Эта книга рассказывает о временах, когда еще довольно обширные регионы оставались белыми пятнами на карте. Задолго до изобретения интернета и мобильных телефонов герои книги дерзали и свершали, будучи отрезанными от мира на недели, а то и месяцы.

Все описанные здесь люди очень непростые. Кто-то из них был принципиален, непоколебим и упорен, а кто-то – коварен и труслив. Одни были гениальны, другие безрассудны. Однако большинство любило читать. Отправляясь на самые высокие горы планеты, где каждый лишний грамм мог повлиять на исход восхождения, альпинисты брали с собой зачитанные экземпляры «Грозового перевала» Эмилии Бронте, «Гордости и предубеждения» Джейн Остин, антологию поэзии… В шестистах метрах ниже вершины Эвереста британский альпинист Эрик Шиптон, скорчившись в маленькой палатке, при мерцающем свете свечи пытался читать роман Тортона Уайлдера «Мост короля Людовика Святого», в котором ставится вопрос о смысле жизни.

Как-то темным дождливым вечером в поисках материалов для книги я бродил по задворкам городка Дарджилинг в бывшем королевстве Сикким в Гималаях на северо-востоке Индии, пытаясь найти дом легендарного шерпы по имени Анг Церинг, который участвовал в альпинистских экспедициях 1930-х. Сам шерпа уже умер, но я знал, что его дочери должны хранить альпинистское снаряжение и другие вещи, и считал, что такие артефакты помогут рассказать о забытых восходителях и исследователях, которые много лет назад пытались подняться на высочайшие горы Земли.

Наконец мы с гидом нашли дом – низенькую постройку с бледно-аквамариновыми стенами, красными водостоками и белыми рамами окон. Обе дочери, одетые в длинные, похожие на пальто кофты и узорчатые платья до пола, оказались женщинами в возрасте. Они несколько нервничали, не понимая, что нужно непрошенным гостям, но все же пригласили нас войти. Однако едва разговор зашел об их отце, глаза женщин засияли. Внезапно словно из ниоткуда появились чашки с чаем, а из старого деревянного сундука – старые фотографии, медали и пожелтевшие от времени газетные вырезки. Сидя в уютной гостиной, я на несколько коротких потрясающих часов перенесся в совершенно другую эпоху – во время, когда вершины гор вызывали благоговение и трепет, а мир был удивителен и непознаваем. Надеюсь, вы ощутите нечто подобное, читая эту книгу.

В мрачные 1930-е, когда в государственных канцеляриях и министерствах обороны стран Центральной Европы и Дальнего Востока зарождались планы новой войны, а диктаторы водили пальцами по географическим картам, началась гонка, не похожая ни на какую другую. У нее не имелось ни единой точки старта, ни финишной черты, ни судей, ни писаных правил. В ретроспективе в гонке участвовали мужчины и женщины из десяти стран, она попала на первые полосы мировых газет и унесла десятки жизней. Примечательно, что ее целью оказались места, где еще не ступала нога человека.

По правде говоря, таких районов оставалось не так уж много. Ведь мир уже был чересчур мал и тесен. Люди побывали на Северном и Южном полюсах. Исследователи и ученые, вооруженные кольтами и хинином и одетые в габардин от фирмы Abercrombie & Fitch, достигли высочайшей точки Новой Гвинеи, открыли затерянный город в Перу и с удивлением исследовали Долину десяти тысяч дымов на Аляске. Несколько французов на автомобилях Citroen проехали более трех тысяч километров по Сахаре, а шестнадцатилетний юноша из Нью-Мексико, приняв огромную стаю летучих мышей за смерч, открыл одну из самых красивых пещерных систем – Карлсбадские пещеры.

Даже будущий президент США Тедди Рузвельт в 1913–1914 годах проплыл на каноэ сотни километров по кишащей пираньями Реке сомнения до ее впадения в Амазонку. А в один прекрасный июньский день 1928 года канзасская девушка-сорвиголова на самолете Fokker Trimotor прибыла из Ньюфаундленда в Уэльс, став первой представительницей прекрасного пола, пересекшей Атлантику на аэроплане. Когда же Амелия Эрхарт вернулась домой, в США, ее встречали парадом, бегущей строкой на Бродвее и пригласили посетить Белый дом.

Самые отдаленные острова в бескрайнем Тихом океане уже услышали скрежет киля лодки о прибрежную гальку. Казалось, не осталось на земле мест, недоступных человеку. И все же они были…

Каракорум и Гималаи, протянувшиеся на тысячи километров от Гиндукуша в Афганистане до Бирмы, – самые высокие и мощные горы на планете. Вершины четырнадцати высочайших пиков вздымаются более чем на восемь километров, и на них еще никогда не поднимались альпинисты. Самым известным восьмитысячником, конечно, был Эверест, но и более низкие горы, такие как К2, Аннапурна и Канченджанга, не менее величественны и грозны. Высота одной из высочайших стен на планете – Южной стены Нанга-Парбат в Кашмире – более четырех с половиной километров. Восьмитысячники вдвое выше Альп или Скалистых гор, это настоящие географические монстры, они настолько огромны, что создают собственную погоду.

Столь обширным и непроходимым оказался этот регион, что он изменил ход человеческой истории, не пустив индуизм в Китай, Чингисхана – в Индию и повернув сказочный Шелковый путь на север. Так китайские шелка и пряности попали в Древнюю Грецию, а римские монеты и выносливых русских лошадей доставляли ко двору ханьских императоров. Несмотря на многолетние исследования, начиная со странствий китайских паломников в V веке и заканчивая Великим тригонометрическим исследованием XIX века, Гималаи неохотно выдавали свои секреты. К началу двадцатого столетия большую часть этих горных систем так и не смогли нанести целиком на карту, и ни одна из высочайших вершин не была покорена. Попытки подняться на Эверест, Канченджангу, К2 и Нанга-Парбат в первые тридцать лет XX века закончились неудачей. Крыша мира осталась нетронутой.

Однако к 1930-м более-менее сложилось представление, какие вызовы ставят перед исследователями гималайские горы. Новое поколение альпинистов с новым снаряжением, новыми техниками лазания и новыми идеями посчитало, что вершины высочайших пиков – в пределах досягаемости. Осталось выяснить, действительно ли это так.

Многие участники этих событий не очень известны. Некоторые из них слыли неудачниками и чудаками: не создали семью, не получили настоящей работы, не трудились на благо общества. Одни провели юность, слоняясь по Альпам с бутербродами и путеводителями в рюкзаках, карабкаясь по скалам в шортах и ботинках, и стали духовными предтечами современных отморозков-скалолазов, не мыслящих жизни без веревки. Другие работали и получали стабильный доход, но, несмотря на карьеру, считали альпинизм важной частью своей жизни. В общем, среди них были и сумасбродные мечтатели, и реалисты, люди с высшим образованием и почти неграмотные, пацифисты и ветераны боевых действий… Профессии и стиль жизни самые разные – от врача до пчеловода, от ковбоя из Вайоминга до нью-йоркского плейбоя.

По нынешним меркам, снаряжение, которым пользовались эти люди, чудовищно примитивное. Сегодня у восходителей на Эверест есть лавинные датчики, самые современные кислородные системы, прочнейшие ледорубы, экспедиции получают спутниковые прогнозы погоды в режиме реального времени. Альпинисты идут наверх в тысячедолларовых утепленных ботинках с силиконовыми подошвами и влагоотводящей верхней частью, а спят в пуховых спальных мешках на пенополиуретановых ковриках. И хотя смерть по-прежнему поджидает любого на вершинах Гималаев – достаточно вспомнить очереди на Эвересте, альпинисты XXI века следят за частотой пульса посредством Apple Watch, поддерживают баланс организма энергетическими батончиками и изотониками, а после успешного восхождения загружают в соцсети видео, снятые на камеры GoPro.

У участников Великой гонки не имелось ничего подобного. Они одевались в шерстяные свитера и хлопковые куртки, поднимались на восемь километров в небо в кожаных ботинках, подбитых гвоздями, при помощи больших ледорубов с деревянными рукоятками и тащили с собой мотки тяжелой манильской веревки. Эти люди спали в брезентовых палатках, едва защищавших от холода, и готовили еду на плохо разжигающихся керосиновых горелках. Они пили бренди, курили сигареты и с трудом засыпали на несколько часов, чтобы в рассветных сумерках обнаружить, что за ночь поверх спальника намело с полметра снега. Карты были неверны, а порою их совсем не имелось, не существовало даже фотографий гор, и эти первопроходцы не имели ни малейшего представления о том, что их ждет.

Только гибель, пожалуй, была гарантирована.

Это горы-убийцы.

И в 1930-е годы никто еще не понимал в полной мере, что как только альпинист достигает определенной высоты, его организм начинает разрушаться. На Крыше мира смерть всегда рядом.

Сегодня это по-прежнему актуально. Ведь несмотря на прогресс в технологиях за последние три четверти века, гибель альпинистов на высочайших горах далеко не редкость. По некоторым оценкам, погибает каждый четвертый человек, пытающийся взойти на К2. На Аннапурне это соотношение один к трем, а в верхней части Эвереста тела альпинистов и вовсе служат маркерами на маршруте к вершине.

Появились и новые опасности, особенно в Пакистане. Ночью 23 июня 2013 года шестнадцать вооруженных исламистов напали на базовый лагерь Нанга-Парбат. Восходителей сначала связали, а потом застрелили. Всего погибли 11 человек – граждане Словакии, Литвы, Украины, Китая, США, Непала и Пакистана. Расправившись с беспомощными людьми, убийцы спокойно позавтракали.

В ретроспективе альпинисты 1930-х в Гималаях – все равно что Давид перед Голиафом. Но эти забытые восходители не просто раздвинули границы человеческих возможностей. Своими триумфами и неудачами они будоражили воображение миллионов.

Великая гималайская гонка – история о мечтателях и мечтах, упорном труде и целеустремленности, а также о том, что никогда не надо сдаваться. Эти альпинисты буквально пробивались к звездам благодаря мужеству, упорству, опыту и решимости и не пасовали, казалось бы, перед непреодолимыми препятствиями. В эпоху разобщенности и пессимизма они показывали пример командной работы, возвышенных целей и нелегких решений. Но также это истории о добре и зле, о предательстве и героизме, о мире, меняющемся у их ног в преддверии самой разрушительной войны в истории человечества.

Это книга о горах и о людях, осмелившихся на них подняться.

Эта история началась в Лондоне одним поздним весенним утром.

Дождь заливал Лондон уже целую неделю. Он смывал копоть с окон здания Парламента и портил обувь людей, спешащих на работу по мокрым тротуарам. На Оксфорд-стрит медленно двигались двухэтажные автобусы – словно гигантские механические жуки, постоянно шевеля усами-стеклоочистителями, а смотрителям зоопарка приходилось оставлять включенными лампы в почти опустевших вольерах. Даже карманники на Пикадилли исчезли, переместившись в более перспективные для «работы» места в закрытых помещениях. Но наконец утром в понедельник, 25 мая 1931 года, выглянуло солнце. Мостовая высохла, в домах отворились окна, лучи заиграли золотом на окнах Шепчущей галереи собора Святого Павла. За ночь, несмотря на выхлопные газы и прочие не очень приятные запахи второго по величине мегаполиса мира, воздух вдруг стал другим. Казалось, что лето в этом году все-таки придет в Лондон.

Одна из статей, опубликованных в Times в то утро, не сразу бросалась в глаза, потому что являлась подверсткой – так редакторы газет называют короткие материалы, попавшие в печать в основном потому, что они идеально вписываются в пустое пространство, оставшееся после размещения наиболее важных статей. В этом случае речь шла о материале на девятой полосе из трех абзацев, озаглавленном «Канченджанга».

В статье сообщалось, что группа из девяти немецких и австрийских альпинистов отправилась из Мюнхена в Индию в надежде впервые в истории подняться на вершину третьей по высоте горы на Земле. «Новизна этого предприятия, – говорилось в статье без подписи, – заключается в том, что попытка восхождения на Канченджангу будет предпринята в августе-сентябре, то есть во время муссона». Также отмечалось, что «новости с описанием установки высотных лагерей, создания ледяных пещер на склоне горы и рассказ о штурме вершины будут публиковаться в Times».

Разумеется, статья осталась почти незамеченной. Большинство других британских газет проигнорировали эту новость, как и ведущие «Би-би-си». У читателей Times, которые пробежали статью за тостом и чашкой чая на кухне или стоя в толпе в вагоне метро по пути на работу, новость не вызвала никакого ажиотажа. И даже те, кто знал хоть что-то об альпинизме, отреагировали на этот недатированный и неподписанный материал разве что удивленным хмыканьем.

На то были веские причины. На протяжении почти века англичане доминировали в альпинизме. Несмотря на то, что на самую высокую точку Англии – холм в Озерном крае под названием Скофелл-Пайк высотой 978 метров можно подняться и вернуться вниз за полдня, английские альпинисты считались лучшими в мире. В течение всего одного десятилетия в 1850–1860-х на тридцать шесть грозных гор в Альпах были совершены успешные первые восхождения, и лишь на пять из них поднялись не британцы. Именно англичанин, а не швейцарец, немец или итальянец, первым стал на вершине Маттерхорна. И хотя представители других стран пытались не отставать, никто не мог даже сравниться с британским рекордом.

Но этим дело не ограничивалось. Британские альпинисты первыми стали использовать ледорубы. Именно лондонский канатчик создал первую в мире альпинистскую веревку, и именно британцы сконструировали первые экспедиционные палатки. В эпоху, когда большинство жителей Земли либо жили вдали от гор, либо избегали их, мужчин из Оксфорда и Кембриджа, одетых в твид и с рюкзаками, в которых лежали продукты и чай из известного лондонского магазина Fortnum & Mason, можно было регулярно встретить карабкающимися по какому-нибудь хребту в глуши в нескольких километрах от ближайшей деревни. Вопрос, могут ли бешеные псы и англичане держаться подальше от полуденного солнца, остается спорным, но англичане совершенно точно просто не могли оставаться в стороне от гор[1].

Духовная родина альпинистской деятельности находилась не в Альпах, не в Озерном краю и не на вершине Бен-Невис или горы Сноудон. Она располагалась в доме XVIII века постройки по Сэвил-Роу на восточной окраине престижного лондонского района Мейфэр. Альпийский клуб, занимавший второй и третий этажи дома № 23, – не просто старейшее альпинистское сообщество. Это еще и одна из самых элитарных организаций Великобритании. Клуб отличало не только то, что его члены являлись представителями высшего сословия со множеством почетных званий. В Лондоне было предостаточно клубов, которые могли похвастаться столь же эксклюзивным составом.

Члены Альпийского клуба восходили по головокружительным гранитным стенам над Шамони, противостояли бандитам и пронизывающим ветрам на Кавказе, собрав волю в кулак, поднимались на вершины безымянных гор в Андах, несмотря на нехватку продуктов и угрозу обморожения. Принять новичка в Альпийский клуб могли только его члены, и, хотя избранные счастливчики и смельчаки со стороны с радостью приветствовались на ужинах и других клубных мероприятиях, полноценное членство купить было невозможно – его можно было только заслужить, пройдя по сложнейшим маршрутам в самых опасных местах на земле.

И еще кое-что связывало несколько сотен членов клуба. Отношение к жизни. Оно выходило за рамки привычного существования – банковского счета, статусной супруги и послушных детей, а также виски и сигар в дорогих лондонских заведениях по вечерам. Одни представители клуба являлись безнадежными романтиками и вдохновлялись мистическим романтизмом с его ликованием природы и индивида, читая Байрона и Шелли, восхвалявших счастье и полноту жизни вдали от толпы. Другие черпали вдохновение в уже ушедших и новых национальных героях, в шекспировском Генрихе V, идущем «еще раз напролом», в лорде Нельсоне, переломившем ход битвы при Трафальгаре, или в Джордже Гордоне, герое Хартума, невозмутимо противостоящем острым как бритва кривым саблям 50 тысяч защитников Государства дервишей. Многие члены Альпийского клуба считали, что в горах как нигде все возможности человека – физические, умственные, духовные – доходят до предела.

Но все они так или иначе верили, что жить нужно полной жизнью. А для британских альпинистов, путешествующих по всему миру, это означало испытать себя на самых страшных вершинах планеты – не важно, будь то во славу монарха и страны или просто ради себя. И как только восходитель оказывался способен преодолеть парализующий страх, не дававший двигаться по ледяному гребню в сотнях метров над тем, что легко могло стать могилой, или выживал в снежной буре на высоте более четырех километров, он менялся навсегда. А когда годы брали свое и с лазаньем приходилось завязывать, альпинисты вспоминали свои свершения с другими «соплеменниками» на ужинах и за бокалом-другим Пуйи-Фюиссе на ежегодных собраниях Альпийского клуба.

По крайней мере, так делали те, кто вернулся с гор.

Альпинизм смертельно опасен, и это не просто красивая фраза. После первого успешного восхождения на Маттерхорн трое британских альпинистов и один французский гид погибли, сорвавшись на спуске. В последующие десятилетия много других восходителей нашли свою смерть в горах.

Хамфри Джонс и Мюриэль Эдвардс погибли в свой медовый месяц, когда их проводник сорвался, восходя на небольшую вершину недалеко от Монблана, и увлек молодоженов с собой в пропасть. 8 июня 1924 года Джордж Мэллори и Сэнди Ирвин отправились на штурм вершины Эвереста, и больше их никто не видел.

Последний инцидент имел большой резонанс.

Мэллори не только слыл одним из наиболее известных членов Альпийского клуба, но и сам по себе являлся яркой личностью: был обаятелен, весел и красив, имел много поклонниц. Он работал преподавателем в Кембридже и участвовал в собраниях «Блумсберийского кружка», состоявшего из известных писателей и художников, которые эпатировали викторианское общество. Но истинным призванием Мэллори был альпинизм. Он играл ведущую роль в трех первых экспедициях на высочайшую вершину мира. Именно Мэллори дал знаменитый ответ на вопрос, почему люди стремятся взойти на Эверест, – «потому что он существует». Этот бесстрашный представитель высшего сословия считался идеалом британского альпиниста.

Смерть Мэллори можно назвать потрясением для нации. Одним трагедия напомнила о судьбе полярного исследователя Роберта Скотта, погибшего при попытке достичь Южного полюса двенадцатью годами ранее. Другие видели в Мэллори и Ирвине братьев, сыновей и мужей, жизнь которых оборвала Первая мировая война. Репортеры, священники, директора школ наперебой писали и давали хвалебные отзывы о двух безвременно ушедших храбрецах, но поминальная служба в Лондоне показала истинную меру их значимости. Среди сотен скорбящих, заполнивших святилище собора Святого Павла в морозный октябрьский день, был и Его Величество король Георг V. Никогда прежде ни один альпинист не удостаивался такой чести.

В доме № 23 по Сэвил-Роу тем временем разрабатывали новые планы. Потеря Мэллори и Ирвина была более чем ощутима, но главный вопрос заключался в том, когда состоится следующая экспедиция на Эверест. В течение нескольких дней после поминальной службы представители Альпийского клуба разъехались по всей стране, чтобы подогреть интерес общественности к теме. Позднее появилась еще одна хорошая возможность привлечь внимание, правда, вместе с ней возникли иные проблемы. Чтобы профинансировать экспедицию 1924 года, Комитет Эвереста заключил договор с бывшим военным и авантюристом с необычным именем Джон Батист Луций Ноэль на съемки документального фильма. Планировалось, что оператор запечатлеет первое успешное восхождение на гору. Но когда Мэллори и Ирвин исчезли, все надежды рухнули.

Ноэль, однако, не растерялся и устроил настоящую феерию. Когда в 1924 году за две недели до Рождества в Лондоне состоялась премьера фильма «Epic of Everest», режиссер и импресарио превратили театр в Тибет в миниатюре, создав замечательные декорации в виде Гималаев, которые раскрашивали вручную. Каждый показ предваряло выступление семи тибетских монахов – они танцевали и пели под аккомпанемент труб, цимбал, колокольчиков и барабанов, причем на последних играли барабанными палочками, сделанными из кости человека. Сам фильм, некоторые сцены которого снимались на высоте семи километров, просто завораживал. Зрители не видели ничего подобного. Гамбит Ноэля оправдал себя: лента была успешной в прокате и собирала полные залы в Великобритании, Германии, США и Канаде.

Однако в Тибете кино восприняли совсем иначе. Религиозные власти в Лхасе были возмущены как танцующими монахами, так и сценами из фильма, в которых тибетский народ изображался глупым, погрязшим в нищете и грязи. В результате доступ к Эвересту закрыли, и в 1925 году ни один британский альпинист не попал в Тибет. Когда год спустя Комитет Эвереста подал новый запрос на разрешение для экспедиции, британский дипломатический представитель в Тибете даже не удосужился сообщить о нем местным властям. Фильм обернулся катастрофой. Оставалось только ждать, когда тибетское правительство сменит гнев на милость, и ожидание это растянулось на годы.

Дожди вернулись в сентябре. Лондонское лето 1931 года выдалось нежарким и ветреным. Июньские подземные толчки на отмели Доггер-бэнк в Северном море стали самым мощным землетрясением, зарегистрированным в Соединенном Королевстве с начала наблюдений. Из-за него раскалывалась посуда в домах на севере Манчестера, а в Бирмингеме собаки прятались от ужаса под кровати. Освобожденный из тюрьмы Махатма Ганди прибыл в Лондон 12 сентября 1931 года, чтобы принять участие во Второй конференции круглого стола по вопросам Индии, где от него потребовали прекратить акции гражданского неповиновения. На следующий день британский самолет, оснащенный двумя двигателями Rolls Royce, второй раз подряд выиграл ежегодный конкурс «Кубок Шнейдера», установив мировой рекорд скорости – более 547 километров в час. А в Лондоне композитор Эдвард Элгар и Лондонский филармонический оркестр отпраздновали открытие новой студии звукозаписи.

На Сэвил-Роу осень принесла неприятный сюрприз. Члены Альпийского клуба были потрясены сенсационными сообщениями, опубликованными в Times о немецкой экспедиции на Канченджангу. 26 сентября газета сообщила, что альпинисты из Мюнхена преодолели семикилометровую отметку на горе. «Самые большие трудности позади, – писал руководитель экспедиции. – Шесть альпинистов и четыре носильщика с двухнедельным запасом провизии находятся в высотных лагерях и готовы к штурму вершины».

Они прибывали домой тысячами.

Одни шли, другие ехали в грузовиках или на деревянных подводах, но в основном возвращались по железной дороге. Они толпились в теплушках и пассажирских вагонах, стояли плечом к плечу на вокзалах больших городов или выстраивались на платформах маленьких станций. Многие опирались на костыли, потому что частично или полностью потеряли ноги. У кого-были забинтованы головы, лица. У большинства имелись ранения и травмы, у многих остались в теле осколки, и мало кто из этих людей снова сможет спокойно заснуть в ближайшие годы. Но всю весну и лето 1919 года они шли волна за волной, грохоча сапогами по огромным железным мостам через Рейн или браво маршируя по разбитым дорогам, и солнечный свет падал на их серые, но уже потрепанные мундиры. Гордая Имперская германская армия, отправившаяся сражаться за Отечество в конце лета и в начале страшной осени 1914 года, теперь прибывала домой разбитая, больная и голодная.

И вместе с возвращавшимися солдатами по Германии распространялась удушливая атмосфера отчуждения, разочарования и обиды. Эти чувства читались на обреченных лицах вчерашних военных, которые теперь стояли в очереди на бирже труда, проступали в тенях, скорчившихся над столиками в пивных, а на улицах Берлина, Дюссельдорфа и других городов побирались недавние герои, гремя монетами в жестяных кружках и с укором глядя в спины прохожих. Эта жуткая атмосфера ощущалась в неловком молчании в спальне и за обеденным столом и при виде пустых скамей в церквях. Вернувшиеся с фронта не могли более жить жизнью, что была до войны, – слишком много старых истин и устоев разбилось в прах в вони и грязи окопов. Столь понятный и привычный мир с его помпезностью, церемонностью, бюргерским довольством ушел навсегда, забрав молодость отвоевавших.

Последними домой попали военнопленные. После поимки их доставляли под конвоем в концентрационные лагеря, расположенные в Шотландии и на острове Мэн. Здесь пленные строили дороги, собирали урожай, работали в каменоломнях, делали кирпичи и цемент. Освободили их лишь спустя год после окончания боевых действий, и когда эти люди наконец-то оказались в Германии, никто не устраивал в их честь парады, не присылал делегации с благодарностями. Эти люди стали последними из тысяч ходячих мертвецов, и они заплатили по счету больше всех за разбитые мечты 1914 года.

Среди этих теней не в раю была одна по имени Пауль Бауэр.

Впоследствии этот человек станет выступать в переполненных залах, а восторженные слушатели всех возрастов будут почтительно обращаться к нему «герр Бауэр» и просить подписать на память его книги. За ним будут бегать журналисты, а однажды его имя засияет в блеске олимпийской славы[2]. Пауль Бауэр был, помимо прочего, хорошим имиджмейкером, который как следует скрывал личную жизнь и детали биографии и обходил молчанием свои поражения. Тем не менее из давно забытых документов и старых архивных записей можно получить кое-какие данные. И в отличие от безупречного фасада, который Бауэр представил миру, в его жизни все было далеко не так радужно.

Он родился в Кузеле – бывших немецких графских владениях недалеко от границы с Францией. Роковым летом 1914 года он отправился покататься на велосипеде по Северной Италии, а возвращаясь домой, заметил на Боденском озере вдоль швейцарской границы плакаты, наспех наклеенные на столбы и у входов в почтовые отделения, сообщавшие о череде страшных событий: убийстве эрцгерцога Фердинанда, объявлении Австрией войны Сербии, мобилизации в Российской империи, мобилизации во Франции… С началом войны Бауэр записался в 18-й баварский пехотный полк и отправился на Западный фронт. Через три месяца у Ипрского канала в Бельгии он был ранен шрапнелью и свой восемнадцатый день рождения встретил в больнице.

Известно, что подразделение, в ряды которого вернулся Бауэр, когда вылечился, участвовало в битве на Сомме в 1916 году, где около полумиллиона англичан пали как осенние листья, а жар от артиллерийского огня становился настолько сильным, что стволы деревьев превращались в уголь. Полк Бауэра был «одним из лучших немецких подразделений, блестяще сражался, не раз переходил в наступление и упорно держал оборону», как писал офицер американской разведки. Это несмотря на то, что состав полка постоянно менялся: солдаты погибали вследствие пулеметного огня, артобстрелов, выбывали из-за снарядного шока или траншейной стопы, а кому-то не повезло, если огонек самокрутки относительно тихим вечером замечал британский снайпер. Затем, в Мессинской операции, длившейся неделю в июне 1917 года, британские саперы поспособствовали прорыву немецкой обороны серией гигантских взрывов, и Бауэр попал в плен[3].

Дальнейшие упоминания о Пауэле Бауэре весьма отрывочны.

Известно, что его отправили в Англию как военнопленного, однако непонятно, в каком лагере или лагерях он содержался и как долго там находился. Эти записи, по всей видимости, исчезли. Но из последующих мемуаров, написанных как Бауэром, так и теми, кто хорошо знал его, очевидно, что за проведенное в плену время он поездил по Англии. Также известно, что увиденное глубоко впечатлило Пауля и вызвало зависть, которая осталась у него на долгие годы.

Мы также знаем, что, когда Бауэра наконец освободили, возвращение на родину стало особенно горьким. «В ноябре 1919 года в здании вокзала на Рейне, охраняемом французскими солдатами, – писал он позднее, – мне приказали снять форму, которую я носил пять лет, и переодеться в невероятно поношенное гражданское платье, выданное правительством. В таком виде, неся все свои пожитки в вещмешке на спине, я отправился домой».

Дома он, однако, пробыл недолго. Обнаружив, что родной город занят иностранными войсками, Бауэр перебрался в Мюнхен. Ментально в свои двадцать три года он уже был стариком. «Мы сражались за родину, за свой народ, многие мои друзья погибли, – скажет он позже. – А теперь оказалось, что любовь к Отечеству, героизм и самопожертвование презираются и принижаются». «Мы стали чужаками, изгоями в своей же стране», – подытожил он.

Спустя чуть более года после переезда Бауэра в Мюнхен, весной 1921-го, гидрологи на станции Богенхаузен обратили внимание на то, что уровень воды в реке Изар, несущей прозрачные воды через центр города, стал значительно выше предыдущих отметок. Всю зиму Альпах шли обильные снегопады, а как потеплело, начался рекордный паводок. Еще кое-какие перемены стали происходить и в целом в Баварии, однако специалиста тут не требовалось – все было видно невооруженным глазом.

Первыми перемены почувствовали евреи. В начале 1921 года на стенах синагоги на Херцог-Рудольф-штрассе неизвестные нарисовали черные свастики, а членов местного еврейского клуба избила группа радикалов правого толка. Альберту Эйнштейну – «физику-еврею», как называли его антисемитские газеты, – запретили выступать в Мюнхенском университете. Не евреи тоже подвергались нападкам. Студенты срывали лекции известного социолога Макса Вебера, потому что презирали его либеральную политику. А вскоре в Мюнхене появились плакаты, приглашающие прийти и послушать выступления зажигательного оратора, возглавившего новую Национал-социалистическую партию, или нацистов, как их вскоре стали называть. Приглашения соотечественников на встречи дополнялись краткими приписками: «Евреи не допускаются».

Дальше стало хуже. В октябре 1920 года девушка по имени Мари Сандмайер пропала без вести после того, как сообщила властям о существовании тайника с оружием в доме бывшего работодателя. Позже безжизненное тело девушки нашли повешенным на дереве в окрестностях Мюнхена, рядом была табличка с надписью: «Ты – паршивая дрянь. Ты предала Родину». Чуть позже один из местных официантов пригрозил раскрыть наличие другого нелегального склада оружия, однако сделать это не успел, потому что «совершил вояж на дно реки с привязанными к ногам камнями и одиннадцатью дырками в голове», как позднее писали репортеры.

Так на улицах Мюнхена стали сгущаться сумерки.

Пауль Бауэр тем временем не стоял на месте. Он вступил в нерегулярные формирования – одну из военизированных групп, которая вела уличные бои с местными коммунистами и, как утверждали, даже руководила обстрелом левого рабочего района. И хотя вскоре Бауэр стал восхищаться Адольфом Гитлером, он, по всей видимости, воздерживался от активного участия в быстро меняющейся политической жизни Мюнхена. Хотя бы потому, что просто был слишком занят.

Решив добиться успеха в жизни, Бауэр поступил в Мюнхенский университет и занялся изучением права. В то время как в городе с его шумными пивными и кафе бушевали политические страсти, Бауэр не отступал от намеченной цели, штудируя толстые тома по законодательству и практике его применения. Но его гнев не утихал, особенно в отношении «ноябрьских преступников» – берлинских политиков, которые, по его мнению, продали Германию в конце войны. Бауэр разрывался между юриспруденцией и чувством пустоты и горечи. Он нуждался в чем-то, что могло дать освобождение, надежду и твердую почву под ногами. И со временем он нашел то, что искал.

«Моим прибежищем стали горы», – писал он впоследствии.

Баварские Альпы к югу от Мюнхена – всего в двух с половиной часах езды на поезде от центра города – сверкали белизной зимой и дарили прохладу и красоту летом. «Я начал ходить в горы один, – вспоминал Бауэр. – Сам выбирал тропы и маршруты». Он брал с собой лишь самое необходимое: плащ-палатку, одеяло и армейскую карту местности. Эффект был поразительным.

Здесь, в неприступных известняковых скалах, была земля ярких надежд и суровых истин, где можно проверить свое мужество и характер, – то, что нужно для бывшего солдата.

«Я благодарил свою счастливую звезду и радовался здоровью и силе», – отмечал он. Со временем, однако, Бауэр начал искать более сложные маршруты – покрытые льдом скалы, где неверный шаг мог привести к серьезным травмам, крутые ледяные гребни, опасные места, где лазание без страховки было равносильно самоубийству. «Постепенно, – писал он позже, – я снова стал искать общества людей». В действительности у него просто не осталось выбора. Но, как оказалось, это было самое подходящее время.

За несколько лет до Первой мировой и сразу после нее новое поколение немецких и австрийских альпинистов внезапно стало демонстрировать удивительные результаты. Молодые восходители не боялись пробовать новые идеи и осваивать новые техники, в целом эти люди привнесли в альпинизм импульс, которого не наблюдалось последние полвека. В Восточных Альпах Австрии и Германии сформировалось современное скалолазание. В Мюнхене, ставшем его духовной столицей, произошла настоящая альпинистская революция. Доказательства появлялись повсюду.

Их можно было найти в горных приютах в Тироле, где вечерами по выходным и в летние отпуска тысячи начинающих альпинистов расстилали свои спальные мешки. Их можно было услышать в звяканье снаряжения и хрусте ботинок по выпавшему за ночь снегу. Их можно было увидеть в кинотеатрах Берлина и Франкфурта, где новый вид кино – «горные фильмы» – поражал зрителей пейзажами и новыми действующими лицами, включая привлекательную двадцатичетырехлетнюю бывшую танцовщицу Лени Рифеншталь. Быстрый рост числа членов клубов альпинизма и пешего туризма говорил сам за себя. В отличие от Альпийского клуба Великобритании, в котором всегда состояло около пары сотен человек, Немецкий и Австрийский альпийский союзы вскоре уже насчитывали более 200 тысяч членов. «В каждом крупном городе Германии есть отделение Альпийского союза, – писал один пораженный английский путешественник. – То есть для немцев горы и все, что с ними связано, такая же неотъемлемая часть жизни, как работа».

Да и сами люди впечатляли. Наряду с энтузиазмом новое поколение немецкоязычных альпинистов демонстрировало беспрецедентную открытость новым идеям. В 1910 году австрийский горный гид вместе с кузнецом из Мюнстера создали первый цельный скальный крюк. Примерно в то же время альпинист из Мюнхена представил первые альпинистские карабины. После войны появились и другие новшества, в том числе укороченные ледорубы для лазания по почти вертикальным ледовым и снежным склонам.

От стремительности перемен захватывало дух. Немцы и австрийцы начали ходить на горы по маршрутам, которые долгое время считались невозможными. Они прошли Восточную стену Кампаниле Бассо, Южную стену Шюсселькаршпитце, Западную стену Предигтштуль и Северную стену Зеекарлшпитце. Затем, в конце лета 1925 года, северо-западная стена Чиветты в Доломитовых Альпах, десятилетиями не дававшая покоя альпинистам, была пройдена командой из двух человек под руководством двадцатипятилетнего мюнхенского слесаря. Немецкоговорящие восходители, словно артисты вертикального балета, вышли на совершенно новый уровень лазания.

За эти достижения пришлось заплатить холодным потом, сорванными ногтями, искалеченными руками, сломанными ребрами и травмированными коленями. Однако немецкоязычные альпинисты стали лучшими. Они боролись за превосходство и заслужили его. Один итальянский восходитель и писатель назвал немецкий стиль альпинистской акробатикой. Британцы высказывались куда категоричнее. Члены Альпийского клуба в Лондоне с презрением относились к крючьям и другим видам снаряжения и высмеивали новый стиль как неспортивный. Один британский альпинист назвал процесс такого скалолазания «виси и забивай». Другие были более лаконичны, отмечая, что «это просто не крикет».

Бауэр считал иначе. Для него альпинизм никогда не был просто достижением вершины или подъемом по особо сложному маршруту. Он рассматривал восхождения как способ вернуть честь Германии – честь, которая была потеряна не в окопах, а в результате Версальского договора. «Из-за войны и ее горьких последствий в Германии появилось необычайно решительное, но нетребовательное поколение, – писал Бауэр. – Получая опыт на труднейших восхождениях, мы выведывали у природы ее сокровенные тайны и учились работать в горах в любых условиях, будь то ветер, буря, снегопад или ночь». Вскоре Бауэр понял, что настало время выйти за пределы Альп. «Мы чувствовали обязанность выбраться за границы родной земли, все наше существо призывало нас включиться в борьбу», – писал Бауэр в 1926 году.

Кавказские горы, протянувшиеся по полосе земли, отделяющей Черное море от Каспийского, называют геологическим и географическим чудом. К северу от них лежала часть великой русской житницы – более полутора тысяч километров колхозных земель, простиравшихся до самой Москвы. На юге располагались полуавтономные регионы – земля абрикосов, айвы и гранатов. Сами горы были труднодоступными, грозными, лавиноопасными и потрясающе красивыми. В их низовьях, поросших сосной, дубом, буком и грецким орехом, орудовали банды разбойников. Но Кавказ – самый высокий горный хребет Европы. И это, по мнению Пауля Бауэра, делало его неотразимым.

«Два года ушло на отправление запросов, заполнение формуляров и так далее, прежде чем русские дали разрешение», – вспоминал Бауэр. 4 июля 1928 года ему сообщили, что визы готовы и их можно забрать в советском посольстве в Берлине. По прибытии в СССР альпинисты почти неделю провели в Москве, заполняя очередные формы, получая дополнительные разрешения и предписания. Немцы даже выучили слово, которым русские называли все эти документы. Полученные «бумашки» требовалось показывать чиновникам на Кавказе. Затем, после трех дней в поезде, альпинисты прибыли в Нальчик, к подножию Кавказского хребта. Предъявив все необходимые «бумашки» и выпив не одну рюмку водки с местным начальством, немцы наконец отправились верхом в сторону Безенгийской долины, где заканчивались ледники и начинались горы.

Все труды и хлопоты окупились. Несмотря на посредственную погоду и местных пастухов, которые проявляли очень большой интерес к имуществу немцев, в частности к фотокамерам Leica, экспедиция увенчалась успехом. Отличное руководство Бауэра и тщательное планирование принесли плоды, и альпинисты хорошо поработали. И хотя Бауэр оказался странно осторожен и впоследствии весьма скупо рассказывал о том, на какие вершины удалось взойти, и он, и его команда приобрели необходимый опыт восхождений в другой стране, в других горах, на чужой территории[4].

Но было и кое-что неприятное. Куда бы ни поднимались немцы на Кавказе, первыми там уже побывали англичане. Однажды восходители даже наткнулись на старую британскую стоянку, которую узнали по грудам проржавевших банок с английскими этикетками. А на Дыхтау, второй по высоте вершине Кавказа, Бауэр постоянно сверялся с отчетом о первом восхождении, совершенном в 1888 году Альбертом Маммери. Возможно, альпинисты Бауэра и открыли для себя новые горизонты, но их по-прежнему преследовали призраки британцев.

На пути домой поезд проходил мимо бесконечных деревень, дремлющих в августовской жаре, и участники экспедиции обсуждали, сколько восхождений можно сделать в следующий приезд на Кавказ. Однако Бауэр уже нацелился совсем на другие горы.

Но он не просто думал о больших горах. «Исходя из опыта войны – а я сражался против англичан в пехоте с октября 1914 по июнь 1917 года, а затем находился в английском плену до ноября 1919-го, – есть основания полагать, что они всегда совершают одни и те же ошибки», – писал Бауэр. Он хотел не просто попасть в Гималаи, но победить англичан в их игре и на их поле. «В конце концов, я неплохо знаю английский характер», – подытожил он. Таким образом, можно сказать, Бауэр отложил винтовку и взял в руку ледоруб.

Канченджанга была соблазнительницей.

Не так давно ее считали высочайшей горой мира. На самом деле она третья по высоте и всего на 262 метра ниже Эвереста. Это огромный горный массив, в котором выделяются пять вершин. Название переводится с тибетского языка как «Пять сокровищ великих снегов», с горы стекает более десятка ледников. Гора расположена на границе Непала и княжества Сикким – маленького, но политически весьма чувствительного района Британской Индии, отделяющего Непал от Бутана, а Тибет от Восточной Индии. Казалось, Канченджанга предлагала большое количество потенциальных маршрутов на вершину. А с веранды Клуба плантаторов в Дарджилинге, где каждый вечер собирались отставные офицеры британской армии, чиновники и владельцы чайных плантаций, чтобы выпить, посплетничать и отдохнуть, можно было в хорошую погоду смотреть на гору и мысленно прокладывать путь по склонам и гребням на вершину. Это, за исключением Нанга-Парбат, который существенно ниже, наиболее доступный восьмитысячник для наблюдателя.

И в желающих попытать удачу не было недостатка. Швейцарцы пробовали взойти на Канченджангу, французы, итальянцы и британские джентльмены-исследователи тоже пытались. Даже Алистер Кроули, которого называли «самым порочным человеком в мире», отправился к горе, но Канченджанга отразила все попытки. Непальцы верили, что живущие в горах боги не пускают людей к вершине. Теперь настала очередь Бауэра.

В те времена восхождение на высочайшие горы представляло собой непрекращающееся челночное движение вверх-вниз по склонам. Если обстоятельства складывались благоприятно, альпинисты поднимались все выше и выше. Ключом к успеху была цепочка лагерей, начиная с базового, заканчивая штурмовым, откуда восходители предпринимали рывок к вершине. Лагеря представляли собой одну-две, реже три палатки, в которых имелись спальники, горелки, топливо и продукты. Это было не только место для ночлега, но и склад припасов, и укрытие от непредсказуемой и зачастую опасной погоды, и в некоторых случаях даже лазарет. Словом, лагеря представляли собой обязательные ступени на пути к вершине.

На восхождение в таких экспедициях отправлялись самые сильные и опытные альпинисты. Они старались найти наиболее быстрый и безопасный путь наверх, рубили ступени во льду и снегу и по возможности избегали опасных мест. Лагеря ставились на таком расстоянии друг от друга, которое восходитель или носильщик с грузом могли преодолеть менее чем за день. Человеческий конвейер на склоне горы работал непрерывно: ведущие альпинисты шли вверх, носильщики и остальные участники команды поднимали припасы и снаряжение на гору и спускались за новыми грузами.

Но по мере набора высоты кислорода начинало не хватать, поэтому продвижение к вершине шло медленнее. На большой высоте альпинистам приходилось делать по три и более вдоха на каждый шаг, а любые простые действия, например снять обувь или залезть в спальник, казались непосильными. Возникали головные боли, тошнота, начинались желудочные расстройства, снижался аппетит, ухудшался сон, усиливались проблемы с дыханием. И чем выше шли люди, тем короче было расстояние между лагерями, ведь на подъем уходило гораздо больше времени и сил.

16 сентября 1931 года. На мгновение она показалась.

Облака беззвучно расступились, открыв вершину Канченджанги. Все, ради чего альпинисты рисковали и погибали, находилось прямо перед ними. Шестеро немцев и австрийцев и трое шерпов молча смотрели вверх, сквозь танцующие в воздухе снежинки, сверкавшие в быстро меняющемся из-за набегавших облаков утреннем свете. Через несколько дней им предстояло совершить то, что не удавалось еще ни одному человеку, – подняться на вершину восьмитысячника. Стоя у палаток лагеря X на фоне расстилающихся внизу коричнево-голубых холмов Тибета, альпинисты были почти в конце своего пути к славе. «Мы оказались ближе к небу, чем к земле», – писал позднее один из восходителей.

К середине сентября альпинисты Бауэра преодолели почти все препятствия, которые Канченджанга поставила перед ними. Первым была погода. Согласно данным Метеорологического департамента правительства Индии, лето 1931 года в Сиккиме выдалось самым жарким более чем за столетие. Посевы погибли, колодцы и ручьи пересохли, в одном только Дарджилинге более тысячи человек умерли от тифа и других болезней, вызванных жарой. А у вершины Канченджанги альпинисты к своему удивлению оказались вынуждены бороться не только со снегом, но и с дождем, и восходить при почти постоянной лавинной опасности.

Вскоре возникли новые проблемы. У одного участника началась малярия, у другого обострились проблемы с щитовидной железой, третьего свалил приступ радикулита. Росла напряженность и в отношениях с шерпами: Бауэр был уверен, что кто-то из носильщиков ворует продукты.

Отдав последний долг товарищам, альпинисты решили все же продолжить экспедицию. Через несколько дней перспективы стали более радужными. Чем выше поднималась люди, тем лучше становилась снежная обстановка. Боевой дух рос, погода тоже улучшилась. Используя альпийский опыт, восходители попробовали не ставить палатки, а рыть снежные пещеры. Мужчины даже ухитрялись украшать их арочными входами и сводами, будто в готических соборах. Вечером 29 августа Бауэр лег спать, чувствуя себя очень уставшим, однако настроен он был оптимистично: «Мы с трудом забрались в спальники и засыпали с уверенностью, что основные препятствия на пути к вершине преодолены».

Но две недели спустя, когда через расступившиеся облака удалось разглядеть вершину, от былой уверенности не осталось и следа. Альпинисты и носильщики сильно вымотались. Чтобы увеличить шансы на успех и ускорить восхождение, Бауэр разделил их на две команды. Первой предписывалось установить лагерь XI, выдолбив во льду пещеру, в то время как вторая – меньшая – группа продолжила подъем в поисках подходящих мест для двенадцатого и тринадцатого лагерей. Планировалось, что затем припасы и снаряжение удастся переправить в эти верхние лагеря и выйти на штурм вершины. «Она так близка… Мы полагали, что достигнем ее», – писал один из альпинистов 17 сентября.

Бауэр первым повернул назад. 16 сентября, когда он отправился наверх из лагеря X, темп его восхождения оказался настолько медленным, что другой альпинист, Петер Ауфшнайтер, убедил начальника экспедиции развернуться. «Было очевидно, – писал позже Бауэр, – что мое сердце не выдерживает нагрузки». У носильщика Кетара началась снежная слепота. Ханс Хартманн, возможно, наиболее сильный из участников, тоже сдался от усталости и гипоксии. Ауфшнайтер страдал от сильного кашля. Из всей команды лишь трое альпинистов были в силах продолжать борьбу. И, несмотря на сильнейшую усталость, 18 сентября они пошли выше, чтобы установить лагерь XII. Восходители предполагали, что осталось преодолеть последнее препятствие – скальную стену, отделявшую их от вершинного плато.

В шестом лагере альпинистов дожидались письма из дома – первая почта за несколько месяцев. Сюда же смогли поднять тяжелый деревянный ящик, присланный английским Гималайским клубом. В нем находилась бронзовая памятная табличка с именем Германа Шаллера, которую установили на его могиле. Затем участники экспедиции при ясной осенней погоде отправились сначала в Дарджилинг, затем в Калькутту и домой.

Тем временем в Альпийском клубе в Лондоне крепко задумались. Несмотря на то, что команда Бауэра не взошла на Канченджангу, не оставалось сомнений в том, что новое поколение немецких альпинистов очень талантливо, и они это весьма наглядно продемонстрировали. И хотя на тот момент британским властям Индии удалось не допустить иностранцев к гималайским восьмитысячникам, стало очевидно, что так будет не всегда. Время британской гегемонии в больших горах заканчивалось.

Сложившаяся ситуация дала новый стимул Комитету Эвереста – детищу Альпийского клуба и Королевского географического общества, который занимался организацией восхождений на высочайшую гору мира. Комитет направил властям Тибета письмо, испрашивая разрешение на новую экспедицию. Удача пока была на стороне англичан. Тибетская армия имела несколько стычек с китайскими военачальниками и нуждалась в винтовках «Ли Энфилд», пулеметах с водяным охлаждением и другом современном оружии, которое Лондон и предоставил. Взамен в числе прочего тибетцы разрешили провести новую экспедицию. Ее наметили на 1933 год. И на этот раз англичане постарались ничего не упустить.

Лондон, пятница, 20 января 1933 года.

Вокзал Ливерпуль-стрит превратился в сумасшедший дом. Альпинисты в сопровождении родных и друзей надеялись незаметно попасть на поезд. Но репортеры сразу увидели их. Вспышки фотокамер осветили красные кирпичные стены здания викторианской эпохи и привлекли внимание публики. Полицейские и грузчики стали выкрикивать приветствия, а толпа с удивлением и радостью глядела на горстку людей, стоявших под прицелом объективов. Лицезреть лучших из лучших – британцев-героев, которые вскоре, быть может, станут на вершине Эвереста! Не каждый день увидишь, как творится история. Один прохожий в патриотическом экстазе подарил зонтик участнику экспедиции Колину Кроуфорду, опытному гималайскому альпинисту, который шел на Эверест с Мэллори еще в 1924 году. Даритель объяснил, что в Тибете может испортиться погода.

Комитет Эвереста отобрал первоклассную команду из двенадцати восходителей, включая олимпийского пятиборца, исследователя Арктики и участников предыдущих гималайских экспедиций. Были собраны более 5 тысяч фунтов стерлингов – солидная сумма для начала 1930-х, недостающие примерно 10 тысяч фунтов удалось покрыть за счет продажи эксклюзивных прав на новости и фотографии газете Daily Telegraph, также заранее были проданы права на будущие лекции и оформлен контракт на написание книги об экспедиции. Свою лепту внес и Его Величество. «Король знает, что такие мероприятия требуют тщательной подготовки и обходятся дорого, – писал хранитель королевских денег сэр Фредерик Понсонби председателю Комитета Эвереста, – поэтому поручил отправить вам прилагаемый чек на 100 фунтов».

Монарх был прав. Обеспечение такой экспедиции, например, продовольствием – нелегкая задача, на это ушли месяцы. Более 21 тонны продуктов инвентаризировали, взвесили, тщательно упаковали в 1100 деревянных ящиков и отправили морем в Индию. Каждый ящик был пронумерован и помечен цветом в зависимости от предназначения. Часть продуктов надлежало использовать в долгом походе по Тибету, часть содержала еду для высотных лагерей, отдельно запаковали пайки для штурма вершины. Объем и разнообразие поражали: сардины, бобы Heinz, концентрированные мясные бульоны Brand’s, печенье, джемы и желе, масло, консервированное молоко, кофе, чай, какао, овалтин, кленовый сахар, шоколад, концентрат солодово-молочного напитка Horlick… Организаторы консультировались с учеными, чтобы обеспечить ежедневный рацион альпинистов необходимым количеством витаминов. Кроме того, каждому восходителю полагался запас «рождественских коробок» с деликатесами от Fortnum & Mason. Еще один ящик содержал драгоценный запас виски Johnnie Walker. Для шерпов и бхотия заготовили пеммикан и целые мешки основного блюда в их рационе – цампы, жареной ячменной муки, которую население пригималайских территорий ест, смешивая с водой или чаем.

Не меньше внимания уделили одежде и снаряжению. Специально для экспедиции разработали новые палатки, включая легкие штурмовые модели из брезента для высотных лагерей. Одна палатка представляла собой нечто вроде юрты. «У нее восемь изогнутых стоек, двойной пол, один из которых водонепроницаемый, двери со шнуровкой, два окошка из слюды и вентиляционный колпак, который можно поворачивать в любом направлении в зависимости от ветра», – говорилось в буклете фирмы-производителя. Один из альпинистов назвал эту палатку «похожей на британский сливовый пудинг без веточки падуба». Спали альпинисты в трехслойных спальных мешках из гагачьего пуха и жаконета.

Немаловажная часть альпинистской экипировки – обувь. Комитет Эвереста приложил большие усилия, чтобы обеспечить участников лучшими высотными ботинками. Роберт Лоури – двадцативосьмилетний альпинист из Ланкашира и известный специалист по производству альпинистского и полярного снаряжения, разработал новую модель обуви с защитой от обморожений. Инновация заключалась в «двух слоях прочной кожи, между которыми был проложен защитный слой асбеста», и внутреннем слое плотного войлока. Получив контракт на изготовление семидесяти пар обуви для восходителей, Лоури лично вбил в большую часть подошв этих ботинок специальные клиновидные и крестообразные металлические пластины для лучшего сцепления. Изделия Лоури оказались настолько качественными, что он смог покрыть все долги и перевезти свой магазин в Лондон[6].

Наиболее поразительным новшеством стала ветрозащитная одежда. «Вряд ли найдется достаточно смелый человек, который появится в общественном месте в Англии в этом одеянии, – заметил один из альпинистов, – но его ценность и необходимость неоспоримы, потому что ветры на Эвересте продувают шерстяную ткань насквозь, будто ее нет». Были созданы два варианта высотной одежды, один из плотного габардина, известного как ткань Гренфелла, – ее назвали так в честь британского миссионера, который работал в Ньюфаундленде, второй – разновидность жаккарда. «Эти костюмы имеют капюшоны, эластичные манжеты на рукавах и ленты для завязывания вокруг лодыжек, все это позволяет сохранять тепло», – писала Times. Когда костюмы выставили на всеобщее обозрение в магазине на Риджент-стрит за несколько недель до Рождества 1932 года, возле витрины постоянно толпились любопытные.

Интерес общественности к экспедиции рос, и организаторы сумели привлечь экспертов в самых разных областях для создания наилучшего снаряжения. Дж. Мэгор Карделл, член Королевской коллегии хирургов Англии, совместно с лондонским оптиком разработал новые солнцезащитные очки со стеклами оранжевого цвета, которые спасали глаза от воздействия ультрафиолета. Когда Комитету Эвереста не удавалось найти качественное снаряжение британского производства, его покупали за рубежом. Например, кошки приобрели в Австрии.

И в отличие от предыдущих экспедиций на этот раз имелся еще один козырь. Телеграфисты Королевской метеорологической станции в Алипуре ежедневно отправляли сообщения в базовый лагерь, сообщая самый точный и актуальный прогноз погоды, в том числе информацию о муссоне, который зарождался на полторы тысячи километров южнее Эвереста. Еще никогда альпинистская экспедиция не оснащалась настолько качественно и не планировалась так тщательно. «Думаю, никто не сомневался, что мы добьемся успеха», – писал позже альпинист Эрик Шиптон.

Шиптон – сын чайного плантатора – рано потерял отца. Мальчик страдал дислексией, показывал плохие результаты в школьных спортивных состязаниях, на уроках постоянно о чем-то мечтал и был совершенно не в состоянии выступать на публике. Он учился в школе-интернате Бомонт-Хаус в Хартфордшире. Наиболее выдающимся достижением Шиптона-школьника стало то, что он получил больше побоев от директора, чем любой другой ученик, и что на спор выпил содержимое чернильницы одноклассника. Мать так переживала за своего единственного сына, что осенью 1922 года, вскоре после того, как Эрику исполнилось пятнадцать, определила его в Пит-Хаус, своего рода школу последней надежды для юношей, либо неспособных к обучению, либо слишком тупых, чтобы преуспеть в учебе. Академические науки по-прежнему давались Шиптону с трудом, но вскоре он нашел нечто гораздо более важное и интересное. Как-то, перебирая книги в школьной библиотеке, Эрик наткнулся на «Путешествие по Великим Андам» – захватывающий отчет альпиниста Эдварда Уимпера о первом восхождении на вулкан Чимборасо в Эквадоре в 1880 году, который долго считался самой высокой горой на Земле.

Этой находки оказалось достаточно.

Альпинистские способности Шиптона наиболее полно стали раскрываться в Восточной Африке. Он эмигрировал в Кению, где надеялся преуспеть как кофейный плантатор, но вместо изучения тонкостей выращивания кофейных зерен совершил второе восхождение на гору Кения, и первое – на ее вторую вершину. Это и другие достижения не только удостоились первой полосы в East Africa Standard – крупнейшей англоязычной газете Найроби, истории о приключениях в таинственных, окутанных туманом горах Рувензори в Уганде опубликовал Alpine Journal – самое известное альпинистское издание, выпускавшееся Альпийским клубом в Лондоне. Восхождения Шиптона настолько впечатляли, что Фрэнк Смайт, вскоре ставший самым известным британским альпинистом, не зная Шиптона лично, пригласил его присоединиться к небольшой экспедиции в Гималаи. И 21 июня 1931 года Шиптон и Смайт стояли на вершине семитысячника Камет в Гархвальских Гималаях – высочайшей на тот момент горы, на которую поднялся человек. Это было выдающееся достижение. Чуть больше года спустя Шиптон получил приглашение в экспедицию на Эверест 1933 года.

По правде говоря, Эрик Шиптон был более чем благодарен за возможность участвовать в саге об Эвересте. Несмотря на это, когда в Кению пришла телеграмма с приглашением присоединиться к экспедиции, слова «при условии прохождения медицинского обследования» повергли Эрика ужас. «У меня была аритмия, и я подозревал, что с сердцем что-то неладно, – вспоминал Шиптон, – и, как и Дарвин до того, как отправился в экспедицию на корабле „Бигль“, я слишком боялся результатов обследования». Однако стоило понять, что происходит со здоровьем, поэтому Шиптон обратился к одному из врачей в Найроби. «Под стетоскопом, – вспоминал он, – мое сердце выдавало дикие, беспорядочные синкопы. Выражение лица врача становилось все угрюмее, в конце концов, глядя на него, я лишился чувств. Врач не сказал ничего обнадеживающего и отказался подписать справку о моей хорошей физической форме». Шиптон отчаянно желал попасть на Эверест и страшно нервничал, боясь, что из-за болезни сердца его не возьмут.

В Лондоне ждали новости похуже. «Я был потрясен, узнав, что все участники экспедиции должны пройти медобследование у врачей Королевских ВВС – наиболее серьезное в то время», – писал Шиптон. Эти доктора отсеивали сотни подающих надежды кандидатов в летчики, а тех, кто проходил сито отбора, подвергали суровым испытаниям. «В панике, – вспоминал Шиптон, – я отправился к личному врачу моей матери, который, к моему огромному облегчению, сообщил, что нерегулярное сердцебиение вызвано диспепсией и что беспокоиться не о чем»[7]. Так и получилось: врачи Королевских ВВС не обратили никакого внимания на сердце Шиптона, зато заинтересовались его увеличенной вследствие перенесенной малярии селезенкой, хотя обследуемый отрицал, что болел. «Объяснить все как следует не удалось, – вспоминал Эрик, – однако выявленное отклонение от нормы не являлось препятствием для восхождения на Эверест».

Руководство экспедицией поручили Хью Ратледжу. Этот сорокавосьмилетний госслужащий Британской Индии имел небольшой опыт альпинизма, который ограничивался несколькими восхождениями с гидом в Альпах и двумя неудачными попытками подняться на приличную по высоте гималайскую вершину. Однако в активе Ратледжа имелось много сложных пеших походов в приграничье Индии и Тибета. Будучи поклонником поло, охоты на крупную дичь и конной охоты на свиней[8], Ратледж также первым из европейцев совершил парикарму – ритуальный обход вокруг горы Кайлас в Тибете, считающейся священной в нескольких религиях. Для членов Комитета Эвереста Ратледж оказался надежным выбором – способный руководитель, который избегал ненужных драм и следил за тем, чтобы все выполнялось как следует. «Достойный человек», – такова была общая оценка. Альпинисты в ходе экспедиции в основном положительно оценивали работу Ратледжа.

Тем временем уже знаменитый тогда британский альпинист Фрэнк Смайт едва не пропустил экспедицию. 17 ноября 1932 года он ехал с лекции, на обледенелой дороге недалеко от Манчестера водитель встречного автомобиля потерял управление, и произошло лобовое столкновение. Смайт получил травмы коленей, носа и сотрясение мозга. «Помню, как пришел в сознание, облитый бензином, – вспоминал он позже, – пошевелил руками и ногами и сказал себе: „Отлично! Я по-прежнему могу идти на Эверест!“» После двух недель в Королевском Манчестерском госпитале Смайта выписали.

Два месяца спустя экспедиция отправилась в путь. 27 января семь альпинистов отплыли на пароходе из Марселя в Бомбей. Трое участников уже находились в Индии, еще двое – транспортный офицер, служивший в Судане, и врач, приписанный к Госпитальной миссии евреев в Палестине, сами добирались до Индийского субконтинента. Еще два участника – Фрэнк Смайт и экспедиционный врач Рэймонд Грин (старший брат писателя Грэма Грина) – отбыли из Англии в начале февраля. Для долгого вояжа в Индию Смайт, во всех случаях предпочитавший быть одетым с иголочки, взял с собой смокинг, рубашки, запонки, носки, вечерние туфли, монокль и пару домашних туфель.

Шиптон, находившийся на борту этого же парохода, пытался решить более насущные проблемы. «В пути у нас было два главных занятия, – вспоминал он позже. – Изучение языка шерпов, в чем, боюсь, мы оказались нерадивыми и совершенно неспособными учениками». Перси Вин-Харрис, с которым Шиптон восходил на гору Кения и который также участвовал в экспедиции на Эверест, даже не пытался что-то учить и разговаривал с шерпами на суахили, «что, безусловно, способствовало хорошей коммуникации».

Не менее важной была вторая задача: участники ежедневно почти месяц обсуждали, как лучше восходить на Эверест. Ведь это не просто самая высокая гора, он тогда представлял собой альпинистскую загадку. И в очередной попытке разгадать ее Комитет Эвереста внезапно обзавелся неожиданным соратником.

Новости об отправке экспедиции вызвали живой интерес у британцев. Для страны, проигравшей гонку за Северный и Южный полюса и теперь охваченной экономической депрессией, экспедиция на Эверест 1933 года стала событием: ее обсуждали в аудиториях и пабах, редакциях газет. Восхождение выросло до размеров национального предприятия, которое будоражило воображение и воодушевляло сердца.

Фанни в раннем возрасте поняла, что ее путь к счастью лежит не через посещение кружков шитья и уроков в воскресной школе, но через сцену, и стала профессиональной танцовщицей. В шестнадцать лет она удачно вышла замуж за миллионера средних лет, владельца пивоваренного завода, который тут же купил ей дом в Париже. Восемь лет спустя Фанни овдовела, унаследовав целое состояние. Затем последовали еще три брака, последним мужем стал судовладелец, который однажды подарил ей ожерелье стоимостью пятьдесят тысяч фунтов. К середине 1920-х годов леди Хьюстон, как ее теперь называли, снова овдовевшая и снова унаследовавшая колоссальное состояние, являлась, по общему мнению, самой богатой женщиной Великобритании, была убежденной суфражисткой и посещала светские мероприятия, облаченная в бриллианты и меха. Однажды во время спора из-за налоговой задолженности она лично вручила Уинстону Черчиллю, тогдашнему канцлеру казначейства, или министру финансов, чек на полтора миллиона фунтов стерлингов.

– Могу я рассчитывать на поцелуй? – спросила она сэра Уинстона.

– Нет, – проворчал тот в ответ. – Вы можете рассчитывать на чашку чая.

Леди Хьюстон последовательно отстаивала свою независимость, что проявлялось как в мыслях, так и в делах. Будучи ярой патриоткой, она была так тронута заботой английских медсестер о раненых солдатах во время Первой мировой войны, что построила для этих девушек дом отдыха. Она восхищалась смелостью воинствующих британских феминисток, которые, в числе прочего, приковывали себя цепями к перилам ограждения Букингемского дворца в борьбе за право голоса для женщин. Для поддержки феминисток леди Хьюстон купила сотню южноамериканских попугаев и научила их выкрикивать: «Голоса – женщинам!» А когда она узнала, что лейбористское правительство под руководством премьер-министра Рамси Макдональда, которого она ненавидела, отказалось финансировать участие британцев в международных авиагонках на Кубок Шнейдера 1931 года, Хьюстон покрыла значительную часть необходимых расходов. Год спустя, узнав, что Далай-лама открыл доступ к высочайшей горе, эксцентричная британка организовала мероприятие, которое впоследствии стало известно как воздушная экспедиция леди Хьюстон к Эвересту.

Поначалу она хотела, чтобы самолет сел на вершину или пролетел достаточно близко, чтобы можно было сбросить на высшую точку горы флаг Великобритании с грузом. Позднее от этой идеи отказались как от трудно реализуемой и разработали план, согласно которому два самолета пролетят над Эверестом, а экипажи проведут аэрофотосъемку массива. Такой полет сам по себе подвиг, кроме того, он бы вывел британцев в лидеры в высотной авиации. К началу февраля 1933 года два биплана Westland P.V.3, оснащенные мощными двигателями Pegasus с наддувом, частично разобрали, упаковали в огромные деревянные ящики и погрузили на судно, шедшее в порт Карачи.

А экипажи отправились в Индию на трех легких самолетах Gipsy Moth. Летели через Францию, «вниз по „сапогу“ Италии до авиабазы Катания на Сицилии, затем пересекли Средиземное море в самой узкой точке и попали в Тунис, а оттуда через Каир, Багдад и Персию к реке Инд и илистым отмелям Карачи». Полет сам по себе стал приключением, заставившим участников испытать не только восторг и чувство опасности, но и головную боль. Члены экипажей были задержаны итальянской полицией, после того как по ошибке пролетели над запретной территорией. В Ираке самолеты попали в песчаную бурю. Иерусалим показался англичанам «серым и мрачным», а Багдад – не сказочным городом из «Тысячи и одной ночи», а «унылым скоплением лачуг и глинобитных домов, жители которых пытаются заработать на остатках былого величия». Захватывающим оказался полет над пустыней между Тунисом и Каиром, «где удалось разглядеть с воздуха развалины нескольких затерянных городов, а также огромные ирригационные цистерны Ла-Мальга, построенные римлянами». В Сирии англичане восхищались базарами и пестрым населением Дамаска – города «настолько древнего, что никто никогда не узнает его возраста».

В Карачи самолеты собрали, и начались пробные полеты. Затем состоялся перелет в Дели, а к концу марта 1933 года оба аппарата перегнали в Пурнию – небольшой административный форпост у границы с Непалом. Здесь, на почти неиспользуемом военном аэродроме, среди полей джута, сахарного тростника и руин фабрики по производству индиго экипажи готовились к беспрецедентному полету. Тем временем более чем в трехстах километрах к северо-востоку британские альпинисты шли своим путем и писали свою историю – историю, которая начиналась словно сказка.

Дарджилинг называют городом в облаках. Этот населенный пункт возвышается почти на два километра над пыльной равниной Бенгалии и производит впечатление перевалочного пункта на полпути между небом и землей. В ясные зимние дни, когда местные жители сидят в домах поближе к очагам, на востоке во всей красе виден величественный склон Канченджанги, гора доминирует на горизонте. Но поздней весной и ранней осенью облака часто закрывают вид на долину, и возникает ощущение, что Дарджилинг – остров в небе.

Это действительно был остров во многих отношениях. Отдаленная горная станция со временем превратилась в убежище для британских чиновников и военных, спасавшихся от зноя индийской равнины. Англичане, прибывавшие сюда по восьмидесятикилометровой узкоколейной железной дороге, старались превратить Дарджилинг в подобие дома. На склонах холмов вырастали особняки и коттеджи в тюдоровском стиле с обязательными розариями на задних дворах. Супы и чай подавали в знаменитом веджвудском фарфоре. Прихожане англиканской церкви Андрея Первозванного молились под витражами с изображением Георгия Победоносца, а викторианская колокольня в центре города отбивала каждые четверть часа. Со временем городок стал больше английским, чем индийским, и это чудо привлекало многих известных личностей, например, Редьярда Киплинга и Марка Твена.

Но Дарджилинг был также и «непальским городом». Когда британские плантаторы предположили, что холмы в окрестностях города, покрытые пышной растительностью, – хорошее место для выращивания чая, они сорвали джекпот. Вскоре возникла нужда в сборщиках урожая, владельцы плантаций обратились к жителям соседнего Непала, и постепенно население города стало расти – в Дарджилинг перебиралось все больше непальцев. Большинство занимались сезонными работами, но были и те, кто постоянно трудились на британцев, открывали собственные лавки и предприятия и обзаводились семьями. В числе этих непальцев были шерпы – этнические тибетцы, которые издавна занимались земледелием и выпасом яков и жили в деревнях на нижних склонах Эвереста, Канченджанги и других вершин Восточных Гималаев. Шерпы очень выносливы и отлично адаптированы к высоте, поэтому руководители европейских альпинистских экспедиций стали на регулярной основе нанимать их высотными носильщиками. И когда среди шерпов Непала распространился слух, что можно хорошо зарабатывать переноской тяжелых грузов по склонам Гималаев для британцев, немцев и восходителей из других стран, жители шерпского анклава на окраине Дарджилинга стали внимательно следить за новостями о восхождениях. Поэтому информация о грядущем альпинистском предприятии весной 1933 года не прошла мимо их ушей.

В конце февраля участники экспедиции прибыли в Дарджилинг и разместили свою штаб-квартиру в Planters Club, являвшемся одновременно и гостиницей, и рестораном, и баром, и клубом. Хью Раттледж и его товарищи сразу с головой ушли в процесс найма носильщиков – проверяли кандидатуры и проводили собеседования. «Мы выбирали крепких, энергичных и умных, – писал Ратледж. – Инстинкт – неплохой помощник в таких вопросах». При прочих равных британцы предпочитали шерпов. «Многие шерпы приходят в Дарджилинг из своих деревень в Непале, что занимает около десяти дней, в поисках работы на чайных плантациях, носильщиками или рикшами, – отмечал Ратледж. – Это прекрасные парни, они легко передвигаются по горной местности, смелы и открыты в общении, словом, настоящие горцы». Но нанимали и других, в частности бхотия, то есть собственно тибетцев, живших в долине Чумби у границы с Бутаном. В итоге к горе отправились около девяноста носильщиков, в их числе несколько «людей Эвереста», участвовавших в экспедициях Мэллори.

Первый этап пути трудный, но не самый сложный. Участникам предстояло преодолеть около пятисот километров, и они шли по следам предшественников. Не надо было думать, какой маршрут выбрать или где установить очередной лагерь. Но ключевой фактор, определявший подход к восьмитысячнику, зависел не от альпинизма, но от политики.

Эверест – пограничная гора. Южная сторона его находится в Непале, северная – в Тибете. На практике кратчайший путь к горе из Индии лежит через Непал. Но в 1933 году границы этого индуистского королевства были закрыты для чужеземцев. Как писал один британский обозреватель, «Непал остается закрытым, потому что его раджпутская аристократия не желает прихода западных благ и цивилизации». И хотя власти Тибета тоже с большим подозрением относились к чужакам и запрещали европейцам посещать страну, британцам удалось добиться определенных уступок, по крайней мере, в том, что касается Эвереста.

Таким образом, чтобы попытаться взойти на гору, британским альпинистам требовалось подобраться к ней с северной, тибетской, стороны. Это подразумевало круговой поход из Дарджилинга через долину Чумби, по продуваемым суровыми ветрами Тибетскому нагорью, мимо древней крепости Кампа-дзонг, в долину Ронгбук к одноименному монастырю, недалеко от которого устанавливали базовый лагерь. Так к горе шли первые исследователи, и этот же путь повторили участники экспедиции 1933 года. Поход до базового лагеря занял сорок шесть дней.

В целом начиналось все удачно. Несмотря на погоду, характерную больше для зимы, и люди, и животные выдержали тяготы пути, хотя, конечно, не без потерь. «Месяц зимнего марша по суровым просторам Тибета, и к середине апреля мы добрались до места с больными горлами и обветренными лицами», – писал один из альпинистов Джек Лонгленд. Однако высотные носильщики были недовольны, и не только из-за недостаточных, по их мнению, оплаты и пайков. «Организаторы экспедиции плохо обращались с нами, – вспоминал шерпа Анг Таркей. – В базовом лагере построили уборные, но предназначались они исключительно для сагибов. Нам приходилось справлять нужду в другом месте».

Проведя ночь возле перевала Танг-Ла, который выше самой высокой горы в Альпах, один из восходителей написал: «С наступлением темноты казалось, что холод там, наверху, должен быть как в космосе». Другой отмечал, что звезды над Тибетом «яркие, словно источники электрического синего света», и видны идеально в чистейшем воздухе. Дни были солнечные и теплые, ночами часто свирепствовал ветер. На безлесной равнине Пхари экспедиция ощутила на себе всю его силу и безмерную пустынность пейзажа. «Вот он, настоящий Тибет, – писал Фрэнк Смайт, – суровая и негостеприимная земля с преобладанием оттенков коричневого цвета, неизменная и недвижная, если не считать солнца и облаков, плывущих по темно-синему небу».

Но увиденное отчасти компенсировало неудобства. Англичанам запретили охотиться на животных во время пребывания в Тибете, и восходители были поражены разнообразием пернатых – сороками, коноплянками, вьюрками, огарями, горными гусями и удодами – и отсутствием у них страха перед людьми. «Столь радостно видеть птиц в непосредственной близости, они совсем ручные, – писал Хью Ратледж. – Тибет – это рай для орнитолога». Дикие козы тоже никого не боялись. На всех перевалах участники экспедиции обнаруживали «небольшой лес молитвенных флагов, шелестевших на ветру», вспоминал Фрэнк Смайт. По его словам, это суровая, но удивительной красоты земля «желтоватых холмов с вкраплениями красноватых скал, сверкающих звезд и утр, темных, как английский ноябрьский день».

Взаимодействие с местными жителями оказалось не менее захватывающим, будь то погонщики мулов, везущих шерсть для продажи в Индию, или высокопоставленные чиновники в традиционных тибетских одеждах, но в солнцезащитных очках западного производства. В Тацанге альпинисты встретили буддийских монахинь, которые носили парики с дредами из ячьей шерсти, в Кампа-дзонге созерцали шестисотлетнюю крепость удивительной архитектуры. Они увидели нищету и изобилие, оспу и суеверия, великодушие и жестокость. В одной из деревень британцы наткнулись на истекающего кровью мужчину в окружении толпы. «Он нуждался в медицинской помощи, а зрители, среди которых было много женщин, объяснили, что это убийца, только что получивший сто пятьдесят ударов плетью, чтобы сознался в содеянном», – вспоминал Ратледж. В другой деревне местный сумасшедший разделся догола на глазах у всех, несмотря на ветер и холод. «Тибетцы – крепкий народ, – отметил Ратледж, – во всех смыслах этого слова».

Проблемы не обошли стороной и участников экспедиции. На одной из стоянок неизвестный украл одежду и несколько пар высотных ботинок. Носильщик, напившись чанга – тибетского ячменного пива, – прожег дыру в палатке. Кроме того, выяснилось, что помощник транспортного офицера – дальтоник, как следствие, он не мог различить цветную маркировку ящиков с припасами, предназначенными для похода через Тибет, и тех, что потребуются альпинистам на восхождении. Альпинист Перси Вин-Харрис, вскрыв непомеченный ящик, с отвращением обнаружил там только «партию известного патентованного успокоительного», которое, несомненно, выдали экспедиции в обмен на бесплатную рекламу. «Я скормил его якам, их это не сильно обеспокоило», – писал он позже.

В начале апреля экспедиция миновала район Шегар и прибыла в долину Ронгбук. «Местность сужалась, цепи холмов и гор смыкались, – писал Ратледж, – сильнейший южный ветер начал дуть навстречу. Трава исчезла, а камни и осыпи, снег, голубой лед, обрывы и трещины стали нашими спутниками на следующие три месяца». В середине апреля экспедиция остановилась у монастыря Ронгбук, расположенного менее чем в двадцати километрах от Эвереста. В монастыре на высоте почти пяти километров постоянно проживали более трехсот монахов, монахинь и отшельников, это одно из самых высокогорных обитаемых мест в мире. Ратледжа, однако, интересовало другое. Он хотел получить от настоятеля монастыря благословение, это имело огромное значение для работавших на экспедицию шерпов и бхотия. «Нашим людям было чрезвычайно важно такое благословение», – вспоминал Ратледж.

Тем не менее настоятель, человек простой и добродушный, вновь, как и в экспедициях 1920-х, пошел навстречу британцам. «Носильщики надели свои лучшие одежды, – вспоминал Ратледж, – каждому из них мы дали по рупии, чтобы они могли сделать подношение». Настоятель также попросил британских участников произнести мантру «Ом мани падме хум» и улыбнулся, когда Фрэнк Смайт не сумел правильно сказать ее. Впрочем, церемония прошла успешно, и носильщики, и альпинисты ушли из монастыря в отличном настроении.

На следующий день экспедиция отправилась вверх по долине, чтобы установить базовый лагерь. «Сегодня пасхальный понедельник, 17 апреля. Долгий переход закончился», – писал Ратледж. В конце долины возвышалось нечто невероятное, будто видение из сказочного сна. Или из кошмара. Впереди ждала тяжелая работа.

Северная стена Эвереста представляет собой потрясающее и леденящее душу зрелище. Величина и крутизна склона отражает масштаб стоящей перед альпинистом задачи. Большую часть года Эверест в основном бесснежен, что позволяет рассмотреть поразительные полосы коричневых и желтых пород у его вершины, восхождение «в лоб» с севера представляет колоссальную сложность. Первые британские исследователи в 1921 году пришли к выводу, что единственный путь наверх – по вершинным гребням: либо по крутому правому плечу, либо – и этот маршрут выглядел более многообещающим – по длинному, но относительно пологому гребню слева. Но как к ним подобраться?

Ледник Ронгбук, начинающийся от подножия северного склона Эвереста, несмотря на многочисленные трещины и невероятной величины ледовые башни, является самым прямым путем к горе. Но, как оказалось, по Ронгбуку можно подойти непосредственно к Северной стене. Однако во время разведывательной экспедиции в 1921 году группа альпинистов и носильщиков обнаружила, что рукав этой могучей ледяной реки, который нарекли ледником Восточный Ронгбук, начинается от Северного седла – перемычки между пиком Чангцзе (7543 метра), расположенным между ледниками Ронгбук и Восточный Ронгбук, и самим Эверестом. Это был огромный прорыв. В той экспедиции у альпинистов не осталось ни времени, ни сил, ни припасов, чтобы предпринять попытку восхождения, но путь на гору они нашли.

В идеале маршрут выглядел следующим образом: от верховьев ледника Восточный Ронгбук подъем на Северное седло, выход на склон Эвереста и на его Северо-восточный гребень. Оттуда путь пролегает по длинному и относительно пологому Северному гребню. Однако на нем есть два серьезных препятствия, так называемые Первая и Вторая ступени. Если их преодолеть, подъем к вершинной пирамиде сравнительно прост и дальнейшее восхождение на саму вершину технической сложности не представляет.

К этому времени британцы уже пытались взойти на Эверест. Дважды. В 1922 году они установили четвертый лагерь на высоте семи километров, чуть ниже гребня Северного седла. Затем планировалось разбить еще один лагерь на высоте более 7900 метров, но удалось поставить палатку только на триста метров ниже. «Это оказалось решающим фактором, – позже отмечал немецко-швейцарский альпинист Гюнтер Диренфурт. – Ибо, как теперь хорошо известно, подняться с 7600 на 8848 метров в течение дня почти невозможно». Тем не менее альпинисты-пионеры попытку предприняли и смогли достичь отметки 8229 метров, установив новый рекорд высоты. А на спуске случилась трагедия: лавина погубила семерых шерпов.

Два года спустя, в 1924 году, британцы вернулись на гору. На этот раз они установили шестой лагерь на высоте 8142 метра, он стал отправной точкой для штурма вершины. Первую попытку предприняли альпинисты Эдвард Нортон и Говард Сомервелл, однако у последнего начались проблемы с горлом, и от попытки восхождения Сомервелл отказался. Нортон в течение часа продолжал подъем, в целом альпинисты сумели миновать Первую и Вторую ступени, идя не по гребню, а поднимаясь по большому кулуару, названному впоследствии кулуаром Нортона, ведущему прямо к вершинной пирамиде. Но кулуар крайне опасен для альпиниста-одиночки, к тому же у Нортона начиналась снежная слепота. На высоте 8572 метра ему пришлось повернуть назад. Ни один человек никогда не поднимался выше. Четыре дня спустя Мэллори и Ирвин предприняли вторую попытку восхождения, и больше их живыми никто не видел.

У экспедиции 1933 года, которая тоже планировала восхождение по кулуару, оставалось несколько нерешенных вопросов. Брать баллоны или нет? Сама идея использования искусственного кислорода на восхождении стала яблоком раздора для членов Альпийского клуба, поскольку большинство из них считали применение кислорода, а также крючьев и других «вспомогательных средств» неспортивным.

Точно не было сомнений в том, что кислород облегчает восхождение на больших высотах, но не сводится ли это преимущество на нет за счет значительного веса кислородной системы, который доходил до шестнадцати килограммов? Как писал Ратледж, «вопрос оставался открытым». В конце концов, участники экспедиции 1933 года решили не использовать кислород, хотя на случай, если с акклиматизацией выше Северного седла начнутся проблемы, альпинисты взяли с собой упрощенный кислородный комплект, весивший около шести килограммов.

На другой вопрос ответить было еще сложнее. Опыт экспедиций 1922 и 1924 годов свидетельствовал, что шестой лагерь необходимо разбить выше на горе, чтобы получить шанс на успешный штурм. Но на какой высоте его устанавливать? А может, потребуется еще и седьмой лагерь? Многое зависело от погоды и от того, насколько долгим окажется так называемое погодное окно. Не стоило сбрасывать со счетов и человеческий фактор. Удастся ли уговорить носильщиков поднять грузы до седьмого лагеря? Будет ли хоть кто-то из альпинистов в достаточно хорошей форме, чтобы предпринять попытку штурма вершины? «Вершинная пирамида, хотя и непростая, казалась проходимой, – утверждал Ратледж. – Проблема добраться до нее по страшному кулуару». Причем сделать это требовалось быстро.

Имелся еще один весьма серьезный фактор. Каждый год в конце мая – начале июня погода в Индии резко меняется: с Индийского океана ветер гонит огромное покрывало облаков, приносящее на субконтинент ливни, которые не прекращаются до октября. Этот ветер, известный как муссон (слово заимствовано у арабов голландскими и португальскими моряками), по мнению ученых, вызывается разницей в давлении, когда земли Индии нагреваются, «притягивая» влажные облака с моря. Но каковы бы ни были причины, муссон приходит и уходит из года в год, словно по часам, лишь с небольшими колебаниями.

Гималаи останавливают движение муссона на север. Это значит, что на высочайшие пики Земли приходит непогода – огромное количество снега, сильные ветры, температурные колебания. Все это делает восхождение почти невозможным. В результате многие эксперты считали, что лучшее время для экспедиций в Гималаях – в небольшой промежуток времени между концом гималайской зимы и началом муссона. Ратледж, конечно, знал это, и сделал ставку на то, что, отбыв из Дарджилинга довольно рано и не форсируя передвижение по Тибетскому нагорью, альпинисты и носильщики успеют должным образом акклиматизироваться и начнут работать на горе в хорошей физической форме.

Однако восхождение не задалось с самого начала. Несмотря на то, что базовый лагерь установили 17 апреля, прошло целых две недели, прежде чем удалось разбить третий лагерь на леднике Восточный Ронгбук. Отчасти задержка была вызвана штормами, которые сделали работу невозможной, – зима в том году не спешила заканчиваться. «Мы продвигались очень медленно, – вспоминал Шиптон, – день проходил за днем, и я начал сомневаться, сможем ли мы вообще достичь даже Северного седла». Добравшись до подножия седловины, альпинисты поняли, что придется рубить ступени и провешивать перила, чтобы тяжело нагруженные носильщики могли идти вверх. Это была изнурительная работа. «Мы по очереди делали ступени, меняясь через двадцать минут, – вспоминал Шиптон. – Но даже эти сравнительно небольшие промежутки времени казались вечностью, и каждый с огромным облегчением уступал место следующему в очереди». Прошло еще две недели, прежде чем экспедиция установила четвертый лагерь на ледяном выступе примерно в шестидесяти метрах ниже гребня Северного седла. Затем на Эверест обрушилась буря. «Четверо суток единственное, что мы могли делать, – лежать в спальниках в своих палатках», – вспоминал Шиптон.

20 мая группа альпинистов и носильщиков вышла наверх, чтобы установить пятый лагерь – по сути, это первый лагерь именно на склоне Эвереста, – но была отброшена сильным ветром. Последовали жаркие вследствие накопившейся усталости и воздействия высоты споры. «Нервы у всех были на пределе, – пишет Шиптон, – и люди выходили из себя по малейшему поводу». Новости, полученные от синоптиков, только подлили масла в огонь. «Индийская метеослужба сообщила в базовый лагерь, что муссон начался необычайно рано. Ливни и ветер уже обрушились на Цейлон, и все это быстро движется по Индии на север, – отмечал Шиптон. – Очевидно, что экспедиция под угрозой».

Два дня спустя, в понедельник, 22 мая, альпинисты и носильщики под руководством Перси Вин-Харриса и Лоуренса Вейджера наконец смогли установить пятый лагерь на отметке 7650 метров, однако место было открыто всем ветрам. Тем не менее настроение у участников поднялось, они запланировали разбить шестой лагерь на следующий день, а затем предполагалось, что Вин-Харрис и Вейджер попробуют подняться на вершину. Но во вторник ветер резко усилился, и от планов пришлось отказаться. На смену первой двойке в пятый лагерь поднялись Смайт и Шиптон, а Вин-Харрис и Вейджер отправились вниз отдыхать. Теперь Шиптону и Смайту предстояло стать штурмовой двойкой. Но снова коррективы внесла погода: на этот раз ночью началась буря.

Она бушевала сутки. Снежная пыль проникала через ткань палатки и оседала на вещах и на людях, в какой-то момент из-за очередного мощного порыва ветра лопнула оттяжка. Смайт выбрался, чтобы починить ее, и, хотя его не было лишь пару минут, вспоминал Шиптон, когда он вернулся: «нам пришлось часами напролет растирать его руки и ноги, чтобы восстановилось кровообращение». Вечером следующего дня снег перестал идти и ветер стих, – настроение у восходителей улучшилось. «Мы выглянули наружу, – вспоминает Шиптон. – Все облака плыли ниже нас. Вид был настолько великолепный, что мы позабыли обо всех невзгодах. Вершина, казалось, возвышается совсем рядом». Она действительно выглядела будто рукой подать, и альпинисты даже стали обсуждать, что, быть может, стоит вообще отказаться от установки следующего лагеря и предпринять штурм прямо из лагеря V.

Но на следующее утро, в четверг, 25 мая, снова начался штормовой ветер, и ни о каком восхождении не могло быть и речи. Кроме того, шерпы, также находившиеся в пятом лагере, сильно сдали. Альпинисты не могли нормально спать, у них закончилась еда, имелись и обморожения, и было принято решение уходить вниз. И Смайт, Шиптон и носильщики начали спуск в лагерь IV. Но на этом трудности не кончились. Решения, принятые альпинистами в следующие двое суток, станут предметом споров на долгие годы. В пятницу, 26 мая, Ратледж посчитал, что необходимо установить новый лагерь, получивший название IV-А, чтобы разгрузить лагерь IV. Днем позже выйти наверх снова не получилось. Только в воскресенье, 28 мая, в «прекрасное утро», как написал Ратледж, начался штурм вершины.

В тот день альпинисты снова добрались до пятого лагеря. На следующее утро четыре британца, включая Вин-Харриса и Вейджера, и восемь шерпов и бхотия установили лагерь VI на отметке 8351 метр на Северном гребне. Они были на полпути к так называемой желтой ленте и примерно на 180 метров выше самого высокого лагеря экспедиции 1924 года. Однако площадка оставляла желать лучшего. «Это было мрачное и пустынное место, все вокруг покрывал лед, – вспоминал один из шерпов Анг Таркей. – Узкий карниз под огромным скалистым гребнем. Места едва хватало для трех-четырех человек». На самом деле в палатке еле могли разместиться двое, и этой двойкой оказались Вин-Харрис и Вейджер, которые остались ночевать, а остальные направились вниз. Вершина, как отмечал один из альпинистов, «теперь казалась очень близкой – где-то на 480 метров выше и в 800 метрах в сторону». На следующее утро, 30 мая, Вин-Харрис и Вейджер попытались достичь ее.

Но этому предшествовала, как выразился Вин-Харрис, «весьма неприятная ночь». Поспать не получилось, аппетита не было. Все же оба сумели проглотить консервированный куриный бульон, консервированные логановы ягоды, печенье и сгущенку. Серьезную проблему представляли горелки. Такой моделью пользовались британские солдаты в Первую мировую войну. В отличие от горелок Примуса, которые гораздо чаще использовали альпинисты, баночные горелки на твердом топливе не только давали меньше тепла – на высоте требовалось около получаса, чтобы растопить достаточно снега хотя бы для кружки теплой воды. В результате штурмовая двойка не получила достаточно жидкости и была обезвожена в момент, когда требовались все силы для решающего рывка.

В это время в нижних лагерях напряжение нарастало. Несмотря на то, что в палатках ниже по склону ютились измученные, обмороженные и простуженные альпинисты и носильщики, они знали, что две двойки – Вин-Харрис с Вейджером и Смайт с Шиптоном – предпримут попытки восхождения, это поднимало настроение. Эдвард Шеббер, работавший транспортным офицером в экспедициях 1924 и 1933 годов, писал другу письмо из третьего лагеря, отмечая, что в верхних лагерях «первоклассные альпинисты в наилучшей форме и с отличной акклиматизацией». «Возможно, мы уже поднялись на Эверест», – добавлял он.

Первая двойка отправилась на штурм утром. «Мы вышли из палатки в 5:40, и, хотя ветер был не особенно сильным, страшно замерзли и вскоре перестали чувствовать пальцы ног», – вспоминал Вин-Харрис. Час спустя Вейджер стал задыхаться, не исключено, что начались проблемы с сердцем. «Это меня очень обеспокоило, потому что Вейджер всегда был крепким парнем», – писал Вин-Харрис. Требовалось преодолеть Первую и Вторую ступени, но, прежде чем альпинисты подошли под Первую ступень, Вин-Харрис сделал удивительную находку, едва не споткнувшись о ледоруб.

Он сразу понял, что это ледоруб либо Мэллори, либо Ирвина.

Именно тогда альпинисты совершили роковую, по словам Вин-Харриса, ошибку. Вместо того, чтобы продолжать идти по острию гребня, они с Вейджером стали продвигаться вбок, вдоль склона, пока в какой-то момент не поняли, что на гребень выбраться уже не смогут. Теперь единственный путь дальше вел по большому заснеженному вертикальному кулуару. «Мы перебрались на другую сторону его, – вспоминал Вин-Харрис. – Это один из самых страшных моментов в моей альпинистской карьере. Кулуар был забит смерзшейся снежной пылью, но стоило поставить на нее ногу, она рассыпалась, словно сахар, и летела вниз». Выше на стене нависали камни, которые едва держались. Выхода не было. Альпинисты оказались менее чем в трехстах метрах по вертикали от вершины, но дальнейший подъем грозил гибелью. Кроме того, день подходил к концу, и еще предстояло спуститься в пятый лагерь до наступления темноты.

Таким образом, эстафета перешла ко второй штурмовой двойке.

Фрэнк Смайт и Эрик Шиптон добрались до лагеря VI во вторник, 30 мая. «Подъем был трудным, – писал Смайт, – гораздо труднее, чем мы ожидали». Пришлось рубить ступени на снежном склоне на протяжении примерно трехсот метров, и у Шиптона явно начались трудности. «Я чувствовал себя не очень хорошо», – вспоминал он. Оба стремились добраться до палатки, но, когда оказались внутри, условия были далеки от идеала. «Эта и следующая ночь были, безусловно, худшими из тех, что провел на горе», – отмечал Шиптон. Палатка стояла под углом, и Смайт всю ночь съезжал на своего напарника. «Просто из чувства самосохранения – чтобы не задохнуться, – приходилось пинать его коленом или тыкать локтем. В итоге я вообще не смог заснуть и сомневаюсь, что и Смайту удалось сделать это», – отмечал Шиптон.

Они встали до рассвета. Но не успело солнце осветить гору, как поднялся ветер, который скоро окреп до шторма. Так что выход 31 мая пришлось отменить. Смайт втайне радовался: он был совершенно измотан и отчаянно нуждался в отдыхе. Шиптон, наоборот, переживал, что лишний день на такой высоте отнимет последние силы. Вскоре выяснилось, что проблема лежала еще и в чисто практической плоскости. Еды у двойки осталось примерно на пять дней, но топлива хватило бы только на два. «Продукты бесполезны на восьми километрах, если их нечем разогреть», – писал Смайт. То есть и еду приходилось размораживать, чтобы съесть, и аппетита не было из-за высоты, и все это усугублялось растущим отвращением к консервированной пище. «Хоть бы десяток-другой яиц», – восклицал Шиптон.

И все же, несмотря на неудобства и проблемы, ближе к концу дня настроение у альпинистов улучшилось. К вечеру буря стихла, посветлело. Выглянув из палатки, они увидели, как расходятся облака. «Ветер все еще срывал шлейфы снега с гребня Эвереста, – писал Смайт. – Между летящими клочьями тумана проглядывало зеленоватого оттенка небо. Это был не теплый цвет травы или листвы, а цвет безжалостных глаз семейства кошачьих. И все же увиденное вселяло надежду». Шиптон сосредоточил внимание на вершине Эвереста, отчетливо видной на фоне неба чуть более чем в четырехстах метрах от них. «Она казалась до безобразия близкой», – писал он.

На следующий день им предстояло узнать, насколько они далеки от нее.

1 июня 1933 года

Встали рано – в три часа ночи – и начали растапливать снег, чтобы сделать кофе с молоком. Одновременно приходилось отогревать замерзшие ботинки. Для этих целей приспособили не только не желавшую разгораться горелку, но и свечи. Казалось, прошла вечность, прежде чем удалось выпить по чашке кофе. Затем, бормоча проклятия в морозном, влажном воздухе и тесноте, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух, альпинисты принялись одеваться. «Мы натянули на себя все, что было», – вспоминал Смайт. Так, Шиптон надел семь свитеров, две пары шерстяных брюк, четыре пары носков, толстые шерстяные варежки, перчатки из овчины, ветрозащитный костюм и шерстяной подшлемник. «Заниматься альпинизмом в таком наряде все равно, что танцевать танго в тяжелом водолазном костюме», – писал Шиптон. Смайт перещеголял напарника: «На мне был шерстяной жилет, плотная фланелевая рубашка, толстый свитер из верблюжьей шерсти, шесть легких шетландских пуловеров, две пары шетландских брюк, фланелевые брюки и поверх всего этого – костюм из ветрозащитной ткани». Кроме того, Смайт надел шерстяной подшлемник, четыре пары носков и две пары теплых перчаток. Из еды взяли мятные конфеты «Кендал», которые предпочитали британские альпинисты в то время. На то, чтобы сварить кофе и одеться, ушло четыре с половиной часа. В семь тридцать двойка отправилась наверх.

«Было прекрасное, но очень холодное утро», – писал Смайт. Преодолеть первый участок, пересекавший примерно тридцать метров желтой ленты, в Альпах не составило бы никакого труда. Но на высоте более восьми километров каждый шаг давался с колоссальным трудом, и оба восходителя часто останавливались и по нескольку минут отдыхали, опираясь на ледорубы и пытаясь отдышаться. «Я шел лучше, чем ожидал, однако с Эриком дело обстояло иначе. Он шел ровно, но очень медленно, и было очевидно, что с ним что-то не так», – вспоминал Смайт. Несмотря на мучительную боль в животе и сильную слабость, Шиптон продолжал подъем. Но примерно через два часа, когда альпинисты находились чуть ниже Первой ступени, Смайт услышал за спиной громкий, тяжелый вздох. «Обернувшись, я увидел, что Эрик остановился, тяжело опираясь на ледоруб, – писал Смайт. – В следующее мгновение он сел на снег». Шиптон дошел до предела. Обсудив ситуацию, альпинисты решили, что Шиптон вернется в палатку, а Смайт продолжит восхождение.

«Я продвигался медленно, но стабильно, – писал Смайт, – вершинная пирамида все больше появлялась из-за полосы скал, которую я преодолевал, и впервые появились волнение и надежда. Дело идет!» Но вскоре возникла серьезная проблема. Большой кулуар оказался забит снегом, и Смайт чувствовал, что следующий участок «чрезвычайно опасен», вполне вероятно, неприступен. Но также он увидел небольшую расщелину сбоку – это была возможность. Смайт чутьем понимал, что, если пройти кулуар, основные трудности останутся позади. «Я видел теперь почти всю вершинную пирамиду, и она не выглядела сложной, – утверждает он. – Чтобы подняться по ней, нужны только силы». Фрэнк Смайт находился менее чем в трехстах метрах от вершины мира.

Теперь предстояло преодолеть известняковые плиты. Эти камни, лежащие под углом, словно черепица на крутой крыше, были хорошо известны еще участникам экспедиций на Эверест 1920-х. Сейчас плиты были покрыты, «пожалуй, самым отвратительным снегом, какой только можно себе представить, – мягким, словно мука, сыпучим, как сахар, не дававшим сцепления с поверхностью». Тем не менее Смайт медленно и осторожно начал подниматься. К одиннадцати часам утра он, возможно, смог пройти пятнадцать метров по вертикали. Но оставалось еще около сотни. «Вершина виднелась совсем близко, но целая вечность усталости отделяла меня от нее», – писал он. В какой-то момент он остановился полюбоваться невероятным видом. «Долина Ронгбук уходила на север, к золотым холмам Тибета, и в кристально чистом воздухе я видел монастырь Ронгбук – крошечное скопление зданий – совершенно четко, – вспоминал он. – Я находился выше всех в мире, и все внизу было таким далеким, казалось невозможным, что я смогу вернуться туда. Так на Землю взирают боги».

Но он шел не один.

По крайней мере, так считал Смайт. С момента расставания с Шиптоном он был твердо уверен, что рядом идет другой альпинист. Подобное чувство у него возникло однажды после срыва и падения в Альпах. «Присутствие спутника было совершенно четким и давало ощущение безопасности, – пишет Смайт. – В его компании я не чувствовал себя одиноко и знал, что со мной ничего не случится. Он все время двигался рядом, поддерживая меня своим присутствием». Смайт был настолько уверен в своих чувствах, что в какой-то момент полез в карман, достал мятную конфету, разломил ее напополам и повернулся к воображаемому напарнику, чтобы угостить его. Что ж, возможно, тибетцы правы. Может, на Эвересте все-таки живут боги.

Смайту довелось испытать еще одно необычное переживание в тот день. Медленно двигаясь вниз, он оказался «на серии узких, наклонных уступов, разделенных крутыми невысокими стенками». Остановившись на одном из них, чтобы передохнуть, он в какой-то момент «с удивлением увидел два темных объекта на фоне ясного неба прямо за Северо-восточным плечом Эвереста» – так записано карандашом в дневнике Смайта, ныне хранящемся в архиве Альпийского клуба. «Они походили на воздушных змеев, прикрепленных невидимой нитью к горе, – писал он, отмечая, что один имел форму чайника с носиком, а другой больше походил на бочку с короткими ножками. – Я был так поражен, что протер глаза, но видение не исчезло».

Тогда Смайт попытался определить, не оптическая ли это иллюзия. «Сначала я отвел глаза в сторону – объекты за моим взором не последовали. Но стоило снова взглянуть туда, где увидел их первый раз, оба змея находились на месте». Он посмотрел на часы, затем перевел взгляд на плечо Эвереста и снова увидел объекты. «Я решил проверить, в здравом ли нахожусь уме. Я посмотрел на окрестные горы и без труда смог вспомнить их названия. Вот Чо-Ойю, Гьячунг-Канг, Пумори, вот ледник Ронгбук… но и объекты я видел по-прежнему четко». Пока Смайт раздумывал, что бы это могло быть, внезапно налетел туман – «авангард непогоды». «Это длилось всего несколько секунд, но, когда облако прошло, змеев уже не было. И я вздохнул с облегчением», – вспоминает Смайт.

Однако теперь туман быстро сгущался, и это становилось проблемой: видимость падала. «Как я ни старался, – писал он в дневнике, – не удавалось разглядеть палатку на этой бесконечной стене». Только в сумерках Смайт добрался до лагеря. «И тут произошла любопытная вещь. Едва я увидел палатку, вдруг что-то будто щелкнуло, и стало понятно, что невидимый спутник, все время сопровождавший меня, исчез. На мгновение я почувствовал себя жутко одиноким», – вспоминает альпинист. Это чувство, однако, продлилось недолго. Смайт рассказал Шиптону о своих переживаниях. Сил спускаться дальше у него не осталось, и Шиптон, желая дать напарнику как следует отдохнуть ночью, отправился в пятый лагерь один.

«Погода ухудшалась, и к тому времени, как Шиптон ушел, начался снег», – писал Смайт. Бо́льшая часть топлива ушла на приготовление ужина, затем Смайт завернулся в два спальных мешка и заснул: «Я вообще не задумывался над тем, что сплю выше всех людей на планете, а действовал буквально как животное, желая только тепла и уюта». Он проспал двенадцать часов.

На следующее утро Смайт на остатках топлива сумел нагреть чашку воды и выпил кофе с молоком. На улице бушевала метель. Ждать больше было нельзя. «Собрав немногочисленные пожитки, – писал он позже, – я выбрался наружу и закрыл палатку». Затем он начал спускаться к пятому лагерю и Северо-восточному гребню.

К 7 июня все участники экспедиции вернулись в базовый лагерь. Неделю спустя была предпринята еще одна попытка штурма, но ее пришлось отменить: начался муссон, и погода стала совершенно ужасной. Многие участники хотели остаться в Тибете до окончания муссона и повторить попытку осенью, но Комитет Эвереста исключил эту возможность. К концу июля все альпинисты уже были в Дарджилинге.

Тем временем у леди Хьюстон дела шли лучше. 3 апреля 1933 года два самолета Westland пролетели над вершиной Эвереста и благополучно вернулись на аэродром. Хотя фотографии горы, как оказалось, не имели научной ценности, леди Хьюстон удалось возродить интерес правительства к авиации, и это в дальнейшем принесло определенные плоды. Когда кабинет Рамсея Макдональда отказался финансировать опытно-конструкторские работы по созданию нового высокоскоростного одномоторного самолета Supermarine S6, леди Хьюстон собственноручно выписала чек на 100 тысяч фунтов стерлингов. «Любой нормальный британец скорее продаст последнюю рубашку, чем признает, что Англия не может позволить защитить себя», – так она прокомментировала свои действия. Несколько лет спустя компания Supermarine применила ноу-хау, разработанное для S6, на прототипе другого самолета, первоначально известном как Type 300. Военные настолько впечатлились новой машиной, увидев ее во время испытательных полетов на аэродроме недалеко от Саутгемптона, что Министерство авиации немедленно заказало триста экземпляров. К тому времени самолет уже получил новое название – «Спитфайр»[9].

Эрик Шиптон по приезде в Лондон задался двумя вопросами. Первый касался карьеры. «Мы с Вейджером на обратном пути с Эвереста отделились от основной группы и, пройдя через небольшой неизведанный район на юг, попали в Сикким через новый перевал, – писал он. – Это был захватывающий опыт, который изменил мою жизнь. Почему бы не посвятить всего себя этому занятию? Мало что нравится мне больше». Но превратить увлечение в карьеру – непростая задача, особенно в финансовом плане. Шиптона, однако, это не остановило. Он понимал, что надо найти способы решения проблемы, в конце концов, другим такое иногда удавалось. «Нельзя допустить, чтобы нехватка денег стала помехой», – писал он. Второй вопрос касался альпинистских экспедиций, особенно в Гималаях. Почему бы не идти на гору в меньшем составе, за меньшие деньги и получать лучшие результаты?

В это время на другом конце света разыгрывалась еще одна альпинистская драма. Пока внимание британцев было приковано к экспедиции на Эверест 1933 года, четверо неизвестных альпинистов, по сути, попробовали именно то, что предлагал Шиптон. И когда об их подвиге стало известно, гонка к вершине мира внезапно приросла значительным числом участников.

Нью-Йорк буквально плавился от жары. В конце августа температура в городе поднялась до тридцати градусов, строители и курьеры раздевались до нижнего белья, прохожие вытирали пот с лиц и шей платками, а патрулировавшие улицы полицейские старались держаться теневой стороны. Крышки люков сверкали, словно начищенные сковороды, трава в Центральном парке высохла и пожелтела, а влюбленные парочки бродили вдоль перил в Бэттери-парке в тщетной надежде почувствовать освежающий ветерок с Гудзона. Даже бездомные на Юнион-сквер, жарившиеся на скамейках в парке под непрекращающиеся речи ораторов о классовой борьбе и спасении, начали молить о дожде.

Но на 110-й улице, на втором этаже большого девятиэтажного здания, расположенного в центре длинного квартала между Бродвеем и Амстердам-авеню, несколько человек обсуждали ледники, ледопады, снег и метели. В помещениях Клуба исследователей тоже было жарко, но, похоже, это никого не беспокоило. В гостиной для членов клуба американские альпинисты и исследователи не просто обсуждали новую экспедицию, они планировали перевернуть альпинистский мир с ног на голову.

Сначала разговор шел о восхождении на Эверест. Американцы, понимая, что вряд ли получат разрешение на проход к горе через контролируемый британцами Сикким, рассматривали возможность попасть в Тибет с севера, через Китай. Таким образом, можно было бы добраться до тибетской границы до того, как возникнет вопрос о получении разрешения на восхождение. То есть, рассуждали американцы, небольшая экспедиция могла пойти на Эверест, вообще не имея дела с британцами.

Идея, несомненно, интересная, но довольно рискованная: покушение на британское «господство» на Эвересте могло иметь серьезные дипломатические последствия. В то же время происходящее отражало растущую уверенность молодых американских альпинистов в своих силах. «Многие верят, что я смогу взойти на Эверест, – писал Террис Мур, один из участников обсуждения, своей невесте. – Но сам я не знаю». Тем не менее он был готов попробовать. Вскоре, однако, идею с Эверестом отложили и переключились на не менее интригующий и, очевидно, более осуществимый проект.

Осенью 1929 года два старших сына Тедди Рузвельта, Кермит и Теодор, опубликовали книгу под названием «По следам большой панды». Это захватывающий рассказ о научной экспедиции в Западный Китай, в котором описывались редко посещаемые в то время иностранцами отдаленные районы провинций Сычуань, Юньнань и Синьцзян. Братья Рузвельт не только собрали коллекцию из тысяч птиц и животных для Музея естественной истории в Чикаго, но и попали в регион, по сути, неизвестный европейцам. По пути они сделали несколько удивительных открытий. «Ранним утром мы впервые увидели вдалеке огромную таинственную гору Конка, – писали братья, наблюдавшие пик с расстояния более чем в сто пятьдесят километров. – Высота этого гиганта неизвестна, но есть предположения, что он более девяти километров и является высочайшим в мире». Один китайский геолог из Чэнду организовал специальную экспедицию, чтобы установить высоту Конки, провел серию наблюдений, но потом по непонятной причине отказался разглашать результаты. На карте, прилагающейся к первому изданию книги «По следам большой панды», высота загадочной горы указана в 9140 метров. Если это правда, то Конка должна быть выше Эвереста.

На этом странности не закончились. Четыре месяца спустя в февральском номере журнала National Geographic за 1930 год появилась статья под названием «В поисках таинственных гор». Автором ее был легендарный ботаник Джозеф Рок[10]. В статье он описывал те же места, где побывали братья Рузвельт. «8500 метров, почти как Эверест», – писал он о величественных вершинах хребта Амнье-Мачен. Но Рок также не исключал, что самая высокая гора, которую он видел и которую он называл Минья Конка, может «оказаться выше Эвереста».

На самом деле он уже тогда в это верил. Весной 1928 года Рок впервые увидел снежную пирамиду Минья Конки, которую до него мало кто из европейцев наблюдал. Ученый не только сфотографировал гору, но и трижды измерил ее высоту с трех разных высот, используя анероид, клинометр-высотометр и призменную буссоль. Результаты ошеломляли. Рок едва дождался окончания экспедиции и отъезда из Китая. Опасаясь утечки информации, он 27 февраля 1930 года отправил телеграмму из индокитайского Хайфона (ныне Вьетнам) в редакцию National Geographic: «Минья Конка – высочайшая вершина планеты, 9220 метров».

Если Рок прав, то это сенсация. Однако в штаб-квартире Национального географического общества в Вашингтоне к депеше Рока отнеслись с определенной долей скептицизма. Во-первых, он не использовал ни теодолит, ни ртутный барометр – стандартные приборы для измерения высоты в то время. Во-вторых, будучи прекрасным исследователем неизведанных районов Западного Китая и Тибета, Рок слыл чудаком в мире науки и действительно был весьма экстравагантен. Он всегда путешествовал со свитой из полутора десятков вооруженных охранников и штата слуг и наотрез отказывался есть блюда местной кухни. Ежевечерне личный повар готовил ему венский шницель, картофельно-луковые клецки, блинчики и другие блюда родной Австрии. И каждое утро, прежде чем облачиться в один из шелковых халатов, специально сшитых по мерке, Рок принимал горячую ванну, для чего всегда возил с собой большую складную холщовую емкость.

Руководство Национального географического общества отказалось публиковать сенсационную новость без независимой проверки, прекрасно зная о чудачествах Рока. А еще он плохо переносил критику. Когда в октябрьском номере National Geographic за 1930 год появилась вторая статья Рока вместе с великолепными снимками Минья Конки, редакторы на свой страх и риск «снизили» высоту горы до 7800 метров.

Тем не менее новость о том, что почти неизвестная вершина в Китае может оказаться выше Эвереста, стала муссироваться в обществе. И для небольшой группы альпинистов, собравшихся в Клубе исследователей в Нью-Йорке через десять месяцев после выхода второй статьи Рока, загадка Минья Конки оказалась слишком соблазнительной. «Мы, конечно же, рассуждали, что это, должно быть, очень высокая гора!» – писал один из присутствующих.

Словом, вскоре возник план альпинистской экспедиции на Минья Конку. Таким образом, американские восходители, сами того не зная, включились в гонку на Крыше мира. Однако, в отличие от своих британских и немецких коллег, которые шли в Гималаи с огромными караванами припасов и нанимали армии носильщиков, участники американской экспедиции могли с комфортом уместиться в одном нью-йоркском такси.

Три месяца спустя, 24 ноября 1931 года, грузовое судно «Тайпин Ян» отошло от причала в Бруклине, прошло пролив Баттермилк, и, оставив за кормой Манхэттен, начало путешествие на другой конец света длиной почти 20 тысяч километров. На борту в числе пассажиров находились девять человек – восемь мужчин и одна женщина – участники Тибетской экспедиции Лэма. Эта научная экспедиция планировала собрать семена тибетских растений, а также провести медицинские исследования населения Северного Тибета. Руководитель группы Джин Лэм рассказал журналистам, что они также надеются устранить некоторые неточности на карте региона. Но четыре альпиниста, вошедшие в состав экспедиции, среди которых был и Террис Мур, наметили несколько иные цели. Они намеревались не только точно измерить высоту Минья Конки, но и взойти на нее.

Террис Мур был прямым потомком тех, то приплыл в Америку на «Мейфлауэре»[11]. Он рос в богатой семье, лето проводил в семейном коттедже в штате Мэн, а День благодарения и Рождество встречал перед камином в высоком каменном особняке его бабушки и дедушки недалеко от Филадельфии. В Европу Мур впервые попал еще до того, как ему исполнилось десять, а первой горой, на которую он поднялся, стал гранитный утес высотой 580 метров на земле, принадлежавшей его семье. Но у Мура имелась авантюрная жилка, которая толкала его на приключения. В шестнадцать лет он в одиночку отправился в недельный поход по диким местам на севере штата Мэн, прятался от непогоды и черных медведей, питался бычками, форелью и стряпал себе нечто вроде оладий из блинной муки. «Лучше брать легкую непромокаемую штормовку вместо шерстяного пончо, – записал он себе на память после этого похода. – Ни в коем случае не использовать яичный порошок». Три года спустя Мур совершил одиночный сплав на каноэ по реке Аллагаш, впоследствии назвав это «захватывающим экспериментом, который укрепил уверенность в себе». Словом, это был молодой человек, который познавал мир и искал приключения.

Однако к двадцати трем годам светлоглазый и светловолосый Мур стал довольно известным альпинистом. На последнем курсе колледжа он совершил первое зимнее восхождение на лыжах на гору Катадин, шестую по высоте вершину Новой Англии. Следующим летом в составе научной экспедиции в Южную Америку Мур взошел на шеститысячник Чимборасо, о котором Эдвард Уимпер писал в книге «Путешествие в Великие Анды». Но именно в Гарварде, куда Мур поступил в аспирантуру осенью 1929 года, его способности сослужили хорошую службу.

Гарвардский клуб альпинистов основали всего за пять лет до описываемых событий, и это был единственный университетский альпинистский клуб в Америке. Однако недостаток опыта его члены с лихвой компенсировали рвением и энтузиазмом. По выходным молодые люди регулярно отправлялись в Белые горы в Нью-Гэмпшире и на тридцатиметровые гранитные стены карьеров в районе города Куинси, штат Массачусетс. На этих восхождениях члены клуба в основном пользовались таким же снаряжением, что и британские джентльмены-альпинисты, и копировали их методы. Но летом, когда гарвардские восходители организовывали экспедиции на запад страны, особенно в малопосещаемые Канадские Скалистые горы и на Аляску, им приходилось преодолевать трудности, с которыми их английские товарищи почти не сталкивались.

Например, на Аляске и в Западной Канаде, в отличие от Альп, не существовало горных проводников, путеводителей по региону и горных приютов. И хотя иногда можно было заранее прикинуть вероятный маршрут восхождения по случайным фотографиям или отчетам, которые время от времени печатались в журналах и информационных бюллетенях по туризму, в основном гарвардцам приходилось рассчитывать и прокладывать маршрут на вершину, что называется, на месте. Канадские и аляскинские горы в основном не только располагались вдали от городов, деревень или железнодорожных линий, но и не было местных жителей, которых можно было бы нанять для помощи в переноске снаряжения и припасов. Так что гарвардские юноши полагались на собственные силы, как и их однокурсник Ральф Уолдо Эмерсон, выпускник 1821 года, сформулировавший философию трансцендентализма в эссе «Природа». Им почти все приходилось делать самим.

В результате небольшая группа студентов, пути которых пересеклись в Гарварде, начала формировать новую философию альпинизма, этот подход вскоре нашел применение в их первых экспедициях за пределами Новой Англии. «В этих вылазках стала заметна новая тенденция, которая получила развитие в основном в горах Аляски, – писали редакторы журнала Harvard Mountaineering. – В отличие от больших гималайских экспедиций, имевших серьезные транспортные проблемы, здесь делается акцент на легкости снаряжения и мобильности. Можно ли эффективно применять эту тактику в Гималаях, пока неизвестно». Двое гарвардцев как раз и собирались это выяснить.

Из Нью-Йорка «Тайпин Ян» направился на юг, сделав короткую остановку в Ньюпорт-Ньюс, прежде чем пройти мимо Флориды и Кубы, а затем через Панамский канал попасть в Тихий океан. В середине декабря судно зашло в Лос-Анджелес, чтобы пополнить припасы, загрузить почту и газеты, которые пестрели шокирующими заголовками.

В середине сентября после заранее спланированного пограничного инцидента началась японская интервенция в Маньчжурию, японцы захватили город Мукден и разгромили китайский гарнизон. В последующие недели завоевание продолжилось – Токио отправил в Китай более шестидесяти тысяч пехотинцев при поддержке танков и бомбардировщиков. Завоевательная кампания развивалась стремительно. К тому времени, как судно с американскими исследователями и альпинистами отплыло в Манилу, Маньчжурия уже полным ходом превращалась в марионеточное государство Японии Маньчжоу-Го. И, хотя Маньчжурия находилась далеко от Минья Конки, имелись опасения, что из-за начавшейся войны китайское правительство может не разрешить экспедиции поездку в глубь страны.

«Тайпин Ян» прибыл в Шанхай в конце января 1932 года. Однако, когда альпинисты начали разгружать снаряжение, выяснилось, что большая часть его либо украдена, либо утеряна. Несколько дней спустя, пытаясь понять, чем заменить недостающие вещи, участники экспедиции внезапно оказались втянуты в совершенно новый кризис. «28 января мы все девятеро обедали в гостиничном номере, когда двери на балкон, которые я только что закрыл, распахнулись внутрь, словно их толкнула гигантская невидимая рука, и раздался звук мощного взрыва, – вспоминал Террис Мур. – Мы побежали на крышу отеля и увидели японский линкор „Идзумо“, стоявший на якоре недалеко от Шанхайской набережной. В этот момент он начал стрелять почти в упор из пушек по Чжабэю, китайской части Шанхая». Вскоре в небе появились японские бомбардировщики, а к концу дня в город хлынули тысячи японских солдат. Мура и других участников быстро вооружили и переодели в форму, чтобы они помогли защитить Международный сетлмент[12]. Но когда стало ясно, что японская армия штурмует именно китайские кварталы Шанхая, экспедицию было решено продолжить. Сев на местный пароход, американцы добрались до Тяньцзина и отправились в Пекин на поезде.

Только теперь политическая ситуация в корне изменилась. Джин Лэм был убежден, что китайское правительство не разрешит экспедицию в западные районы Китая, и предложил провести исследования без каких-либо официальных бумаг. Но альпинисты не одобрили такой план, и в результате экспедиция Лэма в Тибет распалась. Руководитель всего мероприятия с женой и его заместитель решили продолжить путь по запланированному маршруту на свой страх и риск, а врач экспедиции и один альпинист вернулись в США.

Остались Мур и еще два восходителя. Один из них, Артур Эммонс III, был внуком богатого горного инженера и коллекционера произведений искусства и выпускником Гарварда. Эммонс родился в Бостоне и в шестнадцать лет уже занимался альпинизмом в Доломитовых Альпах, а летом, после окончания колледжа Святого Павла, совершил первое успешное восхождение по северо-восточному склону горы Худ в Орегоне. К моменту отъезда в Китай Эммонсу, который все еще был похож на мальчика, исполнился двадцать один год. Он отложил учебу в университете, чтобы присоединиться к экспедиции.

Третий участник, Дик Бердселл, словно принадлежал другому поколению. Этот тридцатишестилетний лысеющий темноволосый инженер-механик работал в семейной компании по производству гаек и болтов в Порт-Честере, штат Нью-Йорк. Как и многие выпускники Суортмор-колледжа, Бердселл был убежденным квакером. Он почти не занимался альпинизмом, но это был крупный, сильный, спокойный и выносливый мужчина, обладавшей хорошей сметкой и не терявший присутствие духа в самые трудные моменты.

Вскоре к этому трио присоединился четвертый участник. Джек Теодор Янг вовсе не имел опыта восхождений, но быстро стал своего рода тайным оружием альпинистов. Номинально двадцатиоднолетний Янг, родившийся на Гавайях и выросший в Кантоне, учился на факультете журналистики Нью-Йоркского университета и ухаживал за одной китаянкой на Манхэттене. Он любил хорошо одеваться и слыл прекрасным охотником, а его родители – богатые торговцы – в свое время дружили с китайским революционером, основателем партии Гоминьдан Сунь Ятсеном. Янг согласился участвовать в экспедиции братьев Рузвельт в Сычуань в 1928/1929 годах проводником и переводчиком. Он блестяще знал мандаринский и кантонский диалекты китайского языка и являлся прирожденным лидером и переговорщиком. Благодаря Янгу альпинисты смогли добиться многого в Китае, где чужаки, как правило, всегда находятся словно за стеклянной стеной.

В ожидании официального разрешения на восхождение Янг организовал для Мура, Эммонса и Бердселла обучение в языковой школе в Пекине, где они вместе с несколькими американскими миссионерами посещали занятия по мандаринскому диалекту. Ждать пришлось долго – лишь спустя пять месяцев появились хорошие новости: китайское правительство, вероятно, одобрит их заявку.

Отказ от тайного восхождения на Эверест был, безусловно, правильным. Для начала Террису Муру требовалось заручиться одобрением главы американской миссии в Китае Нельсона Джонсона – только он мог подать запрос китайским властям. Но Джонсон, как оказалось, был настроен весьма недружелюбно. «Полагаю, что ваша настоящая цель – Эверест, но он находится в Тибете, а американская миссия здесь, в Китае, и наши полномочия на Тибет не распространяются», – скептически отметил он.

Убедив наконец Джонсона, что речь действительно идет о восхождении на Минья Конку, Мур столкнулся с другими проблемами. Во-первых, Джонсон совершенно не представлял, насколько мал бюджет мероприятия. Не менее встревожило дипломата и то, что у экспедиции не оказалось руководителя. Но у альпинистов были на то свои причины.

«Да, у нас не было руководителя, – вспоминает Бердселл. – Это может показаться недостатком, но для маленькой дружной компании оказалось неоспоримым преимуществом. Все являлись полноправными участниками, и каждый выкладывался по полной. В некоторых случаях решения принимались одним или двумя людьми, а затем утверждались остальными. Однако все важные вопросы решались только после полноценного обсуждения, учитывалось мнение всех». Таким образом, вариант городского собрания Новой Англии стал руководящей философией американской альпинисткой экспедиции[13]. Джонсон в конце концов отложил в сторону свой скептицизм и согласился запросить власти. Наконец, в июне 1932 года пришло официальное уведомление, что китайское правительство одобрило заявку на восхождение. Пришло время разгадать тайну Минья Конки.

Бердселл и Эммонс отправились в путь тотчас же. В Шанхае, где было жарко во всех смыслах – японские корабли по-прежнему патрулировали гавань, – американцы купили билеты на речной пароход, им предстояло проплыть около двух с половиной тысяч километров вверх по реке Янцзы. Это был билет в один конец: никто не знал, что будет в Шанхае, когда они вернутся. Янг и Мур задержались, чтобы закупить необходимые припасы и снаряжение. Во время поездки по реке Бердселл и Эммонс посмотрели на Китай, о котором читали только в книгах: джонки, рисовые чеки, деревни, в которых жили по вековым укладам, бамбуковые леса… Они увидели каменную статую Будды высотой в шестьсот метров, смотрели, как женщины в больших соломенных шляпах трудятся в полях и как старики, словно видения из предыдущих столетий, ловят в реке рыбу самодельными сетями. Затем пароход прошел по бурлящим коричневым водам через три ущелья[14].

Участники экспедиции добрались до Чунцина за девять с половиной суток и провели ночь в грязной гостинице под громкий стук игральных костей, который долго не давал уснуть. От Янцзы они поплыли на север по реке Миньцзян еще более трехсот километров. Из Чэнду, столицы провинции Сычуань, альпинисты отправились дальше на развалюхе: автобус представлял собой деревянный фургон, установленный на шасси грузовика Chevrolet. «В салон набилось более двадцати пассажиров с багажом, – вспоминал Бердселл, – но, несмотря на это, несколько солдат подсели по пути и ехали на подножках. Водитель часто останавливался у небольших ручьев, чтобы долить воды в протекающий радиатор». Однако больше всего беспокойства доставлял огромный и чувствительный ртутный барометр, предоставленный экспедиции Американским географическим обществом. Прибор был необходим для точного измерения высоты Минья Конки. «Мне приходилось держать его вертикально в руках, чтобы амортизировать при небольших толчках, – писал Бердселл, – и при этом следить, чтобы он не ударился об пол или крышу, когда машина наезжала на большую неровность или колесо попадало в яму».

Дорога, или, по крайней мере, ее подобие, по которому хоть как-то могли ехать машины, закончилась через пару дней в Яани, городке на древнем торговом пути в Лхасу. Здесь при содействии двух американских миссионеров удалось нанять пятнадцать носильщиков для доставки более 600 килограммов припасов в Таченлу, что примерно в 230 километрах дальше на запад[15]. Когда на следующее утро альпинисты были готовы отправиться в путь из Американской баптистской миссии, внезапно появились восемь солдат, которые объяснили, что их прикомандировали к экспедиции городские власти для защиты от бандитов. Это мера предосторожности не была напрасной: вскоре караван миновал место, где незадолго до этого обезглавили тринадцать участников банды.

До Таченлу добирались неделю. Путь проходил мимо яблоневых и абрикосовых рощ, полей, засаженных арахисом и кукурузой, и маленьких придорожных святилищ, воздух возле которых был напоен ароматом горящих благовоний. Когда американцы останавливались перекусить в чайных в деревнях, словно из ниоткуда появлялись толпы людей: большинство местных жителей впервые видели европейцев. «Любопытные туземцы повсюду. Хотят потрогать мою одежду, спрашивают, сколько она стоит, и так далее. Хотят потрогать мои волосатые ноги», – записал Мур в своем дневнике.

Особенно назойливы были мальчишки школьного возраста. Всякий раз, как кто-то из альпинистов писал письмо или заполнял страницы дневника, несколько десятков молодых людей обступали пишущего, наклонялись и вытягивали шеи, чтобы лучше рассмотреть странные, диковинные символы, которые иностранцы выводили на бумаге.

Движение по тропе было довольно оживленным: навстречу часто попадались торговцы чаем, солью, углем, рисом, соломенной обувью и лекарственной корой. Как-то альпинисты увидели мужчину, который нес живую свинью, привязанную к спине, в другой раз военные на трех ослах везли разобранное полевое орудие. В то время на границе с Тибетом начались бои, и повсюду были солдаты. Вскоре караван стал набирать высоту, теперь люди проходили через перевалы выше 2700 метров.

В Таченлу караван прибыл к вечеру восьмого дня. Город, расположенный на границе Тибета и Китая, поразил Бердселла пестрым населением. «Какое разнообразие типов! – писал он. – Китайские чиновники, солдаты и торговцы из разных провинций, тибетские ламы, кочевники, погонщики караванов, всевозможные полукровки, представители племен, живших в некогда независимых маленьких королевствах-княжествах». В городке даже имелась гидроэлектростанция, хотя настолько маломощная, что все лампы «едва светили тускло-красным светом».

Таченлу также стал неким краем цивилизации, здесь для Бердселла и Эммонса остался позади современный мир. Теперь предстояло найти, измерить высоту и по возможности взойти на таинственную Минья Конку. С помощью двух англоговорящих миссионеров американцы вновь собрали небольшой караван и двинулись на юг. И хотя формально они по-прежнему находились в Китае, географически это уже был Тибет. Исчезли рисовые поля, пагоды, буйволы и маленькие чайные. Теперь на полях рос ячмень, на перевалах трепетали на ветру гирлянды молитвенных флагов, мужчины в треугольных шляпах и обуви с острыми, загнутыми кверху носами гнали яков… Однако горы, которые теперь были довольно близко, скрывал туман. Наконец 1 августа 1932 года, более чем через полтора месяца после отъезда из Шанхая, американцы ненадолго увидели Минья Конку. «Грандиозное и мрачное зрелище, – писал Бердселл. – Увидели достаточно, чтобы понять, что это один из гигантов планеты».

В течение следующих нескольких недель, после того как были отпущены носильщики и начался процесс триангуляции, чтобы измерить высоту Минья Конки, благоговение альпинистов перед таинственной горой только усиливалось. 18 августа массив на короткое время показался из тумана вновь, и Бердселл так описал свои впечатления: «Неприступные склоны. Ужасающие обрывы, заснеженные гребни, которые появились на мгновение в вечерних сумерках и почти сразу скрылись. Затем еще несколько раз мы ненадолго увидели склоны, прежде чем окончательно стемнело».

Эммонс тоже был под большим впечатлением. «В чистом утреннем воздухе возвышалась Конка – само воплощение величия с золотистым в солнечном свете шлейфом снега, который ветер сдувал с ее гребня. Вершина так высока и далека, что кажется неземной, – писал он. – Неудивительно, что живущие здесь тибетцы почитают ее как священную гору! Мы молча и с изумлением смотрели на эту дикую красоту. Взойти на нее? Казалось, у нас нет ни малейшего шанса».

К началу сентября американцы исследовали часть массива Конки, пройдя у его подножия, и окончательно поняли, насколько серьезное дело они затеяли. Предполагаемые маршруты к вершине казались очень сложными. Хоть какую-то надежду на успех давал продуваемый ветрами северо-западный гребень. Для дальнейшего исследования маршрута Бердселл и Эммонс, взяв с собой по тридцать килограммов снаряжения каждый, разбили лагерь на высоте около пяти километров с северной стороны горы. Отсюда они надеялись найти путь к гребню.

Выбранное место назвали «Облачным лагерем» из-за большого количества муссонных туч, закрывавших вид на окрестные горы. Теперь альпинисты оказались достаточно близко, чтобы слышать лавины на северной стене Минья Конки. «Ночью частый грохот и рев лавин, которые мчались, будто поезд-экспресс, не давал спать, – писал Эммонс. – Порою грохотало несколько минут подряд, и лишь потом эти звуки превращались в отдаленный гул».

Вскоре альпинисты поняли, почему слышат лавины столь часто и почему они не утихают так долго. Выбравшись очередной раз из палатки, чтобы откопать ее из-под пятнадцати сантиметров свежевыпавшего снега, американцы в изумлении уставились на окружающий пейзаж. Облака рассеялись. «Какое зрелище! – писал Эммонс. – Мы находились словно в огромном амфитеатре среди снежных пиков, вздымавшихся на тысячи метров». Однако открывшаяся картина отрезвляла. «Огромные стены сине-зеленого льда угрожали нижней части горы мощными лавинами и обвалами; острые, как бритвы, гребни увенчаны причудливыми снежными карнизами, – вспоминал Эммонс. – Мы забыли про палатку, ужин и все остальное и, замерев, стояли на фоне окружающего великолепия. Альпы, Скалистые горы, даже большие пики Аляски не шли ни в какое сравнение».

Тем временем Джек Янг и Террис Мур наконец смогли выехать из Шанхая. В основном они следовали маршрутом своих соотечественников. Но по пути из Яани в Таченлу в одну из ночей у них увели лошадь. Вероятно, похитителями были солдаты – их отряд ночью прошел мимо лагеря. Американцы решили вернуть животное.

Они были вооружены пистолетами и винтовками, поэтому не побоялись пуститься в погоню и настигли солдат у одного из перевалов. Джек Янг на китайском языке приказал им остановиться. Солдаты проигнорировали требование, и тогда Янг дважды выстрелил поверх их голов. Это возымело действие, и, пока Мур прикрывал, Янг начал допрашивать мужчин и осматривать лошадей. Вскоре украденное животное обнаружилось – новый хозяин успел подстричь ему гриву. Американцы разоружили вора и отправились с ним в ближайший населенный пункт, где был полицейский участок. «Сфотографировали нашего пленника, – писал Мур, – сдали его властям, словом, устроили ему светопреставление».

Несколько дней спустя Янг и Мур добрались до Бердселла и Эммонса. Встреча была радостной, экспедиция теперь шла в полном составе, но в целом ситуация складывалась сложная. После измерения Минья Конки и многократной проверки результатов Бердселл и Эммонс пришли к выводу, что высота горы составляет всего 7490 метров. Так что это был не Эверест, несмотря на то что Конка оказалась выше любой горы в Западном полушарии[16]. Как бы то ни было, времени оставалось в обрез. «Холодный дождь поливал склоны гор, свинцовые облака каждый день заполняли долину, но мы не могли позволить себе ждать хорошую погоду, – утверждал Эммонс. – Был сентябрь, климатическая зима уже вступала в свои права». Северо-западный гребень оставался единственной возможностью. Наняв носильщиками шестерых тибетцев и подняв с их помощью припасы и снаряжение в базовый лагерь, американцы приготовились к восхождению.

Но вскоре возникли новые препятствия. «Итак, – сказал как-то вечером Джек Янг, сидя с мрачным лицом, – может быть, мы отправимся на гору завтра, а может, вообще не пойдем». Оказалось, монахи и руководство буддистского монастыря в окрестностях горы, узнав о чужеземцах, выступили против восхождения из опасений, что альпинисты разгневают богов гор, которые затем накажут местных жителей. Это представляло серьезную проблему: без благословения восхождение совершить удалось бы вряд ли – носильщики отказались бы работать. Обсудив ситуацию, американцы отрядили Янга задобрить лам, и тот не терял времени даром. На встрече с руководством монастыря Янг сообщил, что американцы прошли полмира, чтобы «воздать дань уважения священной горе». Также он заказал молебен, или пуджу, для альпинистов, сделав щедрое подношение серебряными монетами. Это сработало. Восходители заручились поддержкой высших сил.

Несмотря на объективные и технические трудности – сильный ветер, большое количество трещин, которые приходилось преодолевать, и постоянную лавинную опасность, – четверо альпинистов показывали хорошие результаты. На крутых склонах они старались держать ритм. «Ритм был божеством, – восторженно восклицал Эммонс. – Ритм стал жизнью!» И американцы стабильно шли вверх.

По вечерам они теснились в палатке размером два на два метра, однако никто не ворчал из-за нехватки места, не жаловался на недостаток сна или еды. Вместо этого альпинисты курили, играли в шахматы и разговаривали до поздней ночи. Они читали журнал Vanity Fair и стихотворения Киплинга. И, в отличие от своих европейских коллег, часто спали дольше по утрам. «Стартуем обычно поздно, в девять утра», – писал Эммонс 10 октября. Установив новый лагерь, американцы отмечали это маленькой бутылкой Hennessy. «Высокие горы покоряются моральным духом, – отмечал Эммонс. – И его стоило поддерживать любой ценой». К середине октября альпинисты установили третий лагерь на высоте 6310 метров.

Но чем выше они поднимались, тем разреженнее становился воздух и тем труднее становилось что-либо делать. «Малейшее движение даже в палатке вызывало продолжительный приступ одышки, – вспоминал Эммонс. – До четверти часа уходило на надевание и зашнуровывание ботинок, пять минут – на то, чтобы надеть верхнюю одежду и варежки. И все это тяжело дыша и с паузами для отдыха. Холод и недостаток кислорода сильно замедляли нас». Подъем припасов и снаряжения был особенно утомительным. И спать становилось все труднее. Требовалось восстановить силы и занести больше продуктов в высотные лагеря, поэтому альпинисты решили ненадолго вернуться в лагерь I, чтобы отдохнуть и перегруппироваться.

Таким образом, Мур, Бердселл и Эммонс остались втроем. «Предстояло рискнуть в последнем, решающем рывке, который потребует от нас всех сил и мастерства. Мы шли на пределе», – писал Эммонс.

22 октября тройка альпинистов поднялась в третий лагерь. Затем Мур и Эммонс сумели установить четвертый, штурмовой лагерь на очень узком участке гребня на высоте 6705 метров. Отсюда планировалось идти на вершину. Но сначала надо было поднять продукты, и на следующий день они сделали одну ходку вместо двух, занеся остатки еды и топлива. Проблема заключалась в том, что все трое оказались на грани истощения, особенно Бердселл. Поэтому, несмотря на боязнь, что шанс на восхождение окажется упущен, так как наступила зима, восходители решили отдохнуть и посвятили день «чревоугодию и игре в шахматы». Эммонс ухитрился приготовить самый высокогорный омлет в мире из замороженных яиц и ячьих сыра и масла.

Спустя двое суток, днем 26 октября, альпинисты поднялись в штурмовой лагерь и едва втиснулись в крошечную палатку. С их бровей и бород свисали сосульки, одежда и рюкзаки были покрыты изморозью. Все это время они пробивались вверх, несмотря на пронизывающий ветер и холод. И гора постепенно брала свое. Бердселл крепился, но его здоровье пошатнулось, и вопрос, сохранит ли он силы, стоял довольно остро.

Мур и Эммонс чувствовали себя лучше, но у последнего тоже имелась проблема. Эммонс сильно мерз, и в какой-то момент у него начали неметь ноги – первый признак начинающегося обморожения. Стены палатки тряслись на ветру, а троица держала военный совет. Бердселл решил весь следующий день отдыхать, а Мур и Эммонс решили разведать маршрут к вершине. Если все пойдет хорошо, они втроем попытаются пойти на штурм через день. Это был разумный план.

Но затем случилось непоправимое. Пытаясь разрезать пополам замерзшее печенье, Эммонс не рассчитал усилие, нож соскользнул и вонзился ему в ладонь, нанеся серьезную рану. Совместными усилиями кровотечение удалось остановить. Но стало очевидно, что Эммонс не сможет ни взять ледоруб рукой, ни нормально держаться за страховочную веревку. Таким образом, менее чем за день до предполагаемого штурма восхождение для Эммонса закончилось. И теперь вопрос, доберется ли вообще кто-нибудь до вершины, стал открытым.

Но Бердселл и думать не хотел о поражении. Он был самым старшим, наименее опытным, а также самым больным, но настаивал на том, что может продолжать восхождение. Альпинисты обсудили возможности и разработали новый план. Мур и Бердселл пойдут на штурм на следующий день. То есть сейчас или никогда. Вечером, работая с травмированной рукой, Эммонс заранее приготовил овсянку на завтрак, а Мур собрал два рюкзака, положив камеры, пленку, аварийный паек и два флага – американский и китайский.

Проснулись все в 3:40 ночи. Пока Эммонс разогревал замерзшую овсянку и грел солодовое молоко, штурмовая двойка начала одеваться – это был долгий и медленный процесс. Наконец чуть позже пяти Мур и Бердселл выбрались наружу. Облаков не было, в кристально чистом воздухе ночное небо сверкало, словно покрывало, усыпанное бриллиантами звезд. Надев кошки, альпинисты отправились наверх.

«Мур пошел первым и, махнув мне на прощание фонариком, растворился в ледяной тьме. Единственной связью с напарником была веревка в руках Бердселла, – писал позже Эммонс. – Когда веревка размоталась на всю длину – пятнадцать метров, – Бердселл поправил капюшон парки, чтобы он лучше закрывал лицо и, помахав рукой, тоже исчез во мраке». Эммонс некоторое время стоял и смотрел, следя за лучами двух фонарей. Пятна света становились все меньше по мере того, как альпинисты поднимались. Затем Эммонс вернулся в палатку и залез в спальник. Примерно семь часов спустя он оделся и выбрался наружу, надеясь разглядеть друзей. Он долго топтался на морозе, замерз, но никого так и не увидел. «Стало не по себе, – писал Эммонс, – я гнал плохие мысли».

Через несколько часов Эммонс уже не находил себе места. Так прошел день, наступил вечер. Поднялся ветер и начал трепать палатку. Вскоре после шести Эммонсу почудилось, будто он услышал крик. Выглянув наружу, он увидел Бердселла, который «спускался, спотыкаясь, и следовавшего за ним Мура». Оба восходителя были белы от снега. Они вползли в палатку и молча рухнули на пол. Наконец, Эммонс не выдержал:

– Ну что, удалось?

Мур поднял голову и улыбнулся:

– Мы взошли.

Запись в дневнике Мура от 28 октября 1932 года почти столь же лаконична. «Вышли чуть позже пяти в полной темноте, – нацарапал он карандашом в маленьком карманном блокноте. – Сложный участок оказался сравнительно простым. Дальше вершинный гребень. Ясный день. На вершине около 15:00. Твердый лед. Установили американский и китайский флаги».

Штурм вершины Минья Конки занял девять с половиной часов. Несмотря на то, что пришлось подниматься по покрытым льдом скалам на крутом склоне, преодолевать трещины и пройти не одну ложную вершину, что весьма удручало, «кошки прекрасно держали», как писал позже Мур, и почти не пришлось заниматься крайне утомительной рубкой ступеней. На вершине было очень холодно и ветрено, но погода держалась совершенно ясная.

«В какой-то момент мы увидели горизонт вокруг. Ни горные массивы, ни облака не закрывали бескрайний простор и черно-синее небо, – писал Мур, – казалось, я вижу изгиб земного шара». Стоя на коленях, Мур перевернул свой ледоруб и привязал к древку американский флаг, чтобы сфотографироваться. Затем то же самое альпинисты повторили с флагом Китайской Республики, после чего сделали серию снимков на 360 градусов. Пора было уходить. На спуске ветер задул так сильно, что, как позже писал Мур, «капюшон куртки хлопал по ушам, будто над головой стреляли, а в воздухе висела белесая мгла из-за поднятого снега». Последняя запись за этот день в его дневнике гласила: «Вернулись в лагерь после заката».

Чего не хватало, так это оценки достижения. Ведь американцы впервые поднялись на такую высоту – на тот момент это была вторая высочайшая гора, на которой побывал человек. Кроме того, они доказали, что совсем небольшая экспедиция, почти не использовавшая труд носильщиков на восхождении, способна подняться на очень сложную и высокую гору в Азии. Этот урок вскоре усвоили и другие альпинисты. Четверо студентов с Восточного побережья США не просто заявили о вступлении Америки в Великую гималайскую гонку, они еще и поменяли правила восхождений.

Старой Германии больше не существовало, появилась новая.

Это было заметно везде: на улицах и вокзалах, в парках и на школьных дворах, в барах и кофейнях. Уличные торговцы карандашами, расческами и прочими мелочами почти исчезли, и более не выстраивались длинные очереди в приюты и бесплатные столовые. Большинство жителей поддерживали новое правительство, настало время возрождения, гордости за нацию и… грядущего сведения старых счетов. Новые настроения читались в лицах собравшихся на митингах в мерцающем свете факелов и слышались в топоте марширующих ног. «Германия превыше всего» – стало новым крылатым выражением, для многих современников это выглядело как время возрождения и национального подъема – иллюзия порядка и силы, за которой скрывались куда более мрачные процессы.

Быстрее всего изменения происходили в Мюнхене. Уже 9 марта 1933 года, менее чем через полтора месяца после назначения Адольфа Гитлера рейхсканцлером, нацисты установили контроль над городским правительством. Депутатов-социалистов городского совета арестовали, а на башне Новой ратуши – одном из символов города – развернули огромный флаг. Следом началась волна насилия и унижений. Были избиты профсоюзные лидеры, а известного адвоката еврейского происхождения Михаэля Зигеля, пришедшего в полицию, чтобы добиться освобождения своего клиента, жестоко избили и заставили пройти босиком по улицам города с обрезанными штанинами. На шею ему повесили табличку с надписью: «Я больше не буду жаловаться в полицию». Этот эпизод стал наглядным свидетельством того, как быстро показное «возрождение» оборачивалось страхом, репрессиями и уничтожением человеческого достоинства.

В другой день коричневорубашечники ворвались в редакцию критиковавшей Гитлера газеты Münchener Post и стали крушить мебель и выбрасывать на улицу бумаги и пишущие машинки. В апреле нацистские власти организовали однодневный бойкот магазинов и предприятий, принадлежавших евреям, а вечером 10 мая студенты Мюнхенского университета устроили факельное шествие к Кёнигсплац. Они бросали в кучу книги Альберта Эйнштейна, Зигмунда Фрейда, Олдоса Хаксли, Хелен Келлер, Эрнеста Хемингуэя и других авторов, считавшихся «врагами Германского рейха». Затем книги обложили поленьями, облили керосином и подожгли.

На Пасху 1933 года священники по всей Баварии восхваляли новую Германию. «Мы можем лишь умолять наших единоверцев, – говорилось в одном из таких пасхальных посланий, – делать все возможное, чтобы помочь новым политическим силам немецкой земли достичь полной и безоговорочной победы». Тем временем некоторые прихожане пошли дальше и стали сообщать в полицию об антинацистских высказываниях и действиях соседей и даже членов собственных семей. А те, кто стал врагами государства, вскоре переехали на новое место жительства. Недалеко от Мюнхена, возле деревни Дахау, создали место, где пытались перевоспитывать тех, кто неправильно думал. Этот объект назвали концентрационным лагерем.

В Баварии демократия не умирала, она уже была мертва. Собственно, как и во всей Германии. И многие с радостью приветствовали перемены. Гордость сияла в глазах продавцов и секретарш, когда они вытягивали шеи, чтобы увидеть своего фюрера, люди с большой радостью вскидывали руки в приветствии. Гордость читалась в радостных улыбках родителей, когда они одевали своего ребенка в специально сшитую по размеру форму штурмовика с нарукавной повязкой и игрушечным кинжалом. Если в 1932 году нацистская партия сообщала о всего около 100 тысячах членов, то в следующем году их стало уже более двух миллионов. В штаб-квартиру партии в Мюнхене поступало так много заявлений о принятии в НСДАП, что их приходилось складывать вдоль стен в стопки высотой более двух метров.

В этих стопках было и заявление от Пауля Бауэра. Он зарабатывал на жизнь адвокатской практикой жил в деревушке Наббург примерно в восьмидесяти километрах к востоку от Нюрнберга. Но альпинизм по-прежнему интересовал его более всего. В 1931 году Бауэр опубликовал книгу «Im Kampf um den Himalaya» («В битве за Гималаи») о двух попытках восхождения на Канченджангу. В конечном счете эту книгу не только перевели на английский, она также была удостоена Золотой медали по литературе на конкурсе искусств Олимпийских игр. За первой книгой последовали другие, со временем Бауэр стал одним из наиболее известных альпинистов Германии. Но что еще важнее, его широко разрекламированные экспедиции вдохновили других немецких восходителей отправиться в Гималаи.

Бауэр планировал организовать третью экспедицию на Канченджангу в 1934 году. Здесь вновь потребовалось бы сотрудничество с британцами, которые, однако, теперь обоснованно опасались конкурентов. Кроме того, большие альпинистские экспедиции не всегда положительно воздействовали на хрупкую экономику окрестных деревень. Наем сотен местных жителей носильщиками приводил к нехватке продовольствия в деревнях, через которые проходила такая экспедиция, да и свои дома эти люди оставляли надолго. Кроме того, шерпов с опытом высотных восхождений было немного. Так или иначе, британские власти в Индии старались ограничить количество гималайских экспедиций одной-двумя в год. И в 1934 году Бауэру отказали в разрешении на Канченджангу.

Отказали потому, что дали разрешение другому немцу – инспектору на железной дороге по имени Вилли Меркль. Это был коренастый, красивый тридцатичетырехлетний мужчина с волнистыми светлыми волосами и голубыми глазами. Меркль свел знакомство со многими членами Альпинистского клуба при Мюнхенском университете, однако сам он был из рабочей семьи. Став блестящим скалолазом уже в двадцать с небольшим, Меркль совершал сложные восхождения в Альпах и на Кавказе. Но теперь он задумал пойти на большую гору. Это был не Эверест, не Канченджанга, не какая-либо другая вершина в Восточных Гималаях. Меркль нацелился на пик, который войдет в историю немецкого альпинизма и надолго останется в памяти.

Северо-западная граница Индии постоянно доставляла хлопоты британцам, а в те годы все больше становилась проблемной зоной. Весной 1930 года в Пешаваре арестовали индийских активистов, выступавших за независимость, и в городе вспыхнули протесты, в ходе которых солдаты открыли огонь. Один солдат погиб – его забили до смерти камнями, также митингующие подожгли армейский автомобиль. «Военные вели себя образцово, – писала Times, – и стреляли только в случае необходимости». Однако последующее расследование показало, что более ста двадцати протестующих были либо задавлены, либо расстреляны, либо заколоты штыками. Так что можно сказать, что движение «Британия, вон из Индии!» получило мощный катализатор в тени Нанга-Парбат.

Год спустя, в июле 1931-го, в Кашмире, где долгое время царила напряженность между бедным мусульманским большинством и могущественным правящим индуистским меньшинством, вспыхнуло насилие. Поводом стал арест представителя Ассоциации молодых мусульман. Толпы его сторонников собрались на акцию протеста, которую власти жестоко разогнали, застрелив девять и ранив десятки человек. Тогда разъяренная толпа начала громить лавки и магазины в индуистском квартале и нападать на их владельцев. Беспорядки продолжались около недели. В основе насилия лежал антагонизм между индуистами и мусульманами, однако он в большой степени разбавлялся и ненавистью к британцам. И очевидно, что здесь пострадать могли и другие европейцы.

Отчасти Вилли Меркль ощутил это на себе. В 1932 году он возглавил вторую в истории альпинистскую экспедицию на Нанга-Парбат. Начиналось все как чисто немецкое мероприятие, однако средств не хватало, и Меркль решил поискать обеспеченных альпинистов, которые могли бы оказать финансовую поддержку. Спонсоров он нашел в лице Рэнда Херрона, богатого двадцатидевятилетнего американского музыканта итальянского происхождения, учившегося в Берлине, и журналистки Элизабет Ноултон, уроженки Новой Англии, которая обладала большим талантом собирать деньги. Хотя немецко-американская экспедиция на Нанга-Парбат 1932 года в конечном итоге не смогла взойти на вершину, команда разведала перспективный маршрут по Ракиотскому склону. А Меркль из этого предприятия вынес несколько важных уроков[17].

Серьезные проблемы доставили местные жители – балти, астори и хунзакуты, которых наняли носильщиками. Они дважды объявляли забастовку, требуя повышения платы и сокращения обязанностей. Кроме того, они украли более тысячи серебряных рупий, а также часть необходимого снаряжения. И Меркль дал себе клятву, что в следующий раз вернется на Нанга-Парбат, только если найдет способ привезти шерпов из Дарджилинга.

Два года спустя он придумал, как это сделать. Меркль запустил кампанию по сбору средств на новую экспедицию и сумел заручиться поддержкой Государственной немецкой железной дороги и профсоюза работников железнодорожного транспорта. Не остались в стороне Немецкое общество содействия науке и Немецко-австрийский альпийский клуб. Кампания оказалась более чем успешной – это была лучше всего профинансированная альпинистская экспедиция в истории Германии.

Британские власти в Индии тоже пошли навстречу, при их содействии организовали набор группы шерпов и других высотных носильщиков в Дарджилинге и отправку их более чем за три тысячи километров к Нанга-Парбат. Журналисты тоже подключились к экспедиции – Меркль смог провести киносъемку начала восхождения. Фактически экспедиция 1934 года стала самой известной альпинистской кампанией Германии, захватив воображение граждан.

И, разумеется, Меркль не мог не вспомнить о властях. Рейхспортфюрер Ганс фон Чаммер унд Остен сразу понял пропагандистскую ценность мероприятия и пообещал государственную поддержку. Но он тут же обозначил, что «покорение вершины ожидается во славу Германии». Меркль и глазом не моргнул, по крайней мере, виду не подал. «Мы будем сражаться и приложим все силы, чтобы завоевать для Германии первый восьмитысячник», – написал он. На самом же деле экспедиция не была воплощением нацистских идеалов. Большинство альпинистов не являлись сторонниками Гитлера, а один из участников – ученый Петер Миш – вообще был евреем. Несмотря на насилие, насаждаемую идеологию и тому подобные вещи, Германия тем не менее не стала Третьим рейхом в одночасье.

25 марта 1934 года, в Вербное воскресенье, альпинисты были вынуждены пробиваться к поезду сквозь шумную толпу провожающих и журналистов, собравшихся на вокзале Мюнхена. Девушки осыпали альпинистов цветами, вокзал был полон восторженных зевак. «Поезд тронулся под рев ликования», – вспоминал один из участников.

Организация экспедиции на восьмитысячник тогда была очень непростой задачей. Первая группа альпинистов отбыла на пароходе из Венеции. Плыли по Средиземному морю, через Суэцкий канал и затем по зеленым водам Аравийского моря до Индии. Бомбей встретил предмуссонной жарой и пестротой людских типов. Таможенники, солдаты с напомаженными усами, грузчики, нищие, воришки… Меркль отправился в Нью-Дели, чтобы получить карты района и «смазать» как можно больше правительственных шестеренок, а также рассказать об экспедиции на английском языке представителям британской армии. Два альпиниста, Петер Ашенбреннер и Эрвин Шнайдер, занялись сопровождением первых партий багажа, который предстояло доставить по железной дороге более чем на полторы тысячи километров на север, до Кашмира, а Ули Виланд отправился в Дарджилинг сопровождать нанятых там шерпов. Тем временем 11 апреля из Мюнхена отбыла вторая группа альпинистов. Две недели спустя экспедиция впервые в полном составе собралась в Сринагаре, в Кашмире.

Состав экспедиции получился впечатляющим. Отборная команда из восьми альпинистов, включая легендарного мюнхенского восходителя Вилло Вельценбаха, а также врач, комендант лагеря, трое ученых – картограф, географ и геолог и два британских офицера связи. Виланд благополучно доставил к горе десять шерпов – ветеранов предыдущих гималайских экспедиций. Китар и Гайлей были на Эвересте с Мэллори, Нима Таши сопровождал Бауэра на Канченджанге, а Анг Церинг и несколько других участвовали в экспедиции на Эверест в 1933 году.

Кроме того, экспедиция наняла 314 носильщиков-кашмирцев, им предстояло доставить грузы из Сринагара к Нанга-Парбат. Крестьяне, поденщики, рыбаки, дровосеки в неизменных вязаных шерстяных шапках, обутые в сандалии на веревочной подошве, несли грузы по тропам, опираясь на тяжелые трости. Это был суровый народ, объединенный единой верой, однако цвет глаз этих людей – от карего до зеленого и даже голубого – свидетельствовал о том, что территория Кашмира на протяжении веков неоднократно покорялась разным завоевателям.

Экспедиция выдвинулась к горе в начале мая. Вереница носильщиков, шерпов и альпинистов длиной почти в полкилометра миновала расположенный на берегу озера Вулар городок Бандипора, называвшийся ранее воротами из Северной Индии в Центральную Азию на Шелковом пути, а затем потянулась через лес из серебристой ивы, гималайского кедра и голубой сосны. После того как участники перешли через перевал Бурзил, все еще заваленный снегом, растительность почти закончилась. Теперь по обе стороны от тропы, вьющейся к Астору – последней деревне на пути к Нанга-Парбат, – возвышались огромные коричневые холмы. Получилось уже целое путешествие, но для восьми альпинистов это был лишь пролог. Они приближались к завораживающему массиву восьмитысячника – желанной цели на пути к славе, которую надеялись обрести высоко между землей и небом.

В начале июня восхождение было уже в разгаре. Альпинисты установили на горе первый, второй и временный третий лагеря. Кашмирцы отлично выполнили работу, подняв припасы и снаряжение на высоту более четырех километров, после чего с ними рассчитались и отправили домой. Меркль тем временем разработал дерзкий план атаки.

Используя четвертый лагерь как передовую базу, две хорошо оснащенные команды должны были отправиться к вершине, либо останавливаясь в одних и тех же лагерях выше на горе, либо занимая разные. Вместо того, чтобы тратить драгоценное время на пополнение и снабжение высотных лагерей, которые придется установить выше лагеря IV, Меркль сделал основной упор на скорейшем продвижении команд к вершине и на скорейшем их спуске после восхождения. Будучи железнодорожником, он составил точный график, и все необходимые продукты и снаряжение собрали заранее. «Все было предусмотрено и собрано в соответствии с тщательными расчетами», – писал Фриц Бехтольд. Казалось, пришло время флагу со свастикой развеваться на вершине Нанга-Парбат. 22 июня первая штурмовая группа из шести альпинистов и четырнадцати шерпов выступила из базового лагеря, распевая йодль.

Выше четвертого лагеря маршрут шел по Ракиотской стене. Это тяжелый и утомительный кружной путь, альпинистам предстояло найти и расчистить площадку под пятый лагерь. Некоторые участки склона были крутые и сложные, требовалось не только рубить много ступеней, но и провешивать веревочные перила. После пятого лагеря команды шли траверсом по гребню с огромными нависающими ледниками, некоторые их них были размером с городской квартал. Затем установили шестой и седьмой лагеря. Дальше следовал резкий набор высоты к так называемому Серебряному седлу – снежному полю дугообразной формы, после предстояло установить последний, восьмой лагерь на подступах к вершине.

Сделав упор на скорости и мобильности, Меркль надеялся избежать задержек на большой высоте, которые привели к неудачам предыдущие экспедиции в Гималаях. Он планировал, что альпинисты быстро взойдут на вершину и быстро вернутся, и не придется тратить время на пополнение запасов продовольствия, топлива и снаряжения в каждом лагере. С другой стороны, это означало, что выше четвертого лагеря штурмовые команды смогут рассчитывать только на себя и что в базовом лагере информацию о ситуации на горе будут получать с большой задержкой.

Первый доклад о штурме вершины поступил ближе к полудню 8 июля. Битый час Бехтольд стоял на небольшом возвышении над четвертым лагерем, пытаясь поймать волну. Наконец сквозь треск статического электричества он разобрал: «Базовый лагерь на связи! Мы вас слышим, но, пожалуйста, говорите громче». Погода в районе четвертого лагеря ухудшалась с каждой минутой, но Бехтольд не сдавался и кричал в рацию, передавая невероятные новости.

Утром сквозь просвет в облаках Бехтольд и остававшиеся в четвертом лагере несколько альпинистов мельком увидели группу из пяти восходителей на Серебряном седле. Но самое важное, о чем Бехтольд пытался сообщить, – альпинисты спускались. «Рация была неисправна, и приходилось кричать во весь голос, – вспоминал он. – После бесчисленных повторов и недоразумений удалось передать, что вершина, вероятно, покорена еще вчера, а передовая группа идет на спуск». Если Бехтольд прав, то это великолепно!

Передав наконец информацию, Бехтольд вернулся в палатку, замерзший, как «кусок льда». Ветер и снег били по стенкам палатки, но его сердце пылало. «Держу пари, мы справились, мы победили», – говорил он себе.

Двумя днями ранее. Среда, 6 июля 1934 года

Утреннее солнце осветило заснеженный Ракиотский гребень. Шестнадцать человек – пять альпинистов и одиннадцать носильщиков, – смертельно измотанные, ютились в палатках седьмого лагеря. За минувшие две недели они поднялись почти на три километра, пробираясь через зияющие трещины, мимо чудовищных сераков и таща на спинах до двадцати килограммов груза каждый. У некоторых на руках и ногах появились первые признаки обморожения, а кожа на лицах за исключением мест вокруг глаз, прикрытых защитными очками, стала темно-красного цвета. Несмотря на сильную усталость, альпинисты плохо спали. Человеческий организм на большой высоте начинает необратимо разрушаться, чего, разумеется, восходители не знали. Однако дух их оставался по-прежнему сильным. Еще ни один немец не поднимался так высоко.

После завтрака на скорую руку Шнайдер и Ашенбреннер отправились вверх по извилистому, ослепительно сверкающему заснеженному гребню, первой их целью было Серебряное седло. Утро выдалось ярким и солнечным, но внизу лежало море облаков. Австрийцы уверенно поднимались, двигаясь почти синхронно. В сложных местах они рубили ступени для шерпов. После короткого отдыха на седловине альпинисты отправились дальше, время от время поглядывая на вершину, возвышающуюся впереди. К этому времени остальные восходители также выбрались из палаток седьмого лагеря и пошли по следам первой двойки.

У Шнайдера и Ашенбреннера имелись короткие лыжи с камусом[18], которые можно было использовать на несложных участках склона. На высоте около 7500 метров двойка остановилась передохнуть. Отсюда до вершины оставалось всего около четырехсот метров – расстояние, не превышающее длину четырех футбольных полей. И хотя каждый шаг давался все труднее, у Ашенбреннера и Шнайдера еще оставались силы. Они не сомневались, что достигнут вершины. Победа была близка.

Но, пока они сидели, куря сигарету, которую стрельнули у шерпов этим утром, стало очевидно, что с восхождением придется повременить. Меркль дал ясно понять: необходимо, чтобы как можно больше альпинистов поднялись на вершину. А Шнайдер и Ашенбреннер являлись единственными австрийцами в этой на самом деле немецкой экспедиции, и будет не очень правильно, если только они одни достигнут высшей точки. Они видели, что на плато под ними шерпы заняты установкой восьмого лагеря. Так что стоило потерпеть до завтра. Шнайдер и Ашенбреннер встали, последний раз взглянули наверх, а затем начали спускаться, чтобы присоединиться к своим товарищам в штурмовом лагере. В тот выход они достигли отметки в 7895 метров.

Вскоре поднялся ветер. Сначала он просто раздувал стены палаток и заставлял вздыматься маленькими вихрями снег. Но с наступлением ночи ветер перешел в шторм. Стенки палаток в восьмом лагере теперь бились и трещали, а снег больно сек лицо тому, кто осмеливался выглянуть наружу. Позже рев ветра стал настолько громким, что разговаривать в палатках уже было невозможно. Стоило хотя бы немного поспать, но мало кому это удалось. Тогда бытовало мнение, что бури на Нанга-Парбат не длятся долго. Пока же альпинисты оказались в ловушке.

На следующее утро, в четверг, 7 июля, погода ухудшилась. «Ужасная буря, – писал один из альпинистов. – Ветер и метель настолько сильные, что дышать на открытом воздухе почти невозможно». Ветер теперь буквально продувал палатки насквозь, и не получалось разжечь печки и приготовить еду и горячее питье. Шнайдер и Ашенбреннер, которые были в наилучшей форме, все же собрали два рюкзака, положив в них фотоаппараты, немного еды и флаг со свастикой в надежде на хорошую погоду следующим утром.

Альпинистам оставалось ждать и стараться не думать, что они не только заперты бурей на высоте более семи километров, но и о том, что ниже, вплоть четвертого лагеря, нет ни продуктов – ничего. Пятеро европейцев и одиннадцать шерпов остались одни на склоне, а буря разыгралась такая, что даже в полдень снаружи была кромешная тьма.

К утру пятницы, 8 июля, условия стали невыносимыми. Еда давно замерзла, разогреть ее не представлялось возможным, равно как и растопить снег, чтобы получить воду. О штурме уже никто не думал, требовалось спускаться в безопасное место. Шнайдер и Ашенбреннер вышли первыми вместе с тремя шерпами – Пинсо Норбу, Нимой Дордже и Пасангом и стали медленно пробиваться назад сквозь бурю по Серебряному седлу.

Теперь люди оказались полностью во власти стихии. «Со спины носильщика сорвало резиновый коврик, – вспоминал Шнайдер, – а за ним и тяжелый спальник. Вещи полетели вперед горизонтально и сразу же исчезли из виду». На гребне имелись сравнительно простые и ровные участки, но было очевидно, что сейчас жизнь восходителей висит на волоске: они были обезвожены и обессилены и сильно мерзли. Видимость ухудшилась настолько, что на расстоянии пары метров человек становился «сероватой тенью».

Где-то около седьмого лагеря Шнайдер и Ашенбреннер отвязались. Они надели лыжи и двинулись вперед, сказав шерпам, чтобы те шли по следу, утверждал позже Ашенбреннер. Но даже очень глубокие и четкие следы быстро заметала буря, и вскоре шерпы отстали. Отныне им пришлось заботиться о себе самим.

Оставшиеся наверху альпинисты позднее тоже вышли из палаток и направились вниз. Эта группа состояла из руководителя экспедиции Вилли Меркля, альпинистов Ули Виланда и Вилло Вельценбаха и восьми шерпов – Нимы Таши, Анг Церинга, Дакши, Гайлея, Нимы Норбу, Кикули, Китара и Да Тхунду. Решив спускаться как можно быстрее, они не взяли палатки. Однако далеко уйти не получилось. Люди были измучены долгим пребыванием на высоте, холодом и бурей. Вскоре Меркль понял, что они не выдержат на ужасном ветру, и чуть ниже Серебряного седла приказал устроить бивак, укрыться, насколько это возможно, и, прижавшись друг к другу в снегу, пережидать бурю. Но палатки у них не было, на восемь человек имелось лишь три спальника, и гора стала забирать свое. Первым той ночью умер двадцатилетний Нима Норбу, работавший еще помощником повара в экспедиции на Эверест 1933 года.

Суббота, 9 июля

Буря не утихала. Ветер сдувал с Серебряного седла огромные снежные вихри и отнимал у людей последние силы. Стало понятно, что оставаться на ночевку нельзя, иначе они все погибнут. К тому моменту Меркль обморозил правую руку, Виланд – обе. Надо было сбрасывать высоту как можно быстрее. Но трое шерпов Анг Церинг, Гайлей и Дакши – ветераны предыдущих экспедиций на Эверест – решили остаться. «У меня началась снежная слепота, а двое моих товарищей сильно ослабели», – сказал Анг Церинг. Группе пришлось разделиться. Трое немцев и четверо других шерпов начали спускаться с седловины к гребню Ракиот, увязая в снегу, который местами доходил до пояса. Не было больше ни радостных возгласов, ни йодля.

Вскоре Виланд начал отставать. А затем в какой-то момент он просто опустился на снег и вскоре умер. Четверо шерпов первыми добрались до небольшой палатки седьмого лагеря. «Мы прождали больше часа, – вспоминал Китар, – затем наконец подошли Меркль и Вельценбах. Они сказали, что нам лучше идти дальше, в шестой лагерь, так как тут на всех не хватит места». Выбора не оставалось, и четверка шерпов отправилась дальше. Но на самом гребне, через который со страшной силой бил ветер, они были вынуждены остановиться. «Мы начали спускаться с гребня и стали провалиться в снег по грудь, – вспоминал Китар. – Идти дальше по такой ужасной погоде было безумием, и пришлось выкопать пещеру в снегу и провести в ней ночь».

Таким образом, к ночи 10 июля в верхней части Нанга-Парбат находились четыре группы человек. Анг Церинг, Гайлей и Дакши по-прежнему ютились в снежной пещере на Серебряном седле. Меркль и Вельценбах дрожали от холода в двухместной палатке седьмого лагеря. Китар, Нима Таши, Кикули и Да Тхунду боролись за жизнь на хребте Ракиот в кромешной тьме, и ветер свистел у них над головами. Немного ниже находились трое шерпов, отставших от Шнайдера и Ашенбреннера. Ни у кого из них не было ни еды, ни воды.

«В полдень мы заметили семь или восемь человек, спускающихся по стене пика Ракиот, – писал Фриц Бехтольд. – Быстрее бинокль сюда! Действительно, это не призраки, это люди! Я чувствовал, как с моих плеч словно свалился огромный груз. Мы тут же приготовили чай и еду, освободили место в палатках, а Бернард достал свою аптечку. Затем мы вышли им навстречу». Но пока альпинисты спешили на помощь своим товарищам, из тех самых «семи или восьми» человек остались четверо. Бехтольд предположил, что это Меркль, Вельценбах и Виланд в сопровождении одного из шерпов. Однако это были только шерпы – все, что осталось от двух групп – тех, кто отбился от Шнайдера и Ашенбреннера, и от тех, кого Меркль отправил в шестой лагерь. Нима Дордже и Нима Таши, по всей видимости, сорвались, спускаясь по уцелевшим закрепленным веревкам, а Пинсо Норбу умер, не дойдя нескольких метров до палаток пятого лагеря.

Пасанг, Китар, Да Тхунду и Кикули тоже находились на грани смерти. «Несчастные были совершенно измотаны, буквально на последнем издыхании, – вспоминал Бехтольд. – У всех в той или иной степени отморожены конечности, Пасанг потерял очки и страдал от снежной слепоты». Четверку спасшихся препроводили в палатки, дали им горячий суп, а затем и шерпы, и альпинисты начали изо всех сил растирать вновь прибывшим руки и ноги, пытаясь восстановить кровообращение. «По одному человеку сидели у каждой руки и ноги и яростно и безостановочно их растирали, – писал Бехтольд. – Когда в конечность возвращалось тепло, мы обменивались взглядами, в которых читалось облегчение, и начиналась новая борьба – за каждый палец на руках и ногах».

Понедельник, 11 июля

Спустя трое суток к Анг Церингу наконец вернулось зрение, и он понял, что может двигаться. Гайлей тоже готов был рискнуть и отправиться вниз. Все трое не пили и не ели более семидесяти двух часов, хотя Анг Церинг время от времени заставлял себя разжевывать и глотать кусочки льда. Вероятно, это как-то поддерживало его жизнь. Шерпы собрались выходить, но оказалось, что Дакши ослаб настолько, что не может двигаться. Его пришлось оставить, и, по всей вероятности, он умер в тот же день.

Буря наконец стала утихать. Сквозь глубокий снег Анг Церинг и Гайлей пробились в седьмой лагерь и обнаружили в палатке Меркля и Вельценбаха. У немцев тоже не имелось ни еды, ни спальников, только одеяла и несколько ковриков. «Оставайтесь с нами, пока не прибудет помощь», – сказал Меркль. Так они и поступили. Но и на следующий день, 12 июля, помощь не пришла. Анг Церинг предложил всем уходить, но Меркль снова настоял на ожидании, веря, что снизу вот-вот кто-то придет с едой, топливом и лекарствами. Ночью умер Вельценбах.

На следующее утро Анг Церинг и Гайлей наконец уговорили Меркля спускаться. «Надо уходить сейчас же, – настаивал Анг Церинг. – Помощи не будет». Надев рюкзак Меркля и взяв коврик и единственный уцелевший спальник, Анг Церинг повел всех по гребню. Меркль плелся, опираясь на два ледоруба. Но, пройдя три четверти пути до шестого лагеря, руководитель экспедиции понял, что больше не может. Тогда шерпы выкопали пещеру в снегу, чтобы переночевать. Меркл и Гайлей влезли в спальник, у Анг Церинга имелся лишь коврик. Это была их восьмая ночь на высоте более 6700 метров, и пять суток они ничего не ели и не пили. И все же как-то люди пережили еще одну ночь.

Утро четверга 14 июля

Утром облака наконец разошлись, и Анг Церинг смог разглядеть, что происходит ниже по склону. Он видел трех немцев и четырех шерпов, перемещавшихся между двумя нижними лагерями. Но из четвертого лагеря никто не шел наверх. Шерпа понял, что им придется спускаться самим, иначе они умрут. Но Вилли Меркль более не мог двигаться – у него были сильно обморожены и руки, и ноги, и лицо. И у Гайлея более не осталось сил. Анг Церинг пошел вниз один.

Он миновал пустой лагерь VI и, несмотря на свои тоже сильно обмороженные конечности, сумел спуститься по веревочным перилам, провешенным на крутых участках склона, где одно неверное движение грозило смертью – именно здесь погибли Нима Таши и Пинсо Норбу. Когда тридцатилетний шерпа уже вечером добрался до пятого лагеря, он понял, что дальше идти не может, и стал звать на помощь. Но слова уносил ветер. «Прошло много времени, прежде чем меня услышали, – вспоминал Анг Церинг. – Наконец Пасанг Дорджи и Норбу Сонам принесли горячий чай с бренди и помогли мне спуститься в четвертый лагерь». Анг Церинг чудом выжил. Гайлей и Меркль – нет.

То, что Пасанг, Китар, Кикули и Да Тхунду, застрявшие в бурю на гребне, выжили, можно считать чудом. Но даже оно не шло ни в какое сравнение с тем, что довелось пережить Анг Церингу. Он провел на огромной высоте под открытым небом в бурю шесть ночей, и не ел и не пил неделю. Это уникальный случай в истории альпинизма.

Новость о катастрофе тяжелее всего восприняли в Мюнхене, Дарджилинге и в нескольких деревнях в районе Кхумбу на востоке Непала, откуда были родом шерпы. У многих остались семьи, дети. Трагедия забудется нескоро, она нашла отклик у альпинистов по всему миру. В Англии Вилли Меркля называли павшим героем. «Руководитель восхождения проявил отчаянную храбрость», – говорилось в письме Альпийского клуба.

В Германии случившееся имело далеко идущие последствия. Мученическая гибель альпинистов означала, что немецкое правительство гарантированно отправит в Гималаи новую экспедицию. Но теперь Канченджанга и другие великие вершины Гималаев немцев не интересовали. Слишком многое (и многие) было потеряно на Нанга-Парбат, которую теперь немцы стали называть «Гора судьбы». Теперь немецкие альпинисты были обязаны покорить ее. Только в следующий раз все будет иначе. Пока страна оплакивала потери в Гималаях, Пауль Бауэр уже строил новые планы.

В саду дома на окраине Лондона раздавался стук пишущей машинки. Каждый раз, когда молодой человек доходил до края листа, раздавался звоночек. Не задумываясь, мужчина тут же нажимал на блестящий рычажок возврата каретки, после чего почти бесшумно, с легким приятным стуком, черный резиновый валик переводил лист бумаги на следующую строку, и работа продолжалась. Рядом с машинкой стояла пепельница, в которой едва тлела сигарета. Стопка чистых листов на стуле постепенно уменьшалась, а количество напечатанных в стопке на столе росло. Такая работа была привычной для молодого человека. Звали его Джеймс Хилтон.

Хилтон родился в семье школьного учителя и «воспитывался в английской традиции школьного аблатива[19], подогретых круассанов к чаю, греческих стихов и крикета». Это был общительный, спортивный молодой человек с ослепительной улыбкой, любивший длительные велосипедные прогулки. Также Хилтон питал глубокую любовь к литературе. Будучи от природы наделен острым глазом наблюдателя, он начал писать в раннем возрасте и опубликовал первую газетную статью в семнадцать лет не где бы то ни было, а в Manchester Guardian (ныне – The Guardian, одна из самых известных газет в мире). Три года спустя, еще во время обучения в колледже в Кембридже, Хилтон издал свой первый роман – сентиментальную историю о девушке и ее учителе фортепиано. Так что можно сказать, что Джеймс Хилтон с юности нашел свою стезю.

Однако путь к славе оказался долгим. Написание двух статей в неделю для ирландской газеты и рецензий на книги для Daily Telegraph едва позволяли сводить концы с концами. «Я читал до двадцати романов в неделю, рецензировал до восьми из них, писал две специальные статьи, а по ночам работал над своей книгой», – вспоминал Хилтон. Он оказался слишком молодым, чтобы «угодить» в потерянное поколение, но в подростковом возрасте успел увидеть налет цеппелинов на Лондон. Как и многим другим писателям, ему пришлось искать свою нишу и свою аудиторию. И Хилтон старался вовсю: за тринадцать лет он написал одиннадцать книг, включая любовные романы, шпионские истории и детектив. Отзывы критиков часто были хорошими («Мистер Хилтон заслуживает похвалы за то, что рискнул создать необычное, если не совершенно новое произведение в жанре романа», – говорилось в одном обзоре в Times), но его книги не сметали с полок.

Однако весной 1933 года, когда Хилтон печатал страницу за страницей на заднем дворе дома своих родителей, он создавал нечто совершенно новое. Тремя годами ранее Хилтон прочитал статьи Джозефа Рока в National Geographic об отдаленных районах Западного Китая и о таинственных горах. Яркие описания Рока запомнились, вскоре Хилтон начал обращать внимание на новостные сообщения о беспорядках в Пешаваре, разработке новых самолетов, стал примечать эпизоды жизни неизведанного Тибета в заметках о Гималаях. Найденные фрагменты он вплетал в ткань нового романа. Не хватало, пожалуй, только немного альпинизма. Сам Хилтон, как утверждали, был «страстным альпинистом». Книга «Потерянный горизонт» получилась не похожей ни на что из того, что Хилтон писал ранее.

Одним из главных персонажей стал британский королевский консул по фамилии Конвей. В студенческие годы Конвей поражал своих сокурсников и преподавателей, он был умен, умел хорошо вести диспуты, играл на фортепьяно и считался отличным гребцом. «Нечасто появляются такие люди, особенно в наше время», – вспоминал один из однокурсников. Но, отвоевав в Первую мировую, Конвей вернулся домой другим человеком: «у него словно пропал вкус к жизни». Поступив на службу Его Величества, Конвей переходил с должности на должность, путешествовал по миру, но в душевном плане топтался на месте. Так продолжалось, пока небольшой самолет, на котором летел Конвей, еще два британца и американец, не угнали. Самолет пронесся мимо Нанга-Парбат и гор Каракорума, а затем полетел над необитаемыми землями «далеко за пределами Пограничной страны». «Вероятно, где-то в Тибете» машина попала в шторм, закончилось топливо, и пришлось совершить аварийную посадку в Гималаях. Китайский пилот получил тяжелое ранение, но перед смертью, как рассказал Конвей своим попутчикам, успел прошептать: «Я слышал о монастыре неподалеку, где, наверное, можно найти еду и кров». Китаец назвал эту обитель Шангри-Ла.

Добраться до Шангри-Ла можно, только преодолев высокие заснеженные горы. Это место оказывается неким раем, не отмеченным ни на одной карте. В сердце долины находится таинственный монастырь, одновременно древний и современный, где время течет по своим правилам. Не менее примечательна и окружающая местность, которая защищена почти непроходимыми перевалами, а над долиной возвышается пирамидальной формы гора высотой, как говорят, более восьми с половиной километров. К заключительной главе книги Конвей покидает Шангри-Ла, но потом отчаянно хочет вернуться. Роман заканчивается на недосказанности: рассказчик находит намек на то, что Шангри-Ла действительно существует. Это открытие он делает в Шанхае в 1932 году как раз в тот момент, когда на город нападают японцы.

Хилтон завершил роман в апреле 1933 года, пять месяцев спустя его опубликовали. Первые отзывы были обнадеживающими, но книга продавалась весьма средне до Рождества. Перед праздником в лондонском журнале из номера в номер начали печатать еще один «слишком длинный» рассказ Хилтона о пожилом школьном учителе «Прощай, мистер Чипс». Позже, увидев, что произведение пользуется спросом, его издали отдельной книгой, также по мотивам был снят весьма успешный в прокате фильм. Это стало вехой, с которой литературная карьера Джеймса Хилтона пошла в гору. «Прощай, мистер Чипс» моментально стал бестселлером, и продажи «Потерянного горизонта» также взлетели до небес. Более того, летом 1934 года этот роман Хилтона получил Готорнденскую премию за лучшее художественное литературное произведение. Но это не конец истории. «Потерянный горизонт» оказался в какой-то степени пророческим, его автор предугадал некоторые события.

Эрик Шиптон понял, что с него хватит. Больше никаких Комитетов Эвереста, успокоительных таблеток, фотографов и журналистов, которые наперебой просят улыбнуться и задают бесконечные вопросы. В свои двадцать шесть Шиптон стал самым молодым участником экспедиции на Эверест 1933 года. Но теперь его взгляды на то, какими должны быть такие мероприятия, кардинально изменились. Шиптона раздражали экспедиции, требующие организации караванов из сотен вьючных животных и сотен человек. Хотелось раз и навсегда покончить с «шумихой, возникавшей вокруг любого такого начинания, с целым городом из палаток, который возникал каждый вечер на новом месте, с видом огромной толпы, вторгающейся в мирные горные долины». Наверняка можно организовать экспедицию в Гималаях попроще.

«Я убежден, что небольшая группа с минимумом снаряжения, без лишних людей и лишнего багажа не только будет так же эффективна в горах, как и большая экспедиция, но и получит преимущество, – писал Шиптон. – Это повышенная мобильность, большая сплоченность и целеустремленность участников». Сидя в квартире своей матери в Лондоне, Шиптон стал планировать собственную гималайскую экспедицию, основанную на этих совершенно новых принципах. Его желания и установки в корне противоречили общепринятым взглядам того времени.

Шиптон не стал ждать, пока новая идея вызреет, так как был уверен в своей правоте. «Я всегда выступал против того, чтобы жертвовать годами молодости в угоду старости», – отмечал он. Главное было организовать экспедицию, обозначив достаточно привлекательную цель, чтобы ею заинтересовались потенциальные спонсоры. Рассмотрев варианты, Шиптон пришел к выводу, что Гархвальские Гималаи к западу от Непала таят много хороших возможностей, особенно район неизведанных гор в районе семитысячника Камет. Но у Тома Лонгстаффа имелись другие мысли на этот счет.

Лонгстафф – легендарный британский альпинист, которому на тот момент исполнилось пятьдесят восемь. Этот врач с обаятельной улыбкой стал первым человеком в мире, взошедшим на гору высотой более семи километров. Лонгстафф также совершал восхождения в Альпах, на Кавказе, в Скалистых горах, побывал в Гренландии, а еще он работал врачом в экспедиции на Эверест 1922 года. Первые вылазки Лонгстаффа в Гималаи предваряли эпоху больших экспедиций. Узнав о планах Шиптона отправиться в Гархвал малой группой, Лонгстафф тут же вышел на связь. На встрече с Шиптоном он обратил внимание своего молодого коллеги на гору, которая не давала покоя британским альпинистам на протяжении полувека.

Нанда-Деви также является геологическим чудом. Она похожа на сломанный коренной зуб с очень крутыми стенами, и это почти восьмитысячник. Подступы к ней закрывает кольцо гор, все эти пики выше пяти километров и являются весьма серьезным препятствием. Наглядное представление о массиве Нанда-Деви можно получить, поместив конус в чашу с высокими стенами. Единственной брешью в «обороне» горы является глубокое ущелье, известное как Риши Нала, со скальными стенами, уходящими вверх на тысячи метров, а внизу беснуется река Риши Ганга.

Имелось и кое-что еще.

Между подножием Нанда-Деви и кольцом окружающих гор существовало чудо, впоследствии названное Святилищем. Это горный амфитеатр площадью почти 650 квадратных километров, круговая долина, полная цветов, птиц и животных, фактически полностью отрезанная от мира. В 1905 году Лонгстаффу с высоты 5800 метров удалось взглянуть за огораживающий долину горный барьер, но ни один человек еще не попадал на территорию Святилища. Британские альпинисты неоднократно пытались проникнуть туда, но тщетно.

Лонгстафф, однако, был убежден, что это возможно. Оказавшись в гостях у Шиптона, он сообщил, что ключ к Нанда-Деви – ущелье Риши Нала. Двадцать восемь лет назад Лонгстафф возглавил группу, которая частично прошла его. Мало того, первые гималайские экспедиции Лонгстаффа состояли всего из нескольких человек – альпинистов и носильщиков. Шиптон нашел в лице пожилого восходителя родственную душу, и Лонгстаффу не составило большого труда убедить молодого коллегу изменить планы. Шиптон сразу загорелся новой идеей. Решено! Он пойдет к Нанда-Деви.

Для этого нужен был как минимум один напарник, и здесь Шиптон столкнулся с трудностями. Он не сомневался в правильности нового подхода к гималайскому альпинизму, но, по сути, оставался одинок в своих убеждениях. Большинство коллег по цеху считали, что без надлежащего количества носильщиков и вьючных животных экспедиция обречена на неудачу. Шиптон планировал нанять максимум двух-трех шерпов. Но, если не удастся найти еще одного опытного британского альпиниста со сходными убеждениями, то либо придется отказаться от планов на Нанда-Деви, либо пробовать пойти на гору с шерпами.

Однако вмешалось провидение. В январе 1934 года Шиптон получил письмо от своего старого партнера по восхождениям, который вернулся в Англию, проведя несколько лет за границей. Билл Тилман написал Шиптону, спросив, не хочет ли он полазать в Озерном краю? Шиптон в ответ предложил полазать по Гималаям.

Билл Тилман – очень непростой человек. Этот ветеран Первой мировой войны с кустистыми бровями и стальным взглядом был довольно резок, немногословен, в общении предпочитал дистанцию и не терпел глупцов. С Шиптоном они познакомились в Кении, где оба пытались выращивать кофе. Тилман тогда написал Шиптону письмо с просьбой посоветовать хороший маршрут на Килиманджаро. Письмо положило начало альпинистскому партнерству двух британцев в Восточной Африке. Тилман был почти на десять лет старше Шиптона и почти ничего не знал об альпинизме, но оказался отличным учеником и быстро стал первоклассным альпинистом. Кроме того, он был очень силен и вынослив. Эта двойка проложила несколько маршрутов на гору Кения, вторую по высоте в Африке, и совершила восхождения на горы Рувензори. Тилман и Шиптон во многом были полярно разными личностями, но, когда шли вместе на гору, получался непревзойденный дуэт.

Авантюрного духа Тилману тоже было не занимать. Когда идея стать кофейным плантатором в Восточной Африке изжила себя, он мог просто собрать вещи и сесть на пароход в Европу. Вместо этого Тилман купил в столице Уганды велосипед фирмы Raleigh с крыльями и звонком, вырвал из журнала весьма схематичную карту Африки и, ориентируясь по ней, отправился к атлантическому побережью. В пути он питался преимущественно бананами – «крупными и грубыми, которые, когда их поджаришь в золе, получаются вкусные и сытные». «Двух бананов достаточно, чтобы создать ощущение, будто только что пообедал», – отмечал Тилман. Ночевал он под москитной сеткой под открытым небом.

В пути пришлось иметь дело со спущенными шинами, потерянными насосами, кровососущими насекомыми, несговорчивыми пограничниками и чиновниками, бесконечными недопониманиями и толпами местных жителей. Любопытные аборигены иногда бежали рядом с велосипедистом на протяжении нескольких километров. Весь путь Тилман проделал за поразительные пятьдесят шесть дней.

В крупнейшем городе Камеруна Дуале Тилман купил пальто и брюки и сел на пароход в Англию. «Мы спустились вниз по реке Вури, мутные воды которой вскоре растворились в чистой синеве моря, а горы Камеруна показались мне на прощание из дымки», – вспоминал он. Тилман отправлялся домой. Но ненадолго.

Самой большой проблемой в экспедиции на Нанда-Деви были деньги. Ни у Шиптона, ни у Тилмана их, в общем-то, почти не имелось. Шиптон, живший в квартире матери в Лексхэм-Гарденс в Лондоне, по-прежнему избегал заниматься чем-либо, хотя бы отдаленно напоминающим карьеру. По возвращении с Эвереста у него появилось колоссальное количество планов и мечтаний, но среди них не нашлось места таким понятиям, как «стабильная работа» и «большая зарплата». Чтобы собрать средства на Нанда-Деви, Шиптон отправился в лекционное турне, рассказывая о полученном на Эвересте опыте. «Удалось заработать немного денег, занимаясь очень неприятным делом – чтением лекций, но этого оказалось недостаточно, чтобы профинансировать даже часть экспедиции. Мы с Тилманом хотели позволить себе роскошь в виде трех носильщиков-шерпов и пребывания весь сезон в полевых условиях. Но, как мы ни старались сэкономить везде, где можно, по расчетам меньше 150 фунтов стерлингов на нос не получалось», – писал он.

Однако пока Эрик колесил с лекциями по Норвегии, Билл сумел найти и забронировать билеты туда-обратно на грузовом пароходе. За все про все получилось по тридцать фунтов с человека. 6 апреля 1934 года под серо-стальным ливерпульским небом судно «Махсуд» вышло из порта и взяло курс на Индию. Так началась, казалось бы, совершенно нелепая и очень дешевая экспедиция Эрика Шиптона и Билла Тилмана.

Они прибыли в Калькутту месяц спустя, в субботу, 5 мая. В городе стояла невыносимая жара и ощущалась большая напряженность. Месяцем ранее Махатма Ганди приостановил кампанию ненасильственного гражданского неповиновения, однако другие сторонники независимости Индии настаивали на вооруженной борьбе с британцами. На генерал-губернатора Бенгалии совершили два покушения за неделю, одно из них устроила студентка, выстрелившая в чиновника в зале собраний Калькуттского университета.

Но для пары британцев душный город был всего лишь перевалочным пунктом. Рано утром в понедельник они отправились на железнодорожную станцию Силда, чтобы встретить поезд, на котором приезжали шерпы. Шиптон и Тилман заочно наняли их с помощью объявления в Дарджилинге. Поезд пришел, но шерпы так и не появились. Шиптон, все больше нервничая на оживленном вокзале, собрался было обратиться в полицию, но решил на всякий случай позвонить в отель и узнать, нет ли телеграммы.

«Телеграммы не поступало, – сообщил администратор. – Но, может, вы сможете объяснить, что тут делают три весьма экзотических личности, приехавшие на такси с полчаса назад?» Трое шерпов действительно выглядели впечатляюще. «Экзотические – еще мягко сказано, – писал позже Шиптон. – Они были одеты в рубашки и шорты, на голове у каждого – котелок, из-под которого выглядывали заплетенные в косы волосы. Вполне уже достаточно, но если принять во внимание, что ярко-фиолетовые рубашки совпадали по гамме с зубами и губами (результат жевания бетеля), то было очевидно, что даже самый нерадивый кондуктор на транспорте их вряд ли не заметит».

Этим шерпам ранее не доводилось бывать в больших городах и ездить далеко на поезде, однако Калькутта со всеми ее достопримечательностями и развлечениями, казалось, нисколько не заинтересовала их. «Носильщики встретили нас с очень серьезным и невозмутимым видом», – вспоминал Шиптон. Шерпы оставались верны себе и когда вместе с англичанами пришли в док, чтобы помочь с переправкой экспедиционных припасов на берег. «Они делали свою работу спокойно и деловито, огромный корабль водоизмещением одиннадцать тысяч тонн и оживленное движение на реке Хугли впечатлили их примерно так же, как и повозка с волами на базаре Дарджилинга», – писал Шиптон. Тем же вечером пятеро участников экспедиции сели на ночной поезд до Барейли, древнего торгового города примерно в двух тысячах километров к северо-западу.

Поездка в чернильно-темной индийской ночи оказалась невыносимой. Жара стояла чудовищная, и один из шерпов, как писал Шиптон, «сообщил, что будет спать на полу в нашем купе, что вызвало неудовольствие остальных пассажиров». Только 9 мая, когда группа добралась до горной станции Раникхет, настроение начало подниматься: «Трясясь по широкой дороге, которая петляла по крутым, поросшим лесом предгорьям, мы жадно вдыхали воздух, напоенный ароматом сосны, он был восхитительно сладок после двух суток в предмуссоной жаре и пыли индийской равнины».

На следующей остановке Шиптон и Тилман разобрали экспедиционный груз и вручили шерпам обычную и ветрозащитную одежду, в том числе разномастные пижамы, старые рубашки, свитера и другие вещи, которые Шиптон смог выпросить у друзей либо нашел в своем шкафу дома в Лондоне. Один шерпа был в восторге «от пары старых брюк», вспоминал Шиптон, а другому так пришелся по душе «древний смокинг», что новый владелец аккуратно сложил его и убрал в рюкзак, желая сохранить на потом. Еще через двое суток изнурительной поездки на грузовике в храмовый город Байджнатх англичане наняли носильщиками с десяток местных жителей, и экспедиция отправилась пешком к главному Гималайскому хребту.

Регион Гархвал поражает разнообразием ландшафта и флоры. Экспедиция шла через густой почти Шервудский лес из кедра, дуба, падуба и каштана, утреннюю тишину нарушало лишь стрекотание сорок и перестук дятлов. Затем путешественники прошли через несколько изолированных деревень и поля с озимой пшеницей, колосившейся на весеннем ветру. После начались сосновые и рододендровые леса, которые по мере подъема уступили место обширным альпийским лугам с островками карликовых ирисов и ярко-красных лапчаток, словно сошедших с картин импрессионистов. Почти две недели экспедиция шла на север по паломнической тропе. По мере того, как менялась местность, перемены стали происходить и с обоими британцами.

Тилман и Шиптон, разумеется, взяли с собой кое-какие припасы из дома, в частности, мясные консервы и несколько головок сыра чеддер. Однако с началом экспедиции они стали питаться так же, как и их спутники-шерпы: утром пили черный чай с цампой[20], а вечером ели рис, свежие лепешки чапати, состряпанные на листе железа на огне. Днем британцы вместе с шерпами собирали по пути вдоль тропы шнитт-лук, ревень, пили воду из кристально чистых источников и вовсю торговались с местными жителями, покупая яйца, лук и муку. Даже ночевали англичане совсем не так, как сагибы[21]. «Мы редко ставили палатку, предпочитая прекрасную кровать из густой травы у большого костра», – писал Шиптон. Они были полны решимости провести гималайскую экспедицию по-новому: жить и питаться так, как это делают местные. Примечательно было и то, как стали меняться отношения с тремя шерпами, с которыми, если все сложится удачно, они проведут целое лето.

«Чем больше мы узнавали шерпов, – отмечал Шиптон, – тем больше они нам нравились». Самым старшим из них был двадцатисемилетний Анг Таркей – невысокого роста, но с огромными карими глазами и большим носом. Он всегда сохранял спокойствие, при этом обладая недюжинной силой, несмотря на миниатюрное телосложение. Анг-Таркей работал в экспедиции на Эверест 1933 года и был в числе высотных носильщиков, которые, несмотря на сильный ветер и снег, сумели установить лагерь V на высоте более 7600 метров. Он был наиболее опытным из всех троих и владел хинди, а потому часто выступал представителем экспедиции на переговорах с жителями деревень и местными носильщиками. У Анг Таркея оказался твердый характер, его трудно было вывести из себя, а благодаря силе и выносливости он был особенно хорош в походе и в горах.

Высокий и весьма представительного вида Пасанг тоже оказался отличным альпинистом – «блестяще работал на скале», вспоминал Шиптон. Пасанг был глубоко религиозным человеком, всегда имел при себе запас молитвенных флажков, складывал пирамидки из камней на стоянках и бросал в воздух кусочки еды перед каждым приемом пищи, «чтобы умилостивить духов». Кусанг являлся самым молодым и самым неопытным. Это был трудолюбивый юноша, следивший за кухней, – он занимался разведением огня и мытьем посуды, да и в целом его никогда не приходилось просить помочь. Но у Кусанга имелась довольно странная привычка напевать, особенно во время ходьбы, заунывную, похожую на погребальную, песню, которая состояла всего из трех слов и двух нот. Эта привычка порою доводила Шиптона до исступления. «Признаюсь, не раз возникали моменты, когда единственным желанием моим было заставить Кусанга замолчать навсегда при помощи ледоруба», – писал он позже.

За всеми тяготами и радостями пути стало происходить нечто интересное. По мере того, как экспедиция продвигалась к Нанда-Деви, различия между сагибом и носильщиком, европейцем и азиатом, колонизатором и туземцем стали стираться. Смех до упаду, еда из общего котла, ночевки в спальниках бок о бок – все это привело к тому, что Эрик Шиптон стал воспринимать шерпов не просто как носильщиков, но как «друзей и напарников по связке». Так в отдаленном уголке Британской империи у затухающих костров зарождалась совершенно новая дружба, и менялись устоявшиеся представления о людях и отношениях между ними.

В конце мая британцы расплатились с местными носильщиками и отправили их домой. Экспедиция сократилась до пяти человек: Шиптона, Тилмана, Анг Таркея, Пасанга и Кусанга. Они подходили к ущелью Риши-Нала, по которому надеялись попасть в Святилище Нанда-Деви. До сих пор никому не удавалось пройти ущелье целиком, местные жители считали, что его защищают демоны. Но двое британцев и трое шерпов решили не отступать. Еды у них оставалось ровно на тридцать один день.

Риши-Нала оказалось настоящим гордиевым узлом. Обычно, не видя дальше сотни метров вверх по узкому ущелью, альпинисты не знали, стоит им продвигаться по правой стороне от реки или по левой, идти выше, вдоль почти отвесных скал, или держаться у бурлящего потока. «Мы были вынуждены часто лезть по крутому склону, – писал Шиптон, – но потом обнаруживали, что дальше прохода нет и надо вернуться и сделать длинный обход выше или ниже». Даже редкие места, дававшие передышку от отвесов ущелья, казались пугающими. «Я не чувствовал себя уверенно на покрытых травой крутых склонах и плитах, по которым приходилось подниматься», – отмечал он. Сама река, почти молочно-белого цвета из-за взвеси, которую вода несла из ледника, тоже оказалась серьезным испытанием.

Чтобы увеличить шансы на успех и сократить количество отступлений, решили разделиться: Шиптон с одним шерпом шел по одному маршруту, Тилман с другим – по другому. Кусанг оставался в лагере и был готов прийти на помощь по первому зову. С наступлением вечера требовалось найти пещеру или песчаную отмель, где можно было поставить палатку, а на следующий день поиски начинались снова. Когда удавалось развести костер из веток можжевельника, это поднимало настроение. Но в целом, несмотря на прогресс, ущелье оказалось гораздо сложнее, чем предполагалось изначально, а ведь экспедиция не прошла еще и половины его. Шиптон, в частности, начал серьезно сомневаться, удастся ли вообще найти путь. «Как-то ночью я долго лежал без сна, взвешивая шансы на успех», – писал он.

«Снова и снова очередная полка, по которой мы пытались подобраться к монолиту, заканчивалась глубокой трещиной», – писал Шиптон. Чем ближе они подбирались к контрфорсу, тем ниже приходилось спускаться к реке. Когда до скалы осталось метров четыреста, группа была уже менее чем в ста метрах от воды.

Но тут они кое-что разглядели. Прямо напротив места, где контрфорс спускался к реке, тянулась узкая отмель. Если удастся перейти реку вброд и добраться до отмели, возможно, получится вдоль реки обойти хотя часть контрфорса. Переправа оказалась нелегким делом: ледяная вода доходила до бедер, а течение было таким сильным, что впятером, взявшись за руки, люди едва удержали равновесие. Наконец участники экспедиции ступили на отмель. Вскоре, однако, обнаружилось, что она быстро закончилась. В итоге группе пришлось переправляться через реку еще пять раз, прежде чем можно было приступать к решению проблемы большого контрфорса.

Перспектива была пугающая, и это мягко говоря. Скальные полки были очень узки, сама порода настолько разрушена, что продвижение вперед с тяжелыми рюкзаками давалось очень сложно, а падение, скорее всего, привело бы к гибели. И реку требовалось пересекать снова и снова, бредя в холодной воде и калеча ноги. Потеря равновесия в бурном потоке тоже могла закончиться смертью с учетом того, все трое шерпов не умели плавать. И все же экспедиция нашла путь в верхнюю часть ущелья.

К 3 июня Шиптон, Тилман, Анг Таркей, Пасанг и Кусанг попали в верхнюю часть Риши-Нала. Осторожно и методично они переправили все 250 килограммов припасов и снаряжения по узким уступам, через ледяной и страшный поток и через хаос скальных обломков. В одном месте поверхность скалы оказалась покрыта снегом, и обувь не держала. Тогда шерпы сняли ботинки и пошли босиком.

День за днем квинтет альпинистов продвигался вперед по изгибам ущелья, где ранее не ступала нога человека. Теперь это было их ущелье.

Они пытались переходить с одной стороны потока на другую и искали плоский камень или хоть какую-то отмель. Однажды повезло обнаружить естественный мост через бурлящий поток. В другой раз пришлось сплести из веток нечто вроде моста над бурными водами, который едва выдерживал их вес. По мере приближения к истоку реки ущелье начало сужаться, и вскоре перейти поток вброд стало невозможно. «Сила течения была страшной, – писал Шиптон об очередной попытке перейти по воде. – Едва я шагнул в воду, она начала закручиваться вокруг ног. Я едва держался и мог сделать шаг, только если не отрывал стопы от дна. Вода несла камни, которые больно били по ногам, однако вскоре из-за холода я перестал их чувствовать». На середине потока бушующая вода стала доходить Шиптону до пояса, и его чуть не смыло. «Я попытался развернуться, но обнаружил, что это невозможно, и пересечь поток тоже не удавалось, поэтому пришлось продолжать движение вперед. В конце концов я сумел выбраться с окровавленными ногами на противоположный берег». Вывод был очевиден: чтобы преодолеть последние километра полтора ущелья, требовалось снова лезть вверх.

Утро 4 июня выдалось серое и угрюмое. Тилман и Анг Таркей пошли по одной стороне ущелья, а Шиптон и Пасанг – по другой. «Признаюсь, я думал, что если кто-то и сможет найти проход, то это будем мы с Пасангом – слишком уж безнадежно выглядел берег с Фасгой», – писал Шиптон. Но вскоре он столкнулся со множеством трудностей. Сначала пришлось продвигаться по наклонным скальным полкам из разрушенной породы в надежде пройти за контрфорс. «Идти становилось все труднее, в конце концов мы оказались на небольшой совершенно изолированной площадке в ста пятидесяти метрах над рекой, и пути дальше не было», – вспоминал Шиптон.

Тогда они вернулись к исходной точке, к реке, где, приложив неимоверные усилия, смогли пройти вперед примерно сотню метров и оказались в ловушке: ущелье сузилось еще больше, а течение реки стало таким сильным, что преодолеть его вброд не получалось. Снова немного отступив, двойка стала осматривать и ощупывать едва ли не каждый сантиметр отвесных стен в поисках выступов или скрытых трещин, по которым можно было бы подняться. «Мы пробовали всюду, но очевидно, что шансов не было. Так человек ищет потерянную ручку под чайником или в ведерке для угля, потому что во всех подходящих местах уже искал, – писал Шиптон. – И меня охватило возникающее в таких случаях чувство полной безнадежности». Пути по этому берегу реки не существовало, и было весьма сомнительно, что Тилман и Анг Таркей смогут что-то найти. Когда Шиптон и Пасанг вернулись в лагерь, начался дождь.

День стал клониться к вечеру, свет на дне каньона начал меркнуть, и уныние Шиптона сменилось растущим беспокойством, потому что его товарищи все еще не вернулись. Уж не случилось ли чего? «С наступлением сумерек мы начали с тревогой осматривать скалы на противоположной стороне в поисках наших друзей, – писал он. – И вдруг мы заметили их, они едва ли не бежали вниз». Шиптон вышел навстречу к переправе через реку, чтобы помочь. Первым к потоку подошел Анг Таркей, и Шиптон увидел, что шерпа «в состоянии сильного волнения» что-то кричит. Слова разобрать не получалось из-за рева воды. Но наконец он услышал.

«Бахут ачха, сагиб, – восклицал Анг Таркей. – Бахут ачха!» Они нашли проход. Менее чем в четырехстах метрах над рекой Тилман с Анг Таркеем выбрались на пологий уступ и стали идти по нему. Миновав пару опасных мест, они попали в длинную эрозионную ложбину, уходящую примерно на 250 метров вверх к неприступному контрфорсу. И здесь обнаружился так называемый камин – узкая вертикальная трещина. Прижавшись спиной к одной стене, а ногами и руками упираясь в другую, двойка медленно, но верно сумела подняться на верх препятствия. С высшей точки они разглядели, что путь дальше свободен. Завтра они попадут в Святилище.

Так и получилось. Они сумели пройти с грузами по уступу и ложбине и стали подниматься по камину. От тяжелой работы пот заливал глаза, но шаг за шагом альпинисты преодолели последнее препятствие и наконец оказались в затерянном мире Святилища Нанда-Деви. Сама Благословенная богиня и окружающие горы по-прежнему прятались в тумане, но теперь люди шли по сочной траве и мимо журчащих источников кристально чистой воды. Голые мокрые скальные стены всевозможных оттенков коричневого и серого цвета и оглушительный рев воды остались позади.

Альпинисты наслаждались щебетом невзрачных щевриц, голубовато-оранжевых горихвосток и красноватых чечевиц. Время от время пролетали большие стаи белогрудых голубей, в скалах гнездились улары и снежные куропатки. Гималайские голубые бараны спокойно и с любопытством разглядывали непрошеных гостей. Встречались и стада горалов, поначалу Шиптон принял их за таров, разновидность диких коз. А выше, у окутанных туманом ледников, люди увидели и снежного барса.

Но больше всего после мрачного ущелья радовало буйство зелени. Луга с зеленой травой, цветочные поляны и заросли горного можжевельника тянулись на километры. Светло-голубые горечавки росли прямо на осыпях, шерпы с удовольствием собирали острый на вкус дикий лук. В местном холодном климате некоторые растения были гораздо меньше тех, что произрастали в долинах южнее на более низкой высоте, другие спасались от мороза, сворачивая листья на ночь. «Вряд ли получится как следует описать всю эту красоту», – по-английски сдержанно отмечал Шиптон.

Джеймс Хилтон писал о воображаемой стране Шангри-Ла. Шиптон, Тилман, Анг Таркей, Пасанг и Кусанг нашли настоящую.

В течение следующих двадцати дней они исследовали Святилище: поднимались по моренам и ледникам, взошли на вершины нескольких невысоких пиков, вглядывались в воды безымянного озера, которое, судя по темно-синей воде, было глубоким. Шиптон и Тилман проводили долгие часы за планшетом, рисуя карту этого невероятного амфитеатра и окружающих его гор, однако хотелось просто бродить по неизведанным местам, и это желание нередко брало верх.

«Через каждые несколько сотен метров открывалось что-то новое – то боковая долина, в которую мы заглядывали, размышляя, куда она ведет, то красивая заснеженная гора, привлекавшая новизной формы и потому казавшаяся прекраснее своих соседок, – писал Шиптон. – Несмотря на тяжелый груз на плечах, часто было трудно удержаться от того, чтобы не побежать – хотелось увидеть, что там, за углом, или разглядеть получше очередную новую вершину». Ночью они часто спали у костра из можжевельника под открытым небом, полным ярких звезд. Шиптон, будучи по характеру вечным ребенком, нашел игровую площадку своей души.

Но в бочке меда, как водится, имелась ложка дегтя. Несмотря на радость от того, что удалось проникнуть в Святилище, Шиптон не мог не думать о восхождении на Нанда-Деви. Из Святилища гора выглядела еще величественнее и еще страшнее, особенно южный гребень. «Когда мы сумели разглядеть его, все надежды сразу умерли, – писал Шиптон. – Вершина отсюда казалась совершенно неприступной». Тилман считал так же. Тем не менее англичане начали просчитывать варианты штурма горы, но вскоре к большому облегчению шерпов осознали, что не осталось времени на восхождение, да и необходимого снаряжения недоставало. «Весь следующий день мы провели, с тревогой ожидая решения мистера Шиптона относительно восхождения, – вспоминал Анг Таркей. – Взвесив все за и против, сагибы пришли к правильному выводу и отказались от попытки».

Скоро настало время возвращаться в обычный мир. Запасы продовольствия подошли к концу, с юга надвигались серые тяжелые облака – предвестники муссона. Первый же серьезный дождь в районе Нанда-Деви мог сделать ущелье непроходимым. Кроме того, у Тилмана на ноге вскочил огромный болезненный фурункул. «Нам дали указание оставить все лишнее снаряжение и продукты и максимально облегчить вес поклажи», – вспоминал Анг Таркей. 25 июня группа отправилась в обратный путь.

Весть об успехе экспедиции потрясла альпинистское сообщество. «Что ж, настало время для великих подвигов на снежных склонах Гималаев, – писал руководитель экспедиции на Эверест 1933 года Хью Ратледж. – Господа Шиптон и Тилман стали первопроходцами, будем надеяться, многие последуют по их стопам». Шиптон и Лонгстафф в конце концов оказались правы. Малая гималайская экспедиция могла совершать великие дела. Эрик Шиптон в одночасье стал самым известным британским альпинистом своего поколения.

Он, однако, отнесся к обрушившейся на него славе совершенно спокойно. Возвращаясь в Англию морем, Шиптон взялся за описание перипетий экспедиции. И, пожалуй, лучше всего он раскрывает свое сердце, рассказывая о последней ночи в Святилище: «Мы сидели у яркого костра в сгущающихся сумерках, глядя, как тяжелые дождевые облака лениво плывут над горами, и я чувствовал грусть от того, что время пролетело так быстро и что пора уходить из прекрасной долины, тайну которой удалось раскрыть. Это было большое счастье».

Имелось еще одно маленькое и одновременно большое «но». Экспедиция на Эверест в 1933 году обошлась более чем в 11 тысяч фунтов стерлингов. Шиптон и Тилман потратили в общей сложности по 143 фунта стерлингов 10 шиллингов каждый.

Тем временем в восточной части Гималаев разворачивалась драма. Главным действующим лицом ее стал англичанин по имени Морис Уилсон. Это был высокий крепкого телосложения голубоглазый мужчина, ветеран Первой мировой. Он попал на фронт весной 1915 года, на следующий день после своего восемнадцатилетия. Прошло два года, прежде чем подразделение Уилсона попало в бой, тем не менее он участвовал в нескольких страшных сражениях на Западном фонте. Уже будучи в чине младшего лейтенанта, Уилсон помог отразить атаку немцев, за что был награжден Военным крестом.

С войны он вернулся совсем другим человеком, как и многие представители так называемого потерянного поколения. Уилсон стал угрюм и беспокоен и не мог найти себе занятие по душе. В 1922 году женился, его избранницей стала двадцатилетняя Беатрис Харди Слейтер. Но брак вскоре распался. С карьерой у Уилсона тоже не заладилось, хотя имелась гарантированная возможность продолжить дело отца и торговать шерстью. Вместо этого Уилсон выбрал эмиграцию, поехав сначала в США, а затем в Новую Зеландию. Там Уилсон продавал лекарства, пробовал заниматься сельским хозяйством, а в Веллингтоне управлял магазином женской одежды, который приносил хорошую прибыль. Однако Уилсон по-прежнему не мог найти покоя, все время чего-то не хватало.

В конце концов он решил все бросить, вернуться в Англию и забронировал билет на пароход. Во время долгого перехода через океан Уилсона поразили несколько индийских йогов, которые сели на корабль в Бомбее. В то время интерес к восточным религиям и философии на Западе стабильно рос. Харизматичный индус по имени Вивекананда завораживал публику в Соединенных Штатах и Великобритании, демонстрируя йогические асаны и объясняя философию Веданты. Многие писатели, в том числе Редьярд Киплинг и Герман Гессе, знакомили западных читателей с некоторыми принципами буддийской мысли. Так что Уилсон не мог не обратить внимания на йогов.

Вернувшись на родину, англичанин решил не ехать к родным в Йоркшир и снял квартиру в Лондоне. Но вскоре беспокойство вернулось вновь. Мало того, Уилсон серьезно заболел: стал тяжело кашлять, не исключено, что это была начальная стадия туберкулеза. Вскоре он сдал физически и не мог более работать, однако к врачам не обращался, во всяком случае никаких записей об этом не сохранилось. Вместо этого, предположительно, Уилсон разыскал какого-то целителя, утверждавшего, что несколько лет назад он был на грани смерти. Получив от врачей известие, что жить осталось всего несколько недель и что сделать уже ничего нельзя, этот неизвестный человек решил справиться с болезнью самостоятельно. Он постился и молился тридцать пять дней и полностью выздоровел. Уилсон поверил в это чудесное исцеление и не стал терять времени даром.

Он сел на голод и через месяц буквально переродился – умственно, физически и духовно. Победа над недугом воодушевляла, и Уилсон захотел показать миру, сколь многого можно достичь постом и верой. Требовалось привлечь внимание, например, совершить нечто необыкновенное. Поиск цели не занял много времени. Как-то Уилсон отправился на праздничный ужин к двум своим друзьям в Мейфэре – Леонарду и Энид Эванс – и стал рассказывать им о духовном перерождении и его поразительном воздействии на здоровье. Друзья проговорили до поздней ночи.

– Я не сошел с ума и не страдаю религиозной манией, но есть теория, которую нужно доказать, и я докажу ее, – сказал Уилсон.

– Что ты собираешься делать? – спросила Энид.

– Я взойду на Эверест в одиночку.

Поставив цель, Уилсон начал планомерно работать над ее достижением. Он прочел все доступные на тот момент книги об Эвересте, обошел фирмы, изготавливавшие альпинистское снаряжение, палатки, ботинки, спецпайки и искусственный кислород. Вскоре его квартира в Майда-Вейл на северо-западе Лондона была завалена снаряжением, картами Индии и Тибета, по которым Уилсон прослеживал маршруты экспедиций на Эверест 1921, 1922 и 1924 годов. Он был убежден, что целеустремленный, физически подготовленный человек способен совершить то, чего не могли добиться огромные экспедиции с сотнями носильщиков и вьючных животных. Уилсон также считал, что альпинисты тратили слишком много времени на то, чтобы добраться до горы. Поразмыслив, он пришел к выводу, что долгий путь к Эвересту можно легко сократить. Он запланировал долететь до горы на самолете, совершить аварийную посадку на леднике и подняться на высочайшую вершину Земли.

Но сначала надо было, разумеется, научиться летать. Уилсон собрал данные о различных моделях небольших самолетов, особое внимание уделяя мощности двигателя, расходу топлива и скорости, и вскоре пришел к выводу, что модель de Havilland Gipsy Moth – двухместный биплан с открытой кабиной, на котором летали многие известные британские летчики, – идеально подходит для его предприятия. Новая модель самолета пробила бы большую дыру в бюджете, поэтому Уилсон нашел подержанную машину и сразу же купил ее. А затем стал брать уроки пилотирования.

Учеником он оказался посредственным, и сразу стало понятно, что и хорошим пилотом стать ему не светит. Уилсон приходил на занятия в нелепом наряде – «в огромных, подбитых гвоздями ботинках, палевого цвета бриджах, заправленных в высокие гетры, большой кожаной куртке» – забирался в самолет и начинал тренироваться. Управлял машиной он с трудом – взлетал по ветру, пару раз чуть не разбился. «Нет! Нет! Нет! – кричал на него инструктор. – Не так резко! Управляй машиной плавно, а не как мясник, который рубит кости!» Уилсону потребовались значительно больше времени, чем другим ученикам, чтобы получить лицензию пилота.

Чего не скажешь о других людях. Едва о планируемой экспедиции узнали репортеры, в прессе стали появляться статьи и интервью с Уилсоном. Его считали либо чудаком, либо наивным мечтателем, который решил бросить вызов лучшим альпинистам эпохи и в успех которого никто не верил. Вскоре о намерениях Уилсона стало известно чиновникам, и они отнеслись к происходящему куда серьезнее. Министерство авиации в начале мая 1933 года сообщило Уилсону, что правительство Непала вряд ли разрешит полет к Эвересту. Уилсон резонно возразил, отметив, что «летчики леди Хьюстон спокойно летают над непальской территорией». Ведомство ответило, что разрешение для хьюстоновской экспедиции стало результатом «переговоров правительства Индии с правительством Непала» и что пилот-одиночка, действующий по собственному почину, разрешения не получит. В конце концов, министерство прямо рекомендовало Уилсону отказаться от полета. Тот проигнорировал телеграмму.

Воскресным утром 21 мая 1933 года на аэродроме Стаглейн под Лондоном Морис Уилсон сел в кабину своего самолета с регистрационным номером G-ABJC, названого Ever-Wrest[22]. Заведя мотор, англичанин помахал на прощание небольшой группе друзей, журналистов и зевак и отправился на взлет. Но он снова забыл основное правило аэродинамики и начал взлетать по ветру, а не против него. Едва не зацепив забор, огораживающий летное поле, англичанин все же смог поднять машину в воздух и стал набирать высоту.

Перелет на одномоторном самолете с открытой кабиной из Англии в Индию – мягко говоря, очень непростое дело. В 1933 году не существовало радиомаяков, по которым в наши дни ориентируются пилоты, да и аэропортов было довольно мало, кроме того, почти все они закрывались на ночь. Уилсон ориентировался по компасу, высотомеру и неполному комплекту авиационных карт, ему предстояло преодолеть более восьми тысяч километров, сверяясь с естественными и искусственными ориентирами на земле. Когда самолет летел в облаках, оставалось полагаться только на показания приборов и интуицию.

Вылетев из Лондона, Уилсон первую остановку сделал в Германии и переночевал у знакомых во Фрайбурге. На следующий день он планировал отправиться на юг и перелететь через Альпы. Но, пытаясь набрать высоту к востоку от Мюнхена, Уилсон обнаружил, что Gipsy Moth настолько перегружен, что не может подняться выше 2700 метров. Это грозило аварией, и пришлось вернуться во Фрайбург. Уилсон разработал новый маршрут в обход Альп и полетел на юг, в Марсель, а затем над материковой Италией и далее на Сицилию. Погода держалась великолепная, и уверенность Уилсона в своих силах росла. «Пока что, – писал он, – все довольно просто».

Однако в Тунисе на аэродроме Бизерты Уилсона задержала местная полиция. «Вам запрещено здесь останавливаться», – сообщил ему полицейский начальник. «Я полечу дальше», – ответил Уилсон. В воздухе над Ливией у самолета остановился двигатель, и Уилсон чудом сумел посадить машину. Как оказалось, его едва не погубил некачественный керосин. «В топливе была вода, – констатировал механик. – Вам повезло, что не разбились». По прибытии в Египет возникла новая проблема. Еще до вылета из Англии Уилсон подал заявку на пролет над Персией. Персидские власти запрос одобрили, разрешение ждало его в Каире. Только вот документ он получить не смог.

Это ставило под угрозу всю экспедицию. Уилсон подозревал, что за исчезновением разрешения стоят британские чиновники. Он заранее проложил маршрут над территорией Персии, теперь пришлось прокладывать новый маршрут, но карт не было. Уилсон прилетел в Багдад, где смог раздобыть потрепанный школьный атлас со схематичным изображением части Персидского залива. Он узнал, что ближайший аэродром находится в Бахрейне, британском протекторате, примерно в 1100 километрах к югу. Это почти предел дальности полета Gipsy Moth. Но Уилсон запустил мотор и полетел дальше. Проведя в воздухе более восьми с половиной часов, он сел на продуваемой всеми ветрами полосе бахрейнского аэродрома. Последние примерно триста километров Уилсон летел без карты, ориентируясь исключительно по местности.

Но на этом сложности не кончились. Механики на аэродроме отказались заправлять самолет, как выяснилось, по прямому указанию британского консула. Власти поняли, что наконец смогут остановить Уилсона: в отсутствие разрешения на полет над Персией он мог лететь только по южному берегу Персидского залива, а кроме Багдада в радиусе тысячи километров не имелось других аэропортов. Консул заявил Уилсону, что разрешит продать ему топливо, только если он полетит назад, в Багдад, либо вернется через персидские аэродромы. На стене в кабинете дипломата висела большая карта Персидского залива. Уилсон подошел к ней, обсуждая варианты возвращения, и вдруг заметил, что в правом нижнем углу карты обозначен новый аэродром в Гвадаре. Этот портовой город на границе с Индией тогда находился под контролем Омана. От Бахрейна до Гвадара было более 1200 километров. Уилсон не подал виду, что заинтересовался Гвадаром, а вместо этого спросил у консула совета.

«На вашем месте я бы полетел в Бушер, это ближайший аэродром в Персии, – ответил тот. – Вы могли бы получить у них разрешение». Это, конечно же, была ловушка. Если Уилсон отправится в Персию, его арестуют, а самолет будет конфискован. Однако Уилсон согласился на это предложение. На следующее утро, пока самолет заправляли, Уилсон поблагодарил дипломата, который пришел его проводить. «Счастливо!» – сказал консул, явно довольный, что смог избавиться от головной боли в лице настойчивого авиатора. Но Морис Уилсон, вырулив на взлетно-посадочную полосу, дал полный газ, взлетел навстречу утреннему солнцу, взяв курс на Катар. Он пролетел через Оманский залив и направился вдоль берега Аравийского моря к выжженному солнцем побережью Индии.

Таким сложным перелетом могли похвастаться только очень немногие профессиональные летчики. Но Уилсон был далек от того, чтобы почивать на лаврах. Плотно поужинав и хорошенько выспавшись, он снова поднял машину в воздух и полетел дальше.

Уилсон упорно продвигался к намеченной цели, остановившись в Карачи, Хайдарабаде, Джодхпуре и Аллахабаде. Здесь уже он не мог пожаловаться на недостаток внимания прессы, равно как и правительственных чиновников. Местные власти дважды запрещали ему покупать керосин на аэродромах. Но Уилсон проявил изобретательность. В первом случае ирландский трактирщик рассказал ему, где хранится топливо. В другом случае Уилсон заправил Gipsy Moth ночью, оставив на месте деньги. Однако, когда он добрался до местечка Лалбалу, индийской деревни недалеко от границы с Непалом и примерно в трехстах километрах от Эвереста по прямой, терпение британских чиновников лопнуло.

«Мистеру Морису Уилсону, недавно прибывшему в Индию на легком самолете, отказано в разрешении на полет над Непалом», – писала Times 10 июня 1933 года. Помимо этого, власти конфисковали самолет, поместили его под охрану и обязали Уилсона платить стражникам жалованье. Вскоре начался муссон, а у Уилсона стали заканчиваться деньги. Он понимал, что в этом сезоне уже не успеет попасть к Эвересту. Казалось, безумной мечте не суждено сбыться. Но Морис Уилсон не был обыкновенным человеком. Он продал Gipsy Moth британскому плантатору за пятьсот рупий и отправился в Дарджилинг.

Все лето 1933 года Уилсон был тише воды ниже травы. Пока муссонные ливни заливали город, он поселился в небольшом отеле, постился и молился, гулял по городу, посещал Клуб плантаторов, собирая сведения об альпинистских экспедициях. В октябре муссон закончился и заснеженный массив Канченджанги показался на горизонте. Однажды Уилсону разрешили отправиться в туристический поход в составе группы в предгорья Сиккима. Пока он отсутствовал, полиция обыскала его номер, чтобы убедиться, что альпинистское снаряжение на месте. Власти Сиккима пристально следили за перемещениями англичанина. По возвращении из похода Уилсон приступил к интенсивным физическим тренировкам, совершая длительные прогулки по холмам вокруг Дарджилинга, чередуя голодание и строгую диету. К январю 1934 года он разработал новый план – добраться до Эвереста пешком.

Морис Уилсон тайно отбыл из Дарджилинга ночью 20 марта 1934 года, переодевшись тибетским ламой. Он заранее приобрел парчовый жилет с позолоченными пуговицами, темные брюки и ярко-красный шелковый пояс. Светлые волосы англичанин скрыл под меховой шапкой, а чтобы никто не заметил голубые глаза, Уилсон держал под рукой темные очки. Вдобавок он использовал декоративный зонт, чтобы по возможности скрывать лицо. Единственное, что не соответствовало образу, – подбитые гвоздями горные ботинки. На окраину города Уилсон пробирался по узким улочкам, минуя центр. Чтобы усыпить бдительность полиции, он заплатил за номер в гостинице за полгода вперед.

Его сопровождал шерпа Церинг, участвовавший в экспедиции на Эверест в 1933 году. Два других шерпа, Теванг и Ринцинг, с основной частью снаряжения и припасов, ждали их в заранее оговоренном месте в лесу. Уилсон также купил пони для перевозки продуктов и две палатки. К границе с Тибетом группа шла ночами, отсыпаясь в лесу днем. Путь лежал по тропам вдоль реки Тисты, через густые леса, ольхи, дуба и бамбуковые рощи. Шерпы заходили в деревни по пути после рассвета или незадолго до заката, чтобы пополнить припасы. Если кто-то из местных жителей пробовал обратиться к ламе-Уилсону, шерпы говорили, что он болен.

Вскоре группа начала набирать высоту, деревьев и деревень становилось все меньше, по утрам на землю уже ложился иней. В субботу, 31 марта, четверо мужчин и пони перешли перевал Конгра-Ла высотой 4876 метров и остановились на высшей точке рядом с трепещущими на ветру молитвенными флажками. Впереди лежал Тибет.

Теперь главным приоритетом для Уилсона стала скорость. Через несколько дней после пересечения границы он прекратил маскироваться и снял одеяние ламы. Несмотря на пронизывающий ветер, высокие перевалы, некоторые сложности с акклиматизацией к высоте, группа быстро продвигалась вперед. Уилсон восторгался окружающим и излучал оптимизм.

Через день Уилсон, Церинг, Теванг и Ринцинг добрались до монастыря Ронгбук, преодолев пешком более пятисот километров менее чем за двадцать пять дней.

В Ронгбуке – одном из самых высокогорных монастырей мира – Уилсон и шерпы получили благословение настоятеля, который коснулся их по очереди ваджрой, пока они нараспев произносили мантру «Ом мани падме хум». Уилсон был глубоко тронут церемонией. Не могло не радовать и то, что настоятель разрешил ему доступ к складу экспедиции 1933 года в одной из монастырских кладовых. Уилсон позаимствовал со склада высотную палатку и несколько необходимых вещей. «Осталось всего около четырех километров до вершины по вертикали!» – наивно записал он в дневнике. Он также был очень признателен шерпам: «Парни с нетерпением ждут, когда я взойду на гору и вернусь, они замечательно поработали». На следующее утро Морис Уилсон в одиночку отправился к Эвересту.

День выдался прекрасный – безоблачный и почти безветренный. От монастыря Уилсон видел большую часть Северной стены Эвереста, она была ослепительно белой в утреннем свете. Но по мере продвижения по леднику гора, находившаяся на расстоянии примерно пятнадцати километров, постепенно исчезала из виду, ее скрывали другие пики. Уилсон показывал хорошее время, несмотря на тяжелый рюкзак, и вскоре миновал площадку базового лагеря экспедиции 1933 года – знак того, что он на верном пути. Англичанин планировал совершить восхождение по маршруту первых эверестовских экспедиций: сначала по леднику Ронгбук к устью ледника Восточный Ронгбук, затем по Восточному Ронгбуку фактически до его начала, затем подъем на Северное седло, оттуда – на Северо-восточный гребень Эвереста и далее к вершине. С собой Уилсон нес около двадцати килограммов груза – запас продуктов на несколько дней, две горелки, фотоаппарат, палатку и спальный мешок, а также флаг с автографами друзей. В тот день добраться до места лагеря I экспедиции 1933 года он не успел, но тем не менее проделал большой путь, поднявшись выше 5400 метров и при этом чувствуя себя сильным и бодрым.

На следующий день, 17 апреля, Уилсон стартовал рано и вскоре наткнулся на остатки первого лагеря. Но по мере продвижения по леднику англичанин оказался будто в лабиринте: льдины всевозможных форм и размеров блокировали путь, некоторые из них достигали десятков метров в высоту. Какие-то удавалось обходить, по каким-то пришлось карабкаться. На жарком солнце это была геркулесова работа. Стало понятно, что стоит облегчить рюкзак, и Уилсон выбросил одну из двух горелок, запасные фотопленки, свечи. В этот день он продвинулся вперед совсем немного, поднялся на отметку 5790 метров, при этом совершенно измучившись. В дневнике Уилсона перед сном появилась следующая запись: «Что за адский день».

В среду, 18 апреля, Уилсон добрался до площадки второго лагеря и остановился немного передохнуть и перекусить финиками и хлебом. Внезапно пошел снег, вскоре поднялся ветер, и палатку Уилсон устанавливал уже при начинавшейся буре. К счастью, она быстро закончилась, однако следующие два дня облегчения не принесли. Англичанин не понимал, как двигаться по невероятно сложному рельефу ледника, изобилующего трещинами, сераками и осыпями из перетертой скальной породы. Уилсон буквально пробивался вперед, скользя и падая, попадая в один ледовый тупик за другим. Вскоре снова пошел снег. К ночи 20 апреля он не добрался ни до Северного седла, ни даже до площадки третьего лагеря, где, по словам шерпов, оставались запасы продовольствия от прошлогодней экспедиции. Уилсон понял, что, если бы взял с собой шерпов, то наверняка поднялся бы намного выше.

К монастырю он вернулся во вторник вечером, 24 апреля. Глаза распухли, Уилсон едва видел и почти не чувствовал замерзшие ноги. Во рту пересохло настолько, что он едва мог говорить. Уилсон сбросил полтора километра высоты менее чем за сутки, последние часы он шел по леднику в почти кромешной тьме. Шерпы заботились о нем как могли: накормили горячим супом, рисом, дали вдоволь чая. Затем Уилсон уснул и проспал более суток.

Потребовалось две с половиной недели, чтобы Уилсон оправился от пережитого. Глаза сильно болели, чувствительность в ноги возвращалась медленно, а часть лица, которую он описывал как «сушеный абрикос», оказалась временно парализована. Шерпы откармливали Уилсона, готовя ему, в том числе, мясо яка. Но вскоре англичанин решил, что обильная пища замедляет восстановление, немного попостился и вскоре почувствовал себя лучше. Он был полон решимости снова отправиться на гору. Только на этот раз стоило все организовать по-другому.

Двое шерпов, Теванг и Ринцинг, сопроводили его почти к подножию Северного седла, дальше англичанин пошел один. Несмотря на сложный рельеф, который пришлось преодолеть, Уилсона чувствовал воодушевление. «Путь к горе теперь совершенно ясен, – записал поздним вечером в дневнике в третьем лагере. – Осталось всего 2400 метров по вертикали». Однако затем последовал урок смирения.

Утром Уилсон отправился наверх в надежде выбраться на седловину. Но рельеф не оставил шансов. Уилсон рубил ступеньки во льду, который оказался неимоверно твердым, кроме того, у него не имелось кошек. На участки, которые опытный альпинист прошел бы за час, у Уилсона уходило четыре или пять часов. Дни держались солнечные, и было более-менее тепло, но ночной холод оказался невыносимым. Ничего подобного Уилсону еще испытывать не доводилось. Ночи он проводил почти без сна, дрожа в палатке.

И все же англичанин поднимался. В какой-то момент путь преградила огромная трещина, дна ее не было видно – уходившие вниз ледовые стены темно-зеленого цвета терялись в темноте. Через трещину вел тонкий снежный мост. Если он выдержит, Уилсон переберется на другую сторону. Иначе он останется в трещине навсегда, и никто не придет на помощь. Уилсон прочел молитву и переполз по мосту на другую сторону. Но на высоте около семи километров он столкнулся с препятствием, которое преодолеть не смог: ледяной камин шел вертикально вверх более чем на тридцать метров. Несколько часов Уилсон бился, пытаясь подняться: скользил, срывался и падал. Он просто не мог продвинуться дальше, камин оказался выше его способностей и возможностей.

К следующему утру у Уилсона появился новый план. Наверняка шерпы смогут помочь пройти камин. И англичанин снова отправился вниз. Многочасовой спуск превратился в кошмар. Уилсон то и дело скользил и падал, получая синяки и ушибы. В лагере он трое суток провел в постели, приходя в себя. Ринцинг ухаживал за ним, кормил и поил. Худо-бедно поправив здоровье, Уилсон стал уговаривать шерпов сопровождать его до пятого лагеря, но получил отказ. Они и слышать не хотели о том, чтобы идти выше.

И тогда он снова пошел один. Утром во вторник, 29 мая 1934 года, Морис Уилсон надел рюкзак и попросил шерпов, чтобы они ждали его десять дней. «Если я не приду за это время, то возвращайтесь в Дарджилинг», – сказал он и стал медленно подниматься обратно к ледопаду, Северному седлу и своему бессмертию. Два дня спустя, лежа в палатке без сил, он сделал последнюю, уже плохо различимую запись карандашом в дневнике: «Снова вперед. Прекрасный день».

Год спустя Чарльз Уоррен – врач британской разведывательной экспедиции под руководством Эрика Шиптона – обнаружил тело Мориса Уилсона. Уилсон, одетый в серые фланелевые брюки, рубашку и свитер, лежал, свернувшись на левом боку, между третьим лагерем и Северным седлом. Тело завернули в остатки палатки и после короткой похоронной церемонии, как позже писал Уоррен, «опустили его в одну из ближайших трещин на леднике» и сложили чортен из камней. Удалось также обнаружить дневник Уилсона. Вечером, сидя в палатке, альпинисты прочли его.

Когда весть о его гибели Уилсона достигла Англии, публика стала считать его чудаком, безумцем и глупцом, а попытку восхождения – чем-то вроде изощренной формы самоубийства. Однако многие смотрели на случившееся иначе. «Честность и стойкость Уилсона, стремление к цели вызывают лишь восхищение, критике стоит подвергнуть методы», – говорилось в статье Alpine Journal. «Попытка восхождения Уилсона на Эверест – это скорее о мечте, идеализме, смелости и попытке найти себя. Невозможно не восхищаться его мужеством», – писал Шиптон. Но лучше всех, пожалуй, сказал Фрэнк Смайт: «Это был не альпинизм, но это потрясающе»[23].

Лето 1934 года оказалось богатым на события. Немецкая экспедиция нацелилась покорить Нанга-Парбат, но попала в шторм, приведший к величайшей на тот момент трагедии в альпинизме. Эрик Шиптон, Билл Тилман, Анг Таркей, Пасанг и Кусанг не только пробрались в Святилище Нанда-Деви, но и доказали, на что способны небольшие экспедиции даже в самых тяжелых условиях. А англичанин-одиночка бросил вызов властям на трех континентах своей поразительной воздушной одиссей и смог вопреки всему попасть на Эверест, закономерно, однако, проиграв в противостоянии с горой.

В Дарджилинге, когда сезон восхождений подошел к концу, первые холода разогнали туман, и Канченджанга вновь появилась на горизонте во всем своем великолепии, жизнь пошла своим чередом. Часть шерпов осталась на сезонные работы, многие подались в родные деревни в Непале. Они сидели у очагов и гадали, когда снова придут сагибы, желающие отправиться в горы. Ждать осталось недолго.

Трагедия 1934 года на Нанга-Парбат поразила Германию. Мужчины едва сдерживали слезы, а женщины, затаив дыхание, читали о катастрофе в утренних газетах. В Мюнхене городские власти собрались под флагом, чтобы почтить память погибших, а редакторы газет и радиоведущие в своих материалах объявили оставшихся навсегда на горе альпинистов мучениками. Не имело значения, что большинство восходителей были противниками Гитлера. В нижних лагерях альпинисты даже носили шапки с эмблемами своих клубов, а не с символом рейха, отдавая предпочтение горам, а не новой власти. Соответствующие снимки в газетах и журналах, разумеется, не публиковались, потому что пропаганда раскручивала идею национальной жертвы. «Свершения этих героев были во славу Германии», – говорилось в одной из редакционных статей. Германия была превыше всего. И никто не сомневался, что немецкие альпинисты вернутся на Нанга-Парбат, чтобы покорить вершину и почтить память павших товарищей.

Единственные вопросы – кто это сделает и как.

По возвращении из Индии Эрвин Шнайдер, один из двух австрийских альпинистов, подобравшихся ближе всего к вершине, задумался о том, чтобы возглавить новую экспедицию на Нанга-Парбат. Еще одной кандидатурой стал Герман Херлин, легендарный тридцатиоднолетний альпинист из Вюртемберга. В 1930 году, будучи участником международной экспедиции в Гималаи, Херлин побил десятилетний рекорд высоты, взойдя на семитысячник Джонгсонг (Джонсанг Ри) на границе Тибета, Непала и Сиккима. Два года спустя он совершил первое восхождение на высочайшую вершину Перу – Уаскаран. И хотя только Шнайдер выражал заинтересованность в руководстве новой экспедицией, у обоих восходителей были хорошие связи внутри Альпийского клуба – объединенной организации немецких и австрийских альпинистов, насчитывающей 250 тысяч членов.

Но у Пауля Бауэра были другие планы. Он тоже хотел, чтобы немцы добились успеха на Нанга-Парбат. Не менее важен для покорения горы был лидерский подход, который Бауэр выработал в Альпах, на Кавказе и в Гималаях, однако он не стал продвигать свою кандидатуру на пост руководителя следующей экспедиции. Учитывая, сколько врагов Бауэр нажил в Альпийском союзе, такая затея была обречена на провал. Вместо этого он решил взять под контроль весь немецкий альпинизм.

В декабре 1934 года Бауэр начал писать дрезденскому аристократу и ярому нацисту Гансу фон Чаммеру унд Остену, которого Гитлер назначил рейхсспортфюрером, возложив на него ответственность за всю спортивную деятельность в Германии. В письмах Бауэр прежде всего стремился свести на нет конкуренцию. Он напомнил рейхсспортфюреру о «дезертирстве» Шнайдера и Ашенбреннера, сопровождавших носильщиков на Нанга-Парбат: «Очень опасно, когда люди, столь сомнительно ведущие себя на горе, чествуются как герои. Они продемонстрировали дурной пример, такие поступки могут развратить молодое поколение альпинистов. Я не могу нести за это ответственность». Далее Бауэр довольно легко смог очернить Херлина, обратившись к теме антисемитизма. Херлин участвовал в международной гималайской экспедиции Диренфурта, руководитель которой – «отпрыск еврея», согласно нацистской расовой классификации, являлся наполовину евреем.

Кроме того, Бауэр «правильно» подавал себя. Он вступил нацистскую партию лишь в 1933 году, но позиционировал себя как человека, на протяжении многих лет искренне верившего и в Гитлера, и в национал-социализм. Здесь ему помогло безупречное военное прошлое. «Должен напомнить, я старый солдат, – писал Бауэр Чаммеру унд Остену. – Даже будучи членом Академического альпинистского клуба Мюнхенского университета, я последовательно придерживался национал-социалистического курса».

Расчет оказался верным. Через полтора года созванный рейхсспортфюрером суд признал Шнайдера виновным в совершении порочащего честь поступка[24], а Херлина фактически отстранили от дел. Бауэр уверенно шел к установлению своей власти над альпинизмом в Третьем рейхе. Он хорошо понял суть режима и нашел способ влиять на происходящее. Если в старой Германии властные полномочия делили между собой различные группы и институты – церковь, пресса, бизнес, чиновники, то теперь дело обстояло иначе. В гитлеровской Германии решающее значение имели связи внутри нацистской партии, лишь ее функционеры могли влиять на ход событий. И Пауль Бауэр стал фактически главным по альпинизму. Евреям отныне не будет позволено участвовать в каких бы то ни было альпинистских мероприятиях, а независимые альпклубы быстро перейдут под контроль Бауэра. И вскоре уже любые альпинистские экспедиции за пределами Германии будет санкционировать только лично он. Бауэр давно завидовал британцам и был обеспокоен их недавними достижениями на Нанда-Деви, опасаясь, что старые недруги вот-вот добьются успехов. Он собирался ответить им такими же, если не более впечатляющими, победами.

Первым пунктом в планах, конечно, стояла Нанга-Парбат.

В 1933 году советский альпинист Евгений Абалаков взошел на высочайшую вершину СССР – семитысячный пик Сталина (впоследствии пик Коммунизма, ныне пик Исмаила Самани). Год спустя итальянский профессор предпринял две неудачные попытки восхождения в Каракоруме. Летом 1936 года японцы внесли свой вклад: экспедиция Университета Токио совершила первое восхождение на пик Нанда-Кот высотой 6861 метр, находящийся к юго-востоку от Нанда-Деви. Это, конечно, не восьмитысячник, тем не менее молодые японские восходители впервые попробовали себя на прочность в Гималаях.

Затем настал черед французов. К весне 1934 года альпинисты этой страны собрались не только предпринять первую в стране полномасштабную экспедицию в Гималаи, но и взойти на одну из высочайших гор планеты. Это был не просто стук в дверь гималайского альпинизма, а заявка на то, чтобы снести ее. Франция нацелилась на Хидден-Пик в самом сердце Каракорума. Широкая треугольная вершина этого восьмитысячника, по мнению французских восходителей, имела «неплохие шансы на успех».

Время проведения экспедиции оказалось камнем преткновения. Британцы отклонили просьбу французов о разрешении на 1935 год, аргументировав отказ беспокойством и проблемами с продовольствием у жителей местных деревень. Разрешение выдали на 1936 год. Это означало, что немецкая экспедиция на Нанга-Парбат состоится лишь в 1937 году. Так что и Франция – родина многих величайших альпинистов Европы – собиралась попробовать свои силы в высочайших горах, и в Великобритании ожидания тоже были высоки.

Организация французской экспедиции, однако, оказалась дилетантской. Ни один участник не бывал в Индии.

Базовый лагерь альпинисты установили в конце мая, и в течение трех с половиной недель экспедиция работала на горе, осторожно продвигаясь к вершине по разрушенной скальной породе и коварным снежно-ледовым участкам. Но в какой-то момент все закончилось.

22 июня, на три недели раньше срока, пришел муссон. Десять суток подряд верхние лагеря заваливало снегом, а французы и шерпы оказались заперты в палатках. Продолжать восхождение стало невозможно. В начале июля участники спустились в базовый лагерь и отправились домой. «Первая французская экспедиция потерпела неудачу из-за невезения, – писал руководитель экспедиции Анри де Сегонь. – Но надеемся, что рано или поздно нам повезет, посмотрим, что будет в последующие годы».

Время покажет.

У Пауля Бауэра тем временем возникли две проблемы. Первая – политическая. Несмотря на попытки нацистов убедить всех в том, что Третий рейх – мирная страна со счастливым населением, сообщения о репрессиях, убийствах и набирающем силу антисемитизме стали регулярно появляться мировых средствах массовой информации и влиять на давние хорошие отношения между британскими и немецкими альпинистами. Несмотря на то, что многие известные англичане – от семейства Митфордов до родных Одри Хепберн – восхищались Гитлером и нацистами[25], политическая обстановка в Германии вызывала все больше беспокойства. Бауэр, очевидно, нуждался в поддержке Альпийского клуба Англии и чиновников как в Лондоне, так и в Индии, чтобы немецкие альпинисты не лишились доступа в Гималаи.

Выход из ситуации нашелся на организационном уровне. Чтобы запросы на проведение немецких экспедиций в Гималаи не направлялись через канцелярию рейхсспортфюрера или другой официальный государственный орган, Бауэр создал отдельную организацию. Так 15 мая 1934 года появился Немецкий гималайский фонд. В недалеком будущем он будет курировать всю деятельность в области горовосхождений в Германии, а Бауэр станет его директором. Штаб-квартиру новой организации разместили не в Берлине, а в Мюнхене, колыбели немецкого альпинизма. Так что на бланках и посланиях Фонда, отправляемых адресатам в Великобритании, никогда не было ни свастики, ни уже традиционного для Германии немецкого приветствия.

Создание Фонда, по сути, гениальный ход Бауэра, который таким образом не только укрепил свой контроль над альпинизмом в Третьем рейхе, но и послал британцам четкий сигнал: немецкие восходители – наследники славной традиции, не имеющие с нацизмом ничего общего, а лишь желающие сохранить скалолазание и альпинизм в эти трудные времена. Вряд ли это было полностью правдой. Но инициатива Бауэра сработала.

Другая проблема оказалась не менее сложной. Чтобы претендовать на успех на Нанга-Парбат, требовалось подобрать сильный состав альпинистов. Это было не так просто. В 1934 году на Нанга погибли четыре опытных восходителя. Бауэр в погоне за монополией над восхождениями еще больше сократил круг потенциальных участников – многие региональные альпклубы исподволь, но активно выступали против его патроната. Кандидатуры Шнайдера и Хёрлина, имевших опыт восхождения в Гималаях, отпали по понятным причинам. Нужны были новые таланты.

Летом 1936 года Бауэр лично отобрал группу молодых немецких альпинистов, чтобы ознакомить их с реалиями Гималаев. На этот раз целью стал пик Синиолчу в Сиккиме, расположенный примерно в пятнадцати километрах к востоку от Канченджанги. На вершину этого шеститысячника еще не ступала нога человека, при этом он и исключительно красив, и очень сложен. Бауэр справедливо считал, что Синиолчу будет отличными тренировочным полигоном для немецкой команды.

И он вновь показал себя мастером решения проблем. Участники экспедиции не только получили опыт работы в гималайских условиях, но и флаг со свастикой побывал на вершине гималайской горы. Кроме того, Бауэр увидел в выдающемся мюнхенском альпинисте и сыне физика, лауреата Нобелевской премии Карле Вине руководителя будущей экспедиции на Нанга-Парбат. По возвращении в Европу Бауэр не стал почивать на лаврах, а сразу вернулся к работе. К моменту, как альпинисты прибыли в Мюнхен, листья на дубах и вязах в Английском саду пожелтели, а летние кафе на улицах Таль и Нойхаузер-штрассе уже убрали.

Старый Мюнхен тоже перестал существовать. Официантки в дирндлях все еще подавали жареное мясо в ресторанах, однако города, некогда очаровывавшего людей совершенно разных – от Марка Твена до Василия Кандинского, – больше не было. Точнее, он сильно преобразился: полные ненависти речи, военные парады, доносы-анонимки и начищенные до блеска сапоги штурмовых отрядов. Город растаял в дыму и запахе керосина, в грудах книг, сожженных на старинных булыжных мостовых и в звуках клацания затворов за тюремными стенами. Также незаметно исчезали его жители: кого-то на столе ждало извещение об увольнении, а кого-то – донос и стук в дверь посреди ночи.

На Кёнигсплац вооруженная охрана круглосуточно, все триста шестьдесят пять дней в году, несла караул у недавно построенных Храмов почета – двух мемориалов, где хранились останки так называемых нацистских мучеников. Если проходившие мимо граждане не вскидывали руку в нацистском приветствии, их могли оштрафовать, задержать или еще что похуже. В районе Максфорштадт функционеры нацистской партии захватили более пятидесяти домов и зданий, превратив некогда благополучный район в организационный центр национал-социализма. На Герцог-Максштрассе располагалась синагога, которую мюнхенские власти снесли бульдозерами в июне 1938 года, потому что, как говорили, она оскорбляла чувства фюрера, любившего после посещения оперы отдохнуть в ресторане по соседству.

Произошли и другие изменения. Концертный репертуар Мюнхенской филармонии и Государственного театра вычистили полностью, исключив негерманских композиторов. Католические организации и движение бойскаутов запретили, а молодых людей «правильного» происхождения поощряли к продолжению рода и созданию «новых семейных ячеек немецкой расы». Будущие невесты могли подать заявку на специальные брачные займы в местных универмагах, а пары, связавшие себя узами брака, получали личный экземпляр книги «Mein Kampf».

По всему городу – на витринах магазинов, в салонах красоты, на стеклянных дверях телефонных будок и в окнах ресторанов внезапно появились новые объявления. «Juden Zutritt verboten!» («Евреям вход воспрещен») гласила металлическая табличка на двери библиотеки Немецкого музея. А плакаты с надписью «Juden unerwünscht!» («Евреи нежелательны») и изображением свастики стали настолько популярны, что производитель канцелярских товаров на Байерштрассе продавал их по символической цене.

Для еврейских семей повседневная жизнь превратилась в кошмар. Прогулки по ночному городу остались в прошлом, все больше кормильцев теряли работу и не могли ее найти. Евреи жили в Мюнхене более семисот лет, но теперь многие задумались об эмиграции. В еврейских школах ученики играли в ставшую популярной настольную игру «Das Aliyah-Spiel», в ходе которой игроки бросали кубики, чтобы передвигать фишки по пути из Германии в Палестину. Кто смог, уехал. Для оставшихся окно возможностей быстро закрывалось.

Берлинец Петер Миш, блестящий геолог и альпинист, знал это лучше многих. Миш был одним из ученых, прикомандированных к экспедиции 1934 года на Нанга-Парбат. «В мире не так много мест, где земная кора открыта на большую глубину и где она так доступна», – писал один из его коллег о Гималаях. По мере подъема на восьмитысячник Миш собирал образцы горных пород на разных высотах. И когда смертоносная буря застигла врасплох команду восходителей у Серебряного седла, он принял самое активное участие в спасательных работах, которые, к сожалению, не принесли результата. Работа Миша на Нанга-Парбат была выше всяких похвал.

Но возвращение из Индии в Германию стало суровым испытанием. Нацистские чиновники потребовали от Миша, еврея по национальности, передать все собранные образцы и полевые записи другому, «заранее одобренному ученому». Миш отказался, но стало понятно, что долго сопротивляться давлению не получится. Профессоров-евреев выгоняли из всех германских университетов, а вскоре антисемитизм стал обыденным явлением. Власти приняли закон, запрещающий евреям вывешивать национальный флаг, а банды штурмовиков начали избивать евреев на городских улицах.

Выбраться за пределы Третьего рейха было очень непросто. Колоссальные расходы, поиск страны, готовой принять беженца, жизнь с нуля… Тем не менее в 1935 году Миш сумел устроиться профессором структурной геологии в Университете имени Сунь Ятсена в Кантоне в Китае. В следующем году он тайно покинул Германию вместе с женой и двухлетней дочерью. В багаже Миш вывез записные книжки и образцы горных пород с Нанга-Парбат.

Был и еще один отголосок экспедиции 1934 года. Эта история, как и случившееся с Петером Мишем, не освещалась в немецких газетах того времени. Началась она в Мюнхене со стука в дверь.

У Вилли Шмида, работавшего музыкальным критиком в крупнейшей газете Баварии Münchner Neueste Nachrichten, было хорошее чувство юмора и плохое зрение. Его лысину и очки в стальной оправе можно было часто заметить среди музыкантов: Шмид любил пройти за кулисы Национального театра и пообщаться с дирижерами и солистами. Он был одаренным музыкантом, играл в квинтете и пел в хоре собора Фрауэнкирхе. Шмид и выглядел как музыкант: витал в эмпиреях и казался человеком не от мира сего. При взгляде на него с трудом верилось, что это ветеран войны, награжденный за доблесть. Шмид едва не погиб от пулеметного огня в битве на Сомме, а врачи извлекли из его тела далеко не все осколки.

Но прокормить семью из пяти человек, а также сестру и больную тещу на зарплату музыкального критика сложно. Поэтому, когда Вилли Меркль предложил Шмиду заняться рекламой экспедиции 1934 года на Нанга-Парбат, тот с радостью ухватился за такую возможность. Он превратил кладовку в квартире в офис по связям с общественностью и всю позднюю весну и лето 1934 года с помощью жены отправлял в немецкие, австрийские и мировые газеты пресс-релизы, статьи и фотографии экспедиции, тщательно отслеживая процесс восхождения. К концу июня 1934 года напряжение было неимоверным, ведь к тому времени Вилли Меркль с товарищами отправился на штурм вершины.

Лето в Мюнхене было в самом разгаре: цвели липы, жители домов круглосуточно держали окна нараспашку. Вечером 30 июня Шмид репетировал одну из сюит Баха, его супруга накрывала на стол, собираясь подать к ужину свежеиспеченный пирог, дети предвкушали лакомство целый день. Девятилетняя Душа читала в своей комнате, когда кто-то постучал во входную дверь. «Я слышала, как наш семейный повар Анни открыла, – вспоминала позже Душа. – И послышались чьи-то голоса».

Визитерами оказались трое офицеров СС, которых сопровождал мужчина в штатском. Они пришли за Вилли. «Ордера на арест не предъявили, они вообще не показали никаких документов, – писала Кэти Шмид. – Когда я предложила офицерам подождать, пока соберу мужу документы, один из офицеров молча достал револьвер». Вилли спросил пришедших, позволят ли ему взять с собой шляпу. «Я в последний раз слышала голос отца», – вспоминала Душа. Шмида отвезли в Дахау и в ту же ночь расстреляли.

Вилли Шмид оказался не единственной жертвой. Около девяноста человек по всей Германии тем теплым летним вечером и в течение следующих нескольких дней умерли не своей смертью. Эти события потом назовут Ночью длинных ножей. Большинство жертв буквально похитили из дома, а затем убили в тюремных камерах и полицейских участках. Бывший канцлер Германии Курт фон Шлейхер и его жена Элизабет были застрелены в своем доме в Берлине, а бывшего президента Баварии убили недалеко от Мюнхена. Многих перед смертью избили, а некоторым дали возможность застрелиться. Большинство жертв были частью руководства коричневорубашечников, развязавших первую волну нацистского террора на улицах немецких городов. Но Гитлер начал беспокоиться, что штурмовые отряды могут бросить вызов его контролю над Рейхом, поэтому с помощью Германа Геринга и Генриха Гиммлера развязал бойню, чтобы устранить конкурентов.

Как музыкальный критик и представитель альпинистской экспедиции в СМИ мог быть связан с отрядами СА? Впоследствии выяснилось, что Шмида убили по ошибке. Существовал еще один Вильгельм Шмид – один из высокопоставленных функционеров СА, избранный в Рейхстаг. Его тоже убили той ночью. Спустя несколько дней нацистские чиновники официально признали убийство музыканта Шмида несчастным случаем, ошибкой, но после Ночи длинных ножей стало очевидно, что никто в Германии отныне не может чувствовать себя в безопасности.

Герман Херлин являлся одним из талантливейших альпинистов Германии. Но по мере того, как Пауль Бауэр получал все больше власти, Херлин понял, что его время прошло. Он вышел из состава правления Альпийского союза и, хотя в свои тридцать пять вполне подходил для участия в гималайских экспедициях, никаких приглашений ждать не приходилось. Во-первых, он был близким другом Эрвина Шнайдера. Во-вторых, вскоре возникла новая проблема. Херлин влюбился в полуеврейку. Этой женщиной была вдова Вилли Шмида.

Кэти Шмид была незаконнорожденной дочерью прусского аристократа и домохозяйки еврейского происхождения и жила с родителями в Шверине на севере Германии. Девочка быстро превратилась в красавицу с темно-каштановыми волосами и карими глазами, умную, волевую, яркую и очень веселую. В девятнадцать жизнь Кэти круто изменилась. В один из дней 1918 года она отправилась с другом в госпиталь, где обратила внимание на раненого двадцатипятилетнего пехотинца по имени Вилли Шмид. Молодые люди сразу почувствовали симпатию друг к другу. Они встретились несколько раз, также их отношения стали развиваться в письмах. Поженившись, пара поселилась в Мюнхене. У них появились дети, и, хотя денег почти всегда не хватало, тем не менее они процветали. Музыка, театр и опера стали неотъемлемой частью жизни, а обаяние Кэти способствовало расширению круга друзей, особенно в мире музыки и литературы, чета Шмид общалась с такими людьми, как композитор Пабло Казальс и философ Освальд Шпенглер. Словом, семья Шмида жила полной жизнью, насколько это было возможно на небольшую зарплату музыкального критика.

30 июня 1934 года все это закончилось. Гибель Вилли Шмида должна была потрясти Кэти, но она проявила стальной характер и не побоялась потребовать от правительства Третьего рейха компенсацию за убийство мужа. Заместитель Гитлера Рудольф Гесс даже нанес личный визит в квартиру Шмида и извинился за случившееся – беспрецедентное событие. Однако Кэти это не остановило. Она отправилась в Берлин и сумела встретиться с личным адъютантом фюрера Фрицем Видеманом. По всей видимости, Кэти удалось очаровать его: впоследствии выяснилось, что Видеман хранил фотографию Кэти в своем бумажнике. Ее настойчивость и помощь Видемана принесли плоды: семье назначили пособие по потере кормильца.

Менее чем через месяц молодожены и трое детей Кэти поднялись по трапу парохода «Коламбус» в порту Бремена. Чтобы немного подготовиться к новой жизни, старшая дочь прочитала «Приключения Тома Сойера», и все трое детей посмотрели в кинотеатре мультфильмы о Микки Маусе. Отдали швартовы, пароход отчалил, и вскоре Германия осталась за бортом. Вечером 9 августа пароход с четой Херлин на борту прибыл в Нью-Йорк, пройдя мимо освещенной закатным солнцем Статуи Свободы[26].

Немцы вернулись на Нанга-Парбат в 1937 году. В составе экспедиции под руководством тридцатилетнего протеже Бауэра Карла Вина были семь альпинистов: двое участников экспедиции на Синиолчу, четыре члена Академического клуба скалолазания при Мюнхенском университете и один выживший в трагической экспедиции 1934 года. Нанятые в Дарджилинге шерпы тоже были опытными: одни занимались установкой лагерей в эверестовских экспедициях, другие были с французами на Хидден-пике или с японцами на Нанда-Кот, а несколько человек пережили катастрофу 1934 года. Словом, собрались люди, знавшие свое дело. Пришло время покорить Нанга-Парбат и взять реванш за гибель немецких альпинистов тремя годами ранее.

Работая на горе с конца мая, восходители постоянно сталкивались с непогодой: то дождь, то снег, то град, то туман. Погода держалась настолько отвратительная, что один из альпинистов в лагере I писал в дневнике: «Из палатки носильщиков долго доносилось пение непальских молитв». Почти ежедневно выпадало столько снега, что он полностью заметал обработанный накануне маршрут, это крайне затрудняло перемещение по трудному рельефу. Сверху катились лавины и обрушивались сераки.

26 мая лавина накрыла второй лагерь. Альпинисты и шерпы услышали грохот и не успели даже поднять глаз. «Ударная волна снесла людей, палатки и снаряжение, – позже писал в дневнике альпинист Гюнтер Хепп. – Меня швырнуло на двух кули, мой анорак задрался мне на голову, и полминуты я не мог вдохнуть. Нас словно ледяным кулаком прижало к земле». Лавина была очень большой.

Когда люди выбрались из-под снега и убедились, что пострадавших нет, послышался истерический смех. «Шерпы отряхнули снег с волос, поправили одежду и сказали мне: „Нехорошо, сахиб!“ – вспоминает Хепп. – Балти тоже оценили этот мрачный юмор, и мы все, тридцать человек, стояли там и смеялись». Но восходители прекрасно понимали, что им очень повезло.

За двое суток до этих событий в базовом лагере внезапно появился местный житель со срочным посланием. «Это был мулла из деревни Тато, – писал Ульрихт Луфт, один из ученых, прикомандированных к экспедиции, – он рассказал о дьяволе, обитающем на вершине Нанга-Парбат, и о том, что он может поднимать штормовой ветер, хлопая своими огромными ушами». Местные жители верили, что обнаженные белые женщины у вершины в 1934 года заманили альпинистов и шерпов на гору и погубили их[27]. Мулла хотел пойти в следующий лагерь, чтобы предупредить остальных. Когда ему сказали, что это невозможно, написал Луфт, старик ответил, что сделает все возможное, чтобы «молитвами повлиять на дьявола, чтоб он не тронул нас».

Вследствие плохой погоды экспедиция продвигалась вперед черепашьим шагом. Но все же альпинисты и носильщики устанавливали высотные лагеря, заносили в них продовольствие и снаряжение и поднимались все выше. К началу второй недели июня на высоте шести километров был разбит четвертый лагерь, в нем складировали запасы для следующих двух лагерей. Альпинисты следовали по маршруту экспедиции 1934 года: сначала путь шел через пик Ракиот, после чего предстояло преодолеть длинный гребень, ведущий к Серебряному седлу и вершине.

Наконец, в понедельник, 14 июня, распогодилось. Утро, правда, выдалось сырым и морозным, а сильные порывы ветра снова замели часть маршрута к пятому лагерю. Но днем облака разошлись. «Впервые мы смогли согреться на солнце, – записал в дневнике альпинист Мартин Пфеффер. – И сразу же воспряли духом, так как погода улучшилась и появилась надежда, что завтра установим пятый лагерь. Возможно, в день рождения Хартмана, 22 июня, вершина будет покорена». Пфеффер и Хепп долго не уходили в палатку, любуясь невероятным видом гор. «Мне очень повезло увидеть такую красоту», – писал Пфеффер. Хотя к вечеру снова поднялся ветер, начавший трепать палатки, настроение у людей было приподнятым. Если повезет, до вершины оставалось чуть больше недели. Позже тем вечером перед сном Хартманн, Пфеффер и Вин долго писали в своих дневниках.

Четыре дня спустя, утром 18 июня Ульрих Луфт, врач и физиолог экспедиции отправился наверх, сопровождая пятерых носильщиков-балти. Погода была прекрасная, и Луфт с нетерпением ждал встречи с друзьями в четвертом лагере. Он не только хотел узнать, как далеко удалось продвинуться на горе, но и нес новую почту – письма и открытки из Германии, которые британские власти доставили в близлежащую деревню Астор. Однако, когда группа дошла до третьего лагеря, балти начали жаловаться на головную боль. Луфт предложил им передохнуть и попить чай, а потом догнать его на подъеме к четвертому или пятому лагерям.

Луфт в одиночку поднимался к пику Ракиот. «Тяжело дыша, я брел вверх, ожидая, что вот-вот передам друзьям долгожданные письма», – писал он позже. Из-за гипоксии мозг работал медленно, но в конце концов Луфт почувствовал, что что-то не так.

С каждой секундой отчаяние Луфта росло, слишком чудовищной оказалась катастрофа. Склон превратился в кладбище: в нескольких метрах под снегом остались шестнадцать человек. Подошли балти, и начались поиски. Внизу лавинного выноса обнаружились несколько консервных банок и два пустых рюкзака. У группы Луфта не имелось лопат, только ледорубы, и сделать ничего было нельзя. «Серебряное седло блестело в солнечных лучах высоко надо мной, погода держалась идеальная, но команды больше не существовало», – вспоминал Луфт. Он пошел вниз, пытаясь понять, что делать дальше.

В Мюнхен новость о случившемся пришла довольно быстро. «В воскресенье, 20 июня, я сидел в кабинете около полудня, когда зазвонил телефон, – вспоминал Бауэр. – На другом конце провода был журналист. Среди множества сообщений новостных агентств он увидел нечто ужасное: семь альпинистов и девять носильщиков погибли на Нанга-Парбат под лавиной. Это казалось настолько невероятным, что я не поверил». Через несколько дней спустившийся горы Луфт смог отправить телеграмму, подтверждавшую эту информацию. Луфт и еще один ученый оказались единственными выжившими немцами. Эта инцидент превзошел случившееся в 1934 году и стал самой страшной на тот момент трагедий в истории альпинизма. Бауэр незамедлительно отбыл в Индию.

Группа из шести носильщиков и трех альпинистов, включая Бауэра, прибыла на место катастрофы 13 июля, то есть спустя почти месяц. Осмотрев гору, Бауэр быстро понял, что произошло. В ночь с 14 на 15 июня огромный серак обрушился примерно в четырехстах метрах над лагерем, сбросив вниз по горе массу снега и глыбы льда размером с дом. Будь это обычная лавина, она бы остановилась, либо рассеялась метрах в ста пятидесяти от лагеря на длинном пологом участке склона. Но из-за низких температур и толстого верхнего слоя снега лавина пронеслась гораздо дальше, похоронив четвертый лагерь. Теперь на месте палаток лежали тонны уже слежавшегося и смерзшегося льда и снега, эта масса была плотной, как бетон. Хорошая площадка для лагеря стала смертельной ловушкой.

Найти тела оказалось непросто. Используя стальные щупы длиной около двух с половиной метров и выкопав узкие траншеи в месте, где должны были находиться палатки, люди копали три дня, но так и не нашли никого. 19 июля доктор Луфт обнаружил ледоруб одного из носильщиков. Два часа спустя нашли первое тело – шерпа. «Он был закутан одеяло, на голове шерстяная шапка, – писал Бауэр. – По кудрям и застывшим чертам лица мы смогли определить, что это Пасанг». В соответствии с традициями шерпов, тело оставили на месте обнаружения.

Вскоре удалось откопать тела немцев. «Первым извлекли Мартина Пфеффера, – писал Бауэр. – Он мирно лежал в спальном мешке, на нем были толстые носки, бриджи и шерстяная жилетка, он походил на средневекового рыцаря в своем кожаном шлеме. Лицо не выражало никаких признаков испуга. Рядом лежало тело Хартманна, он тоже словно мирно спал». Наручные часы Пфеффера остановились в начале первого, часы Хартмана показывали 00:20.

Как ни старались участники поисковой группы, найти удалось лишь тела пяти человек. Их пришлось спешно хоронить в общей могиле, потому что начала портиться погода. «Долину Ракиот заполнили тяжелые облака, и, когда тела Вина и Фанкхаузера опускали в могилу, начался снегопад, – писал Бауэр. – Мы отметили место последнего упокоения друзей двумя скрещенными ледорубами и веревкой». На ледяной глыбе высотой с дом недалеко от могилы установили немецкий флаг, а флагштоком послужил лавинный зонд из мастерской британских летчиков в Лахоре. Луфт и Бауэр уходили с горы последними в свете молний и грохоте грома: «Казалось, нам придется бежать, чтобы не оказаться застигнутыми надвигающейся бурей». Все было кончено.

Разумеется, это было не так.

Национальная гордость требовала, чтобы немецкие восходители покорили этот восьмитысячник. Пауль Бауэр знал, что это требуется сделать как можно быстрее. Уходя, альпинисты забрали найденные вещи погибших, чтобы передать родственникам. Когда Бауэр спускался с Нанга-Парбат, часы Ганса Хартмана, которые он положил в карман, снова затикали.

К этому времени Бауэр был далеко не единственным нацистским чиновником, которого интересовали Гималаи. Немецкие военные обсуждали стратегическое значение Тибета, особенно в случае войны между Рейхом и Великобританией. Предполагалось, что на Тибетском нагорье можно провести серию тайных военных операций против Британской Индии. Представители люфтваффе, в свою очередь, задавались вопросом, могут ли немецкие альпинистские экспедиции в Гималаях помочь в испытании дальнемагистральных самолетов.

У Генриха Гиммлера имелись интересы несколько иного порядка. Он возглавлял СС – Schutzstaffel, или, дословно «Эскадрон охраны» – крупную военизированную организацию, занимавшуюся безопасностью и массовым надзором. В 1922 году Гиммлер был неуклюжим и болезненным студентом-агрономом технического колледжа Мюнхена. Однако в следующем году он вступил в нацистскую партию и стал быстро продвигаться по карьерной лестнице. В 1929 году Гитлер назначил его рейхсфюрером СС, и Гиммлер превратил небольшой отряд национал-социалистического движения в один из самых могущественных институтов Третьего рейха. Являясь доверенным советником Гитлера, Гиммлер помог создать гестапо, концентрационный лагерь в Дахау и был одним из организаторов Ночи длинных ножей.

Он всерьез увлекался мистицизмом и оккультными учениями. Отказавшись от католичества еще в юности, Гиммлер обратился к различным теориям сверхъестественного и к реконструкциям древних языческих верований, не имевшим научного подтверждения. В частности, он придерживался псевдоисторических представлений о том, что в глубокой древности Землю якобы населяли великаны, а происхождение немецкого народа он связывал с мифической «арийской расой» – концепцией, распространенной в оккультных и националистических кругах начала XX века и впоследствии полностью дискредитированной наукой.

Стремясь подкрепить эти идеи, Гиммлер при поддержке лояльных ему исследователей инициировал и финансировал ряд археологических экспедиций, целью которых было не научное исследование, а поиск подтверждений заранее заданной идеологической картины мира. Под его руководством нацистские структуры организовывали экспедиции в разные страны Европы и за ее пределы, включая Скандинавию, Исландию, страны Средиземноморья и Ближнего Востока.

В этом же контексте следует рассматривать и его интерес к артефактам, которым он приписывал символическое или мистическое значение, – например, железному наконечнику копья III века с руническими знаками, изъятому из Варшавского музея и преподнесенному Гитлеру как реликвия.

Двадцатисемилетний Эрнст Шефер был отличным охотником и профессиональным зоологом. Объединившись с богатым американским авантюристом из Филадельфии Бруком Доланом II, членом совета Академии естественных наук, Шефер отправился в Тибет и собрал коллекцию из тысяч тибетских птиц и млекопитающих, в том числе тех, что ранее были неизвестны на Западе. Пригласив молодого зоолога осенью 1935 года в свой кабинет на Принц-Альбрехтштрассе в Берлине, Гиммлер, вероятно, расспрашивал Шефера о работе, особенно о выводах, к которым тот мог прийти относительно тибетских народностей. Шефер ранее рассказывал друзьям, что некоторые тибетцы в отдаленных районах поразили его, поскольку имели «чисто арийские черты, крупные носы, рыжевато-черные волосы и почти серо-голубые глаза». Если он сообщил об этом и Гиммлеру, а он наверняка так и сделал, услышанное определенно стало музыкой для ушей рейхсфюрера. После этой встречи жизнь Шефера резко изменилась: он больше не являлся аспирантом, которому надлежало закончить докторскую диссертацию, а возглавил санкционированную СС экспедицию в Тибет.

Однако требовалось уладить кое-какие вопросы. Шефер, безусловно, испытывал благодарность к Гиммлеру, но с неодобрением относился к так называемой науке, которую пропагандировали карманные профессора рейхсфюрера. Поэтому Шефер стал настаивать на формировании собственной команды. Он разработал план грандиозной экспедиции, требовавшей солидного финансирования. Гиммлер такой бюджет не утвердил, но молодой ученый и авантюрист сумел договориться с самым грозным человеком в Третьем рейхе, что само по себе весьма примечательно. Шеферу разрешили подобрать своих людей, однако с условием, что все они будут членами СС. Финансирование надлежало обеспечить самостоятельно, чтобы избежать возможных политических проблем. Но обласканному рейхсфюрером Шеферу не составило труда найти средства в Германии. Кроме того, Брук Долан также согласился дать денег и прислал чек на четыре тысячи долларов.

Но вскоре возникла серьезная проблема. Германия подписала оборонительный пакт с Японией. Японские солдаты уже начали военные действия в Маньчжурии и Шанхае, таким образом, доступ в Тибет через Китай был исключен. Оставался путь через Индию. Но британское Министерство иностранных дел, встревоженное ростом нацистского милитаризма и денонсацией Гитлером Версальского договора, не хотело пускать в Тибет немецкую экспедицию, предполагая, что она преследует не только научные, но и политические цели. Шефер отправился в Лондон лично, но власти остались глухи к его просьбам, в МИД лишь сообщили, что тибетское правительство скорее всего отклонит запрос на посещение страны.

Тогда Шефер решил пойти другим путем и обратился к членам так называемой Кливденской группы – кружка английских аристократов в Лондоне, считавшихся, по общему мнению, прогермански настроенными. Возглавляла это сообщество леди Астор, дочь американского миллионера, вышедшая замуж за британского дворянина. Одна часть членов сообщества выступала просто за мир с Германией, другие участники были ярыми поклонниками Гитлера. Поддержку Шеферу оказал и сэр Фрэнсис Янгхазбенд – легендарный семидесятилетний военный британской армии в отставке и участник Большой игры. Именно Янгхазбенд возглавил британскую военную экспедицию в Лхасу в 1904 году. Янгхазбенд не любил бюрократические интриги и дал несколько советов молодому немецкому исследователю. «Перейдите границу с Тибетом нелегально, – сказал он Шеферу. – А уже на месте решайте вопросы с властями».

Немецкая тибетская экспедиция Эрнста Шефера – таким было официальное название – отправилась из Берлина 19 апреля 1938 года. Помимо Шефера, в состав вошли еще четыре человека: геофизик, специализировавшийся на изучении ядра Земли, энтомолог и транспортный офицер. Но восходящей звездой являлся двадцатишестилетний антрополог из Гейдельберга Бруно Бегер. Он был высокий, светловолосый и голубоглазый, полностью соответствовал и был сторонником нацистской расовой теории, столь дорогой Генриху Гиммлеру. Несмотря на громкое название, экспедиция отправилась из Генуи на пароходе в Индию, все еще не имея разрешения на въезд в Тибет.

Тем временем в высших эшелонах власти Германии плелись серьезные политические интриги. Пока участники экспедиции плыли по Индийскому океану, в немецких газетах появились статьи, в которых утверждалось, что экспедиция на самом деле была операцией СС. Сойдя на берег в Индии Шефер был неприятно удивлен негативными статьями о себе в английской прессе, и тут же пожаловался на это в Берлин. В свою очередь Гиммлер немедленно обратился к сэру Барри Домвиллю, бывшему офицеру британской военно-морской разведки и видному стороннику нацистов, и пригрозил ответными мерами, если Шефера сотоварищи объявят шпионами. Домвилль передал эту информацию премьер-министру Великобритании Невиллу Чемберлену, который в тот момент стремился снизить напряженность между Великобританией и Германией. Вскоре находящемуся в Калькутте Шеферу сообщили, что его группе предлагается посетить Сикким, крошечное княжество, зажатое с запада и востока Непалом и Бутаном, а с севера и юга – Тибетом и Индией. Таким образом, начало было положено. Шефер любезно принял предложение, и в июне группа отправилась из Калькутты на север.

В Сиккиме участники экспедиции быстро взялись за дело. Шефер проводил большую часть времени, охотясь в предгорьях Гималаев, и ему удалось добыть трех шапи – чрезвычайно редких горных козлов с темной шерстью, этот вид был неизвестен науке. Бегер с головой ушел в свои антропометрические исследования. С помощью рулетки и пары гигантских штангенциркулей он измерял головы, губы, носы, берцовые кости, бедра и стопы ошеломленных, но весьма любопытных жителей Сиккима. Кроме того, немец снимал слепки лиц. Это был трудоемкий процесс: на лицо человека наносилась паста из гипса с водой, предварительно испытуемому вставляли в нос две трубочки, чтобы он мог дышать. Смесь должна была высохнуть, потом затвердевший гипс осторожно снимали. Бегер делал слепки и с лиц тибетцев, которых в Сиккиме жило много, но попасть в Тибет немцы по-прежнему не могли.

В конце июля Шеферу и его соотечественникам повезло. Неподалеку от границы с Тибетом они случайно встретили главу одного из районов Тибета, и после обмена подарками немцев пригласили нанести ответный визит. Перебравшись через границу, Шефер в конце концов сумел добиться разрешения тибетских властей посетить Лхасу. Британский представитель в столице Тибета был возмущен происходящим, но поделать ничего не смог.

К моменту отъезда из Лхасы участники немецкой экспедиции не успели сделать все, что планировали, но уже одно то, что они смогли попасть в закрытую страну, можно назвать выдающимся достижением. Немцы сумели провести некоторые исследования и везли в Германию маски Бегера и собранные антропометрические данные, кожу и кости неизвестного млекопитающего, а также сборники тибетских священных книг.

Но один артефакт в коллекции Шефера представлял особый интерес. Статуя буддийского бога Вайшраваны, так называемого хранителя Севера, высотой 24 сантиметра и весом более 10 килограммов, была создана предположительно в XI веке – вырезана из цельного куска метеорита, упавшего на Землю десять-двадцать тысяч лет назад. То есть это была не просто статуя, но статуя из космоса. На груди Вайшраваны был виден хорошо знакомый любому немцу символ – свастика.

Для Пауля Бауэра все это не представляло интереса. Важно было, чтобы немцы вернулись на Гору судьбы. «Можем ли мы бросить товарищей, которые лежат у Серебряного седла, и отдать Нанга-Парбат?» – вопрошал он. К счастью, у Бауэра не возникло политических проблем с британцами, новую экспедицию одобрили без промедления. Бауэр в глазах англичан представлял немецких альпинистов, а не политику Германии. В Альпийском клубе в Лондоне, членом которого состоял Бауэр, искренне оплакивали гибель альпинистов на Нанга-Парбат. В ноябре 1937 года Alpine Journal опубликовал некролог Карла Вина, написанный Бауэром. В конце текста имелась приписка от редактора: «Мы хотели бы еще раз выразить признательность всем британским альпинистам за то, что члены нашего клуба отдают дань уважения великому альпинисту и выдающейся личности».

Бауэр на этот раз решил сам возглавить экспедицию. Ему исполнился сорок один год, и он хотел собрать талантливых молодых восходителей, чтобы вознести флаг на крышу мира. Трагедии 1934 и 1937 годов стоили Рейху одиннадцати опытнейших альпинистов, и Бауэр понимал, что организацию мероприятия стоит взять в свои руки. Обратившись за помощью к уцелевшим в трагедиях Фритцу Бехтольду и Ульрихту Луфту, Бауэр сформировал команду из пяти молодых альпинистов, чей энтузиазм мог компенсировать недостаток опыта, кроме того, Паулю удалось договориться, чтобы помощь в доставке и заброске грузов на гору осуществлял самолет «Юнкерс», на этой модели летал сам фюрер. Большую проблему представлял наем шерпов. «В Дарджилинге много говорили о злых духах и дьяволах на Нанга-Парбат, и никто из выживших носильщиков не хотел идти туда снова», – писал Бауэр. Альпинисты прибыли в базовый лагерь 1 июня, они планировали идти по маршруту предыдущих экспедиций.

Однако в 1938 году экспедиция успеха не достигла. Из-за болезней, плохой погоды и раннего муссона Бауэр отменил восхождение еще до того, как передовая группа альпинистов достигла Серебряного седла. Вершина Нанга-Парбат снова оказалась недосягаемой, и немцам пришлось проглотить эту горькую пилюлю. Имелось, однако, кое-что, что немного подсластило ее.

На обратном пути в Карачи участники экспедиции летели над Нанга-Парбат на своем «Юнкерсе». Пролетая менее чем в трехстах метрах над Серебряным седлом, они смогли хорошо рассмотреть маршрут и длинный гребень, ведущий к вершине. Но более всего внимание Бауэра привлек другой склон горы – Диамирский. Бауэр разглядел достаточно, чтобы задуматься о возможном новом маршруте: скальные ребра Диамирской стены и сам ледник Диамир выглядели достаточно перспективно. «В сезон, когда будет меньше снега, возможен быстрый выход на вершинный гребень, – писал он впоследствии. – Новый маршрут, конечно, принесет новые сюрпризы, но это новый опыт и новые знания». И, возможно, именно здесь таилась возможность победы для альпинистов Третьего рейха.

Бауэр вернулся в Мюнхен в августе 1938 года. Он, конечно, же испытывал разочарование из-за неудачи, но радовался тому, что все участники живы и здоровы. Времени, однако, оставалось мало. Никто не сомневался, что немцы вернутся на Нанга-Парбат в 1939 году, теперь уже это был вопрос национальной чести. Оставалось понять, какой выбрать маршрут и каких восходителей. Пока Бауэр находился в Индии, в немецком альпинизме появились несколько новых имен. И в отличие от Германа Херлина и других альпинистов старшего поколения, преданность молодых восходителей Рейху была непоколебимой. Вскоре, однако, случились другие события. Первое имело место в сентябре, когда взоры всего мира внезапно оказались прикованы к Мюнхену. Второе событие произошло в ноябре, и началось все со звука разбитого стекла.

Зал разразился овациями. Почти час Эрик Шиптон очаровывал аудиторию. Его слушатели больше не сидели в продуваемом сквозняками помещении Королевского географического общества дождливым вечером 1935 года, а вместе с Шиптоном с трудом поднимались по Риши-Ганге, медленно пробираясь по коварным обледенелым уступам, преодолевая многометровые скальные стены, пока наконец не попали в Святилище. А Шиптон более не был испуганным, косноязычным школьником, а превратился в блестящего рассказчика, одаренного писателя и одного из самых известных и почитаемых альпинистов Великобритании. Было очевидно, что после разведки Святилища последует попытка взойти на вершину Нанда-Деви, и Шиптон с Биллом Тилманом уже планировали новую экспедицию на конец года. Но вскоре Шиптону пришлось отвлечься и вновь попытать счастья в завоевании самого главного приза в мире альпинизма.

С момента грандиозного провала экспедиции 1933 года британские альпинисты жаждали снова отправиться на Эверест. Менее чем через три месяца после последней попытки штурма вершины, предпринятой Шиптоном и Смайтом, британский политический офицер в Сиккиме запросил власти в Лхасе относительно новой экспедиции. В просьбе было отказано. «Тибетцы уверены, что экспедиции оскорбляют богов и создают проблемы для страны», – отмечал политический офицер в донесении в Лондон. Когда он попросил тибетцев привести конкретные примеры, то получил ответ, что англичане «не видят вещей, которые не могут увидеть». Дверь закрылась.

В начале 1935 года тибетцы, однако, внезапно изменили свое решение, и британцам позволили вернуться на Эверест. Как только в Альпийском клубе стало известно об этом, сразу обнажились старые противоречия и вспыхнули споры относительно того, как надлежит организовать экспедицию. Последовал поток гневных писем, а затем начался парад отставок и выхода из состава клуба некоторых возмущенных членов. Альпийский клуб, по сути, разбился на два лагеря: один твердо стоял на стороне Хью Ратледжа – тихого, но педантичного руководителя неудавшейся экспедиции 1933 года, другой лагерь требовал полной перестройки организации таких мероприятий. В конце концов удалось достичь компромисса. В 1936 году Ратледж возглавил полномасштабную экспедицию на гору, а весной 1935 года небольшая разведывательная экспедиция под руководством Эрика Шиптона, затратившая совсем немного средств, отправилась на Эверест, чтобы провести разведку. Именно тогда было обнаружено тело Мориса Уилсона.

Эта малая экспедиция имела большое значение для британской кампании на Эвересте, правда, это стало понятно только спустя годы. Альпинисты, отправившиеся в 1935 году к горе, обошлись без шумных проводов в Лондоне, прогресс на горе освещался в прессе крайне скупо, и это была первая экспедиция, не опубликовавшая официального отчета в виде книги. Погода и снежные условия на горе оказались неблагоприятными, и, потеряв надежду подняться значительно выше Северного седла, участники провели большую часть времени, «прогуливаясь» по окрестностям, а точнее, они взошли более чем на двадцать пять гор высотой более шести километров.

В этой экспедиции принял участие новозеландский альпинист по имени Дэн Брайант. До этого времени Комитет Эвереста отдавал явное предпочтение британским альпинистам, а не представителям Содружества. Но Брайант был отличным ледолазом и обладал именно теми навыками, которые требовались Шиптону. Кроме того, Брайант оказался также выносливым и очень веселым парнем. «Он отличный напарник: жизнерадостный, с потрясающим чувством юмора и невероятно уверенный в себе. Это замечательный представитель новозеландских восходителей», – писал Шиптон. Ощущения легкости и спокойствия в работе с Брайантом он не забудет.

В начале августа 1935 года Шиптон и Брайант с несколькими шерпами отправились вдоль ледника Западный Ронгбук к менее изученной западной стене Эвереста. Как и с восточной стороны горы, здесь от вершины отходит длинный и очень сложный гребень. Однако Шиптона интересовало, что можно увидеть с другой стороны этого огромного массива. 9 августа группа с ледника Западный Ронгбук поднялась на высокую безымянную седловину между пиками Лингтрен и Пумори примерно в восьми километрах к западу от Эвереста. Альпинисты полагали, что с седловины смогут хорошо рассмотреть южные подступы к Эвересту. Однако местность оказалась скрыта в густом тумане, и пришлось предпринять еще одну попытку 11 августа. На этот раз погода была отличной.

Покуда шерпы громко обсуждали новую достопримечательность, расположенную недалеко от их родных деревень, Шиптон сфотографировал ледопад Кхумбу и часть Западного цирка. Затем подошли облака, закрывшие вид, и группа отправилась на спуск с седловины.

Увиденное дало Шиптону пищу для размышлений. Конечно, все эти планы пока были чистой теорией. Ведь все, что альпинисты рассмотрели с седловины, находилось в королевстве Непал, закрытом для иностранцев. По крайней мере, в воображении Шиптона, дверь приоткрылась. «Насколько можно судить, ледопад и Западный цирк не выглядят непроходимыми, и хотелось бы получить возможность исследовать их», – сообщил Шиптон членам Альпийского клуба 9 декабря 1935 года. Однако тогда и у Эрика Шиптона, и у британской альпинистской элиты имелся главный приоритет – достичь вершины Эвереста. Подготовка экспедиции 1936 года усугубила раскол между старой гвардией и молодым поколением альпинистов. Ратледж планировал не только нанять беспрецедентное количество шерпов-высотников – в общей сложности более шестидесяти, – но и вновь взять с собой огромный объем провизии. Напряженность достигла такого градуса, что, как поговаривали, противоборствующие фракции даже занялись подтасовками в ходе голосования по кандидатурам новых участников. Однако, несмотря на разногласия, существовала надежда, что в 1936 году британские альпинисты наконец-то покорят Эверест.

Восемь отобранных восходителей прошли сложные испытания. Четыре долгих месяца Ратледж, его заместитель Фрэнк Смайт и Эрик Шиптон тщательно и неустанно собирали снаряжение, включая новые высотные палатки, куртки на гагачьем пуху, новые модели ботинок и спальников. При содействии Королевских ВВС участники экспедиции получили новое облегченное кислородное оборудование – каждый аппарат весил тринадцать с половиной килограммов, баллон был рассчитан на шесть часов работы. 4 марта экспедиция добралась до Дарджилинга и после долгого перехода по Тибетскому нагорью 25 апреля достигла монастыря Ронгбук. Две с половиной недели спустя, 14 мая, на Северном седле установили четвертый лагерь. Настроение у всех было приподнятым – экспедиция шла с опережением графика.

Восемь дней спустя Шиптон и Смайт вели группу из сорока одного носильщика в четвертый лагерь, чтобы начать подготовку к штурму вершины. Внезапно начался снегопад. Смайт в своем дневнике писал, что это была «самая сильная метель, которую доводилось видеть в Гималаях. Палатки завалило снегом, видимость упала до нуля, и двое суток мы могли лишь лежать в своих спальных мешках, готовя еду и питье на примусе, не выходя наружу и пытаясь согреться». Но 25 мая новости были еще хуже: Ратледж сообщил по рации в верхние лагеря, что, как это ни невероятно, муссон достиг Дарджилинга и «обрушится на Эверест через два-три дня». Даже старожилы Дарджилинга не помнили ничего подобного. Альпинисты провели на горе еще две недели, надеясь на перемену погоды, но тщетно. 14 июня в Лондон пришло известие об отмене штурма. «Экспедиция на Эверест 1936 года обернулась горьким разочарованием», – писал Шиптон.

Однако тем летом состоялась еще одна экспедиция.

Билл Тилман очень хотел попасть на Эверест в 1936 году. Но он так плохо акклиматизировался во время разведывательной экспедиции годом ранее, что его исключили из списка кандидатов. Так что он остался не у дел, а его напарник Шиптон отправился к Эвересту. Тилман не хотел сидеть сложа руки и задумался, что бы предпринять. И вскоре с ним связались представители Гарвардского альпинистского клуба.

После триумфа на Минья-Конке парни из Бостона были более чем востребованы. Успешное восхождение заставило многих поверить в возможности американских альпинистов, и члены Гарвардского клуба провели несколько впечатляющих экспедиций, в том числе на вершины Канады и Аляски. Чтобы добраться до пика Крильон в горах Святого Ильи, американцам пришлось арендовать рыболовную лодку, доплыть на ней до залива Литуйя, а затем тащить на себе все снаряжение, включая лодку, через ледник, отпугивая по пути медведей и разгоняя тучи комаров, прежде чем удалось приблизиться к самой горе. После успешного восхождения альпинисты решили утилизировать мусор весьма нетрадиционным путем: свалили все в туалетную яму в базовом лагере и подорвали ее динамитом. «Мощный взрыв взметнул кучу дерьма в воздух, – вспоминал руководитель экспедиции Брэдфорд Уошберн. – Потом все оседало на нас добрый час!» На горе Форакер на Аляске альпинисты под руководством Чарли Хьюстона питались свежим мясом карибу, пережидали непогоду, пережили землетрясение и испытали ужасное похмелье, когда один из местных погонщиков привез две бутылки виски Red Eye.

Восхождение на Форакер удостоилось первой полосы в New York Times. В результате члены Гарвардского альпинистского совета подумали, что пришло время попробовать свои силы в Гималаях. Так родилась идея Гарвардской экспедиции на Канченджангу.

Однако, серьезно поразмыслив, гарвардцы поняли, что им не хватает опыта в организации таких экспедиций, и обратились к опытным гималайским альпинистам в Англии, чтобы узнать, не захотят ли они присоединиться. «Трудно поверить, насколько мы были наивны и самонадеянны, – вспоминал позже Хьюстон. – Представьте, четверо американских студентов – Эд Картер, Арт Эммонс, Фарни Лумис и я – пригласили лучших британских восходителей присоединиться к нам в Гималаях». Что еще более поразительно, двое англичан согласились. И это были не просто рядовые участники Альпийского клуба, а Билл Тилман и участник экспедиции на Эверест 1924 года Ноэль Оделл.

Неудивительно, что вскоре произошла «смена власти». Англичане быстро убедили американских товарищей, что уже слишком поздно запрашивать разрешение на Канченджангу, поэтому четверо гарвардцев последовали совету Тилмана выбрать менее чувствительную с политической точки зрения цель. Но Тилман предложил им отнюдь не легкую прогулку – Нанда-Деви. Американцы согласились без колебаний, и в одночасье Гарвардская экспедиция на Канченджангу превратилась в Британо-американскую гималайскую экспедицию на Нанда-Деви. Альпинистам предстояло не только снова пробиться в Святилище – второй раз за всю историю, – но и попробовать взойти на почти восьмитысячник.

В полном составе экспедиция впервые собралась 6 июля 1936 года в лесной хижине в Раникхете на северо-западе Индии. Любопытно, но обычно общительные американцы внезапно стали довольно молчаливыми. «Мы вели себя весьма застенчиво», – вспоминал Хьюстон, а более опытные британцы, в свою очередь, посматривали с некоторой опаской на своих новых партнеров. «Думаю, они не знали, что на уме у этих щенков», – отмечал Хьюстон. Тилман проинспектировал припасы, которые привезли с собой американцы, и стало понятно, что новичкам еще многому предстоит научиться. Несмотря на протесты Хьюстона, «хмурый Тилман, ворча, рассортировал наши продукты и безжалостно выбросил добрую половину». Когда группа отправилась в поход к Святилищу, американцы шокировали британцев, настояв, что не отдадут рюкзаки носильщикам, а понесут их сами.

Однако на пути к Нанда-Деви новички хорошо проявили себя. «Мы были молоды, выносливы и сильны», – вспоминал Хьюстон. 4 июля американцы наскоро решили отпраздновать День независимости США, британские альпинисты, посмеиваясь, восприняли это с тихим удивлением, а Фарни Лумис приятно удивил всех, когда извлек из рюкзака бутылку абрикосового бренди. «Мы с американцами не всегда сходимся во взглядах, но в редких случаях, когда объединяемся для какого-то дела, вроде получается неплохо», – писал Тилман.

Страшное ущелье на пути к Святилищу удалось благополучно преодолеть, и к третьей неделе восхождение было в самом разгаре. Альпинисты и шерпы преодолели опасные участки разрушенной породы, где едва удавалось сделать надежную страховку, заснеженные крутые склоны в нижней части Нанда-Деви и сумели установить относительно безопасный третий лагерь на отметке около 6400 метров. Но в какой-то момент судьба экспедиции повисла на волоске. Болезни вывели из строя шерпов. Нима Церинг, побывавший на Эвересте в 1924 году, был вынужден спуститься в базовый лагерь, Пасанг Кикули, переживший трагедию на Нанга-Парбат в 1934 году, заработал снежную слепоту. Даже Китар, побывавший на Эвересте трижды, тяжело заболел. Оставшиеся шерпы были либо слишком стары, либо слишком молоды и неопытны, чтобы оказать сколько-нибудь значимую помощь выше на горе. Таким образом, британцам и американцам оставалось рассчитывать только на себя.

Как назло, стала портиться погода. «Когда мы добрались до третьего лагеря, налетел снежный шквал, было очень холодно и ветрено, – писал Тилман. – Ночью у луны, а днем у двух ложных солнц мы видели ореолы, и, пожалуй, мне не доводилось наблюдать более зловещего неба». К концу следующего дня непогода только разгулялась. «Закат снова выглядел угрожающе: над восточной вершиной Нанда-Деви низко висели маслянистые сигарообразные облака, на западе все затянуло зеленоватой дымкой, а с юга подходила гряда черных туч с отблеском цвета меди по краям». Перед рассветом ветер стал рвать палатки.

Настал критический момент, и все это понимали. До сих пор в угоду демократическим устремлениям американцев все важные решения на горе принимались на основе консенсуса. Теперь, когда опасность возросла кратно, решили выбрать руководителя для штурма вершины. В тесной палатке на высоте шести с половиной километров над Индией состоялось тайное голосование, и Билл Тилман стал руководителем первой в истории попытки восхождения на Нанда-Деви. «Логичный выбор», – вспоминал позже Хьюстон.

К утру 24 августа шторм утих, и пришло время действовать. «Теперь требовалось идти вверх как можно быстрее, – писал Тилман, – после такой встряски стоило ожидать несколько дней хорошей погоды». Он объявил, что после установки четвертого лагеря будет несколько попыток штурма, что займет двое или трое суток. Сначала к вершине пойдет одна двойка, по ее возвращении, если позволят время и погода, наверх отправится вторая двойка. В первую он назначил Ноэля Оделла и Чарли Хьюстона. В целом это было неожиданно. Хьюстон, безусловно, хорошо проявил себя на восхождении и являлся вероятным кандидатом на то, чтобы представлять США в совместной англо-американской экспедиции. Тилман показал себя настоящим лидером, уступив свое место тридцатипятилетнему Оделлу представлять Англию-матушку. На следующее утро двойка отправилась на штурм.

До 27-го числа об этих двоих ничего не было известно. Остальные участники сидели как на иголках в ожидании. После завтрака Фарни Лумис объявил, что в любом случае отказывается участвовать в штурме: он поморозил, хотя и несильно, ноги и был не в лучшей форме. Вскоре после этого альпинисты услышали слабый крик Оделла откуда-то сверху. «Внезапно до нас дошло, что он пытается послать сигнал SOS», – вспоминал Тилман. Американец Эд Картер, обладатель очень громкого голоса, выскочил наружу и стал перекрикиваться с Оделлом. Когда через несколько минут Картер вернулся в палатку, его лицо было пепельно-серым. «Чарли убило», – сообщил он.

Новость повергла всех в шок. Как это случилось? В каком состоянии Оделл? Тилман и Лумис тут же обулись, схватили рюкзаки, бросили в них самое необходимое и стали карабкаться вверх, едва давая себе время на передышки. Следом за ними должны были отправиться Картер и Грэм Браун, которые собирали аптечку и другие необходимые вещи. Вершина теперь не имела значения. Но когда Тилман и Лумис добрались наконец до штурмового лагеря, произошло нечто удивительное. Сначала они услышали голоса. Затем из палатки показался Оделл. «Здоро́во, парни! Айда пить чай», – сказал он.

Выяснилось, что Картер неправильно услышал «Чарли убило» вместо «Чарли заболел»[28]. Сам Хьюстон сидел в палатке бледный, с осунувшимся лицом, но явно живой. Оделл рассказал, что случилось. Накануне они отправились на штурм. Погода держалась отличная, и они медленно, но верно поднимались. К концу дня на высоте около 7500 метров начала сказываться высота, плюс приходилось идти по пояс в снегу. Двойка решила не рисковать, иначе возможный спуск с вершины проходил бы уже в темноте, и стала на ночевку. Альпинисты планировали взойти на вершину на следующее утро и спуститься сразу в четвертый лагерь одним днем.

План разумный. И оба восходителя радовались, что до вершины теперь почти рукой подать. На ужин открыли консервированную говядину, не заметив, что банка снизу повреждена. Хьюстон уступил Оделлу право есть первым как более старшему, и тот съел мясо сверху, которое еще не успело испортиться. Хьюстону досталось остальное. Поев, они улеглись спать, но два часа спустя у американца началось тяжелое расстройство желудка. Он то и дело перебирался через Оделла к выходу из палатки, чтобы облегчиться. Ночь для обоих выдалась трудная и долгая…

Теперь требовалось решить, что делать дальше. И тут Хьюстон показал себя с наилучшей стороны. Он настоял на том, чтобы Тилман занял его место в штурмовой двойке. «Он решил днем пойти вниз, чтобы я остался с Оделлом и чтобы таким образом мы не упустили время», – вспоминал Тилман. Это лишало Хьюстона шанса на вершину, но он справедливо поставил успех команды на первое место. И теперь все зависело от Тилмана и Оделла.

Пожалуй, мало что столь неприятно на горе для альпиниста, чем ранний штурм. Человек измотан тяжелым трудом и недостатком сна в предыдущие дни, плюс гипоксия и холод. Альпинист уже устал, его организм порою сплошной сгусток болей и недомоганий, но вершина ждет.

Они не думали об успехе и славе, а просто выполняли тяжелую работу. «Встали в пять, чтобы заняться весьма неприятным делом – приготовлением еды, затем последовали еще более отвратительные задачи: съесть приготовленное и одеться», – писал Тилман. Наконец они выбрались из палатки.

«Было очень холодно: солнце еще не показалось из-за горы, и с запада задувало, – писал Тилман. – Каким надо быть болваном, чтобы торчать на чертовом хребте в такой ранний час!» Но альпинисты шли все выше, движение и выглянувшее наконец светило сделали свое дело: стало теплее, вскоре вернулось хорошее настроение, а мрачные мысли унесло утренним ветром. «Мы сосредоточились на восхождении и позабыли про свои печали; возникло ощущение, что жизнь все еще стоит того, чтобы ее прожить», – вспоминал позже Тилман. А затем и подниматься стало легче, потому что разрушенная скальная порода сменились твердым кварцитовым сланцем, который хорошо держал и позволял надежно страховаться.

Но Благословенная богиня не собиралась сдаваться так просто. Длинный заснеженный склон, уходивший вверх под углом около тридцати градусов, доставил особенно много неприятностей. «Снежный покров был очень плохим и скоро стал просто отвратительным, – вспоминал Тилман. – Мы проваливались по колено, а на более крутых участках вообще застревали: стоило сделать шаг и перенести вес на ногу, как снег рассыпался, а нога съезжала назад. Мы словно топтались в вате». Мышцы ног горели, по спинам тек холодный пот, и приходилось делать по восемь глубоких вдохов на каждый шаг: «Надежды на вершину таяли, но оставалось лишь продолжать восхождение и смотреть, как далеко сможем забраться».

Около часа дня на очередном привале альпинисты вдруг заметили, что вершина Нанда-Деви Восточной теперь ниже них. Это придало сил. «Мы долго отдыхали и пытались затолкать в пересохшие горла немного шоколада, сдабривая его снегом, – писал Тилман. – Никто не проронил ни слова, но с этого момента оба чувствовали: вряд ли нас что-то остановит».

Около трех пополудни Оделл и Тилман стояли на вершине Нанда-Деви. Картину, развернувшуюся у их ног, ранее никому еще не доводилось созерцать. Трисул, на который Том Лонгстафф взошел в 1907 году, на семьсот метров ниже. Альпинисты оказались выше и восточной вершины, и Святилища, и опоясывающего его заградительного кольца гор. В радиусе трехсот с лишним километров нет более высокой точки обзора. Пики Непала уже прятались в облаках, однако Тилман отмечал, что «на севере сквозь полосу белых облаков солнце окрашивало в теплый коричневый цвет голое и суровое Тибетское плато».

Через три четверти часа альпинисты решили уходить. В палатку они вернулись к шести часам и принялись готовить теплое питье, а потом пили безостановочно. «У нас остался гранулированный чай, и мы безрассудно решили добить его, а чай в листьях оставили на утро», – писал Тилман.

Новость об успехе пришла в Лондон 9 сентября. Позднее Том Лонгстафф, бунтарь Альпийского клуба, писал, что это восхождение – «наилучшая альпинистская кампания в истории». Нанда-Деви стала теперь самой высокой горой, на которую удалось подняться человеку. Эта экспедиция, несмотря на участие американцев, – действительно великолепное достижение британского альпинизма. Но все же Нанда-Деви – не Эверест.

Вечером 26 февраля 1937 года в театре Mercury в небольшом, но красивом здании в Ноттинг-Хилл поэты, интеллектуалы, любители драмы и альпинисты допили кофе, доели чиполату и расселись по своим местам. Когда свет в зале погас, пианист начал играть первые какофонические ноты партитуры, написанной двадцатитрехлетним композитором Бенджамином Бриттеном. Подняли занавес, и зрители увидели альпиниста по имени Майкл Рэнсом, сидевшего на вершине горы в Озерном краю и читавшего вслух из томика Данте. Так началась премьера «Восхождения на F6» – пожалуй, самой замечательной альпинистской драмы.

Двухактная пьеса, написанная поэтом Уистеном Хью Оденом и писателем Кристофером Ишервудом, повествует о гонке между британскими восходителями под руководством Рэнсома и экспедицией, посланной вымышленной европейской державой. Альпинисты борются за право первыми стать на вершине пика F6 в Гималаях.

«На кону не только гора!» – кричит в конце первого акта одно из действующих лиц. И другие подхватывают:

«Честь Англии покрыта ржавчиной.

Рэнсом должен победить! Он должен! Он должен!

Или Англия падет. Ее время прошло.

Она скатывается до уровня второсортной державы».

В частично написанной в стихах пьесе упоминаются высотные лагеря и ветер в высокогорье, поющие монахи и шипящие горелки, лавины и так далее. Произведение изобилует точными деталями, которые сообщил брат Уистена Одена Джон – альпинист и соучредитель Гималайского клуба. Словом, «Восхождение на F6» оказалось красиво сочиненным и намеренно провокационным произведением с мрачным припевом «Никогда не случится ничего важного» и набором высмеиваемых политических стереотипов. «Фабула и текст настолько хороши, что если целью авторов было продемонстрировать инакомыслие, то это трудно обнаружить», – отмечал театральный критик из Times[29].

«Нельзя рассматривать проблему Эвереста как внутреннюю, – возмущался Джордж Финч, участник второй в истории экспедиции на высочайшую гору в 1922 году, на страницах издания Morning Post в октябре 1936 года. – Это вопрос национального и имперского значения. Мы начинаем выглядеть смешно. Немцы и американцы давно хотят попробовать свои силы на Эвересте, и, если мы не покажем себя с лучшей стороны, будет трудно объяснять, почему мы имеем право сохранять эту гору только для себя».

Кроме того, общественность начала терять интерес. Отчасти это, конечно, связано с тем, что происходило много других событий, например, во второй половине 1936 года внимание нации было приковано к королю Эдуарду VIII и его одержимости – дважды разведенной светской львице Уоллис Симпсон, о которой в высшем обществе ходили самые противоречивые слухи. Большинство предполагало, что король сделает Симпсон любовницей, но когда он объявил о намерении жениться на ней, разразился конституционный кризис. В конце концов, Эдуард отрекся от престола ради женитьбы на Уоллис. На первый план выходили и другие политические проблемы, в том числе рост движения за независимость в Индии и все более угрожающее поведение нацистской Германии.

Во-первых, провальная экспедиция 1936 года опустошила кассу комитета, и денег на новую попытку восхождения не было, несмотря на выданное тибетцами разрешение на 1938 год. В результате скрепя сердце члены комитета согласились принять во внимание философию небольших экспедиций, которую отстаивало молодое поколение альпинистов, особенно Эрик Шиптон. В феврале 1937 года старая гвардия в Комитете Эвереста пригласила Шиптона, Тилмана, Фрэнка Смайта и Чарльза Уоррена встретиться и обсудить планы проведения нового восхождения. Ортодоксальная клика стала сдавать позиции и позволила молодежи высказаться. Тем не менее финансовый вопрос никуда не делся: к концу лета 1937 года у комитета было всего 335 фунтов стерлингов, которых не хватило бы даже на маленькую экспедицию при самом скудном раскладе.

Но тут на помощь пришел Том Лонгстафф. Этот патриарх британского альпинизма изначально выступал против осадной тактики в Гималаях и против больших экспедиций. В 1905 году Лонгстафф с двумя итальянскими гидами, без палатки и с одной плиткой шоколада на всех не дошел всего пару сотен метров до вершины пика Гурла Мандхата (7694 метра) в Тибете. Лонгстафф выписал чек на три тысячи фунтов для покрытия расходов экспедиции 1938 года, заранее оговорив, что руководителем назначат либо Шиптона, либо Тилмана. Были и другие условия, в частности, не поднимать шумихи в СМИ. В конце концов, все остались довольны. Тилмана избрали руководителем, что еще важнее, молодежь наконец-то победила. Больше не было ни политического давления, ни маркетинговых обязательств, ни тормоза в виде комитетовских реакционеров. Пришло время молодых. Казалось, наступил момент истины. Осталось доделать работу на самой высокой горе мира.

Первым делом Тилман избавился от раций, так как считал их ненужными. Он также не хотел брать громоздкое и тяжелое кислородное оборудование: вес одного аппарата доходил до шестнадцати килограммов, да и в целом Тилман не являлся сторонником восхождений с искусственным кислородом. В итоге все же взяли четыре комплекта: два «открытого» типа, когда альпинист дышит кислородом через вставленную в рот трубку, и два аппарата нового – «закрытого» типа с маской для лица. Еда также стала камнем преткновения. Будучи ярым противником восхождений с икрой, коллекционными винами и заливными перепелами и зная, что на больших высотах все консервы почти одинаковы на вкус, Тилман решил обойтись чрезвычайно, а точнее чрезмерно скудным рационом, что понравилось далеко не всем.

С книгами, однако, дело обстояло иначе. Чтение было неотъемлемой частью жизни британских альпинистов 1930-х, и никто не стал бы критиковать восходителя за наличие библиотеки на горе, включая высотные лагеря.

К слову, связи между альпинистским и литературным миром Великобритании были довольно тесными. Джордж Мэллори участвовал в собраниях «Блумсберийского кружка»[30], Эрик Шиптон принимал поэтов и писателей в квартире своей матери в Лексхэм-Гарденс. Старший брат романиста Грэма Грина Раймонд, опытный альпинист и медик, был врачом в экспедиции на Эверест в 1933 году. В конце весны и летом 1937 года Тилман и Шиптон вместе с братом поэта Одена Джоном, и Майклом Спендером – братом поэта, эссеиста и автора коротких рассказов Стивена Спендера исследовали горные хребты в районе Шаксгам на границе Кашмира и Синьцзяна. Можно только представить себе, сколько строк Китса, Мильтона, Теннисона, Шекспира и других поэтов декламировалось у походных костров к большому удивлению шерпов.

Экспедиция на Эверест 1938 года получилась не настолько маленькая, как хотелось Тилману. Но семь альпинистов и тридцать носильщиков были сильными восходителями. Шиптон и Смайт, которых считали кандидатами на первую штурмовую двойку, находились на пике формы, а в числе шерпов на гору отправились такие опытные высотники, как Анг Таркей и Пасанг Бхотия. И чтобы избежать участи предыдущей экспедиции, которая потерпела неудачу из-за раннего прихода муссона, Тилман решил заложить больше времени. Таким образом, Шиптон и Тилман прибыли в Индию в День Святого Валентина, и все альпинисты и носильщики добрались до монастыря Ронгбук 6 апреля, на целых десять дней раньше предыдущих экспедиций.

Но все расчеты пошли прахом. Стояла очень холодная погода, в конце концов участники, измученные кашлем, простудой и болями в горле, решили спуститься в долину Кхарта с отличным климатом, обилием растительности и богатым кислородом воздухом. Здесь они около трех недель приходили в себя. А когда вернулись на Эверест, выяснилось, что и в этом году муссон начался необычайно рано – в середине мая. Несмотря на тяжелые и опасные снежные условия, участники предприняли попытку достичь вершины. К 9 июня Шиптон и Смайт установили лагерь чуть ниже печально известной желтой ленты и переночевали на высоте около 8230 метров. Несмотря ни на что, литературе нашлось место и в самом высотном на тот момент человеческом жилище в мире. Шиптон взял с собой роман Торнтона Уайлдера «Мост короля Людовика Святого». «Читать было очень трудно, – писал Шиптон матери, – слова смешивались, будто читаешь, засыпая в постели».

Утром условия стали еще хуже. Склон в районе желтой ленты был покрыт полутораметровым слоем рыхлого снега. «Любое движение даже на не очень крутых скалах желтой ленты было чрезвычайно опасным, – писал Шиптон. – Даже если бы удалось пройти выше, дальнейший подъем был бы равносилен самоубийству». Два дня спустя Тилман в компании Ллойда, который накануне пытался использовать кислород, называемый шерпами в шутку «английским воздухом», предпринял новую попытку достичь вершинного гребня и тоже потерпели неудачу. «Так закончилась экспедиция 1938 года», – писал Тилман.

Эта попытка также продемонстрировала еще один заметный сдвиг: положение шерпов в такого рода мероприятиях стало меняться. Изначально их нанимали только для переноски грузов на горе, но со временем круг задач расширялся и шерпы получали все больше полномочий. В Тибете они помогали англичанам разбираться в культурных различиях и решать проблемы с местным населением. На горе они по указанию сагибов разбивали и сворачивали лагеря, служили посыльными, но в некоторых случаях могли принимать решения самостоятельно. И по мере того, как высотный опыт у шерпов накапливался, росла их уверенность в себе. В разведывательной экспедиции к Эвересту 1935 года шерпы пригрозили забастовкой, когда от них потребовали выступить в качестве обычных носильщиков на пути к базовому лагерю, что являлось нарушением договоренности. А во время экспедиции 1938 года шерпа по имени Анг Карма стал, не стесняясь, спорить с Тилманом и даже кричать на него. В обоих случаях ситуации удалось разрешить мирным путем, но стало очевидно, что голос шерпов более не получится игнорировать. С ростом числа экспедиций в Гималаях к работе стали привлекать представителей молодого поколения этой народности. Молодежь приходила на смену тем, кто состарился, погиб или оставил альпинизм.

В надежде на лучшую жизнь семья Тенцинга решила перебраться из Тибета в непальский район Кхумбу, где проживали шерпы. Мальчику тогда было семь лет. Жизнь в высокогорье Восточного Непала оказалась не менее тяжелой. «Дом был маленьким и тесным, – вспоминал Тенцинг. – Мы ели только самую простую еду, правда, нам хватало». Семья сама шила себе одежду и обувь из шерсти и шкур яков, выращивала ячмень и картофель. На зиму скот загоняли в хлев в нижнем этаже каменной постройки, а люди жили на втором этаже. «Мы ютились в тесном, задымленном помещении, но были счастливы и довольны, потому что не знали другой жизни», – вспоминает Тенцинг.

В Кхумбу не было школ, и Тенцинг остался неграмотным на всю жизнь. В летние месяцы мальчик помогал перегонять яков на высокогорные пастбища до высоты пяти с половиной километров. С одного из таких пастбищ он впервые увидел Джомолунгму, «Богиню – мать мира» или «Гору настолько высокую, что ни одна птица не может перелететь через нее» – как чилингна, или иностранцы, называли Эверест. Гора буквально заворожила Тенцинга.

Когда ему исполнилось десять лет, некоторые мужчины из соседних деревень стали ходить в необычной одежде и рассказывать невероятные истории об иноземцах, желавших подняться на вершину Джомолунгмы. «Большинство из них были в больших сапогах и странной одежде, какой мы никогда раньше не видели, – вспоминал Тенцинг. – Я был так поражен, что однажды заплатил за пару сапог, но они оказались настолько тяжелыми, что я не смог ходить в них». Однако семя пало на благодатную почву. Пока сверстники Тенцинга играли с землей и камнями, он часто уходил, чтобы посидеть в одиночестве и помечтать.

В тринадцать лет Тенцинг впервые сбежал из дома, не предупредив родных. Он просто отправился в путешествие. Примерно через две недели уставший и голодный Тенцинг прибыл в Катманду. «Это был первый большой город, в который я попал, и он показался очень странным и запутанным, – вспоминал он. – Около двух недель я ходил по Катманду и созерцал толпы, базары, большие здания, храмы и так далее». Люди очаровали юношу, «их лица, одежда и умение делать различные вещи отличались от всего, что доводилось видеть раньше». Здесь были воины-гуркхи, недавно освобожденные рабы, женщины из высших каст, укрывавшиеся от солнца под зонтиками. Индуистские святыни, покрытые странной изощренной резьбой, тоже привели мальчика в восторг. Он ночевал в буддийском монастыре, но вскоре затосковал по дому. Когда Тенцинг вернулся, родители, которые думали, что он, возможно, умер, не находили себе места от радости.

«Когда восторги поутихли, они отлупили меня», – вспоминал Тенцинг. Но лиха беда начало. Пять лет спустя он услышал, что иностранцы планируют снова пойти на Эверест, и понял, что стоит отправиться в Дарджилинг, где экспедиции традиционно нанимали носильщиков. Это непростое путешествие в несколько недель по холмам и лесам Восточного Непала. Но на этот раз у Тенцинга появилась компания. Около десятка молодых мужчин и женщин из его деревни тоже планировали уйти и тайно обсуждали предстоящее путешествие и копили деньги. В числе этих людей была Дава Тути, дочь зажиточного соседа семьи Тенцинга. Тенцинг и Дава полюбили друг друга. И вот однажды ночью осенью 1932 года группа молодых людей тайно ушла из деревни и отправилась искать свое место в новом мире.

Тенцинг и Дава поселились возле Дарджилинга в деревне под названием Алубари, где Тенцинг устроился на работу – пасти небольшое стадо коров. Он также стал одеваться как непалец, выучил язык и подстригся. «Впервые я приехал в Дарджилинг с длинными косами, все мужчины в Солу-Кхумбу носят длинные волосы, но люди смеялись и называли меня девчонкой, поэтому я подстригся», – вспоминал Тенцинг. Они с Давой однажды даже покатались на автомобиле. Тенцинг хорошо освоился в Дарджилинге. Вскоре прошел слух, что британцы будут нанимать носильщиков в Клубе плантаторов, и в нужный день Тенцинг с тревогой ждал в очереди вместе с другими претендентами в надежде, что получит работу.

Ничего хорошего из этого не вышло. И у Тенцинга не было связей в среде шерпов, и британцы, увидев коротко остриженные волосы и непальскую одежду, сразу же отказали ему. «Они думали, что я непалец, требовались только шерпы, – вспоминал он, – а у меня не было ни документов, ни рекомендаций из предыдущих экспедиций. Полагаю, то же самое происходит со многими молодыми людьми, ищущими работу: их спрашивают, занимались ли они этим делом раньше, а на отрицательный ответ говорят, что нужны только люди с опытом. И ты уходишь, думая, что никогда не найдешь работу». Экспедиция отбыла из Дарджилинга без Тенцинга, и он был разочарован.

Так продолжалось два года. Но в начале 1935 года удача улыбнулась ему. Тенцинг и Дава Пхути к тому времени поженились и жили у Анг Таркея на окраине Дарджилинга, где в основном селились шерпы. Дава уже была беременна. Эрику Шиптону в последний момент потребовались несколько дополнительных носильщиков для разведывательной экспедиции. Единственной рекомендацией Тенцинга стало то, что они с женой снимали комнату у Анг Таркея. Но он был молод, силен и обладал секретным оружием – красивой и обаятельной улыбкой. «Из ста претендентов мы наняли пятнадцать человек для сопровождения экспедиции из Дарджилинга, – писал Шиптон. – Почти все старые знакомые: Анг Таркей, Пасанг и Кусанг; но был один тибетский юноша девятнадцати лет по имени Тенцинг, новичок, выбранный главным образом из-за обаятельной улыбки».

Так началась альпинистская карьера Тенцинга Норгея, которая в конечном счете приведет его на вершину Эвереста. Тенцинг отлично отработал в экспедиции 1935 года, по ее завершении подарил Анг Таркею двухместный спальник, который они делили. В следующем сезоне Тенцинга наняла Топографическая служба Индии для исследований в районе Нанда-Деви. В 1937 году он помогал организовать трекинговую экспедицию – его пригласила престижная школа для индийских студентов, расположенная в Дехрадуне. Так что Тенцинг без проблем смог устроиться в экспедицию на Эверест 1938 года и сильно впечатлил Билла Тилмана.

Самое большое впечатление Тенцинг произвел в последние дни экспедиции, когда вместе с Пасангом по своей инициативе спустился из пятого лагеря, чтобы забрать жизненно необходимые грузы, брошенные двумя больными шерпами. «Спуск и подъем груза более чем на двести метров после целого дня тяжелой работы, – писал Тилман, – замечательный пример бескорыстия, силы и жизненной энергии».

При этом сам Тенцинг признавал, что не испытывал «серьезных проблем на большой высоте». Он хорошо держал равновесие и не получал обморожений – отчасти, по мнению самого Тенцинга, потому что мало потел на восхождении. Более того, как и Эрик Шиптон, Тенцинг хорошо держал ритм. В какой-то момент, когда альпинисты были уже выше Северного седла, Тилман позволил Тенцингу идти первым. «Впереди поднимался неутомимый Тенцинг, он тропил, облегчая нам путь, пока мы не вышли на более крутой склон, где снег казался очень ненадежным», – писал Тилман в официальном отчете об экспедиции 1938 года. То есть Тенцинг был не просто новым носильщиком, он раздвигал границы.

Так что, когда британцы вернутся на Эверест, Тенцинг будет ждать их во всеоружии.

Эрик Шиптон вернулся в Лондон осенью 1938 года. Экспедиция на Эверест, конечно же, была объявлена неудачной, потому что на вершину никто опять не взошел. Взгляды Шиптона на альпинизм продолжали меняться. Он давно выступал против масштабных экспедиций. Но теперь стал сомневаться в самой движущей силе таких мероприятий – не важно, большие они или маленькие, – в идее покорения каких бы то ни было гор. К началу октября 1938 года в продажу поступила вторая книга Шиптона «Белое пятно на карте», рассказывающая об экспедиции в Шаксгам, где они с Биллом Тилманом побывали годом ранее.

Беря в качестве примера столь разные виды деятельности, как парусный спорт и лыжи, Шиптон набрасывается на тех, кто ставит во главу угла соревнование «и беспокоится о наградах, рекордах или славе, а не о том, чтобы глубже понимать свое дело». Шиптон отвергает «альпиниста, который отправляется в Альпы с желанием покорить больше вершин, чем другие, и пройти более сложные маршруты. Потому что такой человек упускает истинную ценность – любовь к горам как таковым». Но и на этом Шиптон не остановился.

«Давайте восходить на горы, потому что красота их манит нас, а не потому, что другие потерпели неудачу, не потому, что это самые высокие пики, и не из патриотического рвения, и не для чести нации, и не ради дешевой рекламы. Давайте приближаться к вершинам со смирением, искать путь к ним ради самих себя». Это целая философия, своего рода манифест альпинизма и мостик от мыслителей Нового Света, таких как Генри Дэвид Торо и Джон Мьюр[31], к поколению альпинистов, которое только зарождалось. Эрик Шиптон был не просто одним из самых талантливых восходителей своего поколения. Он также во многих отношениях наиболее мыслящий и вдумчивый.

Но члены Комитета Эвереста и большинство коллег-альпинистов в Альпийском клубе были далеки от всего этого. Дело не просто в том, что британские альпинисты семь раз подряд не смогли достичь вершины Эвереста – под угрозой оказались превосходство и уровень британского альпинизма. А тем временем восходители из других стран каждый по-своему боролись за место под гималайским солнцем и ждали своего часа.

Вскоре, правда, стало ясно, что не только у британцев появляется все больше трудностей. Казалось, нормальная жизнь покатилась под откос во всем мире.

Нанкин, Китай, 13 декабря 1937 года

В городе начался хаос. Густые клубы дыма валили из горящих зданий железнодорожного вокзала и главного почтамта, стрельба доносилась уже непосредственно с границ Международной зоны безопасности[32], а улицы Чунсан и Фуцзянь были забиты тысячами мужчин, женщин и детей, отчаянно пытавшихся выехать из города. Почти все утро японские солдаты входили в Нанкин. У Центрального госпиталя последние военнослужащие Нанкинского гарнизона бросили оружие и переоделись в гражданскую одежду в надежде смешаться с перепуганным мирным населением. В тот же день опьяненные победой завоеватели начнут террор: буду насиловать женщин всех возрастов, детей использовать в качестве мишеней для обучения штыковому бою, а офицеры устроят соревнования по отрубанию голов старикам самурайскими мечами.

Джек Янг находился в здании Национальной академии Китайской республики. Времена, когда он работал проводником у братьев Рузвельт и был участником экспедиции 1932 года на Минья-Конку, давно миновали, теперь Янг служил офицером в армии Китайской Республики и, можно сказать, являлся одним из ключевых информаторов американской военной разведки – ее глазами и ушами. Заметив приближавшихся японцев, Янг приказал своему отряду покинуть здание. Но перед уходом двадцатипятилетний американец прихватил китайский флаг, который его друзья Дик Бердселл и Арт Эммонс сфотографировали на вершине Минья-Конки пятью годами ранее. Альпинизм и охота для Джека Янга остались в прошлом.

Однако его соотечественники на родине не отказались от своей гималайской мечты. Если бы не испорченные консервы, Чарли Хьюстон добрался бы до вершины Нанда-Деви. Несмотря на политические проблемы в Азии и растущую неопределенность в Европе, участники Гарвардского альпклуба по-прежнему жаждали оставить свой след в Гималаях. Нужен был восьмитысячник, расположенный не в политически чувствительном районе. Взвесив все за и против, американцы решили отправиться ни много ни мало на вторую по высоте гору на Земле – К2.

Это, мягко говоря, был смелый выбор. К2 находится границе с Синьцзяном, самой западной провинцией Китая. Гора получила свое название в начале осени 1856 года, когда британский геодезист по имени Томас Монтгомери записал координаты нескольких неизвестных вершин в Каракоруме, две из них он обозначил К1 и К2. Первая гора вскоре появилась на британских картах под названием Машербрум, но название К2 сохранилось. Предлагались разные варианты наименования вершины: Монтгомери, Годвин-Остен… Генри Хавершем Годвин-Остен – один из первых исследователей Индии, который, как говорили, стал первым англичанином, обращенным в буддизм. И все же в истории сохранилось краткое и емкое в своей простоте название К2.

Почти идеальная пирамида горы словно вырастает из окрестных ледников. Но при ближайшем рассмотрении это кошмар для восходителя. Огромные сераки, крутые склоны, изрезанные карнизами гребни, большая лавинная опасность, не менее опасные ледопады, скальная порода в большинстве случаев гнилая и плохо держит. К2 словно зазубренный наконечник стрелы, рассекающий небо. Это не просто восьмитысячник. Это монстр.

Неудивительно, что мало кто пытался на него подняться. Весной 1902 года группа из трех британцев, включая Алистера Кроули, двух австрийцев и одного швейцарца, прибыла в Сринагар, столицу Кашмира. «Они нацелились на К2, которую считали легкой для восхождения горой. В те дни мало кто представлял себе, что такое восьмитысячник, не говоря уже о К2», – писал альпинист Гюнтер Диренфурт. Камнепады, снегопады, проблемы со здоровьем, включая один отек легких, а также споры и отсутствие нормального руководства свели восхождение на нет, альпинисты поднялись примерно на 6500 метров.

Следующую попытку предприняли итальянцы, у которых запас прочности оказался существенно выше. Особенно у его высочества принца Луиджи Амедео Джузеппе Мария Фердинандо Франческо ди Савойя-Аоста, герцога Абруцци. Это был не избалованный аристократ, прожигающий жизнь на балах и в операх, а морской офицер и искатель приключений. В 1899 году в возрасте двадцати пяти лет герцог купил китобойное судно, переоснастил его для плавания во льдах и с командой из двадцати человек отправился к Земле Франца-Иосифа, что менее чем в тысяче километров от Северного полюса. Перезимовав на острове Рудольфа, герцог потерял два пальца из-за обморожения и был вынужден передать руководство своему заместителю. Экспедиция отправилась к Северному полюсу на собачьих упряжках и установила рекорд по самому дальнему путешествию на север.

Но более всего герцог любил горы. Двумя годами ранее он возглавил успешную экспедицию на Аляску, которая совершила первовосхождение на гору Святого Ильи – труднодоступную вершину, неизвестную европейцам до 1740-х годов. В 1906 году Абруцци организовал первую альпинистскую экспедицию в горы Рувензори в Восточной Африке, ее участники установили на вершине пика Стэнли итальянский флаг. Герцог не скупился, когда речь шла о комфорте, и при этом был весьма изобретателен. Так, на Аляске он возил с собой железную кровать, а однажды в Альпах, когда у группы альпинистов, с которой он поднимался, возникли проблемы с организацией страховки – не удавалось «заарканить» скальный шпиль, – герцог велел привязать к веревке утяжелитель в виде медного шарика. Но это не сработало, тогда он привязал веревку к сигнальной ракете и выстрелил ею в скалу.

Но К2 оказалась аристократу не по зубам. В начале 1909 года, когда в Европе царил мир и Первая мировая была делом недалекого будущего, британцы дали герцогу разрешение на экспедицию в Каракорум. Аббруци собрал команду из двенадцати альпинистов и проводников, во время путешествия по Кашмиру к итальянцам относились как к королевским особам, что в случае герцога, разумеется, было логично. В Сринагаре британский политический агент Фрэнсис Янгхазбенд устроил в его честь пышный прием. Когда итальянцы отплывали из города на лодках, для них пели местные музыканты, а жители осыпали их лепестками цветов. В сказочном городе Скарду с пятисотлетней историей, расположенном в долине реки Инд, для участников экспедиции устроили матч поло. Один из итальянцев не поступился привычками и остался верен стилю, не снимая галстук всю дорогу до базового лагеря.

Несмотря на пышный прием, герцог и его команда не забывали о деле. Для переноски пяти тонн припасов на расстояние более двухсот километров к подножию горы были наняты двести местных носильщиков народности балти. До К2 экспедиция добралась в конце мая. Вид восьмитысячника ошеломил итальянцев.

«Впечатление было настолько сильным, что его не передать словами, – отмечал участник экспедиции Филиппо Де Филиппи, хотя он и пытался. – Весь ландшафт вокруг К2 отличается богатейшим обилием форм, колоссальными размерами и бесконечным разнообразием планов и перспектив. Масштаб слишком велик, чтобы охватить его разом». В Каракоруме наибольшая концентрация высочайших гор на Земле: вершина за вершиной, нагроможденные, словно чудовищные костяшки домино. И надо всем этим возвышается К2.

Поиск маршрута на вершину был первоочередной задачей, и здесь герцог и его команда установили недосягаемый стандарт тщательного исследования. Помимо того, что они обошли вокруг горы две трети пути, фотограф экспедиции Витторио Селла с помощью группы носильщиков сотворил самое настоящее чудо, которое вряд ли удастся превзойти, – перенося с места на место полноформатные фотокамеры, стеклянные фотопластины и полноценную фотолабораторию в палатке, Селла создал беспрецедентный фотоотчет о К2 и окружающих вершинах.

Но восхождение оказалось колоссально сложным. Первую попытку с юго-востока пришлось отменить на высоте около 6400 метров просто потому, что рельеф был слишком трудным для балти. Вторую попытку предприняли в конце июня с юго-запада. На этот раз альпинистов остановили огромная глубокая трещина и почти вертикальная ледовая стена. К2 осталась неприступна. Герцог, вернулся на родину, убежденный, что взойти на гору невозможно.

Почти два десятилетия спустя, в 1927 году, состоялась еще одна итальянская экспедиция на К2, и снова во главе с аристократом – на этот раз под руководством Его высочества принца Аймоне Савойского-Аостского, герцога Сполето. В составе экспедиции были альпинисты из Милана и члены Итальянского королевского географического общества. Но к моменту, когда участники отправились в Индию, во главу угла поставили научные и исследовательские цели. Итальянцы оказались не единственными, кого очаровал Каракорум. Так называемая Международная экспедиция под руководством немецко-швейцарского альпиниста Гюнтера Диренфурта прибыла в регион в 1934 году, два года спустя в Каракорум приехали французы. А Эрик Шиптон прошел через этот регион на пути в Шаксгам. Но никто из них со времен герцога Абруцци не пытался подняться на К2.

Настала очередь американцев.

Вашингтон-Хайтс, Нью-Йорк.

20 января 1938 года

Чарльз Хьюстон сидел в своей квартире в Бард-Холле, неподалеку по мосту Джорджа Вашингтона двигался бесконечный поток автомобилей. Хьюстон в который раз внимательно просматривал список, делая дополнения каллиграфическим почерком – полная противоположность почерку врача, которым Хьюстон когда-то хотел стать. Поступили карандаши, запасные лампочки для фонарей, непромокаемые футляры для спичек, лейка для топлива, сапожный жир, мыло, капуста и батат. Хьюстон вычеркнул из списка четыре свечных фонаря и сорок восемь свечей, моток веревки длиной более шестидесяти метров, ржаные хлебцы и четыре килограмма ветчины. Рядом с каждым продуктом был указан общий вес и вес суточной порции для семи альпинистов. Всего в списке значились 193 пункта, они были сведены в таблицу, названия столбцов гласили: «Для лагерей», «Запас», «Для восхождения», «Базовый лагерь» и «Личное».

Дополнительные страницы, напечатанные на бланках, содержали более подробную информацию о конкретных предметах одежды и снаряжения, основанную на личных наблюдениях Хьюстона и на опыте европейских альпинистов. Например, что касается носков, то лучшими считались носки из хертфордской шерсти «двух разных размеров, чтобы надевать один на другой, с маркировкой цветной лентой». Куртки из ткани Grenfell, шелковые носовые платки, дюралюминиевые каркасы для рюкзаков, палатки Мида, надувные матрасы от Abercrombie & Fitch и карабины – «конические со скошенным краем на открывающейся части, чтобы было легче использовать». Для всех пунктов списка выбирались лучшие вещи.

Особую озабоченность вызывали ботинки. Хьюстон считал лучшей модель Mark VIII без подкладки, изготовленную вручную лондонским сапожником Робертом Лоури из высококачественной, непромерзающей кожи. Однако даже эта обувь требовала доработки. «Носок недостаточно большой, а подошва недостаточно широкая, чтобы удобно надевать носки. Если это исправить, и если ботинки подгонит под ноги лично Лоури или местный сапожник на нужные размеры, будет замечательно. Мне неизвестна столь же хорошая обувь, даже с описанными выше недостатками», – отмечал Хьюстон.

Лоури также получит заказ на изготовление ботинок для шерпов: «Сделайте колодку, чтобы подходила для широкой короткой ступни шерпа, требуется несколько размеров», – писал Хьюстон. Тогда это была редкость, чтобы носильщиков обеспечивали одеждой и снаряжением, почти равными по качеству тому, что получали альпинисты. Американцы будут спать в двойных спальниках – мягком внутреннем мешке на гагачьем пуху с фланелевой подкладкой и внешнем мешке с гусиным пухом. Такие двойные спальники стоили 160 долларов за штуку. Шерпам подготовили пуховые спальники с подкладкой или без, каждый стоимостью от пятнадцати до двадцати долларов. «Наши шерпы никогда не жаловались», – отмечал Хьюстон, имея в виду опыт восхождения на Нанда-Деви.

Список продолжал пополняться, проверяться и перепроверяться. Затем Хьюстон растиражировал его, напечатав либо переписав под копирку. Также были созданы таблицы рационов для носильщиков, описи содержимого каждого экспедиционного ящика и контрольный перечень мероприятий, которые всем альпинистам надлежало выполнить к 1 апреля 1938 года. Это в том числе прививки, медосмотр, визы, отправка как можно большего количества личного снаряжения в дом родителей Хьюстона в Лонг-Айленде, где все предметы описывались, взвешивались и нумеровались. Наконец, 12 апреля Хьюстон напечатал окончательный список вещей, которые предстояло купить для экспедиции, в частности кошки в Лондоне, шоколад Toblerone в Париже и сигареты в Порт-Саиде. Также Хьюстон составил некоторые общие рекомендации для альпинистов, как вести себя на пути к К2.

«Помните, что мы в каком-то смысле послы Америки в целом и альпинизма в частности. О нас будут судить по тому, как мы себя ведем. Кроме того, альпинисты других стран, не получившие разрешение на гору, потому что его дали нам, будут только рады, если увидят нарушение обычаев и этикета, а также разногласия в нашей группе. Поэтому надлежит быть вдвойне осторожными, когда мы что-то делаем или говорим», – писал Хьюстон. Два дня спустя отец Хьюстона оплатил счет за прощальный ужин на двадцать два человека в Lüchow’s, известном немецком ресторане недалеко от Юнион-сквер.

Наконец сборы завершились. Участники экспедиции сначала отправились в Марсель, а оттуда в Бомбей, но Хьюстону пришлось задержаться в Нью-Йорке, чтобы сдать экзамены в Колумбийском университете. Он нагнал своих товарищей в Равалпинди 9 мая. Официально мероприятие называлось Каракорумской экспедицией Американского альпинистского клуба 1938 года, и почти никто не знал об истинной цели. Американцы собирались взойти на К2. И если бы им это удалось, гонка к вершинам мира оказалась бы фактически завершена.

По большому счету американские альпинисты были новичками в Гималаях, однако они имели неплохой опыт восхождений в сложных условиях. Хьюстон едва не побывал на вершине Нанда-Деви двумя годами ранее, Дик Бердселл был одним из двух американцев, поднявшихся на Минья-Конку. Боб Бейтс совершил первое восхождение на пятитысячник Лукейния в Юконе – тогда высочайшую гору Северной Америки, на которую не ступала нога человека, а Билл Хаус успешно поднялся на четырехтысячный пик Уоддингтон в Британской Колумбии. Более того, все эти альпинисты были выходцами примерно из одной социальной среды и представляли элиту северо-востока США. Они чувствовали себя одинаково комфортно на светской вечеринке, за переводом отрывка текста с классической латыни и на скальной стене на высоте сотен метров где-нибудь в Белых горах Нью-Гемпшира.

Единственным исключением являлся Пол Петцольдт. В нем было что-то от певца фолка и кантри Вуди Гатри, что-то от персонажей Марка Твена, а что-то бог знает от кого. Петцольдт ухитрился втиснуть несколько жизней в свои тридцать лет. Он родился на ферме в Айове в 1908 году; отец умер от гриппа, когда мальчику исполнилось всего три года. Родившаяся в Германии мать взяла на себя все хозяйство, в конечном итоге перевезя Пола, его братьев и сестер на участок земли неподалеку от города Туин-Фолс, штат Айдахо. Когда Петцольдт не учился и не помогал по дому, он лазал по скальным стенам каньона реки Снейк или совершал вылазки в горы Сотут, питаясь форелью, камассией[33] и дикой черникой. Но в 1922 году мать Петцольдта продала ферму и решила вернуться на восток. Пол остался в Туин-Фолс со старшим братом и его женой. Но следующим летом Петцольдт, которому исполнилось четырнадцать, решил посмотреть мир.

Он передвигался на товарных поездах – пропускал локомотив, бежал за составом и вскакивал в товарный вагон. «Так, на товарняках, идущих на восток, Петцольдт через несколько недель прибыл в Калифорнию, – писала его супруга Патрисия. – Он странствовал по южным штатам и Среднему Западу: собирал фрукты в Калифорнии, заготавливал сено в Канзасе, работал мойщиком посуды, помощником повара и официантом. Но Петцольдта привлекал окружающий мир, в котором всегда было слишком много интересного, чего хотелось бы увидеть, поэтому ни на одной работе он не задерживался подолгу». А если же Петцольдт где-либо застревал, чтобы отдохнуть, то проводил дни в ближайшей публичной библиотеке, читая запоем.

Но горы по-прежнему манили парня. Летом 1924 года ему исполнилось шестнадцать, и он со своим другом Ральфом Хероном, также жившим в Туин-Фолс, отправился автостопом в Джексон-Хоул, штат Вайоминг. Здесь Петцольдт впервые увидел хребет Титон и был сражен его красотой, узнал, что на высочайшую гору-четырехтысячник Гранд-Титон еще никто не понимался, и загорелся идеей совершить первовосхождение. Однако, наведя справки, Петцольдт выяснил, что все же в 1898 году на горе побывал альпинист и – удивительно – этот человек тогда жил в городе. Вдвоем с Хероном они разыскали первовосходителя, который дал много полезных советов относительно маршрута и трудностей. После этого двойка отправилась на гору. Их экспедиция сама по себе оказалась захватывающим приключением, потому, в частности, что у обоих обувь была с гладкими подошвами, а в одну из ночей пришлось ночевать в метель в мокрой от пота легкой одежде. Как бы то ни было, оба юноши взошли на вершину. После этого каждый ковбой, лавочник и попрошайка в городе готовы были пожать руки смельчакам, совершившим то, что большинство жителей региона считали чистым самоубийством.

Эта известность, как оказалось, открыла Петцольдту дорогу к будущему. Следующие несколько лет он каждое лето возвращался в Джексон-Хоул работать гидом на восхождения в горах Титон. На зиму уезжал из Вайоминга и искал любую работу, иногда не совсем легальную. Например, Петцольдт научился довольно хорошо играть в покер и скопил две тысячи долларов – неплохие в то время деньги для двадцатилетнего парня. Затем, в 1929 году, когда официально открыли национальный парк Титон, Петцольдт получил разрешение на занятия на этой территории скалолазанием и альпинизмом. Он назвал свою организацию Американской школой альпинизма.

Петцольдт водил в горы всех желающих – от нью-йоркских банкиров до владельцев ранчо в Вайоминге. Это были и однодневные походы, и походы с ночевками, и восхождения в национальном парке – от легких до средней сложности. Петцольдт становился популярен, особенно среди состоятельных гостей с Восточного побережья США и из Европы, потому что помогал этим людям не бояться дикой природы, развлекал рассказами о своих приключениях и был хорошим слушателем. Летом 1933 года у Петцольдта появился особый клиент – шестидесятилетний сэр Альберт Бейли, немного полноватый мужчина, почти никогда не расстававшийся с тростью.

Бейли был священником англиканской церкви и крестником королевы Виктории, являлся деканом Виндзора и по совместительству личным священником и короля, и королевы Англии. Но у Бейли имелись и вполне «земные» пристрастия и интересы. Он сразу проникся симпатией к Петцольдту. «Пол провел его по некоторым нижним тропам гор Титон, – писала Патрисия Петцольдт, – сначала они обсуждали горы и страну в целом, но постепенно их разговоры перешли на историю и мировые события. Бейли был одновременно позабавлен и восхищен некоторыми наблюдениями Пола, которые в чем-то оказались весьма наивными, а также поражен широтой кругозора Петцольдта. Они расходились в мнениях почти по всем обсуждаемым вопросам, однако общению это не мешало». В конце визита в Титон Бейли пригласил Петцольдта в гости – провести несколько месяцев в Виндзорском замке.

Приглашение Петцольдта ошеломило. Он, разумеется, согласился, ведь это был, мягко говоря, весьма интересный опыт. Сэр Альберт научил его, как общаться с представителями высшего класса Англии, – говорить «окей» или «а то!» вполне можно, но никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя ругаться и грубить. В итоге Петцольдт обсуждал альпинизм с королем Эдуардом, принцем Уэльским, и однажды обедал в Лондоне со звездой Голливуда Фредом Астером. Большую часть времени, однако, он проводил либо за чтением в библиотеке замка, либо совершенствуя навыки игры в гольф. Сэр Альберт надеялся, что его молодой протеже захочет поступить в Кембридж, но горы по-прежнему манили Петцольдта.

Попрощавшись с Англией, он провел часть лета 1934 года, путешествуя на велосипеде по Бельгии, Франции и Германии. В Швейцарии Петцольд познакомился с молодым новозеландским альпинистом Дэном Брайантом, и, как говорят, вместе они совершили первый двойной траверс Маттерхорна за день: поднялись по швейцарской стороне и спустились по итальянской, а затем взошли по итальянской и спустились по швейцарской.

Вернувшись в Соединенные Штаты, Петцольдт продолжил ходить в горы, и постепенно его слава росла. Информация о новых маршрутах, которые он проложил в Вайоминге, включая зимнее восхождение на Гранд-Титон и одиночное восхождение на гору Оуэн по восточной стене, регулярно появлялись на страницах American Alpine Journal. Любопытно также, что Петцольдт стал экспертом в использовании крючьев. Многие восходители Восточного побережья смотрели на эти ухищрения неодобрительно, считая их нечестной игрой, но на Западе подобных сомнений ни у кого не возникало. В Калифорнии новое поколение молодых альпинистов уже раздвигало границы возможного. Вдали от Гарвардского двора, на холмах Беркли, на скальном массиве Такиц и в горах Сьерра-Невада назревала революция в скалолазании.

Пол Петцольдт, кроме того, умел воспользоваться случаем, если подворачивалась возможность. В конце марта 1938 года в Джексон-Хоул пришла телеграмма на имя Петцольдта. Чарльз Хьюстон приглашал присоединиться к американской экспедиции на К2, которая начиналась через три недели. Один из участников, Уильям Лумис в последний момент отказался, но был готов спонсировать любого, кто займет его место. Не хотел бы Петцольд поехать? Хьюстону не пришлось просить дважды: 14 апреля 1938 года горный гид из Вайоминга поднялся на борт немецкого океанского лайнера Europe и вскоре наблюдал, как сверкающий Манхэттен проплывает за левым бортом. Месяц спустя Петцольдт сошел на берег в Индии.

Железная дорога заканчивалась в Равалпинди. В этом выжженном солнцем городке в северной части Пенджаба торговцы в остроносых туфлях предлагали кукурузу и сахарный тростник, продавали зерно корзинами и куски ярко-розовой каменной соли. Здесь жаркая индийская равнина упиралась в предгорья. На следующее утро, 10 мая, американцы и их транспортный офицер британец капитан Норман Стритфилд отправились в Сринагар на грузовике. Более чем десятичасовая поездка оказалась изнурительной: ехали мимо крутых глубоких ущелий и вдоль бесплодных холмов, проезжали грохочущие водопады и поля пшеницы и ячменя. Еще через неделю уже в сопровождении шести шерпов из Дарджилинга, двадцати пяти крепких маленьких кашмирских пони, везших припасы, и нескольких местных погонщиков с яростными и безумными глазами участники экспедиции перешли заснеженный перевал Зоджи-Ла и спустились в Балтистан, фактически оказавшись в средневековье и дикости.

Исчезли луга и цветы Кашмира, пологие склоны, покрытые соснами и елями. Теперь суровая и засушливая местность с безлесными холмами и мутными реками имела одну ту же тусклую палитру – от желтовато-серого до темно-красного цвета. «Вместо плодородных лугов мы оказались в бесплодном каменистом краю, жара и безводье ужасали», – писал Хьюстон. Немногочисленные и далеко отстоящие друг от друга деревни, через которые проходила экспедиция, представляли собой скопления глинобитных хижин, где старики молча сидели под несколькими чахлыми деревцами. Некоторый европейский лоск снова ненадолго появился в городке Скарду – здесь даже был теннисный корт, но днем позже американцы пересекли Инд на древней барже с шестью гребцами и двумя рулевыми. Говорят, подобными средствами передвижения здесь пользовался еще Александр Македонский. Экспедиция оставила пони, наняла семьдесят пять носильщиков и в начале июня подошла к устью ледника Балторо, ведущего к подножию К2.

Несмотря на университетские дипломы, американцы показали себя сильными и выносливыми: без труда переходили вброд ледяные ручьи и реки и покрывали по 25–30 километров в день под палящим солнцем Балтистана. Столь серьезные марш-броски были необходимы, потому что расстояние от Сринагара до К2 составляет более 550 километров. Шерпы, которых Билл Тилман лично отобрал в Дарджилинге, ни в чем не уступали сагибам. Сирдар экспедиции (начальник носильщиков) Пасанг Кикули выжил на Нанга-Парбат в 1934 году, а его подчиненные были полны энтузиазма и держали марку, с гордостью щеголяя в высотной одежде даже в жару. Носильщики-балти тоже были хороши: одетые кто во что (некоторые не имели даже обуви и шли босиком), они охотно каждое утро взваливали на спины грузы весом двадцать и более килограммов и отправлялись в путь.

Тем временем Пол Петцольдт начал постепенно оказывать свое влияние. Еще будучи в Париже по пути в Индию, он купил крючья, узнав, что у экспедиции их почти нет. Во время долгого подхода к К2 он стал учить шерпов вязать альпинистские узлы. А когда появилась неожиданная возможность отдохнуть несколько дней в одной из деревень, Петцольдт отвел шестерых шерпов на близлежащие скалы и научил их спускаться по веревке.

12 июня установили базовый лагерь. Перед тем как рассчитаться с носильщиками, американцы разработали план, чтобы вернуть их к нужному времени. «Мы дали им сорок пять камней, – вспоминал Хьюстон, – и велели выбрасывать по одному камню каждый день. Когда камни закончатся, носильщикам надлежало снова прийти к К2». Таким образом, у экспедиции имелось полтора месяца. Альпинисты разделились на группы и одиннадцать дней исследовали гору с запада и северо-востока. Разведка показала, что восхождение будет чрезвычайно сложным: острые как ножи гребни и «зеленый лед крутизной более пятидесяти градусов, скрытый под тонким слоем рыхлого снега». Куда бы ни смотрели американцы, К2 казалась недостижимой. «23 июня начался тяжелый снегопад, который еще больше усугубил наше уныние», – писал Хьюстон.

Вечером участники собрались в одной из палаток в базовом лагере на военный совет. Похоже, герцог Абруцци оказался прав. Несмотря на, возможно, непреодолимые препятствия, с которыми предстоит столкнуться у вершины, и иные многочисленные трудности на пути, юго-восточный гребень, который теперь переименовали в ребро Абруцци, оставался единственным шансом на успех. Более того, время заканчивалось. Носильщики должны были вернуться через месяц, а влияние муссона на К2 по-прежнему оставалось во многом загадкой. «Были все основания полагать, – писал Хьюстон, – что погода в июле не улучшится, а как раз наоборот». Настало время действовать.

К 8 июля все альпинисты и шерпы добрались до второго лагеря и подняли несколько грузов в третий лагерь на высоту 6700 метров. Но по мере набора высоты становилось все сложнее работать. Купленные Петцольдом крючья оказались как нельзя кстати, когда пришлось обрабатывать длинные участки склона на пути к третьему лагерю. Дальше возникли новые проблемы. Лагерь III установили на маленькой скальной площадке у подножия длинной стены. Когда альпинисты стали работать выше, любые камни, которые так или иначе летели вниз, попадали точно по палаткам третьего лагеря, дырявя тент и грозя серьезно травмировать людей. В результате решили сократить численность группы. Бердселл, Стритфилд и трое шерпов отправились в базовый лагерь, а остальные продолжили подъем.

Петцольдт оказался в своей стихии. Он обожал иссиня-черное небо и яркое солнце. Впоследствии Хьюстон назвал его самым сильным и выносливым в команде. Несмотря на несколько дней плохой погоды, к 14 июля Петцольдт и Хьюстон сумели пройти выше и нашли место для шестого лагеря. Продолжая восхождение два дня спустя, они достигли верхней части ребра Абруцци. «Это был ключевой момент, – вспоминал Хьюстон. – Если удастся преодолеть трудности, которые снизу казались невозможными, и достичь плеча на высоте 7600 метров, то наверняка получится подняться до восьмикилометровой отметки». В тот же день чуть позже трех пополудни двое мужчин пожали друг другу руки на верхней части ребра Абруцци.

Пройдя траверсом по крутому склону из твердого зеленого льда, они обработали часть маршрута выше и успели вернуться в шестой лагерь до наступления темноты, где ждали остальные участники. Хьюстон поделился радостной новостью. «Ребро Абруцци пройдено, вершина в пределах досягаемости, – писал он. – Однако надлежало принять серьезные решения».

Несмотря на радость, альпинисты понимали, что время уходило. Ключевым вопросом стало снабжение. В шестом лагере имелся запас продуктов и топлива более чем на неделю, но из-за сложности маршрута однозначно требовалась хорошая погода. «Мы по-прежнему не знали, как долго на горе могут длиться штормы», – вспоминал Хьюстон. До сих пор непогода обычно держалась максимум шесть дней, но было очевидно, что это далеко не предел. «Именно тогда мы поняли, что в этом уравнении становится слишком много неизвестных», – писал Хьюстон.

Как быть дальше. Проявить осторожность и вернуться домой живыми и невредимыми? Или рискнуть и рвануть к вершине? Состоялись оживленные дебаты, и решили проголосовать. Согласно решению, Боб Бейтс, Билл Хаус и Пасанг Кикули должны были продолжить подъем и установить двухместную палатку в лагере VII для Хьюстона и Петцольдта. У этой двойки в свою очередь будет один день, чтобы подняться как можно выше. Большинство решило, что безопасность превыше всего.

Лагерь семь. Поздний вечер 20 июля 1938 года.

Чарльз Хьюстон и Пол Петцольдт, уставшие и замерзшие, забрались в палатку седьмого лагеря. Пока Хьюстон набирал снег в кастрюльку, Петцольдт возился с горелкой. Копаясь в рюкзаке с продуктами, он внезапно остановился: «Бог мой, они забыли положить спички!» Это было серьезное упущение. Без спичек не разведешь огонь и не согреешь ни воды, ни еды. К счастью, Хьюстон нашел с десяток отсыревших спичек в кармане куртки. Первые две пришлось выбросить, но третья загорелась, и удалось разжечь горелку. На следующее утро понадобились еще три спички. И три осталось в запасе. Альпинисты доели завтрак, собрались и вышли. Сейчас или никогда.

День выдался ярким и солнечным. Они осторожно продвигались вверх по плечу, идя в связке. Даже на высоте почти восьми километров Петцольдт поднимался стабильно, держа хороший ритм и делая одинаковое количество вдохов на шаг. К этому времени восходители провели на высоте более 6 тысяч метров уже больше двух недель, но Петцольдт не чувствовал никаких признаков горной болезни. Он медленно, но уверенно продвигался вперед по камням и местами глубокому снегу. Хьюстону, однако, было не так хорошо.

Около часа дня они остановились, чтобы наскоро перекусить. Двойка находилась в верхней части большого снежного поля. Выше шел непростой участок под массивной стеной из снега и льда, и там было лавиноопасно. Но дальше, насколько могли судить альпинисты, начиналась уже вершинная пирамида. После еды Петцольдт снова пошел первым. Но это не помогло. «Мое продвижение было смехотворно медленным, – вспоминал Хьюстон. – Каждый сантиметр давался с трудом. Я так ослаб, что приходилось отдыхать через каждые пять-шесть шагов». Наконец он остановился и прислонился к валуну.

– Я больше не могу, – сказал он напарнику.

Петцольдт не стал спорить:

– Отдохни здесь, а я пройду немного дальше.

Петцольдт отвязался и продолжил подъем. Вскоре он увидел, что, действительно, самый сложный участок позади. Дальше путь к вершине был сравнительно простым. Петцольдт сделал фотографию на высшей точке своего подъема, а затем повернулся и пошел вниз, где лежал тяжело дышащий Хьюстон. Снова связавшись, двое мужчин начали спуск.

На то, чтобы разжечь горелку, ушли последние спички.

10 августа экспедиция уже была в Сринагаре. Несмотря на поражение, американцы нашли свою гору. У британцев был Эверест, у немцев – Нанга-Парбат. У представителей США теперь появилась К2. И еще до того, как участники экспедиции вернулись домой, началась подготовка к новой попытке.

Фрицу Висснеру вечно чего-то не хватало – времени, денег, но чаще всего терпения. Этот невысокого роста, но крепкого телосложения мужчина с огромными руками, пронзительным взглядом и без клочка волос на голове к лету 1938 года являлся не просто лучшим скалолазом Америки. Он был силой, с которой считались, пророком известняка и гранита, изменившим подход нескольких поколений скалолазов к своему ремеслу. При этом жил Висснер в унылой квартирке в Бруклине и работал на двух работах, чтобы тратить деньги на свои мечты в скалолазании и альпинизме, которые, как правило, каким-то образом сбывались.

Висснер родился и вырос в Дрездене. К счастью, он появился на свет в 1900-м и в силу юного возраста не успел отправиться новобранцем на Первую мировую войну. В семнадцать лет Висснер стал самостоятельно заниматься скалолазанием на Эльбсандштайнгебирге – красивых скалах из песчаника к югу от города. По мере профессионального роста Висснер все больше тяготел к свободному лазанию, то есть лазанию без вспомогательных средств. Прожив четверть века, он совершил сложнейшие восхождения в родной Саксонии, а два года спустя начал творить историю, прокладывая маршруты в Доломитовых Альпах. Он был чудом на скале, звездой вертикального балета с лицом ребенка, лучшим из лучших.

Но жизнь вне гор оставалась лишь дешевым сборником несбывшихся надежд. Висснер работал помощником фармацевта и одновременно самостоятельно изучал химию, но едва сводил концы с концами – следствие тяжелой экономической ситуации в Веймарской республике. В начале 1929 года он решил кардинально изменить ситуацию и сел на пароход до Америки, купив билет в один конец. В Нью-Йорк Фриц прибыл в начале апреля 1929 года вместе с десятками других немецких иммигрантов – клерков, домохозяек, поваров, портных, швей и обивщиков, бросивших дом ради лучшей жизни в Новом Свете.

Эта самая новая жизнь началась нелегко. Английский Висснера оставлял желать лучшего, он говорил с сильным немецким акцентом, что не особо помогало в поисках работы, а через полгода случился обвал фондового рынка и грянула Великая депрессия. Но Висснер твердо верил, что найдет свое место под солнцем. Устроив дома импровизированную лабораторию, он разработал новую мазь для лыж под брендом Wonderwax, которая стала популярной на рынке. Тем не менее приходилось подрабатывать, например, мыть окна в Эмпайр-стейт-билдинг – вооружившись влажной губкой и скребком, Висснер парил на высоте трехсот метров над потоком машин. Бизнес по производству лыжной мази помог ему попасть в горы Америки и не только познакомиться со многими альпинистами и лыжниками, но и сделать себе имя на новой родине. В 1935 году Висснер стал первым скалолазом, исследовавшим хребет Шаванганк – скальную стену длиной 76 километров и высотой до 700 метров, находящуюся примерно в 120 километрах к северу от Манхэттена.

Именно на Западе Висснер вписал свое имя в историю скалолазания и альпинизма. В 1936 году он совершил первое успешное восхождение на пик Уоддингтон, который уже много лет был объектом вожделения канадских и американских альпинистов. Восхождение заняло двадцать три часа, а сложности в районе вершины оказались настолько большими, что Висснер снял альпинистские ботинки и несколько участков пролез в туфлях с веревочной подошвой. Год спустя он впервые в истории поднялся свободным лазанием на Башню Дьявола в штате Вайоминг. «Висснер двигался с потрясающей легкостью и уверенностью даже на самых сложных участках, – писал его напарник Билл Хаус. – Он восходил с великолепными силой и ритмом, и за ним было очень приятно наблюдать». Висснер стал альпинистом высочайшего класса.

Но больше всего ему хотелось заниматься восхождениями в Гималаях. Как и все альпинисты, он с замиранием сердца читал газетные репортажи о британских и немецких экспедициях в Индии и Тибете. Опыт восхождения в высочайших горах планеты у Висснера имелся: в 1932 году он участвовал в немецко-американской экспедиции на Нанга-Парбат. Хотя на высоте 6700 метров Висснеру пришлось развернуться из-за непогоды, он чувствовал, что именно в Гималаях его ждет настоящая альпинистская слава. И он хотел реализовать эту мечту. В конце концов, именно Висснер убедил руководство Американского альпклуба запросить разрешение на экспедицию, а еще лучше сразу на две – на К2. И теперь, когда команда Хьюстона не смогла достичь вершины, настала его очередь. Но имелись две большие проблемы.

Требовалось найти альпинистов, обладающих талантом и опытом для успешного восхождения на вторую по высоте гору мира. (Хьюстон, конечно, собрал сильную команду, но участники первой экспедиции, по большому счету, не были надлежащим образом готовы к столь сложному предприятию.) Однако многих кандидатов в команду Висснера отпугивал его неуживчивый характер и требовательность. Кое-кто не решался участвовать в экспедиции, руководителем которой был гражданин Германии.

Второй проблемой были деньги. Висснер с трудом наскреб средства на поездку в Индию. И даже при поддержке Американского альпинистского клуба собрать достаточно денег для финансирования крупной экспедиции в Гималаи во время Великой депрессии было очень сложно. Требовались не только альпинисты, которые смогли бы заплатить за себя, нужен был кто-то, кто мог бы предоставить Висснеру достаточно внушительную сумму на покрытие любых непредвиденных расходов. Найти такого человека в условиях того времени – крайне нетривиальная задача.

Но пути господни неисповедимы. В конце 1938 года, когда надежды на экспедицию в следующем году стремительно таяли, Висснер получил письмо от состоятельной американской горнолыжницы Алисы Дамрош Вульф, которая приглашала его на ужин, организованный ее бывшем мужем. Экс-супруг планировал показать слайды с недавних восхождений в Альпах.

Дадли Вульфу не надо было работать. Этот сорокадвухлетний мужчина с высоким лбом, загаром яхтсмена и аккуратно подстриженными каштановыми усами унаследовал огромное семейное состояние, сколоченное на горнодобывающей промышленности, железных дорогах, скотоводстве и торговлей недвижимостью. Дадли родился в Эрвингтоне-на-Гудзоне – пригороде Гринберга в округе Уэстчестер, штат Нью-Йорк. Воспитывали его гувернантки, детство Вульф проводил, учась играть в гольф, затем был отдан в одну из богатейших школ-интернатов, но оказался весьма посредственным учеником. Точнее говоря, его оценки были настолько плохими, что руководство элитарной Академии Филлипса отказало ему в дальнейшем обучении. Так в возрасте двадцати лет Вульф впервые впал в депрессию и стал безуспешно бороться с лишним весом. Он пытался поступить на службу в армию, на флот и в корпус морской пехоты, но везде получил отказ из-за плохого зрения и плоскостопия. В конце концов, подобно Эрнесту Хемингуэю и Джону Дос Пассосу, Вульф попал в Санитарный корпус США. Осенью 1917 года его отправили на итальянский фронт, здесь Вульф эвакуировал раненых солдат с линии фронта в военные лазареты и госпитали. Повидал он немало, и немало людей умерло у него на руках.

В Америку Дадли Вульф вернулся другим человеком. Он по-прежнему не хватал звезд с неба в учебе, но поступил в Гарвард и окончил его в 1929 году. Жизнь была безбедной за счет солидного трастового фонда, и Вульф целиком отдался детскому увлечению парусным спортом. В 1929 году он на своей яхте Mohawk участвовал в трансатлантической гонке из Нью-Йорка в Европу и занял второе место. Кроме того, он являлся опытным лыжником и все зимы проводил, катаясь в Швейцарии и Австрии. Особенно сильно это увлечение захватило Вульфа после того, как он связал себя узами брака с Элис Дамрош – яркой высокой светской львицей, дочерью известного нью-йоркского дирижера Уолтера Дамроша. Брак продлился недолго, однако Элис и Дадли остались хорошими друзьями. А когда Вульф решил устроить званый ужин у себя на Манхэттене, где собирался показать цветные слайды о новом увлечении – альпинизме, Элис занялась рассылкой приглашений. В числе прочих она позвала одного немца – производителя лыжной мази и альпиниста, с которым недавно познакомилась.

Выйдя из лифта, Фриц Висснер был поражен. Пентхаус, расположенный между Мэдисон-авеню и Центральным парком, не только говорил о богатстве, само жилье демонстрировало безупречный вкус. «Ему понравилось увиденное, – писала журналистка Дженнифер Джордан. – Квартира была выдержана в белых тонах: белые стены, белые шторы, белый пол, белая кожаная мебель, белые розы на фортепиано. Даже вино было белым». Эта был шедевр простоты и элегантности. Таким образом, в одной из квартир Верхнего Ист-Сайда, яркой, словно гималайский снег, Висснер нашел, что искал. И он сразу взял быка за рога.

После просмотра слайдов о восхождениях Вульфа на Маттерхорн и Монблан Висснер попросил хозяина квартиры уделить ему несколько минут для разговора тет-а-тет. Он сообщил миллионеру, что запланировал провести альпинистскую экспедицию на К2. Висснер объяснил, что британцы и немцы годами соревновались друг с другом, чтобы стать первыми на восьмитысячнике. Теперь настала очередь американцев. Команда из Соединенных Штатов только что вернулась с К2. Альпинисты не просто нашли перспективный маршрут, они повернули назад всего примерно в шестистах метрах от вершины. По словам Висснера, ему требовалась пара хороших, сильных и целеустремленных мужчин, чтобы пополнить команду и привезти домой редкий приз. Он добавил, такая возможность более может не предоставиться.

Пяти минут оказалось более чем достаточно – Вульф загорелся идеей. По правде говоря, Висснеру требовалось гораздо больше, чем двое крепких парней. Состав участников был весьма разношерстным. Двадцатишестилетний талантливый скалолаз Джек Дюрранс лазал в Альпах, основал Дартмутский альпинистский клуб и проложил новые маршруты на Башне Дьявола и Гранд-Титон. Двое других дартмутцев, тоже в возрасте двадцати с небольшим, Чаппел Кремнер и Джордж Шелдон, имели небольшой опыт восхождений в Британской Колумбии и Скалистых горах. Сорокадвухлетний Тони Кромвель, еще один чрезвычайно обеспеченный житель Нью-Йорка («самая богатая девушка в мире» Дорис Дьюк была его невесткой), взошел на десятки гор в основном в Канаде, но все с проводником. И никто из них, за исключением Висснера, не был ранее в Гималаях.

В начале марта 1939 года участники экспедиции спешно готовились к отъезду в Индию. Фрицу Висснеру между тем предстояло еще одно важное дело. В День святого Валентина в окружном суде Бруклина он дал присягу и стал гражданином США.

Экспедиция началась удачно. Оказавшись в Сринагаре в середине апреля, Висснер пришел к выводу, что несколько дней катания на лыжах помогут хорошей акклиматизации, и альпинисты заселились в горный приют Кхилланмарг Горнолыжного клуба Индии. Здесь из горнолыжного оборудования имелся лишь простой бугельный подъемник, но молодые альпинисты чувствовали себя словно в раю. «Все снаряжение доставили в приют, нас обслуживали повар, двое слуг и управляющий», – писал Джордж Шелдон. По возвращении в Сринагар альпинистов пригласил в гости офицер британской армии. «Как бы сказали у нас в Дартмуте, что ни день, то вечеринка», – писал Шелдон. Дадли Вульф тоже был очарован и краем, и приемом, который им устроили. Прежде чем отправиться к горе, он распорядился, чтобы большую часть его вещей, включая кожаные чемоданы с монограммой, золотые запонки, наручные часы Longines, клетчатый сине-белый банный халат Brooks Brothers и кошелек с кредитными картами взяли на хранение до его возвращения.

Путешествие к подножию К2 тоже прошло хорошо. Преодолевая в среднем около 25 километров в день, все участники были в отличном настроении. «Мозоли почти исчезли, – писал Тони Кромвель, 13 мая из Балтистана, – вся группа, похоже, идет легко». Девять шерпов из Дарджилинга тоже были полны энтузиазма. Руководил ими Пасанг, побывавший на Канченджанге, Эвересте, Нанга-Парбат и Нанда-Деви, так что компания подобралась крепкая. По пути возникли небольшие неприятности – немного досаждали блохи и несколько раз носильщики из Асколе пытались объявить забастовку, однако экспедиция уверенно продвигалась к цели.

Однако через месяц случилась настоящая трагедия.

39-й день экспедиции, 13 июля 1939 года.

Лагерь VI, высота 7132 метра.

Пять недель экспедиция прокладывала путь по маршруту Абруцци, устанавливая высотные лагеря, занося продукты и снаряжение и получая надлежащую акклиматизацию. В третью неделю июня разразилась настоящая буря, которая испугала всех, за исключением Висснера: почти семь суток сильнейший ветер, дувший скоростью более 120 километров в час, не давал людям выбраться из палаток. «Мы ничего не могли делать, – вспоминал Шелдон, – лежали в спальниках и надеялись, что в эту первую вылазку в Гималаи нам не придется совершить незапланированный полет в Тибет». Затем с небольшими перерывами последовали два новых шторма, продолжительностью три дня каждый, это еще сильнее измотало команду.

1 июня Крамнер с самого утра почувствовал себя плохо. Через несколько часов он уже боролся за свою жизнь – поднялась температура, начался тяжелый кашель, бред, затем последовала потеря контроля над функциями тела. Джек Дюрранс, тогда еще студент-медик первого курса, диагностировал эти симптомы как сердечную недостаточность. Принятые меры, как ни странно, помогли, и Крамнер скоро пошел на поправку. Но выше первого лагеря он больше подниматься не мог. Тем временем Шелдон обморозил пальцы ног, и ему велели спускаться в базовый лагерь. И еще до начала восхождения было решено, что Кромвель не будет участвовать в штурме вершины. Так что теперь, по сути, альпинистов осталось трое: Висснер, Вульф и Дюрранс.

Утром 13 июля эта тройка вместе с двумя шерпами отправилась в седьмой лагерь. Но на полпути у Дюрранса начались проблемы с дыханием, и он вернулся в шестой лагерь. Висснер, Вульф и шерпы продолжили восхождение.

43-й день экспедиции, 17 июля

Дадли Вульф держался очень хорошо, и это было поразительно – ведь он впервые оказался в больших горах. «Дадли прет, словно танк, и его невозможно остановить, – писал Джордж Шелдон еще в июне. – То, что он делает, выше всяких похвал». «Чем выше мы поднимались, тем сильнее становился Вульф к моему удовольствию», – вспоминал Висснер. Дадли Вульф оказался не денди из Верхнего Ист-Сайда, а самый настоящий восходитель на вторую по высоте гору в мире. Редакция журнала The New Yorker была в восторге.

Погода держалась идеальная. «Рассвет был ясным, – писал Висснер. – Вершина семитысячника Скианг Кангри на востоке уже была ниже нас, а за перевалом Уинди-Гэп мы видели долину Шаксгам и заснеженные пики Туркестана». Таким образом, пробираясь по снегу по пояс глубиной под ярким солнцем, Висснер, Вульф и Пасанг достигли отметки 7500 метров. Но примерно в 60 метрах от восьмого лагеря предстояло преодолеть глубокую трещину, преграждавшую путь. Главная проблема заключалась в подходе. «По мере приближения к трещине мы проваливались в снег все глубже, – вспоминал Висснер. – После двух часов изнурительной работы мне удалось едва ли не вплавь перебраться на другую сторону по снежному мосту и занять хорошую позицию выше на склоне для страховки». Пасангу потребовался час, чтобы подняться по проторенному пути.

Но для Вульфа это препятствие оказалось чересчур трудным. Они обсудили ситуацию и решили, что Вульф вернется в нижний лагерь, переночует там и через день-два продолжит подъем, когда снизу подойдут другие участники. В лагере имелось достаточно еды и топлива, а у Вульфа был спальник. Висснер и Пасанг продолжили подниматься, пока не достигли большой ледяной стены, обойти которую можно было либо слева, либо справа. «Казалось, вершина совсем близко, – вспоминал Висснер, – но вскоре мы поняли: долгое барахтанье в глубоком снегу и тяжелые грузы слишком вымотали нас, и пройти выше мы не успеем». Поэтому альпинисты поставили палатку возле стены и устроились на ночлег.

45-й день экспедиции, 19 июля.

Лагерь IV. Высота 8600 метров.

«После спокойной ночи и плотного завтрака мы вышли лишь в 9 утра. Пасанг нес кошки и запасную девятимиллиметровую веревку длиной 75 метров; у меня был рюкзак с едой, крючьями, карабинами и запасной теплой одеждой», – писал Висснер. Они отправились на штурм вершины.

Поднимались в связке медленно, но верно. Два часа пришлось потратить на прохождение скал у верхней части гребня. Несмотря на разреженный воздух, двойка набрала к одиннадцати утра почти 250 метров высоты. Но когда они достигли подножия ледовой стены, характер восхождения изменился. Висснер решил взять левее, и вскоре они столкнулись с серьезным препятствием – «покрытым льдом кулуаром, который по мере подъема становился все круче и наконец закончился нависанием». Вбив крючья для страховки, Висснер блестяще прошел несколько веревок чрезвычайно сложного рельефа. Поднявшись значительно выше восьми тысяч метров, он считал, что им с Пасангом осталось совсем немного. Требовалось лишь пройти оставшуюся крутую часть, отдохнуть и затем подниматься дальше. Но Пасанг считал иначе.

– Нет, сагиб, давайте завтра, – сказал он.

Висснер пытался объяснить шерпу, что стоит пойти сейчас. «Я говорил ему, что трудности закончатся через несколько метров и что сможем потом долго отдыхать. Ясной ночью мы поднимемся на вершину по легкому рельефу и спустимся утром при солнечном свете», – вспоминал Висснер. Но Пасанг стоял на своем и отказался выдавать Висснеру веревку. В конце концов немец сдался.

Спуск в лагерь IX превратился в кошмар. Стемнело, еще когда они проходили кулуар, и в какой-то момент веревка запуталась в двух парах кошек, которые нес Пасанг. Ему удалось в конце концов освободить ее, но кошки в итоге улетели вниз. До лагеря двойка добралась только в половине третьего ночи.

47-й день экспедиции. 21 июля.

Лагерь IX. Высота 7940 метров.

После столь необходимого дня отдыха Висснер и Пасанг решили снова отправиться на штурм, обойдя кулуар и поднявшись справа. Они стартовали в шесть утра, первые пару часов шли вверх достаточно сложным лазанием по разрушенной скальной породе и твердому льду. Выше обнаружилась заснеженная расщелина, ведущая к предвершинному снежному полю. Вершина находилась всего примерно в трехстах метрах, и было очевидно, что проблем дальше не возникнет. Но вскоре альпинисты испытали горькое разочарование. «Снег в расщелине оказался смерзшимся, как камень, в нижней части было очень круто, а кошки мы потеряли, – писал Висснер. – С кошками подъем не представлял сложности». Но без них пришлось бы рубить несколько сотен ступеней, на что на такой высоте ушло бы не менее дня.

Пришлось возвращаться. Висснер надеялся, что снизу уже подошли остальные участники, и у кого-нибудь будут с собой кошки. Но, придя лагерь, они с Пасангом никого не увидели. Запас еды подошел к концу, и следующим утром стоило спуститься в восьмой лагерь.

48-й день экспедиции, 22 июля.

Лагерь VIII, высота 7600 метров.

К этому времени Дадли Вульф провел в лагере VIII один пять дней. Запасы еды и топлива имелись, но два дня назад закончились спички. Поэтому Вульф пил талый снег, скопившийся в складках его палатки. Повезло, что все время стояла отличная солнечная погода. «Вульф стоял у палатки и кричал нам, – вспоминал Висснер. – Он был очень рад снова нас видеть, одновременно его расстраивало, что снизу так никто и не появился». У Висснера с Пасангом спички были, поэтому удалось приготовить еду и чай. После обеда альпинисты решили перейти в седьмой лагерь, где хранился недельный запас продовольствия. Они хотели поднять продукты в лагерь IX и оттуда снова штурмовать вершину.

На пути вниз на крутом участке склона произошел срыв, все трое мужчин, шедшие в одной связке, полетели вниз. «Мы скользили по крутому склону, снег был очень твердым, – вспоминал Висснер. – Однако с помощью ледоруба удалось остановить падение». Они отделались легким испугом, но Вульф потерял спальник.

Когда они наконец добрались до седьмого лагеря, уже смеркалось. «И здесь нас ждало самое страшное разочарование в жизни», – вспоминал Висснер. В лагере не только никого не было, по нему словно ураган прошелся: одну палатку завалило снегом, другую наполовину раздавило. Еда пропала – часть продуктов в беспорядке валялась на снегу, исчезли все спальники и надувные матрасы. К счастью, удалось найти нетронутую канистру с топливом и приготовить некое подобие ужина. Ночь, проведенная в одном спальном мешке Пасанга на троих (Висснер оставил свой спальник в VIII лагере) – альпинисты смогли им прикрыть только ноги, – была невыносимой.

49-й день экспедиции, 23 июля.

Лагерь VII. Высота 7400 метров.

Требовалось спускаться в шестой лагерь, где имелись спальники и припасы. Решили, что Вульф останется в седьмом лагере, а Висснер и Пасанг пойдут вниз. Висснер хотел не только собрать продукты и снаряжение, но и получить ответы на некоторые вопросы. Где Джек Дюрранс? Где остальные шерпы? Почему седьмой лагерь в таком ужасном состоянии? План был прежний: поднять все необходимое из шестого лагеря в верхние лагеря и возобновить штурм вершины.

В одиннадцать утра, дождавшись, когда стихнет ветер, Висснер и Пасанг попрощались с Вульфом и начали спуск. Но когда они добрались до шестого лагеря, то обнаружили такую же картину: в палатках ничего не было. «Наше положение стало очень серьезным, – писал Висснер. – Мы не могли вернуться в лагерь VII, так как там был только один спальный мешок для Вульфа». Оставалось спускаться дальше – теперь уже в четвертый лагерь, где имелись продукты. Но, придя туда, Висснер обнаружил, что и этот лагерь разграблен. Теперь требовалось уходить вниз как можно быстрее. «Мы начали бороться за жизнь», – писал Висснер. Спасти их мог только второй лагерь, где также хранились спальники и продукты.

В лагерь II альпинисты пришли к ночи. Две палатки все еще стояли – одна пустая, в другой были продукты. Но спальников нигде не оказалось. Измученные и замерзшие восходители сняли пустую палатку, затащили ее внутрь другой, чтобы использовать как импровизированное одеяло. «Но холодный материал палатки не грел, мы страшно дрожали, – вспоминал Висснер. – Пальцы ног и рук, обмороженные в предыдущую ночь, к утру стали выглядеть гораздо хуже».

50-й день экспедиции, 24 июля.

Базовый лагерь, высота 5050 метров.

Наконец физически и морально измученные Фриц Висснер и Пасанг Кикули добрались до базового лагеря. Висснер мог говорить разве что шепотом. Но то, что он услышал, было просто поразительно. Оставшиеся участники экспедиции решили, что он, Пасанг и Вульф погибли. Более того, когда Тони Кромвель и несколько шерпов заметили их у входа в базовый лагерь, они как раз отправлялись на поиски тел.

55-й день экспедиции, 29 июля.

Лагерь VII, высота 7400 метров.

Дадли Вульф был в беде. Он уже почти неделю находился в седьмом лагере один. Спички закончились три дня назад, и с 26 июля он не ел горячую пищу и не мог сделать теплое питье. Все, что оставалось, – лежать в спальнике и прислушиваться в надежде, что вот-вот раздадутся голоса и шаги. Но никто не приходил.

На следующий день после «воскресения» Висснера с Пасангом Джек Дюрранс в компании трех шерпов отправился наверх, чтобы выручать Вульфа. Они добрались до четвертого лагеря за двое суток, но здесь Дюрранс и один из шерпов заболели.

28 июля Пасанг Кикули и Церинг поднялись из базового лагеря сразу в шестой за один день, преодолев более двух километров высоты – беспрецедентное достижение. На следующий день Пасанг и двое других шерпов наконец добрались до седьмого лагеря. Увиденное сильно встревожило их. У Дадли Вульфа явно возникли проблемы со здоровьем. Он находился в некотором ступоре и начал ходить под себя в спальном мешке. Шерпы кое-как привели его в порядок, напоили горячим чаем и приготовились сопровождать вниз, по крайней мере до шестого лагеря. Но Вульф внезапно заупрямился, сказав, что никуда не пойдет до следующего дня, и, несмотря на мольбы шерпов, был непреклонен. Остаться с Вульфом шерпы не могли, так как не взяли спальники. Они ушли, сказав на прощание Вульфу, что вернутся за ним утром. Вскоре после их ухода поднялся ветер.

57-й день экспедиции, 31 июля.

Лагерь VII, высота 7400 метров.

Шторм, обрушившийся на К2, продолжался почти тридцать часов. Наконец ветер стих и снег перестал идти, хотя небо все еще было затянуто облаками. Пасанг и двое других шерпов, Китар и Пхинсу, связались и вышли в направлении седьмого лагеря. В кармане Пасанга был карандаш и листок бумаги. Если Вульф опять откажется спускаться, они потребуют от него расписку, которую затем смогут предъявить Висснеру и остальным сагибам и показать, что это его выбор. Церинг, оставшийся в шестом лагере, некоторое время наблюдал за своими товарищами, затем вернулся в палатку.

Больше Пасанга, Китара и Пхинсу никто не видел. Как и Дадли Вульфа.

Семь дней спустя, 7 августа, после очередного ужасного шторма Фриц Висснер прекратил спасательную операцию. К 9 августа уцелевшие участники экспедиции отправились в долгий путь назад, в Сринагар. К2 стала для американцев тем же, что Нанга-Парбат для немцев.

Тем временем в седьмом лагере продолжал дуть ветер, предвещая осенние бури. Вскоре свежий снег замел последние следы, покрыл оставшиеся палатки, так что стойки их подломились. Буря похоронила не только следы экспедиции, но и мечты в сердцах оставшихся на горе людей[34].

Мюнхен был на грани. Старинные часы все еще отбивали время на Новой ратуше, а пиво по-прежнему лилось рекой в Хофбройхаусе, но жизнь в городе, в который Пауль Бауэр вернулся домой в конце лета 1938 года, стала очень тревожной и неопределенной. Католические священники, некогда приветствовавшие нацистов как противовес моральному разложению, теперь обнаружили, что их святыни осквернены, многие служители культа попали за решетку. Уличные продавцы теперь не расхваливали свои товары, а ограничивались скупыми краткими ответами на вопросы, соседи избегали смотреть друг другу в глаза, а детям постоянно внушали, чтобы они не выходили из дома. Горстка нацистских чиновников и местных бизнесменов, правда, пожинали плоды того, что Мюнхен прославляли как родину национал-социализма. Но у среднестатистического горожанина оставалось все меньше рейхсмарок в кошельке. Вместо этого граждан обильно пичкали пропагандой – как о нацистских триумфах, так и о якобы жестоком обращении с Германией и немцами. Все это достигло апогея осенью того же года, когда разразился Судетский кризис. Захватив Австрию в ходе аншлюса в марте, Гитлер все громче и настойчивее требовал включения немецкоязычных регионов Чехословакии в состав Третьего рейха. В эти несколько недель, пока Англия и Франция пытались понять, что делать, оказалось, что призрак войны уже не за горами.

Пауль Бауэр тем не менее с головой ушел в работу.

Он снова женился и теперь жил в буквально двух шагах от своего офиса, недалеко от Мариенплац. Главной задачей, разумеется, была организация новой экспедиции на Нанга-Парбат в конце весны – начале лета 1939 года. Не только общественность и чиновники Рейха требовали, чтобы немецкие альпинисты покорили смертоносного гиганта, на карту теперь уже была поставлена репутация самого Бауэра. Так что следующую экспедицию требовалось тщательно спланировать, права на ошибку не оставалось. Эта экспедиция должна была стать триумфом, а не очередным маршем смерти. Перво-наперво надлежало получить разрешение от британцев. Затем – собрать команду.

В тысяче километров к северо-западу Оксфорд просыпался от долгого летнего сна. Носильщики багажа на вокзале все так же сновали туда-сюда, хотя чаевые стали гораздо меньше, владельцы квартир убирали самодельные таблички «Сдается комната», а продавщицы в кондитерской выставляли на витрины новые пирожные. Гостей было по-прежнему много, они посещали Эшмолеанский музей, Бодлианскую библиотеку и Шелдонский театр. Многие отправлялись в пабы – если мир катится ко всем чертям, то, пожалуй, стоит хотя бы пропустить пинту-другую пива.

В числе приезжих, посетивших Оксфорд в сентябре 1938 года, был австриец в строгом костюме, при галстуке и с чемоданом. Петер Ауфшнайтер[35] теперь являлся подданным Третьего рейха, состоял в нацистской партии, но в Англию прибыл как альпинист.

Высокий и худой Ауфшнайтер с как будто постоянной улыбкой в глазах в свои тридцать девять лет легко мог сойти за представителя аристократического рода. На самом деле его отец был плотником из Тироля. Отвоевав в Первую мировую, Ауфшнайтер поселился в Мюнхене, изучал сельское хозяйство и вступил в Академический альпинистский клуб Мюнхенского университета. Довольно быстро он стал демонстрировать выдающиеся успехи, и Пауль Бауэр включил его в состав обеих своих экспедиций на Канченджангу. В 1939 году Ауфшнайтер занимал должность заместителя директора Немецкого гималайского фонда. И пока чехословацкий кризис продолжал бушевать, австриец приехал в Англию, чтобы подготовить почву для новой немецкой экспедиции на Нанга-Парбат.

Встречающей стороной в Оксфорде был Кеннет Мейсон. Возможно, это наиболее значимый и наименее воспетый герой британского альпинизма. Жизнь Мейсона была полна больших приключений и серьезной учебы. Еще в детстве он прочел книги Фрэнсиса Янгхазбенда о Гималаях и был очарован. В 1909 году Мейсон отправился в Индию в качестве новоиспеченного офицера Королевской школы военных инженеров и стал пионером в использовании новых стереофотограмметрических приборов в рамках исследования Индии. Мейсон самостоятельно освоил азы альпинизма, в 1912 году совершил первое восхождение на пятитысячник Колахой в Кашмире вместе с врачом-миссионером и местным егерем-проводником. Мейсон воевал в Первую мировую во Франции, был ранен, позднее за службу в Месопотамии его наградили Военным крестом, в дальнейшем он служил офицером разведки в Багдаде. Мейсон также стал первым человеком, пересекшим Сирийскую пустыню на автомобиле.

Он очень хотел попасть в состав британских экспедиций на Эверест в 1920-х годах, но его кандидатуру ни разу не одобрили. Тогда Мейсон основал «Гималайский клуб» – первую индийскую альпинистскую организацию – и стал первым редактором ныне известного во всем мире журнала The Himalayan Journal. Клуб не только поощрял заниматься восхождениями офицеров британской армии и других европейских граждан, проживавших в Индии, но и фиксировал все эти успехи и достижения и служил важным посредником для международных экспедиций в Гималаи: помогал получать разрешения на поездки в горные районы, предоставлял информацию об условиях и особенностях и содействовал набору носильщиков в Дарджилинге. В результате Мейсон бы лично знаком с огромным количеством альпинистов и путешественников.

В 1932 году он вернулся в Англию и стал первым профессором географии в Оксфорде[36], где долгое время жил со своей женой Дороти в красивом доме из красного кирпича по адресу Белбротон-роуд, дом 1. Но связь Мейсона как с альпинизмом, так и с Гималаями не ослабевала. Несмотря на возраст и положение, он оставался любимым наставником парней из Оксфордского альпклуба, включая альпиниста Робина Ходжкина, который накануне коронации Георга VI совершил первое официально зарегистрированное «восхождение» на Камеру Рэдклиффа, установив на крыше флаг Великобритании[37]. И Мейсон по-прежнему являлся редактором Himalayan Journal и вел обширную переписку с альпинистами всего мира. Его настолько уважали в альпинистских кругах, что и Хью Ратледж, и Пауль Бауэр лично приезжали в Оксфорд, чтобы пообщаться с ним и спросить совета.

Теперь настала очередь Ауфшнайтера. Работая с картами, разложенными либо в кабинете Мейсона, либо у него дома, они обменивались историями о восхождениях в Индии, говорили об Эвересте и К2, Каракоруме и Тибете. Ауфшнайтер также объяснил Мейсону, чем новая экспедиция на Нанга-Парбат будет отличаться от предыдущих. По завершении визита Мейсон предложил австрийцу написать несколько писем от имени немецких альпинистов в британские и индийские ведомства и сообщил, что посодействует положительному решению. Похоже, Нанга-Парбат по-прежнему оставалась за немцами. Возвращаясь домой, Ауфшнайтер был в восторге.

То же самое можно сказать и о другом человеке, направлявшимся из Мюнхена в Лондон. 30 сентября самолет британского премьер-министра Невилла Чемберлена приземлился на аэродроме Хестон под Лондоном. Торжественно размахивая листком бумаги перед толпой, собравшейся приветствовать его после встречи с Гитлером, Чемберлен сообщил: «Хочу сказать, что урегулирование чехословацкой проблемы достигнуто. На мой взгляд, это лишь прелюдия к более масштабному урегулированию, в результате которого вся Европа может обрести мир». Собравшиеся начали ликовать. По дороге в Лондон полицейские с трудом сдерживали радостную толпу. Казалось, никто не обращал внимания на дождь.

Пауль Бауэр был более чем доволен результатами дипломатического визита своего протеже в Оксфорд. Ауфшнайтер не только возглавит новую экспедицию на Нанга-Парбат в следующем году – перед альпинистами будет поставлена новая цель. После трагедий 1934 и 1937 годов и собственной неудачной попытки годом позже Пауль решил переключиться на другой маршрут. Команде надлежало тщательно исследовать возможности Диамирского склона горы, по которому британский первопроходец-альпинист Альберт Маммери смог подняться на высоту более шести километров. Экспедиция 1939 года предполагалась исключительно разведывательной.

Однако горизонт сужался. Немецкий альпинизм и Немецкий гималайский фонд более не были защищены от влияния Третьего рейха и должны были служить пропагандистским целям. Это значило, что все альпинисты, конечно же, должны состоять в НСДАП и являться идеальными представителями нации. Один такой альпинист, в частности, привлек внимание не только рейхспортфюрера Ганса фон Чаммера унд Остена, но и самого Гитлера.

Мотоцикл промчался по территории того, что раньше было Австрией. Придерживаясь в основном второстепенных дорог, одинокий мотоциклист час за часом мчался на запад. К концу дня он проехал мимо Инсбрука, уличные кафе которого в середине лета были полны отдыхающих – здесь любили проводить время состоятельные семьи из Гамбурга и Берлина, и офицеры регулярной армии и СС. К вечеру мотоциклист выехал из Рейха, пересек границу сначала Лихтенштейна, а затем Швейцарии, и пограничники с недоумением осматривали его седельные сумки и рюкзак, в которых лежали альпинистская веревка, скальный молоток, карабины и крючья. Мотоциклист был в пути уже более двенадцати часов, но, не давая себе отдыха, продолжал мчаться вперед с заляпанными грязью очками.

Двадцатишестилетний Генрих Харрер с копной ярко-рыжих волос был таким же суровым, как Юлийские Альпы, где он родился. Харрер появился на свет в семье горничной и почтового служащего и первые годы жизни провел в мрачном шахтерском городке в доме без электричества и водопровода. Местные жители не знали, что такое больница, здесь роды принимали дома, целебные травы тут заменяли визиты к врачу, а бедные семьи платили за право собирать сучья в ближайшем лесу, чтобы обогреть дома. Но с ранней юности Харрер искал новые горизонты. Он брался за любую работу, которая подворачивалась, – чистил обувь, устанавливал кегли в боулинге, собирал подснежники и нарциссы на продажу. На вырученные деньги он сначала купил простейший радиоприемник, а затем деревянные лыжи. В школе мальчик учился хорошо, больше всего любил географию, потому что учебники и карты рассказывали о неизведанных странах и экзотических племенах.

Горы Харрер тоже любил. Свое первое восхождение, причем в одиночку, он совершил в возрасте пятнадцати лет, поднявшись на известняковый массив Мангарт высотой 2679 метров. Харрер оказался прирожденным скалолазом, в шестнадцать он вступил в местный альпклуб, в двадцать прошел некоторые самые сложные скальные маршруты в Доломитовых Альпах, включая северо-западный склон Монте-Чиветты, который они с молодым австрийским скалолазом Фрицем Каспареком пролезли всего за день. Однако известность Харрер получил благодаря лыжам: он победил в нескольких местных и региональных соревнованиях и попал в сборную Австрии на зимние Олимпийские игры 1936 года. Год спустя он выиграл соревнования по скоростному спуску на Всемирных студенческих играх, после чего открыл собственную небольшую лыжную школу на неполный рабочий день. Генрих Харрер также состоял в нацистской партии. Во всяком случае на бумаге.

Однако именно в скалолазании и альпинизме, а не в политике, Харрер добился настоящей славы. Будучи студентом университета в Граце и изучая спортивные науки и географию, он был буквально заворожен репортажами об альпинистских экспедициях в Гималаи. И он твердо решил, что станет участником одной из них. «Как попасть в Гималаи? У меня не имелось денег, я был никому не известным молодым восходителем, – вспоминал позже Харрер. – Требовалось сделать что-то из ряда вон, чтобы альпинистский мир обратил на меня внимание». Как оказалось, верный ответ был только один. Так что 9 июля 1938 года Харрер сел на свой мотоцикл Puch 250 и под лучами летнего солнца направился на запад из Граца. Ранним утром следующего дня он был в Гриндельвальде, готовый испытать судьбу.

Над роскошными отелями, семейными закусочными, магазинчиками безделушек, сувениров и открыток возвышается гора Эйгер. Этот почти четырехтысячник сам по себе магнит для туристов. Группы туристов и школьников из Цюриха, Берна, Лиона, Милана и Фрайбурга восхищались железной дорогой, которая идет через туннели, пробитые в горном массиве, а молодожены позировали для фотографов на фоне ослепительно белой вершины. А всего за несколько монет можно было разглядывать огромную скальную стену Эйгера в телескоп. Но для альпинистов Эйгер и его не пройденная Северная стена означали нечто совсем иное: к 1930-м это была последняя великая нерешенная альпинистская проблема в Альпах.

На то имелись серьезные причины. Частично это было связано с высотой и крутизной. Высота Северной стены от подножия до вершины более 1800 метров, значительная часть почти отвесная. Найти уступ, достаточно широкий, чтобы хоть как-то сесть, едва ли возможно, на некоторых участках полно нависаний. То есть на Северной стене можно либо стоять, либо лезть. Кроме того, имеет значение сама порода. Кое-где пласты идут горизонтально, предлагая хороший набор зацепов для рук и ног, но местами скала подобна консоли, что сильно затрудняет лазание. Кроме того, скальный материал Эйгера – далеко не то же самое, что твердый гранит Шамони, известняк Северной стены поистине ужасен. Под рукой восходителя могут отломиться целые куски, а забивать крючья приходится с величайшей осторожностью и даже с молитвой.

Но это только начало. Внезапные метели, даже в летнее время, облака и туман – частые гости на Северной стене, ее участки бывают покрыты льдом или мокрым снегом, что делает поиск надежного зацепа испытанием высочайшего порядка. На некоторых участках альпинистам приходиться пробираться через огромные жилы льда, змеящиеся в пластах и не знающие, что такое летнее тепло. Иногда по стене может политься каскад ледяной воды, и оказавшийся на пути восходитель промокнет до самых ботинок. В считаные мгновения могут налететь облака и уменьшить видимость до нескольких метров. В некоторые дни дневной свет здесь – не более чем оттенки серого цвета, а грозы означают громы, молнии и черные тучи, ливень или град. Ввиду капризов погоды температура на Северной стене может внезапно и без предупреждения упасть, что грозит альпинисту переохлаждением, обморожением, а то и смертью от холода.

Но, пожалуй, наиболее опасны здесь лавины. Снег, накапливающийся вдоль вершинного гребня, сходит вниз без предупреждения, сметая лед и становясь причиной мощных камнепадов, которые обрушиваются на ничего не подозревающего скалолаза. Снежный поток сам по себе способен сорвать человека со стены. Неудивительно, что птицы почти не селятся здесь, не говоря уже о животных.

Однако желание разрешить последнюю великую загадку Альп росло. В начале 1930-х вышла книга «Der Kampf um die Eiger-Nordwand» («Борьба за Северную стену Эйгера»), а документальный фильм о горе и трагических попытках восхождения с успехом шел в кинотеатрах Германии, Австрии, Швейцарии и Италии. Летом 1937 года на Северной стене не было ни одного погибшего. Но и вершины никто не достиг. Год спустя настала очередь Генриха Харрера.

21 июля 1938 года.

Они отправились в два часа ночи. Сначала шли по мягкой траве через луг, затем по тропам, ведущим к подножию. Харрер и Каспарек держали свои намерения в тайне. Летний сезон восхождений уже начался с одной трагедии: за четыре недели до описываемых событий два итальянских восходителя Марио Менти и Бартоло Сандри погибли во время сильного шторма на Эйгере. Однако пока оба австрийца завершали подготовку к восхождению, они узнали, что несколько других альпинистов тоже имеют виды на Северную стену. Оставалось только гадать, что им всем уготовил Эйгер. Но первыми на гору пошли Харрер и Каспарек.

Погода стояла хорошая, но это не избавило альпинистов ни от свиста пролетающих рядом камней, ни от стекавшей по рукам воды. Но, несмотря ни на что, австрийцы уверенно продвигались вверх. Каспарек блестяще проделал первый траверс, сбивая ледяные пласты, покрывающие скалу, и находя зацепы. Миновав так называемое ласточкино гнездо, двойка оставила на стене запас карабинов, крючьев, веревки и еды на случай вынужденного отступления. Под вечер австрийцы достигли огромного ледового выступа. Они сделали страховку для себя и снаряжения, вырубили в ледяном выступе нечто вроде сидений, положили бухту веревки и уселись сверху. «Ночь была долгой и холодной, – вспоминал Харрер. – Мы оба совершенно промокли». На следующее утро они услышали голоса.

Два легендарных баварских скалолаза Андерл Хекмайер и Людвиг Вёрг, экипированные по последнему слову техники, включая новые кошки с двенадцатью зубьями, быстро поднимались по стене с невероятной скоростью. «Я увидел двух буквально бежавших мужчин – это действительно был бег по стене, а не восхождение», – писал Харрер. Не менее поразительным было то, что произошло дальше. Вместо того чтобы обойти австрийцев, Хекмайер предложил объединиться и работать как одна команда. Каспарек и Харрер тут же согласились, и на Северной стене Эйгера произошел своего рода «альпинистский аншлюс». В ту ночь четверка восходителей остановилась на отдых на тонком выступе у конца ледяного поля. Двое австрийцев съежились в бивачном мешке, известном как мешок Здарского, а мюнхенцы, словно не замечая, что находятся на высоте тысяч метров на бодрящем швейцарском воздухе, просто легли и уснули. Вёрг перед сном даже надел тапочки из овечьей шерсти.

Следующий день, суббота, 23 июля 1938 года, начался в четыре часа с быстрого завтрака и сложного подъема по обледенелому рельефу. Затем альпинисты преодолели опасный ледовый выступ и тут услышали странный гул. «Это был не камнепад и не лавина, – писал Харрер, – самолет пролетел рядом с нами». Машина прошла достаточно близко, чтобы альпинисты разглядели лица пассажиров. Одним из них был фотокорреспондент из Берна.

Четверо восходителей не знали, что уже стали всемирно известны. Толпы зевак с биноклями стекались в Гриндельвальд, пытаясь хоть как-то разглядеть безумных смельчаков в верхней части Северной стены, в то время как газеты в Берлине, Мюнхене, Берне и Вене ежедневно выпускали репортажи о ходе восхождения. Для тех, кто не хотел ждать газету, радиостанции начали передавать новости с горы. Хекмайр, Вёрг, Каспарек и Харрер стали сенсацией.

Внезапно испортилась погода. Пока альпинисты проходили «Паука» – участок склона с длинными ледяными трещинами, – подошли темные тучи и поднялся ветер. Вскоре пошел град, больно бивший по открытым частям тела и рассыпавшийся по скальным выступам смертоносными жемчужинами. Затем ветер перешел в шторм, не давая альпинистам видеть и слышать – в адском реве приходилось кричать друг другу.

Вскоре по стене пошли лавины, несшие камни и осколки льда. Под одну из них угодил Харрер, находившийся примерно в двадцати метрах ниже Каспарека. «Я схватил рюкзак одной рукой и поднял его над головой, а другой изо всех сил держался за связывающую нас с Каспареком веревку. Я успел прижаться к стене как раз в момент, когда лавина обрушилась на меня, – писал он. – Я боролся за возможность глотнуть воздуха, одновременно пытаясь удержать рюкзак, и изо всех сил льнул к стене, потому что нарастающий поток снега вклинивался между мной и стеной и грозил сорвать меня». Еще неприятнее была мысль, что Каспарек может сорваться и полететь вниз и не хватит сил удержать его. «Я цеплялся за стену лишь потому, почему человек пытается сопротивляться, пока живет», – отмечал Харрер. Он был убежден, что вот-вот погибнет: «Мысли об этом приходили как-то буднично, я не испытывал чувства страха или отчаяния. На это просто не было времени».

Под утро буря разыгралась с новой силой. Бивачные мешки заметало, ветер вздымал в воздух потоки снега. Медленно чернильная ночь превратилась в серую мглу. «Мы слышали, как над нами воет ветер», – писал Харрер. Нужно было принять решение: либо ждать на узком уступе улучшения погоды, либо двигаться. «Мы решили идти дальше», – отметил он. Стоило облегчить поклажу, и вниз из рюкзаков полетело все лишнее, включая буханку хлеба. Сейчас или никогда.

Хекмайер пошел первым. Проблемы возникли сразу же. Нависающий камин оказался непроходимым, поэтому пришлось искать путь вверх по крутому, обледеневшему желобу, точно рассчитывая движение из-за небольших лавин, которые летели вниз с завидной регулярностью. Хекмайер справился с третьей попытки. Но теперь самой большой проблемой стало время. Начался мокрый снег, чтобы не замерзнуть, надлежало двигаться быстро, а скорость означала бо́льшую опасность. В какой-то момент Хекмайер поскользнулся, пытаясь забить крюк, и сорвался. Вёрг сумел остановить падение, но зубья кошки Хекмайера сильно поранили его ладонь. Харрер, насколько смог, перевязал ему рану, но увидел, что лицо мюнхенца смертельно побледнело.

– Тебе плохо? – спросил Харрер.

– Не знаю, – последовал ответ.

Это было не то, что хотелось услышать. Харрер порылся в рюкзаке и достал ампулу с лекарством от сердца, которое врач в Гриндельвальде рекомендовал иметь с собой и использовать только в случае крайней необходимости. В инструкции, которую Харрер прочел заранее, указывалось, что правильная доза составляет десять капель. «Но я просто вылил половину в рот Вёрга и выпил остальное, потому что жутко хотелось пить, – вспоминал Харрер. – Мы съели пару леденцов с глюкозой и вскоре снова были в полном порядке».

Они лезли вверх сквозь серость и кружащийся снег. В какой-то момент где-то вдалеке послышались голоса, но было непонятно, откуда они доносятся. И возникло новое ощущение. Лавины все еще катились по стене, но в них уже не чувствовалось той мощи, что была днем ранее. Было очевидно, что альпинисты приближались к вершине. «Минуты тянулись, будто часы, – вспоминал Харрер. – Мы поднимались метр за метром, веревку за веревкой». Снег падал густо, ветер подхватывал тяжелые хлопья, и они липли к перчаткам и к лицам. Хекмайер по-прежнему лидировал. Наконец они миновали последние огромные ледяные жилы и выбрались на предвершинное ледовое поле.

«Альпинисты покорили страшную стену Эйгера», – гласил заголовок в New York Times два дня спустя. «Изумление при виде того, как четыре человека появились из ниоткуда, превосходило изумление от того, что они смогли завершить восхождение в такую суровую погоду», – писал журналист Кларенс Штрейт. Аналогичные репортажи появились в газетах Парижа, Милана и Женевы, однако в Лондоне признание восхождения сопровождалось критикой. «Это, безусловно, подвиг, – писала Times, – но это не новое слово в альпинизме. Смелость, опыт, подготовка и энергия сыграли важную роль в достижении, но восхождение было бы невозможным, если бы альпинисты не использовали крючья, так что с точки зрения классического альпинизма этот подвиг достоин сожаления». Тем не менее немецкая пресса, находившаяся под полным контролем правительства, праздновала триумф на Эйгере не только как важную веху в альпинизме, но и как победу немецкого народа. Одна нацистская газета даже вложила в уста Харрера то, чего он не говорил: «Мы поднялись по Северной стене Эйгера до вершины и даже дальше ради нашего фюрера!»

Затем фотограф сделал групповой снимок вместе с рейхсспортфюрером и министром внутренних дел Вильгельмом Фриком. Харрер стоял так близко к Гитлеру, что касался его рукавом куртки. Каждому альпинисту вручили подписанную благодарность в серебряной рамке. На этом аудиенция закончилась: у фюрера было много дел и много планов. Один из них реализовался в ноябре.

Планирование длилось месяцы. Местных партийных функционеров и доверенных членов НСДАП тайно проинформировали, какие им отведены роли, а полиция получила инструкции, как действовать. То, что позже представлялось как спонтанный протест немецкого общества против евреев, на самом деле было тщательно подготовленной операцией. В ночь с 9 на 10 ноября 1938 года, сидя в кабинете в мюнхенской ратуше, Йозеф Геббельс – назначенный Гитлером министр пропаганды – дал сигнал. Через несколько минут в городах по всей Германии члены НСДАП вышли на улицы. Одни были вооружены кувалдами и ломами, у других имелись спички и канистры с бензином.

Первой в Мюнхене запылала синагога на Герцог-Рудольфштрассе. Вскоре ее черепичная крыша рухнула внутрь, а пожарные лишь стояли и наблюдали. Почти одновременно штурмовики ворвались в меньшую по размеру синагогу на Райхенбахштрассе, разбили алтарь и вырвали Тору из святого ковчега. В центре города нацистские карательные отряды били витрины магазинов и окна предприятий, принадлежащих евреям. Они разнесли магазин женских шляп J. Tauber на Риндермаркт и обувной магазин Speier на Кауфингерштрассе. В ресторане Schwarz были разбиты столы, стулья и фарфоровая посуда, а перед музыкальным магазином Sigmund Koch тротуар был усеян черными обломками 78-оборотных пластинок. Но самые большие разрушения произошли в Uhlfelder’s – любимом многими мюнхенцами универмаге, где штурмовики ломали мебель и детские игрушки, громили отделы косметики и уносили с собой радиоприемники и зимние пальто. К утру булыжная мостовая в центре города была покрыта осколками стекла.

На следующий день, идя пешком на работу, Пауль Бауэр не мог не заметить произошедшего накануне вечером, даже если бы хотел. Петер Ауфшнайтер тоже не нуждался в объяснениях. Его мать, ярая сторонница Гитлера, приехала в Мюнхен из Австрии, чтобы принять участие в том, что впоследствии назвали Хрустальной ночью, или Ночью разбитых витрин. Придя на работу, оба альпиниста занялись планированием предстоящей экспедиции на Нанга-Парбат. Но теперь не оставалось сомнения, что все в Третьем рейхе стали соучастниками нацистов.

Генрих Харрер не получил в Немецком гималайском фонде приема, на который рассчитывал. Пауль Бауэр и Петер Ауфшнайтер, разумеется, признали, что пять тысяч марок от местного правительства поступили на счет фонда – этот платеж позволял Харреру присоединиться к экспедиции на Нанга-Парбат, но их, похоже, не воодушевляло появление нового потенциального участника. Они также не разделяли энтузиазма Харрера относительно новых кошек с двенадцатью зубьями, которые должны были использовать альпинисты. На самом деле Бауэр и Ауфшнайтер в тот момент не были в восторге ни от чего.

После успеха на Северной стене Эйгера прошло полгода, и это было странное время для Харрера. Аудиенция у фюрера и триумфальное появление на Немецком спортивном фестивале в Бреслау, где альпинистов чествовали тысячи человек… но после этого наступила тишина. Лишь изредка Харрера звали на альпинистские мероприятия. Его пригласили сняться в фильме, посвященном горным лыжам, он женился на дочери известного австрийского полярного исследователя Лотте Вегенер, пойдя под венец в черной форме офицера СС. Но альпинистский мир не спешил ломиться в его двери. Поэтому, когда поступило приглашение на встречу с Бауэром и Ауфшнайтером в Мюнхене, Харрер, естественно, ожидал увидеть нечто более интересное, чем угрюмые лица.

Харрер многого не знал. Например, того, что в больших кабинетах за закрытыми дверями шла борьба за контроль над планируемой экспедицией на Нанга-Парбат. Часть немецких функционеров хотела, чтобы это мероприятие было полностью подконтрольно СС, вроде того, как это было сделано с так называемой научной экспедицией в Тибет. Бауэр, однако, всеми силами противился, доказывая, что только опытные альпинисты смогут успешно взойти на вершину. Пригласив Харрера, Бауэр и Ауфшнайтер прежде всего хотели составить собственное представление о том, что за человек этот австрийский вундеркинд. Во-вторых, они понимали, что наличие в составе экспедиции альпиниста, состоявшего в СС, могло помочь их делу. В конце концов, причем действительно в самом конце подковерных интриг, Харрер был принят.

Приглашение присоединиться к экспедиции пришло буквально за пару дней до отъезда. В последнюю минуту Харрер связался со съемочной группой и объявил, что не сможет сниматься в фильме, поцеловал жену на прощание, покидал снаряжение в рюкзак и сел на поезд из Граца в Мюнхен. На следующий день вместе с другими участниками он добрался до Антверпена, где ждало немецкое грузовое судно Lindenfels. 6 апреля 1939 года экспедиция отплыла в Индию. Так началось эпическое гималайское приключение Генриха Харрера.

Бомбей показался австрийцам настоящим сумасшедшим домом. Две недели спокойного плавания альпинисты перебирали снаряжение и изучали карты, подготовленные Ауфшнайтером, которые он хранил под замком в деревянном ящике в своей каюте. Морской вояж закончился у Врат Индии. Видавшие виды деревянные паромы зигзагами заходили и выходили из гавани, по улицам сновали толпы людей: обнаженные по пояс мужчины, мусульманки в чадрах, сикхи и солдаты, уличные торговцы и дети-попрошайки. Матери с младенцами на руках готовили на углях лепешки-чапати, по мостовым грохотали автобусы и такси, шелудивые псы сторожили у входов в едальни в надежде получить что-нибудь съестное, а воздух в городе представлял собой пьянящую смесь кофе, карри, человеческого пота, дизельного выхлопа и других запахов. Харрер никогда не видел, не слышал и не чувствовал ничего подобного. Но он понял, что сделать что-то быстро в Индии вряд ли получится.

Жившие в городе немцы заставили его изменить мнение. Банкиры, дипломаты, бизнесмены и их жены – небольшая, но активная немецкая община Бомбея – были заранее уведомлены о прибытии альпинистов и встретили их с распростертыми объятиями. Вместо долгих часов ожидания виз и получения различных разрешений альпинисты проводили дни, играя в теннис с симпатичными фройляйн и попивая холодное пиво. В глазах собратьев-немцев они уже были героями.

Документы оказались в порядке благодаря помощи Кеннета Мейсона, который сопроводил письма немцев в британские учреждения своими рекомендациями. 3 мая альпинисты отправились на поезде в Равалпинди. Путь занял четыре дня. Гостей обслуживали официанты в тюрбанах, а обедали они на белых льняных скатертях в вагоне-ресторане. Тем не менее поездка резко контрастировала с приятными днями в Бомбее. Стояла невыносимая жара, и руководитель экспедиции Петер Ауфшнайтер был раздражен. «Заправь рубашку, – рявкнул он однажды на Харрера. – Веди себя как сагиб, а не как индиец».

Ауфшнайтер вручил каждому альпинисту фотоаппарат и часы Rolex, напомнив, что все, включая сделанные ими фотографии, – собственность Немецкого гималайского фонда. Он также настойчиво требовал соблюдать установленные правила. Все фрукты и овощи надлежало тщательно мыть, а любую воду, которую альпинисты собирались пить, требовалось сначала либо прокипятить, либо обеззаразить перманганатом калия. Трое других восходителей прекрасно понимали, что австриец знает свое дело, и избегали любых намеков на необоснованную фамильярность, обращаясь к нему «герр Ауфшнайтер».

В Равалпинди экспедиция приросла носильщиками-бхотия и поваром из Дарджилинга и отправилась к горе. Долгое путешествие обошлось без происшествий, альпинисты получше узнали друг друга. Авторитет Ауфшнайтера вырос еще больше, поскольку он знал не только хинди, но и тибетский и был в состоянии общаться с местными и с носильщиками без переводчика. Когда наконец австрийцы увидели Диамирский склон Нанга-Парбат, не осталось никаких сомнений, что восхождение будет сложным: перед ними высились огромные скально-ледовые стены. Диамирский склон выглядел страшнее Ракиотского: он гораздо короче – около четырех километров против почти пятнадцати, но значительно круче. К 1 июня экспедиция установила базовый лагерь на Диамирском леднике.

В течение следующих восьми недель четверо альпинистов при поддержке носильщиков тщательно и методично исследовали Диамирскую стену, изучали потенциальные пути к вершине и обсуждали опасности. Очень повезло с погодой. На горе обычно работали двойками Ауфшнайтер – Харрер и Лобенхоффер – Хикен. Ганс Лобенхоффер, двадцатитрехлетний баварец, служил в горном подразделении немецкой армии, Лутц Хикен был студентом-медиком из Мюнхена. В один из дней они с трудом смогли подняться по маршруту, который в 1895 году пытались пройти британец Маммери и два сопровождавших его солдата-гуркха. В скальном углублении на высоте около пяти с половиной километров Лобенхоффер и Хикен обнаружили фрагмент обугленного дерева, по всей видимости, остатки костра в одном из лагерей Маммери. Но этот маршрут оказался весьма лавинооопасен.

Харреру и Ауфшнайтеру повезло больше. 15 июня они пошли вверх по другому маршруту – по одному из скальных ребер. Харрер лидировал большую часть времени, он находился в своей стихии. «Исследование и подъем по ледовому рельефу между скальными ребрами было очень увлекательным занятием с учетом наших новых кошек», – вспоминал он позже. Дойдя на отметки пяти с половиной километров, альпинисты намеревались полезть выше, но двое носильщиков бхотия стали паниковать из-за увеличивавшейся крутизны склона. Спустившись на отдых в базовый лагерь, Ауфшнайтер с Харрером обнаружили, что заболел Лобенхоффер, у него начался кашель, поднялась температура. Благодаря своевременно принятым мерам молодой солдат быстро пошел на поправку, и разведка возобновилась. 25 июля погода испортилась, но Харреру и Ауфшнайтеру удалось подняться на высоту более шести километров по новому маршруту. Подошедший муссон не оставил шансов, но сделанного было достаточно.

Диамирская стена предлагала подходящий маршрут на вершину. Несмотря на крутизну, она значительно короче и менее лавиноопасна, чем Ракиотский склон. Ауфшнайтер планировал по возвращении в Мюнхен вместе с Бауэром приступить к оформлению документов на полноценную экспедицию в 1940 году. Немцы еще не победили своего дракона, но были готовы это сделать. Не оставалось никаких сомнений, что через год Нанга-Парбат станет первым в истории восьмитысячником, на котором побывает человек.

Гонка на Крыше мира подходила к концу, и Третий рейх собирался ее выиграть. Экспедиция свернула базовый лагерь 26 июля. Харрер и Лобенхоффер отправились с носильщиками и большей частью снаряжения в сторону деревни Бунар, а Ауфшнайтер и Хикен пошли в долину Ракиот – посетить мемориал погибшим в 1934 и 1937 годах альпинистам. Планировалось, что все четверо восходителей встретятся в Сринагаре к середине августа и оттуда отправятся в Карачи, где сядут на корабль до дома. Судно должно было отплыть 24 августа.

Разведывательная экспедиция на Нанга-Парбат была не единственным альпинистским мероприятием в том году. Американцы под руководством Фрица Висснера предприняли трагическую попытку восхождения на К2. И в тот же день в мае 1939 года, когда австрийцы отправились из Равалпинди к Нанга-Парбат, примерно в восьмистах километрах восточнее, четыре польских альпиниста в сопровождении четырех шерпов и двух бхотия выступили из горной станции Алмора и отправились на север через поросшие соснами предгорья к большому кольцу гор, окружающих святилище Нанда-Деви. Они планировали взойти на Нанда-Деви Восточную – чуть более низкий пик-близнец главной вершины.

Дальше последовала сага о внезапных штормах и почти смертельных срывах, коварных скалах и ужасающих нависаниях, снежной слепоте и дизентерии. Но поляки показали себя решительными и настойчивыми, и 2 июля 1939 года два молодых представителя Польши стояли на вершине Нанда-Деви Восточной. Это было одно из наиболее сложных восхождений в Гималаях на тот момент. Но за пределами Польши новость об успехе не произвела фурора. В номере Times 29 июля 1939 года появилась короткая заметка варшавского корреспондента, в статье автор не только написал имена восходителей с ошибками, но и привел название не той горы. Однако вскоре и у журналиста, и у редакторов газеты появились куда более важные дела.

Также тем летом состоялась еще одна альпинистская экспедиция. Она справедливо не привлекла никакого внимания прессы. Ведь это было не первое и даже не особенно сложное восхождение. Но для одного из участников – долговязого девятнадцатилетнего новозеландца – экспедиция стала первым шагом в путешествии, которое не только круто изменило его жизнь, но переписало историю гималайского альпинизма.

Семья, жившая по адресу Ремуэра-роуд, 290, мыслила не так, как остальные. В чопорном Окленде, где обычно на стол подавали мясо – жареную баранину, фарш, сосиски – и картофельное пюре, семья Хиллари ела тертую сырую морковь и свеклу, яблоки и капусту, репу и хлебцы из цельного зерна. В отличие от архитекторов, инженеров, учителей и торговцев по соседству Персиваль Хиллари и его жена Гертруда были пчеловодами и ухаживали более чем за тысячей ульев, расположенных на полях и пастбищах за городом.

Различия на этом не заканчивались. Персиваль во время Первой мировой сражался в Галлиполи, был ранен и вернулся домой убежденным пацифистом. И он, и Гертруда, и их старший сын увлеклись учением Герберта Сатклиффа – австралийского психолога британского происхождения, предлагавшего сочетание позитивного мышления, физических упражнений и духовного осознания. Мир снова катился к войне, и на этом фоне большинство соседей сочли бы воззрение семьи Хиллари полной чепухой.

Эд Хиллари был старшим из троих детей, и к совершеннолетию насущным вопросом стал вопрос карьеры. Он любил читать и, нарушая запрет отца, читал ночью под одеялом при свете фонарика книгу за книгой. Однако с успеваемостью в учебе было не очень. Хиллари удалось сдать экзамен на аттестат зрелости, но после двух лет в Оклендском университетском колледже он бросил это дело навсегда и стал работать вместе с отцом полный рабочий день. Однако в глубине души он жаждал чего-то другого. И летом 1939 года Хиллари нашел, что искал.

Во время отпуска на Южном острове Эд с другом остановились на пару дней в «Эрмитаже» – курортном отеле в знаменитых Южных Альпах. Хиллари сразу почувствовал благоговение перед окружающим – «величественными скальными стенами, ледниками и лавиноопасными склонами», вспоминал он позже. В какой-то момент Хиллари отправился прогуляться в теннисных туфлях и добрался до лавинного выноса. «В порыве энтузиазма я взобрался по этому снегу и испытал поразительное чувство исполненного долга», – отмечал он. То, что произошло в тот вечер, резко изменило жизнь молодого человека.

Сидя в холле отеля, Хиллари чувствовал волнение. «Гул голосов внезапно стих. Я поднял глаза и увидел, как в комнату вошли двое молодых людей. Они были в хорошей физической форме, их лица покрывал загар, в движениях чувствовалась уверенность», – пишет Хиллари. Он услышал, как кто-то рядом шепчет: «Они только что поднялись на гору Кука». Почти сразу вокруг обоих альпинистов, которых звали Гарри Стивенсон и Даг Дик, стали собираться гости. Хиллари смущенно стоял чуть в стороне, пытаясь услышать, что восходители рассказывают своим поклонникам. Позже он узнал, что эта двойка только что совершила первый в истории траверс горы Кука, высочайшей вершины Новой Зеландии. «Я отступил в угол, чувство заурядности вследствие скучной жизни захлестнуло меня. Эти ребята, похоже, получали удовольствие от того, что делали. И я решил заняться альпинизмом», – отмечает Хиллари.

На следующий день они с другом наняли гида, чтобы тот сопроводил их на вершину горы Оливье. Хиллари был так взволновал происходящим, что на подъеме обогнал гида. И хотя гора Оливье едва не дотягивает до высоты в два километра, ее вершина оказалось очень важной. «Я вернулся в отель вечером. Это был самый счастливый день в моей жизни, – писал новозеландец. – На следующий день я поехал домой. Но новый интерес к горам остался и не давал покоя». Эдмунд Хиллари нашел свой путь.

Тем временем на другом конце земного шара четверо альпинистов Третьего рейха воссоединились в Сринагаре. Они обсудили с британским политическим агентом – членом Гималайского клуба – следующую экспедицию по Диамирской стене. Австрийцы купили шафран и сувениры у кашмирских торговцев и приняли первые за несколько месяцев горячие ванны. Затем пришло время уезжать – через Равалпинди, Лахор, Карачи домой, в Германию.

Но в Карачи их планы изменились. Грузовое судно Uhlenfels компании Hansa Line, на котором были забронированы места, не прибыло в порт. Новости, которые участникам экспедиции удавалось почерпнуть из англоязычных индийских газет, становились все более мрачными. Кризис в Гданьске, портовом городе на германо-польской границе, который Гитлер требовал «вернуть» Рейху, привел к открытым разговорам о войне между Великобританией и Францией с одной стороны и Германией и Италией – с другой. Альпинисты каждый день ходили из гостиницы в порт, чтобы узнать, нет ли новостей о корабле. Как-то они заметили, что за ними следят.

Наконец, терпение Харрера лопнуло. Он был убежден, что грядет война, что их арестуют как граждан Рейха, и предложил бежать сейчас, пока есть возможность. Альпинисты знали, что в неподалеку – в Белуджистане – есть княжество Лас-Бела, махараджа которого настроен резко антибритански. С его помощью они могли бы попасть в Персию и оттуда вернуться домой. Ауфшнайтер бежать отказался. Он свое отвоевал на Западном фронте и больше войны не хотел. Лобенхоффер и Хикен, однако, согласились с идеей Харрера. Той же ночью они втроем тайно отбыли из Карачи.

В Лас-Беле беглецам удалось добиться аудиенции у махараджи. «Это скорее мальчишка, чем мужчина», – сокрушался позже Харрер. По выходе из дворца альпинисты были задержаны группой солдат, которая доставила их под конвоем назад, в Карачи, в полицейское отделение. Однако начальник полиции, как ни странно, закрыл глаза на эту проделку. «Ну что, джентльмены, полагаю, вы заблудились, когда охотились?» – спросил он. И добавил, что навестит их позже в отеле.

В гостинице восходители и просидели еще пару дней, попивая холодное английское пиво под манговыми деревьями в саду. Однако начальник отделения так и не пришел. Вместо него появились два десятка солдат индийской армии, вооруженные до зубов. Все альпинисты были арестованы. Великобритания объявила войну Германии.

С началом войны восхождения почти прекратились. В еще нейтральной Боливии в Страстную субботу в марте 1940 года три молодых немецких альпиниста взошли на вершину шеститысячника Ильимани – величественной горы, возвышающейся над столицей Ла-Пасом. На вершине они установили странное знамя. Нижняя половина состояла из зеленых, желтых и красных полос боливийского флага, а верхняя представляла собой огромную черную свастику в белом круге на красном фоне. «Участники экспедиции сфотографировались на фоне флага, сделав нацистское приветствие, – писал британский офицер, – снимок они позднее по глупости опубликовали в газете». Шестнадцать дней спустя офицер Эдвард де ла Мотт и боливийский лыжник по фамилии Торрес взошли на вершину и сняли флаг. «8 апреля мы вернулись в Ла-Пас, желая охладить нордический пыл тех, кто этот флаг установил», – добавил де ла Мотт. После «жарких» сезонов 1938 и 1939 годов полноценный альпинизм в Гималаях прекратился, за исключением нескольких восхождений.

Война внесла свои коррективы. Капитан британской армии Норман Стритфилд, служивший офицером связи в экспедиции Чарли Хьюстона на К2 в 1938 году, погиб в Дюнкерке 29 мая 1940 года, когда эсминец Grafton, на котором он находился, был торпедирован немецкой подводной лодкой.

Людвиг Вёрг, прошедший Северную стену Эйгера вместе с Генрихом Харрером, стал капралом вермахта. Он погиб в бою в Польше 22 июня 1941 года – в первый день операции «Барбаросса», вторжения Гитлера в СССР.

Билл Тилман был эвакуирован из Дюнкерка, затем сражался против Роммеля в составе британской 8-й армии в Северной Африке, а в возрасте сорока пяти лет стал спецназовцем и десантировался на парашюте в тыл врага. «Он добровольно отправился в горы Албании, – позже писал один из его сослуживцев, – чтобы не терять навыков альпинизма для следующей попытки восхождения в Гималаях». В Албании Тилман командовал партизанами, проводя вылазки против немцев. Позднее его отправили на новое задание и снова за линию фронта, но теперь уже на северо-востоке Италии, в район плато Альтопиано ди Азиаго в Венецианских Альпах. Почти не имея продовольствия, оружия и боеприпасов, Тилман и его партизаны-коммунисты как-то вступили в опасный арьергардный бой с подразделениями вермахта и СС. Тилман все время носил в рюкзаке двухтомное издание «Французской революции» Карлейля. Когда бои закончились, благодарные жители Беллуно сделали Тилмана почетным гражданином города.

Геолог Петер Миш, участвовавший в экспедиции на Нанга-Парбат в 1934 году, пережил и войну, и холокост. Он спасся из Третьего рейха в 1936 году, отправившись в Китай, где стал работать в Университете Сунь Ятсена в Кантоне. Позднее ему пришлось бежать от японской армии и перебраться в Пекин. Жена Миша очень хотела вернуться на родину, что она и сделала вместе с маленькой дочерью Ханной. Но гитлеровскую Германию женщина не пережила. Ханна чудом выжила и позднее приехала к своему отцу в Сиэтл, где он получил должность профессора в Вашингтонском университете.

Некоторые герои этой книги оставили след в мировой политике, другие прожили жизнь почти незаметно:

Леди Хьюстон, планировавшая посадить самолет на Эверест в 1933 году или, по крайней мере, сбросить Юнион Джек на вершину, не увидела, как ее родина ввяжется в войну. Говорили, что она была настолько потрясена отречением Эдуарда VIII от престола, что перестала есть и умерла от сердечного приступа через четыре дня после Рождества 1936 года. Но 100 тысяч фунтов стерлингов, которые Хьюстон пожертвовала на проектирование и строительство нового мощного авиационного двигателя, помогли защитить Великобританию.

Эрик Шиптон поступил в британскую школу подготовки офицеров в Белгауме на юге Индии и возглавил протест, когда его товарищу по учебе – англо-индийцу – отказали в офицерском чине из-за его происхождения. Восемь месяцев спустя, в августе 1940 года, несмотря на отсутствие дипломатической подготовки и опыта работы на государственной службе, Шиптона назначили генеральным консулом в Синьцзяне. Он работал в Кашгаре, древнем городе на Великом шелковом пути, основной задачей было следить за деятельностью русских. Два года спустя Шиптона перевели в Персию. После окончания войны он работал советником по сельскому хозяйству в британской военной миссии в Венгрии.

Фрэнк Смайт в военное время писал книги и брошюры, выступал с лекциями об Эвересте и преподавал альпинизм подразделению скаутов британской армии в Канадских Скалистых горах. Одна из его командировок имела далеко идущие последствия. Смайт получил предложение создать в Уэльсе центр обучения ведению горной войны. Главным инструктором он назначил альпиниста и офицера регулярной армии по имени Джон Хант. Хант остался невысокого мнения о способностях Смайта как командира. «У него не было военного опыта, а курсам не хватало хорошей организации», – вспоминал Хант. Но этот опыт дал ему еще один навык, который вскоре очень пригодился.

Пауль Бауэр с началом войны был приписан к горнострелковому подразделению и попал в кадры кинохроники первых боев во Франции. Он также некоторое время воевал в Норвегии, а затем его подразделение получило приказ отправиться на Кавказ. «Возвращение в Россию, и особенно на Кавказ, оказалось совсем не таким, как я ожидал, – писал он несколько лет спустя, – в 1943 году я прибыл сюда во главе специально отобранных горных подразделений численностью около двух тысяч человек». Бауэр не писал, что вслед за появлением немецкой армии в регион прибыли сотрудники гестапо, проводившие систематическое выявление, депортацию и убийство членов еврейской общины региона. И не только еврейской. Позже Бауэр руководил школой горной войны в Альпах. В 1945 году он сдался американским солдатам и был интернирован. Впоследствии Бауэр называл годы нацизма «очень тяжелыми».

Генрих Харрер шел своим путем. 29 апреля 1944 года, проведя более четырех с половиной лет в индийском плену, они с Петером Ауфшнайтером бежали из Центрального лагеря для интернированных лиц в Дехрадуне и отправились в сторону Тибета. Полтора года спустя, пройдя около двух тысяч километров по Тибетскому нагорью, беглецы сумели проникнуть в столицу Тибета Лхасу. Здесь они узнали, что война закончилась и что Германия ее проиграла[38].

Чарли Хьюстон провел военные годы во Флориде в чине офицера ВМС США, обучая пилотов и проводя исследования в области высотной авиации.

Пол Петцольдт работал инструктором в Десятой горной дивизии – знаменитых «лыжных войсках» армии США, обучая своих подопечных основам выживания и спасения в горах.

У «четверки с Минья-Конки» судьбы тоже сложились непросто. Артур Эммонс III работал в американском консульстве в Сеуле в день нападения на Перл-Харбор. Он был арестован японцами и интернирован в Токио, а позднее отправлен домой на судне Gripsholm – легендарном лайнере, который использовался для репатриации граждан стран Оси и союзников[39]. Дик Бердселл, будучи квакером, не воевал, а Террис Мур совершил третье восхождение на гору Мак-Кинли (Денали) в рамках специальной экспедиции армии США на Аляску в 1942 году.

Джек Янг, очевидно, затмил всех троих. Он провел большую часть войны в тылу японцев в Китае, помогая партизанским отрядам и передавая по радио донесения о численности и передвижениях вражеских войск. Был представлен к наградам. Затем служил помощником и переводчиком генерала Джорджа Маршалла, который в конце зимы 1946 года встретился с Мао Цзэдуном в горном городке Яньань в провинции Шэньси – месте завершения Великого похода, эпического путешествия китайской Красной Армии из провинции Цзянси.

Для шерпов война стала тяжелым ударом. Почти десять лет не выстраивались очереди у веранды Клуба плантаторов в Дарджилинге в надежде получить работу в экспедиции. Не было больше ни благословений в монастырях, ни пуховых спальных мешков, ни курток из удивительной ткани, которые шерпы привозили домой. Бывшим высотным и простым носильщикам пришлось искать новую работу. Анг Церинг стал поваром в столовой полка гуркхов. Анг Таркей пытался организовать короткие походы в предгорьях близ Дарджилинга. Но остальные шерпы просто выживали как могли, трудясь рабочими и рикшами. Некоторые вернулись в Кхумбу, но большинство осталось в Дарджилинге. Лишь один шерпа пошел другим путем.

К началу 1939 года Тенцинг уже не сбегал из дома. Ему еще не исполнилось и двадцати пяти, но он уже был женат, стал отцом и трижды пытался взойти на Эверест. Более того, он зарекомендовал себя способным, энергичным и надежным работником, а владение английским языком и обаяние делали его привлекательным кандидатом для участия в любой гималайской экспедиции. И той же весной поступило предложение. Но вместо очередной попытки восхождения на восьмитысячник Тенцинг оказался в настоящем водовороте событий.

Ее звали Берил Смитон. Дочь офицера британской армии, погибшего во время Первой мировой, Берил выросла смелой, предприимчивой и совершенно бесстрашной в эпоху, когда от женщин ожидалось, что они будут сидеть дома, рожать детей и прислуживать мужьям за ужином. Когда первый брак Берил с морским пехотинцем закончился разводом, она сошлась с одним из его сослуживцев. Однажды она четыре месяца скиталась одна по Китаю, путешествуя на самых дешевых лодках и автобусах, до отказа набитых крестьянами, которые с удивлением смотрели на незнакомку с волосами цвета льна. Позднее Смитон проехала по Транссибирской магистрали, пересекла Патагонию, переплыла на яхте Атлантический и Тихий океаны и едва не погибла в шторме у мыса Горн. Но весной 1939 года она, будучи замужем за офицером британской армии, который служил в Белуджистане, убедила мужа и пару канадских друзей попробовать альпинизм. Они решили совершить первое восхождение на семитысячник Тирич-Мир, высочайшую гору Гиндукуша. Однако были некоторые сложности.

Первая заключалась в том, что княжество Читрал, на территории которого находится Тирич-Мир, не разрешало въезд женщинам с Запада. Поэтому Смитон просто убрала из соответствующего заявления все, что указывало бы на ее принадлежность к женскому полу. Во-вторых, ни Смитон, ни ее муж, ни спутники не занимались ранее альпинизмом. Поэтому Смитон в одиночку на машине преодолела более двух с половиной тысяч километров до Калькутты, чтобы получить альпинистское снаряжение в Гималайском клубе. Там же она организовала наем шерпов, одним из которых оказался Тенцинг. Таким же образом Берил вернулась в Белуджистан.

Для Тенцинга экспедиция оказалась еще одной ступенькой к мечте. «На Тирич-Мире, – вспоминал он, – я отвечал и за шерпов, и за местных носильщиков». Официально он не был назначен сирдаром экспедиции, но фактически являлся таковым. И хотя экспедиция не достигла вершины Тирич-Мира, Смитон сотоварищи преодолели семикилометровую отметку – один из рекордов высоты для альпинисток в то время. Кроме того, Тенцинг произвел большое впечатление на своих британских и канадских клиентов. «В нем было что-то особенное, – писал муж Смитон Майлз. – Мы чувствовали в нем некий божественный дух, который отличал его от других». Тенцинг был на верном пути, хотя и не совсем так, как рассчитывал.

По пути к Тирич-Миру на британском форпосте Дрош на границе с Афганистаном Тенцинг познакомился с командиром 9-го Гуркхского стрелкового полка, который предложил ему работу ординарцем. Поначалу Тенцинг не придал этому особого значения, но после того, как экспедиция завершилась, а в Европе вспыхнула война, он понял, что на альпинистские экспедиции в ближайшем будущем как на средство заработка рассчитывать не стоит. И принял предложение. Не прошло и года, как к нему из Дарджилинга переехали жена и обе дочери. Так Тенцинг обосновался на другом конце Индии.

Читрал оказался отличной школой жизни. Тенцинг в конце концов стал хорошим полковым поваром, участвовал в нескольких небольших экспедициях в горы и помогал вербовать местных жителей в знаменитые отряды Скаутов Читрала. А во время поездки в Кашмир его научили кататься на лыжах. Он был благодарен военным за стабильную зарплату и хорошую жизнь, потому что нашел нечто вроде оазиса в мире, охваченном войной. Но больше всего пребывание на северо-западе Индии научило его общению с людьми. Читрал – древний торговый город на одном из ответвлений Великого шелкового пути, и население его было довольно пестрым. «Я общался с англичанами и индийцами, турками и афганцами, индусами и мусульманами, христианами и иудеями, – вспоминал он. – Научился говорить на хинди, читрали, пушту и хорошо подтянул английский, который уже немного знал. Я привык общаться с людьми и решать самые разные задачи».

«В те дни я мало что смыслил в политике и всех этих вещах, – пишет Тенцинг. – Я хотел лишь мирно жить и делать свою работу».

Весной 1944 года внезапно умерла супруга Тенцинга, и он остался один с двумя маленькими девочками. Стало понятно, что пора возвращаться в Дарджилинг. В начале 1945 года Тенцинг посадил дочерей в две переметные сумы и перевез их верхом через горный перевал в княжество Дир, где имелась железнодорожная станция. Но все поезда были переполнены, и Тенцинг никак не мог купить билеты. Тогда у него возникла идея. Он надел форму офицера британской армии, которую получил в Читрале, и спокойно сел в военный поезд. «Никто и слова не сказал», – вспоминал он.

Когда они наконец прибыли в Дарджилинг, местные шерпы с изумлением смотрели на Тенцинга: «Для моих старых друзей я стал почти чужаком. Они глазели на мою странную одежду и смеялись над моей речью». Добродушный, как всегда, Тенцинг смеялся вместе с ними. Но внутри происходила работа. Сам того не желая, он перестал быть просто шерпом или бхотия. Он становился гражданином мира. Но имелось кое-что, что навсегда связало Тенцинга с братьями-шерпами. Когда экспедиции снова пойдут в Гималаи, он встретит их во всеоружии.

Альпинисты, конечно же, не забыли о горах. За шесть лет войны мир изменился неузнаваемо. Третий рейх перестал существовать, города Германии превратились в руины, среди которых бродили голодные дети и вдовы с невидящим взглядом. Нацисты убили миллионы людей. Евреи, русские, поляки, цыгане… были застрелены в затылок, заморены голодом в гетто, умерли от непосильной работы или задохнулись от газа в концентрационных лагерях. Гитлер в своем берлинском бункере не стал дожидаться, когда советские солдаты схватят его, приставил дуло пистолета к голове и спустил курок. Ближайшие соратники его к этому моменту либо уже были мертвы, либо заключены в тюрьму, либо бежали. В последние месяцы войны Германия обрушила ракетный дождь на улицы Лондона и подняла в небо реактивные истребители, атакуя британские ВВС. А в 1945 году, сначала в пустыне Нью-Мексико, а затем в Хиросиме и Нагасаки американцы взорвали атомные бомбы – самое смертоносное оружие, созданное человечеством. Новые перемены были уже не за горами.

В 1947 году движение за независимость Индии наконец одержало верх, и британская корона потеряла свою «жемчужину». Британские власти, понимая, к чему все идет, согласились уйти. Но Индостан политически разделили на два государства: Индию с индуистским большинством и Пакистан с преобладанием мусульман. Многих этот раздел обрадовал, но сам процесс причинил неимоверные горе и страдание. Сотни тысяч человек погибли в антимусульманских и антииндуистских беспорядках, миллионы потеряли кров и были вынуждены покинуть родную землю. Это мучительное рождение двух новых государств в конечном итоге также унесло жизнь Ганди, которого сразила пуля убийцы.

Когда в 1949 году Красная Армия Мао Цзэдуна победила националистические силы Чан Кайши, новое китайское правительство заявило, что намерено освободить Тибет. Когда переговоры с тибетцами провалились, китайцы ввели войска и захватили его, а далай-лама в конечном итоге бежал в Индию. К концу 1950 года Тибет оказался под контролем китайцев.

В первые послевоенные годы мало кто думал о возрождении великой гималайской гонки. Европа лежала в руинах, главным приоритетом европейских стран были восстановление разрушенной инфраструктуры и перевод экономики на мирные рельсы. Требовалось хотя бы встать на ноги, а не лезть на вершины далеких гор. США, пострадавшие от войны значительно меньше, были заняты холодной войной и планом Маршалла. Но мечты, особенно те, что трудно воплотить в жизнь, редко соотносятся с практической необходимостью. И вскоре, по крайней мере среди альпинистов, пошли разговоры о возвращении в Гималаи.

Но после войны сильно изменилась политическая карта мира. Немцам и американцам теперь не требовалось обращаться к Лондону, чтобы получить разрешение на экспедицию на Нанга-Парбат или К2. Ныне эти вопросы решало правительство Пакистана, и британцы оказались в совершенно новой ситуации. Раньше единственным серьезным препятствием для попадания на Эверест являлось разрешение тибетских властей. И хотя Билл Тилман как-то сетовал, что получить одобрение Лхасы на Эверест – «все равно что просить разрешения у декана и капитула залезть на Вестминстерское аббатство», у британцев по сравнению с конкурентами было большое преимущество. С захватом Лхасы китайцами доступ в Тибет закрылся. Теперь попасть к высочайшей горе могло помочь только чудо, потому что Непал по-прежнему оставался запретным королевством.

Чудо произошло. Правящий в Непале деспотический премьер-министр узурпировавшего власть клана Рана, обеспокоенный политическими потрясениями в соседних Индии и Китае и назревающей революцией внутри страны, решил приоткрыть границы для небольшого числа иностранцев. В 1948–1949 годах американской научной экспедиции, спонсируемой Национальным географическим обществом, Смитсоновским институтом и Йельским университетом, разрешили провести полевые работы в Восточном Непале. В том же 1949-м еще две экспедиции – британская и швейцарская – также прибыли в королевство. А в 1950 году разрешение было выдано первой исключительно альпинистской экспедиции. Как ни странно, счастье улыбнулось французам.

Во Франции существует долгая и славная история альпинизма. В Альпах французские восходители и гиды давно считались одними из лучших, а легендарная ассоциация альпинистов Groupe de Haute Montagne пользовалась всеобщим уважением. Однако послужной список французов за пределами Альп был весьма скудным, единственная крупная экспедиция в Гималаи состоялась в 1936 году на Хидден-Пик. То есть можно сказать, что в гонке за вершины «крыши мира» французы даже не принимали участия.

Однако некоторые восходители в послевоенной Франции хотели изменить ситуацию. Отчасти под влиянием сокрушительного поражения от немцев в 1940 году и позора последовавшей оккупации группа французских альпинистов заявила, что во имя чести родной земли они первыми взойдут на восьмитысячник. В частности, уроженец Шамони и руководитель будущей гималайской экспедиции по имени Морис Эрцог открыто заявил, что поставит это целью жизни.

Французы хорошо усвоили урок и ошибки 1936 года. На этот раз экспедицию экипировали новейшим снаряжением, включая пуховые куртки, ботинки на резиновой подошве и нейлоновые веревки. Восходители нацелились на Дхаулагири, либо на Аннапурну – два находящихся недалеко друг от друга восьмитысячника на севере Центрального Непала. Гору Дхаулагири экспедиция в итоге посчитала неприступной, поэтому переключилась на Аннапурну. Однако в Непале 1950-х годов не существовало точных карт, а сам восьмитысячник расположен в окружении других гор так, что почти не виден. Но благодаря хорошей погоде, сильной команде шерпов и удачно найденному пути 3 июня 1950 года Эрцог и его напарник Луи Ляшеналь стояли на вершине десятой по высоте горы на земле. Это было поразительно.

Во Франции новость об успехе встретили ликованием. Огромная толпа встречала альпинистов в аэропорту Орли; Ляшеналь и Эрцог, потерявшие пальцы на руках и ногах, были награждены орденами Почетного легиона. Журнал Paris Match выпустил специальный репортаж с фотографией Эрцога, держащего трехцветный флаг на вершине, а его книга о восхождении, большую часть которой он надиктовал, лежа на больничной койке, стала самой продаваемой книгой об альпинизме.

Итак, первый восьмитысячник был покорен, и формально Франция в лице Эрцога и Ляшеналя выиграла гонку на крыше мира. Но для трех стран, альпинисты которых дольше и упорнее всего боролись за славу в Гималаях, вопрос не считался закрытым. У немцев оставалась Нанга-Парбат, у американцев – К2. А для британцев это по-прежнему был Эверест.

Несмотря на триумф французов, британский Альпийский клуб тщательно готовился. О южной, непальской стороне Эвереста было известно крайне мало. Существовало несколько аэрофотоснимков, Билл Тилман мельком увидел южную стену во время похода по Непалу с Чарли Хьюстоном, Бетси Коулз и Андерсоном Блейквеллом. «Мы пришли к выводу, что южная стена гораздо сложнее северной, – отмечали участники группы. – Она вполне может оказаться непроходимой, мы не увидели ни одного подходящего маршрута для восхождения».

Но Майкл Уорд в это не верил. Этот молодой врач, служивший в Медицинском корпусе Королевской армии, был не только опытным альпинистом, но и хорошим исследователем. Зимой 1950/51 года он день за днем пропадал в архивах Королевского географического общества со студентом-географом по имени Ян Мамфорд. Результатом стали два важных открытия. Уорд нашел в архиве всеми забытую пачку фотографий южного склона Эвереста, сделанных тайно с борта британского истребителя-бомбардировщика RAF Mosquito XIX. Второй находкой стала нарисованная от руки карта, которую в 1945 году создал картограф и чертежник Королевского географического общества. На карте автор отобразил то, что тогда было известно о непальском склоне горы. Тщательно изучив все изображения, Уорд понял, что открыл путь к вершине. Члены Альпийского клуба и Королевского географического общества поддержали Уорда, и непальскому правительству поступил запрос об отправке разведывательной экспедиции к Эвересту. В мае 1951 года непальцы дали положительный ответ. Планировалось исследовать Западный цирк и определить, получится ли через него проложить маршрут к вершине. Британцы собрались вернуться на Эверест.

Эрик Шиптон, получив приглашение возглавить экспедицию, сначала колебался. Ему исполнилось сорок три, он только что выехал из Китая, проработав довольно долго в Куньмине, и с нетерпением ждал возможности провести лето в Англии с родными и близкими. «Но было трудно отказаться от возможности наконец-то заглянуть в таинственный Западный цирк, – писал он позже, – а перспектива посетить Солу-Кхумбу и увидеть своими глазами легендарную родину шерпов была не менее захватывающа. Поэтому с благословения моей жены Дианы я дал согласие».

Из-за невероятно сжатого графика – выезжать требовалось через шесть недель, – а также вследствие нехватки средств и снаряжения разведывательная экспедиция на Эверест 1951 года должна была стать мероприятием весьма в духе Шиптона. Изначально в ней участвовали всего четыре альпиниста. Двое из них, шотландец Билл Мюррей и упомянутый выше врач Майкл Уорд, вместе с грузом продовольствия должны были 2 августа отправиться из Англии на корабле в Бомбей, а полмесяца спустя Шиптон и еще один альпинист Том Бурдиллон планировали вылететь в Дели на самолете. Но за два дня до отъезда Шиптона из Лондона он получил телеграмму от президента Альпклуба Новой Зеландии с вопросом, не смогут ли два новозеландских восходителя, которые только что успешно поднялись на один из пиков Гархвальских Гималаев и пока находятся в Индии, присоединиться к экспедиции. Шиптон, сохранивший самые лучшие воспоминания о новозеландце Дэне Брайанте, с которым работал на Эвересте в 1935 году, согласился не раздумывая. Новых участников звали Эрл Риддифорд и Эдмунд Хиллари.

Начало войны в сентябре 1939 года послужило причиной серьезного мировоззренческого кризиса в семье Хиллари. Эд захотел вступить в Королевские военно-воздушные силы Новой Зеландии, но отец напомнил ему о приверженности пацифизму. «Меня очень беспокоил христианский подход к убийству, – писал позже Хиллари. – Аргументы некоторых священнослужителей и христиан в оправдание войны не слишком впечатляли, я не сомневался, что столь же набожные люди в Германии убеждены, что Бог на их стороне». Он отозвал свое заявление в ВВС, зарегистрировался как отказник по убеждениям и был освобожден от военной службы. Но когда младший брат Хиллари попытался сделать то же самое, ему отказали и отправили в лагерь для интернированных. Тюремное заключение оказалось для брата тяжелым бременем, и Эд убедил отца позволить ему поступить на службу. Попав в ВВС, Хиллари отправился служить на Соломоновы острова в качестве штурмана, но в боевых действиях не участвовал.

После войны он еще сильнее увлекся альпинизмом, быстро стал превосходным восходителем, в 1947 и 1948 годах помог проложить пару очень сложных маршрутов на гору Кука. Год спустя, во время поездки в Европу на свадьбу сестры, Эду удалось позаниматься скалолазанием в Австрии и Швейцарии. Весной 1951 года после нескольких лет планирования состоялась новозеландская экспедиция в Гархвал. Это было трудное восхождение, однако здесь Хиллари впервые поработал с шерпами[40]. Три месяца спустя в отель в Раникхете, где остановились новозеландцы, пришла телеграмма от Шиптона с приглашением. «Два человека могут присоединиться к нам, – говорилось в ней. – Приезжайте со своей едой и догоняйте нас». Хиллари и Риддифорд не раздумывая отправились к Эвересту.

Почти две недели спустя, 8 сентября 1951 года, в непальской деревне Дингла, расположенной примерно в восьмидесяти километрах к югу от Эвереста, новозеландцы впервые встретились с Шиптоном и его командой. «Чувствуя себя как провинившиеся школьники, которых вызвали к директору, мы последовали за шерпом в темный дверной проем и поднялись по лестнице на второй этаж большого дома, – вспоминал Хиллари. – Когда мы вошли в комнату, из-за стола поднялись четыре человека. Перво-наперво я испытал облегчение. Мне редко доводилось видеть более сомнительную и потрепанную компанию, и мои сомнения о том, как одеться к ужину, тут же рассеялись».

Британцы, в свою очередь, были не менее встревожены появлением новых партнеров с их «огромными ледорубами викторианской эпохи» и нелепыми панамами от солнца. Однако вскоре все опасения исчезли. «Судя по тому, как они шли в гору и с какой легкостью поглощали отвратительную еду из вареного риса и непонятных зеленых овощей, – вспоминал позже Уорд, – эти парни спокойно переносили суровые условия путешествия в Гималаях». Высокий и долговязый Хиллари, который, казалось, никогда не уставал, особенно впечатлил британцев.

Требовалось найти ответы на два ключевых вопроса. Первый – удастся ли попасть в Западный цирк через ледопад Кхумбу – нагромождение обломков льда размерами от небольшого булыжника до океанского лайнера. Второй – можно ли подняться на Южное седло из Западного цирка, представляющего собой относительно ровную ледниковую долину, окруженную со всех сторон высокими хребтами. 30 сентября экспедиция начала разведку.

Трое альпинистов и двое шерпов направились к нижнему краю ледопада. А Шиптон и Хиллари решили взойти на семитысячник Пумори, откуда должны были хорошо просматриваться ледопад и нижняя часть Западного цирка. Восхождение оказалось непростым. «Мы оба были в хорошей форме и уверенно поднимались, – вспоминал Хиллари. – Но вскоре высота начала брать свое. В разреженном воздухе наши легкие работали как кузнечные мехи, и быстрое продвижение вверх оказалось невозможно». После короткой передышки на высоте около 5800 метров Шиптон сказал, что стоит поднажать. «И мы отправились дальше, – пишет Хиллари. – Вскарабкались на крутую скалу, прошли еще сколько-то по твердому снегу и с облегчением рухнули на небольшой выступ на высоте шести километров». Панорама была захватывающей.

Они не только видели ледопад во всем его величии и великолепии, но и смогли посмотреть гораздо дальше. «Самым замечательным и неожиданным оказалось то, что мы видели верхнюю часть Западного цирка, всю западную стену Лхоцзе, Южное седло и склон, ведущий к нему. Вряд ли такую картину можно увидеть из самого цирка», – вспоминал Шиптон. – Мы подсчитали, что верх цирка примерно на отметке семи километров, то есть выше, чем предполагалось ранее. А дальше совершенно очевидно просматривался прямой путь вверх по склону Лхоцзе примерно до 7600 метров, откуда вполне возможен траверс к Южному седлу». Майкл Уорд оказался прав: с юга можно взойти на Эверест.

Самую большую проблему представлял ледопад. Внимательное его изучение со склона Пумори вскоре, по словам Шиптона, «отрезвило наш дух». К вечеру двойка Шиптон – Хиллари спустилась в базовый лагерь. Скоро подошел Риддифорд сотоварищи, которые дали более обнадеживающую оценку. Не оставалось сомнений в том, что Шиптон с Хиллари обнаружили потенциальный маршрут из Западного цирка к Южному седлу. Однако вопрос заключался в том, можно ли безопасно пройти по ледопаду, особенно это касалось носильщиков с тяжелыми грузами. Целый месяц альпинисты и шерпы пытались ответить на этот вопрос, но безуспешно. Они сумели подняться до края цирка, пройдя ледопад, и обошлось без серьезных происшествий, но было очевидно, что опасности на ледопаде очень большие, и это серьезное препятствие. 28 октября была предпринята последняя попытка найти безопасный путь через ледопад, и шерпы сдались. «Мы с Пасангом чувствовали, что стоит отступить, – вспоминал Анг Таркей. – Идти по ледопаду с тяжелыми грузами чрезвычайно опасно. Так что в конце концов мы отказались».

Хиллари смотрел на ситуацию иначе: «Мы вернулись на базу с твердым убеждением, что ледопад – ключ к любой попытке восхождения на Эверест с юга. Опыт подсказывал, что это опасно, но тем не менее возможно. В глубине души я чувствовал, что единственный способ взойти на гору – изменить существующие стандарты оправданного риска. Требовалось решать проблемы и опасности по мере их появления и просто идти вперед, невзирая на них. Чрезмерные осторожность и осмотрительность не дадут проложить путь через ледопад».

По дороге домой разработали новый план. По возвращении в Лондон надлежало сделать новый запрос правительству Непала на экспедицию с юга следующей весной. Пришло время проверить, смогут ли сделанные открытия помочь достичь вершины в 1952 году. Но когда альпинисты 17 ноября прибыли в Катманду, их ждал неприятный сюрприз. Впервые за долгое время они смогли помыться в британском посольстве и надеть свежую одежду. И тут выяснилось, что непальцы уже выдали разрешение на Эверест на 1952 год. Его получили швейцарцы.

Война помешала альпинистам из нейтральной Швейцарии, впрочем, как и всем остальным, организовать альпинистские экспедиции в Индию или Тибет, однако швейцарцы не были новичками в Гималаях. Гюнтер Диренфурт возглавлял экспедиции на Канченджангу в 1930 году и в Каракорум в 1934 году, в последней его супруга Хетти установила рекорд высоты для альпинисток, поднявшись на вершину пика Сиа Кангри высотой 7422 метра. Тринадцать лет спустя, в последние месяцы правления британцев в Индии, Швейцарский фонд альпийских исследований отправил две экспедиции – в Гархвал и в Каракорум. В 1949 году два швейцарских альпиниста возглавили небольшую экспедицию на восток Непала, вдоль границы с Сиккимом.

Теперь, узнав результаты разведки Шиптона, швейцарцы намеревались взойти на гору. Они считали, что на больших высотах потребуется искусственный кислород, и взяли с собой кислородное оборудование швейцарского производства. Но самым главным оружием были люди. А точнее два человека. Это Раймон Ламбер, опытный альпинист из Женевы, который однажды во время зимнего восхождения на Эгюй-Дьябль вынужденно провел три дня в трещине, в результате чего потерял все пальцы на ногах и несколько пальцев на руках. Тем не менее Ламбер продолжил заниматься альпинизмом, лазая в специально сшитых по его ногам ботинках. У него был такой легкий характер, что шерпы сразу же прониклись к нему симпатией[41]. Вторым был Тенцинг. Он помогал швейцарским альпинистам в предыдущих экспедициях, и на этот раз его назначили сирдаром.

В третью неделю апреля 1952 года экспедиция установила базовый лагерь на леднике Кхумбу и начала штурм ледопада. Работая быстро и слаженно, альпинисты и носильщики, благодаря также хорошей погоде, менее чем за неделю прошли эти коварные нагромождения льда. К середине мая экспедиция пересекла Западный цирк и была готова подняться на Южное седло.

Но Эверест вскоре буквально спустил восходителей с небес на землю. Потребовалось больше недели изнурительной работы, чтобы проложить маршрут. А на самом седле люди испытали на себе всю ярость ветра Эвереста. «На огромных склонах он дует почти непрерывно с шумом скоростного поезда», – писал альпинист Андре Рош. Стоило попробовать сложить защитную стенку из камней, но к тому времени запас прочности команды почти иссяк, а трое шерпов заболели. Ветер продемонстрировал, насколько сложным будет следующее препятствие – юго-восточный гребень, ведущий к вершине. «Адские по своей силе порывы воздуха сметают снег со склона, оставляя голый лед, – писал Рош. – Мы все сильнее беспокоились, видя, как зеленоватое зеркало склонов ежедневно становится толще и толще». Экспедиция, начавшаяся столь успешно, теперь столкнулась с серьезными трудностями.

Вскоре стало понятно, что надеяться можно только на двоих. Ламбер не говорил ни на одном азиатском языке и знал лишь несколько слов по-английски, но все чаще они работали на горе в связке с Тенцингом, общаясь в основном жестами. Тенцинг, в свою очередь, был глубоко впечатлен этим огромным, похожим на медведя швейцарцем. «Я работал в основном с Ламбером, – вспоминал он. – Так получилось само собой». Что еще важнее, Тенцинг преодолел последний барьер, разделявший шерпов и сагибов. «С самого начала меня назначили сирдаром, но теперь стало понятно, что я стал членом альпинистской команды и являюсь полноправным участником. Я прекрасно понимал, насколько это большая честь и ответственность, и про себя поклялся доказать, что достоин этого», – писал Тенцинг.

На самом деле доказательств уже не требовалось. Во многом благодаря харизме Тенцинга и большим усилиям, которые он прилагал, чтобы уговаривать других шерпов идти выше, сам переносил тяжелые грузы, экспедиция смогла подняться так высоко. И вскоре появилась возможность понять, насколько далеко на Эвересте получится зайти.

В среду, 27 мая, трое швейцарцев – Ламбер, Рене Обер и Леон Флори, а также Тенцинг поднялись на Южное седло и провели тяжелую ночь в шестом лагере под вой ветра. Их сильно беспокоила перемена погоды, предвещающая муссон. Из-за нехватки припасов и отсутствия носильщиков альпинисты решили начать подъем, установить седьмой лагерь, спуститься в лагерь VI на ночь и ждать, когда снизу поднимут новые припасы. Ближе к вечеру на высоте около 8400 метров Тенцинга вдруг осенило. «Погода пока держалась хорошая, – вспоминал он. – И мы с Ламбером не слишком устали. Я увидел небольшую, почти ровную площадку – хорошее место для палатки». Указав на него Ламберу, Тенцинг объяснил, что им следует остаться здесь на ночь. «Ламбер улыбнулся мне, и я понял, что он думал о том же», – пишет Тенцинг. Двое других альпинистов решили вернуться в шестой лагерь.

Теперь восходители были предоставлены сами себе. Спальников и горелки у них не было. Сидя в палатке, они съели немного сыра, Тенцинг смог растопить свечой снег для питья. Погода пока действительно держалась настолько отличная, что они даже могли сидеть снаружи. Но когда солнце опустилось за Пумори, тепло исчезло в мгновение ока, и вскоре на гору стал нисходить космический холод. И задул ветер. Стало понятно, что заснуть не удастся. «Засни мы без какой-либо защиты, мы бы, вероятно замерзли насмерть», – считает Тенцинг. Поэтому всю ночь альпинисты жались друг к другу, хлопая руками и ногами, пытаясь поддерживать нормальное кровообращение и согреться, пытаясь остаться в живых.

И они пошли. Три шага. Вдох. Два шага. Вдох. Иногда один шаг… У каждого было по кислородному аппарату – баллоны на спине соединены резиновым шлангом с маской на лице. Но кислорода оставалось мало. Поэтому они оставили аппараты, и поначалу избавление от такой тяжести не могло не радовать.

Они шли, меняясь примерно через каждые двадцать метров. Сначала первым поднимался Ламбер, затем вперед вышел Тенцинг. Три шага. Остановка, чтобы перевести дух. Еще три. Остановка… Все выше и выше. Погода между тем портилась. «Шторма не было, но и ясности тоже, – вспоминал Тенцинг, – небо на юге и западе затянули облака, поднявшийся ветер начал швырять нам в лицо острые льдинки». Три шага. Пауза. Три шага. Пауза. Так они и шли. После четырех часов подъема Ламбер внезапно остановился, обернулся и посмотрел на Тенцинга. Он улыбался.

– Cа va bien! – сказал он. – Все идет хорошо.

– Cа va bien! – ответил Тенцинг.

Но это была неправда. Мучила жажда, горло саднило, на некоторых крутых участках приходилось ползти на четвереньках, голеням и коленям было ужасно больно. Недостаток кислорода сказывался на восприятии: в голове теснились разрозненные мысли и обрывки воспоминаний. За пять часов они поднялись примерно на двести метров. «В какой-то момент мы остановились и больше не двигались», – вспоминал Тенцинг. Они находились примерно на сто пятьдесят метров ниже Южной вершины. А оттуда до главной вершины было еще почти двести метров.

«Я верю в Бога, – позже сказал Тенцинг американскому альпинисту и писателю Джеймсу Рамси Ульману. – Я верю, что в самые трудные моменты он иногда говорит людям, что делать, и так было с Ламбером и мной. Мы могли бы пойти дальше. Возможно, достигли бы вершины. Но назад уже не вернулись бы. Идти дальше означало погибнуть». Так что они развернулись и отправились вниз. На следующий день еще одна группа альпинистов и шерпов попыталась пройти дальше, но тоже сдалась. Осенью швейцарцы предприняли новую попытку восхождения, но и она закончилась ничем.

Между тем новое китайское правительство резко отреагировало на события того лета. В частности, Министерство внутренних дел КНР осудило название «Эверест», заявив, что оно дано «империалистической колониальной администрацией», и что использование этого слова «является формой культурной агрессии». Как отмечала пекинская газета «Жэньминь жибао», с этого момента высочайшую гору мира надлежит называть Джомолунгмой.

Дело не просто в том, что швейцарцы потерпели неудачу. И не в том, что они приняли это совершенно спокойно. «Я думаю, мы проделали хорошую работу, – заметил один из участников экспедиции 1952 года Рене Диттерт. – На Эвересте каждая последующая экспедиция взбирается на плечи другой. Мы стояли на плечах Шиптона, он – на плечах Хьюстона. Те, кто придет следом за нами, встанут на наши». Британскому альпинистскому сообществу пришлось про себя признать, что Великобритания больше не имеет ни особых прав, ни своего пути к величайшему призу альпинизма. Любой школьник мог посмотреть на карту и увидеть, что Эверест находится на границе Тибета и Непала. Но с закрытием для иностранцев первого и открытием второго Эверест перестал быть «британской» горой. Теперь любая страна могла запросить разрешение у непальцев и попробовать свои силы.

Но и это не самое худшее. Правительство Непала дало новое разрешение на 1954 год французам. И после успеха на Аннапурне были все основания полагать, что они преуспеют и здесь. И оставалось только гадать, кто будет следующим. Американцы? Итальянцы? Или снова британцы и швейцарцы дождутся очереди? Единственное, что можно было сказать наверняка, – 1953 год был последним, когда британцы и только британцы могли достичь вершины.

Ставки в игре взлетели буквально до небес.

Не было никаких сомнений в том, кто возглавит экспедицию. Эрик Шиптон – не просто самый известный альпинист Великобритании, он провел на Эвересте больше времени, чем кто-либо. В 1933 году Шиптон был вынужден повернуть менее чем в пятистах метрах от вершины. Он возглавлял экспедицию 1936 года и являлся участником восхождения в 1938-м. А разведывательная экспедиция 1951 года под его руководством открыла маршрут через ледопад Кхумбу и Западный цирк, ведущий к Южному седлу. Ни один другой британский альпинист эпохи – ни Фрэнк Смайт, безвременно умерший в 1949 году в Индии вследствие осложнений малярии, ни давний партнер Шиптона по связке Билл Тилман, которому стукнуло пятьдесят пять, – не могли сравниться с ним по числу альпинистских достижений.

Вскоре составили план экспедиции 1953 года. 28 июля 1952 года Шиптон встретился с членами того, что теперь называлось Объединенным гималайским комитетом, чтобы «рассмотреть планы организации восхождения на Эверест следующей весной», а также обсудить свой недавний визит в Непал. В конце встречи, писал Шиптон, «председатель сообщил, что они единогласно решили поручить мне возглавить экспедицию».

Несмотря на это, встреча поставила больше вопросов, чем дала ответов. Хотя у Шиптона, безусловно, имелись сторонники в комитете, были и те, кто все сильнее сомневались, действительно ли этот сорокапятилетний альпинист подходит на роль руководителя. «Мне казалось очевидным, что Шиптон не был полностью предан этой работе, – писал позже один из членов комитета. – Когда встреча закончилась, я заметил полковнику Ландесу, что для восхождения на Эверест нужен фанатик, а Шиптон таковым не являлся».

Другие, несомненно, помнили отрывок из книги Шиптона 1943 года «На той горе» (Upon That Mountain): «Есть люди – даже среди тех, кто пытался достичь вершины Эвереста, – которые втайне надеются, что эта гора никогда не будет покорена; должен признаться, что лелею такую надежду и я». Кое-кто был недоволен тем, как Шиптон повел себя во время тренировочной экспедиции в Непале в том же году. Планировалось, что он возглавит восхождение на Чо-Ойю – шестую по высоте гору мира, чтобы и обучить, и отобрать группу молодых альпинистов для попытки восхождения на Эверест. Но едва Шиптон понял, что для восхождения придется пересечь границу и идти на гору из контролируемого красным Китаем Тибета, он восхождение отменил[42].

Интриги не прекращались. И когда английское лето сменилось английской осенью, в Объединенном гималайском комитете разыгралась драма шекспировского масштаба. Шиптон, совершенно не подозревавший о том, что он позже назвал «закулисной дипломатией», был неприятно поражен, когда на заседании комитета 11 сентября 1952 года ему сообщили, что полковник Джон Хант назначен соруководителем экспедиции. Когда Шиптон усомнился в целесообразности двойного руководства, его попросили покинуть зал. «А когда я вернулся, то узнал, что Ханта назначили на мое место», – писал он позже.

Решение многие приняли в штыки. Том Бурдиллон, известный английский альпинист, вместе со своим отцом разработавший для экспедиции новый тип кислородного оборудования, был настолько разгневан, что подал заявление об отказе об участии. Позднее Шиптону удалось убедить его отозвать заявление. Хиллари тоже был потрясен. «Я очень подавлен всей той историей, – писал он, – Эверест без Шиптона будет уже не тот». Но все это уже не имело значения.

Три месяца спустя на восьмой странице выпуска Times появилась короткая заметка, что Эрик Шиптон занял должность смотрителя в школе Outward Bound Mountain School в Камберленде.

Джон Хант родился в Индии. Он стал кадровым британским офицером, служил в Бенгалии, во Вторую мировую воевал в Италии, был главным инструктором в Школе британских коммандос и входил в состав штаба планирования Главного командования союзных сил под управлением генерала Монтгомери. Хант был опытным альпинистом, состоял членом Альпийского клуба, он привык получать задачи и выполнять их. Он был справедлив и рассудителен. Что любопытно для британского офицера своего поколения, Хант сочувствовал идее независимости Индии.

Команду подобрали впечатляющую и большую – в память о дошиптоновской эпохе. В общей сложности в нее вошли одиннадцать британских альпинистов, включая трех восходящих звезд послевоенного поколения – Тома Бурдиллона, Чарльза Эванса и Уилфрида Нойса, и двух новозеландцев – Эдмунда Хиллари и его напарника по связке Джорджа Лоу. Все участники – от врача Майкла Уорда до оператора Тома Стобарта – имели альпинистский опыт. Также к горе с ними отправился специальный корреспондент Times (газета помогала финансировать экспедицию), остроумный двадцатишестилетний журналист и бывший разведчик Джеймс Моррис.

Как и в экспедиции со швейцарцами, Тенцинга наняли сирдаром и сделали полноценным участником. В Дарджилинге Тенцинг нанял двадцать шерпов, включая двух своих племянников. Около четырехсот носильщиков и пять гуркхов в чине унтер-офицеров должны были доставить почти пять тонн грузов в базовый лагерь. Но когда в начале марта 1953 года Тенцинг и шерпы встретились с костяком экспедиции в британском посольстве в Катманду, почти сразу возникли проблемы. Всем членам команды предоставили комнаты в посольстве, где имелись роскошные ковры, старинная мебель, а также бильярдная, а шерпам отвели для ночлега бывшую конюшню, а ныне гараж на территории посольства. «Нам это совсем не понравилось, – писал Тенцинг, – поэтому я передал жалобы моих друзей англичанам». В конце концов он решил прибегнуть к дипломатии. «Это всего на одну ночь, – сказал он шерпам. – Давайте устроимся поудобнее, насколько возможно». На следующее утро шерпы не удержались от небольшой демонстрации своих чувств, помочившись на ограду посольства.

Однако это было только начало. По пути к Намче-Базару шерпы стали жаловаться, что им выдали не тот паек, что ели британцы. Более того, они не получили экспедиционное снаряжение. «Почему? – спрашивали они. – В других экспедициях нам выдавали вещи сразу». Однако, когда одежду, спальники и снаряжение наконец раздали, выяснилось, что в нарушение давней традиции «большая часть вещей шерпам не принадлежит, их следовало вернуть по окончании экспедиции». Это стало последней каплей. «Нам это очень не понравилось, – вспоминал Тенцинг. – Одежда и снаряжение считались частью оплаты, и никто не собирался продолжать путь, пока справедливость не будет восстановлена». Экспедиция оказалась на грани провала.

Разумеется, проблема лежала гораздо глубже. И, пожалуй, никто не понимал этого лучше Тенцинга. «Швейцарцы и французы относились ко мне как к товарищу, как к равному, британцы так не могут», – утверждал он. Британское правление в Индии закончилась, вскоре должна была исчезнуть и империя, но имперский образ мышления никуда не делся. В конце концов удалось достичь компромисса, хотя двое самых ярых критиков – Пасанг Пхутар и Анг Дава – отказались участвовать в экспедиции и отправились домой. Тенцинг, разрываясь между своей идентичностью и должностью сирдара, вздохнул с облегчением: «Я всегда ненавидел мелкие препирательства и обиды, когда человек начинает большое приключение. Когда люди отправляются в горы, они должны забыть о мелочах. На большое дело надлежит идти с большим сердцем».

9 апреля первая группа альпинистов и шерпов выступила из монастыря Тьянгбоче в направлении Эвереста в сопровождении тридцати девяти носильщиков. Половина кули были женщины. Каждый носильщик взял 27 килограммов груза. Когда группа отправилась в путь, длинные нити молитвенных флажков, трепетавших на ветру, внезапно повисли, над головами идущих пролетел ворон и пошел легкий снег.

Экспедиция преодолела ледопад Кхумбу за шесть дней. Поиск маршрута через постоянно движущуюся снежно-ледовую массу, рубка ступеней, провешивание веревок и использование лестниц и специально принесенных из долины бревен для преодоления трещин можно назвать серьезным достижением. Хант проявил себя как хороший руководитель, дав команде шесть дней, на тренировочные восхождения на близлежащие горы, прежде чем идти дальше Тьянгбоче. Это не только помогло акклиматизироваться, но и дало альпинистам и шерпам возможность сработаться и ознакомиться с новым кислородным оборудованием, которое планировалось использовать. Экспедицию снабдили двумя типами оборудования – системой замкнутого цикла, когда человек дышал чистым кислородом, и системой открытого цикла, при которой кислород смешивается с воздухом.

В Западный цирк восходители попали 17 апреля, и следующие две недели эта местность стала центром деятельности экспедиции. Альпинисты и шерпы начали подъем к Южному седлу, разбив по пути несколько лагерей и занося в них припасы и снаряжение. Цирк был гораздо менее опасен, чем ледопад с его жуткими стонами, скрипами и грохотом, но многие находили эту долину по-своему жуткой. «Тут было что-то нечеловеческое, – писал Майкл Уорд. – Дно и склоны этого необычного геологического образования ослепительно белые». По его словам, попасть в цирк «было все равно что оказаться в котловане электрического огня». Кроме того, цирк со всех сторон закрыт высочайшими стенами, здесь часто было очень тихо.

Проведенные здесь дни принесли плоды: начали формироваться вероятные штурмовые двойки. И Хиллари, и Тенцинг искали партнера для восхождения и все больше впечатлялись друг другом. «С какого-то момента я все время шел в паре с Хиллари, – вспоминал Тенцинг. – Мы не должны были выполнять самую тяжелую работу и изматывать себя, требовалось поддерживать наилучшую физическую форму». Вскоре они отлично сработались.

«Полагаю, мы выглядели забавно: высоченный Хиллари, а я более чем на сорок сантиметров ниже, – писал Тенцинг. – Важно то, что, пока мы лазали вместе и привыкали друг к другу, мы стали сильной и уверенной двойкой». Однажды Хиллари решил перепрыгнуть через трещину на ледопаде, не рассчитал расстояние и улетел бы вниз, если бы не Тенцинг, который сумел остановить падение и вытащить напарника. Тенцинг обратил инцидент в шутку, но на Хиллари случившееся произвело глубокое впечатление. Позже, в лагере, Хиллари сказал другим альпинистам: «Без Тенцинга мне бы сегодня пришел конец». Оба они чувствовали себя несколько чужими в почти полностью британской команде и, можно сказать, нашли друг друга.

Уорд тем не менее не забывал о работе. У него была возможность изучить физическое состояние альпинистов. Хиллари и Лоу произвели большое впечатление. Они были, как он позже писал, «оба в исключительно хорошей форме и мчались вперед как борзые». Уилфрид Нойс и Альфред Грегори тоже шли хорошо. Но больше всего врача поразил Тенцинг. «Никто из европейцев не выглядел таким же подтянутым и подготовленным, как Тенцинг», – писал Уорд. Поговаривали, что у него, должно быть, имеется «третье легкое», которое позволяет подниматься на высоту столь легко, но обращали на себя внимание естественная грация и легкость движений сирдара. «Казалось, будто у него отличные рессоры», – писал Уорд. Пока некоторые альпинисты на высоте страдали от головных болей, бессонницы, проблем с желудком и других недугов, Тенцинг, чем выше поднимался, тем, казалось, здоровее становился. «Чем выше я шел, тем лучше себя чувствовал, – утверждает он. – А секрет, как удавалось сохранять тепло и здоровье, простой: я всегда был чем-то занят».

Следующей задачей после прохождения Западного цирка стал подъем на Южное седло – продуваемый ветрами перевал между Эверестом и Лхоцзе, четвертой по высоте горой Земли. Изнурительная работа на крутом склоне с перепадом высоты более чем в девятьсот метров – непростое дело и на уровне моря. На высоте более семи километров это оказалось крайне сложным. Хант поручил обработать маршрут до седла Джорджу Лоу и Анг Ньиме. Условия были чудовищными. День за днем, невзирая на непогоду и ветер, двое мужчин пробивали ледяной покров Лхоцзе, вырубая ледорубами зацепки и опоры для ног («куски льда летели, словно алмазы») и провешивая перила. Работали без искусственного кислорода, и вскоре высота дала о себе знать. 15 мая Уилфриду Нойсу пришлось сменить Анг Ньиму. Лоу тоже еле ноги волочил. Последним мощным рывком Нойс завершил прохождение стены.

Неделю спустя на Южном седле установили седьмой лагерь. «Пустынное голое бесчеловечное место», – писал Уорд. Сильный ветер здесь почти никогда не стихал. Уорд описал рельеф седла как «неровный, но отполированный лед с вмерзшими в него камнями». Седловина была огромной и могла вместить целый палаточный городок, но тем не менее это было не место для жизни. «Холодно и ветрено, и лагерь выглядел ужасно одиноким среди обломков камней и льда, – вспоминал Тенцинг. – Мы разбили его на том же месте, где годом ранее стояли швейцарцы. Вокруг валялись брошенные рюкзаки, кислородные баллоны и каркасы палаток, выглядевшие словно призраки». Южное седло, будто виде́ние из готического романа под тусклым белым солнцем в мертвенно-сером небе, казалось, «несло в себе первобытный дух еле сдерживаемой ярости, желавший, чтобы его не беспокоили», писал Уорд. Но для альпинистов и шерпов (некоторых из них Тенцингу пришлось убеждать подняться в седьмой лагерь), седло имело одно весьма положительное свойство. Над ним во всей своей страшной и дикой красе возвышалась скалистая пирамида Эвереста. Снизу просматривался путь к Южной вершине. Альпинисты надеялись, что именно здесь проходит путь к победе.

Джон Хант планировал, что экспедиция предпримет две попытки штурма вершины. Первая двойка – Том Бурдиллон и Чарльз Эванс, Хиллари и Тенцинг будут вторыми. Около семи часов утра во вторник, 26 мая, первая двойка отправилась наверх. Группа поддержки в составе Джона Ханта и Да Намгьяла вышла следом, каждый из них нес груз весом двадцать килограммов. Бурдиллон и Эванс к тому времени должны были подняться достаточно высоко, но из-за проблем с замкнутой кислородной системой Эванса пришлось задержаться. «Кран подачи кислорода был сломан в закрытом положении», – вспоминал Эванс. Как только дефект устранили, оба альпиниста стали быстро подниматься и вскоре обогнали Ханта с Да Намгьялом.

Чуть позже девяти утра Хант с напарником прошли мимо места, где годом ранее Тенцинг и Ламбер провели последнюю, тревожную и самую высокую ночь на Эвересте. «От палатки ничего не осталось, кроме голых дуг с небольшими фрагментами желтой ткани на них», – писал Хант. Подъем с учетом большого веса давался тяжело. Еще примерно через сорок пять минут Да Намгьял понял, что больше не может, Хант тоже шел из последних сил. Они нашли небольшое углубление на склоне и спрятали туда палатку, еду и кислородные баллоны штурмовых двоек. Затем англичанин и шерпа отправились вниз, на Южное седло, без кислорода. Это был подвиг.

Тем временем Бурдиллон и Эванс продолжали восхождение. Предполагалось, что они дойдут до Южной вершины, а затем, если получится, отправятся дальше, на главную вершину. Это была невероятно амбициозная цель – подняться и спуститься за день более чем на девятьсот метров на экстремальной высоте. Но план Ханта также давал первую возможность стать на вершине Эвереста англичанам – Бурдиллон родился в Лондоне, валлиец Эванс был уроженцем Ливерпуля.

Дела у них пока шли хорошо. «Несмотря на груз – каждый нес на себе более двадцати двух килограммов, мы хорошо продвигались», – писал Эванс. Они начали подниматься по юго-восточному гребню, осторожно ступая по рыхлой породе, покрытой слоем мягкого снега. Около одиннадцати утра двойка поднялась на 670 метров. Найдя небольшую ложбинку, которая немного защищала от ветра, они решили сменить баллоны. Сильно мучила жажда, но когда Эванс достал термос с лимонным напитком, то обнаружил, что стеклянная оболочка разбилась, а осколки смешались с замерзшей жидкостью. «На мгновение мы задумались, не удастся ли высосать подслащенный лед из осколков стекла – яркая характеристика нашего состояния, – вспоминал Эванс. – Но в конце концов мы просто бросили термос вниз».

Десять минут спустя Эванс внезапно стал задыхаться. Осмотр кислородного аппарата ничего не дал. Возможно, решил Бурдиллон, повредился баллон с натровой известью и углекислый газ стал попадать в систему. Надеясь на лучшее, они двинулись дальше. Шаг за шагом, вдох за вдохом. Сначала поднимались по длинному склону, покрытому глубоким снегом, затем вышли на каменистый рельеф. Потом снова по снегу. Поднявшись еще где-то на тридцать метров, альпинисты оказались на Южной вершине Эвереста. Ни один человек еще не поднимался так высоко[43].

Главная вершина была очень близко. «У наших ног гребень плавно спускался, препятствий тут не имелось, а затем поднимался чередой ступеней к огромному карнизу, скрывавшему вершину, – писал Эванс. – Я полагал, что потребуется часа три, чтобы добраться до нее». Но время поставило точку в их истории. «Было 13:15. Кислорода хватило бы всего на два с половиной часа. А еще предстояло вернуться на Южное седло». Если бы Бурдиллон и Эванс пошли дальше, они, возможно, достигли бы вершины, но вряд ли бы вернулись. Четверть часа спустя, сделав несколько фотографий, альпинисты начали понуро спускаться к Южному седлу.

Вечером на седле, придя в себя, первая двойка рассказала Хиллари и Тенцингу все, что могла, о маршруте к Южной вершине, о проблемных участках и о том, как по ним пройти. «Они делали все возможное, чтобы помочь нам, – вспоминал Тенцинг. – И я подумал, что вот так и бывает на горе. Так она делает людей великими». Решили, что вторая двойка отправится утром 27 мая. Но ночью началась буря, к утру ветер дул так сильно, что штурм пришлось отложить. К полудню сила ветра пошла на убыль, и Бурдиллон, Эванс и Хант отправились с седла вниз, шестеро мужчин – Джордж Лоу, Альфред Грегори, Анг Ньима, Пемба, Эд Хиллари и Тенцинг Норгей – остались. Они съежились в палатках и старались не думать много о завтрашнем дне. Наконец к вечеру ветер начал стихать.

Хиллари не смог нормально поспать. Было так холодно, что вокруг клапана его надувного матраса постоянно образовывался лед. В конце концов затычка выскочила, матрас сдулся, и новозеландец моментально проснулся от холода, потому что теперь между ним и ледяной поверхностью была только тонкая ткань палатки и материал матраса. Ему так надоело надувать матрас и снова пытаться заснуть, что в какой-то момент он догадался засунуть в отверстие клапана карандаш. Это сработало. У Тенцинга таких проблем не возникло…

28 мая 1953 года, 4:00 утра.

«Я проснулся с ощущением, что что-то не так», – вспоминал Хиллари. Это ветер. Он больше не дул.

Вскоре, однако, налетел новый порыв с шумом, словно от поезда, но по мере того, как светало, сила ветра продолжала идти на убыль, он больше не представлял серьезной проблемы. Вскоре зашипели примусы, растапливая снег для кофе, чая, какао и горячего лимонного напитка. Выяснилось, что Пемба заболел. Остальные пытались стряхнуть с себя сонливость и начали долгий, мучительный процесс: требовалось хоть что-то съесть и подготовиться к предстоящему дню.

Чуть позже девяти утра Джордж Лоу, Альфред Грегори и Анг Ньима вышли из палаток. Каждый нес около восемнадцати килограммов груза, в основном баллоны с кислородом. Лоу лидировал и рубил ступени, в основном работая ледорубом, но некоторые выемки удавалось выбить ботинком. Все трое шли на кислороде. Примерно через час следом за ними отправились Тенцинг с Хиллари. Они тоже использовали искусственный кислород – аппараты открытого цикла. Постепенно штурмовая двойка стала сокращать расстояние до первой группы и вскоре миновала трещину, а также остатки палатки Тенцинга и Ламбера с прошлого года. «Одно из самых печальных зрелищ, которые довелось видеть», – писал Хиллари. Они преодолели отметку в 8700 метров, кислородные аппараты работали исправно. «Было очень приятно осознавать, что мы в хорошей форме и отлично себя чувствуем», – писал он.

Следовало найти груз, который Джон Хант и Да Намгьял оставили двумя днями раньше. Внимательно осматривая гребень по мере подъема, альпинисты наконец обнаружили склад на крутом участке, покрытом небольшим слоем рыхлого снега. «Мы наткнулись на внушительную кучу из кислородных баллонов, палатки, еды и топлива – все это было необходимо для штурмового лагеря», – вспоминал Хиллари. Увиденное впечатляло. «Добавить все это к нашему грузу означало, что придется нести ношу гораздо тяжелее, чем считалось возможным на такой высоте, даже несмотря на кислород, – отмечал он. – Мы даже не знали, сможем ли тащить все это». Тем не менее они и разделили груз. Хиллари, который взял себе самый тяжелый предмет – шестикилограммовую палатку, – теперь нес более двадцати семи килограммов. У остальных рюкзаки весили более двадцати двух. Никто никогда не поднимал столь тяжелый груз на такой высоте. И все же они пошли.

Вскоре подниматься стало невыносимо тяжело. Шаг за шагом альпинисты шли вверх по хребту. Спины ныли, икроножные мышцы горели. Требовалось пройти как можно выше, установить штурмовой новый лагерь достаточно высоко, чтобы у Хиллари и Тенцингу имелся реальный шанс взойти на вершину на следующий день. Но с каждой минутой силы таяли. Теперь, когда альпинисты останавливались, они падали, опираясь грудью на согнутые ноги, пульс тяжелой болью отдавался в висках, перед глазами шли круги. Пока не удавалось найти хоть сколько-нибудь подходящее место для палатки. Выступ, который Джордж Лоу заметил снизу, обманул ожидания. И они пошли дальше.

Еще пять минут подъема.

Отдых.

Затем еще пять.

Тенцинг помнил, что, кажется, где-то слева было место, достаточно большое для палатки. Но нет. Снова вверх. Шаг за шагом.

Пять минут.

Отдых.

Еще пять.

Люди сняли рюкзаки и почти сразу Лоу, Грегори и Анг Ньима начали спуск, надеясь вернуться на Южное седло до того, как закончится кислород и наступит ночь. Тенцинг и Хиллари принялись молча работать – откалывать ледорубами твердый лед и камни. Но на высоте восьми с половиной километров все происходило будто в замедленной съемке. Два с половиной часа спустя удалось сделать относительно ровную площадку для двух человек. Еще через час, когда солнце стало клониться к западу, двойка альпинистов так же медленно поставила палатку и затащила внутрь все необходимое.

«Далеко внизу виднелся Западный цирк, ночной мрак уже заполнял его, – писал Хиллари. – На Южном седле я едва различал группу крошечных палаток». Он попытался сделать несколько снимков, но вскоре сдался. Стенки их палатки внезапно ожили, окрасившись изнутри мерцающим теплым светом: Тенцинг разжег горелку.

Они остались одни.

«Как ни странно, – вспоминал Хиллари, – для такой высоты мы были очень голодны. Из рюкзаков извлекли все наши деликатесы: сардины с галетами, финики – и стали готовить кружку за кружкой горячий лимонный напиток с сахаром. В качестве особого блюда я достал банку абрикосов. Когда Тенцинг открыл ее консервным ножом и перевернул, вместо фруктов и сока выпала глыба сплошного льда. Мы положили ее в кастрюльку и после некоторого времени на горелке абрикосы стали вполне съедобными, мы съели все, не спеша и наслаждаясь вкусом».

Хиллари беспокоился, хватит ли кислорода на следующий день, поэтому перевел подачу на «ночной режим» – они дышали кислородом с девяти до одиннадцати вечера, а затем с часу до трех ночи. Пробуждение в одиннадцать было не из приятных: альпинисты замерзли, поэтому Тенцинг принялся снова разжигать горелку и топить снег. В час ночи, снова начав вдыхать живительный газ, они заснули.

«Боги милостивы к нам, – подумал Тенцинг. – Джомолунгма благосклонна к нам».

Ветер снаружи стих. Единственным звуком в наступившей тишине было их дыхание.

29 мая 1953 года.

Штурмовой лагерь, Эверест, 8500 метров.

В четыре утра Хиллари откинул полог палатки, и они с Тенцингом выглянули наружу. Утро выдалось холодным – минус 27 градусов, – но ясным. «Утренний свет уже окрашивал небо, на фоне которого отчетливо вырисовывались ледяные вершины, простирающиеся вдоль всего горизонта», – вспоминал Хиллари. Тенцинг толкнул его локтем и указал вниз, на темное пятнышко гораздо ниже и дальше ледопада. «Тьянгбоче», – сказал он. Монахи уже начали читать утренние молитвы, и восходители надеялись, что помолятся и за них.

Однако стоило заняться земными делами – растопить снег для чая, приготовить еду. Хиллари накануне вечером, сняв ботинки, забыл положить их в спальник. За ночь обувь замерзла, ее пришлось размораживать над горелкой, из-за чего в палатке вскоре резко запахло паленой кожей и жженой резиной. Около шести утра альпинисты закончили одеваться, использовав все свои вещи. На Хиллари были «майка, шерстяная рубашка, свитер из шетландской шерсти, шерстяное нижнее белье, толстые пуховые брюки и куртка, а поверх этого – прочные ветрозащитные брюки и куртка с капюшоном». Тенцинг к такому же наряду добавил шерстяные носки, связанные женой, свитер, подаренный ему миссис Хендерсон из Гималайского клуба, и красный шерстяной шарф Раймона Ламбера. Также они надели по три пары перчаток: шелковые, шерстяные, ветрозащитные. Затем выбрались из палатки, связались двенадцатиметровой веревкой и начали штурм.

Первым шел Тенцинг, уверенно продвигаясь по не очень глубокому снегу, солнце теперь освещало его правое плечо. Когда гребень начал сужаться, вперед выступил Хиллари. К счастью, было почти безветренно. Сильный ветер представлял бы опасность, потому что и в сторону Западного цирка, и в сторону стены Кангшунг были огромной высоты обрывы. Держась чуть более крутого, более безопасного левого склона, где, как казалось Хиллари, снег будет хорошо держать, альпинисты уверенно двинулись вперед. «В следующий момент я едва не потерял равновесие, когда наст под ногой не выдержал и я провалился по колено, – вспоминал он. – Потребовалось некоторое время, чтобы отдышаться. Затем удалось вытащить ногу. Я почти выпрямился, когда наст под другой ногой также провалился, и теперь обе ноги погрузились в мягкий рыхлый снег. Хрупкая снежная корка – проклятие восходителя».

Но оставалось лишь стиснуть зубы и идти вверх. Вскоре у небольшого гребня впереди они увидели два кислородных баллона, наполовину зарытые в снег, оставленные Бурдиллоном и Эвансом, каждый баллон полон более чем на треть. Таким образом, можно было более не опасаться, что кислорода не хватит, и они пошли дальше с новыми силами. «Все время на восхождении и вниз каждый участник экспедиции помогал другим, – пишет Тенцинг. – И друг для друга мы не были лидером и ведомым. Мы были партнерами». Несмотря на снег, двойка добралась до Южной вершины к девяти утра. Они сели и сняли кислородные маски, вдыхая обжигающий и бедный кислородом воздух. «Погода все еще была удивительно хорошей, и мы не чувствовали сквозь толстые слои одежды ни ветер, ни холод», – пишет Хиллари. После короткого отдыха альпинисты заменили почти пустые кислородные баллоны на новые и отправились дальше.

По сути, между ними и вершиной оставалось лишь одно, но самое тяжелое препятствие. Огромная скальная стена высотой порядка пятнадцати метров представляла бы проблему и в Альпах, но здесь, на огромной высоте, она была почти непреодолимой. Подъем в лоб невозможен даже с крючьями и карабинами, которых у них не имелось. Хиллари прикинул, что, возможно, получится обойти слева, но это означало спуск почти на сорок пять метров по опасным скальным плитам, прежде чем получилось бы начать подъем, но и тогда не было гарантии, что стену удастся преодолеть.

Когда они приблизились к правому краю стены, Хиллари заметил нечто вроде большого карниза: «Между скалой и льдом образовалась длинная узкая вертикальная трещина – достаточно большая, чтобы поместился человек. Хотя здесь тоже таилась опасность, это все же возможность. Тенцинг мог как следует страховать, и мы наверняка уже не так далеко от вершины – стоило попробовать».

Втиснувшись в трещину лицом к скале, а кислородным баллоном ко льду, Хиллари стал медленно подниматься, используя любые зацепки, которые удавалось найти, и впиваясь кошками в снег. «Я продвигался вверх, извиваясь, цепляясь и используя все, что только можно, как зацеп и опору, – вспоминал он позже. – Потом я обнаружил более надежную опору в углублении во льду, выбрался на вершину стенки и оказался в безопасности. В этот момент веревка, которую выдавал Тенцинг, натянулась – ее едва хватило». Но Хиллари справился. Теперь он страховал, и Тенцинг стал подниматься.

Оставалось пройти совсем немного, но этот отрезок, казалось, будет длиться вечно. Вершина по-прежнему была вне поля зрения, скрываясь за каждым новым изгибом и уступом. Пришлось снова рубить ступени, но теперь альпинисты уже сильно устали и продвигались черепашьим шагом. «Выступ за выступом с невыносимым постоянством, – писал Хиллари. – Большая скала преградила путь, я с трудом поднялся по ней и стал было рубить ступени дальше. И тут вдруг понял, что все: гребень впереди круто обрывался огромным карнизом вниз, а сквозь облака я видел пастельные оттенки Тибетского нагорья».

Вот как описывает это Тенцинг: «Чуть не доходя вершины мы с Хиллари остановились и посмотрели вверх. Затем пошли дальше. Связывавшая нас веревка была длинной, но большую часть ее я держал в руках смотанной, так что между нами оставалась всего пара метров. Мы медленно шли. И вот вершина. Хиллари первым оказался на ней, следом поднялся я».

Они смогли. Пятница, 29 мая 1953 года, 11:30 утра.

Затем Хиллари достал камеру и сфотографировал Тенцинга на вершине. На этом, пожалуй, самом известном снимке в истории альпинизма Тенцинг стоит, опираясь на согнутую в колене левую ногу, в правой руке у него ледоруб с привязанными флажками, яростно трепещущими на ветру. Это – сверху вниз – флаги ООН, Великобритании, Непала и Индии. «Я рад, что флаг ООН побывал на вершине. Мне нравится думать, что победа была не только наша и не только для наших стран, но для всех людей во всем мире», – говорит Тенцинг. Он выкопал ямку в снегу, и альпинисты сложили туда несколько вещей: немного еды, карандаш, подаренный Тенцингу дочерью, распятие и маленького черного тряпичного кота – талисмана экспедиции. Эти вещи Хант дал Хиллари перед штурмом. Затем альпинисты стали внимательно смотреть по сторонам в надежде найти хоть что-то, свидетельствующее о том, что Джордж Мэллори и Сэнди Ирвин побывали на вершине в 1924 году, но ничего не увидели.

Через несколько минут они надели маски и начали спуск. Ближе к вечеру Джордж Лоу, увидев спускающуюся двойку, отправился навстречу. Оба восходителя смертельно устали, а Хиллари уже шел без маски, так как у него кончился кислород. Увидев, что все в порядке, Лоу теперь умирал от желания узнать, есть ли вершина. Но Хиллари и Тенцинг молчали. Наконец Хиллари посмотрел на своего друга и улыбнулся. «Ну что, Джордж, мы сделали этого ублюдка», – сказал новозеландец[44].

Репортер Times Джеймс Моррис получил сенсацию всей жизни. Он был в Западном цирке утром 30 мая 1953 года, когда вдалеке появились Хиллари, Тенцинг, Лоу, Уилфрид Нойс и Пасанг Пхутар спускавшиеся в четвертый лагерь. Моррис вместе с другими альпинистами и шерпами с тревогой наблюдал за маленькими фигурками. «Как они шли? – писал Моррис. – Радостно, как люди, достигшие вершины? Или едва волочили ноги из-за горечи поражения». Наконец альпинисты подошли достаточно близко, и Джордж Лоу более не мог сдерживаться. Он указал ледорубом на вершину Эвереста, а затем показал большой палец вверх. Эверест покорен! Лагерь взорвался криками, люди смеялись и плакали от радости. Шерпы приветствовали Тенцинга с благоговением. «Они подходили поздравить его, – писал Моррис. – Одни кланялись, сложив ладони, словно в молитве, другие пожимали ему руки, едва касаясь пальцами. Старый шерпа с черной косой степенно поклонился, коснувшись рук Тенцинга лбом».

Затем все набились в палатку-столовую, задавали вопросы, веселились, болтали, праздновали. «Двое смертных, сидевших перед нами на экспедиционных ящиках, еще недавно стояли на вершине, на самой высокой точке Земли! – пишет Моррис. – И никто, кроме нас, не знал об этом! День был ослепительно ярким: снег такой белый, небо такое синее. В воздухе чувствовалось волнение. Новость стала чудом, а мы ждали его так сильно, что ощущение этого момента напряжения, должно быть, все еще ощущается в Западном цирке».

Моррис строчил как сумасшедший в своем видавшем виды блокноте. Возникла огромная проблема. Требовалось как можно быстрее сообщить потрясающее известие в лондонский офис Times. И Моррис должен был поспешить, чтобы другие средства массовой информации ничего не узнали. Это была нелегкая задача.

Альпинисты подписали эксклюзивный контракт с Times, но другие СМИ отправили своих корреспондентов в Непал в надежде, что они тоже смогут что-то узнать. Так, Ральфа Иззарда из Daily Mail кто-то из участников экспедиции видел в Тьянгбоче, а внештатный корреспондент Reuters Питер Джексон слонялся по базовому лагерю. Мало того, в базовом лагере имелся радиопередатчик, которым мог воспользоваться любой желающий. Чем дольше Моррис ждал, тем больше была вероятность, что Times обойдут конкуренты.

Он не терял времени даром. В тот же день они с Майклом Уэстмакоттом, бывшим президентом Клуба альпинизма Оксфордского университета и экспертом экспедиции по палаткам, вышли из четвертого лагеря в базовый. Предстоял тяжелый переход: надо было пройти не только Западный цирк, но и ледопад. Но, как вспоминал Моррис, «в тот день в Западном цирке, видимо, летали ангелы». Вечером оба англичанина благополучно добрались до базы. На следующее утро Моррис встретился с одним из своих курьеров, которому надлежало отнести запечатанное в конверт послание в Намче-Базар. Там курьер должен был передать депешу индийскому полицейскому по фамилии Тивари, который распоряжался беспроводным передатчиком. Из Намче послание требовалось сообщить британскому консулу в Катманду Кристоферу Саммерхейсу. Саммерхейс затем по своему каналу связи передал бы информацию Министерству иностранных дел в Лондон, а уже оттуда его перенаправили бы в редакцию Times.

Это был отличный план. Но один аспект особенно беспокоил Морриса. Что, если конкуренты узнают содержание сообщения, например, по пути в Намче-Базар? Ведь курьера легко можно подкупить, предложив хорошие деньги, чтобы просто взглянуть на текст. Очевидно, что сообщение не стоило передавать открытым текстом. Но если потенциальный конкурент увидит абракадабру – код, он сразу догадается, что на Эвересте произошла что-то важное. Моррис понял, что нужен код, который внешне не похож на код. И он его придумал. Выглядело это следующим образом. Фраза «Снежные условия плохие» означала, что вершина достигнута. «Южное седло недостижимо» означало «Джордж Бэнд». И далее:

«Стена Лхоцзе» – «Том Бурдиллон».

«Лагерь на гребне недостижим» – «Чарльз Эванс».

«Отступление в Западный цирк» – «Альфред Грегори».

«Передовой базовый лагерь оставлен» – «Эдмунд Хиллари».

«Лагерь V оставлен» – «Джон Хант».

«Лагерь VI оставлен» – «Джордж Лоу».

«Лагерь VII оставлен» – «Уилфрид Нойс».

«Ожидается улучшение погоды» – «Тенцинг».

«Ждем дальнейших новостей» – «Майкл Уорд».

«Штурм отложен» – «Майкл Уэстмакотт».

«Погода ухудшается» – «Чарльз Уайли».

«Ожидается поставка кислорода» – «Шерпа».

Все остальные слова в сообщении значили то, что значили. Моррис достал заранее принесенную в базовый лагерь пишущую машинку и напечатал следующее: «Снежные условия плохие, передовой базовый лагерь оставлен, ожидается улучшение погоды». Сообщение означало, что вершина достигнута Эдмундом Хиллари и Тенцингом. Моррис запечатал листок в конверт и передал курьеру. Затем молодой журналист некоторое время писал заметку и, рано пообедав, отправился в долгий путь в Катманду. Но недалеко от монастыря Тьянгбоче Моррис наткнулся на Джексона из Reuters. Репортеры обменялись несколькими фразами.

– Ты уходишь? – спросил Джексон.

– Я так долго там просидел, что хочется отдохнуть.

– Хм. Все хорошо?

– Да.

– Точно все в порядке?

– Более или менее.

Все это походило на своего рода словесный танец, который исполняют журналисты, когда не хотят делиться информацией с конкурентами. Моррис попрощался и поспешил дальше вниз, надеясь, что его новость уже на пути в Лондон.

План сработал.

В понедельник, 1 июня, Тивари отправил сообщение по радио в индийское посольство в Катманду. Но вместо того, чтобы набрать депешу дословно, они с радистом передали следующее: «Состояние снега плохое, поэтому экспедиция ушла из передового базового лагеря 29 мая и ожидает улучшения погоды». К счастью, смысл не исказился. Затем вице-консул индийской дипломатической миссии по фамилии Джоши переслал сообщение в британское посольство, дальше посол Саммерхейс перенаправил его в МИД в Лондон. Поздно вечером в Букингемском дворце накануне коронации Елизавете II сообщили о триумфе на Эвересте. Также в известность был поставлен премьер-министр Уинстон Черчилль. Все ночь наборщики Times трудились над утренним выпуском.

Вторник, 2 июня, выдался в Лондоне серым и дождливым. Порывы ветра развевали прически прохожих и гнали рябь по темным водам Темзы. Но мало кто обращал на это внимание. Метро и двухэтажные автобусы с самого утра были полны счастливыми и взволнованными гражданами, которые с нетерпением ждали возможности увидеть своего нового, но уже любимого монарха. У немногих счастливчиков имелись пропуска на саму коронацию в Вестминстерском аббатстве, остальные стремились занять удобное место по пути следования процессии. В течение почти двух часов королева, восседая в позолоченной карете, запряженной восемью серыми скакунами, в сопровождении военного эскорта проезжала по Лондону. Столица не видела подобного великолепного шествия уже много лет.

Планировалось, что шествие начнется только в середине дня, но толпы людей выстроились вдоль маршрута с раннего утра: семьи с детьми, старики, ветераны войны, президенты банков и домработницы. На улицах шла оживленная торговля – сувениры, булочки, горячий чай пользовались большим спросом. Несмотря на моросящий дождь и долгие часы ожидания, настроение у собравшихся было отличное.

Затем около восьми утра из громкоговорителей раздалось объявление о том, что тремя днями ранее британские альпинисты покорили вершину Эвереста. Толпа на мокрых лондонских улицах ликовала. Это был незабываемый момент. Новость распространялась по городу со скоростью лесного пожара. Дикторы Би-Би-Си зачитывали ее по радио и телевидению, а редакторы Daily Mail, Express, Daily Telegraph и News Chronicle спешили, переверстывая утренние выпуски.

Тем временем на другом конце света должна была вот-вот начаться еще одна коронация. И хотя здесь не имелось ни отпечатанных программок, ни кортежа, ни украшенных драгоценностями корон, ни позолоченных скипетров, эта интронизация была вполне реальной. Когда новость о том, что человек, имя которого вскоре станет известно всему миру, – Тенцинг Норгей – поднялся на вершину высочайшей горы, по Индии и Непалу прокатилась волна ликования. Уже на пути к Катманду Тенцинга встречали толпы жителей, осыпавшие его цветами, монетами и горстями риса. В непальской столице были транспаранты и речи, медали и приемы. По ту сторону границы, в Индии, на улицах Дарджилинга и Калькутты, стар и млад скоро будут петь песню, выпущенную на 78-оборотной пластинке под названием «Hamro Tenzing Sherpa Le» – «Наш Тенцинг Шерпа».

В конце концов слава дала Тенцингу почет, деньги и собственный дом. Но прибавилось много проблем, включая вопрос о его гражданстве. На Тенцинга оказывалось огромное давление: кем он себя считает – индийцем или непальцем? Но Тенцинг отмахнулся от этих вопросов. «Какая разница? – сказал он американскому репортеру. – Мы все просто люди – не важно, Хиллари, я, индиец, непалец…» Можно сказать, что в эпоху национализма появился новый герой.

Кеннет Мейсон услышал новости об Эвересте на крытой трибуне, установленной на Парламентской площади, в ожидании начала шествия королевы. «Это было ранним утром, – вспоминал он, – когда мы пробирались к своим местам под моросящим дождем». Из тысяч людей, выстроившихся в тот день вдоль городских тротуаров, мало кто воспринял эту новость с такой радостью, как шестидесятипятилетний профессор Оксфорда. Мейсон впервые попал в Индию в 1909 году, занимался составлением карт и триангуляцией гор Кашмира, стал альпинистом и в 1926 году возглавил первую в истории научную экспедицию в долину Шаксгам, недалеко от К2. Три года спустя он основал и стал главным редактором Himalayan Journal, который редактировал вплоть до 1940 года. Мейсон знал каждого выдающегося гималайского альпиниста 1930-х, а также многих шерпов из Дарджилинга.

Но он также прекрасно понимал, что Хиллари и Тенцинг, как и вся экспедиция в целом, поднялись на вершину Эвереста не сами. Они пошли по стопам Джорджа Мэллори и Сэнди Ирвина, Эрика Шиптона и Билла Тилмана, Анг Церинга и Анг Таркея, Чарли Хьюстона и «четверки Минья-Конки», Пауля Бауэра и пионеров скалолазания Восточных Альп. Альпинисты всегда поднимаются дальше на плечах предшественников, включая тех, кто остался навсегда на продуваемых всеми ветрами хребтах или погребен в ледяных глубинах трещин. «Так триумфально завершились усилия, начатые разведкой Эвереста в 1921 году, более тридцати лет назад», – писал Мейсон.

Ближе к вечеру, когда празднества в Лондоне завершились, толпы зевак стали расходиться – кто в метро, кто на автобусы, кто на вокзалы, кто добирался домой пешком. Дождь перестал, зато поднялся ветер. Он гнал по опустевшим паркам и обезлюдевшим тротуарам обертки от сэндвичей и мусор. Эти бумажки кружились и летали, словно снежинки на склоне горы, которая была далеко-далеко от Лондона.

В том же 1953 году состоялись еще две экспедиции в Гималаи. Обе они были призраками из прошлого. В середине апреля группа немецких и австрийских альпинистов на Центральном железнодорожном вокзале Мюнхена села в поезд, идущий на юг, – это был первый этап путешествия к Нанга-Парбат. И сам вокзал, восстановленный после войны, и все остальное в городе было одновременно и старым, и новым. Американские солдаты теперь встречались на улицах Мюнхена значительно реже, а граждане, родившиеся в Баварии и пережившие Третий рейх, отныне жили в Федеративной Республике Германии со столицей в Бонне.

В Генуе альпинисты сели на пароход Victoria – не на старую посудину, которая перевозила восходителей в 1934 году к месту трагедии, а на красивый новый океанский лайнер, гордость компании Lloyd Triestino Line. По прибытии в Карачи участников ждал долгий переезд по жаре до Равалпинди. Но затем правительство Пакистана предложило отправиться им город Гилгит на самолете. В конце мая экспедиция установила базовый лагерь, но не у подножия Диамирского склона, который исследовали Генрих Харрер и Петер Ауфшнайтер в 1939 году, а снова у старого и печально известного Ракиотского склона горы.

Экспедиция была хорошо организована: у альпинистов имелись рации, теплые ботинки на резиновой подошве и современные высотомеры, радиостанция в базовом лагере получала ежедневный прогноз погоды от Радио Равалпинди и транслировала музыку. Ханс Эртль, работавший оператором фильма Лени Рифеншталь «Олимпия» – кинематографической оды летним Олимпийским играм 1936 года в Берлине – взял с собой камеру Arriflex и целый сундук объективов. Командой альпинистов руководил 51-летний Петер Ашенбреннер, который вместе с Эрвином Шнайдером почти два десятилетия считался виновным в том, что бросил трех шерпов на Нанга-Парбат во время катастрофы 1934 года.

3 июля 1953 года начальник экспедиции приказал Булю спускаться в базовый лагерь, так как погода портилась. Но у того было свое видение восхождения. Он проигнорировал указание и отправился к вершине из пятого лагеря в одиночку.

Приняв стимулятор, который во время войны использовался в ВВС люфтваффе и позднее был признан опасным, Буль смог продержаться на горе более сорока часов. Он не только успешно преодолел 1200 метров до вершины, но и пережил холодную ночевку на высоте восьми километров. Как и другие восходители в Гималаях, Буль ощутил таинственное присутствие другого альпиниста. «В эти часы крайнего напряжения у меня возникло необычайное чувство, что иду не один, – писал он. – Рядом был напарник, который заботился обо мне, присматривал за мной, страховал». Когда Буль спустился в пятый лагерь, он был настолько истощен, что не мог говорить. Но Нанга-Парбат наконец пала. Свершение Буля, как заметил один писатель пару лет спустя, – «выдающееся достижение одиночки в долгой, но еще не законченной истории альпинизма».

К сожалению, Буль недолго пожинал плоды своего достижения. Как позже отмечал легендарный итальянский альпинист Райнхольд Месснер, «такому сгустку энергии, каким являлся Буль, не была уготована долгая жизнь». Герман Буль разбился насмерть в Каракоруме менее чем через три года.

Американцы тоже не забыли про свою гору. Год за годом они пытались получить новое разрешение на К2. В последние дни существования Британской Индии время оказалось неподходящее – политическая ситуация в Кашмире стала слишком сложной. Затем последовали независимость Индии и Пакистана и страшная резня на этой почве, Индо-пакистанская война 1947 года и раздел Кашмира по Линии контроля.

Но Чарли Хьюстон продолжал бороться, несмотря ни на что: писал письма, заводил знакомства в Госдепартаменте США. Отчасти это, конечно, было личным: он хотел завершить начатое на К2, прекрасно понимая, что давнее международное соперничество в Гималаях не закончилось. «Японцы определенно что-то замышляют этим летом, но не знаю, что и где, – писал Хьюстон своему другу в конце февраля 1952 года. – Британцы объявили об экспедиции на Чо-Ойю в качестве тренировочного восхождения перед экспедицией на Эверест 1953 года». Великая гималайская гонка продолжалась.

Настойчивость Хьюстона наконец дала результат. В мае 1952 года он получил зеленый свет на возвращение на К2 следующим летом. Как и две предыдущие, третья американская экспедиция в Каракорум планировала штурмовать вершину К2 по ребру Абруцци. Но были и некоторые изменения. Шерпам не дали разрешение на въезд в Пакистан, и пришлось менять планы. Для доставки припасов в третий лагерь предполагалось использовать местных неопытных носильщиков из племени хунза, а дальше альпинистам пришлось заносить грузы наверх самостоятельно. Выше шестикилометровой отметки эмерсоновская философия пригодилась снова. То же касалось и снаряжения. Производители в США перестали играть вторую скрипку и начали выпускать высококачественное альпинистское снаряжение, не уступающее европейскому.

Были и другие изменения. Изначально Хьюстон планировал набрать в состав бывших членов альпклубов Гарварда и Дартмута – элиты Восточного побережья, которая, как и сам Хьюстон, доминировала в американских довоенных экспедициях в Гималаи. Однако, когда Хьюстон и Боб Бейтс начали смотреть кандидатуры шести участников, состав экспедиции несколько «озападнился». Ди Моленар и Пит Шёнинг были из Сиэтла, а Боб Крейг – из Колорадо. Теперь сердце американского высотного альпинизма было не в альпинистских клубах Лиги плюща, а переместилось на Тихоокеанский Северо-Запад. И, в отличие от предыдущих экспедиций, подвиги которых освещались в газетах, фильмы, снятые альпинистами на К2, транслировались по телевидению.

Сократилось и время подхода к горе. Продовольствие и снаряжение экспедиции по-прежнему доставлялись из Нью-Йорка в Карачи морем, но появился воздушный транспорт. 2 июня 1953 года альпинисты вылетели из Равалпинди в Скарду – перелет стал настоящим чудом для Бейтса и Хьюстона, двух ветеранов экспедиции на К2 1938 года. «Пятнадцать лет назад, – писал Бейтс, – мы ехали целый день, чтобы попасть из Равалпинди в Сринагар, а затем прошли почти четыреста километров в основном по пересеченной местности, чтобы попасть в Скарду. Теперь же мы преодолели это расстояние за полтора часа!»

Экспедиция стартовала успешно. Хьюстон всеми силами старался избежать повтора трагедии 1939 года, унесшей жизни Дадли Вульфа и трех шерпов. Он настоял, чтобы каждый лагерь был хорошо снабжен продовольствием, топливом и снаряжением, на что потребовалось время. Тем не менее ко 2 августа все восемь альпинистов находились в восьмом лагере, запасов у них было как минимум на десять суток. «Мы все находились в хорошей форме и нормально акклиматизировались, – писал транспортный офицер Тони Стритер. – Снаряжение было отличным, а боевой дух высоким. Мы находились примерно в девятистах метрах от вершины, и все, что требовалось, – хорошая погода».

Однако ночью на гору обрушился шторм. «Его трудно описать. Ветер дул так сильно, что палатки бились и хлопали со звуком, похожим на выстрелы, в какой-то момент у всех у нас возникло ощущение, будто гора пытается нас убить. Снег валил непрерывно», – вспоминал Хьюстон. На сильном ветру не получалось разжечь горелки, огонь сразу гас. Утром Боб Бейтс услышал крик Хьюстона: «Наша палатка пропала!» Ветер разорвал ее в клочья.

Но это не обескуражило восходителей. Хьюстон приложил все силы, чтобы подобрать людей, отличающихся легкостью в общении, и теперь их способность адаптироваться стала очевидной. В тот день они даже провели собрание и согласовали план восхождения на вершину. «Решили, что в первый день хорошей погоды все понесем грузы в девятый лагерь, который планировали установить на высоте около 8200 метров, – писал Стритер. – Два наиболее сильных альпиниста пойдут дальше и разведают маршрут. Затем они останутся в лагере IX и попытаются достичь вершины на следующий день». Также состоялось тайное голосование, и в первую двойку определили Джорджа Белла и Арта Гилки. Но шторм не стихал.

А потом случилась катастрофа.

«6 августа Арт стал жаловаться на боль в правой ноге, – писал Хьюстон. – Когда я его осмотрел, то обнаружил несомненные признаки тромбофлебита». У Гилки образовался тромб в ноге, и когда он попытался встать, потерял сознание. Двое суток спустя тромб оторвался и застрял в легком. Гилки теперь был в отчаянном положении. Никто больше не думал о вершине. Несмотря на опасную погоду, альпинисты решили попытаться спасти товарища и спустить его с горы. «Другого выхода не существовало, если мы хотели дать Арту хоть какой-то шанс, – добавил Хьюстон. – К 8 августа его состояние ухудшилось, я чувствовал, что он не выживет, но мы должны были попытаться».

Завернув Гилки в спальный мешок и палатку, альпинисты отправились вниз. Но далеко уйти не удалось. «Мы не оценили глубину свежего снега, – вспоминал Бейтс. – Всего в сотне метров от лагеря пришлось остановиться: все покрывал свежий снег, и лавинная опасность была очень велика. Наш маршрут стал ловушкой». Потребовались все силы, чтобы поднять Гилки обратно в восьмой лагерь. Пит Шёнинг и Боб Крейг отправились разведать другой путь вниз, но подошли облака, и видимость резко упала. Вечером пакистанский офицер связи Улла Атта из базового лагеря сообщил по рации неутешительные новости: синоптики прогнозировали новый шторм. Оставалось ждать улучшения погоды.

Но вскоре стало понятно, что переждать непогоду не получится. 10 августа состояние Гилки стало критическим, и спуск теперь был вопросом жизни и смерти. «Мы снова завернули его в спальный мешок и палатку и вышли в бушующий шторм. Это была отчаянная попытка, но выбора не оставалось», – писал Стритер. К этому времени остальные альпинисты тоже стали сдавать из-за обезвоживания и холода. Некоторые жаловались на потерю чувствительности в руках и ногах. Несколько часов ушло, чтобы сбросить сто двадцать метров высоты. «Никаких шансов добраться до шестого лагеря, как планировалось изначально», – писал Стритер. Пришлось провести ночь под открытым небом на ближайшем скальном выступе.

А затем произошел срыв. Альпинисты спускались по крутому скальному рельефу, внезапно один из них поскользнулся и поехал вниз, сдернув напарника. Почти все восходители шли в двойках, но получилось так, что упавшая двойка зацепила вторую, потому что перепутались веревки. И вот пятеро человек – Хьюстон, Бейтс, Белл, Стритер и Моленар – заскользили по снегу к краю пропасти и неминуемой гибели. «Я понимал, что ничто не сможет нас остановить. Это был конец», – вспоминал Бейтс. Но каким-то образом Питу Шёнингу, который единственный остался на ногах, удалось не только остановить падение всех пятерых, но и удержать Арта Гилки. Двадцатишестилетний инженер-химик из Сиэтла сотворил чудо, которое вошло в историю альпинизма.

Но теперь ситуация стала отчаянной. Хьюстон в падении ударился головой и потерял сознание, Моленар сильно поранился, а Белл лишился перчаток. «Нельзя было терять времени, требовалось срочно найти укрытие», – писал Бейтс. Застраховав Гилки на склоне с помощью двух ледорубов, остальные направились к складу в седьмом лагере и стали устанавливать палатки. Буря уже набирала силу. Но когда альпинисты вернулись за Гилки, они не нашли его. «Трудно забыть увиденное. Склон был пуст. Лавина, которую мы не услышали из-за рева бури, снесла его», – писал Бейтс. Позже Хьюстон пришел к выводу, что, возможно, безнадежно больной альпинист из последних сил сам отвязал страховку и улетел в пропасть. И таким образом спас своих товарищей.

Четыре дня спустя измотанные люди спустились в базовый лагерь. Они соорудили пирамиду из камней на отроге скалы на леднике в память о погибшем товарище. Рядом положили ледоруб Арта Гилки, алюминиевый ящик с горными цветами и текстом его любимого стихотворения. Джордж Белл настолько сильно поморозил руки и ноги, что друзья и носильщики несли его на импровизированных носилках все 240 километров от К2 до Скарду. «Вскоре наверняка на К2 поднимутся. Возможно, нам следовало попробовать раньше, возможно, кислород так же необходим на К2, как на Эвересте. Но я думаю, что нет. Скоро мы получим ответы на эти вопросы», – написал Тони Стритер несколько месяцев спустя. Он был прав. Итальянская команда взошла на вершину К2 уже через год. Американцы проиграли Великую гималайскую гонку.

Как ни странно, это не имело значения. Их экспедиция стала образцом тщательного планирования, командной работы и недюжинной смелости. «Мы пришли на гору каждый сам по себе, но ушли с нее как братья», – скажет позже Хьюстон. Один из величайших альпинистов современности Райнхольд Месснер, взошедший в том числе и на К2, возможно, лучше всех понял достижение команды на духовном уровне. «Я испытываю огромное уважение к итальянцам, поднявшимся на К2 в 1954 году, но еще больше уважаю американцев, несмотря на их неудачу, – писал Месснер. – Они были сплоченными. Они были сильны. И это самое достойное поражение, какое только можно себе представить. Они подарили другим альпинистам вдохновение».

В конце 1930-х молодой Джон Фицджеральд Кеннеди провел некоторое время в Англии и странах континентальной Европы, наблюдая, как политическая ситуация неудержимо скатывается к войне. 1 июля 1937 года, менее чем через две недели после второй трагедии на Нанга-Парбат, Кеннеди и его однокурсник отправились в двухмесячное автомобильное турне по Франции, Англии, Италии и Германии. Они посещали музеи и соборы, поля сражений Первой мировой и другие исторические места, но также сумели почувствовать пульс Европы того времени: «подбирали попутчиков, говорящих по-английски, брали интервью у испанских беженцев времен гражданской войны», как позже писал биограф Кеннеди Найджел Гамильтон. В Италии они получили аудиенцию у папы римского и послушали тираду Муссолини. В Мюнхене путешественники сняли номер в гостинице, владелец которой был ярым поклонником Гитлера, а в Нюрнберге, непосредственно перед митингом в поддержку фюрера, получили «дополнительное развлечение, когда местные стали плевать в них». Следующим летом Кеннеди снова попал в Европу, а в начале 1939 года переехал в Лондон, чтобы работать у своего отца, посла США в Великобритании. В Лондоне Кеннеди пробыл до сентября. Неизвестно, интересовался ли он альпинизмом в то время, но много лет спустя Кеннеди воздал должное тем, кто старался взойти на восьмитысячник, в одной из самых проникновенных речей своего президентства.

Выступая перед большой толпой на футбольном стадионе Университета Райса в Хьюстоне, штат Техас, теплым ветреным сентябрьским днем 1962 года, президент Кеннеди представил невероятно амбициозный план – высадить американского астронавта на Луне до конца десятилетия. Кеннеди заявил, что исследование космоса станет одним из величайших приключений всех времен и принесет большую пользу человечеству. «Но почему, спрашивают некоторые, именно Луна? Почему мы выбрали ее своей целью? Эти же люди наверняка спросят, зачем покорять самую высокую гору? Мы выбираем полет на Луну и тому подобные вещи, – ответил на свой же вопрос Кеннеди, – не потому, что это легко, а потому, что это сложно, потому что эта цель поможет выявить и продемонстрировать наши лучшие силы и навыки, потому что мы готовы принять этот вызов, не хотим откладывать и намерены победить». Это был дерзкий план. СССР не только запустил первый искусственный спутник, но и советский космонавт Юрий Гагарин стал первым человеком в космосе. Начиналась космическая гонка, и американцы ее проигрывали.

«Мы сделаем это, – сказал Кеннеди и обратился к прошлому. – Много лет назад великого британского первопроходца Джорджа Мэллори, которому суждено было погибнуть на Эвересте, спросили, почему он хочет на него подняться. Тот ответил просто: „Потому что он существует“. Что ж, космос тоже существует, и мы собираемся побывать там. И Луна, и планеты существуют, и есть новые надежды на знание и мир. Поэтому, отправляясь в это плавание, мы просим Божьего благословения на самое рискованное, опасное и величайшее приключение, в которое когда-либо отправлялся человек. Спасибо».

Книги порождают книги. Мои родители не особо любили читать, и книжные полки в гостиной дома, где я вырос, были заполнены запылившимся и явно непрочитанным собранием «Гарвардской классики», несколькими томами Шекспира, парой книг по религии и крепкими черно-коричневыми томами «Иллюстрированной энциклопедии Комптона», нашего семейного аналога Google того времени. Но однажды, когда мне было где-то лет девять, появилась новая книга. Она была необычно тяжела для своих размеров, напечатана на плотной глянцевой бумаге и имела тисненую золотую печать Национального географического общества на обложке. Словом, книга выглядела так, будто содержала в себе нечто очень важное.

Вскоре я обнаружил, что «Великие приключения с National Geographic» с 583 иллюстрациями, 356 из которых полноцветные, и девятнадцатью картами – не что иное, как пропуск в мир поразительных путешествий, судьбоносных открытий и бросков в неизведанное. Здесь были захватывающие истории об исследованиях морских глубин, открытии Мачу-Пикчу и полетах на воздушном шаре. Эти истории буквально уносили меня из реальности, я часами сидел на диване и наслаждался чтением.

Когда написание этой книги подходило к концу, я с удивлением и ностальгией наткнулся на «Великие приключения». В книге имелась информация о Тенцинге и Хиллари, что неудивительно. Но поразило меня упоминание в ней Джозефа Рока и герцога Абруцци, а также фотография Терриса Мура с американским флагом на вершине Минья-Конки. Если у книги, которую вы держите в руках, существует первоисточник, то это, безусловно, «Великие приключения». Спасибо, мама и папа, за начало.

Потом было, конечно, много других помощников. Я очень благодарен за теплый прием и профессиональную помощь, оказанную мне в Альпийском клубе, особенно библиотекарю Найджелу Бакли и доблестной Барбаре Григор-Тейлор, библиофилу, искательнице приключений, которая прочитала рукопись книги. Шляпы долой перед Сьюзен Харп и Берни Ингрэмсом за их помощь. Альпийский клуб – не просто старейшее в мире общество альпинистов, это еще и чудесное место для работы. Также хочу выразить благодарность сотрудникам Королевского географического общества, особенно Джой Уилер, и сотрудникам Бодлианской библиотеки в Оксфорде.

В Мюнхене несколько талантливых и трудолюбивых людей очень помогли в работе. Известный альпинист и писатель Николас Майлендер терпеливо отвечал на мои вопросы о Пауле Бауэре, Петере Ауфшнайтере и других деятелях немецкого и австрийского альпинизма 1930-х. Дэвид Хит из Баварской международной школы организовал для меня невероятную пешую экскурсию по старому Мюнхену. Профессор Карен Раднер любезно познакомила меня с двумя студентами из Университета Людвига-Максимилиана, которые оказали помощь с переводом документов с немецкого, – Коринной Хендрих и Феликсом Хазельштайнером. Последний – подающий надежды молодой писатель, о котором мир наверняка еще услышит. Архивариус Немецкого альпийского союза Стефан Риттер предоставил документы и фотографии той эпохи. История также живет в музейных экспозициях. Здесь искренняя благодарность сотрудникам Мюнхенского центра документации истории национал-социализма, Еврейского музея и Мюнхенского городского музея. В Берлине большую помощь оказала Аннегрет Вильке из Политического архива МИД ФРГ. Спасибо также сотрудникам Государственного архива Мюнхена и Бундесархива Кобленца.

Мартин Ахрайнер не только исследовал коллекции Австрийского альпийского общества в поисках необходимых документов и фотографий, но и помог пролить свет на сложную историю взаимоотношений немецких и австрийских альпинистов в эпоху Третьего рейха. Я также благодарен Томасу Нидермайеру из Инсбрука, который помог мне лучше понять Австрию.

В Индии, где произошли многие ключевые события этой книги, у меня много долгов, и они возникли еще до того, как я приехал в страну. Доктор Кавита Лутра и доктор Умеш Верма не только познакомили меня со своими турагентами с сайта MakeMyTrip.com, с Рохитом Шармой и Харбантом Сингхом, но и предоставили ключевые контакты в Уттаракханде. В Мумбаи Дипа Балсавар, Нандини Пурандаре и Хариш Кападия тепло встретили меня в Гималайском клубе и рассказали о важной работе, проводимой в рамках проекта «Шерпа». Я искренне благодарен доктору Мартину Вальде из филиала Гете-института в Мумбаи, а также Бхавике Вохре, Мальте Крузе и Йонасу Штольце из Индо-Германской торговой палаты за то, что помогли лучше понять жизнь немецкой диаспоры Бомбея 1930-х годов.

В Дехрадуне мне посчастливилось получить помощь от первоклассного ученого и гида Налини Бхандари, а также от Раджа Канвара и его замечательной семьи, эти люди помогли понять дух военных лет. Я также благодарен Харишу Кападии, который возил меня из Дехрадуна в Уттаркаши, к берегам Ганга и обратно. Несмотря на то, что мы говорили на разных языках, благодаря его помощи побег Харрера и Ауфшнайтера из Центрального лагеря для интернированных лиц в Дехрадуне в 1944 году стал для меня цельной историей.

Особая благодарность Гаутаму Шрестхе, Кэтрин Канаван, Амиту Гири и Ранджу Гири из Дарджилинга, а также сотрудникам компании Adventures Unlimited – первоклассному организатору трекинговых походов, эти люди стали моими неофициальными хозяевами в их великолепном городе. Гаутам сопроводил меня в бывший дом Анг Церинга, где я познакомился с замечательными дочерями легендарного шерпы Пхур Дики Шерпой, Пемой Дики Шерпой и Чамги Шерпой. Я также благодарен сотрудникам Клуба плантаторов и смотрителям церкви Святого Андрея, которые помогли прочувствовать атмосферу Дарджилинга 1930-х. Я в неоплатном долгу не только перед гидами Тензи Тамангом и Кумаром Тамангом, которые водили меня по границе Индии, Непала и Сиккима, но и перед местными жителями, принимавшими меня в своих домах, – это Нила Гурунг, Дава Пхути Шерпа, Калпохри, Уден Таманг и Пем Дики Таманг.

Значительная часть этой книги была написана в штате Колорадо. Я безмерно благодарен сотрудникам Американского альпинистского клуба в городе Голден Кэти Саутер и Эрику Ройту, которые работают в архивах и библиотеке клуба, где хранится, несомненно, величайшее в мире собрание книг, журналов и рукописей по альпинизму. Я также особенно благодарен членам замечательной семьи Делани из Денвера и Фриско, которые десятилетиями были для меня прекрасными хозяевами. Спасибо Синди, Робин, Джею и Трейси – вы лучшие. То же самое хочу сказать Мире Рудер-Хук, Эми Хук и Мишелю Рудеру из Денвера. Особая благодарность Робу Вессону из Эвергрина, штат Колорадо, и Маккарти, штат Аляска. Роб – выдающийся ученый, писатель (почитайте его «Первую теорию Дарвина») и старый приятель-альпинист, который любезно прочитал рукопись книги.

Другие друзья-альпинисты тоже повлияли на работу над книгой как нашими совместными восхождениями, так и тем, чему они меня научили на этом пути. Спасибо Бобу Джейкобсу, основателю St. Elias Alpine Guides, Бобу Хорну, Оуэну Макгину и особенно Крейгу Райану. И хотя я либо уже забыл, либо никогда не знал имен, искренняя благодарность аргентинским, израильским и австралийским альпинистам, с которыми я однажды провел холодную ночь в горном приюте в Андах. Мы говорили на разных языках, но в лучших традициях альпинизма делились друг с другом едой, снаряжением и под аккомпанемент потрепанной гитары пели «House of the Rising Sun», и наши голоса возносились вверх, в кромешную тьму патагонской ночи.

Особенно хочется отметить Мичиганский университет. Ричард Солсбери, давний соратник Элизабет Хоули – легендарного летописца альпинистской истории из Катманду и создателя Гималайской базы данных, – поддержал мою работу с самого начала. Дональд Лопес, почетный профессор буддийских и тибетских исследований имени Артура Линка, оказал помощь в переводе и дал представление о Лхасе 1940-х годов. На кафедре афроамериканских и африканских исследований Уэйн Хай и Ариэль Чен оказали административную и техническую поддержку, а Ньямбура Мпеша помогла мне лучше понять Кению, в которой жил Эрик Шиптон. Линн Феллартон, Мандира Баннерджи, Тед Колиас и Хакан Орал помогли подготовиться к работе в Индии и Непале. Наконец, я очень благодарен замечательной библиотеке Мичиганского университета, которая, как уже отмечалось ранее, пожалуй, лучшая в США для автора документальной прозы. Здесь я не только получил доступ к поразительному количеству материалов, которые использовал при написании книги, включая ежедневные сводки погоды из Лондона за 1931 год и карту улиц Нанкина 1937 года. Если бы в библиотеке не оказалось нужных документов, сотрудники достали бы их для меня. Особая благодарность Бренде Фишер и Ариэль Оджибвей за абонемент – волшебникам, работающим в отделе библиотечного абонемента, – и Карлу Лонгстрету, картографу библиотеки Стивена Кларка. Также благодарю Аннет Фрейзер из Энн-Арбора, которая оказала огромную помощь в лучшем понимании мира Новой Зеландии, в котором вырос Эдмунд Хиллари.

Ни одна серьезная книга не может появиться без хорошего редактора, и мне повезло с двумя. Джон Парсли помог этой книге увидеть свет в издательстве Little, Brown, а Фил Марино взял на себя руководство после ухода Джона. Я в долгу перед ними обоими. Также хочу выразить благодарность невероятной команде Little, Brown, которая поддерживала и эту книгу, и ее автора: Риган Артур, Джуди Клейн, Аманде Ороско, Элизабет Гассман, Майклу Нуну и многим другим. Для меня большая честь работать с вами.

Особая благодарность замечательным агентам Дэвиду Ларабеллу из CAA Literary, который с самого начала полностью взял под крыло этот проект, и Мэтью Снайдеру из отделения CAA в Лос-Анджелесе. То же самое можно сказать и о моей подруге и коллеге по писательскому цеху из Нью-Йорка Виктории Джонсон, которая помогала с самого начала, и о моем старом друге и коллеге – любителе альпинизма Крейге Райане из Портленда, штат Орегон. Оба они потрясающие писатели.

И наконец, огромное спасибо Бетси, Уиллу и Джонни. Вы не только с достоинством и юмором выносили мой писательский график семь дней в неделю и поездки за границу, но и поддерживали этот проект с самого начала. Пусть еще одна горная гряда позади, а впереди – новые, на которые предстоит подняться.

P. S. А еще есть Кэмерон, наш собственный будильник-корги, который заботился, чтобы я каждый день вставал на работу пораньше. Однако иногда он все же позволял мне поспать подольше. До шести утра.

1931

Британская экспедиция на Камет, 1931 год, апрель – август. Руководитель Фрэнк Смайт. Первое восхождение Эрика Шиптона в Гималаях. В числе шерпов были Пасанг и Ньима Дордже.

Вторая немецкая экспедиция на Канченджангу, май – сентябрь. Руководитель Пауль Бауэр. В состав команды входили Петер Ауфшнайтер и Карл Вин.

1932

Немецко-американская экспедиция на Нанга-Парбат, апрель – октябрь. Руководитель Вилли Меркль, в состав команды входили Фриц Висснер, Петер Ашенбреннер, Фриц Бехтольд и Рэнд Херрон. Также на горе побывала американская журналистка Элизабет Ноултон. «Руководители восхождения не позволили ей продолжить подъем выше шести километров», – сообщала New York Times.

Американская экспедиция на Минья-Конку, июнь – декабрь. Руководителя не было. Члены команды: Дик Бердсолл, Артур Б. Эммонс III, Террис Мур и Джек Теодор Янг.

1933

Экспедиция на Эверест 1933 года, январь – июль. Великобритания. Руководитель Хью Ратледж. Состав альпинистской команды: Фрэнк Смит, Эрик Шиптон, Перси Вин-Харрис и Лоуренс Вейджер. Шерпы Да Церинг, Ньима Дордже и Кипа.

Экспедиция леди Хьюстон на Эверест, февраль – апрель. Великобритания. Полет над вершиной Эвереста на самолетах Westland PV-3. Экспедицию финансировала леди Хьюстон, урожденная Фанни Люси Рэдмолл.

1934

Немецкая экспедиция на Нанга-Парбат 1934 года, март – август. Руководитель Вилли Меркль. В числе альпинистов Петер Ашенбреннер, Фриц Бехтольд, Эрвин Шнайдер, Вилло Вельценбах и Ули Виланд, Петер Миш – геолог.

Британская экспедиция в Святилище Нанда-Деви. Апрель – август. Эрик Шиптон, Билл Тилман, Анг Таркей, Пасанг и Кусанг впервые проникают в Святилище Нанда-Деви. Экспедиция англичанина Мориса Уилсона. Май 1933 – май 1934. Неудачная попытка одиночного восхождения на Эверест.

1935

Британская разведывательная экспедиция на Эверест 1935 года, май – август. Руководитель Эрик Шиптон, состав: Билл Тилман, Чарльз Уоррен, Майкл Спендер и новозеландец Дэн Брайант. Шерпы: Анг Таркей и впервые Тенцинг Норгей.

1936

Британская экспедиция на Эверест, февраль – июль. Руководитель Хью Ратледж. Группа альпинистов в составе Фрэнка Смайта, Эрика Шиптона, Перси Вин-Харриса, Чарльза Уоррена и Лоуренса Вейджера.

Французская гималайская экспедиция, март – июль. Руководитель Анри де Сегонь. Попытка восхождения на вершину Хидден-Пик не удалась из-за муссона.

Британо-американская гималайская экспедиция на Нанда-Деви, март – сентябрь. Руководитель Билл Тилман. В составе британцы Т. Грэм Браун, Ноэль Оделл и Питер Ллойд и американцы Чарльз Хьюстон, Артур Б. Эммонс III, Фарни Лумис и Эд Картер. Шерпы – Китар и Ньима Церинг.

Японская экспедиция 1936 года на Нанда-Кот, июль – октябрь. Руководитель Ё. Хотта. В составе альпинистской группы четыре члена альпклуба токийского университета Риккё, а также бывший член олимпийской сборной Японии по горным лыжам. Первая японская альпинистская экспедиция в Гималаи.

Немецкая экспедиция в Сикким, июль – октябрь. Небольшая тренировочная экспедиция под руководством Пауля Бауэра, целью которой было восхождение на Синиолчу. В состав альпинистской группы входили Карл Вин, Гюнтер Хепп и Адольф Гёттнер.

1937

Немецкая экспедиция на Нанга-Парбат, апрель – июль. Руководитель Карл Вин. Девять шерпов и семь альпинистов погибли под лавиной.

1938

Британская экспедиция на Эверест, февраль – июнь. Руководитель Билл Тилман, в команде альпинистов Эрик Шиптон, Фрэнк Смайт, Ноэль Оделл и Чарльз Уоррен, в числе шерпов – Тенцинг Норгей.

Первая экспедиция Американского альпийского клуба на К2, апрель – август. Руководитель Чарльз Хьюстон. В числе альпинистов Боб Бейтс, Дик Бердселл, Пол Петцольдт и Билл Хаус, в числе шерпов Пасанг Кикули и Китар.

Немецкая экспедиция СС Эрнста Шефера, апрель 1938 – июль 1939. Так называемая научная экспедиция в Тибет, возглавляемая зоологом-авантюристом Шефером и частично спонсируемая рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером.

Немецкая экспедиция на Нанга-Парбат, май – август. Руководитель Пауль Бауэр. Впервые применялась авиация – грузы сбрасывались с самолета «Юнкерс».

1939

Экспедиция Американского альпийского клуба на К2, март – август. Руководитель Фриц Висснер. В составе команды Джек Дюрранс, Чаппелл Крамнер, Джордж Шелдон, Тони Кромвель и Дадли Вульф, шерпы – Пасанг Кикули, Церинг, Китар и Пхинсу.

Немецкая разведывательная экспедиция на Нанга-Парбат, апрель – август. Руководитель Петер Ауфшнайтер. Альпинисты – Генрих Харрер, Ханс Лобенхоффер и Лутц Хикен. Все они были арестованы индийскими войсками в Карачи и отправлены в лагерь для военнопленных.

Польская экспедиция на Нанда-Деви Восточную, апрель – август. Руководитель Адам Карпинский. Альпинисты – Якуб Буяк, Стефан Бернадзикевич и Януш Кларнер. В числе носильщиков Дава Церинг, Инджунг, Ньима и Буктай. Через две с половиной недели после успешного восхождения Карпинский и Бернадзикевич погибли в лавине на горе Трисул.

1950

Французская экспедиция на Аннапурну, март – июль. Руководитель Морис Эрцог. В состав альпинистской команды входили Луи Ляшеналь, Лионель Террай и Гастон Ребюффа. После восхождения на первый в истории восьмитысячник Эрцог потерял все пальцы рук и ног, а Ляшеналь – пальцы ног.

1951

Британская разведывательная экспедиция на Эверест, август – ноябрь. Руководитель Эрик Шиптон. Состав альпинистской команды – англичане Билл Мюррей, Майкл Уорд и Том Бурдиллон, а также новозеландцы Эдмунд Хиллари и Эрл Риддифорд. В числе шерпов были Анг Таркей и, что особенно примечательно, женщина по имени Лакпа.

1952

Швейцарская экспедиция на Эверест, март – июль. Руководитель Эдуард Висс-Дюнан. Следуя по маршруту, исследованному экспедицией Шиптона годом ранее, Раймон Ламбер и Тенцинг Норгей установили новый рекорд высоты, поднявшись на высоту более 8534 метров по юго-восточному гребню горы. Вторая попытка швейцарцев была предпринята той же осенью.

1953

Британская экспедиция на Эверест, март – июнь. Руководитель Джон Хант. В команду альпинистов входили англичане Том Бурдиллон, Чарльз Эванс, Майкл Уорд и Уилфрид Нойс и новозеландцы Эдмунд Хиллари и Джордж Лоу. Сирдар и полноправный член команды Тенцинг Норгей. В числе шерпов – Анг Ньима, Да Намгьял и Пемба. Хиллари и Тенцинг достигли вершины Эвереста около 11:30 29 мая.

Немецкая экспедиция на Нанга-Парбат, апрель – июль. Руководитель Карл Мария Херлигкоффер. Смешанная австрийско-немецкая команда. 3 июля уроженец Инсбрука Герман Буль стал первым человеком, побывавшим на вершине Нанга-Парбат. Три года спустя он погиб на семитысячнике Чоголиза.

Третья американская экспедиция на К2, май – сентябрь. Руководитель Чарльз Хьюстон. В команду альпинистов входили Боб Бейтс, Ди Моленар, Питер Шёнинг, Боб Крейг, Джордж Белл и Арт Гилки. Отказ от восхождения ради спасения товарища, Шёнинг навсегда вошел в историю альпинизма, сумев один остановить падение шести своих товарищей.

Глава первая

The Times, 25 мая 1931 года, стр. 9. Материал Simon Thompson – Unjustifiable Risk? – это вдумчивый обзор истории британского альпинизма, основанный на более ранних работах У. Нойса, Р. Ирвинга, Р. Кларка и других. Мало что может сравниться с их личными рассказами и мемуарами, это, в частности, Edward Whymper – Scrambles amongst the Alps in the Years 1860–69 и William Martin Conway – The Alps from End to End. Они по-новому смогли взглянуть на невероятную смелость и чувствительность пионеров британского альпинизма викторианской эпохи.

Дух Альпийского клуба, старейшего альпинистского общества в мире, лучше всего раскрывается на страницах Alpine Journal, основного издания клуба, которое выходит в свет с 1863 года. Об истории самого клуба см.: George Band – Summit: 150 Years of the Alpine Club.

Чтобы лучше понять перипетии первых британских экспедиций на Эверест в 1924 году и характер безвременно ушедшего Джорджа Мэллори, следует обратиться к потрясающей книге Wade Davis – Into the Silence: The Great War, Mallory, and the Conquest of Everest, пожалуй, наиболее полному исследованию по этой теме, а также одной из лучших книг по истории альпинизма[45].

Статьи Пауля Бауэра о его второй экспедиции на Канченджангу см. в The Times от 22 июня, 12 августа, 20 августа, 1 сентября, 26 сентября, 6 октября, 8 октября и 26 октября 1931 года.

Глава вторая

Несмотря на свою относительную известность одного из выдающихся немецких альпинистов XX века, Пауль Бауэр был крайне осторожен, какую информацию сообщать о себе. Более того, он тщательно создавал определенный образ за рубежом, особенно в альпинистском сообществе Англии. В результате большинство рассказов о Бауэре, как правило, включают в себя одни и те же факты: родился в Кузеле, участвовал в Первой мировой войне, попал в британский плен – а другие аспекты его прошлого, например, приверженность национал-социализму, которые менее приятны современному читателю, замалчиваются.

Биографические сведения о Бауэре можно найти в некоторых источниках, прежде всего в его собственных книгах, большинство из которых доступны на английском языке: Himalayan Campaign: The German Attack on Kangchenjunga (1937); Himalayan Quest: The German Expeditions to Siniolchum and Nanga Parbat (1938); Kanchenjunga Challenge (1955) и The Siege of Nanga Parbat, 1856–1953 (1956). Отрывки из его книг и экспедиционных отчетов также собраны в книге Ingelies Zimmermann, Paul Bauer – Wegbereiter für die Gipfelsiege von heute (1987).

Книга Peter Mierau – Nationalsozialistische Expeditionspolitik: Deutsche Asien-Expeditionen, 1933–1945 и Nicholas Mailänder – Im Zeichen des Edelweiss: Die Gesschichte Münchens als Bergsteigerstadt – превосходные работы сами по себе и содержат биографические сведения о Бауэре, а книга Harald Höbusch – Mountain of Destiny: Nanga Parbat and Its Path into the German Imagination дает глубокое понимание видения альпинизма Бауэром.

Другие источники по Бауэру: «Paul Bauer Personenmappe» в архивах Deutscher Alpenverein, Мюнхен; интервью с Nicholas Mailänder, Мюнхен, 2 марта, 2018; Paul Friederich, Peter Bauer, Alpine Club, Qualification Papers, 1932–1935 и Alpine Club Register, A – F, 1891–1957, Alpine Club library, Лондон; Edward Strutt «Valedictory Address, Read before the Alpine Club, December 6, 1937» в Alpine Journal 50, № 256 (май 1938); «Paul Bauer, 1896–1990» в Alpine Journal, 1991–1992; Berg Heil! Alpenverein und Bergsteigen 1918–1945 (2011); Helmuth Zebhauser – Alpinismus im Hitlerstaat: Gedanken, Erinnerungen, Dokumente (1998).

Информацию о военной службе Бауэра во время Первой мировой можно почерпнуть в Bayerisches Hauptstaatarchiv: Abteilung IV Kriegsarchiv, Kriegstammrollen, 1914–1918, vol. 6851, Kriegsrangliste: Bd.1, который доступен на сайте Ancestry.com. Цитата о 18-м баварском пехотном полку взята из книги Histories of Two Hundred and Fifty-One Divisions of the German Army Which Participated in the War (1914–1918). Книга Ian Passingham – Pillars of Fire: The Battle of Messines Ridge, June 1917 – захватывающее повествование о битве, в которой Бауэр был взят в плен. См. также: Frank Fox – The Battles of the Ridges, Arras-Messines, March – June 1917 (1918). Книга Hans Ernest Fried – The Guilt of the German Army (1942) – интересная и во многом забытая работа, которая связывает воедино жизненный опыт немецких военных после Первой мировой войны, особенно офицерского корпуса, и подъем национал-социализма.

При реконструкции атмосферы Мюнхена в годы, когда в нем жил Бауэр, я обнаружил, что книга David Clay Large – Where Ghosts Walked: Munich’s Road to the Third Reich очень информативна. Не менее важной была неоценимая помощь, в том числе пятичасовая пешеходная экскурсия протяженностью около 15 километров по достопримечательностям эпохи национал-социализма в Мюнхене, которую мне устроил Дэвид Хит, блестящий преподаватель в Баварской международной школе. Другие ключевые источники: C. H. Beck – Munich and National Socialism, объемный и хорошо иллюстрированный том, выпущенный NS-Dokumentationszentrum; Richard Bauer – München —‘Hauptstadt der Bewegung’: Bayerns Metropole und der Nationalsozialismus, обширный каталог выставки из Мюнхенского городского музея; Jutta Fleckenstein, Bernhard Purin – Jüdisches Museum München (2007); Munich and the Royal Castles of Bavaria, 1931; Georg Franz, «Munich: Birthplace and Center of the National Socialist German Workers’ Party» в Journal of Modern History 29, номер 4 (декабрь 1957); Joseph Hergesheimer – Berlin (1932), включая главу, посвященную Мюнхену. См. также: Maik Kopleck – Past Finder: Munich, 1933–1945 и München baut auf: Ein Tatsachen- und Bildbericht über den nationalsozialstischen Aufbau in der Hauptstadt der Bewegung (1939); Adolf Dresler – Das Braune Haus und die Verwaltungsgebäude der NSDAP (1939) – эти две книги нацистской эпохи, без сомнения, нашли место на журнальных столиках верных сторонников партии – идеологии, приведшей Европу к катастрофе и миллионам жертв.

Наконец, необходимо снять шляпу перед современными писателями, которые пролили свет на кошмарные годы Третьего рейха и нацистского Мюнхена, тем самым сохранив эту историю живой для читателей. Это Erik Larson – In the Garden of the Beasts (2011), Jacqueline Winspear – Journey to Munich (2016) и Robert Harris – Munich (2018).

Исторические данные об уровнях воды в реке Изар можно найти в статье O. Böhm и K.-F. Wetzel «Flood History of the Danube Tributaries Lech and Isar in the Alpine Foreland of Germany» в Hydro-logical Sciences Journal 51, № 5 (октябрь 2006 г.). Статья «How 2 Pro-Nazi Nobelists Attacked Einstein’s ‘Jewish Science’» в Scientific American от 13 февраля 2015 г. представляет разоблачающий взгляд на псевдоинтеллектуальную подоплеку нападок на академическую свободу в немецких университетах в 1930-х. О смерти Мари Сандемайер и неназванного мюнхенского официанта можно узнать из книги David Clay Large – Where Ghosts Walked: Munich’s Road to the Third Reich (1997), стр. 141.

История того, как немецкие и австрийские альпинисты переосмыслили скалолазание и альпинизм в конце XIX – начале XX века, еще не написана, по крайней мере на английском языке. Но их влияние было настолько сильным, что следы этой истории нетрудно найти. Книга Doug Scott – Big Wall Climbing (1974), пожалуй, лучшее, с чего стоит начать. Однако книга Mike Parson и Mary B. Rose – Invisible on Everest: Innovation and the Gear Makers (2003) содержит много полезной информации, равно как и многочисленные биографические статьи о немецких и австрийских альпинистах, таких как Ханс Дюльфер, Йозеф Энценшпергер, Ханс Фихтль, Лео Мадушка, Пауль Пройсс и Фридрих Ригеле, которые легко найти в «Википедии». Книга Jean Moore Ireton и Caroline Schaumann – Heights of Reflection: Mountains in the German Imagination from the Middle Ages to the Twenty-First Century (2012) также очень информативна. Но лучшим современным описанием этой революции в скалолазании на английском языке является работа Lew Wallace Holt – Mountains, Mountaineering, and Modernity: A Cultural History of German and Austrian Mountaineering, докторская диссертация, Техасский университет, 2008 г.

Цитата о происходящем в Немецком и Австрийском альпийских союзах взята из статьи A. Everard Gunther «The Youth and the Alps of Europe» в Sierra Club Bulletin 18, № 1 (февраль 1933). См. также Guido Rey – Alpinismo Acrobatico (1914).

Пауль Бауэр описал свою экспедицию на Кавказ в книге Kanchenjunga Challenge. Книга On the Edge of Europe: Mountaineering in the Caucasus (1993) авторства Audrey Salkeld и Jose Luis Bermudez также оказалась полезной, как и два рассказа о путешествиях по Советскому Союзу в 1920-е годы James Colquhoun – Adventures in Red Russia (1926) и Albert Rhys Williams – The Russian Land (1928).

Бауэр возглавил две экспедиции на Канченджангу – в 1929 и 1931 годах. Для краткости я сосредоточился здесь только на последней. Об истории обеих экспедиций см.: Himalayan Campaign: The German Attack on Kanchenjunga (1937); Kanchenjunga Challenge (1955); «Kanchenjunga, 1929: The Bavarian Attempt» и «The Fight for Kanchenjunga, 1929» в Alpine Journal № 42; «Kanchenjunga, 1931: The Second Attempt» в Alpine Journal № 44. Также см.: G. O. Dyhrenfurth – To the Third Pole (1955); Kenneth Mason – Abode of Snow и «The Recent Assaults on Kanchenjunga» в Geographical Journal 80, № 5 (1932); и «Science: A Pair of Skis» в Time magazine, 1 июня, 1931.

Глава третья

Как и большинство «официальных» отчетов, книга Хью Ратледжа Hugh Ruttledge – Everest 1933 (1934) неизбежно страдает от «объективности» и нежелания публично критиковать недостатки других, однако это одна из лучших книг о британской экспедиции на Эверест того года. Ратледж также опубликовал вторую книгу Attack On Everest в 1935 году. Другие важные материалы: Frank Smythe – Camp Six (1937), а также соответствующие главы в книгах Эрика Шиптона Eriс Shipton – That Mountain и That Untravelled World и Анг Таркея Ang Tharkay – Sherpa: The Memoir of Ang Tharkay (1954/2016), которые дают краткий, но выразительный «портрет» экспедиции 1933 года с точки зрения шерпа. Также полезны книги Tony Smythe – My Father, Frank и Jim Perrin – Shipton & Tilman. См. также: Audrey Salkeld «Hugh Ruttledge» в Oxford Dictionary of National Biography, 6 января 2011 г. и J. L. Longland «Caught in an Everest Blizzard» в книге Alan Cobham – Tight Corners: Tales of Adventure on Land, Sea, and Air (1940).

В библиотеке и архивах Альпийского клуба в Лондоне хранятся многочисленные предметы из экспедиции 1933 года или связанные с ней, в том числе второй рукописный том дневника Фрэнка Смайта, переплетенная фотокопия Memoirs of Percy Wyn-Harris; различные письма и медицинские записи об участниках экспедиции; рукопись доктора Клода Уилсона, бывшего президента Альпийского клуба, который участвовал в некоторых медицинских тестах. В архивах Американского альпклуба в Голдене хранится замечательный альбом объемом 146 страниц, состоящий из хронологически расположенных вырезок из лондонских газет как об экспедиции на Эверест 1933 года, так и об экспедиции леди Хьюстон. (Примечание для будущих создателей альбомов: пожалуйста, датируйте все записи. Спасибо.)

Лондонский магазин альпинистского снаряжения Роберта Лоури просуществовал десятилетия и даже попал на страницы журнала Sports Illustrated 13 октября 1969 года. Лоури, представитель эпохи Возрождения, однажды управлял Aston Martin в гонке 24 Hours of Le Mans motor race. Его некролог можно найти в номере 88 журнала Alpine Journal за 1983 год.

Лучших источников информации о жизни и эпохе Эрика Шиптона целых два. Первый – это книги самого Шиптона. Upon That Mountain (1943) и That Untravelled World (1969) позволяют реконструировать ранние годы его жизни. Однако все книги Шиптона в количестве шести штук, переизданные издательством The Mountaineers под названием The Six Mountain-Travel Books, заслуживают прочтения. Другой ключевой источник информации – великолепная книга Jim Perrin Shipton & Tilman: The Great Decade of Himalayan Exploration (2014). Объемное, проработанное до мелочей исследование, посвященное двум темам: жизни и карьерам Шиптона и Тилмана вплоть до начала Второй мировой войны. Для изучения жизни Шиптона после 1939 года стоит прочесть книгу Peter Steele – Eric Shipton: Everest & Beyond.

См. также: Board of Education, Report of Inspection of Beaumont House School, Heronsgate, Hertfordshire, март 27 и 28, 1930, National Archives, London. Edward Whymper – Travels amongst the Great Andes of the Equator (1892). Для информации о Нее Бернар см.: Nea Morin – A Woman’s Reach: Mountaineering Memoirs (1968), включая предисловие Шиптона; Carol A. Osborne, «Morin [Nеe Barnard], Nea Everilda» в Oxford Dictionary of National Biography, 2004; и Bill Birkett и Bill Peascod – Women Climbing: 200 Years of Achievement (1989).

Отчеты о восхождениях Шиптона в Африке см. в статьях «New Conquest of the Twin Peaks of Mount Kenya», январь 15, 1929 и «Both Peaks of Kenya Climbed», август 13, 1930. Путешествие Шиптона и Тилмана в горы Рувензори подробно описано в книгах Тилмана Snow on the Equator (1937) и Шиптона Upon That Mountain и более коротко в That Untravelled World. Хорошее представление о том, насколько западные ученые были поражены биоразнообразием этих гор, можно найти в многочисленных томах, опубликованных Британским музеем по материалам экспедиции Рувензори 1934–1935 гг., которые были опубликованы только в 1939 и 1940 гг.

Фрэнк Смайт подробно рассказал о перипетиях экспедиции 1931 года на Камет в газете Times («The Conquest of Mount Kamet, July 6, 1931»), в статье «Explorations in Garhwal around Kamet» в Geographical Journal выпуск 79, № 1 (январь 1932 г.) и подробно в книге Kamet Conquered (1932). Эрик Шиптон включил краткие, но познавательные отчеты об экспедиции в свои книги. См. также два рукописных тома Смайта в переплете Original Letters – Miscellaneous и Kamet Expedition Notes and Diary, которые хранятся в архиве Альпийского клуба в Лондоне.

Основным источником информации об экспедиции леди Хьюстон является книга коммодора авиации P. F. M. Fellowes – First Over Everest! (1934). Также представляет ценность выпуск журнала National Geographic за август 1933 года. История леди Хьюстон достойна того, чтобы снять о ней фильм. А пока можно начать с Richard Davenport-Hines «Dame Fanny Lucy Houston» в Oxford Dictionary of National Biography, 27 мая, 2010; «Lady & Lion», 27 ноября, 1933 и «Angel Repudiated» в Time magazine, 25 января, 1937; а также Peter Almond «Savior of the Spitfire» в The Telegraph, 15 сентября, 2010.

Литература об Эвересте весьма обширна. «В разреженном воздухе» Джона Кракауэра и «В тишине Эвереста» Уэйда Дэвиса – превосходные книги для понимания истории и того, что сейчас происходит на горе. Также стоит иметь в виду две великолепные книги с большим количеством фотографий, обе изданы в 2013 году: Stephen Venables – Everest: Summit of Achievement и George Lowe, Huw Lewis-Jones – The Conquest of Everest. Национальное географическое общество в Вашингтоне, округ Колумбия, на протяжении десятилетий информировало своих членов о важности и статусе самой высокой вершины мира. Карта Эвереста, опубликованная в ноябрьском выпуске National Geographic 1988 года, это венец гималайской картографии, а майское издание 2003 года, посвященное пятидесятилетию успешной попытки восхождения Хиллари и Тенцинга, весьма содержательно.

Глава четвертая

Men against the Clouds: The Conquest of Minya Konka (1935) авторства Richard Burdsall и Arthur Emmons III при участии Terris Moore и Jack Theodore Young остается самым важным источником информации об экспедиции на Минья-Конку. См. также статьи в New York Times «Two Americans Scale Huge Tibetan Peak Believed to Exceed 24,000-Foot Altitude» 25 ноября, 1932; «Newly Scaled Peak Is in Remote Region», 26 ноября, 1932; «Describe Ascent of Minya Konka», 7 января, 1933; Terris Moore «An American Climb into Tibetan Skies», 28 мая, 1933; Henry Armstrong «Scaling Minya Konka», 5 мая, 1935.

В некоторых новостных сообщениях об экспедиции, опубликованных в газетах Южной Калифорнии, Террис Мур значится как руководитель восхождения – за это, безусловно, стоит отдать должное отцу Мура. См.: «Pasadenan to Climb Tibet Peak» в Pasadena Post, 17 декабря, 1931; «Hardy Youth on Tibetan Exploit» в Pasadena Star-News, 17 декабря, 1931; «Youth Conquers New Peak» в Pasadena Star-News, 12 декабря, 1932. Более объективную точку зрения можно найти в «Tibetan Party Seeks Earth’s Highest Peak» в Los Angeles Evening Herald and Express, 16 декабря, 1931.

Книга Катрины Хинкс Мур Katrina Hincks Moore – Borestone to Bering Strait: Glimpses of the Adventures of Terris Moore in the Mountains of Three Continents and Flights as a Seaplane Pilot Northward to the Frozen Ocean (1999) – это биография вдовы Терри Мура, которая была его спутницей всю жизнь. Но лучшие части книги – это исторические произведения, написанные самой Катриной. Они полны энтузиазма и дают представление о талантливой писательнице, о которой в другую эпоху мы, возможно, услышали бы гораздо больше. Документы Терриса Мура и Катрины Хинкс Мур, включая дневник восхождения Терри Мура из экспедиции на Минья-Конку, хранятся в архивах библиотеки Elmer E. Rasmuson Library в University of Alaska-Fairbanks, где Террис был президентом с 1949 по 1953 год. В New York Times см.: «Williams Harriers Name Moore», 8 декабря, 1926; «Flies to Alaska for Hunting», 4 апреля, 1931; «Terris Moore to Wed Miss Katrina Hincks», 25 февраля, 1933; «Three Conquer Mount Fairweather», 16 июня, 1931; «Terris Moore, Educator and an Adventurer», 10 ноября, 1993.

Об экспедиции Лэма в Тибет см.: «Explorer to Study Medicine of Tibet», 22 апреля, 1931; «Denies Chinese Bar All Scientific Work», 7 июля, 1931; «Expedition to Tibet Leaves Today», 28 ноября, 1931; «Chinese Demand End of Lamb Expedition», 25 августа, 1932 – все в New York Times.

Об Артуре Эммонсе см.: Arthur B. Emmons III: Membership Proposal Form, American Alpine Club library, Golden, Colorado; «Arthur Brewster Emmons III, 1910–1962» в American Alpine Journal 13, № 2 (1963); Who Was Who in America, том 4: 1961–1968; «Evelyn Voorhees Becomes Engaged» в New York Times, 13 ноября, 1937; «Arthur Emmons, Diplomatic Aide» в New York Times, 23 августа, 1962.

О Ричарде Бердселле: Richard L. Burdsall: By-Laws and Register of the American Alpine Club, май 1940; «Richard L. Burdsall, 1895–1953» в American Alpine Journal, 1953; «Elwood Burdsall, A Bank President» в New York Times, 11 марта, 1939; «New York Man Dies on Argentine Climb» в New York Times, 27 февраля, 1953.

Джек Теодор Янг (1910–2000) и Аделаида Мин Чоу Янг (1911–2008) явно нуждаются в биографиях. Информацию о них обоих, включая некоторые основные сведения о генеалогическом древе, городские справочники, списки пассажиров и данные федеральной переписи населения, можно найти на сайте Ancestry.com. В случае Джека обширный материал о его военной карьере должен быть доступен в федеральных архивах. Об Аделаиде также см.: «Adelaide ‘Su Lin’ Young: Intrepid Traveller in China» в The Times, 16 июня, 2008; Chris Treadway «Life of ‘Panda Lady’ Celebrated» в Contra Costa Times, 16 мая, 2008; Patricia Sullivan, «Su-Lin Young, 96: Explorer Lent Her Name to Pandas» в Washington Post, 20 мая, 2008. Сейчас такие люди – редкость.

Немногие американские организации могут сравниться с престижем Клуба исследователей, членами которого были такие люди, как Роберт Пири, Мэтью Хенсон, Чарльз Линдберг, Нил Армстронг и Базз Олдрин. Первым начальником моей матери в предвоенные годы был Лоуренс Мак-Кинли Гулд – геолог, заместитель командира в первой антарктической экспедиции адмирала Бёрда, и он тоже был членом Клуба исследователей. См. «Explorers Club Has New Home» в New York Times, 14 апреля, 1929. Explorers Journal 8, № 3 (июль – сентябрь 1929). Alexander Gross – The Complete Guide to New York City (1940).

Об Азиатской экспедиции Уильяма Келли-Рузвельта 1928–1929 годов см. Theodore Roosevelt и Kermit Roosevelt – Trailing the Giant Panda (1929), Ron Grossman «Flashback: Love Pandas? Thank the Roosevelts and the Field Museum» в Chicago Tribune, 3 июня, 2017.

Основополагающим источником информации о неподражаемом Джозефе Роке является книга S. B. Sutton – In China’s Border Provinces: The Turbulent Career of Joseph Rock, Botanist-Explorer (1974). Также стоит обратить внимание на книгу Jim Goodman – Joseph F. Rock and His Shangri-La (2006). См. также статьи Joseph F. Rock «Seeking the Mountains of Mystery» в National Geographic Magazine 57, № 2 (февраль 1930) и «The Glories of the Minya Konka», 58, № 4 (октябрь 1930); The North China Union Language School – недатированная брошюра в библиотеке Колумбийского университета. Американский флаг с 48 звездами, который Террис Мур развернул на вершине Минья-Конки, хранится в защищенном от света картохранилище в библиотеке Американского альпинистского клуба в Голдене, штат Колорадо. Это одно из настоящих сокровищ альпинизма США.

Глава пятая

Немецкие экспедиции на Нанга-Парбат и их влияние на национальное самосознание Германии на протяжении многих лет вдохновляли разных авторов. Обзор экспедиций, предшествовавших Второй мировой войне, можно начать с соответствующих глав в книгах Kenneth Mason – Abode of Snow, Gunther Dyhrenfurth – To the Third Pole и Paul Bauer – The Siege of Nanga Parbat, 1856–1953 (1956). Книга Horst Höfler – Nanga Parbat: Expeditionen zum «Schicksalsberg der Deutschen», 1934–1962 (2002) представляет потрясающую коллекцию фотографий из экспедиций на девятую по высоте гору в мире, а книга Harald Höbusch – Mountain of Destiny: Nanga Parbat and Its Path into the German Imagination (2016) – увлекательное исследование.

О германо-американской экспедиции 1932 года см. Elizabeth Knowlton – The Naked Mountain (1933) и Willy Merkl «The Attack on Nanga Parbat, 1932» в Himalayan Journal № 7 (1935). И Ноултон, и ее коллега, американский альпинист Рэнд Херрон, могли бы стать прекрасными персонажами романа. Ноултон – одна из первых альпинисток, поднявшихся на высоту более шести километров, дожила до 93 лет. Херрон трагически погиб по дороге домой с Нанга-Парбат, оступившись на спуске с пирамиды в Гизе. Его останки были захоронены на кладбище в Каире.

Для информации об экспедиции 1934 года основными источниками являются Fritz Bechtold – Nanga Parbat Adventure (1936); Jonathan Neale – Tigers of the Snow: How One Fateful Climb Made the Sherpas Mountaineering Legends (2002); Eric Roberts – Welzenbach’s Climbs (1980); Erwin Schneider «The Accident on Nanga Parbat» в Alpine Journal № 46 (ноябрь 1934); Erwin Schneider «The German Assault on Nanga Parbat» в Alpine Journal № 47 (май 1935); «The Disaster on Nanga Parbat» в Geographical Journal 85, № 3 (март 1935) и следующие статьи, опубликованные в Himalayan Journal № 7 (1935): Fritz Bechtold «The German Himalayan Expedition to Nanga Parbat, 1934»; R. A. K. Sangster «Diary Jottings: Nanga Parbat, 1934»; R. Finsterwalder, Walter Raechl и Peter Misch «The Scientific Work of the German Himalayan Expedition to Nanga Parbat, 1934»; «The Porters of the Nanga Parbat»; «The Porters Who Died on Nanga Parbat» и «Willy Merkl, 1900–1934», «Ulrich Wieland, 1901–1934» и «Willo Welzenbach, 1900–1934».

Об установлении нацистского правления в Мюнхене см. Large – Where Ghosts Walked; Beck – Munich and National Socialism; Adolf Dresler – Das Braune Haus und die Verwaltungsgebaüde der Reichsleitung der NSDAP (1939); Julius Schoeps и Werner Tress – Orte der Bücherverbrennungen in Deutschland, 1933 (2008).

О деятельности Пауля Бауэра между 1931 и 1934 годами много информации удалось почерпнуть из его «Spruchkammerverfahren, SpkA, K 84» – досье по денацификации 1948 года, оригинал которого хранится в Государственном архиве Мюнхена.

О Вилли Меркле см.: Karl Herrligkoffer – Willy Merkl: Ein Weg zum Nanga Parbat (1936). О противостоянии в Пешаваре 1930 года см. Stephen Alan Rittenberg – Ethnicity, Nationalism, and the Pakhtuns: The Independence Movement in India’s North-West Frontier (1988); «Rioting at Peshawar», 24 апреля, 1930 и «Peshawar Riots», 25 апреля 1930 – обе статьи в Times. О насилии в Сринагаре 1931 года лучше всего начать со статьи Ian Copland «Islam and Political Mobilization in Kashmir, 1931–1934» в Pacific Affairs 54, № 2 (лето 1981 г.).

О связи между экспедицией на Нанга-Парбат 1934 года и новым нацистским государством, а также о политических пристрастиях альпинистов см. Peter Mierau – Nationalsozialistische Expeditionspolitik (2005); Nicholas Mailänder – Im Zeichen des Edelweiss (2006); Bettina Hoerlin – Steps of Courage: My Parents’ Journey from Nazi Germany to America (2011).

О бегстве из Мюнхена см. «Science: All-Highest» в Time magazine, 30 июля, 1934; Bechtold – Nanga Parbat Adventure.

О Сринагаре и Кашмире см. C. E. Tyndale – Kashmir in Sunlight & Shade (1922); Walter R. Lawrence – The Valley of Kashmir (1895); Peter Fleming – News from Tartary: A Journey from Peking to Kashmir (1936).

Большинство шерпов-альпинистов были неграмотны, их рассказы, как правило, записаны европейцами и представляют огромную ценность. Эти мемуары не только очень точно описывают последовательность событий в экспедиции, но и могут проливать иной свет на отчеты руководителей экспедиций, которым приходилось объяснять неудачные попытки восхождения, опуская определенные детали.

Свидетельство Китара можно найти в книге Бехтольда Nanga Parbat Adventure. «Statement made by Kitar and Parsang Kikuli 27 октября 1934» в статье Erwin Schneider «The German Assault on Nanga Parbat (1934)» в Alpine Journal № 47 (май 1935). Анг Церинг также делал заявления. Одно из них можно найти в книге Бехтольда. Другое – «Angtsering’s Statement, October 27, 1934», также опубликовано в статье Шнайдера в Alpine Journal.

Глава шестая

Джеймс Хилтон не получил большого внимания биографов и критиков, которого заслуживает. Он был не только автором «Потерянного горизонта», «Плодов случайности» и «Прощай, мистер Чипс», но и одним из сценаристов «Миссис Минивер» – фильма Уильяма Уайлера 1942 года, получившего шесть «Оскаров», и «Иностранного корреспондента» – классики Альфреда Хичкока 1940 года. Ни популярной, ни научной биографии Хилтона никто так не написал, а его книги давно исчезли из списков чтения для старших классов. В университетах никогда не уделяли Хилтону достаточно внимания. Даже на табличке на его надгробии на кладбище в Лонг-Бич, Калифорния, год смерти указан неправильно.

Однако раньше Хилтон ценился очень высоко. «Прощай, мистер Чипс» стал бестселлером, равно как и «Потерянный горизонт» – первая книга карманного формата. Обе книги дважды экранизировались, а «Миссис Минивер» обрела электронную жизнь на кабельных каналах и компакт-дисках.

Литература о Хилтоне: биографические записи в журнале Current Biography за 1942 год, а также в книге Stanley J. Kunitz, Howard Haycraft – Twentieth Century Authors (1942). Книга Carroll Sibley – Barrie and His Contemporaries, 1936, содержит краткое интервью с Хилтоном. В Times см. «Books of the Day», 6 сентября, 1932; «Some New Books», 5 сентября, 1933; «Novels of the Season», 5 декабря, 1933; «The Hawthornden Prize», 15 июня, 1934; «Mr. James Hilton, An Accomplished Story-Teller», некролог, 22 декабря, 1954.

Также см. James Hilton – Lost Horizon (1933). Michael Buckley – Shangri-La: A Practical Guide to the Himalayan Dream (2008); George Stevens и Stanley Unwin – Best-Sellers: Are They Born or Made? (1939).

За прошедшие годы появилось множество домыслов о «реальном» местонахождении Шангри-Ла. О различных источниках вдохновения для мифической долины и ламаистского монастыря Хилтона см. «Clues to Real Shangri-La Point in China» в China Daily, 24 сентября, 2005; Rasoul Sorkhabi «James Hilton and Shangri-La» в Himalayan Journal, № 64 (2001). Примечание: обязательно сообщите, если найдете.

Книга Шиптона Nanda Devi (1936) является основным источником информации об экспедиции 1934 года. Среди других ключевых источников см. Shipton «The Nanda Devi Basin» в Alpine Journal № 47 (1935), а также соответствующие отрывки из Upon That Mountain и That Untravelled World; H. W. Tilman – The Ascent of Nanda Devi (1937); Ang Tharkay – Sherpa; Perrin – Shipton & Tilman; Hugh Ruttledge «Nanda Devi» в Himalayan Journal № 5 (1933) и «The Secret of Nanda Devi», 22 августа, 1932, а также «In the Himalaya», 2 ноября, 1934, обе последние статьи – в Times.

Книга Hugh Thomson – Nanda Devi: A Journey to the Last Sanctuary (2004) – замечательный и вдумчивый рассказ, переносящий историю Нанда-Деви в XXI век. См. также статьи в Himalayan Jornal № 35 (1979) N. C. Shah «A Botanical Survey of the Nanda Devi Sanctuary, 1974» и Lavkumar Khacher «Nanda Devi Sanctuary – A Naturalist’s Report».

Глава седьмая

Лучшим введением в удивительное гималайское путешествие Мориса Уилсона является книга Dennis Roberts – I’ll Climb Mount Everest Alone: The Story of Maurice Wilson (1957). Эта прекрасно написанная книга так и не получила должного внимания. В 2010 году издательство Faber & Faber выпустило долгожданное переиздание. Этой же теме посвящена книга Ruth Hanson – Maurice Wilson: A Yorkshireman on Everest (2008), в нее включены материалы, которые Робертс не нашел или к которым не имел доступа. Однако очевидно, что более подробное историческое исследование жизни Уилсона могло бы значительно дополнить эту историю[46].

Однако самым убедительным источником информации об Уилсоне является его экспедиционный дневник, оригинал которого хранится в архиве Лондонского альпийского клуба. Дневник обнаружили участники разведывательной экспедиции на Эверест 1935 года. Несмотря на то, что дневник пережил гималайскую зиму, он в очень хорошем состоянии. Это удивительное свидетельство мужества и одержимости.

В Times см. Telegrams in Brief, 10 июня, 1933; «Single-Handed Attempt on Everest», 18 июля, 1934; «Mount Everest Climb», 20 июля, 1934; «Attempt on Everest Single-Handed», 5 сентября, 1935.

О влиянии индийской культуры во времена Уилсона см. Ann Louise Bardach «How Yoga Won the West» в New York Times, 1 октября 2011 г. Примерно в то время, когда Уилсон планировал свою экспедицию, йоги – как реальные, так и воображаемые – проникали в британскую массовую культуру. В автобиографии-бестселлере 1930 года Francis Yeats-Brown – The Lives of a Bengal Lancer автор восторженно писал о «йогах Юга», а в лондонском кинотеатре Regal Cinema осенью 1932 года кинозрители могли попасть под чары Чанду-волшебника, британского офицера, «который познал секреты йоги» (The Times, 14 ноября 1932 г.).

Об обнаружении тела Уилсона см. Charles Wilson – Everest 1935 Diary и E. G. H. Kempson «Everest Reconnaissance Expedition, 1935» – машинописный текст, оба хранятся в библиотеке и архиве Альпийского клуба в Лондоне; также см. в Times Audrey Salkeld «Victims of Everest» 6 марта 1980 г. и Charles Warren «A Lonely Victim of Everest» 11 марта 1980 г., а также T. S. Blakeney «Maurice Wilson and Everest» в Alpine Journal № 70 (1965).

Стоит добавить, что невероятное приключение Уилсона остается актуальным до сих пор. Так, призрак Уилсона появляется в романе Салмана Рушди 1988 года «Сатанинские стихи», публикация которого привела к фетве аятоллы Хомейни, призывающей к смерти автора. В 1980 году на Эдинбургском фестивале Fringe состоялась премьера одноактной пьесы об Уилсоне «Ледяной камин» Барри Коллинза. Кроме того, каждые несколько лет история Уилсона появляется в различных журналах о туризме.

Уилсон был не единственным, кто связывал Эверест с духовными устремлениями в начале 1930-х. См. George S. Arundale – Mount Everest: Its Spiritual Attainment (1933).

Глава восьмая

Интервью с Николасом Майлендером.

Выдержки из писем Пауля Бауэра к рейхсспортсфюреру Гансу фон Чаммеру и Остену в декабре 1934 года можно найти в Isserman and Weaver – Fallen Giants. См. также Mierau – Nationalsozialistische Expeditionspolitik; Mailänder – Im Zeichen des Edelweiss; Hübusch – Mountain of Destiny; Paul Bauer «Spruchkammerverfahren, SpkA, K 84» Staatsarchiv München. Хорошие обзоры международных гималайских альпинистских экспедиций до Второй мировой войны можно найти в книгах Mason – Abode of Snow, Dyhrenfurth – To the Third Pole. О японской экспедиции см. Y. Hotta «The Ascent of Nanda Kot, 1936» в Himalayan Journal № 10 (1938).

Himalayan Assault: The French Himalayan Expedition 1936 (1938) представляет собой англоязычную версию официального отчета об экспедиции 1936 года на вершину Хидден-Пик, которая сегодня известна как Гашербрум I. См. также N. R. Streatfeild «The French Karakoram Expedition, 1936» в Himalayan Journal № 9 (1937).

Книга Himalayan Quest: The German Expeditions to Siniolchum and Nanga Parbat (1938) под редакцией Пауля Бауэра является ключевым источником информации как об экспедиции 1936 года в Сикким, так и о трагической кампании 1937 года на Нанга-Парбат. Также представляют ценность написанные Бауэром «The German Sikkim Expedition, 1936» в Alpine Journal № 49 (май 1937) и The Siege of Nanga Parbat (1956).

О Мюнхене середины-конца 1930-х годов см., в частности, Winifred Nerdinger – Munich and National Socialism, Large – Where Ghosts Walked. Книга Jutta Fleckenstein и Bernhard Purin – Jüdisches Museum München / Jewish Museum Munich (2007) дает краткий, но содержательный обзор истории еврейских общин Мюнхена, включая фотографию и описание «Игры алии». См. также Grieben’s Guide Books, том 130, Munich and the Royal Castles of Bavaria (1931).

О Петере Мише см. R. Finsterwalder, Walter Raechl и Peter Misch «The Scientific Work of the German Himalayan Expedition to Nanga Parbat, 1934» в Himalayan Journal № 7 (1935). О Петере Мише см. Dee Molenaar «Hans Peter Misch, 1909–1987» в American Alpine Journal, 1988 и «Peter Misch» в University of Washington Alumni Column «Class Acts», сентябрь 1999; Guide to the Peter Misch Papers, 1930–1988, Special Collections, University of Washington Libraries; US Department of Justice, Petition for Naturalization for Hans Peter Misch, No. 44 649, 13 августа, 1952 доступна на сайте Ancestry.com.

Существует два ключевых источника об истории Кейт Тиц и ее мужьях Вилли Шмиде и Германе Хёрлине. Книга Duscha Schmid Weisskopf – Willi Schmid: A Life in Germany – подробный и прекрасно написанный рассказ старшей дочери Кейт и Вилли, которой на момент убийства отца было девять лет. Книга Bettina Hoerlin – Steps of Courage: My Parents’ Journey from Nazi Germany to America (2011), также прекрасно написанная, – подробный и искренний рассказ, превосходно описывающий испытания, с которыми столкнулись немецкие альпинисты в годы Третьего рейха.

О Вилли Шмиде см. также данные генеалогического древа Вильгельма Эдуарда Шмида и итоги федеральной переписи населения США 1940 года на сайте Ancestry.com и «Methods of Nazi Executioners: Victim Shot by Mistake», The Times, 7 июля, 1934.

О Германе и Кейт Хёрлин см. списки пассажиров судов, прибывающих в Нью-Йорк, 1820–1957 гг., SS Columbus, 17 августа 1938 г., доступны на Ancestry.com и Guide to the Papers of Kate and Hermann Hoerlin, 1932–1983, 2003–2013, Leo Baeck Institute, Center for Jewish History, Нью-Йорк.

Глава девятая

Важные источники по немецкой экспедиции 1937 года на Нанга-Парбат – статья «The Disaster on Nanga Parbat, 1937» в Alpine Journal № 49 (ноябрь 1937), в которую включены отрывки из дневников и другие записи участников экспедиции Карла Вина, Мартина Пфеффера, Ганса Хартмана, Гюнтера Хеппа и Ульрихта Луфта; Bauer – Himalayan Quest and The Siege of Nanga Parbat и «The German Expedition to Nanga Parbat» в Nature № 139 (26 июня, 1937). О Карле Вине см. «Karl Wien, 1906–1937» в Alpine Journal № 49 (ноябрь 1937).

Об экспедиции Эрнста Шефера в Тибет в 1938–1939 годах см. Christopher Hale – Himmler’s Crusade: The Nazi Expedition to Find the Origins of the Aryan Race (2003); Heather Pringle – The Master Plan: Himmler’s Scholars and the Holocaust (2006); Isrun Engelhardt – Tibet in 1938–1939: Photographs from the Ernst Schäfer Expedition to Tibet (2007); Gustav Must «The Inscription on the Spearhead of Kovel» в Language 31, № 4 (октябрь – декабрь 1955).

О нацистской статуе см. Nina Weber «Scientists Say Buddha Statue Made of Meteorite» в Spiegel-Online, 27 сентября, 2012; Matt McGrath «Ancient Statue Discovered by Nazis Is Made from Meteorite» на BBC.com, 27 сентября, 2012; Elmar Buchner «Buddha from Space – An Ancient Object of Art Made of a Chinga Iron Meteorite Fragment» в Meteoritics & Planetary Science 47, № 9 (2012).

Также об экспедиции см. Paul Bauer «Nanga Parbat, 1938» в Himalayan Journal № 11 (1939); Dyhrenfurth – To the Third Pole.

Глава десятая

«The Nanda Devi Basin» в The Times, 5 февраля 1935. Копия письма № 15 (1)-P/33, Лхаса, Тибет, 2 октября 1933 г. политического агента в Сиккиме министру по делам Индии хранится в библиотеке и архиве Альпийского клуба, Лондон. В книге Walt Unsworth – Everest: A Mountaineering History (1981) автор прекрасно иллюстрирует напряженные отношения внутри Альпийского клуба и Королевского географического общества относительно руководства экспедициями на Эверест в 1935–1936 годах. «New Attempt on Everest» в The Times 4 апреля 1935 г.

О разведывательной экспедиции на Эверест 1935 года см. Tony Astill – Mount Everest: The Reconnaissance, 1935 (2005); E. Shipton «The Mount Everest Reconnaissance, 1935» в Alpine Journal № 48 (май 1936); Michael Spender «Survey on the Mount Everest Reconnaissance, 1935» в Himalayan Journal № 9 (1937); Charles Warren «Everest 1935: The Forgotten Adventure» в Alpine Journal (1995); Shipton – Upon That Mountain и That Untravelled World; Ang Tharkay – Sherpa, а также «Everest Reconnaisance Party» в The Times, 30 мая, 1935. См. также дневники Charles Warren, Edwin Kempson, Edmund Wigram – Everest 1935 climbing diaries, хранящиеся в Альпийском клубе.

Наиболее исчерпывающее описание экспедиции на Эверест 1936 года содержится в трудах Хью Ратледжа. См. его Everest: The Unfinished Adventure (1937); «The Mount Everest Expedition of 1936» в Geographical Journal 88, № 6 (декабрь 1936) с приложениями, написанными C. J. Morris, W. R. Smith-Windham, F. S. Smythe, Noel Humphreys и C. B. Warren; «The Mount Everest Expedition, 1936» в Himalayan Journal № 9 (1937). Работы Шиптона On That Mountain, Анга Таркея Sherpa, Тони Смайта My Father, Frank и Джима Перрина Shipton & Tilman также освещают экспедицию 1936 года. См. также «Mount Everest Expedition» 3 февраля, 1936, «Everest Expedition» 5 марта, 1936, «Attempt on Everest Abandoned» 15 июня, 1936 – все в Times, а также дневники экспедиции Смайта и Уоррена, хранящиеся в Альпийском клубе.

Мало кто из американских альпинистов был столь же любим, успешен и сложен, как врач-альпинист Чарльз Хьюстон. О нем стоит прочесть впечатляющую книгу Bernadette McDonald – Brotherhood of the Rope: The Biography of Charles Houston. О так называемой гарвардской пятерке и ее месте в истории американского альпинизма см. отличное исследование Maurice Isserman – Continental Divide.

Книга H. W. Tilman – The Ascent of Nanda Devi (1937) – главный источник информации о британо-американской гималайской экспедиции 1936 года. И хотя Тилман, конечно же, известен, прежде всего, своими достижениями в альпинизме, обычно сопровождаемыми комментариями о его предполагаемых женоненавистнических взглядах, вспыльчивом характере и так далее, он был превосходным писателем. См. также переписку Оделла и машинописный дневник экспедиции «Nanda Devi, 1936, July – September» из коллекции Тилмана в Альпийском клубе, а также «Nanda Devi Scaled: An Anglo-American Success» в Times 9 сентября 1936 г.

См. W. H. Auden и Christopher Isherwood – The Ascent of F6 (1937). «The Mercury Theatre», 23 января, 1937; «A Play in Verse» 20 марта, 1937; «Little Theatre» 1 мая, 1937; «Norwich Players’ New Season» 8 июня, 1937; «Malvern Festival Director» 30 декабря 1937 – все в Times. «Entries on the Mercury Theatre» можно найти на сайтах londonremembers.com и ladbrokeassociation.info.

Запись музыки Бенджамина Бриттена для «Восхождения на F6» под названием Britten to America: Music for Radio and Theatre была выпущена компанией NMC Recordings в 2014 году. Эта весьма мрачная музыка вряд ли найдется в плейлисте альпиниста, готовящегося к следующему восхождению на Эль-Капитан, Монблан или Фицрой. Для короткого, но содержательного анализа музыки стоит послушать подкаст Lucy Walker «Ascent of F6» на brittenpears.org. За примечательным исключением Patrick Meyers – K2, альпинизм был неизведанной областью для драматургов, хотя 30 января 2015 года в Далласской опере состоялась премьера оперы «Эверест», британского композитора Джоби Тэлбота на либретто Джина Шира. См. Heidi Klein «Peak Performance» в Dallas Hotel Magazine 17 (зима 2015 г.).

Уолт Ансуорт в своей книге Walt Unsworth – Everest: A Mountaineering History (1981) блестяще изложил проблемы, с которыми столкнулось британское альпинистское сообщество в середине и конце 1930-х годов.

Что касается экспедиции на Эверест 1938 года, то начать следует с трудов Тилмана. Его работа Mount Everest 1938 (1948) из-за Второй мировой войны была опубликована лишь десять лет спустя, но по-прежнему актуальна. Также см. статьи Тилмана «The Mount Everest Expedition of 1938» в Geographical Journal 92, № 6 (1938) и «Mount Everest, 1938» в Himalayan Journal № 11 (1939). Полезны будут шиптоновская Upon That Mountain и Ang Tharkay – Sherpa. Кроме того, см. «Defences of Mount Everest» в The Times, 22 ноября, 1938 и «1936 Everest Expedition correspondence», хранящуюся в Альпийском клубе в Лондоне.

В письме Маргарет Брэдшоу от 4 января 1939 года Шиптон лаконично описал основные проблемы, с которыми сталкиваются альпинисты по мере приближения к вершине Эвереста: «Сложность в том, что последние 600 метров трудны даже по альпийским меркам, и невозможны, когда на скалах лежит слой свежего снега толщиной в полтора метра. Кажется, что он едва держится на склоне, и единственное, что может его убрать, – сильный ветер, который обычно бывает зимой. Это в некотором смысле дурацкая проблема, остается только пытаться восходить каждый год, пока не попадешь в подходящие условия, если таковые вообще сложатся». См. Jane Allen – A Walk through Blue Poppies: The Letters of Eric Shipton to Margaret Bradshaw, 1934–1974 (2004).

Основные источники по экспедиции в Шаксгам 1937 года: Eric Shipton, Michael Spender и J. B. Auden «The Shaksgam Expedition, 1937» в Geographical Journal 91, № 4 (апрель 1938); Eric Shipton – Blank on the Map (1938); Michael Spender «The Shaksgam Expedition, 1937» в Himalayan Journal № 10 (1938).

Баланс в отношениях между шерпами и европейцами всегда был в пользу последних. В конце концов, это была Британская Индия. Но, несмотря на зависимость шерпов от британцев и альпинистов других стран, дававших им значительную часть средств к существованию, по мере того, как разворачивались события 1930-х, 1940-х и 1950-х годов, шерпы превратились из простых наемных сотрудников в нечто вроде партнеров в крупных гималайских экспедициях – возможно, на вторых ролях, но тем не менее. Проследить эти изменения можно в мемуарах Анг Таркея Sherpa, одном из немногих первоисточников того времени. Свидетельства такой эволюции можно также найти в книгах, дневниках и официальных экспедиционных отчетах.

Я подозреваю, что, хотя растущая уверенность шерпов во многом объяснялась растущим опытом восхождений на гималайские вершины, на этих людей, как и на миллионы других жителей Британской Индии, вероятно, повлияло движение Ганди за независимость. В любом случае с нетерпением жду предстоящих публикаций «Шерпа» – многолетнего исторического проекта, реализуемого Нандини Пурандаре и Дипой Балсавар при содействии Хариша Кападия, о жизни шерпов, которые более века являются неотъемлемой частью гималайского альпинизма. См. также Sherry B. Ortner – Life and Death on Mount Everest: Sherpas and Himalayan Mountaineering (1999).

Как и многие шерпы его эпохи, Тенцинг Норгей был неграмотным, хотя со временем научился писать свое имя. В результате письменные свидетельства его жизни созданы другими авторами, и неудивительно, что между этими версиями существуют расхождения. Тем не менее есть великолепные книги, которые описывают ранние годы Тенцинга и его первые экспедиции, в том числе (на русском языке): «Тигр снегов: автобиография Тенцинга с Эвереста» (1955) авторства Тенцинга Норгея и Джеймса Рамси Ульмана; Tashi Tenzing – Tenzing Norgay and the Sherpas of Everest (2001), – подробный рассказ, написанный одним из его внуков; и проникновенная книга Jamling Tenzing Norgay – Touching My Father’s Soul: A Sherpa’s Journey to the Top of Everest (2001).

Глава одиннадцатая

О кровавом захвате Нанкина в 1937 году см.: H. J. Timperley – Japanese Terror in China (1938); Shuhsi Hsü – The War Conduct of the Japanese (1938) и Documents of the Nanking Safety Zone (1939). Книга Shi Young и James Yin – The Rape of Nanking: An Undeniable History in Photographs (1997) полностью соответствует своему названию, а книга Iris Chang – The Rape of Nanking (1997) привлекла внимание всего мира к зверствам, совершенным японскими солдатами. Вследствие шквала гневных писем тридцатишестилетняя Чан впала в депрессию и покончила жизнь самоубийством в 2004 году.

О Джеке Янге и втором флаге на Минья-Конке – флаге Китайской Республики см. Terris Moore «Epilogue: Last Search» в книге Richard Burdsall и Arthur B. Emmons III – Men Against the Clouds: The Conquest of Minya Konka (1980).

Находясь «в тени Эвереста», своего более высокого брата, К2 пока не подарила миру бестселлера вроде «В разреженном воздухе». Тем не менее вторая по высоте вершина мира вдохновила на создание собственной, весьма достойной литературы, включая захватывающую книгу (опубликована на русском языке) Питера Цукермана и Аманды Падоан «Смертельный спуск». Два других хороших издания о горе – отмеченный наградами документальный фильм Дэйва Олсона «K2: Siren of the Himalayas» и «Why K2 Brings Out the Best and Worst of Those Who Climb It» (nationalgeographic.com, 13 декабря 2015 г.); см. также: интервью Саймона Уоррелла с Миком Конефри, автором книги Mick Conefrey – The Ghosts of K2 (2015).

Книга Mirella Tenderini и Michael Shandrick – The Duke of Abruzzi: An Explorer’s Life (1997) – восхитительный обзор замечательной жизни и эпохи одного из самых выдающихся альпинистов. Герцог, родившийся в Испании менее чем через два года после объединения Италии, также был адмиралом итальянского флота. Когда он умер в Итальянском Сомали в 1933 году, Муссолини уже находился у власти более десяти лет. Несмотря на страсть герцога к приключениям, настоящей любовью его жизни была Кэтрин Элкинс, дочь угольного магната и сенатора США от Западной Вирджинии. Это была любовь с первого взгляда, однако счастье длилось недолго. Кэтрин вышла замуж, развелась и снова вышла замуж за сына американского дипломата, в конечном итоге оставшись в Вирджинии и занимаясь разведением собак и лошадей.

Об экспедиции на К2 1909 года см. книгу Filippo De Filippi – Karakoram and Western Himalaya, 1909: An Account of the Expedition of H.R.H. Prince Luigi Amedeo of Savoy, Duke of the Abruzzi (1912). Это одна из самых красивых книг об альпинизме, – первые издания в Америке и Великобритании стоили более тысячи долларов. В книге десятки фотографий, сделанных в основном Витторио Селлой. Об экспедиции 1929 года см. H.R.H. the Prince Aimone of Savoia-Aosta, Duke of Spoleto «The Italian Expedition to the Karakoram in 1929» в Geographical Journal 75, № 5 (May 1930).

Об истории американской экспедиции в Каракорум 1938 года см. Robert H. Bates, Richard Burdsall, Charles Houston, Paul Petzoldt – Five Miles High: The Story of an Attack on the Second-Highest Mountain in the World by the Members of the American Karakoram Expedition (1939); Robert H. Bates – The Love of Mountains Is Best: Climbs and Travels from K2 to Kathmandu (1994); C. S. Houston «The American Karakoram Expedition to K2, 1938» в Alpine Journal 51, № 258 (май 1939); William P. House «K2 – 1938» в American Alpine Journal 3, № 3 (1939); Charles Houston «A Reconnaissance of K2, 1938» в Himalayan Journal № 11 (1939); N. R. Streatfeild «The American Alpine Club Expedition to K2 in 1938» в Journal of the Royal Central Asian Society 26, pt. II, апрель 1939. Однако я обнаружил, что коллекции в библиотеке Американского альпклуба в Голдене особенно интересны, в частности, это тематические файлы по экспедиции, различные списки припасов и оборудования Чарльза Хьюстона и машинописные отчеты альпинистов. Наконец, много информации об экспедиции и ее последствиях, включая странный постскриптум Петцольдта об индейцах 1938–1939 годов, дополненный обвинениями в непредумышленном убийстве, можно найти в книге Ed Viesturs – K2: Life and Death on the World’s Most Dangerous Mountain (2009), написанной совместно с легендарным писателем-альпинистом Дэвидом Робертсом.

См. также Charles S. Houston «William Farnsworth Loomis, 1914–1973» в American Alpine Journal (1974). Wolfgang Saxon «William P. House, 84; Blazed Trails to 2 Summits» в New York Times, 28 декабря, 1997. Robert H. Bates «William P. House, 1913–1997» в American Alpine Journal (1997). Erik Lambert «A Tribute to Bob Bates» на alpinist.com 19 сентября, 2007.

О жизни невероятно талантливого Пола Петцольдта есть следующие работы: Patricia Petzoldt – On Top of the World: My Adventures with My Climbing Husband (1953) и Raye C. Ringholz On Belay! The Life of Legendary Mountaineer Paul Petzoldt (1997). См. также написанные самим Петцольдом Teton Tales (1995). Быстрый поиск на сайте Ancestry.com дал несколько интересных документов, относящихся к юности Петцольдта, включая данные федеральной переписи населения за 1910–1940 годы, его призывную карточку Второй мировой и краткие упоминания о нем в издании «The Gem of the Mountains» 1929 года, ежегоднике Университета Айдахо. См. также Nancy Wise Carson «Paul Kiesow Petzoldt, 1908–1999» в American Alpine Journal (2000). Richard Ollard «Albert Victor Baillie» в Oxford Dictionary of National Biography.

American Alpine Journal хорошо освещал новаторские восхождения Петцольдта в горах Титон. См., например «Mountaineering Notes From the Grand Teton National Park» (1931), «Various Notes» (1933) и «Wyoming Rockies» (1936 и 1937).

Не секрет, что в 1950, 1960 и 1970-х годах альпинисты Калифорнии оказали серьезное влияние на альпинизм и скалолазание не только в Соединенных Штатах, но и во всем мире. И хотя достижения этих пионеров-альпинистов хорошо задокументированы, я считаю, что новаторский дух, впервые зародившийся в долине Йосемити, имеет более глубокие корни в американском прошлом. Однажды я спросил Гэри Снайдера, уроженца Орегона, поэта, лауреата Пулитцеровской премии и бывшего сотрудника Лесной службы США, почему Западное побережье в прошлом веке стало этаким инкубатором творчества, это касается всего – от электрогитар Fender до досок для серфинга и компьютеров Apple. Ответ удивил. По его словам, отчасти причина в опыте людей, перебравшихся в этот регион: новым эмигрантам на Западном побережье пришлось своими руками делать все необходимое. Эта самодостаточность, в свою очередь, способствовала формированию так называемой гаражной культуры, которая в XX веке привела к созданию разных компаний, например, Hewlett-Packard и Chouinard Equipment. Уверен, что здесь стоит учитывать еще и, например, роль иммигрантов, особенно из Азии. Но тем не менее.

Глава двенадцатая

Американская экспедиция на К2 1939 года, пожалуй, одна из самых противоречивых, о случившемся спорят до сих пор, и, видимо, споры будут продолжаться еще долго. Я не преследовал цель положить конец разногласиям и не обнаружил никаких новых доказательств, способных изменить ход дискуссии. Я лишь попытался представить интерпретацию, которая, насколько могу судить, опирается на прочную, хотя и неполную, доказательную базу.

Основными источниками здесь являются Andrew J. Kauffman и William L. Putnam – K2: The 1939 Tragedy (1992); Jennifer Jordan – The Last Man on the Mountain: The Death of An American Adventurer on K2 (2010); Chappell Cranmer и Fritz Wiessner «The Second American Expedition to K2» в American Alpine Journal (1940); «The American Expedition to K2» в Himalayan Journal № 22 (1940); George C. Sheldon «Lost Behind the Ranges» в Saturday Evening Post 212, № 38 (16 марта, 1940); Fritz Wiessner – K2, Tragödien und Sieg am Zweithöchsten Berg der Erde (1955), часть которой была переведена и опубликована под названием Fritz H. Wiessner «The K2 Expedition of 1939» в Appalachia 22 (15 июня, 1956). На протяжении десятилетий ведущие альпинисты также высказывались об этой экспедиции, включая Чарльза Хьюстона, Гюнтера Диренфурта, Кеннета Мейсона и Дэвида Робертса, и я рекомендую их работы.

Особая благодарность Т. Прайсу Циммерману и его мемуарам об Уильяме Лоуэлле Патнэме III, опубликованным в American Alpine Journal в 2015 году. Циммерман, как и его коллеги-историки Эдвард Сигел и Джон Строун, принадлежит к редкой породе учителей которые умели не только привить своим ученикам любовь к истории, но и вдохновлять их на соблюдение самых высоких стандартов в исследованиях.

Для этой книги я в первую очередь полагался на коллекцию документов, которые хранятся в архивах Американского альпклуба в Голдене. Особую ценность представлял «Report on the 1939 American Alpine Club Karakoram Expedition» от 10 июля 1940 года, относительно краткий и долгое время конфиденциальный анализ комитета, в который входили Джоэл Эллис Фишер, Уильям П. Хаус, Террис Мур, Бестор Робинсон и Уолтер А. Вуд; машинописные копии писем участников экспедиции членам Американского альпийского клуба; «Movements of Climbers on K2, American Alpine Club Karakoram Expedition, 1939» – подробный график, показывающий перемещение альпинистов и шерпов на К2 с 4 июля по 10 сентября 1939 года; неподписанное рукописное заключение на четырех страницах под названием «K2 Expedition»; Fritz Wiessner «Wiessner Expedition to K2, 1939» – девятнадцатистраничный машинописный текст с пометкой «ВАЖНО»; фотослайды экспедиции; а также многочисленные телеграммы и письма.

Фриц Висснер все еще ждет своего биографа. А пока вот несколько источников, с которых стоит начать: Ed Webster «A Man for All Mountains: The Life and Climbs of Fritz Wiessner» в Legends of North American Climbing, декабрь 1988; «Fritz Wiessner (1900–1988)» на bergfieber.de; John Rupley «Fritz Wiessner» на climbaz.com; Ed Webster «Fritz Hermann Ernst Wiessner, 1900–1988» в Alpine Journal, 1989; Hans Kraus «Fritz Hermann Ernst Wiessner, 1900–1988» в American Alpine Journal, 1989; «Fritz Wiessner, 88; Career as a Climber Spanned 8 Decades» в New York Times, 6 июля, 1988. «Manifest of Alien Passengers, Arriving on the MS St. Louis, Sailing from Bremen», 29 марта, 1929, доступный на Ancestry.com. The American Alpine Journal должным образом фиксировал альпинистские достижения Висснера в США и Канаде. См., например, Henry S. Hall Jr. «Mts. Monarch, Silverthorne, and the Klinaklini Glacier» (1937); William P. House «Devils Tower» (1938); Bestor Robinson «Ascent of Mount Bell» (1938). Также в American Alpine Journal см. Fritz Wiessner «Nanga Parbat in Retrospect» (1933).

Исследование Дженнифер Джордан о Дадли Вульфе, результаты которого можно увидеть в ее книге Jennifer Jordan – The Last Man on the Mountain, развеяло многолетние ложные представления и подарило первый серьезный портрет обреченного искателя приключений. Среди других источников о Вульфе см. C. E. Macy «Report of the Death of an American Citizen, for Dudley F. Wolfe» 9 сентября 1939 года. Мейси занимал должность американского консула в Карачи в это время. Карточка регистрации призывника на военную службу в Первую мировую войну, Рокленд, штат Мэн, 5 июня 1917 года; заявление на получение паспорта США от 8 октября 1917 года и от 28 июня 1918 года; список пассажиров «Нормандии», прибывшей в Нью-Йорк 2 мая 1938 года. Все эти документы доступны на сайте Ancestry.com. См. также «Dudley Francis Wolfe, 1896–1939» в American Alpine Journal, 1940. Об Элис Дамрош Вульф см. статью Nicholas Howe Alice Kiaer and Her Remarkable Red Stockings» в Skiing Heritage, июнь 2006.

Журнал American Alpine Journal – настоящая хроника американского альпинизма – скрупулезно фиксировал восхождения Джека Дюрранса, Итона Кромвеля и других участников экспедиции на К2 1939 года на протяжении многих лет. С этими материалами можно ознакомиться на сайте publications.americanalpineclub.org/search. См. также «Dartmouth Mountaineering Club» в American Alpine Journal, 1994; «Pasang Kikuli, Phinsoo Sherpa, and Pasang Kitar» в Himalayan Journal № 12 (1940).

Участники американской экспедиции на К2 1953 года наткнулись на то, что осталось от лагеря VI. «Мы нашли две палатки 1939 года (разорванные в клочья, конечно же) со спальными мешками, кухонной утварью, плитой, газом и кое-какой едой – все это было аккуратно сложено», – говорится в письме экспедиции от 11 сентября 1953 года, хранящемся в архиве Американского альпклуба. Это вещи заботливо оставил Церинг (на тот маловероятный случай, если его товарищи выжили), прежде чем уйти с горы 2 августа 1939 года.

Останки Дадли Вульфа были обнаружены Дженнифер Джордан и Джеффом Роудсом в июле 2002 года. См. Jordan – The Last Man on the Mountain и Lindsay Griffin «K2, Discovery of Dudley Wolfe’s Body» в American Alpine Journal, 2001. Однако, как и в случае с обнаружением тела Джорджа Мэллори, остается лишь желать разработки более адекватных принципов исследования, которые бы отвечали на необходимые вопросы и при этом сохраняли должное уважение к останкам погибшим. Насколько мне известно, останки Пасанга Кикули, Китара и Пхинсу не найдены до сих пор. Вместе с Вульфом они стали первыми жертвами на К2, но далеко не последними. По состоянию на декабрь 2018 года на К2 погиб восемьдесят один альпинист.

Глава тринадцатая

См. Berg Heil! (2011). Large – Where Ghosts Walked. Oxford: Official Handbook (Alden & Alden, 1936). Долгожданная биография Петера Ауфшнайтера, написанная Николасом Майлендером, Er ging voraus nach Lhasa, появилась из печати как раз в то время, когда эта книга готовилась к выходу. Остается надеяться, что Майлендера переведут на английский. См. также (переведенную на русский) книгу Мартина Брауэна «Восемь лет Тибете. Дневники Петера Ауфшнайтера» и некролог, написанный Генрихом Харрером, «Peter Aufschnaiter» в Himalayan Journal № 33 (1975).

Машинописный экземпляр неопубликованной автобиографии Кеннета Мейсона находится в Бодлианской библиотеке Оксфордского университета. Этим мастерски написанные мемуары в числе прочего знакомят читателя с некоторыми весьма показательными фрагментами социальной истории. «Сегодня кажется, что тридцатые годы – это словно другой мир, – пишет Мейсон. – Мы с Дороти всегда переодевались к ужину, и только в редких случаях летом я не надевал смокинг. На званых ужинах в присутствии дам всегда носили фраки, а на таких же мероприятиях в колледжах мужчин представляли дамам, затем барышень приглашали к ужину, ведя под руку». См. также Mason – Abode of Snow; Peter H. Hansen «Kenneth Mason (1887–1976), geographer and mountaineer» в Oxford Dictionary of National Biography (1976); John Morris «Lieutenant-Colonel Kenneth Mason, M.C.» в Alpine Journal 82, № 326 (1977); «Lt-Col. Kenneth Mason: Notable Geographer» в The Times, 3 июня, 1976; Реестр Англии и Уэльса 1939 года по персоналии Kenneth Mason на Ancestry.com.

Упоминание об использовании оксфордской камеры Рэдклиффа в 1937 году можно найти на стр. 485 неопубликованной автобиографии Кеннета Мейсона. См. также «Robin Hodgkin» в The Telegraph, 27 августа 2003 года.

Об истории Гималайского клуба и Himalayan Journal см. введение Nandini Purandare и Harish Kapadia «Journey of the Journal, 1929–2017» в Special Volume (февраль 2017); Sir Geoffrey Corbett «The Founding of the Himalayan Club» № 1 (1929); John Martyn «The Story of the Himalayan Club, 1928–1978» и Trevor Braham «Fifty Years Retrospect and Prospect» – все в Himalayan Journal № 35 (1979); «Ovation in London: Mr. Chamberlain’s Homecoming» в The Times, 1 октября, 1938.

Несмотря на все достижения Генриха Харрера и количество написанных им книг, докопаться до сути того, кем он был в эпоху нацизма, – непростая задача. Он, как и многие пережившие войну немцы и австрийцы, стремился приуменьшать любые связи, которые у него были с нацистским государством и его институтами. Это ни в коем случае не означает, что невероятная личностная трансформация, которую Харрер пережил в Тибете, была неискренней. Я не сомневаюсь, что в 1951 году он был совсем другим человеком, чем, скажем, в 1938 году. Но именно эта его более «ранняя версия» меня здесь в основном интересует, что стоит учитывать. В остальном же труды Харрера по-прежнему имеют ключевое значение, особенно его автобиография Beyond Seven Years in Tibet (2007).

О его связях с нацизмом см. Bernard Weinraub «Dalai Lama’s Tutor, Portrayed by Brad Pitt, Wasn’t Just Roving through the Himalayas» в New York Times, 21 июня, 1997; «Heinrich Harrer» в The Telegraph, 9 января, 2006; Gerald Lehner – Zwischen Hitler und Himalaya: Die Gedächtnislücken des Heinrich Harrer (2007).

О Северной стене Эйгера и первом успешном восхождении в 1938 году см. Harrer – The White Spider: The Story of the North Face of the Eiger (1959); Ring – How the English Made the Alps; «An Irishman’s Diary» в Irish Times, 23 апреля 2004 года. При реконструкции вероятного маршрута Харрера из Граца в Гриндельвальд 9/10 июля 1938 года я полагался на дорожный атлас нацистской эпохи V. B. Strassen-Atlas von Deutschland (1936), который включал большую часть Австрии и часть Западной Польши. Понять возможности мотоцикла Puch 250 1930-х мне помогли мотоциклисты-эксперты Джон Ли из Портленда и Кент Сталл из Талсы.

См. также Otto Zwahlen – Der Kampf um die Eiger-Nordwand (1936). Бивачные мешки были представлены в каталоге спортивных товаров 1937 года, изданном мюнхенским магазином Sporthaus Schuster, копию можно посмотреть на сайте verticalarchaeology.com. Clarence K. Streit «Climbers Conquer Dread Eiger Peak» в New York Times, 26 июля, 1938. «The North Wall of the Eiger: Pitons Used in the Climb» в The Times, 26 июля, 1938. См. также главу «Miracle on the White Spider» в книге Харрера Beyond Seven Years in Tibet.

О «Хрустальной ночи» в Мюнхене см. Large – Where Ghosts Walked; Nerdinger – Munich and National Socialism; «Fleckenstein and Purin» в Еврейском музее Мюнхена. Онлайн-мультимедийный центр при Музее Толерантности (Центр Симона Визенталя) опубликовал переводы секретной телеграммы, отправленной из Мюнхена в 1:20 ночи шефом гестапо Рейнхардом Гейдрихом, с инструкцией для полиции и сотрудников СА о том, как действовать той ночью. См. «Heydrich’s Instructions, November 1938 Riots» в разделе «Kristallnacht Documents» на motlc.wiesenthal.com. Также информация получена из интервью с Майлендером.

Глава четырнадцатая

Nicholas Mailänder «Spitzenbergsport» в Berg Heil!. Harrer – Beyond Seven Years in Tibet. Mierau – Nationalsozialistische Politik. Paul Bauer – Spruchkammerverfahren, 19 апреля 1948. Интервью с Майлендером.

Бомбей, как его по-прежнему называют многие, несмотря на новое название – Мумбаи, имеет долгую и славную историю приема эмигрантов – от персов, которые управляли ресторанами города, включая знаменитое кафе Leopold, до еврейских беженцев 1930-х. О последних см.: Anil Bhatti и Johannes Voigt – Jewish Exile in India, 1933–1945 (1999), Meylkh Viswanath «From the Reich to the Raj: Uncovering the Story of German Refugees in India» в Jewish Standard, 13 апреля, 2017. За информацию об истории немецкой общины в довоенном Бомбее я признателен доктору Мартину Вальде из Гёте-Института Макса Мюллера Бхавана, а также Йонасу Штольце, Мальте Крузе и Бхавике Вохра из Индогерманской торговой палаты.

О немецкой разведывательной экспедиции на Нанга-Парбат в 1939 году см. Lutz Chicken «Nanga Parbat Reconnaissance, 1939», Peter Aufschnaiter «Diamir Side of Nanga Parbat Reconnaisance, 1939» в Himalayan Journal № 14 (1947); «German Overseas Expeditions» в Alpine Journal 51, № 259 (ноябрь 1939); Roger Croston «Prisoners of the Raj» в Alpine Journal (2006); Harrer – Beyond Seven Years in Tibet; «Hans Lobenhoffer» в The Telegraph, 15 октября, 2014; «Lutz Chicken» в The Times, 12 мая, 2012; Lutz Chicken – Durchs Jahrhundert: Mein Leben als Artz und Bergsteiger (2004).

О Польской гималайской экспедиции 1939 года см. «Polish Expedition to Nanda Devi» в Alpine Journal 51, № 259 (ноябрь 1939), S. B. Blake и Dr. Jakub Bujak «The Polish Ascent of Nanda Devi East Peak, 1939» в Alpine Journal 53, № 262 (май 1941). «Polish Climbers Killed in the Himalayas» в The Times, 29 июля, 1929. О приключениях британских журналистов на польско-германской границе в конце лета 1939 года см. Robert Fisk «Clare Hollingworth: 104-Year-Old on Being First UK Correspondent to Report on Germans’ Invasion of Poland» в The Independent, 19 марта, 2016. «Безусловно, самое сложное довоенное восхождение в Гималаях», – так Мартин Моран из лондонского Альпийского клуба охарактеризовал польское восхождение 1939 года. См. его статью «Nanda Devi East, Northeast Ridge, Attempt» в American Alpine Journal, 2016.

О жизни и времени Эдмунда Хиллари, самом известном гражданине Новой Зеландии, см. два замечательных источника, это великолепная биография Alexa Johnston – Sir Edmund Hillary: An Extraordinary Life (2005) и собственные произведения Хиллари, особенно – что касается этой книги – см. High Adventure: The True Story of the First Ascent of Everest (1955).

См. Wise – New Zealand Post Office Directory, 1938 (1938). Также доступны списки избирателей Новой Зеландии по Персивалю Аугустусу Хиллари, Окленд, на сайте Ancestry.com. О движении Radiant Life см. две статьи Hilary Stace «Herbert Sutcliffe» в Dictionary of New Zealand Biography, teara.govt.nz, и «School of Radiant Living» на nzhistory.govt.nz. См. также Dan Elish – Edmund Hillary: First to the Top (2006).

О неудавшейся попытке побега Харрера, Лобенхоффера и Хикена в Персию см., в частности, Harrer – Beyond Seven Years in Tibet; Croston «Prisoners of the Raj» и Aufschnaiter «Diamir Side of Nanga Parbat».

Глава пятнадцатая

E. S. G. De La Motte «Illimani and the Nazis» в Alpine Journal № 53 (1940). The Navy List: List of Ships, Establishments, and Officers of the Fleet, апрель 1941 и Vol. III, октябрь 1945. British Overseas Airways Corporation, Passenger List for Arrivals in Baltimore, Maryland, 22 мая, 1942 на Ancestry.com.

Британец Норман Стритфилд, прослуживший более десяти лет на северо-западной границе Индии, также служил транспортным офицером во французской гималайской экспедиции 1936 года. См. C. S. Houston «Norman R. Streatfeild, Ob. 1940» в Alpine Journal 53, № 262 (май 1941). Robert H. Bates «Norman R. Streatfeild» в American Alpine Journal (1941). «The Streatfeilds of Kent» на streatfeild.info.

Volksbund Deutsche Kriegsgräberfürsorge listing for Ludwig Vörg (1911–1941), volks-bund.de. H. W. Tilman – When Men and Mountains Meet (1946). Anderson – High Mountains and Cold Seas.

Dee Molenaar «Hans Peter Misch, 1909–1987» в American Alpine Journal, 1988. «Peter Misch» в Class Acts, washington.edu/alumni/columns. «In Shanghai verstorben» в Aufbau, 3 мая, 1946; Resident Alien’s Border Crossing Identification Card, Peter H. Misch, Blaine, Washington, 14 ноября, 1947; Petition for Naturalization, Peter Hans Misch, Seattle, 10 марта, 1952 – все на Ancestry.com. Peter Almond «Saviour of the Spitfire» в The Telegraph, 15 сентября, 2010. Eric Shipton – Mountains of Tartary (1950) и That Untravelled World. Perrin – Shipton & Tilman. Tony Smythe – My Father, Frank. Paul Bauer, Personenmap, DAV Per 2 SG/9/0, DAV Archives, Munich. Spruchkammerverfahren Paul Bauer, 19 апреля, 1948. Bauer – Kanchenjunga Challenge. Интервью с Майлендером.

Об уничтожения так называемых горских евреев на Кавказе см. Andrej Umansky «The Mountain Jews and Their Fate During WWII» в Visions of Azerbaijan, июль-август 2012 на visions.az; Kiril Feferman «Nazi Germany and the Mountain Jews: Was There a Policy?» в Holocaust and Genocide Studies 21, № 1 (весна 2007) доступен на jhu.edu.

В своем заявлении на восстановление членства в Альпийском клубе в 1953 году Бауэр написал: «Чувствую себя обязанным извиниться за отсутствие подробностей. Времена были очень тяжелые. У меня мало записей». Alpine Club, Qualification Papers, 1952–1954, Alpine Club library and archives, London.

Ключевые источники информации о побеге из Дехрадуна – книги Генриха Харрера Seven Years in Tibet и Beyond Seven Years in Tibet. В числе других важных источников Croston «Prisoners of the Raj»; Peter Aufschnaiter «Escape to Lhasa, 1944–45» в Himalayan Journal № 14, (1947); Bettina von Reden и Roger Croston «Turned Back from Tibet: Bruno Treipl’s Wartime Adventures in Asia» в Tibet Journal 32, № 1 (весна 2007); Rolf Magener – Prisoner’s Bluff (1954). Интервью с Раджем Канваром в Дехрадуне 18 мая, 2018. Мартин Брауэн – Восемь лет в Тибете. Дневники Петера Ауфшнайтера.

McDonald – Brotherhood of the Rope: The Biography of Charles Houston. Ringholz – On Belay!: The Life of Legendary Mountaineer Paul Petzoldt. Burdsall – Men against the Clouds (1980). Terris Moore «Arthur Brewster Emmons III, 1910–1962» в American Alpine Journal 13, № 2 (1963). «More than 1400 American Repatriates Arrive in New York Aboard Diplomatic Liner Gripsholm» в Santa Cruz Sentinel, 26 августа, 1942. «Arthur Emmons, Diplomatic Aide» в New York Times, 23 августа, 1962. Robert H. Bates «Richard L. Burdsall, 1895–1953» в American Alpine Journal (1953). Бердсолл умер в Аргентине после восхождения на Аконкагуа в возрасте пятидесяти семи лет в 1953 году. См. «Terris Moore, Educator and Adventurer, 85» в New York Times, 10 ноября, 1993. Robert H. Bates, «Terris Moore, 1908–1993» в American Alpine Journal (1993). New York Chinese Exclusion Index, Jack Tai Young; 1930 US Federal Census, Brooklyn, Jack Young, student at New York University; Passenger Manifest for the Princess Marguerite, Seattle, 19 июня, 1933; Major Jack T. Young, US Army, Masonic Membership Card, 2 апреля, 1947 – все на Ancestry.com. Chris Treadway «Life of ‘Panda Lady’ Celebrated» в Contra Costa Times, 16 мая, 2008. Patricia Sullivan, «‘Su-Lin’ Young, 96; Explorer Lent Her Name to Pandas» в Washington Post, 20 мая, 2008. Patricia Yollin «China Explorer Adelaide ‘Su-Lin’ Young Dies» в SFGate, 18 мая, 2008. «Adelaide ‘Su Lin’ Young: Intrepid Traveler in China» в The Times, 16 июня, 2008. Джек Янг похоронен на Арлингтонском национальном кладбище, секция 66, участок 6024.

«Note on the Present Whereabouts and Occupation of Some of the Sherpa and Bhotia Porters» в Himalayan Journal № 14 (1947). О жизни Тенцинга в военные годы см. его биографию, а также Ed Douglas – Tenzing: Hero of Everest (2003) – великолепную, прекрасно проработанную биографию. Beryl Smeeton – Winter Shoes in Springtime (1961). Miles Clark – High Endeavors: The Extraordinary Life and Adventures of Miles & Beryl Smeeton (1991).

Глава шестнадцатая

Alex von Tunzelmann – Indian Summer: The Secret History of the End of an Empire (2007). John Gunther – Inside Asia (1939). Цитата Тилмана взята из книги Tony Smythe – My Father, Frank, стр. 282. Mason – Abode of Snow. S. Dillon Ripley «Peerless Nepal – A Naturalist’s Paradise» в National Geographic 97, № 1 (январь 1950). Frances Leeson «A Note on the U.S. Expedition to Nepal, 1949» в Himalayan Journal № 15 (1949). «Southern Face of Everest: American Expedition in Nepal» в The Times, 22 марта, 1949. H. W. Tilman «Exploring the Himalaya» в The Times, 18 ноября, 1950.

Знакомство с замечательной французской экспедицией 1950 года следует начать с книг Мориса Эрцога «Аннапурна: первый восьмитысячник» (на русском языке) и Ang Tharkay – Sherpa. Также см. мастерское исследование и анализ Дэвида Робертса David Roberts – True Summit: What Really Happened on the Legendary Ascent of Annapurna (2000). Также см. Mason – Abode of Snow; Dyhrenfurth – To the Third Pole; Maurice Herzog «Annapurna» в Alpine Journal 58, № 283 (ноябрь 1951).

О восхождении по Южной стене Эвереста в 1950 году см. McDonald – Brotherhood of the Rope; Robert Trumbull «U.S. Expedition Goes 18,000 Feet Up Unexplored Side of Mt. Everest» – машинописный вариант статьи для New York Times, в Bob Bates Papers, архивы Американского альпклуба.

Элизабет С. Коулз Партридж (1902–1977) – еще одна американская альпинистка довоенного периода, биография которой заслуживает более подробного изучения. Для интересующихся см. два источника: Steven Yeager «No Mountain Too High: The Climbs of Betsy Cowles Partridge» в American Heritage Center News, ahcwyo.org; Charles S. Houston «Elizabeth Cowles Partridge» в American Alpine Journal, 1977.

«Michael Ward» в The Telegraph, 18 октября 2005. Margalit Fox «Michael Ward, 80, Doctor on ’53 Everest Climb, Dies» в New York Times, 25 октября, 2005. Michael Ward «Exploration and Mapping of Everest» в Alpine Journal (1994), и «A New Map of the Everest Area» в Alpine Journal (2003). George W. Rodway и Jeremy S. Windsor «Pioneer of the High Realm: Michael Ward» в Himalayan Journal № 64 (2008). Bill Mumford «Ian Mumford Obituary» в The Guardian, 8 июня, 2015.

О британской экспедиции 1951 года см. Eric Shipton – Everest 1951: The Mount Everest Reconnaissance Expedition, 1951 (1951); Shipton – That Untravelled World; W. H. Murray «The Reconnaissance of Mount Everest, 1951» в Alpine Journal 58, № 285 (ноябрь 1952); Hillary – High Adventure; Johnston – Sir Edmund Hillary: An Extraordinary Life; Michael Ward – In This Short Span: A Mountaineering Memoir (1972). «Everest Expedition» 3 июля, 1951, и «Everest Expedition Plans» 7 июля 1951 – оба в Times.

Смятение, которое с началом Второй мировой войны возникло в доме Хиллари, хорошо задокументировано в Johnston – Sir Edmund Hillary и в Hillary – High Adventure. Эрик Шиптон написал эксклюзивную серию отчетов об экспедиции 1951 года для Times, начиная с «Return to Everest: A New Reconnaissance from the South-West» 13 августа, 1951. Более того, Шиптон создал сенсацию, опубликовав предполагаемые фотографии следов йети. См. The Times 7 декабря, 1951; Shipton – That Untravelled World, стр. 195–200; Perrin – Shipton & Tilman, pp. 379–89.

Dyhrenfurth – To the Third Pole. Mason – Abode of Snow. Isserman and Weaver – Fallen Giants. A. Lohner, A Roch, A. Sutter и Ernst Feuz «The Swiss Garhwal Expedition of 1947» в Himalayan Journal № 15 (1949). H. W. Tilman «Rakaposhi» в Alpine Journal 56, № 277 (ноябрь 1948). Renе Dittert «Swiss Himalayan Expedition, 1949» в Himalayan Journal № 16 (1951).

О двух швейцарских экспедициях на Эверест в 1952 году см. Renе Dittert, Gabriel Chevalley и Raymond Lambert – Forerunners to Everest: The Story of the Two Swiss Expeditions of 1952 (1954); Andre Roch «The Swiss Everest Expedition – Spring, 1952» в Alpine Journal 59, № 286 (май 1953); Тенцинг Норгей – Тигр снегов. «Chinese Rename Everest» в The Times, 7 июня, 1952. «Everest Inviolate» в The Times, 25 июля, 1952.

Глава семнадцатая

О смене руководства британской экспедиции на Эверест в 1953 году см., в частности, отчет Джима Перрина в книге Shipton & Tilman. Сам Шиптон в своей книге That Untravelled World весьма красноречив, а Морис Иссерман и Стюарт Уивер блестяще изложили суть разногласий в книге Fallen Giants. Цитата члена комитета взята из набора машинописных заметок под названием «Memo on the Everest Expedition Leadership for 1953», хранящихся в папке «Everest History», ящик P5, архивы Альпийского клуба, Лондон. Письмо Хиллари цитируется по книге Johnston – Sir Edmund Hillary.

R. C. Evans «The Cho Oyu Expedition, 1952» в Alpine Journal 59, № 286 (май 1953). Перрин в книге Shipton & Tilman дает весьма подробный анализ причин, по которым Шиптон хотел избежать нелегального попадания на территорию Китая. См. также «Mountain School Post for Mr. E. Shipton» в The Times, 8 декабря, 1952. George Band «John Hunt» в Oxford Dictionary of National Biography, 25 мая, 2006. «Lord Hunt» в The Telegraph, 9 ноября, 1998.

Неудивительно, что британская экспедиция на Эверест 1953 года вдохновила на написание большего количества книг, чем любой другой эпизод в истории альпинизма. Эта библиография пополняется каждый год. Для этой книги я посчитал наиболее полезными источники, опубликованные ближе всего к самому событию. См. Hillary – High Adventure; Тенцинг Норгей – Тигр снегов; Wilfrid Noyce – South Col (1954); John Hunt – The Ascent of Everest (1953); также событие обширно освещалось в Alpine Journal 59, № 287 (ноябрь 1953), включая John Hunt и Michael Westmacott «Narrative of the Expedition» и «Sir John Hunt’s Diary». Другие ценные источники: Michael Ward – In This Short Span: Himalayan Mountaineering and Exploration (1972); Alfred Gregory – Alfred Gregory’s Everest (1993); George Lowe и Huw Lewis-Jones – The Conquest of Everest (2013); Stephen Venables – Everest: Summit of Achievement (2013); Johnston – Sir Edmund Hillary; Douglas – Tenzing, а также замечательные труды Криса Бонингтона, Райнхольда Месснера и Джо Симпсона. И наконец, стоит посмотреть невероятный документальный фильм 1955 года «The Conquest of Everest», который уже нуждается в реставрации.

Эпизод с мочеиспусканием подробно описан в книге Тенцинга Тигр снегов. Исторические рисунки, картины и фотографии различных британских посольств в Катманду разных лет можно найти на сайте roomfordiplomacy.com. Тенцинг не помнил распятия, но запомнил полотняного кота.

Глава восемнадцатая

Coronation Everest (1958) – книга корреспондента Times Джеймса Морриса о его приключениях во время британской экспедиции на Эверест 1953 года – настоящая жемчужина. Это замечательный, проникновенный и остроумный путевой очерк эпохи конца британского владычества в Индии.

О том, как зашифрованное послание Морриса дошло из Намче-Базара в Лондон, см. Venables – Everest: Summit of Achievement; Morris – Coronation Everest. «Everest Conquered: Hilary and Tensing Reach the Summit» в The Times, 2 июня, 1953.

King George’s Jubilee Trust, The Coronation of Her Majesty, Queen Elizabeth II: Approved Souvenir Programme (1953). «The Coronation, 1953» в The Queen, 3 июня, 1953, спецвыпуск. Фильм The Conquest of Everest. Douglas – Tenzing: Hero of Everest. Биография Тенцинга Тигр снегов. Машинописный текст биографии Мейсона.

О немецко-австрийской экспедиции 1953 года на Нанга-Парбат см. Hermann Buhl – Nanga Parbat Pilgrimage (1956), также известную как Lonely Challenge (1956); W. Frauenberger и Hermann Buhl «The Ascent of Nanga Parbat» в Alpine Journal, LIX, 289 (ноябрь 1954); Höfler – Nanga Parbat; документальный фильм Ханса Эртля об экспедиции «Nanga Parbat, 1953», доступный на YouTube. Книга Reinhold Messner и Hirst Höfler – Hermann Buhl: Climbing Without Compromise (2000) – превосходное введение в почти гомеровскую жизнь и эпоху австрийского альпиниста. О сохраняющемся влиянии Пауля Бауэра на экспедицию на Нанга-Парбат в 1953 году см. Mailänder – Im Zeichen des Edelweiss.

Огромное количество полезной информации о третьей американской экспедиции в Каракорум, включая письма и машинописные отчеты, можно найти среди документов Боба Бейтса в архиве Американского альпклуба в Голдене. Другие ключевые источники: Charles Houston и Robert H. Bates – K2: The Savage Mountain (1954); Curran – K2: The Story of the Savage Mountain; H. R. A. Streather «K2; The Third American Karakoram Expedition» в Alpine Journal, LIX, 289 (ноябрь 1954); Bates «The Fight for K2» в American Alpine Journal, 1954; McDonald – Brotherhood of the Rope; Bates – The Love of Mountains is Best.

Эпилог

Nigel Hamilton «The Influence of Europe on the Young JFK» в New England Journal of Public Policy, IX, 1 (1993), и JFK: Restless Youth (1992). Robert Dallek – An Unfinished Life и Michael O’Brien – John F. Kennedy.

«John F. Kennedy Moon Speech – Rice Stadium, 12 сентября, 1962» на er.jsc.nasa.gov/ she/ricetalk.htm. Спустя одиннадцать месяцев после этой речи президент Кеннеди вручил медаль Хаббарда от Национального географического общества членам американской экспедиции на Эверест. Среди них были руководитель экспедиции Норман Диренфурт – сын Гюнтера и Хетти Диренфурт, знаменитых швейцарских альпинистов 1930-х, а также два альпиниста, которые первыми поднялись на вершину 1 мая 1963 года: Джим Уиттакер и шерпа Наванг Гомбу. На церемонии Наванг Гомбу вручил Кеннеди хадак – церемониальный шарф дружбы. Также Кеннеди подарили флаг, который участники экспедиции установили на вершине 22 мая. «Спасибо. Мы повесим его в Белом доме, а затем передадим в архив. Это замечательно», – сказал Кеннеди. Papers of John F. Kennedy, Presidential Papers, President’s Office Files, Speech Files, «Remarks on presenting Hubbard Medal to leader of American Mount Everest Expedition, 5 July 1963».

Скотт Эллсворт – автор бестселлера «Тайная игра» (The Secret Game) по версии New York Times, удостоенного премии PEN/ESPN 2016 года в номинации «Спортивная литература». Эллсворт писал материалы по американской истории для изданий New York Times, Washington Post и Los Angeles Times, работал историком в Смитсоновском институте. Также Эллсворт написал книгу «Смерть в земле обетованной» (Death in a Promised Land) о расовой резне в Талсе в 1921 году – одном из крупнейших случаев расового насилия в истории США.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.