— Вера, ну куда ты вскочила? Ешь давай, горячие же. С пылу с жару.

Бабушкин голос звучит обиженно. Она стоит у плиты в своем стареньком фланелевом халате, который видел, наверное, еще Брежнева, и ловко поддевает лопаткой ажурный блинчик.

В кухне пахнет жареным маслом и ванилью. Запах детства. Запах безопасности. Только вот безопасности в моей жизни нет уже четыре года.

— Ба, я опаздываю, — я на ходу запихиваю в сумку тубус с чертежами.

— Без завтрака не выпущу, — бабушка ставит передо мной тарелку. Края у блинов подгорелые, как я люблю. — На тебя смотреть страшно. Одни глаза да скулы. В чем только душа держится?

Я вздыхаю, падаю на табуретку и цепляю блин вилкой. Спорить бесполезно. Зоя Ивановна — кремень. Именно этот кремень вытащил меня из черной депрессии, когда мне было пятнадцать.

Четыре года назад звонок с незнакомого номера разделил жизнь на «до» и «после». «Ваши родители погибли мгновенно. Фура выехала на встречную...». Дальше — туман. Похороны, опека, тетки из соцзащиты, которые хотели сдать меня в интернат, потому что у бабушки пенсия — курам на смех, а возраст — «группа риска».

Но бабушка отбила. Выгрызла меня у государства. И теперь я здесь. Мне девятнадцать, я на третьем курсе архитектурного, и я чертовски хочу спать.

— Вкусно? — она улыбается, и вокруг глаз собирается веер добрых морщинок.

— Очень, Ба. Ты у меня волшебница.

Она тянется, чтобы поправить мне выбившуюся прядь, и вдруг замирает. Улыбка сползает с лица, сменяясь гримасой боли. Рука, которая только что держала лопатку, судорожно хватается за грудь, комкая ткань халата.

— Ба?! — я подрываюсь так резко, что табуретка с грохотом падает на пол. — Бабушка!

Подхватываю её под локоть, чувствуя, какая она хрупкая. Легкая, как птичка. Слишком легкая.

— Ничего... ничего, Верочка... — шепчет она, бледнея на глазах. Губы синеют. — Сейчас... отпустит.

Я тащу её к диванчику, усаживаю, трясущимися руками шарю по полке в поисках таблеток.

— Где они? Где таблетки?

— Там... в аптечке...

Я нахожу пузырек, вытряхиваю таблетку ей под язык. Сажусь рядом на корточки, сжимаю её холодную ладонь и считаю секунды. Раз. Два. Три.

Стеноз клапана. Сердце работает на износ. Врачи в нашей поликлинике только разводят руками: «Возраст, голубушка, что вы хотите?». В областной сказали прямо: нужна операция. Замена клапана. Но квоту ждать года два, и бабушка её просто не дождется. А платно — это огромные деньги для нас.

— Ну вот, — выдыхает она через минуту, краска чуть-чуть возвращается на щеки. — Отпустило. Ты не пугайся так, внуча. Подумаешь, кольнуло. Погода меняется.

Я утыкаюсь лбом ей в колени, чтобы она не видела моих злых слез. Какая к черту погода?

— Я сегодня задержусь, — говорю глухо, не поднимая головы.

— Опять в свою типографию? — в её голосе слышится укор. — Вера, тебе учиться надо, ты же архитектор, а не печатный станок.

— Там платят, Ба. И мне не сложно.

Сложно. После пар я бегу в копицентр «Формат» возле универа и до ночи стою у плоттеров, дыша краской и озоном. Распечатываю курсачи ленивым идиотам, которые даже не знают, как настроить масштаб в Автокаде. Иногда правлю им чертежи за доплату. Глаза к вечеру вытекают, спина ноет, но это дает нам возможность покупать бабушке хорошие лекарства. Не те, что выписывают бесплатно, а те, что реально помогают.

— Я выиграю этот грант, Ба, — шепчу я, поднимаясь и целуя её в макушку. — Вот увидишь. Конкурс молодых архитекторов. Главный приз — полмиллиона.

— Дались тебе эти деньги... — ворчит она, но я вижу, что ей приятно. Она гордится.

Я доедаю остывший блин, запиваю холодным чаем и вылетаю в подъезд.

На улице серый ноябрь. Ветер швыряет в лицо мокрую крупу — то ли снег, то ли дождь. Я плотнее кутаюсь в пальто, которое уже два сезона как вышло из моды (да и черт с ней), и быстрым шагом иду к остановке.

Грант. Это мое единственное спасение. Я готовила проект полгода. «Реновация промышленных зон в социальное пространство». Звучит скучно, но выглядит — бомба. Я вложила в эти чертежи всю свою злость на серую реальность, всю мечту о том, как должно быть красиво.

Автобус подъезжает, набитый битком, как консервная банка килькой. Я втискиваюсь внутрь, прижимая к себе драгоценный тубус. Вокруг толкаются, кто-то наступает мне на ногу, пахнет мокрой шерстью и перегаром.

Обычное утро. Обычная жизнь девочки-невидимки, у которой нет права на ошибку.

Солнечный луч нагло пробивается сквозь щель в блэкаут-шторах и бьет прямо по глазам.

Я со стоном зарываюсь лицом в прохладную шелковую наволочку. Тело тяжелое, расслабленное после вчерашней тренировки и пары бокалов виски на ночь. Никаких будильников. Никакой спешки. Мое утро начинается тогда, когда я этого захочу.

Лениво тянусь рукой к тумбочке, нащупываю холодный титановый корпус последнего айфона. Протираю глаза кулаками, жмурясь от яркого экрана.

Экран забит уведомлениями, как табло в аэропорту. Мой личный курятник уже проснулся и жаждет внимания.

Лена: «Привет, малыш 🔥 Я так соскучилась... Сегодня не хочешь встретиться? Обещаю, будет жарко 😈».

Алина: «Давид, я тут купила новое нижнее белье. Как думаешь, мне идет этот цвет?» — и ниже прикреплено фото, где кружевных ниточек меньше, чем смысла в её дипломе.

Кристина: «Приве-е-ет! Завтра у меня день рождения! 🥳 Ты же придешь?»

Блокирую экран и отбрасываю телефон на кровать. Как же вы все достали. Одинаковые губы, одинаковые мысли, одинаковое желание присосаться к моему кошельку и фамилии. Хоть бы одна зацепила мозгами, а не только задницей. Честное слово, хочется простого человеческого спокойствия.

Спускаюсь на первый этаж нашей загородной резиденции. В огромной столовой, залитой светом, пахнет свежемолотым кофе и чем-то ванильным.

Атмосфера — чисто рекламный ролик идеальной семьи. Мама, в безупречном шелковом халате, стоя у кухонного острова, элегантно переворачивает сырники на сковороде — её новый бзик по «домашнему уюту». Мелкая, пятнадцатилетняя сестра Рита, сидит за барной стойкой, уткнувшись в планшет и громко лопая пузыри из жвачки. Та еще стервочка растет.

А во главе стола — монумент. Мой отец.

Он неспеша потягивает эспрессо, просматривая котировки акций на айпаде. Никаких домашних треников — на нем уже идеально выглаженная рубашка и брюки.

— Доброе утро, семья, — бросаю я, падая на стул. Двигаю к себе стакан со свежевыжатым апельсиновым соком.

— Для кого доброе, а для кого — время перестать играть в песочнице, Давид, — не отрывая взгляда от экрана, чеканит отец.

Началось. Я едва сдерживаю закатывание глаз и делаю долгий глоток.

— Пап, я учусь на архитектурном, закрываю сессии без твоих звонков ректору. В какую песочницу я играю?

Отец откладывает планшет. Его взгляд, тяжелый и холодный, как гранитная плита, упирается в меня.

— В ту, где ты меняешь девиц чаще, чем резину на своем Порше. Но с этим покончено. Мы находимся на финальной стадии слияния с холдингом Волкова. Это монополия на рынке недвижимости, Давид. И чтобы Волков пустил нас в свои госзаказы, ему нужна железобетонная гарантия. Семья.

Он делает паузу, берет чашку с кофе и будничным тоном роняет:

— Ты женишься на Еве Волковой.

Я давлюсь соком. Кашляю, отставляя стакан так резко, что оранжевые капли летят на белоснежную скатерть.

— На Еве?! — хриплю я. — Серьезно? Да она же как гипсокартон! Плоская, скучная и абсолютно искусственная. Я с ней от тоски сдохну в первый же месяц! Мы в каком веке живем — династические браки устраивать?

— В веке больших денег, сын, — холодно отрезает отец. — Мне плевать на твою тоску. Слияние удвоит наши активы. Ева из нужной семьи, образованна, послушна. Идеальная партия для будущего гендиректора.

Внутри вскипает глухая злость. Я терпеть не могу, когда за меня всё решают. Особенно — с кем мне ложиться в постель и просыпаться каждое утро. Мозг лихорадочно ищет выход. Любой повод послать этот брак к черту.

— Опоздал, отец.

Я откидываюсь на спинку стула, закидывая ногу на ногу и выдаю свою самую дерзкую, уверенную ухмылку.

— У меня уже есть девушка. И, представь себе, я её люблю. Так что отбой с твоей деревянной Евой.

В столовой повисает звенящая тишина. Рита перестает жевать жвачку, во все глаза глядя на меня. Мама замирает с лопаткой над сковородой.

А отец… Отец вдруг начинает смеяться.

Это не веселый смех. Это низкий, рокочущий звук, полный абсолютного, чистого презрения. Он смеется так, словно я только что рассказал ему самый тупой анекдот в мире.

— Любовь? — он вытирает невидимую слезу в уголке глаза. — Ты хоть знаешь, как это слово пишется, Ромео? Кто она? Очередная губастая кукла из клуба? Модель из Инстаграма, которая не знает таблицу умножения, зато знает, как широко раздвигать ноги?

— Нет, — я стискиваю зубы, чувствуя, как сам загоняю себя в угол, но отступать уже поздно. — Она… она с моего потока. Будущий архитектор. Умная, серьезная девушка. Не то что ваши светские пустышки с накачанными задницами. Она сама пробивает себе дорогу.

Отец прищуривается. Веселье мгновенно исчезает с его лица, сменяясь хищным интересом. Он чует блеф. Мой старик всегда чует блеф.

— Вот как? Умная? Архитектор? — он медленно кивает. — Отлично. Послезавтра вечером у нас семейный ужин. Приводи свою ненаглядную. Познакомимся.

Он наклоняется вперед, опираясь мощными руками о стол:

Ветер пронизывает до костей, пока я бреду к главному входу. В голове крутятся схемы, чертежи и одна-единственная мысль: только бы дали грант. Только бы вырваться из этой нищеты и оплатить бабушке операцию.

Визг тормозов бьет по ушам так резко, что я едва не роняю тубус в грязную лужу.

Черный матовый «Порше» останавливается в миллиметре от моих коленей. Сердце делает дикий кульбит и застревает где-то в горле. Я замираю, как тупая овечка перед бойней.

Тонированное стекло плавно ползет вниз, и на меня обрушивается рык:

— Куда прешь, бессмертная?!

Давид Монахов.

Ну, конечно. Кто еще мог чуть не размазать меня по асфальту прямо на парковке универа? Наследник строительной империи, местный царек и просто эталонный мудак.

Он сидит за рулем, вальяжно откинувшись на кожаное сиденье. Темные волосы небрежно растрепаны, на острых скулах играет желвак. Взгляд такой, словно я — налипшая на его дорогущую шину жвачка. Красивый до одури, наглый ублюдок, который привык, что мир раздвигает перед ним ноги по щелчку пальцев.

Я глотаю ком в горле. Хочется плюнуть ему на капот, но вместо этого я крепче прижимаю к груди пластиковый тубус со своим проектом и, не сказав ни слова, быстро обхожу машину, сливаясь с толпой.

Бежать. Подальше от таких, как он.

Уже на крыльце меня перехватывает за локоть Лора.

— Боже, Верка! Ты совсем с катушек слетела — под колеса Монахову кидаться? — подруга округляет глаза, стряхивая снежную крупу с моего растянутого пальто.

— Он сам вылетел из-за поворота, — огрызаюсь я, пытаясь унять мерзкую дрожь в руках. — Урод с купленными правами.

— Зато какой урод... — мечтательно тянет Лора, провожая взглядом черную тачку. — Ты видела его бицепсы? А задницу?

— Лор, меня сейчас стошнит.

— Ой, да ну тебя, монашка! — она пихает меня в бок. — Ты лучше скажи, как настрой? После обеда вывесят списки по гранту!

Желудок сводит спазмом.

— Боюсь, Лор. До одури боюсь. Если я не получу эти полмиллиона, я не знаю, как мы с бабушкой вытянем.

На паре по сопромату я не могу сосредоточиться. Черчу какие-то бессмысленные линии в тетради. Звенит звонок, и я не успеваю даже собрать вещи, как над моей партой нависает облако тяжелых, приторно-сладких духов.

Кристина.

Губы накачаны так, что вот-вот лопнут, ресницы достают до бровей, а декольте блузки нарушает все мыслимые правила приличия.

— Приветик, сиротка, — тянет она, накручивая на палец осветленную прядь. — Агентство подтвердило твою кандидатуру. Завтра в шесть вечера жду в моем доме. Униформа — черный низ, белый верх. И ради бога, вымой голову. У меня будут приличные люди.

Мои ногти впиваются в ладони так сильно, что становится больно.

— Я буду вовремя, — ровным голосом отвечаю я.

Кристина победно ухмыляется и, цокая шпильками, выплывает из аудитории.

Лора, сидевшая рядом, с шумом выдыхает:

— Бляха-муха, Вера! Ты серьезно? Ты идешь к этой силиконовой швабре в прислуги на день рождения?

— Лор, мне нужны деньги. Любые.

— Но не к ней же! Там же соберется вся эта элита, все эти мажоры. Монахов этот твой любимый наверняка припрется. Они же тебя с дерьмом сожрут ради веселья! Это гадость!

— Замолчи, — резко обрываю я, закидывая тубус на плечо. — Мне плевать на них. У бабули пенсии едва на еду хватает. Я работаю в вонючей типографии, чтобы купить ей нормальные таблетки, и, если мне нужно будет таскать подносы с шампанским перед кучкой зажравшихся идиотов за тройной тариф — я буду это делать. Все, тема закрыта. Пошли смотреть списки.

В коридоре возле деканата не протолкнуться. Гул стоит такой, что закладывает уши. Студенты галдят, смеются, толкаются локтями, пытаясь пробиться к пробковой доске, на которой только что вывесили белый лист А4.

Всего один лист. Список победителей.

Мои ладони потные и ледяные одновременно. Сердце колотится где-то в горле, перекрывая кислород.

— Давай, Верка, пошли! — Лора хватает меня за руку и тянет сквозь толпу, работая плечами как ледокол. — Расступитесь, архитектурная элита!

Каждый шаг дается с трудом. Ноги ватные. Я столько ночей не спала, столько раз переделывала этот проект. Полмиллиона рублей. Это бабушкина операция. Это её жизнь. Моя работа идеальна, комиссия на защите кивала и улыбалась...

Мы пробиваемся в первый ряд.

Я поднимаю глаза. Строчки прыгают, расплываясь перед глазами. Фокусируюсь.

«Грант первой степени на реализацию архитектурного проекта "Реновация..."»

Имя. Мне нужно имя.

«...присуждается студентке 3 курса: Кристине Волконской».

Время останавливается. Звуки исчезают, словно кто-то нажал на кнопку «Mute».

Волконская.

Кристина.

Она даже масштабную линейку в руках держать не умеет. Её предел — нарисовать ровный квадрат в тетради в клеточку.

Грудину сдавливает стальным обручем. Я делаю судорожный вдох, но воздух не поступает в легкие. Темнота начинает сгущаться по краям зрения.

— В-вера? — голос Лоры пробивается сквозь вату. — Вер, ты чего? Эй, посмотри на меня! Да они там все охренели! Да мы апелляцию подадим!

Меня начинает трясти. Крупной, жалкой дрожью. Слезы, горячие и злые, уже обжигают глаза. Нет. Не здесь. Только не при всех этих людях.

Я вырываю руку и, развернувшись, бросаюсь прочь.

— Вера! Стой! — кричит Лора, но я уже ничего не слышу.

Я несусь по коридору, сбивая кого-то плечом, чудом не роняя тубус. Желудок скручивает тошнотой. Врываюсь в женский туалет на этаже, не глядя на табличку, с размаху толкаю тяжелую дверь и влетаю внутрь.

— Твою мать... — вырывается у меня хриплый шепот.

Забываю о тошноте. Забываю, как дышать.

Прямо на мраморной столешнице между раковинами сидит Кристина. Её юбка задрана до неприличия высоко, оголяя бедра в сетчатых колготках. А между её коленей стоит он. Давид Монахов.

Его большие, жилистые руки собственнически сжимают её талию. Кристина виснет на его шее, как припадочная пиявка, и жадно целует, размазывая свою дорогую помаду.

Они отрываются друг от друга на звук ударившейся о стену двери.

Кристина тяжело дышит, её глаза блестят. Она поворачивает голову, и её лицо мгновенно кривится в презрительной усмешке.

— Ой, какие люди, — мурлычет она, спрыгивая с раковины и поправляя блузку. — Сиротка прибежала поплакать?

Монахов медленно оборачивается. Встречается со мной взглядом. Он сканирует мое растянутое пальто, дурацкий шарф, тубус, в который я вцепилась побелевшими пальцами.

Он лениво вытирает смазанную помаду с уголка губ большим пальцем.

— Кабинкой ошиблась? — хмыкает он, его голос низкий, с хрипотцой, от которой по спине пробегает неприятный холодок.

— Искала место, где не так воняет фальшивкой, — выплевываю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Получается жалко, потому что по щеке все-таки предательски катится слеза.

Кристина звонко, искусственно смеется.

— Не завидуй, мышка. Видела списки? Я же говорила, что мой проект гениален. Комиссия была в восторге. А ты и дальше рисуй свои убогие сарайчики для бедных.

— Твой проект? — я нервно смеюсь, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — Кристина, ты не отличишь несущую стену от гипсокартона. Ты купила этот грант!

— Докажи, — она хищно щурится, подходя ко мне на шаг. — Никто тебе не поверит, Верочка. Ты — никто. А я — победительница. Иди мой голову, обслуга. Завтра у тебя много работы.

Она цепляет Монахова за рукав рубашки.

— Пойдем, Давид. Тут атмосфера испортилась. Нищетой пахнет.

Он не двигается с места еще секунду. Сверлит меня своим тяжелым, нечитаемым взглядом. Видит мои слезы. Видит, как меня трясет от бессилия. А потом молча отворачивается и выходит за ней следом.

Дверь плавно закрывается.

Я сползаю по стене прямо на кафельный пол. Обхватываю колени руками и наконец даю волю слезам. Вою в голос, кусая губы до крови.

Всё кончено. Бабушка... Господи, что мне делать?

Я сижу так минут десять. Слезы высыхают, оставляя на лице стянутую, соленую корку. И тут внутри, сквозь черное отчаяние, начинает пробиваться злость. Горячая, обжигающая, настоящая ярость.

«Докажи», — сказала эта силиконовая швабра.

Она права. Словами я ничего не добьюсь. Но Кристина тупая. Настолько тупая, что наверняка оставила все исходники, переписки с реальным архитектором или файлы с настоящими датами создания на своем личном макбуке.

— …таким образом, корбюзианская архитектура диктует нам пять отправных точек…

Монотонный голос престарелого профессора по истории архитектуры убаюкивает похлеще снотворного. До конца пары еще минут десять, а я уже готов лезть на стену от скуки.

Откинувшись на спинку скамьи на галёрке, я бездумно свайпаю профили в приложении для знакомств. Влево. Влево. Опять влево. Одинаковые утиные губы, выверенные ракурсы, перекачанные задницы и цитаты Ницше в профиле с ошибками. Тоска зеленая.

— Чего морщишься, брат? — шепчет сидящий рядом Тёма, заглядывая в мой экран. — Ищешь новую чику? А с Кристиной что, уже всё, отбой? Нормальная же вроде тема была.

— Волконская — это не тема, а головная боль с амбициями, — так же тихо отвечаю я, блокируя телефон.

— Молодые люди на последнем ряду! — тут же прилетает от препода. — Монахов, Морозов, если вам есть что добавить к принципам свободной планировки, прошу к доске!

Мы синхронно затыкаемся, изображая крайнюю степень вовлеченности в лекцию. Препод, удовлетворенно хмыкнув, отворачивается к интерактивной доске.

— Так что стряслось? — не унимается Тёма, понизив голос до едва различимого шипения.

— Батя стрясся. Прижал меня за завтраком к стенке. Мы сливаемся с холдингом Волкова, и этот старый интриган решил закрепить сделку самым тупым способом из возможных — женить меня на Еве Волковой.

Тёма тихо прыскает от смеха, прикрыв рот ладонью.

— На Еве? Жесть. Сочувствую, бро. Она же фригидная, как кусок мрамора, и тупая, как пробка.

— Вот именно. Я ляпнул отцу, что у меня уже есть девушка. И что я ее типа люблю до потери пульса.

— О-о-о… — тянет друг. — И что теперь?

— Завтра семейный ужин. Мне нужно притащить туда идеальную девушку.

— Да в чем проблема? — Тёма обводит взглядом аудиторию. — Посмотри, сколько тут цыпочек. Вон, к любой подойди, предложи полтинник баксов или сумку от Прада, она тебе такую любовь Джульетты сыграет, батя обрыдается от умиления.

— Тём, ты моего отца знаешь? — я скептически выгибаю бровь. — Он ее раскусит на первой же минуте. Ему нужна приличная девушка. Которая сможет поддержать с ним светскую беседу о девелопменте и архитектуре, а не только трещать про скидки на косметику в «Золотом Яблоке». Эти силиконовые долины отпадают сразу.

— Ну… — Тёма задумчиво чешет затылок. — Найди какую-нибудь ботаничку. Их тут полно. Дай ей денег, приодень.

Я тихо смеюсь, представив эту картину.

— Ага. Да эти отличницы от меня по коридорам шарахаются. Они от страха перед моим отцом завтра двух слов связать не смогут, в обморок прямо в тарелку с устрицами грохнутся. Нет, тут нужна с мозгами и с яйцами одновременно. А таких в природе не существует.

Звенит спасительный звонок. Я подхватываю рюкзак и первым вываливаюсь из аудитории, мечтая просто запрыгнуть в тачку и свалить подальше.

Но в коридоре меня тут же перехватывают.

— Дави-и-ид, малыш!

Запах приторных духов бьет по обонянию раньше, чем на моей шее повисают тонкие руки. Кристина.

— Привет, Крис, — я мягко, но настойчиво отцепляю ее руки от себя.

— Почему ты такой занятой постоянно? — она надувает накрашенные губы, прижимаясь грудью к моей руке. — Вчера не приехал, сегодня даже не смотришь на меня.

— Просто устал. Дома проблемы, отец мозг выносит, — честно отмазываюсь я, надеясь, что она отвяжется.

Но Кристина хищно улыбается.

— А я знаю, как тебе помочь расслабиться, — мурлычет она, хватает меня за воротник рубашки и резко, с неожиданной силой тянет за собой в приоткрытую дверь женского туалета.

Сопротивляться? Да ну к черту. Гормоны берут свое. Я молодой здоровый парень, а Кристина… ну, она определенно умеет делать так, чтобы мужик отключил мозг.

Дверь за нами захлопывается. Она с ходу запрыгивает на мраморную столешницу между раковинами, бесстыдно задирая юбку, и впивается в мои губы. Я отвечаю на поцелуй, прижимая ее к себе, сжимая пальцами талию. Девочка классная. Горячая, доступная. Но в голове назойливо пульсирует мысль: «Одноразка. Скучно. Бездушно». Никакой искры, просто механика.

Бабах!

Дверь в туалет с грохотом влетает в стену.

Мы резко отрываемся друг от друга. Кристина тяжело дышит, ее глаза раздраженно вспыхивают. Я медленно поворачиваю голову, готовясь обложить матом того идиота, который не умеет стучать.

И замираю.

На пороге стоит она. Та самая ненормальная, которую я чуть не размазал по парковке час назад.

Узнаю этот уродливый, безразмерный шарф и дешманское пальто. Она вцепилась побелевшими пальцами в свой тубус, грудь тяжело вздымается. Но цепляет не это.

Ее глаза.

Огромные, прозрачно-синие. Сейчас в них плещется столько отчаяния и боли, что мне на секунду становится не по себе. Вблизи она оказывается до одури красивой — естественной, нетронутой скальпелями и филлерами красотой. Милая, бледная мордашка, острые скулы, растрепанные волосы.

Загородный дом Волконских больше похож на декорации к фильму про развратную жизнь элиты. Три этажа стекла и бетона, неоновая подсветка у бассейна и басы тупой, долбящей по мозгам клубной музыки, от которой вибрирует пол.

Я протискиваюсь сквозь толпу потных, разгоряченных тел, крепко сжимая поднос с бокалами. Вокруг пахнет дорогим парфюмом, элитным алкоголем и чем-то сладковато-дымным. Золотая молодежь отдыхает. Родители Кристины укатили за границу, оставив особняк в полное распоряжение любимой доченьки, и теперь здесь творится локальный филиал Содома.

— Эй, киса, плесни-ка еще, — чья-то потная рука в золотых часах тянется к моему подносу.

Я молча подставляю бокал. Парень, едва стоящий на ногах, вдруг щурится, вглядываясь в моё лицо.

— Стоп... А ты случайно не с нашего потока? Архитектурный, да? Лицо знакомое.

— Случайно нет, — холодно чеканю я, отдергивая поднос.

Сзади кто-то гогочет, а я быстро ныряю в толпу, пока пьяный мажор не решил обидеться.

Возле барной стойки — эпицентр внимания. Звезда вечера. Кристина вырядилась в ярко-розовое мини-платье, отороченное какими-то нелепыми перьями, на ногах — высоченные шпильки. Она похожа на гламурного фламинго. Вокруг нее вьются такие же нафуфыренные подружки в пайетках, они синхронно дрыгаются в такт музыке, снимая друг друга для сторис.

Я только закатываю глаза. Господи, какой цирк.

Юркнув в спасительную прохладу кухни, где суетится остальная прислуга, я прислоняюсь к металлическому холодильнику и достаю телефон. Гудки идут долго.

— Алло, Верочка? — голос бабушки звучит тихо, но ровно.

— Ба, привет. Ты как? Таблетки выпила?

— Выпила, внуча, выпила. Всё хорошо. Сижу вот, сериал смотрю, чай пью. Ты там как? Когда придешь-то? Опять до ночи со своими чертежами?

— К десяти буду, Ба. Ложись спать, не жди меня, — я стараюсь, чтобы голос звучал бодро и беспечно. — Целую.

Сбросив вызов, я делаю глубокий вдох. Ради неё. Только ради неё я сейчас пойду и сделаю это.

Я выхожу обратно в холл, намереваясь проскользнуть к лестнице на второй этаж. И тут же спотыкаюсь взглядом о него.

Давид.

Он стоит у панорамного окна, засунув руки в карманы тёмных брюк. Кристина виснет на его плече, что-то щебеча прямо в губы, но его взгляд — тяжелый, темный, пронзительный — устремлен прямо на меня сквозь толпу.

Внутри всё сжимается. Мы смотрим друг на друга несколько долгих секунд. Я едва заметно качаю головой, резко отворачиваюсь и скольжу к лестнице.

Второй этаж встречает меня полумраком и приглушенными звуками тусовки. Здесь тихо. Идеально.

Так, где спальня этой идиотки?

Осторожно толкаю первую дверь. Пусто. Плакаты с машинами, разбросанные джойстики, мощный комп — явно берлога младшего брата. Идем дальше.

Возле третьей двери я замираю. Оттуда доносятся звуки. Слишком характерные, влажные шлепки кожи о кожу и низкие, протяжные стоны.

Мое сердце ухает в пятки. Я чуть приоткрываю дверь, ровно на щель.

Полумрак. На широкой кровати, вцепившись пальцами в смятые простыни, лежит блондинка с выдающимися формами. Обхватив её бедра мощными руками в неё, вколачивается мощными толчками мускулистый парень. Девушка запрокидывает голову, её грудь тяжело вздымается, а изо рта вырываются жаркие, непристойные крики удовольствия. Она кайфует. Она полностью растворилась в этом животном ритме.

Я стою, как прикованная. Смотрю на эту пульсирующую страсть, на сплетение тел, и дышать становится тяжело.

Временами я убеждаю себя, что мне это не нужно. Что я выше этого. Я заковала себя в железобетонный панцирь из проблем, долгов и чертежей. Я никогда не обсуждала с Лорой парней, отмахиваясь от её историй про первые поцелуи и свидания. «Мне некогда», — всегда говорила я.

Но сейчас, глядя на них, я чувствую, как трещит мой грёбаный панцирь. Потому что я живая. Мне двадцать. Я такая же девчонка, и где-то глубоко внутри я до одури хочу быть слабой. Хочу оказаться в сильных руках, которые прижмут меня к кровати. Хочу чувствовать себя желанной, красивой. Хочу, чтобы от меня вот так же теряли голову. Хочу секса, черт возьми. Настоящего, срывающего крышу.

Но не сейчас. Сначала — грант. Сначала — работа. Будущее. Мужчины — потом.

Девушка за дверью вдруг выгибается дугой, её крик переходит в пронзительный, дрожащий визг финала.

Я резко захлопываю дверь. Приваливаюсь спиной к стене, чувствуя, как горят щеки. Внизу живота туго скручивается горячий, пульсирующий узел. Тело предательски отзывается на увиденное, между бёдер становится влажно.

— Соберись, Вера, — зло шепчу я себе, отлепляясь от стены.

Следующая дверь в конце коридора. Толкаю её.

Розовые обои, пушистые ковры, куча косметики на туалетном столике. Спальня Кристины.

Я бросаюсь к кровати, на которой небрежно валяется серебристый макбук. Открываю крышку. Экран приветливо вспыхивает, требуя пароль. Я на секунду замираю, а потом нажимаю «Enter».

Система пускает меня на рабочий стол. Никакого пароля.

— Давид, ты вообще меня слушаешь? — Кристина обиженно дергает меня за рукав рубашки. — Я говорю, купила новый комплект от «Agent Provocateur». Черное кружево, всё прозрачное... Специально для тебя.

— Мгу, — лениво бросаю я, делая глоток виски.

Мой взгляд скользит поверх её идеальной салонной укладки, сквозь толпу пьяных мажоров, и намертво цепляется за девчонку в белой рубашке и черном фартуке.

Мышка.

Она лавирует с подносом, отшивая какого-то придурка с нашего потока. Узнаю этот затравленный, но до одури гордый взгляд. Парковка. Женский туалет. А теперь — вечеринка Кристины. Это уже не просто совпадение. Это судьба, девочка.

Я вижу, как она замечает меня. Наши взгляды сталкиваются на секунду. Она с отвращением качает головой, словно я кусок грязи на её ботинке, резко отворачивается и скользит к лестнице.

А она дерзкая. Как я люблю.

— Крис, я отойду. Нужно ответить отцу, — скидываю руку Волконской со своего плеча и, не обращая внимания на её возмущенный писк, иду следом за девчонкой.

На втором этаже полумрак и относительно тихо. Я бесшумно замираю в тени коридора, сливаясь со стеной, и наблюдаю

Мышка крадется, как заправский шпион. Открывает одну дверь — мимо. Идет ко второй. Приоткрывает.

Я знаю, кто там. Артём потащил туда какую-то первокурсницу полчаса назад.

Девчонка замирает у щели. Секунда. Вторая. Я вижу, как напрягаются её плечи. А потом она резко захлопывает дверь и тяжело приваливается спиной к стене.

Даже отсюда, в тусклом свете настенных бра, я вижу, как полыхают её щеки. Густой, яркий румянец заливает лицо. Кожа кажется невероятно нежной, бархатистой, словно у спелого персика — так и хочется провести костяшками пальцев, чтобы проверить. Она судорожно сглатывает, прикрыв глаза, грудь под белой униформой часто вздымается.

До меня доходит не сразу. А когда доходит — бьет под дых.

Мышка возбудилась. Правильную, колючую девочку накрыло от чужого стона за дверью.

От этой мысли внизу моего живота вдруг тяжело и жарко дергает. Блядь. Только этого не хватало.

Она отлипает от стены, мотает головой, словно отгоняя наваждение, и озираясь, ныряет в следующую комнату — спальню Кристины.

Так-так. А вот это уже интересно. Что забыла наша золушка в логове злой мачехи?

Я в несколько широких шагов преодолеваю коридор. Бесшумно поворачиваю ручку и толкаю дверь.

Она стоит, согнувшись над макбуком Волконской. Пальцы лихорадочно стучат по тачпаду, лицо светится в отблеске экрана.

— Решила прихватить хозяйское серебро, мышка? — произношу я с ленивой хрипотцой, прислонившись плечом к косяку.

Она вздрагивает так, будто в неё выстрелили. Резко оборачивается, инстинктивно прикрывая собой экран. Синие глаза расширены от ужаса, но уже через секунду в них вспыхивает чистая, неразбавленная ярость.

— Что тебе надо, Монахов? — шипит она, как рассерженная кошка.

Я медленно закрываю за собой дверь. Щелчок замка в тишине комнаты звучит оглушительно.

— Мне? Ничего, — я делаю шаг к ней. Медленный, хищный. — А вот что ты забыла в чужом ноуте? Ищешь домашнее порно Кристины?

— Ищу доказательства того, что она тупая воровка, — выплевывает девчонка, гордо вздернув подбородок. Она не отступает ни на миллиметр.

Я подхожу вплотную. Вжимаю её бедрами в край стола. Она мелкая, макушкой едва достает мне до носа, но смотрит снизу вверх так, словно готова перегрызть мне горло.

— Знаешь, что бывает с теми, кто роется в чужих вещах? — я нависаю над ней. — Один мой крик — и охрана вышвырнет тебя отсюда. Засудят так, что до конца жизни будешь долги отрабатывать.

— Ори, — она сжимает кулаки и упирается ими мне в грудь, пытаясь оттолкнуть. Тщетно. Я как скала. — Давай! Защищай свою силиконовую подружку. Вы же стоите друг друга. Два зажравшихся мажора!

Я цинично усмехаюсь. Аж грудину ломит от удовольствия. Обожаю, когда сопротивляются.

— Как тебя зовут, катастрофа?

Она моргает, сбитая с толку резкой сменой темы.

— Вера.

— Так вот, Вера, — я наклоняюсь к самому её лицу. От неё пахнет чем-то нежным, простым. — У меня есть предложение получше. Я молчу про твой хакерский взлом. Более того, я лично прослежу, чтобы Волконскую стерли в порошок, а грант вернули тебе.

Её глаза сужаются.

— А взамен?

— Взамен завтра вечером ты надеваешь приличное платье и едешь со мной на семейный ужин. Играть мою любимую, потрясающую девушку перед моим отцом-диктатором. Соглашайся, и мы в расчете.

Вера открывает рот, чтобы послать меня ко всем чертям, но в этот момент с первого этажа доносится громкое цоканье каблуков.

— Дави-и-ид! Малыш, ты где? — капризный голос Кристины раздается уже на лестнице.

Глаза Веры округляются от паники. Она понимает: если хозяйка зайдет сюда сейчас — это конец. Никакого гранта. Полиция. Позор.

Утро встречает меня запахом корвалола и подгоревшей овсянки.

Я затягиваю пояс старого халата и выхожу на кухню. Зоя Ивановна сидит за столом, медленно перебирая какие-то квитанции.

— Доброе утро, Ба. Как ты себя чувствуешь? — я наливаю чай, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Да неплохо, внуча, всё хорошо, — она тепло улыбается, откладывая бумажки. — А что мне надо? Таблетки еще есть, ты у меня умница, радуешь глаз. Как там грант-то твой? Могу гордиться своей внучкой?

У меня внутри всё сжимается в ледяной ком.

— Ой, бабуль, еще нет результатов, — вру я, не моргнув глазом, и отворачиваюсь к раковине, чтобы она не увидела моего лица. — Комиссия задерживает решение.

— Ну ничего, подождем. Твой проект самый лучший, я уверена.

Я поворачиваюсь и внимательно смотрю на нее. Бабушка бодрится, но я замечаю то, о чём она молчит: её дыхание сегодня слишком поверхностное, а носогубный треугольник едва заметно отливает синевой. Сердце опять дало сбой. Мои ногти впиваются в ладони так, что остаются полумесяцы. Я промолчу. Сейчас не время для паники.

Спустя полчаса я натягиваю свое безразмерное пальто, заматываюсь в дурацкий шарф и перехватываю тубус. Телефон в кармане вибрирует. Сообщение от Лоры:

«Верка, ты сегодня снова в "Формате" после пар? Давай забей хоть на день, погнали в кафешку, поболтаем! У меня столько новостей!»

Я криво усмехаюсь. Какие к черту кафешки? Если бы Лора знала, с кем я сегодня «болтаю» вечером, она бы поперхнулась своим латте. Семейный ужин у Монаховых. Зачем я только согласилась на этот бред?

Я толкаю тяжелую подъездную дверь и выхожу на улицу. Осенний ветер тут же забирается под пальто.

И тут я замираю.

Прямо поперек тротуара, перегородив выезд со двора, припаркован знакомый чёрный матовый «Порше». Тонированное стекло плавно ползёт вниз.

— Мышка, я так и знал, что ты опять напялишь своё уродливое пальто, — лениво тянет Монахов, не снимая солнцезащитных очков. — Прыгай в машину.

— Куда? — я хмурюсь, плотнее прижимая к себе тубус. — Мне на пары надо.

— Пары подождут. Поедем купим тебе нормальное, красивое платье. Так уж и быть, после ужина я его тебе подарю, если всё гладко пройдет, — он кивает на пассажирское сиденье. — Прыгай, замёрзнешь. У нас с тобой уговор. Я найду компромат на Кристину. А ты сегодня играешь мою девушку.

Я закатываю глаза, но холодный ветер отрезвляет. Делать нечего. Дёргаю ручку и падаю на мягкую кожу сиденья.

В салоне тепло и пахнет так... что хочется закрыть глаза. Дорогая кожа, легкие нотки табака и терпкий, древесный мужской парфюм Давида. На фоне этого великолепия мои дешевые духи из масс-маркета за триста рублей кажутся вонючим освежителем воздуха. Мне становится физически некомфортно. Я вжимаюсь в дверь, стараясь занимать как можно меньше места.

Мотор не заводится.

Я сижу прямо, уставившись на залитое серым светом лобовое стекло, но каждой нервной клеткой чувствую — он смотрит.

Тишина растягивается, становится густой, почти осязаемой. Я не выдерживаю и резко поворачиваю голову.

Давид сидит вполоборота, небрежно закинув руку на руль. На нем черная водолазка, обтягивающая широкие плечи, и темное пальто. И он открыто, не таясь, изучает меня в профиль. В его темных глазах нет ни насмешки, ни высокомерия — только тяжелый, сканирующий интерес. Взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах, опускается к дурацкому объемному шарфу и растянутому пальто.

От этого откровенного, раздевающего внимания вдоль позвоночника прокатывается горячая волна.

— Долго будешь пялиться? — мой голос звучит тише, чем я планировала. И предательски хрипло.

— Пытаюсь понять, — он чуть склоняет голову набок, его голос низким бархатом вибрирует в тесном пространстве машины. — Какая ты на самом деле, мышка. Позавчера в туалете ты готова была перегрызть глотку Кристине. А сейчас вжалась в сиденье так, будто боишься испачкать мне салон.

Я нервно сглатываю. Щёки вспыхивают, но я упрямо вздёргиваю подбородок, встречая его взгляд.

— Я не боюсь. Мне просто некомфортно. Это не мой мир, Монахов.

Давид медленно усмехается. Уголок его губ ползет вверх, и в глазах вспыхивает искра. Он плавно отворачивается, нажимает кнопку зажигания, и мотор отзывается мощным рыком. Мы плавно выкатываемся из моего убогого двора на проспект.

— Расслабься, — бросает он, глядя на дорогу. — Никто не заставляет тебя этот мир любить. Тебе нужно просто сыграть роль.

Я крепче прижимаю к себе тубус.

— И что конкретно я должна делать сегодня? И вообще, зачем тебе весь этот цирк? Разве мажоры вроде тебя не могут просто послать родителей к черту?

Давид тормозит на светофоре. Поворачивает голову, и наши взгляды снова скрещиваются. Внутри машины словно искрит оголенный провод.

— Мой отец — диктатор, Вера, — ровным, почти ледяным тоном произносит он. — Он помешан на бизнесе и хочет слияния с холдингом Волкова. И чтобы закрепить сделку железобетонно, заставляет меня жениться на дочери партнёра — Еве.

Бархатная шторка примерочной резко откидывается в сторону, и стук тонкой шпильки бьет по моим натянутым нервам. Я поднимаю голову от экрана телефона и… зависаю.

Блядь.

Палец так и остается висеть над экраном, а телефон сам собой опускается на колени. Воздух в лёгких внезапно заканчивается.

Мой взгляд против воли медленно, мучительно долго ползёт снизу вверх. От этих чёртовых лаковых туфель по бесконечно длинным, стройным ногам. Выше, к крутому, аппетитному изгибу бёдер, которые красный шёлк обтягивает так, что хочется немедленно сжать их ладонями. Дальше — осиная талия. И, сука, красивая грудь. Аккуратная, упругая двоечка, которая сейчас вздымается от её частого, сбитого дыхания. Тонкие ключицы, хрупкие плечи, которые так и просят мужских рук…

И, наконец, лицо.

Щёчки, словно нежный персик, залиты лёгким, волнующим румянцем. А глаза… эти огромные, прозрачно-синие омуты смотрят на меня с вызовом, но я вижу в них тщательно скрываемую панику.

Она настоящая красавица. Без всякого тюнинга, пластики и тонны штукатурки. Просто чистая, природная порода.

В идеальной тишине дорогого бутика я судорожно сглатываю, чувствуя, как пересыхает в горле.

Я медленно поднимаюсь с пуфика. Делаю шаг. Второй. Подхожу к ней вплотную. От неё пахнет чем-то свежим, неуловимо-сладким, и этот запах бьёт по мозгам почище крепкого виски.

Не сдержавшись, я кладу ладонь ей на талию и по-хозяйски притягиваю к себе.

— Эй! — тут же шипит Вера, дёрнувшись, и упирается холодными ладошками мне в грудь. — Руки убрал!

— Расслабься, мышка, — ухмыляюсь я, склоняясь почти к самым её губам. — Мы же репетируем. Ты сегодня моя девушка. Привыкай к тактильности.

Она закатывает свои невероятные глаза, но не отстраняется, обжигая мой подбородок своим дыханием.

— Я твоя девушка только с той секунды, как переступлю порог ресторана. А пока — дистанцию держи, Монахов.

От её дерзости, от этого лёгкого трения её бедра о мои джинсы я вдруг чувствую, как мой член призывно и тяжело дёргается. Твою мать. Только этого не хватало.

Вера всё-таки отталкивает меня, делая шаг назад. Поправляет невидимую пылинку на идеальном платье, пытаясь скрыть дрожь в руках.

— Ну что? Берём это платье?

— Берём, — киваю я. Ухмылка так и не сходит с моего лица.

Мы оплачиваем счёт — от суммы на терминале у Веры предсказуемо округляются глаза, но она благоразумно молчит. Переодевшись обратно в свою броню из дешманского пальто, она забирает фирменный пакет.

Мы выходим на улицу. Осенний ветер тут же бьёт в лицо, остужая мой пыл.

— Ну всё, пока, — бросает она, поправляя свой дурацкий объемный шарф. — Во сколько я должна быть возле твоего дома?

Я тихо смеюсь, нажимая кнопку на брелоке. Фары «Порше» приветственно вспыхивают. Я обхожу капот и открываю перед ней пассажирскую дверь.

— Встреча будет в ресторане. Я заеду за тобой.

Вера отступает на шаг, крепче прижимая к себе пакет с платьем.

— Спасибо, я на автобусе доберусь. Просто скинь адрес.

— Садись в машину, Вера. Я не буду к тебе приставать, — я опираюсь рукой о крышу тачки, с интересом разглядывая эту упрямую девчонку.

— Ой, да неужели? — фыркает она, гордо вздёрнув подбородок. — А в магазине у тебя, видимо, был приступ неконтролируемой дружелюбности? Твои руки слишком быстро находят чужие талии, Монахов. Боюсь за свою сохранность в закрытом салоне.

— Я трогаю только те талии, которые этого стоят, — парирую я, медленно, с намеком скользя взглядом по её губам. — Боишься, что не удержишься и сама на меня набросишься?

Он тяжко вздыхает, закатывает глаза и подходит к машине.

— Ладно. Твоя взяла.

Я захлопываю за ней дверь. Иду к водительскому месту, чувствуя, как внутри разливается горячее, хищное удовлетворение.

«Ох, девочка… кажется, ты попала».

— Останови здесь. За квартал до универа, — сухо командую я, когда знакомые корпуса начинают маячить на горизонте.

Давид плавно жмет на тормоз, припарковываясь у обочины. Поворачивает голову и одаривает меня своей фирменной, слегка ленивой ухмылкой.

— Боишься, что мой преданный фан-клуб испортит твоё эксклюзивное пальто, мышка? Расслабься, я бы тебя в обиду не дал.

— Боюсь, что меня стошнит от количества завистливых взглядов, — я закатываю глаза, забираю пакет с платьем с заднего сиденья и дергаю ручку двери. — До вечера, Монахов.

Я выскакиваю наружу и с силой захлопываю дверь. Черный «Порше» с низким рыком срывается с места, окатив мои ботинки брызгами из лужи.

На улице мерзко. Моросит мелкий, колючий осенний дождь, пробираясь ледяными иглами прямо под воротник. Я плотнее кутаюсь в пальто и, стуча зубами, вынужденно признаю: в теплой, пахнущей дорогой кожей и терпким парфюмом машине было куда лучше. Монахов был прав, а я просто упрямая идиотка.

Едва я успеваю переступить порог университета и стряхнуть воду с волос, как на меня налетает ураган по имени Лора.

— Верка! Мать моя женщина, ну наконец-то! — она хватает меня под руку, утаскивая в поток студентов. — Как вчера отработал? Кристинка сильно кровь пила? Слушай, а я вчера с таким парнем на сайте знакомств списалась! Он меня сегодня зовёт в ту новую кофейню в центре. Представляешь, у него фотка с лабрадором…

Лора трещит без умолку, а я… я её не слышу. Звуки долетают как сквозь вату.

Перед глазами, словно заевшая пленка, крутится один и тот же момент. Полумрак примерочной. И его тяжелый, обжигающий взгляд, медленно скользящий по моим ногам. Я снова, почти физически, ощущаю, как его большая горячая ладонь ложится на мою талию, притягивая к себе.

Почему мне так запало это в душу? Почему кожа до сих пор горит там, где он коснулся?

Внезапно чужая рука опускается мне на плечо.

Я отпрыгиваю в сторону с такой скоростью, словно меня ударило током. Сердце ухает в горло.

Передо мной стоит Давид. В своем черном пальто, небрежно расслабленный, дьявольски красивый. В руках он держит мой черный пластиковый тубус.

— Ты забыла, мышка, — произносит он с легкой, до одури кокетливой ухмылкой, протягивая мне пластиковую трубу.

Его голос звучит негромко, но в шумящем коридоре повисает гробовая тишина. Я чувствую на себе десятки ошарашенных взглядов. Давид подмигивает мне, разворачивается и неспешным шагом уходит вдаль по коридору, словно ничего не произошло.

У Лоры отваливается челюсть. Она медленно переводит взгляд с удаляющейся широкой спины Монахова на меня, затем на тубус, а потом — на пакет элитного бутика в моей руке.

— Что… это… сейчас… было?! — шипит она, хватая меня за локоть мертвой хваткой, волоча в сторону женского туалета.

Она заталкивает меня внутрь, проверяет кабинки и запирает дверь на защелку.

— Вера! Вы что… с Монаховым?! И это что, пакет из «Элизы»?! Он тебе шмотки покупает?!

Я чувствую, как мои щеки заливает краска. Наверное, сейчас они одного цвета с тем платьем в пакете.

— Да тише ты! Не кричи! — я зажимаю ей рот ладонью. — Всё не так, как ты думаешь!

Выдохнув, я быстро, скомкано вываливаю на неё всё. Про спальню Кристины, про украденный грант, про шантаж и сделку с фиктивным ужином. К концу моего рассказа Лора сидит на подоконнике с круглыми, как блюдца, глазами.

— Охренеть… — выдыхает она. — Вот это сюжет. Верка, ты играешь с огнем. Монахов же… он же тебя сожрет и не подавится.

— Не сожрет. Сегодня вечером я отыграю роль, он поможет мне с грантом, и мы разойдемся, как в море корабли, — уверенно вру я сама себе.

На парах я честно пытаюсь сосредоточиться на истории архитектурных стилей, но строчки конспектов расплываются. Телефон в кармане вибрирует. Смс с незнакомого номера.

«Заеду за тобой в 18:00. Будь готова, катастрофа».

Откуда, черт возьми, он узнал мой номер?! Меня накрывает раздражение. И желание поскорее закончить сегодняшний день.

После пар я несусь домой со скоростью спринтера.

Залетаю в квартиру, на ходу скидывая пальто. На кухне пахнет куриным бульоном. Я наливаю бабушке суп, ставлю перед ней тарелку и вдруг мой взгляд цепляется за верх холодильника.

Там лежит квитанция за коммуналку. А поверх неё — несколько сиротливых монеток по десять рублей и две мятые сотенные бумажки.

В груди болезненно колет.

— Ба… это что? Это всё, что у нас осталось до моей зарплаты в типографии? — тихо спрашиваю я.

Бабушка невозмутимо дует на ложку с супом.

— Да брось, Верочка. Еда есть. А я вон косынок новых навязала. Завтра к метро схожу, постою часик, продам. Лишняя копейка будет.

— Пожалуйста, не надо! — я подлетаю к ней, падая на колени возле стула и сжимая её сухие руки. — Я работаю, у нас будут деньги! На улице ноябрь, дожди ледяные, ну куда ты пойдешь с твоим сердцем?

Черный «Порше» плавно тормозит у сияющего огнями входа в «L'Epoque» — ресторан, где даже швейцар выглядит так, словно у него два высших образования и счет в швейцарском банке.

Я нервно сжимаю в руках бабушкин жемчужный клатч.

Давид глушит мотор и выходит первым. Обогнув капот, он открывает мою дверь и галантно, словно мы на красной ковровой дорожке, протягивает мне руку.

В свете уличных фонарей он выглядит просто до неприличия потрясающе. Расстёгнутое на пару верхних пуговиц чёрное кашемировое пальто, под ним — белоснежная рубашка, и строгие темные брюки. Никакой галстук ему не нужен — от него и так властью разит за километр. Настоящий молодой хозяин жизни.

Я же представляю собой весьма комичное зрелище. Поверх роскошного красного шёлка мне пришлось натянуть свой старый, дутый пуховик, потому что больше тёплой верхней одежды у меня просто нет. А голые ступни в тонких лаковых лодочках уже начало сводить от ноябрьского мороза.

Я вкладываю свои ледяные пальцы в его большую, горячую ладонь и выныриваю из теплого салона на улицу.

Давид тут же склоняется ко мне. Его губы оказываются в миллиметре от моего уха, обжигая кожу горячим дыханием и терпким запахом парфюма.

— Будь сегодня паинькой, мышка, — шепчет низким, бархатным голосом.

Я резко вздёргиваю подбородок, встречаясь с его потемневшим взглядом.

— Только если ты будешь вести себя как человек, а не как самовлюбленный придурок, Монахов.

Он тихо усмехается. Мы заходим в холл ресторана. Здесь пахнет живыми лилиями и большими деньгами. В гардеробе Давид встает позади меня, чтобы помочь раздеться. Он стягивает с моих плеч бесформенный пуховик и, отдав его гардеробщику, насмешливо хмыкает:

— Как будто из картофельного мешка достали бриллиант. Тебе не кажется, что этот пуховик пора сжечь?

— Не смей, — шиплю я, поправляя волосы. — Это моя любимая броня от таких, как ты.

— Броня снята, Вера. Выходим на сцену.

Я сглатываю подступивший к горлу ком. Сердце начинает колотиться где-то под рёбрами как сумасшедшее. Я замираю на долю секунды, вскидывая на него напряженный взгляд.

— Ты помнишь про наш уговор? — шепчу я, до побеления пальцев сжимая жемчужный клатч. — Мой грант, Давид. Я жду, что ты поможешь, как и обещал. Я здесь только ради этого.

Давид делает шаг ко мне и уверенно, по-хозяйски кладет широкую ладонь мне на талию.

— Не парься, мышка. Всё под контролем, — низко отзывается он, и его губы трогает самоуверенная ухмылка.

Жар его руки проникает прямо сквозь тонкий красный шелк, заставляя мышцы живота рефлекторно сжаться. Это прикосновение одновременно пугает и… даёт странную опору.

Мы входим в VIP-зал.

За круглым столом, заставленным хрусталём, сидит его семья. Монументальный, седовласый мужчина с жестким, пронзительным взглядом — Эдуард Монахов. Женщина с идеальной укладкой и лицом, не тронутым ни одной лишней эмоцией — его мать. И мелкая девчонка-подросток, Рита, которая тут же перестает жевать жвачку и во все глаза пялится на нас.

— Добрый вечер, — Давид слегка подталкивает меня вперед, не убирая руки с талии. — Мама, отец, Рита. Познакомьтесь. Это Вера. Моя девушка.

Мать вежливо улыбается. Рита оценивающе скользит взглядом по моему платью и задерживается на жемчужном клатче, недоуменно выгнув бровь. А вот отец… его взгляд прошивает меня насквозь, как рентген.

— Добрый вечер, Вера. Присаживайтесь, — рокочущим басом произносит Монахов-старший.

Мы садимся. Давид отодвигает для меня стул, садится рядом, так близко, что наши колени под столом почти соприкасаются. Официанты бесшумно разливают воду и подают меню в тяжёлых кожаных папках с золотым тиснением.

Я открываю его и внутри всё обрывается. Сплошные французские названия, трюфели, фуа-гра и цены, похожие на номера телефонов.

— Какое потрясающее платье, Вера, — вдруг мягко произносит мать Давида, изящно отпивая воду. — Этот оттенок красного удивительно подчеркивает ваши глаза. И такая элегантная, естественная укладка. Мой сын обычно… менее избирателен в своих спутницах.

— Мама. Давай без этого, — Давид трёт переносицу.

— Спасибо большое, — я вежливо улыбаюсь, чувствуя, как щёки обдаёт теплом. — Мне очень приятно.

— Знаете, Вера, это так символично, что вы тоже будущий архитектор, — продолжает женщина, с лёгкой конспиративной улыбкой глядя на меня. — Когда Давиду было пять, он решил сделать собственную «перепланировку» нашей гостиной и расписал дорогущие итальянские обои перманентным маркером. Заявил нам с отцом, что это его новый гениальный чертёж.

Рита прыскает со смеху, прикрываясь меню.

— Очень смешно, мам. Отличная история для знакомства, — ворчит Давид, но я вижу, как уголки его губ дёргаются в полуулыбке.

Подошедший официант прерывает наш светский диалог, деликатно интересуясь заказами.

Эдуард Викторович, даже не открывая свою папку, небрежно просит стейк прожарки медиум-рэйр. Его жена останавливается на запеченном сибасе со спаржей, а Рита выбирает пасту с морепродуктами.

— Вы прекрасно понимаете, что такие браки не заключаются по большой и чистой любви. Какая от вас выгода?

Слова отца падают на стол тяжёлыми бетонными блоками.

Я привык к его цинизму. Я знаю, что для него весь мир — это корпорация, где люди делятся на активы и пассивы. Но именно сейчас, когда его тяжёлый, давящий взгляд пригвождает к стулу эту хрупкую девчонку в красном платье, меня вдруг прошибает странная, глухая злость.

Какого черта он с ней так разговаривает? Она не одна из тех пластиковых кукол, которых интересует только лимит на моей кредитке. Она настоящая. Она выживает сама, бьётся за свою семью, пока мы тут рассуждаем о слиянии капиталов. И мне вдруг до одури, до скрежета в зубах становится за неё обидно.

Я поворачиваю голову к Вере.

Её маска хладнокровия дает трещину. Густые, длинные ресницы испуганно трепещут, приоткрытый ротик судорожно хватает воздух, словно ей нечем дышать, а на нежных, бледных щеках проступает яркий, панический румянец. Она дрожит. Едва заметно, но я сижу так близко, что чувствую эту тонкую вибрацию всем телом.

Моя рука сама тянется к ней. Накрываю её ледяные, напряженные пальцы своей ладонью, властно, но осторожно раздвигаю их и крепко сплетаю со своими, дав точку опоры.

Подаюсь вперед, сокращая, между нами, расстояние до минимума. Запах её кожи — чистый, сладковатый, без примеси тяжелых духов — бьет по моим рецепторам. Я касаюсь губами её пылающей щеки.

Твою мать… Какая она.

Кожа бархатная, тёплая, невероятно нежная. Так и хочется провести по ней языком, чтобы попробовать на вкус. Я отрываюсь от её щеки и краем глаза замечаю, как Вера судорожно сглатывает. А по её тонкой шее мгновенно, прямо под красный шелк, разбегается дорожка мурашек.

Я подавляю хищную ухмылку. Понравилось… чертовка.

— Тише, милая, не переживай, — шепчу я, а затем поворачиваюсь к отцу, встречая его ледяной взгляд своим, не менее жёстким.

— Она не бизнес-проект, отец, чтобы приносить тебе выгоду. Вера — девушка, которую я люблю. И если тебе нужен гендиректор, который будет оценивать свою жену как активы на бирже, то ты ошибся сыном. Моя семья будет строиться не на слиянии капиталов.

За столом повисает звенящая тишина. Эдуард Викторович щурится, оценивая мой выпад.

Напряжение разряжают официанты, которые бесшумно, как тени, начинают выносить горячее. Аромат трюфельного масла, прожаренной телятины и ягодного соуса заполняет пространство над столом. Мы приступаем к еде.

Но мой старик не был бы собой, если бы так просто отступил. Он отрезает кусок стейка, методично пережевывает и снова переводит взгляд на Веру.

— Хорошо. Оставим романтику юношам, — рокочет он. — Вы упомянули реновацию промышленных зон, Вера. Как будущий архитектор, как вы собираетесь решать проблему джентрификации? Вытеснение коренного, небогатого населения из-за роста цен на жилье в таких реконструированных районах неизбежно. Девелоперам и бизнесу это выгодно, а вот вашей «социальной» архитектуре — нет. Что скажете?

Я напрягаюсь. Это удар ниже пояса. Вопрос со звездочкой из реальной практики крупных застройщиков.

Но Вера… Вера меняет правила игры.

Она делает аккуратный глоток красного вина, ставит бокал на стол, и в её синих глазах вдруг вспыхивает такой яркий, профессиональный азарт, что я забываю, как дышать. Паника исчезает без следа.

— Ошибаетесь, Эдуард Викторович, — её голос звучит твёрдо и звонко. — Джентрификация — это не приговор, если закладывать квоты на социальное и арендное жилье еще на этапе проектирования кластера. Вспомните историю. Даже глобальная перепланировка Парижа бароном Османом в девятнадцатом веке столкнулась с этими проблемами, но именно грамотное зонирование спасло город от социального коллапса. Или британский опыт трансформации лондонских доков...

Она говорит спокойно, уверенно, жонглируя архитектурными терминами, экономическими выкладками и историческими фактами так легко, словно всю жизнь выступала на советах директоров.

Я сижу рядом, забыв про свои медальоны из телятины, и просто охреневаю. Она не просто заучка. Она гениальна. Она горит своим делом.

Мама слушает её с легкой, искренней улыбкой. Рита вообще забыла про свою пасту и слушает с открытым ртом. А отец… отец задумчиво трёт подбородок. Он не улыбается, но я слишком хорошо его знаю. Он впечатлён. Капитально впечатлен.

К тому моменту, когда тарелки пустеют, Вера уже непринужденно обсуждает с ним особенности несущих конструкций в современных монолитах.

Но я вижу, как напряжена её идеальная спина под красным шелком. Этот экзамен вытягивает из неё все силы.

На небольшой сцене ресторана зажигаются софиты. Начинает играть живая музыка — низкий, тягучий, чувственный джаз. Саксофон плачет так, что вибрирует где-то под кожей.

Пора спасать мою мышку. И спасать самого себя, потому что я до безумия хочу снова к ней прикоснуться.

Я отодвигаю стул и встаю, протягивая ей ладонь.

— Потанцуем, милая?

Вера поднимает на меня глаза. На её губах сияет идеальная, нежная и благодарная улыбка для моих родителей. Но в синих омутах, устремленных прямо на меня, крупным шрифтом читается: «Я убью тебя, Монахов».

— Спасибо за прекрасный вечер. Я отвезу Веру домой, — Давид пожимает руку отцу, дежурно целует мать в щеку и, по-хозяйски приобняв меня за талию, уводит к выходу.

Остаток ужина прошел на удивление гладко. После моего импровизированного экзамена по урбанистике Эдуард Викторович заметно смягчился. Допрос с пристрастием сменился вполне светской беседой об архитектурных трендах, вкусе поданной телятины и жизненных планах. Мама Давида, окончательно разрядила обстановку и со смехом рассказывала, как в десять лет её сын пытался построить дом на дереве из красного дерева, стянутого у отца со стройки.

Всё было идеально. Но моя щека, которой Давид коснулся губами, продолжала гореть огнем до самого конца ужина. И каждый раз, когда я случайно встречалась с его темным, насмешливым взглядом, тело предательски покрывалось мурашками.

Поскольку Давид за ужином пил «Шато», его «Порше» остался на парковке ресторана, и он вызвал нам такси.

Мы подходим к чёрному премиальному автомобилю. Швейцар услужливо открывает нам дверь. Мы садимся на заднее сиденье. Салон погружён в полумрак, за окном мелькают неоновые вывески ночного города. Напряжение, отпустившее меня в ресторане, снова скручивается в животе тугим узлом. Мы слишком близко.

Я прочищаю горло и, стараясь звучать максимально холодно, нарушаю тишину:

— Моя часть сделки выполнена, Монахов. Твой отец поверил в этот спектакль. Теперь твой ход.

Давид вальяжно откидывается на спинку сиденья, поворачивая ко мне голову. В полутьме его глаза блестят хищно и уверенно.

— Я слова на ветер не бросаю, мышка. У меня есть план, — его голос звучит низко, вибрируя в тесном пространстве машины. — Мой отец — один из главных спонсоров этого гранта. И, надо признать, ты его впечатлила.

— И что дальше?

— Завтра я заеду к Кристине. Вытащу из её макбука все исходники, даты создания файлов и твои чертежи. Положу это отцу на стол и попрошу инициировать официальный пересмотр результатов. Родители Кристины, конечно, не последние люди в городе, но мой старик терпеть не может, когда его личные деньги уходят на откровенный мусор и воровство за его спиной. Дело в шляпе. День-два, и твои полмиллиона переведут тебе на счет.

Я недоверчиво хмурюсь. Звучит слишком просто.

— А ты не боишься, что твоя драгоценная Кристиночка тебя возненавидит за такую подставу? — слова срываются с губ с неожиданной, почти ядовитой горечью.

Давид вдруг подается вперед. Расстояние между нами сокращается до опасного минимума.

— Плевать я на неё хотел, — хрипло роняет он. Его взгляд медленно опускается на мои губы. — Мне сейчас кое-кто другой интересен.

Мое сердце пропускает один тяжелый, болезненный удар. Воздух в легких заканчивается.

Монахов склоняется еще ближе. Я чувствую запах его парфюма, смешанный с нотками дорогого вина. Его губы оказываются в миллиметре от моих, когда он нагло, с дьявольской усмешкой шепчет:

— Кажется, одна колючая катастрофа тоже начинает входить во вкус.

Его горячее дыхание обжигает кожу. Внутри всё скручивается от дикого, неконтролируемого желания податься вперед, сократить этот жалкий миллиметр.

Но я с силой упираюсь ладонями в его твердую грудь.

— Не надо, Давид, — мой голос дрожит, но я упрямо отталкиваю его. — Зрителей здесь нет. Мы уже отыграли свои роли.

Он замирает на секунду. Изучает мое лицо так, словно пытается прочесть мысли, а затем медленно, с понимающей ухмылкой отстраняется, возвращаясь на свою половину сиденья.

Я отворачиваюсь к окну, кусая губы. Кого я обманываю? Я прекрасно понимаю: если бы он сейчас коснулся моих губ — я бы ответила. Ответила так, что всё полетело бы к чертям.

— Кстати, о ролях, — вдруг будничным тоном бросает он, словно ничего не произошло. — Послезавтра в университете Гала-вечер в честь дня основания. Мой отец приглашен как главный меценат, будет толкать речь со сцены.

Я настороженно поворачиваюсь к нему.

— Я прошу тебя пойти туда со мной, — продолжает Давид. — Как моя девушка. Чтобы отец не заподозрил, что наше сегодняшнее шоу было разовой акцией.

— Чего?! — я возмущенно вспыхиваю. — Эй, Монахов, тормози! Уговор был ровно на один ужин!

— Да, — он невозмутимо пожимает плечами. — Но именно на этом вечере отец должен окончательно утвердить перевод гранта. Если ты будешь мелькать у него перед глазами в статусе моей будущей жены, он подпишет бумаги не глядя. Это в твоих же интересах, мышка.

Я сверлю его сердитым взглядом. Загнал в угол. Снова.

— Какой же ты хитрец, Монахов, — выдыхаю я сквозь зубы.

— Бизнесмен, — поправляет он с наглой улыбкой.

Такси тормозит у моего обшарпанного подъезда. Я поспешно хватаюсь за ручку дверцы, мечтая поскорее сбежать от этой удушающей харизмы.

— Сладких снов, катастрофа, — доносится мне в спину его насмешливый голос. — И постарайся не думать обо мне всю ночь.

Я фыркаю, хлопаю дверью и взлетаю по ступеням в подъезд, чувствуя, как горят щеки.

В квартире тихо и пахнет корвалолом. На кухне горит свет — бабушка сидит за столом, медленно помешивая чай. Заметив меня, она тепло, но как-то устало машет мне рукой.

На часах второй час ночи. В моей комнате темно, только резкий свет от трех огромных мониторов режет глаза.

Я сижу в кресле, крутя в пальцах стилус от графического планшета. На центральном экране в программе для 3D-моделирования развернут сложный, многоуровневый концепт киберпанк-города для одной европейской инди-студии. За этот заказ мне обещали приличные деньги — мои собственные деньги, за которые не нужно отчитываться перед бухгалтерией отца. Это мой личный кайф, моя отдушина. В этих виртуальных мирах нет гравитации, нет ГОСТов, нет смет и, главное, нет Эдуарда Монахова. Здесь я строю то, что хочу.

Но сегодня архитектура будущего не идет.

Перед глазами, словно заевшая пленка, крутится одно и то же. Полумрак салона такси. Её расширенные синие глаза. Запах её кожи — нежный, чистый, сводящий с ума.

Я откидываюсь на спинку кресла и тяжело выдыхаю, потирая лицо руками.

В такси меня накрыло так, что тормоза едва не сорвало. Когда она смотрела на меня своими огромными глазищами, приоткрыв губы, я был в миллиметре от того, чтобы впиться в них поцелуем. И я знал, черт возьми, я кожей чувствовал, что она бы ответила. Она хотела этого не меньше моего.

Но я остановился.

Потому что первый поцелуй с этой колючей, дикой девчонкой должен быть идеальным. А не на заднем сиденье арендованной тачки, под шансон из магнитолы и внимательный взгляд таксиста в зеркало заднего вида. Вера заслуживает большего.

Я усмехаюсь сам себе. Надо же. Эта мышка, эта ходячая катастрофа с тубусом, умудрилась пробить мою броню. Она вызвала во мне такой бешеный, первобытный азарт, какого я не испытывал еще никогда. Я добьюсь её. Сделка сделкой, но я заставлю её смотреть на меня так всегда.

Дверь в комнату открывается без стука.

Я дергаюсь к мышке, чтобы свернуть рабочие окна, но не успеваю. Эдуард Викторович заходит внутрь, завязывая пояс тяжелого шелкового халата. Он останавливается у стола и его тяжелый взгляд мгновенно цепляется за голографические неоновые небоскребы на моих мониторах.

Лицо отца кривится в презрительной усмешке.

— Опять ты этой чушью занимаешься, Давид? — его голос звучит брезгливо, словно он увидел грязь на своих идеальных ботинках.

Я сжимаю стилус так, что пластик жалобно скрипит.

— Это не чушь, отец. Это концепт-арт для игровой студии. И за эту «чушь» мне платят реальные деньги.

— Копейки, — отрезает он, опираясь костяшками пальцев о край моего стола. — Игрушки для подростков, которые не хотят жить в реальности. Я думал, ты перерос эти сказки. Тебе пора взрослеть, Давид. Ты будущий генеральный директор холдинга, а не рисовальщик мультиков.

Я молчу, стиснув зубы. Спорить с ним об этом — всё равно что биться головой о бетонную стену.

— И, к слову, о взрослении, — отец выпрямляется, скрещивая руки на груди. — Твоя Вера. Умная девочка. Хваткая. Язык подвешен, в профессии разбирается. Хорошая девушка.

Я настороженно прищуриваюсь, чувствуя подвох.

— Но, — отец делает паузу, и его тон становится ледяным. — Она не твоего поля ягода, Давид. Ты — наследник строительной империи. За тобой стоят миллиардные активы. Тебе нужна жена совершенно другого сорта. Девушка с капиталом, со связями, с породой. А не сирота из хрущёвки, которая смотрит на этот мир голодными глазами и считает копейки.

Внутри меня словно чиркают спичкой. Резьба срывается мгновенно.

Я вскакиваю с кресла. Стилус летит на стол с глухим стуком, отскакивая от клавиатуры.

— Да пошёл ты к черту со своей породой! — рычу я, не заботясь о том, что нас может услышать мать. — Ты всё измеряешь деньгами! Для тебя люди — это просто активы на бирже!

Отец сужает глаза.

— Не смей со мной так разговаривать. Я строю это будущее для тебя.

— Для меня?! — я издаю нервный, злой смешок и бью ладонью по столу рядом с монитором. — Вот что я хочу строить! Игры, отец! Виртуальные миры! Мне на хрен не сдалась твоя империя, твои слияния и твои бетонные муравейники! Я пошел на этот чертов архитектурный только потому, что ты мне глотку перекрыл! Я играю по твоим правилам, делаю то, что ты просишь, чтобы ты просто дал мне дышать!

Отец презрительно кривит губы.

— Ты истеришь, как мальчишка.

— Я отстаиваю свою жизнь! — я подхожу к нему вплотную. Адреналин бьет по венам раскаленной лавой. — Не заставляй меня выбирать еще и девушек по твоему желанию. Вера — настоящая. Она стоит десятка таких, как Ева Волкова или Кристина, которые только и умеют, что тратить папины деньги. И я буду с ней. И если ради этого мне придется послать к черту твои активы и твой бизнес — я это сделаю не задумываясь!

Мы стоим друг напротив друга, тяжело дыша. Два упрямых барана. В глазах отца плещется гнев, но где-то на самом дне я вижу откровенный шок. Он не ожидал от меня такого отпора из-за «нищенки».

— Ты пожалеешь об этих словах, Давид, — чеканя каждый слог, бросает он. — Посмотрим, как долго продержится твоя любовь и твоя нарисованная независимость, когда я перекрою тебе кислород.

Он разворачивается и выходит из комнаты, с силой хлопнув дверью.

Ледяной пластик больничного стула обжигает сквозь тонкие джинсы. В коридоре пахнет хлоркой, корвалолом и безысходностью.

Я сижу, обхватив себя руками, и смотрю на мигающую лампу дневного света под потолком. Меня бьет крупная дрожь. В ушах до сих пор стоит тот жуткий грохот с кухни — звук падающего стула и звон бьющейся посуды. А потом — тишина. Как я влетела туда, как увидела бабушку, лежащую на линолеуме без сознания. Её лицо было пугающе белым, почти прозрачным. Дальше всё как в тумане, на одном голом адреналине: трясущиеся руки, судорожные попытки набрать 103, вой сирены за окном, носилки.

Дверь реанимации со скрипом открывается.

Я подрываюсь с места так резко, что темнеет в глазах. Навстречу выходит усталый врач в синей хирургичке, стягивая с лица маску.

— Родственники Зои Ивановны?

— Я! Я её внучка, — мой голос срывается на жалкий хрип. — Что с ней?

Врач тяжело вздыхает, пряча руки в карманы.

— Мы стабилизировали состояние. Приступ купирован, она пришла в сознание. Но я буду с вами откровенен. Стеноз клапана перешел в критическую стадию, сердце работает на износ. Я оставляю её в стационаре под строгим наблюдением, но без операции по замене клапана я не могу давать никаких прогнозов. Очередной приступ она может просто не пережить.

— Операция… — я судорожно сглатываю. — Но мы стоим в очереди на квоту в федеральный центр. Нам сказали, ждать еще минимум год.

— У неё нет этого года, девушка, — жестко, но с сочувствием обрывает врач. — Максимум несколько недель. Мы можем провести операцию здесь, в коммерческом отделении кардиоцентра, у нас есть нужные импланты. Но это делается только на платной основе. Ищите деньги.

Врач разрешает мне зайти буквально на пять минут.

В палате интенсивной терапии пищит аппаратура. Бабушка лежит на высокой кровати, опутанная проводами. Она выглядит такой маленькой, такой хрупкой, словно сделана из тонкого стекла.

Я на ватных ногах подхожу к ней и осторожно беру её сухую, прохладную ладонь в свои.

— Напугала я тебя, внуча… — её голос шелестит, едва слышный из-под кислородной маски.

В горле встает огромный, горький комок. Глаза обжигает слезами, но я изо всех сил стискиваю зубы, заставляя себя улыбаться. Я не имею права плакать при ней.

— Всё хорошо, Ба. Всё будет хорошо, слышишь? — шепчу я, целуя её костяшки. — Врач сказал, нужна операция. Я достану деньги. Они у меня почти есть, правда.

— Да брось ты… — бабушка слабо качает головой, пытаясь улыбнуться в ответ. — Сейчас меня здесь подлечат, прокапают, и не нужна никакая операция. Не переживай, Верочка. Побереги себя.

Я наклоняюсь, осторожно обнимая её, утыкаясь носом в плечо, пахнущее лекарствами, и чувствую, как внутри всё разрывается на куски.

Выйдя в коридор, я забегаю в больничный туалет. Открываю кран на полную мощность и, глядя на свое бледное отражение в зеркале, наконец-то даю волю слезам. Я плачу зло, отчаянно, смывая холодную воду с лица вместе со слезами. Слова врача набатом бьют в висках: «Ищите деньги. Ищите деньги».

Достаю из кармана телефон. Два часа ночи.

Дрожащими пальцами нахожу в контактах номер Монахова. Нажимаю вызов. Гудки кажутся бесконечными.

— Не можешь без меня уснуть, Вера? — раздается в динамике его насмешливый, низкий голос.

Я до боли прикусываю губу. Я стараюсь дышать ровно, стараюсь говорить спокойно, но голос предательски дрожит. Я знаю, что он слышит, что я плачу.

— Вера, у тебя что-то случилось? — его тон мгновенно меняется, насмешка исчезает, сменяясь напряжением.

Но я игнорирую его вопрос. Я не буду перед ним унижаться. Не буду давить на жалость мажора. У нас просто бизнес.

— Давид… ты сможешь как можно скорее договориться о гранте? — чеканю я сквозь ком в горле. — Мне нужны деньги в течение трех дней. Максимум.

В трубке повисает тяжелая, звенящая тишина. Кажется, я слышу, как он напряженно дышит.

— Мышка… — наконец, глухо отзывается он. — Всё будет супер. Мы же договорились.

— Спасибо, — сухо бросаю я и нажимаю отбой.

Утро наступает слишком быстро. Я не сомкнула глаз ни на секунду. Под глазами залегли темные, фиолетовые тени, веки опухли от слез. Но слезами горю не поможешь.

Натянув свое старое, безразмерное пальто, я выхожу в промозглый ноябрь. Душный, набитый битком автобус везет меня к университету. Меня толкают со всех сторон, но я не чувствую ничего, кроме ледяного оцепенения внутри.

Я захожу в здание архитектурного. Шумные коридоры, смех студентов, запах дешевого кофе из автомата.

Сворачиваю за угол к своей аудитории и вдруг замираю, словно влетев в невидимую стену.

У панорамного окна стоят двое. Давид и Кристина Волконская.

Кристина что-то весело щебечет, кокетливо накручивая осветленную прядь на палец. А Давид… его рука по-хозяйски лежит на её талии. Он наклоняется к ней и что-то говорит, с легкой ухмылкой на красивом лице. Они выглядят такими близкими. Такими… влюбленными.

Я не спал ни секунды.

Всю ночь я мерил шагами свою комнату, чувствуя себя так, словно меня пропустили через мясорубку. В ушах на повторе крутился её надломленный, дрожащий голос: «Давид… ты сможешь как можно скорее договориться о гранте? Мне нужны деньги в течение трех дней. Максимум».

Она плакала. Я готов был поклясться всем, что у меня есть, что в этот момент она плакала. Но эта упрямая, колючая заноза проигнорировала мой вопрос. Она отгородилась от меня своей непробиваемой стеной, снова сведя всё к нашему чертовому «бизнесу».

Что у неё стряслось? Зачем ей так срочно понадобились эти полмиллиона именно сейчас?

Я набирал её номер раз двадцать после того, как она бросила трубку. Абонент недоступен. И самое паршивое — я знал, что прямо сейчас ничем не могу ей помочь. Я разозлил отца, я поставил этот самый грант под удар своей идиотской выходкой. Теперь мне нужно было выкручиваться так, чтобы и батю переиграть, и Вере деньги достать.

Спустившись на завтрак, я чувствовал себя натянутой струной.

Отец сидел во главе стола, невозмутимо разрезая омлет, словно ночной ссоры не было. Мама пила кофе, Рита листала ленту в телефоне.

— Доброе утро, — хрипло бросил я, падая на стул.

— Надеюсь, ты остыл, Давид, — не поднимая глаз от тарелки, произнес Эдуард Викторович. — И хорошенько подумал над тем, что я сказал тебе ночью. Твои юношеские бунты и увлечение этой девочкой-сиротой обходятся слишком дорого. Делай правильный выбор, пока я не сделал его за тебя.

Моя рука дрогнула. Фарфоровая чашка звякнула о блюдце, и горячий кофе плеснул прямо мне на светлые брюки.

Блядь.

— Выбор? — я резко отодвинул стул, вскакивая на ноги. Кожа на бедре горела от кипятка, но внутри меня полыхало куда сильнее. — Я его уже сделал! Я не планирую продолжать твой бизнес, отец. Мне плевать на холдинг Волкова. Передавайте кресло гендиректора Рите, пусть она правит вашей империей!

Рита подавилась тостом и вытаращила на меня глаза.

— Эй, алё! Мне не нужен этот ваш скучный бизнес! У меня блог, танцы и вообще свои увлечения!

— Не неси чушь, Давид, — отец медленно промокнул губы салфеткой. Его голос был обманчиво мягким, но в нем лязгнула сталь. — Управление империей — не женская работа. Сядь и успокойся.

— Я спокоен, — процедил я сквозь зубы. — А вот вам пора привыкать, что я больше не ваша марионетка.

Я развернулся и вышел из столовой, игнорируя испуганный вздох матери.

Спустя сорок минут я уже шагал по шумным коридорам архитектурного. Голова гудела. Главная цель на сегодня — выцепить Веру, вытрясти из неё, что случилось ночью, и помочь. А пока вопрос с грантом повис в воздухе, мне нужно было достать компромат на Волконскую. Надо было уже хоть что-то сделать!

— О, Монахов! Здарова, брат! — наперерез мне вынырнул Тёма, на ходу пожимая руку. — Ну че, как прошел ужин с твоей подставной актрисой? Батя схавал спектакль?

Я чуть не скрипнул зубами.

— Нормально прошел. Схавал, — я небрежно отмахнулся, натягивая на лицо привычную, равнодушную маску мажора.

— Ну и отлично. Значит, скоро отвяжется со своей свадьбой, — гоготнул Тёма.

Я кивнул и пошёл дальше.

И тут из-за угла выпорхнула Кристина.

— Дави-и-ид! — она преградила мне путь, привычно обдав волной приторно-сладких духов. Меня от них уже физически мутило.

Прежде чем я успел отстраниться, Кристина ловко схватила меня за руку и потащила к панорамному окну, подальше от чужих глаз.

— Ты вообще про меня забыл, — капризно надула она губы, прижимаясь ближе. — В последнее время мы вообще не общаемся! Ты меня избегаешь?

Я подавил тяжелый вздох. Так, Монахов, соберись. Мне нужно втереться к ней в доверие. Мне нужно попасть сегодня в её дом, вытащить всю инфу с макбука и записать на диктофон её признание.

Я выдавил из себя обаятельную улыбку и через силу положил руку на её талию, притягивая ближе.

— Детка, я просто был завален делами. Ты же знаешь, мой старик не дает мне продохнуть, — промурлыкал я.

Я смотрел на неё, но перед глазами стояла только Вера. Её бледное лицо, её синие глаза. Меня бесил запах духов Волконской, и мне до одури хотелось прямо сейчас уткнуться в шею моей колючей мышки.

Кристина довольно хихикнула. Она обвила руками мою шею и потянулась к моим губам, прикрыв глаза.

Блядь. Только не это. Я уже начал придумывать, как элегантно увернуться, когда в коридоре раздался грохот.

Я резко обернулся.

В нескольких метрах от нас стояла Вера. На полу у её ног валялся черный тубус.

Моя заноза.

Наши взгляды скрестились. В её глазах плескалась такая убитая, обреченная боль, что у меня сжалось сердце. Она выдохнула сдавленное «Ой», развернулась на каблуках и бросилась бежать.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали! — злорадно, на весь коридор крикнула ей вслед Кристина.

Сегодня выходной. Никаких лекций, никаких душных аудиторий, но моё утро начинается далеко не с кофе.

Я сижу перед погасшими мониторами, устало потирая переносицу. Только что я нажал кнопку «Подтвердить сделку». Мой киберпанк-город, над которым я корпел последние несколько месяцев, ушел европейской студии. Полностью, со всеми правами. Деньги уже упали на криптокошелек, и я, не теряя ни секунды, вывел их на карту, добавив всё, что успел скопить с прошлых заказов.

Через час я вернулся из банкомата. Тяжелая пачка пятитысячных купюр легла в плотную кожаную папку на моём столе. Полмиллиона. Ровно столько, сколько так нужно Вере.

Это был мой план «Б». Железобетонный парашют на случай, если всё остальное полетит к чертям.

А оно уже летело. Вчера весь вечер Кристина игнорила мои звонки. Не брала трубку, не отвечала на сообщения.

Я беру телефон и набираю её номер снова. Гудки тянутся мучительно долго. Наконец, на том конце раздается шорох и её щебечущий голос:

— Дави-и-ид! Котик, прости, я вся в мыле! Маникюр, макияж, укладка! Готовлюсь к Гала-вечеру, там будет столько прессы! Давай завтра увидимся, а? Всё, чмоки-чмоки!

Она сбрасывает вызов раньше, чем я успеваю вставить хоть слово.

Я тупо смотрю на погасший экран, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Я в полном шоке. Вчера она вешалась мне на шею, а сегодня динамит так откровенно, словно я курьер с пиццей. Что эта силиконовая кукла задумала? До её ноутбука я так и не добрался, компромата на руках нет.

Ладно. Выдыхаем.

Открываю чат с Верой и быстро набираю:

«Заеду за тобой в шесть. Будь готова».

Ответ прилетает через пять минут.

«Я сегодня весь день на смене в копицентре. Приеду сама прямо к началу вечера. Давид, что с грантом? Есть какие-то продвижения?»

Я перевожу взгляд на кожаную папку с деньгами. Хлопаю по ней ладонью, чувствуя приятную тяжесть под пальцами. Бате я сейчас ничего не докажу, но деньги у неё будут.

«Всё окей. Вопрос решен. Жду тебя», — отправляю я, решив отдать ей конверт сразу, как только мы встретимся, чтобы она выдохнула.

Время близится к вечеру. Я принимаю холодный душ, пытаясь остудить кипящие мысли. Надеваю идеально скроенный смокинг, белоснежную рубашку, завязываю бабочку. Бросаю на себя быстрый взгляд в зеркало. Выгляжу так, словно иду получать Оскар, а на деле — иду на войну со своим собственным отцом.

Беру ключи, папку с деньгами и выхожу из дома.

Когда я подъезжаю к университету, на улице уже темно. Центральный вход не узнать. Огромные софиты режут ночное небо, расстелена длинная красная ковровая дорожка. Играет живой джаз. В холле пахнет дорогим парфюмом, шампанским и огромными деньгами. Ректорат расстарался — всё выглядит безупречно дорого и пафосно.

Я прохожу в главный зал, где уже собрались сливки общества. Куча деловых мужчин в строгих костюмах, партнеры отца по бизнесу, городские чиновники.

Взглядом выхватываю свою семью. Мать с бокалом игристого о чём-то беседует с женой ректора. Ритка скучающе ковыряется в телефоне, стоя у фуршетного стола.

А вот отец…

Я останавливаюсь как вкопанный.

Отец стоит в центре зала. Он о чём-то увлеченно разговаривает с грузным, лысеющим мужчиной. Волков. Глава того самого холдинга, с которым мы сливаемся.

Но мой взгляд намертво примагничивается к девице, стоящей рядом с Волковым. Высокая, сутулая, в каком-то нелепом дизайнерском платье, которое висит на ней, как на вешалке. Волосы зализаны, на лице — постное, высокомерное выражение. Типичная замороженная селедка.

Твою мать. Это Ева.

В этот момент Эдуард Викторович поворачивает голову и замечает меня. Его взгляд скользит по моему смокингу, а затем на его губах расцветает абсолютно нахальная, самодовольная и торжествующая улыбка. Он сделал это специально. Он притащил её сюда именно сегодня.

«Пиздец, отец… Зачем ты так?» — проносится в голове.

Я судорожно бросаю взгляд на тяжелые Rolex на запястье. Без пятнадцати семь. Оглядываюсь по сторонам, высматривая Веру. Её нигде нет.

Зато мой взгляд натыкается на Кристину Волконскую.

Она стоит у самого края сцены. На ней узкое, до неприличия обтягивающее красное платье и высоченные шпильки. Моя челюсть сжимается: блядь, тоже красное, как у Веры.

Кристина прижимает к груди телефон и о чем-то жарко, наклонившись к самому уху, шепчет ведущему мероприятия. Тот кивает, Кристина отстраняется и мерзко, победоносно хихикает, глядя на огромный экран проектора за сценой.

— Давид! — властный, усиленный акустикой зала голос отца прорезает гул толпы. Он машет мне рукой, подзывая к себе. — Подойди к нам, сын. Познакомься с Евой.

Я закрываю глаза на долю секунды. Сжимаю пальцы в кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Проклинаю этот вечер. Проклинаю этот костюм, эти деньги, Кристину, отца и свою собственную беспомощность.

И, натянув на лицо непроницаемую маску, делаю шаг вперед.

Запах жженого тонера и озона въелся, кажется, даже в поры кожи. Я выключаю последний плоттер, и в копицентре повисает гудящая тишина. Смена окончена.

Ноги гудят так, словно я пробежала марафон. Я закрываю входную дверь на ключ изнутри и плетусь в крошечную подсобку, совмещенную с туалетом. Включаю ледяную воду и долго, остервенело плещу ей в лицо, пытаясь смыть липкую усталость.

Поднимаю взгляд на мутное зеркало над раковиной. Бледная кожа, залегли тени под глазами. Типичная Вера. Уставшая, загнанная в угол мышка.

«Всё окей. Вопрос решён. Жду тебя», — эти слова из сообщения Давида крутятся в голове спасительной мантрой. Ради этого можно вытерпеть еще один вечер. Ради бабушки.

Я достаю из принесенного пакета чехол с платьем. Скидываю джинсы и пропахшую краской водолазку, оставив их лежать прямо на коробках с бумагой. Завтра заберу. Осторожно, чтобы не помять, влезаю в красный шелк. Застегиваю молнию, и ткань привычно, как вторая кожа, обхватывает фигуру. Достаю лаковые лодочки. Быстро прохожусь тушью по ресницам, втираю в губы остатки блеска и кисло улыбаюсь своему отражению.

Накидываю поверх этой роскоши свой старый, бесформенный пуховик — контраст такой, что хочется нервно рассмеяться. Беру в руки бабушкин жемчужный клатч, в который переложила телефон, и выхожу через черный ход.

До университета идти всего минут десять. На улице промозгло, но я решаю пойти пешком. Праздник уже наверняка начался, но я успею.

«Слава богу, Лора не пошла», — думаю я, кутаясь в пуховик от колючего ветра. Подруга наотрез отказалась соваться в этот серпентарий, заявив, что на таких пафосных тусовках чувствует себя некомфортно. Если бы не уговор с Монаховым, моей ноги бы там тоже не было.

Университет встречает меня ослепительным светом. Главный вход не узнать: красная дорожка, вспышки, музыка, которая бьет по ушам еще с улицы. Внутри всё утопает в золоте софитов и дорогих цветочных композициях.

Я сдаю пуховик в гардероб. Ловлю на себе несколько оценивающих взглядов, быстро поправляю волосы, рассыпавшиеся по плечам, и делаю глубокий вдох. Выходим на сцену.

Огромный зал гудит. Десятки людей в смокингах и вечерних платьях, звон бокалов с шампанским, смех. Я чувствую себя здесь абсолютно чужой, инородным пятном.

Мой взгляд невольно цепляется за сцену. Там, у самого края, стоит Кристина Волконская. На ней тоже красное платье — вызывающе узкое. Она пританцовывает в такт играющему джазу, а в руках крутит микрофон. Что она там забыла?

Я пробираюсь сквозь толпу, озираясь по сторонам в поисках широких плеч и темных глаз Монахова.

— Оп-па, какие ножки! — раздается над самым ухом пьяный мужской голос.

Кто-то из мажоров присвистывает, а чья-то наглая, влажная ладонь бесцеремонно ложится мне на ягодицу.

— Руки убрал! — яростно шиплю я, резко оборачиваясь и отталкивая придурка с бокалом. Он только гогочет в ответ.

Я ускоряю шаг, пробиваясь ближе к центру зала, к импровизированному танцполу. И вдруг замираю, словно наткнувшись на невидимую стену.

Давид.

Он там. В безупречном черном смокинге, с идеальной укладкой. Но он не один.

Его рука лежит на талии высокой девушки в дизайнерском платье. Они танцуют. Медленно, плавно, слишком близко друг к другу. Девушка что-то говорит ему, а он наклоняет голову, слушая.

В груди что-то с треском обрывается. Острый, болезненный укол режет прямо по рёбрам. Это… это его новая девушка? Очередная пассия из его элитного круга? А как же я? А как же его сообщение? Как же наш уговор про сегодняшний вечер?

Я делаю несколько неуверенных шагов ближе к танцполу, пытаясь разглядеть его лицо. Пытаясь найти хоть какое-то объяснение.

Музыка внезапно стихает.

— Дамы и господа! — бодрый голос ведущего разносится по залу, отражаясь от высоких потолков. — А сейчас я хочу передать слово нашей гордости, победительнице этого года, получившей главный архитектурный грант — Кристине Волконской!

Зал взрывается аплодисментами. Давид прекращает танец. На моих глазах он вежливо берет эту высокую девицу за руку и отводит в сторону, освобождая центр.

Он даже не ищет меня взглядом.

— Кажется, не нужна ты больше Монахову, куколка, — раздается справа ядовитый, насмешливый голос.

Ко мне вразвалку подходит Артём — лучший друг Давида. В его глазах плещется откровенная насмешка. Он скользит сальным взглядом по моему платью.

— Игрушка сломалась, бывает, — хмыкает он. — Но, если хочешь, я могу тебя утешить. Отжарю так, что забудешь про своего Давида, а?

Он мерзко ржет, пытаясь приобнять меня за плечи.

— Пошел вон! — я с силой толкаю его в грудь, отступая на шаг.

Внутри всё стягивает ледяным панцирем. Мне становится так больно и так невыносимо горько, что к горлу подступает тошнота. Неужели всё это было ложью? Неужели Давид просто играл со мной? Его слова в такси, его обещания про грант, про то, что он всё решит… Никакого гранта не будет? Я для него — просто мышка, над которой так весело было издеваться. А теперь спектакль окончен.

— Подойди к нам, сын. Познакомься с Евой.

Голос отца звучит как приговор, не терпящий возражений. Я делаю глубокий вдох, натягиваю на лицо дежурную, ледяную маску вежливости и подхожу к их небольшой компании. Внутри всё скручивается в тугой узел от глухого бешенства.

— Давид, — грузный Волков протягивает мне потную ладонь. — Наслышан о твоих успехах. Моя Ева всё уши мне прожужжала, как хочет с тобой познакомиться.

Я перевожу взгляд на Еву. Вблизи она выглядит еще более искусственной. Губы блестят от липкого блеска, на шее — бриллианты, которые стоят больше, чем всё здание этого университета, а во взгляде — абсолютная, звенящая пустота.

— Привет, Давид, — она жеманно хлопает нарощенными ресницами и тянет ко мне руку. — Папа говорил, ты увлекаешься стройкой. Это так мило. Я тут подумала, в нашем будущем доме обязательно должна быть огромная розовая гардеробная. Как у Пэрис Хилтон, понимаешь? И чтобы спальня выходила на юг, а то у меня от тени депрессия.

Я сжимаю челюсти так, что скрипят зубы. Строительством. Увлекаюсь. Сука.

— Я архитектор, Ева, — сухо чеканю я, едва коснувшись её пальцев. — И дома на заказ не строю.

Отец бросает на меня предупреждающий, тяжелый взгляд.

— Евочка просто любит планировать всё заранее. Это отличное качество для хозяйки, — сглаживает углы Эдуард Викторович.

Из динамиков начинает литься плавная, чувственная мелодия. Живой джаз.

Ева тут же оживляется. Она бесцеремонно хватает меня за предплечье, впиваясь острыми ногтями сквозь ткань смокинга.

— Ой, моя любимая песня! Давид, потанцуем? Пап, мы пойдем?

Я едва сдерживаю порыв закатить глаза. Мой взгляд мечется по залу поверх её зализанной макушки. Где Вера? Я же написал ей. Она должна была уже приехать. Если она сейчас зайдет и увидит меня с этой пластиковой куклой…

Но отец смотрит на меня в упор. Один скандал я уже устроил. Сейчас нужно просто выждать момент, чтобы свалить.

— Пойдем, — сквозь зубы бросаю я и веду её на танцпол.

Ева тут же виснет на мне, прижимаясь всем телом. От её приторного парфюма меня начинает мутить.

— Мы так классно смотримся вместе, правда? — мурлычет она, скользя рукой по моим плечам к затылку. — Все на нас смотрят. Может, сбежим отсюда? У меня в сумочке ключи от номера в отеле напротив…

Она прижимается бедрами к моим, пытаясь соблазнить, но это вызывает лишь глухое отвращение.

— Держи руки при себе, Ева, — я жестко перехватываю её запястье и отстраняю от себя на расстояние. — Ты перепутала меня с кем-то. Угомони свои таланты.

Она обиженно открывает рот, чтобы что-то возразить, но в этот момент музыка резко стихает.

На сцену выходит Кристина.

Я замираю. Инстинкты вопят, что сейчас рванет. Я отпускаю руку Евы и делаю шаг назад.

А дальше происходит катастрофа. Кристина своим мерзким, поставленным голосом начинает лить грязь. Она произносит имя Веры. Называет её воровкой.

И тут на огромном экране за её спиной вспыхивает фотография дневника.

«Я боюсь собственных чувств… он разобьет меня на мелкие куски…» Слова бьют меня под дых. Это её мысли. Она… она правда это написала? Черт.

Зал взрывается хохотом. Я резко оборачиваюсь и вижу её. Вера стоит неподалеку, в том самом красном платье. Бледная как смерть. В её огромных синих глазах плещется такой запредельный, убивающий ужас, что мое сердце пропускает удар.

Я дергаюсь к ней, но мою руку железной хваткой перехватывает отец.

— Что это за цирк, Давид?! — рявкает он мне прямо в ухо, перекрывая смех толпы. — Это правда?! Твоя «гениальная» сиротка пыталась украсть грант у дочери Волконских? И ты притащил эту аферистку к нам на ужин?!

Меня накрывает абсолютным бешенством. Резьба срывается окончательно.

— Она ничего не крала! — рычу я, вырывая руку. — Вера — настоящая победительница! Её проект гениален! А Кристина — тупая, лживая идиотка, которая купила этот грант за папины деньги! Такая же пустая пластиковая кукла, как и твоя драгоценная Ева!

Ева, стоящая рядом, испуганно ахает. Лицо отца багровеет от ярости.

— Ты что несешь?!

— Я закончил играть в твои игры, отец! — бросаю я и поворачиваюсь к толпе.

Веры там уже нет. Я вижу лишь мелькнувший красный подол в дальнем коридоре.

Она убегает.

Я срываюсь с места, расталкивая плечами недоумевающих гостей в смокингах. Дышать тяжело. Я на ходу срываю с шеи удушающую бабочку, расстегиваю верхние пуговицы рубашки.

— Брат, ты куда?! — наперерез мне бросается Артём. — Там же самое шоу началось!

— Пошел на хрен, Тёма! С дороги! — я грубо толкаю его плечом, чуть не сбив с ног, и вылетаю в полутемный коридор.

Слышу всхлипы. Тихие, задушенные, доносящиеся из-за хлипкой двери подсобки.

Я не стучу. Я с силой дергаю ручку и врываюсь внутрь.

Его губы накрывают мои с такой неожиданной, требовательной силой, что у меня мгновенно перехватывает дыхание, отрезая все пути к отступлению.

Поцелуй выходит соленым от моих слез, полным боли и какой-то безумной, звериной жажды. Я мычу, упираясь ладонями в его твердую грудь, бью кулачками, изо всех сил стараясь оттолкнуть. Я не хочу поддаваться. Не хочу быть его очередной победой.

Но Давид не отступает. Его пальцы зарываются в мои растрепанные волосы, фиксируя затылок, а вторая рука по-хозяйски, властно ложится на мою талию, вжимая в себя. И чем сильнее он меня прижимает, тем быстрее рушится моя оборона.

Его губы чуть шершавые, но сквозь эту мужскую грубость проступает такая отчаянная, трепетная нежность, что у меня подкашиваются ноги. Я сдаюсь. Мои руки перестают бить его по плечам и медленно, неуверенно скользят вверх, сжимая воротник его белоснежной рубашки. Я приоткрываю рот, и наши языки сплетаются в сладком, тягучем, сводящем с ума танце.

Горячая ладонь Давида прожигает кожу сквозь тонкий красный шелк. Его дыхание — торопливое, рваное — смешивается с моим. От этого напора, от того, как жадно он меня целует, по всему телу от затылка до пят бежит табун мурашек. Голова идет кругом. В эту секунду, задыхаясь от запаха его парфюма, я с кристальной ясностью понимаю: это мой первый поцелуй. Настоящий. Взрослый.

Эта мысль отрезвляет похлеще ледяного душа.

Я резко упираюсь руками ему в грудь и с силой отталкиваю от себя.

Тяжело дыша, я прижимаю тыльную сторону ладони к покрасневшим, пульсирующим губам.

— Ты… ты танцевал с другой, — мой голос дрожит от едкой обиды. Я не верю ему. Не могу верить. Он богатый парень, наследник империи, типичный мажор, для которого мир — это шведский стол. А я? Девчонка в пальто с чужого плеча. Его отец был абсолютно прав.

— Это была Ева, Вера! — Давид делает ко мне шаг. — Отец, блядь, привез её без предупреждения. Я станцевал с ней полминуты, только чтобы не устроить скандал раньше времени. Я искал тебя! Я пришел сюда за тобой! Я не хочу видеть ни её, ни Кристину, никого из них. Я хочу, чтобы рядом была ты.

Я горько, надломлено усмехаюсь, качая головой. По щеке снова катится предательская слеза.

— Да что ты? А ты уверен, что я не очередное твое увлечение? Не забавная игрушка из трущоб, с которой весело поиграть в спасателя, а потом выбросить?

— Уверен, — чеканит он, не отрывая от меня тёмный взгляд.

Я снова нервно смеюсь, но этот смех обрывается, когда Давид делает резкий рывок вперёд.

Он прижимает меня спиной к прохладной стене подсобки. Одна его рука ложится мне на талию, медленно, обжигающе гладит сквозь шелк, а затем опускается ниже, уверенно ложась на ягодицу. Вторую руку он впечатывает в стену прямо возле моей головы, перекрывая пути к отступлению.

Наши лбы соприкасаются. Давид тяжело, прерывисто дышит. В тусклом свете из коридора я вижу, как расширены его зрачки — они почти поглотили радужку, превратив глаза в два черных омута. Я тоже дышу быстро и часто, ловя его выдохи. Внизу живота скручивается тугой, горячий узел, а по коже снова и снова бегут мурашки от того, как тесно наши тела прижаты друг к другу.

Он склоняется ниже. И целует меня снова.

Этот поцелуй совсем другой. Невероятно нежный, трепетный, ласковый. Давид едва касается моих губ своими, пробует их на вкус, дразнит, заставляя меня саму тянуться к нему за добавкой. Каждое скольжение его языка вызывает внизу живота сладкую, тянущую пульсацию. Я растворяюсь в этих ощущениях, забывая обо всем на свете.

— Я хочу пригласить тебя на свидание, Вера, — хрипло шепчет он, глядя мне прямо в глаза. — Прямо сейчас. Пошли отсюда.

Я слабо усмехаюсь, голова еще кружится от поцелуя.

— Куда?

— Куда угодно. Подальше от этого цирка. Пошли.

Он решительно переплетает свои пальцы с моими и тянет за собой. Мы вылетаем из подсобки в коридор. Где-то позади раздается громовой рёв его отца, но Давид даже не замедляет шаг.

Мы выскакиваем на улицу. Осенний ноябрьский ветер с размаху бьет ледяной плетью по моим голым плечам — пуховик так и остался в гардеробе. Меня пробивает дрожь, но Давид уже распахивает передо мной дверь «Порше».

Я падаю на кожаное сиденье. Давид прыгает за руль, мотор ревёт, и мы срываемся с места, оставляя университет далеко позади.

Сердце бьется как бешеное. Я смотрю в окно, обхватив себя руками за плечи. Это всё неправильно. Так не должно быть. Я должна ненавидеть его. Но почему, когда я просто смотрю на него, внутри всё переворачивается вверх дном?

Давид на секунду отрывает взгляд от дороги и смотрит на меня. На его губах играет та самая дерзкая ухмылка, а в хитрых глазах плещется чистый огонь и страсть. Он протягивает руку, берет мою ледяную ладошку и крепко, согревающе сжимает её в своей.

— О чём ты думаешь, Вера? — мягко спрашивает он.

Я качаю головой, нервно хмыкаю и прочищаю горло, пытаясь избавиться от вставшего кома.

— Я не знаю, Давид. Что теперь будет?

— Всё будет хорошо, — абсолютно спокойно отвечает он, поглаживая костяшки моих пальцев. — Не переживай вообще ни о чём.

«Порше» плавно сворачивает с асфальтированной трассы на узкую лесную дорогу, гравий тихо шуршит под шинами. Фары выхватывают из темноты высокие сосны, и вскоре мы останавливаемся перед небольшим домом.

Я удивленно моргаю. Я ожидала увидеть очередной пафосный особняк в три этажа с колоннами и лепниной, но это… это просто чудо. Аккуратный, стильный домик из темного

бруса в скандинавском стиле, с широкой открытой верандой и панорамными окнами. Он выглядит невероятно уютным и спрятанным от всего мира.

Давид глушит мотор, выходит из машины и, обогнув капот, открывает мою дверь, протягивая руку.

Я вкладываю свои озябшие пальцы в его широкую ладонь и, выбравшись наружу, нервно усмехаюсь:

— С каких это пор ты стал таким галантным, Монахов?

Он захлопывает дверцу, не выпуская мою руку, и на его губах играет та самая дразнящая, самоуверенная ухмылка.

— Наслаждайся, катастрофа. Это эксклюзивная опция. Включается только для колючих мышек, которые сбегают со мной посреди ночи.

Мы поднимаемся по деревянным ступеням на веранду. Давид отпирает дверь, щелкает выключателем, и дом оживает.

Внутри пахнет хвоей, деревом и легким, едва уловимым запахом мужского парфюма. Просторная гостиная с высоким потолком, пушистый ковер, огромный кожаный диван и настоящий каменный камин.

— Располагайся. Будешь вино? — Давид снимает пиджак, бросает его на кресло и направляется к небольшому бару в углу комнаты.

Я стою посреди гостиной, обхватив себя руками за плечи. Меня бьет легкая дрожь — то ли от ноябрьского холода, то ли от осознания того, где я и с кем.

— Нет, спасибо, — тихо отвечаю я.

Он замирает с бутылкой в руке. Медленно оборачивается, сканируя мою напряженную фигуру, мои голые плечи в тонком шелке.

— Ты совсем замерзла, — поставив бутылку на кофейный столик, он подходит к камину, нажимает пару кнопок на скрытой панели, и внутри вспыхивает теплое, живое пламя газовой горелки.

Затем, взяв с дивана красный шерстяной плед, он подходит ко мне заботливо, почти невесомо укутывает мои плечи.

— Спасибо, — выдыхаю я, инстинктивно кутаясь в мягкую ткань. Тепло мгновенно начинает разливаться по телу.

Вся эта ситуация кажется мне максимально странной и нереальной. Мы не должны находится здесь вместе. Это всё неправильно. Так не должно быть.

— Вера? — окликает меня Давид, с интересом вглядываясь в моё лицо. — Что у тебя случилось? Почему тебе так срочно понадобились деньги?

Я опускаю глаза на свои туфли. В горле снова встает ком. Я так устала держать всё в себе, устала быть сильной. И под этим его внимательным, требующим правды взглядом моя броня окончательно трещит по швам.

— Это для бабушки, — мой голос дрожит, и я сглатываю, заставляя себя говорить ровно. — У нее стеноз клапана. Сердце изношено. Недавно она упала, случился приступ… Сейчас она в кардиологии, на поддерживающей терапии. Врачи смогли её стабилизировать, но они сказали, что, если её выпишут без операции — дома она уже не справится. Следующий приступ она не переживет. Квоту ждать год, а операция платно стоит почти полмиллиона. Мой грант… это была наша единственная надежда.

Повисает тяжелая тишина. Слышно только, как тихо гудит пламя в камине.

Я поднимаю взгляд. Лицо Давида меняется на глазах. Насмешка и расслабленность исчезают без следа, челюсти плотно сжимаются, а в темных глазах мелькает что-то похожее на болезненное осознание.

Затем он молча тянется к пиджаку, лежащему на кресле, достаёт оттуда конверт и протягивает мне.

— Что это? — я непонимающе хмурюсь.

— Это деньги на лечение твоей бабушки, Вера, — глухо, но твердо говорит он. — Твой грант.

Мои глаза расширяются. Я смотрю на конверт, потом на него, и инстинктивно делаю шаг назад, мотая головой. Эмоции скручиваются в дикий коктейль: шок, робкая надежда, стыд и страх.

— Нет… Давид, не надо. Это что, твои личные деньги?

Он криво усмехается.

— Мышка, я обещал тебе помочь. И я привык держать свое слово.

Воздух в гостиной внезапно становится густым и тяжелым. Давид делает шаг ко мне. Он смотрит на меня так пронзительно, что по коже бежит табун мурашек. Его взгляд опускается на мои приоткрытые губы, задерживается на них, и я вижу, как он сам едва заметно прикусывает нижнюю губу.

Он решительно достает мою дрожащую руку из-под пледа. Его горячая ладонь обжигает мои ледяные пальцы. Давид насильно вкладывает конверт мне в руку и сжимает её своими пальцами.

— Бери, — жестко, не терпящим возражений тоном приказывает он. — И перестань строить из себя правильную и гордую девочку. Тебе нужны эти деньги, Вера. От них зависит жизнь твоего близкого человека. А я… я бы просто потратил их на очередной апгрейд для тачки или новые часы, которые мне на хрен не сдались. Бери.

Мои пальцы сжимаются на плотном конверте. Слезы обжигают глаза. Полмиллиона. Жизнь моей бабушки сейчас в моих руках. Я понимаю, что другого шанса спасти её у меня просто не будет. Моя гордость не стоит её сердца.

Его губы и язык творят что-то совершенно невообразимое. Каждое прикосновение, каждое влажное скольжение Давида заставляет меня выгибаться на смятых простынях. Я громко, прерывисто постанываю, запрокинув голову назад, и судорожно сжимаю пальцами его темные волосы. Мои мысли превращаются в хаотичный ураган. Это просто невероятно. Я никогда в жизни не испытывала ничего подобного, даже не представляла, что тело способно на такие яркие, сносящие крышу вспышки удовольствия. Мой разум слабо пульсирует предупреждением, что этого не должно было случиться, что всё это неправильно, но мне сейчас так невыносимо хорошо, что я не хочу ни о чём думать. Я хочу только чувствовать.

Давид с неохотой отрывается от меня. В тусклом свете ночника я вижу, как его губы блестят от моей смазки. Он грациозно приподнимается, ложится рядом и крепко обнимает меня, утыкаясь своим лбом в мой. Его большая, горячая ладонь медленно и успокаивающе гладит мой живот.

— Расслабься, катастрофа, — бархатным, низким шепотом произносит он. — Всё хорошо.

Он берет мою мелко дрожащую руку и медленно, направляя, кладет её на свои брюки.

— Чувствуешь его? — хрипло спрашивает Давид, глядя мне прямо в глаза.

Под плотной тканью я ощущаю невероятный жар и каменный, напряженный стояк. Я сглатываю вставший в горле ком и, до боли прикусив нижнюю губу, робко киваю.

— Тогда выпусти его.

Я мгновенно смущаюсь. Щеки вспыхивают огнем, и я опускаю глаза, не решаясь смотреть на него. Мои пальцы неуверенно, с замиранием сердца тянутся к застежке его брюк.

— Не торопись, — Давид мягко перехватывает моё запястье. — Наслаждайся моментом.

Он наклоняется и целует меня. Медленно, невероятно чувственно берет губами мою нижнюю губу, посасывая её, дразня и снимая моё напряжение. Я бросаю случайный взгляд на себя: в блеклом свете ночника и пробивающегося сквозь панорамные окна лунного света моя обнаженная грудь кажется абсолютно белоснежной, словно вылепленной из тончайшего фарфора, с ярко-розовыми, затвердевшими сосками.

Собравшись с духом, я наконец расстегиваю ширинку и неуверенно глажу его член прямо сквозь ткань темных боксеров. Давид откидывает голову назад, его кадык дергается, и он издает глубокий, гортанный стон:

— М-м-м… да.

Этот звук придает мне смелости. Я снова смущенно прикусываю губу и, подцепив край ткани, одним движением приспускаю его брюки вместе с бельем. Его член призывно выпрыгивает наружу. Я замираю, боясь до него дотронуться. Я впервые в жизни вижу живой мужской член — не на картинках из учебника анатомии и не в фильмах.

Давид замечает мое оцепенение и смущение. Он ласково проводит указательным пальцем по моей скуле, оставляет легкий поцелуй на виске и шепчет:

— Ну же… потрогай его.

Я выдыхаю и аккуратно, едва касаясь, обхватываю его пальцами. Медленно оттягиваю край кожи вниз, открывая розовую головку. Он такой большой, такой невероятно упругий и горячий. Но больше всего меня сводит с ума то, как он реагирует на мои неумелые касания — тяжело пульсирует в моей ладони, становясь еще тверже.

— М-м-м-м, я не могу больше терпеть, маленькая, — он приподнимается на кровати, избавляется от штанов и боксеров, откинув их на пол, и абсолютно обнажённый нависает надо мной.

Обхватив свой член ладонью, он подносит его к моей пульсирующей желанием киске. Аккуратно раздвигает мои влажные половые губки гладкой головкой и начинает медленно, дразняще ласкать, задевая мой чувствительный, набухший клитор.

Меня накрывает паника. Я понимаю, что то, что сейчас произойдёт, нельзя будет изменить. Я судорожно обхватываю его широкую спину, притягиваю к себе и прячу лицо у него на груди.

— Давид… — отчаянно шепчу я, — мне немного страшно.

Он замирает. Бережно убирает прилипшую влажную прядку волос с моего лба, целует меня в макушку и успокаивающе шепчет:

— Не переживай, милая. Тебе понравится.

Он целует меня в губы, глубоко и нежно, забирая все страхи. И я понимаю, что хоть мой разум и напуган неизвестностью, мое тело меня уже полностью предало. Подчиняясь животным инстинктам, я извиваюсь под его тяжелым, горячим телом и неприлично, откровенно трусь своей ноющей киской о его твердый член.

Давид замечает этот жест капитуляции. Его глаза вспыхивают. Он склоняется ниже, берет в рот мой затвердевший сосок, влажно целуя его, и одновременно кончиком члена упирается в мой узкий вход.

Он делает первый, небольшой толчок.

Я резко втягиваю воздух сквозь зубы. Чувствую, как его объемный член медленно, миллиметр за миллиметром растягивает мои непривыкшие, тугие стеночки. Он проникает внутрь с виртуозной осторожностью, дав мне время привыкнуть к его размеру. Я чувствую тупой, тянущий дискомфорт, легкую боль разрывающейся преграды, но всё это меркнет и даже не идет ни в какое сравнение с тем безумным наслаждением, которое он доставлял мне своим языком и доставляет сейчас, лаская грудь.

Наконец, я понимаю, что он полностью, до самого основания внутри меня. Он замирает на несколько ударов сердца, а затем начинает двигаться. Медленно. Очень осторожно и выверенно. С каждым его скольжением остатки неприятных ощущений растворяются, уступая место нарастающему, горячему удовольствию, которое волнами расходится от низа живота по всему телу.

Я одним нетерпеливым движением избавляюсь от штанов и боксеров, небрежно отшвырнув их куда-то в темноту спальни.

Абсолютно обнаженный, я нависаю над ней, упираясь руками в матрас. В тусклом свете ночника и пробивающихся сквозь панорамные окна лунных лучах Вера выглядит так, что у меня намертво перехватывает дыхание. Белоснежная, почти фарфоровая кожа, разметавшиеся по подушке волосы, искусанные, припухшие от моих поцелуев губы и эти огромные синие глаза, в которых плещется смесь страха и дикого, первобытного желания.

Моя колючая, неприступная мышка. Моя катастрофа. Прямо сейчас она лежит подо мной, открытая и беззащитная, доверяя мне самое сокровенное. Меня накрывает такой пронзительной, щемящей нежностью, что на секунду становится тесно в груди. Я хочу защитить её от всего мира. И в то же время хочу присвоить каждую её клеточку себе.

Я опускаюсь ниже. Аккуратно, едва касаясь, провожу горячей, пульсирующей головкой члена по её влажным, нежным губкам. Она такая узкая, такая скользкая от собственной смазки. Я намеренно дразню её, медленно скользя вверх и задевая чувствительный, набухший клитор.

Вера судорожно, рвано выдыхает. Я чувствую кожей, как вздрагивает её тело от этого легкого прикосновения. Её бедра непроизвольно подаются навстречу, пальцы впиваются в мою спину, оставляя горячие следы.

— Давид… — отчаянно шепчет она, пряча пылающее лицо у меня на груди. — Мне немного страшно.

— Не переживай, милая. Тебе понравится, — хрипло выдыхаю я, ласково целуя её в макушку и убираю влажную прядку со лба.

Я бережно накрываю её губы своими, успокаивая, забирая весь её страх, и медленно, миллиметр за миллиметром, проникаю внутрь. Меня обхватывает невыносимый, обжигающий жар. Она такая узкая, что у меня темнеет в глазах. Я двигаюсь осторожно, позволяя ей привыкнуть к моему размеру, слизывая каждую её слезинку, целуя каждый сантиметр её шеи и ключиц.

И когда я вхожу до самого основания, ломая преграду её невинности, мир вокруг просто схлопывается.

Я начинаю двигаться. Выверенно, ритмично. Я вижу, как боль на её лице сменяется животным наслаждением. Вера распахивает глаза, смотрит на меня затуманенным взглядом, её дыхание сбивается на стоны.

Ещё пару толчков и моя девочка всхлипывает, схватив меня за спину. Её узкие стеночки начинают судорожно, ритмично сжимать мой член, вытягивая из меня душу. Вера извивается подо мной в мощнейшем оргазме, её ногти до крови впиваются в мои плечи.

Это зрелище — то, как она кончает от меня в первый раз — сносит мне башню окончательно. Я нахожусь на самой грани, яйца сводит от боли, но я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Стиснув зубы до скрипа, я делаю неимоверное усилие и медленно выхожу из неё.

Вера издает тихое, разочарованное мычание, её тело всё ещё мелко дрожит от спазмов удовольствия. Я мягко, но властно беру её за талию и переворачиваю на живот.

Она послушно утыкается лицом в подушку, тяжело дыша, а мой взгляд падает на её спину, плавный изгиб талии и потрясающую, идеальную попку. Господи. Белоснежная кожа, крутые, упругие полушария, которые так и просят, чтобы их сжали. У меня во рту пересыхает.

Я не сдерживаюсь. Моя широкая ладонь звонко, с оттяжкой шлепает по её упругой ягодице.

Вера вскрикивает, её спина выгибается красивой дугой. Красный след от моей руки на её бледной коже заводит меня так, что в глазах темнеет. Я наклоняюсь и дразняще, собственнически прикусываю эту нежную плоть, зализывая языком место укуса.

— Какая же ты идеальная… — хрипло, по-звериному рычу я.

Дотянувшись до сброшенных штанов, я дрожащими от нетерпения пальцами достаю презерватив. Быстро раскатываю его по пульсирующему от напряжения члену.

Встаю на колени позади неё. Обхватываю её узкую талию обеими руками, слегка приподнимая её бедра, и одним сильным, точным движением вхожу в неё сзади.

Вера громко стонет, прогибаясь в пояснице. В этой позе всё ощущается совершенно иначе. Глубже. Жёстче. Теснее. Я больше не сдерживаю свои инстинкты. Я вколачиваюсь в неё резкими, глубокими толчками, шлепая животом по её бедрам. Мой разум отключается, остается только этот сумасшедший ритм, её пульсирующая киска и её сбивчивые крики.

Спустя десяток бешеных толчков напряжение внизу живота скручивается в тугую спираль и с оглушительным взрывом разлетается на куски. Я запрокидываю голову назад, издавая глухой, сорванный рык, и изливаюсь мощными пульсациями, полностью опустошаясь и падая на её горячую, дрожащую спину.

Я просыпаюсь от того, что настойчивый солнечный луч пробивается сквозь панорамное окно и бьет мне прямо в глаза.

Не открывая глаз, я жмурюсь от света и глубоко выдыхаю. Тяжелая, горячая рука по-хозяйски лежит на моей талии, намертво прижимая меня к твердому телу. Моя спина плотно прилегает к его широкой груди, и я чувствую, как мерно, спокойно бьется его сердце.

Всё, что было ночью, обрушивается на меня лавиной воспоминаний. Жаркие поцелуи, стоны, сплетение тел, та невероятная, сносящая крышу нежность, с которой он брал меня снова и снова. Мои щеки заливает румянец.

Я осторожно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

Давид спит. Во сне его лицо теряет ту привычную маску надменного, заносчивого мажора. Острые скулы расслаблены, густые темные ресницы отбрасывают тени на кожу, а темные волосы в творческом беспорядке разметались по белой подушке. Он такой красивый, что у меня щемит в груди. Я не удерживаюсь и кончиками пальцев невесомо провожу по его щеке, очерчивая линию подбородка.

Давид приоткрывает свои черные, как омут, глаза, и на его губах тут же расцветает сонная улыбка. Он перехватывает мою руку, целует внутреннюю сторону ладони и тянет меня на себя, подминая под свое горячее тело.

— Доброе утро, катастрофа, — его голос звучит низко, с хрипотцой, от которой по позвоночнику тут же бегут мурашки.

Он зарывается носом в мои волосы, вдыхая их запах, а затем оставляет долгий, нежный поцелуй на моей шее.

— Доброе, — выдыхаю я, глядя в его глаза.

Мы молчим, просто смотрим друг на друга и улыбаемся.

— Давид… — тихо начинаю я. — Я вообще не понимаю, что ты во мне нашел. Почему я? Я же просто… ну посмотри на меня. Я обычная, у меня нет ничего из твоего мира.

Он замирает. Улыбка сходит с его лица, взгляд становится серьезным и глубоким. Давид крепко, до хруста в ребрах прижимает меня к себе, а затем берет мое лицо в ладони, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

— Ты настоящая, Вера, — чеканит он каждое слово. — В тебе нет ни грамма этой пластиковой фальши, которой я наелся по горло. Ты живая, искренняя, дерзкая. Ты с ума меня сводишь, мышка. Поняла? И чтобы я больше не слышал этих глупостей.

Он целует меня — сладко, глубоко, выбивая из легких весь воздух и все сомнения.

— А теперь, — Давид нехотя отстраняется и шлепает меня по голой ягодице, заставляя пискнуть от неожиданности, — вставай. Я приготовлю нам завтрак.

Я округляю глаза и заливаюсь смехом.

— Неужели сам Давид Монахов, наследник империи, будет жарить мне яичницу?

— Я парень многих талантов, катастрофа. Ты еще не всё видела, — он самодовольно подмигивает, легко спрыгивает с кровати и, натянув только черные боксеры, скрывается за дверью спальни.

Я сажусь на постели, обхватив колени руками, и счастливо улыбаюсь. Затем поднимаюсь и иду в ванную. Включаю воду, долго плещу прохладными струями в лицо, пытаясь остудить пылающие щеки и окончательно осознать, что всё это — не сон. Я смотрю в зеркало. У меня припухшие от поцелуев губы, растрепанные волосы и глаза, которые светятся так, как не светились уже четыре года.

Заметив на крючке белую рубашку Давида, которую он снял вчера, я накидываю её на себя. Тонкий хлопок коварно прилегает к телу, так что сквозь ткань отчетливо просвечивают мои затвердевшие, розовые соски.

Я выхожу на кухню. Оттуда доносится бодрая, веселая музыка и умопомрачительный запах кофе и жареного бекона. Давид стоит у плиты. В одних боксерах, демонстрируя потрясающий рельеф спины и перекатывающиеся мышцы на руках, он ловко орудует лопаткой. Я замираю в дверях, откровенно засматриваясь на его фигуру. Боже, он идеален.

Почувствовав мой взгляд, он оборачивается. Его глаза мгновенно темнеют, скользнув по моей фигуре в его рубашке. На губах тут же появляется та самая хищная улыбка.

— Проходи, мышка. Помоги разлить напитки.

— Хорошо, — я подхожу к шкафу, встаю на носочки и пытаюсь понять, где именно стоят стаканы и кружки.

— Второй шкафчик справа, — направляет он меня.

Я достаю из верхнего шкафчика два стеклянных стакана. Давид тут же оказывается рядом и с довольной улыбкой подаёт пакет с апельсиновым соком.

Я начинаю разливать сок, непроизвольно покачивая бедрами в такт музыке. Давид ставит тарелки на барную стойку и вдруг, совершенно неожиданно, подкрадывается сзади.

Его горячие ладони по-хозяйски ложатся на мою талию поверх тонкой ткани рубашки. Я даже пискнуть не успеваю, как он делает шаг назад, увлекая меня за собой, и подхватив на руки легко, словно пушинку, кружит прямо посреди кухни.

— Давид! — смеюсь я, чудом успев поставить сок на столешницу, и инстинктивно хватаюсь за его широкие плечи.

Он смеется в ответ — искренне, открыто, запрокинув голову. В этом смехе нет ни капли того надменного Монахова, которого знает весь универ. Сейчас это просто счастливый, расслабленный парень.

Он резко останавливается, прижимая меня вплотную к себе. Я чувствую каждый кубик пресса на его теле. Он наклоняется и звонко, по-мальчишески нежно целует меня прямо в кончик носа. А затем его взгляд темнеет, скользнув по моей груди, обтянутой тонким хлопком его рубашки, и он оставляет еще один, уже тягучий и обжигающий поцелуй на моей открытой ключице, заставляя судорожно выдохнуть.

Мы лежим на смятых, влажных от пота простынях, тяжело и прерывисто дыша. Тишину комнаты нарушает лишь стук наших сердец, которые, кажется, бьются сейчас в одном, сумасшедшем ритме. Давид крепко прижимает меня к себе, зарывшись лицом в мои растрепанные волосы. Я глажу его по влажной, горячей спине, чувствуя, как постепенно утихает дрожь в теле, уступая место звенящему, абсолютному счастью.

Мне так хочется остаться в этом коконе нежности. Спрятаться здесь, в этом загородном доме, от всего мира. Но реальность безжалостна, и она уже стучится в двери. Время неумолимо утекает.

— Нам пора, Давид, — тихо шепчу я, нехотя отстраняясь и целуя его в шею. — Бабушка ждет.

Он тяжело вздыхает, неохотно выпуская меня из объятий, но тут же кивает. Взгляд его мгновенно становится собранным и серьезным.

Мы быстро одеваемся. Я натягиваю платье, оглядываясь в поисках верхней одежды. Моего старого, дутого пуховика здесь нет — он так и остался висеть в гардеробе университета.

Давид, перехватив мой растерянный взгляд, молча подходит к креслу. Он берет свой пиджак и, не слушая моих слабых возражений, накидывает мне на плечи, бережно подвернув слишком длинные рукава, чтобы освободить мои кисти.

Мы выходим из дома, прыгаем в «Порше» и мчимся в кардиоцентр.

Время словно ускоряется, сжимаясь в тугую, звенящую пружину. Пейзажи за окном смазываются в серую полосу. Давид ведёт машину уверенно и быстро, одной рукой твёрдо сжимая руль, а другой — крепко держа мою ледяную ладонь, покоящуюся на подлокотнике. Большим пальцем он поглаживает костяшки моих пальцев, передавая мне своё спокойствие, но внутри меня всё равно нарастает паника.

Больница встречает нас резким запахом хлорки, медикаментов и той особенной, гнетущей тишиной, которая бывает только в таких местах.

В кабинете заведующего отделением я сижу на краешке стула. Руки дрожат так сильно, что я с трудом удерживаю ручку, подписывая многостраничный договор на оказание платных медицинских услуг. Строчки прыгают перед глазами. Давид стоит прямо за моей спиной. Он не говорит ни слова, просто кладет свои тяжелые, горячие ладони мне на плечи. И это прикосновение работает лучше любого успокоительного.

Я достаю из внутреннего кармана пиджака тот самый кожаный конверт и отдаю деньги в кассу. Полмиллиона. Цена жизни.

— Операцию проведем сегодня же, через два часа, — говорит врач, просматривая карту Зои Ивановны и поправляя очки на переносице. Его голос звучит сухо, но профессионально. — Времени ждать больше нет, мы и так потеряли слишком много. Клапан в критическом состоянии, любая задержка может стать фатальной. Подготовка уже началась. Вы можете зайти к ней буквально на пять минут перед наркозом. Только умоляю, без слёз. Пациентке нельзя волноваться.

— Я поняла. Спасибо вам, доктор, — сдавленно шепчу я, поднимаясь со стула.

Оставив Давида ждать меня у поста медсестры, я на ватных ногах иду в сторону бабушки. Каждый шаг отдается гулом в голове. Толкаю тяжелую пластиковую дверь и захожу в палату интенсивной терапии.

Здесь полумрак и пугающе мерно пищат мониторы. Бабушка лежит на высокой функциональной кровати. Услышав шаги, она поворачивает голову. Наши взгляды встречаются, и её тусклые глаза вдруг освещаются такой яркой, теплой надеждой, что у меня перехватывает дыхание. Ей уже сказали про операцию.

— Верочка… — слабо, едва слышно шепчет она из-под прозрачной кислородной маски.

Я бросаюсь к ней, падаю на колени прямо на жесткий линолеум возле кровати и двумя руками сжимаю её сухую, испещренную венками и морщинками ладонь. Прижимаю её к своей щеке. Слезы, которые я так старалась сдержать, градом катятся по моему лицу, обжигая кожу.

— Ба, мы всё оплатили. Я выиграла грант! — вру я сквозь слезы, торопливо и горячо. Я понимаю, что сейчас ей нельзя ни капли волноваться из-за настоящей истории с Давидом, из-за скандалов и шантажа. Ей нужен покой. — Я победила, Ба! Представляешь? Деньги перевели, я всё отдала врачу. Сейчас тебя заберут в операционную, тебе поменяют клапан, и всё будет хорошо! Ты будешь жить, слышишь? Мы еще на твое восьмидесятилетие будем танцевать!

У бабушки на глазах тоже наворачиваются слезы. Они блестят в свете медицинских ламп и медленно скатываются по вискам в седые волосы. Она высвобождает свою дрожащую руку и слабо, с невероятной нежностью гладит меня по голове, перебирая спутавшиеся пряди.

— Я так тобой горжусь, моя девочка… Моя умница, — шелестит её голос. — Я знала, что ты сможешь. Ты у меня боец. Не плачь, внуча. Всё будет хорошо.

В палату заходят санитары и анестезиолог. Время вышло.

Я поднимаюсь, отступая к стене. Смотрю, как они ловко отключают часть приборов, перекладывают капельницы, отпускают тормоза на колесах кровати. Её увозят.

Я иду за каталкой по коридору, не отрывая взгляда от бледного лица самого родного мне человека, пока мы не упираемся в тяжелые, металлические двери оперблока. Створки распахиваются, поглощая кровать. Двери захлопываются с глухим стуком, отрезая меня от неё, и прямо перед моим носом вспыхивает безжалостно-красное электронное табло: «ИДЕТ ОПЕРАЦИЯ».

И в этот момент адреналин, который держал меня на плаву все эти безумные сутки, резко отпускает. Резервы организма исчерпаны. Колени подкашиваются от пережитого напряжения и бессонной ночи. Я оседаю вниз, прислонившись спиной к холодной стене, и закрываю лицо дрожащими руками.

Два часа. Сто двадцать минут, которые тянутся так медленно, словно время решило поиздеваться над нами, превратившись в густую смолу.

Мы сидим на жесткой пластиковой банкетке в коридоре больницы. Вера прижалась ко мне, положив голову на плечо. Я обхватил её обеими руками, намертво спрятав в кольце своих объятий.

Она такая маленькая. Такая хрупкая. В моем огромном кашемировом пиджаке, рукава которого пришлось закатать в три слоя, она кажется еще меньше, совсем девчонкой. Я утыкаюсь подбородком в её макушку, вдыхая запах её волос, и чувствую, как она мелко, безостановочно дрожит.

Меня накрывает тяжелыми мыслями. Сколько же она вытерпела за свои девятнадцать лет? Сколько дерьма переварила? Смерть родителей, угроза детдома, нищета, работа по ночам в токсичной типографии, бесконечный страх за единственного родного человека. И при этом она не сломалась. Не продалась. Сохранила в себе такую чистоту и гордость, что мне рядом с ней иногда становится стыдно за свою сытую, пустую жизнь.

Я прижимаю её к себе еще крепче, словно пытаясь влить в неё свои силы.

Красное табло над дверями оперблока внезапно гаснет.

Вера вздрагивает всем телом. Мы синхронно подрываемся с банкетки.

Створки разъезжаются, и в коридор выходит хирург. Он стягивает с головы шапочку, вытирая мокрый лоб предплечьем. Выглядит выжатым как лимон, но уголки его губ трогает теплая, обнадеживающая улыбка.

— Ну что, выдыхайте, молодежь, — хрипловато произносит он. — Операция прошла успешно. Клапан заменили, сердце запустилось отлично.

Вера издает звук, похожий на сдавленный всхлип, и закрывает рот обеими ладонями.

— К ней можно? — хриплю я, придерживая Веру за плечи, потому что вижу — её ноги сейчас просто откажут.

— Сейчас её переводят в реанимацию, — качает головой врач. — Сутки она будет под строгим наблюдением, пускать туда нельзя, такие правила. Завтра к вечеру, если всё пойдет по плану, переведем в обычную палату, тогда и придете. Но динамика отличная. Организм крепкий. С новым клапаном ваша бабуля теперь с легкостью до ста лет доживет. Еще и правнуков понянчит.

Слова хирурга бьют по натянутым нервам, обрывая их.

Вера поворачивается ко мне. Её синие глаза мгновенно наполняются слезами, но это уже не слезы отчаяния. Это чистый, прорывающийся наружу свет. Она бросается мне на шею, обхватывая так крепко, что у меня перехватывает дыхание.

— Давид… — рыдает она мне в плечо, задыхаясь от счастья. — Давид, она будет жить! Господи, она будет жить!

Я зарываюсь лицом в её волосы. Горло сдавливает жесткий спазм. Глаза подозрительно щиплет, и я, Давид Монахов, циничный ублюдок, который не плакал лет с десяти, вдруг чувствую, как по щеке катится скупая, горячая капля.

— Я же говорил тебе, катастрофа, — шепчу я, гладя её по дрожащей спине. — Я же обещал, что всё будет хорошо.

Мы стоим посреди больничного коридора, намертво вцепившись друг в друга, и в этот момент я кристально ясно понимаю: я пропал. Я просто сдохну за эту девчонку.

Спустя час я глушу мотор «Порше» возле её старенькой хрущёвки.

Она сидит на пассажирском сиденье, укутанная в мой пиджак. Лицо бледное, под глазами залегли глубокие тени от бессонной ночи и пережитого стресса, но губы трогает расслабленная, счастливая полуулыбка.

Я провожаю её до дверей квартиры на третьем этаже.

— Пойдешь на чай? — тихо спрашивает она, звеня ключами. Глаза слипаются, она еле стоит на ногах.

Я мягко забираю у нее ключи, сам открываю дверь и легонько подталкиваю её в прихожую.

— Никакого чая, мышка. В душ и спать, — я ласково провожу костяшками пальцев по её щеке. — Ты выжата досуха. Завтра утром, перед универом, я заеду за тобой. Будем на связи. Отдыхай, Вера. Самое страшное позади.

— Спасибо тебе… за всё, — она тянется на носочках и оставляет невесомый, теплый поцелуй на моих губах.

Я заставляю себя отстраниться, пока не передумал и не остался здесь до утра.

Сбежав по ступеням, я сажусь в машину. Улыбка мгновенно стирается с моего лица.

Внутри поднимает голову холодная, расчетливая ярость. Я вспоминаю вчерашний вечер. Смех толпы, слезы Веры, проектор с её дневником.

Я бью кулаком по рулю.

— Ну всё, мрази, — цежу я сквозь зубы. — Поиграли, и хватит.

Я вдавливаю педаль газа, направляя тачку в элитный поселок, где живут Волконские.

На светофоре телефон в кармане вибрирует. Достаю. Сообщение от Риты:

«Давид, ты где?! Отец в полном бешенстве, рвет и мечет, не может до тебя дозвониться! Мама плачет. Возвращайся скорее, тут ад!»

Я с силой бью кулаком по кожаной обшивке двери. Блядь. Всё одно к одному.

Быстро печатаю ответ:

«Систер, всё ок. Передай маме, что я жив и цел. С отцом поговорю позже».

Я подъезжаю к особняку Волконских. Перемахиваю через кованую калитку и колочу кулаком в массивную входную дверь так, что она трясётся.

Впервые за четыре года я просыпаюсь с чувством абсолютной, звенящей легкости внутри.

Никакой тяжести в груди, никакого липкого страха за завтрашний день. Я сладко потягиваюсь в постели, слушая тишину квартиры. Из больницы утром звонили — бабушка провела ночь стабильно, показатели отличные, и вечером её уже переведут в обычную палату.

Я подхожу к зеркалу в коридоре, чтобы завершить укладку. Наношу немного блеска на губы и сама себе улыбаюсь. Оттуда на меня смотрит не замученная девчонка из типографии, а кто-то совсем другой. Словно я за одну ночь сбросила с плеч невидимый бетонный рюкзак.

Мой взгляд падает на полку, где в старой деревянной рамке стоит фотография родителей. Они счастливо улыбаются, щурясь от летнего солнца. Я долго смотрю на них, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Мам, пап… — тихо шепчу я, касаясь пальцами прохладного стекла. — Кажется, всё наконец-то налаживается.

Телефон в кармане вибрирует. Сообщение от Давида: «Жду внизу, катастрофа».

Я быстро натягиваю куртку, перехватываю сумку с тетрадями и вылетаю за дверь.

На лестничной клетке второго этажа я едва не сбиваю с ног нашу соседку, тётю Люсю, которая как раз возвращается из магазина.

— Ой, Верочка, летишь как на пожар! — всплескивает руками она. А потом заговорщицки понижает голос, хитро щурясь: — А там у нашего подъезда такой парень красивый стоит… Прямо как из кино! И машина черная, дорогущая. К кому только такие женихи приезжают, а?

Я счастливо, во весь рот улыбаюсь и на ходу бросаю:

— Так это ко мне, теть Люсь! Хорошего дня!

Я распахиваю подъездную дверь и выбегаю на морозный утренний воздух. Давид стоит у капота своего «Порше» в том самом черном кашемировом пальто, засунув руки в карманы. Увидев меня, он выпрямляется, и на его губах тут же расцветает та самая дерзкая, но невероятно теплая ухмылка.

Я даже не думаю сдерживаться и с разбегу прыгаю прямо к нему в объятия.

Давид издает тихий, довольный смешок, легко ловит меня, отрывая от земли, и крепко, до хруста в ребрах прижимает к своей груди. Его губы накрывают мои в глубоком, жадном поцелуе, от которого мир вокруг мгновенно перестает существовать.

— Доброе утро, мышка, — хрипло шепчет он, нехотя отрываясь от моих губ, но продолжая держать меня на весу. — Как спалось? Выглядишь просто потрясающе. Посвежела.

— Я впервые за вечность выспалась, — признаюсь я, зарываясь пальцами в его темные волосы.

Он бережно опускает меня на землю, открывает дверцу и усаживает на пассажирское сиденье.

Когда мы выезжаем на проспект и направляемся к университету, моё радостное возбуждение начинает понемногу уступать место мандражу. Я вспоминаю Гала-вечер. Смех толпы. Мой дневник на огромном экране. Мои пальцы сами собой сжимаются на ремне безопасности.

Давид, не отрывая взгляда от дороги, накрывает мою ледяную ладонь своей горячей рукой и крепко переплетает наши пальцы.

— Эй, — мягко зовет он. — Вера, вообще ни о чем не переживай. Слышишь? Плевать на них всех. Ты со мной. И пусть только кто-нибудь попробует открыть рот.

Я судорожно выдыхаю и киваю. Его уверенность передается мне по коже.

— Кстати, я вчера поговорил с отцом, — будничным тоном продолжает Давид, плавно перестраиваясь в левый ряд. — Я окончательно съезжаю из родительского дома. Перебираюсь в ту самую загородную мини-дачу. Буду совмещать работу в его холдинге со своей студией 3D-моделирования.

— Правда? — я удивленно распахиваю глаза. — Это же здорово, Давид! Это то, чего ты хотел. А как родители? Они знают про… ну, про нас?

Он усмехается, поглаживая большим пальцем моё запястье.

— Знают. Всё отлично. Мама вообще велела передать, что ты ей очень понравилась, и она ждет тебя сегодня в гости. На нормальный ужин, без допросов.

Я прикрываю рот свободной рукой, не в силах сдержать счастливую улыбку. Неужели это происходит со мной?

Мы паркуемся у университета. Договорившись встретиться на большой перемене в центральной столовой, мы расходимся по своим корпусам.

Едва я успеваю сесть за парту, как на меня коршуном налетает Лора.

— Верка! Колись немедленно! Что там твой Монахов? — она трясет меня за плечо, глаза горят от любопытства. — Я видела то ужасное видео с Гала-вечера в универском чате! Как эта Волконская читала твой дневник! Это же просто дно! Слушай, давай я ей на перемене жвачку в волосы брошу? Или кофе на блузку пролью? Я серьезно!

Я тихо смеюсь, глядя на воинственную подругу.

— Не стоит, Лор. Не марай руки.

Я вкратце, опуская самые интимные подробности, рассказываю ей о том, что Давид был со мной, что он оплатил бабушкину операцию и что мы теперь вместе. Лора сидит с открытым ртом, периодически выдавая сдавленные восклицания.

— Охренеть… — выдыхает она наконец. — Верка, да это же сказка какая-то! Я так за тебя рада!

Я бросаю взгляд на два ряда вперед. Там сидит Кристина. За всю лекцию она ни разу не достала телефон и не посмотрела в зеркальце. Она сидит, прямая как палка, нервно теребит край тетради и то и дело дергано оборачивается в мою сторону, тут же испуганно отводя взгляд. Выглядит она жалко.

Два года спустя

Утреннее солнце заливает просторную гостиную нашего загородного дома мягким, золотистым светом. Я стою на деревянной веранде, кутаясь в пушистый белый халат, и вдыхаю свежий запах соснового леса, смешанный с ароматом свежесваренного кофе в моей кружке.

Только что курьер привез плотный, тяжелый конверт из крафтовой бумаги.

Я возвращаюсь в дом. Давид сидит за большим кухонным островом, который мы переоборудовали под его рабочее место. Перед ним светятся два монитора с развернутыми 3D-моделями какого-то нового жилого комплекса, а в руке дымится чашка эспрессо. На нем только серые спортивные штаны, темные волосы в творческом беспорядке.

Я тихо подхожу к нему со спины и кладу подбородок ему на плечо. Давид тут же отрывает взгляд от монитора, отставляет чашку и, развернувшись вполоборота, по-хозяйски обхватывает меня свободной рукой, крепко сжимая мою ягодицу сквозь махровую ткань халата.

— Доброе утро, катастрофа, — мурлычет он, оставляя теплый поцелуй на моей шее. Его взгляд падает на крафтовую бумагу в моих руках. — Что там пришло?

— Не знаю. Курьер сказал, лично в руки, — я делаю глубокий вдох, подцепляю край конверта и вытаскиваю плотный лист с тиснением.

Мои глаза бегают по строчкам. Сердце пропускает удар, а потом срывается в сумасшедший галоп.

— Давид… — выдыхаю я, прижимая ладонь к губам. — Это из Главного управления градостроительства. Меня… меня берут! Ведущим младшим архитектором в проектный комитет по реновации северной промзоны!

Давид отбрасывает стилус, вскакивает со стула и подхватывает меня на руки. Моя чашка с кофе чудом приземляется на стол, пока он кружит меня по кухне, счастливо и громко смеясь.

— А я тебе что говорил?! — он останавливается, прижимая меня к себе так крепко, что перехватывает дыхание, и жадно целует в губы. — Ты у меня самая талантливая, Вера. Я в тебе ни на секунду не сомневался!

— Что за шум, а драки нет? — раздается со стороны лестницы бодрый, звонкий голос.

Мы оборачиваемся. Со второго этажа спускается Зоя Ивановна. Моя бабушка. На ней уютный домашний костюм, щеки горят здоровым, ярким румянцем, а в глазах столько жизни и энергии, сколько я не видела в ней с самого детства. Новый клапан и качественная реабилитация сотворили чудо — врач не шутил, когда говорил, что она и правнуков легко понянчит.

— Ба! Меня взяли в проектный комитет! — радостно сообщаю я, выпутываясь из объятий Давида и бросаясь к ней.

— Батюшки мои! Верочка, гордость ты моя! — бабушка всплескивает руками и крепко обнимает меня. — Давидик, ну ты посмотри, какая у нас девочка!

— Золото, Зоя Ивановна. Чистое золото, — с теплой улыбкой подтверждает Давид, подходя к нам и целуя бабушку в щеку. — Садимся завтракать, в честь такого события я лично испеку панкейки.

Пока Давид колдует у плиты, а бабушка хлопочет с заварником, я сажусь за стол, подпирая щеку рукой, и не могу перестать улыбаться.

Всего два месяца прошло с тех пор, как мы с Давидом окончили университет. Мы оба стояли на сцене в мантиях, и оба держали в руках красные дипломы. В тот же вечер я отправила свое портфолио с реализованным проектом гранта в это управление, даже не надеясь на ответ. И вот — они пригласили меня.

Жизнь словно наконец-то вырулила на ровную, светлую полосу.

Я вспоминаю, как всё закрутилось после того судьбоносного дня в университете. Через неделю Давид привез меня на новый семейный ужин в дом своих родителей. Я до одури боялась снова встретить этот холодный, оценивающий взгляд Эдуарда Викторовича, но всё прошло совершенно иначе. На меня больше не смотрели свысока. Отец Давида говорил со мной на равных, обсуждая архитектуру, а его мама оказалась невероятно душевной женщиной. Теперь мы часто созваниваемся, и она постоянно передает нам с Давидом домашнюю выпечку.

Потом была выписка бабушки. Я до сих пор с улыбкой вспоминаю её лицо, когда в палату вошел Давид с огромным букетом цветов, и я представила его как своего парня. Бабушка была в шоке, узнав, что это тот самый «сын мецената», но Давид очаровал её за пять минут. Теперь этот загородный дом стал для неё вторым пристанищем. Она обожает приезжать к нам на выходные — гуляет по сосновому парку, дышит свежим воздухом, и это идет ей на пользу.

С Давидом у нас всё просто отлично. Он сдержал слово, данное отцу — после диплома официально занял кресло в руководстве холдинга. Но он не бросил свою мечту. Давид внедрил свои 3D-технологии и виртуальное моделирование во все новые проекты компании, сделав их холдинг самым инновационным на рынке недвижимости.

Мы живем здесь, в нашем уютном деревянном доме, спрятанном от городской суеты, и каждый день я просыпаюсь с мыслью, что абсолютно счастлива.

После завтрака бабушка уходит на веранду с книжкой, а я собираю тарелки и иду к раковине. Включаю теплую воду.

Слышу тихие шаги за спиной. Сильные руки уверенно ложатся мне на талию, Давид прижимается всем телом к моей спине и утыкается носом в макушку.

— Я люблю тебя, катастрофа, — шепчет он, нежно целуя меня за ушком, вызывая привычную россыпь мурашек по коже.

Я закрываю кран, опираюсь спиной о его твердую грудь и накрываю его ладони своими.