— Дуся, собирай мои вещи в дорогу. На следующей неделе еду в Петербург, на ярмарку! — после воскресной службы объявила я домочадцам.

Старуха — управительница дома, моя правая рука и по совместительству бабка покойного мужа, схватилась за голову и взмолилась:

— Соколица ненаглядная! Не пущу, пусть Васька едет.

Василий Степанов служил у меня приказчиком на фабрике по производству ультрамодных шалей. Досталась она мне от мужа Григория, а дело было так.

Я попала в тело Авдотьи Никифоровны Боровиковой два года назад. Приняла вечером таблетку в родном Иркутске и легла спать, а очнулась, чуть живая, в Москве 1823 года в теле молодой женщины двадцати трех лет.

Они с мужем вместе весело проводили время на Масленицу, ходили по ярмаркам, ели сытные блины, запивая горячим чаем прямо на улице, одним словом, отрывались перед Великим постом. А затем Григорий захотел поучаствовать в кулачных боях, уж больно горазд был до задорных развлечений. Бился и «стенка на стенку», и попарно. Это мне уже потом соседи рассказали. В какой-то момент, разгоряченный потехой, он скинул с себя тулуп, да, похоже, и застудился. Я же наотрез отказалась идти греться, поддерживала его кричалками, околела до черных губ, опять же со слов соседей. Большая любовь между нами была. А наутро оба слегли, да так, видимо, оба и покинули этот мир, а в тело Авдотьи перенеслась я.

Первой моей реакцией был испуг. Я ведь даже говорю иначе, нежели местные. Те при каждом слове ссылаются на волю Божию и поминутно крестятся на иконы. А я? Простой бухгалтер на заслуженном отдыхе, романы исторические плохо помню, все в интернете картинки разглядывала да короткие статьи читала. А надо было на историю налегать.

В общем, первые два года я училась всему, больше молчала, чем говорила, и во все глаза смотрела по сторонам.

Мужа покойного поминала всегда на утренних и вечерних молитвах добрым, благодарным словом, а в церкви неизменно ставила ему самую дорогую свечу за упокой. Мудрый мужик был, ему бы жить и жить…

После войны двенадцатого года не только знать, но и простые мужики повидали Европу, когда гнали Наполеона с наших земель, а вернувшись, рассказывали об увиденном. И Гриша смекнул, каким ажиотажем пользуются шали у женщин, начиная от крестьянок и мещанок и заканчивая дворянками.

Привозные шали тоже имелись, но стоили как три телеги дров. Далеко не каждому они были доступны, а принарядиться отчаянно хотелось всем: от крестьянок до княгинь.

И вот пять лет назад открыл Григорий свою фабрику по производству шалей. Денег назанимал у родни, знакомых, закупил станки и открыл при доме. Так многие люди поступали. Уже через год он расплатился со всеми долгами, а перед той роковой Масленицей мы переехали в новый дом в Лефортово, который муж купил, по словам прислуги, за десять тысяч серебром. Для понимания, поход в общественную баню стоит три копейки, телега дров пятнадцать рублей, а самая роскошная карета четыре тысячи рублей. Представляете примерный доход?

Производство, находящееся в пристрое нового дома, расширилось.

Таким образом, за пять лет наша семья из мещан превратилась в крепкую купеческую третьей гильдии.

Едва смекнув, какой золотой бизнес мне достался, я переоформила в Казенной палате бумаги на себя, так многие вдовы поступали, друзья Гриши мне подсказали, и принялась вникать в бизнес.

За работников держалась мертвой хваткой, а приказчику Василию подняла жалованье. В общем, выстояла, не дала бизнесу затухнуть.

В качестве сырья муж закупал шемаханский и кашанский сорта шелка-сырца, который в Москву торговые посредники в большом количестве везли из Шемахи и Кашана, что в Персии, через астраханскую таможню. Деловые связи налажены, объемы выверены, скидки вытребованы — шей, и только.

Шали моя фабрика выпускала стандартного размера: метр семьдесят на метр семьдесят, а края обрабатывались либо узорчатой каймой, либо роскошными кистями, до тридцати сантиметров длиной. Последнее — моя придумка.

Чем хороши мои шали: помимо качества, они не теряли ярких цветов, не выгорали на солнце и не деформировались при стирке. Но полгода назад я стала замечать спад продаж.

Во-первых, хитрые дельцы прознали, на чем можно заработать, и заполонили Москву дешевыми подделками. А народу это только на руку.

А во-вторых, я понимала, что надо открывать продажи в других городах. Ну, сами посудите. Купила модница зеленую шаль на Петра и Павла, голубую — Богородичную, черную на Великий пост, красную — Пасхальную, ну и яркую, цветастую на простые дни. Сносу им нет, лет двадцать будут украшать и греть своих хозяек. А значит, больше они не купят. Следовательно, мне нужно расширять свой бизнес.

Выбор пал на столицу — Петербург, и Новгород. Там, со слов знакомых купцов, сосредоточение торговых путей, и за лето совокупный оборот ярмарок достигает десяти миллионов рублей.

С Василием я договорилась заранее, а домашним сообщила в последний момент, но все равно паника поднялась страшная.

— Не пущу! — билась в слезах у моих ног Дуся. — За Гришенькой не досмотрела, тебя на погибель не пущу!

Я подняла ее с трудом и усадила за стол договариваться.

— Я в столицу еду, не в Сибирь. Понимаешь разницу.

— А все одно, на дорогах нынче неспокойно, вон третьего дня купца Соловьева избили да ограбили, еле живой остался.

Тьфу ты!

— Да купец тот проигрался в карты и, чтобы скрыть позор от родных, выдумал эту историю. О том вся Москва судачит.

— Нехристь, — перекрестилась на иконы старуха.

— Я все узнала. Дороги просохли, совершенно безопасные. Повсюду постоялые дворы для ночлега, да и не одна я поеду, а с купцом Иваном Кобейкиным. Он на столичных ярмарках частый гость, расскажет, где поселиться, присмотрит за мной, поможет. Кроме того, я забираю Авдея из торгового ряда. Нас целая орава едет.

— Вот пусть Авдейка один и едет, — обрадовалась старуха.

— Деловой мир живет по своим законам, — я терпеливо начала объяснять прописные истины. — При заключении договоренностей нужно присутствие хозяйки. С Авдеем никто разговаривать не будет!

— Лизонька круглой сиротой останется, — завыла старуха, не собираясь сдаваться.

Лиза — это моя дочь, вернее, этого тела, но сейчас моя. Ей четыре года, и она только начинает присматриваться к миру вокруг себя. За Лизой неотступно следует нянька Зина, троюродная тетка покойного мужа. Ее он тоже выкупил из крепостных вместе с дядькой, тот работает на фабрике с двумя сыновьями-подростками. Товар до дому кому донести или с фабрики в Зеркальный ряд Китай-города, самое престижное место торговли в Москве, на минуточку.

— Чтоб у тебя язык отсох. Не по-божески это — живого человека хоронить. — Я повернулась к иконам и перекрестилась. — Гриша меня бы поддержал, Царствие ему небесное. Плохо идет торговля, надо расширяться, чем я и планирую заниматься. Иначе год-два, и придется дом продавать, не будет у нас денег.

Я надавила на самое больное место. Я ведь не только плачу жалованье рабочим и кормлю их два раза в день. На прибавление в семействе каждый из них получает подарок — десять рублей серебром, равно как и на похороны. Помимо этого, премии по рублю к церковным праздникам рабочим, а их у меня шестьдесят, и даю также деньги без всяких процентов на бытовые нужды.

Всей многочисленной семье мужа я высылаю на Пасху денежные подарки. Но этим все мало. Кто лошадь новую покупает, кто плуг — за деньгами ко мне.

А в храм? Сколько тысяч я туда отнесла? Считай, иконостас поменяли, облачение священникам новое выправили. А оттого, что меня назначили почетной прихожанкой, конечно, приятно, и молятся за меня и Гришу на каждой службе, то дело нужное. Но все же каждый шаг требует денег.

— Совсем денег нет, да? — перестала было реветь Дуся по поводу моего отъезда, да новый повод нашелся.

Тьфу ты. Ну вот как с темным людом разговаривать?

— Пока, я повторяю, пока денег у меня достаточно. Но нужно смотреть на перспективу. Поэтому хватит пустых разговоров и слез, иди собирай меня в дорогу на месяц.

Я встала, показывая всем видом, что разговор окончен, и, накинув черную шаль собственного производства, направилась на фабрику. Благо здесь недалеко, пройти кухню и поворот направо. Прямо лестница на второй этаж, на мужскую половину, за моей спиной — женская. Посередине кухня и большая зала, здесь мы обедали всей семьей.

— Порадуй меня, Василий. Скажи, что к поездке в Петербург все шали готовы.

Я нашла приказчика и, зайдя за ним в его комнатку, опустилась на стул.

— Красных, зеленых, черных, голубых по тридцать штук. Цветастых пятьдесят. Больше не получится.

Ничего, я не собиралась ими торговать, они мне нужны в качестве образцов и взяток, куда без них на русской земле.

— Очень хорошо. И Авдею тащить меньше.

— Значит, надумали все же, Авдотья Никифоровна?

— Не мне тебе объяснять, что доходы падают, ты ведь все видишь своими глазами.

Я просидела у него с час, обговаривая по десятому разу детали. Я Василию абсолютно доверяла, производство он знал как свои пять пальцев и лихо с ним управлялся, и за это я покойному мужу была благодарна — что нашел такого работника. Сейчас я пережидала бурю, которая неизменно поднялась в доме. Пусть наревутся вдоволь, потом и разговаривать будем.

На ужине, сидя, как обычно, во главе стола, я объявила всем свое решение: уезжаю на месяц в Петербург с товаром. Заключать новые договоры, знакомиться с купцами, обрастать полезными связями.

За себя на время отсутствие оставляю главной в доме Дусю, на фабрике Василия.

Выезжаю в среду. До того времени, если есть пожелания, оглашайте.

А во вторник, когда я пришла к купцу Ивану Кобейкину, с которым собиралась в столицу, выяснила, что он прихворал.

— Авдотья Никифоровна, может, пару недель обождать?

Ага, сейчас, я выдержала целое сражение перед поездкой, и сейчас отступить? Да Дуся свяжет меня через две недели и точно из дому не выпустит. Нет, если ехать, то не откладывая.

— Нет, Иван Славич. Пиши мне как есть: где остановиться, кого спросить, что ответить и прочее. Да никому не вздумай сказывать, что я одна поехала.

— Так ведь готово все. Я как знал, что ты не отступишься. Машка, неси конверт, что давеча я для Авдотьи Никифоровны заготовил! — прокричал Иван прислуге и зашелся кашлем.

Так что в столицу пришлось ехать одной. Авдей не в счет.

Расстояние от Москвы до Петербурга составляло семьсот двадцать верст. По времени четыре-пять дней. Железнодорожного сообщения еще не было, как и воздушного. Основным видом транспорта являлись повозки, брички. Богатеи зачастую предпочитали отправиться в путь в карете, в которой было все необходимое: от аптечки до дорожной постели. Если лошади тоже были свои, такой способ путешествия был самым экономным и назывался «на долгих». Останавливались на длительные стоянки, никуда особо не спешили.

Самым надежным и быстрым видом транспорта являлись ямщики. Это подобие регулярных рейсов, на дороге проводят всю жизнь, знают каждый заворот и овражек и, конечно, всех по пути следования. На почтовых станциях скакунов меняли, а багаж перекладывали в новую повозку — так появилось выражение «ехать на перекладных».

Ввиду того, что для меня время — деньги, да и жизнь мне дорога, я договорилась с рядовым ямщиком Гиреем. Это был гордый горец, не молодой, ближе к сорока, а значит, лихачить не будет. Он плохо говорил по-русски, но, главное, давно перевозил людей и грузы, с его слов, из Москвы в столицу и обратно.

Я выкупила у него всю повозку, договорились, что за дополнительную плату он заедет ко мне домой. И вот наступило утро среды.

Мы помолились всей семьей, плотно позавтракали. Я перекрестила всех на прощание. Тем временем Авдей грузил и привязывал мой товар. Сверху мои вещи, для удобства их сложили в большие ящики и перевязали ремнями. С собой нам дали еды на роту солдат: пироги сладкие: с капустой и грибами. В невысоком бочонке щи зеленые с потрошками, отдельно десяток «слоновьих» яиц. Это каленые в печи куриные яйца. Их складывали в чугунок, заливали небольшим количеством воды и ставили в подогретую печь на всю ночь. Утром вода, понятное дело, испарялась, яйцо приобретало шоколадный цвет, причем как скорлупа, так и белок. И вкус у продукта был восхитительный. Еще с собой дали крынку сметаны; свежеиспеченный хлеб; два кувшина, один с квасом, второй с морсом; мед; тарелки, ложки, кружки, скатерти, полотенца. От творога, каши и молока я смогла отбиться.

Под вой домочадцев я сделала ручкой, и мы поехали в столицу.

Моя наивность нас едва не погубила. Когда мы проехали границы Москвы, я решила подбодрить Гирея и крикнула, что скорости не боюсь, пусть мчит во всю прыть.

— Это вы зря, Авдотья Никифоровна, — вжался в сидение Авдей. — Убьет он нас.

И как в воду глядел. Гирей словно с цепи сорвался, орал и матерился, погоняя лошадей, хлестал плеткой над их головами и даже привстал на сиденье.

А чтобы вы понимали весь трагизм ситуации, то поясню: дорог асфальтированных в то время не существовало, сплошные ямы и кочки. Прибавьте к этому достаточно оживленное движение. Нередко попадались и ссыльные, закованные в кандалы, идущие по обочине, и такие же лихие ямщики. И все это в практически нулевой видимости из-за пыли, поднятой ногами, копытами, колесами.

Уже через час я стала просить Гирея, чтобы сбавил ход. Без толку. Тогда начала орать и угрожать, что на первой остановке поколочу его собственными руками, всю дурь из башки выбью. И только когда я пообещала доплату, этот гад соизволил сбавить ход.

На первой стоянке в какой-то деревушке я с трудом смогла выйти и распрямиться. Тело болело, будто меня всю дорогу били чем-то тяжелым.

Вся взятая из дома еда стала непригодна. Содержимое кувшинов, да и все прочее вылилось, перемешалось, поломалось. Я такое есть не собиралась. Купила пироги на всех и морс. Пошли первые траты.

Как подъехали на ночлег в почтовую станцию, я помнила плохо, настолько меня вымотал первый день путешествия. И ведь никто не предупредил, что будет настолько тяжело. Ну, держись Иван Славич, дай Бог свидимся, все тебе выскажу.

И еще Гирей напугал — едва повозка остановилась, он кинулся внутрь станции. Первая моя мысль — сбежать решил. Вскоре он вышел, уже не торопясь, и выглядел счастливым.

— Будут нам утром свежие лошади.

— А могло быть иначе?

— Я как-то раз три дня ждал, пока появятся.

И он объяснил, что каждая станция обязана держать двадцать пять свежих лошадей на смену. Но есть нюанс. В первую очередь их предоставляют чиновникам и видным военным, а всем остальным по остаточному принципу. То есть если бы перед нами ехал генерал, то он имел право затребовать двадцать лошадей. Он же не один едет, с адъютантами и свитой.

С до самого приезда в Петербург я волновалась еще и за это.

Почтовые станции — это дорожные трактиры, в которых убираться было, насколько я поняла, не принято. Грязь ровным слоем покрывала полы, стены, лавки, и посуда буквально прилипали к столам. Номера для ночлега оказались чуть чище, но живность, помимо меня, в них кишела. Фу.

Авдей с Гиреем ночевали на сеновале, а я наутро поднялась со стоном. Вернее, вначале проснулась и ужаснулась от боли во всем теле, потом долго себя уговаривала и наконец отодралась от кровати.

Это первое свое путешествие я вспоминала со священным ужасом. А вечером пятого дня, мы приехали в столицу. Гирей честно предупредил что раньше не получится.

Я сняла комнаты в доходном доме, который посоветовал Иван Славич, и первым делом приказала приготовить мне горячую ванну. Когда я опустилась в воду, то застонала от наслаждения и чуть не заплакала от избытка чувств. Вот какое оно, простое человеческое счастье! Добраться живой и целехонькой до Петербурга и помыться в горячей воде. Не из кувшина, а лежать, прикрыв глаза, и блаженствовать.

Проснувшись утром, я бодро, как только позволяло избитое дорогой тело, поднялась, умылась, собралась и спустилась вниз в ресторан, который имелся доходном доме, но за отдельную плату.

Пока я завтракала, попросила прислугу дойди до Авдея. Ему сняла угол в этом же доме, но на пятом этаже, там самые дешевые цены, а чем ниже этаж, тем цены выше, причем значительно. Например, второй этаж за сто тридцать рублей в месяц, я не смогла себе позволить, заселилась на третий за двести пятьдесят. Учитывая, что жить планировалось неделю-две, то терпимо. А что вы хотите? Столица!

Авдей поклонился мне издалека, не решаясь перешагнуть порог дорогого заведения, я поднялась и вышла к нему.

— Вот тебе пять рублей, отпускаю тебя на полчаса. Поди найди, где поесть, да поплотнее. Весь день на ногах проведем. Неизвестно, когда в следующий раз удастся поесть.

После завтрака мы вдвоем вернулись в мои покои, потому как шали хранились там.

— Выбери по пять штук каждого вида и сложи с собой.

Я всегда удивлялась, как Авдей бережно относился к моему добру. Подсунув руки под шаль, он приподнимал ее, аккуратно откладывая в сторону, разглаживал, поправлял. Да, долго, но было дюже приятно видеть, как простой мужик дорожит моим товаром и этим проявляет уважение ко мне.

Авдей сложил шали, обмотал холщовой чистой тряпкой, сунул в заплечный мешок, и мы направились трудиться.

Но не сразу. Это же Петербург! Как можно не прогуляться по Невскому проспекту? Благо жили мы на Итальянской улице, в одном квартале от него.

Первым делом я направилась в Казанский собор. Его возвели относительно недавно, в 1811 году, но и по сей день он пользовался бешеной популярностью, а слухи о его величии и поныне ходили по Москве.

И странное дело. Я стояла возле могилы великого полководца Михаила Кутузова и вспоминала, как в другом мире и в другое время ровно на этом месте я разглядывала каменную плиту. Ничего не изменилось, разве что одежда людей и предметы в их руках.

Я подала записочку за упокой Григория. Поставила ему свечу и мысленно обратилась к нему.

«Григорий, продолжая твое детище, я приехала в столицу, чтобы расширять рынок сбыта. Отчего-то мне кажется, что ты бы и сам так поступил, и уж тем более одобряешь мои действия. Помолись там, у Престола Божия за меня. Попроси Святых угодников помочь мне в столь новом для меня деле».

Следом «отчиталась», так я часто делала, что вся его родня мной поддерживается, никого не обижаю. Особое внимание уделяю здоровью его дочери. Смахнула слезу, да и повернулась на выход.

Следующим пунктом в программе посещения значился Гостиный двор. Иван Славич настоятельно рекомендовал для начала заглянуть туда, приглядеться к товару, ценам, а уж потом топать на ярмарку. И вот там я и повстречала Александра Сергеевича Пушкина собственной персоной.

Я застыла, не веря своим глазам. Величайший поэт мира направлялся по галереям магазина в мою сторону. Я сразу узнала его по портретам, которые в другом мире видела с детства. Кудрявая, неопрятная шевелюра, чуть примятая с одного бока. Смуглая кожа. Трость в руке, цилиндр в другой. Одет в безукоризненный костюм и белую сорочку. И конечно, в окружении толпы подобных ему повес. Там были и молодые женщины в длинных платьях из тонкого шёлка, с высокой линией талии, маленьким объёмом лифа, прямой узкой юбкой. И мужчины в темных костюмах, но неизменно все заискивающе смотрели на великого поэта и ловили каждое его слово.

Я застыла в замешательстве и невольно преградила процессии дорогу. Пушкин вскинул недовольно бровь, обвел меня с головы до ног пренебрежительным взглядом и на потеху публики выдал громко вслух:

— На вас смотрю с язвительным упреком, считаю я безвкусицу пороком, сверкая юбками, подите прочь, ведь даже Цихлер не в силах вам помочь!

Прихлебатели кинулись ему натурально рукоплескать, выкрикивать, естественно по-французски, «браво» и осыпать комплиментами.

А я… Меня никто никогда не оскорблял, и уж тем более прилюдно, а еще эти пренебрежительные взгляды, надутые губки.

На глаза навернулись слезы обиды, я развернулась и кинулась, не разбирая дороги, прямиком… в грудь незнакомца.

— Сударыня, не стоит обращать внимание на колкость Пушкина. Вся столица знает, что ему запретили выезд за границу, а вместо этого посоветовали найти врача в Пскове, намекнув на уединенное жительство в Михайловском, — не менее громко, да еще со смехом, объявил во всеуслышание незнакомец.

За моей спиной послышалось шипение и раздался грозный окрик:

— Господа! А не устроить ли нам гонки на дрожках?

Пушкин опрометью пронесся мимо и вскоре скрылся из виду.

— Позвольте представиться. Иван Степанович Абрикосов, купец третьей гильдии, — склонил передо мной голову мужчина.

— Поставщик Его императорского двора?! — всплеснула я руками.

— Ох, сударыня, о таком я и мечтать не смею… — тяжело вздохнул и отвел взгляд мой новый знакомый.

— Авдотья Никифоровна Боровикова. Купчиха третьей гильдии.

Вспомнив, что забыла представиться, я по-деловому протянула ему ладонь для рукопожатия.

Мы со многими купцами так здоровались в Москве. Когда ведешь деловые переговоры, половые признаки отступают на второй план.

Иван Степанович покосился на мою ладонь, тепло улыбнулся и легонько пожал самые кончики пальцев.

— Для меня честь познакомиться со столь очаровательной… — Он прошелся взглядом по моим черным одеждам, свидетельствующим о трауре. — Купчихой.

— И я рада знакомству.

— В таком случае, позвольте предложить свою кандидатуру в качестве провожатого, чтобы ни один Пушкин не посмел вас оскорбить.

Абрикосов подставил мне локоть, и я с благодарностью оперлась на согнутую руку.

— Авдотья Никифоровна, позвольте поинтересоваться, откуда вы прибыли в столицу?

Иван Степанович, дирижируя тростью, неторопливо шел по проходу, минуя все прилавки.

Я же начала себя ругать, едва волна позора схлынула. Прогуливаемся, как на отдыхе, а я приехала работать. Вон вижу, ткани продают, пощупать бы, присмотреться. Дешевле, чем у своих поставщиков, наверняка не встречу, но следует изучить столичный рынок.

А едва я увидела издалека елочкой развешенные шали, как ускорила шаг.

— Из Москвы… Простите, Иван Степанович, — я отняла свою руку. — Мне надобно посмотреть этот товар.

И опрометью метнулась к нужному прилавку. До чего могла дотянуться, все перещупала. С этим все понятно — сплошной импорт.

— Скажи-ка, Авдей, откуда привезены сие шали? — я повернулась к неотступно следовавшему за мной работнику.

Тот залихвацки разгладил густые усы и начал перечислять:

— Польские, персидские, а эти местная халтура.

— Не сметь порочить мой товар! — накинулся на нас торговец. — Мой товар особливо из Франции, все от лучших модисток, только самый качественный товар. Последняя мода!

Его поддержали другие, и нам пришлось ретироваться. Даже цену не успели спросить.

— Авдотья Никифоровна, вы бы поосторожней с этими торговцами, почитай, первый магазин во всей империи, и места здесь самые дорогие. Поколотить, конечно, не посмеют, но оскорбят не хуже иного.

Да, это не родная Москва, где я каждому могла кинуть в лицо, что он жулик, попробуй скажи слово против моего. А для этих я «темная лошадка».

— Вы с какой надобностью в столицу пожаловали? А давайте я приглашу вас на чай с пирожными, это прямо здесь, на первом этаже. Ну, право, не на бегу же нам беседовать.

Чаи распивать мне было совершенно не ко времени, но надо же отдать дань приличия Ивану Степановичу за его заступничество перед Пушкиным. Вот не зря про того оставляли воспоминания как о человеке склочном, зачастую первым зачинающим дуэль. И как результат… А ведь в какой-то миг я решила его уговорить его отказаться от дуэли с Дантесом. А сейчас понимаю, что на роду написано…

— С превеликим удовольствием, Иван Степанович, но недолго. Мне еще на ярмарку и так, по магазинам, — не стала я вдаваться в подробности.

Но мое решение пойти с Абрикосовым в кафе оказалось поистине судьбоносным. Я начала хвалить себя и благодарить Гришу за помощь. Услыхал, видать, он мою молитву.

Иван Степанович выспросил меня по-деловому о цели визита и предложил замахнуться на награды выставки, что проходила сейчас в столице: медали, грамоты, гербы, благодарности. Аргументировал тем, что награда придаст моей фабрике вес, изменит статус, и, соответственно, я могу рассчитывать на более выгодные договоры.

— Награждают половину товаров, поэтому шанс велик, — добавил в конце он.

— Что для этого нужно сделать? Сколько это стоит?

Денег я взяла с запасом. Но неизвестно, какие здесь расценки, а вдруг мне не по карману? И домой придется возвращаться пешком, зато с медалью.

— Это совершенно ничего не стоит, но вот место на выставке…

Выяснилось, что за месяц следует выложить до трехста рублей, в зависимости от престижности места. Такими деньгами я располагала. А вот товаром — нет. Но лучше попробовать. Взять, к примеру, место на три дня, присмотреться, познакомиться, а там как пойдет.

— Авдей, ты готов торговать в столице?

Я повернулась к работнику, который поджидал нас, разглядывая прогуливающуюся по Невскому публику.

— Только дайте волю, хозяйка, — он с готовностью выпрямился. И попросил: — Пробегуся я по рядам, цены посмотрю, товар опять же. Надобно для будущего торгу.

И пока он ходил, я расспрашивала Ивана Степановича о его делах. Он приехал с теми же проблемами, что и я.

Его отец Степан родом из крепостных. В возрасте шестидесяти четырех лет отпросился у барыни в Москву. Да так отпросился, что та не только отпустила, но и денег немного дала. В Москве стал выпускать варенье и пастилу из абрикосов, так и получил знаменитую фамилию. Отошел к Господу тринадцать лет назад.

У Ивана Степановича, по его словам, не было той деловой хватки, как у родителя. Кроме того, конкуренты не дремали, на рынке было немало подобного товара. Да и в Коломне и Белеве пастилу делали издревле. Куда ему против такого размаха.

Я начала судорожно припоминать, чем именно отличилась династия Абрикосовых, и первое, что пришло на ум, — упаковка. Именно они придумали, насколько я помню, каждую конфету заворачивать в яркий фантик, а леденцы продавать в небольших жестяных банках. Но Иван Сергеевич все про пастилу… Еще не догадался?

— А вы тоже выставляете свой вкусный товар на выставке?

— Выставить-то выставил, да не больно возле меня останавливаются, если я стою в одном ряду с подобным товаром.

— А проводите меня к своим лакомствам. Может, и я смогу чем оказать вам ответную услугу, подскажу. Мы совершенно не конкуренты и вполне можем дружить.

— От советов грех отказываться, прошу, сударыня.

Авдей вернулся скоро, гордо вышагивая и насвистывая популярный мотивчик.

— Барыня, смею доложить, нет у них в столице доброго товара.

— Нам легче! — хищно улыбнулась я.

Мой Авдей если не бог торговли, то в макушку Боженькой целованный. Он настолько хорошо продает товар, что выкупил не только себя у покойного мужа из крепостных, но и всю свою семью. Что же касается денег, я никогда ему не зажимала жалованье. Попросит рубль — дарю два, потому что он отработает их с лихвой. И держаться будет за щедрую хозяйку обеими руками.

— Цены-то какие поставишь? — полюбопытствовала я. Не зря ведь бегал смотреть-изучать рынок.

— По двадцать рублей за шаль просить стану, — вскинув подбородок, ответил Авдей.

— Да ты что! Никто не купит! — схватилась я за голову. В Москве мы продавали шали редко когда дороже десяти рублей.

— С руками оторвут. Вот увидите, барыня.

И после короткого разговора Иван Степанович повел меня вниз по Невскому, в сторону ярмарки на Сенатской площади.

Ярмарка! В первую очередь это место веселья. Отовсюду сыплются шутки-прибаутки и веселые завывалки продавцов. Притом каждый считает своей честью придумать свою, индивидуальную и выкрикивает ее без умолку целый день.

— А ну, не дорого купите творога, и вот вам курица и сельдерей!

— Не товар, а сущий клад. Разбирайте нарасхват.

У Авдея была своя, фирменная зазывалка:

— Люди, подходите! Шали поглядите. Одна красна, друга синя, а уж третья хороша, не жалей на то гроша!

На Сенатской площади располагалась центральная выставка. Но торговали на ней те же купцы и торговцы, оттого атмосфера больше напоминала ярмарочное веселье. Да и как не хвалить свой товар? Не купят же!

Первым делом я огляделась по сторонам. Нет привычного парка за спиной «Медного всадника», открытая площадь. Не пройдет и полгода, как скоропостижно скончается государь император Александр Первый. Его наследники какое-то время будут открещиваться от власти, невиданное для истории событие, и этим воспользуются декабристы… Дальше казни, ссылки, подвиг их жен. И обожание общества до конца времен.

Ну да ладно, управлюсь до того времени.

Выставка представляла из себя ровные ряды для торговли, устроенные под навесами. Все же сухая погода не жалует Петербург.

Ряды распределялись по видам товаров. Я прислушалась. Чего-то не хватало, и лишь позднее поняла — нет кудахтанья кур, рева коров, блеяния коз. Все же Петербург, а не Москва — столица отставных и пожилых. Она консервативнее Петербурга, куда уезжали за карьерой и модой. В московских домах царила семейная иерархия, свойское родство и много других бытовых условностей.

Но вот ароматы все знакомые: повсюду, прямо на улице, на специально изготовленных печах жарят пироги. Ах, какие вкусные они выходили у нашей кухарки Фени. Как там мои? Проревели наверняка неделю, а сейчас на молитву о благополучном устроении моих дел встали.

— Авдотья Никифоровна, вас проводить к устроителям или вначале ко мне пройдете? — несколько смущенно спросил Абрикосов.

— Пожалуй, к вам. Авдей, осмотрись здесь, я буду ждать тебя в сладких рядах у Ивана Степановича.

Мой работник изнывал от нетерпения, поэтому я отпустила его знакомиться и осматриваться и направилась следом за Абрикосовым.

Я оказалась права. Он привез на ярмарку пастилу в пластинках, сложенных одна на другую и разрезанных на разного размера порции. А также скрученную в трубочки. И все.

Ну кого можно удивить таким товаром? Понятно, что к его прилавку подходили лишь зеваки, чтобы попробовать лакомство бесплатно, да идти дальше по рядам.

— А конфеты? Вы не думали их выпускать? Сахар не поднимается в цене. Из него можно выпускать монпансье.

Эти дешевые конфеты были весьма распространены в Москве.

— Что касается какао-бобов, я могу вас свести с посредниками, у которых покупаю шелк из Персии, они подскажут, у кого лучше закупать какао.

— Я и сам подумывал о расширении ассортимента. Но это так рискованно, да и вложений требует немалых.

— Никакого риска, уверяю вас. Найдите хорошего… Как называется человек, изготавливающий конфеты? Вот его найдите и платите ему щедро. Поверьте, изготовленное в России будет заведомо дешевле заграничного. Мы же избавлены от пошлин. Я сужу по себе, мои шали на порядок качественнее заграничных, а обходятся в два раза дешевле. Но все мое производство держится на двух людях: это приказчик на фабрике и Авдей.

В глазах Ивана Степановича вспыхнул огонь.

— Далее о вложениях. Я могу вам одолжить, под расписку естественно, средства. Без процентов. Думаю, меньше чем за год все окупится у вас с лихвой. Но следует немало потрудиться.

Судя по реакции Абрикосова, он и сам понимал необходимость перемен. Только вот ни у кого не находил поддержки, а может, не разговаривал на эту тему. А тут я со своей кипучей, могучей, ничем необъяснимой энергией. Разложила ему все по полочкам, да еще пообещала отрядить к нему Авдея, за отдельную плату непосредственно последнему, чтобы наладил ему продажи, подыскал и натаскал работников. А это уже реальная помощь, не на словах.

— Если пожелаете, мы с вами встретимся в Москве. Обсудим первые шаги, я сведу вас с людьми, и посчитаем, сколько потребуется вам денег.

— Желаю. А когда вы отправитесь в Москву? — ухватился за предложение Абрикосов.

— А вот медальку заполучу, и можно ехать, — усмехнулась я.

Про отсутствие товара умолчала. Умничала тут полчаса, распиналась, а сама с пустыми руками приехала. Хороша купчиха!

Вскоре прибежал Авдей. Глаза горят.

— Матушка Авдотья Никифоровна, все разузнал. Когда начинать-то? Торг вовсю идет!

Он слезно просился в бой. Не может русский человек без работы.

— А вот нам сейчас Иван Степанович самолично и поможет устроиться.

Купец провел нас до навеса, под которым устроители выставки собирали плату и распределяли места, и представил меня.

— Купчиха третьей гильдии Авдотья Никифоровна Боровикова.

— Чем торгуете? — скользнул по мне взглядом приказчик.

— Шали шелковые и шерстяные собственного производства. У вас таких нет, я приехала из Москвы.

— Так уж и нет? — откровенно начал издеваться приказчик.

— Авдей?

Я передала слово своему цепному псу.

Тот за пять минут раскатал приказчика в желтую пыль. Умело выставляя преимущества моих шалей.

— Правда, что ли, из шелку шемахинского?

— У меня заключены долгосрочные договоры с поставщиками, — я задрала подбородок.

Я вам не фирма-однодневка, а серьезная купчиха.

— Ну коли так, то выделю вам самое козырное место, правда, недешево.

— Мы с лихвой все отобьем.

Я показала свое Гильдейское свидетельство, паспорт, за пять минут оформили бумаги. Приказчик свистнул подростка и приказал показать нам наше торговое место.

А дальше — катастрофа. И часа не прошло, как Авдей ревел — распродал весь товар. Пришлось нам с Иваном Степановичем мчать на пролетке ко мне, забирать шали и возвращаться обратно. Но все равно к концу дня осталось только по два экземпляра шалей, которые я запретила продавать. Оставила для образцов. Потому что потянулись ко мне купцы договариваться о налаживании контактов, а каждому следовало подарить по экземпляру шали.

— Вот так мы работаем!

Не без гордости заявила я в конце дня ошеломленному Абрикосову.

Таким образом я заключила четыре контракта со столичными купцами. Немного? До того у меня была одна торговая точка, а сейчас, считай, четыре, это значит, что товарооборот увеличится больше чем в два раза, и главное — деньги и стабильность в будущем.

Договоры заключались исключительно в устной форме. Мы представлялись друг другу, раскланивались, а потом договаривались о цене и об объемах. И не дай бог нарушить слово, империя маленькая, все друг друга знают, стоит обойти исполнение обязательств, не выплатить деньги за товар или вовремя не поставить — и конец доброму имени. Никто с тобой работать не будет. А как донесут в Казенную палату, так, в зависимости от тяжести, можно и плетей схлопотать, и в Сибирь отправиться в ножных кандалах.

В конце торгового дня довольная своими успехами я подошла к устроителям выставки.

— Я закончила торговлю.

Они в ответ погрустнели, глаза забегали.

— Вы ошеломили столичную публику своим товаром, останьтесь до конца выставки, и если никто не превзойдет ваш результат, мы дадим вам почетное свидетельство и Гран-при выставки, наивысшую награду.

Ох, заманчиво и приятно.

— А ждать сколько?

— Полторы недели.

Ну нет, за это время я все деньги, что заработала, спущу на еду и проживание. Были бы шали, другое дело. Но Гран-при…

— В другой раз непременно останусь, а сейчас я приехала впервые, со всем ознакомилась и не намерена оставаться.

Устроители вновь отвели глаза. Да что такое?

— По правилам мы не возвращаем деньги за оплаченные места…

Врут! Вижу по глазам побитой собаки. Мне говорят одно, а сами уже посчитали, какую сумму положат в свой карман. Но что поделать, Российская империя.

— Да и не возвращайте, — махнула я рукой. Будь я в Москве, стрясла бы все до копейки, а здесь… — Тогда наградите мой товар медалью!

Ну а что? Сами же заикнулись про Гран-при. А не напомнишь — забудут, отмолчатся.

— А это мы запросто. Приходите завтра, будет готова Золотая медаль выставки.

Золотая! А и правильно. Качественней и краше моих шалей нет во всей империи. И тут же мелькнула предательская мысль: а может, остаться до конца выставки? Отправить Авдея за товаром домой, Василий уже запас подготовил. Под конец выставки расторгуюсь, да и возьму главную награду.

Но благоразумие взяло верх. Моя фабрика не готова к большим объемам. Еще даже два договора я не потяну. Нужно вначале расширить производство, а уж потом покорять новые вершины. Но не в столице. Отсюда товар разойдется по всей империи.

Есть у меня цель — Великая Новгородская ярмарка. Туда съезжаются торговцы со всего мира. Пора мне уже выходить на международный уровень. Доросла.

— Приду, — заверила я устроителей.

За то, что не я потребовала свои деньги, они были довольны и заискивающе «махали хвостами» передо мной.

Что касается торговли, деловая хватка у меня и Авдея мертвая. А вот быт…

— Иван Степанович, а вы планируете остаться до конца выставки?

Он неотступно сопровождал меня.

— Сейчас уже нет, вот если бы мой товар разбирали, как ваш…

— Поверьте, все так и будет. Но следует приложить усилия.

И мы договорились возвращаться домой вместе. Два-три дня на сборы, ему на распродажу по бросовым ценам пастилы, потому что везти обратно дороже выйдет. Мне на прогулки по столице и на получение желанного приза.

Абрикосов проводил меня до доходного дома, в котором я остановилась. К тому времени прилив восторга и сил схлынул, и я еле дошла. Надо было экипаж брать. Но это ведь Петербург! Когда еще удастся здесь побывать? Хотелось надышаться этим воздухом, насмотреться на великолепную архитектуру, побольше запомнить, впитать…

И как результат, я еле поднялась на свой этаж. Есть хотелось безмерно, но я решила для начала отдохнуть, а уж потом плотно поужинать. Да и прихватила с собой с выставки пару пирогов, на перекус хватит.

На следующий день Иван Степанович встретил меня, как и договорились накануне, в одиннадцать часов. Я была свежа, бодра и весела. Сегодня знаменательный день — я получаю награду на первой своей выставке, да еще в столице.

Но все вышло не так, как мне рисовалось в мечтах, а как-то буднично, без пафоса и красной дорожки.

Я пришла к устроителям. Они протянули мне свидетельство об участие в выставке и желтую, начищенную до блеска медаль, сантиметров семь в диаметре, на которой было выбито мое имя и подтверждение участия в выставке. В общем, половину радости я недополучила.

Добрать ее я решила в ресторане вечером, пригласив Ивана Степановича разделить со мной торжество момента.

Вначале мы гуляли вокруг императорского дворца на площади, прокатились на лодке по каналам столицы. Вечный город. Как сильно, оказывается, я им дорожу. Правда, немного угнетала суета, непривычная для Москвы.

Повсюду крики извозчиков, требующих уступить дорогу. Торопливо снующие пролетки. Какой-то дурень устроил гонки на дрожках и спровоцировал ДТП. Поднялся шум. Истошно кричала женщина, отовсюду сбегались поглазеть зеваки.

Затем мы погуляли по многочисленным паркам, вдоль каналов Посмотрели сквозь решетки на Михайловский замок, вот здесь суета отступила. Тишина и покой, но это для тех, кто не знает, что именно в этом замке был убит заговорщиками император Павел Первый.

Вечер я провела в превосходной компании Ивана Степановича. Он немного рассказал о себе: старше меня на пять лет, вдовец, его жена умерла родами в прошлом феврале, оставив ему сына Алексея.

Договорились, что следующий день отведем на подготовку, она требовалась Ивану Степановичу, а послезавтра с утра выезжаем вместе домой.

Пока Иван Степанович улаживал свои дела, я в сопровождении Авдея гуляла по столице. Зашла помолиться в Казанский собор. Поднялась по Невскому до Александро-Невской лавры и преклонила колени перед могилой величайшего полководца всех времен и народов — Александра Васильевича Суворова.

Обязательная программа на этом закончилась. Пришла пора заняться подарками. Первым делом я выдала Авдею два серебряных рубля в качестве премии.

Деньги в Российской империи имели хождение двух видов: бумажные ассигнации и серебряные рубли. За один серебряный рубль давали четыре-пять бумажных, как договоришься. Поэтому, считай, я подарила работнику почти телегу дров на зиму, а это немало.

С остальными решила так: Василия премирую тремя серебряными рублями, а домашним привезу в подарок отрезы на платья, дочери — разноцветные атласные ленты, чтобы вплетать в густые косы.

Авдей, набегавшись по торговым точкам, подсказал возвращаться на выставку, там и цены пониже и выбор большой. На этот раз я отказалась идти пешком — это же весь Невский пройти надобно — и наняла пролетку. С ветерком добрались до Сенатской площади, а там Авдей помог выбрать ткань качеством получше. Он и торговался с торговцами за каждую полушку. Золото, а не работник. В Новгород непременно его с собой возьму.

Вернувшись в доходный дом, мы собрались, а наутро за нами заехал Иван Степанович.

Затем пересели в бричку к нанятому загодя ямщику и помчались домой. Благодаря тому, что я знала, что меня ожидает, дорога далась сравнительно легко. Почтовые станции уже не пугали грязью, и спала я богатырским сном. Правда, поболтать в дороге возможности практически не было: мы крепко держались, опасаясь выпасть на очередном обгоне, да и комья грязи с пылью, летящие в лицо, не способствовали беседам.

Когда я доехала до дома, то напугала своим видом родных. Но тут же приказала затопить баню, а пока та готовилась, раздавала подарки и хвасталась медалькой. Вот я какая! Не просто купчиха, а получила золото на выставке. Про то, как получила, понятное дело, умолчала.

В бане я смыла с себя всю усталость, выпарила свежим веником мышечную боль и заснула в собственной постели совершенно счастливая. Надо же! Первая поездка прошла просто великолепно, я даже и не рассчитывала на такой успех. А Пушкин… Да тьфу на него, вечно в долгах, не ровня он мне.

На следующий день после завтрака я направилась на фабрику. А там явные перемены. Станки и столы сдвинуты, не на много, но высвободился угол для чего-то.

— Василий, вижу перемены ты затеял?

— Малость не успели к вашему возвращению. Для расширения нам бы еще один раскроечный стол поставить. Я поговорил с работниками, они согласны за небольшую доплату трудиться на полчаса дольше. А часть будет приходить на четыре часа в выходной. Я посчитал: если прибавить еще один стол, то можно до трети увеличить выпуск шалей.

Рабочий день длился по общему правилу — десять часов. В воскресенье выходной. Но! В общее время включался завтрак и ужин, которым я кормила работников бесплатно, так заведено. Плюс отводился час на обед и отдых. Работники могли либо лежать тут же на полу, либо пойти в трактир и перекусить, либо за копеечку купить у моей Фени пирогов и кваса и отобедать тут же. Я ничему не препятствовала, потому что работали мои мужики честно. И да, в штате были одни мужчины. Женщинам работать было не принято, они сидели дома, воспитывали детей и держали хозяйство.

Медалька жгла карман. Я показала ее всем, кого смогла оторвать от работы. И жутко захотелось похвастать всему свету о своих успехах. Недолго думая, я решила следующее. У художника закажу эскиз этикетки. Вверху красивым шрифтом пусть напишет «Сия шаль изготовлена на фабрике Авдотьи Боровиковой». А внизу изобразит медаль и допишет, что мои шали удостоены золотой медали на выставке в Петербурге.

Следом в типографии закажу этикетку на плотной бумаге, а потом работники будут пришивать ее к каждой шали. Это показатель статуса, и сразу можно будет процентов на десять поднять цену, ради чего все и затевалось.

Поруководив на фабрике, я собралась и, взяв с собой Наську, девицу восемнадцати лет, направилась по делам. Та, что находилась до меня в этом теле, заприметила Наську на ярмарке лет пять назад. Она сирота, побиралась, а когда не подавали, воровала. Была бита и за косьмы изрядно таскана в наказание. Так вот купчиха пожалела ее и взяла в дом. С тех пор девчонка превратилась в статную красавицу, незаменимую помощницу по дому.

По обычаю одной мне появляться на улице нельзя, примут за гулящую, побить не побьют, но в лицо запросто плюнут. Москва город патриархальный. Поэтому всякий раз, выходя из дома, я брала с собой Наську или Дусю. Но с Дусей сложно. Она обсуждала каждого встречно: то задом виляет, тьфу, позорище, то не остановилась и не перекрестилась на колокольню церкви — грех-то какой! Наська в этом смысле была молчалива и не задавала лишних вопросов.

Я дошла до художника. Их в Москве развелось после войны как блох. Все безденежные, малюют кошечек и собачек, да за бесценок продают на ярмарке. Крамского на них нет.

Показала медаль, четко обозначила размеры, написала, какие надписи должны быть. Сторговалась за пять ассигнаций. Там работы на час. Подумала и отказалась выдавать аванс. Пропьет еще, в загул уйдет… Вот сделает работу и получит всю сумму. Проворней рисовать станет.

После чего я заехала к Ивану Славичу и рассказала ему, как съездила, не забыв похвастать медалькой. Собственно, ради этого и заявилась. Мужики, они сплетники не хуже нас, женщин. Бьюсь об заклад, что уже к вечеру половина Москвы будет знать о моих успехах.

И что характерно, Иван выздоровел, а в столицу так и не поехал. А если бы я его послушала и стала ждать? Вот жук!

Напилась у него чая с пирожными и вернулась домой. А там мне ворчащая Дуся объявила, что по мою душу приходил мужик, ждал, да потом, извинившись, ушел. Надо сказать, что ко мне домой никто из мужиков не приходил. У меня, во-первых, траур, еще год. Всего он длится три года по потере мужа или ребенка. А во-вторых, я предпочитала сама наносить деловые визиты. А иначе как я изучу быт и окружающую меня обстановку? Как научусь домашних гонять?

— Кто хоть был? Небось Иван Степанович Абрикосов? Мы в столице познакомились, он тоже купец, но торгует пастилой.

— Ентот и был, — фыркнула старуха и ушла на кухню.

Я за ней.

— Расскажи, что он передал? Может, записку оставил?

— Ничего такого, сидел, глазел на нас, варенье и пастилу оставил. Мы их на пироги пустили.

Визиты ранее двенадцати часов наносить было не принято. Это касалось дворянских правил вежливости. Купцы носились с рассвета до темноты, но Москва чопорная, консервативная, со своими устоями. Вот Иван Степанович и пришел в общепринятое время, а я-то по своим делам моталась. Придется завтра его дожидаться.

Но я не вытерпела. Утром сбегала до художника и осталась крайне довольна его рисунком. От себя он добавил оливковую ветвь, и она прекрасно сочеталась с желтизной медальки. На радостях я выдала ему шесть рублей ассигнациями и вернулась домой.

В ожидании Абрикосова, а я не сомневалась, что он вновь явится, я согласовала с приказчиком планы. Через три дня уедет первая партия моих шалей в Петербург. Через неделю еще одна. А вот в Новгород мне опять брать нечего. Поэтому будем с Авдеем работать по проверенной схеме. С собой возьмем штук сто разных шалей, выкупим место на ярмарке на один день, громко заявим о себе, а затем я буду заключать договоры с иноземными торговцами. Думаю, что выберу лишь европейцев, ведь какой смысл от теплых шалей, например, в Персии? Контракта два-четыре мне за глаза хватит. Можно после этого почивать на лаврах. Хотя нет. Я буду работать над престижем моих изделий, ездить по выставкам и получать призы. Осенью обещают организовать большую выставку в Москве, а до того, видимо, будет столица и, собственно, Новгород.

Вскоре пришел Иван Степанович. Первым делом я показала ему макет этикетки. Общение между нами еще в Петербурге перешло в дружеское. Мы легко разговаривали, без слов понимали, в чем купеческое счастье. А чего стесняться? Наоборот, надо поддерживать друг друга.

Абрикосов не остался в стороне и не без гордости поведал, что уже заказал машинку для производства монпансье.

— Похвально, Иван Степанович. Не ожидала, что вы таким прытким окажитесь. А фасовать для продажи как будете?

— Хочу на французский манер — в жестяные баночки.

— Вот! Именно это я и хотела вам посоветовать. А на баночках делайте рисунки по сериям. Пусть одна серия будет посвящена нашей великой победе в войне с Наполеоном. Допустим, будет у вас десять банок с нарисованными ключевыми вехами в войне. Понимаете?

— Вы хотите сказать, что люди станут покупать мои конфеты ради того, чтобы собрать коллекцию?

— Скучно с вами, — рассмеялась я. — Вам и подсказать нечего, сами все знаете.

— Так, стало быть, продажи сразу в десять раз увеличатся. Уму непостижимо, сама банка в три раза дороже леденцов, а если серия, то и узнавать мой товар будут?

Абрикосов не удержался, против всяких правил соскочил с места и ну кружить по кухне.

— А про шоколад что придумали? Кстати, угощайтесь пирогами с вашей пастилой и вареньем.

Нам как раз накрыли стол.

Я взяла один пирог, разломила, да так и замерла.

— Пастилу нарежьте порционно, залейте шоколадом и заверните в яркие фантики. По сериям, конечно. Можно разные фрукты изобразить: сливу, яблоки, вишню. Или, наоборот, нарисовать экзотические, диковинные, которые мы никогда не видели и не ели. А рядом в несколько слов описать их вкус. Серию птиц и зверей. Вы записываете или так запомните? — усмехнулась я.

— Это же…

— Да! Гарантированный успех и Гран-при на выставках. Правда, вам будут подражать, подделывать товар, но к тому времени вы шагнете уже на другой уровень и станете выпускать шоколадные конфеты в красочных коробках — подарочный вариант. Думайте над начинкой.

— Орехи, изюм, курага, чернослив.

Он опустился рядом на лавку и схватился за голову.

— Авдотья Никифоровна! Это же все так дешево и гениально!

— А все гениальное — просто!

Я переждала, пока он вдоволь нарадуется, пугая моих домочадцев резкими вскриками и заламыванием рук, и продолжила:

— Вам нужны контакты с поставщиками какао, я вас прямо сейчас познакомлю с Василием. За закуп он у меня отвечает. А потом отряжу вам Авдея, сами видели, какой он у меня талантливый. Денег за его советы не жалейте, они к вам во сто крат вернутся. Слушайте его, задавайте вопросы и просите найти вам такого же смышленого продавца.

Мне понравилось, что Иван Степанович все «схватывал на лету». Такому приятно открывать новое. Не отмахивается — сложно, такое никто не купит, а подхватывает и продумывает весь цикл, начиная от производства и заканчивая сбытом. А говорил, хватки нет.

Я отвела его к Василию, познакомила, объяснила, что Иван Степанович нам вообще не конкурент. Только после этого разгладилась хмурая морщинка на переносице приказчика. И он согласился поделиться контактами, еще и скидку пообещал устроить. Потому что мы работаем с одними и теми же поставщиками с момента открытия фабрики. К нам высочайший уровень доверия и, как результат, скидки.

Василий лишь одно условие поставил — не обманывать поставщиков. На что Абрикосов дал честное купеческое слово, и они ударили по рукам.

Затем наши пути разошлись. Я побежала заказывать этикетки, уж больно хотелось через три дня партию шалей отправить с ними. Затем проехала до Авдея и уведомила его, что через неделю едем в Новгород.

Он поддержал меня в том, что много товара брать с собой не нужно.

— Все одно не хватит нам, — Авдей довольно погладил усы.

И то верно.

Оставшееся до поездки время я выискивала информацию, где остановиться в Новгороде, какие там царят нравы, искала — безуспешно — связи. Меня честно предупредили все, кто там бывал, что новгородцы живут своим миром. Москвичи или столичные купцы им не указ. В общем, занималась организационными вопросами.

По два раза в неделю забегал Абрикосов и все время рассказывал новости.

— Авдотья Никифоровна, посмотрите, какие картинки мне нарисовали для серий! — в восхищении он тряс рисунками с изображением сцен сражений.

А в очередной понедельник, собравшись и помолившись на дорогу, мы с Авдеем отправились в Новгород на международную ярмарку.

До Новгорода было около шестиста верст. Значительно короче, чем до Петербурга, поэтому я отнеслась к поездке как к легкой прогулке. Заодно и посмотрю, как империя выправляется после войны.

Надо сказать, что в облике Москвы, особенно в ее центральной части, уже ничего не напоминало о пожаре 1812 года. И все благодаря смекалке выдающегося архитектора Осипа Бове. Обрусевший итальянец, пожалуй, первым придумал применять фасадные шаблоны для домов и целых кварталов. То есть внутри дом мог иметь какую угодно планировку, а вот фасад, выходящий на улицу, будьте любезны сделать по образцу. Образов было множество, но все выполнены в едином стиле.

Осип Бове запретил возвращать на Красную площадь торговцев и придал архитектурному памятнику такой вид, каким его знают потомки. Построил Большой театр и Триумфальную арку, разбил Александровский сад возле Кремля, но главное, улицы Москвы под его руководством получили четкую планировку.

Утром, помолившись, мы выехали. От еды в дорогу я наотрез отказалась, хватит переводить зря продукты. На вопрос — с кем, помимо Авдея, еду, я уклончиво сослалась на других купцов. И поутру мы поехали по каторжной дороге, в народе называемой Владимиркой, в сторону Новгорода.

В дороге все проходило так же, как и по пути в Петербург: туча пыли и скачки на выбоинах. На последней почтовой станции пришлось ждать сутки свежих лошадей: до нас проехал какой-то чиновник, и ему отдали запас. Я это время потратила на мытье. Оплатила баню и от души пропарила тело и промыла до скрипа. Да зря, потому что в следующий день зарядил дождь и превратил пыль, осевшую на одежду и лицо в корку грязи. Новое дорожное испытание для меня.

К вечеру пятого дня мы приехали в Новгород. Остановиться я решила в центре, в доходном доме. По цене выходило значительно дешевле столичного, и все рядом. Я прошла два квартала вниз — вот и знаменитая Новгородская ярмарка, работающая все лето. Напротив моего жилища центральная галерея, чуть дальше главная площадь с собором. И все магазины тут же.

Я сняла себе комнаты на третьем этаже, Авдею на пятом. Шали отнесли ко мне, и мы договорились с Авдеем встретиться в девять утра. Но едва мне начали наполнять ванну, как на улице поднялся шум:

«Пожар!»

Я мигом сориентировалась и, подхватив лишь документы и деньги, выскочила на улицу. С огнем шутки плохи, пусть потушат, после я вернусь или перееду в другое место.

Но, к моему удивлению, выяснилось, что горит центральная галерея напротив.

Открытого огня не было, дымило не сильно: из двери и пары окон.

— Говорят, подожгли, чтобы Буржую отомстить, — переговаривались бабы в толпе, пока мужики тушили пожар.

— За что мстить-то? Святой человек, вон и ночлежку для бродяг содержит, а сколько золота пожертвовал на Софийский собор. Дура ты, тьфу на тебя! — ругалась другая баба на первую.

Ничего не понятно, но пожар — это всегда плохо.

Вскоре я заприметила своего Авдея. Чумазый, как головешка, он вместе с мужиками таскал ведра с водой, баграми раскидывал и топтал угли, а попутно узнавал новости. Думаю, отчасти ради этого и подался он в огонь. А значит, надо подождать часок, попить чай, затем мой человек все расскажет из первых уст.

Так и случилось. Я дождалась в ресторане доходного дома, пока пожар полностью потушили, и перехватила Авдея. Он с другими мужиками, кажется, рассматривал планы на вечер.

— Денег сколь тебе надо?

— Рублей пять.

Выдала ему десятку, с запасом.

— Что это было?

Авдей уже отступил к ожидающим его мужикам, а мне же интересно.

— Подожгли галерею местного князя, Александра Вальдемаровича Буржуа. Там выставлялись картины, вход хозяин установил бесплатный. Вот скажите, Авдотья Никифоровна, кому это понадобилось? Князь — человек известный, большой благотворитель, великий молитвенник и дюже богатый человек, у него за Уралом свои прииски и заводы.

— И кому?

Я видела, что Авдей хитрит.

— А вот мы сейчас с мужиками и пойдем думу думать, а поутру все вам и расскажу.

— С Богом.

Я отпустила работника, куда он собирался, а сама пошла мыться, отдыхать да готовиться к завтрашнему дню.

А утром, пока я завтракала, прибежал Авдей с глазами размером с блюдце.

— Убили! Бабу убили ночью.

Следует отметить, что в криминальном плане Российская империя была крайне спокойной. Случались пьяные драки среди мужиков после посещения трактиров, но только до первой крови. Знать не ссорилась, потому что жили своим миром и умели договариваться, а особо агрессивная молодежь выясняла отношения на дуэлях, хоть они и были запрещены, но что поделать.

А чтобы женщин убивать? Я не припомню такого в Москве. Ладно там телегой в суматохе зацепить, но то несчастный случай, а судя по реакции Авдея, речь шла о намеренном убийстве.

— Рассказывай, что знаешь.

— Нашли ее поутру на улице меж домами. Стул посередь стоит, она рядом, на земле, как будто облокотилась на стул и рукой его обхватила. Ноги вытянула, словно напилась и задремала. Дворник вначале так и подумал, прикрикнул да легонько двинул ей, а она мертвая! — еще больше вытаращил глаза Авдей. — Но самое непонятное, что в руке у нее зажат дорогущий перстень с гранатом. Сама-то она по одежке служанка, откуда у нее целое состояние? Украла? И убили за это? А почему не забрали перстенек?

С выводами Авдея я была полностью согласна.

— А полиция что?

— Да ничего, даже городничий приезжал, на всех орал, требовал ответов, а они только руками разводят.

— Поди, ты и сам там был?

Авдей отвел глаза. Точно — был и все видел.

— А про поджог что известно?

— Говорят, мазню у заезжего художника князь Буржуа выкупать отказался, вот тот со злости и поджег.

Психов во все времена хватало, сколько историй, как с ножами на картины бросались. Возможно, и здесь такой же пробегал. Но если так, его быстро скрутят.

— Собирайся, берем товар и идем на ярмарку.

Мы вообще-то сюда по делам приехали, поэтому вначале работа, а потом все остальное. Но мыслями я время от времени возвращалась к череде странных происшествий. Захолустный городок, по сравнению с Белокаменной и столицей, а какие страсти здесь творятся!

Первым делом я направилась в Софийский собор. Как, не помолившись, за работу приниматься?

Собор располагался в центре Новгородского кремля в так называемом Владычном двору, самый древний храм Руси, о чем с гордостью заявляли новгородцы, построен аж в 1045 году князем Владимиром в исконно русской архитектуре, где даже маковки церкви представлены в виде воинских шлемов. Роскошный, огромный, нарядный, величественный.

Внутри храм оказался не менее царственный, чем снаружи. Грандиозные массивные крестообразные столпы поддерживают своды, создавая ощущение монументальной мощи.

Удивительно, насколько древним мастерам удалось передать характер русского народа, а именно так я воспринимала Софию.

И пока не обошла весь храм, не смогла сосредоточиться на молитве, настолько он меня впечатлил.

Я поставила свечу Грише, поделилась с ним своими планами, попросила помощи. Затем расставила свечи за здравие, всем желала только крепкого здоровья и мудрости, остальное — купим.

Ну а после, одухотворенная красотой и монументальностью древней Софии, я направилась на торг.

Наученная опытом, решила первым делом пройтись по новгородским лавкам, да не борзеть, не кичиться своим товаром, а по-доброму перезнакомиться с местными. Может, подгляжу у них что полезное. Я ни от одного совета не отмахиваюсь, мне все важно.

Я зашла в первую текстильную лавку и осмотрелась. На столах разложены самые дорогие ткани, даже рулон парчи высмотрела, а ведь это ткань для самых богатых, уровня примерно императора, к чему этакая роскошь здесь?

На боковых столах-прилавках лежали ткани попроще, а в самом темном углу и вовсе дешевка. Между рулонами, словно гирлянды, повсюду вились разноцветные ленты, тесьма, бахрома. Смотрелось это аляповато, дорого-богато, мельтешило перед глазами. Ну как хозяин этого не видит?

Меж тем, судя по гордому виду, рукам, сложенным на круглом животе, и золотой цепочки от петельки до кармашка жилета сам хозяин и вел торговлю. Борода до середины живота, косоворотка с вышивкой по воротничку, купец-старовер, не иначе.

— Доброго здравия, — я приложила руку к груди, чуть склонив голову. Мы в Москве все так здороваемся.

— Проходи, голубушка, выбирай ткани, у меня они лучшие во всем Великом Новгороде, — неожиданно на «ты» отозвался старовер.

— Вижу, ох и хороши у вас ткани.

Надо же сделать комплимент хозяину, расположить его к себе, вот я слегка и слукавила. На самом деле ничего выдающегося мой глаз не приметил.

— А мы ведь с вами в какой-то мере коллеги. Меня зовут Авдотья Боровикова, я купчиха третьей гильдии из Москвы.

Не успела я закончить приветственную речь, как лицо торговца скривилось, будто он лимон целиком в рот засунул и разжевал.

— Ну, смотри, любуйся. Таких тканей ни в Москве, ни в Петербурге не сыскать, только в Великом Новгороде, — отвернулся от меня хозяин.

После чего молча стал ходить взад-вперед, не глядя и не разговаривая со мной. Я предприняла вторую попытку наладить знакомства.

— А вас как звать? Может, в будущем удастся наладить отношения?

Зря. Надо было разворачиваться и уходить, но я никак не могла взять в толк, что во мне не так? Ну да, молодая, и купчиха, но ведь не я одна такая в империи?

Взять Александру Лаваль, ее имя у всех на слуху. Владелица горных заводов на Урале, магнатка, наследница мясниковских миллионов, вела дела сама. Давала в долг французским королям. К ней в гости хаживал сам император. Более известна как мать княгини Екатерины Трубецкой, той самой, что первой отправится за мужем-декабристом в ссылку в Сибирь. Через полгода.

— Вот еще. Много чести с московскими знаться.

Показательно сплюнул себе под ноги хозяин и вовсе повернулся ко мне спиной.

Хам! Скотина невоспитанная! Я открыла было рот, чтобы рассказать ему все, что я думаю о его гостеприимстве, да Авдей потянул меня за рукав платья в сторону двери.

— Чего тебе?! — разъяренная, я обрушила свой гнев на работника.

Между мной и им пропасть, прикасаться ко мне вообще запрещено. Да и в целом, не принято в империи обниматься и лобызаться. Исключение — Прощенное воскресенье, но то перед Богом. А здесь? Да как он смеет меня хватать за рукав?

— Не гневайся, матушка Авдотья Никифоровна, пойдем прочь, — чуть не плакал Авдей.

А ведь он росту богатырского, косая сажень в плечах. По виду больше напоминал охранника, нежели успешного в своем деле торговца, и такая мольба во всем его виде.

Да что такое происходит? Но благоразумие взяло верх, и, не прощаясь, много чести, я направилась к дверям, а в спину услышала:

— Молоко на губах не обсохло, а туда же… купчиха она.

Уже на улице, переминаясь с ноги на ногу и как бы извиняясь, поведал мне Авдей расстановку сил в Новгороде.

Со времен Господина Великого Новгорода все местные считали себя «белой костью». До момента покорения их величайшим царем Иваном Грозным жили вольно, отдельным государством, простирающимся от Балтийского моря и Уральских гор до Волги и Западной Двины. А все благодаря исключительному географическому расположению. По воде к ним привозили иностранные товары и увозили, произведенные у нас. Оттого имперские замашки в местных сильны и по сей день.

— Никого они не признают, кроме себя. Ни московских дворян, ни столичных. Это мне вчера мужики рассказали. Говорят, к делам допускают только местных, а всех приезжих выживают правдами и неправдами. Так вот, Авдотья Никифоровна, надо было мне вам загодя это поведать. А за пожаром и убийством этим запамятовал, не гневайтесь на меня, барыня.

Я не верила своим ушам. Приехала-то я не из раскрепощенной столицы, а из патриархальной Москвы. И там надо мной поначалу тоже насмехались, но со временем приняли мое положение и сотрудничали на равных. А эти… Живут своим прошлым, нет бы перенимать опыт, новое, что, несомненно, идет из столицы и от нас, так вы посмотрите, они не просто нос воротят, они откровенно пренебрегают общением.

Я решила проверить, правдивы ли слова Авдея, и пошла в другие лавки.

Зашла к ювелирам. В Москве этот бизнес в основном вели евреи, так уж сложилось исторически, но кроме иного вероисповедания и ряда особенностей они ничем не отличались от нас. Также принимали участие в благотворительности, восстанавливали Москву, гуляли на ярмарках. Обычные торговцы.

Но и здесь за прилавком я увидела бородатого, самодостаточного купца. Помимо него, у дверей на стульчике сидел здоровенный детина, то понятно — золото, бриллианты требуют охраны.

Я оглядела товар, такой в Москве считался… как бы это помягче, в общем, однорукий его делал: все коряво и некрасиво. Камни дорогие, да вставлены не изящно, вместо четырех крапанов, придерживающих камень, в наличии лишь три, а ведь расположены они симметрично, как мастер пропустил такой брак?

Но правила приличия требовали, и я похвалила товар. А затем представилась и добавила, что владею производством шалей, давая понять, что мы не конкуренты.

И вновь пренебрежение на лице торговца и полное отсутствие заинтересованности в продолжении беседы. А еще в его облике я не увидела ничего от древнего народа. Местные что, и евреев к торговле на своей земле не допускают?

Не передать словами, как меня «взбодрило» поведение здешних торговцев. И Гришино заступничество отчего-то не сработало. А может, это экзамен для меня? Дескать, сколько можно тебя за ручку водить? Взялась продолжать дело — будь любезна сама противостоять трудностям. Неразрешимых проблем нет, вот и ищи выход.

Везде, куда бы я ни заходила, отношение ко мне было одинаковым. Лишь в хлебной лавке, где торговала женщина средних лет, мне удалось поговорить.

— Не дадут вам здесь торговать, мы вот с мужем уезжали на пять лет, а когда вернулись, пришлось долго доказывать всем, что мы местные, ругать всех, кроме жителей Новгорода, так здесь заведено. Не тратьте силы и деньги — уезжайте, — поправляя белоснежный платок на голове, с сочувствием объяснила мне она.

За это я купила у нее самых дорогих булок и упрямо направилась на ярмарку.

Ну, пусть местные устроили свою власть в городе, ярмарка — это же международное мероприятие. Не могут же и там они диктовать свои законы? Но, как показало будущее, я глубоко заблуждалась.

Ярмарку организовывает кто? То-то же. Те же местные дельцы и организовывали. К иностранцам они относились почтительно и с уважением. Что объяснимо — те везли на ярмарку товары, которых нет в империи, а взамен покупали все местное и вывозили в свои страны. Поэтому заслуживали уважения.

Мы с Авдеем прошли по рядам с тканями, ими торговали в основном заезжие. Да, красивые и качественные, но цены… Мне поставщики отдают в два раза дешевле, и уже в Москве, то есть от транспортных расходов я избавлена. Посмотрела рисунки, нет ли чего нового, мне сгодится для шалей, но кроме набивших оскомину цветов, восточных узоров — ничего.

Следующий пункт нашей программы — продавцы платков и шалей. Тю! Всего четыре места, и товар как будто с одного склада выкуплен. С этими и говорить не о чем, поэтому я смело направилась искать устроителей ярмарки.

Они восседали под навесом. Разложили свои пышные туши вокруг круглого стола, ломящегося от яств. Посередине стоял самовар, и подросток подкладывал на крышку алые угли.

— Доброго здоровья! — поздоровалась я громко, привлекая к себе внимание.

Между мной и ими располагалась стойка, потом стол, стул, проход, а в дальнем углу эти сидят, чаи гоняют.

— Ярмарка там, — не глядя в мою сторону, кинул через плечо один из них.

Они даже не повернули головы, не удосужились поинтересоваться, зачем я пришла.

Я понимаю, что империя в целом крайне консервативна. Женщине определено заниматься домашними делами, рожать детей и содержать в чистоте дом. Но ведь из любого правила есть исключения.

— Любезный! Не соблаговолите ли подойти ко мне?

Шумная беседа за столом затихла, и три пары глаз уставились на меня. Но с места ни один не сдвинулся.

— Да-да, я к вам обращаюсь. Вы же устроители ярмарки? — закипала я от их нежелания работать.

— Прохор Федорович! Кажись, зовут тебя? — с усмешкой обратился один из них к сидящему рядом.

Все были как на подбор: вВ кепках, с длинными бородами и стрижками «под горшок». Темные сюртуки до колена, штанины заправлены в начищенные до блеска сапоги и неизменно надменное выражение лица.

— А с чего, Никита Данилыч, ты решил, что меня? Я знать ее не знаю, поди, денег пришла просить. А ну иди отседова, не подают здесь.

Последнее явно относилось ко мне. А ведь я одета богато. Пусть во все черное, по причине траура, но не заметить сшитое на заказ платье, отороченное дорогим черным кружевом, и перчатки на руках невозможно.

— Если платить за участие ярмарки не принято, то я пойду и начну торговать прямо сейчас.

Я нарочито стряхнула желтую пыль с рукава и развернулась, чтобы уйти.

— Эй, стой! Или угодить в полицию захотела? — оторвал жирный зад от стула тот, к которому обращались Прохор Федорович.

— Ах, платить все же надо? — съехидничала я.

— Ты, небось, из Петербурга такая дерзкая? — подошел к стойке мужик. Разглядел меня внимательно с головы до ног, а потом поднял руки вверх, потянулся всем телом и задорно пустил газы.

— В Петербурге пару недель назад я получила золотую медаль за свой товар. А сама я из Москвы. Авдотья Никифоровна Боровикова, купчиха третьей гильдии, — не без гордости представилась я.

— Братцы, вы слыхали? — с издевкой повернулся к своим пердун. — Купчиха из Москвы к нам пожаловала. А мы-то не встретили ее как следовало, за стол не позвали, чаем не напоили…

В ответ все трое разразились громким смехом. Ржали как кони, продолжительно, утирая слезы с глаз.

— Прохор Федорович! Ну ты как сказанешь, потом живот от смеха ломит.

Обсуждение начало уходить от моего вопроса в сторону.

— Как мне оплатить место на ярмарке и приступить к торговле?

— А чем торговать приехала? — Прохор Федорович продолжал стоять ко мне в пол-оборота, бросая взгляды на своих.

— Шалями, — я вскинула повыше подбородок.

Смейтесь-смейтесь. Не так давно в столице вот так же смеялись, а потом рты поразевали и золотую медаль вручили.

— Братцы! Вы слыхали! Эку невидаль привезла нам московская… купчиха! Шали!

И новый виток громкого смеха.

— У вас таких нет и никогда не было.

— Ну, коли не было, значит, не нужны они никому.

Дружки поддержали этого наглеца смехом, и он, уперев руки в боки, повернулся в мою сторону и закончил диалог с нажимом:

— Свободных мест торговых не осталось. Нечего тут шуметь, иди, откуда явилась.

Отряхнул брезгливо ладони и неторопливо вернулся за стол, показывая всем видом, что разговор на этом окончен.

Я стояла и буквально хватала ртом воздух. Мужланы! Хамы! Они откровенно втоптали меня сапогом в пыль, мою гордость, мой товар, золотую медаль, унизили как никто и никогда, оскорбили до глубины души, и, самое ужасное, отговорка у них «железобетонная». Как доказать и, главное, кому, что места есть и меня с моим товаром просто не пускают на ярмарку, потому что я из Москвы и молодая женщина?

— Авдотья Никифоровна, перекусить бы вам, ужо день за середину перевалил.

Верный Авдей, как смог, пытался мне помочь. Он все это время стоял у меня за спиной и наблюдал своими глазами эту безобразную и вопиющую сцену.

Но, как ни странно, напоминание о том, что день перевалил за середину, вернуло меня на землю. Я лишь кивнула Авдею в ответ, потому что горло сдавил спазм. В нем туго переплелись обида, унижение, бессилие.

Пока выходили с ярмарки, я прокручивала в голове разговор. Нет, я ничуть не наглела. Мы, купцы, находимся на ступень выше остального люда. И даже устроители ярмарок и выставок лишь обслуживающий персонал для нас. Мы содержим их на свои деньги, поэтому вправе требовать и топать ножкой. Так заведено в империи.

Мы же не просто обогащаемся, мы тратим кровные на нужды церкви, неимущих. Каждый купец, кого я знаю, в той или иной мере занимается благотворительностью, таковы неписанные правила. Отсюда и уважение к нам в обществе.

Весь мой внутренний мир рухнул от разговора с устроителями ярмарки. Ну, ладно, не рухнул, но пережил десятибалльное землетрясение.

— В ресторан? Мне мужики подсказали один, самый роскошный, там…

— Нет, — прервала я Авдея на полуслове. — Пойдем на Волхов. Найдем там лавку и присядем.

Не хочу никого видеть, я избита, унижена. Хочу сидеть на берегу реки, смотреть на воду и молчать.

Вскоре Авдей подвел меня к лавке под тенью деревьев. И вроде как сидишь на набережной, но скрыта от глаз.

— Вот и булки нам пригодились.

Он деловито развернул пакет, из которого доносились умопомрачительные ароматы ванили.

— Матушка Авдотья Никифоровна, ты посиди здесь, а я за квасом сбегаю.

Я кивнула ему. Говорить не хотелось.

Авдей оглянулся вокруг. Поставил рядом со мной мешок с шалями. Любовно его погладил и торопливо направился на набережную.

А там, на набережной, кипела жизнь. Сновали парочки, о чем-то тихо переговариваясь. Дамы жеманно улыбались, прикрываясь от солнца кружевными крошечными зонтами. Кавалеры, грудь колесом, ступали чинно и горделиво, развлекая спутниц разговорами.

Между ними сновали подростки, с лотков продающие простенькие леденцы, булки, газеты, — куда без них? — нарушая своими криками тишину и умиротворенность момента. Жизнь продолжалась.

— Барыня Авдотья Никифоровна, вот, попейте квасок хмельной.

Проворный Авдей вернулся, не прошло и десяти минут. Или это я так глубоко задумалась? Протянул слегка запотевший кувшин, и тут я почувствовала жажду. Стаканов, кружек нет, ну и ладно. Для себя работник припас второй кувшин, а из своего я от души напилась прямо из горлышка.

У Фени квас слаще, но этот густой, терпкий, тягучий. Скорее кисель, а не квас, но следует отдать ему должное — вкусный, хоть и новгородский. Едва я смахнула с губ капли, как почувствовала головокружение. Дюже хмельной квасок оказался!

И вместе с хмелем в голову ударила ярость. Да пошли они все куда Макар телят не гонял. Тоже мне, центр мира! Тьфу — и растереть. И контракты с иностранцами мне не нужны. Подумаешь… Оценят ли те красоту и качество моих шалей?

Я вместо этого еще пару раз в столицу съезжу, поучаствую в выставках, завоюю все призы, заключу еще контрактов и буду только денежки считать да на лаврах почивать. Кстати, вроде бы кто из знакомых обмолвился, что в Москве по осени собираются грандиозную выставку провести. Уж там я своего не упущу. Дома, как говорится, и стены помогают. Так, глядишь, из третьей гильдии во вторую перемахну. Никогда об этом не задумывалась, а вот сейчас такая злость взяла. Всем докажу, на что способна. Прославлю шали купчихи Боровиковой на всю империю.

А эти снобы новгородские… еще услышат обо мне. В ножки упадут, да не дам я им право своими шалями здесь торговать. Вот как сильно их накажу!

Я хвалилась сама перед собой, и настроение враз переменилось. У меня вновь за спиной выросли крылья и появилась цель в жизни.

Но стоило мне все разложить в голове по полочкам, как откуда ни возьмись пришла мысль: «А ведь не сдала я, получается, экзамен перед Гришей».

Столкнулась с первой трудностью — и отступаю. Собралась уже завтра домой уезжать и никогда боле на новгородской земле не появляться. Даже подарки отсюда не повезу. Домашним деньги раздам.

А как на моем месте поступил бы Гриша? Сдается мне, что не отступился бы. Не сломался перед первыми трудностями.

Осознав это, я застыдилась перед покойным.

Страсть как не хотелось оставаться здесь. Для меня это соизмеримо словам Писания «метать бисер перед свиньями». Ну а кто они еще? Особенно Прохор Федорович с товарищами.

Отвага схлынула, видимо, вместе с хмелем, а на смену ей вернулся холодный рассудок. Сдаваться сейчас — это малодушие, детская обидка. А я взрослая, успешная купчиха. Не по рангу мне подобное. Следует взять паузу и хорошенько обдумать план захвата Новгорода. Торговой его части.

И вот у меня появилась новая стратегическая цель. Но перед тем как ее обдумывать, я крепко наелась булками. Хоть и новгородские, но вкусные, заразы. А потом, расправив плечи, пошла в Софийский собор. Следовало посоветоваться с Гришей, помолиться и попросить Божией мудрости для решения своей проблемы.

И таки получила я утешение и помощь Святых угодников. Правда, не ту, на которую рассчитывала. А дело было так.

Провела я в Софии много времени. Присела на лавку и в мыслях беседовала с Гришей. Рассказывала ему, как все было, кажется, даже корчила рожи, судя по тому, как на меня смотрели прихожане.

По окончании поставила свечи, поклонилась святым и направилась в доходный дом. Что следует сделать первым делом? Правильно! Переспать со всем тем, что свалилось на мою голову. Не зря говорят — утро вечера мудренее.

Я составила план на вечер: хорошенько поесть, заказать себе горячую ванну, от души в ней полежать, смыть все обиды и лечь спать. А утром со свежими силами начать обдумывать происходящее.

Подходила я к дому довольная собой. Пусть проиграно первое сражение, но не война. И тут из-за спины донесся голос Авдея:

— Матушка, глянь, а галерея то Буржуйская заработала.

А? Я повернула голову и подметила, что на противоположной стороне улицы только черные разводы кое-где напоминали о вчерашнем пожаре, ну и немного воняло. А в остальном ни мусора, — или что там сопутствует пожару? — ни прочего не было.

Это как им удалось за сутки все восстановить? Я не верила своим глазам. И вдруг у меня возникло желание заглянуть в галерею. В Москве по выставкам мне ходить некогда. А в столице… Хорошая мысля приходит опосля. Но, даст Бог, побываю еще. А глаз тянется к прекрасному…

— Пойдем посмотрим, что внутри.

Оглянувшись по сторонам, не угодить бы под копыта, мы с Авдеем лихо перебежали улицу.

Распашные двери были открыты, внутри возле них сидел мужчина с опрятной бородой и в зеленом сюртуке, на ногах ботинки. Не похож он на новгородца.

Я зашла, внутри стойкий запах гари, несмотря на открытые окна и двери. Но что странно — картины не тронуты огнем. На всякий случай осведомилась:

— Милейший, открыто ли?

— Прошу, сударыня. Проходите, — подскочил он на стуле и слегка поклонился мне.

Вот она, первая победа, вернее, первый поклон от новгородцев. Потешила сама себя.

— Платить вам?

Да, до пожара вход был бесплатный, но может, что изменилось?

— Его светлость князь Александр Вальдемарович Буржуа установил не брать плату за посещение его галереи, — второй раз поклонившись, почтительно отозвался мужик.

Я кивнула ему и прошла внутрь. Деньги целее будут.

Я не знаток искусства, для себя различаю все картины и экспонаты по принципу «красиво — не красиво». Субъективно, но никто меня не учил, поэтому так уж повелось.

А в галерее мне сразу понравилось. Чувствовался размах, богатство и подражание средневековому замку. Прямоугольное помещение, без переходов. Единое пространство.

Стены выложены серыми булыжниками, без намека на отделку. По стенам, на приличном удалении друг от друга расположены картины в массивных резных рамах. А над ними, а то и между ними, воинские щиты, да такого размера, что я целиком за ними укроюсь. Мечи также внушительных размеров, шлемы, латы, кольчуги, металлические, начищенные до блеска защитные перчатки для рук. Здесь же порядком поношенные кожаные перчатки, длиной едва не до локтя. Дальше несколько арбалетов и рядом с ними стрелы.

Я обходила зал по второму разу, потому что хотелось еще и на картины взглянуть, а все внимание оказалось приковано к оружию.

И картины мне понравились. Это были пейзажи, портреты, изображения городских кварталов, сценки из жизни простых людей.

— Позвольте, сударыня, выразить вам свое восхищение, — оторвал меня от созерцания бархатный голос за спиной.

Я обернулась и увидела перед собой истинного денди, аристократа, словно сошедшего с одной из картин. Густая русая шевелюра, прямой нос, стальная усмешка в уголках глаз. Незнакомец был гладко выбрит, на вид ему лет тридцать с небольшим. В двуполом клетчатом пиджаке, узких брюках. Одной рукой он опирался на массивную трость с внушительным набалдашником в виде львиной головы с раскрытой пастью. Во второй держал шляпу-цилиндр. Такие сейчас на пике моды. Пушкин тоже в такой мне повстречался.

— В чем вы находите восхищение, сударь?

— Вы первая из женщин, что с таким интересом рассматривает мои экспонаты. Позвольте представиться: князь Александр Вальдемарович Буржуа, — прищелкнув каблуками, красавец слегка склонил голову.

Да ну? Неужели этот вот господин и есть тот владелец заводов, пароходов…

— Авдотья Никифоровна Боровикова, купчиха третьей гильдии.

Я склонилась в поклоне, все же он знать, да еще и князь, я обязана выразить свое почтение.

— Какая прелесть! — оживился владелец галереи. — По виду вы истинная аристократка, встреть я вас на балу, ни на миг бы не усомнился. Да еще и интересуетесь искусством. Вы лжете. Признавайтесь, вы графиня?

Он что, флиртует со мной? Мы же из разных миров. Я трудяга, сама зарабатывающая деньги, а он… Представитель высшего света, наверняка блистает на балах в столице, водит дружбу если не с самим императором, то с лицами, к нему приближенными. Между нами ничего общего, а на тот случай, если он задумал поразвлечься…

— Что вы ваша светлость, вот вам крест.

Перекрестившись, я заметила, как князь чуть скривился. Ну да, не приняла я его игру, и такое случается. Я прекрасно знаю свое место и хочу сохранить дистанцию. За день я убедилась в нравах новгородцев, а прибавьте к тому несметные богатства и положение в обществе? Случись что, этот богатей размажет меня по земле, да еще и выставит виновной во всем. Не-не-не.

— Сударыня, а что привело вас в мою галерею?

Вот какой прилипчивый. Дел, что ли, нет?

— Ваша светлость, все говорят о вашем великодушии и щедрости и о том, что вы установили посещение бесплатным, вот я и не удержалась.

Пусть думает, что я еще и жадная, и держится от меня подальше.

— А какой экспонат вам понравился больше всего?

Дураком он быть не может. Значит, все же скучно ему.

— Щит. Вот этот, — я ткнула пальцем в ближайший и добавила, выпучив глаза: — Огромный.

Вот теперь порядок. Князь скривился в очередной раз и, пожелав мне приятного просмотра, сослался на срочные дела. Еще пару минут я раскланивалась перед ним и молилась вслух о его благополучии, правда, в стремительно удаляющуюся спину. Но ничего. Главное, показала себя обычной торговкой и пресекла на всякий случай его интерес к себе.

Далее я быстро прошла и посмотрела картины. Красивые. Вот прям все натуралистичные, нравятся мне такое. После чего вернулась к себе.

Первым делом выдала Авдею денег на общение с местными, сама превосходно поужинала в ресторане, повалялась в ванне и легла спать.

Утро принесло свежие мысли в мою голову. А с каких щей, простите, я должна уступать местным? Мы живем в одной империи, подчиняемся одним законам, платим сборы.

Но нахрапом их, как показал вчерашний день, не взять. Поэтому я зайду с козырей — с денег. Универсальное средство общения. Эти шуршащие бумажки могут двух друзей превратить в лютых врагов до гробовой доски, и наоборот. История полна подобными случаями.

Денег я взяла с собой с запасом, плюс не распродала ни единой шали, а они у меня замечательные, и я таки успела приделать к каждой этикетку с изображением золотой медали, а это уже статус. Поэтому буду подкупать и сыпать комплиментами.

Стратегию я выбрала простую. Снять угол под торговлю в центре, понятно, не дадут, а я на задах сниму. Затем наполню магазин товаром и запущу широкомасштабную рекламную кампанию. Дам статью в местную газету, расхвалю свой товар. Затем напечатаю в Москве рекламные листовки и раздам уличным мальчишкам. Пусть за монетку выкрикивают мое имя и адрес и хвалят товар. Таким образом, создам спрос, а там и до ярмарки рукой подать.

Спускалась я в ресторан в приподнятом настроении. Пока плотно завтракаю, прибежит Авдей с новостями, возьмем пару шалей для образца, и мы двинем искать подходящее помещение.

Уже и завтрак я закончила, и вторую чашку чая выпила — а где Авдей?

Одной мне идти ну никак нельзя, да и работник он у меня отменный. Куда запропастился? Или перебрал вчера с дружками да проспал? Но, сколько я помню, не водилось за ним такое.

Вышла на крыльцо, осмотрела улицу с двух сторон. Все, как обычно, — спешили люди, проезжали кареты. Взгляд упал на галерею. А там в дверях стоял князь Александр Вальдемарович Буржуа и, держа цилиндр в руке, смотрел на меня. Едва мы встретились глазами, он улыбнулся и чуть склонил голову. Я поклонилась в ответ, но с места не двинулась. А улыбка, я вам скажу, у него располагающая. Открытая, и привлекательная. Да и сам он хорош, как смертный грех, чего уж там. Но следует помнить, что он относится к числу небожителей, а я из земных. Он может себе позволить развлекаться, а я никак. Честь, знаете ли, на торге не купить.

Стояли мы еще, наверное, с минуту, смотрели друг на друга, а потом я поклонилась и вернулась в ресторан. Вот случится же такое, из новгородцев, а оказался воспитанным человеком. А может, он вовсе и не флиртовал, а я в ответ… Нехорошо получилось.

А если не флиртовал, тогда что? Пойти и извиниться? И Авдей куда запропастился? Мне о делах думать надо, а тут этот князь из головы не идет.

От греха подальше я поднялась в свои покои. Полежала. Но любопытство взяло верх. Поднялась и по стеночке, на цыпочках подошла к окну. Спряталась за шторку и осторожно выглянула на улицу.

Галерея князя занимала отдельное большое помещение. А ведь это неразумно, с экономической точки зрения. Ну кто мешает построить доходный дом, а первый этаж отвести под картины? А вот гляньте на этого богатея, не захотел так.

Первым делом посмотрела на крыльцо. Пусто. Ну а чего я ожидала? Что князь до вечера в дверях простоит, в ожидании моего появления? И кажется, мне он начинает нравиться. Как человек, не знаю, а вот внешне он чертовски привлекателен. Наверняка женат. А сколько у него детей? А кто жена? Тьфу, не надо думать об этом.

Авдей постучался через полчаса, когда я уже сама подумывала до него идти.

— Прости, матушка, — прижимая ладони к груди, покаялся он. — Опять бабу убили.

Я разом «сдулась», а ведь готовилась ему устроить знатную выволочку.

— А ну заходи и рассказывай.

Комнаты в моих покоях расположены анфиладой, так принято. Я усадила его в гостиной и начала расспрашивать.

Выяснилось, что женщину нашли на набережной Волхова. Она перегнулась через ограду и так и замерла.

— Думали, пьяная, а она того… Задушена, — перекрестился в конце рассказа Авдей.

На шее золотая цепочка с гранатовым кулоном. И в прошлом убийстве был этот камень, и сейчас. И та из служанок, и эта.

Серийник у них завелся? А может, ну его, торговать здесь, ноги в руки и в благополучную Москву? Но опять же любопытство взяло верх.

Что я знаю о серийных убийцах? Да то же, что и все. Жертв подбирают, как правило, одинаковой наружности. Благополучные в семье, звери, когда выходят на охоту.

— А внешне первая и вторая женщины похожи?

Уверена, что Авдей побывал и на месте второго убийства. Иначе где он провел утро?

Он на секунду задумался.

— Первая тощая и длинная, лет тридцать с гаком. А вторая молодая, двадцать едва ли есть, низкого роста и толстовата.

Внешне жертвы не похожи. О чем это говорит? О том, что я все же не следователь.

— А полиция что говорит?

— Матом всех кроют, и только, — отвернулся Авдей.

Но все же надо заметить, что убийца не прячет свои жертвы, а выставляет напоказ. Значит, что? Хвалится ими? Явно ведь привлекает к ним внимание. Да еще дорогущие украшения. О чем это говорит? Вот бы знать…

— А сами они кто?

— Первая служанка, вроде как нашли, к кому нанималась, но те не признали перстень. Говорят, не ихней.

— А вторая?

— То пока полиции неведомо. Но по одежде вроде как тоже служанка.

— А что еще при них было? Корзины там, может, мешки? Сам посуди, если служанка, то не дело ей по городу с пустыми руками ходить. За продуктами ходят с чем-то.

Авдей вновь задумался, потом помотал головой.

— Ничего боле при них не было.

Значит, преступник забрал. Хотя… Надо ему это?

Больше из Авдея вытрясти ничего не удалось, да и у меня вопросы иссякли, и мы собрались и пошли на поиски магазина. Хоть Авдей и не приветствовал мою затею.

— Не сдадут вам, Авдотья Никифоровна, ничего.

А ничего, не сдадут, я буду придумывать другие варианты. Под лежачий камень вода не течет.

Мы с Авдеем прошли от набережной в противоположную сторону. Здесь и дома попроще, и люд в основном рабочий, да и карет не видно. Будут ли здесь хорошие продажи? Очень сомневаюсь, но в настоящее время я решаю другую задачу.

Зашла в обувную лавку. Этим я точно не конкурент. Мои шали для них — сопутствующий товар.

Первым делом оглядела, как выставлен товар. Все правильно — в открытых шкафах с перегородками выставлена обувь, начиная от грубых сапог и заканчивая изящными тряпичными туфлями на небольшом каблучке. А вот стены совершенно голые. А если на них красиво развесить мои шали, то вид помещения сразу изменится, да и дополнительного места не потребуется.

Из-за прилавка ко мне уже бежал молодой мужчина. Рыжие вихрастые волосы, лицо обильно присыпано веснушками и редкая, как говорят в народе «козлячья», борода.

— Сударыня, прошу вас присаживайтесь на стульчик.

Кланяясь в пояс, он взял меня под локоток и проводил к одному из стульев.

— Благодарю, милейший.

Сидя вести переговоры, когда другой стоит, это так себе. Но я перетерплю.

— Что изволит примерить барыня? — заискивающе склонился ко мне продавец.

Нет, он не хозяин лавки, это я сразу поняла. Наемный работник, а скорее, родня владельца.

Не давая мне открыть рта, рыжий начал расхваливать свой товар на все лады. Начал, понятное дело, с самой дорогой обуви, той, что из ткани. Она не предназначена для повседневной носки, а только для выхода в свет, на бал например. Да и расцветку он предлагал цветную, вот наглец. Я в трауре, соответственно, и обувь должна быть черного цвета, а ему лишь бы продать. Никакого уважения. Новгородец, одним словом.

— Милейший, я к вам по другому поводу.

Я дала ему время во всей красе показать себя, а потом протянула серебряный рубль, чтобы сговорчивей стал да не принял меня за скрягу.

— Что госпоже угодно, — угодливо улыбнулся продавец, и я даже не заметила, как мой рублик растворился в его кармане.

Вот как меня серебро лихо повысило в статусе.

— У вас прекрасная обувь, грамотно представлена, на всякий вкус и кошелек. По всему видно, что обладаете вы недюжим умом и деловой хваткой.

Начала я с комплиментов.

Рыжий кивал в ответ и с гордостью на лице улыбался.

— Но, вижу, покупателей у вас мало, жаль, что люди не знают о вашем существовании, — печально вздохнула я, отвела глаза и выдержала паузу. — Но, если позволите, я могу это недоразумение устранить. И поверьте, от вас ничего не потребуется, а напротив, вы получите дополнительный доход.

В этот момент я достала следующий рубль, покрутила между пальцев, и рыжий сглотнул слюну при виде его.

— Госпожа, с превеликой радостью. — А сам глаз не сводит с монетки.

— Определите мне вот эту и эту стену для моего товара. Отдам под реализацию. Не продастся, так и платить за него не надо, при этом деньги исправно буду платить я, да еще и раструблю по всему Новгороду о вашем магазине.

— Так то не ко мне, то к дядьке Игнату надо.

Блаженство разом схлынуло с лица рыжего. Он даже на монету пялиться перестал.

— Ну так зови его, что стоишь?

Он кинул прощальный взгляд на рубль, грустно так вздохнул и ушел вглубь, где располагалась неприметная дверь.

Вскоре он вернулся с дородным бородатым мужиком лет пятидесяти. Мужик шел степенно, уверенно, поверх вышитой рубахи накинут сюртук, штанины заправлены в сапоги. Хозяин, а по виду это был именно он, потирал рот рукой и пережевывал остатки пищи. По всей видимости, рыжий вытащил его прямо из-за стола.

— Вот она, — согнул спину молодой перед хозяином.

Тот брезгливо оглядел меня, потом Авдея и, прочистив горло, начал с самого неприятного вопроса.

— Вы откуда прибыли, что деньги направо и налево раскидываете?

— Позвольте представиться. Авдотья Никифоровна Боровикова, купчиха третьей гильдии. Мы с вами в некотором роде коллеги, но совершенно не конкуренты.

Я встала и поклонилась хозяину лавки.

— Так уж прямо и купчиха? — сощурил глаз хозяин, и я скрестила пальцы.

Если дело только в этом… Я предусмотрительно взяла с собой документы.

Но они не понадобились. Едва я начала распинаться о товаре, о том, что проведу широкомасштабную рекламную акцию, исключительно за свой счет, как хозяин меня прервал на полуслове.

— Нет у меня места для тебя.

Я открыла было рот, чтобы привести еще аргументы, но он, не слушая меня, повернулся и пошел в ту же дверь, откуда пришел. Не бежать же за ним. Ну что за люди?

Рыжий извиняюще развел руками, дескать, сделал что мог. Но к чему мне его утешения? Только рубль зазря потратила.

До конца дня я прошла бесчисленное количество лавок и магазинов. Но деньгами больше не сорила, улыбалась и расписывала сказочные перспективы от сотрудничества со мной. Все без толку.

Интересно, основную роль сыграло то, что я из Москвы? Или все же то, что такая молодая, а уже купчиха? Но не спрашивать же у этих снобов.

Я вернулась в доходный дом охрипшая, уставшая и с нерешенной задачей.

На этом мой запал в покорении Новгорода поугас. Я понимала, что требуются другие подходы, но без помощи московских купцов не обойтись.

— Авдей, ноги у меня не идут. Пойди договорись с ямщиком, завтра выезжаем домой.

Перед тем как попрощаться, я отправила помощника устраивать наш отъезд, сама же завалилась на кровать. Отдохну, ноги гудят, горло саднит, а потом ужинать и собираться в дорогу.

Утром ко мне не пришла служанка, чтобы справиться о моих нуждах и помочь одеться. А я вообще-то за это деньги плачу. Да дело даже не в деньгах, а в платье. Я не смогу его надеть сама, вернее, надеть-то смогу, а вот пуговицы, которые ровным рядом идут от шеи до пояса по спине, не застегну вовеки. Это платье было сшито в подражание Средним векам. Тогда простой люд одевался сам, и, соответственно, шнуровка находилась спереди. А у знати все застежки располагали на спине, чтобы продемонстрировать аристократизм. И по той же причине шили длинные рукава — признак того, что руками сами они ничего не делают.

Кое-как я оделась, мелкие, как бисер, пуговки застегнула как смогла, накинула на плечи шаль, прикрыв неглиже, и спустилась вниз.

Подойдя к лакею, стоящему у дверей, я осведомилась, где девушка, что приставлена за мной ухаживать. Тот опустил голову и взволнованно сообщил:

— Сегодня мало кто на работу явился. Снова убийство. Женщины и девушки сидят по домам, никто не желает становиться следующей жертвой.

Паника. Слухи облетели всех, и напуганные люди нашли единственный выход — прятаться по домам. Определенно, у Новгорода большие проблемы.

— Попросите кого-нибудь принести мне воды, чтобы умыться. И через час я уезжаю.

На мое счастье, воду мне принесла словоохотливая старуха. Она и помогла одеться как подобает. Про себя рассказала, что по молодости ухаживала за постояльцами, а сейчас ее допускают только в покоях убираться. Но сегодня все иначе.

— А что происходит? Мне лакей сообщил, будто убийство у вас случилось?

Не выказывая своей осведомленности, я решила узнать, о чем судачат в городе.

Старуха оглянулась на дверь, перекрестилась, да и вывалила новости:

— Зверь по городу шастает, не то оборотень, не то еще кто. Ловит зазевавшихся на улице девок и ест. — На этих словах она вновь перекрестилась. — Каждую ночь нападает. Одну нашли без руки, другую без ноги, отгрыз и съел, окаянный. Никак не наестся человечиной.

За неимением информации жители придумывают сказки и разносят их по всему городу. То ли еще будет.

— Не безобразничает с ними? — я испуганно округлила глаза, намекнув на изнасилование.

— Так он же не человек, а зверь, ему только мясо надобно.

Значит, не насилует, а просто убивает. Но зачем оставляет дорогущие украшения? И кому придет на ум оставлять их на трупах? Раскаивается? Нет, здесь что-то другое.

За пустой болтовней я оделась, умылась, старуха помогла заплести волосы.

— Уезжайте. Говорят, чудовище вырвалось из подземной темницы, куда его заточил сам князь Ярослав Мудрый. Все века грызло землю, чтобы прорыть проход, а теперь пока не съест всех новгородцев, не успокоится, — на прощание заговорчески прошептала она мне.

Новая былина на земле русской рождалась на моих глазах.

— Позавтракаю и уеду.

— Спаситель в помощь, — перекрестила она меня, следом себя и вышла.

Я позавтракала, расплатилась за проживание. Вскоре явился Авдей, подхватил непроданные шали и мои вещи, и, поймав извозчика, мы двинулись к ямщику. Тот дожидался нас на окраине и, со слов Авдея, ни за какие деньги не соглашался въезжать в город.

Когда мы уже тронулись в сторону Москвы, Авдей ругнул Миколу, так звали нашего ямщика:

— Ты что это, пес шелудивый, не встретил барыню возле доходного дома.

— Да я боле в енту сторону вообще не поеду, и все, кого знаю, не поедут. Жизнь она дороже денег, мы лучше на дорогу в столицу переберемся.

— Случилось чего? — продолжал допытываться мой сподручный.

— А будто сами не знаете? Нечисть в Новгороде завелась. Волк вышел из леса, разрыл могилы и покусал покойников. А волк тот не простой, а тоже мертвый. Вот покойники из могил-то повыскакивали и шастают по городу, нападают на людёв и убивают. Те вначале тоже умирают, а на следующую луну восстают и бегут кусать живых.

Ох, и горазд русский народ сказы складывать. Куда там Пушкину с его Ариной Родионовной. Здесь гораздо интересней, красочней, да вскоре Микола станет всем рассказывать, как за его тарантайкой гнались мертвые покойники, и он еле ноги унес. Вот те крест.

Мы лишь переглянулись с Авдеем и усмехнулись. Мы-то правду знаем, а Авдей и подавно: два убийства видел своими глазами. На третье, сегодняшнее, только вот не сбегал, о чем сокрушался в дороге. Но мужики знакомые поведали, что бабу нашли мертвой в городском парке. Сидела на земле, привалившись спиной к дереву. Голова опущена, будто у пьяной. Ухо проткнуто чем-то острым, и туда вставлена серьга с гранатом. Одна. Второе ухо не тронуто.

Все же изобретательный убийца, но скорее бы уж его изловили. Эта дорога мне обошлась в сто рублей. Да, передвижения по империи очень дороги, поэтому каторжники идут пешком, а другие перемещаются только по делу. И только торговцы делают это за свой счет. За тех, кто едет по службе, платит казна.

Но если слухи поползут среди ямщиков, сколько придется выложить в следующий раз? А я крепко решила вернуться. Отныне для меня это что-то вроде дела чести. Я должна Грише, да и себе, доказать, что могу, достойна управлять бизнесом. В конце концов, не бывает нерешаемых задач. Бывает мало времени, денег и умения. А я всем этим располагаю в достатке. Поэтому сейчас домой, а спустя какое-то время вновь в Новгород. Они от меня так просто не отделаются.

Уже в Москве я заехала в магазин игрушек и купила Лизе роскошную куклу в подарок. Домашним, как и планировала, вместо подарков раздала деньги.

Дуся вывалила на меня новости: все как прежде, никто не помер, не народился. Это она так шутить изволит, ну и пусть, лишь бы не бурчала на мои отлучки из дома.

— Ентот с пастилой только замучил нас.

— Иван Степанович?

— Он самый. Кучу записочек тебе оставил. Почитай, каждый день захаживал. Жестянку с леденцами принес. Леденцы-то мы съели, а банку тебе оставили. Все спрашивал, когда ты вернешься.

Во как лихо взялся за возрождение своего дела Абрикосов. Уважаю таких.

Старуха протянула мне банку из-под сладостей. Крохотная, сантиметров семь в диаметре, но не плоская, какие были в моем детстве в прошлой жизни, а глубокая, около пяти сантиметров. Вместительная.

Сделана из жести, на крышке изображена Триумфальная арка, построенная Осипом Бове как знак доблести русского народа и в честь нашей победы над самой сильной армией мира.

Ай да молодец Иван Степаныч. Выбрал то самое, что и по сей день воодушевляет каждого человека в империи.

Я покрутила в руках баночку. Выполнена аккуратно, нигде ни зазубрины, все отполировано, гладко, можно смело давать в руки ребенку. А качество — это немаловажно во все времена.

— Приспособь жестянку в хозяйстве, — я передала ее обратно домоправительнице. — Порошки хранить, мелочь какую. Сама придумай.

К тому времени подоспела баня, и я смыла с себя всю усталость, а обиду, нанесенную новгородцами, тщательно выпарила. Не на ту напали. Я вам, а в первую очередь себе, докажу, из какого теста сделана. Вернее, из какой стали.

После бани я с удовольствием поела домашней еды и, помолившись, отошла ко сну.

Наутро решила дождаться визита Абрикосова, да и проверить, как идут дела на фабрике, следовало.

Василий порадовал, что первые партии шалей отправлены в столицу. Накопили еще запас, но ждут моей отмашки — куда посылать: в Новгород или Петербург?

— Все в Петербург. С Новгородом пока ясности нет.

— Не понравились ваши шали? — удивленно поднял брови приказчик.

И тут у меня возникла дилемма. Рассказать правду — вроде как расписаться в своем бессилии, неумении продвигать товар. А врать… Запутаюсь, утону в своей же лжи в дальнейшем. К тому же все равно потом спросят, почему товар не посылаю в Новгород?

Я выбрала правду. Василий предан мне, негоже его унижать ложью.

— Не приняли меня с первого дня. Они продолжают жить временем Господина Великого Новгорода, считают себя центром мира. И дела у них ведут одни мужики. А я… В общем, на ярмарку меня не допустили, и даже угол в аренду под торговлю снять не удалось. Такие вот дела.

— Да и плюньте им в гордую спину. У нас вот скоро выставку организуют, к нам потянутся купцы, там и прославите свой товар.

— До осени еще два месяца, — вздохнула я.

— Так то другая выставка, через три недели ее открывают.

Я от радости подпрыгнула на месте. На ловца и зверь бежит. Уж дома я своего не упущу. Все про конкурентов знаю и непременно получу Гран-при выставки. Как есть заявлю о себе во всеуслышание. Опять же, договоры заключу. Но в этот раз буду выбирать, с кем сотрудничать. Мне бы хотелось охватить своим товаром Сибирь. Народ там богатый, считай, чай из Китая через них поступает. А еще рудники, металлургические заводы, добыча камней. В Сибири такие богатеи живут, что Петербург тихо плачет в сторонке.

— Василий, добрые ты вести мне принес! А продумай новинку к выставке — шали с новым рисунком, чтобы были дорогие, и это читалось с первого взгляда. Может, кайму золотыми нитями вышить? Или серебряную нить пустить по полотну?

Приказчик только брови удивленно поднял. Пришлось открыть ему свои планы. Я всегда придерживалась мнения, что людям следует не только давать приказы, но и обосновывать их. Подробно излагать свои цели. В этом случае производительность и причастность работников будут значительно выше.

— Неужто с Демидовыми станем торговать? — округлил глаза Василий.

— Не так чтобы торговать, но если жена Демидова накинет на плечи мою шаль, то, считай, все местные модницы, глядя на нее, захотят себе такие же приобрести. Ну так что, сделаешь? Денег не жалей, — лихо подмигнула я приказчику.

— Сделаю, матушка Авдотья Никифоровна. Таких шалей пошьем, не грех и самой императрице их носить, — пригладил усы Василий.

И как я раньше не догадалась выпустить линейку ультрадорогих шалей? Все ориентировалась на средний класс, таких, как сама, и тех, что победнее. А ведь шали сейчас на пике моды. И для миллионщиков их отдельно никто не выпускает. А им наверняка гордость не позволяет носить то, что на плечах купчих. Вот и приходится покупать заграничное, чтобы выделиться.

И не менее важен тот факт, что производство мое все же творческий процесс, а когда работники изо дня в день шьют одно и то же, то слегка устают от ассортимента. Да, мы меняем тона каждый год, но это не существенно. А вот выпуск совершенно новой продукции, красочной, дорогой, безусловно, поднимет дух всех работников.

А по случаю запуска новинки я им премию отпишу. О чем тут же сообщила Василию, чтобы мотивировать всех на новые трудовые подвиги.

Возвращаясь к себе, я гордилась новой придумкой. Однозначно, Гриша с небес аплодирует мне стоя в этот момент. Сам-то он не додумался об этом, а я не подкачала. Не осрамила доброе имя Боровиковых. А наоборот, эку невидаль придумала.

А московские купцы, те вообще слюной захлебнутся, едва увидят мои новинки. В том сомнений нет. А вот такая я баба. Попробуй меня переплюнуть? Шиш тебе!

В таком приподнято-боевом настроении и застал меня Иван Степанович, когда прибыл с дружеским визитом.

После обмена дежурными любезностями я выразила ему свое восхищение баночкой из-под леденцов. А в ответ он высыпал передо мной на стол с полкило конфет в ярких обертках.

— Так скоро? — искренне удивилась я.

Взяла первую приглянувшуюся конфету, развернула — внутри брусок пастилы. И вторая, и третья оказались с одинаковой начинкой. Это именно то, о чем мы и говорили ранее.

— Авдотья Никифоровна, вы даже не представляете, какой популярностью пользуются эти конфеты. Мы значительно распродали свои запасы пастилы. Еще и с приличным доходом, — горделиво приподнял подбородок Абрикосов.

Ему и вправду было чем гордиться.

Затем разговор плавно перетек на обсуждение моей поездки, и я честно рассказала, что потерпела неудачу в Новгороде.

— Да как я раньше-то не сообразил, — легонько хлопнул себя по лбу Иван Степанович. — Дружок покойного батюшки Николай Пустовалов развернул в Новгороде большую продажу сладостей. Он еще в подмастерьях у отца ходил, а потом отпросился на родину и благодаря умению неплохо там развернулся. Звал отца до самой кончины в гости. Николай значительно младше его возрастом, сейчас ему что-то около сорока. Давайте я напишу ему письмо и попрошу оказать вам всяческое содействие. Опишу, как здорово вы мне помогли развить дело батюшки. Николай всегда чутко реагировал на просьбы, а уж если речь про нас, думаю, он окажет вам свою протекцию.

Ну вот… Я уже мысленно отодвинула покорение Новгорода на более поздние сроки. Сейчас подготовка к выставке, затем почивание на лаврах, а там и до осенней рукой подать. А еще бы столицу навестить.

В общем, не до новгородцев мне пока. Но, с другой стороны… Три недели до выставки. Чем мне заняться? Вроде бы самое то время, чтобы сгонять ненадолго в Новгород, обзавестись знакомством, заручиться поддержкой. Затем поучаствую дома в выставке, наверняка завоюю медаль и нанесу ее на этикетку. А еще на открытие в Новгороде привезу роскошные дорогие шали, что к тому времени сошьют мои мастера. Заманчиво. И вроде по срокам все сходится…

А еще мне хотелось увидеться с его светлостью. Вот что хочешь со мной делай, а тянет меня к нему. Как он отнесся к новостям об убийствах? Не верю, что перепугался, скорее иронизирует над простым людом. А может, и покинул Новгород. Мало, что ли, у него дел?

— Пожалуй, напишите письмо своему знакомому. Я, собственно, и вернулась, чтобы поискать связи с новгородцами среди своих. И тут вы так кстати пришли со своим предложением.

Если хочешь насмешить Бога — поделись своими планами. Вот и у меня так вышло: предполагала одно, а выпала мне вновь дорога до Новгорода.

— Иван Степанович, а про выставку московскую слышали? Будете участвовать?

— Несомненно, уже и место приобрел.

Я подпрыгнула на месте.

— Как? Можно это сделать заранее?

— Нужно, сударыня, иначе к началу выставки все лучшие места разойдутся.

А чего я тогда юбки просиживаю?

Подхватила документы, деньги и Ивана Степановича и поспешила в Манеж. Несмотря на то, что тот был построен после войны 1812 года для военных целей, хозяева догадались, как на столь огромных площадях зарабатывать деньги. А то ведь сплошные убытки несли.

Там я дала взятку шалью и двадцатью рублями, чтобы закрепили за мной центральное место. После чего выдохнула облегченно. Осталось придумать, как выделить место среди прочих. Наверняка коллеги завесят своим товаром все вокруг. А мне надо придумать такое… Чтобы издалека привлекало к себе внимание.

Ничего, пороюсь в памяти, придумаю, чем удивить заезжую, да и местную публику.

Абрикосов проводил меня до дома, пообещав уже завтра занести письмо для своего знакомого в Новгороде.

А я села думу думать. С одной стороны, меня тянуло вернуться, одно любопытство в отношении череды убийств чего стоило. Кто он? Поймали ли? С другой… Мне вроде как уже и не хочется иметь дела с Новгородом. Я и из дома до самых жирных покупателей дотянусь. Но оскорбленное самолюбие требовало, вопило о том, что надо новгородцев наказать. Прорваться к ним на рынок, представить свой товар, да так, чтобы все ахнули. А потом можно и поворачиваться к ним спиной. Но наказать надо!

Переспала я с этой мыслью и решила ехать. У меня все равно дел в Москве нет. Работникам задание дала, пока я буду в разъездах, они пошьют первые образцы. А если останусь, не смогу удержаться от советов, только собью им весь настрой.

Еще раз просчитала все по срокам — укладываюсь, если выезжать завтра-послезавтра, с запасом. Мне, по сути, лишь приехать, познакомиться с Николаем, попросить его замолвить обо мне словечко, и можно возвращаться.

Хотя нет. Нужно зайти в галерею к его светлости, просто пройтись по залу, посмотреть картины, я плохо их разглядела в прошлый раз. А после можно и возвращаться. Двух дней на все про все будет более чем достаточно.

— Не езди к ним, матушка Авдотья Никифоровна! — взмолился Авдей, стоило мне поделиться с ним своими планами. — Гнилой народец, ненадежный. Ну что вам от них? Давайте лучше еще разок до столицы прокатимся.

— Непременно прокатимся. Но здесь такое дело… В общем, должок у новгородцев передо мной, и пока я его не получу, спать спокойно не смогу.

Авдей понял, что я имела в виду, и опустил голову, соглашаясь.

— Организуй поездку, много шалей не бери, по одному образцу от всех, этого достаточно, — дала я ему поручение.

Следующий день я отвела на подготовку. Вернее, на приятное времяпрепровождение в бане, а на следующий день поутру мы рванули в Новгород.

Мы приехали под вечер и остановились в том же доходном доме. И, что странно, едва я в сопровождении Авдея вошла в двери холла, как лакей, а он несомненно узнал меня, начал испуганно озираться, глаза его забегали. Да что это с ним? Расставались мы приветливо, я сунула ему в руку деньгу, так принято.

А в остальном дом жил обычной жизнью. Сновали служанки, молодые девушки, гостей, правда, поубавилось, но в целом я не заметила панической атмосферы.

— Милейший, определи мне покои, а моему работнику комнату, — сунула я лакею в ладонь пару монеток.

— Да, сударыня, — почтительно поклонился он.

— Как вижу, успокоилась жизнь у вас. — Я обвела взглядом мирную обстановку в холле. — Убийства прекратились?

Лакей испуганно глянул на меня, потом оглянулся по сторонам и быстро перекрестился.

— Вторая неделя как. Сам Спаситель заступился за нас.

— Слава Богу, — перекрестилась и я и присела в кресло неподалеку в ожидании, пока меня проводят.

Затем были: горячая ванна, ужин — я заказала в покои, усталость дала о себе знать, — и здоровый крепкий сон.

Утром, на завтраке, я осведомилась, где мне найти купца Николая Пустовалова, торгующего сладостями. На этот раз меня приветствовал мажордом, он сам так представился, и это было первое наше знакомство. Не иначе, прониклись новгородцы уважением к московской купчихе.

Николай Васильевич подробно рассказал, где проживает купец Пустовалов и как до него пройти.

Подхватив Авдея, я первым делом направилась в Софийский собор. Попросить помощи и заступничества святых угодников, а уж потом отправилась на поиски Николая Пустовалова.

С поддержкой Абрикосова желание доказать свое право на торг на новгородской земле вспыхнуло во мне с новой силой. Я не столько жаждала доходов, заработаю их в другом месте, как душа требовала торжества справедливости.

Дойдя до нужного адреса, я увидела добротный каменный дом со свежевыбеленным ажурным фасадом и огромную вывеску на половину стены: «Сладости от купца Пустовалова». Все это свидетельствовало о том, что дела у знакомого Абрикосова идут прекрасно.

Мой вход сопроводил мелодичный звонок колокольчика, прикрепленного к двери. Внутри до боли знакомая картина: горы пастилы разного размера и формы, сложенные пирамидками. Рядом разнобокие кувшины, закрытые сверху бумагой и обмотанные яркими лентами. Вот и весь ассортимент.

Ну да ладно, вот подружимся, и я подскажу, как разнообразить товар. Ивану Степановичу помогла, и новгородскому купцу окажу милость.

За прилавком находился молодой мужчина лет тридцати. Он расплылся в приветливой улыбке и распахнул руки как для объятий, будто всю жизнь ждал только нас.

— Прошу, барыня, отведать сладостей ароматных и полезных. Кто много скушал, тому медок не нужен.

— Доброй торговли тебе, милейший. Я вообще-то по делу. Мне бы с купцом Николаем Пустоваловым переговорить. Письмо ему привезла из Москвы, от купца Абрикосова. Дома ли он?

Подтверждая свои слова, я помахала свернутой в несколько раз бумагой.

— Как не дома. Угощайтесь, барыня. А я покамест за Николаем Евграфовичем схожу.

Он отрезал несколько кусочков пастилы, причем от разных брусков, пододвинул мне, а сам скрылся за шторкой, что прикрывала дверь.

Закинув в рот резиновую и, как по мне, не очень ароматную сладость, у Абрикосова вкуснее, я стала оглядываться по сторонам.

Помещение лавки огромное, занято наполовину, и лишь благодаря тому, что прилавки расставлены на расстоянии друг от друга, а не кучно, как это делают другие.

Свои шали я развешу по стенам, помещение враз принарядится. А у прилавка поставлю вешалку, на которую размещу товар для продажи. Места займу максимум квадратный метр, но аренду буду платить щедро. Одним словом, к моменту появления хозяина у меня уже весь план был готов.

— Никак сынок благодетеля моего, покойного Степана Абрикосова, — перекрестился входящий могучий мужик, — весточку послал?

Ростом он был с моего Авдея, да и телосложением как могучий богатырь. Руки — как два ковша экскаватора, ноги — словно две сваи. А бочкообразный живот туго обтягивал жилет.

На вид немного за пятьдесят, но борода, мирно лежащая на животе, наполовину седая, могла запросто накинуть годков.

— Доброй торговли вам, Николай Евграфович! — приложив руку к груди, я низко поклонилась ему. — Мы с Иваном Степановичем Абрикосовым познакомились на выставке в столице, с тех пор поддерживаем друг друга. Меня зовут Авдотья Никифоровна Боровикова, купчиха третьей гильдии из Москвы.

— Какая молодая, а уже купчиха. Вот как, значит, в Москве да в столице дела обстоят. А я как вернулся домой, надо признаться, боле никуда и не выезжал. Здесь дело развиваю. Заказов хватает, продажи с каждым годом увеличиваются.

Он повернулся и обвел взглядом свои прилавки.

А вот если бы посещал выставки, то осознал бы, что живет в «каменном веке» и торговля давно ушагала семимильными шагами вперед.

— Отведала я вашу пастилу. Вкусноты необыкновенной.

Для придания своим словам весомости я облизнула губы. Мне это ничего не стоит, а хозяину приятно.

Затем передала ему послание от Абрикосова и принялась радостно ждать лобызаний и заверений в вечной дружбе.

Как бы не так.

Николай Евграфович пробежал глазами письмо первый раз, и приветливая улыбка на его губах померкла. А прочитав его второй раз, он глубоко вздохнул:

— Матушка Авдотья Никифоровна, как бы я хотел отплатить добром за добро Абрикосову! — горестно покачал он головой.

Я заметно напряглась.

— Степан мне как отец родной. Он ведь меня, нищего и побирающегося, пожалел, приютил у себя, работу дал, кормил сытно. Все помню и на смертном одре буду вспоминать доброту его. Всему, считай, научил, еще и денег дал, чтоб домой вернулся да здесь свое дело открыл. Почитай, все это, — хозяин повел рукой, — стараниями благодетеля моего и создано. Со святыми упокой Господи душу его, — перекрестился он в конце речи. — Но, сама посуди, места у меня маловато.

Я было открыла рот, чтобы поделиться своими соображениями, как Николай Евграфович меня остановил вытянутой вперед ладонью.

— Но я тебе помогу. Не откажу. Прямо сейчас напишу записочку Киприану Савельевичу, мы с ним дюже дружны. За тебя слово замолвлю и попрошу помочь как себе.

И не дожидаясь моего ответа, он ушел. Вот те на! Но, может, он решил, что товар у нас настолько различается? Может, Киприан Савелич тканями торгует, и мне сподручней у него угол снять? До конца не понимая ситуации, я продолжала лелеять надежду.

Но у следующего купца все повторилось. Он с жаром рассказывал, какой великий человек Николай Евграфович Пустовалов и как много он гордится дружбой с ним, но местов в его сапожной лавке нет. А вот у купца Игнатия Ивановича точно есть. Он сейчас ему записочку слезную напишет, попросит за меня и разом устроит мои дела.

Гоняли эти пройдохи меня по всему Новгороду. Но, надо признаться, что не хамили, а лишь использовали в качестве мяча, передавая пасы друг другу.

А под вечер злая, измученная на выходе из очередной лавки я нос к носу столкнулась с полицейскими.

— Авдотья Никифоровна Боровикова?

— Да.

Откуда они имя мое знают?

— Следуйте за нами.

Взяли меня и Авдея в коробочку люди в форме болотного цвета.

— Объясните, что происходит?

— Не нужно сопротивляться, — с угрозой произнес тот, что, похоже, был среди них старшим.

— Да я даже не думала, но в чем дело?

— В участке вам все расскажут.

Понятное дело, мы с Авдеем подчинились, и я больше не задавала вопросов. А сама безуспешно пыталась разгадать причину нашего ареста.

Странная, нелепая ситуация. Но ничего, успокаивала я себя. Сейчас придем в участок, там я покажу свои бумаги, объяснюсь со стражами порядка и вернусь в доходный дом.

Но почему так много зевак вокруг? Все, от мала до велика, побросали свои дела, остановились и показывали на меня пальцем. Кто-то даже плевал себе под ноги, а в мою сторону грозил кулаком.

Не иначе, массовое помутнение рассудка накрыло новгородцев. Другого объяснения я не находила.

Завели нас в грязное, прокуренное помещение полиции, судя по вывеске. Полы настолько грязны и заплеваны, что подошвы туфель прилипают к ним. Потрескавшиеся от старости и отсутствия ремонта зеленые стены. В качестве украшений на них расположены портреты видных государственных деятелей, плохо различимые под толстым слоем сажи и грязи. А вонь… К махорочному дыму, настолько терпкому, что заслезились глаза, примешивался запах немытых тел, ваксы и еще какой-то совершенно противной кислятины. Просто фу!

Нас с Авдеем отвели в подвал, он оказался еще грязнее, но воздух тут был посвежее. Нет дымовой завесы, правда, и притока свежего воздуха тоже нет.

А затем бесцеремонно толкнули нас в камеру. Открыли дверь, сделанную из толстых арматур, и толкнули в спину. А потом закрыли на замок и ушли.

— Что вы себе позволяете! Я купчиха третьей гильдии! Требую немедленно объясниться передо мной!

Я орала во все горло и толкала железную дверь, пыталась создать побольше шума.

— Не ори, барыня, не зли их. Не то вернутся и отходят дубинами да хлыстами всех.

А? Мы с Авдеем здесь не одни? Я обернулась на голос, который доносился из дальнего темного угла.

Подошла ближе, пригляделась. На лавке, похабно раскинув колени, лежала на спине девица или молодая женщина. Вокруг головы обернута алая лента, на руках черные перчатки в сеточку, правда, местами порванные, платье красного цвета с черной окантовкой. На ногах чулки, подвязанные лентами чуть выше колена. Представительница древнейшей профессии. От нее следовало держаться подальше, сифилис еще не научились лечить, а нелеченный, он приводит к поражению головного мозга и другим неприятным вещам.

— Нас сюда кинули, не объяснив причин.

Я решила хоть как-то оправдать свое шумное поведение перед женщиной.

— Так весь Новгород судачит про убийцу из Москвы. Приехала, шум навела во всех лавках и на ярмарке, а когда отказали тебе, начала злость срывать на девках. Скажи, что не так было?

Женщина рывком соскочила с лавки и резко подалась ко мне.

Сифилис — как он распространяется? Только через слизистые? А если воздушно-капельным?

И только через минуту, когда страх заразиться смертельной болезнью отступил, до меня дошел смысл сказанных ею слов.

— Повтори. — Я не верила своим ушам.

Женщина уже более спокойно повторила, а потом и вовсе уселась на лавку, широко, опять же, раскинув ноги, еще и подол платья задрала, бесстыжая.

— А какая связь между отказом и убийствами?

Я искренне не понимала, поэтому решила уточнить.

— Обозлилась ты, барыня. Купцы все в голос свидетельствовали, что ты грозила их покарать. Но, видать, передумала и сорвала злость на девках.

— Да зачем мне это надо? — задохнулась я от негодования.

До меня постепенно начала доходить вся патовость ситуации.

Как я всему Новгороду смогу доказать свою невиновность? Авдей самолично был на местах убийств. Все видел и мне рассказал. Его наверняка там приметили и опознают, в случае чего. А он мой работник, вот и вся доказательная база.

— А это ты следователю будешь рассказывать, — ехидно огрызнулась баба.

— Послушай, как там тебя…

— Верка-красавица.

— Послушай, Верка. Я уехала из Новгорода полторы недели назад.

— А вот ты уехала, и убивать перестали. Все сходится. Неужто местные кто на такую дичь отважится.

— Да как ты не поймешь, не справиться мне с человеком, пусть женщина, но она же сопротивляться станет.

— Вон какой у тебя помощничек, — кивнула Верка на Авдея. — Он держал, а ты душила.

Это конец. Если бы судилище было справедливым, я уверена, что смогла бы оправдаться, но если даже проститутка заведомо видит во мне убийцу… Здесь мне никто не поможет.

Оглушенная новостями, я присела рядом с Веркой на лавку и опустила голову на руки. Вот и наказала я новгородцев. Но до чего гнилой народец оказался. Да как так можно? Ладно, отказались в торговлю свою пускать, но зачем обвинять в убийствах? Кстати, что за них полагается?

— Вздернут тебя и дружка твоего на городской площади. А може, тебя пожалеют и в Сибирь на рудники сошлют, — пожала плечами Верка.

Все одинаково смерть. Быстрая или мучительная, медленная.

Вот тебе и вторая гильдия, Авдотья Никифоровна. А главное, высшие силы даровали бесценный шанс прожить вторую жизнь, а я так нелепо, глупо им распорядилась. Вот о чем я сокрушалась больше всего.

— Ты покайся, раздай свое состояние бедным, може, и жизнь тебе сохранят.

Верка по-бабски как будто жалела меня.

Состояние! У меня же есть деньги!

Я соскочила с лавки и ну ходить кругами по камере. Итак, мне нужен план своего спасения. Первое — послать весточку знакомым купцам в Москву. Попросить их нанять лучших адвокатов. Денег пусть не жалеют.

Самой твердо стоять на своем — я купчиха, а не убийца. Только как это доказать, если весь город уверен в обратном…

И Авдея подвела, ох, как же я его подвела.

Вновь я упала на лавку и начала раскачиваться из стороны в сторону, схватившись руками за голову.

А что будет с Лизой? На ее образование и воспитание нужны деньги. А у меня наверняка все конфискуют. Получается, и Гришу я подвела.

Уже в сумерках — я и пореветь успела, и похоронить себя, и вновь возродиться — дверь камеры открылась, и прямо на пол поставили кувшин, тарелку с серыми лепешками и ведро.

— Ужин подоспел, — оживилась Верка. — У меня свой кувшин припасен, сейчас воды себе отолью, а остальное ваше. И лепешка моя.

После всех манипуляций она устроилась рядом и смачно начала есть.

Я не двинулась с места.

— Барыня, поесть вам надо, — Авдей впервые после заточения подал голос.

— Ешь ты. Я только попью.

Всю ночь я просидела, навалившись боком на стену. В голове не укладывалось чудовищность ситуации, в которой меня угораздило оказаться. Да еще и Авдей. У него же семья, дети…

Я толком не спала, голова чугунная, мысли только о том, что загубила свою жизнь и всех вокруг подвела.

Да еще Верка, развалившись на лавке, храпела так, что пыль сыпалась с потолка. Где тут уснуть? Авдей устроился на соломе в углу, но, судя по тяжелым вздохам, тоже не спал.

А едва забрезжил рассвет, как дверь распахнулась, и охранник скомандовал:

— Купчиха, на выход!

Ноги одеревенели, и лишь приложив усилие, я смогла подняться с лавки. В голове плыл туман, и болью билась одна мысль — мне нужно послать весточку своим, а пока подчиниться судьбе, но твердо стоять на своем: ни я, ни Авдей не причастны к убийствам.

Хромая не хуже Дуси, я все же выпрямила спину. Я купчиха из Москвы, за мной правда, и докажите мне обратное. Интересно, есть ли здесь презумпция невиновности?

— Ты, тоже на выход, — ткнул плетью надсмотрщик в Авдея.

Хм… Нас вместе будут допрашивать? Как организованное бандформирование?

С другой стороны, мой работник сейчас единственный, кто не желает мне зла и в силу возможностей поддерживает. Его присутствие придаст мне сил, к тому же я не буду переживать, что, пока со мной беседуют, из него выбивают показания.

— Говори только правду, — шепнула я ему на выходе и вышла в коридор.

После бессонной ночи едкий дым грыз глаза и вызвал слезотечение. В носу защипало. Держаться. Нельзя показывать им слезы — сочтут за слабость и признание вины. А я ни в чем не виновата!

Я выпрямила до хруста спину, развернула плечи, повыше вздернула подбородок и, как по горящим углям, пошла на эшафот.

Провели нас на второй этаж и остановили у третьей от холла двери.

Тюремщик кулаком постучал, прислушался, а потом распахнул перед нами дверь.

— Ваше благородие, купчиху привел.

После чего кивнул мне — дескать, заходи.

Шагнув внутрь, я оказалась в большом кабинете с невыносимо зеленым цветом стен. На противоположной стене два окна, занавешенные серыми или грязно-зелеными шторами. Не разобрать, да еще глаза слезятся. Возле окон стоит массивный стол, за ним восседает усталый мужчина лет пятидесяти. Неопрятные пышные усы с проседью, оспенная кожа на лице цвета стен.

Стол завален бумагами и книгами, полный беспорядок. Вдоль стен слева и справа шкафы, между окнами, за спиной хозяина кабинета, портрет императора.

— Садитесь, — низким голосом предложил полицейский и показал на стул, что стоял напротив его стола.

— Благодарю вас.

Я слегка склонила голову и присела на стул. Ноги не держали.

Образовалась тишина. Мы с хозяином кабинета сверлили друг друга взглядами, пытаясь разгадать, что скрывает противник. А я и вовсе решила не начинать речь первой. Пусть начнет он, и в зависимости от вопросов, от тона разговора я буду давать пояснения.

— Знаете, почему вы здесь? — сощурился полицейский.

— Нет. Арестовали на улице, кинули в камеру и ничего не объяснили.

— А Верка-красавица? У нее язык без костей, неужто смолчала? — усмехнулся он.

— А при чем тут Верка? Она такая же арестантка, как и я.

— Ну да, ну да… — молвил собеседник и опять замолчал.

Я тоже молчала.

Полицейский глубоко вздохнул и наконец начал говорить:

— Убийца у нас завелся и, что странно, начал безобразничать, едва вы появились в Новгороде. Да еще и купцы все в один голос утверждают, что вы им грозили расправой.

Сказал, прищурился, не сводя с меня глаз.

— Меня зовут Авдотья Никифоровна Боровикова, двадцати пяти лет, купчиха третьей гильдии из Москвы. После кончины мужа переняла его дело по производству шалей и продолжила. Веду все сама. Вот мои документы.

Я достала гильдейское свидетельство, паспорт и, привстав, положила перед полицейским.

— В последние полгода я стала замечать спад в продажах, Москва насытилась моим товаром. Поэтому пришла к решению, что надо расширять свое дело на другие города. Выбор пал на Петербург и Великий Новгород. Именно в такой последовательности.

Дальше со знанием дела я рассказала про свои поездки. А когда речь зашла о Новгороде, старалась давать оценку действиям местных сухо, не пересказывая их надменный вид и оскорбления, что нанесли мне. Про убийства смолчала. Я купчиха, и мое дело — торг, а с остальным пусть полиция разбирается.

— А про убийства? — не отступал полицейский.

— Что про убийства? — ответила я вопросом на вопрос.

Пусть озвучит свои обвинения, а то все ходит вокруг да около. Ждет, когда сама признаюсь? Ага, щас!

— Что знаете про убийства?

Ишь, как обтекаемо. И на меня перстом не указывает, а все одно будто бы обвиняет.

— Едва я прибыла в Новгород первый раз и заселилась в доходный дом, как случился пожар в галерее князя Буржуа, что расположена напротив. А у нас, москвичей, после войны 1812 года особое отношение к пожарам.

Намекнула, да что там, прямым текстом указала на то, что именно от нас пошла победа в войне. А то возомнили о себе много.

Полицейский поморщился от моих слов, словно от зубной боли. Это почему он так? Победа воодушевила всех, независимо от социального статуса. Каждый в империи гордился ею.

— Оставаться дома я не смогла и вышла на улицу, где на противоположной стороне собирался народ и тушил пожар. Кстати, мой Авдей принимал в этом активное участие, спросите у кого хотите, все подтвердят.

— Да хватит уже про тот пожар, — отмахнулся полицейский.

Ах, так это он от упоминания пожара в галерее морщится. А почему?

— Вы выяснили, кто поджог?

Понятное дело, что он не расскажет, но палкой ткнуть мне никто не запрещает.

Полицейский помотал головой из стороны в сторону. Разгильдяи, нет чтобы делом заниматься, они в услужение дурным купцам подались. Тьфу.

— Во время тушения пожара Авдей познакомился с местными, которые впоследствии и сообщили ему про убийства. А он — мне. У нас в Москве такого отродясь не случалось, чтобы каждую ночь женщин убивали, — не удержалась я от едкого замечания. — Оттого я немало удивилась, а не добившись результата, вскоре вернулась домой, в Москву.

— А сейчас зачем вернулись?

— Купеческая гордость. — Я вскинула повыше подбородок. — Не с первого раза открываются двери, а подчас и не со второго. Я привезла рекомендательное письмо от московского купца Абрикосова к местному купцу Николаю Пустовалову, с просьбой оказать мне содействие в делах. Вот за этим занятием меня и арестовали. Ничего не успела.

Вот сейчас я все о себе поведала. Слово за полицейским. Пусть рассказывает свою версию событий.

— Значит, с ваших слов выходит, что прибыли вы к нам исключено по делам торговым? — уточнил полицейский.

В ответ я со всем красноречием заверила его в этом. Добавив, что вскоре в Москве состоится выставка в Манеже, на которой я уже купила место. Там представлю новые шали, в расчете на самого придирчивого покупателя. В надежде взять еще награду. Ведь чем именитее мой товар, тем выше цена за него, да и мне почетнее.

Но мы с полицейским словно на разных языках разговаривали. Я делала упор исключительно на торговых своих делах, а он все время возвращался к убийствам.

— А почему вы все время меня про убийства спрашиваете?

Я была совершенно вымотанной. Давайте закончим допрос, и я пойду отдыхать да обмозговывать услышанное.

— А как не спрашивать, если с вашим появлением они начались? Вот вы вернулись, и сегодня нашли очередной труп.

— Сегодня? — ухватилась я за слово и подалась всем телом вперед. Это может быть моим спасением, ведь всю ночь мы с Авдеем провели в застенках.

— А как все гладко складывалось… — с досадой отвернул голову полицейский, и я поняла, что мы с Авдеем оправданы.

Жизнь, с которой я уже начала прощаться, как резкий удар по голове, вернулась и наполнила меня невероятными силами, стремлениями, надеждой и верой. Жить! Я буду жить, и никто по моей вине не пострадает. Это ли не чудо?

— Значит ли сие, что я свободна? — как ни храбрилась я, а голос дрожал.

— Да, это так. Но мой вам совет, не задерживайтесь в Новгороде. Простой люд слеп в своем гневе. Уезжайте и… не возвращайтесь впредь.

— В этом можете не сомневаться.

Сегодня… Нет, надо выспаться и смыть с себя тюремную грязь. А одежду я выброшу, чтобы не напоминала о чудовищном происшествии. Сегодня сил уехать уже не осталось. Завтра же с утра рвану домой, в Москву, и более никогда ноги моей не будет на этой дурной земле.

Я поблагодарила полицейского, просто так, его заслуги в моем освобождении не было. Но с другой стороны… Мог бы всех «собак повесить» на меня и все же казнить. Вот, пожалуй, за это и благодарила, что не пошел на сделку с совестью, прислушался к гласу разума и устоял перед соблазном получить очередной орден, или что ему полагается за раскрытие столь громкого дела?

— Вам дадут сопровождение, но только до доходного дома.

Полицейский на прощание кивнул и устало растер ладонями лицо. Ему, по всей видимости, предстояло начинать расследование сначала.

Я пожала плечами. Спасибо, конечно, но у меня есть Авдей. Да и прошлый день я без происшествий передвигалась по улицам Новгорода. Что со мной может случиться сегодня? Как же я заблуждалась в тот момент.

Поняла это, лишь выйдя на залитое солнцем крыльцо полиции. Здесь уже собралась ватага зевак.

— Вот она, убивца! Небось взятку дала, ее и выпустили! — все громче доносилось со стороны улицы.

— Не задерживайтесь, проходите, — бесцеремонно толкнули меня в спину.

В сопровождении двух полицейских мы с Авдеем двинулись в сторону доходного дома. От свободы ли, или бессонная ночь сказалась, я не догадалась взять извозчика. Что было крайне опрометчиво, потому что полицейский оказался прав. Ярость народа переходила в реальные действия.

В нашу сторону летели камни и проклятия. А на подходе к дому и вовсе дорога оказалась перегороженной крепкими мужиками с дубинами в руках.

— А ну, разойтись! — закричали полицейские и вытащили кнуты из-за ремня.

Да только ни один мускул не дрогнул на лице тех, что стояли стеной напротив.

— Шли бы вы своей дорогой, ваше благородие, — легонько ударяя дубиной по ладони, посоветовал один из мужиков, — обратно в управу. Мы сами здесь разберемся.

Их человек шесть. Нас, включая Авдея, трое. Исход стычки заведомо ясен. Будут мое бездыханное тело до утра таскать по мостовым Новгорода, да так, что затем никто опознать не сможет.

— Всем по десять кнутов! — скорее от безысходности орал полицейский. Да только услышали ли его?

Нас разделяло шагов двадцать, до спасительно крыльца еще двадцать. Я добежать не смогу. Да и Авдея на растерзание слепой толпе не оставлю. А толпа между тем прибывала. Вот уже нас и окружили. Но самое жуткое, что мужики, недобро улыбаясь, медленно двинулись в нашу сторону.

Толпа слепа. Коснись разговора с каждым из них один на один, я наверняка могла бы оправдаться. Но не сейчас. Эти уже все решили и жаждут лишь моей крови. Они вынесли приговор и приступают к его исполнению.

Господи! Для этого ты послал мне освобождение в полиции, чтобы бросить на растерзание разъяренной толпе?

Я не видела выхода, поэтому взмолилась неистово, настолько яростно, как никогда прежде.

И когда я уже прощалась с жизнью, потому что кричать, умолять одуматься было бесполезно, убийцам до нас оставалось не более пяти шагов, и они ускорили ход. Как раз в эту минуту в толпу врезались двое всадников.

— Не сметь! Разойтись! — орал один и направо и налево наносил удары хлыстом.

Второй просто бил куда придется: по лицам, головам, спинам — и только выкрикивал ругательства, сопровождая ими каждый свой удар.

— Дуня, бегом в галерею!

Надо ли говорить, что я открыла рот от такого обращения? Так ко мне давненько уже никто не обращался, включая домашних.

Я сморгнула оцепенение и наконец разглядела в одном из всадников князя. На лице звериный оскал, одной рукой он направлял коня, который высоко задрал морду и, кажется, кусал кого попало. В другой руке у князя была плетка, которой он, не щадя ни мужиков, ни подростков, раздавал удары. Только свист, звук удара, болезненный вскрик, и снова свист.

Но вмешательство князя сработало как спусковой крючок, и окровавленная толпа кинулась на меня.

— В галерею! — Авдей схватил меня за локоть и, расчищая свободной рукой проход, потащил на противоположную сторону улицы.

Видимо, нападавшие такого не ожидали, потому что там было совершенно свободно.

С поддержкой полицейских нам удалось вырваться и, не помня ног под собой, рвануть в галерею. Следом в распахнутые двери заскочили, прямо верхом на лошадях, князь с тем, вторым. После чего привратник захлопнул двери и закрыл их, вложив огромную балку на скобы.

Я привалилась спиной к каменной спине. Спасена! Надолго ли?

Князь, спешился, кинул уздцы привратнику и, проведя рукой по роскошным волосам, направился ко мне.

— Вовремя мы с Виктором подоспели, — самодовольно заявил он.

— Не передать словами, как вовремя. Наверняка меня бы к этому моменту уже убили.

Как могла, я изобразила поклон. Руки дрожали, одна перчатка потерялась, на подол платья в пылу бега кто-то наступил, и на талии образовалась неприличная дыра. Кружевом по низу платья словно стая котов играла. Меня била дрожь. Нет ничего хуже, чем попасть под гнев неуправляемой толпы, верная погибель. И лишь вмешательство князя спасло меня. Только вот на какой срок?

— А дальше что?

Это меня интересовало больше всего в текущий момент.

— Поднимут мой гарнизон, до него полчаса езды. Я, помимо прочего, штаб-офицер, — лихо прищелкнул каблуками князь. — Затем разгонят толпу, и мы спокойно покинем галерею. Уверяю вас, здесь мы в полной безопасности. Я строил ее по типу крепости, и вот надо же такому случиться — пригодились стены, — он погладил рукой в окровавленной перчатке камень.

Уф, я выдохнула тревогу. Гарнизон — это ведь много солдат, да? Наверняка они справятся. А дальше… Придумаю, как выбираться из города. В конце концов, попрошу князя сопроводить меня до выезда. Помог один раз, не откажет и второй. Наверное.

— Вы ранены? — спохватилась я, заметив кровь.

— Чужая, с плети стекла.

Князь перевел взгляд на перчатку, а потом и вовсе снял ее и отшвырнул в сторону. И правда, его ладонь мраморной белизны оказалась неповрежденной.

Чего не скажешь о роскошном сюртуке, расшитом золотом. Правый рукав держится «на сопельке». Петлицы на груди болтаются, подобно бахроме на моих шалях. Узкие брюки в тон сюртуку заляпаны кровью, а с одного боку прорваны.

Я глянула на остальных, все мы выглядели как после знатного боя. У Авдея на скуле расцветал синяк. Но вместе с тем мешок с моими шалями он крепко прижимал к телу. Сберег.

— За что вас так? — окинув меня взглядом, поинтересовался князь.

Тяжело вздохнув, я рассказала ему про убийства и поклеп со стороны местных купцов.

— Узнаю своих горожан! — весело рассмеялся князь. Мне бы каплю его радости. — Народ темный, прошу их простить, — приложив руку к груди, он слегка поклонился.

Очередной удар в двери заставил меня подпрыгнуть на месте.

— Не волнуйтесь, сударыня. Здесь мы в полной безопасности. Жаль, нечем отметить это событие, — оглянулся князь по сторонам.

От его слов веяло силой и уверенностью. Да и страхи остались позади. И спустя минут пятнадцать после того, как мы осмотрели друг друга и убедились, что, кроме порванной одежды и пары ссадин, никто не пострадал, мы пустились гулять по галерее.

Князь оказался превосходным собеседником. Легким, шутливым и очень внимательным. Невероятно приятный мужчина.

И тут случилось странное. Авдей замер возле одной из картин, хватая воздух ртом. Буквально остолбенел. Даже поднял руку и пальцем указывал на нее. Чем привлек наше с князем внимание. А едва я взглянула на картину, как в буквальном смысле открыла рот.

На ней была изображена женщина, сидящая на земле и привалившаяся к стулу, вернее, одной рукой его обнимавшая. Ноги вытянуты.

Я перевела взгляд на полотно рядом и непроизвольно закрыла рот рукой. Здесь женщина перегнулась через ограждение набережной. На третьей картине женщина сидит, облокотившись спиной на дерево.

И на всех картинах в нижнем правом углу подпись: «О. Никс».

— Вот и я не могу понять свои ощущения, — из-за моей спины подал голос князь. — Вроде бы простой сюжет, я бы даже сказал — мазня, но притягивает внимание, не отпускает…

Картины, на мой взгляд, были вполне неплохи. Цвета подобраны гармонично, линии плавны, сюжет прорисован до последнего штриха. Но имелся нюанс. Крайне редко на полотнах изображали простых людей, а тем более женщин.

Дело в том, что художники зарабатывают на жизнь, рисуя картины, поэтому предпочитают рисовать портреты тех, кто способен заплатить за это. Ну или пейзажи, сцены сражений, но и это на заказ. Сами посудите, краски стоят отнюдь не дешево, плюс кисти, холсты, а самое главное — время.

Этот же неизвестный Оникс рисует исключительно простых женщин, которые точно не могут оплатить его услуги. Значит, что? Неужели князь заказывает на свои деньги ему картины? Они что, знакомы? Поддерживают отношения?

— Вы знаете этого художника? — скорее прошептала, чем сказала я.

Горло сдавил спазм.

Бессонная ночь в камере, избежание смертельного приговора, нападение толпы, а сейчас еще и это. Последний раз я испытала подобный шок, когда я очнулась в этом мире. Голова наотрез отказывалась соображать, и еще убийственная усталость. Ноги буквально вопили о пощаде и желании присесть, а лучше прилечь.

А еще лучше навсегда покинуть Новгород и забыть все, что со мной здесь произошло, как страшный сон. Возможно, лет через десять я буду вспоминать все это со смехом, но сейчас… И эти пугающие картины… В них и впрямь было нечто такое, что не отпускало, по ощущениям что-то злое, пугающее. Я пригляделась и поняла — на картинах изображены тела, а не живые люди. Кто способен на такое?

— Лично не знаком, — охотно и с легкостью ответил князь.

Судя по всему, он не лгал. Да и какой ему смысл? Он богат, титулован…

— Пару лет назад Оникс прислал свою картину с женщиной и стулом на адрес галереи и сопроводил ее письмом, что, если мне понравится его творчество, он может написать несколько полотен за умеренную цену. Ту, первую, он предложил в дар. Я, признаться, долго размышлял, повесил эту картину вначале в спальню, затем перевесил в гостиную, и все время она притягивала взгляд. Есть в ней что-то сакральное. В итоге я согласился на предложение художника, и с тех пор он высылает мне полотна, а я в ответ отправляю ему деньги. Мы сошлись на ста рублей за полотно.

Ничего себе умеренная цена…

— Значит, он не местный?

Я невольно сделала шаг от картин, настолько они враз стали неприятны. В других обстоятельствах я бы пожелала покинуть это помещение. Но сейчас вынуждена остаться рядом с этим леденящим душу ужасом.

— Должно быть, нет. Но, честно говоря, личностью автора я никогда не интересовался. Скажите, почему вас привлекли именно эти полотна?

— Они меня пугают. А еще на них изображены убийства, в которых обвиняют меня.

Князя как ушатом холодной воды облили. Легкое, игривое настроение враз испарилось, он, широко раскрыв глаза, смотрел на меня, затем перевел взгляд на картины и снова на меня.

— Но откуда?..

— Авдей был на местах двух убийств и все видел своими глазами.

Помощник к тому времени отошел на приличное расстояние и, кажется, усиленно молился, судя по тому, как часто осенял себя крестом.

— Эй ты, — обратился хозяин галереи к нему. — Это правда?

— Ваша светлость! Пусть Господь покарает меня, если…

— Оставь. Отвечай, ты видел убийства?

— Что вы, ваша светлость. Только тела… Ну, то есть наутро бывал там.

— Расскажи подробнее.

Авдей, крестясь и через каждое слово привлекая в свидетели святых угодников Божиих, пересказал князю все, что до того рассказывал мне.

Тот его внимательно выслушал, лишь изредка переводя взгляд на картины. Затем подпер рукой подбородок и некоторое время размышлял.

— Писем у меня не сохранилось, чеки, насколько помню, я отправлял в разные города. Да, это я хорошо запомнил, удивившись, что художник предпочитает переезды, а не работу в одном городе. Хм, странностей прибавляется…

После чего князь торопливо прошелся взад и вперед.

— Определенно, его следует отыскать, — подытожил он в конце.

Вот и хорошо. Ему надо — пусть ищет.

— Ваша светлость, я хотела просить вас о милости.

— Все что угодно, сударыня, вы столько натерпелись от бестолкового руководства Новгорода, от бездействия местной полиции… Если я могу хоть чем-то вам помочь…

— Можете. Помогите прямо сегодня покинуть Новгород

Домой! В Москву!

— Может быть, переночуете в моем особняке? Я гарантирую вам полную безопасность, а утром…

— Простите, но вынуждена отказаться. Так вы поможете?

— Не сомневайтесь. Прибудут солдаты, и я лично вас вывезу подальше от города, — щелкнув каблуками, склонил князь голову. — А после выпишу из столицы самых дотошных сыщиков, пусть найдут этого Оникса. Сдается мне, что в этом деле замешан не он один. Для меня отныне это дело чести.

В этот момент удары в дверь смолкли, а следом послышалось цоканье лошадиных копыт. После чего раздались крики и шум потасовки.

— Прибыло наше спасение, — прокомментировал звуки Александр Вальдемарович.

А еще через пару минут в двери забарабанили с новой силой. Но в этот раз кричали, что это солдаты. Улицу очистили, и мы можем выходить на свет Божий.

Я все же опасливо покосилась на князя. Но тот лишь кивнул привратнику, и вскоре двери распахнулись, и внутрь действительно зашли солдаты.

— Ваша светлость! — склонили они головы перед князем. — Улица очищена от зевак.

Скорее на воздух! Прочь от этих леденящих душу картин.

Даже проливной дождь мне помехой не стал.

Первым делом я оглянулась по сторонам. Вход в галерею с двух сторон надежно прикрывали пешие солдаты, а за ними конные. Горожан в поле видимости не было, но я уверена, что они затаились неподалеку. И если час назад на нас напала малая группа, то сейчас их значительно больше. В общем, надо «делать ноги».

В сопровождении князя и нескольких его подчиненных мы с Авдеем забрали свои вещи из доходного дома. Так как я платила за три дня проживания, то потребовала возврат денег за один день. Не знаю, что на меня нашло. Злоба на новгородцев, должно быть. Деньги мне отдали без разговоров.

А вот с каретой вышла заминка, никто не хотел меня везти за город. То есть за две цены охотно соглашались, но едва увидев нас с Авдеем в окружении охраны, извозчики находили нелепые причины для отказа. Гнилой народец.

В итоге князь послал в особняк за каретой, это, считай, еще час. Это время мы с ним и Виктором провели в ресторане в доходном доме. Несмотря на то, что я не ела почти сутки, аппетита совершенно не было. Я ковырялась в мясном рагу и пила травяной чай.

Князь неоднократно повторил свое приглашение остаться на ночь у него. Но меня уже начал отравлять воздух этого города. Все здесь было отвратительно и противно. Если бы не угроза жизни, я бы припустила за город пешком.

Уже перевалило за середину дня, когда наконец-то за нами явилась роскошная карета, отделанная кожей, бордовым бархатом внутри и с вензелями на дверцах. Мы с Авдеем погрузились внутрь, и тут силы меня начали покидать. В глаза словно песок насыпали, двигаться совершенно не хотелось. С головы скатилась шаль, да и пусть. Так и поеду.

— Барыня, может, стоило воспользоваться приглашением его светлости? Как бы вы не заболели.

Авдей поглядывал на меня искоса и выражал сомнения относительно моего состояния.

— Чтобы ночью в его дом ворвались с вилами и закололи нас? Ты же сам видел, какой ненавистью пропитан этот народ.

Ответом мне был тяжелый вздох. А дождь тем временем не утихал. На смену крупным каплям пришли мелкие, противные, словно пыль. От таких не спасает ни завеса, ни зонт. Подхватываемые ветром, они проникали повсюду. Ноги я промочила, пока шлепала по мостовой, подол платья холодил и без того продрогшие ноги. Единственное спасение давала шаль, что укутывала шею, плечи и все тело. Хорошее качество, мое.

С ямщиком договаривался самолично князь и, вопреки моим требованиям, расплатился с ним тоже сам. Я еле взобралась в бричку и, накрывшись еще одной шалью, свернулась в клубочек. Господи, дай сил добраться до дома!

Князь со своим отрядом сопровождал нас, по словам Авдея, еще часа два. Я этого не помню. Едва почувствовав тепло и безопасность, я провалилась в сон. Даже ухабистая дорога и дождь помеху не создали.

Добрались до первой почтовой станции, и Авдей посоветовал мне сходить в баню. Но сил совершенно не было, поэтому я напилась горячего травяного чая, переоделась в сухое и рухнула спать.

Проснулась в болезни. Горло обнесло, нос еле дышит, и мертвецкая слабость во всем теле.

— Барыня, давайте переждем пару дней здесь. Негоже вам болящей в дорогу.

Но меня словно черти гнали в путь. Домой! Там меня вымолят домочадцы, позову батюшку, пусть причастит. До открытия выставки в Манеже две недели. Одну я отлежусь, а затем с новыми силами примусь за обустройство торгового места. Вся Москва ахнет, когда увидит мои новые шали. Хочу Гран-при выставки. Доказать всему миру, а прежде всего самой себе, что могу, достойна продолжать дело Гриши.

— Нет, поедем. Дорогу я перенесу, а отлежусь дома.

Оставшиеся дни пути прошли как в тумане. Я помню, что Авдей усиленно кутал меня и плотно держал на поворотах и ухабах. Ругал ямщика и требовал ровной езды. А дождь не переставал, словно открылись хляби небесные.

Я помню, что неоднократно просила с Авдея клятву о том, что он ни при каких обстоятельствах не расскажет никому о случившемся в Новгороде. Он клялся, я проваливалась в небытие, а вынырнув, вновь брала с него клятву.

Так и добрались до спасительного дома.

Авдей на руках занес меня домой, чем перепугал всех.

— Да жива Авдотья Никифоровна, дождем примочило малость, — успокаивал он Дусю.

А дальше меня раздели, намазали вонючим жиром, одели в чистое, натянули на ноги толстые носки, на голову шапку, еще и печь затопили. Это в середине-то лета! Поправлюсь — втык дам за расточительство дров.

Сверху накрыли кучей одеял, и Дуся села рядом поить меня клюквенным морсом с медом и читать молитвы.

Духота, жара, я пыталась откинуть одеяла, но вредная старуха невозмутимо возвращала их обратно и продолжала молиться.

От бессилия я проваливалась в сон, а просыпалась от удушья.

— Пить.

Меня поили теплым морсом, и вновь продолжался борьба с одеялами и старухой. Сколько я проболела — не знаю. Но проснувшись в очередной раз, почувствовала облегчение. Стерлась грань между сном и явью. Я отчетливо поняла и осознала — где я.

— Дуся!

Я хотела гаркнуть, а из горла вырвался жалобный писк.

— Что, голубушка моя?

— Топи баню. Хочу париться. А после пусть батюшка придет — причаститься хочу.

— Никак оправилась? Все выполню, все сделаю.

— И дом проветри, душно мне.

А на следующий день я вернулась к работе.

Визит на фабрику придал мне сил. Я медленными шажками возвращалась к прежней жизни. Страшные события недавней поездки и пугающие картины словно подернулись дымкой болезни. Да, все это, несомненно, происходило со мной, но чем больше проходило времени, тем менее травматичными вспоминались события.

Чтобы окончательно избавить себя от пережитого ужаса, я представляла, что дочитала роман, перевернула последнюю страницу книги и, закрыв, убрала ее на полку. Эта история для меня закончилась, причем если отнестись к ней с холодной головой, то, по сути, я ничего не потеряла, разве что деньги. Но и здесь мое отношение было философским: спасибо, Господи, что не здоровьем. И если позволить себе мыслить совсем уж храбро, то я заплатила за крутое развлечение, дикий выброс адреналина, сравнимый с прыжком с парашютом или экстремальным аттракционом. И пусть временами я вздрагивала, вспоминая пережитый кошмар, он навсегда остался в прошлом.

И только один человек твердо знал, что это не так.

Василию Степанову, моему преданному приказчику, я рассказала «легенду», которую продумала во время болезни уже дома. Дескать, и письмо Абрикосова не помогло. Новгородцы меня долго гоняли по разным лавкам, пока наконец до меня не дошло, что это такой своеобразный способ отказа. Могу ходить еще год, но никто в городе мне не сдаст угол. Осознав это, я вернулась домой, по дороге попала под проливной дождь и простудилась. Все.

Василий обнес крепким словцом упрямцев, пожелав им хвори и отсутствие торговли, после чего показал мне шали, которые они подготовили по одному экземпляру, чтобы я могла выбрать более подходящие.

Произведения искусства! Только представьте себе золотный бархат, вышитый золотыми нитями в виде птиц и диковинных цветков, с золотой бахромой в десять сантиметров. Где они только сумели достать ткань за столь короткий срок? На минуточку, золотный бархат предназначался для королей и императоров. К примеру, трон Бориса Годунова им обшит. Причем бархат, помимо плотности, отличался необычайной легкостью.

Второй образец оказался не менее роскошен. Из нежнейшего пунцового шелка, с бахромой, оттеняющей строгую красоту рисунка. И эта ткань далеко не для всех. Именно из такого шелка изготовили платье будущей императрице Екатерине на бракосочетание с Петром Первым.

И наконец, третий образец — первоклассная серебряная парча, расшитая серебром. Нет, это не «масло масляное», как могло показаться на первый взгляд. При изменении угла света, сворачивании, перегибе на полотне утренней росой вспыхивали разноцветные всполохи всех цветов радуги. Невероятно!

Ошеломленная подобной красотой, я стояла и хлопала глазами. Гладила диковины ладонью, ощущая нежность текстуры. Даже наши шелковые шали не сравнятся с этой лаской.

— У нас после покупки этой ткани деньги остались?

— Ну… как вам сказать, Авдотья Никифоровна… — усмехнувшись, ответил Василий.

Я заметно напряглась.

— Отдали нам их чуть дороже обычного шелка. Дело в том, что купцы привезли их в Москву два года назад, в надежде найти богатого покупателя. Да не случилось. Ткани заметно поистрепались, неоднократно промокли, оттого и цена невысокая.

Я придирчиво перевернула каждый плат в поиске брака, но сколько бы ни вглядывалась, ни одного изъяна не обнаружила.

— Так мы потертые места обрезали, перелицевали и пустили на отделку наших прежних шалей, — приглаживая усы, расплылся в довольной улыбке приказчик.

Гениально! Бесспорно, у меня трудятся лучшие мастера. Помимо неимоверной красоты новинок, они изрядно украсили традиционные наши шали. Мастера своего дела.

— А много ли рулонов?

— По три каждой ткани. Из одного выходит шесть шалей, мы все вымерили.

Таким образом, я заработаю на этих восемнадцати шалях капитал, необходимый для покупки следующей партии, и не нужно будет экономить или выдергивать средства из оборота. Весьма недурно.

— Василий, с этими шалями я возьму на выставке Гран-при! Всем работникам выдам по рублю, и тебя не обижу. Все мне нравится, шейте, готовьтесь к ярмарке. И для меня сшейте шаль, я буду в ней обходить Манеж, здороваться с купцами и лично демонстрировать свой товар.

— Добро, барыня. Все подготовим в лучшем виде, и не сыщете двух одинаковых шалей.

Это правило Василий ввел не так давно. Каждый экземпляр должен отличаться от других. Отделкой, расположением рисунка или едва заметным закруглением углов, но повторов быть не должно. А уже если речь зашла о дорогущих шалях, то и подавно. Только представьте себе картину: встречаются две магнатки, и обе в одинаковых шалях. Вмиг испарится ценность, а мне, напротив, следует ее подчеркнуть. Сделать упор на то, что товар штучный.

— С Богом! — благословила я приказчика и пошла домой.

Все же какое это счастье работать дома, за стенкой. Двухминутный переход, и я в гостиной. Никаких тебе переездов, холода, тряски с извозчиками. А главное — колоссальная экономия времени.

Вернувшись домой, я почувствовала слабость. Я склонялась к тому, что причиной моей болезни явился нервный срыв. Впрочем, самое главное на сегодня я выполнила. Манеж подождет до завтра.

Осталось только послать записку к Абрикосову с известием, что я вернулась. Но мне не хотелось его огорчать. Все же Иван Степанович искренне рассчитывал на помощь Николая Пустовалова, а тот…

В итоге я переоделась в домашнее и легла отдыхать, оставив заботы на потом.

После дневного сна я проснулась еще более окрепшая.

С чего начинать? Конечно, с самого неприятного, чтобы покончить с ним и далее оно не тянуло из меня силы. Поэтому я села писать записку Ивану Степановичу. Сообщила, что вернулась в Москву, обмолвилась о минувшей болезни и предложила завтра вместе поехать в Манеж, дабы начать подготовку к выставке.

Раз уж у нас зародились дружеские отношения, то встреча неминуема. А вдвоем сподручней готовить место на выставке. Что-то Абрикосов мне подскажет, а я, в свою очередь, ему. Заодно обменяемся новостями, я ведь не знаю, чем жила Москва, пока я сражалась с новгородцами. Тьфу на них.

Отправила письмо со своим посыльным и до конца дня занималась бумагами. Вела записи в журнале, подсчитывала наличность, самое приятное в моей работе, а затем планировала расходы. Десятину сразу отложила на храм, так принято. Затем еще десять процентов на «светлый день». Черных у меня нет и быть не может.

Оставшуюся часть разделила пополам. Первая половина на закуп сырья, а вторая на жизнь и помощь многочисленной Гришиной родне.

Вернулся мальчишка с письмом от Ивана Степановича. Он пообещал прибыть за мной в десять утра, чтобы вместе направиться в Манеж. Все как я и планировала.

Управившись, сходила в баню, не париться, а лишь освежиться, поужинала с семьей и удалилась в опочивальню.

— Авдотья Никифоровна, безмерно рад вашему возвращению. Но оправились ли вы от болезни?

Утром, как и обещал, Иван Степанович явился в десять. Да не с пустыми руками, а с пакетом, свернутым конусом и завязанным алой лентой. Вот ведь, не пожалел денег на украшение. В пакете оказались конфеты, которые он готовился презентовать на выставке. Ну и, конечно, пакет мимо моего носа пошел по рукам.

Лента досталась дочери. Она крутила ее по-всякому, обвивала свою ручонку, смешно обматывала шею и в итоге обвязала голову кукле. Конфеты принялись разворачивать домашние. А завидев шоколад, налетели как саранча.

— Тьфу, с орехом попалась, — ругалась Дуся, вытаскивая из беззубого рта цельный лесной орешек. И бережно клала на стол.

— Я их издроблю и с яблоками пирогов напеку, — ладошкой подгребала их к себе Феня.

— В дороге дождем примочило, отлеживалась неделю, а сейчас на поправку пошла, — ответила я Абрикосову, потому что он с беспокойством вглядывался в мое лицо. — А вы, я вижу, времени даром не теряли? Расскажите о своих успехах? — ловко перевела я разговор на конфеты.

Иван Степанович выгнул грудь колесом и, приподнимая фантики от конфет, с гордостью начал рассказывать о своих достижениях. А ему и впрямь было чем гордиться. Сами посудите: сушеный абрикос с орехом внутри, а сверху покрыт шоколадом. Или чернослив вместо абрикоса. Изюм измельченный и перемешанный с дробленым сибирским орехом, то есть кедровым. Пастила, обваленная в кассии, дешевом аналоге корицы. Она же с бадьяном и анисом, как по мне — сомнительный вкус, но надо отдать должное изобретательности Абрикосова. А также местные травы — мята и чабрец.

С добавлением дешевых и не очень специй простая пастила превратилась в изысканное лакомство. О чем я и не преминула обмолвиться и выразить свое восхищение.

— Никогда не пробовала ничего подобного. Уверена, вас ждет грандиозный успех!

Затем разговор плавно перешел к моим успехам. Набрав в грудь побольше воздуха, я скороговоркой сообщила, что не получилось у меня сладить с новгородскими купцами, а под конец я и сама поняла, что не хочу иметь с ними дело. Иностранцы вряд ли оценят мой товар, поэтому буду расширять торговые связи внутри империи. А для этого я подготовила уникальную и страшно дорогую коллекцию шалей.

Одним словом, заболтала Ивана Степановича и сняла вопрос о торговле с новгородцами.

После чего мы поехали в Манеж, готовиться к выставке.

Там вовсю кипела работа. Мне показалось, что только мое место стояло совершенно не обустроенное. Соседи уже натягивали подобие балдахинов, вывешивали традиционно елочкой платки и шали. Купцы, поскрипывая сапогами, чинно прогуливались по рядам, глазея на приготовления соседей. Каждый считал себя самым хитрым, а свое торговое место исключительно примечательным. В общем, не видели они конкурентов себе. А зря. Я принимаю участие в этой выставке первый раз, но за время болезни продумала, чем удивить, да что уж там — убить наповал и конкурентов, и покупателей.

— Иван Степанович, а вы как намерены размещать свой поистине выдающийся товар?

Мужик он хороший, и на его счет у меня было несколько советов. Раз уж начала помогать, почему не продолжить.

— Я, Авдотья Никифоровна, задумал горы из конфет насыпать. Отдельно каждого сорту. А еще давать пробовать.

Надо сказать, что пробовать на выставках и ярмарках было принято, а кто этого не делал, тот оставался за бортом торговли. Такие правила.

— Горы — это вы умно продумали. А я бы еще наставила возле прилавков елки, где вместо иголок будут нитками привязаны конфеты. Может, кто и не протиснется к столу или постесняется, хотя наши купцы за сим не замечены, но мимо конфетной елки никто не пройдет. А можно еще гирляндами ее украсить из тех же конфет,

— Не перестаю благодарить Пушкина и Господа за наше памятное знакомство в столице. А сколько сладких елок вы бы посоветовали? И где их поставить?

Какое-то время мы присматривались и решили ограничиться двумя, с двух сторон.

— Но имейте в виду, у вас должны быть в запасе еще две, а то и четыре елки. Эти обгрызут, а новые конфеты цеплять некогда. Проще заменить конструкцию целиком.

— Ага, понимаю. — охотно соглашался со мной Абрикосов.

И оставшиеся дни мы практически не покидали Манеж, потому что дополнения, изменения требовались на каждом шагу.

Но все труды с лихвой окупились, едва генерал-губернатор объявил об открытии выставки.

Первыми между рядов пошли местные купцы. Это закономерно. Пока все торговые места оформлены в лучшем виде, весь товар в наличии, им нужно своими глазами увидеть, кто на что горазд. Подсмотреть новинки, пощупать их руками, а возможно, и купить, чтобы впоследствии скопировать и выпустить свое.

В основной массе на этой выставке были представлены товары русских производителей. Но отдельно имелись и зарубежные товары.

В обществе бытовала мысль, что Российская империя отстала от прогрессивного человечества, и нам следует непременно догнать Европу. Мысль совершенно ничем не обоснованная. Это каждый понимал, но почему-то эти разговоры были самыми популярными.

Взять, к примеру, Англию. Своего у них — только сопли под носом и непомерная гордыня. Все остальное — товары из захваченных колоний, которые они откровенно грабят. Из-за наступления моды на длинные мужские брюки большинство мелких компаний по изготовлению чулок разорились. Работники, оставшиеся не у дел, устраивали погромы более успешных коллег, а то и вовсе сколачивали банды и шли грабить на большую дорогу.

Франция. Еще десять лет назад русские солдаты дошли до Парижа, осмотрелись, и как говорится в одной известной шутке — не понравилось. Грязь, голод, болезни. Все леса вырублены еще двумя веками раньше, земли мало, оттого и есть ни людям, ни скотине нечего. Нам такого добра не надобно. Повернулись и айда домой.

Еще одни известные торговцы — гамбургские дельцы. Но они сами ничего не производили, а являлись лишь посредниками между Российской империей и остальным миром. Тоже мне предприниматели.

Вот и на выставке в английской лавке представлены хлопчатобумажные и шелковые ткани от Ост-Индской компании. Красивые, но не для сурового русского климата. А цены… Василий у меня покупает в два, а то и в три раза дешевле.

А эти косынки из дорогого кружева с рюшами? Да у меня носовой платок большего размера. Но с какой гордостью немцы презентуют их. А наши-то и ведутся, того и гляди, все глаза проглядят. Смотреть противно.

Обошли мы с Иваном всю выставку, да и направились к его торговому месту. За время подготовки сдружились еще крепче и оставили официальное обращение. Разговаривали на «ты» и по имени. Много этому способствовало, что не было между нами конкуренции.

Вот где столпотворение! Конфетные ели видно издалека, и отовсюду к ним стремится народ получше рассмотреть диковины, а то и посмеяться над непутевым хозяином: кто летом елки-то ставит? Но едва разгадав замысел, сжимали кулаки от зависти и скрежетали зубами. Уделал Абрикосов всех на выставке. Привлек к себе внимание. Даже генерал-губернатор, обходя Манеж, остановился возле конфетной ели, покачал головой и похвалил Ивана за придумку.

— Чую, Иван, получишь ты на выставке Гран-при, никак не иначе. Посмотри, как купцы твои конфеты по карманам рассовывают? Явно дома изучать будут да копировать. Это определенно успех.

— Пускай копируют, это же пробная партия была, я учел ошибки и в столицу повезу совершенно другой товар, а этим… — кивнул Иван в сторону коллег, — наука будет.

Мы весело рассмеялись и чинно двинулись к моему месту.

Я также перехитрила всех торговцев. У них как принято: чем больше товара представлено, тем богаче купец. А я пошла другим путем, рискованным, но, как показала выставка, наиболее выигрышным.

Отделала свою витрину как в ювелирном магазине. Забрала у Василия рулоны царской ткани и приказала выстлать ей свое место. При этом запретила резать ткань, и ее прикрепили к доскам посредством тончайших гвоздей и булавок. После выставки снимем, да и пустим на пошив шалей.

Так вот на этой роскоши разместили по одной шали, в развернутом виде, чтобы показать всем богатство. Царский бархат на серебряной парче выглядел как шапка Мономаха в сокровищнице Кремля. А отсутствие кучности показывало истинную ценность моих шалей.

На прилавке лежали готовые шали, а с двух сторон я поставила работников, заместо охранников, чтобы еще больше придать схожести с бесценными предметами.

Надо сказать, что далеко не все купцы оценили задумку. Кто-то откровенно потешался, мол, влезла Боровикова в страшные долги, последние деньги спустила на дорогущие ткани. Потеряла хватку, да и что с нее взять — баба, на все блестящее и яркое зарится.

А кто поумнее, те подходили и рассматривали мои невероятные шали. Подобного товара на выставке не было. Кружевные платочки я в расчет не беру.

Что касается продаж, то в первый день какой-то богатей купил аж три шали. По виду — магнат из Сибири. На каждом пальце по здоровущему кольцу с каменьями, золотая цепь для часов более напоминала якорную. Не удивлюсь, если вместо портянок у него соболиные меха.

Он шел по рядам чинно, никуда не торопился, не проявлял суеты. Окружен своими приказчиками, те зорко выглядывали новинки и подводили его для ознакомления. А позади везли тележку, в которую он складывал покупки. Вот и мои произведения искусства туда же отправились.

Выставка продолжалась неделю. И за это время, к моему глубокому прискорбию, я не заключила ни одного договора на свои дорогущие шали. Да и продала их с десяток, не больше.

Иван, в отличие от меня, распродал весь товар и признался, что сделал едва не годовую выручку. Меня же утешал тем, что нет в Москве смелых купцов, что взялись бы отвезти мои шали вглубь империи.

— Надо в столицу тебе их везти. Там оценят по достоинству. А у нас… Глушь, что с них взять.

И все без исключения участники выставки с нетерпением ждали оглашения результатов. Кого оценят золотом медалей? Кого серебром? А кому простую грамоту выдадут? Дух соперничества не искореним между нами.

Я четко понимала, что не «вписалась» в ширпотреб выставки, надо было представлять свои обычные шали, вот тогда бы имела успех. В общем, к моменту раздачи призов я поникла и совершенно не желала оставаться и лицезреть, как раздают награды другим. Но Ивана предупредили, чтобы не удалялся, и я согласилась разделить с ним триумф. В конце концов, половина его успеха по праву принадлежит мне. Этим и буду себя утешать.

Каково же было мое потрясение, когда Гран-при выставки получили двое: Иван и я. Оказывается, устроители оказались эстетами, а может, разгадали мою задумку показать, что наши шали значительно превосходят качеством и богатством иностранные.

Таким образом, триумф на выставке оправдал вялую торговлю и подтвердил мою уверенность, что двигаюсь я в нужном направлении. А что касается договоров, знать, лежит нам с Иваном дорога в Петербург.

Какими же волчарами смотрели на меня конкуренты. Впрочем, они неистово ругали и организаторов за все подряд: и позарились-то те на блеск парчи, и подмазала-то я свой приз, и не знают устроители выставки, что востребовано на рынке, и много чего, вплоть до того, что из жалости мне, как вдове, выдали приз. Мужики, а хуже рыночных сплетниц. Язык совершенно без костей.

Но мне на них совершенно наплевать. Я прижала к груди высшую награду ярмарки — бумагу, на которой было написано мое имя и выделено мое достижение. А в другой руке сжимала бархатный кошель с призом. Триста рублей серебром. У меня голова закружилась от такой суммы. Это сколько же всего я сделаю на такие-то деньжища!

И главное — теперь у меня привилегированное положение на всех выставках в Манеже. Правда, в чем конкретно это выражается, я не уточнила. Но отныне шали Авдотьи Боровиковой прогремели на всю Москву.

Задыхаясь от счастья, я поздравила Ивана. Тот лишь усмехнулся:

— В Париже за Гран-при дают несколько тысяч. Ну, да что взять с Москвы.

— Не борзей. Я вообще, глядя на свою торговлю, и на медаль-то не рассчитывала, а смотри, целый кошель серебра отсыпали!

На радостях мы завалились с Иваном в ресторан, ели и смеялись, вспоминая свои страхи и шаги, которыми шли к своим наградам.

— Сейчас в Петербург, а затем и в Париж? — подмигнул мне Иван.

— В столицу непременно, а что касается заграницы… Это тебе туда надо, чтобы собрать все награды и стать поставщиком Его императорского двора. А мои шали не оценят в Европе. Они для нашего люда и нашего климата.

— Но в Петербург-то поедем?

— Обязательно. Через пару недель. Мне надо запас подготовить, опять же этикетки переделать, и вот тогда поедем.

Своим работникам я раздала щедрые премии. Толкнула речь, что Гран-при — это исключительно их заслуга. Поклонилась в пояс и объявила, что собираюсь в Петербург, поэтому расслабляться не следует. Надо готовиться к заключению договоров и продаже дорогущих шалей.

Василию поручила подыскать ткани. Хотелось бы, чтобы по качеству они не уступали царским, но и цена бы не кусалась.

— Ты всех знаешь, поговори, может, у кого еще есть залежалый товар. Мы, конечно, можем и по обычной цене покупать парчу, но, сам понимаешь, сейчас ясности нет относительно того, как ее брать будут. А если не понравятся шали модницам? Куда девать запасы?

— Так, может, лучше вообще пока запасов не делать? Пошьем то, что есть и будем дожидаться. Если расторгуются — мы вмиг догоним.

И я согласилась с приказчиком. Деньги карман не жмут. Пусть лежат, а как только, так мы сразу.

После этого я отправилась к художнику. Следовало дополнить мою этикетку новой наградой. Парень хорошо справился с первой, да и отношения у нас вроде как сформировались, поэтому никого другого искать не стала. Позвала в провожатые Наську и направилась по известному адресу.

Художник снимал крохотную комнатенку под крышей доходного дома. Здесь у него и топчан, и мольберт, и краски — все на пяти квадратных метрах. Я объяснила ему задачу, а перед уходом, уже и не знаю, что мне в голову ударило, решила его расспросить.

— А вот скажи, Захар, если бы ты картины рисовал, ну, для галерей, то подписывал бы их своим именем или псевдонимом?

— Конечно, своим. Так повелось со времен Рубенса и Микеланджело. Картины всегда подписывают своим именем. А то подпишусь я «горшком», получу всемирную славу, а потом любой этим именем сможет подписывать свои полотна и продавать. Не, барыня, у нас так не принято.

Его ответ меня много озадачил. Почему же в галерее у князя художник подписывается псевдонимом? А может, это и не псевдоним был? О. Никс. Олег Никс. Может такое быть? Да запросто.

— А не слышал ли ты среди коллег такого художника О. Никса?

Вот дурная баба, неугомонная. Зачем мне это все?

— Что пишет? — оживился Захар.

— Простых женщин. В разных позах, то со стулом, то приваленных к дереву.

Я вспоминала картины и все пуще себя ругала за этот разговор.

— Для кого пишет?

Пришлось пересказать историю, поведанную мне князем.

— Барыня, че-то я не верю в такое. Ну, представьте, я Захар Потешный, намалевал картину, потратился на краски и холст, а потом взял и подарил ее? Мы предпочитаем найти своего заказчика и уже по его заданию писать.

Захар подтвердил, что я и без него знала. Задарма никто не работает.

— Ну, либо написать пейзаж и самолично обходить галереи, предлагать, чтобы выставили. Если повезет, то купят.

Вот и я так же поступила бы. Но никак не дарила бы картины невесть кому. И почему Новгород? Все деньги крутятся в столице. Там же и самые богатые салоны, там и связями обзаводятся. Ну или, на худой конец, в Москве.

— А может так сдаться, что художник этот не из мирских? Может, храмы расписывает, а на досуге балуется картинами?

Захар задумался, затем решительно тряхнул головой.

— Не знаю я таких, барыня. Храмы обычно монахи расписывают. Они себя Господу посвятили и не размениваются ни на что. Прежде чем к написанию иконы приступить, они пост держат, молитва с губ не сходит, и чтобы женщин в разных позах? Не, не станут себя осквернять.

Хватит! Сама себя одернула. Не мое это дело, и забота не моя. Прожила, выдохнула, надо дальше двигаться.

Я выбросила мысли о странном художнике из головы, обговорила эскиз этикетки, да и вернулась домой.

Время до поездки прошло тихо, словно всю основную нагрузку я перенесла заранее, а сейчас только собирала ниточки и сплетала их в намеченный клубок.

Шали подготовили и упаковали по три комплекта мне с собой, чисто для образцов. При появлении спроса или заключении договоров я быстренько перешлю готовые партии. Незачем утруждать себя багажом.

Что касается Авдея. Я размышляла, нужен он мне с собой или нет? В эту поездку в столицу я не планировала участвовать в выставках. Я ехала с одной целью — показать купцам, с которыми уже есть договоренности о сотрудничестве, новый товар, похвастать Гран-при и предложить им торговать еще и этими изысканными шалями. Для этого Авдей мне не нужен. Но! Одной мне ехать никак нельзя, я молодая женщина, с дорогущим товаром и деньгами. Иван не в счет, он никто мне, такой же купец. Общественность не поймет. Вот и выходило, что надо брать с собой либо Наську, либо Авдея.

Наська, она домашняя, за ней самой глаз да глаз нужен будет. А вернемся, болтать языком начнет. Мне это надо? Совершенно нет. Поэтому решено — беру Авдея. Он ведь не просто охрана, он еще и прекрасно разбирается в товаре, сможет рассказать про него красочней, одним словом продать выгоднее. А для меня это крайне важно, если не сказать — самое важное.

Относительно этикеток. Захар не подвел, я ухватила купеческую удачу за хвост, ткнув пальцем в небо, вернее, в прекрасного художника. Он изобразил на этикетке Манеж, ниже подписал, что мои шали получили Гран-при, а еще ниже изобразил медаль из Петербурга. Разделил их веточками лавра, и я осталась крайне довольна.

Расплатившись с Захаром и находясь в приподнятом настроении, я спросила:

— Ты рисуешь только котиков и собачек для продажи?

— Я могу и пейзажи, вот портреты не даются, да что с того… — Он грустно посмотрел в сторону. — Из постоянных заказчиков у меня только вы.

Жаль мне его. Я убедилась, что не пьет, договоренности не нарушает, художественный вкус имеет. Только вот не ту профессию выбрал, не денежную. Скорее всего, нравилось ему рисовать, кто-то пару раз похвалил его работы, и парень возомнил себя великим художником. Но очки разбились стеклами вовнутрь.

— Обнадеживать не стану, но поговорю со своим коллегой, возможно, ему твои услуги понадобятся.

Глаза Захара преданно вспыхнули.

— Я все могу, вот посмотрите, барыня.

Он, подскочив, принялся вытаскивать из угла рамки с натянутыми на них холстами.

Луг, небольшая речушка, за ней лесок и на горе храм. Написано очень красиво, как по мне, реалистично, сразу захотелось туда. Побродить по берегу, покормить комаров и оводов, чтобы в туфли насыпалась сорная трава и начала колоться. Ой, нет, можно я лучше в Москве останусь?

— Продай.

Повешу картину в спальне и буду «гулять», глядя на нее.

— Так забирайте, у меня их вон, полный угол.

Дурак или как? Я прочитала ему краткую лекцию, что с таким отношением к своему труду он никогда не заявит о себе в полный голос. Оставила ему пятнадцать рублей за картину, затем заказала по его эскизу этикетки в типографии, и на этом моя подготовка к отъезду закончилась.

Иван заходил редко, был погружен в свои заботы. Это у меня все готово, а ему надо и рецепты переделать, и собственно конфеты изготовить.

— Дай мне своего Авдея на выставку?

Придя ко мне в очередной раз с порога не то что попросил, взмолился Иван.

Я похлопала глазами.

— А как же твой Митяй?

Авдей самолично подобрал для Ивана толкового молодого мужика, обучил его, в перерывах между нашими «гастролями», за что получил щедрое, с его слов, вознаграждение от барина. А сейчас получается, что плохо обучил? И я вроде как становлюсь виновата в этом, потому что поручилась за своего работника, а он не справился. А я не люблю быть виноватой или тем более должной.

— Митяй умница и все может продать, даже снег зимой, а летом желтую пыль, но он у меня в лавке здесь остается. После выставки ажиотаж случился, и если я его заберу, то другие не смогут так филигранно продать залежалый товар. Это у тебя уже есть договоры со столичными дельцами, а я именно за тем и еду, чтобы их заключить. И в этом деле мне без Авдея никак не обойтись.

Иван потупился.

Ну, раз так…

— Про оплату сам с ним договаривайся. Все как всегда.

— Святая ты женщина, Авдотья Никифоровна, — без смешка поклонился он мне в пояс. — Хочешь, я в твою честь конфеты назову?

— Дунькина радость?

— Ну что так грубо… Дуняшина радость!

И мы расхохотались над предложенными вариантами названий.

Отсмеявшись, я спросила, не нужно ли ему услуг художника? Объяснила, что жалко мне Захара, и если есть реальная потребность у Ивана, то я бы их свела.

— Вот ты на выставке место арендуешь, а они все выглядят одинаково. А Захар мог бы тебе плакаты веселые нарисовать, со смешными прибаутками, типа: нет денег на мясо — съешь конфету.

— Эх, что же ты раньше не подсказала? Нам выезжать через три дня. А мысль хорошая.

— Так не последняя выставка. Ты сейчас закажи, а как вернешься — плакаты будут готовы, останется только напечатать.

— Если только так…

— И лавку свою ими обклеишь.

В общем, согласился Иван с моими доводами. Мы собрались и направились к Захару. Можно было и одного Ивана отправить, ну а вдруг я пригожусь со своими советами относительно размеров? Да и дома сидеть такое себе удовольствие. Хворь прошла, а высший приз, полученный в Манеже, звал на новые подвиги.

Мы просидели у Захара часа два, все обсудили: и размеры, и я придумала гирлянду сделать и натянуть в лавке или на выставке. Делается просто: разрисованная узкая полоса бумаги, складывается гармошкой, а затем растягивается и прикрепляется с двух концов. Дешево и нарядно.

Относительно кричалок, слоганов. Иван пообещал к завтрашнему вечеру принести несколько вариантов. Хотел с Митяем посоветоваться, что больше привлечет покупателей.

Я же себя хвалила, что парню подогнала заказчика. Впрочем, от их сотрудничества, я уверена, выиграют оба. Захар хорошо чувствует цвета, и из-под его кисти выходят замечательные эскизы. С такими не грех и в Париж податься.

А через четыре дня, раньше Иван никак не смог собраться, мы рванули в Петербург.

Есть большая разница, во-первых, с кем путешествовать, а во-вторых, с какой целью. Авдей, безусловно, надежный, уравновешенный, превосходный торговец, но увы… Он мой работник, и легкой болтовни с ним нельзя допускать. Да и он сам это прекрасно понимает, старательно держит дистанцию, постоянно обращаясь ко мне то «барыня», то «матушка», то по имени-отчеству. Это правильно, удобно, но в пятидневной дороге ужасно скучно.

Другое дело Иван. Он мне ровня, но мы не конкуренты. Удивительное дело, но мы преследуем одинаковые цели с нашей первой встречи. И если вначале казалось, что я немного его обскакала, то сейчас можно смело утверждать, что он не только меня догнал, но и, пожалуй, обошел на полкорпуса, а то и больше. Но тому есть объяснение: Ивану надо полмира объехать, завоевать кучу призов и медалей, чтобы иметь право печатать на своем товаре герб Российской империи. Такого разрешения удостаиваются только поставщики Его императорского двора. Что касается меня… Я не ставлю для себя столь амбициозных планов. Мне нужна стабильность, постоянный уровень дохода, и, пожалуй, все. Пока не придумаю, не увижу, чем разнообразить свои товары, я буду вытеснять из этой ниши конкурентов и зарабатывать на том, что производит моя фабрика сейчас. Раз в год постараюсь подкидывать новинки, но в рамках существующей концепции, никаких резких нововведений, упаси Боже. Может, выпущу линейку синих шалей с алым рисунком, пока у меня в ходу голубые — богородичные.

Так вот Иван. Он все больше мне импонировал. Веселый, умный, смелый, а главное — была в нем определенная легкость. Знаете, как бывает, вроде и собеседник старается шутить, и во взглядах вы совпадаете, а хочется пересесть от него подальше. С Иваном у меня даже мысли такой не возникало. Он прекрасный компаньон. А еще он взвалил на свои плечи все бытовые вопросы. На почтовых станциях договаривался о комнатах в первую очередь мне, а уж потом себе. О банях — а после пыльной дороги их приходилось посещать каждый вечер, — о завтраках, об обедах, одним словом, ехала я с ним как настоящая барыня.

У моего Авдея, правда, забот прибавилось. Ему всю дорогу следовало присматривать, придерживать, приглядывать за двумя товарами. Мои шали уместились в сравнительно небольшой мешок, а вот Иван набрал товара с запасом, чтобы хватило и на выставке поторговать, и взятки раздать, и в качестве образцов раздать будущим компаньонам. Но Иван отличался широкой русской душой и щедро оплачивал Авдею его труды. Тот даже вскользь проговорился, что если так и дальше пойдет, то к зиме перевезет семью в новый дом. Понятно, что продаст ту половину, которой сейчас владеет, добавит денег, возможно, и у меня в долг попросит, я, впрочем, не откажу. Таких золотых работников следует поощрять. И очень хорошо, если он станет мне обязан, это гарантия, что не переманит его никто другой.

Таким образом, дорога для меня обернулась легкой прогулкой. А может, я привыкла?

В Петербурге мы остановились все в том же доходном доме. Авдей под крышей, где сдавались самые дешевые комнаты, но и тут Иван вызвался оплатить его проживание. Я не возражала. Мы же с ним арендовали комнаты на третьем этаже. Отмылись отдохнули, а утром Иван с Авдеем умчались на выставку.

И тут я столкнулась с проблемой. Одной мне на улице появляться нежелательно. Несмотря на траурную одежду, я молодая женщина и должна всегда находиться в сопровождении служанки, компаньонки или охранника, каковым и был мой Авдей.

В столице, конечно, нравы более вольные, чем у нас, но, сказать честно, я и сама побаивалась неприятностей. Хватило мне встречи с Пушкиным, да и передряги в Новгороде свежи в памяти.

Но была еще одна проблема, которую я упустила из виду. Не предупредила своих компаньонов о приезде и о том, что хочу повстречаться. Мы держали связь так: я высылала им товар, они мне деньги. Товар поступал в их торговые точки, адреса я знала. Деньги — мне домой. Но мне нужны сами купцы, чтобы переговорить, показать товар, договориться. А как их искать? Разумно полагать, что можно взять адреса в их лавках, и я не сомневалась, что мне их дадут. Но дальше следовало нанести визит домой, оставив карточку, — и это я не предусмотрела. Да и сразу не примут. Следует загнуть уголок карточки, что означает — принесла лично. Передать со слугами информацию, где остановилась, и ждать, когда купцы выберут время и приедут. Или, опять же, пришлют письмо с приглашением к ним домой.

Это означает — гонять весь день по городу на пролетках. Нет. Одной никак нельзя.

Я спустилась к управляющему, в двух словах обозначила свою проблему, и Денис Савельевич меня обрадовал:

— Вы можете за плату взять с собой провожатую. Такие услуги мы оказываем своим постояльцам.

— Давайте, — я с радостью ухватилась за его предложение.

— Семь рублей в день, — с поклоном предупредил управляющий.

Ну что же, на одном, проживании Авдея, я сэкономила, а на другое придется потратиться. Но в целом сальдо сошлось.

Вопрос с визитками я решила своеобразно. По дороге зайдем в лавку, и я куплю бумагу и писчие принадлежности, так называемый дорожный набор. А по приезде в дома купцов буду писать короткие записки и передавать слугам. Но на будущее закажу эскизы у Захара, с вензелями и изображением наград, напечатаю и буду раздавать визитки.

Спустя полчаса я уже покидала доходный дом в сопровождении Марьи. Шла налегке. Шали мне потребуются при встрече, а когда еще она состоится?

Начала я, как водится, с посещения Казанского собора. Жаль, что величественный Исаакий еще строится, стоит весь в лесах, я бы с большим удовольствием посетила его.

Затем направилась в Гостиный двор — центр торговли Петербурга. Здесь располагался адрес одного из моих покупателей. По дороге прикупила бумагу и писчие принадлежности.

Как я и ожидала, торговец в лавке сразу меня признал, вернее, мои шали.

— Вашими шалями не стыдно торговать. Качество — какого ни у кого нет.

Я и без того это знала, но приятно.

Без труда он выдал мне адрес хозяина, предупредив, что сегодня и завтра тот не появится в лавке. А я в тайне надеялась. Марья сориентировала, что это не близко, но ничего не поделаешь. Она же договаривалась с возничим, торговалась о цене, и спустя полчаса безумной тряски, вони, ругани в отношении пешеходов и других пролеток мы добрались до нужного адреса.

Дом роскошный, не сказать чтобы большой, но уютный двухэтажный особняк, обнесенный забором и утопающий в зелени молодых деревьев. Достаточно далеко от оживленного центра. Вокруг такие же ухоженные домики, сравнительная тишина, напоминающая степенную Москву.

Судя по дому, дела у купца шли в гору. Я лишь на минуту смутилась, что совершенно ему не ровня, но, с другой стороны, мы деловые партнеры, и визит мой носит строго деловой характер. И пусть я ему не ровня, но благодаря мне и таким, как я, он ведет безбедный образ жизни.

На воротах охранник. Я представилась и объяснила цель визита, после чего меня пропустили на территорию.

В огромном фойе я присела в уголок за стол и быстро описала суть визита: привезла новые шали, за которые на выставке в Манеже меня удостоили главной награды. Остановилась по адресу… Пробуду в столице неделю. Как удобней встретиться? И подпись. На этом все.

Передала записку слуге и вернулась в пролетку. Благо Марья попросила нас дождаться.

Следом вторая лавка, снова адрес и вновь визит. На этом я решила остановиться и вернуться в доходный дом. Набегалась. Впереди по меньшей мере неделя, времени предостаточно.

А уже вечером я получила приглашение на ужин через день от первого адресата. Ужин — это знак внимания и уважения. Для простых переговоров назначают встречи. Значит, сотрудничеством со мной купец дорожит, и вполне может так случиться, что приглянутся ему мои новинки. Правда, придется сделать подарок хозяйке и, возможно, старшей женщине в семье. Матери или свекрови, в зависимости от того, кто проживает в доме. Подарки в виде шалей. Дорого, конечно, но следует соблюдать этикет. А еще я приглашу с собой Ивана, такое допустимо. Глядишь, через моего знакомого и ему удастся заключить договор с кем-нибудь.

— Иван, ничего не планируй на вечер послезавтра. Мы с тобой приглашены на ужин к Остречному Николаю Дмитриевичу, купцу и моему покупателю здесь, в Петербурге.

Я радостно выпалила Ивану новости, едва они с Авдеем вернулись в доходный дом. Авдей прошел к себе, а Иван постучался ко мне, чтобы обменяться новостями.

— Незнакомое имя. Меня точно пригласили?

Пришлось объяснять, рассказывать свои похождения и в конце сообщить, что да, нас обоих пригласили. Ну, право слово, не могу же я одна являться в гости? И уж тем более с Авдеем, и с нанятой помощницей тоже не могу. А в конце я добавила, что знакомство с Остречным может принести выгоду и Ивану. Для этого ему следует взять в гости свои лакомства в качестве презентов, а там… Слово за слово, глядишь, и первый оптовый покупатель у Абрикосова появиться. Главное начать.

Это сыграло, как мне показалось, решающую роль, и Иван позволил себя уговорить.

Траур во многом облегчил мою задачу относительно посещения гостей. Мне не требовалось срочно искать себе новый наряд в столице. С пеной у рта покупать модные аксессуары. Траур предполагает скромность. Поэтому я лишь заранее достала свежее платье, слегка брызнула на него водой и оставила «расправляться» на плечиках.

Отдавать гладить не решилась. Потому как существовало два способа глажки: когда белье наматывали на валик и палкой прокатывали по поверхности, но так поступали с простым бельем. Для одежды подороже применяли утюги, которые наполняли углями. Тяжелые, громоздкие, ими отглаживали ткань. При этом, понятное дело, температуру отрегулировать не представлялось возможным. А мои платья мало того что сшиты на заказ, так еще и отделаны черным кружевом. Как оно переживет глажку? Потому я пользовалась «бабушкиным» способом. Еще можно было над паром подержать, но мне не срочно, а за день платье приобретет должный вид.

В назначенный час я отобрала две шали: одну парчовую, вторую из золотого бархата. Заранее дошла до Гостиного и упаковала каждую в вощеную бумагу, а для придания торжественности обернула лентами, розовой и алой, чтобы не спутать.

Если в доме будут еще женщины, извинюсь и пообещаю прислать подарки на следующий день.

Иван упаковал ассорти конфет в три кулька, и мы, взяв пролетку направились в гости.

Нас встретила прислуга. Я представилась, и нас провели в залу, где находилось человек десять, мужчин и женщин. В ожидании, пока все соберутся, гости и хозяева расположились на диванчиках и мило беседовали.

— Купец третей гильдии Абрикосов Иван Степанович и купчиха третьей гильдии Боровикова Авдотья Никифоровна! — громко объявил мажордом и, распахнув двери, пропустил нас.

Навстречу поднялся Николай Дмитриевич, приветливо распахнув руки, словно для объятий.

— Рад, безмерно рад, что вы приняли мое приглашение.

Он слегка поклонился мне и пожал руку Ивану.

Я только успела улыбнуться в ответ и приготовилась сказать короткую речь о том, насколько мне приятно было получить приглашение, как из глубины залы раздался тревожный и непростительно громкий окрик:

— Вы?! Не верю своим глазам?! Это правда вы?!

Пока хозяин дома оборачивался на говорившего, вернее кричащего, все разговоры вокруг смолкли и все взоры устремились на Виктора. Да, того самого Виктора, который вместе с князем Александром Вальдемаровичем Буржуа героически спасал меня и Авдея от разъяренной толпы новгородцев.

Ну нет! Почему он здесь? Впрочем, не так важна цель его визита, как важно дать ему сигнал, чтобы молчал. Хотя… уже поздно. Своими словами он заинтриговал всех, и придется рассказывать, что мы знакомы.

— Какая неожиданная встреча! — Я сделала вид, что рада и ему и даже узнала. — Мы познакомились во время моего визита в Новгород, — произнесла я чуть громче для всех, рассчитывая, что таким коротким ответом дело и закончится.

Но Виктор не разделял моего мнения.

— Ничего себе визит! Господа и дамы! Рассказывал ли я вам о череде убийств в Новгороде?

Все пропало! Дамы заохали и потянулись к крошечным сумочкам за нюхательной солью, но, судя по расширенным глазам и плещущемуся в них любопытству, они готовы были даже заранее вызвать лекаря, чтобы оказывал в случае нужды помощь, но никак не собирались отказаться от предложенного развлечения. Именно развлечения. Давно известно, что самые «горячие» новости касаются убийств.

— Не рассказывал.

— Ах, не томите.

Дамы для виду поднесли к носу крошечные, с наперсток, бутылочки с нюхательной солью и обратились в слух.

— Ты ничего не рассказывала, — воспользовавшись заминкой, наклонился ко мне Иван.

— Пустое, — отмахнулась я, еще не потеряв надежду, что удастся «отредактировать» историю.

— Виктор, это невежливо. Следует представить собравшихся вновь прибывшим.

Не дав Виктору открыть рот, мне на выручку пришел Николай Дмитриевич.

Внутри зародилась вера, что своими подарками мы сможем отвлечь публику от кровавых повествований.

Хозяин представил свою жену, лет на десять, как мне показалось, моложе его, женщину со слегка излишним весом. Ей я подарила в память о нашем знакомстве парчовую шаль. Не забыв упомянуть, что за эту и другие шали получила высшую награду на выставке в Москве.

Затем Николай Дмитриевич по очереди представил друзей купцов с женами, а вот старшей женщины не оказалось, поэтому второй подарок я пока «зажала».

Виктор был братом жены хозяина дома. Это объясняло в какой-то мере его вольное поведение, он член семьи.

— Ну что же, господа, если все собрались, прошу к столу.

Николай Дмитриевич широким жестом пригласил пройти в соседнюю залу.

Неужели обошлось?

— А убийства мы будем за столом обсуждать? — тут же напомнила одна из присутствующих дам.

— За чаем, моя дорогая. — Ее спутник подставил локоть и повел к столу.

Виктора дергали с разных сторон, пытаясь выведать хоть что-то, но он держал интригу.

В плотном кольце к нему было не подступиться, а я так рассчитывала уличить момент и шепнуть ему, чтобы не вздумал говорить всю правду. Но не отталкивать же гостей?

Все расселись, но никто не притронулся к еде, пока Виктор не начал говорить.

— Господа и дамы. Некоторое время назад случилась в Новгороде череда убийств, и только Авдотья Никифоровна уловила связь между картинами в галерее князя Александра Вальдемаровича Буржуа и этими убийствами.

Все взгляды с него переместились на меня. Слава нашла свою героиню.

Сейчас, в погоне за вниманием, он все выболтает, еще и от себя припишет, а что не припишет, то все домыслят.

Виктор мгновенно оценил открывшиеся перед ним перспективы запомниться душераздирающей историей и начал в лицах рассказывать про наше с ним знакомство. Как они с князем Александром Вальдемаровичем Буржуа неспешно верхом прогуливались по городу и, едва подъехав к галерее князя, стали свидетелями ужасающего действа: разъяренная толпа жаждала крови прекрасной молодой женщины, ее сопровождающего и пары полицейских.

— Честь не позволила нам остаться в стороне, и, пришпорив коней, мы кинулись на выручку Авдотьи Никифоровны.

Виктор сделал глубокомысленную паузу и поклонился мне. Я ответила легким кивком, дескать, да помню и признательна за помощь. Но сейчас, будь моя воля…

Поднялась суета. Дамы попадали в обморок, их кавалеры пытались «оживить» спутниц, поднося к лицу заготовленные флакончики с нюхательной солью. Слуги помчались за водой, отпаивать особо впечатлительных особ. А Виктор посматривал на все происходящее с видом превосходства. Настал его час. Сейчас он предстанет во всей красе, в полной мере поделится своими подвигами.

— Похоже на браваду, — наклонившись к моему уху, шепотом произнес Иван.

Я же в ответ лишь пожала плечами. Ничего объяснять не хотелось. По крайней мере, сейчас.

— Но это было только началом! — поднял вверх указательный палец Виктор.

Дамы к тому времени отдышались и готовы были внимать продолжению захватывающей истории.

— Все же силы были неравны — мы вдвоем против двух десятков мужиков, вооруженных дубинами, — но нам удалось спасти Авдотью Никифоровну и забаррикадироваться в галерее князя.

Восхищенные взгляды жгли Виктора, а восторг от героического сражения возвел его на пьедестал, и дальше уже без театральных пауз он рассказывал про картины и убийства, и как они с солдатами, опять же рискуя своими жизнями, помогли мне выбраться из города. Тьфу! Позер.

И вот когда все наконец выдохнули и взялись за приборы, Виктор поставил жирную запятую:

— А через два дня князь получил очередную картину от того самого художника.

Кто-то уронил вилку, и она с грохотом упала в тарелку. Одна дама, особо впечатлительная, в очередной раз «ушла» в глубокий обморок. Одним словом, вечер был безоговорочно испорчен. Жаль. А ведь я шла сюда воспользоваться моментом и рассказать про свои успехи, да и Ивана следовало познакомить со столичными купцами. Вместо того была представлена жертвой покушения и чуть ли не соучастницей череды преступлений. Осталось догадываться, как отреагируют присутствующие и хозяин дома на новые откровения обо мне.

— Куда этот художник просил выслать счет? — спросила я.

Так или иначе, следовало подключаться к действу, но с одной лишь целью — выбелить свое имя.

— А вот здесь самое интересное! Оникс, а именно так зовут художника, рисующего будущие убийства, — не к месту весело поиграл бровями Виктор, — просил выслать чек сюда, в Петербург. И мы с их светлостью тут же поспешили вручить деньги лично. Но…

Ох уж эти паузы. Ему бы на сцене блистать.

— По указанному адресу располагается обувная лавка, и про художника с псевдонимом Оникс никто не знает, — торжественно закончил Виктор.

По зале пролетел шепоток, дамы вновь яростно замахали веерами, наклоняясь друг к другу и округляя глаза от восторга. Еще бы, вряд ли они когда-либо слышали подобное, не говоря про то, что перед ними сидели два живых участника событий. Можно сказать, действие разворачивалось у них на глазах.

— А прежние чеки возвращались?

— Никогда.

— Помниться, князь планировал выписать детективов из столицы. Удалось ему это сделать?

Я продолжала сыпать вопросами. Не из любопытства, а с целью отвести подозрение от себя.

— Так точно, только они остались в Новгороде, и до нашего отъезда им не удалось чего-либо раскопать.

— А подробности поджога галереи князя — что сыщики про это говорят? Есть ли связь? Возможно, преступник понял, что совершил ошибку, и решил «замести следы», уничтожив картины.

Я отчаянно выводила общественное мнение на этого художника. Все мое дело сейчас стоит на кону, мне никак нельзя позволить запачкать свою честь. Оттого я и подогревала интерес присутствующих.

Виктор развел руками.

— А по столичным галереям вы ходили? Может, и здесь есть картины этого Оникса? Возможно, кто-то знаком с ним лично?

— Авдотья Никифоровна! Вы слова в слово повторяете слова его светлости. Именно эти мы и планируем заняться в столице.

Вот и хорошо.

— Господа, мы за разговорами совершенно забыли про ужин.

Николай Дмитриевич четко определил момент спада страстей и напомнил всем про дивные кушанья, что остыли и уже слегка заветрились, пока Виктор разыгрывал театр одного актера.

К блюдам приступили с явной неохотой. По всей видимости, рассказы о кровавом убийце оказались более привлекательными.

— Николай Дмитриевич, несмотря на наше сравнительно недавнее знакомство, должна признаться: работать с вами одно удовольствие.

Пришло время деловых переговоров.

— Благодарю покорно, Авдотья Никифоровна. По правде говоря, ваш товар не залеживается в лавках, поэтому торговать им не меньшее удовольствие.

После обмена комплиментами я представила Ивана, вернее, начала рассказывать про его дивные конфеты, покорившие первую столицу. Как бы невзначай обмолвилась, что он пришел в гости не с пустыми руками, а вместе с десертом нам будут поданы его превосходные конфеты.

— Искренне надеюсь, что изысканные лакомства найдут своего покупателя и в столице, — улыбнулась я, намекая на сотрудничество.

— Готов поспособствовать, если товар окажется достойным и цена подходящей, — тут же охотно отозвался Николай Дмитриевич.

Отлично! С Иваном вопрос решен. Считай, не зря терпели все это представление.

Гости, заинтригованные словами о конфетах, получивших главный приз на выставке, не остались в стороне и, когда подали десерт, весьма оживились при виде конфет. Пирожные они в любой день поедят, а вот право первыми продегустировать новинку дорогого стоит. А после можно будет еще пару вечеров в салонах обсуждать эту новость.

После ужина все прошли в другую залу и разделились на компании по интересам. Мы с Иваном возле хозяина дома, дамы возле Виктора, а мужчины рассредоточились. Кто, как и я, пришел сюда поддержать свою торговлю, присоединился к хозяину, а кто жаждал подробностей о неведомом убийце — занял места возле Виктора.

И вроде бы все вышло как мне виделось, мы с Николаем Дмитриевичем условились о встрече завтра, в его магазине, чтобы без суеты он смог оценить мои новинки. Кроме того, Николай Дмитриевич пообещал написать Ивану рекомендательное письмо к своему товарищу, специализирующемуся на сладостях. Но конец вечера был немного омрачен — Виктор предложил встретиться с князем.

— Их светлость не простит мне, если узнает, что мы были вместе в доме моей сестры, и я не озадачился встречей.

Мне очень не хотелось возвращаться к столь неприятным событиям, но отказать князю было равноценно оскорблению.

Я назвала адрес доходного дома, где остановилась, и сказала, что буду ждать приглашения. За сим и простились.

— Авдотья, я вижу, что тебе неприятны воспоминания о происшествии, которое с тобой случилось в Новгороде. Но позволь мне сказать следующее…

По возвращении в доходный дом и перед тем, как разойтись по своим покоям, Иван задержал меня для разговора. Признаться честно, я немного переживала, как он отнесется к тому, что я скрыла от него свои приключения. С другой стороны, на тот момент мы находились в статусе коллег и лишь при подготовке к Московской ярмарке здорово сдружились. Но все же…

Остановившись, мы стояли лицом друг к другу и пытались прочитать эмоции другого. Иван слегка волновался. Стряхнул с рукава пылинку. Поправил воротник. Пауза затягивалась.

— Я всегда буду на твоей стороне, — наконец вымолвил он, а мне показалось, что Иван хотел сказать другое.

— Давай завтра поговорим обо всем обстоятельно. Я тщетно пыталась забыть все, что произошло в Новгороде, но те события словно преследуют меня. И мне надо подумать, что с этим делать.

По лицу Ивана промелькнула тень облегчения. Уж не знаю, что он себе напридумывал, но при следующем разговоре я обязательно подчеркну, что протекция к купцу Пустовалову была не лишней, я, так или иначе, продолжала бы искать знакомства с новгородскими купцами. Оттого и вины Ивана за произошедшее нет.

Уже лежа в кровати, я пыталась разобраться со своими чувствами. Бесспорно, ночь в камере, затем столкновение с жаждущей мести толпой меня здорово напугали. Да еще эти страшные картины. Но тогда я была в чужом городе, да еще с таким странным менталитетом.

Сейчас, по прошествии нескольких недель, острота стерлась из памяти — или я ее старательно выбелила? — осталась только обида на дурной народ. Кроме того, даже находясь в Петербурге, я чувствовала себя в абсолютной безопасности. Что уж говорить про родную Москву.

Относительно убийств, как ни странно, они продолжали меня волновать, хоть я и стремилась о них позабыть. К примеру, зачем-то же я узнавала у Захара подробности работы и жизни художников. К моему ремеслу и вообще к образу жизни эта информация не имела никакого отношения. По всей видимости, страх миновал, и внутри начало поднимать голову любопытство. По большому счету, мало что сравнится с интересом в распутывании тайн. А учитывая обыденную, сытую, совершенно предсказуемую жизнь, я мысленно время от времени возвращалась к тем событиям. Анализировала свои действия, но не находила в них ошибок. На тот момент я не могла повлиять на ситуацию. А сейчас?

Не буду скрывать — мне любопытно узнать, кто такой этот загадочный Оникс. Почему он рисует картины с будущими убийствами? А убивает он сам? А зачем оставляет на жертвах дорогие камни? И как ему удается отправлять картины, скажем, из столицы, а потом являться в Новгород и чинить зло? Или у него есть сообщник? А сегодня и вовсе Виктор рассказал странность в получении денег за картину. К чему такие сложности? Сплошные тайны и загадки.

Уже засыпая, я окончательно утвердилась в решении, что постоять в стороне не удастся.

Проснувшись, вопреки обыкновению, долго лежала в постели, вспоминая события вчерашнего вечера и свои размышления. Так вот, ничего за ночь не изменилось, плита могильного ужаса не накрыла меня. А интерес… Он только укрепился.

Я собралась и спустилась на завтрак. За столиком меня уже ожидал Иван. Тревога на его лице улеглась, когда я появилась. Уверенная, свежая, как утренняя роза.

— Доброе утро! — улыбнулась я, присаживаясь рядом. — Какие планы на день?

— Вначале с Авдеем на ярмарку, затем с рекомендательным письмом к купцу, а потом… Может, пообедаем и погуляем? Правда, погода испортилась, и, по всей вероятности, случится дождь.

За окнами действительно было хмуро, а если учесть, что Петербург — это город дождей, то с большой долей вероятности, они случатся. Но разве это повод отказываться от обеда в приятной компании и небольшой прогулки?

— С удовольствием, — я солнечно улыбнулась Ивану.

Закончив с завтраком, мы погрузились в работу, каждый в свою. Иван с Авдеем отправились на выставку, а я, подхватив шали в качестве образцов и Марью в качестве провожатой, отправилась на встречу с Николаем Дмитриевичем.

По дороге хвалила себя за правильно выбранное поведение накануне за ужином. Я проявила себя как крепкая, основательная особа. Не впала в панику, не перепугалась, лишь прохладно, как мне казалось, поддакивала Виктору. Ну да, случилось со мной происшествие, такова доля купцов. Например, те, кто ведет торговлю в Сибири, рискуют зимой замерзнуть в дороге. Лошадь оступится или попадет ногой в нору — и все, дальше тянуть карету не может. А расстояния там… Каждую зиму приходят печальные известия.

И в целом, я добилась своего, представила Ивана, да и сама договорилась о презентации новинок. То есть не растерялась, а показала характер и стойкость духа. Мне даже показалось, что в глазах Николая Дмитриевича и его деловых гостей плескалось уважение, когда мы прощались. А значит, будет и дальнейшее сотрудничество, не разорвутся договоренности, и мои доходы из года в год будут лишь увеличиваться.

Придя на встречу, я развернула товар и пусть не так красноречиво, как Авдей, но без спешки и с достоинством представила новинки. Особое внимание уделила отменному качеству тканей и тому факту, что среди этих шалей нет двух одинаковых.

— Я сразу поставила перед работниками такую задачу. Товар дорогой и рассчитан на придирчивого покупателя, так что не должно случится такого, чтобы, встретившись на улице или в храме, две магнатки увидели, что они в одинаковых изделиях.

Николай Дмитриевич согласился в этом вопросе со мной. Но мне показалось, что он колебался, стоит ли связываться с такими дорогими шалями. И тут на выручку пришел продавец в его лавке.

— Не сумлевайтесь, барин. Нет такого товара в столице. Уж я точно знаю. Хранцузкие и английские платки есть, но разве это товар? А эти у меня и за сто пятьдесят купят. Вот увидите.

— Уверен? — все еще сомневаясь, спросил Николай Дмитриевич.

— Так точно, барин.

— Ассортимент надо разбавлять, — вслух прикинул Николай Дмитриевич.

А потом махнул рукой:

— Везите свои новинки, только не сто за раз, а, скажем, двадцать. Я посмотрю, как пойдут, скоро из Сибири купцы появятся, им предложу эти шали. Там, сами знаете, народ богатый, не чета нам. Но! Я хочу один торговать ими.

— На какой срок хотите единоличный договор?

Мне понятны его тревоги. Но своя рубашка ближе к телу. А если у него дело не пойдет? Не встретится с нужными людьми? Пострадаю в конечном счете я.

— До Нового года, — прищурился он.

Полгода срок не большой. Да и больших объемов у меня пока нет. А рисковать и закупать дорогие ткани не хочу.

Мысль сработала молниеносно, и, просчитав риски, я согласилась на его условия.

После заключения честной сделки я сходила помолиться в Казанский собор. Поставила Грише свечу, рассказала ему последние новости.

Третий день в столице, а всю запланированную программу я выполнила. Осталось купить подарки домашним, но с этим просто. Дочери — куклу, старухам — отрезы ткани, а себе… Что-то надо приобрести на память об этой поездке. Украшения? Я еще год буду в трауре, правда, в этот, последний год допускаются послабления… Может, серьги из черного жемчуга? Они и по цене недороги, и допускаются к ношению во время скорби.

Время до встречи с Иваном позволяло, и под моросящим дождем, благо Марья догадалась прихватить с собой зонт, я отправилась в тур по ювелирным магазинам. Денег с собой у меня было только на обед, но правила торговли допускали попросить доставить приглянувшееся украшение домой.

Какие роскошества на меня обрушились в первом же магазине! Признаюсь, до этого момента я ни разу не посещала подобные магазины, просто нужны не было, а ныне заглянула в один из самых модных, судя по обстановке, да и находился он в центре столицы.

Ко мне тут же подошел молодой человек.

— Позвольте, я помогу вам выбрать?

— Благодарю, голубчик. Я намерена для начала осмотреться, а уж затем приму решение, буду покупать у вас или в другом месте.

Я прекрасно понимала, что так принято, и этот мужчина, скорее, осуществляет роль охранника, ведь женщинам, да еще вдовам, не принято самим покупать украшения. Но мне хотелось не торопясь оглядеть весь ассортимент, а сопровождающий будет мне мешать.

Молодой человек кивнул и прошел мне за спину, и я приступила к обходу витрин. Чего здесь только нет. В центре в открытых витринах выставлены фигурки из поделочных камней: животные, птицы, персонажи римской мифологии, ангелочки. А в закрытых витринах изделия из золота с драгоценными камнями.

Отдельную нишу занимали камни, подготовленные для будущих украшений. В их числе я увидела несколько совершенных черных жемчужин.

— Голубчик! — обратилась я к молодому человеку, что безмолвно следовал за мной. — Если я захочу заказать серьги с этими жемчужинами, вы сможете это для меня организовать?

— Безусловно, сударыня. Наш ювелир Оникс Францевич — самый выдающийся мастер столицы.

Едва услышав имя, я остановилась как громом пораженная. А что, если художник подписывает картины своим именем? Но тут же вспомнила точку в середине слова «О. Никс». А вдруг он таким образом решил запутать следы?

— Какое необычное имя…

— Греческое, означающее ноготь, коготь, копыто, — охотно поделился своими знаниями молодой человек. — Наш Оникс Францевич учился у лучших мастеров во Франции, изделия, созданные им, считаются эталонными. Можно смело сказать, он один из тех, кто создает моду на украшения. Вот сейчас, например, в моду входят…

Дальше я уже не слушала. Ювелир вполне может оказаться тем, кого я подозреваю. Рисовать он точно умеет, в деньгах не нуждается, потому может позволить себе изображать все, что заблагорассудится, и отправлять в галереи. И главное — гранаты. У него точно есть доступ к этим камням.

Что касается мотивации… Она может оказаться какой угодно. Начиная от жажды острых ощущений, отсутствия вдохновения и заканчивая детскими травмами. Здоровых людей, как говорится, нет, есть недообследованные.

— Мне нужно подумать.

Я развернулась и, поглощенная своими догадками, направилась в доходный дом. Внутри меня раздирало множество вопросов: ну разве решится успешный ювелир на кровавые преступления? С другой стороны, маньяки, насколько мне известно, вели добропорядочный образ жизни и ничем не выдавали своего жуткого ремесла. А если и у этого что-то в мозге переключилось?

Уже дойдя до крыльца, я поняла, что все сомнения можно было разрешить, пригласив выйти этого ювелира ко мне. Если передо мной оказался бы седой старик в пенсне, то подозрения бы отпали сами собой. А если бы предстал крепкий мужчина… Тогда что? Ну почему хорошая мысль пришла так поздно? И возвращаться неловко.

В ожидании Ивана я заказала себе чашку чая и принялась обдумывать свое положение. Хотелось до скрежета зубов посмотреть на этого ювелира. Я понимала: таких совпадений не бывает, а тот факт, что происходящее меня так ошеломило, — очень настораживало.

Едва завидев Ивана, входящего в двери ресторана, я помахала ему рукой и, отбросив дежурные знаки приветствия, поделилась главным: рассказала про свое посещение ювелирного магазина и странное имя ювелира.

— Я уверен, что Оникс Францевич непричастен к убийствам, но чтобы успокоить тебя и отмести все подозрения, предлагаю вернуться в магазин. Кстати, что ты там искала?

— Подарок себе, чтобы осталось воспоминание об этой поездке.

— Обед подождет. Пойдем прямо сейчас, — решительно поднялся Иван, и я последовала за ним.

Добрались минут за пять, а в магазине Иван взял переговоры в свои руки.

— Моей коллеге приглянулись жемчужины, но она не решилась сама переговорить с ювелиром и позвала меня. Можем ли мы увидеть Оникса Францевича?

Едва мы вошли, Иван обратился к другому молодому человеку, что предложил свои услуги.

— Будьте любезны показать мне камни, а за Ониксом Францевичем я немедленно пошлю. — И он подал знак другому работнику.

Я показала жемчужины. Нас провели в отдельную комнату. Усадили за небольшой стол у окна, принесли свечи и горячий чай. А вскоре появился и ювелир. Сухой, сгорбленный старик с густой копной седых вьющихся волос и в очках с толстыми линзами.

— Господа пожелали сделать заказ? — проговорил он слегка шепеляво.

В этот момент мне стало неловко за свои мысли и подозрения.

— Оникс Францевич, позвольте представиться: купец третьей гильдии Иван Степанович Абрикосов и моя коллега Авдотья Никифоровна Боровикова. Мы прибыли по делам из Москвы, — встал и поклонился Иван.

— Приятно видеть столь молодых и успешных людей в столице, — привстал и поклонился в ответ ювелир.

Дальше минут пятнадцать Иван обменивался с ним любезностями, так принято, и когда я начала вздыхать от скуки, перешел к делу.

— Авдотья Никифоровна хотела бы заказать у вас серьги из этого жемчуга. Что бы вы посоветовали? — показал Иван на камни, лежащие на столе.

Оникс Францевич снял очки, достал из кармана лупу, придвинул поближе подсвечник с зажженными свечами и, взяв в руку первую жемчужину, начал ее придирчиво рассматривать.

— Прекрасный камень, — наконец констатировал он.

Затем рассмотрел другие и, судя по виду, остался доволен.

— Сударыня, эти камни превосходны сами по себе, и я бы рекомендовал не нагружать их металлом, а выставить в первозданной красоте.

Такое рассуждение совпадало с моим виденьем, и, слово за слово, я согласилась и оформила заказ. Ждать месяц, потому что очередь, но магазин согласился доставить готовые серьги в Москву, что меня вполне устроило.

— Благодарю вас, Оникс Францевич. Вы действительно большой специалист и знаете толк в камнях, — я искренне поблагодарила его.

А потом, не удержавшись, отметила, что у него очень необычное имя. Невежливо, конечно, но пока я слушала пустую болтовню, мне стало интересно.

— Вы знаете, имя мое и правда весьма редкое. Я, например, в жизни сталкивался лишь с одним Ониксом, помимо себя. Он был начинающим художником из Москвы, насколько я припоминаю, но знакомство наше состоялось в дороге из Берлина в Петербург, и дальше наши пути разошлись.

Я дар речи потеряла, услышав про художника с необычным именем, да еще и из Москвы. Неужели мы напали на след преступника?

— Правда, встреча наша случилась еще до войны с Наполеоном, — светло улыбался ювелир.

Мне подумалось, что вспоминается ему что-то другое, связанное с той поездкой или тем довоенным временем, когда все еще были живы, города и деревни не сожжены…

Значит, минуло тринадцать-пятнадцать лет? И если тогда Оникс был молодым начинающим художником, скажем, двадцати лет, то сейчас ему хорошо за тридцать, а может, и больше.

Расспросы Оникса Францевича не внесли ясность. Они с художником возвращались в разных каретах и встречались вечерами на почтовых станциях. И так уж вышло, что во время второй или третьей встречи они посчитали, что пришло время знакомства. Немного поболтали, обсудив, что Европа уже не та, нет того блеска и роскоши. На этом фоне возвращение в Россию открыло, что у нас много чего приличного случилось. Вот взять хотя бы почтовые станции. Есть где остановиться, сносно поесть и даже помыться. Да и лихой люд на дорогах истребили. В общем, найдется чем гордиться.

А больше ничего старый ювелир не вспомнил.

Перед тем как уйти, мы с Иваном некоторое время рядились, кто заплатит за серьги. Я настаивала на оплате, но денег с собой не имела. А по правилам требовалось внести часть оплаты. Иван же, возвращаясь с выставки, обладал требуемой суммой, и в итоге я согласилась, чтобы он внес всю сумму, но с условием, что позднее я компенсирую ему расходы.

Дождь меж тем только усилился, и мы стремительно преодолели квартал до доходного дома, а там уселись у окна в ресторане, и пришлось рассказать Ивану все известное мне про странного художника.

— Никогда не слышал о подобной благотворительности, — задумчиво произнес Иван, когда нам подали горячего травяного чая, чтобы согреться.

— И Захар так же утверждает.

— Но ты знаешь, общество любителей живописи включает в себя весьма ограниченный, узкий круг, это не торговцы шалями или сладостями. Думаю, если мы пройдем несколько галерей и побеседуем с их владельцами, то определенно будем знать, проживает в Москве этот загадочный художник или нет.

И этот ответ предопределил все дальнейшие события. Одна бы я еще подумала, заниматься ли столь опасными поисками убийцы. А с Иваном мне было не страшно.

На следующий день я получила приглашение на ужин от его светлости Александра Вальдемаровича Буржуа. Он сокрушался, что лишь сегодня узнал о моем пребывании в Петербурге, и выразил горячее желание видеть меня в своем столичном доме. Кроме того, пообещал прислать за мной и моим сопровождающим карету к пяти часам вечера.

Столичный дом на поверку оказался превосходным особняком, искусно украшенным лепниной, позолотой, росписью потолков, с прекрасными шпалерами на стенах и со множеством картин. Мне не доводилось до этого случая бывать в домах людей высшего света, поэтому и сравнить не с чем, но здесь все кричало о достатке хозяина, и это при том, что князь, насколько я поняла, в этом доме постоянно не жил. Но, по всей видимости, статус обязывал.

На этом моменте я позавидовала… себе. Как хорошо, что, являясь купчихой, я освобождена от подобных колоссальных трат. Мало ведь выстроить, оборудовать, так ведь еще и содержать нужно. А прибирать-то как сложно!

— Авдотья Никифоровна, ну почему вы не послали письмо о своем благополучном приезде в Москву? Я крепко ругал себя, что впопыхах не удосужился узнать ваш адрес, да и сокрушался, что не проводил вас до Москвы. Прошу меня простить.

Хозяин дома встретил нас с Иваном в бордовой гостиной. Полы устланы дорогим ковром с высоким ворсом. На двух противоположных стенах во всю ширину шпалеры с изображением древнегреческих сценок. Предварительная их цена — мой годовой доход, а если это гобелены, то есть произведенные на фабрике знаменитых на весь мир братьев, то стоимость их приближается к стоимости моего московского дома.

Вдоль стен низкие диванчики с гнутыми ножками, обтянутые дорогим бархатом, повсюду множество свечей, изразцовая печь — я о таких только слышала, они начинали входить в моду.

Одним словом, не дом, а кричащее богатство.

— Не стоит беспокоиться, ваша светлость, — присела я в приветствии. — Добралась весьма благополучно и вскорости принялась за работу.

Затем представила Ивана, не забыв как бы невзначай обмолвиться, что мы с ним единственные, кто получили Гран-при на московской выставке.

Но князь не проявил интереса к Ивану и даже, как мне показалось, поприветствовал его чересчур сухо. Зато вовсю интересовался моими делами. Что привело меня в столицу? Как давно я здесь? И, в целом, какие у меня новости?

Вот тут я не сдержалась и выпалила последние новости: дескать, случайно познакомилась с ювелиром Ониксом Францевичем, а он поведал о своем давешнем знакомстве с московским художником Ониксом.

— Неужели вы вышли на след? — искренне восхитился князь. — Я потратил целое состояние, чтобы провести расследование в Новгороде. Как и обещал, выписал из столицы лучших сыщиков, сам, как видите, по горячим следам примчался в столицу — и все без толку, ни одного следа не нащупал.

Потом, за ужином, он в подробностях рассказывал, что власти ничего не предпринимают, а напротив, как ему кажется, пытаются спустить дело на тормозах. Дескать, закончились убийства, и Господь с ними.

— А они действительно закончились? — удивилась я.

— У меня в галерее хранится четыре картины и пятая, полученная недавно. Так вот, со слов полицейских, убийств с камнями было четыре. После этого все затихло.

Князь даже картины возил в полицию, и те из полицейских, кто был на месте убийств, подтвердили, что тела нашли именно в этих позах.

— Сплошное попустительство, — наигранно притворно гневался князь, оценивая работу городских ведомств.

Затем плавно перешли к моим намерениям, и я подтвердила, что мы с Иваном непременно исполним задуманное: пройдемся по московским галереям и соберем сведения об этом загадочном художнике.

— Как жаль, что я не могу присоединиться к вам, — заламывал руки Александр Вальдемарович. — Буквально вчера получил письмо от управляющего с одного из заводов: подземная река затопила шахту, множество погибших, но главное — совершенно невозможно откачать воду. Как будет продолжаться добыча, никто не знает. А я ведь в первую очередь фабрикант. В общем, на днях отбываю на Урал.

Но перед уходом князь протянул мне бумагу с новгородским адресом и попросил непременно ему отписать.

— Ваши письма будут мне пересылать.

На том и договорились.

Остальные дни я провела либо просиживая дома, либо прогуливаясь с Иваном по столице. Ему удалось продать весь товар и заключить три контракта. На выставке, к сожалению, ему медаль не дали, зато он узнал, каким порядком посетить осеннюю выставку в Париже, и даже нашел себе компаньона. А значит, поездка принесла свои результаты.

Через четыре дня мы выдвинулись домой.

Дорогу до Москвы развезло, и мы ощутили все «прелести» скрытых под водой ям и только успевали уворачиваться от фонтанов грязных брызг, поднятых пролетающими мимо каретами.

Вернувшись домой, я два дня посвятила отдыху. Вдоволь напарилась в бане, объедалась домашней едой и, конечно, делилась с приказчиком результатами поездки.

Василий поддержал мое решение осваивать продажу дорогущих шалей с осторожностью. Он взялся собирать их для отправки в Петербург и прикинул, что если дело выгорит, то на закуп тканей не придется брать деньги из моих сбережений, хватит тех, что придут с продаж. А копейка, как говорится, рубль бережет.

На третий день с утра приехал Иван. Он уладил свои дела и сейчас намеревался заняться моими, вернее, поисками загадочного художника, подозреваемого в серии убийств.

После пожара Москва не только приобрела новый облик, но, восстав, словно феникс из пепла, наполнилась музейными ценностями. Но они были сосредоточены в основном в частных руках, за исключением сокровищниц Кремля. И одним из самых известных знатоков ценностей являлся Павел Федорович Карабанов. Офицер, служивший в Преображенском полку, достатка среднего. И неизвестно, как бы сложилась его судьба, не женись он на княжне Гагариной, это открыло ему двери в высший свет.

Вся Москва знала, что Павел Федорович не только собиратель предметов древности, но ученый, который мог безошибочно дать оценку тому или иному предмету. Большой специалист в своем деле и обладатель великих знаний.

По-хорошему, нам следовало начать свои поиски с беседы с ним. Но здесь возникал ряд сложностей. Первая: Павел Федорович представитель высшей знати, а мы с Иваном всего лишь купцы третий гильдии, считай, пыль на его сапогах. Согласится ли он принять нас? И второе: на лето все дворянство разъезжалось из города по своим загородным имениям. Москва летом была вонюча из-за работы золотарей: канализацию еще не изобрели, и выгребные ямы вычищали вручную. Если зимой вонь сковывало морозом, то летом…

К тому же эта невыносимая желтая пыль, от которой не спасала ежедневная уборка. Как известно, лошадки не выбирают место, где погадить. И вот этот навоз, размолотый в мельчайшую пыль колесами и копытами, проникал повсюду. В мои черные одежды он вгрызался замертво. Хоть выбивай его, хоть выстирывай, только крепче впивался.

Другое дело за городом, на природе. Можно по лугу гулять или бесконечно пить чай на веранде, обсуждая политику и завидуя революции во Франции. Можно играть в бадминтон, новомодная игра, захватившая всех. Одним словом, только мещане и купцы оставались на лето в городе.

И как поступить? Дожидаться осени? Москва наполнялась людьми ближе к середине сентября. Почитай, два месяца ждать. А я в азарте.

Обговорив ситуацию, мы с Иваном решили для начала заявиться в городской дом Павла Федоровича. В нем на лето должна оставаться прислуга и управляющий. Объяснимся и спросим совета, как нам следует поступить. Мы разумно предположили, что за коллекцией Карабанова ухаживают нанятые люди. Возможно, они окажутся нам полезны?

С адресом заминки не случилось. Московские извозчики прекрасно знают, где кто живет, так что за звонкую монету привезли нас к дому Павла Федоровича.

На звонок вышел слуга. Первым делом мы представились, а после рассказали о цели нашего визита и попросили свести нас с помощником хозяина.

— Вам нужен Иннокентий Всеславович Ордынской, он заведует коллекцией хозяина. Но сегодня его нет. Он будет завтра с десяти утра, я передам, что вы приходили, — с уважением и, как мне показалось, даже с участием предложил слуга.

Поблагодарив за помощь и подсказку, мы условились приехать завтра. Иван проводил меня до дома, а сам умчался к Захару. Они дорабатывали красочные плакаты для лавки и будущих выставок Ивана.

На следующий день мы поехали на встречу пораньше, предположив, что в десять утра Иннокентия Всеславовича можно застать, а дальше его планы нам неведомы, вдруг уедет на весь день.

На звонок открыл двери вчерашний слуга, мы вновь объяснились, вернее, объяснялся за двоих Иван. После чего слуга впустил нас в холл, милостиво разрешил присесть на диван, сам же послал за Иннокентием Всеславовичем.

Мы послушно опустились на предложенное место и во все глаза разглядывали богатое убранство дома. Стены обтянуты нежно-голубой тканью и практически целиком закрыты картинами в объемных золоченых рамах. Сцены сражений перемежались с пейзажами. В холле находились не только картины. На одинаковом расстоянии были расставлены статуи, изображающие римских богов и богинь, а возможно, просто знаменитых людей, одетых в древнеримские одежды.

Напротив входной группы расположилась величественная лестница, на пролетах которой также виднелись статуи. Я так поняла, что либо места для хранения произведений искусства закончилось, либо хозяин настолько гордился собственной коллекцией, что распределил ее по всему дому, а не собрал в отдельном помещении. В общем, роскошно, богато, но не кричаще, каждая картина гармонично вписана в интерьер. А статуи лишь подчеркивают тонкий вкус хозяев дома.

— Федор, тебе следовало проводить гостей Павла Федоровича ко мне. А как они передумают продавать картины, или что там у них? Хозяин с меня спросит.

Откуда-то справа вначале послышался высокий и громкий мужской голос. А уже после показался его обладатель. Небольшого роста, излишне полный пожилой мужчина. Макушка совершенно лысая, а с висков свисают жидкие пряди седых волос. Испещренное оспинами рыхлое лицо с мясистым носом довершало картину.

— Добрый день, Иннокентий Всеславович Ордынской к вашим услугам. Прошу простить, господа, Федор всю жизнь служит у хозяев, много чего повидал, во время нашествия французов не бросил дом, а, как мог, его защищал. С тех пор очень придирчиво относится к незнакомцам. Уж сколько господин его ругал, а все без толку.

Рассыпался долгими извинениями он. Причем, несмотря на явно излишний вес, движения его были резкими, ладонями он проделывал немыслимые фигуры перед собой, ни на секунду не опуская их.

— Ну-с, что вы принесли?

Быстро убрав руки за спину, Иннокентий Всеславович принялся перекатываться с пятки на носок, с любопытством разглядывая наши пустые ладони.

— Простите, вас, должно быть, неверно уведомили о цели нашего прихода. Мы разыскиваем художника по имени Оникс. Он был сравнительно молод еще до войны, так нам рассказал его случайный знакомый. — В переговоры вступил Иван.

— Оникс… Оникс…

Пальцы Иннокентия Всеславовича стремительно проверили пуговицы на жилете. Нижнюю расстегнули и снова застегнули. Пригладили округлый живот, а затем вновь скрылись за спиной.

— Что он пишет? Чьи заказы выполняет?

— Изображает простых женщин в разных позах. Он пишет без заказов, а готовые холсты предлагает в одну галерею, — вступила в разговор я.

— И что? Покупают? — с нескрываемой издевкой хмыкнул Иннокентий Всеславович.

— Да. Его картины приглянулись владельцу галереи.

— Впервые о таком слышу. Один случай на миллион.

Он не устоял и начал мерить пространство шагами. Затем резко остановился:

— Вы можете сообщить имя хозяина галереи?

— Князь Александр Вальдемарович Буржуа, из Великого Новгорода.

— Не знаю таких, должно быть, из новых богачей, скупают все подряд. Им хоть березу нарисуй, хоть портрет — все едино. Ничего не смыслят в современном искусстве, вот и скупают все подряд. А ведь этому нужно годы учиться. Вот, например, Павел Федорович… Знаете ли вы, сколько книг он прочел? Сколько бессонных ночей провел в изыскании схожести и различий мазков на полотнах одного и того же художника?

А дальше мы прослушали краткую хвалебную оду хозяину дома. Минут так на тридцать.

И когда я уже совсем ошалела, то выбрала момент, пока рассказчик набирал в грудь воздуха для дальнейшего рассказа, и непочтительно его прервала:

— Значит, вы не слышали о таком художнике?

Иннокентий Всеславович запнулся, переключая внимание с благоговейной персоны хозяина на незнакомого художника.

— Не слышал. Но Павел Федорович не увлекается современными художниками, он утверждает, что талант в людях практически иссяк. Не родит земля Рембрандтов и Тицианов… И я отчасти согласен с ним. Но могу поспрашивать у знакомых, правда, мне нужно их как-то заинтересовать, разговорить, в конце концов.

Я без разговоров сунула ему два рубля серебром.

— Еще восемь.

— Три. — Нашел, с кем торговаться. — И только по результатам. Когда сообщат адрес этого художника, — решительно заявила я.

Нет, я не против платить, но исключительно за информацию.

— Ну, хоть пять, — жалобно попросил, а не потребовал собеседник.

— Будет информация, обговорим доплату. Пока три — и точка.

Иннокентий Всеславович недовольно скривился. Но попросил вернуться через неделю, раньше он не успеет собрать сведения.

Еще на подъезде к дому сердце начало бешено колотиться. Столб дыма поднимался над моим кварталом. Вокруг суета, неразбериха, люди бегут в разные стороны, и у всех читается в глазах: полыхнуло.

Дело в том, что Москва часто горела, это связано в первую очередь с тем, что дома в основе своей были деревянными, строились вплотную друг к другу. Это богачи могли себе позволить отдельно стоящие особняки, а купцы лепили свои домишки, словно пчелиные соты.

Генерал-губернатор даже указ издал, в котором на лето все городские бани закрывались. Этакая пожарная безопасность. У кого не было своей бани, а это восемьдесят процентов населения, мылись в печах. То еще испытание, но за неимением иного люди смирялись.

А тут пожар! Да еще в моем квартале. А у меня же фабрика в доме, и в ней склад тканей.

Мысли метались в голове, я прикрикнула на извозчика, чтобы погонял лошадей, но движение, напротив, замедлилось. Хаотичное движение людей, подвоз бочек с водой — все это преградило нам путь. Дни стояли, как на грех, жаркие, дождя уже неделю не было. Старожилы шептались, что не к добру это, и вот накаркали…

Я выскочила из пролетки и без оглядки кинулась в сторону дома. Господи, убереги! Я только начала разворачивать дело, появились первые, по-настоящему хорошие деньги, только не сейчас, Господи!

Но молитвы не помогли. Едва я свернула во двор, из моей груди вырвался крик. Тушили мой дом. Горело в центральной части, там, где гостиная и кухня. Слева располагалась фабрика, справа — женская половина.

К дому не подступиться, повсюду снуют мои работники и соседи, кто заливает огонь водой, другие закидывают землей. Из окон фабрики прямо на улицу выкидывают тюки с тканью. На земле ее подхватывают и оттаскивают на другой конец двора. Истошно вопят женщины и лошади.

Я рванула было к дому, но Иван ухватил меня за руку:

— Куда? Там и без тебя справятся. Не мешайся.

— А ну, отпусти!

Я развернулась к нему со звериным оскалом. В тот момент совсем не владела собой. Лиза, старухи, деньги — беда оглушила, накрыла меня с головой.

Но Иван лишь крепче перехватил мою руку.

— Смотри, твои! — показал он в сторону, где на подушках сидела чумазая Лиза, ее прижимала к себе Наська, и возле них билась в истерике Дуся. Слава Богу, живы! А где нянька, кухарка?

Иван подтолкнул меня к ним, а сам рванул к горящему дому. Я в нерешительности вертела головой — куда мне? К родным или тушить пожар? Но Иван сразу начал организовывать людей. Расчистил проход, чтобы можно было подогнать телегу с водой. Выкрикнул, чтобы люди становились цепочкой и передавали ведра от колодца к дому друг другу, а не носили каждый по ведру. И суматоха начала стихать. Определенно, Иван на своем месте. Но что же с моими?

Я подошла на подгибающихся ногах к своим, первым делом обняла и прижала к себе дочь. Наська осталась сидеть как истукан, не отрывая взгляда от огня. Лиза смотрела на пожар немигающим взглядом, широко раскрытыми глазами, и только оказавшись у меня на руках, вцепилась в меня и громко разревелась.

Тут же в ноги мне кинулась старуха:

— Виновата я перед тобой, не досмотрела! — она горько выла и, буквально распластавшись на земле, обхватила мои ступни.

— Где остальные? — шепотом спросила я у нее, потому что горло словно сдавило тугим обручем, даже дышала я через раз.

— Феня головни выгребала из печи, да, видно, не доглядела, а как спохватилась, огонь уже на половики перекинулся. Зина схватила Лизу и выволокла сюда. Потом начала добро вытаскивать, — показала на подушки старуха. — Ушла в дом и не вернулась. Обе с Феней там и сгинули.

Меня пригвоздило к земле. Слез в тот момент не было, я только крепче прижимала Лизу и смотрела, как борются люди с огнем. Что нужно делать в этих случаях? Бежать и руководить? Здесь Иван прав, я больше суеты наведу, чем помощи.

Стоять и смотреть, как я теряю свое благосостояние? Там же все мои деньги! У меня больше нет! А станки? Как на них огонь перекинется? Я стану банкротом! Пойду по миру с протянутой рукой.

Я опустилась на подушки, не выпуская из рук дочь и не отрывая взгляда от горящего дома. Говорить не могла, слез не было, только страх перед неизбежным.

Благо вскоре люди начали усмирять пламя. Алые языки все реже облизывали стены дома, оставляя за собой черноту и серый дым. Я глядела на все это и вопрошала только одно: за что, Господи?

Когда огонь полностью потушили, все вокруг облегченно вздохнули, но продолжали проливать стены водой. Так надо, следует затушить все до последней искорки, чтобы пожар не начался с прежней силой.

В центре дом выгорел весь, обвалилась крыша. А ведь за этим местом у меня сарай, где хранятся продукты: мука, соленья в бочках, травы, крупы… Там же пристройка для хранения дров и баня. Новая, недавно построенная баня!

Чем я буду кормить работников? Где они будут работать? Кто им будет готовить? А мы где будем жить? Можно ли поправить дом? А если строить новый… Таких денег у меня нет.

Дочь, Наська и старуха спаслись, кухарка с няней сгинули. Кто еще пострадал или, не приведи Господь, угорел? С чего начинать восстанавливать хозяйство?

Едва наступило спокойствие, ко мне подошли Иван с Василием.

— Мы с твоим приказчиком обо всем договорились. Фабрика не пострадала. Пока они остаются здесь. А ты с семьей переезжай ко мне. Сегодня разгребут завалы и будут смотреть, как поправить дом.

— А его можно поправить?

— Никто не знает, придут мастеровые, все скажут. И еще… — Иван отвернул лицо в сторону. — Людей бы похоронить.

— Кто? — я схватилась рукой за горло.

— Две бабы и подросток.

Должно быть, Витька или Сашка, родня мужа, что жили со мной и помогали по хозяйству и на фабрике. Гриша, прости, не сберегла твоих.

— У меня деньги… там, в доме.

— Барыня, вам туда нельзя, обрушится может. Скажите, где искать, я все принесу, — подал голос Василий.

— В моей спальне, последняя комната от… — Я перевела взгляд на зияющую черную дыру, некогда являвшуюся гостиной. — В шкафу, в шкатулках.

Василий кивнул и ушел в дом.

— Авдотья, ты согласна ехать на время пожить ко мне? Здесь недалеко, на пролетке десять минут.

— А как же…

И тут меня накрыло. Все разом. Смерть домашних, потеря дома, неизвестность и страх надвигающейся зимы. Я завыла, как давеча Дуся, и уткнулась лицом в грудь Лизы.

Слезы, по всей видимости, промыли мне мозг. А может, я выпустила пар, и ко мне вернулась здоровая злость. На себя. Первое испытание, а я словно кисейная барышня «поплыла». Позор! Нельзя купцам показывать свою слабость, а мне и подавно, потому что женщина. За мной фабрика, толпа мужиков, производство. Я должна быть как кремень, крепче алмаза, чтобы выстоять.

Ну да, сгорела половина дома, но фабрика не пострадала, а значит, день-два, и вернется к своим объемам. Деньги вновь потекут ко мне рекой. Нет повода падать духом.

А крыша над головой… Я могу и в доходный дом с семьей перебраться, но деньги следует экономить, поэтому так уж и быть, милостиво приму приглашение Ивана. А свой дом… Василий пусть находит строителей, ремонтников, а там решать буду, что дальше делать. Может, Господь смилуется, и за месяц удастся восстановить дом?

Люди… За кухаркой я в последнее время стала замечать, что все тяжелей ей работать на кухне, чугунки она поднимала туго, с кряхтением, а потом смахивала капли пота со лба. И ведь была у меня мысль Наську поставить под ее начало, да отвлеклась, позабыла. Но почему Феня не выбежала вместе со всеми? Гнева моего побоялась? Ну ругнула бы ее, и что с того?

А Зина? На кой она метнулась вещи выносить? Обезумела от пожара?

Мальца вот искренне жалко, ему жить бы да жить…

Я утешала себя лишь тем, что со мной они прожили спокойную и сытую жизнь. Я никогда не орала на них. Ну, бывало, прикрикну, так это лишь для того, чтобы за флажки не заступали, знали свое место. При этом никогда ни на кого руки не подняла, по щекам не хлестала, за волосы не таскала. Ели со мной за одним столом, от пуза, и не пустую кашу. Молоко, творог, сметана, масло на столе каждый день. Рыба в любом виде также. Что мяса мало было, так и я не каждую неделю его ела. Зато супы с потрошками у нас не переводились. Одним словом, не за что им меня корить.

Похороню их с должными почестями, свечки буду ставить. Мне, по сути, без разницы. Раньше за здоровье домашних молилась, сейчас увеличился поминальный список. Но у Бога все живы.

Разложив мух отдельно, котлеты отдельно, я поднялась и передала Лизу на руки Наське.

— Пока не найду дочери няньку, ты будешь за ней смотреть.

— Да, барыня.

Она коротко кивнула и крепко обхватила ребенка.

«Дуся, хватит мокроту разводить! Ночь скоро, надо собрать вещи и переселяться к Ивану Степановичу», — сказала я себе.

Иван вместе с Василием стояли поодаль, деликатно отвернувшись, о чем-то тихонько переговариваясь. В руках Василий держал мои шкатулки с деньгами.

— Василий! — окликнула я приказчика. — Выдели работников, и помогите Дусе собрать вещи. Мы переезжаем на время жить к Ивану Степановичу.

Василий с Иваном поспешили ко мне. А дальше понеслось.

Дом залить водой накрепко, выставить охрану, чтобы добро с фабрики и дома за ночь не растащили. И возвращаться уже завтра к работе.

Василий, опустив голову, поведал, что пожар с кухни пошел. Скорее всего, кухарка уголек обронила, а там и вспыхнуло.

Чего уж сейчас…

— Иван, у тебя кухарка есть?

— И кухарка, и помощница у нее, и служанки, и нянька у сына, — с готовностью отозвался он.

— Сможет она готовить еду на тридцать человек два раза в день? Я буду отдельно ей платить.

— Так, може, кто из соседей согласится за плату-то? — из-за плеча подала голос Дуня.

— Василий?

— Вы, матушка, пока об этом не думайте. Два дня мы сами как-нить перебьемся. А тем временем я и впрямь по соседям пройдусь, не думаю, что кто-то от лишнего рубля откажется. От Ивана Степановича возить на пролетках разориться можно.

С этими словами он подал мне шкатулки с моими деньгами.

— Хорошо. Деньги у тебя есть?

Дело в том, что я не всю выручку выгребала с фабрики. Непременно оставляла на мелкие расходы. Нитки определенного цвета могли внезапно закончиться, иглы сломаться, да и вообще, мало ли что потребуется? Василий не воровал, ну или много не воровал, поэтому я ему доверяла.

— Есть, матушка. Первым делом их вынес, — приложил он руку к груди. По-видимому, там и хранил.

— Тогда за дело. Помогайте нас собрать, а сами разбирайтесь здесь. Завтра с утра приеду, будем решать, что с домом делать. — Я перевела взгляд на обугленные бревна.

А может, и правда, снести все, взять кредит, да выстроить новый дом? Фабрика отчаянно требовала расширения, мужская половина, что находилась над кухней, — сгорела. Сарай, баня… Ну, сколько выйдет стройка? Тысяч десять-пятнадцать? Деньги, безусловно, огромные, но у меня пара-тройка тысяч припасена. Остальные отдам за три года. Это если брать с запасом. Зато будет куда расти.

Выстрою дом не два, а три этажа. Первый — каменный, по примеру Ивана, и лавку в доме открою.

Заманчиво. Но надо хорошенько обдумать, переспать, так сказать, с мыслями, посчитать все несколько раз. Тогда уже и решение принимать. А пока… Грузить вещи и размещаться на новом месте.

Раздав всем указания, я подхватила дочь. Она уже давно перестала плакать и затихла, наблюдая суету вокруг.

— Лизонька, родная моя. Поедем жить к Ивану Степановичу. Там у него сынок есть, будет тебе компания.

Я поцеловала дочь в лобик и почуяла неладное. Да она горит! Оттого и затихла, что тяжело ей.

— Иван, Лиза захворала. Поехали быстрей. Оставь Василию свой адрес, он управится. А по дороге надо к врачу заехать. Хотя нет, нас с Лизой к тебе домой, а ты не отпускай пролетку, гони за врачом.

Говорила я быстро, путано. Перепугалась за дочь. Еще утром та живо бегала по дому, а сейчас температура. Детские болезни протекают стремительно, а педиатрия не развита. Ох, помоги Господи, не допусти беды. Младенческая смертность здесь больше половины. А те, кто родами не помер, опять же меньше половины до десяти лет доживают. Страшно, и помощи ждать неоткуда.

Права людская молва: беда не приходит одна.

Все остальные заботы молниеносно померкли перед болезнью дочери. Все несущественно, главное, эту жизнь сберечь. И откуда взялась хворь? Лето на дворе. Вирусов здесь не водилось. Холеру и оспу я в расчет не беру, то эпидемии, что города выкашивают, но пока таковых не наблюдалось.

Должно быть, ребенок стрессанул при пожаре, и вот результат.

— Милая, мы сейчас поедем на пролетке кататься, по сторонам смотреть будешь, как люди мимо спешат по своим делам. А потом будем новый дом разглядывать, во все углы заглянем, выберем себе место для игр.

На все мои слова дочь реагировала слабо. Тогда я перешла к запрещенному приему.

— А Иван Степанович тем временем купит тебе новую куклу, чтобы у тебя подружка появилась.

Сработало. Лиза заворочалась у меня на руках, выказывая нетерпение.

Тем временем Иван уже подогнал пролетку, и мы с ним, дочкой и Наськой поехали к нему. Я и Дусе скомандовала ехать, да она только рукой махнула.

— Я тутова вещи собирать стану, а потом уже и приду.

— Василий, не упускай ее из виду, — кинула я на прощание.

Домчались быстро. По дороге я повторила Ивану, что нужно привести толкового доктора и еще купить куклу.

— Да слышал я все. Куплю, приведу.

— И приставь к нам сразу служанку, надо воды согреть, Лизу остудить.

— Все сделаем. Что доктор выпишет — купим. Дома есть жир барсучий, мед, травки разные.

Иван с тревогой поглядывал на Лизу и перечислял снадобья, что могут пригодиться.

В его дом я ворвалась буквально с ноги. Он только успел предупредить попавшуюся по дороге старуху, что мы его гости и что ребенок занемог. Проводил нас до первой двери и вопросительно остановился.

— У меня нет отдельной детской. Посмотри, сгодятся эти покои?

Распахнул дверь: небогато, впрочем, уровень остатка как у меня. Самотканые коврики на полу, крепкая, добротная кровать с горой подушек, сложенных одна на другую, шкаф для одежды, столик, комод для белья и занавешенное вышитыми шторами окно. Все чистое, пусть и не новое.

— Здесь пока остановимся.

Потом, все потом, сейчас дорога каждая минута.

— Беги за доктором.

Я уложила дочь на кровать и присела к ней рядом.

— Наська! Принеси смоченное в воде полотенце. Нет, два неси.

— Откудова принести? — хлопала помощница глазами и не двигалась с места, чем сильно меня гневила.

— Найди у кого попросить, скажи, ребенок болеет.

Пока мы переговаривались, в комнату вошла дородная женщина в опрятном, простом платье и со связкой ключей на поясе.

— Я Галина, распорядительница в доме Ивана Степановича. Он послал меня к вам.

— Очень хорошо, что вы пришли. У нас дом сгорел, и дочка моя захворала. Мне нужна теплая вода, таз и чистые полотенца.

Галина неодобрительно, как мне показалась, на меня глянула, но перечить не стала, слегка кивнула и вышла.

Я в ожидании, когда принесут требуемое, не находила себе места и, чтобы немного успокоиться, начала рассказывать дочери сказку и гладить по голове.

Когда принесли воду, я никого не допустила к ребенку. Сама ее раздела, обтерла влажным полотенцем. Потом расправила постель и положила Лизу и накрыла ее простыней. Другое полотенце свернула, намочила в воде и положила на крохотный лоб. Паника никак не выпускала меня из своих цепких пальцев, но я отчетливо ощущала, что жар немного спал.

Как медленно тянутся минуты. Где доктор?

В этот момент дверь приоткрылась на узкую щелочку. Только сквозняков мне не хватало.

— Закройте плотнее дверь! — властно кинула я через плечо, даже не повернув голову. Все внимание было приковано к дочери.

Волнение зашкаливало. В голове крутились нехорошие мысли, что доктор ушел на вызов и больше к себе не вернется. А другой напился с друзьями и не пригоден выполнять обязанности. Да и вообще, много ли в округе толковых врачей?

— Наська! Беги на кухню. Пусть приготовят теплый напиток с медом. Из клюквы, если есть, или травки пусть заварят от жара. И пусть жир барсучий несут, хозяин сказал, у него есть. И носки проси шерстяные, размер не важен. Ну, что стоишь?! — в сердцах прикрикнула я на нее.

Та опрометью кинулась на выход, а я смочила в прохладной воде полотенце и вновь водрузила его на лоб дочери.

— Лизонька, когда тебе полегче станет, мы пойдем проведывать сына Ивана Степановича — ему полтора годика. А потом все вместе играть станем. Ты во что хочешь играть?

— В пьятки. — Лицо дочери слегка оживилось. Но тут же, насупив носик, забеспокоилась: — Он моих кукол не обидит?

— Мы не дадим. Спрячем здесь и двери закроем.

Хорошо, что дочь начала разговаривать, значит, и впрямь полегче ей.

И только я придумала очередную сказку, как распахнулась дверь и внутрь торопливо зашел Иван, а следом пожилой, полный мужчина с саквояжем в руке. Иван в руках нес прелестную куклу.

Глаза дочери вспыхнули радостью, и она прижала подарок к груди. Погладила по волосам, а потом начала внимательно разглядывать.

Доктор поставил саквояж на столик, достал из него деревянный стетоскоп, плоскую палочку и бутылек с мазью. Все это он бережно сложил на чистую тряпочку, которую также достал из саквояжа.

— Виктор Петрович Запольский, — представился он и, подхватив трубку, шагнул к ребенку.

— Авдотья Никифоровна. Простите, Виктор Петрович, не затруднит вас руки помыть? — я показала глазами на кувшин на столе и таз.

По поводу гигиены велись жаркие споры в обществе. О существовании микробов никто не подозревал, и доктора, во многом даже хирурги, не уделяли должного внимания этому вопросу. А в войну и вовсе ампутировали конечности в полевых условиях, не стерилизуя инструменты. Понятное дело, что процент выживших после подобных операций стремился к минимуму. Добавьте к этому отсутствие анестезии, и ужасающая картина будет полной.

Доктор удивленно вскинул брови, но спорить не стал. Наська полила ему на руки воды и подала чистое полотенце. Только после этого я сдвинулась, подпуская его к ребенку.

Виктор Петрович, сюсюкая с моей малышкой, попросил ее широко открыть рот и, надавив деревянной палочкой на язык, заглянул в горло.

— Зайчиков не обнаружено, — с деловым видом он выпрямился и подмигнул дочери. Она в ответ хихикнула.

Затем он послушал ей грудь, заглянул даже в уши и обратился ко мне:

— Простуда. Я оставлю порошки. Давать три раза в день, ноги держать в тепле, а грудь мазать мазью, — пододвинул он пузырек поближе.

— Спасибо, Виктор Петрович, — облегченно выдохнула я. — Иван Степанович, возьмите деньги в шкатулке. — Я показала глазами на шкаф. Туда их убрала от посторонних взглядов.

— Я заплачу сам.

На этом доктор собрал инструменты и пообещал зайти через день.

Я сразу приказала размешать порошок с морсом и напоила Лизу.

Но, кажется, новая кукла послужила более действенным лекарством. Потому что дочь оживилась, назвала куклу Леной и принялась ей рассказывать свои злоключения.

Воспользовавшись передышкой, я попросила принести кровать для Наськи. Сама же планировала лечь с дочкой, чтобы контролировать ее состояние.

— Еду сюда подавать? — осведомился Иван.

— Да. Я не оставлю дочь ни на минуту.

— Хорошо.

За окном начало смеркаться. Вскоре нам принесли гору еды: суп, кашу, свежие огурцы, порезанные и посыпанные чесноком, сладкие пироги и с рыбой. Лизе молоко и мед.

Она проглотила лишь ложку каши, но зато хорошо попила теплого молока, а вскоре задремала.

Приехала Дуся с ворохом вещей. Я отправила Наську за сменным для себя и дочери и попросила принести мне сюда воды и чан, чтобы смыть всю пыль и тревогу.

Я не оставляла дочь надолго, время от времени прислушиваясь к ее дыханию и трогала лоб. Жар еще немного спал, но ребенок по-прежнему оставался горячим.

В итоге я помылась как помылась и, переодевшись в пахнущую костром рубаху, устроилась на кровати с Лизой.

Господи, не оставь нас милостью своею. Пусть все плохое останется в этом дне.

Ночь прошла тревожно. Едва провалившись в сон, я выныривала и ощупывала лоб Лизы. Она беспокойно вертелась рядом, норовя каждую минуту откинуть с себя одеяло. Один раз проснулась, захныкала. Я отвела ее на горшок, затем напоила травками, запаренными с вечера и укутанными в одеяло. После чего дочка заснула.

Утром жар как будто вернулся. А вместе с ним и мои тревоги. Я гоняла Наську за свежей водой, самолично обтирала Лизу, поила ее порошками, смазывала грудь мазью и на минуту не оставляла одну.

В дверь постучали.

— Наська, посмотри кто?

Выглянув, она ответила, что пришел Иван Степанович. Вот незадача. Я в одной рубахе, лишь сверху накинула свою шаль, для тепла. Но выйти в таком виде не могу. Придется одеваться.

— Попроси его подождать. И иди помогать мне одеваться.

Минут через пятнадцать, это мы еще быстро управились, мне же надо было косу переплести и, по-хорошему, ее вокруг головы под шаль пристроить, но я лишь попросила Наську ее заплести, сверху на голову накинула шаль и вышла к Ивану, наказав девке глаз с дочери не сводить.

После коротких приветствий я начала переминаться с ноги на ногу и один раз заглянула в комнату проверить, как исполняет поручение Наська. Иван сообразил, что мне сейчас не до этикета, и накидал существенных вопросов.

— Я заскочу к себе на фабрику, но там быстро, а потом сразу займусь твоими делами. И весь день буду у тебя. Василий хотел начать поиски строителей, но ему одному не разорваться. Так что не теряй меня. Если что надо: говори, я все сделаю.

— Мне в первую очередь надо, чтобы фабрика заработала. Еще организовать похороны. А потом знать, что делать с домом.

— Я также думал. Василий обещал запустить работу уже сегодня, пусть и не в полную силу. Часть мужиков он поставит на разборы завалов. В церковь еще вчера сообщили. Сегодня займемся гробами и выберем место на кладбище.

— Деньги… — начала было я, но Иван выставил вперед руку.

— Благодаря твоему Авдею и тебе я здорово наторговал. Деньги у меня есть. Ты свои прибереги, тебе еще дом поднимать. А мне можешь и через пять лет вернуть.

Вообще-то, и я так же бы поступила, коснись чего. Погорельцам, независимо от положения, всем миром помогали. Молодец Иван, не подвел и сейчас, не разочаровал. Хороший мужик, заботливый, внимательный ко мне, надежный. И… вдовый.

Беда ли меня встряхнула или все вместе, а я внезапно внимательнее всмотрелась в его лицо. Да, кость широкая, но у него отец из крепостных, чего ждать. А в остальном… Красивые серые глаза, когда смеется или на солнце, они становятся светлыми, и в уголках пляшут искорки. А если встревожен, то глаза темнеют, делаются почти карими. Как такое возможно?

К тому же Иван всегда гладко выбрит, одет пусть и не по последней моде, но опрятно. И еще. В отличие от других купцов, поголовно обутых в сапоги с высоким голенищем, Иван предпочитал ботинки. Мелочь, а вид сразу изысканный.

— Ты чего молчишь?

— Ах, да. — Я поправила шаль. — Все так. Делай. И с деньгами согласна.

— Что тебе купить? Может, пирожных?

— Мне ничего. Лизе куклу, но не такую дорогую, как вчера, попроще.

Я улыбнулась, вспоминая, в какой восторг пришла дочь при виде подарка и даже вынырнула из болезни.

Иван пообещал и, сделав крошечный шаг ко мне, взял за руку.

— Пусть твоя дочь поскорее поправится.

После чего торопливо покинул меня. Эх, хороший мужик, а в недалеком будущем еще и очень богатый. Но сейчас к дочери.

И вот впервые за долгое время мне никуда идти не надо. Все переложила на плечи Ивана, а сама полностью посвятила себя дочери. Мы вместе поели, ложку за маму, ложку за папу, за Ивана, за Дусю, и вскоре тарелка с кашей опустела. Затем водные процедуры, я даже пару раз просила дочь открыть ротик пошире.

— Каких зайчиков доктор там искал? Дай и мне посмотреть.

Горло красное. Поэтому теплое молоко с медом, а в следующий час травки с медом, а потом морс — и так до обеда.

Я рассказывала сказки, мы вместе рисовали наш дом, меня, Дусю, нашу церковь. Рисунки получались неуклюжими, да и сами мы перепачкались, поэтому появился повод вновь обтираться водой.

К вечеру я устала как никогда прежде. Оказывается, это так тяжело — нянчиться с детьми. Даже с одной, даже с горячо любимой дочерью. Но в награду, поцеловав в очередной раз лобик дочери, я не обнаружила жара. Слава Богу!

Вечером вернулся Иван. Я не решилась надолго оставить дочь, поэтому вновь говорили возле двери.

Похороны завтра. Гробы готовы, по соседям прошлись, договорились, что трапезу сделаем за домом, прямо на улице. Понятно, что после отпевания и захоронения на кладбище.

— Василий запустил фабрику. Разбирают головни в доме. Про сам дом пока не ясно. Сегодня занимались подготовкой к похоронам. Не до того.

— Спасибо тебе. А я устала за сегодня отдыхать, хочется вернуться к работе, но пока Лиза не поправится, не решусь ее оставить.

— Ее можно будет к Маше пристроить. Она с моим Алешкой сидит и за твоей Лизой присмотрит.

— Посмотрим…

Мало ли кто с кем нянчится? Мне нужно самой поглядеть на человека, познакомиться с ней, порасспрашивать, а уж потом я решу, доверять ей ребенка или нет.

Простились до утра, и я все никак не могла решить, что делать с похоронами. Вернее, с ними все понятно. Вопрос заключался в том: идти мне на них или нет?

Положение обязывало там быть. Я все же какая-никакая родня, они моя семья. Но с кем я оставлю Лизу? А тащить ее с собой значило усилить болезнь. Да и что ребенку делать на похоронах? Достаточно того, что она видела, как горел наш дом.

Проворочавшись полночи, я решила дождаться утра и посмотреть на состояние дочери.

А утром у нее вновь поднялся жар, и вопрос решился сам собой.

Паника накатила очередной волной. Какой уже по счету? Почему у дочери опять жар?

Я прикладывала ухо к ее груди и просила глубоко дышать. Тоже мне доктор. Что я хотела услышать?

И опять начались обтирания, намазывания мазью, прием порошков. При этом я заметила, что, несмотря на жар, Лизок бодра и весела. Если в первый день она охотно согласилась лежать с куклой в кровати, то сейчас требовала рисовать с ней или поиграть, а лучше всего пойти по дому в поисках того мальчика, который может обидеть ее кукол. Интересно зачем? Упреждающий визит нанести?

Поздним утром заглянул Иван, я озвучила свое решение, что останусь с дочерью. К тому же доктор обещал сегодня заглянуть. Наську и Дусю я отпустила на похороны. Пусть помолятся да простятся.

Иван вместо Наськи определил мне в помощники Аню, молодую девушку, помогающую по дому.

Днем пришел доктор, вновь осмотрел, послушал мою дочь и сообщил, что та идет на поправку.

— Продолжайте давать ей порошки и обильное питье.

Я кинулась было оплатить его услуги, но он отказался, сославшись на то, что Иван заплатил ему заранее. На прощание Виктор Павлович пообещал прийти через два дня.

К середине дня, когда жар немного спал, дочь потянула меня знакомиться с Алексеем, сыном Ивана. Я рассудила, что нам обеим следует пополнить запас впечатлений, и охотно согласилась.

С собой в качестве подарка взяли яркую алую ленту. Другого у нас и не было, а с пустыми руками к ребенку идти не принято. Поэтому будет лента.

Аня, приставленная к нам служанка, на мой вопрос, как найти Алексея, охотно объяснила, что он, вопреки правилам, живет с нянькой на мужской половине. Дело в том, что мальчики до начала обучения всегда жили на женской половине, а девочки и подавно. Чтобы своими капризами не нарушать покой сильной половины. А Иван, по всей видимости, завел у себя в доме другое правило. Может, оттого, что женская половина, по сути, пустовала, а может, скучал по сыну…

Планировка дома Ивана была сродни моему. На первом этаже кухня, гостиная и женская половина, а на втором — мужская половина. Женщинам туда не рекомендовалось ходить, но строгих запретов не существовало. К тому же мы по делу.

Для начала постучали в дверь детской и, услышав приглашение, вошли.

Внутри нашли молодую девушку и любопытного пухляка. Засунув палец в рот, он с интересом нас разглядывал.

— Здравствуйте. Мы погорельцы, и Иван радушно предложил пожить у него в доме, — я мягко улыбнулась, первым делом объясняя про себя главное.

Но тут случилось странное. Едва я начала говорить, как малыш захныкал, и вцепившись в платье няньки попытался спрятаться за ее юбкой.

— Алексей, познакомься, это моя дочь Лиза. Она принесла тебе ленту в подарок.

Я присела на корточки, посчитав, что своим ростом пугаю мальца. Но он и не думал успокаиваться. Наоборот, судя по всему, собирался закатить приличный скандал.

— Дело в том, что, едва вы прибыли пару дней назад, Лешенька услышал шум и пожелал познакомиться, — смущаясь и утешая ребенка, внесла ясность нянька. — Мы заглянули, а вы окрикнули, и Лешенька испугался.

Ой, как нехорошо получилось… Я прекрасно помнила этот момент, когда, побоявшись сквозняка, громко потребовала закрыть дверь. Но тогда я переживала за состояние дочери. А малец, должно быть, испугался злой тетки.

На помощь пришла Лиза. Невзирая на уже приличный рев, она подошла к Алексею и протянула ему ленту.

— Подарок.

Тот замолчал на всхлипе, внимательно разглядел ленту, потом мою дочь. Она не стояла истуканом, а быстро крутила лентой из стороны в сторону, показывая товар лицом. И наконец ребенок потянул ручку к подарку.

Лиза, почувствовав себя более опытной, тут же продемонстрировала, как можно использовать ленту. А в конце намотала ее на крошечное запястье хозяйского сына и предоставила ему возможность самому распутываться.

От слез не осталось и следа.

Лиза пробовала разговаривать с Алексеем, но тот упорно молчал. Еще немного поиграв с ним, мы засобирались к себе. Я посчитала, что для первого знакомства вполне достаточно. Но малыш, уловив наш маневр, начал хныкать и тянуть к Лизе ручки.

Тогда я предложила пообедать вместе, благо время подходило. А вот на обеде я здорово удивилась, увидев, что Алексею не дают в буквальном слове развиваться. Его усадили на стульчик. А затем начали подносить ко рту ложку с едой. Ему оставалось только глотать. А как же первые взрослые шаги? Развитие мелкой моторики? Он хоть знает о существовании своих рук и для чего они предназначены?

— Положите ложку и придвиньте ребенка ближе. Он должен сам учиться есть.

Я по-хозяйски начала раздавать указания. И тут Маша, нянька, начала мягко протестовать.

— Он еще маленький.

— Он так и останется инвалидом, если не давать ему возможность развиваться. Вот, к примеру, почему он не разговаривает?

Маша испуганно заморгала:

— Рано ему…

— Нет. Просто вы предвосхищаете его хотелки, и ему нет надобности говорить. Положите ложку. Пусть пробует сам есть. Лиза, покажи, как ты это делаешь.

Вот я какая. Не успев появиться, сразу же взяла все в свои руки, всем раздала указания.

Лиза приняла мои слова к действию и начала показывать крохе, как взять ложку, как почерпнуть ею супчик и поднести ко рту.

Первый раз случился неудачный. Ложку Алексей взял выпуклостью вверх, для порядка постукал ею по тарелке, а затем решительно ткнул в щеку.

— Барыня, позвольте мне.

Нянька не на шутку переволновалась.

— Оставь. Пусть учиться, — продолжала я упорствовать.

Со второй ложкой тоже не вышло, да и с третей. И тогда терпению девушки пришел конец.

— Меня Иван Степанович поставил следить за ребенком, про вас никаких указаний не давал. Вы гости, но не приставлены к Лешеньке. А спрос с меня.

Она с вызовом забрала у ребенка ложку и, вытерев полотенцем его порядком испачканное лицо, принялась кормить с ложки.

Я впервые встретила сопротивление прислуги и собралась было поставить на место, да вовремя до меня дошел смысл ее слов. Действительно, мы с Лизой здесь гости, а ведем себя как хозяйки. Узнает Иван, нам ничего не скажет, а у Маши могут возникнуть проблемы.

— Хорошо. Но я вечером переговорю с хозяином.

Последнее слово должно остаться за мной. Никак не иначе.

— Как вам будет угодно, — поджав губы, ответила Маша, не глядя на меня.

Третий день в гостях, и, кажется, я нажила себе первого врага. Прислуга мне не ровня, но она наверняка дружит с остальными, и при желании вполне может сделать мое пребывание в этом доме невыносимым. Не явно, а пакостить исподтишка.

— Вы когда гулять пойдете? Мы бы составили вам компанию.

— Сегодня мы гулять не пойдем. Дождь на улице.

И опять у меня непонимание. Ребенок весь день пробудет дома? А как же силу в ножках приобрести? Свежим воздухом подышать? Да и вообще, посмотреть на мир, а не пребывать постоянно в четырех стенах. Дождь короткой прогулке не помеха, а скорее отговорка.

Но я уже все услышала, и после обеда мы с Лизой вернулись к себе.

Правда, проходя по дому, я отметила несколько моментов, которые меня не устраивали, и вызвала к себе Галину, распорядительницу по дому.

— Скажи, а почему полы не помыты?

— Перед приходом хозяина помоем.

— То есть весь день в доме будет находиться грязь? — удивилась я.

У меня такого никогда не было. Сухо ли на улице или вот как сегодня, но после того, как кто-то прошелся в грязной обуви, Наська хваталась за ведро с тряпкой и сразу же наводила чистоту.

— А вы, барыня, не ходите по грязи, обходите стороной.

А вот и первый вызов. Или уже второй? Совсем распоясалась прислуга в доме. Ну, ничего. Дождитесь вечера и следующего утра, я в хлеву жить не намерена. Если Иван вам волю дал, вернее, не обращает внимание, делом занят, то я приведу дом в порядок и работать всех заставлю.

— Иван, нам надо серьезно поговорить, — заявила я решительно, когда он вечером заглянул ко мне в комнату.

— Что-то с Лизой? — Иван встревоженно переводил взгляд с меня на ребенка.

— С твоим домом и прислугой.

Выражение его лица сменилось с тревожного на удивленное.

— У тебя в доме бардак, а прислуга обленилась.

Я подкрепила свои слова фактами, после чего перешла к вопросу воспитания его сына.

— Ребенка чрезмерно опекают, он вырастет лентяем и тунеядцем. Кому ты семейное дело будешь передавать?

Я говорила с жаром, рассказывая, как мы присутствовали на обеде, посетовала, что Алексей даже не умеет ложку держать. Говорила и говорила, а Иван, слушая меня, словно обмяк. Опустил плечи и избегал смотреть в глаза.

После окончания моей гневной тирады наступила тишина.

Иван молчал долго. Я уже прокрутила в голове весь разговор, может, чего лишнего наболтала?

— Дом на женщине, я занят работой, — сухо сказал он.

Это истинная правда. Так заведено, что обустройством быта, всего, что касается дома, занимается жена. Она здесь хозяйка, и ее слово непререкаемо. А внешним, зарабатыванием денег, занимается муж.

Иван вдовец, бизнес был в упадке, поэтому все силы он тратил на это, а сейчас, когда появились первые деньги и открылись перспективы, он и подавно всецело ими поглощен. Добавьте к этому мои заботы, что так же легли на его плечи.

— Давай договариваться. Пока я живу в твоем доме, позволь мне привести его в порядок. Обещаю, что не буду требовать лишнего, можешь спросить у моих, я никого не наказывала, не била. Мне лишь нужна чистота и порядок в доме, а еще позволь мне заняться воспитанием твоего сына.

Глаза Ивана вспыхнули благодарностью. Он взял мою руку и поцеловал. Впервые это сделал, чем привел меня в смятение. Что я такого сказала?

— Прошу, будь хозяйкой в моем доме.

Прозвучало двусмысленно. Я ведь не управляющая домом, я в первую очередь купчиха.

— Пока я живу в твоем доме — согласна.

Ответила я с оговоркой, на всякий случай.

Я чувствовала, что Иван питает ко мне чувства. Да и мне он импонировал. Но ни о какой помолвке, а уж тем более о свадьбе и речи не могло быть. Тому есть препятствия — мой и его траур. Но это не помешает нам получше приглядеться друг к другу.

Иван тут же пригласил Галину и объявил, что с этого момента я являюсь распорядительницей его воли в доме и мои приказы следует исполнять равно так же, как и его.

Глаза Галины зло сощурились, а на скулах заиграли желваки.

— Завтра начинаем генеральную уборку дома. Передай всем, чтобы были готовы.

Не удержалась я и плеснула масла в огонь. А работа предстояла немалая. Насколько я увидела, к саже на стенах относились снисходительно. Вернее, ее старательно не замечали. То же касалось пыльных штор, половиков. Все это предстояло привести в порядок.

В ответ Галина лишь кивнула и, получив разрешение, ушла.

Иван поделился последними новостями: похороны прошли гладко, много народу собралось, оплакивали погибших в пожаре. Сошлись на том, что на все Божья воля. Отпели в церкви, схоронили и затем помянули всем миром.

Василий нашел вдову с шестью детьми, что еле сводила концы с концами, и предложил ей готовить для фабрики завтраки и ужины. Та бросилась ему в ноги со слезами благодарности, уверила, что все останутся довольны и Василий никогда не пожалеет о том, что обратился к ней. Договорились так: продукты привозит Василий, плюс оплачивает готовку по двадцать рублей в месяц.

— Можно было и подешевле сторговаться, да пожалел он вдову. При этом просил передать: если ты ругаться станешь, он из своих денег станет приплачивать.

Тоже мне, благотворитель нашелся. Неужто я когда ужимала его деньгами? Надо, значит, буду платить.

Еще приезжал Иннокентий Всеславович Ордынской, что из галереи Калабанова. Отчитался, что о художнике Ониксе никто из его знакомых не знает. Намекал на вознаграждение за информацию, но Иван ему отказал: нет результата, следовательно, и денег не будет. И правильно.

Утром я велела Галине собрать всех не занятых работой слуг. Всего их пришло две старухи и Аня, которую приставлял накануне ко мне Иван. Негусто. Но если добавить мою Наську, то постепенно все перемыть можно.

Рядом стоящей Дусе я коротко описала перспективы предстоящих работ.

— Нам в ближайшие неделю-две предстоит отмыть дом. Ничего сложного: шторы и половики перестирать, стены, мебель и потолок отмыть от сажи. Как должна поддерживаться чистота в доме, знает моя управительница домом Дуся. — Я представила старуху. — Отныне ее слово — закон. А после того как отмоем дом, она же научит как поддерживать его в чистоте. На этом у меня все.

Я махнула рукой, чтобы расходились, но старухи перешептывались между собой, и наконец одна задала вопрос:

— А ты чьих будешь? Аль невеста Ивана нашего?

— Мой дом сгорел, я такая же купчиха, Иван Степанович предложи кров, и я согласилась.

— Значит, не хозяйка здесь? — допытывалась старуха.

— Хозяйка. Так вчера решил Иван Степанович и уведомил Галину.

Я перевела взгляд на нее. Старуха лишь пождала губы, и без того стянутые недовольной гримасой, но кивнула.

— А коль хозяйка, то, стало быть, невеста? — не унималась другая.

Отчасти она права, женщина не может вот так захотеть и переехать в дом к мужчине. Есть строгие правила, и никому не дано их нарушать. Поселиться в доме мужчины может родственница, это допускается, но хорошо бы, если ее сопровождает родственник-мужчина, или она должна быть в преклонных летах, или вдова.

Я же ни то ни другое. Отсюда волнение, шепотки и пересуды за спиной.

— Я с семьей являюсь гостьей Ивана Степановича. Пока мой дом не отремонтируют, буду жить здесь. Достаточно разговоров. Идите работать.

Не хватало мне еще перед слугами оправдывать свое появление, но на будущее следует продумать легенду.

Жар у Лизы спал, и мы отправились немного поиграть с маленьким наследником империи Абрикосовых, затем остались на обед, где разделили свои функции. Лиза показывала Алексею, как следует обращаться с ложкой, у нее это получалось лучше всего, да и не пугался ее малец. Я же успокаивала ее няньку. Та была готова кинуться на меня с кулаками, дескать, издеваюсь над крохой, требую с него невозможного, неровен час он вообще голодным останется, истощает да умрет ненароком. А виной всему я, а накажут ее. И в слезы.

Но ничего, справились. Поздно я сообразила на время обеда отправить ее погулять. Ну, в следующий раз, на ужине, непременно избавлю ее от переживаний.

После обеда, пока нянька в слезах укутывала Алексея для прогулки, я нашла Дусю и осведомилась, как ведет себя прислуга, как продвигается уборка.

— Морды воротят, отлынивать пытаются, но я им спуску не даю, — коротко отчиталась она.

Прогулка прошла великолепно. Дети извазюкались по самую макушку в непросохшей грязи. Вначале упал Лешка, его кинулась поднимать Лиза, да он утянул ее за собой. А дальше у них началось веселье под названием: кто грязнее домой вернется.

Я не вмешивалась в их игры, одежду можно отстирать, а вот научиться владеть своим телом ребенок должен самостоятельно.

Нянька, правда, рыдала при виде детских забав, но я строго ей сказала, что если будет вмешиваться — рассчитаю. Вернее, похлопочу, и Иван ее выгонит. И угроза возымела действие.

Вечером, как и обещала, я написала письмо князю Буржуа в Новгород, в котором честно описала ситуацию: никакого художника по имени Оникс московские галеристы не знают. А про себя подумала, что и не до него мне сейчас.

Адрес князя куда-то запропастился, но я рассудила, что в Новгороде он не последний человек, поэтому конверт так и подписала: Великий Новгород, князю Александру Вальдемаровичу Буржуа.

Запечатала и попросила Ивана завтра его отправить.

Последующие пять дней существенно не изменились. Я занималась домом и воспитанием Алексея. Отчего-то мне до зубной боли не хотелось смотреть на свой сгоревший дом. А строителей пока не нашлось. Ну, приду я на фабрику, покажусь, а дальше что? Нет, уж лучше дождусь, когда найдутся желающие отремонтировать, а там уже приду и разом порешаю дела.

А через пять дней, днем, в неурочное время, примчался Иван с Иннокентием Всеславовичем и упакованной в бумагу картиной. Глаза у обоих напуганные, руки слегка подрагивают.

— Прислали на адрес галереи и просили передать лично в руки Авдотьи Никифоровны Боровиковой, — дрожащим голосом, заикаясь, объяснился помощник Карабанова.

Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.

Когда сняли бумагу, я попятилась назад. На картине была изображена женщина, лежащая на лугу, раскинув руки. Она улыбалась, но улыбка словно застыла в веках. А внизу стояла подпись: О. Никс.

— Вы… вы… с ума сошли?! Эту гадость ко мне тащить?!

Немного справившись с шоком, я накинулась дикой кошкой на обоих.

— А я говорил, не следует эту картину Авдотье Никифоровне везти, — поддержал меня Иван.

— А я говорил и повторю: для нас честь превыше всего. Сказано — вручить прямо в руки, значит, так и следует поступить.

— Немедленно уберите это отсюда, хоть сожгите, хоть выкиньте, а я этого видеть не желаю.

Спрятав картину за спину, Иннокентий Всеславович переминался с ноги на ногу.

— Еще что-то? — напряглась я.

— Записка прилагается, — виновато опустил он глаза.

— Сжечь! — не раздумывая, распорядилась я, стоя на почтительном расстоянии от опасной картины.

— Позволь прочитать перед тем, как сжечь? Ты же намеревалась найти этого Оникса. — вступился Иван.

Воспоминания нахлынули лавиной, и все нехорошие. Как меня обвинили в серии убийств, ночь в тюрьме, как набросилась безумная толпа, как я увидела эти картины у князя. Пережитое оказалось живым. И подтверждение пережитого, находясь в двух метрах от меня, продолжало пугать.

Но я ведь дома, в Москве. В безопасности. Иван рядом, прислуга. Это всего лишь отголосок прошлого, и следует его задавить, растоптать и вымести веником.

— Читай.

«Авдотья Никифоровна! Несмотря на то, что мы лично с вами не знакомы, до меня дошел слух, что вы интересуетесь моим творчеством. И в знак благодарности прошу принять эту картину в качестве подарка. О. Никс».

Дошел до него слух. Значит, он где-то рядом? Фу, гадость какая. Дышать с убийцей одним воздухом.

— Уберите это с глаз долой, — немного успокоившись, повторила я свое требование.

— Так, может, я Павлу Федоровичу покажу? — Пронырливый помощник сообразил, как деньжат с хозяина заполучить. — Написано-то вполне себе достойно.

Считай, картина досталась даром, и он предложит ее выкупить. Скажет, что это молодой перспективный художник, сошлется, что тот выставляется в Новгороде, и таким образом создаст ему репутацию.

— Делайте что хотите.

Меня совершенно не интересовала дальнейшая судьба картины. Лишь бы убийства в Москве не начались.

Повеселевший Иннокентий Всеславович откланялся, Иван вернулся к своим и моим делам, а я напилась чая и пошла с детьми на прогулку. Продышаться и выкинуть этот инцидент из головы.

Еще через два дня наконец-то нашлись строители, и я, оставив Лизу, совершенно здоровую, на попечении Наськи, поехала на переговоры.

Вновь увидев зияющую черноту дома, я тяжело вздохнула. Почти новый дом, а посмотри, какая беда с ним случилась. И баня новая…

Строители пришли вдвоем. Дородный крепкий мужик Прохор, судя по тому, что вел переговоры, он был за старшего. И рядом с ним второй такой же здоровый мужик Витек, как он сам представился.

— Хозяйка, скажу как есть. Дом не восстановить, потому как все балки прогорели, не на что крепить. Надобно этот сносить и новый строить.

Прохор не стал ходить вокруг да около, а как есть выдал всю правду.

Что и говорить, из меня словно воздух выпустили. Мало того, что по деньгам выстроить новый дом — это целое состояние, да еще и по срокам… До зимы точно не управиться. А где моя фабрика будет функционировать в момент постройки? Останавливать ее нельзя. Это же деньги, контракты.

— А нельзя обрезать тут и там, а в центре построить как бы дом и соединить его как-нибудь с этими двумя? — попыталась я внести предложение.

— Можно, конечно, и я уверен, что найдутся умельцы, что возьмутся за такое, только жить в таком доме опасно. Стенам цепляться не за что. Обрушиться могут в любой момент.

Не прокатило…

— Ну, хорошо, а если сносить и строить заново, это сколько по срокам?

— Тут, хозяйка, думать надо. Снести мы за неделю управимся. А дальше… Какой фундамент? Что вы желаете на месте этого дома? Сколько этажей? Из каких материалов? Если совсем уж грубо, то до следующих холодов управимся. В следующем году то есть.

Прохор говорил уверенно, со знанием дела и предельно честно, что мне сразу понравилось. Не стал юлить, а сказал как есть. К тому же он являлся какой-то дальней родней моего Василия, раньше прийти не мог — заказ доделывал. А как освободился, сразу ко мне. И получается, сейчас мне надо принимать решение. Либо соглашаться и нанимать их на работу, либо они пойдут искать следующий заказ, и неизвестно, что за люди придут им на смену.

— Сколько я могу подумать?

— Ну, пока мы отдыхаем, пару дней. А дальше будем наниматься к другим.

Так я и знала.

— Хорошо. Не более двух дней, и я дам ответ. В любом случае дам.

На прощание Прохор повторил:

— Хозяйка, не верьте, коли будут вас уговаривать, что дом восстановить можно. Обманут, пожалеете потом.

— Спасибо, Прохор.

Они ушли, а я собрала совет из Василия и Ивана. Главный вопрос на повестке — что делать с домом.

— Дорого это, новый дом… — начал Василий. — Но у вас договоренности и шали дорогие должны хороших денег принести.

Все это я и без него знаю.

— Куда на год переносить фабрику? Кто будет делать проект дома? Во сколько обойдется стройка? Это лишь малая часть вопросов и проблем.

— Фабрику можно ко мне, — внезапно предложил Иван, и мы с Василием обратились в слух.

— Женскую половину перегородить. Сделать дверь на улицу, вот вам и помещение. А остальное — я поспрашиваю, кто как строился.

Про женскую половину я, пожалуй, соглашусь. Одну комнату занимаем мы с Лизой, еще три — служанки. А остальное помещение стоит пустое. И его вполне можно перестроить, как предлагает Иван.

Допустим, нанять того же Прохора. Пусть он вначале дом Ивана перестроит, чтобы можно было туда фабрику перевезти, а затем уже за мой принимается.

Деньги. Как ни крути, нужен кредит. Я уверена, что мне его с радостью дадут, многие знают, что дела у меня идут хорошо. Но лезть в кабалу не хочется. За какой срок я смогу отдать долг? Опять все сводится к тому, что надо расширять сбыт, а вместе с ним и производство.

Вернувшись домой, я отстранилась от всех дел, не до того мне сейчас. К Лизе пристроила Наську. Дусе, отчаянно рвавшейся к разговору, отказала, сославшись на срочные заботы.

А заботы мои связаны с деньгами в конечном итоге. Согласно отчетам, что я ежегодно сдаю в гильдию, мой доход составляет две с половиной тысячи рублей. В этом году, я думаю, перевалит за три, в связи с расширением рынка сбыта. Хорошие деньги? Безусловно. Но есть нюанс — расходы.

Закуп сырья не превышает четырехсот рублей в год. Зарплаты и все прочие выплаты работникам и того меньше.

Львиную долю денег забирает многочисленная Гришина родня. Он их приучил к этому, а я менять ничего не стала. С годами их аппетиты только росли, и находились все новые и новые родственники, остро нуждающиеся в деньгах. И с тех пор все, включая дальних родственников, которые и в глаза Гришу не видели, считают нормой просить денег. На что? Я вас умоляю, повод всегда найдется. Новая кобыла, корова, дом поправить, плуг купить, телегу, взамен развалившейся. Мало ли расходов на земле?

Но хуже всего обстояло дело с девками на выданье. От приданого напрямую зависела их дальнейшая жизнь. Если за девкой давали корову, или пару свиней, или десяток овец, то девка становилась завидной невестой. Такую могли взять и в дом старосты, и позвать замуж за хорошего мастера: кузнеца или кожаных дел умельца. Чем обеспечить ее повышение в статусе и безбедное существование в дальнейшем.

Приданое собирали с рождения дочери. Им заполняли сундуки, которые после свадьбы относили в дом мужа. Приданое обязательно должно включать рубахи, платья, сарафаны, и чем их больше, тем богаче девка. Желательно, чтобы этого хватило до ее смерти.

Дальше всяческие бытовые нужды, такие как занавески, полотенца. И конечно, запас рулонов ткани на одежку для будущих детей.

А в семьях рождалось по шестнадцать, а то и больше детей. И вот всем девочкам следовало подготовить приданое. Но мало купить ткани и сшить, вещи должны быть замысловато вышиты, и желательно дорогими нитями. Я уже не говорю про атласные ленты. И все это за мой счет.

С парнями тоже экономии не получалось. Дело в том, что семьи крестьянские стремительно росли, а наделы земли, с которых они питались, оставались прежними. То есть отцу семейства изначально выделили, допустим, казенную десятину. Это примерно гектар. Затем народились и выросли сыновья. Свою долю он разделил поровну на всех. И всем хватало урожаев. А вот когда начали подрастать внуки, тут уже остро вставал вопрос с нехваткой той самой земли. Дополнительно взять ее негде — все в одинаковом положении. И что в таком случае делать с внуками?

Вот тут и вспоминали про богатую родственницу в Москве. Они ведь как рассуждали: только у них жизнь тяжелая, потому как работают от зари до зари на земле. А в городах все иначе, деньги на деревьях растут.

И каждый год получала я письма с просьбой помочь, пристроить их сыночка в люди. А что значит пристроить? В первую очередь его нужно выкупить у помещика. Но законодательство Российской империи не совершенно, и до момента переписи населения, а они случаются примерно раз в десять лет, платить подушный оклад приходилось и по месту старой приписки мужчины, и новой. То есть в двойном размере. За чей счет банкет?

Далее, дите собирали и с оказией отправляли ко мне. А я его совершенно не знаю: способности, склад характера, на кого его учить, к кому пристраивать? Схему предложил Василий, пожалев меня вдовую. Он принимал всех молодых людей под свое крыло и изучал их умения. Некоторых хвалил и оставлял подмастерьями на фабрике, это самый легкий для меня исход. Но были и те, которые отчаянно искали те самые деревья, на которых растут деньги.

Уходили в «отрыв», так сказать. Один даже угодил на каторгу за грабежи.

Отсеянные Василием молодые люди с неохотой шли в подмастерья в другие места, чтобы овладеть знаниями, а затем открыть свое дело. Работали за еду и место для сна. Кому это понравится? Одним словом, я часто получала разгневанные письма от их родителей с обвинениями в жестокосердии.

Таким образом, с учетом денег, оставленных еще Гришей, на сегодня я смогла отложить чуть больше четырех тысяч.

Просмотрев еще раз свои доходные и расходные книги, я пришла к выводу, что при таком уровне доходов за новый дом я буду расплачиваться лет двадцать. Вся жизнь на это уйдет.

Нужно срочно, немедленно делать экономический прыжок, прорыв. Увеличивать свой доход как минимум вдвое, чтобы «отбить» будущий кредит за дом лет за пять.

Производственные мощности… В доме Ивана больше места, чем сейчас у меня на фабрике. Докупим оборудование, Василий наймет работников, с этим у меня будет полный порядок.

В своем новом доме фабрику я построю с двойным запасом.

А вот сбыт…

Петербург приносит хороший доход, но за год он вряд ли превысит тысячу. А в дальнейшем кто его знает. Понадеешься на лучшее, а откажется от договора продавец или, хуже того, умрет. И я опять без дохода.

Новые шали тоже неизвестно как покажут себя при продаже, да и дело это не быстрое.

Гады новгородцы. Ну что им стоило пустить меня на ярмарку?

Я все чаще возвращалась мыслями к Новгороду. Возможно, и напридумывала себе многое, но оборот ярмарки не давал спокойно жить. А сейчас и подавно.

Вечером, едва вернулся Иван, Галина устроила скандал: моя Дуся отхлестала ее по щекам. Прилюдно. За противление уборке.

— Да как смеет эта старуха поднимать на меня руку? Мы с ней в одинаковом положении! — истерила Галина.

— Нет. Дуся свободная женщина. И Наська тоже, и все, кто на меня работают. А ты крепостная, и оттого уже находишься на ступень ниже, — заступилась я за старуху.

Лицо Галины вытянулось от удивления. Так тебе саботажница.

— Кроме того, я четко и ясно объявила, что приказы Дуси следует исполнять как мои или как Ивана Степановича. Все это слышали. Я знаю Дусю давно и уверена, что она не потребует лишнего, а значит, неправа ты. За что и получила. Надо бы тебя плетьми наказать… Да я не кровожадная.

Я замолчала и перевела вопросительный взгляд на Ивана.

— Еще раз Дуся пожалуется, прикажу наказать, — поддержал он меня.

На этом бунт был подавлен, и мы отправились ужинать.

— Ремонт в доме я сделаю за свои средства.

Так или иначе, все разговоры велись вокруг моего затруднения.

— Спасибо, — с тяжелым вздохом я поблагодарила Ивана. Пусть копейка по сравнению со строительством нового дома, но все экономия.

— Деньгами я помочь тебе не смогу, — отвел он взгляд.

Да я и без того знала его положение.

— Уже завтра разошлю письма по знакомым, чтобы рекомендовали толковых строителей и архитекторов. В связи с этим всем не хочешь ли поехать со мной на выставку в Париж? Представишь свой товар. Как только дороги “встанут”, отправимся.

Я обдумывала и такой вариант, но Европа не Петербург. Там времени потребуется месяца два. И денег немало. А вот если…

— Как ты смотришь на то, чтобы представлять мой товар по доверенности? Я отпущу с тобой Авдея, правда, он по-французски не очень, так, отдельные слова.

После войны с Наполеоном вся империя так или иначе понимала язык несостоявшихся завоевателей. Дворянство, высшая знать в разговорной речи и до войны пользовались только французским, но теперь и простой люд, столкнувшийся с басурманами, понимал речь и криво-коряво мог сказать несколько слов.

— А как же договоры?

— Заключишь на свое имя, а мы с тобой подпишем соглашение. Или выдам тебе доверенность. Нужно только узнать порядок.

— В таком случае я согласен.

Я трезво оценивала ситуацию и особых надежд на результаты выставки не питала, но может, хоть медальку дадут… А это придаст дополнительный статус моему товару.

Кстати, о товаре. Надо бы пойти по пути Ивана и заказать у Захара макеты плакатов. И если уж браться за дело, то нужно продумать рекламную кампанию в целом. Например, напечатать на упаковочной бумаге изображения моих шалей, и уже в нее заворачивать товар.

Кроме того, возможно есть резон дать объявление в газете. Нет, не так. Заказать статью о том, что шали Авдотьи Боровиковой успешно покоряют Олимп. После краткое описание товара и в конце награды. Презентовать, что уже этой зимой купчиха представит шали на всемирной выставке в Париже.

Можно еще продумать и договориться, чтобы рекламу разместили на товарах повседневного спроса. Например, на карандашах. Они начинали входить в моду, и спрос на них огромный.

Что еще? Надо думать. Можно в Париж отправить подобие календариков. С одной стороны изображение моих шалей, с другой — полезная информация и мои контакты для заключения договора.

— Ты что-то придумала? — прервал мои мысли Иван.

— Да! Вот послушай.

И я поделилась с ним своими мыслями. Мы не конкуренты, и если Иван захочет выпустить сувенирную продукцию с изображением своих конфет, я возражать не буду.

— Хм… Для Российской империи на обратной стороне следует поместить список церковных праздников. Это будет гарантией, что календарь не выбросят. А что касается Европы… Я подумаю. Спрошу у знающих людей. Но в одном ты права, подготовку следует начинать уже сейчас.

— Я дойду до Захара. Обрисую ему ситуацию, пусть готовит макеты. На тебя заказать?

— Конечно! Кто от такой диковины откажется?

Ну вот, у меня появилась дополнительная забота.

Но главное — решить, что делать с домом. Хотя внутренне у меня был ответ на этот вопрос. Словам Прохора я поверила с первой минуты. Таким, как он, нет смысла меня обманывать. Наоборот, он дорожит своим именем, поэтому не скрывает от заказчиков очевидную, хоть и горькую правду.

На следующий день я оставила Лизу с Наськой и первым делом отправилась за Митькой, подростком из числа многочисленной родни мужа, что вместе с отцом работал на фабрике. Его брат Илья погиб на пожаре.

Мне нужен сопровождающий, а женщины мои приставлены к делу. Поэтому выбор пал на подростка. Со времени пожара все пребывали в печали, а Митька и вовсе сник.

Придя на фабрику, я послала за мальцом и объявила ему свою волю.

— С этого дня назначаю тебя своим помощником.

Тот стоял с опущенными плечами, глаза смотрят в землю. Как ему помочь? Да никак. Такому горю невозможно помочь. Только время способно притупить боль от потери, но полностью рана не затянется никогда.

В ответ он лишь кивнул, не поднимая взгляд на меня.

— Запоминай адреса, где мы будем бывать, и людей. Я буду посылать тебя туда с разными поручениями в дальнейшем.

И опять ответом мне был кивок.

Первым делом я отправилась к своему давнему знакомому — Ивану Славичу Кобейкину. Тому, с кем собиралась в Петербург в первый раз.

— Слышал про твою беду, Авдотья. Вся Москва сокрушалась, ведь только у тебя на лад дела пошли, и надо же, нашлись злодеи, что посмели поджечь твой дом, — искренне негодовал купец.

— Ты о чем это? Пожар случился из-за кухарки, та по старости за угольком недоглядела, оттуда и вспыхнул дом.

— Значит, ни на ком греха нет? Ну слава Богу. А то как после такого друг другу в глаза смотреть.

После моих слов Иван Славич повеселел.

— Нет греха, так и передай всем при случае.

А случай, я думаю, представится уже сегодня. В нашей жизни практически нет развлечений, и поэтому пересуды их с успехом заменяют. Стоит мне уйти, и Славич помчится разносить новый слух взамен старого, что меня подожгли конкуренты.

— Я к тебе пришла за помощью.

Хозяин напрягся, едва с моих губ слетели слова. Наверняка подумал про деньги. А давать в долг никто не любит.

— Мне нужен совет от грамотных строителей: как поступить с домом. Сносить и выстраивать новый или этот можно отремонтировать?

Как только я высказала свою просьбу, как лицо Славича просияло. Радуется, что денег не прошу.

— То я запросто устрою. У меня дядька недавно строился. Вот прямо сейчас соберусь и поеду до него.

— И самое главное, мне ответ нужен не позднее завтрашнего вечера. Пусть сами едут и смотрят на дом. Фабрика, слова Богу, не пострадала. Василий все объяснит и выслушает. Да и я рядом буду.

— Понял, голубушка, дело не терпит отлагательств.

— И последнее. Главный вопрос сейчас не про деньги, а про то, сносить ли дом или можно этот отстроить.

— Все запомнил. Помогу, в стороне не останусь, — пообещал купец.

На том и расстались.

До вечера я обошла большинство знакомых с одной и той же просьбой. Понимаю, что за один день организовать осмотр нереально. Но пусть не все, а только часть откликнется на мою просьбу. Мне хватит мнения трех-пяти специалистов, чтобы составить свою точку зрения.

После всех визитов ноги гудели, язык отваливался, но я гордилась, что такое большое дело удалось провернуть за один день.

Митька неотступно следовал за мной все это время. Чтобы немного порадовать, на обед я завела его в чайную. Так быстрее.

Митька крутил головой по сторонам. Подозреваю, что он впервые оказался внутри в качестве покупателя.

Я выбрала себе пирог с рыбой и пирожное.

— Ты что хочешь? — обратилась к нему.

И впервые за день увидела заинтересованный блеск в глазах.

— Это и вот то, — ткнул он пальцем на самые яркие пирожные.

Я расплатилась, и мы с удовольствием съели сладкий обед.

Стараясь сильно не разглядывать и не смущать Митьку, я отметила все же, что он повеселел и как будто плечи расправил после посещения чайной и поедания пирожных. Вот и хорошо. Даст Бог, оттает потихоньку.

Вечером я осведомилась, где он будет ночевать? Дома, с отцом, или у меня.

— Завтра с утра мне вновь понадобится твоя помощь. Поэтому выбирай.

— Я отца не предупредил. Он ругаться станет.

На том и порешили. Кроме того, намек я Митьке дала, пусть сам соображает, где в дальнейшем жить будет.

Переспав со всеми новостями, я стала склоняться к мнению о поспешности своего решения. Двух дней недостаточно для этого. Ладно бы речь шла о покупке нового оборудования, а здесь дом!

Нельзя принимать решение впопыхах. Да и неправильно я подошла к проблеме.

Допустим, дом восстановить не получится и его придется сносить, а затем отстраивать заново. Я с этим вроде как смирилась. Но не права в том, что такой громадный расход планирую совершить за счет кредита. Нельзя так, неправильно. Со мной может в любой момент что угодно случиться, с фабрикой, с Василием, на котором, как на пуговице, всё держится. И что я буду делать в этом случае? Страшно влезать в такую кабалу.

По уму следует действовать иначе. Первым делом увеличить производство и сбыт. И вместе с ними уменьшить расходы. Разослать родне письма о том, что у меня сгорел дом, и, пока не построю новый, пусть обходятся малыми средствами. Швыряться деньгами я отныне не намерена.

И пока не накоплю тысяч восемь-десять, не следует начинать стройку.

Что касается Прохора и его бригады. Пусть идут на следующий объект. Там и зима настанет, много они успеют у меня построить до снега? Сомневаюсь. Даже под крышу дом не заведут. Кроме того, надо тщательно обдумать проект, найти того, кто его сделает, а это тоже время и деньги.

А вот ближе к весне у меня будет результат. Летом вообще города почти вымирают. Знать разъезжается за город. Деловая активность снижается. Осенью начинается оживление. Вот я зиму поторгую, а к весне сяду вновь обдумывать ситуацию, в которой оказалась.

Жить мне есть где. Если у Ивана изменятся обстоятельства, я всегда могу переехать в доходный дом. Сто рублей в месяц мне особо погоды не сделают.

Фабрика останется в доме. Женскую половину пусть занимают под склад, или сами там ночуют, или дополнительное оборудование ставят.

Обмозговав все плюсы и минусы, я поймала себя на мысли, что перестала беспокоиться. Ушла тревога. А это верный признак правильного решения.

На встречу со строителями я собиралась совершенно спокойная. А там начался театр, деньги платить не надо, актёры разных жанров сами ко мне пожаловали.

Здесь и драматические спектакли: вдова с ребёнком осталась на улице! Срочно, за неделю поправим домишко. Тут гвоздь, там подпорка — и живи, барыня, в своё удовольствие.

Прибыли и комедианты, в лице цыган. Эти хвалили дом, убеждали, что ничего страшного не произошло. Кирпичами заложить, почерневшую печь отскоблить, и буду жить как прежде, даже лучше.

По ценам тоже интересно выходило. От четырех тысяч за работу и до шести. Добавить еще столько же, и можно новый дом построить. Совсем за дуру меня принимают? Думают, если молодая баба, так и не соображает совсем? Смешные, одним словом.

Наслушалась я вдоволь и ещё днём послала за Прохором. Следует объясниться с ним, что называется, глаза в глаза.

Он пришёл как раз к окончанию представления, что устроили цыгане. Постоял, послушал и лишь усмехался в густые усы.

— Лихо бачут.

А потом я честно призналась Прохору, что прямо сейчас не готова ввязываться в столь дорогостоящее мероприятие. И спросила, когда у них сезон открывается.

— Сразу после Пасхи и начинаем. Но если надумаете, у вас можем и пораньше заступить. Пока разберем, мусор опять же вывезем, там и дороги подсохнут.

И этот ответ Прохора мне понравился своей разумностью. В общем, договорились мы увидеться следующий раз весной.

Гора с плеч!

Вернулась домой — надо же, я уже дом Ивана своим называю! — навестила Алешу, поиграла с ним и Лизой.

Затем дошла до Дуси, проверила, как продвигается уборка, и, совершенно счастливая, стала ждать Ивана с работы.

Все у меня получится, нужно только приложить старания и хорошо обдумать каждый шаг.

Ах, эти вечера в компании Ивана. Едва ушла тревога за состояние дочери, я в полной мере оценила тихую радость от возможности проводить время вместе.

Наши интересы во многом совпадали. Любимая еда у меня — пироги с травяным чаем, и у Ивана также.

И наконец-то у меня появился собеседник, с кем можно обсудить городские новости, посудачить об общих знакомых. Нет, с Дусей я тоже разговаривала, но это другое. Она живет старыми порядками. Домострой — ее источник правил. А ведь жизнь меняется.

Вот, к примеру, у главного полицейского Москвы дочь без оглядки влюбилась в гусара. Сбежала с ним, тайно обвенчались. А потом молодые вернулись и упали на колени перед высокопоставленным батюшкой. В другие времена бы ее — в монастырь, его — на Кавказ. А сейчас иначе. Отец побушевал, поговаривают, даже пару раз заехал кулаком по лицу новоиспеченного мужа, а все же благословил, выделил богатое приданое. А сейчас хлопочет о хорошем месте для нового родственника.

И снова у нас с Иваном есть что обсуждать.

И надо же такому случиться, что я стала желать и ждать этих вечеров. А когда придётся уехать? Я же с тоски помру! Но об этом рано думать. Я могу ещё года полтора наслаждаться тихими семейными вечерами.

Семейными?

А ведь это практически так.

Последующие два дня я провела дома. Никуда не хотелось. Сидела и писала родне Гриши короткие письма. Читать они наверняка не умеют, ну пусть уж сами придумывают. В конце концов, есть священники, уж те обучены грамоте.

А на третий день я собралась к Захару. Работы у него предстояло много, поэтому, чтобы не торопиться в последний момент, все подготовлю заранее.

Захар встретил мою придумку с воодушевлением. Сказал — все интересней, чем малевать котят или щеночков и продавать их на ярмарках.

И в последующую неделю мы подробно прорабатывали и отрисовывали образы дам, облаченных в мои шали. Причем делали разные наброски, изображали как крестьянок, стоящих на молитве в церкви, так и купчих, пьющих чай из блюда на веранде дома.

Дворян и высшее сословие я предложила нарисовать во всем параде, с обязательным парасолем. А вместо кружевных накидок, непременного атрибута любой аристократки, накинуть на плечи мою шаль.

Таким образом, я обзавелась рекламными материалами на любую аудиторию.

У Ивана с рекламой было легче. Захар нарисовал несколько сюжетов: улыбающиеся карапузы с полными руками конфет; красавец-гусар флиртует с молоденькой барышней и протягивает ей коробку конфет; гости собираются в бальной зале, повсюду на столиках расставлены вазы со сладким лакомством, у гостей в руках конфеты.

Через неделю пришел Иннокентий Всеславович Ордынской — помощник Карабанова, и извиняющимся тоном, пряча глаза, сообщил о том, что на адрес галереи пришла очередная картина Оникса.

— Авдотья Никифоровна, я не смею ее нести вам, — отводя взгляд, сказал он. — Что прикажете с ней делать?

И я распорядилась действовать на усмотрение Иннокентия Всеславовича. И впредь ко мне не ходить с этими вопросами.

Едва услышав мой ответ, помощник галериста расцвёл в улыбке и, раскланявшись, ушел.

Что за тип этот Оникс? Почему привязался ко мне? И главное, откуда он знает о моем существовании? Мне до него и дела нет, а он приклеился как банный лист.

А спустя примерно месяц по Москве поползли слухи о странных убийствах женщин.

Первый раз мне сообщил об этом Митька, когда в очередной раз сопровождал меня по делам.

От неожиданности я остановилась посреди улицы. Не может быть!

— Рассказывай все, что знаешь! — накинулась я на подростка.

Но знал он немногое. Пересказал слова взрослых, дескать, пропадают городские жительницы, а потом их находят убитыми. И та же странность: на телах находят украшения с камнями.

В тот же вечер я принялась допытывать Ивана.

Он с неохотой отвечал — да, ходят слухи, но никто доподлинно ничего не знает.

— Почему раньше не говорил?

— Не хотел тебя тревожить.

— Тревожить? — полыхнула я гневом. — Сумасшедший ходит по Москве. Нужно бежать в полицейское управление и рассказывать им про художника и убийства в Новгороде.

Я в панике начала нарезать круги по гостиной.

— Не торопись, — остановил меня Иван. — Полицейское управление Москвы немногим отличается от управления в Новгороде. Методы работы схожие. Что ты им скажешь?

— Так всю правду и расскажу, — недоуменно хлопала я глазами.

— Что ты приехала в Новгород и обнаружила связь между картинами и убийствами? И что на тебя ополчились местные власти и жители города? Ты с трудом покинула город, а сейчас Оникс появился в Москве?

— Ну, конечно, все так и расскажу. Есть же галерея Карабанова, Иннокентий Всеславович подтвердит получение картин, и пускай уже полиция ищет этого убийцу.

— Плохо ты знаешь полицейское ведомство. Ты станешь у них первой подозреваемой, и тебя если не арестуют, то замучают допросами. А это скажется на твоей репутации, по Москве поползут слухи, что ты убиваешь женщин.

— Да мне это зачем? — Я совершенно не разделяла позицию Ивана.

— Причину люди и сами придумают, а вот твои шали покупать враз перестанут.

— Ой!

Я в растерянности плюхнулась на стул. О таком исходе не задумывалась.

— И что же делать?

— А ничего не делать. Продолжать заниматься своими делами. Впрочем, можешь написать новгородскому князю. Если он и впрямь намерен поймать убийцу, то пришлет сыщиков, а уж они сами пусть проводят расследование, ловят убийцу и сдают его полиции.

После разговора с Иваном я долго думала. Полностью согласиться с ним не могла. Ну кому придет в голову обвинять в убийствах меня? Это только новгородцы на такое способны.

Но вместе с тем Иван совершенно прав относительно моей репутации. Как говорится, ложки нашлись, а вот осадочек остался. Люди забудут, по какому поводу мной интересовалось полицейское ведомство, у всех спустя время останется только одно воспоминание, что я была замешана в чем-то криминальном. И следовательно, иметь дело со мной — себе дороже.

Наутро я первым делом написала письмо князю Буржуа и предложила ему направить все силы в Москву, для поимки Оникса. Подробно описала обстоятельства, в которых художник настойчиво присылает мне картины. Затем рассказала про убийства и слухи, царящие в городе.

Правда, с этого времени старалась поменьше появляться на улице. Митька, сопровождающий мой, совсем малец, вряд ли сможет противостоять взрослому преступнику, коснись чего. У меня хватало здравого смысла не рисковать собой.

Ответ от князя пришел спустя две недели. Уже и осень наступила. Дни стали заметно короче, и все чаще проливались на Москву холодные дожди. С дач начали возвращаться знатные особы. Это отметила не только я, но и Иван. Продажи оживились.

Вернувшиеся в город жаждали новых впечатлений, готовились к череде балов и званых ужинов, оттого и пронеслись вихрем по всем магазинам в поисках новинок. У Ивана торговля взлетела на невиданный уровень. Его магазин стал модным местом среди богачей. К сожалению, у меня такого не случилось. Но продажи продолжали неуклонно расти и радовали меня.

Князь Александр Вальдемарович Буржуа не стал терять время на письма, а заявился собственной персоной.

Иван оказался прав. Едва князь Буржа появился в Москве, как все пришло в движение. Тому, собственно, есть объяснение: Его светлость относился к привилегированной касте.

Дело в том, что Российская империя была поделена, весьма условно, на две группы людей. Первая, малочисленная, проживала в основном в Петербурге. Люди из этой группы говорили на своем языке, в основном французском и английском. Праздно проводили время, развлекая себя балами и посещением светских салонов. Предпочитали проводить время за границей и очень завидовали тамошней жизни. В их руках находились, если можно так выразиться, все деньги империи и, конечно, власть.

Вторая группа — все прочие люди в огромном количестве — работала на представителей высшего общества и представляла из себя крестьянство. Жили по всей России, в основном в сельской местности, не имели прав даже на собственную жизнь и обеспечивали безбедное существование первой группе.

Себя я относила к тонкой прослойке между этими группами. Я являлась свободным человеком и держала собственное дело. Этим отличалась от крепостных. Вместе с тем праздной жизни не вела, на балах не блистала, поэтому к высшему свету отношения не имела.

Первый свой визит Александр Вальдемарович нанес мне.

— Вы не сообщили, что ваш дом сгорел, — с тревогой и сочувствием в голосе произнес его светлость.

Дело в том, что для связи я оставляла свой старый адрес. Князь, едва устроившись в Москве, приехал туда, а вместо дома зияет черная дыра. Благо Василий был предупрежден и, коротко расспросив его светлость о цели визита, направил в дом Ивана.

И вот мы встретились и имели разговор за чаем с пирогами.

— Пожар к делу не относится, а вот появление в Москве этого художника меня немало волнует. И самое главное: зачем он посылает мне свои картины? Как узнал о моем существовании и причастности к скандалу в Новгороде?

— Все это и впрямь очень странно… — поставив чашку на стол, Александр Вальдемарович нахмурился. — Ясно одно: вы каким-то образом привлекаете Оникса.

Это я уже и без него поняла.

— А что, если мы, с вашего согласия, конечно, воспользуемся этим и постараемся его поймать?

Ничего себе план! Это предложение меня насторожило. Я примерно понимала, что князь собрался ловить художника «на живца», то есть на меня. И мне это не понравилось, о чем я сразу и заявила.

— Ну что вы, голубушка. Вам совершенно ничего не угрожает. Едва получив ваше письмо, я вызвал в Москву лучших сыщиков.

— Тех самых, что безуспешно вели поиски в Новгороде и Петербурге? — откликнулась я не без сарказма.

— Задета их честь, и они стремятся восстановить свое доброе имя. К тому же соглашение с ними я составил таким образом, что основную часть вознаграждения они получат при поимке художника. Ну, сами посудите, Авдотья Никифоровна, не век же вам прятаться от этого художника? Ваша работа связана с разъездами, не лучше ли устроить ловушку здесь, в Москве, нежели вы, не приведи Господи, угодите в нее на дороге в столицу?

Прав, трижды прав князь. Я действительно не подумала, как буду себя чувствовать в дороге, а ведь мне необходимо до весны значительно увеличить свой доход. И такое предприятие требует разъездов.

— Хорошо, будь по-вашему. Что от меня требуется?

Александр Вальдемарович еле удержался, чтобы радостно не хлопнуть в ладоши. А потом расписал мне весь план. Первое: он приставит ко мне двух охранников, которые незаметно будут следовать на расстоянии и обеспечивать мою безопасность. Двух самых лучших.

Второе: кинет все силы на розыск художника. Князь предположил, что тот обосновался в Москве. Иначе чем объяснить его постоянные подарки мне в виде картин и записочки. Он пообещал устроить разнос полицейским и городским властям и заставить тех ловить подозреваемого в убийствах художника, а может, и организованную банду убийц.

От меня требовалась сущая малость: ответить на послание художника и постараться назначить ему встречу в многолюдном месте: чайной или ресторане. Там его и схватят люди князя.

Так что сразу после разговора мы направились в галерею Павла Федоровича Карабанова. Сам он уже вернулся с загородной дачи и любезно принял его светлость. Они по положению были равны, да и по деньгам тоже. Ну а я выступала в роли молчаливой сопровождающей.

После обмена любезностями и новостями относительно общих знакомых речь зашла непосредственно о деле, которое привело нас в галерею.

— Я видел эти картины и признаюсь, они произвели на меня смешанное впечатление. С одной стороны — явный новодел. Я не люблю такое. Не чувствуется в них мастерство и кисть гения. Но вместе с тем они завораживают, манят и будто не отпускают. Смотришь — ну ведь второсортный товар. А едва уходишь, вновь и вновь встают перед глазами, — охарактеризовал свое отношение к полотнам загадочного Оникса хозяин.

— Ваша светлость, я целиком разделяю ваше впечатление. Никак не могу разгадать загадку этих картин, — поддержал Павла Федоровича князь.

Кровавая история, связанная с картинами, оглушила Карабанова. Глаза загорелись нехорошим блеском, а руки пришли в движение. Он одернул безупречно сидящий пиджак, разгладил несуществующие складки и наконец проговорил:

— Это гениально! Полотна достались мне за сущие копейки, но они с историей, а это меняет дело. Моя галерея благодаря им получит широчайшую огласку. Люди толпами потянутся смотреть на картины, написанные кровью.

Он вскочил с дивана, не в силах сдержать восхищение, которое мы с его светлостью не разделяли, говорил горячо, предвосхищая славу, что обрушится на него совсем скоро.

Когда же Карабанов вволю наговорился и присел на прежнее место, Александр Вальдемарович продолжил свой рассказ, перейдя к делам о поимке этого художника.

— Нет, нет и нет! Пусть творит и приносит свои картины, — резко воспротивился Карабанов.

Ему, как и всем представителям избранной касты, не было дело до убийств простых людей.

Князю пришлось привлечь немалую фантазию и красноречие, чтобы убедить галериста.

— Дорогой Павел Федорович, поймите же, что все эти истории в настоящее время являются лишь догадками. А вот когда нам удастся докопаться до истины и раскрутить этот клубок, то картины, как вы правильно подметили, только прибавят в цене. Ведь вся Москва будет знать эту историю, люди своими глазами пожелают увидеть произведения, вышедшие из-под пера Оникса.

Они спорили горячо и долго, но все же князю удалось пробудить еще одну волну интереса в Павле Федоровиче. Александр Вальдемарович пообещал, что галерист будет получать новости первым и сможет в дальнейшем написать и опубликовать историю «Кровавого художника Оникса».

Только этим и смог убедить Карабанова.

Затем они договорились о сотрудничестве, и мы покинули дом Павла Федоровича.

На следующий день во всех газетах города дали объявление следующего содержания:

«Авдотья Никифоровна будет ждать встречи с художником в полдень среды в чайной «У Заславского».

Князь со своими советчиками выбрали довольно популярное и шумное место в Москве. До встречи оставалось пять дней, и, со слов его светлости, этого времени вполне достаточно, чтобы подготовить городские власти и устроить засаду.

Я с момента, как дала согласие на участие в поимке, чувствовала себя крайне тревожно. В голову лезли нехорошие мысли: а что, если задержание пойдет не по плану? Мы же не знаем, какими ресурсами обладает Оникс, и вообще, кто он такой.

А у меня ребенок, я не могу рисковать Лизой. Да и личная жизнь пошла на поправку, у меня есть ради чего жить, и страшно потерять это хрупкое счастье. Но вместе с тем я не представляла, как смогу жить, зная, что где-то рядом ходит тот, кто ищет со мной встречи с неизвестными мотивами.

И уж если представился такой случай в лице помощи от его светлости, то грех им не воспользоваться. Случаем, конечно.

Князь приезжал каждый день в обед, старательно выбирая время, когда Иван покидал дом, и отчитывался о проделанной работе. О том, что договорился с генерал-губернатором, тот, в свою очередь, «взбодрил» полицейское управление, и они наконец-то зашевелились.

В один из дней он с радостью поведал, что прибыли последние из его помощников, и уж сейчас дело пойдет на лад.

— Авдотья Никифоровна, позвольте поинтересоваться, отчего вы не восстанавливаете дом?

Смешной какой. Права народная пословица: сытый голодному не товарищ.

— Александр Вальдемарович, видите ли, мои доходы не столь велики, чтобы позволить выстроить новый дом, а старый ремонту не подлежит. Он конструктивно испорчен пожаром.

— У меня деньги в долг не возьмете? — с полуулыбкой предложил князь.

— Не возьму, — покачала я головой.

— В таком случае, чем я могу вам помочь?

Мне не хотелось обсуждать с его светлостью столь щепетильный вопрос, это же придется вдаваться в личные детали, а я все еще помнила, что знакомство наше началось с его интереса ко мне. Но вынужденное затворничество сыграло свою роль, поговорить, кроме Ивана, мне не с кем, и я в общих чертах описала князю свое положение и поделилась планами.

— Вам следует поучаствовать в нашей новгородской ярмарке! — выслушав меня, с жаром предложил Александр Вальдемарович.

Пришлось рассказывать, как я неоднократно пыталась выйти на рынок в Новгороде и чем в итоге это закончилось.

— Да, мне говорили, что народ у нас… особенный. Но сейчас же у вас имеется покровитель в моем лице, — неожиданно провозгласил он, и я от удивления пару раз похлопала ресницами.

— Пообещайте мне, сударыня, когда все закончится, мы с вами вместе поедем в Новгород, и вы дадите мне возможность оказать вам свою протекцию.

— А вам-то это зачем? — Я прекрасно помнила про сыр в мышеловке.

— Видите ли, Авдотья Никифоровна. Я не последний человек в Новгороде, мне удобно и комфортно жить в нем. Я преуспевающий горожанин и всем сердцем желаю, чтобы Новгород становился лучше. А тут такое происшествие! И надо же такому случиться, что именно вы обнаружили связь с картинами и убийствами, что послужило толчком к расследованию этого дела. Прошу вас, не лишайте меня возможности отблагодарить вас!

Князь говорил несколько напыщенно, но в целом я разделяла его позицию.

И уж больно мне хотелось пролезть на новгородскую ярмарку. Это же огромные деньжища и перспективы. Я ничуть не сомневалась, что мне удастся много увеличить свой доход, участвуя в ней, а это значит, что можно будет подумывать о собственном доме. Вот оно — решение, которое милостиво предлагает мне его светлость. Как тут устоять?

И я согласилась принять помощь всемогущего на новгородской земле князя.

Вечером поделилась с Иваном новостью. Ну а с кем еще разделить мою радость?

Он приходил после работы уставший, но страшно гордый своими успехами. Я сильно ему завидовала, потому что у меня не было такого колоссального скачка в продажах. А мне хотелось, да обстоятельства вынудили.

Как я и ожидала, Иван с воодушевлением принял мою новость, и мы стали вместе планировать, что бы такое представить на суд новгородцев. Хотелось их ошеломить. Не только своим новоявленным покровителем, но и товаром.

И тут мне пришла на ум мысль: помимо платков стандартного размера сто шестьдесят на сто шестьдесят, начать выпуск прямоугольных шалей.

— Пусть расцветка останется как на платках, пусть останутся кисти и тесьма, я изменю размер. Сделаю его метр шестьдесят на девяносто. Шали выйдут легкими и изящно покроют головы и плечи женщин.

И как я раньше до такого не додумалась? Шали нового образца будут меньшего размера, а значит, дешевле платков — и позволить их себе смогут даже совсем небогатые горожанки и крестьянки! Прекрасная новость!

— Завтра же посоветуюсь с Василием, пусть произведет необходимые расчеты. А затем поеду к Захару, чтобы готовил эскизы новых плакатов с изображением новинок. Пока он нарисует, пока я напечатаю в типографии, глядишь, и вопрос с Ониксом решится. К тому времени я должна быть готова.

— Учти, я тебя одну не отпущу. И отказа не приму! Вместе поедем в Новгород, — безапелляционно заявил Иван. А я и не против его компании.

Тем временем Дуся привела дом в порядок. Стены сияли чистотой, домотканые коврики радовали глаз пестрой расцветкой, да и шторы после стирки оказались весьма приличного цвета. Но помимо разового наведения порядка, Дуся приучила всех слуг поддерживать чистоту в течение дня. И сейчас можно было передвигаться по дому, не опасаясь наступить на лепешку из грязи. А если учесть, что маленький Алеша норовил все подбирать с пола и тащить в рот, то я и вовсе была спокойна.

Лиза по моему совету взяла шефство над ним. Или, если посмотреть с другой стороны, нашла для себя новую игрушку, гораздо интересней кукол. Она все дни напролет играла с сыном хозяина, учила его ходить и бегать, чем вызывала ужас у няньки. Особое внимание уделяла приему пищи. Руками нельзя, только ложкой. Правда, ей хотелось научить ребенка пользоваться и вилкой, только вот нянька встала грудью на защиту дитятка: не дам! Поранится, с меня спрос будет.

Я проводила с детьми все свободное время и наблюдала перемены в Алеше. Помимо того, что у него появился кумир — моя Лиза, он значительно подтянул свои навыки. Достаточно сносно научился сжимать ложку в кулаке, почти не промахивался, когда подносил ее ко рту, и стал тверже стоять на ногах.

Следовало бы придумать мини-спектакль к Рождеству или Новому году. Выучить короткие стишки, несложные песенки и вместе с детьми поздравить всех домочадцев с праздником.

Утром следующего дня Иван проводил меня до моего дома. Времена тревожные, поимка преступника выходит на финишную прямую, и Иван заметно нервничал. После вечернего разговора он предложил пригласить Василия ко мне, чтобы самой не выходить на улицу.

— Как ты это себе представляешь? Фабрику на несколько часов оставить без надзора? Нет, уволь. Мне и без того хватило переживаний.

Придя на место, я погрузилась с головой в привычную суету. Поделилась с Василием планами покорить наконец Новгород. Присутствующий при разговоре Авдей, едва услышав мои слова, начал яростно креститься на иконы.

Своим работникам я не рассказывала про спецоперацию по поимке Оникса, чтобы в большей мере их не тревожить. Да и план секретный, чем меньше людей знает, тем больше шансов на успех.

— Авдей, в этот раз сам князь Александр Вальдемарович Буржуа пообещал сделать мне протекцию. Не волнуйся ты так, все пройдет гладко.

Авдей, по всей видимости, не разделял моего восторженного настроения, да и ладно. Вот узнает новости о поимке Оникса, тогда и поймет, что опасаться нам нечего.

После фабрики я подхватила Митьку, он продолжал жить с отцом, и направилась к Захару, обсуждать эскизы. А уже после, довольная тем, как продвигаются мои дела, вернулась домой.

И вот настало утро среды. К тому времени я успела прилично себя накрутить, ночь накануне провела словно в небытии. То буквально на миг погружалась в сон и тут же выныривала, вспоминая, насколько ответственный день мне предстоит.

Его светлость, заехав ко мне загодя, уверял, что все подготовлено наилучшим образом. Его люди заранее расположились в чайной «У Заславского». Здание окружено силами полиции, во всех проходных дворах выставлены наблюдатели.

— Авдотья Никифоровна, я и сам буду в это время внутри. Вам совершенно не о чем волноваться. Садитесь за столик в глубине зала, и едва к вам подсядет неизвестный, мы скрутим его в тот же миг. На этом ваша миссия закончится.

Вроде бы князь все предусмотрел, а мне все равно было тревожно. Но отступать уже невозможно, равно как невозможно все время прятаться и убегать. Поэтому — только вперед!

В сопровождении Наськи я доехала до своего дома. Там подхватила в качестве сопровождающего Митьку, а Наську отправила обратно, возиться с детьми. И вдвоем с ничего не подозревающим подростком мы отправились «на задание».

— Куда сегодня? — скорее лениво, чем с интересом, спросил он.

— Первым делом в чайную. У меня там назначена встреча, а потом к Захару.

Про Захара я сказала просто так. Это первое имя, что пришло в мой трепещущий от страха мозг.

Чайная располагалась на оживленной улице. Сновали экипажи, неспешно шагали парочки вдоль домов, ничего не выдавало того, что совсем скоро здесь состоится поимка кровавого убийцы.

Мы с Митькой зашли внутрь. К этому времени уровень моей тревожности достиг максимума. Я даже говорила с трудом, настолько разволновалась.

В помещении стояло семь небольших столов, два из которых были заняты: за одним расположился князь с прехорошенькой белокурой прелестницей. Они весело болтали друг с другом, а от взглядов, которыми они обменивались, можно было запалить с десяток свечей.

За другим столом сидела почтенная матрона с мальчишкой-непоседой лет пяти. Он категорически не желал доедать пирог с капустой, а тянул ручки к корзиночке с воздушным кремом, но женщина терпеливо выговаривала ему, что вначале следует доесть пирог.

Мы подошли к стойке, я в качестве лакомства взяла себе два крошечных пирожных безе и большой чайник с травяным чаем для нас двоих. Что выбрал Митька, я даже не смотрела, просто рассчиталась за обоих и устремилась за самый дальний от входа столик.

Присела лицом к двери, Митька рядом. И потянулись мучительные минуты ожидания.

Вот распахнулась дверь, и внутрь со смехом впорхнула стайка гимназисток. Долго выбирали десерт и наконец купили по сладкой булочке. Попросили упаковать с собой и также шумно выпорхнули на улицу.

Когда дверь открылась в следующий раз, сердце перестало биться, а я забыла, как дышать. На пороге стоят статный господин в длинном плаще, шляпе и с тростью в руках.

Это он! — пронеслась мысль в голове, и от нахлынувшего волной страха я сломала в пальцах пирожное, что намеревалась отправить в рот.

Митька с досадой вздохнул, покосившись на крошки, разлетевшиеся по столу.

Господин в плаще обвел взглядом зал, слегка улыбнулся и неторопливо двинулся к стойке.

Время для меня остановилось. Сейчас он для вида возьмет пирожное и присядет ко мне. А в следующий миг все разом закончится. Надо только ничем не выдать себя.

Господин тем временем расспрашивал о наполнении пирожных, интересовался их свежестью, а в конце и вовсе удивил:

— Уложите в коробку по два этих, этих, вон тех прелестных, и, пожалуй, достаточно.

После чего расплатился и вышел.

Это что же, не Оникс?! А как похож! Я почему-то себе так его и представляла. Не юнцом, а взрослым, состоявшимся мужчиной.

Я посмотрела на князя, он лишь мазнул по мне взглядом и продолжил нежно поглаживать ладонь спутницы.

Я просидела в чайной час, но больше никто не пришел. Прибегали посыльные, но за заказами, а так, чтобы целенаправленно прийти и попить чай с пирожными, таковых не нашлось.

Я перевела вновь взгляд на князя, тот едва заметно кивнул на выход. По всей видимости, наша операция с треском провалилась.

— Почему он не пришел?!

На этот раз мы разговаривали в карете князя. После чайной я, волоча ноги, дошла до своего дома и устало плюхнулась на лавку в каморке Василия. Напряжение меня покинуло вместе с остатками сил.

Вскоре приехал князь, и вот мы сидели и разговаривали в его карете.

— Нас и самих всех этот факт немало удивил.

— Может, газет не читает? — сделала я неочевидное предположение. — А этот, что приходил за пирожными? Он не мог быть Ониксом? Осмотрелся и ничего не предпринял.

— Мы также подумали и проследили за ним до дома. Им оказался купец второй гильдии Воронцов, чайный магнат.

— И что мешает ему втайне убивать женщин?

— Он не замечен в рисовании картин. Мы втайне расспросили прислугу. Ничего подобного они за господином Воронцовым не заметили.

— И что дальше?

— Завтра я дам следующее объявление. И вы будете искать встречи с художником в следующую среду в полдень в городском саду.

Ну что ж, пусть будет так, другого варианта все равно нет. Злодея следует изловить любыми силами и средствами. А мне уже не терпелось утереть нос новгородцам. И надо успеть до осенней распутицы, а то ждать придется до зимы.

В следующую среду я на удивление уже не испытывала такого колоссального страха. Привыкла? Да, немного тревожилась, все же шла на встречу с возможным убийцей, но так… слегка.

К всеобщему огорчению, с утра Москву накрыл мелкий пронизывающий холодный дождь. Князь, по всей видимости, не был знатоком нашей переменчивой погоды.

Пришлось нам с Митькой уныло бродить по аллеям сада, практически в полном одиночестве, да пережидать порывы ветра под навесами.

И опять никто не пришел на встречу. Ну это уже форменное безобразие. И выводов у меня напрашивалось несколько: либо Оникс действительно не читает газет, либо не желает знакомиться воочию. Был еще вариант, что он не местный, может, приезжает и уезжает. Возможно, торговец.

Карабанов Павел Федорович, посвященный в наши планы, тоже ничем порадовать не мог. Оникс перестал посылать свои картины в галерею. Словно затаился для следующего броска.

Полицейские отрапортовали о том, что убийства женщин прекратились.

В итоге князь предпринял последнюю попытку выманить из норы художника и дал объявление об открытии новой экспозиции в галерее Карабанов. Расписал, что там будут презентовать полотна новой восходящей звезды современного искусства.

— Не сможет он устоять перед моментом славы. Клянусь, явится в галерею, чтобы лично поприсутствовать, когда его полотна будет превозносить сам Павел Федорович Карабанов.

Моего присутствия при этом не требовалось, и я с облегчением осталась дома.

В связи с тем, что мероприятие затянулось за полночь, его светлость явился на следующий день. Поникший и в расстроенных чувствах. Отраппортовал, что среди гостей не удалось обнаружить ни единого подозрительного незнакомца.

Дело в том, что высшее общество Москвы, к которому, собственно, и относился Карабанов, являлось весьма закрытым. Все друг друга знали. Так вот сам Павел Федорович по окончании банкета развел руками:

— Не заметил никого постороннего.

— Значит, все было напрасно? — я заламывала от отчаяния руки.

— Не напрасно. Сейчас мы знаем, что на примитивные ловушки художник не разменивается, следовательно, будем готовить нечто грандиозное, что не насторожит Оникса. Но для этого потребуется чуть больше времени и ресурсов.

Но этого не потребовалось, потому что еще через неделю князь примчался с горящими глазами.

— Нашли убийцу!

— И кто он? Что говорит? Его уже допросили? — Вопросы градом сыпались из меня.

— Повесился, каналья. Оставил только картины, предназначенные вам, и записку. — Князь прищурился, вспоминая, и пересказал: —«Грехи выжгли мне душу. О. Никс».

— И кем же оказался в итоге этот Оникс?

— Ай, — махнул рукой его светлость. — Мелкий художник. Для виду рисовал открытки с кошечками и собачками и продавал их на ярмарках.

— Где живет? Зовут его как?

Что-то такое знакомое прозвучало в словах князя, что потребовало немедленного прояснения.

— Захар Потешный его настоящее имя.

— Нет, не может быть! — выкрикнула я.

Наш с Иваном оформитель не может являться тем самым кровавым художником.

— Отчего же? — недоуменно поднял брови князь.

— Я лично знакома с Захаром….

— Это лишь подтверждает его вину.

— Да нет же, послушайте… Едва вернувшись из последней поездки в Новгород, я имела с ним разговор, и он рассказал, что не в его интересах писать картины без заказа. Это же расходы, а окупить их вряд ли возможно. Потому что заказчики проговаривают сюжет. Понимаете?

— И что, вы ему поверили? Думаете, убийца признался бы в своих преступлениях? Уверяю вас, Авдотья Никифоровна, он бы отчаянно искал аргументы в свою защиту. Поэтому все, что вы рассказали, еще раз подтверждает его вину.

Логично, конечно, но мы с Захаром провели немало времени вдвоем, и мне он показался весьма открытым и добрым молодым человеком.

С другой стороны, много ли я имела бесед с убийцами?

— Постойте! У Захара другой стиль письма. Там, в моем доме, есть картина, написанная им. Я купила ее в свое время. Отдайте Карабанову для сравнения.

Я никак не могла смириться с мыслью, что Захар, который так славно рисовал мне медали, а затем и плакаты к различным мероприятиям, оказался тем самым Ониксом.

— Для чего? У полиции на руках имеется его собственноручное признание и картины, что нашли в его, с позволения сказать, мастерской. Сомнений быть не может, Оникс свел счеты с жизнью.

Москва взорвалась новостью о Захаре-убийце. Слухи, в угоду своей галереи, подогревал Карабанов. Он не ограничился кратким объявлением, а заказал и опубликовал огромную статью, в которой подробнейшим образом описал историю кровавого художника.

Тираж газеты взлетел до небес. Мальчишки-продавцы с особым рвением выкрикивали особо сочные моменты из рассказанной галеристом истории, приводя в шок крайне ранимых дам. Тут же нашлись свидетели, которые вроде бы видели у Захара отрубленную кисть, торчащую из кармана. А также его самого, убегающего с места преступления в окровавленной одежде. И все эти домыслы передавались из уст в уста, обрастая новыми деталями.

Правда, до былин и сказаний Руси дохристианской дело не дошло. Да и причинами никто особенно не интересовался. Повесился — туда ему и дорога.

К тому же убийства прекратились, о чем не преминуло отрапортовать полицейское управление. Картины в галерею Карабанова приходить перестали. А найденные у Захара он умудрился каким-то образом заполучить и сейчас выставлял их у себя. Дело было закрыто.

Я же никак не могла принять тот факт, что Захар оказался тем самым кровавым художником. Я прекрасно помнила наш с ним разговор, его картины, его жизненную позицию. Да и вообще, он остался в моей памяти как бесконфликтный одаренный оформитель. Но факты, как говорится, упрямая вещь.

Московское начальство направило государю императору ходатайство о присвоении князю Александру Вальдемаровичу Буржуа ордена за вклад в поимку душегуба. Сам же князь, отпраздновав с московскими окончание дела, удалился по делам. Но перед этим заехал ко мне и пообещал лично сопроводить меня в Новгород, как встанут зимние дороги, либо прислать Виктора, своего друга и помощника.

Мы с Иваном неделю спорили и обсуждали ситуацию, но я чувствовала, что и у него нет окончательного мнения относительно причастности Захара к убийствам.

— Захар очень четко уловил мои требования по изображениям. Признаюсь, поначалу я беспокоился, что предстоит много работы и она сильно отвлечет меня от дел. Но оказалось все гораздо проще.

— И у меня так же. Я же ему вначале простые этикетки заказывала, а он их превратил в мастерский рисунок, — вздыхала я и вспоминала, вспоминала.

— А ты знаешь, что хозяин дома, в котором Захар снимал комнатку, неплохо зарабатывает на его смерти? — как-то заметил Иван и, усмехаясь, поведал о предприимчивом пройдохе.

Вещи Захара никто не забрал, так вот этот домовладелец за отдельную плату водит в его каморку любопытствующих. Показывает, где нашли повешенного, где стояли картины, где лежала записка. При этом не стесняется добавлять ужаса в рассказы. Дескать, во всей округе сначала дети стали пропадать. Затем две женщины ушли из дома да по сей день так и не вернулись. И ведь никто и подумать на тихоню не мог. А он вона кем оказался.

Одним словом, этой зимой Москва была обеспечена новостями по самую макушку.

Спустя две недели ко мне так и не пришло решение относительно вины Захара. Я даже мысли гнала о том, чтобы предпринять какое-либо расследование. Правды я не выясню, а вот дела мои могут знатно пошатнуться. Никто не захочет иметь дело с купчихой, пытающейся оправдать убийцу. Поэтому я старалась об этом не думать и собиралась в Новгород.

Еще через месяц дожди наконец прекратились, и дороги сковало льдом. А еще через неделю повалил снег, и сразу стало легче на душе. Чисто и светло в городе, да и дело шло к Рождеству и Новому году. Вот съезжу в Новгород, устрою там свои дела да возьмусь за подготовку праздника. Напридумываю номеров с участием детей. Танцы, стишки, простенькие спектакли. Пусть и сами развлекаются, и нас с Иваном радуют.

Его светлость прислал письмо, что сам приехать не может, но, как и договаривались, отправит за мной Виктора. Начались сборы. И тут Авдей взмолился:

— Авдотья Никифоровна, матушка родная, не взыщи, не могу я поехать с тобой.

Он по-настоящему рыдал, стоя на коленях передо мной.

Это произошло на фабрике. Едва он завел разговор, как я отвела его на женскую половину. Вернее, бывшую женскую, сейчас здесь размещались несколько семей вновь принятых работников. Жили они в более-менее приличных условиях, а вот готовили на улице. Как они зиму собираются пережить? Я совершенно не представляла, но Василий велел не обращать на это внимание. Дескать, сами разберутся. Он еще и плату с них брал: по десять рублей в месяц за комнату, и живите хоть по одному, хоть вдесятером. Предприимчивый приказчик.

— Говори как есть. Почему не можешь? Болеешь или воспоминания душат?

Авдей повесил голову. Все же воспоминания.

— А кто продавать шали на ярмарке будет?

— Дак это я Митьку всему обучил. Он не хуже меня товар-то знает. А присказки да прибаутки поболе моего выучил.

— Митька подросток, понимаешь ты это?

— А вы возьмите с собой Савку, того давно надо к делам пристраивать. Парень он толковый, обучить только малость, — повеселел Авдей, чувствуя, что я согласна его не брать с собой.

Савка, восемнадцати лет, здоровенный бугай, приехал в конце лета, в аккурат перед пожаром. А после него сдружился с Митькой. Тот после гибели брата осиротел, и Савка тоже один как пень на поляне. Вот и сошлись парни. Митька вроде как взялся учить Савку. Вместе товар в лавку относили, вместе за обедами для всех ходили.

Положа руку на сердце, я ехала не для того, чтобы торговать на ярмарке. В эту поездку хотела заручиться местом, а отправиться туда с товаром под Рождество, накануне Нового года. Поэтому мне не столько нужен был продавец, сколько провожатый.

Митьку взять — хорошая мысль. Он все еще переживает горе от потери брата. А тут путешествие, новые лица. Определенно, поездка пойдет ему на пользу.

Что касается Савки… Хороших работников найти сложно. А если Авдей предлагает приглядеться к нему, то так и следует сделать.

— Под твою ответственность. Неделя тебе, чтобы всему парней научил, — строго наказала я в конце разговора.

Авдей кланялся в пояс, крестился на иконы и клялся, что все сделает. Не подведет меня.

Еще через неделю приехал Виктор с небольшим сопровождением в пять конных. Мы с Иваном и парнями собрались, да и выдвинулись в Новгород.

Путешествовать зимой в открытой бричке — это испытание, достойное медали. Снег со встречным ветром мгновенно облепляет открытые участки лица, и далее поездка происходит только по внутренним ощущениям. А да, еще с горячей молитвой.

Между тем нам повезло. Виктор с сопровождающими берегли своих лошадей. Они не планировали их менять на станциях, поэтому вознице строго наказали не гнать. Распорядились делать долгие, по два-четыре часа, остановки днем, чтобы лошади могли отдохнуть. И в итоге на дорогу мы потратили аж пять дней.

Кроме того, снег сравнял ямы и выбоины, и дорога мне показалось необычайно гладкой.

Митька с Савкой поначалу крутили головами так, что я беспокоилась, чтобы они не свернули шеи. А потом у них спало оцепенение, и они кинулись обмениваться впечатлениями, показывать друг другу все, на что падает глаз.

— Смотри, карета!

— Сюда погляди! Роща в снегу.

Мы с Иваном прониклись их живыми эмоциями и тоже мотали головами направо и налево, предварительно очистив глаза от снега.

В целом добрались до Новгорода благополучно и, я бы даже отметила, не очень утомленными.

Виктор сопроводил нас до хорошо известного доходного дома. Меня там узнали, судя по округлившимся глазам слуг.

— Разместите в лучших условиях гостей его светлости князя Буржуа, — кинул он и получил в ответ склоненные головы и сгорбленные в поклонах спины.

Нас с Иваном поселили на третьем этаже, покои находились в разных концах коридора. А парней на пятом этаже, в самых дешевых комнатах.

На прощание Виктор отчитался, что его светлость пришлет за нами завтра в обед, а до той поры мы вольны распоряжаться собой как вздумается.

После пяти дней, проведенных фактически под снегом, идти никуда не хотелось. Я распорядилась наполнить ванну, и с восторгом там понежилась часа два.

Затем Иван пригласил на ужин, и мы славно отпраздновали нашу поездку в ресторане. Парням я выдала деньги на карманные расходы и велела столоваться где пожелают.

После ужина мы разошлись по своим покоям. Надо бы хорошенько отдохнуть, силы мне завтра понадобятся немалые. Но отдохнуть не получилось.

Едва я вернулась к себе и присела в кресло, чтобы обдумать еще раз планы на завтра, как в дверь постучали.

— Авдотья Никифоровна, вас внизу дожидаются, — поклонилась девушка в форме прислуги.

— Кто дожидается?

У меня два знакомых в Новгороде. Один привез сюда и распрощался с нами несколько часов назад. Встреча с другим назначена на завтра.

— Мне передали, сама я не видела, — пряча лицо, ответила девушка, поклонилась и засеменила на выход.

Может, планы поменялись, и Виктор заехал предупредить? Да что думать-то? Идти надо и на месте разбираться. Ох, только бы его светлость не задержали в дороге дела. Прозябать несколько дней в этом городе мне категорически не хотелось.

Теплую шубу я надевать не стала. Накинула лишь свою шаль и направилась на лестницу. А там, по всей видимости, началась генеральная уборка. Ведрами с водой все перегорожено, девушки-служанки усиленно оттирают перила и ступени.

Примерилась, ну никак я здесь не пройду. Еще и воду разлили, не хватало мне поскользнуться и убиться. Нет уж. Помимо парадной лестницы, есть еще две, и я направилась в сторону той, что была ближе к моим покоям.

На лестнице меня встретил непривычный сумрак, или так показалось после хорошо освещенного коридора.

Я взялась рукой за перила и, нащупывая ногами ступени, стала неторопливо спускаться. Судя по царящей здесь тишине, находилась я на лестнице одна. Тоже странно. А как остальные постояльцы поднимаются и спускаются?

Я спустилась на один пролет, и тут воздух колыхнулся, словно волной, а в следующий момент мне что-то накинули на голову.

Едва я открыла рот, дабы закричать, как полной грудью вздохнула табачную пыль. Она же попала и в глаза, и в нос, отчего разом хлынули слезы и сопли. Я закашлялась, согнувшись пополам, и почувствовала, что меня крепко связывают. Руки приматывают к бокам и спускаются ниже. Вот уже и ноги смотали.

И в этот момент я стала падать, чихаю, реву, сопли душат. Ну все, пропаду я в этом Новгороде. Но не тут-то было.

Сквозь весь этот ужас я почувствовала, что кто-то перекинул меня как будто на плечо головой вниз, и вся пыль ударила второй волной в открытый рот, потому что носом дышать я не могла. Причем все происходило в полной тишине, а потом быстро-быстро я начала раскачиваться, точно неизвестный бежал по ступеням вниз.

Я пыталась трепыхаться и создавать неудобства, за что была бита по ребрам. Да кто это? И что вообще происходит?

Я сделала очередную попытку пнуть, но в подвешенном состоянии мой удар пришелся в воздух.

Вскоре я почувствовала холод, а потом меня с размаху кинули на что-то твердое, и это твердое тронулось с места.

Котья мать! Да меня же похитили!

Подослали служанку, перекрыли лестницу, и я сама угодила в ловушку.

И как сейчас? Меня же никто не видел, и до утра не хватятся. Вот тут мне стало страшно.

Я попробовала откатиться, но меня очень мастерски, то есть болезненно, пнули в живот. Я согнулась и лишь хватала ртом пыль.

Работе мозга в тот момент мог бы позавидовать любой компьютер, настолько я быстро соображала. Меня хватятся утром, но я помнила отношение полиции, так что искать не будут. Иван надсадится всех убеждать в моем исчезновении.

Князю сможет сообщить только в обед. Куда меня отвезут к тому времени? И вообще, останусь ли я жива? Выход один: рассчитывать я могу только на себя.

Дорога оказалась короткой, и вскоре меня практически волоком затащили в какой-то подвал. По крайней мере, девять ступенек я своим задом тщательно пересчитала.

Затем лязгнул засов, и меня кинули на что-то жесткое. Но уже в следующее мгновение я расслышала приказ: «Развязывай».

После того как путы с меня сняли, я принялась оттирать от въевшейся пыли лицо и ровно в этот момент услышала знакомый голос, говорящий с ухмылкой:

— Вот и встретились.

Я открыла один глаз и сразу все поняла. Передо мной стоял, закинув руки за спину, его светлость князь Александр Вальдемарович Буржуа.

Появление князя разом расставило все события по своим местам. Оставался главный вопрос: что он собирается делать со мной?

А еще мне требовалось время, чтобы продумать стиль общения с ним. Умолять я не стану, его это лишь раззадорит, и он получит наслаждение, видя мое бессилие.

Молчать как партизан? Он может разозлиться. Но вопросы требуют ответов…

Грубить ему? Стараться унизить? Боюсь, что в таком случае буду здорово избита, а мне нужно быть в целости и сохранности и, дождавшись нужного момента, бежать, или обзавестись помощником, или позвать на помощь.

Обдумывая стратегию, я тянула время, отплевывалась от пыли, прочищала нос и шалью оттирала глаза.

— Как же я тебя ненавижу! — первым подал голос князь.

— Я-то тут при чем?

Вот оно, самое верное решение, — косить под дурочку.

— Ты? Да ты разрушила мой идеальный план!

Князь буквально в миг обезумел: глаза налились кровью, руки сжались в кулаки, а в следующее мгновение он подскочил и с размаху ударил меня по лицу. Да с такой силой, что у меня щелкнули зубы, а голова откинулась назад. Больно-то как! Еще и синяк в половину лица будет.

Типичный садист и маньяк. С таким разумно не поговоришь. Не достучаться до него.

Князь принялся бегать по подвалу и хвалиться, какой он необычайно одаренный и насколько ему сопутствует удача.

Родился в семье дипломата. Семья постоянно проживала в Париже. Центр мира! Балы, Версаль, королевский двор, лучшие наряды и самые прекрасные женщины. Отец князя вовремя подсуетился и выкупил, вернее отобрал, несколько заводов. Так что семья никогда не бедствовала.

Понятно, в кого сынок уродился.

Сам князь получил великолепное образование, говорил на четырех языках, показывал блестящие знания в точных науках, к тому же ему давалось и сложения стихов, и живопись.

А потом всему пришел конец, потому что невежда Александр Первый пришел с такими же дикарями и разрушил величайшую империю. Центр прогрессивного мира! Унизил, втоптал в грязь и прочее, прочее.

Князь настолько ненавидел государя императора, что рычал, рассказывая, как тот освобождал Европу от Наполеона.

— А потом отцу пришел приказ: возвращаться в эту варварскую страну. И мое детство закончилось. Здесь нас встретили жуткие дороги, заросшие, словно медведи, мужики, отвратительные, жутко одетые бабы. Я думал, что сойду с ума.

Надо же, какое несчастье. Домой вернулся, а дом оказался не таким блестящим, как ожидалось. Или он вообще не собирался возвращаться?

Князь говорил и говорил. Какие в России ужасающие зимы, какая отвратительная еда, лошади, строения — абсолютно все на родине было неприемлемым для столь высокородного человека с тонким умом.

Вскоре отец простудился и умер. Дело перешло к князю. А на его заводах и в рудниках работали каторжане.

— Это не люди! Моя воля, всех бы утопил, сжег, уморил голодом. Все на одно лицо, тощие, но неимоверно упрямые. Даже у самого последнего убийцы в глазах горит огонь чести и любви к Отечеству. Ненавижу их всех!

Князь с размаху залепил ногой в стену. Надо было головой.

По мере рассказа он распалялся все сильнее и сильнее. Наблюдая за ним, я уже не видела пред собой представителя высшего общества. Передо мной бегал загнанный в клетку зверь, а внутри его заживо грыз другой, еще более лютый зверь.

— Ваша светлость, зачем так мучить себя? Что держит вас здесь? Возвращайтесь в блистательный Париж.

Решение, как по мне, лежало на поверхности.

Уж лучше бы я молчала. Князь вновь зарычал и, схватив меня за грудки, одним движением поднял с пола, а потом вцепился в горло и принялся душить.

— Вернуться?! Кто примет меня после стольких унижений, что претерпела Европа от Александра? Нет! Выход может быть только один. Он должен за все заплатить! И за поруганный Париж, и за смерть моего отца и за то, что я оказался здесь.

Глаза заволокло пеленой, сколько бы я ни трепыхалась, железная хватка лишь сильнее сжимала горло. И вот когда я мысленно перекрестилась и пообещала Грише, что скоро мы увидимся, князь разжал руку и толкнул меня на пол. Боли я не почувствовала, даже шевелиться не могла. Перевернулась на бок, притянула колени к груди и долго откашливалась, утирая слезы, что сами текли из глаз.

Нет, этот ни перед чем не остановится. Убить государя императора! Да он совершенно собой не владеет. Обезумел. Надо бы все же молчать и продумывать, как спастись. Правда, меня все еще мучил вопрос: при чем здесь я?

Но из князя как будто выпустили весь воздух. Он еле держался на ногах, привалился к стене, от лица отхлынула кровь.

Неужели приступ закончился?

— Можно мне воды умыться? — попросила я жалобно.

Ну правда, пыль эта поганая въелась в лицо, и пить хочется, и, главное, следует сменить опасную тему.

— Ефим… — тихо позвал князь.

И сразу же дверь со скрипом отворилась, а в проеме возник медвежьего вида мужик. Густые брови закрывали глаза, Вий, да и только. Густая борода росла опять же от самих глаз и заканчивалась у пояса. На рубаху накинут кафтан, штаны заправлены в сапоги, на голове шапка «а-ля ушанка».

Держась за стенку и тяжело переставляя ноги, князь вышел из камеры, а следом закрылась дверь. Я так и осталась лежать на соломе, и только свет смердящей свечи отбрасывал тени на стены моей темницы.

Вот это я попала! Оглядывая подвал, я не могла поверить в происходящее.

Помещение совершенно крохотное, метра три на три. Из мебели — ничего. Только выпирающая из стены печь, ну хоть так. На полу солома, окон не видно в полумраке, равно как и приток свежего воздуха практически не ощущался.

Как же так меня угораздило? Сама, собственными ногами пришла, вернее приехала, в ловушку. Я почесала затылок. Ай, там набухала приличная шишка. Ладно. О том, как я здесь оказалась, подумаю позднее. Сейчас надо собраться и придумать план побега. Все другие задачи не имеют значения, только свобода.

В этот момент послышался скрежет, а следом дверь со скрипом открылась и на пороге возник Ефим. Вначале зорко осмотрел мою темницу, затем занес ведро и разместил у двери. Следом другое, и в конце поставил тарелку с куском хлеба.

— Спасибо, Ефим, — я попыталась улыбнуться, но тут же острая боль пронзила губу, а из подсохшей коросты начала сочиться кровь.

Мой надзиратель ничего не ответил, вышел и закрыл за собой дверь.

Так, посмотрим, что за дары мне принесли.

Первое ведро было наполовину заполнено водой, и на дне кружка. Отлично, сейчас умоюсь, освежу лицо и разум и буду выбираться отсюда. Вернее, продумывать план.

Второе — помойное.

Есть я не хотела, но сухарь бережно упрятала в карман. Еда всегда сгодится.

Мылась с наслаждением, и каждое прикосновение холодной воды приносило облегчение. В конце я щедро намочила край шали и приложила к саднящему лицу. Стало полегче.

Легла и первым делом проверила свои активы. Серьги с жемчужинами в память о поездке с Иваном в Петербург я сняла и убрала в карман. Невелико богатство, но на подкуп Ефима или его сменщика подойдет. К тому же я могу пообещать за свое спасение деньги, а серьги отдам в качестве жеста доброй воли и залога добрых намерений.

В кармане завалялось несколько рублей и мелочь. Добавлю к выкупу за свое спасение. А больше ничего. Ну кто бы взял на короткую встречу кошель с деньгами? Вот и я не взяла.

Негусто, но есть с его начинать.

Итак, насколько я убедилась, с князем разговора не получится. От своей ненависти он умом тронулся.

Остается надеяться на подкуп охранников, и, как рассветет, я еще внимательно обследую свою камеру. А вдруг обнаружу окно, в него можно кричать и звать на помощь. Так себе план, но за неимением лучшего…

Это еще мне повезло, что здесь тепло. Я сгребла в кучу солому, устроив себе подобие гнезда, затушила свечу и, накрывшись платком, улеглась.

Иван сейчас, наверно, десятый сон видит и не знает, в какой беде я оказалась. Пацаны, как мне кажется, обошли весь центр, набрали сладких булок и завалились к себе обмениваться впечатлениями. Да тоже уже, поди, спят.

Я помолилась, рассказала Грише свою беду и попросила его о помощи. Даже слегка пошантажировала его тем, что от меня сейчас волею судеб зависит жизнь его дочери, а значит, продолжение рода. Следовательно, ругай не ругай, а на выручку собираться надо.

Как заснула, я и не заметила, наверняка стресс так сказался, и голова решила меня «отключить».

Утром открылся один глаз, второй заволокло пленкой, и еще он здорово затек. Я не сразу сообразила, почему сплю в платье и вообще где я. А когда сообразила… Начала вести мысленный диалог с Ефимом. Уговаривать его. Попытаться перетащить на свою сторону.

Камера моя освещалась единственным окном под потолком. Крошечное, больше похожее на вентиляционное. Но за ним свобода! Я подошла и попыталась дотянулась рукой до спасительной дыры. Не пальцы задевали лишь край.

Прислушалась — тишина.

Покричала:

— Помогите! Меня похитили! — Тот же результат.

Умылась, помолилась, напилась воды из того же ведра и села, обхватив колени, в ожидании, когда придут меня проведать.

И словно услышав мои мысли, засов с обратной стороны двери заскрежетал. Следом открылась дверь, в проеме застыл Ефим, внимательным взглядом обводя мою камеру и меня.

— Божьего дня тебе, Ефим.

Требовалось расположить его к себе, чтобы затем подкупить и выбраться на свободу. И начать следует с вежливого общения.

Но в ответ я не услышала и слова.

— Ефим, принеси мне иконку? Я молиться стану, за себя, за тебя, за дочь свою малолетнюю, за мужа покойного.

И вновь ответом мне была тишина. Ефим стоял в дверях и лишь исподлобья, насупившись, смотрел на меня. Значит, плохо стараюсь.

— Дочурка у меня Лизонька, пятый годок ей. Осталась в Москве, а я места себе не нахожу, скучаю по ней, каждая поездка по делам душу мне выжигает расставанием.

Я даже носом похлюпала для верности, а в ответ тишина. Может, он детей не любит? Я тут же сменила тактику.

— Два с половиной года вдовой живу. Муж мой Гришенька застудился на Масленицу, слег и вскоре помер. А какой добрый был, заботливый. Ты на него чем-то похож. Ох, как же тяжело мне без него. Да разве бы я стала по другим городам мотаться при живом-то муже? Забрал Господь свет очей моих, как же мне трудно одной.

Вновь похлюпала носом, взывая Ефима к жалости. А он продолжал молчать. Вот пень!

Я закрыла лицо руками и изобразила плачь, но и этим ничего не добилась, ибо, не говоря ни слова, мой надзиратель вышел, противно заскрипела дверь. Я отняла руки и от бессилия ударила кулаком в соломенную подстилку.

Неужто у него вместо души камень?

В следующий раз Ефим появился и налил в ведро свежей воды. Положил на ту же тарелку кусок хлеба. Это весь завтрак? Негусто.

Не теряя возможности, я вновь вступила в диалог, вернее монолог, с ним.

— По всему видно, хороший ты мужик, Ефим. Вон как обо мне заботишься. Спаси Господи тебя, — я стала и поклонилась ему в пояс.

Он молчал, только глазами на меня зыркал. Из-за густых бровей я не могла разобрать выражение его глаз. Может, он вообще женоненавистник? Но сейчас он моя единственная надежда.

— Хочу отплатить тебе добром за добро, как Господь нас наставляет. Я не знаю, что привело тебя сюда, но уверена, что со своим большим сердцем ты способен хорошо устроиться, обеспечить себя и семью на безбедное существование, а я помогу. Я купчиха третьей гильдии, шью шали, вот, посмотри, одна из них сейчас на мне.

Я демонстративно развернула свою шаль. Сшита она в единственном экземпляре, из шамаханского самого лучшего шелка. Тот, как известно, летом освежает, а зимой греет. За эти свойства он и ценился во времена. Цвет моей шали, конечно же, черный, я же в трауре. И основное полотно, и роскошные кисти пятнадцати сантиметров длиной. Единственным украшением служили две серебряные нити, пущенные с угла на угол, и пересекающиеся в центре.

Ефим только мазнул взглядом по моей шали. Но никуда не уходил, продолжая загораживать своим могучим телом проем двери. И я расценила это как добрый знак. Прислушивается, смекает, а значит, я смогла тронуть его сердце.

— Я могу взять тебя в дело. Хотя… — я делано задумалась, прикусив фалангу пальца. — Мелко это для тебя. Давай я лучше научу тебя зарабатывать деньги? Помогу открыть свою фабрику, перезнакомлю с нужными людьми. Про деньги не переживай, я дам тебе, у меня дом сгорел несколько месяцев назад, и я откладываю на его ремонт. Подумай, Ефим. Мужик ты неглупый, что будет с тобой и твоей семьей лет через десять? А я дело предлагаю. Развернешь свое дело, появятся новые знакомства, жизнь в корне поменяется. А в подтверждение серьезности своих намерений… на-ка.

Я достала из кармана весь свой капитал: серьги и монеты — и, подойдя к нему, протянула на ладони.

Он молча перевел взгляд с меня, на мою руку. И протянул свою здоровую лапищу, в которую я и высыпала свое богатство.

У меня получилось! Он взял деньги, а значит, я смогла пробить броню, и впереди замаячил свет свободы. Дальше следует продолжать в том же духе. Я нащупала, наконец, мотив, который заинтересовал его. Нет, я не собираюсь обманывать, действительно помогу ему и всему научу. Сейчас сильнее давить не следует, надо дать Ефиму время на раздумья, а уже потом просить его помочь мне бежать.

Но радовалась я рано.

Из-за спины Ефима послышался смех, и на пороге моей камеры возник князь.

— Дура ты и есть дура! Но за спектакль спасибо. Посмеялся от души.

Сунув руки в карманы брюк, его светлость надменно ухмылялся.

— Ефим — внук Емельки Пугачева. Отца его приговорили к вечной каторге у меня на руднике, да умудрился он продолжение рода оставить. Только варварская власть возложила вину на безвинных потомков героя. Не знал Ефим свободы: едва появился на свет, как отправили его с матерью на рудники. Та от невыносимых условий вскоре скончалась. А Ефиму великий дед помог. Тот, как и я, ненавидел царей-варваров и боролся с ними как мог. Чтобы не болтал, еще ребенком у Ефима вырезали язык, и так бы он и сгинул, если бы не взыграла в нем кровь деда. Голыми руками душил и головы сворачивал каждому, кто смел слово молвить о величии этой дикой земли. Был бит нещадно, пока я не увидел в нем родственную душу. Подкупить его хотела? Дура! Он жаждет только одного — свернуть тебе шею. Но пока не время. Я еще не нарисовал картину, поживи пару дней.

Ни разу я не угадала настроений Ефима. Судя по всему, в нем, как и в князе, не осталось ничего человеческого.

— Почему всю вину вы сваливаете на меня? Разве я разрушила вашу благополучную жизнь?

Видя, что князь сейчас в разуме, я задала главный вопрос.

— Ты, гадина! Именно ты! — тут же вспыхнул яростью он. — Я вынашивал свой план долго, и он был безупречен. Я приступил к его осуществлению, и тут появилась ты и все испортила. Мне нужно было создать хаос в Новгороде, и этого я с успехом добился. Затем я бы поднял шум и выгнал градоначальника и главного полицейского с позором, а на их места поставил бы своих людей. А когда в Новгород явится Александр, ловушка бы захлопнулась. Но ты!.. Ты! Разглядела связь с моими картинами, да еще и начала болтать, а после убийства Александра его ищейки могли выйти на мой след. Ты виновата во всем! И должна сдохнуть там, где все началось!

Человеческий облик покинул князя, он подбежал и вновь с размаху ударил меня по лицу, а когда я повалилась на солому, принялся яростно пинать меня ногами. Единственное, что успела, это согнуться в позу эмбриона, коленками защищала живот, руками голову, но удары все сыпались и сыпались на меня.

Первые были особо болезненные, а потом боль словно притупилась, да и сознание начало медленно утекать. Соленая кровь заполнила рот, тело существовало как бы отдельно от разума, а разум твердил о моем просчете, и, главное, я потеряла ниточку к свободе.

Закончив избиение, князь повернулся к Ефиму, маячившему в дверях.

— Вижу, что извела она тебя.

Тот кинул быстрый взгляд на меня, а князю лишь кивнул.

— В награду разрешаю ее мучить, но с одним условием: убивать ее буду сам, не вздумай лишить меня этого наслаждения.

Дальше истязания продолжились, но вот что странно: чем больше старался садист Ефим, тем сильнее укреплялся во мне стержень стойкости. Дулю вам под нос! Не сдамся. Убивать меня здесь князь не будет. Его больному рассудку требуется театральная постановка, а значит, они выведут меня на улицу, и вот там у меня будет шанс.

Воля крепла во мне с каждым новым ударом, я лишь сильнее сжимала зубы и глотала кровавые слюни. Ни звука! Я не доставлю садистам такой радости, и тем более не стану умолять о пощаде. Много чести. Правда на моей стороне, и она всегда побеждает. За мной семья, Иван, Гриша со всеми святыми угодниками. А кто такие князь с Ефимом? Пыль, да и только. Плюнуть и растереть.

Помогало и то, что я часто теряла сознание. А очнувшись, обнаруживала себя в одиночестве. Есть не хотелось, а воды у меня было целое ведро. Это ли не счастье!

Правда, перебитыми пальцами я не могла двигать, но приловчилась держать кружку ладонями. А вода была замечательная! Холодная и слегка сладковатая. После нее мне всегда становилось чуточку легче.

Время шло. Я путала день с ночью, да и особо не следила за этим. Все силы уходили на поддержание здоровой злобы и желания выжить.

Дверь в очередной раз открылась, и наконец на пороге возник князь.

— Я дописал картину. Взгляни, это лучшее мое творение.

Он с гордостью в голосе протянул полотно поближе ко мне.

На нем в канаве под мостом была изображена истерзанная женщина, привалившаяся спиной к опоре моста. Фу, какая гадость.

Собрав остатки злости и кровавой слюны, я смачно плюнула на картину. Будет тебе завершающий мазок.

— Тварь! Гадина, сдохнешь уже сегодня! — князь орал и суетливо оттирал рукавом мою правку.

Я внутри праздновала маленькую победу. Мне удалось испоганить его картину, судя по тому, как он все больше сокрушался и трепетал над своим произведением.

А через некоторое время вернулся Ефим и, подняв меня за грудки, словно безвольную куклу, потащил из подвала.

Я изображала из себя пустое тело, оболочку, ногами не шла, всячески демонстрируя слабость. Но это была часть моего плана. Мне требовалось усыпить бдительность гадов, чтобы в нужный момент иметь возможность позвать на помощь, разбить что-то, в общем, привлечь к себе внимание. Потому что сил бежать у меня не уже не осталось. Ноги, хоть и были сравнительно целы, после перенесенных побоев меня не держали.

Свежий морозный воздух обжег горло, и из глаз непроизвольно хлынули слезы, едва я приоткрыла глаза и увидела белоснежный искрящийся снег. На улице стояла ночь, но благодаря звездному небу и снегу света хватало. Да и за время, проведенное в подвале, глаза привыкли к темноте. Широко открыть их не получалось, но я и через щелки, подернутые пленкой, все прекрасно видела. Божья красота!

Меня, словно мешок, кинули на пол кареты, следом уселся князь, а вот Ефим остался. Хорошие новости! Уж одного упыря я смогу одолеть.

Каково же было мое удивление, когда карета остановилась и дверцу распахнул тот самый Ефим.

«Должно быть, он управлял лошадьми, а я-то понадеялась…»

Меня вытащили на улицу и кинули в снег лицом. Он приятно охладил лицо, знатно освежил и взбодрил. Пора.

Я оглянулась. Карета остановилась у спуска к небольшому арочному мосту через овраг. Дома далековато, и вокруг никого. Вот досада!

Пока мои мучители переговаривались, что брать из кареты, я, насколько смогла быстро, поднялась и на ватных ногах кинулась к ближайшему дому, голося при этом «Помогите!»

Первые шаги дались с трудом, но с каждым следующим силы во мне прибавлялось. То же самое с голосом. Первый крик скорее напоминал шепот, но дальше голос окреп.

Я сделала буквально с десяток шагов, когда получила сильнейший удар в спину и повалилась вперед ничком, прямо в снег.

Ну как так-то? Где все люди? Может, хоть кто-то меня услышал? Но ответом мне была оглушающая тишина.

— Живучая, гадина, — услышала я за спиной.

Затем Ефим поволок меня обратно, а потом вниз, под мост.

Ну что ж, остается драться. Ради Ивана и Лизы. Но я заберу князя с собой на тот свет.

Ефим поигрывал ножиком, князь держал в руках веревку и надменно ухмылялся:

— Последнее желание загадывать будешь?

— Буду. Наклонись-ка пониже, голос я сорвала, — сидя на снегу, поманила я его рукой.

И едва он чуть согнулся, как я вцепилась руками в его волосы, а зубами в горло и начала, словно хищник, грызть плоть. Рот тут же наполнился кровью, но я радовалась, что это была кровь врага. И я все глубже вгрызалась зубами, не ощущая град ударов, что сыпались на мою голову.

И только за волосы Ефим смог меня оттащить от истошно вопящего князя. А из горла у него хлестала кровь!

Ефим замахнулся на меня ножом, но князь крикнул, что должен сам убить меня. Одной рукой он схватился за горло, а вторую протянул, чтобы перехватить нож.

Прости, Лиза, я сделала что могла, но силы оказались неравны. Живи, дочка, я уверена, что Иван тебя не бросит, поможет с фабрикой и домом. Живи за меня и за отца. Будь счастлива, дочка!

Иван! Я так хотела жить с тобой, дышать одним воздухом и радоваться каждому мгновению. Но не вышло. Береги мою дочь и не запускай фабрику.

С Гришей прощаться не стала. Скоро свидимся, там и поговорим.

И вот когда князь с окровавленным лицом занес над моей головой нож, а я со всеми попрощалась, откуда ни возьмись послышались крики, и в ту же минуту все вокруг озарилось светом факелов.

Последующее я запомнила навсегда. Первым на князя накинулся… Иван. Следом подскочили полицейские, а двое моих парней — Митька и Савка повисли на руках у Ефима, который бросился на выручку хозяина. Мир перевернулся!

Я спасена! И с этой мыслью я провалилась в небытие.

Сознание возвращалось медленно. Я часто слышала ангельский женский голос, уговаривавший меня открыть рот и выпить снадобье. Но сразу после этого вновь погружалась в темноту.

А еще временами я слышала голос Ивана, он разговаривал со мной, как будто звал куда-то, но я никак не могла сообразить куда?

Спустя время морок начал отступать, и я почувствовала, как кто-то гладит мою ладонь.

— Доня! Сегодня четвертый день, как мы тебя спасли. Мальчишкам не сидится на месте, я отпустил их гулять. Они уже изучили весь Новгород, побывали во всех его закоулках, но ты за них не волнуйся. Три раза в день они заявляются к нам и рассказывают новости из города. А ночевать приходят как положено. Я за этим четко слежу.

Иван. Его голос. И он рассказывает мне, чем живет и как мои парни. От умиления из уголка глаза скатилась слеза. Но особенно понравилось его «к нам».

— Не плачь. Все самое страшное позади. Тебя осматривают лучшие доктора города. Утверждают, что ты поправишься. Отек с лица практически спал, над тобой хлопочут сестры милосердия, делают по несколько примочек в день. Сломанные пальцы рук хорошо срастаются, доктора за этим строго наблюдают.

Иван замолчал, тяжело вздохнул и продолжил:

— Князь обезумел. Он сознался в желании убить государя императора, чем поверг в шок власти Новгорода. Но так как он принадлежит к высшему свету, послали за дознавателями в Петербург. И уже они будут вершить суд над ним. А Ефимку повесили на следующий день.

Вот и закончился род Емельки. Так ему и надо!

Но сейчас у меня появился повод к скорейшему выздоровлению. Мне надо свидетельствовать против князя. Вернуть честное имя Захару. И рассказать всему миру правду про упыря.

Я приоткрыла глаза.

— Доня! Как хорошо, что ты очнулась! — подпрыгнул на стуле Иван и широко улыбнулся.

— Я очень страшная? — я скорее прошептала, чем сказала вслух.

— Что ты! Это первые дни мы с мальчишками вздрагивали, глядя на тебя, но сейчас попривыкли.

Своеобразно утешил меня Иван и тут же добавил:

— Сестры обещали, что от побоев и следа не останется.

— Спасибо тебе, — выдохнула я.

На этом силы вновь иссякли, и я заснула.

В следующее пробуждение комната, в которой я находилась, освещалась светом тусклой свечи. А рядом, расположившись в кресле, спал Иван.

Надо же. Он не пошел в доходный дом. Так и заснул здесь. Возле меня.

Я скосила глаза в другую сторону. Там окно, а за окном разыгралась снежная буря. Я такое люблю, правда, исключительно глядя из своего дома с кружкой горячего чая.

При мысли о чае я почувствовала голод. Сейчас бы пирог с рыбой. Капустный с яйцом тоже сгодится. Я проглотила слюну.

И суп хочу из потрошков. Жирный, наваристый, с разваренной перловой крупой и половинкой вареного яйца. А к нему горбушку белого хрустящего хлеба. И еще конфету с фабрики Ивана.

— Иван! Иван! — я стала его будить, потому что распалила себя, и голод начал побеждать.

— А? Что? — спросонья подскочил он на месте.

— У тебя конфета есть с собой?

Пирогов и супа в ночи не найти, осталась одна надежда на конфету.

— Какая конфета? — растер он в недоумении лицо руками.

— Ну, твоя, с фабрики. Есть хочу.

— Холодный бульон будешь?

— С хлебом…

Иван кормил меня с ложечки и рассказывал, как было дело.

Моим спасителем оказался Митька. Тем вечером он как раз направился ко мне, чтобы отпроситься утром погулять, да заметил только, как я заворачиваю на лестницу. Он пошел следом и увидел, как меня запихивают в карету. Хотел было кинуться на выручку, да вовремя сообразил, что если меня пощадили, то его попросту прибьют. Поэтому сменил тактику и, запрыгнув на облучок кареты, проследил, в какой дом меня увезли.

Примчался обратно, всполошил Ивана, и они кинулись в полицейское управление. А там их, мягко говоря, послали подальше. Дом принадлежал князю Александру Вальдемаровичу Буржуа, главному благотворителю, богачу и уважаемому горожанину. Такой человек априори не может нарушать закон.

Иван бился как лев, рассказывал историю убийств с моих слов с самого начала, обещал жаловаться на бездействие властей, шантажировал тем, что он отправил свои конфеты на дегустацию императорской семье и скоро станет их поставщиком, а если полиция будет бездействовать, то он лично расскажет всю правду при встрече государю. Вот как разыгралась его фантазия.

И это помогло. Полиция нехотя согласились проследить за князем, а вот задавать ему вопросы побоялись. Сошлись на том, что будут выжидать. Ну а потом меня повезли убивать. Местные полицейские упорно ждали момента, когда князь проявит свои намерения. А то скажет потом, что гулял со мной по ночному Новгороду.

При всем этом парни мои повсюду следовали за Иваном, так и оказались под мостом.

— Ну а дальше ты все знаешь.

Еще через пару дней городские власти прознали о моем выздоровлении и потянулись со словами благодарности.

Я прекрасно понимала, что спасла их всех от бесчестия, а в Российской империи это было самым важным для людей. Сложно представить, как бы повернулась судьба Новгорода, осуществи князь свои намерения. А остановила его я.

Полицейские с градоначальником масляно улыбались, желали мне скорейшего выздоровления и благодарили. В какой-то момент спросили, чем они могут отплатить мне за спасенную честь города.

Тут уж я не растерялась.

— Хочу иметь постоянное место на ярмарке. В самом центре, где пересекаются все дорожки. Хочу, чтобы место было большое, на четыре прилавка. Также хочу, чтобы это место закрепили за моим родом навечно. Это первое.

У власть имущих челюсти буквально стукнулись об пол, а я продолжала:

— Хочу, чтобы мне отдали галерею князя. В ней я устрою свой магазин.

Уж больно хорошее место, проходное, в самом центре. А что касается картин и прочего… Все сожгу, позову батюшку, чтобы освятил оскверненное место, да и стану торговать.

— Сударыня, видите ли, сложность заключается в том, что местами на ярмарке ведают гильдии, и мы не имеем на них управы.

Власть имущие переминались с ног на ногу, а я видела, как в очередной раз врут новгородцы.

— А галерея князя Буржуа наверняка отойдет Его императорскому величеству. Здесь, уж простите… — развели они руками. — Может быть, возьмете деньгами?

— Деньги у меня есть. И ничего другого мне не надо. Уходите.

Невежливо? Возможно. Но я же купчиха и прекрасно умею торговаться, а с кем, значения не имеет.

— Я тобой восхищаюсь!

Едва за ними закрылась дверь, Иван выразил мне свое почтение. Потом набрал в грудь воздуха и заявил:

— Прошу, выходи за меня замуж. Никто другой мне не нужен.

Хорошо, что я лежала, а то бы не устояла на ногах.

— У меня траур. Да и у тебя.

— Это единственное препятствие? — лукаво усмехнулся Иван.

— Да.

Руководство города ходило ко мне неделю, каждый день. «Накидывали» варианты вознаграждения. Я же была неумолима: хочу место на ярмарке и галерею. Точка.

Еще через неделю прибыли столичные дознаватели, и им я в подробностях рассказала все предшествующие обстоятельства и историю князя, добавив, что знаю ее только с его слов.

— Доказательств у меня нет, — опустила я глаза в конце. — Только мое честное имя.

— Преступник сам во всем признался. Ваши слова лишь подтверждают его вину. Мы будем ходатайствовать о награждении вас как спасительницы государя императора.

— Премного благодарю. Но, может, лучше поспособствуете, чтобы мне дали место на ярмарке и отдали галерею князя. Я все же купчиха, а не герой.

При нашем разговоре присутствовал градоначальник. Когда столичные перевели на него вопросительные взгляды, он покрылся испариной.

— Все сделаем. Честью клянусь.

Только таким образом мне удалось прорубить окно в Новгород.

— Душа моя! Как же я соскучился!

Иван, едва переступив порог нашего дома, подхватил меня на руки и закружил. На шум сбежались Лиза, Алешка, Степан, Гришка. Сашку принесла на руках няня. Его нарекли в честь императора-освободителя, кому я спасла жизнь. Правда, не успели мы вернуться в Москву, как пришла печальная новость: государь скоропостижно скончался в Таганроге.

Следом последовало восстание декабристов, казнь, суд, ссылка в Сибирь и подвиг их жен, отказавшихся от всего и последовавших за мужьями.

Сейчас дети прижимались, радовались возвращению отца с новгородской ярмарки.

Я туда более не ногой.

Еще до свадьбы мы составили с Иваном соглашение, по которому он принимает в работу мою фабрику и все с ней связанное, а я занимаюсь исключительно домом и детьми.

В прошлом году его фрукты в шоколаде взяли Гран-при в Париже, и это не осталось незамеченным в Российской империи. На Ивана обрушился шквал заказов. Все хотели торговать его товаром. Но я настояла, чтобы он торговал исключительно по франшизе. Многие не соглашались, но у тех, кто решился, доход неуклонно рос.

А еще его конфеты уже год поставлялись на Высочайший стол. И все новинки первым делом он отправлял туда. Опять же я подсказал ему игру: пусть величайшие особы придумывают название конфетам. Для них это вроде шарады, развлечения, а у Ивана на одну проблему меньше.

— И я, и все мы! — я прижалась к мужу. Он моя крепость, моя стена, моё всё.

— Я не знал, что тебе привезти, и вспомнил, что те самые серьги так и не нашли. Поэтому… — Иван протянул мне на раскрытой ладони точную копию серег, которые я отдала потомку Емельки Пугачева за мнимое спасение. — Может, что другое желаешь?

Наша семья давно не нуждалась в деньгах. Мы переехали в новый дом, Иванов продали, а на месте моего отгрохали огромные две фабрики, на меня и на Ивана.

— Противозачаточное… — себе под нос пробубнила я, потому что неделю назад выяснилось, что я вновь понесла.

Ну где это видано! Каждый год рожаю по ребенку. Спасает только то, что роды протекают стремительно. С момента первой схватки до появления младенца — четыре часа. Только и успеваю напугать всех насмерть криком да отправить за доктором.

— Чаточное… Чаточное… Какое вкусное название, — принялся смаковать обрывок слова муж. — Может, конфеты так назвать — «Чаточные»? А что, звучит! Императору понравиться.

— Ой, только не это. — Я спохватилась и бросилась отговаривать мужа от этой затеи.

— Наверное, тебе следует знать… — Муж притянул меня в очередной раз к себе и усадил рядом на диван. — Буржуа умер. Весь Новгород об этом судачит.

— Туда ему и дорога.

Князя лишили всех титулов и всего имущества, приговорили к работам на рудниках, а жизнь у каторжников короткая.

Тоже мне новость! Это я и без мужа знала. Дело в том, что еще в первый год, как князя отправили на каторгу, ко мне в отсутствии Ивана явился Виктор. Он прошел все проверки и клялся, что ничего не знал о замыслах друга, поэтому его оставили на свободе.

Явился и упал в ноги с просьбой: князь хочет вести со мной переписку. Одно письмо в год.

Виктор умолял согласиться, его связывал долг чести перед товарищем. Просил настойчиво и долго. В итоге я согласилась.

Переписка была странной. Каждый год в пасхальную неделю Виктор передавал мне клочок бумаги, а на нем два слова: «Я жив».

Если бывший князь пытался таким образом меня запугать, то мимо.

Иван здорово развернулся на новгородской ярмарке и сильно увеличил мой доход. А в бывшей галерее князя мы оборудовали магазин по торговле шалями и сладостями. Кроме этого, отдельный угол отвели под презентацию новинок заезжих купцов. И брали за это приличные деньги. Всем выгодно. Купцы после магазина просились ко мне на ярмарку, не зря же я выторговала место с запасом, а уж там заключали выгодные контракты.

В ответ я посыла князю изображение очередной награды, полученной Иваном за мои шали. Ну а если такого не случалось, смело отправляла его награды.

Так вот в этом году письма не последовало, из чего я сделала соответствующие выводы.

Много времени и взяток ушло на розыск безымянной могилы Захара. Его считали убийцей и самоубийцей, потому бросили в яму за кладбищенской стеной и сравняли с землей. Я настояла на перезахоронении на церковной земле, поставила памятник с надписью «Безвинная жертва» и отпела его в храме заочно. А под теми рисунками, что он оставил нам с Иваном в качестве рекламы, проставила его имя: Захар Потешный.

— Любовь моя, а у меня для тебя тоже припасен подарок: я беременна.

Конец.