Последние записи в журнале даются с таким усилием, будто ручка весит килограммов десять. Моя смена в ветклинике «У Хвостатого» подходит к концу. Я как выжатый лимон.

День выдался тот еще. С утра сломался автоклав, потом наше сокровище — центрифуга, решает, что с нее хватит.

И вместо того, чтобы тихо вращаться, гудит, как взлетающий истребитель. И испускает дух.

Апофеозом становится тетя Люда с ее хомяком по имени Цезарь. Цезарь, по ее словам, «грустит».

— Он смотрит в одну точку, доктор! Совсем есть перестал! — рыдает хозяйка, заламывая пальцы.

Беглый осмотр показывает, что Цезарь не «грустит», а просто впал в торпор.

Приходится проводить ликбез о жизненном цикле грызунов под ее обиженное сопение: «Ну, он у меня как член семьи!».

Из открытой форточки доносится запах жареных пирожков из ларька напротив, а где-то в коридоре жалобно мяукает подкинутый котёнок — третий за эту неделю.

Мечтаю только об одном: добраться до дома, заварить огромную кружку чая с мятой, упасть на диван и смотреть в потолок, пока сознание не отключится. Тишина. Божественная, ничем не нарушаемая тишина.

Но, видимо, мне не светит.

Раздается оглушительный грохот снаружи. Я вздрагиваю и ставлю жирную кляксу в графе «вес» котенка Пушка.

Дверь в приемную с силой распахивается. Бедная табличка «Тихо! Идет прием» падает на пол.

В проеме, затмевая собой все источники света, стоит ОН.

Не мужчина. Громадина в идеально сидящем темном костюме. Вместе с ним в кабинет врывается дорогой парфюм с нотками сандала.

Рядом, тяжело дыша, стоит мощный ротвейлер, заметно припадая на заднюю лапу.

Сердце совершает кульбит, на мгновение замирает, а затем проваливается в пяточки.

Взгляд этого мужика холодный, строгий, сканирующий. Он медленно ползет по кабинету: выцветшим плакатам «Анатомия собаки», дивану, который в прошлой жизни, наверное, был оранжевым, и останавливается на мне.

А я стою и хлопаю глазами в своем помятом халате с пятном зеленки на рукаве и ярко-рыжими волосами, собранными в небрежный высокий хвост.

Но это мой кабинет. И здесь страдающее животное. Профессионализм, вымуштрованный годами учебы и практики, поднимает голову.

— Чем могу помочь?

Мужчина делает шаг вперед, своей ледяной аурой буквально изгоняя весь воздух. Становится трудно дышать.

А вот ротвейлер, напротив, игриво виляет обрубком хвоста. Его глаза умные, печальные и немного виноватые. Ну просто ангел во плоти, полная противоположность своему хозяину.

— С ним что-то не так, — заявляет мужчина. Его голос низкий, бархатный, но достаточно холодный баритон. — Добр хромает.

Игнорирую наглый тон хозяина, опускаюсь на колени перед псом.

— Привет, красавец, — ласково воркую. Пес блаженно зажмуривается и доверчиво подставляет голову для почесывания. — Кто это у нас тут такой хороший? Такой сильный, такой славный! А папочка, я смотрю, тебя раскормил изрядно. На диету тебя, сладкий, срочно надо. Ожирение — не игрушки.

Говорю я это, конечно, псу, но адресую каждое слово его хозяину. Поднимаю взгляд.

На лице мужика застывает смесь изумления и нарастающего раздражения. Кажется, его в жизни никто не называл «папочкой».

На секунду мне кажется, что он сейчас задохнётся от возмущения: его кадык дёргается, а пальцы сжимаются в кулаки.

— Добр не толстый. Он в прекрасной форме, — его голос опускается до температуры вечной мерзлоты.

— В какой форме, простите? Понимаю, что шар — это тоже форма, — сухо заявляю. Моя усталость и его манера разговаривать свысока делают меня раздражительной. — Вы только посмотрите на него! Собака такой породы должна быть мощной и стройной, а этот милый пончик на лапах еле стоит. И хромает он, скорее всего, из-за лишнего веса и недостаточной активности. Вы его вообще выгуливаете? Или он у вас от миски до дивана гуляет?

Я произношу этот монолог, продолжая осторожно ощупывать лапу. Кости целы, вывиха нет. Скорее всего, просто растяжение. Но сказать об этом сразу, значит, лишить себя маленькой, но сладкой мести.

Хозяин пса молчит несколько секунд. Его взгляд становится обжигающим.

— Вы хоть понимаете, с кем разговариваете? — произносит тихо, но в гробовой тишине кабинета слова звучат вполне отчетливо.

От этого вопроса у меня внутри все сжимается. Нет. Не понимаю. И если честно, сейчас мне абсолютно все равно.

Выпрямляюсь во весь свой метр с кепкой, упираю руки в бока. Вздергиваю подбородок. Сталкиваюсь со взглядом почти черных глаз.

— Я разговариваю с хозяином собаки, у которой проблемы со здоровьем из-за халатного отношения, — внутри бушует ураган из страха и злости, но я не отвожу взгляд. — А вы понимаете, что находитесь в ветеринарной клинике, а не на совещании? Здесь я главная.

Мы замираем, уставившись друг на друга. Добрик, почуяв напряжение, жалобно скулит и тыкается носом то в его дорогой ботинок, то в мой заляпанный халат, пытаясь помирить двух глупых двуногих.

И вдруг что-то в лице мужчины меняется. Угроза во взгляде исчезает, сменившись заинтересованностью.

Он смотрит на меня так, будто я неизученный вид насекомого, который вдруг начал цитировать Пушкина.

— И что же вы, главная, предлагаете? — в его голосе проскальзывает едва уловимая насмешка.

— Лечение, — отрезаю, разворачиваюсь и направляюсь к столу, чтобы выписать рекомендации. Руки слегка дрожат, но я молюсь, чтобы он этого не видел. — Противовоспалительное, легкий массаж, строгая диета и прогулки. Не спеша. Два раза в день. Минимум по часу. И никаких вкусняшек с вашего стола! Понятно?

С силой вывожу буквы на бланке, чувствуя пристальный взгляд. Мужчина молча отсчитывает наличные, не спросив сумму, берет листок с назначениями, даже не взглянув на него.

— Добр, пошли, — коротко бросает псу.

На пороге оборачивается. Глазами снова медленно скользит по мне, но теперь в них нет прежнего презрения. Есть… любопытство? Досада, смешанная с невольным уважением?

— До свидания, доктор, — говорит, и в бархатном баритоне снова звенит сталь.

Дверь закрывается. Опираюсь ладонями на стол, чувствуя, как подкашиваются ноги. Делаю глубокий вдох. И тут взгляд падает на пол. Рядом с ножкой стула лежит черная матовая визитка. Должно быть, выронил. Ни логотипа, ни должности. Только имя: «Александр Морозов» и номер.

— Александр, значит, — мысленно фыркаю, поднимая карточку. — Очень оригинально. Надеюсь, это наша первая и последняя встреча.

Гляжу в окно, где могучий, но милый пес Добрик идет со своим властным хозяином и радостно виляет хвостом.

И чувствую, что просто так все это не закончится…

— Ну запрыгивай, — цежу сквозь зубы, распахивая дверь внедорожника.

Добр весело виляет хвостом, но с места не двигается. В его преданных глуповатых глазах читается неподдельный восторг.

— Что, рыжая докторша так тебе приглянулась? — насмешливо выгибаю бровь, скрещивая руки на груди.

— Рррав! — пес делает несколько неуклюжих шагов в сторону клиники, но под моим тяжелым взглядом нехотя возвращается. И снова упирается, отказываясь прыгать в салон.

— Ага… — до меня доходит, — на переднее, значит, претендуешь?

— Ррр!

— Понял-принял, — вздыхаю, открываю пассажирскую дверь. Добр с сопением втискивается на сиденье. Ну колобок!

Захлопываю дверь, тихо матерюсь и устраиваюсь за рулем. Вот же незадача! Планировал тихий трехнедельный отпуск у моря в обществе красивой и ненасытной любовницы.

Собаку оставил у мамы. Посчитал это лучшим вариантом, ведь родной человек рядом, а не чужие в холодном отеле для животных!

В итоге по приезду получаю этого разжиревшего увальня, который еле на лапы встает. Спасибо, блин, мама, удружила!

А эта ветеринарша рыжая смотрела на меня своими огромными глазищами, полными презрения, будто я последний подонок, мучающий животное!

— Рра! — Добр будто слышит мои мысли.

— Не начинай, — огрызаюсь, включая зажигание. — Кто просил тебя уплетать мамины пирожки да холодец за обе щеки? Что ты за ротвейлер такой?

Пес лишь блаженно посапывает, и в его взгляде нет ни грамма раскаяния. С матерью придется провести серьезную беседу.

Внезапно заливается звонком мобильный. Звонит Милана. Ну ее только не хватало!

Я за эти три недели страшно устал от ее капризов, и лишь околоцирковые кульбиты в постели удерживали меня от того, чтобы не сдать ее какому-нибудь шейху и улететь домой.

— Да? — гаркаю в трубку, резко пристегивая ремень. — Я занят. Если у тебя не апокалипсис, перезвоню позже.

— Саааш, — тянет любовница сладким елейным голосом, который я ненавижу. — Я тут в бутике выбираю белье… Не могу определиться! Скину фото, а ты скажешь, что будешь срывать с меня сегодня ночью.

Настроение мгновенно улучшается. Образ Миланы с ее упругой попкой в кружевах — именно то, что нужно, чтобы стереть из памяти унижение последнего получаса.

— Скидывай, — расплываюсь в ухмылке. — Сейчас оценю твой выбор…

— Минуточку, любимый!

Кладу трубку и ловлю на себе неодобрительный взгляд Добра. Мой пес с первого дня невзлюбил Милану.

Она сразу предложила мне сдать его в приют, а этот обжора в отместку сожрал ее брендовую сумку.

Естественно, друга ни в какой приют я не сдам, но Добру пришлось поделиться своим местом на пассажирском сиденье, что псу очень не по нраву.

— Ррр, — фыркает он с явным презрением.

В этот момент дверь клиники распахивается, и оттуда выходит та самая рыжая докторша. В простых потертых джинсах, мятой футболке. И с этой своей огненной гривой волос, рассыпавшихся по плечам.

В тот же миг телефон издает негромкий писк. Пришло фото от Миланы.

— Ох, твою ж… — вырывается у меня, когда я разглядываю алый кружевной комплект.

Но по какой-то необъяснимой причине в голове возникает вовсе не Милана. Я с поразительной четкостью вижу докторшу. Ее бледную, почти фарфоровую кожу, прикрытую алыми кружевами. Томный, вызывающий взгляд из-под белесых ресниц…

Пах мгновенно напрягается. Я чувствую болезненное давление на ткань брюк. Стоп, Морозов, очухайся! Трясу головой, пытаясь отогнать наваждение.

Это вообще откуда взялось?

Хорошо, что Добр не умеет говорить, иначе он бы меня засмеял.

Приходит второе фото. Белоснежный комплект с поясом и чулками.

Перед глазами снова эта рыжая докторша в белых кружевах, и почему-то хочется не сорвать их, а зубами расправиться с каждой завязкой.

Белый комплект на её бледной коже выглядел бы как на невесте — и эта мысль пугает.

— Да ты ж с*а! — хрипло рычу и резко жму на газ.

Машина срывается с места, Добр с визгом съезжает с сиденья, а перед капотом вдруг мелькают знакомые огненные пряди. Бью ногой по педали тормоза.

Выскакиваю из машины, сердце бешено колотится в груди. На долю секунды в голове пустеет. Она там живая вообще?

— Эй! — хриплю, адреналин стучит в висках. — Что под колеса кидаетесь, миссис Айболит?

— Я мисс! — она шипит, точно разъяренная кошка, пытаясь неуклюже подняться.

Протягиваю руку, но заноза уже поднимается на ноги, отказываясь от помощи. Отряхивает джинсы, подбирает с асфальта свою потрепанную сумку и гордо вскидывает подбородок.

— Вы меня чуть на тот свет не отправили! — верещит рыжая, а я, будто одержимый, снова ловлю себя на мысли о том, как бы смотрелся на ней тот самый красный комплект. И по телу вновь разливается волна жара.

Да что, черт возьми, со мной сегодня творится?

— Подвезти вас? В качестве компенсации? — предлагаю, скрещивая руки на груди и с высоты своего роста с интересом разглядывая эту рыжую «метр с кепкой». Выглядит как разъяренная белка.

— Обойдусь! — гордо задирает нос, делает неуверенный шаг, и вдруг огромные глаза округляются. Раздается громкий пронзительный писк, и тщедушное тело неловко заваливается прямо на меня. — Ай! Лодыжка! Это все вы виноваты!

Начинает яростно молотить крошечными кулачками по моей груди. Удары скорее щекочут, чем доставляют боль.

— Что ж, тогда прямиком в травмпункт, — констатирую я и прежде, чем рыжая успевает запротестовать, легко подхватываю эту верещащую комбинацию из рыжих кудрей и гнева на руки.

Она на удивление легкая и… мягкая. Худая, но в нужных местах приятно кругленькая. Пальцами впиваюсь в ее бочок, нащупывая упругую линию талии. Есть за что подержаться. И мысль эта проносится в голове совершенно непрошено.

— Отпустите! Караул! Помогите! Похищение! — ее крик разрывает барабанные перепонки, и я уже ловлю себя на мысли, что сегодняшний визит к ветеринару стал роковой ошибкой.

— Чего горланите, мисс Айболит? — усмехаюсь, прижимая ее ближе, чтобы не уронить, и усаживаю на край сиденья. — Скорее всего, банальное растяжение. Но рентген сделаем. Для очистки совести.

Она замолкает, уставившись на меня своими огромными зелеными глазищами. А я не могу оторвать глаз от кукольного личика: россыпи золотистых веснушек над аккуратным вздернутым носиком и пухлых, сочных губ.

— Я сама… — пытается вновь проявить характер, но едва я ослабляю хватку, как она тут же стонет, едва коснувшись больной ногой земли.

— То-то и оно, — заявляю победоносно. — Устраивайтесь поудобнее.

Мелкое рыжее недоразумение, ворча что-то невнятное себе под нос о «самодурах» и «кошмаре наяву» все же усаживается в салон, устраивая свое аппетитное тело на роскошной коже моего автомобиля.

Я сижу в салоне шикарного внедорожника, где пахнет дорогой кожей, деньгами и едва уловимым, сводящим с ума сандаловым парфюмом Морозова. От него же, а не от перспективы перелома, у меня кружится голова. Я в машине у этого ледяного сухаря! Это какой-то кошмарный розыгрыш!

Выбора, увы, нет. Лодыжка пульсирует горячей болью при малейшей попытке пошевелить ногой. Перелом? Разрыв связок? Мысли невеселые.

С переднего пассажирского сиденья на меня с нескрываемым интересом смотрит Добр. Глаза умные, немного виноватые. Он тихо поскуливает, словно пытается сказать: «Прости, доктор. Мой хозяин — невоспитанный хам».

Александр молчит, уставившись на дорогу. Невольно любуюсь его скульптурным лицом, напряженной мужественной челюстью. Красивый все-таки мужик.

Точно не моего поля ягода, из мира гламурных журналов и частных самолетов. Вздыхаю, глядя на его длинные пальцы, лежащие на руле. На темный костюм, который, я уверена, стоит больше моей годовой зарплаты.

Во всей этой роскоши я смотрюсь, как нелепое пятно зеленки на белом халате.

— Приехали, — низкий голос нарушает тишину. Он выключает двигатель. — Добр, оставайся тут, охраняй.

— Ррав! — пес одобрительно гавкает, виляя коротким хвостом.

— Вы так хорошо друг друга понимаете, — не могу удержаться от колкости, — так и не скажешь, что безответственно запустили вес собаки.

Александр что-то рычит себе под нос. Зло зыркает на меня и выходит из машины. Распахивает мою дверь. Ёжусь.

— Я не дойду, — заявляю, глядя на внушительное здание частной клиники. Это не травмпункт, это какой-то дворец.

— Вы и так мне вечер испортили, — рычит Морозов, а затем без лишних церемоний снова подхватывает меня на руки.

Взвизгиваю от неожиданности, инстинктивно обвивая руками его шею. Близко. Слишком близко.

Его парфюм окутывает меня пьянящим ароматом, а сквозь ткань костюма я чувствую жар его тела и железную мускулатуру. В голове сигнал: «Не к месту, Свет, не к месту!» Но тело предательски отзывается мурашками.

Александр несет меня по светлому коридору, и на нас обрушивается шквал любопытных взглядов и перешептываний. Я чувствую себя гадким утенком, которого принес прекрасный черный лебедь. Мне дико неловко.

— Это не травмпункт, — пытаюсь запротестовать.

— Это лучше, — парирует Александр, и его тон не терпит возражений.

Невольно жмусь к нему, жмурюсь от стыда.

— Не прижимайтесь ко мне, — сухо заявляет наглец.

— Даже не думала! — фыркаю я, заливаясь краской.

— Саня! — нам навстречу выходит молодой парень в синей форме хирурга. — Привез?

— Да, вот, Жень, принимай калеку, — Александр кивает на меня, словно я не девушка, а неуклюжее недоразумение.

— Неси сюда, — врач открывает дверь процедурной, и Морозов усаживает меня на мягкую кушетку. И только сейчас понимаю, что все это время не обращала внимания на боль, на место которой пришло странное возбуждение от близости Морозова. Но теперь она возвращается.

Евгений аккуратно касается моей лодыжки. Она уже сильно отекла и покраснела. Он качает головой.

— Ну, дальше сама. Я поехал, — заявляет Александр, разворачиваясь к выходу.

— Нет, Сань, — останавливает его врач, — отек сильный, гематома формируется. Нужно сделать рентген, чтобы исключить трещину, обработать, наложить фиксирующую повязку. Девушку нужно будет отвезти домой. Как зовут?

— Света, — лепечу, чувствуя себя совершенно растерянной.

— Светик, — подмигивает мне Евгений. Александр выразительно закатывает глаза. — Тебе придется полежать несколько дней. Сейчас сделаю снимок, скорее всего, трещины нет. Но растяжение по полной программе.

— Это все из-за вас! — шиплю, тыча пальцем в Морозова. — Водить не умеете! Понакупают прав, потом люди страдают!

— Надо смотреть, куда идете, а не в облаках витать, — рычит он в ответ. — У меня планы были, а вы все обломали!

— Сами виноваты! — показываю ему язык и отворачиваюсь, чувствуя себя глупым подростком.

Евгений понимающе вздыхает, словно привык к таким спектаклям. Он делает рентген, который, к счастью, подтверждает его догадку. Перелома нет, но растяжение серьезное.

Он аккуратно обрабатывает кожу охлаждающим гелем, снимая жар и боль. Его касания профессиональны и холодны, в отличие от жарких прикосновений Морозова. Евгений накладывает тугую эластичную повязку «восьмеркой», фиксируя голеностоп, и закрепляет ее специальным пластырем.

— Думаю, лучше ей пока не ходить на своих двоих, — констатирует врач, снимая перчатки. — Сань, раз уж доставил девушке дискомфорт, будь так добр…

Бандюк, а по-другому его и не назовешь, чертыхается себе под нос. Но подходит и снова берет меня на руки. Теперь уже привычнее, но от этого не менее волнительно.

Врач дает ему листок.

— Тут обезболивающее и мази. Купи девушке лекарства, хорошо?

— Угу.

— Через неделю жду вас, Света. Прием за его счет, — подмигивает Евгений.

— Вот же заноза на мою голову, — бормочет Александр, вынося меня из кабинета.

Он усаживает меня в машину, где Добр радостно виляет хвостом, и рявкает: «Адрес!»

Я называю улицу и номер дома. Мне неловко до слез, но я и правда не могу ходить. Мы едем в тягостном молчании. Я прерываю его первой.

— Извините, — говорю тихо, глядя в темное стекло, — за испорченный вечер.

Морозов на секунду отрывает взгляд от дороги.

— Ничего, — неохотно выдает. — Я тоже не смотрел на дорогу, когда выруливал. Пришло сообщение.

Это не извинение, но что-то близкое к нему. Первая искра чего-то человеческого.

Когда мы подъезжаем к моей пятиэтажке, Александр снова берет меня на руки. Несет по грязному подъезду, и мне кажется, я слышу, как скрипят его дизайнерские ботинки о жесткий бетон. Достаю ключ, он толкает дверь.

И в этот миг раздается яростное шипение. Из темноты на нас летит огромное рыжее чудовище с изумрудными глазами. Мой кот Злобик.

— ЧТО ЗА…?! — ревет Александр.

Я замираю у него на руках, в ужасе наблюдая, как мой кот впивается когтями в шевелюру Морозова…

Какого чёрта?! На меня с диким шипением падает что-то рыжее и пушистое. Оно врезается мне в затылок, впивается когтями в волосы. Адская боль пронзает кожу, будто мне в череп вонзили раскалённые иглы.

Первая реакция — прикрыть Свету. Я резко разворачиваюсь спиной к шипящему комку ярости, прижимая рыжую к себе.

— Злобик! — истошно вопит Света.

Я чувствую, как по шее что-то тёплое и липкое стекает за воротник. Чёрт, да он меня до крови разодрал! Это уже слишком!

С ревом, который заставил бы поседеть даже моего старого командира, я пытаюсь сбросить с себя этого рыжего демона. Но кот впился мёртвой хваткой. Его вопль сливается с моим рыком и стоном Светы, которую я, теряя равновесие, нечаянно ставлю на повреждённую ногу.

— Ай! — её крик пронзает уши.

Картина маслом, блядь! Я с разодранной в клочья головой, рычу как зверь. Рыжая ветеринарша стонет от боли, поджимая одну ногу. А посреди этого ада ее оголтелый кот орет, будто его режут. Идиллия.

— Злобик, немедленно слезай! Плохой кот! Очень плохой! — Света пытается приструнить своего питомца, и неуклюже подпрыгивает на одной ноге.

Кот, словно поняв, что натворил, разжимает когти и с недовольным фырканьем спрыгивает на пол.

Он тут же начинает тереться о ноги Светы, мурлыча так, будто только что принёс ей в зубах Нобелевскую премию, а не изуродовал её гостя.

— Простите, ради Бога! — суетится Света, лицо девчонки заливает краска стыда. Она делает шаг ко мне, но я ее останавливаю.

— Ничего, — ворчу, касаясь пальцами щеки. На коже отчетливо проступила смачная царапина, а на подушечках пальцев остались капли крови. — Мелочь.

— Сейчас, я обработаю, — Света, держась за стену, ковыляет в сторону кухни.

Я остаюсь стоять посреди её скромной, но уютной прихожей, чувствуя себя полным идиотом.

В кармане брюк назойливо вибрирует телефон. Милана. Сбрасываю вызов. Все равно истерики не избежать.

Сейчас мне не до её кружевных фантазий.

Смотрю на кота. Злобик уселся на пуф, сверлит меня ненавидящим взглядом и мотает своим пушистым хвостом, как метрономом. Изумрудные глаза сканируют, как рентген.

Света возвращается с зелёнкой и пластырем. Она выглядит такой растерянной и виноватой, что во мне просыпается дурацкая, абсолютно неуместная нежность.

— Простите ещё раз за него, — бормочет рыжая, нанося на мои царапины зелёнку. Её прикосновения нежные, осторожные. — Я нашла Злобика на помойке несколько лет назад. Его кто-то избил, он был совсем крошечный, весь в крови. Чудом выходила. Теперь на всех кидается, кроме меня. Охраняет.

И тут в голове что-то щёлкает. Воспоминания. Я ведь тоже…

Три года назад. Промзона.

Вонь мазута и ржавого металла. Я приехал на встречу с одним упрямым типом чуть раньше и решил размять ноги, пока жду. И тут слышу: странный гул, приглушённый лай, пьяные возгласы и смех.

Всё это доносится из старого гаража. Из-под двери сочится тусклый желтоватый свет. Любопытство — не порок, а источник энтузиазма, потому я подхожу поближе и заглядываю в приоткрытое пыльное окно.

Зрелище… специфическое.

В центре гаража, в импровизированном загоне из старых покрышек, происходит нечто нелепое. На скользком бетоне елозит щенок ротвейлера, худой, грязный, но с таким видом, будто он тут хозяин положения.

Он ощетинился и рычит на своего «противника» — взрослого питбуля, который, судя по слюнявой пасти и глуповатому взгляду, явно в замешательстве.

Вокруг, пошатываясь, толпятся типы, явно перебравшие горячительного. Они кричат, спорят и тыкают пальцами в сторону щенка.

И тут этот малыш, вместо того чтобы бояться и бежать, делает нечто немыслимое. Питбуль лениво подается вперёд, а щенок прыг! и вцепляется ему прямо в нос! Взрослый пёс воет от неожиданности и отшвыривает наглеца в сторону. Тот кубарем катится к стене и скулит, но больше от возмущения, кажется.

И в этот миг во мне что-то щёлкает. Не ярость. Раздражение. Во-первых, на дурацкую жестокость. Во-вторых, на полную непрофессиональность происходящего. Я ждал деловую встречу, а попал на дешёвое подпольное шоу.

Без лишних раздумий я пинаю дверь. Та с глухим стуком отлетает, ударившись о стену.

В гараже воцаряется тишина. Пятеро мужиков замирают, уставившись на меня.

— А ты шо за…? — блеет самый крупный, делая неуверенный шаг вперёд.

Не двигаюсь с места. Просто медленно оглядываю их всех по очереди, задержав взгляд на каждом. Я даю им время рассмотреть меня. Чистые туфли, дорогую ткань, руки, сжатые в кулаки, и лицо, на котором нет ни страха, ни злобы. Только холодное, уверенное презрение.

— Вынести вас отсюда — вопрос тридцати секунд, — произношу тихо. Не повышаю голос. — Но я не хочу пачкать костюм. У вас есть одна минута. Собрать своё дерьмо и исчезнуть. Если через шестьдесят секунд я ещё кого-то увижу, кроме собак, мы всё же выясним, насколько крепкие у вас челюсти.

Они переглядываются. Их пятеро, а я один. Но я стою так, будто за моей спиной целый взвод. Эффект неожиданности, мой вид и тон, не оставляющий сомнений, что я выполню обещанное, срабатывают лучше любого кулака. С минуту они топчутся на месте, что-то бурча, но потом, не сказав ни слова, неловко вываливаются на улицу, бросая на меня косые взгляды. Питбуль, оставшись без публики, сконфуженно скулит и семенит в угол.

Я подхожу к щенку. Тот лежит, тяжко дыша, но его взгляд… В этих тёмных глазах горит чистая, неподдельная обида на всю эту несправедливость. И ещё — упрямая злость.

— Ну и дурак же ты, — произношу я, опускаясь рядом. — Драться полез с тем, кто вдесятеро больше. Где твоя логика?

Он вздрагивает, но не рычит. А когда я протягиваю руку, просто тыкается мокрым носом в ладонь. И тогда я снимаю свой дорогущий пиджак и укутываю в него это грязное, дрожащее, нелепо храброе существо. Пес вздыхает, прижимается ко мне и тихо рычит, будто говоря: «Наконец-то додумался».

В клинике, куда я его везу, ветеринар только головой качает: сломано ребро, ушибы, но дух не сломлен. Врач спрашивает, как его зовут. А этот тип смотрит на меня таким взглядом, будто сам требует ответа.

— Добр, — произношу я. — Назовите его Добр. В честь… доброты. Или в насмешку над ней. Ещё не решил.

Щенок, кажется, хвостом вильнул. С тех пор он со мной. И иногда, глядя на его умную морду, я думаю: может, это не я его спас, а он меня тогда от чего-то уберёг? От неудачной сделки, например?

С тех пор Добр — моя тень. Единственное существо, которому я доверяю на все сто. И именно поэтому слова Светы о «халатном отношении» тогда, в клинике, задели меня за живое.

Для меня Добр не просто собака. Он — живое напоминание о том, что даже во мне может проснуться что-то человеческое.

Света заклеивает царапину пластырем. Простое прикосновение теплых пальцев вызывает внутри странное смятение. Я смотрю на эту взъерошенную рыжую занозу, и не могу отвести взгляд. Её близость сводит с ума.

Резко хватаю её за руку. Она вздрагивает, огромные зелёные глаза широко распахиваются. В них нет страха. Скорее шок и то любопытство, что было в клинике.

Воздух между нами раскаляется. Я вижу, как высоко вздымается грудь девчонки. Как бьется венка на тонкой шее. Её губы приоткрыты…

И я целую…

Его губы обрушиваются на мои, как лавина. Стремительные, влажные, горячие. Мир сужается до точки жара, исходящего от Александра Морозова.

От его аромата у меня кружится голова. Разум кричит «нет», но предательское тело уже привыкло к его жарким прикосновениям. Оно отвечает само, без моего позволения. Колени подкашиваются, в животе вспыхивает бабочкой трепетное, постыдное тепло.

Я тону. На секунду. Всего на одну проклятую секунду.

И в этот миг из кармана его брюк раздается навязчивая унизительная вибрация.

Александр, не отрывая губ от моих, машинально, по привычке запускает руку в карман, чтобы достать телефон. Он лишь на сантиметр отдаляется, и этого достаточно.

Открываю глаза и вижу засветившийся экран в его руке. Имя: «Милана». И иконку.

Красивая женщина. Точно не сестра и не коллега по работе. Именно на таких женятся богачи типа Морозова…

Мозг взрывается. Все встает на свои места.

Планы Морозова на вечер. Раздражение, что я все испортила.

Он не свободен.

Просто развлекается, убивая время между ночью с любовницей (или женой?) и выгулом собаки.

С силой отталкиваю его от себя, задевая больную ногу и шипя от боли.

— Уберите руки! — хриплю, во мне кричат обида и оскорбленная гордость. — Я что, следующая в вашем списке на вечер? После собаки и перед визитом к любовнице?!

Александр явно сбит с толку. Он делает шаг ко мне, лицо искажено досадой. Все еще сжимает в руке звенящий телефон.

— Света, это не то, что ты подумала…

— Как банально! Придумали бы что пооригинальнее! — почти кричу, тычу дрожащим пальцем в дверь. — Вон! Немедленно! Я не хочу вас видеть! Уходите! Вы мне противны!

Морозов тяжело дышит. Проводит рукой по волосам. Его взгляд темнеет.

Мужчина видит, что спор бесполезен, резко разворачивается и выходит, даже не посмотрев на меня.

Но на пороге оборачивается.

Его глаза уже не растерянные, а уверенные, с искоркой азарта.

— Это не конец, Света. Я еще вернусь.

Дверь с грохотом захлопывается.

Дрожа всем телом, опускаюсь на пол в прихожей, обхватываю колени и рыдаю.

Горячие, горькие слезы злости текут по щекам.

Я зла на него. На его наглость.

И на саму себя за секунду слабости и предательское тепло, что разлилось по телу, когда губы Морозова касались моих.

Злобик подходит и тычется мокрым носом в мою щеку. Урчит. Обнимаю своего рыжего защитника.

— Только ты меня понимаешь. Все мужики — козлы… — всхлипываю, уткнувшись носом в шелковистую шерстку. Смотрю на кота-кастрата. — Все, кто с яйцами. Потому что они у них вместо мозгов.

Нет. Так нельзя. Нужно взять себя в руки.

Этот вечер — просто случайность, неприятный инцидент.

Александр Морозов — случайный мужчина, клиент нашей клиники.

Да, красивый. Да, от его прикосновений мурашки по коже.

Но он занят. Этот самовлюбленный мужик совершенно недоступен.

Я точно не могла влюбиться в него за столь короткое время.

Да, я влюбчивая и уже начала что-то чувствовать, но самое время положить этому конец!

Внезапно раздается звонок в дверь.

Сердце бешено колотится в груди. Он? Это он? Вернулся?

В голове тут же рождается целый сонм нецензурных выражений, которые я сейчас выдам прямо в наглое лицо Морозова! Опираясь на стену, ковыляю к двери и распахиваю ее.

Но за дверью не Александр. А молодой парень в форме курьерской службы. В его руках большая картонная трубка с лекарствами и… костыль.

— Светлана Лисичкина? Вам доставка! — весело щебечет он.

Стою с заплаканным опухшим лицом, в помятой футболке и с перевязанной ногой. Идеально.

— Д-да, — бормочу, пытаясь взять себя в руки.

Курьер протягивает бумагу для подписи. Мои руки предательски трясутся, пальцы не слушаются. Роняю ручку. Черт.

— Ой, извините! — наклоняюсь, чтобы поднять ее, чувствуя, как ноет лодыжка.

В этот момент Злобик, привлеченный большим и интересным объектом — новым блестящим костылем, решает, что это его новая игрушка.

Мой кот грациозно запрыгивает на прислоненную к стене пластиковую штуку.

Происходит все мгновенно. Костыль падает вместе с котом и со всей дури обрушивается на коробку с лекарствами, которую курьер как раз передает мне.

Она с грохотом переворачивается. Десятки тюбиков, баночек, упаковок и блистеров с таблетками разлетаются по всей прихожей, как конфетти на параде сумасшедших.

Один тюбик с согревающей мазью, описав в воздухе изящную дугу, приземляется Злобику прямиком в морду. И — о ужас, крышечка от него отлетает!

Бедный кот, ослепленный и обмазанный пахучей липкой субстанцией, с диким душераздирающим воплем «МЯУ!» взлетает в воздух и, как угорелый начинает носиться по квартире.

Он ввинчивается в коридор, влетает в комнату, задевает дверцу шкафа, оставляя на ней жирный мятный след, петляет между ножками стула, размазывая липкую массу по ковру.

Курьер и я замираем в ступоре, наблюдая за этим безумием. В воздухе плотно витает едкий, обжигающий нос аромат ментола и кошачьей паники.

— Э-э-э… Распишитесь? — робко протягивает мне паренек ту самую злополучную ручку.

Я молча, с каменным лицом ставлю закорючку.

— Хорошего дня! — бодро говорит он и пулей убегает, оставив меня наедине с хаосом и воющим котом.

Захлопываю дверь, опираюсь на нее спиной и смотрю на апокалипсис в своей прихожей.

Вымотанный Злобик сидит посреди комнаты и с отвращением вылизывает лапу, испачканную в мази. От него так и прет мятной свежестью.

— Что ж, — громко говорю, глядя на него. — Похоже, Морозов прислал не только лекарства, но и средство для экстренной ароматерапии. Теперь ты пахнешь, как бордель для снеговиков.

Дверь захлопнулась за моей спиной, отрезая меня от Светы. От ее гнева, слез и того пьянящего тепла, что на секунду вспыхнуло между нами.

Я спускаюсь по лестнице, и в ушах все еще звенят ее слова: «Вы мне противны!» Слова девчонки, которая не боится меня и которая за один вечер заставила почувствовать больше, чем Милана за все месяцы нашей связи.

Машинально касаюсь пластыря на щеке. Под ним пульсирует царапина. Подарок ее рыжего охранника. Гнев уже схлынул, оставив после себя странную, непривычную пустоту. Обычно моя ярость — это топливо, но сегодня она куда-то ушла, открывая дорогу другому чувству. Горькому, обжигающему осознанию.

Света была права. Всё, что она кричала мне в лицо, было чистой правдой. Я вел себя как последний подлец.

Сажусь в машину. Добр, дожидавшийся меня на переднем сиденье, тут же утыкается мокрым носом мне в бедро. Тихо поскуливает. Его умные глаза смотрят на меня с немым вопросом.

— Что, друг? Тоже её полюбил с первого взгляда? — тихо спрашиваю я, почесывая пса за ухом.

Добр виляет хвостом и издает короткий одобрительный вздох. И в моей голове все вдруг встает на свои места. Этот пес, которого я спас из адской ямы, чье мнение ценю больше человеческого… он выбрал Свету. Добр увидел в ней то, что я сам боялся признать: родственную душу.

И он искренен в своей симпатии. А я?

Мысль о Милане вызывает лишь досаду. Её навязчивые селфи, притворная сладость — всё это вдруг кажется дешевым и пошлым на фоне искреннего, яростного гнева Светы.

Наши отношения были игрой, обменом услуг: она мне тело и лесть, я ей деньги и статус.

Со Светой всё иначе. С ней я чувствую себя… живым. Теряю контроль и совершаю импульсивные, сумасшедшие поступки, вроде поцелуя, который шокировал меня самого.

Мне просто захотелось, и я поддался порыву.

Достаю телефон. Не глядя нахожу номер Миланы и отправляю короткое сообщение: «Всё кончено. Не звони мне больше.» Я не хочу лишних объяснений. И так все ясно.

А вот с моим бельчонком ничего не ясно. И в этой неопределенности теперь весь смысл.

Поездка до моего особняка на Рублевке проходит в тишине. Я не включаю музыку, прислушиваясь к гулу мотора и ровному дыханию Добра. В голове снова и снова возникает милое лицо с веснушками, искаженное обидой.

Сворачиваю на освещенную подъездную аллею, и фары выхватывают из темноты одинокую фигуру. Милана. Она стоит у массивных кованых ворот, скрестив руки на груди. И она в ярости.

А ведь я хотел избежать скандала.

— Вот черт... — мысленно ругаюсь. Забыл, как моя любовница настойчива, когда дело касается ее комфорта.

Электроника распознает брелок, ворота начинают бесшумно разъезжаться. Но прежде, чем я проезжаю, Милана резким движением встает перед капотом, преграждая путь.

Бью по тормозам и с глухим стуком открываю дверь.

— Ты с ума сошла? — рычу.

— Нет, это ты сошел с ума! — визжит любовница, срываясь в истерику. Она трясет перед моим лицом телефоном. — «Всё кончено. Не звони.»? Это что, шутка?! Ты вышвыриваешь меня СМСкой?! Морозов, ты тварь последняя!

Выхожу из машины. Добр выпрыгивает следом и встает рядом. Пес насторожен, он неотрывно следит за моей бывшей.

— Я не вышвыриваю. Просто констатирую факт, — холодно парирую. — Наши отношения завершены. Всё сказано предельно ясно.

— Но почему?! — в крике Миланы боль и непонимание. — Вчера все было прекрасно! Что я сделала не так?!

Смотрю на ее прекрасное, искаженное злобой лицо и вижу пустоту. Ту самую пустоту, которую так ярко подсветила сегодня другая. Взъерошенная, злая, пахнущая зеленкой и кошачьей шерстью.

— Ты ничего не сделала, — устало произношу. — Всё просто закончилось. Тут нет ничьей вины, Милана.

— Кто она?! — шипит любовница, прищуриваясь. — Должна же быть другая! Кто эта стерва?!

Вопрос висит в прохладном ночном воздухе. Признаться — значит подставить Свету под удар.

— Никакой «стервы» нет, — лгу я, и мой баритон снова становится непроницаемым. — Это мое решение. И оно окончательно. Между нами все кончено.

Разворачиваюсь, чтобы сесть в машину.

— Саша! — крик Миланы становится умоляющим. — Пусти меня внутрь! Мы можем все обсудить!

— Нет, — не оборачиваюсь. — Охранник вызовет тебе такси, я все оплачу. Деньги за квартиру внесены за полгода, ты можешь поискать работу или… нового спонсора.

— Я не позволю так со мной поступить! — истерика в её голосе сменяется ледяной, хитрой ноткой. — Думаешь, ты у меня один такой?! Ха! Ладно, неважно. Раз уж ты решил променять меня на какую-то… давай начистоту. Моё время, моя репутация и те полгода, что я украшала твою жизнь, пока ты пропадал на работе, всё это имеет цену. Очень конкретную. Я хочу компенсацию. Например, тот самый браслет от Cartier. Тогда мы расстанемся цивилизованно. И я забываю дорогу к твоим воротам.

Я медленно поворачиваюсь к ней. Мой взгляд спокоен, но внутри всё кипит. Её признание звучит как плевок.

— Рад, что ты призналась в измене сама, — произношу тихо, с холодной усмешкой. — Это снимает с меня все моральные обязательства. Ты хочешь торговаться за то, что уже подарила кому-то другому? Смело. Браслет? — скрещиваю руки на груди. — Дорогое прощание для ненадёжного аксессуара.

— Очень, — она вытирает щеку с театральной грацией, будто не слышит сарказма. — Но, поверь, дешевле, чем я могу стоить тебе, если начну вспоминать наши милые беседы перед твоими партнёрами. Ненароком, конечно. Браслет и мой выезд из твоей квартиры в течение суток. Или… я остаюсь и начинаю новую, интересную жизнь прямо в твоём особняке. С пресс-конференциями для СМИ о нюансах твоего… бизнеса.

Я смотрю на неё… разгневанную, жадную, но в своей злости удивительно… мелкую. Милана как муха — надоедливая, но не опасная. С ней можно договориться. Только на её условиях.

— Хорошо, — киваю, устало потирая переносицу. — Завтра на твою карту приходит подтверждение оплаты. А сегодня ты собираешь свои вещи и исчезаешь. Навсегда. Если я снова увижу тебя у своих ворот, мой юрист готовит такой иск о клевете и вторжении в частную жизнь, что твои будущие «такие» за всю жизнь это не оплатят. Ясно?

Её улыбка сползает с лица. Милана фыркает, разворачивается и шагает прочь, высоко задрав подбородок. Скандал исчерпан. Угроза нейтрализована. Ценой одного нелепого, но дорогого браслета.

Сажусь в машину, захлопываю дверь. Добр прыгает на свое место. Заезжаю на территорию особняка. Ворота медленно закрываются.

Заглушаю двигатель в гараже. Тишина особняка, которой я обычно наслаждаюсь, сегодня давит. Прохожу в гостиную, Добр следует за мной.

Опускаюсь на одно колено перед псом, почесываю его за ухом.

— Ну что, дружище, — тихо говорю. — Теперь у нас с тобой есть цель. Самая сложная и важная.

Смотрю в темное панорамное окно, за которым раскинулся любимый сад моей матери.

Впереди новый день. И моя рыжая заноза по имени Света еще не знает, что он ей готовит. Потираю руки.

— Начинаем завтра. Операция «Бельчонок» вступает в активную фазу.

Меня будит не будильник, а ощущение, будто на груди решил свить гнездо упитанный хомяк-тяжеловес. Что-то методично давит мне на ребра. Я приоткрываю один глаз.

Злобик сидит на мне, как фараон на троне, и степенно перебирает лапами, уставившись в мою сонную физиономию. В его изумрудных глазах бездонная пустота и единственное желание: «Еды! Немедленно!»

— Тестируешь меня на прочность? — хриплю, пытаясь сглотнуть. — Или решил, что я твоя личная грелка?

Кот в ответ бодро тыкается мокрым холодным носом мне прямо в подбородок, урча, как маленький трактор.

— Ладно, ладно, я поняла! Завтрак, а не сеанс кошкотерапии в пять утра. Слезай, деспот!

С трудом сбрасываю с себя и Злоба, и одеяло. Лодыжка, едва пытаюсь на нее встать, отвечает тупой ноющей болью. Эх, не нога, а предатель! Вот угораздило же!

Снова и снова проигрываю в голове вчерашнюю катастрофу: запах сандала, сильные мужские руки, унизительная вибрация телефона... и этот поцелуй. Этот стремительный, сводящий с ума поцелуй!

— Чёртов соблазнитель, — бормочу, скача на одной ноге к кухне, где Злобик уже орет у пустой миски, будто его сутки не кормили. — Сначала «принимай калеку», потом «это не конец». Шизофреник. Нормальные люди так не поступают.

Но почему-то пока насыпаю корм коту, машинально тянусь пальцами к губам.

Они предательски вспыхивают при одном воспоминании о поцелуе Морозова. Я их чуть не кусаю от злости.

Завтрак обещает быть веселым...

Ставлю чашку, пытаюсь налить в нее кипяток из чайника, держась за столешницу. Костыль, прислоненный к столу, с грохотом падает.

От неожиданности вздрагиваю, чайник дергается, и добрая половина кипятка оказывается не в чашке, а на столе, с которого стремительной струей устремляется на пол.

— Отличное начало, Лисичкина. Просто блестяще, — говорю вслух. Вздыхаю, осматривая приличную такую лужу на полу.

Злобик, моментально забыв про еду, с энтузиазмом подбегает к моей бытовой катастрофе, тыкается любопытным носом в мокрый пол и тут же отпрыгивает, брызгая во все стороны и фыркая от неожиданности.

Затем с видом глубоко оскорбленного существа начинает яростно вылизывать лапу.

— Ну что, гурман? Понравился Эрл Грей? — саркастически замечаю, хватаясь за тряпку. — Теперь будешь пахнуть, как английская аристократка.

Выпив многострадальный чай, иду умываться. В зеркале вижу бледное лицо с синяками под глазами и взъерошенную рыжую копну волос. Выгляжу как белка после урагана.

— И что он в тебе нашел? — спрашиваю у своего отражения. — Рыжая бесхвостая белка в зеленке и с костылем. Просто идеал для такого мужика, как Морозов!

Но подлая мысль тут же подсовывает картинку: а что, если бы на мне был тот самый алый кружевной комплект с его телефона?

Я бы смотрелась лучше, чем его пассия?

Моментально краснею от макушки до кончиков ушей.

— Да ладно тебе! Он тебя чуть не сбил, унижал, у него любовница! Или жена! А ты идиотка! — шиплю на зеркало, хватаю зубную щетку, будто это холодное оружие.

Звонок в клинику — отдельное испытание. Тётя Таня, моя начальница, воспринимает новость так, будто я сообщила ей о нашествии саранчи на наш район.

— Светик, милая, ну как так-то?! — в трубке слышны чуть ли не рыдания. — У нас сегодня три стерилизации, той-терьер с подозрением на панкреатит, и тетя Люда опять звонила, говорит, что Цезарь теперь не грустит, а «философски созерцает»! Без тебя никак!

— Тёть Тань, — пытаюсь вставить хоть слово в ее обиженный пассаж, — я бы рада выйти на смену, но я и до туалета-то скачу, как цапля, у которой одну ногу отрубили. На костыле. Обещаю, как только смогу хоть как-то ходить, сразу… примчусь!

— Ладно, выздоравливай, — тяжелый вздох. — Фото больничного пришли. Но если что, Леночка будет звонить. Ты знаешь, что она стажерка и умеет лишь уколы делать…

Вешаю трубку, чувствуя себя последней дрянью.

Моя клиника, мои пушистые пациенты… вся моя нормальная жизнь пошла под откос из-за одного высокомерного богача на внедорожнике!

Только собираюсь ковылять к кровати и включить любимый сериал про маньяка, как раздается стук в дверь.

Не звонок. А именно стук.

Твердый, уверенный, властный.

Такой, от которого у меня ёкает сердце и замирает в груди.

Злобик издает предупредительное «Рррр».

— Спокойно, — шепчу непонятно кому: коту или себе. — Это наверняка снова какой-нибудь курьер. Или соседка снизу снова придет орать, чтобы я не шумела, когда она спит… ну что поделаешь, у меня костыль!

Опираясь на него, медленно движусь к двери и распахиваю её.

На пороге, естественно, не курьер. Я чувствовала, но отказывалась верить.

Александр Морозов. В другом, но таком же безупречном и, наверное, безумно дорогом темном костюме.

В руках у него простой бумажный пакет из какой-то полезной и очень дорогой (судя по упаковке) пекарни.

Он взглядом оценивающе скользит по мне с головы до ног, задерживаясь на перевязанной лодыжке, затем на костыле, и в итоге замирает на моем дурацком растянутом свитере.

Его лицо непроницаемо, но в глазах читается что-то... сочувствие? Вина?

— Вы? — выдыхаю, вкладывая в это слово всю усталость, злость и непонимание. — Опять?!

Он коротко кивает.

— Я. Снова.

Его бархатный баритон, кажется, стал еще ниже.

Протягивает пакет, от которого пахнет свежей выпечкой.

— Круассаны на завтрак. — В уголке его губ появляется тень усмешки. — Надеюсь, у вас нет непереносимости миндальной крошки.

Смотрю то на пакет, то на невозмутимое лицо Морозова.

В голове мечется единственная мысль: «Какого черта?». Но рот, как всегда, опережает разум.

— Что, операция «Искупление вины» началась? — срывается с губ. — Или это аванс за следующий поцелуй?

Его глаза сужаются. Но Александр не огрызается. Просто стоит, держит этот дурацкий пакет с круассанами и ждет.

И в этой тишине, в пространстве между нами снова начинает сгущаться воздух…

Александр, не дожидаясь приглашения, делает шаг в прихожую, заставляя меня отскочить на костыле.

Вместе с ним врывается волна летнего зноя, смешанная с холодным шлейфом его парфюма. Морозов снимает дорогой пиджак и аккуратно вешает его на мою кривую вешалку, где он выглядит как инопланетный артефакт.

Затем его взгляд скользит по груде моих курток, висящих на крючках, и он, кажется, с трудом сдерживает вздох. Мужчина уже командует парадом, даже не сказав «здравствуйте».

— Что вы делаете? Я вас не звала!

— Я и не спрашивал. Я же мужчина, в конце концов. А вы девушка в беде.

Он проходит на кухню. Его холодный и оценивающий взгляд сканирует мой маленький хаос: разлитый чай, носок на стуле, мокрую тряпку на полу.

Мне хочется провалиться сквозь землю. Именно так выглядит мой мир в глазах богатого человека. Как неудачная инсталляция под названием «Бедность и безалаберность».

— Где у вас тарелки? — звучит жестко.

— У меня есть руки!

— Да, а ещё одна нога и костыль, — поправляет Морозов, уже открывая шкаф. — Этого недостаточно. О, нашел.

И он начинает действовать, не спрашивая разрешения. Морозов просто делает. Достает тарелки, наливает чай, и все это молча, с сосредоточенностью сапера, разминирующего бомбу.

— Это стратегический запас? — спрашивает он, двумя пальцами поднимая лежащую на полу тряпку.

— Временное хранилище для влаги, — бормочу, ненавидя себя за эту чушь.

Морозов проходит к раковине, ополаскивает тряпку, отжимает (руки у него такие красивые! Я невольно замечаю, как играют мышцы под манжетой рубашки) и вешает сушиться на батарею.

Простое бытовое действие.

И от этого оно кажется еще более невероятным. Что он вообще здесь делает? Почему он не в каком-нибудь «Метрополе», где официанты кланяются в пояс, а тут на моей кухне вешает тряпки? Он что, не брезгует? Или… это часть какой-то изощренной игры?

— Зачем вы это делаете? — прокашливаюсь.

— Чтобы вы не поскользнулись на своей же «временной влаге». — невозмутимо заявляет.

Прежде чем я нахожусь что ответить, Александр отвлекается на пол, где вокруг миски Злобика рассыпан гранулированный след былых битв за еду.

Морозов вздыхает. Не брезгливо, а с каким-то почти профессиональным раздражением, как будто обнаружил недочет в отчете.

Без лишних слов находит веник и совок (я сама бы искала пять минут) и подметает. Аккуратно, тщательно. Злобик, оскорбленный вторжением в его буфет, фыркает и уходит.

Я наблюдаю, остолбенев. Он подметает. Александр Морозов. Подметает кошачий корм в моей квартире. У него, наверное, есть десяток людей, которые делают за него такую работу.

Или он сам… умеет? Откуда? Может, его мир не всегда состоял из мраморных полов и прислуги? Эта мысль проносится, как яркая искра, и я тут же ее гашу.

Сижу и смотрю, как этот мужчина, от которого пахнет деньгами и частными самолетами, разогревает в моей старой микроволновке круассаны. Сюрреализм какой-то, честное слово!

Затем его внимание переключается на мой костыль, прислоненный к столу. Морозов встает.

— Он вам не велик? — спрашивает, уже изучая механизм регулировки.

— Вроде нет…

— Здесь сантиметра полтора лишних, — заключает, щелкает рычажком, укорачивает и протягивает мне. — Попробуйте.

Я опираюсь. И блин… действительно удобнее! Плечо не задирается. Маленькое облегчение, которое Александр подарил одним точным движением. Спасибо комом застревает в горле.

Я не могу его выговорить. Морозов этого и не ждет, уже поворачивается к раковине. И тут происходит то, что окончательно разбивает все мои шаблоны.

Он включает воду. Смотрит на груду вчерашней посуды: чашки с надписью «Лучший ветеринар», тарелки с котиками, ложки, на которых засохли капли йогурта.

— Что вы делаете?! — почти визжу я.

— Теряю хватку в бизнесе, — бормочет в ответ, нанося на губку дешевое средство для мытья. — Начинаю с кухонных скреп. Не мешайте.

И он начинает мыть. Нет, не мыть. Он отдраивает. Его большие сильные руки, которые вчера так уверенно держали руль и таскали меня по больнице, теперь с той же уверенностью скользят по старенькой посуде.

Он трет каждую чашку, споласкивает, вытирает насухо и ставит в шкаф. Рядом. Ровно.

Не могу оторвать глаз. Уму непостижимо! Этот мужчина, который, наверное, одним звонком решает судьбы компаний, стоит у моей раковины и моет посуду.

После того, как подмел пол. И настроил костыль. Кто он? Ледяной сухарь, наглый хам, черствый богач — все эти ярлыки начинают отклеиваться и рассыпаться один за другим, обнажая живую, непонятную, пугающую реальность.

Во мне борются злость и какое-то щемящее, абсолютно неуместное умиление. Я зла на Морозова за этот штурм, за то, что он вскрыл мою беспомощность. И в то же время… я поражена.

Потому что он помогает не деньгами, не пафосным жестом. Он помогает делом. Мелким, бытовым, настоящим.

Александр вытирает руки, вешает полотенце и возвращается к столу. Его пристальный, изучающий взгляд возвращается ко мне.

— Вы ничего обо мне не знаете, — снова пытаюсь отгородиться этой фразой, но теперь она звучит слабо.

— Знаю достаточно, — говорит тихо, и его взгляд падает на мою тарелку, где из крошек круассана я, сама того не замечая, слепила три маленьких ровных шарика, — чтобы захотеть узнать больше. И чтобы помыть за вами посуду, пока вы не можете стоять у раковины. Считайте это… техническим обслуживанием объекта, который я привел в негодность.

Он не извиняется, а констатирует факт. И в этой констатации, в этой его «технической» помощи сквозит что-то такое, отчего я чувствую уже не отвращение, а что-то иное. То, отчего по телу рассыпаются мурашки. Теплое и опасное.

Морозов встает.

— Надеюсь, вы мажете мази и принимаете лекарства. Костыль настроен. Посуда вымыта, — Александр делает паузу у двери. — Вы все еще считаете меня противным?

Смотрю на чистую кухню, на удобный костыль, на пакет с едой. Затем на этого несносного мужика.

— Не в данный момент, — срывается с губ честный ответ.

Уголки его губ слегка приподнимаются. Морозов не улыбается, но в глазах пляшут чертики.

— Это прогресс. До завтра, Света.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна в странной, непривычной чистоте, которая пахнет едва уловимым сандалом и средством для мытья посуды.

Я понимаю, что это утро он не просто исправил. Он его перевернул!

И теперь в моей голове, среди обломков старых представлений о нем, растет тихий, настойчивый вопрос: кто ты на самом деле, Александр Морозов?

И, что самое страшное, мне уже не терпится узнать ответ…

Концентрация равна нулю. Я пятый раз перечитываю один и тот же пункт контракта, и слова уплывают, превращаясь в рыжие кудри и зеленые глаза, полные презрения.

Черт! Я, Александр Морозов, не могу собраться из-за какой-то девчонки-ветеринара в помятом халате. Это недопустимо!

На столе идеальный порядок: стопки документов, дорогая ручка, чашка черного кофе. А в голове хаос.

— Доволен? Из-за тебя я превратился в преследователя, — обращаюсь к Добру. Пес лежит у камина, но его взгляд красноречивее любых слов. Он понимает. И, кажется, осуждает.

Спасает ситуацию только одно: действие. Нужен план. Прямой натиск Свету спугнет. Она как дикий котенок, что шипит из-под дивана.

Нужен стратегический охват, терпение и правильная приманка. Идея рождается сама собой, чистая, элегантная: благотворительность. Помощь клинике. Это не ухаживания. Так я убью двух зайцев: заглажу вину и получу повод бывать рядом чаще.

В этот момент дверь кабинета распахивается. Знаю, кто это, еще до того, как слышу голос.

— Саша, ты тут? Ой, ты работаешь! — в комнату влетает моя мать с двумя огромными сумками, пахнущими свежей выпечкой. — Молчун ты мой! Добрик, солнышко!

Добр, забыв про свою якобы хромоту, срывается с места и несется к ней, виляя всем задом. Предатель.

— Мама, я работаю, — говорю, но маман уже ставит сумки на мой идеально чистый стол, смахивая невидимую пыль с плеча моего пиджака.

— Работаешь, вижу. Лоб-то весь в задумчивых морщинах. Ох, у тебя и видок, — она прищуривается, изучая меня, — что-то случилось?

— Ничего не случилось. Добр растолстел. Это твоих рук дело, — перевожу стрелки, указывая на пса, который блаженно закатывает глаза, пока она треплет ему уши.

— Ах, вот оно что! — мама смеется, плюхаясь в кресло напротив. — Пса жалко? Да он счастлив! Сытый, любимый. А ты? У тебя лицо, будто тебе все ковры в доме испортили. Может, дело не в собаке?

Она смотрит на меня с той самой материнской проницательностью, перед которой бессильна любая защита. Я молчу.

Добр, получив порцию любви, вдруг отходит от матери, подбегает к вешалке, снимает зубами свой поводок и торжественно кладет его мне на колени. Потом садится и смотрит ожидающе.

— Ну вот видишь? — мама показывает на пса пальцем, и ее глаза блестят от любопытства. — Он чего-то хочет. И явно не простую прогулку. Он что, новую подружку нашел? Или… — она делает драматическую паузу, — это твоя подружка? И Добрик ее уже одобрил?

Слово «подружка» режет слух. Оно слишком простое, мелкое. Для Миланы оно подходило. Для Светы — нет. Она не «подружка». Она… заноза. Проблема. Цель.

— Не лезь, мама, — отрезаю.

— Агааа, — тянет она, и на ее лице расцветает довольная улыбка. — Значит, лезу правильно. Ну что ж, сынок. Раз есть кто-то, кому понравился мой угрюмый сын, то девушке сразу памятник надо ставить. Надеюсь, без цветов ты к ней не явишься. Пора уже внуков матери подарить, а то я скучаю! Ты-то милым карапузом уже сто лет назад был…

— Мама!

— Шучу, шучу! — она встает, поглаживая меня по затылку, как в детстве. — Действуй, Саш. Только смотри, не спугни. Та, что Добрика к себе расположила, не из простых. Он этим поводком тебе все сказал. Езжай.

После ее ухода тишина в кабинете становится давящей. Добр по-прежнему сидит у моих ног, его темные глаза смотрят с немым вопросом: «Ну?». Поводок на коленях кажется тяжелым, как договор о многомиллионной сделке.

Слова «не из простых» засели в мозгу. Правильно. Значит, и подход должен быть не простым. Помощь клинике — гениальный ход. Решает все: искупает вину (публично), обеспечивает доступ (легально) и кардинально меняет повествование. Из наглого хама на дороге в ответственного благодетеля.

Через полчаса я паркуюсь рядом с покосившимся забором. Вид клиники, такая знакомая теперь вывеска вызывают странное волнение. Не то, что перед сложными переговорами. Что-то более острое, личное. Поправляю галстук, делаю глубокий вдох.

Внутри пахнет лекарствами и шерстью. За столом сидит пышная женщина лет сорока. Она говорит по телефону, голос полон отчаяния.

— Иван Петрович, то, что ваша коза сожрала ваши же носки — это проблема вашего воспитания, а не повод для экстренного приема! Нет, окошка нет! Только в порядке живой очереди!

Я жду. Когда она вешает трубку, в ее глазах мелькает узнавание и легкий ужас.

— Здравствуйте, — говорю я, и мой голос звучит непривычно мягко. — Меня зовут Александр Морозов. Я хозяин ротвейлера Добра, которого недавно принимала ваш врач Светлана.

— Ой! — женщина вскакивает. — Да-да, помню! Светик рассказывала… то есть… Чем могу помочь? С Добром все в порядке? Меня зовут Татьяна, я владелица клиники.

— С собакой да, — делаю небольшую паузу. — Но, к сожалению, после нашего с Добром визита пострадал ваш сотрудник. По моей вине. Я приношу официальные извинения. И хочу их подкрепить делом.

Излагаю предложение. Четко, по делу: компенсация морального вреда, спонсорская помощь клинике для закупки нового оборудования. Говорю об ответственности и желании поддержать важное дело.

Эффект превосходит ожидания. Татьяна сначала замирает, потом ее глаза наполняются слезами. Она хватает меня за руку, трясет ее.

— Слава Богу! А то я переживаю, одна она там… — и вот оно, окно для сбора информации. Молча киваю, побуждая ее продолжать. И поток льется: как клиника справляется без Светы («всё летит в тартарары!»), ее незаменимость и преданность делу («работает на износ, золотой врач»). Внимательно слушаю, и каждое ее слово — чистое золото, штрих к портрету той, что не выходит у меня из головы.

Затем владелица клиники прищуривается.

— И ведь красавица! Ума не приложу, почему одна до сих пор… — она вдруг оценивающе смотрит на меня, и в её глазах загорается неподдельный интерес. — Вы, кстати, женаты?

Прокашливаюсь. Она мне рыжика сватает? Поздно. Я уже подсел.

— Передайте Светлане, пожалуйста, пожелание скорейшего выздоровления, — говорю я, подписывая предварительное соглашение о переводе средств. — И, если позволите, я бы хотел лично убедиться, что новое оборудование будет установлено правильно. Когда она выйдет с больничного.

— Конечно, конечно! — Татьяна смотрит на меня, как на мессию. — Приезжайте в любое время! Вы теперь наш благодетель!

Она очарована. Мой расчет точен. Я не просто дал деньги. Я купил себе адвоката в ближнем кругу моей рыжей занозы.

Возвращаюсь к машине.

Завожу двигатель, и Добр, устроившись на пассажирском сиденье, тяжело вздыхает, довольный, усталый от важной работы. Я смотрю в зеркало заднего вида на удаляющуюся вывеску клиники.

Миссия выполнена. План «Бельчонок» перешел в новую фазу. Я больше не преследователь. Я заинтересованная сторона, благотворитель, человек, исправляющий свои ошибки на высшем уровне. У меня теперь есть рычаги влияния, информация и благородный предлог для любого следующего шага.

Улыбаюсь. В голове звучит ее фраза: «Вы теперь наш благодетель». Да. Именно. А благодетелю полагается… благодарность. И возможность эту благодарность лично принимать.

Добр, кажется, читает мои мысли. Он тихо поскуливает и кладет морду мне на колено. Провожу рукой по его большой голове.

— Ну что, дружище, — говорю вслух. — Кажется, мы с тобой становимся неплохой командой. Спецназ по завоеванию одной упрямой рыжей белки.

Две недели. Четырнадцать дней я не слышала ледяной баритон Морозова, но моя жизнь превратилась в абсурдный роман про Золушку, у которой вместо феи — навязчивый олигарх с обостренным чувством вины.

Каждое утро начинается с одного и того же ритуала. Звонок в дверь. На пороге вежливый курьер с контейнерами из ресторанов, чьи названия я знаю только из соцсетей блогеров-миллионников.

— Завтрак, обед и ужин от А.М., — гласит карточка. Я пытаюсь бойкотировать. Не открываю. Но через десять минут звонок раздается у соседей, и я слышу возмущенный голос соседки: «Света! Забери свою эту… доставку! Хватит скрываться от курьеров!».

Главный предатель — Злобик. После огромной коробки влажных паштетов и лакомств «для самых взыскательных гурманов» он смотрит на меня так, будто все предыдущие годы я травила его помоями.

Теперь он встречает каждого курьера ликующим «Мрррау!», трётся о его ноги, а потом демонстративно укладывается спать на пустой картонной коробке из-под корма, как на троне.

Апогеем становится визит «Элит-клининга». Два человека в белых комбинезонах со снежинкой на груди. Они похожи на космонавтов, прилетевших дезинфицировать инопланетный объект.

— Мы здесь для проведения уборки по заказу Александра Морозова, — говорит один, и его тон не допускает возражений.

— Я сама! Это моя квартира! — пищу возмущенно, пытаюсь вставить свои пять копеек.

— Заказчик оплатил антистресс-пакет «После травмы». Мы не можем нарушить договор, — парирует второй, уже расчехляя какой-то футуристический пылесос.

Пучу на них глаза. Да что это такое?!

Моё сопротивление разбивается об их ледяной профессионализм. Мужчины отдраивают всё. Даже пятно от зеленки на потолке в ванной (как оно туда попало — великая тайна).

Злобик, очарованный блеском швабры, пытается «помогать», за что его деликатно изолируют в переноске с новой игрушкой-мышью.

Я сижу на кухне, красная от бессильной ярости и… жгучего стыда. Он что, выставляет меня неряхой перед всем миром? Хотя, надо признать, сияющий линолеум и немыслимый блеск крана радуют глаз. Блин!

Ровно через две недели появляется Женя. Осматривает лодыжку, щупает, заставляет пройтись.

— Ну, красотка, условно годна к работе, — заключает он. — Но каблуки — табу ещё на месяц, ясно?

От его дружеского подмигивания становится тепло и дико неловко. Этот человек — часть мира Александра. И он здесь, в моей отмытой до блеска квартире, заботится обо мне. Голова идёт кругом.

Возвращение в клинику — это попадание в параллельную реальность. Тетя Таня налетает на меня, словно шмель на гигантский цветок.

— Светик! Родная! Гляди, что у нас творится! — она хватает меня за рукав и тащит по коридору. — Видала? Новые столы! Хирургическая сталь, не царапается! А это кулер! С тремя видами воды, представляешь? Горячей, комнатной и холодной! И смотри-смотри-смотри…

Она торжествующе указывает на стол. Там, на месте старой плюющейся стоит новая сверкающая центрифуга. Та самая, чья предшественница испустила дух бурой жидкостью.

— И это ещё не всё! После обеда привезут аппарат УЗИ! Портативный, современный! — тетя Таня выдыхает, сияя, как новогодняя ёлка. — И всё это… наш благодетель. Александр Морозов. Тот самый, с ротвейлером. Говорит, это компенсация за моральный ущерб тебе и вклад в развитие ветеринарии. Представляешь?!

Я представляю. Очень хорошо. В груди бушует ураган из благодарности, жгучего унижения и дикой злости. Он что думает, можно всё купить? И клинику, и мою совесть, осыпав нас дождем из денег?

Но столы идеальны. Центрифуга — мечта любой лаборатории. Плакать хочется. От ярости или оттого, что никто и никогда не делал для моего дела так много…

В разгар первой смены, когда я пытаюсь втолковать стажёрке Лене, что хомяка Цезаря не нужно слушать стетоскопом, дверь открывается.

Он. Морозов.

С Добром. Пес, завидев меня, забывает всю дрессуру и радостно виляет обрубком хвоста, демонстрируя явно постройневшие бока.

Александр же — воплощение деловой сдержанности. Безупречный тёмный костюм, холодный собранный взгляд. По моему лицу помимо воли разливается жар.

— Добрый день, доктор Лисичкина, — его бархатный баритон прокатывается по кабинету, и Лена замирает с разинутым ртом. — Мы по записи. Для контрольного осмотра Добра.

Он говорит только о собаке. Вежливо, уважительно.

— Да, гуляем ровно по часу утром и вечером. Диету соблюдаем неукоснительно. Спасибо за ваши рекомендации, они были очень полезны.

Я, переключившись на режим врача, щупаю лапы, слушаю сердце, хвалю успехи. Добр явно кайфует.

Каждое «доктор», сказанное низким баритоном Морозова, звучит как ласка. Каждый мой профессиональный кивок — попытка скрыть предательскую дрожь в коленях.

Когда осмотр окончен и я заполняю карточку, Александр, собираясь уходить, оборачивается на пороге.

— Кстати, доктор, — произносит, глядя куда-то мимо меня, будто вопрос незначительный. — А ваш… грозный защитник? Злоб? Хватает ли ему тех лакомств? При необходимости могу прислать другие марки. Есть отличная линейка для… котов с характером.

Я замираю. Удар ниже пояса. Он помнит имя моего кота. Заботится о том, кто разодрал ему физиономию. Не обо мне или клинике, а о моем вздорном нелюдимом звере. В глазах темнеет от нахлынувшего смятения.

— Он… он в полном порядке, — шепчу. — Спасибо. Не беспокойтесь.

— Рад слышать, — в его почти чёрных глазах нет насмешки. Есть что-то тёплое, мужское, полное заботы. — Тогда до встречи, доктор.

Они с псом уходят. Дверь закрывается. Я роняю лицо в ладони, чувствуя, как сердце колотится быстро, громко и глупо.

С ужасной ослепительной ясностью понимаю: эти две недели искусственной тишины были невыносимы. Я скучала. По этому наглому, несносному… щедрому мужчине, который методично взял в кольцо всю мою жизнь: квартиру, кота, работу.

И, кажется, победил…

Контракт на поставку медицинского оборудования в сеть частных клиник лежит передо мной, но я вижу не пункты о сроках, а россыпь веснушек на вздернутом носике.

Я методично беру «Бельчонка» в кольцо.

Мои курьеры докладывают о каждом шаге Светы, а клининговая служба превратила её скромную пятиэтажку в стерильный бокс.

Кажется, я выиграл этот раунд по всем законам бизнеса.

Но когда видел её сегодня в клинике, между нами всё ещё стояла стена из профессиональной вежливости и холодного «доктор Лисичкина».

План «Перехват» прост: приглашение на ужин. Официальное открытие обновленного кабинета УЗИ — идеальная зацепка. Звоню ей вечером.

— Света, завтра мы отмечаем установку оборудования. Я забронировал столик в «Олимпе». Это деловой ужин.

— Александр, — её голос в трубке звучит холодно, — я не продаюсь за датчики и гели. Если вы думаете, что ваш «антистресс-пакет» даёт вам право на моё личное время, вы ошибаетесь.

Она сбрасывает звонок. Прямой натиск не сработал. Значит, пойдем в обход.

— Добр, — командую, — изобрази мировую скорбь. Мы едем в гости. Осада затянулась.

Через сорок минут я стою у её двери. Света открывает, и у меня перехватывает дыхание.

На ней домашние шортики, открывающие вид на стройные ножки.

Копна рыжих волос в беспорядке, и мой ветеринар пахнет не лекарствами, а чем-то уютным, домашним.

— Опять? — выдыхает.

— Добр снова загрустил, — вру я, не моргнув и глазом. — Отказался от прогулки. Я подумал… может, вы посмотрите?

Света мгновенно меняется в лице. Врач в ней всегда побеждает гордячку.

— Проходите. Живо, — она отступает, давая дорогу.

Стоит нам переступить порог, как атмосфера в её квартире перестает быть мирной.

Из комнаты с боевым кличем вылетает Злобик.

Добр, никогда раньше не видевший это рыжее исчадие ада вживую, издает восторженный «вуф» и срывается с поводка.

Начинается хаос. Кот взлетает на занавеску, которая с жалобным треском проседает под его весом.

Добр, пытаясь достать новую «игрушку» врезается в журнальный столик, на котором стоят ваза с сухоцветами и стопка журналов. Всё это летит на пол.

— Злобик, нет! Добр, фу! — кричит Света, бросаясь наперерез псу.

Она проносится мимо, я перехватываю её за талию. Просто чтобы не поскользнулась на рассыпавшихся журналах.

Ладонь обжигает об её кожу под тонкой футболкой.

Света на секунду замирает в моих руках, наши глаза встречаются, но в этот момент кот прыгает с карниза прямо на спину Добру.

Мой пёс, ошалев от такой наглости, влетает в кухню, снося по пути гладильную доску.

— Боже мой, они разнесут тут всё! — Света вырывается и бежит на кухню.

Когда я вхожу следом, картина маслом: Добр забился под стол, а Злобик сидит сверху на столешнице и методично пытается скинуть лапой прихватку. Стоит мне подойти, как кот переключает внимание на меня.

— Спокойно, тигр, — усмехаюсь я.

Наконец животные выдыхаются. Добр, тяжело дыша, укладывается на ковер, а кот спрыгивает к нему.

Через минуту они уже лежат бок о бок, и рыжий демон лениво вылизывает ухо ротвейлеру.

— Кажется, консультация окончена? — Света смотрит на этот погром. — Они быстро спелись.

— Похоже на то, — я подхожу ближе. — Раз уж мы здесь застряли… Вы голодны?

— Только не говорите, что у вас в машине ждет официант из «Метрополя», — Света фыркает, но в голосе нет прежнего яда.

— Нет. Но я неплохо умею заказывать пиццу через приложение.

Через полчаса мы сидим на полу и едим сырную пиццу. Вокруг погром, но нам все равно.

Я лениво поглаживаю Добра по загривку.

Света сидит совсем близко, её колено касается моего бедра, и я не спешу отодвигаться.

— Почему вы всё это делаете, Александр? — спрашивает тихо. — Эти столы, клининг… Это способ очистить совесть?

— Сначала — да, — отвечаю честно. — Я привык решать проблемы деньгами. Но с вами этот алгоритм выдал ошибку.

Мы одновременно тянемся за одним и тем же кусочком пиццы, сталкиваемся лбами и... просто замираем.

Света вдруг прыскает, глядя на перевернутую гладильную доску, и я понимаю: лёд тронулся.

Протягиваю руку и накрываю её ладонь своей. Света не отстраняется.

— Знаете, Добр единственный, кому я верю. Я забрал его из места, где его травили. Он моё отражение, — замолкаю, поглаживая абсолютно счастливого ротвейлера, и ловлю себя на том, что смотрю не на пса, а на неё.

На то, как она слушает, кусая губу.

— А знаешь, — впервые перехожу на «ты», — ты очень на него похожа. Такая же колючая снаружи, но честная. И Добр тебя выбрал сразу. А он никогда не ошибается.

Провожу большим пальцем по её запястью, чувствуя, как ускоряется пульс.

— Поэтому я и не могу остановиться, Света. Потому что ты для меня не просто "Бельчонок". Ты единственное, о чем я думаю последние две недели.

Сокращаю расстояние, чувствуя её дыхание. Больше не могу сопротивляться. Наклоняюсь и накрываю её губы своими.

Сначала осторожно, пробуя на вкус. На секунду девушка застывает, и у меня пролетает мысль: «Всё, опять провал».

Но вдруг её рука вцепляется в мой пиджак, притягивая ближе, и рыжуля отвечает.

Неумело, робко, но с такой отчаянной жадностью, что у меня темнеет в глазах.

Её губы на вкус как мятный чай и немного как вызов, который я наконец-то принял.

Целую её так, будто пытаюсь подписать самый важный контракт в своей жизни — без права на расторжение.

Я ухожу поздно. Света провожает меня до двери, и в воздухе всё ещё вибрирует эхо того поцелуя, от которого у меня до сих пор слегка подрагивают пальцы.

Я коротко свищу Добру. Пёс, крайне неохотно оторвав голову от ковра, бросает на меня взгляд, полный тихой укоризны: мол, «хозяин, мы только начали обживаться».

Он тяжело вздыхает и, сонно пошатываясь, медленно бредет к выходу. Я пристегиваю поводок.

На диване остается сидеть только Злобик. Он методично умывается, но стоит мне взяться за ручку двери, как кот замирает и поднимает на меня свои изумрудные глаза. В этом взгляде нет ни капли нежности, только холодный расчет и негласное предупреждение.

— Я видел, что ты сделал, кожаный, — читается в его прищуре. — Поцелуй я тебе согласовал, но учти: завтра в это же время я жду ту коробку с паштетами. И чтобы без опозданий.

Котяра коротко, почти по-хозяйски фыркает и снова принимается вылизывать причиндалы, всем своим видом показывая, что я здесь всё ещё на испытательном сроке.

Задерживаюсь на пороге, касаясь рукой дверного косяка прямо над головой Светы.

— До завтра, доктор?

— До завтра… Саша.

Выхожу на улицу.

Операция «Перехват» прошла успешно.

Теперь я знаю точно: я не остановлюсь, пока эта рыжая заноза не станет моей.

Утро наступает так, словно вчерашний вечер и не заканчивался вовсе, а плавно перетек в эту персиковую дымку за окном.

Окрыленность? О да, это самое точное слово!

Мое сердце не просто бьется, оно отбивает чечетку.

Влюбленность — штука коварная. Она как липкий сироп, который пропитал каждую клеточку. И нет, это не от вчерашней пиццы, которую заказал Морозов, хотя та «Маргарита» была чертовски хороша.

Я порхаю по кухне, чувствуя себя как диснеевская принцесса, для которой вот-вот запоют птички.

Готовлю себе завтрак, достойный королевы: омлет с сыром, авокадо и свежевыжатый сок. Интересно, Александр ест авокадо? Или Морозов питается исключительно акциями и слезами конкурентов?

Дзынь! Телефон на столе подпрыгивает, и я едва не роняю омлет.

У меня на секунду замирает сердце, и я уже знаю, кто это.

Шестое чувство? Нет, просто у меня в контактах не так много «Властных Нахалов».

Властный нахал: думал о тебе всю ночь. Когда увидимся?

Я улыбаюсь, как кот, который только что проглотил канарейку.

Всю ночь, значит? А я вот прекрасно спала. Ну, почти.

Пару раз просыпалась, чтобы убедиться, что он не пришел меня спасать от приснившегося монстра. Или от себя самой.

Я: Занята. Работа. Пациенты.

Властный нахал: Я знаю, где ты работаешь.

Он ироничен. Я тоже.

Я: и что?

Властный нахал: значит, увидимся сегодня.

Самоуверенный какой! Но где-то глубоко внутри меня что-то сладко екает.

Я знала, что он так скажет. Знала, что он все равно приедет. И знала, что мне это... ужасно приятно. Хотя, конечно, никогда не признаюсь.

Сборы на работу превращаются в сеанс самокопания.

Стою перед зеркалом и смотрю на зеленое платье-футляр, которое купила сто лет назад «на выход» и ни разу не надевала. Терпеть не могу все эти девчачьи штучки, каблуки и подчеркнутую талию.

Мой стиль — это удобные джинсы и оверсайз, в которых удобно фиксировать брыкающегося шпица. Но сегодня рука сама тянется к наряду.

Злобик, мой рыжий тиран, сидит на стиральной машине и неодобрительно щурится.

— Ну что ты так смотришь? — ворчу, натягивая платье. — Да, я решила надеть его. И нет, мир не перевернулся.

Кот медленно приподнимается и, выждав момент, когда я тянусь за помадой, делает грациозный «кусь» за мой неприкрытый локоть.

— Ау! Злобик! Ты — маленькое рыжее чудовище!

Рыжий бандит спрыгивает на пол и с чувством выполненного долга уходит в зал.

Видимо, считает, что мои заигрывания с женственностью — это предательство нашего клуба любителей растянутых свитеров.

Когда я подъезжаю к клинике, пульс учащается. У входа стоит шикарный белый «Бентли». Огромный, зеркально-чистый, он смотрится на фоне нашей пыльной улочки, как инопланетный корабль.

Неужели Морозов? Но почему так пафосно? И почему так рано?

Паника легким холодком пробегает по спине.

Захожу внутрь и тут же натыкаюсь на «сюрприз». У моего кабинета сидит шикарная блондинка.

Идеальная укладка «волосок к волоску», запредельно дорогой костюм и крошечная чихуахуа на коленях. Мое шестое чувство не просто подает сигнал, оно орет дурниной: «Беги, Света, беги!».

Но я врач.

— Проходите, — говорю, стараясь сохранять профессиональное лицо.

Открываю кабинет, затем беру халат и надеваю поверх платья. Не по себе мне от этой дамочки.

Блондинка заходит в кабинет так, словно делает мне одолжение самим фактом своего присутствия. Она брезгливо морщит носик, оглядывая помещение.

— И это здесь он решил устроить благотворительный аттракцион? — протягивает она, проводя пальцем с идеальным маникюром по краю моего стола. — Боже, какой слой пыли! И этот диван... ему место на свалке, а не в приличном заведении.

— Если вас не устраивает интерьер, в двух кварталах есть частная ветклиника с позолоченными мисками, — отвечаю, чувствуя, как закипает кровь. — Мы здесь животных лечим, а не боремся за звание «интерьер года». Что с собакой?

— С собакой всё прекрасно, в отличие от вашего внешнего вида. Этот халат... вы его в секонд-хенде откопали? — мадам окидывает меня высокомерным взглядом. — Впрочем, Александр всегда питал слабость к «социальным проектам».

Я замираю.

— При чем здесь Александр?

— Ой, Саша такой забавный! Обожает эти свои «спасательные миссии». То бездомных щенков подбирает, то... — она окидывает меня понимающим взглядом, —...бедных девчушек. Это у него после того, как мы с ним в Африку ездили, в благотворительный фонд. Прямо пунктик. Но ты не переживай, внимание ему льстит. Мы с ним уже неделю не виделись, он всё по этим проектам мотается. Сказал, как только с твоим вопросом разберется, сразу ко мне на Бали прилетит. Ой, — блондинка прикрывает рот ладошкой, делая вид, что сболтнула лишнее, — а ты разве не знала? Мы же помирились уже...

— Вы закончили? — мой голос дрожит от ярости.

— Почти. Посмотри на это, чтобы не питать иллюзий, — она достает смартфон и показывает экран.

Там открыта переписка. Фото Александра и его текст: «Рыжая почти сдалась. Еще пара подарков в клинику, и она будет готова. Закроем пари и сразу на Бали, как я тебе и обещал. Скучаю по тебе, Милана».

— Это просто буквы на экране, — мой голос предательски дрожит, хотя я отчаянно пытаюсь включить логику. — Такое можно нарисовать в любом редакторе за пять минут.

— О, разумеется! — Милана лениво перелистывает фото в галерее. — А это тоже нарисовано?

Она увеличивает снимок.

На заднем плане, за плечом полуобнаженного Александра виден Добр. Он преспокойно лежит на дорогом ковре в спальне.

Пес смотрит в камеру тем самым преданным взглядом, и я понимаю: это фото сделано не годы назад, а буквально на днях в его особняке.

Холодный, липкий ужас осознания наконец доползает до сердца. Внутри что-то с грохотом рушится. Весь утренний «персиковый свет» гаснет.

— Уходите, — шепчу. — Вон отсюда!

— Ухожу, дорогая. Здесь слишком сильно воняет... дешевизной, — блондинка, цокая каблуками, исчезает за дверью.

Остаток дня проходит как в тумане. Я не живу, а функционирую.

После обеда у входа тормозит знакомый внедорожник.

Морозов заходит в клинику — безупречный, уверенный, с охапкой лилий, которые пахнут так сладко, что начинает тошнить.

Но стоит его взгляду встретиться с моим, как дежурная полуулыбка мгновенно сползает с его лица. Он не дурак. И сразу понимает: в воздухе пахнет не благодарностью, а войной.

Вырываю у него лилии. Такие красивые. Наверное, дорогие. Как и всё, к чему этот мужчина прикасается.

Бросаю букет в мусорное ведро.

— Твой «социальный проект» закрыт! — ору, и голос срывается.

— Света, о чем ты? — Александр выглядит искренне ошеломленным. Растерянным. Таким я его ещё не видела.

— Пари он решил выиграть! Бали, Милана, — слова вылетают очередями, и я вижу, как меняется лицо Морозова. Он знает это имя. Конечно, знает. Внутри всё обрывается окончательно. Значит, правда…

— Света, послушай... — делает шаг, протягивая руку.

— Не подходи! — его пальцы застывают в воздухе, и в этом жесте мне на секунду мерещится не притворство, а настоящая боль. Но я уже ничего не соображаю. Слишком больно.

Залетаю в кабинет и с грохотом захлопываю дверь, запираясь на ключ.

Сползаю на пол и наконец-то даю волю слезам. Зеленое платье душит меня.

Какая же я была дура!

Сижу на полу своего кабинета, закрыв лицо ладонями. Прижимаюсь спиной к закрытой двери. Словно боюсь, что он ворвется и…

И что? Начнет в любви признаваться? Драться? Горько усмехаюсь.

Наверное, больше всего я боюсь взглянуть в его глаза и увидеть, что он изменился. Пустоту в глазах или насмешку.

Пульс колошматит по ребрам так, будто я только что рвала когти от стаи разъяренных доберманов.

А ведь на самом деле всего лишь спасалась от одного-единственного мужчины!

За дверью раздаются тяжелые размеренные шаги. Морозов. Я теперь узнаю его даже в состоянии глубокого анабиоза.

Он не пытается выломать дверь. Даже не требует впустить его и не устраивает классическую мужскую сцену с криками в стиле “выходи, рыжая трусиха!”.

Морозов просто стоит. И эта его тишина давит на меня сильнее любого скандала. Потому что я буквально чувствую, как внутри что-то ломается. С каждой секундой его молчания.

— Свет, — тихий баритон звучит совсем близко, заставляя мое сердце плясать пачангу. — Света, открой, пожалуйста. Нам нужно поговорить… мы же взрослые люди. Свет…

Молчу, изо всех сил зажимая рот ладонью. Будто Морозов может услышать мое дыхание.

Как взрослые люди? Это как?

Как миллиардер и его социальный проект?

Нет уж, спасибо, я сегодня уже достаточно повзрослела! Накушалась…

Проходит секунд тридцать — бесконечных, тягучих, как дешевый клей.

— Хорошо, — бросает, и я слышу в его тоне стальные нотки. — Я ухожу. Но все равно не сдамся, даже не надейся. Потому что я тебя…

Морозов обрывает фразу на полуслове, так и не договорив то самое, от чего у меня внутри всё предательски сжимается.

Раздается тяжелый вздох, а затем удаляющиеся шаги и хлопок входной двери. Ушел. На этот раз окончательно.

Я поднимаю взгляд на свое отражение в узком зеркале на дверце старого шкафа.

Темно-зеленое платье-футляр, которое еще утром я надевала с таким трепетом, гордясь своей тонкой талией, теперь выглядит на мне, как чужая кожа.

Я чувствую себя не врачом, а какой-то нелепой подделкой.

Рыжая почти сдалась.

Каждое слово из того скриншота, который показала Милана, мерцает перед глазами неоновыми буквами.

— Светлана Алексеевна? — осторожный шепот Насти прямо за дверью заставляет меня вздрогнуть. — Он... того. Уехал. Вы там живы?

— Жива, Настя. Почти.

Мне нужно немедленно снять это платье!

Оно душит меня. Лезу в нижний ящик шкафа, где у меня всегда лежит «сменка» для особо грязных случаев.

Например, когда нужно фиксировать крупного кобеля или чистить вольер после очень «недовольного» пациента.

Мой старый выцветший серый спортивный костюм с растянутыми коленками сейчас кажется самой роскошной одеждой в мире. Платье летит в угол.

Теперь я снова доктор Лисичкина, а не «кейс для кармы».

Выхожу в коридор. Настя и санитар Миша смотрят на меня так, будто я только что вышла из клетки с тигром.

В воздухе висит аромат лилий. Проклятые цветы! Они пахнут просто божественно: тонко, свежо, именно так, как я люблю.

И от этого становится еще больнее. Он запомнил, какие цветы мне нравятся. Или просто спросил у своего секретаря, что положено дарить «рыжим подопытным»?

Решительно хватаю мусорное ведро, в которое с размаху швырнула букет.

— Я сама вынесу, — бросаю персоналу, стараясь, чтобы голос не дрожал.

На заднем дворе, у больших железных контейнеров, я на секунду замираю.

Лилии смотрят на меня из бака своими нежными розовыми лепестками, и мне чертовски жаль их выбрасывать.

Они-то не виноваты, что их купил подлец.

Но если я оставлю их хоть на минуту, то точно расплачусь. Захлопываю крышку контейнера. Прощай, романтика, привет, суровая реальность.

Завтра же найду юриста. Морозов купил сюда оборудование, которое стоит, как небольшой самолет. Я не буду его «благотворительностью»!

Оформлю это как кредит, как аренду, да хоть как ипотеку на сто лет, но я верну ему каждую копейку!

Вечером возвращаюсь домой в состоянии полного эмоционального истощения.

Злобик встречает меня в прихожей, требовательно заглядывая в глаза.

В животе урчит, но от мысли о еде тошнит.

Вчерашняя пицца, которую заказывал Александр, теперь кажется мне частью хитроумного плана по откорму жертвы перед закланием.

Из чистого упрямства я открываю приложение и заказываю самый сомнительный сет роллов из закусочной «У Ашота».

Там рис всегда разваливается, а имбирь подозрительно напоминает крашеную бумагу, но сейчас это именно то, что мне нужно.

Настоящая честная дешёвка, а не этот ваш «премиум-класс» с двойным дном.

Доставку привозят через сорок минут.

Я сижу на диване в домашней одежде, жую безвкусный ролл «Калифорния» и смотрю на телефон, который лежит на кофейном столике.

Открываю список контактов. Листаю до буквы «В».

«Властный нахал».

Палец зависает над кнопкой «Заблокировать».

Давай, Света, нажми её. Один клик и ты свободна от этого кареглазого манипулятора.

Но в голове снова и снова крутится его неоконченная фраза: «Потому что я тебя…».

Что он хотел сказать? «Потому что я тебя переиграл»?

Или «Потому что я тебя купил»?

— Хватит тонуть в жалости к своей персоне, — приказываю я себе. — Ты молодая, перспективная, у тебя есть кот и клиника в долгах. Жизнь бьет ключом!

Заношу палец, чтобы окончательно отправить Властного нахала в цифровое небытие, и в этот самый миг экран смартфона вспыхивает.

Властный нахал. Вызов.

Сердце делает такой кульбит, что я едва не давлюсь имбирем. Решительно нажимаю на красную кнопку. Сбрасываю.

Через пять секунд снова вибрация. Он настойчив, как коллектор. Опять сбрасываю.

На третий раз телефон начинает буквально подпрыгивать на столе.

— Да чтоб тебя! — вскрикиваю, срывая трубку. — Морозов, у тебя что, оперативная память стерлась? Я же сказала: оставь меня в покое! Между нами всё кончено, пари закрыто! Иди, спасай мир в другом месте, а от меня...

— Света, послушай меня внимательно, — его голос в трубке заставляет меня мгновенно замолчать.

В нем нет ни тени иронии, ни того бархатного напора. Он звучит как-то... мертво. Пусто.

— Добр сбежал.

Вечернее солнце лениво ползет по полированной поверхности моего стола, но я не вижу цифр в годовом отчете.

Перед глазами — только рыжий вихрь волос и зеленые глаза, в которых сегодня днем я прочитал свой смертный приговор.

Я, Александр Морозов, привыкший просчитывать риски на десять ходов вперед, сейчас чувствую себя мальчишкой, у которого отобрали любимую игрушку.

Только Света — не игрушка. Она — бомба, которая разнесла мою выверенную жизнь в щепки.

Но что случилось сегодня? Почему она была так зла? Что я сделал? Или не я…

Открываю ноутбук и запускаю удаленный доступ к камерам в «Хвостатом». Их поставили мои ребята на прошлой неделе.

Прокручиваю запись на несколько часов назад.

Белоснежный «Бентли» Миланы, припаркованный прямо у входа. Моя бывшая выходит из машины, сияя искусственным лоском, и скрывается в дверях клиники. Через десять минут она выходит, победно поправляя укладку. А следом — Света. Она выглядит так, будто её ударили под дых.

— Тварь, — цежу сквозь зубы, набирая номер начальника службы безопасности.

— Сева, позвони в банк, пусть все счета Миланы заморозят, — приказываю, когда на том конце снимают трубку. — И подготовь документы по иску о клевете и вмешательстве в частную жизнь. Я хочу, чтобы она исчезла из этого города к утру. Чтобы ее не приняли ни в одном, даже самом затхлом хостеле.

Закрываю крышку ноутбука. Гнев не приносит облегчения.

Внутри — выжженная земля. Милана со своими дешевыми интригами — лишь симптом моей прошлой жизни.

А Света... Света — это воздух, которого мне катастрофически не хватает.

Я влюбился.

В эту колючую, упрямую девчонку в помятом халате. И это не азарт, не пари и не стратегия захвата. Это капитуляция.

Я не собираюсь сдаваться. Поеду к ней. Расскажу всё. Выверну душу наизнанку, пусть казнит или милует.

А еще я нагло использую Добра как тяжелую артиллерию. Против этого мохнатого танка у неё, моей рыжули, нет защиты.

По пути заезжаю в ювелирный бутик. Девушка-консультант предлагает бриллианты, достойные королевы, но я качаю головой.

Взгляд цепляется за кольцо из белого золота с крупным, глубоким изумрудом. Он точь-в-точь как её глаза. Стильно, благородно, без лишнего пафоса. То, что Света не швырнет мне в лицо... я надеюсь.

Подъезжаю к дому, чтобы забрать пса.

— Добр! Ко мне! — зову, входя в холл.

Тишина. Только мерное тиканье напольных часов. Обхожу дом, заглядываю в сад, иду к вольеру. Пусто. Поводок висит на крючке, но собаки нет.

Меня прошибает холодный пот. Звоню матери.

— Мам, Добр у тебя? — спрашиваю без предисловий.

— Нет, Сашенька, что ты... Я сегодня весь день в городе была. А что случилось? — в её голосе слышится нарастающая паника.

— Да ничего, просто не могу найти его в доме. Не волнуйся, наверняка опять уснул у холодильника.

Я сбрасываю вызов. Сердце колотится, как сумасшедшее. Где этот увалень может быть? Он не мог уйти далеко. В голове всплывает образ Светы. Моя собака любит её больше, чем меня.

Дрожащими пальцами набираю её номер. После пятого гудка она берет трубку.

— Морозов, я сказала... — начинает она яростно.

— Света, Добр сбежал. Его нет дома.

На том конце воцаряется мертвая тишина, а затем — её всхлип, полный ужаса.

— Как сбежал? Саша, я сейчас тоже буду искать...

— Нет, — отрезаю, стараясь сохранить остатки самообладания. — Ночь на улице. Сиди дома. Я найду его и сразу позвоню. Обещаю.

Прыгаю во внедорожник и срываюсь с места. Мой маршрут — хаотичный танец по улицам города. Объезжаю парк, где мы с Добром гуляли, кружу вокруг дома Светы.

Его нигде нет. Остается последнее место. Клиника.

Лечу через перекрестки на красный свет, нарушая все правила. Если он там... если он пошел туда...

Тормоза визжат у знакомого крыльца. Фары выхватывают две фигуры на ступенях.

Света сидит, поджав ноги, в сером спортивном костюме. Обнимает Добра за шею, уткнувшись носом в его загривок. Пес виновато смотрит и лижет её ухо.

Вываливаюсь из машины, не чувствуя ног.

— Света... — хриплю я.

— Он пришел сюда, — говорит она тихо. Голос звучит глухо. — Я просто знала, что он будет здесь. Собаки всегда возвращаются туда, где им помогали... где их не обманывали. Как и люди.

Подхожу и опускаюсь на колени прямо напротив них. Добр поднимает виноватый взгляд.

И тут меня осеняет. Он нарочно пришел сюда! Потому что знал, что “кожаные” упрямые и сами не помирятся. А общая беда сближает. Этот пес намного мудрее, чем я мог себе представить.

— Света, послушай меня, — беру её за руки. Они ледяные. — Милана всё подстроила. Те фото — дипфейки, сделанные из старых снимков. Она взломала моё облако. Я не видел её с того дня, как мы расстались. Никакого пари не было. Никогда. Была только моя идиотская попытка доказать тебе, что я могу быть другим. Что могу заботиться о чем-то, кроме денег.

Глубоко вдыхаю, чувствуя, как внутри всё дрожит. Время великих сделок прошло. Осталась только правда.

— Я ни о ком, кроме тебя, думать не могу. Ты — моя рыжая заноза. Мой единственный шанс остаться человеком.

Достаю из кармана бархатную коробочку и открываю её. Изумруд сияет в свете уличного фонаря.

Да, может это неуместно и не так романтично, но зато честно.

— Ты не «социальный проект», Света. Ты та, с кем я хочу провести остаток жизни. Хочу, чтобы этот пес спал на нашем ковре, а твой кот драл мои дизайнерские костюмы до конца моих дней.

Смотрю ей в глаза, предлагая всё, что у меня есть. Свою жизнь, деньги, верность.

— Выходи за меня, Света. Я люблю тебя. Безумно люблю…

Она смотрит на кольцо, затем на меня.

Время тянется невыносимо долго.

Пухлые губы бельчонка дрожат, а в глазах борются остатки ярости и какая-то невыносимая надежда.

Ее тонкая рука выскальзывает из моей. Но девушка не уходит.

— Саш... — произносит едва слышно. — Ты не можешь просто прийти и купить финал нашей истории. Даже таким кольцом. Даже Добром. Я... мне нужно подумать. Слишком много всего произошло.

Она медленно поднимается на ноги, отряхивая серые штаны.

Ласково треплет Добра по макушке.

— Забирай его, Саш. Он твой пес. И он тебя очень ждал.

Света разворачивается и уходит в темноту.

Я остаюсь на коленях перед дверью клиники, сжимая в руке открытую коробочку, а Добр сидит рядом, тяжело дыша и преданно заглядывая мне в лицо.

— Что скажешь, друг? — тихо спрашиваю. — Это было «нет» или «позже»?

Первые три дня я живу в режиме «боевого ожидания».

Каждый раз, когда в клинике открывается дверь, сердце совершает кульбит, бешено бьется о ребра.

Я жду. Жду ледяного баритона, новых курьеров с паштетами… да хотя бы очередного «Элит-клининга», который придет отмывать мои грехи!

Но наступает четвёртый день, пятый… проходит неделя… и тишина становится оглушительной.

Саша исчез.

Словно его и не было в моей жизни. Словно весь этот вихрь из дорогих парфюмов, ротвейлеров и изумрудных колец мне просто приснился в приступе тяжелого гриппа.

Я понимаю, что он сделал. Услышал моё «мне нужно подумать» и просто дал мне ту самую свободу, о которой я так яростно кричала.

Свободу от его денег, напора и даже присутствия.

Только почему-то эта свобода на вкус как остывший чай с мятой. Безвкусная и холодная.

Смотрю на пустой табурет, где он сидел… вспоминаю, как Морозов с деловым видом подметал кошачий корм, и внутри всё болезненно сжимается.

Злобик тоже добавляет масла в огонь.

Он теперь целыми днями сидит у двери, неодобрительно щурится на меня и демонстративно отказывается от обычного корма, требуя те самые «премиум-паштеты».

— Предатель, — ворчу, почесывая его за ухом. — Продался за банку элитной тушенки? А казался таким гордым.

Кот только сухо фыркает, всем своим видом показывая, что я — круглая дура, упустившая самого адекватного «кожаного» в округе.

Две недели я существую в режиме автопилота. Работа, дом, Злобик, снова работа.

Клиника, благодаря его вложениям, теперь сияет, как операционная в «Докторе Хаусе», но мне тошно смотреть на новую центрифугу. Каждая деталь напоминает о нём.

Всё меняется в среду вечером.

Листаю ленту новостей, пытаясь отвлечься от мыслей о кареглазом манипуляторе, и вдруг замираю.

Заголовок в бизнес-издании кричит: «Миллионер Александр Морозов открывает крупнейший в регионе приют для животных "Доброе сердце"».

Сердце пропускает удар. Открываю статью, и телефон чуть не выскальзывает из рук.

На фото — стройка. Ряды современных вольеров, огромная территория. Где-то за городом, судя по лесу за забором.

И он. Саша стоит на фоне кирпичной кладки. Без привычного дорогущего костюма. Какая-то простая куртка, растрепанные волосы. Но пугает не это.

Он осунулся. Под глазами залегли тяжелые тени, скулы стали острее, а взгляд такой потерянный, что мне хочется завыть прямо посреди комнаты.

Морозов выглядит как человек, который строит убежище для других, потому что сам остался без дома.

В статье написано, что он лично курирует проект и намерен ежемесячно отчислять туда суммы, от которых у любого бухгалтера случится инфаркт.

— Идиот, — шепчу, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. — Гордый, настырный, несносный идиот!

Я понимаю, что больше не могу. Плевать на гордость, на блондинку и её дурацкие скриншоты! Если я сейчас не увижу его, то просто перестану дышать.

На следующее утро забиваю на график, оставляю клинику на попечение стажерки Лены и мчусь по адресу, указанному в новости.

Стройка встречает лаем первых «постояльцев». Иду мимо рабочих, игнорируя любопытные взгляды. С каждым шагом сердце ускоряется.

Сашу нахожу в дальнем секторе у вольеров для крупных собак.

Морозов стоит внутри одного из них. На нем заляпанные грязью рабочие джинсы и простая темная футболка.

Он на коленях своими руками вычищает пол, что-то негромко приговаривая забившейся в угол овчарке.

Тот самый бархатный баритон, который заставлял меня трепетать, сейчас звучит так мягко и искренне, что ноги подкашиваются.

Саша не видит меня. Он просто работает. Человек, который одним звонком решает судьбы корпораций… убирает вольер, потому что так правильно.

— Саша! — выдыхаю. От переизбытка чувств голос срывается.

Морозов резко оборачивается. Секунду смотрит на меня, словно не веря, что я настоящая, а не плод его воображения.

Срываюсь с места и бегу к нему.

Бросаюсь на шею любимому мужчине. Мы заваливаемся в эти чертовы опилки, но мне всё равно.

Впиваюсь в его губы с такой отчаянной жадностью, будто умираю, а он — мое единственное лекарство.

— Света… — выдыхает мне в губы, прижимая так крепко, что трещат ребра. — Света, ты здесь…

— Ты… зачем так похудел? — всхлипываю, зарываясь пальцами в его волосы. — Я чуть не умерла одна! Я люблю тебя, слышишь? Люблю, несмотря на всё твоё самодурство!

Саша не отвечает. Просто утыкается носом в мои волосы, вдыхая их запах, и я чувствую, как его напряженные плечи, наконец, расслабляются.

— Бельчонок, — бормочет, и в его голосе столько нежности, что я окончательно таю. — Больше я никуда не уйду… клянусь!

На следующее утро в клинику «У Хвостатого» входит высокий мужчина в обычных джинсах и простой рубашке.

Он не пахнет пафосом Рублевки. От него исходит аромат свежести и спокойствия. В руке он держит поводок, на конце которого радостно виляет хвостом Добр.

Я стараюсь сохранять максимально профессиональный вид, хотя улыбка так и норовит доползти до ушей.

— Доктор Лисичкина, мы на осмотр, — произносит он с легкой усмешкой.

С важным видом ощупываю лапы Добрика, слушаю его сердце и проверяю состояние шерсти. Пес просто светится от счастья, облизывая мне руки.

Закончив осмотр, беру официальный бланк с печатью и быстро пишу несколько строк.

— Вот ваши назначения, Александр, — протягиваю мужчине лист, глядя прямо в почти черные глаза.

Он берет бланк и читает вслух. Его баритон вибрирует в воздухе.

— Диагноз: Хроническая зависимость от одного несносного миллиардера. Рекомендации: Пожизненное совместное проживание, регулярные прогулки с Добром и обязательное чесание за ушком (кота, не мужа).

Александр поднимает на меня взгляд. В нем столько огня, что в кабинете становится жарко.

— Пожизненное, значит? — усмехается, делая шаг ко мне.

Стараюсь, чтобы голос не дрожал от волнения. Протягиваю руку.

— Надевай уже свое кольцо, Морозов. Пока я не передумала.

Саша хитро улыбается той самой улыбкой, от которой у меня подкашиваются ноги. Лезет в карман джинсов. Достает ту самую коробочку.

Берет мою руку в свою. Медленно, смакуя каждый миг, он надевает кольцо с изумрудом мне на палец.

В следующую секунду Морозов подхватывает меня на руки. Взвизгиваю, обхватывая его за шею, а он начинает кружить меня посреди кабинета.

Мой халат развевается, Добр заливается радостным лаем, прыгая вокруг нас. Кажется, что весь мир замер. Есть лишь этот момент. Наш момент.

Сейчас нам никто не мешает просто быть счастливыми.

— Теперь точно не передумаешь? — спрашивает Саша, останавливаясь, но не выпуская меня из объятий.

— Даже не надейся, Морозов, — шепчу, прижимаясь к его щеке. — Теперь ты мой самый главный пациент. Навсегда.

Месяц спустя…

Если бы мне кто-то сказал полгода назад, что я буду стоять перед зеркалом в платье, стоимость которого сопоставима с бюджетом небольшой ветеринарной клиники, я бы посоветовала этому человеку проверить щитовидку.

— Злобик, перестань жевать фату! Это не паштет от Морозова, а итальянское кружево! — шикаю на кота.

Мой рыжий деспот сидит на пуфике в номере отеля. С видом истинного ценителя пробует на зуб подол моего свадебного платья.

Кажется, он до сих пор не простил Саше тот факт, что теперь ему приходится делить территорию с Добром. Ну ничего!

Хотя, судя по тому, что по утрам я нахожу их спящими рядышком, их война — это всего лишь качественный спектакль для нас, кожаных.

Свадьба Морозова не может быть тихой. Но я отстаиваю право на юмор.

Вместо пафосных детишек с подушечками для колец, кольца нам выносит Добр.

Пес в специальной собачьей бабочке выглядит настолько важным, что гости, кажется, начинают подозревать, кто тут настоящий миллионер. А Саша — так, его официальный представитель.

Сама церемония проходит как в тумане. Помню только глаза любимого мужчины. Почти черные. Сегодня в них нет и капли льда.

Только огонь, который заставляет коленочки дрожать сильнее, чем в нашу первую встречу.

— Согласна, — выдыхаю, и Добр радостно гавкает на весь зал, закрепляя наш союз.

Но главный сюрприз дня ждет меня не у алтаря.

Утром, пока Саша решает последние важные вопросы по телефону, я, ведомая странным предчувствием и внезапным отвращением к своему любимому мятному чаю, делаю тест.

Две полоски. Яркие, четкие.

Весь банкет смотрю на мужа (МУЖА!) и глупо улыбаюсь.

В голове крутится только одна мысль: «Морозов, ты даже не представляешь, что твоя империя скоро пополнится еще одним маленьким боссом».

— Ты сегодня какая-то… сияющая, Бельчонок, — шепчет он мне на ухо, когда мы, наконец, вырываемся из цепких лап поздравляющих и добираемся до нашего дома.

— Это всё профессиональное, доктор Лисичкина знает толк в гормонах счастья, — отшучиваюсь. По спине бегут мурашки от прикосновений любимого.

Первая брачная ночь…

Я жду её с трепетом.

Саша не меняет своих привычек: подхватывает меня на руки прямо у порога, игнорируя слабые протесты.

— Я хочу носить тебя на руках, и ты мне не запретишь, — рычит муж, ставит меня на ноги и прижимает к стене.

Его поцелуи жадные, собственнические.

Платье, над которым так долго дрожали стилисты, соскальзывает на пол у моих ног.

Запах сандала кружит голову сильнее любого шампанского.

Сильные руки Морозова исследуют каждый изгиб моего тела, заставляя забыть обо всем на свете.

В какой-то момент я понимаю, что этот «ледяной баритон» теперь принадлежит только мне.

И в каждом его движении, в каждом прерывистом вдохе столько страсти, что становится тяжело дышать.

— Света… — выдыхает он в ложбинку между ключицами. — Моя… навсегда.

Мы засыпаем только под утро.

Тишину нарушает подозрительный шорох.

Приоткрываю глаз и вижу эпичную картину: Добр и Злобик, воспользовавшись тем, что дверь в спальню закрыта неплотно, просачиваются внутрь.

Ротвейлер деликатно устраивается в ногах, а Злобик, не изменяя себе, запрыгивает прямо на грудь спящему Саше. Затем начинает методично топтать моего мужа лапами…

Саша просыпается, натыкается взглядом на наглую физиономию кота и обреченно вздыхает.

— Кажется, эти двое не слышали ничего о личных границах…

Я смеюсь. Затем веду кончиком пальца по сильной груди мужа.

— Саш, а у меня есть новость. И, боюсь, личного пространства скоро станет еще меньше.

Беру его руку и прикладываю к своему животу. Морозов замирает.

Его взгляд проходит путь от недоумения до такой оглушительной радости, что я пугаюсь — не решит ли он прямо сейчас вызвать вертолет, чтобы отвезти меня на полное обследование.

— Бельчонок… — голос его дрожит. — Ты серьезно?

— Серьезнее некуда, Морозов. Диагноз поставлен, обжалованию не подлежит.

Муж прижимает меня к себе так бережно, словно я сделана из хрупкого хрусталя.

Добр лижет его в ухо, Злобик довольно урчит.

В этот момент я понимаю: вот оно. Наше сумасшедшее, громкое, пахнущее шерстью счастье.

Мы прошли через нелепые аварии, взаимные оскорбления, интриги бывших и мои собственные страхи. Я боялась потерять себя в его мире, а в итоге обрела дом.

Глядя на Сашу, который уже начинает на полном серьезе обсуждать с Добром какой породы должна быть первая собака нашего ребенка, просто закрываю глаза и улыбаюсь.

Да, будет непросто.

Будут бессонные ночи, новые выходки Злобика и, наверняка, еще парочка «планов перехвата» от моего неугомонного мужа.

Но я точно знаю: пока мы вместе, пока за нашими спинами слышится довольное сопение наших хвостатых друзей — всё у нас будет хорошо.

Потому что любовь — это не когда всё идеально.

Это когда даже в самом большом хаосе ты чувствуешь себя на своем месте.

Рядом со своим ледяным баритоном, который оказывается самым лучшим мужчиной в мире.