Nick Hasted

THE DARK STORY OF EMINEM. UPDATED EDITION

© 2003 Omnibus Press This edition

(ООО «Издательство АСТ») © 2011 Omnibus Press

© Перевод А.С. Орлова, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

8 февраля 2001-го. Тучи гнева и возмущений сгущались неделями, подпитываемые политиками и студентами, борцами за права геев и женскими сообществами, репортерами гомофобных таблоидов и либеральных газет. Пока Эминем спит в личном самолете, доставляющем его из Парижа в Манчестер, где стартует его тур по Великобритании, британцы ругают, рвут его на куски и поддерживают с такой силой, с какой обычно встречают общественных врагов и потрясающих поп-звезд.

В Америке его преследовали из-за обвинений в причинении насилия и увечий: его родная мать, Дебби Мэтерс-Бриггс, хотела получить 10 миллионов долларов за моральный ущерб, причиненный им, его жена Ким думала о разводе и недавно даже порезала запястья из-за оскорблений в его текстах. Говорят, он замахнулся пистолетом на поцеловавшего ее мужчину и пригрозил оружием еще одному, и все это за одну ночь. Но больше всего беспокойства в Великобритании вызвали записи с его последнего альбома The Marshall Mathers LP и то, что могло быть у него на уме. Исполнитель заявлял, что это он убил жену О. Джея Симпсона и вооружил стрелков в школе «Колумбайн», что хочет убить своих родителей и жену, он же насмехался над женщинами и гомосексуалами.

Вот почему 100 борцов за права геев собрались у «Манчестер Арены» за несколько часов до выхода музыканта на сцену. Вот почему следующим утром его фотография в хоккейной маске и с бензопилой в руках была на первой полосе каждой газеты. Вот почему полиция ворвалась к нему в гримерную после выступления только чтобы обнаружить, что он исчез.

Эта истерия, доходящая до бешенства, редко встречавшаяся со времен The Sex Pistols, засасывала в себя комментаторов и членов общества, не заинтересованных в поп-музыке, но, как и лихорадка, быстро спадала. Садясь на поезд, чтобы попасть на манчестерское шоу, я понимаю, что Эминем спровоцировал более глубокие обсуждения. The Marshall Mathers LP и, в частности, его недавний топовый сингл «Stan» – шизоидная, саморефлексивная история безумной любви фаната Эминема к своему кумиру – сильно зацепили всех моих друзей. Одна из моих подруг полусерьезно предлагала секс за любой лишний билет, который я мог бы найти. Другой друг, предпочитающий исключительно классическую музыку, ставит на повтор «Stan» снова и снова на вечеринке, как зачарованный. И каждый раз, когда звучит имя Эминема, разговор о нем затягивается не менее чем на час, пока кто-нибудь не поднимет эту тему заново. Можно ли смеяться над ним? Нормально ли обожать его?

Он слишком захватывающий, слишком неоднозначный и слишком последовательный в своей ярости, чтобы быть проигнорированным. В The Marshall Mathers LP он с радостью сплясал на каждой постыдной социальной проблеме в Америке, принял унизительную и неуклюже ненавистническую сторону своей страны, от издевок над мизогиническим мачизмом[1] до гомофобии. И каким же было его оправдание, прозвучавшее во время тура? «Простите за клише, но я просто продукт своего окружения. Меня сделала Америка».

Как известно, он рос в нищете – белый мальчик в черной части самого бедного района Детройта, сын обедневшей матери-одиночки. За цвет кожи чернокожие соседи избивали до полусмерти и стреляли в него. И все же героями этого белого мальчика, подвергавшегося расистским нападкам, были чернокожие рэперы; и теперь он среди них, самый безбашенный из всех, словно какое-то извращенное воплощение мечты борца за гражданские права чернокожих.

Американские политики и группы давления трусливо грозят пальцем его неестественному превосходству. Но музыка Эминема проскакивает мимо ее самых искренних обвинителей, потому что он более изощренный, в некотором смысле такой же важный, как и его расовые проступки. Будучи с детства фанатом гангста-рэпа и присущих ему фантазий и выросший в реальном (а для него, возможно, «неправильном») гетто, он отлично понимает разницу между преувеличенным искусством и мрачной реальностью. Это дало ему возможность исследовать крайне эмоциональные аспекты, на существование которых его страна – которая скорее будет цензурировать рэперов, чем открыто обсуждать существующие разделенные расово гетто, нищету и перестрелки – предпочитает закрывать глаза.

Вот чем были заняты мои мысли, когда я зашел в «Манчестер Арену» за минуты до того, как он вышел на сцену. Протестующие уже давно разошлись. Остался только 28-летний Маршалл Мэтерс собственной персоной, готовый столкнуться с ожиданиями 16 000 молодых фанатов и всей остальной Великобритании, жаждущей узнать, что же это на самом деле за монстр и какие ужасные вещи он совершил.

Но человек, на которого я смотрел следующие 90 минут, оказался полной противоположностью «монстра». Напротив, когда хоккейная маска из фильмов ужасов, в которой он вышел, оказалась снята, харизма его яростного образа исчезла подобно Волшебнику из страны Оз: он выглядел низкорослым и худым, несмотря на занятия в фитнес-зале, бледным – тем мальчиком, которого обижали на детской площадке, которым он был когда-то. Дорогая аппаратура, мультипликационный антракт, его группа друзей из Детройта, D12, которые иногда читали рэп, – все это выглядело как способ отвлечь внимание от самой печально известной, якобы бесстрашной поп-звезды в мире.

Он не выглядел как кто-то, кто мог бы пригрозить пистолетом или изнасиловать собственную мать. Вместо этого он мягко разговаривал с толпой, состоящей в основном из подростков, а то и младше, убеждаясь в том, что дети воспринимают все это как шутку, и надеясь, что не станут делать того, о чем говорится в тексте песен. Он нелепо, лишь ради забавы, просил их всех заявить, что они наркозависимые, чтобы привлечь людей, которым он нравится, и оттолкнуть доверчивых взрослых, критикующих его. Великий женоненавистник даже пригласил фанатку-подростка на сцену, обращаясь с ней как с собственной дочерью. Кажется, он отчаянно пытался прекратить истерию, которую спровоцировал, чтобы снова быть просто артистом. В действительности между его экстремистским искусством и робкой реальностью находилась бездонная пропасть. Его ярость вспыхнула только в конце, когда, обращаясь к критикам, он произнес припев очередного печально известного хита: «I am whatever you say I am» («Я тот, кем, ты говоришь, я являюсь»).

В самом деле, он гораздо больше и одновременно гораздо меньше, чем кажется. Его настоящая история началась 28 лет назад и за 4000 миль[2] отсюда, в зловещих индустриальных руинах Детройта в США.

ФЛЭШБЕК. В Детройте невозможно вернуться назад. Люди, которые разглагольствуют о смерти американской мечты, говорят так только потому, что никогда не были в этом месте и не видели своими глазами этот заржавевший искромсанный труп века обманутых надежд. Почитайте книги по истории перед тем, как приехать сюда, и вы поймете, что город, в котором Эминему пришлось пробиваться в мир, – конец всех путей в Америке.

Его становление было стремительным и довольно многообещающим. В начале 19 века это был лишь участок посреди среднезападной дикой местности, поселение, известное разве что охотникам из французской Канады, с которой оно почти соприкасалось. «De troit» на французском значило «пролив» или «узкая речка», вниз по которой гребли охотники, оказываясь в другой культурной среде. Но к 1805-му первый губернатор штата Мичиган, судья Огастус Вудворд, уже планировал превратить эту деревушку в «Париж Запада», идеальный новый город с рационально продуманными парками и бульварами. Это была первая мечта, рухнувшая в Детройте.

В 1825-м, когда канал Эри соединил канадские Великие Озера и Нью-Йорк, он был выбран перевалочным пунктом для поселения на северо-западе Америки. В 1884-м железнодорожные пути, соединяющие Детройт и Чикаго, только усилили его значение в развивающемся государстве: это был один из первых построенных подобных путей. К рассвету 20 века центр города был оживленным и процветал в стиле крупных городов Америки, вроде Нью-Йорка, с заводами, барами, общественными зданиями и домами, кучкующимися вместе. Но Детройт стал последним таким городским районом, который попытались создать в Америке, пока новая пригородная жизнь расцветала, и он пережил самое отвратительное падение.

Такая незавидная судьба могла показаться немыслимой в 1925-м. Тогда Генри Форд, родившийся недалеко в Дирборне, наблюдал за миллионной партией Model Т, вышедшей с его завода в Детройте. Бизнесмен превратил город в центр автомобильной промышленности, который сам запустил и возглавил. Высокие зарплаты на его заводе привлекли семьи из таких дальних краев, как Палестина, Восточная Европа и Дальний Юг Америки. Они бунтовали у его ворот, требуя работу, и к 1921-му население Детройта выросло в четыре раза, до миллиона. Военная деятельность в сороковых принесла новую волну работников, многие из них были чернокожими с Юга, ищущими возможности сбежать подальше от угнетающей их родины. Детройт стал «арсеналом демократии», или, если проще, «городом моторов» (Motor Town): там были самые высокооплачиваемые «синие воротнички» Америки, его заводы простирались на мили, станки работали беспрерывно, рост, казалось, стал неизменным состоянием города. Но сегрегированная, мрачная пустошь, которую Эминем называл «Амитивилль» или просто «Шитвилль», уже начинала разрастаться за всей этой показухой.

Разделение черных и белых граждан теперь так же определяло Детройт, как и Model T когда-то. Эта бомба замедленного действия была установлена на пике сороковых, тогда чернокожее население города удвоилось, но список улиц, на которых они могли жить, практически не менялся. Соглашения об аренде недвижимости запрещали заселяться черным, а враждебность и правительственный сговор держали их привязанными к разлагающимся районам вроде Нижнего Ист-Сайда, также известного как «крысиная аллея» из-за грызунов, от укусов которых страдали его стесненные жители. Белые домовладельцы сдавали в аренду жилье, разваливающееся на части, а цены на аренду взлетели до небес в гетто, набитом почти до отказа. Жизни семей стали напряженными, жители быстро сменяли друг друга, преступность и нищета росли. Предубеждения белых подтверждались. И когда в сороковых автоиндустрия, рожденная в Детройте, стала переезжать в более дешевый пригород, белые граждане последовали за ней. Легализация гражданских прав бросила вызов расовым соглашениям в городе, белые переехали на новые загородные территории, что оставило за собой почти бесконечную бесплодную пустошь. Находящиеся за северной границей Детройта, длинным восьмимильным шоссе, эти поселки не отделялись от города. Но юридически эта обширная сеть загородных домов, «врезанная» в черту города и школьные округа, была неприкосновенна. Защищенный скрытой расовой дискриминацией рынка жилья и ассоциацией соседей, притесняющих и нападающих на черных «захватчиков», как раньше было в городе, этот пригород стал миром белых.

Юг 8-й мили – обычная дорога, такая же непроходимая, как Берлинская стена. Черные были брошены на произвол судьбы среди останков заводов, которые выманили их из Дикси. Налоги направлялись также в пригород. В черном мире в центре Детройта работы, денег и надежды становилось меньше с каждым днем. И в 1967-м это место невидимой политики сегрегации стало площадкой расовой войны, итогом того, во что может превратиться творящееся беззаконие.

Однажды здесь уже состоялся расовый конфликт, в 1943 году, вскоре после того, как в журнале «Life» написали: «Детройт – это динамит: он взорвет либо Гитлера, либо Соединенные Штаты». Тогда в трехдневном сражении, завершенном федеральными войсками, погибли 34 человека, из них 25 черных. Это подожгло фитиль. Взрыв произошел в 1967 году, в декаду расовых бунтов, самый жестокий в Америке со времен Гражданской войны. В других городах в шестидесятые в разрушениях была закономерность: обилие предприятий, принадлежавших белым, было сожжено в знак протеста. В Детройте все зашло слишком далеко. Искрой стал полицейский рейд на нелегальный бар одной жаркой июльской ночью, по итогам которого черные бунтовщики начали беспорядочные поджоги. К подавлению беспорядков были привлечены вьетнамский генерал и почти 5000 десантников. За пять дней бунтов были убиты 43 человека, из них 30 – полицейскими, 7231 человек арестован, 2509 зданий разграблены или разрушены. Дома, опустевшие за эти дни, до сих пор украшают Детройт. «Это выглядит как Берлин в 1945-м», – сказал мэр Джером Кавана, наблюдая разрушенный город. «Первый американский город Третьего мира», – также добавил он.

Эти события произошли за пять лет до рождения Эминема. Прах бунта тогда еще не был развеян. В 1967-м треть населения Детройта была чернокожей. Теперь же составляла 80 %. Качество жизни в районе белого пригорода оставалось довольно высоким, но в самом городе как будто началось органическое необратимое гниение. С 1950-го его население снизилось на миллион. Более 10 000 домов и 60 000 участков остались пустовать. Треть его граждан находилась за порогом бедности. Многие жили в районах крайне высокой безработицы, бесперспективности. В семидесятых и восьмидесятых, когда в других американских городах расовое разделение размывалось, в Детройте оно лишь усиливалось. Он был заброшенным мертвецом, а 8-я миля была шрамом, отражающим его характер.

Но есть и светлая сторона истории, наследником которой стал Эминем, – невероятно богатое музыкальное наследие. В ранних шестидесятых черные жители Детройта Берри Горди и Смоки Робинсон основали лейбл Motown (сокращение от Motor Town – «город моторов») и быстро набрали местные таланты, включая Марвина Гэйя, Стиви Уандера, The Temptations, The Supremes, Марту Ривз и The Four Troups. Взяв начало в скромном домике Горди с деревянным знаком «HITSVILLE U.S.A.» («Хитсвилль С.Ш.А.») на крыше, был основан завод хитов, не уступающий заводу Генри Форда. Отдел развития артистов взращивал чистый подростковый талант, пока сессионные музыканты из The Funk Brothers и писатели-продюсеры, включая Робинсона и Холланда, Dozier & Holland, соблюдали безупречные стандарты, выпуская такие хиты, как «Stop! In the Name of Love» и «I Heard It Through The Grapevine». Отправляя своих звезд в довольно опасный тур по Югу, находящемуся в состоянии сегрегации, в 1962-м, Горди предупредил их, что они представляют «весь Детройт». И, согласно привычным для Горди убеждениям, эти пластинки, записанные в кипящем расколотом городе, большую часть шестидесятых занимали места в поп-чартах, выражая стремление к лучшему, пока, наконец, не воплотили его мечту стать «голосом молодой Америки».

Между тем реакция детройцев на эту музыку была более сложной, резкой: «Dancing In The Street» группы Martha & The Vandellas стала боевым кличем тысяч людей в адском пламени 1967-го. И когда лейбл переехал в Лос-Анджелес в 1972-м, Детройт лишился еще одной мечты.

Более жестокие реалии Детройта в шестидесятых были выражены не только позднее в пластинках от Motown вроде What’s Going On Гэйя, но и в скрежещущем прото-панковском гаражном роке MC5 и The Stooges Игги Попа. Поп сказал, что его звук был отчасти рожден из грохота оставшихся в городе автозаводов, и гаражный рок продолжал процветать в Детройте, игнорируя моду, с такими группами, как The White Stripes и Von Bondies.

Не менее важным ключевым событием стало создание в начале восьмидесятых детройт-техно тремя молодыми чернокожими представителями рабочего класса: Дерриком Мэйем, Хуаном Аткинсом и Кевином Сандерсоном, которые жили в пригородном Белвилле, в 30 милях от города. Как-то Аткинс поделился с Саймоном Рейнольдсом малоизвестным фактом: депрессивный Детройт – «[также] город самых состоятельных чернокожих в стране». Молодые музыканты создали танцевальный пост-индастриал, вдохновляясь среди прочих Kraftwerk и Джорджем Клинтоном. В треках, подобных «Strings Of Life» Мэйя, они сделали свое звучание мрачным и причудливо прекрасным, перекликающимся со скрежетом закрытых заводов, которые теперь заполняли Детройт, где группа не пользовалась большой любовью.

Значительно вдохновив европейскую рейв сцену, Мэй тонко повлиял на творчество рэпера. Хотя отклонение от популярной музыки, выражающей стремление и амбиции, в сторону культовой музыки опустошения проявляется более четко в творчестве Эминема, когда он вступает в детройтское наследство.

В музыкальном, промышленном и политическом планах он жил в месте, где дни славы почти прошли. В нации, которой к девяностым управлял хип-хоп от Восточного побережья до Западного, он читал рэп в пустоту. Он был как рабочий, все еще пытающийся найти себе применение на автомобильном заводе. Он жил на родине «Хитсвилла», который к тому времени уже закрылся.

Прогуляйтесь сейчас по Детройту и увидите новые достопримечательности, перевалочные пункты жизненного пути Эминема. Как и его музыка, они неотделимы от падшего, разбитого на куски состояния самого города.

Центр – хорошее место, чтобы начать. Прогуляйтесь по кампусу университета Уэйна, отправляйтесь навстречу грандиозному промышленному небоскребу, что когда-то был сердцем города, и попадете в чуждый пейзаж, состоящий из всего того, что Детройт когда-то потерял. Можно пройти 15 минут и не увидеть ни души – будто Помпеи после извержения вулкана. Чувство какой-то природной катастрофы въелось в каждое пустое здание. Краска на стенах того, что когда-то было заводом, слезает. Эти улицы будто были вытащены из-под воды. Асбест оставили лежать на улице, сотни окон просто-напросто выбиты. Крыша одного из огромных домов снесена, а внутри него будто разбился огромный самолет, набитый мусором, пробивший его до первого этажа и заполнивший до самого верха. Ветер гуляет сквозь обломки, будто живой. Недалеко простираются огромные пустые парковки, давно опустошенные аллеи, заросли травы. Эта практически беззвучная разруха может быть мирной и успокаивающей для туриста. И только когда замечаете вдалеке скучающую молодежь, вспоминаете, что здесь вообще-то должны жить и работать люди, и что Детройт теперь опасен по ночам, потому что они не могут этого сделать.

Поверните направо вдоль старой границы города, по Гранд-бульвару, и окажетесь в Нижнем Ист-Сайде, все еще гниющем сердце гетто. Обугленные каркасы домов, сожженных дотла, треснувшие крыши, огромные участки, залитые грязью. Разрушенное здесь не восстанавливают, а оставляют как есть, что делает это место похожим на пропасть, призрак прошлого. Какое-то время Эминем жил здесь с Ким и Хэйли. Но недостаточно долго, чтобы задержать здесь свое внимание. Добраться до следующего пункта назначения можно, срезав через Грейшет-авеню, автостраду, разделяющую этот старый район. Путь быстрый и непримечательный, как и любило большинство белых из пригорода; это объясняет, почему место стало таким заброшенным. Но у Эминема тогда не было машины, и если вы выберете более долгую дорогу, то сможете ознакомиться с его маршрутом.

Продолжая путь прямо через Гранд-бульвар, вы вскоре окажетесь на 8-й миле. Эминем так часто упоминал ее в интервью, называя «расовой границей», даже назвал свой фильм «Восьмая миля» – настолько сильно шоссе отпечаталось в его мыслях, – что вы ожидаете увидеть бурлящее гетто. Это, в самом деле, главная отличительная черта Детройта и итог его расовой истории, граница, которую Эминем решительно переступил, чтобы создавать «черную» рэп-музыку. И идти можно как угодно далеко – шоссе тянется по всей северной границе Детройта, – но ту силу можно так и не заметить. 8-я миля выглядит как и любое другое американское шоссе. По его краям расположились автосалоны, склады и дешевые мотели. Только выбрав правильное направление, вы сможете раскрыть его тайну и по-настоящему последовать по стопам Эминема.

Поверните направо, обратно в сторону Детройта, к 7-й миле (номера здесь считать можно долго, они доходят до 19-й мили и обратно до бесконечности). В зависимости от выбранного перекрестка, можно оказаться по разные стороны жизненного пути Эминема. Продолжайте путь и окажетесь в утопающем в зелени английском пригороде с каменными домами в тюдоровском стиле, ассоциирующимися с достатком. Только с тем отличием, что люди здесь чернокожие. Это Багли, один из старейших районов Детройта для чернокожих среднего класса. Идите дальше, вдоль 7-й мили, и вскоре увидите гетто. Здесь больше заводов с разбитыми окнами, сгоревших домов, зарослей. Есть и уголки жизни: школы, церкви, студии звукозаписи. И снова каждый встречный – чернокожий. В Детройте цвет кожи разделяет людей.

Здесь, на 7-й миле, некоторое время жил Эминем. Здесь находился магазин Hip-Hop Shop (сейчас он переехал), где музыкант оттачивал свои навыки рэпера, здесь же были и его чернокожие друзья из D12. Будучи подростком, он жил со своей матерью немного южнее 8-й мили в маленьком двухэтажном доме (они стали одной из трех белых семей в районе) прямо за огромным уродливым торговым центром Bel-Air. Как раз возле него чернокожие подростки однажды раздели его до нижнего белья и приставили пистолет к его голове за цвет кожи. Спас мальчика проезжающий мимо вооруженный белый водитель грузовика.

«Если бы они выросли в Детройте, в городе, – жаловался Эминем журналу “City Detroit” на своих критиков, когда еще только начал обретать популярность, – они бы знали, какого черта происходит. Они бы знали, почему я чувствую то, что чувствую, и говорю то, что говорю. Когда ты белый и находишься в сфере хип-хопа, все хотят знать о твоем прошлом. Ты должен быть выходцем с района. А я не вижу в этом смысла. Но, ладно, окей, если все в мире хотят узнать, откуда я, то я именно из тех мест. И я вам это докажу».

За день до интервью рэпер привел MTV к своему старому дому за торговым центром. Но тогда он слишком старался оправдать себя и рассказал лишь половину истории. Он никогда не был каким-то белым подкидышем, брошенным на произвол судьбы в мире черных. Мальчишка, который, будучи национальной звездой, придумывал себе новые имена и личности по желанию, понимал расколотое состояние Детройта с обеих сторон. Сверните в другую сторону с 8-й мили и окажетесь в белом пригороде – все еще его мир.

Теперь, согласно границам, вы покинули Детройт и оказались в городе Уоррен. Как и 8-я миля, это место осталось бы безызвестным, если бы Эминем его не покинул.

Это раскинувшаяся сеть маленьких одноэтажных домов, копий разрушающегося Ист-Сайда, который был построен в десятилетие пригородной мечты в пятидесятых. Годами после разбитые окна, поджоги и угрозы расправы встречали чернокожих детройтцев, пытавшихся присоединиться к наполняющим городок белым. Бабушка Эминема, Бетти Кресин, жила здесь в трейлерном парке, и сам рэпер провел здесь большую часть своей юности. Он называл это место «мировой столицей белого отребья». Не в последний раз он преувеличивал ради эффекта. Прогуляйтесь по Уоррену до средней школы имени Линкольна, где он провел школьные годы, и вы поймете, что того белого гетто, которое можно было бы ожидать увидеть, исходя из его интервью, просто не найти.

Этот город создает впечатление тихого английского прибрежного городка вне туристического сезона. Очевидно, это дом не для людей, которые стали богатыми только из-за белого цвета кожи. Это просто место, куда представители рабочего класса перебрались из Детройта, когда их собственное будущее попало под угрозу. Здесь нет прогуливающихся подростков с 7-й мили, тесной суеты Нижнего Ист-Сайда. Взрослые здесь передвигаются на машинах, кто-то – все еще на работу на завод. Больше детей остаются в школе. Американские флаги развеваются во дворах. Повсюду висят знаки «Соседского дозора». Те немногие белые люди, которых можно встретить, работают в своих маленьких садиках. Их не сильно, но решительно различающиеся деревянные домики часто в сколах, как и те, что стоят на другой стороне шоссе. Несколько игрушек неряшливо, но без опаски оставлены на улицах. Некоторые из них разделяют широкие глиняные аллеи. Складывается впечатление, будто это место просто пытается удержаться на плаву, поэтому «белое отребье» – слишком жесткое название.

Средняя школа имени Линкольна располагается на углу одной из широких аллей. Пиццерия с едой навынос, сервис по ремонту автомобилей и пожарная станция – ближайшие достопримечательности. «Наши мысли и молитвы со спасателями и жертвами», – гласит табличка, поставленная после 11 сентября. В этой умиротворяющей, типичной американской глубинке подозрительно рано утром белый мальчик размашистым шагом пересекает большую школьную парковку в рэперских джинсах с низкой посадкой.

Эминем учился здесь с 1986 по 1989-й, а в четырнадцать он бросил учебу ради рэпа. Это единственная школа, в которой он проучился достаточно долго, чтобы завести друзей. Когда его кочующая мать переехала обратно в Детройт, он каждый день возвращался сюда пешком две мили, чтобы поддерживать эту дружбу. Это самое близкое описание его школьной жизни, которое вы можете услышать.

Конечно, это было больше десятилетия назад. Но длинные коридоры, металлические шкафчики и энергичные подростки вряд ли сильно изменились. Только несколько чернокожих ребят и еще немного белых мальчиков с обнадеживающим намеком на хип-хоп стиль напоминают о том, что с того момента прошло много времени. Директор Пол Янг держит свой пост уже третий десяток. Когда Эминем учился здесь, он был учителем английского. Его взгляд на Уоррен значительно отличается от взгляда его бывшего ученика.

«По большей части это район “синих воротничков”, работящих, честных людей, – рассказывает он, сидя в своем кабинете. – Здесь есть очень бедные районы, есть те, где живут люди с относительно хорошим достатком. Довольно много семей переехали сюда с юга, чтобы работать в автоиндустрии. В каком-то смысле он пострадал из-за падения этой отрасли. И это старые районы. Некоторые жители, ушедшие на пенсию, переехали дальше на север. Этот район стал в какой-то мере более непостоянным. Большинство выставляющихся на продажу домов в итоге стали сдавать в аренду. В результате население здесь оживилось и потеряло то чувство общности, которое царило когда-то. Но оно всегда поддерживало школы».

Его взгляд на 8-ю милю, пролегающую в нескольких минутах ходьбы от школьных ворот, тоже оптимистичен. «Однажды здесь были некоторые расовые проблемы, – признается он, – но я думаю, что символизм, вкладываемый в это шоссе, сейчас уже не так правдоподобен как раньше, когда Эминем был юнцом. Думаю, одна из причин в том, что многие из белых, переехавших в Уоррен с юга, ушли на пенсию и переключились на свои заботы. Теперь здесь живут их дети, более образованные культурно и более толерантные к разнообразию. Наша школа стала намного многообразнее, чем была 10 лет назад, когда он учился здесь».

Сама жизнь Эминема свидетельствует о том, насколько расовое разделение в Детройте вдоль 8-й мили стерлось в последние годы. Но если задуматься, насколько много чернокожих живет не дальше, чем в миле к югу от школы, и насколько мало черных ребят учатся в классе, можно заметить контраст. Прогуляйтесь по школьным коридорам вместе с Полом Янгом и заметите белых и черных детей, опасающихся незнакомцев и смотрящих на вас с подозрением.

Загляните в школьную столовую, где раньше обедал Эминем, и сможете разглядеть ребенка, которым он был когда-то. Еда дешевая, порции расставлены в маленькой служебной комнатке теми, кого в Британии называют буфетчицами. Мальчики и девочки сидят за маленькими круглыми столиками и тихо едят. Один мальчик одет как кадет. У другого розовые волосы и панковская стрижка. Но никто из ребят здесь не думает о том, что тут когда-то сидел Эминем.

«Когда он тут учился, он был Маршаллом Мэтерсом, – рассказывает Янг. – Я даже не знал о нем, потому что не вел уроки в его классе. Да и его посещаемость была не самой лучшей. Конечно, сейчас он знаменитая личность. Сюда приходили люди из съемочных групп и репортеры из газет, которые хотели посмотреть школу и пообщаться с детьми. Но он учился здесь всего три года, и после того, как он ушел, я о нем ничего не слышал. Я как-то сверялся со школьным советом, но у нас не было записей о том, что какое-то другое учебное заведение запрашивало его данные. Однажды я услышал, что он, возможно, перешел куда-то на программу образования для взрослых. Но он не был выпускником. Доучился только до девятого класса.

У нас еще работают пара учителей, которые вели занятия в его классе. Но он ничем не выделялся. Его не оставляли после уроков особенно часто, он редко с кем-то конфликтовал, был довольно хорошим ребенком.

Я проверил школьные записи и не нашел информации о том, что он был отчислен или отстранен от обучения. Не особо хорошая посещаемость, не лучшие оценки, сам был довольно сдержан, не создавал проблем и был довольно невзрачен. Ничего грандиозного».

Когда Эминем упоминает школу имени Линкольна в интервью, то чаще всего в контексте злости на одного из учителей, который сказал ему, что он никогда ничего не добьется. С иронией и сладким чувством мести он напоминает, что теперь о нем говорят в этих школьных коридорах именно потому, что он успешен сейчас.

«Мне интересен факт того, что он добился успеха, – говорит Янг. – Это так круто, когда я говорю детям: “Маршалл Мэтерс ходил в среднюю школу имени Линкольна”, а они отвечают: “О, прикольно!”».

Есть еще одно место, куда стоит заглянуть перед уходом. За массивной тяжелой дверью располагается темный актовый зал. Из теней за простой деревянной полукруглой сценой наблюдают ряды сидений. Здесь Эминем однажды участвовал в шоу талантов – первый раз, когда этот скромный, невзрачный мальчик вытолкнул себя навстречу толпе. Конечно, он не победил. Его талант тогда еще не был обнаружен.

Есть еще одна школа здесь, в пригороде, которая играет важную роль в его истории. Чтобы добраться до нее, следует пройти на северо-восток, покинуть Уоррен и дойти до 10-й мили, до городка Розвилл. Опрятные ряды одинаковых двухэтажных дощатых домов послужат сигналом о том, что теперь вы в немного более благополучном районе.

Начальная школа Дорт – маленькое низкое здание – выглядит приятным местом для первых лет обучения. Но детская площадка этой школы стала местом, где десятилетнего Эминема засунул в сугроб Д’Анджэло Бейли, школьник несколько старше него, задиравший его неделями, так сильно, что произошло кровоизлияние в мозг, и мальчик впал в кому на пять дней. Песня «Brain Damage» с альбома Slim Shady LP рассказывает как раз об этом событии. Как оно повлияло на его жизнь и сознание, остается только гадать. Согласно интервью, это случилось на перемене во время учебного дня. Но здесь пребывание Эминема, кажется, оставило даже меньше следов, чем в школе имени Линкольна.

Директор Бетти Йи пришла сюда 11 лет назад, намного позже инцидента. Первым делом она решила в этом разобраться. «Знаете, почему Дорт стала такой знаменитой? – спрашивает она проходящего мимо учителя. – Потому что люди думают, что Эминем учился здесь когда-то давно! С ним случился несчастный случай на площадке. И теперь, видимо, про нас пишут в газетах. Но у нас нет записей о том, что он ходил сюда, кроме той, описывающей ситуацию, произошедшую на игровой площадке много лет назад. И знаете что? Насколько я помню, это случилось в выходной день».

Если бы Эминем в детстве и правда ходил в школу Дорт, помимо того злополучного выходного дня, судя по тому, как выглядит школа сейчас, ему бы сильно повезло. Здесь есть все, что могло бы помочь ему: от музыкальной комнаты до специалистов, которые работают с учениками, которым нужен «особый подход». Дети здесь выглядят счастливыми и вовлеченными в учебу. Она настолько далеко от гетто или любого пригородного ада, насколько это возможно. А еще она довольно далеко от трейлерного парка, в котором Эминем провел много времени, по эту сторону от 8-й мили. Но когда Йи продолжает рассказ, начинаешь задумываться: все те ужасные вещи, которые травмировали его, – могли ли быть им виной места, в которых он рос?

«Розвилл – это сообщество “синих воротничков”, трудящихся родителей, которые в самом деле хотят лучшего для своих детей, – говорит она, почти эхом повторяя за директором школы имени Линкольна. – Я считаю это общество хорошим».

Дойдя до той самой игровой площадки, где произошло то страшное событие, когда он был еще мальчишкой, проще представить вероятность возникновения той жестокости. Простая площадка на открытом воздухе с бетонным покрытием, на которой сейчас нет детей, только карусели чуть поодаль.

«Да, могу представить, – говорит Йи, осматривая место. – Площадка практически не изменилась, мы только добавили качели и турники. Их не было в те времена, когда его толкнули».

Уходя от этого жестокого памятника, Йи встречает бывшую ученицу, которую помнит лучше, чем, кажется, любое образовательное учреждение помнит Эминема. Подросток с радостью пересказывает девиз, который выучила, еще когда училась в Дорте: «Если моим мыслям это подвластно, если я верю в это всем сердцем, если я буду упорно трудиться, то я смогу этого добиться».

«Мы повторяем это каждый день после нашей клятвы верности», – объясняет Йи. Это заставляет задуматься: а что, если бы в какой-нибудь другой жизни, которая бы направила его в Дорт, Эминем бы научился такому истинно американскому обещанию, в противовес той насмешке от учителя в старшей школе? Каким бы был его совершенно американский путь к созданию своей судьбы и успеху? Но единственное, что любой, знающий о произошедшем здесь с ним, может сказать с полной уверенностью, это то, что он пролил кровь на этом бетоне и как близок из-за этого он был к смерти».

Последняя остановка ждет нас на юго-востоке. Покидая Розвилл, вы окажетесь на пути к Сент-Клер Шорс, неподалеку от эпицентра состоятельного белого анклава, и к озеру Сент-Клер, где протекает река Детройт. Вместе с этим вы покидаете школьные дни Эминема и видите на горизонте важный этап уже его взрослой жизни – Gilbert’s Lodge, ресторан, где он работал в 1996–1998 годы прямо перед тем, как всемирная известность оторвала его от всего, что он знал до этого.

Направляйтесь в сторону Харпера, но немного ниже 9-й мили. Переулок Шейди находится справа – будущий «Слим» видел его каждый день. Пройдите через парковку Gilbert’s Lodge, и медвежьи следы, вылитые из цемента, приведут вас прямо к подобию охотничьего домика. Чучела фазана, медведя, осетра и снегоступы украшают стены. «ПОКУПАЙ АМЕРИКАНСКОЕ. ЕШЬ ЗДЕСЬ», – гласит вывеска. Еда здесь прямо-таки домашняя – бургеры и мясные рулеты. Это место, где тогда еще не известный никому Эминем работал дольше всего: скрытый от глаз, прямо за тем баром, готовил закуски. Официантка подходит принять ваш заказ. Ее зовут Дженнифер Йезбак. И наконец путь, которому вы следовали, ранее казавшийся таким неясным, заливается ярким светом. Она говорит так, будто Эминем только что покинул комнату.

«Он сейчас здесь, в Детройте. Я только что с ним говорила, – рассказывает она. – Когда у него есть дела в центре, он приходит сюда – по вечерам в пятницу и субботу. А потом тут становится слишком безумно, и ему приходится уйти. Он верен Детройту. Все еще посещает все бары в центре – Lush, Pure и разные клубы, бывает в Marilyn’s on Monroe. Ему приходится звонить туда заранее, чтобы не возникло проблем с людьми. Но он все равно туда наведывается».

Между тем в газетах пишут, что Эминему теперь приходится жить далеко и от центра, и от Уоррена, в каком-то роскошном аванпосте состоятельных людей. И когда Йезбак вспоминает причины, попутно буднично избегая личных моментов его жизни, понимаешь, что корнями он, по крайней мере здесь, довольно прочно.

«Да, в его прошлом доме у него было много проблем, – говорит девушка. – Он был на главной улице, люди могли просто так заходить на его задний двор. Они заглядывали в окна, воровали всякое из дома, из почтового ящика, с газона. Поэтому он сейчас живет на огороженной территории. Его главная цель – прожить нормальную честную жизнь со своей дочерью, которая для него является всем, и он хочет, чтобы ее жизнь была настолько обыкновенной, насколько это возможно. Хейли понимает, кто ее отец: знает, что папа не может пойти с ней в кино, как это может сделать родитель какого-нибудь Джо. Хотя он ходит: надевает бейсболку и идет с ней в кинотеатр. Я ему: “Ты чокнутый!” Но он тихонько прокрадывается внутрь, а после точно так же – наружу. Но теперь девочка учится в школе, и другие дети знают, кто она такая. Это трудно, очень трудно. Люди слишком помешаны на знаменитостях. Все просто в шоке от того, что кто-то родом из здешних мест смог чего-то добиться, и к нему можно просто взять и подойти. И они это делают».

Вам, должно быть, интересно, каким он был, когда работал здесь, когда был просто Маршаллом Мэтерсом. Йезбак отвечает открыто, не опасаясь, что самый влиятельный из детройтцев проследит за ней и отомстит. Кажется, даже сейчас здесь есть друзья Эминема, которым он может доверять.

«Я знаю его, и он совсем для меня не изменился, – делится она. – Он очень хороший парень, не такой, каким показывает себя публике. Когда работал здесь, он был очень тихим. То есть, конечно, он всегда был саркастичным умником, но только местами. Он никогда не был грубым и не причинял никому вреда, хотя мы с ним часто спорили, он был из тех, кто за словом в карман не полезет. Здесь у него не было врагов. Он просто выполнял свою работу и очень увлекался музыкой, всегда. Даже больше, чем девочками. Он был с Ким и никогда не увлекался выпивкой, не принимал наркотики, ничего такого. Он приносил с собой на работу сменную одежду, и когда смена заканчивалась, переодевался в комнате отдыха и отправлялся к своему другу читать рэп. Мы знали, чем он занимается, и были очень за него рады. Когда он тут работал, то постоянно повторял: “Все, чем я хочу заниматься, – это рэп”. Маршалл всегда был вовлечен в жизнь центра. Он ходил на “открытые микрофоны” и все такое. Я через многое прошла с ним за эти годы. Мы то встречались, то расходились. Он хороший парень. В каком-то смысле это все ради шоу. Мы говорим про Маршалла», – между делом сообщает она менеджеру.

Вы перевариваете непреднамеренно возникшие сплетни о том, что Йезбак, возможно, встречалась с Эминемом во время его нестабильных, печально известных отношений с Ким, его теперь уже бывшей женой, матерью его ребенка и объектом жестокости в его песнях. Моментом позже разговор подходит к финалу.

«А кто спрашивает? – вежливо интересуется Йезбак. – Чтобы я ему передала».

Вы называете ей свое имя, зная, что это – самое близкое ваше взаимодействие с Эминемом из возможных. И все же спрашиваете, удастся ли поговорить с ним, как это делает она.

«Нет, – девушка улыбается, – ему не нравится, даже когда я с ним разговариваю так долго».

Вы прощаетесь и покидаете Детройт, возвращаетесь домой и начинаете обдумывать то, что увидели и услышали. Становится ясно, что нравится Эминему в этом падшем, забытом городе. Это место наглядно показывает, как раса и деньги работают в Америке каждый раз, когда человек выходит на улицу. Это место такое тяжелое, что не оставляет места для иллюзий, распространяемых на берегах этой страны. Это то, почему музыкант делает такую музыку. Конечно, Эминем – не только отражение города, в котором он вырос. Он и отражение собственных поступков и людей, окружавших его. Поэтому вы возвращаетесь снова к тому дню, когда он родился.

Все, что касается жизни Эминема, нестабильно. Детали о его домах, отношениях, школах, работах, – все варьируется от одного воспоминания к другому, будто бы ничего из этого не длилось достаточно долго, чтобы об этом можно было сказать с уверенностью, и никому не было до этого дела, чтобы запоминать. Даже дата его рождения была предметом дебатов до недавних пор: в интервью рэпер сдвигал ее на два года вперед, желая, по-видимому, казаться еще более гениальным, чем был на самом деле. После того, как эта дата была оспорена его матерью в прошлом году, в новых публикациях постепенно начали признавать, что он родился 17 октября 1972 года. И в то же мгновение все другие «факты» и даты, касающиеся его жизни до славы, приняли твердую, более правдоподобную позицию. Тем не менее все еще многие вещи остались неясными, возможно, оно и к лучшему. Можете сами дать им название. Но до того, как весь мир узнал о музыканте, он всегда был Маршаллом Мэтерсом.

Его мать, Дебби Мэтерс-Бриггс, была во многом решающим фактором все это время, раной, которую он расчесывал с особым усердием и навязчивой жестокостью в своих последующих записях. Она была просто Дебби Бриггс, 15-летней девочкой, когда встретила 21-летнего Маршалла Брюса Мэтерса в январе 1970-го. Ее семейное древо тянулось из Скандинавии и раскинулось через Миссури и Мичиган. Семья его отца был из Уэльса, а сам он был из Дакоты. Какое-то время они вместе играли в группе Daddy Warbucks, ездили с турами по гостиницам Ramada через границу Дакота-Монтана. «Моя мать раньше слушала Джими Хендрикса и тому подобное, – вспоминал ее сын на интервью для “PHM”. – Она была ребенком цветов, выросшим в шестидесятых. Маленькая хиппи». Обычно враждебный в интервью о матери, в этот момент его тон обрел редкий оттенок любви, когда он осознал, что она прошла свой собственный бунтовской период. Его бабушка, Бетти Кресин, вспоминала, как своенравно и страстно ее несовершеннолетняя дочь добивалась свадьбы с Маршаллом Младшим[3]. Кресин рассказала «The Source» о том, как впервые отказалась давать ей свое согласие: «Она мне еще шесть месяцев угрожала: “Хорошо, если ты не разрешаешь мне выйти замуж, пока я учусь в школе, тогда я забеременею и все равно выйду замуж”». Это был типичный импульсивный подростковый ультиматум, первая любовь застилала глаза, а еще это было то самое время, когда американские подростки начали сопротивляться родителям и следовать сексуальным желаниям, как никогда раньше. Кресин сдалась, и в 1972-м Дебби и Маршалл Младший поженились. Год они жили в подвале дома родителей в Северной Дакоте. И до конца того года в Канзасе, штат Миссури, Маршалл Брюс Мэтерс III появился на свет.

Уже самая ранняя из опубликованных фотографий намекает на конфликты, которые последовали позже. На ней запечатлена Дебби, теперь 17-летняя и взявшая фамилию Мэтерс-Бриггс, с худыми руками, в футболке, с длинными черными волосами с пробором посередине, ее ноги скрещены в позе лотоса, а губы растянуты в счастливой, полной надежды улыбке. Она держит в руках малыша Маршалла, одетого в красный, по колено, комбинезон. Он отвлекся и не смотрит в камеру, а его глаза широко распахнуты в серьезном взгляде. «Он всегда выглядел голодным. И всегда счастливым, – рассказала Кресин “The Sourse”. – И, знаете, ведь большинство малышей кричат, но не он. Он разглядывал мир вокруг себя и, казалось, был так счастлив находиться здесь. Только посмотрите на эти большие голубые глаза. Он с самого начала был таким красивым внуком». Эти харизматичные голубые глаза до сих пор не изменились. И полный принятия, созерцательный настрой, который заметила Кресин, остается его естественным состоянием, когда стресс и внимание толпы исчезают. Но то, что случилось с ним в последующие 25 лет, смешало его покорный интеллект с жестокой, мстительной яростью и превратило Маршалла в Эминема.

Первый удар нанесли последствия незрелой любви его родителей. «Мы поженились такими молодыми, это было просто глупо, – признался Маршалл Младший “News Of The World” в эгоистичном интервью годами позже, – но я был счастлив, когда твоя мама забеременела». И все же, страсть быстро угасла, и, переехав в собственную квартиру, молодые родители скоро устали друг от друга. Мэтерс-Бриггс утверждала, хотя доказано это не было, что ее муж напивался и принимал наркотики, а когда она рожала Маршалла, он вообще проводил время с ее лучшей подругой. Отец Эминема все отрицал. Даже характер их неизбежного развода остается предметом споров. Мэтерс-Бриггс сказала, что он просто ушел, как очередной представитель поколения сбежавших отцов. Маршалл Младший написал трагическую картину того, как однажды, вернувшись в квартиру, застал ее пустой как «Мария Целеста»[4], и он объезжал город неделями, по его словам, безуспешно пытаясь найти свою семью. Мужчина утверждал, что в итоге развод происходил через юристов, что у него не было ни единого шанса найти сына, которого он любил. Итак, в 1975-м он женился заново и продолжил жить дальше.

Если судить по воспоминаниям Маршалла, не остается никаких сомнений, что его отец врал как минимум частично, и что его отсутствие оставило глубокую рану на душе сына. Мальчику было почти шесть месяцев, когда, по какой бы то ни было причине, его отец переехал в Калифорнию. Он был слишком юн, чтобы запомнить, что у него вообще когда-то был отец. Тем не менее Кресин помнит те его детские попытки связаться с ним. «Маршалл раскрашивал милые цветные картинки и отдавал их мне, – рассказывала она “The Source”. – Он говорил: “Бабуля, можешь отдать их папе?”» Она передавала их родственникам, о которых знала, что они поддерживают связь с Маршаллом Младшим. В ранние подростковые годы он отправлял ему письма. Все приходили обратно с пометкой «Вернуть отправителю». Самым болезненным доказательством того, что отец просто предпочел его игнорировать, стало то, как он в детстве навещал дом тети Маршалла Младшего. Уже взрослый музыкант пересказывает эту сцену «The Source» с кристальной точностью и эмоциями, которые все еще были живыми и настоящими. «Каждый раз, когда бывал там, он всегда туда звонил. Я раскрашивал, сидя на полу. Я помню! – восклицал он, будто в детской попытке заставить хоть кого-то ему поверить. – Я был там и просто слушал. Он разговаривал со всеми, но никогда не просил позвать меня к телефону».

«Думаю, что большая часть этой злости в нем из-за того, что его воспитала мать – не было никакой фигуры отца», – недавно размышляла Кресин на телепрограмме «Tonight». «Я как-то спросила его, почему он так зол на меня, – рассказала Мэтерс-Бриггс “Mail On Sunday”. – Он ответил, что это потому, что у него не было папы. Я попыталась объяснить ему, что я ушла от его отца из-за насилия с его стороны», – частично раскрывает она одну из тайн. «When you see my Dad, tell him I slit his throat in this dream I had» («Когда увидишь моего папу, скажи ему, что во сне я перерезал ему глотку»), – объявил Эминем в «My Name Is» – сингле, который показал его миру как Эминема. Но его отец больше никогда не был всерьез упомянут в последующих записях. И в этом интервью «Source» эти болезненные воспоминания из него пришлось вытягивать. Все, что он хотел сказать и говорил, было «Пошел он на хуй!» Его отец был тем, кто обидел его легче и больнее всего, просто убрав себя из его жизни. Ценой этой отверженности, которую платят многие дети, стали беспомощность и компенсирующий ее гнев, чувство потери и недостаток уверенности в себе. Маршалл проявлял все эти черты, будучи обычным ребенком. Но самый большой отпечаток, оставленный его отцом, оказала зияющая пустота в душе. В интервью и своем искусстве в целом он запечатывал эту рану, игнорировал изо всех сил и переключался на что-то другое.

С его матерью была совсем другая история.

«Мы с матерью никогда не ладили, с самой колыбели», – рассказал он «NME» в 1999-м. Его мать была 17-летней девочкой, когда осталась одна с ним на руках. Виной тому подростковый азарт, которому она позволила управлять своей жизнью, не задумываясь о последствиях, выйдя замуж и родив ребенка. В итоге, все указывает на то, что она была не лучшим воспитателем. Они застряли друг с другом. Больше, чем что-либо другое, это объясняет, почему подавленная злость, которую он уготовил для отца, была не такой сильной, как горящая, постоянная ненависть, появившаяся у него к его матери, а также почему к тому времени, когда он стал Эминемом, детская любовь обернулась мстительной войной.

Эминем в стихах и прессе критиковал своих родителей, и все, что они говорили в интервью после того, как он стал знаменитым, частично является самооправданием. Но даже его отец признавал, что в то время, когда он был с Мэтерс-Бриггс, она хорошо заботилась о сыне: он всегда был чист, хорошо накормлен, хорошо одет. «Я доверчивая и любящая, – говорила о себе Мэтерс-Бриггс “Mail On Sunday”. – Когда Маршалл был ребенком, я никогда не поднимала на него руку и не повышала на него голос. Настоящая проблема не в том, что ему было трудно, а в том, что он обижен за слишком сильное огораживание его от внешнего мира. Я любила его настолько, что, если бы он сказал мне прыгнуть ради него под поезд, сделала бы это. Я была чрезмерно оберегающей матерью, которая давала ему все, что он захочет, и даже больше». Напряженное раздражение, которое она чувствовала, воспитывая этого неуверенного в себе ребенка в одиночестве, едва ли достигшая того возраста, когда ее саму можно было бы назвать взрослой, более реалистично описано в программе «Tonight». «Я сделала все, что могла – существовали лишь он и я, – вздохнула она. – Я пыталась дать Маршаллу все, что он хотел. Меня выгоняли из магазинов из-за того, что он вел себя как избалованный паршивец: лежал между стеллажей, раскинув руки и ноги».

Желания Маршалла только росли, что стало следствием действий его матери. В одном из самых трогательных интервью, цитируемых в печально известном судебном деле его матери о клевете с его стороны, он описывал сложности своего детства безо всяких бравад, присущих ему позднее.

«Была ли ваша жизнь дома хотя бы стабильной?» – спросил интервьюер.

«Не особо, – ответил он. – Я был ребенком только двенадцать лет. Когда я был маленьким, у моей матери никогда не было работы, поэтому мы постоянно оставались жить у кого-то из семьи, пока нас не выгоняли. Кто-то из родственников жил в Канзасе, кто-то в Детройте, поэтому мы просто ездили туда-сюда. Думаю, можно сказать, мы были нахлебниками. Каждый раз, когда приезжали в Детройт, мы оставались с моей бабушкой. Наконец, моя мать в итоге сошлась с каким-то чуваком и все такое, так что у нас появился дом в восточной части Детройта, когда мне было двенадцать». Немного позже он выразил, какие чувства у него это вызывало, с оттенком одинокой печали за самого себя. «Когда ты постоянно куда-то едешь, и все вокруг все время меняется, – говорил он, – это заставляет тебя сильно нервничать и все такое, особенно когда ты такой маленький. Конечно, к черту это, сейчас все уже пройдено…»

В другом интервью, в «Spin», он больше вдался в подробности, на этот раз с покорной попыткой понять свою мать. «Я родился в Канзасе, потом, когда мне было пять, мы переехали в крайне неблагополучный район Детройта. Меня часто избивали, и мы вернулись обратно, а потом снова в Детройт, когда мне было одиннадцать. Моя мать не могла позволить себе вырастить даже меня одного, но в итоге родила моего младшего брата, – его сводного брата, Натана, – поэтому, когда мы приехали в Мичиган, мы оставались там, когда была возможность, с моей бабушкой или какой-нибудь другой семьей, которая могла нас принять. Знаю, мать пыталась сделать все возможное, но мы так часто скитались – кажется, мы переезжали каждые два или три месяца. Я сменил шесть школ за один год. Мы были на пособии, и мать никогда не работала».

Ко времени интервью с «NME» он уже рассказывал эту историю достаточно часто, чтобы быть уверенным в том, кого следовало винить. «У моей матери никогда не было работы, – подчеркивал он, – поэтому… В Канзасе, когда я был ребенком, я оставался со своими тетушками, дядюшками, а когда мы им надоедали – не столько я, сколько моя мать, она ни с кем не может поладить, – они нас выгоняли. Так мы и оказались в Детройте».

Ответ его матери был опубликован в «Mail On Sunday»: «Конечно же, я стала чрезмерно опекающей, – говорила она. – Я была одинокой, он был моим единственным сыном. Годами позже он винил меня за то, что так часто менял школы. Но правда в том, что каждый раз, когда в школе у него начинались проблемы, он приходил домой и требовал переехать. И я потакала ему».

Такие личные, частично забытые разговоры между родственниками, теперь находящимися в ожесточенном конфликте, сейчас уже нельзя проверить на достоверность. Но, по крайней мере, причина, названная Мэтерс-Бриггс, их переездам сходится с воспоминаниями Маршалла о том, как они сбегали от детройтских хулиганов в Канзас. Данные о том, как она растила его, предоставленные суду во время заседания по делу о клевете – самого публичного расследования о материнских обязанностях в истории Америки, – включая его альбомы, только подтвердили, что Маршалл учился в пяти начальных школах в четырех разных городах, когда был ребенком. Хоть это и не настолько беспорядочное образование, каким он его помнил, оно все равно было очевидно глубоко нестабильным для мальчика, который и без того чувствовал себя брошенным одним из родителей. Как он говорил, все вокруг постоянно менялось. Должно быть, из-за этого ему было трудно довериться миру.

Вместо этого в первые годы этой кочевнической жизни он был вынужден замкнуться в себе и начал развивать сознание художника. Он погрузился в телевидение и комиксы. Последние были традиционным источником вдохновения бедных чернокожих рэперов, особенно в жанре супергероики с ее броскими примитивными фантазиями о беспомощных, недопонятых юнцах с невероятными скрытыми силами – его товарищ по группе D12 Кунива подметил, что «быть рэпером в старшей школе было все равно что быть одним из Людей Икс – мутантом со скрытыми способностями». Маршалл так много набрался из комиксов, что рисовать их стало его первой мечтой, касающейся искусства, смелой для человека, вышедшего из мира с такими ограниченными возможностями в самореализации. Позже он начал появляться в видео в супергеройских костюмах и присоединился к супергеройской (и рэперской) традиции иметь псевдонимы и «тайную личность». В пять лет он обрел такую – Эминем, составленное из своих инициалов и названия его любимых конфет M’n’M. Но щуплый Маршалл Мэтерс оставался самим собой.

Этому ранимому мальчику была свойственна скрытность, защищавшая его от мира, что подтверждает его мать. «Он был очень талантливым ребенком, – рассказывала она “Mail On Sunday”. – Очень артистичным, но очень скромным, слишком скромным. Он был одиночкой и никогда не хотел заводить дружбу с другими детьми». Эминем сам объясняет это в одном из печальных интервью, цитируемых в суде: «Было очень трудно заводить друзей, когда я рос, потому что мы мотались из одного дома в другой и часто переезжали. Только когда мне было двенадцать, мы наконец смогли где-то обосноваться. Уже в школе я был робким ребенком, и мне тяжело давались знакомства. К тому же, как только я начинал сближаться с друзьями, мне снова приходилось переезжать».

«Я был отстраненным ребенком, – добавил он позднее. – Понимаете, очень отстраненным. Те друзья, которые у меня были, хорошо меня знали, но их было немного».

«Drugs is what they used to say I was on / They say I never knew which way I was goin’ (Они говорили, что я сижу на наркотиках / Они говорили, что я не знал, куда иду), – рассказывает он в строках своего рэпа “Brain Damage” о том, как, должно быть, выглядел в глазах окружающих. – Wore spectacles with taped frames and a freckled nose / A corny-lookin’ white boy, scrawny… (Очки, замотанные скотчем, и нос в веснушках / Слащавый белый мальчик, тощий…)». То, что его боль со временем никуда не делась, подтверждает Брайан Грейзер, продюсер его фильма «Восьмая миля», встречавшийся с ним недавно. «Он был очень скромный, – удивлялся Грейзер. – Говорил о своих корнях так, что я почувствовал… его боль».

О том, каково было психическое состояние самой Мэтерс-Бриггс в эти первые годы жизни Маршалла, когда ей было около двадцати, можно лишь предполагать. Существование, зависящее от все более скудеющей благотворительности родственников и невозможности (или нежелания) работать, должно быть, было изматывающим и ощущалось безнадежным. Полные свободы дни своенравной «цыпочки-хиппи», в которые Маршалл был зачат, после его рождения остались позади. Ее собственное описание своих методов воспитания в интервью очевидно идеализировано, построено на самооправдании в самой непрозрачной манере. Но когда она упоминает ссоры с сыном – истерики на полу супермаркета, то, как он обвинял ее в отсутствии отца, просьбы уйти из школ, где он постоянно подвергался травле, проблемы с тем, чтобы завести друзей, – ее слова звучат так, словно эти воспоминания все еще яркие, отпечатавшиеся в ее памяти в подробностях. Они позволяют нам увидеть мать, которой было очень трудно понять своего ребенка, которая считала его воспитание слишком сложным, чтобы вынести это снова.

Единственным, что не изменилось в ее жизни с тех беспечных дней, в которые был зачат ее сын, была сексуальная жизнь. «У моей дочери было много бойфрендов, – рассказала Кресин “Sydney Sun-Herald”. – Дебби была не лучшей матерью». Не стоит критиковать такую молодую женщину за то, что она остается сексуально активной и ищет партнера. Но, как намекают воспоминания Маршалла, она едва ли огораживала его от потока мужчин, заменявших его отца.

«Худшим местом была квартира в большом доме в Детройте, где пять семей жили в разных комнатах, – сказал он “Bliss”. – Друзья парней моей мамы постоянно приходили туда все вместе и устраивали всякое. Это было ужасно».

Поддерживаемая за счет пособий, их жизнь была бедной, и эта бедность так же сильно выделяла из толпы скромного Маршалла, как и постоянный статус новенького в классе – то, чего обычно стыдятся дети.

«Люди всегда находили во мне что-то, что можно высмеять, – рассказал он “Bliss”. – Мои волосы, то, как я одеваюсь – все что угодно. Иногда мать отправляла меня в школу в голубых пижамах. Никогда их не забуду. Я подворачивал их летом и говорил, что это были шорты. После школы из-за этого меня били».

Во время первого периода жизни в детройтском Ист-Сайде, с пяти лет, он едва справлялся с тем, чтобы выжить в нескольких начальных школах из-за жестоких угроз, что стало еще одной причиной отчуждения от мира когда-то такого счастливого мальчика. Его преследовали и избивали банды, другие дети, местные алкаши и наркоманы. «На меня постоянно нападали, братан, – рассказывал он “Guardian”, – по пути в школу, по пути со школы. До меня постоянно доебывались. Я был тощий, тихий. Доебываемый».

«Маршалл был крохой, у которого не было шанса в драке», – подтвердила его мать «Mail On Sunday», когда его собственная репутация жестокого плохого парня была на пике.

Это страшное детство достигло бунтарского пика в событии, описанном в «Brain Damage», – в тот полдень, когда ему, десятилетнему, разбил голову о сугроб на игровой площадке начальной школы Дорт 12-летний Д’Анджело Бейли. Эта песня – темная фантазия на тему операций на мозге Франкенштейна, голых школьных медсестер и мести задирам с помощью метлы в стиле супергероев. Но наполняющие ее обида, неумолимый страх и события в ее основе – правдивы.

«Один пацан надирал мне задницу каждый день, – рассказал он “FHM”. – Я был в четвертом классе, а он был шестиклассником [восьмиклассником в тексте песни, типичная для него невнятная неточность]. Все его боялись. Но я никогда не был жополизом, так что он бил меня».

Маршалл упоминает Бейли в «Brain Damage» как толстого чернокожего ребенка, сына боксера. Он перечисляет, как задира ежедневно заталкивал его в шкафчик, занимал его место во время ланча, воровал апельсиновый сок и шоколадное молоко – жалкие, беспомощные страдания маленького мальчика. Потом однажды Бейли подошел сзади, когда он справлял нужду в школьный писсуар, и начал бить его головой об эмаль, пока его нос не оказался сломан, а сам он не начал истекать кровью. Тогда он схватил его за горло, игнорируя мольбы Маршалла, и просто посмотрел в его глаза со словами: «Ты сдохнешь, снежок». С этого момента песня уходит в чистейшую фантазию: школьный директор заходит, помогая избивать мальчика, весь куплет звучит как сон о смерти, ночной кошмар о том, что могло бы случиться пару минут спустя со схваченным школьником, покрытом синяками и порезами. В самом деле, в «Brain Damage» запечатлены две худшие драки с Бейли.

«Все в этой песне правда, – рассказал Маршалл “Rolling Stone”. – Он выбивал все дерьмо из меня. Я был весь в моче. Но это еще не самый пиздец».

По некоторым сведениям, нападение Бейли на свою жертву, произошедшее на игровой площадке Дорта, было четвертым. Предметом дискуссий остаются обстоятельства: учился ли Маршалл в этой школе или на него напали на перемене или на выходных, но сама суть того, что именно здесь случилось, не подвергается сомнениям. Он оскорбил друга Бейли, а в ответ, как он рассказал «Rolling Stone», школьный хулиган «прибежал ко мне через весь двор и так сильно ударил меня о сугроб, что я потерял сознание».

«Он был предметом наших издевок, – радостно подтверждает журналу уже взрослый Бейли, женатый и с детьми. – Нас было много, тех, кто его обижал. Знаете, то, что обычно делают задиры. Нам было весело. Иногда он отбивался – в зависимости от его настроения. Да, мы перевернули его прямо на голову на перемене. Когда мы увидели, что он не двигается, мы убежали. Мы соврали, что он поскользнулся на льду».

«Brain Damage» рассказывает, что было прямо после атаки: «…Made it home, later that same day / Started reading a comic and suddenly everything became grey / I couldn’t even see what I was tryin’ to read / I went deaf, and my left ear started to bleed» («…Добрался домой, позднее тем же днем / Начал читать комикс, и вдруг все стало серым / Я даже не видел, что пытаюсь прочесть / Я оглох, и из левого уха потекла кровь»).

Реакция его матери в песне – крик: «What, are you on drugs?» («Ты что, под кайфом?»), – когда она, недовольная тем, что он пачкает кровью ковер, затем бьет его по голове пультом от телевизора, пока его мозг не выпадет из черепа – другой фантастический мотив, в котором все же есть доля правды. Его попытка сесть и прочесть комикс по возвращению домой после такого жестокого нападения, попытка тихонько делать вид, что ничего не произошло, несомненно, отражает то, как подавленно он жил в свои десять лет. И клинически жуткие описания его симптомов говорят о том, что он чувствовал, когда эта жизнь почти прервалась. Зрение, потом слух беспощадно отключались, кровь капала из его уха. Как и любой ребенок, он, должно быть, чувствовал растерянность и беспомощную панику, бесконечный страх. Мать привезла его в больницу на сканирование мозга, и он впал в кому. Он пережил кровоизлияние в мозг и не мог полностью прийти в себя пять дней. «Я помню, как очнулся и сказал: “Я могу написать «слон»”», – рассказал он «Rolling Stone».

Но даже это не стало концом его испытаний. «Это был кошмар наяву, – вспоминает его мать в “Tonight”. – Доктора махнули на него рукой через пару месяцев и хотели оставить Маршалла в больнице. Они сказали, что не уверены, что могут еще как-то ему помочь, кроме того, чтобы держать его на лекарствах от судорог. Я решила: “Я забираю его домой. Я им займусь, и он восстановится”. И он восстановился. Это потребовало нескольких месяцев и много усердной работы». «Ему пришлось заново учиться говорить и есть, – добавила она в “Mail On Sunday”, – и одним из побочных эффектов от травмы головы, я думаю, были его поведенческие проблемы».

Никто никогда не отрицал того, что Мэтерс-Бриггс сделала хотя бы это для своего сына. И серьезность его травмы в таком раннем возрасте была настолько тяжелой, насколько она говорила. Ему повезло не только пережить кровоизлияние в мозг, но и остаться дееспособным. Настроение и название «Brain Damage» выражает его реакцию уже как взрослого на этот ключевой в его жизни инцидент. Все и так считали его каким-то психическим нездоровым, странным ребенком, который не вписывался в общество, грушей для битья. И песня, мрачно рассказывающая о его болезни, утверждает, что из больницы он выписался не вполне нормальным. «It’s probably brain damage… I got brain damage» («Должно быть, это повреждение мозга… У меня повреждение мозга»), – бормочет он, пока песня угасает. По правде, никто не может знать, как такая тяжелая травма его мозга и восстановление его функций в таком раннем возрасте повлияли на него. Может, это стало синаптическим триггером для этой абсолютно беспрецедентной стихотворной волны, которой он, уже взрослый, разорвет на части Бейли и других своих врагов. Но даже если так, трудно быть за это благодарным.

«Д’Анжело Бейли – никогда не забуду этого парня, – печально рассмеялся Маршалл в интервью для “Rolling Stone”. – Этот сукин сын чуть не убил меня…»

«Эй, а у тебя есть его номер?» – весело спросил у журнала тот, кто когда-то был этим бандитом.

Вскоре после этого случая Маршалл и его мать вернулись в относительно безопасный Канзас. Когда у них снова не осталось вариантов и они вновь оказались на территории Детройта, Маршаллу было, насколько можно понять по его собственным несколько несовпадающим сведениям, одиннадцать лет. Приближающиеся подростковые годы только усилят страхи и разочарования, терзающие его. Но, прожив первые пару лет в пригородном трейлере своей бабушки, он также впервые почувствовал что-то вроде стабильности. Начиная с седьмого класса в средней школе имени Линкольна в 1986-м, в двенадцать, у него даже хватило уверенности завести друзей.

«Я был в седьмом классе, когда у меня начали появляться друзья, – подтвердил он Говарду Стерну. – Я не особо открывался людям до восьмого-девятого классов. Я не хотел покидать эту школу, когда мы переехали в Детройт, в Ист-Сайд, так что на занятия шел две мили. Мой выбор сводился к тому, хотел ли я оставаться в школе имени Линкольна и сохранить дружбу, или начать все заново в новой школе».

Он выбирал долгие прогулки, показав важность этих зарождающихся социальных связей для него и степень независимости, решительную свободу от выбора своей матери, не проявлявшуюся ранее так явно. Но, взрослый, про школу имени Линкольна он тоже говорит без особо теплых воспоминаний. Он все еще был тощим, забавно выглядящим, даже не близким к «крутым» ребятам за маленькими круглыми столиками в школьной столовой. И юный музыкант не придавал этому значение, пока учился в школе, чаще всего все еще оставаясь замкнутым. Но именно здесь, как и в целом в подростковый период, его гнев за то, как с ним обращались, наконец, начал вскипать.

«Я был немного ботаном, братан, – рассказал он “The Source”. – Я пытался одеваться в стиле хип-хоп, а мои волосы были настоящим кошмаром. Кажется, в начале года в девятом классе у меня был чертов маллет или типа того, пока я не начал носить фейд. Все по бокам и сзади было выбрито, а волосы торчали вверх, типа флэттоп». Он был тихим, угрюмым, учился с неохотой – тот мальчик, который вырастет, чтобы по-новому скандировать «We don’t need no education» Pink Floyd в «Revelation» D12. «Я был вроде как умником, – поделился он. – Учителя грузили меня, потому что я никогда не ходил в школу. Потом, когда я объявлялся, они до меня доебывались. Они были такие: “О, мистер Мэтерс решил сегодня к нам присоединиться”». Это был обычный учительский сарказм, к тому же не то чтобы незаслуженный. Но однажды один преподаватель зашел слишком далеко – достаточно, чтобы отпечататься в памяти Маршалла, – усомнившись в нем с таким презрением, что это воспоминание стало подстегивающим раздражителем, от которого он смог избавиться, только доказав ему обратное.

«Был один учитель, – рассказывает он “The Source”, – который вызвал меня и сказал, что из меня ни черта не получится. Все в классе засмеялись. Я даже не помню, почему он это сказал. Но это осталось в моей памяти… Это сильно задело мои чувства, и я думал, что это было неправильно. Это сказал какой-то чувак, на которого мне было плевать, но меня это все равно ранило».

Он все еще вспоминал этот инцидент в тексте «Revelation», написанной, когда ему было двадцать восемь. Учитывая сокрушающее давление на его самоуверенность из-за отсутствующего отца, неустойчивую домашнюю жизнь, очевидную бедность и постоянные избиения на улицах, для борьбы с которыми он был слишком слаб, неудивительно, что такие слова легко могли его ранить. Но эти аспекты также слились в ярость, которая сделала из него артиста, в необходимость проявить себя и совершить ответный удар или исчезнуть. «Меня подпитывает возмездие», – сказал он в своем самом откровенном интервью, и это были годы, когда он накапливал в себе эту энергию.

Когда Маршаллу было около тринадцати, его мать уехала из Уоррена в детройтский Ист-Сайд, скорее всего следуя за своим молодым человеком. За этим последовали новые жестокие конфликты, поставившие под угрозу его жизнь. Живя среди чернокожих соседей и заводя друзей среди чернокожих ребят, все еще переходя 8-ю милю в уорренскую школу каждый день, он будто беспечно пересекал Берлинскую стену. Маршалл и его друзья старались игнорировать расовую блокаду в их городе. Но другие хладнокровно следовали ей. «Я не различаю цветов, для меня это не было проблемой, – рассказывала Мэтерс-Бриггс “Rolling Stone”. – Но более юное поколение в этом районе приносило нам неприятности. На Маршалла часто нападали».

«Чаще всего было относительно спокойно, – делится он со “Spin”, – но иногда меня избивали, потому что я гулял по району, и дети меня не знали. Однажды на меня напали, кажется, шестеро парней без какой-либо причины».

Был случай еще хуже, когда его юная, хрупкая жизнь, едва не оборвалась во второй раз. Тогда он, 16-летний (15-летний по одной из версий), возвращался из дома друга вечером через супермаркет Bel-Air, что находился на шоссе. «Все эти черные чуваки проезжали мимо на машине, показывая мне средний палец, – рассказал он “Rolling Stone”. – Я ответил тем же, они уехали, и я даже не стал об этом задумываться». Но они припарковались и пошли за ним. «Один подошел, ударил меня по лицу и сбил с ног, – продолжает Маршалл. – Потом он вытащил пистолет. Я отдал им свою обувь, братан. Думал, они этого хотят». Он бежал в слезах, как он сам признался журналу. «Мне было пятнадцать, я не знал, какого черта должен был делать». Но они продолжали преследовать его и, приставив к нему пистолет, сняли с него одежду. Только белый водитель грузовика остановился, выбрался из машины и распугал нападавших, наставив на них уже свое оружие. Водитель довез его до дома – это было недалеко. «Когда он пришел домой, из одежды на нем были только носки и нижнее белье, – вспомнила его мать. – Они сняли с него его спортивный костюм, отобрали его бумбокс. Они могли и его жизнь отнять». Когда на следующий день он шел по тому же пути, Маршалл нашел свои спортивные штаны там, где их и оставил. «Так я понял, что это было связано с расой», – сказал он. В том же году в него стрелял чернокожий член банды. Он не знал, предназначалась ли пуля для того, чтобы припугнуть его или убить.

Будучи представителем белого меньшинства, пострадавшим и дважды почти убитым чернокожими, Маршалл мог бы и сам склониться к расизму. Племенная натура городской враждебности везде так работает, больше всего в Америке, а еще больше – в детройтском тесном, оторванном от мира обществе. Но, что очень важно для его будущей карьеры, он принял противоположную точку зрения. Все-таки он также видел, как белые байкеры наставляют пушки на его чернокожего друга Пруфа, насмехаясь над ним за то, что тот посмел сунуться в Уоррен, когда Маршалл там жил. Они выстрелили в него прямо за дверью дома его матери, когда Маршалл бросил им вызов. В таком случае его юность, полная скитаний, наконец, принесла ему что-то хорошее. Он ходил между белой и черной Америкой так часто, что его шаги стерли границу. Он видел обе стороны своими глазами, изнутри и снаружи. Он знал слишком много, чтобы быть расистом. Вместо этого жизнь в Детройте сделала его нечеловечески чувствительным к расизму по отношению ко всем цветам кожи.

В доме его жизнь тоже становилась все более сложной. В 1986-м родился его сводный брат Натан. «Маршаллу было тринадцать, когда я забеременела, – вспоминает Мэтерс-Бриггс в “Mail On Sunday”. – Он был очень рад». Наконец, их воспоминания сходятся. Натан пробудил в Маршалле нужду выражать родительскую любовь, которой, как он чувствовал, сам он был лишен. «Думаю, я родитель от природы, – рассказал он “Spin” после того, как у него родилась дочь Хейли. – Мой младший брат родился, когда мне было одиннадцать [в тот момент он все еще врал по поводу своего возраста], так что, по сути, я его с пеленок растил». Мальчики остались верными друг другу.

Два года спустя в семье произошло более разрушающее пополнение, которое впоследствии нитью протянулось сквозь всю его жизнь и музыку, спровоцировавшее тексты песен, полные жестокости и ярости, едва ли не тюремное заключение, женитьбу и безнадежную любовь. «Я всегда любила детей, – вспоминает Мэтерс-Бриггс в “Mail On Sunday”, – и приютила четверых. Дом был всегда полон беспризорников и бездомных. Одной из этих несчастных душ была Ким Скотт, которая переехала к нам, когда ей было двенадцать. Маршаллу было около пятнадцати в тот момент, девочка соврала о своем возрасте, сказав, что его ровесница. Они сошлись, и вот. Воцарился хаос».

У Ким и ее сестры-близнеца были собственные истории о трудной жизни: их часто отправляли в сиротский дом за бродяжничество, они постоянно оттуда сбегали. По какой бы то ни было случайности, она не была в доме в тот день, когда встретила Маршалла. Он, как это часто бывало, проводил свое утро, прогуливая школу с другом – как только они узнавали, что мать его друга ушла на работу, они приходили к нему домой и погромче включали стерео, чтобы послушать рэп-новинки. Ким заходила к сестре его друга. «У меня был красный “Kangol”[5], – говорит Маршалл, все еще способный вспомнить каждую деталь этого момента, произошедшего 14 лет назад, в “The Source”. – Я прыгал на кофейном столике, подпевая песне LL – мне она очень нравилась. Я заметил ее краем глаза в дверном проеме и продолжал выпендриваться. Она смотрела, пока песня не закончилась, а потом сестра друга нас представила».

Они ругались и дрались как брат и сестра поначалу, но вскоре стали неразлучны, а спустя несколько лет влюбились друг в друга. Воспоминания Мэтерс-Бриггс о начале того, что остается единственными серьезными отношениями Маршалла, настолько всепоглощающими и изнурительными, что, кажется, в нем не осталось ничего для кого-то еще, и которые разжигали этот гнев, который он выражал в рэпе об удушении Ким, звучат правдиво.

«Он прошел через многое с Ким, – рассказывает она “Sydney Sun-Herald”. – Большая часть его гнева корнями оттуда. Я поняла, когда они слишком сдружились. Ким ревновала Маршалла к его друзьям, к любому, кто отвлекал его внимание от нее, включая меня. В доме был полный хаос».

«До этого Маршалл был обычным счастливым мальчиком, – добавила женщина в интервью для “Mail On Sunday”. – Она изменила его. Она заводила его, и у них были самые ужасные ссоры. Мне приходилось прекращать их ругань друг с другом. Эта девочка подпитывается ссорами. Но Маршалл никогда не был с ней жесток. Да, он может читать рэп о том, как изнасиловал и убил ее, но он никогда ее и пальцем не тронул. Когда у них была ссора, он вымещал гнев на своей машине, он приходил и с криком бил по ней. Никогда не видела транспорт с таким количеством вмятин».

«Ким меня предала, – печально призналась она “Tonight”, когда ее отношения с сыном дали трещину. – Произошло много такого, о чем Маршалл даже не догадывается».

Его дом теперь стал конвейером для конфликтов, обостряя комплексы и нужды, эмоциональным полем битвы. Привычка Мэтерс-Бриггс серийно принимать у себя детей, при этом живя на пособия, вдобавок к ее ранней беременности Маршаллом, показывает ее как женщину, которая пытается как можно быстрее почувствовать себя любимой и самодостаточной. Мужчины приходят и уходят из ее жизни, но ведь дети наверняка будут любить ее? Это громче любых слов говорит о ее слабостях и желаниях. С кучей детей дома и Ким, зависимой от конфликтов, которая теперь тоже жила с ними, нужда, должно быть, ощущалась особенно остро. Трудно сказать, кому в этом доме было труднее всего. Ким объединялась с Маршаллом против его матери в те моменты, когда сама не ссорилась с ним. Нездоровый контроль и манипуляции, казалось, наполняли отношения этих двух молодых женщин, гнев и неприязнь стали нормой, и это только добавило несчастий в жизнь мальчика-подростка и позднее – женоненавистничество в его музыке.

Мэтерс-Бриггс тем временем продолжала менять адреса, на этот раз, согласно словам Маршалла, прямо перед тем, как платить аренду. Он прятал еду с пособий, когда приходили друзья, все еще стыдясь своей бедности. И примерно в то время, когда появилась Ким, и, по его словам, ему исполнилось пятнадцать, финансовые трудности заставили его безработную мать отправить его работать. Мальчик все равно только что уже в третий раз не смог закончить девятый класс в школе имени Линкольна. Но он видел в прерванном школьном образовании еще один способ родительского насилия.

«Как только мне исполнилось пятнадцать, – рассказал он “Rolling Stone”, – моя мать сразу сказала: “Найди чертову работу и помоги мне со счетами или проваливай”. А потом она все равно меня к черту вышвырнула». Его мать отрицала это в интервью журналу: «Друг сказал мне: “Дебби, он говорит это все ради публичности”. У него всегда все было в достатке». Но он остался верен своей истории, добавляя гневные детали для «Rap Pages»: «Меня по итогу выгоняли каждый ебаный день, буквально ни за что. Иногда за то, что я поздно возвращался с прогулок с друзьями. Моя мать считала, я был слишком маленьким, чтобы бегать по улицам. Это были ее оправдания».

Его описания собственной повседневности были опустошающими. «Это была сложная штука, потому что моя мать принимала много наркотиков, из-за чего у нее постоянно были перепады настроения. Она могла лечь подремать три или четыре раза за день, а потом вскочить и начать носиться по дому, топая, – “В этом доме чертов бардак”, – и начать бросаться вещами, бить посуду и все такое, “Убирайся, ублюдок, убирайся и никогда…”, – бла-бла-бла. По итогу я уходил жить у друга на какое-то время».

Когда его мать судилась с ним из-за этих и других комментариев, он стал говорить конкретнее, признавшись, что под наркотиками имел в виду прописанные ей антидепрессанты: валиум и викодин. Она рассказала свою версию о том, как принимала их, «Mail On Sunday»: «Маршалл обвинил меня в зависимости от рецептурных таблеток, – объявила она. – Ну, тогда, в 1990-м, меня сбил пьяный водитель. Мне пришлось есть детское питание, потому что я не могла глотать, и в этот период времени я принимала лекарства. Я не наедалась таблетками и, что бы он там ни говорил, я растила Маршалла в доме, свободном от алкоголя, наркотиков и курения». Тем не менее, ее регулярный прием антидепрессантов не оспаривался в суде; что бы она ни делала со своим сыном, ее собственная жизнь, видимо, была несчастная и неопределенная. Что касается его выселений, его бабушка подтвердила, что он регулярно появлялся у ее двери в Уоррене ночью со вздохом: «Бабуль, она меня опять выгнала». Кресин добавила, что иногда ее дочь и к ней тоже проявляла насилие. «Она начинала злиться на меня и наказывала тем, что не давала ему видеться со мной и сыном, дядей Маршалла, Ронни. Они были лучшими друзьями и очень близкими, а она не давала им встречаться друг с другом».

В интервью для «Rap Pages» Маршалл добавил детали по поводу его ситуации: «Я как-то работал на заводе, подметал полы, в миле от дома. Хорошо справлялся. Моя мать забирала всю мою получку себе и давала мне около 40 баксов с каждой, а я зарабатывал больше 140. Моя мать оставляла себе сотню и оплачивала счет за телефон или за свет. Такие были условия. В итоге она меня вышвырнула, и я остался на это время дома у друга, в трех милях оттуда, и потерял эту работу».

В интервью для «NME» он раскрыл всю глубину своей обиды и боли от этих постоянных перемен в его жизни и сопровождавших их громких ссор. «Мне приходилось жить у друзей месяца по два подряд, – жаловался он. – Я мотался от дома к дому. Это было дерьмово. У меня было много друзей, у которых я мог оставаться, и их родители были всегда спокойнее, чем моя мать. Я записывал, как мать вышвыривала меня, и проигрывал это родителям своих друзей, просто чтобы показать им, насколько она была чокнутая. Я оставался дома у Пруфа, и его матери было неважно, чем мы занимаемся, лишь бы с нами все было хорошо. Родителям моих друзей я нравился! – внезапно заявил он, будто хотел, чтобы какие-нибудь свидетели подтвердили, что он не был никчемным. – Я им нравился! Я был человеком, который может понравиться людям, это просто мы с моей матерью не ладили». Он покачал головой, сказав будто самому себе: «Это была не моя вина. Это была не моя вина».

С таким же самоанализом он размышлял о своих подростковых годах. «Ты только потом понимаешь, насколько плохо было. Я оглядываюсь сейчас, братан, и я понимаю, что жил чокнутую жизнь. В том плане, что меня постоянно выгоняли, у меня не было денег, на меня все время нападали. Я провалил девятый класс трижды и потом отчислился из школы. Я был раздолбаем». Потом он задумывается, как раннее оправдывал себя, но теперь с неуверенностью и желанием справедливости, которые на самом деле никогда его не покидали, даже в его самые возмутительные моменты: «Но это не была целиком моя вина».

Посреди всего этого беспорядка, там, где многие подростки то и дело сбивались с пути, Маршалл имел дело с детройтской полицией лишь дважды. В первый раз – за то, что защищал свою мать – еще одно доказательство тому, что отношения между ними не всегда были такими отравляющими, но иногда наполнялись преданностью и любовью. В его ранние подростковые годы женщина из их района угрожала Мэтерс-Бриггс и тыкала пальцем ей в лицо. Маршалл прыгнул между ними и закричал: «Не смей обижать мою маму!» После муж этой женщины напал на него с бейсбольной битой, которую Маршалл отобрал у него в драке. В этот момент приехала полиция и забрала Маршалла. Но достаточно соседей стали свидетелями ссоры, чтобы доказать его невиновность.

Позднее произошли два других судьбоносных инцидента, связанных друг с другом, травмировавших его еще больше и подорвавших его любовь к матери окончательно. В 1991-м, когда ему было девятнадцать, его дядя Ронни – сын Кресин и брат Мэтерс-Бриггс – покончил с собой из-за неразделенной любви. Причина его смерти не пошла на пользу Маршаллу и его возрастающему враждебному отношению к женщинам, когда они и так конфликтовали в его доме. Но сам факт смерти Ронни был хуже всего.

«Их разница в возрасте составляла всего шесть недель, и они были больше как братья, – рассказала Мэтерс-Бриггс “Mail On Sunday”. – Они все делали вместе. Но когда им было около шестнадцати, Маршалл увлекся рэпом, а Ронни – Боном Джови. Они разошлись и не общались два года. Когда Ронни покончил с собой, Маршалл был в отчаянии».

«Я не знаю, можно ли назвать самоубийство смелым или максимально трусливым поступком, – задумался Маршалл, который позднее и сам предпринял попытку суицида, как и его жена, в интервью для “Rolling Stone”. – Я пока не разобрался во всем этом. Что касается моего дяди, я просто хотел бы с ним поговорить перед этим, чтобы понять, какого черта творится у него в голове». В то время он был просто разбит. «Я не говорил несколько дней, – рассказал он “Q”. – Я не мог даже присутствовать на похоронах». Имя его дяди стало одной из татуировок, посвященных самым важным людям в его жизни.

Тема самоубийства Ронни всплыла на поверхность снова во время очередного ожесточенного конфликта между его сестрой и племянником. «Луше бы ты умер, – кричала Мэтерс-Бриггс, – а Ронни все еще был с нами!» Случается, что матери желают такое сыновьям-подросткам во время срыва; она пожалела об этом в ту же секунду, и мы не знаем, что ее спровоцировало. Не стоит забывать и о ее собственном горе из-за потери брата. Но в Маршалле, эмоционально хрупком и без того обиженном, в этот момент что-то сломалось. «Стало тихо, – вспоминает он в “Source”. – Я видел лица моих друзей. Даже они смотрели на меня типа: “Черт, это жесть!”» Он сфокусировался на этой гневной фразе матери так же сильно, как на том учителе из школы имени Линкольна, отвергнувшем его надежды. Он не забыл и не простил. «Она сказала это, – вспомнил он, а затем, промолчав, продолжил. – И я буду для нее настолько мертв, насколько смогу».

Никто не сказал, когда именно это произошло. Но, учитывая круг его друзей и то, что ему и Ронни было по девятнадцать, скорее всего это случилось незадолго до двадцатилетия. Тогда он второй раз столкнулся с законом, и этот случай сильно отличался от первого. Его мать вызвала полицию, чтобы обвинить его в нападении и нанесении побоев. Когда-то тощий, Маршалл начал качаться с семнадцати лет, через год после того, как побывал настолько близко к жестокой расправе. На фотографиях с его матерью, где он уже взрослый, он возвышается над ней со своими мускулистыми руками. Мысль о том, что он ударил ее, неприятна. Но, возможно, как и то пожелание ему смерти, это просто отражение того, насколько гнетущей стала их жизнь друг с другом. Теперь оба были доведены до того, чтобы срываться друг на друга без ограничений. Их отношения двигались к тому, чтобы в будущем стать нескрываемой войной.

Ронни совершил ключевой поступок в жизни своего племянника, когда был еще жив. Мэтерс-Бриггс, может, помнит о различиях в их музыкальных вкусах. Но Маршалл знал, что его дядя оставил ему подарок, который позволил ему сохранить те остатки здравомыслия, без которых его жизнь бы попросту развалилась. В одиннадцать лет Ронни поставил ему его первую рэп-запись.

«Первой песней в стиле хип-хоп, которую я слышал, была та песня “Reckless” из саундтрека к фильму “Брейк-данс”», – рассказал Маршалл «Spin» в 1999-м. «Мой кузен включил мне ее на кассете, когда мне было лет девять. В пятом классе я учился в смешанной школе, где было много азиатов и черных детей, там все увлекались брейк-дансом. У них всегда были кассеты с новинками – The Fat Boys, альбом Radio рэпера L.L. Cool J. Я считал это самой невероятной вещью, которую когда-либо слышал».

Фактические неточности в этом высказывании связаны с той датой рождения, которую Маршалл приписывал себе, впервые появляясь на публике как Эминем. Конечно, ему могло быть девять в 1984-м – год выхода фильма «Брейк-данс», одного из первых, задействовавших музыку жанра хип-хоп, – если бы он родился в 1974. Но, как мы знаем, он родился на два года раньше. Должно быть, ему непросто было мысленно перестраивать время каждого важного события своей жизни, каждый раз отвечая на вопросы сотен ранних интервью, чтобы правда не раскрылась. Каждый раз, выходя в мир как Эминем, он должен был держать в голове мысль, что он на два года младше. То, что он называл дядю Ронни своим кузеном, тоже показывает, насколько непостоянной в его голове могла становиться его нестабильная раздробленная семья, благодаря таким изначальным, противоречащим друг другу пересказам.

В любом случае, Маршалл был не маленьким мальчиком, когда хип-хоп в первый раз настиг его, но почти подростком с дополнительной дозой возмущения и гнева. То, что музыка почти волшебным образом отвечала всем запросам этого неуверенного в себе подростка, показано в одном из самых честных автобиографических куплетов «Revelation» – рэпа D12, написанного в 2000-м:

«Full of crazy rage, an angry teenager / nothing could change me back / gangsta-rap had me acting like a maniac / I was boostin’, so influenced by rap, I used it / as an excuse to do shit / no one could tell me nothin’ / hip-hop overwhelmed me, to the point where it had me in a whole ‘nother realm / it was like isolatin’ myself was healthy / it felt like we was on welfare but wealthy / compelled me to excel in school and failed me, expelled me…» («Полный сумасшедшей ярости, злобный подросток / Ничего не могло вернуть прежнего меня / Вел себя как одержимый из-за гангста-рэпа / Я чувствовал поддержку, настолько поддавшись влиянию рэпа, я использовал его / Как оправдание своим глупым поступкам / Никто не мог мне ничего сказать / Хип-хоп накрыл меня с головой, я попал будто в другое измерение / Казалось, самоизоляция была тем, что надо / Казалось, мы жили на пособие, но в достатке / Это чувство заставляло меня выделяться, в то время как в школе я провалил экзамены, меня исключили »).

Тема того, что рэп изменил его, сделал из него более разгневанного, сильного, криминального человека, чем он когда-либо был, пронизывает куплет. Возможно, здесь он также дразнит доверчивых критиков, уверенных, что фанаты рэпа, словно тупые, делают все, о чем говорится в рэп-записях. Но идея того, что рэп стал «оправданием глупым поступкам», поступкам, позитивно влияющим на него самого, была не выдумкой. И строки «Хип-хоп накрыл меня с головой, я попал будто в другое измерение… Казалось, мы жили на пособие, но в достатке», исполненные с чувством жгучего восторга, говорят о том, что это духовная проповедь: эти гангста-рэперские грубые уличные сказки вытащили его из ямы нищенского несчастного существования в новый мир.

Он вспомнил это чувство снова, когда в «Newsweek» предположили, что его рэп может приносить вред. «Не думаю, что музыка может заставить тебя кого-то убить или изнасиловать, точно как и фильм не может заставить тебя сделать что-то, что ты считаешь неправильным, – сказал он, – но музыка может придать тебе сил. Она может заставить 15-летнего парнишку, которого задирают в школе и который чувствует себя никчемным, показать средний палец и сказать: “Иди на хуй, ты не знаешь, кто я такой”. Она может помочь им начать уважать свою индивидуальность – со мной так и было. Если люди и выносят что-то из музыки, то это должна быть мотивация, уверенность в том, что все возможно, если над этим работать и не отступать. У меня ничего не складывалось… школа, дом… пока я не нашел то, что люблю, и это – музыка, изменившая для меня все».

Конечно, рэп не охватил его так сильно в одно мгновенье. Его первое прослушивание «Reckless» от Айс-Ти с дядей Ронни, который продолжал быть его музыкальным наставником, окончательно уверило его в том, что эта музыка для него, его убедили в этом и бесстрашные, насмешливые, наполненные опытом уличной жизни тексты «Queens’» L.L. Cool J. Само это отношение к жизни, должно быть, стало тоскующей фантазией для тощего парнишки, часто становившегося жертвой хулиганов, которых он ненавидел, но не мог победить. «Когда L.L. выпустил “I’m Bad”, я захотел начать рифмовать, – вспоминает он. – Смотрясь в зеркало, я хотел быть как он». Музыкант даже начал носить темные очки, с головой погрузившись в свою супергеройскую личность. Так, следуя за жизнью своей мечты, он стал настолько примерным учеником, каким никогда не был за время учебы в школе. «Когда мой сын впервые увлекся рэпом, будучи подростком, – вспоминала его мать для “Mail On Sunday” со вздохом, – он мог разбудить меня в пять утра, чтобы спросить, с чем можно срифмовать какое-нибудь слово. Я купила ему словарь, и с этого момента все покатилось в пропасть». Обширность словарного запаса этого не закончившего школу парня, которую он демонстрирует на своих записях, показывает, насколько сильно для него был важен этот подарок. Жизнь с его матерью была частью причины. «Мы были пиздец какими нищими, – рассказал он “Kerrang”. – Моя мать делала настолько ебанутые вещи по отношению ко мне, что я просто дождаться не мог, чтобы съебать наконец с этого дома и просто… сделать хоть что-нибудь. Даже мать смеялась надо мной за увлечение рэпом. Она слышала меня с первого этажа: у меня были включены два радио – одно играло бит, а другое запись, где я читал рэп поверх него. Говорила: “Не знаю, зачем ты тратишь на это время – ты не умеешь читать рэп.” Спасибо, мам!»

«Казалось, самоизоляция была тем, что надо», – зачитывает он в «Revelation»; он читал, слушал и записывал день и ночь, абстрагируясь от бессмысленной, скучной подростковой жизни, которая могла бы у него быть. Будущий рэпер мог бы исчезнуть среди переулков города после очередной семейной стычки, стать жалким преступником в городе, где ничего не было для молодежи, но рэп показал ему другой путь.

Записи, которые он слушал в подростковые годы, заменили ему образование, которое он бросил в школе имени Линкольна. N.W.A. (Niggas With Attitude) из Лос-Анджелеса и 2 Live Crew из Майями были его любимыми исполнителями в конце 80-х. Вторые специализировались на непристойных, юношеских сексистских песнях про секс без меры и сожаления – что также подпитало женоненавистничество в Эминеме, – они стали наиболее известны попытками полиции и государства цензурировать их. Они достигли своего пика, когда в 1987-м женщину-консультанта в магазине арестовали за то, что она продала их запись, а в 1990-м решением федерального суда их сингл «As Nasty As We Wanna Be» был признан нелегально непристойным, что контрастировало с тем, как сами участники 2 Live Crew во время судебного заседания были признаны невиновными в непристойности.

Тем временем N.W.A. преподавали более умелый и сложный урок о том, что может сказать рэп и как легко он может привести в ужас представителей власти. Ведомые амбициозным продюсером Андре Янгом (он же Доктор Дре) и включающие в свой состав таких известных рэперов как О’Ши Джексон (Айс Кьюб) и Эрик Райт (Easy-E, который также спонсировал группу изначально с помощью денег, полученных за распространение наркотиков), N.W.A. довели бунтарство в рэпе до предела. В своем дебютном альбоме Straight Outta Compton (1988) они заменили более художественный, отвлеченный образ супер-сутенера – изначально гангста-рэпера с Западного побережья и вдохновителя Маршалла Айс-Ти, – на более зловещие, преувеличенные отсылки к жестокой жизни на улицах Лос-Анджелеса. Dr. Dre сделал их более яркими с помощью баунса – бита, характерного для пи-фанка семидесятых, и они колебались между своим первым хитом «Express Yourself», оде рэпу, вдохновляющему индивидуализм, Кьюба, и печально знаменитой бунтарской песней против лос-анджелесской полиции «Fuck The Police». Последняя заставила ФБР направить угрозу лейблу N.W.A. Ruthless Records, а полицейских по всей Америке ненавидеть их. Хотя их «гангста»-образ был скорее выдумкой, созданной для того, чтобы продавать записи тысячам комптонским участников Bloods и Crips[6] (которых Дре, в особенности, тщательно избегал в реальной жизни), американское правительство просто перепутало искусство и реальность и отреагировало соответствующе.

Эминем использовал то же самое ленивое мышление и страдал от этого. А еще он узнал, к своему скромному удивлению, что Дре, спустя десять лет после того, как он подростком превозносил его как какого-то супергероя, захотел стать его продюсером. Но, пожалуй, самым важным стало то, что N.W.A., работая на жаждущую белую аудиторию за их смелые фантазии о жизни чернокожих, добились того, что белые ребята из пригородов стали главной аудиторией гангста-рэпа, а перестрелки и женоненавистничество, пронизывающие песни, стали более преувеличенными, чтобы отражать ожидания тех, кто эту музыку не слушал.

Маршалл был прямым свидетелем этих изменений, прочувствовал их на собственной шкуре: белый парень, частично из пригорода, а частично – с улиц черного гетто, такого, которое N.W.A. восхваляли в своих песнях. Он слышал и вдохновляющую фантазию, и свою рутинную реальность, из которой не было выхода, одновременно. Но то, что отзывалось в нем больше всего, было довольно простым. Он чувствовал себя взаперти – дома, в районе, в теле, меняющемся из-за гормонов, – когда N.W.A. показали ему, как кричать от злости: к черту полицию, и все в этом роде. Позднее, анализируя свою аудиторию, он описал это чувство. «Мое отношение к миру привлекает много детей, особенно тех, что растут в пригороде, – рассказал он “NME”. – Когда кто-то присоединяется и выступает против системы, при этом ему по-настоящему похуй, они хотят быть этим человеком. Потому что я знаю, что когда я был младше, и когда мир впервые увидел Beasty Boys, они все выглядели так, будто им на все насрать, а когда появились N.W.A., им реально было на все насрать. Такое мировоззрение привлекает людей». Гимн Эминема «The Real Slim Shady» был рассчитан на то, чтобы вдохновить целую толпу слушателей. Но получилось у него это потому, что в 1988-м, в пятнадцать, он был таким же, «надевал темные очки и беззвучно подпевал у зеркала», как он вспоминает, «мечтая стать Доктором Дре или Айс Кьюбом».

Маршалл не переставал следить за творчеством Дре и Кьюба даже после их ухода из N.W.A., когда они начали сольные карьеры в начале девяностых. Альбом The Chronic (1992) Дре и его работа над Doggystyle (1993) Снуп Догги Догга, его первого протеже, превращал любимый Маршаллом гангста-рэп во что-то с еще более фантастическими сценариями о богатом сутенере, сексе и жестокости, со сложными деталями реальности жизни в гетто. Тем временем Кьюб, более талантливый как рэпер, сохранял близкие связи с тающей социальной ситуацией своей родины – улиц Комптона, одним из немногих мест, которые помогали Детройту сохранить лицо. Но на его шедевре, альбоме The Predator (1992), он тоже продемонстрировал, что великие рэперы на записях могут превратиться в выдуманных персонажей, помощников супергероев, с которыми они делают свои грязные делишки. В своей личной жизни Кьюб был законопослушным музыкантом. Но, становясь Хищником, он вымещал весь гнев, паранойю и жестокость чернокожих жителей центрального южного Лос-Анджелеса, вселяясь в тело Родни Кинга, когда размахивали полицейские дубинки, а потом появляясь, чтобы расстреливать копов-расистов. В один момент его герой буквально взрывался, загнанный в угол, оставляя в руинах целые районы, – это было лирическое термоядерное оружие и наследие, из которого появился Слим Шейди.

Еще один черный рэпер, интересовавший Маршалла, был в каком-то смысле наиболее близок ему. Тупак Шакур (он же 2Pac) был предшественником Эминема, топ-звездой на их лейбле Interscope. Неизвестные застрелили его в автомобильной перестрелке в Лос-Анджелесе в 1996-м, и это сделало его мучеником среди чернокожих американцев, возможно, самым почитаемым рэпером из всех. Названия его альбомов, как, например, Me Against The World («Я против мира», 1995) – в то время любимая хип-хоп пластинка Эминема, – намекали на смесь глубокой паранойи, эгоизма, желания смерти и боли, которые характеризовали большую часть работ Тупака. Но более близкими Маршаллу стали идеи социального радикализма, низкой самооценки и болезненных отношений с родителями, которые объединяли их с Тупаком.

Гангстерская атрибутика, которая сделала Тупака знаменитым – заявленные связи с Crip, перестрелки с копами, хвастовство тем, что однажды в него стреляли, кажущееся желание второго такого случая, но на этот раз смертельного, тюремный срок за изнасилование, – была настолько же сильным желанием для него, какой была бы и для Маршалла. Хотя он жил в условиях гетто, когда был ребенком, Тупак был хорошо образован и умен, профессиональный актер и не такой уж грозный; как и в случае взрослого Маршалла, мускулы, которыми он хвастался, были результатом тихой работы в качалке с подросткового возраста. Ему не хватало ироничного абстрагирующегося остроумия Эминема и инстинкта на по-настоящему уличные хиты (несмотря на то, что иногда ему помогал сам Дре). Но где двое этих людей по-настоящему были похожи – это в теме отношений с родителями. Тупак тоже никогда не знал своего отца; даже его мать не была точно уверена, как зовут этого мужчину, и его единственной моделью отца (и, возможно, реальным отцом) был Легс, который ненадолго появился в его жизни, когда он был подростком, но вскоре умер из-за остановки сердца от крэка. Это заставило Тупака чувствовать себя «немужественным», злым из-за неуверенности в себе, постоянно что-то доказывающим. «Seeing Daddy’s semen full of crazy demons…» («Вижу папочкино семя, полное сумасшедших демонов»), – зачитывает он, проклятый и обезумевший от безотцовщины, как и Эминем, перерезавший горло отца «в своем сне»; они оба чувствовали себя немужественными и могли бы стать тупыми мачо. Они оба были детьми безотцовщины, захватившей Америку.

Между тем мать Тупака, Афени, бывшая участницей «Черных Пантер»[7], растившая его одна, впоследствии стала зависимой от крэка. Женщина называла сына своим «черным принцем» и наполнила его революционным сознанием, которое отражалось в его записях. Но из-за бедности, которая заставила их всегда находиться в дороге, он, как и Маршалл, нашел в себе ощущение собственной хрупкости. «Я помню, как постоянно плакал, – сказал он. – Основным в моей жизни, когда я рос, было то, что я не вписывался в общество. Потому что я был сразу отовсюду». Звучит как что-то, что мог бы сказать Маршалл. Объединяющий их опыт распада семьи стал одним из самых крепких мостов к его чернокожим фанатам.

Разница между ними была острой и разоблачающей. Политизированный чернокожий мужчина, Тупак мог погрузиться сразу в расовые реалии Америки, такие, какими он их видел, прямолинейно и серьезно проповедуя изменение с первой же своей записи. Белый парень Маршалл, почти такой же радикальный частично из-за того, что слушал таких рэперов, как Тупак, поначалу скрывал свои взгляды на расу и государство, примеряя более карикатурный, сатирический образ. Как у белого рэпера, в его окружении не было тех людей, необходимость обратиться к которым он мог бы ощутить. Вакансии «Белого принца» не было, и новому королю рэпа пришлось начинать с должности придворного шута.

Стоит упомянуть и отношение Тупака к женщинам. Хотя его мать какое-то время работала, ее продолжительная зависимость от крэка, воспитание сына в постоянно меняющихся местах жительства, включая приюты для бездомных, не могут сравниться с плохим обращением к сыну Мэтерс-Бриггс. Но хотя иногда Тупак мог придерживаться бандитских женоненавистнических стандартов гангста-рэпа как в музыке, так и в жизни, его первый хит «Brenda’s Got A Baby» показал, что ненависть к женщинам не была обязательной для мужчины, любящего свою мать. «We all came from a woman, got a name from a woman…» («Мы все появились от женщины, получили имя от женщины»), – напоминал он, пока «gave a holler to my sisters on welfare» («кричал ради своих сестер, живущих на пособии»). Его более поздняя «Dear Mama» была схожей в плане сочувствия. Но Эминем, не менее гневный молодой человек, не мог даровать такое прощение. Расовая отверженность стала игровой площадкой для его ярости, он злобно критиковал женщин в своем рэпе. Маловероятная белая копия Тупака не беспокоилась о «сестрах». Только о себе.

Есть еще кое-что, что заставило Маршалла стать рэпером. Он мог нацепить на нос темные очки и, глядя в зеркало, представлять себя L.L. Cool J. Но лицо в отражении было слишком бледным, чтобы это хоть когда-то выглядело правдоподобным. Альбом Licensed to Ill (1986) группы Beastie Boys убедил его, что это не имеет значения.

«Когда я впервые их услышал, я не знал, что они белые, – рассказал музыкант “Newsweek”. – Я считал их самой сумасшедшей штукой, которую когда-либо слышал. Потом я посмотрел клип и увидел, что они белые: “Вау. Эй, я могу это сделать”».

«Я подумал, что это клево, – добавил он в интервью для “Spin”. – И тогда решил, что хочу заниматься рэпом».

Beastie Boys выросли в мире, более далеком от мира Маршалла, Тупака или Дре. Трое из них принадлежали к высшему среднему классу еврейских нью-йоркеров (поддерживающих связь между черной и еврейской американской музыкой. Евреи были прочным мостом к WASP, протянутым до Кэба Кэллоуэя, джазовое пение которого впервые услышали среди певчих гарлемской синагоги). Личности шумных несносных паршивцев, которые взяли себе The Beasty Boys, стали идеальными вдохновителями для Маршалла, когда он услышал их в четырнадцать лет. Совмещенные с зубодробительным плотным роком Рика Рубина, мастерство чтения рэпа The Beasty Boys и их по-юношески сексистские и жестокие темы на записях, клетки с девушками гоу-гоу на турах, судебные разбирательства по делах о незначительных актах агрессии – все это стало почти что шаблоном для Эминема. То, что это все было просто шуткой и предлогом для подростков выплеснуть гнев, «насрать на все», определенно было уроком, который он усвоил. Их самый большой хит «Fight For Your Right» между тем будто бы был написан для него, четырнадцатилетнего, со строчками: «living at home is such a drag» («жизнь дома такое бремя») и «Ma looks in and says “WHAT’S THAT NOISE?”» («мама заглядывает и спрашивает: “ЧТО ЗА ШУМ?”»), пока тебя не «get chucked out» («выперли из дома»). Эминем повторял эти песни бесполезного подросткового бунта и, не собираясь повторять наигранную глупость The Beastie Boys, улучшал их. Но важнее всего для него был сам факт существования настолько успешных белых рэперов.

Отыскав образец для подражания, к которому можно было бы стремиться, Маршалл столкнулся также и с тем, кто перечеркнул его мечты и в каком-то смысле стал его заклятым врагом. Ванилла Айс, чья «Ice Ice Baby» (1990) стала первым рэпом номер один в Соединенных Штатах, был практически пародией на расизм в американской музыкальной индустрии. Его записи были средними, в них почти не было смысла. Его белая кожа, четкие скулы и светлые волосы с квадратной стрижкой в стиле штурмовика – он не мог выглядеть еще более по-арийски. Его приняли как Элвиса из мира рэпа: коммерческий проповедник, впившийся в белую аудиторию, сегрегированную поп-нацию Америки 90-х, которая опасалась черной рэп-музыки. Соответственно, его первый альбом был продан 18-миллионным тиражом, что было еще более оскорбительно на фоне более низких продаж у хороших чернокожих рэперов. Дело не только в том, что в таких огромных количествах альбом покупали лишь из-за того, что музыкант белый, но и в том, что людям было абсолютно плевать на то, что он выглядел как нацист. Более того, именно этот стиль был важной определяющей таких продаж. Хотя Ванилла Айс исчез так же внезапно, как и появился (после того, как его предположительно свесил с балкона 15-го этажа печально известный босс лейбла Death Row и напарник Дре Шуг Найт из-за конфликта об упоминании чернокожего писателя его текстов), его призрак преследовал Эминема всю его раннюю карьеру. «Ванилла Твайс[8]», – шутили критики. Айс собственной персоной появлялся, чтобы поиздеваться над белой кожей своего соперника. Он, как и Эминем, в детстве был искренним фанатом хип-хопа. Но, подмятый под мейнстримную музыкальную машину, был вынужден притворяться гангстером, несмотря на то что был настолько же белым, как и Пэт Бун. Его успех был чистым продуктом расистской алчности, он создал идею о том, что белые рэперы – оскорбительная шутка. Наблюдая за этим в Детройте, Маршалл был в ужасе.

«Это разбило меня, – рассказал он “Newsweek” о том, как впервые услышал “Ice Baby”. – Сначала я почувствовал, что больше не хочу заниматься рэпом. Я был так зол, потому что из-за него это стало для меня трудным. Но когда 3rd Bass немного восстановили репутацию, я понял, что на самом деле все зависит только от самого человека. Ванилла Айс был подделкой. 3rd Bass – настоящими».

Евреи Нью-Йорка любили Beasties, 3rd Bass были последними существенными рэперами до Эминема. Их Cactus Album (1991) был более медиаграмотной, серьезной и ловкой работой, чем Licensed To Ill, поднимающей тему культуры хип-хопа с их собственной точки зрения, а не подражающей чернокожим, как это делали Beasties и Айс. «Product of the Environment» в частности говорил о расовом одиночестве и подводных камнях решения Маршалла заниматься рэпом, но также о том, почему оно может сработать. «His reward was almost a bullet in the chest» («Его наградой едва не стала пуля в груди»), – как говорилось в рэпе MC Serch о начале его карьеры. «…’Cos I’m a product of the environment / there it is, black and white» («Потому что я продукт своего окружения / вот оно – черное и белое»). Но как он говорил в раннем выступлении, это было почти видением того, что раса перестает иметь значение, а навыки читать рэп и настоящие знания улиц спасают его: «Never had static, ‘cos everybody knew me / …I’m protected and respected for my own self / ‘cos of talent, no shame or nothin’ else / In a time of tension racially fenced in / I came off, and all others blessed me» («Не знал помех, ведь все знали меня /…Я защищен и уважаем за то, кем я являюсь / За талант, ни стыда, ни чего-то еще / В трудные времена расово огражден / Я вышел, и все вокруг благословили меня»).

Подростком, Маршалл наверняка жаждал такого принятия. Между тем путь, который он начал с благоговейного прослушивания таких записей и с выбора связать свою жизнь с хип-хопом, неизбежно являлся расовым нарушением с его историей враждебности и риска. Эпохальное эссе Нормана Мейлера «Белый негр» (1957) стало первым наброском возможностей и опасностей, поджидающих белых, вовлеченных в черную культуру: однажды джазовая музыка (первый предок рэпа) вошла в белое общество, став «связью посредством искусства, ведь говорила: “Я чувствую это, и теперь ты тоже”». Хипстер в мейлеровском «Белом негре» променял подавленную жизнь среднего класса на более быстрые, рискованные, неспокойные последствия жизни на краю, которой приходилось жить бедным чернокожим американцам. Отмахнувшись от устойчивости, они ценили «голую правду о том, что каждый наблюдающий чувствует в каждый момент своего существования», пророческое обозначение рэпа как нецензурированного личностного искусства. Предположения, представленные в эссе, уже сбывались в подполье Америки, пока Мейлер писал его – в музыкальном смешении рок-н-ролла, которому способствовали бедные белые южане вроде Джерри Ли Льюиса и Элвиса Пресли, когда учились у черных музыкантов, окружавших их. Но каким-то образом, как все в Детройте 90-х могли подтвердить, расовые стены в Америке никогда не были по-настоящему разрушены. Поэтому рэпу пришлось пробивать их вновь.

Обложка альбома Айс-Ти Home Invasion (1993) отражала намерение музыки. На ней белый подросток из пригорода с книгами Айсберга Слима и Малкольма Икса, в наушниках, в которых играет музыка Айс-Ти и Кьюба, представляет полуодетую белую женщину, возможно, свою мать, грубо схваченную сзади неким мужчиной в черной маске, пока другой такой же мужчина хладнокровно убивает, возможно, его отца. Это было худшим кошмаром белых родителей, правда того, чем угрожали Элвис, Литтл Ричард и Луис Армстронг, причина, по которой, как знал Айс-Ти, гангста-рэп в Америке был приговорен. Как и джаз, это был еще один способ «связи посредством искусства» из гетто, идеи о жестоком гневе, мятеже и несправедливости. Оно тоже говорило в незащищенные белые уши своих соседей: «Я чувствую это, и теперь ты тоже».

Home Invasion напоминал картину происходящего в комнате Маршалла. Когда он стал знаменит как Эминем и история его зависимости от гангста-рэпа стала публичной, он выглядел как прямое доказательство, что эта обложка стала пророческой – проросло первое дьявольское зерно, посаженное среди белой молодежи. Но есть отличие и причина того, что Маршалл, заполучивший корону белого рэпа, был не просто мальчиком, заявившимся из пригорода. Он был также воспитан улицами гетто, «Белый негр» практически с рождения. Подвергавшийся избиениям и издевкам от чернокожих соседей, белый мальчик, пытающийся быть принятым в чернокожей среде, был и жертвой, и созданием расистских барьеров, возведенных белыми поколениями до него. Он не пересекал границ, чтобы стать рэпером, подобно тому, что сделал Дерри Ли Льюис, чтобы научиться играть рок. Это границы пересекали его. Он был новым видом белого американца, результатом эксперимента, который впервые описал Норман Мейлер. И чтобы выстрелить и преуспеть, обогнать рэп-записи, которые он любил, для начала ему пришлось столкнуться с расистским пренебрежением чернокожих – отношением к себе как к меньшинству.

Ему помог один из его самых близких друзей, будущий MC Proof из D12, Дешон Холтон. Они впервые встретились, когда обоим было по пятнадцать (или тринадцать в некоторых историях, когда Эминем все еще упрямо придерживался своего ненастоящего возраста, хотя первое больше соотносится с известными фактами). Пруф праздно сидел на кирпичной стене у своей старшей школы Осборн, по большей части состоявшей из чернокожих ребят, когда белый парень, что было необычно, подошел к нему и протянул флаер. «Это были флаеры на шоу талантов, которое он проводил, – рассказал Пруф “Spin”. – Он сказал, что он рэпер». Они сразу же обменялись рифмами. Когда оба срифмовали «first place» и «birthday» (что весьма неочевидно), сразу узнали друг в друге родственные души. Вскоре Пруф уже знакомил Маршалла с Коном Артисом, Деноном Портером, в будущем продюсером, который жил за углом. Воспоминания Кона об этом дне показывают, насколько уникальными были шаги Маршалл. «Засранец подошел к моей двери, и я сказал: “Хм, какого хера? Белый пацан у меня на пороге!”» – пробормотал он «Spin».

Но именно Пруф и Маршалл сохранили самые близкие отношения. Врубая на всю стерео, «как только мама уходила играть в бинго», оставаясь в доме матери Пруфа, пока в его доме накалялась обстановка, Маршалл продолжал учиться рэпу вместе со своим другом. «По сути, нас интересовало все, – рассказал Пруф icast.com. – Неважно, было ли это фигней, мы все понимали, потому что были сообразительными. Мы покупали каждую выпущенную кассету. Его коллекция была потрясающей. У меня был винил, у него – все кассеты».

Примерно в это время 15-летний Маршалл предпринял серьезные шаги к тому, чтобы самому стать рэпером. Когда он не надоедал матери со своей примитивной записывающей установкой, состоящей из двух радио, он, как сам рассказал «Spin», «брал карандаш и, типа, занимался делом»: «Знаете, у меня начало получаться все лучше и лучше. И тогда я такой: “Йо, я хочу этим заниматься”». Пруф предоставил ему первую возможность попробовать себя в этом в старшей школе Осборн. «Слушайте, я вот что вам скажу, – рассказал он icast.com. – Я учился по большей части в черной старшей школе, и я тайно проводил его туда в столовую. Ученики говорили: “Мы хотим баттл с тобой”. Но я отвечал: “Не, вы не можете баттлить со мной. Может, сначала попробуете с этим белым парнем?” И все такие: “Я его прикончу”, а потом приходил Эм и просто уничтожал всех в столовой – и это в преимущественно чернокожей школе, – у него на лице было написано: “Черт!” Это было как в “Белые люди не умеют прыгать”».

Впрочем, другие взаимодействия были более травматичны. «Когда ты маленький ребенок, ты не различаешь цветов, – объяснил Маршалл “Spin”, – и тот факт, что мои друзья были чернокожими, никогда не приходил мне на ум. Это никогда не было проблемой, пока я не стал подростком и не начал читать рэп. Тогда я стал замечать, что многие засранцы всегда поддерживали меня, но всегда находился кто-то, кто говорил бы: “Зачем вы вступаетесь за белого парня?” Я тусовался за углом, где дети рифмовали, и когда пытался к ним присоединиться, они начинали меня оскорблять. Тогда появилась проблема с цветом кожи, и когда я стал достаточно взрослым, чтобы ходить в клубы, она стала действительно серьезной. Я пока еще не был таким крутым, но я знал, что могу рифмовать, так что я ходил на открытые микрофоны и все такое, и несколько раз меня освистывали, чтобы я ушел со сцены». Один конкретный инцидент прочно засел в его голове. «Я помню, как когда-то ходил в заведение под названием Rhythm Kitchen, – сказал он. – Кажется, мне было шестнадцать или семнадцать. Первый раз, когда я взял микрофон, меня освистали еще до того, как я вообще успел что-то сказать. Когда я начал читать рэп, недовольство возрастало и возрастало, пока я просто не ушел со сцены».

Когда это случилось снова, в другом заведении, это испугало его. «Когда я первый раз встал за микрофон в The Shelter [популярное заведение среди хип-хоп артистов в Детройте], меня прогнали. Я успел только три слова сказать, а меня уже освистали, как только микрофон попал в мои руки. Я подумал типа: “Это пиздец”. И мне стало страшно: “Это случится снова? Какого хера произойдет? Я справлюсь или нет?”»

Многие бы бросили это дело после одной из таких ночей. Для подростка с и без того потрепанной самооценкой сам факт нахождения на сцене был испытанием. Глумление толпы, показывающей, что ему не рады в этих местах, где он больше всего хотел быть принятым, должно быть, разбило его. Та помешанность на хип-хопе, которую он выражал в «Revelation», чувство, что только эта музыка способна спасти его безнадежную жизнь, скорее всего, и помогли ему подняться. Но также правда, что доказала его дальнейшая карьера, что побои, оскорбления и разочарование его ранних дней не оставили его дрожащим и слабым. Вместо этого они закалили его, вскормили в нем агрессивное негодование и ярость, благодаря которым он не сломался. Давление, которое он испытал на этих первых открытых микрофонах, только усилило его желание преуспеть. И расистская природа этих насмешек, как и расистские нападки, которые он пережил, не сделали его таким же расистом. Вместо этого они заставили его ненавидеть весь расизм с силой чернокожего рэпера.

Он дал наиболее вдумчивое объяснение своему негодованию «Spin». «В самом начале, – вспоминает он, – большинство моих шоу были только для чернокожей толпы, и люди постоянно говорили: “Ты довольно крут для белого парня”, – и я принимал это за комплимент. Потом, когда я стал старше, я задумался: “Какого хера это значит?” Никто не просит, чтобы его родили, никто не может выбрать, какого он цвета. Мне пришлось много работать, чтобы люди хотя бы посмотрели на меня, а не на цвет моей кожи; многие засранцы просто сидели, сложа руки: “Ладно, и что это такое?” Я же понимал, почему люди меня оскорбляли. Но, знаете, за все, что случилось между черными и белыми в прошлом, я не могу быть в ответе, потому что меня там не было. Я не считаю, что цвет кожи, с которым я родился, делает меня плохим человеком».

Последнее предложение, робкое, сказанное будто бы в свою защиту, могло бы принадлежать одному из черных демонстрантов Мартина Лютера Кинга за 40 лет до этого. Эта странная расовая инверсия маршалловской Америки доказывается в необычной вещи, которую он сказал после. «Был период, – смело признался он, – когда я сомневался: “Черт, родись я черным, мне не пришлось бы проходить через все это дерьмо”. Я не невежда: знаю, что бывает, когда чернокожий пытается получить нормальную работу в обществе. Но музыка в целом должна быть всеобщей. Если я белый 16-летний подросток и стою перед зеркалом и напеваю каждый день, представляя себя Крейзи Боном, – кто может сказать, что если моя кожа определенного цвета, я не должен этого делать? А если у меня есть право покупать его музыку и делать его богатым, кто может сказать, что у меня нет прав самому читать рэп?»

Менее вдумчиво и честно он говорил в интервью для «NME»: «Люди считают, я говорю обидные вещи. Но знаете, что я нахожу обидным? Чуваков, которые постоянно зацикливаются на том, что я белый рэпер – белый то, белый это. Меня тошнит от этого дерьма. Это не какой-то огромный, блядь, секрет! Я просыпаюсь утром, смотрю в зеркало и вижу, что я белый, спасибо вам большое! Это не делает то, чем я занимаюсь, менее значимым. Моя жизнь была такой же тяжелой, как у всех в Америке. Я был в полностью белых школах, полностью черных, смешанных… – музыкант сделал паузу, чтобы высказать самую важную мысль. – Я видел это со всех сторон, и я всегда был беден. Я всегда был беден».

В очередном заведении Детройта ситуация наконец изменилась для Маршалла, и расистское пренебрежение сменилось уважением. Hip-Hop Shop на 7-й миле специализировался на продаже рэп-записей и находился в собственности предпринимателя, занимающегося одеждой в стиле хип-хоп, Мориса Мэлоуна. Позже Пруф станет делопроизводителем для модного отдела компании, пока D12 не начнет занимать все его время. Но один субботний день дал Маршаллу знать, что его мечты о том, чтобы стать успешным рэпером, еще могут сбыться. Пруф был тогда ответственен за первый открытый микрофон в Shop. Другой будущий участник D12, Хэд, тогда был диджеем. Он вспоминал, как Маршалл вступил в состязание – полномасштабный рэп-баттл – изнурительное крещение, в котором участники соревновались в злобных рифмах друг о друге, пока один из них не проваливался, где место жюри занимал рев толпы; адаптация в искусстве жесткой логики улиц. «Я видел, как Эм уделал этого ублюдка за пять-шесть строк, – рассказал Хэд “Spin”. – Это был баттл на открытом микрофоне, самый первый, который мы устроили. Три сотни людей, очереди за дверью. Это был безжалостный, ожесточенный баттл. И он победил».

Маршалл описал свою версию происходящего в msn.com: «Первый раз, когда меня зауважали, был, когда я взял микрофон в Hip-Hop Shop. Я сказал какую-то херню, и люди сначала замолчали, а потом прокатились одобрительные возгласы, аплодисменты. Все громче и громче. В это место я стал ходить каждую субботу. Они официально анонсировали баттлы каждые несколько месяцев, и я все время в них выигрывал». Эти изменения в судьбе он объяснил так: «Я думаю, во мне было что-то особенное. Я рос и просто становился лучше. В пятнадцать-шестнадцать я был чудаком. Но уже совершеннолетний, я начал понимать, как должен звучать через микрофон. Учиться баттлить, практиковать фристайл. За это меня знали в Детройте, в андеграунде, несколько лет».

Среди его детройтских сверстников был Кид Рок – белый, под влиянием рэпа, с порно на уме, длинноволосый рокер. Он первым заработал национальный успех и стал его единственным значимым кумиром. Маршалл охотился за его автограф-сессиями и умолял его о баттле. «Мне тогда было пятнадцать, он был на пару лет старше, – рассказал он “Spin”. – Он всегда обращал это в шутку и говорил: “Победи меня в продажах записей”. Он разбирался немного больше в записывающей индустрии, чем я. Наверное, я бы отвечал то же самое». Он прервался, а затем задумался: «Нет, я бы не отвечал то же самое. Тогда я горел баттлами».

Hip-Hop Shop стал теплицей, взращивающей и укрепляющей отношение детройтских рэперов к дому. Это было идеей Пруфа, чтобы он сам, Маршалл, DJ Хэд, Кон Артис, Кунива, Бизарр и Багз – все постояльцы Shop и друзья по интересам – объединили усилия в 1995-м и создали супер-рэп-группу местных неизвестностей. Пруф придумал ей имя, D12, «Грязная дюжина»: у каждого из шести читающих рэп было по два псевдонима. Это было незадолго до того, как Слим Шейди познакомился с Маршаллом/Эминемом, что закрепило концепт.

Скоро группа начала работать над рифмами. «Мы собирались сделать песню в стиле вестерна, где были бандитами, как Грязная дюжина, – вспоминает Маршалл для “Spin” и, прищурившись, нащупывает давние слова. – Я говорил: “I ride rails to cover wide trails / Slide nails to a killer inside jail, denied bail / Tell him I’m-a break him out tonight / And we gonna unite / So be ready for a gunfight” (“Еду по рельсам, заметая широкие следы / Подбрасываю гвозди убийце в тюрьме, ему отказали в залоге / Говорю я помогу ему сбежать сегодня / И мы объединимся / Так что будьте готовы к перестрелке”). Что-то вроде того».

Эта удивительная попытка рэпа в стиле передовой 19 века, написанная в сердце центра города, была сорвана, когда в видеопрокате оказалось, что «Грязная дюжина» была фильмом о войне. «Дикая банда» Пекинпы была бы ближе к их замыслу. Но их стиль, как минимум, не менялся с самого начала. «Он задумывался отвратительным», – объяснил Пруф. «Чтобы разозлить людей, заставить их поднять бровь, – добавил Маршалл, – создать “сырое, нелепое дерьмо для детишек с андеграунда, которые любят пошлость”». D12 регулярно выступали в Детройте еще до того, как кто-то слышал об Эминеме. Они все время поддерживали друг друга и оставались верными друг другу так, что ни провал, ни успех не испортил бы это.

Баттлы Маршалла в Hip-Hop Shop привлекли еще одного поклонника, бесценного для его будущей карьеры. «Я услышал, как он баттлит с 50 другими эм-си, – сказал Пол Розенберг. – Он разделался с ними всеми в одиночку». Розенберг был еще одним белым парнишкой, помешанным на рэпе, ровесником Маршалла. Но, приезжая глубоко из пригорода, он не мечтал выступать, просто хотел попасть в музыкальную индустрию. Пол учился на юридическом факультете и работал в юридической фирме в Нью-Йорке, но поддерживал связь с Маршаллом. Придет время, и он станет его адвокатом и менеджером, еще одной частью группы, которая помогла ему достичь вершины.

Еще двое мужчин помогли Маршаллу завершить рэп-образование. Оба оставались в тени практически каждый раз, когда его история рассказывалась, пока Дре и остальные обсуждались и восхвалялись. Этому есть веская причина. Если кто-то из его жизни и подходит на роль Свенгали[9] звукозаписывающего бизнеса, так это Джефф и Марк Басс. Они стали неудобным усложнением идеи того, что Эминем и Слим Шейди были целиком созданы гением Маршалла Мэтерса.

«Я стал сотрудничать с этой небольшой продюсерской компанией в Детройте, Web Entertainment [бизнес братьев Басс], – так Маршалл вспоминает это на elamentz.com. – Они были, эм… они были из тех парней… в общем, я читал рэп на местной радиостанции, когда мне было около пятнадцати, и каждую ночь в пятницу я читал рэп в прямом эфире на открытом микрофоне. Эти парни из Web Entertainment, наверное, услышали меня в машине, когда я рифмовал по радио. Однажды ночью они позвонили на радиостанцию, и мы говорили с ними и все такое: “почему бы тебе не прийти”, бла-бла-бла. Мы встретились, познакомились и с тех пор работали вместе, мне было около шестнадцати. Но у меня не было того, что нужно, до двадцати-двадцати одного».

Братья Басс были местными успешными людьми, продюсерами национальных звезд, включая Джорджа Клинтона, The Red Hot Chilli Peppers и девушку из Детройта – Мадонну. Но к 1987-му они искали возможность ворваться на рэп-сцену. Марк Басс вспомнил для «Detroit News», что случилось после того, как он услышал рэп Маршалла на радио, когда он ехал по Детройту: «Он участвовал в открытом микрофоне, и я позвонил на радиостанцию. Подумал, что диджеем была Лиза, и сказал: “Лиза, пусть этот парень мне позвонит”. Он набрал, и мы немного пообщались. Потом в 4 утра он пришел ко мне в студию. И с этого момента мы растили его три или четыре года. У него были невероятные навыки, лирические и ритмические. Он мог сосредоточиться, точно знал, что хочет делать. И с нашим опытом как продюсеров, а его – как хип-хоп-зависимого, мы создали проект. Вообще, мы растили его с тех пор, как ему было около пятнадцати».

Братья Басс сразу подписали контракт между ним и Web Entertainment. Как и The Rolling Stones были для их первого менеджера Эдрю Луга Олдема, как и Элвис Пресли для своего босса лейбла/отцовской фигуры Сэма Филлипса, так и Маршалл был просто белым сырым материалом, который искали братья. В том же году Маршалл ушел из школы, и тогда же его мать угрожала навсегда отказаться от него, если он не найдет работу. Итак, раз его одержимость рэпом и давление дома стоили ему его школьного образования, и он стал работать на нескольких безнадежных работах, контракт, который он подписал с Web, стал веточкой надежды, за которую он мог держаться. Он не был никем. Он пунктиром подписал, что станет артистом. Пока подросток Маршалл боролся за жизнь днем, братья «растили» Эминема ночью.

«Он был удивительным в этом возрасте, – вздохнул Марк в интервью для “Sydney Sun-Herald”. – Совмещал много трипл-танг[10] с лучшими рифмовками, которые я когда-либо слышал. Он оставался в студии каждый день на протяжении пяти лет. Мы усердно работали, чтобы он достиг того, что есть сейчас. Мы растили его и учили технике. Мы не хотели выбрасывать Эма как какого-нибудь никчемного рэпера».

Комментарий Марка в прессе о том, что Маршалл был в студии «каждый день», возможно, был преувеличен. Никто не помнит его подростковые годы такими – все эти вечеринки, на которых нужно побывать, работа, на которой нужно зарабатывать. К тому же, сам Маршалл не считает, что они «растили» его. Но серьезность их совместного проекта была ясна в этом контракте, как и терпеливая забота, с которой он был выпущен. И Марк Басс рассказал правду еще об одном: Маршалл Мэтерс не был готов стать Эминемом в подростковые годы. Злобный гоблин Слим Шейди, все-таки еще не посетил его ни разу. Ему еще нужно было пожить перед тем, как яд и месть, которые сделали его особенным, по-настоящему пропитают его изнутри. Ему нужно было пройти через свои ранние двадцатые, в которые его и без того изнурительная жизнь рухнула на дно.

Маршалл и Ким все еще жили в доме его матери. Хотя любовь Мэтерс-Бриггс к ее сыну была уничтожена жестокими словами и поступками, когда ему было двадцать, а с Ким у них была взаимная ненависть, Маршалл все еще зависел от женщины. «Вплоть до его 26-летия я заботилась о его финансах – у него не было своего банковского счета – и о страховке его машины, – рассказала она “Mail On Sunday”. – Когда он начал работать поваром, кто учил его готовить? Я. Когда он разругался с друзьями, кто решил это? Я». Невозможность их троих выжить по отдельности, продолжающееся недовольство и условное поддержание такой жизни, вероятно, выжимали из них все соки.

Тем временем та работа – повар закусок в Gilbert’s Lodge. То, что он смог сохранять ее годами, как вспоминала его коллега и любовница Дженнифер Йезбак, идти к друзьям или в клубы читать рэп сразу после смены, показывает эту тихую серьезную целеустремленность, которая не вяжется с его поздней «да мне похуй» репутацией. Он не боялся работы, когда понимал, что она нужна. Никакие легкие пути рэп-звезд из гетто, никакая наркоторговля или перестрелки не могли сбить его с пути. Вместо этого он готовил мясные рулеты и гамбургеры, скрытый от глаз в семейном ресторане, немногословный, кажется, приятный и заурядный, как и в школе, он планировал свой побег. «Он был хорошим работником, – рассказал его менеджер Пит Карагяурис “Rolling Stone”. – Но он за работой зачитывал заказы рэпом, и иногда мне приходилось просить его быть потише. Музыка всегда была для него самой важной вещью». Йезбак считает, он наслаждался проведенным здесь временем. «Ну, он постоянно возвращался. Его увольняли, он увольнялся, но всегда приходил обратно. И все это за – Боже – пять лет? Думаю, хоть немного ему тут нравилось. Люди здесь довольно хорошие, владелец заведения работает с ними. Думаю, поэтому мы все здесь. Поэтому мне кажется, что ему тут нравилось. Да и когда родилась Хейли, Ким особо не работала. Поэтому ему приходилось делать это за двоих».

Беременность Ким в 1996-м девочкой, которую они впоследствии назовут Хейли Джейд Мэтерс, была, пожалуй, одним из важнейших моментов в жизни Маршалла. На его плечи свалился еще больший груз ответственности: он должен был зарабатывать деньги, чего-то добиться в жизни. Это дало ему шанс проявить отцовские инстинкты, которые он уже показывал в отношениях со своим сводным братом Натаном; он хотел стать лучше, чем его исчезнувший отец и ненавидимая мать. Это также распалило его и без того конфликтные отношения с Ким, пока их любовь, как и в случае с его матерью, не превратилась во взаимную ненависть.

Некоторые люди из ее окружения уже чувствовали это. «Когда она забеременела, она вернулась домой к своей матери и не давала Маршаллу увидеться ни с ней, ни с малышом, – рассказала Бетти Кресин “Sydney Sun-Herald”. – Наконец, ее отчим встретил его с пистолетом и сказал: “Если ты еще раз к ней подойдешь, я тебя застрелю”. Два года спустя они поженились. Ким сделала это только ради денег. Я пыталась его предупредить».

«Меня о Ким лучше не спрашивать, – вспоминает Йезбак девушку, с которой она иногда боролась за внимание Маршалла. – Мы с ней не ладим. Она просто была такой мстительной по отношению к нему. Она забеременела в юном возрасте, едва работала, зависела от него, но при этом не хотела быть с ним, потом передумала, и все снова повторилось. Она звонила ему сюда, и постоянно начиналась какая-то драма. Он не мог трезво соображать, потому что она всегда издевалась над ним. В стиле: “Ты не увидишь свою дочь”. Позже она захотела денег, из-за чего жила с ним какое-то время. Ох… Да. Она просто чудо. Она достаточно сделала в прошлом, чтобы он говорил о ней так, как на записях, поверьте мне. Она ненормальная».

Когда их отношения испортились окончательно, после того как они с Ким, едва поженившись, были близки к горькому разводу, Маршалл тоже находил мало приятного во времени, что они проводили вместе. «Detroit Free Press» спросили его, поддерживала ли его Ким, когда он пытался стать рэпером, и он ответил: «Хотите, чтобы я ответил честно? Когда как. Когда мы были моложе, она поддерживала меня во всем, что я делал. Чем старше мы становились, тем сильнее проявлялась реальность. Она была из таких людей, знаете, приземленных что ли: “Алло! Ты живешь фантазиями. Такие вещи не происходят с людьми вроде нас”. А я всегда был оптимистом: “Йо, я заставлю это произойти”. И я продолжал ради этого жопу рвать. Если честно, не думаю, что меня много кто поддерживал. Никто ни в моей семье, ни в ее. Только парочка друзей. И я сам».

К Ким с его записей он относился с еще меньшим сочувствием, увековечив ее в «Bonny & Clyde» и «Kim» в 1997-м, сделав лирической грушей для битья, беспомощной жертвой выдуманных криков, перерезанного горла и удушения, чей все еще теплый труп в итоге был оттащен к озеру и сброшен в воду. «Bonnie & Clyde» была написана, когда она все еще не пускала его к Хейли, и он испытывал желание убить ее – показатель того, насколько ребенок обострил их чувства. Он даже добавил Хейли на запись, чтобы показать, кого он в самом деле любил тогда.

Песни Маршалла сделали Ким печально известной. Но она почти ничего не сказала, чтобы противостоять им. Мало что можно добавить про нее и ее значение для музыканта, кроме того, что люди отзываются о ней с неприязнью. Изучите одну из немногих опубликованных их совместных фотографий и увидите ее – немного полненькую в лице блондинку ростом с Маршалла, с аляповатой блестящей помадой и наигранной улыбкой, не достигающей ее глаз. Глаза Маршалла же, напротив, смотрят увлеченно и внимательно и, окружаемый журналистами, он держит ее за руку ненавязчиво, но крепко. Это напоминает знаменитое фото Джонна Леннона, защищающего Йоко Оно от лающей своры папарацци в 1969-м. Очевидно, что-то в Ким вдохновляло на гораздо большее, чем ненависть, за этот десяток лет, что они спорили и кричали друг на друга. Другие, на кого она нападала вербально или против кого она настроила Маршалла, возможно, чувствовали, что она ему не подходит. Но Маршалл продолжал возвращаться. Кто-то, кто «подходил», был не в его вкусе. В его отношениях с миром, полных обиды и ярости, возможно, ему нужен был кто-то, с кем можно было бы бороться, и за кого можно было бы бороться. Перед тем, как он посадил рядом с собой Хейли для «Bonnie & Clyde», он и неконтролируемая беженка из детского дома Ким были неразлучными бандитами. Даже после написания этой песни, исполнитель и другие согласились, что она была любовью его жизни.

«Вот, что мне нравится в Эме, – рассказал Пруф, который знал их с самого начала, “Rolling Stone”. – Однажды мы пришли к нему, а Ким выбросила всю его одежду на газон во дворе – причем это были лишь две пары штанов и какая-то спортивная обувь. Так что мы остались дома у моей бабушки, и Эм сказал: “Я от нее уйду и никогда не вернусь”. На следующий день – он снова с ней. Их любовь была настолько искренней, что просто нелепо. В итоге он женился на ней. Но там все время был конфликт».

«Мы с Ким прошли через наши драмы и все такое, – признался Маршалл “Q”. – Но я бы соврал, если бы сказал, что не люблю ее или что я с ней из-за моей дочери. Я с ней, потому что я хочу быть с ней».

Его первые, но не забытые записи не стесняясь показали эту любовь так, как Слим Шейди бы спрятал. Его дебютный альбом Infinite был выпущен в 1996-м во время беременности Ким. Он был во многом спродюсирован братьями Басс и выпущен их собственным Web Entertainment, после того как возможная сделка с филиалом крупного лейбла, Jive Records, сорвалась. Подгруппа D12 – The 5 Elements – Пруф и Кон Артис, которые были сопродюсерами, плюс Тайм и Ай-Кью – поделили между собой чтение рэпа на пластинке, которая продалась тиражом в менее чем 1000 экземпляров и никогда не покинула задний двор своих создателей в Детройте.

Позднее в интервью Infinite традиционно пропускали, будто он на самом деле и не был альбомом вовсе, а Эминем появился целых три года спустя с The Slim Shady LP. «Infinite был моей попыткой понять, каким я хотел видеть свой стиль в рэпе, – рассказал он “Rolling Stone”, – как я хотел звучать через микрофон и преподносить себя. Это была стадия роста. Я считаю, Infinite был скорее демо, которое было выпущено».

«Этот первый альбом сильно отличался от того, что он делает сейчас, – рассказал “Newsweek” его будущий менеджер Пол Розенберг, которому Маршалл напомнил о своем существовании, отправив копию в его юридическую фирму в Нью-Йорке. – Он только начинал и пытался попасть в ротацию, так что он сделал запись, которая, как он думал, подошла бы к тому, что происходило в рэпе в то время. Песни были немного жизнерадостнее».

«Это было прямо перед тем, как родилась моя дочь, – добавил Маршалл “Rolling Stone”, – так что все, о чем я говорил, было ради того, чтобы у нее было будущее. Это было очень в стиле хип-хоп, как у Naz или AZ – этот стиль рифмовки был популярен в то время. Я всегда был всезнайкой-комедиантом, и поэтому этот альбом не был особенным».

Братья Басс постарались, чтобы эта редкая, недостаточно хорошая работа их протеже никогда не переиздавалась. Сейчас она существует только в бутлегах, заказанных и записанных через интернет, или в виде стихов, переписанных фанатами. Но, учитывая участие большинства тех же продюсеров и рэперов, как и в его последующих, прославленных работах, это определенно дебютный альбом Эминема, а не «демо». И он выражает его тогдашнюю жизнь, с правдой без цензуры, которая сделала его знаменитым, но без рычащего налета циничности Слима. Это запись от любящего, неуверенного, амбициозного Маршалла Мэтерса, которого помнят все его друзья, семья, учителя и коллеги, несмотря на его публичный имидж.

Большую часть Infinite занимают хвастливые и боевые рифмы – стандартная тема для хип-хопа и сильная сторона Маршалла в детройтской схеме. Заглавный трек, единственный достойный включения в его книгу стихов, «Angry Blonde», на самом деле берет начало на открытом микрофоне в Hip-Hop Shop. «Это было в 96-м, – вспоминает Маршалл, представляя трек, – эра рифмы ради рифмы. Кстати, в какой-то момент люди сказали, что я звучу как Nas, потому что я использовал все эти большие слова. Это тема вроде покажи-свои-навыки».

Невинное плавание в словарном запасе без особой цели в «Infinite», как поток мыслей из словаря, который Маршалл заглотил в подростковом возрасте, был типичен для него тогда. «My thesis will smash a stereo into pieces (Мой тезис разобьет стерео на куски), – читал он. – My a cappella releases plastic masterpieces through telekinesis / And eases you mentally, gently, sentimentally, instrumentally / With entity, dementedly meant to be Infinite (Моя а капелла выпускает пластиковые шедевры через телекинез / И облегчает тебя ментально, аккуратно, сентиментально, инструментально / С сущностью, как безумною, что должна стать Безграничной)».

«D313» (телефонный код Детройта), «Tonight» и «Open Mic» продолжили позволять Маршаллу раскрывать себя через диссы на рэп-соперников, иногда за счет сверхъестественной образности, которая витала в воздухе, когда он обсуждал хип-хоп, его священное спасение: «Invisible like magicians with mystical mic traditions / … So feel the force of my spiritual images» («Невидимый, как волшебник с мистическими традициями исполнения /… Так почувствуй мощь моих духовных образов»). Но «Infinite» заключала в себе более скромные, нервные мысли: «I never packed a tool or acted cool, it wasn’t practical / … This is for my family… / Plus the man who never had a Plan B / Be all you can be, ‘cos once you make an instant hit / I’m tense to be tempted when I see the sins my friends commit» («Я никогда не носил ствол, не притворялся крутым – это было непрактично /… Это ради моей семьи… / И человек, у которого никогда не было плана «Б» / Будь тем, кем можешь быть, потому что однажды ты создашь мгновенный хит / Меня напрягает искушение, когда я вижу грехи, что совершают мои друзья»). После важность этого альбома затерялась в мечтах и глубоких страхах Маршалла.

«Never 2 Far», например, колебалась где-то на границе между отчаянием и верой, казалось, написанная из настоящего диалога, произошедшего между Маршаллом и его друзьями. В его начале он встречает одного из них на углу улицы Детройта, и они шарятся в поисках оплаты за проезд на автобусе, решая, стоит ли обмануть водителя, пока Маршалл не срывается. «You know what, look, I’m sick of taking this damn bus everywhere, man («Знаешь что, слушай, меня достало ездить повсюду в этом чертовом автобусе, чувак»), – кричит он. – I got a baby on the way, I don’t even got a car / … I still stay with my moms, 21 and still with my moms / Look, hey, we gotta make some hit records or something / You know what I’m saying? ‘Cos I’m tired of being broke («У меня скоро родится ребенок, а у меня даже нет машины /… Я все еще живу с мамой, 21 год и все еще с мамой / Послушай, эй, нам надо записать хит или вроде того / Понимаешь, о чем я? Потому что я устал быть нищим»)». Он уже тогда врал о своем возрасте (ему было двадцать три).

Он разложил перед глазами ужас молодого бедного человека, у которого вся жизнь впереди, и никакой гарантии на то, что она станет лучше, придет ли он к чему-то или будет ли вообще способен выбраться из-под крыла своей матери (без критики). Но припев с оттенком эйфории, общественного мышления «Everybody Is A Star» (1970) Слая Стоуна, показал, что Маршалл держится на плаву благодаря своей вере в хип-хоп версию американской мечты: «No matter wherever you are, you’re never too far / From revenue, huh, ‘cos you can be a king / You can rule the world, you can do anything / It’s on you, baby, ‘cos you can be a star / …A million dollars ain’t even that far away, man» («Где бы ты ни был, ты никогда не находишься слишком далеко / От дохода, ха, потому что ты можешь стать королем / Ты можешь править миром, ты можешь все / Все в твоих руках, детка, ведь ты можешь стать звездой /…Миллион долларов не так уж и далек, чувак»).

Требуется особая сила поддерживать такое мировоззрение, переворачивая котлетки для гамбургеров в детройтской столовой и возвращаясь домой к своей матери и беременной жене, которых ты не можешь обеспечить. За пределами Америки это может выглядеть как бред. Но песня доказала, что Маршалл не собирался просто мечтать и ничего не делать со своей жизнью, когда он знал, что упорная работа над рэпом может спасти ее: «Yo, I’m not about to chance it and dismiss handling business / I’m cancelling Christmas to gamble and risk this» («Йо, я не собираюсь оставлять это на волю случая и игнорировать ведение бизнеса / Я отменяю Рождество, чтобы рискнуть»). И он не чувствовал себя одиноким. Что впоследствии окажется правдой, когда рэпер станет знаменитым и слишком подозрительным по отношению к мотивам остальных, чтобы заводить новых друзей; он уже решил, что D12 – его товарищи, которые помогают ему на этом пути. Снова музыкант обращался к духовным мотивам: «The few that I trust, them’s the people that I still got / … we move through into time, my crew’s true and divine…» («Я доверяю немногим, и это люди, которые все еще со мной /…мы путешествуем сквозь время, моя команда честная и священная»).

«It’s OK», второй трек на Infinite, был более специфичный и душевный. Он описывал усилие, которое необходимо было приложить, чтобы произнести его название («Все в порядке») в Детройте. Ай-Кью вложил в него онемевший припев о бессоннице и отчужденности, тогда как Маршалл предложил другую версию своей страны грез: «One day I plan to be a family man happily married / I wanna grow to be so old that I have to be carried / … And have at least a half a million for my baby girl / It may be early to be planning this stuff / ‘Cos I’m struggling hard to be the man, and it’s tough… / I’m on a quest to seize all, my own label to call / Way before my baby is able to crawl» («Однажды я хочу стать семейным человеком в счастливом браке / Я хочу дожить до такой глубокой старости, чтобы меня приходилось переносить /… И иметь хотя бы полмиллиона для моей малышки / Наверное, еще рано планировать все это / Потому что я изо всех сил пытаюсь быть мужчиной, это сложно… / Я на пути к тому, чтобы завладеть всем, иметь собственный лейбл / Еще до того, как моя малышка научится ползать»). Успех, которого в итоге он добился, избавил бы его от необходимости бороться за жизнь или оставил бы его удовлетворенным. И Хейли уже научилась ходить к тому времени, как он получил свой первый миллион и основал Shady Records. Но, помимо этого, он в точности следовал своему изначальному плану.

«It’s OK» очевидно раскрыла его персонажа как тихого, забавного студента и повара, а обезумевший, бьющий машину сын и бойфренд были скрыты. Но она также открыла то, как этот напряженный, невыносимый этап его жизни и ответственность, которую он чувствовал за окружающих его людей, действовали на его сознание: «Praying for sleep / Dreaming with a watering mouth / Wishing for a better life for my daughter and spouse» («Молюсь, чтобы заснуть / Вижу сны и слюни текут / Мечтаю о лучшей жизни для моей дочери и супруги»). В первый и в последний раз на записи, без отчужденного сарказма Слима, он расширил свой взгляд за границы собственной бедности, чтобы представить все гетто, из которого он пытался сбежать. Он видел «своего младшего брата» (либо Натана, либо самого себя, юного и запуганного), пытающегося учиться в школе, а потом бегом возвращающегося домой сквозь улицы, кишащие крэком и детьми, стреляющими друг в друга за одежду. У мальчика астма, Маршалл чувствует, как его легкие отключаются и кровеносные сосуды лопаются, как если бы они тонули в развалившемся городе – чувство, которое появляется при визите в Детройт, как мы уже убедились сами.

Наконец, он перешел к еще одному религиозному озарению, уровню его сознания, которое он держал в секрете с тех пор, не считая его хип-хоп вознесения в «Revelation». Он видит мир как падший («It’s been Hell on this Earth since I fell on this Earth» («На Земле творился ад с тех пор, как я на нее упал»)) и презирает алчных наркоторговцев вокруг себя: «the root of all evil» («корень всего зла»). Так что Маршалл находит другой путь: «in the midst of this insanity, I found my Christianity / Through God, and there’s a wish he granted me / He showed me how to cope with the streets / And hope for the best, instead of mope and depressed» («в эпицентре безумия я нашел для себя христианство / Через Бога я исполнил свое желание / Он показал мне, как приспособиться к улицам / И как надеяться на лучшее вместо хандры и депрессии»).

Его последующее презрение к телевизионным проповедникам в The Marshall Mathers LP в этом свете становится менее клишированным и более серьезным. Одного хип-хопа было недостаточно, чтобы поддерживать в нем жизнь со всеми ее трудностями. Он так же молился Богу, как любой хороший мальчик со среднего Запада, и получил ответ. Его безразличие к типичной для звезд-рэперов привычке хвалиться своими материальными ценностями, когда он заработал свои миллионы, также можно объяснить этой забытой песней. В ней, борющийся с «корнем всего зла», он звучит больше как Иисус, рассеивающий Храм ростовщиков, чем как Пафф Дэдди, обмазанный «сказочным гетто» с золотом и купленными женщинами.

Возможно, не в его интересах подчеркивать свою моральную чистоту этих дней, когда мир любит Слима Шейди с его небрежным безумием. Но христианство, которое он «нашел» в свои ранние двадцать было не временной вещью. «Он не ненавистник, он встает на колени каждую ночь и молится вместе со своей дочерью», – рассказала его мать «Sydney Sun-Herald». И он с радостью сообщил репортерам, что это правда. Как и полу-пригородное происхождение, его молитвы – еще одна его сторона, которой пренебрегают, чтобы сохранить его публичный злой облик.

Один из самых постыдных зарытых секретов в Infinity, между тем, может быть «Searchin’» – одна из трех песен, позднее усложнявших громкое женоненавистничество Слима. Она бесстыдно слащавая, преданно укладывающая его любовь у ног Ким, будто подростковая в своем неумелом, пылком обожании. Маршалл не может спать, говорить, его колени дрожат при мысли о ней, не может думать ни о чем другом, когда он не с ней. Это не штуки вроде «займемся сексом» Ар Келли и не «одна из дам». Маршалл потерялся в любви к Ким, игнорируя условность хип-хопа о жесткости ради строк, которые ученик старшей школы мог с щенячьими глазами подсунуть своей девушке на уроке: «The way your lips sparkle and glare at the sun / You got your hair in a bun, no matter what you’re wearing you stun» («Мне нравится, как твои губы искрятся и блестят на солнце / Твои волосы убраны в пучок, неважно, во что ты одета, ты сногсшибательна»). Его более серьезные надежды и недовольство отношениями в то время переданы в конце: «I see you grasping to trust, but my intentions are good / ‘Cos I just need to see how much I’m eager to be / Your man legally wed» («Я вижу, как ты хватаешься за доверие, но мои намерения чисты / Потому что я просто хочу понять, насколько я готов стать / Твоим мужчиной, законным супругом»). Семена убийственной мстительности «Kim» уже посажены здесь, в этой ранней, взволнованно раскрытой, в какой-то момент сорванной нужды.

В «Jealousy Woes II», очевидно, тоже о Ким, эти семена всходят. Женский голос громко спорит (один из диалогов, от которого он позднее откажется), он рисует образ девушки, подделывающей поцелуи, ссорящейся с ним из-за денег, обыскивающей его из-за женских номеров, заставляющей его унижаться с помощью гробового молчания, смеющейся над ним, когда ему больно и он плачет. Но стрелка поворачивается в знакомое направление: «So I’m a wait for your evacuation / ‘Cos every accusation makes me wanna smack your face in» («Так что я жду твоей эвакуации / Потому что каждое обвинение пробуждает во мне желание ударить тебя по лицу»). В итоге он узнает, что она встречалась с другим мужчиной – обвинение, которое после разорвет их отношения. Но боль, которую она могла заставить чувствовать этого в сущности мягкого парня, когда они были младше, когда все, чего он хотел, это быть рэпером и жениться на ней, пронизывает эту песню. Может, он и хотел бы «ударить тебя по лицу» в стиле настоящего Слима Шейди, но, как и всегда в реальной жизни, он этого не делал. Как последняя «женская» песня в Infinite, «Maxine» – о распутной женщине, возможно, болеющей СПИДом, зависимой от крэка. Текст более обдуманный и менее отвратительный, чем позднее в «“I refrain from getting angry” (“Я сдерживаю злость”)», – благородно говорит Кон Артис Максин; на The Eminem Show, схожим по тематике, лишенным чувства юмора «Drips», Эминем ищет «ho», что созвучно с «whore» – «шлюха» с английского, чтобы придушить ее. Все еще любящий Ким, пока не озлобленный на нее, 23-летний Маршалл не был женоненавистником.

Только один трек действительно намекал на его будущий образ. «Backstabber»[11] еще за год до этого был его дебютным синглом, выпущенным с выручки от возврата налога на прибыль. Простая, зловещая, дешевая история в стиле комиксов о погоне за изворотливым суперзлодеем, ее звучание снова немного неуклюжее в сравнении с последующими работами. Но Предатель нес в себе больше, чем мимолетную схожесть со Слимом. Побег из психиатрической лечебницы, как в видео The Real Slim Shady: «he’ll stab you with a sword, don’t be fooled by his charm… / He has a mean stare, but usually cracks jokes» («он пронзит тебя мечом, не будь обманут его очарованием… / Его взгляд суров, но обычно он травит анекдоты»). Рассказчик в этот раз полицейский, но его методы ареста стали первым проблеском жестокого, безумного юмора: «He’s shed his skin, then he promised to come clean / I took his butcher knife and jabbed him under his spleen / Cut him at the seam then dragged the fella home / Beating him over the head with a telephone» («Он переобулся, потом обещал во всем признаться / Я взял его разделочный нож и воткнул ему под селезенку / Порезал на кусочки, затем потащил приятеля домой / Разбивая его голову телефоном»). В «Open Mic» Маршалл тоже гнался за врагами «in a Jason mask» («в маске Джейсона»[12]). Infinite, может, и был юношеским произведением, но у него уже был потенциал.

Между тем, абсолютный провал записи стал одним из тех «пинков», которые нужны были для того, чтобы этот потенциал всплыл на поверхность; и такие удары в следующий кошмарный год, были сильными и быстрыми. «Infinite, знаете, из-за него [братья Басс] потеряли деньги, – рассказал Маршалл elamentz.com. – Они пытались выпустить местную кассету в Детройте, немного продалось, но этого не хватило даже на то, чтобы она окупилась. И тогда я был уже почти готов сказать типа: “К чету это все”. А потом мы все же поняли, что на кону слишком много. Я принимал участие в слишком многих шоу и получал слишком большой отклик».

«Когда это стало провалом, – вспоминает Пол Розенберг для “Newsweek”, – он решил перестать пытаться соответствовать обществу и просто делать ту музыку, которую он любил. Тогда-то он и начал экспериментировать с персонажем Слим Шейди».

«После этой записи каждый стих, который я писал, становился злее и злее, – подтверждает Маршалл “Rolling Stone”. – По большей части из-за отклика, который я получил. Ублюдки говорили: “Ты белый мальчик, какого черта ты читаешь рэп? Почему бы тебе не пойти в рок-н-ролл?” И это дерьмо начало меня раздражать».

Были еще более значимые причины, которые помогли превратить робкого рэпера из Infinite в печально известного Мистера Хайда, Слима. Хейли родилась в Рождество 1996-го, после того как надежды, вложенные в Infinite, уже были разбиты. Отчаянное желание Маршалла сделать все лучше, чем в его собственном раздробленном детстве, казалось, было обречено тоже разбиться, потопляемое жизнью в Детройте. «Было пыткой понимать, что у меня есть маленькая девочка, и я не могу позволить себе растить ее, – рассказал он “Rolling Stone”. – “Черт, я не могу позволить себе купить своей дочке подгузники”. У меня не было буквально ни черта. И когда мне исполнилось двадцать три [скорее всего, он имеет в виду двадцать пять, конец 1997-го], это стало для меня моментом пробуждения: хватит, мне надо хоть что-нибудь сделать. И тогда я начал участвовать в каждом баттле в Детройте. Каждом соревновании. Для меня это был вопрос жизни и смерти».

Между тем Ким «пришлось заняться стриптизом, чтобы заработать денег», – рассказал он «Newsweek». Он также чувствовал, что должен получить деньги любой ценой. «У меня не было ничего. Я подумывал о том, чтобы ограбить кого-нибудь или продавать наркотики, чтобы выбраться из этой ситуации», – вспоминает он для «Q». Моральный компас, который вел его в Infinite, сбивался.

Места, в которых паре приходилось жить, теперь, когда от них зависела чья-то жизнь, еще сильнее омрачали его настроение. «Я работал 50–60-часовые недели за 6,50 долларов в час [в Gilbert’s Lodge] только ради того, чтобы заплатить аренду, – рассказал он “NME”. – И мне все еще не хватало. В западном Детройте можно жить в полноценных дешевых домах за что-то около 200 долларов в месяц, но, когда родилась моя дочь, мне не хватало на это. Так что мы переезжали каждые шесть недель или типа того». Схожесть с тем, как его безденежная мать кочевала, когда он был мальчишкой, за что он ее так ненавидел, должно быть, отвращала его. Теперь «все вокруг менялось» и для его дочки тоже, цикл нищеты поймал его в ловушку. И когда они наконец смогли обосноваться в одном доме, он находился в зоне, полной крэка, вдоль 7-й мили. Шальная пуля впилась в стену рядом с головой Ким одним вечером, когда она мыла посуду.

Дальше последовало больше криминальных событий. «Районы, в которых мы жили, были чертовски отвратительными, – рассказала Ким “Rolling Stone”. – Я прошла через четыре медикамента высокого риска и имела дело с пятью группами реагирования на кризисные ситуации за два года». Виноваты в этом были издевки одного наркомана. После того, как в первый раз вломился в дом, он вернулся несколькими ночами позднее, чтобы сделать сэндвич и пометить свою территорию. «Он оставил арахисовое масло, джем и все такое на виду и ничего не украл, – плевался Маршалл в интервью для “Rolling Stone”. – Ну разве он не чертов ублюдок? Но потом он вернулся снова и забрал все, кроме диванов и кроватей. Подушки, одежду, столовые приборы – все. Мы были в полной жопе».

Нагноившееся расовое напряжение, повредившее его попытки построить рэп-карьеру, последовало за ним до дома. «Маленькие дети проходили мимо по улице и говорили: “Посмотри на этого белого малыша!”, – вспоминал он в “Spin”. – Все было “белый то, белый это”. Мы сидели на нашем крыльце, и, если прислушаться, можно было бы услышать: “Бу-бу-бу, белый”. Потом я поймал этого парня, который вламывался в мой дом уже в пятый раз, и сказал: “Йо, к черту это! Оно того не стоит, я сваливаю отсюда!” В тот день я хотел бросить рэп и купить дом в чертовом пригороде. Я спорил со своей девушкой: “Ты разве не понимаешь, они не хотят нас здесь видеть?” Я сильно изменился. Я правда перестал писать на пять или шесть месяцев и уже был готов все бросить. Но я просто не мог этого сделать. Я продолжал ходить по клубам и получать издевки. Но я возвращался домой и пробивал кулаком стену. Если вы послушаете Слима Шейди, то услышите все это недовольство, выходящее наружу».

Тогда он был наиболее уязвим к ощущению себя меньшинством и был как никогда близок к тому, чтобы признать, что его цвет кожи действительно имел значение. Он мог сорваться под постоянными издевательствами и «вернуться туда, откуда пришел», как многие чернокожие первопроходцы в этом городе до него; принять белую пригородную жизнь, в которой он частично рос и мог хотя бы скрыться там. Неудивительно, что он перестал заниматься рэпом в этот кризисный период. Если бы он покинул черную Америку, как бы он писал ее музыку?

Но в конце концов он взял себя в руки. Он и его молодая семья на время переехали обратно к его матери, с обычными для них руганью и криками. Позже он жил с друзьями, оставив Ким и Хейли – возможно, это показывало, кто больше раздражал. И из этого смятения летом 1997-го был рожден Слим Шейди, чтобы спасти их всех. Его происхождения было, как полагается, нездоровым.

«Я сидел на толчке, когда задумался о Слиме Шейди, – радостно рассказал Маршалл “FHM”. – И эта идея появилась в моей голове. Это потому, что в Грязной Дюжине нужно было иметь два псевдонима. Я Эминем, но в Грязной Дюжине я – Слим Шейди. Сидя на унитазе, я думал об этом, а потом слез с толчка, даже забыл подтереть задницу, и пошел всем рассказывать». «Бум! Имя пришло ко мне в голову, и я сразу же начал думать обо всех этих словах, с которыми оно рифмуется, – немного альтернативная история происхождения в “Rolling Stone”. – Итак, – более гигиенично, – я подтер свою задницу и, эм, позвонил всем своим знакомым». «Я подумал над именем и потом написал: “Slim Shady / Brain-dead like Jim Brady” (“Слим Шейди / Мозг мертв, как у Джима Брейди”), – вспоминает он в “Angry Blonde”, – и тогда я решил использовать это имя».

Эминем как его псевдоним был просто той вещью, которая нужна была каждому рэперу, но никогда не меняла того, кем он был, на записи или вне ее. С новым именем все было иначе. Появившийся в тот момент, когда все эти назревающие проблемы в его жизни достигли точки кипения, Слим Шейди – собранный, возможно, от Шейди-лэйн, дороги неподалеку от Gilbert’s Lodge – запустил в его голове какие-то шестеренки. «Чем больше я начал писать, тем сильнее ускользал в характер Слима Шейди, тем больше он начинал становиться мной, – написал он в “Angry Blonde”. – Мои настоящие чувства вырывались наружу, и мне просто нужен был способ выплеснуть их. Мне нужен был какой-то образ. Мне нужно было оправдание тому, чтобы выпустить весь этот гнев, этот черный юмор, боль и счастье». Это было похоже на то, как если бы он придумал имя своему подсознанию; на волну несдерживаемых эмоций, которая накрывала все, к лучшему или к худшему; на экстази (которое вскоре он начал жадно глотать). То, как он рассказывал это, прошло через него самого. В период отчаяния, во время такого простого процесса, как сидение на толчке, Слим Шейди появился, чтобы подарить ему свободу.

На его плечи опустились руки поддержки, когда этот новый Маршалл показал себя. Как рассказывает Марк Басс “Sydney Sun-Herald”, братья Басс вылепили Слима – продукт не личного видения, а старого доброго шоубиза Свенгали. «Его стихи были намного спокойнее, когда он начинал, – признался Марк. – Его персонажи всегда были вызывающими, но от его собственной жизни не было ничего. Теперь же практически все, о чем он пишет, – происходящее в его жизни. Мы придумали идею шок-рэпа. В жизни Маршалла происходили несколько сумасшедшие вещи, нам отказывали лейблы, которые не хотели белого рэпера, и часть этой злости начала выходить из него. Мы сказали: “Ты должен выпустить эти чувства наружу и оседлать их”. Его ранние работы были приняты в рамках рэпа как жанра критиками, его стихи и подача не вызывали нареканий, но рынок не воспринимал ничего, пока не получил немного сквернословия, немного ненормативной лексики. Теперь они были готовы взять все от этого парня».

Разговаривая с «Mail On Sunday», Мэтерс-Бриггс, казалось, подтверждала эту историю. «Никто не должен воспринимать то, что он говорит, всерьез, – объяснила она. – Он не имеет это в виду. Он делает деньги на негативных ситуациях, потому что он не может делать их каким-либо иным путем. Когда Маршалл впервые начал писать непристойные стихи, я спросила его, почему он это делает. Он ответил, что чем более мерзким он был, тем сильнее люди его любили. Он не заработал денег на хороших вещах. Если бы он писал песни о том, как сильно он любит свою маму и младшего брата, его бы высмеяли».

Как только он стал знаменит как Эминем, Маршалл никогда не был против того, чтобы сделать все что нужно для продажи записей, и совет братьев Басс, все еще его эффективных казначеев, должно быть, имел для него вес. Но, как указал даже сам Марк, эмоции, которые сгустились в новом образе Маршалла, были искренними; Слим был его собственным произведением. «Все это дерьмо – невозможность обеспечить мою дочь, моя жизненная ситуация и так далее – просто начало накапливаться настолько, что он сам по себе появился», – вспоминает он в «Angry Blonde».

Контраст между Слимом и его предыдущим персонажем отражается в шокированной реакции даже его сквернословящих товарищей из D12, когда он исполнил для них первую песню Слима. Это были два безумных фристайл-куплета, которые он даже не потрудился озаглавить: «Stole your mother’s Acura / wrecked it and sold it back to her» («Угнал Акуру твоей матери / разбил ее и продал ей обратно») – было одной рифмой, которую он запомнил. Когда песня кончилась, Бизарр произнес нараспев: «Вы стали очевидцами белого мальчика, сидящего на наркотиках». Пруф был более потрясен, предупредив: «Тебе надо перестать говорить об этой наркотической дряни». Но пагубное влияние Слима проникло глубже, чем просто в стиль рэпа Маршалла. Его жизнь изменилась в угоду его образу. Как он описал это в «Angry Blonde», упадок в его ежедневном существовании и подъем Слима шли нога в ногу. «[Эта первая песня] выглядела так, будто была не к месту в сравнении с тем, о чем я обычно читал рэп, – написал он. – Скоро я поймал себя на том, что делаю непривычные вещи, вроде увлечения наркотиками и выпивкой. Это был поооолный пиздец. Меня задолбало все. У нас с Ким была Хейли, мои продюсеры с FBT [официальное название компании братьев Басс] были близки к тому, чтобы махнуть на меня рукой, мы не платили аренду моей маме, и вообще происходила целая куча разного ужасного дерьма».

Но сейчас, наконец, у него было оружие, чтобы отомстить. За лето 1997-го, пока обстоятельства становились все хуже, он написал три песни, которые впоследствии стали не только главными произведениями на The Slim Shady EP следующего года, но и ключевыми треками на The Slim Shady LP – альбоме, который представил его миру. Его «первая реальная песня», «Just Don’t Give A Fuck», была той самой, что вобрала в себя эссенцию его бесстрашной, обладающей черным юмором новой личности. Она была написана, когда он все еще жил у своей матери с Ким и Хейли. На записи вступление, которое читает его друг из D12 Фроггер, показывает нервную неуверенность, которую, казалось, чувствовали все вокруг Маршалла по поводу его трансформации. «A get your hands in the air, and get to clappin’ ‘em and like, back and forth because aah, this is … what you thought is wasn’t» («Поднимите руки вверх и начинайте хлопать, снова и снова, потому что, ах, это то… чего вы не ожидали»), – объявляет он, умывая руки от того, что последует дальше. На заднем плане слышен отрывистый кашель, а затем Слим Шейди врывается на винил.

«Just Don’t Give A Fuck» – это рэп-баттл в своей сути, но с большей безжалостностью, грубостью и уверенностью, которые Эминем не смог показать в Infinite. Он упоминает многих других белых рэперов – Ваниллу Айс, Эверласта, даже уважаемых 3rd Bass, а также его детройтских соперников, прежде чем признаться: «I’m ill enough to just straight up diss you for no reason» («Я достаточно ненормальный, чтобы попросту задиссить вас без причины»). Но суть рэпа была в том, чтобы спустить Слима с поводка и обозначить его с самого начала, одновременно закапывая провалившегося Эминема с Infinite: «Slim Shady, Eminem was the old initials (Bye-Bye!) / Extortion, snortin’, supportin’ abortion / Pathological liar, blowin’ shit out of proportion / … Impulsive thinker, compulsive drinker, addict / Half animal, half man / Dumpin’ your dead body inside of a trash can» («Слим Шейди, Эминем – старые инициалы (Пока-пока!) / Вымогаю, нюхаю, поддерживаю аборты / Патологический лжец, склонный к преувеличению /… Импульсивный мыслитель, компульсивный алкоголик, зависимый / Наполовину животное, наполовину человек / Сбрасываю твое мертвое тело в мусорный бак»).

В последнем куплете скандальные мысли Слима смешиваются с реальными моментами из жизни Маршалла, что стало его визиткой; проклиная мытье посуды в Gilbert’s Lodge, вспоминая, каким тихим он был в школе, он после представляет, будто бы он был наркозависимым учащимся старшей школы и в тринадцать изнасиловал женскую команду по плаванию. Но что делает эту песню «первой» полностью реализованной смесью Эминема/Слима, так это насмешливый припев: «Screamin’ “Fuck this world” like Tupac / I just don’t give a FUUUUUCK!» («Кричу “К черту этот мир” как Тупак / Мне просто ПОООООХУЙ!») Этот объединяющий клич был непреодолимым. В реальном мире, хватаясь за работу, чтобы обеспечить малыша и девушку, Маршалла заботило все слишком сильно. Но то, насколько ему было «пооооохуй» на записи, временно заслонило все это. Это был его первый с наслаждением поднятый всем средний палец.

«If I Had», напротив, сбрасывала всю браваду и утопала в проблемах, которые породили Слима. Сестра «It’s OK» из Infinite, она отбросила эту артистическую отвлеченность трека, чтобы стать одной из самых откровенно депрессивных, усталых песен хип-хопа. Маршалл съехал от матери, чтобы жить с другом и его соседями по комнате в этот момент. Ему все еще было нелегко. «Я написал эту хрень в ту же неделю, когда моя машина сломалась, – вспомнил он в “Angry Blonde”. – Мой чертов двигатель взорвался, и одновременно происходила куча разного червового дерьма».

«Life… by Marshall Mathers (Жизнь… от Маршалла Мэтерса)» начинается как школьный доклад или секретный дневник подростка. Она исполнена ровно, почти ноюще, обычным голосом Маршалла под едва изменяющийся мрачный барабанный трек ее исполнительного продюсера DJ Хэда. Для версии на пластинке братья Басс включили нисходящий зацикленный звук органа и мягкий женский голос. В любом случае, это была зацикленная музыка без выхода, выражающая настоящие чувства Маршалла безо всякого восхищения; существование Слима теперь позволяло ему быть честным, как будучи самим собой, так и из-за этой темной маски.

Его мысли были безрадостны. Жизнь была «big obstacle» («большим препятствием»), друзья были «really your enemies» («на самом деле твоими врагами»), деньги были, как и в «It’s OK», все еще «root of evil» («корнем зла»); все было направлено на то, чтобы обмануть его и ударить в спину. «”What is life?” (“Что такое жизнь?”), – задумывался он. – “I’m tired of life” (“Я устал от жизни”)». И еще 38 раз он говорил «устал», перечисляя трудности, которые истощали его. Тощие друзья, сидящие на крэке, перестрелки из машин, зарплата размера минимального прожиточного минимума и мелочные начальники, диджеи, ставящие плохих рэперов, но его – никогда, его собственная слабость к алкоголю, «using plastic silverware … not being a millionaire» («[устал] использовать пластиковые столовые приборы… [устал] не быть миллионером»), все это утомляло его. Он «tired of being white trash, broke and always poor … tired of being stared at» («устал быть белым отребьем, бедным и постоянно нищим… устал, что на него пялятся») – последнее, что иронично, только ухудшится с достижением успеха. Слим вмешался в припев с мстительной фантазией: «If I had one wish / I would ask for a big enough ass for the whole world to kiss» («Если бы у меня было одно желание / Я бы попросил задницу, настолько огромную, чтобы ее мог целовать весь мир»). Но общее настроение песни было редким смирением: «Just fed up / That’s my world» («Просто сыт по горло / Это мой мир»). Это была песня не кого-то, кто ждал успеха или все еще заботился о требованиях к хип-хопу. Она была просто о том, что бедность оставила ее автора потерявшим надежду и отчаявшимся. Находясь на границе между жалостью к себе и паранойей, как и положено этим чувствам, ее бесстыдное саморазоблачение было одной из причин, почему скоро он был брошен Interscope в новую, состоятельную жизнь.

«Just The Two Of Us» – трек на мини-альбоме, переименованный в «’97 Bonnie & Clyde» на лонгплее, был чем-то особенным. Он был написан позднее, летом 1997-го, когда Маршалл и Ким временно расстались, и Ким угрожала ему запретительным судебным приказом, чтобы держать его подальше от Хейли. Они оба встречались с другими людьми; если верить песне, ходили разговоры о том, что Ким собирается сделать своего нового парня и его сына новой приемной семьей Хейли, окончательно сжигая мосты к Маршаллу. Кроме того, отчим Ким якобы тоже угрожал ему, и негодование и очевидное бессилие над ситуацией с Хейли, которые ощущал Маршалл, заставили его огрызнуться с этой быстрой печально известной песней о часах после того, как он убил Ким.

Но, в отличие от ее еще более знаменитого приквела 1999-го «Kim», это не абсолютно женоненавистническая, жестокая песня. Как написал Маршалл в «Angry Blonde», все началось с его желания написать о себе самом и его дочери. «Но я подумал: “Как я могу написать песню о Хейли?” Я не хотел делать чего-то банального или типа того, я просто пытался выбесить Ким». По поводу серьезного вторжения в личную жизнь Ким, которое за этим последовало, он пояснил: «Я думал, что об этом максимум заговорят в Детройте, но я не сообразил, что получу сделку, и это услышит вся страна». Кроме того, чтобы максимально разозлить Ким, он использовал Хейли как со-вокалиста. «Я обманул Ким, сказав ей, что отведу [Хейли] в Chuck E. Cheese[13] в тот день, – рассказал он “Rolling Stone” об участии его дочери. – Но я привел ее в студию. Когда [Ким] узнала, ее к черту разорвало от злости. Мы только снова сошлись пару недель назад. Потом я сыграл ей песню, и она свалила».

Это был не последний раз, когда он сделает наивный сюрприз в ответ на такой гнев от Ким после оскорблений. Но присутствие Хейли на этом треке, ее детский лепет при разговоре с папой, когда ей еще не было и года, в самом деле делает песню мягче, оставляя ее центральной темой его любовь к ней, как он и планировал. Его страх быть «банальным» – о чем он не переживал, когда написал «Searchin’», и в проникновенной «The Hailie’s Song» с The Eminem Show – между тем шел рука об руку с жуткой тревогой. Под сказочную колеблющуюся мелодию арфы он успокаивает булькающие вопросы Хейли о том, почему мама спит в багажнике и пахнет так плохо, почему у нее «that little boo-boo on her throat» («эта маленькая бо-бо на шее»), «it’s just a little scratch – it don’t hurt» («это маленькая царапина – она не болит») и почему она не говорит со своим ребенком, а хочет «поплавать» в озере поздно ночью.

В его объяснениях есть печальная шутливость: «See, honey, there’s a place called heaven and there’s a place called hell / A place called prison and a place called jail / And Da-da’s probably on his way to all of ‘em except one» («Смотри, милая, есть место под названием рай и есть место под названием ад / Место под названием тюрьма и место под названием камера / И папочка, скорее всего, на пути во все эти места, кроме одного»).

Но здесь есть также тревожная эгоистичная уверенность в его отношении, которая еще будет всплывать на поверхность в его будущих конфликтах с Ким и Дебби, так как Слим заставил его внезапно решительно прийти в ярость спустя годы страданий под властью двух женщин. «Just me and you, baby, is all we need in this world» («Лишь ты и я, малышка, все, что нам нужно в этом мире»), – блаженно бормочет он, не давая своему ребенку выбор после того, как он обманом заставил ее помочь ему сбросить маму в озеро. В последующие годы он перетянет на свою сторону не только Хейли, но и своего сводного брата Натана, чтобы они жили с ним вместо матерей, вполне уверенный, что делает все к лучшему. Эта песня показывает рождение этой патологии, представляя его больше похожим на отнявшего малыша папу, чем на убийцу, перед тем, как достигнуть последних строк, которые заключают в себе все то, что он на самом деле хотел сказать: «If you even need anything, just ASK / Da-da will be right there … I love you, baby» («Если тебе что-то понадобится, просто ПОПРОСИ / Папочка будет рядом… я люблю тебя, малышка»).

Убийственный поворот в этой истории, который легко пропустить, остался незавершенным. Когда тело Ким, ногами привязанное к камням, погружается на дно озера, он просит Хейли: «just help Dad with two more things out the trunk» («просто помоги папе вытащить еще две штуки из багажника»). Это были новый парень Ким и его сын, как откроется в приквеле. Но в то время жертвами этого убийственного марафона могли быть кто угодно. Его мать? Ванилла Айс? Больной Слим Шейди не оставил улик.

«Just Don’t Give A Fuck», «If I Had» и «Just The Two Of Us» стали поразительным подъемом восьмитрекового The Slim Shady EP по сравнению с Infinite, когда он записал его за две недели зимой 1997-го. Но, как можно догадаться по мрачному настрою песен, это было не время креативных волнений, но подкрадывающихся отчаяния и страха. Слим Шейди и мини-альбом с его именем были частью последнего броска кубика, который прокатился сквозь конец 1997-го. Если бы Маршалл проиграл в этой игре, то обрек бы себя на жизнь в тупике.

«Моей дочери тогда был год, – рассказал он launch.com. – Я не мог позволить купить ей подгузники. У меня не было работы. Я менял одну за другой, но меня просто постоянно увольняли. Я три раза провалил девятый класс. У меня, по сути, не было будущего. Когда я записал The Slim Shady EP, я сказал продюсерам: “Йо, если это не сработает, мне скоро исполнится 23 [25, конечно], я это брошу, найду работу, сделаю что-нибудь”».

С этим чувством последнего шанса было связно и приглашение прочитать рэп в Лос-Анджелесе, мифическом доме его героев гангста-рэпа. Предложение пришло от Венди Дэй, которая однажды была белым вице-президентом компании по производству ликера, но в 1992-м уволилась и потратила 500 000 долларов своих денег на Rap Coalition, – организацию, созданную, чтобы бороться с часто эксплуатируемым статусом молодых рэперов в звукозаписывающей индустрии. Согласно одному репортажу, она познакомилась с Маршаллом, когда он и D12, в рамках его последнего отчаянного шага приехали в Майами на семинар по индустрии и подарили ей кассету с Infinite; другие говорят, что это было на съезде в Детройте. В любом случае, Infinite убедил ее позвонить Маршаллу и пригласить его на Рэп Олимпиаду, спонсируемую Rap Coalition, на крупный баттл, проводимый в центральном южном Лос-Анджелесе в этом октябре. Она оплатила его авиабилеты. Призом за первое место были 500 долларов и часы Rolex.

Необходимость победить для Маршалла возросла за неделю до соревнований. Он все еще был разлучен от Ким и Хейли. Его жизнь с другом и другими соседями по комнате в тесной квартире прекратилась, когда знакомый предложил более дешевую аренду, если он и его друг переедут в дом напротив. Но знакомый присвоил их деньги вместо того, чтобы передать их арендодателю. «Так, однажды мы пришли домой, и все наши шмотки были на чертовой лужайке перед домом, – написал Маршалл в “Angry Blonde”. – Мы так и не смогли поймать этого ублюдка. По сей день мы его не поймали. Это был реально ебанутый период моей жизни (неудивительно), и я чувствовал, будто упал на самое дно». Он написал песню с таким названием («Rock Bottom») в ту же неделю, работу даже лучше, чем «If I Had», которая тоже попала на The Slim Shady LP. Она начинается с посвящения к «all the happy people who have real nice lives / And who have no idea what it’s like to be broke as fuck» («всем счастливым людям, у которых реально хорошая жизнь / И которые понятия не имеют, что это такое, быть охуенно бедным»). Скорее всего, он написал это в ночь, когда улетал в Лос-Анджелес, когда, бездомному, ему пришлось врываться обратно в дом, из которого его выселили. «Мне было больше некуда идти, – рассказал он “Rolling Stone”. – Там не было ни отопления, ни воды, ни электричества. Я спал на полу, проснулся и отправился в Лос-Анджелес. Я был просто взбешен».

Бездомность уничтожает чувство безопасности и уверенности в себе, те сильные стороны, которых Маршаллу и без того не хватало. Но, как обычно, он провел полет, превращая свое отчаяние в железную целеустремленность. Теперь ему нужно было выиграть 500 долларов. И он выиграет. А еще он получит контракт на запись. Он оценил своих соперников, когда самолет приближался к Лос-Анджелесу, готовя оскорбительные выпады в адрес единственного рэпера, который, как он думал, мог состязаться с ним – парень по имени Kwest the Mad Lad. Он убедил себя, что все его надежды сходятся к тому, что он сделает сегодня в этом незнакомом городе. Мучаясь месяцами позже, он поймет, что был прав.

27 октября в пятницу он прибыл. Рэп Олимпиада проходила недалеко от клуба Proud Bird в Инглвуде, прямо рядом с аэропортом. Британский журналист Уильям Холл был здесь тем вечером, проводя свое фундаментальное исследование юных подающих надежды рэперов юга центральной части, «Westriders». Перед тем, как начался первый раунд, Маршалл присоединился к другим участникам состязания, собравшимся в нервные группки, практикующим фристайл, настраивающимся. Он был единственным белым парнем в этом месте. Холл мимолетом взглянул на сцену, когда «М + М» – как он подумал – был объявлен, удивленный и разочарованный цветом его кожи, а затем вернулся к его диалогу с бывшим участником World Class Wreckin’ Cru, который однажды включал Доктора Дре в число участников. Взрыв аплодисментов заставил Холла взглянуть снова. Он понял, что этот белый парень был тем, кто рвал своих соперников на куски. «What you need to do (Что тебе нужно), – были первыми словами, услышанными Холлом, – is practice your freestyle / ‘Cos you come up missin’ more than Snoop Doggy Dogg’s police file… (это практиковать свой фристайл / Потому что тебе не хватает умений, как и полиции дела на Снуп Догги Догга)». «Он жесткий», – мужчина рядом с Холлом одобрительно закричал.

Пол Розенберг, которого Infinite убедил стать менеджером Маршалла, тоже был в толпе, желающий увидеть своего друга. «О, Боже, – рассказал он “Rolling Stone”. – В толпе рядом со мной сидел черный парень. После первого раунда он закричал: “Отдайте победу белому чуваку. Это конец. Отдайте ее белому чуваку”».

Отличие лос-анджелесской толпы от расово враждебной, встречающейся Маршаллу в Детройте, проявило себя, когда он перешел ко второму раунду. Стоя лицом к лицу со своим новым чернокожим соперником, последний опустил язвительный комментарий по поводу цвета кожи Маршалла, за что был освистан. Маршалл, привыкший к таким нападкам, отразил этот выпад и уничтожил этого грубого соперника. «Everybody in this place I miss you (Каждый в этом месте, я буду по вам скучать), – зачитал он. – If you try and turn my facial tissue / Into a racial issue… (Если вы попробуете сделать из моей кожи / Расовую проблему)». В его адрес снова раздались одобрительные возгласы.

Маршалл продолжал, раунд за раундом. Это было как в кино, как будто это была его судьба – победить, как он заставил себя поверить, когда покидал свою разбитую жизнь в Детройте ради этой ночи. Но в финале кое-что произошло. Он встретился не с Kwest, соперником, к которому он готовился, а с незнакомцем. Другой рэпер ушел, когда Маршалл вышел на баттл с ним, встав за экраном проектора неподалеку, уничтожая драму противостояния. Все равно музыкант был уверен, что уничтожит его. «Он был мусором», – сказал он после Холлу. Но почему-то судьи решили иначе. И внезапно его шанс изменить свою жизнь исчез. «Он в самом деле выглядел так, будто был готов заплакать», – вспомнил Розенберг.

«Эм был настолько далеко впереди во всем этом соревновании, это было просто смешно, – рассказал “NME” Дэн Гейстлингер, тогда 18-летний интерн Дре в Interscope Records, который в будущем был повышен до главы A&R отдела за то, что видел той ночью. – Думаю, причина, по которой он не выиграл, была в том, что ему бы пришлось противостоять МС соревнования – парню, которого называют Джус, если бы победил. Не думаю, что он смог бы вынести такое унижение. Эм просто разрушал каждого той ночью». Потрясенного Маршалла нельзя было утешить. «Когда я проиграл, я был готов убить кого-нибудь», – рассказал он launch.com.

Он сидел с Розенбергом, уставший и злой, когда подошли двое мужчин. Ведомые Дэном Гейстлингером, они оба работали на Interscope. Они внимательно наблюдали за ним. «Он подошел ко мне после, а я не знал, кем он был и откуда, – рассказал Маршалл “The Source”. – Он был такой: “Йо, у тебя есть кассета или что-то вроде?” Я все еще был раздражен, так что ответил типа: “Да, вот, просто забирай”». Он сунул им демо The Slim Shady EP. Он не видел в этом ничего такого. Кто-то еще подошел к нему и попросил прийти на местное радио шоу Sway & Tech следующим утром, и он пришел, а затем улетел обратно в Детройт, практически сломленный.

Он наладил отношения с Ким, вернулся на работу в Gilbert’s Lodge, намереваясь работать внеурочно на Рождество, чтобы купить подарок на первый день рождения Хейли. Он держался за последнюю надежду на будущее в качестве рэпера – обещание сделки с крупным лейблом. Потом, за последнюю неделю декабря, даже эти маленькие надежды рухнули. Он думал, что достиг дна раньше в этом году. Но именно сейчас он ударился об это дно, разлетевшись на кусочки. В эту неделю он думал об убийстве. Кого-нибудь – ради денег. Или себя – чтобы покончить со всем этим.

Сначала он потерял работу. «Это было худшим периодом в моей жизни, – рассказал он “NME”. – До Рождества оставалось пять дней, как и до дня рождения Хейли, а у меня оставалось 40 долларов. Я был поваром, и этот новый шеф уволил всех. Он рассказал мне причину: я тогда не надел свою поварскую рубашку. Я был зол: “Я работал тут три года, и ты увольняешь меня, потому что в один день я не надел нужную рубашку?” Я чуть не придушил его».

Потом, в канун Рождества, когда он записал «Rock Bottom», песню, написанную, когда он остался бездомным в октябре, ему сказали, что мужчина, который обещал ему сделку с крупным лейблом, оказался мошенником, который работал в почтовом отделе лейбла. «Я не думал, когда писал ее, что она получится такой грустной, – сказал он в “Angry Blonde” о песне, поглотившей его той ночью. – Я планировал, что она будет жизнеутверждающей песней, но, когда сидел и записывал трек, у Хэда был сэмпл, который мы сыграли поверх этого бита, и он оказался очень грустным. Я сказал: “К черту, давай возьмем его”».

«Rock Bottom» устало рассказывала те детали из жизни, которые расстраивали его: зависть более успешным рэперам, отвращение к тому, как испортили их деньги, и тревога за его собственную группу сверстников, сидящих на наркотиках. Она описывала вызванный бедностью упадок сил, из-за которого он не мог позволить купить своей дочери подгузники: «yesterday went by so quick / It seems like it was just today / My daughter wants to throw the ball but I’m too stressed to play / Live half of my life, and throw the rest away» («вчерашний день прошел так быстро / Кажется, будто это было только сегодня / Моя дочь хочет покидать мяч, но я слишком напряжен, чтобы играть / Прожил половину своей жизни, выбросил все остальное»). Само время заканчивалось для него, растворяясь, потому что у него не было сил использовать его – классический результат безработицы и приема наркотиков. Но настоящий знак в «Rock Bottom» того, что он провалился глубже, чем во время схожих «It’s OK» и «If I Had», был в его решении, принятом в последнем куплете. Когда он вздрагивает в «house with no furnace, unfurnished» («доме без камина, без мебели»), где он, скорее всего, и написал эту песню, он понимает, что он сам стал «злом» и хочет денег и известности любой ценой. Раньше в песне этот христианин мог «pray that God answers» («помолиться, чтобы Бог ответил»), но к концу песни он смирился с тем, что попадет в «ад». Для не имеющего ничего, беззаботная платежеспособность других выглядит как оскорбление, и он собирается отобрать это, «убить»: «My daughter’s feet ain’t got no shoes or socks on ‘em / And them rings you wearing look like they got a few rocks on ‘em» («На ногах моей дочери нет ни обуви, ни носков / А вы носите кольца, на которых, кажется, есть несколько камней»). Но перед тем, как он смог отвернуться от мира и по-настоящему пропасть, неудачи, воплотившие «Rock Bottom» в жизнь, сменили его цель. Во время перерыва на записи вместо совершения преступления он выбрал убить себя.

«Был один момент, когда я по-настоящему почувствовал, что хочу сделать что-нибудь, чтобы изменить свою жизнь, – рассказал он music365, вспоминая эти часы в студии, – и неважно, будет ли это что-то, о чем я пожалею, или что-то, связанное с рэпом, или типа того. Куча всего происходила в моей личной жизни в то время, и я просто принял чертову гору таблеток и выблевал все это дерьмо. Я не хотел ехать в больницу, но мой чертов живот так сильно болел. У меня была небольшая проблема, и я просто принял слишком много. Не знаю, действительно ли пытался убить себя, но я правда был в депрессии и продолжал думать: больше таблеток, больше таблеток, и просто продолжал их глотать. Наверное, я принял около 20 [обезболивающих] таблеток за два часа. Поэтому мне нравится возвращаться к прослушиванию моего альбома и думать о том, что я чувствовал тогда».

Хотя он называл себя «преступником» в последующих песнях, все эти убийства, что были у него на уме, Маршалл обращал во враждебность к самому себе. Даже после того, как появился Слим Шейди, он все еще был слишком мягкосердечным, чтобы по-настоящему навредить другим, и слишком остро осознавал свою вину, чтобы винить кого-то еще. И взрыв его самых суровых эмоций с этой наполовину сознательной попыткой суицида пошли ему на пользу. Эти часы депрессии, агония в животе и таблетки, которыми его стошнило, благодаря чему он выжил, на самом деле были худшим периодом в его жизни. Это было похоже на тест, который он прошел, или на то, что его молитвы все-таки были услышаны. Потому что в начале 1998-го его самые безумные подростковые мечты сбылись, все одновременно. Как рассказали Уильяму Холлу, Джефф Басс был тем, кто пришел к Маршаллу в детройтский мотель и рассказал новости.

«У нас встреча с Interscope Records в понедельник», – сказал Басс.

«Ну да», – ответил Маршалл.

«Да, один доктор…»

«Доктор? Ты о чем?»

«Об одном парне, который зовет себя доктор Дре».

У Маршалла внутри все перевернулось. Его мозг отказывался в это верить. Он просто продолжал выкрикивать одни и те же слова несколько минут подряд. «Только, блядь, не ври мне, чувак. Только, блядь, не ври мне…»

Когда Эминем вошел в его жизнь, у Доктора Дре был свой жизненный кризис, из которого он мог и не выбраться. Родившийся в 1965-м в Комптоне, один из троих детей, воспитанных матерью-одиночкой, которая крестила его как Андре Янга, Дре провел юность в приятной обстановке, надежной, в окружении семьи его одинокого родителя, такой, которой никогда не было у Маршалла. Одним из его первых воспоминаний было диджейство для своей мамы, которая любила вечеринки, когда ему было четыре года; он переходил от одного семидюймового сингла к другому, обучаясь тому, как течет музыка. Он спал во включенных наушниках. И хотя он переезжал между районами банд Bloods и Crips в те годы, когда их соперничество переросло в массовые убийства, будущий король гангста-рэпа держался в стороне от неприятностей и оставался верен своим музыкальным амбициям. Даже когда он помог создать звучание группе Niggaz With Attitude вскоре после того, как ему исполнилось двадцать, чем вынес культуру комптонских банд на мировую карту, Дре (который к тому времени уже наградил себя своей докторской степенью – дань уважения великому баскетболисту Джулиусу «доктору Джею» Ирвингу) был миролюбивым молодым человеком.

Но когда альбом N.W.A. 1988 года Straight Outta Compton и его преемники осыпали неожиданным богатством своих создателей, вместе с восхищением от молодых поклонников вроде Маршалла разделение между записями и реальностью, которое Дре поддерживал всю жизнь, размылось. В этом его поддержал жестокий мужчина, который стал его начальником, Марион «Шуг» Найт. Будучи самой страшной и деструктивной личностью в хип-хопе, чьи удушающие руки были сброшены с жанра только к 1997-му благодаря тюремному сроку, Найт был партнером комптонских Bloods. Он набросился на Дре, увидев в нем ключ к богатому миру хип-хопа, используя рэкет и угрозы, чтобы вытащить Дре из его старого лейбла Ruthless. После Найт создал производственный генератор за стенами своего лейбла Death Row Records. Ради соло-дебюта Дре, The Chronic (1992), Death Row пошли на сотрудничество с компанией Interscope Джимми Айовина, которая связана с Time-Warner. В последующие несколько лет все эти будущие персонажи в истории Эминема будут запятнаны слухами о причастии к проявлениям насилия, угрозам, гангстерству или жадности.

Собственные записи Дре в этот период были бессмысленными и отвратительными, далекими от того милого образа, знакомого с более поздних видео Эминема. Наиболее известно, как в декабре 1990-го, все еще будучи в N.W.A., он жестоко избил телеведущую MTV Ди Барнс на вечеринке, посвященной индустрии. Ему показалось, что Барнс, его подруга, оскорбила его группу, и так, согласно словам самой Барнс, опубликованным в книге Ронин Ро «Have Gun Will Travel», дал Найту ударить мужчину, который ее сопровождал, пока сам занялся девушкой. Вероятно пьяный Дре, высокий, крепкий мужчина, схватил Барнс за шею и волосы и начал разбивать ее лицо о кирпичную стену. Когда она, спотыкаясь, пошла к лестнице, он попытался сбросить ее с нее. После он догнал ее в женской уборной, схватил за волосы и ударил по лицу, продолжая избивать, пока его товарищи не увели его. Дре отрицал обвинения ленивыми неправдоподобными отговорками, но позднее уладил все с Барнс вне суда. «Он избил многих женщин, – рассказала Барнс Ро, – многие подвергались побоям от него. Но только я выдвинула чертовы обвинения». В итоге Дре признался «Rolling Stone», хотя в этом признании было мало раскаяния: «Я был неправ, но я же не сломал руку этой суке или вроде того».

За несколько следующих лет стиль производства Дре, тщательно перерабатывавшего фанк семидесятых в неторопливый темп и клубящуюся паранойю лос-анджелесских девяностых, сделал его Мидасом хип-хопа. Одни только The Chronic и его протеже Doggystyle Снуп Догга в 1993-м заработали Death Row 113 миллионов долларов. Но криминальная компания, которую он держал на лейбле – именно те люди, которых он тщательно избегал в детстве, – заставили его жизнь выйти из-под контроля. В штаб-квартире Death Row, напоминающей бункер, и в офисах Interscope Найт режиссировал ужасающие избиения и даже по слухам изнасилования чернокожих мужчин-подчиненных и коллег. Белые менеджеры Interscope, как, например, Айовин, предполагает Ро, были глухи к крикам, раздающимся под их собственной крышей, пока росла прибыль. И в своем новом особняке миллионера Дре устраивал вечеринки с Bloods, прирученными Найтом, где рекой лились косяки и выпивка, пока они громили, поджигали, дрались, трахались и включали стерео погромче.

Дре и сам еще глубже погряз в криминале. В 1992-м его посадили под домашний арест за то, что он сломал челюсть Дэймону Томасу, музыкальному продюсеру, после того, как тот застал Дре занимающимся сексом с его девушкой. В 1994-м пьяная гонка с департаментом полиции Лос-Анджелеса закончилась для Дре – символично для его жизни – тем, что он съехал с обрыва и был приговорен к 180 ночам в реабилитационном центре – в шаге от реального тюремного срока.

Вспоминая 2000-е для «NME», у Дре спросили, если бы он встретил себя того времени, понравился бы ему тот сумасшедший парень, которым он был. «Мне бы понравился человек, но я бы возненавидел то, что он делает, – сказал он, озадаченный. – Незрелость, секс, хм, потому что я был сумасшедшим, я был сумасшедшим парнем, чувак. Несносным, диким, легкомысленным – я был по-настоящему несносным. Пойми, что когда мне было двадцать лет, у меня был дом, Мерседес, Корветт и миллион долларов в банке. К тому же, вывези парня, который рос в таких же условиях, как я, из Комптона и засунь его в чертов особняк… Мне было бесполезно что-то говорить. Вообще, задумываясь сейчас, я был довольно паршивым. Но я прошел через это. Я вырос».

Время, проведенное Дре в реабилитационном центре, помогло ему прервать его саморазрушительный цикл. Итак, в 1996-м он со скандалом покинул Death Row, чтобы заключить свою собственную сделку с Interscope со своим собственным лейблом Aftermath. В том же году, когда Найт был приговорен к девяти годам тюрьмы за подстрекание Тупака и других к избиению мужчины в Вегасе в ночь, когда Тупака застрелили, и агенты ФБР расследовали инвестиции в наркоторговлю, производимые в Death Row, Interscope Айовина тоже разорвал связи с лейблом Найта.

Лишение свободы Найта в 1997-м, казалось, закрыло грязные страницы хип-хоп истории. Но для Дре второе падение стало только началом. Среди большинства вуайеристских белых поклонников гангста-рэпа избиение женщин, разбивание машин и сотрудничество с бандитами были позитивными чертами для исполнителя. Дре просто «был собой». Поэтому, когда вышли следующие два альбома, которые ранее были бы защищены от провала, Dr. Dre Presents The Aftermath и The Firm, открывшие его позитивный настрой, они были высмеяны и провалились в продажах. В 1998-м Дре спас свою душу, но за это, казалось, поплатился своей карьерой.

Если бы кассета Маршалла добралась до Interscope и Дре годом раньше, в этот отвратительный период, все могло бы сложиться совсем иначе. Но теперь угрожающее влияние Найта, который подпортил жизнь нескольким исполнителям, включая Дре, Тупака и даже Ваниллу Айс, было прекращено. Айовин, между тем, все еще был участником скандала из-за шокирующей тактики готик-рока Мэрилина Мэнсона и больше не пускал в свои здания бряцающих оружием Bloods. А Дре почти так же усердно, как и Маршалл, был сосредоточен на том, чтобы найти хит. Когда он услышал кассету этого белого парня, он понял, что нужно делать.

История о том, как Дре нашел свою звезду, когда она была рассказана впервые, была сказкой обо всей этой сверхъестественной удаче и осуждении Голливуда. Говорили, будто Дре ездил по Лос-Анджелесу, осматривая свои владения, когда он случайно услышал выступление Маршалла на радио-шоу Sway & Tech следующим утром после его провала на Рэп Олимпиаде. Прежде чем Маршалл успел скрыться в Детройте, Дре вычислил его номер в отеле и позвонил ему. В другой версии демо, которое Маршалл передал Дэну Гейстлингеру в Лос-Анджелесе, упало на пол в гараже Айовина, где и лежало, пока Дре не увидел кассету и каким-то образом понял, что нужно вставить ее в магнитофон.

Реальность, конечно, была более прозаична. Это благодаря тому, что Гейстлингер посетил Рэп Олимпиаду, выполняя кропотливую работу, на которую у Дре и Айовина не было времени, удача повернулась ко всем заинтересованным. Демо The Slim Shady EP добралось от него до Айовина, который поставил его Дре. Даже рассказывая реальную историю, Дре не смог удержаться от красивого жеста. «За всю мою карьеру в музыкальной индустрии, – вспоминал он для “Rolling Stone”, – я не находил ничего особенного в демо-кассетах или дисках. Когда Джимми поставил это, я сказал: “Найди его. Сейчас же”». Так как на кассете был номер братьев Басс, в Шерлока Холмса играть не пришлось.

Есть еще одна причина, объясняющая такой разрыв между моментами, когда Гейстлингер получил кассету в октябре 1997-го и когда Джефф Басс сказал Маршаллу собирать вещи и лететь на встречу к Дре в Лос-Анджелес четыре месяца спустя. «Когда мы отправились в Interscope, мы работали с ним как с Мэрилином Мэнсоном от мира рэпа», – признался Марк Басс «Sydney Sun-Herald», также объяснив, как братья Басс «пришли к идее шок-рэпа» и поддержали Шейди как одну из сторон Маршалла из-за его коммерческой привлекательности.

Без сомнения, такие вопросы широко обсуждались в здании Interscope, пока в Детройте объект их обсуждений задумывался о нищете и самоубийстве. Потенциал уровня Пресли этого белого рэпера с такими сумасшедшими навыками просто пропадал, и когда Interscope все же представили Эминема миру, ничего в их рекламной кампании не было случайностью. Когда Маршалла пригласили в Лос-Анджелес, первый глоток его сбывающихся мечт был сладким.

«Когда я встретил Дре в офисе Interscope, я был потрясен, – рассказал он “NME”. – Я был его огромным фанатом. Он думал, он мне не понравился! Я был такой: “Чувак, ты живая легенда, как я еще должен был себя вести?”»

Внезапность этого всего вспоминал Бизарр. «Он пропал из Детройта на три недели. Нигде не могли его найти. А потом он просто взял и внезапно позвонил мне: “Йо, чувак, я только что подписал контракт с ДОКТОРОМ ДРЕ! У него тут новенькая квартира, ты должен ее увидеть…!”»

Маршалл подписал контракт с Aftermath Дре, дочерней компанией Interscope, вскоре после своего прибытия. В рэп-кругах вскоре всплыл вопрос о том, кто именно кому помогал. «Я бы не сказал, что я вернул Дре, – возражал Маршалл на вебсайте “Launch”, когда их совместная работа обернулась успехом. – Не думаю, что он в принципе когда-то уходил. “Phone Tap” на последнем его спродюсированном The Firm показался мне клевым. Дре, по сути, спас мою жизнь; она зашла в тупик. Я доходил до точки кипения, принимал много наркотиков и делал черт знает что, потому что мне было так плохо. Поэтому, когда я говорю, что Дре спас мою жизнь, я имею в виду, что он буквально спас мою жизнь, и я чувствую, что многим ему обязан. Дре взял меня под крыло и научил многим вещам не только в рамках рэпа, но и в рамках бизнеса. Я готов сделать все что угодно, чтобы отплатить ему».

«Думаю, я помог Дре выразить что-то, то он всегда прятал в себе, – добавил он в “Source”. – Я просто помог снова выпустить это, и он сделал то же самое для меня. Я научился делать такие вещи со своим голосом, о которых и подумать не мог, что это возможно. До этого я просто читал рэп, хорошо рифмовал слова. Теперь я могу срифмовать слово с определенным настроем, чего не умел раньше».

Для icast.com он объяснил их творческие отношения таким образом: «Все просто – я автор текстов. Он делает биты и занимается продюсированием. У него есть видение. Он может воплотить идею в жизнь. Черт, да я хочу читать рэп поверх почти каждого бита от Дре. Они заставляют меня сразу задумываться о всяких вещах. Мы просто собираемся и из одной сессии в студии мы можем выбить одну или две песни прямо на ходу. Это как когда они со Снуп Доггом впервые стали работать вместе. Здесь есть химия».

Самой значимой вещью, которую подарил бывший участник Niggas With Attitude Маршаллу, была та, за которую он боролся со своего самого первого публичного выступления, но которой никогда не мог достичь в одиночку, – уважение чернокожих любителей рэпа. «Это очень нелепая херня, – задумался Дре в интервью с “Rolling Stone”. – Это как смотреть, как черный парень исполняет кантри и вестерн, понимаете, о чем я? Мне прилетали вопросы от окружающих меня людей. Знаете, вроде: “У него голубые глаза, он белый парниша”. Но мне было плевать, будь ты хоть фиолетовый, если ты можешь делать это – я буду с тобой работать». Роберт Розарио для «The Source» объяснил это просто: «Когда я впервые услышал Эма, я знал, что мы поладим. Этого парня уважают все больше и больше. Но если бы не Дре, не было бы никакого Эминема – и наоборот».

Между тем именно Маршалл был тем, кто пытался произвести впечатление, когда они быстро приступили к работе. «Мы сразу сошлись, – рассказал он “NME”. – Первый день в студии – и мы сделали три песни за шесть часов. Он сказал, что никогда раньше этого не делал, но я слишком волновался, хотел показать ему, на что я способен. Я любил хип-хоп так сильно, знал и уважал историю хип-хопа и всегда хотел быть одним из голосов в хип-хопе. Это цель, над достижением которой я работал всю свою жизнь».

«Я писал как сумасшедший, когда приехал в Калифорнию, – вспоминает он в “Angry Blonde”. – Особенно после того, как заключил сделку, я не собирался упустить ее». С усердием того, кто трудился над рэпом по ночам между сменами на работе посудомойщиком, он набрасывал стихи, приходил в домашнюю студию Дре, чтобы записать их, потом писал еще, отбрасывая песни на полпути, когда приходил новый источник вдохновения, процветая под давлением его единственного шанса превратить его надежды в реальность.

Он рассказал «Launch», как происходило написание стихов: «Я собираю идеи на протяжении недели. Это может занять время, но я пишу на листе бумаги разрозненные идеи, слова, метафоры. Когда их достаточно, я соединяю всю эту хрень вместе. Я делаю это специально для того, чтобы если лист с рифмами потеряется, кто-то, кто его найдет, не понял бы, что это все значит. Половина предложения будет здесь… слово вот тут. Я начинаю писать с угла листа, пишу с наклоном». В студии, как он объяснил, он и Дре глотали экстази, что подогревало их энергию и эмоции любви и ненависти. «Мы приходили туда, упарывались, оставались в студии на два чертовых дня, – подтвердил Дре для “Rolling Stone”. – После такого ты три дня в отрубе. Потом просыпаешься, вставляешь кассету и такой: “Ну-ка, посмотрим, что я сделал”». В такой обстановке The Slim Shady LP был закончен за 12 дней.

Тремя песнями, которые Дре и Маршалл закончили за свою первую сессию, включая еще две, которые не были выпущены, были «When Hell Freezes Over» – первая атака Маршалла на соперников из Детройта, дуэт Insane Clown Posse и «Ghost Stories» – кровавая сказка о доме с приведениями. Между тем «Role Model» была намного более значимой. Ее создание началось с интуитивной, непредвзятой студийной коллаборации с любым, кто попадал под руку, что станет визитной карточкой каждого альбома Эминема. Дре начал, поставив Маршаллу одну из накопившихся у него минусовок – медленный цикличный бит, чтобы посмотреть, как он отреагирует. Маршалл вспомнил стихи, которые бы подошли, которые он начал писать за ночь до этого, дописав два куплета и припев на месте. Коллега Дре Мел-Ман после зачитал: «Don’t you want to grow up to be just like me?» («Разве ты не хочешь быть таким, как я, когда вырастешь?»), – строчку, которая впоследствии стала возмутительным припевом и дала Маршаллу тему, на которой он сосредоточился, чтобы закончить песню.

В результате их работы четко прослеживалась защита Маршаллом его лирических бесчинств еще до того, как кто-то вообще услышал о них, чтобы раскритиковать. «We recordin’?» («Мы пишем?»), – спросил он в начале трека, подчеркивая его спонтанность. Но в нем было самосознание – маленькая деталь и прочти провидческое осознание, опережающее ожидания слушателей с каждой строкой, отчасти взятое из поп-музыки. С головокружительными свободными ассоциациями Маршалл переходил от критики врагов, с которыми еще не построил вражеских отношений, таких как Хилари Клинтон и Лорин Хилл, к списку преступлений, настолько несусветных, что в них невозможно было поверить, и описанию поступков настолько саморазрушительных, что он не смог бы их пережить. Сначала он труп, потом – убийца жены О. Джея Симпсона, он отсылает к мультикам Warner Brothers и Psycho II как к культурному контексту, Шейди из этой песни – с бородавками на гениталиях, повреждением мозга, галлюцинациями – на самом деле нельзя было спутать с «образцом для подражания» из названия песни. Кульминацией был припев, наполненный ядовитой иронией: «Now follow me and do exactly what you see / Don’t you wanna grow up and be just like me!» («Теперь следуй за мной и повторяй все, что видишь / Ты разве не хочешь быть таким, как я, когда вырастешь?») В еще более глубокой ловушке для тех, кто понимает все буквально, он объявил себя воображаемым: «How can I be white, I don’t even exist» («Как я могу быть белым, меня даже не существует»). И ироничный шизофренический диалог между несколькими Маршаллами, кричащими «Сука!», «Привет!» и «Пошел на хуй!» самим себе слева от сцены – и булькающий звуковой эффект, намекающий на то, что мужчина, которого мы слышали, был самоубийцей-утопленником, и простое в плане музыки произведение закипало противоречивой жизнью. А еще трек продемонстрировал удивительную, настоящую уверенность. Когда Маршалл первый раз вошел в дом Дре, он выглядел как никому не известный ученик с горящими глазами. Но после всего того, через что он прошел, чтобы попасть сюда, он постарался над тем, чтобы взять микрофон как настоящий мастер. В одной песне, наполовину написанной прямо в студии, он превзошел в рэпе почти всех, с кем самые знаменитые хип-хоп продюсеры когда-либо работали.

И хотя Маршалл не упоминает это в «Angry Blonde», вспоминая эту первую сессию, легенда гласит о том, что еще более значимый трек Эминема был записан в тот день: «My Name Is».

Впервые проигранный на радио, когда он стал тем синглом, который принес ему мировую известность, он создавал впечатление, что все другие записи вокруг него записаны в слоу-моушн и как минимум в двух измерениях уступают гиперкинетическому, чувственному и эмоционально нестабильному творчеству Маршалла. Она была «выбита примерно за час», – между делом сообщил он «Rolling Stone». Но это привело к результату, который звучит как идеальное сотрудничество знаменитого студийного перфекционизма Дре и внезапно бездонного колодца инстинктивной креативности Маршалла.

На The Slim Shady LP этот трек идет сразу после первого «Public Service Announcements», который представляет все последующие записи: зловещий дисклеймер в стиле пятидесятых, в котором Джефф Басс предупреждает, что содержимое альбома «напрочь ебанутое» и «не отражает чьих-либо взглядов»; следовательно, дети не должны делать то, о чем он читает. Также «Слим Шейди не несет ответственности за ваши поступки». Через минуту можно услышать Маршалла, нашептывающего весь этот правовой нонсенс в ухо диктора. Когда его спрашивают, есть ли ему еще что сказать, его первые слова на его первом альбоме, который будет услышан вне Детройта, таковы: «Да. Не принимайте наркотики».

Далее идет олдскульный скретч[15]. И разносится послание Маршалла миру: «Hi! My name is… my name is… my name is… Slim Shady» («Привет! Мое имя… мое имя… мое имя… Слим Шейди»). Продюсерская работа Дре, часто переоцененная в контексте карьеры Маршалла, поддерживает свою репутацию тем, что следует дальше. Гулкий бит и рифф органа, почти детский, игрушечный, в стиле Stax Records, задают темп и знаменитую приставучесть этому повторяющемуся припеву, ставшему визитной карточкой. После исполнение меняется под каждый переполненный нарративный куплет, периодически наслаивая друг на друга то, что звучит как сердцебиение, а иногда – добавляя жутковатые, космические эффекты.

Но настоящая фишка этого трека в том, чтобы продолжить этот многоголосый эксперимент из «Role Model» настолько, чтобы у того человека, кто слушает песню в первый раз, возникло ощущение, будто он ловит сигналы с десятков радиостанций одновременно. Когда однажды Марвин Гэй провел недели за тем, чтобы наслоить свой собственный голос для создания звуковой подложки для душевной «What’s Going On» 1971-го, в «My Name Is» Маршалл и Дре делали то же самое, но для того, чтобы намекнуть на несколько маниакальных личностей одного сознания, метающихся по камере с мягкими стенами. Первый Слим, которого можно услышать, успевает сказать только четыре слова: «Hi – my name is…» («Привет – мое имя…»), которые втискиваются в каждый синкопический бит – «Who?» («Кто?»), «What?» («Что?») – перед тем, как приходит ответ, тихий и гудящий вместе с далекими зловещими помехами: «Slim Shady» («Слим Шейди»). Пока играет этот диалог, третий Слим Шейди шумно прочищает горло и просит класс обратить внимание «хотя бы на секунду», напоминающий какого-то забитого учителя школы Линкольна, если бы не следующие слова: «Hi, kids! Do you like violence? Want to get fucked up worse than my life is?» («Привет, дети! Вы любите насилие? Хотите стать еще более ебанутыми, чем моя жизнь?») «Ага!» – щебечет карапуз с голосом, как будто вдохнул гелия. Где мы, с кем и куда он нас отведет? Эти вопросы не особенно волновали постоянных слушателей радиостанций и посетителей музыкальных магазинов годами. Среди четкой музыкальной структуры Дре, ответом было текущее, быстрое путешествие по сознанию Маршалла Мэтерса.

Он только что представил себя, но уже изливал душу о людях в своей жизни, которых мы никогда не встречали. «99 per cent of my life I was lied to (99 процентов моей жизни мне врали), – начинает он один куплет. – I just found out my Mom does more drugs than I do (Я только что узнал, что моя мама принимает больше наркотиков, чем я)». Другая часть заканчивается так: «and by the way, when you see my Dad, yeah, tell him I slit his throat in this dream I had» («и, кстати, когда увидишь моего папу, скажи ему, что во сне я перерезал ему глотку»). Когда его жизнь начали препарировать в интервью, эти известные строки стали инструментами. Его мать решила их оспорить, подав судебный иск. Это был, очевидно, сознательный шаг к тому, чтобы его анонимная, ужасная жизнь стала публичным сериалом, сюжет которого можно было услышать на его записях. Его мстительность по отношению к Мэтерс-Бриггс, сломавшей его юность, была направлена на то, чтобы она стала новой Джоан Коллинз, супер-сукой и белым отребьем. Это была роль, которую ей было трудно с себя смыть. Его последующая критика о том, что она не могла кормить его грудью, потому что «you ain’t got no tits» («у тебя нет сисек»), была жестковатой.

Намеки на собственную нестабильность Маршалла, как обычно, тоже присутствовали: «Since age 12, I’ve felt like I’m someone else» («С 12 лет я чувствую себя кем-то другим»). Но эти печальные отрывки были перебиты историями о том, как он прибил степлером к столу яйца учителя по английскому и переехал дружелюбных инопланетян. С этим бойким ритмом эту запись окрестили новаторской. Новшеством в чартах 1999-го были ее вдохновение, неустанность все четыре с половиной минуты. Единственным минусом для ее создателя было то, что Лаби Сиффре, автор «I Got The», ритм-дорожку которой сэмплировали для «My Name Is», имел серьезное возражение по поводу отрывка об изнасиловании лесбиянки вместе с другими скоро ставшими известными правонарушениями. Вместе с давлением от Interscope по поводу проигрывания на радио Маршалл существенно изменил свое первое послание массам, сделав его более спокойным.

Дре спродюсировал еще один важный трек на The Slim Shady LP. «Guilty Conscience» стал синглом-последователем «My Name Is» и породил еще больше скандалов. Дре придумал идею того, чтобы записать дуэт с Маршаллом, который изначально назывался «Night’n’Day», в котором они бы обменивались противоположными взглядами. Возвращаясь из спортзала, где они вместе занимались и общались между изматывающими сессиями по записи альбома, Маршалл написал стихи, как обычно, за день. Это был более кинематографичный трек, чем что-либо, что он пытался сделать раньше, представляющий сценарии, о которых спорили бы в голове протагониста ангельское сознание (Дре) и дьявольский нрав (Слим). Моральные дилеммы были такими: ограбление магазина спиртных напитков депрессивным молодым человеком, пытающимся обеспечить своих детей; накачивание наркотиками 15-летней девочки на вечеринке 21-летним мужчиной, когда они занимаются сексом, чтобы она забыла, что он трахнул ее; и убийство мужчиной своей жены и ее любовника, когда он застает их двоих в постели.

Все эти ситуации тошнотворны. Но ловкое продюсирование Дре, спарринг двух разных сторон и связь историй в стиле телевидения шестидесятых, нравоучения диктора и запоминающийся звуковой эффект в стиле радио создали крайне занимательный, визуально интересный трек. А еще он превратил Дре в еще одного второстепенного персонажа в быстро расширяющейся компании Слима, в ворчливого антагониста для его беспокойного молодого преступника, образа, сформировавшегося в будущих видео. Маршалл на этот раз впечатляюще затыкал за пояс высказывания своего благородного учителя, внезапно усмехаясь: «You gonna take advice from somebody who slapped DEE BARNES?» («Ты собираешься следовать совету того, что ударил ДИ БАРНС?»).

«В последнее время Дре был на позитивной волне, – вспоминает он для “Launch”, – пытался очистить свой имидж и все такое. А когда я на сцене, мне похуй. В конце песни я почувствовал, что проигрываю, поэтому решил, что надо его подразнить. И я вспомнил, что он ударил Ди Барнс. Я не говорил ему, что собираюсь это сказать. Но он от смеха откинулся в своем кресле, так что, думаю, все было в порядке. Но все это время я думал: “Что он на это скажет?”»

Зато был серьезный и враждебный ответ от критиков, которых задела кульминация куплета про изнасилование, в котором Слим спорит: «Yo, look at her bush, does it got hair? (Uh-huh) / Fuck this bitch right here on the spot bare» («Йо, взгляни на этот куст, это все волосы? (Ага) / Трахни эту суку прямо здесь»). Легкий, воображаемый тон «Guilty Conscience» был основной защитой текста, что прослеживается на протяжении всего The Slim Shady LP, в основном менее ожесточенном и женоненавистническом, чем его преемники. Еще один сильный трек «As The World Turns» выражает его типичное для того времени отношение к миру. В нем он собирается изнасиловать блондинку в трейлерном парке, и все заканчивается тем, что он трахает ее до смерти своим «go-go gadget dick» («гоу-гоу членом-гаджетом»), между делом она успевает выбросить его в окно и откусить его ногу – подавляющий, сексуально прожорливый ответ на все, что он пытается сделать с ней. Хотя песня включает в себя автобиографичную историю из школы – драку с толстой девочкой-задирой, для победы над которой в песне ему требуются магические способности, кажется, это ему стоит больше бояться женщин, чем им его. Тем не менее, в интервью он агрессивно отвечал критикам «Guilty Conscience».

«Почему люди не могут понять, что песни могут быть больше похожими на кино? – спросил он “LA Times”. – Единственное отличие между некоторыми моими рэп-композициями и кино в том, что они не на большом экране. Я стал мишенью из-за “Guilty Conscience”, хотя идея была взята из “Animal House” – фильма, который все считают смешным и замечательным. Мы с Дре думали о том, чтобы написать песню про происходящее в голове кого-то, когда он думает о том, чтобы сделать что-то плохое, и я вспомнил “Animal House”, где девушка вырубается, и парень собирается ее изнасиловать. У него был дьявол на одном плече и ангел на другом, который говорил: “Не делай этого”. И мы сделали то же самое, разве что в немного более ярких красках».

Менее правдоподобное, но более интересное объяснение он дал для «City Detroit». «Мой ответ – это поцелуй мою чертову жопу, ты, мелкий ублюдок, – сообщил он одному конкретному критику. – Эти люди просто невежественны по отношению к музыке, и они ее не понимают. Они не понимают, что почти в каждой чертовой песне есть какой-то посыл. Все, что я пытался показать, это что сейчас, кажется, у всех есть хорошая, а есть плохая сторона, и это напоминает сегодняшнюю Америку, где плохая сторона превосходствует. Зло всегда превалирует в твоем сознании, и именно так совершаются преступления, и именно так все происходит».

Оставшиеся треки на The Slim Shady LP разделились на две части. «Brain Damage», «If I Had», «’97 Bonnie & Clyde» и «Rock Bottom» – лаконичные, по большей части спродюсированные братьями Басс треки из его уже быстро отступающего периода безнадежности и самобичевания в предыдущем году – который, что интересно, помог ему закрепить его сделку, – были сохранены из мини-альбома и сессий незадолго после него. Они придали оттенок потери и страданий более уверенным, забавным калифорнийским трекам (как, например, история о жестком приходе «My Fault»). В основном в альбоме доминировали определяющие Слима кузены «My Name Is» и «Just Don’t Give A Fuck», хотя последующий «Still Don’t Give A Fuck» звучал как один сплошной поток, черновик психоза синдрома Туретта, написанный с хорошим юмором кого-то, кто вполне себе вменяем. Слим мог сказать, что был рожден в землетрясении и умрет от разряда молнии, брат Попрыгунчика-Джека, рожденного из шторма перекрестного обстрела, из «Jumpin’ Jack Flash» Rolling Stones. Слим говорил ужасные вещи – например, мог в шутку признаться в расстреле школьников – просто чтобы сделать жизнь не такой скучной. Однако эти дьявольские речи всегда сопровождались ухмылкой, и в итоге всё это было лишь пустыми словами. «I’m Shady» был одним из треков, где рэпер явно отделял шутки от правды. Того же он ожидал от своих слушателей.

«На моем альбоме есть веселые песни, безумные песни, серьезные песни», – объяснил он «Launch». «Например, есть песни вроде: “Окей, я порезал себе запястье 90 миллионов раз, я нахуй отрубил себе голову, но это буквально то, как я себя чувствую”, – объяснил он “City Detroit”. – Это не какое-нибудь ракетостроение. Это настолько очевидно, когда я шучу, а когда я серьезен. “If I Had” и “Rock Bottom” – это пара серьезных песен. Я написал их, чтобы люди поняли, через что я на самом деле прошел. Многое в альбоме отражает мою серьезную сторону. Но даже в шуточных песнях есть большая доля правды. Например, если я сказал, что хочу перерезать глотку своему отцу – это настоящие чувства. “Rock Bottom” и “If I Had” – это мои две самые серьезные песни. Без шуток».

У альбома была одна необычная сильная сторона. В жанре хип-хоп, где экстра-музыкальные возможности обычно ограничиваются банальными укуренными «сценками» между треками, The Slim Shady LP представлял последовательный, населенный мир. Слим Шейди был его безумным королем. Но Дебби, Ким, Хейли, Дре и обманутый Маршалл тоже были заперты в нем. Были представлены и другие персонажи, как, например, Кен Канифф из Коннектикута – хихикающий гей с подлым голосом, который одержим любовью-ненавистью к Эминему, Пол Розенберг («Em, the album… can you tone it down a little bit?» («Эм, этот альбом… ты можешь его немного смягчить?»)) и диктор из Государственной службы. Все они возвращались в будущих записях. Здесь работало сознание драматурга и сатирика. Это заметил Джимми Айовин из Interscope. «У него невероятная способность рассказывать истории, – рассказал он “LA Times”, – и если он продолжит тренировать этот навык, он сможет писать сценарии к фильмам, да что угодно. У него есть остроумие и воображение. Он мог бы написать “День на скачках” братьев Маркс, если бы захотел».

The Slim Shady LP был всем, чем покровители хотели бы его видеть. Теперь они ловко приступили к работе, чтобы убедиться, что их инвесторы вернутся. Маршалл был добровольным партнером в их планах. Он написал «Still Don’t Give A Fuck» по совету Пола Розенберга, успешно создав сиквел по заказу. Он также смягчил текст, когда его попросили, в «My Name Is» и других песнях, как Розенберг признался «LA Times»: «Были ли моменты, когда нам приходилось что-то менять [из-за Interscope]? Да. Эм понимает, что в его интересах, чтобы магазины наполнялись его записями, или о нем никто не услышит, так что он сделает, по большей части, все что угодно, если жалобы не совсем нелепые». Была даже заготовлена и выпущена «чистая» версия альбома, предположительно на случай потенциальных судебных разбирательств по поводу непристойности. Маршалл посчитал это позором, но все же согласился.

Когда прошел 1998-й, Interscope отправил свою новую тайную звезду в работу. Он побывал в престижном рэп-туре Lyricist Lounge, и его трек «Just Don’t Give A Fuck», который не мог проигрываться на радио, был выпущен как сингл. Маршалл наивно проговорился о рабочей стратегии elamentz.com.

«Тур Lyricist Lounge? Видимо, моя продюсерская компания к нему подключилась… На самом деле, я не уверен. Все, что я знаю, это что Interscope Records подошли ко мне и сказали: “Ты отправляешься в тур”. Сингл, который выходит, он по большей части для Lyricist Lounge. Они выпускают пластинку и все такое, чтобы раздать. Знаете, чтобы пробудить интерес. Они пытаются повысить интерес в андеграунде. Потом они собираются выпустить второй сингл, скорее всего, прямо перед альбомом. А потом, эм… второй сингл будет называться “My Name Is”. Это песня, которую спродюсировал Дре».

Между тем к Маршаллу к тому времени уже был неподдельный интерес от тех, кто слышал The Slim Shady EP или его случайные куплеты на инди-синглах вроде «5 Star Generals» Шабаама Сахдика (записанный ради денег и забытый в его дни без договора, внезапно начавший продаваться) или видел его на баттле (он ранее уже бывал в туре Lyricist Lounge). Но движение из андеграунда в масс-маркет, при этом без потери авторитета, теперь был отлажено. Для альбома была подготовлена слегка скандальная обложка. На лицевой стороне были изображены Маршалл и Хейли, уставившиеся в воду, стоящие на краю пирса под зловещей луной. Ноги «Ким» можно заметить торчащими из багажника автомобиля, стоящего неподалеку. На обратной стороне Маршалл, подсвеченный голубым, с голой грудью, закрыл глаза и держится за голову – изображение тревожного смазливого мальчика. К выпуску альбома были организованы сотни интервью вместе с взрывающими мозг, объединяющими людей турами, где приходилось исполнять сначала для рок-, потом для рэп-аудитории в один и тот же день, не пропуская ни одного слушателя. Маршалл не жаловался. Он усердно работал, готовя мясные рулеты. Он будет усердно работать и ради этого.

Настоящий секрет массового принятия The Slim Shady LP был довольно простым: «My Name Is» и его видеоклип.

Маршалл до этого уже снимал одно видео для «Just Don’t Give A Fuck» в 1998-м. В основном черно-белое, без цензуры в тексте, оно было дешево снято для «интереса в андеграунде». Оно пыталось представить его как угрожающего би-боя[16], подчеркивая его мускулистые руки и окружая его женщинами ростом ниже, чем он. Маршалл хмурился на камеру, бил старушку и двигался как убийца из слешеров. Но картинка была банальной и несвязной, и Маршалл был апатичным и неубедительным в ущерб его песне. Он выглядел как очередной детройтский хулиган.

Клип на «My Name Is» нес в себе более индивидуальный подход. «Дело в том, что, касаемо видео, их продюсируют много людей и все такое, – поделилась со мной Дженнифер Йезбак, – но, говорю тебе, это его идеи. Он есть там! У него очень богатое воображение. Он креативный. Он артист».

Этот клип отличается от «Just Don’t Give A Fuck» глубиной, чуждой MTV, и чувством контролируемого хаоса, цветами и весельем, как в лучших детских телепередачах, которые захватывают зрителей. Все начинается в потной гостиной стереотипной белой семьи: он – жирная свинья в майке, щелкающая орехи, она – развратная бродяга в тапочках, потягивающая виски, – и когда они устраиваются, испытывающие отвращение друг к другу, чтобы посмотреть полуденное плохое телевидение, их бессмысленное перещелкивание каналов останавливается на «The Slim Shady Show – Starring Marshall Mathers» («Шоу Слима Шейди – в главной роли Маршалл Мэтерс»).

Первый Маршалл, которого мы видим, это нерд в очках, машущий рукой на крыльце типичного пригородного дома в стиле пятидесятых, гетеросексуальная белая американская версия идеала его уорренского трейлера. Скомканная газета почти ударяет его в лицо. Немного сконфуженный такой враждебностью, он храбро продолжает улыбаться. Маршалл Мэтерс действительно носил очки в школе и был когда-то таким же мирным чудиком. Но The Slim Shady Show не могло быть только о нем.

Каналы снова перескакивают под прыгающие биты песни, но на этот раз Маршалла-Шейди показывают везде – обычная деконструкция целостности клипа, дающая яркое представление о том, что происходит в голове Шейди. Он и играющий в гольф профи шоу-бизнеса, и кукла чревовещателя, и Мэрилин Мэнсон, и президент Клинтон, в разнообразных костюмах и париках. Сцены тоже постоянно меняются, даже кинопленка, вместе с тем, как разнообразие сценариев, которые умещает Маршалл, с каждым куплетом становится все более неприемлемо: он, пьяный, выпадает из своей машины на «Их разыскивают в Америке», его вышвыривают из клуба возмущенные стриптизерши, он рьяно нравоучает с президентского подиума, пока мы не увидим, что его штаны спущены, и двойник Левински появляется, виновато вытирая губы, и уносится со скоростью Бенни Хилла (задолго до того, как он стянет штаны с президента в своем творчестве).

Но наиболее впечатляющим и в этом клипе, как и в его альбоме в целом, был тот образ, который он продолжал развивать, многие состояния Слима Шейди, которые он заставлял вас увидеть. Прыжок в исполнительских навыках и собственное раскрытие после анонимного «Just Don’t Give A Fuck» был очевидным. Он больше не был угрюмым плохим парнем. Каждое его действие выглядело оригинально: вот он – клоун класса в школе имени Линкольна и саркастичный повар в Gilbert’s Lodge, здесь – похабный и развязный участник D12, затем – злобный Слим Шейди. Все эти роли сплавлялись с уверенным и находчивым Маршаллом Мэтерсом, в какого превратил его калифорнийский успех. Неважно, был ли он в смирительной рубашке (опять же, не в последний раз за его видео-карьеру), допрашиваемый Дре, или во сне с «мамой» – стоящей с оттопыренными бедрами снаружи захламленного сарая, – или в виде самого себя – умника в спортивном костюме, – он по максимуму использует свои глаза и рот, преувеличивая выражение лица, и двигает кистями и руками намного интереснее, чем похожий на дорожного регулировщика би-бой, с которого он начал. Каким бы он ни был смешным, его харизматичные глаза напоминали черные дыры. Для кого-то, кто окажется опытным сценическим исполнителем, он смог в неплохой степени освоить этот навык еще в самом начале карьеры. Он также остался верен своим корням и поднимал социально-важную тему в эти отведенные ему четыре минуты. Можно наблюдать, как эта парочка белого отребья оживает, когда они смотрят его, они перестают быть просто неряхами, но шумят и привязываются друг к другу, благодаря кому-то настолько же бесстыдному, как и они.

В этом втором видео есть еще одна яркая перемена. Маршалл Мэтерс всегда был брюнетом. Волосы его нового героя были окрашены в платиновый блонд.

Единственным недостатком этого видео как знакомства с Эминемом было то, что в нем обязательно должна была использоваться «чистая» версия «My Name Is» (которая лишила композицию многих ее лучших строк – например, та, в которой говорилось о перерезании глотки папе, была изменена на бессмысленную «if you see my Dad / ask him if bought a porno mag, and saw my ad» («если встретишь моего папу / спроси его, купил ли он порно-журнал и видел ли мою рекламу»)). Но это сделало видео идеальным для MTV, который запустил его в активную ротацию, что было почти неслыханно для настолько новой музыки. «Они набросились на это видео еще до того, как оно вообще было сделано, когда только увидели начальные наброски, – рассказал Маршалл. – Они просили: “Доделывайте. Мы хотим сразу же его поставить”. Так что спустя два или три дня они стали показывать его. И благодаря MTV радио тоже на него набросилось». И снова Interscope крепко держали аудиторию, запустив на станции клип, в котором Дре и Мисси Эллиотт пели дифирамбы этому новому рэперу. Было также выкуплено рекламное время в прайм-тайм телешоу Говарда Стерна, на котором показывали «My Name Is».

«My Name Is» и The Slim Shady LP, наконец, добрались до американских магазинов 23 февраля 1999 года. Жажда предложения Эминема оказалась намного сильнее, чем кто-либо мог предположить, даже после такого внимательного взращивания его таланта. С 280 000 проданными в первую неделю копиями альбом вошел в поп-чарт «Billboard», заняв второе место. Вместе с этим альбом стал первым в R&B – двойной успех в стиле Элвиса. В марте «My Name Is» стала хитом в Великобритании, после чего с тем же успехом вышел The Slim Shady LP 10 апреля. К концу месяца только в Америке было продано 2 миллиона копий альбома.

Отзывы мало что значили на фоне такого безумия. Да и критики все равно в большинстве своем увидели в нем интересного, если не без сомнения талантливого рэпера, рок-пресса отмечала внезапное, но приглушенное недовольство словами об избиении женщин. «Rolling Stone» сравнили его с комиками Родни Дэнджерфилдом и Пи-Ви Германом, а также с высокоголосыми рэперами вроде Ad-Rock из Beasties и B-Real из Cypress Hill; отмечая, что «нападки на сук быстро надоедают», а также проницательно одинокость его белого голоса на записи («у него вряд ли есть друзья»), что ставило под сомнение его «заработанный интерес как к настоящей рэп-звезде». От Стивена Уэллса из «NME» последовал менее серьезный британский ответ, он назвал его «Wonda-Wigga» и «писклявым ублюдком» с «комедийным альбомом», идеальным, «если ты умственно отсталый, укуренный или 12-летний». После он задумался, почему «все женщины здесь заканчивают изнасилованными, избитыми или убитыми белым мясом», с любовью представляя день, когда «крепкая лесбуха треснет его промеж этих голубых глаз». «As The World Turns» уже представляла что-то подобное, конечно, зачерпнув вдохновение из жизни Маршалла. Но это был знак приближающегося конфликта.

Где-то в этом всем Маршалл Мэтерс, никому не известный, подвергающийся насилию парень из Детройта, который за год до этого видел только пустоту жизни, попытавшийся поиграть со смертью, исчез. Как минимум для всего мира его личность была больше не важна. Он был будто Кларк Кент – скучное прикрытие для того, кто по-настоящему имел значение. С этого момента, кроме как для тех немногих из Детройта, кто знал настоящего Маршалла, каким он остался в их сердцах, он стал Эминемом.

В свободное время он задумывался о своей позиции. «На своем пути я прошел через кучу дерьма, – рассказал он “Rolling Stone”. – Когда так происходит, учишься жить сегодняшним днем. Когда все это случилось, я глубоко выдохнул: “Я сделал это”».

Эминем выплыл с самого дна и добрался до вершины за год. Но если он думал, что наконец достиг стабильности, он был неправ. Внезапные богатство и слава не были местом для передышки и раздумий. Это скорее было похоже на болезнь водолаза, которого выплюнули из старой подводной жизни в более разреженный воздух, где пузырьки в мозге заставляли твои поступки и окружающих тебя людей казаться опасными и странными.

Райз, журналист из elamentz.com, наблюдал начало этого приключения, когда Interscope представили ему Эминема в августе 1998-го. Шестеренка в неизменной машине ажиотажа звукозаписывающей компании, Райзу сообщили, что рэпер был «новым большим событием» еще за шесть месяцев до того, как был выпущен альбом. Но белый парниша в тусклой бейсболке, которого он встретил стоящим на улице у шоу Ol’ Dirty Bastards на бульваре Сансет в Лос-Анджелесе, «выглядел скорее так, будто он должен разносить пиццу», – вспомнил Райз в одной из своих работ. «Все, о чем я могу думать, это: “И этот парень читает рэп с Дре?” Не потому, что он белый – вовсе нет, – но, думаю, я просто представлял его более… ярким». Вместо этого, этот парень был безнадежным аутсайдером без чувства стиля, даже несмотря на его контракт со студией. Он отчаялся показываться детройтским друзьям и разочарованным девушкам с ледяными взглядами, когда был в компании с ним. «Йо, чувак, у меня нет тут известности, чтобы заниматься всяким дерьмом, – воскликнул он, смущенный даже попытками. – Эти чертовы парни даже не знают, кто я такой. Я никто! Похуй, давай просто продолжим».

Неделей позже мужчина, чьи интервью однажды стали на вес золота, буднично привез Райза в Тихуану на затасканном арендованном белом кабриолете. «Йо, ты собираешься реально взять у меня реальное интервью? – радостно спросил он. – Ну, тогда начинай».

После использования записи для того, чтобы быстренько показать несколько комедийных пародий (включая Картмана из «Южного парка» – он позже признался, что немного вдохновлялся им), он перешел к серьезным ответам: о его расе («все, что так или иначе касается цвета моей кожи, типа, – следующий вопрос»), людях, которые на него повлияли («моя дочь»), и желании стать знаменитым.

«Буду ли я правильно звучать, если скажу нет? – мудро ответил он, зная, как неблагодарно это может прозвучать для тех, кто проживал ту самую жизнь, из которой он только что смог выбраться. – “Знаменитый” – не совсем то слово, которое мне подходит. Но если с ним прилагается известность, я не откажусь от него, потому что, знаете, известность мою дочь не накормит. Слава, деньги, да. Вот что накормит мою дочь». Глядя на своего пока еще ничего не понимающего собеседника за рулем, интервьюер начал верить этому ажиотажу, наблюдая: «Было ясно, что это его время сиять. Не потому, что это его долг, но потому что он так сильно этого хотел и так усердно работал ради этого».

Сентябрь, и Райз поймал Эминема на Lyricist Lounge. Снаружи промоутеры раздавали семплы The Slim Shady LP среди рэп-фанатов, насмехающихся над ним из-за цвета кожи («Ванилла Твайс»). Потом выступление Эминема пришлось задержать, потому что вышибалы не впускали его. Его не впускали в вип-зал даже после того, как он ушел со сцены, хотя он тщетно протестовал: «Я Эминем. Я выступал только что…» Ему было отказано еще дважды за ту ночь, его никто не узнавал, да и сам он, кажется, на это не надеялся. Он и гость с его альбома Royce da 5’9” шутили снаружи о том, что когда-нибудь станут звездами с фанатами и лимузинами.

В декабре на своем собственном выступлении он все еще был едва узнаваем. Сама мысль о том, что тощий белый парень мог быть звездой хип-хопа, казалась вышибалам смешной, и он снова взывал: «Я и есть Эминем. Я хедлайнер шоу». Между тем в очереди, еще даже до того, как «My Name Is» добралась до MTV, девушки начали кричать: «Мой бог… он такой милашка. Он выглядит как чертова суперзвезда!» В здании фанаты пели и прыгали под треки еще не выпущенного альбома, которые они уже знали наизусть.

К февралю на вечеринке по поводу релиза его записи Эминем, наконец, прошел без препятствий мимо рядов фанатов, что хотели заполучить его автограф. Его ждал лимузин. Он перебрался с одного конца каната на другой и теперь смотрел на все через золотые очки славы. Только его собственная версия, шесть месяцев назад скрытая где-то внутри, могла бы посмотреть ему в глаза.

В апреле статья в «Rolling Stone» выдала новую информацию о переменах, через которые он проходил. Она подхватывала то, на чем остановился elamentz.com, сразу после того, как «My Name Is» стала хитом, с Эминемом и бандой из еще 17 человек, завалившихся в огромный белый лимузин, который доставлял их на три разных шоу, которые он играл в Нью-Йорке той ночью. Они все были в клубах, которые забивались донельзя еще до того, как он стал известен, потные комнатки, где он был настолько близко, что можно было дотронуться. Черная хип-хоп аудитория одарила его знакомым ледяным безразличием до того, как его сет, состоящий из четырех песен, смог их растопить. Манхэттенские модели и фэшионисты наслаждались им в предрассветные часы. Но сегодня был его первый сет за ночь, шоу для представителей любого возраста, которое показывало, какой путь «My Name Is» помогла проделать ему от его детройтских рэп-корней, доставшихся ему с трудом. Девушки-подростки за перегородкой кричали его имя, когда она зашел. Внутри они читали его самые грязные рэп-строки. Когда она из молодых девушек крикнула: «Я люблю тебя!» – он ответил ей тем же и наклонился, чтобы обнять ее, но оказался поцелованным в губы, а после уже другая девушка, стоящая рядом, резко одернула от нее его голову и также прижалась к нему. Другие девушки рвали его штаны, одна из них радостно закричала: «Я потрогала его член!» Кажется, на сцене он наслаждался этим. Но когда девушка-подросток стянула с себя футболку и закричала: «Я хочу тебя трахнуть!» – вслед его медленно уезжающему лимузину, он проявил свою неопределенность по отношению к этому странному соблазну. «Я тоже хочу тебя трахнуть, – пробормотал он. – Но я не буду».

«Если честно, мне это вроде как противно, – упомянул он для “NME”. – Какая-нибудь девушка начнет говорить мне, какой я красавчик, и попытается усесться мне на колени, а я буду думать: “Если бы это был просто я, и у меня не было бы всей этой славы, ты бы даже на меня не обернулась. Ты бы даже не взглянула на меня”. Люди задумываются, почему мои стихи такие женоненавистнические и жестокие по отношению к женщинам. Но мое мнение о женщинах сейчас не самое высокое».

Больше всего правды открылось, когда «Rolling Stone» последовали за Эминемом в его родной город, где его всегда отвергали. «Мне нравится жить в Детройте, – выразил он свою преданность. – Моя маленькая дочка тут». Но куда бы он ни пошел, чувствовался холодок. В Gilbert’s Lodge только владелец заведения Пит Карагяурис выглядел заинтересованным во встрече с ним, между делом спросив: «Зашел купить это место?» Одна из официанток появилась перед ним, чтобы сказать, что никогда не видела его на MTV. Все 20 минут, которые он просидел за столиком в месте, где он преданно трудился большую часть своей рабочей жизни, его не удосужились обслужить. Вместо этого он кипел из-за безразличия официантки; казалось, его слава тут не имела значения. Для «NME» он позднее объяснил, как его задевало такое отношение персонала ресторана. «Я возвращаюсь сюда сейчас и подъезжаю на лимузине просто из вредности, – попытался он похвастаться, – выпрыгиваю из него, подхожу к бару, оставляю пару сотен долларов чаевых, чтобы утереть им нос». Но он не может долго поддерживать это бахвальство: «Когда я возвращаюсь, то это не для того, чтобы покрасоваться, – признался он. – Чтобы попытаться поладить с людьми и узнать, как у них дела. Недавно я заходил туда, чтобы повидаться со своим бывшим менеджером. Но он не мог посмотреть мне в глаза». Он прервался, задумавшись: «Это смешно. Это очень смешно».

«Это его реальность, – вздохнул Пол Розенберг, наблюдая за своим клиентом вместе с “Rolling Stone”. – Он уехал отсюда. И после того, как все закончилось, ему приходится возвращаться в эту реальность».

Группа последовала к последнему месту жительства Эминема в Детройте – автодому в трейлерном парке Сент-Клер. Он перешел к нему от его матери, когда она уехала в Канзас-Сити, как только он заключил сделку, вместе с обязанностью платить за нее. Внутри было несколько принадлежавших ему вещей, оставшихся после его жизни в нищете и ограблений: несколько CD (2Pac, Снуп Догг, Лютер Вандросс, Эстеро, Mase и Бэбифейс); фотографии с ним и Дре, одна подписанная («Спасибо за поддержку, мудак!»[17]), и одно фото Хейли; иллюстрация с The Slim Shady EP; сидение для Хейли, телевизор. И на стене список «Родительских обязанностей», включающий такую: «Я обеспечу своему ребенку место, чтобы расти, мечтать, добиваться успехов и иногда – переживать неудачи». Это была мантра, которую, должно быть, ему казалось, его мать никогда не читала.

То, как мало времени он провел в этом скромном жилище для молодых родителей, было ясно по тому, как он прошел мимо него по трейлерному парку с «Rolling Stone». В месяц, когда был записан The Slim Shady LP, продавшийся двумя миллионами копий, он обнаружил уведомление о выселении, прикрепленное к его двери. Он забыл про оплату, когда был в туре в поддержку альбома. «Не переживай, мы об этом позаботились», – сообщил Розенберг. Реалии долгов и выселений, настолько острые для периода его жизни в Детройте, больше не были его заботой. Уведомление было просто смято, словно послание, которое получили много американских звезд до него: ты не можешь снова вернуться домой.

«С того дня, как мы сняли то видео на “My Name Is”, я помню, что все так быстро происходило, – вспоминает он для “The Source” позднее. – Типа, я перешел от того, что все время был дома, к тому, что больше не вижу свою девочку, к тому, что я в дороге, к девкам, которые на меня вешаются. Все это напоминало фильм, – задумался он, – херня, которую вы видите в кино». Воображаемый мир, который он создал для The Slim Shady LP, почти мгновенно вырвался из-под его контроля, поглощая значительные куски его реальной жизни, которую он хотел сохранить. «Мне бы хотелось, чтобы я мог спуститься со сцены и выключить эти огоньки, которые горят на моей голове и складываются в “Слим Шейди” и “Эминем”, – признался он “Muzik” в 2000-м, спустя всего лишь два года после того, как Слим спас его. – Я хочу выключить эту херню и просто снова быть Маршаллом Мэтерсом».

«Это что-то большее, чем он мог ожидать, давление, через которое ему приходится проходить, – Джефф Басс объяснил “City Detroit”. – Просто потому, что у него все так хорошо, он из Детройта, и СМИ продолжают указывать на то, что он белый рэпер, это очень напрягает. Не стоит забывать, что он начал с приготовления пиццы, а закончил чуть ли не именем нарицательным. Нельзя быть готовым к чему-то такому. Ему приходится надевать шляпу или капюшон, потому что как только кто-то увидит его светлые волосы, то узнает его. Но, – он отступил, – на его стороне возраст и опыт, потому что он так долго занимается музыкой. С этим у него нет проблем; он крепкий парень».

Но выглядело все совсем не так. Эминем переживал новый вид отчуждения, противоположный, но в то же время такой же, как когда он подростком запирался в комнате. «Я не доверяю никому, потому что все, кого я встречаю, знакомы со мной как с Эминемом, – рассказал он “LA Times”. – Они не знают меня как Маршалла Мэтерса, а я не знаю, общаются ли они со мной, потому что я им нравлюсь, или потому что я знаменитость, или потому что они думают, что могут получить что-то от меня». Внезапное давление быстро заставило его покинуть трейлерный парк. «Когда я появился на MTV, все подходили ко мне и говорили об этом, – объяснил он “Hip-Hop Connection”. – Люди, которые дольше всего меня знали, получили звездную болезнь, дети с района целый день стучали в дверь. Дошло до того, что я бесился: “Я жил здесь всю свою гребанную жизнь, что теперь во мне изменилось?” Раньше я мог пройти по улице, и никто бы ни хрена не сказал. Теперь это просто смешно». Даже его злость подвергалась сомнению, его агрессивные уличные инстинкты осадили его. «Одна из главных причин, почему это полный пиздец, это потому, что когда люди тебя достают, ты не можешь просто ударить их по лицу», – объяснил он icast.com. «Когда кто-то проявляет к тебе неуважение на улицах, ты хочешь сделать что-то, чтобы ответить. Но тебе приходится учиться контролировать себя и терпеть все эти “Иди на хуй” и “Ты отстой”!» Вздохнул Пруф, сидящий рядом с ним: «Раньше мы были грозой хулиганов». Байрон Уильямс, двухметровый телохранитель, разбирался с теми, кому не хватало уважения.

Когда слава изменила его, даже ужасные старые деньки в Детройте стали казаться хорошими. «Моя жизнь не всегда была депрессивной и мрачной, – решил рассказать он “LA Times”. – Я скучаю по некоторым вещам, например, как я бегал по улицам и тусовался. Хорошие вещи были в том, что я просто был молод и покупал лучшие новые альбомы. У нас не было денег. Но жить всегда было возможно».

Самым дезориентирующим изменением были все эти доллары в его карманах, отчасти от песен вроде «Rock Bottom», написанных, когда он был обездоленным. Он слишком хорошо знал историю хип-хопа и суперзвезд из гетто, которые кончили без пенни в кармане, чтобы не относиться к своему достатку с осторожностью. Его проповеди из Infinite о том, что «деньги – это корень зла» проявили себя, да и он в принципе никогда не был материалистом. «У него никогда не было денег, поэтому он не знает, какого черта с ним делать, и он боится их тратить, – рассказал Пол Розенберг “LA Times”. – Для него “бросаться деньгами” это потратить 500 или 600 долларов в Nike Town».

Тем временем Эминем понял, что теперь, когда он богат, ему придется таким остаться. Стать отчаянно бедным теперь, когда он вкусил стабильность достатка, быть вырванным обратно из зазеркалья и брошенным на обочину – это бы его уничтожило. «Не думаю, что когда-нибудь смогу вернуться к обычному образу жизни, – признался он “Melody Maker”. – Думаю, если придется, я сделаю что-нибудь ебанутое. Это волнует меня. Если честно, я много об этом думаю, и я очень, очень осторожен со своими деньгами. Больше всего я думаю о будущем». Итак, в отличие от мифа о Слим Шейди, которому верила публика, он тратил деньги с рассудительностью пригородного чиновника или, если сказать точнее, ответственного семейного человека. Он купил и переоборудовал новый большой дом для своих жены и дочери, трейлерные парки где-то за пригородом, вдали от всех, стали просто плохим сном. «Я откладываю некоторую сумму денег, чтобы моя дочь могла получить образование и вырасти в приличной среде», – добавил он. Он также приобрел акции и облигации и всего две машины. Interscope подарил ему собственный лейбл, Shady Records (его первая сделка, как он сообщил, была заключена с МС Пруфом).

Но единственная настоящая радость, которую он, казалось, получил от своего мгновенного миллиона, была намного более личной. «Когда родилась моя дочь, – рассказал он “NME”, – я так боялся, что не смогу вырастить ее и обеспечить, как это должно отцу. В два ее первых Рождества у нас ничего не было, но в это прошедшее Рождество, когда ей исполнилось три, у нее было так много чертовых подарков под елкой. Она открывала их и спрашивала: “И этот тоже для меня?” Моя дочь не родилась с серебряной ложкой во рту. Но теперь она у нее есть. Я не могу перестать баловать ее».

Напряженный график Interscope, который помог оплатить подарки Хейли, между тем также сделал эти моменты печально редкими. Компания отправляла Эминема в туры настолько насыщенные, что он не мог даже поговорить с дочерью, когда она звонила. Бесконечные мероприятия начались в январе и достигли своего пика в июне, когда он играл в полуденном интервале на крупном рок-туре Warped (вместе с такими группами, как Blink 182), ехал несколько часов, чтобы по ночам выступать в хип-хоп клубах, потом ехал обратно, чтобы не отставать от гастрольных шоу Warped. Он все еще заявлял, что любит шоу, по причинам, укорененным классово. «Мне нравится выходить и собирать толпы, – рассказал он icast.com, – потому что так я чувствую, что зарабатываю свои деньги. Я хочу находиться в контакте с толпой и общаться с людьми, поддерживать зрительный контакт и пытаться понять, что они чувствуют. Это люди, которые покупают мои записи, они платят за мой путь».

«NME» заметили 15 000 человек, восторженно приветствующих его на второй день Warped в Далласе, где его первый герой Айс-Ти с одобрением наблюдал из-за кулис. Когда его фотографировали перед скрепленным цепями забором в этот полдень, лица молодых белых фанатов, прижавшихся к нему, выглядели гордыми и счастливыми, новая армия, ожидающая его приказаний. Во время краткого апрельского визита в Лондон разовый концерт в крошечном клубе Subterranea, который, по сообщениям, длился всего 20 минут, вызвал недовольство и возмущение публики. Однако пятистраничный пиар-маршрут тура обеспечил максимальную отдачу: каждая секунда на британской земле способствовала продажам. Журналисты, которые встретили его, в итоге нашли его в целом приветливым и стремящимся к новым открытиям. Так, например, в его первую поездку за пределы Америки скованная формальность его отеля в Кенсингтоне позабавила, но не побеспокоила его. Казалось, он был помешан на сексе в это бесконечно долгое время вдали от Ким и хвастался, что не имел в нем недостатка; но все еще бубнил о том, что они оба верны друг другу, заявляя: «Я за то, чтобы оставаться с той девушкой, которая была со мной с самого начала, до всей этой славы».

Между тем, чтобы поспевать за бешеным темпом тура, требовалось нечто большее, чем секс, и этим стали алкоголь и наркотики, которые, по наблюдениям интервьюеров, он жадно употреблял, что вызывало беспокойство у его помощников. Бакарди был самозабвенно выпит, а лимузин притормаживал, чтобы через его окно успевали передать свертки с экстази – «Rolling Stone» наблюдали, как три из них были употреблены за ночь. Девятого мая в Fillmore в Сан-Франциско все начало выходить из-под контроля. Сообщали, что он прыгнул со сцены к буянящему слушателю, началась драка с участием его телохранителя и охранника, прежде чем хулигана выгнали, и порядок был восстановлен. Для «FHM» Эминем дал краткий отчет, заявив, что он остановил шоу, когда увидел дерущихся впереди детей, прыгнув на них, когда они проигнорировали его. «Меня уронили посреди этого всего, и все эти дети начали топтаться по мне, и потом мои парни подбежали, выбивая из всех дерьмо. Я думал, что той ночью меня арестуют». В тот же день он якобы подрался с мужчиной, который бросил ему вызов в Хейт-Эшбери, и настолько разозлил местного диджея Sista Tamu своих фристайлом о том, как он отшлепал его беременную «суку», что он разломал его диск в прямом эфире.

Спустя два месяца в Новой Англии, почти в конце тура Warped, катастрофа, к которой он так отчаянно стремился весь год, все же случилась. Это была вторая часть его жизни, которую он назвал «crack-up» («перелом»), когда изобилие успеха разбивало его так же, как когда-то неудачи. Бегая по сцене, он поскользнулся на луже какой-то жидкости и упал со сцены с высоты трех метров на пол площадки. Он сломал ребра. А мог разбить голову. «Это было безумие, – признался музыкант “LA Times”. – Я знал, что должен придержать коней. Это падение стало напоминанием». В 2000-м он признался «Star»: «В прошлом году я немного выпал из реальности. Люди спрашивают меня о многих вещах, которых я не помню. Маршалл Мэтерс исчезает, когда алкоголь начинает действовать. Тогда я становлюсь Слимом Шейди».

Критический огонь также пронесся над его головой во время 1999-го с жаром, который впоследствии станет еще хуже. Среди нападающих была вашингтонская инициативная группа по цензурированию рока PMRC (Parent’s Music Resource Center – родительский музыкальный информационный центр). Но больше всего ажиотажа создала критикующая полностраничная статья от тогда еще редактора «Billboard» Тимоти Уайта. Он обвинил Эминема в том, что он «наживается на эксплуатации мировой бедности», и связал выдуманную сцену насилия из «Guilty Conscience» с реальными событиями. Защита Эминема уже была встроена в The Slim Shady в таких треках как «Role Model» и «Still Don’t Give A Fuck», и он уже оправдывал «Guilty Conscience» несколько раз. Но для интервьюеров, которые повторяли друг за другом одни и те же обвинения, ему каждый раз приходилось придумывать что-то новое.

«Люди постарше путаются, – рассказал он “Launch”, – обычно понимая то, что я делаю, слишком буквально. Мне плевать, это меня забавляет, потому что если я скажу им, что у меня мозг из черепа вывалился, и они поверят, то что с ними не так? У молодежи есть чувство юмора, и они могут отличить правду от лжи. Меня критикуют только эти ублюдки в белых рубашках, которые все равно не разбираются в хип-хопе». Для «Consumable Online» он добавил: «Может, я и первый человек, который в своих высказываниях зашел слишком далеко, но все, что я делаю, это говорю то, что на моем гребанном уме, чувак. Хип-хоп – это хип-хоп, так было, есть и будет». Самый страстный ответ он дал «Select» прямо перед тем подземным шоу, когда обсуждал влияние первых демонизированных рэперов вроде N.W.A. на самого себя. «Я слушал все это, но никогда не пытался кого-нибудь застрелить. Я просто занимался тупой херней вроде драк, потому что музыка заставляла меня что-то чувствовать. Если твоя музыка вызывает у людей какие-то чувства, значит, она работает».

Тем временем приближалась мелодрама в реальной жизни, которую он вытащил и примагнитил из своих хитов. 14 июня на его родине в Сент-Джозеф, Миссури, он женился на Ким. Это хранилось в секрете, пока «Detroit News» не обнаружили документы позднее в том году. «Большую роль в этом сыграло то, что 80 % записей Маршалла покупают женщины, – объяснила Ким в одном из редких интервью. – У него много фанаток, и он симпатичный. Они думают, что у них есть шанс».

Мэтерс-Бриггс, теперь живущая в Миссури, конечно, присутствовала на церемонии. Но эта счастливая интерлюдия для расколотой семьи Эминема не продлилась долго. Когда перемирие с матерью прервалось, он заявил, что она эксплуатировала его имя с тех пор, как он стал известным, а отправной точкой в этой истории стал автодом в Сент-Клер.

«Когда я получил контракт на запись, я взял у нее этот трейлер – чтобы у меня было какое-нибудь место жительства, – рассказал он “FHM”. – Что сразу сделала моя мать – решила продать его через интернет, рекламируя как “Трейлер Слима Шейди”. А еще там было написано, что, если вы купите этот трейлер, Слим Шейди лично придет и оставит автограф на стенах. Моя мать чокнутая. Когда я был в туре, она собрала постеры, которые я оставил, подделывала мою подпись и продавала их детям с района. Моя мать пробралась за кулисы на шоу в Канзас-Сити и говорила детям: “Если хотите сфотографироваться с моим сыном, это будет стоить 20 долларов”. И я ничего об этом не знал, пока ко мне не подошла та маленькая девочка со словами: “Можно мне сфотографироваться? Я заплатила 20 долларов”. Моя мать – змея».

Более детально он описал останки их отношений для «Consumable Online»: «Иногда я разговариваю с ней, но так мало, насколько это возможно. С ней мой младший брат, так что когда я звоню ей, то, на самом деле для того, чтобы поговорить с ним. У меня правда нет особых причин общаться со своей матерью. Она сделала столько ебанутых вещей со мной, что по итогу теперь, когда у меня нет нужды с ней общаться, я не делаю этого».

17 сентября его мать напомнила о себе судебным иском, который окончательно разрушил их отношения. Речь снова шла о трейлере – типичный финансовый конфликт, из-за которого часто рушатся семьи. Просроченные счета не были оплачены, как ей хотелось бы, так что она обвинила Эминема в нарушении обещания «как минимум помогать своей матери» с ее ипотекой, и невозможность заплатить за аренду привела к выселению и передаче автодома (хотя именно она была за него ответственна, когда жила в Канзас-Сити). Она требовала возмещения следующих убытков: «потеря ее трейлера; вред кредитному рейтингу и связанные с ним пагубные последствия; унижение, стыд и много бессонных ночей; потеря и/или снижение самооценки; и другой ущерб и травмы, которые предстоит определить во время расследования и судебного разбирательства». Как известно, она также подала на него в суд за содержание его интервью с «Rolling Stone», «Rap Pages», «The Source» и на телешоу Говарда Стерна, а также за заявление в «My Name Is» о том, что: «I just found out my Mom does more drugs than I do» («Я только что узнал, что моя мама принимает больше наркотиков, чем я»). Она утверждала, что она была выставлена наркозависимой, нестабильной и, что удивительно, в ее иск было добавлено, что она испытала «физические и психологические травмы и ущерб», включая «ущерб репутации истца в обществе в целом и среди ее семьи, друзей и коллег; эмоциональное расстройство и потеря или снижение самооценки; унижение и стыд; бессонница и тревога»; и весь этот ущерб был причинен Эминемом, чьи деяния были «чрезвычайными, возмутительными и такого плана, который не должен приниматься в цивилизованном обществе» (она будет не последней, заявившей это), и имели «скрытый мотив и цель».

И какой чек она потребовала за такое поведение? 10 миллионов долларов.

На телешоу Тревора МакДональда «Tonight» Мэтерс-Бриггс позже заявила, что была «в шоке», когда ее сын рассказал ей о документах, которые на него собрали. «Я сидела и думала: “Этого не может быть!” Мой адвокат должен был просто отправить ему письмо с предупреждением, чтобы он перестал унижать меня, и что если он не прекратит, адвокат составит на него судебный иск. Я подошла к своему адвокату, и он сказал: “Это призыв к действию”».

Какой бы ни была правда, первоначальный ответ Эминема был составлен Розенбергом на осторожном юридическом языке: «Жизнь Эминема отражена в его музыке. Все, что он сказал, может быть подтверждено. Правда – непреодолимая защита в деле о клевете. Этот судебный иск не стал сюрпризом для Эминема. Его мать угрожала засудить его с тех пор, как его сингл “My Name Is” обрел успех. Это попросту результат постоянных натянутых отношений между ним и его матерью. Несмотря на это, это больно – когда твоя мать подает на тебя в суд, и таким образом судебный иск будет рассмотрен только посредством юридических путей».

Конечно, Эминем не мог так все оставить. Для «LA Times» он уходил от прямого ответа: «Мне нужно быть осторожным с тем, что я говорю о своей матери, потому что я уверен, что ее адвокаты за этим следят. Как я себя чувствую? Дерьмово. А как бы вы себя чувствовали? Единственное, что я могу вам сказать, так это то, что каждое слово, которое я сказал о моей матери и своем детстве, было правдой». Для «Muzik» он добавил: «У нее нет шансов доказать что-либо. Я с удовольствием хотел бы прийти в суд, хочу, чтобы его показывали на телевидении. Хочу, чтобы люди увидели, что она за человек, и что за жизнь у меня была». «NME» он сказал: «Она всегда пыталась достать меня, и теперь она знает, что у меня есть деньги, а потому не оставит в покое. Знаю, не очень хорошо говорить так о своей матери, но, к сожалению, это правда». А для «Q» он зафристайлил о том, что надеется уладить все в суде. Иначе? «Я перережу глотку этой суке».

Кроме того, для «Q» он объяснил бесповоротность своего разрыва с матерью, в котором судебный иск стал последней каплей. «Я говорю правду. У меня нет причин выдумывать свое прошлое, нет причин врать. Примирения не будет. Я пытался, вот что я скажу. Не могу рассказать подробности». Он признался, что единственное, о чем сожалеет – невозможность попасть к Натану. «Я растил его с тех пор, как он был младенцем, менял ему подгузники, кормил. Это будет тяжело».

Но он уже пережил потерю хуже в том году. 21 мая 21-летний участник D12 Багз (он же Карнейл Питтс) должен был выступать в туре Эминема в Гранд-Рапидс в Мичигане. Он так и не приехал. В тот полдень, когда он был с другом и его кузиной в парке на острове Бель в Детройте, мужчина облил девушку из мощного водяного пистолета, и она разозлилась. Ожесточенный спор закончился тем, что Багз вмешался, чтобы помочь своему другу в драке с мужчиной. Друг этого мужчины после выхватил пистолет из их машины и трижды выстрелил в Багза с близкого расстояния, пули попали в грудь и шею. После они переехали его на машине, чтобы он точно не смог подняться. Застрявшая в детройтских пробках скорая приехала слишком поздно, чтобы успеть спасти его. Когда его друзья-рэперы узнали об этом следующим утром, Рико Шелтон из Federation Records сказал «Rolling Stone»: «Все были в шоке. Я никогда не видел столько печальных лиц. Все знали его: он был частью Детройта». Пруф сказал: «Это заставляет тебя посмотреть на жизнь с более серьезной стороны». Вспоминая своего друга для «Muzik» с разными деталями, принятыми в этой истории, Эминем говорил тихо. «Ему дважды выстрелили в лицо, а потом переехали на машине. И все это из-за какой-то тупой херни. Он облил девушку из водяного пистолета, и эти парни подошли и отомстили». Это была бессмысленная смерть, которая могла бы прийти за ним и когда он был младше, в торговом центре Bel-Air и других местах, где на него наставляли пистолет. Успех пришел как раз вовремя, во всех смыслах. D12 тоже не упускали своего шанса. Багз скоро был заменен Свифтом (он же 23-летний Ондре Мур), и они стали сами записывать песни.

Тем временем Interscope продолжал продвигать The Slim Shady LP до конца 1999 года. В августе «Guilty Conscience» была выпущена как сингл, заняв пятое место в Великобритании и 25-е – в Штатах (в то время его самый большой хит на родине). Очень популярное видео, драматизирующее три скандальных сценария песни, использовало эффект стоп-моушн, чтобы помочь создать новую сторону визуального образа Шейди. Пока Дре пыхтел над искушенными героями песни со своим неторопливым рэпом, Эминем искрился маниакальной энергией, супербыстрый светловолосый раздражитель, едва контролирующий свое тело, которое будто дергали невидимые руки. Дре тряс его, как тряпичную куклу, когда он упомянул Ди Барнс, но это только заставило его двигаться быстрее, пока Дре не ударил его. Четвертое видео, для «Role Model», переняло шумный стиль «My Name Is» для трека, слишком тянущегося и пессимистичного, чтобы стать синглом. Его стоило посмотреть хотя бы ради тычков в сторону католической церкви (отец Эминем не только выслушал исповедь похотливой девушки-подростка, но и приманил маленького мальчика в свою постель) и еще нескольких новых актерских приемов рэпера (где он переходил от тихого напряженного социопата до чудака с широко распахнутыми глазами).

В сентябре он выиграл первую музыкальную награду, которых после станет огромное количество, на Video Music, вечеринке от его друзей с MTV, где «My Name Is» (лучшее мужское видео и лучшая режиссура) и «Guilty Conscience» (видео-прорыв, что бы это ни значило) были награждены первыми. Для его трудоемких видео было справедливо получить так же много внимания, как получила и его музыка (которая позднее получила два Грэмми в феврале 2000-го за рэп-соло-исполнение («My Name Is») и рэп-альбом). Но свежие треки и продакт-плейсмент старых смогли сохранить это в 2000-м. Дре и Эминем снова стали дуэтом на «Bad Guys Always Die» с Wild Wild West, когда пустышка Шварцнеггера End Of Days и Celebrity Death Match MTV были усеяны отрывками из The Slim Shady LP; Эминем тем временем выступил в роле приглашенной звезды на инди-пластинках (некоторые были записаны до его славы) и крупных релизах от Da Real World Мисси Эллиот до последнего Born Again Notorious B.I.G. Качество оставалось заметно высоким, как будто он не мог дать хотя бы одному слушателю усомниться в том, что он намерен остаться.

Самая громкая новая работа, между тем, снова подчеркивала для публики его связь с Дре. 2001, выпущенный в ноябре 1999-го, был первым лонгплеем Доктора с тех пор, как началась полоса неудач, в итоге которой он встретил Шейди. Теперь его репутация была восстановлена. Он занял четвертое место в Великобритании и второе в Соединенных Штатах. Если кто-то сомневался, что Эминем стал частью этого ренессанса, им стоило всего лишь послушать альбом. В нем было больше заполняющего комнату поп-грохота Slim Shady, чем писклявого фанка The Chronic, и рэп Дре балансировал между реализмом его жизни миллионера среднего возраста с семьей и подкрепленными дулом пистолета угрозами претендующих на его престол, что было необычно остро для него. Но треку также была присуща томность и тупой бандитизм многих его рэп-гостей – пока не появился Шейди и за несколько драгоценных минут вдохнул в него жизнь.

Первый раз он вмешался на «What’s The Difference». «Остановите бит! – он нечетко перебивает. Дре, я хочу сказать тебе это прямо сейчас, пока эта чертова трава во мне – я люблю тебя, братан!» Все, кого можно было услышать до этого, включая Снуп Догга, внезапно стали неизвестными, их затмил этот шут с высоким голосом. И Эминем не просто восхвалял босса. Он сделал трек еще одной частью своего расширяющегося мира, сноской на «Bonnie & Clyde» – наблюдая, когда он и Дре сентиментально обменялись обещаниями убить врагов друг друга. Если бы он в самом деле хотел убить Ким, после он бы засунул ее тело не в багажник, а на переднее сидение, потом надел бы на нее солнечные очки и помахал бы ее мертвой рукой, пока он везет ее разлагающийся труп из Детройта в Калифорнию, где он выбросит ее перед полицейским участком и уедет со скрежетом. Как знаменитые персонажи, появляющиеся на заднем плане в книгах, это было приятное, продуманное камео.

«Forgot About Dre» был более впечатляющим с Эминемом, снова добавляющим увлекательный элемент. Его рэп был непрерывным потоком слов с идеальной артикуляцией, с быстрым ритмом стаккато[18], без каких-либо сложностей набирающий скорость, пока не зазвучал так, будто кассетная лента вылетела из магнитофона. Эта виртуозная техника была поразительным прогрессом на его собственном альбоме. И снова он дополнил свою продолжающуюся историю, как и Дре, сказав Хейли, что она теперь будет жить с Доком, потому что папа «чокнулся».

«Forgot About Dre» был вторым синглом на 2001 и занял седьмое место в Великобритании в мае 2000-го (25-е – в США). В этом месяце Дре путешествовал с Эминемом по Британии, чтобы выступить дуэтом на всех их коллаборациях в Brixton Academy для покупающей, расово-смешанной толпы. Их идеальное сочетание было очевидным.

Радость в этом месяце не прекращалась. Слава, в лучах которой купался Эминем в течение прошедшего года, совсем не замедлила его творчество. В декабре он начал работать над сиквелом к Slim Shady. И хотя он сам и весь мир все еще не отошли от их первой встречи, этот свежий музыкальный поток был готов вот-вот вырваться.

The Marshall Mathers LP был записан за 20 часов сессий, иногда заправленных наркотиками, в творческом запое, длящемся два месяца, почти догоняя предшественника, написанного за 14 дней. Укрывшегося с Дре и братьями Басс в Лос-Анджелесе Эминема не волновали судебные иски, семейные драмы и осуждения прошлого года. Репортеры, наблюдавшие за ним в студии, мельком увидели пример его самоконтроля, который помог ему выбраться из прошлой беспорядочной жизни: зрелого взрослого мужчину, Маршалла Мэтерса, который позволил своему безбашенному творческому альтер-эго Слиму Шейди расцвести. На вопросы о его работе за эти несколько месяцев он отвечал с необычным взглядом в будущее, описывал чередующиеся периоды ледяного перфекционизма и наркотического ментального помешательства. Это хорошо объясняло то, как The Marshall Mathers LP получился одновременно полным фристайла и аморфным, при этом каким-то образом будучи точно вымеренным и острым музыкальным гигантом.

«Когда мы записываем, я сосредоточен, – рассказал Эминем вебсайту music365. – Я погружаюсь в работу. Мне не нравится много разговаривать. Я предпочитаю оставаться верным себе и собраться с мыслями, подумать о том, как я распланирую каждую песню. Песню довольно легко написать. Я записываю вокал и забираю кассету домой, чтобы послушать ее за ночь. Потом я записываю еще вокал на следующий день. Я всегда записываю вокал дважды. У меня может быть готов “скелет” песни, вокал и бит за два месяца до того, как я придумаю финальные штрихи, чтобы добавить на запись, например, звуковые эффекты или выпадающие биты. Так, я не тороплюсь со своими работами».

Когда дата релиза приближалась в мае, «The Source» увидели его слушающим «Shit On You» (коллаборация с D12, которая впоследствии была приостановлена ради их дебюта Devil’s Night в 2001-м), Дре тихо кивал, когда его протеже якобы выдвинул лист с небольшими изменениями внимательно слушающему звуковику. «Мы собираемся сделать паузу и все послушать, понять, чего, как мне кажется, не хватает на альбоме, и понять, прав ли я, – объяснил он. – Я хочу, чтобы каждая песня была идеальной».

Но, как он признался, были и моменты более интуитивных, но при этом не менее самосознательных творческих методов. «Есть еще одна студия в Детройте, – рассказал он music365, – куда я прихожу, если посреди ночи хочу записать какие-нибудь штуки. Я же не могу приказать идеям, когда им появляться. Чаще всего они приходят мне на ум, когда я лежу в кровати и пытаюсь уснуть или когда слышу разговор. Если кто-то что-то говорит, очень часто я слышу интересные способы сложить слова вместе, и если при этом они говорят со мной, то я перестаю их слушать, потому что последнее, что они мне сказали, подало мне идею. И я сижу с пустым взглядом, и поэтому люди думают, что я все время под кайфом. У меня такое часто случается с моей девушкой. Она говорит со мной, а я ей: “Угу, угу”. Отвожу взгляд, и она начинает: “Ты меня даже не слушаешь!” – “Да я слушаю!” – “Повтори, что я сказала!” – “Да хрен знает, что ты сказала!”»

Эта отчужденная манера поведения была знакома многим его одноклассникам из Детройта, почти аутистичное абстрагирование его сознания, постоянно находящегося так глубоко, что повседневные отвлекающие факторы не могли до него достать. Теперь у него была возможность возвращаться к этому состоянию мгновенно, как он объяснил «Muzik».

«Парочка песен на новом альбоме была написана под экстази», – подтвердил музыкант music365 – почти в то же время, что и Дре, и, что неоднозначно, Мисси Эллиот хвасталась влиянием «любовного» наркотика европейского рейва. Он добрался до американского рэп-сообщества десятилетием позднее и, судя по музыке, что была написана под его влиянием, уже был лишен успокаивающих и всепоглощающих чувств, оставив лишь пустые эмоции. «Кто-то на меня не так посмотрит, – продолжал Эминем, – и я просто переверну стол, типа: “Какого хера ты пялишься?” Если ты в хорошем настроении, то всех обожаешь, зато если в плохом и у тебя какая-нибудь хрень на уме, ты сорвешься. Самая жесткая херня, которую я пробовал, были экстази и грибы».

Утомляющая насыщенность этих часов, абсолютное, непоколебимое стремление этой фазы его творческой жизни – он будто бы знал, что месяцы, которые проходили тогда, по-настоящему важны. Это было то время, которое либо доказало бы, что у него есть талант, и укрепило его карьеру, либо спустило бы его обратно по водосточной яме, что напоминало легендарный творческий расцвет других музыкантов: Боба Дилана и его подогретые кислотой записи и туры в середине шестидесятых или длящиеся всю ночь сессии Элвиса Пресли в 1969–1970-х, когда он записывал целые альбомы по вечернему капризу; или, что наиболее уместно, кумира Эминема Тупака Шакура, которого можно было увидеть на любительских видео, снятых в студии, когда он с энтузиазмом скакал с одного трека к другому, даже не утруждаясь их называть, выражая себя с такой хлещущей силой, что даже его убийство не смогло остановить выпуск его, казалось, бесконечных новых альбомов – эдакий бессмертный средний палец в сторону его врагов.

Эминем, Дре, братья Басс и другие, привлеченные к работе – в частности, басист Майк Элисондо, клавишник Томми Костер Младший, программист драм-машины диджей Хэд и сопродюсер Дре Мел-Ман, – казалось, тоже преуспевали в студийной обстановке. Эминем признался, что был «студийной крысой», более счастливым в «пузыре», когда писал текст и записывал звук в одиночестве. Большинство ключевых треков на Marshall Mathers LP сходились только благодаря постоянной доступности музыкантов и технических специалистов во время этих долгих, свободно протекающих сессий. «Каждый раз, когда мы страдали хуйней в студии, мы придумывали самую клевую херню», – прокомментировал Эминем в «Angry Blonde». «Marshall Mathers» получилась из бесцельного бренчания на акустической гитаре Джеффа Басса, «Criminal» началась с того, что Эминем услышал, как Басс подбирал строку на расстроенном пианино в студии по соседству. Между всем этим, песни помогли выковать тематическое ядро альбома.

Такая непрекращающаяся работа также помогла Эминему улучшить свои навыки рэпа и работы в студии. Как он объяснил в «Angry Blonde»: «Чем больше я узнавал о музыке, тем более комфортно мне становилось за микрофоном и тем глубже я мог войти в образ. Дошло до того, что я перестал переживать о том, чтобы придумать рифму и сказать ее. Я переживал из-за своего произношения, из-за разговоров с руководством или иногда о том, что говорю тихо. Я научился играть со своим голосом. Я научился делать с ним больше разных вещей, которые раньше не думал, что могут у меня получиться. После The Slim Shady LP и Chronic [2001] Доктора Дре, я просто набрался опыта в исполнении».

Но этот прогресс в технике имел значение только потому, что то, о чем писал Эминем, тоже шло дальше. Тогда как The Slim Shady часто имел несерьезный умысел, его сиквел с жадностью кормился гневом, который он чувствовал по поводу своей известности, – на то, что фанаты, которые когда-то не знали о том, что он существует, теперь преследовали его в его собственном доме, пока критики вырывали его слова из контекста и шарахались от них.

Отличительной чертой популярности в девяностых стало то, как она окутывала почти всех, кого касалась. Выбеленные, странные черты Майкла Джексона были самым страшным предупреждением того, как далеко успех мог увести тебя от обычной человечности, но все, что касалось современных знаменитостей, ползло в этом направлении. Слава стала всемирной мечтой, но те немногие, которые смогли ее достигнуть, обнаруживали, что стало невозможным покинуть свои дома мечты без отрядов телохранителей, заслонявших вид, поесть, попить или поспать спокойно, без кого-либо еще, дышащего тем же разреженным воздухом. Даже в Великобритании с ее более циничной, менее тепличной атмосферой, некогда хорошо устроившиеся в жизни взрослые люди, вроде Джарвиса Кокера из Pulp, чувствовали себя как на ладони из-за вмешательств в личную жизнь, которые теперь шли рука об руку с известностью.

Многие рэперы из девяностых скрывались от этой проблемы, либо читая рэп исключительно о том, какие они замечательные и насколько много у них денег – продолжение темы материализма, закованного в золотые цепи, Run-DMC из восьмидесятых, – или таская с собой настолько много людей из своих уличных банд, насколько возможно, притворяясь, довольно успешно, будто ничего не изменилось. «Оставайся самим собой» – была фразой, ставшей молитвой для практически любой хип-хоп звезды десятилетия, держащей бокал лучшего вина в видео, показывающем ее в джакузи в окружении послушных моделей в бикини. Настоящие гангстеры и кровопролитие в высшем эшелоне черного шоубиза, часто ассоциируемые с «Шуг» Найтом – когда-то партнером Дре, – завершали неаппетитную картину нечестного ответа рэпа на известность. Это было видение, которое Эминем устало игнорировал в новом треке с альбома «Marshall Mathers»: «And amidst all this Christ-poppin’ and wrist-watches / I just sit back and watch and just get nauseous / And walk around with an empty bottle of Remy Martin…» («И я среди выпяченных Христов и наручных часов / Просто откидываюсь и наблюдаю, меня просто тошнит / И я гуляю с пустой бутылкой Реми Мартен»).

Вместо того, чтобы принять свою славу, Эминем, один среди его современников, использовал свой новый альбом, чтобы объявить войну каждой части славы. Он использовал вмешательства в его личную жизнь, чтобы накормить агрессивные предположения о его нетускнеющей индивидуальности – даже если на треках, как, например, в скоро ставшем известным «Kim», он уничтожил новые траншеи своей конфиденциальности, превращая то, что могло стать топливом для его врагов, в собственный источник энергии.

Самые незначительные нападки на него за прошедший мучительный год вызывали истеричную чрезмерную стихотворную реакцию, вербальное ядерное оружие. Как минимум один критик, Сильвия Паттерсон из «NME», подумала, что он потерял себя в бесполезной одержимости самим собой, также типичной для сегодняшних знаменитостей. Но сознание Эминема было слишком живым, чтобы этим ограничиться. Хотя он постоянно заявлял, когда The Marshall Mathers LP только вышел, что вся его суть в том, чтобы ответить «критикам» и показать людям «настоящего меня», он также был втянут в намного более крупные скандалы в этот год своей славы. Он наблюдал, как его коллега по лейблу и тоже молодой белый американец Мэрилин Мэнсон подвергся тому, что его имя стало ассоциироваться воспользовавшимися ситуацией представителями власти со стрельбой в старшей школе «Колумбайн» в апреле 1999-го (в котором два школьника в Колорадо убили 15 человек). Как обычно, он насквозь видел их лицемерие с такой силой, которая в один момент сделала его политической угрозой для американского правительства, которое стабильно делало его поп-козлом отпущения за самые глубокие национальные проблемы.

Первая отсылка Эминема на тему «Колумбайна» на новом альбоме содержалась в быстро написанной (даже по его стандартам) «I’m Back»: «I take seven kids from Columbine, stand ‘em all in line / Add an AK-47, a revolver, a nine / A Mask-11 and it oughta solve the problem of mine / And that’s a whole school of bullies shot up all at one time» («Я собрал девятерых детей из «Колумбайна», построил их в линию / Добавьте к этому АК-47, револьвер, 9-миллиметровый пистолет / Маску, вот и решение моей проблемы / И вот так школа, полная хулиганов, расстреляна за раз»). С приближением даты релиза альбома именно эти строки Interscope настоятельно рекомендовал Эминему поменять, опасаясь недовольства родителей жертв стрельбы в школе.

Одновременно с этим они пытались выжать из него «первый» сингл, чтобы увеличить выручку с 2000-го. Как обычно, оба эти требования усугубили его злость как на его плательщиков, так и на массовые заблуждения американцев. «The Way I Am» была написана в доме родителей Ким после месяца безрезультатной писанины в разъездах по отелям, в ней он хриплым голосом выражал свое раздражение под ноющую, вызывающую клаустрофобию зацикленную мелодию клавишных. Он ворчал на то, как известность изменила его жизнь: «But I can’t take a shit in the bathroom / Without someone standin’ by it» («Я не могу даже посрать в туалете / Без кого-то, стоящего за дверью»), и на коммерческие требования:«Let’s stop with the fables / I’m not gonna be able to top a “My Name Is”» («Давайте без сказок / Я не смогу прыгнуть выше “My Name Is”»), он на самом деле заряжал этот вынужденный период написания хитов еще более ясной и менее этичной отсылкой на «Колумбайн»: «When a dude’s getting’ bullied and shoots up his school / And they blame it on Marilyn… and the heroin / Where were the parents at / Middle America, NOW it’s a tragedy / NOW it’s so sad to see, an upper-class city / Havin’ this happenin’» («Когда чувак, которого задирают, стреляет в школе / И они винят в этом Мэрилина… и героин / Где в это время были родители / Центр Америки, ТЕПЕРЬ это трагедия / ТЕПЕРЬ это такое грустное зрелище, когда в городе высшего класса / Это происходит»).

«Моя мысль была в том, что в этом такого ничего такого, – он пояснил в “Angry Blonde”. – Почему это такая деликатная тема в отличие от, например, четырехлетнего утонувшего ребенка? Почему это не считается огромной трагедией? Люди умирают в городе каждый день. В них стреляют, пыряют ножом, насилуют, грабят, убивают и прочее дерьмо. Что такого в «Колумбайне», что отличает его от любой другой трагедии в Америке?»

В интервью для «The Face» позднее в этом году его позиция врага штата только укрепилась. «Родители должны быть более ответственными, – заявил он, когда его снова спросили о “Колумбайне”. – Эти родители просто не уделяли внимания собственным, блядь, детям. Этого парня каждый день гнобили в школе… Я гарантирую, когда он возвращался домой, он сбивал кулаки о стены. И родители не общались с этим ребенком. Окей – невинные дети погибли. Но других детей довели до чертового предела. И никто не смотрел на это с их стороны. Когда я учился в школе, меня часто задирали. И я знаю это чувство, когда хочешь убить кого-нибудь».

Для music365 он размышлял глубже: «Мои работы были очень политические, но люди не видели их таковыми, они думали, что я просто мудак. Я взглянул на то, как меня воспитывали, на вещи, которые меня окружали, и места, в которых меня растили, и я понял, что вся эта херня сделала меня таким, какой я есть. Так что если люди воспринимают меня как мудака, значит, то, как я живу, делает меня мудаком, то, через что мне пришлось пройти, делает меня мудаком». Чтобы не оставалось никаких сомнений, обсуждая трек «Criminal» с «Muzik», он назвал себя «политическим рэпером»: «Я насмехаюсь над продажными ублюдками режима. Когда кто-то говорит, что дети равняются на меня, я такой: “Ваш президент курит траву, пока ему сосут, а он, блядь, врет, что это не так. Так что не надо говорить мне всякую херню, я не ебаный президент, я рэпер, и я не хочу быть примером для подражания”. Я бы сказал ребенку: “Равняйся на меня как на кого-то, у кого не было ничего, а сейчас есть все. Не равняйся на меня за то, что я бываю жесток и принимаю наркотики. Не будь как я”».

«The Real Slim Shady», ставший в итоге «ведущим» синглом, превратил этот политизированный ответ его критикам в зеркальный коридор, из которого никто не мог выбраться. Создание этой песни продемонстрировало непревзойденное мастерство Эминема в выборе старомодной, хитовой поп-музыки. Все началось с завязки, которую он хранил уже какое-то время. Трек был воплощен в жизнь после того, как в одну пятницу после часов утомляющих проб и ошибок рэпер наконец нашел нужные ноты на клавишных, с которых начался бы трек. После Дре добавил биты. Следующим утром они встретились с руководством Interscope, которые ожидали услышать завершающий хит альбома, который они запросили. «The Way I Am», по их мнению, не был «первой песней». Эминем, в тот момент будучи работящим музыкантом индустрии, а не бунтарем, посылающим всех нахуй, пообещал, что предоставит им законченную «Slim Shady» в этот понедельник. Недавние комментарии Уилла Смита, критикующего непристойность таких звезд как Эминем, и Кристина Агилера, которая упомянула о его свадьбе на MTV, стали тем самым топливом, на котором он написал стихи за выходные. «Я пришел в понедельник, записал их, и все. Interscope, конечно, были довольны», – гордо отметил он в «Angry Blonde». Но сила «The Real Slim Shady» как поп-хита на постоянной ротации на MTV с момента его релиза стала чем-то намного большим, чем просто хороший мотив и брюзжание между знаменитостями.

Видео, которое добавило так много к эффекту сингла, возвращалось к поднимающему настроение, обезоруживающему смешному стилю «My Name Is», снова подчеркивая комедийные навыки и очарование Эминема. Начало напоминает «Пролетая над гнездом кукушки» – психушка под управлением медсестер, где к нему присоединяются D12, он наклоняется к экрану, чтобы донести свои мысли, двигая руками словно хип-хоп-кондуктор. Во время интерлюдии о Грэмми зал заполнен звездами, включая настоящего Фреда Дерста, а сам Эминем играет роль легкомысленной Бритни Спирс, умника-репортера и самого себя, насмешливого, хороший юмор был заразен. С лирическими тычками в адрес не только Бритни, Уилла Смита, Грэмми и Агилеры (которая наверняка пожалела о своей неосторожности на MTV после того, как в клипе она была обвинена в том, что делала Дерсту минет и отдалась Эминему), но и однополых браков, зоофилии на детском телевидении, феминисток, которым он нравился, Томми Ли, ударившего Памелу Андерсон, и убийством Эминемом Дре (смешное испуганное лицо «пропавшего» Доктора напечатано на пакете молока, который Эм ставит в холодильник), на эту мешанину всякой всячины было просто невозможно обидеться, что было необычно.

Одной из причин было то, что с какой бы стороны ты не попытался напасть на него, Эминем уже был там, готовый тебя встретить. Сексуальная откровенность? «Yeah, I probably got a couple of screws up in my head loose / But no worse than what’s goin’ on in your parents’ bedrooms» («Да, возможно, у меня в голове не все дома / Но все еще более запущенно в спальне твоих родителей»). Отсутствие толерантности? «I’m like a head trip to listen to, ‘cos I’m only givin’ you / Things you joke about with your friends inside your living room / The only difference is I got the balls to say it in front of y’all» («Слушать меня – как головокружительное путешествие, потому что я говорю только то / О чем ты и так шутишь с друзьями в своей гостиной / Единственное отличие в том, что у меня есть яйца сказать это вам в лицо»).

Когда включаешь этот альбом, его сознание разносится повсюду: на «Who Knew», в котором Эминем заявил, что он невиновен в том, что миллионы хотят покупать и соглашаться с его мыслями, даже если некоторые из них причинили себе вред или стреляли в своей школе; «Steve Berman», в котором его собственный лейбл отказался от него («Tower Records just told me to shove this record up my ass. Do you know what it feels like?» («Tower Records только что сказали мне засунуть эту пластинку себе в жопу. Знаете, каково это?»)); «The Way I Am» в стиле джиу-джитсу опрокидывает на пол его критиков («I am whatever you say I am. If I wasn’t, then why would I say I am?» («Я тот, кем, вы говорите, я являюсь, если бы я им не был, то зачем мне говорить такое?»)); и любовь-ненависть к фанатам на «Stan».

Но «The Real Slim Shady» обезоружила потенциальных врагов и стала настоящим гимном Эминема по более позитивным причинам. Когда ее беспорядочные темы собрались, стало понятно, что она о его индивидуальности, в каком-то смысле одновременно личной и всемирной. Конечно, на самом деле не было никакого «реального Слима Шейди»; он был всего лишь еще одним несносным слоем маскировки, которую Маршалл Мэтерс поставил между собой и миром. Но неудовлетворенность миром Слима/Эминема/Маршалла ощущалась в лицемерии и нападках, преследующих его, когда он просто пытался быть верным себе, и она была настолько реальной, насколько это возможно, и обращалась к людям, которым никогда не пришлось бы переживать о том, чтобы их позовут на Грэмми.

Больше всего «Slim Shady» напоминал, особенно в видеоклипе, прорыв на MTV его первого высветленного блондина, белого кумира молодежи девяностых: «Smells Like Teen Spirit» Курта Кобейна из Nirvana. Но то, чем это видео разбавляло тот пресный потребительский парад MTV, который представлял подростков из общественной массы как роботов-чирлидеров, так это тем, что «Slim» был более решительно разрушительным. Он показывал секретный конвейер, штампующий и одевающий безэмоциональных Эминемов десятками; в другой сцене Эминем читает рэп в комнате, полной кивающих двойников, клонов, в сравнении с которыми он лишь немного более достоверный: «And there’s a million of us just like me… And just might be the next best thing but not quite me!» («И прямо таких, как я, миллионы… И это, возможно, лучшее, что может быть, но все еще не совсем я!»)

Как и в «Stan», он насмехался над фанатами, которые потеряли собственную индивидуальность, идеализируя его. Но в ключевых строках «The Real Slim Shady» он также представляет настоящую армию, подрывающую Америку жалкими бунтовскими поступками, о которых могут знать лишь они сами: подростки, плюющие в фаст-фуд, работая на позициях в сфере услуг, устроенных так, чтобы убить их, или бессмысленно катающиеся по парковкам, врубая музыку оскорбительно громко без особого смысла, выпуская ярость на жизни, которые они не знают, как изменить. Видео показывает немногих из них, белых ребят, неуклюже повторяющих движения Эминема у торгового центра. Они те потерянные молодые люди, среди которых мог бы быть и Маршалл Мэтерс, если бы музыка не спасла его. И то, что он предлагает миллионам, которых он оставил позади, в «The Real Slim Shady» – это счастливая, познавательная песня, которой можно подпевать, когда натыкаешься на нее по радио: «circling, screaming, “I don’t give a fuck!”» («крутясь, крича: “Мне похуй!”»). Видео заканчивается ответом на еще в начале произнесенную просьбу к «настоящему Слиму Шейди»: «пожалуйста, встаньте». «Fuck it, let’s all stand up (К черту, давайте все встанем)», – бубнит Эминем, когда музыка затихает, словно Спартак, обращающийся к своей армии рабов-мятежников.

Но была еще одна сторона в The Marshall Mathers LP и в Эминеме, когда он писал его, которую намного труднее обнаружить. Хотя там все еще присутствовали некоторые случайные моменты, когда он представлял себя сумасшедшим, или импотентом, или умственно-отсталым, или с уродствами, причиненными якобы наркотической зависимостью его матери, или убитым за свой незатыкающийся рот, очень личные автобиографические части The Slim Shady LP, которые были сбалансированы юмором и гневом, по большей части отсутствовали. Вместо этого жестокая ярость его воображения была вывернута наизнанку, направлена на врагов, которых он воспринимал как кружащихся вокруг него. Когда, как и на тех треках о «Колумбайне», он обменялся парой ударов с цензорами и властями, от родителей до президента, он поддерживал лазерный прицел и логику, основанную на классовом разделении, более разумно, чем его недоброжелатели. Но когда он сфокусировался на отдельных личностях, которым он хотел причинить вред, он показал свою более бандитскую сторону. Его новыми целями были не хулиганы, отсутствующие отцы или чернокожие расисты, которые издевались над ним до того, как он стал знаменитым. Этот пугающий мир гетеросексуальных жестоких мужчин, который так сильно травмировал его, он оставил в покое. Вместо этого он сконцентрировался на вербальном избиении, изнасиловании и удушении женщин, приправленными угрозами женоподобным геям. Если физически ты был слабее его, Слим Шейди собирался тебя достать.

«Если критик назовет меня ханжой, женоненавистнической свиньей или гомофобом, я таким и буду, – попытался он объяснить для “Muzik”. – Если вы видите меня как ебанутого, я буду ебанутым. Если вы видите меня как неплохого парня, я покажу вам неплохого парня. Этот сарказм слишком глубок, чтобы быть смешным. Это мои выпады людям, которые все принимают буквально». Эта уступка морального и творческого контроля куче критиков, которых он, казалось, не мог игнорировать, и без того достаточно вредила его репутации. Но одержимость этими «ответными ударами» сделала все только хуже. Шутливое поощрение «шлепать сук» в безобидной в остальном «Drug Ballad» добавилось к женоненавистническому списку, который также включал в себя «Who Knew» (где он зачитал: «насиловать всякое дерьмо» и упомянул, что его жена была «Fucked up after I beat her fuckin’ ass every night, Ike» («Ебанутой после того, как я каждую ночь выбивал из нее дерьмо, Айк») – отсылка на Айка Тернера, первому из поп-исполнителей, избивавшему свою жену), приквел к женоубийственной «’97 Bonnie & Clyde», «Kim» и неоднозначной «Kill You», которой он хвастался в «Angry Blonde»: «Вся суть, в целом, в избиении женщин… потом конце песни я говорю: “Я просто шучу, дамы, вы знаете, я люблю вас”… как будто ты можешь говорить все, что угодно, если в конце назовешь это шуткой. Что классно, потому что я именно так и делаю».

Это правда, обидеться на «Who Knew» и «Kill You» трудно, так как их обе заносит между мигающих знаков, говорящих тебе, что их смысл в подначивании наивных («You probably think I’m in your tape deck now / I’m in the backseat of your truck with duct tape…» («Ты, наверное, думаешь, что я сейчас в твоем проигрывателе / Я на заднем сидении твоего грузовика с изолентой…»)), защищающих его творчество в контексте американских реалий («You want me to fix up lyrics while the President gets his dick sucked?» («Вы хотите, чтобы я поправил стихи, пока президенту сосут хер?»)), и вербальные повороты слишком легкомысленные, чтобы отреагировать как-то, кроме как смехом («Just bend over and take it like a slut, okay, Ma?» («Просто нагнись и прими это как шлюха, окей, мам?»)). «Kill You» отсылает к «Техасской резне бензопилой», Норману Бейтсу из «Психо» и особенно к О. Джею Симпсону – целое шоу американского убийства женщин. Но даже когда он дает затрещину твоей глупости из-за взвинченности из-за какой-то кучи слов и запускает более полезные, трудные мысли, чем любая либеральная политкорректная мантра, начинается припев: «Bitch, I’ma KILL you!» («Сука, я УБЬЮ тебя!»). И когда ты добираешься до «Kim» ближе к концу альбома, то понимаешь, что он не просто шутит, и что это реальное женоненавистничество: и в этой великолепной записи, и в нем.

Его воспоминания о создании этой песни говорят о многом. Это была самая первая песня, которую он записал для альбома сразу после того, как закончил Slim Shady в конце 1998-го. Он и Ким были в разлуке, и он проводил вечер один за романтическим фильмом в кино. Это пробудило в нем желание написать песню о любви, выплеснуть все его отчаяние из-за разрыва. Но он отказался от того, чтобы быть сентиментальным на альбоме. Вместо этого, когда он начал работать в студии в тот день, подпитываясь экстази, он решил, как написал в «Angry Blonde», «закричать». «Настроение, которое я хотел запечатлеть, было тем, которое возникало во время наших с ней ссор», – добавил он.

Это, должно быть, были пугающие времена для его жены, если это было правдой. В то время как «’97 Bonnie & Clyde» представляла итог вымышленного убийства Ким, при этом умудряясь быть довольно забавной и нежной в плане того, как он объясняет своей дочери, что случилось, «Kim» была противоположностью. В разрывающем горло, едва смягчающимся крике Эминем передает полные боли эмоции, которые, как он сказал, означали, что «в то время» он «на самом деле хотел» убить свою жену. Это до сих пор наиболее тошнотворный и неоднозначный из его треков. Вот что в нем происходит: Эминем уже расправился с мужчиной, с которым якобы встречалась Ким во время их разрыва, и его четырехлетним сыном. Пока он везет ее к озеру в багажнике своей машины, его настроение меняется, как у психопата («I SWEAR TO GOD THAT I HATE YOU / OH MY GOD I LOVE YOU» («КЛЯНУСЬ БОГОМ, Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ / О, ГОСПОДИ, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ»)), но никогда не отходит больше чем на секунду от его неприступного гнева, даже когда его голос едва колеблется после этого рычащего крика. Ближе к концу, это правда, он добивается того эффекта, о котором рэпер говорит music365, как о: «херне, как в кино». Ким пытается сбежать на свободу, но ее догоняют, перерезают ее булькающую глотку и тащат через подлесок, звуковые эффекты заставляют слушателя представить низкопробный фильм в жанре слешер скорее, чем страх реальной женщины. Еще более ужасающа сама суть их ссоры: то, как его голос заглушает ее слабые возгласы (исполненные также Эминемом, но более тихим, испуганным криком), также как его песни о них, проданные миллионными тиражами, затмили ее версию их совместной жизни.

«Вы бы никогда не подумали, но я однажды поставил ей эту песню, когда мы снова начали общаться, – написал он в “Angry Blonde”. – Я спросил ее, что она о ней думает. Помню, как я, идиот, сказал: “Знаю, это ебанутая песня, но она показывает, насколько ты для меня важна. Насколько много я о тебе думаю. Что даже вписываю тебя в такие песни”». К сожалению, это сходится с этой классической фразой, исходящей от настоящих мужчин, избивающих жен, – что они достаточно сильно о них «заботятся», чтобы ударить. И отвратительная травля таких действий просачивается из каждого уголка «Kim»: «Quit crying, bitch, why do you always make me shout at you? / … Am I too loud for you? Too bad, bitch, you’re gonna finally hear me out this time» («Прекрати плакать, сука, почему ты всегда заставляешь меня на тебя кричать? /… Я слишком громкий для тебя? Как жаль, сука, теперь ты наконец-то меня выслушаешь»). Кульминация последнего куплета – «NOW BLEED, BITCH, BLEED! BLEEEEED!» («ТЕПЕРЬ ИСТЕКАЙ КРОВЬЮ, СУКА, ИСТЕКАЙ КРОВЬЮ! ИСТЕКАЙ КРОООООВЬЮ!») – уже излишня.

В роке есть сотня прецедентов такого жестокого женоненавистничества: «Under My Thumb» от Rolling Stones и фантазия об изнасиловании «Midnight Rambler» Боба Дилана, оскорбительный выпад в сторону бывших, и «I’d rather see you dead, little girl, than to be with another man» («Лучше я увижу тебя мертвой, малышка, чем с другим мужчиной») святого Джона Леннона из The Beatles в «Run For Your Life» – и все это, без сомнения, в коллекции пластинок бумеров-недоброжелателей Эминема, вроде Билла Клинтона, быстро всплывающих в голове. Поножовщина, перестрелки и драки между мужчинами и женщинами, загрязняющие стихи первоначального корня поп-музыки, кантри-блюза, ничем не лучше. Повсеместное женоненавистничество в хип-хопе – по большей части продукт неуверенных в себе черных мужчин из гетто-сообществ, где в немногих семьях есть отцы, а демонизация «сук» и «шлюх» уже стало чем-то повседневным – едва ли стоит упоминания. «Murder Adventure» (1993) группы The Geto Boys, например, заставила меня чувствовать себя намного более неуютно, чем «Kim», когда она вышла, – убогая фантазия о том, чтобы ворваться в квартиру к женщине, схватить ее в душе и бороться с ее влажным телом перед тем, как вонзать в нее нож снова и снова.

К тому же давайте не забывать, что в те времена хорошо воспитанный Доктор Дре по-настоящему жестоко избил Ди Барнс, а Тупак был среди хип-хоперов с настоящей судимостью по сексуальным преступлениям. Эминем, напротив, заявлял: «Я не сумасшедший. Я оставляю свой гнев в студии». Что забавно, девушка, которая перенесла больше всего жестокости от мужчин, которую я знаю, не считала мировоззрение Эминема чем-то необычным и предпочитала услышать его мысли в открытую. Но даже она не считала их чем-то кроме классической ненависти к женщинам. Даже его самые преданные поклонницы, с которыми я знаком, предпочли бы не слушать «Kim». И в период перемирия со своей женой, когда Marshall Mathers был выпущен, сам Эминем признался: «Я просто больше не слушаю эту песню».

Когда The Marshall Mathers LP был выпущен 23 мая 2000 года в США и 30 мая в Великобритании, феноменальная реакция публики на время разрушила все недовольства. Он продался тиражом 1,76 миллиона в первую неделю, побив рекорд всех времен для соло исполнителя, поставленный, по иронии, за неделю до Бритни Спирс. Он продержался в топе поп-чартов США восемь недель и четыре – в R&B. «The Real Slim Shady» и его приставучее видео были ключами, открывшими дверь в мир такой популярности и успеха, которых не мог достичь The Slim Shady LP. Его играли с намного большей регулярностью, чем Heavy Rotation на MTV, и он достиг четвертого места в США, его самый известный хит в этой стране. Второго июля он стал первым в Великобритании номером один для Эминема. «Министр внутренних дел должен запретить продажи таких альбомов», – предсказал член парламента Тони Брейзиер.

Казалось, с критиками почти никто не считался на фоне такого убийственного коммерческого успеха. Но по большей части, несмотря на параноидальную ненависть Эминема к ним, они находили качество альбома, несмотря на всю его неприятность, беспрекословным. «NME» назвали его создателя «умнейшим глашатаем мизантропии». С помощью «захватывающих навыков рассказчика и ловкости Маршалл Мэтерс освещает светом факела самую глубокую злокачественную опухоль в сердце нашего прогнившего общества: вопиющее, гноящееся лицемерие… И у нас хватает совести поносить его?» Для «Rolling Stone» это был «альбом-авария: громкий, дикий, опасный, вышедший из-под контроля, гротескный, тревожный… [и] невозможно прекратить слушать его».

Первый громкий несогласный голос донесся от Gay/Lesbian Alliance Against Defamation (GLAAD), осудивших тему гомофобии в The Marshall Mathers LP, которая им показалась еще более сильной, чем женоненавистничество. Первого июня организация объявила следующее: «Альбом отмечен предупреждением “Ненормативная лексика”. Это преуменьшение. Стихи Эминема пропитаны жестокостью и полны негативных комментариев в отношении многих групп, включая лесбиянок и геев… Ненависть и враждебность, выраженные на этом диске, оказывают реальный эффект на жизни реальных людей, так как он поддерживает жестокость в отношении геев и лесбиянок. В то время как преступления на почве ненависти, совершаемые против гомосексуальных людей, растут, эти стихи создают еще большую предвзятость и нетерпимость в отношении целого сообщества. Реальная опасность исходит от фанбазы исполнителя, состоящей из легко поддающейся влиянию молодежи, которая подражает Эминему в одежде, манерах, словах и убеждениях».

Последовательность GLAAD в выборе целей для направления своего негодования весьма сомнительна: то, что они верили в то, что глянцевый бисексуальный триллер об убийстве «Основной инстинкт» (1992), против которого они бастовали, был угрозой для благополучия геев и лесбиянок Америки, было одним из примеров склонности союза путать искусство и реальность, что так глубоко исследует The Marshall Mathers LP. Фраза о том, что фанбаза исполнителя состоит «из легко поддающейся влиянию молодежи» тоже отразила, что их мышление ближе к одобряющим цензуру, консервативным анти-рок/рэп-группам вроде Tipper Gore’s Parents Music Resource Centre (PMRC), чем им бы хотелось.

Оскорбительные стихи, между тем, были поданы более юмористически, чем яд, который Эминем приберег для женщин, но не менее вопиюще. Видео к «The Real Slim Shady», в котором под строку «there’s no reason that a man and another man can’t elope» («нет причин, чтобы мужчина не мог обвенчаться с другим мужчиной») Эминем протискивается между двумя бородатыми мужчинами в процессе их бракосочетания с лицом, искривленном в комическом отвращении, было его самым очевидным выражением своего мнения. Но закрывающий трек альбома «Criminal» по большей части является хорошей юмористической провокацией, которая смягчает негативное впечатление от «Kim», и она же более откровенна. «My words are like a dagger with a jagged edge (Мои слова, как клинок с зазубренным лезвием), – говорится в его первом куплете, – that’ll stab you in your head whether you’re a fag or a lez… / Pants or dress – hate fags? The answer’s “yes” (который я собираюсь вонзить в твою голову, неважно пидор ты или лесби… / Штаны или платье – ненавидишь пидоров? Ответ “да”». Он переходит к шутке об убитом гее – модном дизайнере Джанни Версаче, в то время как где-то придуманный Эмом гей-персонаж Кен Канифф орально обслуживает его детройтских соперников Insane Clown Posse такими способами, что это просто вызывает смех.

Тем не менее, Эминему пришлось выйти к публике, чтобы отрицать, что он является гомофобом, с помощью Курта Лодера с MTV, когда GLAAD начали порицать его: «“Пидор” для меня не означает конкретно “гей”, – сказал он. – “Пидор” для меня просто значит отсутствие мужественности. Неженку. Труса. Поэтому, когда я начал говорить “пидор” на записях, люди начали говорить: “Ты имеешь что-то против геев”, и я подумал, что это смешно, потому что это не так».

Позднее в этом году для «NME» из него вытянули более полный ответ. «[Пидор] – это худшая вещь, которую можно сказать мужчине, – заявил он, – это как назвать его девчонкой, неважно, гей он или нет. Мне абсолютно насрать на геев, если они этого хотят, это их, блядь, дело… Просто не подходите ко мне с этим дерьмом, вот и все». Его спросили, почему это его бесит. «Почему это меня бесит? Мужик, сосущий хер другому мужику?! Вот и объяснение! Мужик, сосущий хер другому мужику». Потом, слишком поздно, он исправил ответ. «Это потому, что суть хип-хопа в мужественности. Он о соперничестве, о том, чтобы быть мачо. Это идет рука об руку».

Тот факт, что Пол Розенберг уже призвал на свою сторону репортера «NME» Сильвию Паттерсон, чтобы обсудить ее историю в газете, уточняющей сходства необдуманных комментариев, данных группой Cypress Hill, иллюстрируют, насколько типичной и инстинктивной была гомофобия, вроде той тирады о «сосущих хер», в хип-хопе. Или, как отметила Паттерсон, в любом пабе.

Со всеми этими предубеждениями, оголенными нервами и слепыми пятнами Эминем все равно вдохновлял, как никто другой в поп-музыке. The Marshall Mathers LP преподнес бесцензурного, несчастливого, злого, раздраженного человека в центр американской культуры, чьими характеристиками все чаще становились самоцензура, коммерческие сомнения и стерильные картинки братской любви между представителями всех рас, полов и вероисповеданий. Эминем вернул огромную массу американцев, слишком забитых, безнадежных или растерянных, чтобы быть такими идеальными, обратно в центр внимания, с голосом слишком умным и ясным, чтобы быть проигнорированным. Его запись находилась в топах чартов, вызывая споры, проталкивая и отводя агрессию. Это поведение было жестоким, но таким, какое было необходимо американцам больше, чем их политики и телевидение могли признать, чтобы оставаться в своем уме. Негативные чувства, которые он вызывал, все еще были чувствами. По моему опыту, даже его «жертвы», геи и женщины, не боятся его гнева так сильно, а понимают и наслаждаются той же яростью внутри самих себя. Выглядит так, будто действительно немного Слима Шейди есть в каждом из нас.

К сожалению для Эминема, Слима Шейди в нем было больше, чем нужно. The Marshall Mathers LP, может, и мог разделить искусство и реальность. Но, как докажут драматичные месяцы после его релиза, отношения Эминема с его жестоким альтер-эго больше и близко не были разделены.

3 июня 2000 года. Субботний вечер, снаружи Record Shack в Детройте. Неизвестному работнику Insane Clowns Posse Дугласу Дейлу устанавливают стерео в машине. Обыденность этого события и окружения означают, что мы возвращаемся в реальный мир, вдали от лихорадочных оскорблений в сторону боссов Дейла, раскиданных фантастическом пейзаже The Marshall Mathers LP. Но здесь, проезжая, все равно появляется настоящий Слим Шейди. Согласно полицейскому отчету об этих событиях, двое обменялись взглядами. Потом Эминем вышел из машины и сказал, не как объединяющий мир артист, а как хулиган из бара: «Что ты мне сказал?» После он якобы вытащил незаряженный полуавтоматический пистолет 9-миллиметрового калибра из своей машины и закричал: «Я пристрелю тебя! Я прикончу тебя!» – прежде чем уехать.

Часами позднее одержимость Маршалла Мэтерса собственным созданием, казалось, усугубилась. Сейчас за полночь, и он со своей женой Ким стоит у клуба Hot Rocks в Уоррене, недалеко от его старой старшей школы. Согласно отчету, он увидел Ким «интимно целующую» бывшего охранника Джона Герра и, предположив, что она ему изменяет, совершил нападение на Герру, как говорят некоторые, ударив его тем самым разряженным пистолетом. Когда охранники ночного клуба увидели, как оружие упало на землю, они вызвали полицию. Эминем, Ким и двое других причастных к драке были арестованы. Ким прямо на месте была обвинена в нарушении порядка.

7 июня Эминем сдается полиции. Его сфотографировали на скамье подсудимых в уорренском городском суде № 37, закованного в наручники, прилично одетого в черный костюм и темно-синюю рубашку. Он всматривается в судью, прищурившись с подозрением. Его обвиняют в нападении с использованием опасного оружия и скрытом ношении оружия. Он говорит только затем, чтобы подтвердить, что понимает обвинения. Юристы от его лица заявляют о невиновности и вносят залог суммой 10 000 долларов. Максимальный срок – девять лет. Восьмого числа он возвращается из-за предъявленных обвинений по поводу конфликта с Дейлом: хранение скрытого оружия (уголовное преступление) и демонстрация огнестрельного оружия на публике (правонарушение). Залог суммой 1000 долларов выплачен. «I’m a CRI-MI-NAL! (Я ПРЕ-СТУП-НИК!)», – дразнил он наивных слушателей на альбоме, который выпустил всего пару недель назад. А теперь, посмотрите-ка, это оказалось правдой.

В апрельском выпуске от 2000 года «Hip-Hop Connection» он ошибочно заявлял, что слишком умен, чтобы попасться. «Я не могу выкручиваться из ситуаций, как раньше. Могу на записях, но не на публике. Теперь, если я ударю кого-нибудь, я его озолочу, так что, если кто-то пойдет на меня с кулаками или возникнет конфликт, мне придется прикусить язык. У меня есть люди, которые нужны для того, чтобы этого не произошло, или чтобы разобраться с этим вместо меня».

В день, когда его обвинили в драке в ночном клубе, верный себе Герра запросил компенсацию суммой 25 000 долларов. Дейл, возможно, не имеющий желания продолжать их конфликт, отказался дальше помогать полиции после его первоначальных обвинений. Тем временем Ким разговаривала с «Detroit Free Press», разочарованная в том, насколько ее муж идиот: «Не думаю, что кто-то в здравом уме изменил бы мужу-миллионеру – особенно с кем-то, кто ничего из себя не представляет, в баре по соседству. То, что он сделал поспешные выводы, втянуло и его, и меня в кучу проблем».

Конечно, в рамках хип-хопа это было едва серьезнее штрафа за парковку. Эминем присоединился к удручающей традиции, которой когда-то следовали такие разные личности, как пример для подражания Доктор Дре, чья юношеская опрометчивость включала в себя жестокое нападение на Ди Барнс, перелом челюсти хип-хоп продюсеру и драку в ночном клубе; апатичный торчок Снуп Догг, представший перед судом в качестве свидетеля убийства члена известной лос-анджелесской банды Филипа Уолдемариама его телохранителем; очаровательный шут из Public Enemy Флевор Флейв, осужденный за насилие над своей девушкой с применением огнестрельного оружия, отягченное нахождением под воздействием «ангельской пыли»; создающий впечатление бандита Ол’ Дерти Бастард из Wu-Tang Clan, чьи преступления, связанные с оружием и наркотиками, привели к пресловутому провалу попытки побега; даже поп-рэпер Пафф Дэдди, который в компании своей девушки Дженнифер Лопез находился в ночном клубе, где произошла стрельба из пистолета в ходе конфликта в 1999-м. И Тупак Шакур и Бигги Смолс, чьи гангстерские фантазии трагически сбылись, когда их обоих застрелили в автомобильных перестрелках.

Прошлое, связанное с гетто и бандами, было только у некоторых из этих людей. Вместо этого, кажется, есть что-то в требованиях хип-хопа и его последователей о том, чтобы «все было по-честному», к показухе и мачизму, которые заставляют так многих из его звезд проходить крещение залом суда. Кроткий, любящий музыку Дре и богемный, читающей Шекспира Тупак – они среди тех, кто заключили свои личности под масками плохих парней. Эминем (как и Тупак, подвергавшийся насмешкам в подростковом возрасте), возможно, играл в эту игру, когда сиял во время своего первого появления в зале суда. Он так ненавидел медийных аутсайдеров хип-хопа с их заголовками типа «плохой парень-рэпер», которые уже готовились вцепиться в него, и именно они стали теми, кто в итоге получил выгоду от его поступков, казалось, сорвавших защиту с его работ как произведений искусства.

Хотя, по правде, если убрать из этого дела пистолет и имя Эминема, то, что он сделал, не отличается от обычной глупости любого другого мужчины и женщины субботней ночью. И давление, оказываемое на него еще до того, как он вытащил пистолет и позволил себе опуститься до рэп-клише, доводило его до ручки, что неудивительно.

Во-первых, у него был дом, в котором он просыпался каждое утро. Купленный, когда он и понятия не имел, насколько огромной станет его известность, он находился у главной дороги Детройта, недалеко от его старых излюбленных мест. Он думал, это огородит его от итогового обрушения его успеха, что-то, что дало бы ему чувство безопасности. Вместо этого, как и знаменитости, с которыми он боролся на The Marshall Mathers LP, все эти естественные опасения заставили его чувствовать себя как в клетке.

«Городская администрация не позволяет мне поставить забор, – рассказал он “Detroit Free Press”. – Все пытаются относиться ко мне, как к обычному, блядь, человеку. Но я не обычный, блядь, человек. Мне теперь нужно ставить охранников у моего дома, потому что они не позволяют мне поставить забор. Ко мне приходят всякие ублюдки, стучатся в дверь. Они либо хотят автографы, либо драться. Некоторые даже заходили к нам на задний двор и плавали в наших бассейнах. Мне не нравится, что мне приходится идти к собственному чертовому почтовому ящику за ручку с охраной. Что-то внутри меня отказывается верить, что я не могу просто пройти по улице или быть настолько обычным, насколько захочу. Когда что-то хорошее случается, за ним следует плохое. Это история моей жизни с того дня, как я родился. Я должен бы праздновать продажи своего альбома на какой-нибудь вечеринке. Вместо этого я сижу тут как в тюрьме».

«У меня всегда была проблема с тем, когда люди на меня пялятся, – добавил он для британского журнала “Star”. – И теперь у них есть причина пялиться, и мне нельзя на них злиться. Не могу сказать, что быть узнаваемым это прекрасно».

Даже его родственники, люди, к которым обычно обращаются за поддержкой в трудные времена, заставляли его потеть от недоверия, все больше замыкаться в себе. Его мать судилась с ним, бабушка угрожала тем же. Он чувствовал, что все, с кем он связан кровью, кроме его дочери, были пиявками, сосущими из него душу. «У меня есть двоюродные и троюродные братья и сестры, внезапно выползающие из всех щелей, – рассказал он “Muzik”. – Есть тети и дяди, точно такие же, которые кричат, что они всегда знали, что я добьюсь успеха, и им бы не помешали деньги или машина. Меня от этого тошнит, потому что никто в моей семье никогда не верил, что я смогу стать кем-то».

«Detroit Free Press» спросили его, хотел бы он вернуться на год назад, когда его тоска и разочарование стали очевидными. «Это, правда, хороший вопрос, – задумался он. – Пятьдесят на пятьдесят. Иногда я чувствую, что живу для всех вокруг, кроме себя. Я просыпаюсь утром и работаю весь день. Я не могу спать. Я не ем. Это просто безумие. Эти прошедшие пару лет просто пронеслись мимо меня. Время ускоряется. До того, как я был известным, все двигалось будто в слоу-моушн».

Сильвия Паттерсон из «NME», которая брала интервью у Эминема за месяц до релиза The Marshall Mathers LP, сумела вытянуть из него больше этих быстрых, тревожных эмоций, которые стучали в его голове неделями и взорвались 3 июня. Возможно, не было совпадением то, что он встретился, что почти необычно, с женщиной-репортером. Но за их короткое время вместе он переключался между беспокойной гиперактивностью ребенка (замахивался молотком на Паттерсон, кричал ей в лицо, подбегал к окну, чтобы покричать на улицу), капризной враждебностью и сексуальной защитной реакцией подростка (угрожал «изнасиловать» ее, угрюмо пялился, говорил безэмоционально) и зрелой осознанностью состояния, в котором он находился (богаче и знаменитее, чем он когда-либо мог себе представить, критикуемый и желанный незнакомцами, которые бы не удосужились и плюнуть в его сторону за год до этого). После всего этого железного контроля, который он вложил ради достижения успеха, это был звоночек о том, что его сознание приближается к точке кипения.

Близость Эминема к полному нервному срыву, когда его жизнь ускользала из-под его контроля, была замечена несколько раз за этот период времени. «Прямо сейчас я чувствую себя на седьмом небе от счастья, – рассказал он “Newsweek”, обсуждая его примирение с Ким. – Я совершил верный поступок ради дочери». «Я решил, что улажу всю эту херню дома, – рассказал он “The Source”, – потому что, по правде, это то, что мне на самом деле нужно. Это самое главное, что держит мою голову в порядке, – безопасность в доме. Я бы с ума сошел, если бы вернулся в пустой дом».

Но самая тревожная дыра в стенах, которые Эминем возвел между жизнью и творчеством, образовалась прямо в этом личном месте, вскоре после его появления в зале суда, снова из-за его необдуманных поступков. 15 июня он начал большой, сильно раскрученный тур Up In Smoke в США вместе с Дре, Айс Кьюбом и Снупом, 47 концертов за 10 недель. Фильм с тура «Up In Smoke Tour» (2000) подчеркивает притупленное хорошее время круга товарищей. Но в первую концертную ночь, в безопасности среди своих друзей, он не мог удержаться от того, чтобы попинать по сцене надувную куклу Ким. Возвращаясь к теме записей, его продажи неумолимо росли. В июне продажи The Marshall Mathers LP достигли пяти миллионов. 2 июля «The Real Slim Shady» стал номером один в Великобритании. А позднее ночью 7 июля дома с любимым ребенком Эминема, как было весь прошедший год, пока он показывал себя миру, Ким увидела видеозапись, как ее муж пинает то, что должно было олицетворять ее, на потеху ревущей толпы. Она порезала себе запястья. Приехали медики и полиция. Ей оказали помощь и привезли в больницу. На следующий день она вернулась домой. Эминем был, как сказал его представитель, «очевидно обеспокоен».

«Ким не нравится то, что [песня “Kim”] попала на альбом, – рассказал он “Newsweek”, – но я считаю, что музыка – это форма самовыражения». «Я сказал ей: “Смотри, если разозлишь меня, когда я пишу песню, можешь в ней оказаться”», – добавил он в «Muzik». «Иногда я жалею о том, что высмеиваю своих фанатов и семью на записях», – раскаивался он для «The Face» тем сентябрем, через месяц после попытки самоубийства Ким. «Я просто хотел, чтобы обычные люди почувствовали большую связь со мной, что я настоящий человек».

Вместо этого вся эта сцена показала детский провал воображения и продемонстрировала ужасный эгоизм, который допускала мантра Эминема о самовыражении. Он едва ли единственный артист, который так поступает. Британский писатель Нил Гейман говорил о писателях, отгрызающих собственную руку чисто ради материала для истории и стоящих на похоронах родственников с ужасными мыслями: «Я могу использовать это». Но немногие артисты были настолько откровенно агрессивными в выставлении напоказ чувств близких им людей, как Эминем. «Я оставляю свою злость в студии», – рассказал он о песнях, наполненных яростью, вроде «Kim». Так что оставалось делать его жене с ее гневом, когда она услышала эту песню и поняла, что миллионы незнакомцев услышат ее тоже? Как оказалось, срывать ее на себе. «I just said it – I ain’t know if you’d do it or not (Я просто сказал это – я не знал, сделаешь ты это или нет)», – эгоцентрично пожимает плечами Эминем в «Who Knew». Но он должен был понимать, на каких эмоциях он прыгал, когда игнорировал мольбы его жены отказаться от создания «Kim». Создавая песни в попытках «поддерживать связь» со своими фанатами, он уничтожал людей в своем собственном доме. Взрывая губительные чувства, роящиеся в его голове, шрапнелью он ранил тех, кто находился с ним рядом. «Мне нужно сохранить хоть какую-то приватность», – сказал он «NME», обсуждая навязчивых журналистов. Его жене в такой привилегии было отказано. Сначала он превратил ее жизнь в злосчастную песню, потом – буквально в подушку для битья. Слабее него физически, вербально и в отношении того, кто ее послушает, неудивительно, что она пошла на такое – причинила боль, какую смогла.

Ответом Эминема, когда он был гостем на «Don’t Approach Me» с альбома Xzibit Restless в следующем году, стало превратить и эту ситуацию в песню. «if I can hold onto my private life for five minutes longer (Если бы я мог удержать свою личную жизнь еще на пять минут), – без стыда читал он. – I might get my wife to let go with this knife / Just got in a feud in some parking lot with a dude over Kim / and she just slit both her wrists over this shit (Я смог бы заставить свою жену отпустить нож / Просто поругался с каким-то парнем на парковке из-за Ким / и она порезала свои запястья из-за этой херни)». Без помощи рук Эминем, было ясно, мог растерзать человека без раздумий, если бы его посетила такая мысль.

Тем не менее, в августе прочные отношения его музыки и поступков доказывались почти ежедневно. Восьмого числа Эминем отменил планируемое им выступление в качестве хэдлайнера на престижном фестивале Reading Festival в Великобритании, так как ему было отказано в разрешении на выезд из страны из-за продолжающихся судебных разбирательств. 9 числа ему было сделано предложение, от которого он отказался: судебное урегулирование в сумме 2 миллионов долларов по делу с его матерью. Он также узнал, что она собирается сама выпускать песню о нем – «Why Are You Doing Me Like You Are?» («Почему ты так поступаешь со мной?»). «Ей нужно заработать немного денег, – рассказала его бабушка Бэтти Кресин вебсайту, – потому что Эминем ничего ей не дает». Его теперь уже бывший телохранитель Байрон Уильямс (очевидно, с ним распрощались до июньских событий) издал книгу, в которой обвинял своего бывшего босса в изменах в дороге.

16 числа, чуть больше чем через месяц после того, как его жена порезала себе запястья, Эминем подал на развод. 21 числа его мать проиграла второе дело против него в суде, в котором заявляла, что комментарии по поводу ее первого дела были клеветой. 22 числа Ким, наконец, публично ответила ему, подав собственный иск на 10 миллионов долларов – та же сумма, которую запросила его мать – за клевету о ней в песне «Kim». 28 числа пара договорилась о некоторой сумме, и Ким получила опеку над их дочерью. А тем временем в магазинах звенели кассы. Продажи The Marshall Mathers LP пересекли отметку в 6 миллионов.

Судебные иски копились, и словесные баталии, которые спровоцировали его записи, в конце концов задели и его. В особенности росла озлобленность Эминема на свою мать.

«С тех пор, как я добился успеха, отношения между нами не были хорошими, – рассказал он “The Source”. – Она хочет так себя вести и говорить всю эту херню вроде: “Я люблю своего сына, и это просто урок, который он должен выучить. Я люблю его, но я требую от него 10 миллионов долларов через суд”. Другими словами: “Я пытаюсь отобрать у него все, над чем он работал, но я люблю своего сына”. В прошлом было много дерьма, которое моя мать сделала со мной, и я до сих пор злюсь на нее за это и не простил по сей день. Из-за этого все и случилось. Все это дерьмо, на которое я до сих пор злюсь, которое она так и не признала мне в лицо, и все, что я хочу, это извинение, и я не могу его получить. Сказать по правде, я никогда не смогу снова посмотреть ей в лицо».

Он рассказал «Muzik», что, как это было еще до судебных исков, он говорил с ней только для того, чтобы поддерживать связь со своим братом Натаном, которому теперь было четырнадцать. «Когда я звоню ему, я прикусываю язык, – сказал он, демонстрируя паранойю, которая родилась из этой долговременной вражды. – Думаю, она подслушивает с добавочного номера. Уверен, он боится мать, и считает, что она делает с ним все то же, что делала со мной».

Вся та трехмесячная череда событий – вербальные баталии, судебные иски, порезы запястий и драки – возможно, имела свою разгадку, скрытую в мелком шрифте того интервью для «NME». «Если кто-то оскорбит меня, я к чертям разрушу его самооценку, – рассказал исполнитель. – Я, блядь, скажу все, что в моих чертовых силах, чтобы причинить ему боль и заставить его прыгнуть с ебаного моста. Думаю, я получил эту способность складывать слова так, как я это делаю, именно для этого. Так я стал известен в хип-хоп кругах как участник баттлов и эм-си – и все эти споры с моей матерью, ссоры с моей девушкой, точка, это тот, кто я есть. Я очень злой человек, когда со мной поступают неправильно». Паттерсон спросила его, питает ли его месть, является ли она его главным мотиватором. «Да», – ответил он, не задумываясь.

Баланс в этой его идее о источниках его искусства является ключом к нему. Это были конфликты с двумя женщинами в его жизни, как минимум не в меньшем количестве, чем с другими МС, которые стали считаться испытательными полигонами для его уникального проявления гнева. Это были эти личные склоки в тесных квартирах и трейлерных домах, когда казалось невозможным, что кто-то в мире когда-нибудь узнает о них, которые теперь проигрывались в смехотворных масштабах, в песнях, продававшихся мультимиллионными тиражами, и судебных делах. Неудивительно, что женоненавистничество струилось в венах стольких этих песен.

Но в будущем ждала еще одна возможная расплата от реального мира за выливание этих чувств на кассету. Она касалась одной представительницы женского пола, которую он никогда не критиковал, – его дочери. Пропасть между ней и ее матерью в его голове отражена в начале «Kim»: «[к Хейли] Baby, you’re so precious / Daddy’s so proud of you (Малышка, ты мое сокровище / Папочка так тобой гордится) / [к Ким] Sit down, bitch / You move again I’ll beat the shit out of you! (Сядь, сука / Еще раз пошевелишься, и я выбью из тебя все дерьмо!)» Мысль о том, какой потенциальный вред он мог нанести своему ребенку, несмотря на его любовь к нему, из-за такой ненависти к его матери, выраженной настолько жестоко, кажется, никогда не приходила ему в голову, даже после того, как его любви со школы пришлось зашивать запястья.

Положительной стороной для тех, кто слышал такую иррациональную ненависть любовника на записи, было то, что, как и во всех его лучших работах, такого нельзя было найти в более осторожных источниках. «Я вам гарантирую, многие люди проходят через такое дерьмо в отношениях, – рассказал он “Detroit Free Press”. – Со своими девушками, со своими парнями. Думаю, многие люди чувствуют то, о чем я на самом деле говорю».

Но для него самого, его матери, жены и ребенка жгучие признания и нападения на его альбомах теперь приносили только разрушения. «Это дерьмовая сторона, – признался он “The Face”. – Я ведь сделал это для того, чтобы быть семьей для Ким и Хейли и вырастить свою дочь правильно, а не вырезать ее из своей жизни, как сделал мой отец. А получается так, будто весь этот успех все делает наоборот». На момент в записи он выглядит уязвимым, испуганно озадаченным, будто это, наконец, начало доходить до него – цена его успеха, построенного на противостоянии. «Моя семья рушится».

Его личная жизнь и брак разрушались, его работа начала больше походить на испытание, законодательство окружало его, и его дочь была единственным, что, казалось, еще удерживало его на плаву. В интервью ее упоминание могло вызвать скрытую уязвимость The Marshall Mathers LP и его последующих действий. «Я слушаю все, что слушает моя дочь, и смотрю все, то она смотрит, – рассказал он “Hip-Hop Connection”. – Хейли слушает оба моих альбома, и они ей нравятся. Иногда она говорит: “Папочка, включи эту песню”. Но она умная малышка, и если она слышит плохие слова, то знает, что нельзя их повторять».

Эминем, казалось, был идеальным ответственным родителем для своих фанатов. Где бы он ни был, он восхищался ее характером, ее словарным запасом с таким щенячьим восторгом, который заметно контрастировал с любой другой стороной его агрессивного публичного образа. «Когда она вырастет, у нее будет все, – рассказал он “NME”. – Она сможет поступить в колледж и стать кем-то, кем не смог я. А если она никогда не сможет добиться чего-то, не дай Бог – я хочу, чтобы она занималась чем-то, была моделью, делала музыку, была доктором, что угодно, – у меня будут припасены для нее все эти деньги. Теперь все ради нее. Мы существуем, чтобы размножаться. И я это сделал. Так что теперь моя жизнь принадлежит ей».

Это была одна вещь, с которой они с Ким все еще оба могли согласиться. Итак, 14 сентября ради Хейли они объявили, что попробуют снова наладить их брак.

Тем временем август принес подходящий творческий ответ Эминема его проблемам. Видео ко второму синглу с The Marshall Mathers LP «The Way I Am», которое вскоре дало ему уже ожидаемое для него первое место на MTV, сработало как задумчивое, связанное объяснение состояния его сознания. Хотя изначально песня была написана в ответ на давление со стороны Interscope написать хит, как «My Name Is», стихи как обычно перескакивали ко всем поводам для беспокойства, сжимающим его голову: толпящиеся вокруг него фанаты, внимание СМИ, лицемерие на тему Колумбайна и судебные иски.

В единственном треке на Marshall Mathers, который он собрал практически без посторонней помощи, чувство клаустрофобии было построено из зловещей зацикленной мелодии пианино, за которую Эминем зацепил свой хриплый, поспешный рэп, не позволяя отмахнуться от его настроения. Видео усилило эту атмосферу и, бесконечно проигрываемое на MTV каждый день весь август, пока Ким и Хейли были оторваны от него, выглядело как признание загнанного в угол человека.

Снятое как ряд затемненных и солнечных сцен, перемежающихся так быстро, что кажется, будто экран мерцает, визуальный бит напоминал беспорядочное сердцебиение. Три образа его звезды, казалось, все были рядом. Это точно был Слим Шейди, стоящий на карнизе окна небоскреба ночью, на которого глазела любопытная толпа, кричащий на нее, как Кинг Конг. Другой был похож на Эминема, сидящего в темной комнате с Мэрилином Мэнсоном за его спиной, бесстрашно вскрывающего ложь о «Колумбайне». Но персонаж, который на самом деле был показан на экране в первый раз, был Маршалл Мэтерс. Мы видим его в кафе с Ким (сыгранной актрисой) и Хейли, выбирающего место под солнцем, чтобы дать их дочери напиток, обычная пара – никаких ссор и убийств. И мы видим предполагаемого фаната, садящегося к ним, будто так и должно быть, и других, слетающихся как саранча, когда Маршалл оставляет автограф. В его взгляде читаются чувства уязвимости и разоблачения. Позднее, когда проигрываются сцены проявления неуважения («But I can’t take a SHIT in the bathroom / Without someone standin’ by it» («Я не могу даже ПОСРАТЬ в туалете / Без кого-то, стоящего за дверью»)), его взгляд выглядит мертвым, не сопротивляющимся тому, что навязывают ему, но бесчувственно принимающим это. Слим бушует, как и он начинал в реальной жизни: «No patience is in me if you offend me I’m liftin’ you ten feet… Go call you a lawyer, file you a lawsuit / I’ll smile in the courtroom and buy you a wardrobe» («Во мне нет терпения, если ты обидишь меня, я подниму тебя на десять футов… Иди, позови себе адвоката, пусть он составит тебе судебный иск / Я буду улыбаться в зале суда и куплю тебе гардероб»). Но Маршалл, по крайней мере тот, каким он показал себя здесь, на самом деле не был таким сильным.

Самыми яркими сценами были те, где они с Ким были дома. В первый раз в его творчестве, в разгар скандала из-за его обращения с женой, она была показана злой, провоцирующей конфликты, кричащей и жестикулирующей на фанатов, когда они столпились вокруг ее малыша, а после, в квартире, – на пассивного Эминема. Впервые она была чем-то большим, чем пара ног, торчащих из машины, или названием скандальной песни, или поношенной надувной куклой. Это был проблеск того, почему они вообще когда-то были вместе.

Эминем лишь однажды признался в печати, что понимал проблемы его жены, когда их жизнь изменилась. «Не защищаю Ким, – рассказал он в июне “Detroit Free Press”, – но я понимаю, что то, что случилось со мной, возможно, тяжело и для нее тоже. Это сумасшедшая вещь, и с ней приходится справляться. Для этого в самом деле нужно быть в форме». В тот месяц, когда она на самом деле ушла от него, видео, которое было запланировано раньше, теперь решилось рассказать правду, показать Ким, злящуюся и собирающую вещи по этой причине, и тепло целующую ее мужа, когда она уходила с Хейли, любовь, в итоге смешавшуюся с ненавистью к тому, какой Эминем показал ее миру.

Финальная сцена говорит еще больше. Под звук останавливающегося сердцебиения Слим, который спрыгнул с того карниза и ругался, не раскаиваясь, весь свой путь вниз, внезапно осознает, что он натворил. Образ Хейли мелькает в его сознании, и он кричит и машет руками, полный страха и сожаления, а после обнаруживает, что земля смягчается, встречая его. Его жена, чье собственное суицидальное настроение, кажется, предполагается и, возможно, объясняется в этом видео, творчество и жизнь в эти месяцы, слишком близкие, чтобы их разорвать, были поняты. Скорая была вызвана до того, как ее самоубийство было совершено, и в больнице заявили, что она может идти на следующий день. Казалось, никто из них на самом деле не хотел покидать их малыша таким образом. Самый последний кадр, между тем, выжившего Слима, уставившегося на нас с нечитаемой угрозой, напоминает не принимать ничего как должное.

В сентябре продажи The Marshall Mathers LP пересекли новую отметку в 7 миллионов. Нет сомнений, что видео помогло, возможно, и супружеское кровопускание. Но запись тоже получила свой собственный безжалостный толчок. Скандал вокруг него больше не был актуальным для жадных рук корпораций, которые теперь брались за любую музыку, приносящую деньги и популярность, чтобы привлечь спонсоров и получить награды. Эминем не протестовал, когда его показали с «чистыми» версиями его альбомов. Измученное неудовольствие, с которым белые «альтернативные» рок-звезды, как Эдди Веддер из Pearl Jam, собирали награды от корпораций в девяностые, не были для него актуальны. Деньги, успех и взаимное подхалимство никогда не были преступлениями в хип-хопе, где все три эти вещи добывались с таким трудом.

Так, в августе Эминем получил хип-хоп премию от «Source» в номинациях «автор текстов года» и «музыкальное видео года». В сентябре видео к «The Real Slim Shady» было номинировано на две премии за музыкальные видео от «Billboard» – «Maximum Vision Video» и «Лучший рэп/хип-хоп клип года». Также в сентябре Эминем выиграл видео-премию от «MuchMusic» в номинации «народный избранник – любимый международный артист». Где-то в ратуше на Аляске, или в видеомагазине в Великобритании, или где-то еще в каких-то пустых учреждениях корпораций придумывали еще более смехотворно названные и бессмысленные премии, лишь бы выжать еще хоть немного денег за связь с крайне личными работами Эминема. И еще немного больше долларов подсовывались ему за дозволение делать это.

Премии MTV за музыкальные видео, также прошедшие в сентябре, на самом деле, были не сильно достовернее, разве что их увидели больше людей. Эминем должным образом выиграл три: «Видео года», «Лучшее мужское видео» (за «The Real Slim Shady») и «Лучшее рэп-видео» (за «Forgot About Dre»). Также он был номинирован на еще две. Закрепленный таким количеством упоминаний, он пришел, чтобы исполнить «The Real Slim Shady» и «The Way I Am». Но события вне шоу были частью противоположного процесса, показывающего еще один путь, по которому месяцы после релиза The Marshall Mathers LP вышли из-под его контроля.

На улицах вокруг места, где проходила церемония, протестующие из GLAAD и National Organization of Women собрались, скандируя и демонстрируя баннеры. GLAAD также высказал свои возражения во втором манифесте против Эминема: «Это те слова, которые дети слышат в школьных коридорах перед тем, как их изобьют. То, что этот язык выставляется здесь без какого-либо чувства ответственности со стороны Эминема или со стороны MTV – попросту то, что GLAAD не может игнорировать… Мы крайне разочарованы, что они продолжают настолько сильно поддерживать его».

Тем временем в Вашингтоне 14 сентября, в тот самый день, когда Эминем и Ким помирились, Линн Чейни, бывший председатель «Национального фонда гуманитарных наук» и жена в тот год абсолютно успешного республиканского кандидата в вице-президенты Дика Чейни, давала показания комитету сената по торговле, науке и транспорту об индустрии развлечений. «Они производят жестокий, сексуально откровенный материал и продают его нашим детям», – объявила она. Она выделила Эминема за «пропаганду жестокости по отношению к женщинам», за то, что он «жестокий женоненавистник», и за то, что он представляет «наслаждение» от убийства женщин, которых он встречал. Она вырвала из контекста строки первого трека The Marshall Mathers LP «Kill You», чтобы показать их американскому правительству: «…he’s raping his own mother» («…он насилует собственную мать»), «…painting the forest with blood» («…окрашивая лес кровью»), «…Bitch, I’m a kill you» («…сука, я убью тебя»), «…I got the machete from O.J.» («…взял мачете у О. Джея»). Был упомянут и «Колумбайн», и Мэрилин Мэнсон, родственная душа, которую Эминем поставил прыгать позади себя, словно призрака, товарищ по несчастью в видео к «The Way I Am», которое играло на MTV даже во время речи Чейни.

Октябрь стал свидетелем того, как должностные лица Канады присоединились к растущему протесту, когда тур Anger Management – ставящий Эминема в пару к Limp Bizkit, чтобы подобраться к покупателям рок-записей, которых упустил Up In Smoke – начался в Северной Америке. «Это неприемлемо для нас в Онтарио», – сказал газетам генеральный прокурор штата Джим Флаэрти после жалобы жительницы Торонто Валери Смит, когда дата тура в городе была запланирована на 26-е. Смит хотела, чтобы Эминема судили по статье 319 Уголовного Кодекса Канады за то, что он совершил «передачу заявлений, не в приватном диалоге, которые умышленно пропагандируют ненависть по отношению к идентифицируемым группам[19]». То, что закон в основном сосредоточен на расе и религии, предотвратило серьезные проблемы.

2 ноября против шоу в Университете Иллинойса также протестовала группа студентов снаружи места проведения, чья не окончившаяся успехом петиция, пытающаяся остановить мероприятие, гласила: «Мы, нижеподписавшиеся, считаем, что со стороны университета неправильно продвигать и извлекать выгоду из концерта, который включит в себя риторику ненависти, призыв к жестокости и оклевещет людей».

The Marshall Mathers LP, конечно предсказал такие атаки, как будто Эминем знал, что критики, которые поспособствовали ему в написании альбома, в итоге будут заменены трезвыми законодателями, теми, кто преследовал Мэрилина после «Колумбайна», направив возмущение в его сторону. Не нужно было быть гением, чтобы знать, что он привлечет такое внимание. По итогу способ, которым реальный мир атаковал его за то, кем, как он говорил, он был в 2000-м, был не чем иным, как нескончаемой стычкой, 15-летней войной между американскими политиками и поп-музыкой.

Это был конфликт, в котором Эминем вырос. В своей книге «Night Beat» Микал Гилмор сопоставил, как рок в восьмидесятых, когда в Америке ее сила радикальных шестидесятых, предполагалось, была растрачена, на самом деле столкнулся со своими самыми крупными проблемами от консервативных сил. Частично подпитанный нападками журналиста «Newsweek» Кэнди Страуда в 1985-м на «порнографический рок» (Принса, Мадонну и т. д.), Родительский музыкальный информационный центр (PMRC) посвятил этот год продвижению цензуры секса и жестокости в роке. Одной из его учредителей была богатая жена из Вашингтона Типпер Гор (чей муж Ал в 2000-х стал кандидатом в президенты от демократической партии, оставивший радикального американского фаната музыки в год выхода Marshall Mathers без путей отхода). Совпадение с тем, что убийца-насильник «Ночной сталкер», который в то время терроризировал южную Калифорнию, заявил, когда его поймали, что песня австралийской хэви-метал группы AC/DC «Night Prowler» вдохновила его на совершение преступлений, обвинение британских металлистов Judas Priest в том, что они «летально воздействуют с помощью сообщений, действующих на подсознание», после того, как фанат совершил самоубийство в Неваде, и в целом консерватизм Америки под управлением Рейгана, который считал, что рок про «жестокость и извращенность», были достаточными рычагами давления на то, чтобы звукозаписывающая индустрия «добровольно» отмечала оскорбительный контент (за исключением одобряющей огнестрельное оружие консервативной кантри-музыки) вскоре после этого.

Белый цвет кожи Эминема и склонность его стихов к сексистской жестокости сделали его бойцом в этой продолжающейся войне, естественным врагом Гор и Чейни. И ненависть американского правительства к хип-хопу стала еще более яростной. жестокость на Krush Groove Christmas Party в Мэдисон Сквер Гарден в 1985-м положила начало страшилкам в медиа про этот жанр. В 1990-м, когда в статье для «Newsweek» «The Rap Attitude» музыку назвали «отталкивающей», адвокат из Флориды Джек Томпсон организовал арест хозяина магазина пластинок за продажу «непристойной» музыки 2 Live Crew и трех членов группы, которые ее исполняли, и давление со стороны консервативного конгрессмена привело к вынужденной маркировке CD-дисков за «Откровенное содержание». Началось то, что Томпсон назвал «предупредительными выстрелами культурной гражданской войны». Айс-Ти, заглянувший к Time Warner после того, как записал «Cop Killer» со своей рок-группой Body Count, Virgin, бросившие дебют The Geto Boys, и разрыв связей с Death Row лейблом Эминема Interscope, как только они выжали его методы досуха, были среди жертв последующих перестрелок.

L.L. Cool J ответил на очевидный расизм в таких подавлениях в 1986-м журналисту Дэвиду Тупу. «Вы знаете, какой бывает пресса. Что-то происходит, и они раздувают из мухи слона, потому что это черные ребята и это рэп, и они не понимают ни того, ни другого». Очередь Эминема в окопах этой «культурной гражданской войны», между тем, снова показала, какой странной аномалией делали его цвет кожи, музыка и мышление. Со всеми этими проблемами, кружащими вокруг него, он представлял собой того, кого ни одна группа давления или политик не могли заставить молчать, и ни одна записывающая компания не могла бросить.

Недостаток настоящего огня в тирадах политиков по отношению к нему, сравнимых с травлей Айс-Ти и гангста-рэпа, можно объяснить тем, что он белый, на нескольких уровнях. Это не только повысило его коммерческий охват и количество либеральных адвокатов, готовых защитить его от цензоров. Его приятная внешность с этими светлыми волосами и голубыми глазами также значили для белой взрослой аудитории, смотрящей его видео, то, что он не вызывал тревожных напоминаний о брошенных Америкой устрашающих черных гетто (даже несмотря на то, что частично он пришел оттуда). Непримиримо хмурящемуся Айс Кьюбу, например, всегда в этом плане было труднее. Внешность травмированного молодого светловолосого Эминема также обезоруживала хотя бы некоторых женщин и геев, на которых он срывался в своих стихах; как Сильвия Паттерсон сказала ему: «Ты просто ужасно симпатичный, понимаешь».

Сам Эминем принял то, что расовые проблемы, которые сделали лучших чернокожих рэперов подстрекателями, были не для него (строка из «Criminal»: «I drank more liquor to fuck you up quicker / Than you’d wanna fuck me up if I said the word…» («Я выпил больше ликера, чтобы трахнуть тебя побыстрее / Чем ты захочешь трахнуть меня, когда я скажу слово…»), – не сказанное вслух «нигга» и груз ответственности, который его сопровождал, были чем-то, к чему он не мог прикоснуться). Поэтому он вместо этого тыкал Америку в оголенный нерв ее сексуальных взглядов, делая собственную известность своей темой. И так путем, который нечасто встречается в кино и книгах, но естественным для рэпера, он выставил свою собственную личность на войну с лицемерами страны, начиная с президента. Оскорбленные сенаторы, студенты, протестующие и пикеты растворились в кривом зеркале, которое он подготовил для них в The Marshall Mathers LP. Каждая строка, которую частично цитировала Линн Чейни, чтобы нападать на него, парировала ее словом или двумя позднее. Как он дразнил в «Criminal»: «…every time I rhyme, these people think it’s a crime / To tell ‘em what’s on my mind / But I don’t gotta say a word, I just flip ‘em the bird, and keep goin’… You can’t stop me from toppin’ these charts» («…каждый раз, когда я рифмую, люди считают, то это преступление / Говорить им то, что у меня на уме / Но я не скажу ни слова, я просто покажу им средний палец и продолжу свой путь… Вы не сможете остановить то, что я занимаю топ-места в чартах»).

Самые популярные шесть месяцев в жизни Эминема окончились тем, что его брак стал напоминать американские горки, его ожидали три судебных разбирательства, политики осуждали его, и угрожающе нависала возможность сесть в тюрьму. Но его лучшие дни славы все еще были впереди. 28 октября он объявил о туре в Великобритании.

«ВНИМАНИЕ, РОДИТЕЛИ! Самый опасный рэпер в мире собирается в Великобританию. В феврале Эминем выступит со своими скандальными песнями об убийствах, наркотиках и насилии по отношению к женщинам».

Таково было предупреждение от «The Sun», бессовестно упрощенное, когда определились запланированные даты выступлений Эминема в Манчестере и Лондоне на 2001 год, и раздавались залпы «шокированных» таблоидов, усиливавшиеся с тем, как приближался день его прибытия: «ПРАВДА О НАСТОЯЩЕМ СЛИМЕ ШЕЙДИ: Удивительная история о нищем нерде из трейлера, подвергавшемся издевкам»; «жестоко избивший хулиган оставил его умирать»; «рэпер был тихим одиночкой»; «эминем любил играть в куколки»; «шоковый тур рэпера-геененавистника»; «враг общества ЭМИНЕМ»[20].

«Это самое возмутительное шоу за все время», – беззастенчиво сообщил Доминик Мохан из «The Sun» в начале тура Эминема по Европе в Гамбурге 30 января. «Я прогнозирую шторм скандалов отсюда… Прикройся, Великобритания, шоу Эминема должно иметь предупреждение о вреде здоровью».

Но какими бы ни были бешеными британские таблоиды, казалось, никто в самом деле не собирался делать из него нового национального народного дьявола. Сравнения с прошлым рэпером, достигнувшим такой дурной славы в этой стране, поучительны и никому не делают чести. Снуп Догги Догг приезжал в марте 1994-го, встреченный криком на первой полосе «Daily Star»: «ВЫГОНИТЕ ЗЛОБНОГО УБЛЮДКА ОТСЮДА!». Дело о стрельбе Филипа Уолдемариама все еще ожидало суда (и Снупа в итоге признали невиновным), а уровень жестокости и женоненавистничества на альбоме Doggystyle, в то время осуждавшемся таблоидами (которым не чужд сексизм), сейчас может показаться незначительным, но тогда ярость медиа была безжалостна. Британские СМИ не выискивали никаких деталей из жизни Снупа, в отличие от того, как это было с Эминемом, и ничего не спрашивали о его музыке. Вместо этого заголовок «Star» был подкреплен фотографией ареста Снупа, где он выглядел жестоким и нераскаивающимся, напоминающим отголосок последнего чернокожего мужичины, оказавшегося во внимании первых полос британских СМИ: Уинстона Силкотта, которого обвинили (а после оправдали) в убийстве полицейского Кита Блейклока. Зловоние беззастенчивого расизма тогда было сильным.

Эминем определенно не сделал ничего, чтобы сгладить впечатление перед своим приездом в феврале. К его собственным продолжающимся судебным делам или жестокости в стихах прибавилось то, что он открыл новый фронт в словесной войне в ноябре после того, как его знакомый рэпер Эверласт, бывший участник группы House Of Pain, стал насмехаться над ним, будучи гостем Dilated People в песне «Ear Drums Pop»: «lift up your panties and show your skirt for the world to see» («подними штанишки и покажи всему миру свою юбку»). Эминем мгновенно ответил на «I Remember», записанную на стороне Б предстоящего дебютного сингла D12 «I Shit On You»: «I just wish the cardiac would have murdered you» («Мне бы просто хотелось, чтобы тот приступ убил тебя») (типичная для Эминема изысканная отсылка на почти летальный сердечный приступ, который случился у Эверласта в 1998 году). Со своей обычной сносящей города чрезмерной реакцией, он продолжил в «Quitter» D12 (в итоге убранную из альбома группы Devil’s Night). Он сказал фанатам «бить» Эверласта «with sticks, bricks, rocks, throw shit at him, trip him, spin on him, treat him like a ho, bitch slap him… Fuck you, fat boy, drop the mic, let’s fight» («палками, кирпичами, камнями, бросать в него дерьмо, ставить ему подножки, плевать на него, относиться к нему как к шлюхе, шлепать его как суку… Иди на хуй, толстяк, брось микрофон, давай драться»). «Я не собираюсь позволять кому-то оскорблять меня на записи и не говорить ничего в ответ, – объяснил он очевидное. – Это в моей крови; это соперничество».

Но намного больше на реакцию публики по отношению к нему, когда он устроил тачдаун в феврале, повлиял декабрьский релиз третьего сингла с The Marshall Mathers LP «Stan». Как только он добрался до радио, и без того слабые вопли таблоидов были заглушены звуком более громким и менее предсказуемым: звуком каждого в стране, кто еще прислушивался к поп-музыке так, как не прислушивались все эти годы, с внимательностью, интересом и удивлением.

«Это песня про одержимого фаната, который не прекращает писать мне и принимать все, что я говорю на записях, буквально, – рассказал Эминем “LA Times”. – Он реально чокнутый, и он думает, что я чокнутый, но я пытаюсь помочь ему в конце песни. Это вроде как показывает реальную сторону меня». «Я знаю, у меня не все дома, но некоторые люди больные, – добавил он для “Muzik”. – Есть те, кто пишут о том, что им нравится причинять себе вред. Они люди из культов, чертовы поклонники дьявола, которые говорят, что в их мыслях я прямо рядом с сатаной. Я встречал скинхэдов и участников ККК, которые говорили мне, что они любят то, что я делаю, и что я один из них». Даже его манера поведения на концертах говорила о том, как сильно он в ответ любил большинство своих фанатов, а эти «больные» не были теми, с кем он чувствовал хоть какую-то связь. «Ребенком, как бы сильно я ни любил L.L. Cool J, Run DMC и The Beastie Boys, я бы не стал плакать, задыхаться или биться в чертовых судорогах, если бы встретил их, – рассказал он “Muzik”. – Я бы… очень застеснялся».

Стэн – сталкер, по ходу песни становящийся все менее уравновешенным, – не имел таких ограничений. Но песня стала 6,5-минутным, разрушающим границы радио-событием, как «Like A Rolling Stone» Боба Дилана за 34 года до этого, и была намного более сложным, острым музыкальным произведением, чем дискография Эминема могла бы предположить.

Гениальным ходом в «Stan» стало ее значительное сэмплирование «Thank You» Дайдо, один из самых дерзких, отличных музыкальных рейдов в истории хип-хопа. Дайдо Армстронг тогда была известна, если известна вообще, как певица в выступавшей на родине британской группе своего брата Ролло Faithless. Агрессивный маркетинг ее лейбла и ассоциация с Эминемом поспособствуют тому, что продажи ее дебютного альбома No Angel, с которого была взята «Thank You», перевалят за миллион в США к релизу сингла «Stan», в то время как Эминем начал строить свой трек на основе ее песни еще в студии, только он услышал в нем что-то стоящее.

Самым большим подарком Дайдо для него был ее голос, передающий те настроение и звучание, словно из далекого от него мира, что стало первой частью того переплетенного непредсказуемого диалога между Эминемом-Стэном и им реальным. Песня начинается с раската грома, и «Thank You» Дайдо загорается в нем сначала тихо, но после сильнее, будто ее голос транслируется в некое место, до которого сложно добраться, комнату, утопленную в пронзенном молнией дожде. «My tea is gone cold, I’m wond’rin’ why-y-y, I got out of bed at all (Мой чай остыл, я не знаю заче-е-ем я вообще вставала с кровати), – поет она. – The rain clouds up my window, and I can’t see at all (Дождевые облака у моего окна, и я совсем ничего не вижу)». Картина однокомнатной квартиры в Англии в мрачный четверг дополняется акцентом в ее меланхолично смирившемся голосе. Разглядывая картины своего возлюбленного на стене, она чувствует себя счастливой, ухмыляясь тому, какой ее страна – холодная и дождливая – научила ее быть. Но голос и бит становятся громче, будто кто-то включил это радио на полную. И тут, без предупреждения, вступает Стэн.

Поначалу он кажется вежливым, когда пишет письмо Эминему, обоснованное, информативное, – фанат, о котором мечтает любой артист. Ему нравятся самые малоизвестные треки, он заклеил стены своей комнаты фотографиями своего кумира, чувствует, что в каком-то смысле знает его. Он мечтает, чтобы ему ответили на прошлое письмо, но все понимает. Только резкий, царапающий звук, будто от потрепанной печатной машинки или крыс под крышей, вызывает тревогу. Это создается с помощью баса, гитары и бита, которые зацикливаются, создавая ощущение клаустрофобии, будто они не могут найти выход из головы Стэна. Когда Дайдо снова подключается, ее добрый голос уже не звучит так успокаивающе, как раньше.

Второй куплет, и рассудок Стэна падает. «I ain’t mad, I just think it’s FUCKED UP… (Я не злюсь, просто мне кажется, что это ПИЗДЕЦ…)» – пишет он теперь, все еще не получив ответа и поэтому вынужденный еще больше изливать душу на страницах. Стэн говорит, что его отец бил свою жену и изменял, он режет себя, его беременная девушка не понимает, что он точно такой, как Эминем; только Эминем, которого он встречал всего лишь на несколько секунд на концерте, его друг. Когда Дайдо возвращается, ее голос звучит так, будто ее чай холодный как смерть. В финальном письме Стэна есть сочувствующая деталь, с которой Эминем вошел в травмированное сознание фаната, но тот срывается в беспощадный фарс: Стэн на автостраде, рычащий последние слова на кассету, его беременная девушка кричит в багажнике, прямо как Ким, пока он с визгом не падает в реку, вместе с кассетой и всем остальным.

Смена настроения имеет смысл, который осознается, когда все уже случилось. И после, когда думаешь, что теперь песня точно завершена, появляется сам Эминем, отвечающий разумно, сознательно, возможно, «реальному мне», как он рассказал «LA Times»; но теперь уже слишком поздно – по телевидению уже показывают, как Стэна вытащили из воды. Психодрама, комедия о сталкерстве, изучение персонажа, чушь собачья, больная, жестокая шутка: вот, чем была «Stan» каждый раз, когда проигрывалась на радио.

Видео, еще один автоматический номер один на MTV в ноябре, добавило еще больше нюансов. Оно начинается с ужастика с актером, играющим Стэна, и Дайдо в роли глубоко беременной девушки, ругающимися в жутковатом доме. Перекрашивая свои волосы в блонд, Стэн глядит на себя в зеркало в ванной, на нем майка, делающая его похожим на постер «Генри: портрет серийного убийцы». Но он видит только себя, становящегося Эминемом. Шизоидная игра по ролям в основе «Stan» – Эминем, изображающий своего самого большого фаната, изливающего ему душу, – теперь очевидна, когда Стэн спускается в свой подвал, где пишет письма, окруженный разорванными фотографиями своего героя, его глаза сияют, когда он вспоминает времена, когда смог уловить секунды встречи со звездой. Мы видим Эминема с мертвым взглядом и защищающим себя, когда Стэн хватает его, чтобы обнять, на автограф-сессии.

Но есть еще третий Эминем, тот, которого показывают получившим письмо от Стэна в своем трейлере, ставший новым лицом для артиста, зависимого от масок. Это снова тот самый «настоящий я», которого он упоминал для «LA Times», но показанный с такой силой, которой не могла достичь песня. Даже больше, чем в видео к «The Way I Am», эта минута клипа, в которой он отыгрывает последний куплет, старательно пишет ответ Стэну, в очках, чтобы лучше видеть то, что написано на странице, исправляет всю эту жестокость и страхи, которые он беззастенчиво добывал где-то еще; улики, которые предполагают, что это в самом деле была игра. Когда он возвращает Стэна в реальность, советуя ему «психологическую помощь», говоря, что его песни это «просто дурачество», чувствуя «тошноту», когда он видит по телевидению аварию, в которую попал Стэн, эти строки срываются с экрана: «I really think you and your girlfriend need each other. Or maybe you just need to treat her better (Я правда думаю, что ты и твоя девушка нужны друг другу. Или, может, тебе просто стоит получше с ней обращаться)». Участие в видео Дайдо с ее добрым взглядом и женственностью, этот совет фанату, охваченному жестокостью в «Kim», в песне, которая станет самым большим хитом Эминема, является самым очевидным знаком того, что в спокойное время он не хотел ранить женщин даже своими словами.

Реакция Великобритании на «Stan» была особенно острой, потому что ее релиз стал самым неподходящим рождественским синглом за несколько лет. Ее было невозможно пропустить на радио тем декабрем, сложная, смешная и свежая среди уймы популярных песен и пресных бой-бэндов. В традиционной гонке за рождественское первое место на время показалось, что удивительная баллада Эминема о сталкере дала этой позиции какое-то достоинство. Но его звукозаписывающая компания отступила, не поверив, что в этот сезон покупатели жаждут приключений, так что «Stan» ускользнула в начале декабря, сохраняя за Эминемом второй номер один в Великобритании без серьезного соперничества. «Can We Fix It?» из мультика «Bob the Builder», приставучая детская песенка, свергла его к Дню благодарения.

Тем не менее, именно о «Stan» и Эминеме люди говорили на рассвете 2001-го, и его тур в Великобритании близился. Уже стало рутиной по всему миру то, что против его визита протестовали, будто он был самым настоящим осужденным преступником. 30 января студенческое объединение Шеффилдского университета запретило проигрывание, мерчендайзинг и продвижение Эминема в кампусе из-за опасений, что это может «отпугнуть» геев среди студентов, после трех жалоб. Стереотипное представление о том, что именно геи – нежные цветы, увядающие от страха, когда люди проигрывают музыку, не подверглось сомнению, и 3 февраля университетская радиостанция Sure была оштрафована на 7000 фунтов за проигрывание Эминема. Шведские изготовители бензопилы, которую он использовал в своем выступлении, компания Husqvarna, тоже были возмущены. «Мы делаем бензопилы для взрослых людей, – объявили они, – которые занимаются настоящей работой в лесном хозяйстве». Известная своими ханжеством и строгостью теневой министр внутренних дел Энн Виддекомб после вынесла свой собственный приговор, выставив обе стороны дураками.

Но самым ярким аспектом тура с его приближением стало то, что все были вынуждены написать или сказать хоть что-то. Из-за того, что «Stan» проигрывалась так широко, простой демонизации в стиле «Sun» было больше недостаточно. И тематический багаж, и драматическая жизнь, которые Эминем тащил за собой как контрабанду – гомофобию, женоненавистничество, вражду с матерью, прошлое, полное издевок, избиения и расу, – были настолько свежи, что пробивались сквозь литературных критиков и поп-экспертов к людям на улицах. В новостном журнале «Tonight» от ITV Тревор МакДональд интервьюировал его мать. На Radio 4 в более интеллектуальной, чем, скажем, «Tonight», программе говорила его бабушка. К тому времени, как Эминем и его окружение вступили на борт приватного самолета в Париже восьмого числа, после концерта в городе за ночь до этого, когда до назначенной даты в Манчестере оставались считанные часы, в Великобритании начался медийный шторм об этом поп-событии такой силы, какой не видели со времен The Sex Pistols.

Репортажи с первых просмотров со всей Европы давали намек на то, чего можно было ожидать, и распускали сплетни. В Гамбурге Эминем заставил толпу кричать «Глотай таблетки!» перед тем, как, кажется, принял две таблетки экстази. Участник D12 назвал их подарком от Мэрилина Мэнсона, тоже устроившего шоу, напрашивающееся на цензуру, в Великобритании в тот месяц, и бывшего гостем Эминема той ночью. В Париже R&B-исполнитель Майя наблюдала за его пародией на «Tearing Up My Heart»[21] бой-бэнда N’Sync – «Tearing Up My Ass»[22], перед тем как он и французы сказали друг другу: «Я люблю тебя!»

Но именно в Манчестере собралось больше всего стервятников, фанатиков и любопытных, команд новостей, протестующих и молодых девушек, борющихся за место снаружи «Манчестер Арены» свежей зимней ночью. Еще в самолете ранее этим днем Эминем отдыхал, ничего не подозревая, слушая альбом Xzibit, на котором он был гостем. Он спустился из самолета по ступеням к манчестерской земле, как священник в футболке, только за тем, чтобы быть отправленным обратно Полом Розенбергом, который хотел уловить подходящий момент для возможного видео. Когда он отменил забронированный номер на ночь в отеле Mal Maison, разлетелись первые за день сплетни. Злорадно заявляли, что он с опаской избегал ближайший гей-квартал в городе. Он изначально планировал проехать сразу в Лондон, но его лейбл возразил, едва ли его это заботило. Тонкости этого безумного внимания уже не имели значения.

Около ста пикетов собралось ранним вечером, по их флаерам было ясно, что они мыслили буквально, и почему не могли соперничать с человеком, что ждал внутри. «ЭМИНЕМ ЗАШЕЛ СЛИШКОМ ДАЛЕКО!» – предупреждали они. «Все знают, что стихи Эминема угнетают женщин, гомофобные, и что в них насмехаются над жертвами изнасилования… Почему мы должны тепло встречать этого ханжу?» Но их собственный «рэп» не мог соперничать: «Eminem you are not funny, you oppress us to make money (Эминем, ты не смешной, ты угнетаешь нас ради денег)».

Подростки и дети помладше, большинство из них девочки, которые протискивались сквозь толпы протестующих и не выглядели угнетенными, выразили свое мнение в опросе «Smash Hits» в начале тура. Оскорбительны ли его стихи? «Не-а, они нормальные», – сказала Сара из южного Уэльса. «Некоторые, но, я думаю, он просто шутит», – сказала Кэйти из Уэмбли. «Только для тех людей, у которых нет личной жизни и которые воспринимают их всерьез, – сказала Дженна из Саттона. – Он ясно дает понять, что на самом деле не согласен с тем, о чем читает рэп». Ответом на вопрос, стали бы они встречаться с автором «Kim», стало: «Да! Он самый сексуальный мужик на планете!» «Безусловно, он бог!» Только Кэйти переживала о том, что ее «изобьют» за то, что ей также нравились Westlife. Их непритязательный хороший вкус застыдил большинство комментаторов в ту неделю.

Внутри между тем нервное ожидание росло с каждой секундой. Outkast, популярные южные рэперы, которые должны были выступить в качестве поддерживающих артистов, не появились еще в Америке из-за семейной болезни. Британо-армянские рэперы Марк Б и Блейд вступили в образовавшийся разрыв, как вскоре в Лондоне это сделают британские гэридж-исполнители So Solid Crew, верные себе. Но значение имел только тот момент, когда в 21:20 погас свет. Теперь толпа знала, что происходит на самом деле, что ничто не могло остановить Слима Шейди, выходящего к ним.

Все, что они могли видеть – 25-футовая лачуга со сломанной крышей, как та с The Marshall Mathers LP. «Это дом, в котором я жил, когда мне было 13», – расскажет им позднее Эминем, и большинство решит, что это была шутка, пародия на его образ белого отребья, притворство, что когда-то он жил в хибаре, как блюзмен тридцатых годов. Но для всех, кто был в Детройте, пародией это казалось лишь отчасти. Он в самом деле привез с собой в Европу сломанный дом, который он ненавидел, чтобы танцевать и кричать на его обломках. Видеоэкраны перенесли нас внутрь, показывая снятую трясущимися руками видеозапись «Ведьмы из Блэр», на которой двух молодых грабителей атакует маньяк в синем комбинезоне и хоккейной маске из фильмов ужасов, орудующий жужжащей бензопилой, и толпа устремляется вперед в восторженном экстазе.

Но то, что случилось дальше, едва ли соответствовало тем оскорбительным или ожидающим беззакония волнениям, которые обещал прошедший шторм. Вместо этого, как в видео «Stan», «настоящий» Эминем снова вышел вперед. Он залпом выпил бутылку Бакарди и объявил, что он «напьется до смерти»; спросил толпу: «Нахожусь ли я среди наркоманов», – и под одобрительные вопли проглотил две таблетки экстази; появился привязанным к электрическому стулу; даже затронул судебное разбирательство с Геррой, заявив: «Конечно, я ударил этого ублюдка пистолетом. Потому что я… Преступник»[23]. Но все это время он обращался со своей практически детской аудиторией сознательно, позволял им ругаться и притворяться, что они наркозависимые, убедившись, что они воспринимают это как шутку. Он позволял им себя касаться и позвал одну из девочек на сцену. Он не говорил своим фанатам, что любит их, как сделал это в Париже. Но это чувство ощущалось в теплоте его голоса. Было трудно поверить, что он любил кого-то кроме своей дочери. Как он говорил «Q», когда его спросили, не хочет ли он объяснить свои стихи фанатам: «Они и так понимают, знают, что я имею в виду. Мне не нужно объяснять их взрослым и людям старше или критикам. Если уж на то пошло, я хочу поблагодарить фанатов за то, что они понимают, о чем я». Для человека, чье детство было разрушено, который души не чаял в своей дочери, взаимная связь с этой молодежью, которая хотела присоединиться к нему, когда он говорил «иди на хуй» миру, была естественной. Когда они прокричали слова из «Stan» для него, были открыты новые глубины в этой истории фанатской любви.

Проблема с этим прогрессирующим раскрытием чувствительного, достойного человека, каким чувствовал себя Маршалл Мэтерс за маской Слима Шейди, которую многие воспринимали настолько всерьез, была в том, что эмоциональное воздействие его шоу, которое ожидали, затаив дыхание, было практически нулевым. D12 присоединились к нему где-то в начале на 20 минут, позволяя ему спокойно исчезнуть в их номере; менялись сеты (от хибары к замку), толпа участвовала в пантомиме, был даже мультик с Эминемом. Все было безопасно, как будто зазубренное лезвие его творчества держали подальше от несовершеннолетних слушателей. В конце он выступил против критиков. Но снова казалось, что он слишком прислушивался к ним. Он так переживал, что его фанаты клюнут на его «дурной» пример, что «обеззаразил» себя. Они все еще могли поверить, что он был «самым опасным рэпером в мире». Но тот Эминем, которого вживую увидели в Великобритании, когда остатки 2000-го ускользнули, был кем-то более человечным, более обычным.

Его последние три дня в стране испарились в осторожном разочаровании. Полиция ворвалась к нему в гримерку сразу после первого шоу, уверенная, из-за обеспокоенных наивных взрослых людей, что экстази, которые проглотил Эминем, были настоящими. Однажды, может, так и было. Но Эминем, уже успевший ускользнуть, на следующий день объяснил, что «таблетки» были скрученной жвачкой. Разочарование таблоидов было очевидным. Инспектор полиции Манчестера Стив Уайт все равно изъял видеозапись. «Я думал, это разумно… проверить, случились ли в самом деле какие-либо преступления, которые могли бы касаться области злоупотребления наркотиками», – заявил он с диккенсовской формальностью.

Тем временем Эминема уже везли в Лондон на два концерта в Лондонской арене. Он поужинал в своем эксклюзивном отеле сэндвичами с яйцом, майонезом, курицей и салатом и ведрами жареной курицы из KFC, проведя первый день в покупках для Хейли, а второй – в своем номере со старыми друзьями из D12. Два года бескрайних возможностей не изменили людей и вещи, которые он любил. Но два радиоинтервью показали, каким расслабленным, уверенным, забавным человеком он начал становиться.

Когда Мэтт Уайт с Kiss FM спросил его о соло-карьерах D-12, он растерялся: «Что ты имеешь в виду? Типа, распад группы? Типа, что это ступенька для каждого в соло-карьере? Мы команда, мы надерем тебе задницу!» В разговоре с Джо Уайли с Radio 1 он был еще более оживленным. Его спросили, в какое время бы он вернулся, будь у него машина времени. «Наверное, я бы вернулся в тот день, когда родился, и убил свою мать, как только она бы родила меня». Разрешил бы он Хейли слушать записи? «Ага, она слушает их, она ходит по дому и такая: “Блядь, блядь, блядь!” Она еще и моя маленькая домашняя секретарша. Она отвечает на звонки: “Shady Records!”» Хотел бы он заняться кино? «Я слишком занят тем, чем занят, а еще я настолько пьяный постоянно, что это в принципе невозможно…»

К тому времени, как он прилетел обратно в Америку, ранним воскресным утром 11 февраля, шторм, который он вызвал, уже разогнал ветер пробуждающегося понимания того, что он не оставил улик ни тому, что он злодей, ни тому, что он гений. Наверное, он знал, что не сможет добиться того же влияния снова, и, казалось, был этому рад. Его прощальные слова подытожили его время в огне таблоидов. Глядя на бумаги по приезде, он не понимал, почему он вообще об этом беспокоился. «Почему вы, ребята, так меня ненавидите?» Но крики фанатов заставили его передумать. «Я абсолютно точно не ожидал такой реакции. Респект. Люблю вас всех». Он прибыл как Джонни Роттен, а ушел вежливо как Джонни Мэтис.

Последние месяцы 2000-го тем временем, казалось, застали его, собирающим еще партию хаотичных, бессмысленных премий от различных американских шоу-бизнес корпораций. В ноябре в «Rolling Stone» и MTV «My Name Is» заняла 67-е место в списке «100 величайших поп-песен». В том же месяце Эминем был назван «Spin» «Артистом года», а также собрал две награды от MTV Europe и «Billboard» вместе с наградой «My VH1» за «Самый увлекательный публичный конфликт» (Эминем против всех). Продажи The Slim Shady LP перевалили за четыре миллиона, удвоив успех своего предшественника. А также в декабре чарты конца года «Billboard» объявили Эминема «Лучшим артистом» среди мужчин, и продажи The Marshall Mathers LP – второго и наиболее продаваемого в США – теперь достигли 7,9 миллиона.

Эти пустые вечеринки, на скорую руку слепленные списки и разгромные продажи поместили Эминема на ту же мировую поп-арену, где были Бритни, Кристина, N’Sync и прочие поп-звезды поп-конвейера, которых он так яростно ненавидел. Интернет-слухи о том, что он погиб в аварии – как Джеймс Дин, или как чуть не случилось с Бобом Диланом во время схожего возвеличивающего утомляющего этапа – стали настолько распространены, что ему пришлось опровергать их самому 17 декабря. История, казалось, подтверждала его внезапную вездесущность.

Но именно Грэмми, самая большая музыкальная премия из всех, подняла общественную осведомленность о нем на еще одну ступень выше в начале 2001-го. «You think I give a damn about a Grammy? (Думаете, мне есть дело до Грэмми?) – насмехался он в “The Real Slim Shady”, – half you critics can’t even stomach me, let alone stand me (половина вас, критиков, меня не переваривает, не говоря уже о том, чтобы терпеть меня)». Видение премии, показанное в клипе, было похоже на ночной кошмар Эминема, вжавшегося в сидение рядом с жеманной Бритни, было уморительным, но едва ли льстивым. Тем не менее, когда 3 января был анонсирован шорт-лист премии, в нем присутствовал The Marshall Mathers LP в категории «Альбом года», часть необычно рискового списка для ежегодного награждения академии звукозаписи, в котором также присутствовали Kid A группы Radiohead и Midnight Vultures Бека рука об руку с Полом Саймоном и Steely Dan. Эминем был также номинирован в трех рэп-категориях. Возможно, конфронтация в «The Real Slim Shady» пристыдила академию, а может, огромное количество продаж убедили их. Президент Грэмми Майкл Грин звучал неоднозначно. «Это, возможно, самая отталкивающая запись этого года, – сказал он, вздрогнув, – но во многих смыслах это также одна из самых выдающихся записей года». Номинации, возможно, все еще значили немногим больше, чем бесконечные награды, которые Эминем уже собрал, не особо придавая этому значения, – хотя академия расхваливала Грэмми как Оскар в своей индустрии, его коммерческое влияние было намного слабее. Именно «Stan» в очередной раз помог ему привлечь еще больше фанатов, когда было анонсировано, что он будет выступать с ней на премии – дуэтом с Элтоном Джоном, знаменитым геем.

Хотя собственные креативные силы Джон, казалось, уже давно истратил к 2001-му, у него был поп-научный интерес в новых талантах, к тому же он не отставал в том, чтобы поддерживать Эминема – «ЭЛТОН ГОВОРИТ ЭМИНЕМУ: Я ПРЯМО ЗА ТОБОЙ» – как изысканно изрекли в «The Sun» в августе 2000-го. «Это ощущается как взрыв ядерной бомбы, – сказал он о Marshall Mathers. – Это по-настоящему хардкорная вещь – забавная, умная. Она интересна и в поэтическом плане, и в музыкальном».

Готовность Джона разделить сцену с тем, кого обвиняли в гомофобии, между тем, обрушила мгновенную ярость на головы обоих. В Америке старые критики Эминема быстро перегруппировались. Во время его номинаций представитель GLAAD объявил: «Смысл альбома немного пугает. Он об убийстве, поножовщине, перерезании глоток и запихивании женщин в багажники машин. Он о жестокости». Дуэтом к этому: «GLAAD потрясены, что Джон собирается делить сцену с Эминемом, чьи слова и поступки продвигают ненависть и жестокость по отношению к геям и лесбиянкам». Сенатор Линн Чейни, жена тогдашнего вице-президента США, направила свою критику теперь в сторону Джона. «Элтон Джон в прошлом был хорош в том, чтобы высказываться о проблемах равноправия для гомосексуальных людей, о том, что он против жестоких выражений против гомо-людей, – отметила она. – Я несколько удивлена и встревожена тем, что он сделал выбор выступать с Эминемом». Питер Тэтчелл, активист Outrage – британской организации по борьбе за права геев, – был более лаконичен и зол: «Интересный союз – немного похоже, как если бы еврейский артист выступал дуэтом с убежденным нацистом». Только Эд Робертсон, из также номинированных Barenaked Ladies, видел положительную сторону: «Вау, сэр Элтон! Эминем назовет его чертовым ублюдком, пнет его и уйдет со сцены – вот будет круто!»

Способность гей-поп-звезды насладиться The Marshall Mathers LP и его готовность после поддерживать его создателя были настоящим крючком под кожей недоброжелателей Эминема в то время в еще большей степени, чем его собственные поступки. Это раскрыло оживляющую, непредсказуемую натуру его слов и возможных реакций на их силу, смысл его работы в лучшем его проявлении, но такой, что был анафемой к набожным, буквально мыслящим группам давления, которых он поджигал с такой легкостью.

Реакция Джона была непредвзятой и без доли раскаяния. «Не знаю, почему все помешались на этом – это просто поп-музыка, – обосновал он. – Будучи артистом-геем, от многих людей я слышу вопросы: “Но как же содержание музыки Эминема?” Оно импонирует моему английскому черному чувству юмора. Когда я поставил альбом в первый раз, я был в истерике. Если бы я хотя бы на минуту решил, что он был полон ненависти, я бы этого не сделал». Отвращение Джона к настоящей гомофобной жестокости подтвердилась в следующем году с песней «Wyoming» с альбома From The West Coast – сильная песня протеста об убийстве студента-гея. Но его, как сообщалось, обещание «поговорить» со своим новым партнером о том, чтобы смягчить его музыкальный посыл, казалось маловероятным. Он поддержал Джона в интервью для «Q»: «Думаю, это уморительно и просто охуенно, потому что показывает, что Элтон Джон все понимает. Он понимает, о чем я, блять, говорю. Моя музыка о том, что происходит в мире, на моих записях нет ни слова о том, чего не происходит». Эминем заявил, что он даже не знал о том, что Элтон Джон гей, когда ему предложили такой дуэт. Но его реакция на эту информацию показала, что он начал более зрело относиться к гомосексуалам.

Тем не менее, 21 февраля сотни протестующих геев и женщин устроили демонстрацию снаружи от места проведения Грэмми – Staples Center, – когда их, наконец, наградили. Внутри Эминем выиграл в трех рэп-номинациях. Слышали, как Дре после ворчал о том, что из-за скандала им было отказано в настоящей награде «Лучший альбом»: «Мне кажется, нас ограбили». Когда Элтон и Эминем вышли на свой коронный номер, страхи критиков, мыслящих более музыкально, подтвердились. Шагающий вразвалочку бритт после пересадки волос, одетый на мероприятии в желтый костюм в розовый горошек, выглядел нелепо рядом с новым поп-королем; и его грандиозный выход был не хуже Дайдо в «Stan» (его назначенная искаженная гендерная роль). Планы выпустить эпизод как сингл в помощь музыкальной благотворительной организации Musicares были отложены, что стало разумным решением. Но то, что это вообще случилось, заставило обе стороны почувствовать абсурдность, бесстрашную театральность ситуации. На телевидении и в газетах по всему миру картина решительного Эминема, держащего поднятый кулак Элтона, стиснувшего зубы, где они оба выглядели так, будто достигли чего-то, доносила сообщение, довольно отличное от музыки.

«Я бы спросил их обоих: “Почему?”» – сказал активист GLAAD Скотт Сеомин, когда выступление закончилось. На что пресс-конференция Эминема той ночью отправила четкий ответ: «Если бы я сегодня не выступил с заявлением, не знаю, что еще бы я сделал. Я пришел, чтобы оказать влияние, чтобы заявить о себе и, видимо, чтобы выбесить некоторых людей». Эминем добавил, что он чувствовал, что присутствие Элтона на сцене было единственным способом ответить на критику GLAAD и им подобным. «Я ничего не знал о его личной жизни. Да и мне было без разницы». Перед выступлением Джон добавил следующее: «Я встречал Эминема и могу сказать точно, что он не гомофоб». Эминему каким-то образом удалось опровергнуть свою репутацию гомофоба, даже пусть он разозлил тех, кого это оскорбляло, еще больше. Ему настолько понравился этот характерный трюк, что они с Джоном повторили свой дуэт на Brit Awards в Лондоне 26 февраля. По возвращению в Великобританию после пары недель после этого тура Эминем был награжден премией «Лучший международный артист» своим неожиданным новым другом.

Первые месяцы 2001-го встретили его с более грозными юридическими аспектами, за которыми последовало и то, что продажи The Marshall Mathers LP начали уменьшаться. 14 февраля, в промежутке между его туром по Великобритании и Грэмми, Эминем появился в окружном суде Макома в Мичигане и согласился на признание вины, выдвинутое прокурором по делу о том, что он якобы ударил пистолетом Джона Герру. Представ перед судом в темном костюме и в очках, он принял отзыв обвинения в тяжком преступлении – нападение с использованием опасного оружия – и взамен признал себя виновным в преступлении, за которое потенциально можно было попасть под арест на пять лет – ношение скрытого оружия без лицензии. «Адвокаты Мэтерса запросят условный срок, и Маршалл ожидает поставить в этом деле точку», – сказал представитель Interscope Деннис Деннехи. Условный срок ожидал от судьи даже заместитель окружного прокурора Дэвид Портуэси, когда приговор был вынесен в апреле. «Мэтерс не рецидивист и не нанес никаких серьезных повреждений», – добавил прокурор Карл Малинга.

Только адвокат Герры, Джон Дж. Габер был недоволен, заявляя, что его клиента не проконсультировали прокуроры дела. «Эминем вошел в судебный зал с двумя или тремя адвокатами, – усмехнулся он, – может, прокуроров это впечатлило. С помощью маневров они превратили его обвинение в простое ношение скрытого оружия лицензии. Это нарушение закона без учета мнения жертвы… и прокуроры просто согласятся с этим? Расскажите-ка, почему».

Свежий, тошнотворный аспект того, что он американская знаменитость, очевидно, предполагался этим отрядом высокооплачиваемых адвокатов среднего возраста с аккуратными бородами, которые приводили аргументы в пользу своего застенчивого клиента, по его возвращению в зал суда 10 апреля. Корпоративные фонды Interscope окружали его самый ценный инструмент, словно силовое поле, мешающее законодательству и его проступкам уничтожить его. О том, что было бы с Эминемом, столкнись он с обвинениями тремя годами раньше, явившись в зал суда в одиночестве из трейлерного парка, можно было только догадываться.

Между тем, вынесение приговора в апреле прошло гладко, судья Антонио Вивиано приговорил его только к двум годам условно. Среди условий было воздержание от чрезмерного употребления алкоголя и наркотиков, получение психологической помощи, избежание «агрессивного поведения» и запрет на владение и хранение оружия. Также Эминему требовалось разрешение судьи на выезд из страны. Вивиано предупредил, что любое нарушение его условного срока или проблемы с законом могут привести к настоящему тюремному заключению на пять лет, за ношение скрытого оружия. Также Эминема оштрафовали на 2500 $ плюс 500 $ судебных издержек, 60 $ в фонд Мичигана по поддержке жертв преступлений и 30 $ в месяц как сбор за наблюдение на время условного срока. «Не думаю, что он отделался легким испугом», – сказал Вивиано.

Его мать увидела сына в зале суда. «Уверена, он переживал, – рассказала она “NME”. – Он пытается выставить себя крутым парнем, но он не такой». Его взгляд выражал внутреннюю сосредоточенность, руки потирали подбородок, когда его фотографировали поднявшимся, чтобы выслушать приговор, что подтверждало ее заявление. Когда все закончилось, он был, как и тогда на Грэмми, необычно рассудительным с репортерами. «Я рад, что судья и присяжные отнеслись ко мне честно как к человеку, – сказал он. – Я просто хочу оставить это позади и вернуться к тому, чтобы проводить время со своей маленькой девочкой и заниматься музыкой». После «он не праздновал, – рассказал “NME” его адвокат Уолтер Пищетовский. – Мы поговорили, и после он ушел обедать со своей семьей. Это была маленькая встреча».

28 июня Эминем признал обвинения в ношении и выставлении напоказ скрытого оружия во время его другой стычки годом раньше с Дугласом Дэйлом. Его приговорили к году условно и штрафам и издержкам в размере 2300 $. Последствия того, что Слим Шейди вырвался наружу, нависавшие над ним так долго, наконец, исчезли из его жизни.

1 марта завершилось что-то более важное для него. Ким второй раз подала на развод, ссылаясь на «расторжение брачных отношений… и [из-за того, что] не осталось обоснованной возможности, что брак может быть сохранен». К 20-му уже было соглашение о том, что она и Эминем разделят юридическую и физическую опеку над Хейли, и что Эминему достанется их дом стоимостью 450 000 $ и он подпишет ей чек на 475 000 $ на новый дом. «К этому легко удалось прийти, – рассказал адвокат Эминема по этому делу Харви Хауэр “Detroit News”, – потому что каждый из них заботился о семье и о благополучии их дочери». Это совсем не было «спорным» решением. Бракоразводный процесс завершился без суеты тем октябрем. «жeланием Маршалла всегда было то, что, что бы ни произошло, все должно быть в интересах ребенка», – сказал Хауэр. Напряжение и губящая ярость, которые ранили пару так долго и подпитывали самые жестокие произведения Эминема, выгорели. Когда-то неистовые подростки-возлюбленные теперь стали цивилизованными отдалившимися взрослыми ради их дочери. Самые тяжелые любовные отношения Эминема остановились. Спор в «Kim» завершился.

1 мая Мэтерс-Бриггс тоже согласилась урегулировать свое судебное разбирательство, 10 миллионов долларов компенсации, которые она запросила, рухнули до суммы в 25 000 $. Но осложнения, которые последовали за этим, показали, что эта юридическая война все еще не окочена, но теперь уже страдала мать Эминема и облегчения не предвиделось. Она уволила своего адвоката, сказав, что он был «растерян и подавлен» из-за урегулирования, с которым она позднее обратилась. Бэтти Кресин описала уязвленное замешательство, которое, казалось, испытывала ее дочь, репортеру: «Дэбби подала иск, потому что хотела попытаться примириться со своим сыном. Но сначала она сказала мне, что хочет вернуть его назад, потом – что не хочет, и я просто не понимаю, что происходит». Судья Марк Свитальский, тем не менее, упрочнил первоначальное урегулирование 6 июня на базе вербального соглашения Мэтерс-Бриггс в голосовом сообщении Гибсону и письма Гибсона от ее имени суду. Последующее «раскаяние», как он сказал, ничего не изменило. После оплаты всех ссуд, Мэтерс-Бриггс осталась со смехотворными 1600 $. «Маршалл думает, что это уморительно», – вздохнула она в интервью с «NME».

Внезапно, все проблемы Эминема со времен Marshall Mathers LP исчезли. Теперь все, что ему нужно было делать, – это поддерживать этот мир.

Восточный Детройт был местом, где раздался следующий залп. Там все еще жили товарищи Эминема еще со школы – D12, анонимно, в немного потрепанных дощатых домах, таких, которые покинула их рэп-звезда. Именно там в апреле 2001-го «Spin» пришлось их разыскивать, слушая жизнерадостные истории пятерых чернокожих участников группы о полицейском произволе, угонах автомобилей и стрельбе. Поводом стал релиз дебютного альбома D12 Devil’s Night 19 июня. Имя Эминема было написано жирным шрифтом на его обратной стороне как «исполнительного продюсера» – титул, обозначающий покровительство, который раньше Дре использовал в работе с ним, и он выложился на все сто со своей стороны. Но вышедший едва ли через год после громогласного The Marshall Mathers LP, Devil’s Night стал отвлекающим маневром.

Шесть участников D12 спустя шесть лет после ее основания теперь уже были ветеранами детройтской хип-хоп сцены, которая разрослась вокруг них: Руфус Джонсон, также известный как Бизарр, в свои двадцать пять выпустил альбом Attack Of The Weirdos и проводил время с Эминемом в Outsidaz; Денон Портер, Кон Артис, тоже 25-летний, продолжил работать в продюсерской сфере после Infinite, продюсируя других андеграундных рэперов Детройта, и записал и выпустил альбом в составе Da Brigade вместе с Воном Карлайлом (Кунива, 25 лет); Дешон Холтон (Пруф, 27) записал не вышедший альбом с группой 5 Ela; Ондре Мур (Свифт), бывший участник дуэта Da Rabeez с Baredda, был заменой Багза, которого застрелили два года назад. А еще в группе был Маршалл Мэтерс, он же Эминем, он же Слим Шейди, он же человек, продавший 8 миллионов копий своих записей, 28-летний старший игрок. Но материал, собранный «Spin», показал, что события, произошедшие после основания группы, не разрушили D12 тем образом, который можно было бы ожидать.

«Фишка с D12 в том, что в ней нет лидера, – рассказал Бизарр журналу, – даже несмотря на то, что Эм действительно продал 8 миллионов копий, так что его мнение в самом деле имеет значение».

«Мы все равно надерем ему задницу [если он будет неправ]», – сказал Кунива. «Мы не думаем как-то вроде: “О, этот парень, он продал 8 миллионов записей, нам не дозволено говорить с ним”, – добавил Кунива. – Мы думаем о нем как о своем братане, которого мы знали всю свою жизнь. По правде, он совсем не изменился».

«Команде нужно держаться вместе, – заключил Эминем. – Ссор не избежать. Но мы навсегда останемся друзьями, потому что мы были ими до всего этого дерьма. Это самая важная вещь. Просто помнить, что мы друзья».

«Мы договорились, что первый, кто добьется успеха, вернется и прихватит с собой остальных», – он добавил в разговоре с другим репортером, намекая на близкую связь, скорее как у кровных братьев, оставшихся друг с другом до самой смерти в «Дикой бригаде», чем в бессмертной «Грязной дюжине»; образ честных преступников в стиле вестернов, с которого они начали в 1995-м, очевидно, все еще был силен в их сердцах.

Фотографии, опубликованные в «Spin», на которых запечатлено, как D12 в ресторане хот-догов Лафайетт Кони Айленд сидят в своей компании, беззлобно дурачась с персоналом, подтвердили, насколько комфортно Эминему было в своей банде. Расслабленного и смеющегося, единственный раз, когда я видел его таким на публике (не считая его более раннего фото, где он танцует и обнимается с D12 и Ким, на котором все невинно счастливые), его переполняет радость от выходок других. Наконец, толстый и лукаво смешной Бизарр возвышается со шлемом британского патрульного на его голове, а Кон Артис берет на себя ответственность за кухню, и никто не наблюдает за Эминемом. На фотографиях он выглядит просто как очередной тощий дружелюбный белый парень, радующийся тому, что его взяли в банду. «В D12 нет никакого чертового генерального плана, никакого давления и никаких коммерческих целей, – объяснил он “Q”. – Это просто что-то, чем я занимаюсь со своими друзьями, и это весело. Это совсем не связано с карьерой. Мне не приходится постоянно быть в центре чертового внимания, и это здорово».

Devil’s Night лишний раз доказал, как размыта и расслаблена роль Эминема в D12. После выхода альбома – который группа предварила лишь появлениями на британских неудачных концертах, нде только мешала, – я пренебрежительно отозвался о пластинке, назвав коллектив «крыльями Эминема». Как это было с Полом Маккартни и его умышленно демократичной пост-Beatles музыкальной группой, их присутствие избавляло его от любого внезапного дефицита таланта после высот Marshall Mathers. Он мог даже записать с ними провальную песню, и его бы никто не обвинял.

Тем не менее, после более внимательно прослушивания, стало ясно D12 и Devil’s Night имели больший смысл. Эминем основал собственный лейбл, Shady Records, чтобы его друзья могли выпускаться через Interscope, и, также спродюсировав восемь треков (из них четыре Дре и два Кон Артиса), он показал, что использует свой успех, чтобы получить новый уровень власти. Читая рэп вместе с детройтской командой, с которой он вырос, он внезапно дал контекст некоторым своим более странным чертам. И когда он сам брал в руки микрофон, то обретал свое старое, незаменимое присутствие. В лучшем случае Devil’s Night взял пресловутую амуницию прошлого года и возобновил его войну против всего мира.

Это была детройтская запись вдоль и поперек. Напряженные изолированные сессии в студии Дре теперь не казались чем-то правильным. Вместо этого D12 и ключевые коллеги Эминема – Джефф Басс, Майк Элизондо, даже Дре – переехали в студию 54 Sound в Ферндейле, маленьком белом пригородном обществе к западу от Уоррена, с практически одинаковыми потрепанными бунгало, и неизбежной южной границы, 8-й мили. Здесь дешевые мотели, кладбище и государственная ярмарка окружали пустой автовокзал, который мог доставить тебя прямо обратно в сердце гетто центра Детройта. В этом месте гладкость и эгоцентризм последних двух альбомов Эминема сходили на нет, а упоминания города – как Детройта или Амитвилля – множились. Даже местный Игги Поп удостоился упоминания.

Растущее участие Эминема в процессе записи и новые указания Дре также поспособствовали тому, что Devil’s Night звучал одновременно и как более простой, броский хип-хоп, и как более конкретно американский. Проще говоря, это было больше похоже на рок-музыку. Влияние методов композиции Эминема – построение идей, отталкиваясь от гитарных и пианино-риффов Джеффа Басса – должно быть, было ощутимым, так как его собственные познания в роке были невелики. Тем не менее, сингл «Purple Pills» был типичным для его разрушающего преграды настроения с его скрежещущим и зажигательным завершением соло на губной гармошке от Рэя Гейла. Спродюсированный Дре трек «Fight Music» тем временем был построен на зловещей басовой партии Элизондо, явно перекликающейся с «Kashmir» группы Led Zeppelin. Скрипучие хард-рок гитары заполняли запись вместе с женскими R&B голосами на песнях о сексе и грязи, и на спродюсированной Эминемом «Blow My Buzz» пи-фанк пришелся на радость западному побережью.

Это не было чем-то новым: изначальный переход хип-хопа к всеобщему принятию в восьмидесятых пришел от Run-DMC, использовавших кричащее исполнение Aerosmith, или, например, гранж-рэп Cypress Hill спустя десять лет, и последовавшее хип-хоп доминирование в американских чартах сдвинуло рок в сторону рэп-битов, создав очень популярный ню-метал. Но пока Эминем и Дре были не против рассматривать такие коммерческие факторы, смешивание демографии в Devil’s Night пошло еще дальше.

Так как альбом был создан пятью молодыми чернокожими из гетто и их белым лучшим другом, отчасти выросшим среди них, у которого были слушатели и среди черных, и среди белых, такое пересечение границ было неизбежным. Такие треки, как «Fight Music» и «Devil’s Night», показали, к каким изменениям это могло привести. Прежде Эминем исполнял «just some shit for some kids to trash their rooms to / just refuse whenever they’re asked to do shit / a drastic movement of people acting stupid» («просто какую-то хрень для каких-то детей, под которую они могут разгромить свою комнату / просто отказываясь когда их просят сделать что-то / радикальное движение людей, ведущих себя тупо»). Позднее он насмешливо представлял: «a whole generation of kids blowing their brains out to this Kurt Cobain music / …as soon as they heard it went out and murdered and maimed to it» («целое поколение детей, вышибающих себе мозги под музыку Курта Кобейна /…как только они услышали, что она вышла, и убивали, и калечили под нее»). Хотя отсылка к Кобейну была ироничной – и неуважительной, – эти песни были удивительно близки к старому стилю группы Nirvana как разочаровавшейся белой молодежи. Комментарии Эминема по поводу «Колумбайна» – едва ли типичные для хип-хопа – также вернулись, его удивленное сочувствие по отношению к подвергавшимся гневу белым убийцам прозвучало еще более явно: «making fun of your trenchcoat / that’s how students get fucked up…» («насмехаются над твоим плащом / вот так школьники становятся безумцами»). Его схожая с Кобейном солидарность с отчужденными подростками после подтвердилась в личном контексте в кульминации «Fight Music», даже пусть акустически она свернула в сторону гимна белого ню-метала: «I came to save these new generations of babies / from parents who failed to raise ‘em ‘cos they’re lazy» («Я пришел спасти это поколение младенцев / от родителей, которые не смогли их воспитать из-за лени»). В той же песне тем временем другие участники D12 показывали картину того, как прорываются в клуб, с привычными отсылками на чернокожих кумиров: «any nigga looking too hard / We Rodney Kinging ‘em» («любой нигга, который выглядит слишком сурово / Мы устроим ему Родни Кинга[24]»). «Нигга» было теперь произносимым словом на альбоме Эминема, хотя, конечно, не самим Эминемом.

Сэмплированное противостояние в начале «(Don’t Worry) Of There’s A Hell Down Below We’re All Gonna Go» (1970 г.) Кертиса Мэйфилда – «Niggers! Crackers! Whiteys! Jews!» («Ниггеры! Крэкеры[25]! Уайтисы[26]! Евреи!») – на «That’s How…» показало игривую осведомленность D12 об их расовом смешении. Оставалось фактом – то, что предполагалось как андеграундный некоммерческий хип-хоп альбом, из-за вклада Эминема сдвинулось ближе к опасениям белых, чем что-либо, что он делал до этого. Осознанный бунт негодяев в «Fight Music» – заставляющий детей «громить» комнаты и не делать ничего, что им сказали – был идеей 13-летнего белого мальчика из пригорода о том, что такое панк, эгоистичная мрачность, которая в итоге сделала гранж смехотворным. Черные фанаты хип-хопа с более давящими опасениями в центральном-южном Лос-Анджелесе или центре Детройта, должно быть, с трудом могли этому посочувствовать. Но D12 всего лишь указывали, что дверь в масс-маркет гангста-рэпа уже давно была открыта; с белым рэпером на борту эта дверь могла быть снесена с петель.

Большая часть Devil’s Night, тем не менее, была идеальна для хихикающих подростков всех цветов в менее противоречивом смысле. Это был альбом сквернословящего торчка, наименее «значимая» запись, которую могли представить ее создатели. О том, что ждет слушателей, было предупреждено в начале «Public Service Announcement» с любезным перечислением всех любимых оскорбительных слов D12 – «лесбиянка», «пидор», «глиномес», «пиздолиз». «Не то чтобы у них не было креативности, – упрекнул диктор (он же Кунива). – Дело не в этом. Нам просто нравится говорить такую херню, чтобы над тобой постебаться… сука».

«Он должен был быть отвратительным», – рассказал об их целях Пруф «Spin». «Довести людей до бешенства, вогнать в ступор», – согласился Эминем. «Мы чуть менее политкорректны, чем Эминем», – добавил Пруф с пугающей точностью.

Это были те непристойные подтрунивания, которыми Эминем и его некогда соседи по комнате шутили между собой, помещенные на запись; картина беззаботного дурачества с «изнасилованием его собственной матери», подталкиваемая пятью одинаково не вписывающимися в рамки друзьями. «Shit On You», сингл, выпущенный перед альбомом, показал, насколько ниже пояса намеренно замахнулись D12, как и открывающая альбом «Shit Can Happen», обе из которых попросту невероятно непристойные, к чему Эминем никогда не проявлял интересовал.

Да и он не был самым заядлым матершинником. Заявление Бизарра в «Spin» о том, что у него «самый грязный стиль» подтвердило себя, заставляя даже Слима изобразить возмущение – «Bizarre, you’re on Capital!» («Бизарр, ты жжешь!») Его голос иногда медленный, глубокий и безэмоциональный, как у хладнокровного убийцы, а иногда – на грани детской истерики из-за наказания за его грешки, Бизарр – запоминающийся секс-монстр в стиле Ol’ Dirty Bastard из Wu-Tang Clan. Трахает ли он свою собаку, соблазняет несовершеннолетних девочек и предлагает своей матери присоединиться или мастурбирует в антифриз, пока его пенис не начнет жечь, трахает групи с кондиломами на гениталиях и съедает выкидыш своей девушки, он был наглядным примером отвращения и доказывал, что Эминем не так уж и сквернословит. Такое искусство, конечно же, приходилось защищать Эминему в интервью для «Spin»: «Помните, как весело было материться, когда вы были в первом классе? Ходить таким: “Блядь”, “Дерьмо”. Но это же просто слова». Кунива лучше всего объяснил ситуацию в интервью для «Loaded»: «Смотрите, свобода слова это охуенно. Если бы я написал целую песню про то, как имею собак в задницу, и она бы продалась миллионным тиражом, разве на меня надо было бы злиться? Это просто значило бы, что в мире есть миллион ублюдков, которые хотят это услышать. В чем проблема?»

D12 определенно выкладывались на полную, когда дело доходило до сквернословия, секса («Nasty Mind», «American Psycho», «Pimp Like Me»), наркотиков («Purple Pills», «Blow My Buzz», «These Drugs») и драк («That’s How», «Fight Music», «Instigator»). Как преемники License To Ill, 2 Live Crew или Cheech & Chong они неплохо справились. Как преемники The Marshall Mathers LP, между тем, мое первоначальное разочарование остается. Devil’s Night подтвердил недостатки, впервые выявившиеся, когда D12 вышли на сцену в Манчестере в тот год. В их успокаивающей компании один голос из шести, креативное напряжение, с которым Эминем чувствовал, что готов бороться с миром с помощью своих слов, практически растаял. Его жажда рассеять чудовищные мифы о себе для этой юной толпы теперь наполняла то, что по большей части было комедийным альбомом. Это было похоже на то, будто в ответ на разгромный успех Marshall Mathers он медленно возвращал своего жизненно важного для творчества Слима Шейди в тень. Теперь он предпочитал, чтобы мы видели его без маски, ругающегося и укуренного со своими друзьями. Но итоги Devil’s Night были часто настолько вялыми, извилистыми, повторяющимися и короткими в плане синаптических переходов, которые прежде давались ему так легко, что нельзя было не пожелать, чтобы он бросил своих друзей, надел маску обратно и снова продавал нам этот злой, разгневанный миф. К счастью, в альбоме были темные уголки, в которых еще кишели Слим и его навязчивые демоны.

Автобиографические смыслы Эминема, например, все еще были непоколебимы. Он набросал последние свои проблемы с тех пор, как от него что-то было слышно в последний раз, на нескольких треках, которые катались по тонкому юридическому льду. «Pistol Pistol» и «Words Are Weapons» агрессивно отвечали на лишение его оружия судом, в то время как «Purple Pills» возвращалась к другому судебному эпизоду: «Cool, calm, just like my Mom / With a couple of valium inside her palm» («Холодный, спокойный, прямо как моя мама / С парой таблеток валиума в ее ладони»). Но самое удивительное развитие получило его отношение к Ким. D12 добавили немного сомнительных воспоминаний их взаимоотношений в «That’s How…» – «Choking your wife all in front of your peeps (“Bitch!”) / She tossed a brick through the window of your jeep / They’re back together by the end of the week» («Душить свою жену перед своими братанами (“Сука!”) / Она бросила кирпич в окно твоего джипа / Они снова вместе к концу недели»). Но в «Girls», написанной после того, как его личные сражения закончились, Эминем видел Ким более ясно, как кого-то, кто, как и D12, был на его стороне, а на стороне остального мира: «Now I’ve got five dogs that’d die for me like I’d die for them / I’d fight for them, swing or shoot, like I’d die for Kim / All of them been with me through this fucked up life that I’m in» («Теперь со мной пять братанов, которые бы умерли за меня, как и я бы умер за них / Я буду драться за них, на кулаках и в перестрелке, как я готов умереть за Ким / Все они были со мной всю эту гребанную жизнь, которой я живу»). Это было одинокое, запоздавшее признание, но после «Kim» неожиданное и трогательное.

Devil’s Night также включил в себя один трек, который мог сравниться с работами Эминема, созданными ранее, и где каждый участник D12 сыграл свою роль. Кульминационная работа альбома, «Revelation», была потрясающим напоминанием того, почему он казался таким опасным и необходимым всего шесть коротких месяцев назад. Спродюсированный Дре, трек отразил собственные растущие рок-наклонности Доктора, начинаясь и заканчиваясь воющими гитарными риффами от Майка Элизондо, построенный на зловеще незавершенной, восходящей гитарной партии. Протестующая образованию «Another Brick In The Wall» группы Pink Floyd была также процитирована, но «Revelation» была намного более изысканной работой. Эминем исполнил ее припев угрюмым, капризным голосом, словно подросток, устраивающий скандал. В его слова вложены не только недовольство образованием, но и праведные надежды либеральной Америки, достигая территории, которую он никогда не затрагивал ранее – где-то между экзистенциальным гедонизмом и неизбежным расколом: «I don’t wanna go to school / I don’t need no education / I don’t wanna be like you / I don’t wanna save the nation / I just wanna live my life / Everyday a celebration / One day I’m gonna leave this world / I’m waiting for the Revelation» («Я не хочу ходить в школу / Мне не нужно образование / Я не хочу быть таким, как ты / Я не хочу спасать нацию / Я просто хочу жить своей жизнью / Каждый день – праздник / Однажды я покину этот мир / Я жду Откровения»). Играл ли он очередную роль, внезапно оглашая свое апокалиптическое духовное мировоззрение – которое, должно быть, было в головах многих отчужденных подростков среднего запада, – или в самом деле сам имел такие религиозные мечты, можно было только гадать. Но никогда прежде он не «играл» мировоззрение, которое хотя бы отчасти не поддерживал сам.

Итак, «Revelation» разыграла более примитивный апокалипсис подростков, отказывающихся от образования, восстающих против родителей и терпящих поражение, иногда от собственной руки, держащей пистолет. Благодаря тому, что каждый из D12 исполнил куплет, было передано сходство юности черной и белой молодежи. Бизарр открыл песню со своим привычным черным бесстрастным юмором, завершив свою историю внутрисемейного крэк-дилерства и СПИДа, объявив: «There’s three things that keep me from being a Nazi / I’m black, I’m gay and my Dad’s Liberace» («Есть три вещи, которые не дают мне быть нацистом / Я черный, я гей и мой отец Либераче»). В остальном, впрочем, истории об угрозах учительнице и матери, которая пыталась обуздать дикость мальчика, о том, как студент, родитель и учитель создали изгоев в плащах, о побеге прогульщика, о давлении ровесников, о наркодилерстве, пьяных, ленивых, жестоких родителях и их сексуально насильственных действиях – сугубо индивидуальные, но типичные картины подросткового опустошения.

И хотя угольно-черные шутки продолжались («Daddy, no!» («Папочка, нет!») и «I’m gonna kill myself!» («Я убью себя!») выкрикивались в сатирическом преувеличении, как женские мольбы в «Kim»), куплет Кунивы особенно затронул боль, так же глубоко, как это удавалось Эминему. Игнорированный и избиваемый своим отцом, «взрослым, мать вашу, мужиком», он сбегает, чувствует себя сексуально бесполезным, пролистывает порно и тоскует по пистолету, чтобы все исправить, плачет, что он «скоро сойдет с ума».

Недостаток личной ответственности в этих юных голосах оставлен дрейфовать в мире, в котором виноваты бесполезные деспотичные взрослые, и рассказывает типичную американскую историю. Эминем всегда оправдывал гнев на свою мать незрелым, замедленным развитием, которое, как предполагается в «Revelation», все друзья делили между собой. Его пародия на подростка в припеве песни как минимум показывает, что он знал, насколько по-детски это было. И, наконец, в безопасности в компании своей старой банды они все вместе плакали и признавались, Эминем использовал свой собственный куплет, чтобы по-взрослому поразмыслить над собой в подростковом возрасте. «My mother was unable to raise me» («Моя мать не могла меня вырастить»), – конечно. Но все-таки Маршалл тоже был «full of crazy rage, an angry teenager / … ooh, I was stupid, no one could tell me nothing» («полный безумного гнева злой подросток / … о-о, я был тупым, никто сказать мне ничего не мог»). Наиболее трогательным было то, как он вспоминал, как гангста-рэп перенаправил его обычную жизнь, звуча снова потерянным в его чарах: «hip-hop overwhelmed me, to the point where it had me in a whole ‘nother realm / … it felt like we was on welfare but wealthy» («хип-хоп накрыл меня с головой, пока не отправил меня в другое измерение /… казалось, мы были на пособии, но в достатке»). Это второе сверхъестественное видение трансцендентности было прервано типичным нахальным «катись к черту» линкольновской школе, из которой он ушел, чтобы заниматься рэпом: «a dropout that quit. Stupid as shit, rich as fuck, and proud of it» («отчислившийся недоучка. Охуенно тупой, охуенно богатый и горжусь этим»).

Трек в целом не предлагал никаких решений, не принимал обвинений, не излечивал никаких социальных ран, в лучшем случае воспалял их. «Все, что я вижу – жестокость», – раздался голос, и ему ответили гневом. Разорви свои учебники, застрели отца и дай пощечину матери, вот что, казалось, он буквально советовал. Но передвигаясь между пародией, комментарием и признанием с отрепетированной легкостью, то, что на самом деле сделал Эминем к концу этого несущественного релиза для заполнения промежутка, это снова показал больше того, что извивалось в брюхе Америки, в одной пятиминутной песне, чем большинству артистов удавалось за всю свою карьеру. «Revelation» доказала, что он все еще был важен, а Devil’s Night – что по-другому и не могло быть.

Альбом был встречен адекватно. Рецензенты относились к нему с меньшим уважением, чем к записи Эминема – «не совсем выходит за привычные рамки», – сказали в «NME»; «чувствуется несколько поверхностным», – сказали в «Rolling Stone» – и продажи были соответствующие. В Великобритании он занял второе место в чартах с продажами в 54 000 тиражей, наибольшими для дебюта рэп-группы. В США он добрался до первого места и продался миллионом. Падение интереса, когда D12 выступали без Эминема, отразило настоящую причину таких продаж. Учитывая его недостатки, это ему не навредило.

Цензоры и политики очевидно следовали за ним весь 2001-й, будто он был неослабевающей угрозой. 6 июня Федеральная комиссия по связи США наложила налог в размере 17 000 $ на KKMG, радиостанцию, входящую в топ-40, в Пуэбло, Колорадо – республиканское, входящее в библейский пояс сообщество – за проигрывание отредактированной версии «The Real Slim Shady» после жалобы слушателя годом ранее. Даже в запиканной версии она считалась «заведомо оскорбительной по стандартам современного общества», имела «недвусмысленные оскорбительные сексуальные отсылки… которые, очевидно, намеревались потворствовать и шокировать». Суровое решение «потрясло всю радио индустрию», согласно «Billboard», и радиокорпорация Clear Channel Communication предупредило собственные станции, что «предполагается, что индустрия должна быть в курсе непристойностей в песне и штрафы за ее проигрывание могут быть повышены». Мгновенное возмущение музыкантов, радиоведущих и активистов Первой поправки и доклад о непристойности Рассела Симмонса, соучредителя Def Jam, на произошедшем спустя неделю первом хип-хоп саммите заставило FCC отступить и аннулировать штраф в январе 2002-го. Это была редкая победа за два года цензорских атак на поп-музыку. «Свобода слова это охуенно», – как мудро заметил Кунива. Но никто другой, кроме Эминема, в тот момент не мог стать причиной такого абсурдного, нежизнеспособного пожара.

22 июня, тремя днями после релиза Devil’s Night, MTV запретил трансляцию его сингла «Purple Pills» за очевидные отсылки к наркотикам. И, как и в случае с «чистыми» версиями его соло-альбомов, Эминем не выразил недовольства, и D12 перезаписали песню как «Purple Hills». Может, он и верил в свободу слова и считал свою группу «андеграундной», но сталкиваясь с тем, что его записи не покупают, он всегда плыл по течению.

5 июля более серьезная критика последовала от премьер-министра Австралии Джона Говарда, который осудил предстоящий концерт в Сиднее, сказав, что стихи Эминема были «тошнотворными, унижали женщин и поощряли насилие». Продажи билетов упали вместе с тем, как возрастала вероятность того, что ему откажут в визе. Преподобный Фред Найл, член парламента Христианской демократической партии тем временем призвал к тому, чтобы концерт имел R-рейтинг, что запретило бы посещать его несовершеннолетним, в жесточайших выражениях: «Рэп-песни Эминема непристойные и провокационные, так как они разжигают насилие и мятеж против полицейского и родительского авторитета. Кроме того, аудиторию будут поощрять петь в унисон социально неприемлемые, непристойные слова, такие как БЛЯДЬ, снова и снова!…Что-то нужно сделать, ведь в Австралии и без того высокий уровень подростковых самоубийств и учащаются случаи школьного и бандитского насилия, причиненного подростками, разжигаемые жестоким, кровожадным посланием Эминема о смерти и депрессии». В Америке это можно было бы написать на постерах. Еще одним последствием для Эминема было то, что, согласно христианским демократам, у них была поддержка его матери. Подавая голос в первый раз с ее унижения в суде, она, согласно цитатам, говорила: «Материал моего сквернословящего сына не должны слышать дети. Я бы предложила запретить эти шоу для людей младше восемнадцати лет». 1 августа шотландская группа католического харизматического обновления также передала петицию Совету Глазго, призывая запретить Эминему выступать там в тот месяц.

Как и в Канаде, как и ранее в Великобритании, весь этот шум в итоге ни к чему не привел. В противовес всему этому традиционному авторитарному языку, использованному его официальными врагами, Эминем доказывал в этот год туров то, что он с его мультинациональной поддержкой, деньгами, славой и правами на свободу слова был тем, у кого была власть в современной демократии. Министры, церковь или премьеры могли разглагольствовать, но теперь они не были для него угрозой.

Дре в интервью с «NME» даже не пытался скрыть того, что эти нападки принесли позитивный результат: «Это интересно для меня, пока оно не перерастает во что-то большее. Я не хочу попасть в ситуацию, когда за нашими сотрудниками наблюдают настолько внимательно, что нам придется следить за тем, что мы говорим в студии. Каждый раз, когда у тебя есть гений и ты представляешь его публике, на тебя будут смотреть определенным образом. По этой причине N.W.A. были так разрекламированы, потому что каждый парнишка в гетто слушал нас и был готов носить то, что мы носим, и говорить то, что мы говорим, понимаешь? И в этом причина всей этой суматохи с Эминемом».

Когда Эминем прибыл в Сидней в августе за предполагаемый (австралийский) сбор в 1 миллион долларов, билеты на его единственное шоу не были распроданы, и его бензопила была без зубцов, фурора не произошло. Тем не менее, он сказал аудитории: «Мне нравится это дерьмо… Может, я куплю тут чертов дом! Хотя, наверняка вашему премьер-министру это не понравится». Исполнитель назвал Ким «лживой сукой» и притворился, что принес с собой «пистолет». Но все остальное – сет-лист, реквизит, «глотание таблеток» – были теми же трюками, с которыми он колесил уже больше года. И как и в Великобритании, когда шторм рассеялся, ответом стало разочарование. журналист «NME» отметил, что «было почти невозможно воспринимать его хоть сколько-то серьезно… он представляет собой что-то не сильно большее, чем хип-хоп версию Робби Уильямса».

Когда он вернулся в Великобританию в конце этого месяца для его самого большого концерта в стране в качестве хэдлайнера на фестивале Reading, который был отсрочен на год из-за судебных разбирательств, реакция была приглушенной, а сет – снова без изменений. Снова цитируя «NME»: «Выступление с D12 первые полчаса с десятиминутным мультипликационным перерывом и огромными надувными декорациями – кажется, самая знаменитая поп-звезда в мире с трудом справляется со своим путем без посторонней помощи». Билеты на «секретный» разогревочный концерт в среднем по размеру театра «Астория» в Лондоне не были распроданы, что вызвало ухмылку британской музыкальной прессы, которая прежде восхваляла его дурную славу. Но огонь не мог разгореться снова. В сентябре, после почти 100 практически одинаковых шоу в поддержку The Marshall Mathers LP, американская версия фестиваля Reading обозначила конец тура. Идея альбома сделала его национальным кошмаром во всем мире. Реальность показала, каким хорошим американским мальчиком он обычно являлся. То, что это были не очень хорошие шоу, не только не принесло ему большей славы, но сделало чуть меньше звездой. Эту «хибару» давно пора было снести.

С последней выжатой из The Marshall Mathers LP каплей все остальное, что случилось с Эминемом в 2001-м, напомнило течение. Он будто на короткое время попал в лимбо между альбомами, его популярность обеспечивала ему достаточную атмосферную силу, чтобы притянуть несвязные обрывки сплетен, слухов о сексе и насилии. Оторванный от своей подростковой детройтской любви, он, как говорили, встречался с другими звездами: 19-летней R&B-королевой Бейонсе Ноулз из группы Destiny’s Child; потом 18-летняя ирландская поп-певица Саманта Мамба была замечена с ним в шикарных лос-анджелесских отелях; даже угасающую диву Мэрайю Кэри поселили в его доме. Но ничего из этого не казалось правдой.

Насилие, тем временем, случилось от его имени, хотя он для этого и пальцем не пошевелил. В августе соперник из Детройта, рэпер Эшам предположительно был атакован D12 и десятками их приспешников, когда был в туре в Нью-Джерси, и он обвинил отсутствующего Эминема, хотя дальше обвинений это не зашло. Эминем рассказал MTV Asia, что когда он отказал двум групи, которые следовали за ним до его отеля после концерта, и оставил их в комнате, они подрались на полу, выясняя, кто в этом был виноват, и продолжали борьбу на парковке. «Они так и не поняли, что мне ни одна из них не понравилась», – усмехнулся он с высокомерным пренебрежением.

В Великобритании его влияние все еще было слабым. В марте 14-летнего мальчика из Девона отправили домой из школы за то, что он ударил ручкой девочку. Парень выбил дверь, проломил ступени своего дома и исписал стены после того, как его мать раскритиковала Эминема, чьи «тревожные» тексты уже были осуждены их семейным адвокатом. В августе 24-летний мужчина из Кента жестоко ударил свою девушку по голове гирей и ботинком и проткнул ее ногу отверткой, после того как она выключила диск Эминема, потому что не хотела, чтобы ее четырехлетний сын услышал его стихи. В январе следователь из Тинмута раскритиковал эти стихи в процессе расследования самоубийства 17-летнего Дэвида Херкомба, который распечатал слова «Rock Bottom» перед тем, как прыгнуть под поезд. В марте прошло еще одно расследование в Хампшире, где 13-летняя Кэйли Дэйвис стала одержима Эминемом перед тем, как повесилась. В июле директор начальной школы Олдема обнаружил, что как минимум пятеро его учеников порезали свои руки точилками для карандашей, в чем они якобы обвинили то, что увидели, как «фанат» резал руки в клипе к «Stan» (где такого вообще не было). «Это все было спровоцировано этим идиотом Эминемом», – решил директор. Полицейского Грэма Джонса вызвали в школу, чтобы объяснить ученикам, что «то, что делают их кумиры, это не евангелие. Вызывает беспокойство, что родители разрешают детям смотреть такие вещи. Это может привести к серьезным травмам и даже смерти». Факт того, что «такие вещи» изначально не существовали, показывал истинную природу этой шумихи, порожденной невежеством и заголовками желтой прессы. Эминем сделал все возможное, чтобы сказать своим фанатам не следовать примеру его музыки. Этот ряд печальных смертей, тупой, бандитской жестокости и экспериментов малолетних в Великобритании просто-напросто показывали, что потерянные и несчастные молодые души из его песен существовали и за пределами Америки. Привязка его имени к этим событиям показывала, что теперь часть его жизни может течь где-то вне его контроля.

Пока он не выпускал новых записей, этим занялись другие, начав записывать песни о нем. В сентябре Тори Амос выпустила альбом Strange Little Girls, собрание песен, написанных мужчинами, но интерпретированными с женскими персонажами в их основе. Среди каверов, от «Time» Тома Уэйтса до «Raining Blood» Slayer, именно «’97 Bonnie & Clyde» Эминема стала треком, на котором критики сконцентрировали все свое внимание. Оставив стихи такими, какими они были, Амос пела резким, до этого стертым с записи голосом жены, лежащей в багажнике. Это пробуждало женоненавистничество Эминема и тащило его на территорию, куда бы ему совсем не хотелось. женщина наконец-то вернула его ненависть обратно к нему его собственными словами.

«Я всегда находила захватывающим то, как мужчины говорят вещи, и как женщины слышат их, – рассказала Амос “LA Times”. – В “Bonnie & Clyde” это был Эминем – или один из многих людей, живущих внутри него, – и он убил свою жену. Что заинтриговало меня в том, как он рассказал историю, так это стихотворное подобие оправдания. Тебе приходится проявить к нему сочувствие. Я посочувствовала, когда услышала трек. Но у нее тоже должен быть голос». С MTV она говорила почти мистически о ее отношениях с избитой Ким из песни. «“Bonnie & Clyde” – это песня, которая показывает домашнее насилие очень точно, прямо в яблочко. Но там был один человек, который совершенно точно не танцевал под это произведение, – женщина в багажнике. И она обратилась ко мне. Схватила меня за руку и сказала: “Ты должна услышать это так, как я это услышала”».

Как и моя подруга, имевшая опыт с женоненавистничеством и насилием со стороны мужчин, Амос, жертва изнасилования, не была напугана или удивлена песней и хотела, чтобы ее злые, неконтролируемые слова были услышаны. «Музыка – это всегда отражение сердца и сознания культуры, – рассказала она MTV. – Если кто-то поет о расчленении женщин, обычно это парни, проникающиеся бессознательным мужским гневом, который реален, – они просто способны обуздать его. Поэтому просто заставить их замолчать – это не решение. Они как индикатор, они показывают тебе, что на самом деле происходит в психике многих людей».

Это был зрелый, проницательный и честный ответ, о котором Эминем мог только мечтать; лучше того, как он сам на «Shit On You» точно зачитал «over-reaction is my only reaction» («чрезмерная реакция – моя единственная реакция») в ответ на критику со стороны женщин и геев. В чем она отступила от него, так это в его защите небрежной крайности его работы, повторяемой уже настолько часто, что, казалось, он едва слышал слова, когда произносил их: что «I didn’t know if you’d do it or not» («я не знал, сделаешь ты это или нет»), что это были просто слова, свобода слова. «Я слышала многих, кто говорил: “Это просто слова, в чем проблема?”, – возразила Амос на MTV. – Я верю в свободу слова, но ты не можешь отделить себя от своего создания. Слова, они как оружие. Неважно, выбираешь ли ты обходительность Тома Уэйтса или жестокость “Bonnie & Clyde”, они одинаково сильны».

Тем временем на северо-востоке Англии The Pet Shop Boys записывали схожий убедительный ответ гомофобии Эминема. «Защита гомофобных стихов Эминема на его альбомах всегда была такова, что он не говорит от своего лица, он говорит как персонаж и представляет гомофобию Америки, – отметил их вокалист-лирик Нил Теннант. – Я подумал, что было бы довольно интересно использовать этот метод и презентовать его рэп в гомосексуальном контексте. Понимаете, среди рэп-звезд очевидно есть геи».

«The Night I Fell In Love», одна из сильнейших песен на альбоме Release Pet Shop Boys, выпущенном в марте 2002-го, стала рассказом о ночи похоти и любви, проведенной парнем с едва замаскированным Эминемом. Под мягкую, нарастающую романтическую мелодию он представлен этой не названной рэп-звезде за кулисами и уведен в комнату с видеокамерами для «приватного выступления», которое окончилось тем, как он с рэпером следующим утром за завтраком шутят «о Дре и его братанах и семье». Теннант очевидно продумал своего персонажа достаточно, чтобы проникнуть глубже, чем образ Эминема, в его настоящий характер.

В некотором плане «The Night We Fell In Love» это ответ на «Stan», Теннант был вдохновлен ей, описывая другую сторону фанатской любви, где Стэн добился успеха. Рэпер Теннанта даже цитирует стихи «Stan», будто волнующийся о том, что вот-вот исчезнет в песне: «Hey, man! Your name isn’t Stan, is it? We should be together!» («Эй, чувак! Тебя ведь не Стэном зовут? Мы должны быть вместе!») Так, одна из величайших работ Эминема обрела еще один слой. Самой умной критикой Теннанта было просто спеть фанатские мемуары своим собственным волшебным голосом с северо-английским акцентом, ударяя о землю американизмы уличного рэпера. Совместный завтрак был наверняка английским, и Теннант сохранил свою лучшую завершающую строку напоследок, когда любовники вскоре разошлись: «but I thought I was cool / ‘cos I was already late for school» («но мне казалось, что я крутой / потому что уже опаздывал в школу»).

«Я думал об этом персонаже как о школьнике из “Близких друзей”, ком-то таком, кто пришел на концерт в Манчестерскую арену или вроде того, и он попадает за кулисы, потому что он милый, и уходит вместе с рэп-звездой, – объяснил Теннант. – Я считаю, что если рэп провокационный, то и ты в ответ можешь быть провокационным. Мне нравятся записи Эминема. Думаю, он гениален». «У меня его фигурка стоит над камином», – поддержал второй из Boys, Крис Лоу.

Когда школьник «asked / why have I heard so much about him being charged with homophobia and stuff / he just shrugged» («спросил / почему я слышал так много о том, что его обвиняют в гомофобии и все такое / он просто пожал плечами»). Но Теннант, будучи критиком, геем и фанатом Эминема, построил намного более точную, эффективно подрывающую картину его гомофобных наклонностей, чем это могла сделать любая возмущенная группа давления, которая пыталась заткнуть его, и подлил масла в огонь. «The Night I Fell In Love» умоляла быть выпущенной в качестве сингла, чтобы донести аргумент до чартов, где она заслуживала находиться. Эминем не дал никакого публичного ответа ни Теннанту, ни Амос (представитель сообщил, что он был «осведомлен» об их усилиях, но «не слышал» их).

Не прокомментировал он и не менее дерзкий выпуск от апреля 2001 года «Двойник Эминема, 8 страница, специальный разворот» от гей-порножурнала «Eurobody». В комбинезоне (сначала) и хоккейной маске 18-летний Мэттью облизывает свою бензопилу и осторожно вставляет ее туда, куда даже самый суровый рэпер бы побоялся. Редактор Шон Спенс рассказал «NME»: «Часто полагают, что Эминем – мудак, и геям не стоит тратить деньги на его записи. Но лично мне нравится его музыка, и я считаю его привлекательным. Мы делаем политическое заявление, а заодно веселимся. Мэттью в самом деле хочет продолжить как Эминем, занимаясь стриптизом на девичниках и в гей-клубах». Сам Мэттью добавил: «Даже моя мама думает, что я выгляжу как Эминем. Я люблю его музыку, его стихи – если честно, я люблю в нем все!»

Армия, которую Эминем представил в видео «The Real Slim Shady», стала явью и работала за него по всему миру, пока он скрылся из поля зрения. Только нанимались они без разрешения. Так, эти Слимы не только громили свои комнаты с криками «Иди на хуй!», но и наносили ножевые ранения своим девушкам, резали себе руки, вешались, воскрешали его жену, выставляли его геем и заставляли вызывающе раздеваться для геев и гетеросексуальных женщин. Важность того, чтобы он заговорил, не могла быть яснее. Непредсказуемость ответов на его песни с провокацией, сатирой и яростью и возможность для групп, которые стали его мишенью, наслаждаться и использовать его слова и привлекательность в собственное удовольствие демонстрировались по всему миру.

Тем временем настоящий Эминем продолжал жить своей жизнью. Разрушенные отношения с семьей все еще ранили и господствовали над ним, боль, тянущаяся из детства, все еще сжимала его сердце даже сейчас, после такого успеха.

В августе 2001 года накануне его появления на фестивале Reading «The News Of The World» опубликовали длинное «письмо» от его давно потерянного отца Маршалла Мэтерса II. С приложенной фотографии смотрел 50-летний в очках мужчина с седым маллетом, изможденным лицом, пузатый, в джемпере, который ему был велик. Письмо – на самом деле интервью с репортером таблоида – объясняло, что этот Маршалл услышал о его теперь-великом тезке от своего сына, 23-летнего Майкла (одного из двоих детей его второй жены, вторая – 21-летняя Сара – «Они сводные брат и сестра, которых у тебя никогда не было», – заманчиво сказал он). Далее последовало заявление о невиновности в каждом грехе, в котором обвинял его Эминем. Он никогда не пил и не принимал наркотики после того, как его ребенок родился; он не трахал лучшую подругу Дэбби, пока его жена рожала; это не он был тем, кто ушел (прочтя, что Дэбби сказала это, он «подавился слезами гнева»). Когда Дэбби ушла с его драгоценным мальчиком, он искал их повсюду. Он клялся Богом, что не знал ничего о письмах, которые, как рассказывал Эминем, он отправлял ему, а потом они «возвращались отправителю». Его фото с собрания анонимных алкоголиков было «ложью» – «Я шел в магазин ПОНЧИКОВ». Теперь у него была новая девушка, 40-летняя Тереза Харбин. «Она тебе понравится. Я? – продолжал он, как будто его сын вежливо вмешался в разговор. – Я работаю на стройке… Я бы сел на самолет прямо сейчас, в эту самую секунду, и отправился бы в любую точку мира, если бы ты согласился на встречу. Пожалуйста, свяжись со мной». Извинение выглядело достоверно лишь отчасти. Но его тон уязвленной невинности и это неискреннее заявление, что «мне не нужны подачки», сделанное в таблоиде, известном тем, что хорошо платит своим информаторам, не звучали как что-то, что сказал бы любящий, тоскующий родитель.

Ответ Эминема вышел в 2002-м в «The Source»: «Пошел он на хуй!» Он помнил с кристальной ясностью, как его отец звонил в дом его тети, где он, маленький мальчик, играл, и никогда не звал его к телефону. Он вспомнил это с тоном все еще детской тревоги, будто эта часть его жизни была все еще заморожена. Он уже видел своего отца после такого долгого ранящего отсутствия, позорящегося со своими мольбами на телевидении, пытающегося связаться со своим богатым знаменитым сыном. «Все эти двадцать пять лет моей жизни он и слышать обо мне не хотел, – холодно заметил Эминем. – И то, что он говорит, что не мог со мной связаться – это дерьмо собачье. Было прикольно увидеть его, знаете, типа, хей, вот как я буду выглядеть, когда постарею, но на этом все. Все, что я могу сказать о нем – пошел он на хуй».

Но именно отношения Эминема со свей матерью, настолько более живые, злые и личные, пережившие столько лет, напоминали ему о самой большой боли в его жизни. Они становились все более ядовитыми и горькими с каждым проходящим месяцем, и никакие хорошие события в его жизни не могли смягчить это. В это время их связь, когда-то полная любви, приняла форму настоящей трагедии, возможно, самой большой, в которой ему доводилось участвовать. Хотя, ослепленный ненавистью, конечно, он не видел этого в таком ключе.

Первым действием Дэбби Мэтерс-Бриггс после провала ее судебного иска было подкрепить свой сингл о сыне написанием книги под черновым названием «My Life With Eminem» («Моя жизнь с Эминемом»). Это не было разумным путем кого-то, ищущего примирения, и когда «NME» говорили с ней перед фестивалем Reading, она раскрыла его неизбежную реакцию: «Его это бесит. Он такой: “Ты и мой папа пытаетесь нажиться на мне, теперь ты пишешь чертову книгу, давай, попробуй и разрушь мою карьеру”». Конечно, с его стороны это было лицемерием – его карьера отчасти была основана на эксплуатации яростных ссор с его матерью и Ким, настолько обидной, что такой комментарий в ответ Мэтерс-Бриггс, не сумевшей заставить его молчать, был нечестным. Впрочем, честность и сдержанность, казалось, не были в планах ни у кого из семьи к этому времени, и книга, привязанная к гневу, была лишь очередной пешкой в яростной игре, которая ранила ее игроков все больше с каждым новым ходом.

Комментарии Мэтерс-Бриггс для «NME» по поводу предполагаемого продолжающегося приема алкоголя и наркотиков ее сыном («Ему надо лечь в реабилитационный центр») показали ее непримиримый настрой. Она также дала знать, что деньги были фактором в написании ее книги, как и обида («Он в жизни для меня ничегошеньки не сделал, а я стояла за ним на каждом этапе его жизненного пути»). Позиция Эминема раскрылась в том, что она назвала их последним разговором. Когда она позвонила, он сказал ей, что с ним женщина (Мэрайя Кэри, по слухам), но если она хочет переехать обратно в Мичиган, он поможет. Следующим утром, по ее словам, он перезвонил, чтобы прошипеть: «Я соврал, был в компании. Единственное место, куда я тебе помогу переехать, это в чертов гроб». Непонятный мотив в иногда растерянных, импульсивных или попросту тупых шагах, предпринятых его матерью в их конфликте, который станет более ясным со временем, был, возможно, в самосохранении, ведь Эминем принял решение исключить ее из своей семьи и жизни со всей злобой этих слов.

Первый шаг был предпринят перед тем августовским интервью с «NME» и объяснил ее разочарование в нем. Эминем наконец переехал из дома, местонахождение которого было раскрыто, в сердце Детройта в новую большую недвижимость, в безопасное сообщество закрытого типа, место более практичное для человека, который внезапно стал сказочно успешным и богатым. Он сразу же поселил к себе не свою мать (естественно), а ее 25-летнюю сводную сестру Бетти Шмитт и ее мужа и детей. На День матери Эминем подарил Шмитт новую машину, а Мэтерс-Бриггс не получила «даже открытки». Он был не в своем уме, жаловалась она, он не мог «поселить их у себя и заменить ими собственную кровь, которой для него являемся я и его младший брат Натан». Но такой поступок был не чем иным, как предательством – выбор, кто теперь будет его семьей, а кто нет. Все еще кипящий от злости на все те моменты, когда его вышвыривали из материнского дома; в этом было что-то более очевидное, чем символизм того, как он закрыл для нее двери своего особняка.

Мэтерс-Бриггс и ее мать обе считали, что Шмитт была «золотоискательницей», чем они обе считали еще и внезапно разведшуюся Ким (Эминем, одинокий мультимиллионер из бедной семьи, должно быть, и сам с подозрением относился к мотивам каждого родственника, общающегося с ним, и вел себя настороженно, как и с новыми «друзьями»). Но напряженные события теперь отдаляли и Бэтти Кресин от своей дочери, даже пусть эта дочь потеряла своего сына. Этот злополучный судебный иск снова стал проклятьем. «Я отвернулась от собственной дочери, – рассказала Кресин “Sydney Sun-Herald”. – Я сказала: “Если ты не бросишь этот иск, я приду к твоему дому, собью тебя и сама сяду в тюрьму. Как можно поступить так с собственным сыном?”» Она говорила с «NME» по поводу книги: «Она засудила своего сына, а я, скорее всего, засужу ее». По отношению к Эминему Кресин тоже чувствовала холодок. В феврале она призналась Тревору МакДональду на ITV: «У нас не лучшие отношения. Они изменились. Все было хорошо до рождества 1999-го». Она отказалась уточнять, что стало причиной этого.

Но именно в «The Source» в следующем году стала ясна непоколебимая, основная суть ненависти Эминема к своей матери. Именно здесь с непотускневшей обидой он рассказал историю о том, как она пожелала, чтобы он умер вместо своего дяди. «Я хочу, чтобы она извинилась, – сказал он без эмоций, показывая, что все зашло слишком далеко. – Но этого недостаточно, потому что я знаю, что она не изменится. Она сразу же вернется к тому, что делала раньше. Она не права, не сейчас». Когда его спросили, что она делала, он не сказал: «Не хочу, чтобы на меня снова подали в суд». Но градус отвращения, которое он сейчас ощущал по отношению к ней, отразился в его решении не позволить ее внучке, которой к тому времени было уже шесть, видеться с ней. «Не думаю, что Хейли, когда вырастет, будет на меня за это в обиде», – сказал он, снова подтвердив свой отказ понять, как демонизация ее матери Ким, его другой родственницы-недруга, может повредить их ребенку. «Думаю, когда Хейли достаточно подрастет, чтобы самостоятельно принимать решения, и захочет узнать о своей бабушке – пускай. Но именно сейчас ее психика еще слишком юна, чтобы вариться во всем этом. Я не доверяю своей матери по отношению к моей дочери. Моя мать писала ей письма еще до того, как она научилась читать. По-настоящему ненормальные письма, которые она хотела, чтобы я прочитал Хейли или типа того? Не знаю. Я выбросил их».

В его детстве его собственные письма к его отцу так и не были прочитаны адресатом; иногда ему не давали видеться с собственной бабушкой. Теперь, как обиженный ребенок, внезапно перевернувший семью с ног на голову, он использовал неожиданно обретенные силы, чтобы повторить эти деяния, отомстить взрослым, которые ранили его. Дисбаланс его обретенного статуса взрослого миллионера и слабость его матери перед ним был чем-то, что он, казалось, не мог увидеть. Но действия его матери в последние месяцы 2001-го показали, что и она страдала от вреда, причиненного ей.

Согласно сообщению на сайте Musiclub, принадлежавшем Sony, в январе 2002-го, когда он перестал отвечать на ее звонки, она переехала в квартиру недалеко от его особняка в Детройте в попытке снова сблизиться. Комментарии Бэтти Кресин по поводу случившегося дальше показали, что и она все еще была лишена тепла особняка: «Моя дочь стала участницей ДТП, когда она сначала переехала сюда. Она почти убила себя, когда везла Нейта в школу. Скорая увезла ее в больницу, но Эминем не изменил своего поведения и не навестил ее. Она даже разорвала свою книгу в надежде, что она и ее сын снова будут вместе. Ей больно, ей так грустно. И она такая худая, она выглядит так, будто сейчас умрет. Она так сильно скучает по сыну. Она живет в квартире настолько близко, насколько возможно, к его дому, но его сердце каменное, как никогда». Какой бы вред ни нанесла ему мать в прошлом, очевидная неспособность Эминема увидеть ее как дружественное травмированное человеческое существо с собственными недостатками и мотивами показывало, насколько он все еще был ребенком, когда дело касалось семьи. Необратимая, несоразмерная вендетта, которая делала его записи такими интересными в сравнении с Бритни Спирс, также имели вкус обиды, обращенные к матери, увядающей из-за них. Это все еще был каменный уголок в его сердце, нетронутый его достижениями, земля, где он был ужаснее всего и слабее всего.

В других отношениях, которые демонстрировал Эминем в это время вдали от света прожекторов, он, казалось, весьма повзрослел. Сколько бы рэпа он не читал о том, что правила условного срока, который едва спас его от тюремного заключения, не смогли укротить его, по большей части он все же их придерживался. Он очень хорошо понимал, как близко был тот день, когда он поддался безумию Слима Шейди в прошлом году, к тому, чтобы разрушить его жизнь. Воздерживаясь от алкоголя, наркотиков, оружия и «агрессивного поведения», по крайней мере на публике, и соблюдая новый фитнес-режим, он стал чувствовать себя лучше и физически, и ментально. Также он начал яснее осознавать цену своей известности, как он рассказал «Q», размышляя о знакомой жалобе о том, что он не мог больше играть в баскетбол там, где делал это раньше, потому что люди, с которыми он играл, сейчас просто глазели на него и просили автографы. «Придется построить чертову баскетбольную площадку прямо на заднем дворе, – усмехнулся он. – Видимо, таков путь – все те вещи, которыми ты хочешь заняться и по которым скучаешь, просто идешь и занимаешься ими на собственном заднем дворе. Потом затыкаешься и учишься ценить это».

Как Дженнифер Йезбак рассказала мне, когда принимала мой заказ в Gilbert’s Lodge, когда мы впервые встретились в Детройте, Эминем все равно не забыл те места, людей и поступки, которые были естественны для него, несмотря на свою популярность. Он не стал отчужденной звездой, отрезанной от своих корней, потерянной и сумасшедшей. Вместо этого в короткие вспышки, потакая хаосу, он все еще проводил время с друзьями, которые любили его, когда у него не было ничего, и ходил в кино и клубы. «Он ходит во все те места, где собираются фанаты хип-хопа, – детройтский агент Майкл Саундерс подтвердил для “NME”. – Нет такого, что вообще-то он из Детройта, но его тут не встретишь. Он все время здесь. Порой даже не верится, что его крутят по MTV, учитывая, по каким местам он ходит».

Сразу вспоминалась Мемфисская Мафия – группа друзей Элвиса из его родного города, где он жил (которые в итоге лишили его чувства окружающего мира), при взгляде на детройтскую Грязную Дюжину Эминема, хотя вторые отношения казались весьма более здоровыми. Только неизменная диета Эминема в самом деле напоминала Короля. «Все хотят есть филе-миньон, – усмехнулся Свифт в интервью для “Spin”. – Он до сих пор радуется Тако Белл». Материальные соблазны его статуса, такие далекие так долго, попросту ничего для него не значили. «Есть куча ублюдков, которые живут намного лучше меня, – безразлично рассказал он “Spin”. – Мой дом в сравнении с их полное дерьмо».

Его спокойное, рефлективное состояние вдали от родителей отразилось в интервью с «Q»: «Я совершил много ошибок в прошлом, я обычный человек, но я выучился на своих ошибках, и я точно достаточно взрослый, чтобы отличить, что правильно, а что нет. Я сожалею о некоторых вещах, но все это дерьмо уже не важно, пока я уверен в том, что правильно воспитываю свою дочь, и ей не приходится больше жить “на районе” и проходить через то, через что пришлось мне».

Пока Эминем собирался с мыслями и на короткое время был почти забыт, мир поп-музыки, в который ему пришлось вернуться, конечно, быстро менялся и без его участия. В хип-хопе только связи с Эминемом сохранили продюсерский стиль Дре (хотя он изменялся и совершенствовался) действительно актуальным. Исполнители вроде Тимбалэнда и The Neptunes разработали техники, основанные на стремительных микро-битах, в сравнении с которыми Дре звучал медленно. Сингл главного партнера Тимбалэнда (и фаната и однажды творческого партнера Эминема) Мисси Эллиотт, броский «Get UR Freak On», а не D12, определили эту форму в 2001-м. В том году Тимбалэнд также открыл своего собственного продававшегося миллионными тиражами белого рэп-протеже Буббу Спаркса. Его альбом Dark Days, Bright Nights и хит «Ugly» были совсем не похожи на музыку Эминема (кроме как с точки зрения необычности белого рэпа). Кроме того, он не был достаточно хорош, чтобы претендовать на корону своего предшественника. Но в интервью он благодарил Эминема за снятие проклятья Ваниллы Айс, как Эминем благодарил третьего Басса: «Он вернул доверие обществу белых людей, вовлеченных в хип-хоп». Появление второго черного рэп-предпринимателя с золотым белым парнем на привязи, настолько противоположное тому положению дел, которое раньше было в американской музыке, было, пожалуй, все еще более значимым.

Южный фанк рэп-ветеранов, тур выпускников Эминема OutKast, их огромный хит «Miss Jackson» и поразительное с точки зрения звучания переосмысление нью-йоркских гетто как электронных железных гробниц, превзошедших в The Cold Vein группы Cannibal Ox, указывали на андеграундные течения. Джей-Зи, который к концу года зарегистрировал свой третий американский альбом номер один The Blueprint и 12 миллионов продаж, оставался самым сильным коммерческим соперником Эминема. Фанаты белого рока тем временем, все еще в плену ню-метала и его тупого мачизма, также отдавали предпочтение Slipknot, чей намеренно непристойный стиль и предположение о том, что их депрессивные, мятежные фанаты-подростки обладают достаточным интеллектом, чтобы понять их подтекст лучше, чем взрослые, точно соответствовали творчеству Эминема. Успех таких исполнителей, как Nickelback и POD в начале 2002-го с их песнями о разрушенных белых семьях, избиениях жен и подростковых самоубийствах, также отражал, что целевая аудитория Эминема не менялась, пока его не было.

Единственное крупное изменение в Америке после того, как ажиотаж вокруг The Marshall Mathers LP спал, на самом деле не имело никакого прямого отношения к музыке. Уничтожение террористами World Trade Center 11 сентября 2001 года на время заставило солипсизм большинства современного американского искусства выглядеть глупо. Истеричный эгоцентризм Эминема, как и наркотизированный материализм многих его рэп-современников, поддался острому сомнению при виде того, как их земляки американцы падали насмерть с окон или были раздавлены обломками. Темное облако пыли, камней и стекла, катящееся сквозь Нью-Йорк, окутывая его в черный, заставил даже адский взгляд Cannibal Ox на этот город или испещренный пулями Амитвилль Эминема выглядеть немного приятными.

Сразу после катастрофы было много разговоров о конце бессмысленного насилия и «негативных» чувств в кино и музыке, что, казалось, неутолимая жажда Америке к такого рода искусству была пресыщена настоящими событиями до тошноты. Конечно, скоро это прошло. Спустя полгода музыкальные и кино-чарты выглядели так же, как и раньше. Но Эминему, который на Marshall Mathers иногда, казалось, был готов бороться со своей страной, пока один из них не растянется на полу, пришлось иметь дело с нападками. Будет ли человек, осмелившийся нелестно сравнить «Колумбайн» с забытой резней в детройтских гетто, таким же дерзким или так же отнесется к 3000 погибшим в Нью-Йорке? Он называл себя «политическим рэпером». Как долго сможет продержаться народ в стране, которая вплоть до 2002-го находилась в состоянии изолированной паники, раздуваемой из-за призрачной войны ежедневными новостями по телевидению, показывающими подготовку противогазов к апокалипсису? Влечение к абсолютной свободе слова, которую он пропагандировал так долго, внезапно рухнуло в Америке. Примет ли он вызов, рискнет мученичеством Ленни Брюса или Мухаммада Али, станет ли по-настоящему великим? Или прогнется? Или просто, что типично для его поколения, поймет, что ему все еще было интереснее изучать свою собственную больную голову и больную семью, которая разрушила ее?

Единственная мгновенная реакция от кого-либо из представителей поп-музыки, что странно, тем не менее последовала не от него, а от других пятерых участников D12. Застрявшие в Лондоне, когда самолеты в Америку были посажены после того, как по World Trade Center нанесли удар, они объединились с поп-рэп-группой Деймона Албарна Gorillaz и бывшим участником Special Терри Холлом на треке, названном «911», который был доступен для загрузки в интернете спустя месяц. «Мы заранее организовали коллаборацию, – объяснил Албарн, – и террористические атаки добавили иной контекст, мягко говоря, тому, что мы делали вместе». Сквозь извилистый среднезападный мотив и зловещий бас разнообразные личности D12 добивались хорошего эффекта, призывая гнев, беспомощность и растерянность ситуации. Традиционный рэп-ответ вербального расстрела всех врагов, даже до того, как имена стали известны, – «кто бы это ни сделал, мы тебя достанем» – доминировал. Но Кунива также звучал потеряно и напугано, представляя себя в ослепленном пеплом Нью-Йорке: «so much smoke you can’t tell the difference between night and day / next time you hear a verse from me, you might be caged» («так много дыма, что не отличить день от ночи / в следующий раз, когда услышишь куплет от меня, возможно, окажешься взаперти»). Наиболее трогательно трек поймал бездумный дрейф пятерых молодых людей из Детройта, застрявших далеко от дома, теряющих себя в хаотичных мыслях об осыпающемся стекле, возможно, представляя себя в этих влетевших в Башни самолетах: «I ain’t never going home. ‘cos I’m too far gone / …as I sit in my seat and remain calm, I close my eyes» («я никогда не вернусь домой, потому что зашел слишком далеко /…я сижу на своем месте и сохраняю спокойствие, я закрываю глаза»).

«You don’t have to tell me the world is fucked up» («не нужно говорить мне, что мир сошел с ума») – было самой близкой строчкой к политическому заявлению от рэперов. Причитания муэдзина Холла и скандирование Албарна «we are one» («мы едины») в припеве были попытками создания баланса от британцев в студии во время жаркой шовинистской риторики. Единственной дырой в треке было то, что Эминем, все еще пропадающий, тоже должен был высказаться.

Он совершил два не особенно примечательных выхода на публику без D12 в 2001-м. Но ни один из них в самом деле не указывал на новые направления. Во-первых, он стал гостем на Restless Xzibit, в котором безвкусно жаловался на попытку суицида Ким («she just slit her wrists over this shit» («она порезала свои запястья из-за этой херни»)). Его партия в «Renegade» на массово продающемся The Blueprint Джея-Зи была немного более революционной. Но эта встреча самых популярных в мире черного и белого рэперов показала, что они оба отлично осознавали их взаимодополняющие роли в расово расколотой Америке. Джей-Зи, которого иногда критиковали за его рэп о любви к деньгам, описывал, как он все еще был «influenced by the ghetto» («под воздействием гетто») и «bring ‘em a lot closer to where they pop toasters / …I’ll bring you through the ghetto without riding around» («приведи их поближе туда, где стреляют из оружия /…я проведу тебя сквозь гетто и не придется объезжать»), – идеально передает отношения издалека, которые белые дети из пригорода чувствовали к черным рэперам, которым они поклонялись. Когда Эминем заговорил, он не упоминал, что он вышел из того же мира, чтобы встретить Джея-Зи в студии. Он просто признался, что тоже имел влияние, а после окунулся в один из его самых удивительных и непростых списков того, что это могло бы быть: «maybe it’s hatred I spew, maybe it’s food for the spirit / maybe it’s beautiful music I made for you just to cherish» («может, я извергаю ненависть, может, это пища для души / может, это красивая музыка, которую я создал, просто чтобы ты ее ценил»). И, тем не менее, все еще «I’m viewed in America as a motherfucking drug addict» («меня видят в Америке как чертового наркомана»), что стало нападками на поколение его матери и Билла Клинтона: «Like you didn’t experiment? / That’s when you start to stare at what’s in the mirror / and see yourself as a kid again and you get embarrassed / stupid as parents / you stupid do-gooders / too bad you couldn’t do good at marriage» («А вы как будто не экспериментировали? / А теперь посмотрите на себя в зеркало / и увидите себя снова ребенком и вам станет стыдно / тупые в роли родителей / вы тупые паиньки / жаль вы не смогли быть паиньками в браке»).

Это была настолько проницательная критика лицемерия авторитарных бумеров, которые вытесняли потускневших, самодовольных современников рок-н-роллеров, насколько это было возможно за такое короткое время: он вернул их обратно к их собственной гормональной экспериментальной бушующей юности, когда их лица были настолько же странными, глупыми и неряшливыми, как и его; потом он оставил их погрязшими в их собственных беспорядочных попытках быть взрослыми. Это был библейский переключатель, глядящий на них из зеркал, чтобы спросить, нет ли на них греха. Его религиозные описания своей собственной работы («food for the spirit … beautiful music» («пища для души … красивая музыка»)) привели ко второму куплету, в котором он представлял, что он «Jesus Christ … Satan, a scatterbrained atheist» («Иисус Христос… Сатана, легкомысленный атеист»), сражающийся с целыми христианскими сектами. Свежие особенности этого короткого выступления добавились в припев, в котором он вопил «I’m a re-ne-ga-yaade!» («Я ре-не-га-ааат!») повышающимся воем, позаимствованным от бывшего рок-антихриста Джонни Роттена. Казалось, он начал теперь уже сознательно исследовать свое наследие за пределами рэпа. Он продюсировал трек в одиночку для Джея-зи, и его синтезированные куплеты, мрачные струны и орган были весьма эффективными.

Последним серебром этого года в работах Эминема стало собрание видео мультфильмов, которые разбавляли его концерты, The Slim Shady Show, выпущенные в ноябре в Великобритании как раз к Рождеству. Изначально сделанные для MTV по запросу станции, но свежие для большинства британских фанатов, они стали худшей вещью, на которой он поместил свое имя. Связывающая приключения неумелого Маршалла Мэтерса, злого Слима Шейди и их друзей (включая Кена Каниффа), эта анимация была дешевой даже по стандартам MTV, и пелена незаинтересованности, накрывавшая каждый раз, когда эти мультфильмы показывали в британских шоу, теперь растягивалась больше чем на час. Нанятый сценарист Мэтт Цирюльник игриво обрисовывал обычные цели, от Кристины Агилеры до Ким (чью силиконовую грудь Слим Шейди отрывает, так как оплатил ее до развода – единственная интересно показанная сплетня или клевета). Но с Эминемом и Полом Розенбергом в качестве исполнительных продюсеров (для их собственной Shady World Production) и Эминемом в роли главного «Таланта Голоса», вся эта мешанина все скатывалось к Слиму. «Если я читаю сценарий, и он не по мне, я не буду его исполнять», – рассказал он в документальном фильме «Making of», открывая, насколько ошибочно он мог судить о чуждой ему медиа. Тем не менее, это была его первая работа как актера озвучки, удачно сложившаяся в студии звукозаписи. Ему нравилось вживаться «в персонажа, – объяснил он свою технику. – Ты видишь строку текста и просто работаешь с ней».

Другие новости, касающиеся его, были совсем незначительными. В сентябре «Stan» был номинирован на пять музыкальных видео премий от MTV. В декабре с ошеломляющей наглостью Д’Анжело Бейли, школьный хулиган, который контузил Маршалла Мэтерса в детстве, запихнув его в сугроб, объявился с намерением засудить Эминема на 1 миллион долларов, заявив, что «Brain Damage» навредила его репутации, его амбициям в музыкальной индустрии, которую он, видимо, вел со своей нынешней работы мусорщиком в Детройте. Его адвокат сказал, что Бейли «всецело отрицал» обвинения в песне, несмотря на то, что с радостью подробно рассказал о них в «Rolling Stone» в 1999-м. Следуя по стопам мамы Эминема, он также выпустил диск с угрозой снести ворота нового дома его когда-то жертвы и убить его, что не очень-то помогло его судебному делу. «Он ошибся адресом, – вздохнул Эминем в интервью с “The Face” с наигранным отчаянием в отношении небрежности его теперь уже бессильного мучителя. – Он делает из себя общественную фигуру, в чем уже облажалась моя мать. Но, – добавил он, – если у тебя больше ничего нет, и ты ничего не смог добиться в своей жизни, тогда почему бы и нет? Если Эминем произнесет мое имя на записи, почему бы не получить за это деньги? Я бы так и поступил».

К концу года между тем эти мелкие неприятности уже не имели значения. Застой, в который погрузилась его творческая жизнь после The Marshall Mathers LP, наконец, начал сходить. Следующий альбом был близок к завершению. Кроме того, работа над фильмом с сильными автобиографическими элементами, изначально названным «Детройт», а в итоге – «Восьмая миля», должна была завершиться в декабре с оригинальным саундтреком, написанным Эминемом и Дре. Следующий проверочный этап в карьере Эминема внезапно обрушился на этот трек. 2002 год должен был либо утвердить за ним его корону, либо сбить ее.

Фильм «Восьмая Миля» был главной причиной вообще каких-либо пауз в его ранее опрометчивом порыве. Он начался с обычной идеи создать хип-хоп эквивалент «Лихорадки субботнего вечера» или «Пурпурного дождя», возникшей во время разговора Джимми Айовина и Брайана Грейзера (продюсера «Чокнутого профессора» и «Игр разума»). Рассматривались двое других рэперов, прежде чем Грейзер увидел диапазон мимики Эминема на Музыкальной видео премии MTV в 2000-м. Тем временем Эминем заинтересовался в актерской роли за пределами этих несчастных мультфильмов на какое-то время, а слухи о фильмах ходили и раньше, скорее всего, пущенные с надеждой продюсерами (один из примеров, «Лазарь», где ему бы досталась роль злого мертвого рэпера, вернувшегося к жизни). «У Эминема было много сценариев. Он не хотел делать шуточное кино», – подтвердил Бизарр вебсайту «Launch». Когда Эминем согласился на встречу с Грейзером, поначалу он был обескураживающе отстраненным, не смотрел на него и почти ничего не говорил минут 15, возможно, испытывая недоверие к голливудским соблазнам. Но когда он все-таки начал говорить о своей жизни, Грейзер посчитал его «красноречивым» и «увлеченным» по отношению к этой теме, а еще «скромным» и «травмированным», как он рассказал «Premiere». Эминем, человек, который никогда не дочитывал до конца книгу, проложил себе путь в сценарий Скотта Сильвера («Отряд “Стиляги”»), и сделка была заключена. «Это был достаточно хороший сценарий, чтобы я мог отложить занятия музыкой месяца на четыре, на пять», – подтвердил он «Premiere», предполагая, какой жертвой для него это стало в столь важное время для его музыкальной жизни.

Кертис Хэнсон, режиссер «Секретов Лос-Анджелеса» и «Вундеркиндов», согласился стать режиссером, решив, что потенциал его еще неиспытанной звезды стоит риска, и репутация «Восьмой мили» мгновенно взлетела. Сценарий в процессе разработки, казалось, адаптировался к аспектам жизни Эминема со всей свободой, которую мог позволить себе фильм с некоторыми литературными источниками, но вымысел в итоге позволил ему отразить сильные, личные воспоминания: он играл Джимми Смита Младшего, работника завода в Детройте, живущего в трейлерном парке со своей матерью (Ким Бейсингер), у которого нестабильные отношения с его девушкой (Бриттани Мерфи) и мечты о хип-хопе, которые он начинает реализовывать в 1995-м. Но ни Хэнсон, ни Эминем не хотели, чтобы рэпер просто играл самого себя, и усердно трудились вместе ради чего-то большего. Период репетиций длился весьма щедрые шесть недель, во время которых 57-летний Хэнсон, ветеран Голливуда, стал первым человеком со времен Дре, обучившим Эминема новому виду творчества. Уже во второй, пусть и более короткий раз у него была отцовская фигура, с помощью которой он мог бросить себе вызов. «С ним было хорошо работать, потому что он был настоящим, – рассказал он “Premiere”. – Кертис не подслащивал пилюлю. Если что-то было отстойным, он говорил, что это отстой. Сначала я принимал это близко к сердцу – типа: “Черт, как он мог такое сказать мне?” Но потом научился принимать это».

Избавившись от блонда и скрыв татуировки, Эминем также работал над тем, чтобы смягчить интонации и ритмы, которые он развил на записях. По сути, находясь на съемочной площадке, он убивал Эминема и Слима Шейди, заменяя их уже другим персонажем, на этот раз с актерским подходом. Инструкции Хэнсона перед съемками включали в себя передачу Эминему стопки фильмов с великими прорывными работами молодых актеров, среди которых был Джеймс Дин, Джон Войт, Дастин Хоффман и Роберт Де Ниро. Хэнсон сказал, что его звезда проявила особый интерес к Дину, поразившись его культовой славе после всего лишь трех фильмов. Но, как Эминем признался «Premiere», он уже не в первый раз увиливал от домашней работы: «Я был настолько погружен в кино, что не хотел видеть, что сделали другие люди. Я не хотел кого-то или что-то копировать. Мне казалось, что пока я чувствовал себя настоящим в сцене, этого было достаточно».

Съемки «Восьмой мили» в конце 2001-го вернули Эминема к его родине из детства, местам, которые он и сейчас редко покидал. Континентальный поселок передвижных домов на границе 8-й мили и Уоррена, почти идентичная и соседствующая с трейлерным парком, где вырос Эминем, была важной частью сета, его жителей оцепила уорренская полиция или им выплатили компенсацию Universal Pictures, когда сосед, которого они никогда не замечали, вернулся с силой власти и денег на его стороне. Их дома и тела теперь стали массовкой в голливудском фильме о месте, которое до Эминема Америка игнорировала. О чем-то, что Уоррен, как говорил директор школы, в которой учился Эминем, в разговоре со мной, мог чувствовать только растерянно и неуютно. Производство фильма привнесло миллионы в местную экономику. Но как и многие, кого Эминем использовал в своем творчестве, они беспокоились о том, что их репутация могла быть как-то запятнана. Было несколько пикетов. Когда здание в Хайленд-парке в центре Детройта было сожжено (из-за чего пострадали четверо членов съемочной команды) как часть сцены, в которой оно загорелось после изнасилования за его стенами, появились жалобы, что это дало плохую репутацию этому месту. «Чертова мировая столица белого отребья? – раздраженно спросил Эминем “The Face”. – Я белое отребье, так какого черта? Не нужно мне рассказывать. Я вырос в этом».

Пока камеры Хэнсона исследовали пустые участки и индустриальные заброшенные здания Детройта, а также уорренские трейлеры и мусор, неотъемлемые части тематики раскола в городе, символом которого являлась дорога, в честь которой назвали фильм, здравомыслящие местные жители были спокойны. Хэнсон, давний друг Роберта Тауна, автора легендарных кинематографических раскопок Лос-Анджелеса «Китайский квартал», был тоже очарован урбанистической Америкой, что подтверждал его собственный фильм «Секреты Лос-Анджелеса». Возвращение настолько проницательного директора обратно в его дом давало тот же эффект, как когда при записи своей музыки Эминем возвращал Америке мысли о сломленном городе, который он любил. Однажды он был известен благодаря резиденции Генри Форда. Потом из-за медленного закрытия его заводов. Теперь отказ самой известной поп-звезды страны оставить этот город позади, казалось, был одним из немногих огоньков надежды Детройта.

Тэрин Мэннинг, которая играла непримиримую бывшую девушку Джимми Смита (а также появилась в довольно отличном фильме «Перекрестки» Бритни Спирс), наблюдала за работой Эминема в Уоррене. Она чувствовала, что он находится под огромным давлением. «Он просто знает, что у него есть возможность создать что-то, что может стать долговременным, – сказала она. – Он чувствует это. Он сосредоточен. Он напряжен. А еще он очень забавный». Часть этого напряжения исходила от того, что Эминему также предстояло создать саундтрек к фильму вместе с Дре, задание, далекое от выполнения на тот момент, когда он взял на себя работу актера. «В любой перерыв он писал, – сказала Мэннинг. – Можно было видеть, как он формулирует что-то в своей голове». Создание второго альбома за 2002 год, даже несмотря на то, что он закончил работу над своим первым крупным фильмом, показало, что драйв с The Marshall Mathers LP все еще никуда не делся. Но именно первый релиз года от Эминема, после Marshall Mathers, официальное продолжение – вот чего мир все еще на самом деле ждал.

Interscope дал намеки на его содержание в первые месяцы 2002-го, подготавливая атмосферу для возвращения своего артиста, деликатно выстраивая ожидания. В качестве названия, как подтвердилось в феврале, рассматривалось The Eminem Show. Nothing Mathers[27]. Эминем сам выступил продюсером, не без помощи Дре и братьев Басс. По планам этот альбом был, как Марк Басс рассказал фанатскому вебсайту, более «серьезным» – то же, что инсайдеры говорили о Marshall Mathers. «Он лучше, – продолжил Басс. – Он повзрослел со времен последнего альбома и с тех пор прошел через многое, хорошее и плохое. Он продолжал работать и написал фантастический альбом. Он крепкий парень – его работа великолепна».

«Я в самом деле думаю, что он повзрослел как лирик, – добавил Дре для MTV, – но не уверен, что будет верным сказать, что он движется в ином направлении. Его работа по-настоящему сумасшедшая для меня, потому что как только ты подумаешь: “Окей, ему больше нечего сказать, он не сможет сделать что-то еще более сумасшедшее”, – от него приходит что-то, что вызывает мурашки. Заставляет волосы дыбом встать. Так что я думаю, что шоковый аспект Эминема определенно все еще там будет». С этим новым стимулом слухи вокруг имени Эминема распространились снова, но на этот раз подталкиваемые тем фактом, что Interscope «сливал» и манипулировал новостями до того дня, пока ожиданию ни пришел конец. Это было похоже на работу с роком семидесятых. Эминем появлялся в песне как бен Ладен. Ким снова возвращалась. «Ооо, Кимми, Кимми, – дразнил Басс. – Вы о ней услышите на этом альбоме. Где она теперь – на дне озера или в Bel-Air? Сами узнаете…»

В марте сам Эминем прервал тишину, дав интервью «The Source», но ничего не сказал об альбоме, кроме его главной идеи. «Концепт в том, что моя жизнь становится шоу, – рассказал он. – Теперь люди могут узнать все о моей личной неразберихе. Ничего, что я делаю, не остается за закрытыми дверьми, так что это что-то вроде “Шоу Трумана”, шоу Джерри Спрингера. Этот альбом наиболее личный, чем какие-либо другие мои работы». Тот же журнал содержал рекламу этой записи: красный занавес, свет софитов, пустая сцена и слова «Выходит этой весной», шоу теперь стало настолько реальным, что до него почти можно было дотронуться.

Дата релиза была отсрочена. Сначала на апрель. Потом на май. Наконец, 3 июня был объявлен днем выпуска The Eminem Show. Те немногие существующие копии содержались под сильнейшей охраной. Почти никто в его собственном лейбле его не слышал за несколько недель до того, как услышал бы весь мир. Но ничего из предпринятого Interscope не смогло помешать тому, что случилось дальше.

The Marshall Mathers LP на время сделал его создателя самым известным и гениальным человеком в поп-музыке. Но спустя два года после все угасло. В его шоу и других проектах он работал над тем, чтобы разрушить свой печально известный облик, и преуспел. Теперь он был артистом-ветераном хип-хопа, жанра более пренебрежительного к прошлому, чем любой другой. Он был поп-звездой эры, когда концентрация внимания мелькала со скоростью света и долговечность звезд шестидесятых с их полосой гениальности, продолжающейся так долго, казалась невозможной. Он оставил на британской культуре отпечаток страха и восхищения, невиданный с времен Sex Pistols, на несколько месяцев. С того головокружительного момента он не волновал никого. Чтобы все еще быть той мощью, которой сделал его The Marshall Mathers LP, ему нужна была не только поразительная запись – он должен был нарушить ход времени.

Итак, шоу началось.

Первой реакцией было разочарование. Когда первый сингл Эминема после «Stan», «Without Me», поставили на радио, он звучал так, будто у автора было невозможно мало материала. После попыток суицида, разводов, драк, судебных исков, террористического произвола и войн за все то время, когда его не было, это была песня, поглощенная им самим. Построенная на стихотворных отсылках к хип-хоп-прозелитическому синглу ранних восьмидесятых Малкольма МакЛарена «Buffalo Gals» и риффу саксофона из «Purple Pills», она имела по-детски светлую, скачущую приставучесть его предыдущих, представляющих его альбомы по всему миру поп-хитов «My Name Is» и «The Real Slim Shady». Просто казалось, что она могла сказать мало что нового. «Guess who’s back? Back again?» («Угадайте, кто вернулся? Вернулся снова?») – дразнил голос перед началом первого куплета. Interscope уже потрудился над тем, чтобы все знали ответ. Вопрос, который стоило задать в ответ, был: почему?

«I just settled all my lawsuits. Fuck you, Debbie!» («Я только что уладил все судебные иски. Иди на хуй, Дебби!»), казалось, бросало перчатку, по пути шлепнувшую и других врагов: Limp Bizkit, Моби, Канибуса, FFC и, наиболее запоминающееся, Линн Чейни, которую тактично предупредили, что знаменитое сердечное заболевание ее мужа – вице-президента Дика – «осложнялось». Но когда Эминем повторял строки «we need a little controversy, ‘cos it feels so empty without me» («нам нужен небольшой скандал, потому что без меня как-то пустовато»), это казалось поверхностной, незначительной причиной, чтобы вернуться. Даже хвастовство «революцией», которую он мог бы начать с его стихами, «заражающими» уши подростков, «гнездящихся» в пригородных домах родителей, не было новым. Только две отсылки на Элвиса Пресли, в жизни которого было много параллелей с его собственной, предполагали свежую, удивительную осведомленность этим фактом. Первое появление Элвиса было позором со старых родительских стерео, которое подростки-фанаты Эминема топили в собственных криках в пользу своего героя. Но сам Эминем был мудрее по отношению к цепи, которую он сплел: «Though I’m not the first king of controversy / I am the worst thing since Elvis Presley, to do Black Music so selfishly / and use it to get myself wealthy» («Хотя я не первый король скандалов / Я худшее, что произошло со времен Элвиса Пресли, делаю Черную Музыку так эгоистично / и использую ее, чтобы стать богатым»). Искусственно принимая мировоззрение черного рэпа, установленное Чаком Ди, о том, что заимствование Элвисом культуры «откровенно по-расистски», и бросая себя в ту же категорию, понимание Эминемом взрывной, смешанной, ужасающей родителей мощи его самого и его предка за полвека до него было очевидным.

Другим американских героем, засосанным в воронку «Without Me», стал Бэтмен, когда Эминем затронул тему телешоу и представил себя супергероем, который пришел спасти поп-мир от своего собственного катастрофического отсутствия. Его длящаяся всю жизнь любовь к комиксам распространилась и на сопровождающее видео. По большей части оно было снято так, будто это комикс, с текстовыми пузырями, в нем снялся также его сводный брат Натан, который подсовывает диск Эминема с маркировкой «Parental Advisory», пока Рэп-бой (Эминем в роли Робина) и Рэпмен (Дре) качают головой под бит. Также были взяты моменты с телевидения, опять же, с сатирой – Натан в роли молодого Эминема и Эминем в роли светловолосой Дебби с объемной прической на шоу в стиле Джерри Спрингера, потом происходит самое близкое к настоящему скандалу, когда шоу переключается на запись «ENN» Усамы бен Ладена (его также играл Эминем в шуточной бороде из магазина и тюрбане со звездно-полосатыми заплатками). Найденный и подвергшийся угрозам со стороны D12, он вместе с ними после танцует под «Without Me».

Никто не был по-настоящему оскорблен, но Эминем все равно объяснил: «По поводу штуки с Усамой, я пытался сделать что-то хорошее из плохой ситуации. Если мы не будем обсуждать проблему, это будет нездорово. И хотя это и не избавит от боли от произошедшего, я пытаюсь немного поднять людям настроение и помочь преодолеть это».

Со всеми своими достоинствами «Without Me» ожидаемо взлетела до номера один в Великобритании в день своего релиза 20 мая и до номера два – в США. Но внимательное наращивание интереса от Interscope к The Eminem Show уже было повергнуто в хаос. К 11 мая, почти за месяц до официального релиза альбома, одна из немногих ревностно охраняемых существующих копий оказалась в интернете, где ее за считанные минуты начали скачивать, создавать бутлеги и продавать в переулках Нью-Йорка за 5 долларов.

Interscope попытался отнестись оптимистично к тому, что являлось проблемой целой индустрии (Heathen Chemistry группы Oasis начали скачивать заранее за три месяца). Эминем, что можно понять, был менее широких взглядов. «Я думаю, что эта хрень – дерьмо собачье, – объявил он. – Тот, кто выставил мою работу в интернет, я хочу встретиться с этим ублюдком и выбить из него дерьмо, потому что представляю этого тощего маленького мудака: “У меня новый диск Эминема! У меня новый диск Эминема! Я загружу его в интернет!” Любой, кто пытается оправдать это – ублюдочная сука. Простите, когда я работал с девяти до пяти, я ожидал чертовой зарплаты каждую неделю. То же самое с музыкой: если я вкладываю свою чертову душу и время в музыку, я ожидаю за это вознаграждения. Я упорно работаю, а кто угодно может просто сесть за компьютер и скачать мою работу бесплатно».

Подпольное нелегальное распространение альбома заставило Interscope действовать. 27 мая по всему Лондону повыскакивали билборды с рекламой: «THE EMINEM SHOW. УжЕ В ПРОДАжЕ. ПОТОМУ ЧТО ВЕСЬ МИР НЕ МОГ ПОДОжДАТЬ». Постеры изображали обложку альбома: в свете софитов – микрофон на подставке на деревянной сцене с вельветовым занавесом со складками и кисточками, распахнутым достаточно, чтобы показать Эминема в костюме и остроносых ботинках, сидящего, оперев голову на сложенные вместе руки, потерянного в мыслях, ожидающего своего выхода.

Когда фанаты, которые заполонили музыкальные магазины в тот день, принесли The Eminem Show домой на неделю раньше, они поняли тему его названия – вся жизнь Эминема, выставленная напоказ в стиле «Шоу Трумена», в точности как он сказал в апреле, тянулась сквозь каждую часть его упаковки. Когда они пролистали прилагающийся к диску буклет, он был иллюстрирован кадрами с видеокамер, размещенных в каждой части его закрытой новой резиденции в Детройте – в почтовом ящике, куда он заглянул за письмами, у бассейна, где он играл с Хейли, в его гардеробной, где он выбирал среди стен обуви и рядов курток; как он выносил мусор во дворе и набрасывал тексты в своей чистой белой кухне в наушниках и очках; даже как он записывал The Eminem Show с Дре. 3:32.04-09-02ПРОЦЕССРАБОТЫ>ПРОСМОТР354>ЭКРАНСТУДИИСДР.ДРЕ – бегущая строка на компьютере, дающая знать, что за каждой секундой его жизни следили. Показали также хмурого папарацци в капюшоне с длинной линзой фотоаппарата, направленной на его дом, что намекало, из-за кого рэпер чувствовал себя нагим. Но, показывая свой новый дом, Эминем, конечно, больше пытался помочь нам представить повседневные детали его жизни, чем могла сделать любая съемка «Hello!» или фотографирование звезд с вертолета. Последние картинки буклета вывернули сатиру наизнанку: в офисной рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами и ослабленном галстуке Эминем отвлекся от офисных бумаг, чтобы холодно изучить нас. В затемненной комнате (ЗАКУЛИСЬЕ) большое количество телеэкранов позволяли ему следить за каждым шоубиз-рэпером. На самой последней странице была изображена ГЛАВНАЯКОМНАТАУПРАВЛЕНИЯ телестанции, на которой показывали The Eminem Show. Но Эминем показывал его. Как во всех своих лучших текстах, он переплел свое ощущение славы и сумасшествие, пока жалость к себе не была разорвана в клочья, а он – контролировал то, о чем мы думали.

Когда включаешь сам альбом с волнением после такого долгого ожидания, эта почти надменная хватка не ослабевает. Разочарование в «Without me» забывается. Эминем усовершенствовал и сосредоточил все, что он делал раньше, и оправдал каждую надежду. The Eminem Show, предполагаемый как что-то близкое к трилогии, не пытался повторить тот чистый шок, как от его предыдущих частей. Он стал более опасным в более сложном, более долговечном плане: став лучше.

Он был настолько уверен в том, что сделал, что его мысли в том, что ты слушал, было трудно отыскать. После предыдущих медиа-блицев и в тот год, когда ему также нужно было создать альбом саундтреков и крупный фильм, только четыре внимательно расставленных печатных интервью были разрешены. Они дали только самую простую информацию.

Так, в «The Face» он рассмотрел стиль продюсирования, который был построен на изменениях, начавшихся еще с Devil’s Night. «Я просто взял альбом в работу как свой собственный проект, – сказал он. – Теперь я знаю, как быть продюсером. Я впитал все знания. Когда я только стал работать с Дре, я был как губка, задавал ему вопросы. Как это называется? Что делает эта кнопка? А теперь я знаю, как я хочу, чтобы звучали мои вещи. Я пытался запечатлеть атмосферу рока семидесятых по большей части. Мы отнеслись к этому альбому как к рок-альбому в рамках продюсирования. Он, типа, громкий. Там много гитар. А еще много всякого хип-хоп дерьма тоже. Я пытался набрать лучшего из обоих миров. Я слушал много рок-музыки семидесятых, когда был совсем маленьким», – он добавил еще кое-что – возможно, отрицая, что он был «маленьким дитем цветов» обожающей Хендрикса матери, – в чем никогда не признавался раньше. «Когда я возвращаюсь и слушаю эти песни, знаете, типа Led Zeppelin или Aerosmith, или Джими Хендрикса… Рок семидесятых вызывает невероятные чувства».

В разговоре с автором «Белых зубов» Зэди Смит из «Vibe» он также хотел обсудить звуковые изменения. «Я лучше научился следовать биту, вот на чем я хотел сосредоточиться, – рассказал он ей. – Это непросто. Иногда я останавливаюсь часами на единственном ритме, иногда днями. Даже если у меня уже собраны идеи, если я наполнен идеями, я всегда стараюсь понять, как сделать все лучше, более плавно». Для «Rolling Stone» он добавил: «Я чертов параноик в том, чтобы любые мои работы не звучали как трек, который я только что сделал, или вообще что-то уже существующее. Я практически живу в студии, кроме того времени, которое провожу с Хейли».

Но также для «Rolling Stone» он вернулся к воспоминаниям о клубящемся беспорядке, в условиях которого был создан The Eminem Show: «На альбоме есть песни, которые я написал, когда проходил через все то дерьмо в прошлом году, когда надо мной витали возможность сесть в тюрьму и все эти эмоции от развода. Я через много дерьма прошел в прошлом году, которое я разгреб в то же время, все в один год. И, да, именно тогда я написал альбом. Я был в этом дерьме, и я не знал, что со мной будет – я думал, что сяду в тюрьму. Но самой страшной мыслью было: “Как я расскажу об этом Хейли? Что я скажу: «Папочка уходит, и он плохо себя вел, и теперь тебе придется навещать его в тюрьме»?” Я никогда ей ничего не рассказывал, потому что пока был хотя бы малейший шанс, что мне удастся этого избежать, я не хотел заставлять ее эмоционально проходить через это – быть напуганной. Она ненавидит, когда я ухожу, на любое время. Первая песня, которую я написал для альбома, “Sing For The Moment”, в ней все это отчаяние и все такое. Вон он я – в чертовом полицейском участке, меня арестовывают, и полицейские просят у меня автографы, пока, мать вашу, они же меня и арестовывают, и я делаю это, я раздаю им автографы: “Моя жизнь прямо сейчас рушится, а вы смотрите на меня, будто я не чертов человек. Я ходячее зрелище”. Я подписал. “Они полицейские, и я уверен, что, если Маршалл – хороший парень, все встанет на свои места, так что окей, похуй, давайте я это сделаю”».

Для Смит он добавил: «То, что я едва не попал в тюрьму, было для меня тревожным звоночком, типа, попридержи коней. Это все из-за того, что я позволил гневу взять над собой верх, уже далеко не в первый раз. Хватит». Но для «The Face» он с сожалением признался, насколько такое противостояние все еще питало его творчество. «Это смешно, мне для вдохновения как будто необходима драма в жизни, а не просто какие-то достижения. Прошлый год был для меня весьма тяжелым. Знаете, развод и воспитание моей маленькой девочки. Передо мной возникли препятствия – и ты либо падаешь, либо не падаешь. И я не могу упасть».

Он также говорил со Смит о катастрофе, которая случилась за время его отсутствия – террористическое нападение 11 сентября: «Это был темный день. Это тема, на которую я, честно, не могу заставить себя шутить – тогда у меня просто совсем не осталось бы чертовой морали и совести».

Противоречили ли эти комментарии видео к «Without Me» или нет, The Eminem Show делало что угодно, но не игнорировало то, как изменилась Америка. Эминем прошел радикальные экзамены жизни так, как смогли немногие музыканты до него. Без широкой поддержки среди политизированных фанатов, которые помогли Дилану в шестидесятых; во время, напротив, когда он ехал по улицам Уоррена в свою студию в Роял Оук, пестрящим звездами и полосами, и инакомыслие исчезло с американского телевидения, он сделал выпад напрямую в сторону правительства и войн. На альбоме не было легко определимого гимна, не было застенчивой позиции. Политические взгляды Эминема просто естественно вырывались наружу вместе со всем другим дерьмом в его голове.

Первые несколько секунд альбома были обманчиво спокойными, занавес театра приоткрывал классическую прелюдию, после он прочистил горло. Дальше было первое слово: «Америка!» Так начинался и «Крестный отец», и тематика и того, и другого, вне зависимости от того, какие кровавые отвлекающие факторы появлялись по пути, стала ясной с самого начала. Песня называлась «White America», и Эминем выплюнул название своей нации рыком в стиле Роттена, который он усовершенствовал в «Renegade», произнося его как Черная Пантера: «Америкккааа!» Под тяжелый рок-бит его следующие слова сочились иронией: «We love you! How many people are proud to be citizens of this beautiful country of ours / … The women and men who have broken their necks for the freedom of speech the United States government has sworn to uphold…» («Мы любим тебя! Как много людей гордятся быть гражданами нашей прекрасной страны /… женщины и мужчины, которые сломали шеи ради свободы слова, которую правительство Соединенных Штатов поклялось соблюдать»). Мрачно он пробубнил: «…Or so we’re told» («…По крайней мере, так нам говорят»).

После он попросил всех слушать стихи (что-то, что он никогда раньше не делал) и использовал их, чтобы обсудить политику своей собственной ситуации: как его белая кожа, скорее всего, удвоила его продажи, и как он и Дре обменивались фанатами сквозь цветное разделение. Как он рассказал «The Source»: «Я не говорю ничего отличного от того, что уже сказал любой другой рэпер. Я достучался до братанов из центральной Америки, потому что белые дети равнялись на меня, потому что они выглядели как я». Это была та самая фанбаза из пригородов, которая заставила конгресс и группы протеста детально изучить его стихи, как никто до этого, которая заставила цензоров захотеть заткнуть его и заставила его самого чувствовать себя под наблюдением, и в удушье, и параноиком каждый раз, когда он поднимал ручку: «Surely hip-hop was never a problem in Harlem, only in Boston, after it bothered the fathers of daughters starting to blossom» («Конечно, хип-хоп никогда не был проблемой в Гарлеме, только в Бостоне, после того, как начал заботить отцов дочерей, начинающих расцветать»). Это были те же классовые и расовые различия, которые он уже проводил между «Колумбайном» и Детройтом ранее, с добавлением страха смешения, на который мощная американская музыка всегда указывала пальцем; только теперь заразой был этот белый парень Эминем.

На первый взгляд нападки конгресса своей страны просто потому, что он атаковал его, казались самоуверенной идеей. Но в последнем куплете Эминем показал, насколько серьезно он относился к этой борьбе, и что его возмутительная позиция была проводником расфокусированного гнева поколения, «the poster-child, the motherfuckin’ spokesman now, for White America» («живой пример, теперь чертов представитель Белой Америки»). Это выразило его взгляды патриотического святотатства, которые никому без его коммерческого влияния никогда не позволили бы записать, особенно после катастрофы с Башнями-близнецами: «Sent to lead the march right up to the steps of Congress and piss on the lawn of the White House and to burn the («Призванный вести марш прямо к ступеням конгресса и нассать на газон Белого дома и сжечь…») [здесь было что-то настолько щекотливое, что было стерто из опубликованных стихов и приглушено на записи: президентская печать? Билль о правах?] and replace it with a Parental Advisory sticker / To spit liquor in the face of this democracy of hypocrisy / … Fuck you with the freest of speech this divided states of embarrassment will allow me to have, Fuck You!» («и заменить на наклейку Parental Advisory / Выплюнуть ликер в лицо этой демократии лицемерия /… Иди на хуй с наисвободнейшими из слов, которые эти разъединенные штаты позора позволят мне иметь, Иди на хуй!»). А после с насмешливой избегающей помаркой, с которой он заканчивал The Marshall Mathers LP, провоцируя женоненавистнический открывающий трек «Kill You»: «Ha-ha-ha. I’m just kiddin’. America, you know I love you» («Ха-ха-ха, я просто шучу. Америка, ты знаешь, я люблю тебя»).

Это был Марш на Вашингтон в 1963-м или Марш миллиона мужчин, осознанно переросший в поругание рабочего класса, плевки и мочеиспускание на коррумпированные символы власти, выражение абсолютного презрения к правительству, чьи пост-афганские рейтинги одобрения были монументальными. Был еще один трек – более радикальный.

«Square Dance», выполненный как пародия титульного белого бита, замахнувшийся на другого врага, которого Эминем заимел между двумя альбомами, Канибуса (первого черного рэпера, которого он публично раскритиковал), по большей своей части. Он многое говорил о его взглядах на демократию, а также на президента Джорджа Буша, с равным, если не более серьезным презрением. Эминем вернулся, как он признался «with a plan to ambush this Bush administration, mush the Senate’s face in and push this generation / of kids to stand and fight for the right to say something you might not like» («с планом засады на администрацию Буша, расквасить лицо сената и подтолкнуть это поколение / детей к тому, чтобы подняться и сразиться за право сказать что-то, что вам может не понравиться»). Он имел в виду ту же разрозненную армию детей, которую представил в «The Real Slim Shady», его неуклюжих несчастливых товарищей, работающих в супермаркетах и бургерных. Но он знал, что 11 сентября и Буш подняли ставки для них всех, и что эта разобщенность больше не могла работать. В одном куплете, нацеленном конкретно на этих детей, с позиции старшего друга (он уже признался, что ему двадцать восемь; может, это даже было правдой) он разложил перед ними современную Улицу опустошения[28] подростков, получающих свои повестки на репетиции группы, и других – задыхающихся от пропитанных сибирской язвой салфеток, когда убийцы крушат поезда людей, а Дядя Сэм использует это как предлог, чтобы призвать поколение. «You’re just a baby… they gon’ take you ‘fore they take me» («Ты всего лишь ребенок… они заберут тебя раньше меня»), – грустно произнес он слова, напоминающие трогательный совет Брюса Спрингстина рейгановским детям не присоединяться на его туре в середине восьмидесятых. «When I say Hussein, you say Shady» («Когда я говорю Хуссейн, вы говорите Шейди»), – добавил он перед тем, как представить себя повешенным, вычеркнутым, как чучело Буша.

Остальная запись возвращалась к его собственной жизни, перекапывая все ее детали в очередной раз, пытаясь объяснить передряги того года. Драка на парковке с Джоном Геррой была разыграна как сцена из фильма «Поцелуй», в котором Эминем видит свою девушку, целующую другого мужчину, и выпрыгивает из машины с разряженным пистолетом в руке перед тем, как его друзья останавливают его; в «Soldier» он хвалился тем, что он сделал. Но на треке с участием D12 «When The Music Stops» он проклинает общественное давление, которое заставляет рэперов жить под стать жестоким картинам в их музыке; в то время как на «Say Goodbye To Hollywood» и «Sing For The Moment» он со скорбью рефлексирует на тему успеха, которой не было в последний раз, когда он уверенно обсуждал ее на The Marshall Mathers LP.

«Say Goodbye To Hollywood» начинается со звука сирен и наручников, закрывающихся на запястьях Эминема. Ко вдумчивой мелодии он после добавляет больше деталей про потасовку в Hot Rocks: то, как он не заметил, как его пистолет упал на пол, друг, подбирающий его перед тем, как набегают вышибалы; и его печальное разочарование, когда Ким не встает на его сторону. Но его самое большое откровение было в том, в каком ментальном состоянии он был, когда предполагалось, что он попадет в тюрьму. Как даже когда Ким перерезала себе запястья, он тоже задумывался о второй передозировке обезболивающими, когда снова скатывался на дно, его мозг кипел из-за напряжения этого момента, только пример его отсутствующего отца останавливал его от неисправимого: «thank God, I got a little girl / and I’m a responsible father, so not a lot of good, I’d be to my daughter, layin’ in the bottom of the mud» («спасибо Богу за мою маленькую девочку / и я ответственный отец, так что не буду особенно полезным для своей дочери лежащим на дне в грязи»). «Голливуд», из которого он хотел сбежать, чтобы выжить, был двояким: напрасная мелодрама его жизни, искажающаяся под стать его публичному имиджу; и слава сама по себе, которая по большей части казалась настоящим проклятьем. Музыка, которая освободила его от отчаяния из-за нищеты, теперь стала клеткой. Он бы никогда не стал заниматься рэпом, заявил он, если бы знал: «I sold my soul to the Devil, I’ll never get it back» («Я продал душу дьяволу, мне никогда ее не вернуть»). Он и его дочь теперь стали фриками: «It’s fucking crazy, ‘cos all I wanted was to give Hailie the life I never had, but instead I forced us to live alienated» («Это ебаное сумасшествие, потому что все, чего я хотел, это дать Хейли жизнь, которой у меня не было, но вместо этого из-за меня мы живем в отчуждении»). Соло на губной гармошке оканчивало этот миллионерский блюз.

«Sing For The Moment», между тем, написанная почти в тот же момент, когда наручники были сняты, была более продуманным, трогательным ответом на его затруднительное положение. Она также стала наиболее полным принятием рока семидесятых на альбоме с припевом, построенным на нарастающем гитарном риффе в стиле «Dream On» группы Aerosmith с разбивающими рок-барабанами.

В ней он воспроизводил момент, когда подписывал диски для полицейских даже тогда, когда у него брали отпечатки пальцев. Но здесь он был более заинтересован в выводах, которые сделают его фанаты относительно записей и поступков рэперов. В первый раз он признал, что рэп может навредить: «I guess words are a mothafucka they can be great / or… they can teach hate» («Видимо, слова те еще суки, они могут быть великими /… а могут научить ненависти»). Хотя все еще с пренебрежением относительно того, что его стихи могут заставить кого-то возвести ружье, он оплакивал смешение гангстерских позиций с шоу-бизнесом, гламоризацию насилия, которая появилась, когда рэперы из гетто неожиданно стали звездами.

И, наконец, его радовал эффект, который рэп имел на фанатов, в трансцендентных мелодиях, последний раз появлявшихся в «Revelation». Голос смягчался, как и всегда в моменты, когда он размышлял о своей юности, он представлял фанатов ни с чем, плачущих в своих комнатах и желающих умереть, держась за рэп-записи, которые сохраняли в них огонек надежды. И Эминем признавался, что его надежды на спасение теперь были в этих фанатах, прямо как ранее они были в его кумирах, когда у него не было ничего. Единственное, о чем он мечтал после смерти, было чтобы они помнили его стихи – вместилище его «души». Может, в некоторые дни он и проклинал сатану за то, что когда-то взялся за рэп. Но в другие он благодарил Господа.

Темы денег и осуждения были также беспристрастно затронуты в контексте его матери во втором сингле «Cleanin’ Out My Closet». Биты, звучащие как деревянные блоки, придают ему мягкое звучание, а его припев – «I’m sorry, Mama, I never meant to make you cry» («Прости, мама, я не хотел заставлять тебя плакать») – предполагает, что он знал об одиноком отчаянии Мэтерс-Бриггс по ее возвращению в Детройт месяцами ранее, чтобы помириться с сыном, который отказывался ее видеть, и раскаивался. Но, вопреки этому, куплеты песни были злобным отрицанием любой кровной связи, которая еще давала ей надежду на их связь. Вспоминая жизнь с ней, он повторял, теперь уже более осторожно сформулировав, обвинения (как она глотала «рецептурные таблетки» и убеждала его, что он был «болен»), добавив обиду на ее диск и судебное разбирательство. В последнем куплете он приманивал ее голосом, проникновенным и шепчущим на ухо, будто хотел, чтобы она прижалась к радио, чтобы услышать его дистанционное ядовитое послание: «guess what, yer getting’ older now and it’s cold when you’re lonely, an’ Nathan’s growin’ up so quick, he’s gonna know that you’re phony / And Hailie’s gettin’ so big now, you should see her, she’s beautiful / But» («представляешь, ты уже стареешь и так холодно, когда ты одна, и Натан растет так быстро, он узнает, что ты фальшивка / И Хейли уже такая большая, видела бы ты ее, она такая красивая / Но») – голос начинает рычать громче теперь, когда она слушает, – «you’ll never see her, she won’t even be at your funeral! Ha-ha!» («ты никогда ее не увидишь, ее даже не будет на твоих похоронах! Ха-ха!») Этот удар милосердия относил к тому ужасному моменту, когда ему было двадцать и она пожелала, чтобы он умер, а его дядя был жив. «I am dead (Я мертв), – прорычал он, сдерживая ярость, будто перерезал глотку. – Dead to you as can be (Мертв для тебя, насколько это возможно)». Этот трек был очень странным для чего-то, что добралось до пятого места британского чарта.

«Да, это суровая запись, – признал он для “The Face”. – Но я считаю, что моя мать подвергла меня не менее суровым вещам. Ты просто всю свою жизнь пытаешься убраться подальше от этого человека и обустроить свою жизнь, чтобы не пришлось больше иметь с этим дел. И это так трудно – вырваться. А они продолжают возвращаться, выслеживают тебя, пытаются проскользнуть каким-то образом в твою жизнь. Думаю, это моя завершающая песня. Будто я смываю все это с себя. Я выбрасываю хлам. С меня хватит».

Его отношение к другой женщине тоже не особенно улучшилось, что отразилось в стандартном для рэпа женоненавистничестве в «Drips» (обманутый Эм подхватывает СПИД от «грязной шлюхи») и более личном «Superman», в котором он отказывается от секса на одну ночь и золотоискательниц, отдающихся звездам, которые теперь, видимо, составляли его сексуальную жизнь. Было что-то отталкивающе реалистичное в том, что он был в шаге от того, чтобы надавать им пощечин и свернуть им шеи (даже несмотря на то, что в реальной жизни «I don’t wanna hit no women» («я не хочу бить женщин»), обстоятельства, складывающиеся в песнях, давали ему причину). Но оба трека, казалось, родились из простой обиды и недоверия как результатов его развода с Ким.

В «Rolling Stone» он рассказал, как это травмировало его. «Развод – самое сложное, через что мне пришлось пройти, – сказал он, – не потому, что я обиделся или что-то вроде этого. Я стал лучше, потому что я прошел через это, но сначала это было трудно. Я знал эту цыпу всю свою жизнь, она была моей первой девушкой. Ты вырастаешь с этим человеком, а потом она хочет от тебя уйти. И поначалу не знаешь, что делать. Знаете, я виню в этом все. Виню себя, виню свою карьеру. Но когда я прошел через это, я сделал шаг назад и увидел полную картину. Я понял, что это не моя вина, и что я ничего не мог сделать. Это было неизбежно. Все круто, мы с Ким на связи, мы можем общаться, никаких обид, черт с ним. Не получилось, понимаешь, после 11 лет». Потом он добавил более решительно: «Лучше я рожу ребенка через свой член, чем снова женюсь. Я не выдержу то, через что прошел в прошлом году. Я никогда не хочу испытать это снова». Унижение женщин в песнях вроде «Superman» теперь сводилось именно к этому; он не смел по-настоящему открыться и полюбить другую женщину и снова разочароваться. «Face» спросили, как часто он влюблялся. «Однажды, – сказал он. – И мне этого достаточно. И еще когда родилась Хейли».

«Hailie’s Song», следующая на альбоме сразу за «Superman», сделала очевидным противоречие между его неприязнью к женщинам и любовью к дочери. Это была бесстыдно сентиментальная баллада, вроде той, которую Пол Маккартни писал о Линде, а Эминем – о Ким в Infinite. А еще это его первая неплохая попытка спеть. Темой трека стало давление, которое он ощущал, когда Хейли жила с Ким, и облегчение, когда она вернулась. Единственным, что делало эту песню неподходящей в качестве колыбельной для его ребенка, был один последний куплет, наполненный желчью по отношению к ее матери («what did I stick my penis up in?» («во что я засунул свой член?») – задавался он вопросом среди более актуальных комментариев, которые не могли скрыть, что он чувствовал однажды, и его истощенное облегчение, когда эти времена прошли). Песня завершалась повтором его обещания, сделанного еще в «’97 Bonnie & Clyde»: никогда не покидать Хейли, и поцелуем.

«Я написал этот трек только для нее, – рассказал он “Rolling Stone”. – В нем я пою или, ради Бога, пытаюсь петь. Я не собирался использовать ее, но, когда я проиграл ее нескольким людям, честно говоря, некоторые из них расплакались. Так что я решил: “К черту”».

В своей оригинальной версии трек был построен на сампле песни Джорджа Харрисона из Beatles «While My Guitar Gently Weeps» – неожиданная связь со старыми рок-королями, которая почти сорвалась. «Насколько я понял, он слышал ее перед смертью, и она ему понравилась, – сообщил Эминем. – Он собирался одобрить ее. Но теперь его музыка в руках его жены, и она отказала, так что мне пришлось все перепеть».

Тем не менее, финал The Eminem Show намного больше рассказал о его дочери и собрал вместе каждую нить альбома. «My Dad’s Gone Crazy» была одной из всего лишь трех песен, спродюсированных Дре (все остальные 17 треков были сделаны Эминемом), и одинокой в во многом темном, тяжелом альбоме, возвращающейся к дерзости их первых дней вместе. Неожиданный дуэт с маленькой Хейли, эта песня начинается со звуков радиоведущего, обсуждающего отцовство, вдыхания кокаина и скрипа двери, когда Хейли заходит посмотреть, что делает папочка. Он «сошел с у-ма!» – заявляет она. Папа весело подтверждает это, вскоре дочь издает звуки бензопилы, и Эминем снова разрушает мир: заявляет, что они с Дре геи («I’ve been lying my ass off all this time!» («Я врал все это время!»)), оскорбляет геев, передразнивает свою маму, заявляющую, что он гений и безнадежен. Типичные для Дре колеблющиеся биты построены на оглушительной барабанной дроби, колокольчиках и духовых инструментах, Эминем, даже несмотря на то, что он сказал Зэди Смит, использует 11 сентября как метафору своего собственного писательского навыка, не в силах противостоять сделать даже это событие объектом своей сатиры. В кульминационном порыве раздалось: «More pain inside of my brain than the eyes of a little girl / inside of a plane aimed at the World Trade, standin’ on Ronnie’s grave, screamin’ at the sky, till clouds gather, it’s Clyde Mathers and Bonnie Jade…» («Больше боли в моем мозгу, чем глаза маленькой девочки / внутри самолета, нацеленного на World Trade, стою на могиле Ронни, кричу в небо, пока не соберутся облака, это Клайд Мэтерс и Бонни Джейд…») В эти моменты он разрушает любое сомнение, что The Marshall Mathers LP возможно обогнать. «Ты смешной, папочка», – преданно заключает Хейли.

Каждый второстепенный член каста предыдущих двух альбомов – Пол Розенберг (уставший), Стив Берман (застрелен) – также уже появился, кроме Кена Каниффа. Он взял микрофон, когда занавес Шоу Эминема уже закрылся. Голос проносился эхом, как на деревянной сцене школы им. Линкольна, где Маршалл Мэтерс выступил первый раз, он быстро утонул в пении птиц, больше ничего, по правде, не было слышно. Трилогия альбомов и кусочек жизни Эминема, который она добыла, завершилась.

Конечно, альбом стал номером один везде. В США продажи первого дня были разгромными. Отзывы, в основном от писателей, которые услышали его в офисах Interscope за пару дней до его торопливого релиза, по правде, не смогли охватить услышанное, но следовали неудержимому потоку: «величайшее Шоу на Земле», – писали «NME»; «наконец, его собственный непрямой путь, его собственные мысли, как минимум Эминем борется за что-то немного большее, чем он сам», – заметили «Rolling Stone». Но что было наиболее заметно, когда пыль ожиданий осела, это то, как быстро стало забываться, что The Eminem Show вообще выходил.

Особенно в Великобритании, где были даны интервью только с «The Face» и Radio 1, и «Without Me» существовал как одинокий сингл месяцами, альбом в плане продаж был предоставлен самому себе, пробирался в дома людей, не делая никакого шума в более широкой культуре. Ударная волна от «Stan» и тура в 2001-м больше не ощущалась. Было трудно сказать, со всеми проданными дисками, имел ли Эминем такое же значение, как всего год назад.

Конечно, он больше не размахивал пистолетом и не становился предметом заголовков. Вместо этого настоящий авторитет его нового альбома, казалось, основывался на внезапной зрелости в его жизни – он приближался к 30 годам. Обсуждая ограничения испытательного срока, благодаря которым он по большей части держался подальше от алкоголя и наркотиков, с «The Face», он выглядел довольным этой дисциплиной. «Иногда я задаюсь вопросом, вижу ли я смысл вообще возвращаться к этому после того, как я так долго оставался трезвым? Я могу делать вещи, которые пару лет назад не мог, не психуя. Знаете, пытаться заботиться о маленькой девочке, пытаться быть папой, пытаться делать музыку». Он почти объявлял, без фанфар, о смерти Слима Шейди, демона, который изначально заставил прежде мягкого, трезвого Маршалла с головой окунуться в наркотики тогда, когда такое помешательство приносило ему пользу.

Зэди Смит, наблюдая, как он репетирует перед шоу, увидела его усталым, но исключительно профессиональным. Согласно описанию Эминема для «Rolling Stone», его обычный день вращался вокруг того, что он делал Хейли хлопья, смотрел с ней «Суперкрошек», отвозил ее в школу и забирал оттуда, или был в студии, где проводил все свободное время. Он преуспел в чем-то настолько же важном для него, как рэп, и никто вокруг этого не замечал, да и, наверное, не заботился об этом. Он не стал таким же, как его отец, бросивший семью. Вместо этого он спас себя и стал нормальным взрослым ради Хейли. Больше никакие записи не будут проданы из-за таблоидных скандалов.

Хотя в воздухе все еще витали отголоски новых сплетен, основанных на сообщениях. «Ким беременна, – как он рассказал “Rolling Stone”. – Я понятия не имею, кто отец. Просто знаю, что она вот-вот родит. Так что у Хейли будет маленькая сестра. Трудный будет день, когда она спросит меня, почему ее младшая сестра не может прийти в гости. Я пытался укрыть ее от этих проблем. Конечно, она узнает обо всем этом дерьме, когда вырастет. Но я правда не хочу, чтобы она узнала обо всем этом кошмаре в мою смену». «The Face» наблюдали новую семью, пока он формировал ее вокруг себя, не только с Хейли, но и с D12, его сводным братом Натаном, теперь окончательно отчужденным от его матери. С его крашенными светлыми волосами и светлой кожей Натан выглядел как маленькая тень Эминема. «The Face», поймав Натана лично, спросили его, каково это жить с Маршаллом. «Лучше, чем с мамой». Понравился ли ему альбом? «Он хороший. Мне просто хотелось бы, чтобы нам не приходилось давать его слушать другим людям». Такая приватность, конечно, больше не была возможной в мире Эминема.

По крайней мере, в США тур Anger Management помог поддержать образ рэпера. Ранее его живое возвращение как часть фестиваля в Вашингтоне, округ Колумбия, 25 мая, было омрачено тем, что растущая толпа фанатов потеряла равновесие, что привело к госпитализации четверых, когда он умолял их «отодвинуться, блядь, назад». Но первое из его полноценных шоу в Буффало, Нью-Йорк, 18 июля, на этот раз с поддержкой Xzibit, Ludacris и Papa Roach, за которым следил «NME», было более многообещающе драматичной интригой, чем провалы в 2001-м с размахиванием бензопилой. Видеозапись его политических противников – Линн Чейни и прочих – предшествовала его появлению. Сет в этот раз заменил пародию на его старый дом 50-футовым колесом обозрения и ярмарочным аттракционом – опасения, что The Eminem Show станет американским карнавалом, сбылись. «White America» прозвучала под полицейские сирены, сыпались блестки, а на заднем плане был более радикальный мультфильм, чем в прошлый раз, в котором армию фанатов Эминема унижали и избивали, пока они не начали стрелять в своих одноклассников, пока Эминем утирал кровь со своего лица, за которой скрывались долларовые знаки. Мультяшная Хейли выступала дуэтом для «My Dad’s Gone Crazy», чучело Моби (звезда техно, видимо, теперь ставшая новым Insane Clown Posse в плане критики Эминема в интервью) застрелили из дробовика. Но некоторые вещи никогда не менялись, как, например, недостаток харизмы Эминема на живых выступлениях и вопросы, «глотают ли таблетки» его юные фанаты. Но к концу тура в Детройте 8 сентября на пятичасовой вечеринке (поставленной для DVD), казалось, все прошло успешно.

Свежий сет поразил на традиционном появлении Эминема на Video Music Awards от MTV в Нью-Йорке 29 августа. Он исполнил «White America» с подиума, имитируя сенат, за печатью «Соединенных Штатов Эмерики», и был забросан бумажными самолетиками фальшивыми конгрессменами. Его нескрываемую политическую позицию было трудно не заметить. Но настоящее осуждение он получил, только когда испортил все, назвав Моби «девчонкой». Настоящий скандал и культурное напряжение внезапно стали казаться неважными.

Но тишина была обманчивой. Почти в то же время, как ощутимое влияние The Eminem Show рассеялось, у него уже была готова для релиза вторая крупная работа. Съемки «Восьмой мили» завершились в Детройте еще в январе, но достигли публики только в ноябре. Они всегда выглядели более крупной проверкой того, насколько крупной фигурой мог стать Эминем в жизни своей страны, какие на самом деле были лимиты у его таланта. Когда я говорил с директором фильма Кертисом Хэнсоном в Лондоне, в неделю релиза в США, он вспоминал, насколько был деликатен процесс даже начала создания фильма.

«Для других, возможно, сделать фильм с Эминемом было бы наградой, – рассказал он мне о своих изначальных сомнениях, – но для меня было под большим вопросом – сможет ли он подать исполнение, достаточно эмоционально правдивое, чтобы уловить тот самый фильм, который я хотел снять. Я знал его работу. Я знал, что она была насыщенной, серьезной и провокационной. Я также знал, что его окружают скандалы. Мне говорили: “Ты в самом деле хочешь связаться с этим парнем?” Я подумал тогда, что я уже связывался раньше с актерами… с определенной репутацией [Рассел Кроу стал знаменитым благодаря “Секретам Лос-Анджелеса”, и Роб Лоу и Роберт Дауни Младший были наняты Хэнсоном, когда переживали трудный период в жизни] и всегда пытался отодвинуть это в сторону и посмотреть, как они будут работать со мной, один на один. Так что я сказал себе: “Меня не интересует Эминем. Меня интересует Маршалл Мэтерс, актер, с которым я собираюсь работать”».

Когда двое встретились, после того как продюсер Брайан Грейзер убедил сперва рэпера, а после директора подумать об участии в проекте, оба были как на иголках, задаваясь вопросом, каков будет другой из них. «Мы как будто были на долгом свидании вслепую, – вспоминал Хэнсон. – Мы пытались прощупать друг друга, понять друг друга и решить, хотим ли мы совершить этот прыжок веры».

Как часть этого профессионального сватовства, Хэнсон попросил Эминема провести его по основным важным местам его жизни. За этот долгий день они посетили места боли и удовольствий, которые превратили Маршалла Мэтерса в Эминема. Тот факт, что он возвращался в те места, где его унижали мальчишкой, но теперь он был уже взрослым мужчиной, задумывающимся о том, чтобы стать звездой фильма, казалось, не зацепил его. Его жизнь была такой фантастической уже какое-то время. «Мы прошли по местам, где он раньше жил, – сказал Хэнсон, – где он ходил в школу, где он встретил Пруфа и парней из D12, где жила его девушка, и где они раньше выступали. Ничего из этого не заставляло его чувствовать себя некомфортно. Он оглядывался на это так, как мы все оглядываемся на разные вещи. Если было что-то, что ему не нравилось, он больше смеялся над этим. Вообще, я помню, как он показывал мне место, где его сильно избили. Теперь он мог над этим посмеяться. Или он говорил Пруфу: “Помнишь, где мы делали «Da-da-da» помнишь, где мы встретились на этой улице?” Воспоминания были больше окрашены ностальгией, чем эмоциями, которые у него были тогда».

Тем не менее, Грейзер сказал знаменитую вещь об их первой встрече с Эминемом – что он почувствовал «боль». Почувствовал ли Хэнсон, что эти шрамы никуда не делись – или что его звезда уже давно преодолела их? «О, конечно, – сказал он с сочувствием. – Я чувствую, что он сейчас очень силен. Очень сосредоточен».

Тур продолжался, и Хэнсону предложили еще информацию. «Когда мы ходили по этим районам, по отношению к нему всегда ощущалась доброжелательность – от детей на улице, от людей, которые высыпали из своих домов, когда узнавали, что он здесь. Это сильно отличалось от того, как к нему относятся СМИ Детройта. Когда мы снимали, они публиковали все эти истории: “Фильм Эминема стал причиной пробки!”, “Из-за фильма Эминема сгорел дом!” В то время как от людей исходили чувства гордости и родства. Он был одним из них. Он был в своем мире».

И этот мир проник под кожу Хэнсона. «Мое желание работать с ним все росло, не только потому что я узнавал его, но еще и потому, что проводил все больше и больше времени в Детройте». Сломленное величие этого места, его фабрики без крыш и аллеи грязи, сожженные дома и тихие улицы медленно гипнотизировали его, как и меня. Эминем привел нового последователя в его заброшенный американский дом.

«Это город призраков, – с восторгом рассказал мне Хэнсон. – Куда ни посмотри, везде видишь напоминания его индустриального прошлого, тут как будто существовала какая-то другая цивилизация, вроде ацтеков или народа майя, которая исчезла без следа, цивилизация, не связанная с молодыми людьми, живущими здесь сегодня. И тем не менее, со всей этой очевидной взгляду мрачностью здесь есть население, горожане с этой удивительной энергией и духом, в результате которых появилась потрясающая музыкальная история Детройта. Я хотел попытаться уловить эту реальность и то, насколько Детройт и Эминем неразделимы».

Он также оказался достаточно зорким, чтобы заметить кое-что еще. «Уникальность здесь в том, что на первый взгляд кажется, что это история о расе. Но вместо этого получаешь историю о классе. Персонаж, которого в итоге сыграл Эминем, Джимми Смит, белый и все его друзья, кроме одного, черные. Но все они из одного социального класса. И это касается Эминема тоже. Он вырос в районе 8-й мили, поэтому его голос неподдельный. Как сказал Фьючер [персонаж фильма, основанный на Пруфе, сыгран Мекайем Файфером]: “Когда они услышат тебя, станет неважно, какого цвета твоя кожа”. А это что-то новенькое для Америки».

Эминем и Хэнсон поладили. Итак, сделка была заключена, и началась работа над сценарием. Скотт Сильвер (режиссер и сценарист успешного инди-фильма «Джонс» и взорвавшего общественность «Отряд “Стиляги”») уже набросал в каком-то смысле обновленную, но в целом стандартную историю о трудностях в шоу-бизнесе, запрошенную Грейзером (его «хип-хоп версию “Лихорадки субботнего вечера”»). Теперь Сильвер и Эминем сели и обсуждали жизнь рэпера, решая, какие детали внести в его персонажа. «Некоторые вещи были взяты из моей реальной жизни, – объяснил Эминем MTV Asia. – В моей жизни случалось много всяких вещей, о которых знают не все. Я не могу рассказать все в моей музыке. Но также есть много выдумки. Потому что, знаете, я в фильме не себя играю. Просто кого-то, похожего на меня». Но эти сессии по сценарию сильно размыли эту границу. В итоге фильм показал Джимми, живущего со своей нестабильной, безработной, часто пьяной матерью и младшей светловолосой сестрой в трейлерном парке Уоррена, которого часто выгоняла его манипулирующая девушка, когда он пытался преуспеть как одинокий белый парень в рэп-баттлах, поддерживаемый маленькой группкой своих по большей части чернокожих друзей. Как и его записи, история позволила ему описать свои ранние годы еще раз и добавить еще один слой к тому, что становилось наиболее вычурной, недостоверной, экстремальной и бесконечной автобиографией Америки. Его мать снова не поняла, что это было выдумкой. «Она выделывалась, что Ким Бейсингер играла мою мать, и звонила людям из съемочной группы, – со вздохом рассказал он “The Face”. – Они были такие: “Йоу, твоя мать угрожает нас засудить”. И я такой: “Она понимает, что я играю не себя? Разве я парень по имени Джимми?”»

Хэнсон тем временем внес свои штрихи. Его не волновало, была ли это история Эминема, пока это оставалось историей Детройта. На план производственной компании проводить съемки в каком-нибудь обычном американском городке с Джимми в роли портье было наложено вето в пользу работы на автозаводе и съемок в истощенном сердце Детройта. Были сняты сцены, красноречиво отражающие город – например, символический снос одного из его покинутых строений. Следовало поменять еще один аспект. «Мы вернулись в 1995-й, – сказал Хэнсон. – Идея того, что белый парень пытается выразить себя в этой среде и подвергается сомнениям, не резонирует настолько в наши дни. Нам нужно было показать мир до Эминема».

Дальше собрали высокоуровневый каст, включивший Бейсингер, Мекайя Файфера («Толкачи») и Бриттани Мерфи («Бестолковые») в роли новой девушки Джимми Алекс. У них было шесть недель репетиций, за время которых Хэнсон сделал из Эминема актера. «Я не смотрел его видео до того, как мы встретились, – рассказал он мне, – они для меня не имели значения, как и то, что у него была другая личность, Слим Шейди. Когда ты принимаешь другую личность, это все искусственно, ты прячешься за ней. Я хотел противоположного, мне нужно было, чтобы он предстал обнаженным и стоял спокойно, ничего не делая, так, чтобы можно было почувствовать, что мы видим саму его суть. Я был сурово честен. Я рассказал ему, насколько это будет долгий и трудный процесс. И я хотел быть честным, потому что хотел, чтобы он знал, что я не хочу, чтобы он относился к этому легко. Каким бы честным я ни был, он все равно этого не понимал».

«Я хотел побаловаться в кино, хотел посмотреть, получится ли у меня. Я не понимал, насколько это будет важное дело, – с сожалением признался Эминем MTV Asia, когда все было сделано. – Потом вмешался Кертис Хэнсон и Ким Бейсингер, и все стало серьезно, вышло из-под контроля. Внезапно все стало типа: “Воу, мне надо отнестись к этому серьезно”. Я думал, когда читал сценарий, что для меня будет невозможно выучить все эти слова. Но, по правде, мы много репетировали, восемь часов в день два месяца, пока не начали снимать. Я уставал. Мне ничего не оставалось, кроме как стать этим персонажем. Это перенесло меня назад в то время, в то место. Это снимало с меня все эго, пока я не стал кем-то, кем был до Эминема, до того, как я вообще кем-то был».

Когда репетиции закончились, «Восьмую милю» начали снимать в Детройте глубокой зимой в 2001-м. Оператором Хэнсон выбрал Родриго Прието, наиболее известного по его работе над печальной мелодрамой Мехико-сити «Сука любовь»; Хэнсон сказал ему сделать так, чтобы Детройт выглядел «как трава, растущая из тротуара». В попытках визуально передать фристайл рэперов, «Восьмая миля» была снята по большей части на камеры, которые держали в руках, импровизируя и следуя за актерами. Локации также были выбраны в соответствии с привычкой хип-хопа перерабатывать прошлое, в Детройте, где деньги на то, чтобы все бросить и начать сначала никогда не появлялись, и все было либо выпотрошено, либо подлатано. Для центральных сцен рэп-баттлов The Shelter, настоящий клуб, где молодого Эминема освистали и оскорбляли, был проигнорирован в пользу разбитого великолепия театра Michigan, который художник-постановщик Филип Мессина нашел «одной из самых странных вещей, которые я видел в своей жизни. Он был буквально выпотрошен, начиная с крыши, четверть его авансцены и рваный занавес были нетронуты, а все остальное было трехуровневой парковкой». Понимая религиозную природу приверженности Эминема хип-хопу, выраженную в многих его песнях, Хэнсон поместил крест на экстерьер Shelter, сделав его «храмом хип-хопа, куда люди приходят за чувством общности и надежды». Интерьер был стилизован больше как боксерская площадка, что придавало рэп-баттлам «Восьмой мили» стиль «Рокки».

Во время съемок было несколько трудных моментов. Самая большая сложность была в голове неопытной звезды. Не только пытаясь играть, но также будучи ответственным за написание рэп-баттлов и проводящим свободное время в своем трейлере за написанием саундтреков в стиле Джимми или в мобильной студии, дописывая саундтрек и The Eminem Show, он нагружал себя до предела. Предупреждений Хэнсона было недостаточно. Обязанности кинозвезды изнуряли его.

«Это было неестественно для него, – сказал Хэнсон. – Требовалось мужество, чтобы открыться, чтобы дать такое исполнение, которого я хотел. Также требовалось мужество, потому что он хотел хорошо справиться. Он не относился к этому легко. Он чувствовал, что на кону многое. В нем достаточно эго и гордости, чтобы хотеть, чтобы и его выступление, и кино выглядели правдоподобными. И это вытеснило его жизнь. Для него это было трудно еще и потому, что сильно отличалось от его обычного процесса. Он тот, кто делает то, что делает, очень одиноким путем. Во многом так, как мы показали это в фильме, когда вы видите Джимми пишущим – все эти бумаги были черновиками Маршалла, – этот крошечный почерк, плотно умещенный в страницу. Это был очень личный и внутренний процесс, и при работе с кино ему приходилось постоянно работать не только со мной, но и с другими актерами и механиками киносъемочного процесса. Это очень вмешивалось в его жизнь. Он считал это утомительным».

«Я по многу часов работаю в студии, но это мое личное время и это что-то, что находится под моим контролем, – согласился Эминем в MTV Asia. – Трудно быть в чьем-то еще расписании в чье-то еще время. Это было отвратительно. Это напоминало учебный лагерь для актеров. Было трудно, с пяти утра и до семи-восьми вечера. Потом время буквально чтобы поспать и вернуться обратно». Для Зэди Смит он признался: «Играть было трудно, это не было второй натурой, как рэп. Может, я попробую еще, но не так, чтобы я был в каждой сцене и все держалось на мне». Как вспоминал Хэнсон: «После нескольких недель работы он сказал мне: “Ты не шутил…” И в последний день съемок я спросил его: “Как ты?” И он ответил: “Больше никогда”. И он был серьезен. Это было трудно. Но оно стоило того для нас обоих».

Когда фильм был завершен, отзывы быстро доказали, что он вышел достойным. Первый черновой монтаж критики увидели на кинофестивале в Торонто 8 сентября.

Все началось в туалете. Эминем в роли Джимми боксирует, держа руку так, будто в ней микрофон, готовясь к рэп-баттлу. Его взгляд выглядит мертвым, и он так нервничает, что его тошнит. Вызванный на сцену другим участником группы Three One Third – 313 – городской телефонный код Детройта, 810 означает пригород, цвет кожи, написанный цифрами, как и номер мили, определяет твою жизнь, – он выглядывает через тусклый дым во враждебно настроенную черную толпу. Высокий черный рэпер, его оппонент (сыгранный Пруфом), становится с ним лицом к лицу и тратит 45 секунд их баттла на то, чтобы сказать, что люди смеются над ним, «потому что он белый». В свою очередь Джимми просто прижимает микрофон к своей шее, будто он душит его, в глазах страх, в мыслях пусто, ничего не говорит. Свист вокруг него становится громче, он покидает сцену. Это все были унижения, которые Эминем терпел в настоящем Shelter и других клубах, в одной сцене, годы провалов, которые его фанаты никогда раньше не видели, воскрешенные в его первом крупном фильме.

Повсюду «Восьмая миля» крутилась вокруг личной нулевой отметки его звезды со взглядом следователя. Похожая на храм парковка театра Michigan, сгоревшие здания, оставленные гнить посреди улиц, крытое стрельбище рядом с трейлерным парком, где жила его мать, и домашний кошмар за ее дверью, поездки на автобусе вверх по 8-й миле на свою работу на автозаводе; скрытый контекст его записей обрел плоть, борьба Хэнсона за то, чтобы снимать здесь, оправдала себя. В одной сильной сцене, где Three One Third бродят по заброшенному, некогда богатому семейному дому, в небезопасных пустотах которого была изнасилована маленькая девочка, потом сжигают его дотла, когда их боевой участник Диджей Из язвит: «Город его снес? Нет, они слишком заняты строительством казино», – драматически обращая внимание на проблему Детройта глобальной аудитории, что показывало, каким бельмом был теперь Эминем для родного города, и насколько он был для него важен. Когда Джимми и его команда наблюдают за огнем, сцена, идея Хэнсона, напоминает о тысячах таких опасных уродств, сожженных разъяренными жителями во время «Дьявольской ночи» (Хэллоуин в Детройте, как в песне D12) в 1995-м, пылающий бунт 1967-го, процветающее здание и город, которые когда-то приносили радость, и счастливый семейный дом, в котором Джимми и Эминему было отказано.

Фильм смотрели также ради того, чтобы найти новые зацепки о прошлом Эминема, новые детали, которые он раскрыл Сильверу. Мама, сыгранная Бейсингер, гламурная, но нестабильная, не заслуживающая доверия, показалась больше уставшей, чем неспособной любить своего сына, чем Дэбби в памяти Эминема, хотя ее пьяные буйства и жизнь за счет партнеров-нерях казались знакомыми. Ее щедрое предложение передать Джимми ее машину на его день рождения, чтобы он мог добираться до работы, которую он не мог позволить себе потерять, следующим утром обернулось тем, что это ржавое ведро с болтами окончательно сломалось, стоило ему повернуть ключ, что выглядело как симптоматическая озлобленность, взятая из жизни, как и то, что Джимми дерется с парнем, на сторону которого она встает, потому что ей нужны его деньги, пока его маленькая сестра со страхом прячется в углу. Но слияние выдумки и биографии оставило все это догадками, откровенность его голоса, которая звучала с записей, здесь была невозможна.

Самыми разоблачающими были сцены о творчестве: набрасывание на листке в автобусе, обмен рифмами с Фьючером на солнечной улице, удовольствие, освещающее его лицо. Выступление Эминема, на котором держался фильм, было построено на такой простой честности: его высокий обычный голос, незнакомая улыбка и голубые глаза, способные отразить и легкую мечтательность, и апатию, и его небольшая белая фигура в сравнении с почти всеми окружающими его показывали его уязвимым и сочувствующим, когда его публичный голос, который он строил еще со времен, к которым возвращался фильм, мог быть резким и противоречивым. В сдержанной постельной сцене с Мерфи облегченный вздох и наклон головы, когда он кончил, были необычно нежными и эротичными. А в сценах баттлов присутствовала легкость его собственного рэпа, хоть они и были довольно отличны, даже в тоне отчаянной напряженности в финале, победоносном противостоянии. «Давай же, Элвис», – дразнит его огромный чернокожий оппонент, бросаясь картами из колоды расовых придирок. Написанный Эминемом ответ Джимми попросту разрывает его собственные недостатки как белого отребья лучше, чем когда-либо смог бы его враг, возвращение к разбитой самооценке из The Slim Shady LP, что, казалось, обрекало его на провал. Удушающая тишина, охватившая Джимми в начале, заткнула его оппонента, не находящего слов. Но, по традициям временного триумфа рэперов рабочего класса, которые не стали Эминемом, за его победой следует очередная рабочая смена на заводе. Последний кадр показывает встревоженную, скрываемую улыбку, и он уходит.

Показы в Торонто превзошли все ожидания. Толпа, включая посетителей Фестиваля Майкла Дугласа, Шэрон Стоун и Дастина Хоффмана (но не Эминема, дающего концерты в Детройте) болела за Джимми в сценах баттлов, и Хэнсон покинул кинотеатр с чувством бодрящего волнения. Он рассказал репортерам: «У меня дыхание захватило от того, как фильм приняли». Ранние отзывы тоже были хорошие. После Эминем удивил местных сюрпризом – спонсированным MTV лайвом после предпоказа «Восьмой мили» в Мичиганском государственном университете 11 октября. Студенты стояли в очереди восемь часов просто на случай, если появится самый знаменитый недоучка штата.

После Эминем добавил элемент значимости, поднимая ажиотаж, выпустив саундтрек к «Восьмой миле» 29 октября. Таланты, которых он собрал ради него, показывали его неоспоримый теперь статус в хип-хопе, расстояние, через которое он протащил себя от отчаявшегося незнакомца, к которому возвращался фильм: Джей-Зи, Нас, Гангстарр были среди тех звезд, которые вложили наибольший вклад, рэп в стиле баттлов. Эминем также спродюсировал треки резкого рэпера Оби Трайса, который работал с Shady Records, и ранние копии включали в себя второй диск, подчеркивающий талантливого исполнителя из Shady. Тихое, неожиданное превращение Эминема из протеже Дре в нового детройтского Берри Горди, подбиравшего уличные неограненные музыкальные таланты, оставленные в сточных канавах с тех пор, как Motown сбежал в Лос-Анджелес в 1972-м, было подтверждено, когда он описывал его A&R политику для «Launch»: «Каждый артист, с которым я подписал контракт на сегодняшний день, из Детройта – и это мой своеобразный способ помогать своим. Так что, что бы Детройт обо мне ни говорил, как бы много грязи и сплетен они бы ни распространяли, я делаю что-то полезное для своего города. Так что отсосите». Что иронично, единственное исключение из этого его правила, нью-йоркский рэпер 50 Cent, тоже участвующий в создании саундтрека, скоро проявил себя как наиболее успешное открытие Эминема.

Что вызвало настоящий восторг от саундтрека, так это три новые песни Эминема, а также его появление в еще двух, последующий трек на втором диске и семь упоминаний в качестве продюсера (включая то, что он взял на себя ответственность за своего единственного коммерческого соперника Джея-Зи). Это было больше половины свежего альбома Эминема, спустя всего четыре месяца после предыдущего и прямо перед крупным фильмом. Это также обозначило мгновенный музыкальный и лирический разрыв с The Eminem Show. Эминем, скорее всего, достигнувший предела в сборе материала из собственной жизни, открыл новую часть своего мозга, чтобы стать Джимми Смитом.

Это было идеей Хэнсона – показать Джимми, создающим рэп во время «Восьмой мили», засоряя фильм фрагментами его слов и битов с кульминацией в виде законченной работы во время титров. Эминем написал трек «Lose Yourself» во время съемок. Выдуманный рэпер из «Восьмой мили» по сути создал его музыкальный центральный элемент, когда создавалось кино, искажение реальности, для которого был создан Эминем. «Мы много говорили о том, что перспективы в рэпе значили для персонажа, и что должна была выразить песня, – вспомнил Хэнсон. – И это было трудно для него. Потому что его музыка до этого момента вся исходила изнутри, в той форме, в какой он считал нужным, и вся она была крайне личная и отражала его самого. Здесь же он делал то, что было также заданием, и для этого нужно было применить его эмоции так, как они отразили бы его персонажа Джимми».

Выпущенная в качестве сингла 2 декабря «Lose Yourself» была первым номером один Эминема в Соединенных Штатах и одной из его наиболее сильных записей. Ее продвижение не требовало усилий, она была построена на резких басовых риффах, отражающих невыпущенное повторяющееся напряжение жизни Джимми (к этому времени рок уже был интегрирован в музыку Эминема), и триумфальных синтезаторах восьмидесятых, напоминающих темы в фильмах «Рокки», на которые походила «Восьмая миля». В этом кино, ставшим хитом, природа, созданная «Lose Yourself», казалось, обострила и дисциплинировала ум своего создателя, погрузив его в голову Джимми. Больше с помощью этой песни и товарищей по съемкам «Восьмой мили», чем с собственной актерской игрой, Эминем по-настоящему смог достичь этого депрессивного, почти безнадежного прошлого как Маршалла Мэтерса в своих актерских навыках. Его стихи воссоздали эти ощущения потных ладоней, отсутствия мыслей и удушения, как когда он провалился в настоящем Shelter, холодный удар реальности, которая вновь дала о себе знать, когда поражение снова уничтожило его мечты. «Lose Yourself» проникла и в повседневную жизнь Джимми тоже, едва различимое его отличие от Маршалла показало себя более явно в этой извиняющейся строке: «Mom, I love you, but this trailer’s got to go» («Мам, я люблю тебя, но от этого трейлера пора избавиться»). Насколько искусственным было это извинение и насколько оно смягчало «Cleanin’ Out My Closet», можно было только догадываться, в «серой» зоне его нового писательского стиля. Но более инновационным был куплет, где Эминем внезапно вышел из образа, погрузившись в предостерегающее видение темной стороны его собственного успеха и возможного падения в будущем: «He’s cold product, they’ve moved onto the next schmoe who blows / the soap opera’s told» («Он больше неактуален, они ушли к другому чуваку, который сносит крыши / сериал закончен»). Воспоминания и предсказания, выдумка, автобиография и некролог, «Lose Yourself» показала, что даже пусть «сериал закончен», вдохновение все еще текло по венам Эминема.

Что касается других новых песен, «8 Mile» была почти настолько же поразительной. Она включила в себя еще больше потрясающих метафор давящей депрессии, от которой Джимми/Маршалл страдали до того, как успех спас их, – спрашивая: «am I just another crab in the bucket?» («я всего лишь еще один краб в ведре[29]?»), мечтая выпрыгнуть из своей кожи. Что цепляло в «8 Mile», так это ее звучание: рыдающий гудок поезда, сопровождающийся щелкающим ритмом старых железнодорожных путей, по которым Эминем пробирался в своем воображении, пока его дом не остался далеко позади. У него появилось желание быть Айс-Ти. К 2002-му Элвис, Aerosmith, символы и звучание блюзменов депрессии и бездомных, нашли свое место в его мире.

Саундтрек к «Восьмой миле» сразу же стал номером один в США с продажами в 703 000 экземпляров, подтянув с собой The Eminem Show обратно в топ-10. На следующей неделе состоялась финальная часть экстраординарного достижения этого года Эминема. 7 ноября он посетил премьеру «Восьмой мили» в США, проводимую, конечно, театром Phoenix – единственным кинотеатром Детройта, где проводились премьерные показы. Члены семьи, с которыми он сохранял общение, и все его друзья пришли с ним. Как всегда, будучи ответственным отцом, он прикрывал рукой глаза Хейли во время постельной сцены. К концу недели кассовые продажи фильма в США составили 54,4 миллиона долларов. После появления в массовых медиа теперь о нем судили и те американцы, для которых до того момента он был всего лишь грязной сплетней, и отзывы были яркими. Критик из «Entertainment Weekly» был не единственным, кто сравнил его с «Джеймсом Дином в стиле хип-хоп», пока многие также получали новые уроки о классах и расах в США, которые им пытались преподать Хэнсон и его звезда.

Некоторые также отметили разочаровывающий консерватизм сюжета в сравнении с не видящими границ песнями самого Эминема, как, например, Кеннет Туран, критик «LA Times», в своей проницательной рецензии: «“Восьмая миля” – довольно старомодная история о том, что кто-то сверху любит меня, переполненная традиционными сюжетными приемами, которые… устарели десятки лет назад. Это облегчает принятие рэпа обществом, позволяя широкой аудитории почувствовать безопасность благодаря узнаваемости, которой попросту не возникало при прослушивании более ранних работ Эминема – более неприятных и угрожающих… [Но] его враждебность, жестокость и отвращение, как и его неоспоримый музыкальный талант, исходят из слишком глубоких мест, чтобы вовсе стереть их так, как это произошло с талантом Элвиса… Эминем – актер с редким даром выражать ярость, а карьеры в кино, даже крупные, были построены и на меньшем».

Было правдой то, что наибольшую живость фильму придавали написанные Эминемом баттлы, и в этом плане они были обычной поп-демонстрацией. Но также, создавая первый голливудский портрет детройтского рабочего класса и мечт, которые могут там цвести, директор и актер были довольны. Эминем был уверен в позитивном послании, которое он хотел передать: «Неважно, откуда ты, ты можешь вырваться из этого цикла. Ты можешь сделать из себя что-то стоящее». Самая политически радикальная поп-звезда Америки все еще верила в ее мечту и хотела, чтобы другие поверили тоже. Даже ложная надежда была лучше, чем отчаяние, которое он пережил в свои самые темные дни в Детройте.

Среди общего удивления успеху «Восьмой мили» даже ходили слухи о том, что Эминему вручат Оскар. Он преуменьшил эти перспективы в разговоре с MTV Asia: «Может, это случится, может, нет. Steely Dan как-то обошел меня на Грэмми, так что, знаете… Что бы ни случилось, я приму это, но я этого не жажду. Я просто хотел сделать достоверный фильм о месте, где вырос».

Но когда триумф фильма стал очевидным, шокирующее измождение в конце съемок, которое заставило его откреститься от того, чтобы снимать еще один, казалось, спало. «Теперь, когда я попробовал себя в киноиндустрии, я хочу большего, – решил он. – Я хочу сделать что-то абсолютно другое. Я бы хотел сыграть комедийного персонажа или типа того. Люди не ожидают этого от меня». Его семья, как обычно, не скупилась на советы. Бабушка Кресин сказала: «Я была одной из первых в очереди на показ “Восьмой мили”. Теперь я бы хотела увидеть, как он закончит то, что начал, сняв сиквел и показав, как он записал свой первый диск». Вскоре замаячил призрак кинозвезды Элвиса: ранний и относительно хороший фильм Пресли «Любить тебя» (1957) был в той же сырой, полубиографической стилистике, что и «Восьмая миля», и это не остановило последовавший за ним поток негатива. Бдительные советчики Эминема, казалось, предвещали то же самое.

Была еще одна более сомнительная неприятная новость для рэпера, когда начала прибывать выручка «Восьмой мили». Как оказалось, 7 ноября дом в Уоррене, некогда принадлежавший Кресин, который был жильем для Эминема и его матери на стольких жизненных этапах, был продан братом Дэбби Тоддом Нельсоном (который ранее возглавил дешевое видео о своем племяннике – «Eminem – Behind The Mask» («Эминем – за маской»), в котором заявил, что был его рэп-наставником). «Это очень эмоциональное событие для меня, потому что этот дом принадлежал нашей семье больше 50 лет», – рассказал Нельсон «Detroit Free Press». Его нельзя было обвинить в эксплуатации своего родственника в этом случае. Нуждаясь в деньгах, он продал его за 45 000 долларов, когда дома в этом районе в среднем стоят 90 000 долларов. Покупатели – юрист Сент-Клер Шортс Себастьан Люсида и застройщик Роланд Фраскетти – после хладнокровно выставили их новую недвижимость на аукцион с минимальной ставкой в 120 000 долларов. К началу декабря была построена реплика дома Эминема, для того чтобы раскрыть его прошлое «белого отребья», пока он гастролировал по миру, недалеко от 8-й мили – места расовой дискриминации, которое он сделал известным, места, где он рисовал картинки для своего исчезнувшего отца, и самая близкая вещь в его несчастливой, неприкаянной жизни к родным корням, теперь рассматривалась на продажу за ставку в 12 миллионов долларов. Нельсон заметил, что Эминем был расстроен. Это был еще один ясный знак того, что он больше никогда не сможет вернуться домой по-настоящему.

Вместо этого он стоял на другом перекрестке. Его влияние было в зените, его силы, казалось, на самом пике, все, чего он касался в любой сфере, становилось блестящим успехом. Он был самой крупной и самой лучшей поп-звездой в мире. Его личная жизнь была как никогда счастливой. И тем не менее детали этой реальной жизни становились все реже и тусклее вместе с тем, как его известность продолжала расти. Камни преткновения всей его работы как Эминема, Слима или Джимми – избиения, депрессия, нищета, аресты, те жалкие остатки материнских и брачных отношений – все осталось в прошлом. Все было опустошено, обработано и превращено в выдумки. Но они оставались горячим ядром остывающей жизни. «Это мой самый большой страх, – подтвердил он для “Rolling Stone”, – что я проснусь завтра и не смогу ничего написать. Что если в моей жизни нет драмы и негатива, все мои песни станут дурацкими и скучными». Прямо как в «Lose Yourself» он мог представить день, когда это все кончится. «С первого дня, как я стал заниматься рэпом, я чувствовал, что время идет. На этом я построил всю свою карьеру – на том, что этого может больше никогда не случиться. Фанаты настолько непостоянны и так быстро могут отвернуться от тебя. Внезапно ты больше не крутой, даже если вначале ты был лучшим вариантом из всех существующих».

Работа в Голливуде все еще могла смягчить его до бесхребетного состояния, как и Элвиса когда-то. И тем не менее неиссякаемый источник и радикальность его работ в 2002-м позволяли сделать и более позитивное сравнение. Открыто бросая вызов правителям своей страны во времена запуганного согласия, задевая больные темы секса, гендера, расы, класса и насилия, с легкостью дыхания выдавая ошеломительные слова, он был как великий покойный поэт Аллен Гинзберг. Они оба были достаточно влиятельными, чтобы писать об Америке каждый раз, когда писали о себе, и собой, когда они писали об Америке. Ни одна из этих тем не имеет конца.

Была еще одна вещь, которая, возможно, спасла Эминема от падения. Раны прошлого жили не только в его песнях. Его годы, полные страдания и отчаяния, как Маршалла, были также предупреждением того, куда он мог вернуться, и сомневающихся и обидчиков, которых он встретил бы там. «Месть – мой мотиватор», – сказал он. И работа никогда не заканчивается.

«Это одна из тех вещей, чтобы понять которую нужно бороться всю свою жизнь, – рассказал он “The Source”, – но ее так же трудно поддерживать, как и добиться. Мне нужно продолжать работать, если я хочу иметь возможность посмеяться в лицо тем людям, которые сказали, что из меня ни хрена не выйдет. Я правда чувствую что-то типа: “Смотрите, чего я добился, ха-ха”. В то же время, есть и такое чувство: “Откуда мне знать, не смеюсь ли я в последний раз?”»

Следующий год не увидел ни нового альбома Эминема, ни окончательного ответа о том, как его музыка переживет это удовольствие. Вместо этого он скрылся за кулисами, заключая договоры и продюсируя некоторых из крупнейших звезд 2003-го, будто репетируя его часто обсуждаемую отставку от рэпа. К концу года драмы его прошлого все равно заявят о себе. Его белый цвет кожи, проблему с которым он так усердно пытался сгладить, снова бросил тень ядовитых сомнений на все, что он делал.

Он был далек от этих мыслей в марте, когда приближался Оскар. Сумасшедшие сплетни о том, что он номинирован как лучший актер за его игру в «Восьмой миле», ожидаемо ни к чему не привели. Хотя в душе одного из победивших горел огонек Шейди. Свирепо напряженная игра Дэниэла Дэй-Льюиса как демонического викторианского злодея Мясника Билла в «Бандах Нью-Йорка» Мартина Скорсезе была вдохновлена необычным методом подготовки. Он включал на всю «The Way I Am» Эминема в своем трейлере каждое утро, используя ее рычащий, загнанный в ловушку гнев как топливо для волчьей свирепости Билла.

«Lose Yourself» Эминема тем временем была номинирована на «Лучшую песню», ее соперниками стали треки Пола Саймона и U2. Что странно, он выбрал самую престижную церемонию награждения в его жизни для того, чтобы нарушить привычку посещать их все. Ходили слухи, что он отказался смягчить «Lose Yourself» при выступлении для организаторов – маловероятно, учитывая, насколько этот человек сосредоточен на карьере. В любом случае, когда его песня была объявлена Барброй Стрейзанд как победившая – ахнувший то ли от шока, то ли от одобрения такого гостеприимства в консервативный мир старого Голливуда, – клавишник и соавтор Луис Ресто вышел на сцену, чтобы принять награду. «Это много для него значит, уж поверьте, – заявил Ресто за кулисами. – Мне просто кажется, что он этого не ожидал».

Успех «Lose Yourself» и слухи о бойкоте Эминемом премий тем не менее были незначительны в более широком контексте этой ночи. Заголовки захватил документалист Майкл Мур, который использовал слово при принятии Оскара за «Боулинг для Колумбины», чтобы выразить гневный протест только что начавшегося вторжения США и Великобритании в Ирак. Продвигая антивоенное мировоззрение в американские медиа, которые были воинственно едины в своем патриотизме, провоцируя свист неодобрения, поддержку и замершие растерянные улыбки от собравшихся звезд, осмелившись даже неодобрительно отозваться о президенте – которого он назвал «фиктивным» – во время войны, это был ослепительный момент. Незаинтересованность Эминема в посещении такого собрания в такое время не играла ему на руку. Вместо этого он видел, как его музыка использовалась в пользу войны. Задумчивая агрессия «Lose Yourself» стала темой радиовыпуска BBC о первой ночи происходящего конфликта, будто Джордж Буш и Саддам Хусейн были соревнующимися рэп-героями. И Эминем был одним из наиболее популярных исполнителей на британских и американских военных радиостанциях вместе с «Rock The Casban» The Clash – еще одна запись, чье оппозиционное намерение было вывернуто наизнанку.

В декабре нелегально в интернете были выпущены пять песен, над которыми он работал для своего следующего альбома – названного Straight From The Lab, – которые показали настоящее отношение Эминема к правительству его страны. «We As Americans» – озаглавленная как альтернативное обращение «О положении страны»[30] – включала следующие строки: «Fuck money, I don’t rap for dead Presidents / I’d rather see the President dead» («К черту деньги, я не читаю рэп для мертвых президентов / Лучше я увижу президента мертвым»). Его пресс-служба сразу дистанцировала его от «потерянных или украденных» песен. Но в господствующей атмосфере нервозной паранойи тень секретных служб все равно пала на него, так как они рассматривали, насколько вероятным могло быть его подразумеваемое желание совершить убийство Буша. Агентство было «обеспокоено информацией, которая может быть интерпретирована способом, возможно, не подразумеваемым артистом», – пояснил пресс-секретарь Джон Гилл. Между тем 8 декабря эта угроза миновала. Это был редкий случай здравого смысла. Но дело Шейди в укромном уголке штата, где наблюдали за такими более ранними радикалами как Джон Леннон, определенно стало толще на еще один дюйм.

Официальные релизы Эминема в 2003-м между тем были сумбурными и рассеянными. В Великобритании «Sing For The Moment» был третьим синглом из The Eminem Show. Отстраненность Эминема отражалась в видео. Когда клипы с его первых двух крупных альбомов были чудесами изобретательного остроумия, здесь он отделался скучными видеозаписями с тура. Клип для финального американского сингла «Superman» попросту подчеркнул его женоненавистничество – Эминем развлекался с накаченной силиконом порно-звездой. Это было дополнением в DVD «Восьмой мили» – большим приоритетом, чем альбом, который он оттачивал с такой любовью.

Во время этого нового периода, походящего на то, что он плывет по течению, присутствие Эминема, как всегда, все еще ощущалось в мире. В ноябре в Стамбуле Хайретин Демир агрессивно распродавал футболки с рэпером с криком «Эминем, мой Эминем!» Это было в честь умершей матери 19-летнего парня. В поножовщине, которая последовала за этим, подросток был убит. В интернете распространялись сайты с фанфиками, в которых женщины и геи фантазировали об Эминеме, Ким и других в декорациях различных неприличных и маловероятных событий. Тем временем на BBC ирландскому поэту, нобелевскому лауреату Шеймасу Хини задали вопрос, вызывал ли кто-то интерес к языку так, как это делали Дилан и Леннон. «Есть один парень – Эминем, – сразу же сказал он. – Он создал понимание возможностей. Он зарядил напряжение вокруг поколения. Он сделал это не только своим диверсионным мировоззрением, но и вербальной энергией».

Тем не менее, самое большое влияние в 2003-м Эминем оказал не как поэт, а как бизнесмен. Это был год, когда он превратил Shady Records в империю. И герой, который высек для него это королевство, звался 50 Cent.

Рожденный в 1976 году и воспитанный матерью, которая торговала наркотиками, в районе Джамейка, Куинс, Нью-Йорк, 50 Cent, тогда под именем Кертис Джексон, жил настолько ужасающей и вместе с тем заурядной жизнью, что на ее фоне трудности Маршалла Мэтерса казались незначительными. Мать Маршалла желала ему смерти. Мать Кертиса просто умерла. Ему было восемь.

«Ее убили, – объяснил он для “Bang”. – Кто-то подсыпал что-то в ее напиток, а потом включил газ, чтобы перекрыть ее кровообращение, но ее стиль жизни был каким-то таким. Из всего того, что со мной случилось, некоторые вещи трудно объяснить даже самому себе».

Брошенный отцом, который и так редко бывал рядом, и воспитанный своей бабушкой, Кертис тянулся к старым бесчестным приятелям своей матери – единственным людям, которых он видел с деньгами и властью. Он стал дилером крэка, впитывал жестокость и тюремный срок. Он сдерживал любое проявление мягкости в себе, прижигал любые душевные раны.

«Vibe» недавно спросили, было ли ему совестно за это. «Немного, – ответил он, – но это проходит. Злость – это самая комфортная для меня эмоция. Даже если ты ранишь мои чувства, вместо того чтобы страдать, я разозлюсь. Если ты с моего района, ты не ходишь повсюду в слезах. Я все детство провел, учась не плакать. Я приспособился к ситуациям, потому что не хочу быть убитым».

Чтение рэпа как 50 Cent казалось более безопасным способом, чем дилерство для того, чтобы обеспечить себя и своего сына Маркиза, родившегося в 1997 году. Примерно в это время Джем Мастер Джей (застреленный при загадочных обстоятельствах в 2003-м) из Run-DMC заметил его талант, Trackmasters спродюсировали его первый альбом, Power Of The Dollar, на Columbia. Но, испугавшись отсутствия ажиотажа вокруг этой его попытки сбежать из гетто, он выпустил почти буквально суицидальный сингл «How To Rob», угрожая насилием нескольким рэперам, надеясь заполучить дурную славу. В мае 2000-го последовало возмездие, когда в него выстрелил неизвестный стрелок – один раз в щеку, один в руку и семь раз в ноги. В больнице его бросил его напуганный лейбл, и его альбом задвинули на дальнюю полку.

За следующие два года вместе с компашкой единомышленников, G Unit, он выцарапал себе путь обратно из андеграунда, насмехаясь над мейнстримной рэп-сепарацией от уличной жизни и опрометчиво начав новую вражду с Джа Рулом. Ирв Готти, глава лейбла Джа Murder Inc. – находящийся под расследованием ФБР за связи с преступностью, относящуюся к наркотикам, – ассоциировался в сознании и стихах 50 Cent со стрельбой. Последовавшая не без помощи драка с Джа и ножевое ранение 50 Cent, казалось, тоже имели отношение к конфликту. Именно это кровавое прошлое отметил Эминем, когда объявил на нью-йоркском радио, что является фанатом рэпера, а потом вскоре подписал с ним контракт на 1 миллион долларов на Shady/Aftermath. Здесь его продюсерами стали Эминем и Дре.

Именно менеджер Эминема, Пол Розенберг, самопровозглашенная «бизнес-сторона» Shady, был тем, кто подтолкнул к действию. «Я был ошарашен [потенциалом 50 Cent], – рассказал он “Hip-Hop Connection”. – Я понял, насколько великой вещью это может стать. Я продолжал подталкивать Эминема к тому, чтобы тот сфокусировался на 50 Cent, но он записывал собственные треки в то время, и у него не было времени его послушать. Потом, когда он закончил с этим и втянулся в продюсирование, было уже поздно, и уже начался аукцион. Скорее всего, это стоило нам нескольких долларов. Но в ретроспективе для него это не имело значения».

Как к первому крупному протеже Эминема внимание к музыканту было гарантировано. Но передозировка реалиями гетто в его жизни сделало его едва ли не слишком хорошим, чтобы быть правдой, для маркетологов Interscope. Его альбом Get Rich Or Die Tryin’, выпущенный в феврале 2003-го, был бесстыдно распродан с обложкой, на которой было изображено его тело, захватывающе хорошо сложенное, с оголенным торсом, покрытое татуировками, а его грудь выглядела достаточно крепкой, чтобы от нее отскакивали пули. Фото в буклете запечатлевали его в ярко освещенном пустом закоулке, напоминавшие что-то среднее между модным фотошутом и местом преступления, с бейсбольной битой, наброшенной на плечи. Он засовывал хрустящие долларовые купюры в свои штаны рукой, специально повернутой так, чтобы показать его шрамы от пуль, пока на его лице с распахнутыми глазами и сжатыми губами горел вызов.

В глазах белых он напоминал Майка Тайсона в его расцвете сил. Сосредоточенность на его физической форме и внешности делала его похожим на брутального чернокожего мужчину, даже пусть он был объективирован и сексуализирован настолько же сильно, насколько любая представительница R&B женского пола или милашка из хип-хоп видео. Между тем на улицах его история и внешность передавали другое сообщение. В британском документальном фильме черная и белая молодежь из районов вроде тех, откуда пришел сам 50 Cent, говорили, что то, что в него стреляли, заставляло их восхищаться им еще больше. Он знал, через что они проходят; его рэп был настоящим.

Для Эминема, его истории, этот новый член команды посылал двоякие сигналы. Обмен демографией был схожим, но все же более рискованным, чем в случае с Дре. Рядом с 50 Cent и его шрамами Эминем снова мог начать выглядеть тощим белым дилетантом, которого презирали когда-то. С другой стороны, чем больше он появляется с 50 Cent, Дре и D12, тем более чернокожим он мог казаться ассоциативно. Пока что ни с одним белым Shady Records не подписали контракт.

Еще одним неловким сюжетным поворотом было то, что, когда Эминем начал предлагать чернокожим артистам покровительство, которое когда-то оказал ему Дре, снова произошла историческая инверсия, сделавшая когда-то Дре и Тимбалэнда (с его находкой – Буббой Спарксом) черными полковниками Паркерами со своими собственными белыми Элвисами. Популярность Эминема сделала его не просто почетным белым новатором хип-хопа, а признала его королем и творцом королей, поэтому недовольства было не избежать. Оно обрушилось на него в течение года.

В плане креатива и коммерции между тем Get Rich OR Die Tryin’ стал триумфом. «Wanksta» – часть в крайней степени успешного саундтрека к «Восьмой миле» – стала расчетливо помещенным анонсом талантов 50, где он остроумно разоблачал фейковых гангстеров с его коронным дразнящим растягиванием слов. Следующий альбом был полноценной попыткой Эминема и Дре повторить их собственный успех, но с новым лицом. Они приняли участие почти во всех его треках. Позиция 50 Cent как лабораторной крысы была с юмором признана в видео к его первому мощному творению, «In Da Club», возвращение к отличной визуальной форме для Эминема, в которой он и Дре стали сумасшедшими Франкенштейнами, собирающими монстра-50. В «Patiently Waiting», одном из двух треков, где Эминем читал рэп как гость, он продолжил эту мысль: «Take some Big and some ‘Pac and you mix them up in a pot… and what the fuck do you got? / You got the realest and illest killas, tied up in a knot» («Возьми немного Бига[31] и немного Пака[32] и смешай их в котле… и что за херня у тебя получилась? / У тебя получился самые реальные и самые больные убийцы, связанные в узел»).

Роль Дре за кулисами была необычно недооценена. Get Rich… был выпущен в его импринте Aftermath, как и в Shady, и он продюсировал четыре трека (включая синглы «In Da Club» и «If I Can’t»). С его верным клавишником из Лос-Анджелеса Майком Элизондо, который сыграл важную роль, он использовал резкий звук органа и струнные, чтобы придать 50 Cent сбивающий с ног поп-заряд. Эминем дышал в спину Дре, ответственный практически за все, что не было в руках Доктора. Смесь мрачности и эпичности, его развивающийся струнный и с упором на синтезатор стиль был темнее и уже, чем у Дре, будто его ранняя безнадежность все еще оставалась в нем.

Get Rich Or Die Tryin’ мгновенно стал феноменом, за год продавшись тиражом 9 миллионов копий, обогнав начало продаж The Eminem Show. В июльском туре Эминема в Великобритании именно выступления с участием 50 Cent привлекали лихорадочное внимание прессы, а не бывший демон-король рэпа. Казалось, Эминем был близок к тому, чтобы его затмил быстро набирающий популярность, более очевидно «аутентичный» протеже, даже пусть благодаря белой звезде этот хардкорный уличный материал и стал доступен широким массам. Эта странная неоднозначность была адресована в «Patiently Waiting» на Get Rich…, где 50 по-дружески подшутил над Эмом, назвав его «my favorite white boy… I owe ya for this one («мой любимый белый парень… я тебе за это обязан»), прежде чем протянуть: «this white man’s world» («этот мир белых»). Тем временем Эминем пытался поддерживать свою ауру опасности, даже находясь рядом со своим изрешеченным пулями подопечным, сделав свое второе скандальное заявление о разрушенном World Trade Center: «You put your life in this, nothing like surviving a shot / You know about death threats, ‘cos I get a lot / Shady Records was 80 seconds away from the Towers / them cowards fucked with the wrong building, they meant to hit ours» («Посвящаешь этому жизнь, ничто не сравнится с пережитым выстрелом / Знаешь об угрозах жизни, потому что я их получаю много / Shady Records находился в 80 секундах от Башен / эти трусы доебались не до того здания, они хотели ударить по нашему»).

Сам 50 Cent не сомневался, что его босс по-прежнему актуален. «Эм сам даже не близко к тому, чтобы завершить карьеру, – рассказал он “Bang”. – Был такой момент, что ему реально стал неинтересен хип-хоп, он думал, что в этой сфере ничего не происходит. В творчестве Эм использует так много из своей жизни, что мы знаем, кто такая Хейли, кто такая Ким, мы даже знаем о его взаимоотношениях с мамой. Он использует свою жизнь, и как личность он растет, он получает новый опыт, и у тебя никогда не закончатся темы для рэпа, если ты используешь свою жизнь в музыке».

Обвинение в том, что Interscope и Эминем эксплуатировали по-настоящему жестокую жизнь в гетто, которую прожил 50, были также опровергнуты. Следующий релиз 50 Cent, Beg For Mercy от его команды G Unit, был выпущен не Shady, а на его собственном новом G Unit Records, полностью повторив открытие Эминемом Shady своим альбомом с D12 после Aftermath Дре. Это больше напоминало цепочку спасенных жизней, чем порабощение одного рэпера другим. Как 50 Cent точно заметил для «Vibe»: «Я владелец G Unit Records, я владелец G Unit Clothing. Это мои сделки, которые я провел с людьми, которым я нашел место. Каждая ситуация, в которой я был, усовершенствовала мой характер, и когда я прохожу через все это, я становлюсь тем, каким Бог хочет меня видеть».

Beg For Mercy не давала подсказок, как скоро мы услышим на записях этого интеллигентного, учащегося человека, который произнес эти слова. Он по большей части закреплял стереотип большого черного парня с его сольного диска, как будто все, что мог предложить 50, было его «аутентичным» прошлым под монотонную воинственную музыку и с легкомысленными темами грубого секса и насилия. Но его продажи в первую неделю релиза в ноябре – 377 000 только в США – доказали, что имя Эминема, подкрепленное подопечным, теперь гарантировали рэп-золото. Хотя альбом был выпущен под лейблом 50 Cent, а большая часть работы была выполнена его продюсером из Лонг Айленда Sha Money XL, на обложке все еще помещалось «ПРОИЗВЕДЕНО ЭМИНЕМОМ И ДОКТОРОМ ДРЕ» (важнейший вклад Эма? «Дополнительное производство» двух треков). 50 Cent распространял империю Shady, производственная линия которого теперь грохотала день и ночь.

Луис Ресто, ставший правой рукой Эминема в детройтской Studio 54, вместе с гитаристом и микшером Стивом Кингом рассказали о своем темпе работы, когда трое мужчин составляли музыку для новых альбомов Эминема, D12 и Оби Трайса: «Когда Эминем в Детройте, мы каждый день работаем вместе. Часто мы пишем для всех трех проектов. Приходишь, джемишь, делаешь музыку, и ее распределяют туда и сюда. Что-то уходит Эминему, что-то Оби, что-то другим артистам. Мы садимся, пишем и распределяем это. Маршалл берет домой диски, слушает их, некоторые вещи его заинтересовывают, некоторые не особо – мы продолжаем копить идеи и смотреть, что из этого получится».

Оби Трайс из Детройта едва ли пытался скрыть свое недовольство тем, как затягивается процесс в Shady. «Причина тому, что мой альбом создавался так долго, – предполагает он, – это то, что Эминем был занят в куче всякой херни. У нас не было шанса нормально собраться в студии, как мы хотели. Он выпустил альбом D12, он выпустил The Eminem Show, потом он ушел в киношные дела. Итак, началась работа над “Восьмой милей”, началась работа над саундтреком к “Восьмой миле”, он постоянно занят то тем, то сем. Я не могу попасть в студию с ним, я не могу попасть в студию. Потом примерно к “Восьмой миле” подписали контракт с 50 Cent, он пришел на переговоры, когда альбом был почти, блядь, закончен. Потом, бум, и мы выпускаем 50 Cent первым. Ему нужно было поймать момент, вы это хотите услышать? У него был момент, у него был ажиотаж, у него была вся эта хрень с Нью-Йорка, в него стреляли девять раз, да-да-да, понимаете, о чем я? Итак, Оби Трайс, теперь я тут, вот такие дела. Почему это заняло так долго? Мы не хотим об этом знать…»

Дебют Оби Трайса Cheers был самой долгой работой Эминема с времен «Восьмой мили». Он участвовал в создании почти каждого трека, читал рэп на четырех. Двадцатитрехлетний Оби с его очаровательной пятилетней дочкой Коби были хорошей компанией для заботливых отцов 50 Cent и Эма. Но он отличался от 50 Cent – шутник от природы, любимец женщин. Он поднимал стакан Хэннесси на обложке Cheers, радуясь вечеринке, и, ростом с Эминема – 173 см, – не жаждал драк. Выросший на творчестве Ракима, он был схоже ясным и уверенным в себе рэпером с чувствительной стороной. Хотя большим хитом его альбома была комичная «Got Some Teeth» (с уморительным видео, в котором Оби рассказывает теле-интервьюеру Эминема о пьяных встречах на одну ночь, прошедших катастрофически, несмотря на его минимальные требования к женщинам: «hopefully, she got some teef…» («надеюсь, у нее есть зубы…»)), его лучшим треком стал «Don’t Cone Down». Пристыженная элегия его наркодилерству в молодости, когда его мать отказалась от него, она противостояла проклинающей мать карьере Эминема. Ее драматическое оркестровое соул-звучание, ускоренное, взявшее как сэмпл женский вокал семидесятых, и бесстыже растянутое гитарное соло Стива Кинга стали самой изобретательной частью производства Эма на записи: рэп-пауэр-баллада. К этому стилю он еще вернется.

Тем временем его рэп-гости, хоть и едва ли выложились по полной, внесли интересные штрихи. «Lady» была более легким вариантом «Superman», предупреждающей возможных любовниц, что, если они обманут его, его бешеная ревность станет их клеткой, заклеймит и прикует к постели. «We All Die One Day» представляла его членом Аль-Каиды, прячущим взрывчатку в ботинках, в то время как «Outro» сравнивала его с его президентом: «I don’t send my soldiers to war if I ain’t in the middle of the shit with them» («Я не отправляю своих солдат на войну, если не нахожусь вместе с ними посреди этого дерьма»).

Неотъемлемое хорошее чувство юмора Оби тем временем слишком часто было измазано банальным сексистским и жестоким хвастовством. И Эминему как продюсеру еще не хватало навыков и разнообразия (он был все еще слишком увлечен повторяющимся звучанием, битами и даже мелодиями из его предыдущих успешных работ), чтобы спасти своего второго протеже от того, чтобы тот звучал как недоделанный, потенциально полезный Джокер из пачки Шейди, который был одурачен. Когда я увидел дебют Оби в Великобритании на небольшой лондонской площадке Scala, это было довольно увлекательно – по крайней мере пока не началось хаотичное соревнование между девушками в толпе, кто станцует сексуальнее за куртку Шейди, забавное только для безобидного разгоряченного рэпера. Когда он нервно сжимал свою детройтскую бейсболку, и толпа слетела с катушек только при упоминании имени Эминема, исполнитель не выглядел готовым к выступлению на большой сцене и совсем не походил на звезду Motown. Хотя миллионные продажи Cheers в США подтвердили, что все, к чему прикасался Эминем, становилось золотом.

Его самый творчески успешный релиз в 2003-м между тем был саундтрек к документальному фильму «Тупак: воскрешение», где он продюсировал первую музыкальную встречу враждовавших рэп-мучеников: Бигги и Тупака. То, насколько большой честью это было, смиряло Эминема. При общении с репортерами он вспоминал и что чувствовал, будто он и Тупак с его испорченным детством росли вместе, и его невероятное изумление, когда он увидел смерть Пака по телевизору в Gilbert Lodge. Его «Runnin’ (Dying To Live)» была построена на примере «Don’t Come Down» с Cheers, снова с сэмплами и обработкой соул-записей семидесятых. На этот раз это был техасский блюз-рокер Эдгар Винтер и его забытый безрадостный плач – «Why am I dyin’ to live, if I’m just living to die?» («Почему я до смерти хочу жить, если я живу только за тем, чтобы умереть?») Ускоренный до по-женски высокой тональности, наложенный на нарастающую мелодию струнных, катящихся басов, брызг пианино Луиса Ресто, перестукивания брейкбитов и потрескивающие отрывки интервью и дерзких рэп-записей Тупака и Бигги и радиосообщений от полиции о смерти Тупака, парящий вокал Винтера отзывался сильнейшим искуплением, молитвой о воскрешении из пропасти собственного отчаяния. Сам Винтер был удивлен, что Эминем вообще услышал эту песню, выразив знак уважения, сэмплируя старую школу. В этой сложной композиции и примитивной мощи поп-музыки отражался, наконец, внушительный прогресс в его методах продюсирования. То, что Эминем сам стал рэп-гостем на «One Day At A Time» Тупака предполагало, что они оба были бессмертными оригиналами. Хотя присутствие Эминема и 50 Cent на двух других невыпущенных треках из «Воскрешения» наводило на более тревожную мысль: благодаря общей их с Тупаком корпорации, Interscope, Эминем расширял свою империю, чтобы захватить самую мощную рэп-легенду.

Единственное, что нарушало спокойную личную жизнь Эминема в тот момент, было высказано в другой записи. В «Lady» с альбома Cheers он галантно рассказал любовнице: «I’m a bachelor, bitch, and I ain’t in no fast hurry to run out and find another Mrs. Mathers, because technically, me and Kim ain’t back fully, but we still make booty calls occasionally, but be damned if I end up in a pattern where we end up back in that tavern…» («Я холостяк, сука, и я не в спешке побыстрее с этим покончить и найти другую миссис Мэтерс, потому что, технически, мы с Ким все еще не сошлись толком, но мы все еще трахаемся временами, но будь я проклят, если снова окажусь в ситуации, когда мы снова окажемся в том кабаке…»)

Как уже рассказала его бабушка «New York Post» в октябре 2002-го, Ким вернулась жить в особняк Эминема. «Они с Ким снова сошлись, и я думаю, что Маршалл этому очень рад, – сказала Бетти Кресин. – Он любит Ким и Хейли, к тому же Ким мать его ребенка. Он замечательный отец, настоящий семьянин. Я не удивлена, что он хочет этой стабильности. Я хочу, чтобы он наслаждался своей жизнью. Все заслуживают лакомый кусочек».

Его попытки завести отношения во время их разлуки выглядели печальными и нерешительными. У него была короткая интрижка с Бриттани Мерфи во время съемок «Восьмой мили», где он снова разрушил свою репутацию женоненавистника. «Он был одним из первых людей, которых я встретила, которые позволили мне чувствовать себя комфортно в каждом своем аспекте, в котором бы я ни находилась, – восторгалась Мерфи, когда все закончилось. – Но он пришел и ушел». Мэрайя Кэри, тем временем, поделилась, что их отношения были крайне сумбурными, они никогда не занимались любовью. «Может, он думает, что то, что ничего не случилось, выставит его в дурном свете, – растерялась она после того, как он нелестно выразился о ней в песне “Superman” и пошли слухи, что он опубликует старые эротические сообщения от нее. – Я не знаю, какого черта он творит. Разве это не как-то по-девчачьи? Как будто у нас какие-то разборки».

В сравнении с этими мимолетными шоу-биз романами Ким, которая все еще знала его как Маршалла, безоговорочно выигрывала. Эта самозащита в «Lady», попытка оградить себя от конфликтной «ситуации» каждый раз, когда он приоткрывал для нее свое сердце, были понятны. Один из украденных, незавершенных треков из альбома Straight From The Lab «I Love You More», тон которого менялся от нежности к жестокой ярости, предполагал, что та старая нездоровая природа их отношений сохранялась: «Do you hate me? Good, because you’re so fucking beautiful when you’re angry» («Ты ненавидишь меня? Хорошо, потому что ты такая чертовски красивая, когда злишься»). Они часто больше напоминали грызущихся неразлучных брата и сестру, которыми их и растили когда-то, чем любовников.

То, что Ким родила ребенка от другого мужчины за пять месяцев до того, как было объявлено об их воссоединении, конечно, должно быть, ранило Эминема. Но в первые месяцы 2003-го казались сказкой, о которой он мечтал еще подростком, ставшей явью: его возлюбленная еще с юности наконец рядом с ним, а теперь еще и с их замечательной дочкой. Что бы он ни говорил, они появлялись в Детройте как пара, когда он посещал концерты и конференции касательно индустрии, Ким всегда оставалась тихой на людях, но безоговорочно его.

Потом в сентябре 2003-го, после года этого последнего перемирия, Ким снова ушла. Говорили, что она была разгневана тем, что Эминем подверг опасности жизнь Хейли посредством ее участия в треке на андеграундной кассете, которая продолжала творчество 50 Cent и, следовательно, его разборки с Джа Рулом (из-за того, что он был якобы замешан в нападении с ножом на рэпера). Эта проблема началась с того, что в песне «Warrior’s Song (Loose Change)» Джа прокричал: «Eminem, you claim your mother is a crackhead and Kim is a known whore / So what’s Hailie gonna be when she grows up?» («Эминем, ты утверждаешь, что твоя мать сидит на крэке, а Ким – знатная шлюха / Так кем же станет Хейли, когда вырастет?») Ответом Эминема стала «Hailie’s Revenge», в которой он вовлекает свою семилетнюю дочь в рэп-баттл. «“Come here, baby” (“Подойди, малышка”), – говорит он. – “Bring Daddy his Oscar”. “Okay”. “We’re going to shove it up Ja Rule’s ass” (“Принеси папочке его Оскар”. “Хорошо”. “Мы засунем его в зад Джа Рулу”). “Daddy” (“Папочка”), – гулит Хейли, – “is Ja Rule taller than me?” “No, honey. You guys are the same size” (“а Джа Рул выше меня?” “Нет, золотце. Вы, ребята, одного размера”)». Как бы это ни было забавно, это снова показывало, как Эминем эксплуатирует близких ради рэпа, не думая о последствиях. Но происходящие в то же время события говорили о том, что у Ким были и свои собственные проблемы.

10 июля 2003 года в 2.30 полиция увидела белый Кадиллак Ким, беспорядочно едущий недалеко от 12-й мили. Ее остановили и обнаружили два пакета кокаина в ее машине и один у нее самой. Полицейская проверка также обнаружила, что ее права были аннулированы в 2000-м, и она раньше уже была арестована за хранение кокаина в июле 2001-го, но отпущена, так как были сомнения, что он принадлежал ей. 29 сентября полицию вызвали на вечеринку в уорренский отель Candlewood Suits после жалоб на громкую музыку и крики. Ким якобы сказала им, что комната была забронирована на ее имя, и ее гости принимали марихуану и экстази.

Обвиненную отдельно за хранение запрещенных веществ и за содержание наркопритона, ее ожидал серьезный тюремный срок, как и ее мужа тремя годами раннее. 7 ноября ее проблемы усугубились тем, что она исчезла из виду, когда должна была предстать перед судом, чем спровоцировала два ордера на арест. «Ее семья и ее дети молятся за нее, – рассказал прессе ее адвокат. – Мы очень волнуемся». 13 ноября Эминему временно была дана полная опека над Хейли.

19 ноября Ким снова появилась, чтобы внести залог на сумму 53 000 $. Она была подвергнута принудительному отслеживанию с помощью электронного браслета, тестам на наркотики и алкоголь и психологической консультации. 19 декабря она признала вину, признавшись в хранении наркотиков и нарушении правил вождения, а ее остальные обвинения были сняты. Ее приговорили к двум годам условно и регулярным тестам на наркотики, через что прошел и Эминем. Ее предупредили, что еще одна промашка будет означать тюремный срок. Но, в отличие от своего бывшего, она не смогла сдержаться. 6 февраля 2004 года ее посадили в тюрьму из-за анализа мочи и ее признания надзирателю в приеме кокаина. «У нее очевидно проблемы с наркотиками, которые она сама не признает», – сказал заместитель прокурора Дэн Джиллиан. Год уголовной драмы, включая, по утверждениям Эминема, взлом Ким ее браслета, чтобы сбежать, как настоящей преступнице или зависимой, предварительно закончился ее освобождением в октябре.

Серьезные законы, касающиеся наркотиков в Америке, разлучающие мать с ее ребенком, когда она никому не причинила вреда, возможно, могут показаться более аморальными, чем то, что совершила Ким. Но ее неспособность ответить на относительную лояльность трезвостью хотя бы на короткое время предполагала либо самую настоящую зависимость, либо фатальную аморфность, недостаток силы воли, которая помогла когда-то Эминему исправиться. Это было сокрушительным концом их последнего воссоединения. Но к тому времени уже было понятно, что только смерть может окончательно разлучить их.

Мать, Дэбби, напротив, казалось, была уже практически невидимой для Эминема. Ходили разговоры о ее появлении на реалити-шоу в стиле «Семейка Осборнов» после того, как ее сын наотрез отказался. После о ней услышали 22 января 2004 года, когда 16-летний Джеймс Нотт направил на нее серебристый пистолет на заправке на 8-й мили, вытащив ее за волосы из автомобиля и угнав его незадолго до его быстрого ареста. «Я пыталась связаться с Маршаллом, – всхлипнула она, – но, видимо, он был не в городе». Ему больше не было до нее дела.

Что бы он ни думал о заключении Ким, тем временем одно судебное решение все-таки вызвало улыбку. 18 октября иск о клевете в «Guilty Conscience» терроризировавшего его в детстве Д’Анжело Бейли был, наконец, отклонен. Чтобы окончательно утереть ему нос, судья Дебора Сервитто объявила решение в рэпе длиной в 10 строк, опровергая «stories no one would take as a fact / they’re an exaggeration of a childish act» («истории, которые никто не примет за факт / они – преувеличение детского поступка»). «Не знаю, что подумает о таком апелляционный суд», – произнес ошеломленный адвокат Бейли.

Но более серьезная угроза надвигалась на безмятежный мир Эминема, бомба замедленного действия из прошлого, которая разорвется дискомфортом, который некоторые все еще чувствовали по отношению к этому белому парню, читающему рэп. 18 ноября Рей «Бензино» Скотт и Дэвид Мейс, соучредители «The Source», провели пресс-конференцию, чтобы эксклюзивно продемонстрировать невыпущенный трек Эминема «Foolish Pride». В нем были такие строки: «I’ll get straight to the point / Black girls are bitches… All the girls I like to bone have big butts / No they don’t ‘cause I don’t like that nigger shit / I’m just here to make a bigger hit» («Перейду сразу к делу / Черные девушки – суки… У всех девушек, которых я люблю трахать, большие задницы / Нет, не так, потому что мне не нравится это ниггерское дерьмо / Я здесь просто чтобы добиться большего успеха»).

Среди этих строк было нечто большее, вместе с последним куплетом, в котором было смутное сожаление о том, что «when black and white take different sides / Unity never happens and we will subside» («когда черные и белые принимают разные стороны / Единство никогда не наступит, и мы исчезнем»). Это нравоучение «почему мы не можем просто подружиться» было нейтрализовано слухами о еще более оскорбительном рэпе, в котором Эминем называл чернокожих людей «сверчками»[33], «копьеносцами»[34] и «ленивыми обезьянами».

Чтобы минимизировать ущерб, Эминем сделал заявление в тот же день: «Рей Бензино, Дэвид Мейс и “The Source” уже давно устраивают вендетту против меня, Shady Records и наших артистов. Кассета, которую они проиграли сегодня, была чем-то, что я написал из чувства гнева, тупости и досады, когда был подростком. В тот момент я только что расстался со своей девушкой, которая была афроамериканкой, и отреагировал как злой, тупой ребенок, которым я и был. Надеюсь, люди примут это за глупую выходку, чем оно и являлось, а не за то, чем кто-то пытается выставить это сегодня».

Скоро последовало извинение, гласившее: «Эта песня ни в коем случае не отражает того, кем я являлся тогда или являюсь сейчас. Взрослея, я видел, на что способны хип-хоп и рэп-музыка, как они откликаются в сердцах миллионов людей. Эта музыка может быть по-настоящему сильной, и она помогла улучшить межрасовые отношения в самом реальном смысле. И хотя я думаю, что здравый смысл говорит вам не судить человека за то, что он мог сказать, когда был еще мальчишкой, я скажу прямо: мне жаль, что я сказал те вещи, когда мне было шестнадцать. И я не хочу никому давать возможность превратить это в возможность продвигать их собственную ебанутую повестку».

Тему «повестки» понимал каждый в хип-хопе. Бензино, ветеран, не добившийся успеха рэпер, встал на сторону Джа Рула в его стычке с 50 Cent и Эмом, совершив нападку в последующей «Pull Your Skirt Up» – бесстыдная насмешка на тему расы, одна из тех, которые могли бы прозвучать в кульминации «Восьмой мили» или из настоящей враждебности чернокожих, от которой Эминем страдал в прошлом. «2003 Vanilla Ice (Ванилла Айс из 2003-го), – назвал его Бензино. – Five shades darker you’d be Canibus / and no one would care about your complicated rhyme style / …what you know about pimpin’ on the block till you freeze? (Будь ты на пять оттенков темнее, стал бы Канибусом / и никому не было бы дело до твоего сложного стиля рифмовки /…что ты знаешь о том, чтобы торчать на районе, пока не замерзнешь?)» Среди шквала ответов «83-летней подделке на Пачино» на «I Don’t Wanna» Эминем подстрекал его: «I would never have said shit if you had kept your mouth shut, bitch. Now what?» («Я бы никогда и слова не сказал, если бы ты держал рот закрытым, сука. Что теперь?») Теперь он знал.

Но о кассете не могли так просто забыть. Это было словно записью каждого наполовину признаваемого подозрения, которое было у каждого чернокожего человека об этом странном белом парне, появившемся среди них, завоевавшем их доверие, а после укравшем одну из последних оставшихся вещей, которую Америка еще позволяла им называть своей, – хип-хоп. Элвис был последним белым исполнителем, который «делал Черную Музыку так эгоистично и использовал ее, чтобы стать богатым», как Эминем напомнил всем в «Without Me» с усмешкой. В «Foolish Pride» усмешки не было. Слухи о том, что Элвис был расистом, длились полвека и теперь принимались за факт большинством молодых чернокожих американцев даже без единого доказательства. А теперь появилась кассета его потомка, наконец пойманного, гогочущего за их спинами, думавшего, что они не могут его услышать. «Что еще может быть ахиллесовой пятой Эминема?» – сказал сам рэпер, понимая всю ситуацию.

Глас народа для специального выпуска «The Source», который включил в комплект диск с выдержками из кассеты, в январе не нашел крупной рэп-личности, готовой осудить Эминема, кроме морального банкрота, бывшего заключенного Шуга Найта. Но нависающая тень сомнений касаемо результатов такого сотрудничества, была очевидна. «Он определенно эквивалентен Элвису Пресли в том плане, что Элвис думал, что чернокожие люди годятся ему в слуги», – сказал Фредди Фокс. «Его цель – добиться большего успеха, чем люди, у которых он украл. Чего еще ожидать от белого мужчины? Я уверен, он кучу раз говорил слово на “н”». Skillz: «Если ты говоришь слово “ниггер” из-за злости и возмущения и называешь чернокожую девушку сукой, я более чем уверен, что ты сделаешь это снова». Пети Пабло: «Не думаю, что за это можно по-настоящему извиниться, потому что если ты назвал меня ниггером, то, как я понимаю, это всегда у тебя на уме и это то, что ты о нас думаешь. Этот то, как ты меня видишь». Как сказал «The Source» своим читателям: «Помните, что этот Белый рэпер с возможностью влиять на миллионы говорит эти вещи другим Белым людям за закрытыми дверьми». Разумеется, они все были как один.

В интервью и пресс-конференциях Бензино плавал в аргументах и теориях, которые были изрешечены смысловыми дырами, размышляя, например, о том, почему недовольство по отношению к Эминему было намного меньше, чем к чернокожим кумирам, например, Майку Тайсону, Коби Брайанту, Майклу Джексону и О. Джею Симпсону (обвиненным, соответственно, в изнасиловании, изнасиловании, растлении малолетних и убийстве своей жены – не соразмерно преступлению рэпера, сказавшего ужасное слово). Но в более широком смысле конспирация о белых, которую Бензино раздул вокруг Эминема, не была безосновательной. Он сравнил ее с выбеливанием Иисуса, выходца из Ближнего Востока: «Некоторые хотят поддерживать свой культурный образ, и хип-хоп обладает настолько сильным влиянием на детей этих [белых] людей, которые, возможно, сначала ненавидели Эминема, но теперь обожают его просто затем, чтобы их образ оставался целостным… и согласно ему, что бы мы ни делали, они всегда могут сделать это лучше нас».

Бензино и чернокожий рэп-ветеран из Детройта и когда-то друг Эминема Champtown пошли дальше, заявив о растущем «выбеливании» сотрудников корпорации Shady Полом Розенбергом. Прибавляло проблем доминирование Shady как части Interscope рэп-средой в 2003-м, эта империя могла тогда показаться по-настоящему колониальной. Сколько бы источников журнала не хотели свести счеты, трудно было назвать их достоверными. Но что-то оставалось неизменным. В залах заседаний корпораций и детских спальнях творчество Эминема и Элвиса всегда принимали теплее, чем Айс Кьюба и Литл Ричарда. Король всегда оставался белым.

Но это не было виной Эминема, и мысль, что кто-то должен быть навечно проклят за случайный личный всплеск эмоций в юности, даже несмотря на его очевидную любовь к культуре чернокожей Америки и глубокую дружбу с чернокожими американцами, была чересчур суровой, будто эта кассета была первородным грехом, который никогда нельзя было отмыть. Как сказал Эминем на ответной кассете: «Oh, sorry, yo, so so sorry, whoa / But that was a long time ago / When I was a Joe Schmo / Rapping in Joe Blow’s basement / I apologised for it before, so / Either accept it or you don’t / And let’s move on / If I ain’t shown you that I’ve grown / You can get the bone / … Word on my daughter, I told ya / That I love this culture / Don’t let ‘em insult ya / I’ma tell you once more again / This is the environment I was brought up in» («О простите, йо, мне очень-очень жаль, воу / Но это было очень давно / Когда я был Джо Чмо / Читал рэп в подвале Джо Блоу / Я уже извинялся за это, так что / Примите это или нет / И давайте двигаться дальше / Если я не доказал вам, что стал лучше / То отсосите /… Клянусь своей дочерью, я говорил вам / Что я люблю эту культуру / Не дайте им оскорбить вас / Я скажу вам это еще раз снова / Это та среда, в которой я вырос»).

Это был настолько же достойный ответ, насколько и его изначальное извинение, который показывал его как мужчину, слишком уверенного в себе сегодня, чтобы слишком волноваться из-за нападок. Когда специальный выпуск «The Source» появился на прилавках в январе, его заголовок – «ЭМИНЕМ: РАЗБИРАЯ ШКАФ БЕЛОЙ АМЕРИКИ – ХИП-ХОП СООБЩЕСТВО ОТВЕЧАЕТ НА БЕЗУМИЕ МАРШАЛЛА» – и статья, в которой он сравнивался с Никсоном из-за того, что «оба попались на записях, которые не были предназначены для того, чтобы кто-либо их услышал», были слишком преувеличены, чтобы быть убедительными. Связи между Эминемом и корпоративными и расистскими недугами в хип-хопе, которые пытался продвигать журнал, были попросту слишком незначительными, из-за чего выглядели как дымовая завеса вендетты Бензино. Откровенно двойные стандарты в попытках сделать из него злодея за то, что он однажды сказал «черная сука», когда женоненавистнический язык, уничижающий черных и белых женщин (как и слово «нигга»), был настолько бездумно распространен в рэпе, были тоже оценены неадекватно.

Interscope, без сомнения переживающий за то, насколько плохим может быть такое разоблачение, все равно поместил Эминема на обложку соперничающего хип-хоп журнала «XXL» с интервью (под заголовком: «ЭМИНЕМ: ЛУЧШИЙ ЖИВУЩИЙ НЫНЕ РЭПЕР РАСИСТ?»). Между тем, чтобы это дело действительно стало Уотергейтом, каким его отчаянно хотел выставить «The Source», эта кассета должна была быть насмешкой, секретом Эминема теперешнего, а не бормотанием прыщавого, незрелого Маршалла Мэтерса. Следовательно, дата записи стала ключевым элементом, когда «The Source» представляла доказательство от MCA о том, что запись, которая была у них на руках, не была запущена в производство до 1993-го, когда Маршаллу был двадцать один год – возраст совершеннолетия. Эминем, который никогда не был особенно правдивым в вопросах его возраста и прошлого, утверждал, что запись была из 1988-го, когда ему было шестнадцать. В итоге это едва ли имело значение.

Возможно, самый удивительный аспект этого дела был в расследовании, которое устроил журнал почти случайно в до этого сокрытые детали жизни Маршалла в эти давно прошедшие времена. Оно снова возвращало нас обратно к его начальной точке. И обнажило забытую историю.

Оно показало нам 16-летнего Маршалла через год после того, как он встретил своего будущего чернокожего товарища Пруфа, в год, когда его с позором выгоняла со сцены чернокожая аудитория в Rhythm Kitchen. Но у этого Маршалла были и белые рэп-партнеры. Этот Маршалл жил в белом пригороде Уоррена – та часть своей жизни, которую он всегда скрывал. Там с 1988-го по 1993-й он был членом Bassmint Productions с другим МС, Chaos Kid, и двумя братьями-продюсерами, DJ Buttafingaz и Manix. Фотографии с ними из 1991 года изображали четырех забавных, плохо одетых белых парней, дурачащихся на камеру. Тощий, сатирически серьезный Chaos Kid выглядел как кандидат. Маршалл с пальцем в носу еще не встретил Шейди.

«”Восьмая миля” не была документальным фильмом о его жизни, – взрослый Chaos Kid сказал “The Source”. – Голливуду бы понравилось изобразить его как белого парня в гетто – единственного белого парня, с трудом пробирающегося, без каких-либо других белых людей вокруг него, когда он только начал записываться. Но мы все были белыми. Эминем даже не начинал работать с черными продюсерами до 95-го».

На фото Chaos Kid смотрит в камеру голодным, тревожным взглядом, отмечая что-то на исписанных страницах. Уже не МС, тогда он тоже, наверное, мечтал о том же, о чем и Маршалл. «Какое-то время я был для него авторитетом, – вспоминает он. – Но мне нравились Public Enemy, а ему Naughty By Nature».

Bassmint Productions работали локально и записывали сотни фристайлов в, по сути, подвале. «Он принадлежал тому единственному чуваку на районе, у которого были проигрыватель и чертов микрофон, – вспоминал Эминем для “XXL”. – Мы прогуливали школу, приходили к нему домой, записывали кассеты, писали песни. Весь звукозаписывающий процесс тогда состоял из того, что мы садились и записывали дурацкие песни. Ничего из этого не было написано – это все был гребанный фристайл. Мы записали миллион чертовых песен». Касаемо расизма Chaos Kid вспомнил, как отказался пародировать «Racist Rap Hour». «Знаю, чернокожему человеку трудно понять, почему белые люди, которым нравится рэп-музыка, стали бы этим заниматься, но это была шутка. Ее никогда не собирались выпускать для публики».

В письме к «The Source» после публикации статьи, которая, как ему показалось, показывала его с неправильной стороны и была написана со «скрытыми мотивами», Chaos Kid уточнил, что эти кассеты были «рифмами исподтишка», которые задумывались «настолько дурацкими/тупыми/невежественными/отстойными, насколько это было возможно. Маршалл никогда не делал уничижительные замечания об афроамериканцах в разговорах – вообще-то, у нас обоих были песни, осуждающие расизм. Маршалл Мэтерс не расист. Хотя его песни были безвкусными, они никогда не должны были быть восприняты всерьез и вообще услышаны».

Другие не были настолько мирными – например, Champtown, который заявил, что Bassmint «крутились с [моим] Straight Jacket Records с 91-го по 95-й. Эминем сначала был скован. Я определенно был ответственен за его юмор, я дал ему уверенность в том, чтобы быть смешным. Я был шутником раньше. Когда я вижу Эминема, это было частью меня». От большинства этих людей, которых Маршалл знал однажды, исходил один и тот же тон задетой растерянности. Хэд, который годами был диджеем Эминема, чья музыка была использована Дре на The Slim Shady LP, а потом его выгнали, был попросту обижен. Казалось возможным, что кассета, который владели «The Source», появилась от него. Тем временем Manix со злостью проигрывал Champtown запись с «лунными сверчками», и у двоих мужчин были еще сотни припасенных кассет, и неясно было, что они собираются с ними делать. Другие проклинали Эминема за то, что он не подписал с ними контракт, за причинение вреда Детройту, за то, что он не помогал родному городу; за то, что оставил их позади.

Они были словно мстительные призраки из прошлого Эминема, вцепившиеся в его ноги, когда шкаф, который он считал запертым, внезапно открылся нараспашку. Но для них было уже слишком поздно. Маршалл был тем, у кого была сила, чтобы преуспеть. И как Эминем он не был обязан прошлому. В 54 Sound Studio, все еще в сердце своей родины, он записывал новый альбом. Будущее ждало.

Эминем полностью вернулся в строй в 2004-м, последовательно месяц за месяцем. Сначала он выполнил свои обязанности по отношению к D12, второй альбом которой, D12 World, был выпущен 27 апреля. Его фанаты из более общих кругов все еще терпели группу, хоть и с неохотой, благодаря участию в ней их звезды. Идея того, что D12 были просто его удачливыми лакеями, была представлена наиболее непрозрачно в первом сингле альбома «My Band», рисковая драматизация самых худших подозрений о том, какие взаимоотношения в группе были на самом деле за закрытыми дверьми.

В забавном клипе к песне был показан избалованный Эминем, которого лапали групи, которому делали массаж (раздетому, чего он не скрывал, это можно увидеть, если поставить на паузу определенный момент и посмотреть очень внимательно), и который перетягивал на себя внимание на сцене, когда остальные безнадежно ворчали за его спиной в их тесной гримерке. «I think everybody’s all jealous and shit, because I’m the lead singer of the band (Мне кажется, остальные завидуют и прочее дерьмо, потому что я вокалист в группе), – эгоистично признается Эм. – This rock star and shit – it’s the life for me, and all the other guys they just despise me (Быть рок-звездой и все такое – это жизнь для меня, и все остальные парни, они просто ненавидят меня)». Когда остальные пытаются набраться смелости, чтобы обсудить с их кормильцем дрянное к ним отношение, очень белый капризный Эминем спрашивает: «You got something to SAY?» («Вам есть, что СКАЗАТЬ?») – из-за сцены, это затыкает их. Поднимается тема и реального кипящего пренебрежения, когда D12 резко падают в популярности, как это обычно бывает, во время гастролей со своим звездным участником («they say the lead singer’s rock, and all the group is not» («говорят, что вокалист – настоящий рок, а остальная группа – нет!»)), о том, что интервьюеров не интересует ничего, кроме Эма («fuck Marshall, ask us the questions!» («похуй на Маршалла, задавайте нам вопросы!»)). «My Band» заканчивается тем, что непристойный, с сальным чувством юмора главарь Бизарр заявляет, что это он настоящий талант и начинает сольную карьеру (кстати, довольно аппетитная перспектива).

Продолжающиеся противоречия по поводу существования D12 более серьезно были адресованы в интервью. «У нас часто спрашивают про Эминема, – пожаловался Кон Артис “Hip-Hop Connection” с нескрываемой обидой. – Я понимаю это. То есть, мы, в конце концов, на его лейбле, но иногда они задают десять вопросов, и девять из них про Эминема. И я такой: “Так а почему вы тогда интервьюируете меня?”»

Ответ был очевидным и неприятным. D12 были как будто девушкой, которую только Эминем знал, почему любит, но другим приходилось терпеть, чтобы подобраться к нему. Кунива не питал иллюзий по поводу дисбаланса таких отношений. Но также он осознавал, что эти отношения были созависимы, чего не могли увидеть посторонние. «Есть миллион вещей, которыми Эм мог заняться вместо того, чтобы записывать альбом с D12, – признался он “Rolling Stone”. – Но мы – единственные настоящие друзья, которые у него есть. Мы выросли вместе, жили вместе, переворачивали бургеры вместе. Между нами связь, которую никто не может разорвать. А еще есть целая история про то, что он чувствует, будто должен нам. Он знает, что без D12 никогда не было бы Слима Шейди».

Глубина этой юношеской преданности была открыта, когда в первый раз Бизарр вспомнил об отчаянных попытках Эминема исполнить клятву, данную группой на крови, что тот, кто выберется оттуда «живым», вернется за остальными. В первые свои недели в Лос-Анджелесе после подписания договора в 1998-м, когда Дре как по волшебству изгонял нищету из его жизни, и начались обязанности в том, чтобы отплатить Доктору взамен хорошей работой, Эминем умолял своего спасителя подписать контракт с D12. «Маршалл пытался пропихнуть нас к Дре, – сказал Бизарр. – “Это мои парни! D12!” И Дре сказал: “Погоди минутку – речь идет о тебе!” Дре сказал ему: “Сначала построй дом себе, а потом приглашай туда друзей”».

«Они мой фундамент, – просто объяснил Эминем. – Если у меня не будет фундамента, то что останется? Просто быть собой на большой чертовой горе, как мелкий одинокий богатенький ублюдок? К тому же, эти парни мои друзья. Я не доверяю ни одному новому знакомому. Вообще».

Его связь с Дре была такой же сильной. «Дре спас мою жизнь, буквально спас мою жизнь просто тем, что дал мне шанс, – рассказал он “Vanity Fair”. – Для меня он босс; если ему нужно, чтобы что-то было сделано, я бросаю свои дела – так проявляется моя преданность ему». Люди, которые оставались с ним, когда он, казалось, был обречен, и люди, которые вытащили его из бездны – всех их он любил не как коллег, а как семью. Как Хейли, как его сводный брат Натан (как и его восьмилетняя племянница по линии Ким, Алайна, которая теперь тоже жила с ним), теперь они были частью особого эмоционального стержня, который он возвел, чтобы заменить своих родителей и выстоять под давящим весом его славы. Безоговорочная, невинная мощь преданности Эминема его тесному ближайшему окружению, в котором он мог быть собой, затмевали причуды карьеры и мнения критиков. Преданный своим собственным сознанием практически с рождения, оцениваемый каждым новым знакомым сквозь призму звездного образа, он был готов заслонить их от пули, потому что они помогали ему жить. В свете всего этого вопросы о том, был ли Кон Артис достаточно хорош, чтобы делить с ним микрофон, были жалкими размышлениями.

Между тем покупателям D12 World альбом показался весьма актуальным. Эминем, конечно, хорошо осознавал дисбаланс между его статусом и статусом его друзей и пошел дальше «My Band», чтобы разобраться с этим. Во-первых, он использовал себя как рекламную приманку. Во втором сингле «How Come» снова доминировал он, сокрушаясь о дружеских отношениях, построенных в Детройте, которые не пережили его славы. Пруф прочитал куплет. Но это был сингл Эминема во всех отношениях.

«How Come» помог D12 удержаться на поверхности благодаря сиянию их звезды. Но дальнейшее прослушивание показывало, как Эминем отступил, будто теперь хотел, чтобы D12 либо пошли ко дну, либо начали плыть сами по себе. Хотя бы увлекающая энергичная «Get My Gun» с вызывающей дерзостью в стиле песен шестидесятых про копов и Слимом с его коронной резкостью стоила денег фанатов. И хотя он спродюсировал почти половину треков альбома, он полностью избавил его от своего присутствия во всех остальных. Только неизменные безобразные выпады Бизарра, насилующего бабушек над раковиной и растящего маленьких крэкозависимых сутенеров, перебивали длинные куплеты. Стремительные продажи более 3 миллионов копий между тем показали, что D12 это нечто большее, чем благотворительный проект. Как они заключили на «Keep Talkin’»: «We ain’t stoppin’. We ain’t got to prove shit to y’all» («Мы не остановимся / Мы ни хера не должны вам доказывать»).

Первый новый сольный проект Эминема за два года, «Just Lose It», был выпущен 8 ноября вместе с альбомом Encore, на следующей неделе, что показало, что его создатель тоже не собирался «ни хера доказывать». Этот трек был настолько похож на его предыдущие успешные первые синглы с альбомов, что он цитировал «Lose Yourself» и «Without Me», и даже Эминем звучал заскучавшим, снова спрашивая: «Guess who’s back? Back again?» («Угадайте кто вернулся? Вернулся снова?») Название альбома предполагало краткий эпилог его оригинальной экстраординарной трилогии, и знамения были дурные.

Когда «XXL» усомнились в его выборе сингла, человек, который к тому времени продал уже 50 миллионов копий альбомов и был самым ценным достоянием Interscope, продемонстрировал свое нежелание хвастаться своим влиянием, граничащее с трусостью. «Ну, понимаете, мы обсуждали это – я и Дре, – подстраховался он. – И тут не только я всем заведую. Не только отдаю приказы. Я, так сказать, не совсем свой собственный босс. Между мной, лейблом и Дре, это решение должно быть общим. Нам что, выпустить [серьезный сингл] сразу с разбега, настолько серьезный и мрачный, чтобы люди даже не поняли, что выходит альбом, потому что его не играют на радио?» Между тем даже ультраконсервативный мир американского радиоэфира сделал для Эминема исключение. Благодарность, которая оставалась к тем, кто спас его в 1998-м, перемежалась с выжженной осторожностью человека, который однажды был неспособен обеспечить свою семью (в 2004-м он все еще говорил о сбережениях для колледжа для Хейли, хотя к тому моменту он мог сам основать для нее колледж). Он оставался странной смесью пылкого радикального и скромного в компании человека.

Клип к «Just Loose It» также возвращался к игривому стилю «Without Me». В нем Эминем пригласил знаменитую MTV-наследницу Пэрис Хилтон, чтобы она дала ему пощечину, и пародировал павших звезд восьмидесятых: Пи-Ви Германа, МС Хаммера и Майкла Джексона. «What else could I possibly do to make noise?» («Что бы еще мне сделать, чтобы поднять шум?»), – задумывался он. – «I’ve done touched on everything except little boys?» («Я уже коснулся всего, кроме маленьких мальчиков»). Эти строки сопровождаются кадрами, в которых Эминем одет как Джексон, его нос отваливается, волосы загораются (судьба Джексона в рекламе Pepsi), и он прыгает на кровати с детьми, что оставило бывшего короля поп-музыки, погрязшего в обвинениях о совращении детей на его ранчо Неверленд, в ярости. Он назвал видео «унизительным и бестактным». Еще одна увядающая легенда Детройта Стиви Уандер, который поддерживал Эминема в предыдущих скандалах, пошел дальше, назвав его расистом: «Я был разочарован тем, что он опустится до такого уровня. Его успех держится на спинах людей, в большинстве своем с низкой заработной платой, людей с другим цветом кожи. И для него открыться с такой стороны – полная чушь».

Кассета, на которой Эминем использует слово «ниггер» в рэпе, практически была слышна сквозь слова Уандера, которые намекали на то, что все, касающееся чернокожих, было вне зоны доступа для сатиры белого человека, который все еще находился под подозрением. Эминем довольствовался тем, что отмел жалобы Джексона. «Думаю, они раздули из мухи слона, – рассказал он MTV. – Майкл Джексон, сидящий на краю кровати, пока на ней прыгают маленькие мальчики, – не то чтобы он сам не рассказывал нам об этом».

Второй трек, выпущенный прямо перед Encore, дразнил намного более опасного врага. «Mosh», выпущенный как видео в интернете за семь дней до выборов в США 2 ноября, стал кульминацией анти-Бушевской злобы The Eminem Show, самым дерзким политическим заявлением крупной поп-звезды за годы и доказательством силы Эминема как громоотвода для еще вспыхивающего подсознательного шторма его страны.

Выборы в 2004-м были самыми яростно противоречивыми с тех пор, как Никсон закатал в асфальт идеалистического либерала Джорджа Макговерна в 1972 году, когда Вьетнам все еще был в шатком состоянии, антивоенные протесты во время съездов жестоко подавлялись, а Уотергейт ждал своего часа. Война с Ираком и продажность Буша, как и Никсона, схожим образом раскололи Америку. И так, несмотря на то что кандидат от демократов Джон Керри был слаб, шансы сместить Буша на время оттаяли после событий 9 сентября, парализующих якобы радикальных национальных рок-звезд. Брюс Спрингстин, R.E.M., Нил Янг, Джон Фогерти из Credence Clear Water Revival, Dixie Chicks и Bright Eyes вместе собрались в туре Vote for Change как раз ко времени, чтобы пронестись по штатам во время кульминации кампании. Намерения были похвальными, но аудитория этих в большинстве своем стареющих «классических» рок-звезд была узкой. И записанная реакция R.E.M. на эти времена, Around The Sun, как и The Rising Springsteen, показала их неясно мямлящими, слишком слабо старающимися, чтобы повлиять на сознание людей. Забытая традиция песен-протестов – вместе с тем, как антивоенные протесты снова захлестнули мир – была воскрешена в сильной, личной работе инди андеграундных личностей, таких как Bright Eyes и Уилли Мейсон. И ранее аполитичные старые панки Green Day выбились на первое место по всему миру сразу после выборов с American Idiot, концептуальным альбомом об отчужденной молодежи в Америке Буша. Между тем, в целом, в этот жизненно важный момент рок болезненно упустил свой шанс отстоять свою позицию и немного изменить ситуацию.

Эминем же, напротив, включился в свою ярость и позволил ей прорваться. «Mosh» переключилась на боевой бит, песнопения рабов на галере и атмосферу обрушившейся грозы и хлещущего дождя. Она звучала неумолимо и апокалиптично. Ее слова «final hour» («последний час») могли одинаково относиться, как и к отсчету до выборов, так и к «последним дням», знакомым обоим христианам – Бушу и Эминему. Как и в «White America» она переосмысливала раздраженных поваров бургерных из «The Real Slim Shady», находивших свое предназначение за пределами плевков в еду, становясь армией революции, ведомой «искрой» Эминема у ворот Белого дома. В этой песне он размышлял о том, что если шторм, разразившийся над их головами, был проклятьем Господа за то, что их страна проголосовала за Буша, перед тем, как выдвинуть это мятежное обращение: «Maybe we can reach al Quaeda with my speech / Let the President answer our high anarchy / Strap him with an AK-47 / Let him fight his own war / Let him impress Daddy that way… no more blood for oil» («Может, мы можем достучаться до Аль-Каиды моей речью / Пусть президент ответит нашей высокой анархии / Пристегните к нему АК-47 / Пусть он сражается в своей собственной войне / Пусть он впечатлит папочку таким образом… никакой больше крови ради нефти»).

«Mosh» подняла ставки настолько высоко, насколько это было возможно для поп-песни, Эминем взял на себя лидерство поколением, обещая: «I won’t steer you wrong» («Я не подведу вас»), даже когда он просил их дать ему «надежду» и «силу», когда они маршируют плечом к плечу. Это был не пассивный протест «We Shall Overcome», напротив, он описывал мятежный «слэм у Овального кабинета». «Stomp, push, shove, mush, fuck Bush, until they bring our troops home, COME ON («Затаптывайте, толкайте, пихайте, давите, трахайте Буша, пока они не вернут наши войска назад, ДАВАЙТЕ ЖЕ»), – призывал Эминем, его неподдельная ярость в этих финальных словах ударяла сильнее полемики. Его патриотическая любовь к своей стране, ее гражданам и свободе слова, которую она гарантировала – и которую он так долго испытывал, – борьба напрямую с ядом маккартизма, который выпустила на свободу война с терроризмом, борьба, конец которой он видел только в собственном заказном убийстве: «No more psychological warfare to trick us into thinking we ain’t loyal / …Look into his eyes it’s all lies the Stars and Stripes have been swiped / washed out and wiped and replaced with his own face / Mosh now or die / If I get sniped tonight, you’ll know why» («Больше никакая психологическая война не заставит нас считать себя неверными /…Посмотрите в его глаза, это все ложь, звезды и полосы были украдены / вымыты и стерты, и заменены его собственным лицом / Прорвитесь сейчас или умрите / Если меня застрелят сегодня, вы будете знать, почему»).

Клип к «Mosh» сделал его намерения еще более ясными. Изначально распространяемый через вебсайт Guerrilla News Network и созданный откровенным представителем левого крыла Йеном Инабой, этот результат сотрудничества Эминема с настолько дерзкими радикалами отвел его далеко за пределы коммерческих каналов. Только его товарищ из рабочего класса, мичиганец Майкл Мур, был настолько левым, при этом находясь в американском мейнстримном медиа. Анимированное видео показывало Эминема, со злостью читающего с доски, на которой прикреплены вырезки о декларации войны Буша и снижении налогов для богатых, а после надевающего черное худи и выходящего на улицу. В других уголках Америки черный мужчина подвергся насилию полицейским, молодой солдат перераспределен в Ирак, а мать-одиночка выселена из ее дома. Все надевают черные худи и присоединяются к массовому маршу у Белого дома – новая армия ночи. Видео заканчивается тем, что они прорываются через полицейское оцепление и голосуют.

«Мы все в самом деле верим, что оно может значительно повлиять [на выборы]», – рассказал «NME» один из его создателей, Стив Огден. Его коллега, артист Кевин Элам, добавил: «Думаю, это видео имеет мало общего с продвижением Encore. Я верю, что мистер Мэтерс по праву представляет гимн, чтобы бороться против коррумпированной системы и скрытной администрации Буша».

«Большинство всего этого в песне, и я бы предпочел так все и оставить, – рассказал Эминем “Vanity Fair”. – Но мое личное мнение – и я всего лишь один человек, который, так получилось, общается со многими людьми, – это то, что мы живем в лучшей стране, которая существует, и этот парень ее теряет. В Ираке умирают люди, и мы не можем получить прямого ответа, зачем. На мой взгляд, когда случилось 11 сентября, у вас был бен Ладен. Это было нападение на Америку одного парня, и вдруг внезапно мы преследуем того, о ком не слышали чертовы 10–12 лет. Это, как если бы стояли два человека, и один из них ударил бы тебя по лицу, а ты ему ничем не отвечаешь – ты бьешь по лицу другого парня».

«У нас там молодые люди умирают, парни-подростки, едва 20-летние, у которых впереди должно быть будущее. И ради чего? – спросил он “Rolling Stone”. – Я не на 100 миллионов процентов за Керри. Я не согласен со всем, что он говорит, но я надеюсь, что он верен своему слову о его плане вывести войска. Надеюсь, мы сможем выгнать оттуда Буша, и надеюсь, что “Mosh” не опоздал. Что он может повлиять на некоторых голосующих или открыть умы и глаза людей, чтобы они увидели этого чувака. Не хочу видеть, как призывают моего младшего брата. Каждый чертов голос считается».

Конечно, когда голоса были посчитаны, Буш все-таки победил с существенным отрывом. Даже если бы Эминем полностью отдался своему радикализму и сделал «Mosh» первым синглом Encore, результат бы не изменился. Он все равно был активным участником детройтской кампании по регистрации голосующих ранее в этом году, так что мог гордиться собой. Но окончательный нервный срыв из-за релиза «Mosh» все еще преследовал его, когда он говорил с MTV.

«Мне кажется, что эти выборы были большим разочарованием, – сказал он. – Мы сделали все, что могли, чтобы выпустить “Mosh” настолько рано, насколько это возможно. Но хотелось бы мне, чтобы он мог выйти на две недели раньше? Да». Это показало окрепшую решимость после его разгромного признания «XXL»: «Мы пытались выпустить “Just Loose It”. Мы не хотели выпускать “Mosh” и быть слишком политизированными. Эминем никогда не был слишком политизированным». Теперь в этом никто не верил.

История с «Mosh» еще не до конца закончилась. Песня завершалась преданностью к «будущему нашего следующего поколения» и детскими голосами, со смехом спрашивающими: «Вы нас слышите?» Большинство молодых голосующих объединились против Буша, и переснятая концовка видео к «Mosh» обращалась к ним. Вместо того, чтобы голосовать, армия Эминема в худи теперь маршировала в Верховный суд с плакатами, протестуя против всего – от войны до нарушений Первой поправки к конституции. Вице-президент Дик Чейни появился, чтобы получить очередной сердечный приступ, пока Дональд Рамсфелд бессильно корчил рожи, а Джон Керри плакал от радости. «Голосование было лишь частью его видеосообщения, – объяснил директор Йен Инаба. – Это был более масштабный призыв к поколению, отчужденному системой, которая видит в молодых людях только потребителей, преступников и пушечное мясо. В этом альтернативном финале мы напоминаем тем, кого вдохновила первая версия, не бросать борьбу. В нашей контролируемой корпорациями дуополии приходится прибегать к другим мерам, чтобы твой голос был услышан».

«Mosh» застала своего писателя восторженно сравниваемым экспертом по терроризму из «Asian Times» с теми, кто в мае 1986-го был на баррикадах в Париже, и была объявлена «самым важным произведением общественного несогласия с 60-х» журналом «New York». И хотя выпуск всего альбома вызывал сомнения и, возможно, не принес результата, это придало Эминему, не так давно «народному дьяволу», которого опасались, уверенности в себе.

Сам Encore вышел 12 ноября, на три дня раньше запланированного, чтобы предотвратить уже привычные интернет-сливы. Заклятым врагом Эминема на его пятом альбоме, казалось, была зрелость, которая успокоила его личную жизнь. Encore разгромил ожидания одновременно принятием этой зрелости и тем, что стал его самой по-юношески возмутительной, надрывающей животики, смешной работой со времен The Slim Shady LP.

«Mosh» была частью первого залпа, обращенного к записям в его дневнике с последней нашей встречи: расистские стихи, его конфликт с «The Source» и кокаиновый крах Ким. Как он отсылал в своем рэпе к предполагаемому финалу The Eminem Show, «the curtain just don’t close for me» («занавес для меня просто не опускается»). Но в своем последнем акте он шокировал новой степенью риска: признанием, что он вырос и больше не живет по юношеским правилам рэпа. Оскорбив либералов и цензоров шестью годами гомофобии, женоненавистничества и убийств, он воспользовался единственным оставшимся шансом – собственным сводом правил мачо рэпа – и спрыгнул.

«Like Toy Soldiers» породила слухи. Она сэмплировала забытую «Toy Soldiers» звезды 80-х Мартики, хит номер один о подростковой героиновой зависимости, в припеве ускоренную до самогармонии, будто под гелием, эта песня исчерпывающе уточняла детали конфликта между 50 Cent, Джа Рулом, Эминемом и «The Source». Уставший от тщетных контактов, опасающийся гибели в стиле Тупака, Эминем единолично обезоруживал: «Don’t get it twisted / It’s not a plea that I’m coppin’ / I’m just willing to be the bigger man… ‘cause frankly I’m sick of talkin’ / I’m not gonna let someone else’s coffin rest on my conscience» («Не поймите неправильно / Я ни к чему вас не призываю / Я просто хочу стать лучше… потому что, честно говоря, я устал говорить / Я не позволю чьему-то гробу покоиться на моем сознании»). Внезапно Эминем был благородным родителем, не ребенком на игровой площадке. Вместо того, чтобы буянить, он уходил. В отличие от состояния, частично основанного на обмене уличными оскорблениями в стиле «дюжины», это было новой территорией. Эминем теперь придерживал рэп-баттлы для президента.

Следующее переосмысление касалось его отношения к женщинам. Где раньше позитивные мысли были запрятаны подальше в странных фразах и сменах тона, три песни о Ким на Encore в первый раз показывали завершенную картину. «Puke» показала его реакцию на хаос, в котором из-за ее тюремного заключения погрязла их семья, фонтанирующего рвотой при мысли о ней. Но это было очень далеко от убийственной низости «Kim», и он признавал остатки любви: «If you only knew, how much I hated you / For every motherfucking thing you’ve ever put us through / Then I wouldn’t be standing here, crying over you» («Если бы ты только знала, как сильно я тебя ненавижу / За каждую ебаную вещь, через которую из-за тебя нам пришлось пройти / Тогда я бы не стоял здесь, плача по тебе»). Он мягко заключает: «But what else can I do? / I haven’t got a clue / Now I guess I’ll just move on / I have no choice but to» («Но что еще мне остается? / Я понятия не имею / Теперь, наверное, я просто буду двигаться дальше / У меня нет другого выбора»). Даже сквозь рвотные позывы он звучал сбитым с толку от гибели их любовных отношений.

«Mockingbird» и «Crazy In Love» открыли свежие эмоциональные перспективы. В первой под мелодию детского стихотворения «Daddy’s Gonna Buy You A Mockingbird», подхваченную пианино Луиса Ресто, он попытался объяснить своим детям, почему Ким ушла. Хвастаясь своим рабочим вокалом, он вспоминал ее хорошие качества как матери тогда, когда они выживали вместе, – когда она притворялась, что некоторые ее подарки для Хейли были от него, когда он не мог себе их позволить, и как она плакала, когда 1000 долларов, сэкономленные, чтобы отложить на колледж для Хейли, были украдены. Никогда до этого он не читал рэп о женщине с такой теплотой, даже на неопытном Infinite. Казалось, каждым своим словом он отвечал на боль во взгляде Хейли и поровну разделил вину из-за развода: «Papa was a rolling stone and Mama developed a habit / And it all happened too fast for either one of us to grab it» («Папа был бродягой, а у мамы появилась привычка / И все случилось слишком быстро, чтобы кто-то из нас спохватился»). Наверняка думая о том, как его собственный отец пропал, он пообещал надежную любовь своим дочери и племяннице: «Daddy’s still here / I like the sound of that, yeah / It’s got a ring to it, don’t it / Ssshhh, mama’s only gone for a moment…» («Папочка все еще тут / Мне нравится, как это звучит / Есть в этом что-то, не так ли / Тш-ш-ш, мама ушла ненадолго…»)

Отчасти это было искуплением за серийные психотические оскорбления папой мамы, как, например, совсем недавно в «Puke», наконец пришедшее осознание, что это не шло на пользу их дочери. Очевидная сентиментальность «Mockingbird», возможно, и сама вызывала у кого-то рвоту. Но для тех, кто сопровождал Эминема на этом выстланном гневом пути к ней, ее мягкая эмоциональная экспозиция заставляла пустить слезу.

«Crazy In Love» сделала переворот в сторону экстремальной взрослой любви, секса и насилия, которые заставляли Эма и Ким возвращаться за добавкой. На тот момент лучший пример его тяги к чрезвычайно ускоренным мягким рок-сэмплам, сестры Уилсон из Heart присоединились к этому диско-соул гимну жесткой любви. Ее прототипом была «Love You More», бутлег с Straight From The Lab (теперь присутствующий официально на коллекционном издании Encore). Написанная до того, как кокаин и презрение снова развели эту пару, она была шепчуще исповедальной: единственное зрелое доказательство того, как они чувствовали себя в их отношениях. Она не была для мягкосердечных, но и они такими не были. «I punch you in the mouth (Я бью тебя по лицу), – с теплотой вспоминает он, – fist-fights, we tear this mother out… (драки, выбиваем всю дурь…)». Их любовь и ненависть были сумасшедшей связью, выражающейся одновременно и в драках, и в сексе. Рэй Дэвис из Kinks, что странно, был среди тех немногих других поп-писателей, рискнувших разоблачить эту неуютную обратную сторону страсти (в более поздних песнях, таких как «Animal»). Эминем, возможно, воодушевленный отчасти забытым экспериментом «Love You More», теперь вернулся к теме.

«Crazy In Love» была немного приукрашена. «Технически, это песня о том, как я нахожу девушку своей мечты, с которой у меня могли бы быть такого рода отношения, но которую я, скорее всего, никогда не найду, – рассказал он “Vanity Fair”. – Но скажу, что мы с Ким были в таких раньше». Сексуальный и эмоциональный идеал Эминема: «let me beat the shit out of you before you beat the shit out of me» («дай мне выбить из тебя дерьмо до того, как ты выбьешь дерьмо из меня»), оторва (описанная как 24-летняя), достаточно жесткая, чтобы взять его на себя, но также зевающая пустота в его непостоянной семье: «жена, которая никогда не разводилась со мной». Хотя жестокость казалась ближе к правде, чем истеричное перерезание горла в «Kim», и могла быть истолкована как вызывающая беспокойство, неистовое чувство, стоящее за ней, тоже вырвалось на свободу. «You are the world that I’m looking for when I’m trying to describe how I feel inside (Ты тот мир, который я ищу, когда пытаюсь описать, что чувствую), – объявил он этой Ким из мира грез, – as crazy as I am (каким бы я ни был сумасшедшим)». Для тех, кто мог принять родственные души, которые избивают друг друга до синяков, эта проблемная, безрассудная песня раскрывала этот сексуальный аспект. Эта была избитая муза Слима.

Возвращаясь в реальный мир, он перечислил свой свод правил для родителей для «Rolling Stone», включая следующие: «Никогда не поднимай на них руку. Дай им знать, что это неправильно для мужчины – когда-либо поднимать руку на женщину. Несмотря на то, что люди могут обо мне думать, и что я говорю в своих песнях – знаете, у нас с Ким всякое было, – я пытаюсь научить их и заставить их учиться на моих ошибках».

Касаемо травмы, нанесенной их семье судами Ким, он рассказал «Vanity Fair», что это были «самые трудные времена» в его жизни. «Но когда она была в бегах от полиции, – добавил он для “Rolling Stone”, – у меня в самом деле не осталось выбора, кроме как поднять планку». Объяснить отсутствие Ким Хейли и Алайне стало «одной из самых трудных вещей, через которые мне пришлось пройти». И когда он начал говорить о том, почему забрал к себе в семью Алайну и Натана, он проговорился о том, почему настолько отчаянно хотел закрыть их от боли. «Мой младший брат был отобран государством, когда ему было восемь, девять лет, – объяснил он, проливая больше света на их жизнь с Дэбби. – Я пытался получить полную опеку, когда мне было двадцать [за три года до того, как государство вмешалось], но у меня не было средств. Они пришли и забрали его из школы. Он не знал, какого черта происходит. То же дерьмо, что происходило в моей жизни, происходило и в его. Потом родилась племянница Ким. Смотрел, как она бегает от дома к дому – просто наблюдал этот дисфункциональный цикл, и это было типа: “Боже, если я найду свое место, я прекращу все это дерьмо”, – на секунду мелькнула его гордость тем, чего он добился. – И я нашел свое место и сделал это».

В октябре его спросили о Ким. Были ли они вместе на тот момент? «Нет, не то чтобы, – ответил он “Vanity Fair”. – Но из-за того, что мы оба родители, у нас есть это взаимоуважение друг к другу [ради Хейли]». Их отношения были «в лучшем случае нейтральными», как он рассказал «Rolling Stone», романтика, казалось, «по большей части отсутствовала». Но в интервью для «Vanity Fair» он все еще не мог забыть о ней. «Есть вещи, через которые я прошел с Ким, которые я больше никогда не смогу испытать или пережить снова, – признался он. – Еще с давних пор Ким была здесь, дралась со мной, дралась с парнями. Я будто застрял здесь. Не думаю, что я когда-либо смогу снова полюбить ее. Да и вообще кого-нибудь».

Коллеги-звезды, с которыми он имел романтическую связь, были «безумнее» музыканта. «Неуверенность» не давала ему поверить в то, что кто-то любил его, а не его славу. Воспоминания и фантазии – вещи, о которых он говорил в любовных песнях с Encore, – только им он мог доверять.

В целом настроение альбома между тем было намного менее темным. Вместо этого целых восемь треков он встречал вернувшегося хихикающего Слима Шейди, никуда не девшегося после The Eminem Show, над которым витал призрак тюрьмы. Стандарты были высоки, части окончательно разделены, даже спустя шесть лет его ставших знакомыми фишек. Он намеренно невнятно соскальзывал на, казалось, фристайле, с издевкой заставляя усомниться в его таланте, а после доказывая его, как канатоходец, прыгающий на одном лишь большом пальце. Даже если 2004-й был его «самым трудным» годом, на более глубоком уровне стабильность его зрелого существования, казалось, высвободила что-то в нем, выпуская его талант в свободное плавание. Майкл Мур, может, и восхищался «Mosh», но направляющим духом Encore, казалось, был завсегдатай кабаков Барни из «Симпсонов» (сымитированный несколько раз) или «Бивис и Баттхед уделывают Америку».

Большинство этих песен Слима были результатом последнего марафона звукозаписи во Флориде с Дре (который, к удивлению, имел большее влияние на Encore, чем на любой предыдущий альбом). «Rain Man» определил смесь роста и школьного регресса записи, в нем Эминем связал себя парадоксально политически корректными узами, касаемо подлежащего отношения к гомосексуальности, с отсылками к Библии и лесбийскому порно: «Who’s to say what’s fair to say, and what’s not to say – let’s ask Dr. Dre!» («Кто может сказать, что правильно говорить, а что не говорить – давайте спросим Доктора Дре!») Эм пустился в объяснения, как мачо-игрок на футбольном поле тянется за мячом между ног другого футболиста и «случайно» падает членом прямо в его задницу. «Is it gay? (Это по-гейски?) – искренне спрашивает он. – I just need to clear things up. Till then, I’ll just walk around with a manly strut… (Мне просто нужно все разъяснить. А пока я просто пройдусь мужественной походкой…)»

Это следовало за его «признанием» о том, что он трахал Дре на The Eminem Show, и его шуткой о «пивных очках» в отношении несчастного Дока в видео к «Just Loose It» (с его повторяющейся путаницей «мальчиков» и «девочек», с которыми он хотел потанцевать). В откровенно гомофобном жанре (в котором его дружище 50 все еще мог буднично сказать в 2004-м: «Я не по пидорам. Не люблю, когда вокруг меня геи») мужчина, который однажды зачитал «hate fags? Yes» («ненавижу пидоров? Да»), теперь, казалось, чувствовал себя крайне комфортно в отношении своих сексуальных предпочтений.

Такие изменения в мировоззрении были лучшей защитой настоящей свободы слова, на которой он настаивал, но которая принесла ему так много врагов. 32-летний Эминем видел все больше от мира и его качеств, чем в детройтском гетто, и пробился сквозь свои прошлые предрассудки. Все больше и более легким путем, чем когда он пропихивал наружу женоненавистническую ярость, с которой нужно было разбираться, он стал силой добра. Если позволить кому-то выплескивать свою нецензурированную душу достаточно долго, возможно, таков будет результат.

Encore окончился звуком того, как Эминем застреливает аудиторию его последнего «шоу», прежде чем направить пистолет на себя. На CD можно было увидеть рэпера с пистолетом во рту и предсмертной запиской. Складывая это с его обещанием в завершающем треке: «I don’t wanna leave this game without at least saying goodbye» («Я не хочу выходить из игры, хотя бы не попрощавшись») и то, с каким отвращением он положил микрофон в конце видео к «Like Toy Soldiers», некоторые с энтузиазмом спекулировали, что Encore был в самом деле его последним выстрелом.

Это время, возможно, близилось. Но пока не пришло. «Я вроде как хочу сначала закончить эту мою тему с музыкой», – рассказал он «Rolling Stone» выразительной фразой, когда его спросили о его карьере в кино (касаемо последних слухов, в том числе о том, что он будет играть похожего на Маршалла подвергающегося нападкам юношу, который становится суперзлодеем, в адаптации к комиксу Марка Миллара «Особо опасен»). Вспомнив напряжение от многозадачности во время его работы одновременно и над «Восьмой милей», и над Eminem Show, он продолжил: «Думаю, я правда пренебрегал личной жизнью. Я хочу сохранять контроль над ней, быть уверенным, что я могу оставаться в городе и по ночам возвращаться к своим детям».

Encore обеспечивал стабильность его работы. Он продался тиражом в 700 000 в США в первый уикенд, интерес к нему был неизменен. В декабре появился намек на его будущее после рэпа – релиз Loyal To The Game. Девятый посмертный альбом его старого героя Тупака, он стал первым альбомом, полностью спродюсированным Эминемом.

Комментарии бесконечно преданной матери Тупака, Афени Шакур, показали рвение Эминема внести вклад. «[Многие] клянутся, что они “здесь ради меня” или “здесь ради Тупака”, что бы мне ни понадобилось, – написала она. – И все же, в том же разговоре они спрашивают, могу ли я послать им 150 000 долларов или существует ли какой-нибудь невыпущенный куплет Тупака для сингла на их новом альбоме». В контраст к этому: «дар щедрости я получила от молодого человека, который не только не попросил ничего взамен за его услуги, но отказался принимать что-либо, что я предлагала… Я должна лично поблагодарить Маршалла Мэтерса».

Это было намного более амбициозной затеей Эминема, чем Tupac: Resurrection, контраст между Encore и старым рэпом Тупака был поразителен. Тупак погряз в романтизированной преступности и мачистской вражде, которые и привели к его ранней смерти. Эминем, у которого было время повзрослеть, оставил это удушающее саморазрушение позади. Как он открыто признал во время дуэта со своим мертвым героем в «Soldier Like Me»: «I don’t walk around like no G, ‘cause that ain’t me» («Я делаю вид, что я гангстер, потому что это не я»).

Собирается ли он сделать продюсирование своей карьерой – на этот вопрос не было ответа в Loyal To The Game. Опирающаяся на скромные клавишные Луиса Ресто, его работа была попросту атмосферной, без полетов воображения настоящих студийных авторов, таких как Neptunes или Канье Уэст. Лучше всего он проявлял себя, сэмплируя неожиданных белых музыкантов, например, своих старых друзей Элтона Джона (предоставившего дуэт, от которого сексуально неуверенный в себе ‘Пак скорее всего отказался бы) и Дайдо, которая, казалось, была совсем не против, когда ее похищал человек, чей «Stan» сделал ее известной. Эти треки были частью истории и Эминема тоже, заставляли вспомнить почти забытых членов состава, дальних родственников в его растущей «семье».

Неуверенный в себе, злой мальчик, воспитанный его настоящей матерью, Дэбби, казалось, практически исчез. Его заменил мистер Мэтерс, ответственный взрослый, которого друзья его детей видели на школьных экскурсиях или читающим для класса, мужчина, который прошел через водоворот своей жизни очищенным. И тем не менее, в студии все еще дышал Слим Шейди.

«Есть эта тонкая грань, когда у тебя есть фанаты, которых ты не хочешь разочаровать, – размышлял он для “Vanity Fair”. – Я никогда не хочу стать мягким. Я не хочу, чтобы моя музыка уступала в пользу моей личной жизни. Это почти так, будто я веду двойную жизнь. Когда я прохожу эти ворота и иду домой, я папа».

Слиму может прийти конец, когда эта двойная жизнь разорвется. Его спросили, что он выберет – счастливую семью или славу. «Если настанет день, когда мне придется выбирать либо одно, либо другое, – однажды сказал он, – я уже знаю, что это будет. Я готов бросить все это, если придется».

11 апреля 2006 года, 8-я миля, затемно. Пруф бродил и тусовался всю ночь. Он ничуть не изменился с тех пор, как был подростком, никогда не хотел оставлять позади дикие времена, пока последний бар не закрылся бы. Та ночь понедельника началась в стрип-клубе Coliseum, где он был с друзьями: Мэддом, Хорни Маком и Чопом. «Мы отдыхаем в крошечном баре, – сказал Мэдд позднее. – Сняли кабинку, выпили немного, покричали на диджея». Они отправились во второй стрип-бар, Club Rolex, четверо мужчин едва за тридцать, бурно наслаждающихся жаром голых женщин и хип-хопа.

Наконец, они вошли в последний бар, CCC Club (также известный среди местных как Triple C). Двери за ними закрылись. В 4:30 утра Пруф лежал на полу клуба, в нем три пули, взгляд безжизненный.

Triple C был типичным местом, где можно было закончить ночь в Детройте так или иначе. Это было невысокое красное здание со стальными дверьми и без окон на пустынном участке дороги; похожий на гробницу вольер для тех, кто не спешит домой, где риск внезапного насилия – позиция в чеке за то, чтобы увидеть, что принесет с собой следующий час. «По соседству был барбер-шоп и место вроде 7-Eleven[36]. Ломбард через дорогу. Мало чего еще на несколько миль», – рассказал Гай Адамс из «Independent» о своем визите в это место в 2009-м, после того, как оно закрылось. «Он не выглядел как модный кабак. Он напоминал торговое здание, которое переделали во что-то вроде бара с затемненными окнами и парой бильярдных столов. Он на довольно оживленной улице в очень неблагополучном районе. Если бы тебе захотелось выпить, вариантов было бы совсем немного. Так что тут ошиваются отбросы, – признался Мэдд для “XXL”. – Это было мутное местечко. У бродяг тут всегда были пистолеты… потому что Детройт – под завязку гангстерский город, и тут куча бродяг, которые хотят поиграть в гангстеров. Некоторых бродяг выносят, и репутация у Ист-Сайда как у более мрачной части города».

Первоначальной версией полиции о том, как лучший друг Эминема Пруф (имя при рождении Дешон Холтон) был застрелен в возрасте тридцати двух лет, сочилась чертовой бессмыслицей. Пруф играл в бильярд с 35-летним ветераном «Бури в пустыне»[37] Китом Бендером Младшим. Когда конфликт между ними перерос в насильственный, кузен Бендера, вышибала Triple C, 28-летний Марио Этеридж, совершил предупредительные выстрелы в потолок. По словам свидетеля, цитируемым в прессе Детройта, после Пруф замахнулся пистолетом на Бендера и выстрелил ему в голову. Когда Пруф стоял над своей жертвой, угрожая выстрелить снова, Этеридж выстрелил в Пруфа три раза: дважды в его грудь и один раз в голову. В выпуске «New York Times» от 14 апреля было опубликовано сообщение полиции о том, что Пруф выстрелил первым, и адвокат Этериджа, Рэндалл Апшоу, рассказал WXYZ-TV: «Согласно каждому свидетелю, с которым мы говорили, это Пруф вытащил оружие. Пруф выстрелил в лицо безоружному Киту». Утром 19 апреля Пруф был погребен, Бендер также погиб от полученных ранений. 27 апреля полиция заявила, что ни Пруф, ни Этеридж не заходили в клуб вооруженными. 20 сентября Этеридж был осужден только за скрытое ношение оружия и совершение выстрела, так как вышибала совершил «законную защиту другого человека», убив Пруфа. Во время заседания четыре свидетеля заявили, что Пруф подрался с мужчиной в клубе до Бендера.

Менее разгромные воспоминания об участии Пруфа в перестрелке в Triple C все-таки всплыли в памяти друзей, которые вошли в этот бар вместе с ним; трое мужчин в своеобразном конце гедонистического пути детройтских сомнительных клубных земель, который был практически еженощным ритуалом для Пруфа. «По средам это был Wild Woody’s, по вторникам – Northern Lights, по понедельникам мы тусовались в стрип-баре под названием Jon-Jon’s, а в субботу – в State Theater, – с теплотой вспоминал Мэдд. – Если я хотел с ним увидеться или найти его, я знал, куда идти». Преданный семьянин и промоутер детройтского хип-хопа, которым он был, богач, которым он должен был быть после большого успеха D12, он все еще с голодными глазами жил в сердце города.

Энтони Боцца, журналист, один из немногих, которому доверяли в ближайшем окружении Эминема, процитировал Х. Мака, сам с пулевым ранением в руке, в репортаже о перестрелках для «Observer»: «Драка была не только между этими двумя [Пруфом и Бендером], все в клубе были вовлечены. Началась стрельба. П. ударил парня, и потому его кузен Этеридж выстрелил в потолок… Да, они подрались из-за какой-то хуйни, но [я не верю, что] П. когда-либо стал бы стрелять в кого-то из-за хуйни. Все это просто пиздец какой-то».

Мэдд, настоящее имя Реджинальд Мурер, был другом Пруфа еще со школы и членом его ранней детройтской рэп-команды 5 ELA. Он не придал особого значения версии Мака по поводу случившегося: «Я слышал, история Хорни Мака изменялась так много раз». И в долгом эмоциональном интервью с «XXL» Мэдд вспоминал последние минуты Пруфа в самых личных подробностях.

Всех, кроме Мэдда, обыскали перед входом в клуб. «Конечно, на мне был мой пистолет. У нас было немного напитков, все были подвыпившие». В ранние часы вторника это место было тихим. Недовольный недостатком девушек, Мэдд оставил Пруфа и мужчину, которого он позже будет знать как Кита Бендера, играть в бильярд и вышел на улицу. Встретив двух девушек с предыдущей остановки в стрип-клубе Rolex, Мэдд вернулся обратно, где Пруф присоединился к его неистовому флирту. Отвлеченный своей девушкой, Мэдд не заметил, как начался спор между Пруфом и Бендером. Когда их разгоряченные голоса стали громче, он услышал, как Бендер крикнул: «Мне плевать, кто ты, блядь, такой». Пару разъединили, и Мэдд сказал Бендеру: «Успокойся. Это не настолько серьезно». Казалось, что после разговора с владельцем клуба установился мир, но Бендер исподтишка ударил Пруфа по лицу. Толпа разбежалась, освобождая место для драки. Вышибала Марио Этеридж несколько раз выстрелил в воздух. Мэдд потянулся за пистолетом, но Пруф прижал его к бильярдному столу, потребовав пистолет, а потом выхватив его. Намеренно вернувшись туда, где они с Бендером подрались, Пруф выстрелил в потолок. Бендер бросился на него, чтобы продолжить борьбу. Еще несколько выстрелов, и оба мужчины упали. Дым клубился над этой сценой, будто это была перестрелка на Диком Западе. Лужи крови растекались под телами. «У Пруфа был “этот” взгляд. Он больше был не с нами».

Мэдд вышел на улицу вместе с Х. Маком и Чопом. Он не мог набрать 911. Он не мог вспомнить, где его ключи от машины. Он не мог найти свою машину. Мэдд подобрал свой пистолет там, где его мертвый друг уронил его. После он пошел домой.

Многие свидетели в полиции не согласились с воспоминаниями Мэдда. Он даже услышал, как Х. Мак рассказывает историю о Пруфе как о хладнокровном палаче. Правда в показаниях Мэдда кроется в слепых пятнах невнимательности, внезапных прыжках в действии, для прекращения которого он был слишком медлителен; размытых пропусках во времени и взрывах пьяной опасности, которые являются риском в таких заведениях, как Triple C, в неблагополучное окончание ночи. Все пьяны, и все что угодно может произойти. Трудно докопаться до полной правды.

«Не было ничего необычного в том, что Пруф напился и подрался, – рассказал Мэдд “XXL”. – Такой у него был характер, Derrty Harry [второе альтер-эго Пруфа] всегда на взводе». Эминем позднее подтвердил эту «двойную личность» своего друга в автобиографии «The Way I Am». «Он был не из тех, кто отступает. Задень его, и в нем может что-то щелкнуть». Что бы на самом деле ни случилось тем утром – и в показаниях Мэдда в действиях каждого есть своя странная внутренняя логика, чему позавидует даже самых талантливый писатель, – Пруф шел к своей судьбе.

Была еще одна деталь в рассказе, которой Мэдд поделился с «XXL». Герои, будучи школьниками, познакомились в старшей школе Осборн, на стене которой сидел Пруф. Тогда к нему подошел 15-летний Маршалл Мэтерс, и они сочинили одинаковую рифму – «first place» (первое место) и «birthday» (день рождения). Это была случайная встреча, такая же важная для Эминема, как когда Леннон и Маккартни встретились на празднике в ливерпульской церкви в 1957-м. Именно в школьной столовой Пруф заставил Эминема поучаствовать в рэп-баттле и начал его обучение хип-хопу. Он стал его наставником и, как откровенно признался Эминем в «The Way I Am», «пропуском в гетто» для белого парня. Этот пропуск провел Эминема в закрытое сообщество вне городских границ Детройта. Уходить было не в стиле Пруфа. «Я узнал, что Пруф и Кит Бендер учились в Осборне вместе, – сказал Мэдд. – Все в этом месте так или иначе знают друг друга… Это было почти похоже на то, будто это были школьные терки, как бы жалко это ни звучало». Пруф умер в тридцать два года в драке, отозвавшейся со школьного двора, во время игры в бильярд. Другой участник D12, Багз, был убит во время конфликта из-за водяных пистолетов. Такая бессмысленная кончина, ожидавшая в Детройте его сыновей, была до слез обидной, неумолимой досадой.

«Я не могу заставить себя даже вспомнить о том, в каком состоянии я был, когда услышал о том, что случилось с Пруфом, – написал Эминем в “The Way I Am”. – Никогда в жизни я не чувствовал такой сильной боли… Это был худший день в моей жизни. Только помню, как думал ТОЛЬКО НЕ ПРУФ, ТОЛЬКО НЕ ПРУФ, ТОЛЬКО НЕ ПРУФ. Он был моей опорой… Его смерть сломила меня… Это самая большая трагедия, которую я только могу представить, кроме того, что что-то может случиться с моими детьми».

Эминем приехал в больницу, чтобы увидеть тело своего друга, в 7 утра в день его смерти. Спустя два дня Свифт позвонил Мэдду из студии, где они с Эминемом засели, обзванивая адвокатов и знакомых, отчаянно пытаясь узнать, как умер его друг. Около ста приятелей собрались в одной из еще существующих детройтских рэп-мекк, St. Andrews Hall, когда распространились новости о смерти. 18 апреля его тело поместили в 24-каратный золотой гроб в городской церкви, и скорбящие шли 12 часов. Утром 19 апреля 2000 человек заполнили церковь, пока многие другие собирались на ее парковке, чтобы услышать двухчасовую службу через громкоговорители. Дре, 50 Cent и оставшиеся члены D12 были среди сидящих на скамьях. Энтони Боцца наблюдал за Эминемом: полностью в черном, медленно движущимся, «сгорбленным… плачущим вместе с [семьей Пруфа], обнимающим их и качающимся вперед-назад». Перед тем, как карета, запряженная лошадьми, забрала Пруфа на долгую поездку к кладбищу Woodlawn и перед тем, как в зале Good Life прошла последняя шумная хип-хоп вечеринка в его честь, его почтили.

Оби Трайс, которого также наставлял Пруф, сменив псевдоним Оби 1 обратно на настоящее имя, когда он собирался читать рэп в Hip-Hop Shop, умолял с глазами, полными слез. «Мы росли в этой борьбе, мы же и убиваем друг друга. Да, я знаю твой район, ты, гангста. Мы все с района. Детройт и есть район. Мы все убиваем друг друга, мужик, и все это вообще ни за что». Боцца сообщил, как Эминем признал свой неоплатный долг. «Без Пруфа был бы Маршалл Мэтерс, не было бы Эминема, не было бы D12 и не было бы Слима Шейди».

Каждый сказал о бесконечной щедрости Пруфа как к отдельным людям, так и к хип-хопу Детройта, для которого он был катализатором, а Эминем – взрывом. Публичную дань уважения Киту Бендеру Младшему, который умер утром, когда Пруф был погребен, было труднее найти. По показаниям всех, он не вытаскивал пистолет и просто был мертвым.

Самый прочный мемориал Пруфа стоял вдали от его отношений с Эминемом или его помощи остальным. Его сольный альбом, Searching For Jerry Garcia, был выпущен 9 августа 2005 года. Он избежал империи Шейди и Aftermath, которые бы почти гарантировали ему хит, выпустив этот альбом на собственном импринте Iron Man. Датой релиза стала десятая годовщина смерти Гарсии. Вечный стильный старший брат для Эминема, чей вкус в роке остановился на неряшливых пауэр-балладах, Пруф восхищался последним лидером Grateful Dead, считая его «гением… который пошел против течения». Он также был фанатом Майлза Дэвиса, который, как вспоминал Мэдд, до недавнего времени был увлечен «таблетками и курением травки… глубоко в метафизике. Во всем, что он делал, он полностью осознавал концепты… очень умный… очень духовный». Пруф же был, согласно его описанию, бандит-торчок, черный детройтский богемный хиппи.

Searching For Jerry Garcia показал его как расколотого противоречиями и, как и Эминем, болезненно брошенного своим отцом. Он начался с того, как Пруф в своей гримерке на церемонии Hip-Hop Recognition Award в Детройте чувствовал себя бесполезным неудачником, и закончился предсмертной запиской. Среди сутенерских и гангстерских историй жесткий шепелявый голос Пруфа и горько-сладкие соуловые сэмплы перечисляли грехи сломленного человека, который сожалел о своей вспыльчивости и пренебрежении дочерью. Доказательства жесткости через кулаки и пистолеты стояли рука об руку с предчувствием смерти. Но, опять же, практически невозможно не найти предчувствие скорой смерти в хип-хоп альбомах. Пруф не предсказывал и не искал свою гибель.

Между тем, как последний трек этого альбома он все же оставил важную метафизическую хип-хоп песню. «Kurt Kobain» показала его как человека, который однажды обучал Эминема и все еще давал ему советы и лирическую амуницию вплоть до своей смерти. Песня была написана в стиле предсмертной записки. Соуловый органный госпел вился сквозь музыку, а в стихах Пруф вздрагивал от собственных прикосновений, вдыхая снова, переполненный чувствами. Он был где-то там, на краю существования, откуда давал прощальный совет всем, кто был к нему близок. Этот Пруф предпочел бы быть «настоящим», чем живым. Его голос обрел болезненный энтузиазм только тогда, когда он велел Эминему не плакать на его могиле. Он просил своих друзей, чтобы они не позволили богатству изменить их, но чувствовал, что это уже произошло. «Kurt Kobain» оставалась верной своему тезке и завершилась звуком выстрела. В эти последние секунды звуки органа стали свистом приборов жизнеобеспечения или призрачной комнаты ожидания, как будто песня проскользнула по ту сторону. «Любовь… убила меня», – выдохнул Пруф. Тот человек, которого любили его друзья, который был полон бурной жизни. Но в своем последнем произведении искусства он размышлял о своих неудачах и своей кончине. Это было последнее желание и завещание возможностям хип-хопа и вызовом аутентичности личности. Этот вызов провел его через двери Triple C. Он сделал эту песню прощальным подарком.

Проблемы, которые наносили вред жизни Эминема в последующие три года, начались еще тогда, когда Пруф был жив. Они заставят самого знаменитого рэпера в истории исчезнуть и стать предметом сплетен: Говард Хьюз от хип-хопа.

Первый тревожный звонок прозвенел 17 августа 2005 года. Эминем только что закончил 23-дневный тур по США в Детройте. Но он не покинул дом ради тура Anger Management 3 по Европе, кульминацией которого стал престижный концерт 17 сентября для 80 000 фанатов в ирландском замке Слейн. «В настоящий момент Эминем проходит лечение от переутомления, осложненного другими проблемами со здоровьем», – объявили в Interscope.

Спустя два дня просочились более правдивые новости. Эминем был «в больнице [в Брайтоне, штат Мичиган] под наблюдением врачей» из-за зависимости от снотворного. Он провел шесть недель в реабилитации, официально пытаясь бросить седативный препарат. Но это показало, что у него были и другие проблемы. Реабилитация провалилась. «Я не был готов к этому, – позже вспомнил он для “Guardian”. – Так что, когда я вышел, сразу же случился рецидив, в течение недели». Тем июлем он опроверг комментарий Пруфа в детройтской газете о том, что он отойдет от дел после концерта в замке Слейн. Но эти мысли роились в его голове. «Я сидел на реабилитации, размышляя впервые за долгое время, – рассказал он “Guardian”. – Я чувствовал, что мне нужно отойти от лучей прожекторов, потому что это стало выходить из-под контроля».

5 декабря релиз собрания величайших хитов остановил историю его крупного лейбла на сегодняшний день. Его название, Curtain Call: The Hits, завершило тщеславные The Eminem Show и Encore. Все, что он мог сделать сейчас, это покинуть театр. Прослушивание его крупнейших синглов в одном месте впервые сделало Эминема предметом ностальгии, смешанной с удивлением от масштаба и поддерживаемого потенциала за шесть лет его работы. Юношеская наглость беспрецедентного вступления «My Name Is» от Слима Шейди; комическая унификация поколения работников бургерных в «The Real Slim Shady»; бритвенно-острые колкости в сторону убийств Колумбайна и класса, в то время как «The Way I Am» набрасывалась на его мучителей; мотивационный гимн «Lose Yourself»; его благочестивая ответственность за своих хип-хоп фанатов в «Sing For The Moment» и тех, кто его исполняет, в «Like Toy Soldiers»; и крайне эмоциональные диалоги с его собственной семьей в «Cleanin’ Out My Closet» и «Mockingbird»: это был поп-чарт, максимально творчески амбициозный, от поп-звезды, исчисляющей каждую проблему и радость, что стояли у него на пути. На вершине этих треков «Stan» звучал волшебно. Каким чудом настолько идеально извращенное художественное произведение могло стать хитом? Кто еще мог бы написать такое или заставить нас слушать?

Не Эминем в 2005-м или вообще когда-либо еще, возможно, подумаете вы, слушая новые треки, разбросанные по Curtain Call. «Fack» был помешанным на сексе бурлеском, вдохновленным эпизодом из «Южного Парка»: Слим Шейди регрессирует к своему нездоровому детству. «Shake That» была тупой мелодией о сексе для вечеринок. Хаотичный юмор песен из Encore, таких как «Ass Like That», опустился до попыток ради галочки, которые, казалось, были сделаны, чтобы помочиться на наследие, окружавшее их. Это был первый явный знак: что бы ни происходило с Эминемом, это влияло на его музыку.

Последний новый трек Curtain Call «When I’m Gone» искупил грехи альбома. Это был последний сингл Эминема в 2005 году, и многие страны не увидели последующих еще четыре года. В стиле «Mockingbird» он во многом опирался на тягучие клавиши Луиса Ресто и обращался к Хейли с едва ли не слащавой сентиментальностью. Но гнев, который сделал его кусачим, пришел от Хейли, которая здесь противостояла своему отцу в ряде мечт, через которые он пробивался, как через зеркальный коридор. Он был здесь, и мама бы вернулась, как он пел в заключении «Mockingbird». Теперь это он оставлял Хейли одну, чтобы написать очередную песню и начать очередной тур, даже физически нападая на мать, которая внешне была так на нее похожа. Настоящие события размывались, будто в плохом сне, и Эминем обнаружил себя на сцене в Швеции, в то время как Хейли ждала помощи, когда Ким вернулась домой, возможно, после ее попытки самоубийства в 2000-м. Но, опять же, Хейли была там, осуждая его из толпы, и занавес сцены сложился вокруг него, захватывая его в ловушку, в темноту. Слова его дочери исходят злым рычанием Шейди и ставят его перед его теперешними грехами: человек, чья обесцененная аутентичность теперь равнялась с количеством таблеток, проглоченным из-за чувства вины, как он и читал в своем рэпе.

Эта песня стала мечтой о смерти, разделяющей желание посмертно успокоить своих близких «Kurt Kobain» Пруфа. Но единственный труп, оставленный в «When I’m Gone» – это труп Слима Шейди, в которого всадили пулю. «Слим Шейди в какой-то момент стал для меня метафорой той ловушки, в которую меня загоняет слава, – объяснил его создатель в “The Way I Am”. – По сути, я говорил, что не хочу больше так жить… он стал таким известным, что чуть было не уничтожил мою семью».

Клип к «When I’m Gone» показал, где начиналась песня и где Эминем хотел ее закончить. Видео начинается с мрачного собрания в стиле Анонимных алкоголиков. «Привет, меня зовут Маршалл Мэтерс», – говорит новый участник, заменяя тревожное веселье «My name is… Slim Shady» («Меня зовут… Слим Шейди») трезвым признанием. Когда ночные кошмары песни обращены и стерты – самолет, который доставил его в Швецию, обращается в прах без него на борту, – Эминем обнаруживает себя, как по волшебству, снова с Хейли и Ким (которую сыграла актриса, как и всегда). Они обнимаются под голубым небом у дома, который он никогда не покинет. «Я никогда не хочу стать мягким. Я не хочу, чтобы моя музыка уступала в пользу моей личной жизни», – сказал он «Vanity Fair» годом ранее. Но уже тогда он знал, что если ему придется выбрать что-то одно, то с музыкой будет покончено.

«When I’m Gone» вошла в топ-10 по обе стороны Атлантики, в то время как Curtain Call занял топ рождественских чартов и продался тиражом 2,5 миллиона копий в США. Это было единственной предсказуемой вещью, за которую еще можно было держаться, когда у Эминема наступил период значительных изменений. Как оказалось, его новое видео стало чем-то большим, чем самообман. Его отношения с Ким, «нейтральные, в лучшем случае» и ставшие темой «Puke» в худшем, когда она превратилась в скрывающуюся от правосудия кокаинозависимую в 2004-м, снова эволюционировали: теперь она во второй раз стала его невестой. Впервые за годы люди смогли увидеть ее – на обложке журнала «Hello!» 1 февраля 2006 года, которая гласила: «Обновленный Эминем заново женится на своей любви детства». Как и на предыдущих фото, она возвышается над своим партнером, одетым в смокинг, соответствующий событию, и щурящимся в камеру.

Приглашения были трогательными и обнадеживающими: «В этот день я женюсь на своем лучшем друге, с которым я смеюсь, ради которого живу, которого люблю. Кимберли Энн Мэтерс и Маршалл Брюс Мэтерс Третий. 14 января в 5 вечера они надеются, что вы присоединитесь к ним, когда они обменяются клятвами, и к празднованию их новой жизни вместе». Они повторили клятвы со своей первой свадьбы в особняке Meadow Brook Hall в Мичигане, когда шли к алтарю, Луис Ресто наигрывал «Mockingbird» на пианино. Пруф, шафер Эминема, был рядом с ним. Хейли (тогда было 10 лет), Алайна (12 лет) и новые принятые члены семьи, которая, как иногда казалось, состояла из спасенных женихом беженцев, Уитни, трехлетняя дочь Ким от другого мужчины, составляла сторону невесты. Дэбби Мэтерс-Бриггз, по сообщениям сейчас тяжело больная, не была приглашена. Ему «стоит в этот раз составить брачный договор», – равнодушно посоветовала бабушка Бетти Кресин. Они уже сделали это на прошедшей неделе. Тем не менее, это был романтичный, милый день. 5 апреля, 82 дня спустя, Эминем подал на развод.

«Мы решили [пожениться] 14 января, – вскоре объяснила Ким для журнала “People”. – Маршалл хотел так сделать, потому что это была 15 годовщина нашего начала отношений. И даже в тот день я сказала: “Давай просто устроим свадебную церемонию и не будем регистрировать брак”. Потому что я попросту боялась того, что могло бы случиться, если бы мы развелись, за наших детей. И потом, 41 день спустя, 25 февраля Маршалл ушел».

На следующий день после того, как документы были подписаны, Ким откровенно рассказала о причинах, когда позвонила на детройтское радио-шоу: «У него проблемы с, вы знаете, с его проблемой, которая у него была, – сказала она, намекая на его зависимость от таблеток. – Сразу после того, как он вернулся домой после реабилитации, у нас начались небольшие проблемы, и я решила, что в наших интересах будет отложить свадьбу. Но он очень настаивал, и я в самом деле подумала, что в этот раз все сработает. Не то чтобы я хотела разводиться. Я надеялась, что он вернется домой и скажет: “Я нашел нам психолога, пойдем”. Но, знаете, такого не случилось. Вместо этого ко мне пришел адвокат».

Эминем рассказал свою версию тем же вечером. «Подробности о моем браке и последующее заявление на развод приватны, и я надеялся, что такими они и останутся ради моей семьи. Тем не менее, нужно сказать о некоторых заявлениях Ким… этим утром. Во-первых, ее предположения касаемо моего состояния после реабилитации одновременно и не правдивы, и прискорбны. Во-вторых, она знала, что я подавал на развод. Мы оба пытались дать нашему браку еще один шанс и быстро поняли, что свадьба не решит глубинных проблем».

Не считая этого разногласия, Ким не стоило беспокоиться о разводе, который был завершен больше в настроении «Mockingbird», чем «Puke». 19 декабря развод полюбовно состоялся парой, которая «повела себя с достоинством и уважением», согласно наблюдениям председателя суда Антонио П Вивиано (годами ранее он пощадил Эминема, избавив его от тюрьмы за удар пистолетом Джона Герры). Опека над детьми была поделена. Ким и Эминем оставались связаны друг с другом.

Но к тому времени мир Эминема сужался и становился все темнее практически с каждым днем. Спустя всего шесть дней после того, как он подал на развод, Пруф был застрелен. Когда Эминем впал в шок, он размышлял над тем, что, возможно, это он подверг своего лучшего друга риску в рамках какого-то кармического баланса. Он принял своего друга на роль члена банды рэпера, которого застрелили из-за конфликта его босса в видео для «Like Toy Soldiers». Там тело Пруфа дергалось и подпрыгивало на операционном столе, измазанное кровью, которая также покрывала футболку и руки Эминема, который в ужасе хватался за голову, широко раскрыв глаза, слишком поздно.

«Прошел год до того, как я по-настоящему смог что-то нормально делать», – написал он в «The Way I Am». Иногда он оставался в постели. Иногда он не мог ходить, парализованный скорбью. Мысли «разлетались». «То, что я говорил, не имело смысла, так что все пытались не пустить меня на телевидение и держать подальше от прессы». Слим Шейди умер, Эминем отключался, и Маршалл Мэтерс разваливался на куски.

Смерть Пруфа вместе с разводом дали разгон более глубокому, более тайному недугу. Отмененный тур и быстрая реабилитация от снотворного казались несерьезными. Но между The Eminem Show и Encore развлекательные приемы седативных амбиена, викодина и валиума стали зависимостью. Последующий альбом станет для него хранилищем плохих воспоминаний, которое невозможно слушать. «Помню, как приезжал в Лос-Анджелес на запись [Encore] с Дре и был в студии упоротый, принимал слишком много таблеток, погружался в это дурацкое веселое настроение и записывал песни типа “Big Weenie”, и “Rain Man”, и “Ass Like That”, – рассказал он “Vibe” в 2010-м, когда правда была обнажена. – Дре просто смеялся. Он не понимал, что происходит. Никто не понимал, что происходит со мной, и почему я веду себя так чертовски глупо».

«Смерть Пруфа дала мне настоящий предлог, по крайней мере, в моей голове, принимать больше таблеток, – рассказал он “Guardian”. – На тот момент меня не заботило, становилась ли моя проблема с препаратами запущеннее, так что я принимал и принимал. И чем больше я говорил себе “похуй”, тем устойчивее к этому я становился». Музыкант принимал «от 10 до 20 таблеток викодина» в день и бесчисленное количество амбиена и валиума, просто чтобы уснуть, как он делился в «Spin». Смерть Пруфа также вселила в него новые страхи. «Он начал беспокоиться о том, что может произойти дальше, – рассказал партнер “Independent”. – Это также заставило его осознать свои обязанности. Ему не нужно было больше денег, и он ненавидел быть вдали от своей дочери, так что решил, что он больше не будет оставлять ее одну ради туров».

Но это не было счастливым семейным концом «When I’m Gone». Это больше напоминало предлог, чтобы закрыться от мира, похоронить себя. Он проводил свое время в одном из двух своих огороженных домов: в лесных окраинах Детройта – громадине с шестью спальнями, девятью с половиной ванными комнатами, бассейнами и вертолетной площадкой в Рочестер Хилс – и более незаметном особняке поменьше в Клинтон Тауншип. Когда я гулял по Детройту в 2002-м, Эминем все еще был регулярным посетителем его старых любимых мест. Когда Гай Адамс пошел разыскивать его для «Independent» в феврале 2009-го, он больше напоминал призрака. «Все знали кого-то, кто видел бы его, – “друг моего друга видел его три недели назад в баре…”».

Каждый рэпер в Детройте знал, что Эминем все еще работал. «Он никогда не переставал записывать. Никогда, – рассказал Адамсу Терри Симан, владелец местного хип-хоп лейбла Oh Trey 9. – Я слышал, у них больше 300 песен в запасе». Ни один из собеседников Адамса даже не допускал того, что их местный герой сдался. «Все сохраняли надежду. Они все считают его гением».

Возможно, только Эминем знал, что таблетки стали причиной его разрушительного писательского блока. «Я никогда не переставал работать, но у меня была проблема, которую я прятал, – рассказал он “Guardian”. – Дуэт писательского блока и лени… Я не смог бы написать строку, даже если бы от этого зависела моя жизнь». Человек, чьи плотные, загадочные записи стали частью его легенды, теперь предпочитал фристайл в студии, чем сосредоточение на словах. Месиво едва присутствующих стихов, бормотание, которое заставило комедийные песни Encore звучать так рисково в вакууме, теперь казались творением растворяющегося, обдолбанного сознания. «У меня был этот невнятный тон, – рассказал он “Spin” о провалившихся последующих записях. – Он звучал так, будто я наполовину говорил, наполовину читал рэп. Я стал пиздец каким ленивым. Песни, где я говорил о том, как объедаюсь и толстею со словами: “Похуй, меня не волнует”». Те 300 песен из слухов были правдой. Но только одна из них была спасена. Творческий кризис длился четыре года, и Эминем не переставал записывать туманное, отчаянное говно.

Песни на его альбоме 2009-го Relapse, обращаясь к прошлому, описывали лень и скрытность действующего наркомана. Он провел утро, валяясь голым на диване в «три утра», праздно размышляя, не пришло ли время голой груди на телевидении. «Déjà vu» составляет план того, как проходит его зависимость, в то время как самый талантливый и богатый человек в рэп-сфере решает надраться, пока его дети не вернулись из школы, и прячет таблетки в коробках от порно-кассет, чтобы его любимые беспокоящиеся малыши их не нашли. Он чувствует себя одиноко и вздрагивает, когда ворота его дома закрываются за ним, но не пытается с этим бороться. «Мой папочка сошел с ума», – явно думает Хейли из этой песни и уже не шутит.

Когда таблетки притупляли его эмоции, Эминем прокрадывался в свой подвал и ел «начос и попкорн, просто сидел и толстел, – рассказал он “Spin”. – Я просто сдался». В кинотеатре в своем подвале он смотрел фильмы «Рокки», «Ночь в стиле буги» и «Стрелок», каждый по 150 раз, цепляясь за успокаивающее чувство знакомого и предсказуемого, словно ребенок за детские сказки. Возможно, он также видел себя в усмиряющем и дерзком воскрешении Рокки Бальбоа в каждом фильме, как когда история крутилась вокруг его собственного персонажа в «Восьмой миле»; возможно, он чувствовал себя ближе к убогому падению стареющей порно-звезды «Ночи в стиле буги» Дерка Дигглера. Сила воли в стиле «Рокки», которая пронизывала «Lose Yourself», покинула его.

Наблюдая за тем, как рэп-мир проходит мимо, летом 2006-го он почувствовал, как его поглощает зависть к новым популярным талантам, таким как Лил Уэйн и Канье Уэст. Он думал о том, чтобы объявить рэп-баттл, показать новичкам, кто все еще босс. Но он знал, что теперь недостаточно хорош. Человек, который однажды с рвением взывал к Клинтону и Бушу, был бы распят.

Он все же выпустил один альбом 5 декабря того года. Eminem Presents The Re-Up стал частью его расплывчатого плана о том, чтобы выйти с фронта рэпа и славы, сфокусироваться на продюсировании и продвижении его протеже с Shady Records. Касание Мидаса Shady уже слабело, однако Оби Трайс (который был подстрелен, когда ездил по Детройту в канун Нового года в 2005-м, но быстро восстановился), 50 Cent и D12 храбро помогли Эминему поддержать Stat Quo и новых партнеров, Бобби Крикуотера и Cashis. Это был бодрый олдскульный микстейп, ничего более. Хотя вклад Эминема был силен и заметен. «Public Enemy #1» стал многообещающим сценарием того, как Эминем стал целью заказного убийства от ФБР, неистово записывающий вплоть до того, как в него вонзятся пули. В «We’re Back» он чувствовал обиду за то, что его не признали «хип-хоп легендой, что поражает». Лучшая из всех, дерзкая «No Apologies» признавала, что он был «ранен», но яростно вновь заявил о том, то нуждается в рэпе, в потоке агрессивных стихов, чтобы «спасти внутреннего меня». Это музыка была не «для вас, она для меня». Самым удивительным доказательством неизменного таланта стали иллюстрации рэперов на обложке, выполненные Эминемом. Всю жизнь фанат комиксов Marvel, который стал собственным супер-злодеем, Слимом Шейди, он рисовал довольно неплохо.

Ничего не последовало за этой жизнеутверждающей вспышкой. Наступил 2007-й, и Эминем совершил полдюжины тайных поездок в студию Доктора Дре. Он приезжал без каких-то настоящих песен и уезжал так же. Он чувствовал, что зря тратит время продюсера, который спас ему жизнь почти десятилетие назад. Он посещал несколько собраний Анонимных наркоманов и Анонимных алкоголиков в Детройте, но на него пялились, как на «Багза Банни», стоило ему войти, как он рассказал «Spin».

В декабре 2007-го он, наконец, достиг дна: десять лет после событий песни с таким же названием, без гроша в кармане и отчаянно пытаясь достигнуть чего-нибудь как рэпер, он принял слишком большую дозу таблеток. Пробуя новые голубые капсулы, которые ему дали в этот раз, он получил передоз метадона. Последнее, что он помнил, это то, как он пожелал спокойной ночи своим детям. Его нашли без сознания в ванной комнате. Он очнулся в скорой. «Они сказали, что, если бы я попал в больницу на два часа позже, я бы умер», – позднее рассказал он «Vibe». Эта мысль пугала его. В больнице его сфотографировали в инвалидном кресле. Объявили, что у него пневмония. Его резкое падение на дно в 1997-м дало толчок его величию. Теперь он тонул снова.

Встреча Эминема со смертью сперва едва ли подорвала его зависимость. Его передозировка метадоном была сравнима с «введением внутривенно четырех пакетов героина», как предупредили его врачи, когда проводили ему детоксикацию. «Мои почки, мои органы, все отказывало», – позднее рассказал он «60 Minutes». Он даже не знал, да и ему не было дела до того, что это были за голубые капсулы, которые он проглотил. «Я просто принимал все, что кто-либо мне давал», – признался он. Сладкоречивые прихлебатели всегда были готовы помочь, многие работали из роскошных хирургических отделений. «Если ты известен, доктора будут лизать твою задницу, потому что они обожают знаменитостей, – рассказал он “Vibe”. – “О, я могу позвонить Эминему прямо сейчас. О, привет, Маршалл, как твои дела? Тебе нужен этот [рецепт]?” Ты говоришь, что тебе нужно. Тебе не надо приходить к ним на прием. Они просто выдадут тебе [рецепт], потому что хотят иметь с тобой связи». В «Déjà Vu» он задумывался о том, что бы сделал Элвис на его месте. В своих просторных особняках, глядя в телевизор и питаясь вредной пищей, получавший наркотики от врачей-психопатов и найденный почти мертвым в своей ванной комнате, он учился каждый день.

Наркотик едва вывелся из его организма, когда в январе 2008-го случился рецидив. «National Enquirer» заметили его раздраженным и явно не в форме на парковке. Они иронизировали над его «обвисшей мужской грудью» и выпустили фотографии под заголовком: «ЭМИНЕМ НАЧИНАЕТ ВЫГЛЯДЕТЬ КАК M&M». Его не было так долго, что наблюдения за ним проскальзывали из снимков папарацци для поп-журналов и напоминали ситуацию с Говардом Хьюзом: в инвалидном кресле с «пневмонией» в один месяц, вызывающе беспокойство толстый в следующем. Немногие озаботились тем, чтобы связать эти события с реабилитацией этого призрака шоубиза двумя годами ранее.

В личной жизни передозировка потрясла его. В начале 2008-го он признал свою зависимость и начал по-настоящему с ней бороться. Он снова записался в больницу и начал классическую программу зависимых, состоящую из 12-шагов, со спонсором и психотерапевтом по реабилитации, с которым он до сих пор встречается раз в неделю. Его предыдущая реабилитация была прервана боготворящими его зависимыми людьми, просящими его автографы и присваивающими себе его блокноты, ручки и шляпы. В этот раз человек, который лучше понимает, до чего могут дойти Элвис или Эминем, стал его спасителем. «Элтон Джон звонил мне раз в неделю, – рассказал он “Spin”. – Он говорил мне раньше вещи вроде: “Ты начнешь замечать некоторые вещи, на которые раньше не обращал внимания”. И так и случилось. Я прогуливался и такой: “Черт, это дерево выглядит невероятно, посмотри на все эти листья!” Вот эти моменты, которые я не замечал, когда мне было хреново». 20 апреля 2008 года он перестал принимать таблетки.

Как и в монтажах из фильмов «Рокки», к которым он тоже пристрастился, он сжигал жир с легендарным детройтским тренером по боксу Эмануэлем Стюардом. «Эминем специалист в тренировках и один из тех людей, у которых здоровый дух и здоровое тело», – рассказал партнер Стюарда «Independent».

Когда опиатное облако, затуманивающее сознание, рассеялось, музыкант понемногу начал писать. «Я писал песни без битов, – рассказал он “Guardian”. – Я сочинял биты в своей голове и записывал стихи, как делал это раньше… У меня была пара песен и немного свободных куплетов. Оглядываясь назад, то, что я делал, было мыслительными упражнениями, я приводил себя обратно в форму». Он рассказал подробнее об этом процессе «New York Times». «Я нагромождал кучу слов и просто спускался дальше по строке, пытаясь заполнить пробелы и сделать так, чтобы в этом был смысл. На протяжении трех или четырех лет [у меня не получалось]». Он читал словарь, когда был ребенком, чтобы утолить свой голод по словам. Теперь он снова был учеником. Будто после комы или нетяжелого инсульта, ему пришлось заново учить его рэперский язык.

В июне он с тревогой позвонил Доктору Дре. «Я не был уверен, готов ли, – поделился он воспоминаниями с Энтони Боцца из “Guardian”. – Но все равно позвонил ему и сказал типа: “Йо, дружище, думаю, я начинаю выходить из этого писательского блока”. И он был такой: “Вот так-то! Это то, что я хотел услышать”».

Страх наполнял Эминема перед его последним путешествием в студию Дре в Орландо, Флорида, он отчаянно не хотел снова подвести своего наставника. За две недели они пронеслись через 11 песен. Дре ничего не усложнял, предлагая Эминему биты на выбор, под которые нужно было написать слова. Он записывал их до хрипа. Потом, когда голос восстанавливался, начинал писать снова. «Когда мы закончили, я почувствовал себя так же, как когда мы записали первые два альбома, – задумчиво вспоминал он для “Guardian”. – Слово “рецидив” снова и снова всплывало в моей голове». Он переживал, что это настроение иссякнет по возвращению в Детройт. «Но мы вернулись, и оно больше не исчезало… это был настоящий ураган… эти мысли, которые я не мог контролировать». Он подскакивал посреди ночи, думая о строках, которые ему надо было написать. С «New York Times» он говорил о «крыше», сносящей его креативность: «За семь месяцев я добился большего, чем смог за три или четыре года приема наркотиков». Опять же, как и Элвис в свои последние годы, он привык лениво записывать бессмысленные сессии в своей домашней студии. Теперь он купил новое здание в Ферндейле в Детройте, студию Effigy (оставив позади преданных музыкантов, которые участвовали в создании альбомов в Studio 54, включая Луиса Ресто). Она была укомплектована его любимыми старыми аркадными играми, фонтаном с газировкой, барбекю и огромным микшерным столом, взятым у Дре. Как минимум за получасовую поездку от дома до студии ему приходилось встречаться с миром, чтобы создавать музыку. 15 октября 2008 года во время ночного интервью на Shade 54, спутниковой радиостанции, совладельцем которой он является, он объявил, что работает над новым альбомом Relapse. Он готовился вернуться.

Его первая существенная работа за три года, «The Way I Am», была опубликована на следующей неделе. Преподносимая как автобиография и определенно более глубокая, чем его первая книга, аннотированная коллекция стихов «Angry Blonde», выпущенная в 2000-м, она осталась чем-то вроде «черновика для моих фанатов», как Эминем и задумывал ее изначально. Человек, который прочитал только две книги без картинок, словарь и автобиографию LL Cool J, предпочитающий впитывать язык из рэп-записей и ярких цветных выдумок комиксов Marvel, не собирался использовать этот источник, чтобы сказать о себе что-то исчерпывающее. Это не была «Chronicles» Боба Дилана, она не упивалась и даже не была заинтересована в литературной форме. Вместо этого книга предлагала скомканные памятные моменты, такие как от руки написанный флаер для начинающего бизнеса тогда еще подростка Маршалла по росписи джинсов и курток в стиле хип-хоп («Call M + M» («Позвоните М + М»)) и фотографии его, юного и неизвестного парня, с восторгом открывшего для себя Wu-Tang Clan в Статен-Айленд и выступающего, его сумасшедший взгляд переполнен нескрываемой страстью. Фрагменты будущих великих песен можно было заметить среди порой ошеломляющей плотности фраз и строф, цвета чернил и даже почерк изменяются на одной и той же странице гостиничного бланка, когда он заряжал лирическое оружие, в те дни, когда его сознание и пишущая ручка никогда не останавливались.

Рэперы моложе выплескивали свои идеи в мобильные телефоны и BlackBerry, и во время своей депрессии Эминем пытался копировать технику Джея-Зи по хранению строк в своей голове, а потом фристайлу в студии. Но все же настоящий Эминем был старомодным писателем с мыслями, выстреливающими из его сознания на отработанных исписанных страницах. «У меня есть письма от каких-то сумасшедших людей, и это на них похоже, – сказал Андерсон Купер, когда Эминем показал ему несколько своих листов во время телевизионного интервью “60 Minutes” спустя два года. – Либо все заглавными буквами, либо нацарапано на страницах». Эминем предпочел не клевать на приманку своего следователя от мира массовой культуры, спокойно ответив: «Да, ну… Наверное, это потому, что я сумасшедший». Когда Купер услышал о том, что рэпер сохранил все его тетради со стихами, он предложил, что однажды они смогут пойти в музей Эминема. «Возможно», – ответил Эминем, заинтересовавшись. Теперь он воспринимал все свои достижения серьезно и говорил о них как об искусстве. «Я всегда был хорош в английском», – дал знать интервьюеру человек, когда-то отчисленный из старшей школы.

«Этот парень был сам по себе и не общался с большим количеством людей, не говоря уже о писателях, – рассказал Саша Дженкинс, гострайтер Эминема, когда “New York Times” интервьюировали его по поводу книги. – Но это было возможностью для него высказаться о многом, особенно в связи со смертью его лучшего друга». Эминем упомянул о потере Пруфа сразу во вступлении. Во всем, что последовало за этим, прослеживался ровный бит, истории, которые неизбежно возвращались к некому судьбоносному проявлению доброты или вмешательству. Он в красках вспоминал, как Пруф дрался с ним, пока его костяшки не окрасились кровью, опрокинув его, но никогда не оставляя там, у дома, в который его переселила Дэбби, в гетто в Ист-Сайде Детройта. Пруф учил его давать отпор и выживать. Когда Маршалл жил с Ким у ее матери на чердаке, слишком заваленным вещами, чтобы там можно было даже стоять», и начал становиться «немного отшельником», одержимо записывая демо – точно так же, как он вел себя три года, уже будучи взрослым, в своем особняке за высоким забором – именно Пруф вытащил его в Hip-Hop Shop и в его будущее.

«Оружие и насилие окружали меня всю мою жизнь – в моей семье, обществе, везде», – также признался он в «The Way I Am». Он часто говорил о самоубийстве своего дяди Ронни, совершенном с помощью дробовика в 1992-м, но теперь упомянул новые детали о том моменте, когда услышал об этом: «Я просто бросил телефон на пол и упал на колени». Был еще один дядя, Тодд Нельсон, который «якобы убил чувака на парковке супермаркета» и, когда вышел из тюрьмы в 2004-м, «вышиб себе мозги прямо в день моего рождения». Эти жестокие смерти уже отняли «куски жизни», говорил Эминем, еще до гибели Пруфа. Физическое насилие постоянно присутствовало в его семье. «Неудивительно, что я стал тем, кто я есть. Кем-то, кем я не особо-то хочу быть».

Там практически не было упоминаний о злоупотреблении наркотиками, которые определили его недавнюю жизнь, которая оставалась вдали от публики после его кажущейся успешной реабилитации в 2005-м. Эта книга была, как он рассказал «New York Times», «скорее об Эминеме, чем о Маршалле». Пол Розенберг рассказал газете: «Это конец первой главы его карьеры. Эм теперь смотрит в будущее». Но его новый альбом Relapse схожим образом сдерживал себя, практически целиком находясь на уровне поверхностных эмоций. «Этот альбом не особо эмоционально обусловлен», – честно рассказал он «Guardian». Его ремиссия все еще была слишком хрупкой, чтобы копнуть глубже.

Также «Guardian» он рассказал больше о теориях по поводу Relapse: «Я слышал все эти вещи о том, что будет, если Эм вернется, и что, если ему придется переделать себя в совершенно другого человека. Дре просто сказал: “Мужик, люди просто хотят увидеть тебя, они просто хотят снова тебя, блядь, услышать”. Я не думаю, что мне нужно себя переделывать. Мне кажется, мне просто нужно вернуться к тому, что изначально сделало меня мной».

Дре объяснил ход его мыслей для «New York Times»: «Я поговорил об этом со своим сыном, и он мне сказал: “Дети хотят видеть, как он ведет себя словно дурак. Мы хотим слышать его сумасшедшим, мы хотим слышать его как Слима Шейди. И больше ничего».

В феврале 2009-го «Crack A Bottle», первый официальный релиз из Relapse, побил рекорд в США по наибольшему количеству скачиваний за первую неделю с количеством загрузок равным 418 000, что сделало песню его первым топ-1 треком после «Lose Yourself». Слитая из-за утечки информации еще в октябре, эта песня стала развязным воссоединением с Дре и 50 Cent. Но что еще более важно, она воскресила Слима Шейди. Застреленный насмерть своим создателем на последнем альбоме, он вернулся к жизни с неотвратимостью монстра Франкенштейна. Эминем объявил о своем возвращении как МС на боксерском ринге, в то время как его музыка напоминала о хаосе.

Несколько видео были выпущены в апреле, подогревая ожидание релиза Relapse 15 мая. «3 a.m.» началась с того, как Эминем заходит в лес, смотрит на свои руки в порезах и постепенно вспоминает реабилитационный центр, где он убил медсестру и всех, кого смог найти, ножом мясника, оставляя за собой кровавые следы и отпечатки рук. С пристальным взглядом он опускается в ванну, полную крови, в сыром готическом подвале серийного убийцы, напоминающем убежище Стэна, а после, наконец, оглядывается вокруг себя и начинает кричать, осознав, что он натворил. Эминем все еще был неплохим актером. Но это видео было намного менее тревожное, чем то, что он сделал для «Just Don’t Give A Fuck», когда был еще неизвестным, в 1998-м.

Между тем видео, определившим Relapse, стало «We Made You». Виртуальный ремейк «Without Me», сингл-возвращение после намного меньшего времени отсутствия, через который Эминем прогремел с новым репертуаром обликов из комиксов: дровосек с оголенным торсом, готовый удовлетворить одетую в пеньюар Сару Пэйлин; ожидающий с душе в стиле «Психо» Джессику Альбу; Эминем как персонаж Дастина Хоффмана из «Человека дождя» и Дре – Тома Круза; за пультом управления герой из «Звездного пути: Энтерпрайз» и собирающийся в Трансформера. Наконец, его отправляют обратно на реабилитацию, где он страстно желает Эми Уайнхаус. Его глаза, иногда такие черные, что напоминают акульи, в конце выглядят пустыми. «We Made You» впустил Эминема на телевидение. Но ее беглые рифы на его старые темы пронизывали весь Relapse.

Когда фанаты наконец услышали первый новый альбом Эминема за пять лет, им показалось, что как минимум сцены в нем были как всегда остроумными. Сопроводительные интервью признали глубину его зависимости. Теперь Доминик Уэст, британская звезда великолепного криминального сериала «Прослушка», был под рукой как «Доктор Уэст», чтобы подготовить рэпера к внешнему миру. Его совет о 12-шаговой программе («Шаги? Их очень много, не правда ли? Боже, я даже не знаю их все…») и о том, как отвечать компании выпивающих («Выпей – расслабься!»), в то время как его голос чудовищно искажается, когда он кидает таблетки Эминему, который с дрожью просыпается от ночного кошмара – отличная сцена. Пораженный менеджер Пол Розенберг и жесткий босс лейбла Стив Берман («Дай-ка угадаю, еще один альбом о том, какой я бедняжка, что я настолько знаменит, что это разрушило мою богатую маленькую жизнь, – я угадал?») снова присоединились к компании. Как и обложка Relapse, на которой было изображено лицо Эминема, составленное из тысяч разноцветных таблеток, они показывали, насколько легко он хотел отнестись к его годам мучений. «В целом тема альбома – иметь ядро, – объяснил он “Guardian”. – [Encore] ощущается для меня несколько переполненным ненавистью к себе… будто я злюсь и жалуюсь на все подряд… я избил тему, которой был я сам».

Он ожидал, что снова столкнется с ненавистью на «Medicine Ball». Было невозможно иметь такие же сильные чувства по поводу песен вроде «My Mom», скучающее дополнение к «Cleanin’ Out My Closet». Она заявляет, будто Мэтерс-Бриггз подсыпала наркотики в его еду, когда он был ребенком, чтобы он оставался послушным, что заставило его повторить ее цикл зависимости 30-ю годами позднее, и это было тем, во что он, в общем-то, верил. Но когда следующая песня «Insane» уплыла в страну далеких фантазий о том, что его мать позволила случиться изнасилованию, совершенному его отчимом, кому было до этого дело?

«Bagpipes From Baghdad» была явным падением после политической вовлеченности «Mosh», привлекшим арабскую музыку, чтобы в очередной раз задеть старую историю с Мэрайей Кэри. Изнасилование и убийство Линдси Лохан и Бритни Спирс, товарищей по реабилитации, и случайные связи дождливыми ночами стали частью темы серийного убийцы на «Same Song & Dance», «Stay Wide Awake» и «3 a.m.», и других. «Я в самом деле поймал себя на том, что смотрю много документальных фильмов о серийных убийцах, – рассказал он Энтони Боцца из “Guardian”. – Меня они всегда интересовали… возвращение к моей коллекции DVD и просмотр фильмов об убийцах что-то разжигали во мне». Они помогли вернуть Слима. «Я сделал все, что мог, чтобы вернуться к себе прежнему. Во время рецидива возвращаться в прежнее русло становится сложнее, чем раньше».

Больше этот Слим не нес угрозы. Женщины, над которыми он надругался и за которыми охотился, и трупы, которые он сложил в большую кучу, не были значимыми. Relapse был до скрипа очищен от содержания. Самый честный ответ Эминема по поводу альбома был дан «New York Times»: «В конце концов, это же просто слова. Вот и все, что это для меня значит». И именно здесь скандальность Relapse коснулась блестящего величия. Всего лишь год назад язык Эминема намертво онемел. Теперь же он читал рэп с заново рожденным рвением, отбросив свои костыли, чтобы спеть и станцевать. Ровное раскачивание и чистый звук битов Дре стали очередной конструкцией, в которую он вливал упражнение в рэп-ловкости. Строфы, фразы и слова были растянуты, сплющены, сломаны и сшиты со смаком в стиле Синатры. То, что он говорил, имело еще меньше значения, чем раньше. То, как он это говорил, показывало, что с помощью рэпа он возвращал себя обратно к жизни.

В альбоме были два исключения. «Déjà Vu» была личностным нарративом его наркотического падения. «Beautiful» – отчаянной мольбой во время него. Первые полтора куплета были написаны им, сидящим на краю кровати в реабилитационном центре. Он закончил ее, когда вышел в ремиссию и вернулся домой. Это объясняет ту очевидную депрессию, которая описана в песне, человека, который пишет, только чтобы остановить свое сознание от выхода из-под контроля, который боялся, что для него с рэпом покончено. Его единственное утешение – за ним трудно было бы последовать. Этот эпизод из жизни Эминема видит его в состоянии паранойи в комнатах, которые становились холодными, как только он в них входил, где пресмыкающиеся подпевалы хохотали над его шутками. Его тяга к пауэр-балладам прослеживается в сэмплировании Queen и «Reaching Out» Пола Роджерса, которые добавляют тепла. Видео сменило тему на Детройт, где он бродил по сгнившим пригородным улицам своего прошлого и с осуждением наблюдал за бедностью в бывшем локомотиве Америки. Каким-то образом песня, написанная в состоянии потери, стала вдохновляющей. «Она напоминает мне о том, что это было за состояние, и к чему я никогда не хочу возвращаться», – рассказал он «Guardian».

Конечно, Relapse стал номером один в США. Блиц-продвижение Эминема включило в себя интервью на телевидении в программе «Джимми Киммел в прямом эфире!», в котором он выглядел худым и нервным. Аудиторию шоу, состоящую из 200 бывших членов профсоюза автомобильной индустрии Мичигана, после на самолете отправили домой в Детройт на 30-минутный сет Эминема в «MotorCity Casino Hotel». Он поиграл со своей репутацией гомофоба на кинопремии MTV, когда Саша Барон Коэн в роли австрийского дизайнера Бруно поместил свою практически целиком оголенную задницу на ужасающееся лицо рэпера – выходка, которая попала в заголовки по всему миру. Он даже добавил мультяшного стиля своему альбому, сыграв одну из главных ролей в комиксе Marvel, «Эминем/Каратель».

Но отзывы на Relapse были очень скудны. «Vibe» отметили мастерство хип-хоп формы, в то же время назвав его «неравномерным». Рок-журналы по большей части согласились с «Village Voice»: «сырая эхо-камера, в которой он продолжает свою “шоковую терапию” в бессмысленной изоляции». Продажи в США застопорились на отметке ниже 2 миллионов. Его предшественник, Encore, продался тиражом в 5 миллионов и в 11 миллионов в мировых продажах (в то время как альбом до него, The Eminem Show, достиг отметки в 19 миллионов). Relapse попросту не дотягивал. Изначальный план Эминема отбраковать Relapse 2 из его продуктивных сессий не был решением проблемы (компромисс в виде рождественского релиза, Relapse: Refill, добавил семь песен).

Вместо этого Эминем доказал, что восстановил свои силы, вторым своим возвращением. 18 июня 2010-го он выпустил новый альбом, Recovery. В каждом интервью он отказывался от Relapse. «Я настолько вырос всего лишь за последние пару лет трезвости, – рассказал он “Vibe”. – Relapse этого не отразил, как и того, в каком состоянии я сейчас нахожусь ментально». Со «Spin» поделился: «Это было регрессом – то, что я читал рэп только для того, чтобы снова шокировать людей. “Сколько еще ебанутого дерьма я могу сказать?..” Спустя какое-то время люди привыкают к этому, и шутка больше не смешная». Наиболее лаконично он описал изменения в песне с Recovery «Talkin’ 2 Myself», где он смело признал, что он больше не управлял собой. Он объяснил свои ментальные изменения для «60 Minutes»: «Мне пришлось снова послушать что-то из моей старой музыки и попытаться понять, почему песни с Relapse не вызывали у меня тех же чувств, как те треки когда-то… [и] просто вернуть эмоции». Поток слов в Relapse был доработан до совершенства. «Я начал внимательно подбирать слова, – рассказал он “Spin”, – даже когда выдавал эмоциональный аккорд».

Сценок больше не было. Они помогли сделать первые его пять альбомов, записанных на крупных лейблах, одной длинной историей. Recovery стирал это прошлое и начинал заново. Успокаивающее присутствие Дре также было отброшено (кроме одного трека, «So Bad»). Вместо этого Эминем искал новое звучание у множества продюсеров, в первую очередь у Just Blaze и DJ Khalil. Равномерный глянец, который Дре подарил Relapse, был заменен на музыку, более близкую по вкусу самому Эминему: фузз гитар, хор и порой приторные эмоции самого настоящего софт-рока. Спокойные клавишные и высокий вокал Стива Макьюэна в «Space Bound» придали ощущение пинкфлойдовского Эминема; гитары на «Talkin’ 2 Myself» могли бы прозвучать у The Police. «Going Through Changes» сэмплировала «Changes» Black Sabbath и неотвратимо напоминала сентиментальную версию дуэта Оззи Осборна с его дочерью Келли. «NME», настроенный на то, что было стильно в рок-мире, поддерживал Эминема в коллекции альбомов 70-х его матери и предостерегал его от «песен-“кроссоверов”, которые выглядят попросту так же безвкусно, как и плюшевый мишка, обнимающий плюшевое сердечко». Это было неоспоримой причиной в коммерческом успехе Recovery. Но эта музыка также помогла ему обратиться к неумолимо усиливающимся чувствам Эминема, и его рэп снова обрел эту скрипучую опасность, даже когда он без стыда напевал припевы. За год до этого он читал рэп в тупой эйфории от того, что он вообще мог это делать. Теперь анестезия спала, терапия, поддерживающаяся спонсорами и друзьями, дала плоды, и Эминем дрожал от боли, злости и раненной гордости.

Новый подход к обложке и видео отразили зрелость Эминема, его волосы и одежда были темными, лицо приобрело острые черты благодаря году тренировок: стильный 37-летний профессионал. Открывающий трек «Cold Wind Blows» задал настроение. Он танцевал, как мультипликационный персонаж, когда его ноги рассекли заряды молний и бог пообещал отправить его в ад, если он продолжит читать свой злой рэп. Он умолял себя успокоиться, но безуспешно. Если он все еще так старался шокировать, то это делалось в контексте жесткой, упорной игры слов.

Шейди и шутки оставались на привязи, пока тема продолжилась тем, что рэпер возвращал себе свое королевство. «Talkin’ 2 Myself» смело признавала «ты больше не человек», пока смех его собственных фанатов над его падением подталкивал его. «No Love» поставила его в пару с Лил Уэйном. Как он признался в «Talkin’ 2 Myself», во время его зависимости его пожирала зависть к успеху этого молодого человека, но он знал, что нападки на него стали бы жалким жестом дряхлого пережитка прошлого. Человек, признанный топ-рэпером периода, уже работал в паре с Эминемом и другими претендентами, Канье Уэстом и Дрейком, на сингле «Forever» в конце 2009-го. Теперь Эминем позволил Лил Уэйну взять на себя первую часть «No Love». Он был в лучшей форме, со своей спокойной, хрипловатой манерой речи, растягивая слова, рассказывая о жизни, полной наказаний, но не вызывающей сожаления. Ответ Эминема горел снова обретенным смыслом. Его первыми словами были: «Я снова живой». Он строил метафоры ради собственного таланта, и его рэп набрал скорость человека, который бежит на месте, пока его ноги не сотрутся. Потом он самоуверенно замедлился, чтобы более слабые МС смогли его догнать, прежде чем выплюнуть строки с такой скоростью, что казалось, будто он вот-вот улетит в космос. Подбиваемый Уэйном, он более чем соответствовал ему, как и на своей собственной легендарной позиции гостя в 2001-м с Джеем-Зи на «Renegade», где он превзошел тогдашнего короля. «Мне пришлось довольствоваться другими вещами, чтобы почувствовать себя, [как] тогда, – рассказал он Джонатану Россу на его телешоу. – Теперь я ловлю кайф от рэпа».

«Not Afraid», первый сингл и номер один в США, также обновил его чувство долга и гордость детройтского аутсайдера. В видео он показан стоящим на крыше, будто задумывающимся о самоубийстве, и проходящим прямо через несущиеся машины – распространенная метафора панической атаки. Но после он пробивается через стену зеркального зала и становится суперменом, летящим на эту крышу. В начало видео Эминем добавил речь из собственных психологических сессий. Отметив, что ему нужно «попасть в то место, попасть в это», – он заключил: «Просто следуй за мной. Я доставлю тебя туда». Оптимизм отзывался эхом на заметке обложки Recovery: «ЭТОТ АЛЬБОМ ПОСВЯЩЕН ТЕМ, КТО НАХОДИТСЯ В ОТЧАЯНИИ И ПЫТАЕТСЯ ВЫБРАТЬСЯ. НЕ ОПУСКАЙ ГОЛОВУ… ВСЕ НАЛАДИТСЯ!» Это было совсем не похоже на «Kim», но довольно близко к его трогательному сантименту в The Way I Am: «Я хочу объединить людей. Думаю, это может быть самым большим моим вкладом в хип-хоп. [Слим] сказал бы: “Какого черта? Ты размяк”, – признался он “Spin”. – [Но] если я могу писать песни, которые бы вдохновляли людей, и пытаться помочь им, то и черт с ним, почему нет?»

Recovery не стыдился своей сентиментальности. Но она находилась в комбинации с более жестким отношением Эминема к себе как к рэперу, как, например, в песне, которая начиналась с пика эмоционального груза альбома, «Almost Famous». Это как бы повторило историю успеха Эминема, возвращая его в то чувство отчаяния времен баттлов в Hip-Hop Shop, когда на кону было все. Иронию, которой не хватило в «Восьмой миле» и «Lose Yourself», отразила певица Лиз Родригес, которая сыграла роль сладкоголосой славы, усмешкой: «Будь осторожен в своих желаниях». Это был зрелый взгляд человека, который понял, что слава – это клетка со стеклянными стенами, в которой он был изображен на улицах Детройта в буклете к Recovery. «Almost Famous» все еще помнила и скучала по первичному восторгу от попадания в нее.

Второй сингл Recovery, «Love The Way You Lie», стал еще одним номером один в США. Он возвращался к теме взаимного насилия, страстных отношений, как тех, что были изучены в «Crazy In Love» в Encore. Она вызвала трепет от приглашенной звезды Рианны, которая недавно стала предметом обсуждения из-за новости об избиении своим тогда еще парнем Крисом Брауном и сейчас красиво пела о том, что ей нравится боль. Ее статус топ-звезды R&B того года также помог успеху песни, возможно, несмотря на ее тему.

Самым удивительным разочарованием Relapse было то, что в нем избегалась тема смерти Пруфа. «Я пытался написать песню для тебя, но все было недостаточно хорошим», – признался Эминем в заметке на обложке. «Мне так много времени понадобилось, чтобы выйти из этого состояния, в котором я не мог даже говорить об этом без слез», – поделился он с «Vibe». Recovery все исправил. «Going Through Changes» прошла путь его депрессии прямо до операционного стола, на который он попал после передозировки, где голос Хейли донесся до него, вытащив из объятий смерти. «You’re Never Over» представляла Пруфа как ангела-хранителя, который заставил его подумать о своей дочери в то время. Эта песня была криком любви Эминема, чувствовавшего себя старым, одиноким и «свихнувшимся» без его друга, но твердо устремленным к тому, чтобы «восстать из пепла» в его честь. Он не читал рэп в припевах, но пел с искренним чувством, будто в окружении скорбящих друзей на пробуждении Пруфа. Фузз гитар и синтезаторы возвращали домой, как могут подумать более черствые, не в первый раз в Recovery, к старым балладам Foreigner из 80-х. Но эта напыщенность строилась вокруг самого чистого вокала в жизни Эминема.

Recovery стал потрясающим успехом. Он был стабильным трансатлантическим номером один, продавшимся тиражом в 714 000 экземпляров за первую неделю в США. К октябрю 2010-го мировые продажи уже коснулись пяти миллионов. Гэвин Мартин из «Mirror» подытожил: «Relapse в изобилии предложил кровавых картинок, но Recovery содержит настоящую эмоциональную нагрузку… он бы одним из первых признал, что его Recovery[38] далеко не завершено. Но как минимум он во многом соотносится с крепким здоровьем, которое одним из первых помогло ему стать великим».

Эминем больше практически не гастролировал, предпочтя поставить семью на первое место. «Это тяжело для организма, – заметил он для “New York Times”. – Это было значимой причиной для того, чтобы я выпивал и принимал наркотики». Он был доволен четырьмя крупными концертами в США с Джеем-Зи, начав с Comerica Park в Детройте 2 сентября. Его трехдневную поездку по Европе осветили «NME», когда он стал темой заголовков на фестивале в Шотландии T in the Park. Они видели его «готовым» к сцене, а «его рэперский язык… острым – каждый слог, словно стрела, выстреливал сквозь зябкое шотландское небо», в то время как самая большая толпа за годы T толпилась перед ним.

D12 какое-то время находились с ним. Но империя Шейди, для которой они были пехотинцами, однажды созданная для того, чтобы конкурировать с Motown, пала в его отсутствие. Четверо оставшихся выживших из D12 находились в таком же смятении из-за смерти Пруфа. Их следующему альбому 2004-го D12 World также пришлось подождать в головной для Shady компании Interscope ради того, чтобы Эминем смог подняться на поверхность. Кунива говорил с «Detroit Free Press» на тему их будущего в 2008-м. «Я читал блоги, и люди там такие охуенно жестокие: “Почему они называются D12, если двое их участников умерли?”» Бизарр независимо выпустил три соло-альбома, рассказав «XXL»: «Я пытаюсь уйти от всей этой темы с Эминемом». Он также рассказал «Complex» о вовлечении в D12 их бывшей звезды: «Он сейчас на той ступени карьеры, где ему нужно, чтобы мы справлялись сами, а он придет и добавит финальные штрихи… Мы не можем сидеть у братана на шее».

The Country Hound EP рэпера Cashis, спродюсированный Эминемом, продался всего лишь 6700 копиями в первую неделю; а его The Art of Dying был отложен. Оби Трайс покинул Shady в 2008-м, устав ждать лейбла, который зависел от одного отвлеченного человека. Его последний альбом для них, Second Round’s On Me, изображал рентген его черепа, в котором все еще находилась шальная пуля, застывшая в его голове. Он совместил вооруженное неповиновение его врагам с проникновенным, социально осознанным сожалением. «Obie Story» описывала умного маленького мальчика, у которого была любящая мать, обреченного на наркоторговлю и насилие выстрелами, эхом отзывающимися на улицах, и рабским наследством черных людей в Америке, которые не были «рождены равными». Производство Эминема было внимательным, рэп Оби – сильным. Эта отличная публикация от раненного человека, отказывающегося покидать улицы Детройта, показала, чем мог бы стать Shady Records.

Народный дьявол, который пронесся по Великобритании в 2001-м, также исчез. Теперь Эминем был любимым старым артистом. Одна из причин успеха Recovery заключалась в том, что люди попросту были рады его возвращению. «Для правых американцев его имени все еще достаточно, чтобы вызвать этот внутренний страх всего, за что он выступает, – предположил лос-анджелесский корреспондент Гай Адамс из “Independent”. – Они все еще верят, что та старая строка про Джорджа Буша опаснее, чем полиомиелит. Он очень уважаем и широко любим, но он не модный. В данный момент он не настоящая знаменитость в том смысле, в каком ей является, например, Канье Уэст. Он был в крупных газетах каждый божий день пять или шесть лет, но это прошло. Думаю, если бы он нацепил бейсболку, он мог бы спокойно прогуляться по Родео-Драйв в Голливуде, и папарацци бы его не узнали. В том мире он не существует».

Эминем завершил десятилетие как самый продаваемый артист по мнению «Billboard». Но человек, который на своем пике в 2002-м, казалось, был готов облачиться в покров великого американца, такого как Аллен Гинзберг, который писал о своей родине и боролся с ней, когда написал о себе, был лишен американской славы. Он больше не злился на президентов и даже, казалось, не был заинтересован в том, как расовый раскол, который он критиковал ранее, стал слабее при Обаме. Он думал, что больше вовсе не может увидеть Америку. «Я часто остаюсь дома, потому что не могу никуда пойти без сопровождения, – писал он в “The Way I Am”. – Иногда я выхожу, просто чтобы доказать, что могу это сделать. Я ухожу из своего района и иду туда, где много людей».

Иногда он возвращается на улицы Детройта, где когда-то жил, теперь словно призрак, который не может больше свободно прогуливаться здесь. «Я возвращаюсь и вспоминаю… какая тогда была жизнь, – объяснил он “Spin”. – Насколько трудно это было. Время идет, и на фоне удовлетворения можно забыть многие вещи». Он пытался рассказать об этих корнях и своим дочерям. «Почему мы должны так жить?» – фыркнули они, даже Хейли, которая была слишком маленькой, чтобы помнить те времена, когда он не мог купить ей одежду. Они были детьми миллионера, живущими за высоким забором особняка. Его старый друг Royce da 5’9” не замечал особой разницы. «Он всегда был домоседом», – рассказал он «Vibe».

38-летнего Эминема, изолированного из-за славы, скорбящего по лучшему другу и, как он рассказал «Vibe», часто не способного уснуть из-за страха смерти после передозировки, можно было бы принять за трагического героя. Но он и его любовь детства Ким беспрепятственно делили заботу о детях и любили друг друга («Мы теперь стали хорошей командой», – написал он в «The Way I Am»), а еще он был самым успешным рэпером в мире. Recovery показал, что его американская жизнь все еще может собрать материал для музыки. Его сопернический пыл оставаться на вершине стал своей собственной, автономной темой. «По факту, если я не буду читать рэп, то какого хрена мне еще делать? – спросил он “Vibe”, хотя сам знал ответ. – Теперь уже слишком поздно для того, чтобы просто быть неизвестным». Все мечты Маршалла Мэтерса стали правдой. И теперь он учился жить с ними.

«The Origins Of The Urban Crisis: Race And Inequality In Postwar Detroit» Томаса Джозефа Сагрю (Princeton, 1996 год) была особенно полезна в области истории Детройта; «Have Gun Will Travel» Ронина Ро (Quartet, 1998 год), «A Change Is Gonna Come» Крейга Вернера (Payback, 2000 год) и «Westsiders» Уильяма Шоу (Bloomsbury, 2000 год) очень помогли в том, чтобы поразмыслить о хип-хопе и Эминеме.

Также спасибо Энтони ЛеКерика за детройтскую гостеприимность и Себастьяну Кропу за поездки по городу, и все это вне служебного долга.

А еще Саре Джеззард и Андрее Нетлтон за то, что делаете мою жизнь лучше.

АЛЬБОМЫ

Infinite (Web Entertainment, 1996)

The Slim Shady LP (Aftermath/Interscope, 1999)

The Marshall Mathers LP (Aftermath/Interscope, 2000)

The Eminem Show (Aftermath/Shady/Interscope, 2002)

Encore (Aftermath/Shady/Interscope, 2004)

Encore Collector’s Edition – включает дополнительные треки «We As Americans», «Love You More» и «Ricky Ticky Toc» (Aftermath/Shady/Interscope, 2004)

Curtain Call: The Hits (Aftermath/Shady/Interscope, 2005)

Relapse (Aftermath/Shady/Interscope, 2009)

Relapse: Deluxe Edition – включает дополнительные треки «My Darling» и «Careful What You Wish For» (Aftermath/Shady/Interscope, 2009)

Relapse: Refill – включает дополнительные треки «Forever», «Hell Breaks Loose», «Buffalo Bill», «Elevator», «Taking My Ball», «Music Box» и «Drop The Bomb On Em» (Aftermath/Shady/Interscope, 2009)

Recovery (Aftermath/Shady/Interscope, 2010)

Совместно с D12:

Devil’s Night (Shady/Interscope, 2001)

D12 World (Shady/Interscope, 2004)

С другими артистами:

8 Mile (Shady/Interscope, 2002)

Eminem Presents: The Re-Up (Shady/Interscope, 2006)

СИНГЛЫ/МИНИ-АЛЬБОМЫ

Как Soul Intent:

«Fucking Backstabber» / «Biterphobia» (Mashin’ Duck, кассета, 1996)

As Bad Meets Evil (совместно с Royce da 5’9”)

«Nuttin’ To Do» / «Scary Movies» (Beyond Real, 1998)

Как Эминем:

The Slim Shady EP (Web Entertainment, 1998)

«Just Don’t Give A Fuck» / «Brain Damage» (Aftermath/Interscope, 1998)

«My Name Is» (Aftermath/Interscope, 1999)

«Any Man» (Rawkus, 1999)

«Guilty Conscience» (Aftermath/Interscope, 1999)

«The Real Slim Shady» (Aftermath/Interscope, 2000)

«The Way I Am» / «Bad Influence» (Aftermath/Interscope, 2000)

«Stan» (Aftermath/Interscope, 2000)

«Without Me» (Aftermath/Shady/Interscope, 2002)

«Cleanin’ Out My Closet» (Aftermath/Shady/Interscope, 2002)

«Lose Yourself» (Shady/Interscope, 2002)

«Sing For the Moment» (Aftermath/Shady/Interscope, 2003)

«Business» (Aftermath/Shady/Interscope, 2003)

«Just Lose It» (Aftermath/Shady/Interscope, 2004)

«Like Toy Soldiers» (Aftermath/Shady/Interscope, 2005)

«When I’m Gone» (Aftermath/Shady/Interscope, 2005)

«Crack A Bottle» (Aftermath/Shady/Interscope, 2009)

«We Made You» (Aftermath/Shady/Interscope, 2009)

«3 a.m.» (Aftermath/Shady/Interscope, 2009)

«Beautiful» (Aftermath/Shady/Interscope, 2009)

«Not Afraid» (Aftermath/Shady/Interscope, 2010)

«Love The Way You Lie» (Aftermath/Shady/Interscope, 2010)

«No Love» (Aftermath/Shady/Interscope, 2010)

Совместно с D12:

«Shit On You» (Shady/Interscope, 2001)

«Purple Pills» (Shady/Interscope, 2001)

«Fight Music» (Shady/Interscope, 2001)

«My Band» (Shady/Interscope, 2004)

«How Come» (Shady/Interscope, 2004)

ПОЯВЛЕНИЯ В КАЧЕСТВЕ ГОСТЯ

Сингл «5 Star General» – Shabaam Sahdeeq (Rawkus, 1998)

«Green And Gold» на мини-альбоме Green And Gold – The Anonymous (Good Vibe Recordings, 1998)

«Trife Thieves» на мини-альбоме Attack Of The Weirdos – Bizarre (Federation, 1998)

«We Shine» на мини-альбоме Episode 1 – Da Ruckus (Federation, 1998)

«Fuck Off» на альбоме Devil Without A Cause – Kid Rock (Atlantic, 1998)

Сингл «ThreeSixtyFive» – OldWorlDisorder (Beyond Real, 1998)

Сингл «The Anthem» – Sway & Tech (Interscope, 1999)

«Hustlers And Hardcore» на альбоме Behind The Door Of The 13th Floor – Domingo (Roadrunner, 1999)

«Get You Mad» на альбоме This Or That – Sway & Tech (Interscope, 1999)

«Busa Rhyme» на альбоме Da Real World – Мисси Эллиотт (EastWest, 1999)

«The Last Hit» на альбоме Home Field Advantage – The High & Mighty (Rawkus, 1999)

«Watch Dees» на мини-альбоме Heavy Beasts Vol. One – DJ Spinna (Rawkus, 1999)

Сингл «Macosa» – The Outsidaz (Ruffnation, 1999)

«Forgot About Dre» (также сингл) и «What’s The Difference» на альбоме 2001 – Dr. Dre (Aftermath, 1999)

«If I Get Locked Up Tonight» – Funkmaster Flex & Big Kap, с Dr. Dre (Def Jam, 1999)

«Dead Wrong» (также сингл) на альбоме Born Again – The Notorious B.I.G. (Bad Boy, 1999)

«Rush Ya Clique» на мини-альбоме Night Life – Outsidaz (Ruff Life, 2000)

«Get Back» на альбоме The Piece Maker – Тони Тач (Tommy Boy, 2000)

«Stir Crazy» на альбоме Tell ‘Em Why You Mad – Madd Rapper (Columbia, 2000)

«The One» – Royce da 5’9” (Game, 2000)

«Don’t Approach Me» на альбоме Restless – Xzibit (Loud, 2000)

«Renegade» на альбоме The Blueprint – Jay-Z (Rock-A-Fella, 2001)

«My Name» (также сингл) на альбоме Man Vs. Machine – Xzibit (Loud, 2002)

«Rap Superstar» на альбоме Skull & Bones – Cypress Hill (Columbia, 2002)

«Patiently Waiting» и «Don’t Push Me» на альбоме Get Rich Or Die Tryin’ – 50 Cent (Shady/Aftermath/Interscope, 2003)

«Lady», «We All Die One Day», «Hands On You» и «Outro» на альбоме Cheers – Оби Трайс (Shady/Interscope, 2003)

«One Day At A Time» на альбоме Tupac: Resurrection – 2Pac (Amaru/Interscope, 2003)

«911» на альбоме Koastra Nostra – Boo-Ya T.R.I.B.E. (The Oglio Entertainment Company, 2003)

«Welcome to D-Block» на альбоме Kiss Of Death – Jadakiss (Interscope/Ruff Ryders, 2004)

«Warrior Part 2» на альбоме The Hunger For More – Ллойд Бэнкс (G-Unit/Interscope, 2004)

«Soldier Like Me» и «Black Cotton» на альбоме Loyal To The Game – 2Pac (Amaru/Interscope, 2004)

«We Ain’t» на альбоме The Documentary – The Game (Aftermath/G-Unit/Interscope, 2004)

«Lean Back (Remix)» на альбоме All Or Nothing – Fat Joe (Atlantic, 2005)

«Hip Hop» на альбоме Hannicap Circus – Bizarre (Sanctuary/Sony BMG, 2005)

«Drama Setter» на альбоме Thoughts Of A Predicate Felon – Tony Yayo (G-Unit/Interscope, 2005)

«Gatman And Robbin’» на альбоме The Massacre – 50 Cent (Shady/Aftermath/Interscope, 2005)

«Off To Tijuana» на альбоме Bulletproof – Hush (Geffen, 2005)

«It Has Been Said» на альбоме Duets: The Final Chapter – The Notorious B.I.G. (Bad Boy, 2005)

«Welcome 2 Detroit» (также сингл) и «No More To Say» на альбоме The People vs. – Trick-Trick (Motown, 2005)

«There They Go» на альбоме Second Round – Оби Трайс (Shady/Interscope, 2006)

«Smack That» (также сингл) на альбоме Konvicted – Akon (Konvict/Up Front/SRC/Universal Motown, 2006)

«Pistol Poppin’» на мини-альбоме The Country Hound – Cashis (Shady/Interscope, 2007)

«Touchdown» на альбоме T.I. vs. T.I.P. – T.I. (Grand Hustle/Atlantic, 2007)

«Peep Show» на альбоме Curtis – 50 Cent (Shady/Aftermath/Interscope, 2007)

«Who Want It» на альбоме The Villain – Trick-Trick (Time Entertainment/Koch, 2008)

«Chemical Warfare» на альбоме Chemical Warfare – The Alchemist (ALC/E1, 2009)

«Psycho» на альбоме Before I Self-Destruct – 50 Cent (Shady/Aftermath/Interscope, 2009)

«Drop The World» на альбоме Rebirth – Lil Wayne (Universal Motown/Cash Money, 2010)

«Airplanes, Part II» на альбоме B.o.B. Presents: The Adventures of Bobby Ray – B.o.B. (Grand Hustle/Atlantic, 2010)

«Love The Way You Lie, Part II» на альбоме Loud – Rihanna (Def Jam, 2010)

«Celebrity» и «Where I’m At» на альбоме The Hunger For More 2 – Ллойд Бэнкс (G-Unit/EMI, 2010)

«Roman’s Revenge» на альбоме Pink Friday – Никки Минаж (Young Money/Cash Money/Universal Motown, 2010)

«Living Proof» – Royce da 5’9” (2010)

«All She Wrote» на альбоме No Mercy – T.I. (Grand Hustle/Atlantic, 2010)

ПРИМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ПОЯВЛЕНИЯ В СБОРНИКАХ

«Any Man» на Rawkus Presents Soundbombing 2 (Rawkus, 1999)

«Bad Guys Always Die» совместно с Dr. Dre на саундтреке к «Дикий, дикий Запад» (Interscope, 1999)

«Murder (Remix)» на саундтреке к «Следующая пятница» (Priority, 1999)

«Off The Wall» при участии D12, на саундтреке к «Чокнутый профессор» (Universal/Def Jam, 2000)

«Forever» (также сингл, совместно с Drake, Канье Уэстом, Lil Wayne) на саундтреке к «Больше, чем игра» (Zone 4/Interscope, 2009)

ВИДЕО

«Up In Smoke» – документальный фильм о гастролях (Universal, 2000)

«Eminem» – видеоподборка, от «Just Don’t Give A Fuck» до «Stan» (Universal, 2001)

«Шоу Слим Шейди» – мультфильм (Universal, 2001)

«All Access Europe» – документальный фильм о гастролях (Universal, 2002)

«Eminem Presents: The Anger Management Tour» – документальный фильм о гастролях (Interscope, 2005)

«Live From New York City 2005» – документальный фильм о гастролях (Eagle Rock, 2005)

ФИЛЬМЫ

«Мойка» (режиссер DJ Pooh, 2001)

«Восьмая миля» (режиссер Кертис Хэнсон, 2002)

ТЕЛЕВИДЕНИЕ

«Красавцы», телесериал, 7 сезон, эпизод 10 – в роли самого себя (2010)

Эминем – самый знаменитый в мире рэпер

Невинный Эминем. Маршалл Брюс Мэтерс Третий в свои счастливые дни со своим отцом, Маршаллом Брюсом Мэтерсом Вторым

И со своей матерью, Дэбби Мэтерс-Бриггс

Эминем в девять лет

Эминем до силовых тренировок, тощий и подвергающийся издевкам в четырнадцать лет

Эминем с Ким. «Дом был всегда полон беспризорников и бездомных, – сказала Дэбби Бриггс. – Одной из этих несчастных душ была Ким Скотт, которая переехала к нам, когда ей было двенадцать. Маршаллу было около пятнадцати лет, она соврала о своем возрасте, сказав, что его ровесница. Они сошлись, и вот. Воцарился хаос»

Дом, где Эминем провел детство, на 8427 Тимкем, Уоррен, Детройт, который был продан его дядей, Тодом Нельсоном, за 40 000 долларов. Вскоре был выставлен покупателем на аукцион, «ставки» в интернете достигли 13 миллионов долларов, прежде чем он был отдан за более адекватную цену в 75 000 в декабре 2022-го

Эминем со своим 13-летним братом Натаном. «Я растил его с тех пор, как он был малышом, менял ему подгузники и кормил», – рассказал Эминем, который в 2001-м взял на себя ответственность и за Нейта, и за свою дочь Хейли

Эминем с Дэбби и своей дочерью Хейли на свадьбе у его тети Тани, 5 июня 1999, незадолго до того, как мать и сын начали войну

Пол Розенберг, еще один белый парень из Детройта, помешанный на рэпе, который учился на юридическом факультете, поддерживал связь с Маршаллом. Когда пришло время, он стал юристом и менеджером Эминема – еще один член группы, который помог ему достигнуть вершин

Бетти Кресин, бабушка Эминема по материнской линии, которая оказалась вовлечена в продолжающийся конфликт между своим внуком, его матерью и многими другими родственниками

Эминем и Кид Рок на проекте Experience Music в Сиэтле, 25 мая 2000-го. Маршалл охотился за его автограф-сессиями и умолял его о баттле. «Мне тогда было пятнадцать, он был на пару лет старше, – рассказал он “Spin”. – Он всегда обращал это в шутку и говорил: “Победи меня в продажах записей”»

Домашний парень Эминем, гордый сын Города Моторов в 1999-м

Эминем в магазине Virgin Records на Таймс-сквер в Нью-Йорке, 24 мая 2000-го, подписывающий копии Marshall Mathers LP и уминающий фастфуд, который помогал ему сохранять его бледную комплекцию бедняка, даже будучи миллионером

Эминем в хоккейной маске и с неподключенной бензопилой во время своего известного тура в 2001-м в Великобритании, Лондон, на Docklands Arena, 9 февраля

Эминем и его наставник, Доктор Дре, в Лас-Вегасе для анонса их тура Up In Smoke, 11 мая 2000 г.

Эминем заводит толпу с Дре на Experience Music Project в Сиэтле, 25 июня 2000 г.

Один из парней. Эминем со Снуп Доггом, Доктором Дре и Айс Кьюбом, май 2000 г.

Эминем обнимает неожиданного нового друга, Элтона Джона, на 2001 Brit Awards в Лондоне, 26 февраля 2001 г.

Образец для подражания. Протестующие снаружи у 2001 Grammy Awards в Лос-Анджелесе, выступающие против гомофобии в стихах Эминема

Эминем в судебном зале Уоррена, обвиненный в ношении оружия, смотрит на судью. Втайне он боялся, что тюрьма положит конец его жизни с Хейли. 7 июня 2000 г.

Эминем с D12, его друзьями детства и группой поддержки во взрослой жизни, июнь 2001 г.

Эминем на сцене с непристойным шутником D12 Бизарром, в Великобритании на фестивале Leeds Carling, август 2001 г.

Актриса из фильма «Человек-паук» Кирстен Данст танцует для Эминема во время сета на Saturday Night Live, май 2002 г.

Эминем в Лос-Анджелесе на премьере «Восьмой мили», фильма, который заставил даже общественную массу Америки принять его всерьез. Ноябрь 2002 г.

Детройт приехал в Голливуд. Задумчивый Эминем прибывает в кинотеатр Westwood Village в Лос-Анджелесе на премьеру «Восьмой мили», приближается пик его популярности

Эминем выигрывает премию «Лучшее видео года» с «Without Me» на Video Music Awards от MTV в мьюзик-холле «Радио-сити», Нью-Йорк, 29 августа 2002 г.

Король поп-музыки? Эминем воссоздает печально известный инцидент Майкла Джексона с броском ребенка – с куклой – в окне отеля в Глазго в 2003 г. Его сатира в адрес Джексона в видео «Just Lose It» в следующем году разозлила Джексона и Стиви Уандера

Эминем получает Грэмми «Лучший рэп-альбом» за The Eminem Show в Нью-Йорке, 23 февраля 2003 г. Его великое возвращение случится в 2001-м с победой Recovery в номинации «Лучший альбом»

Банда Шейди. Эминем, 50 Cent и доктор Дре на Shady National Convention в Нью-Йорке, 28 октября 2004 г.

Эминем на BET Awards в Лос-Анджелесе, 2008 г. Он мало помнил о таких событиях в тот период, когда им втайне завладела зависимость от таблеток

Враг народа. Эминем в роле Усамы бен Ладена в видео «Without Me»

Эминем в роли мамы Дэбби в видео «Without Me»

Эминем и Джей-Зи выступают на выпуске игры «DJ Hero» в театре Wiltern, Лос-Анджелес, 1 июня 2009 г.

После четырех беспокойных лет необычно эмоциональный Эминем принимает премию за лучшее хип-хоп видео от Дженнифер Лопез на Video Music Awards от MTV в 2009 г. в Нью-Йорке

Вот такая задница. Саша Барон Коэн в роли австрийского гуру моды Бруно приземляется на Эминема во время подготовленного трюка на Movie Awards от MTV в 2009 г.

В уместном олдскульном костюме Эминем представляет Run DMC на вступительной церемонии в Зале славы рок-н-ролла в Кливленде в 2009 г.

Эминем и Лил Уэйн выступают на премии Грэмми в Лос-Анджелесе в 2010 г. Переживая депрессию, Эминем из зависти думал о том, чтобы раскритиковать более молодую рэп-звезду в рэпе

Эминем и Рианна исполняют большой хит «Love The Way You Lie» из Relapse на Video Music Awards от MTV в 2010 г. в Nokia Theatre в Лос-Анджелесе

Эминем, снова в форме и зажигающий на музыкальном фестивале Epicenter, 25 сентября 2010 г.

Мачизм – проявление агрессивной маскулинности, связанное с идеей мужского превосходства и демонстрацией силы. Прим. ред.

1 миля равна 1,6 км. Прим. ред.

Отец Эминема. Прим. ред.

«Мария Целеста» – парусный корабль, покинутый экипажем по невыясненной причине и найденный 4 декабря 1872 года в 400 милях от Гибралтара кораблем «Деи Грация». Классический пример корабля-призрака. Прим. ред.

Бренд головных уборов. Прим. ред.

Bloods и Crips – это две крупные афроамериканские уличные банды из Лос-Анджелеса, основанные на территории США. Они образованы из множества мелких, более автономных банд, которые часто враждуют между собой.

Партия самообороны «Чёрные Пантеры» – американская леворадикальная организация чернокожих, ставившая своей целью продвижение гражданских прав чернокожего населения.

Игра слов от «Ice» (творческого имени Ванилла Айс) и «twice» (с англ. – дважды). Прим. ред.

Герой романа Д. Дюморье «Трильби» – иудей-гипнотизер, который соблазняет, управляет и эксплуатирует юную девушку, делая ее знаменитой певицей. Имя стало нарицательным. Прим. ред.

Triple-tonguing – это специальная техника, позволяющая духовикам играть сверхбыстрые ноты, используя циклическое движение языка по схеме «та-ка-та». Признак высокого мастерства музыканта. В данном контексте рассматривается как быстрая и четкая читка. Прим. ред.

«Предатель» в пер. с англ., герой песни.

Джейсон Вурхиз – главный злодей серии фильмов «Пятница 13-е», носит хоккейную маску, которая стала его отличительной чертой. Прим. ред.

Ресторан быстрого питания. Прим. ред.

Отсылка к песне Эминема «My Name Is». Прим. ред.

Диджейский прием, при котором пластинку перемещают вперед и назад по проигрывателю для получения ударных или ритмичных звуков. Прим. ред.

Би-бой (B-Boy) – это танцор брейк-данса (брейкинга), один из элементов хип-хоп культуры, а само название происходит от «Break-boy» (парень, танцующий брейк).

Строчка из песни «My Name Is». Прим. ред.

Стаккато – это музыкальный штрих, который предписывает исполнять звуки коротко и отрывисто, отделяя один от другого паузами. Прим. ред.

Любая часть населения, отличная по цвету кожи, расе, религии, этническому происхождению или сексуальной ориентации, гендерной идентичности или выражению, или же умственной или физической инвалидности. Прим. ред.

Игра слов, основанная на созвучии «Эминем» и «enemy» (враг), public enemy – враг общества. Прим. ред.

«Разрывая свое сердце» (пер. с англ.).

«Разрывая свою задницу» (пер. с англ.).

Отсылка к песне Эминема «Criminal». Прим. ред.

Афроамериканец, при задержании которого полицейские применили чрезмерную силу, что спровоцировало массовые беспорядки в Лос-Анджелесе. Прим. ред.

Оскорбительное название белых людей. Прим. ред.

То же. Прим. ред.

Мэтерс – фамилия Эминема созвучна с «matters» – иметь значение, т. е. «ничто не имеет значение». Прим. ред.

Отсылка на песню Боба Дилана «Desolation Row». Прим. ред.

«Теория ведра с крабами» – это психологический феномен, описывающий поведение, когда люди препятствуют успеху других членов группы, если те пытаются выбраться из привычной для всех ситуации. Прим. ред.

Ежегодное обращение президента США к Конгрессу о ситуации в стране и законодательных инициативах. Прим. ред.

Biggie Smalls. Прим. ред.

2Pac. Прим. ред.

Расистское оскорбление, один из вариантов – так называли чернокожих рабов из-за того, что они пели и танцевали по ночам после длинных рабочих дней. Прим. ред.

Расистское оскорбление, основанное на идее, что чернокожие люди примитивные. Прим. ред.

Мош (англ. mosh) – танец, происходящий в основном на хардкор-панк концертах. Популярен также на концертах металкор, дэткор и других родственных жанров и поджанров. Танец является весьма агрессивным и имеет наивысший разгар во время брейкдаун-моментов в композиции. Прим. ред.

Сеть магазинов. Прим. ред.

Операция «Буря в пустыне» – военная операция сил многонациональной коалиции во главе с США на территории Ирака и аннексированного им Кувейта во время войны в Персидском заливе 1990–1991 годов.

Игра слов, recovery – восстановление. Прим. ред.