При оформлении издания использованы фотоматериалы Алексея Пестрикова и Юрия Головина

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Юрий Головин, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Дорогие читатели, перед вами сборник рассказов, которые были написаны мной в период с 2022-го по 2025 год включительно. Какие-то произведения родились буквально на коленке в командировках на СВО. К примеру, рассказы «Боевой пес» и «Стрелять или снимать?», когда увиденное мной заставило излить все впечатления и чувства на бумагу. Другие я писал уже после командировок, имея время переосмыслить пройденные события. Значительная часть материалов появилась осенью 2025 года, когда после очередного заезда меня отправили на реабилитацию в подмосковный санаторий Росгвардии «Федосьино». Здесь в тишине, буквально в осеннем лесу, удалось побыть наедине с собой и написать о том, что так волновало, но о чем ранее не был готов писать. Так появились рассказы «Выжженная земля», «Война и вера», «Святыня Донбасса», «В подземельях „Азовстали“» и «Возвращение».

Вообще, будет правильно, если прежде всего мы с тобой познакомимся, дорогой читатель. Постараюсь вкратце рассказать о себе некоторые детали, чтобы было понятно, как и почему родилась эта книга.

Мое детство прошло на Севере в военных гарнизонах, но я никогда не думал, что свяжу свою жизнь с армией (хотя, как показало время, детская мечта служить Отечеству никуда не делась). Увлечение «писать» в широком смысле этого слова появилось еще в школе. Памятен случай, когда учительница задала на дом «написать о героях». Это сейчас я знаю, что, прежде чем выполнять, нужно четко уяснить задачу. На самом деле от нас требовалось сделать реферат про реальных героев Советского Союза или еще молодой Российской Федерации. Я же воспринял задание весьма творчески и набросал на двух страницах рассказ о том, кто такой герой. И вот прошли уже десятилетия, а я словно продолжаю писать эту историю, порой наивно детскую, но надеюсь, что искреннюю.

Еще в университете я начал работать в газете, посвятив профессии журналиста более десяти лет. В самом начале у меня был перерыв на год – сразу после окончания вуза я, не теряя времени, пошел в армию. Здесь впервые и познакомился с Внутренними войсками МВД России, которые в 2016 году преобразовали в Войска национальной гвардии Российской Федерации (Росгвардия). Кто бы мог подумать, что через десять лет я снова вернусь на службу? А еще через пять встречу в командировке на Донбасс офицера, который был у нас замполитом роты. Он был молодым лейтенантом, а я не совсем молодым срочником. Именно этот человек 15 лет назад своим примером заставил поверить, что у России есть преданные защитники, для которых служба – это призвание. За что я ему искренне благодарен.

Работая после срочной службы в армии в региональном еженедельнике, я всегда с большим увлечением следил за творчеством военкоров. Именно по их публикациям я узнавал о страшных событиях на Донбассе, где в 2014 году киевский режим начал убивать мирных жителей и тех, кто не признавал новую власть Украины, полученную путем насильственного переворота («майдана») при поддержке западных кукловодов.

В 2016 году я познакомился лично с военкором Дмитрием Стешиным и смог задать вопросы о тех событиях, участником которых он был. И раньше у меня не было сомнений, что рано или поздно «полыхнет», что от драки нам не уйти, а после этой беседы лишь утвердился в этой мысли.

Именно с этим восприятием в 2018 году пришел в Приволжский ордена Жукова округ Росгвардии. Было полное понимание, что, надев погоны, обратного пути не будет. Сомнения были лишь в одном, ведь патриотом можно оставаться, работая и журналистом, и от этого стране будет не меньше пользы. Смогу ли я принести пользу России, став одним из винтиков большой военной машины? Сейчас, спустя восемь лет, я могу сказать, что ни о чем не жалею, и для меня огромная честь служить в Росгвардии. В зоне боевых действий я провел уже больше года и здесь встретил настоящих героев, обрел верных товарищей и друзей. Собственно говоря, о них будет большинство моих рассказов.

«Тигр» защитного цвета с белой «Z» на борту вот уже час трясется по дорогам СВО. За окном мелькают постапокалиптические виды. Хаты без крыш, полуразрушенные заводы, минные поля, помеченные вешками. Край, который киевский режим все эти годы вгонял в каменный век, после начала боевых действий в нем и оказался. ВСУ, отступая, пытались оставить «оккупантам» выжженную землю, мирных же жителей, кто остался, традиционно записали в «сепаратисты». Одному Богу известно, сколько своих бывших сограждан угробили украинские националисты, когда бежали с юго-востока бывшей Украины. Удивительно, но так называемые «оккупанты», едва отбросив противника от освобожденных городов, начали активно их восстанавливать. И вот уже росгвардейский «Тигр» свернул с разбитой дороги на свеженький асфальт новой федеральной трассы.

– Не только фронтовым корреспондентам «ради строчки в газете» нужно проехать много верст. Вот мы, кинологи, ради каждой собаки готовы ехать в самые дальние подразделения, – поделился мыслями офицер с позывным Рэкс.

– А-ха-ха, я уже заметил, что если собака – друг человека, то кинолог – главный и самый преданный друг собаки. Ты вон уже и местных бродячих псов всех прикормил. И теперь «каждая дворняжка при встрече лапу подает».

– Зря смеешься. Я вот твердо уверен, что за их верность мы должны отвечать тем же. Не буду, конечно, на одни весы ставить жизнь собаки и человека, но кинологу заботиться о питомцах надо, как о себе.

– Именно поэтому ты привез бронежилет для собаки?

– Это не бронежилет, а противоосколочная защита. Есть мнение, что если собака подорвется на мине, то ей уже ничего не поможет, а бронежилет лишь продлит ее страдания. Только практика показывает, что это не так. И даже, если после ранения пес не вернется в строй, то за его жизнь нужно бороться до конца…

– Так или иначе, собака в нем похожа на рыцарскую лошадь. Фильм такой есть «Боевой конь», а у нас получается «Боевой пес».

Овчарка в противоосколочной защите походила на рыцарскую лошадь.

– Грустный фильм, кстати. Только у нас были истории, которые Голливуду не снились. Не менее жизненные и печальные…

Когда началась спецоперация, с одним из подразделений Росгвардии «ленточку» пересекла кинологическая группа. Два кинолога Саша и Паша. Первый взял с собой сразу двух собак. Его бельгийской овчарке Кире шел седьмой год, и опытный кинолог решился взять в командировку еще совсем молодого пса Флинта. Паша же ехал со своим «немцем» по кличке Файер, с которым они успели вместе побывать в других горячих точках. На счету его питомца были десятки найденных тайников с оружием и даже одно СВУ, которое вполне могло унести жизни военнослужащих, перед чьей колонной Паша проводил инженерную разведку.

Бронемашины шли вереницей, где-то в конце нее были две «буханки» В первой ехал Саша со своими питомцами, во втором Паша с Файером.

Когда начался артиллерийский обстрел, первый уазик перевернуло взрывом. Второй рванул в сторону, уходя от падающих мин.

Александр очнулся от оглушительного лая и лязга траков. Не застегнутый на голове шлем куда-то улетел и волосы кинолога склеились бурой субстанцией, кровь тонкой струйкой стекала на лицо. Он не чувствовал одну из ног, зато чувствовал приближающуюся опасность. На перевернутую «буханку», возле которой он лежал, надвигалась укропская БМП. Навстречу ей выскочил обезумевший бельгиец Флинт. Он отчаянно лаял на железную бездушную машину, словно пытаясь прогнать, защитить от нее раненого хозяина. Пес вряд ли успел почувствовать боль, правая гусеница БМП поглотила преданного бедолагу. Еще секунда, и его участь постигла бы и Сашу, который чудовищным усилием смог единственной работающей ногой оттолкнутся от какой-то кочки и закатиться в канаву. Возможно, эта уловка не спасла бы кинолога, если бы чей-то меткий выстрел из РПГ не сжег к чертям проклятую машину. Последнее, что Александр увидел перед потерей сознания, как его свои тащат куда-то в сторону, а возле «буханки» лежит Кира с кишками наружу. Либо осколком, либо ударной волной ей вспороло живот. В тот миг кинолог понял, что потерял обеих собак…

Казалось, что Паше с Файером повезло больше. Их уазик вырулил на неизвестную поляну, и казалось, что опасность миновала. Однако в нескольких метрах вновь начали рваться 82-е. Ударом выбило задние двери, и из движущейся машины на землю посыпались ящики, носилки и Файер. Павел, не раздумывая, нырнул следом за псом. Кувыркаясь по камням и разбитым ящикам, кинолог лишь порадовался, что не снимал бронежилета. Приподнявшись на локтях, он увидел, как в сторону лесопосадки уезжает его автомобиль, водитель которой не понял, что потерял и груз, и часть пассажиров. Враг продолжал бить ему вслед из минометов, удар за ударом удаляясь от поляны, на которой лежал Паша. Пожалуй, он бы мог притвориться мертвым и переждать обстрел, но увидел, как его «немец» с поджатой лапой скачет в опасную сторону. При падении из машины псу перебило правую переднюю лапу, но он на адреналине продолжал бежать.

Адреналин играл и в крови Павла, он вскочил, закинул за спину автомат и бросился за собакой. Он подхватил на руки раненого пса, который весил явно больше 40 килограммов, и побежал.

Поступок Павла продолжает легендой гулять среди кинологов. Кто-то говорит, что пробежал он с псом на руках около километра, а кто-то уверен, что все десять. Известно, что когда он вышел к своим на блокпост, часовые смотрели на него с нескрываемым уважением. Где-то вдали за спиной продолжали рваться снаряды, в небе летели наши «грачи», а Паша, словно Печорин, несший смертельно раненную Бэлу, тащил на руках покалеченного Файера. Пес лишь тихонько поскуливал и робко смотрел в почерневшее от пыли и грязи лицо своего хозяина. Кинолог же смотрел на БТР с российским флагом вдали. Не дойдя десяти метров, он упал на колени, продолжая держать свой ценный «груз». Бойцы подхватили пса и росгвардейца.

Уже через несколько дней Файер отплатил своему спасителю, когда ночью к позициям наших ребят подбирались боевики украинской теробороны. «Немец» взвыл. Леденящий вой пса заглушила стрельба из КПВТ бронетранспортера. В ту ночь стало понятно, что противник в угоду западным хозяевам будет бросать на убой одурманенных пропагандой юнцов, верящих в свое расовое превосходство над «московской ордой». Только наши «орки» огрызнулись пулеметом, и наутро бойцы разглядывали останки украинских боевиков с нацистскими татуировками.

Файер же с Пашей нагнали свое подразделение. Впереди у них будет еще не одна командировка в зону СВО. Но это, как говорится, совсем другая история.

– По машинам!

К пригороду тянулись «Тигры», «Уралы» и БТРы. На головной броневик лихо запрыгнул уже немолодой лейтенант с позывным Простой. Он не глядя застегнул шлем и рукой показал направление движения.

Говорят, что кто-то рассчитывал, что наших ребят на Украине будут встречать с цветами. Были и цветы, были и слезы радости на глазах ветеранов, которые вот уже несколько лет не могли открыто отмечать День Победы. Все это было. Но фашизм, как раковая опухоль, окутал исконно русскую землю, заставляя украинцев стрелять в тех, кто не хотел жить по указке Запада. Параллели с Великой Отечественной в эти дни были самые отчетливые. Ребята ехали освобождать своих.

БТР с десантом на броне дерзко промчал мимо танковой колонны Минобороны.

Дима увидел, как из люка командирского Т-72 выскочил офицер в танкистском шлеме. Он громко крикнул своим:

– Что вы копаетесь?! Соберитесь уже! Росгвардия уже в город вошла, а вы все еще собираетесь.

Простой отвернулся, но за спиной услышал рев двигателей, который, несомненно, придал его братишкам уверенности. Ребята не спешили обогнать войска Минобороны и самостоятельно освободить город. Они спешили на помощь колонне, которую артиллерийский обстрел загнал на позиции врага.

Укропская БМП, только что переехавшая «буханку», вспыхнула от удара из РПГ. Бой был скоротечный, и враг поспешил ретироваться. Остатки машин вновь собрались в колонну и отправились дальше. Уже в медицинском УАЗе без сознания ехал Саша, на глазах которого только что погибли две его собаки.

Но у этой истории было продолжение. Рота спецназа, которой командовал Простой, заняла позиции, где только что шел бой. Танки Минобороны прошли дальше, а росгвардейцы окопались. То, что произошло, можно назвать настоящим чудом. Так совпало, что среди бойцов был ветеринар, который копал окоп как раз возле сгоревшей БМП и «буханки». Он увидел лежавшую на земле бельгийскую овчарку с выпавшими наружу кишками. Собака не скулила, она смотрела перед собой. Евгений, так звали ветеринара, подбежал к раненой животине. Кира приподняла голову.

– Лежи, лежи! Сейчас посмотрим, что можно сделать.

Евгений не был кинологом, он с детства одинаково любил всех животных, подбирал брошенных котят, воронят, выпавших из гнезда, снимал с хвостов собак привязанные хулиганами банки. В общем, был таким юным зоозащитником, в хорошем понимании этого слова. Поэтому путь в ветеринары был ему предопределен. Как он попал в военное ведомство, это длинная история. Скажем лишь, что он и здесь реализовал себя как специалист.

Женя весь вечер колдовал вокруг умирающей собаки, удалил ей часть пищевода, долго все чистил и зашивал. Говорят, его товарищи не верили, что она выживет, но никто не решился ему и слова сказать. Евгений же был уверен, что Капа поправится. Так он назвал питомицу, дав кличку, созвучную местечку, в котором он ее подобрал.

Прошло две недели. Кира-Капа действительно пришла в себя. Она признала в своем спасителе нового хозяина. Но ночами было слышно, как она поскуливает, то ли от незаживших ран, то ли от воспоминаний о Сане.

Отряд двигался, вместе с ним каталась и служебная собака, с которой ошибочно попрощались в родном подразделении. Когда через два месяца спецназовцы вышли за «ленточку», произошло очередное чудо. Александра как раз выписали из госпиталя, и он вышел аккурат к остановившейся колонне. Он не поверил своим глазам, когда увидел Киру. На секунду он решил, что увидел свою собаку в чужом питомце, ведь она же умерла у него на глазах.

– Кира… – шепотом произнес он.

Спустя время я встретил на Донбассе прототипа героя – кинолога Саши. Он обрадовал меня новостью о том, что собака по-прежнему живет и здравствует, но вышла на пенсию. Поэтому в этой командировке его сопровождал другой пес.

То ли услышав родной голос, то ли почувствовав прежнего хозяина, собака рванула к военнослужащему с костылем, едва не сшибив его с ног. Тот присел, и Кира лизнула его лицо, которое было соленым от слез.

Евгений, на глазах которого произошла встреча, тоже вытер рукавом глаза и отвернулся, словно чувствуя предстоящее расставание. Кира-Капа как будто почувствовала вину перед своим спасителем и подбежала к нему. Он лишь потрепал ее за ухом и ласково произнес:

– Вот вы и встретились. Беги, ты сейчас нужна своему настоящему хозяину.

Женя и Саня стали друзьями. В редкие отпуска Евгений навещает свою подопечную, которая вышла на пенсию и теперь радует детишек Александра. Саня же после реабилитации вновь вернулся на службу. Теперь он трудится в питомнике.

– Говорят, что Александр один из инициаторов создания комплексной защиты для служебных собак, – подытожил Рэкс. – Когда мы с ним учились вместе, он был противником любой брони для питомцев. Мол, броня снижает скорость и маневренность. Теперь он считает иначе.

Мы выпрыгнули из «Тигра» и отправились тестировать защиту. Навстречу нам выбежал крупный «немец».

– Файер, ко мне! – позвал его кинолог.

До вечера пес терпеливо таскал на себе импровизированные латы. Специалисты кинологической службы записали ряд замечаний для разработчика и засобирались назад.

– Ну давай, Паш, покажи нам свой фирменный трюк.

Кинолог чуть присел и жестом поманил «немца». Увесистый Файер запрыгнул на руки к своему хозяину.

– Прозвал этот трюк «хочу на ручки», – засмеялся Паша.

Я растерянно посмотрел на Рэкса, тот лишь кивнул, увидев мой вопросительный взгляд. Это был тот самый «боевой пес», которого на себе вынес кинолог и который сорвал наступление украинских боевиков.

– Ты, конечно, не боевой конь, но со своей задачей точно справился, – Рэкс улыбнулся и потрепал Файера, а тот, словно маленькое дитя, устроился на руках у хозяина.

Говорят, что современному человеку тяжело жить без интернета и социальных сетей. Просторы всемирной паутины забиты репортажами журналистов и блогеров, которые проводят эксперименты в стиле «Выжить без телефона сутки/неделю/десять дней». Почти всегда отказ от гаджетов сопровождался ломкой (либо ее симуляцией для подогрева публики), как у наркомана, непреодолимым желанием тыкать пальцем в экран и «героическим» преодолением всех «трудностей» испытуемым. Сейчас, видя подобное, мне хочется кричать: «Брехня!»

Я человек, которого даже дочка на своих картинках обычно рисует с телефоном в руке. В военной форме, но с телефоном. 24 на 7. Но, еще не доезжая до «ленточки», понял, что ломки не будет. Ведь я избавился от этого каждодневного информационного шума на длительное время. Никуда не делась лишь тяга к чтению.

Взятую с собой книгу любимого военкора я прочитал еще в дороге. Перечитывать понравившиеся произведения именно на бумаге дорогого стоит. Это как стрелять из автомата в компьютерной игре, а потом взять в руки настоящий Калашников. Какие-то поистине мистические ощущения. Я, кстати, человек несуеверный, но порой поражаюсь удивительным совпадениям. За время своей длительной поездки их было великое множество. Даже не к месту вспомнился повесть «Фаталист» из лермонтовского романа «Герой нашего времени». Может, и на самом деле все предрешено? «Когда вернусь – обязательно перечитаю», – пообещал я себе, дабы поискать ответы в произведении, которое читал только в школе.

Чтобы унять жажду чтения, я быстро проглотил подшивку войсковой печати, которую раздобыл у замполитов. Но самое интересное началось, когда я решил покопаться в архиве росгвардейского журнала «На боевом посту». Это живая летопись войск, по которой можно судить не только об изменениях в армии, но и в целом в стране. Мое внимание привлек выпуск от января 1991 года. На первой полосе фотография маленького ребенка со взглядом, который передал мне всю боль той эпохи. Хотя, наверное, не передал, а лишь напомнил. За спиной у него отец, но в кадр попала лишь офицерская шинель и рука с объявлением, выведенным четким почерком: «Семья военнослужащего снимет квартиру». Здесь же говорящий заголовок: «Особый район: жизнь или выживание». Еще ниже анонс другой статьи: «Украинский фюрер Степан Бандера». Вот прямо в тему, особенно сейчас… здесь на СВО.

Листаю попавшийся под руку журнал и останавливаюсь на статье «Что сулит миру расчленение России?» Автор Иван Ильин. Конечно же, я многократно слышал это имя, но не придавал этому особое значение. Споры вокруг этой исторической фигуры были много позже описываемых мной событий. Знал, что это философ, эмигрировавший из России. Что-то слышал о том, что его даже где-то процитировал Президент. Но в целом читать опубликованное в журнале стал абсолютно беспристрастно. Читал и удивлялся, как написанное более 70 лет назад и опубликованное почему-то в армейском журнале более двух десятилетий назад актуально для сегодняшнего дня. Я запнулся на строчках о том, что чтобы вообразить Россию в состоянии безумия, достаточно представить себе судьбу «Самостийной Украины». Вкратце, автор писал, что этому «государству» придется выстроить оборонительную линию от Овруча и Курска и далее через Харьков на Бахмут и Мариуполь. Ильин отметил, что такая Украина будет сателлитом Германии, и с этих рубежей начнется наступление недругов России. От Курска на Москву, от Харькова на Волгу, от Бахмута и Мариуполя на Кавказ. Мурашки пробежали по спине. Но мистический ужас я испытал на следующий день, пробираясь по заминированным укреплениям этой самой оборонительной линии.

В рейтинге самого неудобного транспорта в этой командировке победил «Урал» с кузовом, покрытым тентом, в котором мы тряслись по разбитым дорогам много километров. Это была попутка, на которой мы поехали снимать работу саперов. Буквально час назад знакомый разведчик сказал, что они нашли что-то «жирное».

«Там брошенные позиции ВСУ, где еще не ступала нога человека, так как все заминированное. Ребята там проход сделали и зашли в траншеи. В одной из лисьих нор нашли целый склад с зарубежным оружием», – анонсировал он.

Изрядно отбив на кочках пятые точки, мы с радостью покинули свой транспорт. Прыгнув с борта, я почувствовал твердь потрескавшегося асфальта, а из-под правого берца в сторону, звеня, откатилась стреляная гильза, коими здесь было все усыпано. Оглядевшись по сторонам, я увидел бескрайние поля, местами разрезанные густыми лесополками. На календаре зима, а снега здесь, судя по всему, еще вообще не было. На дороге нас встречали разведчики и саперы, приехавшие на «Тигре». Я с завистью посмотрел на бронеавтомобиль, который в моем рейтинге комфортности после сегодняшней поездки поднялся сразу на передовые позиции.

– Ну что, ребята! Пойдемте, посмотрим, какие страшные находки таят эти укрепления. – Разведчик в оливковой форме махнул в сторону лесополосы.

Вид его был весьма колоритен, я бы даже сказал «кинематографичен». Щетина, как у английского актера Джейсона Стэтхэма, круглые очки, как у Леона, шею украшала арафатка[1] цвета хаки. Он подозрительно покосился на мой бронежилет, на который я накануне приделал дополнительную пластину (на минные поля как-никак собрались).

– Думаете, поможет? Надо было по бронежилету на каждую ногу приделать, – ухмыльнулся он.

– Это чтобы тело нашли, если что, – дерзко отшутился я.

– Ну, тогда да, пригодится, – засмеялся он и протянул руку. – Саня.

Мы было шагнули в сторону лесополосы, когда у нас за спинами громыхнул злополучный «Урал», и раздался крик кого-то из разведчиков в духе Виктора Януковича:

– А-аа-астанавись!!!!

Безбашенный водитель попытался развернуться прямо на обочине, но был тут же остановлен и отправлен в безопасное для маневра место. Данная перестраховка не показалась лишней, когда через метр, прямо на предполагаемом пути грузовика заметили противотанковую мину.

Саня, увидев мои округлившиеся глаза, снова улыбнулся:

– Да ты по сторонам посмотри, здесь они повсюду.

Я обвел взглядом ближайшее поле и присвистнул. Здесь в несколько рядов виднелись противотанковые мины. Кроме того, тут и там из земли торчали хвосты неразорвавшихся снарядов от РПГ[2].

– А что саперы не снимают? – искренне удивился мой напарник с фотоаппаратом.

– Иди ж, попробуй! Там вокруг и под ними стоят противопехотные мины, тут только тралом, – пояснил разведчик.

У лесополки нас встретил его совсем молодой коллега. В руках он держал обгорелый темный берет. Он сорвал с него металлический значок морской пехоты Украины.

– Удивительно, моря у них почти нет, а морской пехоты, как грязи. Вон там земляной холм, это дот[3] у них был. Думаю, там до сих пор их «двухсотые» остались. Копать тут никто не решился. Тут что-то сдетонировало, кого присыпало, а кто-то сгорел рядом. – Он показал на кучу выгоревшего барахла, среди которого виднелись бушлаты и броня ВСУ.

Сапер проверял щупом каждый сантиметр пути перед собой.

Здесь к нам присоединились саперы одного из спецподразделений Росгвардии. Идти в траншеи нам предстояло с опытным взрывотехником, чей возраст выдавали лишь морщины на лице.

– Братишки, давайте сразу договоримся – идем друг за другом след в след, – почти отеческим голосом наставлял он. Потом в его руках внезапно появился щуп, которым сапер начал интенсивно проверять обочину, по ней нам предстояло прошагать порядка сотни метров по полю до брошенных противником окопов.

– Вы работаете без металлоискателя? – подал голос мой напарник, который, словно гражданский репортер, смотрел на все через объектив камеры, забыв о происходящем вокруг.

– Ты бы лучше смотрел под ноги, а не в объектив, – поправил его взрывотехник. – Металлоискатель здесь будет пищать, не переставая. – В подтверждение своих слов он ковырнул ближайший ком земли, и на поверхности показался хвостовик от минометной мины.

– Вопросов больше не имею, – примирительно ответил фотограф.

Помимо всевозможных осколков, гильз и неразорвавшихся ВОГов[4] здесь валялось огромное количество стеклянных бутылок из-под алкоголя и пластиковых из-под газировки. Может, это и есть те самые «стандарты НАТО», о которых грезили украинские националисты?

Прямо у траншеи земля была коричневого цвета, было понятно, что здесь все горело. Погода в этот день выдалась солнечной, и почему-то это гиблое место не казалось чем-то страшным. Хотя фраза «здесь птицы не поют» оказалась не просто красивой фигурой речи. Тут реально была немного гнетущая тишина, которую прерывало лишь постукивание саперского щупа.

Мы аккуратно спустились в траншею. Она была глубокой, достаточно хорошо оборудованной с множеством переходов и укреплений. Удивляться такому уровню подготовки не приходилось, ведь всем известно, что ВСУ здесь окапывались аж с 2014–2015 годов.

Лисьи норы, перекрытые щели, все здесь было забито ящиками с боеприпасами. Удивительно, но ни укрепления, ни обилие вооружения не помогли националистам устоять на этих важных рубежах. Было видно, что враг бежал отсюда стремительно, бросая все, что здесь накапливалось и строилось годами.

Вместе с сапером мы стали осматривать ящик за ящиком. Здесь были чешские ВОГи, польские бесшумные мины, патроны натовского калибра. Вся Европа вооружала ВСУ. Интересно, что даже завернув их в западную обертку, запудрив мозги нацистской и антироссийской пропагандой, они не смогли искоренить схожесть наших менталитетов. Это читалось в армейском быту, каких-то еле заметных мелочах. Мой взгляд упал на металлическую эмалированную кружку, красную в белый горох. Кто-то оставил ее на бруствере, спасаясь от карающего огня. Внутри сохранился налет от крепкого чая.

«Какой смысл ее мыть, если сегодня выпью еще с десяток чашек», – пробормотал себе под нос свою любимую отговорку для тех, кто не разделял мою любовь к этому напитку.

– Так, ребята, сейчас продвинемся чуть дальше, но там вообще еще никто из наших не работал, так что шагаем максимально осторожно. И главное, помните следующее правило: не тобой положено, не тобой и возьмется! – наставлял присутствующих суровый спецназовец.

Мы добрались до землянок, где жили боевики. Все двинулись внутрь за сапером, лишь я замешкался на входе, увидев на земле раскрытую книгу, лежащую белой обложкой к небу. На ней виднелось тонущее в океане судно в прицеле перископа немецкой подводной лодки. «Пострiл iз глубин. Останнiй рейс „Лузитанii“[5]. Немного зная историю британского теплохода, потопленного немецкой подводной лодкой в годы Первой мировой войны, я изумился. Это что за хитросплетения истории такие? Какова была вероятность того, что стоя на оборонительных укреплениях прогерманской «самостийной Украины», появление которых предсказано 70 лет назад, я найду книгу о событиях вообще столетней давности. Я украинской мовой не владею, но читаю ее словно ребус. Пробежавшись глазами по аннотации и предисловию, понял, что автор пытается разобраться, почему погиб океанский теплоход. Вывод напрашивался, что более тысячи пассажиров стали жертвами не только торпеды, пущенной с немецкой подводной лодки, но и каких-то закулисных интриг мировых держав. Интересно, а вот этот мой оппонент с книгой, читая это произведение, задумывался о том, что он сам жертва заговора? Одна из тысяч пешек в проекте «антиРоссия», который страны Запада выстраивали здесь, на Украине. Интересно, выжил ли он?

Почему-то на секунду представилось, как некий боец, сидя на ящике с гранатами, попивает крепкий чай из той самой кружки в белый горох и пытается читать на самом деле чуждую ему мову, мысленно переводя каждую строчку на русский. Где-то раздается свист и оглушающий взрыв. Боец роняет кружку и бежит вдоль по траншее. Его побратим, который десять минут назад размовлял на мове, заорал на чистом русском: «Быстрей! Беги!» Его вопли заглушил новый свист, и мой мистический оппонент упал наземь. Взгляд его уткнулся в белую обложку книги. «Очнись! Очнись!» – кто-то пытался его поднять.

– Вестник! Очнись.

Мы спрятались за автомобилем, и сапер скомандовал: «огонь!»

Внезапно я понял, что крик был не в моих фантазиях, а доносился из землянки.

Довольный своей находкой, я зашел в проем. Улыбка с моего лица исчезла, когда наш провожатый-сапер стукнул себя по шлему рукой (мол, «испанский стыд»).

– Я же только что сказал: не тобой положено, не тобой и возьмется! Что же тут непонятного? На тот свет захотелось? Они же все подряд минируют, и книги, и оружие, и даже детские игрушки, – возмущался спецназовец.

– Да уж понял, возразить даже нечего, – ответил я, осознав рассеянность своего поступка.

Кто бы мог подумать, что я едва не погорел на своем читательском любопытстве?

Мы обследовали землянку. Здесь не было ни моего гипотетического оппонента, ни его побратимов. Видно, все же ушли.

– Да тут какая-то тероборона стояла, они, видать, после первого выстрела разбежались, это им не ополченцев с «мосинками» кошмарить. Вон тем морпехам на блокпосте меньше повезло. Тут все деревенские собаки с утра до вечера таскались сюда, грызть кости, – поделился мыслями разведчик.

– Все, ребята, давайте сворачиваться, у меня уже глаз замылился, – крикнул нам сапер-омоновец.

Мы гуськом прошагали вдоль рва к дороге. Солнце начинало опускаться за горизонт. Любуясь последними лучами солнца, мы смотрели, как в небе переплетаются инверсионные следы от пролетавших боевых самолетов. Едва заметная в небе металлическая птица сверкнула чем-то ярким.

– О, видели вспышку? «Кинжал», наверное, пустил! – воскликнул мой напарник.

– Ха, какой «Кинжал», ты что? Это воздушный бой. Это он ракету «воздух-воздух» выпустил! – начал горячиться Саня-разведчик.

– Эй, господа авиаторы! Можно вас попросить спуститься с небес на землю? Мы с тээмкой-то[6] что будем делать? – перебил начинающийся спор взрывотехник.

В отличие от нас специалист не забыл, что накануне мы обнаружили мину на обочине, на которую едва не угодил «Урал».

Со стороны деревни по разбитой дороге прыгала по кочкам старенькая «семерка». Водитель попытался объехать очередную яму по той самой обочине. Чертыхаясь, сапер побежал к машине, размахивая щупом, словно копьем. Напуганный автомобилист резко нажал по тормозам и выскочил из машины.

– Мы местные! Свои! – как бы оправдываясь, запричитал он.

Из задней пассажирской двери вышла женщина с лялькой на руках.

Боец сплюнул на потрескавшийся асфальт и, обращаясь к нам, пробубнил:

– Что тут думать, убирать ее надо.

Гражданский, увидев в паре метров от своей машины опасную находку, округлил глаза:

– Да мы же тут каждый день ездим. Как мы не подорвались-то еще?

– Судьба… – протянул я.

Отогнав на безопасное расстояние мирных жителей, мы спрятались за «Тигр». Сапер крутанул катушку, которая отправила импульс на накладной заряд. Ба-бах!!! Еще секунду взрыв звенел в ушах, и снова над полем и лесополкой повисла тишина.

Молодой разведчик протянул мне значок какой-то там бригады морской пехоты ВСУ, найденный в самом начале нашей экспедиции.

– В музей передадите, у меня этого барахла уже несколько десятков, – скривился он.

– У меня, кстати, прадед был морпехом. Участвовал в Мариупольском десанте в сентябре 1943-го. Дико то, что предки вон тех неонацистов, которые остались лежать, погребенные в блиндаже, могли воевать бок о бок с моим прадедом против немецко-фашистских захватчиков. Теперь же они, наплевав на память своих дедов, рисуют на себе свастики и воюют немецким же оружием против нас, – неожиданно поделился наболевшим Саня.

Я невольно вспомнил статью философа Ильина, где он говорит о сателлите Германии «самостийной Украине».

«Хм, какие же совпадения бывают в жизни», – про себя подумал я.

Вернувшись в ночи к себе «домой», я полез в библиотечку замполита. Хотелось отвлечься от ярких впечатлений минувшего дня.

Наудачу сунув руку в стопку книг, выдернул роман Лермонтова «Герой нашего времени». Что ж, обещал прочесть, когда вернусь домой, видимо, надо воспринимать это жилище, как свой временный дом. Завернувшись в спальник и приспособив вместо лампы фонарик, сразу пролистал книгу на главу «Фаталист». Проглотив ее за считаные минуты, я осознал, что Михаил Юрьевич сам так и не ответил на вопрос о судьбе и предопределенности.

Я вскипятил воды, заварил чай в своем походном термосе и принялся читать «Герой нашего времени» уже с самого начала. Крепкий напиток не помог перебороть сон (да я особо и не старался ему сопротивляться). Глаза слиплись сразу после рассуждений лирического героя произведения Лермонтова о том, что «чугунный чайник – единственная отрада моя в путешествиях по Кавказу».

События дня и чтение на ночь выдали мне причудливый сон, в который я провалился.

Где-то возле горного ущелья мы сидели у костра с Михаилом Юрьевичем и пили терпкий чай, только не из чугунного, а из моего алюминиевого чайника, который я приобрел в одной из командировок. Он рассказывал мне что-то про крымских контрабандистов и Тамань, а я лишь молча хлопал глазами.

«Мужики, кипятком не бохаты?» – послышался голос с южным акцентом.

Из-за камня появилась безликая фигура в мультикаме с красной кружкой в белый горох…

– Логист! Логист! Ответь Барину! … пшшш… Логист Барину!

– Барин… Логист двести, повторяю, Логист двести! Как принял?!

Люблю говорить, что в юные годы каждый сходит с ума по-своему. Это я так оправдываю свою безбашенную молодость. Потом вспоминаю, что стыдиться своих взглядов, пронесенных через года, незачем. Напротив, сейчас есть чем, вернее, кем гордиться. Мой друг – герой СВО. В юности он был радикалом, леваком, анархистом (кем мы были, у меня нет ответа до сих пор), а жизнь отдал за Отечество.

Мы познакомились с Егором в теперь уже далеком 2006 году. Из старого волжского городка я приехал на Родину первого Совета (Иваново), где столкнулся с такими же, как я, студентами, повернутыми на идее изменить общество и страну, да что там страну, порой и целого мира было мало. Мы собирались в общагах, дискутировали, мечтали бороться за великое будущее Отчизны. Граффити, листовки, побег от милиции. Все это было в нашей жизни. Мы хотели другой России, и мы ее дождались. Это я понял только в 2014-м.

В 2006 году Егор приехал в мой городок на демонстрацию, привез огромный черный транспарант, на котором белыми буквами было начертано обращение к президенту. «Помни! 1905, 1917, 1993, 2…» Вместо точек мой приятель оставил белые следы от своих ботинок.

– Видишь, каждый след немного слабее другого пропечатался. Если первая цифра нам почти отчетливо понятна, то две другие неизвестны, – поделился товарищ.

Егор писал даты, которые изменили нашу страну. Думаю, сейчас бы он написал на этом месте «2022», год, когда Россия вновь изменилась и когда моего друга, увы, не стало.

Помню, как после очередного митинга мы сидели у товарищей в шалаше, который они построили в заросшем овраге. Рядом горел костер, едва освещавший портрет дедушки Ленина, который ребята притащили с заброшенной еще советской фабрики.

– Вы думали, кем станете после победы? – заговорщически прошептал Егор. – Кто будет возрождать все, что развалили в 90-е: завод, село, армию?

– Ты сам-то на фабрику пойдешь али в свинопасы? – кто-то из «революционеров» загоготал.

– Вовсе нет, – серьезно, без тени сомнения ответил Егор. – Я хочу служить в НКВД, буду бороться с врагами нашей Родины.

Кто-то снова прыснул от смеха, лишь я тогда понял, что он не шутит. Пожалуй, именно таким он был на самом деле. Не бесшабашным балагуром, а истинным, не показушным патриотом. Роднила нас любовь к чтению. Мы друг другу передавали книги, обсуждали их, делились впечатлениями. Однажды мы пересеклись с радикалами, с которыми провели вечер в каталажке. При следующей встрече они подарили нам книгу «Санькя» Захара Прилепина. Произведение потрясло тогда нас близостью фантазий, которые нам подсовывал наш юношеский максимализм. Не о том ли тогда мечтали мы, вот так, как главный герой произведения, сидеть у окна с автоматом, смотря в глаза смерти. И Егор заглянул в очи старой с косой не раз. Лишь спустя годы я узнал про его славный путь.

Последний раз мы общались с ним по телефону. Мы оба отслужили во внутренних войсках (вот они превратности судьбы), тех самых, прародителем которых был НКВД (все так, как хотел Егор). Он остался на контракт, а я вернулся на работу в газету.

– Знаешь, я видел тебя на плакате, верней, понимаю, что это не ты, но очень похож. Смотришь с плаката в каске и камуфляже и зовешь всех на службу. Давай, может к нам? Нет? А если Родина позовет?

– Позовет, все пойдем!

– Да не все, кто-то не услышит, кто-то не захочет… От срочки-то вон сколько пацанов косят.

Родина позвала, и вот я снова в погонах. Только в дни, когда все тянулись за ленточку, был далеко, на чужбине. Сотни раз представлял, как пересеку ее. Вспоминал и Егора – как он? Служит ли еще? Если да, то уж точно в гуще событий. О том, что он погиб в апреле под Попасной, я узнал лишь через год, когда об этом написал кто-то из боевого братства.

Затем и я пересек ленточку. Все это время я надеялся встретить того, кто прольет свет на те события, при которых погиб мой друг Егор. Такой случай представился, когда меня, как офицера Росгвардии, «Защитники Отечества» пригласили выполнить почетную миссию – поднять флаг России на открытии молодежного спортивного фестиваля в Нижнем Новгороде. Мероприятие было международным, и вторым поднимали знамя Белоруссии. Это право предоставили чевэкашнику (иронию поймут те, кто в теме). Я едва достоял до конца церемонии, разглядев на его груди медаль «За взятие Попасной». От него же узнал, что населенный пункт освобождали «музыканты». Робкая надежда затеплилась в моей голове: «Может, знаешь моего товарища?»

В течение двух часов мы через интернет нашли его сослуживца, который был свидетелем последнего боя Логиста (такой позывной был у Егора).

В Попасной у противника было все пристреляно, и дороги, и лесополки. Несмотря на это вперед пошли три взвода «музыкантов», которые с тяжелыми боями продвигались метр за метром.

Второй взвод, где был Логист, плотно прижали у дороги. Старший пытался выйти на комвзвода, но безуспешно. В эфир вышел Егор, который сообщил, что командир погиб.

– Логист, бери командование на себя!

– Принял, – коротко ответил Егор.

Прошло еще несколько минут ожесточенного боя, и «музыканты» отвоевали еще несколько метров русской земли.

– Логист! Логист! Ответь Барину! … пшшш… Логист Барину!

– Барин… Логист двести, повторяю, Логист двести! Как принял?!

Попасную взяли. Товарищ Егора проходил место последнего боя Логиста.

– Знаете, говорят, что в одну воронку снаряд не ударяет. Чушь это все. Ребята со второго взвода оттаскивали трехсотых туда, в единственное в этом месте укрытие. Но прилет пришелся как раз в воронку. В этом месте не стало и Логиста.

Егор награжден орденом Мужества посмертно. Был юным неформалом, а погиб за Отечество. При этом остался предан своим юношеским настоящим идеалам. Теперь я это знал наверняка.

Мы не спеша идем с дочкой по улице Рокоссовского. Затянувшееся бабье лето подходит к концу, и холодный сентябрьский ветер напоминает, что на дворе все-таки осень. Привычно притормозив у бюста маршала, смотрю на увядшие гвоздики у подножия обелиска и сравнительно свежие венки в цветах российского триколора.

Константин Константинович здесь не обделен вниманием, на все памятные даты тут проходят мероприятия со школьниками и ветеранами. В будни же тут «тусуются» скейтеры и самокатчики, прыгая на ступенях возле мемориала. Но благо, в этом месте всегда чисто.

Год назад отвечал на вопрос своей шестилетней дочки: «Кто этот дяденька?»

Сам же я узнал о нем примерно в том же возрасте, из своих первых детских книжек. Была такая замечательная серия книг про маршалов автора Сергея Алексеева.

Теперь дочка тоже знает, что это наш герой, военачальник, который защитил нашу страну 80 лет назад. И проходя мимо, она норовит выполнить воинское приветствие маршалу Рокоссовскому.

И вот мы снова стоим у подножия памятника. Среди венков мне на глаза попадается фотография в рамке. На снимке улыбающийся мужчина в камуфлированной форме, черная ленточка на уголке не оставляет шансов… Возле фотокарточки заботливо оставленный детской рукой плюшевый кот.

– У кого-то папа не вернулся, – внезапно озвучивает мои мысли дочка.

Теряюсь что ответить. Слишком точно она обрисовала случившееся.

– Хорошо, что вернулся ты. Почему папы уезжают на войну? Разве нельзя подождать, когда злодеи сами к нам придут, и уже здесь их победить?

Неожиданно взрослые рассуждения снова возвращаются в русло детской наивности.

– Кто-то же должен защитить свою страну и семью, – отвечаю я. – Если злодеи к нам придут, будет слишком поздно. У ребенка папа не вернулся, но он всегда будет в его жизни, пока о нем помнят.

Мне хочется еще много чего сказать, но останавливаю себя. И мы торопливо, чтобы не замерзнуть, шагаем домой.

Но перед глазами продолжает стоять эта грустная картина с плюшевым котом и фотографией военного – «папа не вернулся».

У скольких детей отца не было вообще? И если разобраться, то причины этого в том, что в 90-х мы захотели жить по чужим правилам, в которых не семья главная ценность, а свой личный комфорт.

Но сейчас все поменялось. По крайней мере, хочется в это верить.

Оказывается, не сложно говорить с детьми о сложном. Они видят вещи такими, какие они есть, без тайных смыслов и надуманных обстоятельств.

Возле памятника маршалу победы кто-то оставил фотографию погибшего на СВО бойца и мягкую игрушку.

Так же и в храме – ребенок видит то, что есть, но то, чего мы, взрослые, не замечаем. На иконе Богородицы – мама заботится о сыночке, а здесь дяденьке пробили гвоздями руки – ему же очень больно! Что за злодеи это сделали? Папа, а вот там собаки едят людей. Кто это? Грешники? Плохие люди? Скажи, я ведь не плохой человек?

Вот так, через призму детского взгляда, пожалуй, можно ответить на взрослые вопросы.

И, наверное, те, кто не хочет возвращаться в реальность, и исповедуют то самое «чайлдфри», когда никто про тебя не скажет «папа не вернулся», потому что ты не папа, а живешь лишь для себя.

Дзынь… Дзынь… Дзынь…

После бессонной ночи казалось, что нас не сможет разбудить ни автоматная очередь, ни пушечный выстрел. Но навязчивый звук оповещения о пришедших смс разбудил всех, кто собрался на ночлег в одном помещении.

– Саня, на хрен ты достал телефон?

– Ну, это же «тапик», да и всем и так известно наше местоположение. Мы цель не жирная, вряд ли кого интересуем.

– Да это пофиг, ты нас-то зачем разбудил.

– Я только включил и эсэмэски посыпались одна за другой…

– Кто хоть пишет-то? Жена соскучилась?

– Угу, жена… Бывшая…

– Аха-ха, воюешь на два фронта? Молодец!

Саня нахмурился, по лицу стало понятно, что он не настроен слушать сыплющиеся на него подколки.

– Я с ней уже больше года не виделся и видеться не собираюсь. Она полгода назад на алименты подала. Вот спрашивает, где деньги.

– Как так? Ты же вроде бездетный…

– По факту да, но юридически все сложно. Я с ней не сразу развелся. Она уже после нашего разлада забеременела и родила. Поскольку мы на бумаге были муж и жена, то и ребенка на меня записали. Это ее такая изощренная месть.

– Вот сука! А я все свою бывшую ругал. Оказывается, у меня еще цветочки…

– Ты тоже, что ли, в разводе?

– Да, только я, в отличие от тебя, больше на одни и те же грабли не наступлю. Никаких обязательств, никаких обид. Вот посуди сам. Еще будучи молодым лейтенантом, я вернулся из своей командировки, а моя жена живет с другим, даже замки, сволочи, поменяли. Ткнувшись в закрытую дверь, я не стал киснуть. Пустился во все тяжкие. Прошли годы, маленькие звезды я сменил на большие, но до сих пор не нарушаю свою традицию. Приехал домой, сначала баня, бабы, кабаки, а уже потом все остальное.

– В церковь не пробовал сходить? – В разговор вмешался еще один офицер.

– А что мне там делать? Грехи замаливать? Так я уже через неделю новых насобираю…

– Ну, для начала хотя бы поблагодарить Бога, что вернулся домой…

– Знаешь, я о религии с тобой спорить не буду. Перед Богом я сам буду держать ответ. Только разговор у нас далеко не о вере, а о бабской неверности. Тебе, Серый, не понять, ты хоть уже не юн, а все еще холост. Что сам-то не женишься?! Не отвечай, и без тебя знаю, порядочных мало.

– Викторыч, ну тебя, блин, понесло. Что на Серегу набросился? Не женился, значит, не встретил ту единственную.

– Ага, ты, можно подумать, встретил? Вон, эсэмэски шлет, да?!

– А может и встретил. Я, кстати, благодаря ей и узнал, что моя бывшая – змея подколодная.

– Каким образом?

– Позвонила и сказала: «Ваша жена изменяет вам с моим мужем!»

В этот момент я, молча дремавший в углу, подскочил на раскладушке.

– Вот так поворот! Расскажи поподробней! Пахнет остросюжетной мелодрамой!

Саня засмеялся.

– Сюжет действительно невероятный, и в него трудно поверить… Ну ладно, слушайте.

Он не спеша заварил себе чай и наконец-то начал свой рассказ.

Александр был в браке почти шесть лет, половину из них он провел в командировках. Волевой и строгий на службе, в общение с женским полом он был совершенно другим. Мягким и гибким, как пластилин. Его ныне бывшая жена Оксана лепила из него все, что хотела, и поступал он ровно так, как велела его супруга. Помните ту рекламу?

«– Я мужик, как сказал, так и будет! Если сказал на футбол, значит на футбол!

– Дорогой, может, поедем к маме?

– Если я сказал к маме, значит, к маме!»

Оксана заведовала в семье всем и, прежде всего, финансовыми вопросами. Александр же целиком и полностью отвечал за пополнение семейной кубышки. Поэтому супруга лишь приветствовала все его длительные командировки.

Вероятно, этот брак существовал бы еще долго. Саша в череде служебных будней не подозревал, что его «надежный тыл» оказался гнилым.

Стоит оговориться, что будущий офицер попал в «любовные» сети стремительно. Оксана, что называется, взяла его в оборот еще на старших курсах военного института. В первые увольнительные она дала ему все, чего курсанту не хватало за забором учебного заведения. Она подобралась к сердцу мужчины не только через его желудок. А когда Саня растаял, то не успел опомниться, как мышеловка захлопнулась. События развивались стремительно. Сначала знакомство с родителями, затем он свой курсантский отпуск провел у них на даче, с утра до вечера копая огород. Ну и как финал, сразу после вручения золотых погон новоиспеченный офицер отправился в ЗАГС.

Вы спросите, что же пошло не так? Тысячи семей зарождались подобным образом, и люди прожили долгую и счастливую совместную жизнь. Но это возможно, если в браке помимо холодного расчета есть хотя бы капелька теплых человеческих чувств. Увы, но, видимо, именно этого не хватало в браке Саши и Оксаны. Катализатором для расставания стала одна невероятная ситуация.

– Здравствуйте, Александр Станиславович! – в телефоне раздался приятный женский голос.

– Здравствуйте… – вяло ответил Саня, полагая, что это очередная реклама.

– Вы служите в 333-м ордена Кутузова оперативном полку, в разведывательной роте (по понятным причинам название подразделения вымышленное)?

Саня, мягко говоря, обалдел от такого вопроса. Подразделение у него секретное, и посторонние не могли знать, где он служит. Кроме того, даже близким друзьям и знакомым с «гражданки» Санек всегда уклончиво говорил, что служит в Росгвардии, без каких-либо подробностей. Попробуй разбери, чем он там реально занимается, благо задач у ведомства много. Может, охраняет важный гособъект, а может, ловит воришек в супермаркетах, да выезжает на срабатывание тревожной сигнализации. В действительности Александр был настоящим виртуозом в области применения беспилотной авиации. Он знал от а до я все квадрокоптеры и современные БПЛА самолетного типа. По слухам, благодаря его умениям в одной горячей точке была уничтожена верхушка крупного бандформирования. Поэтому террористы объявили за его голову серьезную награду, а правительство в свою очередь засекретило ценного специалиста.

– Кто вы и что вам надо?

– Извините за внезапный звонок, но у меня для вас важная информация.

– Ну!

– Ваша жена изменяет вам с моим мужем…

– В смысле?!

– В прямом! – в голосе собеседницы почувствовались нотки раздражения. – Трахается она с ним!

– Это какой-то розыгрыш?

– Ага, только мне не до смеха! Я тоже не сразу поверила, что жена офицера может повестись на моего, мягко говоря, немолодого супруга.

– Почему я вам должен верить?

– В телефон ее загляните, там будут все ответы…

Звонившая повесила трубку, оставив Александра наедине со своими мыслями. Прежде всего, его волновал вопрос, как он, человек с богатым опытом и необыкновенной интуицией, не смог у себя под носом заметить измену.

Прилетев пулей домой, он обнаружил, что его супруга принимает душ, а ее телефон стоит на зарядке. Только какой от этого толк, если мобильный, разумеется, «запаролен». Однако решение пришло в голову, едва он взял сотовый в руки. Саня выдернул из него sd-карту и скинул все содержимое себе на ноутбук. В эту ночь он под надуманным предлогом уехал на работу и долго изучал содержимое телефона неверной женушки.

В папке мессенджера он обнаружил фотографии, которые ей сбрасывал некий мужчина. Неизвестный ухажер присылал жене Александра снимки своих причиндалов с разных ракурсов. Оксана же отправляла ему в ответ свои прелести.

Среди файлов он также нашел записи с видеорегистратора. Парочка, видимо, для острых ощущений решила поснимать наиболее интересные моменты своего адюльтера. Получилось какое-то отвратительное порно, где в роли «альфа-самца» выступал дряблый, почти пожилой мужик, а его партнершей была супруга Сани. Самое отвратительное в этом «хоумвидео» было то, что Оксана проявляла со своим любовником изобретательность и какую-то театральную эмоциональность с дикими криками, стонами и всякими ужимками. Словно спала она с самим Аполлоном, а не с потрепанным дядькой в семейных трусах.

Александр не знал, что и делать. На тот момент он не был готов поделиться своим ужасным открытием даже со своими близкими друзьями и сослуживцами. Поэтому он написал на номер той женщины, которая своим звонком перевернула всю его семейную жизнь.

«Спасибо за информацию. Вы были правы. Мне очень жаль, что ваш муж вам изменяет».

Ответ пришел меньше чем через минуту: «Я ни о чем не жалею. Мой брак был ошибкой. А супружеская измена станет хорошим поводом для развода».

Прочитав сообщение, Александр убрал мобильный в сторону и закрыл глаза. Может, и его брак тоже был ошибкой? Никаких особых чувств к Оксане он не испытывал. Самое главное, что она не лезла в его службу. От нее не было напрасных стенаний о том, что Саша пропадает на работе, что тот рискует не вернуться из очередной командировки. Именно это его и устраивало в ней. Недаром друзья офицера всегда над ним подшучивали, что он женат на работе, а не на Оксане.

Размышления мужчины прервал звук входящего сообщения.

«Александр, мне во всей этой ситуации не понятно лишь одно. Почему она предала вас? Быть женой офицера – это, конечно же, крест, который не каждая сможет нести всю жизнь. Это большая ответственность, но в то же время и большая честь и гордость за своего супруга…»

Эти наивные рассуждения развеселили Саню, который минуту назад сидел с хмурым каменным лицом.

«Что же вы сами не вышли замуж за военного?» – написал он в ответ.

«Я была влюблена в курсанта, но он женился на другой, такой же, как ваша Оксана!»

«И вы решили выйти за мужика, который вам изменяет. Отомстили курсанту?»

«Нет, конечно! Это длинная история, на которую уйдет не одно смс. Мы могли бы это обсудить за чашкой чая, если вы, конечно, не против… Мне, если честно, не с кем это обсудить. А выговориться очень хочется».

Такой неожиданный поворот заинтересовал Саню. В голове роились самые разные мысли. Он даже хотел пошутить в ответ: «Отомстим супругам?», но подумал, что это будет перебор, так как в каждой шутке лишь доля шутки. И ему не хотелось напугать ту, которая буквально несколькими смс смогла в нем вызвать живой интерес.

– Саня, хватит уже этой мелодрамы! Ты главное скажи – было или нет?! – загоготал Викторыч.

Ухмылки остальных собеседников лишь подтвердили всеобщий интерес к финалу этой мыльной оперы.

– Я понимаю, что после четырех месяцев в командировке у вас все мысли об одном. Но для меня вся эта история завершилась не какой-нибудь скоротечной интрижкой, а чем-то более серьезным…

– Саня!!!

– Ну, конечно же было!

– Аа-а-а, мужик! Я почему-то сразу так и подумал, что ты переспишь с его женой в отместку!

– Она оказалась ему не жена…

– Как так-то?

– Ладно, слушайте дальше.

Александр шел на «свидание», ожидая увидеть там женщину, замученную несчастливым браком, во взгляде которой сквозят отчаяние и сожаление о потраченном времени. И он очень удивился, увидев перед собой симпатичную брюнетку, во взгляде которой были блеск и озорство. Ее длинные черные волосы со следами завивки органично дополняло темное платье в блестках, изображающих звездное небо. Средний рост компенсировали туфли на высоком каблуке. Казалось, что она пришла не на встречу двух потрепанных душ, а на корпоратив или выпускной.

«Как можно было променять такую красотку?» – невольно подумал Александр, подметив, что незнакомка была намного интересней его супруги.

Она сама шагнула навстречу Сане, и их глаза оказались на одной линии, оба застыли с нелепыми улыбками на лицах. Чтобы как-то прервать нелепый момент, она протянула офицеру руку и изобразила реверанс.

– Елена.

– Александр. Очень приятно!

– Взаимно!

Так началось их знакомство. Весь вечер они проболтали обо всем на свете, узнав, что имеют схожие интересы и взгляды на жизнь. За этой встречей была вторая и третья. Саня не стал рассказывать своим друзьям, как и когда произошла их первая близость. Он очень нервно воспринимал подколки и словно оберегал честь своей новой знакомой.

С супругой он расстался стремительно. Собрал вещи и оставил на холодильнике особо колоритную фотографию из «хоумвидео» своей неверной жены.

Лена сказала, что съехала от своего мужа в тот же день, когда решилась позвонить Александру.

Прошел год, и Саня собрался в очередную (нынешнюю) командировку. Сам он переехал к Елене, они обросли общим бытом и даже завели кота. Как бы банально это ни звучало, но они жили душа в душу. Вот только Александра мучил один вопрос, который он в один вечер решился задать своей пассии.

– Скажи, пожалуйста, как такая красивая, интересная девушка связалась с мужиком, который старше тебя почти в два раза. Я бы подумал, что из-за денег (хотя по нему и не скажешь, что он миллионер), но точно знаю, что это не про тебя…

– А я с ним не связалась… Мы с ним вообще не знакомы…

– Что?

– Рано или поздно ты бы все равно узнал.

– Не понял, что это значит?

– Я не была за ним замужем. Он вообще не женат, мутный тип, ведет какие-то тренинги для неудовлетворенных жизнью лохушек и спит с некоторыми из них. Твоя бывшая, кстати, едва ты от нее ушел, перевела ему ваши сбережения в сто тысяч рублей. Она так думала спасти их от раздела имущества. Если бы она тебя хоть чуть-чуть знала, то понимала бы, что ты ей и так все оставишь, не забрав ни копейки. Теперь сидит у разбитого корыта.

– Откуда ты все это знаешь?

– Когда ты узнал, что я работаю журналистом, то наверняка представил себе, что я пишу какие-то заметки про житейские проблемы в местную бульварную газетенку. На самом деле я уже в вузе увлеклась «журналистскими расследованиями». Поэтому для меня нет проблем по соцсетям или через иные источники найти человека, узнать все про его жизнь и работу. Помнишь, я тебе говорила про то, что была влюблена в курсанта? Так это был ты. Мы не были знакомы, но я жила в соседнем доме и видела, когда ты приезжал в отпуск к своим родителям. Наверное, это звучит глупо, но я смотрела на тебя и представляла, как стану женой офицера. Но ты вряд ли обратил бы тогда внимание на школьницу. Ты уже заканчивал институт, а я лишь 11-й класс. Я хорошо помню день, когда ты получил лейтенантские погоны, ваш выпуск совпал с нашим последним звонком в школе. Мы гуляли на набережной, когда я увидела тебя с золотыми погонами. Мне очень хотелось подбежать и повиснуть у тебя на шее. Но на моих глазах это сделала твоя Оксана. И, наверное, я бы закрыла свои чувства на замок, если бы не две случайности. Первый раз, когда случайно услышала ее разговор с подружками о том, что выйти замуж за военного выгодно, что у вас всякие льготы, жилье и прочее. А второй раз я столкнулась с ней, когда занималась расследованием про секту, которую создал любовник твоей бывшей. Его, кстати, посадят за мошенничество, если найдут.

Возможно, кто-то другой на месте Александра начал бы психовать, обвинять подругу во лжи, но тот лишь обнял ее и сказал три главных слова.

Мечта Елены сбылась. Она висела на шее своего офицера, только чувствовала под руками не лейтенантские звезды, а подполковничьи. И вместо мундира на Сане была полевая камуфлированная форма.

– Скажи, ты станешь женой офицера?

– Женой разведчика, – засмеялась Елена. – Я думала, ты не позовешь. Конечно, «да».

– Меня сейчас стошнит, – снова загоготал Викторыч.

– Завидуй молча, – подключился к разговору Серега. – Я вот о чем-то таком и мечтаю. Вот только пока не задалось…

– Да, ладно. Чего уж греха таить, – внезапно исправился Викторыч. – Повезло тебе, Саня, встретил настоящую любовь. Приедешь из командировки, сразу же женись. Настоящую любовь браком не испортишь!

Где-то вдали послышались автоматные очереди. Мальчишки, которые пять минут назад обсуждали свои любовные приключения, снова превратились в суровых мужчин, нацепили на головы каски и разбежались по своим позициям. И каждый сейчас вспоминал о тех, кто их любит и ждет дома, справедливо понимая, что им намного тяжелее.

Равнодушие. Много избитых фраз об этом пороке человека. И то, что равнодушие убивает, и то, что равнодушие паралич души. Люди сами повторяют их снова и снова, размещают цитаты у себя на страницах в социальных сетях, порой не вдаваясь в глубинный смысл этого явления. Способны ли мы понять, как преодолеть равнодушие? Сможем ли мы его победить? Ответов на эти вопросы у меня нет, зато есть много ярких примеров, когда люди смогли поделиться с другими частичкой добра.

Это будет история о неравнодушных людях, которые воспринимают чужую боль как свою. Совпадения случайны, имена и фамилии вымышлены.

– Брат, будешь вяленую баранину?

Сжимая в руках горячую кружку с кофе, не до конца проснувшись, пытаюсь понять, послышалось ли мне эта фраза. Казбек, заметив мой мутный от недосыпа взгляд, еще раз повторил вопрос и протянул мне тазик с сушеным мясом.

– Не самая традиционная пища для утреннего перекуса. Но я попробую лишь для того, чтобы потом всем рассказывать, что завтракал вяленой бараниной.

Тем временем Казик откуда-то достал головку адыгейского сыра и щедро порубил его огромным армейским ножом.

– Откуда у вас такие деликатесы?

– Земляки везут. Я им постоянно говорю, что мы тут не голодаем, но они всегда стараются помимо прочей помощи побаловать ребят чем-нибудь вкусным, домашним.

«Ну да, чему удивляюсь?» – подумал я про себя. Ведь не так давно меня потчевали и другими аутентичными продуктами, такими как конская колбаса, чак-чак и башкирский мед. Неравнодушные люди со всей России шлют на СВО гуманитарную помощь, пытаясь через такие вот «вкусняшки» поделиться с бойцами своим домашним теплом, своей заботой.

Детские игрушки, детские письма уже давно стали постоянным атрибутом для военнослужащих. Смотришь на этого «пса войны», обвешанного оружием до зубов, а где-то на броне, возле стального кинжала, из кармашка выглядывает медвежонок или солдатик, которых ему в командировку дали его детки, или прислали почтой неизвестные ребятишки откуда-нибудь с Камчатки. Я смотрю на них, а сам вспоминаю, что надо вечером покормить куколку с игрушечным щеночком, за которыми обещал ухаживать своей дочке.

Поверьте, в каждом подразделении есть стена, на которой будут висеть рисунки и письма, которые присылают дети из разных уголков нашей необъятной Родины.

Помню, как осенью, в дождливую погоду, мы приехали к ребятам, которые только что вернулись с выполнения боевой задачи. С собой у меня была пачка писем с «большой земли». Тут же, возле перепачканного в черноземе «Тигра» раздали солдатам эти весточки. Бойцам всегда приятно получить сообщения из своих регионов, но оказалось, что подгадать область или республику невозможно. Так, сержант из Бурятии узнавал, что за него переживают детишки из Костромы, а рядовой Магомедов из Дагестана читал вслух письмо от 9-летней Варвары из Московской православной школы.

– Дорогой солдат, я знаю, что тебе сейчас нелегко, – эти слова боец читал с кавказским акцентом, но почему-то в голове синхронно слышался и детский голосок белокурой девочки, которая молится за неизвестного, но родного ей солдата. – Помни, что тебя любят и ждут дома. Мы тебе очень благодарны за твой подвиг. Ты обязательно победишь! Храни тебя Бог!

Шел сильный дождь, но мне показалось, что в прорези балаклавы заблестела скупая мужская слеза. Росгвардеец аккуратно свернул письмо и убрал его в нагрудный карман, к самому сердцу.

Как-то перед Новым годом на СВО приехал «Урал» с гуманитарной помощью, буквально забитый различными коробками. Груз сопровождал суровый офицер в камуфляже цвета «мох». Сам он был нестарый, но из-под флисовой шапки виднелась седина на волосах. Щетина на щеках как бы рассказывала, что путь «за ленточку» получился небыстрый. Лицо капитана казалось до боли знакомым, а в его серых глазах читалась какая-то еле уловимая тоска.

Детские письма растрогали росгвардейцев.

– Что привез, Руслан? – обратился к нему Леха-замполит. – Вроде недавно приезжал.

– Новый год на носу, очень много желающих поздравить ребят с праздником, – с этими словами он открыл одну коробку, в которой оказались письма от московских лицеистов. – Дети вот написали открытки, подарки собрали. Семьи военнослужащих тоже всяких вкусняшек отправили. Плюс еще банки и ряд подмосковных предприятий собрали различные гостинцы.

Бойцы возле машины с недоумением смотрели на фигурки игрушечных Дедов Морозов, выглядывающих из кузова.

– Мы с ребятами, конечно, всегда рады сладостям, – посмеялся Алексей. – Но не целый же «Урал». Сладкие наборы однозначно нужно отдать детишкам в местные детские сады.

– Согласен, я об этом всю дорогу думал, не знал, как вам предложить такой вариант, – признался Руслан.

– Так, ну а здесь у нас что? Подсолнечное масло, крупы, тушенка. Почему все думают, что мы недоедаем?

– Пока добрался до вас, проехали столько бедных деревень. Сердце кровью обливается, когда видишь одиноких старушек возле покосившихся хат. Уверен, что продукты им будут не лишними.

Посовещавшись с личным составом, все единогласно проголосовали за передачу гуманитарки местным жителям.

Уже через час мы нагрянули в подшефный детский сад. Детвора обступила машину.

– Военные приехали! – радовались малыши.

Они обступили Руслана, одна девочка буквально повисла на его рукаве. Я увидел, как офицер зажмурился и как будто «провалился» куда-то в глубину себя. Но еще пару секунд и он уже весело раздавал всем окружающим шоколадное печенье. За всем происходящим я наблюдал со стороны, но вдруг от толпы ребятишек отделился мальчишка в синенькой курточке.

– Дяденька военный, угощайтесь тоже! – и протянул мне печенюшку.

«Вот и меня коснулась частичка добра», – расчувствовался я, но, не подав виду, принял этот щедрый дар.

Внутри нас ждали детишки помладше. Руслан взял у воспитателей новогодний костюм и, облачившись в него, сказал, что в гости к ребятишкам приехал необычный Дед Мороз, а «специального назначения».

И снова офицера облепила вся детвора. Девчонки и мальчишки наперебой начали читать ему стихи. Потом каждый хотел обняться с «дедушкой». Глядя на этот трогательный момент, я вновь заметил какую-то непонятную тоску во взгляде офицера, казалось, что объятия даются ему нелегко. Малыши же искренне старались пожалеть любимого новогоднего персонажа.

Глаза «Деда Мороза» заблестели, когда его со всех сторон облепили дети.

Уезжали мы из села молча. Вслед «Уралу» еще долго махали ребятишки, даже шум двигателя не смог заглушить детский смех и лепет. Я вновь посмотрел на своего коллегу. «Как не от мира сего», – подумалось мне.

Дальше мы останавливались в потрепанных деревнях. Навещали бабушек и многодетные семьи.

На все искренние слова благодарности Руслан отвечал лишь одно:

– Это вам спасибо, вы жили, работали, строили эту страну. Теперь мы вам всем должны вернуть Родину, забрать ее из цепких лап Запада.

Бабушки, как правило, на дорожку крестили нас и желали вернуться домой живыми и невредимыми.

– Руслан, а ты веришь в Бога? – спросил я.

– Мне трудно объяснить свое отношение к теме веры. Бог есть и всем нам он посылает испытания…

– Один знакомый священник сказал, что Бог дает каждому человеку свой собственный крест. И лишь тот, который он в состоянии вынести.

– Да, наверное, это так…

Дальше мы ехали в тишине. Последним пунктом нашей экспедиции стала сельская школа. Удивительно, но оттуда мы уехали не с пустыми руками. Учителя и детишки передали для наших бойцов несколько коробок с окопными свечами и маскировочными сетями. Частичка добра снова вернулась.

Ближе к вечеру я пошел провожать Руслана. «Не от мира сего», он все равно располагал к себе, но было ощущение недосказанности.

– С первой минуты нашей встречи меня не покидает чувство, что я тебя где-то видел…

– Возможно. Одно время я часто мелькал на экранах телеканалов.

– Серьезно?

– Может, ты слышал историю про сбитого насмерть ребенка, которого попытались сделать виновным, а настоящему виновнику позволить уйти от ответственности?

– Конечно, помню. Ужасный случай…

Руслан пожал мне руку и, уже садясь в кабину «Урала», сказал:

– Я отец этого ребенка…

Его слова словно обожгли душу. Подняв глаза, попытался заглянуть ему в лицо, но он уже отвернулся.

Ночью, пересматривая видеозапись с детского утренника, я не мог без слез смотреть на тот момент, когда малыши пытались пожалеть «дедушку».

– Вы не на СВО, часом, собрались? – Холеный юноша лет 23–25 с недоумением смотрел на своего соседа, который внезапно зашел в лифт в непривычном одеянии: форма расцветки «мох», кепка с триколором, тактические ботинки. За спиной оливковый рюкзак с патчем, на котором изображен кот в каске, бронежилете и, автоматом в лапах (ничто не выдавало в бойце кошатника). Забавный шеврон венчала не менее забавная надпись – «Кусь за Русь!»

– Ну… – нехотя отозвался военнослужащий.

– А как так получилось?

Нарочито дурацкий вопрос не предвещал конструктивного разговора. Вероятно, малец решил, что его сосед с бухты-барахты подписал контракт, прочитав рекламу на плакате в том же лифте, и рассчитывал поиронизировать на эту тему.

– В 2014 году на Украине случился майдан, к власти в Киеве пришли марионетки Запада, которые в угоду своим хозяевам начали истреблять русскоязычное население на Донбассе, – сказал боец, очевидно понимая, что не такого ответа ждет от него случайный собеседник.

– Да не, на СВО зачем вы едете? – с трудом сдерживая раздражение, переспросил юноша.

– Долг перед Родиной, страна нуждается в нашей защите. Вы, молодой человек, вероятно, меня первый раз увидели в форме. Но на службе я не первый год, и командировка тоже не первая, – ответил военный.

– Какой в этом смысл? Защищать страну нужно на своей территории, вон сколько беспилотников летят к нам… – юноша едва затянул либеральное нытье, как динамик в лифте сообщил о прибытии на первый этаж.

Боец пристально посмотрел на парня под два метра ростом. «Хороший пулеметчик получился бы из этого детины, вот только под мамкиной юбкой комфортней и безопасней», – ухмыльнулся он на свою же мысль. Вслух же он сухо сказал: «До свидания» и уверенной походкой пошел прочь. А несостоявшийся «пользователь ПК» сел в новенький паркетник, внутренне удовлетворенный мнимым чувством собственной правоты.

Алексей (так зовут бойца из вышеупомянутого диалога), уже сидя в военном «Урале», долго размышлял о том, что не так давно подобный вопрос слышал от своей маленькой дочки, мол, зачем ехать на войну, когда можно подождать прихода врагов на нашу землю. Объяснить прописные истины ребенку несложно, но что-то донести до взрослого ребенка, воспитанного телевидением и мамой-наседкой, практически невозможно.

Он вспомнил, как выходил с первой командировки, когда в приграничном регионе зашел в первый попавшийся магазин. Леха взял бутылку газировки, хлеба, сосисок и «бэпэшки» в дорогу до дома, неловко высыпав мелочь и смятые купюры на прилавок. Продавщица быстро набрала из них нужную сумму и вернула сдачу.

– Спасибо! – поблагодарил он женщину.

– Это вам спасибо, ребята, за то, что вы есть, – слова продавщицы звучали искренне и не пафосно.

Вместе с тем, у того, кому они были адресованы, к горлу подкатил ком. Леха самоедствовал: «Достоин ли я таких речей в свой адрес. Что я сделал для этой женщины?»

Сейчас же боец думал о том, почему чем дальше люди живут от зоны спецоперации, тем меньше на их лицах этого искреннего одобрения. Он действительно не понимал, почему ему благодарна случайная женщина из приграничья, которая сама о войне знает не понаслышке. Но на таком контрасте Леха внезапно осознал, что вот как раз юнец на иномарке и должен искренне ценить то, что он знает о боевых действиях лишь из новостей о прилете «Валькирии» в соседний регион. Пока где-то его же сверстники крошат из пулеметов летящие на «большую Россию» вражеские беспилотники, этот парень жрет бургеры и пиццу, водит девушку в кафе и кино, может даже когда-нибудь создаст ячейку общества, родит детей. А до этого будет гоготать с друзьями о том, что его «сосед-глупец поехал на СВО». Он будет смеяться до тех пор, пока не начнут подрастать его малыши. И, возможно, так и проживет всю свою беспечную жизнь, пока его сверстники в камуфляже будут защищать Отечество где-то в тысяче километров от его комфортного мирка. Но что он скажет, когда враги придут к нему домой? Будет говорить, что СВО не имела смысла? Или сам возьмет в руки оружие?

Скрип остановившегося «Урала» прервал поток мыслей Алексея. Он спрыгнул за борт машины, поправил ремень автомата и пошел защищать свое Отечество, жену, дочь, сына, мать, отца, а заодно и сытого соседа. Юнцу никогда не придется размышлять о том, брать в руки оружие или нет. Леха с пацанами об этом позаботятся.

Гриша толком не знал, где и когда родился. Все его детство и юношество прошло в детских домах, из которых он периодически убегал и скитался по вокзалам и ночлежкам, где познавал суровую недетскую жизнь. Здесь он познакомился с куревом и алкоголем, и едва не стал наркоманом. Но Бог уберег. Попав в каталажку, где с ним, 13-летним, поговорили совсем по-взрослому, он напрочь потерял желание снова сбегать. Вместо детской колонии он отправился в очередной детский дом. Новое его жилище располагалось на Донбассе в окрестностях Мариуполя.

– Так, на то, что бросишь курить, я не рассчитываю, но вот если алкашку будешь к нам таскать – сразу прибью. – На пороге учреждения мальчугана встретила пожилая женщина в строгом черном костюме с белыми манжетами на рукавах.

Ее черные с проседью волосы были собраны в огромный пучок, на крючковатом носу сидели прозрачные очки, над правой бровью была огромная выпуклая родинка. Все эти детали придавали ей весьма суровый вид «злой училки». Однако она внезапно положила свою руку новому воспитаннику на растрепанную шевелюру.

– Не переживай, Григорий, всего пять лет у нас побудешь, еще с теплом будешь вспоминать эти дни. – Она почти по-матерински погладила сорванца, и он вместе с незнакомым чувством заботы почувствовал резкий запах терпких духов от манжеты на рукаве. В голове промелькнула мысль, что если бы у него была мама, то, наверное, именно так бы от нее пахло.

Татьяна Васильевна всю свою сознательную жизнь посвятила работе с ребятишками, но своими детьми так и не обзавелась. Поэтому заведующая детским домом для многих беспризорников, как могла, заменяла мать. Пять лет для Григория пролетели, словно летние каникулы. И вот парадокс, мальчишка, который все детство пытался сбежать из детского дома, напрочь прикипел к нему. Он остался здесь работать подсобным рабочим, да еще периодически катался в Марик (Мариуполь) шабашить.

Однажды, вернувшись с очередной халтурки, он увидел возле старенького здания детского дома людей в камуфляже. Рядом стоял автобус, в который сажали воспитанников учреждения. Татьяна Васильевна тщетно пыталась залезть в транспорт вслед за ними, но ее довольно грубо вытолкнула молодая женщина в тактической форме с шевронами какого-то неизвестного батальона ВСУ.

– Что же вы делаете? Куда вы их везете? – в слезах причитала заведующая.

Григорий подбежал к автобусу и даже не успел ничего предпринять, как ему в голову прилетел приклад автомата. Очнулся он на коленях у Татьяны Васильевны. Заплывшими глазами он ничего не видел, но чувствовал неизменный запах ее терпких духов.

– Гриш, ну куда ты полез? Тебя же запросто могли убить! – корила его заведующая.

На дворе был 2020 год, шесть лет, как преступный майдан в Киеве сверг законное правительство Украины. Гришиному детскому дому не повезло остаться на территориях, подконтрольных новому режиму. Не так далеко от этих мест на долгие годы пролегла линия фронта между «атошниками» и ополченцами Донецкой Народной Республики. Бог миловал, и до этого дня присутствие ВСУ в регионе никак не касалось учреждения. Лишь один раз в детский дом нагрянули военные с трезубами на шевронах. Под камеры украинского ТВ те раздали детишкам какие-то нехитрые подарки. Гуманитарная акция закончилась, едва режиссер сего действа сказал: «Стоп, снято».

Было видно, что Татьяна Васильевна была напряжена вплоть до отъезда «гостей».

Гриша, будучи тогда воспитанником, спросил заведующую, чем та так напугана. Оказалось, что в самом начале так называемой «Антитеррористической операции» киевского режима, по сути явившейся карательным рейдом против населения Донбасса, женщина стала свидетелем событий в Мариуполе, где украинские националистические формирования убивали всех, кто хоть как-то выражал симпатии России.

«Гриш, запомни, это фашисты, для которых здесь все чужое: земля, люди, история. Увидишь людей в этой форме, держись от них подальше…» – наставляла Татьяна Васильевна. Справедливость ее слов он понял, когда от удара прикладом автомата лишился двух зубов.

Детский дом стал местом размещения националистического батальона, которым решили усилить это направление. Воспитанников увезли в неизвестном направлении. Через профильные департаменты и министерства Татьяна Васильевна попыталась узнать, куда именно, но ей сообщили, что это не ее дело и что она больше там не работает. Бывшая заведующая уговаривала Гришу бежать из села вместе с ним, но тот в назначенный час просто не пришел на автобусную остановку. Женщина уехала к родственникам в Россию, так как здесь на оккупированной Украиной территории ее больше ничего не держало. Григорий же никогда не видел другой жизни, и его маленький мирок крутился вокруг детского дома и села, в котором он находился. Здесь оставались его друзья. Ну как друзья? Скорей, собутыльники и пара пропащих девок, с которыми они просаживали деньги, заработанные редкими шабашками. Поскольку подсобка, в которой он жил, работая в детдоме, теперь оказалась недоступна, Гриша не придумал ничего лучше, как поселиться в оставленной хате своей воспитательницы. Здесь же он приютил своих дружков, превратив жилище в притон.

Однажды, после очередной вечеринки, он услышал крики на улице. Голова трещала, но он подобрался к окну, чтобы узнать причину шума. Перед ним предстала картина, словно из фильма про оккупированные немецко-фашистскими войсками территории в годы Великой Отечественной войны. Во дворе к импровизированному эшафоту из двух бревен были привязаны двое соседских мальчишек. Рядом стоял боевик украинского нацбата и щедро охаживал их розгой. Тут же на коленях стояла мать ребятишек в одном лишь халате. Она рыдала и умоляла негодяев остановиться. Вместе со слезами по лицу она размазывала кровь. По разбитой губе было понятно, что экзекуция коснулась и ее. Уже потом выяснится, что фашисты решили расправиться с мальчишками лишь за кривой взгляд в их сторону. Старший группы приказал преподать урок «мелким сепарам». Здоровенный увалень с капральскими лычками лупил мальчишек до тех пор, пока не добился от них истерических криков: «Слава Украине! Героям слава!» Тронувшаяся умом мать еще долго завывала во дворе, повторяя как заклинание «героям слава». Пацанов увезли на скорой в Марик, а женщину сразу в дурку. Выяснять, кто покалечил ребят, никто не стал, да и так все было понятно. Гриша был ужасно потрясен увиденным. Вечером он попытался уехать в город, но попался на глаза патрулю ВСУ.

– Эй, убогий! Да-да, ты! Иди сюда! – позвал боевик.

Впереди всех шли саперы, за ними шагал Гриша и показывал дорогу, остальные росгвардейцы рассредоточились и прикрывали группу от возможных засад.

Гриша послушно подошел и тут же получил удар под дых. Он упал на пыльную землю и едва отдышался, как увидел занесенную над головой ногу в армейском берце. Зажмурившись, парень попытался закрыть голову руками. Секунда, вторая, пятая. Удара не происходило. Он тихонько приоткрыл глаза. Боевик расстегнул ширинку и собирался справить на свою жертву малую нужду. В этот момент вэсэушник получил оплеуху от неизвестного, который стремительно появился из ниоткуда.

– Солдат, ты умом тронулся?! Так, а ты кто такой будешь?! – над Григорием навис его невольный спаситель с лейтенантскими погонами.

– Гриша… – пробормотал парень.

Офицер ВСУ поднял его и даже пару раз ударил по спине, как бы стряхивая пыль. Он протянул бедолаге сигарету.

– А что, Григорий, хочешь подзаработать? Много денег не обещаю, но плошку супа и порцию каши будешь каждый день получать, – предложил военный.

Парень в тот момент испытал какую-то собачью преданность к своему случайному спасителю и, конечно же, согласился. Он прилежно драил полы в ПВД[7] боевиков и чистил сортиры. День за днем пролетали недели и месяцы. И вот однажды его «благодетель» отправил Гришу с ему подобными копать окопы. Затем из их группы он выбрал троих и повез на машине в неизвестном направлении. До поздней ночи они копали ямы в самых неожиданных местах – балках и оврагах, на развалинах старых сараев и на территории брошенной фабрики. Затем таскали тяжелые ящики, в которых явно было оружие. Гриша решил, что военные украли вооружение и прячут его. Однако он ошибся. Это были схроны.

– Так, слушайте меня внимательно! Наступит время и к вам придут люди, которым вы покажете точное местонахождение этих тайников. За это вы получите серьезные деньги. Если же я узнаю, что вы ослушались, то вас пристрелит тот, кого я оставлю в деревне за вами следить. Кто это будет, вы не узнаете, но у него, в отличие от других, будет ствол.

Слова офицера ВСУ звучали убедительно, особенно для собравшейся публики. Ребята, как и Григорий, за время прислуживания боевикам прошли психологическую обработку по методу кнута и пряника. Их то били, то давили морально, подчеркивая их никчемность и ненужность. Но периодически Гришин «благодетель» проявлял некую человечность: то пачку сигарет подкинет, то сухпай, а один раз даже угостил банкой сгущенки. Его приручали, словно животное. При этом главным мотиватором оставался страх.

Когда боевики в какой-то момент уехали в сторону Мариуполя, страх никуда не исчез. Напротив, услышав канонаду артиллерии, увидев в небе самолеты и вертолеты, Гриша спрятался в оставленной вэсэушниками подсобке детского дома и выживал там за счет брошенных сухпайков.

В мае российские войска освободили Мариуполь. Еще через пару месяцев голод заставил Григория выбраться в город, где местным жителям раздавали гуманитарную помощь. С Божьей помощью парень прожил так целый год, постепенно возвращаясь к привычной для себя жизни: шабашки и пьянки с дружками. Обещанные офицером ВСУ люди так и не приходили. Мимо их населенного пункта регулярно проходили колонны военной техники армии России, к которым местные быстро привыкли. Уже тогда селяне ощутили колоссальную разницу в поведении наших солдат и боевиков ВСУ, для которых жители Донбасса были чужими. В скором времени из лексикона здешних обывателей ушло словосочетание «русские солдаты», вытесненное справедливым «НАШИ солдаты».

Но Григорий до ужаса боялся людей в форме, поэтому по привычке старался не показываться им на глаза. Тем более, в скором времени он стал свидетелем того, как в его селе задержали пособника ВСУ. Именно тогда он услышал это слово «ПОСОБНИК». Им оказался не кто иной, как его старый собутыльник – местный забулдыга и закладчик Сашка.

Это была осень 2023-го, еще не начался сезон дождей, но деревья уже стали терять листву. К Сашкиному дому по сельским буеракам подлетел пикап с «Кордом» в кузове. Боец спецназа Росгвардии в полной экипировке развернул пулемет в центральное окно хаты. В это время сбоку со двора зашла группа спецов со щитом. Они уложили «мордой в пол» застигнутого врасплох Сашку. Дальше в дом вошли чекисты, которые при обыске обнаружили арбалет и ПМ[8]. Видимо это было то самое оружие, предназначенное для ликвидации других пособников, которые попробуют соскочить. Сотрудники военной контрразведки нашли в Сашкином телефоне фотографии колонн военной техники ВС РФ, мостов и других объектов, которые могли представлять интерес для спецслужб Украины. В мобильном также оказалась и переписка пособника со своими кураторами.

Григорий не знал всех этих обстоятельств, но по селу быстро разошлась молва, что у Сашки было найдено оружие. Спустя время на местном телеканале показали сюжет о поимке целой группы пособников ВСУ. Где рассказали о том, что они собирали информацию для противника, а также о серьезных тюремных сроках, которые теперь грозят злоумышленникам.

В какой-то момент Гриша испытал облегчение от осознания, что задержан тот тайный смотритель за ними. Однако тут же пришло осознание, что он сам является пособником, задачей которого являлась передача информации о схронах с оружием для диверсионно-разведывательных групп ВСУ. Не было никакого сомнения, что в скором времени за ним вот так же придут.

Теперь Григорий содрогался от каждого шума проезжавшей мимо машины. Он даже фантазировал, как к бывшему дому заведующей детдомом, где он прятался, подлетит вот такой же пикап с пулеметом. Выдуманная история при любом раскладе заканчивалась плохо. Гоняя в голове варианты, он даже решил, что будет лучше если он бросится в окно, аккурат к пикапу. Здесь его в клочья порвет «Корд», так что он даже ничего не поймет и не почувствует.

Очередные подобные мысли прервал шум автомобильной техники, но вместо прыжка в окно, он аккуратно подошел к двери и выглянул во двор.

На окраине села остановился росгвардейский «Тигр». Бойцы спецназа привезли бабушке-ветерану, живущей недалеко, гостинцы. Военнослужащие, когда приезжали брать пособника, обратили внимание, как плачевно живет женщина, и решили помочь кто чем может.

У Григория едва не остановилось сердце, когда его взгляд встретился со взглядом спецназовца. Боец был в камуфляже цвета «мох» и экипировке аналогичной расцветки. На бронежилет был прикреплен подсумок для четырех магазинов для Калашникова, на одной стороне шлема виднелся триколор, на другой флаг Северной Осетии. Гриша не видел лица военнослужащего, лишь карие глаза.

– Там, за дверью, иди сюда! – От этих слов у парня начались флешбэки о злополучной встрече с вэсэушниками. Превозмогая страх, он вышел на улицу.

– Подходи, не стесняйся. Мы бабе Клаве гостинцы привезли, но тут и другим всего хватит. Судя по всему, ты, братец, тоже впроголодь живешь. Не так ли? – Спецназовец окинул Гришу взглядом с головы до ног. Перед ним стоял бледный сутулый юноша. Он был не по погоде одет в клетчатую фланелевую рубашку не первой свежести и потрепанные грязные джинсы. – Браток, ты бы накинул что-нибудь, простынешь… – упрекнул его спецназовец.

– У меня нет… – пролепетал Григорий в ответ. Только сейчас он вспомнил, что все его мало-мальски теплые вещи остались в подсобке детского дома.

Росгвардеец протянул ему пакет с едой. Тот взял подарок и на ватных ногах пошагал к своему жилищу.

На следующий день он проснулся от настойчивого стука в дверь. На пороге стоял вчерашний спецназовец.

«Все-таки вычислили! Я пропал! Надо было еще вчера бежать отсюда», – панические мысли бежали в голове одна за другой. Тем не менее он покорно открыл дверь, готовясь к неизбежному. Но военный протянул ему пакет, из которого виднелась осенняя куртка.

– Держи, братан. Не мерзни, – не дождавшись реакции от Гриши, спецназовец развернулся и запрыгнул в «Тигр».

Ошарашенный таким отношением, парень заплакал. На улице громыхнул звук заводящегося двигателя броневика, который, словно спусковой крючок, что-то переключил внутри Григория. Он бросился вслед за машиной, но тут же понял, что не поспеет за ней. Метнулся через кусты наперерез к дороге, идущей в город. Срезав приличное расстояние, Гриша не просчитался, «Тигр» как раз вывернул с проселочной дороги. Он выбежал ему навстречу и замахал руками.

– Ты что ошалел?! Упал на землю! Быстро! – в люке появился боец с пулеметом. Григорий повалился в дорожную пыль.

Росгвардейцев ждал «богатый улов»: две противотанковые управляемые ракеты, станок к ним, пулемет, три цинка с патронами, три автомата, гранаты иностранного образца.

Из машины выпрыгнул уже знакомый ему спецназовец, который оказался командиром взвода спецназа. Он жестом остановил бойца и подошел к парню.

– Друг, ты чего?

– Я должен признаться! – не поднимаясь, пробормотал Гриша.

Спустя полчаса он рассказал офицеру Росгвардии все, что знал о схронах ВСУ, оставленных ему на попечение. Затем его опросили компетентные органы, и на следующий день было решено проверить полученную информацию.

Впереди шли саперы, за ними следовал Гриша со спецназовцами. Он показывал им дорогу.

– Вот здесь, за разрушенным зданием, – указал парень.

Щуп инженера наткнулся на что-то твердое. Под дерном оказался самодельный ящик. Зацепив крышку «кошкой», сапер дернул веревку. Ожидаемого взрыва не произошло. Взору предстал «богатый улов»: две противотанковые управляемые ракеты, станок к ним, пулемет, три цинка с патронами, три автомата, гранаты иностранного образца. Классический набор для ДРГ[9].

Оружие описали и вывезли для дальнейшего исследования. Все это время Гриша топтался в стороне в ожидании, когда на его запястьях защелкнут наручники.

– Ну что, Григорий, пойдем тебя до села проводим! – сказал ему офицер.

– В смысле? Вы меня не арестуете? – неподдельно удивился парень.

– За что?

– Я же пособник! – отчаянно произнес Гриша.

– Не пособник, а помощник. Тебя же заставили. Спасибо, что вовремя сообщил. Глядишь, спас чьи-то жизни, – ответил офицер. Он дружески похлопал его по плечу и зашагал в сторону села.

P. S. Спустя время мне захотелось узнать дальнейшую судьбу Григория, но дома его не оказалось.

– Вы Гришку ищете? – спросила баба Клава, вышедшая на крыльцо своего дома.

– Его самого…

– Так он уехал в Большую Россию, вроде куда-то в Самару или Саратов.

– Интересно! И к кому же он туда поехал?

– Его мама нашла и забрала с собой.

– Мама?! Он же сирота вроде!

– Ой, ребятки, я и не знаю, как на самом деле. Но он сказал, что мама… Подождите, он же мне ее телефон оставил.

Бабушка юркнула домой и вышла с листком, который протянула мне. Помимо цифр телефона на бумаге неуверенной рукой было выведено: «Татьяна Васильевна».

В 2022 году, когда началась специальная военная операция, все остальные события ушли на второй план. Но войн второстепенных и незначительных не бывает, особенно когда речь идет о борьбе с терроризмом…

В то время, когда все войска рвались «за ленточку», где-то далеко на чужбине продолжалась другая спецоперация…

Удивительное дело, но русский человек может без тени сомнения начать креститься в мечети, а потом на выходе сказать: «Слава Аллаху!» Можно подумать, что это какое-то элементарное невежество или незнание религиозных обычаев. На самом деле это глубокий душевный порыв и искренняя уверенность, что Бог у нас один, общий.

– А что не так-то? – нахмурился Палыч, увидев ухмылку на моем лице.

– Это же мечеть, а не церковь, здесь молятся по-другому.

– Правда, то-то я гляжу, что здесь негде свечку поставить, – съязвил мой собеседник. – Не думай, что я по пояс деревянный и разбираюсь только в военном деле. У нас, между прочим, и предмет такой был «Религиоведение», да и читаю я не только устав. У меня дома целая историческая библиотека, и об этом месте знаю поболее твоего.

– Да ладно, ладно, я же пошутил. Меня просто забавляет наш менталитет, у самого ведь рука на входе потянулась перекреститься.

– Так потому что храм Божий все одно, что церковь, что мечеть. Я ведь как рассуждаю. Бог один. У основных религий это так. Значит, мы молимся ему одному, разница лишь в обрядах, да в культурных особенностях.

– Согласен. Вот я, когда в деревню приезжаю, вижу старый разрушенный храм, в котором крестили еще моего прапрадедушку, так на душе начинает щемить. Подобное чувство я испытал и здесь, когда мы проезжали изрешеченные снарядами мечети с порушенными минаретами.

– Это да, страшное зрелище, больно смотреть. Как и на оборванных ребятишек, у которых детство забрала чума под названием «терроризм». А ведь эти бандиты тоже считают себя верующими…

Я отвернулся и посмотрел в темноту. Вместе с остальными товарищами мы с Палычем стояли в пещере, которая хотела поглотить Каина, после того, как тот убил своего брата. Зажегся свет. Это Ринат, наш переводчик сбегал за местным смотрителем мечети, который принес с собой масляную лампу.

– А ведь Каин с Авелем оба верили в Бога. А вон как получилось. Один стал первым убийцей, а второй первым мучеником. Или как тут у вас их называют? Шахед?

– Шахид – мученик. Шахед – это по-арабски «наблюдатель», – пояснил Ринат.

Услышав знакомые слова, служитель мечети, которого звали Абу, что-то заговорил по-арабски.

– Он рассказывает, кто из святых здесь молился. Это же место паломничества, как для мусульман, так и для христиан. И что интересно, здесь побывали те, кого почитают все верующие. Вон там молился Джирджис (Ринат указал на коврик, бережно постеленный в углу пещеры). По-нашему Святой Георгий Победоносец.

– Да ладно! Первый раз о таком слышу!

– Может, ты еще и про Джабраила не слышал? Вот, кстати, на своде пещеры отпечаток его руки, – сказал Палыч и приложил руку к отпечатку десницы архангела Гавриила.

– Джабраил, Джабраил! – закивал Абу, снова услышав знакомое слово.

– Он говорит, что архангел Гавриил (в исламе Джабраил) не дал пещере поглотить Каина, который только что совершил братоубийство. Гора была так возмущена, что попыталась съесть грешника. Но Господь распорядился иначе, Архангел Гавриил своей рукой остановил свод пещеры. Каин остался жить и мучиться.

Мы все по очереди дотронулись до выемки в камне и на минуту замолчали. Паузу прервал Палыч, который снова начал истово креститься. Я сдержал улыбку и поделился с присутствующими нахлынувшими впечатлениями:

– Представьте, сколько тысяч, а может даже миллионов людей прикасалось к этому отпечатку руки архангела Гавриила? Мусульмане, христиане, святые! Сам Георгий Победоносец прикладывал к этому камню руку, а вот там в углу преклонил колени, молясь Господу. Никогда не думал, что побываю там, где святой, которого считаю своим ангелом-хранителем, совершал свой молитвенный подвиг и принял мученическую смерть.

– А то, что мы на месте первого убийства, тебя не впечатляет?

– Впечатляет, конечно!

– Ну и хватит болтать, пошли уже к тому камню, где все произошло.

Мы вышли из мечети и стали карабкаться в гору. Впереди поднимался местный смотритель Абу. Через пару минут он остановился и указал рукой на выступ, состоящий из большого светло-коричневого (впрочем, как и вся гора) камня.

– Абу говорит, что это произошло здесь, – перевел Ринат.

Святой Георгий с его верным конем уцелел, но в изображении образовалась трещина, которая прошла аккурат через голову змия.

Я пристально посмотрел на камень, и на секунду мне показалось, что он имеет багровый оттенок. Полет моей фантазии разрушил Палыч, который немного неуклюже приземлился своими берцами прямо на место преступления. Затем он уселся на него и крикнул бойцу, чтобы он подал ему автомат.

– Брат, сфоткай на память.

– Очень символично. На месте первого убийства с автоматом Калашникова, пулями которого, пожалуй, больше всего убито людей на планете.

Мы все уместились на выступе, на котором когда-то истекал кровью Авель, и обратили свои взгляды на город, расположившийся у подножия горы. Внезапно в воздухе поплыло пение. Начинался намаз. Десятки, а может, и сотни голосов из многочисленных минаретов мечети слились в один. На душе появилось чувство умиротворения.

– Знаете, на что похоже? Вечерний звон колоколов у нас на Волге, когда перезвон идет от церкви к церкви. Тоже чарующее действо.

Дослушав призыв к молитве, мы было засобирались, но Палыч внезапно затянул песню:

– Выйду ночью в поле с конем…

– Ночькой темной тихо пойдем! – подхватили все остальные.

Оказалось, что все знают текст песни группы «Любэ» не хуже, чем строки гимна России. Мы пели, а слова улетали куда-то вдаль. А я представлял, как они летят через все эти горы домой к берегам родной Волги.

– Я влюблен в тебя, Россия, влюблен!

Казалось, с этой строчкой у каждого вырвалась наружу тоска по Родине. Но до дома было еще очень далеко.

Через неделю мы с Палычем повезли гуманитарку в христианский монастырь, который расположился в расщелине горного хребта. Здесь верующие когда-то скрывались от воинствующих язычников. Но в наше время от злых людей обитель не уберегли и каменные скалы. Городок с монастырем был захвачен террористической группировкой. Многие святыни были разрушены и осквернены. Те, кто возрождал утраченное, в назидание потомкам оставил некоторое напоминание о той страшной странице истории этого места. На стенах висели мозаичные иконы святых, на которых были разбиты и изуродованы лица.

Мы с Палычем замерли перед иконой Богородицы с младенцем, у обоих не было лиц.

– Религиозные войны? Или банальный вандализм?

В это время к нам подошел седовласый мужчина с подносом в руках, на котором стоял кофейник и маленькие чашки без ручек, больше напоминавшие стопки.

– Ас-саламу алейкум, руси!

– Ва-алейкум ас-салам, садык!

– Я давно учится в России, в Одессе, поэтому немного знать русский, – на ломаном языке заговорил гостеприимный обитатель монастыря.

После непродолжительной беседы мы узнали, что нашего нового знакомого зовут Масуд, и он в советские годы закончил военное училище у нас в стране. Несколько лет назад чудом остался жив, став жертвой нападения террористов. Его машину подорвали, и он умер бы на обочине, если бы мимо не проезжал «доктур», который оказал ему первую помощь.

Масуд достал из кармана черный шеврон с арабской вязью и оригинальным рисунком: какие-то танки, корабли, каски и автоматы. Это оказалась эмблема одного из подразделений местных вооруженных сил.

– Подарок, – улыбнулся он.

Я начал судорожно искать по карманам и вытащил свой шеврон, намереваясь подарить в ответ.

– Джирджис! – Масуд показал пальцем на всадника, который поражает копьем змия.

– Вот так ходишь, ходишь с этим шевроном, не задумываясь, и только после слов араба понимаешь, что это не просто эмблема с всадником, а Георгий Победоносец у тебя на плече.

Бывший военный внезапно пошел в сторону и жестом позвал нас собой.

– Смотрите, – сказал он, когда мы завернули за угол одного из монастырских зданий.

На массивной скамье у стены расположилась еще одна мозаичная икона, на этот раз Святого Георгия Победоносца. На ней были видны следы от пуль. Кто-то стрелял по ней очередью. Правый угол иконы был отколот, аккурат там, где была голова змия.

– Это настоящее чудо, – воскликнул Масуд. – В этом месте от шайтанов отвернулась удача, а там они нашли свою смерть.

Араб указал пальцем на вершину скалы, где виднелось полуразрушенное здание.

Это произошло пять лет назад…

Важнейшая христианская святыня на Востоке расположилась в горном ущелье, в населенном пункте, который когда-то и основали верующие, гонимые официальными властями. До войны это был величайший центр паломничества. Под скалами расположился основной монастырь, который окружали частные и гостевые дома, в них по большим праздникам селились многочисленные паломники. Местные торговали здесь всякой сувениркой, и это был их основной заработок.

Постройки монастыря, впрочем, как и все окружающие здания, были песчаного цвета. Видно, в качестве сырья для стройки использовали камни с гор, надежно укрывавших обитель. Доминантой монастыря была колокольня, на которой был крест необычной конструкции (помимо двух пересекающихся линий была еще одна, перпендикулярная к остальным). Колокольня словно тянулась вверх, к вершинам скал, где расположились еще несколько зданий. Среди них был другой храм, но значительно меньшего размера, пара частных домов и здание солидной для такого городка гостиницы. На недоступных участках скал стояли массивные скульптуры: Иисуса Христа, Богородицы и местночтимых святых. Те, кто приезжал сюда впервые, признавались, что от вида, открывающегося с гор, наворачиваются слезы.

Размеренную жизнь христианской общины прервали автоматные очереди. В населенный пункт въехали десятки пикапов террористической группы, адепты которой позиционировали себя, как оппозиционную силу местному правительству.

Вооруженные до зубов боевики за пару дней превратили населенный пункт в неприступную крепость, разместив в ущельях пулеметные гнезда.

Один из бандитов вошел в храм и начал скидывать на пол иконы и церковную утварь. Внезапно этот вандализм прервал рослый боевик с густой черной бородой. Он отличался от других опрятной черной одеждой, с вышитой на ней эмблемой с религиозными текстами. Из оружия у него при себе был лишь пистолет в кобуре. Мужчину звали Хишам, это был один из идейных вдохновителей террористической группы, которого лидер отправил старшим на это непростое задание.

– Низам, я сейчас прострелю тебе ногу, а журналистам скажу, что мы не щадим даже своих, кто ведет себя недостойно. Ты забыл, для чего мы здесь? Скоро приедет съемочная группа.

На улице послышался звук подъезжающего автомобиля.

– Давай быстрей, приберись здесь!

Боевик судорожно кинулся возвращать иконы на свои места, а Хишам выбежал на улицу. Из потрепанного внедорожника вылезли корреспондент и оператор известного зарубежного телеканала. Террорист расплылся в улыбке.

– Ас-саламу алейкум, вы как раз вовремя!

Несколько часов журналисты снимали постановочные кадры, призванные обелить душегубов и головорезов. Вот «оппозиционеры» раздают беднякам еду, помогают монахиням нести ведра с водой, а здесь сбрасывают в ущелье флаг государства и вешают знамя своего движения. Грамотно выстроенная пиар-кампания, комар носа не подточит. Хишам был несказанно горд своей смекалкой. Именно он придумал, как в лице «цивилизованного» Запада создать образ борцов с режимом, чтобы публика поскорей забыла резню, которую террористы устроили на юге страны.

Штаб «оппозиции» разместили в гостинице на горе. Вестибюль ее завалили всякой агитацией, в одном из помещений организовали пресс-центр, куда планировалось привозить западных журналистов, дабы прикрываться ими, как живым щитом. На крыше же здания дежурили снайперы и пулеметчики, а также специалист с переносным зенитно-ракетным комплексом зарубежного образца.

Идея удалась, правительственные войска не решились сразу идти на штурм и попытались вести переговоры с террористами. Это была настоящая дипломатическая победа боевиков. Они смогли выменять своих арестованных товарищей на пленных монахинь.

Все резко изменилось, когда Хишам вместе с журналистами отправился на очередные переговоры. Он имел неосторожность оставить за старшего того самого Низама, который считал необходимым осквернить захваченные церкви.

Едва временный главарь убедился, что главный пропагандист группы уехал за территорию городка, как он тут же устроил здесь настоящую анархию. Боевики врывались в дома, калечили и убивали наивных местных жителей, кто не сбежал, поверив, что можно, как и раньше, жить и при умеренной «оппозиции».

Пока оголтелые варвары чинили беспредел в городке, Низам с особо приближенными головорезами отправились крушить монастырь. Они ломали иконы, срывали с крыш кресты. Соревновались в стрельбе из гранатомета по статуе Иисуса Христа. Победил Низам, попавший по скульптуре, однако к его великому разочарованию фигура выстояла, несмотря на огромную дырку в боку. Тогда он решил переключить свою ярость на мозаичные иконы, которые украшали монастырские стены. Он метко стрелял в лики святых, изображения трескались и с грохотом падали вниз, разбиваясь на множество осколков.

Трудно сказать, что двигало Низамом. Можно было подумать, что это ненависть к иноверцам. Но против этой версии говорили те факты, что он с такой же легкостью расправлялся с мусульманами. Скольким людям он лично перерезал горло, Низам сам давно сбился со счета. Для него не было ничего святого. Сегодня он стрелял из РПГ в статую Иисуса Христа, а несколько месяцев назад его мишенью стал минарет мечети, в котором, как ему показалось, укрылся вражеский снайпер.

И вот злодей вскинул автомат, чтобы выстрелить в очередную икону – это был образ святого Георгия Победоносца. На белом коне он поражал копьем змия.

Боевик целился прямо в лицо, но первые два выстрела попали в нимб. Низам грязно выругался и дал длинную очередь, но лишь одна пуля попала в ногу святого. Тогда он попробовал попасть в голову коня, но пуля снова вонзилась рядом. Террористу даже на мгновение показалось, что святой дернул за вожжи, и конь еще больше встал на дыбы. Это вывело негодяя из себя и он высадил в икону весь оставшийся магазин, во все стороны полетели детали мозаики. Едва пыль осела, как Низам увидел, что святой с его верным конем уцелел, но в изображении образовалась трещина, которая прошла аккурат через голову змия. Еще секунда и обломок упал вниз. Раздался оглушительный грохот. Низам поднял голову вверх и увидел, что гостиница, где располагался их штаб, была вся в дыму. По зданию ударила авиация. На крышу выбежал боевик со «Стингером» и попытался атаковать невидимый обычным глазом самолет. Низам, смотревший с ужасом на происходящее, снова повернулся к стене, на которой минуту назад висела икона. Но сейчас там зияла пустота. Он снова перевел свой взгляд на вершину, где шел бой. Ему померещилось, что по скале напротив гостиницы скачет всадник на белом коне и метает копья в боевиков, обороняющих крышу штаба. Одно копье снесло голову зенитчику, который не успел воспользоваться своим орудием. В действительности по склону ехал пикап, из которого работал пулеметчик. Но Низам теперь видел мир совсем в другом свете, то ли он попросту тронулся умом, то ли впервые в жизни поверил в Господа, кара которого вот-вот настигнет варвара и душегуба.

К тому моменту в город вошла правительственная техника, боевики оказались окружены, единственная дорога для спасения лежала в горы. Низам в ужасе карабкался вверх, по пути теряя единомышленников. Преследователи отстали, и ему осталось всего несколько десятков метров до спасительного хребта, за которым он мог раствориться в складках местности. Он поднял голову вверх и увидел перед собой фигуру. Его фантазия нарисовала человека с копьем.

– Джирджис! – выкрикнул боевик, и через доли секунды страшный удар снес ему голову.

– Наверху минус еще один бармалей, – пробормотал в рацию воин, у которого в руках вместо копья была винтовка. Вместо римских одежд – оливковый камуфляж и темно-зеленая арафатка на шее. Лицо же скрывали тактические очки.

Отголоски взрывов слышал и Хишам, который ехал в джипе с журналистами. Он потянулся было за рацией, но почувствовал, как ему в грудь уперся ствол.

– Не советовал бы… – сидящий рядом журналист расплылся в ехидной улыбке, не сулящей ничего хорошего.

– Я буду жаловаться вашему начальству!

– Бородач, судя по всему, еще ничего не понял, – присоединился к беседе оператор.

– Не переживай, в камере у него будет время все переосмыслить…

– В камере?! Вы не понимаете, тюрьма для меня равнозначна смерти!

Выжил ли Хишам, неизвестно, но после такого серьезного поражения террористическая группа уже не оправилась. А монастырь перевернул новую страницу своей истории. Здесь уже который год идут восстановительные работы. Многие оскверненные иконы пришлось убрать. Образ же Георгия Победоносца, напротив, выставили на всеобщее обозрение, как напоминание о том чуде, которое произошло здесь пять лет назад.

Потрясенные рассказанной историей, мы не спеша шагали в гору к верхнему храму.

– Получается, что нет никакой религиозной розни, есть плохие люди… – пробормотал Палыч.

– Получается так. «Истинно верующий не может желать зла людям другой веры». Эту фразу я слышал как от православного священника, так и от служителя ислама. И я с ней полностью согласен.

– Знаешь, что меня смущает в этой истории. Они же портили и лик Христа, и Богородицы, и других святых. Получается, что отреагировал лишь Георгий…

– Ну тут-то все прекрасно понятно. Считается, что Иисус своей смертью искупил грехи людей. «Если тебя ударили по левой щеке, подставь правую» – это тоже про него. Богородица – это мама, она защищает других, но не себя. А кто такой Георгий? Он, как мы – вояка, увидел зло и покарал. Не зря же говорят, что он наш небесный покровитель. Победоносец, побеждающий змия…

Откинув лишнее ханжество, скажу, что, как и в любом мужском коллективе, офицеры в редкие свободные минуты между собой обсуждают тех, кого им так не хватает. Особенно когда командировка затянулась на полгода. Холостяки рассказывают о своих любовных похождениях, женатики делятся рассказами о прелестях (в прямом и переносном смыслах) брака, либо, пытаясь не отстать от свободных товарищей, сочиняют истории про успешные попытки адюльтера. Посоревноваться в приукрашивании своих «побед» с ними смогли бы лишь заядлые рыбаки, которым и рук не хватит, чтобы показать размер своего улова.

Слушая эти беседы, понимаешь, что в каком-нибудь майоре или подполковнике наверняка умер хороший стендап-комик. Ни в каком интернете не найдешь столько шуток и похабных анекдотов, как в каком-нибудь армейском коллективе.

В один из вечеров, в ожидании ночного выхода, собралась подобная компания. Душой ее стал старший по званию – подполковник с позывным Прокурор.

Он травил различные байки и постоянно подтрунивал над молодым лейтенантом из подразделения, гостями которого мы были вот уж неделю.

– Жека, ты знаешь, чем отличается капитан от лейтенанта?

Летёха неловко замычал, ожидая подвох в вопросе старшего товарища. Но Прокурор и не ждал ответа.

– Капитан больше затяжек оставляет на колготках! Хотя зря тебя спрашиваю, ты же у нас, наверное, вообще нецелованный. Сменил курсантские погоны на лейтенантские, и сразу сюда. Ни по бабам, ни по кабакам не прогулялся. Ничего, еще успеешь, если доживешь, конечно.

Несмотря на то, что юмор Прокурора с пошлого постепенно скатился на черный, остальные офицеры продолжали гоготать над его шутками. Масла в огонь подливала реакция лейтенанта, который покраснел и начал оправдываться.

– Да я с девушкой с третьего курса встречаюсь. Она уже и переехала ко мне, а перед командировкой мы с ней даже расписались. Строим совместные планы… Она мечтает открыть семейное кафе, а после моего возращения мы поедем на море…

– Ахахаха! Ну ты балда! Баба твоя замуж пошла, чтобы в случае твоей гибели получить все твое имущество. И будет у нее и кафе, и путевка на море. Только без тебя.

Краснощекий Жека внезапно побелел.

– Не ссы, погибнешь смертью храбрых, мы-то про тебя не забудем. На могилку приходить будем и в кафе твоей вдовушки. Нальет она нам по сто грамм, твоим боевым товарищам?

– Да она не такая! У нас так-то все серьезно!

– Конечно, серьезно! Ты поехал воевать, а она кафе строить собралась. Капитальный такой подход, как будто двадцать лет в браке.

– Пойду посты проверять, – лейтенант решил неумело покинуть неприятную для него и шутливую для остальных беседу.

– Береги себя! – усмехнулся вслед ему Прокурор.

Евгений шустро выскочил из помещения, не обращая внимания на улюлюканье, которое продолжало доноситься из комнаты.

– Сергеич! Ты давай завязывай! Доведешь молодого до суицида!

– Да ладно! Он так смешно злится и обижается. Не понимаю, как он прожил курсантские годы. У нас друг над другом и похлеще шутили.

Ночью офицеры ушли на выполнение очередной задачи и вернулись под утро. И все сразу же заметили, что раскладушка Жеки, который в отличие от нас должен был до сих пор спать мирным сном, пустует. Рядом стоял распотрошенный рюкзак, среди разбросанных рыльно-мыльных принадлежностей лежала фотография пышногубой блондинки.

Прокурор схватил снимок и прочитал на обороте: «Мужу Жене от жены Жени». Тут же был нарисован смайлик и еле различался след от поцелуя объемных губ супруги молодого летёхи.

– Они еще и тезки! Надеюсь, она не взяла его фамилию. Хорошо, что дети будут их называть не по имени, а «мама, папа»!

В этот момент в комнату влетел запыхавшийся капитан.

– Какие дети?! Там этот суицидник заперся в туалете и уже два часа не выходит.

Прокурор, у которого с лица никогда не сходила улыбка, внезапно нахмурился и ринулся к уборной. Одного удара накачанным плечом хватило, чтобы шпингалет на двери со звоном упал на пол.

Евгения, который задремал прямо на крышке унитаза, ожидало необычное пробуждение. Через дверной проем на него смотрели пять пар глаз, во главе с Прокурором, который уже решил, что взял грех на душу и довел желторотого юнца до непоправимого поступка.

– Мужики, вы что? – спросил Жека, вынимая наушники.

– Ты вообще дурак?! Мы думали ты тут суициднулся! А ты дрыхнешь на «очке»!

На этот раз громче всех смеялся лейтенант.

– Сергеич, я же должен погибнуть смертью храбрых! Вряд ли это произойдет на унитазе.

– Тьфу, балбес!

Прокурор нахмурился еще больше и выбежал на улицу.

По непонятной причине Жека ощутил чувство вины, хотя здравый смысл подсказывал, что нелепая ситуация сложилась из-за жестких насмешек старшего офицера. Спустя время он нашел своего коллегу на импровизированной спортивной площадке, укрытой маскировочной сетью. Здесь практически все атрибуты были созданы военнослужащими своими руками. Гантели из какой-то арматуры и банок, штанга, у которой вместо блинов были приварены два корпуса 122-миллиметровых мин. Прокурор в одиночку тягал железо. Пудовые гири взлетали в воздух, как жонглерские шарики.

– Товарищ, полковник! Разрешите…

– Жень, ты вообще перегрелся? Давай как-то без лишней уставщины.

– Я должен вам признаться. Действительно уснул прямо в туалете, но когда услышал суматоху за дверью, то решил не открывать из вредности. Прямо как в детстве: «назло маме отморожу уши».

– Хм, думаешь, я не понял? Мне несложно отличить спящего от притворяющегося. Не первый год в разведке. Ладно, я зла не держу. Сам себя накрутил, думал, ты реально из-за моих шуток «суициднулся». Поэтому у тебя теперь будет позывной Суицидник.

Прокурор и Жека вместе засмеялись. Пожали друг другу руки и по-братски обнялись.

– Дослужишь до моих лет, тоже станешь беспросветным циником. Психологи говорят, что это у человека что-то вроде психологической брони. С годами появляется кольчуга против всех эмоций. С одной стороны, это, наверное, плохо. Те же мозгоправы считают, что даже мужикам иногда полезно поплакать или хотя бы поорать. А так все мысли и чувства остаются под этим панцирем невозмутимости. С другой стороны, у нас в разведке по-другому никак. Так что соберешься к нам – формируй силу воли и характер.

– Сергеич, а разреши вопрос? Откуда у тебя такой позывной?

– Вообще у меня другой позывной. Прокурор – это скорее прозвище. В этой командировке, когда составляли список позывных, кто-то по ошибке записал меня так. Видно, в курилке услышали, как меня за глаза называют.

– Прозвище? Ты служил в прокуратуре?

– Нет, что ты! Виной всему одна авантюра…

Несколько лет назад Сергеич, вернувшись из командировки с Северного Кавказа, отдыхал в небольшом городке региона, в котором проходил службу. По классике жанра, офицер Росгвардии всего лишь пошел в магазин за хлебушком, но стал героем ситуации, которая всколыхнула не только районный центр, но и попала на экраны федеральных телеканалов.

На соседней улице раздались выстрелы. Неизвестный ворвался в офис микрозайма с охотничьим ружьем, переделанным под обрез.

В считаные минуты Сергеич добежал до места происшествия. Там уже стояла патрульная машина вневедомственной охраны. Сотрудники в касках и бронежилетах спешно разгоняли от опасного места набежавших зевак.

– Подполковник Гребенин, управление! – представился Сергеич овошникам. – Мужики, что там? Разбой?

– Никак нет, все хуже. Разъяренный должник захватил в заложники сотрудницу. Зачем-то выстрелил в окно. Мы приехали, там вся улица в битом стекле. Только на порог ступили, начал орать, что убьет девку.

– А что хочет-то?

– Требует встречи с прокурором…

– Переговорщиков из МВД вызвали?

– Да, как и наш спецназ, который едет из областного центра.

Прикинув время, которое потребуется силовикам на дорогу, Сергеич решил действовать сам. Опыт «горячих точек» всегда и везде заставлял его принимать абсолютно нестандартные, порой авантюрные решения.

На место постепенно начали стягиваться местные экстренные службы. Мелькнул среди них и помощник прокурора в синей форме.

– Саня, ты, что ли? – Сергеич подлетел к прокурору.

– Вот так встреча! Гребенин, ты тут откуда? Я думал, что ты из командировок не вылезаешь?

Сотрудник прокуратуры оказался другом детства Сергеича. Забавно, но в 12-летнем возрасте оба попали в детскую комнату милиции, потому что экспериментировали с карбидом и «нечаянно» сожгли урну во дворе дома. На профилактической беседе инспекторша нарисовала обоим страшное уголовное будущее, но сорванцы напротив взялись за ум и связали свою жизнь со служением закону и Отечеству.

– Саня, нет времени объяснять! Снимай форму!

– Ты рехнулся? – спросил приятель, но, зная своего друга как облупленного, начал снимать синий китель.

– Саня, он прокурора просит! Мое дело преступников и террористов ловить, твое дело их потом запрятать за решетку. Так что не спорь, тебя я туда точно не пущу! Сам схожу.

Китель Сергеичу оказался на размер меньше и предательски выдавал его прекрасную физическую форму. Кроме того, офицер в отпуске отрастил небольшую бороду и в прокурорском мундире напоминал российского императора. Он запихал за пазуху наградной пистолет, с которым практически никогда не расставался (вот и в этот раз, пойдя за хлебушком он даже и не подумал вынимать его из кобуры скрытого ношения) и бодрым шагом пошел к захваченному офису.

Здесь он, аккуратно переступая через битое стекло, заглянул во входную дверь и громко произнес:

– Помощник прокурора Гребенин! Я захожу внутрь!

Офисом оказалась небольшая комната четыре на четыре метра, треть которой была отдана под ресепшен. Здесь виднелись следы погрома: разбитое стекло, мятая бумага, покореженная оргтехника.

Казалось, что сюда забрел медведь в поисках меда и перевернул здесь все вверх дном.

– Мы здесь! Заходи за стойку! Только без шуток! – из-за ресепшен послышался хриплый, нарочито грозный голос. Сергеичу было очевидно, что злоумышленник пытается скрыть свою нервозность, а возможно и вовсе страх.

Разведчик завернул за стойку и увидел двоих, сидящих на полу. Первая – молодая девушка в блузке и юбке, «белый верх, черный низ» с русой косой, серыми глазами и веснушками на лице. Было видно, что она уже успела и поплакать, и успокоиться, а теперь, возможно, про себя прощается с жизнью. Второй – мужик лет пятидесяти, во всем черном (джинсы, рубашка и кепка), на лице трехдневная небритость. В одной руке он держал обрез, переделанный из охотничьего ружья, в другой – причину небритости и, вероятно, всего этого театра – недопитую бутылку водки.

– Только без глупостей, – попытался прорычать «злодей», но сорвался на фальцет.

– Какие уж тут глупости. Все, какие мог, натворил ты сам. Прежде чем мы начнем обстоятельно обсуждать твои проблемы, ответь, пожалуйста, на один вопрос. У тебя есть дети?

– Есть, дочка, – в замешательстве пробормотал мужик.

– Сколько лет?

– 25…

– Родная, тебе сколько? – обратился Сергеич к заложнице.

– 23…

– Вот! Почти как твоей дочурке. Уверен, что ты никогда бы не пожелал, чтобы в твою кровиночку кто-то тыкал заряженным ружьем! Давай ты сразу отпустишь девчонку, а за заложника останусь я сам. Все же представитель закона для тебя поценней будет. А дочка и так сегодня настрадалась. Думаю, после такого ужаса она уволится и пойдет работать в другое место, не связанное с кредитами. Ты же уволишься?

– Конечно! Честное слово! – заложница судорожно закивала головой, по щекам снова потекли слезы!

– Полно! Вытри слезы, для тебя все уже закончилось. Дяденька тебя отпускает, – эту фразу офицер произнес с нажимом, глядя на злоумышленника. Тот в ответ лишь едва кивнул головой. Девушка осторожно засеменила к выходу, боясь пораниться о битое стекло.

– Передай там на улице, что мы еще поболтаем с… Как тебя звать?

– Лёха…

– Очень приятно, Илья! Мы с Алексеем еще поболтаем немного.

Девчонка выпорхнула из офиса, и ее тут же подхватили подоспевшие медики. Сергеич лишь мысленно выдохнул, внешне оставаясь невозмутимым. К тому моменту захватчик опустил обрез стволом вниз и снова приложился к бутылке водки. Прокурор понимал, что этих секунд хватило бы для того, чтобы нашпиговать злоумышленника свинцом или скрутить в рукопашную. Но офицер решил дать ему шанс.

– Сразу раскрою все карты. Пути у тебя два. Первый: тебя ликвидируют, как особо опасного преступника. Второй: ты сдашься, и тебя посадят лет на семь, десять. Прежде чем ты сделаешь выбор, я хочу послушать, что тебя толкнуло на такой необдуманный шаг.

Горе-террорист Алексей зацепился за эту возможность, как за спасительную ниточку, и впал в откровения. Казалось, что он и позвал прокурора, чтобы излить ему душу.

Из его рассказа выяснилось, что он имел неосторожность взять микрозайм в этом офисе. Всего каких-то десять-двенадцать тысяч, а ростовщики взяли и продали его долг неким коллекторам, который теперь требуют с него аж сто тысяч. Все бы ничего, но злодеи одолели не только заемщика, но и его дочку, которая уже давно живет своей жизнью и воспитывает Лехиных внуков. Он тщетно пытался поймать негодяев, которые портили двери его семьи, с которой он уже не жил больше десяти лет. Из-за постоянного стресса дочка позвонила своему незадачливому папаше и высказала все, что о нем думала. Припомнила, как он бросил семью, как не появился даже тогда, когда она родила первенца. И вот когда женщина решила, что вычеркнула своего отца из жизни насовсем, он вдруг появился и принес ей и ее близким кучу проблем.

Алексей сорвался, дал волю пагубной привычке, с которой боролся много лет. Пил горькую три дня подряд, пока зеленый змий не шепнул ему, что пора действовать. Так он оказался здесь, среди битого стекла и разбитых надежд на нормальное будущее.

– Я человек православный, хоть и не воцерковленный. Самоубийство – это страшный грех. Но может, если вы меня пристрелите, то Бог меня простит? – словно в бреду бормотал Лёха.

– Бог не Тимошка, видит немножко. Свои грехи на других решил перевесить?! Так не пойдет! Нашкодил, сам и отвечай. Бог не дает крест тяжелей того, что ты сможешь вынести. Давай, соберись. Дадут тебе лет семь-восемь. Полгода СИЗО, потом выйдешь по УДО. В общей сложности года три-четыре посидишь. Подумаешь над своим поведением. Выйдешь, возьмись помогать внукам. Чтобы они хоть как-то с лучшей стороны узнали своего непутевого деда.

С этими словами Сергеич забрал у Алексея обрез и повел его на выход. Уже у порога задержанный остановился и посмотрел Гребенину прямо в глаза.

– Начальник, пообещай, что когда я сяду, эти мерзавцы отстанут от моей семьи!

– По рукам! Ты сделаешь, как я тебе сказал, а я сдержу свое обещание.

Они пожали друг другу руки и вышли на улицу, где Лёху подхватили подоспевшие сотрудники СОБР.

Обалдевший лейтенант слушал эту историю с открытым ртом, и едва Прокурор замолчал, Жека затараторил, как подросток, посмотревший остросюжетный боевик.

– Сергеич, я же теперь буду всем рассказывать, с каким человеком я здесь служил. Скажи, а ты сдержал свое обещание?

– Извини, здесь подробностей не будет. Мой приятель Саня-прокурор наказал ростовщиков по закону, а я решил вопрос с коллекторами-беспредельщиками. А уж каким образом, пускай останется за кадром.

– Алексей сейчас еще в тюрьме сидит?

– Ну, если честно, он не до конца выполнил то, что я ему рекомендовал. Ему всего полгода сидеть оставалось до условно-досрочного, но жизнь сложилась иначе. Подписал контракт с ЧВК и ушел на фронт. Мы с ним потом пересеклись, так он сказал, что сделал это ради внуков. Говорит, что хочет, чтобы они им гордились. Чтобы в памяти у родных он остался не как банковский налетчик и алкаш, а как защитник Родины. Как его судьба сложилась дальше – мне неизвестно. Но я рад, что тогда дал ему шанс. Странно это все, но за мою жизнь мне попадались разные негодяи, в том числе те, кто притворялся своим, но внутренняя система «свой-чужой» всегда срабатывала безотказно. Вот и здесь чутье подсказало, что он оступившийся, но все-таки «свой».

– А я свой? – засмеялся лейтенант.

– Конечно, свой. У меня, кстати, тебе тоже есть важное наставление, – Сергеич нахмурился.

– Какое?

– Не вздумайте со своей женой называть детей Женями, а то регистраторы в ЗАГСе умрут со смеху. И ресторан супруга пусть не называет «У Евгении», а то я к вам пообедать не приеду.

Они оба от души посмеялись и уже через несколько минут вновь окунулись в рутину служебно-боевых будней.

Жека больше никогда не обижался на шутки Прокурора, а тот в свою очередь больше не иронизировал по поводу его жены. У супругов родились двое мальчишек, назвали их Илья и Алексей. Сергеича позвали быть крестным, а сами крестины потом отмечали в кафе под названием «У ЕвгениЯ».

Только с тобой все стало возможно. Все, о чем лишь мечтал где-то на подкорке, какие-то детские, скрытые мечты и задумки стали возможны только с тобой.

А помнишь, как мы гуляли всю ночь, а утром я пошел сдавать на права. Будущих водителей всегда наставляли, что ездить нужно в удобной обуви, не иначе. Я пришел на экзамен в остроносых лакированных ботинках, еще не остывших от зажигательных танцев. От рубашки пахло табаком и духами. Жигуль был на механике, а я все сдал, как на автомате. «Молодец, сегодня ты водил особенно уверенно», – похлопал меня по плечу инструктор. А я знал, что смог это лишь с тобой.

Потом был период без тебя. Я совершал ошибку за ошибкой, жизнь била снова и снова. Может, чем прогневал Бога?

Ты позвонила, позвала в Питер. Я отнекался, работа, заботы, прочая суета. Ты сказала, что если не сейчас, то больше никогда.

Потом была трасса, 120 км/ч по ней. «В дождь сцепление с дорогой ослабевает…» – пронесся в голове голос инструктора, но воспоминание запоздало на полсекунды. И вот машину закрутило на мокрой поверхности. Прокрутив 360 градусов, автомобиль полетел в кювет. Машина накренилась, готовясь покатиться кувырком. Но какая-то неведомая сила удержала ее. Ангел-хранитель, не иначе. Потом подскочил проезжавший мимо «газелист», он протянул руку и трос помощи. Еще через пять минут мы добрались до шиномонтажа. «Покрышка соскочила, бывает…» – буднично ответил мастер, описав причину, по которой я едва не распрощался с жизнью или как минимум с автомобилем. Помню, что вспомнил тогда тебя. Твою улыбку при нашей первой встрече. Произошло ли у меня тогда переосмысление жизни, я не знал. Знал лишь то, что все это случилось без тебя.

Потом я решил, что должен остаться с тобой. Знаю, что возразишь, скажешь: «Это я решила тебя оставить». Это неважно, ведь с того момента я с тобой.

Уже тогда я знал, что хочу с тобой иметь детей. И вот все сбылось, словно слова из песни: «Хочу иметь дочурку и сына к тридцати примерно».

Смешно вспомнить, что дочку мы планировали в отпуске, не зная, что в Феодосии она уже была с нами.

Знаю, что отдых в Крыму не стал для тебя самым запоминающимся, но у меня самого осталось много ярких впечатлений. Я тогда узнал, что значит быть с тобой. Это проявилось в каких-то мелочах, казалось бы, смешных и нелепых. Например, когда ты купила мне вареную кукурузу, полагая что я большой любитель этого блюда. Так, впрочем, и оказалось, но это я узнал лишь с тобой. Шаурма на набережной, мидии и рапаны на пляже. Все это попробовал впервые с тобой.

С тобой я узнал, что необязательно трястись три-четыре часа на автобусе, тратя драгоценное время отпуска на какие-то экскурсии, чтобы хорошо провести время, сидя на берегу под зонтиком или в тени какого-то южного дерева.

С тобой, как мне кажется, я научился принимать взрослые решения. Уже на другом отдыхе мы проспали обед (да, что так можно, я узнал тоже с тобой). Авантюрный выход нарисовался внезапно: я остановил случайное такси, и мы поехали в абсолютно неизвестное место. Трапеза в прибрежном кафе стала яркой изюминкой того путешествия.

Потом были сложные решения, заставляющие выйти из зоны комфорта, поменять что-то в своей, пускай и безмятежной жизни. С тобой я реализовывал одну мечтой за другой. Помню, как ты поддержала мой стихийный порыв сменить региональный еженедельник на «Комсомолку», творчество военкоров которой всегда меня вдохновляло. Я уехал в другой город, был вдалеке от тебя и детей, но я был с тобой, и это всегда придавало силы.

Исполнив одну мечту, мне предстояло столкнуться с другой, совсем детской. Ты всегда смеялась, когда я рассказывал свои самые ранние воспоминания. «Я солдат, а не лялечка», – поправляя на груди деревянный ППШ, ответил случайному взрослому, назвавшему нас малышней. Теперь, касаясь холодной стали автомата, с улыбкой вспоминаю, как ты дразнила меня этой детской фразой, когда я впервые предстал перед тобой в военной форме.

Дальше были долгие командировки, в которых мы оказались очень далеко друг от друга, но я всегда чувствовал, что с тобой. Было нелегко, но уверен, что тебе было сложней.

И сейчас, когда снова вдали от тебя, я знаю, что все смогу, потому что ты со мной, а я с тобой…

«Пи-пи-пи-пи-пипипипи» – вот уже пять минут детектор дронов без умолку пищит.

– Ты можешь его вырубить на фиг?! – первым не выдержал водитель с позывным Механ, сидящий рядом с дронобоем.

– Рехнулся, что ли?! Смотри лучше по сторонам. Летит же где-то! – огрызнулся росгвардеец с пятизарядным гладкоствольным ружьем.

Мы несемся по прифронтовым дорогам на «буханке», постоянно озираясь по сторонам. Старший группы решил, что если мы остановимся сейчас, то придется играть в «русскую рулетку», где вероятность победить – 50 на 50. Принять бой с fpv-дроном на открытой местности действительно опасно, и мы летим по убитой дороге в надежде найти подходящее укрытие. Мимо снуют мотоциклисты с винтовками и автоматами за спиной, автомобили без кабин.

– Мне все это напоминает голливудский боевик «Безумный Макс: дороги ярости», какой-то постапокалипсис кругом, – замечает мой напарник.

С ним трудно не согласиться. Везде страшная разруха, как после атомной войны. Тут и там мелькают разбитые хаты, покореженные и выгоревшие машины.

Наша «буханка» влетает в центр села, где расположено самое крепкое здание – кирпичный дом культуры. Видно, что он был, казалось бы, неприступной крепостью ВСУ, которая, однако, пала под серьезным натиском. Импровизированные бойницы в кирпичной кладке покрылись копотью, ясно, что наши ребята дали противнику «прикурить». Теперь над крышей здания висят три флага – знамя Победы, российский триколор и стяг «Спас Нерукотворный». Пожалуй, это сейчас три главных символа СВО, еще четвертым иногда встречается флаг Российской империи. «Красные» и «белые» здесь объединились перед лицом общего врага – коллективного фашиствующего Запада, у которого за спиной тени Гитлера, Наполеона, Мазепы и Иуды. За нами же Суворов, Ушаков, Александр Невский и Илья Муромец, Жуков и Рокоссовский, Брусилов и Чапаев, вся русская и советская рать. А главное, с нами Бог. Если Бог за нас, то кто тогда за них? Ответ очевиден.

– Ты что там увидел? – прервал мои размышления старший с позывным Белый.

Я перевел взгляд с лика Христа со стяга на крепкого спецназовца в маскхалате в росгвардейской раскраске «мох». В руках он уверенно зажал охотничий карабин. В самом начале командировки подходил к нему за советом, так как именно этот офицер лично прошел и огонь, и воду на практически всех направлениях спецоперации, да и заходил «за ленту» в числе первых.

«Стрелять или снимать?» – тогда, как бы в шутку, спросил я. В этот раз предстояло ехать туда, где от противника могло прилететь все, что угодно: от «Бабы-Яги» до fpv-дрона с «морковкой». Раньше ответ на этот вопрос был для меня очевиден. Конечно снимать! Но зерно сомнения закралось после прилета «камикадзе» в моторный отсек «Тигра» спецназа на одном из РПМ[10]. Все могло бы закончиться плачевно, если бы беспилотник, призванный добить бронеавтомобиль, не был поражен точным выстрелом одного из бойцов.

Я пристегнул магазин к своему калашникову. В освободивший карман подсумка я засыпал запасные батареи к аппаратуре. Вдруг не хватит.

«Ну а ты как сам думаешь? Поедем в машине впятером. Водитель сразу не в счет. Получится, что со стволами я и боец спецназа. Много ли вы с напарником наснимаете, когда к нам прилетят два, а то и три дрона? Первым делом пулеметы, ну а фоточки потом», – офицер спецназа закончил свой спич шуткой, но суровое выражение его лица и серьезность в голосе никуда не делись. Ответ я получил явно исчерпывающий.

Поэтому каждый вечер перед выездом я исправно раскладывал автоматные магазины в разгрузку и проверял крепление аптечки на бронежилете. Это стало таким же ритуалом, как и зарядка батарей от фотоаппарата и экшн-камер.

Группа выдвинулась на разведывательно-поисковое мероприятие.

– Ну теперь-то ты определился, что делать: стрелять и снимать? – спросил Белый, не дождавшись ответа на первый вопрос о залипшем взгляде на три главных флага СВО.

– Теперь да, – и как бы в подтверждение его слов я пристегнул магазин к своему Калашникову. В освободившийся карман подсумка я засыпал запасные батареи к аппаратуре. Вдруг не хватит.

Автомат остался висеть по правую руку, фотоаппарат пришлось разместить слева. Здесь он предательски цеплялся за огромные ножницы, торчавшие из аптечки.

Мы спрятали свою «буханку» под кронами плодовых деревьев. Их ветки манили грушами и абрикосами, но наша группа стремительно покинула место размещения транспорта. Мимо промчался бронированный уазик с кинологом и саперами. Они также поехали искать выгодное укрытие. Через пару минут мы соединились с ними и двинулись по сельской улице более уверенно, так как впереди двигался взрывотехник с металлоискателем и минно-розыскная собака Лайма с волшебным носом, чующим любую взрывчатку. Здесь хвостатой пришлось нелегко, впору было садиться у каждого куста или сарая, обозначая наличие брошенного оружия. Однако первым присел идущий впереди сапер.

– Это ты так мину обозначаешь? – схохмил мой напарник.

– Вы только представьте, как тут все полыхало, – указал инженер на рыжий от огня пикап. Вокруг него валялись корпусы выгоревших 82-миллиметровых мин и разорванные цинки из-под патронов различного калибра. В пожухлой от пламени траве виднелась обгорелая форма с камуфляжем чужой расцветки.

– Не унесли ноги хлопцы, нашим артиллеристам пятерка с плюсом, – подытожил инженер.

Прошагав несколько сотен метров, мы вышли на улицу, где накануне стояли наши ребята из какого-то добровольческого отряда. Сейчас здесь было пусто. Причина нашлась сразу. В натянутой между домами рыболовной сети запутались, словно мухи в паутине, два дрона-камикадзе. Эти не долетели до цели, но в образовавшуюся брешь зашли другие. Они ударили в сарай, в котором военные устроили свое временное прибежище. Взрывом выбило не только окно, рухнула вся стена, оголив содержимое помещения. Ребята покинули рассекреченное место, бросив свой небогатый скарб: одеяла на деревянных нарах, сухпайки под ними, разбросанные рыльно-мыльные принадлежности. На полу осталась валяться пара книжек, с которыми ребята коротали минуты отдыха. Я перевернул обложку одной из них. Это была какая-то беллетристика на тему пути настоящего мужчины. Невольно ухмыльнулся. Забавно, что мужик, который на передке защищает свое Отечество, читал пособие «как правильно жить». Пересеклись какие-то абсолютно далекие плоскости. Практика и теория, как они есть. Рядом лежал один из пропеллеров «камикадзе». Судя по всему, пацаны ушли без потерь, успев забрать с собой самое ценное – оружие и снаряжение.

Мимо сновали мотоциклисты с винтовками и автоматами за спиной, автомобили без кабин.

– Эх, хорошие ботинки, видно хозяин их еще почти не носил. Воюет сейчас где-то в сланцах, – сапер, проверявший помещение, указал щупом на забор, на который кто-то повесил сохнуть тактические берцы известного в узких кругах бренда.

Интересно, что при проведении РПМ в небезопасной зоне время течет совсем по-другому. Старший группы велел каждому следить, чтобы мы не вышли за определенный лимит. Пробудешь здесь дольше, нацики пришлют сюда не только эфпивишку, но и что-то посерьезней. Я поймал себя на мысли, что уже раз десять посмотрел на старые отцовские командирские часы, а едва прошло полчаса с момента, как мы зашли в полуразрушенное село.

Тем временем сапер нашел два ящика с лимонками[11]. Довольный, он показал всем свой улов.

– Так половина из них заржавевшие! – прыснул боец, призванный контролировать небо, но из любопытства забредший во двор вслед за нами.

– И что? Запал вставляй и кидай! Мало не покажется, – раздраженно ответил взрывотехник.

Пока эти двое пререкались между собой, второй сапер с кинологом нашли брошенные выстрелы от РПГ и пару целых цинков с патронами 12,7 и 5,45. Все это оказалось пригодно для дальнейшего использования.

Параллельно с нами на другом конце деревни работала вторая группа, которая нашла несколько десятков 120-миллиметровых мин и с десяток противотанковых мин ТМ-62М. Неплохо. Все, что может пригодиться нашей армии, мы передали представителям Минобороны, остальное будет отправлено на уничтожение, дабы не стало орудием в руках пособников и диверсантов ВСУ. Мы с напарником отсняли весь наш богатый урожай, и на этом можно было ставить точку. Однако основная группа к тому моменту ушла на противоположную окраину населенного пункта, к дороге, по которой мы должны были уйти. Соответственно, там находился и наш транспорт.

С нашей «съемочной группой» остался сапер и кинолог с Лаймой. Осознав, что остальные отошли на приличное расстояние, мы спешно засобирались назад. Но еще секунда и мы замерли в оцепенении. С соседней улицы в небо взмыл реактивный снаряд. Ближайшие сады и покосившиеся хаты укутал едкий дым.

– Пристрелочный… – пробормотал сапер, поправив защитные очки на своем шлеме.

Лайма едва слышно тявкнула и навострила уши. Я же достал камеру и начал снимать. Через пару минут в небо взмыли еще два пристрелочных.

– Так, братцы, а теперь нам пора сваливать! Ленин Кондору, забери нас! – крикнул он в рацию.

Особо не надеясь на скорое прибытие транспорта, мы ломанулись в сторону центра села, как раз туда, откуда била наша реактивная артиллерия. Иного выбора не было, путь назад пролегал только там, в противоположной стороне находилась линия фронта.

На полминуты нашу прыть остановил очередной удар, на этот раз установка выпустила весь оставшийся пакет. Значит, второй пристрелочный пришелся в цель. Короткие волосы под шлемом встали дыбом от этого страшного, но чарующего зрелища. Тем не менее мы побежали прямиком туда, где только что был выход снарядов. Едва рассеялся дым, как я разглядел на пригорке огромную машину залпового огня. Пацаны не стали дожидаться ответного прилета и дали по газам. Чего нельзя было сказать про нас, плутающих по деревенским улочкам.

Через минуту четыре росгвардейца и собака выбежали ровно туда, где только что отработала наша РСЗО. Это стало понятно по огромному черному от копоти пятну на земле и образовавшейся приличной воронки.

– Ох, ёлы-палы! Мы же в эпицентре! У хохлов стоит натовская контрбатарейная станция, которая по-любому уже навела сюда ответный удар. Прибавьте ходу, братцы! – срывающимся от бега голосом прокричал сапер.

В этот момент появился спасительный бронеуазик спецназа, который развернулся вокруг черного выжженного круга и подлетел к нам.

Пол полуразрушенного склада был усеян брошенными боеприпасами. В соседней комнате сапер обнаружил огромное количество минометных мин и артиллеристских снарядов.

На переднее сиденье запрыгнул сапер с объемным рюкзаком с инженерным оборудованием. Заднее сиденье в этом внедорожнике предназначено лишь для двух человек, остальное место предусмотрено под оружие и снаряжение. Но мы смогли утрамбоваться туда втроем. Хотя нет. Аж вчетвером – немецкая овчарка Лайма по размерам была с новорожденного теленка и требовала, как и остальные члены команды, отдельного места. Однако ей пришлось довольствоваться образовавшимся пространством в ногах, голову же она выставила вперед к водителю. По легкому поскуливанию было понятно, что питомице не нравятся эти стесненные условия. Кинолог потрепал Лайму за ухом, мол, потерпи, подруга.

Пока мы пытались усесться покомфортней на заднем сиденье, водитель во всю прыть петлял по разбитым улицам некогда большого села. Повисла гнетущая тишина, все прислушивались, не прилетит ли ожидаемая ответка от противника.

– У тебя жену Лена звать? – внезапно спросил я нашего спасителя.

– Да, как ты узнал? – водитель в недоумении повернулся ко мне.

– Ну у тебя же позывной Ленин? Значит, Ленин муж, – улыбнулся я.

Уазик содрогнулся от мужского хохота. Лайма, не понимающая суеты, решила поддержать общее настроение и громко гавкнула.

– Блин, реально совпало. Я даже не задумывался об этом, – отдышавшись от смеха ответил Ленин. – На самом деле свой позывной я получил, когда в очередной командировке постригся наголо и отрастил бороду. Ребята пришли с выезда, а в палатке сплю я, руки по швам. Ну и один товарищ говорит, мол, смотрите, Ленин спит, как живой. Так и прилипло ко мне мое прозвище. Друзья, вон, атрибутику даже дарят. – Он повернулся вполоборота, чтобы было видно патчи на его броне – обилие изображений вождя мирового пролетариата венчала надпись: «И Ленин такой молодой…» – и приколотый к ремешку значок октябренка с юным Ильичом.

Отступающие побросали огромное количество оружия и боеприпасов.

Где-то вдали громыхнуло, и наш Ленин покрепче взялся за руль. Мы мчались без остановки и уже в отдалении от села продолжали слышать канонаду. Видимо, все-таки ответили, не зря бежали сломя голову…

Глядя через бронестекло на мелькающие окрестности, испытал чувства, противоположные тем, что возникают каждый раз, когда двигаешься в сторону прифронтовых сел. Нет, это было не облегчение от того, что все прошло благополучно. Этому я буду радоваться лишь когда переступлю порог своего дома. Здесь же возникло ощущение какой-то близости с этим краем, оказавшимся родным «не по крови и по матери», а по прадедовым стоптанным сапогам, по верстам, пройденным им по этим землям. Я посмотрел на кинолога и дремлющую у его ног собаку и представил, как мой прадедушка Иван Сергеевич ехал так же, в какой-нибудь полуторке, почесывая за ухом свою эмэрэску[12]. Я четко помню рисунки в альбоме моего прадеда, среди них был портрет и этой собаки. А еще были фронтовые зарисовки: обед в блиндаже, сгоревший танк, табличка «На Берлин», увиденная им на дорогах войны. Заканчивался альбом силуэтами солдата и его избранницы, которая ждала, и он вернулся. Альбом пережил войну, но сгинул от других невзгод, когда в живых не было ни прадедушки, ни прабабушки. Его сюжеты остались лишь в воспоминаниях детей и внуков. Прадед прошагал через весь Донбасс и Украину, и встретил Победу в Чехословакии. Мы же сейчас где-то под Донецком…

На полу лежали обломки fpv-дрона. Камикадзе обрушил стену, но ребятам удалось выбраться из своего укрытия.

Пейзажи только что освобожденных территорий вызывают печаль. Кажется, что сюда не придет мирная жизнь и цивилизация. Но вот уже через несколько километров ты проезжаешь те населенные пункты, бои за которые были двумя годами ранее. И о чудо, здесь снова теплится жизнь. Восстанавливаются школы и дома. Открываются магазины. Возвращается молодежь. Кстати, некоторые старики не покидали свои деревни, даже когда там шли самые ожесточенные бои. Ждали Россию. И дождались (но это совсем другая история).

Наш уазик выскочил на совсем новенький асфальт с плотным автомобильным течением. Здесь люди с Донецка и других регионов России тянутся на Крымское побережье. Лето же, как-никак. Вслед за нами с диким грохотом выскочила боевая багги, как напоминание о только что пройденной «дороге ярости». Мы притормозили, а пацаны на лихом транспорте ринулись к ближайшему магазину. Я на ходу щелкнул фотоаппаратом чудо-машину и уже на снимке разглядел рыжебородого бойца в тактических очках, футболке и панаме. На ногах виднелись черные армейские сланцы. Не он ли оставил свои фирменные берцы в том самом селе?

Рядом скрипнули тормоза «буханки». На дорогу выпрыгнул Белый.

– Ну что? Все-таки стрелять или снимать? – подмигнул он.

– Будем как в песенке военных корреспондентов Константина Симонова: с «лейкой» и с блокнотом, а то и с пулеметом… – улыбнулся я в ответ.

Рядом резвилась Лайма, выбравшаяся из заточения бронеавтомобиля. Я отстегнул магазин и убрал его в подсумок на бронежилете.

Мимо проносились гражданские автомобили. Как и прежде, некоторые сигналили в знак приветствия. Год назад таких было на порядок больше. Сейчас основная масса равнодушно пролетала прочь куда-то туда, в сторону моря. Я увидел за задним стеклом очередной легковушки детский надувной круг, расцветки, стилизованной под арбуз. Чувство тоски подкатило к горлу, но растворилось, едва старший группы скомандовал: «По машинам!»

И это лето мы посвятим своему Отечеству…

– Ты там что, трупы закапывал? – ухмыльнулся один знакомый, узнав, что после командировки психолог отправил меня на реабилитацию. Неуместная шутка про мертвецов оживила в голове страшную картинку со скелетированным телом…

Я четырежды начинал об этом писать, но каждый раз замирал на первой строчке, словно писатель из одного известного кинофильма, который смог творить, лишь выпив некую «волшебную» таблетку.

Для меня же катализатором стала эта товарищеская подколка.

Нет, вообще привычно, когда кто-то сторонний пытается задеть за живое, вызвать истерические оправдательные речи: «Да ты сам знаешь, что там было? Ты там был?»

Последнее дело кому-то что-то доказывать, кто хочет, тот слышит, иным бесполезно и кричать.

Уже три года прошло, как на градообразующем предприятии Мариуполя отгремели ожесточенные бои. «Азовсталь» – это невообразимо огромная территория, с немыслимым числом промышленных зданий, как на поверхности, так и под землей. Былая советская цивилизация оставила нам этот памятник своей эпохе, который, вероятно, строили так, чтобы пережить ядерный апокалипсис, если бы им закончилась холодная война. Война пришла сюда, но совсем не холодная. И в недрах завода засели неофашисты, которых предстояло выковыривать потомкам тех, кто когда-то придушил нацистскую заразу.

Здесь, в теперь уже глубоком тылу спецоперации, продолжаются работы по обследованию территории, поиску неразорвавшихся боеприпасов и ликвидации их. Занимаются этим, пожалуй, все силовые структуры, каждый вносит свою лепту. Мне выдалась возможность поработать с саперами Росгвардии, которые метр за метром проходят эти территории, встречая на своем пути порой страшные находки.

Я забрался на соседнюю покореженную балку и стал фотографировать авиабомбу.

Так, в один из заходов мы обнаружили не сдетонировавшую ФАБ[13], которая лежала среди обломков одного из зданий. Среди груды металла и бетонной крошки боеприпас напоминал обломок вентиляционной трубы. Говорят, что там много кто проходил мимо, даже не догадываясь о потенциальной угрозе. Возможно, и мы бы не обратили внимание на груду мусора, в которой затесался большой обломок «вентиляции», но в этот день ливанул весенний дождь, который смыл пыль и мелкий хлам. Белый бок этой махины заставил инженерный дозор остановить всю группу. Один из саперов аккуратно приблизился к находке, которая была прикрыта сверху упавшей балкой и куском стены.

– Ффффаааб! – на выдохе произнес он, словно бранное слово на английском языке.

На место сразу же вызвали инженеров из Минобороны, ведь чтобы извлечь эту громадину, требовалась тяжелая техника. Пока их ждали, я робко подкрался к саперу и спросил:

– Сделаю фото поближе?

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего. Потом, слегка поколебавшись, изрек:

– Ну, в принципе, если сейчас шандарахнет, то тут в обозримой видимости нет места, где было бы безопасно…

Приняв эту фразу за «зеленый свет», я забрался на соседнюю покореженную балку и стал фотографировать авиабомбу. От ощущения опасности захватывало дух, словно я стоял на краю обрыва, упав с которого, угодил бы в жерло вулкана или в лапы голодных крокодилов. Я набрал в легкие сырого воздуха, от которого во рту почему-то был привкус песка и железа, и молча насладился моментом.

– Вууууххх, – выдохнул вслух.

Через некоторое время на место приехали инженерный кран и бронированный грузовик неизвестной мне марки. На обеих машинах виднелась надпись «Разминирование». За их работой мы наблюдали из соседнего здания. Откину в сторону все подробности их сложных манипуляций, отмечу лишь, что через некоторое время боеприпас был загружен в автомобиль. Мы спустились вниз, как раз когда машины проезжали мимо. В кабине броневика я увидел улыбающихся водителя и старшего машины в форме раскраски «цифра». Мы помахали друг другу руками.

– Святые люди… – крякнул наш сапер, небрежно поправив на голове шлем.

Очередной заход на территорию «Азовстали» сулил что-то интересное. Накануне разведчики выявили под одним из зданий лаз, который никто не обследовал. Подземелье! А может, и вовсе бункер.

Перед выходом группа проверяет снаряжение. Почти у каждого нашлемные и ручные фонари. Сапер готовит «кошку», обматывая вокруг нее веревку.

Лохматая овчарка по кличке Норман преданно смотрит на своего хозяина с позывным Сибиряк. Он усердно крепит псу на лапы специальные защитные бахилы. «Эти тапочки, чтобы собаченька лапоньки не поранила», – умилялись потом наши зрители в социальных сетях, посмотрев свежий телесюжет. Но Норман совсем не радовался перспективе таскать на себе непонятные ему тряпки. Сообщество кинологов много дискутирует на тему использования бахил для служебных собак. Есть мнение, что питомец хорошо к ним привыкает, если его приучают к «тапочкам» с щенячества. Предметом спора являются и места применения. Так, неоспоримым знатоки собак признают использование их зимой в больших городах, таких как Москва и Санкт-Петербург, где реагент от гололеда запросто разъест лапы питомца. Остальные локации не так однозначны, ибо собака в них быстрее устает, а пройти порой приходится приличное расстояние.

Но оставим профессиональные споры специалистам. В нашем же случае необходимость защиты лап не вызывала сомнений. Какая гадость ждет нас внизу, трудно представить: это и битое стекло, и гниль, и какая-нибудь иная дрянь, которой лучше не касаться. Признаться, сам потом драил ботинки, пытаясь смыть всю эту грязь из подземелья «Азовстали».

После того, как первая пара бахил оказалась на передних лапах, песель привычно повалился на спину, подставив оставшиеся две. Он продолжал преданно смотреть в глаза кинологу, при этом вывалил наружу язык и громко дышал. Во взгляде собаки читался немой укор: «Хозяин, ну сколько можно?!» После процедуры обувания Нормана сам кинолог нацепил на руки тактические перчатки. Мне на секунду показалось, что Сибиряк даже специально показал их своему мохнатому напарнику. Мол, смотри, я тоже оделся, обулся. После этого пес бодро затрусил вперед.

Служебный пес Норман садился практически каждый шаг, обозначая наличие взрывчатых веществ.

И вот мы уверенно шагаем за сапером с кинологом, теперь на вооружении у нас чуткий нос Нормана. Заходим в здание, которое уже неоднократно обследовалось и, казалось, не представляет никакого интереса. Здесь была какая-то столовая, изрядно потрепанная сражением. Мы спускаемся в подвал, где проходят различные коммуникации. На входе сапер показывает срезанные тросы растяжки. Это помещение также было проверено достаточно давно. Но не оно нас интересует. Оказывается, здесь есть тайная замаскированная дверь, ведущая в недра под предприятие. Вход никто не трогает. Очевидно, что и он заминирован. Рядом находят нужную стену и пробивают в ней небольшой лаз. Сначала взрывотехник засовывает туда всевозможные приборы, вероятно, чтобы понять, есть ли там потенциальные угрозы. Затем туда стремительно юркнул сам сапер и кинолог с Норманом. Честно сказать я не верил, что мы полезем в эту дырку. Данное испытание точно не для клаустрофобов.

Буквально в зубах несу свой фонарик, в руках же держу камеру. Змеей начинаю проползать в образовавшийся проем, при этом молясь не зацепиться бронежилетом. Проникнув в неизвестность наполовину, я почувствовал, как края пролома коснулась кобура с пистолетом на поясе. Мысленно благодарю себя, что не стал менять закрытую на тактическую. Поэтому решительно подтягиваю за собой ноги, кожа кобуры зашуршала по бетону, но послушно поддалась усилию. Обрадовавшись успешному проникновению, я попытался встать. От шишки на голове меня спас шлем. Оказалось, что тут потолки высотой от силы полтора метра. Гусиным шагом шагаю на шум и редкий свет в темноте. Сапер и кинолог вовсю работают в соседней комнате. Бреду почти на ощупь до тех пор, пока не понимаю, что впереди еще один, но достаточно большой лаз. Теперь уже уверенно шагнув в пролом в стене, я оказался в большом зале. Луч мощного фонаря выхватил из темноты с десяток поваленных на пол металлических шкафов. Из некоторых на пол выпало содержимое – старые противогазы и ОЗК[14]. Опять наследие советской эпохи. Тут же рядом виднелись армейские кровати с прелыми гнилыми матрасами. К слову, матрасов тут было великое множество, ими был завален весь пол. Удушливый запах от них бил в нос и вызывал першение в горле.

– Хех, гляди-ка, сгодилась балаклава, хоть какие-то плюсы, – сказал Сибиряк, подтягивая материю на нос.

Слова его, вероятно, были обращены ко мне, ведь это я накануне настоял на том, чтобы тот закрыл лицо маской, дабы потом не пришлось блюрить на кадрах.

Я продолжал осматривать стены укрытия, которое строили на случай ядерной войны. Местами виднелись плакаты и надписи на русском языке. Здесь был расписан весь курс гражданской обороны. Лишь в одном месте был прилеплен сравнительно новый лист на украинской мове, про «вибухи»[15]. Иллюстрации на нем были на мультяшный современный лад и передавали весьма усеченный смысл советских плакатов.

Пока я озирался по стенам, наши саперы шерстили все, что валялось на полу. Норман садился практически каждый шаг, обозначая наличие взрывчатых веществ. Сев на пол, он всегда все тем же пронзительно-преданным взглядом смотрел на хозяина, как бы убеждаясь в том, что тот правильно понял его сигнал. Росгвардеец выуживал с пола одну за другой гранаты, в основном эфки[16], но были и иностранные.

Кроме того, пол был усыпан патронами разного калибра и составными частями автомата Калашникова, в основном крышки ствольной коробки и несколько затворов. Среди прочего валялись личные вещи противника, который скрывался в этом подземелье. Кто-то рассыпал содержимое портмоне: какие-то клубные карты, номера такси и доставок кафе Днепра[17] и Житомира.

На одном из столов, который сейчас укрывал плотный слой пыли и паутины, осталась стоять бутылка недопитого вискаря.

В центре комнаты находились несколько составленных столов. Вероятно, на них раньше были расстелены военные карты и работали ноутбуки. Секретные карты, видимо, забрали с собой или сожгли. Осталась лишь схема «Азовстали», на которой было видно, что обитатели подземелья обсуждали варианты эвакуации. Кто-то обвел синим и красным карандашами в нескольких местах периметр, через который предполагалось бежать. Что касается компьютеров, то они валялись разбитые на полу. Видно было, что противник уходил отсюда впопыхах. Тем не менее, на одном из столов, который сейчас укрывал плотный слой пыли и паутины, остались стоять бутылка недопитого вискаря и три алюминиевые кружки. Натюрморт дополняли рассыпанные патроны и две гранаты без запалов. Среди прочего лежала толстая книга. Я аккуратно сдул с нее пыль (вспоминая свои ошибки и упреки саперов, теперь больше не трогаю руками найденную литературу и тем более не тороплюсь открывать ее). На обложке виднелся портрет Екатерины Великой. Мозг закипел, пытаясь сопоставить находку с находившимися здесь когда-то украинскими националистами. Вот все что угодно ожидал здесь увидеть: Бандеру, Шухевича и прочих военных преступников, Мазепу, ну или Гитлера в конце концов. Не сумев с ходу разгадать эту загадку, мы стали осматривать территорию дальше. Ребята нашли тут пару недоломанных жестких дисков и личный план работы заместителя командира по вооружению одной из воинских частей Нацгвардии Украины. Увидев на журнале знакомое слово, я невольно вспомнил предвоенные годы, как долго и упорно объяснял знакомым журналистам, что нельзя сокращать «войска национальной гвардии РФ», как Нацгвардия. Писать надо только либо полностью, либо Росгвардия.

«В чем разница-то? У США нацгвардия, у других стран. Почему у нас-то так нельзя?» – надув губы, спорила со мной одна из знакомых журналисток.

«Это у Украины нацгвардия. У нас Росгвардия. Еще есть вопросы?» – стоял я на своем.

Сейчас такие ошибки практически ушли в небытие. Никто не ассоциирует ведомство с зарубежными структурами. Да и больше никто не спрашивает, зачем нужна Росгвардия, когда, к примеру, есть полиция. На этот вопрос ответили наши герои, которые отдали свои жизни за свое Отечество здесь на Донбассе или в курском и белгородском приграничье.

– Держи, твой тезка потерял, – посмеявшись, протянул мне тетрадку сапер.

На табличке, наклеенной на личный план работы, виднелись имя и фамилия офицера, которому принадлежал этот журнал. «Юрiй».

– У меня сейчас кровь из глаз потечет, – хмыкнул я в ответ.

– Чому як цэ щось, – произнес инженер набор украинских слов и загоготал. Подземелье отозвалось эхом «щось, щось, щось».

Я открыл тетрадь нацгвардейца и убедился в своем предположении, которое держал в уме. Все записи были сделаны на русском языке. На мове была лишь оформлена обложка. Интересно, добровольно ли мой тезка добавил в свое имя «i» или «жизнь» заставила? Вопрос риторический.

Путь назад, наверх, также не был легок. Тем не менее уже через полчаса мы выбрались на свежий воздух, зажмурив глаза от полуденного солнца.

Все найденное росгвардейцы передали контрразведчикам, авось что-то важное найдут, изучив жесткие диски и записи «Юрiя».

Сибиряк снял с Нормана бахилы, а со своей головы шлем и балаклаву. Он закурил. Стоя рядом, я вдыхал вредный дым табака, пытаясь перебить запах подземелья «Азовстали». Тогда я еще не знал, какой смрад нас ожидает в следующую вылазку.

Нам предстояло обследовать здание, в которое прилетела то ли ФАБ, то ли еще что-то мощное.

Многоэтажное промышленное здание оказалось айсбергом. То есть пять этажей в высоту были всего лишь верхушкой. Удар по нему срезал часть здания, как кусок торта, обнажив несколько этажей под землей. Смотришь на все это и думаешь: «Такое только в фильмах бывает». Ан нет, реальность оказывается похлеще художественного вымысла.

Я аккуратно подошел к краю образовавшегося провала. Окинул взглядом остатки здания сверху вниз. Как надземная, так и подземная его части зияли срезанными бетонными коробками, в которых узнавались очертания каких-то рабочих помещений и цехов.

– Полагаю, если противник был в этой части здания, то от него ничего не осталось, ни оружия, ни боеприпасов, – предположил я.

– Вовсе нет, тут же были отъявленные нацисты. Принять честной бой они не планировали, зарывались в землю все глубже и глубже, тянули время. Как они любили говорить: «Америка нам поможет». Ждали, надеялись. Благо многих наши авиаторы и артиллеристы достали. Мы уже спускались сюда, но не все осмотрели. Учти, там до сих пор валяются трупы, – пояснил старший группы с позывным Варяг.

Командир был на голову выше остальных и выглядел угрожающе. На его разгрузке были закреплены не только подсумки под автоматные магазины, но и огромный нож, а также кобура с пистолетом. Он тоже посмотрел в провал и махнул группе рукой. Мы аккуратно посеменили по упавшим балкам и местами сохранившимся лестничным пролетам. Компьютерная игра, не иначе! Я даже посмотрел на свои руки, представляя, как участвую в каком-то экшне от первого лица. Вспомнились стрелялки, в которые играл в юности.

– Там по сценарию на нас дальше нападут зомби-нацисты, – пошутил я, перепрыгнув с очередной балки на другую. Ногой я задел какой-то камень, и он ухнул вниз, спустя пару секунд отозвавшись снизу глухим ударом. Упадешь вниз – костей не соберешь.

– Еще раз повторюсь, что внизу есть мертвецы, но они вряд ли будут способны на нас напасть, – Варяг не понял моего юмора либо ему было не до шуток. Я хотел продолжить хохмить (говорят, смех в такой ситуации у некоторых включается словно защитная реакция от нервного напряжения), спросив, почему тогда он спускается вниз весь вооруженный до зубов, но решил промолчать.

На дне нас ждала огромная стальная дверь с клепками и круглой задвижкой как у сейфа. Такая задвижка, вероятно, выдержала бы ядерный взрыв, если бы он произошел не прямо над зданием. Впрочем, она выстояла и сейчас. Трещина фундамента здания каким-то образом продолжилась и в подземный бункер, который скрывался под всеми этажами под поверхностью. Образовалась щель, укрытие треснуло, словно грецкий орех.

У здания как надземная, так и подземная части зияли срезанными бетонными коробками, в которых узнавались очертания каких-то рабочих помещений и цехов.

Вперед полез сапер. Сюда с собой не смогли взять нашего верного друга – лохматую овчарку по кличке Норман. Вместе со своим хозяином он балдел в тени наверху. Сейчас его носа нам остро не хватало, ведь кто знает, что подстерегает группу во тьме. И я не про зомби-нацистов, а про растяжки, неразорвавшиеся снаряды и прочие опасные сюрпризы.

Инженер не дрейфил. Взяв в руки щуп, словно копье, он рванул во тьму.

Когда мы добрались до трещины в бункере, то увидели, что сапер установил внизу мощный фонарь, который осветил большую часть помещения. Вперед меня спрыгнул Варяг и подставил свое богатырское плечо, чтобы я оперся на него, при спуске вниз. Что я, впрочем, и сделал. Несмотря на то, что здесь теперь было почти светло, мне не удалось сразу разобрать содержимое на полу, по которому предстояло идти. Среди кучи битого бетона валялись чьи-то останки. Я это понял, когда запнулся о плиту от бронежилета. Да нет, это всего лишь хлам какой-то. Мозг отказывался воспринимать реальность. Уже потом, вспоминая увиденное, я пытался понять, сколько боевиков в этом месте убило взрывной волной. По груде костей было ничего не понятно, но по количеству разорванной брони можно было хотя бы примерно понять это количество. Три, четыре, пять? Я все равно ничего не понял. Находясь же там, я спокойно прошагал дальше. По центру бункера среди разбитых столов и стульев лежали два огромных кофра из-под оружия – вероятно, из-под иностранной снайперской винтовки. Внутри они были пустые.

Варяг ушел вперед и замер где-то в углу, где сверху под землю провалилась какая-то огромная ржавая металлическая емкость.

Там лежал женский скелетированный труп. Упавшая в бункер оглобля придавила женщине ногу. На ней не было бронежилета (возможно после ранения его с нее сняли), на ногах были камуфлированные брюки той раскраски, что носят ВСУ и различные националистические формирования Украины.

Я потерял дар речи и лишь через несколько секунд пробормотал то, что первое всплыло в голове.

– Биатлонистка… – Слово, произнесенное почти шепотом, как-то гулко отозвалось в повисшей тишине.

– Что? – вышел из оцепенения Варяг.

– Вспомнилось, как в самом начале карательной операции ВСУ на Донбассе против мирного населения, году так в 2014–2015-м, украинские СМИ с гордостью писали, что сюда добровольцем отправилась какая-то именитая биатлонистка. «Убивать сепаров» – для журналистов уже того времени было в порядке вещей написать такую фразу, как бы оправдывая расстрел гражданских, которые тогда не скрывали своих пророссийских настроений. Вот и спортсменка поехала куда-то сюда, под Мариуполь. И все это преподносилось как некая военная романтика, а по сути, реабилитация нацизма, появление их новых последователей. Может, как раз это и есть та самая биатлонистка, которая записалась в националистический батальон снайпером, – поделился я своими мыслями.

– Да, интересно закончилась романтика. Пулей в голову от своих же побратимов. Видимо, ее застрелили, чтобы она не мучилась, – подытожил Варяг.

Назад мы поднимались молча и почему-то быстрее. Хотелось максимально быстро покинуть это гиблое место, где военные преступники нашли заслуженное наказание.

Наверху нас встретили кинолог и Норман. По нашим лицам Сибиряк понял, что там оказалось что-то нехорошее.

– Совсем жесть, да? – спросил он.

– Еще несколько трупов. Один целый, и несколько в труху. Вообще месиво, непонятно, сколько их там точно, – ответил Варяг.

– Ну и поделом им… – с нескрываем раздражением произнес кинолог.

Я стоял в стороне и пытался надышаться свежим воздухом. В голове роились мысли.

На следующий день стал обращаться во взаимодействующие структуры, в чьих полномочиях и силах, как мне казалось, решить дальнейшую судьбу.

– Мы можем предать эти останки земле? Или передать их украинской стороне? – спросил я.

– Зачем? Это же были отъявленные нацисты, на руках которых кровь не только наших военнослужащих, но и мирных жителей? Думаю, тебе нет смысла рассказывать про комнату пыток в одном из подземелий «Азовстали»? Чай и так знаешь. Какие там страшные орудия истязаний, самым безобидным на их фоне кажется электрический стул, который там тоже имеется. И ты хочешь отдать их врагу, чтобы их хоронили с воинскими почестями? – В ответ на мои слова я получил сразу несколько вопросов от сурового офицера, к которому бы не рискнул обратиться без весомой на то причины.

– Но мы же не такие, как они. Будет правильно поступить по-христиански, – возразил я, особо не рассчитывая снискать понимание.

– Хм, вообще-то, ты прав, – неожиданно ответил полковник. – Но не все так просто. Закопать их просто так не можем, есть куча различных юридических и процессуальных моментов. Но даже не это главное. Пойми, эти трупы, скелеты никому не нужны. Режим Зеленского отказывается забирать даже свежие тела, тысячи которых остались валяться в лесопосадках Курской области. Здесь же на Донбассе их также тысячи, старых и новых. И на «Азовстали» их найдут еще не один десяток. Но повторюсь, они никому не нужны в Киеве. Мы подумаем, что с ними можно будет сделать. Потому что, как правильно ты сказал, нужно поступить по-христиански и мы не такие, как они.

Я уехал, так и не узнав, удалось ли упокоить тела «биатлонистки» и ее разорванных в клочья товарищей. С собой мне пришлось увезти эту печальную историю. Нет, пожалуй, мне не жаль всех этих конченых нацистов, которые и по сей день продолжают убивать женщин, детей и стариков (этому есть сотни видеоподтверждений в интернете, но многие стараются закрывать на это глаза ради своего душевного спокойствия). Они получили по заслугам. Мне было жаль тех, кем они были до 2014 года. Жаль некого Юрия, который ради военной карьеры добавил в свое имя чужую букву «i» и попытался забыть, что он русский. Вот только записки, сделанные плохим (почти как у меня) почерком, подтверждают, что от родного языка он так и не смог отказаться. Жив ли он сейчас? Воюет ли он против русских? Не хочу об этом знать. Он сделал свой выбор и должен быть ликвидирован. Жаль дуру, которая повелась на какую-то мнимую романтику, взяла в руки снайперскую винтовку и нацепила на себя нацистскую символику. Та молодая девушка не заслуживала участи гнить в обрушившемся бункере, пока не стала тем, кем она стала, обагрив свои руки кровью невинных гражданских и наших солдат.

И все же я верю, что даже эти останки обретут покой. Потому что мы, русские, не воюем с мертвыми…

Основано на реальных событиях, но имена, места, где все произошло, а также некоторые детали истории изменены или скрыты.

– Слушай, если все же соберешься написать об этом, скажи в начале, что все события и действующие персонажи вымышлены, любое совпадение случайно. Как у вас там принято, а? – Молодой полковник с богатырской внешностью явно был раздражен. Он ходил из стороны в сторону с деревянной палкой за спиной. Такими обычно пользуются в гимнастике и лечебной физкультуре. А мы между собой шутили, что Никита Сергеевич лупит ею нерадивых подчиненных.

Так получилось, что вторую командировку нас сводила судьба. Меня впечатляла его погруженность в службу, целеустремленность и требовательность к армейскому коллективу. Сейчас мы работали уже на освобожденных территориях, хоть и близко к ЛБС[18]. Но на протяжении нашей совместной работы он нет-нет, а где-то упоминал события 2022 года, где подразделение Росгвардии вело ожесточенные бои с подразделениями ВСУ и националистическими формированиями. Каждую фразу я бережно сохранил в своей памяти и постепенно сложил огромный пазл, для окончания общей картины не хватало пары штрихов, поэтому однажды я прямо спросил об этом.

– Никита Сергеевич, помните, в начале нашего знакомства я спросил, за что вы были удостоены ордена Мужества? Вы ушли от ответа. Так вот, я в принципе все узнал, опираясь на рассказы тех, кто прошел с вами огонь и воду, а также на некоторые истории, которые вы сами озвучили. Мне очень хотелось бы записать эти события. Так сказать, для будущих поколений, – поставил я вопрос ребром.

И в этот раз командир подразделения с позывным Астроном ушел от этого разговора, сославшись на сильную занятость. Потом он попросту стал нас избегать. Но, как говорится, нас в дверь, а мы в окно.

Мы встретились на развилке двух дорог в одном из районов Донецкой Народной Республики, территории которого только освободили от украинских националистов. Наш командир взял меня с собой, посмотреть предстоящий фронт работы. Здесь росгвардейцам предстояло проводить разведывательно-поисковые мероприятия по поиску тайников, схронов и других мест хранения оружия, а также операции по противодействию ДРГ противника и пособнического аппарата ВСУ.

Вообще довольно-таки опасное и рисковое предприятие, учитывая, что на одной машине с командиром ехали лишь два спецназовца и я, с пистолетом и фотоаппаратом. Однако было видно, что наш руководитель полагался в основном на себя, всегда держа под рукой свой автомат.

На дорогах войны нам встречались танки и БМП, чьи очертания было трудно узнать из-за глубокой модернизации. Привычные «мангалы» в качестве антидронной защиты были увеличены настолько, что теперь полностью закрывали всю бронетехнику. Получалась какая-то постапокалиптическая крепость на гусеницах. Тут же сновали туда-сюда мотоциклисты с охотничьими ружьями и багги без дверей, в которых сидели бойцы, готовые в любой момент покинуть свой транспорт. Командир смотрел на происходящее без толики удивления, я же не мог оторваться от окна.

И вот мы выехали на перекресток, где нас ждал командир подчиненного подразделения, тот самый Астроном, который избегал встречи.

Он подбежал к нашей машине и хотел отрапортовать руководителю. Я также покинул транспорт и достал фотоаппарат.

– Отставить, доложишь на месте, – остановил он Никиту Сергеевича и, заметив меня, добавил: – Еще и тебя не хватало. Спрячь камеру, а то дрон-разведчик срисует. Решат, что кто-то важный приехал.

Мы запрыгнули назад в машину и долго петляли по окрестным деревням, пока не заехали на какой-то полуразрушенный хутор. В одиноко стоящей, покосившейся хате Астроном развернул целый штаб предстоящей операции, с картами, на которых была нанесена оперативная обстановка. Тут он в подробностях изложил свой замысел. Я в очередной раз убедился в правоте тех, кто за его спиной говорит, что «Никита Сергеевич в работе с картой чувствует себя, как рыба в воде». Он говорил много, но по делу, при этом на каждую фразу у него были определенные отметки, которые он показывал указкой. Даже мне, человеку далекому от оперативного искусства, становилась понятна вся картина предстоящих действий войск.

Затем мы выехали на первый найденный схрон, оставленный для ДРГ отступающими боевиками. Там все по классике: автоматы, гранатометы, взрывчатка, гранаты и цинки с патронами. Очевидно, что подобных тайников вэсэушники наоставляли великое множество, ибо надеялись попытаться отбить утраченные территории.

Астроном явно хотел произвести впечатление выполненной работой (которая и в правду впечатляла), и мы поехали в ближайший освобожденный город, в котором также предстояло поработать. Его подразделение уже провело здесь первую рекогносцировку, разведчики знали места, где и что тут раньше находилось у противника.

Выпрыгнув из машины, я украдкой снимал виды этого города-призрака. Больше всего меня впечатлила потрепанная боями многоэтажка, у которой обрушилась одна из стен, оголив содержимое квартир. Я смотрел сквозь объектив, словно на кукольный домик. Там виднелась бытовая техника и мебель. Вот на кухне на краю повисли холодильник и обеденный стол, на котором даже осталась какая-то посуда. На противоположной стене мне удалось рассмотреть картину «Утро в сосновом бору». Разглядывая содержимое обезлюдевших квартир, я увидел детскую комнату, где на детской кроватке остались брошенные плюшевые звери, что сразу же вызывало ощущение глубокой тоски. Смогут ли сюда вернуться прежние жители? Я смог остановить поток грустных размышлений воспоминанием того, каким пару лет назад был Мариуполь и каким он стал сейчас. Люди обязательно вернутся и сюда, надо только подождать.

Я смотрел на потрепанную боями многоэтажку сквозь объектив, словно на кукольный домик. Там виднелась бытовая техника и мебель. На кухне на краю повисли холодильник и обеденный стол, на котором даже осталась какая-то посуда.

Дальше мое внимание привлек бюст поэта Тараса Шевченко. Кругом была разруха и запустение, а памятник сохранился, и никто из наших его даже пальцем не тронул. Хотя чему удивляться? Я привез с собой на СВО письма, которые собирали нижегородцы в библиотеке его имени, а еще в нашем городе есть табличка на доме, в котором он провел одну из зим своей жизни. Украинские националисты давно бы все посрывали и уничтожили, как они сделали это с памятниками Пушкину и Лермонтову.

Рядом кто-то закашлял, явно привлекая к себе внимание. Это был Никита Сергеевич.

– Ты явно не отстанешь? – спросил он.

– Конечно же нет. Но сегодня мы пересеклись совершенно случайно, – улыбнулся я.

– Что ж, заезжайте на следующей неделе, может быть поговорим.

Пожав друг другу руки, все разбежались по своим машинам.

– Сменится Никита Сергеевич, у кого будешь черпать свои репортажи? Он, конечно, умеет найти «изюминку», – на обратной дороге со мной заговорил командир.

– Хочется показывать работу тех, кто действительно старается внести свою лепту в общее дело, кто горит на службе, а не отбывает номер. В этом вижу для себя цель, – признался я.

Мы приехали в пункт временной дислокации подразделения, которым командовал Астроном. У входа в штаб я встретил офицеров, бегущих в бронежилетах и шлемах в неизвестном направлении.

Я замер в недоумении, глядя им вслед. В этот момент откуда-то из кустов вынырнул Никита Сергеевич.

– Это связисты. Тренируются. Будут знать, как косячить во время видеоконференции, – ухмыльнулся он.

– Да, о ваших методах воспитания личного состава ходят легенды, – засмеялся я.

– Напрасно. Все в рамках общевойскового устава ВС РФ. Дисциплина достигается методом убеждения, – парировал полковник. – Пошли отобедаем.

В самодельной беседке нас ждал накрытый стол с осетинскими пирогами и окрошкой на кефире. В эту жару лучшего угощения нельзя было придумать.

– Это было в самом начале спецоперации… – внезапно начал Никита Сергеевич.

– Подождите, я хоть блокнот достану, – затараторил я.

– Не надо ничего записывать. Ты ешь, а я буду рассказывать, – перебил он.

Я не стал спорить и вместо ручки взял ложку.

Астроном командовал полком одной из бригад Росгвардии. Их подразделение заходило на том направлении, где подавляющее число населения придерживалось пророссийских взглядов. Это потом подтвердил проведенный референдум о вхождении в состав Российской Федерации. В первые же дни СВО никто об этом еще не задумывался, военным предстояло выполнить поставленную боевую задачу. Каков был замысел, оставим разбираться историкам, которые вряд ли скоро получат доступ к секретным архивам.

Подразделение двигалось в определенную точку, известную лишь командирам. Получилось так, что росгвардейцы беспрепятственно продвинулись на огромное расстояние. Вместе с ними двигались и некоторые части Минобороны, но уж так сложилось, что именно полк Никиты Сергеевича оказался на передовой.

– Первое сопротивление мы встретили, пройдя районный центр, где нам на броню местные жители бросали не коктейли Молотова, а цветы. А дальше на одной из развилок передовая группа повстречала украинский БТР, который открыл по нашим огонь из пулемета. Благо все прошло мимо, никого не зацепило. Ребята сожгли вражескую машину двумя выстрелами из гранатомета. Хлопцы выпрыгнули из горящей брони и дали деру в ближайший лес. Догонять их никто не стал. Мы ведь ехали принуждать их к миру. Поэтому следующим нашим шагом было – обезвредить ближайшую воинскую часть ВСУ. Как сейчас помню, ближайшая деревня называлась Мирное. Только она оказалась ни фига не мирная. Здесь у нас появились первые «трехсотые»[19]. В воинской части противник по периметру закопал три танка, так что ни с одной стороны не подступиться. Мы три дня засылали к ним парламентеров, предлагая сдаться. Те отвечали огнем из пулеметов. Что ж, мы люди терпеливые, но любому терпению приходит конец. Особенно когда они подстрелили одного из наших переговорщиков. Не буду раскрывать все секреты военной тактики. Скажу, что два зарытых танка мы сожгли с экипажами внутри. Третий решили брать живыми, было интересно, почему они так упорствовали и не сдавались. Зашли к ним с тыла, завалили их амбразуры, сверху кинули пару гранат, чтобы оглушить. У меня один боец подобрался к люку, а он заварен. Как так? Сам уже подбежал. Смотрю и правда, следы сварки. Ну вскрыли его, как консервную банку. Внутри оказались три срочника, смотрят на нас безумными глазами. Вонь стоит страшная. Они там прямо и испражнялись, не имея выхода наружу. Говорю им: «Вы дебилы, зачем стреляли? Вас тут на смерть оставили, а вы еще сопротивлялись!» Мычат что-то невнятное. Мол, им сказали, что мы их расстреляем, если они сдадутся в плен. «Вон, сходи в соседний танк, посмотри, что стало с вашими упертыми товарищами», – ору ему. Сам сильно сожалел, что мы и предположить не могли, что хохол до такой дикости додумается. Пацанов замуровали в танке. Изверги! Отдали мы их спецслужбам, небось до сих пор где-то в наших колониях живут. Если уж их тогда на смерть оставили, то из плена вряд ли захотели забрать. Такое вот скотское отношение к людям.

Мое внимание привлек бюст поэта Тараса Шевченко. Кругом была разруха и запустение, а памятник сохранился, и никто из наших его даже пальцем не тронул.

Никита Сергеевич заметно разнервничался и закурил. Это был первый раз, когда я увидел его с сигаретой. Поймав мой взгляд, он добавил:

– Я как раз там впервые закурил… В воинской части оказалась гора имущества и оружия, которое противник не успел вывезти. Поэтому и оставили смертников охранять это все. Вероятно, они собирались сюда вернуться. Может быть, у них бы это и получилось, если бы мы не стали развивать движение вперед, – продолжил свой рассказ Астроном.

Росгвардейцы дошли до позиций, которые наши лишь только в 2025 году освободили от неприятеля. Передовая разведка сообщила, что враг двигается в боевых порядках прямо навстречу нашему полку. Будь командиром кто-то другой, возможно бы сдрейфил, но не Никита Сергеевич. Он приказал окапываться. Все было отстроено по военной науке. Блиндажи, канониры, перекрытые щели. Осталось завести туда артиллерийский дивизион. Астроном с начальником артиллерии с позывным Патрон находились на оборудованном КНП[20], когда раздались взрывы. В это время с пригорка в долину к только что отстроенным укреплениям спускались «Уралы» – тягачи с противотанковыми пушками. Откуда-то из глубины территории, подконтрольной врагу, по ним ударила артиллерия.

– Я гляжу, а у Патрона лицо сковало микроинсультом. На его глазах уничтожают его «детище», дивизион, который он лично формировал. На пригорке полыхал один из «Уралов», из кузова которого выпрыгнул горящий человек. Патрон нацепил шлем, схватил автомат и сам побежал вытаскивать своих. Я же запросил связь с вышестоящим командованием. «Ребята, держитесь до подхода основных сил. Одна надежда на вас…» – этот ответ я и так знал, рассчитывать пока нам было не на кого. Тем днем мы потеряли сразу пять человек. Каждого я знал лично. – Астроном заметно помрачнел, было видно, что ему тяжело вспоминать те страшные события.

Несмотря на потрясение от внезапного удара, Патрон сумел собрать своих артиллеристов. Казалось, что после такого обстрела никто не вернется в строй. Но офицер нашел слова, чтобы пацаны пошли драться за тех, кто только что погиб на их глазах. Враг не ожидал, что дивизион даст о себе знать, полагая, что все пушки уничтожены. Как бы не так! Под покровом ночи Патрон с ребятами загнали на позиции три пушки.

Астроном собрал всех офицеров и обрисовал им свой замысел. Правый фланг был прикрыт артиллеристами, на левый же фланг пушек не хватило. Туда было решено отправить отделение, которое накануне сожгло вражеский бронетранспортер.

– Нужно, чтобы по центру расположился арткорректировщик. От какого подразделения будем искать добровольца? – спросил Астроном.

– Не надо никого искать. Я сам пойду, – неожиданно произнес заместитель Никиты Сергеевича, майор с позывным Сова.

Командир хотел было возразить, но прочитал в глазах офицера твердую решимость, которую вряд ли смогли бы поколебать какие-либо отговоры.

Сражение началось утром. Хохол приступил к артподготовке, которая, однако, не дала никакого результата. Одна из мин разорвалась около КНП, контузив часть офицеров, пострадал и сам Астроном. Он очнулся весь в земле на дне укрытия. Из-под шлема сочилась кровь. К нему подскочил медик, но тот лишь отмахнулся: «Царапина».

Далее на росгвардейские позиции двинулась бронетехника противника, а за ней пехота ВСУ. Словно немцы на Чудском озере, боевики шли «свиньей».

Первая же БМП вспыхнула яркой вспышкой. Это заработали пушки Патрона. У экипажа бронемашины не было шансов, в борт ударили сразу два зажигательных снаряда. Такая эффектная ответка посеяла панику у наступающего врага. Водитель второй БМП сдрейфил и стал уводить машину в сторону, оголив шедших за ним пехотинцев. Из нашего окопа заработал пулемет, заставивший боевиков вжаться в землю. Половина из них больше не встала. Удирающую бэху настиг еще один зажигательный снаряд. Экипаж, объятый пламенем, выскочил наружу, но никто из них не смог совладать с огненной стихией и возле бронемашины осталось догорать несколько тел. Артиллеристы кровожадно ликовали, лишь отчасти утолив свою жажду мести за братишек.

Хуже дело обстояло на левом фланге. Отряд внештатных противотанкистов сумел сбить гусеницу с одной БМП, но вторая прорвалась к окопу и, прежде чем вспыхнуть от выстрела из РПГ[21], высадила десант. В окопе завязалась рукопашная.

– Самая большая глупость – это недооценивать противника. У них тоже были духовитые ребята, которые умели воевать. Кроме того, мы уже успели познать их беспринципность, при которой они не жалеют ни своих, ни чужих. Так и тут получилось. Наши двух боевиков скрутили, в плен взяли. Но хохлы ударили минометом, убив своих и зацепив нашего командира отделения. Услышав, что он «трехсотый» я сам побежал на позицию. Не успел. Он почти сразу скончался. – Астроном снова закурил и замолчал.

Я даже испугался, что продолжения не будет. Но вот он раздавил бычок и набрал в легкие воздуха.

– В эфире я постоянно слышал голос Совы, «нычка» которого была спереди всех позиций, в замаскированном окопе. Он успешно корректировал огонь наших минометов, которые отсекли от бронетехники всю пехоту. Но вдруг по рации послышалось: «106-й, это Сова, вызываю огонь на себя!» В тот момент микроинсульт испытал я сам. Выхватив рацию у связиста, я заорал: «Сова, это Астроном, повтори!» – «Это Сова, вызываю огонь на себя!» – майор орал в рацию, перекрикивая шум приближающихся моторов вражеских броневиков, – продолжал свой нелегкий рассказ офицер.

Командир посмотрел в бинокль и увидел, что к окопу подошел танк и БМП. Первый развернул дуло и выстрелил в сторону, где за канонирами скрывался остаток артдивизиона. Никита Сергеич сполз обратно в окоп КНП и одними глазами кивнул радисту. «Сова, это 106-й, приготовься!»

Минометы ударили по бронетехнике. Передовая содрогнулась от взрывов. Танк и БМП потеряли гусеницы и были обездвижены. Их экипаж попытался спастись бегством. По ним стреляли из всего что было: стрелкотни и минометов. Выжил ли из них кто-то, Астронома уже не интересовало. Он бежал к окопу, в котором находился Сова. На полпути он услышал его голос по рации: «Цель поражена. Пехота отступает. Прими координаты…»

«Живой!» – радости полковника не было предела. Сова получил контузию и перелом ключицы, но благодаря ему наступление противника захлебнулось. В поле остались догорать шесть единиц техники. Трупы боевиков тогда никто считать не стал, но это был далеко не один десяток.

– Вместе с бойцами артдивизиона мы потеряли восемь человек. Мне кто-то даже сказал, что это мало для той заварушки, что мы пережили. Думал, убью этого говоруна. Восемь моих ребят, за которых я был в ответе… – Никита Сергеевич отвернулся.

Я понял, что рассказ закончен, и поспешил оставить полковника одного.

Уже когда я садился в машину, Астроном догнал меня.

– Знаешь, мы потом эти позиции передали подошедшим силам. Нас оттуда вывели. Потом часть этой территории была потеряна в ходе хохляцкого контрнаступления. Но я тебе точно скажу, что если бы не мои пацаны, враг бы прорвался к нашему ближайшему городу и, возможно, ситуация бы развивалась совсем по-другому. Они настоящие герои. И мне здесь больше нечего добавить, – сказал полковник. На прощание мы обнялись.

P. S. После нашего разговора я долго не решался написать об этом. Но в очередной раз услышав знакомые названия населенных пунктов, которые вновь освободили наши войска, я решил, что мы должны помнить тех, кто туда зашел первым и не дал врагу нас с ходу выбить, лишив возможности провести референдум в будущем регионе России.

Донецкие степи, рассеченные редкими лесополками. Здесь на окраине шахтерского края расположились десятки деревень, обитатели которых когда-то жили сельским хозяйством да работой на шахтах ближайшего городка – Угледара. Все населенные пункты здесь с простыми русскими названиями – Васильевка, Егоровка, Павловка, Никольское, Кирилловка. Те, кто прошел дорогами СВО или хотя бы внимательно следил за боями за эти населенные пункты, может вспомнить, сколько раз и какое село переходило из рук в руки. В прошлом году это место было полностью освобождено от украинских националистов и постепенно превращается в тыловую зону спецоперации. До сих пор сюда периодически пытаются долететь вражеские дроны, но, пожалуй, все самое худшее уже позади…

Впервые я увидел Свято-Успенский Николо-Васильевский монастырь, когда ехал с подразделением спецназа Росгвардии на очередное разведывательно-поисковое мероприятие.

Мы довольно долго петляли между полуразрушенными деревнями. Я всматривался в окрестности через мутное бронестекло нашего «Тигра». В какой-то момент вдали за лесополкой появилось видение – белоснежный храм с золотыми куполами словно парил над всем этим мраком. Привыкнув верить своим глазам, я сразу же откинул версию с галлюцинацией или миражом. Похожий собор я уже где-то видел. И вроде даже в московском Кремле. Но откуда в этой глуши столь величественное сооружение?

В какой-то момент вдали за лесополкой появилось видение – белоснежный храм с золотыми куполами словно парил над всем этим мраком.

Мы подъехали ближе, и на куполах стали различимы черные зияющие дыры, «подаренные» украинскими артиллеристами. Вероятно, те пытались сбить кресты, какого-то практического или военного значения этот объект точно не имел. Чисто бесовский поступок, который не поддается никакому оправданию.

Когда мы въехали в само село Никольское, стало понятно, что это не отдельно стоящая церковь, а огромный православный монастырь. Величественная обитель, даже будучи изуродованной войной, впечатляла своей харизмой. Позолоченные кресты на центральном храме по-прежнему блестят на солнце. Смотря на них, невольно жмуришься. Почему-то вспомнилась проповедь одного из военных священников, который посещал нас. Он рассказывал про Преображение Господне и гору Фавор, про свет и благодать, которые ощутили ученики Христа. Не знаю, удалось нам испытать хоть сотую или тысячную долю той благодати, но при взгляде на обитель, в душе появилось какое-то умиротворение, которое трудно передать словами. И это было удивительно, особенно на фоне той разрухи, которая здесь кругом: сожженные дотла деревенские дома и разрушенные монастырские кельи. Ранее я видел пострадавшие от войны церкви, и это всегда вызывало боль и тоску. Тут же, при всей потрепанности, сохранилось ощущение жизни и торжества православия.

Где-то через две недели мы приехали сюда снова, на этот раз не мимоходом, а целенаправленно. Узнав о бедственном положении обители, наше командование решило оказать посильную помощь. Как мне удалось выяснить, наш руководитель в очередной раз лично поехал поддержать ребят, выполняющих задачи в самых напряженных местах. Он также был впечатлен красотой храма и удивился, узнав, что, несмотря на целенаправленные обстрелы ВСУ, в обители все это время оставались жить монахи и продолжали молиться во славу Божию.

Лето стояло жаркое, вся Донецкая Народная Республика изнывала от засухи и перебоев с водоснабжением. В монастыре же единственным источником воды был колодец, который уже к полудню исчерпывался страждущими из соседних деревень. Поэтому мы ехали в обитель в «буханке» до отказа забитой склейками с водой и коробками с разной снедью. Сопровождать груз вместе со мной поехали «самые православные офицеры» нашей команды – замполиты Нарт и Дербент.

– Ты разве не в курсе, у кого хранятся ключи от Храма Гроба Господня? – парировал Нарт, когда кто-то из коллег решил пошутить, что в монастырь поехали военнослужащие, исповедующие ислам[22].

Смех смехом, а именно Нарт, что в командировке, что в мирной жизни отвечает за взаимодействие с религиозными конфессиями, и так уж сложилось, что с православной церковью ему удалось выстроить действительно крепкие связи, и он с воодушевлением воспринял идею о поддержке обители.

И вот мы собираем кочки на грунтовой дороге, ведущей к селу Никольское. По пути мы проезжаем кладбище подбитой техники, которую, вероятно, сюда стащили с передовой. Интересно, что накануне здесь было много зарубежных броневиков, всякие там М113 и «Хамви», но их почти сразу растащили. Слишком много желающих приспособить битые трофейные броневики стран НАТО куда-нибудь в музей. Поэтому сегодня здесь были лишь старые советские танки и «шишига», чью принадлежность установить было довольно сложно. Такого на вооружении хватает у обеих сторон.

У монастырской стены расположился полуразрушенный мемориал погибшим в годы Великой Отечественной войны. Он, как и обитель, пострадал от обстрелов ВСУ. Украинские националисты обстреливали все так ненавистное ими: нашу веру, нашу память. Все наше родное.

Мемориал в память о погибших в годы великой отечественной войны был фактически уничтожен ударами ВСУ, по табличкам с именами героев пошли трещины, устоял лишь православный крест, установленный здесь монахами.

У скульптуры солдата взрывом оторвало голову, по табличкам с именами героев прошли трещины, устоял лишь православный крест, установленный здесь монахами. Но и на нем виднелись царапины и сколы от многочисленных взрывов в окрестности.

– Время придет, и этот мемориал восстановим, – выразил уверенность Нарт.

Мы остановились здесь почтить память наших предков, сражавшихся в этих местах 80 лет назад. К слову сказать, он сохранился лишь благодаря насельникам монастыря, которые продолжают за ним ухаживать.

В обители мы разгрузили коробки и склейки с водой и уже собирались возвращаться, но нас остановили жители монастыря. Во-первых, они захотели рассказать историю этого святого места. Во-вторых, по сложившейся традиции, гостей отсюда никогда не отпускают, не покормив.

Но прежде чем услышать об обители, мы подошли к часовне, где упокоился ее основатель… схиархимандрит Зосима. Услышав это имя, я был потрясен. Ведь достаточно давно в светских СМИ писали об его пророчестве. Почив в 2002 году, он накануне оставил завещание своим духовным чадам. Его слова многократно цитировали ведущие издания нашей страны, как в начале спецоперации, так и в 2014 году, когда киевский режим начал убивать русскоязычное население Донбасса.

«Строго держитесь Русской Православной Церкви и Святейшего Патриарха Московского и всея Руси. В случае отхода Украины от Москвы, какая бы ни была автокефалия, – беззаконная или «законная», – автоматически прерывается связь с митрополитом Киевским. Из существующих монастырей тогда образовать Дом Милосердия, который будет выполнять святые законы милосердия – служение людям до их погребения, и эту заповедь обители должны выполнять вечно», – завещал старец.

Это наставление братья и сестры монастыря соблюдали и в дни самых ожесточенных боев, давая прибежище и защиту жителям окрестных деревень, соблюдают и сейчас. В обители любого путника всегда накормят и дадут переночевать.

Батюшка Зосима помимо прочего предсказывал предстоящие сложные времена. Сами насельники монастыря признаются, что думали, речь идет о событиях 2014 года, но то было только начало.

Мы помолились у могилы схиархимандрита Зосимы, после чего сопровождающий нас монах рассказал, что перед кончиной батюшка велел похоронить его на четырехметровой глубине. На резонный вопрос «зачем?» он ответил: «Чтобы бандеровцы не выкопали». Сейчас это не звучит дико, особенно в свете тех злодеяний, которые совершают представители фашистского киевского режима. Нацисты воюют не только с живыми, но и с мертвыми. Это и осквернение могил и памятников. Кроме того, есть информация, что из Киево-Печерской лавры мощи святых перенесены неизвестно куда. Что это, как не натуральное богоборчество?

Снаряды ВСУ пробили в своде храма несколько дыр, но он устоял.

Далее мы шагаем по территории обители, которая объединила сразу два монастыря: мужской и женский. Раньше здесь было несколько сотен насельников, сейчас осталось порядка пятидесяти. Многие из пожилых не пережили обстрелы ВСУ. На монастырском кладбище несколько свежих могил, датируемых 2022 годом.

В то время, когда на фронте разворачивались ожесточенные бои за шахтерский город Угледар, всего в нескольких километрах шла духовная битва. Свято-Успенский Николо-Васильевский монастырь был и остается на передовой борьбы добра и зла, насельники обители, несмотря на ожесточенные обстрелы украинской артиллерии, денно и нощно молились о победе русского воинства, а бесовский кровавый режим Зеленского, словно чувствуя это, наносил по ним удар за ударом.

В годы Великой Отечественной войны у немецкого летчика не поднялась рука сбросить бомбы на деревянный монастырь на острове Кижи, а вот у современных неонацистов не осталось ничего святого, и они стреляли сюда целенаправленно. Оператор разведывательного дрона, корректировавший огонь, мог своими глазами видеть, как снаряд разбил позолоченный купол Свято-Успенского собора, затем еще несколько боеприпасов пробили его белоснежную стену. Вопреки надеждам врагов, он выстоял. Свидетели обстрелов называют чудом то, что огромное число снарядов и мин не разорвалось. Вот отработала РСЗО и весь двор остался усеян хвостами от смертоносных боеприпасов. Один снаряд вонзился в дерево и торчит в нем по сей день. Сейчас его уже разминировали саперы, но монахи попросили оставить болванку от боеприпаса, как напоминание о тех драматических событиях.

Обитель выстояла, но полностью оказался разрушен древний храм в честь святителя Василия Великого. От очередного прилета обрушились купола и крыша. Пострадал и первый храм обители, построенный в 1910 году, в честь святителя Николая Чудотворца. Сейчас все они требуют восстановления и реставрации.

Сгорели кельи, мастерские и дом милосердия монастыря, в котором, по завещанию настоятеля, нашли приют многие пожилые люди.

Одна из монахинь рассказывает, что, несмотря на все беды, они совсем не ропщут. Оно и понятно, ведь о предстоящих испытаниях предупреждал батюшка Зосима. Когда в 2014 году киевский режим устроил карательную операцию на Донбассе, село Никольское и райцентр в Волновахе оказались под оккупацией ВСУ и украинских националистических формирований. Все это время вплоть до СВО обитатели монастыря подвергались усиленным репрессиям, хотя и до этого местные власти совсем не жаловали этот центр православия. Для поставленных сюда Киевом гауляйтеров он был как кость в горле.

Насельники монастыря вспоминают, как на каждый День Победы 9 мая украинские спецслужбы засылали своих соглядатаев, которые потом писали кляузы на священников и жителей окрестных сел, посмевших прийти на праздничный митинг. Особое раздражение у сатанистов из СБУ вызывало исполнение марша «Прощание славянки», написанного капельмейстером Василием Агапкиным[23] еще до октябрьской революции.

«Встань за веру, русская земля» – эта строчка едва не стоила настоятелю монастыря свободы. Были допросы, запугивания, но верующие не дрогнули. Они ждали освобождения.

– Трудно передать словами, какое было ликование, когда мы узнали о начале спецоперации. Хотя все и понимали, что впереди трудные испытания, о которых нам говорил батюшка, – вспоминает одна из монахинь.

Росгвардейцы привезли в монастырь воду и другую гуманитарную помощь.

Основная масса жителей обители – пожилые люди, и когда в Никольское пришли российские войска, то, конечно же, было принято решение об их скорейшей эвакуации. Наивные бабушки звонили своим родным, рассказывали им, что вот-вот они окажутся в безопасности[24]. Кто-то даже озвучил по телефону (который, очевидно, прослушивался противником) назначенное время, когда их начнут вывозить. Этим воспользовались украинские националисты и в намеченный час ударили реактивной артиллерией по площади возле входа в церковь. Именно это место предназначалось для сбора и оттуда должны были забрать пожилых жителей монастыря.

Можно считать, что всех спасло «русское авось», монахини же уверены, что это был Божий промысел. Машины не приехали в намеченный час, где-то задержались в пути. В условное время на месте оказался лишь офицер, который руководил эвакуацией. Вместе с руководством монастыря он стоял на крыльце храма, когда в небе послышался свист. Чудом им удалось буквально скатиться по лестнице, ведущей в подземелье собора.

– Я тогда подумала, что эвакуация откладывается, но едва прекратился обстрел, офицер связался со своими, и в монастырь въехали военные «Уралы». Солдаты прямо на руках заносили стариков в машины. В считаные минуты все были готовы к отбытию, а мы в это время лишь молились, чтобы ВСУ не поняли, что им не удалось сорвать спасение людей. Каждую минуту мы ждали новых прилетов, но транспорт благополучно покинул Никольское и вывез всех в безопасное место, – рассказала нам свидетельница тех страшных событий.

Примечательно, что, увидев потом в интернете видео, как российские войска благополучно эвакуируют жителей монастыря, сотрудники украинского ЦИПСО не придумали ничего лучше, как преподнести случившееся операцией… ВСУ. Они взяли сюжет с наших телеканалов, провели небольшой видеомонтаж, благодаря которому исчезли любые опознавательные знаки с машин и военнослужащих, а после крутили все это в своих телемарафонах. Украинские обыватели охотно верили в эту ложь и даже родственники спасенных бабушек очень удивлялись, когда те говорили им, что спасла их Россия, а киевский режим, напротив, пытался их убить и разрушает православную святыню.

В обители добровольно осталось несколько десятков монахов и преданных трудников. Они продолжали молиться под непрекращающимися обстрелами. Мимо уходили на штурм Угледара подразделение за подразделением. Многие из тех бойцов приняли крещение в этом монастыре, буквально за несколько часов до ожесточенного боя… для кого-то он стал последним.

Монахи рассказывают, что уже когда все закончилось, к ним пришел один из бойцов из региона, в котором традиционно исповедуют другую религию. Он рассказал, что его отряд попал под страшный обстрел, вокруг начался сущий ад. Найдя себе укрытие в каком-то разбитом здании, он обратил свой взор в сторону и увидел, как сквозь дым и огонь светятся золотые купола православного храма.

– Я начал молиться вашему Богу и даже пообещал, что приму крещение, если мы сумеем прорваться. Теперь я пришел сдержать свое обещание, – сказал он на пороге церкви.

Его покрестили именем Иоанн. Боец вернулся домой, и у него родился ребенок, которого также покрестили. Это чудесное спасение и не менее чудесное обретение веры.

Храм Святителя Василия великого оказался практически целиком уничтожен, рухнули купола и крыша.

Обедом в обители нас накормил трудник по имени Сергей, которого здесь многие зовут Афоней. Как у него появилось второе имя, нам рассказала монахиня Зосима, которая пришла в обитель еще при батюшке и, вероятно, в честь него получила свое имя. И она, и Сергей духовные чада схиархимандрита Зосимы. То есть даже после его кончины они продолжают жить и трудиться во славу Божию и трепетно исполняют завещание батюшки. Вместе с ним Сергей ездил на святую гору Афон и потом долго рассказывал об этом всем окружающим.

– «Вот мы с батюшкой на Афоне…» – этими словами он всегда начинал свои повествования, поэтому кто-то в шутку и назвал его Афоней, да так это прозвище за ним и закрепилось, – вспоминает монахиня Зосима.

Вообще, когда я его увидел впервые, то подумал, что это священник, монах. Седая борода, черная шапка, какая-то темная тужурка. Выделял его среди прочих насельников чрезвычайно живой взгляд. В миру про таких говорят «холерик», приписывая особый характер, связанный с непоседливостью и чрезмерной активностью. Удивительным образом он угадал, что мой напарник не носит крест, и тут же вручил ему нательный крестик. Мне кажется, что он бы и на Нарта и Дербента смог его надеть, настолько он был убедителен. Но понятно, что речь шла лишь о крещеных.

«Смотри, Рамазан, еще пару раз сюда приедем, он и тебя покрестит», – подтрунивал я над Дербентом. Вообще, хочу отметить такую важную, на мой взгляд, деталь. Среди военных разных религий я никогда не видел никаких противоречий или конфликтов на почве вопросов веры. Даже товарищеские шутки на эту тему вызывали исключительно улыбки. И когда в подразделение приезжал православный батюшка и кропил святой водой строй, мусульмане не разбегались в стороны, а с почтением воспринимали этот обряд. И никого никогда не коробило, если кто-то видел, как сослуживец молится или делает намаз.

Афоня усадил нас всех за стол в подземелье монастыря. Перед едой все прочитали молитву и принялись трапезничать. Честно скажу, испытал некую неловкость. Настолько от души нас кормили. И первое, и второе, и какие-то пироги.

– Мы не настолько большой груз привезли, чтобы нас потчевали как королей, – не совсем уместно ляпнул я.

– Самое важное, что вы нас навестили. Мы рады всем гостям, – признался один из насельников обители.

Под конец трапезы неуемный Сергей убежал по своим важным делам. И одна из монахинь рассказала, что, несмотря на то, что Афоня живет здесь очень давно, он не принимает постриг, как его родители, которые когда-то служили в этой обители. Но что интересно, так сложилось, что у него огромное число крестников. Сам Афоня об этом не рассказывает, но монахини знают, что их не один десяток, а может даже и не одна сотня. Все дело в том, что с начала СВО, как я уже упомянул ранее, монастырь нередко посещали военнослужащие, которые перед предстоящим боем хотели принять крещение. Не всегда на месте был священнослужитель, а ждать его, понятное дело, было некогда. В православной церкви предусмотрен обряд, когда любой мирянин может покрестить другого человека. Такая важная миссия по промыслу Божьему снова и снова выпадала на Сергея. Самое грустное в этой истории, что далеко не все его крестники вернулись назад.

Узнав об этом, сразу стало понятно, почему он всегда с собой носит много нательных крестиков.

Военное духовенство и росгвардейцы привезли в монастырь икону святителя Николая Чудотворца.

Возвращаясь назад, я долго размышлял о том, каково Сергею было провожать бойцов, находящихся на волоске от гибели. С другой стороны, он, как истинно верующий, наверняка понимал, что теперь те идут с Богом и в случае кончины наследуют Царствие Небесное. Атеисты, наверное, хмыкнут, но факт в том, что эта война привела к вере тысячи тех, кто об этом никогда не задумывался.

Крайний раз мы приехали в Свято-Успенский Николо-Васильевский монастырь уже осенью. Минувшее лето на Донбассе выдалось аномально засушливым, но именно этим ранним утром в Волновахском районе начался дождь, тучи окутали небо.

– Это хорошо, так как вероятность прилета дронов снижается до нуля, – верно подметил боец с позывным Танк, когда росгвардейская «буханка» заехала в зону, куда могут прилететь вражеские «птички».

Мы снова долго петляем среди полуразрушенных деревень и разбитой техники и благополучно прибываем в обитель.

В этот раз в монастырь собрались не только росгвардейцы, но и военное духовенство. Протоиерей Святослав Чурканов возглавил группу из четырех клириков Московской и Нижегородской епархий. Они привезли сюда икону святителя Николая Чудотворца, которая предназначена для старинного Никольского храма. В ответ монахини подарили священникам фотографию схиархимандрита Зосимы.

Снова поглядев на разрушенные кельи и изуродованные храмы, поймал себя на мысли, что обители нужна не только гуманитарная помощь, а рабочие руки, чтобы разобрать завалы и в перспективе начать восстанавливать уничтоженные украинскими националистами здания.

Мы с товарищами и военными священниками по традиции молимся возле могилы батюшки и прощаемся с насельниками монастыря. Уже садясь в «буханку», увидел, как сюда приехал отряд молодежной организации. Вчерашние дети – мальчишки и девчонки разгружали лопаты и грабли. «Вот и рабочие руки пожаловали, – воодушевился я. – А все говорят, что у нас молодежь плохая, ни на что не годная. Видимо, ошибаются…»

Обитель выстояла, как и предсказывал батюшка Зосима. Ее жители сохранили самое главное – веру. А значит, все остальное приложится. Уверен, что скоро начнется восстановление монастыря. Вокруг святыни Донбасса будут возрождаться и окрестные села. Иначе быть не может. Нужно в это верить и помогать кто чем может.

P. S. Уже вернувшись домой, я продолжаю следить за тем, что пишут в СМИ об этом монастыре. Крайняя новость, которую увидел, о том, что туда приезжал губернатор Ямала Дмитрий Артюхов, он помогает восстанавливать Волновахский район. Артюхов пообещал, что регион возьмет на себя восстановление старинного храма Василия Великого, разрушенного ВСУ. Дай Бог!

Несколько лет назад мне помог ответить на вопрос «как собраться на войну?» заслуженный уже к тому времени офицер спецназа Росгвардии, будущий Герой России, будущий генерал. Конечно же, я не задавал ему в лоб такой наивный, но пафосный вопрос. Сформулировал немного скромнее: «Товарищ полковник, подскажите, что взять с собой в командировку? Еду в первый раз…» Будучи полным дилетантом, я обежал всех знакомых офицеров, которые когда-либо выполняли боевые задачи. Советов поступило великое множество, от них голова шла кругом. «Возьми нормальный «плитник»[25], ремень к автомату, разгрузку удобную», – говорили одни, обращая внимание на сугубо профессиональные вопросы. «Колбасы копченой возьми, жрать вначале страшно охота. Средства от комаров, аптечку свою собственную собери, таблеток всяких от головы и живота…» – другие сосредотачивались лишь на бытовых моментах.

С такой вот кашей в голове я оказался на пороге у офицера спецназа. Человек, прошедший огонь и воду, прошагавший километры по горам и предгорьям Северного Кавказа, мог запросто посмеяться над моей просьбой, но он ответил довольно серьезно.

– Пока сам не съездишь в командировку, не поймешь, что тебе было нужно. В следующий раз подготовишься, уже получив определенный опыт. Три вещи тебе в этот раз точно потребуются: нож, фонарик и солнцезащитные очки. Остальное набирай из своих личных потребностей, но всегда держи в уме, что все это тебе, возможно, придется тащить на себе не один километр…

Мы еще долго разговаривали, верней, я слушал, он рассказывал. Офицер говорил о том, что для чего нужен водонепроницаемый чехол на рюкзак, поймешь, лишь когда он у тебя вымокнет насквозь вместе со всем содержимым. И про то, как опасно неудобное нижнее белье при походе в горах.

Вообще, это был не первый наш разговор, поэтому я и дерзнул подойти за советом. Ведь был момент еще до спецоперации, когда мы обсуждали с ним волжские города, и тогда я делился некими познаниями в этой сфере. Офицер, прошедший многое, поделился своими планами и мечтами, которые он обязательно реализует на пенсии. Это не мой секрет, но я нередко вспоминаю эту беседу, как пример превратности судьбы, когда люди жертвуют своими задумками ради более важных целей – интересов Родины. Для меня большая честь, что я когда-то служил рядом с таким человеком, при этом вдвойне приятно осознавать, что удалось (по крайней мере, я в это верю) немного узнать о его мотивах. И почему-то мне кажется, что это любовь к своему Отечеству. Так или иначе, но, когда потребовалось, он возглавил новое подразделение в Росгвардии, которое уже сейчас нередко называют легендарным. И вот спустя годы на его плечах большие звезды, а на груди одна, золотая, а также россыпь орденов и медалей. Поэтому я с гордостью могу сказать, что в первую командировку мне помог собраться боевой генерал, настоящий Герой России.

Итак, в первую командировку я уехал с одним лишь баулом, в котором лежали нож и фонарь, а солнцезащитные очки первое время вообще не снимал. То было жаркое лето… Но это была еще не СВО.

Обратно я возвращался спустя более чем полгода. Помимо баула я тащил с собой чемодан, подаренный мне земляком, который служит в ВС РФ. Началась СВО, и его дальняя командировка внезапно стала бессрочной, так как было непонятно, когда его теперь поменяют.

– Я себе новый достану, когда наконец-то домой отправят, – не теряя оптимизма, говорил военнослужащий, который остался уже на третий срок. Интересно, где он сейчас?

В чемодан я запихал свой нажитый за полгода скарб: алюминиевый чайник, маскхалат, местный флаг (сейчас это уже что-то из разряда раритета) и пару пачек чая и кофе. В первую командировку я понял, что крепкий напиток – это то, без чего мне действительно тяжело. Во вторую к нему присоединилась потребность в шоколадных батончиках. «Топливо войны» – так шутит мой друг, боевой офицер из Минобороны. Смех смехом, а в третью поездку я запихал с собой в один из рюкзаков подаренную друзьями коробку шоколадок.

Как и обещал Герой России, то, что нужно с собой, осознал, лишь опираясь на свой личный опыт. Дальше стали понятны и другие полученные советы, например, зачем нужен другой ремень на автомат и в какой сезон потребуются пластинки от комарья. Теперь и меня нередко спрашивают, что взять с собой. И я без пафоса повторяю фразу теперь уже генерала: «Поймешь, когда съездишь».

Спустя годы поймал себя на мысли, что, собираясь туда, мы всегда говорим о каких-то вещах, никто не обсуждает необходимые морально-деловые качества, которые потребуются там. Оно, наверное, и понятно. Только уже там поймешь, есть ли они у тебя или у твоих товарищей.

Часто ловлю себя на мысли, что благодарен Господу за то, что сводит по жизни с людьми, после общения с которыми искренне веришь в торжество добра. Я имел честь общаться с настоящими Героями России, а также с повседневными героями, о подвиге которых мало известно. Для таких людей спасать чужие жизни и служить своей стране – это призвание, а может и крест, который они, не ропща, несут всю свою жизнь.

Сельская местность где-то под Донецком. После полудня здесь малолюдно из-за сильной жары. Мимо деревни проходит трасса, ведущая к столице республики. Свеженький асфальт плавится под палящим солнцем. Редкие машины лишь слегка нарушают тишину этих мест. Но в этот день идиллию деревенской жизни нарушил визг тормозов и лязг покореженного металла. Автомобилист на стареньких «Жигулях» почти лоб в лоб столкнулся с грузовиком. Случайные свидетели ДТП кинулись на помощь, однако водитель легковушки оказался зажат деформированным корпусом машины. Невооруженным глазом было видно множественные травмы, которые получил мужчина, это переломы рук и ног, рваные раны и множество ссадин. Мужчина впал в бессознательное состояние. Кто-то предложил поставить турникет…

По счастливой случайности по этой же дороге двигался бронеавтомобиль спецподразделения Росгвардии, бойцы которого только что выполняли служебно-боевые задачи специальной военной операции. Они получили сигнал, что рядом произошла беда. Не теряя ни секунды, росгвардейцы кинулись на помощь. Оценив обстановку, в дело вступил фельдшер отряда с позывным Док. Медик сразу же остановил неравнодушных граждан, которые накладывали мужчине турникет. Здесь он был не нужен и даже отчасти вреден (неправильная постановка могла привести в дальнейшем к ампутации).

Док установил предварительный диагноз пострадавшего: переломы грудной клетки, руки, ноги, закрытая черепно-мозговая травма и рваная рана руки.

– Измерив давление, я понял, что его состояние критическое, если ему не оказать помощь, то все может закончиться плачевно, – рассказывает Док.

Медик купировал кровотечение, применил препараты, восстанавливающие кровопотерю и обезболивающие. После этого состояние пострадавшего улучшилось, он смог отвечать на задаваемые вопросы. Росгвардеец вместе с сотрудниками МЧС извлекли его из автомобиля и передали прибывшим специалистам бригады скорой помощи. Мужчину госпитализировали в республиканскую больницу. Квалифицированная помощь на месте аварии позволила сохранить ему жизнь.

Сам Док, как истинный герой, себя таковым не считает, называя случившееся «долгом офицера и медика». Однако надо понимать, что это было не рядовое ДТП, где водитель получил царапины и ссадины, – человек был на волоске от гибели. Но росгвардеец провел все медицинские манипуляции хладнокровно и фактически на автомате, как и полагается настоящему профессионалу. Так кто же он? Офицер с позывным Док?

Имени, фамилии и места службы я умышленно не раскрываю. Лишь скажу, что он офицер СОБР и пришел в подразделение спецназа осознанно, когда началась специальная военная операция. Всему этому предшествовала насыщенная событиями служба в армейском спецназе и на станции скорой помощи.

Уже в юном возрасте Док ощутил тягу к медицине. Он хотел помогать людям, спасать человеческие жизни. Поэтому, окончив медицинский колледж, отправился служить в армию, где прошел не одну горячую точку и смог применить полученные знания на практике. Получив этот бесценный опыт, он понял, что должен повышать свою квалификацию. Отслужив положенное, поступил в высшее медицинское заведение, которое вот-вот закончит. Сам стал параллельно работать на станции скорой помощи, дабы сохранить так необходимую для будущего врача практику.

Сам Док, как истинный герой, себя таковым не считает, называя случившееся «долгом офицера и медика».

Четыре года Док помогал спасать человеческие жизни и с гордостью признается, что, к счастью, все его вызовы заканчивались благополучно.

– Ни один из пациентов у меня не погиб, мы всех стабилизировали, довозили до больницы. У нас не принято узнавать дальнейшую судьбу пострадавшего, но я всегда спрашивал, чем закончилась операция. Слава Богу, все они выкарабкались. Может быть, в том числе и благодаря вовремя оказанной нами помощи, – делится Док.

Многие из бывших пациентов находили своего спасителя и благодарили его, а некоторые и по сей день продолжают с ним общаться.

Сам Док рассказывает, что больше всего ему запомнились два случая, когда пострадавшие были на волоске. Первый, когда зимой две девочки катались на ватрушке и врезались в дерево. Когда скорая приехала на место, то фельдшер увидел сидящую на снегу девочку в ссадинах, которая плакала и кричала. Вторая же лежала молча. Доку хватило считаных секунд, чтобы понять, что серьезные травмы получила как раз она. Детей экстренно госпитализировали, попутно оказывая необходимую при таких повреждениях помощь. Действия Дока оказались верными, пациентам сохранили жизнь и здоровье.

Другой случай запомнился росгвардейцу тем, что пострадавший получил обилие различных травм. У мужчины на приусадебном участке загорелась баня. Он залез на ее крышу и пытался самостоятельно потушить пожар. Огонь полыхнул сильней, и горе-пожарный получил серьезные ожоги. Спасаясь от пламени, мужчина прыгнул с высоты и приземлился на штырь ограждения, который его пронзил. Док вспоминает, что пострадавший стойко перенес случившееся, и терпел, пока медики со спасателями освобождали его из западни. Разнообразие травм заставило фельдшера изрядно попотеть при оказании помощи, ошибиться было нельзя. Спасение мужчины прошло благополучно. Он один из тех благодарных пациентов, который периодически звонит медику и благодарит за то, что тот не растерялся в трудную минуту.

На счету Дока не одна спасенная жизнь. Когда началась специальная военная операция, он поступил на службу в спецназ Росгвардии.

– Здесь мои знания и умения оказались востребованы. Вместе со своим подразделением я выполняю служебно-боевые задачи в зоне проведения СВО. Считаю своим долгом помогать людям и защищать свое Отечество, – говорит фельдшер. Росгвардеец продолжает повышать свою квалификацию и заканчивает медицинский вуз. Став врачом, он планирует и дальше продолжать службу в войсках.

Теперь, общаясь с молодежью, я люблю приводить в пример историю Дока, когда человек нашел в жизни свое призвание и делает все, чтобы следовать ему. Такой подход заслуживает только уважения и признания.

Мое детство прошло на Севере в военных гарнизонах, в так называемые лихие 90-е. Еще, наверное, не пришло время для старческого брюзжания и гиперболизированных рассказов о том, как мы в школу ходили пешком в минус 35, потому что КамАЗ сломался. Да-да, мы в школу ездили на военных грузовиках, и они тоже имели свойство замерзать. Сложные были времена, но детство все равно, считаю, было обычным, местами счастливым, со своими радостями и печалями. На наших детских глазах разваливалась былая армия, последний самолет из нашего расформировываемого полка не смог улететь своим ходом. Его, бескрылого, погрузили во чрево грузового «Антея» и отправили в небытие. Участь нашего аэродрома, на котором стояли истребители Су-27, была предрешена, как и еще одного, где были МиГ-31 (те самые носители «Кинжалов», которыми мы сейчас денацифицируем Украину).

Вопреки насаждению западных ценностей и всем невзгодам, которые тогда обрушились на нашу страну, я с детства люблю свое Отечество. Причем на вопрос из песни «С чего начинается Родина?» у меня до сих пор нет внятного ответа. Да и нужно ли его искать? Как сказал один батюшка: «Не нужно мудрствовать лукаво». Тем не менее, сколько живу, столько пытаюсь понять, где же рождается чувство патриотизма? Полученный еще в юном возрасте тезис «Родину нужно защищать» в конечном итоге и привел меня на службу. Если о чем-то пишешь, в это надо верить. Чтобы во что-то верить, это нужно делать самому.

Отчасти такое восприятие жизни в меня заложили родители, пожалуй, что-то почерпнул и из советских книжек про войну. «Горячий снег», «Сотников», «Повесть о настоящем человеке», «Судьба человека» и многие другие. Были произведения, мало известные широкой аудитории, которые не входили в школьную программу, но которые врезались в мою память какой-то своей искренностью и пронзительностью. Например, «Партизаны Заполярья», книга, написанная участником тех событий. Еще тогда меня впечатлили описанные в ней детали быта людей, сражавшихся за Отечество, подробности операций против фашистов, а также описание товарищества и братства армейского коллектива. Сейчас я понимаю, что во многом этот дух сохранился и в современности.

От прочтения таких произведений оставалось ощущение, что лично общаешься с тем, кто сам прошел дорогами войны.

Один раз в школе мне представилась возможность побывать на реальной встрече с ветеранами Великой Отечественной войны. Не помню, как тогда назвали эту беседу, сейчас это принято называть «урок мужества». Это яркое событие, которое я бережно храню в своей памяти. К нам пришли те, кто в годы Великой Отечественной войны служил в подразделении – прародителе нашего истребительного авиаполка (да, того самого, который в начале 2000-х фактически прекратил свое существование). В нем служил сам Герой Советского Союза летчик Алексей Маресьев, прототип главного героя из произведения Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке». К сожалению, по состоянию здоровья он так и не смог приехать в наш поселок. Но с нами встретились его однополчане, среди которых был ведомый Маресьева – летчик Сергей Петров. Он рассказал удивительные детали, которых не было ни в книге, ни в фильме. Мы засыпали ветеранов вопросами. По-детски наивными. Что-то в духе: «На чем вы летали и сколько сбили вражеских самолетов?» Один из дедушек ответил, что не сбил ни одного самолета, потому что он не летчик, а техник, но зато он может рассказать, сколько выпустил исправных машин в бой. Лишь с годами я понял значение его слов – «победу в воздухе куют на земле».

В очередной раз я вспомнил об этой важной для меня встрече, когда общался с молодежью в нижегородском музее СВО. На этот раз мне самому выпала честь проводить урок мужества для современной молодежи. Здесь я испытал радость, что собравшиеся старшеклассники говорили со мной на одной волне. Мы пообщались об истории России, о Великой Отечественной войне, о спецоперации. В этот день, выражаясь терминами психологов – закрыл гештальт. Здесь собрались дети, участники патриотического клуба «Хочу стать десантником», поэтому я совсем не удивился такой эрудированности этих ребятишек. Было приятно видеть этот блеск в их глазах, а также осознанность своего будущего выбора. Кто-то из них пойдет служить в ВДВ, кто-то в полицию или следственный комитет, а кто-то и к нам – в войска национальной гвардии.

Мне выпала честь проводить урок мужества для современной молодежи. Здесь я испытал радость, что собравшиеся старшеклассники говорили со мной на одной волне. Мы пообщались об истории России, о Великой Отечественной войне, о спецоперации.

Следующий свой урок мужества я провел в районной библиотеке, на который пришли студенты местного колледжа. Это тоже была очень благодарная публика. У одного из мальчишек отец в это время также оказался на СВО. И было приятно, что сын с такой гордостью рассказывал всем о том, что его папа защищает Отечество. Мы долго общались в теплой дружеской атмосфере, ребята задавали много вопросов: о службе, об армейском быте, о том, чем они могут помочь солдатам на СВО. Как в первый раз, я уходил со встречи в состоянии полного удовлетворения.

Третий урок мужества развеял мою уверенность в безоблачном будущем нашего Отечества.

Встреча с молодежью состоялась в нижегородском музее СВО, на нее пришли участники патриотического клуба «Хочу стать десантником».

Перед Днем Победы меня попросили выступить в актовом зале одного из высших учебных заведений. Я начал свой рассказ о своем детстве и о встрече с ветеранами Великой Отечественной войны. Более сотни пар глаз смотрели на меня с недоумением, когда попытался им поведать про летчика Алексея Маресьева. Оказалось, что никто в аудитории не знает эту фамилию.

– Поднимите руки, кто читал или хотя бы слышал про «Повесть о настоящем человеке», – не унимался я.

– Что вы нам все про Великую Отечественную рассказываете, вы лучше скажите, почему в Курской области на границе оказались срочники? – внезапно кто-то из зала произнес провокационную реплику.

Меня трудно вывести из душевного равновесия, но в тот день этой публике это удалось. Тут, как говорится, «забрало упало». Я начал с разъяснения элементарной истины, что любой военнослужащий, по призыву или по контракту, клянется защищать свою страну, народ и Отечество. Даже с ходу вспомнил и процитировал текст присяги, которую произносил в далеком 2010 году. Потом привел в пример подвиг Героя России Сергея Чебнева (позывной Отмель), который со своим подразделением насмерть стоял в Малой Локне Курской области, не дав ВСУ стремительно развить наступление в регионе. Я говорил, но мне казалось, что мои слова уходят куда-то в пустоту. Доводы и тезисы, приведенные студентами, были взяты словно из нарративов, распространяемых украинским ЦИПСО[26]. Здесь я даже услышал классическое «это другое», когда провел параллели Великой Отечественной и специальной военной операции.

– Что другое?! Враг рвется к Курску. Вот уже много лет бомбят Донецк. Вас это совсем не волнует?! – вспылил я.

Ответить на мои вопросы никто не решился.

Потеряв всякую надежду на конструктив, я все же спросил:

– Кто-то вообще собирается после учебы идти служить по призыву?

Никто в зале не поднял руки. Вероятно, видя мою досаду, одна из студенток разрядила повисшую тишину:

– Ну, значит нам, девчонкам, придется защищать Родину, раз у нас такие мальчишки…

Пожалуй, это была единственная ложка меда в бочку дегтя этого «урока мужества».

Через некоторое время я уехал в новую командировку, в очередной раз пытаясь подтвердить тезис о том, что если во что-то веришь, то должен это пройти сам. А я верю в Россию.

Есть такой популярный метод написания материалов в газету, когда корреспондент полностью погружается в ту или иную специальность. Вчера он побывал в роли пожарного, сегодня примерял форму полицейского, завтра будет постигать секреты кулинарного мастерства в качестве повара. Проработав в СМИ почти 10 лет, я десятки раз окунался в подобные перевоплощения, но всегда тяготел к силовым структурам и армии. Видимо, сказалась служба по призыву в «милицейском» батальоне Внутренних войск МВД в Карелии.

В 2017 году я познакомился с Росгвардией. Будучи журналистом «Комсомольской правды» готовил репортаж об артиллерийских учениях с применением БПЛА. Забавно, что ровно через год я приехал на тот же полигон, но уже в качестве офицера пресс-службы.

– Мы уже в прошлый раз поняли, что ты свой, – пошутил один из артиллеристов.

И вот уже восьмой год для меня продолжается акция «Журналист меняет профессию». И хочется верить, что для росгвардейцев я действительно стал своим. По крайней мере, друзей и приятелей из числа сослуживцев у меня теперь великое множество. И по праздникам поздравления начинаются по владивостокскому времени, продолжаются новосибирским, екатеринбургским, уфимским и так далее. В каждом уголке нашей необъятной Родины теперь есть те, с кем мы пересекались в командировках. Делили общий быт, переносили тяготы и лишения, вместе радовались успехам.

Девушки-корреспондентки, облачившись в бронезащиту, бесстрашно, наравне с мужчинами сидели в окопе, в ожидания мощного взрыва, который должен был перебить бетонную конструкцию.

Окунувшись в армейские будни, пожалуй, удалось сохранить и связующую нить с журналистским сообществом. И теперь уже я сам предлагаю своим коллегам хотя бы на день сменить профессию.

До начала СВО (несмотря на ковидные ограничения) мы провели для журналистов десятки медиатуров в подразделения Росгвардии в регионах Приволжья. Показали коллегам то, о чем я, когда работал в газете, мог лишь мечтать. Так появились яркие репортажи с взрывных работ инженеров ведомства, со стрельб с использованием огнеметов «Шмель», а также тренировок с имитацией отражения засад противника.

Девушки-корреспондентки Арина Суманова, Вера Логунова, облачившись в бронезащиту, бесстрашно, наравне с мужчинами сидели в окопе в ожидании мощного взрыва, который должен был перебить бетонную конструкцию. В тот момент я сделал для себя вывод, что живая, репортажная журналистика по-прежнему существует, что есть еще те, кто ради пары строчек в газете способен на многое. Спустя пять лет, я в этом убедился, когда работал уже с военкорами, которые с риском для жизни приехали в зону специальной военной операции.

Были среди военкоров и храбрые девушки. Например, корреспондент ГТРК «Донецк» Ирина Ефремова, которая сняла замечательный репортаж о работе наших спецназовцев в зоне СВО. Она вместе со своим оператором без тени сомнения села на броню бронетранпортера и отправилась к месту проведения разведывательно-поисковых мероприятий. Так же легко она согласилась на ночные съемки работы сотрудников вневедомственной охраны, которые только-только начинали выстраивать свою работу на освобожденных территориях.

Также особое восхищение вызвала съемочная группа «Первого канала» под руководством известного корреспондента Алексея Иванова, которая сняла два блестящих репортажа о разведчиках и спецназовцах Росгвардии.

Помню, когда корреспондент прочитал на росгвардейском «Тигре» фразу, нанесенную бойцами, «Это лучшая работа в мире», он засмеялся и сказал, что такой подход к своей профессии роднит журналистов с росгвардейцами. В тот день и те, и другие отработали на отлично.

Гость отстрелялся на отлично, и новость об этом попала в «топ», набрав исключительно положительные отклики.

Яркой совместной работой запомнился приезд в ДНР «Российской газеты» в лице корреспондента Анны Юрковой и фотокорреспондента Владимира Аносова. Вместе с ними мы принимали участие в разведывательно-поисковом мероприятии со спецназом и освещали работу маневренных групп Росгвардии. В первом случае мы находились на недавно освобожденных территориях, где работала вражеская беспилотная авиация. Журналисты не побоялись «грязного неба» и делали репортажи фактически в боевых порядках подразделений.

Корреспондентка ГТРК «Донецк» без тени сомнения села на броню бронетранспортера и отправилась к месту проведения разведывательно-поисковых мероприятий.

Но самые яркие впечатления у меня остались от работы с легендой российской журналистики – Владимиром Соловьевым. Для работы со съемочной группой были выбраны ребята из спецназа, которые еще ни разу не попадали в поле зрения прессы. Они просто выполняли свою работу, а Владимир Рудольфович, в лучших традициях советской фронтовой журналистики, отправился работать в боевых порядках. Вместе они нашли хорошо замаскированный схрон, содержавший довольно серьезное вооружение. Но на этом его работа не закончилась, журналисты побывали в расположении росгвардейского подразделения, охраняющего важный инфраструктурный объект, пообщались с бойцами и офицерами. Спустя неделю я смотрел получасовой документальный фильм и удивлялся, как честно и выразительно были показаны служба и быт наших ребят.

Вместе со съемочной группой «первого канала» снимали сюжет о разведчиках и спецназовцах Росгвардии.

Вишенкой на торте стал отдельный сюжет, который Владимир Рудольфович подготовил для телеканала и социальных сетей. Когда основная съемка закончилась, и мы собирались возвращаться, я решил познакомить известного журналиста со своим товарищем – кинологом с позывным Рэкс (тем самым, о котором я упоминал в своем рассказе «Боевой пес»). Он разглядел в нем специалиста, который действительно увлечен своим делом, и обратно они ехали вместе. Дорожная беседа вылилась в интереснейшее повествование о служебных собаках Росгвардии. Не обошлось и без курьезов: Рэкс признался, что, уехав в командировку без своего верного пса, он за него больше переживает, чем за семью. Посмотрев сюжет, мы смеялись, что, мол, теперь тебе за такие слова жена устроит, на что Рэкс спокойно ответил: «Я бы и сейчас эти слова повторил. У меня жена тоже кинолог, она поймет, что я имел в виду».

Самые яркие впечатления у меня остались от работы с мэтром российской журналистики – Владимиром Соловьевым.

Пожалуй, за дружбу и знакомство с такими преданными общему делу людьми я особо благодарен Росгвардии. Рэкс, Простой, Атлас, Берег, Дункан, Керамик, Фин и многие-многие позывные навсегда останутся в моей памяти, а вместе с ними и истории этих военнослужащих, посвятивших свою жизнь служению Отечеству. Рассказать о них стране – пожалуй, в этом вижу одну из главных своих целей. Получается это или нет, судить журналистам и зрителям…

Когда с «Азовстали» выводили пленных боевиков украинского националистического формирования, то чуть ли не каждый представлялся на допросе поваром или медиком. Казалось, что сдались бригада тылового обеспечения и медицинский госпиталь. Фашисты лукавили, пытаясь спасти свою шкуру от длительных сроков заключения. Под маской «повара» нередко скрывался снайпер или пулеметчик. Таких, как правило, быстро разоблачали органы контрразведки и следствия. Росгвардия тоже внесла в это свою лепту, при проведении поисковых мероприятий на предприятии наши саперы находили не только боеприпасы, но и различные документы, которые ложились в основу уголовных дел против националистов. И какой-нибудь условный повар ВСУ оказывался артиллеристом, причастным к обстрелам мирных жителей, и у которого по локоть руки в крови невинных.

Все эти перевоплощения с заменой военно-учетной специальности на небоевую лишний раз напоминают, что во всех этих нацистских организациях состоят малодушные люди, которые способны лишь на террор против мирняка, а когда приходит время расплаты, пытаются изображать бедных овечек. Рано или поздно все они получат по заслугам.

У нас же в войсках служат люди, которые и отряд накормят, и врагам дадут «прикурить». В одной из командировок я познакомился с поваром элитного ресторана, который ушел на СВО добровольцем. Когда-то он служил морпехом и в военкомате его распределили в подразделение спецназа Росгвардии.

Первый раз, когда мы пересеклись, меня привлекла история бойца, который пишет стихи и музыку. Игорь читает рэп, от которого «качает» даже тех, кто не посвящен в подобное творчество.

Когда мы приехали в подразделение спецназначения, то застали его за окалачиванием боксерской груши. Казалось, еще пара ударов, и она улетит с цепи. Тогда я даже не предполагал, что этот спецназовец на гражданке работал шеф-поваром известного ресторана. Накаченный парень в мокрой майке, который даже не прекратил тренировку, когда к нему нагрянули гости, производил впечатление человека, который с юности «тянет лямку» в спецподразделении.

– Фух, извините, что заставил ждать. Готовлюсь к сдаче на краповый берет. – Игорь соскочил с импровизированного спортуголка.

Этот вечер мы провели за прослушиванием творчества нашего знакомого. Репертуару певца-самоучки позавидовал бы любой профессиональный исполнитель. Вот тут он читает рэп, который посвятил своей матери, а здесь три трэка рассказывают о буднях спецназа. Минувшим летом он написал композицию, которую можно назвать гимном их отряда. Однако песня ушла за рамки ведомства, и теперь под его бит в сети ходят десятки роликов с работой различных подразделений российского спецназа.

Есть такая поговорка, что талантливый человек талантлив во всем. Вот это оказалось прямо про Игоря. Еще одно его хобби – это рисование. Мы с напарником с любопытством разглядываем «стенгазеты», которые он сам сделал в минуты отдыха. Здесь изображены и боевые будни росгвардейцев, и их быт, и тоска по дому, и карикатуры на ненавистного противника.

– Да, Игорь, береги нарисованное, когда-то это станет твоей летописью СВО, – с восторгом произнес я. – Так, давай завтра попробуем с записать ролик с одной из твоих песен.

– Ребят, никак, мне завтра отряд кормить, – растерянно ответил он.

– Кормить? – удивился мой напарник.

До поздней ночи мы слушали удивительную историю Игоря. Человек с высшим образованием по специальности «технология общественного питания» при всей своей многогранности связал свою жизнь с кулинарией. Более того, в ресторанном бизнесе у него целая династия – дед и отец. Кроме того, работая в столичном ресторане, он обрел свою любовь, его будущая супруга тоже профессиональный шеф-повар. И ко всему вышесказанному, семейное дело продолжает их сын.

– Подожди, подожди! Сюда-то ты как попал, а? – перебил рассказ мой коллега.

– Ну тут все обыденно. Началась спецоперация. Я посоветовался с отцом, который поддержал мое решение. Для себя твердо решил, что не могу остаться в стороне. Наши предки в годы Великой Отечественной войны защищали нашу Родину, теперь настало и мое время. Я пришел в военкомат, сказал, что хочу на СВО. Так оказался здесь, – продолжил свое повествование Игорек.

Но что интересно, он шел сюда воевать, а не кулинарить. С автоматом в руках Игорь прошел километры Харьковщины, а затем Донбасса. Подробности тех событий он просил не озвучивать, пока еще не время.

Потом случай повлиял на его дальнейшую службу. Отступающий враг повредил хлебокомбинат, который кормил местных жителей. Вместе с другими ребятами он вызвался помочь в восстановлении его работы. Уже через несколько дней обитатели окрестных сел были со свежим хлебом. Слух об умениях Игоря дошел до руководства. Командир решил, что держать высококвалифицированного специалиста на должности бойца, это как заколачивать микроскопом гвозди. Наш герой немного поупирался, но в итоге справедливо счел, что приказ есть приказ. Теперь на службе он занимается своим любимым делом.

В следующий раз мы приехали к «шеф-повару» летом, накануне дня тыловых подразделений Росгвардии.

– У нас служит профессиональный повар, который на гражданке кулинар в элитных ресторанах… – решил меня удивить зампотыл.

– Игорь? – перебил я.

– Он самый. Ты откуда знаешь? – удивился полковник.

– Мне кажется, что о нем сейчас знают далеко за границами спецоперации, – посмеялся в ответ.

– Что правда, то правда. У нас все подразделения завидуют отряду, что у них такой повар. Он из обычной раскладки такие шедевры готовит, ум отъешь. В этот раз обещал «лебедей» приготовить и щербет из томатного сока. Поедете? – заинтриговал тыловик.

– Конечно! Вы еще спрашиваете? – усмехнулся я.

Мы покатились по дорогам СВО в поисках отряда спецназа, в котором служит наш герой. По пути нам попадались оживающие деревни, тракторы и комбайны в полях. Мирная жизнь все больше и больше возвращается на Донбасс.

Словно напоминание о том, где мы все-таки находимся, над нами в сторону ЛБС пролетели два Ми-28 «Аллигатор» в полном обвесе. Врагу не поздоровится.

– Я вот одного не понимаю. Вот он же нашел себя в жизни, как повар. Зарабатывает на гражданке раза в три больше, чем здесь. Зачем ему все это? – внезапно решил пофилософствовать напарник.

– Думаю, что о деньгах он в последнюю очередь думал, когда отправлялся на СВО. Это сейчас новым контрактникам дают дополнительные единоразовые выплаты, а когда пришел Игорь, об этом речи не шло. Пришел за идею, – возразил я.

– Ребят, зачем спорите. Сейчас сами его спросите, если хотите, – зампотыл Сергеич перебил начинающийся диспут.

Я посмотрел в окно уазика и увидел пруд, на котором резвились утки и немного в стороне высокомерно проплывали два белых лебедя. «Надеюсь, не этих птиц Игорь нам приготовит», – мысленно ухмыльнулся я.

Мы еще долго колесили по окрестностям, пока не заехали в неприметную лесополку. Уазик нас выбросил и умчался в неизвестном направлении, мы же двинулись в дебри, где при приближении смогли различить очертания полевой кухни на базе КамАЗа.

Мы аккуратно забрались внутрь, где уже вовсю готовили Игорь со своим помощником. Я, знающий о высокой кулинарии лишь по сериалам типа «Кухни», был впечатлен тем, что увидел в таких непростых условиях работу настоящего шеф-повара. В этом весьма ограниченном помещении кунга расположились плиты, духовки и рабочие поверхности для приготовления пищи. Ребята стремительно крошили овощи, тут же попеременно лепили тесто для пиццы и делали заготовку для будущего главного блюда. Мы с напарником в две камеры едва поспевали фиксировать происходящее. А Игорь еще умудрялся все комментировать, и мне казалось, что местами он переходит на рэп, настолько четко и в рифму звучали его слова.

На противне появились фирменные «лебеди». Игорь в считаные секунды скрутил из фольги фигурки птиц и начинил их рисом с мясом. Уже минут через 20 повар вынес к импровизированному столу свои шедевры кулинарии. Как раз к этому моменту подошли ребята, которые вернулись с выполнения боевой задачи. Скинув с себя броню и отставив в сторону автоматы, пацаны принялись уплетать приготовленный обед.

– Блин, вы так спокойно едите, словно это ваше повседневное питание, – возмутился я.

– Так и есть, – без тени иронии ответил один из бойцов.

– Игорек нас разбаловал. Другие после командировки бегут в кафе да рестораны, а мы дома сосиски с макаронами варим. Кулинарными шедеврами нас больше не удивишь, – захохотал его товарищ.

– Стойте, не ешьте салат! – К самодельной столовой подбежал наш шеф-повар.

Все замерли с вилками в руках.

Игорь поднял на стол герметичный мешок, в котором с помощью льда и соли получилась экстремально низкая температура. Оттуда он вытащил целлофановый пакет, в который накануне налил томатный сок. Он выдавил его содержимое каждому в тарелку с салатом.

– Это томатный щербет – моя фирменная заправка, – пояснил повар.

Пацаны засмеялись.

– Я ждал, что ты скажешь, что салат отравлен или заминирован. Все же ты еще умеешь всех удивить. Заправка бесподобная! – засмеялся один из спецназовцев.

После съемок мы отведали фирменной пиццы Игоря и засобирались в дорогу.

– Скажи, пожалуйста, почему ты здесь? У тебя все в жизни состоялось. Профессия, высокооплачиваемая работа, хобби. Тут же тебе приходится проходить через все эти тяготы и лишения, риск и опасность, – решился задать свой вопрос напарник.

– Я не могу остаться в стороне, когда моя Родина в опасности. Может, это для кого-то прозвучит банально, но мне больше нечего добавить. К своей гражданской жизни я вернусь после войны. Здесь же у меня появились новые друзья, новые цели. Сейчас я на своем месте, – голос Игоря, который обычно шутил и прикалывался, сейчас звучал максимально серьезно.

Мы пожали друг другу руки и разошлись.

В дороге я размышлял о его словах. Действительно, как же важно, когда человек на своем месте. И это касается любой профессии и должности. Повар, пулеметчик, командир, снайпер, оператор БПЛА, фельдшер. Именно люди на своих местах сейчас куют нашу будущую Победу и благополучие нашей страны. Я закрыл глаза и представил, что война закончилась, а мы с товарищами пришли в ресторан, в котором будет работать Игорь. На самом видном месте среди армейских фотографий будет висеть полка с краповым беретом (с такой устремленностью и жизненной энергией, я думаю, он обязательно достигнет своей заветной цели). На нашем столе будут стоять те самые лебеди и салат с заправкой из томатного щербета. Игорь достанет микрофон и зачитает нам свой искрометный рэп.

– Повар из спецназа, – прервал мой полусон зампотыл.

– Звучит как название остросюжетного фильма, – улыбнулся напарник.

– Да, только это реальность. Знаете, я искренне горжусь, что среди нас служат такие талантливые люди, для которых выбор между карьерой и защитой Отечества более чем очевиден, – добавил я.

Вечерело, в поле все так же копошилась сельхозтехника. Над дорогой вновь пролетели вертолеты, на этот раз возвращаясь домой. Шел четвертый год спецоперации.

Была у меня такая идея фикс, поработать в боевых порядках спецназа Росгвардии, участвующих в специальном адресном мероприятии по поиску и поимке подозреваемых в пособничестве ВСУ. Снять не халтуру, от которой веет «постановой» за версту, а реальный «заход на адрес». Однако специфика мероприятия подразумевает определенную внезапность, кроме того, это всегда работа с «взаимодействующими».

Тем не менее я каждую неделю названивал заместителю командира одного из отрядов с просьбой взять нас собой. В какой-то момент майор ляпнул, что у них нет места для «ненужных» единиц.

Я досчитал до десяти и положил трубку. Вспомнились наставления начальника: «Хочешь завалить задачу – позвони по телефону». Да, нужен личный разговор. Только тут не в соседний кабинет сбегать, как в мирной жизни, надо ехать в отряд.

Мой напарник, офицер весьма спортивного телосложения, к середине командировки отрастил густую бороду.

– Поехали к спецназовцам, пообщаемся. Авось они тебя за своего примут, – схохмил я, держа в уме, что в каждой шутке лишь доля шутки. Моего коллегу уже несколько раз принимали то за разведчика, то за офицера спецназа.

И вот нас встречают в вотчине отряда. Навстречу нам вышел тот самый майор. Здоровый небритый дядька с седой бородой, в черной майке с изображением волка, в армейских сланцах и с кружкой кофе в руках. Судя по исходящему от него пару, он только что вышел из бани. Офицер повел нас к командиру, который в этот момент тягал железо на спортуголке. Вместо блинов на штанге какие-то болванки крупнокалиберных снарядов. Мы терпеливо ждем, когда он закончит очередной подход. В какой-то момент мой напарник подпрыгивает на перекладину между двумя деревьями и без особого напряга подтягивается несколько десятков раз.

– Ты к нам в отряд, что ли, пришел поступать? – посмеялся, оторвавшись от штанги, командир спецназа.

– Мы с вами хотим на СПАМ, – вставляю я свои пять копеек.

Полчаса и мы уже общаемся по именам и на «ты». За это время мы выяснили десятки точек соприкосновения, сослуживцев и друзей. Прям как в советском анекдоте, что если два незнакомых офицера за двадцать минут разговора не нашли общих знакомых, то один из них иностранный шпион.

Ко всему прочему в «качалку» пришел боец, с которым мы полгода вместе колесили в дальней командировке. Братаемся с ним, как старые друзья.

Седобородый майор дипломатично изобразил, что разговора про «ненужных» единиц не было, назвав нас «своими ребятами».

– У нас в технике каждое место на счету, поэтому давайте договоримся, что вы едете не просто снимать, у каждого с собой «длинный», экипировка и все необходимое, – слова командира подтвердили, что мы не зря нагрянули в отряд.

– Выезжаем в три утра, – вдогонку крикнул майор, дав понять, что поспать сегодня вряд ли удастся.

Вечером я решил перевесить подсумки под магазины и аптечку на бронежилете, чтобы было удобней двигаться, напарник же ковырялся со шлемом, ставя на него активные наушники и экшн-камеру.

– Ну вот, опять намотались на приключения, – посмеялся я.

– Число наших микромортов увеличивается с каждым таким выездом, – не отрываясь от своего занятия, пробормотал коллега.

– Микромортов? Это что-то со смертью связано? – уловил я в незнакомом слове итальянское «мортэ».

– Именно, есть такая теория, что чем больше рискуешь, тем больше шансов, что все закончится гибелью, – продолжил напарник.

– Я в прошлой командировке специально перечитал главу «Фаталист» из «Героя нашего времени» Михаила Лермонтова. Пока еще никому не удалось предсказать смерть. Все остальное придумки и фантазия. Дождаться прилета можно и здесь, никуда не уезжая. Сколько микромортов у нас сейчас? – выразил я свою точку зрения.

Товарищ спорить не стал, лишь ложась спать, буркнул, что я зануда, как старый дед.

Мне показалось, что я только закрыл глаза, как предстояло вставать и выходить. Нацепив на себя бронежилет, шлем и рюкзак с фото- и видеоаппаратурой, я перекинул через плечо ремень автомата. Со всем этим добром предстояло ходить весь предстоящий длинный день.

И снова за окном броневика «Тигр» уже до боли знакомые пейзажи разрушенных боями деревень. Кого мы тут ищем? Ведь, кажется, что вряд ли кто-то мог остаться здесь жить.

Но вот через потрепанный войной перелесок мы выруливаем по грунтовой дороге к деревеньке, в которой чудесным образом сохранились жилые дома.

У бойца, сидящего напротив, натужно пищит дрондетектор, не предвещающий ничего хорошего. Мы выпрыгиваем из транспорта в стороны. Стрелки с охотничьими ружьями рассредоточиваются вдоль улицы. Вперед во двор влетает пикап с пулеметом «Корд» в кузове. Группы расходятся по окрестным дворам.

Напарник бежит с камерой за одним из бойцов, который рванул к одиноко стоящему сараю.

– Подожди, ты что, туда один пойдешь? – окликнул его мой товарищ.

– Нет, конечно, не один, с тобой. Давай прикрывай! – с этими словами он аккуратно юркнул в раскрытую настежь дверь сарая. Напарник с автоматом наперевес кинулся следом. Внутри их ждал удушливый трупный запах.

«Я был уверен, что в погребе мы найдем горы мертвяков», – признавался потом коллега.

Они готовились к худшему. Но вот мощный фонарик спецназовца выхватил во тьме гору мокрых гнилых картонных коробок, в которых когда-то хранилась еда. Кругом были брошенные лежанки и матрасы. Здесь явно когда-то жили люди, сейчас же здесь царствовали крысы.

Сам я зашел «на адрес» с основной группой. С нами работали двое оперативников, которые в отличие от нас знали, куда и к кому мы приехали. Неуемный дух журналистики заставил меня в дороге выспросить у них все подробности, которые я, пожалуй, не вправе рассказывать. Скажу лишь, что мы обнаружили подозреваемого, который неспроста скрывался в деревне, где остались жить одни старики. У него нашли всякую украинскую атрибутику, кучу мобильных телефонов и иных улик, подтверждающих связь с врагом. Он не пытался убежать (оно и понятно, тут два шага от деревни пробежишь и подорвешься на первой кочке), да и отрицать ничего особо не стал, понимая бессмысленность под весом найденных улик. Крутить подозреваемого в пособничестве и заковывать его в наручники не пришлось. И вот тут началась рутина следствия. Мы же обежали все окрестные здания в поиске вероятных сообщников или иных вещей, представляющих оперативный интерес. Единственное, что попалось – это несколько цинков с патронами калибра 5,45 и 7,62. Все это мы оттащили под навес одного из домов, где решили укрыться на случай прилета дронов.

– Ох, ребят, тут этого добра по окрестностям навалом, – у калитки появился дед с велосипедом.

Рядом с ним шел один из наших ребят.

– Отец, посиди, пожалуйста, тут, пока не закончим, – пригласил он, расхлебянив скрипящую дверцу.

– Так я сам сюды и шел. Поихав до сеструхи огурцов отвезти, бачу, щось происходит в деревне, думаю, шо сталось, надобно посмотреть як и що, – пожилой мужчина с седой многодневной щетиной, одетый не по погоде в заношенный серый свитер и вытянутые спортивные штаны с лампасами, стоял у забора и бормотал, словно извиняясь. Он не производил впечатления законспирированного злодея, но его речь фонтанировала украинским говором, так что с непривычки уши сворачивались в трубочку.

Старик снял с головы черную вязаную шапку, под которой были растрепанные седые волосы. Каким-то загадочным образом он тут же определил во мне благодарного слушателя. К моменту появления этого нежданного гостя мы соорудили здесь пару лавочек и по очереди выходили наружу караулить небо.

– Присаживайтесь, – пригласил я.

Дед, скрипя, присел на край скамейки, поставил рядом авоську с огурцами. Откуда-то в его руках появилась чекушка с мутной жидкостью и стопка.

– Будешь? – Старик протянул бутылку мне.

В душе я искренне посмеялся, но постарался, не подав вида, серьезно сказать:

– При исполнении не положено. – Я нахмурил брови и демонстративно поправил ремень автомата.

– Это правильно, молодец, – с этими словами дед опрокинул в себя рюмку самогона и закусил жопкой огурца. – Мне можно, сегодня праздник Иванов день, мой день ангела получается.

Он достал папиросу, закурил и начал свой рассказ.

Всю свою сознательную жизнь он проработал на шахтах Донбасса и даже получил квартиру в Угледаре. Здесь же у него оставался отчий дом, в который он успел перебраться, едва началась спецоперация. Все жители, наоборот, в города подались, а он в село.

– Очевидно, шо во время боев тяжелей выжить в городе. Здесь же у меня свое хозяйство, огород, куры. В этом году вон только огурцы уродились, а раньше и кавуны[27] сажал. Як стрелять начали, собрал вещички и сюда. До сих пор не смог попасть в Вугледар, соседи хто був там, кажусь шо наш подъезд видит. Может, и имущество сбереглося, говорят мародеров быстро прижучили, – вспоминал дед.

Сам он признается, что его особо никогда не волновало, при какой власти жить, лишь бы его не трогали. Мол, «я человек советский, хохляцкая власть вымышленная». Дети выросли, внуки тоже. Благо почти все уехали в Донецк или в глубь России, в Сургут и Тюмень. Лишь младший внук остался учиться в Днепропетровске, как его теперь забрать, никто в семье не знает. Да и он сам не хочет, у него, понимаете ли, там любовь. Пока как у студента бронь, но что будет дальше, одному Богу известно.

В начале СВО в деревне окопались вэсэушники, с которыми у Ивана была единственная стычка, которая ему едва не стоила жизни.

– Иду за водой на колодец. Стоять два хлопца с калашами. Кричат мине: «Эй, сепар! Поди сюда». Я вспылил: «Это я сепар?! Ты, виродок, еще не родився, когда я здесь усё строил!» Сплюнул ему под ноги, развернулся и пошел с ведрами домой. Они так поскрипывают, вода плещется. Слышу, як затвор автомата щелкнул. Ну думаю, вот и настал мой час. Начал Богородице молиться. Она меня и спасла. Пришел домой, весь в поту. Достал со двора топор, думаю, придут, без боя не сдамся, – старик выдохнул и опрокинул еще одну рюмку.

Но уже к вечеру боевики ВСУ смылись из села, побросав здесь кучу имущества – сухпайки, масксети и прочий скарб. Видимо, сильно торопились.

– Утром в пять часов выглянул в окно, смотрю, по полю идут солдаты. Бужу бабку. Бачим, цэ шо за хлопцы? Русские, немцы? Ни, чеченцы! Мы испугались, оказалось, напрасно. Утром они нам и дрова накололи, и воды натаскали. Все с уважением разговаривали, ни то, что эти скотиняки из ЗСУ.

Потом эти ребята ушли, выбили боевиков из соседнего села, а оттуда их перебросили на другой участок фронта. На смену им приходили новые и новые подразделения. Дед с феноменальной точностью запомнил всех, кто побывал у них в деревне.

– Мы с жинкой за соседским домом глядим. Бабка как-то заходит туда, а там на диване мужик спит. Она как завопит. Боец вскочил. Все руки в партаках[28], зэк оказался. «Мать, не кричи! Не знал, что дом не брошенный». Потом пришли морпехи откуда-то из Крыма. С ними батюшка регулярно приезжал. Вообще, все вояки нас здесь подкармливали, кроме зэсэушников. Священник узнал, что мы тут выживаем под обстрелами, едет к морпехам и к нам обязательно заедет, продуктов привезет. Жаль, после того, как город освободили, они ушли на другое направление, – дед вздохнул и достал из авоськи новый огурец.

Старик вспоминает, как земля дрожала, когда штурмовали Угледар. Им надо было обрушить копёр шахты, но они до последнего ее берегли. На башне сидели наблюдатели, снайперы и пулеметчики. Наши войска вошли настолько стремительно, что боевики побросали своих «побратимов». Никто оттуда с вышки живым не выбрался. Сами сделали свой выбор.

Вспоминает дед и как началась война дронов:

– Прилетел как-то разведывательный, усё заснял. А там во дворе хлопцы поселились. Натянули сетку между домами. Я им объясняю, что сами себя выдаете этим. Нет, что ты, никто не слушает. Ударили по ним, благо живыми остались, но назад не вернулись.

Последнее подразделение, стоявшее в деревне, оставило у деда во дворе квадроцикл. Шли ребята на штурм, оставили здесь.

– Коли вернемся, заберем. Не вернемся, считай, подарунок[29]. Почти год прошел, я все надеюсь, что придут, заберут, – с тоской произнес дед и опрокинул еще одну стопку.

– Вы можете идти. – К нам подошел оперативник.

– Счастливо, хлопцы. Ангела-хранителя вам в дорогу. Будет возможность, пришлите сюда саперов, может, кладбище разминируют. Три года не могу туда попасть к отчим могилам. Сам помирать соберусь, як хоронить будут? – С этими словами он запрыгнул на велосипед и неуверенно покатился по тропинке к своему дому.

– Интересный дед, сложная судьба… – пробормотал я.

– Какой дед? Ты о чем? – напарник изобразил удивление.

– Да вот же, сейчас тут сидел! – занервничал я в ответ.

– Ахахаха, ты бы видел свое лицо, – не удержался от смеха коллега. – Хотел, чтобы ты подумал, что на солнце перегрелся. Я очень старался не слушать ваши стариковские беседы. Но пришлось. Нашел себе собеседника по душе.

Мы бы еще долго хохотали, но опять запищал дрондетектор. Мы поспешно запрыгнули в подоспевшие машины и помчались прочь.

– А вообще дед здесь живет, словно призрак прошлой эпохи, который со стороны наблюдает за происходящим. Он ведь и уезжать отсюда отказался, потому что у него здесь похоронены все его предки. Куда ему ехать, у детей и внуков сейчас своя жизнь, вдали от этого ужаса. Сколько еще таких стариков живет в прифронтовой зоне по обе стороны от линии боевого соприкосновения. Их Родина осталась в Советском Союзе, и они не смогут бросить отчие могилы и свою землю, где они жили, работали, любили, рожали и воспитывали детей… – расфилософствовался я.

– Ну я же говорю, что ты зануда и сам как дед, – загоготал напарник.

Наш «Тигр» вынырнул из леса и поехал по гладкой асфальтовой дороге. Задача была выполнена, и мы возвращались «домой». Вечерело, еще один длинный день этой командировки подходил к концу. Пожалуй, его я запомнил благодаря этой исповеди одного из последних жителей полуразрушенной деревни, которая устояла, пройдя сквозь мрак и ужас, став невольным свидетелем мужества и героизма наших солдат, освобождавших Угледар.

Не спалось. Ночное небо гудело двигателями нашей авиации. Периодически слышался проход на сверхзвуковой скорости. Что это было? Самолет? Ракета? Офицер даже решил, что за месяцы в командировке научился отличать эти звуки. Мол, у ракеты грохот не просто оглушающий, он вдобавок какой-то шуршащий, проникающий в душу через мурашки, которые каждый раз бежали по спине военного, когда он содрогался при очередном пролете. Этот страх родился не на пустом месте. Говорят, что если слышишь звук форсажа, значит, самолет и ракета пролетели мимо и уже далеко. Если будет ракетный удар, то уже ничего не услышишь. Так это или нет, неизвестно. Но этот офицер был свидетелем, как на воздух взлетел склад с боеприпасами. Он был готов отдать голову на отсечение, что слышал этот шуршащий грохот, который сбил его с ног взрывной волной. Именно пережитое заставило его впервые зайти в импровизированную молельную комнату, которую бойцы сколотили в одном из укрытий. Несколько икон стояли на деревянном столе, сколоченном из ящиков. Богородица, Иисус Христос, Николай Чудотворец, Георгий Победоносец и равноапостольный князь Владимир. Лик последнего привез батюшка из Москвы на День Крещения Руси. Сейчас офицер себя корил, что не сходил с ним на встречу. «Хотя что бы это изменило? Исповедовался бы? Так я не знаю, как это правильно делать…» – размышлял он. Военнослужащий нашел возле икон охапку свечек, которые оставил батюшка. Офицер взял одну и неуверенной рукой начал чиркать зажигалкой, пока не появилось пламя. Он воткнул свечку в цинк из-под патронов, в который сейчас был насыпан песок. Перекрестился. «Господи, прости…» В голове перебрал все, что вспомнил плохого в своих поступках. С женой поругался перед отъездом… «А я ведь даже до сих пор не попросил у нее прощения… Так, что еще? Грубил подчиненным… Это мягко сказано, матом крыл…» Минут десять он размышлял над своими делами и решениями, пытаясь понять, где же он согрешил. Этот ритуал стал для него ежедневным.

И вот завтра домой. Он лег раньше обычного, но не спалось. Опять мерещился шуршащий звук летящей прямо в него ракеты. Офицер встал и во тьме прошел в угол, где была молельная комната. Посветив на самодельный подсвечник, он нашел там единственную свечу, оставшуюся от прежней пачки. Зажег. Помолился. Вернулся на свою лежанку. Закрыв глаза, он представил, как уже утром будет ехать домой. Страх ушел, в душе его сменила вера.

Знаете, мне довольно тяжело говорить о тех вещах, которые сейчас не принято муссировать. Это как ковыряться в незажившей ране, только у себя в душе. Дело в том, что с начала спецоперации огромное количество общественников, активистов, журналистов, блогеров, людей самых разных профессий предпочли отмалчиваться, заняли некую выжидательную позицию. Почему это произошло? Из-за равнодушия? А может быть, из-за страха, что настало то самое время, когда нужно быть, а не казаться? Так или иначе, прошло уже несколько лет и люди-флюгеры стали менять свое мнение в зависимости от наших успехов или неудач на фронте. Самые хитрые хранят свое молчание и по сей день, война отдельно, они отдельно, их это не касается, классическое «это другое». Думаю, когда мы победим, именно они вылезут из своих нор равнодушия и будут бежать впереди со знаменами и кричать, что все эти годы они помогали армии и всегда были только «за». Да и пес с ними. Хотя лично мне неприятно, что многие публичные люди побоялись выразить свое мнение открыто, когда это так нужно было стране и тем, кто ее защищает.

Но, слава Богу, есть и те, кто остался предан своим идеалам и не отвернулся от своего Отечества в трудную минуту. Сразу стало понятно, кто действительно свои, кто до спецоперации показушно не бил себя в грудь, доказывая что он самый патриот из патриотов, а доказал это словом и делом.

И вот знаете, искренне и безусловно нашу армию поддержала Русская Православная Церковь. Эту искренность я почувствовал в общении с верующими, духовенством и в особенности с военными священниками, которые, рискуя своей жизнью, едут «за ленточку», чтобы поддержать наших бойцов.

Сейчас вспоминаю, что когда заходил вопрос о вере, как-то придумал для себя абсурдную формулировку, что, мол, я верующий, но не «воцерковленный». Теперь думаю, как же странно это звучит. Это если поискать аналогию на бытовом уровне: я вегетарианец, но ем мясо, или я военный, но пацифист.

Вроде в этом нетрудно разобраться, сейчас интернет в помощь. Да вот только что-то понять и прочувствовать удалось, как мне кажется, лишь после трех длительных командировок. Первая дала понять, что Господь и Родина всегда рядом, даже если ты очень далеко. Вторую, я провел в своем поиске фактически наедине. Помню, как хотел сходить на исповедь и причастие перед отъездом. Пристыдился этого, мол, задумался о Боге лишь в сложную минуту. Нет в этом ничего постыдного, это я понял уже там, «за лентой». И едва представилась возможность, исповедовался и причастился у батюшки, который приезжал к нам в подразделения.

Потом познакомился с протоиерем Святославом Чуркановым, батюшкой, о нем я раньше лишь читал в нашем ведомственном журнале «На боевом посту» и других средствах массовой информации. Настоящий подвижник, который с самого начала спецоперации постоянно ездит к ребятам и возит гуманитарную помощь.

Он привез нам икону святителя Игнатия, епископа Мариупольского. Через личность этого святого мы обратились к истории края, сейчас освобожденного от неонацистов. Оказывается, при правлении Екатерины Великой из Крыма к ней обратился владыка Игнатий, прося защитить христиан от нападок иноверцев. Была организована целая войсковая операция, которой, оказывается, руководил великий русский полководец Александр Суворов. В результате нее помогли перебраться на место современного приазовского города грекам-христианам. Именно с их приходом связывают основание города. По одной из версий, Мариуполь назван в честь Девы Марии – Богородицы.

В третьей командировке я по-настоящему осознал, что церковь – это не религиозное здание, а объединение верующих людей.

Когда стали приезжать военные священники из Нижегородской епархии, в импровизированной молельной комнате начали проводиться службы. Оказалось, что офицеры, с которыми я в мирной жизни служил достаточно долгое время, верующие люди. Удивительное дело, но все они всегда вызывали какое-то особое приятие, может потому, что, как правило, поступали честно и по совести, требовали от своих коллег и подчиненных многое, но лишь то, что делали сами. Теперь, как мне кажется, стало понятно, почему.

Вы знаете, долго подбирал слово, как совместная молитва с сослуживцами объединяет. Роднит. Наверное, так. Вот прямо как система распознавания в авиации «свой-чужой». Зная, что твои коллеги, как и ты, стараются придерживаться христианской морали, начинаешь общаться с ними без каких-то обиняков и экивоков, а прямо и откровенно. Всецело доверяешь своим товарищам.

Сначала нас было всего пятеро: Михаил, Александр, Сергей, Алексей и я. Умышленно не пишу ни звания, ни должностей. Потом подтянулись еще несколько человек.

Батюшки приезжали и уезжали, а мы продолжали собираться в молельной комнате утром и вечером на так называемую соборную молитву. Читали утренние и вечерние молитвы, «Отче наш», «Богородица дева радуйся» и «Символ веры» пели все вместе, остальные по очереди читали Михаил и Сергий.

Первым к нам приехал молодой иерей Михаил, который уже давно окормляет одно из подразделений Росгвардии в Нижегородской области. Он нам рассказал, что сейчас благословлено причащать военнослужащих на СВО без предварительной подготовки. Мы же настояли, что все должны сделать, как положено. С вечера исповедовались, утром обряд причастия. Батюшка посвятил достаточно много времени рассказу о том, как правильно исповедоваться. Я заметил, что с каждой такой беседой стал пытаться осознать свои грехи, не как что-то аморфное, когда-то сделанное неправильно. Гнев, гордыня, зависть, блудные помыслы. Я словно пытался собрать со своей души все накопившиеся камни, которые когда-то сам туда положил. Когда к нам приехал отец Владимир, он очень помог мне покаяться в том, в чем я, пожалуй, не признавался себе, спрятал дурные чувства куда-то в подкорку и жил «спокойно». В этот вечер мы проговорили очень долго. После было ощущение, что с души скатился какой-то огромный валун. Утром мы вкусили святых таинств крови и тела Христова. Отец Владимир наставлял нас сберечь как можно дольше ту благодать, которую только что получили. И вот тут я понял, что очистив душу перед Господом, оставить ее чистой хотя бы час не так-то легко. Уже через пару минут, окунувшись в служебные обязанности, я тут же мысленно осудил посторонних людей. Потом был выезд на разведывательно-поисковое мероприятие. За это время я неоднократно выругался. Когда человек молится, он призывает ангела-хранителя, когда матерится – лукавого. Неурядицы сыпались одна за другой. Вечером я гневался, когда не увидел в выпуске новостей наш телесюжет. Все это наматывалось, как клубок, как снежный ком, в основе которых были грехи.

Молодой иерей Михаил уже давно окормляет одно из подразделений росгвардии в нижегородской области.

Третий батюшка был тезкой второго. Отец Владимир из Сарова произвел впечатление, как самого строгого. Один из товарищей даже отметил, что неловко себя чувствует на службе, как на уроке. Особенно когда тот несколько раз поправил офицеров, которые по очереди читали молитвы святым. Тогда пришло какое-то откровение, что каждый священнослужитель по-своему ведет службу, но для прихожан это не должно ничего менять. Подход, когда решаешь, что на службу к этому батюшке пойду, а к тому – нет, пожалуй, не верен.

После службы мы с батюшкой побольше пообщались, и оказалось, что его суровость мы преувеличили. Много чего интересного обсудили, о жизни, о вере. Я был потрясен, когда он процитировал святителя Василия Кинешемского. Слово за слово, оказалось, что мы почти земляки, батюшка частенько бывает в Кинешме Ивановской области у своих родственников. Мир тесен, а пути Господни не исповедимы.

Четвертым приехал отец Сергий. Вместе с ним мы ездили с гуманитарной миссией в Свято-Успенский Николо-Васильевский монастырь.

Кто-то из батюшек привез с собой молитву о Святой Руси. Теперь каждый день мы просили: «Господи Боже сил, Боже спасения нашего, призри в милости на смиренныя рабы Твоя, услыши и помилуй нас: се бо брани хотящия ополчишася на Святую Русь, чающе разделити и погубити единый народ ея. Возстани, Боже, в помощь людем Твоим и подаждь нам силою Твоею победу».

Это лишь выдержка из текста, в ней мы также молились о защитниках Отечествах и о прощении грехов убиенных на полях сражения.

Каждый приезд военных священников все военнослужащие, даже те, кто не ходил на церковные службы, писали записки о здравии и упокоении. И там, и там хватало имен с приставкой «воин», становилось понятно, что у всех есть товарищи, которые сейчас выполняют задачи на СВО, а также те, кого мы, увы, потеряли. Два имени к нашему скорбному списку прибавилось и в эту командировку. Два Александра, один сапер, второй офицер управления. Они погибли в разное время, но практически друг за другом. Обстоятельства умышленно не раскрываю. С первым я был знаком, вместе даже ездили на разведывательно-поисковые мероприятия, второго лично не знал, но слышал, что это был очень грамотный офицер. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих. Мы отслужили по ним заупокойную.

Протоиерей Святослав Чурканов, настоящий подвижник, который с самого начала спецоперации постоянно ездит к ребятам и возит гуманитарную помощь.

В один из дней к нам на службу пришли авиаторы, была година по погибшим летчикам, которые до последнего боролись, чтобы спасти раненых пассажиров. Всех вспомнили поименно.

Когда на богослужении вспоминаешь других людей, начинаешь ценить то, что за тебя молятся родные и близкие или случайная бабушка, которая, увидев военнослужащих, сказала: «Сынки, я буду за вас молиться».

И снова исповедь, мы ждем за ширмой, словно студенты перед экзаменом. Подглядев у товарища, я тоже начал выписывать на бумажку то, чем нагрешил с прошлого покаяния. Увы, что-то вернулось, например сквернословие и осуждение.

Протоиерей Владимир Абрамов духовно окормлял военнослужащих росгвардии на донецком направлении.

Хотя поймал себя на мысли, что теперь почти на автомате стараюсь заменять бранные слова, если не впал ярость или раздражение, что, конечно же, тоже грех. Говорят, что один грех почти всегда влечет за собой другой. А гордыню называют и вовсе «матерью всех грехов». Пожалуй, это правда. К примеру, от нее идет зависть. «Я же такой замечательный, почему все лавры достались другому?» Или тоже осуждение. Смотришь на бродягу, нет бы посочувствовать бедолаге, а ты высокомерно фыркаешь носом: «Вот же алкаш», а в голове мелькает: «Я же не такой, выше этого». Только, как сказал один батюшка, если что-то осудил в другом, то непременно придет искушение, и уже неизвестно, как сам пройдешь посланное испытание.

Как-то с товарищем по имени Александр мы долго дискутировали на тему осуждения. Всем известно, что «не суди, да не судим будешь», да вот придерживаться этой мудрости не всегда получается. Отец Сергий дал нам ключ к этой проблеме. Осуждать надо не человека, а его грех. А за самого грешника надо помолиться, чтобы он встал на путь истинный.

Вообще, настоящим толкованием таких сомнений и недопониманий для нас стало чтение священнослужителями Евангелия. Притчи, которые где-то всплывали в массовой культуре, после прочтения на богослужении воспринимались совсем иначе. Например, о виноградарях и работниках, о блудном сыне и другие.

Протоиерей Владимир Воронин в Свято-Успенском Николо-Васильевском монастыре под Угледаром в ходе гуманитарной миссии росгвардии.

Чем чаще мы посещали службы, тем чаще я задавался вопросом: «Приобщившись к церкви сейчас, смогу ли я продолжить посещать храм там, в мирной жизни. Здесь, в командировке, как ни крути, меньше соблазнов, больше дисциплины, а что там? Смогу ли я хоть иногда находить время на общение с Богом? Или я все-таки вспомнил о нем лишь в худую минуту?»

Вернувшись домой, в Нижний Новгород, я уже на следующий день оказался в соборе святого благоверного князя Александра Невского. Поставив свечки в храме, я написал записку о здравии: воинов Георгия, Михаила, Александра, Сергия… Протянул ее служительнице церкви и хотел заплатить.

– Я не возьму денег за наших воинов, – отказалась она.

Скептики скажут, что это не показательный случай, да и не все меряется деньгами. Только эта мелочь в очередной раз напомнила, что искренне и безоговорочно с армией Русская Православная Церковь. И, наверное, такая поддержка прихожан и духовенства дорогого стоит, больше чем мнение тех, кто его корректирует в зависимости от успехов или неудач на фронте, и вообще в целом в стране.

P. S. Хочу выразить искренние слова признательности нашим военным священникам и моим товарищам, с кем у нас за эти месяцы сложился свой маленький армейский приход.

– По поручению командования… В год, объявленный Президентом Российской Федерации Годом защитников Отечества… От лица и по поручению… По поручению уже было, да? Лев, выруби музыку! Мне надо текст повторить! – Замполит нервно забарабанил по сиденью водителя, который ничего не услышал с первого раза.

«Там над травой поднялся туман… где-то в прошлом мы, где-то там…» – в «буханке», летящей в сторону Мариуполя, вовсю надрывался динамик. Молодой водитель с позывным Лев, едва вернувшись со срочки домой, решил подписать контракт, дабы отправиться на специальную военную операцию. Пламенное желание защищать Отечество с трудом уживалось с ветром в голове этого юнца. Вероятно, разогнавшись, он представлял, что мчит по трассе между Ростовом и Краснодаром, и не на военном транспорте, а на каком-нибудь спорткаре, и в пассажирах у него не подпол и два капитана, а девчонка, которая, радуясь скорости, озорно кричит: «Быстрей!!!»

– Быстро! Быстро, я сказал, выключи музыку! – подполковник уже негодовал и практически вышел из себя, когда водила повернулся в салон и растерянно снял зеркальные солнцезащитные очки, как у героя Сильвестра Сталлоне из остросюжетного боевика.

– Эй, ты, сын «Кобры», реально сбавь обороты, а то угробишь нас всех. Всё же по важнейшей задаче едем, – беззлобно окликнул Льва мой приятель, еще один офицер-замполит с позывным Нарт.

Втроем мы мчали в Мариуполь, чтобы поздравить с годовщиной окончания Курской битвы ветерана Великой Отечественной войны Степана Васильевича Волошина, который лично принимал участие в тех героических событиях. На минуточку представьте, он уже шесть лет как перешагнул столетний юбилей и, слава Богу, оставался в трезвом разуме. Накануне среди замполитов был ожесточенный спор. Всем хотелось лично поздравить заслуженного ветерана, настоящего героя и долгожителя. В финал вышли капитан Нарт и подполковник с позывным Дербент. Вопрос встал лишь, кто из них будет поздравлять «от лица и по поручению». Старший по званию хоть и признавал, что у его товарища лучше подвешен язык, и он обладает коммуникабельностью 80-го уровня, но уступать не захотел.

– Ребята, для меня это большая честь. Мой покойный прадед – ровесник Степана Васильевича. Он погиб под Берлином, и мне очень хотелось бы сказать слова признательности ему и всем нашим ветеранам в лице этого героя, на чью долю выпало освобождать страну от фашизма и своими глазами увидеть, как потомки продолжили это дело уже в 2022 году, – подполковник настолько растрогал своих товарищей, что жребий бросать не пришлось. Нарт уступил ему почетное право.

Казалось бы, Дербент только что произнес готовые слова благодарности ветерану, но в этот вечер началось самое интересное. Офицер стал кропотливо готовить официальное поздравление, чтобы все было четко, по-военному.

Он исписал пачку бумаги, рвал и мял листы, периодически чертыхался и выгонял коллег из кабинета. Спустя пару часов он позвал меня.

– Брат, скажи, ты же работал раньше журналистом, сейчас пишешь статьи. Помоги составить поздравление.

Я почитал текст на трех листах, который напоминал «боевой листок» образца 1943 года. При чтении его в голове послышался голос Левитана, а перед глазами появлялись очертания солдат, уходящих в бой. Добротный текст, без тени иронии.

– Рамазан, все отлично! Но мы же едем не на политическое информирование, не собираемся напутствовать новобранцев. Дедушке будет намного приятней услышать то, что ты вчера сказал нам. Сократи втрое. И вообще, ты же не будешь говорить по бумажке. Скажи от себя, от души… – предложил я.

Молодежь и военные тянутся к ветерану, чтобы выразить свою признательность и почерпнуть какое-то наставление от человека, который освобождал отечество восемь десятилетий назад.

Дербент слегка приуныл, потом махнул рукой, добавив: «Ладно, попробую…»

Утром, уже сидя в машине, мы все поняли, что он пробовал всю ночь. Сейчас красными от бессонницы глазами он всматривался в изрядно помятые листы бумаги. На них виднелись все те же официальные строки, от чтения которых хотелось встать по стойке смирно.

– Что-то мне кажется, что ты ни капельки не сократил текст, напротив, еще на обороте каждого листа написал, – Нарт подтрунивал над товарищем.

Дербент зло посмотрел на своих спутников, к этому моменту Лев все же справился с магнитолой, и повисшую тишину нарушил лишь равномерный рокот двигателя. Мы не стали больше шутить над подполом, так как было видно, что он переживает, словно перед экзаменом.

И вот мы поднимаемся по лестнице многоквартирного дома, чтобы побывать в гостях у ветерана. Нарт несет две огромные коробки с гостинцами для нашего героя. Я же несу с собой камеру, нужно запечатлеть этот важный момент встречи двух поколений. Следом идет, не глядя под ноги, Дербент, он все еще повторяет текст, пытаясь запомнить каждую строчку, словно от этого зависит чья-то жизнь.

– От души, Рамазан! – шепотом кричу я, пропуская его вперед.

И вот буквально на пороге нас встречает Степан Васильевич, передвигаться ему помогает кто-то из родственников.

Дербент и Нарт непроизвольно расплылись в улыбках, словно внуки, внезапно повстречавшие родного деда. Чтобы не держать гостей на пороге, всех попросили пройти в комнату, на стенах которой висели множество фотографий и грамот – с момента освобождения Мариуполя от украинских националистов к Степану Васильевичу не зарастает народная тропа. Молодежь и военные тянутся к нему, чтобы выразить свою признательность и услышать какие-то наставления от человека, который освобождал Отечество восемь десятилетий назад.

Не хотелось доставлять ветерану в таком почтенном возрасте какого-то либо дискомфорта своим присутствием, и Нарт предложил посадить дедушку на диван.

– Только стоя, – произнес наш герой, и на секунду показалось, что он пытается показать армейскую выправку.

В этот момент Дербент с трепетом готовился произнести речь. Набрав в легкие воздуха, он выпалил:

– Степан Васильевич, позвольте поздравить вас… От лица и по поручению… – он запнулся, а я, глядя в камеру, понял, что сюжет не удастся.

– Спасибо вам, ребята, что не забываете, – внезапно разрядил паузу сам ветеран. – Продолжайте наше дело.

Ну что ж, значит, столь важный момент будет запечатлен лишь на фотографии. Я попросил всех встать для снимка и сделал пару кадров.

Утомлять ветерана никто не хотел, и мы вежливо решили откланяться. На выходе Дербент внезапно замешкался и, повернувшись к ветерану, произнес все, что было у него на душе.

– Спасибо вам, Степан Васильевич, за все, что вы сделали для нас, для страны, за ваш подвиг. Для нас большая честь быть сегодня здесь и общаться с вами. – Рамазан и ветеран пожали друг другу руки и обнялись.

В какой-то момент я понял, что смотрю на происходящее через объектив, так как машинально начал снимать. «Эх, так все здорово сказал, жалко, против света встали, на телеканалы не возьмут».

Обратно все возвращались в приподнятом настроении.

– Вот это человечище, конечно! Пережив такое лихолетье, в таком возрасте сохранять такую бодрость духа! – Рамазан не скрывал своего восторга. – Брат, ты мне сможешь распечатать фотографию? Вернемся домой, повешу на стену. Для меня это, правда, большая честь. Родным покажу…

– Конечно. Жалко только, видео вряд ли возьмут. Первое твое поздравление было чересчур официозным, а вот в конце, конечно, отлично сказал, но там сильный засвет получился.

Так или иначе, в Москву я отправил все что было. Утром следующего дня я принес для Дербента и Нарта фотографии. В их помещении тихонько работал телевизор.

«В канун годовщины завершения Курской битвы росгвардейцы навестили в Мариуполе…» – внезапно послышалось оттуда.

Нарт стремительно прибавил громкость. В эфире центрального телеканала показывали сюжет о нашем посещении ветерана. Главным кадром стал эпизод, где Дербент экспромтом произнес речь в адрес Степана Васильевича.

– Ты же говорил, что засвет и не возьмут?! – удивился он.

– Все потому, что ты сказал от души. Это здесь самое важное, – улыбнулся я и протянул офицерам их фотографии.

В интернете огромное число сообществ, специализирующихся на теме СВО. Блогеры и журналисты изо дня в день закрашивают на картах продвижение наших войск, рисуют стрелочки, дают прогнозы. Читатели не отстают от них и на полном серьезе дают свои советы в тактике и стратегии, а также негодуют, что мы «топчемся» у какой-нибудь условной Успеновки, а не высаживаем десант в Одессе. Казалось бы, в компьютерный век можно увидеть поле боя, находясь за тысячу километров от него, и проникнуться тем, что там происходит. Увы, ни фото, ни видео не передают тех чувств и эмоций, которые испытываешь, находясь там. Мир переполнен изображениями насилия, многими все воспринимается как компьютерная игра или очередной блокбастер-боевик. Я выключаю телевизор, закрываю глаза и мысленно возвращаюсь в те места, которые также изучал по интернет-схемам, а потом увидел воочию…

В тылу спецоперации на Донецкой земле уже вовсю кипит мирная жизнь. Мало кто задумывается, что тебя могут убить прямо на остановке, или на рынке, или по дороге на работу в маршрутке, да где угодно. Для жителей ДНР это тяжелая реальность, для остальных будничные сообщения в ленте новостей.

Мы едем на уазике по ровному асфальту, мимо придорожных кафе и арбузных развалов. За рулем и на переднем сиденье два молодых парня из спецназа. Оба старательно отращивают бороды, но в силу возраста преуспел лишь тот, что постарше – Данил. Оба в боевых рубахах, меж сидений два ствола – автомат Калашникова и охотничья винтовка.

– У меня стойкое ощущение, что мы едем на охоту или рыбалку, – решил я разрядить тишину не совсем уместной шуткой.

– Угу, только сегодня охотиться будут на нас, – угрюмо буркнул Кирилл, лихо сворачивая с ровной трассы на какую-то разбитую проселочную дорогу.

Мы плутаем через полузаброшенные деревни и села. Чем ближе к фронту, тем больше в них становится оставленных и полуразрушенных домов, на которых видны следы давнишних боев. Когда в очередном населеннике мы до самой окраины не встретили ни одной живой души, стало понятно и без карты, что двигаемся в нужном направлении. У крайней хаты все же оказался последний житель села – седовласый дед, одетый не по погоде в черный ватник и кирзовые сапоги. Он увлеченно копался в своем огороде. Услышав проезжающую мимо машину, дед оперся на лопату и, щурясь, посмотрел на дорогу. Я разглядел на его морщинистом лице тусклые, почти бесцветные глаза (словно у ослепшего) и трехдневную колючую щетину, которая своим белым цветом дополняла «серебро» старческой шевелюры. От его взгляда словно в пустоту у меня пробежали мурашки по спине. Проехав мимо, я невольно повернулся назад и сквозь поднятую дорожную пыль увидел неподвижный силуэт деда, лишь правой рукой он крестил воздух нам вслед.

«Скольких наших ребят он проводил своим взглядом? Сколько из них вернулось?» – в голове роились тяжелые мысли.

Где-то через километр езды через лесополосу мы выехали на изуродованную войной дорогу, которая разрезала собой очередное донецкое поле. Слева от нас оно было все напрочь выгоревшее. Среди пепла виднелись линии минирования вплоть до горизонта – поле было буквально засеяно огромными блинами противотанковых ТМ‑62. В кюветах виднелись груды железа, в которых узнавались прежние очертания легковушек, «буханок» и другого транспорта. Возле разбитого блокпоста виднелась оторванная башня старого советского танка. Понять, кому он принадлежал, не представлялось возможным – такие были у обеих противоборствующих сторон, а любые опознавательные знаки на обломке обгорели. Шасси от танка, видимо, уже утащили с поля боя, авось куда сгодится.

Сгоревшая техника закончилась на подходах к очередному селу. То, что это был населенный пункт, говорили лишь фундаменты зданий и груды обгорелых кирпичей и досок.

Кирилл, чертыхаясь, вел наш уазик, словно канатоходец, идущий по веревке. Было видно, что ему не по себе. Пассажиры всецело разделяли его нервозность. Причиной было обилие препятствий на дороге, которые приходилось объезжать, в том числе и по обочине. Для военных растолковывать опасность такого маневра не надо, гражданским же людям поясню, что на краю дороги с большой долей вероятности могут быть мины. Инженерная разведка, конечно же, проводится, но в таких местах стопроцентной гарантии никто не даст. Войска ушли вперед, а разминировать окрестности будут еще не один год.

В подтверждение слов о плохой затее ездить по обочинам, нам встретился остов сгоревшего уазика, почти как нашего. Судя по покореженной раме и вырванным мостам, подорвался он именно на мине. Наш небольшой экипаж усиленно спорил о том, на чем именно подорвался внедорожник, пока водитель резко не нажал на тормоза.

– Блин, кажется, приехали… Такую преграду мы можем не осилить, – Кирилл округлил глаза и окинул взглядом салон автомобиля.

Я приподнялся с заднего сиденья, чтобы оценить обстановку. Череда сел и деревень в этом районе располагалась вдоль мелкой полудохлой речушки, которая, тем не менее, местами разливалась в стороны и заболачивала местность. Так было и в этом месте. Вероятно, мощный взрыв повредил дорогу, а вода из придорожной болотины перетекла в образовавшуюся воронку. Несмотря на сильную засуху в ДНР, это место не успело просохнуть. Водитель оробел не зря, что там могло быть в мутной водичке, одному Богу известно.

– Ну и что, предлагаешь развернуться и ехать назад? – спросил командир.

– Никак нет. – С этими словами водитель дал по газам, и наш автомобиль в лучших традициях русского внедорожника преодолел водную преграду, разбрасывая колесами налипающую грязь.

Пассажиры, мягко говоря, обалдели от такого маневра. Командир приложил руку ко лбу, изобразив «испанский стыд».

В одном из сел уцелела лишь церковь, которую националисты, уходя, заминировали.

– Кирилл, это был не риторический вопрос! – вспылил он, но тут же по-отечески добавил с юморком: – Твое счастье, что не подорвались, так бы голову тебе оторвал.

Уазик, словно кот, довольно заурчал, коснувшись более-менее твердой дороги. Впереди нас ждало еще несколько десятков ямок поменьше, но благо в них не было воды. Зато по бокам были еще более ужасные постапокалиптические виды. Все те же обгоревшие останки домов, но на этот раз по всей окрестности виднелись торчавшие из земли корпуса от ракет «Хаймерс». Били кассетными боеприпасами, не оставлявшими шанса никому живому. Отсюда и полная разруха. Тактика выжженной земли, запрещенная Женевской конвенцией, но так охотно используемая фашистами из ВСУ. Останки от боеприпасов «Химарей» расставили все точки над «i». Я четко помню кадры, как наши ребята эвакуировали отсюда мирных жителей, которыми противник активно прикрывался. Поэтому каждый метр нашим давался с таким трудом. И лишь только село освобождалось, враг выжигал все его дома и инфраструктуру.

В каждом домовладении, в каждом огороде виднелись обломки ракет. А вот здесь, вероятно, был небольшой стадион с детской площадкой. В центре него также торчала металлическая оглобля.

В середине села виднелись обломки какой-то старинной крепости из красного кирпича.

– Церковь… – Данила внезапно озвучил страшную догадку и быстро перекрестился.

То, что он прав, подтверждал покореженный православный крест, торчавший из битого кирпича. По очертаниям фундамента можно сделать вывод, что это было огромное величественное здание. Так и оказалось. Много позже, вернувшись домой, я нашел фотографии этой церкви, которая, как выяснилось, была выстроена еще в начале ХХ века. Один из настоятелей храма писал, что в советские годы от уничтожения храм спас тот факт, что при подсчете количества взрывчатки для подрыва, инициаторы пришли к выводу, что вместе с ним будут стерты с лица земли все ближайшие здания. И вот спустя десятилетия так и получилось. Нет ни храма, ни оставшегося села.

Мы едем дальше. Дорога в этом месте все время идет прямо, вдоль вышеупомянутой речушки. Одна деревня здесь плавно перетекала в другую, теперь же понять, где начинается или заканчивается населенный пункт, довольно сложно – кругом сплошные развалины. Я усиленно вглядываюсь в бывшие жилые постройки. Вот тут у владельцев дома был гараж, в котором стояла старенькая «копейка». Она и до сих пор там, верней то, что от нее осталось, торчит из битого шифера ржавой рамой. У их соседей, судя по всему, был добротный забор, ошметки его разбросаны по всей округе. Выстояла лишь мощная калитка, две ее каменные опоры венчают два льва. Видно, что скульптуры претерпели от обилия осколков, но лишь отделались массой царапин, да и у одного откололось полноса. Металлическую дверцу же выгнуло взрывной волной. Краска на ней сгорела, как и все вокруг, но сквозь копоть и ржавчину каким-то невообразимым образом просвечивает надпись одинаковая и для русского языка, и для украинской мовы – «Люди». Теперь здесь никого нет.

Местами вдоль дороги появлялись антидронные сетки, напоминающие нам о потенциальной угрозе с воздуха. Проскочив по импровизированному коридору еще какое-то расстояние, наш уазик въехал в село, которое по сравнению с другими сохранилось лучше. Ну, если честно, то «сохранилось» – это очень громко сказано. Здесь была такая же разруха, но в центре населенника остались несколько не до конца разбитых зданий – два двухэтажных некогда жилых дома и церковь современной постройки.

У православного храма обвалилась крыша, повылетали все окна и рухнула одна из маковок с крестом. Рядом с крыльцом церкви копошились два наших сапера и кинолог с собакой. Мы пролетели мимо и остановились, лишь когда на дорогу нам выбежал боец с охотничьим ружьем. Командир и я вместе с Данилой выпрыгнули из машины, и Кирилл умчал УАЗ в направлении, которое ему указал наш новый проводник.

– Саперы еще только обследуют храм. Предварительно, он весь заминирован. – По дороге к назначенной точке наш спутник решил коротко довести обстановку.

Мы двигаемся, едва не срываясь на бег. Оно и понятно. Сегодня плохое небо, это было известно еще до поездки сюда. В подтверждение сбывшегося прогноза детектор дронов бойца постоянно попискивает.

У православного храма обвалилась крыша, повылетали все окна и рухнула одна из маковок с крестом.

За проводником, не отставая, шагает командир – широкоплечий мужчина в боевой рубахе. Бронежилет и разгрузка с магазинами от АК выглядят на нем как-то по-детски, словно великану дали примерить обычную одежду. В руках он несет Калашников в обвесе, которому позавидует любой спецназовец. В целом его внешний вид ничем не выдавал его высокое звание, кроме, пожалуй, какой-то особой выправки. Признаться, что, насмотревшись фильмов про викингов, мы с напарником часто шутили, что командир мог бы сыграть роль конунга[30] всех норвегов и вместо автомата ему подошел бы какой-нибудь боевой топор. Смех смехом, но лично у меня нет сомнения, что при желании ему бы хватило физической силы свернуть руками голову любому здоровяку. При таком грозном виде подчиненные редко слышали от него крепкие слова, достаточно было его пронизывающего взгляда.

– Дрон почему не убрали? – спросил он бегущего рядом бойца и взглядом указал на изрядно потрепанный забор из сетки рабицы.

В нем застрял камикадзе с «морковкой»[31]. Лопасти пропеллеров дрона деформировались и пообломались о проволоку, боеприпас же воткнулся в одну из ячеек ограждения так, что не задел детонатор.

– Большой риск подрыва. Будем сдергивать, когда закончим в подвале, – объяснил росгвардеец.

Мы аккуратно прошмыгнули мимо забора к двухэтажному зданию, которое осталось без крыши. В его дворе были небрежно рассыпаны мины от 120-миллиметрового миномета. Все говорило о том, что враг отсюда стремительно бежал, уже под обстрелом растеряв часть боеприпасов. Однако это была даже не вершина айсберга, а лишь его сотая часть. В подвале дома у противника оказался настоящий склад вооружения, в случае детонации которого от здания не осталось бы ничего. Возможно, именно страх остаться погребенными под грудой кирпичей заставил националистов бросить это место, когда его вычислили.

– Здесь у подразделения ВСУ был командно-наблюдательный пункт и пункт боепитания. Тот случай, когда решили яйца хранить в одной корзине, одномоментно лишившись и того, и другого. – На входе нас встретил командир подчиненного подразделения, которое проводило здесь разведывательно-поисковое мероприятие.

Были большие сомнения, что в этих местах удастся найти что-то стоящее, ведь, как я описал выше, все окрестные села оказались стерты с лица земли отступающими боевиками. Тем не менее наш «конунг» поехал лично поддержать ребят, которые отправились работать в опасной зоне.

Спуск в подвал был на скорую руку завален какими-то досками и различным хламом. Вероятно, враги рассчитывали отбить село и вернуться в насиженное место.

Саперы не обнаружили здесь ни растяжек, ни иных средств минирования. В то же время соседний храм был напрочь заминирован. Какой здесь был дьявольский план у боевиков, одному Богу известно. Пожалуй, они справедливо полагали, что наши ребята обязательно зайдут в церковь. Надеялись, что они либо подорвутся, либо потратят силы и ресурсы на разминирование. Этот замысел остался для нас непонятен.

И вот мы спускаемся в подземелье, где каждая комната оказалась приспособлена под различные армейские нужды. Несколько помещений были заполнены различными боеприпасами. Ближайшая к выходу, видимо, принадлежала артиллеристам, это отсюда наверх вытащили «стодвадцатые». В других лежали огнеметы, РПГ и выстрелы к ним. Было и стрелковое оружие, в основном калаши, но была и экзотика – бельгийский пулемет и чешская винтовка. Как и 80 лет назад, вся Европа вооружает нацистов.

Самой интересной находкой оказался «цех» по производству дронов-камикадзе. Всего саперы насчитали порядка двадцати «птиц» в разной степени готовности. Удивительным открытием стало и то, что боевики ВСУ запускали их с противоположного конца подвала. В одном месте был сделан лаз наружу, через который на улицу высовывалась обычная рыболовная удочка, приспособленная для подъема беспилотника.

Не буду утомлять читателя подробностями содержимого найденного КНП противника, отмечу, что улов получился весьма солидный. Все найденное в дальнейшем послужило уже нашей армии.

Возвращались мы опять мимо церкви, работавшие здесь саперы честно признались, что разминировать здесь придется еще долго. Тем не менее есть шанс, что этот храм когда-нибудь восстановят. А вот возрождение разрушенной церкви с 45-метровой колокольней в соседнем селе сейчас выглядит нереально.

Из ниоткуда появился наш уазик, и мы стремительно возвращаемся. За окном все тот же ужасный пейзаж, но глаз к нему уже успел привыкнуть. Пассажиры так активно спорят о дальнейшей судьбе этой выжженной земли, что никто даже не заметил, как Кирилл вновь пересек опасную водную преграду.

– По всей России полно заброшенных деревень и сел, и их никто не восстанавливает. Для кого будут возрождать эти, если все беженцы разъехались по другим регионам? Неужели кто захочет сюда вернуться? В этот ад, где не осталось не единой живой души, – с досадой рассуждает Данил.

В этот момент мы аккуратно объезжали ямы возле разбитого дома, от которого остались лишь ворота со львами. И, словно опровергая слова спецназовца, на них, рядом со скульптурами царя зверей, восседала упитанная кошка черепахового окраса.

– Кис-кис-кис, – крикнул я в открытую бойницу.

Мурка окинула меня презрительным взглядом эстрадной звезды, грациозно потянулась и, прыгнув на какую-то балку, не спеша пошагала прочь.

– Она, чай, тут мышей объелась, вот и не пошла, – пошутил Кирилл.

– На одних мышах такую ряху не наешь. Значит, где-то рядом наши обитают. Где русские солдаты, там коты и собаки, – улыбнулся я.

Споры о судьбе села сменились обсуждением жизненного пути кошки, которая выступила здесь в роли «луча света в темном царстве». Сработал защитный механизм человеческой психики – даже в полном мраке пытаться найти светлое пятно. Впереди еще будет много таких пугающих пейзажей. Но дома, в тишине, закрывая глаза, я вижу именно эту картину, которую, пожалуй, не передаст ни фотография, ни видео, да и мой рассказ тоже.

Интересно, что в мою юность, да и сейчас, наверное, тоже, была популярна культура постапокалипсиса, выживания. Я хорошо помню все эти фан-картинки из только еще развивающегося интернета, на которых посреди послевоенного запустения шагают сталкеры в хаки или камуфляже, как правило, с калашом или охотничьим ружьем. Книги, компьютерные игры, фильмы, комиксы, все это породило практически субкультуру. Плюсом к этому появились всевозможные клубы страйкбола, пейнтбола и лазертага, где всю эстетику постапокалипсиса можно прочувствовать на себе. Сам, вернувшись со срочной службы в армии, я с радостью присоединился к таким играм. Бегал с друзьями с макетами автоматов по заброшенному лесозаводу. Это было забавное юношеское увлечение. Кто бы мог подумать, что спустя десять лет все произойдет в реальности.

Дежавю и воспоминание о субкультуре возникло, когда минувшей осенью на одном из РПМ нам навстречу из кустов вынырнули два бойца спецназа Росгвардии. Оба были одеты в камуфляж цвета «мох», на голове черные вязаные шапки.

Первый, с рыжей бородой, держал в руках винтовку «Винторез», а за спиной нес тубус болгарского гранатомета. На плече у него красовался шеврон с гербом Советского Союза. На бронежилете бойца помимо подсумков с магазинами был огромный нож в чехле и две эфки. Весь этот арсенал венчал грозный патч с разъяренным медведем.

Второй шел с двустволкой, а за плечами тащил рюкзак и противотанковый ракетный комплекс NLAW британского происхождения. У него на форме я рассмотрел два флага – российский триколор и имперский флаг, на рюкзаке был приклеен патч с георгиевской лентой.

– Первые трофеи! Там этого добра навалом, – рассказал первый спецназовец.

– Если чуть вперед пройти, будет деревня. Тропинку к ней саперы проверили, в первом же дворе в сарае куча оружия набросана. Видать, эти уроды пытались вывезти свой склад, но не успели. Рядом как раз несколько бронированных машин сгоревших, – продолжил второй росгвардеец.

Оказалось, что саперы отправили этих двух бойцов за подмогой. Вероятно, нам сегодня ничего больше искать не придется. В первой же освобожденной деревне разведгруппа нашла полевой склад ВСУ.

В погребе оказался хорошо подготовленный подземный склад с огромным количеством различного вооружения стран НАТО (США, Германии, Польши, Великобритании).

Однако самое интересное началось, когда в соседнем домовладении нашелся лаз в замаскированный погреб. Дверь его была заминирована сразу несколькими растяжками.

– Противник экстренно покидал свой укрепленный пункт и не успел уничтожить или вынести ценные боеприпасы. Вероятно, они надеялись вернуться и перед уходом установили самодельные мины-ловушки на входе в подвал, – рассказал один из разведчиков.

Наличие взрывоопасных элементов на двери подтвердила и минно-розыскная собака Лайма. Специалистами взрывотехниками угроза была устранена довольно быстро. Они сначала проломили стену рядом с дверцей, а затем аккуратно сняли все растяжки. Сдергивать «кошкой» благоразумно никто не решился, кто знает, что вместе с ними могло взорваться в этом погребе.

Это оказался хорошо подготовленный подземный склад с огромным количеством различного вооружения стран НАТО (США, Германии, Польши, Великобритании), а также мастерская по изготовлению беспилотников-камикадзе.

Вниз вела лестница, которая упиралась в довольно узкое помещение. По бокам были сколоченные из досок стеллажи. Слева на полках были цинки с патронами различного калибра, в том числе натовского 5,56. Ящики с зарубежными гранатами и поддоны с польскими беззвучными минами для минометов.

На другом стеллаже лежали несколько десятков реактивных гранатометов и огнеметов. Среди них 72,5-миллиметровый гранатомет BULLSPIKE AT производства Болгарии.

Из «экзотики» в схроне оказался 102-миллиметровый противотанковый ракетный комплекс NLAW производства Великобритании. Здесь же националисты оставили два пулемета ПКТ и два автомата Калашникова, магазины которых были обмотаны желто-синей изолентой в цвета украинского флага.

Тут же лежала груда противотанковых (в том числе украинского аналога ТМ-62М) и противопехотных мин (среди них четыре М18А1 «Клеймор» производства США).

Из «экзотики» также – 102-миллиметровый противотанковый ракетный комплекс NLAW производства Великобритании. Здесь же националисты оставили два пулемета ПКТ и два автомата Калашникова, магазины которых были обмотаны желто-синей изолентой в цвета украинского флага. Кроме того, росгвардейцы нашли здесь части экипировки ВСУ и защитный шлем, исписанный националистическими, русофобскими лозунгами. Дебильные матерные стишки выдавали «высокий» интеллектуальный уровень нашего противника. Знают ли западные кукловоды, кому доверили свои дорогие «игрушки»?

«Жрите хлопцы сало, москалям бейте…» – прочитал молодой старлей надпись на каске с тризубом. Тут же виднелись лозунги на мове про «батьку Бандеру» и «Украину мать».

– Какая-то «клюква», блин, – засмеялся я. – Это если бы противник забрел к нам в располагу и нашел шлем, на котором было бы написано: «Балалайка, медведь, Русь-матушка, гармонь и водка».

– Ну, ты просто по сторонам посмотри, – вступил в дискуссию офицер с позывным Атлет. – У каждого второго шеврон с медведем, русскими и советскими флагами. А я еще по вечерам пою соответствующие песни. «Матушка-земля, белая березонька! Для меня святая Русь, для других занозонька!»

Все загоготали так громко, что находящиеся наверху услышали это.

– Что ржете? – вниз, кряхтя, спускался один из саперов с позывным Старый. – Опять фаллоимитатор нашли?

– Да не, только резинового Бандеру, – продолжал заливаться смехом Атлет.

– В смысле, опять? Вы что-то такое уже находили? – обалдел я.

– Спрашиваешь. И не такое видали. У них нередко всякая дрянь извращенская валяется. Гей-нацисты какие-то, ЛГБТ[32], БДСМ и прочее. Плетки, ремни, всякие секс-игрушки. Украина – цэ Европа, – поддержал наше веселье сапер.

Старый оправдывал свой позывной на сто процентов. Смех его был старческий, с хрипотцой. Из-под вязаной шапки торчали седые волосы, которые, впрочем, не были свидетельством пожилого возраста. У военных рано появляется седина, особенно у саперов. Но по военным меркам Старый был таковым. Выйдя на пенсию в 2019 году, он побежал проситься в свою часть, едва началась спецоперация. Инженер прекрасно понимал, что сейчас специалист с его богатейшим опытом нужен стране и войскам как никогда.

Атлет отложил в сторону трофейный шлем и начал проверять ящики с гранатами. Практически все они были зарубежного производства.

Мы же со Старым продолжили дальше осматривать подвал и нашли там конструкторский стол, на котором изготавливались FPV-дроны. При этом четыре беспилотника-камикадзе были готовы к применению. К ним оказались подсоединены выстрелы от РПГ. Все говорило о том, что противник планировал попытаться вернуться сюда в скором времени. Но что-то, видать, пошло не по плану.

Все найденное вооружение изъяли из погреба и много позже передали вооруженным силам, оно еще послужит нашим бойцам на фронте.

В подвале мы с сапером также нашли конструкторский стол, на котором изготавливались FрV-дроны. При этом четыре беспилотника-камикадзе были готовы к применению.

Наконец-то мы выбрались из погреба наружу. Ко входу уже подтянулись бойцы, которые будут вытаскивать все найденное добро. Наша группа отправилась дальше, в том направлении, куда отступал враг.

Дорога пересекала ручей, и под насыпью проходила водопропускная труба. Старый полез посмотреть, не использовал ли ее кто-то для очередного тайника. Оттуда он буквально выбежал, с округленными глазами и белым лицом. Глядя, как он шустро карабкается из канавы, мне невольно вспомнился патч на его бронежилете: «Я – сапер. Если видишь, что я бегу, то не отставай». Но мы замерли и дождались, когда он в два прыжка от края дороги оказался рядом.

– Так, давайте все назад! Там килограммов триста взрывчатки! – сдержанно, но с нотками тревоги произнес он.

Уже вернувшись в само полуразрушенное село, мы спокойно выслушали взрывотехника, который поведал нам об увиденном. Оказалось, что водопропускная труба была почти с человеческий рост, видно, по весне здесь все затапливает талыми водами. В нише бетонной конструкции оказалась заложена огромная «кишка» – боеприпас от советской системы разминирования, получившей в просторечье прозвище «Горыныч». Внутри нее была взрывчатка, которой с лихвой хватило бы на то, чтобы поднять на воздух трубу и дорожное полотно над ней. К «кишке» были прикреплены несколько детонаторов, от которых куда-то в сторону уходили провода.

В нише бетонной конструкции саперы обнаружили огромную «кишку» – боеприпас от советской системы разминирования, получившей в просторечии прозвище «Горыныч».

Старый отсоединил детонаторы. Затем в дело вступил кинолог с овчаркой Лаймой. Мы прошли по проводам достаточно большое расстояние (оно и понятно, радиус поражения при подрыве боеприпаса был весьма солидным). Провода заканчивались в какой-то канаве, заросшей камышами. Здесь было натоптано, набросано окурков и пластиковых бутылок, что говорило о том, что здесь кто-то периодически дежурил. Почему этот кто-то был довольно небрежен в маскировке, осталось загадкой. Может быть, тот, кому предписывалось взорвать заряд при необходимости, не верил, что это потребуется. Когда же началось наступление российских войск, незадачливый дежурный побежал, так же, как и все остальные боевики в этом селе.

Лайма нырнула в заросли камыша, увлекая за собой кинолога. Он, чертыхаясь, двинулся следом и спустя несколько секунд позвал всех остальных. Там была припрятана разобранная взрывная машинка, моток проводов, кусачки, склейка с водой и остатки сухпайка.

– Что-то мне подсказывает, что ответственный за подрыв трубы дал деру, едва на том берегу ручья началась суета. Иначе я это объяснить не могу. Он даже машинку к проводам не присоединил. Скорей всего, дилетант. Одноразовый… – прокомментировал находку Старый.

Я ухмыльнулся, услышав слово «одноразовый», так как уже не раз слышал черную шутку про то, что любой может стать сапером, но, как правило, одноразовым. То есть подорваться на первой мине.

Вообще всегда восхищаюсь невозмутимостью инженеров. Не совсем к месту вспомнилась тренировка на полигоне три года назад. Четыре сапера поджигали бикфордов шнур, каждый у своей тротиловой шашки. Трое справились почти сразу, а у одного получалась осечка за осечкой. Я стоял с фотоаппаратом рядом с начальником инженерной службы и вопросительно смотрел на него. Тот смотрел на бойца, раз за разом безуспешно чиркающего спичкой. Мне было известно примерное время до взрыва, но очень не хотелось дожидаться последних секунд. Тем не менее никто не уходил, и свой мандраж в руках я скрывал, цепко держа камеру и непрестанно фотографируя происходящее.

– Уходим! – скомандовал главный инженер, едва загорелся четвертый шнур.

Когда мы отошли (именно отошли, хотя мне хотелось бежать) на безопасное расстояние, то я ожидал взрыва за нашими спинами, как в дешевых американских боевиках. К моему удивлению, нам хватило времени укрыться за бруствером.

«Бабах!» – мои воспоминания прервал грохот. Где-то вдалеке отработала наша ПВО. В небе рассыпалось вражеское «крыло». Вероятно, в эту сторону летел разведывательный беспилотник самолетного типа. Случившееся напомнило, что нам надо поторапливаться. Оставить боеприпас под дорогой, по которой периодически шла российская техника в сторону ЛБС, было нельзя. Поэтому закипела работа.

Сапер с катушкой размотал провода от боеприпаса до нашего укрытия. Спустя пару минут окрестность содрогнулась от взрыва.

Через некоторое время «кишку» выдернули из трубы. Для обывателя это выглядело именно так. Подъехал броневик, зацепил тросом и вытащил все наружу. На самом деле в этой истории куда больше нюансов, понятных лишь специалистам. Поэтому не буду раскрывать детали, да это не так и важно. Важно то, что эту дрянь было рискованно тащить куда-то дальше. На помощь подоспели взрывотехники из взаимодействующей структуры. Боеприпас разместили там, где при детонации он не сможет навредить ни инфраструктуре, ни полуразрушенным селам в окрестности. Хоть специалисты и сделали все, чтобы минимизировать разлет осколков от взрыва, он получился прямо-таки знатным. Сапер сказал, что по мощности это напоминало небольшую ФАБ.

Росгвардейцы проводят разведывательно-поисковые мероприятия на недавно освобожденных территориях Донецкой народной республики.

Все прекрасно понимали, что случившийся «бадабум» не останется незамеченным противником. Да и все наши манипуляции в селе и дорожной насыпи были уже срисованы беспилотниками-разведчиками.

Вероятно, один из них и уничтожила ПВО в нашем районе. Хотя все описанное выше произошло в кратчайшие сроки (с момента захода в населенный пункт до подрыва фугаса не прошло и двух часов), мы стремились покинуть зону операции как можно скорей.

Никто не хотел повстречаться с fpv-дронами, которых мог принести в своих лапах тяжелый дрон «Баба-яга». Вражеские дроноводы придумали эту коллаборацию разных видов беспилотников, чтобы компенсировать малое расстояние, которое способны пролететь «камикадзе».

Запрыгнув в «Тигр», я увидел обеспокоенное лицо Атлета. Оказалось, что наши опасения подтвердились. Передовая группа спецназа оказалась под ударом двух эфпивишек, которых сбросила «матка» в нескольких километрах отсюда.

Тут хотелось бы буквально в двух словах рассказать о нашем знакомстве с офицером спецназа с позывным Атлет. Ни для кого не секрет, что обладатели героических специальностей в войсках, таких как спецназ, разведка или инженеры, практически всегда при первом знакомстве с офицерами подразделений информационного сопровождения или представителями войсковой печати, мягко говоря, воротят нос. Как правило, это предвзятое отношение меняется после первого совместного выхода на задачу. Но бывает, что недопонимание затягивается, сопровождается разговорами за спиной про «бесполезных» и злыми шутками о том, что «человек с фотоаппаратом на подвиг не способен» или уж совсем бородатыми и заезженными подколками: «это тебе не по клавиатуре стучать». И лишь какие-то передряги позволяли доказать таким, что мы можем «с «лейкой» и с блокнотом, а то и с пулеметом».

Атлет скомандовал пулеметчику подняться в люк броневика и выставить крупнокалиберный «корд».

С нами остался пикап со спаренным пулеметом. Кроме того, рядом выставили ПК на специальной треноге.

К моменту нашего знакомства с Атлетом юношеский пыл кому-то что-то доказывать совсем испарился, да и обычно в командировках снова и снова встречались старые знакомые, с кем мы уже и в огонь и стужу.

– Кино снимать будете? Давайте я вам сразу несколько человек, одетых по уставу, придам, делайте что хотите – «тик-токи» ваши всякие. Только других от выполнения задач не отвлекайте! – фыркнул майор, значительно повысив голос на последней фразе.

– Зря вы так. Мне неинтересно снимать «постанову». Хочу показать реальное выполнение задач, рассказать про бойцов, про их ратный труд… – не успел договорить я.

– Вот не надо ваших замполитовских заученных еще в институте песен про ратный труд и подвиг. Подстрелят вас на задаче, а мне и моим людям потом за вас отвечать, – продолжал нервничать Атлет.

– Во-первых, я не кадровый офицер и не замполит. Во-вторых, до этого дня не подстрелили…

По мере моего рассказа о своих прежних «приключениях» лицо сурового офицера словно начало светлеть. Оказалось, что мы в разное время прошагали по одним и тем же местам, а я еще к тому же выполнял задачи с его однокашниками и бывшими сослуживцами. Недоверие стремительно сменилось уважением. Мы оба поностальгировали по событиям, которые, впрочем, были не так давно.

– Ты бы сразу сказал, что там был! – Атлет тут же перешел на «ты» и даже заулыбался. Так началась наша дружба, которую мы пронесли уже через две командировки. И в очередной заезд он сам вышел на меня, едва узнав, что мы снова зашли «за ленту». Его предложение поехать на едва освобожденные территории я воспринял с диким воодушевлением. Хотя, наверное, неправильно назвать это «предложением», то, что мы туда выдвигаемся, звучало как давно принятое решение.

Атлет расставил в одному ему известной последовательности пулеметные точки, чтобы вражеские беспилотники угадили в засаду.

– Мы завтра работаем в окрестностях населенных пунктов… (он назвал села, которые по сводкам едва только были отбиты у противника). Пойдут три группы, будем искать брошенное оружие и тайники для ДРГ. Поедешь со мной. Возьми тоже «длинный». Едем малым составом, каждый ствол на счету.

Атлет зашифрованным языком радиоэфира пытался выпытать у старшего атакованной группы, есть ли раненые и убитые в результате удара вражеских дронов. Ответ был отрицательным, но все равно не позволил майору избавиться от переживания за вверенный личный состав.

– Выходим на ранее обозначенную точку, – крикнул он, садясь рядом с водителем в «Тигр». В бронеавтомобиль также запрыгнули сапер, я и еще один боец спецназа с пулеметом. Мы не успели тронуться, когда задняя дверь с лязгом открылась и в пассажирский отсек просунулась голова одного из росгвардейцев, которых мы повстречали перед заходом в село. Это был рыжебородый «сталкер» с «Винторезом» и советским шевроном на плече.

– Мужики, подбросите до дома, – на его небритом лице расплылась улыбка.

Атлет был не в настроении, но он не стал злиться на весельчака и лишь рявкнул:

– Быстро!

Следом за Тормундом (это я так мысленно окрестил бойца, ассоциируя его с воином из «Игры престолов») в салон «Тигра» ввалился его напарник с охотничьим ружьем. Оба бородача сели напротив меня. Кто бы что ни говорил, но по мне, именно в этом бронеавтомобиле реализован принцип «в тесноте да не в обиде» (в хорошем смысле). Поэтому мы расселись и расставили ноги в шахматном порядке, что позволило с комфортом усесться и разложить орудие с оборудованием.

Очень ранний подъем в три утра, а также насыщенное на события утро заставляли меня отдаться в объятия Морфея, дабы переварить накопившиеся впечатления. Но наличие в салоне двух незнакомых бойцов, да еще такого колоритного вида, разбудило, казалось бы, теперь забытую журналистскую привычку – обязательно болтать с попутчиками. Случайности не случайны, и одному Господу Богу известно, почему жизнь сводит нас с теми или иными людьми, в самолете, машине, поезде, в очереди в магазине, да где угодно. Может, все как в анекдоте и твое предназначение – передать солонку соседу по купе поезда «Москва – Владивосток», а может и действительно, это лишь совпадения, которые выпадают как фанты из лототрона. Так или иначе, но в мои юные журналистские будни, благодаря этим «случайным» людям появились интересные материалы для газеты, а где-то они и вовсе изменили мою жизнь. Если разобраться, то знакомство с попутчицей в автобусе «Нижний Новгород – Арзамас» в конечном итоге привело меня в этот бронеавтомобиль, несущийся по разбитым дорогам выжженной ВСУ земли Донбасса. Эти внезапно нахлынувшие мысли вызвали у меня улыбку. Я вспомнил важную деталь. Тот самый автобус, восемь лет назад везший меня и других журналистов в город 33 церквей, обогнал… «Тигр»! Казалось бы, ничего удивительного, там их, впрочем, и производили. Но это поразительное совпадение заставило на секунду представить, что это тот самый броневик. Что я сказал, когда увидел его на шоссе? Правильно: «Вот бы на таком промчаться!» Мчусь, вот уже девятый год. На своих «жигулях» меньше накатал, чем на этом хищнике.

Вместо того, чтобы начать разговор со спецназовцами, я так и сидел, блаженно улыбаясь. Видно именно это обстоятельство и заставило одного из них первым прервать молчание.

– А вы, товарищ капитан, работник пера и топора? – пошутил чернобородый «охотник» с двустволкой и глазами указал на припаркованный рядом с моим автоматом рюкзак, в который я еще при нем убрал свою фотокамеру. – Интересная у вас служба. Ничего не скажешь. Мы в прошлом году с одним из ваших коллег работали, на центральные каналы попали. Правда все в масках, без опознавательных знаков, кроме росгвардейских. Мы со всего нашего взвода собирали одного бойца, чтобы был четко уставной, без малейших нарушений формы одежды. Кто-то отдал свою каску без экзотических обвесов, кто-то перчатки цвета «олива», кто-то балаклаву цвета «мох». Благо текст по бумажке учить не пришлось. И на том спасибо! – ухмылялся боец.

– Ну, а вы как хотели. Чай, не в огне боя записывали, можно было и подготовиться как положено для интервью. «Живые и мертвые» Константина Симонова читал? Там есть малозаметный эпизод, где фотокорреспондент «приводит в порядок» героев, которые накануне отразили танковую атаку немцев. Портупею надевает, оружие меняет трофейное на штатное, каску берет у другого бойца. Потом эта же процедура повторяется и с другим бойцом. Я, когда это прочитал, уверенно решил, что Симонов этот эпизод взял из личного опыта фронтового корреспондента. Ситуация характерная и в наши дни. Парадные снимки, как и здоровая «постановка», имеют право на свое существование. И если есть возможность сделать красиво и «как положено», то почему нет? Хотя я больше люблю реальные кадры. Вот сейчас, например, снимал все как есть, не убавить и не прибавить, – поделился я.

В разговоре мы незаметно перешли на «ты», уйдя от барьеров, которые нередко вызывали различия в количестве звезд на погонах.

– И мои шевроны не замажешь? – вмешался в разговор рыжебородый спецназовец, который с гордостью выпятил патч с советским флагом. – Ты не подумай, я не из тех, кто ностальгирует по СССР из-за мороженого за шесть копеек. Сейчас у меня твердое убеждение, что здесь на СВО происходит восстановление исторической справедливости. Мы возвращаем те исторические территории, которые у нас искусственно преступным образом отобрали с развалом Советского Союза. Отобрали вместе с нашими людьми, попытались из них за эти годы сделать врагов России, зазомбировали молодежь, привив фальшивые ценности. Увы, что-то у них получилось, иначе не воевали бы сейчас. Не так ли, Чип? – он кивнул на своего напарника. – Ты вот сторонник возрождения Российской империи, я советской, но, пожалуй, у нас здесь противоречий меньше, чем с теми, кто ненавидит свою историю и считает, что нам надо чего-то стыдиться или за что-то каяться.

Оказалось, что оба бойца, казалось бы, имея разные политические и мировоззренческие взгляды, были закадычными друзьями и носили позывные Чип и Дейл, по именам бурундуков из популярного мультика 90-х.

– Я одно время был на южном направлении. Окопы копали в Херсонской области, так мы там с десяток монет начала девятнадцатого века нашли, с гербом Российской империи. Наша это земля, политая русской кровью. И Херсон – русский город, основанный князем Потемкиным. Враги и борются с нашей историей, пытаются ее переписать, потому что там есть ответы. Из своей образовательной программы они уже очень давно убрали всю историческую правду, потому что детям бы пришлось рассказывать, что «незалежная Украина» – это искусственный проект, который построили на оторванной от России земле, и что украинцы – это те же русские, которых также забрали у своей истинной Родины. Теперь киевский режим уничтожает все памятники времен советской эпохи, времен Российской империи. Вычеркивает из своей истории имена великих писателей – Пушкина, Лермонтова и даже Михаила Булгакова, который родился в Киеве. Оставили одного Тараса Шевченко… – Чип бурно подхватил историческую тематику в нашей беседе.

– Кстати, про Тараса Шевченко. У нас в Нижнем Новгороде есть улица, названная в его честь, на доме, где он жил, установлен барельеф, на котором высечены стихи на мове и подпись «великий Кобзарь Украины». И у нас не найдется человека с воспаленным сознанием, кто бы сказал, что давайте снимем эту табличку. Почему? Потому что это наша история, и мы ее бережем. Ну и чисто забавное совпадение, что я в эту командировку привез с собой письма для бойцов, которые подготовили читатели библиотеки также имени Тараса Шевченко. У нас для детей участников СВО в этом году показывали спектакль по Гоголю «Вечера на хуторе близ Диканьки», где в полной мере показан украинский (малороссийский) колорит. И никто ведь не сказал: «Что это за безобразие?» Потому что мы ценим нашу культуру, и Гоголь, и Шевченко тоже наши. Я не так давно видел в Угледаре среди развалин бюст поэту и мозаику с Шевченко в Мариуполе, и никто их не изуродовал, никто над ними не надругался. Что делают хохлы, когда приходят в наши города? Все уродуют и жгут. Поэтому надо признать, что за эти годы из многих украинцев выхолостили родной русский менталитет, – я с радостью нырнул в назревшую дискуссию, поспешив поделиться своими наблюдениями.

Пожалуй, мы втроем могли бы запросто стать героями программы «Воскресный вечер с Владимиром Соловьевым» и заткнуть за пояс местных экспертов в дискуссии об исторических предпосылках современного конфликта. Оба бойца подкрепляли свою эрудированность и начитанность примерами из личного опыта, подобными тому, что рассказал Чип о найденных в херсонской земле монетах Российской империи. Дейл же поделился историей, когда они впервые поработали с «вашим братом» (так он выразился о моих коллегах). Оказалось, что они на очередном РПМ нашли древние каменные фигуры.

– Меня с детства привлекает практическая история, когда изучаешь ее не только по учебникам, – начал он очень издалека. – Любовь к предмету привил отец, когда свозил меня на Мамаев курган в Волгоград. Мы прошли по местам, где в свое время сражался мой прадед, который, в свою очередь, провел подобную экскурсию для своего внука (моего отца). Потом предложил почитать «Горячий снег» Юрия Бондарева и ряд других книжек о Сталинградской битве. Так я изучал не только историю своей страны, но и историю своей семьи. И это далеко не единственный пример, когда я «щупал» историю на практике, старался познать ее, увидеть своими глазами, прикоснуться руками. Поэтому, когда я приехал сюда во вторую командировку, знал об этих местах все, начиная с древних времен. Представляете мое удивление, когда на очередном выходе мы помимо брошенного ВСУ оружия рядом с их укреплениями нашли древние изваяния. И меня жутко поразила невежественность противника. Мне трудно представить, что у них в голове, но они измалевали артефакты своей нацистской символикой: от свастик до тризуба. Расставили их в круг, а посередине сделали типа капища. Уж не знаю, кого и кому они приносили в жертву. Даже не зная происхождения каменных статуй, в эпоху интернета можно за три секунды узнать о них. Это так называемые «половецкие бабы». Да, половцы в большинстве своем были язычниками, но при чем тут все эти украинские националистические формирования? Хотя что можно хотеть от потомков «великих укров, выкопавших Черное море». Благо, эксперты сказали, что все эти скверные рисунки удалось потом легко стереть. Мы все найденное сразу же передали местному краеведческому музею.

– Да, я очень хорошо помню этот сюжет, ну и, конечно же, знаю офицера, который его снимал. Мир, действительно, очень тесен, – вставил я свои пять копеек в его, казалось бы, не кончающийся монолог.

Воспользовавшись заминкой, в дискуссию вернулся чернобородый Чип, который рассказал, как в начале спецоперации был в числе тех, кто заходил на территорию атомной станции. История эта чрезвычайно занимательная, но пока не для обнародования, по понятным причинам. Хотя, пожалуй, причины очевидны лишь тем, кто служит. Так, после прочтения одной из моих заметок, гражданский приятель спросил: «Мне кажется, что ты умолчал о главном, истинной причине, зачем вы туда приехали». Отвечая на этот и подобные вопросы, подчеркну, что не обо всем можно рассказывать, по крайней мере сейчас. Не расскажу вам и о поведанной Чипом истории, отмечу лишь, что это готовый сюжет для остросюжетного фильма. (Снимут ли у нас такое, и вообще, что-то наконец-то про СВО появится на телеэкранах? Во время Великой Отечественной войны сняли десятки фильмов о подвигах, и такое искусство приближало победу. Чего ждем сейчас?)

– И вот представьте, пройдя через все описанное, я возвращаюсь домой, отпуск, понятное дело, весь с семьей провел. – Чип признался, что сложней всего было адаптироваться к мирной жизни. – Потом вернулся на какое-то время к повседневной службе. Позвали меня как-то в выходные друзья по старой памяти пострелять в страйкбол. Там какая-то серьезная сходка фанатов, косплееров компьютерных игр была, несколько команд. Я туда пришел вот примерно в том же, в чем сейчас. Как говорится, «быть, а не казаться». И тут началось самое забавное, меня едва до игры не допустили, дресс-код не прошел. Камуфляж не той расцветки. У меня «мох», а якобы должен быть «мультикам». К снаряге тоже начали придираться. Там ведь те еще модники встречаются, обвес похлеще любого спецназа. Но я человек благоразумный…

В этот момент Дейл загоготал, но получил тычок локтем в бок от своего приятеля.

– Я не стал лезть в конфликт. Кричать «я воевал, ты там был?!» не наш стиль. Вопрос кое-как урегулировали. Началась игра, и знаете, я раньше никогда не задумывался о том, что вот тебя «убьют» в игре, а здесь прям осторожничать начал. Засады всякие устраивал, тем более наша команда стояла в обороне, и довольно иронично, что в обороне атомной станции. Ну я там делал все по уму, как и положено. Вынесли мы наступающих. В лицо никто не сказал, но ходили там у себя в группе, роптали, что, мол, не спортивно играли. Видимо, надо было не прятаться, а бежать под пули. «Так не интересно». А как интересно? Лежать и истекать кровью? В общем, у меня забрало там чуть и не упало. Благо мой друг шепнул организаторам, что я не так давно вернулся «оттуда». Один из старших даже подошел и извинился, что мне вначале «мозги делали» за форму, а потом и вовсе сказал, что денег за игру не возьмут. Я вроде с негативом сначала ко всему и непониманием, мол, «ряженые» играют, еще и учить вздумали. Но после разговора по-другому на ситуацию посмотрел. У людей увлечение, половину из них по здоровью бы на фронт не взяли. Да и я сам раньше имел такое хобби. Старший из организаторов довольно искренне поблагодарил за то, что мы делаем на спецоперации. Оказалось, что он с соклубниками уже несколько раз гумпомощь возил на новые территории, жителям и бойцам. Так что и эти ребята, получается, свои люди.

Отвлечься от разговора мы смогли, лишь когда Атлет скомандовал пулеметчику подняться в люк броневика и выставить крупнокалиберный «Корд». В бойницу в задней двери я увидел, как метрах в пятидесяти от нас едет пикап со спаренным пулеметом в кузове. Боец за ним активно вылавливал объекты в небе. Мы приближались к ранее определенной точке сбора. Старший группы, оказавшейся под атакой, сообщил, что они заметили дрон-разведчик, который, вероятно, пытается отследить, куда автомобиль эвакуации тащит подбитый «Тигр». Подойти к ним на подмогу означало выдать себя и подвергнуть опасности личный состав и технику. Атлет доложил на командный пункт свое решение выставить засады из мобильных огневых групп. Где-то в штабе завертелся механизм военной машины. Карты, схемы, вокруг них забегали офицеры управления с карандашами и линейками. Все значимые операции рождаются на КП, теми, кого диванные критики презрительно называют «штабные», не зная, что эти люди – осознанные «смертники» в условиях современной войны. И одному Богу известно, сколько «штабных» погибло, узнав в последние секунды, что их вычислили и ракеты уже пущены.

Я сам, зная обстоятельства гибели одного офицера, спустя пару месяцев услышал от случайного человека фразу: «Да он же штабной был, сидел на десятой линии, случайно прилетело…» Меня едва не разорвало от негодования, но хватило здравого смысла объяснить собеседнику на словах, что его «случайно» ни в какие рамки не лезет и говорить так значит плевать в светлую память погибшего героя. Да и рассуждения про «десятую линию», это примерно как домыслы о том, что операторы БПЛА сидят за много километров от ЛБС в чистоте и безопасности. Для большинства военнослужащих это очевидный бред, но ведь есть «эксперты», которые выдают это за чистую монету и фантазируют об этом в своих опусах.

И вот прошли какие-то минуты, Атлет получил боевое распоряжение и координаты. В непосредственной близости от маршрута движения эвакуационной команды расположились мобильные огневые группы. Как и ожидалось, за подбитым «Тигром», словно за раненым зверем, летели стервятники – беспилотники самолетного типа (квадрокоптеры досюда уже не были способны долететь). Они намеревались уничтожить и его, и эвакуационный тягач, и бронеавтомобиль прикрытия, при этом в идеале планировали отследить место, куда буксировали машину, ведь ремонтная база – это «жирная» цель. Их плану было не суждено исполниться ни на йоту.

Атлет руководил МОГами[33], расположившись вместе с одной из них. Ну и мы вместе с Чипом и Дейлом остались здесь же. Сапер предпочел уехать с «Тигром» и подождать развязки в другом месте, а мы расположились под кронами деревьев в лесопосадке, так что перед нами простиралось поле, а за ним дорога. С нами остался пикап со спаренным пулеметом. Чуть поодаль на специальном станке поставили 12,7-миллиметровый «Корд». На третьей точке был расчет с ручным пулеметом Дегтярева, тем самым, который использовали в Великую Отечественную войну. Два бойца присоединяли к нему дисковый магазин. Глядя на них, я совсем не удивился. В первую командировку на СВО встретил снайпера Народной милиции ДНР, который приладил прицел к старинной винтовке Мосина. Проверенное годами оружие оказалось востребовано и сейчас.

Росгвардейцы подняли в воздух квадрокоптер, чтобы найти обломки сбитой «птицы».

Атлет окликнул меня, и я, с трудом оторвавшись от просмотра оружейного раритета, отправился за майором, который в редколесье организовал свой импровизированный командно-наблюдательный пункт. На ящиках из-под патронов разложили карту, над которой уже склонился начальник разведки и что-то усиленно чертил.

– Вот отсюда нормальный кадр получится, – неожиданно сказал командир.

– Да я даже фотоаппарат доставать не буду, с этим надежней, – поднял я автомат. – На экшн-камеру что-нибудь заснимем.

В этот момент на дороге показался тягач, за которым медленно катился броневик. Я взял у Чипа «Винторез» и посмотрел в прицел. У «Тигра» виднелся разбитый моторный отсек. Неприятно, но жить будет.

Машины скрылись за поворотом, а мы принялись терпеливо ждать прилета «птичек». Через какое-то время в небе мелькнул «самолет». Лесную тишину в ту же секунду разрушил грохот крупнокалиберного пулемета. Первым в дело вступил «Корд». Ему вторили ПК и ДП. Беспилотник загорелся и через мгновение взорвался. Его обломки посыпались на землю. Грохот от взрыва сменился многоголосым ликованием. Бойцы кричали ура вперемешку с бранными словами. Я и сам выругался, но от осознания, что все это придется «запикивать» во время монтажа видео. Но маленькую досаду все же перевесила радость от того, что смертоносную «птицу» врага удалось уничтожить.

После удачного поражения цели мы поспешили сменить позицию. Тем временем Атлету поступали доклады о ликвидации остальных БВС[34] противника. Еще четыре беспилотника так же, как и в нашем случае, сдетонировали в воздухе, один получил повреждение и приземлился в поле.

Я прыгнул в командирский УАЗ, в который уже забрался майор.

– Сейчас поедем посмотрим, что там за особь попалась, – тревога за пострадавший «Тигр» у офицера сменилась эйфорией. Атлет радовался, что с врагом мы поменялись ролями. Теперь не они охотились за нами, а мы за их БПЛА.

Подбитый беспилотник упал в чистом поле, оставив за собой борозду в несколько метров. От удара у него оторвало двигатель, который зарылся в донецкий чернозем. Крылья «самолет» сохранил, но вот хвостовое оперение также отлетело куда-то в сторону. На осмотр места авиакрушения мы подняли квадрокоптер.

Камера дрона выхватила на земле фрагмент детали с надписью на украинском: «Не чипати! Рухома частина»[35].

– Какие будут предложения? – Атлет повернулся к собравшимся офицерам.

– Уничтожим накладным зарядом! – внезапно у меня за спиной раздался голос Старого, который, как оказалось, одним из первых прибыл на место падения БПЛА. – Любые манипуляции с ним опасны. Там может стоять гироскоп на движение, детектор на металл. Да все что угодно, что приведет к подрыву в случае нашего приближения к нему. Поэтому рисковать точно не стоит.

Камера дрона выхватила на земле фрагмент детали с надписью на украинском «Не чипати! Рухома частина».

Говорят, все уставы и правила в армии написаны кровью. Сапер не стал в очередной раз напоминать о трагическом случае, когда при схожих обстоятельствах погибли его коллеги, но у всех и так на слуху была эта история.

– Хорошо, но как заряд туда установим? – резонно отметил нестыковки командир.

– По воздуху! – не растерялся Старый. – Я уже все обдумал и прикинул. Приделываем к квадрокоптеру тротиловую шашку. Поджигаем бикфордов шнур и желаем нашей «птичке» счастливого полета. Главное не промахнуться, а то у меня взрывчатки кот наплакал. Почти все в деревне потратили.

Пока он делился своим планом, я невольно посмотрел на резко меняющегося в лице оператора БПЛА. Недоумение, гнев и возмущение смешались в какую-то яростную гримасу. Он набрал в легкие воздуха и на одном дыхании выпалил:

– Рехнулись, что ли?! Новый «мавик» потом я буду сам покупать?!!

– Да ты не кипятись, – сапер по-отечески похлопал по плечу дроновода. – Ну ты же профи в своем деле. Ну сделаем шнур подлиннее. Сколько тебе времени надо? Минуту? Больше?

– Это исключено! Я не буду рисковать «квадриком»! – негодовал оператор «птички».

– Хорошо! Давай попробуем провода приделать. Электродетонатор поставим. Это точно будет безопасно, – увещевал дроновода Старый.

– Этот вариант нам подойдет, – Атлет резко поставил точку в споре, он ценил свое и чужое время.

Закипела работа. Сапер для надежности приматывал изолентой электродетонатор, чтобы он в полете не выпал из тротиловой шашки. Дроновод «холостил» над упавшим беспилотником – снова и снова заходя на цель своим квадрокоптером.

Старый подошел к пилоту, который все еще злился на сапера, и протянул ему шашку с подведенными к ней проводами.

– Прицепить сам сможешь? – спросил он.

– Да уж как-нибудь! – раздраженно буркнул оператор БПЛА.

Взрывчатку успешно приладили к квадрокоптеру, и он взмыл в воздух. Старый начал аккуратно разматывать провода в сторону.

Я стоял и старался не дышать, глядя, как наша маленькая «птичка» зависла над вражеским беспилотником. Оператор не торопился осуществить сброс. Казалось, что он медитирует и ищет дзен, а может, молится про себя. Так или иначе, прошло порядка половины минуты, прежде чем боец нажал на контроллер. Еще секунда и тротиловая шашка полетела вниз. Попадание было «десять из десяти», аккурат под боевую часть «самолета».

– Молодец! Я в тебя верил! – похвалил оператора Старый.

Дроновод лишь сверкнул в его сторону бешеным взглядом. Молодость и горячность против опыта и рассудительности. Конфликт «отцов и детей», одним словом. Мысленно похвалил Атлета за его талант в управлении таким разношерстным коллективом.

– Ну что, может быть, бахнем?! – сапер искренне радовался прямому попаданию в беспилотник. – У кого-нибудь есть батарейка?!

На этот раз Старый словил на себе злые взгляды практически всех присутствующих, в том числе и командира.

– Машинка для подрыва где у тебя? – Атлет задал ему фактически риторический вопрос, прекрасно понимая, что тот даже под пытками не даст внятный ответ.

Я достал из сумки запасной аккумулятор от камеры и протянул Старому:

– Подойдет?

– То, что надо! – Схватился он за «спасательный круг».

Мы укрылись за каким-то холмом и стали ждать.

– Огонь! – подал команду Старый, и раздался оглушительный взрыв.

Через несколько десятков секунд мы выглянули из укрытия. От беспилотника остались лишь серые ошметки.

Дроновод снова поднял в воздух свой квадрокоптер. «Птичка» зависла над воронкой от взрыва. Оператор прибавил камеру, выхватив на земле большое количество металлических шариков. БВС было начинено поражающими элементами для пущего эффекта при нанесении удара. Я уже сталкивался с такой подлянкой, когда работал с «охотниками за БПЛА». Самое отвратительное, что подобные же «подарунки» отправлялись противником в мирные города, где эти самые шарики калечили обычных людей, никак не связанных ни с армией, ни с военными объектами.

Насыщенный на события день закончился в ПВД подразделения, которым командовал Атлет. Непредвиденные приключения лишили меня возможности вернуться в свою обитель, но я об этом особо не сожалел. В эту командировку половину времени провел у ребят в разных уголках Донецкой Народной Республики. Ну, а у Атлета можно было вполне остаться до конца срока, ведь здесь было привычно все: быт и люди, да и само подразделение никогда не сидело на месте, а значит, у меня всегда были свежие темы для репортажей.

После успешного выполнения задачи мы уже по традиции собрались в самодельной бане. Парил вениками один из бойцов спецназа, который предварительно напомнил главное правило: «В бане все равны».

– Поэтому пощады не будет никому, ни солдатам, ни офицерам, ни майорам, ни генералам, – говорил он, нагнетая жаркий воздух двумя дубовыми вениками.

Экзекуция продолжалась какие-то минуты, которые показались вечностью. Однако после в тело пришло настоящее расслабление. Мы сидели с офицерами в прохладном предбаннике (как-никак была уже осень) и попивали крепкий чай из самовара.

– Ну что, покажешь в сюжете все как было, или опять порежут до минуты? – улыбаясь спросил Атлет.

– Ты же знаешь мой принцип из старой советской песни про журналистов: «Трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете», – попытался я отшутиться.

– Все бы ничего, но ты уж почти восемь лет, как носишь погоны. Наверное, бывших журналистов не бывает, но я тебя уже не первый день знаю. Все же не только ради «строчек в газету» или сюжетов на телеканалах, не так ли? – продолжал выпытывать майор.

– Ну даже какие-то минуты и даже секунды на федеральных экранах сохранят в истории повседневный подвиг твоих ребят. Какой-то архив дойдет до будущих поколений. По крайней мере мне хочется в это верить, – постарался я ответить откровенней.

– Это же будет лишь вершина айсберга. Выхолощенная до официальной версии. Кто расскажет, как это было все на самом деле? – не унимался Атлет.

– Придется написать об этом книгу, чтобы я всегда мог сказать, что это художественный вымысел. Иначе Старого и тебя дрюкнут за его выкрутасы с тротиловой шашкой.

Предбанник содрогнулся от мужского смеха.

– Так, товарищи офицеры, судя по всему, пришли в себя после первого сеанса. Надо бы повторить, – в дверном проеме появился внештатный банщик со свежими вениками.

«Война не окончена, пока не похоронен последний погибший солдат», – говорил великий русский полководец Александр Суворов. Посмотрим правде в глаза, но, пожалуй, нет таких войн, где бы каждый ее боец упокоился со всеми почестями, не значился бы пропавшим без вести. Сколько их осталось лежать где-то там в лесах, болотах… Я каждый год перед 9 мая забиваю в поисковиках фамилию своего прадеда, в надежде, что его все-таки нашли, пусть и более чем спустя восемь десятилетий. Ведь пропавшие герои иногда возвращаются. Кто-то через годы, кто-то через десятилетия, кто-то через недели, кто-то никогда. В 2022 году двое пропавших без вести вернулись в родную деревню. Один спустя 82 года, другой спустя месяц. Разные войны, разное время, но похожие судьбы…

Красноармеец Митрофан был стреляным воробьем. Еще до Великой Отечественной войны он прошел срочную службу, а после участвовал в «финской». Детство в деревне на севере Нижегородской губернии (Горьковской области) заложило в нем те качества, которые позволили достойно пережить все трудности той войны. Он прошел ее без ранений и обморожений, хоть и не раз смотрел смерти в глаза.

22 июня 1941 года он сам явился в военкомат, потому что не мог иначе.

– Лучше я пойду на фронт, чем желторотые юнцы, которые ни пороха не нюхали, ни каши солдатской не едали. Я на войне, как рыба в воде. Так что не поминайте лихом. Ну, а если не вернусь, дочке рассказывай, что был у нее дядька, но жизнь отдал за нашу Родину, – сказал Митрофан своей старшей сестре, держащей на руках завернутого в одеяло новорожденного ребенка. Кто бы мог подумать, что его племянница будет в числе тех, кто проводит его в последний путь.

Красноармеец Митрофан вернулся домой спустя более чем 80 лет.

Последний бой красноармейца произошел в Старорусском районе ныне Новгородской области. Знаете, историки о тех событиях написали многое, нередко рассуждая о том, как надо было, и стоило ли вообще контратаковать в этом месте. Ничего не меняется, мы имеем уже несколько поколений критиков и советчиков, которые готовы рассуждать о том, как взять «Киев за три дня», и о том, как можно было избежать большого числа потерь в годы Великой Отечественной. Мы часто повторяем, что «история не терпит сослагательного наклонения», но еще чаще рассуждаем «если бы, да кабы». Пожалуй, судить о прошедших сражениях не возьмется лишь тот, кто сам побывал там или в подобных ситуациях.

Так или иначе полк, в котором служил красноармеец Митрофан, предпринимал «бессмысленные» (так их назовут спустя десятилетия, так как они действительно не принесли желаемого результата) контратаки на вражеские укрепления, спешно отрытые немцами в лесистой местности. Коренной перелом (опять же, по историческим меркам) в войне еще не произошел, наша армия сражалась насмерть, чтобы остановить и выбить со своих позиций фашистов. Так было и здесь.

Враг сумел создать многослойную оборону, приспособив брошенную мелиоративную канаву под окопы. Именно сюда с криком «ура!» ворвался красноармеец Митрофан с еще десятком своих сослуживцев. Именно он первый встал в полный рост, когда понял, что вражеский пулемет, прижавший их к земле, оставит их лежать здесь навсегда, так и не позволив дойти до заветного рубежа. Каким-то чудом порция свинца, предназначенная ему, прошла мимо, и он бежал вперед, нацелив свою винтовку на огневую точку врага. Он был готов повторить подвиг Александра Матросова, накрыв собой вражескую амбразуру, но на его глазах очередь из нашего пулемета срезала голову фрицу. Второй номер, ошарашенный страшной гибелью товарища, на секунду растерялся, но, придя в себя, попытался его оттащить, дабы занять его место, но не успел. Удар штыка пришелся ему в шею наискосок, и под его весом разящее лезвие ушло куда-то вглубь, перебивая трахею и пищевод. Митрофан не успел выдернуть винтовку, когда на него обрушился другой фашист с ножом в руке. Он лишь сумел сделать шаг в сторону, когда получил удар в плечо, на котором висела скатка шинели. В ней и завяз вражеский клинок, оставив лишь неглубокую рану. Красноармеец и фашист рухнули в яму и стали бороться, поочередно утопая в липкой грязи на ее дне. В какой-то момент немец взял верх и пытался прямо руками задушить противника, окунув его в жижу. Митрофан нащупал на поясе трофейный финский нож и, превозмогая боль, нанес им удар. На его черное от грязи лицо брызнула чужая кровь, рисуя на нем страшные узоры. Фашист обмяк, и красноармеец смог освободиться от его туши. Бой был скоротечен, Митрофан увидел, что окоп занят нашими силами. Тут и там лежали тела в форме мышиного цвета, были убитые и среди наших. Вместо чувства ликования Митрофан чувствовал тревогу. Он с усилием дернул торчавшую из фрица винтовку, и, не вытирая штыка, стал карабкаться из окопа. Чутье или инстинкт подсказывали ему, что конец близок. Но в последнюю минуту он предпочел встретить смерть, глядя ей в глаза, а не пытаться бежать от нее обратно – старая все равно догонит.

Первые минометные мины упали за мелиоративной канавой в сторону наших позиций. Осколками посекло тех, кто все же ринулся назад, услышав звуки выходов снарядов. Митрофан побежал навстречу своей погибели, стреляя на ходу. Предчувствие его не подвело. Едва наши отбили окопы, как немцы задействовали артиллерию. Одна из мин ударила рядом с ним, и десятки осколков не оставили шансов. Он упал навзничь на край мелиоративной канавы. Из последних сил Митрофан сжимал винтовку с примкнутым штыком, который был обагрен кровью ненавистного врага. Красноармеец последний раз посмотрел в небо и закрыл глаза навсегда.

По военной науке считалось, что наши не смогли выбить врага с этих позиций, он спустя время сам был вынужден отступить. Но и полк Митрофана отошел на доукомплектование, так и не заняв оставшиеся укрепления. Кто-то из его товарищей выжил и сообщил о том, как и где погиб красноармеец, поэтому его семья получила похоронку, и он не числился пропавшим без вести. Только место его «захоронения», как и тысяч других погибших здесь, было неизвестно, в официальных документах указывался лишь район. Как оказалось, в это место больше никто не вернулся. Последним погибшим в этом окопе стал Митрофан. Его тело присыпало землей от разрывов мин, и он так и пролежал на том самом месте более восьмидесяти лет. Все дело в том, что мирная жизнь сюда не вернулась и после войны. Все эти леса заболотились, образовался непроходимый валежник. Место считалось гиблым, да и до ближайших населенных пунктов отсюда было чрезвычайно далеко.

Все изменилось, когда здесь стали работать поисковики. Волонтеры каждую весну метр за метром проходили бывшее поле брани. Возвращались имена погибшим. По стечению обстоятельств Митрофана нашел современный защитник Родины – росгвардеец Дмитрий. Коллеги удивлялись, почему он всегда берет отпуск именно весной, а не стремится отгулять его летом, как другие. Секрет раскрылся, когда в газете написали о его «вахте памяти».

Дмитрий не верил в мистику, но послушался своего чутья. Его привлек кустарник возле бывшей мелиоративной канавы. Он стукнул саперной лопатой в землю, и она отозвалась металлическим звуком. Словно археолог, поисковик потихоньку поднимал дерн, постепенно раскрывая картину, которая застыла здесь 80 лет назад. Перед ним все в той же позе лежал красноармеец Митрофан, сраженный осколками в штыковой атаке. Время пощадило винтовку со штыком, финский трофейный нож, ложку, пряжку от ремня и «смертный медальон». Вскрыв последний, Дмитрий с удивлением узнал, что нашел земляка. Ведь он приехал на «вахту памяти» из Нижегородской области. В этот момент росгвардеец решил, что это совпадение совсем не случайно, и он обязан вернуть красноармейца домой. Так и получилось. Спустя месяц он вез в багажнике своего автомобиля ценный груз – маленький гроб с останками героя.

Встречать героя пришли жители села и двух ближайших деревень. Вокруг мемориала погибшим в годы Великой Отечественной войны собралось порядка пятидесяти человек: представители местной администрации, бабушки, школьники, ветераны различных локальных конфликтов: от Афганистана до наших дней. Среди них был и первый ветеран СВО, вернувшийся в отпуск после ранения. Мужики стояли в различной форме, отличавшейся родами войск и эпохой. Усатый пограничник в зеленой фуражке и кителе с майорскими погонами держал флаг с изображением пули и черного тюльпана (видимо, символика общественной организации воинов-интернационалистов), рядом с ним стояли еще двое пожилых мужчин в «песочке»[36]. Ветеран спецоперации был чуть помоложе других, но морщины на лице давали основание полагать, что ему все же около пятидесяти. Доброволец крепко сжимал в руках алое знамя Победы.

Начался «траурный митинг». Я умышленно пишу это словосочетание в кавычках, хотя если официально, то это мероприятие им и было. Однако на лицах людей читалось воодушевление, словно они вышли встречать дорогого гостя. По сути так и было. Хотя, пожалуй, скептики скажут, что для жителей деревни это хоть какое-то «развлечение», и будут неправы. Люди пришли не по указке и не от скуки. Они пришли встречать своего героя, который вернулся домой спустя более чем восемьдесят лет. Среди собравшихся была та самая племянница Галина, которую успел подержать на руках Митрофан. Она прекрасно знала о подвиге своего дяди, но никогда не представляла, что на ее долю выпадет честь проводить в последний путь того, кто отдал жизнь ради светлого будущего Галины, ее детей, внуков, правнуков.

Красный небольшой гроб солдаты опустили в заранее приготовленную яму. Пока местные жители присыпали его горстями земли, рядом с могилой раздался троекратный залп из автоматов. Героя провожали со всеми воинскими почестями.

Глава администрации начал читать по бумажке заранее подготовленную речь, в которой сухим языком говорились об обстоятельствах гибели Митрофана и о том, как его нашли поисковики.

– Вы только на минутку вдумайтесь, – чиновник убрал листок бумаги в сторону и довольно эмоционально продолжил: – Он пожертвовал не только своей жизнью. У него не осталось ни жены, ни детей, он пожертвовал своим будущим ради других. Ради нас всех, здесь собравшихся, ради наших семей. И мы все в неоплатном долгу перед ними. Вы спросите, в чем этот долг выражается? Мы должны жить, воспитывать подрастающее поколение в духе патриотизма, строить нашу страну и, если потребуется, встать на защиту Отечества… – При этих словах он поперхнулся и закашлялся. – Извините…

Глава отошел от мемориала и присоединился к ветеранам локальных войн. Никого не смутило то, что глава заметно нервничал, произнося речь, все уже знали, что через несколько дней он сложит с себя полномочия и уедет добровольцем на СВО.

Дальше слово взяли еще несколько односельчан, и их выступления были единодушны в главном – благодарность тем, кто отстоял Родину в далеких сороковых годах прошлого столетия. В конце митинга росгвардеец-поисковик передал для местного музея личные вещи красноармейца – трофейный нож, штык от винтовки, пряжку от ремня и ложку, на которой один из местных ребятишек разглядел инициалы бойца.

Почетный караул из местной воинской части поднял гроб, и собравшиеся двинулись пешком в сторону старого деревенского кладбища.

«Христос Воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав», – запели бабушки. Погребение пришлось аккурат на светлую седмицу после Пасхи. Впереди кто-то из ветеранов нес православный деревянный крест.

Процессия бодро прошагала довольно большое расстояние (точно больше километра), и все это происходило под духовные песнопения.

Красный небольшой гроб солдаты опустили в заранее приготовленную яму. Пока местные жители присыпали его горстями земли, рядом с могилой раздался троекратный залп из автоматов. Героя провожали со всеми воинскими почестями.

Когда над могилой образовался холмик, ветеран воткнул в землю крест, а его товарищ установил рядом алое знамя.

Похоронили Митрофана недалеко от его сестры и родителей, но его соседом стал тоже защитник Отечества, вернувшийся уже с новой войны. Теперь над кладбищем развевались два флага – знамя Победы и российский триколор.

Ранняя весна 2022 года поражала своей непостоянностью. Вчера был мороз, а сегодня с утра зарядил прямо-таки ливень.

– Хорошего человека хоронят, раз дождь идет. Небо плачет… Мишка-то с самого детства рос настоящим защитником. То котенка у хулиганов-живодеров отнимет, то за девочку на дискотеке заступится. Всегда помогал слабым… – Пожилая женщина в сером теплом платке на голове и длинном бирюзовом плаще стояла среди прочих жителей деревенской улицы. Толпа была пестрая – зонты у кого какой есть, с узорами и разными цветами. Это только в зарубежных фильмах на похоронах все стоят с черными зонтами и в черных одеяниях. У нас же жизнь как она есть, без показного траура, без наигранных слез. Из деревянного дома вышли родные погибшего: отец, мать, жена.

Следом за ними несли красный гроб четверо омоновцев в черной форме и беретах. Из-за весенней распутицы деревенская дорога стала похожа на кашу, и все собравшиеся прошли пару сотен метров пешком до микроавтобуса, который затем отвез скорбный груз до села, где в доме культуры состоялось прощание с погибшим на второй день спецоперации росгвардейцем. Вернуться на родную землю он смог лишь спустя полтора месяца. Его тело несколько недель находилось на территории, подконтрольной противнику.

Люди толпились возле дома культуры, к которому съехались жители как окрестных деревень, так и районного центра.

– Молодой еще, жить и жить. Зачем он туда поехал… – причитал кто-то из обывателей в очереди ко входу в помещение, где выставили гроб с героем.

– Ну он же не сам туда поехал, его послали… – вторил ему еще один зевака.

– Да что вы знаете?! Постыдились бы молоть чепуху! – в разговор вмешался суровый мужской голос. – Миша как никто другой знал, что и для чего. Это вы все эти годы жили своей спокойной жизнью, пока на Донбассе фашисты убивали русских людей! Михаил еще в 2014 году уехал добровольцем, защищать мирных жителей от кровавого киевского режима.

Действительно, кто знал погибшего, не задавался паскудным вопросом «за что?».

Прощание с героем продлилось вместо спланированного получаса вдвое дольше, так много пришло неравнодушных жителей. Среди них были воспитанники патриотического клуба, который создал Михаил, учащиеся школы и спортивной секции, где он в юности занимался. Эти люди пришли не только со скорбью, но и с искренним чувством благодарности.

Гроб с телом перевезли в сельскую церковь. Планировалось, что туда придут только близкие, но и здесь собралась уйма народу, так что большинству пришлось остаться у входа в храм и заходить внутрь, когда оттуда кто-то выходил.

Здесь же стояли мужики-ветераны, которые были чем-то озадачены. Один из них показывал на мобильном видео, снятое врагом. Несколько остовов сгоревшей военной техники. Пара грузовиков и поваленный на бок «Тигр». Оператор крупным планом снял обгоревшее тело бойца, который так и остался в верхнем люке бронеавтомобиля. В окоченевших руках его был оплавившийся ствол пулемета.

– Почему же он погиб один? Что же там произошло? – задавал вопрос седовласый ветеран.

Внезапно за их спинами раздался мужской голос:

– Колонна растянулась, и часть машин отстала, – заговорил с собравшимися офицер из ОМОН, у которого из-под берета виднелась седина, что по возрасту почти уравнивало его с собравшимися здесь стариками. – Миша был в первой. Выстрел из РПГ должен был поразить ее, но то ли вражина промазал, то ли водитель «Тигра» увернулся. Миша встал за пулемет и открыл огонь по противнику. Когда начался минометный обстрел, был приказ покинуть машины. Все спрыгнули в придорожную канаву и заняли там оборону. Все, кроме Миши, который прикрывал отход своих. Он продолжал стрелять, пока бронеавтомобиль не вспыхнул. Следующий взрыв опрокинул машину в кювет. Мы не смогли подойти и забрать Михаила. Он так две недели и пролежал, пока мы за ним не вернулись под прикрытием подразделений Минобороны.

Старший из ветеранов хотел что-то сказать, но лишь тяжко вздохнул. Минуты две они просто молчали, однако в какой-то момент он все же решился спросить:

– И что будет дальше? – Его вопрос прозвучал несколько наивно, но офицер спецподразделения нисколько не смутился.

– Будем дальше воевать. Может, кто-то думал, что это все пройдет быстро, но сейчас понятно, что нет. Это точно не на один год… – сказал росгвардеец напоследок, а затем снял берет, перекрестился и ушел в церковь.

После отпевания воина Михаила отвезли на кладбище, но и туда отправились практически все, кто был в храме.

Перед погребением состоялся особый воинский ритуал – церемония складывания государственного флага Российской Федерации. Триколор, возложенный на крышку гроба, подняли два бойца роты почетного караула, а полковник в каракулевой шапке громко возвестил:

– Церемония призвана подчеркнуть значение для России каждого его гражданина, посвятившего Отечеству все свои помыслы и устремления, всю свою энергию и интеллект и отдавшему свою жизнь ради мощи и процветания своей Родины. Белый цвет флага символизирует божественный компонент триколора, он означает мир, чистоту, благородство. Синий цвет символизирует небо, духовность и веру. Красный цвет – это отвага, героизм, огонь, жизнь. Сложенный над гражданином флаг – это символ глубокого уважения к нему государства, признания его заслуг перед Отечеством, – офицер произносил эти слова с некой дрожью в голосе, которая передавалась всем стоящим рядом. Каждое предложение отзывалось в душе, заставляя некоторых впервые задуматься о той незримой связи гражданина и государства, человека и Родины.

– Мы возвещаем об этом небу, – бойцы подняли флаг в воздух. – Всему миру, – знамя перевернули лицом к собравшимся. – Земле… – триколор снова наклонили вниз.

– Первый сгиб флага – это символ жизни. Второй сгиб – символ нашей веры в вечную жизнь. Третий в честь нашей памяти о верных сынах и дочерях Отечества, чей ратный труд достоин почитания. Четвертый – в честь нашей Родины, которая навсегда в нашем сердце. Пятый сгиб в честь главной реликвии – флага России, нашей великой Отчизны. Шестой – в честь наших доблестных вооруженных сил, защищающих наш суверенитет. Седьмой – дань уважения природе, которая нас окружает. Восьмой – дань домашнему очагу, родному дому. Девятый – дань женственности, дань матери, которая смогла привить любовь ко всему окружающему. Десятый – дань мужественности, дань отцу, сумевшему воспитать гражданина. Одиннадцатый сгиб посвящен родным и близким, нас окружающим. Двенадцатый – дань друзьям и сослуживцам, с которыми мы раскрываем все свои лучшие качества и таланты, друзьям, которые будут помнить о нас. И наконец, сложенный флаг – это символ вечной жизни в памяти людей. – Пока полковник зачитывал церемониальную речь, бойцы постепенно сворачивали флаг.

Закончив, офицер передал флаг родным Михаила.

Гроб стали опускать в могилу, и раздались ружейные выстрелы. Заиграл гимн России. Когда на крышку гроба стали падать первые комья земли, родные дали волю слезам, глаза заблестели и у суровых мужчин из ОМОНа, которые стояли по стойке смирно, приложив правую руку к берету.

Над могилой поставили сразу три флага: российский, флаг Росгвардии и знамя патриотического клуба, у истоков которого стоял Михаил.

Говорят, что после церемонии прощания с героем, погибшим в первые дни спецоперации, многие из присутствующих записались в добровольцы. Среди них были и бойцы «50+». Председатель местной ветеранской организации так и сказал:

– Лучше мы, старики, сложим головы на поле брани, чем на войну поедут желторотые юнцы, пороха не нюхавшие…

Митрофан, Михаил, и многие другие сложили свои головы за Отечество, за жизни миллионов мирных жителей, за благополучие нашей страны.

Прошло три года, флагов на сельских кладбищах прибавилось. Мужики возвращались, увы, не все живыми. Но никто больше не спрашивал «за что?» или «зачем?».

Разные войны, разное время, но похожие судьбы…

Будем честными, проверяющих никто не любит. Особенно, когда их становится очень много, появляются различные перегибы и излишества, которые, напротив, могут навредить службе. К примеру, возникают такие категории, как «проверяющие за проверяющими», или кто-то требует от подчиненных «без найденных недостатков не возвращайтесь» и начинается свистопляска, как в анекдоте.

Проверяющий: «Так, у вас на карту не нанесена оперативная обстановка, подписи на ней старые, табличная часть оформлена не должным образом, линия соприкосновения в нескольких местах уже неактуальна, отсутствуют сведения о всех взаимодействующих подразделениях, не вижу здесь дополнительные маршруты маневренных групп, выделения резервов… итого семь недостатков».

Начальник штаба, срывая со стены карту: «Пишите, что нет карты. Один недостаток».

Вот, наверное, из-за возможных перегибов и не любят проверяющих, но кто будет отрицать, что без должного контроля могут начаться разброд и шатания в войсках?

Как-то и мне пришлось примерить на себя подобную роль, в ночное время проверить несение службы нарядами. Тут я и познакомился с ребятами из мобилизованных, которых в простонародье называют «мобиками».

На посту было два бойца, старший из них доложил по установленной форме, которая сводилась к тому, что «происшествий не случилось». После проверки документации и знания обязанностей я уже было собрался уходить, но буквально на выходе «зацепился» с одним из них.

– Вот, товарищ капитан, открываю здесь ворота, а ведь шел добровольцем воевать, – с досадой пробормотал он, но скорее это были мысли вслух. Тем не менее я решил ответить на эту реплику.

– У каждого свое предназначение. Как сложилось, так сложилось. Какой смысл сейчас роптать? – возразил я.

– Думал, что меня пошлют на передовую, а я здесь охраняю, – не унимался боец.

– Знаешь, наверное, на твоем месте кто-то бы порадовался. Но то, что ты так рвешься в бой, говорит о том, что мы в надежных руках. На своем посту не подведешь?

Мы еще минут десять рассуждали о предназначении и судьбе, пока в разговор не вмешался второй боец.

– Володя, ну правда, зачем споришь. Глядишь, уже в могиле бы лежал, но Господь иначе управил. Все мы еще до мобилизации пришли в один военкомат, записываться в добровольцы. Но военком попросил немного подождать, и спустя неделю нас призывали в рамках частичной мобилизации. Шли мы на фронт чисто из патриотических соображений, ни за льготами, ни за выплатами. С женой было тяжелей всего объясниться, что так надо. Зато, когда других коснулась мобилизация, для нее не стал шоком мой отъезд, я же сам собирался, – начал рассказывать свою историю боец по имени Станислав.

Вообще, таких, как Володя и Стас, в военкомат пришло довольно много, и в итоге практически всю потребность в рамках мобилизации закрыли теми, кто сам рвался на спецоперацию. Оба они по распределению попали в войска национальной гвардии. Владимир немного преувеличил, говоря, что только ворота открывает, ведь в самом начале ребята успели побывать в разных «заварушках», благо уцелели. Получив огромную дозу адреналина, Володя, в силу своего характера, бил копытом, словно бык в загоне. Служба в тылу спецоперации казалась ему скучной и ненужной. (Однако скоро он осознал, что был не прав. – Примеч. авт.) Станислав же был более рассудительным, он искренне благодарил Бога, что выбрался живым и здоровым из всех передряг.

– Трудно передать словами те эмоции, которые я испытал, когда впервые приехал домой в отпуск, – поделился Стас. – Помню, как стоял в форме на железнодорожном вокзале, ждал своего поезда для пересадки и ловил на себе взгляды окружающих. Несколько человек подошли, пожали руку, поблагодарили за то, что мы делаем. Наконец домой приехал, жена с сыном встречают. Радости не было предела. Не хотели потом обратно отпускать. Мой городок небольшой, все друг друга знают. Тоже сначала все с уважением отнеслись к моему выбору, только вот уже в следующую командировку появилась какая-то ненормальная зависть. Жене в садике какой-то мужик нахамил по надуманному поводу. Мол, вы в детсад попали без очереди, да еще и не платите за него. Супруга ему и ответила, что мой муж на войне, пока вы тут в тепле. Я очень ждал отпуска, чтобы с ним повстречаться, сам в детский садик сходил, но его ветром сдуло, как раз на эти две недели. Уже когда обратно уехал, тот появился, подошел к жене, извинился. Видно, людская молва разнесла, что хотел с ним пообщаться. Да только у людей фантазия, видать, разыгралась, что бить буду. Оно мне надо? Мне здесь нужно быть, задачи выполнять. Вот после Победы со всеми побеседуем, за их косые взгляды спросим.

– Кстати, про дурацкую зависть вообще неприятно, – вмешался в разговор Володя. – Хочешь таких же льгот, иди подписывай контракт. А уж эти размышления про «золотые горы», которые мы тут «гребем». Без смеха об этом трудно говорить. Я работал вахтами на Севере и зарабатывал значительно больше. Да и не пошел бы ради денег рисковать жизнью. Все эти льготы и выплаты для семей важны, нам же самим закончить с этим поскорей, чтобы будущим поколениям не пришлось разгребать то, что мы не закончили. Я вот и психую, что тут ворота открываю, а не где-то там бью фашистскую нечисть. Будь они не ладны! – Боец вставил пару бранных слов, но в какой-то момент осекся, вспомнив, что общается со старшим по званию. Однако немного успокоился, увидев на моем лице одобрительное выражение.

– Ладно, ребята, спокойного вам дежурства. Спасибо, что вы есть. Душа радуется, когда встречаешь людей, для которых «Родина», «Россия», «патриотизм» не пустые слова, – сказал я на прощание и исчез в темноте.

Впереди меня ждали несколько часов сна, но желание отправиться на боковую куда-то выветрилось. Я был воодушевлен разговором с теми, кто в тяжелую для страны минуту, не задумываясь, отправился в военкомат, не сдрейфил, не побежал в Верхний Ларс, а выразил готовность сражаться за свое Отечество. Признаться, в начале спецоперации я думал, что большинство поступит именно так, как в песне «Если завтра война». Увы, из средств массовой информации мы больше знаем о различных релокантах, об очередях на границах. Никто не рассказывал стране о таких ребятах, как Стас и Володя. И сейчас не расскажут. Видимо, куда интересней рассказывать, как сейчас выживает за рубежом тот или иной актер-иноагент. Но именно на таких пацанах все и держится. Хочется верить, что когда-нибудь СМИ будут писать о возвращении домой бойцов, а не предателей из числа творческой интеллигенции.

Спустя месяц наши «мобики» проявили себя, поймав пособника украинских спецслужб, собиравшего информацию об объектах вооруженных сил. Еще через полтора они сбили из пулемета Дегтярева два вражеских беспилотника.

– Ну как дела, как настроение? – спросил я, в очередной раз пересекшись с ребятами.

– Все в порядке, появилось забытое ощущение, что мы действительно нужны, – признался Володя.

– Я завтра уезжаю…

– Мы чуть позже… До скорых встреч? Мы-то точно сюда скоро вернемся, – улыбнулся Стас.

– Надеюсь, снова пошлют, вопрос лишь когда. Вам хорошего отпуска. Авось еще не раз свидимся, – сказал я им на прощание.

P. S.

Вернувшись домой и отгуляв все отпуска, мысленно отсчитал дни. «Мобики» снова вернулись назад «за ленточку». И сидя в тепле, рядом с семьей, печатая эти строки, мне захотелось выразить слова искренней благодарности этим повседневным героям, словно атланты, держащим нелегкую службу на своих плечах. Спасибо вам, мужики! Авось еще не раз свидимся…

«Мы не ПВО, но должны сбивать вражеские беспилотники по мере возможности. И помните, чем больше мы их сшибем здесь, тем меньше долетит до регионов в глубине России, вы спасете чьи-то жизни, нашу критически важную инфраструктуру», – такое напутствие дал один из наших руководителей, когда противник решил, что ему будут сходить с рук пролеты беспилотников над мирным Донбассом.

Забегая вперед, скажу, что с момента этой мотивирующей речи, за несколько месяцев росгвардейцы в Донецкой Народной Республике уничтожили более 60 беспилотников противника, которые пытались атаковать мирные объекты Донбасса либо пытались лететь в глубь территории России. И у меня была уникальная возможность поработать с мобильными огневыми группами, которые охотились за вражескими дронами.

Ночь в донецкой степи приятна своей тишиной, которую изредка прерывает какая-то ночная птица, либо «крик совы», который на самом деле издает горлица.

– Ночью в поле звезд благодать, в поле никого не видать… – процитировал песню группы «Любэ» росгвардеец с позывным Орнитолог, склонившийся над пулеметом, установленным на специальном станке. Дуло оружия было вздернуто в небо. Здесь в засаде засела одна из мобильных огневых групп Росгвардии, выполняющих задачи специальной военной операции в Донецкой Народной Республике.

Ночное отражение атаки дронов ВСУ.

Буквально несколько минут назад я приехал вместе с ними на место вероятного пролета украинских беспилотников и сидел в засаде. Добраться сюда было непросто, так как мы старались работать в безлюдном месте, подальше от населенных пунктов, дабы при сбитии обломки вражеских «птиц» не нанесли ущерб местным жителям. Поэтому мы ехали какими-то безумными, сложными тропами, которые нам тут и там пересекали дикие звери – то зайцы, то фазаны. Последних развелось здесь великое множество из-за запрета охоты, поэтому они совсем страх потеряли и начинали бежать, только попав в лучи фар. Мы «скакали» на своем внедорожнике, словно туристы на так называемом «джиппинге». Когда пересекли очередной ручей и окна обдало грязными брызгами, водитель посмеялся:

– Кто-то ведь за такое развлечение большие деньги платит, а я вас за так катаю.

– За дорогой следи, хохмач! На пенсию выйдешь, будешь отдыхающих развлекать, – не оценил юмор старший группы.

Прибыв на место, мы расставили пулеметы в определенной, известной лишь командиру и разведчику, последовательности. Именно такая расстановка, по их убеждению, основанному на опыте, позволяла эффективно противостоять вражеским БПЛА.

Немного пообщавшись с Орнитологом, мы, не сговариваясь, замолчали, как бы предчувствуя надвигающуюся опасность. Действительно, еще немного и тишину донецкой степи прервал тихий звук «мопеда». Нарастание его громкости говорило лишь о том, что росгвардейская МОГ заняла правильную позицию – беспилотник уверенно приближался к расставленной ловушке.

Когда шум «мопеда» стал невыносимо близким, небо разрезал яркий луч прожектора, который в считаные секунды выловил во тьме силуэт «самолета». Все происходящее напоминало сюжет из старых советских фильмов про Великую Отечественную войну, где наши зенитчики один за другим поджигают фашистские «мессершмитты».

Как позднее выяснится, росгвардейцы сбили две «Горлицы» – украинские беспилотники самолетного типа. В этом бою на личном счету Орнитолога появилась еще одна «птичка».

Когда стрельба из пулеметов прекратилась, и где-то в поле сдетонировал упавший беспилотник, в поле снова стало тихо, лишь легкий ветерок доносил откуда-то из отдаленных деревень лай собак, потревоженных взрывами.

Мы попрыгали в машины, закинув в кузов пикапа пулемет «Корд» и станок к нему. В течение часа мы петляли по причудливым маршрутам, вновь пересекая поля и лесопилки. Выйдя на новую точку, повторили ритуал с расстановкой огневых засад. Я остался в группе Орнитолога и достал из рюкзака термос с крепким чаем. Протянул ему и его второму номеру с позывным Хищник по шоколадному батончику.

– Мой друг из Минки называет их «топливом войны», угощайтесь, – я решил сопроводить гостинцы пояснением.

Это лето под Донецком выдалось засушливое, но ночью повеяло прохладой. От горячего чая в крышке термоса поднимался еле заметный пар. Его терпкий запах перебил ароматы полевого разнотравья. Я осторожно глотнул, опасаясь обжечь губы.

Наслаждаясь напитком и временным затишьем, я решил попытать Диму (так зовут Орнитолога) о его успехах в борьбе с БПЛА. Тот посопротивлялся, а потом слово за слово начал рассказывать о своих «приключениях».

– Это мы сегодня все такие «нарядные», в полной экипировке, а самый первый свой беспилотник я сбил абсолютно в другом виде и при других обстоятельствах, – Орнитолог погрузился в воспоминания о совсем недавних событиях. – Вот не летали эти сволочи через нас, и все тут. Только когда приходила информация об ударах в глубину нашей территории, никак иначе быть не могло, чтобы они мимо нас не проходили. Стали думать, что да как. Командир с начальником штаба что-то почертили на картах, просчитали возможные трассы. Ну и назначили нашу группу внештатными «охотниками за БПЛА». Отправились мы в какую-то заброшенную деревеньку, весна была. Спать на улице не хотелось, и мы разместились в каком-то сарае. Дежурства поделили напополам. Сначала я с пацанами выезжал на вероятный маршрут, остальные отдыхали.

Подготовка к предстоящей охоте.

Затем мы вернулись к деревне и нас сменила другая часть подразделения. В охранении как раз Хищник был, когда мы кемарили в спальниках в сарае. Только я глаза закрыл, влетает Володя, кричит: «Летят!» Я вскочил, хорошо в штанах спал, так бы в одних трусах выбежал. Вместо ботинок нацепил на ноги сланцы, пулемет в охапку и на улицу. Слышу, в небе гудит «мопед». Ну, думаю, не наврал Хищник, правда летят. У самого ни фонаря, ни прожектора, ни станка для стрельбы. Говорят же, с рук из пулемета невозможно попасть по летящей цели, мол, руки устанут. Ошибаются! Благо луна светила, увидел я в воздухе силуэт «самолета». Вскинул свой ПК[37] и стал «поливать». Первая очередь пришлась по крылу, но это не вывело БПЛА из строя. И лишь третьей мне удалось попасть в двигатель и пробить бензобак. После этого беспилотник, объятый пламенем, стало отчетливо видно, стал понятен его размер – с мелкий легкомоторный самолет. Больше такого везения у меня не было. Все же специалисты в чем-то правы, сбить БПЛА с рук действительно сложно. Поэтому дальше стали использовать специальные станки. Я обзавелся прожектором и целеуказателем. В общем, мы теперь стреляные воробьи. В целом за этот сезон сбили уже более 20 «птичек». На моем личном счету пять штук.

Орнитолог признался, что сейчас чувствуется некая гонка между «охотниками за БПЛА» и «птицами» врага. Совершенствуются одни, за ними пытаются поспевать и другие. Противник «играет» с высотами, пытается маневрировать. Но всегда встречает противодействие наших бойцов.

Мобильная огневая группа Росгвардии.

В итоге ВСУ пошли на подлые ухищрения. Так, некоторые сбитые беспилотники порой несут смертоносные «сюрпризы». На месте падения одного неразорвавшегося украинского БПЛА самолетного типа было обнаружено большое количество шариков из сплавов легких металлов, предназначенных для усиления поражающего эффекта. Жертвами этого беспилотника могли стать мирные жители и объекты гражданской инфраструктуры.

Но и это оказалось «цветочками». Фашисты стали мазать детали своих «птиц» различными химическими веществами, дабы нанести ущерб мобильным группам, которые при поражении «самолета» могут иметь неосторожность прикоснуться к его деталям.

Но не только «пернатые» несут смерть с воздуха. Враг постоянно пытается прорваться на удаление от линии фронта даже на дронах мультироторного типа. Так, интересный случай произошел в окрестностях Донецка, где росгвардейцы «познакомились» с «Бабой-ягой».

Накануне на глазах у наших ребят погибли трое военнослужащих одного из подразделений ВС РФ. «Баба-яга» сбросила дрон-камикадзе, который сделал свое черное дело. После этой трагедии наблюдатели сосредоточили свои взоры на угрозах с неба.

Одна из маневренных групп спецназа Росгвардии обнаружила в воздушном пространстве республики двигающийся на высоте порядка 70 метров украинский октокоптер, летящий в сторону жилых строений. Сотрудники ведомства незамедлительно открыли огонь по беспилотному воздушному судну. Оказавшись под огнем стрелкового оружия, дрон попытался изменить свой курс и атаковать нашу огневую группу, но был поражен и сдетанировал в воздухе. Позднее на земле были обнаружены обломки, которые больше не представляли опасности.

Обезумевшие киевские власти, уничтожающие мемориалы великим писателям Пушкину и Булгакову, в конце 2025 года поставили в городе памятник «Бабе-яге», тому самому промышленному октокоптеру, который несет мирным жителям Донбасса смерть и разрушения. Фактически получился мемориал смерти, чей культ давно затмил мозги адептам кровавого украинского режима.

Наши ребята еще раньше них сделали свой мемориал, посвященный украинским беспилотникам. После каждого сбития от дронов и «птиц» оставались различные детали – крылья, винты и иные детали. Получилось этакое «кладбище БПЛА», где похоронены поверженные десептиконы[38].

Где-то над горизонтом забрезжил рассвет. Над донецкой степью поднималось солнце. Закрывшиеся на ночь подсолнухи медленно поднимали свои головы в сторону небесного светила. Наше дежурство подошло к концу.

Впереди у нас было еще три дня и три ночи работы с «охотниками на БПЛА». Орнитолог со своей командой наколотил еще несколько трофеев, и видеоматериала для сюжета мы набрали с лихвой.

Спустя несколько дней на центральном канале показали короткую новость, буквально в полминуты, с кадрами, где Орнитолог очередью из своего «Корда» поражает беспилотник самолетного типа. Вражеская машина красиво воспламеняется и, развалившись, обломками падает на землю. За кадром слышны радостные вопли наших пацанов.

«В Донецкой Народной Республике росгвардейцы защитили населенные пункты от воздушной атаки», – ведущая новостей сопроводила телесюжет своим комментарием.

Скажу о наболевшем. Тяжело, вернувшись домой после командировки, принять сложившийся контраст: в одном уголке страны идет война, в другом течет мирная размеренная жизнь. Много думал об этом сам, много дискутировал с товарищами на эту злободневную тему.

«Вероятно, тот конфликт, который происходит сейчас – это еще не самое худшее, что может произойти. Учитывая злопыхание западных стран, может оказаться, что нам снова придется сражаться со всей Европой. Поэтому Россия и не мобилизует все ресурсы и старается глубоко не вовлекать в происходящее все население», – мысли моего товарища Дункана, озвученные им на второй год спецоперации, теперь звучат все логичнее с каждым днем.

Он приехал ко мне в гости из далекой Тюмени аккурат ко Дню России, когда мы оба были в отпусках. Скажу, что, вернувшись в любимый Нижний Новгород спустя долгие семь месяцев, я с большой радостью показывал наши достопримечательности моему соратнику, который побывал тут впервые. Чкаловская лестница, Кремль, Нижневолжская набережная, Стрелка, парк «Швейцария». Гуляя по этим замечательным местам, Дункан не мог не отметить, что здесь ничто не напоминает об идущей СВО, совсем мирная жизнь и благополучие. Именно в этот момент и зашел разговор об этом контрасте. Слово за слово, и мы не заметили, как добрели до площади Минина, где шел праздничный концерт.

– День России, как-никак. Тут-то, наверное, вспомнят, что где-то идет война, – предположил мой друг.

– Вряд ли, люди сюда пришли праздновать, а не записываться на фронт. Посмотри вокруг, – указал я на вагончики стрит-фуда. Запах шаурмы и бургеров маняще разливался над площадью. Со сцены в это время неслись песни советской и современной эстрады.

Местные коллективы и исполнители сменяли друг друга. Мы же с Дунканом дрогнули и купили-таки себе пару хот-догов.

– Ну, а ты как считаешь? Уместно это все сейчас? Концерты, праздники? – не унимался товарищ.

– Ох и сложный вопрос. Понимаешь, во многих государствах главным является праздник «независимости», «день страны». У нас же День России лишь начинает обретать свое особое значение. И главным праздником для всех, конечно же, является День Победы 9 мая… Хотя, будем уж совсем честными, для некоторых обывателей главный праздник – Новый год с его бесконечными выходными. Но опять же, это ли повод для осуждения? Все любят праздники. И мы с тобой, и наши семьи. Уместно ли это сейчас? Так разве не за эту размеренную мирную жизнь людей, в том числе, и воюют наши ребята? – рассуждал я.

– Только обидно, что все эти люди вряд ли понимают, кто оберегает этот мир. Вот увидишь, пройдет время и найдутся те, кто постарается забыть подвиг русского солдата, – подытожил Дункан.

Мне не хотелось спорить с другом, да и я толком не понимал, что думаю по этому поводу.

– Поживем, увидим… – пробормотал лишь в ответ.

Постаравшись перевести тему, я повел товарища в нижегородский Кремль, но и там, проходя мимо выставки военной техники времен Великой Отечественной войны, которую производили в городе Горьком, снова невольно вернулись к прежней теме.

– Ну вот же, помнят же подвиг наших предков! – воскликнул я.

– Это другое. Ту войну недаром назвали Отечественной, потому что сражались всем народом, всё для фронта, всё для Победы. А сейчас что? Кого кроме военнослужащих и их семей это касается? – возразил Дункан.

– Волонтеры, гуманитарщики, просто неравнодушные люди. Дети, школьники пишут письма на СВО, бабушки вяжут носки и маскировочные сети. Этого мало? – привел новые аргументы.

– Надолго ли хватит их энтузиазма? – возразил приятель.

– Исторические аналогии все равно будут напрашиваться, – я не стал отвечать на риторический вопрос товарища и продолжил размышлять: – Для нас Великая Отечественная война – это что-то вроде точки отсчета, базиса, на котором формировался и сохраняется патриотизм. Огромное количество людей, да и мы с тобой воспитывались на героизме нашего народа в те годы. И черпаем свои моральные силы, обращаясь к подвигам Матросова, Маресьева, Жукова, Рокоссовского, своих прадедов и миллионов людей, отдавших свои жизни за Отечество. Да, сейчас не все гладко, но давай вспомним трилогию «Живые и мертвые» Константина Симонова, как он описывает первые дни войны, какие там разные персонажи, явно взятые из жизни. Но тогда враг стоял под Москвой, сейчас же мы бьем его на Донбассе…

– Думаешь, что-то изменилось, если бы противник вторгся на нашу территорию? – не унимался мой друг.

– Всякие диванные критики любят шутить про «красные линии», но по факту они есть, и у каждого человека они свои, у политика и у простого работяги. Да и не забывай, что «русский мужик долго запрягает, да быстро едет».

Я вернулся из-за ленты зимой этого года и взглянул на все происходящее новым взглядом. Напишу свое мироощущение, которое сугубо субъективное.

Летом в городе на каждом столбе висела агитация на военную службу по контракту, сопровождаемая семизначной цифрой, которая обещалась новобранцу за первый год службы в зоне СВО. Кто-то сделал ставку на коммерческий подход к набору людей. Это неминуемо повлияло на отношение гражданских к военным, сложилось превратное представление, что служивые гребут деньги лопатой и, мол, идут на войну за большим рублем. Дескать, служба стала не призванием и важной миссией защиты Отечества, а всего лишь работой. Подобное отношение, конечно, не могло не вызвать неприятие. Я очень болезненно реагировал на комментарии в соцсетях под некрологами погибших солдат в стиле «его же никто не заставлял, поехал заработать», хотя и понимал, что за такими речами торчат хохлячьи уши. Неприятно было это слышать и оттого, что я знал людей, которые шли на фронт по зову сердца.

Меня сильно потрясла новость о гибели одного моего земляка из небольшого волжского городка, где я раньше жил. Его звали Иван, и мы были знакомы по моей прежней работе журналистом. Это был глубоко верующий человек. И в моей памяти остался важный эпизод. Был день памяти месточтимого святого, но так получилось, что официальные мероприятия в один год не проводились. После молебна в церкви прихожане вышли на улицу и вместо традиционного крестного хода к месту молитвенного подвига святителя собирались разойтись по домам. Иван запел и увлек за собой остальных. Крестный ход все-таки состоялся.

Потом жизнь так сложилась, что верующим пришлось отстаивать свой храм, который, словно хозяйственный объект, пытались продать на аукционе некие чиновники (сейчас не верится, что такая ситуация и вовсе случилась, благо все закончилось благополучно). И Иван был среди тех, кто боролся за церковь.

Мне неизвестно, что стало последней каплей, сподвигнувшей его идти на фронт, но я уверен, что он руководствовался сугубо высокими мотивами.

И таких воинов, как Иван, было и есть великое множество. И, на мой взгляд, рассуждения о том, что люди едут на спецоперацию ради денег, оскверняют память погибших защитников и оскорбляют чувства тех, кто находится за ленточкой сейчас.

В августе неонацисты вторглись в Курскую область. И тут я вспомнил слова товарища. Действительно, многие обыватели абсолютно никак не восприняли происходящее, словно совсем ничего не случилось. Где-то под Суджей от рук украинских фашистов гибли мирные жителей, а где-то текла размеренная мирная жизнь. Пожалуй, боль курян разделяли те, для кого и события на Донбассе в 2014 году стали настоящей и в чем-то личной трагедией. Ведь в действительности нет разницы, где и когда убивают наших людей, это всегда вызывает гнев, желание отмщения и справедливости. Что-то подобное я испытал в детстве, когда коллективный Запад бомбил Югославию в 1999 году, хотя речь шла о другой стране и о другом народе.

События в Курской области лишили еще одного аргумента тех, кто говорит «это другое», сопоставляя специальную военную операцию и Великую Отечественную войну. Вот уже враг пришел на нашу территорию (хотя Донбасс, Запорожье и Херсон тоже наши, но сторонники позиции «это другое», как правило, считают, что «красная линия» – это именно «старые» территории), а в сердце кольнуло далеко не у каждого.

Тем не менее тысячи наших соотечественников при поддержке северокорейской армии освободили Курскую область.

Во многие регионы России в этот период стали прилетать вражеские боевые дроны, поражая нашу инфраструктуру, а зачастую и абсолютно мирные объекты. В нескольких областях уже есть и погибшие от подобных атак, гражданских людей фашисты убивают прямо дома в теплых кроватях, за тысячу километров от фронта. Но для многих по-прежнему «моя хата с краю».

Летний вечер, я стою на берегу Азовского моря и смотрю, как на пирсе радуется и веселится местная молодежь. Они отмечают выпускной. Над водной гладью звучит музыка, биты уносит куда-то вдаль, в сторону «Азовстали». К берегу под песню «Тополиный пух» подплывает яхта с алыми парусами и соответствующим названием «Ассоль». Вчерашние школьники ликуют.

Здесь ничего не напоминает ни о войне, ни о потенциальной угрозе. Даже присутствие правоохранителей было практически незаметным. Хотя здесь работали все структуры, в том числе и Росгвардия. Я посмотрел во тьму и мысленно прикинул, где примерно полчаса назад мы навещали пост воздушного наблюдения и проверяли маршрут движения маневренной группы. За спокойствием на таком масштабном мероприятии была скрыта кропотливая работа огромного числа правоохранителей, которые обеспечивают охрану общественного порядка. Накануне здесь в каждый угол заглянула служебная минно-розыскная собака и саперы Росгвардии, дабы исключить провокации от кровавого киевского режима, которому ох как хотелось бы сорвать празднование выпускных в освобожденных городах.

– Приятно посмотреть на такое мероприятие, – решил поделиться впечатлениями полковник, с которым мы приехали проверить несение службы. – Враг, наверное, ядом исходит. Они же по-прежнему кормят своих обывателей историями, как все плохо в Мариуполе. Только как все обстоит на самом деле, мы смогли узнать, посмотрев своими глазами. И «Алые паруса» лишнее подтверждение, что в город возвращается мирная жизнь.

Я снова вглядываюсь в улыбающиеся лица выпускников. Наверное, это и есть своего рода «маленькая победа» в этой войне, когда в освобожденные населенные пункты возвращается детский смех. Перед ними теперь огромное количество перспектив, им открыта вся Россия. Но вот что интересно, я обратил внимание, что донецкая молодежь не стремится уехать куда-либо, а связывает свое будущее именно с республикой.

Как-то на День России мы вместе с местным «Движением Первых» раздавали ленточки-триколоры на КПП, где несли службу. Проезжающие мимо автомобилисты с радостью крепили их себе на зеркала.

Один мой товарищ, глядя на имеющиеся в маленьком городке бытовые проблемы (из-за засухи здесь все лето не было воды), неосторожно ляпнул:

– Как же вы тут живете? Почему до сих пор не уехали?

– Вы знаете, а мне здесь нравится, это моя Родина, – ответила девушка, активист молодежного движения. – Когда война пришла в наши края, мне было совсем мало лет, поэтому все эти неурядицы для меня привычны. Сейчас, поездив по регионам России, побывав в Москве, я узнала, как можно жить. Но это не вызвало во мне желания переехать. Напротив, мне теперь хочется сделать у нас здесь не хуже, чем в других областях и республиках. Поэтому собираюсь жить и работать в своем городе. Самое главное, что мы теперь официально Россия.

В другой раз я пообщался с местной молодежью у мемориала «Саур-Могила», где проходили мероприятия, посвященные освобождению Донбасса в годы Великой Отечественной войны. Ребята растянули здесь огромную копию Знамени Победы. Уже после официоза выдалась возможность пообщаться с ними. Не буду утомлять подробностями беседы, отмечу лишь то, что здешняя молодежь не детишки в розовых очках, а вполне себе реалисты, которые выросли в условиях непрекращающихся обстрелов со стороны фашистского киевского режима. Они видят существующие на сегодняшний день проблемы, но смотрят в будущее с большим оптимизмом.

Вообще, пребывая на Донбассе, можно испытать уныние, глядя на только что освобожденные села, но, пообщавшись с местными жителями, ты обязательно почерпнешь веру во все хорошее.

Пока ты за ленточкой, то искренне веришь и знаешь, что мы нужны Донбассу и России в целом.

И вот ты возвращаешься домой, по центральной улице города мчится войсковая колонна, впереди машина ВАИ[39] с мигалками освобождает нам дорогу. Мимо мелькают гражданские легковушки, и я ловлю на себе равнодушные и порой раздраженные взгляды. Мол, ездят тут всякие, создают неудобства в час пик. А в первую командировку дети замирали при виде военных машин, махали нам. Что же изменилось?

В социальных сетях и даже в СМИ можно все чаще увидеть нарратив, продвигаемый Западом – «люди устали от войны». Использование данного тезиса не стоит недооценивать. Именного этого хочет противник от нашего общества. Как же дело обстоит на самом деле? Да Бог его знает! Хочется верить, что устали лишь самые переутомившиеся, те, кто слышат об СВО с экранов телеканалов, да из интернета. Эти давно взяли бы «Киев за три дня», Одессу и Николаев, а еще бы «бахнули по Банковой». Вот такие «эксперты» действительно могли устать целыми днями судачить о том, что они знают лишь понаслышке.

Ты приходишь в свой дом, снимаешь военную форму, убираешь в кладовку неразобранные рюкзаки (авось снова потребуются) и пытаешься жить прежней жизнью. Но включая телевизор, ты понимаешь, что теперь тебя раздражают даже привычные вещи. Там показывают очередные ток-шоу, что-то про выживание где-то на берегу южного моря или в бунгало туристического города. Блогеры, какие-то известные актеры проходят «испытания», а потом делятся с ведущими и зрителями полученным беспрецедентным опытом преодоления своих страхов. Кривое зеркало, не иначе.

Ты выключаешь телевизор, ложишься спать и в первую же ночь просыпаешься, чтобы проверить, где твой ПМ. Потом понимаешь, что ты дома, а твой пистолет и автомат лежат где-то в КХО[40] воинской части.

А потом в твоем доме кто-то вечерами начинает постоянно громко слушать музыку, и в домашнем чате раз за разом подозревают твою квартиру. Мол, сосед вернулся с СВО, кто же кроме него может развлекаться по ночам. Конечно, так никто не скажет, особенно в лицо, но посыл понятен. И ты уже сам идешь искать источник беспокойства, дабы никто не бросал на тебя тень. «Меломаны» вежливо извиняются и прекращают, но за спиной слышишь, что «тебе больше всех надо». А тебе действительно теперь больше всех надо, и ты не проходишь мимо несправедливости, хамства и беззакония. И ты ощущаешь некий скрытый конфликт между тобой и несовершенным обществом, и не потому, что ты шибко правильный, а потому что обычные житейские дрязги, скандалы, какие-то эгоистичные поступки кажутся чем-то неуместным сейчас. Когда где-то на Донбассе люди гибнут и выживают под обстрелами неофашистов, когда наши войска бьют врага, а тот, отступая, оставляет «выжженную землю» в лучших традициях Третьего рейха, когда враг своими «птицами смерти» пытается добраться до каждого нашего мирного города. Хочется здесь сказать что-то про общее дело, про сплоченность перед лицом врага, но не вижу смысла, так как те, кто это понимает, и так с нами – либо на фронте, либо в волонтерах, либо хотя бы морально поддерживает тех, кто защищает Отечество. Что остальные? Ну, видимо, пока не пересечена их личная «красная линия».

Сборник рассказов Юрия Головина – записки очевидца, документальная, военная проза, не репортаж – поскольку автор не фиксирует события, а делится наблюдениями и переживаниями. Но при этом события и отклик на них отмечаются точно и последовательно. Поэтому при прочтении возникает желание назвать сборник летописью.

Разумеется, чтобы написать о войне, нужно осмыслить ее. Для этого необходимо время – чтобы отойти и оглядеть все происходившее. Глобальность большой трагедии и большого подвига. От общей панорамы и до отдельного человека: воина или мирного жителя.

Надеюсь, спустя время Юрий напишет свою «Войну и мир» или «Живых и мертвых».

Но уже сейчас людям необходимо понимать, что они живут во время войны.

Арафатка или куфия – мужской головной платок, популярный в арабских странах.

Ручной противотанковый гранатомет.

Долговременная огневая точка.

Выстрел осколочный гранатометный.

«Выстрел из глубин. Последний рейс „Лузитании“ – документальная книга американского писателя Эрика Ларсона.

Противотанковая мина ТМ62М.

Пункт временной дислокации.

Пистолет Макарова.

Диверсионно-разведывательная группа.

Разведывательно-поисковое мероприятие.

Наступательные гранаты Ф-1.

Минно-розыскную собаку.

Фугасная авиационная бомба.

Общевойсковой защитный костюм.

Взрывы.

Осколочная граната Ф-1.

Украинское название Днепропетровска.

Линия боевого соприкосновения.

Раненые.

Командно-наблюдательный пункт.

Ручной противотанковый гранатомет.

Вот уже тысячу лет ключи от храма находятся у мусульманской семьи, предкам которой их вручил султан Салах ад-Дин, когда отвоевал Иерусалим у крестоносцев. – Примеч. авт.

Василия Агапкина особо почитают в Росгвардии, как представителя войск правопорядка. – Примеч. авт.

Монастырь уже к тому моменту несколько раз подвергся первым обстрелам со стороны ВСУ. – Примеч. авт.

Вид бронежилета, представляющий собой чехол, в который вставляются бронеплиты.

Центр информационно-психологических спецопераций Украины.

Арбузы.

Татуировках.

Подарок.

Военный вождь в Скандинавии во времена Средневековья.

Снаряд от ручного противотанкового гранатомета.

Запрещенное в России экстремистское сообщество.

Мобильными огневыми группами.

Беспилотных воздушных судов.

В переводе на русский: «Не трогать! Подвижная часть».

Советская военная форма, которую преимущественно носили военнослужащие при выполнении задач в Демократической Республике Афганистан.

Пулемет Калашникова.

Вымышленные персонажи-антагонисты вселенной «Трансформеров».

Военная автомобильная инспекция.

Комната хранения оружия.