ВЕРОНИКА

Тёплые лучи утреннего солнца пробивались сквозь занавески, окрашивая комнату в золотистые тона. Я потянулась, ощущая, как каждая мышца отзывается приятной усталостью после вчерашнего дня. Шёлковая простыня скользнула по моим ногам, и я на мгновение задержала руку на внутренней стороне бедра — там, где кожа была особенно нежной. Сама не знаю, зачем я это сделала. Возможно, тело просыпалось раньше, чем разум.

Воздух был пропитан ароматами свежезаваренного чая и пышных эчпочмаков, которые наверняка уже готовила мама. Я вдохнула глубже, и этот запах детства смешался с чем-то новым — предчувствием, которое щекотало низ живота.

Элина, моя мама — в ней гармонично сочетались татарская теплота и русская прямота. Она всегда вставала раньше всех, наполняя дом уютом и заботой. Я слышала, как она напевает старинную татарскую песню, перемежая слова с привычными русскими фразами. Её голос лился из кухни, обволакивая дом теплом.

Я встала с кровати, и халат — лёгкий, шёлковый, почти прозрачный на солнце — скользнул по моим плечам, едва прикрывая грудь. Я поймала своё отражение в зеркале: тёмные волосы растрёпаны после сна, глаза ещё сонные, но в них уже зажглась искра оптимизма. За последний год моё тело изменилось — бёдра округлились, талия стала тоньше, грудь налилась. Я заметила это не сразу. Но вчера, когда мыла окна и наклонялась, поймала взгляд соседского парня. Он смотрел на мои ноги, на изгиб спины, и в его глазах было что-то голодное.

Тогда я лишь фыркнула и поправила платок на плечах. Но сегодня, стоя перед зеркалом, я смотрела на себя иначе. И думала о том, что мама всё чаще заговаривает о замужестве.

Я спустилась вниз. В доме царила особая утренняя тишина, нарушаемая лишь звуками с кухни.

— Вероник, помоги мне с завтраком, — улыбнулась мама, когда я вошла. Её тёмные глаза сразу согрели меня любовью. — Сегодня особенный день, как я понимаю.

Она окинула меня быстрым взглядом, кивнула.

— Ты красивая стала, дочка, — тихо сказала она, помешивая кашу. — Совсем взрослая стала.

Я промолчала. Взяла веник и принялась подметать полы, аккуратно протирая старинную мебель, доставшуюся ещё от бабушки. Каждое движение дарило мне странное ощущение близости к корням — к традициям, к основательности. Но сегодня это чувство было каким-то... телесным. Когда я наклонялась, чтобы вымести пыль из-под комода, халат задирался выше колен, и я чувствовала, как прохладный воздух касается кожи. Мурашки бежали по ногам, и это вызывало странное чувство. Сегодня точно был какой-то странный день.

Когда дом был приведён в порядок, я присоединилась к маме на кухне. Аромат чая с душицей и свежеиспечённых лепёшек кружил голову. Я отломила кусочек тёплого хлеба, и масло растаяло на языке. Я прикрыла глаза от удовольствия.

— Мам, а правда, что Радик вернулся в город? — осторожно спросила я, нарезая овощи для салата.

Мама на мгновение замерла. Её руки чуть дрогнули, и чайник звякнул о столешницу.

— Да, солнце. Говорят, он теперь большой человек. Нефть, бизнес, связи... — она понизила голос, хотя в доме никого больше не было. — Но лучше нам с ним не связываться. Он не из тех, кто забывает старые обиды.

Я нахмурилась. Я почти не помнила Радика. В детстве он был просто одним из старших парней в районе — высокий, молчаливый, с тяжёлым взглядом. Однажды, когда мне было лет двенадцать, я видела, как он дрался на пустыре. Его кулаки врезались в чужое лицо с такой силой, что кровь брызгала на землю. А потом он поднял глаза и посмотрел прямо на меня. Я тогда спряталась за угол, сердце колотилось, и я не понимала — от страха или от чего-то другого.

— А что за обиды, мам?

— Старые. Не важно, — отрезала мама. — Просто держись от него подальше, если увидишь.

После завтрака я занялась уроками, помогая Айгуль с математикой и Айрату с научным проектом. Сестра хмурилась над уравнениями, брат увлечённо рассказывал о своих экспериментах. Их юные лица, полные надежд, заставляли моё сердце сжиматься от нежности. Но мысли то и дело возвращались к Радику. Что в нём такого, что мама так нервничает? И почему при одном упоминании его имени у меня внутри всё сжимается?

Ближе к вечеру я собрала обед для дедушки — традиционные кыстыбый и чай в термосе. Солнце клонилось к закату, окрашивая улицы в мягкие оттенки оранжевого и розового. Я шла по узкой улочке слободы, вдыхая ароматы лета — нагретый асфальт, цветущая сирень, шашлычный дымок из чьего-то двора. Где-то вдалеке играла гармонь, и женский голос тянул протяжную песню.

Я любила этот район. Дома здесь стояли плотно друг к другу, с резными наличниками и высокими заборами. Наши предки веками жили на этой земле, и каждый камень, казалось, помнил эти добрые времена.

Но вдруг — резкий рывок. Моя нога зацепилась за корень старого дуба, торчащий из потрескавшегося асфальта. Я полетела вниз, и термос с чаем выскользнул из рук. Удар о землю вышиб воздух из лёгких, в глазах потемнело на мгновение. Ладони обожгло о шершавый асфальт, колено пронзила острая боль.

— Ты в порядке? — низкий, бархатистый голос прозвучал прямо над головой.

Я подняла глаза и замерла.

Передо мной стоял Радик. Но это был не тот парень с пустыря. Передо мной стоял взрослый мужчина лет сорока.

Высокий — намного выше, чем я помнила. Широкоплечий, с мощной грудью, которая угадывалась под чёрной рубашкой. Рукава были закатаны до локтей, открывая предплечья, покрытые твёрдыми мышцами и тёмными волосками. На запястье блестел массивный серебряный браслет с национальным орнаментом — единственное украшение, которое подчёркивало, а не смягчало его мужественность.

Но самое страшное и притягательное было в его лице. Резкие скулы, прямой нос с лёгкой горбинкой, волевой подбородок с едва заметной щетиной. И глаза — тёмные, глубокие, с таким пронзительным взглядом, что я почувствовала, как он прожигает меня насквозь.

Он протянул руку. Большую, сильную, с широкой ладонью и длинными пальцами. Вены на тыльной стороне руки вздувались, выдавая силу. Я на мгновение заколебалась, но всё же вложила свою ладонь в его.

Прикосновение обожгло.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей руки, и я почувствовала, как грубая, чуть шершавая кожа касается моей. По телу пробежала волна — от кончиков пальцев к запястью, от запястья к локтю, от локтя к груди, ниже, к животу.

Я ахнула — тихо, почти неслышно.

Радик помог мне встать, и его рука скользнула выше, обхватив моё предплечье. Его пальцы почти полностью смыкались вокруг моей руки — настолько мои кости казались хрупкими в его хватке. Он не отпускал меня несколько секунд, и я чувствовала, как его большой палец медленно, словно случайно, поглаживает внутреннюю сторону моего локтя. Там, где кожа самая тонкая. Там, где пульс бьётся быстрее всего.

— Как тебя зовут? — его голос звучал низко и властно. Но мне это не нравилось. Это пугало.

— Вероника, — выдохнула я, часто моргая.

— Вероника, — повторил он, словно запоминая. Его язык едва заметно коснулся верхней губы. — Красивое имя.

Он всё ещё держал меня. Его глаза скользнули по моему лицу, задержались на губах, потом опустились ниже. Я была в лёгком платье, которое после падения задралось выше колен. Его взгляд прошёлся по моим ногам — медленно, ощутимо, будто касался физически. Я почувствовала, как соски затвердели под тканью платья, и надеялась, что в сгущающихся сумерках этого не видно.

— Сколько тебе лет? — спросил он, и его пальцы сжались сильнее.

— Двадцать три, — я опустила глаза, чувствуя, как щёки заливает румянец. Жар поднимался от груди к шее, к лицу.

Несколько мгновений он просто стоял, рассматривая меня. Его взгляд был собственническим. Тяжелым. Я ощущала его силу, его власть — и это пугало.

— Будь осторожна, Вероника, — наконец произнёс мужчина. — Мир не так безопасен, как кажется. Особенно для таких красивых девушек.

Он отпустил мою руку, но вместо того чтобы отстраниться, сделал шаг вперёд. Теперь между нами было всего несколько сантиметров. Я почувствовала запах — табак, восточные пряности, чистый мужской пот. Мой пульс участился так, что я слышала стук уже в висках.

Его рука поднялась, и я замерла, не зная, что будет. Но он лишь поправил платок, сползший у меня с плеча. Его пальцы скользнули по моим волосам, задели кожу на плече, спустились по шее — так легко, что это могло быть случайностью. Но это не было случайностью. Я видела это по его глазам.

— Такие волосы... — пробормотал он. — Грех прятать. Не прячь их.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушёл. Я осталась стоять посреди улицы с бешено колотящимся сердцем. Мои колени дрожали, я едва держалась на ногах.

Я подобрала термос, с удивлением обнаружив, что он не разбился. Ладони были содраны, колено кровоточило, но я ничего не чувствовала. Только жар, который разлился по всему телу, и странную пустоту внутри — будто после его ухода что-то интересное исчезло.

Обед для дедушки я всё-таки донесла. Он жил в старом доме на окраине, с покосившимся забором и большим огородом.

Когда я подошла, дедушка сидел на крыльце, перебирая чётки.

— Внучка пришла! — он обнял меня, и я почувствовала запах старого табака.

Мы сели пить чай, и я, сама не зная зачем, рассказала ему о встрече. Дедушка слушал молча, и его лицо становилось всё мрачнее.

— Радик... — он задумчиво покрутил усы. — Сын Асхата. Будь осторожна, внучка. Этот человек привык получать то, что хочет.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, внутри уже всё сжалось от предчувствия его ответа.

Дед посмотрел на меня долгим взглядом.

— Его отец был жестоким человеком. Радик пошёл в него. Говорят, он сейчас при деньгах, при власти. В городе поговаривают, что он скупает землю, ломает старые дома, строит новые. Люди боятся ему перечить. А женщин он... — дедушка замолчал, подбирая слова. — Он не привык слышать "нет".

Я допила чай и пошла домой. Солнце уже село, и улицы погрузились в сумерки. Я шла быстро, оглядываясь, и каждый шорох заставлял сердце биться чуть быстрее.

Ближе к ночи, когда вся семья собралась за поздним ужином, атмосфера почему-то была напряжённой. Отец вернулся с работы хмурый — ему снова недоплатили, а скоро нужно было платить за учёбу Айрата. Мы ели молча, слушая, как за окном доносятся звуки вечернего города — далёкие голоса, музыка, чей-то смех.

Внезапно раздался стук в дверь. Три удара — громких, четких. Все замерли. Айгуль поперхнулась чаем, Айрат уронил ложку.

— Сидите, — велел отец, поднимаясь.

Но я уже встала. Сама не знаю почему. Ноги сами понесли меня к двери.

— Вероника, не надо! — крикнула мама, но было уже поздно.

Я открыла дверь. На пороге стоял мужчина — пожилой, с густой седой бородой и тяжёлым взглядом. Одет он был просто, но дорого — чёрный костюм, белая рубашка. За его спиной маячила тень второго человека.

— Завтра Радик придёт познакомиться со всеми вами, — произнёс он низким, каркающим голосом. — Будьте готовы к десяти часам.

Он развернулся и исчез в темноте вместе со своим спутником. Я стояла на пороге, ничего не понимая.

— Закрывай дверь! — пробасил отец.

Я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной.

— Что ему нужно от нас? — прошептала Айгуль, прижимаясь к маме.

Дедушка, который к тому времени уже пришёл к нам, тяжело вздохнул.

— Кто знает? Но готовьтесь лучше ко всему.

Мы доели ужин в полном молчании. Никто не знал, что сказать.

Я помогала мыть посуду, и мои руки двигались сами по себе. В голове был туман. Образы смешались в хаосе: сильные руки Радика, его взгляд, полный непонятной страсти, его пальцы на моей шее, шёпот матери о старых обидах, предостережения деда.

Всю ночь я не могла уснуть. Лежала в кровати, уставившись в потолок. Луна светила в окно, отбрасывая серебристые полосы на пол. Я ворочалась, сбрасывала одеяло, натягивала обратно. Тело не находило покоя.

Я вспоминала его прикосновение. Снова и снова. Как его пальцы сжали мою руку. Как большой палец гладил внутреннюю сторону локтя. Как его рука скользнула по моей шее, задела мочку уха.

Моя собственная рука легла на шею, повторяя его движение. Пальцы скользнули ниже, к ключице, к ложбинке между грудями. Я задержала дыхание.

Я не знала, что делаю. Но тело знало.

Пальцы спустились ниже, к животу, к пупку. Я провела ладонью по коже, и мурашки побежали по всему телу. Это было странно. Неправильно.

Я закрыла глаза, и передо мной снова возник Радик. Его глаза, его руки, его голос. Я представила, что он здесь, рядом. Что это его пальцы скользят по моему животу.

Я представила, что он наклоняется ко мне, и я чувствую его дыхание на своей шее. Его губы касаются моей кожи, и я выгибаюсь навстречу.

Стыд пришёл не сразу. Сначала было только опустошение — и странное чувство, что я сделала что-то запретное.

Я перевернулась на бок и уставилась в стену. Завтра он придёт. Радик придёт в наш дом. И что-то подсказывало мне, что это будет что-то важное.

Ровно в десять утра раздался стук. Три удара — такие же, как вчера. Громкие, требовательные, не терпящие игнора.

Мы сидели в гостиной все вместе: отец, мама, дедушка, Айгуль, Айрат. Я — на краю дивана, сжавшись в комок. На мне было самое скромное платье, какое я нашла — тёмно-синее, с высоким воротом и длинными рукавами. Но даже в нём я чувствовала себя слишком уязвимой.

Отец пошёл открывать. Я слышала, как скрипнула дверь, как отец что-то сказал невнятное, как тяжёлые шаги заполнили прихожую.

А потом он вошёл.

Радик выглядел ещё более внушительным, чем вчера. На нём был чёрный костюм, сшитый явно на заказ — он сидел идеально, подчёркивая широкие плечи и узкие бёдра. Белая рубашка без галстука, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, открывала мощную шею и ключицы. Волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и скулы.

За его спиной стояли четверо крепких мужчин в одинаковых чёрных костюмах. Лица у них были серьёзные.

— Здравствуй, Вероника, — поприветствовал Радик. Он смотрел почему-то только на меня, словно в комнате больше никого не было.

Его люди остались у двери, а он прошёл в гостиную, окинув взглядом наше скромное жилище. Обои, старый диван, потёртый палас на полу. Его лицо не выражало презрения, но я чувствовала, как он видит каждую деталь. И меня.

Его глаза задержались на мне, и я почувствовала, как кровь прилила к щекам. Он смотрел на мои руки, сложенные на коленях, на шею, скрытую высоким воротом, на ноги, которые я поджала под себя.

— Садитесь, — выдавил отец, показывая на единственное свободное кресло.

Радик сел, но не в кресло. Он сел на диван рядом со мной. Близко. Так близко, что я почувствовала запах его дорогого парфюма и табака.

— Я пришёл к вам с предложением, — начал Радик, обращаясь к деду. Тот сидел напротив, сжимая в руках чётки. — Я хочу жениться на вашей внучке.

В комнате повисла гробовая тишина. Я слышала, как скрипнул половицей отец, как мама судорожно вздохнула. Айгуль замерла с открытым ртом.

— Она ещё девочка! — голос деда повысился от возмущения.

Радик усмехнулся — холодно, жестко. Его рука легла на спинку дивана за моей спиной, и я почувствовала, как его пальцы почти касаются моих волос.

— Ей двадцать три. Она уже женщина, — произнёс он медленно, и его взгляд снова скользнул по мне. Теперь он не скрывал этого. Он смотрел на мою грудь, на талию, на ноги. Опускался и поднимался, раздевая меня глазами. Я чувствовала этот взгляд как физическое прикосновение. Меня залихорадило.

— Моя дочь ни за что не пойдёт за тебя! — выкрикнул отец, вскакивая с места. Его лицо побагровело. — Убирайся из моего дома!

Один из охранников сделал шаг вперёд, но Радик поднял руку, останавливая его. Он не спеша поднялся с дивана и посмотрел на отца сверху вниз. Между ними была пропасть — не только в росте, но и в силе, в деньгах, во власти.

— Твоя дочь, — медленно повторил Радик. — Ты, кажется, забыл, Ильдар, кто ты есть и кто теперь я. Ты работаешь на моих людей. Твоя зарплата — моя милость. Твоя крыша над головой — моя земля. Ты думаешь, у тебя есть право мне отказывать?

Отец побледнел. Его кулаки сжались, но он промолчал. Сильный мужчина, которого я знала всю жизнь, сейчас был бессилен. И это было страшнее всего видеть.

Радик повернулся ко мне. Его лицо изменилось — жёсткость уступила место чему-то другому. Тёмному, жаркому.

— Ты пойдёшь за меня, Вероника, — сказал он тихо, чтобы слышала только я. — Ты станешь моей женой. И ты будешь жить в достатке. Твоя семья забудет, что такое бедность. Твои брат и сестра будут учиться в лучших школах. Твой отец получит повышение.

Он замолчал, наклоняясь ближе. Я почувствовала его дыхание на своей щеке.

— Или... — его голос стал низким. — Я заберу у вас всё. Землю, дом, работу. Я сделаю так, что вам некуда будет пойти. И ты всё равно станешь моей. Просто тогда будет больно. Всем.

Он выпрямился и громко, так, чтобы уже слышали все, объявил:

— Через неделю будет свадьба. Готовьтесь.

Он достал из кармана пиджака небольшой свёрток, перевязанный шёлковой лентой, и бросил его на стол. Свёрток развернулся, и в лучах утреннего солнца блеснуло золото.

Кольцо. Массивное, тяжёлое, с чёрным камнем, обрамлённым сложным орнаментом. Дорогое. Такое, что наша семья не заработала бы на него и за десять лет.

— Выбирай, — Радик снова подошёл ко мне, и я не могла оторвать от него глаз. Он протянул руку и коснулся моего подбородка, заставляя поднять голову. Его пальцы были горячими, грубыми. — По-хорошему или по-плохому. Но ты будешь моей. Поняла?

Его большой палец скользнул по моей нижней губе, и я вздрогнула. Этот жест был слишком интимным для того, чтобы делать его при всех. Он знал это. И хотел, чтобы все видели.

— Неделя, — повторил он, и его глаза потемнели ещё больше. — Через неделю ты переступишь порог моего дома. И там, Вероника, ты узнаешь, что значит быть моей женщиной.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Его люди последовали за ним. Дверь захлопнулась, и в доме воцарилась тишина.

Я сидела не двигаясь. Моё лицо горело там, где он прикасался. Губа пульсировала от его грубого прикосновения.

Неделя. Через неделю он придёт за мной. И я ничего не могу с этим сделать.

Я посмотрела на отца. Он стоял, уставившись в одну точку, и его лицо было серым. На маму — она плакала, прижимая к себе Айгуль. На дедушку — он закрыл глаза и перебирал чётки быстрее, чем когда-либо.

Я едва могла дышать. Неделя. За неделю Радик планировал взять меня. Заставить выйти за него замуж. Сделать своей женой. Своей собственностью.

Моё тело чувствовало онемение, а ум кричал, рот отказывался сотрудничать.

Я не могла придумать ничего, что сказать. Я не могла в этом разобраться. Мой собственный отец, самый сильный человек, которого я когда-либо знала, был бессилен перед этим мужчиной. Что нам было делать? Как мы могли это остановить?

ДВА ДНЯ СПУСТЯ

МАРАТ

Вчера вечером отец позвонил мне — его голос в трубке звучал непривычно напряжённо, будто он сам не до конца верил в то, что говорит.

— Марат, я снова женюсь, — объявил он без предисловий. — Хочу, чтобы ты был на свадьбе. Приедешь?

Я сжал телефон в руке, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. Третья свадьба отца. Третья женщина, которая, скорее всего, думает, что сможет изменить его — или хотя бы нажиться на его деньгах.

— Конечно, приеду, — ответил я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучал откровенный сарказм. — Разве я могу пропустить такое событие?

Отец не заметил иронии — или сделал вид, что не заметил.

— Отлично. Жду тебя завтра к полудню на знакомство. И… спасибо, сын.

Он произнёс это так искренне, что на мгновение я почувствовал укол вины. Но тут же отогнал это чувство. Мы оба знали, что между нами давно нет той близости, что была когда-то.

Я положил телефон на барную стойку и налил себе виски. Квартира в центре города, которую я снимал последние три года, встретила меня тишиной и полумраком. Вид на Кремль из окна всегда казался мне компенсацией за одиночество, но сегодня даже подсвеченные башни не радовали.

Третья жена… Моя мама была первой — русская, из обедневшей дворянской семьи, которую отец бросил, когда мне исполнилось пять. Вторая — татарка, дочь его партнёра по бизнесу, продержалась два года. Теперь третья. И каждая следующая была моложе предыдущей. Сколько же будет этой?

Я сделал глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. В голове всплыли обрывки разговоров, которые я слышал за последние месяцы: «Радик Асхатович нашёл себе девушку, совсем молоденькую», «Говорят, из бедной семьи».

Я тогда отмахнулся. Мало ли что говорят. Но теперь, когда отец позвонил сам, всё стало реальным.

Я допил виски и пошёл в душ. Горячая вода стекала по плечам, по груди, по животу. Я смотрел на своё отражение в запотевшем стекле — широкие плечи, рельефные мышцы, шрамы на рёбрах, которые остались после той истории, о которой в семье предпочитали не говорить. Той истории, после которой я уехал из провинции и начал строить свою жизнь в столице.

Я не хотел быть похожим на отца. Не хотел его власти, его денег, его способа брать то, что ему не принадлежит. Но кровь — это кровь. Иногда, в минуты слабости, я чувствовал в себе ту же тёмную тягу. К обладанию. К контролю.

Я сжал кулаки, вдавив ногти в ладони, и закрыл глаза.

Утром я выехал из города в поселок, где отец построил свой особняк. Дорога заняла около двух часов — сначала трасса, потом просёлочная дорога, петляющая между берёзовыми рощами и бескрайними полями. Я ехал молча, без музыки, слушая только шум мотора.

По пути я вспоминал, как в детстве мы с отцом гуляли по этим улицам. Он тогда ещё не был тем Радиком, которого все боялись. Он был просто папой, который подбрасывал меня к небу и ловил на лету, смеясь громко и заразительно. Теперь от тех времён остались только обрывки воспоминаний, затёртые годами отчуждения.

Я свернул на знакомую дорогу и нажал на газ. Вокруг расстилались поля пшеницы, колосья клонились к земле под тяжестью зерна. Где-то вдалеке виднелись деревянные дома с резными наличниками, мечеть с минаретом, пасущиеся коровы. Моя родина. Место, откуда я сбежал в семнадцать лет.

Подъезжая к дому, я увидел, что двор уже украшен: гирлянды из бархатцев, яркие ленты, столы, накрытые под навесом. Витали запахи готовящихся блюд — дым от мангала, аромат свежеиспечённых лепёшек, пряности. Но за всем этим праздничным фасадом чувствовалось напряжение.

Я припарковал свой чёрный Mercedes рядом с десятком других дорогих машин. Выходя, я накинул пиджак — серый, в тонкую полоску, под белую рубашку. Я знал, как выгляжу: высокий, широкоплечий, с коротко стрижеными тёмными волосами и тяжёлым взглядом, который многие принимали за высокомерие. На самом деле это была привычка — не показывать эмоций. В нашем роду эмоции считались слабостью.

— Вот и мой сын! — громко объявил отец, как только я вышел из машины.

Он стоял у входа в дом, окружённый гостями. На нём был чёрный костюм, белая рубашка, на запястье — массивные золотые часы. Он выглядел внушительно — высокий, кряжистый, с седеющей бородой, которая придавала ему сходство с горным орлом. Я знал, что люди видят в нём силу, и не ошибались. Но я видел и другое — усталость в глазах, сеть морщин, которой не было год назад.

Он подошёл ко мне, раскинув руки для объятий.

— Марат, рад, что ты приехал!

Я сдержанно кивнул, едва коснувшись его плеча в ответном жесте.

— Привет, пап.

Его улыбка дрогнула, но он тут же взял себя в руки. Он всегда хотел от меня больше тепла, чем я мог дать. Или хотел, чтобы я был таким, как он, — но я не хотел.

— Пойдём, познакомлю тебя с моей будущей женой.

Я последовал за ним, чувствуя на себе любопытные взгляды гостей. Слуги в традиционных костюмах сновали между столами, женщины в ярких платьях перешёптывались, бросая на меня взгляды. Я знал, что для них я — сын влиятельного человека. Тот, кто когда-то был частью «дела» отца. Тот, кто умел быть жёстким. И тот, кто потом ушёл в тень, чем вызвал немало кривотолков.

Мы вошли в дом. Отец, как всегда, перестарался с интерьером: лепнина на потолке, хрустальные люстры, мебель из массива дуба, повсюду ковры с густым узором. Всё это должно было демонстрировать богатство, но выглядело так, будто он заказал дизайн у человека, который никогда не слышал слова «вкус».

В центре комнаты сидела девушка.

Я замер на пороге, и на секунду мне показалось, что у меня остановилось сердце.

Она была в желтом платье с орнаментом — не кричаще-жёлтом, а мягком, цвета топлёного масла, с золотистой нитью по подолу и рукавам. Ткань струилась по её фигуре, облегая тонкую талию и округлые бёдра. Декольте было скромным, но я видел, как платье подчёркивает высокую грудь. Её тёмные волосы, длинные и густые, были частично собраны на затылке, частично падали на плечи, украшенные лёгкой вуалью из шёлка.

Когда она подняла глаза, я забыл, как дышать.

Она была красивой. Не той яркой, вызывающей красотой, к которой я привык в столице. В ней была порода — тонкие черты лица, высокие скулы, чуть раскосые серые глаза, в которых горел какой-то внутренний свет. Но самое странное — в её взгляде не было ни радости, ни торжества, ни даже обычного для невест волнения. Только глубокая, затаённая печаль.

Отец, не замечая моего замешательства (или делая вид), громко представил нас:

— Вероника, это мой единственный сын Марат. Марат, это твоя будущая мачеха.

Она слегка поклонилась, и при этом движении платье чуть сползло с плеча, открывая ключицу — нежную, с едва заметной ямочкой посередине. Её улыбка была вежливой, искусственной.

— Приятно познакомиться, — тихо произнесла она.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Что-то в ней зацепило меня — не только красота, но и эта странная, почти вызывающая стойкость. Как будто она знала, на что идёт, и была готова к последствиям. Или наоборот — не была готова, но отказывалась показывать это.

— Помоги с церемонией, — отец протянул мне небольшую чашу с хной. — Ночь Хны, сам понимаешь.

Я взял чашу. Пальцы отца на мгновение задержались на моих, и я почувствовал в этом жесте что-то похожее на предупреждение.

— Конечно.

Помощник — пожилой татарин в белой рубашке и тюбетейке — провёл меня в соседнюю комнату, где уже собрались женщины. Их было около десяти: родственницы, соседки, жёны отцовских партнёров. Они оживлённо переговаривались на смеси татарского и русского, нанося хну на руки и лицо Вероники. Когда я вошёл, разговоры резко стихли.

Я остановился в дверях, чувствуя себя неуместно. Но традиция есть традиция — мужчины из семьи жениха участвуют в обряде. Я шагнул в комнату.

— Это хна? — спросила одна из женщин, протягивая руку к чаше. Ей было лет сорок, с ярко накрашенными губами и цепким взглядом.

— Да, — я передал чашу, но не смог отвести взгляда от Вероники.

Она сидела прямо, на низкой скамье, покрытой расшитым полотенцем. Её руки были сложены на коленях, пальцы сжимали юбку. Женщина с чашей подошла к ней и начала наносить хну на лоб — медленно, ритуально, выводя какие-то знаки.

Я смотрел на её лицо. Когда краска коснулась её кожи, Вероника вздрогнула — едва заметно, но я заметил. Её ресницы дрогнули, и на секунду она прикрыла глаза. В этот момент она выглядела не невестой, а жертвой, которую готовят к жертвоприношению.

Я сжал кулаки.

— Ты выглядишь задумчивым, — раздался голос рядом.

Я обернулся. Рядом стоял мужчина лет пятидесяти, с цепким взглядом и аккуратной бородой, в которой уже пробивалась седина. В глазах читалась та же печаль, что и у Вероники.

— Просто наблюдаю, — ответил я холодно.

— Я отец Вероники, — он протянул руку. — Ильдар.

Я пожал её, отметив про себя, что рукопожатие у него крепкое. Я знал этот тип людей: честные работяги, которые попадают в долговую яму и не видят выхода.

— Марат. Сын Радика.

Ильдар чуть прищурился, словно оценивая меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, плечам, рукам — и остановился на моих глазах.

— Знаю, кто ты. Слышал о тебе.

В его тоне не было осуждения, скорее — осторожный интерес.

— И что же Вы слышали? — я не смог удержаться от провокации.

— Что ты не похож на своего отца, — прямо ответил он. — Что уехал из поселка, построил свою жизнь в городе. Что занимаешься IT, а не нефтью. Что не участвуешь в его делах.

Я усмехнулся.

— Стараюсь.

Он кивнул, будто что-то для себя решив, и отошёл. Но перед тем как исчезнуть в толпе гостей, бросил быстрый взгляд на Веронику, потом снова на меня. Что это значило?

Я снова посмотрел на неё.

Женщины закончили наносить хну, и теперь Вероника сидела с темными узорами на лице и руках. Это выглядело почти языческим — древний ритуал, который должен был очистить её перед браком. Но в её глазах не было очищения. Только усталость от всего этого.

Наши взгляды встретились.

В этот момент всё вокруг будто исчезло. Я перестал слышать женский смех, звон посуды, доносящийся со двора. Я видел только её. А она будто видела меня насквозь и знала, что я тоже не вписываюсь в эту картину.

Она медленно опустила ресницы, но я успел заметить, как дрогнули её губы — то ли в усмешке, то ли в попытке сдержать эмоции.

Я почувствовал, как в паху становится тесно. Реакция была мгновенной, животной, и я возненавидел себя за это. Она — невеста моего отца. Ей всего двадцать лет. Она смотрит на меня с тоской и вызовом, а моё тело реагирует так, будто она уже раздвинула свои ноги передо мной.

Я отвернулся и сделал глубокий вдох.

«Почему она идёт на это?» — подумал я. — «Что ею движет?»

Я вспомнил слова отца: «Из бедной семьи». Я вспомнил руку Ильдара — сухую, горячую, с мозолями. Вспомнил взгляд, который он бросил на меня перед уходом. Взгляд человека, который надеется на чудо.

И тут же поймал себя на мысли, что мне действительно важно это узнать.

Церемония продолжалась. Женщины пели старинные татарские песни — протяжные, грустные мелодии, в которых слышалась тоска по чему-то утраченному. Они наносили хну на руки невесты, на её предплечья, на запястья. Одна из женщин — полная, с добрым лицом — взяла руку Вероники и начала массировать краску в ладонь, и при этом движении платье Вероники сползло ещё ниже, открывая плечо и верхнюю часть груди.

Я видел, как её грудь стала вздыматься чаще — от холода или от прикосновений. Видел, как женщина, заметив это, улыбнулась и накрыла её плечо платком.

Вероника покраснела. Краска залила её щёки, шею, спустилась ниже, к ключицам. Она опустила глаза, и в этом жесте было что-то настолько интимное, что я почувствовал, как снова теряю контроль.

Я сжал зубы и вышел из комнаты.

Во дворе было шумно. Мужчины курили у ворот, обсуждая цены на нефть и политику. Женщины накрывали столы, расставляя блюда. Пахло мясом, пряностями, свежей выпечкой. Я взял со стола стакан айрана и выпил залпом, надеясь, что кисловатый напиток остудит жар в крови.

Ко мне подошёл один из отцовских людей — Фарид, здоровенный мужик с бычьей шеей и плоским лицом. Он помнил меня ещё пацаном.

— Марат, рад видеть, — он хлопнул меня по плечу. — Давно не появлялся.

— Дела.

— Слышал, в городе своё дело открыл? — он прищурился. — Программирование, да?

— Что-то вроде того.

Фарид хмыкнул.

— А отец-то всё надеется, что ты к нему вернёшься. Дело передать хочет.

— Я не собираюсь возвращаться.

— Знаю, — он вздохнул. — Жаль, конечно. Ты бы нам пригодился. Сейчас столько всего... — он оглянулся по сторонам и понизил голос. — Конкуренты, понимаешь.

Я не ответил. Я знал, что отец продолжает вести свои темные дела старыми методами — кулаками и угрозами. И знал, что рано или поздно это приведёт к беде. Но это была его жизнь, его выбор.

Я оставил Фарида и пошёл в дальний угол двора, где было тише. Там, за старыми яблонями, стояла скамейка, и я сел на неё, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. Солнце пекло, и пот стекал по груди за воротник.

Я закрыл глаза и снова увидел её. Веронику. Её лицо, её губы, её взгляд. Я представил, как она сидит там, в душной комнате, и чужие руки касаются её тела. Представил, что эти руки — мои.

Я представил, как кладу ладонь на её плечо, скольжу пальцами по ключице, спускаюсь ниже, к ложбинке между грудями. Представил, как она смотрит на меня — испуганно и с вызовом одновременно, как её губы приоткрываются, когда я касаюсь её груди через ткань.

Я открыл глаза и выругался сквозь зубы.

— Ты не должен думать о ней, — сказал я себе вслух. — Она не твоя.

Но тело не верило в эту чушь.

Неожиданно во дворе появилась Вероника. Она вышла из дома через боковую дверь, и в свете дня её платье казалось ещё ярче, ещё более живым. Хна уже была смыта, и её кожа сияла чистотой — свежая, розовая, словно после бани.

Она шла медленно, держась ближе к стене дома, словно пыталась остаться незамеченной. Но я видел её. И видел, как она ищет кого-то взглядом.

Наши взгляды встретились, когда она проходила мимо яблонь.

Она остановилась.

— Здесь можно спрятаться? — спросила она тихо, и в её голосе прозвучала усталая насмешка.

— Если хочешь, — я подвинулся на скамейке, освобождая место рядом со мной.

Она помедлила, но все же села рядом. Не близко, но и не на другом конце. Достаточно, чтобы я чувствовал тепло её тела и слышал её дыхание.

— Ты не выглядишь счастливым, — сказала она, глядя прямо перед собой.

Я повернулся к ней. Вблизи она была ещё красивее — и ещё более измученной. Под глазами залегли тени, губы слегка припухли, будто она их постоянно покусывала. На шее, чуть ниже уха, я заметил маленькую родинку — тёмную точку на светлой коже.

— А ты? Счастлива?

Она повернула голову, и теперь мы смотрели друг на друга в упор. Её глаза были серыми, с темными крапинками в глубине. В них горело что-то — не огонь, скорее тлеющие угли, готовые вспыхнуть в любую секунду.

— Мы, кажется, похожи, — её губы дрогнули в улыбке — невесёлой, но настоящей.

Я не знал, что ответить. В горле пересохло.

— Ты знаешь, что это не моя идея? — спросила она вдруг. — Устроить свадьбу.

— Догадываюсь.

— Твой отец... — она запнулась, подбирая слова. — Он не спрашивал моего желания. Он просто сказал, как будет.

Я молчал. Что я мог сказать? Что знаю, какой он? Что сам уехал, потому что не мог смотреть, как он ломает людей? Что в глубине души я всегда знал, что однажды это коснётся кого-то, кто не сможет защититься?

— Мне жаль, — наконец выдавил я.

Она удивлённо подняла брови.

— Правда?

— Правда.

Она долго смотрела на меня, и в её взгляде что-то изменилось. Тлеющие угли вспыхнули ярче, и на секунду мне показалось, что она сейчас заплачет. Но она только поджала губы и отвернулась.

— Не жалей меня. Я справлюсь.

— Я не сомневаюсь.

Мы сидели молча. Ветер шевелил ветки яблонь, и белые лепестки падали на её волосы, на плечи, на колени. Один лепесток прилип к её щеке, и я, не думая, потянулся и снял его.

Мои пальцы коснулись её кожи.

Она вздрогнула, но не отстранилась. Я видел, как расширились её зрачки, как участилось дыхание. Ткань платья на её груди заколыхалась чаще.

Я замер, не убирая руку. Мой палец лежал на её скуле, чувствуя тепло. Я смотрел на её губы — чуть приоткрытые, влажные. И хотел прикоснуться к ним. Хотел наклониться и вдохнуть её запах, почувствовать её вкус.

Внизу живота стало тяжело и горячо.

— Марат, — прошептала она с мольбой. Не просьба остановиться. Мольба о чём-то, что она боялась признать.

Мои пальцы медленно скользнули по её щеке, по подбородку, и я почувствовал, как она затаила дыхание.

— Прости, — сказал я хрипло.

Она покачала головой.

— Не надо. Пожалуйста.

Она встала, и платье упало до щиколоток, открывая на секунду её лодыжки — тонкие, с выступающими косточками. Я смотрел на них, и в голове мелькнула грязная, пошлая картинка: как я беру её за эти лодыжки, развожу ноги в стороны и...

Я сжал кулаки, прочищая горло.

— Мне нужно идти, — сказала она, не глядя на меня.

— Подожди, — я зачем-то схватил её за запястье, не думая.

Она замерла. На миг я представил, как притягиваю её к себе, как прижимаю к груди, как мои руки скользят по её спине, талии, ниже...

— Что? — спросила она шёпотом.

Я отпустил её.

— Ничего. Иди.

Она ушла, не оглядываясь. Я смотрел ей вслед, и моё тело ныло от напряжения. В штанах было тесно и неудобно, и я знал, что если сейчас не остыну, то буду выглядеть как последний идиот на отцовской свадьбе.

Я встал и пошёл в сторону дома, надеясь найти туалет или любой другой укромный угол, где можно привести себя в порядок.

Но чем дальше я шёл, тем яснее понимал: этот день изменит всё. Не только её жизнь. Мою тоже.

Я думал о том, как она смотрела на меня — с вызовом и тоской одновременно. Думал о её губах, её шее, её родинке за ухом. Думал о том, что она станет женой моего отца. И что после этого я не смогу просто уехать и забыть её.

Потому что я хотел её. И чем больше я пытался заглушить это желание, тем сильнее оно разгоралось.

Запретный плод?

…Или что-то большее?

ВЕРОНИКА

После Ночи хны меня отвели в комнату. Отвели, как будто я сама не могла дойти — две женщины под руки, третья несла подол моего платья, чтобы я не споткнулась на лестнице.

Комната была чужой. Всё здесь было чужим — кровать с резными столбиками, расшитые полотенца на стенах, тяжёлые шторы. Даже воздух пах иначе: ладан, старая древесина.

— Отдыхай, милая, — сказала служанка Гульсина, поджимая губы. — Завтра тяжёлый день будет.

Я кивнула, закусила губу.

— Простите, а можно мне прогуляться перед сном?

— Можешь прогуляться. Но не одна. С тобой пойдут мужчины.

Мне выделили двоих охранников — крепких парней в чёрных костюмах, с серьёзными лицами. Они шли за мной на расстоянии, когда я вышла со двора и направилась по деревенской улице.

Солнце садилось, окрашивая небо в багровые и оранжевые тона. Дома здесь стояли старые, покосившиеся, с резными наличниками и деревянными заборами. Где-то лаяли собаки и пахло дымом от печки.

Я шла медленно, вдыхая этот воздух, который напоминал мне детство. Но мысли были далеко. Завтра будет свадьба. Уже не сбежать. Да и куда? Всех близких с собой точно не заберешь. А Радик везде нас найдет, даже если получится.

Охранники шли за мной, как верные псы. Я чувствовала себя пленницей, которую выпустили на короткую прогулку.

Я дошла до самого конца деревни. Дальше уже лишь дремучий лес.

И тут я увидела её.

У покосившейся избы, почти вросшей в землю, сидела старуха. Она была одета в тёмные лохмотья, лицо её скрывал платок, но глаза — чёрные, цепкие — смотрели прямо на меня.

Она медленно подняла костлявую руку и поманила пальцем.

Я остановилась. Сердце ёкнуло.

— Иди сюда, дитя, — прошамкала старуха. Голос у неё был скрипучий, но каким-то странным образом проникал прямо в голову. — Я вижу твою беду. Негоже молодой такой за старого выходить.

Охранники приблизились.

— Вероника-ханым, нам нужно возвращаться, — сказал один из них.

Мы развернулись. Прошли несколько минут в направлении дома.

Я отошла к покосившемуся забору и сделала вид, что поправляю платок.

— Мне нужно в туалет, — сказала я громко. — Там, за домами.

Охранники переглянулись.

— Мы подождём здесь, — сказал тот, что постарше.

Я кивнула и пошла быстрым шагом в сторону старых построек. За углом дома я пригнулась и, петляя между сараями и заборами, побежала обратно к избе старухи.

Сердце било набатом. Я не знала, зачем я это делаю. Но что-то тянуло меня к этой старой женщине. Что-то отчаянное и безнадёжное.

Изба стояла на отшибе, окружённая старыми берёзами. Дверь скрипнула, когда я толкнула её. Внутри было темно и пахло сушёными травами. Это был запах летних каникул у моей бабушки. Её уже давно не было, а воспоминания связанные с этим запахом остались со мной на всю жизнь.

Я осторожно прошла наверх по темной лестнице и оказалась на терраске.

— Заходи, заходи, — старуха сидела за столом у окна, на котором горела одна свеча в подсвечнике. Её лицо было в глубоких морщинах, нос крючком, губы тонкие, но глаза — живые, острые. — Садись, чай пить будем.

— Здравствуйте.

Я села на лавку, покрытую выцветшим паласом. Старуха поставила передо мной глиняную чашку с тёмным чаем. От него тянулся душистый аромат лобазника и зверобоя.

Я отхлебнула — напиток был горьким, с привкусом лекарственных трав.

— Ты, дорогая моя, не бойся, — сказала старуха, садясь напротив. — Я тебе не враг. Я сразу увидела тебя, как ты вышла. На тебе печать. Не твоя воля, чужая.

Я молчала, сжимая горячую чашку в руках.

— Я помогу тебе, — продолжила она. — Сделаю так, что ты выйдешь за того, кто тебе по судьбе обещан. А не за этого... — она сплюнула в сторону. — Козла старого.

— Вы можете? — я не знала как и реагировать на её слова. — Я не верю в...

— А верить и не надо, — перебила она. — Надо хотеть. Вот ты — что хочешь?

Я закрыла глаза. Подумала о счастливой семье, достатке и летних днях, но передо мной почему-то возникло лицо Марата.

— Хочу быть счастливой, — прошептала я.

— Тогда будешь. Главное хотеть.

Старушка встала с лавки и начала собирать какие-то вещи. Достала из старого сундука чёрное покрывало, расстелила на столе. Поставила три зеркала — маленьких, старинных, в потускневших рамах. Расположила их треугольником. В центр положила свечу — толстую, чёрную.

— Волос твой нужен, — сообщила она. — И кровь. Каплю.

Я выдернула несколько волос из косы и протянула ей. Она взяла их, положила рядом со свечой.

— Палец давай.

— Может, не надо?

— Надо. Хочешь что-то, будь готова отдать кое-что взамен. Это закон негласный такой.

Я протянула левую руку. Она достала тонкую иглу — длинную, старую, почерневшую от времени — и уколола мне подушечку указательного пальца. Капля крови выступила на коже, ярко-алая.

— На зеркало капни, — велела она. — Вон на то, что напротив тебя.

Я сжала палец, и капля упала на стекло, растеклась тонкой алой линией.

Старуха зажгла свечу. Пламя было неровным, отбрасывало тени на стены. Она начала что-то шептать — я не разбирала слов, это был не татарский и не русский, какой-то древний, гортанный язык.

Она взяла мои волосы и опустила в пламя свечи. Волосы вспыхнули с шипением, запахло палёным. Она бросила пепел в чашку с чаем и перемешала.

— Пей, — приказала она.

Я выпила залпом. Жидкость обожгла горло, и на секунду мне показалось, что комната поплыла перед глазами. Но это быстро прошло.

— Закрой глаза, — приказала старуха. — И смотри. Тот, кто тебе суженый, сам явится перед тобой. Ты его увидишь. Не бойся, что бы ни увидела. И не открывай глаз, пока я не скажу. Поняла?

Я кивнула и закрыла глаза.

Сначала была темнота. Потом — вспышка, и я увидела Марата. Он стоял посреди комнаты, освещённый каким-то неровным, кровавым светом. Его лицо было напряжённым, глаза горели.

А в руке он держал нож. Окровавленный нож. Кровь капала с лезвия на пол.

Я хотела закричать, но голос пропал. Он поднял глаза и посмотрел прямо на меня. И улыбнулся. Холодно, страшно.

Я распахнула глаза с ужасом. Дёрнулась, задела рукой стол. Сквозняк — откуда он взялся в закрытой избе? — задул свечу. Все три зеркала треснули одновременно, издав тонкий, звонкий звук.

— Что ты наделала! — старуха отшатнулась, её лицо побледнело. — Нельзя было прерывать!

— Я испугалась! Он... у него был нож. Там была кровь...

Старуха смотрела на меня мрачным взглядом. Потом перевела глаза на треснувшие зеркала.

— Уходи, — прошипела она глухо. — Уходи и не вспоминай то, что видела. Ритуал нарушен. Что вышло — то вышло.

Я вскочила. Ноги дрожали, сердце трепыхалось в груди. Я выбежала из избы, не оглядываясь.

На улице уже стемнело. Я побежала, спотыкаясь о корни деревьев, не разбирая дороги. Воздух обжигал лёгкие. Я бежала, пока не выскочила на знакомую улицу, где меня уже искали охранники.

— Вероника-ханум! — закричал один из них. — Где вы были? Мы обыскались!

— Я... заблудилась, — выдохнула я, сгибаясь пополам. — Всё в порядке. Пойдёмте домой.

Они повели меня к особняку, и всю дорогу я чувствовала на себе их подозрительные взгляды.

Я думала о том, что видела. Марат с ножом. Кровь. Его холодная улыбка.

Но даже сквозь страх я чувствовала — внутри, глубоко, там, где тело не слушается разума, — я хотела его по-прежнему. И это желание было сильнее страха.

Я вернулась в дом, и меня тут же окружили женщины, засуетились, усадили ужинать.

Когда я наконец осталась одна в выделенной мне комнате, я легла на кровать и уставилась в потолок. В голове царил хаос. Образы смешивались: руки Марата на моей шее, его взгляд, нож, кровь, треснувшие зеркала.

Я провела рукой по шее — там, где он касался. Кожа помнила все.

— Что же ты делаешь со мной? — прошептала я в темноту.

Ответа не было. Только ветер завывал за окном и где-то далеко лаяли собаки.

Я закрыла глаза, и передо мной снова возникло его лицо. Но теперь без ножа. Только глаза — тёмные, глубокие, жаркие.

Я лежала и смотрела в одну точку, чувствуя, как внутри всё замерзает. Как лёд растекается по венам и добирается до сердца, покрывая его коркой.

«Ты выйдешь замуж за Радика».

Я вспомнила его руки — большие, грубые, с мощными пальцами, которые сжимали моё предплечье так, что деться было некуда. Я вспомнила его взгляд — тяжёлый, собственнический, такой, от которого хотелось провалиться под землю.

Я не хотела его.

Не хотела, чтобы эти руки касались меня. Не хотела, чтобы его тело придавливало меня к постели. Не хотела чувствовать его запах на своей коже, его дыхание на своей шее.

Это было мерзко даже в моей голове.

Мысль об этом вызывала тошноту. Настоящую, физическую — желудок сжимался, к горлу подкатывала горечь.

Но потом — потом я вспомнила другие руки. И тошнота резко прошла.

Марат возник перед моими глазами, как живой. Высокий, широкоплечий, в сером пиджаке и белой рубашке, расстёгнутой на верхнюю пуговицу. Его коротко стриженные тёмные волосы, тяжёлая челюсть, глаза — тёмные, глубокие, с таким пристальным взглядом, что становилось неловко от такого внимания. Но провалиться под землю от этого не хотелось. Наоборот. Хотелось, чтобы этот взгляд задержался на мне чуть дольше.

Я вспомнила, как он коснулся моей щеки, снимая лепесток. Как его пальцы задержались на моей коже. Как я почувствовала тепло — не тошнотворное, не давящее, а жаркое, тянущее, которое разлилось от места прикосновения к груди, к животу, ниже.

От этих мыслей между ног стало влажно.

Я сжала бёдра, чувствуя, как ткань трусиков прилипает к коже. Стыд обжёг лицо, но я не могла остановить эти воспоминания.

Он смотрел на меня так, будто раздевал. Будто уже видел меня голой. Будто знал, что у меня под платьем, и решал, с чего начнёт, когда останется со мной наедине.

Эта мысль не пугала.

Она заводила.

Я закрыла глаза, прикусила губу, и передо мной снова возник Марат. Но теперь он был ближе. Я чувствовала запах его парфюма — горьковатый, с нотками табака и кожи. Чувствовала жар его тела, даже не касаясь. Видела, как его грудная клетка расширяется от дыхания под тканью рубашки.

«Ты не должна думать о нём», — шептал внутренний голос. «Он сын твоего жениха. Так нельзя. Он даже не посмотрит на тебя после завтра».

Но тело не слушалось. Тело помнило, как близко он стоял. Как его пальцы почти касались моей шеи. Как его взгляд медленно скользнул к моим губам, и я видела, что он хочет меня поцеловать.

Я хотела этого.

Боже, как я хотела.

Я провела рукой по шее — там, где он почти прикоснулся. Кожа покрылась мурашками. Пальцы скользнули ниже, к ключицам, к ложбинке между грудями. Платье мешало, душило, и я расстегнула верхние пуговицы, чтобы дышать свободнее.

Сквозняк из-под двери коснулся кожи, и соски затвердели. Я посмотрела на них — миниатюрные точки, выступающие из-под кружева бюстгальтера. И подумала: «А что, если бы их касался он?»

Я представила его ладонь на своей груди. Представила, как он сжимает её, мнёт, гладит сосок большим пальцем.

Низ живота отозвался тупой, ноющей болью.

— Нет, — прошептала я вслух. — Нет, так нельзя.

Я еле встала с пола и подошла к окну. Лоб прижалась к стеклу, надеясь, что это остудит жар. За окном было темно — только редкие огни в домах соседей. Жизнь шла своим ходом. А моя свободная жизнь скоро закончится.

Я уже легла в кровать, но мысли о нём не уходили.

Я вспомнила его голос — низкий, хрипловатый, когда он сказал: «Мне жаль». Я вспомнила, как он смотрел на меня, когда я рассказывала про отца. В его глазах было что-то тёмное, что-то, что он пытался скрыть.

Желание? Возможно.

«Он же хотел поцеловать меня», — подумала я. — «Я не надумываю себе это».

Я села, свесив ноги с кровати. Пальцы ног — с аккуратным педикюром, который мне сделали перед церемонией, — коснулись пола. Я пошевелила ими, чувствуя, как напряжение поднимается выше, к икрам, к коленям, к бёдрам.

Я знала, что делаю неправильно. Что завтра я стану женой его отца. Что после этого между нами вырастет стена, которую не перепрыгнуть.

Но сейчас, в этой комнате, в этой тишине, я могла хотя бы представить. Представить запретный, невозможный сценарий моей жизни.

Я снова опустилась. Шёлк простыни холодил спину. Я закрыла глаза и позволила рукам блуждать по телу.

Сначала — просто по животу. Круговые движения, медленные, ленивые. Потом выше — к рёбрам, к груди. Я нащупала твёрдые соски и сжала их, выгибаясь навстречу.

— Марат, — прошептала я, пробуя его имя на вкус.

Оно было горьким и сладким одновременно. И звучало… Правильно. Как надо.

Моя рука скользнула ниже, пальцы нащупали трусики — тонкое кружево, которое женщины выбрали для меня, чтобы «жениху было приятно». Ткань была мокрой насквозь. Я просунула палец под неё.

И застонала — тихо, сквозь зубы. Представила, что это не мои пальцы касаются клитора, а его. Представила, как он раздвигает мои ноги, как смотрит на меня из-под ресниц, как его глаза темнеют, когда он видит, как сильно я хочу его.

Я надавила сильнее, делая круговые движения. Тело выгибалось само, без усилий. Дыхание сбилось, в горле застрял хрип.

Я представила, что он входит в меня. Медленно, глубоко, заполняя меня всю. Что он тяжело дышит мне в шею, кусает мочку уха, шепчет что-то грязное. У него бы неплохо получилось.

Оргазм накрыл меня внезапно, темной вспышкой, что затуманила взгляд. Я выгнулась дугой, закусив губу до крови, чтобы не закричать. Не хватало ещё разбудить весь дом. Тело содрогалось в конвульсиях, мышцы живота сокращались, между ног всё пульсировало. Мне было очень хорошо. Давно так не было.

Я лежала, глядя в потолок, чувствуя, как стыд медленно заполняет меня, вытесняя удовольствие.

Я села на кровати, с трудом застёгивая пуговицы платья. В висках стучало.

И тут я вспомнила.

Вспомнила маму, которая плакала по ночам, думая, что я не слышу.

Вспомнила Айгуль и Айрата — брата и сестру, которые смотрели на меня с надеждой. Они не знали, что происходит. Они думали, что старшая сестра просто выходит замуж. Что это счастливый день.

А я лежала здесь, представляя сына своего будущего мужа.

Слёзы пришли внезапно. Горькие, обжигающие, они текли по щекам, капали на платье, на простыню. Я не вытирала их. Не могла.

Я плакала от стыда. От бессилия. От того, что моё тело предало меня, захотело того, кого нельзя хотеть.

Но хуже всего было другое.

Сквозь слёзы, сквозь стыд, сквозь голос разума, который кричал, что это неправильно, я всё равно хотела его. Хотела Марата. Хотела, чтобы он вошёл в эту комнату, сорвал с меня это дурацкое платье и сделал то, что я только что представляла.

Я свернулась калачиком на кровати, прижимая колени к груди. Платье задралось, открывая бёдра, но мне было всё равно. Я смотрела на стену и думала о том, что завтра я стану женой Радика.

И что после этого я, возможно, никогда больше не увижу Марата.

Или увижу.

И это будет ещё хуже.

ВЕРОНИКА

Прошла неделя с тех пор, как мы переехали в поместье Радика.

Он сказал, что так будет лучше — чтобы семья была рядом, чтобы я привыкала к новому дому, чтобы все видели его заботу. На самом деле это был контроль. Он хотел держать нас всех под рукой, как фигурки на шахматной доске.

Дом оказался огромным — двухэтажный особняк из красного кирпича с белыми колоннами, окружённый вековыми соснами и берёзами. Внутри всё было дорого и безвкусно: мраморные полы, хрустальные люстры, мебель, которая стоила больше, чем наш старый дом. Радик любил показывать своё богатство, даже когда никто не просил.

Моей семье выделили целое крыло на втором этаже. Мама пыталась радоваться, но я видела, как она тоскует по нашему маленькому дому с резными наличниками и палисадником. Отец ходил мрачнее тучи, а дед и вовсе отказался переезжать, оставшись в своей старой избе. Радик не стал настаивать — махнул рукой, сказал: «Пусть старик живёт как хочет».

Сегодня был один из тех дней, когда напряжение в доме достигало предела.

С самого утра Радик устроил смотр — всем нужно было собраться в большой гостиной, чтобы он мог «проверить, как все устроились». Это был ритуал, который он повторял каждые несколько дней. Мы сидели на диванах, как выставленные напоказ куклы, а он расхаживал по комнате, отдавая распоряжения, критикуя, указывая.

— Элина, шторы в столовой повесьте новые, эти слишком тёмные, — говорил он, не глядя на маму. — Ильдар, завтра приедут люди разбирать старый сарай во дворе, проследи, чтобы всё прошло без проблем.

Отец молча кивнул, сжав челюсти.

— А ты, — Радик повернулся ко мне, и его взгляд стал тяжелее, — сегодня вечером будешь ужинать со мной. В моей комнате. Нам нужно поговорить.

Я прикусила язык. «Поговорить». Я знала, что это значит. Свадьба была всего несколько дней назад, но он ещё не прикасался ко мне — ждал, говорил, что хочет, чтобы я «привыкла». Но терпение его заканчивалось. Я видела это по его глазам, по тому, как он смотрел на меня, когда думал, что я не замечаю.

— Хорошо, — выдавила я, чувствуя, как горло сжимается.

Радик удовлетворённо кивнул и вышел, оставив нас в гнетущей тишине.

Мама подошла ко мне, обняла за плечи.

— Девочка моя, — прошептала она, — может, тебе отдохнуть? Ты сегодня сама не своя.

Я хотела ответить, но не смогла. В груди нарастало что-то тяжёлое, удушающее. Слёзы подступили к глазам, и я не могла их остановить.

— Хватит, — внезапно вырвалось у меня. — …Я пойду ванну приму. Отдохну там.

Слова прозвучали резко, с вызовом. Не знаю, на кого это было направлено. На маму, которая не могла мне помочь? На Радика, который держал нас в клетке? На себя саму?

Мама посмотрела на меня виноватым взглядом.

— Да, дочка, иди, прими ванну.

Я не стала ждать чего-то ещё. Разговаривать не хотелось. Резко развернулась и бросилась к себе в комнату — звук моих торопливых шагов эхом разносился по дому. Добежав до двери, я с грохотом захлопнула её за собой и сползла на пол, прижавшись спиной к древесине. Сделала прерывистый вдох, но это не помогло успокоиться.

Одинокая слеза скатилась по щеке — я не смогла её остановить. Какая невеста плачет в первую неделю замужества? Эта мысль снова и снова повторялась в голове, насмехаясь надо мной. Почему я не могу быть воплощением радости, которого все ждут? Той яркой, сияющей женой, какой меня хотят видеть?

Я вытерла слезу, но это никак не изменило моих ощущений.

Заставив себя подняться и сдвинуться с места — будто это могло прогнать эмоции, — я открыла шкаф и уставилась на множество нарядов. Радик не жалел денег: шёлк, бархат, тонкое хлопковое бельё, которого у меня никогда не было. Всё это предназначалось для того, чтобы я выглядела так, как он хотел.

Что-нибудь простое. Что-нибудь незамысловатое. Я схватила с вешалки скромный белый халат из мягкой махровой ткани — он не давал ответов, но дарил утешение своей привычностью. Медленными шагами я направилась в ванную.

Ванная комната была огромной — с белым мраморным полом, большим окном, выходящим в сосновый лес, и глубокой чугунной ванной на львиных лапах. Радик велел сделать ремонт специально для меня, но я почти не пользовалась этим великолепием. Сегодня же мне просто нужно было спрятаться. Спрятаться от всего.

Я закрыла дверь на щеколду. Раздевалась машинально — в голове было слишком шумно, чтобы сосредоточиться. Платье упало на пол, бельё последовало за ним. Я включила воду: когда она хлынула на меня, показалось, будто все мое напряжение смывается прочь — пусть и на мгновение. Тепло окутало тело, нежное и очищающее, словно вода могла смыть не только напряжение с мышц, но и хаос в душе.

Я погрузилась в ванну с огромным облегчением, чувствуя, как горячая вода обволакивает плечи, грудь, бёдра. Пена пахла лавандой — мама сказала, что этот запах успокаивает нервы.

Сегодня вечером Радик позовёт меня к себе. И я не смогу отказать. Я же его жена. По закону, по традиции, по всем правилам, которые он сам установил.

Закрыв глаза, я прислонилась к краю ванны, позволяя пару окутать лицо. Что я делаю? Вопрос повисал в сознании без ответа.

Я подумала о Марате.

Это было запретно, но я не могла остановиться. Почти каждый день я видела его — он жил в этом же доме, когда приезжал на несколько дней, чтобы «помочь отцу с делами», как он говорил. Но я чувствовала, что причина была в другом. Я видела, как он смотрит на меня. Из-за стола, когда никто не замечает. Из окна, когда я гуляла по саду. Из полумрака коридора, когда мы случайно встречались.

Вчера вечером наши пути пересеклись на лестнице. Я поднималась, а он спускался. Мы замерли напротив друг друга, и между нами было всего несколько ступеней. Его глаза скользнули по моему лицу, шее, груди. Я видела, как расширились его зрачки, как напряглась челюсть.

Я обошла его, стараясь не касаться, но в последний момент его рука легла на мою талию — на секунду, не больше. Просто чтобы удержать равновесие, сказал бы посторонний. Но мы оба знали, что это не так.

Я убежала к себе и полночи не могла уснуть, ворочаясь в огромной кровати и представляя его руки на своём теле. Почему это со мной происходило? Я будто помешалась на нём.

Теперь, лёжа в ванне, я позволила себе вспомнить это прикосновение. Моя рука скользнула по животу, поднимаясь выше, к груди.

Я раздвинула ноги в тёплой воде и опустила руку ниже. Моё тело выгнулось, пальцы свободной руки вцепились в край ванны.

МАРАТ

Я не мог себя контролировать.

С того самого дня на лестнице, когда я коснулся её талии, я потерял покой. Я просыпался по ночам с её именем на губах, кончал в душе, представляя её тело под струями воды. Я не должен был этого делать. Она — жена моего отца. Это было неправильно, опасно. Отец бы убил на месте, если бы узнал.

Но чем больше я пытался забыть её, тем сильнее она проникала в мои мысли.

Сегодня отец устроил очередной смотр в гостиной. Я сидел в кресле у окна и наблюдал. Наблюдал за тем, как он командует её родителями, как ставит её в угол, как говорит, что сегодня вечером она будет ужинать с ним. Я видел, как побелело её лицо, как сжались её губы. Видел, как она едва сдерживает слёзы.

Когда она выбежала из комнаты, я едва удержался, чтобы не пойти за ней.

Потом кто-то из прислуги — мальчик, который помогал на кухне — подошёл ко мне с подносом чая. Он был маленьким, неуклюжим, и, когда я резко встал, чтобы выйти из комнаты, он споткнулся о край ковра. Горячий чай выплеснулся прямо на мою рубашку.

— Что за чёрт?! — выкрикнул я, чувствуя, как во мне закипает раздражение. Одежда испорчена, и всё, на чём я мог сосредоточиться, — это пятно, расползающееся по белой ткани.

Мальчик испуганно отшатнулся, его глаза наполнились слезами.

— Простите, простите, я нечаянно...

— …Всё в порядке, — процедил я, взяв себя в руки. — Не плачь. Это всего лишь рубашка.

Я не хотел пугать ребёнка. Взяв себя в руки, я отошёл к выходу. В коридоре меня встретила Элина, мать Вероники. Она посмотрела на пятно и покачала головой.

— Марат, иди наверх, приведи себя в порядок до ужина, — запричитала она спокойно, но с материнской заботой. — Вон там, прямо по коридору, есть гостевая комната. Там и ванная есть, сможешь переодеться.

Я кивнул, стараясь подавить нарастающее раздражение.

— Спасибо, Элина-апа*. (уважительное обращение к женщине старше по возрасту).

Направляясь по коридору к нужной мне комнате, я услышал тихий, едва уловимый звук — всхлип. Я замер как вкопанный. Звук доносился из-за закрытой двери чуть дальше по коридору. Двери, которая вела в крыло, где жила Вероника.

Я ничего не мог с собой поделать: любопытство взяло верх, и я остановился. Всхлипы продолжались — приглушённые, но отчётливые. Это точно была она.

Спустя несколько мгновений я больше не мог ждать.

Я тихо подошёл к двери и постучал. Ответа не последовало. Прошла ещё минута — по-прежнему тишина, только едва слышные звуки воды.

Почувствовав странное нетерпение, я повернул ручку. Дверь оказалась незапертой. Я приоткрыл её и заглянул внутрь. Комната была пуста, свет горел лишь в ванной, и дверь туда была приоткрыта.

Сердце забилось чаще, когда я направился к ванной комнате. Я знал, что это неправильно. Знал, что меня могут увидеть. Но тело двигалось само, ведомое желанием, которое я уже не мог контролировать.

Дверь в ванную была приоткрыта ровно настолько, чтобы можно было заглянуть внутрь. Я замер, дыхание перехватило от открывшегося зрелища.

Передо мной предстала самая соблазнительная картина, какую я когда-либо видел.

Вероника лежала в глубокой чугунной ванне, наполненной белой пеной. Её голова была откинута назад, глаза закрыты, мокрые тёмные волосы рассыпались по краю ванны, прилипая к шее и плечам. Лицо её было расслабленным, губы чуть приоткрыты, и я видел, как её грудь равномерно поднимается и опускается.

Но самое главное — я видел её тело.

Пена скрывала не всё. Когда она пошевелилась, вода колыхнулась, и перед моими глазами мелькнула округлая грудь с твёрдым розовым соском, тонкая талия, изгиб бедра. Её рука скользнула по животу, спустилась ниже, и я понял, что она делает.

Она ласкала себя.

Моё тело отреагировало мгновенно. Пульсирующее желание ударило в пах, и я почувствовал, как член твердеет, упираясь в ткань брюк. Я смотрел, как её пальцы двигаются между ног, как её бёдра чуть приподнимаются над водой, как она закусывает губу, чтобы не застонать.

В этот момент я понял, что больше не могу ждать. Я толкнул дверь и вошёл.

Она услышала шум и резко распахнула глаза. Увидев меня, она вздрогнула, её щёки вспыхнули ярким румянцем. Она попыталась прикрыться руками, прижав их к груди, но это движение лишь подчеркнуло её округлые формы.

— Марат, что ты... — начала она, но я не дал ей закончить.

Я за секунду пересек ванную и наклонился к ней. Схватил её за тонкую талию — мокрую, горячую, скользкую — и прижал к себе. Вода плеснула на пол, но мне было всё равно.

Она была обнажённой. Я — всё ещё одетым, но это не имело значения. Её полные, шёлковые груди прижались к моей груди через мокрую ткань рубашки, пальцы вцепились в мои локти.

Вероника смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых смешались страх, стыд и что-то тёмное, жаркое, что я увидел в ней ещё с первой нашей встречи.

Я не дал ей опомниться. Наклонился и впился в её губы глубоким, жадным поцелуем.

На секунду она замерла, оцепенев. Но потом — я почувствовал это — её тело расслабилось, и она нехотя ответила. Её губы чуть приоткрылись, впуская мой язык, и я вошёл в неё, чувствуя вкус её рта — сладкий, с лёгкой горчинкой чая. Её руки, которые ещё секунду назад пытались меня оттолкнуть, легли на мои плечи, притягивая меня ближе.

Я рывком вытянул её из воды, прижал к краю ванны, чувствуя, как вода стекает по моему телу, как её ноги обвиваются вокруг моих бёдер. Мои руки скользили по её мокрой коже — по спине, по талии, по ягодицам, которые были такими упругими и горячими, что у меня перехватило дыхание. Впервые я держал в руках настолько красивое тело.

Я оторвался от её губ и посмотрел на неё. Её глаза были полузакрыты, губы припухли от моих поцелуев, на щеках горел румянец. Боже, она была прекрасна. Она была моей.

— Вероника, — прошептал я хрипло, и в этом одном слове было всё, что я не мог сказать.

Она приоткрыла глаза, отрывисто вздохнула. Я понял — она не могла больше ждать.

Моя рука скользнула по её животу вниз, туда, где до этого были её пальцы. Она была мокрой, горячей, готовой. Я чувствовал, как её тело содрогается от нетерпения, как её бёдра приподнимаются навстречу моей руке.

Я хотел войти в неё. Прямо здесь, в этой ванне, несмотря ни на что. Мой член ныл от напряжения, готовый разорвать ткань брюк.

Но в этот момент снизу раздался голос.

— Ника! Доча, ты где? — звала её мать.

Вероника вздрогнула, и реальность ворвалась в нашу маленькую вселенную.

— Мама... — прошептала она, и её глаза расширились от ужаса.

— Ника, скорее иди сюда! — голос Элины звучал ближе, уже в коридоре.

Она неохотно оттолкнула меня, её руки сжались в кулаки.

— Да, мам, иду! — крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал обычно, но я слышал, как он почти срывается.

Она выскользнула из моих рук, и я остался стоять в ванне, мокрый, возбуждённый до боли, с пульсирующим желанием, которое рвалось наружу, сдавленное мокрыми брюками.

Вероника схватила халат и накинула его на себя, даже не вытираясь. Вода стекала с её волос, пропитывая ткань, делая её полупрозрачной. Я видел силуэт её тела — груди, бёдра — и это было хуже, чем если бы она была полностью обнажённой. Даже не знаю почему. Но это сводило с ума.

Она бросила на меня быстрый, испуганный взгляд.

— Уходи, — прошептала она, обернувшись. — Пожалуйста.

Она выскользнула из ванной, оставив дверь открытой. Я слышал, как она встретила свою мать в коридоре, как они о чём-то заговорили — голоса были приглушёнными, и я не разбирал слов.

Я остался один. Вода в ванне остывала, стекала на пол. Я посмотрел на себя в зеркало — мокрые волосы, прилипшие ко лбу, горящие глаза, вздымающаяся грудь. В мокрых брюках отчётливо выделялся твёрдый член.

Я закрыл глаза и сжал кулаки.

Она была женой моего отца. А я только что целовал её, ласкал, был в секунде от того, чтобы войти в неё. И если бы её мать не позвала её, я бы сделал это. Прямо здесь, в ванне, в доме моего отца, под крышей, где он считал себя хозяином всего.

Я открыл глаза и посмотрел на дверь, за которой она скрылась.

Это было безумие. Это было предательство. Но я знал, что если представится ещё один шанс, я сделаю это снова. И на этот раз меня ничто уже не остановит.

Я знал, что сегодня вечером отец позовёт её к себе. Знал, что он сделает то, что я только что чуть не сделал. И от этой мысли кровь закипала в жилах, смешиваясь с яростью.

Я не мог этого допустить. Просто не мог.

Но что я мог сделать? Она была его женой. А я — его сыном.

Я прислонился лбом к кафельной стене и закрыл глаза.

Это будет большой грех. Но если надо согрешить ради неё… Я готов стать самым страшным грешником.

МАРАТ

Я стоял так какое-то время: ощущение её прикосновения всё ещё жило в моей руке, пока я отчищал рубашку. Потом, не сказав никому ни слова, я ушёл к себе.

Войдя в свою спальню, я услышал, как отец окликнул меня:

— Ты с ней виделся? — спросил он, и в голосе его звучала неприкрытая гордость.

— Да, — коротко ответил я, не желая вступать в разговор.

— И как она тебе?

— Ничего, — бросил я, проходя мимо него к гардеробу.

— А по-моему, она потрясающая — какое великолепное тело! — бесстыдно произнёс он, и глаза его вспыхнули вожделением.

Как он мог так говорить о своей будущей жене — при собственном сыне? Но я сдержался и лишь промычал что-то в ответ, не желая доставлять ему удовольствие, провоцируя на спор.

Я ушёл в ванную и запер дверь. Я не мог выбросить её из головы: её тело, ощущение её кожи, её невинность — всё это сводило меня с ума. Я понимал, что не должен думать о ней так, но ничего не мог с собой поделать.

Рука невольно опустилась вниз, и я сжал затвердевшую плоть сквозь ткань брюк. Больше я не мог терпеть. Расстегнув штаны, я начал ласкать себя, представляя, что это её пальцы обхватывают меня. Я двигал рукой, тихо стоня и думая о ней.

Спустя какое-то время я кончил. Я был опустошён — и физически, и эмоционально.

Приведя себя в порядок, я рухнул на кровать, а мысли всё крутились и крутились.

Я не мог понять, зачем такой красивой девушке выходить за кого-то вроде моего отца. Он был старым, уродливым и безжалостным. Он понятия не имел, как обращаться с женщиной. Я знал, что он сломает её — так же, как сломал мою мать.

ВЕРОНИКА

Когда все разошлись, тишина в доме стала абсолютной. Я сидела в тускло освещённой комнате, а мысли кружились вихрем. Беспокоила меня не сама тишина, а воспоминание, которое преследовало меня с того самого момента.

Тот мужчина, который вошёл в мою ванную… то, как он коснулся меня — так внезапно, так пугающе. Я до сих пор ощущала слабый отголосок его прикосновения на коже, и по спине пробегал холодок. От одной мысли об этом становилось трудно дышать. Дело было не только в прикосновении — в его присутствии, в его взгляде, от которого меня пробирала дрожь страха. Я не знала, зачем он там оказался и почему решил играть со мной. Месть отцу? Что-то ещё?

Я поежилась и тряхнула головой, пытаясь отогнать эти мысли. Но не смогла. Воспоминание прокручивалось снова и снова, каждая деталь — такая же яркая, как в тот момент.

Тут дверь скрипнула, я подняла глаза и увидела младшую сестру: она стояла в дверях, держа что-то в руках.

— Ника, мама выбрала этот браслет для завтрашней церемонии. Ты должна его надеть, — сказала она, кладя тяжёлый, богато вышитый браслет на мою кровать.

Золотая ткань мерцала в мягком свете, но у меня не было сил восхищаться ею.

Сестренка посмотрела на меня — в её лице читалось предвкушение, но ещё и тревога. Я почувствовала её беспокойство ещё до того, как она заговорила.

Внезапно она бросилась ко мне, обхватила руками. Я ощутила, как напряглось её хрупкое тело, когда она уткнулась лицом мне в плечо и безудержно зарыдала.

На мгновение я замерла, не знала, что делать, но инстинктивно обняла её, пытаясь утешить.

— Что случилось, малышка? — спросила я, и голос сорвался — я изо всех сил старалась сдержать собственные слёзы.

Она чуть отстранилась, подняла на меня глаза, по лицу текли слёзы.

— Ника, не выходи за него. Сбеги отсюда, пожалуйста, — взмолилась она. — Тот мужчина… он плохой. Мне страшно.

Её слова пронзили меня насквозь. Я пыталась отмахнуться от собственных страхов, думая, что, может, преувеличиваю, но теперь всё нахлынуло снова: лицо того мужчины, то, как он загнал меня в угол, удушающее чувство ловушки в той ванной.

Я протянула руку, обхватила её лицо ладонями, пытаясь успокоить.

— Эй, почему ты так волнуешься? Всё же хорошо. Не переживай, всё будет в порядке, — я попыталась её ободрить.

— Нет… ты не понимаешь, — прошептала она.

Я посмотрела в её перепуганные глаза и глубоко вздохнула.

— Мы ничего не можем сделать. Лучше, чтобы всё прошло мирно — так будет лучше для всех.

Её губы поджались, и она молча кивнула.

Не говоря больше ни слова, сестренка повернулась и вышла, тихо ступая по деревянному полу. Я на мгновение застыла, глядя ей вслед, и почувствовала, как в груди разрастается пустота.

Как только за ней щёлкнула дверь, я медленно подошла к кровати, ощущая, как на меня давит груз предстоящего.

Я на миг закрыла глаза, надеясь, что сон принесёт облегчение, избавит от бесконечных мук. Но сон не шёл.

УТРОМ

— Поторопись! — крикнул папа из гостиной.

— Да-да, иду! — откликнулась я, поспешно поправляя тяжёлый золотой наряд.

— Радик очень пунктуален. Если опоздаем, он не пощадит, — серьёзно предупредил папа.

Сегодня была очередная церемония, и мы ехали в дом детства Радика — он нас пригласил.

Когда мы приехали, дом поразил размерами и убранством: он был украшен цветами и дорогими украшениями. Внутри оказалось ещё красивее. Девушки танцевали, а на сцене некоторым наносили хну.

— А вот и моя жена! — услышала я чей-то голос и обернулась: ко мне шёл Радик.

Он крепко обнял меня, и его руки задержались чуть дольше на моей спине. Мое платье было таким открытым, что я чувствовала себя слишком уязвимой.

— Выглядишь прекрасно, но без одежды будешь ещё лучше! — прошептал он, и меня передёрнуло от отвращения.

Я опустила глаза, чувствуя, как вокруг повисло напряжение — всем стало не по себе.

— О, Марат! — пробасил Радик, и я подняла глаза: передо мной стоял тот самый мужчина, который вёл себя непристойно со мной вчера.

— Всем добрый вечер, — с ухмылкой произнёс Марат.

Я натянуто улыбнулась и кивнула:

— Добрый, — тихо ответила я.

— Марат, будь добр, покажи ей дом, — приказал Радик, улыбаясь мне.

Он кивнул и жестом пригласил следовать за ним.

Сердце бешено забилось, я старалась сохранять спокойствие. Во что я ввязываюсь?

Я нерешительно пошла за ним. Марат быстро показал мне дом, но вскоре мы оказались в укромном месте. Без предупреждения он схватил меня за талию.

— У тебя красивое имя, Вероника… — произнёс он, приближаясь.

— Отпусти меня… — я попыталась оттолкнуть его, в груди нарастала паника.

— Ш-ш-ш… Скажи, сколько ты хочешь? — холодно спросил он, перекрывая мне путь.

— Что? — я едва могла осознать сказанное им.

Он ухмыльнулся:

— Я спросил, сколько возьмёшь за ночь со мной? — бесстыдно повторил он.

Кровь закипела. Я резко вырвала руку и повернулась, ударив его изо всех сил.

— Ты в своём уме? Тебя что, манерам не учили? — крикнула я, охваченная яростью.

Внезапно он схватил меня за руки и прижал к стене.

— Да брось, ты выходишь за этого старика, а меня называешь невоспитанным? — насмешливо произнёс он, и его лицо опасно приблизилось к моему.

Я сверкнула на него глазами.

— Он вынуждает меня выйти за него замуж. Это не мое желание.

На мгновение выражение лица Марата дрогнуло, но затем он снова ухмыльнулся.

— Он убьёт мою семью, если я не выйду за него, — прошептала я; слова прерывались, на глазах выступили слёзы. Я больше не могла сдерживаться.

Слёзы покатились по лицу, я изо всех сил пыталась сохранить самообладание, но груз всего — угроз, страха и беспомощности — оказался невыносимым.

Он отпустил мою руку, но в порыве ярости я схватила его за предплечье.

— Ты хочешь переспать со мной? — выплюнула я, голос повысился от ярости. Не раздумывая, я сдёрнула с себя накидку и швырнула на пол.

— Пятьсот тысяч за одну ночь, — рявкнула я; слова обожгли язык, словно яд. Отвращение к самой себе захлестнуло меня с головой.

Я закрыла глаза, не в силах вынести тяжести сказанного, и слёзы потекли ручьём. Унижение, страх, беспомощность — всё обрушилось на меня разом. Я не могла остановиться, слёзы лились и лились.

Но тут произошло нечто неожиданное. Марат поднял с пола мою накидку — движения оказались на удивление спокойными. Я едва успела отреагировать, как он подошёл ко мне — по-прежнему мягко, бережно.

Не говоря ни слова, он аккуратно накинул накидку мне на плечи. Это был не просто жест, чтобы прикрыть меня, — казалось, он пытался защитить меня от чего-то.

На миг его прикосновение задержалось — не с той холодностью, которой я боялась, а с неожиданной нежностью. Его руки были тёплыми, и на кратчайшее мгновение я ощутила в них заботу — то, чего никак не ожидала от него.

Он не смотрел мне прямо в глаза, но выражение лица изменилось… Стало другим. Ни ухмылки, ни высокомерия. Лишь тихое понимание, будто он знал, насколько разбитой я себя чувствую.

Не произнеся больше ни слова, он развернулся и вышел из комнаты — дверь щёлкнула за ним.

Я осталась стоять, сердце бешено колотилось. Вес накидки теперь ощущался иначе — да, тяжёлый, но в то же время странно утешающий. Слёзы всё ещё текли, но теперь к ним примешались замешательство и облегчение.

Почему он так поступил? Что только что произошло?

ВЕРОНИКА

Я ощущала напряжение в воздухе — густое, удушающее — пока сидела рядом с мастерицей, наносящей татарские узоры хной, и моя рука всё ещё покоилась в её умелых пальцах. Гомон разговоров вокруг постепенно отступал на задний план, сменяясь тихим шуршанием служанок. Узоры начинали обретать форму — замысловатые, такие красивые и изящные… Но всё, о чём я могла думать, — это немигающий взгляд Марата.

Его глаза были прикованы ко мне, пронзая толпу. По спине пробежала дрожь, когда я подняла глаза и поймала его взгляд. Он был напряжённым, почти хищным, но в нём было что-то более мягкое по сравнению с тем, как на меня смотрел его отец.

И всё же тяжесть его взгляда заставляла меня чувствовать себя неуютно. Я быстро опустила глаза, сосредоточившись на осторожных движениях мастерицы, пытаясь отгородиться от ощущения, будто за мной наблюдают, словно я какой-то образец под микроскопом.

Я устала — устала от всего. Устала бороться с течениями своей жизни, притворяться, будто у меня есть хоть какой-то контроль над тем, что происходит вокруг. И я сдалась. Какой смысл сопротивляться, если кажется, что моя жизнь уже давно написана за меня?

Тихий голос мастерицы прорвался сквозь мои мысли:

— Имя вашего мужа? — спросила она мягко и учтиво.

Наверное, её наняли со стороны. Домашние служанки не спрашивали бы такого.

— Просто напишите «Радик», — сказала я отстранённо, уже не заботясь об этом старике.

Кем бы он ни был, как бы его ни звали — для меня это не имело значения.

Внезапно по залу разнёсся громкий крик, заставивший меня вздрогнуть. Высокий, отчаянный голос девушки прорвался сквозь шум, а следом послышались торопливые шаги — кто-то вбежал в комнату.

— МАРАТ! — прозвенел голос, и прежде чем кто-либо успел осознать, что происходит, девушка бросилась в объятия Марата. Она была одета в едва прикрывающую тело одежду — скорее спортивный костюм, чем настоящий наряд, — и крепко обхватила его руками.

— Я так по тебе скучала, — промурлыкала она, словно весь мир вокруг них исчез.

Затем, не раздумывая ни секунды, девушка уселась к нему на колени, прижимаясь вплотную. Я не могла поверить своим глазам: они начали целоваться прямо там, на глазах у всех. Это было бесстыдно — даже вульгарно. Внутри всё перевернулось от отвращения, но я не могла отвести взгляд.

Марат отстранил её, но его глаза — эти тёмные, пронзительные глаза — не отрывались от меня. Его внимание было приковано ко мне, прожигая тем же взглядом, от которого раньше у меня покалывала кожа.

Я попыталась отвернуться, но что-то в его взгляде не отпускало меня. Дыхание перехватило, я неловко поёрзала, стараясь сосредоточиться на мастерице, наносящей узоры хной.

Радик, стоявший в стороне, повысил голос, разрывая напряжение в комнате:

— Кто она? — спросил он, взглянув на девушку на коленях Марата.

— Это моя подруга, — холодно ответил Марат, сохраняя невозмутимость, хотя его глаза по-прежнему были прикованы ко мне.

— Не просто подруга, я его девушка! — вмешалась брюнетка, легко рассмеявшись и ещё крепче обнимая его.

— О-о, и как тебя зовут? — усмехнулся Радик, явно забавляясь происходящим.

— Диляра, — ответила она с улыбкой, словно была королевой этого мгновения.

— Я отец Марата. — Радик приветственно кивнул и сделал жест рукой в мою сторону. — А это моя невеста, Вероника, — громко и гордо объявил он, указывая на меня и привлекая всеобщее внимание — так неумолимо и неловко.

Прежде чем я успела осознать, весь зал, казалось, повернулся ко мне. В воздухе повисла неловкая тишина, все смотрели на меня.

Диляра посмотрела на меня, на мгновение окинула взглядом, затем улыбнулась и развязно подошла к тому месту, где я сидела.

Она бесцеремонно плюхнулась рядом, поправив волосы.

— Я тоже хочу узоры хной! — почти потребовала она.

Мастерица, не теряя ни секунды, начала наносить хну и на её руку.

— Напишите «Марат» на моей руке! — хихикнула Диляра, бросая на него кокетливый взгляд.

Она уже чувствовала себя так свободно с ним, словно была здесь годами, а не всего час.

Я сидела, застыв, мысли кружились в голове. Вся ситуация казалась сюрреалистичной — будто я наблюдала за всем происходящим из-за стеклянной стены.

Рука мастерицы скользила по моей коже, движения были аккуратными, а я всё думала: сколько ещё я смогу оставаться в этом странном, удушающем месте, где ничто больше не имело смысла.

МАРАТ

Гнев внутри меня закипал, пока я наблюдал, как Вероника сидит там, позволяя написать на своей руке имя моего подлого отца. Я не мог в это поверить.

Теперь я знал, что её вынуждают к этому браку, и не мог просто сидеть и позволять этому случиться. То, как она выглядела — такая маленькая, такая невинная, — делало всё ещё невыносимее.

Я больше не мог это терпеть. Мои мысли сосредоточились на одной цели: я должен её спасти. Но в этот момент Диляра, моя так называемая «подруга», подошла ко мне и неожиданно поцеловала. Я даже не успел осознать, что произошло.

Диляра давно преследовала меня, бросалась на шею, но я ничего к ней не чувствовал — ни капли влечения. Она просто… была не в моём вкусе. И сейчас всё это не имело значения. Мой единственный приоритет — Вероника. Я не мог допустить, чтобы этот чертов брак состоялся.

Я наблюдал, как отец подвёл Диляру к тому месту, где сидела Вероника, — обе они получали свои узоры хной. В груди всё сжалось. Я должен был что-то сделать, пока не стало слишком поздно.

Я встал и подошёл к отцу, сжимая кулаки:

— Мне нужно поговорить с тобой.

Мы отошли в его кабинет на первом этаже.

— В чём дело? — спросил он резко, раздражённо.

— Что за бред? Зачем ты принуждаешь Веронику к этому браку? Разве недостаточно того, что ты забрал жизнь нашей матери? — прорычал я. Голос дрожал от ярости, руки непроизвольно сжимались в кулаки. Как он смеет?

Он посмотрел на меня, на губах заиграла насмешка.

— Знай своё место, щенок! — выкрикнул он, голос сорвался на ярость. Без предупреждения он схватил меня за воротник, дёрнув к себе.

Я не собирался позволить ему запугать меня.

— Клянусь мамой, я знаю своё место! — отрезал я, резким движением отталкивая его руку. Грудь вздымалась от гнева, сердце бешено колотилось. С меня хватит его издевательств.

Отец сверкнул на меня взглядом, сжал кулаки, но отпустил и отступил на шаг. Затем, бросив последний яростный взгляд, развернулся и вышел, оставив меня кипящим от ярости после его слов.

— Прекрати эту свадьбу, иначе… — начал я, но слова застряли в горле. Чем я угрожаю? Своей яростью? Своей беспомощностью? Я остановился на полуслове — слова казались пустыми. Что в них толку? Он не слушал.

— Иначе что? Она будет жить как моя шлюха, а ты делай что хочешь, — бросил он в ответ, усмехнувшись. Затем он ушёл.

Несколько секунд я стоял, гнев и отчаяние бурлили во мне, словно котёл, готовый вот-вот взорваться. Мне нужно было что-то сломать, выпустить эту ярость. Я оглядел комнату, взгляд упал на вазу. Не раздумывая, я схватил её и швырнул через комнату — она разбилась о зеркало. Звук разбитого стекла эхом отозвался в ушах.

Я не остановился. Подбирал одну вещь за другой и швырял, наблюдая, как они разбиваются. Акт разрушения принёс кратковременное облегчение, но следом пришла пустота. Я стоял среди обломков, тяжело дыша, адреналин начал спадать.

Нужно было успокоиться. Я глубоко вдохнул и выпрямился. Что бы я ни делал, нельзя было позволять им видеть, как я теряю контроль. Я развернулся и вышел из комнаты.

Звуки голосов достигли меня, когда я вошёл в столовую, где все собрались: ели, болтали. Эта сцена казалась совершенно иным миром по сравнению с бурей, бушевавшей в моей груди.

Когда я вошёл в зал, глаза сами собой стали искать её. Веронику. Но её нигде не было видно.

МАРАТ

Я огляделся и наконец заметил её — она сидела в одиночестве за столиком. Я направился к ней, но отец добрался до неё первым. Я не остановился. Прошёл мимо него, подошёл к столику и сел на стул напротив неё. Отец метнул в меня сердитый взгляд.

— Вероника, ты голодна? — мягко спросил я, и голос мой смягчился, когда я посмотрел на неё.

Она встретилась со мной настороженным взглядом и медленно кивнула.

— Пойдём в мою комнату, я накормлю тебя своими руками, — властно произнёс отец, сверля меня взглядом.

— Нет, она будет есть здесь, — твёрдо ответил я, опуская ладонь на стол.

— Как она будет есть? Её руки покрыты хной, — возразил он, приподняв бровь, словно его слова должны были положить конец спору.

— Я позову её сестру, — ответил я, не отступая.

— В этом нет нужды, её муж накормит её, — пренебрежительно бросил он, будто вопрос уже был для него решён.

Лёгким движением руки он велел дворецкому принести тарелку. Вскоре тот появился с едой и поставил её перед Вероникой.

— Малыш, где ты был? — голос Диляры прорвал напряжённую атмосферу. Как только она увидела меня, её глаза загорелись азартом.

— У меня были дела, — коротко ответил я, бросая взгляд на отца, который кормил Веронику так, будто она беспомощное дитя.

— Ладно, ничего страшного, — ласково сказала Диляра. Она села рядом со мной.

— Ну-ка, покорми меня тоже. Я очень голодна.

— Попроси слугу, у меня дела, — пробормотал я в раздражении. Резко встав, я отошёл в сторону — мне нужно было немного пространства, чтобы вздохнуть полной грудью.

Я вышел на улицу. Прохладный ночной воздух коснулся моей кожи, пока я нащупывал сигарету. Знакомое действие должно было успокоить, но не успокаивало. Больше ничто не приносило утешения. Я зажёг сигарету, глубоко затянулся и выпустил дым, пытаясь прогнать терзающее меня напряжение.

«Что со мной происходит? Почему я не могу просто позволить отцу жениться на этой девушке? Почему моё сердце болит за неё? Я всегда держал эмоции под контролем, держал всех на расстоянии вытянутой руки, но последние несколько дней мои мысли заняты только ею. Почему я не могу перестать думать о ней?»

В раздражении и беспокойстве я подошёл к ближайшей скамейке, сел и уставился вдаль. Казалось, весь мир давит на меня, всё звучит слишком громко, слишком невыносимо.

Но тут мой взгляд упал на ребёнка, который играл в одиночестве, — маленькая фигурка, погружённая в свой собственный мир.

Я не смог сдержать лёгкой улыбки, тронувшей губы. Это напомнило мне о моём детстве, о времени, когда жизнь была проще, когда мы ни в чём не сомневались и казалось, что всё возможно. На мгновение тяжесть в груди стала чуть легче. Эти воспоминания, хоть и мимолётные, были словно далёкое эхо чего-то чистого.

Я встал и подошёл к мальчику, привлечённый его беззаботной радостью.

— Ты играешь один? — спросил я чуть мягче, чем обычно, опускаясь на колени рядом с ним.

Мальчик поднял глаза, и лицо его озарилось самой широкой улыбкой — он кивнул.

— Будешь моим другом? — спросил я, ощущая странное тепло внутри.

— Да! — воскликнул он, протягивая мне свой мяч с неподдельным восторгом, напомнившим мне, какой простой и искренней когда-то была жизнь.

Некоторое время мы просто играли в мяч. Я бросал его мальчику, а он кидал обратно, заливаясь беззаботным смехом. Но вдруг мяч отскочил в лужу, и мальчик тут же бросился за ним, разбрызгивая воду во все стороны. Его одежда промокла и испачкалась, но ему было всё равно. Мяч намок, испачкался. Кожу сложно будет высушить.

— Эй, я куплю тебе другой, — сказал я, пытаясь остановить его.

Мальчик лишь пожал плечами, ни о чём не тревожась:

— Нет… это мой любимый мяч, — сказал он так, словно ничего не случилось.

— Посмотри на свою одежду теперь, — заметил я.

— И что? — небрежно бросил он и убежал с мячом в руках, даже не оглянувшись.

И тут меня осенило — внезапно и ясно. В детстве мы переживали всё очень легко, потому что не задумывались об этом слишком глубоко. Мы чувствовали сердцем, без колебаний. С возрастом мы стали осторожнее. Научились прятать эмоции, перестали прислушиваться к шёпоту сердца. И со временем всё стало запутанным, туманным, трудным для понимания.

И в этот момент я осознал кое-что.

Я что-то чувствую к Веронике.

И более того, я не хочу, чтобы мой отец женился на ней. Не из каких-то логических или этичных соображений и не потому, что я считаю это своим правом, — а потому, что мои чувства к ней слишком реальны, слишком неоспоримы, чтобы продолжать их игнорировать.

То, как она двигается, как смотрит на меня, то, что она не притворяется кем-то другим, — всё это притягивает меня, и я больше не могу это отталкивать.

Возможно, я говорил себе, что это не имеет значения, что я могу стоять в стороне и позволить этому случиться, но я лгал себе. Я больше не просто держал дистанцию — я оберегал своё сердце от того, в чём не хотел себе признаваться.

Я снова затянулся сигаретой. Вкус был горьким, но в каком-то смысле он соответствовал смятению в моей груди. Туман рассеялся. Я был не просто растерян — я был напуган. Я не хотел испытывать эти чувства, но не мог их больше отрицать.

ВЕРОНИКА

— Твои губы такие мягкие, — произнёс старый мерзавец с приторной интонацией, продолжая кормить меня. Я изо всех сил старалась сохранить самообладание.

— Достаточно, — напряжённо сказала я. Я не могла проглотить ещё ни кусочка. Мысль о том, чтобы есть что-либо ещё из его рук, вызывала у меня тошноту.

— Радик, нам пора идти. Дома ещё столько всего нужно подготовить, — произнёс его помощник, подходя к нашему столику с фальшивой жизнерадостностью на лице.

— Да, завтра наша свадьба. Тогда ты станешь моей девочкой, — добавил Радик, и его взгляд задержался на моем декольте с тошнотворной улыбкой, от которой по коже побежали мурашки.

Я выдавила улыбку и кивнула.

Вскоре мы обменялись прощаниями, и я невольно начала осматривать комнату. Мои глаза скользили по залу в надежде поймать хотя бы немного Марата. Я даже не испытывала к нему таких чувств, но по какой-то причине моё сердце отчаянно искало его. Мне нужно было его увидеть.

— Пойдём, Вероника, уже поздно, — окликнула меня мама, вырывая из раздумий.

Я рассеянно кивнула и направилась за ней в коридор. Гости уже были на улице и оживленно общались, слуги притушили свет в прихожей, расходясь по своим комнатам.

Я облегченно выдохнула и направилась к двери. Но как раз в тот момент, когда я собиралась выйти, чья-то рука схватила меня за локоть и втянула в затенённый угол комнаты.

Сердце замерло, когда я увидела, что это был Марат.

Его грудь быстро вздымалась и опускалась, глаза были широко раскрыты.

— Что ты… — начала я, но не успела закончить: он прижался губами к моим.

Поцелуй оказался совсем не таким, как я ожидала. Он был диким, отчаянным и электрическим — будто в этот момент всё достигло кульминации. Я замерла, мысли исчезли, а его губы двигались с такой страстью, что у меня перехватило дыхание. Мир вокруг сразу растворился.

Когда он наконец отстранился, я стояла ошеломлённая, с бешено колотящимся сердцем. Щёки пылали, и я была уверена, что они стали ярко-красными.

Он посмотрел на меня, словно пытаясь оценить мою реакцию, затем осторожно взял меня за руку.

Не говоря ни слова, он снял с моего пальца обручальное кольцо, подаренное его отцом.

Сердце снова ёкнуло, и я моргнула в замешательстве.

— Почему ты его снимаешь?.. — прошептала я, сглатывая тревожное послевкусие.

— Тсс, — мягко остановил он меня, приложив палец к моим губам в удивительно нежном жесте.

Его прикосновение было ласковым, но в глазах была напряжённость, от которой мне становилось не по себе.

Марат надел мне на палец новое кольцо, и прохладный металл заставил меня поежиться.

— Будь готова завтра, — тихо произнёс он; его голос звучал низко и серьёзно. Он обхватил моё лицо ладонями, и на мгновение я потерялась в его прикосновении — сильном, но нежном. Его взгляд удерживал мой, и от этой напряжённости по телу разливалась странная теплота. Я не знала, что с этим делать. Мысли запутались вконец — в них было смятение и ещё что-то… что-то пугающе похожее на желание.

— Что ты имеешь в виду? — с трудом прошептала я едва слышно, и грудь сдавило от смеси неуверенности и предвкушения.

Марат не ответил сразу. Он лишь смотрел на меня какое-то время, и в этот краткий миг я уловила в его глазах что-то неприкрытое — что-то уязвимое и отчаянное. Но затем, так же быстро, выражение его лица стало жёстким.

— Иди, тебя уже, наверное, ищут, — произнёс он почти приказным тоном. Не говоря больше ни слова, он отпустил моё лицо и стремительно направился к двери; его шаги отдавались эхом в затихшем помещении.

Я осталась стоять на месте, мысли метались, а воздух будто сгустился от невысказанных вопросов. Что только что произошло? Почему он меня поцеловал? Зачем снял моё обручальное кольцо и надел другое? И что он имел в виду под «Будь готова завтра»?

Прежде чем я успела осмыслить хоть что-то, снаружи донёсся голос мамы, зовущей меня. Звук её голоса вывел меня из оцепенения, и я поспешно вышла из угла. Я пыталась осознать всё, что только что случилось, но происходящее казалось размытым — слишком быстрым, слишком насыщенным, слишком ошеломляющим.

— Где ты была? — спросила мама, глядя на меня с явным раздражением из-за моей задержки.

— О, мне нужно было сходить в туалет, — быстро ответила я, лихорадочно подыскивая оправдание. Я не хотела, чтобы она заметила, как я была сейчас взволнована.

— Ехать пятнадцать минут. Разве у нас дома нет туалета? — отчитала она меня, приподняв бровь. В её тоне было явное осуждение, но мне было не до этого. Мои мысли по-прежнему были заняты Маратом, его поцелуем и тайной его внезапных поступков.

Я кивнула, надеясь, что мама не станет задавать новых вопросов по дороге.

Не дожидаясь приглашения, я поспешно последовала к машине. Дорога домой промелькнула как в тумане — она тянулась бесконечно впереди, хорошо отражая хаос в моей голове.

ПОЗДНЕЕ НОЧЬЮ

ВЕРОНИКА

Все были заняты приготовлениями к свадьбе, но вместо предвкушения, которое обычно окружает свадебное торжество, в доме царили тяжесть и отчаяние. Я не могла не задаваться вопросом: кто останется рядом со мной в будущем, если даже родители не желают счастья своей юной дочери?

На глаза навернулись слёзы, когда я вспомнила все свои мечты. Мечты, которые теперь казались невозможными, разбитыми мыслью о том старике, который должен был жениться на мне завтра. Беспомощность поглотила меня — выхода не было. Если я сбегу, он убьёт всю мою семью.

За что Бог так со мной поступил?

Я вытерла слёзы, и, когда мой взгляд упал на кольцо на пальце, воспоминания о сегодняшнем дне нахлынули волной. Марат поцеловал меня и надел кольцо, заменив кольцо Радика. Почему он так поступил? Я взглянула на кольцо, которое он заставил меня надеть.

Оно было красивым и современным — резкий контраст со старым, вышедшим из моды кольцом, которое я носила раньше. Это новое кольцо казалось легче на руке, словно ему здесь было самое место. Я не до конца это понимала, но что-то в объятиях Марата казалось правильным. Жаль, что мы оказались в этой странной ситуации. Возможно, в другом мире между нами всё могло бы сложиться иначе. Возможно, я могла бы его полюбить.

Погрузившись в эти мысли, я потеряла счёт времени, лёжа на кровати с глупой улыбкой на лице и представляя жизнь, которая никогда не станет моей.

— Вероника? — голос вырвал меня из грёз, возвращая к реальности.

Я подняла глаза и увидела в комнате маму, папу и сестру — они смотрели на меня так, будто я лишилась рассудка.

— Когда вы все вошли? — спросила я, быстро садясь.

— Мы здесь уже какое-то время, — ответила мама, печально оглядывая меня.

Радость, которая когда-то светилась на наших лицах, исчезла. Теперь осталась только грусть, и мы все ощущали её глубоко в сердце.

— В доме, где готовится свадьба, не должно быть так мрачно, — сказала я, пытаясь разрядить обстановку, но не успела я опомниться, как мама разрыдалась и крепко обняла меня.

Вскоре плакали все, кроме отца. Я тоже не смогла удержаться и присоединилась к ним.

— Не заставляй меня плакать, а то у меня появятся тёмные круги под глазами. Тогда этот старик начнёт нести всякую чушь, — сказала я, пытаясь вызвать у них улыбку, хотя слёзы всё не останавливались.

— Прости нас, дочка, — произнёс отец, сложив руки. — Мы не смогли постоять за тебя.

Я встала и взяла его руки в свои.

— Что ты говоришь, пап? Что должно было случиться, то случилось. Никто не виноват, — сказала я, сдерживая слёзы.

— Ника… — сестра и брат подошли ко мне, обняли, и мы крепко прижались друг к другу.

Через некоторое время папа ушёл, но мама с братом и сестрой остались со мной в комнате, держа меня так, словно их любовь могла всё исправить. Мы сидели так, прижавшись друг к другу, ища утешения в близости. В конце концов усталость взяла своё, и мы уснули, прижавшись друг к другу.

МАРАТ

Когда все ушли, я тихо вошёл в комнату отца. В доме стояла жуткая тишина. Груз событий дня давил на плечи, и я не мог избавиться от чувства тревоги, глубоко засевшего внутри.

Отец сидел спиной ко мне в своем любимом кресле. Я закрыл дверь, подходя к нему.

— Помнишь, когда я был маленьким, ты водил меня на берег реки? — тихо произнёс я, почти как будто говорил сам с собой. На меня нахлынула волна воспоминаний. Я вспомнил те дни, те мгновения, когда чувствовал себя в безопасности рядом с ним — до того, как всё изменилось.

— Да, — коротко ответил он, перебирая бумаги. Его внимание, как всегда, было где-то далеко.

— Может, свожу тебя туда сегодня? — спросил я, пытаясь вернуть хоть отголосок прошлого, хотя глубоко внутри понимал, что уже ничего не будет как прежде.

— Зачем? Хочешь меня утопить? — он бросил на меня взгляд, голос его прозвучал резко и пренебрежительно.

— Зачем мне тебя топить? Завтра же твоя свадьба, — ответил я, и в голосе прозвучала горечь. Я даже не мог произнести эти слова без того, чтобы не ощутить их тяжесть.

— Я не хочу сейчас гулять, Марат. Возьми с собой свою подружку, — сказал он, отмахиваясь от меня, словно я был досадной помехой. Он продолжал рыться в бумагах, не говоря больше ни слова, полностью поглощённый своим занятием.

— Кто боится собственного сына? — пробормотал я себе под нос, чувствуя, как во мне нарастает раздражение. Как он мог стать таким отстранённым, таким безразличным?

— Я не боюсь, я просто знаю тебя, потому что ты мой сын, — ответил он с усмешкой, не отрывая глаз от своего занятия. Эта небрежная надменность в его тоне вызвала у меня крайнее раздражение. Он никогда не воспринимал меня всерьёз.

— Есть и другие способы потопить тебя, — мрачно произнёс я. Тёмная мысль невольно промелькнула в сознании.

— Попробуй, — бросил он почти скучающе, доставая из ящика пистолет. Его тон был ровным, словно это была просто очередная безделушка в его коллекции. Я на мгновение замер, осознавая всю тяжесть ситуации.

Отец отложил пистолет и продолжил искать одежду для завтрашней свадьбы, полностью игнорируя меня, словно я был просто фоновым шумом. Молчание между нами стало удушающим, и я больше не мог его выносить.

— Малыш! — голос Диляры внезапно разрушил напряжение в комнате.

Внутри меня вспыхнуло раздражение, и я сорвался:

— Что?!

Она вздрогнула и отшатнулась, голос её задрожал:

— Почему ты кричишь на меня?

— Почему ты всё время зовёшь меня «малыш»? Когда я вообще говорил, что ты мне нравишься? — мой гнев достиг своего пика. Я больше не мог притворяться, не мог держать всё в себе. Всё вырвалось наружу.

— Но мы же были вместе… — начала она, но я оборвал её, терпение иссякло:

— Замолчи и уходи отсюда, или я прикажу охране выставить тебя! — выкрикнул я, слова вырвались сами собой. Диляра больше ничего не сказала. Без колебаний она развернулась и выбежала из комнаты, её рыдания эхом отдавались вдали.

Я снова посмотрел на отца, который был свидетелем всей этой сцены. Он ухмылялся, насмехаясь надо мной, словно всё это было какой-то шуткой.

— Бедная девочка, в чём её вина? — сказал он, продолжая смеяться, будто это было какое-то комедийное шоу. Он не понимал, насколько сильно его слова ранили меня.

— Её вина в том, что я её не люблю, а она всё равно за мной бегает.

— О, так кто же тебе нравится? — спросил он, всё ещё посмеиваясь, будто ничто из этого не имело серьезного значения.

— Вероника, — на автомате произнёс я, прежде чем осознал вес собственных слов. Вероника. Она была единственным человеком, из-за которого всё казалось реальным, из-за которого казалось, что всё может наладиться.

Но теперь всё это казалось далёким сном.

Смех отца тут же прекратился. Выражение его лица мгновенно изменилось. Оно побагровело от ярости, глаза вспыхнули гневом. Он бросился ко мне, схватил пистолет и прижал его к моей груди.

— Повтори. Кто тебе нравится? — потребовал он низким, угрожающим голосом, ствол пистолета был направлен в мое сердце.

Но он недооценил меня. Я был не просто умнее его — я был сильнее. Я сдерживался, пытался сохранить хоть крупицу уважения к нему, к матери, но теперь это исчезло. В этот момент я понял, что ничего ему не должен.

Не раздумывая, я схватил ствол пистолета, выкрутил его и оттолкнул от себя. Он не успел нажать на курок — я резко отпустил его руку и сделал шаг назад.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — прошипел я, глядя ему в глаза. — Ты готов убить родного сына из-за девушки, которую даже не знаешь?

Он тяжело дышал, но не ответил. В его глазах пылала ненависть, но также и что-то другое — страх. Я понял это не сразу: он боится не меня, а того, что может потерять. Власть. Контроль. Свою репутацию.

Я развернулся и вышел из комнаты, но не для того, чтобы успокоиться. У меня был другой план.

В коридоре я достал телефон и набрал номер, который хранил в памяти уже много лет — номер людей, которые давно хотели заполучить моего отца. Его враги по бизнесу, те, кому он перешёл дорогу когда-то. Они ждали только удобного случая.

И вот он настал.

— У меня для вас есть кое-что, — сказал я в трубку, когда ответили. — Где и когда встретимся?

Через час я уже сидел в тёмной машине на окраине города. Передо мной лежала папка с документами — всё, что я годами собирал против отца. Его теневые сделки, контакты, схемы ухода от налогов. Этого было достаточно, чтобы уничтожить его империю.

— Вы уверены? — спросил мужчина на водительском сиденье.

— Абсолютно, — ответил я, передавая папку. — Сделайте так, чтобы он не мог остаться в городе. Чтобы он испугался за свою жизнь.

УТРО

Я не спал всю ночь. В доме было тихо — слишком тихо. Около трёх часов ночи я услышал шум: шаги, приглушённые голоса, затем визг шин. Отец уехал. Враги действительно сработали быстро.

Когда рассвело, я включил телевизор в спальне. Новости передавали экстренный выпуск: «Сегодня ночью при попытке скрыться от преследования в результате аварии погиб известный бизнесмен Радик...» Я выключил звук. Больше не имело значения, что там говорят.

Я снял с пальца отцовское кольцо, которое носил по традиции, и бросил его на стол.

Завтра я женюсь. Не на той девушке, которую выбрал для меня отец, — а на той, которую выбрал я сам.

Вероника станет моей, и теперь никто не встанет между нами.

ОТ АВТОРА: Оставляйте комментарии, звёздочки и подписывайтесь! С любовью, — автор

ВЕРОНИКА

Я проснулась утром, ещё сонная, и протёрла глаза. Бросив взгляд на часы, я с шоком осознала, что уже одиннадцать утра — практически полдень!

— Мам, пап! — закричала я, в панике вскакивая с кровати. Я выскочила из комнаты, даже не потрудившись привести себя в порядок.

Но как только я ступила в коридор, я поняла: что-то было не так. В доме стояла абсолютная тишина. Я позвала всех, но никто не ответил. Приготовления к торжеству словно замерли на полпути — будто что-то заставило всех остановиться. Сердце почувствовало подвох, и я поспешно вышла на улицу.

К моему удивлению, снаружи собралась толпа. Оглядевшись, я увидела, как папа разговаривает с кем-то. Подойдя ближе, я поняла, что это Марат.

«Но что он здесь делает?» — недоумённо подумала я.

Меня сразу заметили мои младшие брат и сестра. В их глазах стояли слёзы, и они тут же бросились ко мне, крепко обнимая. В этот момент и остальные в толпе начали замечать меня. Мама тоже подбежала и стиснула меня в объятиях. Я стояла, совершенно сбитая с толку, не понимая, что происходит.

— Мам, что тут творится? — спросила я, пытаясь осмыслить ситуацию.

— Ника… там… Радик скончался прошлой ночью, — произнесла она.

Я не хотела, но на моём лице невольно появилась кривая улыбка. Совсем крохотная. Никто не увидел её.

— Нам нужно поговорить с Вероникой, — услышала я голос Марата.

Папа пристально смотрел на меня, и Марат тоже.

— Что? — переспросила я, всё ещё не понимая, что происходит.

— Мне нужно с тобой поговорить, — твёрдо повторил Марат.

— Говори, — медленно ответила я, лихорадочно пытаясь сообразить, что означает эта внезапная перемена в его тоне.

— Не здесь. Пойдём внутрь, — уже поворачиваясь, он направился к моему дому.

Я последовала за ним, пытаясь осознать внезапную перемену атмосферы. Марат уверенно направился прямо в мою комнату, даже не оглянувшись, будто точно знал, куда идти.

— Откуда ты знаешь, где моя комната? — спросила я, стоя у двери и всё ещё пытаясь переварить происходящее.

— Я знаю всё, — небрежно ответил он, усаживаясь на мою кровать так, словно это был самый обычный день.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, нерешительно застыв у двери, не зная, сесть или остаться стоять.

— Забудь. Просто скажи: ты выйдешь за меня замуж?

— Что?! Я только узнала, что судьба избавила меня от твоего отца, а теперь ты хочешь, чтобы я вышла за тебя? Я вообще не хочу замуж — никогда! — выпалила я, слова вырвались сами собой.

— Не судьба тебя избавила от него. Это сделал я.

Потребовалось мгновение, чтобы осознать смысл его слов.

— То есть… ты его… — медленно произнесла я, сглатывая.

— Я сдал его врагам. Ему пришлось бежать. Сегодня ночью по новостям передали, что его убили, — ответил он совершенно невозмутимо.

Я отступила назад, дыхание сбилось от неверия. Этот человек — тот, кто стоял передо мной, — избавился от собственного же отца.

— Но зачем? — сумела прошептать я.

— Потому что я не могу допустить, чтобы ты была с кем-то ещё, даже если это мой отец, — его взгляд был напряжённым и пугающим.

— А если я откажусь выйти за тебя?

— Даже тогда ты будешь моей, — уверенно произнёс Марат, вставая и делая шаг ко мне.

Я попыталась собрать остатки смелости.

— Я расскажу всем, что это ты виноват в его смерти, — пригрозила я, надеясь его напугать.

— О, правда? Давай, расскажи. Но помни: что бы ни случилось потом, ответственность будет на тебе, — сказал он, сокращая расстояние между нами.

— Что произойдёт? — спросила я, отступая, пока спина не упёрлась в стену.

— Кто бы ни встал между нами… умрёт.

Между нами больше не осталось пространства. Его грудь прижалась к моей, и он мягко приподнял моё лицо одним пальцем.

— Выйди за меня. Я сделаю тебя очень счастливой, — тихо прошептал он, голос его звучал уговаривающе, мягко.

— Я даже толком тебя не знаю, — выпалила я, инстинктивно положив руки ему на грудь. Я чувствовала, как быстро бьётся его сердце под моими пальцами.

Он улыбнулся, его тёплые руки обхватили мою талию.

— У нас будет много времени узнать друг друга поближе. Начнем? Мне тридцать один, я холост и никогда не был в отношениях. У меня свой бизнес и я живу в столице. Деревню не люблю.

— Зачем ты мне всё это рассказываешь? Все и так должны это знать, — нервно прошипела я, пытаясь его оттолкнуть.

— Тогда что ещё ты хочешь узнать обо мне? — Марат перехватил мои запястья, слегка сузив глаза.

— Ничего… Я просто не хочу замуж.

— Если ты не согласишься добровольно, мне придётся применить силу, — процедил он, сжимая хватку и убирая мои руки со своей груди.

— И чем ты будешь лучше своего отца??

— …А кто сказал, что я лучше?

На мои глаза навернулись слёзы. Я чувствовала себя загнанной в ловушку, отчаянно хотела вырваться, но была совершенно беспомощна.

— Готовься, дорогая, — произнёс он странно ласковым голосом и поцеловал меня в лоб.

Не говоря больше ни слова, Марат вышел из комнаты. Я услышала, как он отдаёт распоряжения всем начинать приготовления — свадьба всё-таки состоится. Мы поженимся.

Но, как ни странно, я не чувствовала себя так плохо, как должна была. По крайней мере, теперь я выхожу замуж за кого-то, кто кажется лучше того старика. Моложе… И гораздо симпатичнее.

МАРАТ

Был вечер. Одетый как жених, я сидел на месте проведения свадьбы, снова и снова поглядывая на часы. Сердце билось всё сильнее с каждым мгновением — я ждал, когда увижу её.

И вот я её увидел. Фотографы щёлкали камерами, все собрались вокруг, когда она шла ко мне в потрясающем красном татарском платье.

Её глаза были опущены, и она выглядела не иначе как ангел. Сердце забилось сильнее, чем когда-либо, пока она медленно приближалась. Я встал и спустился со сцены навстречу ей.

— Самая прекрасная девушка на свете, — мой шепот услышала только она. Я подошёл ближе к моей невесте, пытаясь заглянуть ей в глаза.

Но её глаза оставались опущенными, и в этот момент я наклонился и поднял её на руки.

— Что ты делаешь? Все смотрят! — запротестовала она, краснея.

— Пусть смотрят, — с улыбкой ответил я, осторожно неся её обратно на сцену и бережно опуская на ноги.

Церемония прошла гладко, и родители её выглядели искренне счастливыми. До этого момента я до конца не осознавал, как сильно в неё влюбился.

После застолья настало время главных обрядов.

Она сменила тяжёлое платье на простое, элегантное оранжевое платье. Традиционные церемонии прошли без сучка без задоринки.

Наконец настало время прощания с родителями. Эту часть я ненавидел.

Она плакала, и это разбивало мне сердце. Я очень хотел забрать с собой всю её семью, но так не делалось. Мы сели в машину, и я не мог оторвать от неё взгляда.

— Ты в порядке? — мягко спросил я.

— Да, — ответила она тихим, отстранённым голосом.

Я не сводил с неё глаз всю дорогу.

— Это не дорога к моему дому… — сказала она, выглянув в окно.

— Да, потому что мы не едем в тот дом.

ВЕРОНИКА

Я очнулась в машине.

Мягкое кожаное сиденье, полумрак салона, за окном мелькают фонари. И тяжёлая рука на моём бедре — горячая, собственническая.

Я повернула голову. Марат сидел рядом, смотрел вперёд, но его пальцы медленно поглаживали мою ногу через ткань платья. Как будто сам не замечал, что делает. Или замечал — и ему было всё равно.

— Куда мы едем? — спросила я. Голос сел от неверия происходящего.

— Ко мне, — ответил он коротко.

Я замолчала. Дом Радика остался позади — его дом, его территория, его власть. А теперь другая машина, другой мужчина.

— Ты думала, я отвезу тебя обратно? — он повернулся ко мне, и в полутьме его глаза блеснули. — В тот дом? Это его дом. А ты теперь... ты со мной.

Он не договорил. «Моя жена» — повисло в воздухе, не произнесённое.

Я смотрела в окно, на проплывающие мимо улицы. Мы выехали из посёлка, свернули на трассу. Через полчаса машина остановилась у двухэтажного дома — не особняка, не дворца. Обычного, крепкого, с ухоженным двором.

— Приехали.

Марат вышел первым, обошёл машину, открыл мою дверь. Я всё ещё сидела, не двигаясь. Тогда он просто взял меня за руку — не дёрнул, нет, просто сжал запястье и потянул вверх. Я поднялась.

— Моя жена приехала, — бросил он кому-то в темноту. — Приготовьте, что надо.

Слуги засуетились, но я почти не видела их. Внутри дома было тихо и чисто. Просто. По-домашнему.

Марат провёл меня по первому этажу, показал кухню, гостиную, свой кабинет. Говорил мало, только называл комнаты. Я молчала.

В его кабинете я остановилась.

На стене висела фотография — мужчина в военной форме, лет тридцать, с улыбкой. Совсем не похож на того монстра, которого рисовало моё воображение.

— Это... — начала я.

— Мой отец. Молодой, — Марат подошёл ко мне сзади, почти вплотную. — Других фото нет. Я их сжёг.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Ты сжёг фотографии собственного отца?

— А он заслужил, чтобы его помнили? — голос стал жёстче. — Думаешь, все эти люди на его похоронах скорбели по нему? Нет. Они боялись его. Уважения к нему не было. Всё держалось на страхе.

Я повернулась к нему. Теперь мы стояли лицом к лицу. Я видела его выражение — твёрдое, напряжённое, но в глазах... не жестокость. Что-то другое.

— Марат, — тихо сказала я. — Каким бы он ни был... плохим, жестоким... он был твоим отцом. А мы сегодня... мы провели свадьбу. Почти в день его смерти. Разве это правильно?

Он молчал несколько секунд. Я видела, как ходят желваки на его скулах.

— А ты думаешь, мне всё равно? Что я рад? Что пляшу? Нет, Вероника.

Он взял меня за плечи — не грубо, но крепко. Вздохнул.

— Он заслужил всё, что с ним случилось. Поверь. Всё до капли. И даже это — слишком лёгкая смерть для него. — он перевёл дыхание. — Ты не знаешь, что он делал. С людьми. С женщинами. С нами.

Он замолчал, и в этом молчании было столько всего, что я вдруг испугалась не его — а того, что он не договаривает.

— Я хотел отомстить ему, — сказал он наконец. — Давно. Годами носил эту мысль в голове. А потом появилась ты. И я понял... ты — идеальный случай.

Я похолодела.

— То есть... я? Твоя месть?

— Не так, — он медленно провёл рукой по моим волосам, заправил прядь за ухо. — Не думай. Я не использовал тебя. Я просто... когда увидел тебя, понял: это повод. Повод сделать то, что я должен был сделать давно. Выйти из тени. Забрать то, что он считал своим.

— И меня — в том числе?

Он не ответил. Только посмотрел на меня из-под густых ресниц — тяжело, жарко, почти одержимо.

— Он хотел тебя, — наконец выдохнул Марат. — Но пальцем тронуть не успел. И не тронет уже никогда. А я буду.

Он притянул меня к себе, и я ударилась грудью о его твёрдый живот.

— Это неправильно, — прошептала я, упираясь ладонями ему в грудь. — Всё это. Свадьба. Мы. Ты...

— Правильно или нет — решать не тебе, — перебил он. Голос стал глуше, в нём появились хриплые нотки. — И не мне. Так вышло. И назад дороги уже нет.

Он отпустил меня так же внезапно, как и взял.

— Спальня на втором этаже, — сказал уже спокойнее. — Иди.

Я поднялась по лестнице. Комната оказалась большой, с резной деревянной кроватью, застеленной белым бельём. На столике горела свеча — единственный источник света. И больше никаких украшений.

Я стояла у окна, смотрела в темноту. Сзади скрипнула дверь.

— Устала? — спросил Марат.

— Уже глубокая ночь, — ответила я, не оборачиваясь. — Но я не смогу уснуть ещё долго.

— А сегодня спать всё равно не получится. — Его голос прозвучал почти с усмешкой, но мягко. — Потом отдохнёшь.

Я почувствовала, как щёки заливает жар. Он подошёл ближе, встал за спиной. Я слышала его дыхание, чувствовала тепло его груди лопатками.

— Чего смущаешься? — спросил он, обводя пальцем край ворота моей блузки. — Мы теперь муж и жена. И спать будем вместе. Стыдного ничего нет.

Я опустила голову.

— Это будет нашей спальней?

— Да, — Марат легко подхватил меня на руки, и я вскрикнула от неожиданности. — Заодно покажу тебе, что где.

Он пронёс меня по комнате — ни к чему, просто кружил, пока я не стала нервно ерзать. Вблизи его лицо было другим — не каменным, не холодным. Губы были слегка сжаты, карие глаза неотрывно и жадно следили за моей реакцией.

Марат опустил меня на кровать. Бельё было прохладным, и я поёжилась. Сам сел рядом, провёл ладонью по моей ноге поверх юбки.

— Не бойся. Я больно не сделаю.

— Я и не боюсь, — ответила я, понимая, что вру.

Он кивнул. Наклонился и поцеловал меня в шею — не грубо, нет. Губы были горячими и мягкими, но он не кусал, не давил. Просто водил ими по моей коже, от уха к ключице, и я вздрагивала от этого прикосновения. Это чертовски заводило.

— Знаешь, — прошептала я, переведя дыхание, — я думала, ты будешь... жёстче.

— Буду, — он поднял голову, посмотрел мне в глаза с легким прищуром. — Но не сегодня. Ты и так намучилась сполна.

Он начал расстёгивать пуговицы на моей блузе — медленно, одну за другой. Я опустилась на спину не двигаясь, только смотрела на его руки. Большие, с твёрдыми пальцами, но сейчас они двигались осторожно, растягивая время.

Когда блузка распахнулось, он провёл ладонью от моей шеи к животу — легко, почти не касаясь. Кожа вспыхнула от этого мимолётного тепла.

— Красивая, — прошептал он без пошлости. — Иди ко мне.

Он помог мне сесть, стянул платье через голову. Я осталась в белье — кружевном, нежном, том самом, что выбрали женщины для «жениха».

Марат скользнул неспешным взглядом по моей фигуре.

— Ты это для него надевала? — спросил он, трогая край кружева на моей груди.

— Меня заставили.

— Снимай. — Он ловко расстегнул бюстгальтер одним движением, и ткань упала.

Я прикрылась руками, но он отвёл их.

— Не прячь.

Его ладонь легла на мою грудь. Он не сжимал, не мял. Просто держал, поглаживая большим пальцем сосок. Я задышала чаще, и он это заметил — уголки его губ дрогнули.

— Нравится?

Я кивнула, не в силах говорить.

Он наклонился и поцеловал меня в губы. Нежно сначала, потом глубже — языком, напористо, но без грубости. Я отвечала, сама не понимая, что делаю. Руки сами обвили его шею, пальцы запутались в волосах.

Он отстранился первым, тяжело дыша.

— Если хочешь остановиться — скажи сейчас, — проговорил он хрипло. — Потом будет поздно.

— Не хочу, — с трудом выдохнула я.

Он стянул с меня трусики — медленно, оголяя бёдра, лобок, низ живота. Я лежала перед ним голая, а он всё ещё был одет — рубашка, брюки. И в этом была странная близость, но без унижения.

— Подними руки, — попросил он тихо.

Я подняла. Он достал откуда-то шёлковую ленту — широкую, мягкую — и обвязал мои запястья. Не туго, не больно. Просто зафиксировал над головой, привязав к спинке кровати.

— Зачем это?

— Чтобы ты не мешала себе, — он улыбнулся — впервые за вечер, тёплой, почти мальчишеской улыбкой. — И чтобы доверилась мне.

Он разделся быстро — сбросил рубашку, расстегнул ремень. Я завороженно смотрела на его тело: широкие плечи, плоский живот, тёмные волоски ниже пупка. И член — большой, твёрдый. Я никогда не видела таких. Только в теории и из фильмов.

Я постыдно отвела взгляд, но он взял меня за подбородок, вернул лицо к себе.

— Смотри. Это теперь твоё.

Марат лёг на меня, раздвинул мои ноги коленом. Я почувствовала, как он упирается в меня — горячий, гладкий, влажный.

— Потерпи, ладно? Сразу больно будет. Но это быстро пройдёт.

Он поцеловал меня — долго, отвлекая, и одновременно вошёл. Медленно, плавно, на несколько сантиметров. Я вскрикнула от резкой боли, и он замер.

— Всё, — прошептал мне в губы. — Самое трудное позади.

Он ждал моего одобрения, не двигаясь, пока я дышала сквозь сжатые зубы. Потом спросил:

— Готова?

Я кивнула.

Он начал двигаться — медленно, глубоко, не выходя до конца. Боль не уходила, но к ней примешивалось что-то ещё. Тепло, напряжение, странная полнота внизу живота.

— Смотри на меня, — попросил он.

Я приоткрыла глаза. Его лицо было напряжённым, сосредоточенным. Наши глаза встретились.

Он ускорился, и я застонала — но уже не от боли, от того, как приятно стало. Ленту на запястьях я натянула так, что она врезалась в кожу, но это не доставляло дискомфорта.

— Да, — выдохнул он. — Вот так.

Он вошёл до конца, и я вскрикнула — от ощущений, новых, ярких, обжигающих. Он двигался ритмично, сильно, но не грубо. Его бёдра хлопали по моим, и в комнате было слышно только это — влажные удары и наши голоса.

Он кончил внезапно — с глубоким, гортанным стоном, прижавшись ко мне всем телом. И я почувствовала, как внутри разливается тепло.

Марат зарылся рукой в мои волосы и упал рядом, тяжело дыша. Потом повернулся, развязал мои руки — осторожно, разминая запястья.

— Больно? — спросил, кивнув на синеватые следы от ленты.

— Немного.

— Прости.

Он встал, сходил в ванную, вернулся с влажным полотенцем. Вытер меня — молча, старательно, не касаясь лишний раз чувственных зон.

— Спи, — наконец вздохнул он и выключил свет.

Лёг рядом, обнял меня со спины, уткнулся носом в затылок. Тяжёлая рука легла на мой живот, пальцы переплелись с моими.

— Никому тебя не отдам, — пробормотал он уже сонно. — Если и захочешь уйти теперь — не пущу.

Я лежала с открытыми глазами, слушая его ровное дыхание. Внутри всё болело и пульсировало, я тонула в этих новых ощущениях.

Одно я понимала точно: ничего правильного в этой истории не было. И ничего нормального не будет.

Только он и я.

И та тёмная, жаркая связь, которую мы оба не выбирали — но уже не могли разорвать её.

ВЕРОНИКА

Я проснулась раньше него. Солнечный свет пробивался сквозь занавески, рисуя на полу золотистые полосы. Тело помнило вчерашнюю ночь — лёгкая боль внизу живота, приятная тяжесть в мышцах. Я осторожно выскользнула из-под его тяжёлой руки, перекинутой через мою талию, и на цыпочках ушла в ванную.

Тёплая вода смыла остатки сна. Я смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале — раскрасневшиеся щёки, припухшие губы, следы на шее там, где он целовал прошлой ночью. Странное чувство наполняло меня: не страх, не стыд, а что-то новое, пугающее и притягательное одновременно.

Я надела голубое платье — мягкая ткань приятно скользнула по коже. Цвет подходил моим глазам, я это заметила ещё когда покупала. Волосы собрала в небрежный пучок, оставив несколько прядей у лица.

Кухня встретила меня утренней прохладой. Я открыла окно — в комнату ворвался свежий воздух с нотками цветущей сирени. Решила приготовить завтрак. Не знала, что он любит, поэтому сделала всего понемногу: лепёшки, разогрела пирожки, овощное рагу и на десерт — рисовый пудинг с корицей, который я обожала с детства.

Руки двигались уверенно, будто я всю жизнь готовила на этой кухне. Я напевала тихую мелодию, которую часто пела мама, и не заметила, как прошло два часа.

Стол накрыла с любовью — расставила тарелки, положила свежие салфетки, в центр поставила маленькую вазу с полевыми цветами.

— Вероника.

Голос Марата прозвучал тихо, но я услышала. Обернулась — он стоял в дверях кухни, прислонившись к косяку. В одних домашних штанах, босиком, волосы взлохмачены после сна.

— Ты рано встала, — в голосе послышалось не осуждение, а лёгкая обида. — Я проснулся, а тебя нет.

— Хотела сделать тебе сюрприз, — ответила я, чувствуя, как теплеет внутри от его взгляда.

Он подошёл, встал за моей спиной, обнял за талию и уткнулся носом в мои волосы.

— Пахнешь вкусно, — пробормотал он. — И завтрак, кажется, тоже.

Я рассмеялась, опираясь затылком ему в грудь.

— Садись, всё готово.

Мы сели друг напротив друга. Он пробовал каждое блюдо молча, но я видела по лицу — нравится. Особенно пудинг — он даже добавку попросил.

— Откуда ты научилась так готовить? — спросил он, когда тарелки почти опустели.

— Мама научила. Говорит, хорошая жена должна уметь вкусно накормить мужа, — ответила я и вдруг смутилась — слово «муж» всё ещё казалось чужим на моих губах.

Марат заметил моё замешательство, усмехнулся.

— Привыкай. Я теперь твой муж.

Я опустила взгляд, в груди разлилось тепло. И вдруг внутри шевельнулось что-то — желание сказать правду. Ту, которую я носила в себе последние дни.

— Марат, — начала я тихо. — Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Он поднял брови, отложил ложку.

— Я слушаю.

— За день до… до всего этого. До свадьбы с твоим отцом. Я гуляла по поселку и встретила старуху. Она позвала меня к себе.

Я замолчала, подбирая слова. Он смотрел внимательно, не перебивая.

— Я пошла за ней. В старый дом на окраине. Она сказала, что видит на мне печать — чужую волю. И предложила помочь. Сделать так, чтобы я вышла за того, кто мне по судьбе, а не за Радика.

— И ты согласилась? — его голос стал ниже.

— Да, — я подняла глаза. — Я была в отчаянии. Не хотела становиться его женой. Думала, хуже уже не будет.

Он молчал, и я продолжила:

— Она провела обряд. Зеркала, свеча, моя кровь и волосы. Велела посмотреть в зеркало, придумать образ своего любимого. И я… я увидела тебя.

Марат замер, не перебивая меня.

— Ты стоял в каком-то кровавом свете. И в руке у тебя был нож. Окровавленный. Ты посмотрел на меня и улыбнулся. Я испугалась, открыла глаза — зеркала треснули, свеча погасла. Старуха сказала, что ритуал нарушен, и велела уходить.

В комнате повисла тишина. Я боялась поднять взгляд.

— И что ты думаешь про это? — спросил он наконец.

— Не знаю, — честно ответила я. — Может, совпадение. Может, нет. Твоего отца убили почти в тот же день — ты мне потом рассказал. Нож. Кровь. Всё совпало.

— …Ты испугалась меня?

— Тогда — да. А теперь… — я посмотрела ему в глаза. — Теперь не знаю. Может, это был просто страх перед неизвестностью.

Марат встал, обошёл стол и сел рядом со мной. Взял мои руки в свои.

— Спасибо, что рассказала, — поблагодарил он тихо, прижавшись губами к моим костяшкам. — Это многое объясняет.

— Что именно?

— Почему ты смотрела на меня тогда, на той скамейке, как на привидение, — он усмехнулся. — Я думал, я тебе просто не нравлюсь.

Я покачала головой.

— Ты мне понравился сразу. Слишком сильно. Вот это и пугало.

Он не ответил. Вместо этого притянул меня к себе и поцеловал — мягко, не торопясь, пробуя на вкус. Я расслабилась в его руках, позволила себе утонуть в этом поцелуе.

— Больше никаких старух и обрядов, поняла? — прошептал он мне в губы. — Разбираться с твоей судьбой буду я.

— Хорошо, — выдохнула я.

Он отстранился, взял с тарелки ложку пудинга и поднёс к моим губам.

— Ешь. Давай. Ты совсем не притронулась к нему.

Мы доели завтрак в приятном молчании, изредка перебрасываясь взглядами. Я чувствовала, как напряжение уходит, сменяясь чем-то тёплым и спокойным.

— Я хочу показать тебе кое-что, — неожиданно возвестил Марат, убирая посуду в мойку. — Не возражаешь?

— Что именно?

— Сюрприз.

Он взял меня за руку и повёл в гостиную. На журнальном столике лежала аккуратно упакованная коробка.

— Открой.

Я сняла обёртку — внутри оказался телефон. Новый, розовый, блестящий. Я ахнула.

— Марат… зачем?

— Чтобы ты всегда могла мне позвонить, — он улыбнулся. — И чтобы больше никогда не ходила к ведьмам, а сразу звонила мне, если нужно узнать свое светлое будущее.

Я засмеялась, прижимая телефон к груди.

— Спасибо. Правда.

— Это не всё, — он протянул мне папку с документами. — Дом, в котором мы живём, теперь твой.

Я опешила.

— В смысле мой?

— В прямом. Я оформил всё на твоё имя. Делай что хочешь — живи, продавай, перестраивай. Это твоё.

— Марат… — я не знала, что и сказать. Глаза защипало.

— Не плачь, — он обхватил моё лицо ладонями. — Ты — моя жена. Всё, что у меня есть, — твоё.

Я встала на цыпочки и поцеловала его сама — впервые без его просьбы, без принуждения. Просто потому что захотела.

Он ответил на поцелуй, и я почувствовала, как его руки скользят по моей спине, притягивая ближе.

— Я хочу тебя, — прошептал он мне в губы. — Прямо сейчас.

Я не возражала. Я тоже хотела этого. Внутри всё горело желанием, таким же сильным, как вчера, но уже без страха. Теперь только жар и доверие.

Он подхватил меня на руки и понёс в спальню. Осторожно опустил на кровать, сам лёг рядом.

— Можно? — спросил он, хотя мы оба знали ответ.

— Да, — выдохнула я.

Он раздевал меня медленно, наслаждаясь каждым открывшимся кусочком кожи. Когда платье упало на пол, он провёл костяшками от моей шеи до самого низа живота, и я выгнулась от этого прикосновения.

— Боже, — из его уст это звучало гипнотически. — Ты самая красивая женщина на свете.

Он целовал каждый сантиметр моего тела — плечи, ключицы, живот, внутреннюю сторону бёдер. Я стонала, вцепившись в простыни, не в силах сдержать этих звуков.

— Тише-тише, — прошептал он, поднимаясь ко мне на локтях. — Весь дом услышит.

— А мне всё равно, — ответила я, и он рассмеялся — тихо, хрипло.

Он вошёл в меня медленно, давая привыкнуть. Я смотрела в его глаза — тёмные, жаркие, полные такой нежности, какой я не ожидала от него увидеть. Мы двигались в унисон, слитно, как будто всегда были одним целым.

Оргазм накрыл меня с головой и внезапно. Я вскрикнула, выгибаясь дугой. Марат кончил следом, уткнувшись лицом мне в шею, и мы замерли, тяжело дыша.

Потом он перекатился на бок, притянул меня к себе и накрыл одеялом.

— Отдохни. У нас ещё весь день впереди.

Я прижалась к его груди, слушая ровное сердцебиение, и чувствовала, как сон смыкает веки.

— Марат? — пробормотала я уже сквозь дрёму.

— Мм?

— Я, кажется, уже люблю тебя.

Он поцеловал меня в макушку. Погладил по волосам, разглядывая меня. Даже с закрытыми глазами я ощущала его взгляд.

— …И я тебя. Спи.

Я уснула с улыбкой на губах, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности и… счастливой.

МАРАТ

Я открыл глаза — она уже сидела рядом, смотрела на меня. Не отводила взгляд, как раньше, не прятала глаза. Просто смотрела, и в этом взгляде было что-то новое. Спокойное. Доверчивое.

— Ты давно не спишь? — спросил я хрипло со сна.

— Нет, только проснулась, — ответила она. Губы дрогнули в улыбке.

Я потянулся и поцеловал её в лоб. Просто так. Очень захотелось.

— Теперь можно встать раньше тебя? — спросила она тихо, но в голосе уже слышалась та самая лёгкость, которая появляется, лишь когда перестаёшь бояться.

— Вставай, — я убрал руку, освобождая её.

Она соскочила с кровати и ушла в ванную — быстро, по-деловому. Я смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри разливается тепло. Странно. Ещё неделю назад я был уверен, что приеду на похороны отца и сразу уеду обратно в город. А теперь я здесь, и меня не тянет уезжать. Совсем.

Я принял душ, оделся. Вышел на кухню — Вероника уже хлопотала у плиты. Влажные волосы собраны в пучок, простое платье, босиком. Такая домашняя. Моя.

— Так спешишь меня оставить? — спросил я, садясь за стол.

— Я по родителям очень скучаю, — ответила она, не оборачиваясь. — Ты не обижаешься?

— Нет.

Я и правда не обижался. Понимал. Её семья прошла через ад — сначала Радик, потом его смерть, потом свадьба. Им нужно было увидеть её живой, спокойной.

Она поставила передо мной тарелку с яичницей и лепёшками. Просто, но аппетитно.

— Спасибо.

Мы поели молча. Не напряжённо — спокойно. Когда тарелки опустели, она подняла на меня глаза:

— Всё? Поехали?

— Поехали.

Я взял ключи, она — сумочку. У выхода я задержался.

— Я сегодня останусь у твоих родителей, — сказал я. — Утром уеду по делам, к вечеру вернусь.

— Останешься? — она удивилась. — Правда?

— Правда.

Она улыбнулась — открыто, тепло. И я понял, что согласился не только потому, что мне не хотелось возвращаться в пустой дом.

Мы ехали молча. За окнами мелькали знакомые улицы — её детство, её прошлое, о котором я знал так мало. Я смотрел на неё боковым зрением: она вертела головой, рассматривала дома, деревья, людей. И улыбалась чему-то своему.

На полпути я не выдержал. Остановил машину на обочине, повернулся к ней. Она удивлённо посмотрела на меня, но ничего не спросила.

Я взял её за шею, притянул к себе и поцеловал. Не грубо, не спеша. Просто — потому что хотел. Потому что знал, что следующие несколько часов её не будет рядом.

Она выдохнула мне в губы, и я почувствовал, как её пальцы сжали мою рубашку на груди.

— Марат… — прошептала она.

Я отстранился, посмотрел в её глаза — затуманенные, чуть испуганные от неожиданности.

— Всё, — горло почему-то болезненно сжало. — Едем.

Она поправила волосы, отвернулась к окну, но я видел — щёки покраснели. И мне это безумно нравилось. Вот так смущать мою жену.

У её дома нас уже ждали. Отец — Ильдар — стоял на крыльце, мать выглядывала из-за его плеча. Младшие крутились рядом.

Я вышел из машины, кивнул.

— Заходи, зять, — сказал Ильдар, пожав мне руку.

— Я ненадолго. Дела в городе, — ответил я. — К вечеру вернусь.

— Хорошо, — он кивнул.

Вероника уже обнималась с матерью, что-то быстро говорила, смеялась. Я поймал её взгляд и подмигнул. Она смутилась, отвернулась.

Я сел в машину и уехал.

День пролетел быстро. Встречи, документы, разговоры, от которых устаёшь больше, чем от физической работы. Но всё время я ловил себя на мысли, что смотрю на часы. Шесть вечера. Я обещал вернуться к шести.

Ровно в шесть я нажал на звонок.

Дверь открыла мать Вероники — Элина.

— Проходи, проходи, — засуетилась она. — Мы как раз ужинать собрались.

Я вошёл. И сразу увидел её. Она стояла в коридоре, прислонившись к стене, и смотрела на меня. В глазах — предвкушение. И смущение.

Я поздоровался с Ильдаром, с детьми. Айгуль что-то щебетала про телефон, Айрат молча разглядывал меня с любопытством. Я отвечал, но краем глаза все время следил за Вероникой.

Она вдруг развернулась и ушла в свою комнату.

— Дочь, проверь, может, мужу чего нужно? — окликнула её мать.

— Мам, всё хорошо, — донеслось из комнаты.

— Уверена? — не унималась Элина.

— Да, — ответила Вероника немного раздраженно.

Я усмехнулся. Сделал вид, что слушаю Ильдара, который рассказывал про огород. А потом, выбрав момент, тихо вышел из гостиной и направился к её комнате.

Вероника стояла у окна, спиной ко мне, поправляя прическу. Я остановился на пороге, прислонился к косяку.

Она обернулась, и я увидел, как кровь прилила к её щекам.

— Марат… — начала она, но не договорила.

Я шагнул к ней, обхватил за талию и притянул к себе. Она упёрлась ладонями мне в грудь, но не сильно — так, для порядка.

— Что ты делаешь? — прошептала она. — Мама же увидит…

— Не увидит, — я уткнулся носом в её шею, жадно вдохнул. — Я скучал.

— Ты меня пару часов не видел, — она рассмеялась, но расслабленно, без прежнего напряжения.

— И что?

Она не ответила. Только выдохнула, когда мои губы коснулись её шеи — легко, почти невесомо.

— Ты не злишься на меня, что я участвовала в обряде? — её вопрос застал меня врасплох.

— На что? На то, что ты хотела сбежать от моего отца? Я бы на твоём месте тоже побежал к ведьме.

Она выдохнула — с облегчением, как будто несла этот груз уже долго.

— Но больше никаких ведьм, — хмыкнул я. — Поняла?

— Поняла, — она улыбнулась.

Я притянул её к себе, обнял. Она прижалась щекой к моей груди, и мы стояли так посреди её детской комнаты, среди старых обоев и различных грамот на полках.

— Пойдём уже ужинать, — позвал я. — А то твоя мама уже, наверное, во всю о нас догадки строит.

— Это точно, — засмеялась она.

Мы вышли вместе, и я почувствовал, как её пальцы переплелись с моими. И я не отпускал до самой кухни, даже когда на нас смотрели её родители.

В конце концов, я её муж. Имею право не отрываться от этой божественной женщины по закону.

ВЕРОНИКА

ПОЗДНЕЕ ВЕЧЕРОМ

— Думаешь, можешь дразнить меня и уйти безнаказанной? — прошептал он низким голосом.

Я сглотнула, сердце ёкнуло. Я точно знала, что делаю.

— А я и не собиралась уходить, — ответила я, стараясь быть невозмутимой.

Он усмехнулся, и этот звук — низкий, довольный — отозвался где-то внизу живота.

— Умница.

Марат не торопился. Просто стоял, прижимая меня к стене, и смотрел. В полумраке ванной его глаза казались больше — жаркими, голодными. Но не пугающими. Нет, теперь я уже не боялась его.

— Маленькая кровать, твой брат с сестрой за стенкой... — перечислил он, и его пальцы начали медленно расстёгивать пуговицы на моём платье. — И ты решила, что это меня остановит?

— Я надеялась, — выдохнула я, когда ткань скользнула вниз по плечам.

— Зря.

Он стянул платье до талии, и я осталась в одном белье — тонком кружеве, которое купила несколько дней назад специально для него. Белое, красивое.

— Красивое, — сказал он, проводя пальцем по краю бюстгальтера. — Для меня?

— Для себя, — слукавила я, встречая его взгляд. — Но ты можешь пользоваться.

Он рассмеялся — тихо, приглушённо, чтобы не разбудить дом.

— Какая дерзкая.

Он расстегнул застёжку одним движением, и кружево упало на пол. Я почувствовала, как прохладный воздух касается груди, и соски затвердели.

— Холодно?

— Не очень.

Он наклонился и поцеловал меня — не в губы, а в шею, чуть ниже уха. Я вздрогнула и вцепилась пальцами в его рубашку.

— Тише. Разбудишь детей.

— Тогда не дразни, — ответила я, уже не сдерживая стона.

Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление — видимо, не ожидал, что я буду отвечать.

— Хорошо.

Марат подхватил меня под ягодицы, и я автоматически обхватила его ногами за талию. Плитка холодила спину, но между нами было так горячо, что я почти не чувствовала холода.

— Сама напросилась, — сказал он, вжимаясь бедрами в мои.

Через ткань его брюк я чувствовала, как он был возбуждён. У меня перехватило дыхание.

— Марат, — прошептала я. — Чуть быстрее.

— Не командуй.

Но сам уже расстёгивал ремень. Когда он вошёл, я закусила губу до боли, чтобы не закричать.

— Терпи, — выдохнул он мне в плечо. — Сама начала.

Я терпела. Но каждая мышца внутри пульсировала, сжимала его, и я чувствовала, как он напряжён — тоже на грани.

Он двигался медленно, мучительно, и каждый толчок отдавался во мне волной удовольствия. Я сжимала его плечи, впиваясь ногтями, и молилась, чтобы никто не проснулся.

— Смотри на меня, — прошептал он.

Я открыла глаза. Его лицо было совсем близко — сосредоточенное, влажное от пота, красивое до бабочек в животе.

— Я правда люблю тебя, — неожиданно прошептала я, и это вырвалось само собой, бездумно, искренне.

Он замер на секунду, а потом резко, жёстко вошёл в меня до конца, и я почувствовала, как его пульсация разливается внутри. Он кончил, уткнувшись лицом в мою шею, и я обняла его за плечи, чувствуя, как содрогается его тело.

Мы стояли так несколько минут — ни звука, только наше дыхание и капающая где-то вода.

Потом он аккуратно опустил меня, достал полотенце, вытер нас обоих. Молча. Без лишних слов.

— Теперь спать, — сказал он, когда я снова была одета.

— А если они проснулись? — спросила я, чувствуя, как краска заливает щёки.

— Не проснулись, — он открыл дверь, выглянул в коридор. — Всё тихо.

Мы вернулись в нашу комнату. Я скользнула под одеяло, и Марат лёг рядом, снова обнял меня за талию, прижал к себе.

— Спокойной ночи, — прошептал он мне в затылок.

— Спокойной ночи, — ответила я, чувствуя, как сон накрывает меня.

Я уже почти провалилась в сон, когда услышала эти тихие, заветные слова:

— …Я тоже люблю тебя.

Утром я проснулась от того, что кто-то щипал меня за нос.

— Вероника, вставай! — голос Айгуль звенел над ухом. — Мама сказала, завтрак готов!

Я открыла глаза. Рядом никого не было — только скомканная подушка, хранившая запах Марата.

— А где... — начала я.

— Дядя Марат уже уехал, — сказал Айрат, завязывая шнурки. — Сказал, к вечеру вернётся. И передал, чтобы ты не скучала.

Я села на кровати и вдруг почувствовала, как внутри что-то сжалось. Глупо. Он уехал по делам, всего на несколько часов. Но дом без него казался уже мне пустым, даже с шумными братом и сестрой.

Я быстро умылась, оделась и вышла к завтраку.

Мама накрыла стол — эчпочмаки, катык, свежие лепёшки, душистый чай с травами. Пахло детством.

— Хорошо выглядишь, дочка, — сказала мама, гладя меня по голове. — Счастливая.

— Спасибо, мам, — улыбнулась я.

Отец сидел во главе стола, читал газету, но я видела — он улыбается в усы.

— Марат твой... хороший человек, — сказал он, не поднимая глаз. — Неожиданно, но... хороший. Не как его отец.

— Это правда, пап.

День пролетел быстро. Мы с мамой готовили обед, потом помогали Айгуль с домашним заданием, потом гуляли во дворе. Я рассказывала про новый дом, про то, как мы живём, но опускала подробности — те, которые не для маминых ушей.

К вечеру я начала поглядывать на часы.

В семь раздался звонок в дверь.

Я вскочила первой, распахнула — и увидела его. Уставшего после работы, но улыбающегося.

— Забираю свою жену, — сказал он, обращаясь к маме. — А то я без неё не сплю.

Мама засмеялась, я покраснела.

— Проходите, отужинайте сначала, — предложила она.

Мы сели за стол — вся семья. Марат разговаривал с отцом про какие-то городские дела, играл с Айратом в шашки (на этот раз, кажется, не поддавался), внимательно слушал Айгуль, которая рассказывала про школьную жизнь. И я смотрела на него и думала: этот человек, который неделю назад был мне чужим, теперь — моя семья. Мой дом. Моя жизнь. И мне это нравится.

Ближе к полуночи мы попрощались с родителями.

— Приезжайте ещё, — попросила мама, обнимая меня. — И не пропадайте.

— Конечно.

Марат взял меня за руку, и мы вышли в прохладную ночь. Звёзды горели ярко, луна висела низко, освещая дорогу.

— Устала? — спросил он, когда мы сели в машину.

— Немного. Но в хорошем смысле этого слова.

— Дома отдохнёшь, — он завёл двигатель. — Обещаю.

Я откинулась на сиденье, смотрела на огни посёлка, которые медленно исчезали за окном. И улыбалась.

Странно. Ещё месяц назад я боялась даже думать о замужестве. А теперь — не представляла себя без него.

— Марат, — позвала я.

— Мм?

— Спасибо тебе.

Он взглянул на меня, слегка усмехнулся.

— За что?

— За то, что был в том обряде, — ответила я серьёзно. — Треснувшие зеркала или нет — я рада, что это был ты.

Он молчал какое-то время, потом протянул руку и сжал мои пальцы.

— Я тоже рад, — сказал он тихо. — Очень.

Мы ехали домой, и ночь вокруг была тёплой и спокойной, как обещание того, что всё дальше будет хорошо.

ВЕРОНИКА

Год спустя. Июнь.

— Осторожнее, там корень, — Марат протянул руку, помогая мне перешагнуть через толстый берёзовый корень.

— Я не стеклянная, — ответила я, но руку взяла. Живот уже заметно округлился — пятый месяц, и центр тяжести сместился настолько, что я иногда чувствовала себя неуклюжей черепахой.

— Знаю. Но бережёного Бог бережёт, — он сжал мои пальцы и не отпускал до нужного нам места.

Деревенское кладбище находилось на окраине, за старым сосновым бором. Дорога туда была петлястой — сначала через поле, потом через лес, где даже в полдень царил прохладный сумрак. Мы шли молча, изредка перебрасываясь короткими фразами. Здесь пахло хвоей, болотной травой и прошлогодней листвой.

Могила матери Марата стояла в дальнем конце, под раскидистой берёзой. Простой деревянный памятник, оградка, выкрашенная синей краской, которая уже начала облупляться. На траве — несколько увядших венков, видно, что никто не приезжал уже давно.

— Здравствуй, мама, — тихо сказал Марат, опускаясь на корточки перед могилой. — Я привёл её. Ту, о ком я тебе рассказывал.

Я положила руку ему на плечо, чувствуя, как мышцы под тканью рубашки напряжены. Он редко говорил о матери. Только однажды, ночью, когда не мог заснуть, обронил несколько фраз, которые перевернули во мне всё.

— Она была красивая, — произнёс он, проводя пальцами по выцветшей фотографии на памятнике. — Добрая. Наивная только. Слишком верила людям.

— Твоему отцу?

Он кивнул, не поднимая глаз.

— Он довёл её. Медленно, годами. Сначала ревностью, потом рукоприкладством, потом изменами — открыто, при ней. Она терпела, думала, что ради меня, что семью надо сохранять. А потом заболела. Врачи говорили — от нервов, от истощения. Организм просто сдался. Она сгорела за полгода. Я тогда в восьмом классе учился.

Я молчала. Сжимала его плечо и молчала, потому что слова были бессильны.

— Он даже на похороны не пришёл, — добавил Марат спустя минуту. — У него были «дела».

Он выпрямился, достал из рюкзака небольшой свёрток — лепёшки, которые я испекла утром, и яблоки, — аккуратно положил на могилу.

— Прости, что редко бываю, — сказал он деревянным голосом. — В городе дела. Но я помню.

Я взяла его за руку.

— Она видит нас, — прошептала я. — И радуется за тебя. За нас.

— Думаешь?

— Знаю.

Он повернулся ко мне, посмотрел в глаза, потом перевёл взгляд на мой живот. Лицо чуть смягчилось.

— Ладно. Пойдём.

Мы вышли с кладбища и пошли обратно через лес. Солнце пробивалось сквозь кроны, рисовало на земле золотые круги. Я шла медленно, наслаждаясь теплом и тишиной.

— Марат, — окликнула я, когда мы почти вышли к деревне.

— Мм?

— А помнишь ту старушку? Ну, знахарку, к которой я ходила перед свадьбой?

— Помню, — он нахмурился. — Ты про неё рассказывала.

— Её дом где-то здесь, рядом. Я узнаю. Давай зайдём, поздороваемся?

Он остановился.

— Зачем?

— Хочу поблагодарить её. Или просто посмотреть как она. Она в возрасте, одна живёт. Мало ли, помочь чем-то надо.

Марат замялся. Смотрел куда-то в сторону, переминался с ноги на ногу.

— Не очень я хочу, — сказал он нехотя.

— Почему?

— Просто. Не люблю я эти деревенские… гадания всякие.

Я взяла его за подбородок, повернула к себе.

— Ты деревенской бабушки испугался?

Он усмехнулся, но в глазах оставалась напряжённость.

— Конечно, нет.

— Тогда пошли. Пожалуйста. Ради меня.

Он вздохнул, сдаваясь.

— Ладно. Но только быстро.

Я улыбнулась, чмокнула его в щёку и потянула за собой.

Дом той знахарки я узнала сразу — покосившийся, почти вросший в землю, с резными наличниками, которые давно не видели краски. Забор покривился, калитка висела на одной петле. Двор зарос травой, но тропинка к крыльцу была протоптана — значит, кто-то ходит.

— Здравствуйте! — крикнула я, открывая калитку.

Никто не ответил.

— Она может быть в огороде, — предположила я и пошла вдоль забора, заглядывая во двор.

На заднем дворе, среди грядок с луком и морковью, копошилась сгорбленная фигура в тёмном платке. Я узнала её.

— Бабушка! — позвала я, подходя ближе.

Старушка выпрямилась, опираясь на палку, и уставилась на меня подслеповатыми глазами. Потом её лицо осветилось, появилась улыбка.

— А, Вероника, никак? — голос скрипучий, тихий. — Неужели ты?

— Да, это я.

Она перевела взгляд на Марата, который стоял позади меня, не решаясь подойти ближе. И вдруг её глаза хитро сверкнули.

— Ах ты ж… — она шустро, неожиданно для своих лет, подскочила к нему и отвесила шлепок — крепко, прямо по плечу. — Совсем забыл про меня?! Раз в полгода появляешься, и то — по делу!

Марат даже не увернулся. Стоял, как провинившийся школьник, и только буркнул:

— Здравствуй, тётя.

— Тётя? — я опешила, глядя на них. — Это твоя тётя??

Марат почесал затылок, бросил на меня виноватый взгляд.

— Ну да. Сестра моей матери.

— И ты молчал?! — воскликнула я.

— А что мне было говорить? — он пожал плечами. — «Знаешь, Вероник, кстати, та ведьма, к которой ты ходила, — моя родственница»? Ты бы меня за сумасшедшего приняла.

Старушка — оказывается, её звали Фарида — хмыкнула, сложила руки на груди.

— Ты бы ещё больше молчал, бессовестный! Стыдно должно быть. Женщину вон какую нашёл, а старуху родную навещать забыл.

— Я помню, как ты в прошлый раз велела мне Веронику заманить, — буркнул Марат, и я замерла.

— Что? — я перевела взгляд с него на Фариду. — Что значит «заманить»?

Фарида крякнула, переминаясь с ноги на ногу.

— А то и значит, милая. Пришёл он ко мне за месяц до твоей свадьбы. Весь измученный, злой. Рассказал, что отец его, Радик, собрался жениться на какой-то молодой, а он эту девушку уже видел и влюбился сам. И просил меня помочь. Сделать, чтобы ты его отца разлюбила и к нему потянулась.

У меня отвисла челюсть.

— Так тот обряд… — начала я.

— Обряд был настоящий, — перебила Фарида, махнув рукой. — Свечи, зеркала, кровь — всё взаправду. Но задача была не приворожить тебя, а наоборот — открыть глаза. Чтобы ты увидела, кто тебе по судьбе, а кто — палач. А зеркала треснули, потому что Маратка бессовестный, сказал, чтобы я тебя немного припугнула. Вот я и заговорила зеркала. Думала, испугаешься — и правильно сделаешь. А ты, оказывается, крепкая.

Я повернулась к Марату. Он стоял, опустив глаза, как нашкодивший кот.

— Ты… всё это подстроил? — я не знала, плакать мне или смеяться.

— Не всё, — тихо сказал он. — Только то, что ты к тёте пришла. Остальное… решила ты сама.

Я смотрела на него. В голове крутились обрывки: избушка у самого леса, его протянутая рука, взгляд, который раздевал догола, и тот вечер на скамейке среди яблонь, когда он коснулся моей щеки.

— Ты… Боже, Марат, — я рассмеялась — громко, на весь огород.

Фарида тоже засмеялась — скрипуче, довольно.

— Ай, молодые! Всё-то у вас через пень колоду. Но главное — результат. Вон, животик уже, — она кивнула на мой округлившийся живот. — Значит, срослось. Значит, не зря все это было.

— Но ведь обряд сорвался, — я оправилась от смеха, утирая слёзы. — Зеркала треснули, свеча погасла. Сам ритуал был нарушен. Если он вообще был.

Фарида посерьёзнела, подошла ближе, взяла мою руку.

— Ритуал — это одно, милая. А то, что между вами, — другое. Не бывает приворотов насильных. Только открытие путей. Я просто путь показала. А уж идти по нему или нет — вы сами решали.

Я повернулась к Марату. Он наконец поднял глаза — виновато, но с такой любовью, что любые недомолвки между нами уже не имели никакого значения.

— Ты простишь меня? — спросил он тихо. — За то, что не рассказал об этом? Что подстроил тот ритуал с зеркалами?

Я посмотрела на его руки — большие, сильные руки, которые держали меня каждую ночь, готовили завтраки, когда мне было плохо от токсикоза, гладили мой живот, когда я засыпала. Как можно было не простить?..

— Знаешь, — я взяла его за руку, переплетая наши пальцы, — я верю в тот ритуал. До сих пор. Может, ты и подстроил ту встречу. Может, твоя тётя и напугала меня нарочно. Но я тогда увидела тебя. В зеркале. Такое невозможно подстроить.

Я взяла его ладонь, прижала к своему животу.

— Это не какой-то тёмный приворот. Не обман. Он… светлый. Правильный. Нужный. Чтобы я поняла, что моё место — с тобой. Даже если путь к этому был через страх и страдания.

Марат молчал. Потом притянул меня к себе — осторожно, обнимая за плечи, чтобы не давить на живот.

— Я люблю тебя, — прошептал он мне в макушку. — И никогда не пожалел, что тогда пришёл к тёте с той просьбой.

— Вот и славно! — Фарида крякнула и заковыляла обратно к грядкам. — А теперь идите. А то мои помидоры засохнут, пока я тут с вами лясы точу.

Я рассмеялась, чмокнула её в щёку — мягкую, морщинистую — и потащила Марата к выходу.

— Спасибо вам, тётя Фарида! — крикнула я уже из калитки. — За все спасибо!

— Заезжайте, как родите! — донеслось в ответ. — И барашка привезите! Со своего хозяйства!

Мы вышли на деревенскую улицу. Солнце клонилось к закату, золотило крыши и заборы. Я шла, держась за локоть Марата, и чувствовала, как внутри меня живет маленькая жизнь — наш ребёнок, который пока ничего не понимал, но уже знал: его папа и мама нашли друг друга несмотря ни на что. Даже если для этого потребовалось немного деревенской магии и много, очень много любви.

— Марат, — позвала я, когда мы подошли к машине.

— Да?

— Не подстраивай больше ритуалы, пожалуйста.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Ничего не могу обещать.

Он улыбнулся, открыл мне дверь. Завёл двигатель, и мы поехали домой — в тот самый дом, который он оформил на моё имя, в котором мы теперь жили и ждали нашего первого малыша.

За окном проплывали поля, леса и деревни — моя новая родина, которую я полюбила так же сильно, как человека, сидящего рядом. И я знала: всё, что случилось, — не случайность. И даже не магический приворот.

Просто судьба в её особенном проявлении, которая иногда принимает странные формы. Но всегда приводит туда, куда нужно.