Не надо, пожалуйста, не надо…

Повторяю про себя словно молитву. И молитву тоже повторяю.

Господи, помоги!

За что мне это всё? За что?

Николай… Бывший муж. Вернее, по закону самый, что ни на есть, настоящий.

Как он мог?

Я же столько сделала для него, для его семьи!

Коля сразу не понравился папе.

— Приживал. Альфонс… Где ты таких находишь, Вера? Вышла бы за моего Савичева.

— Пап, твой Савичев старше тебя.

— И что? Старый конь борозды не испортит.

— Пап…

— Что ты в нем нашла? В этом Николае? Ты же… ты же вроде у меня не дурочка? И красавица какая!

Красавица… да… в платье с закрытым воротом и длинными рукавами я красавица. Но если его снять…

— Господи…

Я до сих пор помню, как выдохнул старший лейтенант Зверев, когда мы… Когда он стянул рукав платья, а там шрамы от ожогов.

Я вырывалась, хотела убежать, а он…

— Тише, дурочка, тише маленькая, ты… ты красивая, слышишь? Ты необыкновенно красивая, девочка.

Он говорил, а я плакала.

Потому что он лгал.

Следы от ожогов уродливыми узорами опоясывали руки, с одной стороны заходили на плечо, почти до ключицы. Грудь не тронули. Еще были ожоги на спине, немного на ногах.

Николай тоже делал вид, что ожоги его не волнуют.

Повторял, что я необыкновенная, волшебная.

Я верила.

Я на самом деле думала, что люблю его.

Наверное, просто хотела кого-то любить.

И Коля Степанов казался не самой плохой кандидатурой.

Папа в итоге смирился.

— Фамилию только не меняй, что это — Степанов! Останешься Маресовой, и точка.

Тут Коля отца удивил. Сказал, что тоже хочет стать Маресовым.

— И дети наши тоже будут Маресовы. Продлим династию.

Но детей не случилось.

Хотя было время, когда я очень хотела девочку. Да и Николай вроде был не против. Врачи говорили, что всё в порядке, но я не беременела, и всё тут.

Хорошо, что у меня уже был мой Ромка.

Роман Романович Маресов. Про себя я всегда говорила — Зверев, но это про себя.

Коля не стал моему сыну отцом. Он как-то и не стремился. Да и я тоже.

Отцом для Ромки был мой папа.

Зачем я вышла за Колю, если не из-за сына?

Сама не знаю.

Мне было двадцать пять. Хотелось статуса, что ли.

Надоело, что многие на меня смотрят с сочувствием. Соболезнованием.

Я не скрывала свои ожоги. Смысл?

Правда, Николай в какой-то момент начал говорить, что мне не стоит выставлять их напоказ.

— Зачем, Вера? Ты красивая женщина. И будь красивой для всех. Ты же можешь носить закрытые платья? Ты в них будешь не менее великолепна!

И я стала носить закрытое.

Позже Николай стал более агрессивно реагировать на мое тело. И летом, в дикую жару, и на отдыхе, я должна была носить закрытые платья, закрытые купальники с длинными рукавами.

— Это неприлично, Вера! Неприлично напоказ!

— Неприлично, что? Ожоги? Ты знаешь, как я их получила! И знаешь, что убрать их совсем нельзя.

— Ты должна их прятать! Никого не волнует, как ты их получила! Всем плевать на твой героизм! Нужна красивая картинка!

Он стал смелым, после того как у папы случился инсульт и он сильно сдал.

Тогда я подумала о разводе.

Но смалодушничала.

Не хотела волновать больного отца.

Коля смог втереться к нему в доверие.

И вот я пожинаю плоды.

Рехаб.

И люди, которые не жаждут заниматься моей реабилитацией.

— Значит, ничего не помнишь?

— Врет она!

— И как зовут тебя, не помнишь?

Мотаю головой, пытаясь понять, поможет ли это мне?

Может, мои тюремщики потеряют бдительность?

Но что я тогда смогу сделать?

Кому я могу сообщить о том, что я тут?

Кто поможет меня вытащить?

Альбина!

О подруге вспоминаю сразу.

Она кардиолог, завотделением нашего военного санатория. Она поднимала моего папу, тогда мы и сдружились.

Если бы мне удалось сообщить Альбине о том, где я…

Но как?

— Давай переоденься, и за работу. Быстро.

За работу?

— А что… что надо делать?

Лучше бы я не спрашивала.

Это какой-то сюр.

Может, мне на самом деле что-то такое вкололи, что у меня галлюцинации?

Но нет. Нет. Это реальность.

Вот такая вот жуткая, вывернутая наизнанку жизнь.

Люди, которые тут — мужчины, женщины, они как зомби, словно я попала в кино, которое когда-то запоем смотрел мой Ромка, «Ходячие мертвецы», кажется.

Да, они тут такие.

Работой они называют сортировку каких-то коробок. Нужно перетащить коробки из кузова грузовика, который заехал прямо в ангар.

Мне не рекомендовано поднимать тяжести, но кого это волнует?

Хорошо, что дали переодеться.

Теперь на мне то же, что и на всех. Какое-то подобие тюремной робы — штаны на резинке, рубище без пуговиц, ватник, на ногах сапоги типа «прощай, молодость». Я думала, таких уже нет.

В помещении холодно — это понятно, на дворе ноябрь месяц. Я дрожу. Пробирает до костей сначала. Но как только я начинаю носить эти чертовы коробки — почти сразу становится жарко.

Голова, к счастью, уже не болит. Проясняется.

Вместе с тем проясняется и весь ужас моей ситуации.

Меня отправил сюда муж.

Муж, которого я хотела сделать бывшим.

Которого я застала с любовницей и выставила вон.

Для меня решение было однозначным — развод, и точка.

Я вообще в тот момент словно очнулась ото сна.

Зачем я столько лет терплю рядом с собой этого мужчину?

Он совершенно мне чужой.

Мы не были близки уже достаточно давно. Мне это не надо. Да и ему, видимо, тоже.

Я подозревала, что Николай мне изменяет.

Почему я его не выгнала сразу?

Сначала переживала за папу, да. Волновалась, что мой развод негативно отразится на его здоровье.

Папа умер.

Собственно, это не так давно произошло, и я еще даже не успела вступить в наследство.

Нет, большую часть имущества папа и так мне передал, переписал на меня, сделал дарственную на дом. Весь бизнес тоже давно стал моим.

Именно поэтому Коленька выступал против развода.

Потому что моему благоверному при разводе остался бы шиш с маслом.

А так…

Так он избавился от меня, легко и просто.

Рехаб.

Нет, я всё-таки надеюсь, что мои адвокаты всполошатся, вспомнят обо мне, начнут как-то действовать.

Если только… Если только Николай не сумел их убедить в том, что я реально зависима.

Черт…

А ведь он может!

У Коли есть потрясающая особенность убеждать всех в своей правоте. Он тот еще демагог. И даром воздействия на людей владеет.

Так когда-то уговорил меня вступить с ним в брак.

Убедил, что любит.

Любит меня, такую. Покалеченную.

Нет, он тоже не смог скрыть шок, когда увидел.

Никто не может.

Представьте, перед вами красивая картинка: девочка модельной внешности, с ладной фигуркой. А потом она снимает кофту, а у нее вместо кожи — месиво.

Нет, конечно, у меня не было совсем уж ужасных шрамов, и не Дэдпула я не была похожа — мне еще повезло, что в моей юности этого персонажа никто не знал…

— Верочка… как это произошло?

Коля тогда задал этот вопрос таким голосом — нельзя было не поверить в то, что он переживает.

Я рассказала.

Мне было четырнадцать.

Военный городок, папа еще не генерал, конец девяностых.

Жизнь перевернулась на сто восемьдесят, а у некоторых — кульбитом на триста шестьдесят — с чего начали, к тому и пришли.

Но мы были юными, нам казалось, что жизнь прекрасна.

В тот день мы с подругой проходили мимо детской площадки.

Всё произошло в одно мгновение.

Деревянный домик — избушка на курьих ножках.

Видимо, какие-то уличные подростковые банды устроили разборки. Одного парня загнали на крышу.

Пацаны из другой группировки подбежали, что-то кинули. Избушка, крытая соломой, вспыхнула мгновенно.

Этот, который был на крыше, с воплем спрыгнул вниз, кажется, что-то сломал. Но его добивать не стали, убежали.

Меня подруга тоже тянула убежать, но неожиданно я услышала крик.

— Вера! Верочка!

А потом увидела двух девчонок-первоклашек, которые вопили, стоя в клубах дыма. Они играли в избушке, внутри…

Я не задумываясь бросилась к ним, потому что одной первоклашкой была моя соседка Маруська. Это она меня звала.

На мне была куртка из нейлона, она вспыхнула мгновенно.

Девчонок я спасла. Они почти не пострадали.

Мне казалось, что и я тоже почти нет.

Я от шока просто не чувствовала боли.

Меня забрали на «скорой», потом санавиацией в Москву — папа добился. Положили в ожоговый центр.

Мама плакала, говорила, что всё будет хорошо.

Я тогда не понимала — подумаешь, шрамы! Я же детей спасла!

Поняла позже, через пару лет.

Когда все подружки стали с парнями ходить…

А я… А я была как прокаженная.

Уродина.

Нет, в том нашем городке меня считали героиней, никто про меня такого не говорил.

Но и дружить со мной парни не спешили.

А потом стало совсем хреново.

Мы с родителями переехали из городка в большой южный город.

Папа получил новое назначение, очень почетное, ему дали звание.

В городе было жарко.

Я не могла всё время ходить с длинным рукавом.

И вот там начался ад.

То, как на меня смотрели в элитной гимназии, куда я поступила.

Как одну одноклассницу вырвало, когда она увидела мои руки.

Как парни обходили меня стороной.

Сначала мне было плевать.

Реально — плевать.

Меня воспитывал генерал Маресов, суровый, но справедливый.

Папа.

И потом, я получила свои увечья не по глупости или дурости. Я спасла детей.

Меня начали буллить. Я дралась.

В общем, одиннадцатый класс был «веселым», на выпускной я идти не хотела.

Но папа сказал — надо!

Мне привезли шикарное платье из Парижа.

Папа заставил надеть медаль, которую я получила. Сам пришел в форме, весь свой иконостас повесил. Он ведь у меня был боевым генералом, Чечню прошел и другие точки, о которых не принято было рассказывать.

Я не думала, что что-то изменится потому, что я пришла с медалью и с отцом.

Но как ни странно — изменилось.

Одноклассники узнали мою историю.

На меня смотрели иначе. Парни даже пригашали танцевать.

Правда, кто-то из девиц потом сказал, мол, это всё из-за твоего отца, он ведь от армии может отмазать? Никому туда идти неохота.

Папа отмазать не мог.

Принципиально.

Я не была забитой и затюканной. Хотя старалась всё-таки руки и плечи прятать.

Но о том, что у меня шрамы, предупреждала всегда.

Встречаться с увечной мало кому хотелось.

Даже несмотря на папу.

Да и мне не сказать, чтобы кто-то нравился.

Родители снова переехали, я поступила в универ. Приезжала к ним на каникулы.

Романа Зверева увидела случайно — он заходил к папе, передавал какие-то документы.

Я хорошо помню его взгляд. Оценивающий и определенно оценивающий на высокий балл — он ведь не видел мое тело, только лицо…

Папа сказал, что Зверев — бабник. Не разбирает кого.

А мне и нужен был такой, который не разбирает.

Я хотела расстаться с девственностью.

Этого я, конечно, Коле уже не рассказывала.

Да ему на самом деле было плевать, кто у меня был, кто отец моего сына.

Когда Николай стал за мной ухаживать, он делал это красиво.

И я повелась.

Вот теперь отдуваюсь за всё.

В рехабе.

— Слышь, Белоснежка, пойдем на перекур, разговор есть…

Ко мне подходит одна из тех, кого я про себя назвала надсмотрщиками.

Я старалась не высовываться, быть невидимкой, хотя видела, что ко мне тут присматриваются.

И я тоже присматривалась к тому, что происходит — для себя сделала выводы.

Поняла, что тут есть те, кого поместили якобы для лечения — те самые зомби, и те, кто явно тут работает — надсмотрщики, иначе не назвать.

Среди них выделяется огромная баба — по-другому не скажешь.

Вечная. Так, кажется, к ней обращались. Та, которая пугала меня бритвой.

К счастью, вроде только пугала.

Посмеялась, потрогала мои волосы, отпустила.

— Живи пока, переодеться ей дайте, и за работу.

Так закончилось то наше самое первое знакомство.

И я понадеялась, что брить меня не станут.

Я так думала, выдыхая, пока не увидела женщину из числа зомби, реально обритую наголо.

Господи…

Я поняла — надо стараться быть незаметной и делать всё, что скажут.

Легко сказать!

И страшно, когда надсмотрщица бесцеремонно хватает за плечо и тащит.

Тащит к той самой Вечной.

Подходя к группке тех, кто явно тут главный, снова натыкаюсь глазами на бритую. У нее впалые щеки, безумный взгляд, она что-то бормочет про себя.

Жесть.

Вечная перехватывает мой взгляд.

— Что, тоже хочешь? Смотри, могу организовать. Если будешь себя вести как надо.

— А как надо? — тихо спрашиваю.

— Паинькой надо быть. Работать. И не перечить. Поняла, Белоснежка? — отвечает та, которая меня привела. — Слышь, Вечная, я новенькой погонялово придумала — Белоснежка.

— Шик. Мне нравится. Так что, Белоснежка, говоришь, память отшибло?

— Отшибло.

— Ясно. Если трындишь, в курсе, что с тобой будет?

— Что?

— Бритье наголо покажется сказкой. У нас тут законы суровые. Ты же хочешь избавиться от зависимости и выйти?

Я молчу.

Подбираю слова. Что сказать? Что хочу? Почему мне кажется, что надо мной только посмеются?

— А отсюда разве можно выйти? — задаю вопрос, глядя Вечной прямо в глаза.

Она прищуривается.

— Молодец. Соображаешь. Выйти нельзя. Но сделать свою жизнь тут сносной — можно. Если не врать. И делать то, что я скажу.

Киваю.

— Устала?

— Нет, нормально всё.

— Врешь, устала же, говорю — не надо мне врать. Пошли, чайку попьем.

Пить с ней чай страшно.

Но нажить такого врага — еще страшнее.

Поэтому иду…

Иду и строю планы на будущее.

Будущее, которого вроде бы нет, но оно будет.

Я так просто не сломаюсь.

Я дочь генерала Маресова.

Я выйду.

И Коленьке мало не покажется.

Даже если мои адвокаты под него прогнутся.

У меня есть подруга. Альбина поможет, она у нас дама упертая, недаром заведующая отделением кардиологии в военном санатории.

И связей у нее достаточно.

Ромка, сын. Его я тоже, конечно, не сбрасываю со счетов.

Просто Ромка сейчас учится. Он у меня в военном училище, тоже будущий генерал. Конечно, когда он обо всем узнает, то и сам на помощь прискачет, и всех друзей деда-генерала приведет.

Вот только когда он узнает?

Сын сейчас на каких-то учениях, написал мне, чтобы я не волновалась, что он будет сообщать, где он и как.

Не волновалась!

Легко такое сказать, особенно матери военного, особенно когда такая ситуация…

Ладно, не нужно сейчас об этом.

Сын помог бы, было бы время.

Но ждать слишком долго я не могу.

Надо выгребать самой.

И как я могла повестись на речи Коли и согласиться с ним встретиться?

После того, что он мне наговорил…

«Меня же выворачивало, когда я тебя касался! Натурально блевать тянуло! А ты… Неужели ты думала, что кто-то реально может полюбить тебя, убогую?»

Я не думала.

Наверное, в принципе уже давно и не мечтала, что меня кто-то полюбит.

Когда-то в юности, еще когда была наивной, думала о том, что найдется мой настоящий, единственный, тот, кому будет плевать на то, что я прячу под длинными рукавами и узким воротом платьев.

Думала ли я, что таким может оказаться старший лейтенант Зверев?

Нет, не думала.

Мечтала…

Как только увидела его, сразу стала мечтать.

Дурочка наивная.

Хотя нет, наивной я уже тогда не была.

И всё мне было понятно, мечтай, не мечтай, но…

Кто захочет девушку со шрамами, даже генеральскую дочь, когда вокруг полно красивых и не обремененных ни уродствами, ни особой моралью?

На самом деле, в какой-то момент недостатка в кавалерах не было — именно потому, что генеральская дочь.

Вот только я довольно быстро научилась отделять зерна от плевел.

Тех, кому что-то надо от папы генерала, и тех, кто реально готов к каким-то серьезным отношениям с обожженной девушкой.

Вторых просто почти не было.

Вокруг меня крутились студенты, у которых не было военной кафедры и желания служить отчизне. Курсанты военных училищ, которым тоже больше нужен был, конечно, папа-генерал.

Я не то чтобы смирилась. Мне в какой-то степени было смешно, в какой-то — безразлично.

Я жила своей жизнью. Училась, строила планы.

У меня не было страха перед будущим, почему-то я была уверена, что всё у меня получится, всё будет хорошо. Что всё-таки найдется тот самый, единственный и неповторимый. Мой.

В универе я нормально с девчонками общалась, но как-то услышала такое, презрительное, что ли… Типа, ой, ну тебе не понять, ты же девственница, наверное, и останешься старой девой.

Тогда я и решила избавиться от этого «проклятия».

А тут Зверев.

Идеальный.

И ведь я не обязана была ему сразу шрамы показывать?

Зачем? Если у нас будет только одна ночь.

Если бы я знала…

— Что, Белоснежка? Чайку, кофейку? Садись давай, рассказывай, как докатилась до жизни такой. Да не тушуйся ты… Вера!

Я вскидываю глаза и понимаю — попалась.

— Что? Вспомнила? — Надсмотрщица по прозвищу Вечная скалит зубы. А меня передергивает.

Я в жизни сталкивалась с разными людьми, и даже несмотря на то, что дочка генеральская — всякое было.

Но такого…

При этом вижу — смотрит она вроде беззлобно, усмехается. И всё равно мурашки по коже.

Нет, мне не страшно, что больно сделают, что изуродуют — я-то уж точно привыкла к этому, хотя расставаться с моими роскошными волосами совсем не хочется.

Страшно, что будут унижать.

Унижения я точно терпеть не стану.

Буду драться.

За себя.

Просто понимаю, что ни к чему хорошему это не приведет.

А мне надо выбраться отсюда.

Выбраться и наказать мужа.

Я не могу оставить всё как есть. Я должна выйти отсюда, причем сделать это как можно скорее, потому что пока я тут — я не знаю, что там может натворить мой дражайший супруг.

Понимаю, что врать этой Вечной ни в коем случае нельзя.

Я знаю такой тип людей.

Они считают себя всемогущими, может, в данной ситуации так и есть. Мне, не разобравшись, точно не стоит лезть в бутылку.

— Вспомнила.

— Или не забывала?

— Или не забывала.

— Ясно… А я тебя сразу узнала, дочка генерала Маресова.

Смотрю на нее внимательно, пытаюсь понять — откуда? Откуда она может меня знать? И если она знает меня — знаю ли я ее? И как это мне поможет?

— Не старайся, вряд ли ты меня вспомнишь. А я вот тебя хорошо помню, и папашу твоего.

«Папашу»… Если так называют отца, значит, явно ничего хорошего не жди.

Но разве я от этой ситуации в принципе жду хорошего.

Надо мобилизовать все силы.

Надо быть готовой ко всему.

— Откуда ты знаешь отца? — решаю на «ты» обратиться. Так мне кажется правильно.

— Давняя история. Мужа моего он когда-то посадил. За дело посадил. Хотя мог бы и отмазать или сделать так, чтобы не такой большой срок. Но не захотел генерал помочь своему верному подчиненному. Что ж…

Так. Чувствую, как холодный пот начинает стекать по спине.

Если посадил — значит, реально было за что. Отец у меня принципиальный был. За это и огребал.

Но за это же его и уважали. И любили.

— Значит, за дело посадил. Отец всегда поступал по совести.

— Это ясно. Но иногда человеческая жизнь выше совести, Вера. Держи, пей чай, буду думать, что с тобой делать, Белоснежка.

Ее слова не пугают.

Меня уже, наверное, тут ничего не напугает.

Разве что…

Смотрю на зажигалку, которую она вертит в руке. Щелк — и на конце появляется огонек. Крохотный. Мирный. Совсем не страшный.

Но меня на мгновение охватывает животный ужас.

Сглатываю и улыбаюсь, широко улыбаюсь, глядя на танцующий язычок пламени.

Я знаю, что над страхом надо посмеяться, тогда он отступает.

Когда я улыбаюсь огню, он уже не так меня пугает.

Вечная явно перехватывает мой взгляд. Гасит пламя.

— Не ссы, Веруня, прорвемся. — Она усмехается, а у меня внутри снова ледяной страх.

Куда прорываться? Что она имеет в виду?

Она ведь явно не станет мне помогать.

Беру чашку, отпиваю. Чай черный, крепкий, сладкий. Как-то сразу тепло разливается по телу.

Что делать?

Думай, Вера, думай…

Как можно сообщить о себе на волю?

Как связаться с адвокатами или Альбиной?

Чем поможет Альбина? Последний раз, когда мы общались, она мне рассказала, что у нее бурный роман с генералом, который приехал поддержать раненого друга и пока остается тут, в нашем военном округе.

Генерал — это хорошо.

Генерал может мне помочь.

Только бы добраться до Альбины! Когда мы с ней договаривались встретиться?

Сколько вообще прошло времени с тех пор, что я тут?

— Можно вопрос? — спокойно спрашиваю у Вечной, которая достает телефон и что-то просматривает.

— Валяй, куколка.

— Какое сегодня число?

— Если ты о том, сколько ты тут, не переживай, тебя вчера вечером доставили.

Вчера вечером. Значит, еще и суток не прошло.

Пока никто не спохватился, точно.

А вот Николаша мой за сутки может много чего сделать.

Например, с документами поработать хорошо.

И с людьми.

У моего адвоката есть генеральная доверенность. Я подписала ее после смерти папы, так было удобнее.

Адвокату своему, Давиду Иосифовичу, я доверяла и доверяю.

Вот только…

Знаю, что они общались с Колей.

Не то чтобы закадычными друзьями были, но общались.

И адвокат, конечно, не знает ни об измене, ни о наших семейных проблемах.

Я просто не успела всё рассказать.

Всё так стремительно произошло.

Измена мужа, его хамское поведение. Мои слова о разводе.

Я сказала, но еще не успела ничего сделать, только зашла на Госуслуги и поняла, что сама там ничего подать не смогу, надо ехать куда-то в ЗАГС, или сразу в суд? Как раз хотела связаться с адвокатом, но были выходные, он улетел куда-то с семьей, я не стала беспокоить, думала, что успеется.

А потом Николай позвонил с просьбой о встрече, сменил тональность, пытался давить на жалость. Да и мне не хотелось никаких скандалов вокруг моей персоны.

Что ж я такая глупая? Ничему жизнь не учит.

Что мне делать?

Вечную кто-то окликает, она резко встает, спешит к выходу из небольшой каптерки, где мы вдвоем остались пить чай.

Ее телефон остается лежать на столе, и я не задумываясь хватаю его…

— Ром, на ночь останешься?

— Ты же знаешь, Аль… Я не люблю чужие кровати.

— Тогда позови меня в свою.

Красивая девочка Альбина.

Ну, как девочка. Я знаю, что ей за сорок.

Но как любят говорить современные красивые девочки — сорок — это новые тридцать?

У нее я и слышал это выражение.

Красивая, успешная, грамотная. Всё понимает.

Чего тебе еще надо, Зверев?

Ничего.

Мне уже ничего не надо.

Я с этим завязал.

Не слишком, конечно, правильно вот так. И стоит, наверное, признаться Альбине честно, что для меня не будет никаких серьезных отношений, брака и прочего.

Было уже.

Всё было.

И ничем хорошим не закончилось.

Глаза прикрываю.

Вспоминать не хочу. Но воспоминания сами лезут.

Как черти из табакерки.

Сначала первая жена.

Красивая, не глупая, всё при ней…

Усмехаюсь. «Красивая» — не помню, кто так сказал первый? Стерх?

Иван Стерхов, балагур, нахал, любитель острых ощущений — так про него наш майор говорил, еще в училище. Не красавчик, но такой харизматичный — все девицы пищали и кипятком писали, если Стерх внимание обращал. А он подмигивал — что, красивая, поехали кататься? Это из какой-то песни вроде. Ну, а кататься — имелось в виду то самое. Катал он их на своем приборе. Кажется, каждую ночь менял. Ну, когда была возможность уйти в увольнение или в «самоволку». Стерх, точно. А потом и мы все за ним.

«Красивая».

Каждая девчонка, которая была более-менее доступной, стала «красивой».

И как-то это слово настолько в нас вошло, что по-другому и не говорили.

Только со временем всё изменилось.

Перестали называть «красивыми» всех подряд.

Как-то так вышло, что «красивыми» для нас стали только самые-самые.

«Красивая»…

Первой жене я тоже так говорил.

Она поехала со мной в дальний гарнизон. Но что-то у нас не задалось. Вернулась к мамке, на развод подала.

Я особо не парился — не судьба, значит.

Как-то быстро понял, что одно дело — гулять после училища, отрываться в клубах и ресторанах, а другое — быть женой офицера.

Вторая жена вроде как была более правильной.

Ждала дома с борщом и котлетками. Ребеночка хотела. Ласковой была.

Что-то всё щебетала, щебетала… Глупо как-то.

Я изменил. Ну… так получилось. Было неприятно. Естественно, ей донесли. Военный городок — такое дело. Все всё про всех знают.

Я и не скрывал. Честно сказал — не люблю тебя, не могу.

— А женился зачем, Ром? Я ведь думала…

— Я решил, что так правильно, ты же девочка была…

— Ром, я готова простить, не бросай меня, давай… давай не будем разводиться, я… не хочу.

Я понимал, почему она не хочет. Ей некуда было идти. В родном городе, том, откуда я ее забрал, у нее был отец-алконавт и мать, которая еще двоих детей тянула, в убогой «двушке».

— Прости, развод будет. Но я тебе помогу.

Устроил ее на работу в часть, кадров не хватало. Квартирку однокомнатную ей выделили. Молодые лейтенантики начали пороги обивать — а что, девочка она была видная. Красивая. И разведенка, что тоже важно. Да еще и без прицепа.

Красивая…

После нее я надолго завязал.

Понял, что смысла нет жениться вот так. С бухты барахты.

Нет, я честно думал, что люблю.

И полюблю сильно.

На самом деле…

Любил ли я кого-то вообще?

Может, это всё из детства?

Неспособность чувствовать?

Будете ли вы что-то чувствовать, когда вас мать бросила? И ладно бы, сдала в детский дом, нет…

Она меня просто на вокзале оставила.

Да, именно. Привела и оставила.

Мне было три года.

Отец служил в горячей точке, а ей стало тяжело.

Она почему-то решила, что мне будет лучше без нее.

Или ей без меня.

Я этого, конечно, не помню. Слишком мелкий был.

А вот приемную семью в Америке помню прекрасно.

Тогда было модно наших детей отправлять за границу. В «лучшую жизнь».

Эту «лучшую жизнь» забыть сложно. До сих пор терпеть не могу фасоль и кукурузу, потому что кормили нас только этим.

И работать заставляли.

Труд облагораживает.

Сначала я честно пахал как все, думал, наверное, так надо.

Потом увидел, как старший брат — ну, один из тех, кого, как и меня, усыновили, только он не из России был, африканец, взбунтовался.

Я тоже решил бунтовать.

Морили голодом, привязывали к кровати.

Ни в какую школу я, конечно, не ходил. Не потому, что мелкий — мне шесть исполнилось. Потому что они решили, что знания — это вселенское зло.

Я знаю, что потом их всё-таки судили, детей отобрали.

Если бы не мой родной отец — не знаю, где бы я был.

Да, он вернулся из горячей точки, узнал, что меня увезли. Землю носом рыл, чтобы меня вернуть. Чуть ли не до министра обороны тогдашнего дошел.

Вернул.

Долго мы с батей вдвоем жили.

Потом он нашел женщину. Поверил ей. Женился. Так у меня появилась мачеха, Вика, и младший братишка, Женька.

А вот любить я, увы, так и не научился.

Хотя нет. Вру.

Третью жену я любил.

А больше любил дочку Катюшку. И она меня любила. И первое слово сказала — папа. И всегда говорила, что она папина.

Только вот… не уберег я их.

Родину защищал, а самых своих любимых защитить не смог.

Воспоминания — боль.

Ад мой.

Не хочу. Не могу.

Не стоит…

Вообще не стоит мне о любви. Однозначно.

Ничего хорошего в этом не будет.

Только…

Нет, всё-таки тянет еще одно воспоминание, был такой вариант.

Была одна… Красивая девочка. Дочь генерала.

Помню, как увидел ее и охренел — бывают же такие.

Огромные глазища, волосы длинные, чистое золото, хрупкая такая, но при этом всё при ней.

Спину держала так ровно. И голову. Гордая. Ясное дело — дочь генерала. Куда мне…

Куда…

Другой бы на моем месте тупо слился, побоялся сунуться.

Но я-то Зверев! Где наша не пропадала…

Если бы я знал, что скрывает красивая девочка Вера…

Сам не знаю, почему в последнее время так часто ее вспоминаю.

Может, потому, что узнал, что она в этом городе живет? Вернее, не она, отец ее, генерал Маресов, тут жил. Умер не так давно. Земля ему пухом.

Хороший мужик был.

Настоящий.

Вера… Где же ты, красивая девочка Вера?

— Ром, я так понимаю, у тебя со мной несерьезно, да?

— Альбин, я не люблю ночевать в чужих домах. И тебе лучше не спать со мной в одной постели.

— Почему?

— Потому что ночью я могу тебя случайно убить. Еще есть вопросы?

Хватаю телефон, руки дрожат, внутри всё тоже дрожит.

Разблокировать! Телефон надо разблокировать!

Черт… как я об этом не подумала сразу?

Черт, черт, черт…

Какой-то графический ключ, но это лучше, чем отпечаток пальцев.

Лихорадочно вожу по циферкам пальцем.

Треугольник? Квадрат? Что это еще может быть?

Что-то толкает нарисовать букву «Зет».

Это срабатывает.

Интересно, это случайно или… Если у Вечной муж был военный, может, и не случайно.

Дальше? Что дальше?

У Альбины простой номер. Открываю телефон, набираю цифры.

Успеть, успеть, успеть!

— Алло?

— Альбина, помоги, я…

— Сука!

Телефон вырывают.

Не Вечная, другая, та, которая меня к ней привела.

И тут же я получаю удар по голове.

Но сейчас у меня уже есть силы ответить, поэтому я резко встаю и отталкиваю эту гадину.

Она орет, опять пытается напасть, но я хватаю чайник.

— Тут кипяток, хочешь быть такой же красивой, как я?

— Эй! Сюда! У нас бунт на корабле! — усмехаясь, орет она, и в каптерку залетают другие из числа надсмотрщиков. И Вечная с ними.

Смотрит тяжелым взглядом, в котором я почему-то читаю упрек.

Она не просто так телефон оставила?

А я, дура, упустила шанс?

— В карцер ее. В холодильник, — спокойно говорит Вечная.

— Вы меня не тронете! И дадите позвонить адвокату. Меня сюда отправили незаконно.

— Думаешь, тебя одну? Наивная ты, Белоснежка Вера…

— Дайте мне связаться с адвокатом!

— Это вряд ли…

— У меня кипяток, я…

Удар ноги, от кого, я даже не успеваю сообразить, чайник летит на пол, а я…

Меня скручивают, пару раз получаю по почкам — больше вырываться не хочется.

Но хочется мстить.

Отомстить всем, кто делает это сейчас со мной.

И тому, кто виноват в том, что я здесь.

Однозначно. Мой муж получит сполна.

Сделаю всё, чтобы он… чтобы он сел!

И не в рехаб!

На нары!

И за попытку закрыть меня тут — незаконное удержание.

И… за всё остальное тоже.

Николай думал, что я не в курсе его махинаций?

Он проворачивал их, когда папа был жив, и я тогда уже ему говорила, что это незаконно, что можно получить срок.

Но Николаша смеялся, мол, ты же не сдашь меня, милая.

Милая бы не сдала.

А та, которую предали и продали — очень даже.

В карцере холодно и темно.

И сесть можно только на пол.

— Дайте хоть табуретку, сволочи.

— Не заслужила, Белоснежка. Хочешь сесть — садись на пол.

Угу, и остаться без придатков… заморозить себе всё нахрен.

Впрочем, через пару часов мне уже плевать — стоять больше не могу, даже к стене прислонившись.

Сворачиваюсь калачиком.

Пол ледяной. Стараюсь хоть как-то согреть себя дыханием.

Получается хреново.

Дрожу.

Холод пробирает, кажется, до костей.

Мне становится страшно.

Реально страшно — я как в фильм ужасов попала.

Представляю, что меня тут оставили, забыли. И я просто замерзаю насмерть.

Руки стынут, ноги стынут.

Больно. Живот сводит — это явно мочевой или почки.

Господи, даже если я выйду отсюда живой, буду ли я здорова? Кажется, придется пройти нехилую такую реабилитацию.

Хочется плакать. Но почему-то думаю, что если заплачу, будет еще хуже.

Держусь.

Вспоминаю первые дни в клинике после того, как я обгорела.

Меня уже перевели в Москву.

По лицам врачей я понимала, что всё не так хорошо.

Всё было ужасно.

Так больно, дико больно. И я плакала. Беззвучно. Просто текли слезы. Мне кололи обезболивающее, но аккуратно, видимо, боялись привыкания.

Оно не снимало всю боль.

Я постоянно ее чувствовала.

Всё время.

Каждую гребаную минуту.

Я помню, что по отделению ходил молодой ординатор, кажется, еще даже студент, практикант — тогда я не знала, как это правильно называется. Такой долговязый, смешной. Громогласный.

Он как-то всех ободрял. К каждому подходил, что-то говорил.

Я лежала в одноместной палате, но видела его через стекло.

Однажды он зашел ко мне.

Посмотрел. Улыбнулся.

— Больно?

Я кивнула. Слезы катились.

— А ты не плачь. Когда плачешь — еще больнее. Ты улыбайся. Улыбайся, у тебя такая улыбка красивая. И смейся — когда страшно надо смеяться. Ты знаешь, что смех убивает страх?

Я осторожно покачала головой. Я не знала. Это казалось… казалось бредом.

— Ну вот, теперь знаешь. Попробуй. А я… я скажу сестре, чтобы еще немного обезболила. Хочешь, приду, поиграем в слова?

Я кивнула.

Он пришел. Мы поиграли, но недолго, мне было сложно говорить. Потом он стал рассказывать. Разные истории. Веселые.

Особенно меня насмешила та, в которой девчонка парня из меда отшила, спросила, едят ли они лягушек и крыс после того, как проделают с ними все опыты.

— Едите? — спросила я.

Практикант засмеялся, сделал большие глаза, а потом подмигнул.

И мы засмеялись.

Мне стало легче.

Правда.

Я старалась улыбаться, и боль отступала.

Я запомнила, как звали этого доктора. Товий. Смешное такое имя.

Сейчас я тоже стараюсь улыбаться.

Только вот сил, чтобы посмеяться над своими страхами, нет.

Только слабая надежда на то, что я всё-таки успела дозвониться Альбине и она меня услышала.

А если нет?

Снаружи доносится какой-то шум, голоса, крики.

Что происходит?

В карцере одно зарешеченное окно, но оно выходит не на улицу, нет, оно выходит в коридор подвала. Смотреть туда нет смысла.

Шевелиться нет смысла.

Пока я не слышу то, что заставляет меня реально замереть от ужаса.

— Пожар!

— Дядя, вы не видели кота?

— Рыжего!

— Он потерялся!

Два маленьких урагана налетают на меня в загородном отеле, куда я приехал с женой по делам бизнеса и заодно отметить Новый год.

Мальчик и девочка. Светленькие. Озорные.

Кого-то они мне напоминают...

— Не видел никакого кота.

Хмурюсь. Странно это, что такие маленькиие дети без присмотра. Мне должно быть плевать, но я почему-то спрашиваю:

— А вы почему одни по отелю бегаете? Где ваши родители?

Мальчик грустно вздыхает:

— Мама занята, а папы нету...

— Папа... он нас бросил, — жалобно говорит девочка.

— Так, пойдемте искать вашу маму.

Что за черт? Почему я так переживаю за чужих детей?

И за кота. И за то, что у них нет папы, а мама оставила одних...

— Ника! Ник! Вы куда ушли?

Я слышу знакомый голос, и сердце сбоит.

Это она. Моя бывшая. Злата.

Когда-то работала на меня, а теперь у нее двое детей, у которых… нет папы.

— Гордей?!

— Ты ничего не хочешь мне объяснить, Злата?

Пожар…

Я не хочу пожар.

Пожалуйста, господи, только не это!

Пожар…

В моей жизни уже был пожар.

И не один.

Два…

Два пожара.

В одном горело мое тело, в другом — мое сердце.

Этот пожар звали — Роман Зверев.

Красавец «старлей» с наглой ухмылкой. Его взгляд раздевал. Заставлял дрожать. Заставлял чувствовать себя живой и… красивой.

Может, потому, что он называл меня «красивая»?

Нет, не громко. Не открыто.

Тогда, когда мы впервые увиделись, когда он принес отцу какие-то документы, он просто смотрел.

Причем сделал это нагло.

Не стесняясь отца.

Папа тогда даже слегка обалдел от наглости молодого офицера.

— Лейтенант Зверев.

— Слушаю, товарищ генерал.

— Слюни подбери.

— Есть, слюни подобрать, товарищ генерал, только…

— Что?

— Не подбираются, товарищ генерал.

— Что?

Я прыснула в кулак, посмотрела на «старлея», он подмигнул.

— Зверев, давно на «губе» не отдыхал.

— Товарищ генерал, за такую красавицу можно и на «губу».

— Черт… Зверев! Вера! Выйди, Вера, от греха…

О, да… Он был как грех! Мне было девятнадцать. Простительно же в девятнадцать думать про парня — красив как грех, да?

Простительно, особенно мне, которая все знания черпала из любовных романов и кино. Не целовалась ни разу по-настоящему.

Потому что лишь бы с кем не хотелось.

А того самого, с кем бы хотелось… такого не было.

Где-то ходил мой «тот самый», я в это верила. Но, видимо, далеко ходил.

А тут девицы в универе заладили про девственность.

И я разозлилась.

На них.

На себя.

Да что я, не могу, что ли… не могу найти парня, который решит эту проблему?

А тут Зверев.

— Пап, ты не сажай его на «губу», пожалуйста…

— А что это ты за него заступаешься? Смотри, Верка, у него девок в каждом гарнизоне пачками. Ненадежный товарищ. Бабник.

— Ох, Егор Кузьмич, кто бы говорил, — посмеивалась мама, она подошла, обняла меня. — Знала бы ты, дочь, что про лейтенанта Маресова говорили! У-у! Он бы к себе самому на пушечный выстрел не подпустил тебя.

— Да, не подпустил бы! Но я — другое дело. И когда это было!

— Уж не так давно, Егорушка, двадцать лет прошло всего, ну, двадцать один.

Мама снова заливисто засмеялась, потом сказала отцу с деланой строгостью:

— Узнаю, что Зверева на «губу» отправил, останешься у меня без ужина!

— Да никуда я его не отправлю. И вообще, не в моей компетенции, у Зверева своих начальников хватает. Пусть думают о его моральном облике. А я вот о дочери думаю.

Папа на самом деле обо мне думал.

А я… я о Звереве думала.

Потому что мы встретились подозрительно скоро.

Буквально на следующий день.

Я пошла в библиотеку, надо было к сессии готовиться, компьютера тогда у меня еще не было, да мы как-то и не привыкли еще ими пользоваться. И интернета не было, такой сети, чтобы зайти и всё сразу найти и прочитать. Приходилось сидеть по библиотекам.

Шла спокойно, как говорят, никого не трогала, а тут…

— Здравствуйте, Вера Егоровна.

— Зд… здравствуйте. — Заикалась я от неожиданности, от радости, от испуга немножко. Как он тут оказался? Почему? Специально? Случайно? Разве ему можно вот так спокойно по городу ходить?

— Гуляете? Погода прекрасная.

Погода на самом деле была прекрасная, тепло, но не жарко, солнечно. На мне, как обычно, была легкая кофточка с длинным рукавом, а вот платье — довольно короткое.

Ноги я могла открывать, они почти не пострадали.

— Да, хорошая. Но я не гуляю, нет. Я в библиотеку иду.

— К сессии готовитесь?

Всё-то он знал!

— Именно.

— Мне вот тоже нужно. Как раз в библиотеку. Разрешите вас проводить?

Я покраснела.

Он бабник.

У него девок в каждом гарнизоне.

Ну и что?

Я же не собираюсь серьезно? Вернее… разве будет кто-то со мной серьезно?

Но если… если терять девственность, то только с таким, как Зверев.

Чтобы хотя бы было что вспомнить.

Господи, какая же я была глупая, наивная, смешная…

Мы сидели в библиотеке долго.

Сначала он помогал мне искать материалы, потом объяснил одну тему, которую я не понимала — я пожаловалась, что у нас высшая математика, которая мне совсем не дается. Потом мы вместе выписывали нужные мне конспекты.

Потом пошли гулять по парку, ели мороженое, смеялись, зашли в кафе.

— А вас не будут ругать, что вы так долго…

— Нас не ругают, нас сразу на «губу», — смеялся он. — Нет, у меня законная увольнительная.

Да, нас остановил патруль, проверили документы, отдали честь.

— Мне… Роман, мне домой пора.

— Вера, вы сможете встретиться со мной завтра?

— А зачем?

— Странный вопрос… Вера. Красивая девочка Вера.

Он притянул меня к себе и поцеловал. Осторожно, легко, просто коснулся губ губами, прижался, потом обнял.

— Как тебя отпустить, «красивая»? Сил нет…

— Не отпускай…

Я так и сказала, не отпускай.

А потом всё было стремительно.

Свидание, настоящий глубокий поцелуй.

— Черт, Вера… меня скоро отправят в другой округ, далеко. А я… я не могу тебя забрать с собой. Пока не могу. Просто… права не имею сейчас жизнь тебе ломать. Но… я хочу, чтобы у нас всё было серьезно.

— Я тоже…

Я правда хотела, очень сильно хотела.

Только я понимала, что так не будет.

— Вера…

— Рома… Ром, пожалуйста…

— Что?

— Я хочу… хочу, чтобы у нас всё было. Хочу, чтобы ты был моим первым.

— Первым? Вера ты… Черт… Нет, я знаю, что ты девочка, чистая, но… Я не могу, понимаешь, права не имею, ты… Я не хочу вот так.

— Я хочу. Прошу тебя. Пожалуйста… Я… я люблю тебя, Рома.

Я не лгала ему.

Я на самом деле его любила.

Горела им.

Он был моим пожаром в сердце.

Я так хотела с ним… Навсегда. И так же понимала, что это невозможно.

Нереально.

Он увидит меня и…

Но пока не увидел, можно же, да?

Можно.

Только вот, потом очень больно.

Не тело в огне горит.

Душа.

Вспыхивает ярким пламенем. И остается лишь пепел.

Пепел воспоминаний, таких сладких, таких… болючих…

Голова шумит.

Запах гари я чувствую отчетливо.

Господи… неужели…

Видимо, мне суждено вот так. Сгореть.

Закрываю глаза.

Нужно просто несколько раз посильнее вдохнуть, и коварный дым сделает свое дело.

Но мне не хочется умирать!

Почему я должна умереть?

Я должна выйти отсюда и отомстить!

Должна, должна, должна!

Усилием воли заставляю себя подняться, бросаюсь к двери, колочу по ней со всей дури.

— Откройте, выпустите меня! Откройте дверь! Откройте! Помогите! Я здесь, помогите!

Силы заканчиваются, но не заканчиваюсь я. Я буду пытаться даже без сил.

Как тогда, когда тащила двух малышек через огненную стену.

Я буду! Я должна!

Я хочу жить!

— Откройте!

Замахиваюсь, чтобы ударить по двери еще раз, когда она распахивается, и я застываю в шоке.

Утро в офицерской гостинице не сказать, чтобы шибко доброе. Но я рад, что не остался у Альбины.

Нет, кошмары меня не мучили. И фантомные боли тоже.

Фантомные — это я их так называю. Это же о том, что болит то, чего нет, правильно?

Оно и не болит. Сердце.

Просто нет его, и всё тут. Нет.

Было когда-то, было.

Я ведь и женился-то вроде всегда по любви — ну, мне так казалось. Думал, что сердце мое говорит — вот оно, бери, хватай.

Или сердечко обманывалось, или я сам.

Нет, казалось, любовь есть.

Она и была.

С Ритой, мамой моей Катюшки, точно.

Рита… худенькая блондинка с огромными синими глазами. Строгая, молчаливая, какая-то… надломленная.

Мне так показалось.

Так и было.

У Риты была своя драма. И сходилась она с людьми тяжело. В юности поверила не тому парню.

Она не рассказывала подробности. Я сам нашёл. Узнал.

Мажорчик, который решил, что ему всё дозволено. Привел красивую невинную девочку в компанию таких же мажорчиков…

Они остались безнаказанными. Сначала.

А Ритка… эта малышка еще и была уверена, что сама виновата.

Сама же поехала с ними в загородный дом. Да, она думала, что там будут родители, день рождения же праздновали.

Они и отпраздновали. Только подарком была девочка Рита. Делай с ней что хочешь.

Хорошо, живой выбралась.

У Риты была только мать. Защитить некому. Вроде бы.

Но, когда мать поняла, что по закону не будет, она рассчиталась с зачинщиком по-своему. Как в «Ворошиловском стрелке».

Ее осудили. Но срок дали не очень большой. Когда мы с Ритой познакомились, ее мама уже вышла. Гордая ходила. И я ее уважал. И до сих пор уважаю.

Нинель Сергеевна мне как вторая мать.

Я обратил внимание на Риту, потому что она была очень похожа на другую девушку.

Веру.

Веру Маресову.

Интересно всё-таки, где сейчас эта красивая девочка Вера?

Может, зря я тогда ее послушал? Точно зря.

Надо было вернуться, найти, схватить и…

— Прости, Ром, у нас ничего не будет.

— Почему?

— Потому. Это очевидно. Я дочь генерала, а ты кто?

— Конь в пальто. Вер, давай серьёзно.

— Я серьезно, Зверев, я просто хотела лишиться невинности, ты же сам сказал, что ты опытный, вот и…

— Ты сказала, что любишь меня.

— Я солгала. Прости.

— Ладно. Понял.

— Вот и прекрасно.

— А теперь слушай сюда, красивая девочка Вера. Я завтра уезжаю на учения, хренову тьму времени меня не будет. Это время тебе подумать. Поняла? Просто подумать. А потом я вернусь.

— Не надо возвращаться, Ром. Ты мне не нужен.

— Вернусь — поговорим.

Знатно она меня тогда опустила. Просто вдребезги.

С небес на землю.

Да, у меня баб было выше крыши. Каждая красивая юбка — моя. Скакал по койкам, молодой был, кайфовал, удовольствие получал — а почему нет?

Я же никому ничего не обещал?

Сразу говорил — это всё несерьезно. Это временно.

А тут…

Тут застопорился сразу.

Не просто потому, что красивая.

Да, очень красивая. Необыкновенно.

Но в другом дело было.

Чувствовался в ней какой-то надлом, что ли… Внутренняя сила и боль.

Я это увидел сразу.

Может, потому, что сам был с детства надломленным?

Сначала предательство матери, которого я так и не смог понять.

Как можно было трехлетнего малыша, ребенка, которого ты три года растила, просто на вокзале оставить? Отец же нашел ее потом, спросил. Она плечами пожала — надоел, устала, хотела как лучше, хотела уехать, искала новую жизнь.

Потом ужас, который был в приемной семье.

Всё это, хочешь не хочешь, накладывает отпечаток…

Я чувствовал, что с Верой что-то не так. И это было странно. Генеральская дочь! И отец ее — генерал Маресов, человек, о котором легенды слагали. Настоящий офицер, настоящий мужик. О домашнем абьюзе там вряд ли речь шла. Но что тогда? Что?

Понял я, что, когда увидел жуткие шрамы от ожогов.

Господи, девочка, что же ты пережила…

Ее боль как свою чувствовал.

Хотелось взять ее, обнять, поместить в кокон своих рук и никогда не отпускать.

Любить хотелось.

А она…

Я же понимал, что всё это из-за шрамов.

Понимал.

Только вот… Я тогда к ней не вернулся.

Потому что Вера выскочила замуж и забеременела. Оперативно.

Меня это из колеи выбило капитально.

Но и я… почти сразу женился.

Может, поэтому и прокололся с первым браком. Придумал себе любовь назло.

Узнал, что папа-генерал Верочке какого-то перспективного майора подогнал, столичного. Вроде как в столицу она и уехала.

Может, и сейчас в столице, с мужем…

Надо забыть.

Выключить эти воспоминания.

Или… встретиться? Закрыть, как говорят, гештальт?

Можно и так. Только… есть ли смысл сейчас?

Я не то чтобы очень свободен, занимаюсь делами Соболя, пока друг лежит парализованный.

Его история достойна отдельного романа, однозначно. Если моя мать просто тупо меня бросила на вокзале, его родные проехали по его жизни катком, разлучили с любимой девушкой. Соболь думал, что его Лана погибла. Оказалось, она жива, не просто жива — родила близнецов от Сашки, парня и девочку.

И вот этого парня нам с генералом от медицины Богдановым надо выручить.

Что мы и делаем.

Военком города-миллионника делает вид, что не понимает, зачем мы приехали. И не понимает, в чем проблема.

— Послушайте, товарищ… с позволения сказать, генерал. А у вас нигде ничего не жужжит? Вы молодого человека с какой целью удерживаете?

— Военнообязанный. Пойдет служить.

— Он студент, с отсрочкой. И вам это известно. То, что вам сверху приказ спустили парня забрать, это ясно, но вы-то? Вы… боевой в прошлом генерал. Так какого же черта, а?

— Ты хоть знаешь, что за парень это? Это сын генерала Соболя. Соболя знаешь?

Военком тушуется, начинает юлить. Но уже через полчаса мы выходим в предбанник военкомовского кабинета, и к нам выходит… Соболь.

Замираю, глазами хлопая.

Реально, словно на машине времени, переместился туда, в самое начало нулевых, где мы с Соболем, пацанами совсем зелеными, на плацу отрабатывали строевой, а потом готовились к балу, как я мечтательно считал, со сколькими девчонками дотанцую до койки, а Сашка…

Сашка увидел свою Лану.

— Похож на отца. Просто копия.

Мы с Богдановым реально обалдели. И обрадовались. За Саньку, за Соболя, за друга, который, наконец, нашел свое счастье.

А мне, видимо, и не светит.

Ну и… может, я и не заслужил счастья? Или мое счастье в чем-то другом.

Альбина звонит.

Голос странный, испуганный.

— Рома, очень нужна помощь, срочно, у меня подруга, ее муж отправил в рехаб, специально, она мне позвонила, я сначала не поняла, что откуда, потом стала докапываться и случайно совершенно узнала. Она с ним разводиться собралась, у нее наследство, понимаешь? А он ее в рехаб…

Понимаю пока хреново, но чувствую — помощь нужна.

Богданов подгоняет бойцов, мой брательник младший, Женька, везет нас на большом генеральском внедорожнике.

Практически штурмуем ворота рехаба, а там…

Там кабздец.

Пожар.

Помещение огнем охвачено, а ко мне подскакивает огромная баба, перепуганная насмерть.

— Там… там женщина осталась… В карцере.

— Что? Сука, где? В каком карцере?

— Там… в подвале… одна… Вера…

Вера?

Меня холодный пот прошибает.

Не может быть.

Вера…

Таких совпадений не бывает!

Но я не раздумывая лечу туда. Навстречу судьбе…

Так называемый Рехаб — жалкое зрелище.

Какой-то древний барак, хорошо, не деревянный, но горит явно прекрасно.

Горит.

И где-то там в подвале, в карцере девушка Вера. Вернее, уже женщина.

Вера.

Та, которая уже пережила один страшный пожар.

Если, конечно, это она.

Сейчас, когда я иду туда, я думаю об одном. Пусть это будет другая Вера. Господи, пусть!

Молитву читаю.

Как говорят, на войне, на передовой атеистов нет.

Это истина.

Там все Богу молятся. Любому.

Просто… просто Богу. Хоть кому-то кто услышит.

Потому что там нельзя без веры. Если нет веры — ничего нет.

Пустота.

Это страшно.

Хочется думать о том, что есть кто-то, кто в самую страшную, чёрную минуту будет рядом.

Протянет руку помощи.

Поддержит.

Замолвит за тебя слово перед высшими силами.

Ангел хранитель.

Кто бы ни была та женщина внизу, пусть ангел хранитель будет с ней.

— Ром, опасно, — говорит брат, — может… может подождём пожарных?

— Она там задохнётся, понимаешь? Надышится дымом.

Женька кивает. Но хмурится. Вздыхает.

— Давай я пойду!

— Стоять, старший лейтенант. Поперёк батьки…

— Ты мне не батька…

— Спокойно, братушка, всё хорошо будет. Сам же знаешь, я у нас заговорённый, ни чума, ни пуля не берёт. И огонь тоже не возьмёт. Плавали, знаем.

Я не шучу. Не кривлю душой.

Я на самом деле заговорённый. Это мне одна шаманка на Ближнем Востоке сказала.

Красивая женщина. Из туарегов.

Было непонять сколько ей лет. Тридцать? Пятьдесят? А может, может все сто?

Просто пустыня была к ней милостива — так про неё говорили. У туарегов лица скрывают не женщины, а мужчины.

А женщина может выбрать себе мужа или любовника на ночь. Просто привести его к себе в дом.

Поэтому его лицо должно быть закрыто, чтобы никто не знал, с кем она провела ночь.

Эта хотела провести ночь со мной.

И я не отказался.

Было хорошо. Очень хорошо. Что она со мной делала — не знаю сам. Это был не секс. Не просто секс. Это был полёт за пределы сознания. Медитация. Транс. Мне казалось, мы парим над ложем из шёлковых подушек. Она шептала мне на своём языке. А потом вдруг заговорила на русском. Да, да, на чисто русском — так мне казалось.

«Заговорённый ты. Боли не чувствуешь. Страха не чувствуешь. Боль и страх проходят мимо, не видят тебя. И смерть тебя не видит. Она видит тех, кто рядом с тобой. Береги их. Жить будешь долго. Но счастье своё должен заслужить. В огне его найдешь».

В огне…

Вот я и иду в огонь.

На меня накидывают пледы, выливают пару вёдер воды.

— Жень, звони сразу в “скорую”, объясни, что и как, пусть быстро приезжают, лучше — реанимобиль.

— Есть, товарищ генерал.

— Спокойно, все хорошо будет.

Брат кивает.

— Осторожно, смотри, Ром… если проблемы…

— Я ж не сумасшедший. Ладно, все, время — деньги.

Бегу, спускаюсь, жар сумасшедший, наверху, огонь гудит.

Внизу тихо, но все в дыму.

И голос, я слышу и голос.

— Откройте! Выпустите меня, помогите!

Дверь закрыта с моей стороны, ногой сбиваю замок хлипкий, дверь распахиваю.

Она буквально падает в мои объятия.

Падает и ревёт.

А я… я понимаю, что это она.

Моя Вера.

Вера Маресова.

Та самая.

Девочка с обожженной душой, которая меня так некрасиво отшила.

И которую я так хорошо помню.

Может, потому что отшила и помню?

Ха! Хрен там.

Помню, потому что… потому что любил её.

Эту девочку Веру.

Любил.

Тащу ее наверх, закатывая в плед.

Поднимаюсь и замираю.

Передо мной стена огня. Этого не было ещё минуту назад! Чёрт…

Я знаю, что так бывает.

Огонь не прощает ошибок, и действует так, как надо ему.

Ему плевать на то, что мы хотим жить.

Он тоже жить хочет.

И жрать.

Вот и жрёт все вокруг. Облизывает.

Вдыхаю.

Хриплю ей:

— Не дыши, и не бойся. Я тебя вытащу.

Шагаю со своей драгоценной ношей прямо в эту живую стену.

Бегу, не глядя перед собой, потому что не на что глядеть.

Я заговорённый. Заговорённый.

Огонь меня не берёт.

Смерть проходит мимо.

Она меня не видит.

Близких видит.

Это так. И близких я теряю.

Рита. Катюша… не уберёг их. Не уберёг…

Веру я спасу. Для себя ли, нет — не знаю. Спасу.

Пара мгновений, быстро, очень быстро я оказываюсь на воздухе, буквально падаю, на колени падаю.

Пытаюсь откашляться.

Понимаю, что женщина в моих руках не дышит.

— Эй! Эй, красивая! Дыши! Дыши, чёрт побери тебя! Где “скорая”? Мать твою! Где врачи?

— Сейчас, сейчас будут, Ром, ты горишь.

Брат срывает плед, поливки меня водой.

Отхожу немного, смотрю на неё…

Вера…

Как я её узнал? Она изменилась, конечно.

Но сейчас… сейчас передо мной та же девчонка, малышка, которой нужно было в библиотеку, которая не понимала высшую математику и ни с кем не целовалась.

И какой это был кайф, знать, ты первый. Первый во всем.

— Что с ней, товарищ генерал? Жива?

Это спрашивает та же громадная тетка, которая и сказала мне про пациентку рехаба, почему-то сидящую в карцере.

— Жива. Молите бога, чтобы была жива.

— Я не виновата, не я ее сажала, такие правила. Я…

— Правила? Что ж… хорошо, что для меня нет правил.

— Что?

— У меня индульгенция. Имею право убивать всех, кто по моему мнению составляет опасность для государства.

— Ч… Что? Я… это, правда, не я… я не отдаю приказы, я исполняю, я…

— Почему вы думаете, что исполнитель не пострадает? Это же был ваш личный выбор — подчиняться приказу или нет?

— Вы же генерал? Вы же знаете, что т приказы не обсуждаются!

— Я знаю, что нельзя отдавать приказы, которые нельзя выполнить. А ещё приказы, которые противоречат человечности.

— Я… я ей помогла. Она… она звонила с моего телефона.

Ясно все. Дама тоже хочет себе индульгенцию. Что ж…

Вера бледная как смерть, вся ледяная, только руки красные — колотила ими по двери.

Пытаюсь нащупать пульс.

— Она жива? Жива?

Надеюсь.

Надеюсь жива.

Минут пять проходит — приезжает врач.

Я как раз пытаюсь искусственное дыхание делать. Рот в рот.

И думать именно о дыхании.

А не вспоминать ту ночь, двадцать лет назад.

Ее податливое тело. Такое же хрупкое.

Сейчас грудь стала больше, и бёдра. Совсем не много.

Именно так, как надо.

Естественно, что она изменилась за двадцать лет.

Стала женственнее.

Слаще…

Чёрт, не о том думаешь, товарищ генерал…

— Грузим в машину, кислород дайте.

— Куда вы ее повезёте?

— Вариантов не много, одна клиника городская.

— Отвезите в военный госпиталь, я договорюсь.

— Не можем мы в госпиталь, никак. Не наша епархия.

— Зато моя. Везите, я все беру на себя.

— Можно поинтересоваться, кто такой смелый.

— Генерал Зверев.

— Зверев… — слабый, хриплый голос пострадавшей Веры заставляет обернуться и напрячься.

— Вера?

— Это не можешь быть ты…

— Очень даже могу. Помолчи. Тебе нельзя, наверное, говорить.

— Ты… ты не можешь быть тут.

— Интересно, почему?

— Потому что я тебя похоронила…

Прихожу в себя в палате.

От дикого ужаса.

Мне кажется, я снова там, в моих четырнадцати. Сгораю заживо.

Сейчас я чуть не сгорела в свои сорок.

Дышать тяжело. Дыма наглоталась. Голова шумит.

И, кажется, у меня были галлюцинации.

Мне показалось, что меня выносил мой Зверев. Роман Зверев.

Или… не показалось?

Смутно помню, как меня привезли в больницу. Какие-то манипуляции делали, вроде кислород, капельницы. Меня еще морозило сильно. Неудивительно, после лежания на ледяном полу. Сколько я там была, я не знаю.

Долго. Прилично.

После капельницы я вырубилась.

И вот… открываю глаза, оглядываюсь.

— Зайка, очнулась! Девочка моя…

К койке подходит Альбина, садится рядом, обнимает меня порывисто, слезы стирая.

— Господи, ты бы знала, чего я натерпелась! Чудом ведь, чудом…

Да, именно что, чудом — думаю я.

Сознание плывет.

Подругу вижу немного как в тумане.

Пытаюсь смахнуть пелену с глаз.

Спасибо сказать хочу и не могу.

— Я же сразу поняла, что ты звонишь! — продолжает подруга. — Хотя номер чужой и не слышно было почти ничего. Просто… совпадение, понимаешь, Вер! Я не могла до тебя дозвониться. С вечера! Понимаешь?

Киваю.

— Так, погоди, ты как вообще? Доктор сказал, что тебе надо отдыхать. Господи, я сама доктор, — она рукой машет, слезы снова смахивает, — тебе нельзя волноваться. Терапевт сказал, что ожога верхних дыхательных нет. Есть симптомы отравления, конечно. Пить тебе уже можно, сейчас водички налью. Или чаю? Чай сладкий можно. Сейчас.

Она встает, суетится.

А я хочу спросить — откуда тут Зверев? Это правда он был? Мне не показалось?

Или на самом деле я стала сходить с ума там, в этом карцере?

Альбина несет чашку.

— Вот, теплый, я разбавила, давай, помогу сесть. Господи, слава богу успел Ромка, слава богу…

Ромка. Значит, точно Зверев?

Или не точно?

И спросить почему-то не могу.

Горло дерет. Чай пытаюсь проглотить, вроде получается.

Альбина снова всхлипывает, рассказывает.

Оказывается, вчера она пыталась со мной связаться, но телефон был выключен, а козел Николаша ей сказал, что понятия не имеет, где я.

— Говорит, может, она у любовника? Слышишь? Твой придурок мне так говорит! У любовника! Ну, я ему популярно объяснила, какие у тебя любовники, идиоту.

Подруга догадалась, что что-то не так. И к тому моменту, когда я набрала ее номер, она уже знала, что меня куда-то увезли.

— Случайно ваша дворничиха услышала, что водитель сказал, мол, в рехаб повезем, который на Первомайской. Слышишь?

Киваю.

Боже, это на самом деле счастье, что так сложилось. Если бы подруга искала меня дольше…

Меня передергивает. И мутит.

От страха.

Я не хочу опять гореть.

Мне уже было больно. Я больше не могу…

— Я по своим каналам пробила — ну, ты знаешь, связей у меня тут, слава богу, — Альбина говорит чуть тише. — В общем, такого мне порассказали про это место — волосы дыбом. Я сразу позвонила своему генералу.

«Своему генералу» — она же это про Зверева?

Значит…

Значит, он ее генерал?

Я вспоминаю, что подруга хвасталась новым мужчиной. Сказала, что в такого влюбиться легко.

— Ох, Верочка, не хочу я влюбляться, куда уж… Надо быть прагматичной, наверное.

— Почему? Если хочется любить?

— Ну, мне хочется, а ему, может, нет…

— Зачем он тогда такой нужен, который любить не хочет?

— Ой, Вер… видела бы ты его. Шикарный мужик. Но… Любить всё-таки должны меня, а не я, правильно?

Этот разговор у нас был совсем недавно, но еще до того, как я узнала про измену мужа.

Интересно, что Зверев делает в нашем городке? По службе или так?

Пытаюсь откашляться, непросто.

— Вер, я тебя не утомила? Как ты? Я просто… просто боюсь тебя одну оставлять.

— Не… не бой… ся, — говорю с трудом. Горло дерет. — Не… уто… мила…

Силюсь улыбнуться. А подруга продолжает:

— Ромка оперативно приехал, и не один, ему генерал Богданов, он главный врач этой клиники, дал ребят еще. Военных тоже. В общем, на штурм поехали рехаба этого, а там пожар. Ромка рассказал, какая-то баба выбежала, ему сказала, что ты в подвале. Ну, он еще не знал, что это ты… Да, вообще, так странно, что он именно тебя вытащил. Это судьба.

Да уж…

Судьба.

Глаза закрываю.

Вспоминаю.

Я его сама оттолкнула. Я не могла поверить.

Он такой красивый, видный парень, да нет, какой парень… Это мне тогда было девятнадцать, а ему… года двадцать три, точно. Молодой мужчина. В самом соку. Интересный, не глупый, будущий офицер, перспективный. Понятно, что ему мой папа генерал был ой как нужен.

Нет, я не думала, что Рома со мной из-за отца.

Мне… мне было очень больно так думать.

Я ему верила.

Я… не верила себе.

Я просто знала, что не смогу.

Что изведу себя подозрениями.

Буду думать о том, почему он со мной? Почему такой мужчина выбрал такую, как я?

Я была убеждена, что не смогу ему поверить. Не смогу, и всё тут. Увы…

Глупая, глупая девочка Вера.

Неверящая Вера. Неверующая…

Как же мне было больно тогда!

И что же я ему наговорила.

Врала спокойно, хладнокровно, а сама думала — пожалуйста, пожалуйста, не слушай меня, не верь мне, Рома, Ромочка! Пожалуйста, не верь!

— Ты сказала, что любишь меня.

— Я солгала. Прости.

Солгала! Если бы… Не лгала я, конечно. Я любила. Так любила!

Но отрывала его от себя вместе с кожей.

Вместе с душой.

А он…

— Слушай сюда, красивая девочка Вера. Я завтра уезжаю на учения, хренову тьму времени меня не будет. Это время тебе подумать. Поняла? Просто подумать. А потом я вернусь.

Он сказал, что вернется. А я попросила не возвращаться.

Но так хотела, чтобы он приехал!

Чтобы сдержал слово!

Он ведь сказал тогда:

— Слово офицера, Вера Маресова, я вернусь…

Слово офицера.

И я хотела верить.

Когда узнала, что беременна — обрадовалась. Для меня это было чудо. Подарок судьбы. Реально подарок.

Мой папа, генерал, узнав, челюсти сжал. Повел меня в кабинет.

— Отец кто?

— Какая разница, пап?

— Я не спрашиваю про разницу, я спрашиваю, кто отец.

— Это не важно.

— Как это не важно? Ты и ребенку так же скажешь? Кто он? Он тебя бросил? Или…

— Нет, папа, я сама ему сказала, что… что ничего не будет.

— Почему?

— Потому.

— Это… Это кто-то из моих?

— Пап, пожалуйста…

— Кто?

— Папа, я тебя прошу. Мне нельзя нервничать. Я хочу этого малыша. Я буду рожать. Ясно.

— Это не обсуждается. Ясен-красен будешь. Только…

— Пап, это мой ребенок, понимаешь? Мой…

— Это… Зверев?

Я не знаю, как папа понял.

Но я заплакала.

— Убью…

— Нет, пап… пожалуйста… я… я сама ему сказала, чтобы он уезжал и не возвращался.

— Почему? — отец смотрел удивленно, а я…

Я просто скинула рукав кофты с плеча.

— Потому, пап. Я… я не хочу. Я… Ты сам сказал, что он бабник. Зачем мне такой? А… в качестве донора…

— Кого? Донора? — У отца был шок.

— Генетика у него… хорошая.

— Генетика…

Отец головой качал, он был, конечно, потрясен. Ему было не понять меня.

Я попыталась объяснить. Именно отцу, даже не маме.

Про то, что не верю.

Папа тогда сказал — дурочка ты, а если вернется?

— Если вернется — поговорим.

Рома не вернулся.

Он женился.

На другой.

Без шрамов.

Без прошлого.

А я… я сына родила.

Романа.

Вот так.

А теперь… теперь Роман Зверев тут. Он меня спас.

И он любимый мужчина моей лучшей подруги.

В дверь палаты стучат.

— Можно?

Знакомый красивый баритон заставляет вздрогнуть.

Головой качаю.

Не хочу.

Не в состоянии.

— Ром, я сейчас выйду. Верочка не очень хорошо себя чувствует.

— Это я понимаю. Просто захотел взглянуть на спасенную. Ну, здравствуйте, Вера…

Вера.

Та самая Вера Маресова.

Она до сих пор Маресова, вышла замуж, но фамилию менять не стала, оставила отцовскую. Мало того, ее муженек, тот самый умник, который упек ее в рехаб, тоже Маресов. Взял фамилию жены. Что ж, неудивительно, хорошо его понимаю. Имя генерала Маресова наверняка открыло перед ним не одни двери.

Маресов мужик был достойный. И когда в армии служил, и когда стал офицером запаса, сначала, потом, когда в отставку вышел. Сумел построить бизнес вполне достойный — строительство коттеджей под ключ, плюс производство стройматериалов. Его зять очень хорошо устроился и чувствовал себя в этом бизнесе хозяином, хотя хозяином не был.

Хозяйкой всего являлась Вера. И является пока, насколько мне известно.

Информации у меня пока не так много, всё по верхам.

Но информация есть.

И я понимаю, что помощь Вере нужна не только в том, чтобы вытащить из рехаба, что я и сделал. Дальше Веру тоже надо в прямом смысле спасать.

Потому что, узнав, что на кону, я задумываюсь, а был ли пожар в рехабе случайностью?

Состояние у Веры вполне приличное по местным меркам, более чем.

А вот ее муж… муж ее гол как сокол.

Отправь его Вера в отставку, останется он, как говорят, с голым задом на снегу.

Нет, понятно, что за годы работы в команде генерала Маресова он может и мог заработать достойный капитал. Только вот что-то мне подсказывает, что всё, что нажито непосильным трудом, господин Маресов, в девичестве Степанов, с чистой совестью просаживал. Потом, если быть справедливым, то имущество, нажитое в браке, делится, так? Получается, что Николаю Маресову своим баблом с Верочкой придется делиться. Тогда как капиталы Верочки отец постарался обезопасить.

Старый лис точно что-то знал про зятя. Если не сказать — всё знал.

Ну или, по крайней мере, подозревал.

Генерал Маресов постарался, да. Но и зять его оказался не лыком шит.

Надо же додуматься! Рехаб!

Это даже не психушка.

Видимо, отправлять супругу в психиатрическую клинику уже прошлый век.

Рехаб проще и надежнее.

Зачем выставлять женщину сумасшедшей?

Приклей к ней ярлык зависимой, и всё.

А дальше… дело за малым.

«Видели Верочку с бокалом? Да, да, увы и ах… Женский алкоголизм…»

Или по-другому, еще круче.

«Да, тяжелая депрессия, сначала мать похоронила, потом отца, ну и… лекарства, бесконтрольный прием. Все думали, что Верочка сильная, а она…»

Да уж. Мои фантазии заводят меня далеко, но я ведь прав?

Именно такую тактику избрал Николай.

Веру стали бы жалеть, конечно, сочувствовать. Но вряд ли кто-то бы на самом деле решил проверить — а так ли уж Вера Маресова зависима от чего-то? Или просто ее муж собрался завладеть ее имуществом?

Договориться с адвокатом, предъявив ему справку о том, что у женщины проблемы с зависимостью, гораздо проще, ведь так?

Сколько времени до того момента, как Веру признали бы недееспособной и все её дела стал бы решать муж?

Да, у Веры есть еще сын, оказывается. Но парень он молодой, сумеет ли побороться за мать?

Сын.

Эта новость не была для меня такой уж новостью.

Я же знал, что Вера беременна, замуж выскочила тогда.

Я видел ее фото с каким-то… Не важно, важно, что Вера была с животом. И улыбалась счастливой улыбкой.

Сына родила.

Назвала Романом.

Что это, ирония судьбы?

Я не понимаю.

Думаю о том, чтобы задать ей вопрос.

Вообще, у меня к Вере Маресовой много вопросов.

Только не сейчас, не когда она в этом состоянии.

Смотрю на нее, и мне больно.

Хрупкая, потерянная, взгляд испуганный.

Узнала меня?

Конечно, узнала, еще там, в том подвале узнала.

Только… кажется, подумала, что я — галлюцинация.

А я живой, Вера, живой и невредимый.

Альбина опять пытается меня выпроводить, на этот раз более настойчиво.

— Ром, извини, Вера, сам понимаешь, в каком состоянии. Выйди.

— Я выйду, просто, хотел… хотел посмотреть.

Посмотреть хотел, глупо звучит.

Не только посмотреть.

Поговорить.

Нам ведь с Верой о многом надо поговорить, да?

Смотрю в глаза своей давней любви.

Интересно, я ведь много лет не вспоминал о ней. Ну, почти. Так. Не думал много.

А в последнее время… Нет, понятно, что я приехал в город, в котором она жила столько лет. Я знал, что она может быть тут.

Но это началось еще до приезда сюда.

До того, как получил этот длительный отпуск и приехал, чтобы помогать боевому товарищу, генералу Соболю.

Я вспоминал Веру.

Улыбку ее. Ее нежность. Простоту. Искренность. Чистоту.

И боль ее вспоминал.

Боль этой красивой девочки Веры.

Опаленной.

Обожженной.

Так боявшейся, что кто-то увидит, нет, не тело изуродованное, хотя лично я уродства никакого там не заметил. Вера была прекрасна. Вся, без остатка.

Она боялась, что душу ее израненную увидят и боль причинят душе, не телу.

Мне так казалось.

Зачем же ты, Верочка, тогда от меня отказалась?

Почему не поверила?

Зачем так быстро замуж вышла, не дождалась?

Да и я тоже, хорош…

Зачем женился? Дурак.

Сейчас понимаю, надо было ехать к ней.

Наплевать на то, что она несвободна. Приехать, посмотреть в глаза. Честно спросить у нее. Не у случайных знакомых, не у общих друзей, не у папы генерала, хотя с Маресовым как раз я и не говорил на эту тему.

У Веры спросить.

Почему она вот так?

Только из-за моей репутации бабника? Но ведь это смешно.

Смешно.

Столько лет прошло…

У Веры взрослый сын.

И муж, который пытается ее ограбить. Нагло, в открытую.

— Спасибо… вам…

Вера говорит осипшим голосом. Дыма всё-таки надышалась, как бы не было последствий.

— Пожалуйста, Вера Егоровна. Поправляйтесь. И извините, не буду мешать.

— Спасибо…

Мы выходим.

Чувствую на себе внимательный, изучающий взгляд Альбины.

— Егоровна? Ты что, знаешь Верочку?

Знаю… очень близко.

Ближе, чем ты думаешь.

Только вот что мне делать с этим знанием?

— Я так понимаю, подругу твою не только из рехаба надо было вытащить? Теперь надо разбираться с тем, кто ее туда отправил, да?

Альбина кивает.

— Ром, я понимаю, ты тут у нас… скажем так, совсем случайно, на время. Но… мне не то чтобы больше не к кому обратиться, есть к кому, просто это как раз может помочь.

— Что это?

— То, что ты тут чужак, скажем так.

Чужак. Ясно.

— Будет война?

Альбина кивает.

— Еще какая. Вера очень небедная девочка. А этот ее… козел… она его с бабой застала, сказала — развод. А какой ему развод, он-то никто и звать никак без Веры. Он нищий.

— Ясно. Но у них, насколько я знаю, общий ребенок, так?

— Нет, не так. Рома не сын Николая. Она родила его раньше от… от другого.

— От другого? От первого мужа?

Альбина качает головой.

— Нет, у нее не было другого мужа, Николай единственный. Это был… Честно, я ей в душу не лезла, не расспрашивала. Вера как-то сказала, что была очень молодой, влюбилась, но не сложилось. Я так поняла, он ее бросил. Испугался шрамов. Сам понимаешь, ей не очень приятно об этом говорить.

— Шрамов? — Смотрю на Альбину, а у самого в голове словно начинают ворочаться ржавые шестерни…

— Ой… — Альбина закрывает рот рукой. — Ты… Ты же знаешь про то, что Вера…?

Киваю.

Я знаю. Очень много чего знаю про Веру.

И как, оказывается, не знаю ничего.

Получается… сын?

Интересно, и чей же это сын?

Альбина уводит Романа, а меня потряхивает.

Я видела его взгляд.

Изучающий.

Конечно, он меня узнал.

«Вера Егоровна»…

И что дальше?

Он обещал вернуться, а сам женился, так что… В чем я виновата?

Да, я его прогнала, да, у меня была стая тараканов в голове.

И мои тараканы были вполне объяснимы.

Я была маленькой, глупой девочкой, уверенной, что из-за страшных шрамов ее никто и никогда не сможет полюбить.

Никто и никогда.

А он… Роман Зверев, красавец, любимец женщин.

Но он смотрел на меня так, как будто я единственная.

И на какие-то мгновения я ему поверила.

На мгновения.

Но страх был сильнее.

Поэтому я и сказала, что он мне не нужен.

Но он-то! Он!

Он ведь сам пообещал вернуться.

Никто его за язык не тянул.

Вернулся, спустя двадцать лет.

Что ж…

Альбина заходит в палату. Смотрит на меня, и я замечаю во взгляде подруги любопытство.

Она, естественно, поняла, что я знаю Романа.

— Вер, ты скажи, если что-то нужно…

— Нужно, Альбин, — говорю с трудом. Откашливаюсь. Сиплю, хриплю, но делать нечего. — Мне… связь нужна. У меня ведь… ни телефона, ничего. Мне бы Ромке… сообщить. Не хочется его, конечно, кош… марить…

— Сын должен знать, ты права. А насчет кошмарить — он у тебя мужик.

Киваю.

Да, мой папа не имел собственного сына, зато воспитал прекрасного внука.

Папа, не Николай. Этот, к счастью, как я теперь понимаю, к моему сыну вообще почти не подходил.

— Еще мне надо связаться с адвокатом, как можно скорее. — Снова кашель мучает. — Потому что… сама понимаешь.

— Еще как понимаю. Слушай, Вер, телефон я постараюсь в ближайшее время тебе передать. Ну, твой, конечно, вряд ли достать получится.

— Да мне любой…

— Поняла. Вер, ты же не будешь против, если я подключу Романа?

Чувствую, как краснею.

Я, конечно, была бы против, если бы у меня был выбор.

Но выбора нет.

Кроме Альбины и Романа мне точно никто не поможет.

Но…

Стоит ли говорить подруге, что нас связывает со Зверевым?

С одной стороны, я понимаю — врать нехорошо.

С другой…

Альбина не дура.

Она сразу сложит два плюс два.

И поймет, почему моего сына тоже зовут Роман.

Нет, не хочу.

В конце концов… я ничего не должна объяснять.

Имею я право на тайны?

Если… Если Зверев готов рассказать своей женщине о том, что когда-то у него был роман с ее подругой — флаг ему в руки.

Вздыхаю, головой качая.

— Я не против, конечно…

— Ты… вы же были знакомы?

— Он… Он пару раз заходил к моему отцу.

— Пару раз?

Да уж, подругу не проведешь, конечно. Краснею. Но всё-таки держусь, потому что… Потому что мне надо держаться.

Потому что дочь генерала Маресова не может проиграть.

Или всё-таки стоит рассказать Альбине?

А что я скажу? Что когда-то старший лейтенант Роман Зверев лишил меня невинности? А потом я его прогнала, и он уехал? Обещал вернуться, а сам женился на другой.

Банально.

Нет, ничего я никому не обязана рассказывать.

И с Романом мне, по сути, не о чем говорить, да?

Нет.

Есть о чем.

О сыне, о котором он не знает.

Только вот сейчас мне совсем не хочется об этом думать. И так проблем выше крыши.

Поэтому… Выдыхаю.

— Да, это было очень давно, Альбин. Просто… да, можно сказать, что мы знали друг друга. Он знал, что я Вера Егоровна Маресова, дочь генерала Маресова. Меня тогда, наверное, все курсанты и офицеры знали в городе.

— Ясно.

— Я надеюсь, он поможет, в память об отце.

— Он поможет, Вер. Поможет, потому что я попросила, так что…

Альбина выглядит взволнованной, какой-то встрепанной, что ли…

Неужели ревнует меня? Но… она же знает? Я бы никогда…

Никогда.

Зверев для меня в принципе табу. А уж то, что он — мужчина моей подруги…

Это делает его для меня просто неприкосновенным.

Неприкасаемым.

Да мне вообще сейчас не до него, не до прошлого.

Мне о будущем надо думать.

О себе.

О войне с Николаем, которая, я чувствую, будет серьезной.

— Мне нужно выкарабкаться, выйти отсюда, подруга. Без тебя я не справлюсь. Я… я буду тебе очень благодарна.

— Прекрати. Мы с тобой… Мы родные люди. Так что…

Альбина подходит ближе.

Гладит меня по руке. Обнимает.

— Отдыхай, Вер. Всё будет хорошо.

Будет ли?

Есть сомнения, когда утром дверь в палату открывается…

Инстинктивно сжимаюсь.

И тут же ругаю себя — почему я должна его бояться? Это он сейчас должен бояться меня! Он! Потому что…

Потому что за то, что мой муж сделал, можно и в тюрьму сесть.

— Ну, здравствуй, беглянка…

— Учти, Степанов, всё, что ты тут скажешь, будет использовано против тебя.

— Неужели? Интересно. Моя любимая жена мне угрожает. Почему? Я всё-таки зря проявил малодушие, отправив тебя в обычный рехаб, по тебе психушка плачет. Там бы таких проколов не было, да?

— Психушку сложнее поджечь, я думаю.

— О, нет, не нужно из меня совсем уж монстра делать. Я к пожару никакого отношения не имею, дорогая. Там постаралась такая же, как ты, любительница острых ощущений и солей.

— Чего? — Я на самом деле не понимаю, о чем он. При чем тут соль?

И запоздало вспоминаю — соль, соли, ну, конечно, те самые запрещенные вещества, о которых везде трубили одно время.

— Вера, Вера… ну зачем ты так себя ведёшь? Я понимаю, у тебя горе, отец скончался, но ведь уже и время прошло, зачем ты так себя изводишь? Антидепрессанты и алкоголь вообще опасная штука.

— Всё сказал, Степанов?

— Кто такой Степанов? Не понимаю. Я Маресов, забыла? Николай Маресов, твой муж. Да, действительно, надо приглашать специалиста. Я же как лучше хочу. Понимаешь…

Он не успевает договорить, дверь палаты раскрывается, заходит мужчина — высокий, статный, в белом халате, надетом на военную форму.

Почему так? Задумываюсь, потом вспоминаю, Альбина же успела мне сказать, что Зверев настоял, чтобы меня привезли в военный госпиталь!

— Вы сделаете как лучше, если не будете беспокоить пациентку, покиньте палату, — спокойно говорит доктор и указывает Николаю на дверь.

А в дверях еще одна знакомая фигура.

Роман.

Чувствую, как щеки покрывает румянец. Да что такое? Почему я так на него реагирую? А как должна? Никак? Если хочу сохранить все свои тайны — да.

— Я пришел навестить свою жену, доктор, как только узнал, что она попала сюда — приехал сразу.

— Интересно, откуда узнали?

— В смысле? — Николай глазами хлопает.

— Ну, так, просто, любопытно, откуда узнали? Информации об этом не было.

— Я… звонил… После того как мне сообщили о пожаре, звонил в «скорую», искал, интересовался.

— И что?

— Что?

Чувствую, как доктор своими вопросами выбивает Николая из привычного образа, уверенного в себе и своем превосходстве человека.

— Что вам сказали?

— Где?

— Полагаю, там, куда вы звонили. Давайте-ка всё-таки покинем палату, пациентке требуется покой.

— Это моя жена.

— Я вас поздравляю. Но сейчас это моя пациентка, я отвечаю за её состояние, и я против посещений.

— Но я ее муж!

— Прекрасно, давайте продолжим диалог в коридоре.

Доктор буквально выдавливает моего благоверного из палаты, они выходят, а Зверев, наоборот, заходит.

Слышу, как мой муж возмущается, почему разрешили зайти постороннему, но что ответил доктор, уже не разбираю — Роман закрывает дверь.

Он не подходит сразу.

Застывает у входа на пару мгновений.

А у меня сердце скачет так, как будто сейчас вырвется из горла.

Я не могу понять свои эмоции. Они слишком разные. Их слишком много.

Я просто смотрю на него.

Разглядываю.

Знаете, сейчас много всяких шуток, мемов на тему возраста, возрастных изменений наших ровесников, вроде картинок про одноклассников, которые выглядят как пенсионеры, и ты в шоке — неужели я такой? Или тема бывших поклонников, когда женщина такая вся ухоженная, на крутой тачке, ей не дашь больше тридцати, а ее бывшие, те, за которыми она бегала в школе, или которые бегали за ней — спившиеся «алики» у гаражей.

Роман Зверев выглядит просто шикарно.

Я прикидываю, сколько ему лет. Если мне сорок, то ему, наверное, лет сорок пять?

Есть немного седины на висках. И полоски морщин между бровями глубокие. А в остальном… В остальном он хорош. Загорелый, мощный. Мне кажется, у него руки стали раза в два больше, рубашка так плотно обхватывает бицепс, плечи широченные.

У Ромы была спортивная фигура, я помню. Но не настолько. Сейчас он просто… Терминатор, по-другому не скажешь.

Большой, высокий, крупный, сильный.

Николай рядом с ним просто как букашка, хотя тоже вроде не маленький.

Роман был красив в молодости, но сейчас он просто… просто нереально хорош.

Или это мое влюбленное сердце взгляд затуманивает?

Я не знаю.

Вспоминаю, как оказалась в его сильных руках. Там. В подвале. В огне.

Когда думала, что у меня просто галлюцинации.

Как же было хорошо! Хорошо думать, что это он. Он пришел. Он спас. Даже если это просто мираж.

Было хорошо.

А теперь… Теперь страшно.

Страшно, что он узнает.

Узнает о сыне.

Сейчас только я понимаю чудовищность моего поступка.

Я скрыла от него ребенка!

Я его обманула!

Или это нельзя считать обманом?

Зверев не вернулся, как обещал. Он женился на другой.

Может, я вообще зря парюсь? Наверняка у него есть жена, дети…

Стоп, жена?

А как же… Как же шашни с Альбиной?

Значит, жены нет? Я знаю подругу, у нее есть принципы, она не стала бы крутить с женатым. Если только Роман не скрывает.

Нет, он не должен. Он не такой.

Почему-то я в этом уверена.

— Насмотрелась?

Роман спрашивает иронично, поднимая бровь, помню, что он умел так делать, и мне это нравилось и бесило одновременно.

— Ну, здравствуй, красивая девочка Вера. Как же ты докатилась до жизни такой?

— Здравствуй… те…

— Те? То есть… будем на «вы»? — усмехаюсь, глядя на нее. Понимаю, что зря.

Она беззащитна.

Она испугана.

И у нее просто куча проблем.

Ночь у меня прошла не даром.

Я поднял всех, кого мог поднять.

Почти не спал сам.

Искал, выяснял, узнавал.

Сын. У Веры сын не от мужа Николая, редкой твари, как выяснилось.

И не от первого мужа, которого, оказывается, просто не было.

А кто был?

Я был точно.

Я это помню.

Удивительно, но ночь с Верой я помню настолько отчетливо, словно это было вчера.

Как она дрожала. Как она боялась.

Обнажала для меня не тело — душу. Потому что в каждом ее шраме была частичка ее души. Нежной. Трепетной. Такой цельной.

Настоящей.

Кто еще мог броситься спасать детей, не задумываясь о себе?

Только настоящий человек.

Совсем еще юный, но уже настолько сильный.

Подлинный.

Вера была такой.

Я так понимаю, такой она и осталась.

Альбина, кстати, не очень охотно говорит о подруге.

— Зверев, ты же ее знал? Вера сказала, что ты приходил к ее отцу. Знал же?

— Знал, конечно.

— Ясно. И про шрамы знал.

— Альбин, надеюсь, ты сейчас не будешь ревновать к подруге?

— А если буду? Ты не подумай, я Верку люблю. Она… Нет, я думала, что у нее, несмотря на этот ужас с телом, в семейной жизни всё в шоколаде.

Альбина так и говорит — ужас с телом.

А я не понимаю — что ужасного?

Видал я и поужаснее. Правда, на мужиках, конечно.

В этом смысле не повезло танкистам.

Это, скажем так, их профессиональное.

Вообще, и водилам на передовой не позавидуешь. В самом пекле они. И часто тоже последними выбираются из горящей машины. Если выбираются.

— Я считала, что ей повезло с мужем. Коля, он… Знаешь, на людях он казался идеальным. Это потом уже, когда мы ближе познакомились, я поняла. Нет, ты не думай, Верочка не жаловалась. Она не из тех, кто жалуется. Вообще, чудо, что она мне позвонила из этого рехаба! Могла бы сидеть и терпеть…

— Ты начала про Николая…

— Да, он из тех, кто, знаешь, мягко стелет, да жестко спать. Говорит красиво. Создает такую ауру настоящего мужчины, мужа, поддержки, опоры. Он ведь на нее всегда такими влюбленными глазами смотрел! И я сначала даже не сомневалась, что это любовь…

— Получается, не любовь? А что? И… зачем она за него замуж вышла? — Сам не понимаю, на хрена я такие вопросы задаю.

Да и ответит ли Альбина? Что она может сказать?

Не думаю, что Вера делилась подробностями.

— Да, вышла, потому что надо было выйти. Она мне сама сказала. Ей было двадцать пять, сын без отца. Правда, он и дальше был без отца. Ромку дед воспитывал.

Ромку, значит.

Мне еще в тот раз имя резануло, когда Альбина сказала. Что сын Рома не от Николая.

Зачем Вера сына Ромой назвала?

Не в честь же меня?

Или…

— А сколько парню? Взрослый уже?

— Да, она его в двадцать родила. От проезжего молодца, как говорится.

В двадцать.

Сердце сбоит.

Что, если это мой сын?

Моя кровь!

Что, если…

Черт, нет… пока даже мечтать о таком мне страшно.

Я ведь хотел сына. Очень хотел.

Только вот… мать подходящую так и не смог подобрать.

Нет, Рита моя собиралась еще рожать, мы планировали. Я как раз должен был вернуться из очередной командировки.

Поздно вернулся. Слишком поздно.

— Давай вернемся к личности мужа. Раз ты считаешь, что Вере тут помощь нужна.

— Нужна, если он ее в рехаб засунул. Вера развестись хотела. А этот…

— Ему развод не нужен, правильно понимаю?

— Правильно. Генерал Маресов оставил Верочке приличное состояние. И оформлено всё так, что Николай как бы ни при чем. Несмотря на то, что муж. Никаких прав. Хотя он директор на предприятии, но это только должность, с зарплатой.

— При разводе всё остается Вере?

— Вере и Ромке, да. А Николай идет лесом. Поэтому…

— Поэтому рехаб. Всё ясно.

Закрываю глаза, хочется рычать от злости.

На этого ублюдка Николая, на Веру, на себя…

— В общем, смотри, я тут пока еще занимаюсь делом генерала Соболя, помощь ему тоже нужна. Но как раз благодаря ему у меня уже есть знакомства и связи. Так что… Помогу я твоей Вере, не волнуйся.

— Спасибо тебе, Ром. — Альбина легонько касается моей руки, потом подается вперёд, обнимает. Мы с ней разговариваем в небольшом ресторане, куда зашли сразу после госпиталя. — Ром, а поедем ко мне?

Смотрю на нее, понимаю, что надо поехать, расслабиться, просто выдохнуть, дать телу то, что оно просит, и…

Не могу.

Перед глазами лицо Веры. Не то, каким оно было двадцать лет назад. Не наивное, нежное, девичье.

Другое. Измученное, больное, несчастное.

То, которое я увидел там, в карцере.

И ее глаза, бездонные чистые. И выражение их, когда она меня узнала.

Одно мгновение, которое сказало многое.

Она была рада меня видеть.

Вера была рада мне.

— Альбин, если ты хочешь, чтобы я помогал, боюсь, начать мне надо уже сейчас. Так что, прости, не до этого сейчас.

— Ром, я надеюсь, помощь моей подруге не скажется на наших отношениях?

Что мне ей ответить? Что уже сказалось?

— Рома, я люблю тебя. Ты это понимаешь?

Черт, а вот мне слышать не очень приятно.

— Альбин, прости, я…

— Я понимаю, что ты нет. Просто… хотела, чтобы ты знал.

Киваю.

Совсем эта любовь некстати. Потому что я сразу понимаю, для Веры мужчина подруги — табу.

А Альбина ей четко обозначила то, что я ее мужчина.

Зараза.

Что ж… придется переубеждать.

В госпиталь приезжаю рано утром. Нужно пообщаться с главврачом, с Богданом мы давно знакомы, хоть он и генерал от медицины, но приходилось бывать вместе в разных точках. Вместе занимаемся Соболем, надеюсь, что и с Верой он поможет.

Помогает буквально сразу, когда вытаскивает из палаты Маресовой ее козлину мужа.

Муж уходит, а я остаюсь.

Информации у меня прилично.

И о том, чего добивается Николай Маресов, который Степанов.

И о чем мечтает его любовница.

И о том, почему адвокат Веры уверен, что Николай помогает жене, спасает ее, а не топит.

А еще я теперь знаю дату рождения Романа Маресова.

Романа Романовича, мать твою…

И это может быть мой сын.

Если, конечно, Вера после меня не переспала сразу же с кем-то другим. Или не родила его семимесячным.

Роман Маресов.

Двадцать лет.

Курсант военного училища.

Парень, у которого моя улыбка и глаза матери.

— Вер, если хочешь на «вы», давай на «вы», я не против. Только прекрати дрожать как заяц. Ничего плохого я тебе не сделаю.

— Я не дрожу.

— Как же, трясешься вся… Успокойся. Я готов тебе помочь. Нет, не так. Я в любом случае тебе помогу, вот только.

— Что, Роман Яковлевич?

— Ты сама знаешь, Вер.

Очень хочу, чтобы она реально сказала сама. Но Вера упорно молчит.

— Ладно. Я сам, раз ты не можешь…

— Не могу, что?

— Вера, Вера… красивая девочка Вера.

Она отворачивается, вижу, слезы на глазах блестят.

— Значит, сын, Вер? Весело, красивая…

«Значит, сын, Вер?»

Эти его слова рвут сердце, душу в клочья.

Но я должна ответить. Я не могу молчать. И не хочу.

И мне нужно быть смелой и сильной.

Как я от этого устала! От того, что всегда нужно смелой и сильной!

Да, меня папа так воспитал. Никакой слабости, никакой трусости.

Но я же женщина, в конце концов! Почему я не могу…

Просто быть слабой женщиной, просто… просто быть слабой!

Отвечаю, слушая свой хриплый голос.

— Значит, сын, товарищ генерал.

— Мой сын, Вера.

— Твой.

Я могла бы сказать — ваш, но это уже глупо…

Зверев молчит.

Возможно, не ожидал, что я вот так сразу признаюсь, скажу правду?

Возможно.

Думал, что я начну отнекиваться, увиливать.

Нет, товарищ генерал, я не такая и такой не буду.

Я буду говорить правду.

Роман подходит к окну, смотрит на заснеженные деревья. Там красиво. Я всегда любила такую вот красивую зиму. В больших городах ее сейчас днем с огнем не сыщешь, а тут у нас хорошо.

— Почему? — голос его становится глухим, низким.

Всего одно слово, но я всё понимаю.

— Потому что.

Он поворачивается, в глазах что-то такое мелькает, непонятное. Ясно, что Роман не был готов к таким моим словам. Но… сам виноват.

— Это не ответ, Вера.

— А это не вопрос, Роман.

— Почему ты не сказала, что беременна?

— Кому? Все, кто хотел узнать — были в курсе. Знаешь, беременность скрывать трудно, особенно месяца с пятого-шестого.

— Вера Егоровна, может, хватит? Не надо мне зубы заговаривать.

— Не надо так со мной разговаривать, Роман Яковлевич. Это раз. Я такого отношения не заслужила. Если вы хотите задать какие-то вопросы, будьте корректны и вежливы.

— Это раз, значит? А два будет?

— Будет и два. Я могу вам не отвечать. Это два. Откажетесь мне помогать — ваше право. Я справлюсь сама.

— Справишься? С больничной койки? Сомневаюсь.

— Очень жаль, что вы меня недооцениваете.

— Хватит, Вер, пожалуйста. Я пришел не допрос вести и не играть в игры, кто кого переспорит. Я поговорить пришел. Нормально.

— Говори.

— По-моему, это ты должна…

— Я? Должна? Я вам, Роман Яковлевич, ничего не должна.

— Даже так?

— Именно.

— Вер, правда, хватит, а? Давай нормально поговорим. Просто. Нормально. Я тебя ни в чем не обвиняю.

А вот это уже даже не смешно.

— Еще бы ты меня обвинял.

— Вер!

— Что?

— Почему ты скрыла?

— Скрыла что? Я ничего не скрывала, опять же, повторяюсь, Роман Яковлевич. Скрыть беременность и наличие грудного ребенка очень сложно.

— Но тебе удалось.

— Неужели ты не знал, что я родила? — Мне самой интересно узнать ответ.

Ну, знал же! Земля слухами полнится. Знал!

Армия у нас большая, конечно, но по факту все всех знают. Особенно те, кто вместе учился, кто вместе служил, кто вместе в городке военном жил. Офицерское братство — вещь великая.

Ну и, понятно, без сплетен и слухов не обойтись никак. Гарнизонные жены знают все секреты Министерства обороны. Кто на ком женился, кто с кем спит, кто кого любит, кто от кого рожает.

Зверев мог не знать о моем ребенке только в одном случае, если… если ему было совсем плевать. Наверное, и было.

Сама не знаю почему, но от этих мыслей глаза наполняются слезами. Отворачиваюсь.

Он сам обещал вернуться. Его никто за язык не тянул! Я его отпустила!

Это он дал мне слово офицера.

— Вера…

Молчу. Если хоть слово скажу сейчас — расплачусь.

— Вер… Я… я знал.

Знал!

Вот и прекрасно!

Знал… И что дальше? Что, дважды два сложить не смог? Не получилось? Или, как это у них, у мужиков — это не мой ребенок, да?

Почему они так сразу в этом уверены? Даже посчитать не могут? Тут же всё природой предусмотрено! Ну, почти всё!

И ведь знал меня старший лейтенант! Знал!

Знал, что под первого встречного не лягу и из одной койки в другую не прыгну…

И что?

— Вер, я знал, что ты беременна. Но мне сказали, что ты замуж вышла. Что тебе отец какого-то там майора чуть ли не выписал…

Что? Сказали? Ему сказали, и он поверил?

Закрываю глаза.

А как же… как же слово офицера?

Слезы предательские всё же текут.

— Вера, ты что… ты плачешь?

Головой мотаю.

— Уйди… уйди, пожалуйста…

— А вот никуда я не уйду!

Я не понимаю, как он так быстро оказывается на моей кровати, садится, берет за руку, которую я пытаюсь спрятать, отнять.

— Вера, перестань.

— Не надо, уйди, пожалуйста…

— Не уйду… глупая девочка Вера. Не поняла еще? Никуда я не уйду. Всё. Я вернулся.

— Ты обещал тогда… ты же слово офицера дал…

— А ты ждала?

Не отвечаю, просто не могу.

Ждала…

Нет, конечно.

Ждала! Еще как ждала!

Мечтала, дурочка искалеченная, что он возьмет и вернется, что для него генеральская дочка Вера что-то да значит!

И потом… слово офицера!

Я же с детства, с раннего детства привыкла, что такое слово держат, понимаете?

А он…

— Вер… прости меня. Я…

— Вы дали слово офицера, товарищ генерал. Слово офицера.

— Да.

Голос его такой тихий, низкий… Он что-то задевает внутри, царапает, раздражает.

— Я его дал. И… я ведь вернулся, Вер…

— Двадцать лет прошло.

— Двадцать один.

— Долго же вы свое обещание выполняли.

— Вер, я…

Дверь в палату открывается.

— Добрый день…

Альбина заходит, улыбаясь как ни в чем не бывало.

И как будто не замечает того, что тут происходит.

— Как ты, дорогая? Я тебе вкусненького принесла. И полезного.

Зверев продолжает сидеть на моей койке, ничуть не тушуясь, не стесняясь.

Мне неловко.

И стыдно.

Я же понимаю, что у подруги были на него определенные виды! Знаю!

И… я сама не собиралась и не собираюсь…

Нет, только не так. Подруге я дорогу переходить точно не буду.

Это подло.

Особенно после того, как она меня спасла.

— Спасибо, я… я нормально. Товарищ генерал, я вам всё рассказала, спасибо за помощь, можете идти.

— Могу идти? Даже так? Нет уж, извини, мне кажется, мы еще не всё обсудили.

— Я не думаю, что там есть еще что обсуждать.

— Есть, Вера, есть.

Черт, он, разумеется, не будет облегчать мне жизнь.

— Извините, я устала, голова кружится. Я бы хотела побыть одна.

— Одна, значит?

— Генерал, — это Альбина подключается, — ты чего такой агрессивный? Не видишь, пациентке нехорошо? Давай, на выход.

— Приказывать мне будете, товарищ майор медицинской службы?

— А если и буду? Тут не ты мной командуешь, а я. Так что… пациентка попросила покоя — давай, на выход.

— Это же не твоя пациентка?

— Ром, ты чего такой упрямый, а? Давай там поговорим.

Я лежу с закрытыми глазами, но чувствую — с койки он встал.

— Ладно, позже продолжим. Я пока займусь делами. Дел тут достаточно, барышни. Сами понимаете. Если мы не хотим, чтобы наша Вера осталась ни с чем…

Ежусь, чувствуя, как мурашки по телу бегут.

Как это всё… не вовремя, неприятно.

Я юридически подкована, конечно, но понимаю, что сейчас у моего мужа в руке главный козырь — его свобода и время. И то, что он может предъявить — мое попадание в рехаб, какие-нибудь липовые заключения специалистов. С него станется. Это мне потом придется доказывать, что я не больна, не зависима, что у меня есть право распоряжаться имуществом, что я не лишена права голоса.

Ох, Вера, Вера… как можно было так вляпаться?

— Вер…

Альбина, проводив Романа, возвращается.

Меня топит стыд.

Всё это неправильно.

Но я не виновата.

Я его не звала, не приглашала. И… Наверное, правильнее было бы отказаться от его помощи.

Но тогда меня точно утопят. Слишком лакомый кусочек то, что мне отец оставил. Слишком.

— Вер, поешь, я бульон принесла, курицу, пюре, овощи…

— Спасибо. Тут… тут нормально кормят.

— Ой, знаю я их нормально. Эти диетические столы, это всё не для тебя. Ты и так…

— Что?

— Худая… Выглядишь неважно, Вер…

— Альбин, у меня ничего нет с ним и не будет.

— Вер, я…

— Он отец моего Ромки.

— Что?

Понимаю, что от подруги скрывать тоже смысла нет.

Ясно же, что Зверев сейчас там, за дверью палаты, всё ей выложит!

И я тут ничего уж поделать не смогу.

— Вер, как же… ты… ты вроде говорила, что его нет.

— А его и не было, Альбин. Не было, понимаешь? Он уехал, обещал вернуться. Но я и не ждала, знаешь… я ведь всё прекрасно соображала. Где он и где я.

— И где же вы были? — голос у подруги немного ироничный. Смотрю на нее, пытаюсь понять, верит ли она мне. Почему-то очень важно, чтобы Альбина мне поверила.

— Я тебе про себя рассказывала, да ты и так в курсе всего. Ты меня видела, руки мои, и всё остальное.

— Но он ведь их тоже видел, если…

— Увидел, когда уже поздно было. Так я была красивая генеральская дочка, за которой можно было приударить. И в перспективе получить поддержку, если генерал в семью примет.

— Что же он, испугался шрамов? Не поверю…

— Я испугалась. Слишком красивый. Слишком много женщин вокруг — я же это понимала. И папа рассказал.

— Что? Что Зверев — бабник?

— Угу… В общем, я его тоже в какой-то степени использовала.

— Как? — Подруга явно удивлена.

— Просто. Очень надо было…

Мне не хочется рассказывать подруге всё. Есть такие вещи, которые всё-таки надо оставить себе. Слишком… интимные, что ли. Поэтому объясняю и рассказываю я очень выборочно.

— Он уехал, я… я поняла, что ребенка жду.

— И, конечно, ему ничего не рассказала?

— А зачем? Он… он для меня был почти случайный. Я ни на что не рассчитывала. Это был мой выбор. А потом… Потом я узнала, что он женился. Зачем лезть в чужую жизнь.

— Да уж, это точно, незачем. — Ее тон не оставляет сомнений. Она думает о том, что я могу помешать ее отношениям с Романом.

— Альбин… я и не собиралась. И сейчас не собираюсь. Мне ничего от него не надо.

— Но про сына ты рассказала.

— Он не дурак, сложил дважды два, всё посчитал. И потом… Ромка на него похож. Особенно сейчас стал.

— Точно… и как я сразу… сразу не поняла.

Альбина стоит у столика, разворачивает то, что принесла.

— Поесть всё-таки тебе надо. Держи… Вот бульон.

— Альбин, давай я откажусь от его помощи, и всё.

— Ага, и твой Коля тебя обдерет как липку. Нет, зачем такие бессмысленные жертвы, Вер…

— Никакие не жертвы, у меня тоже есть знакомые, к которым я могу обратиться. Папины сослуживцы, друзья, в конце концов.

— Вер, давай без самодеятельности, а? Всё нормально, только…

Она молчит. А я… я держу этот несчастный бульон и… хочется плакать. Потому что всё вот так… глупо и несправедливо в этой жизни. И бессмысленно.

Я не хочу портить подруге жизнь.

Я реально не планировала иметь никаких дел с Романом и не планирую, хотя понимаю, при наличии у нас общего сына, сейчас это неизбежно.

— Вер, я его люблю, понимаешь? Впервые за столько лет я… я реально полюбила мужчину. И я хочу быть с ним. И всё остальное, всё, что я говорила и делала… всё это просто… просто ерунда. Я на самом деле очень хочу, чтобы у нас с Романом что-то получилось.

— Поэтому я и не хочу, чтобы он мне помогал, Альбин! Ну… я… мне, наверное, вообще уже пора выйти отсюда. Я нормально себя чувствую. Буду сама себя защищать. В конце концов, буду бороться за себя и свою собственность.

— Рано тебе выходить. Ты пережила стресс, ты дыма наглоталась, тебе еще проверить всё как следует надо, прокапаться хорошо.

— Пока я тут буду капаться, Коля там будет всех убеждать, что со мной нельзя дела иметь, что я неадекватна. Потом мне уже никто не поможет. Нет, Альбин, мне пора.

— Лежи! Я поговорю с главврачом. Хотя бы сутки еще, Вер! И вообще… Роман уже взялся за твое дело, пусть… пусть делает.

— Не надо. Я не хочу.

— Попробуй теперь его переубеди. Да уж…

Она головой качает. Я молчу.

Никогда не чувствовала себя хуже.

Я не хотела и не хочу вставать между Альбиной и Ромой. Мне ничего от него не надо.

Господи… Но я же тоже его люблю…

Всю жизнь.

Только его одного.

И я ведь спокойно отойду в сторону.

Потому что это правильно.

И ему скажу, что он ничего для меня не значит.

И буду страдать дальше.

А что? Я привыкла.

Вот только так сильно в груди жжет… Больно.

И обидно.

Почему всё так?

Почему я всё время должна отдавать то, что нужно мне самой?

Альбина уходит, оставляя телефон, который купила для меня.

Я вбиваю знакомый номер, мне нужно позвонить сыну, но… я боюсь.

Когда-то я сказала сыну, что его отец погиб.

Вправе ли сейчас я говорить ему правду? И стоит ли делать это по телефону?

Я запуталась. И мне страшно…

Мне правда лучше выйти отсюда и разбираться в своей жизни самой, так, как я привыкла.

Только как я выйду, если у меня даже нет нормальной одежды?

Больничный халат и рубашка, и роба из рехаба…

А все вещи в квартире, в которой муж…

«Товарищ генерал, я вам всё рассказала, спасибо за помощь, можете идти».

Усмехаюсь, вспоминая ее тон.

Ох, девочка Вера, не умеешь притворяться. И раньше не умела, и сейчас не научилась.

Я же еще двадцать лет назад всё про тебя понял.

Мне так казалось. Пока о замужестве не узнал.

Но и тогда, когда узнал…

Я ведь был уверен, даже если бы отец ее заставлял выйти за другого — она бы не пошла. Значит, не заставлял.

Да что там… я был молодой дурак.

Амбиций выше крыши. Тоже хотелось стать генералом.

Почему не вернулся, как обещал? Почему не узнал обо всем лично?

Гордость? Глупость?

Хорошее сочетание одного и другого.

Просто уверен был, что, раз Верочка вышла замуж, значит, влюбилась.

И на хрена я там сдался?

Ладно, что сейчас говорить и думать про тогда?

Сейчас надо про сейчас.

И это сейчас мне совсем не нравится.

И Альбина, которая ведет себя так, словно я принадлежу ей.

Хотя разговор у нас вроде как был, да? Ну, женщины… С этим надо разобраться.

Главное — Вере всё объяснить.

Да, не святой я. Не святой. Женщины были.

Одних жен целых три, так что…

Но всё это не важно будет, если она… Нет, не если. Если! Если оставьте молодым лейтенантам. У нас, у генералов, только — когда!

Вот когда она будет рядом, моей будет, тогда будет только она, и всё.

Или еще конкретнее.

Без «если» и «когда». Теперь!

Теперь, когда есть она — есть только она, и точка.

Сильная слабая женщина.

Моя.

Это я отлично понимаю и принимаю.

Только моя.

Но взгляд Альбины мне совсем не нравится.

Сегодня же с ней поговорю.

Но позже, а пока…

Пока спешу к Богданову. Помощь нужна.

И помощь серьезная. Потому что, пока моя Вера в госпитале, у ее супруга развязаны руки.

Это я понимаю, когда оказываюсь у квартиры Веры, из которой выносят мебель.

— Что здесь происходит? — задаю вопрос парням, грузчикам, которые, конечно, ни в чём не виноваты и ничего толком не знают.

Так называемого супруга нахожу в кабинете у сейфа, из которого он достает документы.

— Бог в помощь…

— Что? — Он спохватывается, поворачивается, удивленно уставившись на меня. — А вы… Что вы здесь делаете?

— Пока ничего, но скоро начну делать. Документы верни в сейф и ценности.

— Что? Какого… Ты чего тут раскомандовался, генерал? Ты кто такой? Я сейчас полицию вызову.

— Не трудись, я уже вызвал.

— Что?

— Поменьше вопросов задавай. И мебель всю верни на место.

— Да что происходит?

— Что происходит? А ты сам не понимаешь, Степанов?

— Я Маресов!

— Нет, ты Степанов Николай, почти уже бывший муж Веры Маресовой, по сути — никто и звать никак, да? Пытаешься ограбить собственную супругу, пока она проходит лечение в госпитале, куда попала по твоей же милости, так?

— Слушай, ты, генерал, ты не много ли на себя берешь? Ты кто вообще такой?

— Я кто такой? А ты еще не понял, Коля? Давай-давай, документики оставляй.

— Да ты…

Суетится, нервничает, ну, тут мне всё понятно, ему есть с чего суетиться и нервничать.

— Ну, или продолжай, пусть наша доблестная полиция увидит наглядно, чем ты тут занимаешься.

— Я в своем доме могу заниматься чем хочу, а вот ты…

— Это не твой дом, Степанов. Это дом Веры и ее сына. Моего сына, понял?

— Что?

Вот теперь этот хрен, кажется, начинает осознавать, куда влип.

А грузчики заносят кресло.

— Эй, эй… вы куда… вы… я не понял…

— Всё ты понял, Николай. Вера теперь не одна. Ты думал, отец ее умер и ты, наконец, можешь творить всё, что хочешь? Беспредельничать? — Поворачиваюсь к рабочим. — Вы давайте-давайте, активнее возвращайте мебель на место, а то, не дай бог, еще за соучастие придется отвечать.

— Что? Какое соучастие? Вы чего?

— Да не слушайте вы его! Он никто! Я хозяин!

— А вот это ты зря сказал, — усмехаюсь, глядя на мужа Веры. Ох, и умудрилась она вляпаться в это дерьмище! Куда только генерал Маресов смотрел! — Я боевой генерал. И я защищаю интересы хозяйки этого дома Веры Егоровны Маресовой.

— Товарищ генерал, мы это, он… он документы показал. Мы ж не виноваты.

— Не виноваты, да, это я так. Но… документы тоже надо тщательнее проверять… «щитильнее»… Если вы помните, откуда это.

— Слушай, ты, генерал… — еще пытается что-то строить из себя Маресов.

— Ты мне не «тыкай», это раз. И лучше заканчивай это всё. Еще срок на себя вешаешь. Тебе еще за рехаб отвечать. И я думаю, не только за него. Твою бурную деятельность уже прокуратура проверяет.

— Проку… что? Ты меня не пугай. Я пуганый! И прокуратурой тоже!

— Я в курсе. Только ты не думай, что твой знакомый прокурор тебе будет помогать. Товарищ уже в курсе, что лучше этого не делать, а то ведь можно уйти на дно вместе с тобой.

— Что?

— Давай, Степанов, всё, что из сейфа достал — оставляй и квартиру освобождай.

— Это моя квартира, я тут живу, я…

— Что тут происходит?

А это уже полиция, которую я реально вызвал. И сотрудники, я надеюсь, уже в курсе событий. Тут генерал Богданов пообещал посодействовать — звонил начальству.

— Я переезжаю, а товарищ генерал мне мешает. Я вам документы покажу, я тут прописан, и квартира…

— Квартира тебе не принадлежит, прописка твоя роли не играет. Хозяйка квартиры в данный момент проходит лечение в госпитале…

— После рехаба! Она… она больна! Я могу вам справку…

— Николай, давай-давай, накручивай себе срок еще и еще. Подлог, подделка документов.

— Нет никакой подделки! Справку дали в рехабе, куда она поступила и…

— Ты прекрасно знаешь, что с тем рехабом. Хочешь быть замешан в этой истории? Хотя о чем я, ты и так замешан.

— Гражданин, ваши документы.

Дальше полицейские изучают документы мужа Веры, объясняют, что вывозить вещи и ценности из квартиры он права не имеет — и это реально так, потому что хозяйка всего на самом деле моя Вера. Составляют протокол.

Степанов сидит белый, смотрит с ненавистью.

Адвокату звонить пытается.

Только вот и адвокат уже обо всем предупрежден.

Увы, Николай, сейчас вы тут слабое звено, и лучше вам не высовываться.

Всё заканчивается, мебель в квартиру возвращена. Документы в сейфе — я всё проверил, конечно, кое-что стоило забрать с собой. Но я надеюсь, что у Николая хватит ума больше тут не появляться, а если не хватит…

Набираю сообщение младшему брату. Помощь требуется.

— Ключи от квартиры.

— Я тут прописан! — брызжет слюной Степанов. — Ключи мои! Я тут живу.

— Ключи верни лучше сам, сейчас. Я всё равно слесарей вызову и всё поменяю, но…

— Да по какому праву?

— Я уже тебе всё объяснил про свои права, Николай. Лучше просто оставь в покое и Веру, и ее имущество. У тебя еще есть шанс выйти из этой истории с достоинством, но ты его сейчас продалбываешь.

— Какой шанс? Я… Я ее муж! Я в своем праве!

— В праве? Что ж… тогда я тоже вправе сейчас прямо тебя упечь за то, что ты пытался из чужой квартиры забрать документы, вещи и ценности. Товарищ капитан, — киваю полицейскому. — Мне кажется, гражданин Маресов всё-таки вынес из квартиры что-то, что ему не принадлежит. Я бы проверил карманы. И… думаю, задержать его суток на трое вполне законно?

— Сделаем, товарищ генерал.

Сделаем. Да.

Степанов орет что-то, пытается сопротивляться, даже бежать — вот это точно зря. Что ж такой неумный-то!

А потому, что верит в свою безнаказанность. И это тоже зря.

Заканчиваю тут, на всякий случай оставляя в квартире Женьку, младшего брата. Охрана тут не помешает.

Еду снова в госпиталь. Соскучился.

Видеть ее хочу.

Теперь, когда нашел, постоянно хочу видеть.

Но в госпитале меня ждет неприятный сюрприз.

— Как ушла? Куда?

Стою у квартиры, глазами хлопаю — ключи не подходят!

Я забрала их у консьержа, специально отдавали, когда еще папа был жив, он иногда забывал. Консьерж еще посмотрел на меня так странно.

Интересно, значит, Коленька уже подсуетился? И что мне делать? Я могу, конечно, вызвать слесаря, чтобы открыли, но у меня ведь нет документов? Так, документы зато есть в квартире, и свидетели, что я там проживаю, поэтому спокойно говорю консьержу:

— Илья Павлович, вызывайте мастера.

— А как же… Ну да… конечно. Я наберу тому, кто менял.

— Это… это Николай сделал? — Задавать такой вопрос неприятно. Не хотелось выносить сор из избы.

Хотя, наверное, поздно я спохватилась, всё уже давно вынесли. Вынесли, как меня отсюда без чувств, чтобы в рехаб отправить.

Секрета же, как я понимаю, из этого не делали, раз Альбина так быстро меня нашла?

Альбина… Подруге, конечно, огромное спасибо, но больше я ее помощью решаю не пользоваться. И помощью Зверева тоже.

Наберу, извинюсь, перед ней. Пусть сама своего мужика от меня как хочет убирает.

Да?

Нет, конечно.

Теперь он не уберется, о сыне узнав.

Никуда не денется.

Но это не значит, что общаться с ним должна я.

Не хочу и не буду.

— Нет, Верочка Егоровна, это не Николай… Генерал тут был, грозный такой! На отца вашего чем-то похож. Решительный… Родственник ваш, что ли? И на Ромку вашего тоже похож…

Родственник…

Нет уж. Не родственник. Никакой он нам не родственник.

Помощник.

За помощь, конечно, спасибо, но…

Почему-то сейчас во мне протест и злость.

Родственник!

Зверев, значит, решил, что я замуж вышла?

Майора мне папа выписал?

Господи, как это смешно!

Какого майора? И почему «выписал»? Что за бред?

Зверев что, не знал моего отца? Не знал, какой он? «Выписал» … Просто цирк!

Да папа никогда бы не стал…

И меня насильно замуж отдавать, и какого-то там майора специально «выписывать» — боже, слово-то какое!

Вообще, замечательное оправдание себе товарищ генерал придумал!

Сказали, что замуж вышла!

Сказали!

Военный, офицер, который слово чести дал, слушает слухи?

Сплетни?

Ну, значит, так хотел вернуться. Что я еще могу сказать?

А я ему всё правильно ответила. Беременность и грудного ребенка не заметить сложно.

А вот навести справки и узнать, что дочь генерала Маресова не замужем и воспитывает малыша одна — не такая уж проблема.

Мог бы вообще моему отцу позвонить!

Ни за что не поверю, что Зверев бы побоялся это сделать. Что у него кишка была бы тонка.

Если бы захотел.

Он не захотел.

А теперь не хочу я.

И чувства мои ничего не значат.

Они… они давно похоронены, чувства эти. И вообще, были ли?

Размышляю, пока сижу на банкетке в холле дома, ожидая слесаря.

— Может, чайку вам, Вера Егоровна? — услужливо предлагает Илья Павлович.

— Спасибо, не откажусь.

— Вот и отлично, у меня еще пирожки домашние, хотите? Моя Аннушка напекла.

— Ой, очень хочу, пирожки у нее замечательные.

Илью Павловича и его жену Анну я знаю давно, они с папой служили, дядя Илья был в папином полку прапорщиком, потом уволили его, под сокращение попал, долго не мог найти работу — отец помог, сначала в фирму его устроил, потом сюда.

У нас в городе вообще много знакомых.

Вот и в госпитале мне неожиданно помогла мамина подруга. Оказалось, что она там давно медсестрой работает.

— Ой, Верочка, мне как сказали, что ты тут, я как смогла, так и прибежала. Что случилось? Пожар, говорят, какой-то был.

— Да, пожар, теть Люд… А вы… вы мне не поможете? Мне бы домой. Чувствую я себя хорошо, зачем место занимать? Я же понимаю, что тут сейчас лишних коек нет…

— Ой, нет, Верунь, совсем нет. Раненых много. Тяжелых много. Но ничего, справляемся. Мальчишки наши встают на ноги, поднимаем, куда деваться? Время такое. Все герои. А ты у доктора спросила? Можно тебе?

Киваю.

Как Альбина ушла, я сразу попросила доктора прийти. Он, конечно, головой покачал.

— Куда спешить, Вера Егоровна? Вы же сами знаете, пожар — не шутки… Отравление дымом…

Про пожар я всё знаю. Всю жизнь почти меченая хожу. И отравление тоже. Но прохлаждаться в госпитале у меня времени нет.

Пока я тут лежу, мой муж там работает над тем, чтобы меня оставить с голой Жозефиной на снегу!

— Подумайте, Вера Егоровна, потом, вы же без одежды, без денег…

— Я постараюсь всё достать, — ответила, потому что решила позвонить еще одной подруге, но тут вовремя пришла тетя Люда.

— Мне бы одежду хоть какую и деньги на такси до дома, я верну.

— Ой, верну! Верочка, брось, ну что ты! Одежду я тебе организую, не переживай, разберемся, насчет «доехать до дома» — машину тоже достанем, поедешь с комфортом.

Всё получилось. Тетя Люда принесла мне что-то свое, обувь, правда, только кроссовки и большие по размеру, зато теплую куртку.

— Я всё верну.

— Не переживай. Главное, дела свои все сделай, чтобы твой козёл получил сполна.

Я рассказала маминой подруге всё, что случилось, как я попала в госпиталь. Да тут и так уже слухи ходили.

Слухи…

Конечно, мне стыдно, что про меня такие слухи по городу ходят.

Дочь генерала Маресова пострадала во время пожара в рехабе.

Ужасно.

И за это мой Николай тоже ответит.

Слесарь приезжает — я как раз успеваю выпить чай.

Илья Павлович объясняет, что к чему. Тот спокойно выдает мне ключ от квартиры.

— Я только товарищу генералу сообщу…

— А можно не надо? Товарищ генерал помог, дальше я сама справлюсь, спасибо.

Бесит! Как же меня это бесит!

— И, да, надеюсь, ключи вы только мне дали? У моего мужа ключей нет?

— Нет, товарищ генерал запретил…

— Ясно, спасибо…

Собираюсь уже пойти к лифту, чтобы подняться, наконец, в квартиру, но притормаживаю.

— Хм… а скажите, пожалуйста, товарищ генерал взял ключ?

Слесарь хлопает глазами.

— Так точно, взял, то есть, ну… я ему отдал ключ, конечно, естественно, а как же?

Естественно! А как же!

Интересное кино.

То есть генерал Зверев может теперь запросто попасть в мою квартиру?

Интересно девки пляшут!

Ладно…

Посмотрим, хватит ли у генерала смелости сюда прийти!

Ее хватает.

Это я понимаю, отмокая в ванне, когда ко мне заходит беспардонный генерал.

Застываю у двери ванной комнаты, в которой царит полумрак. Свет явно так настроен, и я понимаю почему.

Она боится видеть свое тело в ярком свете.

Она всё еще стесняется своих шрамов.

Ей до сих пор больно от того, что ее тело несовершенно — так она считает.

Только, по мне, это вообще не соответствует действительности.

Нет, я не сумасшедший и не идиот.

Конечно, я вижу всё.

И розовые шрамы, и стянутые куски кожи, которые уже не исправить никакими операциями и шлифовкой.

Я вижу.

Но меня это не отталкивает.

Наоборот.

Я испытываю дикую потребность прикоснуться к ним губами, трогать, ласкать, целовать, облизывать. Дарить ей удовольствие и получать свое.

Словно одержимый, брать, присваивать, укрывать от всего мира.

Потому что только моя.

Только мне принадлежит.

Именно так хочу.

Видимо, мои глаза горят безумием, когда я делаю шаг к ней.

— Нет, пожалуйста, не надо…

Вера пытается сдержать пой порыв, но это бессмысленно.

Встаю на колени у большой ванны, срывая с себя форменную куртку, футболку…

— Роман, что вы… что ты творишь… прекрати…

Она пытается подняться, но я не даю.

Грудь прикрывает, ахая, но я убираю ее руки, держа за запястья, открывая обзор на роскошные полушария с ярко-розовыми сосками.

Они другими стали.

Это я понимаю.

Двадцать лет прошло.

Вера сына нашего кормила.

Я помню, какими они были: аккуратными, чуть вздернутыми, тяжелыми на ее хрупком теле. Нереально красивыми.

Они и сейчас невероятно хороши. Еще более полные, еще более тяжелые, но всё еще упругие.

— Что вы себе позволяете, товарищ генерал, — хрипло шепчет она, когда я тянусь губами к ее порозовевшей от горячей воды коже.

— Пока ничего, красивая, но позволю всё, поверь.

— Вы… вы не можете… не имеете права, я…

Поднимаю взгляд, смело смотрю в ее глаза.

— Может, и не имею. Но это не важно. Значит, возьму то, на что у меня нет прав. У нас это называется нападение. Атака. Захват территории противника. Эту науку, милая, я очень хорошо знаю. Умею присваивать то, что мне не принадлежит.

И с силой тяну на себя, прижимая ее влажное тело к своему, напрягшемуся, натянутому, как струна, в ожидании.

— Рома, нет, нет, Ром…

— Да…

— Пожалуйста, я прошу, я не хочу, я…

— Не хочешь? — Смотрю так, чтобы у нее сомнений не осталось, на слово ей верить я не собираюсь и готов проверить, что она там хочет, а что нет.

— Прекрати, это… это будет насилие…

— Насилием будет, если я прекращу, Вер.

— Пусти… господи…

Головой качаю, сам встаю и ее поднимаю из пены белоснежной, которая струится по телу. Вжимаю в себя.

Она ахает, почувствовав всю гребаную серьезность моих намерений.

— Рома, нет…

— Внятно объясни, почему нет? — всё-таки спрашиваю, не отрывая взгляд и ей не давая увильнуть.

— Потому…

— Это не ответ.

— Потому что нет! Потому что я не могу, я не готова, я не хочу, я…

— Не хочешь? Я ведь проверю, Вер, я не шучу.

— Не надо…

Чувствую, как бедра сжимает, только вот ей это не помогает ни фига.

Всхлипывает, чувствуя мои пальцы там, в самом теплом уголке ее тела, закрыться пытается, только вот это бесполезно. Чуть раздвигаю ее бедра, дотягиваюсь, пальцы окунаю в мягкую плоть…

Влажная… не потому, что из воды достал горячей.

Нет.

Не обманешь меня, девочка… влажная по другой причине.

Удерживая ее, опускаюсь на колени, прижимаюсь лбом сначала, потом губами провожу по расщелине.

— Господи, Зверев, ты… пусти… ненавижу тебя… ненавижу, ты…

— Тихо… тихо… — Поднимаюсь резко, к себе прижимая. — Успокойся, красивая…

— Отпусти… не трогай… не смотри…

— Буду смотреть. И трогать буду, красивая…

Лицо ее в ладони заключаю, взгляд ловлю.

— Слышишь меня, глупая моя девочка? Всё буду с тобой делать. За все двадцать лет. Поняла?

— Нет… не хочу! Не смей…

— Тише… тише…

Вытаскиваю из воды, на руки поднимаю, забив на воду, которая стекает. Полотенце хватаю, на ее тело набрасывая.

Она не вырывается, висит на мне безвольно, всхлипывает.

Нет, родная, не обманешь.

Ты этого хочешь, как и я.

И не сбежишь от меня.

Не спрячешься.

Никак.

Никогда больше.

Несу ее в спальню, которая прямо напротив ванной комнаты, тут полумрак, шторы блэкаут, но закрыты не полностью. Тянусь к выключателю, видеть ее хочу.

— Нет, не надо, пожалуйста…

Что ж…

Понимаю, что стесняется моя милая, знаю, что это нормально. Что ж, пусть. Пока. На первый раз. А уж потом я оторвусь по полной. Каждый след, каждый язычок пламени на ее теле изучу, оближу, обласкаю.

Всю ее возьму.

Усмехаюсь, соображая, что этим своим «нет» она сейчас мне «да» сказала.

Свет нельзя.

А вот всё остальное…

Можно, генерал!

Можно!

Сегодня тебе можно всё остальное.

Укладываю на кровать, покрывало откидывая, и тут же вжимаюсь в развилку между бедер головой. Рычу, аромат вдыхая.

Только ее.

Такой нежный. Такой острый.

Я его помню.

Он, как боль фантомная, всё время был со мной.

Везде его искал.

Запах моей женщины.

Моей Веры…

Целую, раздвигая, губами зарываюсь в мягкие складки…

— Боже, Рома… нет… пожалуйста… да… боже… О, господи…

Да! Да! Именно!

Течет подо мной, чувствую, вся опухает, раскрывается, языком забираюсь в самые потаенные места, вылизываю посасываю, как голодный зверь, набрасываюсь на свою добычу.

Только моя!

Только для меня созданная!

Только мне вот так дающая.

Это я точно знаю.

И плевать, что был муж, а может, и не только муж. Точно плевать.

Если мужчина решает, что женщина его — ему плевать на всех других.

Не было их.

Я застолбил.

И закрыл эту тему.

Моя женщина.

Я первым был и последним стану…

— Роман… боже…

Смазка прямо течет из нее. Изголодалась моя девочка по любви, по страсти.

Сейчас всё будет.

Сейчас будет хорошо.

Сейчас получишь то, что должна была получать все эти годы.

И буду вымаливать прощение на коленях за то, что дурацким слухам поверил и не проверил сам, что, да как, что к чему.

Лижу, пальцы проталкивая, клитор всасываю, остановиться не могу, притормозить, просто сил нет, в агонии горю, хочу ее оргазм своими губами испить, до дна испить.

— Рома! Господи… нет… пожалуйста… боже… да, еще, еще, сильнее. Боже… прошу… да… да…

Ее громкие стоны, крики будоражат, еще сильнее распаляют, еще больше окрыляют.

Чувствую, как напрягается, вытягиваясь, выгибается дугой дикой и кричит, изливаясь в мой рот, так обильно, бурно, горячо, остро…

Охрененно.

Божественно…

А потом… потом закрывает лицо, содрогаясь в рыданиях.

Реву и не могу остановиться.

Умираю внутренне.

Умираю от осознания того, что я потеряла.

Потеряла и, возможно, потеряю снова.

— Вера, Верочка… любимая, ну что ты… тише, тише, родная, что? Я сделал тебе больно? Что ты?

Сил хватает на то, чтобы головой качнуть.

Боже, что же я делаю? Я же его… оттолкну просто?

Он ведь…

Он для меня старался, он… а я…

— Всё… всё хорошо, хорошо… — Пытаюсь успокоиться, сдержаться… но слезы снова взрываются, стоит только на него посмотреть.

Какой он!

Какой красивый, господи!

Он с возрастом только лучше стал!

Еще… еще шикарнее!

Такой мужчина, и я…

— Вера…

Берет мое лицо в ладони, глаза в глаза смотрит, не дает отвести.

— Вера, ты… ты моя женщина, моя, поняла? Самая желанная, самая красивая. Хочу тебя, слышишь? Умираю, как хочу…

Он говорит, а я плыву… таю… плавлюсь. Растекаюсь от его слов.

Так хорошо!

Хорошо, что можно ни о чем не думать!

Что можно вот так лежать и…

Да, не хочу ни о чем.

Ни о проблемах.

Ни о бывшем.

И об Альбине тоже… Может, я сука сейчас, но я никогда не была сукой… один раз ведь можно и попробовать?

— Рома… люби меня… пожалуйста… Люби… Меня никто, никогда так… Мне ни с кем… я… я только с тобой. У меня и не было больше никого.

— Плевать, было — не было. Моя ты, поняла? Я не святой. Я… Твой я, поняла? До конца, до донышка. Твой.

Говорит, раздвигает мне ноги коленом, я только чувствую, как там мокро, и жар чувствую, его огонь, его твердость.

Его член, боже!

Мне и стыдно, и хорошо, и… эмоции через край. Переполняют.

Как же прекрасно это!

Как хорошо!

В сорок лет, господи…

Боже…

Он делает это медленно, в глаза мне смотрит.

Заполняя собой до краев. И я вижу, как его взгляд затуманивается. Как он зубы стискивает, шипит, словно обжегшись…

Сам обжигается и меня опаляет.

Мой ожог… самый страшный ожог моей жизни.

Не те, что на коже у меня.

Он.

Один. Единственный.

Ожог, который навсегда мою жизнь перевернул.

Который показал, что значит желанной быть, любимой. Пусть я тогда ему и не поверила.

Он меня изменил. Всю.

Я в себя поверила.

Пусть не нашла счастья женского, но не нашла потому, что он был для меня потерян.

Он… мой пожар.

Мое пламя.

Огонь мой.

Сына мне подарил.

Счастье мое.

Мою главную в жизни удачу.

Мою главную в жизни победу.

Господи, как же мне с ним хорошо.

Опять до слез!

Всхлипываю, выгибаясь, стараясь ближе быть. Еще ближе.

Срастись, кожей вплестись друг в друга.

Сильно. Страстно. Ярко.

Жадно…

Я голодная до него, дико голодная.

Тянусь губами, встречая его влажный рот.

— Какая ты нереальная… волшебница моя… сказка… Господи… хорошо как…

— И мне хорошо, товарищ генерал…

— Вера…

Целует, врывается в меня, вылизывает, срывается с катушек. Несет нас обоих к финалу оглушительному.

Нет, еще рано! Не хочу так быстро. Еще хочу, дольше хочу…

Генерал мой двигается быстро, потом замедляется, тоже хочет продлить удовольствие, стонет, прижимается к моей шее, покусывает, шрамы языком обрисовывает. Мне не больно, не страшно, я не боюсь, что его это оттолкнет.

Сейчас, с ним, я понимаю, что мои шрамы — это моя суть.

То, что было снаружи, проросло внутрь.

Они сделали меня мной.

Сделали меня сильнее.

Мне только нужно верить в это.

В то, что я могу быть любимой.

В то, что такой, как Зверев, может меня любить.

— Вера… какая же ты сладкая, Верочка моя… нежная моя… дорогая моя… девочка… волшебная моя… Моя фея…

Он говорит, двигаясь поршнем внутри, хрипит, приподнимается, чуть позу меняя, мои ноги себе на плечи закидывая, ахаю с непривычки, вижу пламя в его глазах, такое жадное пламя.

Он выходит из меня, проводит головкой по складкам, словно дразнит и ласкает. Это оказывается так ярко, так остро, особенно когда горячая кожа касается моего клитора.

Господи, я даже не представляла, что это может быть так!

Тогда, с ним, в молодости, всё было иначе.

Хорошо, сладко, остро, горячо, но иначе!

А сейчас…

Сейчас словно он одним движением вспарывает, как лезвием, всю мою женскую суть, прогоняет все страхи, все сомнения, всю скованность.

Он открывает мне меня.

Меня настоящую.

Жадную до страсти.

Готовую любить до обморока.

Горячую.

— Давай, девочка, давай, раскрывайся, кайфуй, давай…

И я делаю всё, что он говорит мне.

Раскрываюсь.

Блаженствую.

Отдаю ему себя всю.

И снова он входит до упора.

И снова вламывается в меня до самого дна.

Упираясь, дышит тяжело, в глаза смотрит…

— Вера… Вера моя, единственная… Хочу в тебя, слышишь? Хочу… я…

Я едва понимаю, о чем он.

Мы без защиты.

Мы оба без всякой защиты.

Ни о чем дурном я не думаю, мне в этот момент абсолютно плевать.

На то, что было у него.

На всё.

Хочу ему принадлежать вся.

Хочу…

Я не уверена, что я могу забеременеть, а если смогу… это будет прекрасно!

Это будет самое прекрасное, что произойдет со мной. После моего Ромашки — самое-самое.

— Я твоя, генерал, вся твоя…

Он с яростным стоном продолжает. Еще, еще и еще…

У меня внутри всё сжимается, скручивается, напрягается и… взрывается, словно спущенная праща, выпускает снаряд. Взлетаю с ним и парю…

В блаженстве.

— Вера… господи…

— Ромка…

Я чувствую, как внутри изливается его горячее семя. Щекочет. Приятно. И радостно.

Так радостно, что я смеюсь. Просто смеюсь…

И он, он тоже смеется.

— Ты чего?

— А ты?

— Мне хорошо, я счастлива.

— И я счастлив.

Лежит на мне и смотрит. И я на него смотрю. Разглядываю. Лучики радости в уголках глаз, эти морщинки. И на лбу, между бровей. Ресницы такие же длинные, губы очерчены четко, линия стала жестче, подбородок упрямый.

Красивый мужчина.

Мой мужчина.

Мой…

И не мой…

Не важно сейчас. Плевать на всё.

Эта ночь точно наша. Только наша.

Прижимаюсь к нему, на груди прячась, он переворачивает меня, на себя укладывая.

Вздыхает.

— Что?

— А ты не чувствуешь?

Чувствую… он готов, его член даже немного не опал. Это… это нормально? Задаю вопрос вслух, и он отвечает смеясь.

— В моем возрасте некоторые уже и разок еле могут без стимуляции, так что…

— Это чудо?

— Это не чудо, Вера, это ты. Моя женщина, понимаешь? Моя.

Его.

— Если для тебя это слишком, скажи.

— Слишком что? — Я не успеваю до конца выговорить вопрос, как чувствую твердую головку, упирающуюся в мои складки. Охаю.

— Прости, я слишком долго ждал.

— Долго?

— Двадцать лет…

Говорит и проталкивается внутрь, насаживая меня, прижимая и снова беря в плен мои губы…

Утро моей новой жизни.

Да, у меня ощущение, что за эту ночь я стала другой.

Я словно новый мир познала.

Мир чувственной страсти, по которому меня провел Роман. Мир совершенно необыкновенный. Тот, к которому я не привыкла совсем. Тот, которого в моей жизни и не было.

Что же я с мужем-то делала все эти годы?

Да, тогда, когда замуж вышла, мне казалось — он любит. Он поможет мне оттаять, поможет справиться с собой, с моими страхами, с моими комплексами.

Всё вышло с точностью до наоборот.

Страхов и комплексов только больше стало.

А секс, постель, всё, что связано с интимным, просто ушло, растворилось.

Мне казалось, что мне это совсем не нужно.

Да, я убедила себя в этом.

Вернее, убедил, конечно, муж, как-то так ненавязчиво и спокойно. Мол, да что ты, без этого люди живут, да и зачем оно нам в нашем возрасте — о, боги, он так начал лет с тридцати говорить! Самый расцвет, самый пик сексуальности у женщины!

Хотя сейчас мне кажется, что самый пик — вот он. Только наступил.

И Рома показал мне, как это бывает.

Как это может быть.

Всегда.

— Ты же понимаешь, красивая, это всё теперь. Насовсем. Навсегда.

Я зарываюсь лицом в его грудь.

— Не надо…

— Что? Почему?

— Я… я боюсь таких слов.

— Боишься?

Киваю.

Я реально боюсь.

Всегда, навсегда, никогда… Какие-то они… обманные. Чаще всего, как мне кажется, наступает финал, когда кто-то говорит «навсегда».

— Не хочу, правда… давай не будем.

— Нет, погоди, маленькая. Давай… давай поговорим. Почему?

Головой качаю.

— Не хочу, пожалуйста. Давай не сейчас… Сейчас мне так хорошо…

Потягиваюсь, приникаю, прижимаюсь…

Между ног так приятно тянет, саднит, там влажно. Хотя мы с Ромой сходили в душ. Не просто в душ — сидели в ванне с пеной, наслаждаясь.

И мне было совсем не страшно.

Я не думала о шрамах.

Я думала о нем.

О нас.

О том, как мне хотелось бы повторить.

Еще и еще…

И в ванне мы повторили.

— Не могу тобой насытиться. Сам от себя хренею, красивая. Никогда у меня такого не было.

— А много было? — задала вопрос, который задавать не следует, конечно, но он меня мучил.

— Не надо, любимая моя. Не надо… сколько бы ни было. В прошлом всё. Теперь ты одна.

Одна.

А Альбина?

Я не спросила.

Не стала.

Не хочу.

Больно.

Потому что подруга, потому что я ее люблю, потому что не раз и не два она меня выручала, потому что она верная. Хорошая она, что говорить.

Хорошая.

Но, как говорят, в любви и на войне все средства хороши…

Вот я и стала подлой.

Никогда не думала, что будет так.

Но вот…

Не хочу об этом. Не сейчас.

Лежим, наслаждаясь послевкусием страсти.

Дышу его кожей. Его мужским запахом. Терпким таким. Острым. Сильным.

Окутывает меня, обволакивает.

Защищает от всего вокруг.

— Ром… расскажи, как ты жил эти годы. Как генералом стал? Ты… ты ведь такой молодой для генерала…

— Не самый молодой. Соболь мой раньше звание получил. Но с Соболем всё ясно. Он машина.

— Соболь? Я ведь помню… ты тогда рассказывал. Девушка у него еще была, да?

— Девушка погибла тогда. А потом оказалось — жива и здорова. Сейчас она нашлась. Еще и детей у них двое.

— Так бывает? Что значит, погибла? — Я в шоке, честно говоря.

— Там долгая история. Расскажу. Я вот, кстати, так до конца и не верил, что погибла. А Сашка… Сашка — однолюб. Двадцать лет один.

— Так бывает?

— Бывает. Знаешь… я ведь тоже. Я все эти годы тебя вспоминал.

— Вспоминал?

Он кивает. Притягивает меня ближе… Чувствую, как целует в макушку и в висок, вдыхает мой аромат.

— Да, женат был. Первый раз тогда… как раз узнал, что ты… Смешно. — Он действительно усмехается. — Я ведь… от злости! Решил, раз ты не дождалась, то… Нет бы мне, дураку, реально вернуться. Проверить всё. Выяснить. Поговорить. Даже если бы ты реально замужем была. Просто… поговорить. Черт…

— Что теперь говорить, Ром. Всё случилось, как случилось.

— Да… увы… Первый брак такой был, нелепый, случайный. Нет, она хорошая была. Правда. Только вот…

— Что?

— Я был не хороший.

— Ты… изменял?

— Не в изменах дело. Не всегда дело в изменах. Я первой-то и не изменял, просто… Поехали мы в гарнизон. Я служил, всего себя отдавал. Казалось, это правильно. Сейчас понимаю — да просто чувств не было. Не спешил домой после отбоя. То есть после конца рабочего дня. Оставался в казармах, с солдатиками что-то там придумывал, обучал, отрабатывал. Вечно сверхурочно. Как-то раз вернулся — а ее нет. Просто нет. И записка — уехала к маме, на развод подам.

— Вот так, просто?

— Да, понимаешь, еще гарнизон такой был. Север. Ничего. Даже банального дома культуры там не было, чтобы сходить. Ни танцев, ничего. Что она там видела в четырех стенах? Ни работы толком. Ну, в общем… Сам я виноват, хоть особо вины не чувствую. Даже не знаю, где она сейчас, что с ней. Вроде вышла за гражданского на родине у себя. Надеюсь, счастлива.

Прижимаюсь к нему. Притираюсь. Хорошо мне. И хочется, чтобы говорил, говорил… пусть даже и о женах.

Я не ревную.

— Перед второй вот, стыдно… Реально.

— А там что? Измена была?

— Да. Ничего, что я рассказываю?

— Рассказывай, чтобы я знала, чего бояться…

— Глупенькая…

Он переворачивается, нависая надо мной. Смотрит пристально, внимательно. Разглядывает, сканируя.

— Тебе не надо ничего бояться.

— Да?

— Да, — отвечает серьезно. — Я твой, Вер. Я весь твой. Я…

Целует. Нежно, мягко, словно дарит себе мои губы. А мне — себя.

Мне кажется, он хотел сказать, что любит меня.

Но почему-то не сказал…

— Расскажи дальше, — тихо шепчу, когда он ложится обратно, снова меня на себя притягивая.

— Что дальше? Дальше брак с молоденькой девочкой. Познакомились мы на каком-то вечере. Она, что ли, воспитательницей была в детском саду… Милая, нежная, правильная. Девственница, знаешь. Это меня, наверное, и поразило. И я решил, что жениться — правильно.

— Правильно?

— Ну да. Я же ее… Я просто нахрапом взял. Юная, милая, симпатичная, красивая даже. И правильная. Идеальная офицерская жена. Дом сделала уютным, натащила каких-то пледов, нашила подушек, картиночки, сама вышивки делала. Кастрюльки, тарелочки. Краснела, когда денег просила на хозяйство. А я офигевал, говорил, в смысле? Я же тебе всё отдаю, трать как хочешь. Стеснялась. Она и в постели долго стеснялась, а я…

— Изменил?

Он кивает.

— Глупо. Просто… ну, не любил я ее. А она разводиться не хотела, плакала, говорила, что всё простит, что это не важно. Знаешь, что сказала — если тебе как мужчине нужно… Черт… Мне реально было стыдно. И я ей тогда сам объяснил, что ничего прощать и терпеть она не обязана. И если мужику нужно где-то на стороне, он должен как мужик и поступать. Честно. Развестись. И идти искать себе удовольствия.

— Ты знаешь, где она сейчас?

— Знаю. Вышла потом замуж за лейтенанта. Он сейчас, наверное, уже полковник. Живут хорошо, трое детей. Она счастлива, я надеюсь.

Зверев меня прижимает к себе, а я чувствую укол ревности.

Почему не я была на месте этой жены? И той, первой?

Меня бы не испугал гарнизон пустой.

Мне было бы важно, чтобы он приходил домой.

И я бы тоже могла уют в квартире создать. Легко. Это я тоже умею.

И ждала бы его. И встречала. И… детей бы еще родила.

Я ведь хотела!

Я хотела троих как минимум.

Ромка старший и еще девочка и мальчик. Или две девочки. Да даже двух парней еще.

Было бы у моего генерала мужское царство.

— О чем ты думаешь, красивая?

— О том, какой была бы тебе женой.

— Самой лучшей была бы. Самой-самой…

— А… про третью расскажешь?

— Про Риту?..

Я сразу чувствую, как всё меняется. Его голос, тональность, его поза.

Выдыхает…

— Черт… курить бросил, а так иногда…

— Может, тебе кофе сварить?

— Пойдем вместе, сварим? Хотя вставать не хочется. Так хорошо с тобой…

— Пойдем… тебе нужно…

— Что нужно? Уходить? Гонишь уже?

— Нет, что вы, товарищ генерал. Не гоню. Наоборот.

— Что?

— Хочу, чтобы остался.

Навсегда.

Я не произношу. Но думаю так. И чувствую.

Да, я не люблю этих слов.

Их было слишком мало в моей жизни. Настоящих. Тех, которые не приносят боль.

Не навсегда изувеченная, а навсегда любимая.

Не навсегда брошенная, а всегда желанная.

Поднимаюсь, хочу халатик накинуть.

— Погоди… покажись мне.

— Ром…

— Не надо, не прячься. Ты… ты даже не представляешь, какая ты…

— Очень даже представляю. — Смущаюсь, даже краснею, хотя понимаю — Рома не шрамы мои, не отпечатки языков огня на теле разглядывает.

Он разглядывает меня. Свою женщину. Любимую женщину.

— Ты невероятная. Ты…

Он встает рядом. Обнимает, прижимая… У меня мурашки по телу. Острые такие. Колющие.

— Замерзла?

— Нет, просто… не привыкла.

— Привыкай.

Вот так. Одно слово.

Привыкай.

— А если привыкну, Роман Яковлевич?

— Я сделаю всё, чтобы привыкла, Вера Егоровна. Всё, слышишь?

Говорит, и целует. Жадно.

И, кажется, мы опять не пойдем пить кофе…

Готовить завтрак для любимого мужчины — отдельный вид удовольствия.

Но еще шикарнее, когда он готовит завтрак для тебя!

Открываю глаза, понимая, что одна.

Сначала замираю, пытаясь сообразить, что происходит.

Он встал, чтобы пойти в туалет?

Он пошел попить воду?

Он… ушел?

Последнее предположение колет болезненно.

Но я стараюсь держаться.

А потом слышу…

Шум воды на кухне, шум масла на сковороде.

Проголодался…

Первый порыв — встать и пойти туда.

Ругаю саму себя — мужик всю ночь работал, а я даже не удосужилась его накормить! Надо быстро что-то сообразить. Правда, меня дома несколько дней не было. Что там, в холодильнике? Мышь повесилась?

Хочу встать, а потом…

Потом думаю, а зачем?

Он же… Он ведь явно сюрприз мне там готовит? Ну и… пусть готовит.

Да?

Очень сложно женщине, которая не привыкла к вниманию со стороны мужчины, его получать.

Надеюсь, что я права и…

Да, генерал определенно готовился, чтобы накормить меня завтраком.

Дверь открывается, он заходит.

Сцена из кино — улыбаюсь, глядя на него.

В руках поднос, в зубах — роза.

Откуда?

Не важно. Но очень приятно.

— Мадам предпочитает по утрам плотный завтрак?

— Мадам обычно ест кашу или сухарик с кофе. Но сегодня…

— У мадам была необычная, весьма плодотворная ночь, да?

— Вы бестактны, генерал.

— Я справедлив, красивая.

Рома оглядывается, ищет, куда бы пристроить поднос. Я хлопаю прямо по покрывалу.

— Давай сюда.

Он ставит его, я удивлена — всё предусмотрел. Вода, кофе, молоко, яичница с ветчиной, сыр, оливки, авокадо, красная рыбка, помидоры черри, поджаренные тосты с маслом.

— Ого, это…

— Это тебе, красивая. — Он протягивает мне розу, целует в губы.

Боже, я немного тушуюсь, понимая, что еще не умывалась, но он это быстро считывает, углубляет поцелуй, хитрец, он-то зубы почистил!

— Ты вкусная. Особенно такая.

— Какая?

— Со сна…

— Хорошо, не елка.

Смеемся, и он начинает меня кормить.

— Что ты любишь?

— Не знаю. Всё сразу. Где… где ты всё это взял?

— Не поверишь.

— А правда?

— Я генерал или кто?

— Только не говори, что заставил какого-то бедного солдатика встать в такую рань и нестись по магазинам!

— Зачем солдатика? Солдатики пусть у майоров бегают, у меня есть полковники.

— Рома!

— Шучу я… Вчера всё привез сам.

— Вчера? — Я еще больше удивляюсь.

— Ну да.

— То есть…

— Если ты сейчас спросишь, планировал ли я остаться на ночь — да, планировал.

— Вот как… — Не знаю, почему-то его слова немного… расстраивают.

Как будто он был уверен, что я… Что я что? Доступная? Или…

— Не о том думаешь, красивая.

— А вы знаете, о чем я думаю, товарищ генерал?

— У вас, красивая, всё на лице написано. Да, я очень хотел провести с тобой ночь. Но, если бы ты сказала «нет», ничего бы не было.

— А, значит, вот как надо было, да? Просто сказать «нет»?

— Угу… попробовать. Только…

— Что?

— Я бы начал уговаривать.

— И что?

— И уговорил бы. — Он прижимает меня, обнимает, притягивает для поцелуя. — Тебе надо было бы сильно постараться сказать это «нет».

— А зачем?

— Что?

— Зачем стараться, товарищ генерал? Мне всё понравилось.

— Прикажете повторить?

Смеюсь… и он улыбается.

— Давай кормить тебя, всё остынет.

— А тебя?

— Тебя важнее.

— Почему?

— Ты девочка.

Он реально начинает меня кормить. Кусочек глазуньи, авокадо, красная рыбка. Всё вкусно, всё как надо.

Может, потому, что рядом тот, кто нужен?

Ест сам. Красиво ест. Аккуратно, но так… по-мужски. По-военному.

Почему-то вспоминаю папу.

Папа любил жарить яичницу и есть прямо со сковородки. Помню, как ругалась мама, когда появились эти тефлоновые, с покрытием, а папа прямо по ним ножом и вилкой! Всё испортил. Плевался, купил себе настоящую, чугунную, и жарил на ней. И яичницу, и картошку.

Папа вообще любил готовить.

Я обожала эти моменты, когда он начинал кулинарить.

Картошка в духовке на сале. Гуляш венгерский. Макароны по-флотски.

И блины. Блины с мясом. Такие вкусные!

Больше таких я нигде не ела.

Хотя нет, ела… у сына.

Сама… сама знаю, как готовить, умею. Но не так, как папа. Раньше делала для Ромки. И он тоже научился.

У сына получается лучше, чем у меня, поэтому теперь блины мне готовит не папа, а он…

Вспоминаю про Ромашку, и почему-то глаза на мокром месте.

— Что ты, Вер?

— Так… Ты… ты не рассказал про…

Он сразу хмурится.

— Рита. Рита и Катя. Катюша. Жена и дочь. Я любил ее. Любил обеих. Она… Она чем-то тебя напоминала. Рита. Со стержнем.

— Я со стержнем? — тихо переспрашиваю.

— Да. И… с надломом. Рита, она… в общем, пережила насилие. Грязное. Паскудное.

— Господи…

— Их было несколько. Мажоры. Папенькины сыночки. Думали, что безнаказанными будут.

Я задыхаюсь от ужаса и слез, накативших мгновенно.

— И… и они… Или ты наказал?

— Не я. Это задолго до меня было. Лет за десять. Ее мать. Охотничье ружье нашла с дробью. И зарядила. По яйцам.

— Ох… — Закрываю рот рукой. — Это же… И что потом?

— Трое остались инвалидами. Один… в общем, одного куда-то родители успели отправить, но ничего хорошего с ним тоже не вышло. Сдох, тварь.

— А она? Мама?

— Нинель Сергеевна отсидела положенное, дали ей немного, прокурор просил больше раза в два, но судья сказала, что у нее две дочери, и она бы вообще отпустила, но закон есть закон.

— А где была Рита, пока мать…

— Ну, Рита училась в институте, в другом городе, жила.

— А где вы познакомились?

— В Сочи, представляешь? Мать ее привезла на отдых. Она нас и познакомила. Ну, то есть я Ритку сразу срисовал. Понравилась. Она такая была… очень зажатая. Скромная. И…

— Что?

— На тебя похожа.

— Правда?

— Не внешне, нет. Как раз внутренне. Тот самый надлом.

— А ты что… ты… помнил меня? — спрашиваю, напрягаясь внутренне. Сама не знаю почему.

— Помнил, Вера.

Вздыхаю судорожно.

— А ты… ты меня помнила?

— Я? — усмехаюсь… — А тебя забудешь, Зверев. Когда рядом напоминалка бегает.

Теперь вздыхает он.

— Покажи мне его фото, детские… Все, все, какие есть, покажи.

Улыбаюсь.

Фото — это можно. Этого добра хватает.

— Сейчас… Достань вот там альбом, да, на полке под телевизором.

— Какой?

— Голубой. Синий. Да все неси. Нет только… белый не трожь.

— Почему?

— Свадебный…

— Не уж, я посмотрю…

— Прекрати.

— Почему, мне интересно…

Он открывает именно свадебный. Челюсти сжимает, усмехается.

— Красивая такая.

— Старалась.

— Получается, это первая свадьба, с Николаем?

— Именно. Ромке было пять.

Генерал мрачнеет, потом обнимает меня, прижимается к макушке. Молчит.

И я молчу.

Это диалог без слов.

Мы оба совершили ошибку. Он — потому что поверил каким-то диким слухам и не вернулся. Я — потому что обиделась и не рассказала о ребенке.

Ошибка. Глупость. Которая стоила нам двадцать лет жизни.

Ему — сына. Мне — мужа.

Наверное. Может…

Может, Рома и не захотел бы на мне жениться тогда…

Господи, какая я дура, даже сейчас! Конечно, он бы женился! И любил бы меня. А я…

— Я был в Сирии. Это был не парадный поход. Мы не прохлаждались в закрытых ночных клубах Алеппо, как говорили многие. Это была реальная… война. Это была война. И мы побеждали. Красиво. Там я научился всему, что знаю. Там все мы учились. Все мои парни прошли Алеппо. Все там получили боевое крещение, кто-то первое, кто-то нет. Оттуда наши генеральские погоны. Я был там. Должен был уже вернуться. Рита… Рита с Катей ждали меня. Я только получил квартиру в Подмосковье. Ничего толком сделать не успел. Она занималась ремонтом, всеми делами. Мать ей помогала. Она… Нинель их и нашла.

— Господи…

— Как она с ума не сошла, я не знаю. — Голос у него глухой. Жесткий. — Дело вела военная прокуратура. Потому что… Сначала решили, что это обычная бытовуха. Рабочие. Конфликт. Она им не доплатила за работу, они перепились и…

— И что? — У меня пересыхает в горле, потому что я понимаю…

— Их убили из-за меня. Наемники. Сирийская оппозиция. Это… это был акт устрашения. Я получил послание… потом… И не только я. Стерх. Соболь. Сафонов, Халк. Те, кто были там. У кого были семьи — получили охрану. Я не успел.

Я не много в жизни видела плачущих генералов. Папу. Пару раз. На параде на Девятое мая. И на похоронах ребят, которых привезли из зоны…

Генералы не плачут.

— Рома…

— Их убили из-за меня.

— Ты не виноват.

— Их убили из-за меня.

Обнимаю его крепко. Прижимаю к себе.

Иногда и самым сильным мужчинам нужна поддержка.

— Со мной вообще страшно связываться, Вера Егоровна. Мне ведьма из туарегов сказала, что я заговоренный, а вот те, кто со мной… нет…

— Интересно. А что еще тебе ведьма сказала?

— Что я найду свое счастье в огне.

Счастье в огне…

Он говорит, а у меня глаза на мокром месте.

Генерал мой пытается от меня отвернуться, голову поднимает, чтобы слёзы не текли.

А я обнимаю его, со спины, прижимаюсь.

— Плачь, Ром… Плачь… Надо плакать. Как по-другому? Никак. Они же… они твои были, родные самые, господи…

— Да, — говорит глухо. — Риту я любил. Сейчас кажется — недостаточно. На хрена я уезжал? Рисковал собой. Да. Собой можно, но…

— Никто не знал, что так будет, понимаешь? Никто.

Сглатываю, вспоминая, что в моей семье тоже были страшные времена.

— Папа в девяностые тоже был… В самой горячей точке. Тогда же… Тогда же почти никто ничего толком не знал. Что, почему? Только же ведь был Союз, братские республики, мир, дружба, жвачка. Фонтан «Дружба народов» на ВДНХ, все эти павильоны. Все дружили вроде как. Ну, ходили слухи, да, что где-то там нас, русских не очень любят, там… Но как-то это всё проходило... мимо, что ли. Мы ведь и не верили, помнишь? Ну как поверить? Папа в Эстонии служил, у его сослуживца дочка угорела в доме деревенском, нянька забыла заслонку открыть, или закрыть наоборот, я не помню…

— Закрыть там надо вовремя…

— Вот-вот. Девочка угорела, её на «скорой» привезли в местную клинику, нужен был антидот, срочно, так медсестра из местных отказалась делать укол, сказала, что у них всего одна ампула в наличии и она не собирается её тратить на оккупантку. Хорошо, что врач была наша, жена военного. Спасли ребёнка. Но… я не об этом собиралась. В общем, папа был в девяностые на Кавказе. Мама, конечно, переживала страшно. В храм стала ходить. Я тоже переживала. Это было еще до того как я… пострадала. Как-то мама шла с работы, остановилась машина, выскочили двое, затолкали её и…

Судорожно вздыхаю, чувствуя, как меня потряхивает.

Рома поворачивается ко мне, не разжимая объятий.

— К счастью, это видела мамина знакомая, коллега, случайно. Она сразу побежала в милицию, там хотели отмахнуться, но… от тёти Кати просто так не отмахнёшься, она тут же заставила позвонить в военную прокуратуру, или… как это там называлось. Машину она запомнила, «Лада» «девятка». Номера тоже. «Ладу» эту нашли брошенной, оказалось, что она в угоне. Папе не сообщали двое суток…

— А ты… ты где была?

— У тёти Кати. Она меня забрала. Я сидела дома, меня никуда не выпускали. В общем… папе в штаб принесли записку, если хочешь, чтобы жена осталась жива, сделаешь то-то и то-то. Если нет — пришлём её ухо.

Закрываю глаза. Эту историю никто из нас вспоминать не любил. Маму спасли, она осталась жива и её даже не покалечили. Издевались. Но не насиловали. Она держалась, была готова ко всему.

— Ей повезло, что её нашли. Один из тех, кто был в числе захватчиков плотно сидел на чём-то, ему понадобился препарат. В общем, его задержали во время рейда, и просто случайно раскололи. Ну, мы же не в столице жили, городок был хоть и не военный, но небольшой. И кавказцев тогда было еще очень мало. В общем, он всех своих сдал за дозу. Маму освободили. И… ну, на самом деле пресекли целый поток похожих преступлений. И семьи военных кто там был стали охранять. А папа… папа, знаешь, тогда сказал маме — хочешь, напишу рапорт, или вообще, на гражданку? Но мама сказала, что это его долг перед Родиной и…

— Есть такая профессия — Родину защищать. — голос Романа прозвучал глухо. А потом…

— Так, любовь моя, давай-ка… что мы с тобой сидим, нюни распустили? Что они о нас подумают, а? Любимые наши? Не-ет! Мы их будем вспоминать, улыбаясь! Рита моя знаешь, как пела! Даже выступала. Голос был хрустальный. И Катюшка тоже пела.

— А у меня Рома рисует, и модели клеит. Корабли, самолёты. Причём не покупные, сам. Ты видел, в гостиной висят, и в папином кабинете. Мы же в эту квартиру переехали, когда мамы не стало. Папа сдал, надо было помогать. Ой, я снова о грустном. И фотографии Ромашкины не посмотрели толком. Давай, открывай альбом.

Вот этот, первый. Тут я еще беременная.

— Красивая какая…

— Тут хорошая еще, да, дальше пошли отеки… И руки, где шрамы сильно болели. Но вообще я беременность ходила легко.

Рассказываю Роме о себе, о Ромке, как родила, как увидела в первый раз, всё это так волнительно, вижу его эмоции, и радуюсь.

— Он у меня пошёл в одиннадцать месяцев, и заговорил рано. Папа много с ним занимался, и мама тоже, конечно, но папа, вернее Егор, Рома его так звал Егор или генерал Егор… Они были лучшие друзья, конечно. Везде вместе. И на рыбалку, и на лодке кататься. И на лошадях. Папа увлёкся на пенсии. Хотя, какая пенсия, бизнес же он построил. Да как построил — ветеранов было много, кто под сокращение армии попал. Мужики уже не молодые, всё с нуля начинать. А у папы тут в последнее время много было как раз строительства. Ну, он и решил, взять всех, да начать строить. Сначала дома. Ой, как они говорили… дендро-фекальный метод.

— Из говна и палок?

Смеёмся оба.

— Сначала да, потом появились первые средства. Начали покупать хорошие материалы. Ну, понятно, без папиных связей не обходилось. Всё-таки генерала уважали. Ой, я о папе, а ты о Ромке же, наверное, хочешь…

— Я, красивая, обо всём хочу.

— Значит, буду обо всём.

Неожиданно раздаётся звонок в дверь.

Вздрагиваю.

Гостей я не жду, да и кто бы это мог…

Холодок прокатывается по позвоночнику.

Кажется, я догадываюсь…

— Ты кого-то ждёшь, Вера?

Качаю головой.

— А что испугалась?

— Я… просто…

— Не ждёшь никого — не открывай. Ты же в больнице?

— Ну да, просто…

— Что?

— Это, наверное, Альбина.

Смотрю на него. Чувствую, что дрожу.

Мне плохо. Неприятно. Стыдно.

Господи, если бы не она! Если бы не подруга меня сейчас может и не было бы в живых, а я…

Она ведь сказала, что любит.

Как я могла?

Снова звонок, длиннее…

Она любит.

Но… я же тоже люблю?

И это всё… это вышло так… Нет, не случайно. Совсем не случайно.

Мы… мы с Ромой оба с первого момента понимали, чем это всё для нас закончится.

И это логично.

Да?

Но как быть с подругой, дружбой с которой я дорожу?

Звонок.

Как же плохо…

Я никогда не была предательницей. Мне это чуждо. А теперь…

Мне плохо. На душе раздрай.

— Вер, посмотри на меня.

— Ром… не надо, не могу…

— Посмотри…

Поднимаю голову. И снова опускаю, утыкаясь в его грудь.

— Хочешь, я пойду выясню кто там? Если это она, я открою и сам всё объясню.

— Нет! — отвечаю резко, — Нет. Пожалуйста… Я должна сама.

— Ничего ты не должна. Это моё дело. Это я… У меня были с ней отношения, и я должен нормально их закончить.

— А ты… ты что, еще не закончил?

Я смотрю на него немного в шоке.

То есть… Он не сказал Альбине, что между ними всё?

Или… или что это значит?

— Твою ж… Вер…

— Ты ей не сказал?

— Вера, послушай.

— Как ты… как ты мог? Она… Она же любит тебя!

— А я люблю тебя.

— Ты… Господи…

Мне еще хуже.

Хотя я понимаю, что не могу его винить. Я ведь… я тоже ничего не сказала подруге. Точнее…

Я услышала то, что сказала она. Что она его любит. И что это для неё — настоящее.

А я…

Я тоже не должна была вот так.

Звонки прекращаются.

А дрожь внутри нет.

И это состояние, когда сосёт под ложечкой.

Когда противно всё.

Как я могла? Как мы могли?

Альбина, она же хороший человек. Хорошая подруга. Отца моего спасла. А я.

— Вер…

— Тошно так…

— Вер, мы не должны себя винить.

— Должны. Мы… это не по-человечески, понимаешь? Не по-людски. Мы должны были с ней объясниться. Чтобы… чтобы всё честно, понимаешь? Я… я не хочу думать, что я тебя украла у кого-то.

— Ты меня не украла. Потому, что я никому не принадлежал. Я твой, понимаешь? Давно твой! Ты… Я был твоим первым, ты сына мне родила.

— А если… если бы на месте Альбины была твоя Рита?

Понимаю, что это удар ниже пояса. Но не могу смолчать. Характер отцовский…

Зверев смотрит внимательно.

— Если бы была Рита, тебя бы не было, Вер. Прости, но… наверное это так.

Я понимаю это. Принимаю его слова.

Но как же мне плохо.

— Но если бы была ты, то больше бы никого не было.

Слёзы не сдерживаются, текут снова.

Мне до жути жалко себя. И Альбину тоже жалко.

— Вер, не плачь, пожалуйста… не надо…

— Ром, ты… тебе нужно идти, наверное…

— Гонишь?

— Нет. Спрашиваю. Не знаю. Я… я не хочу, чтобы ты уходил, но…

— Я не уйду. А если уйду, то вернусь. Я обещаю, Вер.

— Ты уже однажды обещал, товарищ генерал.

— Прости… ну прости меня, дурака! Я опять облажался. Я… давай я пойду, найду Альбину, всё скажу.

— Нет. Не сейчас.

Но уйти ему всё-таки приходится. Потому что звонит главный врач госпиталя.

— Я ненадолго, Вер. Если что, ключ у меня есть.

— Хорошо. Я пока в магазин схожу, обед приготовлю.

— Лучше закажи доставку продуктов.

— Почему?

— Просто закажи, не спрашивай. Я не знаю, что там еще твой муженек придумает.

— Ладно.

— И никого не впускай.

— Поняла.

Он уходит, я беру телефон, чтобы заказать доставку. Он выключен. Заряжаю и вижу сообщение от подруги.

«Счастья вам, Вера».

Почему-то это пожелание добивает.

Снова реву.

Хочу написать ответ. Набрать. Не решаюсь.

Приходит новое сообщение.

Открываю и застываю в ужасе.

«Ваш сын Роман пропал без вести. Приезжайте».

— В общем, такая стратегия, Зверь. Пока у нас тут Соболь еще не комильфо, нужны свои люди там, в Управлении.

— Да я только «за», только…

— Что, «только»? И Альбину свою забирай, там как раз и в медицине у нас провал, люди нужны.

— Не Альбину.

— О как? — Богданов смотрит удивлённо. — Интересное кино. Когда успел?

— Двадцать лет назад.

Генерал явно удивлён.

Да, он помогал мне эти несколько суток, помогал и когда я спасал Веру из рехаба, и когда от мужа её тут, в госпитале отбрыкивался, и когда решал дела с квартирой, с адвокатом.

Только даже для друга я формально просто помогал посторонней женщине. подруге подруги. Женщине, муж которой, форменный козлина, сначала в рехаб её определил, а потом пытался и имуществом завладеть. Да, я обмолвился, что знал Веру, знал её отца, генерала Маресова, но про сына… Да я и сам-то не так давно про сына сообразил. Еще не успел осознать.

Богдан усмехается.

— И ты, Брут? Как и Соболь? Еще скажи, что дети взрослые есть.

— Есть. Сын.

— Даже так? — Богданов в шоке, головой качает. — Да уж… Вот как бывает.

— Бывает.

— Это Вера?

Киваю. Понятно, что мой друг не дурак, да тут вообще, к бабке гадалке не ходи, сразу ясно.

Молчим.

— Сильно. — через какое-то время произносит Богданов. — Значит, на свадьбу тебе два приглашения?

Ого! Я не удивлён, конечно, все мы тут стали свидетелями того, как наш бравый генерал медицинской службы привёз себе из зоны невесту, «гумщицу», которая сына искала.

— Можно вас поздравить, товарищ генерал? — улыбаюсь, протягивая руку, он протягивает свою, обнимаемся дружески, похлопывая один другого по спине.

— Поздравляй. Соболя надо скорее уж на ноги поднять. Тогда… Тогда у меня на свадьбе будет десяток вальсирующих генералов.

— А что? Это совсем не плохо.

— Очень хорошо. Так что твоя Вера? Помощь еще нужна?

— Помощь нужна. Супруга её ты видел, этот гад быстро не успокоится. Там папа генерал Вере оставил и бизнес, и капитал, так что…

— То есть у тебя невеста с приданым?

— Есть такое дело.

— Хитрый ты, Зверь!

— Ну, у тебя тоже, как я понимаю, дочка генерала в невестах?

— Так точно.

— Значит, пока ты у нас еще тут, но скоро, думаю, надо со Стерхом связываться и принимать новую должность. Веру-то сможешь перетащить? Говоришь, у неё бизнес? А сын где?

— Сын в училище военном. В нашем, в котором мы с Сашкой были, и со Стерхом, да все наши считай оттуда.

— Молодец, отлично. Ну, думаю, ты всё решишь. Давай, увидимся.

— Хорошо, до встречи.

Выхожу, переваривая то, что сказал Богданов.

Мы давно собирали нашу коалицию генералов, собственно, она у нас давно есть. Включалась всегда, когда была нужна помощь. Когда нашего Халка надо было вытащить из военной прокуратуры, когда на других что-то капало. Когда в беду попадали — Сафонова подорвали, потом вот Соболь попал…

Каждый из нас прошёл не простой путь к своим генеральским погонам.

Но путь этот был честным. Мы пришли в армию не для понтов, не за выслугой лет, не за плюшками.

Родину пришли защищать. В том числе и от тех, кто невзирая на сложную обстановку пытается урвать. Те, кто прикрываясь погонами и званиями своих же парней, солдат подставляет.

Поэтому нам надо вместе держаться.

И если нужно отправиться и возглавить одно из серьёзных Управлений — я готов.

На самом деле место хорошее, не пыльное, как сказал бы мой первый командир. Сидишь почти в Москве, бумажки перебираешь. Это на первый взгляд. А что на второй… На второй всё не так просто. Потому что там большие деньги. Там большие возможности. И там масса желающих всем этим попользоваться.

Ладно, будем посмотреть. А пока…

Пока набираю Веру.

Недоступна? Ладно, может отдыхает. Ночь у нас была сладкой и бурной. Утро непростым.

Поэтому я еду в санаторий, где работает Альбина. Он совсем рядом с госпиталем.

Пропуск на меня выписан бессрочный. Захожу в отделение.

Слышу, как Альбина кого-то распинает.

Иду по коридору и натыкаюсь на сцену. Альбина в своём секси-халатике, на каблуках, при макияже, причёсочка, все дела и… Артемьев?

— Здравия желаю, товарищ генерал!

— Зверев, ты? Какими судьбами? Тоже после ранения?

— Почти. Я тут за Соболем следил.

— А, Сашка, знаю.

— А ты?

— А я вот… воюю с амазонками.

Артемьев учился не с нами, чуть раньше, но мы пересекались в Сирии и в зоне, он вроде был женат.

— Я с вами не воюю, товарищ генерал, а объясняю, что так у нас с вами не получится, и вы сюда приехали чтобы пройти лечение, а не чтобы…

— Ну, извини, красивая, я…

— Я вам не красивая! — Альбина явно на взводе. Смотрю на приятеля.

— Артемьев, ты тут часом не кобелировать вздумал, а? А то смотри. Альбину мы тебе в обиду не дадим.

— Я и сама себя не дам, Зверев, так что…

— Да ладно, Зверь, и тут меня опередил?

Чёрт, ситуация не самая приятная. Но заступиться за Альбину я был должен.

— Никого он не опередил. Почему вы считаете, что если женщина выглядит как женщина, она это обязательно делает для того, чтобы вы руки распускали?

— Я же ничего еще не распускал, товарищ доктор.

— Ключевое слово тут «еще», я правильно понимаю? Так вот и не надейтесь, что вам обломится.

— Вас понял. Что ж… попробуем другую тактику.

— Не надо ваши тактики применять ко мне. Хорошо? Всё, свободны, устраивайтесь, вам покажут вашу палату. Зверев, ты ко мне?

— Да.

— Ну, пойдём, поговорим.

Она решительно идёт к кабинету, а Артемьев тихо шипит мне в ухо.

— Какая женщина! Огонь! Завидую, Зверь…

— Не стоит…

Огонь…

Огонь не то слово.

Понимаю, что не прав, что ситуация вышла паскудная, но надо найти в себе силы и поговорить.

Только мы заходим в кабинет, дверь закрывается, Альбина прижимается к стене и плачет. Ревёт как девчонка. А я… Я просто не знаю что делать. Как всякий мужик при виде женских слёз.

— Альбин… ну что ты… не надо…

— Что со мной не так, Ром? Скажи? Что со мной не так?

Я плечами пожимаю. Не знаю, правда. Она реально очень красивая. И умница. Кардиолог, заведующая отделением. Все её поют дифирамбы…

— Я же просто хочу немного счастья. Простого женского счастья. Неужели я не заслужила, господи… за столько лет… Хоть немного… Или я всё? Совсем в тираж вышла? Ну почему тогда все норовят ко мне под юбку залезть, а? Под юбку — легко, а замуж… а замуж возьмут такую как Верочка, да?

— Альбин, это тут вообще не показатель. Я же… я не виноват, что у нас с Верой такая история.

— Да я вас и не виню. Я же все поняла сразу, не дура. Только… зря я ей сказала, что люблю тебя. Зря.

— А ты любишь?

— А тебе теперь это зачем, Ром? Не знаю… мне казалось, что…

— Может в этом дело, Альбин?

— В чём? В том, что я сама никого не люблю? Не знаю. Надоело всё. Наверное, поздно уже и мечтать. Надо… надо как-то уже о другом задуматься. Дочь растить, работать… Отдыхать по-человечески. Я вот хотела пойти научиться танго танцевать. Это так красиво. Танго. А ты… езжай к своей Вере, Зверев и… Совет да любовь, что ли? Только, смотри, товарищ генерал, обидишь Верку, я тебе устрою такой… массаж простаты! Ты не смотри, что я кардиолог. Больно мужикам я делать умею.

— Я в курсе, Альбин. Насчёт Веры… ты же сама понимаешь. Только любить. Теперь до конца.

— Хорошо как… и я рада за вас. Очень. Правда. Хоть и обидно. И больно… могли же сразу сказать! Эх… Ладно, иди…

И я иду. Вернее еду. На служебном авто, мой младшенький рулит. Заезжаю в цветочный, беру огромный букет роз. Потом еще за тортом, надеюсь, Вера любит такое воздушное с ягодами.

У двери решаю позвонить, своими ключами не открывать.

Подозрительная тишина. Хм, приходится-таки достать ключи.

Темно, в квартире никого.

Ну, Вера!

Зажигаю свет в гостиной. Вижу записку.

«Рома, наш сын пропал, я еду в Курск…»

Трясусь в вагоне, пытаясь унять дикую дрожь.

Не знаю, сколько времени прошло. В голове пустота.

Это какой-то сюр.

Просто сюр.

Как мой сын мог оказаться…

Руководство училища уверяет, что курсанты попали под обстрел случайно, что никто не посылал их под удар. Я в это верю. Но от этого не легче.

«Непредвиденная ситуация на границе, Вера Егоровна. Просьба не разглашать».

Не разглашать? Они там совсем?

Я говорила с начальником училища. Нет, не говорила. Я ОРАЛА! Как резанная.

— Вера Егоровна, успокойтесь, вы же все понимаете. У вас у самой отец генерал…

— Именно! И у моего сына отец тоже генерал! И он будет у вас как только появится возможность, и… — захлёбываюсь в рыданиях.

— Вера Егоровна, ваш сын — курсант военного училища. Вы прекрасно знаете, что это такое и что это значит. — начальник отвечал спокойно и строго. — Он курсант. Будущий офицер. Генерал. Уверен, что с ним всё будет в порядке. Но пока… пока мы прикладываем все усилия чтобы парней оттуда вытащить.

Вытащить…

Парней.

Вытащить…

Сына…

Вытащить, вытащить, вытащить… колеса поезда стучат.

Стучит моё сердце.

Стучит в висках.

Слёзы текут.

Проводница приносит чай.

— Милая, что-то случилось? Может, доктора?

Головой качаю.

Не поможет доктор.

Никто не поможет.

Только… Бог.

И Рома. Роман Зверев, должен помочь.

Я собиралась позвонить ему сразу. Потом сообразила — я даже телефон его не знаю!

Мы же с ним встретились, когда я была после рехаба, без связи.

Потом как-то даже не подумала — он ведь был мне не нужен рядом!

Набрала Альбину — недоступна.

Чёрт… кому звонить?

Времени не было разбираться.

Кинула пару вещей в сумку, деньги выгребла все, какие были наличные. Карты, документы.

Такси и на вокзал.

Поезд только один. На «Скорый» мест нет. Если только подойти к проводнику. Но сейчас с этим строго. А я…

Что я скажу? Спешу, потому что пропал сын? Панику поднимать?

«Не разглашайте…»

Не буду. Но Рома… Мой Зверев…

Думала, в поезде буду дозваниваться. А тут связи нет. От слова совсем.

Телефон как ненужный кирпич.

Чай пью машинально. Глаза закрываются.

Колёса стучат.

Вытащить парней.

Вытащить.

Вытащить.

Выта…

Проводница снова подходит.

— Может вам что-то перекусить? Хоть шоколадку.

Головой качаю:

— Спасибо, Нина, не смогу… чай еще, если можно.

— Конечно…

Несёт стакан. Подстаканники такие интересные, блестящие, красивые.

— Если не секрет… вы туда едете?

— Куда? — сначала не понимаю, а потом…

Киваю. Потому что, наверное, именно туда.

— У вас там муж?

— Сын.

— Сын… горе какое… а у меня вот муж был…

— У меня не там. Нет. Курсант… учится… — рассказывать нельзя, но врать тоже не могу.

— А мой сам пошёл. Он из бывших, служил в ВДВ. Сказал — надо и всё. Взяли. Фотографии мне присылал. Довольный был как слон. Знаете, они же… мужики… они же не растут. Они же всю жизнь дети. Вот как играл в детском саду в войнушку, так и продолжает. Только там пистолет был деревянный, а тут… И там тебя убили, ты встал и пошёл в казаки-разбойники играть, а тут…

Киваю. Всё так. Мама про папу тоже говорила.

«Не наиграетесь всё в войнушку. Весь мир в крови утопите, но не наиграетесь».

Отец злился тогда. Но возразить ничего не мог. Вспоминал только Екатерину Великую, мол, она тоже воевала. А мама отвечала, что у Екатерины выхода не было.

— Потом попал… в переделку. — продолжает проводница. — В общем, сейчас инвалидность, но протез хороший сделали и… отправился он в центр обучающий. Организовывал этот дело один генерал… или не один… Дай бог памяти, Булатов, да, точно, Булатов, Фролов еще, Зверев…

— Зверев? — подбираюсь вся, фамилию знакомую услышав.

— Да, Зверев, знаете такого?

Еще как знаю…

— Вот генералы-молодцы, открыли такой вот центр, и там ветераны, ну, как мой, опытные уже, могли обучать парней молодых, тех, кто или сам решил пойти, или по приказу. Дело хорошее. Парни эти потом многие пишут, приезжают, когда возвращаются или в увольнение, благодарят. Говорят, жизнь вы нам спасли.

— Это хорошо, когда опытные учат. У меня папа был генерал, он много всякого прошёл, тоже старался передать опыт.

Я помню, что папа всё время вспоминал рассказы деда.

На фронте старались держаться мужиков лет сорока. Если пацаны совсем, те безбашенные, они часто не то, что на рожон лезли, нет, на подвиг. Те кто постарше тоже подвиги совершали, но они старались жизнь сохранить. И вот когда ты рядом с тем, кого дома ждёт жена и дети — выживешь с большей вероятностью.

Мы еще долго с проводницей Ниной говорим о том, о сём, о жизни, о мужьях…

Я понимаю, что рассказываю что-то о Звереве, как о муже, хотя сама-то совсем мало о нём еще знаю.

Странно, столько лет прожила с Николаем — абсолютно чужой человек.

А Роман… Ночь провели вместе и такое чувство, что он часть меня.

Половинка.

Уже совсем поздно, а я так и не смогла связаться со Зверевым.

— Скажи, Нин, а связи всю дорогу не будет? Или как? — мы уже на «ты» перешли, и поужинали вместе.

— Да это как пойдёт. Тут и глушат, сама понимаешь, к границе мы подбираемся, да и леса кругом.

Леса… и ночь уже на дворе…

Телефон всё так же молчит.

— Ложись спать, милая, утро вечера мудренее.

— Спасибо тебе, Нина.

— И тебе, за разговор. Утром разбужу, поезд рано прибывает, чайку принесу.

— Спасибо.

Как ни странно, засыпаю мгновенно. Под стук колёс. Вспоминаю, как раньше любила на поезде с папой. Он брал купе на нас троих, и мы ехали к бабушке в Ярославль. А вот на самолёте я не очень, не хватало дорожной романтики — раз и всё. Папа с мамой как-то взяли билеты до Владивостока. Это я уже замужем была. Ромка маленький. Они хотели нас взять, да я побоялась. Потом рассказывали, как удивительно — всю страну проехали.

Ночью меня будит сигнал телефона. Вызовы с незнакомых номеров и сообщение от Альбины.

«Ты прости меня, родная, дура я. Будь счастлива. Не держи зла. Зверев твой, и дай вам бог счастья. На свадьбу только позови, вдруг там будет какой еще генерал залётный, или майор, помоложе, генералы-то уже все старые».

Смеюсь… Милая, милая Альбина! И на душе как-то сразу… легче.

От Ромы ничего. Может, он звонил?

Ладно, завтра приеду и уже на месте буду разбираться.

Утром умываюсь, завтракаю с Ниной вместе — во всем вагоне нас всего три человека едет. Я, она и еще какой-то дедок.

Прощаемся как подруги. Желаем друг другу счастья и здоровья.

А на перроне меня ждёт сюрприз в виде злющего генерала.

— Что за самодеятельность, красивая? Меня подождать не судьба была?

— Ромка… Ромочка!

Ой, девочки, любим, когда вы так... впереди паровоза! Что ж вы нашей героине совсем в мозгах-то отказываете, а?

— Рома…

— Ну, тише, тише… всё… всё хорошо, дурочка моя, всё будет хорошо!

Обнимаю свою драгоценность, краем глаза замечаю, как смотрит на нас проводница. Я в своей генеральской форме, естественно, знаки отличия, думаю, все различают.

— Счастливо тебе, Верочка!

— Счастливо и тебе, Нина, спасибо за всё!

Моя звезда отпускает меня, обнимает проводницу, потом ко мне возвращается.

— Рома, как ты…

— Твоими молитвами. Хорошо хоть записку оставила.

— Я хотела позвонить, но я же номер твой не знаю!

— А спросить? Богданов знает, Альбина…

— Альбине я звонила, у неё недоступно, она на работе часто отключает, во время обхода или на осмотре. А про Богданова я не подумала, прости…

— Не подумала она! — хмыкаю, не удержавшись. — Жена генерала должна думать.

— Кто? — вижу, что мои слова её заставляют замереть.

— Жена.

Говорю просто, вижу в её глазах замешательство.

Не понял?

— Или есть возражения? Вроде договорились.

— Договорились? Мы… мы разве договаривались? — растерялась, глазами хлопает, а я усмехаюсь.

— Разве? По-моему, раз пять точно было, или семь…

Что-то у моей красавицы явно не коннектится, краснеет и в глазах не сказать, чтобы радость.

— Это у вас, товарищ генерал, так называется, значит? Не знаю, может вы именно так договариваетесь, а вот я — нет. Пустите, мне нужно…

— Так, отставить обиду. Красивая, что случилось?

— Ничего. Мне нужно в военную комендатуру. Срочно.

— Срочно тебе нужно в гостиницу. А в комендатуре вопросы решать буду я.

— Что?

— Ты слышала, Вер, во-первых, сейчас утро раннее, там, конечно, круглосуточно работа идёт, но тебе там точно в это время делать нечего.

— У меня сын пропал!

— Спокойно, Вера. Не у тебя.

— Что?

— У нас. У нас пропал сын, поняла? И искать его будем мы. Ты и я. Но у меня больше возможностей. Поэтому сейчас я отвезу тебя в гостиницу.

— Я не буду сидеть в гостинице, пока…

— Вера, ты не поняла? Я сказал, что вопросы буду решать я. Пойдём.

Беру её под руку, хватаю сумку и веду.

Идёт. Вижу, как губы поджала, подбородок выставила.

На отца своего так похожа стала. Усмехаюсь.

— Вы еще смеётесь, товарищ генерал?

— Не смеюсь. Ты сейчас на Егора Кузьмича очень похожа.

Всхлипывает.

Торможу резко, обнимаю, прижимаю к себе, в губ впиваясь, быстро, остро, отстраняюсь.

— Вот так лучше. Доброе утро, Вера. И отставить слёзы и сопли, ясно? Ты генеральская дочка и жена генерала, соответствуй.

— Ты с ума сошёл, Зверев? Я тебя убью!

— Не убьёшь, я заговорённый.

— Неужели?

— А ты не знала? Сама же меня и заговорила… там, в библиотеке. Пойдём.

— Ром, я не буду отсиживаться в гостинице. Ты сказал правильно — я дочь генерала!

— И жена…

— Пока нет.

— Считай, что да.

— Ты такой самоуверенный, Зверев.

— Именно.

Мы идём быстро, она почти задыхается, торможу перед выделенной мне машиной, дверь открываю.

— Прошу.

— Ром, я серьёзно.

— Я тоже. Поженимся, как только оформишь развод.

— Я не об этом! Зверев, ты…

— А я — именно об этом.

Подсаживаю свою красавицу в машину, пристегиваю, подмигивая.

— Всё хорошо будет. Здесь Стерхов. Стерх поможет. Он нашего сына из-под земли достанет.

— Не надо, из-под земли…

Вижу, как глаза её слезами наливаются, чёрт, не подумал…

— Прости, красивая. Глупость сморозил. Ты только не бойся, ладно? Всё будет хорошо. Я верю. Это наш сын, понимаешь? Наш. Твой. Мой. Внук генерала Маресова! Такие просто так не… не сдаются.

— Ром… мне так страшно… страшно… у меня же больше никого нет, Ром… Только Ромка…

— У тебя есть я. Слышишь? Я. И Ромка наш тоже есть. Мы его найдём, всё будет хорошо.

Сажусь с ней рядом, обнимаю. Даю водителю команду везти в гостиницу.

Откидываю голову назад.

Устал как чёрт.

Записку прочитал, сразу начал действовать. Начальнику училища позвонил. Тот всё объяснил, сказал, что мать едет под Курск, туда…

Вызвонил местных — кто поможет быстрее добраться. Организовали военно-транспортный самолёт. Ну, как организовали, должен был лететь как раз, бойцов туда отвозить, раненных забирать, взяли меня на борт. Собраться успел, вещи покидать.

Звонил своей красивой — телефон выключен.

Сразу понял — поезд, там может просто банально не быть сети. Во-первых, тут и леса кругом, во-вторых, глушилки.

Эти мрази не успокаиваются, летают…

С самолёта сразу поехал в организованный штаб. Всё, что узнал, красивой пока рассказывать не стану.

Но я уверен — парни, попавшие в замес — живы. Потому что это НАШИ парни! Там наш сын.

Мой сын.

Мой пацан, которого я не видел никогда!

Я должен его увидеть. Обнять.

Должен прощения попросить за всё.

За то, что не знал.

За то, что не захотел узнать.

Вера права была, когда сказала — беременность она не прятала. Ребёнка тоже.

Если бы я захотел…

Да уж, Зверев, дурак ты, дурак.

Еще вечером, пока в самолёт грузился, позвонил своей бывшей тёще. Нинель Сергеевне.

— Здравствуй, сынок, как ты там?

— Здравствуй, мама… Радость у меня. И… нет, сначала про радость скажу.

— Ну, говори, неужто жениться собрался? Правильно! Я тебе давно говорю, неча бобылём ходить! И мне хочется внуков понянчить, детей твоих.

— Понянчишь, только… он большой уже. Деть.

— В смысле? Ром, не темни…

— Мам Нин… сын у меня, представляешь? Сын. Ромка. Двадцать лет.

— Ого как… Откуда? Рассказывай давай.

— Долго рассказывать, я как раз к нему лечу, за ним. Надеюсь, привезу скоро.

— Ой, Ром… ох… Аж сердце зашло. Сын! Как я за тебя рада! А мать его… мать, нормальная?

— Еще какая нормальная! Самая нормальная на свете.

— Ну ты даешь…. Двадцать лет! А чего ж она молчала, нормальная?

— Там… мам Нин, обстоятельства были. Так получилось.

— Обстоятельства… какие такие обстоятельства? Сына отца лишить… а отца — сына? Ох, девки дуры…

— Там, правда, мой косяк был, мам Нин, ну я расскажу, приеду и всё расскажу. Мы расскажем. Я же её тоже привезу!

— Разумеется, привезёшь! Куда ты денешься! Ой, Ром, счастье какое! Сын.

— Счастье, мам, счастье. Ну я… полетел. Буду писать. Надеюсь, скоро пришлю фото…

Фото…

Ромкиного пока нет, а вот с Верой…

Подъезжаем к гостинице, выхожу, помогаю ей.

— Ром, всё-таки я с тобой.

— Пока я с тобой. Есть время у нас.

Отпускаю водителя, договариваясь, что он за нами заедет.

— Ром, а если что-то раньше станет известно?

— Если станет — поедем раньше. Пошли оформим тебя. Стой, погоди.

Достаю телефон.

— Фотографию надо сделать.

— Зачем?

— Улыбнись, Вер, давай… — Прижимаюсь к ней щекой. Смотрю, уставшая она такая, несчастная, бедная моя девочка. — Улыбнись, это для мамы…

Вера улыбается, потом переспрашивает.

— Для мамы?

— Для Ритиной мамы, Нинель. Я ей звонил. Она нас ждёт.

— Нас?

— Ну да, тебя, меня и Ромку нашего. Она же со мной живёт… А мне, кстати, новое место предложили. Очень серьёзное. И перспективы. Так что. Надо будет перебираться. Но это я потом расскажу, Вер, пока тебе надо отдохнуть с дороги…

У Веры явно нет сил сопротивляться.

Заходим в номер. Сразу идёт в душ.

А мне поступает звонок.

— Зверев, давай на базу. Тут всё серьёзно… Ультиматум выкатили… сучары…

— Рома, я еду с тобой.

— Послушай, Вер…

— Я. Еду. С тобой.

Головой качает, вздыхает…

Потом обнимает меня, к себе притягивая.

— Ты всегда такая будешь?

— Какая?

— Поперёд батьки в пекло…

Напрягаюсь, натягиваюсь как струна… Я понимаю, что он прав, но слышать эти слова мне больно.

Да, я лезу в пекло!

Да, может, не всегда тогда, когда нужно.

Но…

— Если бы я один раз не полезла в пекло, то… то погибли бы дети… И вообще…

— Я не о том, красивая, прости.

— А я о том. Пусти.

— Вер…

— Пожалуйста. Мне надо одеться. Ты можешь ехать сам, не ждать меня, но я поеду следом.

— Вер, там сейчас на самом деле немного не до тебя, пойми ты это, там и так…

— Мне плевать, Зверев, понимаешь? Просто плевать. Я буду там.

— Хорошо.

Вижу, как челюсти сжимает.

Даже не хочу понимать права я или не права, буду я там под ногами мешаться или не буду.

Я хочу сама всё знать, видеть и слышать. И чтобы мой сын, в случае чего тоже знал, что его мама здесь.

Хорошо, что я успела принять душ. Быстро надеваю брюки, Удобный длинный свитер, волосы собираю в строгий пучок, достаю тушь, собираясь глаза подкрасить. Слышу, как хлопает дверь в номер.

Ушёл?

Почему-то сразу накатывает.

Ушёл. Ну и ладно. Чёрт с ним. Сама доберусь.

Он реально думал, что я буду сидеть сложа руки, пока мой сын… Пока там неизвестно что?

Голову поднимаю… успела полглаза накрасить, не хватало еще, чтобы слёзы потекли!

Надо было вообще не краситься. Но у меня такой бледный вид.

Неожиданно вижу в дверном проёме Романа. У него стакан с кофе.

— Будешь?

— Спасибо, сейчас. Ты… ты можешь ехать, если срочно. Я правда сама доберусь.

— Ты серьёзно думаешь, что я уеду и оставлю тебя? Десять минут погоды не сделают.

— Но… они могут там что-то предпринять без тебя.

— Не предпримут, не бойся. Там тоже никто ничего с бухты барахты не делает и с кондачка не решает.

— Ром… скажи там… там что-то очень серьёзное, да? Там… там есть жертвы?

— Вер, мы пока толком ничего не знаем. Пугать тебя я не стану.

— Ром… что ты знаешь?

— Что я знаю? Что были учения у группы курсантов. В непосредственной близости от государственной границы. И был прорыв, с той стороны. На нашей территории оказались бандформирования.

— Господи… господи…

Закрываю рот рукой… тюбик с тушью из рук выпадает. Теперь уже мне плевать на то, поплывёт или нет… о чём вообще я думаю!

— Поехали, Ром, скорее, поехали.

— Кофе, Вер. И успокойся. Парни там не одни. С ними была серьёзная группа опытных бойцов, которые участвовали в учениях.

— Ром… а если… если он…

Я чувствую, что вот-вот сорвусь в истерику.

Понимаю, что надо держаться, но сил нет.

Нет уже никакого ресурса внутреннего. Выжата. Доведена до предела.

— Вера…

Зверев подходит, ставит стакан на тумбу. Берёт моё лицо в ладони.

— Отставить, Вера, слышишь? Отставить! Он жив. И всё будет хорошо. Давай…

— Что?

— Слушай себя.

— Что? — не понимаю его, что он хочет сказать? О чём спрашивает?

— Слушай. Что ты чувствуешь, ну?

— Я… я не знаю, я… мне очень больно, Ром, и страшно. И я очень хочу, чтобы всё уже закончилось. Я хочу, чтобы мой сын был дома!

— Ты чувствуешь, что он живой?

Меня трясёт, я в шоке от его слов! Но вместе с тем… Вместе с тем я понимаю…

— Живой! Он живой. Живой он!

— Вот! Это главное, понимаешь? И еще… Надо верить, Вера. Всегда верить и ждать! Почему я… Почему я всё это время заговорённый был, знаешь?

Головой качаю, силясь вздохнуть, проглотить ком в горле…

— Потому что тебя ждал, дурочка, тебя и его. Потому что у нас впереди жизнь и счастье. Понимаешь? Ты, я, Ромка наш, и те, кого мы с тобой вчера ночью так замечательно делали, понимаешь?

— Что?

— Дети, Вера… я детей еще хочу, от тебя. Твоих детей хочу. Всех, которые будут…

— Мне сорок лет…

— Я знаю, Вер… Это не важно. Важно, что мы с тобой теперь одно, понимаешь? И мы с тобой всё сможем сделать, что захотим.

— Рома…

— Я люблю тебя, помни это.

— Я тоже тебя люблю.

— Вот и прекрасно. Кофе пей.

— А ты?

— И я тоже… И еще… погоди…

— Что?

Он достаёт из кармана платок, вытирает мне глаза.

— Посмотри в зеркало… Вроде всё…

— Да, спасибо.

— Красивая ты, Вера… какая же ты…

Мгновение — и я крепко прижата к его груди.

— Люблю тебя. Не смей думать о плохом, слышишь? Помнишь? «Жди меня, и я вернусь»?

Киваю… а слёзы всё равно сами катятся.

— Надо верить, и ждать. Всегда, понимаешь? И всё будет хорошо. Скоро на свадьбе гулять будем.

— На чьей?

— Ну, первый у нас Богданов будет, потом, может Соболь, а может и мы с тобой. А потом и сына женим… У нас столько вокруг генералов с дочерями, красавицами — найдём ему такую кралю…

— Хорошо… Только боюсь, он у меня парень с характером, весь в отца.

— В смысле?

— Сам будет кралю выбирать.

— Это тоже не плохо. У нас, у Зверевых, самый лучший вкус. Всегда выбираем лучшее.

— Не поспоришь.

— Давай, кофе с собой и поехали.

Пять минут и мы в машине, еще десять — в штабе.

У двери толпа — в основном женщины. Я так понимаю — матери, и жены — молодые тоже есть. Кто-то плачет, кто-то кричит.

Мы с Романом выходим — к нам несколько кидаются.

— Товарищ генерал, есть новости? Новости есть?

— Всё будет хорошо, товарищи женщины, всё под контролем.

— Под каким контролем? — высокий резкий голос режет слух, — Вы их отправили на убой! Вас судить будут! Я до президента дойду!

— Сволочи! Угробили! Кто говорил, что не будут посылать? Предатели.

Вижу, как сразу становится жёстким лицо Романа, но он идёт к двери молча, а я поворачиваюсь.

— Как вы можете так говорить? Кто вам дал право обвинять? Наши дети, между прочим, сами выбирали профессию!

— Какую профессию? — снова орёт тот же противный голос.

— Родину защищать. — спокойно отвечаю я. — Есть такая профессия.

— Да ты кто такая? Подстилка генеральская!

— Я мать! Такая же как вы. И мой сын сейчас тоже там! И я не подстилка. Я жена генерала Зверева. И дочь генерала Маресова. И сын мой — простой курсант! И нам надо не истерики устраивать и не орать! Мы должны ждать! Ждать и верить…

Поворачиваюсь и попадаю в руки своего генерала.

— Спасибо, красивая, прикрыла мне спину.

— Я тебя люблю…

Самое тяжелое — ждать. Ждать, ждать, ждать… Считать минуты, часы, вспоминать, и думать.

А что если?

Если не вернётся?

Если…

Нет, нет… нельзя так. Нельзя!

Они вернутся! Все наши мальчишки вернутся! Живые и невредимые. Целые. Здоровые. Сильные. Пороху понюхавшие. Возмужавшие…

Господи, господи… пусть они все будут заговорённые, пусть!

Матерей размещают в учебном центре, выделают актовый зал, кормят бесплатно в столовой.

Информации никакой пока нет.

Я с ними. Почему-то уверена — так будет лучше.

Ко мне периодически подходят, спрашивают.

— Ты бы, сходила, к своему генералу-то? Может, уже что известно?

— Если бы было известно нам бы сказали.

— Ой ли… Разве скажут…

Не знаю сколько времени проходит. Слышу голос, который сразу вызывает дрожь.

— Привет, Белоснежка.

Вечная?

Смотрю на женщину, которую последний раз видела там, у рехаба.

Что она тут делает? Неужели тоже? Не совпадение?

— Добрый день.

— Чайку попьём, по старой памяти?

Пожимаю плечами, встаю.

Мы идём к термопоту, который поставили у двери. Горячая вода есть, там же и кулер, тоже с кипятком и холодной водой, чай, растворимый и молотый кофе, сахар, молоко, печенье и сушки.

Наливаем по стакану чая.

Вечная медленно мешает сахар.

— Значит, встретились…

— Кто у вас там? Сын?

— Можно на «ты», если не против. Да, сын.

— И у меня сын.

— Да? А я думала сначала ты просто так, с генералом… Понтуешься…

— Не до понтов как-то…

Она усмехается.

— Это точно. Этот генерал… он же тебя спасал тогда, да?

Киваю.

Спасал…

Господи, времени-то прошло всего-ничего.

Да, я думала, что всех кто работал в этом рехабе того… судить будут?

— Знаю, о чём думаешь. Что я здесь делаю. А что? Мы же люди подневольные. Нам сказали, мы и…

— Сказали избивать? В карцер сажать, в подвал?

— Да это так, для острастки, кто ж знал…

— В смысле? Что кто знал?

— У нас ведь руководство было, психологиня еще, эта психологиня настаивала на жестком контроле и дисциплине, говорила, что иначе никого не перевоспитаешь…

— Не перевоспитаешь… Разве было не ясно, что я… что я никакая не зависимая? Что меня реально туда засунули как…

— Да я там насмотрелась таких, независимых. Ты уж, прости меня. Но… я же помочь хотела. Если бы не этот грёбанный пожар…

Пожар…

Меня передёргивает.

Я как-то слишком быстро об этом забыла. Столько всего случилось…

Зверев случился. Это главное.

И вот теперь…

Ромка, Ромашка…

— Я и телефон тогда оставила не просто так, думала, ты быстрее сообразишь, успеешь…

— Ладно, что теперь говорить…

Что говорить — тут делать надо! Всё сделать, чтобы Николай за это ответил. Адвокату нужно написать.

Только вот сейчас не до этого. Сейчас главное — сын.

— Сколько твоему?

— Двадцать…

— Моему тоже. Вместе, что ли, учатся-то?

— Наверное.

— Твой же Маресов?

— Маресов.

— А мой Вечный…

— Вечный… Так это твоя реальная фамилия?

Она усмехается.

— Девичья. Да. Муж мой был Иванов. Сын захотел быть Вечным. Сказал, ему больше нравится.

— Хорошая фамилия. А звать его Василий?

— Точно, знаешь?

— Вспомнила, Ромка рассказывал, Вася Вечный. Я думала это кличка.

— Многие так думают.

— Товарищи женщины!

В зал входит начальник училища. Собранный, спокойный.

Он тоже генерал.

Генерал должен быть спокойным иначе все войска развалятся.

Тут же вспоминаю присказку о том, что генералы не бегают.

За спиной у начальника вижу моего Зверева и еще одного генерала, он тоже кажется знакомым.

— Товарищи женщины. Оперативная группа попыталась связаться с нашим пропавшим отрядом. Новостей пока нет, поэтому… Я не уверен, будут ли они сегодня. Мы просим вас пока разойтись, если кому-то негде остановиться — всех разместим в казармах учебного центра.

Поднимается гул, гвалт, снова слёзы вопросы.

— Женщины! Матери… Девочки… — это берёт слово мой генерал. — Я всё понимаю. У меня у самого там сын.

Опять поднимается буря, но Рома поднимает руку.

— Мой сын, которого я еще даже не видел, понимаете? Узнал о нём несколько дней назад. И я прекрасно понимаю ваше состояние. Нам всем нужно держаться и быть сильными. Нам всем нужно ждать. Скоро на поиски будет отправлена еще одна группа, я войду в её состав.

— Рома… — я не могу удержаться, кидаюсь к нему. — Рома…

— Спокойно, ты что? Дочь генерала Маресова? Спокойно… Мать будущего генерала Зверева, всё будет хорошо. Поехали в гостиницу. Поможешь собраться.

Я оглядываюсь, вижу ободряющий взгляд Вечной, других…

— Я верну ваших сыновей. Обязательно верну.

Господи… мой сын там, сейчас туда отправится и мой… мой любимый? Мой муж?

Это… разве это правильно?

— Тише, Вера, тише… Держи марку, ну?

— Рома… а без тебя никак?

— Никак, Вер, я же заговорённый. И потом, я за сыном своим иду, слышишь? За сыном.

— Рома…

— Я его верну. Да, знакомься, генерал Стерхов.

— Здравия желаю, Вера Маресова.

— Здравствуйте…

— Алексей.

— Очень приятно.

— Взаимно, а ведь мы с вами уже встречались, батюшку вашего отлично помню.

Силюсь улыбнуться. Мне приятно, когда помнят отца. Он был… он на самом деле был настоящий генерал.

— Вера Егоровна, мы… мы их вытащим, не переживайте.

— Вы… вы тоже там будете?

— Буду, да… Буду спину Зверева прикрывать, хотя он у нас заговорённый.

— Да, точно…

Роман обнимает меня, они уже собираются выходить, когда мы слышим как окликают Алексея.

— Стерхов!

Я вижу как он замирает. Поворачивается медленно, словно услышал голос с того света.

Мы тоже тормозим. Я оглядываюсь и вижу женщину примерно моих лет.

Очень красивую, ухоженную, но… её лицо как маска.

— Стерхов…

— Полина? Ты здесь…

— Там мой сын. Слышишь. Там мой сын. Я не могу потерять еще и этого сына. Верни его, слышишь? Верни мне его! Верни! Верни…

Чем отличается боевой генерал от штабного?

Всем.

Усмехаюсь, поправляя бронежилет.

На самом деле противостояние штабных и полевых вечно. Начинается оно с первого дня службы. Есть те, кто живёт в казарме и на плацу, есть те, кто окормляется у полевой кухни, околачивается при начальстве или сидит в домах офицеров, развивая развлекательный, культмассовый сектор.

Так было и так будет.

Сколько анекдотов на эту тему придумано, сколько историй написано.

Кто-то месит грязь сапогами, кто-то сдувает пыль с лаковых штиблет.

Это жизнь.

Так везде.

Я никогда не собирался отсиживаться где-то в тёплом месте, у мамкиной или командирской «сиськи» — так тоже говорят. Да и не было у меня этой самой «сиськи» мамкиной.

Папкина была. Только отец мой, сам боевой офицер, всегда относился к тому, что называется «замолви словечко за сынка» с отвращением.

Сам никогда ни у кого не просил никакой поддержки, хотя тоже было у него и военное братство, и друзья, и даже те друзья, которые поднялись высоко и очень высоко.

Не отказывал, если предлагали сами. Но с протянутой рукой не ходил.

В итоге отец стал преподавать в военной Академии. Но я учился в другой, без всяких протекций. Да и братец мой, когда придёт срок, тоже будет пробиваться сам. Хотя все знают фамилию Зверев, ему, может, будет уже и попроще.

Почему я думаю об этом?

Наверное, чтобы не думать о другом.

О том, что там, куда мы идём — мой сын.

И всё может быть.

Это жизнь.

Это специальная операция, которая направлена на то, чтобы сохранить жизнь.

Жизнь мирных людей. А мы люди военные, подневольные. Наша задача ясна.

Мы должны защищать, ценой своей жизни порой.

Есть такая профессия.

— Что, Зверев, затих? — Это Стерх.

— Так. Думаю. Ты вон, тоже, особенно не шумишь.

Лешка усмехается.

— Сейчас пошумим. Доберёмся до этих мразей и пошумим…

Я тоже усмехаюсь.

— Помнишь, как мы тогда под Алеппо знатно пошумели.

— И как погудели потом тоже помню.

— Там вообще было весело.

— Да, вспоминается как курорт. — еще одна усмешка, — Только вот… не все вернулись с того курорта.

Да, это точно. Многих мы там оставили. Но об этом не сильно-то говорят в слух, и не дают в хронике. Это наша судьба, мы сами её выбираем, когда идём в военное училище.

— Ты не расскажешь? — этот вопрос я задаю чуть позже. И Стерхов сразу понимает о чём я.

— Ты же вспомнил её?

— Жену твою бывшую? А как же…

Потираю челюсть.

— Хорошо ты мне тогда… зарядил.

— А нечего было пялиться на чужую женщину.

— Так откуда мне было знать, что ты с первого взгляда решил, что она твоя.

— Решил… А ты тоже решил сразу врубить своё зверское обаяние на полную.

— Не зверское, а Зверевское, разные вещи.

Да, это было-было… Чуть раньше, чем я встретил мою Веру. Нет, существенно раньше, года на полтора…

Мы еще тогда охренели от того, что Стерх сразу женился.

Соболь не успел еще, потом его Лана погибла. Якобы.

Я — да у меня тогда и мысли не было о женитьбе, мне и так было очень даже хорошо, без всякого «возьми меня взамуж».

А Стерх…

Нет, мы всё поняли. Полина была красавицей редкой. Она и сейчас… Не только в красоте дело, конечно.

Там всё было, по полной.

Профессорская дочка, интеллигентная, умница. Голубых кровей.

А тут Стерхов. Тоже не из простых. Мать его была врачом. Психиатром. Отец военный — ну, тут, как водится, как у всех нас.

Алексей — красавец мужчина, дамский угодник.

И если меня все просто называли по-русски бабником, Казановой, то Стерхов был Дон Жуан…

Только забрал он свою донну Анну, вернее, Полину сразу.

Пикнуть мы не успели, а они уже укатили в далёкий гарнизон. И как-то на несколько лет потерялись.

Потом Стерх выплыл уже в одной из африканских держав. Разведённый. Свободный. Весёлый.

О бывшей жене ни слова. Ни хорошего, ни плохого.

Никак.

Те несколько лет, которые они вместе провели словно вычеркнул из жизни.

А теперь вот, оказывается, у Стерхова был ребёнок?

— Не расскажешь?

— Давай потом, Зверь. Давай вытащим детей, и… Потом.

— Хорошо.

— Тебе завидую, чертяка. Сын, значит!

— Да, сын, а… а ты… твоя Полина сказала…

— Давай потом.

Он отворачивается.

Я знаю, что генералы не плачут. Не плачут.

Дальше всё происходит очень быстро и нам уже не до задушевных разговоров. Наши «птичники» провели разведку. Мы идём точно по следу.

Надо сделать всё очень тихо.

Мы зайдём с тыла. А чтобы зайти с тыла…

Вспоминаю нашу операцию, когда мужики несколько километров шли по трубам закрытого газопровода. Мы пробираемся через коллектор. То еще удовольствие. А дальше, получаем корректировку координат и начинаем захват.

Мы со Стерхом не привыкли идти за спинами тех, кто младше по званию. Нам надо показать пример. И потом, чую, оба просто засиделись в штабах и казармах, в обучающих центрах. Свербит внутри. Хочется рвать зубами.

Снимаем охрану, дальше штурм, все очень быстро. Диверсионная группа не успевает опомниться и передать сигналы своим.

А дальше.

Дальше идём дальше.

Тут далеко не все. Нашим парням удалось бежать и сейчас они где-то прячутся, и спасают «мирняк» — так нам говорят те, кто оказался в плену.

В голове постоянный шум — это кровь бежит по венам с немыслимой скоростью.

Приходится вступить и в открытый бой.

Пробираемся стремительно. На всё про всё уходит пара часов.

Увы, и у нас есть потери.

Но это бой.

Это она… беспощадная, уродливая, мерзкая. Та, что приходит на мирную нашу, красивую землю и насилует, превращает в прах.

Она…

— Не стрелять, свои!

— Свои, говоришь? Чем докажешь, генерал?

— Ромка? — смотрю в свои глаза, только двадцать лет назад. Моё лицо, только чуть мягче — мать постаралась. Смазливый — ой, мама, девочки прячьтесь! И наглый — в хорошем смысле, таких я люблю.

— Роман Романович! — еще и дерзит!

— Ну, здравствуй, Роман Романович. — сгребаю в объятия, а он не понимает ничего, чувствую, напрягается, выдыхает. А Стерх рядом ржёт.

— Улучшенная копия, Зверь, твоя Вера просто ксерокс.

— Вера? — у Роман Романыча срывается голос.

— Вера. Привет тебе от матери. Ну, здравствуй, сынок.

Роман Романович Маресов.

Сынок? Серьёзно?

Я не успеваю это обдумать, потому что заварушка еще продолжается, этот генерал, который реально чем-то на меня похож, пытается меня прикрыть, второй тоже держится рядом, а я…

Я пытаюсь прикрывать Ваську Вечного, который получил пулю и истекает кровью, но продолжает шутить.

И одного малолетку, который выглядит как кабан, даром, что салага.

И девчонку, которую мы буквально вытащили из-под завалов после взрыва.

Всё это было до того, как за нами пришли.

До того, как мы вообще поняли, что за нами придут.

Всё произошло как-то очень быстро.

Мы уже должны были возвращаться с учений. Как сказал наш командир — всё штатно.

Но пять минут — и ничего штатно уже не было.

Сначала прилетело по «мирняку», мы ломанулись туда, помогать, потом…

Потом надо было прятаться.

Это самое паскудное, когда ты мозгами понимаешь, что должен защищать, а вместо этого…

Да, и командир был прав — куда на рожон? Практически без оружия? Да еще в форме.

— Вас постреляют как… как собак, просто как мишени! Поэтому… сидим тихо, стараемся выжить. Нас вытащат.

Ну, «сидим тихо» — это не про меня и не про моих парней. Вечный, Солнце, Арарат и я, Моряк.

Хрен знает, почему мою фамилию Маресов все именно так вечно переделывали, но я не спорил, моряк и моряк. Море я реально любил, и корабли. Сколько моделей мы с дедом собрали! Не покупных — там делать нечего. Нет. Сами всё делали. Дед только находил очередной крейсер, или бригантину, или эсминец, или каравеллу — все были разные. Приносил рассказ о том или ином судне и хитро усмехался — слабо, брат? Мне было не слабо. Была мысль и поступать в мореходку, но как-то что-то…

Дед же был генерал, а я куда? В адмиралы что ли?

Да и отец… Дед мне говорил, что мой отец был тоже… военный.

Кто, как, почему сбежал? Не погиб же?

Этого мне в детстве не рассказывали, да мне тогда и не надо было. У меня был дед.

Мать вышла замуж, только её Коля ко мне, слава богу интереса не проявлял. А дед уже перед смертью сказал — следи за этим хмырём, как бы он нашу маму не «обул». А как следить, когда мать там, а я тут?

А про отца… Про отца дед тоже уже перед самым концом сказал — вот мол, такой-то. Генерал. Офигеть!

— Захочешь, внук, найдешь его. Мамке только… не говори. Она… она любила его и… кажется до сих пор и любит. Только сама не понимает.

— Так бывает? — усмехнулся я.

— Только так и бывает, Ром. Один раз и… Она же тебя в честь него назвала.

Роман.

А теперь этот Роман вот он, передо мной.

Прикрывает.

— Рома… а куда нас ведут? — это подаёт голос Маша, Маруся, та девчонка. После того как «птичка» в её дом упала мы полезли доставать, я и мои парни, и этот, который малолетка. Тоже с нами. Молча.

Там Вечный пулю и схватил.

Мы, правда, тоже одного завалили.

Потом заползли в коллекторы.

Маруська плакала, переживала за тётку, которая ушла на ферму.

— Тётка на ферме? А родители где?

— У меня только тётя осталась, больше нет никого, — всхлипывала девчонка. Ну, как девчонка…

Девушка. Красивая как… как с картины старинной. Нежная такая. Хрупкая.

— Тебе сколько лет?

— Девятнадцать.

— Девятнадцать — это хорошо, подмигнул Солнце, а я ему кулак, мол, совсем?

— Вы… вы же мне поможете? Вы же не станете? — а у самой слёзы огромные катятся.

— Поможем, Маш, не плач, спалишь нас своим плачем, слышно за версту.

— Я не буду плакать, правда…

— Замерзла? — одета она была совсем легко, а на улице нифига не май месяц. Отдал ей свою «термуху» запасную. Потом пошли мы на вылазку, притащили пуховик и шапку с сапогами, чужие, что нашли.

— Нас найдут, за нами точно придут, так что…

Ваську перевязали, жар у него начался. Машка за ним ухаживала, а я…

А я пару раз сам над собой поржал внутренне, типа, жаль, что не меня подстрелили, сейчас бы она меня вот так.

Сам не понял, что со мной. Смотрел на неё и… внутри всё переворачивалось. Замирало. Хотелось подойти, закрыть от всех. Защитить. Спрятать.

Девочка… она ведь совсем еще девочка, а тут вокруг такое…

А если не дай бог нас… Что с ней сделают?

Понял, что зубами буду рвать любого, только до неё никто не дотронется.

Никто кроме… кроме меня.

Чёрт…

Переклинило так, сам себя не узнавал. Деда слова вспомнил.

Про любовь.

К чему вспомнил?

Дед посмеивался всегда и говорил — ты поймешь, сразу поймешь, оно как выстрел в сердце. Раз и всё, не отвертишься.

Выстрел в сердце.

Это точно.

Отошёл подальше, хотел вылезти на разведку, а она за мной.

— Ром, ты куда? Не уходи, пожалуйста.

— Тут я, не бойся.

— Я не боюсь, просто…

— Что?

— Страшно.

— А говоришь не боишься.

— Ром, а… что теперь будет? Это же… это всё плохо, да? Раз они на нашу землю опять пришли? Плохо?

— Никуда они не пришли. Это так, сявки, диверсанты, их сюда на убой отправили. Типа запугать хотят.

— Да?

— Только хрен нас запугаешь, правда?

Она кивнула, подошла ближе.

— Ром, а если… если тётю мою не найдут? Если там тоже… Что я буду делать?

— Что делать? Поедешь к матери моей, будешь жить у нас.

— Что? — глаза огромные, красивые. И вся она такая…

— Иди ко мне.

— Куда…

По груди похлопал.

— Сюда иди…

Подошла так тихо, прижалась. Обнял её и так тепло стало, хорошо. Не только снаружи, внутри. Горячо прямо. Сильно.

Я… Нет, у меня были уже девчонки, ну так, баловство, просто гулял, играл, нравились, но не так, чтобы серьёзно.

А эта… Синеглазка. Кудрявая. Кроха такая… чем-то на мать мою похожа.

— Ром… а поцелуй меня, пожалуйста. Я… я еще ни с кем не целовалась.

— Да ладно? У вас тут что, все слепые что ли?

Как-то она странно головой покачала. А я поднял её лицо двумя руками и…

Сладкая такая, как малина со сливками. Почувствовал, как вздрогнула, всхлипнула.

— Ты чего, малыш?

— Я… я тебе сказать должна…

— Что?

— Ты… Ты не пугайся я всё пойму, просто я… у меня…

— Да что такое?

— Я когда маленькая была, у нас в доме был пожар…

Пожар.

Она сказала, а я сразу всё понял.

Пожар, значит…

— У меня следы от ожогов. Немного, но… грудь, рука, спина, нога немного. Если… если темно, то не видно. Ты… если ты не захочешь меня такую — я пойму.

— Дурочка… Дурочка ты, Маруся…

— Я пойму, правда.

— Глупенькая… когда любишь, это всё не важно.

— Что?

— Ничего. Ты… ты потом поймёшь.

Сказал, и еще крепче стал целовать. А она отвечала. Башню мне снесло. Но я понимал — нельзя. Нельзя её вот так. Она же чистая. Нежная. Её поберечь надо. Еще кроха совсем, что такое — девятнадцать?

Хотя… матери моей тоже вроде девятнадцать было, когда отец…

Отец.

Я ведь его найти хотел.

А тут выходит он меня сам нашёл?

— Тихо, всем тихо… — это как раз он. Батя.

Похожи мы с ним реально.

Интересно, откуда он тут? Мать знает? Если знает, то… получается, она его нашла? Или он её?

— Стерх, давай левее, вроде там всё чисто.

— Стерх? — это голос малолетка подаёт.

— Сказал же тихо! — отец шипит, а второй генерал поворачивается медленно.

— Стерх… Генерал Стерхов, а ты…

— А я ничего. Просто спросил.

— Просто так ничего не бывает. — низким тихим басом продолжил генерал. — Ты сын Полины?

— Ну, если Полины?

— Тихо! — отец поднимает руку… — Так, кажется, это по нашу душу.

Дальше мы видим подъезжающие БМП, нас грузят. Марусю забираю с собой. Говорю, что это не обсуждается. Отец понимающе кивает. Вечному оказывают помощь, что-то вкалывают. Малолетка косится на Стерха, я спрашиваю.

— Что, знаешь его что ли?

— Не знаю, — огрызается. — Больно надо его знать.

— Батя твой что ли?

— С хрена ли? Мой батя погиб геройски, а этот упырь… этот упырь в этом виноват.

— Даже так? Ясно, бывает.

Больше мы не говорим. Нас вывозят в безопасное место, дальше команда зачистки отправляется обратно — это уже другая история.

Батя, Стерх, их парни — все с нами, выезжаем на «вахтовках».

Маруся засыпает, устраиваю её на коленях, батя откуда-то плед достаёт.

— Красивая кукла.

— Она не кукла.

— Ясно, что дальше делать будешь? У тебя служба.

— У матери поживёт или сниму квартиру.

— Хорошее дело, если серьёзно.

— Серьёзно. Если… если Маруся захочет.

— Маруся, красивое имя. Что не спросишь, как там мама?

— А вы… ты её видел?

— Видел… — усмехается, головой качает. — Ладно, она сама тебе лучше расскажет, где я её встретил, откуда вытащил. Но я другое скажу. Я её забираю.

— В смысле? А как же… Коля?

— А Коля, скорее всего, присядет на какое-то время.

Хмыкаю понимающе.

— Ясно, давно пора.

— Видишь, мы с тобой мыслим в одном направлении.

— Только мама с тобой жить не будет.

— Это почему?

— Она у меня гордая.

— Я знаю, еще какая, только вот…

— Что?

— Ну… Для нас, Зверевых, нет неприступных бастионов.

— В смысле?

— В коромысле, сын. Она уже… уже согласилась и… может даже родим тебе братика или сестрёнку.

— Что? — а вот тут я охренел не на шутку. — То есть… вы… ты…

— Я люблю её, сынок. Всю жизнь люблю. Расстались по глупости. Я обещал вернуться, слово офицера дал. Вернулся… через двадцать лет. Идиот. Я думал… Думал она замуж вышла, беременна от другого. Ну и… женился сам. А она узнала, что я женат и решила, что не нужна мне.

— А… поговорить никак? Нельзя было? — головой качаю, интересное кино, получается. По-глупому реально расстались на двадцать лет.

— Не повторяй моих ошибок, сын. Если любишь — всегда всё говори и слушай. Понял?

— Так точно, товарищ генерал.

Вижу, что он… как-то странно смущается что ли?

— Дай хоть… обниму тебя, сын. Сын! Обалдеть можно…

Обнимает меня и Маруську тоже.

Кажется, генералы не плачут?

Не важно.

Едем долго. У учебного центра тормозим под утро.

Толпа женщин стоит. Крики, плач, даже вой… кто-то погиб? Да нет, говорят вроде все живы, но раненные есть.

Сдаём Вечного его матери. А моя…

— Ромка, сынок.

— Мама… Мам, это Маруся она… ей помощь нужна.

Мама ничего не говорит.

Просто подходит и обнимает и меня и Марусю. И отца.

— Поедем домой. Всё будет хорошо.

Домой мы, увы, едем не сразу.

Остаемся еще на какое-то время в учебном центре, потом отвозим моего Рому в училище — учёбу никто не отменял.

Но там нас ждёт приятный сюрприз, парням дают отпуск, целых две недели.

Тётя Маруси, слава богу, жива и здорова, удаётся отыскать её, дозвониться, но дома в котором жили, увы нет. Тётя решает остаться у родни, а Марусю мы забираем к нам.

— Это, наверное, не удобно? — скромно говорит она.

— Это не обсуждается, да мам? — немного нагло говорит мой сын.

Я понимаю, что он уже для себя всё решил. Ну, значит так тому и быть.

У Романа старшего тоже пока продолжается отпуск, но он предупреждает, что нужно будет слетать в столицу.

— Ты летишь со мной.

— Что?

— Это не обсуждается.

Смеюсь — как же они похожи! Два моих Романа. Главных Романа в моей жизни!

— Ром, я вообще все дела запустила! У меня же бизнес! И… бывшего надо как-то всё-таки… приструнить.

— Всё нормально с твоим бывшим. Приструнили.

— В смысле?

— В коромысле, всё уже сделано.

— Как? Когда?

— Ох, женщина! А ты думала, пока ты дома сидела после нашей ночи, а я по делам уехал, я что, просто так по городу шарохался?

— Нет?

— Вера, ты нарываешься…

— На что?

— На хороший шлепок по попке, поняла?

— Ох- ох, какие мы…

— Такие. Николай твой в СИЗО.

— Что? Но… как?

— А вот так. Бизнес свой ты зря этому хмырю доверила. Там… в общем, там тебя как-то надо выводить из этой схемы. А его посадят, скорее всего.

— Как меня выводить? Меня тоже посадить могут?

— Могли бы. Но, кстати, твои приключения в рехабе тебе на пользу.

— В смысле?

— Свидетелей достаточно, доказать то, что он пытался от тебя избавиться и отжать компанию — будет нетрудно. Ты не при делах, а он получает за свои художества.

— Что он делал?

— Ну, конкретно, незаконные застройки, землю присваивал, то, что твой отец делал нормально по закону он перевернул по-своему.

— Я… я сама виновата, много ему власти давала. Папа в последнее время был слаб, он ему доверял, и… и я тоже. Когда папы не стало я… В общем, я потерялась как будто.

— Я понимаю, красивая, ты не должна оправдываться. Не ты виновата. Он. Он подонок.

— Понимаю.

— Иди ко мне…

Этот разговор между нами еще в гостинице.

Маруся в соседнем номере, Ромка тоже, отдельно. Хотя, подозреваю, что уже вместе.

Маруся девочка хорошая, стеснительная, милая.

Она начала мне заикаясь про свои шрамы рассказывать, а я взяла и расстегнула рубашку, плечо оголив.

— Ох… Вера Егоровна, вы…

— Можно просто Вера.

— Как это? Как это случилось?

— Представляешь, тёзку твою спасала, Маруську. Вот как бывает.

Рассказываю ей свою историю, наверное, впервые понимая, что она уже не отдаёт в сердце болью. Я не чувствую себя ущербной, сломленной, уродливой.

Потому что у меня есть Зверев.

Потому что у меня есть мой любимый человек.

— Я всегда боялась, что останусь одна, — мы с Марусей пьём чай уже дома, в нашей квартире, пока наши мужчины ушли куда-то по делам. — Всякое было. И смеялись надо мной и буллинг был. И парни начинали ухаживать, зная, что у меня папа генерал, чтобы помог от армии… ну, ты понимаешь, ну или служить под папиным крылышком. Было нереально поверить в себя.

— Представляю, — вздыхает она. — Я вот… Мне девятнадцать, а я ни с кем не целовалась… — краснеет густо, — то есть… ну, до Ромки, вы понимаете…

— Понимаю, не красней, конечно всё понимаю.

— Я сейчас даже рада, что не целовалась. Ну их всех. У меня… у меня же тоже следы в таких местах — не скроешь. Все знали. И парни и… особенно девчонки были… злые.

— Это понятно, ты вон какая красотка.

— Я тогда сама не догадывалась, зачем они так? Зачем постоянно упоминают мои шрамы. А оказывается…

— Ну их всех. Зато мы с тобой уникальные, понимаешь.

— Это точно. Такого узора на теле ни у кого нет. Ромка сказал, что у меня там розы… ой… Что я говорю… простите, я…

— Он влюблён, Маш. Влюблён в тебя по уши. Нет, не так. Он тебя любит! Вот. Иначе не стал бы. Ты знаешь… он у меня, конечно, парень опытный, ну, сама понимаешь, мужчины, у них всё… всё иначе. Но ты первая девочка, которую он со мной познакомил. Не просто познакомил, привёл в дом и сказал, что ты тут останешься.

— Но… это же ваш дом?

— Нет, это наш дом. Мой и сына. И если тут может жить мой муж, то будет жить и его жена.

— Жена?

— Я понимаю, ты еще молодая совсем и… можно не торопиться. И даже если ничего не выйдет…

— Выйдет. — она опять смущается. — Я ведь тоже… Я люблю его, тётя Вера…

Она порывисто обнимает меня, пряча голову на моём плече, а я чувствую такое счастье — дочка у меня теперь есть. Дочка!

Дальше решаем, стоит ли ей поехать в город, где учится Рома.

Я понимаю, что он будет настаивать, но ведь он там в казармах живёт, а она будет в городе, одна. Плюс — учится же ей надо?

— Насчёт учебы решим, — это отвечает на семейном совете уже Рома — младший. Роман Романович — теперь мы его так называем. — Учится надо, это не обсуждается. Но у меня скоро уже выпуск, так что… Придется вам, Мария Батьковна помотаться по гарнизонам, готовы?

— Я не Батьковна, я Викторовна, и с тобой я везде готова.

— Вот и отлично. А насчёт того, где жить — я обращусь к начальству, вроде как была возможность семейным жить в городе.

— Найдём возможность, помогу, если что.

— Нет уж, бать, я генеральским сынком не был и не буду.

— Да ладно? Внуком же был?

— Я поступал сам. И всё сам.

— Да знаю я, Романыч, не кипятись. Но фамилия Маресов она же впереди тебя бежала, понимаешь?

Вижу, что Ромка надулся немного, потом нахмурился, усмехнулся — вся гамма чувств.

— Да и ладно. Маресов, да. Такая фамилия… с такой еще сложнее, пап.

— Я знаю.

— Не ударить в грязь лицом.

— Именно. А станешь Зверевым…

— А надо?

— Ну… — мой Рома старший тоже хмурится — как странно у них получается! Мимика одинаковая! Что-то невероятное. — Смотри, сын. Дедову фамилию, конечно, надо бы оставить. А мою… мою, может будет еще один сын носить? Кто знает?

Кто знает… пока никто.

Пока тишина.

Ночью мы с Романом долго не можем уснуть.

Я сначала стесняюсь — дети же там?

— Они не дети, Вера Егоровна, и они сейчас тоже там… не кроссворды разгадывают.

Ох, краснею, как-то не думала об этом, хотя по красноречивым взглядам Ромки и Маруськи все было понятно. Ромка мне обещал беречь девочку, но я знаю, что он её не обидит, не причинит боль. Он всё сделает как надо.

Он мужчина. Настоящий.

Слёзы на глаза набегают.

Его генерал Маресов воспитывал.

А мог бы… мог бы и Зверев, сам, и я уверена — ничуть не хуже.

— Ты что, красивая, плачешь что ли?

— Я так, я… от счастья, Ром… От счастья…

— Отставить плакать, даже от счастья. Иди ко мне.

И я иду, целую его сама, губы, скулы, шею, грудь… ниже спускаюсь.

— Вера…

— Что, генерал…

— Опасная игра.

— Я знаю, я в неё еще никогда не играла.

— Что?

— Представляешь, Зверев? Мне сорок, а я еще ни разу…

— Ты меня убиваешь, Вера Егоровна.

— Постараюсь не убить.

Хочу его. Хочу этого мужчину всего, сразу. Хочу трогать, гладить, целовать.

Присвоить хочу.

Чтобы только мой был.

Только мой и всё!

— Иди сюда, девочка моя… любимая…

— Рома, хорошо как, боже как же хорошо…

С ним я летаю. С ним я парю. С ним я настолько открыта, распахнута, расслаблена. Возбуждение и блаженство накатывает волнами, волнами отпускает. Нежно, сказочно.

Скручивается внутри пружина, словно кто-то заводит часовой механизм.

Он двигается во мне резко, сильно, чувствую, как скрытые, потайные мышцы его обхватывают, стискивают, затягивают, не давая вырваться.

Мой! Мой! Мой!

На излёте забываясь почти кричу об этом, в последний момент рот кулаком закрывая…

— Ну что ты, ласточка, кричи… так хорошо когда ты кричишь…

— Там же дети, Рома!

— Да, какие они дети? Они, небось, женятся еще раньше нас и вообще, пусть завидуют!

— Ох, Зверев! Ну ты и…

— Что?

— Бабник… Грех… как мой папа говорил.

— Так говорил?

— А ты не помнишь? Иди, говорит, от греха подальше.

— А ты не пошла… То есть наоборот, как мотылёк полетела.

— Полетела… я ведь… я ведь вообще не думала, что что-то будет. Не представляла, что такой как ты на меня посмотрит, внимание обратит.

— Ты же красавица, Вер, редкой красоты женщина.

— Я искалеченная, Ром, и это… оно было со мной всегда и будет, только…

— Что?

— Только теперь я не принимаю это как наказание. Я принимаю это как дар, божий дар, который помог мне быть с тобой.

— Люблю тебя…

— И я…

— Вер…

— Что, генерал?

— Сына мне родишь? Пусть у нас будет один Маресов, а второй, всё-таки Зверев.

— Будет. Обязательно. Будет….

— Ну, Соболь, герой. Молодец!

Смотрю на друга, который на ноги встал, и чувствую такую радость! Он ведь как брат мне! Соболь, Стерх — братья!

Сколько лет я вместе с Сашкой оплакивал его любимую Лану — Светлану!

И ведь как чувствовал, что жива она!

С самого первого дня говорил! А вдруг?

Мне даже Стерха мать — она психотерапевт или психиатр, кто точно, в тонкостях не разбираюсь, вечно путаю, — так вот, мать его сказала, мол, не стоит постоянно на это напирать.

— Ты думай, Ром, думай, каково ему. Если он и правда поверит, что его Лана жива, что будет? Он ведь так с ума сойдёт!

Я молчал.

Тогда не было ресурса найти какого-то сыскаря, детектива, чтобы он хорошенько по горячим следам прошерстил, а ведь можно было и найти!

Нет, конечно, сволочь, бабка Соболя всё устроила так — не подкопаешься. Старая «гэбэшница».

Это же надо было так единственному внуку сломать жизнь!

И мать его не лучше, и отец…

Там только дед сохранил остатки приличия, когда перед смертью Саньку записку оставил. Только вот нашёл он её через десять лет.

А Лану через двадцать.

Но нашёл!

И счастливы они.

Это видно.

У неё глаза лучистые, светятся. Дети — тоже отдельная песня, близнецы, статные, красивые. Порода Соболя. Хоть его родня и оказалась гнилой, видимо, в кого-то другого пошёл он.

Ну, я своим Ромкой тоже горжусь.

Сын!

Герой!

Да, да. Его и его парней решили к наградам представить, за мужество. За помощь мирным жителям в условиях…

В тех самых условиях. В условиях, когда фашистская мразота решает, что может безнаказанно лезть и гадить.

Может зайти на нашу землю и устроить бойню.

И пусть половина мира против нас, но мы не будем останавливаться. Мы пойдём до конца. По крайней мере те, кто в этом участвует, те, кто прошёл службу настоящую, кто не сидит по штабам да в тылу не прячется, все готовы до конца биться.

Потому что хватит.

Хватит позволять всякой нечисти плодиться и нести вокруг зло.

Эти слова произношу, когда по обычаю награду обмываем.

Собираем друзей в доме генерала Маресова, в квартире моей Веры.

Тут и Вася Вечный, мать его, та самая, что была в рехабе, Солнце — Андрей Солнцев, еще один курсант, Арарат — никакого отношения не имеющий к солнечной Армении Армен Николаев. В компании и тот самый малой, как они его называют, который, оказывается, имеет какое-то отношение к нашему Стерху.

У Стерха пока всё сложно. Помощи не просит. На контакт почему-то особо не идёт.

— Мужики, это моё дело, я должен сам.

— В смысле — сам? Мы же всю жизнь вместе, всегда помогали?

— Если нужна будет помощь — я скажу, но пока…

Пока, как мы понимаем, он пытается как-то наладить общение с Полиной, с первой женой. Хотя, почему первой? Единственной.

Я со своей Верочкой успел уже в Москву съездить.

Показал дом.

И Веру показал и своим — отцу и мачехе, и маме Нинель.

Обняла она её сразу, слёзы у обеих в глазах.

— Спасибо тебе, девочка.

— За что? — робко спрашивает Вера.

— За внука. За Ромку. За сына нашего героя. Он же всегда мечтал… О мальчишке мечтал. А оказывается, такой парень у нас красивый, и герой! В следующий раз привозите!

— Обязательно.

Обещаю, что и сами скоро приедем.

Намечаются большие перемены.

Нужно развивать армию.

Нужно обучать парней, используя тот опыт, который мы получили.

Этим мы и собираемся заниматься.

Зимин, Булатов и Фролов уже там.

Несколько учебных центров уже открыты. Полигоны готовы.

Мы, конечно, не будем все на одном месте сидеть, придётся помотаться. Но поработать все генералы рады.

Есть такая профессия — Родину защищать.

Моя Вера в шоке, когда мы все у Зимина в доме собираемся.

Можно сказать — целая толпа генералов? Ах-ах, да почти так и было.

Много.

— Молодые все какие, — это мне Вера на ухо шепчет. — Папа генерала позже получил, мне кажется.

— Ненамного, я думаю, он ведь у тебя тоже боевой.

— Боевой.

Помню, как она рассказывала про службу отца в первую и вторую Чеченские. Про то, как мать её похитили.

Но больше Вера поражается не тому, сколько у меня друзей генералов, а тому, сколько у этих генералов маленьких детей.

Получается, почти все мои товарищи женились за последние год — два. И у всех малыши.

Вера ко мне прижимается — танцуем. Это супруга Зимина, рыжая красавица Эвелина сказала, что для полного счастья нам не хватает танцев, и все с ней согласились.

— Ром, они же все, наверное, мои ровесницы?

— Ну, кто-то и постарше, та же Эва… и Геля Булатова.

— И все с малышами.

— И у нас будет. — говорю это твёрдо. Уверен — будет.

Очень этого хочу и знаю — Вера тоже хочет.

— Ох, Рома…

— Что?

— Я… я не могу поверить, что всё со мной. Знаешь, я иногда сама себя хочу ущипнуть, чтобы убедиться, что это не сон.

— Это не сон, родная. Это всё по-настоящему, красивая моя.

— Я боюсь проснуться там, в рехабе. В огне…

— Тише, тише… ну, что ты… ты со мной. Я спас тебя, Вера. И если будет нужно, я тебя еще спасу.

Знать бы, что слова эти мои снова окажутся пророческими!

Как пророческим окажется и то предсказание гадалки из племени туарегов, которая сказала мне, что я заговорённый!

Мы возвращаемся в город, в котором у Веры пока еще остался бизнес и вся жизнь. Маруся живёт в квартире, которую сняли рядом с училищем Романа. Он старается каждую свободную минуту быть с ней, она готовится поступать — до лета есть время.

Квартира генерала Маресова без нас пустует. Мы решаем — пусть она будет. Приезжать в этот город нам точно придётся часто — бизнес Вера продавать не хочет. После того как её мужа, теперь уже бывшего, взяли под стражу, управляют всем её помощники и адвокаты.

Вера и сама, пока мы в городе, ездит в офис, на объекты. Договаривается с управляющими, ищет тех, кто готов будет возглавить направления, когда мы переедем.

Я на самом деле в хорошем смысле удивлён, как генералу Маресову удалось поднять такое дело. И скольких бывших военных он привлёк. Правда, бывших военных не бывает.

В один из дней Вера уезжает в офис рано, я же еду в госпиталь — Соболь еще там, да и с генералом от медицины Богдановым надо поговорить.

Ближе к обеду чувствую, что мне неспокойно.

Что-то не так.

Что-то случилось.

Вызываю брата, который уже переведён в госпиталь и служит под командованием Соболя.

— Куда, Ром?

— Давай в офис к Вере. Она не отвечает на звонки.

Вой пожарной сирены заставляет сердце замереть.

Нет.

Быть этого не может.

Так не бывает.

Нет.

Господи, пожалуйста…

Молитву хотя бы одну каждый солдат знает. Недаром говорят — на войне атеистов нет.

Челюсти сжимаю, кулаки напрягаю.

Держись, Вера, только держись!

— Гони, брат… гони скорее… там Вера… я чувствую… знаю…

Окна её кабинета, который на первом этаже небольшого офисного здания огнём охвачены.

Расталкиваю зевак, пожарный расчёт прибывает одновременно с нами.

— Куда вы, товарищ генерал? Туда нельзя!

— Мне можно, мне всё можно!

Залетаем с братом вместе. Ломимся в дверь, которая закрыта!

— Вера! Вера, где ты! Вера!

— Рома! Ромка, я здесь! Меня заперли здесь!

— Твою мать…

Не знаю, откуда берутся силы, потом, когда всё будет кончено, мне скажут, что я видимо превратился в оборотня или монстра, буквально вырвав кусок железа, чтобы добраться до любимой.

Но это так.

— Вера…

Она лежит у двери без сознания. Всё в чадящем дыму, в огне, но, к счастью, она цела.

Цела!

Выношу её на улицу, там уже стоит машина «скорой помощи», у меня дежа вю. Всё это уже было тогда, в рехабе.

Было…

Она открывает глаза, улыбается слабо.

— Зверев… это ты… заговорённый.

— Вера… Верочка…

— Всё хорошо.

— Что? Как произошло?

— Кто-то бросил в окно коктейль Молотова…

— Мрази…

— Рома… скажи там… врачам… чтобы осторожно, я… ребёнок… скажи… я… у меня будет ребёнок…

Что?

Мне кажется я готов разорвать любого, кто сунется и помешает. Благо бригада «скорой» всё понимает и нас везут в госпиталь Богданова. Генералу набираю сам.

— Богдан, беда, встречай… Вера моя. Пожар. Нет. Дыма наглоталась. Бутылка была с зажигательной смесью. И еще… Богдан. Она беременна.

— Верочка, какая же ты счастливая! Счастливая!

Альбина смеётся и плачет, потому что мы с ней вдвоём в роддоме, только я уже родила, а она еще носит, просто пришла меня проведать, договорилась.

Смотрю на гладенькое белое личико сына и улыбаюсь.

Не могу не улыбаться.

Конечно, он был сморщенный сначала. Говорят, все младенцы такие, я не знаю, мне кажется — младенцы все разные.

И Альбина подтверждает.

— Знаешь, когда моя старшая, Аська, родилась, такая была красивая! Просто картиночка. Мне тоже все говорили, будет сморщенная и страшненькая. Нет. И мне мама сказала, что я была красивая.

Улыбаюсь — мне моя мама тоже так говорила.

— Красивые девочки — красивые всегда! — дверь открывается и к нам заходит мой Зверев. С букетом шикарный розовых роз и огромным белым медведем.

Всхлипываю.

От избытка чувств. От всего.

Альбина живот поглаживает.

— Ну, что, я пойду, а вы тут…

— Альбин, погоди, у нас к тебе серьёзный разговор.

— У вас? — Альбина усмехается, смотрит на меня, на моего генерала, головой качает, но я чувствую, чувствую, что волнуется отчего-то…

— Ты, Альбина, родной нам человек.

— Ой, Зверев… ой…

— Помолчи, дай сказать. — мой генерал тоже переживает, — Если бы не ты… Сама понимаешь. Если бы не ты, возможно, ничего бы этого не было.

— Да, Альбин, если бы не ты… — у меня у самой глаза на мокром месте.

— Верка, тебе нельзя реветь, молоко будет горькое, и наш сладкий парень останется голодный.

— Не останется, — улыбаюсь, слезу смахивая.

— Альбина, ты близкий нам человек, родной…

— Ты уже говорил это, Зверев, давай ближе к телу.

— Крестной будешь у нашего чемпиона?

— Крестной?

Подруга смотрит на меня, на моего мужа, снова на меня, закрывает лицо ладонью, но я, конечно, вижу слёзы.

— Вера… Верочка… Ром, я… Спасибо вам, я… это честь для меня!

Я встаю, обнимаю подругу, и в этот момент заходит её новоиспечённый супруг, генерал Артемьев.

— Так, кто тут снова сырость разводит? Альбина? Что случилось? Зверев, в чём дело? Я час назад сюда привёл жену весёлую и счастливую, а теперь она плачет?

— От счастья я, Никит, от счастья. Буду крестной у Зверевых.

— Шикарная идея, а потом к нам кого-то из них возьмём, да?

— Я готова! — снова обнимаю подругу, чувствую, как у неё в животе шевелится крохотное чудо.

Совсем недавно и у меня было так.

Сначала непривычно.

Когда тебе уже за cорок и ты считаешь, что эту сторону женского счастья уже познала и закрыла, но внезапно в жизни появляется настоящий генерал и…

И твоя жизнь вдруг меняется настолько, что ты смотришь в зеркало и не веришь своему счастью.

И шрамы на коже уже не кажутся отвратительными и отталкивающими.

Как говорит он — это карта его любви, маршрут страсти.

Маршрут, который вывел нас через тернии к счастью, сквозь очищающий огонь забвения от прошлого к настоящему.

Огонь…

Я боялась. Боялась долго.

Боялась всю жизнь.

А после того последнего пожара я перестала бояться.

Я поняла, что я сильнее.

Мы сильнее!

Наша любовь.

Наши чувства.

Наша страсть.

Наша жизнь.

Наше счастье.

Жизнь и счастье, которые хотели отобрать так цинично.

Коктейль Молотова бросили в мой офис не хулиганы, и не те, кто хотел свести счёты с генералом Зверевым. Однажды он уже потерял семью, потерял потому, что кому-то на Ближнем Востоке очень мешал генерал Зверев. Но на этот раз счёты собирались свести со мной.

Оказывается, мой бывший муж, Николай, прежде чем попасть в Следственный изолятор выиграл тендер, сделал он это незаконно, получил деньги и готов был вывести всё на счета в оффшоры. Надеялся выйти сухим из воды и воспользоваться этими средствами. Но мой адвокат, который плотно работал со Зверевым, и с еще одним генералом — Сафоновым, смогли вовремя перекрыть каналы утечки финансовых потоков. У Николая были, разумеется, сообщники — выгодные тендеры никто просто так не раздаёт. Он должен был получить бабло и поделиться. А так, как поделиться оказалось нечем, его стали прессовать, там, в СИЗО. Ну он, ничтоже сумняшеся, представил всё так, как будто деньги увела я. А еще сказал, что в случае чего он пока еще мой наследник — на тот момент мы уже были практически разведены, но Коля надеялся, что в случае моей гибели ему хоть что-то да перепадёт. Он предложил расправиться со мной таким изощрённым способом.

Он знал, что я боюсь огня.

Он думал, что у меня начнётся паника.

Паника была, да, особенно, когда я поняла, что одна в офисе, на окнах решётки и дверь закрыта.

Паника была.

Но почему-то была и твёрдая уверенность, что меня спасут.

Спасёт.

Мой Зверев. Мой заговорённый.

Обязательно придёт ко мне на помощь.

Как всегда.

Он не мог не прийти. Я ведь как раз тем утром в офисе узнала, что жду малыша.

Тест купила по дороге. Не один, три сразу. Дождалась, пока коллеги на обед уйдут и…

Плакала от счастья и смеялась!

У меня будет ребёнок! Малыш от Зверева! У моего старшего сына будет братик, или сестричка! Это ведь счастье! Такое счастье!

Я верила, что ничего дурного со мной не случится.

Но генерал от медицины Богданов меня пожурил:

— Вам, Вера Егоровна, беречь себя надо!

— Так я и берегу…

— Огненная женщина. Вокруг вас всегда пожар страсти…

— Ты, Богданов смотри… не заговаривайся. — ревниво промычал тогда мой Зверев, а когда генерал Богданов ушёл, он встал на колени, прижался лбом к моему плоскому еще тогда животу и…

Генералы не плачут.

Нет!

Они просто вызывают водную стихию океана, которая помогает им быть сильнее.

Беременность моя проходила легко.

Я просто была счастлива, вот и всё.

Мы переехали в дом, который стоял рядом с домами других генералов в Подмосковье. Этот коттеджный посёлок так и называли — деревня генералов.

Зимин, который был тут первым обижался.

— Почему деревня? Город!

Но и сам за всеми называл это место деревней.

Альбина тоже переехала сюда к своему Артемьеву. Как-то очень быстро развивался их роман, она сама сказала — не успела опомнится, а генерал Артемьев подмигивал нам, говоря, что ему помогла его хитрая кардиограмма.

— Сердечный ритм выстукивал «я тебя люблю», разве кардиолог устоит?

Альбина не устояла. И я видела, какие искренние, теплые у них чувства.

А по-другому и быть не могло у моей подруги!

Она заслужила счастье.

Как и я.

Как и все жены генералов!

Нас с Яковом Романовичем выписывают через четыре дня.

Встречает всё семейство.

Отец Зверева, Яков Тимофеевич, его супруга, мама брата Жени, Анна, брать Женя и его жена, дочь генерала Соболя, мама Нинель Сергеевна. Мой Ромка и его Марусенька. И все генералы, которые сейчас здесь. Богданов, Соболь, Стерхов, Зимин, Сафонов, Булатов, Фролов, Миронов…

Целый кортеж генералов везёт нас домой, а там уже собирается целая компания.

Меня отправляют отдыхать с малышом, пока готовят пир горой, и спускаемся мы, когда уже накрыты столы и все готовы праздновать.

И первый тост — за новорожденного Якова Романовича Зверева, будущего генерала — кто бы сомневался.

Второй за нас с Романом. За любовь и свет.

Третий — всегда за тех, кто на боевом дежурстве. Им сил и мужества.

Четвёртый — молча. Не чокаясь. За всех, кто отдал жизнь за Родину.

А пятый…

— За вас, красивые, за вас, наши девочки, потому что без вас ничего на свете нет, за вас офицерские жёны, те, кто служит вместе с нами, те, кто готовы за нами в самый медвежий угол, за тех, на чьих хрупких плечах все тяготы походной жизни. За вас, настоящие женщины.

И все генералы кричат:

— Ура, ура, ура.

А потом я кормлю нашего сына. Рома сидит у моих ног и смотрит.

И я счастлива.

И знаю, что он тоже счастлив.

Мы переплетаем пальцы.

И не нужно ничего говорить…

За нас говорят наши глаза, руки, губы. Наши чувства, которые с нами навсегда.