— Григорий Пантелеевич, жду ответа. Вы берете должность при Отряде или остаетесь вольным механиком?

Витгенштейн повторил вопрос. Снаружи доносился приглушенный говор караульных и скрип сапог по крыльцу.

Пауза затянулась. Я лихорадочно оценивал диспозицию. Казенный мундир в этой армейской иерархии являлся единственным легальным допуском к управлению.

В партикулярном платье я был неудобной и весомой фигурой. Меня терпели, задавали вопросы, косились — но слушали. И все потому что за спиной стояли «Авроры» и тень императорского покровительства.

Останься я гражданским — сохраню лицо. Никто не заставит тянуться во фрунт перед каждым прапорщиком и глотать унтер-офицерские тычки. Формально я останусь хозяином своих механизмов. Только вот через три дня война, в которой гражданским нет места.

Витгенштейн истолковал мое молчание по-своему:

— Дабы исключить пустые опасения, поясню. Технику у вас никто не отчуждает. Имеется прямая государева воля: «Авроры» находятся в вашем ведении. Ни одна живая душа в корпусе не смеет вскрывать чехлы или дергать механизмы без вашей санкции. Это не обсуждается.

Я поднял взгляд:

— В чем тогда суть выбора?

— В вашей роли. Железо неприкосновенно. Но корпусу требуется понимать статус человека при этом железе. Кто вы? Приходящий столяр, которого дергают, когда сломался стул? Или полноправный чин, шагающий с Отрядом и несущий ответственность?

Расклад был непонятным все же. В любом случае Император защитил пневматику, но забыл защитить разработчика. Поставь меня вне штата — и ни один интендант не сдвинет «Аврору» с места без бумажки. Давыдов будет часами ждать согласований. А генерал Кульнев уйдет в прорыв по тракту, о котором я узнаю последним.

— Позвольте уточнить детали, ваше сиятельство.

— Излагайте.

— Допустим, я сохраняю вольную. Кто тогда определяет место «Авроры» в маршевой колонне?

— Диспозицию задает штаб через графа Толстого. Ваша задача — оценить, выдержат ли рессоры.

— А если строевому офицеру срочно потребуется машина для курьерской гонки?

— Он обращается к начальнику Отряда. К вам он придет за инструктажем, а не за разрешением.

— Моих техников могут сорвать на рытье редутов?

Тут подал голос Толстой:

— В обход меня — исключено. Раз они при Отряде, запрашивать будут через меня.

Витгенштейн кивнул, подтверждая.

— Касаемо медицины, — не унимался я. — Если лекарь требует грузить еще раненого, а я вижу, что машина не выдержит?

— Врач командует раненным, вы — техникой, — отрезал Витгенштейн. — В случае конфликта решение принимает старший по званию на месте. При наличии мундира вы полноправный участник спора и несете солидарную ответственность. Оставаясь гражданским — просто фиксируете поломку и покорно ждете приказа.

Вот оно. Краеугольный камень. «Покорно ждете приказа». В мирное время бюрократия страхует от ошибок. На передовой потерянные минуты оплачиваются кровью.

— Приняв должность, — я постучал пальцами по саламандре, — смогу ли я напрямую командовать своими людьми у машин?

— В рамках компетенции — безусловно, — ответил командующий. — Обслуживание, ход, укладка. Через графа Толстого, а в критической ситуации — по своему усмотрению с последующим рапортом. Мы даем вам право действовать, взамен требуя дисциплины.

— Непосредственный командир?

— Начальник Отряда Толстой. При откомандировании — назначенный штабной офицер.

Федор Иванович буравил меня тяжелым взглядом. Он отлично знал мою органическую непереносимость чужих приказов. Наверняка он уже в уме кроил схемы, как сохранить меня рядом, уберечь от генеральского гнева и подсовывать нужные распоряжения по-дружески.

Но никакая дружба не пробьет армейскую систему, когда запахнет жареным.

Таймер тикал. До форсирования Немана оставалось совсем мало. Чтобы пережить надвигающуюся мясорубку и спасти хотя бы часть людей, мне требовалось покупать право на прямое действие — уставная субординация. Сохранить гордость и остаться с чистыми руками или влезть в ярмо, но получить доступ к управлению — выбор был очевиден.

— Ваше сиятельство, — я выдержал взгляд Витгенштейна. — Вступление в должность не отменяет императорское поручение на «Авроры»?

— Ни в коей мере. Механизмы ваши.

— В таком случае я принимаю унтер-офицерскую должность при Отряде.

Толстой дернулся, не сумев скрыть изумления.

Генерал Витгенштейн несколько секунд изучал меня.

— Вы отдаете себе отчет, что это не формальность?

— Предельно.

— Вас смогут заткнуть одним приказом.

— Разумеется.

— И спросить по всей строгости.

— Значит, будет за что.

Толстой подался вперед:

— Григорий Пантелеевич, ты крепко подумал?

Я хмыкнул.

— Никакой уверенности, Федор Иванович. Но, оставшись за бортом, в критический момент я тупо не дотянусь до рычагов.

Я начал догадываться откуда ноги растут у этой ситуации. Более того, понимая всю подоплеку, я теперь понимал как выкрутиться и переиграть интриганов. В любом случае оно даже к лучшему, появилось столько возможностей, что аж дух захватывало. Пока все будут думать, что Саламандру подчинили, солдат-ювелир сумеет переиграть зачинщиков этой игры. Я еле сдерживал эмоции от грандиозности той идеи, что появилась у меня.

Фанфар за моим согласием не последовало, Витгенштейн просто щелкнул пальцами, сигнализируя дежурному свитскому достать свежий лист. Перехватив взгляд Толстого, я понял, что Федор Иванович все еще переваривал мою внезапную покладистость.

— Офицерских эполет не ждите, — отрезал командующий.

— Я за ними и не гонюсь, ваше сиятельство.

— Вот и славно. В корпусе достаточно ветеранов, выслуживших первый обер-офицерский чин кровью. Выйди отсюда вольный механик прапорщиком — штабные съедят вас живьем из зависти.

Витгенштейн грамотно гасил конфликт в зародыше. Офицерские звезды на штатском выскочке спровоцировали бы жесткий саботаж на местах. Кажется, это одна из причин — заглушить недовольство перед скорой войной.

Свитский поинтересовался:

— Пишем подпрапорщиком?

Оформить меня по одному ведомству с безусыми юнкерами означало что, моя идея будет сломана, мне нельзя было начинать со столь низкого чина. Да и армейские снобы засмеют, а возможно и в Отряде перестанут воспринимать всерьез.

Командующий тоже это понимал.

— Статус императорского протеже обязывает. Запишите: портупей-прапорщик при особой мастеровой команде Отряда.

Свитский заскрипел пером:

— Портупей-прапорщик… под началом графа Толстого.

— Высший унтер-офицерский чин, — пояснил Витгенштейн уже мне. — Без дворянских привилегий. Для интендантства вы теперь официальная единица. С вас можно спросить по всей строгости.

Класс, армейская система выдала мне инвентарный номер. Ладно уж, стерпим.

— И успокою еще раз, — веско добавил генерал. — Механизмы остаются в вашей вотчине. Без визы портупей-прапорщика технику не вскрывать, в сторонние обозы не переводить, для личных нужд не брать. Любой сунувшийся к «Аврорам» идет под трибунал за нарушение приказа.

Ради этого все и затевалось?

— Благодарю, ваше сиятельство.

— Приберегите благодарности. Субординацию придется блюсти, козырять старшим, выполнять распоряжения. Однако корпусным я спущу негласный циркуляр: любителей строевой муштры и желающих погонять Саламандру во фрунт я самолично отправлю чистить нужники. Мне нужны исправные транспорты, а не казарменные забавы.

Толстой хмыкнул:

— Премного благодарен. Я бы первому такому остряку сам шею свернул.

Витгенштейн снова повернулся к секретарю, диктуя рублеными фразами приказ о моем назначении.

Да уж, Толя, попал ты, конечно, знатно. Зато, какая красивая комбинация получится.

Быстро вычитав черновик приказа, Витгенштейн размашисто чиркнул пером на полях и выставил нас.

Ночной воздух ударил в лицо, сгоняя жару. У коновязи негромко переругивались гусары, звякала сбруя. Мы отошли от штабной избы вглубь двора.

Толстой резко затормозил, разворачиваясь ко мне.

— Ну, Григорий Пантелеевич. Умеешь ты удивлять.

— Федор Иванович, ты даже не представляешь как я удивлю тебя еще сильней.

Толстой с усмешкой поправил сползший плащ.

— Как бы то ни было, привыкай к новым реалиям. Теперь по уставу я твой прямой командир. Прикажу стоять — будешь стоять.

Я покрутил в пальцах трость.

— Если приказ не угробит пневматику — всенепременно, ваше сиятельство.

Федор Иванович впервые за весь этот долгий вечер искренне рассмеялся.

— Вот теперь узнаю прежнего Саламандру. Идем, надо обрадовать твоих орлов, Портупей-прапорщик.

До нашего расположения добрались далеко за полночь. Лагерный гул стих, лошади дремали под попонами. У «Авроры» маячил темный силуэт Фрола. Заметив нас, казак тут же приосанился.

— Попытки проникновения были? — негромко спросил я.

— Сунулся какой-то с расспросами, — доложил Фрол. — Я посоветовал идти своей дорогой, пока ноги целы. Отстал.

Толстой махнул рукой и мы шагнули в палатку. Граф пожелал доброй ночи, добавил что это приказ и ушел ухахатываясь.

На следующий день меня разбудил снова его гогот. Едва протерев глаза ото сна я уставился на довольного графа.

На моем сундуке лежала аккуратная стопка: казенный мундир нижнего чина, портупея, ремни и яловые сапоги. Судя по размеру голенищ, их прежний владелец отличался другой комплекцией.

— Оцени оперативность интендантства, — хмыкнул Толстой. — И не морщись. В обозе не держали запасной формы для тебя.

Я подцепил тяжелую ткань. Добротное и совершенно чужое. Плечи узковаты, рукава не по росту, а жесткий стоячий воротник гарантировал потертости на шее.

— Надеюсь, не с покойника сняли?

— С живого. Который ел втрое меньше твоего и очень этим гордился, видать, — Федор Иванович хмыкнул. — Примерь. Подгонят по фигуре, но масштаб бедствия нужно оценить.

Я втиснулся в мундир. Под мышками тут же затрещало, воротник впился в кадык. Ремень пришлось перестегивать на крайнюю дыру. Толстой поправил мне портупею на спине, как делал это уже сотни раз со своими новобранцами.

— Ну вот, Григорий Пантелеевич. Поздравляю с обретением законного права третировать подчиненных и святой обязанности терпеть начальственный идиотизм.

— Начальство у меня, слава богу, с мозгами.

— В том-то и проблема, — Федор Иванович покосился на меня. — Я привык доверять все. А по уставу, мне придется сначала отдавать тебе приказы, а уже потом выслушивать аргументы. И мне это поперек горла.

Шутки кончились. Теперь мы оба находились внутри жесткой вертикали.

— Занесет — одернешь, — ответил я.

Я поправил колючий рукав. Казенная форма стирала личность. Без нее мне приходилось каждому встречному доказывать, что я не верблюд, ссылаясь на государя и статус мастера. А вот в мундире объяснять ничего не придется. Портупея, лычки, застежки — любой армейский сноб за секунду считает мой ранг и укажет место. Бесило это, но что поделать. Главное, воплотить в жизнь свою задумку. Вот уж рожи у штабных будут, когда идея «выстрелит».

Полог откинулся, явив Давыдова. Денис Васильевич явно снаружи караулил. Он окинул меня взглядом с головы до ног, задержавшись на портупее, и криво усмехнулся:

— С пополнением, господа. Григорий Пантелеевич, позвольте поинтересоваться, когда изволите прибыть на строевой смотр? Я готов лично заняться муштрой.

— Только попробуй, Денис Васильевич, — процедил Толстой. — Сгною в ночных дозорах. Давай по существу. Связь с авангардом держишь так же?

Давыдов стер улыбку.

— По старой. Но теперь процедим сведения. Данные — вам на стол. Если вопрос касается переброски машин — решение за прапорщиком Саламандрой.

— Именно так, — кивнул Федор Иванович.

— А если ситуация потребует ударить в штыки быстрее, чем курьер довезет бумагу?

— Значит, бьешь в штыки, а потом пишешь подробный рапорт. Только ради Бога, Денис Васильевич, избавь меня в донесениях от своей высокой поэзии. Пиши кратко.

Слушая их перепалку, я окончательно примирился с военщиной. Мундир стоил каждого неудобства.

Давыдов обошел меня по кругу, как оценщик на ярмарке.

— Смотришься дико, не обессудь. В партикулярном платье ты выглядел на своем месте. А сейчас… будто палачу вместо топора выдали десертный ножик.

Я перехватил трость с бронзовой саламандрой, опираясь на нее двумя руками.

— Инструмент не важен, главное, чтобы резал.

Толстой собрался было ответить, но тут полог снова дернулся. В палатку бесшумно проскользнул Фигнер. Он мрачно оглядел мой мундир и произнес:

— Быстро штабные сработали.

— О чем ты? — нахмурился Толстой.

— О слухах. Вся эта кутерьма за ужином — про насосы, любопытных солдат и проблемы… Слишком гладко эти опасения расползлись по столу. Как по нотам разыграли, чтобы загнать мастера в стойло.

Эх, Александр Самойлович, не пали контору, сюрприз же не получится, если все всё узнают.

Давыдов задумчиво потер ус:

— В лагере языки без костей. После штабного застолья сплетни мигом разлетаются.

— Разлетаются, не спорю, — отрезал Фигнер. — Вопрос в том, кто именно вложил им в уши правильные слова.

Я дернул тесный воротник.

— Александр Самойлович, не сгущайте, — поморщился я. — За ужином у каждого ведомства был свой резон. Пехотинца заботит дисциплина, интенданта — фураж, лекаря — пациенты. Здесь не обязательно искать масонский заговор.

Толстой нахмурился. Как боевой офицер, он терпеть не мог абстрактных подозрений. Ему нужен был конкретный человек, которого можно взять за грудки.

— Имя есть? — жестко спросил граф.

— Нет.

Толстой резко выдохнул, принимая решение:

— Любопытных офицеров отшивать по уставу, да без хамства. Механикам запретить любые разговоры у костров. Всех интересующихся — гнать ко мне. Денис Васильевич, прекращай травить гусарам байки про «Авроры». Юмор кончился.

Давыдов мрачно махнул головой, соглашаясь.

Фигнер повернулся к Толстому:

— О новом чине Саламандры лагерь узнает. Нужно знать тех, кто станет спрашивать о точной формулировке в приказе.

— Приглядим, — отрезал Федор Иванович. — Но охоту не устраивать, паранойи в строю не хватало.

Толстой перешел в режим полевого командира, раздавая короткие директивы.

Давыдов козырнул и первым покинул палатку, Фигнер задержался у выхода, окинув меня внимательным взглядом.

— Мне крайне не нравится все это.

— Мне тоже.

— Вот и отлично. Будете бдительнее.

Он исчез во мраке.

Толстой пару секунд бессмысленно перекладывал пряжки на сундуке.

— Фигнер может перегибать палку, — негромко произнес граф. — Корпусные чины и без помощников задали бы те же вопросы. — Он вздохнул. — Отбивайся, Григорий Пантелеич.

— Постараюсь.

Граф вышел, оставив меня одного.

Скоро Наполеон форсирует Неман. Придется носить этот мундир так, словно в нем родился.

Эх, Толя, вот же влип. Ничего, прорвемся. А идея зато какая — идеище!

Выбравшись утром из палатки, я встал на пороге, опираясь на трость. Непривычная плотность одежды сковывала движения. Толстой стоял рядом косясь на мою физиономию.

— Ну что, Григорий Пантелеевич, пойдем смотреть твою вотчину?

Глаза Федора Ивановича откровенно смеялись, хотя голос оставался совершенно серьезным. Сшили мундир на совесть, ремень лег плотно, а сапоги начистили до блеска. Беда заключалась в том, что все это висело на мне как сбруя. В рабочем фартуке или в моей повседневной одежде было куда девать руки, а сейчас они безвольно болтались вдоль швов, и даже трость с саламандрой на набалдашнике не спасала от неловкости.

Двинулись вдоль стоянки. Встречные по привычке пялились на Толстого — начальник Отряда шагает, дело ясное. Рядом с ним семенит какой-то новый служивый. Вот именно «какой-то». Восхитительное утро.

«Авроры» загнали под навесы, выстроив так, чтобы любую можно было выдернуть на дорогу, щели кое-где забросали ветками и горбылем. У колес валялись сухие плахи. Чуть в стороне мастеровые развернули походную слесарку, казаки вбили коновязь. Красоты ноль, работа кипит.

Стоянка выглядела чужой, взгляд автоматически цеплялся за каждую мелочь: косо висящий чехол, дурно поставленную лошадь, брошенный у дороги ящик. Но под мерные доклады суетящихся людей, это разросшееся хозяйство обрело масштаб. Мой уютный двор при машинах превратился в своеобразный ювелирный механизм.

Возле первого навеса Степан яростно дергал крепление чехла. Раньше он бы сходу заорал, что кто-то опять засунул ремень мимо петли. Выпрямившись при виде начальства, парень отчеканил:

— Федор Иванович, у первой машины чехол подтянули, к выезду готова. По второй велел обождать до Григория Пантелеевича.

Толстой покосился на меня:

— Разумно. И где же, по-твоему, Григорий Пантелеевич?

Степан затравленно стрельнул глазами в сторону моей палатки.

— Должно быть, у себя. С утра не видал еще.

— А рядом со мной кто?

Парень всмотрелся, его взгляд медленно полз от моего лица к военной форме и обратно. Две половины разорванной реальности со скрипом сходились воедино.

— Батюшки… Григорий Пантелеевич?

— Он, он, — вздохнул я.

Казаки у коновязи сдержанно прыснули в кулаки. Степа смутился настолько искренне, что захотелось похлопать его по плечу.

— Простите Христа ради. Я вас не узнал.

Толстой хмыкнул, пряча улыбку в воротник:

— Видишь? Люди не узнаю тебя, хватит ювелиром быть, пора и армии послужить.

Я сдержался от закатывания глаз.

Пошли дальше. У коновязи орудовал Иван. Провел мозолистой ладонью по шее гнедой, ощупал бабки, коротко ткнул пальцем в подкову. Казак понятливо кивнул и потащил животину к кузнецам. Заметив меня, Иван едва заметно дернул бровью. В этом микроскопическом жесте уместилось и удивление, и оценка покроя и сочувствие человеку, обреченному потеть в парадной сбруе. За то, что он меня сходу узнал я мысленно пожал ему руку.

— Одобрил? — тихо поинтересовался Толстой.

— Да кто ж Ваню знает.

Мимо, таща тяжеленный ящик, проковыляли двое мастеровых. Шарахнувшись от Толстого, они опасливо стрельнули в мою сторону глазами, и через пяток шагов один сипло выдохнул:

— Это кого принесло при начальнике?

— Из штаба, видать. Смотри в землю, целее будем, — буркнул второй.

Толстой, естественно, все слышал. Пройдя чуть вперед, он бросил вполголоса:

— Вот тебе и штабные привилегии.

— Пойти, что ли, рявкнуть на них для острастки?

Я хмыкнул:

— Оставь людей в покое.

В засаленной рубахе я становился своим в доску. Мундир воздвиг стену. Слова цедили сквозь зубы, в то время как испуганные взгляды выдавали с потрохами то, что раньше скрывалось.

Деревянное строение наши обжили споро. Одну половину отдали под спальни, во второй свалили инструмент, запасные части, аптеку и журналы. Вытянувшийся у входа часовой нервно перевел взгляд с Толстого на меня. Бедолагу явно терзали сомнения: тянуть ли руку к козырьку по второму кругу.

Толстой махнул рукой, отгораживаясь от официоза, солдат шумно выдохнул.

Внутри тянуло смолой и дымом. На нарах кто-то спал, натянув шинель на самую макушку. У мутного окна солдат сосредоточенно штопал рукав, пока двое новоприбывших ругались с писарем.

— Федор Иванович, — подхватился писарь. — Прибывших приняли, четверо мастеровых просятся поближе к навесам, чтоб, значит, сподручнее к машинам бегать.

— Пусть ложатся у навесов. Только мешки убрать с прохода.

Писарь заскрипел пером. На столе царила канцелярская благодать. Из-за перегородки вынырнул Фрол. Физиономия у него была такая, словно мы залезли к нему в сундук с исподним.

— Федор Иванович, по людям полный порядок. Винцо под замком. Двоих шустрых отвадил. Один заливал, будто сам лекарь прописал. Лекарь потом открестился.

— Хорошо отвадил?

— С почтением, как полагается.

— Значит, плохо.

Фрол перевел взгляд на меня. Морщины на его лбу собрались в гармошку.

— Григорий Пантелеевич… Матерь Божья. А я-то гадаю, что за хлыща Федор Иванович притащил.

— И ты туда же.

— Вы в этом… чужой.

— Да тот же. Разве что чешусь больше.

— Стерпится, — хмыкнул Толстой. — Или научишься страдать.

Губы Фрола растянулись в улыбке. Повеселившись, он моментально переключился обратно на хозяйство:

— Аптечные ящики перетащили к задней двери. Выводить машину станем — грузить ближе. Ремни запер.

Толстой наслаждался происходящим. Его радовало поведение людей в новой обстановке. Да, они путали склад с мастерской, бросали баулы под ноги, задавали дурацкие вопросы, зато усвоили что у каждого болта есть хозяин. И у этого хозяина имеется место для ночлега, где его можно поднять пинком.

Выбрались обратно к навесам, солнце припекало. Кто-то волок доски, у котлов делили кашу, писарь гонял казака из-за фамилии, а тот огрызался, требуя жратву.

Остановившись у края навеса, Толстой окинул взглядом лагерь.

— Ну, как тебе хозяйство со стороны?

— Разрослось.

— Пока ты бегал в фартуке, в тебе видели мастера. Теперь видят власть, одни прикусят язык, другие полезут выслуживаться, ну а третьи обмочатся от страха. Привыкай.

Я посмотрел на спрятанные «Авроры», на толпу у сарая. Смех и грех. Свои узнавали меня по въедливому взгляду да по дурацкой трости. Вся эта мишура сбивала с толку, однако обеспечивала главное — законное право стоять рядом с начальником Отряда.

Миновав деревянный сарай, мы с Толстым свернули к дальнему краю стоянки, в вотчину стрелков Пахомова. Да, есть у нас стрелок, который очень хорош — Пахомов. Не глаз, а алмаз у человека.

Обустроились они без затей, насыпали за кольями земляной вал, вкопали мишенные щиты, а сбоку бросили пару досок под оружейную принадлежность. На одной из мишеней чей-то бойкий кусок угля наградил нарисованного француза таким шнобелем, что в реальной жизни бедолага добровольно сдался бы в плен, сгорая от стыда за внешний вид.

Сам Пахомов, жилистый, короткобородый мужик о чем-то толковал с двумя ветеранами. Еще в Архангельском этот спокойный человек покорил тем, что бил из пневматики спокойно и без суеты. «Штука хорошая, — выдал он тогда после стрельб. — Требует науки, кулаком тут не возьмешь». С того дня я проникся к нему искренним уважением.

Заметив начальство, он сдернул шапку и без раскачки перешел к делу:

— Федор Иванович, дозвольте по стрелкам доложить?

— Докладывай.

Я топтался рядом, напустив на себя максимально свирепый служивый вид. Мазнув по моему мундиру равнодушным взглядом, стрелок вернул все внимание Толстому. Логика читалась прямо на его лбу: притащился с командиром какой-то хлыщ, ну и леший с ним, не нашего ума дело.

— Ветеранов в строю дюжина, — начал загибать пальцы Пахомов. — Двое с дороги кашляют, лекарь усадил их в холодок. Новичков прислали семерых. Караул у ящиков бдит.

— Жалобы?

— Просьба имеется. Давненько не палили. Старики сноровку теряют, а молодые и вовсе цыплята без памяти. Я бы после обеда устроил малую пальбу. Да только сперва надобно барона Саламандру сыскать. Григорий Пантелеевич один ведает, сколько зарядов тратить, кого первым ставить. И третье ружье он строжайше запретил без себя лапать.

Лицо Толстого окаменело, словно на смотре перед государем, в глазах плясали черти. Федор Иванович раскусил ситуацию на секунду раньше меня.

— Дело государственной важности, — с нажимом произнес Толстой. — Без Григория Пантелеевича никак нельзя-с.

— Так я мигом к его палатке метнусь! — обрадовался Пахомов. — Пока он к машинам не усвистал.

— Ага, иди.

Получив разрешение, стрелок развернулся на каблуках и бодро зашагал прочь. Во мне схлестнулись два противоречивых желания: рявкнуть ему в спину или позволить Толстому досмотреть этот спектакль. Федор Иванович, разумеется, жаждал продолжения банкета. Он наблюдал, как Пахомов чеканит шаг мимо коновязи.

Встречный казак с охапкой сена шарахнулся в сторону, а затем обернулся, расплываясь в ехидной ухмылке. До него, видимо, уже дошло, кого именно побежал искать наш бравый стрелок.

Выдержав театральную паузу, Толстой крикнул:

— Пахомов!

Тот резко развернулся.

— Чего изволите, Федор Иванович?

— Куда собрался-то?

— Дык, к Саламандре же.

— А ты назад обернись.

Пахомов растерялся, его взгляд заметался между Толстым и мной. В голове у мужика явно коротило, глаза о бастовали против армейского вида столичного ювелира.

— Вот он, — Толстой ткнул в меня пальцем. — Изволит пребывать при параде.

Многострадальная шапка во второй раз покинула голову Пахомова, теперь уже от глубокого шока.

— Григорий Пантелеевич?

— Во плоти, — вздохнул я, недовольно посматривая на графа, устроившего этот цирк.

— Виноват-с.

Зрители у коновязи дружно заржали. Проходивший мимо мастеровой поперхнулся и уронил доску. Толстой уже не сдерживался, хохоча в голос.

— Видишь, — отсмеявшись, выдал он. — Мундир работает как надо, твой же человек ищет тебя у твоей же палатки.

Пахомов побагровел.

— Дык привыкли мы! Вы ж всегда… А тут — ремни… Я и смекнул: штабной пожаловал.

— Слава Богу, хоть в караул меня не определил.

— В караул вас никак нельзя, — огрызнулся Пахомов, приходя в себя. — Вы ж первым делом полезете замки проверять. Так смена до второго пришествия не сменится.

Окружающие снова прыснули. Толстой победно подмигнул мне. Рядом с командиром, во мне видели деталь армейского мира.

Смешки утихли, стоило Пахомову вернуться к делу:

— Так что решаем со стрельбой, Григорий Пантелеевич? Стариков освежить надо, молодняк обкатать. С пустыми руками в пекло лезть неохота.

Я окинул взглядом щиты, земляной вал, слоняющихся без дела мастеровых, чьи уши сейчас превратились в локаторы. Армейский лагерь — идеальный рассадник слухов. Один шепнет, второй приврет, третий продаст. Французская агентура не носит на груди бейджиков «Шпион», они трутся у костров, угощают вином болтунов и скупают байки про секретное оружие за кружку сивухи.

Мы вдоволь надырявили мишеней в Архангельском и на питерском полигоне. Там можно было мазать, материться, перебирать клапаны и палить заново. Вот только в приграничной полосе, любой выстрел из пневматики превратится в цирковое представление с непредсказуемым финалом.

— Пальбы не будет, — решил я.

Пахомов помрачнел.

— Ни сегодня, ни завтра. Пока лично не скомандую.

— Ветераны сноровку растеряют.

— Их сноровка нужна для дела. Устраивать балаган на потеху всему лагерю мы не станем. Новичков прогонишь вхолостую. Пусть тренируют хват, учатся работать с ружьем, передавать ствол старшему. Старики проделают то же самое, для мышечной памяти.

— А как же пуля?

— Пуля достанется французу.

Стрелку отчаянно хотелось настоящей работы, почувствовать тяжесть приклада. Мастер без инструмента тупеет.

Толстой веско добавил:

— Рано нам это чудо показывать. Пахомов, гоняй людей всухую.

Стрелок перевел тоскливый взгляд на меня:

— Народ ворчать зачнет.

— Вали все на Саламандру, — хмыкнул я. — Поверят сходу. Я сегодня, как выяснилось, выгляжу свирепо.

— Рожа у вас сегодня штабная, — буркнул Пахомов и тут же прикусил язык. — То есть, виноват, офицерская.

Молодец какой, за «штабную» извиняется, а не за «рожу». Я мысленно усмехнулся.

— Тем более. Скажешь: приехал злобный хлыщ из Петербурга и велел беречь воздух.

Пахомов расплылся в улыбке:

— Уж теперь-то я вас запомнил. И по баритону, и по тому, что радость стрелка обломали.

Толстой сдержал смешок, отвернувшись в сторону.

Вокруг нас уже незаметно сгустилась толпа сочувствующих. Один старательно перематывал веревку, второй сосредоточенно ковырял землю сапогом — классическая картина «мы тут просто мимо проходили». Толстой быстро сориентировался.

— А ну брысь по местам! — рявкнул он.

Толпа неохотно рассосалась. Пахомов понизил голос:

— По третьему стволу какие будут указания?

— Захватишь, принесешь мне после отбоя. Покопаюсь в редукторе, посмотрю что там. Молодняку объясни, что эта деталь самая важная в механизме, а то небрежно слишком к нему относятся.

— До них на пальцах туго доходит.

— Тогда вбивай через мозоли. Десяток повторений вхолостую вправляют мозги лучше шального выстрела. И еще. Любителей пощелкать механизмом ради забавы гони таскать доски и копать землю.

Пахомов мстительно потер ладони.

— Устроим. У меня с утра аж трое таких нарисовалось.

— Вот и обеспечь их физическим трудом. Но не переусердствуй, у нас все же отборные стрелки, скучают по любимому делу, понимаю.

Толстой строго свел брови:

— И без обид. Про машины и так треплются сверх меры. Про ружья пока тихо — пусть так и остается.

Козырнув, Пахомов умчался к своим. Мы с Толстым не спеша двинулись вдоль навесов. За спиной уже шелестели приглушенные голоса: «…не признал…». Следом донесся сдавленный смешок.

— Не кипятись, — бросил Толстой.

— Было бы из-за чего. Я бы и сам себя в зеркале не опознал. Да и полезно иногда послушать, по какому адресу тебя посылают искать собственные подчиненные.

— Ничего, привыкнут.

— Главное, чтобы под пулями не растерялись.

Миновали навесы. Кипела обычная лагерная суета. Звенели молотки, ругались водоносы. Люди готовились к скорой крови и одновременно зубоскалили над тем, как Саламандра влез в казенную шкуру.

Я инстинктивно дернул воротник. Толстой покосился с насмешкой:

— Опять?

— Ткань кусается.

— Врешь. Статус давит.

Граф тихо загоготал.

— Называй как хочешь, чесаться от этого меньше не перестает.

— Терпи. К вечеру Пахомов начнет козырять перед тобой за двадцать шагов.

— Если снова не пошлет гонца к моей палатке.

Мы хохотнули.

К вечеру воротник все же натер шею, а правый рукав превратился в моего кровного врага. За день меня успели принять за ревизора из штаба, за молодого адъютанта при Толстом и один раз даже за писаря. Последнее ударило по самолюбию, наш писарь таскал мундир с куда большим достоинством.

У навеса, ругаясь сквозь зубы, я в сотый раз пытался приструнить манжету, впивавшуюся в запястье. Толстой, нарисовавшись сбоку, понаблюдал за этой пантомимой и скомандовал:

— Григорий Пантелеевич, оставь руку в покое.

— Она мешает.

— Она мешает тебе с рождения, просто раньше повода не было заметить. Пойдем-ка, поправлю.

Он отконвоировал меня к стене сарая. Отсюда нас видели только часовой да пара казаков у коновязи. Солнце лениво ползло к лесу, от полевых кухонь потянуло кашей с дымком. Наступил скоротечный вечерний час, когда суета стихает.

Оглядев меня взглядом от сапог до макушки, Федор Иванович выдал тоном заботливого отца:

— Форма на тебе, брат, сидит как на корове седло.

— Отличный комплимент.

— Я по-дружески. Корова — животное полезное, спору нет, но седло на ней смотрится не очень. Встань ровно.

Я вытянулся.

— Так?

— Расслабь плечи. Подбородок выше. Живот не выпячивай, он пока присягу не принимал. И дыши ровнее.

— Я и дышу.

— Ты пыхтишь, как твой движитель с «Авроры» на испытаниях. Того и гляди в обморок рухнешь.

Он двумя скупыми движениями одернул на мне ремень.

— Держи его здесь. Спустишь ниже — станешь похож на лавочника с тесаком. Задерешь выше — дышать перестанешь. И не подтягивай так. Ты саблю тащишь так, будто она пуд весит.

— Я ее чую каждым шагом.

— Потому что воюешь с ней. И оторви, наконец, ладонь от эфеса. Хватаешься за него после каждого слова. Еще и трость успеваешь держать.

Я послушно опустил руку.

— Так сойдет?

— Во всяком случае, исчезло ощущение, что ты сейчас зарубишь собственный воротник.

От коновязи донеслось сдавленное фырканье. Толстой лишь скосил глаза, и казак немедленно набросился на подпругу с таким остервенением, словно от ее натяжения зависел исход войны.

— И шею чесать перестань, — продолжил экзекуцию Федор Иванович. — Саднит?

— Не то слово.

— У всех саднит. Разница в том, что один стискивает зубы, а другой каждые пять минут устраивает показательные выступления перед подчиненными. Твои орлы и так сегодня надорвали животы, не подкидывай им бесплатных развлечений.

— То есть, страдать молча?

— Вот, понял наконец-то. Это главый навык офицера.

Он бесцеремонно выдернул из-за моего пояса перчатки и всучил их мне в левую руку.

— Так не носят. Снял — держи спокойно. Слушаешь доклад — руки по швам. Отвечаешь поворачиваясь всем корпусом. А ты у навеса так крутанулся…

Он махнул рукой разочарованно. Да, не быть ювелиру солдатом, благо и не планировал. Но идейку мою надо воплотить в жизнь обязательно, Я непроизвольно улыбнулся. Ага, Карфаген, должен быть разрушен.

— Федор Иванович, — я оперся на трость, — из меня строевой офицер — как из пушки балалайка.

— А я из тебя парадного гвардейца и не строгаю. Мне нужно, чтобы ты рядом с Отрядом смотрелся человеком на своем месте. Остальное оставь столичным франтам.

— То есть, главное не путаться в собственных ремнях?

— Для первого дня — выдающийся результат. Дальше нарастим. Воротник не трогать. Ремень руками не искать. Докладчика не перебивать. И рядом со мной держись уверенно, а не прячься за спину.

— Я не прячусь.

— К «Авроре» ты прешь как вол, а к людям в сукне подходишь боком.

Я с тоской покосился на злосчастный рукав. Сдержался. Толстой удовлетворенно кивнул.

Совсем скоро людям станет плевать, как я держу перчатки. Им придется решать, можно ли тащить ко мне раненых. И если они увидят растерянного гражданского, воюющего с собственным рукавом — мы потеряем драгоценное время.

Я расправил плечи, как он учил, отодвинул руку от воротника. Чуда не произошло. Дико хотелось сорвать все это и влезть в родную одёжу. Зато во взгляде Толстого появилось одобрение.

— Вот, — резюмировал он. — На людях показываться можно.

— Премного благодарен.

— Для дебюта сойдет, постарайся не испортить впечатление.

Двинулись к навесам. Я героически терпел зуд в шее. Толстой это видел и довольно ухмылялся. Строевика из меня не выйдет, это к гадалке не ходи.

Вечером, закрывшись в палатке, я мрачно пытался привести себя в нормальный вид.

Снаружи раздался резкий окрик часового. Полог откинулся, и внутрь шагнул Фигнер.

— Люди Якунчикова прибыли, — бросил он с порога.

Я встал нехотя.

— Сколько?

— Двадцать семь сабель плюс старший. Две подводы. Просят выделить место возле наших позиций.

— Отлично, — кивнул я, опираясь на трость. — Варвара предупреждала об их подходе.

Фигнер промолчал.

— Где они сейчас? — спросил я.

— У внешнего караула.

— Почему там? — не понял я.

— Я приказал задержать.

Что-то Александр Самойлович темнит. Ему не нравились эти гости. И вопрос только один: какого лешего он там высмотрел, еще и не впустил внутрь, хотя был предупрежден мной об их приходе заблаговременно?

— Идем, — бросил Толстой.

Выбравшись наружу следом за ним и Фигнером, я потянулся к портупее. Дневные придирки Федора Ивановича к моей выправке не прошли даром, едва коснувшись ремня, я тут же одернул руку и расправил плечи. Забавная ситуация.

Фигнер вышагивал в полном безмолвии. И все же странно, о людях Якунчикова штаб знал заранее. Тем не менее Александр Самойлович тормознул их на подступах словно бродяг.

— Что ты там углядел? — вполголоса поинтересовался я.

— Увидите, — вздохнул Фигнер.

На языке вертелась едкая шутка, но с другой стороны, Фигнер никогда от скуки не цеплялся. Уж если его напрягло что-то, то это неспроста.

За спинами наших казаков, ближе к тракту, маячили прибывшие. Порода угадывалась с первого взгляда — тертые жизнью бойцы. Держались они кучно, сохраняя при этом дистанцию. Пара подвод стояла в готовности сорваться с места по первому окрику, верховые грамотно сместились на фланг. Пешие находились в спокойном ожидании, оттягивая плечи тяжелыми подсумками на широких ремнях. Короткоствольные ружья, несколько длинных стволов, часть арсенала аккуратно упакована в чехлы.

Уставшие с дороги мужики обычно стреляют глазами по лагерю, высматривают кухню, клянчат воду, тянут шеи к навесам, а эти стояли истуканами в ожидании командира.

Остановившись перед строем, Толстой гаркнул:

— Старший кто?

Из толпы шагнул парнишка. Вместо кряжистого приказчика пред нами предстал юнец. Осунувшийся, затянутый в простой темный кафтан с широким кушаком. Смуглые, совсем мальчишеские щеки и подбородок контрастировали с «нахмуренными» бровями, из-за которых парень выглядел угрюмым.

Сдернув шапку, он произнес:

— Старший я, ваше благородие.

Низкий и певучий баритон с легкой московской ленцой не вязался с пацанским лицом. Я даже перестал рассматривать его экипировку. В его тоне отсутствовала угодливость, уж слишком уверенным он выглядел. А еще, каким-то знакомым, будто я его уже видел.

Бок о бок с ним топтался жилистый сероусый мужичок в перепачканных грязью сапогах и заношенном армяке — классический дядька-пестун. Его имя, кажется, было Антипка, все время был возле купца Якунчикова. Руки покоятся у пояса, цепкий взгляд осматривает начальство. Толстому досталась доля уважения, Фигнеру — недоверие, а меня дед обдал любопытством. При этом старик грамотно перекрывал траекторию, готовясь в любую секунду заслонить своего молодого хозяина.

— Имя? — потребовал Толстой.

— Лукьян Лукьянович Якунчиков.

Кто? Может оговорка. Купец носил точно такое же имя. У него, конечно, имелся наследник-тезка, вот только тот сгинул во время турецкой кампании, о чем мы с Фигнером прекрасно знали.

Толстой переглянулся с Фигнером.

— Повтори.

Парень еще больше нахмурился.

— Лукьян Лукьянович Якунчиков. Сын Лукьяна Лукьяновича. Из Москвы. От отца.

Антипка тут же влез поперед батьки:

— Он самый, ваше благородие. Барчук наш.

Наткнувшись на прищур Толстого, мужичок осекся.

— Спрошу — ответишь.

Юноша безэмоциональным голосом пояснил:

— Антипка при мне с младенчества. Привычка говорить за меня у него в крови.

— При Отряде выбьем эту дурь, коли потребуется, — отрезал Толстой. — Людей сколько?

— Двадцать семь, исключая меня. Шесть верховых. Две подводы.

— Что везете?

— Оружие, сухари, свинец, холст, обувь. Полная опись в письме отца к Григорию Пантелеевичу.

— Бумаги.

В ответ на протянутую руку барчука Антипка извлек кожаный тубус и вложил в хозяйскую ладонь. Субординация соблюдалась, посланник передал документ Федору Ивановичу. Александр Самойлович этот мелкий штрих однозначно засек.

— Раненые есть? — для проформы спросил Толстой.

— Один. Плечо. Дурачье сверзилось с лошади.

— Почему к лекарю не отправили?

Антипка снова дернулся, однако благоразумно захлопнул рот.

— Требовалось сперва доложиться, — отозвался Лукьян. — Теперь дозвольте определить его в лазарет.

Федор Иванович расслабился, адекватная просьба и без гонора.

— Веди.

Короткий жест молодого командира, и двое бойцов вывели пострадавшего из строя. Наш казак тут же подхватил раненого под здоровую руку и потащил в сторону госпиталя. Отряд лишь проводил товарища суровыми взглядами, сохранив идеальный строй. Никаких причитаний или топтания на месте.

— Вот это тоже примечательно, — чуть слышно сказал мне Фигнер.

Возразить было нечего, выучка впечатляла.

Вскрыв тубус, Толстой пробежался глазами по строчкам, мазнул взглядом по сургучу и поинтересовался:

— Написано, что именовать вас надобно стрельцами, — хмыкнул граф.

— Стрельцы, да.

От этого архаизма повеяло стариной. В современной армии подобными титулами просто так не разбрасываются.

— С чего вдруг? — нахмурился Фигнер.

— Отцовский наказ. Он рассудил так: раз уж отряд отправляется к барону Саламандре, пускай носят гордое звание, соответствующее ремеслу.

Тут уж я не выдержал:

— Прямо так и сказал?

Парень впервые удостоил меня пристального внимания. Глаза у него оказались цепкими, он явно пытался понять кто перед ним. Он резко опустил глаза и чуть наклонился.

— Вы — Григорий Пантелеевич?

— Собственной персоной.

— Отец советовал в первую очередь увидеться с вами, выказать уважение вам.

— Он добр.

— Батюшка никогда не забывает друзей, — кивнул юноша.

От этого уютного слова «батюшка» повеяло спокойствием. Обычный самозванец или натасканный лицедей так не скажет. За этим словом стояли годы реальных ссор и примирений.

Фигнер, тем временем, перешел к главной проблеме:

— Помнится, Лукьян Лукьянович Якунчиков пал в турецкую кампанию.

— Было дело, — парень перевел взгляд на Александра Самойловича.

— Как же так?

— Этого не опишешь в двух словах.

— Полно вам, Александр Самойлович, душу тянуть, — встрял Антипка. — Барин-отец лично его снарядил, бумаги выправил и людей отобрать помог.

— Антипка.

Короткого замечания хватило, чтобы старик замолчал. За показной ворчливостью была заметна собачья преданность, голос молодого хозяина был авторитетен.

Толстой закрыл тубус.

— Долгие разговоры оставим для штабной палатки, Лукьян Лукьянович. Пока располагайтесь. Оружие сдавать под опись. Людей расквартировать по соседству с казачьей сотней. Телеги перегнать к дальним навесам. К технике близко не подходить до моего особого распоряжения. Раненого берет на себя лазарет.

— Слушаюсь.

Вновь безэмоциональный тон. Похвальная выдержка.

Глядя на покрытого дорожной пылью мальчишку, я прокручивал в голове наши московские беседы с купцом Якунчиковым. О сыне тот упоминал вскользь, рублеными фразами. Казалось, старик выжег в себе эту боль, прикрыв зияющую пустоту толстым панцирем из векселей.

И вдруг — чудесное воскрешение. Стоит передо мной, сверкает глазищами из-под бровей, гудит своим певучим баритоном, приведя за собой целую банду ряженых стрельцов.

Толстой распоряжался буднично, сначала водопой и стоянка, следом кормежка, под конец — сдача арсенала и проверка подорожных. Обошлось без конвойных замашек, однако иерархию Федор Иванович обозначил. Хозяин здесь он, командир Отряда. Точка.

В палатку набилось пять человек: мы втроем, Лукьян и Антипка. Часовой задернул полог, отсекая нас от суматохи лагеря.

Швырнув тубус с документами на походный стол, Толстой бросил:

— Александр Самойлович, прошу.

Фигнер грамотно занял позицию сбоку, держа в поле зрения обоих москвичей.

— Дата выезда из первопрестольной?

— Семнадцать дней назад, — отозвался Лукьян.

Даже в тесном пространстве палатки его грудной, раскатистый баритон звучал на удивление мягко. Пламя свечи выхватывало из полумрака совсем еще мальчишеские черты: густые ресницы, тонкая линия губ, упрямый излом бровей. Парень отвечал по-военному четко.

— В родительском доме гостили?

— Так точно.

— Долго?

— Пять суток.

Антипка шумно втянул воздух, собираясь уточнить, но смолчал под резким взглядом Лукьяна.

— Батюшка вас видел? — продолжил допрос Фигнер.

Впервые во взгляде парня мелькнул холодок.

— Да.

— Кто составлял письмо?

— Домовый писарь Гаврила Матвеич. Батюшка диктовали. Итог писали собственноручно.

Я взглянул на послание, оно пестрело знакомым почерком старого Якунчикова. Буквы вдавлены в бумагу с яростным нажимом. Последние две строчки прыгали. Я пробежался по ним глазами. Он требовал использовать парня в защите Саламандры, не давать поблажек.

Фигнер мазнул взглядом по приписке, вернул лист Федору Ивановичу и продолжил:

— Отряд кто составлял?

— Отец. Десяток доверенных людей он назвал лично, остальных добирал Антипка.

Тут деда снова прорвало:

— Брали самых годных! Егерей, конюшенных. Кое-кто с барином еще в прежние походы хаживал. Молодняк тоже проверенный.

Толстой пригвоздил его взглядом:

— Антипка.

— Молчу, вашбродь.

— Сильно сомневаюсь.

Старик надулся, засверкав глазами из-под кустистых бровей. Лукьян примирительно добавил:

— Отец ручается за каждого. Случайных людей в отряде нет.

Фигнер спросил словно нехотя:

— Каким образом отец позволил вам уехать?

Хороший вопрос. Я покрепче перехватил набалдашник трости. Вопрос-то с двойным дном. За формулировкой пряталась целая семейная драма: сломленный горем старик, однажды уже схоронивший наследника, и этот упрямый юнец, снова лезущий в пекло.

Ответ прозвучал после заминки:

— Я настоял.

— Батюшка одобрили?

— Отнюдь.

— Тем не менее вы здесь.

— В конечном итоге он выдал подорожную.

— Причина?

Дед снова вклинился, опережая хозяина:

— Да потому как барчук наш все едино бы сбег! Барин-отец трое суток его под замком морил. Рвал и метал. Орал: «Вновь панихиду по тебе служить не намерен!». А на четвертые сутки заперся в кабинете, сделал бумагу, собрал людей и вызвал меня. «Поедешь с ним, — говорит. — Не убережешь — на глаза не показывайся».

— Антипка, — с нажимом произнес Лукьян.

— Да что Антипка-то? Баре спрашивают — я докладываю.

На сей раз Толстой пропустил нарушение субординации мимо ушей. Фигнер тоже не стал затыкать этот фонтан, ведь старый слуга вываливает наружу больше полезной информации, чем осторожный хозяин.

— Выходит, Лукьян-старший противился, — подытожил Александр Самойлович.

— Совершенно верно.

— Но в итоге сдался.

— Осознал, что одними замками да решетками сына не удержать.

Антипка демонстративно отвернулся к тканевой стене. Я принялся усиленно изучать заклепки на тубусе. Федор Иванович сохранял каменное выражение лица, однако фразу парня явно взял на карандаш.

— Кто в первопрестольной в курсе вашего чудесного воскрешения? — не унимался Фигнер.

— Батюшка. Домочадцы. Узкий круг доверенных лиц. Мою личность отец планировал раскрыть в отдельном послании.

Я вскинул брови:

— Выходит, Варвара Павловна понятия не имела, кто командует отрядом?

— Ни малейшего. Мне поручили представиться вам лично.

Вот почему параноик Фигнер тормознул подкрепление на дальних подступах. Бумаги подлинные, бойцы якунчиковские, зато командир — ходячий сюрприз.

— и зачем все это? — прищурился Фигнер.

Лукьян встретил его взгляд, не моргая.

— Отец желал сперва доставить меня в расположение барона Саламандры, минуя столичные сплетни.

— Слухи все равно поползут.

— Разумеется.

— И весьма стремительно. Армейская среда обожает подобные байки.

Щелкнул замок тубуса — Толстой буркнул:

— До рассвета стоите особняком.

— Будет исполнено, — отозвался Лукьян.

— Антипка. С моими казаками не конфликтовать.

Дед исподлобья зыркнул на командира:

— А ежели они первые полезут?

— Тогда прямиком ко мне. Драки пресеку на корню.

— Тяжко будет.

— Уверен справишься.

Старик забормотал себе под нос какие-то проклятия, однако под тяжелым взглядом Лукьяна сдался:

— Будет исполнено.

Федор Иванович посмотрел на москвича и все же решился на вопрос, который всех нас мучил.

— Потрудитесь объяснить историю вашей официальной кончины.

Лукьян опустил глаза.

— Стычка с турками, — его певучий голос звучал обыденно и без трагизма. — Кавалерия прорвалась вперед, пехота застряла, началась неразбериха. Рванула повозка с боезапасом. Меня зацепило — удар в плечо, упал. Очнулся уже связанным. Свои меня спутали с мертвецом. Лицо снесено картечью, мундир в клочья. Комплекция моя. При убитом обнаружили мой шейный платок и нож.

Антипка не преминул вставить свои пять копеек:

— С костяной рукоятью тесак-то. Я сам лезвие правил и в путь благословил.

Лукьян не стал осаживать старика и продолжил:

— За минуту до взрыва я перевязывал раненого. Отдал ему платок, а ножом сунул разрезать амуницию. В кровавой каше потом никто разбираться не стал. Опознали по вещам. Письмом сообщили о смерти, как потом выяснилось.

Доклад звучал так, словно зачитывали казенную реляцию. Перед глазами нарисовалась картинка, в которой Якунчикову-старшему вручают страшную бумагу. Тело изуродовано, опознано по вещам, подписи свидетелей прилагаются. Чужого клинка в чужой мертвой руке вполне достаточно, чтобы оформить тебе официальный билет на тот свет.

— Кто вас удерживал? — спросил Толстой.

— Сперва османские регулярные части. Следом обозники. Позже перекупил один делец в провинциальном городишке. Надеялись содрать хороший куш.

— Французы мелькали? — прищурился Фигнер.

— Никак нет.

Фигнер принял ответ благосклонно. Для него плен был личной трагедией офицера и что самое важное, это мутный канал, через который к человеку могли прилипнуть чужие интересы.

— Каким ветром занесло обратно? — поинтересовался Толстой.

Скользнув взглядом по Антипке, Лукьян снова повернулся к нам:

— Один грек взялся переправить меня через границу за приличную сумму. Врал на каждом шагу, однако пару раз и вправду вытащил с того света. До сих пор не пойму, чего в нем было больше, корысти или порядочности.

— Имя?

— Николо.

— До столицы добирались вместе с ним? — продолжал копать Фигнер.

— Нет. Только до наших. Дальше передавали по инстанциям.

— Батюшка был извещен о вашем визите?

— Нет.

Антипка демонстративно уставился в пол. Самая тяжелая часть истории явно была впереди. Перехватив поудобнее трость, я спросил:

— И как вас встретили дома?

Пауза затянулась.

— На порог не пустили, — наконец произнес Лукьян. — Завернули прямо у ворот.

— Охрана?

— Свои же, дворовые. Сперва не признали. А когда признали — едва не поседели от ужаса. Побежали за отцом.

Голос парня оставался монотонным. Я хорошо помнил старшего Якунчикова. Этот старик управлял огромным хозяйством, не позволяя себе раскисать на публике. Свое горе он переживал глубоко внутри, отчего оно становилось тяжелее. По крайней мере, я так понял со слов его дочери. Представляю, каково ему было увидеть у своих ворот ожившего покойника.

— Поверил сразу? — подался вперед Фигнер.

— Отнюдь.

Антипка резко вскинул голову:

— Да барин-то…

— Тихо, — оборвал его Лукьян, и старик послушно сник.

— Батюшка спустились во двор, — продолжил юноша. — Встали поодаль. И давай экзаменовать. Заставили прочесть колыбельную, что мне в младенчестве нянька пела. Выспросили кличку моего первого коня. Потребовали вспомнить, куда матушка прятала мои испорченные прописи, уберегая от отцовского гнева. Только выслушав ответы, вышли навстречу.

Да уж, жуткая история. Даже Фигнер не стал ломать момент очередным вопросом. Мне вообще стало паршиво от того, что я ковыряюсь в чужой семейной драме, пусть даже ради дела. Существуют границы, переступать которые банально стыдно.

Толстой сбавил тон:

— А дальше?

— Дальше — дом. Врачи. Батюшка. Антипка. Пять суток кряду.

— И пять суток непрерывного ора, — хрипло добавил дед.

— Чьего? — уточнил Федор Иванович.

— Барина. Моего. Да и всех прочих.

Лукьян впервые позволил себе подобие улыбки.

— Отец намеревался оставить меня при себе.

— Это логично, — заметил я.

Он перевел взгляд на меня:

— Именно.

Александр Самойлович явно хочет он вытрясти из парня все: имена, пароли, явки, цвет пуговиц на мундире каждого встречного. И будет абсолютно прав. Каким бы кристально честным ни вернулся пленник, вражеская агентура могла использовать его втемную. Лукьян, кажется, это прекрасно понимал.

— Я составлю подробный рапорт, — заверил он, взглянув на Фигнера. — Имена, кто за кем стоял, кому платили. Где не уверен — поставлю пометку.

— Добро, — отрезал Фигнер.

Антипка волком уставился на Александра Самойловича:

— Добро ему. Барчук с дороги ног не чует, а его тут как французского лазутчика крутят.

— Антипка.

— Молчу уж.

— Нет, уже сболтнул лишнего, — осадил его Толстой.

Старик демонстративно отвернулся к выходу. Фигнер позволил себе мимолетную ухмылку.

Я задал вопрос, который зудел у меня с самой первой минуты:

— Какого лешего вы вообще поперлись обратно? После плена, после всего этого цирка, после слез отца?

Лукьян вновь глянул на меня с еле сдерживаемым недовольством, но быстро опустил глаза.

— Дома меня обложили заботой. Чересчур. Шушукались по углам, пялились в спину, крестились тайком. Батюшка и светился от счастья, и бесился от бессилия. Я его прекрасно понимаю. Но в родных стенах я превратился в живого мертвеца.

Антипка судорожно стиснул кулаки.

— А здесь, значит, иначе? — хмыкнул я.

Юноша чуть дернул подбородком, все еще опустив глаза.

— Здесь работа. Марш. Устав. Подчиненные, которым нужен командир.

Сказано было буднично. Обрести ребенка заново и отпустить его на верную смерть через пять дней… Не от широты душевной, а от осознания, что держать человека в золотой клетке — значит похоронить его вторично, теперь уже заживо.

Снаружи продолжал жить своей жизнью лагерь: конское фырканье у коновязи, ленивая перебранка кашеваров, звяканье котелков. А в полумраке палатки переминался с ноги на ногу натуральный мертвец, по которому в столице давно отслужили панихиду. Мозг отказывался переваривать этот абсурд.

Первым стряхнул оцепенение Толстой. Эмоции эмоциями, а службу никто не отменял.

— Отряд принимаю, Лукьян Лукьянович. Повторю, до рассвета стоите особняком, бок о бок с казачьей сотней. Котлы общие.

Москвич кивнул. Торчавший у полога Антипка насупился.

Федор Иванович оперся о стол.

— До побудки командуете своими. Завтра поглядим на вашу дисциплину в поле.

— Слушаются они дай Боже каждому, — буркнул Антипка.

— Вот заодно и проверим.

Москвич молча согласился и готовился выйти, когда я заговориил:

— Задержитесь на минуту, Лукьян Лукьянович, — встрял я. — Антипка, погуляй снаружи.

Дед ощетинился:

— Я при барине.

— За пологом постоишь, чай не барин, — отрезал я. — Дальше двух шагов никто не гонит.

Младший Якунчиков дал знак глазами. Слуга ретировался с таким видом, будто сделал одолжение всему Генеральному штабу.

Я подошел поближе, заметив, что юноша непроизвольно сдерался от того, чтобы отступить назад. Странная реакция. Вблизи легенда обрастала деталями: въевшаяся в одежду серая пыль, выбившаяся нитка на воротнике. Обычный уставший пацан.

— Батюшка ваш настаивал, чтобы мы использовали вас в полной мере.

— Это радует.

— Я наблюдал его горе в Москве. Вполне настоящее, уж поверьте.

Парень опустил глаза.

— У отца все настоящее. И скорбь, и ярость.

— Отлично. Тогда без политесов. Упекут завтра в обоз — решите, что прячут от пули из жалости к отцу?

— Именно.

— Плен вас не сломал?

Он растерянно пустил глаза.

— Я вернулся другим.

Спокойно ответил. Я вновь не выдержал.

— И все же, на кой-вам сдалась эта война?

Москвич скосил глаза на ткань, за которым пыхтел Антипка.

— Здесь от меня будет толк.

Толстой с Фигнером красноречиво промолчали.

— Пользу придется доказывать, — предупредил я устало вздыхая.

— Я постараюсь справиться.

— А коли вручат грязную и обидную задачу.

— Значит такова судьба — справлюсь.

— А люди не взбунтуются?

— Мой приказ — закон.

— А Антипка?

Парень усмехнулся:

— Поворчит. Он по другому не умеет, бурчливая натура. Зато все сделает.

Снаружи донеслось возмущенное пыхтение:

— Слышу ведь!

Толстой не выдержал и рассмеялся:

— Вот с этим противником, Лукьян Лукьянович, вам предстоит биться больше, чем с французами.

— Я с ним с пеленок воюю, Федор Иванович. С переменным успехом.

Тут уж даже Фигнер позволил себе мимолетную ухмылку.

Я махнул рукой и отошел, отпуская парня.

Лукьян отвесил короткий поклон.

— Благодарю.

Он развернулся и нырнул за ткань. Верный дед тут же взял его в оборот:

— Ироды. Всю душу вытрясли.

Через несколько секунд откинув край полога, Толстой выглянул наружу. Я пристроился рядом. Возле дальних телег уже кипела работа. Москвичи разбивали бивак, не смешиваясь с казаками. Пострадавшего осматривал штабной лекарь.

Фигнер вынырнул из сумрака.

— Опасный он, — процедил он сквозь зубы.

— Врет? — спросил я.

— Не понятно.

Я наблюдал, как молодой командир обходит своих людей. Берет кашу последним, пересчитывает бойцов.

Вытащить единственного сына из могилы, подержать в руках пять дней — и собственным приказом отправить обратно на убой — да не может такого быть. Или я чего-то не понимаю?

К середине следующего дня наконец-то выстроился порядок, правда люди Якунчикова держались особняком. К «Аврорам» новичкам соваться запрещалось. Антипка, правда, уже расхаживал по лагерю с таким видом, будто принимал хозяйство в наследство, зато Лукьян Лукьянович вел себя тише воды и старался не попадаться на глаза.

Обойдя навесы, я проверил чехлы и стряс с мастеров отчет по машинам. Вчерашний урок Толстого даром не прошел: в мундире я путался меньше, хотя воротник все еще впивался в шею.

Толстой выцепил меня у навеса во время перекладки запасных ободов. Рядом с ним, быстро печатая шаг, шел молодой штабной офицер. С праздным любопытством такие визитеры не заявляются.

— Григорий Пантелеевич, — кивнул Толстой. — Из штаба графа Витгенштейна. По делу.

Офицер затараторил:

— Меня прислал господин Дибич. Он желает узнать, может ли Мастер осмотреть походную печать.

Повернув голову ко мне, Толстой заявил:

— При Отряде состоит портупей-прапорщик Григорий Пантелеевич. Он же мастер. Какая беда с печатью?

Поправку штабной принял, умеют, когда припечет, соблюдать субординацию.

— Оттиск испорчен. Рукоять расшаталась, резная часть сидит криво, сургуч ложится грязно. Сегодня уходят срочные письма. Господин Дибич велел узнать, можно ли исправить.

— Запасной нет? — встрял Толстой.

— Имеется, господин граф. Однако она оставляет иной след. Пустим ее в ход — придется рассылать предупреждения по всем постам. Где-то письмо дойдет быстро, а где-то дежурный заупрямится и пошлет курьера обратно за подтверждением. Потеряем время.

Просьба имела смысл. Старую печать адресаты знали досконально. Если завтра появится на пакете чужой оттиск, бдительный караульный обязательно задаст лишние вопросы. И будет прав, война толком не началась, а шпионов и паникеров кругом навалом.

— Почему ко мне? — поинтересовался я. — В штабе наверняка найдется оружейник или просто мужик с прямыми руками.

Офицер ответил без обиняков:

— Укрепить рукоять — невелика наука. Резную часть запорет каждый второй. Господин Дибич сказал, что у графа Толстого служит ювелир, умеющий обращаться с тонким металлом. Искать иного мастера сейчас некогда.

Ответ мне понравился, наверное из-за отсутствия од «редкому таланту» и «славе Саламандры». Все по делу: нужен спец, сроки горят.

Граф посмотрел на меня.

— У нас своих забот хватает. Машины, караулы. Надолго это?

— Не скажу пока не посмотрю. Если резьбу не сбили, а только посадка поехала — управлюсь быстро. Если кто-то уже ковырялся, надолго застряну.

Офицер скривился:

— Вчера ее пытались укрепить в дороге.

— Чем?

— По словам писаря, ножом и медной проволокой.

Я мысленно выругался. Нож и проволока против тонкой резьбы, русское авось, помноженное на отчаяние.

— Ясно, — вздохнул я. — Заранее предупреждаю: новую резать не возьмусь, старый рисунок менять нельзя. Если герб выжил, верну все на место и вычищу линии. Если металл уже содрали — извините. Тогда сразу вводите запасную.

— Так и передам, — кивнул штабной. — Надобно сохранить старый оттиск, если это вообще возможно.

Толстой окинул взглядом лагерь. У машин топтался караульный, возле спирта под присмотром старшего возился мастеровой, у коновязи маячил Ваня.

— Иди, — бросил граф. — Час Отряд без тебя не развалится.

— Вряд ли управлюсь.

Штабные дела касались всех — завтра с этими же пакетами поскачут наши люди. Толстой мог ворчать на любую мелочь, однако реальную пользу чуял сходу.

Оставив офицера ждать, мы с графом двинулись к моей палатке. Я раскатал по столу кожаный сверток с инструментом. Знакомый вид штихелей успокоил нервы. Здесь не требовалось гадать о штабных интригах или вычислять распускающих слухи у костров. Металл прост, либо держит линию, либо плывет. Рука либо помнит ремесло, либо пора на пенсию. Именно этим меня привлекает моя профессия, тут все просто.

Я выложил лупу, два микрорезца, надфиль, зажим, иглу, полированную пластинку и крохотные щипцы. Бросил сверху кусок чистой замши. Грязь из забитых линий придется вытягивать ювелирно, не снимая лишней стружки. Портить оттиск нельзя.

Штабной дожидался нас у дорожки. Заметив инструмент, он почтительно отступил на шаг. Иван у коновязи проводил нас взглядом.

Перехватив поудобнее трость в одной руке и сверток в другой, я мысленно прикинул фронт работ. Генералы могут двигать корпуса и с умным видом спорить о переправах, но исход дела часто висит на волоске вроде кривого сургучного пятна. Моя задача сводилась к элементарному, вернуть матрице первозданный вид. Пожалуй, самая понятная задача за последние сумасшедшие дни.

Возле штаба Витгенштейна пахло бумагой. У крыльца непрерывно тасовались курьеры; какой-то офицер скороговоркой диктовал писарю списки лошадей. Прилипший к стене денщик с подносом терпеливо ждал, пока старшие чины наговорятся над картой. Разговоры велись вполголоса и отрывисто, время тут ценили.

Адъютант завел нас с Толстым в боковую комнатуху, заставленную столами. На одном громоздились карты, другой был отдан под письменные принадлежности, сургуч, шнуры, печати. У окна, спиной к свету, стоял молодой поджарый офицер в темном мундире. Черкнув короткую пометку на полях какого-то документа, он повернулся.

— Граф Толстой?

— Так точно, Иван Иванович.

Фамилия «Дибич» показалась смутно знакомой, я с усилием, но вспомнил несколько интересных деталей. Будущий Забалканский фельдмаршал, исторические портреты, сухие абзацы из энциклопедий… На меня смотрел живой штабист, которому позарез требовалось отправить почту. Наполеон еще только стягивал войска к границам, а эти люди уже деловито проводили расчеты.

— Григорий Пантелеевич, — подал голос Толстой. — При моем Отряде. Мастер по тонкому металлу.

Дибич скользнул по мне оценивающим взглядом, изучил лицо, задержался на свертке с инструментом, перевел глаза обратно на графа.

— Благодарю за скорость, беда с виду плевая, но мне нужен точный ответ: восстановим старую печать или запускаем в ход запасную?

— Покажите старый оттиск, — попросил я.

Дибич жестом отправил писаря к папкам, тот выложил на стол лист с красными сургучными нашлепками, а рядом пристроил саму виновницу торжества — затертая деревянная рукоять, латунная матрица и уродливая намотка из медной проволоки на стыке. Руки бы оторвать таким помощникам. Поломка — полбеды, а вот торопливый «ремонт» всегда выходит боком.

Штабной коротко обрисовал ситуацию, матрицей штампуют срочные пакеты, глаз у принимающих на постах замылен именно на этот рисунок. Введем запасную, придется рассылать курьеров с предупреждениями. Кто-то примет новые вводные, а кто-то из дежурных упрется рогом и задержит пакет до выяснения, он уверен в этом.

Говорил Дибич по-деловому раскладывая последствия по полочкам. Смазанный край на сургуче для него превращался в потерянные на дороге часы.

— Выходит, моя задача — просто спасти оттиск, — подытожил я, опираясь на трость.

— Именно.

— Дайте взглянуть.

Писарь дернулся было подать печать голой рукой, но я уже разворачивал свой инструмент. Бросив на стол лоскут мягкой кожи, велел:

— Сюда кладите.

Взяв латунь через подкладку, я поднес ее к свету. Толстой встал чуть позади. Его присутствие работало как щит от лишних советов.

Сначала — оттиски. Самый ранний радовал глаз четкостью: ровный ободок, герб, читаемые буквы. Следующий уже поплыл с одного края. А последний был в виде грязной кляксы, низ герба начисто сожрало. Прими курьер такой пакет где-нибудь в сумерках у костра — допрос с пристрастием гарантирован. Устав пишется кровью, бдительность на постах еще никто не отменял.

— Чье творчество? — я кивнул на проволоку.

— Вчера в дороге рукоять зашаталась, — потупился писарь, покосившись на начальство. — Попросили обозного мастерового. Он проволокой стянул, а край ножичком подправил.

— Ножичком. Замечательно.

Я не сдержался от ворчания. В дороге, понятно, ковыряют тем, что Бог послал. Обидно то, что ювелирная латунь грубой силы не прощает.

Вооружившись лупой и тонкой иглой, я попросил придвинуть свечу. Писарь выполнил, Дибич сгреб бумаги, освобождая плацдарм.

Диагноз я назначил быстро: горе-ремонтники перекосили матрицу, набили в щель сургучной крошки с пылью, а лезвием срезали микроскопическую стружку с ободка. Слава богу, сам герб уцелел, нижнюю линию просто забило грязью.

— Пациент скорее жив, — буркнул я тихо. И добавил чуть громче, — Рисунок цел. Сбита посадка, край замят, одна линия закрыта сургучом. Аккуратная чистка вернет старый след.

Дибич уставился на меня:

— Принимающий на посту подвоха не заметит?

— Глазом — нет. Я вычищу линии и выровняю посадку. Там, где ваш умелец прошелся ножом, вытяну соседнюю кромку. Оттиск совпадет с оригиналом.

— Сроки?

— К утру сделаю. Можно и быстрее, если вам нужна только видимость работы, а не результат.

Штабного такая прямота не покоробила, наоборот, он воспринял ее с интересом.

— Раз беретесь вернуть старый след — работаем прежней печатью.

— Тогда мне потребуется отдельный стол, хороший свет, пробный сургуч и крепкая водка для промывки, — перечислил я. — Еще ветошь. И чтобы кто-нибудь принес все это и сразу испарился.

Писарь нервно моргнул. Заметив, как Толстой предупреждающе повел плечом, я чуть сбавил обороты:

— Прошу простить, Иван Иванович. Просто когда над маленькой резьбой сопят трое советчиков, рука невольно дергается. Предпочитаю работать без зрителей.

Лицо Дибича смягчилось, для него это, видимо, заменяло улыбку.

— Справедливо. Будете работать в малой каморке за канцелярией, там обычно складируют почту. Писарь все обеспечит.

— И лучший старый оттиск мне тоже оставьте. Для сверки.

Переведя взгляд на графа, Дибич уточнил:

— Ваше сиятельство, ручаетесь за мастера?

— Головой, — отрезал Толстой. — И за то, что его нельзя дергать во время работы — тоже.

Штабной без лишних эмоций, отдал распоряжения. Писарь заскрипел пером, фиксируя передачу казенного имущества портупей-прапорщику под поручительство графа.

Я снова взял печать, прикидывая объем возни. Сперва аккуратно скусить проволоку. Если пропитанное сургучом дерево треснет, придется мастырить временную обойму.

— Не сломана? — перехватил мой взгляд Дибич.

— Замучена. Главное, чтобы рукоять не развалилась при снятии стяжки.

— Делайте как считаете нужным.

От начальства такой карт-бланш редко услышишь. Как правило требуют дешево, крепко и желательно еще вчера.

Получив от писаря ключ, я свернул инструменты. Больше меня не волновали генеральские планы в соседней комнате и надвигающаяся тень французской армады. Передо мной лежали кусок латуни и кривая деревяшка. Нужно было просто сделать свое дело чисто.

Тесную комнатуху освободили за канцелярией. Один писарь вымел папки со шнурами, другой накинул на стол чистую ткань. Пристроив трость в угол, я попросил сдвинуть стол к окну, а свечи расставить по бокам. Прямой свет сейчас — враг, он дает плоскую картинку. Зато косой луч выхватывает халтуру, где металл замяли, грязь набилась, либо лезвием прошлись.

Толстой стянул перчатки, бросил их на подоконник и привалился к косяку. На стол легли лупа, микрорезец, малый надфиль, гладилка, щетинная кисть, лоскут замши, деревянная лопаточка, костяной стек и узкие пинцеты. Писарь с бутылем спирта и ветошью откровенно пялился на мой арсенал. Если бы я свой перстень-лупу развернул бы, то он и вовсе в обморок упал бы наверное.

— Свободен, позову, — кивнул я ему.

Парень вопросительно зыркнул на Дибича.

— Выполнять указания Григория Пантелеевича, — отрезал штабной.

Увидев, что все сделано, Дибич ушел.

Разложив перед собой эталонный оттиск, свежий брак и саму печать, я начал с сургуча. На оригинале нижняя дуга герба шла изящной тонкой паутинкой. На испорченном — слипалась в уродливую кляксу. Плюс правый край выпирал жирнее левого. Нажимали явно кособоко.

Эх, не хватает как Прошки. Я зыркнул на графа. Давненько он не смотрел на меня в работе. Видать, хочет отвлечься от всех этих проблем, тут ведь что-то новое, не столь привычное, целую печать ремонтировать. Я сдержал смешок.

— Гляди, — я ткнул в бумагу кончиком деревянной лопатки, привлекая внимание графа.

Толстой приблизился.

— Давят сверху, а матрица едет вправо, — пояснил я. — Сургуч режется неравномерно. Знакомый с оригиналом часовой эту кривизну заметит.

Граф понятливо хмыкнул.

Взяв печать через замшу, я принялся изучать бандаж. Крепко затянул медную проволоку местный кулибин, от души. Виток к витку, концы аж в дерево впились. Силушки богатырские, ума бы еще к ним в придачу. Эта стяжка просто перекорежила посадку и увела латунь в сторону, усугубил все дело. Подцепив конец иглой, я начал ювелирно ослаблять витки. Одно резкое движение и рассохшаяся рукоять даст трещину.

За стенкой кто-то бубнил списки курьеров, но этот шум быстро отошел на задний план.

Скинув медную удавку на стол, я приступил к очистке матрицы от налипшего мусора. Слегка прогрел латунь сбоку над свечой, чтобы красные крошки поплыли, и деревянной лопаткой выскреб крупные куски. Сталью лезть туда нельзя, дрогнет рука и оставит лишнюю борозду. По узким местам прошелся костяным стеком, вымел остатки жесткой кистью и щедро протер спиртом.

Толстой следил за процессом не отрываясь. Я все больше убеждаюсь, что он сейчас просто отвлекается от горьких дум.

— Почему деревяшкой? — бросил он вполголоса. — Железкой же сподручнее.

— Быстрее. Да, — отозвался я. — Только потом замучаешься объяснять происхождение свежих царапин на гербе. Сургуч мягче дерева, дерево мягче латуни. Элементарно.

Граф чуть заметно улыбнулся.

Вооружившись лупой, я полез высматривать причину кляксы внизу герба. Так и есть: старый воск въелся в рельеф. Обозный мастер явно ковырнул тут ножом, резанув со всей пролетарской ненавистью и вывернув наружу микроскопический заусенец. При штамповке этот задир цеплял сургуч, утаскивая его за собой. Отсюда и комок.

— Жить будет, — хмыкнул я. — Заусенец подняли, благо металл не сняли. Сейчас загладим.

В дело пошла гладилка — стальной полированный стержень, похожий на тупой резец. Отличная штука, чтобы аккуратно вдавливать замятый край обратно на место. Уперев локти в стол и поймав нужный угол, я в несколько проходов с нажимом прогладил ободок. Проверил в лупу. Повторил.

Поймав взгляд Толстого, я усмехнулся про себя. Вчера же граф гонял меня по премудростям ношения портупеи и жесткого воротника, а сейчас с явным интересом наблюдал за моей личной «строевой».

— Всегда считал, что ювелир — это про красивульки, — буркнул Толстой.

— Красивульки — это финал. Предварительно мы выгребаем кучу дерьма, о котором заказчику знать не полагается.

— В армии так же.

— Вот и терплю твой мундир.

Граф хохотнул.

Выровняв кромку, я переключился на посадку. Вычистил из паза застарелую пыль пополам с сургучом, прикинул латунь по месту. Сверившись с оригиналом, нашел правильное положение верха герба. Раньше матрица гуляла, и писарь ставил штамп как бог на душу положит.

— Надо добыть кусок латуни. — Вслух заявил я, разговаривая сам с собой. — От старой застежки, накладки, без разницы. Шириной с ноготь.

Оказалось в этот момент зашел Дибич, который все расслышал, он сразу скомандовал в коридор.

— Зачем? — поинтересовался он уже после.

— Сделаю обойму вокруг посадочного места. Опояшет дерево, не даст матрице заваливаться набок. И накину маленький упор на саму деревяшку под большой палец. Писарь будет шлепать печать правильной стороной.

Штабной напрягся:

— Оттиск не пострадает?

— На бумаге останется только герб. Упор только для пальца.

Застежку от какого-то футляра притащили споро. Отрезав нужную полосу, я выгнул ее на обухе ножа по форме рукояти. Села грубовато. Прошелся надфилем по краям, сгладил фаски. В своей мастерской я бы запаял это дело намертво, но в походных условиях требовалась модульная конструкция: прочно, но с возможностью разборки.

Капнув на лоскут плотной бумаги местного канцелярского клея, я сделал уплотняющую прокладку и вогнал ее в посадочное место. Втиснул латунь ровно по оси, плотно обжал самодельной обоймой. Верх герба смотрел точно на упор.

— Пробуем? — подался вперед Толстой.

— Тестовый прогон.

Я взял сургучную палочку. Разогревать ее надо с умом — закипит, пойдет пузырями, и весь оттиск насмарку. Доведя массу до пластичного состояния, посадил каплю на черновик. Выждал пару секунд и вертикально приложил печать, придерживая деревяшку. Оторвал.

Все трое синхронно склонились над столом. Ободок лег ровно, шрифт читался изумительно, герб отцентрован.

— Расслабляться рано, — осадил я восторги, придвигая эталон. — Смотрим сюда.

Я недовольно нахмурился, Дибич прищурился.

— Нижняя черта?

— Да, на оригинале она чистая. Здесь все еще вылезает довольно заметный комок. Убрал верхушку айсберга, а в глубине остался воск. Опытный глаз зацепится моментально.

Писарь, выглядывающий из-за спины своего командира, робко пожал плечами:

— Да вроде и так отлично, ваше благородие…

Дибич глянул на него так, что бедолага врос в пол.

— Продолжайте, Григорий Пантелеевич, — спокойно велел штабной и удалился.

Граф подхватил перчатки.

— Пожалуй пойду, мешать не буду.

— Да ты особо и не отсвечивал.

— Ценю комплимент, — усмехнулся Толстой, прикрывая за собой дверь.

Писарь воткнул на стол дополнительную свечу и растворился в воздухе. Вновь разобрав конструкцию, я вернулся к нижней дуге. Пошел на микрохирургию, точечный нагрев, деликатное выскребание размягченного воска костью, приглаживание сталью. Резец пустил в ход только в самом финале, чтобы смахнуть невидимую глазу металлическую пылинку, цепляющую сургуч.

От окна потянуло ночным сквозняком.

Ближе к полуночи оригинальный рельеф уверенно проступал. С бумажными уплотнителями пришлось попотеть. Первый вырезал слишком толсто — латунь вылезла из паза. Второй идеально лег по ширине, но выдал перекос на правом фланге. Третий вкладыш я сбрил лезвием до состояния паутины, прогладил костью и вогнал насухую. Держать конструкцию должен был наружный бандаж, бумага гасила микроскопический люфт между металлом и рассохшимся деревом.

С подгонкой латунной обоймы тоже повозился на славу. К рассвету затекла спина. От мерцания свечей резало глаза, руки покрылись въевшейся латунной пылью и красными крошками. Промыв матрицу спиртом и отполировав ее замшей, я приготовился к финальному тесту.

Накапав свежего сургуча на черновик, я перехватил рукоять за новый упор. Поставил печать ровно по оси. Нажал с усилием и отвел руку.

Чисто. Долго гонял взгляд между эталоном и свежим следом. Правый край больше не жирнил, злосчастная нижняя дуга герба вывелась тонко, шрифт читался изумительно. Разница крылась лишь в плотности нажима, но это неизбежная погрешность любой ручной штамповки.

Я позвал писаря, показывая результат. Перевернув печать, я продемонстрировал латунный бандаж.

— Вот здесь. Упор под палец. При плохом освещении не получится шлепнуть печать боком или вверх ногами. Рука сама найдет правильное положение.

Писарь бережно взял деревяшку, примерился. Хмыкнул.

— Изящно.

— Берите за упор, — подсказал я, подсовывая ему картонку с расплавленной каплей. — Без фанатизма, всем плечом давить не надо. Поставили, прижали, сняли.

Парень сглотнул и выполнил инструкцию. След вышел чуть глубже моего, но герб стоял как надо. Канцелярист шумно, с присвистом выдохнул.

Упаковав штихели и надфили в кожаный сверток, я сгреб мусор. От пальцев разило спиртом и дымным сургучом. За ночь мундир превратился в испанский сапог, воротник натер шею до красноты.

Когда я вывалился на крыльцо штаба, небо уже заливало рассветными лучами. Во дворе денщики выводили лошадей для курьеров.

На душе было так спокойно, работа меня умиротворяла.

Оглянувшись на штабные избы, я усмехнулся. Дело сделано. Можно и поспать.

Я медленно направился в сторону своей палатки. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что-то очень важное. Но я так устал, что хотелось быстрее лечь на свой тюфяк и проспать сутки.

Неман, лагерь французов.

23 июня 1812 г.

К вечеру душная жара спала, от Немана потянул влажный воздух. Осадив коня на песчаном подъеме, Наполеон долго вглядывался в восточный берег. За изгибом реки, прячась за тонкой дымкой у камышей и дальними кустами, начиналась Россия. Расстояние — меньше пушечного выстрела.

За спиной тянулся лагерь Великой армии, в сумерках солдаты уже разводили костры, ездовые в артиллерийских парках гремели цепями, успокаивая бьющих копытами лошадей. Французская, польская, немецкая, итальянская речь сливалась в сплошной гомон. Штабные на ходу переводили приказы, сержанты коверкали непривычные фамилии, благо ругательства все усваивали довольно быстро. На разъезженных дорогах, ожидая сигнала двигаться к воде, топтались пехотные колонны.

На картах в ставке все казалось простым, а на местности все не так радужно. Чтобы спустить понтон, нужны лошади, а им подавай фураж. С виду крепкая дорога легко пропустит пехоту, зато под первой же тяжелой батареей увязнет как в болоте. Ради этих подробностей император и приехал. Выслушивая рапорты маршалов о корпусах и доклады интендантов об обозах, он искал узкое место, эдакую точку, где единственная задержка потянет за собой остальные.

Польский мундир безбожно жал в плечах, высокий воротник раздражал. Нацепить «это» пришлось из-за русских дозоров на противоположном берегу. И хотя идею с переодеванием Наполеон подал лично, сейчас она вызывала раздражение.

Держась чуть позади Коленкура, ехал Бертье. Инженер и местный поляк-проводник жались поближе, тогда как остальная свита растянулась вдоль склона.

— Где мерили глубину?

Инженер указал на узкую песчаную косу внизу.

— В двух местах выше по течению и здесь, ваше императорское величество. У середины около шести футов, дно твердое. На восточном берегу имеется удобный выезд к дороге.

— А после дождя?

— Верхний слой размокнет, но под ним песок.

Оценив уходящую к перелеску колею, Наполеон нахмурился. Ширины для батальонной колонны хватит, однако артиллерия быстро разобьет этот подъем. На вопрос о запасных путях проводник забормотал про южный проселок, обмолвившись о глубокой низине.

— Туда пустить только легкие повозки, — задумчиво заявил Наполеон. — Основной обоз оставить на западном берегу до утра. Сначала идет пехота, затем орудия первой линии.

Чтобы писарь успел занести распоряжение в журнал, Бертье громко продублировал приказ.

У самой воды воняло тиной. Конь ступал осторожно, выбирая место для поступи. Пригнувшись к шее животного, император вслушался в плеск — течение оказалось сильнее, чем выглядело изначально.

Пока инженер докладывал про наводку мостов, объясняя, почему нижний переход лучше сместить южнее ради свободного разворота колонн, из травы у самой тропы выскочил заяц.

Испуганно всхрапнув, конь резко подался влево. Задние подковы заскользили по влажному склону. Потеряв стремя, Наполеон тяжело упал на бок. Приложившись бедром о землю, он клацнул зубами так, что на языке выступила кровь.

Зашуршала трава, подбежали люди. Оттолкнув протянутую руку Коленкура, Наполеон поднялся сам. Ногу обожгло болью. Опираясь на луку седла, он переждал спазм и оглядел свиту. Польский проводник судорожно крестился, кто-то из офицеров тихо произнес несколько слов о дурном предзнаменовании.

— Лошадь испугалась зверька, — недовольно сказал Наполеон. — Продолжим осмотр.

Позволив своему телохранителю Рустаму стряхнуть грязь с рукава, он снова сел в седло. Ушибленное бедро отзывалось при каждом шаге, заставляя удерживать внимание на дороге. Разговоры о знаках за спиной стихли.

Возле крайнего спуска саперы уже ждали с шестами и промерной веревкой. Один из них, зайдя в воду, проверял глубину и искал место для крепления каната. Пока Наполеон задавал вопросы, в его голове сложилась картина переправы: три моста, раздельные подходы, площадки для накопления батальонов, посты жандармерии у развилок и еще запасные понтоны выше по течению.

К главной квартире вернулись после заката. Под штаб заняли усадебный дом недалеко от реки. Семейные портреты прежних хозяев на стенах закрыли картами Литвы и западных губерний. В большой комнате сдвинули два длинных стола, выставив у дверей адъютантов.

В каморке Рустам помог императору снять польский мундир. На левом боку проступал темный след от падения, локоть был содран. Стерпев промывку раны, Наполеон сразу позвал Бертье.

С кипой бумаг в руках появился начальник штаба.

— Даву готов выводить головные дивизии к реке, сир. У Нея еще подтягивается артиллерия. Понтонный парк Эбле растянулся на марше.

— Сильно?

— Замыкающие отстают почти на лье, им преградил путь гвардейский обоз.

Подойдя к столу с картами, Наполеон поморщился, при переносе веса на левую ногу прострелило ушибленное бедро. Отыскав маршрут понтонеров, он велел Бертье назвать ближайшую развилку.

— Гвардейские повозки спихнуть на северный проселок, понтонный парк пропустить первым. Выставить на перекрестке жандармов, пусть разворачивают обозников.

Писарь торопливо заскрипел пером, внося приказ в журнал.

— Даву выводит первую дивизию на рубеж, — чеканил Наполеон. — Пехоту спускать к воде по отмашке саперов. Артиллерию пока придержать на высотах. К нижнему мосту прикомандировать штабного офицера со списками частей.

Сверившись со своими записями, Бертье доложил:

— Удино запрашивает разрешение на досрочный марш.

— Оставить на позициях. Если выдвинется раньше, то перемешается с кавалерией на узком тракте.

Бертье скрылся в соседней комнате, откуда доносился шорох копируемых приказов.

К десяти часам Наполеон вернулся к переправе. В темноте восточный берег пропал из виду, русло реки освещали смоляные факелы инженерных команд. Чертыхаясь по пояс в ледяной воде, саперы стаскивали с подвод тяжелые понтоны, гнали их на стрежень и вязали попарно. Офицеры, оскальзываясь на глине, метались вдоль кромки, проверяя узлы и крепления.

У первого спуска императора дождался генерал Эбле. Полы его мундира и ботфорты покрывала корка засохшей грязи.

— Головной переход сведем к полуночи, государь. Ниже по течению пришлось перебрасывать пару якорей.

— Людей хватает?

— Выпросил две роты у Даву. Уже подходят.

— Отлично. Как закрепите первый мост, беритесь за третий. К рассвету по всем настилам должны идти войска.

Козырнув, Эбле зашагал обратно к понтонерам.

Наполеон задержался на берегу. Из мрака выхватывались только мокрые спины инженеров, шум стоял оглушительный — ругань, да стук кувалд. Стоило быстрой воде вывернуть очередной понтон из линии, как солдаты впрягались в канаты, на одних жилах возвращая неуклюжее судно в створ. Фиксируя малейшие заминки, император поминутно сверялся с часами.

Тем временем на лодках грузились передовые отряды. Их задача была в том, чтобы зацепиться за противоположный берег, отогнать русские разъезды и дать саперам спокойно работать. Оттолкнувшись шестами от песчаной отмели, первый ялик растворился во мраке. Спустя томительное ожидание с той стороны мигнул условный сигнал.

Ближе к полуночи деревянный настил перешагнул середину Немана. Выслушав доклад запыхавшегося офицера о пробитом понтоне и сроках его замены, Наполеон повернул коня обратно к ставке. В усадьбе скопилась кипа бумаг, рапорты корпусных командиров, сводки по артиллерийским упряжкам и раздраженная записка Мюрата с требованием расширить коридор для кавалерии.

Залпом выпив остывший кофе, император зарылся в документы. Данные не сходились. Интендантская ведомость давала двадцать четыре эскадрона у дороги, тогда как дежурный адъютант божился, что насчитал тридцать. Наполеон потребовал немедленно выяснить причину. Через четверть часа оказалось, что шесть конных полков влезли на чужой маршрут, закупорив площадку пехотинцев Даву.

— Вышвырнуть их на северную дорогу, — бросил он. — Командиру передать что следующая ошибка задержит весь его корпус.

Бертье устало потер переносицу.

— При такой тесноте путаница неизбежна.

— Для того мы и поставили штабных на каждом перекрестке. Пусть читают списки, а не гадают по мундирам.

Произнеся это, Наполеон уже вчитывался в следующую бумагу.

В начале второго ночи прискакал вестовой с заречной стороны. Русский конный дозор напоролся на высадившихся французских стрелков, обменялся неприцельными залпами и ушел в направлении Ковно. Передовой отряд отделался легкими ранениями. Изучив по карте маршрут отхода казаков, Наполеон приказал выдвинуть секреты вдоль ковенского тракта.

За тонкой стеной слуги тихо разбирали багаж, расставляя ящики с серебром, походной канцелярией и личными вещами императора. Среди прочей поклажи выделялся массивный черный футляр с русским двуглавым орлом на замке.

Разминая затекшую ногу у окна, Наполеон наткнулся на него взглядом.

Четыре года назад в Эрфурте Александр открыл этот цветок, сыграв три ноты на флейте. В сердцевине пряталась золотая пчела. При свечах лепестки казались налитыми кровью, а царь следил за реакцией гостя с мягкой улыбкой.

«Улей» для Наполеона стал символом того, что он хочет получить от русской земли — огромные территории под властью его знака — пчелы и, что уж говорить, ему нужны эти подданные. А еще эта безделушка напоминала о временах, когда Александр сам искал французского союза и соглашался поддерживать порядок после Тильзита. Взяв новую столицу, Наполеон намеревался вернуть вещь владельцу прямо на личной встрече. Заставить царя снова запустить механизм и поинтересоваться — не поменял ли камень свой цвет после очередного договора.

От этих Наполеон усмехнулся. Отогнав воспоминания, он вернулся к столу, где Бертье уже раскладывал свежую диспозицию марша.

К двум часам ночи по первому мосту пустили пехоту. Стягиваясь к реке, головные батальоны Даву шли строго соблюдая дистанцию. Стоящие у спусков офицеры сверяли номера полков, дозируя поток людей. Саперы тем временем заканчивали второй настил и только разворачивали работы на третьем.

Вновь выехав к обрыву, император остановился чуть выше переправы. На востоке небо начало сереть, бесконечная змея войск вползала на настилы. Под весом тысяч солдатских сапог дерево угрожающе трещало, понтоны оседали в воду, заставляя инженеров изо всех сил следить за скрипящими канатами.

Ушибленное бедро отбивало всякую охоту возвращаться в дом. Игнорируя боль, Наполеон продолжал сыпать вопросами: сколько людей перебросили, каков резерв у спуска, когда очистят дорогу для следующей дивизии. С каждым докладом цифры росли, а хвост ожидающих на западном берегу таял.

В саму ставку вернулись перед самым рассветом. На столах оплыли свечи. С тяжелым вздохом опустившись в кресло, Наполеон пододвинул карту и пометил у изгиба реки время прохождения первого батальона.

До утра требовалось прогнать по настилам максимум пехоты, а затем открыть коридор для тяжелых пушек. В приоткрытое окно с востока доносился бесконечный гул. Первые французские полки уже топтали русскую землю.

Рассвет Наполеон встретил на высоком берегу Немана. Ночной туман над водой рассеялся, обнажив зубчатый край леса. За несколько часов армия перекроила ландшафт, там теперь кипело варево из пехотных колонн и артиллерийских упряжек. У трех понтонных мостов ругались жандармы, разводя людские потоки по нужным трактам.

Два северных моста находились чуть левее, третий упирался в берег почти напротив ставки. Ближний настил отдали пехоте. Саперы дозировали поток: батальоны вступали на доски с равными интервалами, перебирались на ту сторону и скрывались за низиной для перестроения. По среднему переходу пушкари тянули легкую артиллерию. Ездовые брали коней под уздцы, канониры шагали вплотную к колесам, не пуская следующую упряжку, пока предыдущая не съедет на твердую землю. Южный мост оставили кавалерии и обозам.

Идеальный порядок обходился дорого. Внизу кони шарахались от черной воды, пушечные колеса срывались с настилов, а заблудившиеся повозки влезали прямо в маршевые колонны. Офицеры кордона выхватывали каждую задержку, передавая команды по цепочке. Стоило людской реке чуть замедлить ход, и Наполеон без подзорной трубы понимал, что на спуске очередная свалка.

От долгого сидения в седле нога деревенела, из-за чего император то и дело пускал коня шагом вдоль обрыва. Вчерашний инцидент с зайцем уже забылся, зато суеверный шепот свиты все так же вызывал раздражение. Лошадь просто поскользнулась на мокрой глине, но штабным бездельникам вечно подавай дурные предзнаменования.

Поднявшийся на высоту инженерный офицер отрапортовал по мостам. На северном переходе только что подтянули расшатавшиеся крепления, центральный уже принял артиллерию, а вот въезд на южный придется укреплять еще около часа.

— Сколько войск на том берегу? — перебил Наполеон.

Выслушав цифры, он приказал подавать сводку по переброшенным частям каждый час. Козырнув, сапер бросился обратно к реке, а император приник к подзорной трубе.

Противоположный берег казался вымершим. Сразу за цепью французских секретов вилась пыльная дорога на Ковно, теряясь среди холмов и перелесков. О недавнем присутствии русских напоминали только вытоптанная трава, да глубокие колеи. Редкие казачьи разъезды маячили на горизонте и растворялись в лесу, стоило французской легкой коннице взять рысь. Не было ни редутов, ни засадных батарей.

Ночной бросок увенчался успехом, саперы отработали как следует, мосты держали нагрузку, а пехота занимала плацдарм. Но пустой горизонт не давал покоя, русские сдали Неман без единого выстрела и это беспокоила императора Франции.

Подъехавший Бертье привез донесения от авангарда. Противник откатывался к Вильно, заранее отправив обозы. Показания пленных и крестьян противоречили друг другу, одни твердили о крупных силах, кавалеристы же докладывали о жидких колоннах и столбах пыли на тракте.

Глядя на восток, Наполеон мысленно разворачивал карту. Барклай и Багратион все еще отрезаны друг от друга — ради этой бреши и затевался форсированный марш. Если корпуса не сбавят темп, клин войдет точно между русскими армиями. Один удар отбросит Барклая на север, второй захлопнет ловушку для Багратиона.

— Где их главные силы?

— Точного ответа нет, сир, — развел руками начальник штаба. — Разведка подтверждает отход на Вильно, вестовые с юга запаздывают.

— Мюрату выслать разъезды по всем трактам. Даву по завершении переправы бросает авангард на Ковно, остальным колоннам держать темп марша.

Набросав приказ на планшете, Бертье сунул листок адъютанту. Император продержал начальника штаба еще четверть часа, контролируя графики подхода свежих дивизий, после чего отправил обратно к переправе.

Снова глянув вниз, он увидел забившуюся не на свой мост батарею. Командир упряжек вовремя осознал ошибку и остановил пушки у самого спуска, пропуская пехоту. Убедившись, что затор рассосался, Наполеон потерял интерес к мостам. Переправа шла своим чередом. Теперь он мысленно гнал колонны дальше по пыльным литовским дорогам.

Солнце вынырнуло из-за леса, нагрев воздух. Желтая пыль скрипела на зубах, забивая пересохшее горло. Вокруг кипела штабная рутина, вестовые меняли взмыленных лошадей, денщики таскали воду, на раскладных столах шелестели карты. Пока Бертье монотонно бубнил очередную сводку, Наполеон машинально жевал холодное мясо. Оно казалось безвкусным, остывший кофе отдавал гарью, но после бессонной ночи разум оставался ясным.

Подтягивались все новые эшелоны. Французские синие мундиры сменялись польскими конфедератками, следом шли куртки германских контингентов и итальянцев. Вавилонское столпотворение языков нисколько не мешало. Оглядывая эту пеструю массу, Наполеон видел единый кулак, собранный для одного смертельного удара.

Зрелище откровенно льстило. Только он один во всей Европе мог стянуть к берегам крошечной реки такую армаду и заставить ее двигаться по часам. Эти люди вливались в Россию через три узких деревянных горлышка. Их национальности и полковые традиции сейчас не значили ровным счетом ничего. На расстеленной перед императором карте они превратились в корпуса.

Однако зрелище мощи омрачалось раздражением. Русские ломали привычный уклад. Наполеон привык выигрывать войну в первые недели: форсированный марш, маневр, прижатая к реке армия противника, капитуляция столицы. Александр же отвечал пустотой. Этот отход лишал французов генерального сражения.

Очередной разъезд принес вести с ковенского тракта, там заметили глубокие следы тяжелой артиллерии и огромного обоза, снявшегося с места еще накануне. Пойманные крестьяне в один голос твердили, что русские уходили подчистую выгребая провиант. Дотошно выпытав у разведчика, насколько глубоко просела колея и успел ли остыть пепел на стоянках, император убедился, что противник начал отход задолго до появления первого французского понтона.

Объяснение напрашивалось само собой: Александр боится первого удара и бережет людей. Барклай отступает, пытаясь выиграть время для подхода резервов. Их чрезмерная осторожность — отличный шанс ворваться в Вильно раньше, чем русские успеют соединить армии. Значит, нужно взвинтить темп и заставить Барклая развернуться для защиты складов.

Ухватившись за эту мысль, Наполеон успокоился. Картина обрела стройность. Отбросив подзорную трубу, он склонился над столом. Бертье указкой прочертил рубежи развертывания для передовых частей. Внеся пару правок в интервалы марша, император приказал уплотнить кавалерийский авангард и сбрасывать обозы в кюветы при малейшем заторе. Он отдавал приказы отсчитывая минуты до первых вестей из Ковно.

К середине утра переправа бурлила. Жандармы стояли у въездов, пропуская повозки строго по расписанию.

Спустившись к воде, Наполеон проинспектировал все три точки. У орудийного спуска отчитал саперов за пропуск тяжелых гаубиц в общей колонне, у кавалерийского моста проверил крепления, у пехотного — выслушал коменданта переправы. Его интересовали только цифры, пропускная способность.

Он задержался у самой кромки. За одну ночь Неман превратился из границы в глубокий тыл. Передовые французские пикеты уже растворились в литовских лесах, а на восточном берегу накапливались ударные батальоны.

К одиннадцати часам саперы доложили, что мост для императорской свиты свободен. Пропустив хвост пехотной колонны, Наполеон направил коня к деревянному настилу. Чуть позади держались Коленкур с Дюроком и пара адъютантов.

У самого въезда он на секунду придержал поводья. Понтоны тяжело ходили под напором течения, доски прогибались почти до уровня темной воды. На том берегу, вытянувшись стояли офицеры авангарда.

Тронув лошадь шпорами, Наполеон въехал на мост. Вода с шипением протискивалась между лодками, бревна ухали под подковами. Император смотрел только вперед. Добравшись до середины реки, он позволил себе бросить взгляд через плечо.

Там, за спиной, оставалась собранная им в единый кулак Европа. Извивались колонны, ждала своей очереди артиллерия, а впереди, за узкой полоской воды, лежала империя Александра.

Ступив на твердую землю, Коленкур пробормотал что-то возвышенное, подходящее случаю. Пропустив фразу мимо ушей, Наполеон затребовал рапорты передовых постов. Квартирмейстеры указали на подготовленную под временный штаб площадку.

Внушительный шатер вместил в себя стол, походные стулья, чернильницу и часы. Следом слуги притащили личный багаж. Среди кожаных кофров и ящиков с картами темнел знакомый черный футляр с золотым двуглавым орлом.

Футляр с русским орлом стоял прямо у походных часов, пока Наполеон занимался тем, ради чего перешел Неман — перековывал тысячи людей, лошадей и повозок в единый стальной клин, нацеленный на Вильно. Снаружи непрерывно гремели колеса, ржали кони. Дверь штабной избы не закрывалась ни на минуту: прибывающие вестовые сбрасывали депеши на стол Бертье и вытягивались по струнке у стены. Начальник штаба молниеносно фильтровал бумаги, спихивая тыловую рутину интендантам и подвигая под руку императору только самое важное — сводки о русских разъездах и темпах переправы.

Первый стоящий доклад привез кавалерийский капитан от Мюрата. Сразу за Ковно авангард напоролся на два казачьих секрета. Русские в бой не ввязывались: маячили на дистанции выстрела, огрызались.

Усадив капитана к карте, Наполеон заставил его по минутам восстановить весь маршрут. Офицер отвечал то и дело заглядывая в блокнот. На одной цифре император споткнулся, названная дистанция никак не сходилась со временем возвращения.

— Вы шли рысью от самой реки?

— За второй деревней уткнулись в болото, сир. Пришлось делать крюк.

— Покажите.

Палец капитана указал на карте место севернее прямого виленского тракта. Запомнив гнилое место ради сбережения артиллерии, Наполеон с ходу спросил о мостах. Капитан замялся, первый мостик хлипкий, выдержит только легкую кавалерию, а дальше он не проверял.

— Передайте неаполитанскому королю: разъезды раскинуть по всем тропам от Ковно до тракта. Мне нужны факты, численность врага, направление отхода.

Стоило офицеру скрыться за дверью, Бертье уже передавал копию приказа эстафетному адъютанту.

Наполеон снова навис над картой. Будь на том берегу редут — все было бы ясно: подавить батарею, форсировать реку выше по течению, ударить во фланг. А пустая дорога заставляла гадать, сколько еще литовской земли Барклай готов сдать без боя.

Впрочем, логика подсказывала, что долго отступать противник не сможет. Максимум пара переходов. Вильно — узловой центр и гигантский склад. Барклаю придется либо костьми лечь за город, либо катиться дальше, бросая Багратиона на произвол судьбы. Оба расклада играли французам на руку: либо генеральное сражение, либо расчленение русских сил.

Бертье выложил на стол свежую ведомость марша. Судя по цифрам, головные батальоны Даву должны выскочить на виленский тракт раньше кавалерийских фургонов, следом подтянутся пушки со второго моста, а у Немана уже топчется на подходе свежий корпус Нея.

Сверяя время, Наполеон нахмурился: артиллерия Даву отставала от пехоты почти на час. Причину нашли в соседнем рапорте — саперы укрепляли съезд с моста, и тяжелые зарядные ящики застряли на берегу.

— Сколько стволов уже переправили?

Услышав цифру, император прикинул боезапас авангарда.

— Передовой дивизии хватит за глаза. Остальным батареям втягиваться в как указано. Главное, не останавливать пехоту у воды.

Выбрав на карте развилку у первой деревни, он приказал Бертье сбивать отставшую артиллерию в кулак именно там и выставить толкового офицера с местными проводниками. Начальник штаба крикнул вестового. Вся корректировка заняла минуты две.

Принесли завтрак: жареную пулярку, ломоть хлеба, сыр и кувшин разбавленного вина. Наполеон ел на ходу, расхаживая по комнате и отрывая мясо прямо руками. Желудок сводило от голода после бессонной ночи, хотя пережженный кофе напрочь убивал вкус. Когда Рустам собрался забрать остывшую тарелку, император отмахнулся, продолжая слушать монотонный голос Бертье.

Настала очередь тыла. Главный комиссар мялся: амбары в округе вычищены. Что не вывезли русские, то припрятали крестьяне. Кавалерии овса хватит, а вот фурштатские лошади рискуют встать через пару дней. Комиссар просил разрешения остановить часть фургонов еще на западном берегу и накормить обозников.

Выглянув в окошко палатки, Наполеон посмотрел на адъютантских коней. Жара только начиналась, а животные уже стояли в мыле; один мерин берег переднюю ногу, нервно переступая копытами.

— Кавалерия жрет первой, — отрезал император. — Обозникам выдавать по остаточному принципу. Фуражные фуры держать подальше от маршевых колонн, ближе к реке. И найдите разъездам Мюрата водопой в следующей деревне.

Разломив кусок хлеба, он брезгливо стряхнул с пальцев дорожную пыль. За окном тяжело ухала очередная батарея.

Мелкие проблемы возникали постоянно. То лопнет ось у тяжелой фуры, то заблудится конный полк, то два батальона сцепятся рогами у одного моста. Офицеры кордона растаскивали заторы сами, дергая штаб только в крайних случаях. Наполеон не нервничал. Обычная родовая травма любого большого наступления, войска только втягиваются в марш. Маховик войны раскручивался.

Выйдя во двор после завтрака, Наполеон поднялся на пригорок за штабной палаткой. С высоты Неман просматривался как на ладони. Желтая пыль шлейфами висела над трактами. Пехота, пушки, спешенные кавалеристы — три живых потока безостановочно текли по настилам. Саперы прямо под копытами меняли треснувшие бревна, жандармы дубинками отгоняли обозников к развилкам, расчищая путь боевым частям.

Перенеся вес на правую ногу, император поморщился. Ушибленное бедро мстило.

Свежую сводку от авангарда принес Коленкур. Французская конница вошла в Ковно. Город вымер, жители попрятали лошадей и заколотили лавки. На улицах мелькнуло несколько казачьих пикетов, уходящих на восток.

— Пехота? — отрывисто спросил Наполеон.

— Никаких следов, сир.

— Пушки?

— Только глубокие колеи на выезде.

Приказав передать Мюрату не втягиваться в пустые казачьи скачки, а нащупать главные силы противника, император спустился обратно.

На столе Бертье уже растянул подробную карту литовских губерний. Наполеон сразу ткнул в гиблое место, о котором докладывал капитан. Квартирмейстеры как раз прислали подтверждение, что мост на северном тракте прогнил. Пехота проскочит, а вот тяжелые батареи — провалятся.

Решение созрело сразу, южный крюк сожрет лишнюю пару лье, зато пушки не застрянут в трявесине. Оставив пехотный авангард на прямой дороге, император завернул артиллерию к южному броду. Бертье на ходу набросал диспозицию для Даву и проводников.

Тревога от вида пустых русских берегов рассеялась. Как он и думал, Барклай отступает, пытаясь выторговать время. Пусть. Сдав Ковно, русские сами открыли прямую дорогу на Вильно. А вот этот город Александр просто так не отдаст.

Русским придется остановиться и принять генеральное сражение на французских условиях. А после первого же разгрома путь к переговорам станет коротким. Наполеон слишком хорошо изучил Александра в Тильзите. Русский царь умел улыбаться и играть в дипломатию, но корону ценил выше собственного упрямства.

Распустив лишних офицеров, Наполеон склонился над столом. В кабинете остались только Бертье, Дюрок и Коленкур. Косые солнечные лучи падали на исписанные ведомости, походную песочницу и золотого орла на крышке ларца. Держать подарок заклятого «друга» среди штабной суеты первого дня кампании было своего рода злой иронией.

Постучав пальцами по столу, император потребовал от начальника штаба диспозицию головных батальонов Даву. Войска стремительно пожирали пространство.

Бертье монотонно бубнил диспозицию авангарда, Наполеон почти не вслушивался. Сводки за последнюю четверть часа ложились в штабные расчеты, дебют кампании шел без единого сбоя.

Яркое солнце из открытого окна заливало половину расстеленной карты. Вильно, Минск, дороги к Двине и южные тракты для перехвата Багратиона… Обжигаясь горячим кофе, император отставил чашку и бросил короткий вопрос о подходе свежих батарей.

— Через пятнадцать минут, сир, — Бертье скользнул взглядом по ведомости. — Головные орудия уже снялись с привала.

Стрелки на циферблате походных часов сошлись на цифре «двенадцать». Пора возвращаться к реке.

Пронзительный металлический звон оборвал начальника штаба на полуслове.

Бертье остановился с занесенным над бумагой пером. Дюрок удивленно покосился на часы. Коленкур вообще обернулся к двери, решив, что кто-то из слуг уронил серебро в соседней комнате.

Поначалу император тоже грешил на часы. Но они отбивали полдень другим звуком, треском. Этот же тон отличался чистотой, так пело дорогое стекло или сложный музыкальный механизм.

Второй удар.

Затем третий.

Четвертый.

Чашка со стуком опустилась на стол, темная жидкость плеснула на блюдце, хотя Наполеон был уверен, что рука не дрогнула.

Эрфурт. Именно эти четыре ноты выдул из флейты Александр, прежде чем лепестки разошлись и обнажили пчелу.

Только вот сейчас никакой флейты в кабинете не было.

Медленно обернувшись, Наполеон уставился на ларец. В латунных перьях русского орла на замке ярко горел солнечный блик. Проследив за взглядом патрона, Дюрок собрался идти к столику.

— Стоять, — бросил император.

Адъютант выполнил приказ недоуменно глядя на императора.

Из-под крышки футляра вдруг вспыхнуло золотое свечение, выхватывая из полумрака окованные углы. Из недр механизма донеслась серия ритмичных звуков. Отмеряя равные промежутки, внутри работал спусковой механизм.

— Ключ, — хмуро произнес Наполеон.

Дюрок вложил в протянутую ладонь императора резную отмычку. Все четыре года этот ларец путешествовал в личных обозах. Император частенько вскрывал футляр, чтобы открыть флейтой механизм. Было что-то притягательное во всем этом.

Император откинул крышку.

На черном бархате расположился «Улей». Внутри уже пульсировало теплое золотистое свечение, проступая сквозь полированные прожилки. В Эрфурте Александру пришлось дыхнуть на камень. Сейчас же ларец ожил сам по себе.

Сунувшийся к столу адъютант испуганно выдохнул:

— Сир, дозвольте кликнуть инженеров…

— Ни с места.

Сказано это было настолько тихо, что свиту парализовало. Молодой адъютант не выдержал и вжался спиной в тканевую стену.

Багровый отблеск забегал по каменным граням, стягиваясь к вершине бутона. Внутри ларца вновь прорезался хрустальный звон. Скрытые пружины сработали: шесть малахитовых лепестков синхронно разошлись в стороны.

Кабинет наполнился резким запахом жженого воска.

В сердцевине сидела золотая пчела. Если раньше фигурка только переливалась отраженными искрами, то теперь из-под золота агрессивно пробивалось багровое свечение, заполняя микроскопические зазоры.

Личный символ императора. Знак древних Меровингов, которым он выбил почву из-под ног Бурбонов, усеяв пчелами свои мантии, ковры и штандарты. Вкладывая именно эту фигурку в сердце русского подарка, таинственный мастер Саламандра действовал расчетливо.

Багровый свет добрался до золотой головы.

Крошечные шарниры пискнули. Фигурка, собранная из десятков тончайших пластин, начала распадаться. Пружины втягивали крылья и лапки внутрь, сегменты брюшка складывались гармошкой. На глазах у онемевшей свиты русская шкатулка перемалывала символ французской империи, утягивая его по частям в темный зев основания.

Последней провалилась во мрак золотая голова. На ее месте осталась только черная дыра, окруженная красным ореолом.

Замысел был ясен: уничтожить императорский знак, чтобы… Чтобы что? Это послание?

— Вон, — не оборачиваясь, бросил Наполеон.

— Сир… — попытался встрять Бертье.

— Все вон. Дюрок, выполняйте.

Коленкур даже не шелохнулся:

— Внутри может быть заряд, сир.

— Именно поэтому вы сейчас же выйдете.

Встретив не терпящий возражений взгляд, Коленкур поклонился. Адъютанты вымелись первыми, Бертье торопливо сгреб бумаги со стола.

— Саперов держать наготове? — бросил от порога Дюрок.

— Ждать в коридоре.

Наполеон остался один на один с раскрытым малахитовым бутоном.

Он не верил, что в «Улье» мог быть заряд, это было бы глупо, ведь невозможно было подгадать когда император мог находиться рядом с драгоценностью.

Без свиты звуки марширующей армии навалились с двойной силой. Скрип колес, лошадиный храп, далекий рокот барабана, хриплые команды сержантов у переправы. Громадный механизм войны вращался за тканевой стеной шатра, пока на столе дорабатывал свой цикл крошечный механизм.

Из темного отверстия плавно выехал золотой стержень, увенчанный прямоугольной пластиной. Едва слышный звук развернул ее лицевой стороной. Металл покрывали убористые строки французского текста.

Император сделал несколько шагов назад.

Внутри запросто мог прятаться яд, запах жженого воска прекрасно маскировал его.

Подойдя к окну, Наполеон с силой втянул речной воздух. Затем вернулся к столу, сдернул с подноса льняную салфетку и туго обмотал ею правую кисть, еще одной салфеткой он обмотал половину лица, чтобы не вдохнуть возможный яд. Выхватив из ножен кинжал, он осторожно поддел острием край золотой таблички. Ожидая искры или едкий дым, он был удивлен их отсутствия. Золото звякнуло о клинок.

Зажимы поддались легко. Выщелкнув пластину из направляющих, Наполеон перехватил ее защищенной рукой. Слиток оказался тяжелым. Вырезанные в металле буквы были щедро залиты черной эмалью, позволяя легко читать текст даже в штабном полумраке.

Сжав золотую табличку, император подошел к свету.

Первая строка состояла всего из двух слов:

«Наполеон Бонапарт».

Император нахмурился. Ни «сир», ни «брат мой», ни титулов. Просто констатация, как в судебном протоколе. Кто-то обращался к нему панибратски, он не привык к тому, что властелин Европы для кого-то был двумя словами.

Следующая строка занимала почти всю ширину пластины:

«Сегодня, перейдя Неман, ты совершил величайшую ошибку своей жизни».

Император вскинул глаза к окну. За пыльными стеклами, кавалерия гнала лошадей к воде. Он перешел эту границу буквально только что! А механизм совершил свой цикл ровно в полдень первого дня вторжения.

Во рту явственно проступил металлический привкус крови, отголосок вчерашнего падения. Прокусив губу изнутри, Наполеон заставил себя читать дальше:

«Ты можешь войти в Москву или Санкт-Петербург. Можешь овладеть городом, объявить себя победителем. Но Россия не признает поражения, а твоя армия не переживет победы».

Москва? За все утро он ни разу о ней даже не вспомнил. Его план ограничивался Вильно, Минском, максимум — Смоленском. Цель кампании — принудить Александра к миру, а не маршировать вглубь азиатских степей. Ни одному маршалу он не называл Москву целью похода. Упоминание же Петербурга, где сидел двор, только подчеркивало бессмысленность взятия любой из столиц.

Кто-то знал о переходе Немана. Наполеон скользнул взглядом ниже:

«Каждый шаг вперед отныне будет удлинять дорогу назад».

Он покосился на расстеленную карту. Короткий бросок до Вильно, рассечение русских армий…

Наполеон начинал раздражаться. Знакомая русская шарманка! Александр годами пугал его на переговорах бескрайними просторами. Теперь Кто-то просто выгравировал эти сказки на золоте. Но кто? Саламандра? Простой мастер? Не может быть, значит кто-то другой.

Он вгляделся в следующие строки:

«Поверни сейчас — и сохранишь империю. Продолжи путь — и ты потеряешь армию и трон».

Потерять армию. Потерять трон. Четыре года назад, в Эрфурте, его власть достигла зенита, французские орлы держали Европу за горло, скулящие короли стояли в очереди в его приемную. Даже злейшие враги в Лондоне могли мечтать о проигранной битве, но никак не об утрате трона. Но кто-то предрекал иное: жизнь будет сохранена, а вот империя и армия сгорят дотла.

Проведя большим пальцем по гравировке, император убедился, что черная эмаль и царапины у краев старые. Не было никаких швов или двойных стенок на оборотной стороне. Пластина не была подкинута недавно, скорее всего она ждала своего часа долгие годы.

Он вчитался далее:

«Если ты не веришь тому, что читаешь, то сама судьба будет бесшумно забирать у тебя самых талантливых людей, доказывая правоту этого послания».

Эту фразу Наполеон перечитал трижды.

Тон послания резко изменился. Кто-то перешел от политики к личным гарантиям. «Самые талантливые люди». Кто именно? Маршалы? Инженеры? Министры?

Он вспомнил Ланна, разорванного ядром под Эсслингом три года назад. Мог ли Жан стать первой жертвой? Нет, Ланна убила война. Формулировка гласила, что смерть будет «доказывать правоту», а значит, отсчет казней начинается именно сегодня. Верно?

Слиток казался тяжелым, салфетка на руке намокла от холодного пота.

Наполеон заставил себя прочесть следующую строку:

«Это было известно в Эрфурте за четыре года до того, как ты сам сделал свой выбор».

Дыхание перехватило. В тексте не было даты. Механизм сам отсчитал время.

Четыре года назад Александр улыбался ему сквозь пламя свечей, поднося флейту к губам, а внутри каменного цветка уже лежала эта приговоренная к 1812 году пластина. Именно об этом говорит автор текста.

Обернувшись к столу, Наполеон уставился на раскрытый, изуродованный «Улей». За четыре года его таскали по всем дворцам Европы, трясли в каретах, грели у каминов. Сотни раз золотая пчела раскрывала крылья на потеху свите. И там не было ни единого зазора или следа взлома на гранях. Никто не проникал в основание ларца. Все это время часовой спуск вслепую отсчитывал дни до момента, когда Великая армия шагнет на русский берег Немана. Но как это возможно?

А может, кто-то все же тайно вскрыл драгоценность и всунул послание? Чтобы провернуть такое в пути, нужно было бы отлить точную копию механизма, повторить уникальную резьбу Саламандры, вскрыть багаж и незаметно уйти. Более того, фальшивку нужно было подкинуть строго до перехода Немана. А ведь еще вчера точный час вторжения висел на волоске из-за проблем с понтонами. И откуда взялась строка об Эрфурте? Слишком метко для слепой догадки.

Оставалась последняя строка, отчеркнутая тонкой линией в самом низу.

Император поднес пластину ближе к свету.

«Путь на Святую Елену начинается у Немана».

Под гравировкой извивалась крошечная саламандра, объятая условным пламенем — личная печать мастера, поставившего подпись под предсказанием.

Наполеон уставился в название острова.

Святая Елена… Голая скала в Южной Атлантике, затерянная на британских морских путях. Клочок суши на краю света, не имеющий ни малейшего отношения к европейской политике, столицам или русским армиям. Франция никогда не учитывала этот камень в своих планах.

Наполеон искренне недоумевал касательно этой строки.

Резкий металлический хруст со стороны стола вырвал императора из оцепенения.

В недрах изуродованного «Улья» ожила вторая система. Латунные колеса завертелись с нарастающим воем. Высвобожденная пружина с силой швырнула стальные резцы прямо в зубчатую передачу.

Треснуло первое колесо, осколок срикошетил в стенку. Следом с диким скрежетом лопнула главная ось. Детали, сорвавшись с креплений, начали вслепую перемалывать друг друга.

Прижав золотую табличку к груди, Наполеон инстинктивно подался назад, вжимаясь в тканевую стену.

По лепесткам поползла густая паутина трещин. Из развороченного механизма повалил едкий дым — смесь горелого масла и раскаленного металла, завоняло сгоревшим воском. В основании вспыхнул огонек. Пламя сожрало шелковые нити. Опоры сломались и тугие пружины стянули искореженные внутренности в один мертвый ком. Один из лепестков отломился и упал на бархат. Из сердцевины вылетело погнутое латунное кольцо, покатившись по столу.

Звать саперов или караул не имело смысла. Гениальный мастер предусмотрел все. Доставив послание, гонец совершал показательное самоубийство прямо на глазах адресата.

Когда перегорели последние фитили, огонь погас. Из обугленного, вздрагивающего в агонии кома деталей тянулась тонкая струйка дыма. На фоне этого мертвого пепелища привычный гвалт переправы за окном казался звуком из другого мира.

У входа обеспокоенно появилась голова Дюрока.

— Ваше величество? — позвал он.

Наполеон сглотнул вставший в горле ком.

— Ждать, — прохрипел он.

Прочистив горло, император снова опустил взгляд на слиток. Судя по «подписи», это все же Саламандра. Ювелир спроектировал механизм так, чтобы «письмо» пережило гибель самого «Улья».

Наполеон уставился на исчерканную карту. Рядом равнодушно тикали походные часы — минуло четверть первого.

Он попытался разложить факты, как раскладывал сводки вражеских сил. Искал уязвимость. Дешевый фокус. Любое чудо имеет чертеж.

Для подмены требовался предатель в ближайшем окружении, знавший и направление удара, и вычисливший точный час переправы. Но он не мог предвидеть заминки понтонеров. Значит, хитрая механика? Нет, ларец стоял закрытым, а ноты заиграли еще до того, как был вскрыт ларец.

Выходит, внутри скрывался календарный спуск. Часы, заведенные в Эрфурте и рассчитанные на четыре года вперед. Значит, это механизм, не требующий подзавода, переживший тряску карет и перепады температур. Ни один парижский часовщик не поверил бы в существование такого прибора.

Взвешивая на обмотанной ладони тяжелую золотую пластину, Наполеон чувствовал, как спасительная версия о фальшивке рассыпается в прах.

«Сегодня, перейдя Неман…»

В кабинете стало невыносимо душно. Расстегнув жесткий ворот мундира, император смахнул со лба испарину. Окно не спасало — с улицы тянуло пылью маршевых колонн.

Война представлялась ему стройным математическим уравнением. Русские уступают берег. Мосты держат вес. Корпуса выходят на заданные рубежи. Барклай откатывается к Вильно, где попадает в клещи.

А теперь поперек этого находилась черная эмаль Григория Саламандры.

Поймав себя на том, что уже анализирует проклятый текст как реальный сценарий, Наполеон с силой швырнул слиток на стол.

— Блеф, — процедил он.

Голос прозвучал жалко, утонув в шуме переправы.

— Блеф! — рыкнул император громче.

Уверенности, правда, не прибавилось.

Хромая на ушибленную ногу, он зашагал по комнате. Боль в бедре пульсировала в такт шагам. Утром он отмахнулся от дурных знаков. А теперь это дурацкое падение казалось первым предзнаменованием.

Остановившись у стола, он заглянул в разоренный «Улей». Среди угольной крошки блестел крошечный обломок — половинка золотого крыла пчелы. Пружины выплюнули его обратно. Мастер намеренно уничтожил символ императорского дома прямо на глазах у владельца.

С презрением смахнув обломок в футляр, Наполеон подошел к выходу.

Дюрок, Коленкур и Бертье напряженно переминались в коридоре. Судя по их лицам, запах гари давно просочился сквозь щели.

— Дюрок, внутрь. Остальным ждать.

Обер-маршал шагнул через порог, оценив обстановку: почерневший ларец, едкий дым, золотой слиток.

— Что случилось, сир?

— Русский сюрприз. Механизм самоуничтожился.

Дюрок осторожно приблизился к столу.

— Пластина была внутри?

Наполеон накрыл золото широкой ладонью.

— Да. Дурная шутка императора Александра, — не моргнув глазом, отрезал Наполеон.

Текст не должен был увидеть никто. Узнай штаб пророчество об уничтожении армии, и завтра об этом зашепчется гвардия, а послезавтра обозники начнут дезертировать ротами. Каждая поломанная телега или дождь будут списываться на русское проклятие.

— Соберите здесь все. Каждую шестеренку и крошку, — приказал он. — Слуг не пускать. Футляр опечатать лично. Мастерам скажете, что механизм раздавили при погрузке.

Пока Дюрок послушно надевал перчатки, Наполеон схватил и сунул золотую пластину во внутренний карман мундира. Сквозь тонкую батистовую рубашку, металл быстро нагрелся, словно присосавшись к телу.

— Бертье!

Начальник штаба скользнул внутрь. Покосившись на обугленный «Улей», Бертье тактично промолчал.

— Сир, последние сводки от мостов. Кавалерия Мюрата…

Наполеон вскинул руку. Ему требовалась пара секунд, чтобы вынырнуть из этого морока и снова увидеть реальность.

— Докладывайте.

Голос Бертье действовал отрезвляюще. Все шло по плану, главных сил русских нет, казаки тают в лесах, заторы на мостах рассасываются. Штабная машина работала без сбоев.

Но с каждым словом начальника штаба кусок золота, давящий на ребра, становился тяжелее. Сводки подтверждали план.

— Авангарду держать темп, — бросил Наполеон, и голос его наконец обрел прежнюю резкость. — Мюрату прощупать леса. Даву идет прежним курсом.

Когда дверь за Бертье закрылась, Наполеон вышел из палатки, Дюрок за спиной тихо сметал в футляр искореженный «Улей».

По тракту внизу катилась свежая пехотная колонна. Увидев знакомый силуэт, солдаты радостно взревели:

— Vive l’Empereur! Да здравствует император!

Волна восторга покатилась по рядам. Сотни обветренных лиц, усатые гренадеры и безусые новобранцы тянули шеи, салютуя человеку, ради которого отмахали тысячи лье от дома.

Этот рев заряжал его первобытной энергией власти. Это был голос преданности и непобедимой машины, готовой по первому жесту смести любую преграду.

Наполеон привык смотреть в лицо смерти на поле боя — там летели ядра и кричали раненые. Это был понятный страх. Но тот холод, что сейчас полз по спине под тканью мундира, имел иную природу. Это был ужас перед неотвратимой судьбой.

— Vive l’Empereur! — срывая глотки, ревела колонна.

Глядя на проходящие полки, император впервые услышал в этих криках голоса людей, которых он сам вел на бойню.

Разметая копытами мокрую землю, драгунский конь влетел на подворье. Иван с ходу перехватил стремя. Лицо гонца представляло собой маску из дорожной пыли. В седле этого всадника с воспаленными глазами держало слепое упрямство.

— Из штаба! — прохрипел он. — К графу Толстому!

У навеса возились с креплениями «Авроры». Толстой появился довольно быстро. Я только вышел из помещения солдат, где комплектовал ранцы стрелков.

Свалившись с коня, вестовой едва устоял на ногах в грязи. Он вцепился в луку седла и кое-как вытянулся перед графом.

— Французы начали переход, ваше сиятельство, понтоны наводят. Передовые уже на нашем берегу. Приказано предупредить тылы, сворачивать лагеря.

Граф принял весть, на физиономии обозначились желваки.

— Кто прислал?

— Дежурный при корпусе. Разъезды подтверждают. Их кавалерия уже пошла к станциям и мостам. Гребут местных в проводники.

Двор как-то разом притих. Люди продолжали работать: скрипели ремни, всхрапывали кони у привязи, кто-то бросил доску у сарая. Вот только движения мастеровых сделались скупыми.

Толстой посмотрел на меня. Во взгляде графа читалось понимание нашего расклада, ведь войсковая дисциплина висела на нем. Зато вся диковинная машинерия с пневматикой, санитарными ящиками, связью и обозами держалась на моих чертежах и капиталах.

— Григорий Пантелеевич, отряд твой. Командуй.

Отличный подход. Я перевел взгляд на Пахомова.

— «Авроры» на ход. В первую грузим медицину и баллоны, вторую отдаем связистам и под запасные ремни. Спирт, воду, инструмент проверить. Оружие пока не раздавать, просто вытащите четыре исправных ствола в резерв.

Пахомов махнул старшему стрелку. Иван передал поводья и зашагал к коновязи. Через минуту мужики уже волокли свежих лошадей для промежуточного двора.

— Федор Иванович, — я постучал тростью по сапогу, — нужн Фигнер с Давыдовым. И Лукьян Лукьянович, пойдем всей связкой.

— Распоряжусь сейчас…

— Стой. Отправь вестового, а сам лучше в штаб иди. Без твоего генштабовского глазомера мы быстро свернем себе шеи. Будешь показывать им, куда нам соваться нельзя, а где можно больно укусить франков.

Толстой криво усмехнулся:

— Вот теперь узнаю Саламандру.

— Поздно зубоскалить. Сейчас испорчу тебе настроение.

Граф отправил вестового и направился в штаб. Я проводил его взглядом, позвал с собой гонца и перебрался в свою палатку. Раскатал по столу свою уляпанную и исчерканную карту, затертую до дыр. Там значились дворы, гнилые гати, тайные броды и кривые проселки. Места, где тяжелая «Аврора» пройдет только с Божьей помощью.

Драгун давился водой и хлебом, привалившись к косяку. Я выспрашивал про мосты. Возникшего на пороге Фигнера интересовало поведение врага: брали ли местных, где конкретно пытались менять лошадей.

— С почтовой станции народ шуганули, — докладывал гонец. — Смотрителя уволокли. Две лошади сгинули. Интенданты болтают, у соседнего моста уже крутились польские уланы.

Мы с Фигнером переглянулись. Все очевидно. Великая армия ползет вперед, вытягивая щупальца, ищет фураж, прощупывает переправы, перехватывает проводников.

Распахнув дверь, ввалился Давыдов. Следом протиснулся Лукьян Якунчиков, а замыкающим пристроился Антипка. Этот нигде своего хозяина не оставляет.

— Господа, — я грузно оперся на край стола. — Француз за рекой. Тренировки кончились. На повестке дня одна задача: пустить кровь их колоннам, сохранив при этом нашу технику и головы.

Я прикинул какие задачи будут поставлены штабом перед Толстым и добавил:

— В открытый бой мы не лезем. Наполеон притащил сюда прорву народу. Положим десяток пехотинцев — остальные только сомкнут ряды и озвереют. Нам нужен хаос. И прорву времени. Нужно распределить цели.

— Гонец, — задумчиво произнес Фигнер. — Проводник. Инженер на понтонах. Пикетный офицер. Сигнальщик.

Пахомов, подпиравший стену, хмуро поскреб подбородок:

— Значит, выбиваем самых ценных, пропуская всех остальных?

— В точку. Бьем по узлам управления, — я покрутил в пальцах авторучку. — Сняли вестового — штаб теряет часы на дублирование. Устранили проводника — колонна вязнет в болотах. Выбили офицера — посты слепнут. Убрали инженера — переправа встает.

Давыдов странно посмотрел на меня. Да, ему претила сама мысль об отстреле людей из кустов, но именно он на учениях в Архангельском считал, что только так можно справиться с огромной армией. Увы, Бонапарт приперся сюда без кодекса чести.

Мы довольно быстро раскидали задачи и наш лагерь оживился.

Через час обсуждали уже детали с главным стрелком — Пахомовым.

— Стрелки готовы. — Доложил он.

— Набирай самых холоднокровных, горячие головы нам там ни к чему.

Унтер согласно кивнул, он прекрасно осознавал цену наших игрушек. Пневматика обеспечивала скрытность, однако чудес не творила. Отсутствие дыма и вспышки легко нивелировалось сыростью или пробитым уплотнителем. Одно неверное движение и дорогая винтовка превращается в бесполезную дубину.

Развернув учетный журнал, я провел пальцем по строчкам.

— Все под номерами. Фиксируем давление до и после рейда. Кто тащил, где лежал, сколько раз выстрелил. Стволы по возвращении сдавать дежурному мастеру. Клапаны и крепеж щупать сразу. Если агрегат начнет стравливать воздух, мы должны выявить это здесь, сюрпризы в лесу нам слишком дорого обойдутся.

Мявшийся у порога молодой стрелок, который был талантом Паомова, как он сам заявил, неуверенно подал голос:

— А коли офицер важный попадется, да только далече?

— Значит, стискиваешь зубы и пропускаешь. Рискованный залп поднимет на уши весь французский полк, а мы останемся ни с чем. Геройствовать будете в линейной пехоте.

Пахомов хмуро рыкнул:

— Кому приспичит отличиться — отправлю за лошадьми убирать.

Парень сразу уставился в половицы.

Фигнер ткнул пальцем в два изгиба дороги на карте.

— Начнем отсюда. Передовые разъезды наверняка отрываются от основных сил. Удобно. Крупные биваки обходим десятой дорогой. У переправ охотимся на инженеров, желательно без сопровождения.

— Языков берем? — поинтересовался Давыдов.

— Обязательно, особенно вестовых, — подтвердил я. — Чужие депеши, маршрутные листы и графики смены лошадей принесут больше пользы, чем труп. Но и рисковать ради захвата не стоит.

Мы здесь занимались выживанием, а не играли в кровожадных мстителей.

Впервые за все время подал голос Лукьян. Его тембр голоса совершенно не вязался с его юношеским лицом.

— Моим хлопцам ваше оружие выдадут?

— У вас другой профиль, — я хмыкнул. — Охраняете пути отхода. Если французов окажется слишком много — хватаете стрелков и бегом в лес. Забудьте про трофеи и лихую рубку. Ваша задача — вернуть людей и стволы.

— Уяснил. А если наших прижмут?

Фигнер перехватил инициативу:

— Действуешь по обстоятельствам. Главное — убраться восвояси после выстрела. Ввязываться в перестрелку запрещено.

Стоявший позади Антипка шумно втянул воздух через нос. То ли одобрил приказ, то ли просто не захотел перебивать барчука в ответственный момент.

Дальнейшее обсуждение свернули быстро. Пахомов убежал за людьми. Давыдов отрядил казаков на прощупывание боковых троп. У навеса закипела работа: мужики сорвали ткань с первой «Авроры», принялись дергать колеса и подтягивать ремни. Второе шасси загружали баллонами. Наши самоходные тележки перестали быть ярмарочным фокусом, им предстояло таскать стрелков и донесения, обгоняя обычные крестьянские подводы.

Выбравшись во двор, я проинспектировал погрузку. Спирт налево, воду направо. Медицинские короба опустить на самое дно для устойчивости. Воздушные емкости изолировать от металлических деталей — на ухабах побьет. Оружие рассовали по чехлам и спрятали в сухой отсек, завалив сверху обычным бытовым хламом. Со стороны — не заметно, никакой интриги.

— Григорий Пантелеевич, — окликнул меня Пахомов. — Привел.

Передо мной выстроились шестеро мужиков. Почти все примелькались. Унтер прихватил лишь одного из наших главных снайперов — второй слишком обожал рисовку на публику. Зато в строй затесался угрюмый крепыш. По мишеням он выдавал средний результат, благо работал как заведенный механизм.

— Зачем этого взял? — тихо поинтересовался я.

— Как-то раз под ливнем два часа в грязи вылежал и даже не пискнул.

— Аргумент.

Я собрал команду у края навеса.

— Слушать внимательно. Пневматика шапку-невидимку не дает. У вас просто появится небольшой выйгрыш по времени, пока французы будут соображать, откуда прилетело. Тратить эти секунды на разглядывание трупов не надо. Выстрелил — вжался в землю. Сосед наблюдает. Третий контролирует фланги. Максимум два залпа и отход. Трофейные бумаги и сумки — Фигнеру. Винтовки беречь. При угрозе плена ломаете клапаны, редукторы и спасаете свои жизни.

Унтер обвел строй тяжелым взглядом:

— Желающие стать героями посмертно могут оставаться и сразу идти убирать нужники.

Строй промолчал. Отлично.

Ближе к сумеркам отряд начал выдвигаться. Они разбирали оружие и баллоны, после чего поодиночке растворялись за сараями. Давыдов увел казаков глухими тропами. Лукьян с молодняком держал дистанцию. Фигнер исчез последним.

Базой подскока я выбрал крепкий хутор, в котором был сухой сарай, рабочий колодец, два скрытых выезда и удобный навес под «Аврору». Рядом петляла глубокая канава, ведущая в чащу. Эта была точка, которую еще Варвара подготовила.

Запихнув журнал в сумку, я оглянулся на подошедшего Толстого.

— Выглядишь как человек, собственноручно свернувший себе шею, — заметил граф.

— Я свернул ее давным-давно, Федор Иванович. Когда решил создать Отряд.

Граф шутку не оценил.

— Паршиво на душе от таких приказов?

Я посмотрел на пустую дорогу.

— Паршиво. Но мертвый вражеский вестовой даст нашим войскам лишний час на отход. Выбор очевиден. Главное, чтобы стрелки не превратились в обычных мясников.

Толстой задумчиво потер подбородок.

— Будем держать их в кулаке.

— И технику тоже. Сегодня мы выкатываем «Авроры» в настоящую грязь.

— Со дня на день должен прибыть оставшийся Отряд. Штабные из Архангельского, Юсупов сообщил.

Я устало махнул рукой. Их пусть берет в свою вотчину сам Толстой, мне хватит работы и так.

Граф протянул руку, признавая во мне равного партнера по этой рискованной игре. Я ответил крепким рукопожатием. Впереди маячила первая ночь реальных боевых действий. Один удачный рейд обеспечит нам фору, а единственная брошенная винтовка подарит лягушатникам наши технологии. Оставалось лишь надеяться, что превращение ювелирного ремесла в орудие убийства не выйдет нам всем боком.

Заранее присмотренный хутор мне понравился. Случайный путник увидит пару грязных телег да сложенные доски, типичная обозная стоянка. Именно такая маскировка нам и требовалась.

Мы с графом и снявшимся с лагеря людьми направились туда ближе к вечеру. Толстой притащил обрисовал ситуацию в штабе в двух словах:

— Дают разрешение. Работаем по боковым трактам, избегая прямых столкновений с колоннами. Дибич требует маршруты курьеров и позиции постов. Отряд получил официальный статус летучей команды.

— Выходит, теперь мы законная заноза в заднице Бонапарта.

— Зато и шкуру с нас спустят по всей форме, в случае провала.

— Справедливо.

Дышать стало легче, наша возня с пневматикой встроилась в общую шестеренку корпусного механизма. Теперь задача стояла четко: рвать французскую связь, тормозить авангард, собирать разведданные и возвращаться на базу.

Ждать — самое паскудное занятие. Сидишь на ящике, перебираешь в пальцах ремни от баллонов и гипнотизируешь взглядом замаскированную «Аврору».

Мастеровые подогнали самоходку задним ходом к воротам. Сверху набросили рваные мешки и связку дров. Под этим мусором прятались ниши для документов и резервные емкости с воздухом.

Перед самым рассветом на хутор втянулись стрелки во главе с Пахомовым. Мужики еле волочили ноги. Винтовки при них, чехлы сухие, тара на месте. Обошлось без потерь судя по всему.

Сдернув шапку, Пахомов бросил на стол замусоленный клочок бумаги со схемой.

— Сработали как следует.

— Выкладывай.

Унтер ткнул пальцем в каракули:

— Первый франк торчал у дороги, возле деревца. Легли наискось. После выстрела он кубарем ушел в канаву. Его товарищ дернулся на звук, замахал руками патрулю. Вторая тройка сняла его во фланг. Подмога прискакала минут через пять, принялись искать. А мы уже по канаве уходили.

— Позицию срисовали?

— Никак нет. Один сунулся в кусты, да промахнулся направлением.

Молчаливый Михайла отдавал винтовку чуть дрожащими руками. Обычный адреналиновый отходняк после долгой лежки и первого выстрела по живому человеку.

Я придирчиво осмотрел оружие, давление упало строго по расчетам, уплотнители держали штатно. Писарь, внося цифры в журнал, перестал коситься на меня как на умалишенного. До него дошло, что эти мужики вернулись живыми именно благодаря скрупулезным вычислениям.

К полудню на базу вползла «Аврора» с Фигнером. На задней площадке сидел связанный французский курьер с мешком на голове. Под тканью валялась его сумка.

В этот момент я был счастлив, будто мы казну Наполеона сташили под его носом.

Приказав напоить пленного, Фигнер вывалил на стол добычу: пакет, путевой дневник, график смены лошадей и диспозицию постов.

— Сбили на повороте. Конвой ушел вперед, второго отвлекли треском веток. Пленного спеленали до того, как эскорт очухался.

Заполучив дорожную книжку, я едва сдержал мстительную ухмылку. Радовал сам результат, ради которого затевалась вся эта авантюра. Названия станций, маршруты фуражиров. Дибич за такие данные расцелует в обе щеки от счастья.

— Немедленно сделать копию, — распорядился я еле сдерживая восторг. — Оригинал отправим в штаб первой же оказией. Пленный машину видел?

— Нет, — мотнул головой диверсант. — Только лес. Про пневматику тоже ни сном ни духом. Впрочем, тащить его пешком мы бы замучались. Транспорт здорово выручил.

Я все же не выдержал, гордость распирала:

— Ради этого и старались.

Ближе к закату подоспела третья весточка. На мелком броде французский офицер в компании инженера промерял глубину. Инженера диверсанты благоразумно пощадили. Пусть трясется и докладывает начальству, как рядом замертво сверзился офицер, а из леса не вылетело ни облачка дыма. Забрав бумаги, наши стрелки ушли по воде, оборвав след.

Мокрая, но вполне читаемая карта прибыла в кожаном мешке с казаком Давыдова. Придавив углы кружками, я кликнул писаря. Копировать требовалось все: глубины, подходы, пометки на полях. К утру мы точно будем знать, где противник собирался тащить артиллерию.

К ночи хутор превратился в полевую канцелярию. Писарь строчил копии, я принимал и дефектовал оружие. Фигнер увлеченно потрошил отпущенного с подводной повинности мужика, выжимая из него расположение французских дозоров. Гусар Давыдов обхаживал какого-то обозника.

Французы предсказуемо задергались. Усилили посты, прикрепили конвой к курьерам. Инженеры теперь отказывались лезть в воду без пехотного прикрытия — это мы уже позднее узнали. Нашу комариную возню они не боялись, вот только логистика начала вязнуть. Там, где раньше хватало одного посыльного, теперь требовался целый десяток. Мы крали у них самое ценное — время.

Денис пустил по округе шепоток о таинственных северных стрелках. Солдаты охотно верят в такие вещи, если есть хотя бы пара доказательств — остальное они додумают.

— Вылепил из меня бабайку, Денис Васильевич, — хмыкнул я, слушая его доклады.

— Скорее редкого зверя, Григорий Пантелеевич. У страха глаза велики.

Фигнер мастерски подливал масла в огонь. На одной лежке его люди наследили лаптями. На другой бросили обрывок казачьей портупеи. На третьей потоптались во французских сапогах и нарочито топорно срубили ветки. Чем гуще каша из следов, тем бредовее будут рапорты противника.

Особенно радовала дисциплина. Вечером Пахомов подошел к столу:

— Стволы вычищены, бойцы рвутся в лес, однако я им дал от ворот поворот.

— Одобряю. Пусть лфранки всю ночь пялятся в темноту.

Ближе к полуночи в штаб Витгенштейна ускакал курьер с увесистым пакетом документов. Проводив его взглядом, я остался в одиночестве. Стрелки храпели в сарае. «Аврора» остывала под навесом. Пахомов дрых прямо у двери.

Глядя на исписанные страницы журнала, я наконец-то выдохнул. Месяцы насмешек над «пьющей телегой» и конские счета окупились сполна.

К третьему рейду алгоритм устоялся. Диверсанты уходили тройками, Фигнер тасовал маршруты, Давыдов разгонял по округе слухи. Отряд Лукьяна торчал в резерве на случай эвакуации или прорыва кольца.

Я как раз инспектировал укладку баллонов, когда во двор влетел давыдовский казак, который чудом успел вырваться из окружения. Спрыгнув с седла, он сунулся ко мне. От него я узнал, что одна тройка застряла у хутора. Задержались на подсчете артиллерии. Боковой дозор врагов вышел раньше графика. Пути отхода перерезаны. Огонь поднимет всю колонну. Сам Давыдов засел в ожидании. Все такие моменты еще в Архангельском отрабатывались, поэтому особого волнения не было, но все же червячок смятения поселился в душе.

Я развернул на ящике карту. Тракт с юга, заросшая канава на востоке, куцый ольшаник с севера, а нормальный лес слишком далеко. Если патруль устроит поиски, пневматика попадет в руки врага. Пленение стрелков — ерунда по сравнению со сливом наших технологий. Хотя они и предупреждены о том как ломать оружие. В любом случае надо их спасать.

— Основной группе лучше не высовываться, — нахмурился Толстой.

Я с ним был согласен, они только пришли с рейда.

— Ждать темноты тоже нельзя, — ответил я. — Наткнутся раньше — нам конец.

Стоявший неподалеку Лукьян Лукьянович подошел к столу.

— Дозвольте попробовать их вытащить.

Маячивший за его спиной Антипка помрачнел. Граф посмотрел на парня.

— Там конный патруль. Французов больше. Завяжется перестрелка — подтянется подкрепление.

— Поэтому вступать в бой мы не будем, ваше сиятельство. Пробьем коридор и сразу уйдем.

Я постучал тростью по межевой канаве на карте:

— Каков план?

Лукьян навис над столом.

— Двоих сажаю в канаву за трактом. Пропускают дозорных и бью в тыл, когда те спешатся у амбаров. Троих отправляю через ольшаник к выходу. Отрезанные рванут к ним. Если французы кинутся вдогонку, наша двое обозначат ложную позицию у каменной ограды. Французы остановятся, а мы тем временем сбежим.

— Твоя задача — не победить в стычке, — напомнил я. — Только спасение.

— Да. Возвращаю людей сюда.

Толстой покосился на меня:

— Рискованно.

— Зато прагматично. Мы сами определили его в резерв спасения. Пусть отрабатывает.

Я выдал Лукьяну последние инструкции:

— Мародерство запрещаю, раненых врагов не добивать. Если обманка с ложной позицией не сработает — бросаешь застрявших и уводишь остальных. В дискуссии с патрулем не вступать.

— Принято.

Антипка дернулся следом за хозяином.

— Ты остаешься с замыкающей группой, — бросил Лукьян.

Старик скривил губы:

— Барчук…

— Я сказал, с замыкающими.

Тон был настолько строгий, что верный слуга аж язык прикусил. А он хорош, все же выстроил собственного цепного пса.

До самого хутора, возле которого «застряли» наши, я не поехал. Моя станция — промежуточный пункт у старой гати, где замаскировали «Аврору». Лезть на передовую бессмысленно, зрители там только мешают. Хронологию событий я позже восстановил по обрывкам фраз, докладу Пахомова и отметкам Лукьяна на карте.

Сначала французы обнаружили свежие следы и спешились у хозпостроек. Офицер остался на тракте, один коновод принял поводья, остальные сунулись к амбару. В этот момент двойка Лукьяна ударила из канавы по тылам. Всадник вылетел из седла, офицерская лошадь шарахнулась в сторону. Патруль развернулся к дороге, решив, что засада именно там. Пороховой дым выдавал стрелков, поэтому идея Якунчикова сработала.

Тем временем резерв расчистил проход через ольшаник. Спасенная тройка с Давыдовым наконец вынырнула, волоча стволы.

Когда французский унтер попытался организовать погоню, резервная двойка обозначила себя у каменной кладки и тут же залегла. Фокус удался: патруль решил, что нарвался на вторую линию обороны, и замялся. Этой заминки хватило, чтобы группа благополучно отошла по канаве в лес.

У гати мы их быстро загрузили. Потерь не было: один из оболтусов распорол ладонь о ржавый гвоздь, второй подвернул лодыжку. Стволы на месте, люди целы. Лукьян вышел последним, пересчитывая головы.

Толстой встретил спасенных недовольным тоном:

— Причина задержки?

— Артиллерию считали, — буркнул Давыдов. — Дозор проворонили.

— Счетоводы.

Я промолчал. Граф воспитывал подчиненных грамотно, без мата, зато так, что провинившиеся готовы были сквозь землю провалиться.

Краем глаза я наблюдал, как Лукьян перетягивает бинтом распоротую ладонь стрелка. Движения уверенные и механические. Обернувшись, он поймал мой взгляд.

Обратный путь прошел спокойно. На «Аврору» погрузили хромого, оружие и сумку с разведданными.

Во дворе адреналин наконец-то начал отпускать мужиков. Сдав винтовки и баллоны, они загомонили. Спасенный здоровяк, расплывшись в счастливой улыбке, подошел к Лукьяну и панибратски потянул ручищу к его плечу.

Молодой командир отшатнулся. Стрелок встал с недоуменным лицом.

Тут же вынырнул Антипка, вклиниваясь между ними:

— Куда клешни тянешь, дубина? Иди лошадей расседлывай, герой болотный.

Народ хохотнул. Сконфуженный здоровяк почесал затылок и ретировался к коновязи. Лукьян нацепил маску угрюмой отстраненности. Инцидент вроде бы исчерпали, но я заметил внимательный взгляд Фигнера.

Копаться в чужих психотравмах я не собирался. После плена люди и не такие фобии приобретают. Боязнь прикосновений, старые увечья или банальная сословная брезгливость к мужицким объятиям — вариантов масса. Главное, что парень вытащил людей и сберег технику.

Толстой построил отряд у сарая.

— Лукьян Лукьянович отработал хорошо, — отчеканил граф. — Избежал затяжного боя. Благодарю за службу.

Лукьян вытянулся:

— Рад стараться, ваше сиятельство.

— Остальным зарубить на носу, — Толстой повысил голос. — Успешное спасение — не повод расслабляться. Запомните приоритеты: люди, винтовки, разведданные.

Открыв журнал, я чиркнул авторучкой короткое резюме: «Группа эвакуирована. Стволы на базе. Потерь нет. Резерв отработал штатно».

Буквально за пару дней хутор превратился в полноценную базу подскока. Механизм работал как часы.

Группы возвращались с лежек по-разному. Одни вваливались, сдавали штуцеры и бессильно сползали по стене, ожидая кружку воды. Другие с порога рвались к карте, тыча грязными пальцами в разведанные посты. Фигнер приносил куцые записки, где тремя словами вскрывался алгоритм вражеских патрулей, а Давыдов аккумулировал сплетни от казаков и крестьян.

Глобально мы продвижение Великой армии, разумеется, не застопорили. Зато авангард Бонапарта начал сжигать человеческий ресурс на охрану тех узлов, которые раньше считались безопасными. Об этом свидетельствовала захваченная документация.

На одном из лесных участков французы усилили пост с двух человек до полноценного отделения. Курьеров теперь выпускали на тракт в сопровождении внушительного эскорта. В масштабах всей армии — смешная суета. Однако для передовых частей эти заминки складывались в потерянные часы.

Фигнер шлепнул на стол три выписки.

— Здесь дозор потерял пятнадцать минут на прочесывание кустов. Тут инженерная группа дожидалась пехоту. А этот гонец сорвал график смены лошадей, потому что требовал выделить ему двух драгун охраны. Курочка по зернышку клюет.

Щелкнув авторучкой, я сделал пометки на полях. Сидевший рядом писарь снова завороженно скосился на мое перо, но тут же уткнулся в свои бумаги.

— Эту пачку Дибичу в первую очередь, — я сдвинул бумаги. — Маршруты и почтовые узлы.

— И позиция авангарда, — кивнул Фигнер.

С Александром Самойловичем было чертовски комфортно работать, понимал с полуслова.

В штаб Витгенштейна ушла очередная солидная папка. Глядя на эти рапорты, я довольно хмыкнул. Наша диверсионная комариная возня давала реальный эффект. Вражеская логистика начинала вязнуть в словах «ждать», «запросить эскорт» и «искать нового проводника».

Ближе к вечеру на базу заявился Толстой. Принял доклады Пахомова, Фигнера и Давыдова. Я сунул ему под нос учетный журнал.

Граф долго сверлил взглядом раскатанную карту.

— Механизм закрутился, Григорий Пантелеевич.

— А до этого мы напоминали бродячий цирк?

— Скорее помесь конюшни, тайной канцелярии и обоза, — хмыкнул граф.

Похвала от Толстого была приятной. Ночью прискакал курьер от Дибича. Штаб рассыпался в благодарностях за путевые листы и требовал наращивать сбор данных по переправам и авангарду. Отдельным абзацем генерал предписывал избегать открытых боестолкновений и беречь «чудо-оружие» и «чудо-телеги».

Ознакомившись с депешей, граф развеселился. На базе воцарилось подобие затишья. Люди и техника в норме, потери нулевые.

Вот только глобальный театр боевых действий плевать хотел на наши лесные успехи. Барклай откатывался назад. Багратион искал коридор для соединения. Бонапарт гнал клинья, стремясь разорвать русские армии, пока те вязли.

На следующий вечер к хутору выскочил наш конный разъезд. Лошади в мыле, мундиры серые от пыли. Один из казаков тащил в поводу заводную лошадь с пустым седлом. Офицер затребовал Толстого. Я как раз сверял с Пахомовым ведомость расхода баллонов.

Граф вылетел из сарая:

— Откуда?

— С южного направления, ваше сиятельство! Штаб передал.

Сунув Толстому сложенный пакет, офицер зачастил:

— Даву рвется к Могилевскому тракту. Перехватывает переправы, стягивает артиллерию и пехоту. Похоже, планирует захлопнуть дверь перед носом князя Багратиона.

Слова «Даву», «Могилев» и «Багратион» всколыхнули воспоминания. Точные даты стирались, путаясь в старом и новом стилях календаря, но ключевые теги — Салтановка, корпус Раевского, попытка прорыва — мне вспомнились. Кажется, завязывается петля на шее целой армии.

Дочитав донесение, Толстой уставился на меня:

— Что скажешь?

Вопрос прозвучал тихо.

— Если Даву запрет Багратиона, будет катастрофа. Нужно выиграть время.

Толстой раскатал поверх карты штабную депешу. Я физически ощутил, как наша уютная лесная диверсия с размаху врезается в большую мясорубку. Мы научили французский авангард шарахаться от кустов, но способны ли наши игрушки хоть как-то затормозить силы, которые смыкаются вокруг армии Багратиона.

Под вечер приехал Беверлей. Мы с Иваном как раз стояли у «Авроры», а Толстой стоял у коновязи, принимал людей из разъезда. Вдруг он резко обернулся к дороге. Я проследил за его взглядом. Ехала небольшая группа, лошадей не гнали, держали дистанцию. На подводах явно угадывались накрытые силуэты «Аврор». Впереди — Беверлей. Пыль въелась ему в одежду, лицо после долгого пути потемнело.

За ним тянулись молодые офицеры, у двоих за седлами висели тубусы с картами, следом скрипела подвода под холстом. Сразу видно работу Юсупова, выдернул столичных юношей в поле, заставил возиться с пакетами вместо салонных бесед. Быстро показал им, что такое война.

Толстой начал приемку, рапорт старшего, бумаги, перекличка, лошади, больные, отставшие.

Беверлей спешился, отдал Толстому пакет и подошел ко мне. Окинул взглядом мой мундир.

— Григорий Пантелеевич. Смотрю, походная жизнь вас не пощадила.

— Поистрепался, да, — хмыкнул я. — Зато по фигуре сел.

Беверлей чуть улыбнулся.

— Князь Юсупов прислал людей, оставшуюся часть Отряда.

Толстой вскрыл пакет, пробежал глазами первые строки. Приказал разместить прибывших с краю стоянки, лошадей напоить, а офицерам после доклада явиться к нему. Молодняк разошелся, дорога измотала людей.

Беверлей представил пополнение. Пестель, осматривающий всё вокруг так, будто разбирает лагерь на детали, Сергей Муравьев-Апостол выглядел посвежее. Мы поприветствовали друг друга, все же давно знакомы, Архангельское сплотило. Остальных я отметил, как молодых и горячих, но в голове не возникло «исторических» ассоциаций. Один пялился на колеса «Авроры», другой изучал караул, третий донимал писаря вопросами.

В будущем их фамилии стояли в учебниках рядом с датами восстаний, но здесь топтались уставшие офицеры. Я одернул себя, хватит смотреть на них как на памятники.

Мы прошли в избу, нашу контору и склад. Ваня зашел следом, встал у двери. Беверлей снял перчатки, бросил на стол документы и разложил карты.

— Варвара Павловна собрала это через купцов, — сказал он. — Лес, железо, спирт, просеки. Здесь расписки приказчиков, накладные, списки складских управляющих.

Я взял верхний лист. Знакомый почерк Варвары. Она писала о снабжении, путях отхода и пустых кладовых, собрала нам крепкую хозяйственную базу. Тут явно прошлась рука Сперанского, все стало еще более гармоничным и логичным.

В дверь сунулся казак, позвал Толстого. Тот вышел и почти сразу вернулся мрачным. За ним зашел штабной офицер, выглядел он уставшим, серый от пыли после бешеной скачки.

— Из штаба графа Витгенштейна. Донесения. Обер-квартирмейстер просит ознакомиться.

Толстой прочел листы и протянул их мне. Юг. Даву тянет силы к Могилеву. Путь Багратиона на соединение с Барклаем закрыт. Штаб срочно требует данные по обходным тропам и переправам. Кажется у них там суматоха, уже не первый запрос.

Я положил донесение рядом с бумагами Варвары. Совпало минута в минуту.

Толстой подошел к столу.

— Купеческие тракты?

— Да.

— И машина?

Я склонился над картой. На штабной бумаге дороги выглядели гладко. У Варвары пестрели пометки: где лесовозы разбили колею, а где старый мост еле дышит. Такое не узнаешь на параде, за эти знания купцы платили сорванными сроками.

— Придется Багратиону идти в обход, — сказал я.

Пестель, стоявший позади, уставился в карты.

— Машина пройдет по лесовозной просеке, — заявил он.

— Где-то пройдет. А где-то сядет на брюхо так, что придется рубить лес и тащить ее. Поэтому надо щупать ногами, а не водить пальцем по плану.

Толстой сложил штабной запрос.

Северный фланг тоже важен. Удино, передовые разъезды, Витгенштейн и Кульнев. Все же придется разделить Отряд. У меня возникла мысль, что так оно будет лучше.

— Здесь остаешься ты, — сказал я Толстому. — Давыдов в контакте с Кульневым. Беверлей. Пахомов со стрелками.

Толстой удивленно на меня посмотрел, оглянул своих новобранцев-офицеров и задумался. Кажется, он пришел к тому же выводу, что и я. На наших штабных «играх» мы уже обсуждали такой вариант, когда Багратиона и Барклая разделят.

Беверлей посмотрел на меня.

— Поедете сами?

— Придется.

Толстой еще сильнее нахмурился:

— Фигнер идет с тобой?

— Да.

— Значит, север остается мне.

Толстой недовольно хлопнул ладонью по столу.

Утром мы и не думали про юг.

Прежде чем рвануть к Багратиону, надо зачистить северные хвосты. Уехать я мог при одном условии, что мои люди знали что делать. Вернее не так, знать-то они знали, вот только с Кульневым надо было внести изменения в наши маневры.

Я вынул авторучку и начал набрасывать короткие пункты. Так и хотелось написать: «Берегите Кульнева». Толку от такой истерики?

Врач. Спирт. Чистый холст. Жгуты. Носилки. Легкая «Аврора» наготове у сухой грунтовки. Постоянная связь с авангардом. Карт-бланш на выезд при первом же слухе о тяжелом ранении.

Я подвел черту. Торговаться с будущим приходилось инструкциями. Я непроизвольно уставился на Толстого, который в данный момент склонился над картами и обсуждал с Беверлеем что-то. Давыдов докладывал что-то Беверлею.

Врать графу паршиво, он стал мне другом и товарищем. Но и говорить о своем послезнании я не мог.

— Кульнева надо держать на особом контроле.

Давыдов поднял брови:

— Яков Петрович лезет в пекло?

— Он оттуда и не вылезает, Денис Васильевич. В том-то и беда.

Я развернул к ним листок.

— Французы выучили повадки наших кавалеристов. Ложный отход, брошенный обоз… Горячая голова увидит добычу, понесется, не дожидаясь разведки.

Толстой слушал хмуро, оценивая вводные как штабист:

— Откуда сведения?

— Это тот случай, когда надо поверить моей интуиции, французские авангарды быстро подстраиваются. Кульнев — первая мишень.

Давыдов насупился:

— Он не безрассуден.

— Никто не спорит. Он храбр и привык лезть на рожон сам. А французы не дураки, они будут целенаправленно выбивать лучших.

Полуправда далась легко.

Толстой пробежал глазами мои пункты.

— Значит, требуешь дежурную бригаду для тяжелых, а к Кульневу наладить плотную связь.

— Да.

— Втихую?

— Пригоним к нему под нос машину с лекарями. Не думаю, что он будет против.

Давыдов криво усмехнулся:

— Поинтересуется зачем и добавит пару ласковых про тыловых умников, решивших сдувать с генералов пылинки.

— Вот именно. Поэтому, Денис Васильевич, поедешь к нему сам. Соврёшь, что Отряду нужны детали по дорогам и мостам. Выцепишь там толковых гусар, найдешь шустрого казака. Чтобы весть о его маневрах летела к нам незамедлительно.

— Сделаю.

— И главное, если запахнет слишком легкой добычей, задержи его. Хоть на десять минут.

Давыдов посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Чем? Кульнева? Когда он уже в атаку собрался?

— Да чем угодно! Вручи пакет, притащи пленного, наплети про батарею за лесом. Лишь бы это выглядело правдой.

Толстой махнул головой:

— Опеку Яков Петрович не стерпит.

Беверлей, хранивший молчание, придвинул к себе мой список. Заговорил по-деловому:

— Ящики где размещаем?

— Один при легкой «Авроре». Второй держишь у себя. Третий отдашь графу Толстому на случай, если перекроют дорогу.

— Лекарь?

— Бери того, кому доверяешь. Мне плевать на фамилию, лишь бы выезжал по твоему приказу сразу.

— Кто дает санкцию на выезд?

Толстой рубанул с плеча:

— Я. Подпишу приказ по Отряду. При донесении о тяжелом ранении в авангарде Беверлей срывает с места людей, подводу или машину.

— Принято, — кивнул наш лекарь. — Имя Кульнева в приказе писать не будем.

— Само собой, — подтвердил я.

Для Давыдова Кульнев был живым командиром, поэтому лишних вопросов он не задавал.

— Выезжаю до темноты, — сказал гусар. — Про ловушки трепаться не стану. Наведу мосты насчет связи, подыщу немого казака.

— И у костров языком не мели, — бросил Толстой.

— Федор Иванович, я умею быть скучным, когда надо.

Я отвернулся собирая бумаги, но успел заметить как эти трое многозначительно переглянулись. Мне все равно, пусть думают, что я провидец или еще какой волшебник, но пока идет война, они не будут вопросы задавать. Вон, и снайперы, и «Авроры» работают, остальное не важно. Поэтому, они наверняка уже привыкли к моим «выкрутасам».

Начали раскидывать людей. Беверлей затребовал деревянный щит для фиксации ноги и крепкий нож. Я кивнул, все это давно по нескольку раз обсуждалось. Следом он попросил закинуть в ящик хирургическую пилу. Никто не проронил ни слова, война заявляет о себе вот так, будничной просьбой положить костную пилу поближе. Я утвердил и это.

Толстой переписал мой черновик нормальным канцелярским языком.

Натягивая перчатки, Давыдов обернулся у двери:

— Если Яков Петрович спросит, с чего вдруг Саламандра так озаботился тылами, что врать?

— Скажи, уезжаю. И до одури боюсь, что без меня вы тут всё пустите под откос.

Давыдов искренне усмехнулся.

— В это поверят.

— На то и расчет.

Он скрылся в коридоре. Толстой чуть задержался.

— Темнишь ты, Гриша.

— Есть такое.

— Угроза Кульневу серьезнее, чем ты озвучил?

Я покрутил в пальцах набалдашник трости, нащупывая грань, за которую нельзя было заступать.

— Я бы и не заикался, будь это по другому.

Граф не стал тянуть из меня жилы.

— Оформлю всё так, что никто твоей паники не заметит. Но Фигнер тебе плешь проест, если прознает, что ты утаил источник.

— Переживу.

Толстой вышел раздавать команды. В конторе остался только Беверлей. Стоял, не делая вида, что увлечен бумагами. Я прекрасно знал этот взгляд: так врач смотрит на пациента, который только что соврал про симптомы, и ждет, пока тот сломается.

— Вы выдали им не всё, — констатировал он.

— Не всё.

— Мне добавите?

Вот она, неизбежная ложь во спасение. Скажи я правду про будущее — он бы счел меня сумасшедшим. Ему нужен был мотив, а не мои душевные терзания.

— Добавлю, — сказал я. — Есть точные данные: французы открыли на Кульнева персональную охоту. Хотят подловить на преследовании и накрыть огнем на сложном рельефе. Переправа, узкий яр. Об источнике даже не спрашивай.

Беверлей аж рот приоткрыл.

— Насколько доверяете этим сведениям?

— Настолько, что оставляю тебя здесь, а не тащу с собой на юг.

Когда Беверлей уже выходил, я окликнул доктора:

— Услышишь про мост, переправу или засаду — рви с места. Даже если донесение будет кривым.

— Понял.

Тон у него был настолько будничным, что меня немного отпустило. Это бывает, когда затягиваешь страховочный узел, кто его знает, выдержит ли, но ты сделал всё, что мог.

Спустя десять минут на пороге вырос Фигнер. Зашел стремительно, даже не глянув на разложенные карты. По его сжатым челюстям легко читалось: сарафанное радио сработало. Кто-то уже донес, что Саламандра едет на юг.

— Садись, Александр Самойлович, — кивнул я на стул. — Будем отбирать людей.

— Выезжаете лично, — констатировал он.

— Лично.

— Бросаете север.

Сказано было без эмоций, но упрек так звенел. Фигнер уже принюхался к северной линии, дороги, слухи, французские разъезды, Кульнев… А теперь я сдергивал его с готовой диспозиции и швырял в неизвестность.

— Север остается на Толстом, Давыдове и Беверлее с сегоняшними новоприбывшими людьми. А ты нужен мне у Багратиона.

— С какой стати?

— С такой, что там сейчас сплошной туман. Багратиону в уши льют разное: Даву близко, Даву далеко, французов тысяча, французов тьма. Местные врут одно, пленные — другое. А нужен тот, кто не купится на все эти байки.

Фигнер присел.

— Технику берете?

— Одну единицу. И тройку стрелков с Иваном в придачу.

Он подался вперед, вникая в суть.

— Покажем «Авроры» у штабных — начнут клянчить или беречь как зеницу ока. Одинаково паршиво. Машина — козырь на случай, если конный курьер не пройдет.

— Согласен.

Еще около получаса мы обсуждали состав, но в итоге так и остановились на моем варианте. Радовало, что Фигнер не внес изменения, значит и я расту в этом деле.

К полудню наш южный отряд был готов. Из «Авроры» выкинули всё лишнее. Основная медицина оставалась у Беверлея. Меня аж передернуло при виде того, как парни делят бинты и жгуты. Паршиво, когда шансы на выживание зависят от того, в какую телегу бросили рулон чистой ткани.

Толстой подошел к краю стоянки. Внешне — абсолютное спокойствие, обычная служебная рутина. Стоит начальству показать мандраж, как подчиненные начнут сами нервничать, граф это прекрасно понимал.

Мы тепло попрощались с нашими товарищами. За рулем был Ваня, рядом сидел я, сзади Фигнер. Тройка стрелков была на лошадях с заводными.

Выездом рулил Фигнер, проверяя готовность людей: кому подпругу подтянуть, кому заменить слишком приметный белый платок.

Длинные напутствия перед маршем никто не слушает, поэтому я бил короткими фразами.

— На юге у Второй армии захлопывается ловушка. Наша задача — прогрызть для штаба запасной выход, найти коридор к Барклаю и выяснить, где Даву сконцентрировал ударный кулак.

Я обвел их взглядом, постукивая набалдашником трости по дверце.

— Численность французов оцениваем по фактам. Кухни, фураж, ремонтные базы. Местный кузнец знает больше пленного солдата — он помнит, сколько подков перековал неприятелю, да и староста будет в курсе, сколько зерна ушло на реквизицию.

Выдвинулись. Вперед ушел головной дозор.

К расположению Второй армии мы вышли после нескольких изматывающих переходов. За это время южные слухи успели превратиться в головную боль для всех штабов. На каждой станции только и разговоров было, что о Даву, Могилёве, Днепре и перерезанном пути к соединению с Барклаем. Кто-то божился, что французы держат там легкие заслоны, кто-то клялся, что видел бесконечные колонны пехоты. Местные предпочитали помалкивать, в такие дни безопаснее ничего не знать.

Иван вел «Аврору» предельно аккуратно. Берег двигатель. Я примерно помнил из истории как продвигались французские войска, поэтому выбирал саамы безопасный путь, к счастью ни на один вражеский заезд не наткнулись.

У Багратиона нас приняли без реверансов. На штабном дворе стоял гвалт: уставшие офицеры плохо слышат тихие просьбы, поэтому все орали. Один требовал свежих лошадей для курьера, другой искал проводника к южной переправе. На нас, слава Богу, не смотрели как на спасителей отечества.

Штабной офицер окинул взглядом сперва мой истрепанный мундир, затем накинутую ткань на «Авроре», затем Фигнера.

— От корпуса Витгенштейна?

— От Отряда при корпусе, — поправил я. — По запросу о дорогах и связи.

— Телеге вашей тут не место. Двор и так забит. Убирайте в сторону.

— С удовольствием. И караул поставьте, чтобы никто не лез.

Офицер раздраженно дернул щекой, но спорить не стал. Еще бы, я хоть и не высокого звания, зато по особому поручению, слухи обо мне даже сюда дошли, видимо. Нас провели в избу, заваленную картами. Тревога Второй армии выглядела именно так, ворох грязных бумаг, исписанных разными почерками.

Я слушал допросы.

Казачий урядник клялся, что видел французскую батарею, но точное число пушек назвать не смог. Староста скулил, что французы реквизировали овес на табун лошадей и забрали двух кузнецов. Пленный обозник путался в датах, при этом уверенно перечислял зарядные ящики и ремонтные летучки. Сельский поп с переправы доложил, что неприятель ищет плотников. По отдельности эти факты — пыль, а вот вместе вырисовывали четкую картину.

Багратион стремительно ворвался в комнату. Он был невысокий, порывистый, из тех генералов, кто физически ненавидит сидеть над бумагами. Зыркнул на меня без всякого любопытства, скорее с раздражением, как на очередную помеху. Да, помню его «ревность» за внимание Катишь и недовольство за недопуск в Тверской завод.

— Саламандра?

— Да, ваше сиятельство.

— Мне доложили, вы привезли купеческие карты и какую-то машину. Карт у меня навалом, машина ваша тут ни к чему, а ясности как не было, так и нет.

— Ясность кроется в мелочах, собираем.

— Тогда собирайте быстрее.

Отличный приказ. Грубо, но по делу.

Я кивнул Фигнеру, тот доложил, что показания сходились не в количестве штыков, а в логистике. Возле Могилёва крутились не только конные разъезды. В деревнях выгребали фураж, искали плотников, тащили зарядные ящики и ремонтные команды. Он положил перед князем листок с хронометражем, наглядно показывая, где колонны пересекались, а где шли параллельно.

Багратион пробежал глазами сводку и перевел тяжелый взгляд на своих штабных.

— Выходит, Даву окопался там всерьез.

— Похоже на то, князь, — осторожно подтвердил один из офицеров.

Багратион повернулся ко мне:

— Что скажете, Саламандра? Говорят, вас сам император привечает.

Я проигнорировал его «шпильку».

— Скажу, что передовые заслоны так не действуют. Легкому авангарду нужны курьеры. А тут фураж, плотники, зарядные ящики, кузнецы. Даву готовится намертво перекрыть дорогу.

Князь подошел к карте.

— А я стоять не могу. Рвану на север — упрусь в него лбом. Заберу южнее — оторвусь от Барклая. Буду ждать — Наполеон подтянет резервы.

Сказано это было скорее самому себе.

— Ваше сиятельство, — я прочистил горло, — предлагаю готовить два варианта сразу.

— Излагайте.

Я расстелил купеческие схемы Варвары поверх военных карт. Выглядели они невзрачно, пометки про лес, старые пристани, плотины, деревни с кузнями. Багратион смотрел на них со скепсисом. Понимаю, судьба армии как-то не вяжется с пометками о складах.

— Вот старая просека южнее тракта, — я ткнул пальцем в нужную точку. — Для всей армии там тесно. Но для малого летучего отряда, пакета с депешей и нашей машины — в самый раз. Если заранее перекинуть гать через два гиблых участка.

— Ваша телега там пройдет?

— По бумаге гарантий не даю. Надо лично посмотреть.

Багратион перевел взгляд на своих штабных. Не услышав возражений, он снова склонился над картой.

— Дальше.

— Депешу Барклаю бьем на части. Первый курьер идет по тракту, собирает на себя внимание врага. Александр Самойлович пускает записку «в народ». А «Аврора» вступает в игру только в крайнем случае. Перехватят один пакет — французам достанется только обрывок плана.

Фигнер невозмутимо добавил:

— В приманку можно вбросить ложные сведения о нашем движении севернее Могилёва. Грубо врать не будем, дадим повод усомниться. Даву осторожен. Даже если не поверит, всё равно отправит разъезды проверять.

Штабной скривился:

— Предлагаете играть с маршалом Империи в прятки?

Фигнер парировал:

— Предлагаю заставить его потратить лишние сутки на пустые поиски.

Багратион взмахом руки оборвал спор.

— Время дорого. Что нужно для просеки?

Я прикинул расчетную ведомость: количество людей, досок. Скупо изложил Багратиону свои цифры.

— Почему так долго? — нахмурился князь.

— Мост сперва пешими щупать, потом пустую машину гнать. И только потом груз перетаскивать, — отрубил я.

— А если времени мало?

— Тогда машину в болото, а сами пешком.

Моя прямота явно пришлась Багратиону по душе.

Князь задумчиво прошелся вдоль стола. Было видно, как в нем борется жажда ударить. Он не любил прятаться, но армия нужна была ему живой, а не погибшей.

— Пусть так, — наконец бросил он. — Прощупывайте старую дорогу. Ваш Фигнер пусть берет языка поближе к французским постам. Курьера пустим завтра. Ложный след согласуйте с моим штабом. Утром жду данные по доскам и людям для моста.

— Будет сделано.

— И учтите, Саламандра. Застрянет ваша техника и начнет ломать отход — брошу к чертовой матери.

— Справедливо. Железо не люди.

На этом аудиенция закончилась. Багратион уже раздавал команды другим. Никаких благодарностей или речей о спасении Отечества.

Мы вышли во двор уже в темноте. Фигнер сразу умчался к пленным. Иван ушел к «Авроре» — гайки крутить ему было приятнее, чем слушать генералов.

Задержавшись на крыльце, я прикрыл глаза. Никто не ждал от нас подвигов. Нужно было сделать черновую работу: проложить гать, раздробить депеши, запутать французов и дать Багратиону свободу маневра. Вполне реальная задача.

Прежде чем ввязаться во все это, я заставил себя сделать глубокий вдох. На севере работали люди, которым я доверял. Надеюсь, Кульнева спасут, тогда история точно изменится. Что ж, механизм запущен.

Целый день я пытался разобраться с тем что и как делать. Ближе к вечеру я нашел Фигнера у сарая с двумя пленными обозниками. Он допрашивал их. Один француз болтал охотно, второй пялился в землю и непрерывно дергал совершенно целый рукав. Увидев меня, Александр Самойлович свернул разговор.

— Люди нужны, — сказал я. — Проводник, плотники, топоры. Прямо сейчас.

— Платим или приказываем?

— Серебром платим. Подневольные до утра будут собираться, а нам гать класть.

Фигнер задумчиво махнул головой. Штабные быстро выдернули старосту из ближней деревни. Пришел хмурый дед в потертом кафтане и тоскливо косился на нас. Я не стал давить, выложил на стол монеты, и расстелил карту Варвары Павловны.

— Ищем старую лесовозную колею для одной тяжелой повозки.

Староста перевел взгляд с серебра на меня, потом на Фигнера.

— Давненько там никто не ездил.

Я немигающим взглядом уставился на старика. Пожевав губами, дед сдал двоих плотников и работника с лесного склада, гонявшего подводы к пристани. Фигнер вполголоса расспросил его про пьяниц и болтунов возле французских секретов. Отвечал дед честно, быстро сообразив подоплеку.

К полуночи мы собрали шестерых местных и пару телег. Проводник хрипел простуженным басом. Фигнер привел двух конных казаков и махом навел порядок среди мужиков. Расспросил, кто с кем привык работать и кто вслепую способен махать топором. Люди оттаяли, увидели нормального командира без барских замашек.

Выдвинулись затемно. «Аврору» бросили во дворе, взяв только легкую подводу с инвентарем. Ваня увязался следом, хотя явно предпочел бы караулить механизм. Перед самым уходом он одернул ткань и велел стрелкам гнать в шею любых любопытных.

Дорогу как таковую мы мы не увидели. Проводник вывел нас за околицу, протащил вдоль заросшей канавы и ткнул пальцем в темень.

— Тут хаживали.

Я поднял фонарь, выхватывая из мрака сплошной бурелом.

— Здесь⁈

— Посуху-то да.

Иван присел, ковырнул землю и сунул мне под нос пальцы. Сверху корка, под ней чавкает влага. Телега проскочит. Груженая «Аврора» — вряд ли. Вот же глазастый.

Топали мы часа два, местами старые колеи еще угадывались, местами кустарник смыкался наглухо, вынуждая мужиков рубить проход. Проводник показывал забытые объезды пней и гибельные для осей ямы. Варвара не наврала с отметками. Тропа существовала, просто заросла до неузнаваемости.

На первой же топи фигнер покачал головой.

— Гать класть придется, — нн прикинул длину просеки. — Двух подвод с жердями маловато.

У моста через безымянную речку мы застряли. Рисковый возница проскочил бы по краю на пустой телеге, но нам туда соваться не стоило: крестьяне растащили настил, одна балка прогнила до сердцевины.

Скинув сапоги, Ваня полез в ледяную воду щупать опоры. Один плотник побухтел для порядка, затем плюхнулся следом. На берег оба выбрались мокрые по колено.

Я сделал вывод, что порожняком протащим, а с грузом провалимся.

— Пройдем если пару новых балок кинуть да настил вширь пустить, — поддакнул моим мыслям Фигнер. — А коней отдельно вести.

— По срокам что?

Плотник выдал свое время, Фигнер накинул сверху еще треть. Я зафиксировал вариант Александра Самойловича.

— Чего это по-его? — обиделся мастеровой.

— Александр Самойлович закладывает время на твою усталость, — хмыкнул я.

Фигнер пошел шнырять по лесу с проводником. Вынырнув из темноты, он подошел ко мне.

— Двое местных годятся, третий больно много выспрашивает про машину. Оставим его стеречь подводу.

— Продаст французам?

— Или сболтнет с перепугу.

Мы наметили точки для наблюдателей и засад. Один из тройки стрелков Отряда подтянулся к нам и распределил первый номер в авангард, второй при механизме, третий кроет тыл. Огонь открывать при попытке сорвать марш. Главное, без пальбы по случайным зевакам.

В штаб вернулись под утро. Ноги гудели зато в голове выстроился четкий план. Тракт ни к черту, мост дышит на ладан, без гати в низинах мы утонем. Прорваться мы могли лишь раз, крошечной группой, на пустом ходу.

Так и не заночевав, мы с Фигнером пошли в штаб. Багратион ждал у карты. Я выложил на стол чертежи и свежие кроки, присовокупил хронометраж. Фигнер подпер стену, демонстрируя готовность остудить любой кавалерийский наскок.

— Слушаю, — бросил князь. — Нашли дорогу?

— Нашли направление, ваше сиятельство. Дорогой это трудно назвать, но после плотной работы топорами соорудим ее подобие. Время еще есть.

Багратион перевел взгляд на Фигнера, затем кивнул мне. Я поведал сводку по бревнам, людям и графику движения. Генерал слушал жадно, в его голове заняла место внятная тактическая схема.

— К чему тогда бумага? — подал голос вчерашний штабной скептик. — Гонцы-то рыскают. Саламандра сквозь линию просочился.

Вопрос прозвучал вовремя.

— Я прошел, пока французы не начали целенаправленно ловить связных, — ответил я. — Шел налегке, прятался. А курьер с депешей погонит коня, его за версту видать.

Фигнер поддержал:

— Схватят одного такого — и сразу поймут, куда смотрит штаб.

Багратион ткнул указкой в изначальную точку сбора.

— Здесь Даву. Пощупаю его заслоны: если тонкие — пробьюсь. Наткнусь на целый корпус — заберу южнее.

Он опустил конец указки к переправам.

— Допустим, Барклай об этом не узнает?

— Тогда он прождет вас впустую, — сказал я. — И армии разойдутся по разным углам.

Князь согласно стукнул деревяшкой по столу.

— Чего Бонапарт и добивается.

Скептик перестал коситься на меня.

— Значит, генералу Барклаю нужно знать про этот маневр, — подытожил я. — Иначе он стянет силы к Могилеву.

Опустившись в кресло, главнокомандующий приказал писарю рубленными фразами: «Позицию проверю боем», «Готовлю движение южнее», «Прошу сообразовать дальнейшие маневры». Еще часть фраз зашифровали, уточняя точку схождения.

— Обычного гонца все равно отправим, — заметил князь.

— Обязательно, — кивнул я. — И не одного. Мой маршрут — это дублирование.

— Случись вашей машине увязнуть?

— Пакет пойдет пешком, — уронил Фигнер от стены.

Багратион окинул его взглядом, затем перевел глаза на меня.

— Толковый мужик. Слова лишнего не вытянешь.

Сургуч еще дымился, когда главнокомандующий вручил мне запечатанный конверт.

— Вручить генералу лично.

— Исполним, ваше сиятельство.

Я сунул пакет во внутренний карман. Странное ощущение для клочка бумаги, ради которого мужики рвут жилы в ледяной воде.

Офицеры быстрее забегали. Багратион раздавал приказы: плотников на мост, доски в обоз, выделить Фигнеру людей для отвлекающего маневра. Отлично, вот и подмога в виде солдат моим наемным.

Я вышел с легким ощущением дежавю. Снова в путь, снова дорога. Я похлопал по груди, в месте где лежал пакет. Главное, чтобы две русские армии не разминулись в этой весенней грязи. Остальное приложится.

На старую лесовозную колею притащили людей и материалы. Ночная вылазка подтвердила проходимость маршрута, правда слепо полагаться на купеческие карты я не собирался. Варвара подкинула только направление забытого тракта, дальше в дело вступали топоры.

Багратион отсыпал нам людей и целую гору инвентаря. Еще часть крестьян наняли в соседнем селе за звонкое серебро, все же работы было много.

Еще на штабном дворе Фигнер отсортировал местных. Самого горластого проводника, божившегося провести нас с закрытыми глазами, он задвинул к обозу.

— Болтлив, — бросил Фигнер.

— Может, просто выслуживается? — встрял багратионовский штабист.

— К вечеру из-за его выслуги половина губернии узнает наш маршрут.

Обиженный горлопан отправился к телегам отрабатывать свой ломоть хлеба. В авангард пошли двое других, бывший возчик и плотник.

Людей я расставил быстро, Ваню со старшим плотником угнали к переправе. Казачий урядник погнал мужиков мостить глубокую колею в низине. Заготовкой леса занялись еще двое, Фигнер со своей командой растворился в направлении ложного проселка. Тройку наших стрелков я придержал.

«Аврору» мы ощипали еще в штабе, однако у начала тракта Иван сгрузил еще два ящика. Оставил только самую необходимую оснастку и насос, спихнув остальное на телеги.

Днем топкий участок выглядел совсем пакостно. По краям чахлая ольха, посередине — черная жижа. Мужики набросали жерди редко, под телегу, тут же погнали по настилу пустую подводу, из-под колес полезла грязь.

— Уплотняй, — бросил Фигнер.

Старший плотник насупился.

— Леса не хватит.

— Значит, машина тут встанет.

Мужик сплюнул, прикинул глубину жижи и рявкнул своим вязать плотнее. Поверх кинули еще деревяшек, забросали щели землей и лапником ради сцепления. Вышло уродливо, зато крепко, тушу «Авроры» гать должна выдержать.

Перехватывая трость, я месил грязь между партиями. Сверял габариты, мысленно вписывая кузов в повороты. Пару тонких стволов приказал снести под корень, третий оставили торчать. Сплошная свежая вырубка привлечет внимание любого разъезда. Проще потерять минуту на маневр.

К моему приходу на мост плотники расковыряли старый настил, обнажив центральную опору.

Взялись укреплять рабочую полосу, свежие сосны пошли на балки. Булыжники с берега таскали к опоре в мешках и голыми руками. Узлы вязали веревками — в Петербурге за такую сборку я бы уволил любого подмастерье. Здесь работало иное правило, держится под сапогом, значит, годится.

Ближе к полудню из чащи вынырнул Фигнер. Глина на его сапогах была светлее, видать далеко забрел.

— Ложный след натоптали. Протащили пустую телегу по южному проселку. Развели короткий костер, золу затоптали в грязь. Кинули обрывок упряжи у лужи.

— Не скудновато?

— Излишнее усердие тоже не нужно. Офицер должен сам сделать выводы.

Голос Александра Самойловича звучал буднично, расстановка капканов давно стала для него рутиной.

С наступлением вечера подтянули к началу тракта «Аврору». На конной тяге, спрятанную под грязной обозной тканью.

Иван шагал вровень с передним колесом, то и дело тормозя колонну для осмотра низа. Заставил подать доску. Я крепче давил в себе желание подогнать его, пусть ковыряется. Лучше спустить десять минут среди своих елок, чем полчаса чиниться под французскими пулями.

Возле топи мужики уже расчехлили жерди. Сперва прогнали пустую телегу, следом пошла «Аврора». Кони тянули натужно, работники забегали вперед, подбрасывая ветки под проседающий настил. Поскольку машину разгрузили почти в ноль, участок мы проскочили. Левое колесо лишь пару раз опасно юзнуло в сторону старой колеи.

Перед переправой скинули последние ящики. Футляр с депешей Багратиона я переложил во внутренний карман сюртука. Отдавать этот кусок картона в обоз не было никакого желания. Слишком многое зависело от этой бумаги.

Стрелки разбежались по позициям. Один скрылся с Фигнером в направлении сухой гряды, второй залег у поворота к мосту. Третий растворился в кустах позади колонны. Мужики работали молча, без суеты.

К сумеркам плотники добили настил. Старший лично протопал по балкам, затем прогнал пару мужиков с тяжелыми мешками. Иван хмуро наблюдал за прогибом досок. Лишь после этого он махнул рукой. Фигнер приказал:

— Коней выпрягаем.

— Сделано.

— На середине не тормозить.

— Постараемся.

— Тянуть аккуратно.

Спереди и по бокам завели толстые канаты для контроля курса. У задней оси встали двое с клиньями. Мастера посадили у самого колеса. На том берегу изготовились казаки — принимать и сразу стаскивать кузов с хлипких досок.

Отойдя на пару шагов, я всмотрелся в темнеющую суету. Мокрые до нитки мужики у канатов, сжавшийся в комок Иван, черная текучая вода под переправой, скрипящие подводы с досками. И где тут парадная эстетика? Кругом грязь и сырость.

Сразу после прохода «Авроры» следовало раскидать часть настила, подрубить свежую балку и увести людей через лес. Наткнется французский патруль — увидит следы каторжной работы, но переправиться не сможет. Пусть ломают голову, ради какого курьера русские так корячились в этой глуши.

Похлопав по отдувающемуся карману сюртука, я подошел ближе к настилу.

— Пошли. Тянем.

Мужики навалились на канаты. Доски жалобно заскрипели под железным ободом. Иван вцепился в рычаги. Краем глаза я уловил, как старший плотник торопливо крестит темноту.

Через полчаса мы уже были на другом берегу. Мужики и люди Багратиона спешно вернулись назад. Мы находились в подлеске, рассматривая спектакль, который должен был отвлечь от нас.

Багратионовский казак, напялив офицерский плащ и приторочив сумку с макулатурой, выкатился на открытый тракт. Помаячил перед французским секретом и, пришпорив коня, дернул туда, где его наверняка перехватят.

Фигнер проводил наживку немигающим взглядом.

— Гладко стелет, без переигрывания.

Опираясь на трость, я хмыкнул.

— Получится?

— У них нет выбора, обязаны перехватить.

Минут через пятнадцать из подлеска вынырнул наш пеший наблюдатель.

— Сорвались. Трое за сумкой, пара в дозоре.

Первый стрелок растворился в ельнике вместе с Фигнером и самым толковым проводником. На выходе из топи со стороны сухой гряды взметнулась и опустилась рука Александра Самойловича. Замри.

Детали прояснились позже. Возле развалин постоялого двора ошивался французский разведчик. Заметив свежие заломы на ветках, он уже двинулся к нашей просеке. Наш стрелок, расчехлив пневматику, хладнокровно дождался нужного ракурса. Хлопок слился с шелестом хвои. Француз осел под дерево, даже не дернув висевший на боку карабин. Тело отволокли в кусты, кровь затерли землей.

— Проверяльщик, — бросил вернувшийся Фигнер.

— Воздух в баллоне? — я покосился на стрелка.

— Почти полный, Григорий Пантелеевич.

— Хорош.

Казак у поворота резко выбросил кулак вверх. Сквозь редкий ельник нарисовались силуэты всадников. Пятеро. Выкатились прямо на наш след, проигнорировав ложную приманку.

Второй стрелок уже вжался в мох на опушке. Передовой француз привстал в стременах, щурясь на переправу. Послышалась работа пневматики. Лошадь передового упала на колени, перебросив седока через шею. Остальные шарахнулись в стороны, крутя головами в поисках порохового дыма. Не найдя его, они закономерно попятились от невидимой угрозы.

Тем временем пара наших казаков нарочито шумно мелькнула у ложного проселка. Заметив их, французы потратили драгоценные минуты на раздумья. Двое дернули за приманкой, остальные предпочли возиться с оглушенным товарищем, избегая открытого настила.

Финальный хлопок донесся с арьергарда. Там, где колея «Авроры» отпечаталась четче всего, французы все же пустили по следу дотошного унтера. Спешившись, он внимательно изучал примятую грязь. Наш третий стрелок, выждав момент, хладнокровно снял ищейку. Оставшиеся драгуны тут же сдали назад. Вынырнувший на гребень урядник с казаками просто обозначил присутствие — и французы окончательно оттянулись к лесу, опасаясь масштабной засады.

Вернувшийся стрелок молча зачехлял винтовку.

— Почему унтера? — спросил я.

— Больно грамотно землю нюхал.

Кажется, пора. «Аврора» вцепилась колесами в грунт. Без конной тяги, на голом механизме, она выдавала ровный ход там, где загнанные лошади уже начали бы падать. Ради этих миль мы и рвали жилы весь день.

В расположение русских пикетов мы приехали через несколько дней. Тройка стрелков прикрывала нас в арьергарде, но боюсь мы сильно от них оторвались. Я, Фигнер и Ваня ехали так, будто за нами сам леший гнался. Пару раз нам пришлось вытаскивать машину с неудачной колеи. Но в целом все обошлось. Только один раз мы лоб в лоб встретились с французским разъездом и те со страху сделали пару выстрелов, благо никого не зацепив, зато в боку машины зияла дыра от пули, прошла боевое крещение, родимая.

А когда, уже в ночи, мы добрались до наших, встретили нас не очень радушно. Звук взводимых ружей в темноте заставил Ивана притормозить.

— Свои! — крикнул Фигнер. — С донесением от князя Багратиона!

На слово нам, разумеется, не поверили. Я сунул в лицо вышедшему с фонарем офицеру штабной мандат. Депешу светить не стал. Окинув подозрительным взглядом коптящую машину и мой партикулярный вид, караульный скривился.

Офицер мариновал нас около часа. Я глухо постукивал набалдашником-саламандрой по сапогу, пытаясь погасить раздражение. По уставу караульный действовал правильно. Вывалившаяся ночью из леса шайка со странной повозкой должна была вызывать подозрения.

— Пакет вскрыть, — потребовал офицер.

— Отказано.

Он сунул фонарь мне в лицо.

— Вы у русского поста, сударь.

— Именно поэтому печать останется целой. Вот распоряжение Багратиона. Доставка лично главнокомандующему.

Фигнер решил вмешаться.

— Личность Григория Пантелеевича подтверждаю. Капитан Фигнер. Иду по тому же распоряжению.

Услышав Фигера, караульный сбавил тон.

— Отчего не конным курьером пошли?

— Курьеры отправлены. Мы — дублеры.

Вызвали старшего разъезда. Бумаги изучали под фонарем.

По цепи пикетов мы ползли почти сутки. Бесконечные остановки, смены проводников, проверки подорожных.

На одном посту нас развернули, армейские обозы размесили указанный в бумагах тракт, пришлось брать крюк через деревню. На другой заставе ретивый поручик наотрез отказался пропускать «Аврору», предлагая пересесть на казенных лошадей. Еле уговорили ретивого служаку.

Фигнер на ходу вытрясал из встречных информацию. Потрошил караульных, обозников, казаков. Вернувшись от очередного дозора, он заявил:

— Передовой гонец Багратиона здесь не проходил.

— Ушел другим трактом?

— Вполне вероятно. Однако на этом направлении мы идем с опережением.

К Главной квартире Первой армии мы добрались к следующему вечеру. Глаза слезились от пыли, ночная грязь на сюртуке засохла коркой. У ворот штаба нас снова тормознули, очередной дежурный педантично потребовал ожидать распоряжений. Я еле сдержался от ругани.

Барклай-де-Толли принял нас в кабинете, заваленном развернутыми картами. Главнокомандующий изучил сургуч, сверил отметку времени и только затем сломал печать. В текст он вчитывался долго и дотошно. Возвращался к отдельным абзацам, переводил взгляд на карту. Штабной офицер рядом держал перо наготове.

Под сюртуком стало непривычно пусто без плотного футляра.

— Князь Петр Иванович щупает Могилёвское направление боем, — произнес Барклай. — Готовит отход южнее.

— Так точно. У Даву там слишком плотный заслон. Стянут фураж, инженеры, зарядные ящики.

— Ваши выводы?

— Совокупные данные нашей разведки и людей Багратиона.

Барклай заявил штабному:

— Разослать курьеров командирам корпусов. Сместить расчетную точку соединения с учетом южного маневра князя.

Писчее перо заскрипело по бумаге. Мы действительно успели притащить критически важные данные до начала необратимых перемещений.

— Как прошли? — сухо поинтересовался Барклай.

Я отчеканил маршрут без лирических отступлений, лесовозный тракт, гать, работа прикрытия, ложный гонец.

— Механизм этот ваш цел?

— Требует осмотра.

Главнокомандующий снова глянул на отметку времени. Ему явно что-то понравилось. В первый и последний раз мы виделись с ним в Петербурге. Тогда Сперанский наверняка много лестных слов обо мне наговорил. Барклай поблагодарил и махнул рукой.

Я вышел на улицу. Вроде получилось. Фигнер и Ваня устало смотрели на меня. В моей истории только под Смоленском удалось объединить армии Барклая и Багратиона. Получится ли в этот раз сделать это раньше? И что это даст?

На следующий день я подошел к «Авроре», разглядывая Ваню хмуро пытающегося провести своеобразный техосмотр машины. «Арору» мы спрятали за штабным двором, у длинного сарая. Мастеровые подложили брусья, Иван поднял корму и велел сдернуть колесо. Мужики тащили его с мерзким скрежетом, кто-то глухо выматерился, но мой механик даже ухом не повел.

Перемазанная грязью после ночного марш-броска, «Аврора» смахивала на загнанную клячу. Ваня тыкнул пальцем на что-то. На металле светился свежий излом.

Видимо, на подъеме доломали, вряд ли еще один перегон выдержит.

Я наклонился и поскреб ногтем дорожную грязь у скола. Внутри блестела голая сталь. Мы выпотрошили из машины весь ресурс.

— Менять рессору, править крепление, щупать всю раму, — перечислил я. — Если запасная деталь встанет нормально — хорошо. Придется ковать по месту — дольше провозимся, значит.

Полдня я провел со своим молчаливым соратником. Пока мы с Ване ковырялись в машине, явился посыльный от Барклая. Главнокомандующий требовал путевой журнал. Михаила Богдановича интересовали цифры: часы, люди, грунт, поломки.

Устроившись за хлипким походным столиком прямо у сарая, я достал авторучку. Я фиксировал все подряд. Участки на конной тяге, отрезки, где ползли на малом давлении, потерянное время на кордонах и поиск проводников. Из этих мелочей и складывалась реальная скорость.

Интересно, что в лагере Барклая не было нашего Отряда, он квартировал немного дальше. В штаб нас с Фигнером вызвали ближе к вечеру. Я прихватил журнал, в горнице офицеры сидели над картами, стол был завален бумагами. Барклай вытянул у меня из рук листок, просмотрел начало и передал квартирмейстеру.

Тот долго вчитывался, его лицо было изможденным.

— Скажу прямо, Григорий Пантелеевич, — произнес он. — Ради одного пакета вы подняли плотников, пехоту, проводников. Загнали коней. Проще было отправить надежного верхового.

Я покосился на офицера.

— На чистой дороге верховой хорош. Беда в том, что сейчас таких дорог нет. Французы контролируют главный тракт. На почтовых станциях выгребли всех лошадей. Переправы перекрыты.

Я недовольно посмотрел на Барклая. Они пытаются занизить значение того, что именно я притащил это донесение?

— Мы сунулись туда, где нас не ждали. Бурелом прошли на конной тяге, тихо. А когда выскочили на твердый грунт и пустили в ход движитель. Пеший курьер прошел бы незаметнее. Только принес бы он письмо, когда приказы уже отдали. Кони, знаете ли, не столь выносливы.

Офицер перевел взгляд на Барклая, затем снова на меня.

Барклай слушал повернулся к дежурному:

— Вести о первом курьере князя Багратиона есть?

— Никак нет, ваше превосходительство.

Нас не отпустили. Штабные еще час вытягивали из нас детали: где можно повторить маневр с просекой, сколько мужиков надо держать в мостовой команде, как затыкать рты местным зевакам. Я отвечал односложно, но писарь записывал каждое слово.

Штабных все же удалось убедить, что маршал Даву крепко держит Могилевское направление. Князь Багратион готовит проверку боем, но уже прокладывает южный маршрут. Старая точка сбора армий отменяется.

Барклай подошел к карте. Он вызвал адъютанта и продиктовал приказы соседям. Южный маневр Багратиона преподносился как тактическая необходимость из-за французов у Могилева, чтобы пресечь любые слухи о потере связи.

Глядя на карту, я прокручивал в голове все что помнил об этом времени. К сожалению подробностей я не помнил. Единственное, что точно знал, так это факт мучительного поиска друг друга, аж до самого Смоленска. Штабы грызлись, а курьеры вечно опаздывали. Здесь мы выиграли для Барклая почти двое суток. Даву никуда не делся. Раевскому, с которым я успел познакомиться и который был знаком с доктриной Архангельского, все равно придется умыться кровью под Салтановкой. Но теперь главнокомандующий двигал полки не вслепую, а по точным данным от Багратиона.

— Прежнее направление соединения иметь ввиду, но, — диктовал Барклай. — южный ход князя Багратиона учесть. Вестовых к смежным частям выслать сейчас.

Адъютанты вышли во двор. Заскрипели седла, кто-то гаркнул, требуя свежих лошадей. Писарь потянулся за новым листом, штабная работа во всей красе.

К сараю я вернулся в темноте, Ваня сидел на корточках возле снятого колеса, разглядывая новую рессору из запасов.

К утру возле сарая воткнули второго часового — один явно не справлялся. Стоило солдату шугануть от повозки штабного адъютанта, как с другого бока лезли то писарь, то обозный, то казак. Вся эта публика внезапно находила срочные дела именно рядом с разобранной «Авророй», вытягивая шеи в попытках разглядеть снятое колесо и рессору. Я сначала не понял в чем проблема. Неужели у них дел нет?

У коновязи солдатское радио работало на полную катушку:

— Братцы, драгуны французские ее в кольцо взяли, а она прям сквозь них проехалась!

— Брешешь. Там под тканью пушечка спрятана.

— Какая пушечка, дурень? Она железом обшита, пули так и отскакивают.

— А мой денщик божится, будто эта телега и по болотам шастает.

Слушая эти байки, я наблюдал, как Ваня выбивает молотком засохшую грязь из креплений. С каждой сплетней наша повозка тяжелела на пуд-другой.

— Слыхал? Нас броней обшили, — хмыкнул я.

Иван хмыкнул.

— И пушечку добавили.

Ваня даже не оторвался от работы.

К полудню меня дернули к дежурному генералу. Барклай спустил приказ: составить инструкцию по использованию «Аврор» в курьерской службе. Главнокомандующему требовался регламент в каких случаях выводить машину и сколько придавать сопровождения.

В штабной избе уже собрался целый консилиум. Местный полковник лучился энтузиазмом. Интендантский чиновник приготовился строчить в тетрадь. Артиллерийский подполковник скептически изучал мою дефектную ведомость. Был еще какой-то генерал у окна — этот предпочитал помалкивать, зато внимательно грел уши.

Штабной полковник взял быка за рога:

— Григорий Пантелеевич, подобные экипажи нужны в каждой армии. Ваш Отряд необходимо расширять: выделим мастеровых, средства. Людей нужно представить к наградам.

Он рассуждал горячо и искренне. В кои-то веки кадровый военный уловил суть, что дело было в комплексе из механики, разведки и логистики.

— От орденов они крепче не станут, — устало отозвался я. — Будет завтра хоть тысяча машин без толковых механиков, так через неделю получите груду металла на обочинах. Расширяться можно только создавая ремонтную базу. Обычный возница убьет этот двигатель за два перегона.

Интендант заинтересовался:

— Вот именно поэтому производство необходимо передать казенным заводам. Армейские нужды не могут зависеть от купеческих прихотей. Государство выстроит учет, назначит инспекторов, утвердит штатные ведомости.

Я едва не поморщился. Сначала инспекторы, потом комиссии, следом ведомственные правки, и в итоге на свет родится уродливый аппарат, запчасти к которому придется выписывать через Петербург. Но потом я расслабился, как только представил как такой хлыщ подойдет к Катишь у Тверского завода.

Артиллерист тоже вставил свои пять копеек:

— Войскам требуются разные телеги. Пушкарям — усиленные. Лекарям — санитарные.

— Тогда в первом же походе мы встанем, — улыбнулся я. — Если каждый начнет перекраивать колею и оси под свои нужды, мы не сможем перекидывать запчасти с убитой повозки на целую. База должна оставаться единой. Менять можно кузов, но никак не ходовую. И не забывайте, что проходимость «Аврор» как понятие существует в хорошую погоду.

Чиновник усердно скрипел пером. Я прекрасно понимал: сейчас они подгонят мои слова под нужные резолюции, а расхлебывать придется Екатерине. «Авроры» выезжали из цехов на ее нервах, а теперь господа с печатями хотят забрать всё под свой контроль. Я представил как они это сделают и еле сдержал веселую улыбку.

Молчавший до сих пор генерал отлепился от окна:

— Григорий Пантелеевич, я вижу частное лицо, вокруг которого склады, вооруженные люди, разведка.

О как. Сами, значит, меня в мундир воткнули, а теперь рассуждают как о частном человеке. Или я чего-то не понимаю?

— Как только подпишут мир, я сам с радостью вернусь к ювелирному верстаку, — безэмоционально ответил я. — Заказчики с бриллиантами мне милее. Но пока мы воюем.

— С применением бесшумных ружей? — прищурился генерал.

А вот оно как. Решили оружие прибрать к рукам? Если я правильно понял их логику, машины отобрать можно, если постараться, а вот с пневматикой не получится, она не числится нигде у них. Уж я постарался, перестраховался с секретностью, поэтому вместо них написаны в бумагах штуцеры.

— Мое прикрытие решало узкую задачу: оторваться от погони, — парировал я. — Оружие тут не при чем.

Тут подал голос Фигнер.

— Ваше превосходительство, пускай французы верят во что угодно, — сходу включился он. — У них там уже ползут слухи про леших и болотные огни. Солдату проще списать сбитого часового на чертовщину, чем искать грамотного стрелка.

— Александр Самойлович, вы поощряете эти басни? — нахмурился генерал.

— Суеверия работают как нельзя лучше, — пожал плечами он.

Расчет разведчика был прозрачен. Пока армия обсуждает нечистую силу, никто не лезет к клапанам и баллонам моей пневматики. Неплохая такая дымовая завеса, хоть и сулила мне новые разбирательства в будущем.

К вечеру мы родили черновик регламента. Суть сводилась к простому: машина дублирует конного на опасных направлениях. Запрещалось выпускать экипаж без запчастей и мастера. Грязь месить конной тягой, пар давать только на твердом грунте или при крайней нужде. Все это уже обсуждалось в Архангельском, поэтому я больше делал вид, чем на самом деле сочинял.

Естественно, каждый попытался впихнуть в бумагу свои интересы. Интендант тянул одеяло на казенный учет, штабной — на расширение, а артиллерист бредил модификациями. Пришлось упереться рогом: инструкция пишется для того, чтобы не угробить аппарат, остальное решается в другом месте. Дежурный генерал нехотя велел писарю вынести спорные вопросы в отдельный документ.

Барклай изучил наши вирши уже в ночи. Главнокомандующий проигнорировал пункты про заводы и штаты. Понимая факт того, что из всех гонцов Багратиона только я добрался, он принял решение:

— Технические подробности убрать. Регламент оставить. Офицеры должны четко понимать границы возможностей этой техники. Утром разошлем копии.

— Что насчет посягательств на производство? — рискнул уточнить я.

— Имперскими заводами я не распоряжаюсь. Но своим приказом запрещу армейским чинам реквизировать машины без вашего ведома, вам это уже обещали. На пока этого хватит.

Я побрел к сараю. Механики уже вкатили новую рессору и возились с рамой. От коновязи снова доносился хохот и байки про неуязвимую железную телегу.

Следующие несколько суток слились в бесконечный маршрут между дощатым сараем, штабным столом и караульным двором.

Вестовые с юга прилетали ежедневно, притаскивая на хвосте дрянные новости. Французский маршал Даву вцепился в Могилевское направление. Раевскому пришлось прощупывать неприятеля штыками. Первый внятный доклад с передовой я застал в избе Барклая.

Покрытый пылью офицер отчеканил рапорт: французы грамотно вкопали батареи, подходы к позициям адские, наши рубились отчаянно, умылись кровью, но дорогу на Могилев так и не пробили. Выслушав это с каменным лицом, главнокомандующий приказал корректировать маршруты южного отхода.

Прислонившись к бревенчатой стене, я прикрыл глаза. Вот она, граница любого послезнания. Да, мы выиграли немного времени. Обозы Второй армии уже потянулись на юг, Барклай перестал ждать Багратиона у пустого корыта. И все равно солдаты Раевского пошли на убой. В глубине души я надеялся, что до этого не дойдет, никакая гениальная депеша не покажет, где конкретно Даву расставил пушки за деревней Салтановкой. Никакой автомобиль не способен отменить эту бойню, мы лишь расчистили штабам поле для принятия решений.

На третьи сутки штаб заработал как часы. Барклай диктовал приказы смежникам, адъютанты тыкали циркулями в новые узлы связи, интенданты прокладывали обозные колеи. Армии начинают соединяться задолго до того, как авангарды увидят чужие кивера на горизонте. Все начинается с карт и мата квартирмейстеров. В оригинальной истории этот механизм запустился с опозданием. Сейчас главнокомандующий тянул щупальца к Багратиону, опираясь на четкие координаты. Хоть что-то получилось изменить.

Вечером прибыл пакет от Толстого. Федор Иванович отписывался лаконично. На севере маршал Удино наращивает давление, Витгенштейн маневрирует полками, Кульнев с авангардом лезет на рожон. Давыдов держит с ним контакт через казачью сеть, Беверлея с санитарной «Авророй» подтянули ближе к фронту — его воткнули у перевязочного пункта рядом с твердой грунтовкой, готового принимать тяжелых раненых.

Перечитав этот абзац, я немного расслабился. Грамотный ход. Толстой не стал привязывать британца к Кульневу в качестве персональной няньки. Санитарная машина стояла именно там, где ей положено: на удобной магистрали, в ближнем тылу, вне зоны прямого обстрела, абсолютно логичное тактическое решение.

Придвинув чистый лист, я набросал служебную записку. «Машину держать на в полной готовности. Эвакуацию через открытые поля без конвоя запрещаю. Любую информацию о легкой добыче, брошенных обозах или отступающих ляхах, проверять дважды. Давыдову максимально уплотнить контакт с Кульневым. Беверле может ехать на передовую по первому же сигналу о тяжелых потерях в авангарде».

Выведя на бумаге «Кульнева беречь любой ценой», я тут же жирно зачеркнул фразу. Федор Иванович не дурак, и так поймет.

Переписав и запечатав конверт, я всучил его нашему вестовому, лично проводил парня до коновязи и велел загонять сменных лошадей до пены, плевав на почтовые лимиты. Вернувшись к сараю, застал финал ремонта. Ваня спускал «Аврору», мужики страховали брусьями и ловили ось.

Ни на следующий день, ни к вечеру ответа с севера не поступило. Причин для тревоги пока не было, курьеры вязнут на кордонах, тракты забиты отступающими обозами. Сверяя накладные на запчасти, я то и дело косился на даты.

Глубоко за полночь прискакал заляпанный грязью казак. Заметив на сургуче личную печать Толстого, дежурные сразу потащили его ко мне. Судя по пометке на конверте, депешу отправили еще вчера утром. Моя инструкция физически не успела бы лечь на стол Толстому. Хронология трещала по швам.

Почерк внутри оказался скачущим и кривым. Писал какой-то урядник.

«Облегченная Аврора, доктор Беверлей с командой и две лазаретные фуры к точке сбора не вышли. Крайний раз замечены у съезда к старой переправе. На том берегу маячат польские уланы. Выслали конный поиск».

Гонец-казак расписал следы отхода. Команда Беверлея забрала перевязочный материал, спирт и легкую поклажу. Тяжелое бросили. У поврежденной фуры остались глубокие отпечатки от носилок — раненых перегружали в другие повозки. Саму битую телегу развернули поперек колеи, чтобы задержать конницу. Дальше по дороге валялось надрубленное дерево, которым явно пытались перегородить просеку.

— Грамотно отходили, — бросил Фигнер.

Я с шумом выдохнул. Уланы ударили с тыла, затем попытались зайти с фланга, отрезав голову колонны. В одном месте грунт был изрыт копытами — там конвой принял первый наскок. Нашли сломанную пику, два стреляных русских патрона, обрывок темляка и кровь на молодой осине.

— Сколько их было? — спросил Фигнер у посыльного.

— Больше двух десятков. После сшибки часть улан ушла наперерез.

— А за подмогой они послали?

— Казаки взяли след одиночного всадника в сторону западного тракта. Пустили за ним двоих.

Разведчик ткнул пальцем в карту западнее деревни.

— Если улан пошел за подкреплением, у графа Толстого считанные часы. Часов двенадцать при идеальном раскладе.

Казак сообщил, что граф Толстой готовил спасательную экспедицию. Прямую атаку по дороге он отмел: уланы наверняка выставят заслоны, а если их гонец привел подмогу — это верная смерть.

Толстой пускал стрелков и людей Лукьяна огородами. Они должны были найти британца, выяснить расположение раненых и открыть проход изнутри. Антипка, судя по записке, лично проверял снаряжение бойцов, ругаясь на звенящие ножны.

— Федор Иванович пойдет сам, — подытожил Фигнер.

Я вчитался в короткую приписку: «Граф Толстой выручку поведет лично. Беверлея не бросим».

Я обернулся к нашей курьерской «Авроре».

У Толстого в распоряжении оставались казаки, стрелки, разведчики и «Авроры».

Фигнер убрал тубус с картой.

— Хотите рвануть сами.

— Безумно.

— Графу сейчас там не нужна лишняя штабная единица, за которую придется нести ответственность.

Сунув бумаги в карман, я мазнул взглядом по дате на письме Толстого. Пока Федор Иванович собирал спасательную партию, а упрямый англичанин держал оборону в деревне, Кульнев со своим авангардом уже ввязывался в мясорубку.

Давыдов всучил мне кружку с изрядной вмятиной у края. От первого же глотка свело скулы. В прошлом-будущем за такое мутное, отдающее кислятиной, пойло бармену свернули бы шею. Но после всех последних событий эта дрянь проскочила в горло как к себе домой.

— Ну как? — ухмыльнулся гусар, будто угощал меня «Вдовой Клико».

— Сразу понятно, почему пехота с таким остервенением берет штурмом винные склады.

Сидевшие у соседнего костерка казаки заржали, Давыдов довольно поднял свою кружку:

— Слыхали? Саламандра одобряет!

Беверлей подошел к огню прямо после операции. Закатанные рукава рубахи промокли от крови до самых локтей. От стиснутых ладоней несло спиртом. Опустившись на корточки у котелка, шотландец протянул руки к огню и тут же дернул головой в сторону телег — там кто-то глухо, протяжно застонал. Один из лекарей успел вскочить первым. Беверлей остался сидеть, позволив себе ровно три глубоких вдоха.

Костер развели в глубокой яме, забросав сверху сырым лапником. Пламя еле тлело, скрывая стоянку от чужих глаз за опушкой. Подводы с ранеными загнали глубже в ельник. Санитарную «Аврору» оттащили к краю проселка и укрыли холстом. Возле заднего колеса сидел Иван. Он изредка прихлебывал из фляги, не отрывая взгляда от искореженных креплений. Он переживал за машину, как хирург за располосованного пациента.

Вокруг огня собрались уцелевшие. Толстой грел руки о кружку, растеряв всю свою важность, а Фигнер слился с тенью, бесшумно ломая в пальцах сухую ветку.

Смех здесь звучал коротко, как выстрел. Ржали над грязью и кислятиной в кружках, над дырявыми сапогами, лишь бы чем-то занять руки и подольше смотреть на живых, потому что в десяти шагах лежали те, кому шутки уже не понадобятся.

Толстой вытянул из-за обшлага сложенный вчетверо лист.

— Раз уж ты добрался доложу по форме.

Давыдов мгновенно подобрался:

— Федор Иванович, вашей формой можно насмерть заскучать неприятеля.

Штабной окинул его долгим взглядом.

— Денис Васильевич, сидели бы вы тихо, как мыши в обозе.

— Обидно слышать от человека, который сегодня сам мышкой по кустам ползал, — ничуть не смутился гусар.

Казаки снова заржали.

— Вы только убитых в рассказе прибавляйте по чуть-чуть, — буркнул Беверлей, не отрывая глаз от котелка. — На всех выдуманных героев у меня корпии не напасешься.

— И французских уланов считайте по головам, Денис Васильевич, — подал голос Пахомов из темноты. — В прошлый раз ваш разъезд к концу байки в кавалерийский корпус разросся.

Давыдов отмахнулся, а Толстой спрятал усмешку в воротник и начал.

На след медицинского обоза он вышел к вечеру. Поисковый урядник приволок обрывки постромок и чудом выжившего казака. Прямой тракт перекрыла французская кавалерия, Толстой собрал стрелков, подтянул людей Лукьяна и рванул в обход, боковым проселком через старую вырубку.

— Там такая дорога была, — сплюнул в огонь казак напротив, — что сам черт бы ноги переломал.

— Вот туда и сунулись, — оскалился Давыдов. — Черт ногу сломит, а казак нет.

— Казак и с чертом сторгуется, если у того лошадь справная, — проворчал Антипка.

Лукьян сидел у костра и клевал носом, устал юноша.

Обогнув низину, отряд вывалился к конвою с фланга, из старого оврага. Дорогу к переправе уже заняли передовые части Мюрата.

Фигнер перестал ломать ветку и ткнул огрызком в нацарапанную на земле схему:

— Польские уланы.

Беверлея Толстой нашел у второй подводы. Шотландец стоял в крови по самые локти. Зажав в зубах корпию, он крыл трехэтажным матом ездового, пытавшегося тащить раненого за плечи. Оси трех телег уже стянули сыромятными ремнями, а четвертую сбросили в канаву. Тяжелых рассовали под навесы, легкораненых припахали таскать воду.

— Физиономия у доктора была такая, что я решил «начать издалека», — хмыкнул Толстой.

— И правильно сделали, — кивнул Беверлей.

Давыдов открыл было рот для колкости, но покосился на телеги и промолчал. Есть черта, за которую даже гусары не лезут.

— Подошел я к нему, — продолжил Толстой, — и спрашиваю: кого грузим?

Беверлей тяжело поднял голову от огня.

— А я ответил: этих — прямо сейчас. Вон тех — только после обработки. Тронете тяжелых без моей команды — прирежу скальпелем. Кто остается с ними, тот остается. Точка.

— На что я резонно заметил, — Толстой посмотрел в кружку, — что доктор решает, кого везти. А я решаю, как выжить.

И люди начали работать. Беверлей сортировал живое мясо, Толстой расставлял стрелков и носильщиков. Неплохо проявил себя Лукьян, отбирал самых крепких для переноски. Пахомов и Давыдов готовились в любую секунду защититься от атаки.

Я влил в себя остатки пива. Вкус дрянь.

От крайней телеги отчаянно замахали окровавленной тряпкой. Беверлей тяжело поднялся, хрустнув коленями, и ушел в темноту.

Пока шотландец штопал мясо у крайней телеги, слово взял Муравьев-Апостол. Он рассказывал про стертые в кровь руки и скользкие древки носилок.

Пестель что-то писал в темноте, черкая в замусоленной тетрадке. Педантичный штабист считал минуты и подводы.

— Перегрузка обоза превысила расчетное время на сорок минут, — констатировал Пестель, не отрывая взгляда от записей.

Муравьев-Апостол криво усмехнулся, баюкая перебинтованную кисть. Штабная арифметика не учитывала простого факта, обезумевший от боли человек не лежит смирно по команде, он цепляется за рукав, умоляет прикончить на месте, а потом истошно визжит, требуя его не бросать. Люди у костра помрачнели, перед глазами у каждого стояли те самые вцепившиеся в шинели пальцы.

Мне было морально тяжело смотреть на этих людей. Я мог быть с ними, но не был.

Толстой допил кислое пиво и продолжил рассказывать.

Французские разъезды прочесывали дорогу к переправе, а по их следам в любую минуту могли выйти охотники, наткнувшиеся на первую разбитую телегу. У Беверлея на руках тяжелые неходячие. У казаков — загнанные в мыло лошади, у машины — перегруженная тяга и лопнувшая рама. Переть напролом сквозь мюратовскую кавалерию не решались.

Именно тогда Толстой приказал располовинить конвой. Одной части надо было превратиться в наживку для французов, другой — вытащить недорезанных хирургом счастливчиков.

— Тут-то и началась моя блистательная карьера при соломе, — хмыкнул Давыдов. — Впервые командовал обозом, где воины дисциплинированнее моих гусар. Лежат тихо, приказы не обсуждают, воды не клянчат.

— Солома, почитай, и жалованья не требует, — буркнул из темноты казак.

— Хорошие подчиненные, Денис Васильевич, — поддержал немудреную шутку Толстой.

Фальшивый обоз сбили на скорую руку. Казаки натолкали в пустые телеги грязную солому, обломки носилок, пустые ящики и рваное тряпье. Сверху набросили серые солдатские шинели, подперев их жердями для объема. А из-под тряпья живописно торчал сапог.

— Чей башмак? — прищурился Давыдов.

— Антипкин, — хором сдали хозяина казаки.

Антипка завозился у котелка.

— Я его во временное пользование выделил. Для военной хитрости.

— Сапог справный, — оценил гусар. — Француз на такой клюнет, да.

— Французу по боку с кого обувку снимать, живого или мертвого, — огрызнулся Антип. — Потому слезная просьба вернуть имущество.

Мужики вновь заржали, а Антипка, сохраняя серьезность, поплелся поправлять носок сапога, раз уж тот отправился служить Отечеству отдельно от владельца.

Погрузкой настоящих раненных руководил Лукьян. Сорвав с носильщиков лишнюю амуницию, он разбил людей на пары. Здоровых бугаев поставил к тяжелым, ловких — к полостным, чтобы не сдвинули повязки на кочках. Двоих отправил держать колеса, остальным всучил рычаги для прохождения грязи. Юноша командовал так, что спорить никому в голову не приходило.

Муравьев-Апостол кивнул на свою перемотанную руку.

— Гренадер в меня вцепился мертвой хваткой. Доктор потом поинтересовался, под чью саблю я успел сунуться. Сказал ему — под спасаемого.

— Гренадера загрузили за четыре минуты, — сверился с тетрадью Пестель.

Хуже всего пришлось у подводы с развороченной осью. Раненый с раздробленным бедром, зажатым в деревянные лубки, лежал в луже собственного пота. Молодой обозный уставился на кровавое месиво и заблеял, что покойника до утра тащить нет смысла.

Лукьян подошел тогда к парню, сгреб его за грудки и ткнул носом прямо в край окровавленной шинели. Вопрос отпал сам собой. Носилки пошли как надо, Антипка открыл было рот для комментария, но наткнулся на взгляд Лукьяна и уткнулся в котелок.

Давыдов усмехнулся в усы. Перехватив левой рукой свое правое запястье, он многозначительно потряс сжатым кулаком на уровне пояса.

— Вот такой хват у нашего Лукьяна! — гусар весело подмигнул. — Вы на лицо его безусое не смотрите. Лукьян у нас калач тертый! Вцепится — с мясом не оторвешь. С таким, с позволения сказать, несгибаемым стержнем хоть на французскую батарею, хоть к полковничьей жене под подол!

Юноша, и без того чувствовавший себя не в своей тарелке, вспыхнул маковым цветом. Он судорожно закашлялся, не зная, куда девать глаза под грубый гогот сидящих у костра.

Антипка хмуро зыркнул на Давыдова из-под кустистых бровей.

— Денис Васильевич, будет вам, — проворчал он, сплевывая в золу. — Нашли время срамные байки травить. Нечего барчука непотребством конфузить. Ему еще мамка сопли вытирала, когда вы по чужим окнам лазали.

— А я, Антипка, исключительно про воинскую твердость характера! — рассмеялся Давыдов, ничуть не обидевшись.

— Знаем мы ваш характер, — буркнул Антипка, помешивая угли. — Оставьте парня в покое.

Эта реакция только еще больше развеселило казаков.

Благо, гусар продолжил свой рассказ. Ложный обоз Давыдов погнал по самой заметной дороге, а впереди пустил дозор, за ним — телеги, набитые грязной соломой и тряпьем.

Молодой ездовой на передке крестился при каждом скрипе несмазанных осей.

— Я ему шепнул: «Крестись тише, уланы не глухие», — оскалился Давыдов.

— Окровавленная солома ночью не хуже мертвяков пугает, — буркнул ездовой от соседнего огня.

Толстой вернул разговор в деловое русло. Ему нужна была не гусарская джигитовка, а грамотная обманка. Пахомов засел в кустах на повороте. Давыдов показал уланам слабую охрану, заставляя их вытянуться в колонну вдоль телег, резерв спрятали в придорожной канаве.

Французы вынырнули из-за перелеска. Сначала дозор, следом основная партия. Заметив телеги и улепетывающих казаков, передний офицер взмахнул саблей. Всадники пришпорили коней.

— Антипкин сапог заметили, клянусь, — хохотнул Давыдов.

— Смеяться будете, когда вернете имущество, — проворчал казак, насупившись.

Один из уланов свесился с седла, пытаясь рассмотреть груз под шинелью. В этот момент хлопнула винтовка Пахомова. Офицер кулём свалился коню под копыта, уланы заорали про какого-то «русского лешего», кто-то попытался собрать строй.

— В самую пуговицу всадил, шельма, — уважительно кивнул Давыдов в сторону стрелка.

Пахомов буркнул:

— Я в грудь бил, Денис Васильевич. Мне пуговицы без надобности.

Мастер выбивал командный состав: офицера, унтера, трубача, горластого запевалу. С каждым выстрелом французы теряли драгоценные секунды.

Когда неприятель растянулся вдоль ложных подвод, Давыдов бросил казаков из засады. Ударили мелкими группами. Подлетели, пальнули почти в упор, подняли гвалт и тут же порскнули в разные стороны, утягивая за собой погоню от спасительной дороги.

— Главное было — вовремя дернуть поводья, — пояснил Давыдов. — А то наши от горячей крови чуть было в рубку не ввязались. Еле увел.

Пока французы потрошили солому, настоящий обоз продирался через гать. Муравьев-Апостол рассказывал скупо и неохотно, разминая затекшее плечо,

Беверлей работал прямо на ходу. На одной из телег, подстелив грязную шинель, он ковырялся в чужом животе, при этом Пестель держал инструменты на коленях, а Муравьев прикрывал масляный фонарь полой мундира, чтобы брызги грязи из-под колес не потушили огонь.

В воображении нарисовалась картина с мглой, хрипом лошадей, проклятий вполголоса и Беверлей, режущий по живому при свете дрожащего фонаря. Жуть.

— Теперь могу с полным правом проситься в подсвечники по военно-медицинскому ведомству, — усмехнулся Муравьев.

— Суетливый из вас Подсвечник, Сергей Иванович, — отозвался Беверлей. — Завтра гляну вашу руку, так и быть.

Муравьев дошел в рассказе до проклятого куска низины. Колесо тяжелой повозки село в колею, двое казаков свалились в грязь, подсовывая жердь. Еще трое вцепились в тяговый канат.

— Аврора стала соломинкой, что помогла в итоге. Так и прошли, — тихо сказал Беверлей, глядя в костер.

Я оставил кружку в покое. Шутки кончились. Гренадер с раздробленным бедром, которого обозные были готовы закопать в ближайшей канаве, благим матом крыл лекаря за каждое прикосновение к лубкам. Тяжелый с раной живота с жадностью глотал теплую воду с ложки. Третий неожиданно очнулся и обложил кашевара за слишком жидкую похлебку.

— Этому горластому Лукьян пусть чарку нальет, — хмыкнул Муравьев-Апостол. — За упрямство.

Якунчиков смущенно уткнулся в котелок.

Беверлей бросил через плечо:

— Никакой водки до моего осмотра. Только вода. Фляги от подвод убрать, господа. Я не шучу.

Какой-то казак суетливо запихал манерку за пазуху и принялся с невинным видом поправлять кушак. Беверлей сделал вид, что ничего не заметил. Власти у шотландца здесь и так было больше, чем у императора.

Шотландец перешел к следующей подводе.

Федор Иванович скромно вывел себя за скобки.

— Механизм сработал штатно, — подытожил Толстой. — Пахомов выбил офицеров, Давыдов увел вражин за ложным обозом, а Лукьян протащил носилки и вытянул повозки. Доктор сделал чудо, хоть и терпеть не может этого слова.

— А про себя ты скромно умолчал, Федор Иванович, — заметил я.

Толстой пожал плечами, не отрывая взгляда от углей:

— Начальство нужно только для того, чтобы не мешать людям работать.

Возразить было нечего, мои машины и винтовки оказались инструментом. Эти люди были с колоссальной силой воли. Меня аж пробрало от осознания того, как они духом сильны.

Антипка завозился у костра, любуясь сапогом.

— В рапорт бы его внести, — подмигнул Давыдов. — За успешное введение неприятеля в заблуждение.

— Не отдам сапог в рапорт, — насупился Антипка. — Он и так крови хлебнул, пусть теперь щи хлебает.

— Тогда объявим ему устную благодарность от командования.

— Благодарность приму лично я, — отрезал Антипка. — Обужа моя грамоте не обучена.

Казаки снова заржали. Я тупо смотрел на дно пустой кружки. Столичные салоны со своими тостами за Отечество казались сейчас другой планетой. Глупая шутка с сапогом — только повод для этих людей посмеяться и выплеснуть эмоции от всего того, что с ними произошло.

Лагерь постепенно проваливался в тревожное забытье. Крики раненых стихли, сменившись глухим, изматывающим стоном. Пахло гарью и тошнотворной вонью свежей крови.

Толстой тяжело поднялся с чурбака. Не говоря ни слова, он отвернулся от костра и зашагал к кромке леса. Я поплелся следом, опираясь на трость, которая вязла во влажной земле.

В темноте под деревьями тихо всхрапывали и переступали стреноженные лошади. Оттуда же, из-за телег, доносилась яростная ругань Беверлея:

Кажется кто-то из его подчиненных пренебрег мытьем рук, что-то невнятно забормотал в свое оправдание, но шотландец рявкнул на него матом.

Толстой остановился у толстой сосны, чиркнул огнивом. Вспышка на секунду выхватила из мрака его заострившиеся скулы и ввалившиеся от усталости глаза. Он глубоко затянулся дешевым табаком из трубки. Давненько я за ним этой привычки не видел.

— Вовремя ты, Григорий Пантелеич, — выдохнул он вместе с сизым дымом.

— Донесение привез Витгенштейну от Барклая, — отозвался я, привалившись плечом к шершавому стволу. — Гнал «Аврору» так, что Иван хотел с перепугу песни петь.

Толстой криво и невесело усмехнулся. Для человека с его репутацией бретера и дуэлянта следующие слова дались непросто.

— А я, признаться, мысленно уже с жизнью попрощался. Когда французские уланы из оврага поперли… Думал, всё. Отбегался Федор. Если бы не твои железяки и не Пахомов, нас бы там втоптали.

Мы замолчали. Я смотрел на тлеющий огонек его трубки и физически ощущал, как неумолимо тикают часы. Календарь не обманешь.

— Это только начало, — я вздохнул.

— Умеешь ты утешить, Пантелеич.

Мы помолчали. Тяжелое время, не простое.

Эх, Толя, а ведь со дня на день убьют Кульнева.

Утром нас с Толстым дернули к Витгенштейну. Я успел лишь плеснуть в лицо ледяной колодезной водой и перехватить полкружки вчерашнего кислого пива.

В штабной избе окна квартирмейстер расстилал свежую карту, какой-то чин торопливо сортировал стопки донесений на сундуке. Витгенштейн ждал у стола, воткнув в Толстого требовательный взгляд. Пакет от Барклая он получил еще вчера, теперь генералу требовались факты по нашей последней операции.

— Слушаю вас, Федор Иванович.

Толстой подобрался, от вчерашней усталой улыбки и костровых посиделок не осталось и следа. Голос звучал безэмоционально.

— Медицинский обоз доктора Беверлея вытащили из окружения. Попытка перехвата французскими уланами пресечена. В качестве приманки использован фальшивый обоз. Давыдов успешно увел конвой преследования, «саламандровы» стрелки показали себя в лучшем виде. Тяжелораненые выведены окружным проселком. Санитарная «Аврора» использовлась для вытаскивания двух подвод.

Он перевернул замусоленный лист рапорта.

— Потери: двое убитых, шестеро раненых, три лошади. Израсходована большая часть корпии и спирта. Две телеги требуют ремонта осей, санитарная машина нуждается в «ремонте», как это называет Григорий Пантелеевич. Противник, потеряв до десятка человек убитыми, отошел западнее.

От ночной костровой романтики с фальшивым сапогом Антипки и переругиваниями доктора не осталось и следа, в сухом остатке порванные рессоры и израсходованные медикаменты. Вот такая канцелярская выжимка.

Витгенштейн пожевав губы спросил:

— Тяжелых сколько?

— Девять. Трое критических.

— «Авроры» на марш готовы?

— Механик просит минимум полдня. Но есть еще семь в строю, для лекарей.

— Давыдов?

— Ушел на связь с авангардом.

Генерал удовлетворенно махнул головой. Мне нравился его подход, он подсчитывал наличный ресурс. Постучав пальцем по вчерашнему пакету от Барклая, Витгенштейн подозвал меня к карте.

— Ваши приложения я изучил, Григорий Пантелеевич. Барклай выгадал сутки благодаря вам. Мне нужен аналогичный результат, но с другими исходными условиями.

Квартирмейстер пододвинул карту. Палец генерала прочертил линию у Клястиц, там, куда давил корпус маршала Удино.

— Барклай спасает армию для соединения. Моя задача перекрыть дорогу на Петербург. Для этого мне нужна маневренность. Быстрый удар, отход. Что конкретно из ваших игрушек вы можете бросить на этот участок?

Я ответил в тон Толстому, безэмоционально и по делу.

— Санитарную «Аврору» нужно держать на твердом грунте, поближе к передовой. Грузовую пускать для переброски групп стрелков вдоль линии соприкосновения с врагом. Самих стрелков посадить на переправы.

— «Авроры» в распутицу потянут? — прищурился Витгенштейн.

— Если только гати мостить и лошадьми страховать, — отрезал я.

Генерал перевел взгляд на Толстого, тот молча подтвердил.

Писарь споро заскрипел пером, Витгенштейн раскидывал мои силы по ключевым точкам. Радовало, что он не приказывал, а предлагал позиции и принимал мои доводы о целесообразности. Грамотный он все же человек, понимает, что руководству Отряда действительно лучше знать насколько вероятно выполнить боевые задачи.

Я тупо пялился на линию, тянущуюся к Клястицам. Я знал, чем это кончится. Яков Петрович Кульнев закусит удила, увлечется преследованием бегущего врага и выведет свой авангард прямо под жерла французских батарей.

Остановить старого вояку прямым приказом не получится. Единственный способ сломать ход истории, подстелить соломку там, где он гарантированно сорвется. Бросить ему за спину Давыдова для связи, Пахомова с винтовками, чтобы выиграть драгоценные минуты, и Беверлея с хирургическим набором — штопать то, что останется от авангарда.

— Долго рассматриваете это место, — заметил Витгенштейн, проследив за моим взглядом.

— Слишком рискованный участок.

Генерал внимательнее вгляделся в этот квадрат.

— Неожиданно.

Я вопросительно посмотрел на генерала.

— Не ожидал такого понимания карты от столичного ювелираю

Толстой не удержался и хмыкнул, дескать, наш пострел и не такое могёт.

Витгенштейн подписал приказ по нашему Отряду, писарь сунул копии ординарцам, Толстой забрал свой экземпляр.

К грузовой «Авроре» мы подошли вместе с Толстым. Хмурый Ваня контролировал погрузку. Какой-то новобранец с размаху шваркнул ящик на борт. Наш богатырь сгреб парня за шиворот, ткнул носом в его ошибку и красноречиво насупил брови. Солдат побледнел, следующий ящик он ставил нежнее, чем младенца в люльку.

У санитарной машины нас ждал Беверлей. На импровизированном столе из дверной доски были разложены скальпели и иглы. Рядом переминался возничий, доктор доходчиво объяснил ему «правила дорожного движения».

— Идете в хвосте за Иваном, — скомандовал Беверлей вознице. — Малейшая тряска и остановка. Раненных гружу я.

Вот и вся полевая медицина, руки по локоть в крови и приказ ехать так, чтобы раненые не окочурились.

К полудню Витгенштейн погнал войска к переправе. Началась обычная армейская мясорубка. Саперы по колено в грязи мостили гати, артиллеристы надрывали жилы, вытаскивая застрявшие передки. Ошалевшие вестовые метались в поисках пропавших командиров, а Толстой хладнокровно курсировал в этой сутолоке, разруливая заторы.

Стрелков Пахомова подбросили на передовую вторым рейсом. На том берегу французы развернули наблюдателей. Один пасся у кривой ивы, второй строчил в бумажку на валуне, а еще один посылал ординарцев к батарее. Фиксировали все: где мы копим резерв, куда тащим пушки, где разворачиваем лазарет.

Пахомов залег за кустом, прильнул к оптике.

— Первый у ивы, второй писарь на камне, третий распоряжается. Жду, пока наши не выкатят орудие, — негромко доложил он Толстому.

— Береги давление.

— Слушаюсь, вашбродь.

Цель у ивы перекрыл вражеский кирасир. Пахомов притаился, я присел в двух шагах, понимая, какой выдержки стоит этот отказ от верного выстрела. Через полминуты наблюдатель отошел в сторону. Послышался щелчок пневматики. Француз у ивы схватился за горло и осел в траву. Второй щелчок — писарь выронил блокнот. Третьим сняли распоряженца у телеги. Послышались крики французов: «Лещий, лещий».

Обезглавленное командование начало пороть горячку, посыльные неслись с опозданием, орудия били по площадям, где наших уже и след простыл. Выигранные минуты позволили русским пушкарям выкатиться на прямую наводку.

Людей Лукьяна дернули к узкому коридору между дворами, у нашей пушки в щепки разнесло колесо. Двое из расчета убиты, лошади бьются в постромках, поручик срывает голос, пытаясь собрать все это в кучу. Французы, заметив затор, погнали к повороту застрельщиков.

— Сколько? — крикнул Лукьян артиллеристу.

— Четверть часа!

— Даю половину этого времни. Время пошло.

Якунчиков раскидал людей. Приказ — бить только по головным, никаких перестрелок с пустотой. Антипка метался между якунчиковскими стрелками, загоняя особо любопытных за укрытия матом.

Первые французы выскочили как на парад. Их встретил скупой залп дымным порохом и тихий плевок из пневматики, выбивший унтера. Враг откатился, начал перестраиваться. Лукьян короткими взмахами руки показывал: ждать.

Артиллеристы тем временем сдернули разбитое колесо, воткнули запаску. Один солдат упал с простреленным боком, напарник волоком утащил его за стену. Поручик выволок пушку за угол на девятой минуте, утирая со лба грязный пот.

— Задержались на минуту, — бросил Лукьян, уводя людей.

— И так жилы рвали, — огрызнулся артиллерист, но швырнул ему свою флягу с водой.

К вечеру на передовой нарисовался Кульнев. Осадил коня у казачьих пикетов, перекинулся парой слов с Давыдовым, принял депешу от Витгенштейна и оглушительно расхохотался. В этом старом рубаке было столько энергии, что никаким штабным циркуляром ее не удержать. Солдаты пожирали его глазами, а офицеры инстинктивно вытягивались.

Давыдов крутился рядом, как мы и договаривались, в качестве офицера связи. Кульнев слушал его вполуха, рубил приказы и снова вглядывался во французские позиции, ища слабину.

Опираясь на трость у пустой телеги, я смотрел на Якова Петровича. Остановить его нереально, удержит только смерть. Приказ не лезть на рожон его бы только раззадорил. Спасти его могли только люди за спиной.

Французы понемногу оттягивались назад, сначала организованно, потом с явной ленцой, почти вразнобой. У наших загорелись глаза: казаки подтягивали подпруги, артиллеристы требовали подать передки. Вокруг висело осязаемое желание ударить вдогонку, на плечах отступающих ворваться в деревню, пока Удино не успел развернуть батареи.

На острие этого движения гарцевал Кульнев. Он бросал злые фразы Давыдову, его конь нетерпеливо рыл копытом землю. Яков Петрович хлестал стеком по голенищу, указывая на отходящие французские цепи. Вся его фигура и каждый жест кричали о немедленной атаке, люди вокруг заводились от этой энергии как порох от искры.

Я вдруг действительно понял что из себя представляет настоящий русский офицер. Он просто был маяком для воли всех воинов вокруг него. А ведь там еще и Беверлей стоял и озирался. Он был «прикомандирован» к месту, где мог оказать помощь раненным лично, но сдерживался, только командовал. Я его проинструктировал, он все время посматривал в мою сторону, явно не поминая меня добрым словом.

Толстой осадил коня рядом со мной, за его спиной маячили двое казаков. Он проследил за моим взглядом.

— Давыдов при нем, Беверлей с «Авророй» на твердом грунте. Стрелки держат переправу.

— Еще одну записку Денису, — глухо отозвался я. — На всякий случай.

Схватил лист бумаги, я пристроил ее на колесе пустой подводы и быстро набросал: «Отход слишком легкий. Держи казаков впритирку к Якову Петровичу. При появлении артиллерии — эвакуация командования с открытого места немедленно. Г. С.»

Палец дернулся дописать явно что-то лишнее из послезнания, но сдержался. Денис Васильевич длинные инструкции под огнем не успеет прочитать.

— В руки Давыдову, — сунул я бумагу курьеру.

Казак приник к конской гриве и рванул напрямик через кусты. Я проводил его взглядом. Поздно. Кульнев уже взмахнул саблей, и передовая линия сорвалась с места. Посыльный еще только пробирался сквозь заторы обоза, а авангард уже уходил в смертельную ловушку.

От передовых прискакал взмыленный ординарец. Французская кавалерия дрогнула и потянулась к лесу, орудия спешно снимают с позиций. Штабные услышали в этом панику. Кульнев увидел в этом шанс на полный разгром.

Я видел, как Давыдов подскочил к генералу почти вплотную. Ветер донес обрывки фразы:

— Яков Петрович… фланг голый… подтянуть резерв…

Кульнев отмахнулся, как от назойливой мухи.

— Дашь им час — засядут! Потом зубами не выгрызешь. Они на ходу, Денис!

— Казаки идут рядом.

— Вот и славно. Следи за опушкой, чтоб француз из леса не ударил.

Давыдов сделал единственное, что мог: рассыпал своих казаков веером, прикрывая фланги, и буркнул что-то к Беверлею, видимо, быть наготове.

Я забрал двух сопровождающих и погнал к санитарной стоянке. Напоследок Толстой бросил мне в спину:

— От Беверлея не отходи. На линию огня не суйся.

Я вздохнул. Хотелось рвануть за авангардом, но графт был прав, под пулями от Саламандры толку ноль.

На твердом проселке возница уже держал вожжи санитарной «Авроры» натянутыми. Лекари работали. После прошлой мясорубки здесь все работало как часы.

Я загнал казаков и поднялся на ближайший пригорок. Авангард оторвался слишком далеко. Французы подозрительно ровно отступали, затягивая наших на открытое пространство. Казаки рассыпались по краям, гусары шли плотной массой за генералом. Кажется, слишком плотной и слишком на виду.

На дальнем краю поля что-то блеснуло. Французская батарея сбросила маскировку. Первый залп лег с перелетом — земля брызнула фонтанами. Кавалерия рванула в стороны. Второй залп ударил ближе. С третьим казаки горохом посыпались в придорожную канаву.

Давыдов отчаянно замахал саблей, растаскивая людей. В кустах щелкнула пневматика Пахомова, его стрелки выбивали притаившихся французских наводчиков, но они успевали среагировать лишь на следующий выстрел, а не на тот, что уже лег в ствол.

Четвертый залп накрыл центр. В эпицентре, где секунду назад гарцевал Кульнев, взметнулся фонтан грязи вперемешку с конскими внутренностями. Самого попадания я не разглядел, только бьющегося в агонии жеребца и слетевшего с седла Давыдова. Казаки сомкнулись в плотное кольцо, прикрывая место падения.

— К доктору! — заорал кто-то дурным голосом.

Беверлей сорвался с места. За ним, подхватив носилки, рванули лекари. Санитарная «Аврора» покатилась следом по обочине. Пахомов зачастил с выстрелами. Его тройки раотали слишком быстро, опустошая давление в баллонах. Кажется, они выкосили половину обслуги французской батареи, что стреляла в Кульнева. Я сел на коня, которого держал казак при мне и через пару минут спешился у канавы, возле места, где кажется погибает Кльнев. Неужели историю невозможно переписать? Неужели все старания зря?

Кульнев лежал на земле. То, что осталось от его ног ниже колен, представляло собой кровавое месиво из раздробленных костей и тканей одежды. Трава под ним чернела, офицеры стояли вокруг с пепельными лицами, растерянно комкая темляки.

Генерал был в сознании, обвел мутным взглядом Давыдова с разбитым в кровь лицом, офицера с Георгием на груди.

— Знаки… ордена… снимите, — прохрипел он. — Французу… ни к чему…

Офицер упал на колени, дрожащими пальцами отрывая эполеты и кресты. Кульнев смотрел в небо, даже сейчас он думал о том, как не отдать врагу трофеи.

В круг ворвался Беверлей.

— Жгут выше! Тяни, сука, сильнее! Корпию! Воду! Держите ему плечи!

Оцепенение спало. Кто-то сунул флягу, кто-то навалился на грудь генерала. Шотландец упал на колени прямо в кровавую лужу и начал работать скальпелем, бросая отрывистые команды только тем, кто мог помочь.

Кульнев скосил глаза. Нашел меня.

— Саламандра…

— Я здесь, Яков Петрович.

— Передайте…

— Ваше превосходительство, заткнитесь и берегите дыхание! — рявкнул Беверлей, не поднимая головы от обрубков.

Кульнев прикрыл глаза. Я пошел к «Авроре». Мешаться под руками у хирурга не стоит. У борта я скинул на землю лишний ящик, помог санитару расстелить поверх досок чистую шинель.

Вокруг продолжался бой, затаившуюся артиллерию подавили.

Беверлей скомандовал подъем, Кульнева бережно переложили на носилки и плавно занесли на «Аврору».

Давыдов остался стоять у разбитой дороги. Он смотрел в поле, где чуть дальше французские пушки продолжали обстрел. Русские полки вцепились в переправу, прикрывая отход.

Я стоял у подножки «Авроры», сжимая в кулаке окровавленный обрывок бинта. Я подстелил соломку везде, где только мог, расставил машины, снайперов и медиков. Я даже послал предупреждение и все равно опоздал.

Через десять минуь Кульнева занесли в амбар на окровавленной шинели. Беверлей шел рядом, не отпуская жгуты. На пороге шотландец резко развернулся, отсекая толпу лекарей, офицеров и казаков:

— Всем вон. Воздух нужен. Кто сунется внутрь без моего приказа — пристрелю.

Давыдов качнулся вперед. Лицо серое, на ментике засохла кровь, сабля бряцает по бедру в такт нервной дрожи. Беверлей оглядел гусара и сказал потише:

— Денис Васильевич, будьте снаружи. Я позову.

Давыдов сполз по бревенчатой стене прямо в грязь. Я собирался за ним, но доктор уперся окровавленной ладонью мне в грудь.

— Григорий Пантелеевич, помогите. Кипяток, полотно, ровные скамьи. И уберите отсюда зевак.

Я развернулся и начал гонять обозных. Реквизировал чистые простыни, расставил котлы с водой, воткнул двух дюжих казаков на караул у дверей амбара. Суета спасает. Когда орешь на интенданта из-за тряпок, думать о том, что происходит внутри, просто некогда.

Через час меня выдернули в штаб Витгенштейна. В накуренной избе царила деловая скука: офицеры монотонно докладывали, что француза отбросили, тракт на Петербург перекрыт, Удино оттягивает силы, благо, не было криков «ура» и бросания чепчиков. Я слушал сводки, а перед глазами стояло кровавое месиво вместо ног Кульнева.

Витгенштейн работал у стола. Писарь скрипел пером, квартирмейстер чертил пути перемещения войск к Полоцку.

Ближе к вечеру в избу боком протиснулся Фигнер. Обогнув писаря, он выложил на стол заляпанный грязью бумажный футляр.

— Сняли с французского курьера, ваше сиятельство. Черновой перевод готов.

Витгенштейн пробежал глазами текст. Фигнер сообщил:

— Удино отходит на Полоцк. Собирается перегруппироваться и ждать соединения с баварским корпусом Сен-Сира.

Генерал ткнул кулибинской авторучкой в карту.

— Усилить разъезды на полоцком тракте

Фигнер козырнул и отошел в тень. Офицеры снова затянули нудную песню про баварцев и переправы. Витгенштейн одержал тактическую победу, остановив наступление на столицу, но мне было плевать. За амбарной дверью прямо сейчас умирал Великий человек.

Толстой подошел ко мне. На сапогах корка глины, губы потрескались.

— Мы все сделали, Григорий Пантелеич.

— Да.

— Давыдов был там, и машина была, да и Беверлей успел.

Он положил руку мне на плечо.

— Утром узнаем, хватило ли этого.

Через час на Отряд сидел возле костерка. Настроение было не ахти, в кружках что-то горячительное. Чувствовалось опустошение, эдакий адреналиновый отходняк.

Беверлей вышел в полночь, рукава рубахи насквозь мокрые, волосы слиплись, от одежды разит спиртом. Шотландец подошел к ведру и остервенело тер руки. Приняв у лекаря чистую тряпку, повернулся к нам.

— Две смены сиделок и чистое белье. Кто сунется к генералу без моего ведома — пеняйте на себя.

— Живой? — тихо спросил я.

— Пока да.

Толстой подошел вплотную.

— Как он?

— Ампутировал обе ноги выше колена. Кровопотеря. Впереди лихорадка. Если переживет ночь и не начнется гниение — вытянем.

Шотландец присел на бревно и с благодарностью принял кружку местного пойла.

Нас пустили внутрь амбара ровно на минуту. Кульнев лежал на белом полотне, укрытый по грудь. Дыхание поверхностное и рваное. Окровавленные ордена и эполеты сиротливо валялись в углу, завернутые в гусарский платок. Беверлей выждав минуту вытолкал нас взашей.

У «Авроры» за водительским креслом спал Иван. Я сел на пассажирское кресло, сумев не разбудить богатыря.

Если Кульнев переживет эту ночь…

Я не хотел думать о плохом. Он должен выжить. Нет ног? Исправим. Кулибинские шарниры, ремни, пружины, кожа. Чертежи протезов уже крутились в голове. Это было лучше, чем стоять столбом у дверей и слушать сдавленные стоны.

У костров казаки материли строптивых коней.

Надеюсь, история дала трещину.

После Клястиц люди на стоянке Отряда работали молча и зло. У амбарной избы, где Беверлей держал Кульнева, казаки меняли ведра, Иван с мастерами разбирал задний борт санитарной «Авроры». У каждого нашлось дело, а я стоял у телеги и ловил себя на том, что только мешаю.

Я давно знал за собой эту беду, пока руки пусты, мозги съедают себя. Раньше я спасался ремеслом. Заказчик приносил камень с трещиной и требовал невозможного, бухгалтерия показывала дыру, мастер уходил в запой перед важной сдачей, а я садился за стол, брал штихель и выводил линию. Рука делает точное движение, дыхание становится ровнее, лишние мысли уходят.

Я достал из походного ящика кожаный пенал. Варвара весной смеялась над ним, говорила, что я и на пожар приду с лупой и надфилем. В пенале лежали два штихеля, маленькие тисочки, щетка, надфили, кусок воска, сажа, серебряные пластинки и лупа в складной оправе.

Рядом были завернуты снятые с Кульнева знаки, их принесли из амбара. Один офицер принес их мне, потому что у застежки погнулась лапка. Люди всегда цепляются за такие мелочи, когда все в руках у Бога. Я развернул платок, взял знак, подправил лапку щипцами, пригладил край на малой наковаленке и проверил застежку ногтем. Теперь знак снова можно было приколоть к мундиру.

Я завернул знак обратно и вынул тонкую серебряную пластину. На обороте я еще раньше нацарапал три буквы: «Н. Ш. У.» Никола Шарль Удино. Имя в русском лагере произносили по-разному, а в лицо никто толком его и не знал. Гравированные листы с французскими маршалами я собирал давно. Часть привозили из Петербурга, часть доставали через Варшаву. В Архангельском много таких изображений — Юсупов в свое время по моему списку собрал огромную коллекцию, чтобы «штаб» знал врага в лицо. Для многих это выглядело так, будто мастер собирал лица знаменитых людей ради медальонов и памятных миниатюр.

У Наполеона были пушки, полки и золото. Самое опасное у него сидело в людях, которых он умел выбирать. Он умел подбирать кадры. Маршал, начальник штаба, быстрый адъютант, толковый артиллерист, крепкий командир дивизии — все они превращали приказ императора в движение тысяч людей.

Пневматические винтовки я начинал делать именно из-за этих кадров. Отряд тоже рождался не для парадов и княжеских разговоров о чуде Саламандры, нужен был инструмент для точного удара по тем, кто управляет войной. После шинели с Кульневым я намеренно все это повторял себе, чтобы напомнить мозгам что происходит.

Я закрепил пластину в тисочках, подложил под нее кусок кожи и развернул маленький гравированный лист. Копировать портрет мне не надо, ведь стрелку нужна память на несколько главных черт: линия носа, тяжелый лоб, посадка головы, край мундира, орденская лента, две-три насечки у воротника. Я вел штихель короткими проходами, снимал серебро тонкой стружкой, втирал сажу в прорезанные линии и протирал поверхность мягкой кожей. При слабом свете черный рез помогал сразу отделить глаз, нос и край воротника.

Когда я правил орденскую ленту подошел Толстой. Он остановился у ящика и сперва посмотрел на платок со знаками Кульнева.

— Застежку сделали?

— Да. Передай Давыдову. Пусть хранит.

— А это что за работа?

Я повернул пластину к свече.

— Удино. Для стрелка или наблюдателя.

Толстой открыл рот, словно хотел что-то произнести, но сдержался, а после осторожно взял пластину, двумя пальцами за край.

— Ты хочешь искать его самого.

— Да. Курьеры и адъютанты тоже важны, только маршал важнее.

Толстой вернул пластину на кожу и потер ладонью переносицу.

— Ладно, рассказывай, что задумал.

Я убрал стружку щеткой.

— Удино после Клястиц обязан собрать корпус. Ему нужно вернуть офицерам уверенность, проверить батареи, переправы, дороги к Полоцку, места для отхода. Он не сможет сидеть далеко, когда мы снова начнем давить. Его надо искать там, где французам станет больно.

— Ты предлагаешь выстрел по маршалу из укрытия.

— Если Фигнер подтвердит вероятность его нахождения на доступном нам месте, а Пахомов увидит его лицо.

— Вчера я бы тебе сразу отказал.

Я вздохнул, не понимая глаз от пластины. Федор Иванович посмотрел на амбарную избу. У двери казак принял у лекаря пустое ведро и пошел к колодцу. За амбарной дощатой стеной Беверлей кому-то приказал держать плечо. Толстой дождался, пока казак прошел мимо нас обратно.

— Это не бой у заставы, Гриша. После такого Пахомова станут либо презирать, либо использовать также еще не единожды.

— Не за что его презирать. Он не бесчестен. Просто мы все это называем иначе, чем возможные недовольные рожи.

— А ты как называешь?

— Работой против тех, кто ведет корпуса на Россию.

Да, просто работа. Толстого не надо было убеждать красивой фразой. Он сам видел Кульнева на шинели. Французы выбрали место и ударили из пушек. Они не спорили о чести с русским генералом, который шел впереди своих людей. Чем они лучше?

Толстой сел на край подводы. Некоторое время он смотрел, как я углубляю линию воротника.

— Что тебе нужно?

— Малый круг людей. Фигнера надо отправить, чтобы найти признаки появления Удино. Пахомову дать задание найти удобные места для удачной стрельбы.

— В первый ряд тебя не пущу.

— Я и не настаиваю.

— Эти слова я запомню.

Я впервые за вечер почти усмехнулся. Толстой взял пластину и поднес ближе к свече. Потом прикрыл пальцем нижнюю часть мундира, оставив только голову и воротник.

— Узнать можно.

— Это радует, значит рука еще не отучилась творить.

— Ладно, приказ на выстрел дам я или тот, кого назначу. Цель подтверждают двое. При сомнении стрелок ждет.

— Принято.

— И еще. Это не месть за Якова Петровича.

Я опустил штихель.

— Нет. Хотя без него я бы сказал это позже.

Толстой не стал превращать разговор в проповедь. У нас обоих руки давно были в крови, каждый по своей части.

Я довел орденскую ленту, добавил три короткие насечки у воротника, снова втер сажу и протер серебро. По маленькому черненому профилю уже можно было узнать Удино, причем достаточно ясно. Это важно для цели, которую стрелок должен увидеть за несколько секунд.

Я вынул пластину из тисочков и протянул Толстому. Он положил ее в кожаный футляр.

— Завтра покажем стрелкам, — сказал он.

Я убрал штихель в пенал. На подушечке большого пальца осталась черная сажа, такая же полоса темнела под ногтем. Я потер ее кожей, добился только того, что пятно стало шире. Глупая ассоциация возникла — будто руки пачкаются в крови.

К утру Толстой велел мою телегу поставить ближе к штабной избе. Мастера подложили под колесо чурбак, я снял с походного ящика крышку и устроил на ней рабочее место. На кожу положил карту, рядом разложил две мягкие отожженные пластинки, промасленную бумагу, лупу, штихель, надфили, кусок воска, сажу в маленькой коробочке и тонкие полоски кожи для футляров.

У амбарной избы Беверлей уже поднял на ноги половину стоянки. Через Давыдова он передал Толстому требование: людей к Кульневу не пускать. Я услышал это и подумал, что доктору сейчас легче командовать генералом без сознания, чем здоровыми офицерами.

Толстой собрал малый круг у моего ящика. Фигнер пришел с записной книжкой и сразу встал так, чтобы видеть двор. Давыдов и Пахомов стояли возле Лукьяна, который держался рядом с Антипкой. Тот с утра смотрел на всех косо. Иван пришел последним, вытер руки ветошью и отодвинул свечу от края карты.

— Итак, — сказал Толстой. — Григорий Пантелеевич создает образы, которых нужно устранить. Приказ отдаю я. Пока готовим место. Выстрел только по подтвержденной цели.

Он положил серебряный профиль в середину карты, рядом с дорогами к Полоцку. Я поблагодарил и начал инструктаж.

— Это Удино. Портреты взяты с французских гравюр. Фигнеру понадобится пластина, Пахомову — оттиск и второй вид, с поворотом лица. Сделаю прямо здесь.

Фигнер взял пластину за край и поднес к свече. Потом прикрыл пальцем мундир, оставил голову и воротник.

У меня возникла мысль улучшить изображение. Я взял промасленную бумагу, приложил ее к серебру и тупой иглой прошел по главным линиям. На обратную сторону втер сажу с воском, перевернул бумагу на вторую пластину и провел костяной гладилкой. На серебре остался темный след. Я закрепил пластину в тисочках и несколькими короткими резами дал нос, лоб, воротник, край ленты. Настоящего чернения в поле не сделать, здесь хватало сажи в риске: провести кожей по поверхности, и темное остается только там, где штихель взял металл.

Я углубил линию. Серебро шло мягко, штихель не рвал край. Эту малость я любил в ремесле, если заранее хорошо отжег металл, полевая работа спорилась.

Толстой повернулся к Фигнеру.

— Александр Самойлович, ваша задача — обнаружить признаки старшего начальства, маршал должен объехать округу и лично все осмотреть, он это дело любит.

Фигнер убрал пластину в кожаный футляр.

— Француз о начальстве говорит осторожно.

— Нам нужно знать порядок движения, — добавил Толстой.

— Понял.

Пахомову я передал оттиск на бумаге и вторую пластину. Он положил их рядом, сравнил через стекло, затем указал ногтем на линию воротника.

— Стрелок должен видеть лицо. Маршальская охрана примет первый хлопок: офицеры закроют его, люди ударят к кустам, кто-то поведет коня или экипаж в сторону. Нужен главный стрелок, запасной и наблюдатель.

Фигнер провел пальцем по боковой дороге к батарее.

— Сильный налет сразу покажет, что мы ищем крупную голову. Тогда маршала уберут глубже, а к нам пришлют крупные силы.

Толстой посмотрел на Давыдова.

— Денис Васильевич, нужен шум обычной казачьей работы. Курьерская линия, малый обоз, разъезд, дорога к батарее.

Давыдов принял это без упрямства.

— Значит, ударить так, чтобы им стало досадно.

— Да, — сказал Толстой. — Подберете людей сами.

В этот момент заговорил Лукьян.

— Отход стрелков беру на себя. Шестеро. Проверю место, где люди с винтовками сядут в машину.

Антипка резко повернулся к нему.

— Снова в щель? После Клястиц других умных голов не нашлось?

Лукьян ответил спокойно:

— Нашлись, вот и возьму только шестерых.

Антипка посмотрел на него исподлобья.

Фигнер задумчиво протянул:

— Нельзя «Аврору» у самой дороги ставить. Следы увидят. Поставьте у старой вырубки. До сухой полосы через кусты можно добраться на лошадях. У машины нужны возчик, я, два мастера, четыре человека для борта и двое с лошадьми. Это если все будет где-то поблизости от места вчерашней бойни.

Пока он говорил, я взял серебряные обрезки. Для украшений такие кусочки шли бы на припой или мелкую накладку. Сегодня я резал из них пропускные метки. Ювелирными ножницами нарезал пять узких пластинок, положил каждую на деревянную дощечку, пробил отверстие малым пробойником, снял заусенец надфилем. На первой поставил один косой рез, на второй — два, на третьей — крест, на четвертой — колесо, на пятой — точку с чертой.

Рука по привычке хотела выровнять края красивее, сделать вещь приятной глазу. Но я оставил форму грубее. Люди должны были отличать метку на ощупь, а не жалеть ее как награду. Я сам закрыл глаза и провел подушечкой пальца по каждой насечке. Крест цеплялся сразу, колесо требовало глубины. Я углубил дугу, снова проверил пальцем и только после этого разложил пластинки перед людьми.

— Фигнер, Пахомов, Давыдов и Лукьян получат по метке. Будете подтверждать цель своих троек.

Лукьян взял пластинку с колесом, закрыл глаза и провел по ней большим пальцем.

Антипка посмотрел на Лукьяна и тихо сказал:

— Хоть серебро у тебя теперь будет.

Лукьян фыркнул.

— Вернем хозяину после дела.

— Потеряете — сделаю еще, — сказал я.

Толстой обвел всех взглядом и закончил совещание:

— До доклада Фигнера никто не ищет маршала.

Люди стали расходиться. После совещания Толстой оставил меня у телеги. Рядом он поставил писаря, двух посыльных и казака при лошадях. Я отвечал за карту, копии лица и мелкие знаки для своих. Приказы Федор Иванович отдавал сам, и это меня устраивало. Война терпит мастера у ящика, а командовать людьми должен тот, кого они считают начальником.

Фигнер унес первую серебряную пластину. Пахомов забрал бумажный оттиск. Я вырезал еще одну копию и теперь правил третий вид, с поворотом лица. В строгом профиле Удино легче узнавать.

Я закрепил мягкую отожженную пластинку в тисочках, подложил под нее кожу и провел тупой иглой по темному следу, перенесенному с промасленной бумаги. Я углублял нос, лоб и воротник, чтобы стрелок узнал человека за несколько секунд.

Пришел человек от Фигнера. Он был в чужой серой шинели и с грязной повязкой на рукаве. Казак Толстого подвел его к телеге. Тот снял шапку и передал сложенный лист.

— Александр Самойлович велел отдать Федору Ивановичу.

Толстой прочел лист и протянул мне. Фигнер писал что французы после наших тревог стали менять перевязочные места. Утром возчики увели лекарские повозки из одной деревни к другому двору. Жандармы отгоняли обозных от проселка, который вчера никого не интересовал. У крайней избы держали свежих лошадей. Курьеры чаще ездили к передовой батарее. Капитан артиллерии требовал очистить проезд и ругался с пехотным офицером, потому что ожидал начальника.

— Самого Удино? — спросил Толстой.

Вестовой покачал головой.

— Господин Фигнер сравнивал через вашу пластинку. Похожего лица пока не видел. Свита там есть, да ниже маршальской.

Я положил лист рядом с картой. По бумаге нельзя было подтвердить лицо, зато по тому, как французы ставили людей и лошадей, уже видна была разница. Старших людей берегли иначе. Там, где заранее чистили проезд и держали свежих коней, стоило ставить Фигнера.

Толстой быстро настрочил ответ.

Я взял полоску тонкой кожи, сложил ее вокруг третьей пластины и проколол край шилом. Кожа была сыровата, и я тянул вощеную нить медленно, с усилием. Шов вышел редким. При досмотре такой футляр сошел бы за ювелирную заготовку для табакерки, но в темноте человек удержит пластину даже мокрой рукой.

К полудню прискакал казак Давыдова. Он привез записку и кусок французской ременной пряжки, снятой у разъезда. Давыдов нашел старый мостик возле низины, где курьеры ходили к батарее. Французский разъезд вел себя уверенно, люди часто менялись, рядом шла тропа, которую казаки могли перерезать малым ударом. Денис Васильевич предлагал отогнать коней, взять одного-двух курьеров и уйти.

Толстой спросил у казака:

— Место для отхода есть?

— Низина есть. Грязь тяжелая. Налегке уйдем, с добычей хуже. Денис Васильевич велел сказать, де шум поднимет, цели нашей не покажет.

Толстой провел пальцем тонкую черту у мостика.

— Передайте: готовить людей и ждать знака от Фигнера. В драку ради трофея не входить.

Казак ушел.

Пахомов пришел ближе к вечеру. Он поставил у карты три сосновые иголки, чтобы не пачкать бумагу пальцами.

— Первый поворот. Если жандармы пойдут там, лицо можно взять. Наблюдатель выше, стрелок ниже, запасной справа у плетня. Отход к канаве и дальше к Лукьяну. Второе место заманчивое, толку мало: далеко, свиту видно плохо. Убьем важного француза и сами не поймем был ли маршал. Третье место хуже для отхода, зато людей при нем видно лучше.

Лукьян и Антипка явились в сумерках. Они доложили, что якунчиковские стрельцы нашли два двора у края деревни, канаву за плетнем и тропу к лесу.

Антипка перебил его один раз:

— У второго двора пес. Хозяин держит его на цепи, а цепь длинная. Ночью поднимет всех. И местный мальчишка там крутится. Любопытный.

Толстой посмотрел на Лукьяна.

— Уберете?

— Пса накормит Антипка. Мальчишку отведем к обозу за хлебом.

Антипка выдохнул через нос.

Я дошил футляр, вложил в него очередной профиль и затянул клапан. У края кожи лежала собранная серебряная стружка, рядом темнели сажа и воск.

Я всем раздал пластины.

А сам Фигнер пришел ближе к ночи. Я в это время снова возился с ногтем: сажа забилась под край. Фигнер положил на ящик футляр с первой пластиной Удино, сложенный лист и попросил воды.

Фигнер развернул свой лист и провел пальцем по трем местам.

— Постоянного пути к Удино я не нашел. Французы каждый раз меняют порядок. Утром лекарей держали у одной деревни, к вечеру возчики увели повозки к другому двору. У проселка сперва поставили жандармов, потом сняли. Курьеров пустили разными тропами.

— А сам маршал?

— Похожего лица по пластине я не видел. Видел старшего офицера, возможно генерала, а не Удино. Свита серьезная, да ниже маршальской.

Я посмотрел на отметку Полоцка. Фигнер подвинул лист ближе к Толстому.

В итоге мы определились с несколькими точками, но все же решили, что Фигнеру нужно чуть больше времени, он решил сходить в тыл к врагу. Толстой предложил ему обрядиться поставщиком. Фигнер задумчиво махнул головой, соглашаясь.

У меня родилась безумная идея составить ему компанию.

На рассвете, пока я правил край кожаного футляра для очередной пластины, у меня нарисовался Фигнер. У амбарной избы Беверлей отвоевывал Кульнева у старухи с косой. Толстой тем временем укатил к Витгенштейну выведывать планы генерала насчет Полоцка.

Пытаясь отвлечься от дурной идеи напроситься с партизаном за линию фронта, я спросил, как продвигается подготовка к вылазке. Вместо ответа Фигнер положил на мой ящик сложенный лист и выудил из-за пазухи медную застежку от лекарского чемоданчика. Изувечили ее знатно, аж петлю перекосило, винт вырвали с мясом так, что об острый край вполне можно было располосовать руку.

— Есть выход к французскому хозяйственному двору, — сказал он. — Планирую направиться туда, где принимают товар.

— И что там?

— Берут полотно, свечи, овес, сухари, ремни, спирт, пряжки, крючки для портупей, колесное железо. После наших налетов французы охотно «приторговывают».

Легенда у него вырисовывалась складная, будет польским подрядчиком. Бумаги частично настоящие, частично липа, но караульный писарь не станет читать такие мелочи, разве что от тоски. Телега, возчик, мешки, ящики, немного барахла для лекарей и обозных, хозяйственный двор тем и хорош, что там постоянно стоит ор и торгуются до хрипоты. При этом они легко пропускают тех, кто привез дефицитную мелочевку.

Поддев сорванный винт тонким шилом, я вывернул остаток резьбы и выпалил, не глядя на Фигнера.

— Возьмите меня.

Боковым зрением я заметил как он окатил меня удивленным взглядом. Уж лучше бы наорал. Какого лешего я лезу в пасть к французам? Интуиция, а старый ювелир привык ей доверять, буквально вопила, что мне туда надо. Может, сказывалась усталость, а может, от местной специфики окончательно поехала крыша.

— Толстой велел сидеть здесь.

— Я могу быть полезен.

Я сосредоточился на металле, прохаживаясь надфилем по краю. Фигнер поджал губы. Я решил надавить логикой.

— Вы отыграете поставщика, драть глотку за каждый су вы умеете получше моего. Но если офицер сунет вам под нос товар, одной польской руганью не отмашетесь. Человек с инструментом при подрядчике не вызывает вопросов. Я буду полезен.

Фигнер подался вперед.

— Предлагаете мне тащить к обозным Саламандру ради правдоподобия?

— Нет. Вы берете молодого мастерового при товаре. Внешне я ровно так и выгляжу. Седины нет, солидной бороды тоже. За старого мэтра меня никто не примет, зато рукам поверят моментально.

Я поднял руку и пошевелил пальцами. Потом вместо вырванного винта я всадил крошечную проволочную скобу, поджал петлю щипцами и защелкнул механизм. Вроде держит. Правда для парадной вещи это халтура и позор, но для госпитального чемоданчика на пару дней сойдет.

Фигнер проверил ремонт большим пальцем.

— Шустро.

— Пустяковая поломка. У госпитального двора таких наберется с десяток. На каждой меня можно стопорить на пару минут, и никто не обратит внимания, почему подмастерье пялится на столы, ремни, лошадей, футляры и морды вокруг.

— Меня интересуют люди.

— А мне интересны следы, выдающие этих людей. У старших чинов вещи другие. Зачастую тоньше, индивидуальнее. Печать штабного разительно отличается от обозной. Футляр для секретных депеш чинят иначе, чем ящик с галетами. Рядовых раненых везут скопом, ради важной птицы держат отдельную повозку и свежих лошадей. Вы смотрите на лица, а я на металл.

Фигнер задумался. Из амбара выскочил лекарь с ведром красноватой воды, сунул его казаку и погнал того к колодцу. Я упорно гипнотизировал взглядом медную застежку. За дощатой стеной лежал человек, ради которого стоило рискнуть головой.

— Толстой с меня шкуру спустит, — бросил Фигнер.

Возражать тут было глупо. А чего спорить-то? Он прав, Федор Иванович спросит и с него, и с меня.

— У нас пара часов до его возвращения, — продолжил партизан.

— Выходит, на решаться на вылазку сейчас…

Он воровато огляделся. Мог бы взять любого мастерового вместо меня, но уж он-то знал, что мой ювелирный глаз мог заметить то, что проморгают иные.

— Условия такие: в штабной двор ни ногой. Возле часовых не крутиться. Пока я их забалтываю, вы ковыряетесь в железках, ноете о цене или вообще помалкиваете. По моему знаку бросаете весь хлам и идете к телеге. Возражения не принимаются.

— Что за знак?

— Услышите «пан мастер с лидской дороги» — работаете дальше, значит все в порядке — это если возникнет опасная ситуация. Скажу «виленская цена» — сворачиваетесь и уходите к возчику. Хоть бы перед вами стоял сам маршал Удино с оторванной пуговицей.

— Принято.

— Оружие выложить. Оставляете только инструмент. Пластины Удино, бирки Отряда, оттиски — все вытряхиваете из ящика.

— Уже.

Откинув крышку большого походного ящика, я рассовал серебряные бирки, бумажные копии и пластины Удино по кожаным мешкам, сдав все это казаку Толстого под роспись писаря. В рабочий сундучок полетели два надфиля, штихель без моей фирменной тайной метки, щипцы, малые тиски, тонкая проволока, вощеная нить, иглы, обрезки кожи, часовое стекло, медный лом и старая цепочка с треснувшей крышкой от брегета. Для массовки докинул три гнутых колечка и пару топорных застежек. Пусть французы видят, что парень работает руками.

Наблюдая за моими сборами, Фигнер уточнил:

— По-польски кумекаете?

— Нахватался от подрядчиков. На рынке сориентируюсь. Ругаться точно смогу, но не рассчитывайте на хорошую игру в этом деле, пара фраз и ругань — мой предел.

— Отборный мат там сейчас полезнее, сойдет.

Он раздобыл заношенный кафтан, жилет и шапку, типичный прикид бродяги где-нибудь между Вильно и Полоцком. Я переоделся, мундир и чистую рубаху утрамбовал на дно мешка. Щедро втер в руки сало пополам с сажей, а затем тщательно вытер подушечки пальцев. Колесный мастер вечно сверкает грязными ладонями, а вот ювелир бережет пальцы.

Фигнер оценил маневр:

— Годится. Грязь под ногтями, подушечки чистые.

Внутри меня сидел матерый ювелир, но для посторонних я превратился в сопляка-подмастерье. Идеальное прикрытие. Такого проще шугануть, обматерить и выкинуть из головы. Свою трость я не прихватил, слишком заметная. Да и не нужна она мне, это больше антураж уже.

Обозная телега дожидалась нас неподалеку, человек Фигнера удивился, что так неожиданно все переиграли, видать только веером планировалась вылазка. Возчик Фигнера угрюмо пялился в землю, лениво перебирая поводья. На мой вопрос о цене овса он огрызнулся, без заминки. Отлично, мужик вжился в роль.

Заперев сундучок на примитивный крючок, мудреный замок привлек бы лишнее внимание, я зажал его между коленями поверх мешка с холстом и набросил сверху драную попону.

На выезде из лагеря казак окликнул нас, требуя пароль. Фигнер сообщил и рявкнул на него по-польски с искренней злобой, часовой сплюнул и отвернулся. Видимо это для того чтобы вжиться в роль — маленькие секреты большого человека.

Телега скрипнула, переваливаясь по сырой земле. Под попоной звякала старая цепочка о крышку часов. Назад я старался не смотреть. Казалось, что там Федор Иванович бежит с моей тростью и гневными криками. Паранойя, она такая, да.

К французским постам мы подкатили за полдень. Телега тащилась еле-еле, возчик берег мешки от тряски на колдобинах. Рядом Фигнер крыл отборным польским матом колеи, казаков, цены на овес, да и местных писарей. Я упер взгляд в борт. Молодой мастеровой при солидном подрядчике должен смотреть в пол, иначе его быстро запомнят. Адреналин зашкаливал. Но где-то инстинктивно я понимал, что все это правильно. Такое иногда бывает, когда думаешь, что вроде не самый разумный поступок, но в душе ощущение правильности.

У низкой изгороди нас тормознул патруль, Фигнер сунул бумаги под нос сержанту еще до того, как тот успел открыть рот.

— Полотно для лекарей, свечи, ремни, овес, колесное железо, — затараторил он на дикой смеси польского и французского. — Третий день везу, второй раз гоните с места на место! Раненые стонут, зато ваши крючкотворы из-за каждой печати пререкаются.

Вызванный сержантом обозный писарь, с неизменным гусиным пером за ухом, брезгливо окинул взглядом телегу, Фигнера, а затем уставился на меня. Ткнул пальцем в сундучок:

— Что у него?

— Мастеровой, — отмахнулся будущий партизан. — Часы, пряжки, застежки, крючки. Должен мне денег, вот и отрабатывает долг ремонтом.

Писарь швырнул мне часы с отломанной крышкой. О как. Нежиданно. Неплохой тест на профпригодность. Поддев металл, я оценил масштабы бедствия: выскочила ось. В ход пошли щипцы, надфиль и тонкая проволока. Выровняв петлю, я всадил самодельную ось и намертво поджал концы. Щелкнул закрытой крышкой и будто получил пропуск. Писарь мазнул пальцем по краю и тут же потерял ко мне интерес.

Очень странно, что у какого-то сержанта были часы, которые стоили безумных денег. Вероятно это трофей, который он не светил. Но писарь же видел, может в доле. Я выкинул из своей головы эти мысли, наполеоновская армия — то еще сборище.

Пока Фигнер с пеной у рта выбивал оплату, я сканировал взглядом территорию. Вдали виднелся двор с лекарскими фургонами, справа — навес со свежими лошадьми, а чуть поодаль жандарм свирепо отгонял двух обозников от проселка.

Нас пропустили на внутреннюю территорию. Стоял сплошной гвалт, интенданты требовали счета, поляки ныли из-за реквизиций, какой-то литовский возчик до хрипоты грызся с баварцем из-за сломанной оси. Фигнер же скандалил, требовал расписок и грозился увезти свечи обратно. Он уступал ровно настолько, чтобы прослыть скандальным жлобом, отодвинув любые подозрения. Благо, сержант не хотел привлекать шума к своим трофеям, поэтому замяли этот вопрос.

Меня приткнули к какой-то бочке под навесом. Более того, «сарафанное радио» сыграло злую шутку, работа пошла потоком. Сначала притащили погнутую пряжку от медицинского ящика, пришлось выправлять язычок, снимать заусенец и ставить медную накладку. Следом офицер-обозник сунул треснувший футляр для бумаг. Шов лопнул, обнажив внутри аккуратную шелковую подкладку. На клапане красовался след от добротной печати. С такими игрушками ходит штабная элита, простым обозникам они без надобности. Прошив край вощеной нитью, я краем глаза заметил, как писарь передал этот футляр адъютанту у крыльца.

Следом нарисовался сопливый лейтенант со сломанной цепочкой. Вставив новое колечко из проволоки и закусив край щипцами, я получил монету. Попробовав ее на зуб и царапнув гурт ногтем, я скривился: паршивое нынче серебро у Бонапарта. Лейтенант юмора не оценил, зато стоявший рядом поляк заржал.

Руки делали свое дело, а мозг фиксировал детали. Носильщики толпились исключительно у медицинских повозок. У отдельной избы конюхи намывали лошадей тщательнее прочих, явно для важной птицы. Двое жандармов фильтровали поток, пропуская туда только доверенных людей.

Фигнер довольно быстро сделал свои дела. Я насмотрелся на окружающих, не сказать, что увидел что-то полезное, но все равно полезно было посмотреть на врага так близко.

Во дворе возникла заминка, сержант собирался махнуть нам рукой, когда из-за воза с сухарями вырулил солдат с перебинтованной головой. Пошатываясь, словно после дешевого пойла, он тыкал в нашу сторону пальцем.

— Русский! Я его у русских видел!

Двор затих, головы обозных повернулись к нам. Тело инстинктивно подобралось. Глаза сами выцепили ближайший проход между телегами, но я заставил себя остаться у бочки. Фигнер продолжал меланхолично пересчитывать медяки на ладони. Затем тяжело вздохнул и поднял глаза на сержанта.

— Опять началось, — устало протянул он. — Говорил же вашему писарю: держите больных у лекаря. Ему после плена в каждом усатом поляке казак мерещится.

Солдат шатнулся ближе.

— Это он. Точно он…

Фигнер включил режим взбешенного коммерсанта, которому срывают выгодную сделку.

— Один пан вчера моего возчика за русского генерала принял, сегодня меня этот в русские записал. Завтра вашего капитана московитом назовет!

В толпе обозников раздались смешки. Свидетельские показания контуженого превратились для сержанта в назойливую проблему. Сержант грязно выругался, послал контуженого к лекарям и отмахнулся от нас, как от назойливых мух. Фигнер всем своим видом демонстрировал оскорбленную добродетель торговца.

Мне до одури хотелось прибить говорливого. Вместо этого я лениво распихал инструмент по ячейкам: шило — влево, надфиль — вправо, нить — под крышку.

Пока наш возчик копошился с мешками у дальнего выезда, Фигнер снова затеял нудный спор. В этот момент со стороны батарейной дороги нарисовалась кавалькада. Впереди гарцевал генерал с адъютантом в сопровождении двух жандармов. К сожалению, не маршал Удино. По знакомым мне гравюрам я опознал баварца Деруа.

При его появлении двор подобрался. Писарь шустро спрятал листы. Жандарм расчистил проход у проселка, врач с рулоном полотна вжался в стену. Адъютант ловко развернул карту прямо на крышке ящика, и двое офицеров начали тыкать пальцами в сторону батарейной дороги и переправы через ручей. Деруа отрывисто бросил несколько фраз по-немецки. До меня долетели обрывки: «лошади», «дорога», «артиллерия».

Проводив взглядом штабную суету, Фигнер буркнул:

— Пан мастер с лидской дороги.

Кодовая фраза, значит, сидим и работаем. Я сделал вид, что увлечен сломанным крючком на ремне. Мое внимание было приковано к рукам адъютанта, футляру с остатками сургуча, лошадям под навесом и оцеплению у проселка. Складывалось ощущение, что французское командование лично инспектировало проблемные участки, стягивая силы. Маршала Удино мы не вычислили, зато увидели реакцию их тыла на угрозу.

Выбив наконец какую-то расписку и обматерив для проформы интенданта, Фигнер махнул возчику. Нас выпустили через тот же пост.

Оказавшись за оградой, телега заметно прибавила ходу. Фигнер молчал до самого поворота. Лишь скрывшись из виду, он стянул шапку и пятерней взъерошил волосы.

Сжимая коленями сундучок, я прокручивал в голове все что видел, лекарские фургоны, свежие кони под навесом, жандармский кордон у проселка, писарь, генерал Деруа у карты. Французы перебрасывали госпитали, а старшие чины лично мотались туда, где требовалось навести порядок. Удино среди них не светился.

Фигнер повернулся ко мне.

— Надо торопиться, пан мастер. Пока Федор Иванович не вернулся и не устроил нам обоим веселую жизнь.

Наша телега наконец вползла на стоянку. Фигнер спрыгнул на ходу и сразу направился к моему рабочему месту. Сгрузив с телеги ремесленный ящик, я обернулся и наткнулся на Толстого, стоявшего у штабной карты. Рядом маячили Пахомов, писарь и тот самый казак, которому я утром сдал серебряные пластины.

Федор Иванович смотрел на меня.

— Вернулись, — констатировал Фигнер. — Хозяйственный двор прощупали. Все целы.

Толстой выплюнул из себя ответ:

— Александр Самойлович, ваш доклад я выслушаю чуть позже. Сперва — Григорий Пантелеевич.

Я придвинул ящик ближе. Ой, что сейчас будет…

— Слушаю.

— Я приказал оставаться здесь.

— Так точно.

— Вы же отправились к французам.

— Да.

Голос Толстого упал до опасного полушепота.

— Григорий Пантелеевич, наверное надо тебя посадить под замок.

— Вину признаю, но вылазка дала результаты.

Фигнер принял удар на себя.

— Я взял его в качестве подмастерья. Он чинил французам вещи. После этого любые вопросы к нам отпали сами собой.

Толстой перевел взгляд на Фигнера.

Он выругался и подозвал к карте. Скинув заношенную бродяжью одежу, я наконец-то извлек свою трость. Это немного успокоило нервы. Рабочий сундучок я пристроил рядом с кожаным чехлом, где хранились наши оттиски.

Фигнер начал раскладывать диспозицию по хозяйственному двору: расположение лекарских фургонов, отдельный навес для свежих лошадей, жандармские посты у проселка. Я вклинивался, добавляя детали.

— Футляр был из штабных, — пояснил я. — Дорогая кожа, тончайший шов, на клапане следы сургуча от качественной личной печати. Писарь передал его прямо в руки адъютанту, минуя обозных.

— Что по лошадям? — бросил Толстой.

— Стояли особняком, — ответил Фигнер. — Двое жандармов в оцеплении. Пропускали только с предписаниями или в сопровождении офицеров.

— И конюхи «вылизывали» их, — добавил я. — Сбруя подогнана идеально. Ради простых лазаретных телег так не убиваются.

Когда Фигнер дошел до контуженого солдата, опознавшего его у поста, Толстой снова перевел взгляд на меня.

— Как выкрутились?

— Александр Самойлович убедил охрану, что солдат тронулся умом в плену. Сержант решил, что мы просто жадные торгаши.

— Повезло, — процедил Толстой.

— Еще бы, — хмыкнул Фигнер. — Резня на посту подняла бы на уши весь гарнизон.

Толстой присел к карте и прикрыл глаза. Фигнер продолжил.

— У батарейной дороги нарисовался баварский генерал Деруа. Обращались с ним соответственно рангу. Он осматривал проезд к батареям и переправу через ручей.

— Выходит, старшие офицеры инспектируют уязвимые точки, — резюмировал Толстой.

— Именно, — подтвердил я. — Деруа нам без надобности, но суета вокруг него показательна.

Федор Иванович посмотрел на отметку дороги к Полоцку.

— Я связывался с Петром Христиановичем. Наши части могут ударить раньше запланированного. Витгенштейн намерен давить, пока французы не очухались после Клястиц.

Он повернулся к Пахомову.

— Показывайте.

Пахомов развернул поверх карты свой чертеж, прижав углы ножом и застежкой. На бумаге значился участок лесной дороги, зажатый между болотом и глубоким оврагом.

— Вот здесь они сбавят ход, — ткнул он пальцем. — На повороте есть шанс опознать цель, если экипаж или всадники свернут к батарейной дороге. Первая позиция стрелка — наверху, в соснах. Вторая — ниже, за валежником. Третья — у старой вырубки. Оттуда удобно смотреть, если охрана дернется в сторону.

— А что по дальней точке? — спросил я.

Пахомов брезгливо колупнул пальцем край листа.

— Место шикарное, толку — ноль. Стрелять комфортно, распознать цель нереально.

Толстой кивнул.

Подошли Лукьян с Антипкой и парой стрельцов. Толстой приказал докладывать при всех.

— Два маршрута отхода, — начал Лукьян. — Основной — к «Авроре» через канаву, плетень и вырубку. Еще один — глубже в чащу, на случай если французская кавалерия отрежет путь. Через лес уйдем точно, но потеряем время и бросим раненых, если такие будут.

К ночи штабная карта пестрела отметками. Писарь строчил копии диспозиций для посыльных.

Толстой посмотрел на меня без прежнего бешенства.

— Ваша выходка оказалась полезной. Но впредь я обижусь Григорий Пантелеевич.

Я промолчал. Вылазка получилась хорошей, да и Фигнеру смог помочь. А еще интуиция подсказывала, что все идет как надо.

Позднее примчался курьер от Витгенштейна. Загнав лошадь в мыло, со съехавшей на затылок шапкой, он сунул Толстому пакет с измятой сургучной печатью. Пробежав глазами депешу, Федор Иванович приказал немедленно поднимать группу у старой вырубки.

— Русские части выступили раньше срока, — бросил он мне. — Петр Христианович решил дожать французов, пока те не оклемались после Клястиц.

Сводки сыпались со всех сторон. От передовых донесли: русские цепи надавили у проселка, французы спешно стягивают резервы к батарейной дороге. Люди Фигнера передали, что лазареты перебрасывают на новый двор, возчики спешно уводят обозы, а жандармы вновь расчистили площадку для сменных лошадей.

Наша аккуратная диспозиция трещала по швам. Вчера мы спокойно рисовали крестики: лазаретный двор, проселок, батарея, мостик. Сегодня эти точки превратились в кровавую кашу. Парадокс: посыльные таскали крупицы ценнейших данных, но после очередного доклада общая картина превратилась в хаос.

Вскоре из лесу вынырнул Пахомов в сопровождении пары стрелков с передовой позиции. Снайпер был неразговорчив. Свалив винтовки на попону, он перепроверил баллоны, ремни, чехлы, запасные прокладки и оптику наблюдателя. Приняв от напарника пневматику, Пахомов расчехлил ее, любовно огладил ложе, дернул крепления.

Роли распределились, теперь балом правил Пахомов. Он отправил стрелков на позиции. Сам остался дежурить у «Авроры». Логично: меньше суеты у дороги, да и оружие под рукой.

До самого полудня курьеры таскали разрозненные куски информации. У батарейной дороги плотность жандармов возросла втрое. У проселка снова появились свежие кони. Какой-то лазаретный фургон отогнали подальше от остальных. От Давыдова пришла весть, казачий налет в самом разгаре, вражеские разъезды подняты по тревоге, один курьер ушел к батареям, второй — к мосту. Позже фигнеровский человек донес, что французы в панике перебрасывают подкрепления, а на дальнем дворе носильщики с ранеными закупорили проезд обозам.

Ближе к вечеру у машины нарисовался фигнеровский связной. Пришел пешком, лошадь бросил где-то у канавы и сразу направился к Пахомову.

— Важная птица у батарейной дороги, — выдохнул он. — Лицо сверили через оптику. Сходится с пластиной. Свита по высшему разряду: жандармы расчистили тракт, сменные лошади стоят особняком, в авангарде два адъютанта, лазаретная повозка при них.

О как. По всем косвенным признакам это Удино.

Пахомов буркнул:

— Выдвигаемся.

Стрелки подхватили зачехленные стволы. Иван бесшумно отодвинул маскировочную еловую лапу у борта «Авроры» и проверил подножку.

Я остался сидеть, взвешивая на ладони серебряный профиль Удино. В тусклом свете чернели линии носа, лба, генеральского воротника и орденской ленты. Пахомов с командой уже растворились между елями.

Стукнув пальцем по пластине, я пробормотал себе под нос:

— Надеюсь, я ничего не напутал со своим послезнанием.

Еловые лапы сомкнулись за Пахомовым. У «Авроры» словно стало легче дышать, хотя ушло-то всего ничего людей.

Я взвесилна ладони серебряную пластину. Вчерашний разнос Толстого загнал меня в угол: сиди, наблюдай, под руку не лезь. И Ванькино сопение за спиной только подтверждало приказ.

От штаба вынырнул казак. Прямо с седла бросил:

— К Федору Иванычу просят.

Спрятав профиль, я отошел от дерева.

У карты теперь творилось черт знает что. Суета, грязь, отрывистые команды. Мимо амбара Беверлея волокли окровавленных людей. Сам Беверлей с закатанными рукавами грудью стоял в дверях, отпихивая зевак. И офицеры отступали.

— Потом, господа! Дайте пройти!

Граф голоса не повышал. Нависнув над столом, он выжимал из очередного запыхавшегося гонца суть и гнал прочь. Лицо разглядел? Жандармы где шли? Сам коней видел или брешут? Повозка лекарская была? В этой суматохе Толстой отрезал слухи.

Фигнер плел свою сеть грамотно, избегая скученности. На каждой узловой дороге сидела тройка: первый пас главную колею, второй контролировал обочину, третий стерег лошадей. При смене позиции двое оставались на стреме, один гнал с донесением. На стол Толстому ложились живые куски мозаики: батарейная дорога, мосты, лекарские дворы, проселок у старой вырубки, низина возле оврага.

С батарейной дороги прискакал молодой «фигнеровец», весь в пыли, на сапогах пуды глины, шнурок с биркой съехал под воротник.

— Там все же маршал, — выдохнул парень. — Точно он, профиль сверили. Свита при нем: жандармы впереди, пара адъютантов, лекарь. Наши лягушатников у дороги прижали, те уж пятиться начали. Так Удино сам примчался. Орал, развернул их обратно к батарее.

Толстой глянул на меня.

— Сходится?

— Вполне. Летит «латать дыры».

Связной сглотнул ком в горле:

— Ребята там остались. Меня к вам погнали.

Тройка отработала как надо, не бросила позицию ради галочки в докладе. Удино мог сорваться в любую минуту, и оставшиеся «фигнеровцы» должны были засечь, куда именно.

Вскоре доложили от мостов. Там тоже заметили маршальскую суету. Рожи из-за порохового дыма и мешанины телег разглядеть не вышло, зато жандармы яростно расчищали проход, у обочины маячили сменные лошади. Удино рвался везде поспеть. В истории полководцы именно так и ловили пули: мотаясь по передовой, пытаясь своим горбом разгрузить все проблемы тактики.

Пахомов тем временем вышел на рубеж. Его тройка закрепилась у лесной дороги между болотом и оврагом — именно там намечался проезд маршала. Наблюдатель выжидал профиль, запасной стрелок страховал, третий обеспечивал связку с Лукьяном. Сам Лукьян на пару с Антипкой перекрывали отходы к «Авроре» и в чащу. Фигуры расставили. Только бой начал обгонять наши расчеты. Было такой ощущение, что началась какая-то глобальная шахматная партия, в которой надо короля-Удино загнать в ловушку.

Гонцы пошли сплошным потоком. Один клялся, что французы тянут резервы из второй линии к мостам. Другой божился насчет закрытой повозки у лекарского двора. А еще один притащил весть от Давыдова: казаки навели шороху у старого мостика, заставив неприятеля срочно перебросить туда конных. Граф фильтровал эту кашу.

— Карету своими глазами видел? — насел Толстой на очередного посыльного.

— Крышу закрытую приметил. А чья — бес ее знает.

— Лицо?

— Не разглядел.

— Значит, просто крытая повозка. Свободен.

Вот так, никаких домыслов.

Тяжелее всего дался доклад связного с двойной зарубкой на серебре. Эту метку я приметил на груди парня еще на подходе — утром именно он получил пластину с поворотом лица.

Добежав до стола, парень согнулся пополам, уперев руки в колени, и жадно глотал воздух. Толстой сунул ему кружку. Тот сделал большой глоток, утерся грязным рукавом.

— Ранили Удино. В плечо. И это не Отрядные стрелки. Он сам нарвался на выстрел. Наши чуть не в упор видели. Кровь на мундире, лекарь к нему прямо у обочины кинулся… В седле он еще подержался, потом стащили. Адъютант орал, что Сен-Сир командует теперь.

Над столом стало тихо. На секунду стало слышно лишь Беверлея за амбаром, распекавшего своего подчиненного.

— Живой? — глухо спросил граф.

— Живой. Злой как черт. Рука висит.

— Попятился француз?

— Никак нет. Сен-Сир их взял. Жандармы ходы к штабу перекрыли. Адъютанты во все стороны брызнули. Не бегут они, ваше сиятельство. Строй держат.

Дрянное дело, корпус выдержал потерю командира, а Сен-Сир перехватил вожжи.

Взгляд сам упал на разложенную бумагу. Раненый маршал — уже не всадник со свитой. Правила поменялись, теперь это обуза. Его будут увозить скрытно, прятать от чужих и своих, чтобы не ломать боевой дух армии.

Толстой стукнул костяшкой по лесной дороге Пахомова.

— Фигнер его здесь караулит?

— Да, — кивнул связной. — Жандармы тропу к лесу чистят. У лекарей с повозкой суетятся. Правда, после ранения они заметались, сразу две дороги щупают.

— Передай Пахомову: ждать. Будут сомнения — сидеть тихо.

Парень отлип от стола и захромал прочь. Толстой уставился в меня.

— Что не так?

Я ответил не сразу. На бумаге всё сходилось, Давыдов отвлекает, Фигнер перекрыл узлы, а Пахомов караулит эскорт. Слишком гладко, я давно не верю в такие вещи.

Концом трости я обвел пустоту западнее города.

— Вот здесь дыра.

— Второстепенный тракт.

— Утром — да. Пока он мотался между батареей и мостами. Сейчас ему нужен тихий двор и лекари. И желательно без свидетелей.

Толстой уставился на карту. Я прикусил язык, чтобы не ляпнуть лишнего — ведь знал про ранение, вот только надеялся что мои снайперы поучаствуют в этом, а оно вон как вышло. История.

— Фигнер кроет главные пути, — процедил граф.

— С простреленным плечом им теперь не главные пути нужны.

К вечеру приволокли записку от Фигнера. Посыльный был вымазан в грязи, на виске запеклась кровь.

«Маршала готовят к вывозу маршала. Направление мутное. Пока главный след ведет к дороге Пахомова. Оставил там своих, ушел щупать остальные направления».

Граф пробежал глазами каракули и скомкал бумагу.

— Значит, ждем, пока точно опознают лицо.

Известие о ранении Удино приглушило гомон у штабного стола. Одно дело выслеживать маршала на коне, окруженного свитой, и совсем другое — искать искалеченного врага. Теперь его могли тащить на носилках, прятать в наглухо закрытой повозке, накинув поверх окровавленных эполет чужую шинель. Лицо, ради которого Пахомов морозил стрелков у лесной дороги, могло исчезнуть за дверцей экипажа.

От мостов повалила толпа очевидцев. Рваные куски боя сыпались на стол Толстого. Каждый гонец свято верил, что притащил разгадку. Я в какой-то момент сам утал этого всего. Не так я представлял себе сводки с фронта.

Но по настоящему важную зацепку приволок егерь с пробитым бедром. Беверлей зажимал ему рану, пока тот, кривясь, докладывал:

— У мостов французов давят. Важных шишек заворачивают к садам. Своими глазами видел, жандарм возчика плетью перетянул, дорогу чистил.

Толстой поднял от карты тяжелый взгляд:

— К каким садам?

Егерь ткнул грязным пальцем. И не в пахомовскую лесную просеку, а левее. Аккурат в тонкую линию, что вела к усадьбе.

Я сдержал радостный возглас. Вскоре из конской свалки вынырнул казак от Давыдова. Лицо в саже, над бровью запеклась кровь. С седла он сполз с тяжелым стоном.

— Денис Васильевич по повозке вдарил у старого хода, — прохрипел он. — Охрана злая. Верх крытый, лекарь у дверцы трется, офицеры впереди. Наши им зад отсекли, двоих конных свалили, экипаж застопорили.

Толстой рубанул:

— Лицо видели?

— Куда там. Полотнищем затянули, жандармы кольцом прут. Денис Васильевич рассудил, что упускать нельзя.

От нарисовавшейся картинки запах пороха будто ударил в нос. Давыдов засек идеальную мишень: суета, лекарь, эскорт.

— Что дальше? — бросил граф.

— Французы к своим отбились, наши у моста снова бучу подняли. Денис Васильевич велели передать: ежели это маршал был, то далеко он с такой раной не уйдет.

Казак умолк, уставившись на карту в поисках ответов. Толстой махнул рукой, отправляя его к водовозам, и приказал выдать свежую лошадь.

Следом нарисовался пахомовский человек, из тех, кто сутками врастает в мох и открывает рот только по делу.

— Пахомов давыдовский налет наблюдал, — доложил он. — Своим бить запретил.

Толстой вскинул голову.

— Причина?

— Профиль не срисовали. Свита по всем приметам маршальская, охрана. Но наблюдатель добро не дал. Пахомов стрелков придержал.

В груди немного отпустило. У Давыдова задача простая — навести шороху, отсечь эскорт и заставить французов вскрыть карты. Палить просто так Пахомову не дозволялось.

— Кого тащили? — спросил Толстой.

Связной размазал грязь по щеке.

— Деруа. Баварского генерала. Тяжелый. Лекарь при нем, охрана злая. Вот и спутать немудрено.

Я вспомнил давешний французский хозяйственный двор, где баварец у карты суетился, а ряом мельтешили штабные и жандармы. Теперь этого генерала эвакуировали с той же помпой, что и маршала.

Толстой провел ладонью по лицу.

— Давыдов купился на эскорт.

— Пахомов так и рассудил, — кивнул связной. — Под такие приметы кого угодно подвести можно. Лишь отсутствие лица спасло от пальбы.

Французы наверняка сообразили, что их «важные экипажи» превратились в мишени. Жди теперь смены тактики.

От Фигнера притащился очередной гонец, передавал на словах. То ли бумага закончилась, то ли боялись перехвата.

— Экипажи дробят, — выдохнул он. — От мостов один ушел, от лекарей второй, к садам третий. Жандармы обозных пинками разгоняют заранее. Сменных лошадей растащили, адъютанты разлетаются веером. Александр Самойлович велели передать: Деруа мог быть обманкой. Или просто под руку подвернулся.

Граф сквозь зубы выругался.

— Сам Фигнер где?

— На мостах сидит. На батарейной и у лекарей людей оставил. На запад двоих кинул, третьего не сыскали пока.

Мой палец, поглаживавший саламандру на трости, остановился. На запад ушли только двое, нет ни запасного коня для гонца, ни страховки с фланга. Фигнеровская сеть трещала по швам под напором этого боя.

У штабного стола наступил самый паскудный час, когда информации полно, а толку ноль. Казак божился, что Удино труп у мостов. Пленный француз бормотал про лазарет. Пехотинцы приволокли обозного, травившего байки про маршальскую карету.

Из словесного мусора на стол ложились редкие крупицы правды.

Ближе к сумеркам приволокся последний пахомовский человек, шел пешком. Рукав в клочья, на щеке кровавая борозда от щепы.

— Лесную дорогу накрывают, — доложил он. — Пахомов дает откат к «Аврорам».

Толстой подался вперед:

— Удино мимо них прошел?

— Глухо. Ни лица, ни охраны. Давыдовский Деруа — и всё. Пахомов отводит тройку, люди целы. Ждет отмашки, если цель ушла западнее.

Я перевел взгляд на усадебную дорогу. Граф смотрел туда же.

— Пахомову уходить к «Аврорам», людей беречь, — задумчиво заявил Толстой. — Давыдову продолжать шум у старого тракта.

Связной растворился в сумерках.

Шахматная партия проигрывалась, вся наша красивая схема летела к чертям, если санитарная карета прямо сейчас катила огородами мимо усадьбы.

Конвойные приволокли к Толстому незнакомого вестового, простого казака из обозного охранения. Парень едва стоял на ногах, тараторя без умолку из страха быть перебитым:

— Ваше сиятельство, на западе от города карета богатая прошла, занавешенная. Конвой при ней крепкий.

Ни один мускул на лице графа не дрогнул.

— Экипажей нынче как грязи. Сам что разглядел?

— Огородами шли, к усадьбе. Обозных плетьми в сторону спихнули заранее. Жандармы — двое в авангарде, остальные по бокам рыскают. Кони свежие. Впереди пара офицеров с сумками. Как наш разъезд из-за кустов вынырнул, конвой только ходу наддал, да жандарма в тыл оттянул.

Вынырнув из своих мыслей, я встрял в допрос:

— Огнем обменялись?

— Француз один было карабин вскинул, так офицер его матом крыть начал. Спешили они. Им бы проскочить по-тихому.

Нависнув над картой, граф буркнул:

— Где?

Со слов кзака выходило, что это где-то левее пахомовских позиций, к усадебной нитки, мозолившей мне глаза.

— Рожу точно не видел?

— Шторки задернуты-с. Никого не разглядел. Потому и докладываю: экипаж, конвой. А кто там внутри трясется — один Бог ведает.

Отсутствие выдумок подкупало. Толстой медленно повернул ко мне голову.

— Что думаешь?

— Вполне вероятно — наш.

— С тем же успехом — очередной Деруа.

— Баварца уже эвакуировали с помпой. Франки быстро учатся на таких проколах. Настоящего туза они потащат подальше от канонады.

Граф снова уставился на западный маршрут, хмуро прикидывая в уме резервы.

— Профиля-то не имеем.

— Зато антураж маршальский. Свежие кони, зачистка авангардом, уклонение от боя. Обычного полковника так вылизывать не станут. Здесь явная попытка спрятать первое лицо. И от нас, и от собственной армии. Либо это наша цель, либо кто-то рангом выше.

— Наполеон? — граф хмыкнул.

Стало тихо, писарь остановился с занесенным пером. Вестовой переводил взгляд с меня на графа.

Стиснув трость, я выдавил главное:

— Я сам могу разведать. Естесственно, в сопровождении стрелков Отряда, выйти к нашим позициям и посмотреть на месте.

Толстой хотел, аверное разразиться гневной тирадой, но быстро собрался. Он явно понял, что мои «выходки» все равно на пользу, а опекать меня как барышню он не может вечно, несмотря на то, что это его основная задача. Вот только Сперанского как начальства уже нет. Диллема.

Он ворчливо ответил:?

— С Иваном берете одну «Аврору». Мой человек идет с вами для связи. Пахомова нагоните — цеплять к себе. Фигнера найдете — разведку берет он. Огневой контакт на Пахомове. Механика на Ваньке. Ваша задача — углядеть профиль. И никакого командования.

Не знаю что руководило моим товарищем, но он впервые дал добро на риск. Все же это война, сидет в тылу меня не прельщало, поэтому он решил, наверное, что лучше отпустит с «конвоем», сем как получилось с Фигнером — тайно и без прикрытия.

— Так точно, — сдерживая улыбку, рявкнул я.

— В авантюры людей не втягивать.

Я кивнул.

Толстой переключился на вестового:

— Протащишь их до своей развилки. Оттуда ко мне.

Парню подвели свежего, дерганого от грохота мерина. В седло он ввалился со стоном, однако повод намотал на кулак намертво.

Возле «Авроры» Ванька уже скинул маскировочный лапник. Он успел подтянуть задний ремень, скрутить кожаный полог в валик. Скользнув взглядом по моему ящику, он молча мотнул головой в сторону борта. Занимай, дескать, место.

Скорчившись на скамье, я берег голову от низких веток. Штабной пристроился сзади, у насоса, а вестовой рванул в авангард.

Ванька жестко выдернул машину из-под елей. Выскочив на твердый грунт, рубанул рычаг хода. «Аврору» тряхнуло. Перемалывая колесами корни, мы поперли сквозь чащу. Сидевшие в секретах стрелки провожали нас суровыми взглядами. Появление механики означало что фронт снова пришел в движение.

Вцепившись в борт, я вглядывался в мелькающие стволы. Мы ломились в слепую зону, в «ненужный» квадрат.

Осадив коня у развилки, вестовой рубанул плетью воздух в направлении боковой тропы.

— Туда сунулись. Дальше мы за кустами схоронились, пока охранение не шугануло.

Штабной махнул ему рукой — свободен. Ванька даже ход сбрасывать не стал. Едва казак освободил траекторию, машина вильнула на край низины.

Шагов через триста в подлеске зашевелились тени. Наш штабной вскинул карабин.

Из-за толстого ствола вынырнул Пахомов, с изгвазданным в глине рукавом и хвоей на макушке. Трое его ребят волокли за спинами зачехленные стволы. Суровые, физиономии выдавали недавний отход из-под плотного артиллерийского накрытия.

Ванька тормознул у сухой кромки оврага. Пахомов вплотную подошел к борту.

— Куда?

— К западной усадьбе. Залетный разъезд нашел там экипаж с конвоем.

Пахомов перевел тяжелый взгляд на запад.

— Нашу позицию миновали. Давыдов распотрошил эскорт баварца Деруа. Мои ребята огонь открывать не стали из-за отсутствия главной цели.

— Накрыли?

— Кромку леса стригут пушками. Пристрелялись от оврага и пошли лупить. Глупо было закапывать там стволы и людей ради пустой дороги. Вывел тройку к дороге, а как услышал шум Аврор, вышел.

— Грузитесь к нам. Огневая поддержка на вас.

Пахомов одним махом закинул тело на борт. Тройка посыпалась следом, зажимая драгоценные винтовки между коленями. Дорога позволяла, поэтому три лишних тела еще могли быть грузом, хотя движок начал тужится.

На крепком грунте Ванька выжимал из «Авроры» всё. Едва впереди мелькали вздыбленные корни, он вскидывал кулак, и мы дружно пригибались, спасаясь от хлещущих веток. Позади, разбиваясь на грязные фрагменты, клокотал бой. У мостов рвали воздух пушки, на старом тракте продолжали трепать французов казаки.

Вцепившись свободной рукой в борт я прятал под кафтаном футляр с серебряным профилем Удино.

Пахомов колдовал над пневматикой прямо на ходу. Откинув чехол, он проверил давление в баллоне.

— Железом не светить, — бросил он молодому стрелку с разбитой губой, поправляя тому ремень. — Стволы в землю, пока рожу не заметим.

Пацан вмял винтовку в колени. Он изо всех сил корчил из себя бывалого волка, но предательски пересохшие губы облизывал слишком часто.

Штабной казак, приставленный Толстым, пас взглядом лес. Граф дал добро на погоню, но живой поводок с моей шеи не снял.

У первой же развилки Ванька рубанул воздух ладонью и спрыгнул на землю. На мокрой обочине глубоко отпечатались продольные колеи, присыпанные свежей землей от хороших кованых подков. На кустах повисла окровавленная корпия. Диверсант на корточках изучил вытоптанный пятак.

— Карета тяжелая, — констатировал Пахомов, оказавшись рядом с Иваном. Он стер глину с пальцев. — Коней тут придерживали. Встали заранее.

— Жандармская зачистка?

— Обочину вымели.

Пахомов ткнул пальцем в две расходящиеся колеи. Широкая шла прямо, узкая забирала левее, к низине и садовой кладке. Спорить никто не стал. На прямике этот экипаж теперь разве что ядром догонишь, хозяйственный проезд давал шанс срезать угол.

Взяли левее, машина кралась, Ванька филигранно обходил топкие места, оберегая колеса. Стрелки вылезли, чтобы иногда подталкивать машину. Я до боли в глазах пялился в заросли ольхи, гнилой плетень и куски каменной стены за мокрым рвом, пытаясь выцепить хоть какой-то намек на фигнеровскую сеть.

Худой мужик в серой куртке вынырнул из-за ольхи как призрак. Пахомов вскинул ладонь. Один из стрелков змеей сполз с борта, второй взял винтовку наизготовку.

Мужик, перемазанный в иле по самую поясницу, махнул рукой.

— Свои. Александр Самойлович рядом. Без шума.

Сам Фигнер обнаружился в канаве за старым плетнем. С ним дежурили двое, первый пас лошадей в глубине сада, второй прилип к амбразуре в каменной кладке.

Выбравшись к нам, «партизан» стер грязь с лица и с ходу рубанул:

— Карету засек. Пешим ходом брать бесполезно, ушли.

— Рожа? — бросил Пахомов.

— Дистанция подвела, пара адъютантов в авангарде. Дорогу жандармы вычистили. При экипаже офицер на взводе, ствол из рук не выпускает.

Пахомов подобрался:

— Куда тянут?

Фигнер прочертил пальцем кривую от тракта к усадьбе.

— Напрямую к воротам не успеем. Берут выше, вдоль сада. Там ручей и крутой изгиб, кучеру придется тормозить. Если механик протащит вас через этот проезд, ударим в бок.

Ванька уже стоял у «Авроры», оценивая расклад. Выбор между широким трактом и узким проездом очевиден. Риск завязнуть по брюхо огромен, на слепом повороте можно схлопотать пулю, зато у ручья карета сбросит ход. Иначе нам эту колымагу не достать.

Штабной натянул поводья.

— Графу нужно донести.

Фигнер кивнул:

— Передайте: цель прет к западной усадьбе, идем на перехват у стены.

Казак зыркнул на меня. Я кивнул.

Штабной подхватил коня у одного из фигнеровских и растворился в низине.

Расчет рассыпался по позициям, мы с Ваней тоже вышли из Авроры, Ваня ее начал маскировать возле деревьев. Фигнер скользнул к пролому. Его люди разделились: один к лошадям, второй к ручью. Пахомов раскидал своих стрелков вдоль хозяйственного проезда: молодого залег за пень, второго сместил к воде, третьего придержал у поворота. Нам очень повезло, что усадебная дорога шла столь удачно, почти вдоль фронта, поэтому удалось предположить место для засады.

Задолго до самой кареты из-за деревьев долетел французский мат. Окрик у ручья, лязг сбруи на повороте, фырканье уставших коней. Пахомов вжал ладонь в воздух — стрелки буквально вросли в мох.

Лягушатники пустили экипаж не через ворота, а пустили верхом, по гребню вдоль садовой стены. Мишень на такой траектории брать сложнее, зато скорость не теряется. Диверсант отреагировал взмахом перекроив расстановку. Молодой отполз правее, запасной нырнул в кусты у воды.

Из-за кладки вывалилась карета, закрытая, с комьями грязи на спицах. В упряжке били копытами свежие лошади. Впереди летел адъютант, за ним жандарм с карабином на бедре. Второй адъютант поравнялся с окном, дернул штору и сунулся внутрь, видимо хотел сообщить о том, что усадьба близко.

В узком просвете мелькнул кусок лица — скула, угол рта, седая прядь. Я дсжал саламандру.

Пахомов держал дорогу на мушке. Палец лежал на спусковом крючке, но выстрела не следовало. Он ждал.

Из тени пролома хлестко долетел шепот Фигнера:

— Он.

Фигнер тихо выдохнул. Мне хватило короткого «он», чтобы пульс забился набатом в ушах. А Пахомову нужен был просвет для выстрела.

Кучер гнал карету по узкому гребню. Охрана облепила дверцы, как мухи: жандарм прижался вплотную, адъютант перекрыл окно плечом и полой мундира. На долю секунды в этой кутерьме вновь мелькнуло лицо с седой прядью у виска. И тут же просвет закрыл лошадиный круп.

Второго шанса французы не дали.

У трухлявого пня дернулся было молодой стрелок, но Пахомов рубанул ладонью воздух: стоять! Старшой опустил винтовку только тогда, когда кучер увел карету за стену, к хозяйственным постройкам. Сначала скрылось окно, потом показался жандарм, мелькнули колеса сквозь кусты, и тишина.

После случая с Деруа мы все немного перестраховывались. Пахомов сейчас тоже мог всадить пулю в случайное плечо или ту самую седую прядь, полагаясь на удачу. Но он решил подождать, жуткий он все же мужик.

Фигнер ткнул пальцем вдоль стены.

— Уходят к скотному двору! Там проезд, видать.

Пахомов крутил головой, расставляя своих.

— Ты — рывком по канаве! Ты — через посадку! Мишка, держишься за мной! — Он зло зыркнул на бойцов. — Без моей команды дальше десяти саженей не соваться!

На меня он даже не посмотрел. Прихватив одного бойца, Фигнер рванул флангом вдоль стены и тут же скрылся в кустах. Пахомов погнал стрелков низом. Мы с Иваном направились проплешинам.

Выскочили на точку перехвата через пару минут. Пусто.

Я понял это по перекошенному лицу Пахомова. Он резко тормознул и припал на колено, уставившись в грязь. Тяжелый экипаж прорезал глубокие колеи, подковы впечатались в обочину. Трава возле того места, где была дверца, примята полукругом. На стеблях блестела свежая кровь, рядом валялся окровавленный лоскут.

Дверь распахивали, кому-то внутри пускали кровь или наспех бинтовали, пока остальные стояли на стреме. Везли очень важную птицу.

Фигнер растер кровь на пальцах.

— Свежая, только что ушли.

Пахомов вперился взглядом в сторону хозяйственных построек.

— Бинты меняли или отпаивали, потом погнали дальше.

— Во двор пошли? — встрял я.

Он ткнул пальцем в край колеи:

— Смотри, тут кучер остановился, а после резко дернул. К главным воротам пошел бы спокойнее, значит, ищет навес или черный ход.

Фигнер выпрямился, заглядывая за низкий кусок стены.

— Там конюшни за садом и старая мельничная дорога. Я обойду посадкой, гляну двор.

— Мне нужно увидеть его лицо, — заявил Пахомов.

Мокрая глина читалась как ювелирный воск в моей старой мастерской. Там по отпечатку видно, как мастер давил штихелем. Вот топтался жандарм, вот лошади рвали упряжь, тот же слепок.

Пахомов резко развернулся к своим:

— Двое — вперед! Ты — по канаве, ты — в посадку. Мишка, ко мне, железо спрятать, баллонами не звенеть, твою мать!

Парнишка с царапиной у губы, которого звали Мишкой, подскочил к нему. Он лихорадочно поправил ремень и накрыл ладонью крепление баллона. Держится бодрячком, правда кадык ходит ходуном.

Сквозь ветки старой яблони мелькнул Фигнер, присел, махнул своему бойцу ладонью вниз — и снова пропал.

Мы влезли в бутылочное горлышко. Слева были старые деревья, справа блестела канава, переходящая в топь. У поваленного плетня кто-то заботливо раскидал жерди в стороны, расчищая путь. Обоз в такой суматохе просто снес бы преграду к чертям собачьим. А эти сработали чисто и аккуратно.

Взгляд зацепился за растоптанную обочину, следы сапог виднелись поперек колеи.

Двинулись медленнее. Идущий по канаве боец вдруг резко выкинул руку вниз, потом ткнул двумя пальцами в сторону дороги. Пахомов сгреб меня за плечо и прижад к земле. Я распластался по траве.

Из-за деревьев вывалились французы.

Впереди шли двое пеших вольтижеров с ружьями наготове. Они рыскают глазами по кустам, за ними идет офицер в темном мундире и жандарм, сзади болтаются двое конных. Явно не основная охрана, скорее зачистка флангов после прохода первого лица. Значит, карета совсем рядом и у них началась паранойя.

Пахомов нырнул за узловатый корень.

— Мишка, сюда! — недовольно прошипел он.

Парнишка залег у старой березы, пристроив локоть на кочку. Второго стрелка командир отправил в канаву, третьего посадил подле наших колес.

Ни о какой грамотной засаде речи уже не шло, место дрянь, сзади низина.

Пахомов пристроил ствол на мох.

— Первые двое мои, — едва слышно процедил он. — Остальные — по отмашке.

Мишка заворочался у березы. Блеск металлического баллона дал блик. Парень торопливо закрыл его ладонью и вцепился в приклад.

На дороге французский офицер вскинул руку. Вольтижеры разошлись веером, тыча стволами в кусты.

Пахомов не дышал. Если кто-то из нас сейчас хотя бы хрустнет веткой, нам конец.

Нервы звенели, требуя спустить курок, французский офицер топтался прямо на проезде, вольтижеры расходились веером, охрана у кареты зашевелилась. Но Пахомов смотрел на них как я смотрел на сложную пайку. Дрогнет рука, поспешишь — сожжешь к чертям всю работу.

Мишка у березы завозился, устраиваясь повыше. Сухая земля и жесткий корень давали отличный упор локтю, зато жидкий куст ни хрена не прятал. Парнишка потянул винтовку к плечу, перехватил ремень, и узкое латунное кольцо у баллона предательски поймало тусклый свет.

Блик ударил по глазам.

Вольтижер у дороги вскинул голову. Дернул ружье к плечу, истошно вопя:

— Là! Dans les buissons! (Там! В кустах!)

Пахомов ударил на опережение, вольтижера крутануло на месте. Он осел в грязь, выронив оружие, и судорожно заскреб пальцами по ремням на пробитой груди.

— Канава, работай! — рявкнул Пахомов.

Хлопнул второй выстрел, француз как раз крутил головой в поисках несуществующего дыма и глупо подставил бок. Пуля вошла аккурат под ребра, солдат сделал два пьяных шага и сверзился лицом на обочину.

Засада вскрылась, французский офицер еще не понимал, откуда конкретно бьют, но среагировал, рубанул рукой в сторону конных.

Драгуны горохом ссыпались с седел, один потянул лошадь поперек проезда, создавая живой щит, второй потащил свою к садовой стене. Жандарм прыгнул за ствол старой яблони и вслепую всадил пулю в нашу посадку. Грохнуло так, что заложило уши. Во все стороны брызнула щепа от плетня, рукав кафтана осыпало комьями мерзлой земли.

Французы остервенело палили по кустам и канаве. Сизый пороховой дым рваными клочьями повис между ветками, ослепляя их же самих, но плотность огня только росла.

Из-за поворота высунулся черный лакированный бок кареты. Кучер отчаянно наматывал поводья на кулаки, удерживая взбесившихся от стрельбы лошадей у самой стены, пара жандармов своими тушами закрыла окно.

Офицер на дороге наконец сообразил, что мы тут не просто так гуляем. Плашмя ударив саблей по лошадиному крупу, он загнал животное прямо между лесом и каретой. Остальные бросились делать то же самое — заслоняли экипаж лошадьми, спинами, собственным мясом, лишь бы дать кучеру коридор к спасительному двору.

Пахомов снова выстрелил, жандарм у яблони захрипел, схватился за горло и сполз по стволу. Французы дико завертели головами, ожидая увидеть дым от выстрела, и снова уперлись взглядами в сырые кусты.

— Le diable! (Дьявол!) — истошно завопил кто-то у кареты.

Ему вторила отборная немецкая брань про лесных демонов. Страх неизвестности ломал их строй, правда офицер не давал им рассыпаться. Заметив какое-то шевеление у березы, он ткнул туда саблей:

— Là-haut! Feu! (Там наверху! Огонь!)

Пахомов рубанул рукой вниз:

— Вжимайся в землю!

Мишка попытался сползти с корня: потянул ствол на себя, прижал винтовку к груди и тут же увидел, как командир после очередного выстрела лихорадочно шарит по поясу в поисках сменного баллона с воздухом. Карета уходила, давление падало.

Мальчишка выхватил запасной цилиндр. По-хорошему, надо было просто катнуть его по траве, но мешал чертов корень. Парнишка приподнялся буквально на ладонь, чтобы перебросить баллон верхом.

Грянул выстрел.

Мишку словно выключили. Рука с зажатым баллоном дернулась в сторону, колени подогнулись. На секунду он повернул к нам лицо с абсолютно детским и искренним недоумением в глазах. А после ничком упал в мокрую траву. Железный цилиндр выскользнул из разжавшихся пальцев, звякнул о корень и покатился к краю канавы.

Пахомов дернулся за ним. Едва он высунулся из-за укрытия, офицер скомандовал залп и две пули взрыли землю в сантиметрах от его лица, третья вдребезги разнесла край старой каменной кладки. Каменное крошево брызнуло во все стороны. Один острый осколок глубоко распорол Пахомову предплечье, второй вспорол кисть.

Старшой отшатнулся, между пальцами толчками хлестала кровь. Он попытался перехватить тяжелую винтовку левой рукой, пристроить на ложе правую и зарычал от бессилия. Боль он бы стерпел, но стрелять с таким ранением было невозможно.

— Мишка?.. — хрипло позвал он.

Мертвый мальчишка лежал уткнувшись лицом в грязь.

Стрелок в канаве успел снять еще одного жандарма, прежде чем французский свинец раздробил ему ногу. Без единого крика боец осел на дно и пополз назад на одних локтях, волоча за собой винтовку и оставляя на мокрой траве жирный кровавый след. Третий наш, у плетня, был цел, но жандармы прижали его к земле плотным огнем, пули так и щелкали по жердям над его головой.

Наш крохотный отряд рассыпался.

Пахомов баюкал окровавленную кисть за корнем.

— У плетня… лежать, — выдавил он. — Канава… ствол береги. Иван, не суйся.

Ваня жестко надавил мне на плечо. Ниже. Еще ниже. Я и так почти врос в землю, щека чувствовала сырую глину.

Французы дали слитный залп по кустам, кучер остервенело хлестанул лошадей, карета дернулась и вписалась в поворот.

Я неотрывно смотрел на Мишку.

Еще минуту назад он пыжился, стараясь казаться суровым ветераном. А теперь лежал в грязи. Возле его безжизненной руки валялась пневматика, сползший чехол обнажил ложе, и я до рези в глазах узнавал каждую деталь своего творения: массивный приклад, узел крепления, редуктор.

Баллон валялся у корня в двух шагах, а винтовка еще ближе.

И я вдруг понял, что кроме меня останавливать карету больше некому.

Я потянул к себе Мишкину винтовку. Стрелок из меня был хреновый. По крайней мере в сравнении с моими снайперами. Зато я чувствовал это оружие, физически ощущал, как ложится в резьбу баллон, где может перекосить прокладку, и на слух отличал боевой звук клапана от вялого «плевка».

Французы продолжали крошить плетень. Иван распластался рядом, подцепил ремень пальцами и вытянул цилиндр, перекатил его мне под локоть.

— Клапан не сорви, — глухо бросил из-за корня Пахомов. — Перекосишь — стравит весь воздух.

Во дает. Мне, создателю этой штуковины, инструктаж читает. Но было некогда огрызаться

Я проверил крепление. Держит. На один-два выстрела должно хватить, если Мишка до этого не палил впустую. Приклад лег неудобно, у пацана плечо было вдвое уже моего, я вмялся щекой в ложе, упер локоть в мокрый корень и попытался выцелить хоть что-то сквозь ветки.

— Левее бери Григорий Пантелеич, — скомандовал Пахомов. — Видишь лошадь поперек дороги?

— Вижу.

— За ней офицер, сабля в правой руке. Целься в него, он их в кучу собирает.

В сизом дыму я не сразу его нашел, сплошная мешанина: тут жандарм суетится, там вольтижер палит наугад. Потом сверкнуло лезвие, офицер взмахнул саблей, указывая своим направление огня.

— Жди, — выдохнул Пахомов. — Поднимет руку — бей. Я скажу.

Я поймал оптикой темный мундир. Дышать. Не дергать кисть. На тренировках эти советы легко давались, а тут палец ходит ходуном, еще и пульс долбит в виски так, что аж в глазах темнеет.

— Правее… — шепнул Пахомов. — Давай!

Я вжал спуск.

Хлесткий звук и я даже испугался, что мазанул. Но офицер дернулся, стукнулся плечом о лошадиный круп и мешком осел в грязь. Сабля выпала из обмякшей руки, жандарм у дверцы ошалело обернулся, конный выронил повод, кто-то пальнул вообще в «молоко».

У французов посыпался строй, единый голос пропал.

— Готов, — констатировал Пахомов. — Теперь карета.

Я дернул ствол к экипажу. В перекрестье сразу попал здоровенный жандарм с карабином, закрывал окно своей тушей. Я уже выбрал свободный ход спуска, но Пахомов шикнул:

— Нет! Коренная! Правая, у стены!

О как. Интересная логика, свалим нужную лошадь на повороте и вырвем главную шестеренку из механизма, завяжем весь экипаж в узел.

Я перевел прицел. Темная шея, мокрый бок, мыло на ремнях, лошадь мотала башкой, кучер рвал поводья. Стрелять в человека оказалось парадоксально проще: тот с карабином хотел меня убить. А животина-то не при чем, она прсто тянула лямку.

— Бей, уйдут ведь! — прохрипел Пахомов.

Я выстрелил. Пуля вошла чуть ниже шеи, прямо в грудь. Коренная взвилась на дыбы, страшно захрипела, рванула упряжь и свалилась. Вторая лошадь шарахнулась в сторону, пристяжная дернула влево. Кучер вскочил на козлах, всем весом навалившись на поводья. Почти вытянул. Почти. Правое колесо соскользнуло с гребня в грязное месиво, карету крутануло боком и она села на оси у самой канавы. Жандарм чудом успел отпрыгнуть из-под подножки.

Начался кромешный ад, кто-то бросился к бьющейся лошади, кучер трехэтажно матерился, пытаясь перерезать постромки. Жандарм вскинул карабин и вслепую выпалил по кустам.

— Дверцу кроют, — бросил Пахомов. — Снимай крупного. Спокойно.

Я снова поймал в прицел того здоровяка. Мушка плясала: грудь — пояс — снова грудь. Затаил дыхание. Нажал.

Вялый хлопок, пуля бессильно взрыла грязь под колесом кареты. Жандарм отпрыгнул за кузов и тут же всадил ответный выстрел прямо в наш корень. Меня обдало каменной крошкой, я нырнул в мокрую траву.

— Давление? — процедил Пахомов.

Я схватил баллон. Мишка успел высадить почти все. Клапан еле открылся.

— Пустой. Меняю.

Я сгреб запасной цилиндр, который притащил Иван. Пальцы одеревенели от адреналина, они были перемазаны чужой кровью, я дернул крепление и заклинил резьбу.

— Не рви, — одернул Пахомов. — Пол-оборота назад. Теперь снимай, прокладку не зажуй.

Старый баллон едва не выскользнул в траву, но Иван, подползший вплотную, перехватил его. Французы остервенело лупили по березе. Наш стрелок у плетня огрызнулся выстрелом, и в эту секунду Ваня рванул к Мишке, выдернул из-под мертвого тела второй запасной баллон, переждал пулю, ударившую в грязь перед носом, и ужом скользнул обратно под прикрытие могучих корней.

Я вкручивал новый цилиндр. Снова криво.

— Назад, — даже не глядя на меня, приказал Пахомов. — Мягко должно идти.

А нервишки-то шалят. Я выдохнул. Повернул еще раз. Резьба пошла, машинально прощупал прокладку, прижал приклад и сделал пробный взвод.

— Готово.

Французы очухались. Жандармы встали у дверцы. Вольтижер ушел за каменную кладку и лупил оттуда. Кучер, бросив поводья, остервенело пилил ножом ремни павшей коренной, пытаясь освободить вторую лошадь. Если срежет — вытянут экипаж на одном животном.

Я взял кучера на мушку. Потом передумал и перевел ствол на жандарма, который его прикрывал. Один жандарм резко развернулся к окну, второй вскинул ствол в нашу сторону. Изнутри кто-то с силой толкнул дверь. Французы попытались ее удержать, но удар повторился. В образовавшуюся щель высунулась рука в темном рукаве — и тут же пропала.

Я вцепился в винтовку, удерживая прицел на дороге.

Жандарм навалился плечом, пытаясь захлопнуть дверцу обратно, он рявкнул что-то в салон и шарахнулся в сторону. Из темного провала вынырнула рука, сжимающая пистолет.

— Маршала надо брать живым! — выплюнул я.

Я дернул ствол к дверце, но слева послышался звук. Наш выживший у плетня боец дождался своего мига, жандарм подавился воздухом и кулем свалился под колесо.

Французы огрызнулись, свинец вновь защелкал по кустам. Одна пуля со смачным стуком впилась в ствол надо мной, вторая взрыла грязь в миллиметре от моего лица.

Жандарм не удержал створку и Удино вывалился наружу грубо отшвырнув воина здоровым плечом.

Вот он, седая прядь, массивный лоб, перекошенный от боли рот. Правая сторона мундира залита кровью, под ней бугрится тугая перевязь. Простреленной рукой он сжимал пистолет и пытался вскинуть ствол, но разорванные мышцы не пустили, оружие бессильно смотрело в землю.

— Рука не рабочая, выше не вскинет, — задумчиво прошептал Пахомов. — Держи тех, кто за ним!

Я поймал в прицел последнего жандарма у заднего колеса. Тот отчаянно дергал карабин, разрываясь между нами и маршалом. У кареты творился хаос: кучер пилил постромки, лекарь висел на подножке.

Иван ударил в эту суматоху. Пока я пытался понять что делать дальше, этот богатырь умудрился проползти вдоль канавы, откуда его не видно было.

Он скользнул над землей, прямо через труп лошади. Жандарм дернулся к нему, я вжал спуск, но слева снова щелкнуло. Француз сложился пополам и осел на ступицу.

Иван с ходу впечатался плечом в грудь Удино. Пистолетная рука маршала мотнулась, Ваня рубанул по запястью, выбив оружие в грязь, и тут же наступил на него сапогом.

Удино грязно выругался. В этом рыке слышалась власть, но сейчас обладатель этого голоса лежал мордой в грязь, а русский сапог топтал его пистолет. Маршал видать хотел вырвать простреленное плечо и с шипением втянул воздух. Иван намертво зафиксировал его за здоровую руку.

— Вяжи, — бросил Пахомов. — Рану не рви.

Я швырнул винтовку на кормовую попону и бросился к Ване, выхватил узкий ремень, вощеный шнур, нож.

Иван рывком перевернул маршала на бок. Я пропустил ремень ниже локтей, аккуратно обошел залитое кровью плечо и стянул кисти. В мастерской таким узлом я фиксировал хрупкие оправы.

— Ниже бери, — контролировал Пахомов. — Теперь шнур кидай поверх.

Я сдержал желание огрызнуться. Учить старого ювелира вязать узлы, все равно что учить рыбу плавать. Но я затянул шнур. Яйцо курицу не учит, сейчас курица предпочитала не выпендриваться.

Удино сверкнул глазами. Видать понял, что его бережно пеленают и от этого взбесился еще сильнее. Он выплюнул презрительную фразу.

— Пусть гавкает, — отрезал Пахомов. — Дышит, и ладно.

Из-за садовой стены бесшумной тенью вынырнул Фигнер. Зашел с тыла, его боец волок за шиворот адъютанта, прижимающего к груди кожаный портфель.

— Бумаги у него, — кивнул Фигнер.

Тут жандарм дернулся и из-под его ног с подножки рухнул в грязь дорожный ящик. Крышка отлетела. В лужу брызнули бумаги, обломки сургуча и узкий футляр с золотым тиснением. Футляр раскрылся.

На мокрую глину выкатился маршальский жезл.

Я подцепил жезл двумя пальцами и мазнул взглядом по березе, Мишка так и лежал в траве. «Вернемся за тобой», — мелькнула и тут же пропала глупая мысль. Война не дает отсрочек на похороны.

Из-за садовой стены донеслись новые команды. Перестук копыт по твердому тракту. Треск выстрела. Ответный крик.

К французам подошла строевая кавалерия.

Иван схватился за рычаги привода, разворачивая «Аврору». Лошади всхрапнули, колеса вязли на краю канавы. Под попоной валялся маршальский жезл, рядом хрипел связанный Удино.

Французские конники уже входили в проезд и нам предстояло гнать на них.

Французская кавалерия втягивалась в проезд. Нужно было улепетывать, поэтому пришлось ехать назад.

Иван пустил «Аврору» вплотную к садовой стене. От криков и едкой пороховой гари лошади шарахнулись, мы мазнули бортом по кустам, уводя колеса в раскисшую грязь. Впереди блеснула поднятая сабля, соседний всадник потянул повод, разворачивая коня поперек нашего хода. Послышался выстрел от плетня, наш третий стрелок снял француза у стены. Тот осел в седле, пока Иван хладнокровно протискивал машину между дергающимся конским боком и краем канавы.

Прижав связанного Удино к борту за здоровую сторону, я страховал его от падения под ноги на ухабах. У заднего борта примостился Пахомов. Спеленав раненую руку, он напряженно вглядывался в оставленный позади узкий проезд, куда сейчас отчаянно втискивались конники.

— Жмитесь к доскам! — бросил он своим.

Потом обернулся ко мне, резко сменив тон:

— Григорий Пантелеевич, перехватите маршала за левый бок, у него кровит.

Под воротником пленника расплывалось багровое пятно. Щеголеватая французская перевязка сбилась еще в свалке у кареты, сползла при падении, и теперь ткань темнела. От жестокой тряски Удино очнулся. Застонав, он дернулся вверх.

— Лежать, — рявкнул я.

Ответ прозвучал зло, в вольном переводе мне предлагалось катиться к дьяволу вместе со всей проклятой Россией. Замечательно, раз ругается, значит, будет жить.

Выскочив за угол амбара с проваленной крышей, Иван резко затормозил. Дальше тянулся раскисший лес, где колеса неминуемо увязнут, а лошади встанут. На ухабах мы просто вытрясем из Удино остатки крови. Ваня спрыгнул на землю, выразительно ткнув пальцем.

Пахомов отреагировал быстро:

— Готовим носилки! Двое рвут жерди. Собрать баллоны, винтовки к борту.

Парни Фигнера направились выполнять приказ. Распахнув свой ювелирный ящик, я вытряхнул ремни и нож. После стрельбы пальцы мелко дрожали. Благо, ремесло вбито в подкорку. Отрезать по длине, проверить край, оставить запас на затяжку, прикинуть складку.

Присев на корточки, Пахомов болезненно прижал к груди правую руку. Мы подъехали к краю лесополосы и скрылись с глаз, в усадьбе слышались крики. Нам надо было быстрее ретироваться, иначе все зря.

Из выломанных жердей, солдатского плаща и моих ремней вышли вполне сносные носилки. Скрутив толстый валик, я аккуратно втиснул его под здоровую сторону маршала, приподнимая плечо от тряски. Французы, кажется, догадались куда мы направились, время истекало.

При перекладке на жесткую кожу Удино обмяк, пришлось придавить край полотна. Между пальцами толчками пошла липкая теплынь.

Маршал вынырнул из беспамятства через пару минут. Сфокусировав на мне мутный взгляд, он выдавил:

— Кто командует?

Сделав вид, что занят проверкой узла на жерди, я переваривал неприятный вопрос. В нем сквозила маршальская привычка наводить порядок даже в собственном пленении. Видать, хотел знать звание и имя того, кто его взял.

— Имя русского командира, — повторил он тише.

Я навис над ним.

— Командует граф Толстой. Вы в руках Отряда Саламандры.

При слове «Саламандра» у француза дернулась щека. Услышал ли он знакомое слово или просто отложил в память для протокола — плевать. Главное, донести суть. Его взяли лучшие спецы, выследив и спеленав. Обычная залетная казачья сотня или лесные мародеры до такого куша не добрались.

От развилки вынырнул Фигнер. Оценив обстановку у края проезда, он вернулся с блеском в глазах, предвещающим крайне риск.

— Напрямик соваться нельзя, — отрезал он. — Кавалерия сядет на след, и на тракте нас просто растопчут.

Пахомов мрачно кивнул:

— Получится увести в сторону?

— Вполне. Возьму троих верховых. Сделаем им шумиху, следы копыт и немного крови. Пусть гоняются за образом маршала в седле.

Орудуя ножом, я отхватил кусок от испачканной попоны, вымазал его в натекшей с Удино лужице и протянул Фигнеру. Тот подцепил ткань двумя пальцами с грацией заправского следователя.

— Отличная наживка.

Тем временем Пахомов деловито распределял пневматику. Раненая рука висела плетью, мешая нормально вложиться в прицел, однако командирский глаз работал как надо. По его жесту стрелки скрутили баллоны с брошенной Мишкиной винтовки. Как выяснилось, мы потеряли еще двух человек. Рассовав часть мне и третьему бойцу, Пахомов перекинул ремень своей винтовки через здоровое плечо.

— Я беру на себя прикрытие, — его тон не терпел возражений. — Фигнер утащит за собой не всех, особо умных придется останавливать здесь.

— С одной рукой много навоюете? — скептически бросил я.

— Ювелирной точности не обещаю, зато рельеф лучше них знаю. Да и парни понимают меня с полувзгляда.

Подозвав двух стрелков, он начал рубить задачи:

— Первый здесь, второй кроет угол. Полезли в обход, скатываетесь в низину.

Завершив инструктаж, он посмотрел на меня:

— Григорий Пантелеевич, при первых выстрелах, ускоряете шаг.

От этой будничной интонации по спине пополз неприятный холодок. Пахомов распределял людей по позициям, хладнокровно вписывая собственную жизнь в графу «допустимые потери».

— Пахомов, вы мне еще живым понадобитесь, — хмуро выдал я.

В ответ промелькнула скупая усмешка.

— Постараюсь не портить вам настроение.

Эта неуместная шутка посреди болотной грязи привела меня в чувство.

В стороне Фигнер увлеченно режиссировал свой спектакль. Тройку лошадей выгнали на податливый суглинок. К седлу приторочили окровавленную попону, свесив край прямо на кустарник. Имитируя паническое бегство, всадники взрыли копытами сырую землю, заложили крутой вираж, пальнули из трофейного карабина в сторону проезда. Один из диверсантов сочно, трехэтажно загнул по-матушке, нарочито громко вплетая французское «maréchal». Издали я бы и сам купился.

Взревев, кавалькада скакнула к старой дороге. Из усадьбы отозвались яростными воплями, и перекличка стала смещаться вслед за удаляющимся шумом.

— Всю свору мы этим не обманем, — заметил я.

Загоняя пистолет за пояс, Фигнер пожал плечами.

— Отсечем авангард, а дальше — лес.

Не теряя времени, Иван махнул рукой в сторону затянутой туманом просеки. Жерди легли на плечи: впереди двое фигнеровских, сзади я и один из наших стрелков. Удино захрипел, однако в обморок больше не проваливался. Нашего подстреленного парня загрузили в «Аврору», Ваня рассчитывал протащить повозку по кромке твердого грунта насколько это возможно.

Бросив взгляд через плечо, я увидел Пахомова. Ствол покоился на сгибе здоровой руки. В зарослях у плетня уже растворились его бойцы.

— Уходите, Григорий Пантелеевич. Пока у них там суматоха.

Сапоги с чавканьем провалились в болотную жижу. Распластанный на куске собственной роскошной кареты, маршал сипло втягивал воздух. Позади остались путающий следы Фигнер и готовый умереть Пахомов.

Через сотню шагов по заболоченному лесу стало ясно, что хватка преследователей пока ослабла, зато раскисшая земля уже вцепилась в конечности.

Удино трясло на импровизированных носилках из дверной обивки и плаща. Прощупывая каждый шаг длинной палкой стрелки искали проход. Аврора остановилась, дальше пути не было.

Маршал сипло хватал воздух, периодически его веки опускались, затем глаза распахивались вновь, возвращая осмысленную ясность. Силы давно покинули это простреленное тело, на плаву упрямого француза держала въевшаяся в подкорку привычка командовать. Организм мог отказывать, но не мозг.

Пока держалась твердая кромка, машина спасала, затем Ивану пришлось уйти в низину. Колеса немедленно начали резать торф, оставляя за нами издевательски четкую, широкую колею — бери и иди.

Подойдя к старой гати, Иван вышел из машины и надавил сапогом на край бревна. Древесина жалобно выпустила фонтанчик черной жижи. Оценив колеса «Авроры» и переведя взгляд на меня, он вздохнул.

Дальше он не проедет. Итак слишком рискованно выполз на относительно открытую местность. Но и оставлять «Аврору» врагам нельзя.

Я злился, сам материл, сам скрупулезно фиксировал каждую поломку, выслушивая казачьи шуточки про «пьющие телеги», но внутри все равно екнуло. В эту чавкающую топь предстояло спустить свое детище. А другого выхода нет. Враг не должен получить технику.

Оставлять врагу рабочие насосы, клапаны или даже узлы передачи нельзя, ведь толковому инженеру хватит пары часов наедине с целым механизмом, чтобы скопировать принцип.

— Снимаем всё ценное, — скомандовал я. — Что не утащим — калечить.

Опустив носилки на сухую кочку, бойцы бросились к бортам. Удино приоткрыл глаза, внимательно наблюдая за тем, как Ваня скрепя сердце срывает крышку бокового ящика.

Его лицо оставалось каменным, однако орудовал он яростно. Скрутив насосный узел, он сгрузил мелкие детали в мешок, после чего раскурочил все что видел. Выдрав клапанную пластину, сунул ее мне в руки, а само посадочное место сплющил ударом ноги. Пусть теперь парижские умники чешут затылки.

Прислонив к дереву трость, я тоже полез в грязь. Заворачивая инструмент в промасленную ветошь, торопливо сортировал баллоны. Разбухшая кожа скользила в руках, крепления поддавались неохотно. Один резервуар удалось накачать почти под завязку. Второй предательски травил воздух у горловины. Третий забили наполовину и сунули в чехол — сойдет и так.

После этого бросили сам насос в топь. Подхватив сверток, один из фигнеровских бойцов пригнулся и скользнул назад, в кусты. Пришлось отвернуться. Там, в тылу, наш командир с простреленной рукой уже покупал нам фору собственной кровью.

Мне досталась винтовка с неплохим зарядом. Проверяя затвор, я горько усмехнулся про себя. Ювелир-оружейник самолично тащит свое творение через болото, поскольку стрелков не хватает, ирония судьбы.

Удино цепко фиксировал происходящее.

— Ваши «телеги»? — резко спросил он с необычным для моего уха наречием.

— Наши.

— Кто делал оружие?

— Русские мастера.

Его взгляд скользнул по моей винтовке, затем уперся в перепачканные смазкой пальцы.

— Вы оружейник?

— Ювелир.

Француз поморщился от боли, правда глаза сузились. В памяти некстати всплыли исторические справки. Передо мной лежал упертый вояка, лезущий в самое пекло. Больше тридцати ранений за карьеру, любимец гренадеров и самого Бонапарта. Именно его Второй корпус сейчас давил нас у Двины, прикрывая северный фланг на Петербург.

А впереди ведь Березина. Сохрани мы привычный ход истории, так этот упрямец вывел бы остатки французской армии к переправам у Студёнки сквозь дым. Выдернув маршала в этот лес, мы изъяли из колоды Наполеона важнейший козырь, человека способного держать удар в критической ситуации.

— Почему именно я? — выдавил Удино.

— Вы командуете корпусом, маршал. Вполне веская причина, — ответил я, затягивая ремень на ящике.

Объяснять нюансы нашего планирования или ошибку с Деруа я не собирался.

Закончив с разборкой, Иван перерезал приводные ремни. Я буркнул:

— Все. Топим.

Бойцы навалились на борт машины. Подсунули жердь, выбили подпорку. Издав жалобный скрип, «Аврора» сползла в мутную жижу. Вода проглотила ступицы, грязь облепила борта. Машина исчезала в болотной яме.

Колеса ушли на дно, кузов накренился. Проверив берег и бросив в мешок деталь от насоса, он повернулся к носилкам.

— Вы уничтожаете ее, — констатировал Удино.

— Не отдавать же ее вашим соратникам.

— Жалко?

Покосившись на торчащий из грязи мокрый кусок дерева, я огрызнулся:

— Чертовски.

Француз прикрыл глаза. Кажись, до него дошло, что маршала пленила диверсионная группа, готовая ради секретности пустить на дно уникальные разработки.

Снова взявшись за жердь, бойцы направились по топи.

Сгнивший настил уводил в сторону наших разъездов.

Когда очередная доска с треском провалилась в грязь, боец чудом успел перепрыгнуть на толстый корень, указав нам обходной путь. Десять шагов. Еще пять. Жижа хлюпала под голенищами, Удино стонал.

И тут позади грохнуло. Один ружейный выстрел, следом двойной. А через секунду сквозь лесную сырость пробился характерный еле заметный звук пневматики.

Пахомов вступил в бой.

А ведь на штабной карте Толстого через это болото тянулась аккуратная тонкая линия. Я точно это помню, когда разглядывал окрестности усадьбы. Вот только под сапогами хлюпала вода, скользили гнилые корни и разъезжались древние жерди, державшиеся на честном слове.

Продвигались черепашьим шагом. Идущий в авангарде стрелок дотошно щупал настил, переносил вес на ногу и лишь затем кивком указывал безопасную точку. Замыкающим скользил Иван, мешок с трофейными деталями через плечо, на груди — чехол с баллонами, под мышкой — пневматический ствол.

Низина тонула в тумане. Между кочками поблескивала темная торфяная жижа с рыжей пленкой, приходилось вымерять каждое движение, дернешься быстрее — маршала тряхнет и рана снова откроется, замешкаешься — враги нагонят. Классическая альтернатива, будь она неладна: сдохнуть от пули прямо сейчас или угробить ценного пленника по дороге.

Ошарашенный утоплением техники Удино помалкивал, предпочитая наблюдать. Его взгляд гулял между невозмутимым Иваном, винтовкой у меня на груди и снующими по флангам дозорными. Француз явно складывал два и два. Нас было слишком мало, действовали мы слаженно.

Прощупав очередную слегу, стрелок осторожно перешагнул через корень. Передние носильщики благополучно миновали опасный участок. Я уже перенес вес, когда шагавший слева фигнеровец поставил сапог чуть шире, угодив прямо в скрытую водой обманку.

Дерево хрустнуло, парень ухнул в жижу по самый пояс, резко дернув задний край носилок вниз. Удино кубарем покатился вправо, ремни угрожающе натянулись, срывая окровавленную обивку. Пока передние отчаянно балансировали, я вцепился в бедолагу-стрелка. Иван рыбкой скользнул к воде, успев прижать маршала за мундир со здоровой стороны.

Барахтаясь в торфе, провалившийся боец грязно выругался и с моей помощью вылез.

— Замри, идиот! — тихо рявкнул я.

При рывке бинты Удино съехали, из-под края полотна толчками выходила свежая кровь, пропитывая воротник. Зажмурившись от адской боли, француз попытался вскинуть голову, но тут же откинулся назад.

Содрав ремень через голову, я не глядя сунул оружие подоспевшему Ивану. Тот сгреб ее в охапку к своим баллонам. Прямо сейчас практически весь наш пневматический арсенал, за вычетом отряда Пахомова, находился в руках великана. Надежнее сейфа не придумаешь.

— Правый край выше! — скомандовал я носильщикам. — Держать!

Свободной рукой я наспех подтянул несущий ремень, скомкал кусок сорванного плаща и вдавил прямо в рану. Пальцы стали липкими и скользкими, перетянешь выше — хлынет пуще прежнего, оставишь так на следующем ухабе пленник выскользнет в болото.

Француз помутневшим взглядом уставился на меня, наконец-то без былой спеси. Но и без всякой благодарности. Его жизнь висела на моих перепачканных торфом пальцах, вжимающих мокрую кожу в пробитую рану.

— Терпите, маршал, — бросил я по-французски и сразу перешел на русский: — Пошли потихоньку. Без рывков!

Сквозь боль Удино процедил что-то непонятное.

Как только узел затянулся, француз со свистом втянул воздух. Изуродованные болью губы дрогнули, но он не закричал. Двужильный мужик, из тех, кого картечь крошит в капусту, а они упрямо лезут обратно в седло.

Двинулись дальше.

Стрелок буквально вынюхивал дорогу. Ткнет палкой, перенесет вес, дождется авангарда и только затем укажет место для шага.

С тыла донесся перестук копыт. Сперва звонкий, затем сменился чавканьем — преследователи спешились у кромки болота, рявкнул хриплый голос. Как Пахомов ни старался, часть французской погони все же села нам на хвост. В трясине кавалерия бесполезна, но пеший вольтижер с мушкетом везде опасен.

Идущий слева дозорный растворился в тумане. Вынырнув обратно через десяток ударов сердца, он рубанул двумя пальцами назад и плавно опустил ладонь вниз. Двое или больше. Пешие, идут скрытно.

— Замерли, — одними губами передал я носильщикам. — Не дышать.

Удино тоже всё понял. Переводя лихорадочно блестящие глаза с тумана на меня, он мучительно пытался придумать что-то. Я был готов стукнуть маршала, чтобы тот потерял сознание и не выдал нас ненароком.

И тут впереди приглушенно забубнили голоса.

Говорили вроде бы по-русски. Авангардный стрелок присел, прижав ладонь к земле. Впрочем, после всех этих событий верить родному мату мы не могли, в этом лесу смешались в кровавую кашу и казаки, и заблудившиеся егеря, и поляки в чужих шинелях и лягушатники с русскими пленными. Нарваться на вражеский пикет вполне вероятно.

Звук выстрела в тылу отвлек, справа брызнула щепа, пуля с мясом вырвала кусок коры, осыпав нас трухой. Носильщики инстинктивно вжали головы в плечи.

Я жестом приказал замереть и сдернул винтовку. Распластавшись у самого края гати, я удобно пристроил локоть на толстый корень.

Расклад хуже некуда, видимость нулевая, впереди неизвестность, сзади наседают злые спешенные конники. А рядом жмутся перепуганные носильщики с истекающим кровью Удино.

Линза прицела запотела. Мазнув по ней рукавом, я снова вжался щекой в приклад. В мутном оптическом круге мелькали серые стволы, кочки да размытые силуэты справа. Оптика хороша для чистой работы. В этом проклятом тумане она сужала мир до мутного пятна, где враг растворялся за веткой.

Французы кажется втянулись в болото. Кто-то тащил в поводу лошадь, сквозь туман пробивался конский храп и отборная матерщина. Двое других забирали правее, целясь на сухую гряду. Обойдут с фланга — и наши носильщики превратятся в отличные ростовые мишени.

Где-то далеко Пахомов продолжал держать арьергард. Сперва выстрелы оттуда гремели часто. Теперь же за каждым новым следовала томительная пауза, зато французские ружья огрызались все злее. Баллоны пустеют, люди выдыхаются, рука командира разбита. Пахомов покупал нам последние секунды.

За моей спиной надсадно сипел Удино, короткий вдох, влажное бульканье, а после пауза. Связанный маршал больше не ругался, тело начало сдавать, только чудовищное упрямство еще удерживало его на этом свете.

Справа в перекрестье мелькнул французский вольтижер. Пригнувшись за кочкой, он высматривал удобную позицию, чтобы взять носилки на прицел. Чуть позади второй тянул упирающуюся лошадь. Я поймал стрелка оптикой, потом потерял за стволом, снова выцелил плечо и край кивера.

Промазать по человеку в таком молоке, значит выдать себя и подарить идеальную мишень. Зато конская туша занимала почти весь обзор. Взмыленная, нервная, дергающая мордой. Если скотина запаникует, правый фланг смешается как минимум на минуту.

Я плавно потянул спуск, дистанция не подкачала. Получив пулю, животное истошно завизжало, рвануло назад и со всей дури ударило поводом по рукам провожатого. Тот поскользнулся и полетел в жижу, вольтижер шарахнулся следом, оба истошно заорали, мешая друг другу. Из тумана в нашу сторону торопливо огрызнулись огнем, пули прошли сильно правее, срезав ветки и хлюпнув в воду.

Я опустил ствол. Ждать чудес не стоило. И тут неподалеку забубнили голоса.

Сквозь туман проступили острия пик. Следом вынырнули мокрые папахи, храпящие конские морды и перемазанные торфом бородатые лица. Казачий разъезд двигался цепью. Идущий впереди плавно вскинул карабин, благо не в нас, а чуть в сторону, в кусты за нашими спинами.

— Стой! Кто такие?

Наш авангардный поднял над головой какую-то бумажку.

— Отряд Саламандры! С важным пленным. Выходим к своим!

Казак из-за их спин, видимо, тот, кто умел читать, подошел и поднес бумагу к глазам и выдал такую многоэтажную, виртуозную русскую тираду, что меня впервые за день отпустило. Ни один француз в мире не смог бы так искренне и сочно обматерить кусок бумаги посреди болота.

— Свои! Волоките носилки. Правый край сейчас подчистим.

Казаки заработали, двое спешились и скользнули вправо, туда, где барахтался сорванный французский обход. Грохнул дуплет, короткая возня в кустах, еще один выстрел. Французы ответили жидким огнем и покатились обратно. Нарвавшись на свежее подкрепление, лезть в трясину они не рискнули. Со стороны Пахомова тоже поутихло, а это меня не радовало.

Двое казаков перехватили носилки. Я вцепился в жердь у правого плеча Удино. После того рывка на гати бинты приходилось постоянно придавливать. Маршал лежал с закрытыми глазами, дыхание срывалось на булькающий клекот.

Я посмотрел назад. Там Фигнер и Пахомов. Неужели погибли?

Сразу за болотной полосой казаки перехватили носилки. Идти стало полегче, однако я продолжал шагать у правого плеча Удино, вдавливая ладонь в повязку — после тряски на гати кровь хлестала почти не переставая. Выбравшись на сухое место, конвой прибавил шаг. Маршалу это далось тяжело: он задышал с отвратительным бульканьем в груди. Мне же пришлось вовсю работать тростью, поспевая за солдатами.

Оглянувшись пару раз, я вслушивался в лес. Там остались Фигнер с Пахомовым. Тишина за спиной давила, ведь пальба означает жизнь и сопротивление. Главный французский трофей мы утащили, зато наши парни до сих пор не вышли.

Возле лекарской повозки уже дежурил Фома Фомич Беверлей, кто-то из самых резвых успел добежать и предупредить доктора. Засучив рукава, он ждал у стола вместе с двумя помощниками, приготовившими воду и ткани. Едва носилки опустили под навес, Беверлей цепко оглядел лицо пленника, затем залитое плечо и мою окровавленную руку.

— Отпускайте, Григорий Пантелеич.

Оторвав ладонь от раны с мерзким хлюпаньем, я отступил на шаг. Удино дернулся. Его глаза распахнулись, губы зашевелились в попытке вытолкнуть слова, но наружу вырвался жалкий хрип.

— Тише, — осадил его Беверлей и тут же скомандовал своим: — Полотно. Воду ближе.

Буквально из-под земли вокруг навеса выросла толпа. Офицеры, казаки, стрелки, ходячие раненые и даже пара денщиков с ведрами — всем до одури хотелось поглазеть на главнокомандующего неприятеля, прикрученного нашими ремнями к жердям.

Один из штабных протиснулся прямо к столу:

— Немедленно спросить имя и чин!

Беверлей даже не обернулся:

— Отойдите, он едва дышит.

— Доктор, мы обязаны зузнать личность…

— Бумаги, другие пленные, конвой — вот ваши источники. У стола мне нужны вода и свет. Любые допросы потом.

Штабной набрал в грудь воздуха. По бокам от него тут же материализовались еще двое с эполетами, готовые поучаствовать в дележе славы. Знакомая картина: один лезет с идиотским рапортом, другие примазываются, и через минуту стол превращается в базарную площадь.

Пришлось вклиниться между ними и носилками.

— Господа. Допуск к раненому определяет лекарь. Остальным — выйти из-под навеса.

Старший из офицеров узнал меня, недовольно скривился, однако затевать склоку на глазах у моих стрелков не рискнул.

— Григорий Пантелеевич, неужто и впрямь сам Удино?

— Весьма вероятно. Подтверждением займемся отдельно. Сейчас перед вами тяжелый пациент, так что давайте без лишнего шума.

Вышло резковато. Ну и плевать. Миндальничать с любителями легких орденов себе дороже.

Развернувшись к своим, я подозвал людей:

— К болоту. Нужна помощь.

Возле повозки топтались трое донцов из разъезда и двое моих стрелков. Глядя, как один из парней опирается на оружие, становилось ясно, что он держится на ногах на чистом упрямстве. Выбирать пришлось на глаз.

— Ты и ты, — я ткнул пальцем в тех, кто выглядел покрепче. — Берите пятерых казаков в придачу. Выдвигаетесь за Фигнером и Пахомовым. Ваша цель — вытащить наших, за французами не гоняться.

Казачий урядник сдвинул на затылок папаху:

— Куда править-то?

— По нашему следу до настила, дальше к старому ходу. Там Пахомов оставался на прикрытии, пока Фигнер уводил погоню в сторону. Услышите пальбу, спасайте раненых.

Урядник махнул головой со спокойным пониманием:

— Ясно.

В горле застряли совершенно неуместные пафосные напутствия.

Отряд растворился в подлеске, пригибаясь под тяжелыми ветвями. Проводив взглядом мелькающие казачьи пики, я вернулся к Беверлею.

Хирург тем временем распорол повязку. Пока один помощник лил воду, второй растягивал края суровья. Кожа вокруг раны пылала, плечо раздуло, а края рваной дыры расползлись от тряски по кочкам. Беверлей ловко орудовал пальцами, оценивая масштаб ущерба, затем потянулся за чистой корпией.

— Свинец внутри? — поинтересовался я вполголоса.

— Не нащупал. Могла пройти навылет, или же выпала по дороге. Беда в другом: кровопотеря, ткани размозжены, начинается жар. Дышит он скверно. И отгоните уже эту толпу к чертовой матери.

Я покосился на ротозеев.

— Пить ему можно?

— По капле.

Француз снова разомкнул веки. Спесь слетела с него, он затравленно обводил взглядом доктора, меня, мельтешащие сзади лица. Жизнь имперского маршала зависела сейчас от нас.

Вдруг из-за спин конвойных высунулся пленный офицер:

— Перед вами герцог Реджо! К нему надлежит относиться…

Казачий локоть быстро заткнул оратора, вдавив его обратно. Да уж, бардак. Пленные как у себя дома шастают.

Беверлей даже ухом не повел:

— Возле стола посторонним не место.

— Уведите пленных! — скомандовал я охране.

Граф Толстой материализовался рядом на удивление вовремя. Весь перемазанный в глине, с серым от усталости лицом, но совершенно ясным взглядом.

— Так-с, — с ходу заявил он. — Бумаги, жезл, эполеты, показания нашего конвоя. Григорий Пантелеич, подсобите сверить лицо с приметами?

— Сделаю. Только выставить бы лишних глазастых.

— Уже занимаюсь.

Повернувшись к топчущимся поблизости офицерам, Толстой хмуро бросил:

— Господа. Приближаться к раненому только с моего дозволения или по вызову доктора. Желающие помочь излагают показания на бумаге. Возле лекаря не толпиться.

Тон графа сработал, магия его фамилии заставила толпу рассасываться. Штабные недовольно пыхтели, кто-то вытягивал шею напоследок, кто-то истово крестился на окровавленные носилки, однако площадка наконец опустела.

Мы с Толстым перешли под соседний навес. На походном раскладном столе уже покоились какие-то векселя, массивный жезл и срезанные при перевязке куски мундира. На секунду задержав взгляд на Беверлее, я убедился, что доктор успешно мотает новый бандаж, пока помощник аккуратно поит Удино из чашки. Француз жадно глотал, болезненно морщась.

— Григорий, — окликнул граф.

Я подошел к столу.

— Действуем быстро, — бросил он, перебирая бумаги. — Пока Витгенштейну не уйдет официальная бумага, по лагерю пускаем слух: у лекаря лежит важный чин, без фамилий. Имя укажем только в секретном рапорте.

Но секретность уже было поздно разводить. От костров доносились обрывки разговоров, которые долетали даже до нас:

— Братцы, у лекаря-то сам Удино…

— Ага, Саламандра ихнего князя приволок…

— Дышит еще?

— Вроде теплый…

Толстой скрипнул зубами.

— За распускание слухов отправлю воду таскать до утра, — рявкнул он пробегавшему мимо ординарцу. — Передать по всем караулам!

Мы принялись за опись. Я перечислял приметы из ориентировок, примерный возраст, характерный овал лица, посадку глаз, орденские ленты, вензеля герцога Реджо. Наши солдаты изъяснялись рассказывали как кто-то нес носилки, кто-то потрошил карету. Один донец, почесав бороду, выдал, что француз «даже в грязи валялся чисто барин». Толстой хмыкнул и вывел в протоколе строчку: «Опознан по лицу и мундирным знакам, подтверждено показаниями пленных».

Вытирая перепачканные руки о ветошь, я поймал себя на циничной мысли о том, что на пропитанных кровью досках, пожилой человек боролся со смертью. А здесь, на столике, он же превращался в строчки для доклада, в эдакий набор трофеев и орденов. Спасение туши и бюрократия шли рука об руку.

— Укрыть одеялами. Руку не дергать! — донеслось от лекарской телеги.

Удино затих, радоваться было рано, благо любопытных морд вокруг поубавилось.

Хотя солдатское радио у костров продолжало вещать:

— Точно маршал…

— Саламандра взял…

Затыкать им рты поздно, слухи потом заровняют официальными приказами или вытеснят новыми байками. Меня грызло совершенно другое.

Фигнер с Пахомовым все еще торчали в том лесу. И пока парни не выйдут к своим на двух ногах, праздновать успешную охоту я точно не собирался.

Я ожесточенно оттирал с рук смесь торфа и крови, когда появился ординарец от Витгенштейна. Вода в тазу стала бурой. Въевшаяся под ногти грязь держалась крепко. Скребя ладони жесткой щеткой, я косился в сторону темнеющего леса, пытаясь уловить хоть какой-то звук. К болоту ушли казаки с моими стрелками вытаскивать Фигнера и Пахомова. И хотя Удино уже благополучно лежал у Беверлея под усиленным караулом, наших парней до сих пор не было.

Подошедший следом Толстой избавил ординарца от необходимости меня торопить.

— Григорий Пантелеевич, пройдемте.

У походного стола Петра Христиановича царила сугубо рабочая атмосфера. На столе аккуратной кучей высились трофеи: маршальский жезл, подмокшие векселя, бархатный футляр и срезанные эполеты. Вокруг переминались штабные, несколько моих парней и тот самый донец, выведший нас из тумана. Большинство присутствующих жадно пялилось на инкрустированный жезл. Сам Витгенштейн сосредоточенно изучал свидетелей.

Граф с ходу включился в дело, придвинув командующему исписанный лист:

— Свидетельства взятых у кареты. Бумаги изъял человек Фигнера, портфель сняли с адъютанта. Четверо носильщиков видели лицо при перевязке и на гати. Пленные французы личность подтверждают. Григорий Пантелеевич проводил сверку.

Витгенштейн повернулся ко мне:

— Слушаю ваше заключение.

— Он самый, ваше сиятельство. Характерные черты лица, возраст, мундирное шитье и титулатура полностью совпадают с документами, вероятность ошибки ничтожна.

Я набрал в грудь воздуха, чтобы живописать, как этот упрямый старик, харкая кровью, крыл нас отборным матом у развороченной кареты. Но Толстой, даже не взглянув в мою сторону, многозначительно пристукнул пальцем по краю рапорта. Намек понятен. Надо короче.

Охрана ткнула в спину пленного капитана, заставив его шагнуть к столу. Француз старался держать спину прямо, несмотря на засохшую на щеке корку грязи и потрескавшиеся от жажды губы. На вопрос Толстого, он буркнул пару коротких фраз, утверждая, что это герцог Реджо.

Второго офицера заставили говорить предъявленные трофеи — при виде жезла тот сразу сдулся и закивал. Следом выступили наши. Казак доложил, как принимал тяжелые носилки со «связанным хранцузским барином» еще до выхода из топи. Мой стрелок добавил деталей про перевязку.

Стоявший сбоку расфуфыренный адъютант попытался вставить свои пять копеек:

— Ваше сиятельство, надо непременно отметить в реляции исключительную дерзость сего захвата…

— Увольте нас от восторгов, сударь, — осадил его Толстой.

Адъютант обиженно заткнулся. Граф был прав, пафосные речи сейчас неуместны.

Витгенштейн бегло просмотрел исписанные листы. Взвесив в руке тяжелый жезл, он провел большим пальцем по золотому тиснению и вернул трофей графу.

— Достаточно. Головой отвечаете за сохранность пленника. Удвойте караулы.

Голос главнокомандующего звучал обыденно.

— Секретный рапорт Государю готовить немедля, — бросил он писарю и обвел взглядом притихших офицеров. — Расслабляться рано, господа. Корпус неприятеля никуда не делся, Сен-Сир перехватил командование, война продолжается.

Многие в свите откровенно скисли, им до одури хотелось устроить триумф прямо сейчас, растрезвонив о пленном маршале на весь свет. Витгенштейн же на корню пресек эту ярмарку тщеславия. Паломничество жаждущих прикоснуться к истории быстро свело бы Удино в могилу.

Распоряжениями Толстого конвой у повозки удвоили. Жезл и портфель перекочевали в запертый сундук под охрану гренадеров, Беверлей получил карт-бланш: требовать для пациента любые припасы и гнать взашей любого визитера, невзирая на чины.

Штабные неохотно расходились, какой-то пехотный полковник попытался напоследок надавить на патриотизм:

— Ваше сиятельство, войску необходима эта весть! Дух поднимет несказанно…

— Непременно поднимет, — отрезал Толстой. — После того, как мы отправим бумаги Государю.

Бюрократическая машина заработала. Разрозненные фрагменты французской реакции начали стекаться в штаб только к сумеркам. Картину приходилось клеить из ошметков: перехваченная депеша, допрос насмерть перепуганного польского унтера, доклад дальнего казачьего разъезда. Пока Толстой фильтровал показания, а Витгенштейн делал пометки на карте, я чувствовал себя выжатым как лимон.

Сен-Сир, судя по всему, взял вожжи железной хваткой. Поначалу во вражеских порядках прошел слух о тяжелом ранении командующего. Затем французы резко закрутили гайки: штабные палатки обросли цепями часовых, курьеров начали осматривать на каждой развилке, а любую обозную телегу досматривали с пристрастием. Наш недавний налет на их хозяйственный двор дал шикарные всходы. Теперь французы боялись диверсантов, понимая, что смерть может приехать к ним в виде обычного тележного мастера с инструментальным ящиком. Знать бы еще откуда они узнали про наше участие в хозяйственном дворе.

Прискакавший с передовой донец со смешком описывал, как вражеские патрули потрошили какого-то деда:

— Все днище телеги обшарили, ироды! В бочку с дегтем тыкали. А сами трясутся, глазками зыркают…

— Наших стрелков там не приметил? — подался вперед Толстой.

— Никак нет, ваше сиятельство. У старой гати конский след в грязи теряется, дальше вообще месиво. Знать, господин Фигнер знатно их облапошил.

Захваченные в плен несли несусветную чушь. Один божился, что Удино застрелили какой-то невидимой пулей, другой травил байку про диких казаков, укравших главнокомандующего прямо на скаку. Запуганный поляк из обоза и вовсе выдал эпос про болотных демонов с бесшумными ружьями и некоего Саламандру, рыщущего по их тылам под личиной часовщика.

Граф презрительно поморщился:

— В официальный журнал этот бред не вносить. Оставьте байки для аналитики Фигнера, если… когда он вернется.

Я слушал эти россказни с нарастающим раздражением. Моя импровизированная легенда обрастала диким и опасным мифотворчеством. Запуганные французы — это, конечно, прекрасно. Хуже, если наши штабные уверуют, будто Саламандра по щелчку пальцев способен выполнить любое задание.

Покинув шатер, я нашел Ивана под соседним навесом. Он разложил выпотрошенные из утопленной «Авроры» потроха. Иван умудрился скрутить все критически важные узлы, распихав железо по карманам и подсумкам.

У каждого на этой войне своя арифметика. Генералы считают батальоны, интенданты плачут над потерянным фуражом. А я видел в этой куче латуни сотни часов каторжного труда, сорванные ногти, допуски и загубленную производственную базу. Да, мы не позволили французам захватить целые образцы. Слабое утешение, конечно.

Очередной ординарец притащил записку от Беверлея. Толстой вполголоса зачитал вердикт о том, что пациент жив. Витгенштейн кивнул и отправил к лазарету еще десяток гренадеров. В этот раз никто из любителей поглазеть на трофеи даже не пикнул, до всех наконец дошло, насколько тонкая нить удерживает маршала на этом свете.

С наступлением темноты лагерь погрузился в тишину. Граф сдержал обещание, припахав пару самых языкастых болтунов к переноске тяжелых бадей с кипятком для лазарета. Показательная порка сработала, возле повозки с Удино несли вахту мои стрелки вперемешку с казаками. Французские пленные, сбившись в кучу у соседних костров, то и дело затравленно косились на навес.

Выкроив минуту, я снова подошел к лазарету. Британец выбрался наружу, на ходу вытирая перепачканные руки полотенцем, и привалился к деревянной стойке.

— Дышит?

— Вполне, — Беверлей устало потер переносицу. — Лихорадка мне сильно не нравится.

— Чем-то помочь?

Доктор пожал плечами. Спрашивать о прогнозах я не рискнул. Беверлей ненавидел гадания на кофейной гуще, он просто латал людей, пока те подавали признаки жизни.

Потянуло ночным туманом. Каждый в этой мясорубке делал свое дело.

Отойдя от света костров, я вгляделся в черную стену леса, солдатне рты не заткнешь. Пересказывая друг другу детали минувшего дня, люди у костров засыпали прямо на полуслове, а байки тем временем множились, обрастая дикими подробностями.

Сначала до меня долетела версия, где карету Удино тормознул лично Саламандра. Якобы вышел один на дорогу, властно поднял руку, лошади встали как вкопанные, а маршальский пистолет я выбил одним неуловимым выстрелом. Возле соседнего костра сюжет закрутили круче — там я самолично скрутил главнокомандующего его же собственной портупеей. Третий сказитель пошел дальше всех, приписав мне десяток трупов, бесшумную винтовку и маршала, которого я волок из болота на собственном горбу.

Прислонившись к колесу повозки и тяжело уперев набалдашник-саламандру в землю, я устало потер лицо.

Бесшумная, как же. Постоял бы этот сказочник рядом при залпе из нашей пневматики, на всю жизнь запомнил бы звук выстрела, отменно режущий ухо в сыром лесу. Да, без дыма и пороховой гари, но звук никуда не девался. Впрочем, солдатне у огня плевать на пробитые прокладки, быстро ломающиеся редукторы и залитые грязью линзы. Им подавай легенду, сошедшую прямо из тумана.

— А маршал-то чего? — подал голос кто-то молодой.

— Да валяется у лекаря, — басовито отозвался сосед. — Саламандра его за шкирку взял, как слепого котенка.

Раздался хриплый смех. Я вполне мог выйти на свет и обломать им кайф. Рассказать про гнилой настил, про соскользнувшего в воду Удино, про вынырнувших из мглы казаков, про истекающего кровью Пахомова и Фигнера, уводящего погоню по ложному следу.

Но я остался стоять в тени.

Настоящая беда заключалась в другом: сегодня они поржут у костра, завтра кто-то повторит эти бредни с умным видом, а послезавтра какой-нибудь штабной гений всерьез уверует в Саламандру-чудотворца.

За моим дурацким прозвищем стояли живые люди, которых в этой легенде просто стерли.

Толстой нашел меня возле ящиков с уцелевшим железом. Сидя на перевернутом ведре, я тупо наблюдал, как Иван маниакально сортирует детали на куске сухой ткани.

— Григорий Пантелеевич, — раздался за спиной голос Толстого. — Пожалуйте писать рапорт. Еще один.

Я поднялся. Витенберг свой уже получил, видать возникли вопросы у вышестоящего начальства. Первый раз сталкиваюсь с тем, что надо писать второй рапорт, более подробный.

— Что, прямо сейчас?

— Пока костровые сказки не перекочевали в официальные бумаги.

Я поплелся за ним к соседнему навесу.

На походном столе уже дожидались чистые листы. Рядом аккуратной стопкой лежали списки моего Отряда, казачьей сотни и черновик протокола опознания Удино.

Толстой опустился на складной стул напротив.

— Место действия, состав, потери.

— Судьба Фигнера и Пахомова неизвестна.

— Неизвестна. Так и пиши.

Я пододвинул лист. Вводная часть далась легко: дата, координаты, карета, бумаги, раненый пленный, сдача британцу. Но на слове «перехват» рука дрогнула. Перед глазами встала костровая байка про одинокого героя на дороге.

Вывел набело: «Перехват выполнен силами Отряда по заранее подготовленному плану, основанном на наблюдении за врагом».

Толстой, заглянув через плечо, поморщился:

— Пиши кто конкретно?

Зачеркнув фразу, я начал дробить общую победу на куски. Фигнер — засек движение, взял бумаги, увел преследователей. Пахомов — расставил стрелков, прикрывал отход у амбара, сковал лягушатников. Иван — демонтаж баллонов, уничтожение «Авроры», эвакуация ключевых узлов. Мои стрелки — штурм кареты, транспортировка раненого, прикрытие на гати. Донцы — встреча, опознание, огневой заслон на правом фланге.

Там, где я не помнил фамилий, оставалось пустое место. Граф ставил на полях аккуратную птичку: «Уточним».

На Мишке я запнулся. Для костра и пацанов у телеги он так и останется Мишкой, весело скалившимся над мудреным названием «Авроры». В документе требовался официоз. Отыскав в штабном списке «Михаил, стрелок», я скрипя зубами и вывел: «стрелок Михаил, погиб у кареты; тело оставлено на месте боя вследствие преследования противника».

Перечитав написанное, я едва не сломал ручку. Выхолощенная аккуратность этих слов бесила. Наш парень гниет в сырой траве, а я подбираю формулировки, чтобы штабным крысам было комфортно это читать. В прошлой жизни я крыл матом заказчиков, требовавших «добавить души» в стандартную гравировку на портсигаре. В 1812-м действовало обратное правило: любые эмоции превращались в дешевое вранье, надо вычистить всё человеческое.

Толстой, тонко уловив мою заминку, пододвинул чистый лист.

— Когда вытащим тело, дополним рапорт.

Слово «когда» радовало, я зацепился за него и продолжил писать.

Хуже всего давались незавершенные линии.

Фигнер: «после отвода преследования сведений к часу составления нет».

Пахомов: «оставался в арьергарде; дальнейшее неизвестно».

Я пялился на эти строчки. У мертвого хотя бы есть финал, точка в конце пути. Здесь же зияла пустота.

— Работай, Григорий Пантелеевич, — мягко подтолкнул граф.

Мы сработались почти без слов. Граф указывал пальцем на лишнее, я вымарывал и сокращал. «Умелое отвлечение» превратилось просто в «отвлечение». «Тяжелейшее движение через болото» усохло до «отхода через заболоченную полосу». Костровая сказка теряла романтический жир.

Постепенно я втянулся в монотонный ритм. Привычное состояние. В своей старой ювелирной мастерской я точно так же орудовал надфилем, снимал фаску, убирал заусенцы, выверял линию, пока металл не начинал звучать. С рапортом выходило один в один. Срезать жир и пафос. Оставить голый костяк: имя, место, действие, впечатать моих людей в историю этого дня.

Когда под текстом легла последняя закорючка, Толстой просмотрел листы и вернул один обратно.

— Фамилию казака впишем поутру. Оставьте прочерк.

— Почему утром?

— Ночью командиры разъездов заняты делом, — невозмутимо ответил граф. — Караулами и поиском наших пропавших.

Логично. Главное, чтобы к утру было кому эту фамилию назвать.

На исписанных листах не осталось места для подвига одинокого Саламандры. Зато появилась реальная картина.

Снаружи истошно завопили. Я было решил, что караульные снова отгоняют от лекарской повозки какого-то зеваку, но следом донесся топот, хлюпанье сапог и зычный казачий бас:

— Наши! Наши вышли!

Выскочив из-под навеса, я с размаху впечатался плечом в опорную стойку. У дальнего кордона материализовались четверо. Двое моих парней брели, тяжело опираясь друг на друга. За ними шел Фигнер, перемазанный грязью по самые брови.

Пахомова волокли под руки. Правая плетью висела на импровизированной перевязи, шинель насквозь пропиталась болотной жижей. Я сам не заметил, как сорвался навстречу, едва не перейдя на бег. Затормозив в метре от него, стиснул его здоровое плечо.

— Живой.

Слово вырвалось, горло перехватило.

Пахомов попытался инстинктивно вытянуться, тело его слушалось паршиво, но выправку он держал волей.

— Григорий Пантелеевич… Арьергард вышел. Со мной двое. Один легко в ногу, второй контужен. Михаил и еще трое остались там. Еще одного тяжелого вынесли казаки, уже сдали лекарям.

Я разжал пальцы. Хватит трепать раненого.

Подошел Фигнер.

— Клюнули на приманку. — Сухо бросил он. — Часть их кавалерии увязла у старой дороги, остальные вернулись ни с чем. Думаю, сейчас они очень пристрастно допрашивают своих проводников.

Толстой, появившийся рядом со мной, цепко оглядел вышедших и щелкнул пальцами, подзывая писаря.

— Краткую сводку сейчас. Подробный рапорт — после перевязки.

Пахомов кивнул одному из стрелков. Тот стянул с плеча разбухший чехол и протянул Ивану, возникшему рядом с грацией медведя-шатуна.

— Пневматика, — доложил Пахомов. — Вывели три единицы. Две исправны, одна под переборку. Баллоны пустые. Один чехол скинули при отходе — разворотило клапан, горловину скрутили. Оптику с битого ствола сняли. Рабочего железа врагу не оставили. Что не унесли — раскурочили и утопили в топи.

В этот момент внутреннее напряжение наконец отпустило. Мои люди вернулись. Наше оружие не досталось французам. Да, день выдался паскудным, потери никуда не делись, но худшего сценария мы избежали.

— Спасибо, — выдохнул я.

Пахомов скупо кивнул:

— Был приказ не отдать, командир.

— Новый приказ: бегом к Беверлею, руку сшить.

Спорить Пахомов умел виртуозно, но только когда это шло на пользу делу. Он покорно побрел к лазарету.

Вернувшись к столу, я вписал в рапорт напротив его фамилии: «вывел арьергард, пневматика сохранена от захвата». Самая важная строчка за сегодня вышла самой канцелярской.

За следующие четверо суток лагерь вошел в привычную монотонную колею. Беверлей умудрился удержать Удино на этом свете. Маршала знатно лихорадило, плечо приходилось постоянно чистить и перевязывать, жестко фиксируя руку валиками. Британец спал урывками.

Французские пленные мотали на ус. Их держали поодаль, но утаить кипяток, чистые простыни и постоянную беготню лекаря было невозможно. Тот самый капитан, опознавший маршала, однажды встал у обочины, глядя, как помощник несет стопку вываренного полотна. Стянул с головы треуголку, постоял секунду и надел обратно.

Разговаривать с ним я не стал. Одного этого жеста достаточно. Позже, попав на обмен, эти пленные разнесут по своим штабам весть: русские не дикари. Они взяли главнокомандующего, перевязали, обеспечили уход и охрану, вместо того чтобы посадить в клетку на потеху толпе. Информационная война — штука тонкая.

Вечером прибыл курьер. Сумка заляпана грязью, сургучные печати потрескались от тряски. Толстой вскрывал пакет в нашем с Беверлеем присутствии.

Директива по Удино гласила: этапировать вглубь Империи под усиленным конвоем, соблюдая медицинские предписания. Часть Отряда выделить для сопровождения до передачи следующей инстанции. Остальных оставить при корпусе Витгенштейна для пополнения, ремонта и восстановления.

Вторая депеша касалась лично меня и Отряда. Нам надлежало немедленно выдвигаться к главным силам. От меня требовали отчет о боевом применении «Аврор» и пневматики, захвате главнокомандующего и мерах секретности. Беверлею разрешалось отбыть только после того, как он лично сдаст маршала назначенному Витгенштейном врачу. Британец подошел к делу с педантичностью маньяка, заставил сменщика трижды перепеленать плечо на раненном французском солдате, проверил узлы и лишь потом скрепя сердце подмахнул документ.

— Я бы подержал его здесь еще пару дней, — мрачно бросил он.

Толстой аккуратно свернул документ.

— Здесь ему находиться опасно.

— Если на наших колдобинах из него вытрясут душу, виной тому будет русская дурость, а не французская пуля.

Граф дипломатично промолчал.

Отряд распилили. Одни едут с Удино, другие остаются в корпусе.

Когда все разошлись, Толстой придержал меня у стола.

— После захвата маршала заявки на наших стрелков полетят со всех сторон.

— Уже полетели?

— Пока прощупывают почву. Скоро начнут требовать.

Граф выудил последний листок.

— А тут, Григорий Пантелеевич, новости поважнее маршальских.

В канцелярской бумаге, петлявшей из Главной квартиры сквозь курьерские задержки, значилось имя нового главнокомандующего всеми русскими армиями.

Я смотрел на эти буквы, написанные тусклыми чернилами.

Заметив мою заминку, граф вскинул бровь:

— Знакомы с новым командующим?

— Наслышан. В общих чертах.

1812 год набирал обороты. Документ был подписан Кутузовым.

Удино выжил. На рассвете Беверлей выполз из-под навеса, сунул руки в таз и рявкнул денщику менять воду. Вытирая пальцы, бросил: теперь главная беда — тряска на дороге.

Я прекрасно его понимал, живой маршал будет логистическим кошмаром. Ему подавай лучших лошадей и чистое тряпье. Зато мертвый Удино станет дипломатическим провалом. В Европе раздуют пиар-кампанию о русских варварах, замучивших героя. Нам достанется только жезл, так что француза нужно довезти тепленьким и желательно с комфортом, чтобы пленные земляки сами всё видели и пустили слух, де лечим на совесть.

— Нужна санитарная «Аврора», — буркнул Беверлей. — На крестьянской телеге мы ему плечо по дороге оставим.

Внутри меня квакнула жаба, одну мы благополучно угробили в болотах. У лагеря стояла тяжелая, с отличными рессорами, сбереженная для своих. Но пришлось закатать губу, подстреленный француз нужен.

Иван возился с экипажем, вылез из-под днища, обтер в дегте руки и ткнул мастерового носом в заднюю скобу. Парень сунулся за ключом. Иван инструмент перехватил, затянул гайку, а потом навалил помощника на борт, проверять рессору. Угол проседал, требовалось усиление.

Я прокручивал в голове логистику, дорогущий камень легко угробить из-за погнутого пинцета. Сегодня роль бриллианта с трещиной досталась Удино.

Доктор прощупал ложе.

— Тюфяк под правый бок, — скомандовал он. — Плечо стянуть.

— Помощник готов? — спросил я.

— Довел до истерики, справится.

Беверлей еле стоял на ногах. Обычное ехидство из его голоса пропало, за его спиной маячил бледный лекарь, напуганный грядущей ответственностью.

Подошел Толстой с конвойным унтером. Инструктаж занял полминуты. Зевак отсекать, на привале проверять оси. Унтер гаркнул «слушаюсь», Толстой заставил его пересказать суть по-простому.

Желающих поглазеть на вчерашнего полубога хватало, но оцепление работало как надо, какой-то штабной франт сунулся с предписанием проверить пленника.

Толстой забрал бумажку, глянул и сунул обратно.

— Доктор уже проверил. Свободны.

Рядом как раз переминались казаки с топорами. Для особо любопытных у нас всегда находилась работа, таскать бревна. Штабного ветром сдуло.

Пленные сидели кучей у дальних подвод. Вчерашний капитан, опознавший маршала, неотрывно следил за возней вокруг повозки. Я стоял в стороне и хмыкал про себя. Отличная картинка, пиар работает.

Грузили маршала с матами. На полпути к раме Удино разлепил воспаленные глаза, мутный взгляд зацепился за меня.

Француз еле слышно спросил куда его везут.

— В тыл, — ответил я. — С доктором.

Маршал смежил веки. На гордость сил не осталось.

Носилки опустили, Беверлей выждал, пока дыхание раненого перестанет булькать, и махнул рукой, крепите. Иван споро сунул валик под локоть.

Пахомов тем временем сводил баланс по железу. Сидел на ящике, морщился от простреленной руки и диктовал. Писарь скрипел пером.

— Первый ствол цел, трубу сушить, — рубил унтер. — Третий в переборку. Четвертый баллон пуст, седьмой в починку.

Пахомов глянул на своих. Один баюкал ногу, второй дрых сидя, пуская слюни на чехол.

К полудню растасовали людей, маршал убывал в тыл с казаками, Беверлей вызвался протопать с ними первый участок. Я забирал пневматику, инструмент и двигал к главным силам.

Доктор дернул крепежный ремень на повозке и подошел ко мне.

— Поползут шагом, довезут.

— Штабные могут погнать, — заметил я.

— Тогда привезут труп, — отрезал Беверлей. — С таким ранением скакать нельзя.

Старший конвоя стоял рядом и хлопал ушами. Отлично, будет парню стимул не гнать лошадей.

Толстой всучил унтеру бумагу. Возница щелкнул вожжами. Лошади с натугой дернули тяжелую повозку. Конвойные пошли рядом вразнобой, по-рабочему.

Я доковылял с тростью до развилки. «Аврора» ползла в глубокий тыл. Телега скрылась за деревьями. Я развернулся и пошел пинать своих, пора выдвигаться.

В ставку двинулись налегке. Несколько егерей, пара мастеровых, Иван да облегченная повозка со спасенным железом. Толстой всучил мне пухлую кожаную папку — боевые рапорты, списки потерь, ведомости на пневматику и путевые листы Удино. Копии он оставил себе.

Первый день марша вымотал всех до предела. Болота забрали силы, люди едва волочили ноги, лошади тянули упряжь вяло. На каждом привале по кустам раскидывали мокрые чехлы, Ваня дергал крепежные ремни ящиков. Подойдет, пощупает узел, постучит по доскам. Не понравится, тычет мастеровому в нужное место. Утопив машину в грязи, он стал одержимым «Аврорами».

На втором постоялом дворе нас догнал знакомый казак из конвоя. Сунул мне измазанный в масле бумажный обрывок. Фельдшер писал на коленке, чернила расплылись: Удино дышит, жар держится, ползут шагом, у мельницы застряли со сменой упряжи.

Беверлей нагнал отряд на третьи сутки у крупного почтового стана. Спрыгнул со взмыленной лошади серый от пыли. Прежде чем открыть рот, я протянул ему ковш с водой.

Доктор тяжело опустился на край колодезного корыта. Вдруг взгляд его зацепился за подводу у сарая. Воду он не допил, просто встал и зашагал туда. Я дернулся окликнуть, но заметил свежую кровь сквозь грязные бинты на культе одного из солдат. Пришлось заткнуться.

Ночевали на месте. Вокруг творился обычный тыловой хаос огромной армии. Матерщина курьеров из-за свежих коней, крики интендантов, деливших овес. Загнанный писарь отбивался от трех офицеров сразу. Раненые тупо лежали в пыли у забора, дожидаясь места под крышей. Какой-то денщик с пеной у рта выбивал телегу для своего поручика, обозный отстаивал ее же под сухари, а местный лекарь умолял дать хоть клочок соломы под окровавленные тела.

Беверлей в пререкания не лез, выдернул из толпы двух здоровых солдат, заставил оттащить грязное тряпье в сторону и расчистить проход к амбару. Местный эскулап завел было шарманку про нехватку рук, но наш док всучил ему пустое ведро, а пробегавшего мимо драгуна пнул за вторым. Через час стонов заметно поубавилось. Без всяких чудес, просто устранили бардак.

Наблюдая за этой возней, я прикидывал предстоящие проблемы в ставке. Я ожидал битву с мелкими чиновниками, без чьих бумажек не сдвинется с места ни одна подвода.

Под вечер нарисовался тыловой капитан, положивший глаз на двух наших заводных лошадей. Ящики его совершенно не волновали, Ваня спорить не стал, сунул под нос бумагу.

Капитан запнулся, косясь на меня.

— Особое предписание?

Я махнул головой, офицер вчитался и вернул документ.

— Сделайте отметку, что при вас оставлены кони по распоряжению.

Получив бумажку, он подобрел и даже подсказал, где утром взять нормальную упряжь.

Сводки по Удино добирались с перебоями. Очередной рапорт казак тащил двое суток, дорога дрянь, стояли долго. Следующую новость принес этапный офицер уже на словах, повязки меняют, плечо держится.

На каждой встрече я первым делом выпытывал новости про маршала. Фураж и приказы шли вторым номером. Живой пленник оставался нашим главным козырем. Сдохнет от тряски — получим пустышку вместо триумфа.

По мере удаления от Полоцка прозвище «Саламандра» стало обгонять отряд. На переправе безусый корнет шепотом выпытывал, правда ли я вытащил маршала прямо из кареты с горсткой егерей. Я отмахивался от расспросов бумагами, требуя сменных лошадей.

Слухи открывали шлагбаумы, но сулили проблемы. Трясясь в телеге, я мысленно репетировал доклад Кутузову. В Главной квартире могли обвешать крестами, а могли вывернуть наизнанку. На неудобные вопросы красивой байкой не ответишь.

Придется выкладывать расчеты и маршруты, умалчивая, разумеется, о том факте, что я просто помнил из истории: Удино должны были ранить здесь и сейчас.

За сутки до прибытия тормознули у крупного лазарета. разогнал тяжелораненых по разным углам, всучил местному костоправу свои записи по хирургии и вытащил из наших запасов две чистые простыни, пошел работать.

В Главную квартиру отряд втянулся грязным и невыспавшимся. Вокруг шныряли курьеры и штабные повозки.

Тормознули нас у внешнего кольца, выверили мандаты, пересчитали ящики и сдали дежурному офицеру. Тот брезгливо принял документы, пробежался глазами, зацепился за слово «пневматика». Долго буравил взглядом зачехленные стволы, после чего приказал выставить у повозок отдельного часового.

Ожидание растянулось. Я успел напиться теплой воды, подергать ремни на ящике с оптикой и прочесть последнюю записку от конвоя: маршал жив.

Дежурный вынырнул из штабных шатров ближе к вечеру. Сверив мое лицо с фамилией в бумаге, подошел вплотную:

— Главнокомандующий примет вас. Одного.

Дежурный офицер довел меня до массивных дверей, вполголоса назвал фамилию. Из-за створки откликнулись — пускать.

Перехватив трость и прижав локтем документы, я зашел в кабинет. Кутузов сидел за необъятным столом. Мои рапорты, списки убитых и ведомости уже лежали перед ним. У стены маячил адъютант с непроницаемой физиономией.

На парадных портретах из моего времени Кутузов всегда выглядел монументальным старцем. Реальность оказалась жестче, за столом сидел глубоко уставший, грузный человек, переваривающий тонны донесений. В его глазу не читалось ни малейшего любопытства к заезжему мастеру с его диковинами.

— Подпрапорщик Григорий Пантелеевич? — голос оказался тихим.

— Так точно, ваша светлость.

Кутузов кивнул на свободный стул. Я остался стоять, опираясь трость. Главнокомандующий повторил жест, настойчивее. Только тогда я опустился на самый край.

— Про маршала я читал, — Кутузов отодвинул листы об Удино. — Начнем с наших. Кто лег?

Заготовленный доклад про логистику и медицину полетел к лешему, я вытащил список.

— Егерь Михаил Лыков убит у кареты. Егерь Ефим Баранов прикрывал отход, тело вынесли казаки. Гаврила Сычев с простреленной ногой оставлен в лазарете. Унтер Пахомов ранен в руку, но остался в строю. Двое носильщиков посечены осколками при погрузке. У Фигнера потерян один человек на ложном следе, проходит по их ведомству.

Я перечислял и перечислял свои потери. Старик подтянул бумагу поближе к свече.

Кутузов отложил лист с убитыми, но оставил его ближе к себе, старик сразу опустил меня с небес на землю, к трупам.

— А теперь докладывайте суть, — велел главнокомандующий. — Без победных реляций. Что просчитали, а где просто повезло.

Пришлось формулировать сжато.

— Готовились к точному опознанию цели. Портретные черты Удино, приметы адъютантов, серебряные пластины для проверки бумаг. Заранее проложили ложные пути отхода. За медицину и носилки головой отвечал лекарь Беверлей.

— Вы изначально закладывались на тяжелораненого высшего чина?

— Именно на Удино.

Я опустил взгляд на свои руки, грязь въелась в поры так, что уже не отмывалась. Я добавил:

— Он постоянно лезет на передовую. При серьезном ранении его потащили бы в тыл по предсказуемому маршруту. Я расценил этот сценарий как высоковероятный.

Кутузов прищурил глаз, прятаться за казенными формулировками под этим взглядом было тяжело.

— Высоковероятный, — повторил он, пробуя слово на вкус. — А соломки вы подстелили изрядно.

— Иначе не было смысла начинать.

Это была чистая правда и одновременно абсолютная ложь.

Ради таких моментов я и согласился нацепить погоны подпрапорщика. Чин давал допуск к ресурсам, а главное давал права. Из истории я знал железно, что Удино ранят под Полоцком. Правда, я не знал ни конкретного куста, ни часа, ни точного болота, знал лишь о появлении краткого окна между ранением маршала и передачей командования. Чтобы вклиниться в этот зазор, нужны реальные рычаги. Вслух же я мог продавать только аналитику и результаты разведки.

— Что сообщили люди? — напомнил Кутузов.

— Отряд Фигнера подтвердил маршрут кареты и увел погоню. Пахомов грамотно отсек конвой, затем прикрывал отступление. Дозорные вовремя заметили усиленное охранение, стало ясно, что везут крупную фигуру. Ну а казаки прикрыли нам фланг уже на выходе.

— А случайностей не было?

— Болото оказалось большей проблемой чем ожидалось. Гать просела под тяжестью пневматики, баллоны стравливали давление из-за сырости. Пришлось угробить и затопить «Аврору». Удино при перегрузке вскрыл рану, а казачий разъезд вообще вывалился из тумана чистым чудом — мы их там даже не ождали.

Старик слушал, ничего не записывал. Затем вытянул ведомость по оружию.

— Врагу годное железо досталось?

— Нет. Французы ничего не получили.

— Пахомов ваш ранен, но оставлен при команде?

— Так точно. Он знает людей. В лагере от него сейчас больше пользы, чем в лазарете.

— Логично.

Кутузов кивнул своим мыслям.

— Ваше оружие без пороха многим спать не дает, — заметил главнокомандующий. — Начнут дергать, требовать к себе, чтобы удивлять неприятеля. Кто этот балаган осаживать будет?

— Уже просят?

— Будут просить еще наглее. Кто удержит?

— В поле — граф Толстой. По стрелкам — унтер Пахомов. По технической части — я.

Кутузов зацепился за фамилию начальника отряда.

— Про Толстого. Коротко.

— Весь Отряд держит в кулаке. Отсекал от маршала любопытных штабных, требовал четких сведений с цифрами и потерями.

— Значит, не дал вам забронзоветь и стать живой сказкой.

Я хотел было огрызнуться, но вовремя прикусил язык.

— Так точно, ваша светлость. Не дал.

— Злились на него? — вопрос прозвучал почти лениво, но глаз старика уперся в меня, как орудийный ствол.

— Бывало.

— На умного начальника злиться можно, главное — приказы выполнять.

Он снова пододвинул к себе список убитых.

— Куш вы сорвали знатный, Григорий Пантелеевич. А после таких побед начальство свято верит, что чудеса можно поставить на поток.

— На поток не выйдет.

— Предполагаете или знаете наверняка?

Капкан захлопнулся, отговорки про «положение дел» или «сводки разведки» здесь не прокатят. Старик загонял меня в угол, предлагая выбор между враньем и правдой.

— Я знаю достаточно, чтобы не страдать самоуверенностью, — подбирая слова, ответил я.

Кутузов долго сверлил меня взглядом.

— Скользкий ответ.

— Это все, что у меня есть.

Адъютант у стены едва заметно напрягся, благо главнокомандующий проигнорировал.

— Безопасные ответы, сударь, войн не выигрывают. А вот опасные знания нужно держать на очень крепкой цепи.

Старик не стал лезть в бутылку, не требовал раскрыть карты, не допытывался о моих прозрениях, ему хватило понимания того, что мой источник существует, и я помалкиваю. Его волновало другое — моя система тормозов.

— Если в следующий раз ваши расчеты дадут сбой, кто вас остановит? — прямо спросил он.

— Толстой. По стрелкам — Пахомов. По раненым — Беверлей.

— И вы им подчинитесь?

— После того болота — обязан.

Кутузов хмыкнул и сгреб в стопку рапорты и ведомости.

— Бумаги оставляете здесь. Сверю с отчетами Витгенштейна и записями Толстого. До вечера сидеть при дежурном.

Вот так, Толя, аудиенция окончена.

Я поднялся, опираясь на трость.

— И вот еще что, — бросил Кутузов мне в спину, когда я уже выходил. — По погибшим. Адреса семей найдите и передадите мне через дежурного.

— Исполню.

Выйдя в коридор, я наконец выдохнул.

Уточненный лист по убитым дежурный офицер забрал ближе к вечеру. Вписав туда уезды, деревни и помещиков, я намеренно составил бумагу максимально сухо.

Оставив меня дожидаться вызова, Беверлей ушел выбивать повозки у местных докторов. Требовал он своеобразно, тыкал лекарей носом в свои записи, отбирая чистую воду, полотно и людей для перекладки раненых. Спустя час зашуганные эскулапы Главной квартиры уже прятали от британца грязные бинты.

Две тройки егерей остались охранять ящики прямо в штабном коридоре. Сдвинувшись в сторону от бегающих курьеров, парни дружно молчали, привлекая к затянутым чехлам с пневматикой нездоровое внимание. Сунувшийся с расспросами караульный получил от старшего короткое «Инструмент», после чего разговор заглох.

Греющиеся у печи штабные зашептались про «леших». Пропустив болтовню мимо ушей, я придвинулся к стене. Достали уже, сплетни эти.

Вынырнув из кабинета в сумерках, дежурный позвал меня к главнокомандующему.

Расположение бумаг на столе Кутузова сменилось, теперь поверх рапортов по Удино и ведомостей лежали исписанные мелким канцелярским почерком листы. Адъютант стоял у окна с ручкой.

— Списки убитых принял, — Кутузов кивнул на бумаги. — Запросы семьям пойдут через полки, проконтролируйте.

— Сделаю.

Вытянув следующий лист, старик продолжил:

— За маршала Удино представляю вас к прапорщику. До утверждения Государем служить будете в правах сего чина. Соответствующую бумагу составят.

Внутренне я давно просчитал вероятность такого исхода, однако дыхание все равно сбилось. Первый офицерский чин радовал.

— Благодарю, ваша светлость.

Кутузов проигнорировал уставной ответ.

— Офицерский чин дается под задачи, — произнес он. — Состоять будете при Главной квартире. Особые поручения по механике, курьерской связи, лекарским телегам и воздушным ружьям.

Зашуршало перо адъютанта. Главнокомандующий просто легализовал то, чем я и так занимался с самого начала: латал дыры на стыке инженерии, логистики и медицины.

— В полевых условиях подчиняетесь Толстому, — продолжал главнокомандующий. — Тактика и караулы остаются за графом. В командование строевыми частями лезть запрещаю. Зато подводы, материалы и обозные сведения требуйте напрямую у местных начальников по предписанию, под запись.

— Полномочия ясны.

— Закончатся ваши полномочия на первом же упертом интенданте. В такой ситуации достанете мандат и заставите мерзавца письменно обосновать отказ.

Получив от адъютанта готовый лист, Кутузов внес пару правок и размашисто расписался. Забрав оригинал, я пробежал глазами текст, грамотная бумага. Мандат давал мне доступ к дорожным картам и мастеровым.

— Касаемо «пневматики», как вы ее называете, — старик тяжело оперся на стол. — Ваши ружья начнут требовать генералы. Составьте устав их боевого применения.

Началось. Вот как им объяснить что это капризная и дорогая штука?

— На чем сделать акцент?

— На тех вещах, благодаря которым ваши люди выжили в болоте. И на тех, из-за которых могли там сгнить.

Загибая пальцы, я перечислил главное: привязка к погоде, защита оптики, пути отхода, лимиты по давлению. Огромное количество времени на обучение я выделил особо.

В итоге он улыбнулся и махнул рукой, чтобы я подготовил бумаги. Собственно они давно готовы, Толстой постарался, но я не буду об этом распространяться. Разговор был окончен. Поклонившись, я покинул кабинет.

Выйдя в коридор, я застал любопытную сцену. Проходивший мимо штабной офицер брезгливо покосился на моих егерей. Услышав тихий комментарий дежурного про «людей Саламандры», щеголь переменился в лице и поспешил обойти их стороной.

У ящиков меня перехватил Беверлей.

— Ну? — с ходу спросил он.

— Прапорщик.

— Прекрасно. Это надо отметить.

Он буркнул что-то веселое и удалился. Пока я провожал взглядом редкопьющего Фому Фомича, который «отметить» собрался мое новое звание, я направился в свой уголок, который оборудовал наш исхудавший Отряд.

Вроде получилось сделать первый шаг к исполнению своего грандиозного плана. Удино не даст соврать. Кто следующий?

На четвертый день моего штабного сидения заявился Фигнер. Выглядел он дико, странный плащ, пудовая корка грязи на сапогах, рожа в царапинах, на пузе французская пряжка, а в кулаке зажата карта.

Спас положение мой стрелок. Парни дежурили у ящиков.

— Свой, — бросил он часовому. — Пропусти к Григорию Пантелеевичу.

Караульный покосился на длинные зачехленные ружья у стены. Перевел взгляд на лица моих парней и отошел.

Я выбрался из-под навеса. Фигнер сбил с шапки пыль и попросил напиться. Жадно глотая воду из кружки, он цепко изучал моих парней. Две тройки держались особняком, стволы замотаны в плотные чехлы, никто их толком не видел. Местные все продолжали крестить стрелков «лешими», от французов заразились.

— Красненская дорога?

— Начал оттуда. Дальше собирал обрывки по лазаретам и дворам. Самой свалки не застал, допрашивал выживших. Контуженный подпоручик, казак со сменными лошадьми, обозный, мельник-проводник. Показания сходятся.

Фигнер расстелил карту на ящике и придавил углы кружкой и ножом. Поля пестрели пометками: брод, заслон Неверовского, конница. Лист весь в грязи и заляпан кровью.

— По машинам сколько наших там крутилось?

— Одна, всего одна. Остальные завязли: часть работает на Багратиона, несколько экипажей вывозят раненых. У нас осталось два десятка на всю армию, да и те размазаны тонким слоем.

Я стукнул набалдашником трости по ящику. Двадцать штук из тридцати.

— Кто вел?

— Экипаж с линии Барклая. Фамилию старшего выясняю, ребята пошли в обход тракта. Сначала срезали через двор у мельницы, затем вброд. На мосту образовалась пробка из телег. У мельницы у нас была сменная пара и запасная упряжь. Ваша школа?

— Варвара оборудовала эти точки еще весной.

— Этот мужик спас дело. На броду лопнула постромка. Казак божится: без готовой замены сели бы там как есть.

Я нахмурился.

— Успели предупредить Неверовского?

— Да, еще до удара конницы. По времени пока не ясно, мельник клянется про четыре часа, раненый подпоручик выразился точнее: успели скинуть барахло с телег и построить батальоны до того, как на дороге поднялась пыль.

Я нахмурился.

— Пыль?

— Увидели нашего гонца, начали спешно разворачивать обоз, стягивать пехоту. Французы нагрянули позже.

Из своей прежней жизни я отлично помнил про отход генерала Неверовского. В школьных учебниках эту мясорубку сокращают до трех абзацев, обозначая стойкость пехоты, наскоки Мюрата и само отступление. А ведь за этит строками не видно офицера, который талантливо и умело руководил своими бойцами.

— Обозы вытянули?

— Частично. Тяжеляк скидывали по ходу, назад погнали ближайших. Неверовский рубил, де сначала патроны и раненые. Остальное — в канаву. Какой-то интендант до сих пор скрипит зубами из-за потерянного сундука с офицерским фарфором.

— Значит, выжил раз злится, — усмехнулся я.

Фигнер согласно махнул головой.

— В целом, начали рано стягивать людей. Вышло коряво, какой порядок на узком тракте среди вопящих ездовых и ржущих коней. Однако роты понимали маневр, французы думали врубиться в маршевую колонну, в итоге напоролись на готовых воинов.

Да уж, красоты во всем этом нет и в помине. Хрипящие лошади и пехотинцы, вжимаются плечом в плечо, благо машина смогла внести свою лепту, перехватили курьеров врага.

— Строй прорвали?

— Висели на волоске. В одном месте кирасиры почти смяли первую шеренгу. Отбились, где-то подмяли телеги, часть людей порубили у канавы. Крови пролито изрядно, но главное то, что дивизия не разбежалась по кустам. К Смоленску отходили слаженно, насколько это вообще возможно после такой молотилки.

Я быстро набросал текст. Внутри шевельнулось тщеславие ювелира. Хотелось, чтобы клиент лично похвалил сработавший механизм. Надо отвыкать от этих привычек. Уж если заказчики выжили, то это можно считать достаточной платой.

— Французы догадались о перехвате?

— Шут их знает. Один пленный зубоскалил, говорил, русские слишком прытко свернулись. Оправдывал собственную неудачу.

Мы еще раз прогнали маршрут по карте. Мельница, брод, смена и точка перехвата.

На бумагу легли несколько абзацев. Одна «Аврора» дала дивизии фору в пару часов. Перечень выполненных маневров. Главная мысль: благодарить за исход нужно русскую пехоту. Шестеренки лишь подвезли время.

Разведчик пробежал глазами текст.

— Годится.

Я усмехнулся.

— Красный — только первая кровь на смоленском тракте, —произнес Фигнер. — Часы выиграли, но Мюрата не остановили.

— Знаю.

— Дальше начнется кромешный ад.

Спрашивать подробности я не стал. Слово «ад» дополнительных пояснений не требовало.

Мой взгляд зацепился за чехлы со стволами у стены. Пара часов форы никак не спасала Смоленск от скорого пожара. Зато Неверовский получил шанс принять бой лицом к врагу.

Фигнер сжевал сухарь и запил водой из фляги. Вытер лезвие ножа о голенище и вытащил новую Смоленскую карту.

Мне нужно было отправить депешу Кутузову.

— Что по Смоленску? Только без слухов.

— Опросил барклаевских, адъютанта Багратиона, обозных. Матерятся.

Разведчик ткнул пальцем с грязным ногтем в перекрестье дорог.

— Пехота у стен встала, решили, что отступать хватит. Багратионовские офицеры с барклаевскими чуть не грызутся. Орут друг на друга прямо на марше. Одни кричат про позор, другие — про сохранение строя.

Я разглядывал заляпанный грязью лист. Смоленск был для меня просто страницей в учебнике истории, но сейчас это сотни беженцев на тракте. Сделав короткую пометку на полях своей ведомости, я поднял взгляд.

К навесу приковылял прапорщик с замотанной кровавым бинтом щекой.

— Что на выезде? — Спросил Фигнер.

Офицер покосился на мою трость.

— Давка там, повозки колесами сцепились. Пехота прямо по раненым прет, интенданты из-за сундуков в морды друг другу бьют.

— «Авроры» мелькали?

— Лекарская прошла по обочине. К ней увечных на руках таскали. Потом курьерская проскочила. Ее пытались использовать под тяжелых, но ваш уперся, сказал, приказ.

Голос у прапорщика был безэмоциональный, без какого-либо восторга перед чудо-техникой.

— Скольких забрали лекари? — спросил я.

— Троих, кому совсем край. Остальные сами побрели.

Прапорщик ушел.

— Рвут машины, — бросил Фигнер. — Штабной капитан требовал грузить канцелярские сундуки. Ваш сказал, люди важнее. Тот орал про арест, но рядом ударило ядро, так сразу заткнулся.

Под вечер заявился доктор Беверлей в сюртуке в бурых пятнах. Волосы слиплись от пота, он с ходу грохнул на стол список.

— Площадка у тракта. Столы. Кипяток. Корпия. Носильщики. И телеги.

— Много телег?

— Буду просить шесть. Все равно дадут три.

Интенданта мы нашли у вскрытых ящиков, где он лихорадочно сверял клячи с накладными. Завидев залитого кровью доктора, сразу пошел в отказ:

— Подвод нет!

Я сунул ему под нос приказ.

— Шесть свободных телег. Расчистить площадку, шестерых на переноску.

Он пробежал глазами подпись Кутузова.

— У меня сухари и архивы. Дам две.

Доктор подошел вплотную к нему.

— Три. Или вон тот с распоротым брюхом подохнет прямо у тебя.

Интендант покосился на носилки. Раненый пускал розовые пузыри, скребя пальцами шинель.

— Три сейчас, — сдался обозный. — Четвертую ссажу с бочек через час. Людей дам.

Перевязочную развернули у колодца. Солдаты быстро сбили столы, вестовой разжег костер под котлами. Через полчаса подкатила наша амортизированная «Аврора».

— Давай тяжелых! — крикнул старший экипажа.

Беверлей ткнул скальпелем в сторону трех кульков шинелей на земле. Баба в рваном платке вцепилась в носилки с молодым барабанщиком.

— Барин, его на мягкую!

Доктор приподнял мальчишке повязку на груди.

— Выживет на телеге. На машину — вон того, с раздробленным тазом.

Женщина завыла. Я велел солдатам привязать телегу с барабанщиком сразу за машиной. Чтобы Беверлей проверял его на привалах.

На закате примчалась курьерская «Аврора». Сбросили дежурному пакет, потребовали свежих лошадей. Тут же подскочил какой-то штабной с сундуком. За ним седой майор с контуженым офицером.

Старший машины посмотрел на меня.

Я указал на пакет.

— До штаба. Срочно. Этого — к Беверлею. Бумаги — на телеги обоза.

Штабной открыл рот, собираясь качать права, но заметил вдалеке самого Кутузова и сник.

В темноте к костру тянулись выжившие. Уставший курьер жевал хлеб, глядя в огонь. Обожженный офицер материл командование, сдавшее город. Обозный, оравший до этого на беженцев, молча сгрузил на землю свой мешок и посадил в телегу бабку.

Я молчал. Все эти события перемешались в огромную кучу всего. Я не мог разорваться, при этом прекрасно знал, что ничего лучшего уже не сделать. Все слишком завертелось и запуталось, начиная от той истории, которую я знал и заканчивая моим вмешательством в нынешнюю реальность. Оттого и сумбур и от применения пневматики, и от использования «Аврор».

Я плыл по течению, с ярым желанием побарахтаться. И кажется есть пара интересных мыслей как вылезти из этого кома проблем с наименьшими потерями.

К полудню добрались до полевого лазарета. Беверлей трясся на козлах санитарной машины, вцепившись в лекарский ящик. Каждые полверсты проверял склянки. Мои стрелки топали следом, встречные шарахались от них.

Телеги стояли аккуратно, что редкость для тракта. Увечные направо, казенные ящики налево, порожняк — в смену. На обочинах стояли мои стрелки. У санитарной повозки двое проверяли крепления носилок.

Беверлей спрыгнул на землю.

— Идем к Кульневу. Подводы потом.

Мы подошли к сараю за яблонями, куда транспортировали генерала.

Кульнев лежал под шинелью. Осунулся страшно, губы в трещинах, глаза запали. Узнаваемыми остались только бакенбарды.

Услышав шаги, он приоткрыл глаза.

— Яков Петрович, — негромко позвал Беверлей.

Генерал дернулся приподняться. Доктор вжал его плечо в настил.

Кульнев перевел взгляд на меня.

— Ваш эскулап опять мной командует, — еле слышно выдавил он.

Я сдерживая радость рассматривал вояку. Беверлей влил ему в рот воды из ложки.

— Покой, — бросил хирург мне. — Перевязка по часам. Бульон.

Этого краткого мига хватило мне для того чтобы увериться что этот человек в этой истории будет жить. И кто знает каких еще делов натворит. Уж с его-то неуёмностью, сложно что-либо предсказать.

Мы вышли на воздух. У обочин ждали сотни раненых.

Часть наших стрелков ушла с курьерами, часть охраняла ящики. Лукьян и Антипка таскали воду и разгружали фуры. Молодой Якунчиков работал без остановки, Антипка терся рядом, зыркая по сторонам.

Пока я рассматривал это небольшое подворье, потянуло дымом, такое было не внове. Война без пожаров редко бывает, поэтому были у нас «пожарные», которые споро решали проблему. За избами истошно заголосила баба и кто-то заорал про ребенка внутри.

Лукьян сорвался с места, схватил у колодца мокрую ряднину, накинул на голову и вошел в огонь. Двое солдат сунулись следом, но быстро отшатнулись. Они принялись поливать косяк из ведер.

Жахнула прогоревшая балка. Лукьян вывалился из дверей. На руках — завернутый в мокрые тряпки кулек. Ступив за порог, он передал девчонку солдатам и упал на колени. Хватал ртом воздух рывками. Антипка заверещал.

Я подошел и опустился рядом. Рванул ему воротник рубахи.

— Голову ниже. Воду сюда.

Беверлей швырнул Лукьяну на лицо мокрую тряпку и потянулся к пуговицам его кафтана.

Лукьян перехватил руку хирурга.

— Дымом взяло… пройдет.

Движение слабое, да и пальцы дрожат. В этот момент влез Антипка. Отшвырнул руку доктора, закрыв Лукьяна собой.

— Не трожь!

Лукьян вцепился в рукав наставника.

— Уйди… жив я.

Антипка подхватил Лукьяна под руку. Тот шел тяжело, прикрывая ладонью распоротую рубаху.

К вечеру пожар залили. Лукьян валялся на сене, его верный пес Антипка сидел у колеса санитарной повозки, вцепившись в его кафтан.

На следующее утро заявился Толстой, который развернул свою канцелярию возле меня. Одного писаря посадили у колеса санитарной повозки, второго — на пустой сухарный ящик, третьего пристроили у бочки. Бумаги придавили камнями. Писарям приходилось поминутно смахивать рукавом дорожную грязь с листов. Курьеры со сменными лошадьми ждали поодаль.

Я вычитывал черновики, сводки: раненые, подводы, забитые обозами тракты, точки с водой, французские разъезды. Писарь монотонно читал вслух, я сверял, Толстой чиркал кому какой пакет.

Мы готовили три копии: Барклаю, Багратиону и в Главную квартиру Кутузову. Мгновенной связи не получалось. Одна машина ушла ночью с тяжелыми. Другая вернулась и требовала лошадей. Третья торчала где-то у двора. Подготовленные точки и механика резали время доставки, но разбитые гати и чужие заставы не вписывались в уравнение. И это еще граф присовокупил Устав, который требовал Кутузов.

Тем не менее, раньше донесения расползались, один штаб получал живой рассказ, другой — пересказ через адъютанта, а третий и вовсе бумагу с опозданием в сутки. Теперь хотя бы база уходила одновременно. Барклай, Багратион и Кутузов могли собачиться, но хотя бы теперь они могли опираться на одни и те же цифры.

А чуть позже заявился Фигнер. Из-под слоя пыли блестели только глаза. Лошадь под ним, однако, не шаталась. Спрыгнув на землю, он шлепнул на доску свернутую карту.

— Французский штаб.

Толстой отложил уголь.

— Откуда?

— Пара местных проводников, кучер из реквизированных фур, наш лазутчик при их фуражирах. Плюс пленный писарь из обоза. Сведения сопоставил. Где расходятся — укажу.

Вот так, коротко и по делу.

Фигнер развернул карту. По трактам за Смоленском цепочкой шли угольные крестики: деревни, постоялые дворы, мельницы. Возле некоторых стояла латинская «B».

— Это кто? Сам Бертье? — спросил я.

— Его канцелярия. Сам он там бывает не всегда. Но след вроде бы штабной.

Толстой вопросительно глянул на меня. Для обычного пехотного генерала фамилия Бертье звучала не так громко, как Даву или Ней.

— Луи-Александр Бертье, — пояснил я. — Начальник главного штаба Бонапарта. Мозговой центр. Расписания, маршруты, приказы корпусам, логистика — все идет через него. Наполеон решает, Бертье превращает это в приказы и курьеров.

Сколько ночей я с Юсуповым «играл» на тактической карте, представляя ему возможности именно Бертье — не сосчитать.

— Если убрать его — и приказы превратятся в хаос, — добавил Фигнер.

Толстой проигнорировал реплику.

— Дальше.

Фигнер ткнул в крестик.

— Здесь прошли повозки с картами. Гвардии в охранении мало, в основном жандармы. Здесь французские квартирьеры выбивали дом с сараем. Здесь меняли свежих лошадей для курьера к Даву. Штабные фуры идут отдельно от общего обоза и без лишнего шума.

— Самого Бертье кто-то видел? — спросил Толстой.

— Пленный писарь божится, что видел его у стола. Но писарь может врать, цену набивать.

Фигнер вытащил сложенный пополам лист, исписанный мелким французским почерком.

— Хозяйственная роспись. Достали через кучера: кухни, коновязи штаба, караулы, фуры с архивом.

Я пробежал глазами строки. Сокращения, цифры, пометки. Порядки быта выдают штабные привычки лучше любого шпиона.

— Для операции этого не хватит, — сказал Толстой.

— Для операции — нет, — согласился я. — Но для разработки маршрута — вполне.

Граф посмотрел мне в глаза.

— Пока — только наблюдение.

— Разумеется.

Толстой отлично понял, к чему идет дело. После успешного перехвата Удино перед нами маячила крупная, но и стократно более защищенная цель, через которую идет управление всей французской машиной.

Именно это я и хотел осуществить. Отвлечь наших «Аврорами», пневматикой и прочими «прогрессорскими штучками», но самому при этом захватить или уничтожить Бертье — мозг штаба Наполеона.

Толстой и Фигнер как-то странно на меня посмотрели. Неужели я слишком громко думал?

Тронуться от Смоленска не вышло, застряли на трое суток у дороги. Толстой воткнул полевой участок на стыке обозных маршрутов. Утром грызлись из-за подвод, днем дрались за воду.

Беверлей не отходил от перевязочного стола. После пожара он пристроил Лукьяна к телегам, на легкую работу, раненые шли сплошняком.

Вечеру пришел Фигнер.

— Главный штаб французов не получается проверить, слишком уж плотно там охраняют всех. — сказал он хмуро.

Толстой хмыкнул, он прекрасно понимал насколько сложная задачка у разведчика.

Фигнер достал бумажки.

— Мой человек видел смену лошадей для курьера к Даву. Здесь, здесь и тут.

Толстой хмуро уставился на карту.

— Думаешь Бертье?

Все и так понимали, чьи это люди. Читать лекции о том, как функционирует вражеский штаб, было некому и незачем.

— Связь, — подал голос Фигнер. — Самого Бертье нам не вряд ли можно взять. Дюрока тоже. А курьера — почему бы и нет.

Толстой задумчиво протянул:

— Берем бумаги, значит…

— Поддерживаю, — добавил я. — Перехватываем курьеров. Если попадется птица крупнее — смотрим по ситуации.

Толстой согласился, он всегда так работал — видел края ямы, в которую мы лезем.

Мы с ним отошли к бочке, Толстой достал кутузовский мандат на диверсии. Светлейший дал добро на работу по связи в целом, без деталей. Если пустить план по штабным инстанциям, он к утру обрастет и визами, и доносчиками.

Толстой прихлопнул мандат ладонью.

— Вот наши рамки. Как именно перехватывать курьеров — решим на месте. А вот голову снимут с меня.

— Одно условие, — встрял Фигнер. — Сведения по штабным сначала нужно проверить через фуражиров.

— Дельно, — бросил Толстой.

Так и порешили. Прискакал вестовой от Главной квартиры и скинул на стол пакеты, а сверху положил плотный конверт — массивный сургуч, размашистый почерк: «от Петра Афанасьевича Якунчикова».

Я вытащил нож, подцепил сургуч. Толстой в этот момент пытал Фигнера про резервных лошадей на проселке. Писарь просил сверить слово в копии приказа. Я сунул нож в карман.

Я поблагодарил вестового обещая передать ответ с дежурным.

Конверт бросил на кожаную папку. Лукьян в этот момент сидел у телеги и пил воду, рассматривая отцовскую печать. И углядел же, глазастый.

Я сгреб письмо Якунчикова со стола и сунул в папку.

Мне было некогда вскрывать конверт, вокруг кипела работа.

Я с головой ушел в проект со второй целью Отряда. Уж если Бертье получится схватить или ликвидировать, то можно считать, что все не зря. Для приманки Фигнер присмотрел безымянную речушку с гатью и бродом. Место подходило, недавно там мыкались наши обозы, оставив на съездах глубокие колеи. Забредший туда французский разъезд купится на легенду об оброненных бумагах. Тут главное не переборщить, фальшивка должна выглядеть как потерянный в суматохе штабной мусор. Идея Фигнера мне нравилась.

Пристроившись на ящике, Фигнер убористо строчил по-французски, имитировал почерк задерганного писаря, пишущего на коленке под мат обозных. Подделывать подпись Барклая Толстой запретил, поэтому внизу красовалась закорючка мелкого офицера и виза о пересылке в штаб 1-й армии. Текст пестрел рутиной: запасные маршруты, нехватка подвод, брошенные ящики и жалобы на жидкое прикрытие у переправы.

Достоверности ради в дезу вплели реальные приметы: и брод, и просеку, и конкретный колодец. А внутрь этой скучной правды Фигнер изящно завернул крючок, эдакий намек на наш уязвимый арьергард. После смоленской мясорубки корсиканец жаждал генерального сражения, а его штабные рыскали в поисках путей обхода. Любой толковый адъютант вцепится в такую бумажку.

Пробежав глазами черновик, Толстой кивнул:

— Главное, без генеральских фамилий. Годится.

Фигнер с прищуром ответил.

— Сошка мелкая, а сведения жирные. Я бы точно полез проверять.

— Вот и пусть лезут.

Толстой влепил на карте жирный крест.

— Выйдет крупный отряд — сразу отходим. Давыдов ударит по обозам левее, пусть французы бегут на дым, встречный бой нам тут не нужен.

Давыдов появился уже затемно. Склонившись над столом, он с ходу вник в расклад и ткнул пальцем в свой участок:

— Запалю им телеги здесь. Дым пойдет знатный.

— Твоя задача — оттянуть на себя разъезды, — отрезал Толстой. — Добычу оставь на потом.

— Сделаем.

Последним вызвали Пахомова. Несмотря на перевязанную руку, стрелок держался бодро. С ним подошли двое ребят, притащив чехлы с пневматикой, накачанные баллоны и оптику в сукне. Мне иногда кажется, что в чехлах муляжи, ведь оружие выдается под подпись. Значит у них его нет, видать, уж очень им нравится ореол который создается вокруг них.

Инструктаж Толстого был кратким:

— Дозоры снимать в крайнем случае. Стрелять по моей отмашке либо при провале.

Пахомов перевел взгляд на меня.

— Если заберут в плен — ствол ломать?

— Скрутить клапаны, если успеете. Нет — крошите механизм, чтоб французам не достался. Но в целом, плен я не советую попадать, — он сердито глянул на стрелком.

Уроки Удино все мы выучили накрепко. Воздушное ружье било без вспышки и дыма, но стоило в клапан попасть грязи — и дорогая снайперская работа превращалась в обузу.

До Лукьяна диспозицию довел старший стрелок. Пацану незачем было крутиться у нашего стола. Выслушав приказ, Лукьян подтянул ремень и принялся тасовать людей.

Я двинулся проверить технику. Иван замаскировал три «Авроры» под деревьями, обложив их телегами с сеном и лапником. Экипажи дремали на земле.

Ближе к полуночи фальшивка дозрела. Фигнер монотонно зачитал текст, а Толстой вымарал пару чересчур панических фраз. Граф влепил печать и прижал лист к доске, ожидая, пока схватится сургуч.

Расходились тихо, завтра эта бумажка могла притащить нам в сети штабного курьера, а могла вывалить на голову эскадрон французских кирасир.

Давыдов увел людей еще затемно. По каменистому съезду у просеки лошадей вели в поводу, чтобы не цокали подковами. Ниже, в лощине, всадники прыгнули в седла и потянулись гуськом. Задача у них была топорная: ударить по обозу, навести шороху, пожечь телеги, сгрести легкую добычу и раствориться в суматохе.

Толстой проводил отряд до зарослей. Напутствие вышло кратким:

— Удар, шум, отход. В драку не ввязываться.

— Сделаем.

Пощупав подпругу, Давыдов взмахнул рукой и канул за ветками. Какое-то время из темноты доносился осторожный хруст веток под копытами, а затем всё стихло. Только у наших телег кто-то изредка переругивался.

Своего подставного проводника Фигнер пустил в обход. Одетый в рваную сермягу мужик сутулился и мастерски изображал забитого пейзанина, до смерти уставшего от зуботычин и своих, и чужих. Наживку у брода пристроили заранее. Измятый лист валялся между сломанной оглоблей и какой-то грязной тряпкой — как раз там, где французы неминуемо наткнутся на свежие колеи от наших колес и примутся трясти проводника.

Перед выходом партизан еще раз прогнал мужика по легенде. Тот сбивался, путая «барскую» повозку с «казенной», что было хорошим знаком, ведь заученный наизусть текст вывел бы французов на чистую воду. Вслед за пейзанином тенью скользнул наш соглядатай с приказом держать дистанцию.

На позиции залегли еще до первых проблесков рассвета. Пахомов облюбовал неприметный пригорок, заросший кустарником со стороны тракта, а двоих своих парней спустил чуть ниже. Чехлы с пневматики стянули частично, освободив оптику и горловины. Проверенные ночью баллоны пометили. План отхода каждый боец знал назубок: свой маршрут к машинам, где лежат запасные резервуары и кому передать линзу, если зацепят.

Мое лежбище находилось у кривой сосны, чуть ниже стрелков. Отсюда простреливался взглядом кусок тракта, сам брод и наша спасительная просека. За главного оставался Толстой, и никакие мои столичные мандаты этого не отменяли. В поле балаган смертелен, дирижер всегда один. Моя головная боль это техника, оптика и опознание цели. На Фигнере — театр с подкидной бумагой, на Пахомове была снайперская работа.

Охрану просеки Лукьян выстроил грамотно, секрет у поворота, дозор в низине, еще пара бойцов у самого схрона. Сам парень встал на стыке, контролируя и нашу высоту, и замаскированные телеги. После ожогов он инстинктивно берег левый бок. Антипка, поигрывая карабином на сгибе локтя, маячил неподалеку.

Экипажи вцепились в поводья лошадей. Заваленная лапником и сеном техника сливалась с обозными телегами. Со стороны было похоже на типичный хвост отступающей армии.

Громыхнуло до восхода. Сквозь сырость прорвались мушкетные хлопки и заливистая французская ругань. Над макушками сосен неохотно пополз жирный серый дым, занялась солома или поварская телега. Гусар знал меру: дыму напустил на целую дивизию, а лес палить не стал.

К броду сразу выскочили трое французских конно-егерей. Пока один, спешившись, топтался по нашим следам, второй уже держал за шкирку подставного проводника. Мужик отчаянно жестикулировал, тыча пальцем то в брошенную оглоблю, то в ложную лесную просеку. Наконец, спешенный егерь пнул мусор, нагнулся и выудил из грязи наш запечатанный лист. Смахнув налипшую глину, он уставился на сургуч и тут же истошно заорал товарищам.

Для людей, у которых под носом идет бой, спорили они непозволительно долго. Один махал саблей в сторону давыдовского пожара, второй совал ему под нос фальшивку, а третий плотоядно косился на проводника. Вскоре отряд раскололся: пара всадников умчалась на выстрелы, остальные двинули к броду. У переправы остался жидкий пикет, они планировали стеречь дорогу и дожидаться начальства.

Затаившийся левее Фигнер напоминал кусок дерна. Лишь раз он оторвал руку от земли, показав Толстому два растопыренных пальца — разделились. Французы оказались осторожнее, чем мы рассчитывали.

Минут через пятнадцать к нашему кустарнику сунулся первый дозорный. Шел вразвалочку, высматривая примятую траву. Пахомов подпустил его вплотную, а после ткань чуть сдвинулось. В просвет между листьями скользнул вороненый ствол пневматики. Едва на тракте всхрапнула лошадь, раздался звук выстрела из пневматики.

Француз булькнул, схватился за пробитое горло и осел в траву. Шедший следом напарник резко обернулся, вскидывая оружие. Пахомов лишь чуть сдвинул оружие. Второй пневматический плевок ювелирно слился с далеким мушкетным залпом Давыдова. Егерь упал на колени и завалился набок.

С тракта падения никто не понял. Видимо, решили, что парни споткнулись или словили шальную пулю из леса. Всадники загомонили, кто-то грязно выругался, разворачивая коня к переправе, но прочесывать заросли дураков не нашлось. Пахомов тут же накинул ткань на ствол и не глядя сунул пустой баллон в карман рюкзака.

Клиенты созрели с опозданием. Сначала из-за поворота вынырнул головной дозор, а следом тяжело выкатилась темная дорожная карета. Колеса вязли в разъезженной колее. Конвой выстроился жестко: справа терлись офицер и конный жандарм, слева, вплотную к дверце, нависал хмурый тип в темном мундире. Замыкали процессию ординарцы. Для рядового вестового — свита чересчур жирная. Для маршала Бертье — куцая. А вот для птицы из личного гнезда корсиканца — в самый раз.

Двигались они на взводе. Ординарцы нервно косились на задымленный лес и переправу. Кучер натянул вожжи, готовый рвануть с места. Половина эскорта явно увязла на нашей ложной просеке, иначе вокруг экипажа яблоку негде было бы упасть.

Пахомов прильнул к оптике, устроив простреленную руку на мох. Выждав паузу, он торопливо протер окуляр лоскутом и поманил меня двумя пальцами.

Выдернув у соседнего бойца вторую подзорную трубу, я приложился к стеклу. Узкое поле зрения бесило: малейшее дрожание руки — и в фокус не влезали нужные предметы.

Наконец я нащупал левую дверцу кареты. Пассажир сидел не шевелясь. Эскорт вел себя нетипично для штабного конвоя: жандарм теснил коня, прикрывая окно своим телом, а кучер ловил каждое движение в салоне.

Накануне Фигнер вытряс из пленных приметы обер-гофмаршала Дюрока. Через мутное стекло разглядеть черты лица было нереально, но вот эта вышколенная пляска охраны вокруг экипажа подходила под описание.

— В левом окне, — одними губами шепнул Пахомов. — Вылитый Дюрок.

Я выждал еще пару ударов сердца. Экипаж тряхнуло на колдобине, пассажир дернул головой, блеснул профиль. Стопроцентной гарантии я бы не дал. Но жирная свита, броня из жандармов и эта ледяная отстраненность посреди дорожной неразберихи орали сами за себя. Не Бертье, конечно, но и это сгодиться.

Я сунул трубу Толстому.

— Из ближнего круга Бонапарта. Очень похоже, что Дюрок.

Он прилип к оптике, затем молча опустил трубу и крутнул кистью — приготовиться, но сигнала к атаке не давал.

В наших кустах все словно окаменели. Пахомов вцепился в замаскированную пневматику. Его первый номер уже взял на мушку головную лошадь, второй вел жандарма у колеса. За деревьями Иван сжал руль «Авроры», не сводя глаз с Толстого. Лукьян бесшумно сместил своего стрелка к низине.

Пальба Давыдова жахнула с новой силой. Конвой у кареты нервно завертел головами. Ординарец сдал назад, растягивая боевой ордер французов еще шире. Экипаж вкатился аккурат в нашу зону поражения, дистанция для снайперов.

Экипаж полз шагом, переваливаясь на разъезженной колее. Сидевший в седле у правой дверцы офицер то и дело кренился к окну, ловя приказы и передавая их назад. Слева в самой карете высился тот, в котором Пахомов заподозрил Дюрока, плотно прикрытый корпусом жандарма. Пара ординарцев отвалилась назад саженей на пять, один из них нервно дергал головой в сторону давыдовского пожара.

Конвой откровенно разваливался. Слишком жирная дичь, чтобы ехать с таким бардаком, но тут всё сложилось в идеальный шторм: часть охраны увязла у брода с нашей фальшивкой, остальные оттянулись на гусарскую пальбу и дергались от каждого шороха. Фигнер мастерски растянул их ордер, подарив нам те самые спасительные сажени между всадниками. Для бойни большего и не требовалось.

Толстой не опускал руку. Снайперы уже разобрали цели. Вдавившись животом в мох у корней сосны, я навел вторую трубу на карету.

Оторвавшись от окуляра, Пахомов выдохнул:

— Слева у дверцы.

Толстой выхватил трубу, прищурился на секунду и сунул обратно.

— Похоже на Дюрока.

Фигнер в кустах вскинул ладонь. Коридор чист. Это не отмашка к пальбе, а доклад, что можно рвать, если командир решит.

И тут слева, со стороны перелеска, пополз гуляющий шум копыт.

Толстой первым дернулся, его рука, готовая отдать приказ, остановилась, голова резко развернулась к просеке. Фигнер тоже вжался в мох. На ночном совете этот срез через лесок отмечали как слепую зону. Французы оказались проворнее, чем мы думали, они не стали ждать курьеров, а ломанулись на выстрелы напрямик.

Из-за сосен, ощетинившись пиками, вытекла колонна польских шеволежеров Императорской гвардии. Шли стремя в стремя, вкатываясь аккурат нам наперерез. Они отрезали нашу высотку от просеки с машинами.

Взгляд Толстого метнулся от снайпера к Лукьяну. Складывалось паршивое уравнение: Пахомов снимает конвой, мы бьем по кучеру, но поляки тут же затыкают просеку. Ивану придется заводить движок под градом пик, «стрельцы» Лукьяна лягут костьми, а нам переть пленного через частокол свежих клинков. Окно закрылось, никто не проронил ни звука.

Французы у кареты тоже срисовали подмогу. Ординарец махнул полякам саблей, показывая дорогу. Всадник у левой дверцы рявкнул кучеру, и тот рванул вожжи на себя. Экипаж затормозил. Предполагаемый Дюрок обернулся, полностью открыв лицо. Пахомов уставился в него через линзу, но внезапно дернул ствол правее, обшаривая противоположный борт кареты.

Он аж рот приоткрыл. Затем молча пнул сапогом второго стрелка и указал подбородком на свою цель. Тот долго ловил фокус между крупом лошади и окном. Сначала физиономия у парня была просто сосредоточенной, потом челюсть отвисла, он судорожно отшатнулся от трубы, словно та раскалилась.

Я по-пластунски направился к ним. Толстой разрешил мне только опознать цель, это единственное что мне удалось у него вымолить.

— Правый борт, — хрипнул Пахомов.

Наведя свою трубу, я пробился сквозь мешанину ремней и седел. В фокус влез всадник в совершенно диком для регулярной армии прикиде. Восточный тюрбан, ятаган, намертво приклеенная позиция у самой дверцы. Телохранитель императора мамелюк Рустам. Таких псов не приставляют к штабным курьерам.

Труба переместилась к мутному стеклу кареты. Экипаж качнуло, жандарм отъехал в сторону, и салон открылся как на ладони. На сиденье развалился плотный мужик в простом сером сюртуке. Он повернул голову к Дюроку, бросил рубленую фразу и небрежно махнул рукой. Власть перла из каждого жеста. Мамелюк справа, Дюрок слева, элитные поляки, прущие напролом…

Пахомов еще раз прошелся по целям и медленно повернулся. Лицо у него было серое.

— Григорий Пантелеевич… Что делать? Тут же…

Толстой был напряжен, он увидел цель. Его поднятая рука висела в воздухе каменным изваянием.

Мы лезли в эту грязь за курьером с бумажками. А вытащили из колоды джокера. Между нами и спасительными котлами «Аврор» строилась гвардейская кавалерия, а в тридцати шагах трясся в карете человек, заливший кровью половину Европы.

Толстой продолжал держать руку поднятой. Одно рубленое движение отделяло нас то ли от конца войны, то ли от братской могилы. Что делать, если перед тобой сам император Франции, Наполеон Бонапарт?