«Тьма Египетская» – это шестой роман из эротико-инфернальной серии о «Глаше и Владимире».
Начало серии можно прочитать в романах «Глаша», «Царство прелюбодеев», «Блуждание во снах», «Михайловская дева» и «Глаша 2».
В новом романе автор продолжает свой рассказ о диковинных приключениях главного героя, сердцееда и сластолюбца, дворянина Владимира Махнева в «Царстве прелюбодеев». В этот раз демон по имени Виктор даёт Владимиру и его друзьям практическое задание: самостоятельно изготовить прекрасных рукотворных нежитей. Как справились с этим поручением наши герои, вы узнаете, прочитав эту книгу.
Помимо лабораторной магии вас ждут полеты в Древний Египет, и встреча главного героя с таинственной и всемогущей незнакомкой. Похоть, страх и мистические тайны сопровождают наших героев и в этих приключениях.
Книга изобилует откровенными эротическими сценами и содержит ненормативную лексику. Категорически не рекомендуется юным читателям в возрасте до 18 лет.
v 1.0 – создание файла – shum29
Дорогие и любимые мои читатели!
Я хотела бы немного повиниться перед вами. В заключение романа «Глаша 2» я написала фразу о том, что следующая книга станет завершающей в этой эротико-инфернальной серии. В тот момент я и вправду думала, что это будет именно так. По крайней мере, мне бы этого хотелось. Но…
Писатели – это люди, мягко говоря, странные. И мало того, что они, получив благословение небес на сие тревожное ремесло, начинают активно общаться с музами, диктующими им свои немыслимые и порою такие экстравагантные истории, но, помимо этих прекрасных соавторов, им приходится общаться еще и с героями собственных книг.
Как только я решила закончить серию написанием шестой по счету книги, ко мне обратились её герои и задали вполне себе резонные вопросы: «Ты решила от нас избавиться? Ты хочешь нас бросить? Отчего так быстро? Разве тебе было плохо с нами? Но ты же еще не успела так многое о нас рассказать. И куда мы теперь? Кому мы теперь нужны?»
Наперебой меня принялись совестить все те персонажи, которые проживали в «Царстве прелюбодеев». Они стыдили меня за лень, недальновидность и полную безответственность.
Точку во всём этом многоголосье поставил тот, кто имел на это больше прав. Возле самого уха я услышала голос демона, по имени Виктор.
Спокойно, но довольно твёрдым голосом он вынес окончательный вердикт:
– Повременить с финалом… Сие еще не окончание. Я скажу вам, мадам, когда вы сможете поставить в этой истории точку.
А после, чуть смягчившись, сверкая обворожительной улыбкой, демон добавил:
– A propos, с кем еще, госпожа писательница, вы сможете так от души веселиться, как не с нашей славной компанией? А потому я настоятельно прошу вас, немного повременить и остаться с нами. Успеете еще упорхнуть в другие миры. Пока еще вы наша. И мы вас никуда не отпускаем.
И мне ничего не оставалось, как пойти навстречу пожеланиям героев этой книги.
Засим, посыпая голову пеплом, спешу вам сообщить, что эта, шестая книга, не является логическим завершением всей этой странной истории.
А далее, как Бог даст. Там посмотрим. Ну, или мне сообщат.
С улыбкой, ваш автор Лана Ланитова.
Его разбудили странные звуки. Это были глухие и монотонные удары. Они доносились откуда-то снизу.
«Что это, чёрт возьми? Кто это долбит? Кому там нечем заняться?»
Спросонья плохо думалось. Он перевернулся на другой бок и вновь задремал. Но стуки усилились. И тут он вспомнил! Вспомнил всё, что случилось накануне, и подскочил на кровати, словно ужаленный.
«О, чёрт! Неужели так быстро? Но почему они стучат? И кто они?»
Босые ноги нащупали сафьяновые домашние туфли. Руки ухватились за полы халата. Холодный глянец темного шелка, расписанный красными циньскими драконами, ускользал из-под дрожащих ладоней. Негнущиеся пальцы путались в завязках. Тело отчего-то вмиг покрылось отвратительной липкой испариной.
Владимир чертыхнулся еще раз и кое-как натянул на плечи свой легкомысленный домашний наряд.
– Выкину я этот халат. Как он мне надоел. Я в нём словно сибаритствующий купчик или старая кокотка из Кафешантана. Только папильоток в башке не хватает.
Он медленно подошел к комодному зеркалу. Руки уперлись в лакированную поверхность столика.
– Ну, и что ты не кривляешься? – хмуро поинтересовался он, глядя исподлобья на собственное отражение. – Давай, обряди меня снова в какое-нибудь чучело. Надевай на голову шутовской колпак. Я же для вас словно фантош балаганная. Затевайте новый спектакль. Чай, прежние-то вам уже наскучили? Чем на этот раз порадуете, господа «смотрители»?
Из груди вырвался вздох. Ему показалось, будто вместе с ним протяжно вздохнули сами стены его комнаты. Из-за закрытой двери уборной тоже раздались чьи-то притворные всхлипывания и лицедейское трубное сморкание.
– Ну-ну, – усмехнулся Владимир.
Зеркало, любившее наряжать своего хозяина, отчего-то на этот раз отражало вполне себе обычную реальность.
«И это не к добру, – подумал Владимир. – Видно, ждет меня сейчас такой подарочек, что всем чертям в этом лукавом царстве станет тошно».
Стуки из подвала повторились вновь.
Владимир с тревогой посмотрел на собственное отражение. Пальцы коснулись небритого подбородка.
– Чего ты оробел, Махнев? Тебе ли бояться всей этой фантомной чепухи? – вслух произнес он. – Как ни оттягивай, но сей прекрасный миг неотвратим. Каждый творец рано или поздно знакомится с плодами собственного гения. Или злодейства. Тут уж как повезет.
Он медленно развернулся и решительно двинулся к выходу.
Как только его нога коснулась ступеней, ведущих на первый этаж, знакомое нашим читателям плутовское зеркало, дрогнуло. По блестящей поверхности пробежала затейливая и тонкая волна, замигали красноватые огни, и зеркало вмиг обрядило своего уходящего хозяина в долгополую темную рясу средневекового алхимика. Русые и волнистые волосы нашего героя поседели и отрасли длинными неровными прядями вплоть до самых лопаток. Весь облик постарел и ссутулился. А вокруг, вместо отражающихся веселеньких обоев и фривольных красоток в картинных рамах, появились закопченные стены колдовского подземелья. Зеркальный образ Владимира был замутнен клубами желтого пара. На нечетком контуре длинного, грубо сколоченного стола, заставленного склянками, иготями и бутылями темного стекла, покоилась пузатая реторта с маленьким, лимонного цвета гомункулом, похожим на рогатого чёртика. И чёртик этот строил смешные рожицы, выскакивал из реторты, кривлялся и показывал красный длинный язык.
Наше распрекрасное зеркало отлично знало во что «рядить» своего хозяина. Но сам Владимир уже не увидел старания его домашнего шута. Не смог он и по достоинству их оценить.
Итак…
Владимир спустился на первый этаж.
В несколько шагов он преодолел пустую и чистую столовую, вышел в коридор и увидел ту самую, новую дверь, которая вела в подземелье. Эта дверь одним лишь взмахом аристократически тонкой руки, к немалому удивлению нашего героя, была открыта несколько дней тому назад. И кем бы вы думали? Ну, конечно, вездесущим и всезнающим демоном, по имени Виктор…
Владимир толкнул крепкое дубовое полотно. Дверь с легким скрипом отворилась. Из темноты потянуло сыростью, горьким ароматом сушеных трав, касторкой и прочей аптечной дребеденью.
Владимир шагнул на каменную ступеньку и едва перевел дух. Сердце билось возле самого горла, руки все так же предательски дрожали.
«Неужели они уже вылупились? – лихорадочно думал он. – Вылупились и стали стучать? Но зачем? Когда успели? Что им надо?»
Он боялся увидеть самый первый результат собственного рецептурного чародейства. Боялся до чёртиков.
«Интересно, и чего я там наколбасил? – с опаской и стыдом думал он. – Даже если у самого Горохова первые года выходили хвостатые нежити, то, что же путного могло получиться у меня?»
Стараясь унять волнение, он спускался по ступеням ровно до тех пор, пока не уперся в длинный подземный коридор, освещенный одиноким газовым светильником. Стены коридора были облицованы серым камнем. Здесь царил влажный полумрак. По обеим сторонам от входа шли массивные дубовые двери.
Как и ожидалось, стуки доносились из главной лаборатории. Оттуда, где он несколько дней тому назад произвел первую «закваску» нежитей. Сия «гадость» была сотворена им по стариной колдовской рецептуре, из гримории[1], которую предоставил ему Виктор.
Гриморию он изучил. Вернее прочитал, как ему казалось, довольно внимательно. Не всю книгу. Виктор велел прочитать лишь введение и первые три главы. Даже если бы он сам, ради собственного любопытства или по научному рвению, возжелал прочитать более трёх глав, это вряд ли бы у него получилось. Ибо далее третьей главы плотные страницы древней рукописи не желали открываться. Со стороны казалось, будто они склеились или превратились в единый, чуть шероховатый монолит.
– Ты все внимательно прочел? Все ли понятно? – строго вопрошал учитель.
– Ну, как вам сказать… – в замешательстве отвечал Владимир. – Иногда мне кажется, что буквы в этой премудрой книжице скачут сами по себе. Меняются и цифры. Вот вчера, например, на этой страничке шел параграф за номером пять, а сегодня он отчего- то сделался девятым. Поменялись и пропорции замеса. Я же чётко помню, сколько семунций пота изюбра предлагалось класть в иготь для первого замеса…
– Ну, это нормально, – лукаво перебил его Виктор. – Книжица сия, как ты понимаешь, непростая. Я взял ее из монастыря имени святой Бригитты.
– Прямо у монахинь?
– Не совсем. Представь себе, в одной закрытой келье, среди послушниц, жил старый лекарь по имени Маркус. Вот этот – то лекарь, освобожденный от тягот монашеской жизни, и посвятил долгие годы составлению этой гримории. И труд сей, я тебе скажу, вышел весьма отменным. Да и сам Маркус на старости лет по собственным затейным рецептам изготавливал неплохих, прямо так скажем, нежитей – инкубов и суккубов.
– Зачем они ему понадобились? – хмыкнул Владимир.
– История о том умалчивает. Но, я могу уточнить, если ты желаешь. Знаю я лишь только то, что Маркуса этого все монахини монастыря почитали за тихого отшельника, ведущего жизнь почтенную, в молениях и полном затворничестве. Но если бы кому-то из них вдруг пришло в голову проследить за его тихой жизнью и наведаться к нему среди ночи, то их бы поразили странные звуки, доносящиеся из-за плотной двери его кельи.
– Да? И какие же?
– Ну, например, они бы услышали там женский смех.
– Вот как? – Владимир хмыкнул. – Значит, он приглашал дам прямо в монастырь? Прихожанок?
– Прихожанок, угу. Но, не горожанок! – хохотнул демон. – Не из проявленного мира, а из других пределов. Да, что ходить вокруг да около. У Маркуса часто гостили ведьмы, нежити, вурдалаки и прочая нечисть. Да он и сам, согласно древним рецептурам, создавал отменных суккубок, не выходя наружу целыми месяцами. А маленькая келья его раздвигалась внутри до чёрт знает, каких пределов, – Виктор хохотал, показывая белоснежные зубы. – Ах, если бы ты только знал, чем же закончилось всё это безобразие.
– Чем? – глаза Владимира горели неподдельным интересом.
– Однажды он объявил монахиням, что грядет день и час его смерти. Что предначертано ему вскорости покинуть земную юдоль. И просил справить по нему тризну и долгое заупокойное моление. Монашки переполошились. Стали предлагать помощь. Понесли к нему мёд в туесках и освещенные просвиры. Но Маркус, чей лик был далек от смертельной бледности, взирал на скорбящих монахинь глазами молодого здорового мужчины, чем многих послушниц ввел в легкое смятение. Наконец, настоятельница изъявила желание, самолично навестить нашего болезного друга. И Маркус, лежащий на кровати, слабеющим голосом поведал ей о том, что дни его уже сочтены. Добавив, как бы, между прочим, что за свою праведную жизнь Господь может призвать его к себе напрямую. И что вполне себе может случиться и так, что все монахини скоро увидят его скорейшее вознесение на небеса. Настоятельница была весьма удивлена подобному заявлению, но перечить Маркусу не посмела.
– Вот как?
– Да, представь себе, и «вознесение» таки состоялось.
– Ну?
– Да! Ровно в полночь Маркус вознесся, а вернее вылетел из трубы собственной кельи. И полет сей сопровождался снопом огненных искр и задымлением серными парами. Маркус вылетел из трубы, словно пробка из Дом Периньона. Раскинул тонкие руки по сторонам, на манер сына Божьего и завис черным изваянием над собственной кельей. Запоминающееся, я тебе скажу, и жуткое было зрелище. Правда, вместо тернового венка голову этого проходимца венчал весьма легкомысленный венок из полевых ромашек.
А прямо в ночном небе нашего схимника подхватили за руки местные ведьмочки на мётлах и унесли болезного в неизвестном направлении. Я имел честь, лицезреть, так сказать, всё это лицедейство. Выглядел сей балаган довольно забавно. А после? Ждать утра я, конечно же, не стал, а взял со стола у схимника сию гриморию и присвоил ее себе. У меня ей будет намного спокойнее, нежели в шкафу у старшей монахини. Монахиню я оставил в покое. Уж очень она была благочестива. А гримория? Вот она, родимая, – глаза демона лучились от смеха.
Виктор с интересом листал пожелтевшие страницы, исписанные рукой «вознесшегося» чернокнижника Маркуса, которые с легкостью открылись для него от первой до последней главы.
– Ох, как тут много всего! – демон качал головой. – Есть даже глава о сотворении суккуба в образе аббатисы. О, как! Ай, да Маркус! И все это под стенами святой церкви. Каково?!
Демон расхохотался. А после вновь сделался серьезным. Почти строгим.
– Ты, Махнев, читай вдумчиво. И рецептуру всю точно соблюдай. Я там тебе мензурки, колбы, иготи и весы аптекарские доставил. Все есть. А то, что книжица сия корчит тебе рожицы, так ты на это не обижайся. Ты для неё новый человек. Она душу каждого насквозь видит.
– Да? – подивился Владимир.
– А как же? Кто ты есть для премудрой книжицы? Жуир, бонвиван и франт нижегородский. Холеный дворянчик. Лицо, крайне некомпетентное в колдовских делах. Невежда! Она-то привыкла иметь дело с такими отшельниками и схимниками, как Маркус и ему подобными. Книжица сия знает, кого уважать. Она уважает тех, кто над ней спину свою гнул десятками лет.
– Тогда пиши пропало, – уныло отозвался Владимир. – За что ей меня-то уважать?
– Не за что, – согласился демон, оправив перед зеркалом свои роскошные рыжие кудри. – Ну, ничего. Может, покуражится малость, да и привыкнет к тебе. Снизойдет, так сказать. Кстати, она у тебя не летала еще по комнате?
– Нет. А должна была?
– Кто ж ее знает… Она же живая. Видишь, странички шевелятся, будто дышат. И светится она ночами зеленым светом.
– У меня синим светилась, – хмуро отозвался Владимир.
– Да? – демон удивленно посмотрел на своего ученика. – Ну, пусть и синим осветилась. Что с того? Ты читай. И отмеряй все правильно.
Рецептуру Владимир соблюдал. Отвешивал все ингредиенты аптекарской лопаткой по унциям, семунциям, скурпулам и либрам. Точно так, как и было указано в гримории.
Но, видимо, хитрая книжица, не желавшая до поры летать, решила отомстить ему иначе – довольно подло и по-крупному.
Еще вчера он проверял готовность «замеса». Нежити едва лишь научились ползать по дну кадки и походили скорее на склизких и отвратительных червей. Но, что пошло не так? Сколько же дней он проспал? Неужели он проворонил их рост, кормление и прочие действия? Теперь он вспоминал о том, что вчера сильно устал. Едва добрел до кровати, как рухнул на нее без чувств и забылся крепким сном. Сколько же времени он проспал?
«Спокойно, – Владимир перевел дух. – Чего я так разволновался? Даже, если вышло всё не так, как надо, то все «непотребства» исчезнут ровно через три дня. Нежити долее не живут…»
Внутренне он был готов к тому, что внешний вид рукотворных субъектов мог его сильно разочаровать. Да, их внешний вид мог не соответствовать его ожиданиям и общепринятым канонам. Хотя, он честно и довольно детально представил их образы. Мало представил – перед закладкой ингредиентов он вслух проговаривал все антропометрические данные. Указывал рост, вес, цвет глаз и волос. И что же?
Он решительно распахнул дверь. И тут же замер. Глаза нашего героя расширились и поползли на лоб. Нет, он, конечно, допускал какие-то отклонения в форме, легкие несоответствия. Или, скажем, «хвостатость». Бог бы с ней, с «хвостатостью»… Если бы только она…
Как выяснилось позднее, «хвостатость» все же присутствовала у всех троих субъектов. Как же без нее? Но, кабы дело было только в ней.
Стук издавала довольно субтильная нежить. Она, как и ожидалось, была-таки мужского пола. Инкуб. Он стучал пустой кадкой о каменный пол. Остальные двое…
Владимир внутренне поблагодарил предусмотрительного Виктора, который порекомендовал кадки с «первым замесом» поместить в отдельные клетки, похожие на меленькие тюремные камеры.
– Мало ли чего, – посмеиваясь, произнес демон. – Ты со своими способностями можешь нечаянно сотворить такие гадости, что всем чертям в моем царстве станет тошно. А потому, от греха подальше, замкни ты каждую свою «детину» в отдельную камеру.
Виктор был прав. О, как, чёрт возьми, он был прав! Владимиру даже стало страшно, когда он представил себе, что без решетки эта странная троица могла бы вылезти из подземелья, добраться до него самого и сотворить уже с ним нечто непотребное.
Итак, о троице…
Самый субтильный субъект был более прочих похож на настоящего человека. Именно он жалобно всхлипывал и стучал о каменный пол пустой деревянной кадкой. Владимир присмотрелся к новорожденному инкубу. Цвет его обнаженного тела отливал легкой синевой. Он выглядел высоким и худым. Его облик вовсе не напоминал молодого мужчину. Этот тип ни капельки не казался юным или красивым. Внешность этого субъекта отличалась странной состаренностью и крайней изможденностью. На маленькой, почти лысой голове торчал кустик редких седых волос. Глубокие старческие морщины пролегли по отвисшим щекам. Мутный взгляд тревожных темных глаз выдавал в нем человека пожилого и очень несчастного. Он с горечью смотрел на Владимира и, казалось, хотел с ним о чем-то поговорить. Если бы не синюшный цвет его кожи, то с такой внешностью он мог вполне бы сойти за мелкого чиновника или стряпчего. Выражение его лица совсем не казалось глупым. Отнюдь. Он горько усмехнулся, глядя на Владимира, и произнес тонким и бесцветным голосом:
– Сударь, я всей душой надеюсь, что вы поможете мне.
– Да, конечно, – смущенно ответил Махнев и подошел ближе к решетке.
Только тут он заметил, что пальцы этого странного существа слишком тонки, и на каждой руке их разное количество. Они скорее походили на паучьи лапки. Он ловко огибал ими прутья собственной камеры. Они не стояли на месте, а постоянно шевелились и двигались. «Синий», как про себя окрестил его Владимир, откинул в сторону кадку, встал на ноги и предстал перед Владимиром в обнаженном виде, во весь свой немалый рост.
– Мне надо с вами поговорить, Владимир Иванович, – вновь жалобно произнес «синий».
– Я слушаю вас, – отвечал Махнев, стараясь не смотреть в противоположную сторону, на двух других существ.
– Понимаете, я проснулся. А тут эта ужасная компания, – он перешел на шепот. – Мне почему-то кажется, что эти двое, – он кивнул в сторону. – Не вполне себе люди.
– Ну, собственно… Может быть, – покраснел Владимир.
– Но, дело даже не в этом. Смотрите, какой со мной приключился афронт.
«Синий» подошел ближе к решетке. Его паучья лапка указала на область ниже собственного пупка. Владимир посмотрел на это место. Область паха оказалась пустой. На ней отсутствовали все половые признаки.
– Простите, сударь, а где же мой член?! – с раздражением и громко взвизгнул синий.
Его визг распался на множество таких высоких звуков, что у Владимира вмиг заболела голова. Он схватился за уши.
– О, господи, зачем вы так кричите? У меня лопнут барабанные перепонки. Что за звук?
– А вы? Как кричали бы вы, если бы у вас поутру пропал член?
– Да, конечно. Подождите, я что-нибудь придумаю. Я попробую узнать. Мы пришьем. Притачаем.
– Притачаете?! – снова взвыл синий.
От звуков его голоса, двое других шарахнулись в сторону и залопотали что-то тревожное, на незнакомом Владимиру языке. Честно говоря, эти звуки вовсе не походили на человеческую речь.
Владимир с трудом заставил себя посмотреть на двух других инкубов.
Пришло время описать именно их…
Тот, что сидел во второй клетке, напоминал собою желе или студень. Нет, он не был бесформенным. У него были совершенно четкие контуры мужской фигуры – вполне себе мускулистой, с рельефными линиями. И линии эти напоминали лучшие образцы античного телосложения. Но сам инкуб выглядел прозрачным. Тело его походило на плотно-сбитое желе или стекловидный каучук. Оно не расползалось по сторонам и сохраняло форму. Но в форме этой отчетливо проступал контур всех внутренних органов и кровеносной системы. Этот инкуб напоминал собою манекен из анатомического театра. По нему было бы легко обучать студентов-медиков. Прозрачная голова содержала даже полушария маленького, словно грецкий орех, головного мозга. Однако лицо… Лицо «прозрачного» выглядело некрасивым и ужасно глупым. Невинные голубые глазки с тихим упоением смотрели на своего незадачливого создателя. А толстые прозрачные губы расползались в благостной улыбке. Казалось, он был вполне доволен собственным видом. Между ног у него болтался коротенький, совсем скромный половой член. А прямо под ним, на сером каменном полу, растекалась желтая лужа. Причем, Владимиру было отчетливо виден весь процесс производства сей жидкости и выход ее наружу…
«А если он начнет испражняться и иначе?»
Ему даже показалось, что спертый воздух лаборатории, пахнущий травами и касторкой, обновился совсем иными «ароматами».
Владимиру стало трудно дышать. Ему хотелось как можно скорее улизнуть из этого подвала, именуемого «Похимостной лабораторией» и вырваться на свободу.
Его тошнило.
Нелепее всех выглядел третий. Цвет его бугристой кожи отливал лимонной желтизной. Третий инкуб оказался вдвое больше двух своих собратьев. Это было мощное существо с сильно развитыми руками, широкими плечами и короткой бычьей шеей. Оно сидело в своей камере на перевернутой верх дном кадке, согнувшись пополам, и сосредоточенно занималось аутофелляцией[2].
Да, мои дорогие читатели… И это было просто ужасно! По крайней мере, наш герой был несколько ошарашен действиями новоиспеченного инкуба.
В отличие от своих вяло развитых соседей, «желтый» обладал мужским достоинством поистине исполинского размера. Сладко причмокивая и издавая какие-то утробные звуки, полные неземного блаженства, инкуб совершал несколько поступательных движений толстыми, ярко малиновыми губами вдоль внушительного приапа. А после отстранялся на мгновение. Маленькие черные глазки с гордостью и обожанием смотрели на собственного друга, торчащего аки окоренное бревно. Более всего Владимира поразили крупные размеры раздутой головки диковинного пениса. Она была огромной и лиловой. Сия великанская конструкция, отполированная слюнявым языком «желтого», поблескивала, словно сахарный леденец с дешевой уездной ярмарки.
– Да, с маскулинностью этого субъекта я явно перестарался, – прошептал Владимир.
Он вспомнил о том, что по заданию Виктора новые нежити должны были являть собою образцы лучшей мужской породы. Они должны были родиться красивыми и сексуально развитыми.
– Запомни, Махнев, ты обязан сотворить отменных юношей, кои имели бы все шансы, понравиться нашим дамам. И не просто нравиться – желательно, чтобы они и на деле могли соответствовать статусу хороших любовников. Во всех смыслах, – загадочно повторил Виктор. – От них должно пахнуть откровенным пороком и лучшим французским одеколоном. Я жду от тебя обольстителей экстра класса!
– Патрон, не стоит упрощать качества хорошего любовника. На мой взгляд, кроме физических данных, мужчина, могущий иметь репутацию отменного любовника, должен обладать неплохим интеллектом и даже, не побоюсь этого, являться носителем определенной человеческой породы, – возразил демону Владимир.
– Ты полагаешь? Хм, интеллект? – демон лукаво усмехнулся. – A propos, я знаю многих светских львиц, которые в салонах и на раутах производят впечатление тонких штучек и аристократок, любящих поэзию и искусство. Они неплохо разбираются в европейской культуре, живописи, новинках капризной моды и даже политике. По утрам они кушают кофе «glace plombières» и томно просматривают свежую прессу. И, глядя на них, можно подумать: «Фу-ты, ну-ты…»
– Да, – усмехнулся Владимир. – Мне такие знакомы.
– Так вот… Со стороны можно подумать, что в их постелях бывают лишь дипломаты, особи графских или княжеских кровей, политики или чиновники при высоких государственных должностях. Так?
– Так.
– А ты посмотри, Володенька, кто на заре выходит из их надушенных спален, лениво почёсываясь и натягивая поношенные портки?
– И кто же? – уже вовсю смеялся Владимир.
– А выходит от них какой-нибудь конюх Селиван или приказчик Фёдор. И ничего-с. Как ты думаешь, много ли сии светские крали разговаривают с конюхами о политике и поэзии? Я полагаю, что немного. А ты – интеллект! Хотя, – демон задумчиво посмотрел на Владимира. – Отчего бы и нет? Ты у нас парень смышленый. Равных тебе в смысле ума и природной смекалки во всём моём царстве не сыщешь. Поэтому – я вполне допускаю, что твои инкубы могут быть на порядок умнее всех остальных. Ведь многое зависит именно от создателя. Вот мы и поглядим. Кстати, самых смышленых, да пригожих, мы с тобой используем в полетах. Подпустим их в яви к нашим светским львицам. А? Как думаешь? Представь только такой карамболь – Ох, ах, она влюблена, очарована, надежды питает, а он, подлец, три дня побыл хорошим любовником, да поутру истаял. Жижей болотной изошел. Каково?
Демон хохотал.
Владимир живо вспомнил всю беседу с учителем, произошедшую несколькими днями ранее.
Но его мысли прервал «синий».
– Владимир Иванович, вы что, не слышите меня?! – крикнул он так, что у Владимира вновь загудело в голове. – Где мой член?! Отчего у этого субъекта он до неприличия велик, а у меня? Где он вообще?!
– Да-да. Сейчас, я что-нибудь придумаю. Я прочитаю в гримории. Я сделаю. Я исправлю! – Владимир пятился. – Вы потерпите. А, собственно, зачем он вам так срочно?
– Зачем? – взревел «синий».
Но он не успел привести нашему герою свои новые веские аргументы.
Из камеры, где находился желтый гигант, раздалось натужное кряхтение. А после…
Владимир увидел кульминацию ритмичных движений этого омерзительного кадавра. Процесс аутофелляции наконец-то был завершен. Исполинский приап «желтого» исторг такую мощную струю белого семени, что она сначала ударила в высокий потолок лаборатории, подобно пенной струе в руках Самсона, раздирающего пасть льва в фонтане Петергофа. А далее струя с шумом опала на каменный пол, залив собой все соседние камеры.
Владимир похолодел, а после выругался.
И вновь, мои дорогие читатели, мы отлетим на время от мрачного подземелья новой похимостной лаборатории нашего героя и вспомним о ЛЮБВИ.
Да, да, вы не ослышались. Мы вспомним о самом прекрасном человеческом чувстве.
Глаша… Нежная Глашенька. Глафира Сергеевна.
Его самая родная душа…
Теперь-то он совершенно точно знал о том, что во всех мирах и воплощениях не было для него души ближе и роднее, чем ОНА. Ему никто не говорил об этом. Но это знание пришло само, как некое простое и понятное откровение.
Конечно, он не мог оставить ее в покое.
Много раз он обещал себе, более не тревожить ее. Обещал не интересоваться ею и не приходить в её жизнь. Мало того, что она жила совсем в ином мире, мире Яви. Но, теперь она была вдобавок и замужем. И ей предстояло прожить еще много, по большей части счастливых лет, прежде чем ее душа бы покинула этот суетный подлунный мир. Да, и на что он мог надеяться? Ведь и после её «перехода», их дороги никак не могли пересечься. Никогда… Так сказал Виктор. А Виктор всегда говорил правду. Наверное… У Владимира не было причин, не верить ему. Когда он что-то обещал, то все исполнялось с пугающей точностью.
Нет, Владимир давно уже перестал бояться демона. Наоборот, ему все чаще и чаще приходило осознание того, что трагичная опасность этого господина слишком преувеличена слухами и тщательно созданной им самим репутацией. Вредить по крупному своему любимому ученику – вовсе не входило в планы обаятельного демона по имени Виктор. Они даже стали намного более симпатичны друг другу. И симпатия эта была предметом всеобщей зависти. О ней шептались местные сплетники по углам, втайне мечтая хоть на десятую часть быть такими же Le Favori, каким до сих пор оставался Владимир.
Возможно, меж ними завязалась бы и более тесная дружба – демон ни раз признавался в том, что имел на нижегородского аристократа свои, особые планы. Возможно, если бы не личность той женщины, которая и не подозревала о том, что ее душа ненароком окажется в эпицентре огненного вихря. Того вихря, где в борьбе за обладание её сердцем, скрестили шпаги два незаурядных джентльмена.
Да, вы правильно догадались, мои дорогие читатели, что яблоком раздора для Владимира и Виктора – стала наша прекрасная героиня, по имени Глаша.
Глафира Сергеевна имела склонность к частой меланхолии и совершенно не понимала собственной исключительности. Как часто люди прекрасные не столько внешне, сколько внутренне, не имеют ровно никакого представления о собственной силе, красоте и значимости.
Но! Какова ее значимость была в глазах тех двоих, безмолвных для нее героев, кто с тщательным рвением наблюдал теперь за ней со стороны.
Владимир порою и не замечал, как неожиданно для самого себя, оказывался рядом с ней. Достаточно ему было подумать о Глафире и точно представить ее облик, как некая неведомая сила тут же выкидывала его в светлый мир. Мир, наполненный паутинками лета, солнечными бликами на веранде, яблоневыми ароматами и криками стрижей. Туда, где дерзко светило полуденное солнце. Сначала он думал, что у него ничего не выйдет, и ему снова придется тащиться в мир Яви по тусклым и отвратительным лабиринтам подземного царства, тем лабиринтам, которые открыл для них немец Кюхлер. Этими путями до сих пор пользовались его товарищи по несчастью – Булкин, Травин и сам Генрих Францевич. Этими же путями ходили многие иные. Но об этом чуть позже.
Однако вышло все иначе, к немалому удовольствию нашего влюбленного героя.
Однажды он сидел в своем доме, возле камина, представляя ее всю, с фиалковыми глазищами, нежной кожей, тонкой талией и русыми волосами. И вот, как только он мысленно ощутил аромат ее волос, возле самого затылка, его неожиданно выкинуло в Явь. Сначала он испугался, как бы ему не влетело от Виктора. Но потом решил, что вовсе необязательно докладывать патрону о своих вновь приобретенных способностях. Авось Виктор и не узнает… Да, и вообще – не стоит кому либо говорить о нежданном рандеву в проявленный мир. Даже друзьям. Ну, получилось и хорошо. Лучше об этом никому не знать. Это – его личное дело.
Днём она не видела его. Он мог часами сидеть рядом, на скамейке, и смотреть на ее тонкий профиль. Его пальцы гладили ее щеки, губы, прикасались к волосам. Иногда она вздрагивала и озиралась по сторонам. Он тихо шептал ей: «Я здесь, любимая». Увы, она не слышала его. Лишь только взгляд потемневших глаз становился чуточку грустнее.
Как только рядом появлялся ее симпатичный муж, Владимир сразу уходил. Даже любопытство не заставляло его оставаться рядом. Он видел глаза ее супруга, чувствовал поток любви, исходящей из них. Чувствовал всю его нежность. О, как же ОСТРО он все это чувствовал.
И он не мог вынести этого. Он исчезал. Ухался назад в ледяной, но к счастью, короткий вихрь. И тот неизменно возвращал его домой, в свою комнату, в царство Виктора. А там он долго ходил по комнате, нервно сжимая кулаки, либо падал в кресло, возле камина и, не мигая, смотрел на танцующие языки пламени. Но даже огонь не мог согреть его страдающую душу.
Когда-то в детстве ему рассказывали о том, что попав на небеса, люди становятся благостными и равнодушными к человеческим страстям – добрыми и святыми, аки ангелы. Что они лишены чувства обиды, зависти и ревности. Может, так оно и было, на то они и небеса. Его же, не смотря на удаленность от мира Яви, не покидало теперь острое чувство, имя которому – РЕВНОСТЬ. Да, он ревновал ее к супругу. Особенно в те минуты, когда Глафира сама целовала или обнимала Сергея за плечи и гладила его по волосам.
Владимир не мог этого вынести. Бывало и так, что он долго скитался по пустынным и каменистым пейзажам, кои были открыты им в царстве Виктора.
Он много раз думал о том, что вполне рад тому, что Глаша теперь не одна, что она находится под защитой порядочного человека. Что она любима, наконец. Думал, но ничего не мог поделать. Он ее безумно ревновал…
В июне она родила мальчика. Он не приходил к ней в эти дни. Сам процесс родов он считал делом интимным. Все, что происходило с ней ныне, принадлежало лишь ее законному супругу. Он долго оттягивал свой визит. Ему хотелось посмотреть на нее, не изменилось ли что-то в ее лице, фигуре, после того, как она стала матерью. Он запрещал себе думать о ней. И в суете новых заданий демона, даже пытался забыть. Но, однажды вновь неожиданно загрустил. Ноздри с шумом вдохнули аромат ее волос. В этот раз аромат этот возник совсем без его воли. Он не прилагал слишком много усилий, чтобы облако нежного флера возникло перед его лицом. Наверное, он просто слишком соскучился. И его снова выкинуло в её мир.
Она сидела на скамейке в саду. На земле стоял золотистый октябрь. Глаша была одета в изящный плащ на меху и модную шляпку. Рядом с ней стояла детская коляска, похожая на плетеную корзинку. В коляске спал её сын. Сначала Владимир подлетел к ее лицу. Оно оставалось прекрасным. Ему показалось, что в чертах появилось еще больше обаяния. Глаша встала со скамьи. И подошла к сыну. Она наклонилась, потрогать его маленький носик. Вместе с ней к младенцу наклонился и Владимир. В ноздри ударил младенческий запах. Этот запах он отлично помнил, благодаря самым жестоким урокам, которые сотворил с ним демон. Он вспомнил себя в теле незабвенной Машки, и его охватила, казалось бы, забытая тоска по Васеньке… Своему сыну.
Он сам и Виктор приложили слишком много усилий, чтобы испепелить, забыть и растоптать болезненное чувство тоски по сыну Васеньке и его отцу – Роману Алексеевичу, своему незабвенному Михайлову. А равно и саму женскую природу, в которую он вляпался со всей полнотой своей мятежной, пытливой и тонкой натуры. Вляпался так, что и его рогатый наставник и вся его свита слишком долго не могли привести его в чувства. И только благодаря Глаше, он окончательно изжил в себе все остатки женской натуры, и вновь в нем ретиво взыграла его многажды хваленая страстная самцовость. Кою он доказал потом в сотне любовных соитий. И вновь местные сплетники разнесли по царству долгожданную весть о том, что с импотенцией Махнева, к счастью, наконец-то покончено.
Но вот он увидел Глашиного сына и едва сдержал в себе набежавшую слезу. Мальчик был чудо как хорош. И он был полной копией своей красавицы-мамочки. Его назвали Юрием, в честь деда.
Владимир еще долго рассматривал спящего младенца, пока не отлетел в сторону и не присел на уголок скамьи.
Не без любопытства и трепета Владимир бегло оглядел ее фигуру. Казалось, она осталась прежней, если бы не грудь и бедра. Грудь стала чуточку больше, а бёдра несомненно шире. Эта мысль не оставляла его в покое. Как он мечтал увидеть ее обнаженной.
«Откуда берутся байки о бесстрастности мертвых? – нервно думал он. – Иногда мне кажется, что я хочу ее еще сильнее, чем при жизни! О, боже! Дай силы, вытерпеть всю эту муку… Я обязательно войду в ее сон и овладею ею…»
В этот день он пробыл с ней недолго. Он улетел. И стал ждать удобного часа, чтобы проникнуть в ее сон.
Чаще всего Глафира ночевала в супружеской спальне. Владимир считал для себя моветоном – прийти в ее сон тогда, когда она находилась в объятиях супруга. Он долго ждал подходящего случая. И вот он наступил: Сергей Юрьевич уехал на три дня по делам в соседнюю губернию. Глафира ночевала в комнате сына.
Махнев пришел к ней задолго до того, как она начала дремать. Маленький Юрочка спал. А Глаша читала какой-то французский роман. Тонкий шелк пеньюара соблазнительно обтягивал ее пышную, молочную грудь. Нежные руки покоились поверх пухового одеяла. Рваное пламя свечи освещало прекрасное лицо Глафиры. В какой раз ее взгляд скользил по прыгающим строчкам. Она читала и не вникала в содержание романа. А после она глубоко вздохнула и перевернулась на спину. Владимир сидел рядом, на краю кровати, и с трепетом смотрел на нее. И вдруг ее глаза наполнились слезами, и она прошептала с горячей укоризной:
– Ну, почему ты мне не снишься? Почему? Ты вновь бросил меня!
– Нет! Что ты! – крикнул он, но она не услышала его.
Она продолжала беззвучно плакать, утирая слезы:
– Володя, ну, где же ты? Приди ко мне… Я скучаю. Я безумно скучаю.
– Глаша, Глашенька… Да, вот же я! Я рядом, – повторял он возле ее головы, целуя в мокрые от слез щеки.
И в этот момент он дерзко и решительно взял ее за руку и потянул ее душу в глубокий, как омут, сон. Она неожиданно зевнула и безропотно утонула в пучине сладкого Морфея.
И тут же они оба очутились в маленьком и таком знакомом им обоим месте. Это была комната в знаменитой банной горнице, в поместье Махнево. Они оба знали эти бревенчатые стены, обстановку, картины, запах можжевельника. Только нынче, в их совместных снах, эта комната будто лишилась и намека на свое прежнее предназначение. Из нее куда-то исчезли все атрибуты прежней порочности. Изменилась и тематика картин на стенах. Они превратились в обычные, приятные глазу пейзажи. Со стен и из шкафа пропала коллекция кожаных плетей, исчезли и прочие вольности – кресла, распорки для рук и ног, мотки веревок.
Где-то вдалеке уютно стрекотал сверчок, за распахнутым окном по-ночному шелестели ветлы и сосны. Вдали, в роще, пел соловей. Полная луна заливала горницу холодным и таинственным свечением. Ветерок колыхал легкую занавеску.
Глафира сидела на краю кровати. Тонкая муслиновая сорочка с рядом мелких рюш и вышивкой на груди облегала ее полные плечи и натягивалась на высокой и пышной груди. Русые волосы были заплетены в вольную, пушистую косу. Непослушные пряди спускались на чистый лоб и нежную шею. Владимир смотрел на Глашу во все глаза.
Её бедра, живот и ноги, не стянутые корсетом, теперь, в ночи, казались полнее, чем днём. Мягкие руки лежали на сомкнутых коленях. Владимир невольно залюбовался всей ее женской и такой притягательной полнотой. Сквозь белый муслин отчетливо проступали контуры крупных сосков.
– Ну, здравствуй, любимая, – тихо сказал он.
– Володя, ты? Почему тебя так долго не было? Я ждала, ждала… Это снова сон?
– Да, ты спишь. Только так мы теперь можем с тобою видеться.
– Почему ты долго мне не снился?
– Я не хотел тебе мешать. Ты стала мамой.
– Да, – робко ответила она. – Наверное, я подурнела. Беременность не красит женщину. Я кормлю Юрочку сама. И я поправилась.
– Ты – самая прекрасная, как и прежде. Я люблю тебя. Люблю намного сильнее, чем хотел бы. Я часто бываю рядом. Намного чаще, чем это позволительно. Намного чаще, чем это соответствует нормам приличия. Ведь рядом с тобой все время находится муж.
В смущении она опустила глаза.
– Боже, что я несу? Какие могут быть нормы приличия у такого человека, как я? Если бы я сейчас жил в одном мире с тобой, я бы стал твоим тайным любовником.
Она еще сильнее покраснела и улыбнулась.
– Глаша, скажи честно, ты любишь своего мужа? – неожиданно выпалил он и покраснел. – Прости, наверное, я перехожу границы.
– Володя, Сережа очень хороший, и он любит меня.
– Я знаю, что он тебя любит. Я вижу это. Я не слепой, – нервно ответил он и отошел к окну. – Я спросил тебя об ином: любишь ли ты его?
– Наверное, да, – тихо ответила она. – Понимаешь, я люблю его, но иначе. Любовь к нему полна нежности и благодарности. Но ты… Воспоминания о нашей близости никогда не давали мне покоя. Они как вихрь. Безумный и прекрасный. Огнь и магнит. О, если бы ты знал, как сильно я хотела тебя забыть! Но у меня ничего не вышло…
– Любимая! Не надо! Не забывай меня никогда, – он бросился на колени и обнял ее полные ноги. – Пока ты помнишь меня и любишь, я ТАМ живу. То есть, мне есть, ради чего жить. И хоть будущее от нас закрыто, я верю, всей душой верю, что боги или судьба сведут нас когда-нибудь вновь. Сведут в другой, прекрасной жизни. И я постараюсь, слышишь, я очень постараюсь быть другим. Я хочу быть лучше. Для тебя.
Ее мягкая рука легла на его русые кудри. Своей ладонью он перехватил ее мелкую ладошку и поднес ее к губам.
– Какая ты теплая, Глашенька, – прошептал он. – Ручки, мои нежные ручки, они у тебя все такие же. Только пахнут молоком.
Она в смущении одернула руку, но он удержал ее у своих губ.
– Как ты изменился, Володя… Ты помнишь мои признания тебе в любви? Мне было так больно тогда, когда ты отверг меня.
– Прости, родная. Я просто был слеп тогда. Я был слеп и глух. Когда наш дух разъединяется с телом, то, спустя время, на многие вещи мы смотрим иначе. Мы видим все свои поступки, и сами для себя являемся судьями. О, Глашенька, если бы ты знала, как я судил сам себя за все грехи. А более всего я судил себя из-за тебя. Ведь ты судьбой моей должна была бы стать. А я? Прогнал тебя… Выдал замуж за жалкого недоумка… А далее… Боже, через что только ты прошла из-за меня. Девочка моя любимая. Прости меня, моя любовь. Прости!
– Володенька, – она гладила его по голове. – Счастье мое, родной мой… Я давно тебя простила, – тонкие пальцы смахнули набежавшую слезу. – Господи, даже не так! – горячо зашептала она. – Я всё вру, Лоденька. – Я любила тебя так, что не смогла до конца осудить ни один твой проступок. Ни один. Я всюду искала тебе оправдания. В моем сердце не было и тени осуждения, либо злости на тебя. Один лишь бог ведает о том, как я тебя люблю. Эта любовь сильнее смерти.
– Глашенька, счастье моё, да чем же я заслужил такое чувство?
– Не знаю, любимый. Видно оно родилось в моем сердце вместе со мной и спало во мне ровно до тех пор, пока я не увидела тебя в имении Махневых.
Владимир целовал ее руки, обнимая за круглые колени, и боялся поднять на нее взгляд. Ему было неловко показывать свои слезы.
– Володя, я хочу, чтобы ты знал – я никогда тебе не разлюблю.
– Спасибо, родная. Ради этого я и живу.
– И я никогда о тебе не забуду. А, попав на небеса, я попрошусь туда, где находишься ты.
– Тебя вряд ли пустят ко мне. Да, я этого бы и не хотел. Я однажды уже отказался от этого. Но я постараюсь помнить о тебе, чтобы разыскать в иных мирах и в иных рождениях. Я верю, мы будем когда-нибудь счастливы в мире яви. И прости меня за то, что я был слепым.
– Володя, обними меня крепко. Мне кажется, что я сплю и в нашем сне. Так ведь не бывает…
Он сел на кровать рядом с ней и потянул ее за руку. Она упала в мягкую перину. Взгляд ее фиалковых глаз сделался чуточку бессмысленным. Он прилег рядом.
– Я безумно хочу тебя… – тихо шептал он.
И как это часто бывает во сне, одежда их полностью растворилась прямо на глазах, и голые тела слились, втянулись друг в друга, проросли, словно ветки и корни двух деревьев. Когда он вошел в нее, она застонала от наслаждения и вся поддалась навстречу. Полные ноги широко раздвинулись. Он уткнулся лицом в обильные и немного прохладные груди.
– Володя, я так хочу, – в неистовстве шептала она, насаживаясь на его внушительный ствол. – Как здесь, во сне, все сильнее чувствуется. Как здесь… Боже, я сейчас сольюсь с тобой.
– Сливаются наши души, – отвечал он, двигаясь в ней размеренными движениями и крепко целуя ее в сочные влажные губы.
– Я так много хочу… Свяжи меня. Будь со мной груб. Немного. Я скучаю по твоим играм.
– Все потом. Я буду часто к тебе приходить. А сегодня я лишь хочу быть с тобой нежным. Я хочу быть таким, словно я твой супруг. Я был лишен этого при жизни, – он улыбнулся. – Но знаешь, в этом тоже есть своя прелесть.
– Кто тебе сказал, дурачок, что супружеские ласки всегда пристойны?
– Не знаю, – он рассмеялся. – Я отчего-то именно так представлял себе брачный союз.
– Ну, нет, – она выскользнула из-под него и села верхом на его вздыбленный член. – Теперь я хочу так. Чувствовать его еще глубже. Какой он большой и прекрасный.
Она смотрела на него игриво. Русые пряди волос разметались по ее молочным плечам.
– А, помнишь, как кто-то, в иной жизни, усердно доказывал преимущество больших фаллосов над малыми и говорил, что когда-нибудь ты это поймешь? – рассмеялся он.
Он закатил от наслаждения глаза. Сквозь веки он рассматривал ее нежное лицо и большие груди со вздувшимися от кормления сосками. Когда он видел в ней это, ему казалось, что в голове загораются яркие вспышки, а член каменеет еще сильнее. Он сжал в неистовстве зубы и, ухватив за бедра, вновь перевернул ее на спину и ловко подмял под себя.
– Только так, моя девочка! Только я сверху. Всегда!
– Да! Боже, сильнее… – она кусала губы. – Ударь сильнее. Я так скучаю по той сладкой боли, которую мне мог доставить лишь твой член.
– Хуй, Глаша. Его называют – ХУЕМ!
– Да…
– И теперь я знаю, что в этом я сильнее твоего мужа…
– Володя…
– Молчи! Я знаю, что ебу тебя лучше его… Лучше…
А после ее колени утонули в простынях, и он входи в нее сзади. Он захлебывался от страсти.
И вдруг он почувствовал, что ее лоно сжалось в сильном оргазме. Она выгнулась и простонала от наслаждения. А через минуту кончил и он.
И в этот миг их тела слились в единое целое. Владимир смотрел на собственную руку и понимал, что это ЕЁ рука. Тоже было и с ногами, и со всеми иными частями тела. Казалось, что они срослись не только кожей, но всей внутренней сутью. Но дальше произошло нечто, еще более странное. С тихим хрустальным звоном от места их общего слияния, прямо на уровне сросшихся животов, оторвался какой-то серебряный, светящийся шар, похожий на ртуть. И повис на высоте аршина. Он повисел с минуту неподвижно и стал медленно вращаться по часовой стрелке. При этом серебряный цвет сменили иные яркие краски. Шар засиял всеми цветами радуги. И от него пошло тонкое, но яркое, лиловое свечение.
– Что это? – испуганно спросила Глафира.
Она аккуратно отстранилась от Владимира и легла на спину.
Глаза, не мигая, смотрели на новое диво, мерцающее в воздухе.
– Если бы я знал, – обескуражено ответил Махнев.
– От него идет тепло. По-моему, это чудо выскочило прямо из нас, – она вновь посмотрела на Махнева и нежно улыбнулась.
– Я тоже впервые вижу подобное… – он привстал на локтях и внимательно посмотрел на шар.
И вдруг они оба услышали тихий звон серебряных колокольчиков, исходящих, казалось, из середины этого объекта. О, боже… Прямо от шара полилась до боли знакомая им обоим Бетховенская мелодия. Это была Лунная соната.
– Господи, – на глазах Глафиры появились слезы.
Шар еще немного подрос, и фиолетовое сияние мерцало в нем настолько ярко, что бревенчатые стены комнаты озарились, словно днем. Куда попадал его свет, там менялась структура старых бревенчатых стен. Они светлели, становясь прозрачными, нежно голубого оттенка. Они походили на сияющую льдистую бирюзу. И из этих самых стен проклюнулось множество зеленых листочков. Они росли прямо на глазах, образуя тонкие ветки. На ветках распускались листья и набухали чудные бутоны. По мере усиления музыкальных аккордов, бутоны взрывались белоснежными цветами, похожими на огромные розы. По комнате разливался пленительный розовый аромат.
– Володя, боже, как это красиво. Я ни разу не видела ТАКИХ снов.
– И я ни разу такого не видел. Это наша, Глашенька, любовь. Это от нее, наверное, всё…
Они прижались друг к другу и упоенно слушали музыку. Теперь в этой комнате было ярче, чем в самый жаркий летний день. Мягкий свет струился от самого шара, стен комнаты, и из окна, в котором и лунный свет стал ярче. Глаша увидела, что луна, огромная сияющая луна, была возле самого их окошка. Казалось, протяни руку и дотянешься до ее шершавого сливочного бока.
– Володя, от этого можно умереть…
– С тобой я готов умирать множество раз и множество раз рождаться.
Постепенно свет луны стал чуточку слабее. Владимир повернул голову к окну – луна отлетела назад. Вращение шара тоже замедлилось, и чудная музыка Бетховена становилась тише. Одновременно с этим потемнели стены. На месте бирюзовых разливов с белыми цветами, проступили обычные бревна. Из окна потянуло холодом. Владимир встал. Полная луна все также сияла над лавандовым полем, но и само поле и диск Селены были теперь слишком далеки от домика и казались отчужденнее и холоднее.
В груди стало тревожно. Владимир вгляделся в чернильную мглу леса. На фоне ночных сосен, прямо на уровне окна, висело вдалеке нечто темное, напоминающее фигуру человека. И чем больше Владимир вглядывался в этот странный силуэт, тем более находил в нем знакомые черты. Внезапно силуэт стал стремительно расти и приближался. Сомнений не оставалось – прямо от леса, к их окну, несся его патрон. Одет он был в длинный черный плащ и темную шляпу с пером. Холодом стали, инкрустированной алмазами, блеснула огромная сабля. Волосы цвета вороньего крыла, длинные и лохматые, развевались на ветру. В презрительном изгибе, тонкой полоской застыли губы. А глаза… Его глаза мерцали красными углями.
«Уж не пугать ли он нас собрался? – подумал Владимир, стараясь не падать духом. – Зачем такие глаза? Прямо вурдалак какой-то. Только клыков не хватает. Мог бы и не лезть в мои сны…»
Он отступил от окна и посмотрел на Глафиру. Та недоуменно глядела на него. И вдруг черты ее лица сделались испуганными. Простыни, на которых она лежала, внезапно ожили и зашевелились. Они стали скользить вокруг Глафиры, окутывая ее тело, подобно змеям. Одеяло скрутило ей ноги от самых щиколоток до паха. Тонкие пальцы судорожно хватали шелк простыни, но и та, словно живая, ускользала из рук. А после случилось еще более худшее – прямо под тем местом, где лежала женщина, открылась темная воронка, и Глашу со страшной силой стало затягивать в нее.
Владимир подскочил к кровати и едва успел ухватить свою возлюбленную за руку. Она висела над темной пропастью, удерживаемая силой его крепких пальцев.
– Глаша, держись! – кричал он, сидя на краю воронки. – Я тебя спасу. Ничего не бойся. Это все ОН.
– Володя! Я падаю! Мне страшно!
– Глашенька, держись!
Рядом с ухом Махнев услышал металлический голос Виктора:
– Отпусти ее.
– Нет, она разобьется! Ни за что!
– Отпусти, я сказал. Она не разобьется. Она тут же проснется. У себя в постели.
Откуда-то снизу донесся младенческий плач. Да, где-то, действительно, плакал ребенок. Это был плач Глашиного сына.
– Отпусти ее в Явь, – снова скомандовал демон. – Там у нее дитё проснулось.
Владимир почувствовал, как Глашины пальцы стали тоньше. Они будто таяли, словно теплые сливочные тянучки в его горячей руке. Нет, он не отпустил ее. Она сама улетела, истаяла, ушла из его сна, провалившись в неведомую даль, разделяющую два мира.
Владимир разогнулся и посмотрел на Виктора. Тот висел теперь над полом. Ровно на том месте, где еще недавно вращался чудесный шар. Банные стены дрогнули. В окно полетала какая-то лиловая трава. Это была лаванда. Владимиру показалось, что лавандовое поле разрослось по всей земле, и его лапы затекли потоком в небольшое оконце. Странный вихрь подхватил Владимира. Он почувствовал, что смертельно устал и тоже хочет спать. Он зевнул и закрыл глаза. А открыл их уже в своей комнате, в царстве Виктора.
– Ну, признавайся, как это ты умудрился устроить всё это безобразие? – услышал он недовольный голос демона из темного угла собственной спальни.
– Что именно?
– Не прикидывайся дурачком. Ты не производишь впечатление слабоумного.
– Вас не затруднит, объяснить мне подробнее, что так сильно могло вас поразить?
– Каков наглец!?
Демон встал и прошелся по комнате.
– Я даже не спрашиваю, почему ты снова и снова, без спроса, летаешь в ее сны.
– Виктор, наверное, потому, что я ее люблю, а она любит меня.
– С каких это пор в тебе проснулись такие пылкие чувства? И почему именно к ней?
– Разве не вы сами хотели, чтобы я вновь оброс мужскими признаками, словно баран новой шерстью?
– Признаюсь, хотел. Но, почему она? Разве мало тебе женщин в моем царстве? Любых. Их сотни. И все к твоим услугам. К тому же, я могу отнести тебя в любую точку планеты, в любой уголок земли, в любой предел и даже в прошлое. К твоим ногам падут самые прекрасные женщины всех времен и народностей. Царицы, если пожелаешь.
– Мало, – дерзко отвечал Владимир. – И потом я не хочу иных. Мне нужна лишь Глаша.
Демон расхохотался, запрокинув темную голову. И в хохоте его так явственно звучал металл.
– Я же предлагал тебе и весьма недвусмысленно, а четко и ясно – взять ее сюда. Но разве не ты сам отказался от этого?
– Да, я отказался. Ваша правда.
– Так чего же ты вновь мне воду мутишь? Отказался, значит забудь ее.
– Я отказался, чтобы она оказалась здесь, в вашей власти. Но я не обещал, что разлюблю ее.
– Эк, тебя разобрало! Разве не ты при жизни ее всюду гнал? Смеялся над нею, делился с дружком своим. Кстати, напомни, на днях нам надо обсудить один вопрос, связанный с твоим приказчиком.
Владимир вздрогнул при упоминании имени своего старого друга.
– А что ты хотел? У нас еще пропасть работы с твоими старыми долгами. Но, я отвлекся. Итак, я не понимаю твоего нынешнего упорства, Махнев! Какого хрена, ты все время лезешь именно к ней?
– Я же уже ясно изъяснился, что люблю её.
– Ну, ладно. До поры оставим сей дискус. Я также умолчу пока о том, как тебе удается без спросу оказываться в Яви. Ну, чёрт с тобой, пока летай. Я всегда знал о твоих способностях. Они незаурядны. Я не ошибся в тебе. Чуть позже я проведу с тобой инструктаж о технике безопасности при подобных полетах. Но самое важное – ты не должен никому о них рассказывать. Я знаю, что твои дружки иногда шастают по темным лабиринтам моего подземелья.
Владимир сделал нарочито удивленные глаза:
– Да? В первый раз слышу.
– Ой, ли?
– Определенно.
– Ну, хорошо, – Виктор усмехнулся и посмотрел на свои длинные пальцы, повертел в руках бриллиантовый перстень. – А теперь вернемся к самому главному. На сегодня.
– К чему?
– Ты так и не догадался?
– Нет.
– Каким образом ты родил эфирное облако любви?
– Какое облако? – нахмурился Владимир.
– Шар, что засиял в той комнате, в вашем сне?
– А! Вот, кстати, я и сам хотел спросить о том же. Что это было?
– Ты так и не понял?
– Нет…
– Это была так называемая божественная квинтэссенция человеческой любви. Вернее, одна из ее форм. Довольно примитивная, но все же…
– Ах, вон оно что! А мы с Глафирой так и подумали, что это и было – ОНО.
– Чего ОНО? – демон сузил глаза.
– Оно самое – квинтэссенция, – нарочито дурашливо и беззаботно ответил Владимир.
– Ты издеваешься?! Знаешь ли ты, что таких штук здесь отродясь не летало? Они существуют лишь на иных этажах. И мне может сильно влететь от начальства за то, что я допустил подобное в своем пределе. Как ты умудрился его создать? Говори, каналья.
– Я не знаю. Правда, – равнодушно произнёс Владимир и зевнул. – Мы просто любили друг друга, вот оно и выросло.
– Мда, а я погляжу, ты у нас просто-таки – творец.
– Ну, это уж слишком. Я не могу быть столь самонадеянным.
– Ты то? – демон хмыкнул. – Да, наглее тебя здесь ни одна душа у меня не гостила. Отродясь таких охальников не было.
– Как-то вы, патрон, ко мне без уважения…
– Помилуй, он натворил дел, а я еще к нему должен испытывать уважение? Каков шельмец!
Демон встал и прошелся по комнате.
– Да, Глафира Сергеевна, безусловно, настоящее сокровище, – вновь мрачно произнес он.
– Магистр, при всем уважении к вам, давайте не будем обсуждать мою любовницу.
– Что уж ты так – низвел ее до роли любовницы? Бери выше – твою возлюбленную.
– Да, я уж и так говорил, что люблю её.
– И что с того? – хмыкнул демон. – Она никогда не будет твоей.
– Но и вашей она тоже не будет, – легко парировал Владимир.
– А это мы еще посмотрим, – захохотал демон. – Дурашка, с кем тягаться вздумал? Что ты, что Глашка твоя – вы же для меня, словно мотыльки неразумные. Одним взглядом я могу вас испепелить.
– Не можете, – запальчиво отвечал наш герой.
– Это почему?
– Да, потому что, не вы нас создали, не вам и судьбы наши решать.
– Не мне? – невидимая сила ухватила Владимира за шиворот, приподняла над полом и тряхнула так, что зазвенело в голове. – Не мне, говоришь? Верно…
Демон опустил Владимира на пол и хищно усмехнулся.
– Но поверь, сейчас ты находишься полностью в моей власти. И именно в моей власти, сделать так, чтобы твое пребывание в этом мире стало слишком долгим и невыносимым.
– Ну, и зачем вам это? – отчаянно храбрился Владимир. – Не вижу для вас никакого резона в моих мучениях.
– Это почему? Отдам, например, тебя на сотню лет к средневековым инквизиторам. И буду любоваться тем, как отец Рупперт производит над тобою свои бесценные опыты. А, каково? И не сбежишь ты никуда, и не улетишь.
– Ну, и что дальше? – голос Владимира предательски дрожал, но он старался не показывать своего страха, ощущая лишь то, как его тонкая сорочка постепенно прилипала к спине. – Измучите вы меня. Сломаете. А какой вам в этом прок? Во мне сломленном? Зачем вам нравственный калека?
– И то верно, незачем, – усмехнулся Виктор. – Молодец, Махнев. Пять баллов тебе за разумность и смелость.
Демон встал.
– Кстати, ты верно заметил, что каждая ваша душонка сделана не в нашей епархии. Спорить с этой истиной – нет особого смысла. Изготавливать новые души – это удел Творца.
– Да, – задумчиво кивнул Владимир.
– Что да?
– Я про удел Творца только согласился.
– Согласился он. Ты думаешь, что это так сложно, творить вот, таких вот болванов, как ты?
– Не знаю, – вновь задумчиво протянул Владимир.
– Зато я кое-что знаю. И мы здесь тоже кое-что можем. Тоже не лыком шиты.
Демон почесал подбородок и присел на кровать рядом с Владимиром.
– Значит так… На время мы прервем наш лекционный и практический курс и перейдем к лабораторным занятиям. На время, Махнев, ты примеришь на себя роль… Творца.
– Как это? – опешил Владимир.
– Станешь делать новых людей, – расхохотался демон. – Но, не в вульгарном смысле. Не делиться своим щедрым семенем. Не это от тебя потребуется. Не маленьких Василиев клепать.
Владимир вздрогнул при упоминании имени собственного сына.
– А что же?
– Будем творить души.
– Как же это?
– В похимостной лаборатории.
– А… – разочарованно протянул Владимир. – Это как Горохов что ли? Нежитей всяких замешивать?
– И нежитей тоже. Ты научись их сначала делать, а потом и отзывайся пренебрежительно о Горохове. Он долго длань свою в этом ремесле набивал.
– Да, это и не интересно как-то… Не мое это – с банками, склянками, рецептурой всякой возиться. Яйца голубые проветривать.
– Да, кто ж тебя спрашивать-то станет, голуба? Я прикажу – и станешь ты за века мастером по изготовлению любой нечисти. От змей, тарантулов и мелких драконов, до инкубов и суккубов высшей категории.
– Ну, что ж, – вздохнул Владимир. – Надо, так надо…
Владимир похолодел от омерзения. Белая субстанция, похожая на пузырящуюся пену, медленно оседала на пол. Наш герой пятился к выходу ровно до тех пор, пока его спина не наткнулась на прохладные и жесткие руки магистра.
– Но-но-но! Куда это ты собрался? – тонкая кисть демона тяжело легла на плечо. – Надумал бежать от плодов собственного гения? – демон откровенно издевался.
– Виктор, простите. Но, меня сейчас вытошнит, – Владимир зажимал ладонью рот.
По бледнеющему лицу и вытаращенным серым глазам своего ученика, демон понял, что тот близок к реальному обмороку.
– О, какой же ты нежный, – посетовал он. – Ну, точно – дворянской отродье. Ладно, пошли.
Владимир не успел и глазом моргнуть, как, невесть откуда взявшийся ветер подхватил обоих и унес их на берег неведомого моря.
– Где это мы? – Владимир с наслаждением вдохнул свежего воздуха, напоенного ароматами йодистых трав, соленых брызг и нагретой на солнце мелкой гальки. – Мы в божьем мире?
– Нет, мы всё еще в моем царстве, – самодовольно отозвался Виктор.
Владимир подошел ближе к набегающей волне, наклонился и зачерпнул голубой, искрящейся на солнце воды. Рукава батистовой сорочки намокли почти до локтей. Он тут же заметил, что легкомысленный халат с циньскими драконами куда-то исчез, а сам Владимир теперь был одет в лёгкие жокейские брюки и свежую сорочку.
– Настоящая вода. Морская! – подивился Владимир. – И какая красивая! Аж светиться…
Демон стоял чуть поодаль и наблюдал за радостью своего le favori, с тем же упоением, с каким стареющая бонна смотрит на своего шаловливого, но обожаемого воспитанника.
– Виктор, это что, Чёрное море?
– Помилуй, неужто во всех мирах, этажах и пределах, нет иных морей, кроме Чёрного?
– А как называется это море?
– Как? Дай подумать… Я его еще не назвал. Хочешь, я тебе предоставлю сию честь. Назови это море по-своему.
– Господи, но это ведь так почетно, – Владимир растерялся. – А вдруг мое название будет неверным?
– О, какой же ты нудный. Володенька, раз я разрешил, то валяй, – последние слова демон произнес невнятно.
Владимиру показалось, что его наставник что-то жевал. Когда Махнев оглянулся, то увидел демона сидящим за большим столом, накрытым белой скатертью, слегка развевающейся на ветру. Стол сей был сервирован несколькими блюдами, полными фруктов и каких-то ароматных закусок. Посередине стола возвышалась роскошная ваза с белыми розами. Рядом с демоном, наклонившись в почтительной позе, стоял лакей и наливал красное пенистое вино в высокий хрустальный бокал.
«Трудно привыкнуть к вашим бесконечным мистериям, дорогой мой патрон», – отчего-то весело подумал Владимир.
Недалеко от сервированного стола полыхало пламя костра, на котором жарился на вертеле ягненок. Вдоль бесконечного, таящего в легкой дымке брега, тянулась гряда невысоких скал, похожих на скалы незабвенного Крыма.
– Тебе легче? – спросил демон, прихлебывая ароматное вино. – Уже не тошнит?
– Кажется, отпустило, – кивнул Владимир.
– Тогда иди сюда и садись за стол. Скоро будет готов ягненок и мясо на шпаге. Или ты предпочитаешь что-то из морских даров? Я прикажу тогда принести устриц и омаров. В общем, садись со мною завтракать. А заодно, за нашей трапезой, мы сможем и отменно побеседовать. Не возражаешь?
– Ну, что вы, Виктор. Я очень вам признателен, – растроганно отозвался Владимир. – После душного подземелья и этих трех кадавров, очутиться здесь – это непозволительная для меня роскошь.
– Ладно, считай, что я принял твои извинения за неудачно выполненное тобою задание. И потом, надо признаться, что ты, в общем-то, не сильно и виноват.
– А кто же виноват?
– Бабы! – весело отозвался Виктор. – Во всем и всегда виноваты одни только бабы.
– Помилуйте, патрон. Но, в моем доме нет баб…
– Угу… – Виктор с аппетитом обгладывал жареную куриную ногу. – Садись, уж.
Владимир подошел к столу и присел на свободный стул с высокой витиеватой спинкой.
– Солнце не сильно светит? – поинтересовался Виктор. – А мы его сейчас за облачко отправим.
Владимир, с удивлением глядя сквозь яркие лучи, обнаружил, как в синем небе из ниоткуда образовалось милое облачко, похожее на белоснежный взбитый белок. И облачко это довольно изящно прикрыло собою яркое светило. Но не просто прикрыло, а словно бы прилепилось к одному месту, не подчиняясь законам природы. Оно никуда не двигалось под напором морского ветра, а стояло, будто приклеенное на одном месте, создавая красивую тень на земле. Аккурат в том месте, где восседали наши собеседники. Другим же краем облако отбрасывало целый веер солнечных лучей, расходящихся по всему небесному куполу.
«А чему я вновь удивляюсь?» – подумал наш герой, с трудом сдерживая улыбку.
– Анри, налей моему ученику вина.
Слуга, одетый на манер восемнадцатого века, в белый парик и расшитый галунами камзол, чинно подошел к Махневу и, поставив перед ним бокал, аккуратно налил рубинового вина.
– Попробуй, какой великолепный букет. Это вино из моих погребов. Ему уже три сотни лет.
– Ого! – подивился Владимир, пригубив из хрустального бокала.
Рот наполнился удивительны ароматом. Приятно пахнуло темным виноградом, копченой сливой, гранатом и какими-то травами или цветами.
– Ты почувствовал аромат цветов?
– Да, это удивительно, – кивнул Владимир.
– В тот год помимо винограда, слив, граната и смоквы, я положил в бочки лепестки лугового разнотравья.
– Это, поистине роскошно, – с восхищением, отозвался Владимир.
– Ешь булки, икру, фрукты, дичь. Сейчас нам принесут жареного ягненка. Завтракай, mon cher.
Владимир с аппетитом поглощал теплые булки с маслом, щедро намазанные паюсной икрой. Серебряная вилка накалывала куски свежего мяса. Рука тянулась к судкам, наполненным немыслимо вкусными паштетами, галантирами и прочими гастрономическими изысками.
Как только был утолен первый голод, Виктор повел неспешную беседу.
– Итак, на чем мы с тобой остановились?
– Кажется, на бабах… – неуверенно хмыкнул наш герой.
– Ах, да! – Виктор рассмеялся. – Махнев, женщины тебя слишком уж любят, – констатировал он.
– Почему вы так решили? – с глупой улыбкой спросил Владимир.
– Ты опять набиваешься на комплименты?
– Да, нет, собственно. Я просто немного удивлен, отчего вы именно сейчас заговорили об этом.
– Женщины – это такие создания, которые могут сначала безумно любить, ну и после так же безумно ненавидеть одно и того же человека. И месть их бывает намного коварнее мести любого живого существа. Обиженная женщина – обиду не прощает, униженная женщина – страшней любой беды…
– Виктор, да о ком вы?
– Ты еще не догадался?
– Нет же… – Владимир отставил бокал с вином. – Не томите, какой женщине я перешел и здесь дорогу?
– Да, не здесь, мой друг. Не здесь. Все это случилось намного раньше. В мире Яви.
– Да, о ком вы, чёрт побери?
– О твоей незабвенной Лушке. Лукерье Потаповой.
– Ах, вот вы о ком… – Владимир откинулся на спинку стула и, скомкав тканевую салфетку, отбросил её в сторону. Лицо его вмиг покраснело. – Я, патрон, и вправду, сильно виноват перед нею. Я поступил тогда с ней очень жестоко.
– Во-от! Наконец-то я слышу те речи, ради которых каждый из вас проходит все мои уроки. Неужто и вправду совесть в тебе заговорила?
– Не то слово, – Владимир сжал виски. – Я вел себя с нею, как скотина. Сначала соблазнил и развратил, а после подверг публичной порке и отдал в солдатские казармы.
После этих слов Владимиру показалось, что солнце скрылось не за легким зефирным облачком, а за темной и грозной тучей. Подул сильный ветер, а изумрудное море слегка потемнело. Начинался небольшой шторм. А с неба закапал дождь.
– Но-но! Махнев, не разводи мне тут сырость. То, что совесть в тебе проснулась, это похвально. Будешь замаливать перед Лушкой свои грехи.
– Но как? – брови Владимира удивленно поползли на лоб.
– Как-как? Подаришь букет цветов. Пришлешь конфет. Пастилы, халвы, ландрину. Чёрт, ну что там она любит? Может, пряников тульских, али маковых кренделей. Повинишься… Только искренно – в слезах. Все как положено. Не мне тебя учить, как бабам врать.
– И вы полагаете, что она простит? – задумчиво отозвался Владимир. – Поверите, я здесь даже забыл, как лгал женщинам ранее, при жизни.
– А вот это хорошо. Однако и не хорошо, с другой стороны. Порядочным мужчинам в моем царстве – не место. Они становятся легче, и улетают под купол. Прибиваются к другим этажам.
– Правда? – с надеждой спросил Махнев.
– Нет. Вру, как всегда. Какое легче, Махнев? Ты сначала все грехи свои отработай, а потом о «лёгкости» помышляй.
– Так неужто Лукерья Потапова меня простит за всё то, что я сотворил с нею?
– Куда она денется? Может, сначала покуражится, покапризничает для порядку, а потом-то обязательно простит. Бабы – народ мстительный, горячий, но глупый и отходчивый. Ох, и дуры, я тебе скажу…Отменные дурёхи! – демон расхохотался от удовольствия. – Им начни вновь о любви петь, слезу пусти… Признайся сгоряча во всех грехах. Причем, никогда не оправдывайся. А лучше даже – наговори на себя лишнего. Да, много. А после уходи со словами о том, что не достоин такой прекрасной женщины. А дальше – жди! И трёх дней не пройдёт, как сама к тебе прибежит. Не сможет её глупая душонка принять тот факт, что ты и есть самый безбожный негодяй. Чем в больших грехах ты ей признаешься, тем сильнее её натура им противиться начнет. Тем больше ей захочется тебя же и оправдать. Обелить негодного. Не веришь?
Владимир смотрел с недоверием на своего патрона.
– Слушай, Махнев, да кому я сейчас всю эту науку втолковываю? Ты, часом, не забыл, кем был на земле-то грешной? Ты же эту науку, хитрую, лучше меня разумел.
– Забывать я её стал после ваших уроков. Слушаю сейчас и с трудом себя вспоминаю, как еще недавно сам таким же прохвостом был.
– Прохвостом верно! Но в этом-то и прелесть. И вот, глядишь, после такого-то примитивного плутовства сердечко любой, самой мстительной и коварной женщины начинает оттаивать. Глядишь, она не только прощает таким макаром любого плута и изменщика. Мало того, она вновь всё последнее ему отдаст, коли у того нужда в деньгах есть – карточные долги, заложенное имущество, растрата или кража казенных денег. О, я встречал таких дурочек, кто за милым своим, который их же и обворовал самолично, еще и на каторгу вослед плелись. Все прощают эти пташки небесные за любовь свою.
– Неужто так всё просто?
– Поверь, что иногда всё очень просто и бывает. Особливо у русских женщин. Она же не испанка какая-нибудь, чтобы месть свою годами таить, да кинжалом в итоге заколоть. И не англичанка худая, чтоб от желчи сохнуть. Сохнуть, да сдохнуть. Не-ет! Отчего я и люблю их, русских женщин. За глупость и доброту безмерную. Баранок, конфет, платков цветастых подаришь, духов… Речей льстивых наговоришь – и куда только её злость денется.
– Погодите, вы не сказали главного. Как она смогла мне навредить?
– Да? – Виктор удивленно посмотрел на Владимира. – Ах, я и вправду… Ты, Махнев, в следующий раз дверь входную-то на засов закрывай, перед тем как спать идешь.
– Подождите, а как же мои горгульи?
– У… Где черт не пройдет, там баба всегда пролезет. Принесла эта Лушка твоим горгульям целый таз рыбьих голов копченых и «цыпа-цыпа», «киса-киса» – прикормила их, окаянная. Речами льстивыми, да ласковыми приветила. Вот они на нее вначале порычали, а после посмотрели – тётка добрая, да кормит щедро, да за ушками чешет. Да бантик голубенький к хвостику привязала. Ну, как на такую можно рычать? Чай, они не совсем зверюги отпетые. Твои же, горгульи, Махнев. Вот и понабрались от тебя доброты, да безалаберности. Ты же их не бил, не дрессировал. Какой из тебя дрессировщик? Вот они и распустились… А что ты хотел? Скотина и бабы – без пригляду – вольными, да распущенными становятся.
Демон встал из-за стола и подошел ближе к кромке воды.
– К слову сказать, она их давно прикормила-то. Эта хитрюга живет у Горохова. Ему помогает по хозяйству. Но от целей своих не отказалась. Да, есть у нее в моем царстве еще один помощничек. Он спелся с нею быстро, на почве пакостей для тебя.
– Я догадался, кто это! – выпалил Владимир. – Это ваш слуга, Овидий.
– Верно! – хохотнул демон – Тот тоже к тебе неровно дышит. Завидует, наверное. Вот он и помогает Лушке, и на пакости ее подстрекает. Короче, пока ты спал, они вдвоем с Лукерьей пробрались в твой дом и спустились в подвал. А там взяли и перемешали все ингредиенты, заложенные тобою накануне, слили их в один жбан, а после разлили заново. Да, как попало. Да, наплевали в них. Вот и вышли у тебя вместо молодцев распрекрасных, три немыслимых урода.
Демон хохотал.
– И да, когда они все это творили, гримория, лежащая у тебя на столе, светилась зеленым светом и хохотала от души вместе с пакостниками, словно ведьма живая. Она-то ведь тоже – женского пола.
– Кто?
– Гримория твоя.
– Патрон, дайте мне, пожалуйста, другую книгу. Не найду я с этой общего языка.
– Тут ничем пока не обрадую. Находи общий язык с гриморией, как хочешь. И с Лушкой, и с гриморией.
Демон от души веселился.
Ветер утих сам собою, дождь перестал накрапывать, а темную тучу вновь заменило зефирное, чуть розоватое облако.
– Не хочешь ли, искупаться? – потягиваясь, спросил Владимира демон. – Смотри, как тут славно. И вода изумрудная.
– Может, и искупаюсь. А акул тут нет?
– А этого я не скажу, – демон пожал плечами. – Я и сам еще не знаю, кто тут водится. Кстати, как море-то сие назовем?
Владимир задумался.
– Да, не думай ты так долго. Местечко получилось славное, вода чистая, свежая. Цвета лесных фиалок. Знаешь, как мы его назовем?
– Как?
– Глафирово море. Ты не против?
– Нет, – суше, чем надо было, ответил Владимир. – То есть, да. Я согласен.
– Согласен он… – лениво передразнил его демон. – Гляди, какая здесь мелкая галька под ногами. И вся, между прочим, одного размера.
Владимир только сейчас заметил эту весьма странную особенность, не встречающуюся в живой природе – вся морская галька на бескрайнем берегу, уходящим за дальний горизонт, была действительно одинаковой по размеру – величиной с серебряный рубль. Махнев почувствовал легкое головокружение – ему показалось, что розоватое зефирное облако отлетело в сторону, ослепив на мгновение глаза. И в этот миг он обнаружил, что весь морской брег был и в правду щедро покрыт серебром. Серебряные рубли старой чеканки холодным блеском переливались в щедрых лучах дневного светила. Владимир переступил ногами и поддел носком штиблета серебряную гальку. Она отлетела от ног с металлическим звоном. Сомнений не было – берег был сплошь усеян серебром.
«Ну, это, так сказать, нам уже не диво, – с усмешкой подумал Махнев. – С вас станется не только серебром засеять местные морские берега, но и горы золотые вокруг воздвигнуть…»
Он украдкой посмотрел на демона. Тот со скучающим видом, приставив руку ко лбу, всматривался в морской горизонт.
А Владимир, оглянувшись к скалам, с удовлетворением отметил, что парочка из них теперь отливала на солнце чистым червонным золотом.
– Махнев, ты ничего не видишь?
– А что я должен видеть?
– Мне кажется, что слева, на горизонте, прямо на нас движется огромная волна. Или я ошибаюсь?
Владимир пригляделся. О, боги. Прямо на них, действительно, двигалась огромная волна. Но она не была однородной по цвету. В эпицентре волны Владимир заметил огромные ярко красные валуны. И они были живыми. Вся эта странная гигантская конструкция с чудовищной скоростью летела по направлению к берегу.
– Что это?! – крикнул Владимир.
– Кто ж его знает? Я тут в первый раз, – беспечно отозвался демон.
Владимир вгляделся в сторону волны. Среди морской пены показались очертания какого-то морского чудища. Похоже, это был спрут. Теперь наш герой отчетливо видел его подвижные ярко-красные конечности, усеянные чернеющими хищными отверстиями, огромными присосками. Спрут несся к берегу, создавая своим движением высокую, бурлящую водоворотами волну.
– Бежим! – услышал он крик демона.
Владимир развернулся и приготовился бежать по направлению к скалам. Он даже успел сделать несколько шагов, как кто-то невидимый подставил ему подножку, и Владимир споткнулся на ровном месте и ухнулся со всего маху лицом в серебряную гальку. Сзади его накрыло гигантской волной. Он зажмурил глаза. А когда открыл их, то перед ним вновь лежала обычная морская галька, а позади царила уютная тишина, прерываемая редкими криками чаек и шелестом спокойных волн. Владимир оглянулся. Морской горизонт был чистым и пустым, а море вполне себе тихим. Спрута не было и в помине.
– Вставай, Махнев, – услышал он рядом с собою до боли знакомый голос. – Ты что, заснул?
– Я? А что со мной было?
– Ты выпил немного вина. А после решил полежать на берегу и заснул.
– Да? А где это чудище?
– Какое из них? – усмехался Виктор.
– Гигантский спрут?
– Спрут? Ну, наверное, где-то в дебрях твоего безумного воображения. Там же, где и большая часть всех твоих фантазий. Вставай. Ягненок уже зажарился. Пойдем, перекусим.
Владимир вернулся к столу. Официант уже разделывал большим серебряным ножом сочные куски мяса. И вновь в бокалы лилось вино, а демон напевал себе под нос какую-то арию.
– А тут и вправду очень словное местечко. Если захочешь, можешь бывать здесь чаще. В свободные от уроков часы. И, кстати, пока мы тут, я велел навести у тебя в доме порядок. Думаю, что, когда мы вернемся, то ты уже не увидишь тяжкие плоды твоего творчества.
– Как выяснилось, это были плоды коллективного творчества, – с унынием произнес Владимир.
– О, да! – хохотнул Виктор. – Забудь о них. Хотя, я вот вспомнил о жёлтом кадавре. О том, как он совершал акт аутофелляции.
– Не напоминайте, патрон. Это было довольно мерзкое зрелище.
– Отнюдь, отнюдь… Знаешь ли ты, что мне, как демону прелюбодеяния, вполне знакомы такие штуки. Я видел сии экзерсисы и в Древнем Риме, и в Греции, и в Месопотамии, и в Египте.
– Что именно?
– Публичные акты аутофелляций.
– Вот как?
– Да… Ведь исполнить подобные трюки дано не каждому человеку. Для этого нужна особая гибкость. В Египте акробатам, исполняющим такие репризы, удаляли даже нижние ребра. Многие из них выполнял эти фокусы, стоя на лопатках. И ты знаешь, всегда находились желающие, лицезреть подобные выступления. В основном в таких представлениях принимали участие молодые и гибкие гимнасты, имеющие довольно длинные пенисы, и доводящие себя до кульминации с таким сладострастием, что публика, наблюдающая за подобными номерами, редко выдерживала это зрелище, без того, чтобы не предаться похоти друг с другом. Об этих фокусах говориться даже в «Книге мертвых». Там сказано, что Боги и их поклонники с наслаждением предавались актам аутофелляции. У греков есть целые трактаты, посвященные этим милым безделицам. Не веришь?
– Верю.
– Сохранилось даже множество рисунков на амфорах и фресках с мотивами, изображающими это действо. Да, что там – даже ранее Средневековье имеет весьма странные свидетельства, посвященные этому виду самоудовлетворения. Ты знаешь, что я летаю повсюду. И однажды, будучи в Пруссии, я с удивлением обнаружил Кёльнскую ратушу, построенную аж в 13 веке. Представь себе, что ратушу сию украшает статуя Конрада фон Гохштадена, попирающая фигуру мужчины, занимающегося аутофелляцией. Есть там, правда, и другие статуи, попирающие прочие человеческие пороки. Так-то, мой любезный друг. Да, что там академические примеры? Я желаю показать тебе всё это в натуральном виде! – глаза демона сверкнули непонятной решимостью.
– Как это?
– Ты сыт? – перебил его Виктор.
– Сыт… – растерянно отозвался Владимир, отложив на тарелку надкушенное ребро ягненка. – А что?
– Если ты уже наелся, я унесу тебя ненадолго в Древний Египет? Хочешь?
– Я даже не знаю… Но, как это возможно?
– Махнев, тебе пока трудно оценить все мои возможности, а равно и все твои преимущества от близкого знакомства со мною. Мы не пробудет там долго. Мы претворимся слугами или гостями и посмотрим хоть краем глаза на одно из тайных храмовых представлений.
– Правда?
– Ты стал меня раздражать…
– Ну, конечно, я согласен.
«Попробовал бы я не согласиться», – подумал Владимир.
– Идем, – демон решительно встал из-за стола и, скомкав тканевую салфетку, откинул ее прочь. – Я унесу тебя не к самым известным и великим Египетским царям и царицам. Не на их дворы и замки. Мы отправимся в 1525 год до нашей эры, во времена правления египетской царицы Хатшепсут. Она была одной из очень немногих цариц Древнего Египта, принявшая титул фараона.
– Наверное, я мало штудировал в университете историю Древнего Египта, – задумчиво произнес Владимир. – Но, хоть убейте, я вовсе не помню, кто это.
– О, я убил бы тебя с превеликим удовольствием, – оживился демон, – и даже неоднократно, милый мой Le Favori. – Да, зачем тебе эта странная дама? Если мы станем вникать во все хитросплетения генеалогии давно почивших египетских господ, живших еще до нашей эры, у тебя, Махнев, друг ты мой пытливый, заболит голова. Скажу тебе больше – даже их мумии едва сохраняют хрупкую целостность, не попав до поры в руки дотошного археолога или просто копателя древних гробниц.
– Но, как мы тогда их сможем увидеть?
– Я не смогу, да и прав на то не имею, рассказать тебе обо всех секретах мироздания. А главное, донести до тебя тот факт, что время в пространстве вовсе не линейно. Я уже как-то рассказывал тебе немного о категории времени. Об его относительности. Помнишь, мой урок, перед тем, как заслать тебя в Михайлово?
– Помню, но смутно, – помрачнев, ответил Владимир. – Зато само Михайлово мне снится до сих пор.
– О, это всё издержки нашего обучающего курса. Со временем пройдет. Итак, о чём я? Так вот, друг мой, я повторюсь. Время – это категория относительная. И часто его ход в пространстве имеет спиральную структуру, либо рандомно-ячеистую.
– Даже так?
– О, есть еще и те законы течения времени, которые твой земной разум не может не только до конца постичь, но и получить даже примерное представление.
– Почему? – с интересом спросил Владимир.
– Почему? Да, потому что, вскипит твой слабенький умишко, если попытается понять хоть малую толику из глубин познаний этих. Я люблю Землю, но эта планета и ее общий интеллект до сих пор стоят на уровне гимназиста начального класса церковно-приходской школы. Мало вы еще развиты. Да и чего греха таить, я и сам – то в «многомерность» не больно-то лезу. У меня должность попроще, и задачи полегче. Не люблю я слишком глубоко утекать в дебри мироздания. Троечка у меня по этому предмету. Но в плане решения прикладных задач, я вполне справляюсь со всеми этими головоломками. Главное, Махнев, это не лезть в те пределы и миры, в которых тебя никто не ждёт.
– Да уж. Это точно…
– Давай договоримся об одном: время – это категория субъективная и многомерная. Мы видим Вселенную такой, потому что только в этой Вселенной и мог возникнуть сам наблюдатель. То есть – человек. Следовательно, все, что он наблюдает, является лишь продуктом его субъективного видения. Существует бесконечная иерархия измерения времени, населенная бесконечной иерархией уровней сознания. На этом и закончим вступительную часть. Особенно сия трактовка удобна для просмотра прошлого.
Владимир пристально смотрел на демона, внимая каждому его слову.
– Знаешь, вот даже то, что я сейчас тебе вещаю, ты не запомнишь, и знать-то потом не будешь. При новом воплощении тебе все полученные теоретические знания, словно тряпкой сотрут из твоей слабенькой памяти. Оставят лишь эмоциональный опыт твоей пытливой душонки.
– Да? А когда я вновь воплощусь? – серые глаза Владимира засветились вспыхнувшей надеждой.
– Еще не скоро, – отмахнулся демон. – Пока со мною еще побудешь. Или тебе уже надоело?
– Нет, что вы…
– Махнев, круг Сансары ведь так скучен. Ты только подумай: новое рождение, нудное долгое и беспомощное детство, когда ты слаб и глуп… Потом вновь долгая учеба. Гимназия. Постижение Аза и Ижицы. Первые ошибки, наказания, разочарования. Первые слезы, мечты и их провалы. Первая глупая любовь. «Она божественна, – думаешь ты. – Какие щечки, какой стан, какая милая улыбка, волосы, платье. Она вся соткана из неземных флюидов». И в тебе начинает разгораться этот вечный поединок между «возвышенностью и обожествлением» и первыми приступами человеческой похоти! О, это вожделение не дает тебе покоя ни днем, ни ночью, загоняя разум в такие немыслимые дебри! «Она должна быть моею навеки», – думаешь ты. А что же дальше? Вновь несбывшиеся надежды. О, mein Goth! Первые и беспощадные удары по самолюбию. Ревность. Первые попытки осознать, что мир этот просто ужасен, ибо некая Лизонька с глупой, но смазливой мордахой и мозгами чуть больше, чем у кошки, вдруг выбрала не тебя, а прыщавого, но наглого племенника директрисы. Ты злишься на нее. А вместе с ней и на весь мир. И становишься циником. Юным и злым циником. Тебе кажется, что ты постиг этот неискренний мир, поняв его гнусную природу. И ты с удовольствием смеешься над репликами своих друзей о том, что «весь мир бардак, а бабы – бляди…» Знакомо, Махнев?
– Отчасти…
– Да, в прошлой жизни у тебя все было иначе. Циником ты был с раннего детства. Да и тело тебе дали такое, что мало кто из женщин отказывал тебе в любви. Антропос и физиология – так часто имеют огромное значение для жизни индивида! Я все это помню… И знаю, что у тебя в прежнем воплощении были исключительные данные. Редко встретишь красавца, подобного тебе. Стать, порода, отличные мозги! А главное – какая славная потенция! Твой член – это же образец породы! – захохотал демон. – Отчего ты мне так и дорог. В своем монологе я отталкиваюсь от среднего гражданина этого мира. Конечно, вариантов в пространстве настолько много, что Творец едва успевает просматривать всё многослойное кружево собственных реальностей и жизни индивидов в них. Мне кажется, порой, что он совсем не внемлет каждому. Ему не до этого. Он слышит лишь отдельные, особо сильные выкрики. Все остальное у него идет эдаким общим фоном его любимой вечной музыки. Музыки его многомерного творения. Это уже мы, демоны, чаще и шныряем в поисках особых душ. Мы и делаем всю ту грязную и кропотливую работу, которую Главному делать не с руки.
– Вот как?
– Да, так, mon cher! Я столько лишнего болтаю пред тобою. О божьем промысле спокойно говорю. Сие риторство я люблю, и этого не скрою. Тем паче, что все знания потом я удалю…
Владимир улыбнулся кончиками губ.
– Так, на чём я там остановился? Ах, да. На познании этого мира при каждом новом воплощении. Пролетает бессильное детство и уродливое отрочество.
– У меня было весьма неплохое и нескучное детство.
– Ну, с тобой – это случай особый. Не каждому дано родиться любимым и единственным сынком в богатом семействе. А впрочем, даже у самых больших счастливчиков именно в детстве бывают минуты полного бессилия перед волей старших. Например, досужего гувернера, заставляющего учить французские глаголы, вместо игры в мяч на солнечной лужайке. Разве ты сам не помнишь, как однажды летом тебе пришлось штудировать синтаксис французского языка в то время, как рядом, на лужайке возле дома, играли в мяч гости твоей маман. И среди них была одна – молоденькая и хорошенькая Сюзи, которую ты мысленно готов был раздеть уже в неполные семь земных годков. Не помнишь?
– Помню…
– А помнишь, как ты истово проклинал француза со всеми его чёртовыми глаголами. И даже мечтал его убить?
– Да, – усмехнулся Владимир. – Припоминаю немного.
– То-то. А знаешь, я был тогда совсем рядом. И даже думал всерьез помочь тебе в этом мероприятии.
– Зря… Мало ли что придет в голову глупому мальчишке.
– Ты, верно, не помнишь, но в тот же день ты придумал аж целых десять способов убийства этого мерзавца француза!
– Даже так? – Владимир снова хмыкнул и густо покраснел.
– Да, уже тогда я был обеспокоен тем, что как бы твоя репутация будущего соблазнителя и прелюбодея не подмочилась бы деяниями настоящего убийцы. А убийства – это уже не моя прерогатива.
– Ну, вот еще… Я же не душегуб.
– Но тогда-то, клянусь, ты был настолько близок к этому.
– Да, бросьте вы…
– Помилуй, ты даже детально продумывал, как накормить этого несчастного Жана пирожными с крысиным ядом.
– Какой кошмар, – от стыда Владимир закрыл глаза.
– У твоей матушки в кладовой хранился пузырёк с этой пагубой. И вот ты, наполненный решимостью отравить француза, спустился…
– Довольно, Виктор. Мне стыдно…
– Как скажешь… Поверь, но в те минуты я с восхищением смотрел на твое милое и такое не по-детски злое и мстительное личико. Но мне было чертовски жаль тебя терять. Ведь если бы я дал тебе тогда волю, тебя бы тут же прибрал в свои лапы какой-то иной демон. Намного проще и бескомпромиссней меня. Знаешь Махнев, те мои коллеги, что работают с душами убийц, они ведь не разговаривают стихами.
– Я понимаю, – с волнением отвечал Владимир.
– Они и лавандовые поля не выращивают. И фламинго у них над озерами не летают. Там все скромнее и тривиальнее, Махнёв. А главное – без лукавых премудростей. Там всё, Махнев, довольно наглядно и весьма грустно.
– Да, уж…
– Так что, ты можешь вполне поблагодарить своего патрона за то, что несколько раз в твоей короткой жизни он оттащил тебя от края иной бездны, которая считается более тяжким грехом, нежели прелюбодеяние.
– Спасибо вам, Виктор, – глаза Владимира увлажнились.
– То-то же.
Они оба молчали, слушая шорох тихих волн.
– A propos, на чем мы с тобой остановились? Ах да, после нудного и скучного детства идут совершенно гадкие годы отрочества, когда на чистом лбу и щеках, словно клубника в июне, зреют пышные бутондамуры[3]. И весь ты становишься таким нескладным и гадким, что порою кажется, что в этом теле нельзя более жить. А дальше – еще хуже – вновь учёба и набивание шишек. А плоть? Глас плоти звучит настолько сильно, что впору грызть косяки в учебном классе. И вот, наконец, твои товарищи рассказывают о том, как всё это бывает у взрослых джентльменов. И что там, на Никольской, за углом, находится то вожделенное место, где исполнятся твои самые смелые мечты. То место, где с легкостью решится всё. Всё! В тот момент тебе кажется, что нет ничего важнее, чем насытить собственную голодную плоть в том страшном и всесокрушающем желании. Да, мой друг. И перед нами во всей красе предстает дешевый бордель какой-нибудь мадам Кубышкиной, провозгласившей себя на французский манер, скажем, Женевьевой Делакруа. Но от француженки у этой рыжей и жадной бестии есть только жалкий бантик на глубоком декольте безвкусного лимонного пеньюара. Но ее ленивые и потасканные девахи знают свое древнее ремесло.
Владимир хмыкнул.
– Я опущу подробности. Они нам всем известны. И вот, после небольшого конфуза, суеты, трясущихся ладоней со смятым рублем, ты, наконец, оказываешься во святая святых – женской спальне. Ох и ах! О, боги. И вот… О, Жюли! Или… О, Адель! О, Мари… Всё это весьма прекрасно. Вначале. А потом и первые мысли: «Неужто это именно то? Оно самое? То, о чем знает каждый взрослый мужчина. Не может быть! Что-то не так. Отчего все так быстро? И почему так стыдно? И почему она отвернулась? О, боже, она оказалась так худа и некрасива в ярком свете дня! И этот рваный спущенный чулок… И как здесь грязно. И дохлые мухи на стенах».
«Я, наверное, пойду», – говоришь ты поспешно. И, увы, этот мир не становится ярче от того, что именно в этот день ты притронулся к некой тайне. Но по дороге домой, в ночи, тебе становится чуточку легче. Ты уговариваешь сам себя, что в первый раз у многих бывают разочарования. И что ты еще встретить ту, которая даст тебе совсем иные ощущения. О, да! Но уговаривать себя не приходится слишком долго. Все твои новые философии разбиваются в пух и прах ровно через три дня. Да-да!
Владимир почти хохотал, глядя во все глаза на демона.
– Что интересно, эти «философии на вольные темы» заканчиваются и у всех твоих однокурсников, кто вместе с тобой знал адрес того желтого дома с приветливым швейцаром на входе. А заканчивается вся лирика ужаснейшим зудом на причинном месте и прочими неприятностями. В итоге ваша славная компания оказывается в полном составе у местного эскулапа. А воспитателя вашего отчитывает директор. Я знаю, Махнев, что тебя в этом отношении бог миловал. Я всегда следил за тобой и отправлял тебя лишь к здоровым проституткам. Но так везло не всем. Увы.
– Патрон, выходит, что и тут я должен вас поблагодарить?
– Выходит, что так.
Демон с улыбкой смотрел на море.
– А дальше и вовсе всё скучно. Учеба. Выпускной. Мечты и новые надежды. Невнятная карьера. Законы общества. Фальшивая мораль. Головная боль и презрение. Новые знакомства. Женитьба по расчету. «О, как она отвратительна, когда считает деньги». Зависть. Бессонница. Несварение желудка, запор и геморрой. А потом и, увы, импотенция. И такие недоуменные глаза от того, почему «подвёл впервые твой дружок», да еще в самый ответственный момент с юной и прекрасной любовницей. И первое отчаяние… И много философии в ответ. И бурбон в одиночестве. И мысли о бренности и пустоте всего земного. И зеркало начинает злить. И походка не та, и взгляд пустой, и живот не втягивается. И презрение к женщинам. Зачем тебе всё это вновь и так быстро?
– Вы, патрон, так говорите обо всем этом, будто в жизни земной и радости вовсе нет.
– Есть, конечно. Травка зеленая, небо голубое. Плюшки кухаря, сливки на серебряном подносе. Глашкины титьки, Машкин афедрон, Дашкины поцелуи… Милые и наивные переглядки, первые свидания, сюсюканья… Гуляния под луною… А потом все то же – тлен и горечь. Так что – не торопись, мой Le Favori на ТОТ свет. Всегда успеешь.
– Да, в ваших чертогах вряд ли можно стать упрямым гедонистом.
– Ну, почему же? – хмыкнул демон. – Чем тебе, Махнев, здесь не жизнь? Да, многие и сотой доли не видали в своей жалкой жизни в Яви того, что увидели впервые здесь. Скажем, твой друг Булкин. Что хорошего он мог постичь в своей деревне? А благодаря мне он побывал в таких местах, о которых и мечтать не мог. И даже княжну на руках умудрился поносить. Правда, мертвую, но это уже детали.
– Это вы о чём? – глядя в сторону, спросил Владимир.
– Махнев, не пытайся быть лукавее меня. У тебя это плохо получается. Кстати, твой друг Булкин тоже наворотил в своей лаборатории чёрт знает что.
– Да? И он тоже? – оживился Владимир.
– Конечно! Вчера только у него был. Создал вместо красавицы такую образину, что смотреть тошно. Веришь, я как увидал плод его творения, так аппетит даже потерял.
– Да уж, ему не позавидуешь.
– Он сам виноват. Те сливки, что надо было добавить в субстрат, сам слопал. Вот нежить и вышла такая страшненькая, да низкорослая.
Владимир только хмыкнул в ответ.
– Ну что, Махнев, долго мы еще будем здесь торчать? Мы же собирались слетать в Древний Египет.
– Да, я не против.
– Vade mecum![4] – демон решительно развернулся на каблуках, так что из-под них посыпались искры, и кивком головы пригласил Владимира следовать за ним.
Их путь лежал к прибрежным скалам. Ноги Владимира слегка увязали в гальке. Он едва поспевал за быстрыми шагами своего наставника. Когда он напоследок оглянулся, то увидел, что берег моря девственно чист. Куда-то испарился и роскошный стол, уставленный закусками, и вертел с ягненком, и сам официант, прислуживающий нашим героям. Лишь пенные волны «Глафириного» моря с шумом накатывали на пустынный галечный пляж.
Шли они недолго. Темные скалы, казавшиеся издалека не столь высокими, теперь словно бы подросли и потемнели. Высоко над ними с криками носились вполне себе обычные чайки и, как ни странно, разноцветные, ярко окрашенные птицы, похожие на жирных бакланов. Владимир услышал прерывистые курлыкающие звуки и поднял голову. Прямо на отвесном уступе он увидел нечто, так похожее на радугу. Сверху вниз на него внимательно смотрели удивительные птицы. От неожиданности Владимир замер на месте. Первая птичка имела перья ярко красного, почти алого цвета. Вторая была похожа на спелый рыжий апельсин. Третья отливала лимонной желтизной. Четвертая поражала изумрудом травяной зелени. Пятая – была голубой, Шестая – имела перья цвета яркого кобальта. А седьмая выглядела – лиловой. Птицы, нахохлившись, внимательно следили за путниками. Каждая из них походила на мохнатый шар, настолько они были тучными.
Владимир невольно рассмеялся, глядя на эту нелепую стайку местных бакланов.
– Нравится? – самодовольно произнес Виктор.
– А разве у вас бывает по-другому?
– Бывает… Но, как ты знаешь, я во всем предпочитаю эстетику.
Они обогнули одну из скал и уперлись в узенькую песчаную тропинку, петляющую мимо базальтовых камней и тяжелых остроконечных плит.
– Осторожно, не оступись, – командовал демон. – Идём. Здесь недалеко находится грот с пещерой.
Вскоре они и вправду очутились возле небольшого грота, уходящего в неведомое подземелье.
Рядом с входом, прямо на валуне, лежал старинный факел с деревянной прокопченной рукоятью. Демон решительно ухватился за рукоять, и факел сам собой вспыхнул живым ярким пламенем, озарив сырой, пахнущий тиной грот.
– Идем, – командовал демон.
В пещере царил полумрак. Дрожащее пламя осветило дорогу, уходящую в мрачные своды неведомого подземелья. И тут же Владимир услышал шуршание и хорошо знакомый клёкот и писк, и с омерзением посмотрел наверх. Весь потолок пещеры шевелился от серых перепончатых лап и отвратительных мохнатых тушек летучих мышей.
– Патрон, если они упадут, то… я. Зачем здесь эти мерзкие создания?
– Ну, милый мой, не забывай, что ты всё-таки находишься не в райских чертогах. Скажи спасибо, что сам ты не живешь вот в точно такой же пещере. Не обращай на них внимания. Пока ты со мной, тебя здесь не укусит ни одна тварь.
Факел освещал узкий проход пещеры, разбивая сумрак на фрагменты влажных от сырости скал, поросших местами зеленым мхом и паутиной. Виктор шел довольно легко и быстро, лавируя между крутыми поворотами и грядой сталактитов, выросших, словно из-под земли, и так похожих на окаменевшие изваяния. Владимир едва поспевал за демоном, чувствуя под ногами воду, и стараясь не задевать рукавами склизких стен, по которым бегали пауки и юркие змеи.
Шли они недолго. В одном из коридоров, в конце короткого тупика, вдруг показалась потемневшая от времени, деревянная дверь, обитая кованым железом. Демон остановился и потянул за ручку двери.
– Ты только ничему не удивляйся, – подмигнул он Владимиру.
Дверь со скрипом отворилась. И в этот момент Владимиру показалось, что он на мгновение потерял сознание. Вместе с дурнотой в его лицо ударил порыв сухого и горячего ветра, разбавленного песком и каким-то неведомым терпким ароматом. Он задохнулся и закашлялся, подавившись песчинками.
– Что это?
– Ветер времени, Махнев. Привыкай, мы улетели в прошлое на несколько тысячелетий.
Владимир огляделся: оба они стояли теперь в совсем ином пространстве. Это тоже был узкий коридор. Но здесь было сухо и пахло по-другому. Рука невольно потянулась к стене. Владимиру показалось, что стены этого помещения были облицованы огромными глиняными плитами. Свет шел от нескольких масляных светильников, закрепленных в небольших нишах. Как только Владимир сделал шаг, глаза невольно опустились в пол. И что это? Он обнаружил то, что теперь его ступни были обуты в легкие кожаные сандалии. На ногах отсутствовали брюки, а сама обнаженная кожа казалась слишком смуглой. Чуть выше колен шли фалды мягкой льняной материи. Владимир тут же оглянулся на демона и не узнал его – настолько изменился вид его наставника.
Перед ним стоял высокий молодой мужчина с красивым загорелым торсом. Из одежды на нём была надета лишь тончайшая набедренная туника, более похожая на женскую нижнюю юбку, если бы не красивый, расшитый синими нитями узор, идущий по подолу, и не кожаный шнур с медными концами в виде цветков лотоса. Набедренная ткань казалась задрапированной и опускалась на мускулистые ноги легкими, невесомыми фалдами. Предплечья демона стягивали диковинные золотые браслеты, украшенные тонкой мозаикой из лазури. Изумруды, лалы и сапфиры щедро осыпали золотой обруч, спускающийся на грудь множеством кованых пластинок, подобно диковиной змеиной чешуе.
Но самым удивительным казалось теперь лицо патрона. Он был похож на себя прежнего, и в то же время – перед Владимиром стоял совершенно незнакомый человек. Изменилась форма скул – они стали уже и выше. И глаза Виктора выглядели теперь иначе – у них появился какой-то кошачий разрез. Мало того, веки наставника были покрыты малахитовыми тенями, а глаза подведены черными линиями угольной сурьмы. Даже губы демона поблескивали терракотовым жирным блеском. А волосы… Впрочем, как Владимир узнал чуть позднее, все волосы были выбриты подчистую. А вместо них голову украшал смоляной парик, составленный из множества тонких черных косичек. Каждую косичку венчало несколько золотых бусин. Поверх парика была надета диадема, украшенная головкой маленькой кобры.
– Ты удивлен, мой милый? – с улыбкой произнес демон. – Запомни, во всех путешествиях мы должны соответствовать местной моде. Ты только представь, насколько бы мы были хороши, если бы приперлись во времена Нового царства во фраках и штиблетах. А? За кого бы нас тогда приняли? – демон рассмеялся. – А сейчас мы оба одеты, как самые первые египетские модники. Мало того, мы выглядим теперь, словно приближенные поданные или родственники самой Хатшепсут. Не многие здесь носят виссон[5] и золото на шее и руках.
Пальцы Владимира машинально коснулись собственной головы, предплечий и обнаженного торса.
– Жаль, что здесь нет зеркала. Сейчас ты бы точно себя не узнал, Владимир Иванович, – хихикнул Виктор. – Поверь мне на слово: ты одет почти так же, как и я. Только вместо королевских сапфиров на твоем усехе[6] сияют рубины и аметисты. И тени на твоих подведенных глазах не зеленого оттенка, как у меня, а нежно лазурного. А вообще ты – чудо как хорош. Наслаждайся своим новым видом и новыми обновками.
– Как-то непривычно, – улыбался Махнев, перебирая пальцами туго закрученные косицы от парика.
– Знаешь, зато ради акта любви тебе не придется стаскивать с себя брюки и штиблеты. A propos, эту юбчонку вокруг бедер здесь называют – схенти[7]
– Схенти… – эхом повторил Владимир.
– Ага! Занятная, я тебе скажу, вещица. Отогнул края этой юбчонки из виссона и вуаля – люби кого хочешь. На здоровье.
– Даже так?
– А как? Зачем же мы еще сюда прибыли? Мумий что ли рассматривать? Хотя, если ты желаешь, то ради твоего исторического образования, я могу сводить тебя на экскурсию в погребальную комнату. Хочешь? Я могу показать тебе, как они потрошат здесь трупы недавно почивших и складывают каждый орган в отдельный сосуд.
– Может, позже?
– И вправду. Что мы, покойников что ли не видали? – захихикал демон.
Владимир вновь принялся оглядывать свои сандалии, голые ноги и набедренную повязку из тончайшего и невесомого виссона. Пальцы коснулись и золотых пластин массивного усеха.
– А без этой штуковины нельзя обойтись? – растеряно произнес Владимир. – Уж больно тяжелое колье.
– Махнев, – демон укоризненно посмотрел на своего ученика. – Скажи на милость, приняли бы тебя в высшем свете, если бы ты ходил на балы, скажем, без фрака?
В ответ Владимир только вздохнул.
– Пойдем уж. На воды Нила опустилась волшебная египетская ночь, полная таинственных ароматов и тревожных звуков.
– Тьма египетская? – хмыкнул Владимир.
Они двигались по узкому коридору, поворачивая от одного каменного пассажа к другому, ровно до тех пор, пока в лицо не ударил порыв легкого ночного ветра. Вход будто расширился. И наши друзья вступили в одну из таинственных египетских ночей.
Владимир оглянулся. Судя по всему, они с демоном вышли из огромной пирамиды, уходящей в небо загадочными уступами каменных плит. Да, это была несомненно пирамида. Владимир задрал голову и попытался разглядеть ее вершину, но тщетно. Вершина терялась в чернильной синеве высокого неба, сияющего мириадами ярких звезд. Рядом со звездами висел диковинный серп лучистого месяца. О, как он был не похож на все те диски Селены, что привык видеть наш герой. Этот месяц лежал на небе, словно маленькая колыбель.
«Надо же, какая красота, – подумал он. – И откуда мы с ним вышли? Зашли в пещеру царства Виктора, а вышли из пирамиды в самом Египте. Вот так чудеса. Хотя, чему я удивляюсь? Ладно бы это был мой век. Это куда бы еще ни шло. А тут время царствования фараонов. А может, Виктор морочит меня? Хотя…»
Владимир всей грудью вдохнул пряный аромат неведомых растений. Рядом с собой он услышал шорох пальмовых листьев и вгляделся во тьму. Глаза довольно быстро освоились в ночном сумраке. Тем более, что впереди пышным заревом полыхала огненная чаша. По-видимому, это был какой-то гигантский масляный светильник.
– Какой удивительный воздух, – шепотом произнес Владимир.
– Да, мы сейчас находимся недалеко от резиденции Хатшепсут. На парковой аллее одного из ее рукотворных садов.
– Вот откуда здесь все эти ароматы! – воскликнул Владимир.
– Посмотри справа – здесь растут прекраснейшие финиковые пальмы, есть и яблони, и груши, и персики. Есть даже шпалеры с виноградом. Искусные садоводы разбивают здесь клумбы с невиданными цветами. Здесь есть такие сорта, о которых никто и не знает в Новом времени. Все они давно утрачены. Здесь есть такие сорта роз и хризантем, кои никогда не видели в Новом свете. А маки… В царстве Хатшепсут есть десятки видов этого растения. Из него и делают опий. Есть и ромашки, и васильки, и цветы мандрагоры. Корни последней напоминают человеческие тела и служат для колдовских ритуалов. О, ты даже не представляешь себе, сколько здесь ведьм и колдунов.
– Правда?
– Да, египтяне очень прославились в этом ремесле. Кстати, мандрагора бывает мужской и женской. Говорят, что когда ее выкапывают, она кричит, словно человек. Во многих колдовских трактатах целые главы посвящены этому растению. И в твоей гримории тоже. Не помню, на какой странице.
– Мне кажется, что я чувствую аромат роз, – перебил демона Владимир.
– Именно! Здесь есть и чудные розарии. Пойдем, я покажу. Но самый главный цветок – это лотос. Им даже мумии украшают перед погребением.
Владимир сделал несколько шагов и ощутил небольшой хруст под подошвами своих кожаных сандалий.
– Не удивляйся, в садах фараона устроены прекрасные дорожки, усыпанные мраморной крошкой, роскошные бассейны, облицованные керамической плиткой и даже масляные светильники. Пойдем, я покажу тебе бассейн, в чьи воды, ты посмотришь, словно в зеркало.
Они свернули направо. Под ногами раскинулась широкая мраморная лестница, переходящая в садовую аллею. Путники прошли не более ста шагов мимо пышных финиковых пальм, как оказались перед поворотом на другую парковую аллею. Здесь, прямо на высокой мраморной тумбе, возвышалась еще одна каменная чаша, в которой горело жаркое пламя. Рядом с чашей стоял чернокожий слуга, атлетического сложения, чьи мышцы рельефно выпирали на полуобнаженном торсе, освещенном ярким огнём. Слуга держал в руках металлический жезл и время от времени поправлял в чаше фитиль. От этого горения фруктовый воздух сада разбавлялся ароматами сандала, камфары и каких-то неведомых благовоний.
Далее шел прямоугольный пруд, огороженный со всех сторон розовыми мраморными берегами. Конец этого пруда терялся в зарослях неведомых деревьев, склоненных прямо к воде. Эти деревья в темноте напоминали плакучие ивы. Поверхность пруда была усеяна золотыми гроздьями огненных искорок, почти недвижимых в спокойном зеркале темной воды. Владимир присмотрелся – с одного берега поверхность пруда покрывали листья лотоса с бутонами ярких цветов. Но даже ночь не скрывала всего буйства окраски этих растений. На черной, почти глянцевой поверхности качались белые, голубые и нежно бирюзовые спящие бутоны.
– Днем здесь еще роскошнее, – тихо произнес демон. – Лотосы на этом пруду ярко синие. И белые. На прочих прудах – их цвет разниться от бледно розовых оттенков, до кроваво пурпурных. Редкая красота, я тебе доложу.
– Я вижу.
– Смотри, у ступеней качается плот. На нем можно покататься даже ночью. Египтяне любят прогулки по воде. Кстати, в этом пруду, похоже, нет крокодилов. Так что, можешь посмотреть на собственное отражение, – хихикнул демон.
– А что, здесь есть водоемы с крокодилами?
– Конечно. Крокодилы – это священные пресмыкающиеся для любого египтянина. Они всюду изображают бога Себека[8] с головой этой рептилии. Крокодил – это частый персонаж их спектаклей. Кстати, сегодняшней ночью мы, скорее всего, увидим одно, довольно интересное представление с этим персонажем. Мы увидим, как Себек будет оплодотворять местных дев.
– Даже так?
– Да. А еще египтяне любят скармливать Себеку своих преступников. Во многих водоемах эти твари весьма упитанны.
– Фу, какая гадость. Я живо помню одного крокодильчика из дома Полин, – поежился Владимир.
– Ах, того чучела? – хохотнул Виктор.
– Тогда он мне не казался чучелом. Я едва совладал с этой тварью.
– Ладно, ладно. Уговорил. К пруду, кишащему этими зверюгами, я тебя сегодня не потащу. Свалишься еще к ним в пасти. Что я тогда буду делать?
– Да уж, – не смотря на теплую ночь, Владимир поёжился. – Лучше уж подальше от этих чудных зверушек.
– Да, нет их тут. Не бойся. Иди, загляни в воду. Полюбуйся собой.
Владимир послушно подошел к рукотворному водоему, присел на колени и заглянул в воду. В ровном свете огня он довольно четко увидел собственное отражение. На него смотрел широкоплечий, чуть загорелый атлет с красиво очерченными мышцами рук, ног и поджарого живота. На груди атлета всеми цветами радуги переливался тяжелый усех. Ниже талии красовалась та самая «юбочка» из драгоценного виссона. А голова? Голову покрывал смоляного цвета парик с множеством черных косичек, увенчанных золотыми бусинами.
– Ну как? Нравится? – с улыбкой спросил демон.
– По-моему, весьма неплохо, – отвечал Владимир, рассматривая себя то в анфас, то в профиль. – Вот уж не думал, что смогу когда-нибудь стать египтянином.
– А то! Подлецу всё к лицу.
– А кстати, как мы сможем понимать местную речь? Я, откровенно говоря, не знаю ни египетского, ни коптского, ни нубийского языков.
– Правда? А я думал, что ты в университете выучил эти языки.
– Что вы, патрон. Латынь, французский, немецкий, английский. И, пожалуй, немного турецкий. Это s'il vous plait. Но, чтобы египетский… Нет уж, увольте, этому меня не учили.
– Не переживай, mon cher, ты сможешь не только понять, о чем говорят эти древние люди, но даже сам говорить на их родном языке ровно так, словно ты всю жизнь прожил на берегах Нила. Ведь на эту прогулку тебя пригласил сам демон, а не кто-то из твоих петербургских или нижегородских дружков. А впрочем, я лукавлю, как всегда. Мало кому в этом подлунном мире подвластны подобные опыты – взять и слетать во времена Нового царства, в дни правления знаменитой Хатшепсут. А? Каково?
– Впечатляет…
– О, да то ли еще будет, – подмигнул демон. – Если ты будешь себя хорошо вести, мы побываем с тобой во многих местах и временах.
Владимир еще раз посмотрел на собственное отражение в глади пруда. И в этот момент из глубины темной воды вырвалось несколько пузырьков. А гладкая поверхность пошла рябью, словно от порыва ветерка. Какое-то смутное предчувствие едва успело овладеть душой Владимира, как мощный столб воды взлетел к небу. Владимир успел отскочить назад, больно ударившись о мраморный парапет. На пол аршина из воды поднялась зловонная зубастая пасть отвратительного аллигатора. Рептилия щелкнула зубами и скрылась под листьями лотоса.
– Пат-рон, – стуча от страха зубами, едва промолвил Махнев. – Вы же сказали, что в этом пруду нет крокодилов! Эта гадина чуть не утащила меня на дно.
Виктор стоял рядом и беззаботно смотрел на своего визави.
– Да? Я так сказал? Когда?
– Да вот же. Пять минут тому назад.
– Правда? – дурашливо переспросил его магистр. – Я что-то не припомню. Я так сказал? Что здесь нет крокодилов?
– Ну, не я же это выдумал!
– А почему бы и нет? Ты ведь у нас еще тот выдумщик.
Виктор с насмешкой рассматривал Владимира, сидевшего на парковой аллее и потирающего ушибленную ногу. В руках демона красовался роскошный темно синий цветок лотоса.
– Определенно – синий мой самый любимый цвет. Royal Blue. Смотри, как он прекрасен.
– Прекрасен? – зло отозвался Владимир. – Вы нарочно посоветовали мне посмотреть на отражение в воде? Чтобы меня схватило это чудовище?
– Была нужда тащиться к этим пирамидам, Махнев, чтобы скормить тебя аллигаторам. И не где-то, а именно в древнем Египте. Зачем столько сложностей? – он невинно посмотрел на Владимира.
– С вас станется. Вы можете меня укокошить и с особыми изысками.
– Ха! А вот это – отличная мысль. Я непременно воспользуюсь твоим советом, но чуть позже. И кстати, о зеркалах! И где, скажи на милость, ты смог бы полюбоваться собственным новым образом? Скажу честно, хороших зеркал здесь еще не придумали. Есть зеркала из полированного обсидиана. Но в них ничего толком не увидишь. Есть медные зеркала. Они еще хуже. Зелень их покрывает намного быстрее, чем желание в них смотреться. Поэтому, лучшее зеркало здесь – это гладь этого пруда.
– Угу, с крокодилами.
– Ну, да! – расхохотался Виктор. – Кстати, запомни на всякий случай: меня здесь зовут Кафавром, а тебя Фрасием. Я не стал все усложнять. И выбрал имена попроще. Но имей в виду – здесь мы являемся довольно важными персонами. Дальними родственниками отца Хатшепсут, Тутмоса I. Понял?
– Понял, – буркнул Владимир. – Хотя, ни черта я в общем не понял. Тутмосы какие-то. Тревожно всё как-то. Боюсь, не справиться со своей ролью.
– О чем ты тревожишься? Если нас разоблачат, – хмыкнул демон и вновь понюхал цветок лотоса. – Тогда мы тут же испаримся.
– Хорошо бы, если так.
Он стоял уже рядом с патроном и хмуро посматривал на пруд, на глади которого, меж головок прекрасных лотосов, уже виднелись глаза, носы и спины огромных рептилий. Неровные всполохи огня отражались мистическим блеском в их древних керамических глазах, заставляя Владимира содрогаться от ужаса.
– Махнев, расслабься и улыбнись. Мы приглашены на вечернее представление в дом одной знатной особы. Она необычайно богата, влиятельна и тоже приближена ко двору. Она является кузиной самой Хатшепсут. Её зовут Нефтидой. Что в переводе означает «богиня красоты».
– И что, её внешность соответствует имени? – с легким сарказмом произнес Владимир.
– Сам увидишь, – загадочно отвечал демон. – Скажу одно: ей всего двадцать, но она ненасытна в блуде, словно сотня египетских кошек.
– О, даже так?
– Да. Она готова совокупляться ночи напролет. И каждый вечер проводит в пирах и оргиях. К тому же она славится необычайной жестокостью. Но об этом чуть позже.
Виктор еще раз вдохнул аромат синего лотоса, а после размахнулся и швырнул его прямо в воду. Несколько огромных, скользких и зеленоватых крокодилов, взметнув целый столб воды, щелкнули зубами. В мгновение ока синий цветок был проглочен самым ловким из них.
– Славные дуращки, – рассмеялся Виктор. – Наверное, они подумали, что это синий попугай или чибис. Голодные канальи.
– Виктор, давайте уйдем от этого водоема. Вы обещали мне показать местные розарии.
– У нас с тобой не так много времени. Через четверть часа в доме Нефтиды начнется ночное представление. А потом и оргия. Ну ладно, пошли. Здесь недалеко.
Демон свернул на другую дорожку огромного парка. Теперь по обеим сторонам от наших друзей раскинулись ветвистые яблоневые и грушевые деревья, увенчанные гирляндами тяжелых плодов.
– Чувствуешь, какой тут аромат? Почти как в августе в твоем родном Махневе.
– Да, почти, – задумчиво отвечал Владимир. – Но что-то есть иное. Чужеродное.
– Определенно – запах родной земли всегда нам кажется милее.
– Вроде, яблонь много. Но пахнет совсем иначе.
– Иной климат Махнев. Здесь пахнет другими травами и пряностями: камфарой, анисом, кассией, мятой, розмарином, лимонами и кипарисом. И голову дурманят здесь иные благовония и смолы: стиракс, ладан, сандал и амбра. А еще здесь пахнет песком, горячими камнями и кожей. О, я также остро чувствую здесь запах страха. Это – особый, египетский страх. Он пахнет крокодилами, тиной и кровью. Он пахнет львиными шкурами и тростником. Здесь пахнет эбеновым деревом и маслом из порфировых чаш, расцветающих ночами жарким пламенем. А еще? Еще здесь пахнет нубийским потом, мускусом и африканской страстью. Ну и, в конце концов, здесь пахнет тленом и мумиями! – выпалил демон.
Владимир с восхищением смотрел на своего патрона.
– Ты удивлен? Махнев, я различаю такие ароматы, а равно и их смеси, которые простому смертному совсем неведомы. И если бы я создавал египетские духи, то я бы смешал вместе острую камфару и заглушил ее запахом плодородного Нильского ила, в котором неделю возлежали местные крокодилы, чьи керамические глаза полны вековой меланхолией. А еще я добавил бы прелый аромат тончайших бинтов из виссона, в которые эти кровосмесители заворачивают свои иссохшие мумии. Запах раскаленных на солнце камней гигантского Сфинкса. Жир болот, покрытых изумрудной тиной, над которой утренними звездами распускаются лотосы. Гниющий и сладкий аромат речных рачков на отмелях, запах свежей красноперки, бьющейся в неводе, запах зеленого папируса. Запах сухой змеиной кожи, сброшенной в пустыни. Запах теплой верблюжьей шерсти. Запах золотого усеха со смуглой, умащенной миррой, груди фараона. И, пожалуй, аромат мускуса. И ко всему этому богатству я добавил бы лишь пять капель розового масла. И вуаля – этому аромату бы позавидовала сама Клеопатра.
– Да уж…
– А что твои нижегородские сады? О, они для меня пахнут иначе. Проще, чище и светлее. И небо русское – оно иное. Я об этом могу говорить очень долго, Махнев. Рассказать тебе о том, чем пахнет для меня Россия? А ты знаешь, насколько я пристрастен к этой земле. Но понимаешь, всякий раз, когда я разбираю это странное чувство моей привязанности ко всему русскому, во мне сам собой улетучивается природный запах серы. Запах Преисподней. Я, чёрт побери, становлюсь легче что ли. И крылья мои светлеют. Белые перья начинают расти, вместо чёрных! И я начинаю думать о высоком. А это не всегда полезно. Мешает моей карьере.
– Понимаю, – с нежностью в голосе отозвался Махнев.
– Да, ни черта ты не понимаешь! – вдруг разозлился Виктор. – Может, ты думаешь, что твоя Россия вся сплошь покрыта сусальным золотом и пахнет яблоками, пирогами и молоком? Эдакая пастораль под голубым небом? Нет же! Она тоже пахнет кровью! И так как пахнет кровью твоя родина, не пахнет ни одна земля в мире. И вот эта-то святая и адская смесь: яблок, снегов, луговых трав, меда, берез, широких рек, старых погостов, деревянных церквей, ладана, мужицкого пота, хлеба русского, аромат русых волос ваших женщин… И все это «добро» с примесью запаха крови… Вот этот коктейль всякий раз и выносит мне все мозги. И заставляет меня, демона, плакать. Ладно, что-то я разоткровенничался с тобой. На самом деле, я могу написать целый научный трактат об ароматах России. О каждой ее волости. Но это как-нибудь в другой раз.
Демон посмотрел в глаза Владимиру.
– И веришь, сколько я не вникаю в тему России и русских, всякий раз открываю для себя что-то новое – непознанное и святое до дрожи. А иногда и дикое. Ох, сколько дикого-то у вас! И всякий раз я дивлюсь на все ваши страсти, драмы и трагедии, словно впервые вижу. Эх, Махнев, как говаривал Снека: «Docendo discĭmus»[9] Я обучаю таких, как ты, но понимаю, что более всего учусь я сам.
– А как же комедии? – усмехнулся Владимир.
– О, и этого жанра хоть отбавляй. Вот давеча, например, видел такую потеху. В Рязанской губернии, в деревне Демидово один местный попик любил прикладываться к водочке. И чем сильнее бывало возлияние, тем на следующее утро на проповеди утреней именно грех избыточного винопития он и порицал. И пьяниц заставлял по сто поклонов класть и поститься не в пост. И вот однажды он вкусил столько полугара, что началась у лихотного белая горячка. И стал он по церковке местной чертей гонять. Да, не просто гонял, а все ему казалось, что черти эти – его собутыльники. То-то потехи было. Все прихожане хохотали от того, как он в одних портках по церковному двору бегал. Чем не комедия? Правда потом он залез на колокольню и с нее сиганул. Покалечился. Еле живой остался.
– Какая же это комедия?
– А что же, помилуй, раз вся деревня хохотала?
– Это, скорее, драма.
– Ты полагаешь?
– Несомненно.
– Вот, то-то и оно, что жанры ваши так порой трудно определить, что оторопь берет. А представь, как сложно ВЫСШИМ разобраться в степени греховности человека. Вроде, смотришь на иного – стоит пред тобою плут, картежник и пьяница. И, кажется, чего определять-то? И так всё ясно, как божий день.
– Ну…
– Вот и ну! Думаешь так просто все? Нет у русских простоты, – по-вольтеровски улыбнулся демон. – Бывает и так, что этот самый пьяница и сделался таковым, от того, что был родственниками кровными обманут, разорен и изгнан на улицу. И судьба его горемычная вся по-иному видится. Да, мало того – и умер-то сей горемыка не просто так – скажем, в канаве. А задохнулся от дыма, когда детей на пожаре спасал. А, каково?
– Да, уж. Знал я таких.
– То-то же… Вот тебе и пьяница, и плут. А после суда выходит уже чуть ли не святым. Нимб аж на голове сияет.
Оба помолчали, глядя на парковый ландшафт.
– Ты спрашивал о розах. Вот они.
В конце фруктовой аллеи перед взором Владимира раскинулся огромный розарий, оформленный в виде геометрического лабиринта. И каждая сторона этого розария состояла из роз определенного окраса. Яркое пламя ночного светильника, еще большего размера, чем они видели до этого, освещало все буйство красок диковинного лабиринта.
– Ну, как тебе? Чем не Версаль? Хотя, многое из того, что старушка Европа по праву считает своими собственными изобретениями, принадлежит древнему Египту. Да-да! Та же музыка. Я скоро тебе всё покажу. Ей богу, роль экскурсовода мне доставляет даже определенное удовольствие. Все-таки я твой учитель.
– И я вам очень благодарен за это, патрон.
– То-то же. Смотри, слева от розария расположен еще один рукотворный бассейн. Этот облицован изнутри керамической плиткой.
– Он тоже полон крокодилами?
– Нет, похоже, что здесь ночуют лебеди, а на той стороне фламинго. Кстати, еще дальше я видел круглый водоем, полный золотых рыбок.
– Мне кажется, что мы опаздываем, – робко произнес Владимир.
– Не печалься, Махнев. Все эти политесы я сохраняю лишь для формальности. Еще тогда, когда мы пошли с тобою к розарию, я чуточку задержал ход местного времени.
– Даже так? А как такое возможно?
– Ты вновь удивлен? Махнев, управлять временем в прошлом намного легче, чем в настоящем, ибо всё то, что ты сейчас видишь, слышишь и осязаешь, давным-давно не существует в яви. От всех этих роз и крокодилов не осталось даже пыли во Вселенной.
– Мне трудно все это представить. И все эти ваши игры со временем.
– А ты не трудись. Хоть ты и смышленый малый, однако, «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».
Они постояли напротив пруда со спящими фламинго.
– Прямо, как у меня в вотчине, – мечтательно произнес Виктор. – Ну что, Махнев, нам пора. Сколько не задерживай время, однако, нас ждут.
– Здесь и вправду удивительно красиво, – ответил Махнев и вновь посмотрел на высокое звездное небо. – Ранее мне отчего-то всегда казалось, что кроме пирамид, пальм, песка и верблюдов в Египте ничего нет.
– Ты убедился, что есть. Однако такой красоты в местах, где живут простолюдины, ты не встретишь. Там чаще всего и растут одни лишь пальмы. А берега каналов оккупировали стаи жирных пеликанов, которые воруют рыбу даже у водоемов с крокодилами. Ну, собственно, простой люд живет без особых радостей в любой части этой планеты. У твоих крестьян тоже розы в огородах не росли, и лебеди в прудах не плавали. Хотя, в российских широтах полно других красот.
Незаметно, шаг за шагом, наши собеседники вышли на широкую аллею, ведущую к большому дому. Для Египта это был действительно богатый и знатный дом. Огромное пространство по всему периметру строений окружала внушительная каменная стена, с парадной стороны которой, прямо из стены, выступали мощные изваяния, на монументальных ногах, изображающие богов и богинь: Исиду, Сета, Себека, Анубиса и Ра. Сам вход в ворота охраняли два сфинкса, выточенных из черного мрамора.
– Пойдем, там все гости уже в сборе. Представление уже началось. Мы тихо проникнем в главный зал и займем наши места.
По обеим сторонам от широкой входной арки, словно истуканы, возвышались чёрные африканцы в коротких кожаных схенти. В руках каждого стражника сталью острых клинков поблескивали изогнутые хопеши[10]. Бугры плотных мышц проступали сквозь шелк блестящей и влажной, шоколадной кожи этих сильных воинов. Их головы были свободны от париков, но выбриты до блеска. Мистическим фосфорным светом сияли выпуклые белки их подведенных сурьмой глаз.
– Здравствуйте, господа! – дурашливо крикнул им Виктор. – Смотрите, не лопните от важности.
Владимир чуть напрягся от столь фривольного обращения патрона к чёрным гигантам. К счастью, стражники даже ухом не повели на столь экстравагантную выходку демона. Видимо, им было приказано, не проявлять к гостям лишних эмоций.
– Ты не удивляйся, Махнев. Эта стража – самая неподвижная в мире. Они повинуются лишь своей хозяйке. Для всех остальных они глухи и немы, ровно так, как те мраморные идолы со слоновьими ногами.
Сразу после широких ворот, украшенных резными колонными из камня, напоминающими связки тростника, простирался огромный двор, переходящий справа в сад, а слева – в прямоугольный бассейн с чистой водой.
В саду красовались кусты разноцветных роз и квадратные клумбы с синими ирисами. Тут же росли раскидистые пальмы, вечнозелёные пирамиды кипарисов и несколько фруктовых деревьев. На самом высоком дереве Махнев увидел трех спящих павлинов с длинными, сложенными веерами хвостами.
Весь двор был хорошо освещен мощными факелами, закрепленными на отдельно стоящих, каменных столбах. Они горели так ярко, что от них шел поток трепещущего в ночном воздухе жара. Капли нубийского пота струились по телам стражников, замерших возле факелов.
Теперь надо сказать несколько слов и о самом доме. Это была довольно внушительная двухэтажная постройка с плоской прямоугольной крышей. Она состояла из крупных камней терракотового цвета. Постройка была такой огромной, что края стен уходили в неведомую перспективу фруктового сада. У входа висел масляный светильник, напоминающий лампаду. А возле самой двери тоже стояли двое чернокожих стражников с металлическими топориками в руках.
Из широкого дверного проема, украшенного палисандровой резьбой, отчетливо доносилась музыка. И Владимир готов был поклясться, что это была прекрасная и довольно необычная музыка. Она напоминала собой звон серебряных колокольчиков и шелест восточных бубнов. Этим таинственным звукам вторили невидимые глазу флейты и арфы.
– Есть в этих звуках нечто неземное, – прошептал Владимир.
– Пойдем, пойдем я покажу тебе там целый камерный оркестр.
Они вошли в широкий дверной проем и сразу же оказались в длинном коридоре. Владимир стал смотреть по сторонам. Стены этого коридора были расписаны довольно яркими красками. По обе стороны шли рисунки, изображающие птиц, животных и людей, перемежающиеся с египетскими иероглифами. Каждая «строка» зашифрованных изображений была отделена параллельными полосами, покрытыми позолотой. В свете огненных ламп такие надписи смотрелись очень необычно и таинственно. Цветовая палитра поражала щедрым буйством красок. Здесь присутствовали – голубая лазурь, бирюза, охра, кармин и изумрудная зелень.
Впереди коридор заканчивался входом в один из гигантских залов. Именно из этого зала и доносилась волшебная, почти чарующая мелодия.
От входа в зал, закрытого струящейся бордовой тканью, отделилась высокая фигура в белом. Это был мужчина. На его голове отсутствовал парик. Гладко выбритый череп поблескивал масляным глянцем. Мужчина выглядел худым и высоким. На смуглом, чуть желтоватом лице выделялись угольно черные, подведенные сурьмой глаза, тонкий длинный нос и ярко накрашенные губы. Скулы этого человека напоминали собою морду степного волка. Они были острыми и вытянутыми.
– Кто это? – шепнул Владимир.
– Не бойся. Это некто Серапис. Здесь он исполняет роль, чем-то схожую с нашим метрдотелем. Главный распорядитель хозяйки.
Высокий человек поднял кверху руки, развернув длинные и тонкие ладони, а потом поднес одну из ладоней ко лбу.
– О, Кафавр и Фрасий, кого я вижу! – торжественно произнес он. – Да будут благословенны все ваши дни в Египетском царстве. Пусть боги Египта помогают вам в каждом деянии вашем. Пусть каждый ваш шаг будет похож на течение Нила весной, а голоса ваши пусть звучат сильнее рыка самого Себека. Спины ваши пусть походят на рослый бамбук, руки – на стебли лотоса, а глаза пусть смотрят орлиным взором самого Гора. Пусть каждый ваш помысел будет осенен светом великого Ра.
– Спасибо, Серапис, – спокойно отозвался Виктор. – Что хозяйка? Здорова ли?
– Да, здорова, и давно ждет вас. Все гости уже в сборе. Проходите и садитесь на свои места.
Наши герои последовали в полумрак огромного зала. Первое, что бросилось Владимиру в глаза – это необычный цвет стен этого роскошного жилища. Здесь всюду доминировал синий, тот, что демон любил называть Royal Blue. Вся верхняя часть высоких стен была окрашена очень красивым оттенком именно синего цвета. Вторым цветом был – золотистый. В пламени светильников он отливал настоящим червонным золотом. Присутствовали здесь и черный цвет и кипельно белый. На переднем плане высокой стены был изображен исполинский черно-золотой уаджет[11], украшенный вкраплениями драгоценных сапфиров, черных ониксов, белых опалов и червонного золота. Казалось, что этот глаз живой и смотрит на каждого входящего мистически проникновенно. Владимир даже онемел от подобного великолепия. Ниже глаза вновь шли египетские иероглифы, изображающие птиц, змей, крокодилов, цветы, музыкальные инструменты и, как ни странно, Владимир разглядел там и изображения любовных сцен. Причем, эти картинки состояли не только из соитий гетеросексуальных пар. Там были изображения любовных игрищ меж двумя мужчинами, либо двумя женщинами. Были там и изображения групповых оргий. Но все это Владимир успел заметить лишь мельком. Возле стены с пронзительным уаджетом располагалась целая галерея небольших скульптур. Скульптуры возвышались на гранитных постаментах прямоугольной формы. И как показалось Владимиру, исполнены они были из полированного до блеска черного обсидиана. Скульптуры эти были высотой в полтора человеческих роста. Они изображали египетских богов. И хоть Владимир не смог угадать смысл и название каждой из этих скульптур, но среди них он с легкостью узнал богиню Бастет, изображенною в виде женщины с головой кошки. Был там и бог Анубис, изображенный в виде человека с головой остромордого шакала. Были здесь и Осирис, и Ра, и Сет, и Исида. Были и другие божества, имен которых Владимир не знал. Слева от скульптурного ряда располагался небольшой ансамбль местных музыкантов.
Как только Виктор с Владимиром вошли в зал, удары кожаных барабанов, тимпанов и таинственный шелест медных систров[12] на мгновение замерли, а после наоборот усилились, подобно морскому шторму. И к систру с барабанами добавились звуки тамбуринов, цимбал, лютней, нескольких арф, свирелей и флейт.
– Смотри Махнев, какие дивные инструменты, и какая прекрасная и тревожная мелодия. Точно такие мелодии часто звучат во время торжественных церемоний. Например, похорон. А знаешь, как звучно играют на барабанах во время проведения смертной казни?
– Виктор, я должен снова испугаться? – также шепотом произнес Владимир.
– Отнюдь. Тем паче, что к нам направляется хозяйка этого славного дома. Сама божественная Нефтида.
Из полумрака галереи по направлению к нашим героям действительно двигалась высокая черноволосая женщина. Вернее сказать, она не просто шла навстречу к гостям, она почти летела, не касаясь земли прекрасными узкими ступнями, обутыми в светлые кожаные сандалии, чьи ремешки обвивали ее стройные ножки почти до середины загорелых икр. Когда Владимир увидел эту женщину ближе, он онемел от восхищения. Женщина была настолько красива, что глядя на неё, терялся дар речи. Первое, на чем цеплялся взор, это были ее огромные бархатистые, ярко изумрудные глаза, подведенные черными стрелками из сурьмы. Веки ее были припорошены светло жемчужной пудрой, и из-за этого слегка мерцали в полумраке огромного зала. Тонкий нос и пухлые маленькие губки венчали прекрасный облик сей удивительной фемины.
Еще раз о глазах… Владимир готов был поклясться, что глаза человека не могут иметь такой насыщенный и магический зеленый оттенок. Они светились совершенно неземным светом. Прямо изнутри.
«Что за чертовщина? – подумал Владимир. – Полно, а они настоящие? У меня такое ощущение, что эти глаза принадлежат искусно сделанной кукле. И что вместо зрачков у нее в глазницах сияют чистейшие изумруды».
Кожа этой женщины переливалась и слегка люминесцировала в свете огня, словно была умащена какими-то колдовскими благовониями. От нее тонко пахло цветочным, ненавязчивым, но поистине чарующим ароматом.
Одета сия красавица была в какое-то странное одеяние. Оно скорее напоминало собой легкую тунику или тонкую «кольчужку». С той разницей, что колечки в этой «кольчужке» были выкованы из невесомых золотых и серебряных нитей. Сквозь эти кружочки было отлично видно все ее тело – от маленьких грудей с острыми красноватыми сосками, торчащими из самых широких колец, до живота, узких бедер, бритого лобка и стройных ног. Строго говоря, эта женщина была одета в такое прозрачное платье, что казалось, будто она и вовсе обнажена. Судя по всему, это обстоятельство вовсе не смущало ее. Вместо тяжелого усеха ее тонкую шею охватывал легкий золотой обруч, выполненный в виде извилистой кобры, чей капюшон распускался на груди гроздью мерцающих перидотов. Тонкие длинные руки были увиты множеством браслетов. Красивый черный парик со смоляными косичками обрамлял обруч, увенчанный змеиной головкой, прямо над чистым лбом сей неземной прелестницы.
Она двигалась навстречу гостям с такой грацией, что Виктор и Владимир не могли отвести от неё своих восхищенных взглядов.
– Клянусь всеми богами Преисподней, что эта женщина является одной из самых пленительных красавиц, некогда рожденных от двух смертных, – прошептал Виктор.
– Ох, судя по ее глазам, эта женщина не могла родиться у смертных, – отозвался Владимир.
– Ты думаешь, она ведьма? – оживился Виктор.
– Вам виднее.
– Да, мне виднее. Я знаю только то, что ее предки принадлежат вовсе не земной расе.
– Оно и видно. Как-то мне тревожно, патрон. Ее глаза похожи на чистый изумруд морской волны, освещенный изнутри лампадой. Не бывает у смертных таких сияющих глаз. Она точно не кукла?
– Нет, она живая женщина. А вот насчет колдовства ты прав. Она ведьма. Но ведьма, не посвященная ни в один земной ковен. Я только что слетал к ней в спальню…
«И когда ты только успеваешь, вездесущий ты наш – стоять рядом со мной и одновременно куда-то слетать», – не без ехидства подумал Владимир.
– Я все успеваю, mon amie, – в ответ на мысли Владимира шепнул демон. – Я на мгновение проник в её апартаменты и, помимо игрушек для плотских утех, увидел там множество чародейских амулетов, трав, корней мандрагоры в горшках, папирусов с магическими трактатами и прочей колдовской дребеденью. И знаешь, у нее кое-что получается в этом ремесле. Я бы к ней присмотрелся. Жаль только, что слишком уж далеко сия фемина проживает.
Пока наши путники шепотом переговаривались меж собой, хозяйка дома подошла к ним довольно близко.
– О, лучезарная Нифтида, – высокопарно заговорил демон. – О, несравненная дочь великого Тутмоса. Даже Бастет и Шесемтет могли бы позавидовать твоей красоте и грации. Твои движения сравнятся лишь с движениями черной нубийской пантеры, а очи твои подобны драгоценным смарагдам[13], сияющим в короне солнцеликого Ра.
– Благодарю тебя, Кафавр. Я рада, что ты и Фрасий посетили меня в этот вечер, – чарующим низким голосом ответила Нефтида, взмахнув черными бархатными ресницами. – Занимайте свои почетные места в партере. Скоро начнется представление.
Хозяйка развернулась и, играя бедрами, удалилась от наших героев. Когда она повернулась прекрасной спиной, то Виктор и Владимир смогли хорошенечко рассмотреть ее выпуклые, торчащие, совершенные по форме ягодицы, ниже которых шли длинные и стройные ноги египетской красавицы.
– Ого! – присвистнул Виктор. – А хороша же задница у этой плутовки.
– Не стану спорить, – прошептал в ответ Владимир.
Они проследили за ней взглядами. Хозяйка удалилась в сторону небольшого мраморного постамента, закрытого со всех сторон легким драпированным пологом. На постаменте находился почетный трон. Но, справедливости ради, это был вовсе не трон, а скорее почетное ложе, застеленной шкурами молодых гепардов. Здесь же были разбросаны расшитые бисером шелковые подушки и тюфяки. Рядом с ложем находились обнаженные чернокожие юноши – рослые и атлетически сложенные нубийцы с опахалами в руках. Когда глаза Владимира освоились в темноте, он увидел совершенно странное обстоятельство: все четверо слуг оказались полными евнухами. И это обстоятельство настолько бросалось в глаза, что Владимир оторопел от изумления.
– Да, не удивляйся, mon amie, они полные кастраты. И мочатся только через тонкие медные трубочки.
– За что их так? – бледнея от отвращения, спросил Владимир.
– О, древние египтяне – известные затейники по части членовредительства. У многих рабынь здесь произведена операция по полному удалению клитора. А у мужчин отсечено под корень все мужское хозяйство.
– Но зачем? – не унимался Владимир.
– Ты думаешь, откуда пошла практика оскопления пленников и евнухов в сералях? Именно от древних египтян. Эти извращенные кровосмесители оказались самыми главными кощунниками, развратниками и жестокими членовредителями. Их жестокость и похоть не знает границ. А культ воздержания иногда доходит до таких экстатических форм, которые не снились ни одному европейцу или мусульманину. Кстати сказать, эти рослые нубийцы, служащие у Нефтиды стражниками, довольно часто и наперебой удовлетворяют ее похоть. Часами…
– Но как?
– В основном с помощью дилдо. У этой необузданной пантеры есть целая коллекция из рукотворных фаллосов. Знаешь ли, это – очень удобно, когда в тебя не входит живой пенис.
– Это почему? – хмыкнул Владимир.
– Меньше риска для нежелательной беременности и венерических болезней. Эта красотка очень печется о собственном здоровье.
– Ну, хорошо. А как же удовлетворяются ее кастраты? Как они сами?
– Сами? – хмыкнул демон. – Сами с усами. Семя их, навек запертое в теле с помощью изуверской операции, уже не может быть излито ни в одно земное женское лоно. Рано или поздно оно усыхает, становясь ядом, отравляющим их голодную африканскую плоть. Да, это высший мазохизм, возведенный в экзальтированный абсолют. Они даже бросают жребий друг перед другом, на каждую ночь с этой развратницей. О, Махнев, под крышей этого дома иногда творятся такие развратные оргии, которые тебе и не снились. А сама Нефтида, допущенная к таинствам скопческого культа, со всем пылом южного сладострастия допускает такие эксперименты с плотью своих рабов, что даже у меня, демона прелюбодеяния, иногда волосы становятся дыбом.
– Это она оскопила их?
– Нет, эти оскопили себя сами. Это случается каждый год в первых числах египетского месяца фаменота в храмах Осириса и Изиды. На тайных мистериях они приносят кровавые жертвы этим богам, отсекая собственные гениталии обсидиановыми ножами. Причем, добровольно. Кстати, если хочешь, мы можем потом слетать на эту церемонию. Но эта египетская пантера с изумрудными глазами славится и собственной жестокостью. А сейчас довольно нам шушукаться. На нас уже подозрительно смотрят. Иди, садись на скамью в партере.
Перед зрительными местами, посредине зала, располагалось нечто, напоминающее большую сцену или постамент. Это было обширное пространство, крытое деревянными лакированными плитами, вымощенными в виде цветочного орнамента, в котором угадывались очертания водных лотосов.
– Это паркет из ливанского кедра, палисандра и дуба. В Египте почти нет своей древесины. Все это доставлено из других стран. Нефтида – очень богатая женщина, – прокомментировал Виктор. – На этом постаменте и будет происходить весь сегодняшний спектакль.
Владимир осмотрелся: их с демоном скамья оказалась на самом почетной месте – в первом зрительном ряду. Позади них сидели еще несколько знатных вельмож. Их насчитывалось около двадцати. Здесь были и мужчины, и женщины. Разных возрастов. Женщины выглядели весьма привлекательно. Одежда большинства состояла из традиционного усеха и тонких, почти невесомых туник. У нескольких женщин наряды выглядели так, что постороннему взору были открыты обнаженные длинные руки, смуглые плечи и соблазнительные овалы маленьких грудей. На лицах местных красавиц лежал большой слой грима и румян. А глаза были подведены черными стрелами сурьмы. На головах красовались черные парики. Мужчины тоже не отставали от женщин – косметика весьма ярко расцвечивала их смуглые лица.
«Я ведь и сам сейчас выгляжу не лучше их», – вспомнил Владимир.
Ему безумно захотелось почесать подведенный глаз. Но он вовремя одернул руку.
Судя по массивным золотым украшениям, на вечере у Нефтиды собрались весьма именитые и состоятельные персоны. Воздух этого зала был наполнен диковинными ароматами. От многих гостей пахло сандалом, ладаном, амброй и розовым маслом. Пахло здесь и ароматами зеленого лайма и свежими померанцами.
А впрочем, ароматы экзотического парфюма гостей смешивались с тяжелым и терпким запахом камфары, струящимся из курительных чаш, расставленных по всему периметру зала.
«Похоже, они все помешаны на благовониях, – подумал Владимир. – Хоть бы проветрили помещение…»
– Смотри, сначала в программе будут танцы, – шепнул на ухо демон.
И, действительно, оркестр, сидящий слева от зрительного зала, ударил в невидимые глазу тугие тимпаны и зашелестел серебряными систрами. На помост выбежали пятеро прекрасных, тонких, похожих на статуэтки, танцовщиц. Они были полностью обнажены. Из одежды на бедрах каждой красовалась лишь газовая, похожая на паутину повязка, не прикрывающая лобок. Под звуки музыки танцовщицы стали исполнять диковинной красоты танец. Движения рук и ног напоминали движения тонких стеблей лотоса, или скольжение древесных змей. Но были в этом танце такие эпизоды, когда помимо лиричной мелодии, присутствовал слаженный и немного нервный ритм, от которого начинало бешено биться сердце.
– Это ее рабыни, – сообщил Виктор. – Неплохо, кстати, танцуют. А газовые повязки им вовсе не нужны. Там нечего прикрывать.
– Почему?
– У всех пятерых сделано фараоново обрезание, или инфибуляция. Еще в раннем детстве.
– О, боже… – прошептал Владимир. – Опять это варварство.
– Присмотрись. У них отсутствуют половые губы. Совсем. В том месте, где должна идти нежная плоть женской вагины, находится лишь гладкое пустое место. «Спинка голубки» – так они любят здесь говорить.
– Дикари! – вновь злобно отозвался Владимир.
– Угу, – кивнул демон. – Ты знаешь, Махнев, что меня всегда поражало в людях?
– Что?
– Это то, как вы любите друг друга калечить. Причем, более всего ваши изуверские пытки касаются того, что связано с элементами половой принадлежности. Серьезно! У меня даже есть научный труд, посвященный именно этой теме. Ну, казалось бы – введите моду на обрезание ушей. И считайте это нормой или наказанием. Так нет же – ваша хваленая цивилизация лезет в те места, что находятся между ног. Во «святая святых». В самую тонкую и нежную ипостась, созданную Творцом, подобно лепесткам чарующей розы. Что, на самом деле, представляют собой женский клитор и мужская головка полового члена? Что? Спроси меня…
– Что? – шепотом отозвался Владимир, глядя на диковинный танец египетских танцовщиц.
– Это такие уникальные аппараты, созданные из миллионов нервных окончаний, из мириады кружев невесомой плоти. Божественные бутоны, от которых идет ток по всему телу. Это ведь высшая ипостась божественного ремесла. Да, как он вообще мог сотворить подобное? А, Махнев?
В ответ Владимир только пожал плечами.
– Что есть человеческий оргазм? Ты знаешь, что это, Махнев? Да, куда тебе! Куда всем вам! Оргазм – это и есть та энергия, которая соединяет любого человека с Творцом. Это и есть одно, единственно доступное божественное ощущение своей
– Церковь? – догадался Махнев. – Это церковь всегда больше всех говорила о пагубности плотского греха.
Но демон предпочел не развивать эту тему.
– Махнёв, не стоит… Как и ранее, о церкви мы не станем говорить. Нам обоим эта тема – не по чину. Да, и бессмысленно сие. От темы «церкви» мы неизбежно перейдем к теме «религии». Ну, а потом и «веры». Об этом мы с тобой поговорим как-нибудь в другой раз. Возможно, в другой жизни. Или после неё.
– Я понял, – буркнул Владимир.
– Да, ни черта ты не понял. Эта тема слишком серьезна для тебя нынешнего.
– Хорошо. Как скажете.
– Итак, оргазм! – продолжил демон. – Экстатический взрыв… Соединение с Творцом на несколько секунд. Но, каких? Ответь мне, как? Как можно было вообще придумать подобное? И он создал все это лишь для того, чтобы человек наслаждался собственным существованием. Собственным чувственным опытом на этой планете. Устав от трудов праведных и множества страданий, возрадовался собственному божественному устройству. Совершенству! Причем, в большинстве случаев это было наградой за воссоздание себе подобных. Господь так и сказал: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте Землю…» Сказал честно и открыто, подразумевая и то, что за сии труды человек будет иметь наградою высший экстаз.
– Да, это так, – пробормотал Владимир.
– А тут? Какое уж совершенство, когда к тебе пришли дяди и тети с обсидиановыми или металлическими ножами и вырезали в твоём теле всё самое главное. Кастрировали навек! Искалечили навек! Ведь как нельзя пришить назад отломленный бутон розы, так нельзя назад вернуть и клитор женский. То же самое касается и мужского члена! И представь себе, какое это горе – лишиться даже возможности, быть счастливым. И так без радости телесной этот человек должен прожить до конца своих дней…? Быть живым, но мёртвым! И ладно бы, если на всё это вас толкал сам Создатель. Или мы, демоны. Но, нет же! На это изуверство вас толкают вам подобные. А бывает еще хуже – вы идете на это самоубийство вполне добровольно. Ради каких-то бредовых идей.
Владимир только вздохнул:
– В моем просвещенном веке это уже редко практиковалось.
– Да? – тихо хохотнул демон. – Ты так полагаешь? Тогда вспомни своего Шафака.
В ответ Владимир густо покраснел.
– Шафак не был полным кастратом. И вообще-то я имел в виду женщин.
– Женщин? И ты полагаешь, что инфибуляция перестала существовать в 19 веке? Я разочарую тебя, mon amie. Ты знаешь, что нам, демонам, иногда открыты врата будущих событий. Не всех, конечно. Но об этой пагубе, увы, я знаю точно, что люди продолжат калечить собственные гениталии и в 20 веке, и в 21, и… Увы, но эта тайна находится даже вне прерогатив моей демонической сущности. И даже вне прерогатив моего начальства. Это то зло, которое вместе с великой глупостью несет человечество из глубин своей собственной сути. Из темной пропасти своего извращенного сознания! Без каких-либо на то подстрекательств со стороны демонического мира. Махнев, все дело в том, что эта ипостась абсолютного зла намного сильнее той, что в состоянии принести вам извне, демоны земного мира. Я не могу тебе сейчас открыть всю правду. Скажу лишь одно: в деле обрезания и изуверств над гениталиями, а так же кастрации и пыток на детородных органах, на людей повлияли демоны иных миров. Да и сам человек в своей глубинной сути всегда пытался спорить с самим Создателем. Ровно так, как порою спорят глупые дети со своими родителями. Себе назло. И вот итог – тяга к членовредительству сопутствует
Владимир вновь во все глаза смотрел на демона, удивляясь каждому его слову.
– A propos, я говорю, Махнев, тебе лишь о божественной физиологии. Об уникальности устройства человеческого аппарата. И я пока ни слова не сказал о том, как действует сей «аппарат» при наличии самой главной божественной энергии.
– Какой?
– Какой? И ты еще спрашиваешь?
– Я, кажется, догадался, о чем вы, – улыбнулся Владимир. – Вы говорите о любви.
– Да, чёрт побери, я говорю о ней. И ты знаешь, насколько редко я говорю именно о ней! О ЛЮБВИ. Я – демон. И по моему призванию, мне не должно вести разговоры на подобные темы. Я веду себя, словно преподаватель, которому запрещено рассказывать студентам о каком-то великом открытии. Запрещено до поры. Но ему не терпится. И он выдает в запале все то, о чем его ученикам пока не положено знать.
– Виктор, это смешно. О ЛЮБВИ трубит весь мир.
– Да, но только я могу открыть тебе нечто, что не откроет никто… Так вот… Быть может, ты меня поймешь. Хоть и не сразу. Пойми, все, что связано с плотью человеческой и ее желаниями – прекрасно и божественно по сути. Но, какую же силу приобретает эта божественность, если плоть эта действует под влиянием человеческого сердца.
– Я понял…
– Понял ли? Запомни – всякая половая любовь и оргазм человеческий становятся во сто крат сильнее и чище, если сии действа осенены любовью… ЛЮБОВЬЮ.
Владимиру показалось, что танец обнаженных египтянок длился намного дольше, чем это допустимо. Звон систров и удары барабанов звучали теперь издалека, легким, едва слышным фоном. Да и сама беседа с демоном, казалось, происходила совсем в ином пространстве. Он вдруг ощутил перед собою студенческую скамью, так похожую на ту, что была в замке Виктора. Ему даже показалось, что он слушает демона не один. Рядом с ним речь патрона смиренно внимали такие же ученики, как и он. – Булкин, Травин и Екатерина Дмитриевна.
– ЛЮБОВЬЮ! – вновь крикнул демон. – Но я отвлекся…
А после был туман. Или сон, в котором Владимир парил, словно птица, над желтой страной в песках. И древние пирамиды и таинственный Сфинкс излучали энергию иных миров. Не земных… А он парил в струях чарующих благовоний, увлекаемый потоками неведомого эфира.
– Ау, Махнев… Ты что, заснул? – прошептал демон возле самого уха Владимира и толкнул его в загорелый обнаженный бок. – Просыпайся. Египетские дивы уже сплясали. Сейчас мы с тобою увидим то, ради чего я приволок тебя в это царство.
– А? Что?
– Не спи! А то крокодилы съедят, – рассмеялся Виктор.
– Мне показалось, что я лечу…
– Тебе приснилось. Смотри. Мы наконец-то с тобой увидим то, что я тебе пообещал накануне. Сейчас перед Нефтидой и гостями выступят особые акробаты. И знаешь, чем они будут нас развлекать?
– Чем?
– Актами аутофелляции. Вот чем! – хохотнул демон.
– А, вот оно что… А я уже и забыл о ней.
– Сейчас вспомнишь. Вновь увидишь то, чем в твоей лаборатории занимался милый кадавр.
Музыка вновь стихла. Только систры продолжали шелестеть в полумраке огромного зала. К сцене подошел Серапис и взмахом факела зажег несколько порфировых чаш, расположенных по периметру сцены. Огонь жадно полыхнул ввысь, освещая лучше прежнего постамент с блестящим палисандровым покрытием.
Владимир скосил глаза на то место, где находился трон Нефтиды. Вернее её ложе. Ему было жутко любопытно, что скрывается за шелковым пологом, отделяющим хозяйку дома от прочих гостей. Неужели она там «возлежит» прямо во время спектакля? О, чудо! Ему показалось, что тонкая женская кисть отогнула тканевую драпировку, прикрывающую «ложе» ровно так, чтобы любопытный зритель мог отлично лицезреть египетскую красотку со стороны. Этим любопытным зрителем и был как раз Владимир. Теперь ему было отлично видно все, что происходило в её роскошном будуаре. Он увидел, что Нефтида действительно полулежала на широкой кровати, застеленной шкурами молодого гепарда. Её прекрасная головка, увенчанная париком с множеством золотых бусин и жемчуга, покоилась на нескольких шелковых подушках. Ровные, чуть выпуклые бедра и стройные смуглые ножки с обнаженными ступнями светились сквозь тонкую нить золоченого платья. Маленькие овалы грудей венчались острыми, красноватыми сосками. Она повернулась к Владимиру точеным профилем. Взгляд изумрудных глаз был устремлен на сцену.
«Она похожа на статуэтку из слоновой кости. Она точно не земная женщина. Откуда пошла эта раса?» – растеряно думал Владимир, пристально рассматривая Нефтиду.
– Я тебе говорю, что египтяне и вся их цивилизация произошли от посланников других миров, – доверительно шепнул демон.
– Вы всегда слышите мои мысли?
– Почти, – зевая, отвечал Виктор. – Смотри на сцену. Не отвлекайся.
– Знаете, я что подумал?
– А ты умеешь думать?
– Могу и не говорить.
– Говори уж.
– Я думаю, что все жестокости, связанные с отсечением гениталий и кастрацией как раз и пошли из этих мест.
– Ты полагаешь?
– Точно. Вы сказали, что только неземные демоны могли принести на нашу планету подобные изуверства. Так?
– Я полагаю, что так оно и было. В земном демоническом арсенале не было таких извращений.
– Вот… Посмотрите на Нефтиду. Она же не человек!
– Ты так думаешь?
– Определенно. Вы видели её глаза?
– Видел. Красивые…
– Они не просто красивые. Она именно – не человек. Следовательно, весь род египтян и пришел на землю с другой планеты, принеся с собой всё это варварство. То есть на эту планету они переселились вместе со своими демонами.
– Да?
– Ну, может, не совсем так. А скорее, взяв их извращенную мораль.
– А это? Ну, да-да… Возможно.
– Да, точно! – в запале произнес Владимир. – А потом от египтян все эти жестокости перешли в Древнюю Грецию и в Древний Рим. Ну, а оттуда – по всему белому свету.
– Возможно. Но у твоей гипотезы есть огромные погрешности.
– Какие?
– Дело в том, что кастрация людей появилась в Древнем мире в различных странах одновременно с Египтом. В мусульманском мире, например. А так же в Древнем Китае.
– Ну, тогда я не знаю, – обескуражено ответил Владимир. – Тогда я полагаю, что демоны из Египта разлетелись по всей земле и навязали свои правила многим народам.
– Ты полагаешь? – нахмурился Виктор.
– Да, точно. Так оно и было.
– Ладно, уймись пока. Смотри на сцену.
Тем временем двое слуг принесли рулон с ковром и расстелили его на блестящем палисандровом паркете. Ковер был ярко голубого цвета. Под шелест систров и удары тимпанов на помост вышли двое мужчин. Их кожа была смугла. Париков на них не было. Бритые черепа сверкали в свете яркого пламени. Легкие светлые туники развивались от дуновения горячего воздуха. Лица юношей тоже были раскрашены сурьмой, белилами и кармином. Но тела под туниками не сковывали никакие украшения. Голые подтянутые торсы выглядели весьма привлекательно. Умащенная тугая кожа блестела в свете огня, рвущегося от раскаленной порфировой чащи.
– А, – прошептал демон. – Вот и наши гимнасты. Смотри…
Музыка стала громче. К ударным и систру добавились звуки арф и флейты. Мужчины слажено сдернули с себя одежду и бросили ее с постамента, оставшись полностью обнаженными. Они не были кастратами. Меж ног обоих болтались довольно длинные половые члены.
– Они у них по тридцать дюймов, – заговорщически сообщил Виктор.
Владимир в ответ лишь покраснел.
– Чего ты смутился? У тебя немногим меньше, – подмигнул демон. – Их подбирали специально для подобного действа. Еще в детстве. Для этого представления они выбирают мальчиков с неплохими природными данными. Но, помимо этого, к их пенисам с самого детства на ночь подвешивают особые гирьки. От этого они растут.
– Да, ну?
– Точно! – хохотнул демон.
– Вот уж не знал, что этим можно вызвать рост.
– Как много ты еще не знаешь, mon amie.
– Выходит, что не все в этом царстве полные кастраты, – усмехнулся Владимир.
– Конечно, не все. Как бы они размножались?
Тем временем оба гимнаста бухнулись на колени и… неожиданно для Владимира стали под удары тимпанов, ритмичными движениями приводить свои орудия в боевую готовность. Через пару мгновений их фаллосы встрепенулись. А спустя еще немного времени, стояли уже так твёрдо, что зрители ахнули. В зале прошел легкий гул одобрения. Краем глаза Владимир заметил, как его сосед – плотный мужчина слева, раздвинув ноги, стал совершать те же движения, что и гимнасты.
– Они не стыдятся делать подобные вещи у всех на виду? – прошептал Владимир.
– Да, Махнев, представляешь, они довольно часто прилюдно дрочат. Причем, считают это вполне себе достойным занятием. Мало того, на публичной мастурбации здесь помешан весь Египет. Даже фараон перед разливом, совершает акты семяизвержения в воды Нила, а толпы его подданных с благоговением смотрят на это действо.
– О, господи… А зачем?
– Они думают, что если фараон скинет свое семя в воды Нила, значит год будет урожайным.
– Варвары…
– Угу. Но разве тебя сие не возбуждает? Оглянись назад. Почти все гости занялись этим славным занятием. Как по команде.
– Но я не стану, – буркнул Владимир.
– А тебя никто и не заставляет. Сиди и смотри. Кончишь потом.
Владимир укоризненно посмотрел на учителя.
– Ну, дома, когда вернешься, – хохотнул он. – Определенно мои уроки сделали тебя более целомудренным. Порою даже чересчур. Не помнишь уже, как часто повторял ты слова Мольера: «Крепчает нравственность, когда дряхлеет плоть». Помнишь?
– Помню…
– Ну, плоть земная твоя давно уже истлела. Однако здесь, имея новое тело, можно и не быть уж таким ханжой. Тем паче, что не в райских кущах обитаешь.
– Можно… – с раздражением ответил Владимир.
– Вene, bene.[14] Я пошутил.
– Патрон, если я в прошлой жизни был невоздержан в плотских утехах, то что, я и в будущих воплощениях буду таким же ловеласом?
– Ну, как тебе это сказать? Мне бы, в общем-то, этого очень хотелось, – демон подмигнул. – Знаешь ли, что хорошая потенция и сексуальная фантазия – это признак душевной и физической гармонии. Я бы даже сказал, что все творческие и тонкие натуры всегда нетривиальны в вопросах плотских утех. Честно-честно. Плохо только то, что некоторые индивиды меры в этом не знают. Здесь, мой родной, важно соблюдать очень тонкую грань. Это все равно, что, скажем, вовсе неплохо быть изысканным гурманом в еде. Но, ежели ты жаден и невоздержан в каждой трапезе и, скажем, обожрался, то сие тоже не пойдет тебе на пользу. Так?
«А вот дудки, – зло подумал Владимир. – Больше не «обожрусь», чтобы к тебе в лапы не попадать. Вот возьму и уйду в новой жизни в монастырь».
– Иди-иди, – хихикнул Виктор. – Там тебя уже ждут. Будешь годами плоть свою постами изнурять. А вкусно пожрать-то ты тоже любишь.
– Вот вечно вы торопитесь мне гадость в ответ сказать.
– Смотри вон, как у этих хлопцев египетских фаллосы стоят. Аки оглобли. Скажу тебе по секрету – помимо оттяжки гирьками, они их натирают смесью сока полыни, крапивы, тимьяна и пчелиным воском. Вот они и раздуваются до немыслимых размеров.
– Однако затейники эти господа по части похоти, – отозвался Владимир, глядя во все глаза на обнаженных гимнастов.
– О, еще какие. У них и вещицы разные существуют для плотских утех.… Мег уже как-то знакомила тебя с ними. Помнишь коллекцию фараона династии Птолемеев?
– Смутно, – покраснев, отозвался Владимир.
– Я думал, что тебе их забавы запомнились.
«Откуда он про них знает? Ведьмы говорили тогда, что унесли меня в те пределы, куда Виктор не вхож».
– Ты серьезно так думаешь? Что я куда-то не вхож?
– Женщинам нельзя верить…
– Угу… Особенно ведьмам. Еще Гомер сказал как-то:
Тем временем сосед Владимира задышал слишком часто и издал характерный стон.
– Кончил бедолага, – захихикал Виктор. – Сосед твой кончил, глядя на эрегированные члены гимнастов.
– Господи, куда я попал? – прошептал Владимир.
– А вот Господа не стоит упоминать всуе. Смотри, вон та дамочка, наискосок от нас, тоже ласкает свой бутончик.
– Слава богу, что он у нее есть.
– У этой есть. Эти варвары чаще калечат рабынь, а не самих себя. Кстати, в Египте даже была практика полного оскопления служанок. То есть помимо клитора и половых губ, им удаляли еще и матку с яичниками. А вагину зашивали полностью. У них хирургия развита весьма неплохо.
– Зачем они так?
– Так поступают с пленницами вражеских государств, либо с рабынями других рас. По мнению семьи фараонов, такие женщины не только не должны испытывать сладострастия, но их так же лишали вообще всяческой возможности к деторождению.
– Я все больше презираю этих будущих мумий.
– Не стоит. Будь равнодушнее к подобным вещам. Ничто не вечно под луною. У бедных женщин еще будут иные жизни – полные счастья и любви.
– Слабое утешение для тех, кто еще молод и живёт здесь и сейчас.
– Твоя правда. Однако смотри на сцену. Наши гимнасты теперь ласкают друг друга руками.
Владимир посмотрел на помост. Двое мужчин, поочередно двигая руками, мастурбировали фаллосы друг у друга. Владимиру казалось, что вместе с шелестом систров и ударами тимпанов он слышит стук их сердец. Мало того, он чувствовал запах их горячего африканского пота, смешанного с ароматами камфары, сандала и амбры. Он чувствовал едкий запах спермы, разлитый в воздухе. Он чувствовал запах женского секрета. Вся эта адская смесь кружила голову. Ему казалось, что он видит довольно близко тонкую кожу натянутых пенисов. Длинные пальцы сжимали упругую плоть. А после один из них стал на лопатки, легко приподняв тощий зад и помогая себе сзади согнутыми в локтях руками. Свой длинный член он направил себе в рот и принялся двигать головою так умело, как делают это опытные куртизанки во французских борделях. Гости, увидев это, одобрительно захлопали в ладоши.
– Ну, вот и начался сам акт аутофелляции, – хмыкнул демон. – Он будет сосать сам себя минут двадцать. Не меньше.
Второй гимнаст, напротив, раздвинул широко ноги и склонил гибкий торс так, что его член вошел к нему в горло по самые яйца. Увидев это, гости вновь одобрительно загудели. Позади себя Владимир услышал еще один характерный стон. Раскаленный воздух вновь наполнился едким запахом мускуса и мужского семени.
От волнения Владимир отёр со лба капли пота. Он почувствовал, что его собственный член тоже воспрял так, что оттопыривал ткань тонкого виссона.
– Не стесняйся, ты можешь облегчиться прямо тут, если есть желание.
– Чёрт побери все ваши представления, – буркнул Владимир.
Внезапно он посмотрел в сторону будуара хозяйки. Та оказалась полностью обнажена. Тонкое платье было снято и лежало недалеко от ложа. Немигающим взглядом женщина жадно взирала на выступление гимнастов. Последние сосали настолько увлеченно, что все, кто находился в зале, не могли оставаться равнодушными. Владимиру казалось, что все присутствующие двигались в одном поступательном ритме, заданном ударами тимпанов.
– Смотри, они сейчас начнут сосать друг у друга.
Гимнасты и вправду, оторвались от своих занятий и, приняв красивую позу, именуемую в народе «69», принялись ласкать члены друг друга.
– Ну как? – спросил демон. – Тебе нравится?
Владимир напряженно посмотрел в сторону обнаженной Нефтиды. Ее тонкое тело светилось в пламени, идущем из красных порфировых чаш. Она развела широко ноги и повелительным жестом призвала к себе служанку. Та села возле ее паха и принялась ласкать свою хозяйку языком. Спустя некоторое время, Нефтида повернулась к служанке попкой и выгнулась, словно дикая египетская кошка. Она двигала бедрами навстречу девушке. Служанка достала откуда-то внушительного размера черный дилдо и вогнала его в узкий темно красный тоннель возбужденной похотью Нефтиды. Даже сквозь полутьму Владимиру было отлично видно, то обстоятельство, насколько влажной оказалась зеленоглазая красотка. Огромный дилдо почти исчез в ее растянутой постоянными упражнениями вагине. Служанка настойчиво двигала игрушкой, едва успевая вытирать влажные руки… Нефтида стонала от наслаждения, выгибаясь все сильнее навстречу. Пару раз Владимир уловил на себе ее затуманенный страстью взгляд, подведенных сурьмой глаз, с опущенными стрелами ресниц. Острые белый зубки кусали пухлый карминовый рот. Это все выглядело настолько возбуждающе, что Владимир не выдержал и сорвался с места.
– Ты куда? – удивленно смотрел на него демон.
– Я должен выебать эту зеленоглазую кошку, – ответил он.
– Ты что? Сошел с ума, друг мой ситный? Если так невмоготу, то выйди из зала и поверни направо. Там будет небольшая комнатка. В ней сидят служанки. Иди к ним.
– Да, ну их, они же обрезаны.
– Ну и что. Там есть куда… Поверь. Этих девочек используют по назначению.
Владимир поспешно покидал зал, плохо ориентируясь в полутьме. Он двигался меж широкими рядами каменных скамеек, на которых восседали гости, и видел то, как знатные египетские вельможи, не покладая рук, мастурбируют сами себя. Было и несколько гостей, которые ласкали друг друга. Возле раздвинутых ног тучного мужчины примостился чернокожий раб в кожаном ошейнике. Его господин, натягивая поводок, заставлял слугу делать себе минет, так настойчиво и со смыслом, что Владимиру стало еще горячее. Еще одна египтянка, раздвинув ноги прямо на скамье, предоставила свое распахнутое лоно какому-то лысому юноше в светлом хитоне.
Владимиру показалось, что Нефтида повернула к нему прекрасное лицо и, сверкнув изумрудными глазами, слегка усмехнулась. Пройдя мимо каменных скамей с гостями, Владимир оказался в конце роскошного зала. Языки пламени, идущие из порфировых чащ, причудливо играли на расписанных иероглифами стенах. Тени удлинялись и делались таинственными и даже зловещими. Владимиру было чуточку страшно и непривычно осознавать, что он сейчас находится среди людей, которых слишком давно нет уже в живых. Невероятно давно.
«Надо будет найти учебник истории Древнего мира и посмотреть, в каких веках было правление этой самой Хатшепсут».
Да, ему было страшно. Но сильнее страха, словно непрошенная и раздирающая боль в паху, в его теле сейчас звучал глас плотского желания. Чудовищной силы желания.
Будто из-под земли перед ним появился высокий, словно кипарис Сирапис, с горящим взором подведенных угольно черных глаз.
– Фрасий, вам стало душно? Вас проводить на воздух?
– Нет, благодарю тебя, Серапис. Моя нужда совсем иного толка.
Сирапис коротко кивнул.
– Идемте, я отведу вас.
Они шли по узкому коридору ровно до невысокой двери. Рука Сераписа толкнула деревянное полотно. Они вошли в небольшое помещение.
– Посмотрите, вам достаточно этих, трёх наложниц. Или привести иноземок?
– Пока достаточно, – тихо ответил Владимир.
Серапис вновь кивнул:
– Если вам понадобится что-то еще или новые рабыни, то позвоните в этот колокольчик, и я тут же приду. Доставить наслаждение гостям Нефтиды – для меня высшая честь.
Как только за распорядителем закрылась дверь, Владимир позволил себе немного осмотреться.
Прямо перед ним, на ковре, расстеленном по полу, полулежали три маленькие женщины. Все трое были в париках. Только украшены эти парики были намного скромнее. И на головах отсутствовали золотые обручи. Не было на их девичьи плечиках и тяжелых усехов. Из украшений на них оставались лишь медные браслеты на тонких запястьях и щиколотках. И браслеты эти были украшены маленькими серебряными шариками, которые тонко звенели при каждом движении. Владимир во все глаза рассматривал их удивительную внешность. Девушки казались необыкновенно хорошенькими. Они были раскрашены, словно большие куклы. Их лица тоже покрывал толстый слой грима. Щеки были отбелены и нарумянены, а глаза и ресницы раскрашены сурьмой или сажей. Губы покрывала карминовая помада. Разными цветами поблескивали и тени на веках. Все трое выглядели необыкновенно худенькими и хрупкими.
Владимир во все глаза смотрел на их разукрашенные лица, пытаясь хоть немного разгадать то, о чём они думают. Постичь их эмоции. Но более всего ему стало ясно то, что эти особы настолько юны, что их с трудом можно было назвать девицами.
«Да, уж. И что мне делать с этими юными созданиями? – подумал он. – У них такие узкие бедра и почти детские попки. А груди? Полно, а есть ли они у них вообще? Я чувствую себя, как мой бывший сосед по уезду, некто Турин, который при жизни славился тем, что сожительствовал только с маленькими девочками. И хоть это были его крепостные, однако, общественность и дворянское собрание его за это порицали. И даже пробовали судить. Все же я предпочитал при жизни более зрелых девиц…»
– Что прикажете, наш господин? – неожиданно приятным голосом молвила одна из рабынь.
Она встала и подошла к Владимиру. Из одежды на ней была лишь папирусная схенти, плохо скрывающая безволосое устье худеньких ног. Как только девица предстала перед Владимиром, он смог убедиться, что ее груди очень малы. Почти не развиты.
«Если я сейчас спрошу их, сколько им лет, мой жеребец упадет от стыда. И я не смогу заниматься любовью. А между тем, эти худосочные девчушки наверняка воспитаны, как жрицы любви».
И будто в ответ на его мысли девушка подошла к нему еще ближе. Узкая, словно бутон лотоса ладонь, изогнувшись, подобно завитку арабески, прикоснулась к животу Владимира. И в этот же момент нашего героя словно бы пробил электрический разряд. Он закрыл глаза и пошатнулся от хлынувшего в пах вожделения. Девушка не убирала руку. Наоборот ее тонкие пальчики пробежались по дорожке волос, прямо к основанию его твердеющего члена. Мгновение, и он почувствовал возле своих губ чистое, словно персик, девичье дыхание. Пахнуло лотосами и еще чем-то нежным и едва уловимым. Так пахли белые голландские тюльпаны…
«Довольно мне морализаторствовать. Эти девицы обучены любовному ремеслу. И наверняка Нефтида их уже использовала не раз по назначению», – летуче подумал Владимир и притянул девушку за тонкую талию.
Возле его лица оказались ее ореховые глаза, в которых отражался огонь, идущий из небольшого светильника, расположенного на деревянной тумбе. Там же, на тумбе, стояли глиняные круглые горшки, прикрытые небольшими тряпицами. Девица повела Владимира на низкое деревянное ложе, застеленное шкурой тигра.
Он лег на эту низкую кровать. Тяжелеющая голова коснулась мягкой круглой подушки, похожей на османский тюфяк с кисточками. Девица присела рядом и принялась гладить и осыпать поцелуями его грудь и живот. И только теперь Владимир увидел, что с другой стороны к их ложу подошли две другие жрицы. Они тоже показались Владимиру необычайно красивыми и очень тонкими.
– Сразу трое? – сглотнув, прошептал он. – Что ж, я так люблю. Скидывайте с себя всё.
Девушки послушно освободились от схенти.
– Покажите себя, – командовал он.
Первая взяла его ладонь и притянула к собственному паху.
– Почувствуй, у меня здесь все гладко, словно это спина голубки, – прошептала она. – Тебе это нравится?
– Ну, в общем-то это не совсем то, что я хотел…
– Мы рабыни, и наш долг приносить мужчинам наслаждение.
– Было бы лучше, если бы вы и сами получили это наслаждение.
– О, господин, сделать тебе приятное – в этом и есть наше высшее наслаждение.
Проговорив это, девица отбежала в сторону большого комода с глиняными расписными горшками. Она приподняла тряпицу одного горшка и зачерпнула оттуда пригоршню каких то благовоний. По комнате потек легкий аромат цветов. Этот аромат походил на прованскую лаванду. А еще в нем были назойливые нотки камфары. Девушка стала натирать благовониями собственные подмышки, шею, груди, живот и пах. А после она пододвинула к себе второй горшок и, зачерпнув оттуда какого-то белого жира, раздвинув ноги, умастила им задний проход. Тоже самое, по очереди, проделали и две другие жрицы.
«Похоже, что любить я вас должен сегодня лишь с задних врат? – волнуясь, подумал он. – Что ж, это тоже неплохо».
Первая маленькая жрица подошла к его ложу и, повернувшись попкой, выгнула спину так, что стала видна ее кофейная дырочка. Но рядом с ней отсутствовало все остальное.
«Но как-то же они мочатся? – с тревогой подумал Владимир. – Где же все остальные физиологические отверстия? Неужто все спрятано так, что открывается с трудом? Тоже оловянные или медные трубки?…О, боже…»
Но, не смотря на это, его вожделение разгоралось с еще большей силой. Девица встала перед ним на четвереньки и развела как можно шире собственные ягодицы. Взору Владимира предстало довольно растянутое отверстие заднего прохода, украшенное татуировкой, похожей на лабиринт с ровными гранями. И в середине этого лабиринта находилось – оно самое… Анальное отверстие, предназначенное для соитий.
А далее девица легла перед ним, раздвинув ноги так, словно это была обычная миссионерская поза. Владимир с наслаждением загнал свой жезл в горячее лоно девушки. А далее он плохо помнил. Следом за первой была вторая, а потом третья. А после юные жрицы, натренированные в этом ремесле, нисколько не морщась от боли, стали поочередно садиться на его фаллос сверху, в позах наездниц.
Влажные губы ласкали поцелуями его лицо, грудь и живот, а его верный каменный друг с великим наслаждением познавал тугую, умащенную жиром плоть египетских жриц приапического культа. Несколько раз он сбросил семя каждой из них. А после вновь шли поцелуи и экзотические ласки, распаляющие его воспаленную плоть и туманя мозги. Тонкие и гибкие девушки принимали такие хитроумные позы, видя которые его фаллос взрывался от безудержного желания. Он загонял собственного жеребца во всю его исполинскую длину, по самые яйца, внутренне опасаясь, что проткнет узкую девичью попку. Но эти юные нимфы даже не морщились от боли. Мало того, одна из девиц пояснила Владимиру:
– Серапис приказывает, вставлять нам в анусы кожаные дубинки на всю ночь, чтобы растягивать их для удовольствия гостей. Поэтому нам не бывает больно. Мы привыкли. И мы чисты. Нам перед каждой ночью делают множественные промывания с розовой водой.
После ее слов Владимир зарычал от хлынувщего в пах еще большего вожделения.
– Тогда шире ноги, шире… – кричал он. – Я буду раздвигать вас сильнее, чем кожаные дубинки Сераписа.
Девицы беспрекословно исполняли все его прихоти.
Он потерял счёт времени. Ему казалось, что эта бешенная любовная игра длится вечно. И само время затянулось в своем течении так, словно и вовсе остановилось. Высоко от каменного пола, на светлой стене находилось окно, за которым царила все та же тёмная ночь. Египетская жаркая ночь, полная пения цикад и ночных цитрусовых ароматов. А в темном небе все так же сияли мириады далеких созвездий. И опрокинутый на спину месяц лежал в своей небесной колыбели.
В какой-то момент Владимир почувствовал, что со стороны окна потянуло свежестью. А после сильный порыв ветра, напоенный чарующими ароматами, ворвался в окно так, что погасил огонь в каменном светильнике. Комната вмиг потемнела. И только свет месяца озарял теперь кукольные девичьи лица.
И вновь подул холодный ветер. Теперь Владимиру казалось, что ветер дует не в маленькое оконце, а сквозь стену, кидая в лицо горсти сухого колючего песка.
«Что это, пыльная буря? – думал он. – Но тут же стена. Откуда песок?»
Внезапно он почувствовал себя довольно необычно. Ему показалось, что он один лежит в этой странной комнате. Рядом с ним пропало все человеческое тепло и тихий стук трех девичьих сердец. Кожи рук коснулось что-то шершавое и холодное. Он вскочил на колени. О, ужас! Рядом с ним, на низеньком любовном ложе, лежали три неподвижные, иссохшие временем, египетские мумии. Их тощие истлевшие тела с бурой кожей и желтыми костями проступали сквозь рваные бинты. А впалые глазницы, спящие под спудом старой смерти, были полны такой тоски, что Владимир невольно вскрикнул.
Вместе с его криком усилились порывы ветра. А каменная стена, отделяющая дом от улицы, окончательно растворилась, пустив в помещение новые вихри песка. Рваный виссон тонких бинтов развевался теперь так, словно хотел сорвать с несчастных мумий их последние форпосты тлеющей наготы.
Три маленькие мумии. Почти детских, скрюченных тел с обнаженными до костей пальцами.
Владимир не верил своим глазам.
«Где я вновь?» – подумал он.
И обнаружил себя лежащим прямо на песке, среди пустыни. В небе все также царила египетская ночь, освещенная мириадами сияющих созвездий. Их света вполне хватало, чтобы рассмотреть рядом с собою три полуистлевших тела. Это были мумии тех маленьких женщин, в горячих объятиях которых, он был еще несколько мгновений назад. Теперь они были не просто мертвы. Их тела давно истлели под течением неведомого сдвига во времени.
«Опять эти забавы Виктора с Хроносом, – уныло думал Владимир. – Тьма Египетская…»
Он посмотрел вдаль и увидел на горизонте сияющего Сфинкса и несколько остроконечных пирамид.
А где же я сам? Где дом Нефтиды, все гости, музыканты, гимнасты и Серапис? Где, наконец, сам Виктор? Что я здесь буду делать? И в каком я теперь времени и мире нахожусь?
Новый порыв ветра, скорее похожий на смерч, вдруг коснулся забинтованный мумий и сорвал с них потрескавшуюся и сухую плоть. Она раскололась на мелкие частички, похожие на пыль. И ее утянуло, разбросало по пустыне.
Теперь наш герой был в полном одиночестве. Он пошатнулся от слабости. И упал на колени. Лицо уткнулось в прохладный песок. Сознание медленно покинуло нашего героя, унося его в тугой водоворот воронки времени.
Очнулся он от шелестящих звуков систра и тимпанов. Кто-то толкнул его в бок. Владимир открыл глаза и увидел слева от себя Виктора.
– Просыпайся, Махнев. Это невежливо, в конце концов, спать в гостях.
– А? Что? Разве я спал?
– Натурально спал.
– Господи. Но мне казалось, что я выходил отсюда. Разве нет?
– Ты все время был рядом со мною. Здесь. Только заснул, аки младенец. Я уж не стал тебя будить. Ты выспался хоть немного?
– Я? Наверное…
– Смотри, все эти господа вовлечены в общую оргию. Им не терпится разгуляться на всю мощь. А сама Нефтида еще недавно испытала такой силы оргазм, что все гости оторопели от ее крика. Ты не хочешь присоединиться к общему веселью?
– Нет-нет, – поспешно отвечал Владимир.
– Ну, как знаешь. Хозяин барин. А ты точно здоров? Меня пугает твое непривычное целомудрие.
– Всё нормально. Я позже.
– Ну, тогда гляди на сцену. Сейчас идет ритуальный танец.
Владимир посмотрел на помост. Пять обнаженных женщин под звуки музыки исполняли ритуальный танец. Над их распахнутыми телами и разведенными в сторону, чуть согнутыми ногами совершали ритмичные движения пятеро мужчин, одетых в костюмы бога Себека. На головах последних вместо париков красовались высушенные морды зубастых нильских крокодилов. Руки и ноги этих мужчин были окрашены какой-то темно-бурой краской напоминающей тину.
– У них часто почитается культ этих отвратительных рептилий, – спокойно пояснил Виктор. – В Файюмкском оазизе Себек – это вообще самый главный бог. Почему так? Да, потому что там находится Крокодилово поле, в котором эти рептилии чувствуют себя, словно в раю. Кстати, у этого божества схожие позиции с Ра. Он даже считается кем-то вроде местного демиурга. А, каково? А в этом представлении пять египетских демиургов должны оплодотворить пять юных дев. Это их священное право и прямая обязанность. А девы потом родят славных сынов Себека.
Тем временем на сцене совершалось совершенно разнузданное и похотливое действо. Пять красавиц, синхронно раздвинув ноги, под сильные удары тимпанов, ритмично, попадая в общий такт, совершали половое сношение с возлежащими на них зеленоватыми рептилиями. Кожа рептилий распласталась над телами так, что зрителям действительно казалось, что пять нильских крокодилов совершают совокупление с земными женщинами. Переодетые рептилиями мужчины были настолько замаскированы под этих чудищ, что ныне в свете порфировых огней это действо казалось чем-то невероятным, почти потусторонним. Со стороны казалось, что на женщинах возлежат отвратительные желтобрюхие твари. От этого зрелища закипала кровь, и шевелилась на голове волосы. От этого действа каменели от вожделения члены, и сжималась от страха душа. Все зрители перестали мастурбировать и с замиранием сердца смотрели на сцену.
Как ни странно, «крокодилы» кончили почти одновременно, издав всеобщий зловещий рык.
«Верно, эти актеры тренировались ни раз, чтобы умудриться испытать оргазм почти одновременно. Поразительная и смешная синхронность, – думал Владимир. – Господи, это путешествие во времена Хатшепсут точно сведет меня с ума. То мумии, то крокодилы…»
Окончив половой акт, все пятеро мужчин в масках, медленно отползли от дев. Актеры не вставали во весь человеческий рост. Они именно ползли в разные стороны от сцены, совершая резкие повороты широких крокодильих спин, так похожие на маневры этих животных.
Девы все так же лежали почти неподвижно, широко разведя ноги. И тут Владимир отчетливо увидел, как сжалась неимоверно растянутая вагина первой из дев, и из нее вылилась густая белая сперма. То же самое случилось и со второй. И так по очереди – все пятеро показали то, чем их вознаградили рептилии. И это было настолько возбуждающе, что член Владимира снова встрепенулся. А позади себя он вновь услышал возню, движение и возбужденное дыхание десятков человеческих глоток.
– Великий Себек оплодотворил своих жён! – крикнул кто-то в толпе.
– Хвала великому Себеку! – вторили другие.
Владимир скосил глаза в сторону будуара Нефтиды. Ничуть не стесняясь, хозяйка дома, выгнув спину, и разведя пальчиками промежность, приготовила ее для вторжения огромного черного члена одного из ее рабов. О, это раб не был кастратом. И его орудие выглядело поистине зловещим.
– Смотрим представление дальше, или ты устал и хочешь домой? – спросил его патрон.
– Я, в общем-то, и не устал, – уклончиво отвечал Владимир.
– Не устал? Тогда продолжим наш банкет?
– Продолжим…
Теперь заиграли лютни, свирели и флейты. На помост вышла другая женщина. Она была необычайно полной, высокой и светлокожей для этих мест. На голове этой иностранки не было парика. Водопад рыжих волос спускался почти до выпуклых ягодиц роскошной оттопыренной задницы. Легкая блестящая туника красиво покрывала ее млечные плечи и груди. Золотые и серебряные браслеты овивали тонкие запястья и щиколотки. Полные ноги были одеты в прозрачные шальвары. При каждом движении танцовщицы браслеты звенели серебреным тихим звоном.
– Эта красотка из Персии. Она светлокожа и пышнотела, – шепнул демон.
– Она тоже рабыня? – с удивлением спросил Владимир.
– Да, и эта женщина теперь тоже рабыня. Хотя, изначально она была рождена свободной. Её возит по Египту один ушлый торговец живым товаром и выставляет напоказ перед голодной до зрелищ публикой.
Нефтида тем временем уже не совокуплялась с чернокожим рабом. Она устремила хищный взор аквамариновых глаз в сторону новой артистки. И как показалось Владимиру, в этом взоре мешалось удивление, восхищение, женская зависть и нечто зловещее.
Музыканты заиграли причудливую восточную мелодию, а белокожая персиянка, скинув тонкий блестящий плащ, осталась полностью обнаженной. Оркестр усилил чарующие звуки. Вновь подключились систры и барабаны. Артистка начала свой танец. Это был именно восточный танец живота. Она красиво трясла налитыми шариками грудей и выпуклым животом, выступающим прямо над бритым голым лобком.
– Кстати, она не обрезана, – шепнул демон. – Это обстоятельство весьма редкая вещь в этом мире. Сейчас ты поймешь, почему она не обрезана.
Красавица исполнила весьма соблазнительный танец, прежде чем один из слуг не принес нечто, похожее на оснащение эквилибриста, покрытое старинной парчой алого цвета. Женщина легла на него спиной. И мягко расслабив ноги, постепенно развела их довольно широко, показав публике прекрасную розовую раковину. Этот же слуга принес высокую плетеную корзину. И откинув крышку корзины, выудил оттуда палкой с десяток черных змей, скрученных в живой ком. Змеи шипели и извивались. Слуга поднес их к телу женщины и опустил прямо на полный живот. Персиянка даже не вскрикнула от страха, а приняла их так, словно это ей доставляло великое наслаждение.
– Б-рр, какая гадость, – прошептал Владимир. – Они не ядовиты?
– По-моему, ядовиты. Мне кажется, что это – чёрная мамба. Самая ядовитая змея Африки.
– А как тогда?
– Чёрт те знает, как. Может, заговорены факиром, а может, у них удалены ядовитые железы. А может, эта белокожая фемина употребляет яды, постепенно приучая себя к ним. Сие неведомо. Но, если хочешь, я углублюсь в детали.
– Не стоит. Глядите, сначала они ползали по ее груди, а сейчас одна их них заползла ей прямо в вагину. Глубоко… И почти скрылась в ней.
– А в этом-то как раз и кроется вся прелесть этого номера.
– Но, это же ужасно… – шептал Владимир.
– Привыкай, мой друг. Здесь много ужасных вещей. И то ли еще будет.
Тем временем слуга убрал с белокожего тела персиянки клубок черных змей и положил на ее тело огромного белого императорского удава. Тот заскользил по женщине тугим и толстым телом. Сначала он обвил ей руки, потом, приподняв узкую морду, сполз ниже, по направлению к груди и животу. А после его маршрут был столь же неизменен, как и у предыдущих змей. Толстая рептилия спустилась на выпуклый женский лобок. Чуточку задержалась, выпустив на волю тонкое раздвоенное жало, а после нырнула головой в распахнутое женское лоно. Гости, затаив дыхание, с наслаждением рассматривали то, как толстое тело рептилии буравило нежную плоть, раздвигая ее до немыслимых размеров. Капли пота стекали по лицу и животу женщины. Было видно, что она едва терпит внушительные размеры удава.
– Махнев, не смотри так пристально. Это старый фокус. Не бойся, эта гадина не проткнет её насквозь и не вылезет из женского рта. Хотя, в Древнем Китае я уже встречал подобные казни. Если хочешь, мы слетаем с тобой в Древний Китай, и я покажу тебе их изуверские пытки.
– Нет уж! – поспешно отвечал Владимир.
– Тогда полетели домой?
– Полетели, – с радостью отозвался наш герой.
– Ну, а что? Местные красоты я тебе уже показал. С Нефтидой познакомил. Акт аутофелляции ты увидел. То есть, я полагаю, что мы провели здесь весьма насыщенную ночь. Так ведь?
– Я тоже так думаю, – согласился Владимир.
– Что касается самой Хатшепсут и ее царского двора, то царицу сейчас терзают вовсе не плотские страсти. Там, при дворе, разыгрываются страсти, касаемые престолонаследия и власти. Только это сейчас тревожит женщину-фараона, великую Хатшепсут. Поэтому я и привел тебя в замок ее ближайшей родственницы.
– Понятно… – отозвался Владимир.
– Тогда пойдем потихонечку. Не станем привлекать внимание гостей. Выйдем через общие двери, весьма по-человечески.
Они поднялись со своих скамей и вышли в проход. Путь Владимиру преградил высокий Серапис.
– Кафавр и Фрасий, разве вы уже покидаете нас? – спросил он, пристально рассматривая гостей угольно черными зрачками узких насурмленных глаз.
– Да, Серапис, – отвечал за двоих демон. – Скоро рассвет. А нам надо поспеть к утреннему совету во дворец нашего фараона.
– Вы даже не останетесь на ужин?
– Мы благодарим тебя за гостеприимство, о мудрый и учтивый помощник Нефтиды. Но сегодня мы не задержимся на ужин. – Виктор коротко кивнул и потащил Владимира к выходу.
Но два высоких стражника преградили им путь.
– Кафавр, – молвил Серапис, вновь обращаясь к Виктору. – Увы, но я могу отпустить лишь тебя одного. Фрасий должен задержаться.
– Вот как? С чего бы это? – подбородок демона вопросительно приподнялся.
– Дело в том, что почтенная Нефтида пожелала провести остаток этой ночи именно с Фрасием.
– Ах, вон оно что… – смущенно произнес демон. – Серапис, передай, пожалуйста, Нефтиде, что Фрасий устал и посетит её следующей ночью.
– Ты хочешь, чтобы Нефтида отрубила мне голову или бросила в пруд к сородичам великого Себека? – тихо произнес Серапис. – Она и словом не осудит ни тебя Кафавр, ни Фрасия. Но виновным в отказе посчитают меня.
– Это весомый довод, особенно для нежного душой Фрасия, – кивнул Виктор и пристально посмотрел на Владимира.
– Но, мы же собирались лететь домой, – смущенно прошептал Владимир, и тут же осекся. – То есть идти на утренний совет к фараону.
– Вот, да, Серапис, – резонно заметил демон. – Как нам быть с фараоном?
– Ночь еще не закончилась, – тихо возразил «метрдотель» Нефтиды.
«Да, ваша чёртова ночь уже давно длится столько, сколько не может длиться обычная земная ночь, – с тревогой подумал Владимир. – Когда только она закончится?»
– Ты помнишь, я говорил тебе не раз об относительности времени, – лукаво шепнул демон и усмехнулся.
– Что ж, Серапис, Фрасий конечно же не станет подвергать тебя возможному наказанию твоей несравненной и всемогущей хозяйки. Скажи ей, что он готов провести с ней ночь. Причем, сделает это с превеликим удовольствием. Это – честь для моего юного друга.
– Я благодарю тебя, о, достойный сын Тутмоса, – Серапис низко поклонился, приставив ладонь к узкой груди.
– Почему вы так легко распоряжаетесь мною? – еле слышно прошептал Владимир.
– Дурашка, я буду еще до-оо-лго распоряжаться твой душой. А если серьезно, то отчего ты упорствуешь? Ну, переспишь с нашей зеленоглазой ведьмой. Покажешь ей, египтянке, какими любовниками умеют быть русские. Хотя, я шучу. Эти мумии даже не знают о том, кто такие русские, и где они живут. Да и жили ли русские в эти времена. Хотя, предки руссов уже несомненно жили.
– В том-то и дело, что мумии, – раздраженным шепотом пытался спорить Владимир. – Я так неловко себя здесь чувствую.
– Успокойся. Нефтида горяча, словно пламя в порфировой чаше. Ей до мумии еще целых шестьдесят лет. Да-да, у этой дамы довольно длинная линия жизни.
– Я могу проводить вас в покои Нефтиды? – произнес Серапис.
– Да, – охрипшим голосом произнес Владимир.
Серапис еще раз поклонился Владимиру и посмотрел на него таким подобострастным взором угольно-черных глаз, словно от Владимира и вправду всецело зависела его жизнь.
Владимир оглянулся на демона.
– Иди-иди, а я пока в саду погуляю. На лавочке посижу. Тебя подожду, – доброжелательно напутствовал его демон.
Серапис вел его по другому длинному коридору, окрашенному в цвет бордо. Стены этого коридора тоже были исписаны древними иероглифами. Здесь были представлены сцены баталий или сельскохозяйственные работы. По пути они встретили несколько рослых темнокожих рабов с факелами в руках. Далее коридор перешел в небольшую комнату, окрашенную в зеленый малахит. А после они подошли к покоям Нефтиды. Путь им преградили двое таких огромных мулата со зловещими хопешами через плечо, чьи лезвия были заточены до идеальной остроты, что Владимир не просто оробел – ему вдруг стало невыносимо тревожно.
И вот Серапис распахнул перед ним несколько двойных дверей, ведущих в просторные покои хозяйки этого странного дома.
Когда они вошли, Нефтида сидела на золоченом стуле, похожем по размерам на трон, в окружении еще нескольких чернокожих слуг с опахалами из павлиньих перьев. Справа от Нефтиды располагалась высокая скульптура Анубиса с головой шакала, сделанная из черного полированного до зеркального блеска мрамора. Слева стояла скульптура верховного бога Амона, так же искусно выточенная из такого же черного мрамора. Глаза обеих скульптур сияли от вкраплений драгоценных камней. Языки пламени, идущие из порфировых чаш, множились искрами в их таинственных блестящих зрачках. От этого Владимиру казалось, что это эти скульптуры вполне себе живые. В какой-то момент шакалья пасть Анубиса ощерилась и сверкнула белизной острых клыков.
Мозаичный паркет из ливанского кедра покрывал великолепный персидский ковер, играющий пурпуром и золотом диковинного узора. Стены комнаты были расписаны изображениями змей, скорпионов и гигантских тарантулов.
Сама хозяйка выглядела иначе, чем на представлении. Вместо кованного платья из тонких волосков золота, на ней была надета лёгкая тупика, красиво облегающая ее стройный стан. По подолу туники шел вышитый золотыми нитками узор, со щедрыми вкраплениями рубинов и жемчуга. Точно такие же камни шли по верхней кромке декольте, открывающим смуглые плечи египетской красавицы. Шею, как и прежде, украшал тяжелый драгоценный усех. Голову Нефтиды теперь венчал некий вычурный головной убор, уходящий в стороны двумя летящими крыльями от ее породистого лица. И крылья эти были сделаны тоже из золота и украшены цветной глазурью и драгоценными камнями. В руках у Нефтиды поблескивал скипетр, отлитый в виде коптского анха[16].
Взгляд зеленых, неземных глаз казался неподвижным. Женщина вперила свои очи в растерянного Владимира.
Прошло пару минут, а она все также молча смотрела на своего гостя.
«Интересно, о чем она думает? Она и вправду похожа на огромную куклу, у которой закончился механический завод».
Будто в ответ на его мысли Нефтида впервые моргнула длинными, словно стрелы ресницами, густо подведенных глаз.
– Я рада, Фрасий, что ты посетил меня в моих покоях, – вдруг молвила она.
И от звуков ее низкого голоса по телу Владимира пошли мурашки. Он ни разу не слышал именно такого женского голоса. Он был чарующ, но вместе с тем в нем слышалось нечто потустороннее. Когда эта женщина говорила, то казалось, что вместе со звуками ее голоса вокруг приходили в движение прохладные воздушные струи. И легкое эхо разлеталось по сторонам.
Он так же увидел ее губы. Это были губы весьма пленительной формы, приоткрывающие ряд мелких белых зубов.
– Ты не устал? – вновь спросила она. – Не утомила тебя эта ночь и мой спектакль?
И вновь по коже Владимира пробежали мурашки.
– Нет, лучезарная Нефтида. Я не устал. Я полон сил, как никогда.
Хозяйка улыбнулась.
– Скажи мне, достопочтенный Фрасий, понравилось ли тебе мое представление?
– О, несомненно. Я был очень впечатлен твоим концертом, о, прекраснейшая из женщин.
– Я видела, что ты отлучался из зала, – спросила она и вновь моргнула длинными ресницами.
– Да… Я выходил по нужде.
– Тебе понравилась рыжеволосая чужестранка?
– Какая чужестранка? – невинно спросил Владимир.
– Женщина, которую привезли из-за моря. Персиянка со змеями.
– Да, она была весьма хороша, – ответил Владимир и поклонился.
– Ты не находишь, что это невежливо, выступать передо мною со змеями? Ведь даже каждый простолюдин в царстве Хатшепсут знает о том, что Нефтида с детства умеет ладить с этими земными тварями. Что я умею их не только заклинать, но я с ними даже сплю.
– Может быть… Если ты, несравненная и великая дочь богов, находишь это невежливым, значит так оно и есть.
Нефтида мстительно сомкнула губы и хищно улыбнулась.
– Хорошо. Идем в мою спальню. Ночь уже на исходе. Скоро светоносная колесница Ра пробежит по небесному куполу и разобьёт своими лучами мою самую лучшую ночь.
В ответ Владимир кивнул.
Нефтида встала с высокого трона и царственной походкой, все так же, держа в руках анх, прошла в дальнюю часть зала. Там, за тяжелым парчовым занавесом, находилась дверь в ее спальню.
Тяжелое дубовое полотно отворилось без шума. Нефтида проскользнула вперед. Пока она шла, Владимир смог еще раз пристально рассмотреть ее высокую и стройную фигуру. Длинные сильные ноги с тонкими щиколотками и узкими породистыми ступнями двигались так, что казалось, будто эта женщина не идёт, а скользит над зеркальной гладью мозаичного пола.
Первым что бросилось в глаза, было огромное спальное ложе, изготовленное из ливанского кедра с витиеватым змеиным орнаментом у изголовья, застеленное двумя шкурами белого медведя. Откуда здесь этот зверь, подумал Владимир. Не иначе привезли эти шкуры с далекого Севера. Две внушительные мертвые головы этих животных свисали с разных краёв обширного ложа. Тут же, в живописном беспорядке валялись шелковые, расшитые бисером подушки и тюфячки. Прямо на полу возвышались круглые мраморные вазоны, полные охапок свежесрезанных белых роз. Розы источали головокружительный и пьянящий аромат. Недалеко от кровати находился мраморный туалетный столик, заставленный пузатыми и продолговатыми флаконами с духами, деревянными и керамическими коробочками с косметикой и благовониями. Флаконы с духами, как показалось Владимиру, были изготовлены из мутного стекла, камня и золота. Чуть в стороне от ложа, на высокой костяной стойке, инкрустированной резьбой, находилась курительница с фимиамом в виде головы богини Бастет. Из распахнутого кошачьего рта с клыками клубился неведомый ароматный пар. А кошачьи глаза горели багряными стёклами.
Стены этой комнаты были окрашены в лазурный цвет. По всему периметру шли изображения египетских иероглифов, выполненные позолотой и серебром. Возле самой кровати, прямо на стене, были изображены сцены любовных соитий. И сцены эти выглядели весьма соблазнительно. По остальным панелям рисунки казались меньше. Помимо непонятных глазу знаков и иероглифов, больше всего здесь было изображений разноцветных лотосов и мелких птиц, похожих на колибри с серебристыми крыльями. В каждом углу этой комнаты, на высоких постаментах из мрамора стояли порфировые чаши, в которых жарко горело пламя. Казалось, что красный порфир придавал освещению спальни некую кровавую таинственность.
– Присаживайся, Фрасий, – произнесла Нефтида и указала ему на собственное ложе. – Я хочу показать тебе еще одно маленькое представление.
Владимир сел на шкуру белого медведя. А Нефтида удалилась за шелковый полог. Спустя несколько минут она вышла оттуда совершенно нагая. На ней не осталось не только одежды. Египтянка сняла с себя всё, включая тяжелые золотые украшения. Теперь ее голову украшал лишь парик из множества черных косичек, увенчанных жемчугом. Она пленительно тряхнула головой и повернулась к Владимиру маленькими выпуклыми ягодицами.
«А чертовка определенно хороша. И хоть она уже ни одну тысячу лет, как является мумией, я все-таки засажу ей сегодня меж ее упругих и худых ляжек. Раз у них с этим все просто и без церемоний, то, стало быть, сами Анубисы, Амоны, Сеты, Себеки и прочая святая братия вовсе не против того, чтобы я выеб эту зеленоглазую мадам. Я кончу в неё так, что она сможет зачать от меня сероглазого русского мальчика, – самонадеянно думал он. – А что? Дадим этим кровосмесителям немного хорошей русской крови. Разбавим их породу свежей струёй. Родится русский карапуз. Хотя, я здесь тоже какой-то там Фрасий в парике. Ну и что ж? Это лишь маскировка, а семя-то у Фрасия вполне себе русское».
Владимир даже рассмеялся своим дерзким мыслям. Он вновь почувствовал, как его внушительный друг приподнял свою буйну голову, оттопырив тонкую ткань царского виссона. Он сам не знал, что ныне им руководило сильнее: желание овладеть таинственной египетской красавицей, или же чувство экзальтированного патриотизма – дать новую жизнь в том мире, где она может появиться лишь с помощью чуда.
«Иди ко мне, – уже мысленно шептал он. – Я сделаю тебе русского мальчика. И он станет вашим царем».
Но Нефтида, казалось, не разделяла его прямых и бесхитростных намерений. Она прошла к противоположной стене. Тонкие пальцы коснулись невидимых глазу механизмов. Стена вздрогнула и разделилась на две равные части. А после обе половинки с легким скрежетом разъехались в стороны, словно огромные ставни. И взору Владимира предстала роскошная терраса, заставленная множеством мраморных горшков с цветами и деревьями.
– Это мой маленький сад, – молвила Нефтида.
Владимир подошел ближе. Пространство террасы казалось огромным. Желтые, белые и красные бутоны великолепных роз благоухали в синеве египетской ночи. Здесь были небольшие пальмы в кадках, лианы из винограда и карликовые апельсиновые и лимонные деревья. А аромат на террасе стоял такой, что кружилась голова. Нефтида хлопнула в ладоши, и на спящих деревьях запели соловьи. Их чарующее пение улетало прямо к звездам.
– Твой дом так же прекрасен, как и его великолепная хозяйка, – тихо молвил Владимир. – Я только не пойму одного: отчего так долго длится эта волшебная ночь? Месяц на небе лежит, словно приклеенный. И эти звезды. Они движутся по небесному кругу, но не уходят.
В ответ на это Нефтида скользнула по его лицу изумрудом прозрачных глаз и поднесла палец к губам:
– Т-сс… Эта ночь прекрасна. Пусть она продлится, как можно дольше.
Руки Владимира коснулись тонкие и прохладные пальцы Нефтиды. Она подвела его к мраморной балюстраде, отделяющей эту террасу от двора. Балюстрада не выглядела, как привычные глазу античные образцы. Каждый ее столбик украшали золотистые изваяния маленьких жуков-скарабеев. Спинки этих насекомых мерцали в свете звезд каким-то таинственным свечением. Позади террасы, на высокой стене, тоже красовались изображения скарабеев.
– Смотри, – молвила Нефтида. – С моей террасы хорошо видна пирамида великого Хеопса, сына Снофру и Хетепхерес. Видны и другие великие пирамиды Гизы.
В синеве египетской ночи Владимир и вправду увидал несколько пирамидальных конусов. Выше прочих была пирамида Хеопса. Прямо над ней, довольно низко от земли, висел серп негаснущей Селены.
– А сейчас разденься и ляг на мое ложе. Я скоро буду готова.
Владимир вернулся с террасы и скинул с себя схенти и кожаные сандалии. Он с наслаждением растянулся на мягком белом меху. И закрыл глаза. Дробный стук тимпана и шелест серебряного систра оторвал его от сладкой дрёмы. Он присмотрелся. Свет египетского месяца и множества звезд проникал из окна террасы в огромную спальню, оставляя большие светлые квадраты на мозаичном полу. В углу, рядом с порфировым цветком масляной лампы, сидели два чернокожих музыканта. Один с тимпаном, другой с систром. Они исполняли ритмичную египетскую мелодию. Прямо на квадрат лунного света вышла обнаженная Нефтида и принялась исполнять диковинный танец. Каждый мускул ее смуглого тела играл в ритме тимпана. Она трясла узкими бедрами, плечами и маленькой грудью. Тонкие руки ходили волнами, словно гибкие змеи. Изумрудные глазищи сверкали ярче, чем два смарагда. Владимиру было приятно, что эта неземная красавица танцует сейчас ради него. В эти минуты он не помнил уже ни о чем. Он позабыл даже о Викторе, который обещал ждать его в саду.
Махнев был так очарован танцем, что вообще позабыл обо всем на свете. Ему казалось, что он знает Нефтиду очень давно. Что он многие века любил ее и был пленен её красотой.
Во время танца Нефтида пододвинула ногой плетеную корзину. И, нагнувшись к ней, захватила из нее руками живой черный ком. Когда Владимир присмотрелся, он с ужасом понял, что в ее руках находятся змеи. Множество черных кобр с пестрыми капюшонами. Прямо во время танца кобры стали причудливо огибать стройное теле египтянки. Они двигались в такт музыке, создавая диковинные узоры и загибаясь упругими кольцами. Их чешуя блестела от живого огня и небесного света, идущего от звезд и месяца. Это было удивительное зрелище. А после, в такт усиливающихся ударов тимпана, змеи ловко попадали на пол и принялись двигаться волнами и загибаться в кольца. Потом они разом замерли и, раздув пестрые капюшоны, уставились в сторону гостя. Владимир онемел от страха и восторга. Прекрасная босая ножка Нефтида подхватила самую крупную змею и, подкинув ее в воздухе, ловко поцеловала рептилию прямо в морду с раздвоенным жалом.
Потом все змеи, как по команде, влезли назад в корзину. Прибежала служанка, завернутая в плотный хитон, и забрала корзину.
– Ну, как тебе мои змеи? – спросила Нефтида с вызовом, приподняв кверху острый подбородок.
– Ты была великолепна, – Владимир открыто аплодировал зеленоглазой красавице. – Ни одна заклинательница змей никогда не сравнится с твоим мастерством, о прекрасная дочь Египта.
Нефтида с гордым видом удалилась за газовую занавеску.
Вскоре она вернулась и присела рядом с Владимиром, сомкнув смуглые голые колени. Она повернула к нему узкое лицо и посмотрела прямо в глаза. Владимиру вновь показалось, что это не живая женщина, а кукла. Ибо взгляд изумрудных глаз не был человеческим.
– У тебя такие прекрасные глаза, – прошептал Владимир и обнял красавицу.
Она с жаром приникла к его обнаженному телу. Владимиру казалось, что сквозь его кожу прошел электрический разряд. Её губы коснулись лица Владимира. Её губы были прохладны. Он не стал слишком тянуть – он смял ее руками, повалил на кровать и принялся целовать длительным и властным поцелуем. Перед его взором возникли ее удивленные глаза.
– Что-то не так? – произнес он и отпрянул. – Я делаю что-то не так?
– Это странно. Ты своим языком проник в мой рот так, словно твой жезл в мое лоно.
– Да, – в запале шептал Владимир. – Может, у вас так не принято, но у нас принято именно так.
Он вновь повелительно ухватил ее за затылок и стал целовать еще жарче, чем прежде. Она прерывисто задышала. Другая рука нырнула к ее сомкнутому лону. Пальцы ощутили привычную, горячую и скользкую влагу.
– О, ты уже хочешь меня, египетская кошка? – шептал возбужденный Владимир. – Сейчас я заделаю тебе мальчика. Такого славного русского мальчугана.
– Этруского? Я слышала о них, – удивленно шептала она. – Фрасий, твои предки родились на земле этрусков, за Тирренским морем?
– Пожалуй, что да, – отмахнулся Владимир.
Она вновь удивленно смотрела на Махнева.
– Мы торгуем с Финикией и Этрурией. Но это далеко. Я многое слышала о гордом народе Этрурии. Они прекрасные земледельцы и ремесленники. У них богатая культура, и красивые дома.
– Да, это так, – уклончиво отвечал Владимир.
– Подожди немного, – молвила она. – Сейчас я принесу нам любовного напитка. Ты должен выпить его.
– А может, не стоит? – Владимир потянул женщину за руку, приглашая ее вновь лечь рядом с ним.
Как ни странно, она даже не покачнулась от его напора. Наоборот, она решительно отвела руку, встала с ложа и ускользнула за шелковый полог. Через несколько минут Нефтида вернулась с керамической чашей, от которой валил густой пар.
– Пей, – приказала она. – Это придаст тебе силы в любовном поединке.
– Красавица, у меня и без твоего любовного зелья хватит на него сил, – усмехнулся Владимир и отвернул лицо.
– Ты обижаешь меня отказом, – настаивала Нефтида.
При этом ее глаза потемнели и сделались похожими на таинственный змеевик.
Владимир сел и посмотрел в чашу. Напиток, налитый в нее, напоминал собой молоко, с той только разницей, что он сиял, подобно опалу. И сияние это шло изнутри. Пахло это «молоко» тоже довольно необычно. В нем присутствовали тропические нотки и аромат жареного миндаля.
– Пей… – с нежностью произнесла Нефтида.
– А ты?
– И я.
Она первая пригубила собственное зелье, сделав несколько глотков.
«Значит, не отрава, – веселясь, подумал Владимир. – Хотя, чего я так опасаюсь? Повторно умереть?»
Он отхлебнул дымящегося зелья. Оно оказалось необыкновенно вкусным. Вместе с первыми глотками в голову ударил жар. А после все тело зазвенело от силы и необычной упругости. Хотелось прыгать, бегать, смеяться и даже летать.
Первой странностью оказалось то, что золотистые иероглифы на стенах перестали быть статичными. Все рисунки оживились и зажили своей, особой жизнью. Владимир присмотрелся – самое поразительное происходило с изображениями маленьких птиц. Все они вмиг ожили. И постепенно отлепились от стены. Шелестя золотистыми крыльями, к ним полетело множество маленьких колибри. Комнату заполнило стрекотание, похожее на пение кузнечиков в жаркий летний полдень. Мелкие птахи, отлетев от кобальтовых стен, порхали теперь рядом с головой Владимира и Нефтиды. Мало того, они садились им на руки и на плечи.
– Господи, что это? – расхохотался Владимир.
– Это колибри… – услышал он смеющийся голос хозяйки.
– Я вижу, что это колибри. Но тебе не кажется странным, что еще пару мгновений назад они были лишь рисунками на стенах твоей роскошной спальни.
– Смотри, – Нифтида показала глазами на мраморный пол.
О, чудо! Весь пол был заполнен золотистыми грецкими орехами. Но эти «орехи» не стояли на месте. Они ползали. Владимир присмотрелся – орехи оказались жуками-скарабеями. Как и колибри, эти жуки отлеплялись от стен и ползли вниз, прямо на пол.
– А это что? – хохотал Владимир. – Они меня не покусают?
– Думаю, что нет, – загадочно отвечала Нефтида.
Помимо этих фантасмагорий, Владимир вдруг почувствовал довольно странное шевеление под схенти. Его набедренная повязка вдруг оттопырился до немыслимых размеров, грозясь порвать тонкое плетение виссона. О боги, его член набухал и рос буквально глазах, сделавшись в два раза толще и длиннее.
– О! – расхохотался Владимир и, вскочив на ноги, сжал себя за тестикулы.
Член наливался свинцовой тяжестью. Распухли и выросли яйца. Теперь его мошонка доставала почти до колен.
– А я не проткну тебя эдакой дубиной? – хохотал он. – Что ты со мной сделала, коварная чаровница?
«Не иначе в этом зелье есть опий, – он пытался рассуждать логически. – Или еще какой-то наркотик. Боже, что со мной?»
Он увидел ее сияющие изумрудами, смеющиеся глаза. Россыпь черных косичек лежала на подушках живописным веером. Стройная фигура Нефтиды казалась самим совершенством. От смуглой кожи шло сияние. Оно казалось сильнее, чем сияние луны на ночном небосводе.
– Боже, как ты прекрасна. Нефтида, ты – настоящая богиня! – кричал Владимир на весь дом.
Да, что там дом. Его голос раздавался на весь ночной Египет, уносясь трубным гулом в звездное небо.
– Когда закончится эта ночь? – кричал он.
– Никогда! – вторила ему египтянка.
– Я так и понял! – отвечал ей он. – Вы все играете со временем.
– Прекрасный этруск, я люблю тебя! – кричала ему Нефтида. – Я хочу, чтобы ты стал моим мужем!
– Я согласен! – отвечал он. – Если только разрешит Виктор, остаться мне здесь. В твоем времени.
– А кто такой Виктор?!
– Никто. После… Это неважно! Важнее то, что ты необычайно красива. И я тоже люблю тебя!
– Да!!! Иди ко мне…
Она распахнула стройные ноги так широко, как не умели земные женщины. Они казались необыкновенно гибкими и легкими.
– Я не проткну тебя насквозь? – вновь смеялся он, закатывая глаза от смеси острого счастья и необычной, почти безумной плотской тяги.
– Скорее же! – шептала она. – Сделай мне маленького этруска.
Он вошел в нее резко, во всю длину. И обомлел от наслаждения. Ему казалось, что его родной друг вырос еще сильнее, уходя в ее чреве на чертову дюжину незримых верст, а вокруг была ее горячая и сладкая, будто наполненная тёплым медом, плоть. А дальше было безумное скольжение, во время которого он, то хохотал, то корчился от пароксизмов такой жгучей страсти, которая походила скорее на боль, настолько она казалась прекрасной и острой.
«Господи, как же меня прёт, – думал он. – Что за странный наркотик? У меня сейчас разорвется сердце… Я не вы-дер-жу этой сладкой муки…»
Он поворачивал женщину то передом, то задом, с наслаждение входя в ее узкое горячее лоно.
Наконец он почувствовал, что она близка к оргазму. Плотная вагина обхватила его горячий ствол, словно гигантская анаконда свою жертву.
Сверкая изумрудом неземных глаз, Нефтида кричала от страсти так, что вокруг Владимира пролетел небольшой вихрь, который потушил огонь в порфировых чашах. Через пару мгновений кончил и он, взорвавшись в пространстве чудовищной силы взрывом. Владимир на мгновение потерял сознание.
Он слышал лишь крик египтянки и свой собственный хриплый крик.
И вместе с этим криком произошло иное чудо: упругое и горячее тело женщины вдруг окаменело и стало прозрачным, подобно стеклу. Раздался хруст трескающегося стекла. Прозрачное тело египетской дивы со звоном раскололось и опало на ложе тысячами блестящих осколков. Владимир в изумлении поднес их глазам. В его руках переливались россыпи прозрачных камней, похожих на алмазы.
– Вот это номер! – выдохнул он. – Нефтида рассыпалась.
Пока он таращился на это диво, алмазы стали еще мельче, превратившись в светящуюся пыль. И пыль эта взвилась над кроватью и стала легким люминесцирующим облачком. Владимиру показалось, что и его собственное тело внезапно занемело. По членам пробежала легкая изморозь. Он поднес к глазам собственную руку, понимая, что его кожа изменилась. Ладони становились прозрачными, словно стекло. Не успел он изумиться подобным метаморфозам, как немеющий от холода нос внезапно зачесался. Владимир вздохнул и громко чихнул. От чиха его голова и тело раскололись на множество прозрачных, словно стекло, осколков. Осколки с тихим треском распались на более мелкие фрагменты. Очень схожие с граненными алмазами. Как и у Нефтиды, его собственные алмазы тоже превратились в легкую сверкающую пыль. При этом его сознание не утратило всей полноты ясности. Наоборот – оно оставалось острым, как никогда.
– Полетели? – предложило ему облако, которое еще минуту назад было Нефтидой.
– А, полетели, – беспечно ответил он и рассмеялся.
Взяв за невидимую руку, египетская красавица, утянула нашего героя прямо на террасу, полную цветов. Оранжерея источала головокружительные ароматы, которые струились в сторону сада.
А дальше было небо. Звездное небо с мириадами звезд. Они упали в него и задохнулись от ночной свежести.
– Господи, как хорошо-то! – только и успел крикнуть Владимир.
Нефтида не отвечала ему. Она смеялась тихим смехом, сверкая серебром и неоном мерцающей пыли. А после она потянула его в сторону Гизы, к великим пирамидам. Внизу бесконечным желтым ковром простиралась немая пустыня. С высоты птичьего полета казалось, что песок пустыни тоже светится. Этот свет источало земное чрево. И свечение это было теплым и прекрасным, словно свет мягкого сливочного софита. Желтые лучи, отлетая от песчаных барханов, соединялись в пространстве с холодной синевой звездного неба, растворяясь на границе двух свечений таким величественным и холодным белым заревом, что чудилось, будто сам Творец сплел два этих света в один немыслимый поток. И поток этот устремлялся в неведомую даль. Вокруг земли.
Это было настолько красиво, что Владимир кричал от восторга.
Да, он и не сдерживал себя. Он кричал. И крик его несся по всей Гизе. Нефтидда же, купаясь в воздушных струях, вновь тихо смеялась и одобряла его восторги.
– Нефтида, это же земля богов!
– Это земля моих богов, – отвечала она. – Мои предки прибыли из другого измерения на вашу планету.
– Я так и думал.
– Это они возвели эти пирамиды. Они, а вовсе не Хеопс и прочие фараоны.
– Но, для чего?
– Когда ты станешь посвященным, я расскажу тебе обо всём.
– Хорошо, лучезарная! Ты самая прекрасная женщина на этой планете.
– Я знаю. Со мной ты позабудешь о прочих своих женщинах, – отвечала она. – Я знаю, что ты прибыл ко мне издалека. Тоже из иного мира. Ты, славный потомок этрусков, станешь моим супругом.
– Но… У меня есть свой распорядитель. Я не совсем свободен. И я…
– Молчи… Доверься мне. Я все улажу.
«А что? Может, ей ведомо то, что неведомо другим в этом подлунном мире, – внезапно подумал Владимир. – Может, она выведет меня из царства Аида. Или Анубиса. Господи, что я несу? У меня свое ведомство и свой начальник – Виктор. Как все запутано. Ладно, поживем-увидим. Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…»
– А сейчас полетели к главной пирамиде, – крикнула она. – Это пирамида Хеопса.
Владимир никогда не ощущал себя столь органично, как сейчас. Он плавал в воздухе легким светящимся облаком, то соединяясь с облаком Нефтиды, то отрываясь от него. И каждое их соединение вводило его в экстаз такой силы, что он вновь рычал от удовольствия. Внизу он видел спящий караван верблюдов. Сонные, худые погонщики, завёрнутые в ткани, словно мумии, дремали, сидя возле костра. Вокруг отдыхали верблюды. Меж пустых барханов ползали юркие ночные ящерицы и змеи. Остроухий шакал рыскал в ночи свою добычу. Недалеко от пустыни тёмной змеей извивался красавец- Нил. Жирные поймы реки утопали в изумруде свежей зелени. Ночь делала ее синей. Пальмы, растущие по берегам, казались лохматыми зелеными звездами, рассыпанными вдоль длинного русла. Воды великой реки покачивали возле пристани расписные красно-зеленые барисы[17] из дерева аканафы[18] с желтыми парусами, сшитыми из болотного папируса. На илистом берегу, словно связки сушеного лавра, покоились легкие тростниковые лодочки, и похожие на прямоугольные циновки, тамарисковые[19] плоты, увитые гроздьями сорванных по течению увядших лотосов.
Он парил над рекой, рассматривая блестящую сонную рыбу, попавшую в сети к местным рыбакам. Он еще долго любовался холодной синевой Нила, в водах которого отражался серп золотого месяца.
Спустя время от отлетел от реки. Его вновь потянуло к пирамидам.
Небесный купол сиял гроздьями пленительных звезд.
– Мы полетим с тобой к звездам? – мысленно спросил он у Нефтиды.
– Полетим в следующий раз. Я дам тебе больше моего напитка. Тогда мы полетим к звездам. А сейчас пирамида.
Они и в правду приблизились к величественной и прекрасной пирамиде. Здесь, на ее вершине, вихри воздуха струились такими мощными потоками, что Владимир захлебнулся от восторга. Он услышал таинственный гул, похожий на самые низкие октавы средневекового органа.
– Что это?
– Так поет эта пирамида, – сообщила ему Нефтида. – Здесь у каждой пирамиды есть свой голос.
Она подхватила Владимира за незримую руку и полетела с ним вокруг пирамиды, образуя в полете диковинную спираль. В эти мгновения Владимир почувствовал, что невесомые частички его новой сути распались на еще более мелкие фрагменты. Теперь он стал ярким СВЕТОМ. И вместе со светом самой Нефтиды он оторвался от вершины Хеопса и улетел потоком в звёздное небо.
Если бы ночной путник посмотрел в эти мгновения на вершину пирамиды Хеопса, он бы смог увидеть, как от ее пика оторвался мощный поток, похожий на световой столб. Оторвался и растворился в огромном космосе.
Владимир же в это мгновение испытал такой силы экстаз, что на несколько секунд вообще перестал существовать, войдя в некое пространство, называемое «НИЧТО».
А дальше все пропало и растворилось: звуки, предметы, смыслы. Пропала сама Вселенная. Пропала египетская красавица. Пропал и он – Владимир Махнев.
Очнулся он на кровати у Нефтиды. Она лежала рядом в своей обычной человеческой, женской плоти. И улыбалась ему счастливой и обворожительной улыбкой. Владимир потрогал собственные руки, пальцы. Поднес их к глазам. А после ощупал лицо. Его плоть была на месте.
– Что это было? – прошептал он. – Это действие какого-то наркотика?
– И да, и нет, – уклончиво отвечала египтянка.
– При жизни я пробовал многие наркотики. И знаю, как они действуют. Но вот такое со мной впервые.
– Я тебе уже сказала, Фрасий, что я не земная женщина.
– Я помню, – кивнул Владимир.
– Здесь, в Египте, я являюсь двоюродной сестрой Хатшепсут. Но даже моя сестра не знает обо всех моих способностях. Она не знает о том, что боги лишь мне открыли многие тайны нашего рода. По той причине, что именно во мне оказалась их кровь. Я – носительница тех кодов крови, которые принесли сюда мои предки. Они пришли из другого измерения. Я названа Нефтидой в честь великой богини Небетхет. Это второе мое имя. Небетхет означает «госпожа обители». Это богиня была младшей сестрой Изиды. Ее родителями были Геба и Нут. Она лучше прочих разбиралась в заупокойных мистериях Осириса и колдовских обрядах. Та, в честь кого я названа, помогала Изиде собирать по частям тело Осириса. Нефтида была так же владычицей свитков и манускриптов с тайными записями древних культов. Она была тёмной ипостасью Исиды. И если Исида владычествовала над миром яви и материи, то Небетхет являлась владычицей мира тьмы. Всего неявного и нематериального. Мира темных духов. Её также считали богиней сексуальности и женским аналогом вечно возбужденного бога Мина. В Мендесе её чтят как богиню врачевания.
– Как много достоинств у той, чье имя ты носишь, несравненная Нефтида.
– Я лишь упомянула основные достоинства. О прочих пока не стану говорить, – она улыбнулась кончиками губ. – Я очень сильна, Фрасий. Я могла бы скинуть Хатшепсут с трона. И возможно я сделаю это когда-нибудь. Но не сегодня. На сегодня меня не интересует власть над Египтом. Вместе с властью фараон получает и много тревог о своей стране и подданных. А я еще так молода. И вижу пока свое призвание в культе поклонения Исиде. А так же в обучении и тайных магических знаниях.
«Как все благородно, – подумал Владимир. – Исида, тайные знания, обучение. Скажи уж лучше, что ты, красавица, еще не нагулялась. И свое призвание с успехом находишь в пирах и разврате…»
– Хатшепсут опасается моего гнева, – продолжила Нефтида, – ибо ей известна моя божественная сила и власть. Не будучи облаченной властью фараона, только я одна могу поступать так, как поступает сам фараон. Я одна среди ее подданных имею право казнить и миловать своих подданых, без воли и разрешения самого верховного правителя. Лишь мне одной в Египте принадлежат те же права, что и фараону. Я имею право, совершать тайные обряды и посвящения в культ Исиды.
– Да уж, впечатляет.
– Я выбрала тебя, Фрасий, потомок славных этрусков. Я сделаю тебя посвященным. А после ты женишься на мне. И станешь одним из моих мужей.
– Стоп. А вот тут подробнее, пожалуйста. Одним из мужей? Сколько же их у тебя?
– Около сотни. Ты станешь сотым. Сотым, посвященным в наш культ. Ты совершил со мной акт, могущий привести к зачатию. Ты имел на это право. На это имеет право каждый из моих избранников. А далее они становятся моими мужьями. Только после акта посвящения в культ богини Исиды, ты сможешь жениться на мне.
– Нет, Нефтида. Я очень… Как бы это мягче сказать? Я очень эгоистичен. И не терплю никакой конкуренции в любви. Я вполне себе допускаю, что по вашим законам у тебя могут быть и тысячи мужей. Но мне это всё не подходит. Тот мир, из которого я прибыл, предполагает совсем иные правила. Там, знаешь ли – муж и жена – один на один. И никаких иных родственников. Так что – увольте. На ваши правила я не согласен. Скажу даже больше. У себя в России… – Владимир запнулся на этом слове. – Вернее, в Этрурии, я, наоборот, имел целый гарем из хорошеньких молодых женщин. За что, собственно, и поплатился, – усмехнулся он. – Так что ваши обычаи, госпожа, мне не по нраву.
– Ты привыкнешь, – настырно произнесла Нефтида, сверкнув зеленью прекрасных очей. – Среди моих мужей есть гордые финикийцы и хитроумные карфагеняне, шоколадные нубийцы и светлокожие кельты, лигурийцы, латины, галлы и эллины. Есть у меня венеты, сабины и умбры. Каледонцы, пикты и круитны. Хетты, эблаиты, арамеи и халдеи. Есть и гордые рыжебородые персы, длинноволосые мидийцы и воинственные наездники, парфяне. Есть даже три красавца грека, два вифина из Анатолии и пятеро голубоглазых фракийцев.
– Богатая коллекция.
– Да, – невинно произнесла она. – И ты туда войдешь моим сотым супругом.
– О, это вряд ли.
– Это почему?
– Есть такой грех. Он называется «ревность». И меня от него еще пока не лечили. Ты знаешь, даже не упоминали. Про «эгоизм» что-то говорили, но и то – вскользь. В общем, я не готов. Не проработал еще в себе все эти несуразности. Воспитан иначе. Знаете что? Я, наверное, пойду. Меня вообще-то Кафавр уже заждался…
– Подождет и твой Кафавр! – от возмущения Нефтида даже топнула прекрасной ножкой. – Когда ты будешь посвященным в культ Исиды, Кафавра мы позовем на нашу свадьбу.
– Ну, быть посаженным отцом на одной из возможных свадеб он уже как-то мне обещал. Однако, к счастью для меня, до женитьбы тогда дело так и не дошло. Надеюсь, что и далее я поживу пока холостяком.
Ему показалось, что лицо Нефтиды потемнело от гнева. Но она сумела сдержать себя. Вежливая холодная улыбка вновь тронула ее пухлые губки.
– Как скажешь. Не смею наставать, гордый этруск. На всё – твоя воля.
– Тогда я пойду, пожалуй? – неуверенно произнес Владимир. – Скоро рассвет. По моим ощущениям, рассвет запаздывает уже на несколько часов.
– Я отпущу тебя тогда, когда ты отведаешь на дорогу мое лучшее вино. Мне привезли его из далекой Галлии.
– Ну, хорошо, – сдался Владимир. – Так и быть. Выпьем с тобой на посошок.
– Оно у меня в подвале, – сообщила Нефтида. – Полежи немного. Я принесу.
Она накинула на себя светлую тунику и удалилась за шелковый полог.
«Надеюсь, что не отравит она меня от злости за то, что я не желаю становиться ее сотым по счету мужем, – рассуждал он. – А может, сбежать отсюда без церемоний и прощаний? Через клозет? А где, интересно, здесь клозет?»
Прошло несколько минут, Нефтида не появлялась.
«Куда это она запропастилась? – напряженно думал он. – Не иначе сыпет в вино яду. Да, побольше…»
Он тихонечко встал с кровати и натянул на себя схенти, а ноги обул в кожаные сандалии.
«А что, если проследить, куда это пошла наша египетская ведьма», – внезапно подумал он.
Махнев подошел к шелковому пологу, закрывающему вход в другое помещение. Прямо в стене он обнаружил невысокую дверь. Рука ухватилась за старинную резную ручку – дверь бесшумно распахнулась. Прямо перед собой он обнаружил темное пространство. Поборов страх, Владимир шагнул за порог новой комнаты. Когда глаза немного освоились в темноте, он понял, что перед ним находится вовсе не комната. Это была маленькая площадка, переходящая в узкую каменную лестницу. Владимир стал осторожно спускаться вниз. Здесь было прохладнее, чем наверху. Остро пахло камфарой и ладаном. Один витой пролет остался позади, лестница спускалась все ниже – прямо в таинственное подземелье. Спустя еще пару пролетов, стало намного светлее. Свет струился от факела, закрепленного в каменном простенке. Наконец лестница осталась позади. Владимир очутился в большой комнате с высоким сводчатым потолком. Стены были облицованы камнем, похожем на серый гранит. Здесь было сыро и прохладно. В подвале стояла тишина, прерываемая мерным звуком падающих капель.
Владимир прошел вглубь помещения. Оно походило на колдовскую лабораторию древних алхимиков. Справа и слева здесь стояли темные деревянные столы, полные различных сосудов. От его собственной лаборатории, предоставленной ему Виктором, это помещение отличалось тем, что на столах почти отсутствовала стеклянная посуда. Все сосуды здесь были в основном каменные, либо глиняные. Иготи были сделаны из малахита, мрамора и порфира. Рядом с ними лежали каменные пестики. Были здесь и полки с различными травами. Пучки сушеных трав висели на стенах и под высоким потолком. Прямо из-под сводчатых арок свисало множество сухих змеиных шкурок. Были здесь и засушенные летучие змеи и жабы, нанизанные на веревки, словно грибы-боровики. На одном из деревянных столов лежали стопки тонкого папируса, а так же несколько свернутых пергаментов, закрученных в узкие тубусы.
«А девочка-то наша и впрямь ведьма. Вот откуда все эти полеты вокруг пирамид. Знатная колдовка, – рассуждал Владимир. – Вот у кого бы нежити вышли достойного вида, в отличие от меня. Всё-таки бабы – это прирожденные ведьмы. Взять, к примеру, пушкинскую Наину…»
Здесь же на столах он обнаружил длинные манускрипты с таинственными иероглифами.
«А вот и местные гримории…»
Глаза наткнулись на множество мандрагор в керамических горшках. Это диковинное растение и вправду было похоже на человеческие фигурки. Владимир прошел еще дальше и обнаружил новую дверь. Она была закрыта неплотно. Из-за нее струился малиновый свет. Владимир заглянул в это помещение. Да, оно было освещено гораздо сильнее, чем все предыдущие. У противоположной стены ярким пламенем полыхала порфировая масляная чаша, окрашивая стены комнаты в зловещие кровавые тона. Прямо на стене был изображен черно-синий уаджет. А пламя от светильника озаряло его так, что египетский глаз казался багровым, будто налитым кровью.
Недалеко от чаши возвышалась мраморная статуя Исиды. Под каменными ногами богини стояла круглая жертвенная чаша. Владимир присмотрелся. Чаша до краев была полна густой глянцевой жижей. Это была кровь. На мраморном краю чаши лежал острый, словно бритва нож. Каменный рог богини украшал венок из белых роз и веток терновника.
Увидев кровь, Владимир невольно отпрянул.
Справа от черного истукана располагались длинные мраморные полки. Сверху донизу они были заставлены множеством стеклянных сосудов. Да, это были именно стеклянные горшки. Владимир знал, что во времена Хатшепсут стекло еще не было распространено так широко, как в последующие века. И наверняка оно стоило немалых денег. Оно не было прозрачным. Это было мутное стекло, различных оттенков с вкраплениями кварцевого песка.
Каждый из сосудов был накрыт небольшой золотой крышкой. Ниже, прямо на постаменте, была приколота серебряная табличка с гравированной надписью. Владимир не знал значения египетских иероглифов. Но надписи эти были лаконичны. Каждый горшок был пронумерован и подписан. Он стоял ровно над определенной серебряной табличкой. Их было много. Но что в них? Что это вообще такое? Какой-то жертвенный алтарь, посвященный Исиде? Не иначе так.
Любопытство оказалось сильнее страха. Владимир решительно снял одну из крышек, и заглянул внутрь. Там, в каком-то студенистом сиропе, похожем на прозрачную густую смолу, плавало нечто непонятное. Он присмотрелся. И когда понял, что это, то к горлу стремительно подкатила тошнота. Вместе с ней он хотел закричать от ужаса и омерзения. Сжав ладонью рот, Махнев принялся лихорадочно заглядывать и в прочие горшки.
В каждом из них были законсервированы мужские гениталии – пенисы и тестикулы. Были здесь и черные пенисы и белые. Большие и маленькие. Их было ровно 99 штук.
«Для полной коллекции ей не хватает только сотого! Моего пениса! – словно озарило его. – Коварная и жестокая ведьма! Так вот, как ты посвящаешь всех своих мужей в культ Исиды! Ты делаешь их полными кастратами. Которые с вожделением смотрят на тебя до конца своих мучительных дней, не в силах сбросить злое семя, разъедающее их тела и души. Какая ужасная участь! Ну нет, я тебе живым не дамся…»
Наш герой бросился вон из злополучной комнаты. Напротив выхода он увидел еще один дверной проём и, едва переведя дыхание, заглянул туда. В этой комнате было несколько скамей и столов. В комнате кто-то был. Из нее доносился монотонный говор. Разговаривали двое. Со спины он узнал Нефтиду. Напротив нее стоял высокий и худой Серапис.
– Все будет как обычно, – тихо, но властно произнесла египтянка.
– Он согласился на брак?
– Нет. В отличие от многих, он отказался, – усмехнулась ведьма. – Но ничего, когда свершится жертвоприношение, у него не останется иного выбора.
– Будь осторожна, Нефтида, – озабоченно предупреждал Серапис. – Мне не понравились эти гости. Мне показалось, что они самозванцы. И вовсе не приближены ко двору фараона.
– Они не египтяне. Они из Этрурии.
– Ах, вон оно что… Я сразу понял, что с ними что-то не так.
– Ничего, через полчаса к ногам Исиды упадет новая кровавая жертва. А наш жеребчик будет оскоплен, как и все остальные. И станет мерином.
– Да, будет так, о светлоликая Нефтида, – Серапис поклонился хозяйке.
– Ты приготовил набор обсидиановых ножей?
– Да, я наточил их. А после накалил и снова наточил. Но, почему ты так спешишь? Ты знаешь, насколько важно, подготовить мужа к операции. Наложить заранее шерстяной жгут и не давать воды. Он не чернокожий. И может изойти кровью. Отчего ты не хочешь, пощадить его и сделать всё аккуратнее?
– Отчего? – сузив зелёные глаза, фыркнула Нефтида. – Да, от того, что он слишком дерзкий. Он не пожелал стать моим супругом. Мало того, он изъявил желание, сбежать от меня. Отчего еще? Он рассказал мне о том, что у него в Этрурии был целый сераль из девиц.
– Каков наглец!
– А ты прекрасно знаешь, что таких строптивцев я люблю наказывать. Пусть немного помучается, прежде чем скопческая жизнь утихомирит его самцовый пыл.
– Скажи солнцеликая, тебе ни разу не хотелось, оставить хоть одного из них в своих постоянных любовниках? Этот же оказался неплох в постели. Или я ошибаюсь? – Серпис улыбнулся тонкими губами.
– Ты угадал. Этот жеребец был весьма хорош. И что с того? Многие простолюдинки вынуждены ревновать своих гулящих мужей. Представь себе, Серапис, они даже страдают от ревности и льют горькие слёзы. Я же, к счастью, имею прекрасную возможность, избежать сей жалкой участи. Все мои мужья верны мне до самой смерти, – рассмеялась Нефтида. – Мужским естеством они расплачиваются за ночь, проведенную со мной. Это для них великая честь. Каждый из них, познав меня, остается верен мне, ибо только я одна знаю место, где находится их природный жезл. Только полная кастрация может дать мне гарантию их вечной верности. А что касаемо жалости, так её нет у меня. На земле еще довольно прекрасных и сильных мужчин, готовых за ночь со мною расстаться навсегда с пенисами. И даже если они не готовы, я всё равно не оставляю им ни малейшего шанса, думать иначе, – хихикала Нефтида.
– Ты очень гуманна, мудрейшая из женщин, – поклонился Серапис.
– Я знаю одну восточную правительницу, которая убивает каждого мужчину после ночи любви. Разве я не поступаю более разумно? Пройдет еще несколько лет, и у меня при дворе будет целое войско великолепных евнухов.
Серапис нагнулся и достал из ящика стола круглую чашу. В ней лежало три обсидиановых ножа с лезвиями разной длины и один маленький, но острый серп.
Когда Владимир увидал эти изуверские предметы, то весь похолодел от страха. В паху мучительно заныло.
«Ну, нет. Живым я вам не дамся, – повторял он про себя и пятился к выходу. – Господи, куда запропастился Виктор?»
– Я дам ему вина со снотворным. Как только он заснет, позови Омфала и Клития. Пусть они свяжут его и приготовят к жертвоприношению. Я сама свершу акт оскопления.
– Хорошо, – кивнул Серапис.
– Пусть Клитий свяжет этого этруска как можно крепче. Он сильнее, чем многие иные. И я не желаю, чтобы он дергался во время жертвоприношения. Моя рука должна быть твердой, а жертва неподвижной.
– Могу ли я дать ему морфия?
– Я подумаю об этом. Если я увижу страх в его глазах, который помешает жертвоприношению, мы дадим ему напитка богов, для утешения боли и страха. Все решится на месте. Я должна буду увидеть его глаза.
– Хорошо, светоносная. Все будет сделано так, как ты пожелаешь.
Владимир пятился к выходу, но оступился и с грохотом упал, зацепив руками пару керамических горшков. Нефтида и Серапис обернулись на шум.
– Серапис, хватай его! – крикнула Нефтида. – Я говорила тебе, что он наглый, словно кенийская обезьяна.
Владимир с удивлением обнаружил новое обстоятельство: внешность прекрасной хозяйки изменилась до неузнаваемости. Перед ним была совсем другая женщина. Нефтида состарилась прямо на глазах. И уже не выглядела юной и прекрасной, какой была лишь четверть часа тому назад. Парик слетел с ее головы, и взору Владимира предстал блестящий лысый череп. Изумрудные глаза налились кровью и выглядели злыми и колючими. Кроваво-карминовый рот изрыгал египетские проклятия на голову несчастного Владимира.
– Чуяло мое сердце Серапис, что этот этруск устроит нам какой-нибудь сюрприз. Хватай его!
Серапис подбежал к Владимиру и попытался его ударить, но сам получил удар такой силы, что упал навзничь, разбросав по полу варварские обсидиановые ножи.
– Что, схлопотал, Иуда? Знал же, что ждет меня здесь, когда заманивал в покои этой ведьмы. А я еще, словно порядочный, пожалел тебя.
Серапис, поднимаясь с колен, выплюнул изо рта кровь.
– Безумец, – пошатываясь, произнес он. – Тебя ждала счастливая и сытая жизнь. А теперь нам придется тебя убить.
– Счастливая и сытая жизнь евнуха? – с жаром произнес Владимир. – Хороша же была бы моя жизнь без… хуя. Врагу такую не пожелаю. Изверги. Людоеды! Твари неземные! Без души и совести!
– Не ритрствуй, жалкий чужестранец! – Нефтида схватила с пола один из обсидиановых ножей и надвигалась с ним на Владимира.
Мгновение, и она сделала резкий выпад, стараясь воткнуть нож в живот нашего героя.
Владимир увернулся от ее удара и побежал к лестнице. Нефтида с визгом понеслась вслед за ним. Владимир и сам не заметил, как взлетел по крутым каменным ступням, ведущим из подвала. Нефтида, словно дикая пантера, пыталась настичь его. Она карабкалась за ним на четвереньках, оскалив лицо так, словно на мгновение стала черным пардусом. Из ее прекрасного некогда рта капала кровавая слюна, а глаза полыхали зелеными фосфорными огнями.
– Врешь, оборотень, не возьмешь! Русского мужика не так-то легко одолеть.
Он выскочил наружу и попытался закрыть позади себя дверь. Но Нефтида оказалась такой сильной, что ударом руки выбила дубовую дверь, так, что она вылетела вместе с косяками и упала на мраморный пол.
Владимир с ужасом наблюдал за тем, как женщина, встав на четвереньки, принялась рычать и скалиться острыми, словно у хищника клыками. Соблазнительное полуобнаженное тело египетской прелестницы в мгновение ока покрылось густой и глянцевой черной шерстью. Нефтида превратилась в огромную чёрную пантеру и ударила тяжелым пружинистым хвостом. Нагнув круглую кошачью морду, она готовилась к прыжку.
– Сгинь, оборотень, – шептал Владимир побелевшими губами и пятился в другой конец комнаты. – Решила в богиню Бастет поиграть?
По дороге он ухватил руками курительницу и, что есть силы, швырнул ее в сторону ведьмы.
Угли рассыпались по полу так, что Нефтида обожгла об них пухлые чёрные лапы. Огонь опалил и её лохматый мощный загривок и короткий усатый нос.
Уши Владимира заволокло от такого пронзительного и страшного визга, что он чуть не потерял сознание. Пантера рычала и скулила от боли, катаясь по мраморному полу.
Из двери, ведущей в подвал, на помощь Нефтиде выскочил Серапис. Только ныне слуга Нефтиды выглядел не как человек. Серапис, как и Нефтида, обратился в огромного зверя. Он принял облик черного шакала. Вернее, тело Сераписа было прежним, вполне себе человеческим, а вот на месте головы красовалась остроухая черная морда.
– Анубис, – догадался Владимир. – Ты принял облик Анубиса.
Владимир пятился от двух наступающих на него чудовищ. С их острых клыков стекала кровавя вязкая слюна.
Позади себя он услышал шум и топот. На помощь к Нефтиде и Серапису бежали рослые чернокожие евнухи.
Через секунду по голове нашего героя ударили чем-то тяжелым.
Он не понял, сколько ему пришлось пробыть без сознания. Очнулся он от того, что кто-то лил ему на голову воду. Владимир почувствовал, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой.
В Египте наступило долгожданное утро, но ночной кошмар для нашего героя вовсе не закончился. Теперь он был связан крепкими веревками и лежал, словно полено, прямо на мраморном полу, напротив высокого трона Нефтиды. Солнце, горячее египетское солнце, во все окна светило прямо в зал. Сама хозяйка выглядела еще великолепнее, чем накануне, в первые минуты их знакомства, когда Владимир был ошеломлен ее неземной красотой.
От ее звериного облика не осталось и следа.
Теперь ее тело украшала бирюзовая туника, отороченная серебряным орнаментом по подолу и лифу. Роскошными фалдами струилась на ноги драгоценная шелковая ткань. Новые золотые браслеты, сделанные в виде извилистых змеек, украшали длинные и прекрасные руки лучезарной Нефтиды. Прекрасную головку вновь покрывал великолепный парик, сделанный из множества черных косичек, увенчанных золотыми шариками с диамантами. При каждом движении головы эти шарики издавали едва заметный мелодичный звон и сверкали от падающих солнечных лучей ярче, чем небесные звезды. Не менее ярко сверкали и изумрудные, самые прекрасные в мире глаза. Вместо головного убора на голове египтянки высилось немыслимое золотое украшение, сделанной в виде короны с перьями из тонких пластин золота, украшенных голубой и золоченой финифтью.
– Что, станете меня кастрировать? – прошептал Владимир, глядя на египетскую диву. – Зачем я вам увечный?
– А ты мне и целый теперь не нужен, – рассмеялась она, царственно вскинув подбородок.
– Я и не знал, что вы так жестоки.
– Теперь знаешь, наглый этруск.
– Я русский.
– Ты думал, что меня это впечатлит? Мне все равно, кем ты являешься на самом деле. В любом случае ты будешь теперь казнен. Мои слуги сейчас ищут по городу твоего дружка. Его, кажется, звали Кафавром. Я не знаю, кто вы на самом деле. А теперь и не хочу этого знать. Завтра с утра ты и твой друг – вы оба – будете казнены.
– Я-то возможно. Но вот с Кафавром у вас вряд ли что-то получится. Не хочу вас расстраивать, но этот джентльмен вам не по зубам.
– А это мы еще посмотрим, – мстительно заявила Нефтида.
А после она помолчала, глядя куда-то вдаль.
– Ты оказался глупцом, наглый этруск. Если бы ты принял посвящение в культ Исиды, то прожил бы остаток жизни в радости и богатстве. Ты мог бы стать моим любимым супругом.
– Нет уж, милочка. Увольте меня от такого счастья. Уж лучше я расстанусь с жизнью, чем с самым дорогим, что есть у каждого мужчины.
– Ты слишком высоко ценишь кусок своей плоти, которая вскоре тебе не понадобиться.
– Что поделать. Я рожден самцом, а не жалким кастратом. И лучше уж смерть, чем подобная участь.
Двое стражников подняли его на ноги, отвели во двор, и посадили в сарай, сделанный из камыша. В нем Владимир провел остаток дня и следующую ночь. В перерывах между сном он старался не думать о предстоящей казни. Он только шептал:
– Виктор, ау, где же вы? Вам пора меня вызволять из этой ужасной страны с его беспощадными зеленоглазыми красавицами.
Но Виктор будто не слышал его.
«А может они и его уже схватили? – лихорадочно думал наш герой. – Но этого же не может быть. Виктор же сильнее и умнее всех их. Он не может быть просто так пойман какими-то мумиями. Или может? Чёрт, как я устал от этой желтой страны вечного страха. Как же я устал от всех кровожадных мумий…»
– Виктор! – вновь кричал он во все горло.
Ночью Владимиру приснился сон. Во сне он оказался вновь в той самой пещере, из которой когда-то Виктор вывел его в этот древний египетский мир. Во сне Владимир шел по узкому коридору, сворачивая то в одну сторону, то в другую, пока не добрался до просторного зала. Это была погребальная комнаты. Посередине стоял постамент, на котором возвышался золоченый саркофаг с мумией. Владимир подошел ближе. В свете факелов он обнаружил множество сосудов, в которых хранились извлеченные органы этой мумии.
Наши сны – это часть того непознанного мира, в которых мы часто ведем себя, мягко говоря, не логично. Вот и наш любимый герой, презрев всякий здравый смысл и законы земного тяготения, с легкостью сдвинул с места крышку тяжелого саркофага и с ужасом увидел в нем самого себя, захороненного, словно мумия. Увидев свое мертвое лицо, Владимир вскрикнул, попятился и задел ногой один из стеклянных сосудов. Сосуд с грохотом упал на каменный пол. Жидкость из него вылилась, и взору Владимира предстал его собственный член, отсечённый накануне обсидиановым серпом. Владимир вскрикнул и проснулся.
Ночь промелькнула довольно быстро. Сквозь камышовые стены пробивались лучи жаркого африканского солнца. За дверями кто-то возился с ключом. Наконец дверь распахнулась. В сарай вошли два огромных стражника с хопешами в руках.
– Вставай, этруск. Сейчас мы поведем тебя на казнь, – прогромыхал один из громил.
– Мальчики, а вы тоже все кастраты? – стараясь выглядеть невозмутимым, произнес Владимир.
– Тебя это не касается, чужестранец, – ответил рослый африканец. – Тебе не понять наших обычаев.
– Хреновые у вас обычаи, я вам скажу. Девок вы режете, себя увечите. Что за обычаи такие? Зачем вы живете? Для какой радости? Потакать своим глупым и жестоким богам? Кровосмесители чертовы.
– Иди уж, – громила несильно ударил Владимира по плечу.
«Кстати, а как же меня будут казнить? – вдруг со страхом подумал он. – Отрубят голову или…? А правда, что они со мной сделают? И когда наконец-то появится Виктор? Где же он, чёрт побери?»
Владимира вывели за ворота богатого дома Нефтиды. А далее стражники проводили нашего героя по аллеям парка, где росло множество плодовых деревьев и кустов с розами. Пока они шли мимо аллей, Владимир с тревогой вглядывался в густую листву, ища глазами демона. Но его наставника нигде не было. Жаркое полуденное солнце палило прямо в обнаженную спину и темный затылок, прикрытый нелепым париком. Пот струился по груди и спине Владимира.
«Куда они меня ведут? – с нарастающей тревогой думал он. – И куда же запропастился мой патрон? Неужто он улетел домой, забыв меня в египетском царстве у этой зеленоглазой ведьмы?»
Шли они недолго, пока не уткнулись в один из тех роскошных бассейнов, чья поверхность поражала красотой белоснежных и голубых лотосов.
«О боже! – осенило его. – Это же именно тот пруд, который кишмя кишит желтобрюхими нильскими крокодилами. Неужели? – холодный пот прошиб его вновь с головы до ног. Стали предательски дрожать колени. – Неужели эта коварная сука решила казнить меня, отдав на съедение этим голодным тварям?».
С противоположной стороны пруда раздался мелодичный звук. Прямо к ним летело сияющее солнце, запряженное белым жеребцом с развевающейся на ветру гривой. От необычности и яркости этого действа Владимир зажмурил глаза – было больно смотреть. Когда солнце приблизилось, он с удивлением обнаружил что перед ним стоит одноместная легкая колесница, запряженная великолепной лошадью. И колесница эта была сделана из чистого золота. Ослабив поводья и приструнив лошадь, из колесницы выпорхнула красавица Нефтида. Она вновь переоделась в другой наряд. Теперь на ней был надет тончайший светло золотистый хитон из виссона, с роскошным золотым поясом и длинным шлейфом из невесомого газа. Драгоценными нитями был щедро расписан весь подол, лиф и рукава. Помимо этого у платья был такой роскошный фасон, что открывалась часть талии, плоского живота и смуглой груди зеленоглазой красавицы. Голову украшал довольно сложный золотой убор, возвышающийся от макушки великолепным расписным конусом. Подведенные сурьмой глаза сверкали, словно два огромных изумруда. Изящная ручка вертела в руках золотой жезл, отлитый в виде полумесяца.
«И все-таки я не видел женщины роскошнее, чем эта ведьма, – удрученно подумал Владимир. – Наверное решила перед казнью произвести на меня еще большее впечатление. Чтобы я запомнил ее даже после смерти? Что я несу? Какой смерти? Господи, да сколько же раз вы будете меня убивать?!»
Ему показалось, что Нефтида самодовольно хмыкнула, внутренне торжествуя от того, какое она произвела впечатление на своего несостоявшегося, сотого по счету мужа. Она прошлась мимо Владимира, обдав его ароматом неземных духов.
– Вот так, мой дорогой Фрасий, – произнесла она ласковым голосом. – Сегодня ты будешь казнен. Как ты уже догадался, я отдам тебя на съедение потомкам Себека. Как ты уже понял, я чту наших древних богов и всегда иду им навстречу. Ты не захотел отдать Исиде кусок твой никчемной плоти и остаться живым. Не просто живым, но самым счастливым человеком на земле. Остаться моим супругом.
– Сотым по счету кастратом? – усмехнулся Владимир.
– Да, сотым по счету. Моим супругом.
– Какое-то странное у вас, мадам, представление о супружестве.
– Молчи, этруск! Твоя участь уже решена. Я с наслаждением наблюдаю за тем, как ты вспотел от страха. И то, как трясутся твои колени. Я чувствую запах твоей смерти. Она пахнет речной тиной и кровью. Ты будешь лишен возможности, быть похороненным в погребальном склепе, так как хоронят каждого почетного египтянина. Ты никогда не станешь мумией и не проснешься в иных мирах. Твое тело будет растерзано на мелкие куски. От него не останется даже праха. Потомки никогда не увидят твоей гробницы.
– Переживу… Положа руку на сердце, не впечатляют меня ваши мумии, – пытался шутить Владимир.
– Не святотатствуй, безбожник из Этрурии.
Она прошлась мимо Владимира и строя чернокожих рабов с хопешами на могучих плечах. Выражение черных лиц не соответствовало их исполинским фигурам. Они смотрели на свою госпожу такими обожающими взорами, что Махнева затошнило от их умильного подобострастия.
«Ах, какое экзальтированное идолопоклонство. Браво, мадам! Нечасто увидишь столько нравственных калек, обожающих вас за ваш изощренный садизм. Вы их лишили всего человеческого – реализации своего основного инстинкта, оставив им в распоряжение собственное страшное либидо. Им бы впору растерзать вас, разорвать от мести на клочки. А они смотрят на вас с кроткой любовью, словно пасхальные голубки на дешевом ярмарочном лубке…»
– Сегодня ты будешь казнен не один. У тебя будет славная компания, – насмешливо молвила Нефтида. – Мои маленькие себеки сегодня получат двойное угощение.
«Кого же еще хочет казнить эта ведьма? – внезапно подумал Владимир. – Неужто Виктора? Может, они нашли моего патрона. Ха! Это было бы славно! Славно то, что он бы вперед скинул в пруд эту распрекрасную ведьму…»
С противоположной стороны он увидел нескольких стражников, ведущих к бассейну человека, покрытого с головой грубой мешковиной. Но, судя по фигуре, это, увы, был не демон. Когда стражники сорвали с пленника грубую холстину, Владимир увидел пред собой обнаженную белокожую и полногрудую женщину с рыжими вьющимися волосами. Где он мог ее видеть? И тут он вспомнил! Это была персиянка. Да, именно она выступала у Нефтиды со змеями. Но, за что?
Женщина шагнула вперед и упала на колени перед Нефтидой. По ее бледному веснушчатому лицу катились мутные слезы.
– О госпожа, о великая и могущественная Нефтида, – обращалась она к зеленоглазой ведьме. – Ради всех богов Египта, сжальтесь надо мною! Я не понимаю, в чем моя вина?
– Ради всех богов Египта? – зло усмехнулась Нефтида. – Да, наши боги могут лишь благословить казнь чужестранки, возомнившей себя заклинательницей змей.
– Но я не знала! Я не знала, что мое выступление так рассердит вас, о, всемогущая! Я могу навсегда отречься от своего актерского ремесла. Я лишь рабыня. Старый финикиец Магун купил меня еще девочкой на рынке рабов и обучил работе со змеями. Разыщите моего господина. Он подтвердит, что у меня не было никакого тайного умысла, сердить вас, госпожа. Я знаю, что ваше собственное мастерство работы со змеями превосходит все иные на земле Египта. Простите меня, что я осмелилась, выступить перед вами. Но, я не сама. Меня заставил Магун. Отпустите меня!
– Поздно. Таких нахалок, как ты, надо учить, – холодно отвечала Нефтида.
– Ревнивая, завистливая и злобная сука, – тихо прошептал Владимир, глядя исподлобья на египетскую красавицу.
Она трижды хлопнула в ладоши. И на площадке перед бассейном появилось несколько музыкантов. Один был с лютней, другой с кожаным тимпаном, две женщины держали в руках серебряные систры. Был здесь и арфист с небольшой арфой, и музыкант, играющий на флейте. Этот камерный оркестр по взмаху руки Нефтиды стал производить на свет такие напряженные и печальные звуки, что у Владимира, помимо его воли, на голове вновь зашевелились волосы.
«Что за глум? Эта стерва даже казнь облагораживает нервной какофонией. А может, у них так принято?»
Как только к печальной мелодии присоединились тимпан и систры, поверхность воды забурлила, и среди плавающих цветов лотоса вдруг появилось с десяток огромных, зеленоватых от тины морд, с полу оскаленными желтыми зубами.
– О, боже, – прошептал Владимир. – Виктор, ну где же вы?!
Персиянка, увидев водных монстров, тут же лишилась сознания.
«Наверное, это к лучшему, – цепенея от страха, думал Владимир. – Я тоже бы предпочел, отключиться».
Звук тимпанов усилился до низких частот. В воздухе повисла такая тревога, которую было трудно осознавать разумом. В эти мгновения Владимир покосился на Нефтиду. Ему показалось, что ее лик вновь захватило неведомое чудовище, похожее на чёрную кошку. А зеленые глаза загорелись фосфорным зловещим светом. Наш герой тряхнул головой, и наваждение прошло. Перед ним опять было прекрасное лицо Нефтиды, в ореоле золотого сияния. Легкие протуберанцы отлетали от ее светоносного лика и уносились в раскалённое египетское небо.
Владимир засмотрелся на ее прекрасное лицо и даже не заметил, как двое чернокожих стражников схватили бездыханное тело персиянки за руки и ноги и, размахнувшись, скинули его в зловещий омут. Владимир услышал удары мощных хвостов и леденящий душу хруст костей несчастной женщины. От ужаса наш герой зажмурил глаза. А когда открыл их, то увидел вполне себе адское зрелище – чистаягладь пруда с качающимися белыми лотосами стала багровой от крови. И вновь раздался звук клацающих пастей ужасных рептилий. Треск рвущейся плоти. Веер кровавых капель окропил желтый песок вокруг бассейна.
Владимир смотрел на все с немым ужасом, и ему казалось, что весь этот безумный сюр происходит с ним во сне. Он не мог поверить в неотвратимость страшного сценария, уготованного ему волей тех, кто уже давно почил в мире.
– Вы же все давным-давно умерли! Вы давно уже все мумии! Или даже хуже: от вас даже праха не осталось! – крикнул он в запале.
В этот миг он почувствовал, что двое стражников подхватили его за руки и потащили к бассейну.
– Виктор, чёрт тебя побери! Забери меня отсюда!
Он почувствовал толчок в спину. Летел до воды он недолго. Прохладная волна накрыла его тело с головой. А далее он всеми нервами, каждым мускулом и собственным пульсом ощутил, как нечто бугристое и холодное коснулось его обнаженного бедра и живота. А перед глазами раскрылась зубастая пасть.
Он задохнулся и пошел ко дну. Но чья-то невидимая рука крепко ухватила его за шею, и вытянула из воды на божий свет. И в этот миг яркое солнце с искрящимися багровыми протуберанцами скатилось с синего египетского неба и раскололось пополам, заливая расплавленным золотом его бедную голову. Все пространство вокруг – и пруд с крокодилами, и чернокожие стражники, и музыканты, и коварная Нефтида – все это смешалось, словно в калейдоскопе. В лицо полетели листья плодовых деревьев, сухая трава, перья птиц, мятые лепестки роз и горсти горячего песка. Много-много горячего песка.
Он летел по узкому коридору, напоминающему тоннель, а мимо него проносились звездные кометы, астероиды и межгалактическая пыль. Словно на большом экране, он видел, как день сменяла ночь. Быстро-быстро. Очень быстро. Он видел только сплошную ленту – смены дней и ночей. А после остались лишь точки – мельтешение множества точек. Потом пошли иные картины: рушились целые города и царства. Высыхали и вновь наполнялись синевой русла рек. Пустыни зарастали травой и становились садами, вскипая по весне буйством белых цветов. А после рок беспощадного времени вновь сминал все признаки зрелой жизни, превращая щедрые оазисы в выжженные солнцем пустыни. Он видел, как бушевали штормом океаны, и гибли сотни кораблей, унося на дно амфоры с вином и золотом…
Он видел множество войн и кровавую жатву в виде миллионов человеческих жизней, принесенных на алтарь пустых побед. Он видел походы алчных до власти царей. Рассветы и упадки их великих империй.
Он видел стаи птиц, улетающих на юг. Он видел землетрясения, цунами и потопы. Он видел и стену огня, выжигающую все живое. Кривые, словно кинжалы молнии, обрушивались на поля зрелой пшеницы. И вновь лились дожди и громыхали грозы, принося влагу садам и радуги над свежими полями.
Он видел стада диких животных, кочующих по лесам и долинам.
И вновь извергались вулканы, чья лава сжигала на своем пути целые города и страны. И в этой грохочущей чехарде закатов и рассветов, рождения новых веков и смены тысячелетий лишь одно оставалось неизменным. Это были великие пирамиды Хеопса.
– Господи, как все долго… – шептал он. – Что есть твое время для людей? Люди, для тебя, словно букашки… И где же грозная Нефтида? Нет её! От нее нет даже праха.
И он хохотал, словно безумный, от охватывающего его вселенского потрясения. Имя которому – ЖИЗНЬ.
Пролетев через тоннель, словно по водосточному желобу, Владимир плюхнулся на что-то мягкое и прохладное. Вокруг стояла тишина. Он долго боялся открыть глаза. А когда открыл, то понял, что он лежит в своей комнате в царстве Виктора.
– Да! – крикнул он что есть силы. – Да!!!!
И в этот момент откуда-то с потолка к нему прилетел золотой египетский анх и больно ударил его по лбу.
– Чёрт побери! – вновь закричал Владимир и грязно выругался.
Рука нащупала символ египетской власти и со злостью швырнула его об стену. Раздался громкий удар, от которого в спальне зазвенели стёкла. Одна из картин в бронзовой раме упала на пол.
– Виктор! – истошно крикнул он. – Ну, как же так!
«Ладно, – успокаивал он сам себя. – Ладно. Надо поспать… И все пройдет. Я забуду зеленые глаза Нефтиды, египетское жаркое солнце и белые лотосы в кровавой пене…»
Но сон не шел к нему. Он ворочался с боку на бок, пока не сел:
– Не смогу я заснуть. Надо пойти и смыть с себя всю эту страшную ночь.
Он встал и медленно отправился к своему шутовскому зеркалу.
«Ну, в этот раз то я точно знаю, в кого обрядит меня мое коварное зерцало, – думал он. – Тут и думать долго не надо. Виктор и без зеркальных фантасмагорий обрядил меня в черный парик, схенти и усех».
Владимир приблизился к комоду, на котором висело хитроумное зеркало. По блестящей поверхности пробежала затейливая и тонкая волна, замигали красноватые огни, и зеркало вмиг показало новое отражение Владимира. Из седого овала на нашего героя смотрел совершенно чужой мужчина. Нет, конечно, по росту и телосложению он был похож на Махнева. И даже в чертах лица читалось весьма значительное сходство. Однако из зеркала на Владимира все же смотрел настоящий египтянин – смуглый и черноволосый. Вернее, вместо волос на голове красовался привычный глазу парик с множеством черных косичек. Сверху на парик был надет урей со змейкой, приподнимающей литую из золота головку. Могучую шею огибал разноцветный, в каменьях усех, переливающийся рубинами и аметистами. Торс был обнажен, а ниже шла набедренная повязка, называемая – схенти.
– А что? – вслух сказал он. – Я весьма неплохо смотрелся в образе знатного египтянина. Правда, меня довольно быстро раскусили, что я никакой не египтянин, а этруск.
Ну, в общем, кем бы я ни был. Я вполне понимаю эту зеленоглазую ведьму. Я понимаю, за что она в меня влюбилась.
Он хохотнул, обнажив полоску белых, словно снег, зубов.
– О, какой же я красавчик.
Он повернулся спиной и полюбовался своими широкими плечами и сильными руками.
– Хорош… Вот она и влюбилась. Хотя… Так влюбилась, что решила кастрировать, а после скормить крокодилам.
Как только Владимир вспомнил о жертвах, принесенных на алтарь кровожадной Исиде, он захотел приподнять тонкий виссон и посмотреть на собственное мужское достоинство. Его несомненное наличие. Но передумал, делать это перед зловредным зеркалом. Он заподозрил, что зеркало может из пакости, произвести с его отражением то, о чем мечтала его несостоявшаяся египетская невеста.
– А вот дудки вам. Я не доставлю ни тебе, шутило, такой радости, ни тем более, зеленоглазой ведьме.
Он отошел от зеркала и направился в сторону уборной. Там, как мы помним, висело вполне себе обычное и довольно объективное зеркало. Владимир ожидал, что в его реальном отражении будут отсутствовать признаки египетской внешности. Но как же он жестоко ошибался. В этом зеркале он тоже выглядел почти так же, как и в шутовском.
– Это что же вы, патрон, со мною сделали? – прошептал он. – Мне что вечно теперь египтянином древним ходить? Или этруском? Черт! Кем я там был…
В этом зеркале он выглядел даже на порядок хуже, чем в первом. Здесь он не был столь красивым и атлетически сложенным. Его плечи казались намного уже, а руки и ноги худее. Да и черты лица не отличались привычным благородством. Губы были чуточку толсты, а нос казался слишком широковатым. Да и весь облик не отличался какой-либо аристократичностью. А когда он стянул с головы лохматый, забитый песком парик, то обнаружил в зеркале отвратительный голый череп. От его роскошной шевелюры не было и следа.
– Хм, а как я предстану теперь в этом виде перед местной публикой? – расстроено думал он. – Это сколько же пройдет времени, прежде чем отрастут мои кудри? И как я в таком виде перед Глашей покажусь? Она же не узнает меня.
Он плюнул на собственную руку и попытался оттереть с нее крепкий африканский загар. Но, увы, рука не оттиралась. Она продолжала оставаться такой же смуглой, как и ранее.
«А, может, принять ванну? Может, мочала ототрет все это безобразие?»
Он с удивлением таращился на собственные смуглые и поджарые ноги, вовсе не похожие на его собственные. Даже пальцы на ступнях были не его.
– Чьи это пальцы? Что за тело мне выдал мой сатрап?
И, наконец, он решился посмотреть на главное. Он откинул в сторону фалды схенти и посмотрел на область паха. Его «дорогой друг» был, к счастью, на месте. Но вот незадача: был ли этот «друг» именно его? Теперь он в этом сомневался.
«Мне кажется, что этот меньше, – обеспокоенно рассуждал он. – Да, и форма, вроде, не моя».
Воспоминания о зеленоглазой Нефтиде вновь заставили его вздрогнуть и поежиться.
– Какое счастье, что Виктор меня спас. Хотя, мог бы спасти и раньше. Я скоро здесь поседею от нервных потрясений.
Рука коснулась головы. Вместо волос пальцы нащупали бритую макушку.
– Фу, какая гадость! Виктор, верните мне моё тело, – взмолился он.
Он еще долго крутился возле зеркала. Вздыхал и сокрушался, находя множество прочих изъянов в непривычном для него теле. А после он махнул рукой и решительно двинулся в сторону ванны.
Не мешкая, он наполнил ванну теплой водой и, поднявшись по ступенькам, опустился вниз.
– Какое счастье, очутиться дома, да еще в теплой ванне, – думал он, с наслаждением прикрывая глаза. – А внешность что? Ну, может, и внешность постепенно вернется прежняя.
Он почти задремал, как почувствовал, что его ноги коснулось нечто тяжелое и шершавое. Отвратительно запахло тиной, гнилью и человеческой кровью.
– О нет! – крикнул он.
На мгновение ему показалось, что в узкой ванне он не один – справа от его ноги мелькнул крокодилий хвост, а вода побурела от крови.
– Нет! – вновь крикнул он и, мотнув головой, отогнал от себя гадкое наваждение.
«Мне надо, наверное, поспать, – лихорадочно рассуждал он. – Я столько времени не отдыхал, что мне мерещится всякая гадость».
А после он принялся тщательно тереть себя мочалой, будто старался смыть все признаки и черты другого человека.
– Этруски, египтяне, чёрт вас подери, да сделайте меня опять прежним – русским. Владимиром Махневым.
Когда он выбрался из ванной, то поспешил посмотреть на себя в зеркало. Из седого овала на него по-прежнему смотрело совершенно чужое лицо. С той лишь разницей, что бритый череп теперь поблескивал от чистоты. Когда он покидал уборную, то чуть не наткнулся на собственный черный парик. Он поднял его, повертел в руках. Понюхал отчего-то. Ему показалось, что парик пах овечьей шерстью и псиной. Он с отвращением закинул его в пустой угол.
Возле кровати он обнаружил и золотой усех и браслеты. Он не хотел даже смотреть на все это египетское добро. Одно лишь радовало: за окном сияла огромная и влажная луна.
Владимир зевнул и присел на кровать. Пальцы вновь коснулась чужого носа, губ и голого черепа. Потерли чужие уши.
– Эх, ладно. Главное, что живой.
– А вот это точно! – недалеко от себя услышал он знакомый голос.
Демон собственной персоной материализовался в одной из бронзовых картинных рам. Прямо из пустого проема вдруг выросли ступеньки с перилами, и по ним изящно спустился сам Виктор. Как ни странно, демон вновь был одет в египетский наряд. Только нынче его одеяние было настолько роскошным, что его можно было сравнить с царственной одеждой самого фараона. Помимо тяжелого усеха в каменьях, украшающего шею и начало груди, голову демона венчал золотой урей с массивной змеиной головой. А черные волосы были прикрыты сине золотым клафтом[20]. На широких плечах Виктора красовался тяжелый хитон, сплошь расшитый золотыми нитями и драгоценными камнями.
– О боже, вы переливаетесь так же, как и приснопамятная Нефтида.
– Да? Ты полагаешь?
Демон вытащил из-за спины старинное венецианское зеркало в золотой оправе с витой рукоятью и принялся разглядывать собственное отражение. Насмотревшись досыта, он удовлетворенно крякнул.
– А ты знаешь, в каждой эпохе есть свои прелести. Мне так понравился наряд египетских фараонов, что я решил включить его в собственный гардероб. Не все же в европейских платьях мне щеголять. Нужно же и какое-то разнообразие. А что касаемо Нефтиды, то ты прав – ее наряды были исполнены с таким вкусом и роскошью, что, глядя на неё, я иногда и сам терял дар речи.
– Несомненно, она была красивой женщиной, – с усмешкой отвечал Владимир.
– Определенно, mon amie. Ты знаешь, я даже всерьез подумываю о том, чтобы вернуться в те века. А после разыскать ее саму или её прах. И воскресить ее для нашего мира. Для моего царства.
– Если я встречу ее здесь, то со мной начнется припадок.
– Ну, я знаю, как ты изнежен и склонен к мелодрамам. Но согласись, что дама определенно хороша. И стала бы достойным бриллиантом в моей женской коллекции. Ах, если бы ты знал, как она колдует! Она весьма хитроумная и умелая ведьма. Чего только стоят ее обращения перед тобой.
– Обращения? Да уж… Это было весьма запоминающееся зрелище. Она же – оборотень. Простите меня, патрон, в вашем царстве, наверное, полно таких субъектов. Но я о них ранее только в страшных сказках читал.
– Полно? Отнюдь. Я не увлекался оборотнями. Но Нефтида им, по сути, не является.
– А кем она тогда является? Я собственными глазами видел ее превращение в кошку. И ее Серапис тогда превратился в Анубиса.
Владимир закрыл глаза и тряхнул головой:
– Как вспомню, так до сих пор дурно.
– Да, это было весьма живописно. Но повторю, что эта дама не является оборотнем. То, что с ней происходило, есть не что иное, как практическая магия. Гипноз.
– Вот как? Вы хотите сказать, что она просто мне внушала все это?
– Именно! Эта женщина, действительно, не совсем земная. И предки ее пришли на землю из другой, соседней, более развитой цивилизации. Она очень могущественная ведьма. И в постели опять же ненасытна, словно Мессалина. И к тому же она знает толк в опии и прочих наркотиках. Кстати, у нее есть и такие опиаты, каких нет в нашем времени. То есть, по всем объективным критериям, она очень подходит для моего царства. Видишь ли, ранее для сбора подходящих мне душ я не летал столь далеко в прошлое. Но вот слетал. И всерьез подумываю пригласить ее к себе.
– Ну-ну, давайте, приглашайте. И попросите, чтобы эта дьяволица прихватила свою словную коллекцию обсидиановых ножей и серпов.
– Думаешь?
– Ну, конечно, – хмыкнул Владимир. – И тогда вашему «Царству прелюбодеев» придет конец.
– Это почему же? – фыркнул Виктор.
– Почему? Да, потому что нормальных мужчин в нём не останется. Будут лишь одни дамочки и евнухи. Она даже сатиров ваших всех кастрирует.
– Некоторых не помешало бы! – снова хохотнул Виктор. – Определенно подумаю над тем, чтобы её пригласить.
Владимир лег и укрылся с головой одеялом.
– Ну, ладно, ты поспи немного, – ласково произнес демон. – Кстати, как тебе гимнасты, занимающиеся аутофелляцией? Понравились?
– Я о них теперь и вовсе забыл, – буркнул Владимир.
– Видишь оно как? Летали мы с тобой в Египет, чтобы посмотреть на аутофелляцию, а увидели намного больше, чем предполагали.
Владимир молчал.
– Ты, верно, обижаешься на меня, мой le favori? – продолжал демон невинным голоском. – Но, за что?
– За что? Я так ждал вас перед казнью. Я думал, что вы освободите меня от этих страданий. Я думал, что вы предстанете перед этими африканскими варварами, раскидаете их всех, и спасете меня.
– Милый, да разве ж я тебя не спас?
– Спасли, но сперва помучили изрядно. Хлебнул я от души «тьмы вашей египетской».
– Так привыкай. Чай не на злачных пажитях ты нынче почиваешь.
– Да уж…
– Тьма египетская! Нашел, как назвать… – хмыкнул Виктор. – Настоящая-то «Тьма Египетская» описана в Пятикнижии. Так назывались беды, обрушенные на головы египтян за отказ египетского фараона, освободить порабощённых сынов Израилевых. Они то и привели к Исходу евреев из Древнего Египта.
– Я помню об этом, но смутно. Зато, зубы египетских крокодилов я помню довольно отчетливо.
– Не печалься, Махнев, что я не материализовался перед толпой этих будущих мумий с топорами, и не раскидал их, подобно Самсону.
– Я понимаю, вам было не до меня, – продолжал обиженно рассуждать Владимир. – Вы, наверное, любовались красотами египетских парков.
– Отнюдь, Махнев. Я ли парков красивых не видал? Да, я любовался даже парками и садами, которые были прекраснее Висячих садов Семирамиды в Вавилоне. Я лицезрел апофеозы паркового искусства, сотворенные сынами рода человеческого, выше которых лишь были творения Господа в его садах. И я восхищался человеческим талантом – единения и гармонии с природой. Я восхищался человеческим гением, который дерзал быть Творцом.
Глаза Виктора горели вдохновенным огнем.
– И потом ты ошибаешься, когда предполагаешь невообразимое – что я могу оставить моего le favori на произвол судьбы. Ты что, Махнев? Я же за тебя отвечаю. Я ни на минуту не оставлял тебя. И всюду рядышком бывал, – улыбка демона казалась обворожительной.
– Тем более. Зачем тогда мне столько страхов?
– Зачем? А затем, что, «Memento mori»[21]. И я бы даже добавил: «Memento quia pulvis est»[22]
– Все ясно… – Владимир обиженно отвернулся к стене.
– Ох, Махнев, ничего личного. Работа у меня такая.
Он сам не заметил, как заснул. Видимо, сказалась наконец-то сильная усталость. Последние слова демона он слышал так, будто Виктор находился за густой пеленой тумана. А далее ему привиделось, как гобеленовые стены его просторной спальни стали понемногу таять, и все пространство заполнилось пронзительной и ясной до боли синью. Это была синь египетского летнего неба. И вдруг он увидел, как его патрон, облачённый в парчу и золото фараоновой власти, вознесся на самую вершину пирамиды Хеопса и стал швыряться с нее клочками снежных и легких как вата, облаков. А лучезарная Нефтида, подобно юной гимназистке, ловила комочки облаков и отправляла их вновь в сторону Виктора. При этом вся Гиза сотрясалась от звонкого смеха этой неземной парочки, множась на периферии звуками серебренных систров.
– Господи, какой бред, – прошептал Владимир и погрузился в глубокий омут сна.
Проснулся он тогда, когда за окном стоял местный пасмурный день. Как ни странно, в теле отсутствовала прежняя тяжесть, и голова тоже казалась светлой и ясной. Владимир сладко потянулся и встал. Быстрыми шагами он направился к комодному зеркалу. О чудо – в седом овале своего домашнего шута наш герой увидал себя прежнего – Владимира Махнева. Отрадным было то, что его голову покрывала теперь его собственная шевелюра с роскошными русыми кудрями. И лицо и тело – теперь тоже были именно его. Без сомнений.
– А может, ты мне врешь, хитрый лицедей? – вдруг усомнился Владимир.
В уборной он заглянул и в обычное зеркало. К счастью, и там он обнаружил полное возвращение его собственного, привычного и милого сердцу образа.
– Благодарю вас, Виктор, за возвращение моего облика, – улыбнулся он.
Рука потянулась за гребнем для волос.
Через четверть часа наш герой уже был умыт, причесан и одет в щегольскую летнюю пару, сшитую из тонкого английского сукна, белую сорочку с шелковым фуляром и небольшой цилиндр. На ногах его красовались роскошные и блестящие черные оксфорды.
– И вновь я, словно данди лондонский одет! – радостно констатировал Владимир, любуясь на собственное отражение.
Он спустился в столовую.
«Прошла уже уйма времени, – думал он. – Я и не помню, когда же в последний раз трапезничал. В Египте меня точно не кормили. Зато мною хотели кое-кого накормить».
Воспоминания о полете в Древний Египет, как ни странно, не вызвали в нем прежних переживаний. Все, что с ним произошло царстве Хатшепсут, теперь казалось ему не реальностью, а каким-то далеким сном. И воспоминания о крокодилах не вызывали уже прежнего ужаса. И образ Нефтиды тоже стал чем-то далеким, зыбким и почти невероятным.
«Я и вправду не помню даже, когда в последний раз пытался заказать что-то съестное на этой кухне. Даже не знаю, получится ли у меня что-то стоящее. Может, снова дадут какую-нибудь гадкую кашку и пару сухарей. А что, если в этот раз представить, будто я не в собственной столовой, а пришел отобедать в ресторацию. Попрошу у них меню, а там и разберусь, что к чему…»
Как только он представил, что очутился не у себя, а в столичной ресторации, стены его столовой сами собой разъехались по сторонам. Пространство дрогнуло, и стало сосем иным: чужим и просторным. Изменился цвет стен и высокого потолка. Вся обстановка напоминала какой-нибудь ресторанчик на Невском. И в этом помещении он был не один. Голову накрыли знакомые до боли звуки ресторанного застолья. А запахи? Так никогда не пахло на его собственной кухне. Здесь всюду пахло апельсинами и шампанским. А со стороны прихожей вдруг повалил душистый мясной пар. Запахло жареным мясом, луком и печеными булочками. Помимо кухонных ароматов, здесь пахло дамскими духами, помадой, мужским одеколоном и юфтью. Он сам сидел теперь на роскошном алом диванчике из бархата с высокими бронзовыми подлокотниками и мягкой спинкой. Напротив располагался стол, застеленный белоснежной накрахмаленной скатертью. Посередине стола возвышался фарфоровый вазон с цветами.
«Ого, какая роскошь, – подивился Владимир. – Похоже, что пустая кашка осталась лишь в прошлом. Теперь меня по сроку службы станут, видимо, кормить намного разнообразнее».
Он внутренне усмехнулся.
Рядом с ним раздались приятные аккорды фортепьяно. Понеслась тихая ресторанная музыка. Где-то вдалеке он услышал дамский смех, стук приборов и звон хрустальных бокалов. Казалось, что публика находится близко – только руку протяни. Но, в то же время, он не смог довольно четко рассмотреть ни одного лица посетителей. Все они находились от Владимира на небольшом расстоянии и, словно бы были отгорожены от него зыбкой перламутровой дымкой.
«А вот это правильно, – смеясь, подумал он. – А то кто же их знает, что станут делать все эти обкушавшиеся господа и дамы. Начнут еще шастать по моему дому. На постели моей валяться. Уборную посещать. В зеркало мое смотреться. Скандалы еще выйдут. Вот так-то, словно декорации в пьесе, они мне намного приятнее. Пускай едят, пьют, танцуют. Лишь бы ко мне не подходили. А мне бы, однако, меню…»
Не успел он подумать о меню, как откуда-то со стороны камина, прямо из воздуха, материализовался аккуратный худенький официант во фраке, довольно приятной и учтивой наружности, и положил ему на стол папку с меню.
Владимир важно кивнул и раскрыл мелованные странички.
– Итак, что вы нам можете порекомендовать на завтрак?
Владимир пробежался глазами по внушительному списку различных блюд, которые были обозначены русскими и французскими названиями.
– Голубчик, здесь так много всего, – он отложил папку в сторону. – Что ты можешь сам мне порекомендовать на завтрак?
– Господин желает только завтрак?
– Да, только завтрак. Обедать я, возможно, приду чуть позже.
– На завтрак у нас есть свежайшие яйца пашот, сливки, вологодское масло. Французские круассаны, свежий багет, булочки бриошь с шоколадом. Есть эклеры. Есть пирожки с разными начинками. Есть корзиночки с фруктами. Есть макарон из безе. Есть слойки с кремом, есть птифуры с шоколадом. Есть…
– Остановись. Мне бы что-то мужское. Яйца простые есть? Не «пашоты» никакие.
– Да, несомненно.
– Вот, сделай мне яичницу из трех яиц с беконом и сыром. Дай помидор свежих. Булок несладких с маслом и икрой. И кофе. Все понял?
– Слушаюсь. Сей момент.
Не прошло и пяти минут, как расторопный лакей принес Владимиру его завтрак. Все продукты были и вправду свежими и необыкновенно вкусными. А от кофе шел головокружительный аромат.
– Обожди минуту, – вдруг вспомнил он. – Принеси мне сто грамм хорошего коньяка.
Когда Владимир утолил первый голод, он налил себе коньяку и обильно намазал срез мягкой булки толстым слоем черной икры.
– Эх, как же здесь хорошо! – не удержался он и рассмеялся.
Боковым зрением он уловил, как к фортепьяно подошла высокая женщина в темном платье. Он плохо видел ее лицо. Оно казалось ему таким же расплывчатым, каким были лица прочих гостей. Но, к счастью, он отчетливо слышал все звуки. Женщина запела приятным сопрано какую-то итальянскую арию. И пела она так хорошо и чисто, что Владимир заслушался.
– Да, господа. У вас тут так замечательно, что я непременно и отобедаю в вашей ресторации. И даже отужинаю. И не раз! Милое местечко. И так близко от моего дома, – ерничал он. – Собственно, вообще в моем доме. Наверное, я стану вашим завсегдатаем.
Как только он поднялся из-за стола, легкий вихрь снес весь мираж, который еще мгновение назад был настоящим рестораном. Теперь Владимир вновь оказался в полном одиночестве – посередине пустой столовой, в которой не было на столе даже хлеба. Исчезли все запахи и звуки. Пропала и певица с официантом, и вся милейшая публика.
– Черт возьми, какая удобная вещь! – с усмешкой произнес он. – И готовить самому не надо. Все, так сказать, под боком. Я непременно наведаюсь в ваше распрекрасное заведение еще ни раз…
Владимир двинулся было к выходу, но вдруг вспомнил о том, что еще недавно творилось в его «похимостной лаборатории».
«Надо бы туда спуститься, – подумал он. – Да, ноги не несут. Нет, не стану, пожалуй. Думаю, что Виктор их всех утилизировал. В любом случае, они все наверняка издохли за это время и тиной болотной изошли. Они же ровно три дня всего-то и живут. Хотя, черт его знает, сколько времени я пробыл на берегу Глафирова моря, а потом и в Древнем Египте. Мне самому кажется, что прошла целая вечность, а тут может лишь минуты пробежали. А если так, и все мои кадавры еще не издохли? Или издохли, но смердят?»
Он подошел к плотной двери, ведущей в подвал, и тихонечко приоткрыл её. Из подвала ничем особо не пахло, кроме как касторкой, карболкой, йодом и колдовскими травами. Еще, как показалось Владимиру, оттуда чуточку пахло морскими водорослями и солью. Может, Виктор смыл все непотребства морской волной, как уже было однажды, подумал он. Это было бы благородно с его стороны. Кстати, и впредь, как я всю эту гадость стану выметать? Горохов всю мертвую нечисть хоронит у себя под яблонями и грушами. Может, и мне так же надо? Ладно, не буду о грустном. Как же не по душе мне все эти колдовские дела, с унынием думал он. Надо бы спуститься все-таки вниз, проверить, что там и к чему.
Он вознамерился было посетить свою «похимостную лабораторию», но отчего-то не пошел.
– А ну ее к шутам! – сказал он вслух и весело насвистывая, вышел во двор.
Он постоял немного на крыльце, всматриваясь в лавандовое поле, простирающееся за забором его дома почти до самого горизонта. Откуда-то из дальней части двора к нему притрусили обе его горгульи и виновато завиляли хвостиками.
– Здравствуйте, девочки! – с радостью приветствовал их Владимир. – Как вы тут без меня?
Горгульи отчего-то боялись поднять на него глаза. Они виновато опускали головы.
– Что это с вами? Уж, не заболели ли вы? Или обидел вас кто?
В ответ горгульи протяжно заскулили.
– Да, что с вами?!
И тут он вспомнил. Он вспомнил о том, как демон рассказал ему о кознях Лукерьи Потаповой и Овидия. О том, как она «Киса-киса, цыпа-цыпа» – прикормила его домашних стражниц рыбьими головами. А сама пробралась в дом и, перепутав все травы и прочие ингредиенты, напакостила ему так, что вместо молодцев прекрасных у Владимира вышли три немыслимых урода. Владимир нагнулся еще ближе к своим питомицам и почувствовал явственный аромат копченой рыбы.
– Эх, вы, титёхи. Даже правды утаить не умеете. Пахнет от вас так, что сразу ясно, кто виноват.
Горгульи стыдливо поглядывали на Владимира.
– Да, ладно вам. Я же не ругаю вас. С кем не бывает. Вы просто хотели кушать. Да, и ласки женской вам тоже, видно, не хватает.
Обе лохматые стражницы протяжно вздохнули.
– Ну-ну… Чего вы. Не кручиньтесь уж так. Я вам сейчас рыбки закажу.
Не успел он подумать, как из невидимого рога изобилья, будто подвешенного над двором нашего героя, вдруг посыпались копченые угри, сушеные лещи, воблы и прочая вяленая рыба. А после последовала живая форель, осетры и палтусы.
Горгульи аж поперхнулись от рыбного изобилия.
– Довольны? То-то же. Это вам не рыбьи головы. Все же хозяин вас кормит лучше.
Он почувствовал на своих руках и щеках мокрые языки любящих его непутёвых стражниц.
– Ладно-ладно. Кушайте на здоровье. А я пойду по делам.
Он вышел за ворота и остановился.
«Да, а с Лушкой, однако, надо что-то решать. Иначе она мне жизни здесь не даст. Так и будет пакостить за милую душу вместе с царским карлушей…»
Но, что же делать? Виктор советовал умаслить эту «прорву». Задобрить ее дарами. Что он там говорил? Что советовал ей подарить? Бриллианты? Нет, не думаю. Она в них никакого разумения не имеет. А что тогда? Меха? Нет, похоже. Чёрт, о чём же он говорил тогда?
Владимир медленно брел по дорожке в сторону дома соседа Кюхлера. Вскоре показался знакомый темно красный забор. Как только он поравнялся с высокой дверью, она неожиданно распахнулась, и на пороге нарисовался Генрих Францевич собственной персоной. Несмотря на теплый летний день, тщедушное тельце местного Потрошителя было укутано в козий платок, завязанный крест-накрест на спине. Мелкую голову украшал немецкий ночной колпак. Узкие губы прозектора расплылись в счастливой улыбке:
– Фладимир Ифанович, как я рад вас видеть! Сколько прошло времени с тех пор, как мы с вами виделись в последний раз? – буква «в» у него звучала как «ф».
– Сколько? – задумчиво произнес Владимир и тоже приветливо улыбнулся. – По-правде говоря, Генрих Францевич, я и сам никогда не знаю, сколько здесь проходит времени.
– Ах, дорогой мой сосед, наконец-то вы тоже заметили всеобщую странность в течении местного времени.
– Я давно её заметил, Генрих Францевич. Надо признаться, что время здесь – то бежит скачками, то совсем стоит.
– Вы совершенно правы, Владимир Иванович. Однако я попрошу вас пожаловать ко мне в гости. Хоть на полчасика. Уважьте старика.
– Ну, хорошо, – внезапно согласился Владимир и шагнул за порог высокой двери, отделяющей двор соседа от остальной улицы.
Аккуратная песчаная дорожка вела к ухоженному, побеленному домику с красной черепичной крышей и маленьким крылечком. Как и прежде, во всем убранстве небольшого двора чувствовался немецкий порядок. На ровных, прямоугольных клумбах росли маки и еще какие-то невиданные, пахучие травы. Проходя мимо грядок, Владимир вспомнил о русалке. Как давно это было. Казалось, что с тех пор пролетела целая вечность. Он вспомнил весьма ощутимую тяжесть холодного рыбьего тела. Ее прохладные руки, губы и все остальное. Воспоминания эти обожгли волной мучительного стыда – он вновь вспомнил собственное глупое упорство и неискушенность. Но, его извиняло одно – самое важное обстоятельство. Русалка так была похожа на Глашу.
«Где ты моя, любимая? – с грустью подумал он. – Я так давно не видел твоих глаз…»
– Я даже не спрашиваю, Владимир Иванович, о ваших делах, ибо считаю такие вопросы бестактными на этапе обучения.
– Можете спросить. Я охотно вам расскажу.
Они поднялись по ступеням крыльца и оказались в знакомой гостиной немецкого прозектора. Внутреннее убранство домика нашего старого знакомца оставалось прежним. Здесь всё так же было чисто и уютно.
– Владимир Иванович, вам принести кофе или чаю? – учтиво поинтересовался немец. – Кстати, у меня есть прекрасный яблочный штрудель и кровяная колбаса.
– Благодарю вас, Генрих Францевич. Я недавно завтракал. Поэтому только чай.
Через несколько минут немец шаркающей походкой, семеня маленькими ножками, принес поднос с симпатичным чайным сервизом, на котором дымился ароматный чай. К нему прилагалась коробочка со швейцарским шоколадом. На маленькой тарелке лежали фигурки из разноцветных марципанов.
– Это знаменитые Lübecker Marzipan[23] – похвастался Кюхлер. – Любимое лакомство моего детства. Помните, как у Гофмана был Марципановый замок?
– Да, я тоже в детстве любил марципаны.
– Расскажите же мне, что с вами произошло за это время.
– Что? Да, в общем, ничего особенного. Я только лишь путешествовал в Египет. То есть, в Древний Египет.
– Вот как? – в глазах Кюхлера вспыхнул завистливый огонек. – Как вам это удалось? Я полагаю, что сия поездка носила увеселительный характер?
– Чрезвычайно, – хмыкнул Владимир. – Уж, так меня в ней повеселили, что век буду помнить. Меня, Генрих Францевич, там чуть крокодилы не слопали.
– Ну, что вы. Сие unmöglich[24], – губки немца расползлись в кислой улыбке. – Я уже здесь давно, молодой человек. И повторю вам главное – нельзя убить повторно того, кто уже убит. Виктор бы не позволил вам исчезнуть.
– Да? Вам легко говорить, Генрих Францевич. Там все было устроено так, что испугался бы любой, даже самый искушенный из местных старожил. Ну, словом, все было слишком натурально.
– И все же – это был лишь спектакль, – кисло улыбался немец. – Я делаю лишь выводы о том, что Виктор к вам сильно благоволит, господин Махнев.
– В гробу я видал такое «благоволение».
– Это вы зря…
– А до этого я пытался сотворить трёх мужских нежитей по заданию Виктора.
– И каков был результат?
– Пакость одна вышла из моего первого опыта.
– Да? Странно. Ведь у вас вполне себе творческая натура. И фантазия, и образование – всё есть. Отчего же неудача?
– Там не всё так просто. Книжицу мне дали премудрую, но такую вредную…
– Бывает. Это обычное явление. К гримории любой надобно подходы особые иметь.
– Вот же… Да и потом мне одна дамочка помешала в данном мероприятии. Я и не знал о том, что она втихаря испортила весь мой замес.
– Кто такая? Я знаю её?
– Нет, пожалуй. Она тут недавно. Говорят, что у Горохова живет.
– А какое же оной особе до вас есть дело?
– Как вам сказать? – Владимир густо покраснел. – Дело в том, что мы с ней были знакомы при жизни.
– Вот как… Тогда понимаю. Эта женщина при жизни, верно, любила вас, а вы её обидели?
– Не думаю, чтобы любила. Она крепостной моей была. А любила она больше разврат и деньги.
– Так это же прекрасно. Тогда вам с ней будет легче поладить.
– Вы думаете? Я вот что-то сомневаюсь. Дело в том, что я с ней некрасиво обошелся. Да, что там говорить, не просто некрасиво. Мерзко. И нет мне оправданий. Я негодяй.
– Полно, полно… вам голову пеплом посыпать. Будто иные здесь ангелы.
– Нет, конечно. Только вот не знаю, как теперь себя вести с этой особой?
– Как ее зовут?
– Лушкой. Лукерьей Потаповой.
– Хорошее русское имя. А сама она как? Хороша?
– Да, недурна была когда-то.
– Ну и славно. Вам нужно ее чем-нибудь задобрить.
– Да, вот и Виктор об этом же мне сказал.
– Да? – уныло спросил Кюхлер. – Неужто патрон имеет с вами такие конфиденциальные беседы? И советует вам, как поступать, словно вы его близкий друг.
– О, он мне дает столько разных советов, что я уже сбился со счету.
– Зря вы, молодой человек, манкируете такими вещами. Советы нашего учителя, тем паче дружеские, стоят весьма дорого.
– Правда? Я как-то не задумывался об этом.
– Я многое бы отдал, если бы он и со мною вел столь долгие беседы, что он ведет с вами. Вы просто его фаворит. Этим все и объясняется.
– Генрих Францевич, – Владимир захотел отвлечь немца от скучных и завистливых рассуждений. – Скажите же мне, чем здесь можно задобрить такую женщину?
– Чем же? Конечно подарками.
– Но, какими? И где их взять?
– Где? В местной лавке, конечно. Как я понял из вашего рассказа, она была крепостной. Стало быть, происхождения эта дама была простого. Не аристократка, как мертвая княжна Крестовская, – с грустью констатировал немец.
– Да уж. Вы еще помните её?
– Помню. Этот тонкий стан, нежные пальчики… А лицо! Какое у нее было красивое лицо. Потухший взор прекрасных очей под сенью темных ресниц. Незабвенная Лизонька! – Кюхлер протяжно вздохнул. – Я вообще, знаете ли, не люблю простолюдинок и крестьянок. Я в женщинах уважаю лишь тонкую породу и знатное происхождение. А когда я увидел княжну на Новодевичьем некрополе, то сразу в нее влюбился без памяти. Да, Herr Булкин помешал мне в моей любви.
– Неужто всё так серьезно?
– Поверьте, это так, – лицо Кюхлера сделалось злым. – Как только я впервые увидел этого господина на пороге моего дома, я сразу же почувствовал, что этот купчишка принесет мне одно горе.
– Полно вам, Генрих Францевич. Речь ведь шла только о трупе! – Владимир запнулся. – То есть я хотел сказать, что душа этой красавицы находится не здесь. А совсем в других местах. И, стало быть, она не сможет вам подарить ни одной своей эмоции. Ни одного слова или улыбки. Не говоря уже о том, чтобы напрямую высказать свое неблаговоление к вам. На Новодевичьем хранилась лишь ее весьма привлекательная, но, увы, весьма тленная форма. Не более. И не мне вам напоминать о том, что ныне мы находимся в разных мерностях с этой юной нимфой.
– И что с того? Вам не понять моей печали, – тяжко вздохнул Кюхлер. – Вы даже представить не можете, какую ненависть я испытал к Макару, когда узнал об его подлом поступке. Когда узнал, как этот шельмец меня жестоко обманул.
– Ну, вы уж простите его.
– Не могу-с. Я презираю этого сельского нувориша. И самое ужасное, что этот рязанский невежда повадился ко мне в гости ходить. Печально и то, что каждый его приход внезапен.
– Так вы бы его не пускали в дом.
– Ха, я тоже наивно полагал, что именно так и стану поступать. Но этот пройдоха не стучится в мои ворота.
– А что же он делает?
– Он перелазит через мой забор также ловко, словно рогатый сатир. А после без спросу вламывается в мой дом. Он всякий раз стремиться войти в мою прозекторскую и помешать исследовательской работе. За это время он украл у меня трёх мертвых русалок.
– Зачем? – еле сдерживая смех, спросил Владимир.
– Зачем? – маленькие глазки Кюхлера покраснели и наполнились слезами. – Он их хоронит в лесу, возле лавандового поля. На три метра, подлец, роет ямы! Трех, прекрасных и откормленных русалок. Я их еле выписал для опытов у канцелярии Виктора.
– Идиот… – Владимир хохотал, согнувшись пополам.
– Вам смешно, а мне не до смеха. Он и три женских трупа у меня отобрал и захоронил на Волковом кладбище. Не аристократок. Но весьма себе недурственных внешне особ. Мещанского роду звания. А кто его просил? Я старый человек. Мне так тяжело копать…
– Когда же он успел?
– О, вы порядком отсутствовали.
– Вот как? А сколько же меня не было? – внезапно напрягся Владимир, перестав смеяться.
– Может год. Я не могу сказать точно, ибо сам весь был в трудах. Я писал новую исследовательскую статью по анатомии водяных амфибий.
– Вот даже как… А где же я столько был?
– Это вы лучше у патрона своего спросите, куда он с вами летал.
– Странно…
– Мне тоже, поверьте, странно, – всё более раздражаясь, ворчал Кюхлер. – При жизни мне часто приходилось терпеть неуважение начальства, подлость и обманы сослуживцев, гадкие наветы лживых соседей. И прочие несправедливости. Душа надеялась лишь на то, что есть места, где ученого человека может ждать справедливость и уважение. Ждать награда за кропотливый труд. И что же? В результате я оказываюсь здесь. И повторяется всё прежнее: меня и здесь никто не уважает и не любит. Не считается с моими учеными изысканиями.
– Полно вам, Генрих Францевич. Что-то вы разошлись не на шутку в своей меланхолии.
– Да, как же мне быть спокойным, если я… – немец всхлипнул. – Если я… вот это вот всё самолично…! Праведными трудами!
Он вскочил из-за стола и побежал в соседнюю комнату. Оттуда послышался шорох, и падение тяжелых предметов. А после Кюхлер вернулся обратно, неся в руках солидную стопку прозекторских журналов в самодельном тканном переплете.
– Вот, глядите, молодой человек. Я принес вам только часть своих исследовательских рукописей. Я ведь не только анатом. Я и аптекарь, и медик, и хирург, наконец.
– Я все понимаю, Генрих Францевич, – Владимир кивал головою. – Я понимаю важность вашего вклада в науку. И это всё, – Махнев показал рукой на стопку рукописей, – еще раз говорит о том, сколько труда в них вложено.
– Вот именно! – перебил его Кюхлер. – Кропотливого труда. Когда я кусочек за кусочком, собственным ланцетом вскрыл столько биологических препаратов, столько форм.
– Угу, трупов… – эхом отозвался Владимир.
– Да! – взвизгнул Кюхлер. – Пусть так. А как иначе? И кто же мне за это сказал здесь спасибо? Кто?! Одни трудятся в поте лица, не имея взамен даже скупой похвалы. А другие только жизнь прожигают в празднестве. А их за это еще и в Египты всякие возят.
– Генрих Францевич, я, видимо, не вовремя к вам пришел. Разрешите откланяться? – сухо произнес Владимир.
Кюхлер смотрел на него мокрыми от слез глазами. Постепенно гнев этого тщедушного и несчастного человека сошел на нет. Свирепый взгляд маленьких глазок вновь сделался испуганным и печальным.
– Простите, Владимир Иванович. Quod licet Jovi, non licet bovi[25], как говаривал мой соотечественник, поэт и прозаик Йозеф Карл Бенедикт фон Эйхендорф. А до него и сам Тереций. И, увы, это так. Мне не дозволенно быть фаворитом у власть имущих. У них свои любимчики.
– Генрих Францевич, ваши сентенции звучат слишком трагично и пафосно. И поверьте, они далеки от истины. Я прохожу здесь те же уроки, что и прочие. А временами они даже более суровы, чем у других.
– Да, да… Это лишь нервы. Ради бога, извините меня. Что-то я совсем расклеился. Я вовсе не хотел вас обидеть. Это всё Макар – прохиндей и неуч, меня теперь изводит. Вы бы поговорили с ним, чтобы он отстал от меня. Нет сил, терпеть его хулиганские выходки. Ранее я здесь страдал только от происков сатиров. А теперь вот еще и этот бузотер свалился на мою голову. Честно сказать, я даже жалобы на него в канцелярию, к Овидию писал.
– И что?
– А ничего-с. Овидий докладывал Виктору, но тот только посмеялся надо мной и сказал, что поделом, мол, мне. И что любому новому страданию своих подопечных он несказанно рад. Вот так-то. И что он ни городовой и не полицейский, чтобы ограждать одних своих учеников от произвола других. Разбирайтесь, мол, сами. Как в тюрьме, честное слово.
Кюхлер всхлипнул еще раз и трубно высморкался в большой клетчатый платок.
– Кстати, господин Травин тоже у меня бывает, – вздохнув, добавил он. – Вот с ним я лучше нахожу общий язык. Мы часто с ним на темы российского образования дискуссии ведем.
– Вот даже как?
– Да-с. Владимир Иванович, да вы к марципанам даже не притронулись. Кушайте, пожалуйста.
– Благодарю вас, Генрих Францевич. Наверное, я все же пойду.
Владимир привстал со стула, а после вновь нерешительно присел.
– Кстати, я вот о чем хотел у вас разузнать: а Булкин и Травин бывают ли в свете?
– В каком свете? – напрягся Кюхлер.
– Я имею в виду наше прошлое путешествие в мир яви. Бывают они там? Тем же путем, который вы нам показали?
– А вот это мне неизвестно, – Кюхлер поджал тонкие губки. Лицо сделалось надменным и чуточку отстраненным. – Я, если честно, не есть понимать, о чем вы говорить.
Его акцент усиливался, когда Кюхлер начинал волноваться.
– Хорошо. Я понял, – Владимир улыбнулся. – Тогда я пойду, пожалуй.
– Обождите, сейчас мы выйдем за калитку, и я покажу вам дорожку к местной лавчонке. Там бакалея разная продается. Конфеты есть неплохие, пряники, пастила. Селедка в бочках. Вино дешевое. Есть и галантерейный отдел. Словом там есть все, что может понравиться любой бабенке подлого сословия, непритязательного вкуса, – Кюхлер презрительно сморщил длинный нос.
– Благодарю вас, Генрих Францевич, я буду рад, если вы мне покажете сие достопочтенное заведение.
– Охотно, – Кюхлер встал из-за стола.
Они вышли во двор, а после немец провел нашего героя через собственный аккуратный дворик и распахнул дверь.
– Смотрите, Владимир Иванович, если обойти мой дом справа, то вы сможете выйти на другую, противоположную улицу. Вы уже бывали на ней?
– Да, в том-то и дело, что как-то не пришлось мне там бывать. Жизни спокойной мне пока еще здесь не дают. Все время я уроки какие-то прохожу.
– Ну, да. Так бывает со всеми… Глядите, как пройдете по этой тропинке, так очутитесь на соседней, широкой улице. Повернете налево и перейдете на противоположную сторону. Двигайтесь по ней, пока не увидите приметный синий домик с белым крылечком и резным коньком на крыше. Там и вывеска имеется. Это и будет местная лавчонка.
– Благодарю вас, Генрих Францевич, – Владимир поклонился. – До свидания.
– До свидания, Владимир Иванович. И не сердитесь на меня, старика. Я сегодня чуточку погорячился. Но если увидите Herr Булкина, то не сочтите за труд, поговорить с ним на предмет того-с, чтобы этот представитель купеческого сословия оставил бы меня в покое. И дал мне спокойно заниматься наукой.
– Хорошо, я обещаю вам поговорить с Макаром, как только его увижу.
Владимир вновь вежливо раскланялся, приподняв шляпу, и пошел по тропинке, которую указал ему ученый немец. Обойдя дом соседа с другой стороны, Владимир неожиданно оказался на улице, которую до этого ему не приходилось видеть. Здесь тоже стояли обычные с виду дома. Хотя, многие из них всё же выглядели весьма странно. Все эти дома были построены в разном стиле. Они были словно бы собраны из разных веков. Были здесь и вполне современные постройки, чем-то похожие на тот дом, в котором жил и сам Владимир. Были и более вычурные, с колоннадами и портиками. Не дома, а почти богатые резиденции с обширными, ухоженными дворами.
«Интересно, а что за «грешнички» живут в таких хоромах? – думал Владимир. – За какие такие заслуги сии граждане получили столько комфорта? Ничего не понимаю…»
Но были здесь и с виду небогатые и даже ветхие строения. Улица казалась довольно длиной, и край ее не просматривался с того места, где вышагивал наш герой. Среди вереницы разномастных строений он смог даже разглядеть и вовсе старинный терем. Предположительно двенадцатого века. По узким мощеным тротуарам прошло несколько человек, одетых на разный манер. Два джентльмена прогуливались с собачкой. И одеты они были по моде девятнадцатого века – в сюртуках, сшитых по знакомой Владимиру моде. А далее мимо прошмыгнул господин, одетый в восточный халат и тюбетейку. Прошла и баба-крестьянка, одетая в старорусский сарафан и расшитый бисером кокошник. По широкой части дороги на лошади проскакал всадник, одетый в латы и кольчугу. Он спешился перед старинным теремом. А на крыльцо его вышла встречать женщина в повойнике и расшитой холщовой рубахе.
Еще дальше Владимир успел разглядеть мужичка в теплом зипуне и валенках. Несмотря на теплую погоду, он был одет так, словно стоял лютый мороз. Мужичок поравнялся с Владимиром и, остановившись, поинтересовался, нет ли у Махнева махорки. Он отчего-то дрожал так, словно ему и впрямь было холодно. Крупный нос этого человека был красным от мороза, а изо рта валил пар.
Пока Владимир объяснял последнему, что махорку он не курит, мимо них пофланировали два высоких джентльмена, одетые, словно римские патриции – в драпированные туники и легкие сандалии. На голове одного из них красовался лавровый венок. До Владимира долетел лишь фрагмент их беседы. Эти странные господа общались на мертвой латыни.
– Cetĕrum censeo Carthagĭnem esse delendam[26] – произнес первый.
– Alea jacta est[27], – согласился второй.
«Вот это да, – подивился Владимир. – Откуда же эти господа? А может, это маскарад?»
Меж тем римляне презрительно оглядели Владимира и прошли далее, вдоль длиной улицы.
На крашеной деревянной лавке возле одного из домов сидел мужичок в кафтане, очень похожий на разбогатевшего крестьянина, и лузгал семечки, сплевывая шелуху в кулек. Увидев мерзнущего мужичка в тулупе, любитель семечек замахал с радостью и крикнул:
– Федотушка, ты уже печь-то топил?
– Топил, а как же, – ответил красноносый. – Как тут не топить в такой-то мороз? И бабы мои уже все перемёрзли.
Он снял с руки варежку и стал растирать озябшие ладони.
Любитель семечек, сидевший на лавке, хлопнул себя по ногам и принялся заливисто хохотать, подмигивая Владимиру и характерно покручивая у виска.
«Ба, да какая же тут разномастная публика», – с интересом подумал Владимир.
Как и обещал Францевич, местную лавку с продовольствием он разыскал довольно быстро. Это был приметный домик, окрашенный в ярко синий цвет. Белыми у домика были резные ставни и крыльцо. Прямо над входом висела яркая и веселая вывеска с прыгающими буквами: «Братья Хвостовы. Бакалея. Галантерея. Суровский товар».
Владимир легко взбежал по ступеням и распахнул деревянную дверь. Дверь скрипнула и впустила нашего героя в небольшое, помещение. В нос ударили запахи копченого окорока, сажи, свечей, гуталина и юфти. Помимо этого здесь пахло мятными пряниками, леденцами монпансье, подсолнечной халвой, медом, повидлом и патокой. Но апофеозом всех знакомых до боли ароматов простирался острый запах ржавой селедки. Здесь царил полумрак. Свет в помещении шел лишь от старенького газового фонаря, прикрученного к стене, оклеенной потрепанными, закопченными от времени обоями. Пока Владимир освоился в лавке, он успел заметить грубо сколоченный прилавок, за которым стояли двое краснолицых типа довольно неприятной наружности, одетые в несвежие фартуки, испещренные подозрительными пятнами. Всклоченные рыжие волосы были упрятаны под старенькие картузы. Как понял Владимир, это и были продавцы в этой странной лавчонке. И, похоже, они и были братья Хвостовы.
– Здравствуйте, господа, – стараясь быть приветливым, чуть робея, произнес Владимир.
– И вам не хворать, – недружным хором грубых, слишком низких голосов отозвались братья.
Пока Владимир здоровался, он бегло оглядел лавчонку. Справа от него располагались три пузатые бочки, из которых валило душное селедочное амбре. Прямо на стенах висели связки с кровяной колбасой, свиные рульки и прочая мясная снедь. На широком прилавке лежал круг желтого ноздреватого сыра, а рядом с ним длинный нож. Слева Владимир разглядел стеклянный стеллаж, полный разномастных винных бутылок. Тут же темными ржавыми обручами круглись бочки с вином, английским ромом и немецким пивом. Ниже, прямо на полу, стоял ряд бутылей с мутным полугаром и брагой. Горлышки сосудов были заткнуты газетными пробками. Еще дальше располагались мешки с колотым сахаром, горохом, пшеном и солодом. Рядом высились ящики с печеньем, халвой и конфетами.
На стене показалась новая, обитая войлоком дверь в соседнее помещение. А позади Владимир вновь увидел батарею из бутылок Смирновской водки.
«Да, снеди в лавчонке не густо, зато вина и водки – хоть отбавляй, – с иронией подумал Владимир. – Францевич когда-то рассказывал о множестве питейных заведений, находящихся в царстве демона, и о том, как много пьют сатиры. Полно, эти господа Хвостовы уж не сатиры ли часом? Уж больно голоса похожи…»
И тут он вспомнил, как в первые дни его пребывания у Виктора, демон познакомил его с двумя сатирами, сидевшими на толстом суку. Как же их звали? Владимир напряг память.
«Кажется, Виктор их представил тогда Атисом и Матисом, дав пояснение, что они местные плуты и Казановы».
Владимир бегло осмотрел внешность обоих братьев. Они были невысокого роста, ниже Владимира. На смуглых лицах кустилась рыжая растительность. Узкие, почти татарские глаза прятались под мохнатыми бровями. Зрачки, похожие на арбузные семечки, бегали, словно у застигнутых врасплох воришек или грабителей с большой дороги.
Ему показалось, что торговцы понимают, о чем он думает. Они хитро перемигивались меж собой и вызывающе посматривали в сторону Владимира. С долей презрения они оглядывают его щегольской наряд.
«Как бы посмотреть, если у них хвосты? – думал он. – А может, лучше уйти, пока не поздно? Больно заведение-то подозрительное».
Поток тревожных мыслей прервал низкий голос одного из братьев:
– Что вам угодно, господин хороший? Вина, али полугара? Есть отличная водка, на хлебе настоянная. Есть анисовая, есть лимонная. Есть ром, есть пиво. Что желаете? – несмотря на грубый и низкий голос продавец старался говорить учтиво.
Маленькие глазки пристально смотрели на Махнева.
– У нас и закуска к вину есть отличная, – продолжал он. – Сыр, колбаса, окорок двух видов. Конфеты можете своей даме купить.
– А вот, как раз конфеты мне и нужны, – оживился Владимир.
– А водку? – хмуро продолжил второй брат.
– Водки пока не надо. Может, у вас есть шампанское?
– Таких безделиц не держим. Возьмите лучше Смирновской бутыль и селедки. У нас отличная селедка.
– Благодарю, рыбы мне не надо.
– Как же это, не надо рыбы? – ехидно парировал первый. – Рыба завсегда таким господам нужна. И не стоит вам вдругорядь на озеро идти, на рыбалку. Все готовое перед вами. Селедки возьмите. Крупная, хорошая селедка.
Владимир понял, на что намекал этот неприятный субъект. Понял и невольно покраснел, вспомнив о русалке.
«Намекают проходимцы, – с досадой думал он. – Всё помнят…»
– Не нужна мне рыба, – твердо произнес Владимир. – Мне нужен подарок женщине. И можно даже несколько подарков. Что-то сладкое или нечто из галантереи.
– А, ну так бы сразу и сказали, – оживились братья. – Это мы легко. Пойдемте сначала в соседний отдел.
Рыжебородый вышел из-за прилавка. Владимир пристально посмотрел на ноги Хвостова. Ни копыт, ни хвоста у мужичка, вроде, не наблюдалось. Короткие ножки были обуты в разношенные солдатские сапоги. Хвостов открыл войлочную дверь и пропустил Владимира в соседний зал. Это был отдел галантереи и суровского товара. Владимир увидел несколько рулонов набивного ситца, дешевой серой миткали, синего сатина и кисеи.
«Жаль, нет со мной Макара. Он бы подсказал, что можно купить для Лушки…»
Продавец полез за прилавок и вытащил целый моток атласных лент и связку ярких платков.
– Вот, глядите, какое у нас тут богатство, – с гордостью отозвался рыжебородый. – Павловские платки разных цветов. Есть в горох, есть с розами, есть с голубками. Чего желаете? Вашей даме все по вкусу придутся. Есть ленты красивые. Есть бусы деревянные. Есть кокошники, есть обувка дамская. Онучи, чулки… Белье имеется из нансука[28].
– Нет, пожалуй, белья не надо, – задумчиво отозвался Владимир. – Уж больно деликатная вещь.
– А вы не для жены, что ли берете?
– Нет.
– Тогда возьмите платков, перчаток и лент. И вот бусы есть из кораллов красных, а есть и деревянные, крашеные.
– А жемчуга у вас нет?
– Придумал жемчуг! – фыркнул рыжебородый. – Жемчуг дарят столичным профурсеткам или дамам блахородным. У нас здесь товар для женщин попроще.
– А вот мне как раз и надо проще.
– Ну, так и берите, что хотите.
– Давайте мне все ленты, что у вас есть. Весь рулон. И все эти платки я у вас куплю. И перчатки шелковые давайте.
– О, мил человек, вот это ты хорош, голуба! – обрадовался продавец. – Чичас мы тебе все в свертки упакуем. Чтобы красиво было. Возьми еще чулок фильдекосовых. Нам как раз новые пришли. Положить пару?
– А, положите.
– Есть еще у нас шляпа одна столичная. Шик модерн. Все закачаются.
Через минуту он достал из-за прилавка аляповатую лиловую шляпу с красными искусственными маками.
«А может, Лукерье она и понравится», – думал он рассеяно.
– Ну, давайте и шляпу…
– Чичас я все заверну.
Через несколько минут продавец бросил на прилавок пару приличных свертков, щедро упакованных обычной газетой. Это были столичные Ведомости. Причем, далеко не свежие. Местами бумага просвечивала жирными пятнами.
– Ой, господа. А разве у вас нет иной бумаги? – растеряно произнес Владимир.
– Откуда? Нам сюда парижский шик не возят. Бери, что дают.
– Ну, хорошо. Оставьте, как есть.
– Купи еще, дядя, конфет и пряников. Их все местные бабеночки любят.
Они вновь вернулись в первый зал. И здесь Владимир купил два фунта пряников и фунт фруктовой карамели. Прикупил он и бутылку сладкой Люнели.
– Возьми все же пару селедин, – настаивал продавец.
– От нее сильно пахнет. И потом я не уверен, что эта дама любит серёдку.
– У нас здесь все любят селедку. Бери, пока свежая. Сегодня только завезли. Её быстро разбирают.
– Ну, давайте, – нерешительно отозвался Владимир. – Только заверните получше, чтобы не пахло.
– А как же. Заверну в свежую газетку. И непременно-с в несколько слоев. Не переживайте, господин хороший, ручки ваши останутся чистыми. Я же понимаю, вы в гости собрались. Вон, костюм-то на вас какой знатный. У нас такие не пошивают.
– Небось, материя по сто рублей за аршин? – предположил второй продавец, – с восхищением рассматривая внешний вид Махнева.
– Я право, даже не знаю, сколько и стоила эта ткань, – стараясь быть невозмутимым, отвечал смущенный Владимир.
– Я давно суровским товаром торгую, и вижу, что таких материй в наших местах отродясь не было.
– Ну, что ты, Феденька, а как же наш патрон? У него-то такие костюмы, каких у королей и царских вельмож даже нет.
– Ну, патрон наш вообще не в счёт, – отвечал ему Феденька. – А я тебе говорю, Митенька, про простых людей. И сразу видно, что наш покупатель вкус отменный имеет. Без монокля видать, что человек он порядочный, грамотный и роду знатного. А сорочка-то какая. Белоснежная… Це-це. Надо же…
Татарские глазки умильно рассматривали Владимира.
«Ого, так значит, вы всё-таки Феденька и Митенька, а не Атис и Матис. И то ладно… – беспечно рассуждал Владимир. – Значит, это не сатиры, а обычные люди. Только чуть смахивают на сатиров».
И ему стало немного легче и спокойнее.
– Да, знатный наряд, – согласился с Феденькой Митенька.
Меж тем Феденька, стоявший за прилавком, и наблюдающий за тем, как его брат, Митенька, заворачивает в кулек конфеты и пряники, полез в один из бочонков. И, кряхтя, выудил оттуда огромный, чуть желтоватый малосольный огурец. Вначале он с наслаждение обнюхал его, а после принялся смачно грызть на виду у Владимира.
– Не желаете ли и вы, огурцов наших? – спросил он участливо. – Хорошие огурчики. Из Нежина доставили.
– Благодарю, как-нибудь в другой раз, – с улыбкой произнес Махнев.
– Зря, хороший засол.
Первый брат управился с кульками и молниеносно подбежал к одной из широких сельдевых бочек. И ловко выудил оттуда за хвост три большие рыбины.
– Глянь, какая жирная. Твоей женщине понравится. Здесь все бабы едят селедку с пряниками.
– Даже так? Что ж, ладно… Сколько я вам должен?
– Пять копеек, мил человек.
– А что так мало?
– А нам лишнего не надо. Мы – честные люди.
Владимир полез в карман и достал там ровно пять копеек.
– Благодарю вас, – произнес он.
Он взял в руки несколько свертков и двинулся к выходу. Рядом с собой он услышал характерный шлепок. Оказалось, что любитель малосольных огурцов выкинул остаток огурца прямо на деревянный пол.
И не успел Владимир внутренне возмутиться подобному свинству, как у него предательски поехала нога. Огрызок от огурца угодил прямо под каблук его штиблетов. Он не удержал равновесия, взмахнул беспомощно руками и хлопнулся на пол. Вся пакость заключалась в том, что его ладонь нечаянно зацепила за край бочонка с сельдью. О, боги. В следующее мгновение произошло то, чего он не мог увидеть даже в кошмарном сне. Весь бочонок с рыбой и густым терпким рассолом вылился фонтаном прямо на его новый, шикарный костюм. Владимир осознал себя сидящим в луже скользкого вонючего рассола, а по обеим сторонам от него валялась серебристая сельдь вперемешку с газетными сверками.
Он грязно выругался.
За спиной послышался низкий гогот.
– Зря смеетесь, господа. Как я теперь дойду до дома?
– Докатишься. Чай не за три версты живешь.
Владимир попытался встать, но ноги скользили и не слушались его. При первой же попытке подняться, он вновь ухнулся в тягучую жижу, но теперь уже всей спиной и затылком.
– Чёрт бы вас побрал с вашей селедкой! – крикнул Владимир.
– А ты не чертыхайся, франт Нижегородский. Катись отседова, рыбак. В следующий раз будет неповадно, рыб наших из озера умыкать. Понял?
– А вот хрен вам! – огрызнулся Махнев.
Когда ему удалось наконец-то подняться, он подобрал раскиданные свертки с Лушкиными подарками, вышел на крыльцо и спустился по ступеням. Он шел по узкой тропинке, от магазина к улице, и чувствовал за спиной насмешливые взгляды. Он оглянулся. Теперь оба его обидчика стояли на крыльце. Но их облик уже был иным. Из одежды на них остались лишь короткие и мятые рубахи. Сапоги на ногах отсутствовали. Концы ступней венчали грубые копыта… На крупных головах, как и водится, торчали маленькие рожки. А за спиной играли и дрожали от радости длинные и тугие хвосты.
Он сам не помнил, как огородами и меж густых кустов, стараясь быть не замеченным, добрался до собственного дома. По дороге он не раз пытался вытереть ноги и руки о траву. Но все его попытки были тщетными. На воздухе тошнотворный аромат селёдки только усилился, заполняя собою всю окрестность. Какая-то женщина, одетая как крестьянка, завидев его, перебежала на противоположную сторону улицы и с брезгливым отвращением зажала веснушчатый нос.
Когда он подошел к дому, то увидел, что обе его горгульи сидели возле ворот и шумно вдыхали воздух. Владимир распахнул калитку, вновь запнулся и чуть не растянулся на глазах у собственных стражниц. Их круглые глаза выражали крайнюю степень смущения и изумления: отчего их красавчик-хозяин, от которого всегда пахло лишь заморскими духами, вдруг заблагоухал так хорошо и приятно. Одна из горгулий нерешительно топталась на месте, а после все же осмелела и, подбежав к Махневу, принялась лизать его грязные от селедочного рассола ботинки и брюки. А вслед за ней подбежала и вторая и, встав на нижние лапы, облизала ему ладони.
– Фу! – истошно крикнул Владимир и топнул от злости ногами.
Стражниц будто ветром сдуло. Обе горгульи теперь сидели в сторонке и дрожали, словно осиновые листья, глядя на Владимира со страхом и почтением. Теперь он был в их глазах не просто обожаемым господином. Нет… Берите выше. Теперь он был для них самим божеством. В их маленьком мирке не было существа величественнее, чем их Владимир. Ну, как же! Ведь от него теперь так вкусно пахло.
– Чёрт! – вновь выкрикнуло «божество».
И подойдя к корыту, выкинуло три крупные селедки из размокшего газетного пакета.
– Ешьте, свою селедку! – крикнул он им. – Это же надо, мне быть таким сказочным идиотом. Так глупо вляпаться! – кричал он сам себе. – Нет же… Зачем ты покупал у них рыбу, если сам ее делаешь своим горгульям? На кой чёрт!? Эк, эти рогатые меня уболтали.
Он поднялся по ступенькам и сбросил грязные свертки прямо на крыльце. А сам прошагал в дом. Ему понадобилось более часа, чтобы отмыть от себя тошнотворный запах сельди. А новую пару из английского сукна, батистовую сорочку, фуляр, цилиндр и щегольские оксфорды пришлось выкинуть в мусорную корзину.
После ванной он почувствовал усталость и прилег, чтобы отдохнуть. Он даже чуточку задремал и совсем неожиданно увидел во сне Глашу.
В этом сне у нее уже было двое детей. Двое прекрасных карапузов.
«Когда она успела? – рассеянно думал он. – Верно, это только сон».
Как только он подумал об этом, так струи сладкого Морфея подхватили его и понесли совсем в иное измерение. Он вновь, словно шар, надутый гелием, стремительно полетел ввысь. Мимо мелькали темные своды неведомых подземелий. Он слышал шум подводных рек и шорох летучих мышей. Рушились скалы, дул холодный ветер. А после яркий свет летного дня ослепил его так, что он с трудом открыл глаза.
Он сидел прямо на траве. Под невысокой яблонькой. Это был белый налив. Тонкие ветки клонились к земле под тяжестью спелых плодов. Владимир с наслаждением вдохнул до боли знакомый аромат, и в нежности закрыл глаза. А когда открыл их, то в легкой дымке знойного дня он увидел, что по лужайке шагает Глафира. Она шла от дома прямо к нему. Но не видела его.
– Мама! Ма-ма! – раздался пронзительный детский крик.
И на лужайку выбежали малыши. Это были двое мальчиков. Одному, казалось, было около пяти, другому – годика три. Владимир присмотрелся к их лицам. Они были чудо как хороши. У старшего в руках был красный мячик, а младший пытался забрать его себе. Младший карапуз хныкал и канючил, требуя свое, а старший уворачивался со смехом и бежал к матери.
– Ма-ма! – истошно кричал маленький.
Глаша повернулась к ним и с улыбкой погрозила тонким пальцем. А после она приблизилась к детям и ласково обняла обоих. Поворот её головы, мягкий взгляд синих глаз, из которых струился такой поток доброты и материнского тепла, что Владимир замер. Он глядел на них во все глаза, и молча шевелил губами, повторяя про себя одно и тоже слово: МА-МА.
А по его щекам струились горячие слезы.
«Господи, она их мама… Что может быть лучше? Господи, ну почему? Почему ты не дал мне такого счастья? Быть самому отцом и мужем этой женщины? Господи, за что ты не вразумил меня? Зачем я жил иначе? Господи… Помоги мне… Я не хотел».
Он уронил голову на руки и затрясся от невидимых миру рыданий. Но в этот момент его никто не слышал.
Глаша шла с улыбкой по направлению к яблоням и не видела ни его самого, ни его страданий. И солнечные зайчики играли в ее растрепавшихся на ветру прядях. Она казалась ему еще красивее, мягче и милее, чем прежде.
«Ну, почему, Господи? Почему я уродился таким, что всё вот это, что я сейчас вижу, казалось мне скучным, глупым и пустым? Ну, почему? Я ведь твой сын. Почему ты не подсказал? Ты учишь меня сейчас, когда я всё потерял? Когда ничего невозможно вернуть? Когда всё кончено… Ты очень жесток, отче…»
Возле яблонь стояла деревянная скамейка. Глафира подошла и присела. Владимир стоял у нее за спиной. Он наклонился к ее голове и вдыхал аромат русых волос.
– Глашенька, девочка моя. Любимая моя. Ты – мама. Я знаю, что ты – самая лучшая в мире мама. Я хотел бы быть твоим мужем, отцом и сыном. Я хотел бы быть всем для тебя. И каждым из них. Но я никто, и я так далеко.
Она не видела его, но продолжала нежно и задумчиво улыбаться, глядя куда-то вдаль.
Раздались тихие шаги. С другой стороны сада к ним приближался ее муж. Владимир заметил, что он возмужал и раздался в плечах. Он был чертовски хорош собой и элегантен. Он подошел к Глафире и присел рядом. А после обнял ее и нежно поцеловал. Они сидели обнявшись какое-то время, глядя на играющих на лужайке детей. Их головы были совсем близко. Его волосы касались ее волос. А после он наклонился и опустил свою голову к ней на колени. И Владимир видел, как Глаща целовала мужа в глаза и гладила по русой макушке. Через минуту к ним с хохотом и визгом подбежали малыши. Глашин муж снова выпрямился и тоже рассмеялся. Он ловко подхватил младшего и усадил его к себе на колени. Второй, сильной рукой, он притянул к себе и старшего.
Владимиру казалось, что он замёрз. Замёрз настолько, что окаменело внутри его сердце. Он всё стоял и смотрел на Глашино семейство во все глаза, ловя каждую деталь, каждое движение их рук, живую мимику их счастливых лиц. Он стоял и продолжал внутренне холодеть от своего бесконечного горя, от той боли, что шла из сердца.
– Господи, почему не я? За что, Господи?
Он повернулся и стал удаляться от этого летного дня, от яблонь, от сини земного неба, от зелени луга. От той, которую он любил и помнил. Он сам не заметил, как его несло и несло в неведомые дали. Он даже не понял, куда он теперь летел. Но в одном из мгновений он вдруг услышал собственное имя. Его произносила она. Он тут же вернулся назад.
В саду уже не было ее мужа. Он ушел и увел с собою детей. Глафира сидела на лавочке с закрытыми глазами, подставив лицо солнечным лучам. И вдруг ее глаза распахнулись. Зрачки потемнели, а по щекам хлынули слезы.
– Господи, прости меня, грешную! Господи, за что мне всё это? Ну, за что? Ну, почему? Ведь у меня всё хорошо. Сережа меня любит. Я тоже люблю его. Наверное… Да, люблю. Но, почему я все время думаю о Володе? Он давно умер… Его нет на этой земле. Но, боже, дай же мне силы его забыть! – горячо шептала она и смахивала пальцами крупные слезы.
– Глашенька… Любовь моя! – он задохнулся.
– Господи, почему все сложилось иначе? Я должна была быть женой Володи. Я любила его так, как нельзя любить смертного. Ну, почему? Почему я все время думаю о нём? Господи, избавь меня от него! Помоги мне, господи! Я хочу забыть его и не могу.
– Не надо, Глашенька, – прошептал он. – Не забывай меня. Умоляю. Я там только и живу тем, что ты помнишь обо мне.
Он подошел к ней. Сел рядом точно так, как еще недавно сидел её муж. И обнял ее невидимыми руками. Она вздрогнула и повернула голову. Совсем близко он увидел ее огромные фиалковые глазищи.
– Я не вижу тебя, но я знаю, что ты здесь. Ты рядом. Ты не оставил меня. Володя… Моя любовь…
Она нежно улыбалась сквозь слезы.
– Как я могу оставить тебя?
И он положил голову на ее колени. Она будто почувствовала это. Ее рука нежно коснулась его волос.
Он не ощутил полета назад, в царство Виктора. Все произошло иначе. Он словно бы растворился, распался на атомы и перестал существовать в мире яви, в ярком световом дне. Он исчез. И несколько мгновений его не было нигде. Не было в мире. Не было в сути…
А после он очнулся. Очнулся у себя на кровати. Его лицо было омыто слезами, словно струями летнего дождя.
«Что это было? Может, просто сон? Или я летал к ней?»
Он долго лежал, сиротливо глядя в потолок. Потом сел и поднес ладони к лицу. Они пахли ею…
«Я все же был там…»
Ему не хотелось ни о чем думать. Он желал просто исчезнуть. Навсегда. Он вдруг почувствовал, как безумно устал.
– Я ничего не хочу… – прошептал он. – Пустота.
Он сам не заметил, как вновь заснул. Но этот сон уже был без сновидений.
Когда он проснулся, то за окном стоял все тот же унылый серый день. Он долго не мог подняться, а когда сделал это, то сел на кровати и обхватил руками голову.
«Мне никогда уже не стать ее мужем. И наши дети никогда уже не родятся. Все бессмысленно теперь для меня. Одно обстоятельство лишь греет мое ледяное сердце – она до сих пор любит меня…»
Он долго еще сидел на одном месте и пытался отключить свои мысли от той семейной идиллии, которую он увидел в яви. Он тяжело вздохнул.
«Иногда мне кажется, что если есть любовь, то она будет жить всегда. Пусть в других мирах или измерениях – но она не может навсегда умереть. И хоть Виктор меня стращает тем, что нам не дано быть вместе с Глашей, я все же не верю ему. Моё собственное сердце говорит мне о другом. Пусть пройдет тысяча лет, но в каком-то из миров я все-таки узнаю ее. И тогда уже не отдам никому. Ни одному человеку. Тогда уже она будет моя…»
Он встал и подошел к трюмо. Вначале зеркало отобразило ее привычный образ. Но он не остался статичным. По седой поверхности пробежала знакомая волна, отражение дрогнуло, и пред глазами Владимира предстала весьма интересная картина. Он увидел самого себя, сидящим в огромной бочке, полной отборной сельди, а двое сатиров стояли рядом и щедрыми пригоршнями сыпали на его голову обычную соль. Она попадала ему в глаза, нос и уши. И только немного соли попадало на лоснящуюся в рассоле рыбу.
– Тьфу, нашел, чем удивить, шут гороховый! – презрительно хмыкнул Владимир. – Если бы не подарки для сумасбродной Лушки, я бы никогда не оказался в этой гнусной лавчонке. Убирай всю эту галиматью. Смотреть тошно. Эка невидаль! Сатиры с селедкой!
Как ни странно зеркало дрогнуло и сделалось красным. А после Владимиру показалось, что оно тихо вздохнуло. Изображение вдруг стало похожим на графический оттиск. А после и вовсе пожелтело, словно старая газета. А далее произошло вот что: нечто невидимое, похожее на руку, скомкало то, что еще недавно было картинкой. На зеркальном экране появилась мусорная корзина, в которую и полетал смятый комок бумаги с еще недавним, довольно живым изображением. А зеркало вновь стало обычным.
– То-то же… Стыдно вам, батенька, опускаться до такого примитива…
Он проследовал в уборную. Распахнул шкаф. Внимательный взор коснулся галереи из новеньких костюмов и фраков. К счастью, эта коллекция все время весьма щедро пополнялась все более роскошными новинками. Внизу лежали коробки с модной и удобной обувью.
– Ну, фрак я к Лукерье Потаповой надевать не стану. Слишком много чести. А выберу-ка я себе лучше еще один английский сюртук.
Взгляд задержался на двубортном костюме песочного оттенка. К нему, зацепившись за плечики, прилагалась великолепная темно шоколадная муаровая жилетка. А белоснежную сорочку с шелковым фуляром он взял на соседней полке. Напевая мелодию Штрауса, он с наслаждением облачился в новенький наряд. А после посмотрел на себя в зеркало и остался вполне доволен. Его образ сейчас напоминал образы юных повес, фланирующих в легкой пролетке – от одного светского раута к другому. Русых кудрей коснулся черепаховый гребень. Махнев сощурил глаза и улыбнулся:
– Настоящую красоту не испортить даже купанием в селёдочной бочке.
Он прихватил с собою трость с серебряным набалдашником и надел на голову темную и чертовски элегантную шляпу с широкими полями. Откуда-то, сам собой, в маленьком кармане пиджака нарисовался тяжеленький кругляш золотого брегета на цепочке.
Увидев эту приятную, но весьма престижную безделицу, Владимир лишь удовлетворенно хмыкнул.
– А что, я сейчас настолько хорош, что в таком виде могу очаровать не только свою бывшую крепостную, но и кого-то из дам высшего света. Господи, что я несу? С какой легкостью именно дамы высшего света падали в мои объятия. Я порою тратил больше усилий на соблазнение какой-нибудь супруги приказчика или сельского кузнеца, нежели на соблазнение первых леди модных салонов. Их лоск и неприступность – вещи весьма зыбкие. Только дунь и рассыпались. Ах, какие же неприступные «крепости» я брал лишь за одни сутки. Какие «бастионы» сдавались на милость победителя.
Он рассмеялся и тряхнул кудрями.
Как бы там ни было, ему хотелось произвести на Лушку весьма яркое впечатление. Он помнил о том, что долгое время она обожала своего барина и смотрела на него глазами, полными нешуточного восхищения.
– А, пожалуй, она меня все-таки любила. Я ее не звал никогда, она сама ко мне бежала. Вечно околачивалась возле бани. Вечно просилась ко мне. А уж если позволялось ей, то ласкалась ко мне так жарко, как мало кто умел.
При воспоминаниях о том, как отдавалась ему Лушка, Владимира даже охватило знакомое желание.
«Виктор твердил мне о подарках, – рассуждал Владимир. – Дескать, я должен задобрить упрямую Лушку. Конфет, пряников и платков ей надарить. А мне мое сердце подсказывает, что простит меня эта прорва только после того, как я хорошенечко ей вдую…»
Всё так. Но он не хотел себе признаться в том, что до сих пор сильно робел перед свиданием с Лукерьей. Он вспоминал о том морозном дне, когда приказал Игнату отсечь ей язык на глазах у всех крепостных его деревни, и о том, как бедная Лушка дрожала на морозном ветру в тонкой и прозрачной рубашке. О том, как она даже обмочилась от страха. И о том, как он отдал ее в казармы, на потеху солдатам. Воспоминания вызывали дрожь и заставляли болезненно ныть сердце.
«Как же я гадок! – кручинился он. – Каким я был мерзавцем. Сам же растлил несчастную бабенку, и сам же загубил. Какое мне может быть прощение? Какие к чёрту конфеты и пряники? Да, я в ногах у нее должен валяться… Конфетками захотел откупиться, ирод окаянный».
Он даже сел с размаху на стул и швырнул новую шляпу в угол.
«Как я к ней пойду? Как в глаза ее голубые смотреть стану? То, что она напакостила мне с гриморией – это же детский лепет, по сравнению с моими злодеяниями. Век мне не оправдаться перед ней».
Он еще долго сидел на стуле. Услужливая память подкидывала ему всё новые и новые эпизоды его собственных злодеяний.
– Но, что поделать, – прошептал он. – Пусть сердиться, пусть казнит меня. Пусть посмеется от души. Но, делать-то что-то надо. Виктор приказал. Да, и сам я чувствую, что прощения у Лукерьи должен вымолить. Иначе, не жить мне спокойно. На душе такой сумрак от воспоминаний, что хоть в петлю лезь. Пойду, хоть конфеты ей отдам. И смоюсь от стыда.
Кстати, о конфетах! А где они, вдруг вспомнил он. Болван, кажется, я их оставил на крыльце. Поди, горгульи их давно слопали.
Он вышел на крыльцо. Горгулий поблизости не оказалось – наверное, они всё еще прятались. Зато, на перилах лежали два ровненьких свертка, обернутые не в пропахшую селедкой газету, а в добротную вощеную бумагу, испещренную оттисками цветов. Каждый сверток был перевязан большим газовым бантом.
Владимир принюхался к сверткам. К счастью, от них вовсе не пахло рыбой.
– А вот это вам grand merci от меня, – поблагодарил он невидимых распорядителей. – Тогда я пошел на встречу… со своей совестью.
Его «совесть» сидела на лавочке возле дома Горохова и, лузгая семечки, разговаривала с какой-то незнакомой женщиной крестьянской наружности. Сама же Лукерья была облачена в новомодное платье на корсете со множеством ажурных оборок и воланов. На голове красовалась соломенная шляпка с пучком искусственных фиалок. Владимир внезапно вспомнил о том, что точно такая же шляпка была когда-то у Глафиры. Вспомнил и невольно задохнулся от нахлынувших воспоминаний. Эта шляпка когда-то свалилась с хорошенькой головки Глафиры, когда он стиснул ее в объятиях в летнем шалаше.
Лукерья заметила приближение бывшего барина, но сделала вид, что не видит его. Владимир подошел ближе. Она продолжила разговаривать с соседкой, полностью игнорируя нашего героя. И только по нервному перебору ее коротких пальцев и напряженной шее он понял, что она не просто видит его, а усиленно изображает из себя полное равнодушие.
Владимир стоял и глупо топтался на месте. За несколько мгновений он успел еще пристальнее рассмотреть весь ее облик. Лукерья была намного моложе того возраста, в котором он видел ее в последний раз в яви. Теперь ей можно было дать не более двадцати. Она была свежа и полна телом. Спелые шарики грудей аппетитно торчали из привлекательного выреза. Через плечо была перекинута толстая светлая коса. Голубые глаза казались огромными и чистыми. Лукерья что-то рассказывала своей собеседнице и при этом нарочито смеялась, закидывая назад голову. То и дело её пальцы касались узкого корсета. Было видно, что ей непривычен этот светский наряд. Она пыжилась и чуточку потела.
«Зачем ты его надела? – с усмешкой подумал Владимир. – Оно на тебе, словно седло на корове. Тебе, милая, всегда шли свободные юбки и ситцевые блузки. А тут корсет этот узкий. Чай, давит и не дает дышать твоей вольной груди…»
А грудь у Лукерьи действительно выглядела роскошно.
– Здравствуй, Луша.
Она продолжала не замечать Владимира. А он всё стоял напротив и ждал, когда она обратит на него внимание.
Два свертка с гостинцами казались теперь ему лишними и совершенно нелепыми. От них вспотели руки. Недолго думая, он опустил их на траву, недалеко от лавочки, на которой сидела Лукерья.
– Луша, здравствуй, – охрипшим голосом повторил он и отер со лба пот.
– Что? – с небрежной улыбкой спросила она, сузив голубые глаза. – Вы что-то сказали?
– Я поздоровался с тобою, Луша.
Она вновь не ответила ему, а продолжила свой увлекательный разговор с чужой бабой. Ее соседка, наоборот, удивленно таращилась на красавца Владимира.
– Лукерья Ивановна, мы можем с вами поговорить?
– А о чём? – вдруг вскинулась Лушка.
Ее лицо покраснело. Пышная грудь от волнения тоже покрылась бутонами багровых пятен. Она встала и, подоткнув руки в боки, обратилась к своей собеседнице.
– Авдоть, а Авдоть, ты, верно, думаешь, что это за франт тут со мною разговаривает? Гляди-ка, я тебя могу с ним познакомить. Это ведь мой бывший барин – Махнев Владимир Иванович! Знакомься. Но только будь с ним, пожалуйста, без политесов. Все политесы были там, в другой жизни. А тут он точно такой же грешничек, как и мы с тобой. Только его грехи супротив наших – во стократ тяжелее будут. Словно пудовые гири евонные грехи, а наши лишь на фунт орехов.
– Зачем же ты так, Луша? – обескуражено пробормотал Владимир и, развернувшись, медленно поплелся восвояси.
Не сделал он и трех шагов, как Лушка нагнала его и сунула ему в руки свертки с подарками.
– Вы забыли…
– Это я тебе купил, Луша, – тихо сказал он.
– Мне?! Мне ничего от вас не надобно. Я даже снега зимой у вас не возьму.
– Обожди, – он ухватил ее за пухлую ладошку. – Ну, ты можешь не сердиться и не кричать? Давай сходим куда-нибудь, посидим? А? Нам поговорить надо.
– Эвона, как ты запел, Владимир Иванович! – рассмеялась она. – Посидеть со мной?
– Да…
– А не противно тебе, барину, с солдатской подстилкой в ресторации-то сидеть? Через меня же тогда не меньше полка солдат прошло.
Владимир и сам не заметил, как на глаза набежали слезы. Он схватился за голову.
– Луша, милая, прости меня, негодяя. Прости… Я знаю, что виноват перед тобой.
– Простить тебя? Да, ни за что! Я только и мечтала хоть где-то на земле добраться до тебя и отомстить. Голыми руками задушить тебя хотела. Но, видишь, как оно случилось? Не вышло на земле. Я когда вернулась в Махнево, вся хворая, то мне сообщили, что тебя, окаянного, уже и без меня пришили. Вот только кто – я не знаю. Может, твой дружок Игнат разделался с тобой. А, может, кто из баб деревенских тебя прирезал.
Владимир молча смотрел на Лукерью.
– Но мне что-то сдается, что по горлу тебя полоснул тот мальчишка-иностранец. Кукла твоя заморская. Ты же с ним потом в лесу прятался. Грешил подальше от людских глаз и молвы. Что, стыдно было, содомитом-то стать?
– Луша, прекрати. Давай поговорим в другом месте.
– А если бы он не убил тебя, так я бы сама подкараулила и прирезала. Мне уже терять было нечего. А тут-то, как привели меня в это царство-государство, и как сказали, что ты недалече проживаешь, так я и возрадовалась, что смогу, наконец, добраться до тебя и уничтожить.
– Как? – сквозь слезы усмехнулся он. – Если бы я мог, то и сам бы себя уничтожил.
– Как?! – она потрясла сжатыми красными кулачками. – Уж я-то сумею как-нибудь. Всё царство переверну, а тебе, окаянному, все равно отомщу.
– Луша, прости меня! – вновь взмолился он, и неожиданно для самого себя, упал перед нею на колени.
– Тю-юю! – нервно рассмеялась Лушка. – Глянь-ка, Авдотья, передо мною сам барчук Махневский на колени встал. Ты где-нибудь такое видала? Полюбуйся на этого прохиндея. На колени. Да, перед собственной рабой! Видно, крепко тут тебя припекло, раз ты до такого докатился. Видно, требует высокое начальство, чтобы ты в грешках своих покаялся?
– Причем тут начальство? – всхлипнул Владимир. – У меня самого душа за тебя болит.
– За меня? Болит? Вот это новость! А не болела она у тебя, ирода, когда ты меня на мороз в одной рубахе гнал? Когда стыдилась я наготы своей. Да дрожала на ветрище. Когда твой пакостник Игнат перед моим лицом топором тряс? А? Не болела?
Она еще раз гневно посмотрела на Владимира.
– Не прощу я тебя. Так и знай! Анафему нашлю. Прокляну! Порчу наведу на веки вечные. Колдовские заговоры прочту! – она топала крепкими ножками, которые вместо туфель, были обуты в деревенские лапти – никак не подходящие к ее светскому наряду.
Топала так, что с головы слетела знакомая шляпка, обнажив светлые волосы, заплетенные в косу. Надо признаться, что в эти минуты Лукерья была настолько хороша, что Владимир невольно залюбовался ею.
– Луша, прости, – глупо твердил он. – Прости меня, я подлец и негодяй.
Вместо ответа Лукерья схватила свертки с подарками и, крепко сжав их в сильных крестьянских ладошках, разорвала каждый из них пополам над головой, стоящего на коленях Владимира. На голову Махнева посыпалась карамель, пряники и бусинки разноцветных монпансье. А далее, словно птички, в лицо полетели женские яркие платки.
Владимир всхлипнул еще раз и поднялся на ноги. Пальцы стряхнули остатки мятных пряничных крошек и липкую слюду драже с бортов и плеч нового сюртука. Он медленно выпрямился и, развернувшись, пошагал с обидой домой. Но только он сделал пару шагов, как нечто невидимое, круглое и мохнатое преградило ему дорогу. Владимир налетел на прозрачный шерстяной ком, споткнулся, и растянулся прямо на пыльной терракотовой дороге.
Внезапная боль остро пронзила колени. Он вскочил и грязно выругался.
– А, давно я не встречал тебя, мохнатый болван. Ты бы появился предо мной во всей красе. Я бы рыло твое наглое вмиг бы начистил!
– Обойдешьси… – булькающим хохотом отвечал довольный Гриша.
Владимир размахнулся и пнул то место, которое еще недавно было лохматым комом. Но вместо этого его нога полетела в пустоту, а сам Владимир, не удержавшись, вновь упал на ровном месте. Позади себя он услышал заливистый смех Лукерьи и ее товарки. А так же гогот шерстистого Гриши и его подруги. И весь этот нелепый квартет дружно хохотал над неуклюжестью нашего героя.
Владимир вновь медленно поднялся, оправил полы сюртука и вызывающе усмехнулся. А после тряхнул кудрями и пошагал в сторону своего дома.
Как только он скрылся из вида в дымке местного тумана, Лукерья перестала хохотать. Она долго смотрела ему вслед, а после ее румяное лицо сделалось печальным. Казалось, что Лукерья прямо на глазах постарела. От прежнего юного облика не осталось и следа. В туман смотрела пожившая и уставшая от страданий женщина. Лицо побледнело, уголки сухих губ опустились книзу, глаза потускнели, а через лоб и щеки пролегли глубокие морщины. Она подняла полные плечи и поднесла ладони к глазам. Через несколько минут улица огласилась безутешным и горьким плачем несчастной женщины. Шерстистый Гриша и его подружка, немало удивленные подобным оборотом, тихо и незаметно исчезли. А Лушкина собеседница Авдотья обняла свою подружку и увела ее на скамью. Лукерья долго плакала и сморкалась в маленький платочек, припрятанный в рукаве неудобного платья. А после, утешившись, она встала и приблизилась к тому месту на дороге, где в пыли валялись конфеты и набивные платки. Она наклонилась и выбрала один, самый яркий васильковый платок и, повязав его на шею, скрылась за воротами Гороховского дома.
Владимир сидел в пустой столовой.
«Вот тебе и простила. Вот вам, господин учитель, и хвалёная отходчивость русских женщин. Держи карман пошире. Надеялся купить бедную женщину конфетами и дешевыми платками, как вы велели. Надеялся так дешево прощенье получить. А она оказалась не падкой на всю эту мишуру. Да и с чего вы вообще решили, что она так легко простит меня?»
Он посидел еще какое-то время, а после хлопнул себя по лбу:
– Вот я болван! Я же букет цветов-то ей не подарил. Хотя, какие там букеты? Она бы этим букетом мне всю физиономию разукрасила.
Он еще долго сидел на стуле и с досадой вспоминал злой и заливистый хохот несчастной Лушки.
– Ладно, я попросил прошения, как смог. Она не простила. Оно и понятно. С чего ей меня прощать? – он горько усмехнулся. – Сделал, что мог, а там будь что будет. Я здесь ко всяким каверзам давно привык.
Со стороны улицы он услышал стук в ворота.
«Кого это ко мне несет?»
Он нехотя поднялся и вышел открывать.
На пороге стоял Макар Булкин собственной персоной.
– Владимир Иванович, а это я к тебе с утра пораньше, – рассмеялся он. – Ну, или на ночь глядя. Это как местные часы крутанутся, так и будем считать – вечер сейчас или ночь. А вообще, я сто лет тебя уже не видел.
Владимир радостно кивнул, и оба приятеля задорно рассмеялись.
– Проходи, Макар. Тебе я рад всегда. Ты даже не представляешь себе как, я тебе рад.
Он вышел на улицу и прямо там крепко обнял друга. Когда Макар уже зашел за ворота Махневского дома, а сам Владимир закрывал калитку, то лица обоих осветились каким-то ярким солнечным светом. Они удивленно переглянулись и посмотрели в ту сторону, откуда шел этот свет.
Со стороны дороги, пересекающей широкое лавандовое поле, навстречу им катился странный огненный диск. Когда он стал ближе, оба приятеля увидели тройку белоснежных лошадей, с развевающимися длинными гривами. Лошади были запряжены в легкую одноместную повозку, сделанную из чистого золота. И сами лошади, и эта повозка источали такое яркое свечение, что было больно глазам. Лучи от повозки тонкими прожекторами осветили всю округу, растворив легкие облака туманностей, стелящихся над терракотовой дорогой, и позолотили всю траву и листья на местных деревьях. Это свечение вызвало внезапный и немой восторг у наших друзей и отчего-то непонятную тревогу в душах. Казалось, что этому свечению здесь изумились все обитатели, ибо Владимир вдруг ощутил полную тишину. Ему показалось, что его уши заложило ватой.
Когда повозка, свернула с полевой дороги на основную, пролегающую мимо дома Владимира, наш герой с ужасом понял, кто правил лошадьми в этом огненном фаэтоне. В роскошном светлом платье, отороченном золотой росписью египетских иероглифов, с развевающемся на ветру длинными фалдами, в тяжелом драгоценном усехе и короне на голове, мимо них пронеслась зеленоглазая Нефтида. Собственной персоной. Когда она поравнялась с Макаром и Владимиром, она хмыкнула с прищуром и дальше понеслась по дороге.
Оба друга стояли с открытыми от удивления ртами ровно до тех пор, пока где-то в стороне Секвойевой рощи не умолк стук копыт.
– Володя, а что это было? Это кто такая?
– Это Нефтида, Макар, – выдохнул Владимир.
– А что за Нефтида? Откуда она взялась?
– А черт ёё знает, откуда, – обреченно пробормотал Владимир. – Пошли в дом. Я всё тебе расскажу.
Друзья поднялись по ступеням Махневского дома, и оказались в большой столовой. Сам собой в ней вспыхнул пламенем камин, осветив комнату теплым домашним светом. Уютно затрещали дрова.
– Хорошо у тебя тут, – произнес Макар, присаживаясь возле стола.
Как только Владимир подумал о том, что им не мешало бы выпить, на столе сама собой материализовалась темная бутылка бордо, два красивых бокала и тарелка с фруктами. Как гостеприимный хозяин, Владимир налил вина по бокалам и задумчиво замер с протянутой для тоста рукой:
– Давай выпьем Макарушка, за нас с тобой. За наше с тобой здоровье и терпение.
– Ох, Володя, какой же правильный тост! – усмехнулся его друг.
Они сделали несколько глотков.
– Хорошее у тебя вино, – признался Макар. – А в моем доме все чаще пиво дешевенькое подают или квас, или полугар.
– Да, вино и вправду неплохое, – задумчиво отозвался Владимир.
– Ну, рассказывай, Володя, где ты так долго был? И что это за птичка золотая мимо нас пролетела?
– Нет, Макар, это не птичка… Это змея подколодная или пантера черная, но только не птичка.
– Откуда ты ее знаешь?
– А вот, оттуда, где сам был недавно.
– Да, где же тебя черти-то носили?
– Черти? – усмехнулся Владимир. – Ну, да. Главный чёрт и носил… А носил он меня в Древний Египет, Макар. Во времена правления Хатшепсут.
– Вон оно как… Куда тебя занесло. А где это?
– Да, на краю мира… Но не в этом суть. Ты бы лучше спросил меня, когда это, а не куда.
– Ну? И когда?
– Наш архонт унес меня в прошлое, в 1500 год до нашей эры, во времена Нового царства.
– Эвона как! А как такое возможно?
– Макар, как мне уже здесь говаривали не раз шекспировской фразой: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».
– А, ну да…
– Ты же знаешь, что нет предела возможностям местного Аргуса. Он тебя не только в любой уголок нашего мира перенесет, он при желании и в прошлое закинет, или на другую планету.
Макар удивленно таращился на Владимира.
– И как оно, в ЕПипте этом?
– В ЕПипте? – усмехнулся Владимир. – Жарко!
Макар с жадностью допил вино и налил себе еще полный бокал.
– Рассказывай.
– Жарко, песок везде, пальмы растут. Жарче, чем даже в местном пекле, – хмыкнул Владимир и тоже налил себе вина. – Крокодилы всюду, змеи.
– Ох, ты…
– Да, Макарушка, началось-то все весьма неплохо. Песни, пляски, систры, тимпаны, девки нубийские и египетские – голые. Юноши-гимнасты. Познакомили вот с важной персоной, зовут ее Нефтидой. Она, то ли родственница фараона, то ли сестра. Бог ее знает, я так и не понял, кто она. Но только важная птица в этом царстве оказалась. Богатая, знатная, да и ведьма к тому же.
В ответ Макар покачал головой:
– То-то я смотрю, что она светится, окаянная. Да, не просто светится, а аж горит, словно птица-феникс. Я и не видал в этом царстве таких огненных баб. Сразу видать, что наглая, спесивая. А главное, да, ведьма. Да, что там говорить, здесь все, Володя, ведьмы. Возьми ту же Полин, или Мегиллу, или жену этого Оси малохольного. Как ее, чёрт? Клару! – выпалил Макар. – Да и Катька, дура Тамбовская, и то ведьма-ведьмой. А выходит, что в их полку еще одной больше стало.
– Да, ведьм здесь хватает. Вот, только полчаса назад с одной из них встречу имел. Сказала мне, что проклянет и порчу наведет.
– О, это за что?
– По-правде говоря, есть за что, – вздохнул Владимир. – Виноват я перед ней.
– А кто ж такая?
– Лушкой ее зовут. Лукерья Ивановна Потапова. Бывшая крепостная моя.
– И как она здесь очутилась?
– Охоча слишком до плотских утех была. Вот и очутилась.
– А какие у этой бляди к тебе претензии? Сама во всем виновата.
– Блядь-то она и вправду знатная была. Но только я ее хуже во сто крат.
– Ладно, Володя, ты сам во всем разберешься. А хочешь? Покажи мне её, я с ней поговорю.
– О чем, Макарушка?
– Пристыжу, чтобы зла тебе не творила.
– Нет, Макарушка, я заслужил.
– О, давай-ка еще выпьем, а то мне совсем не нравится твоё настроение.
– Мне и самому оно не нравится.
– Слушай, у тебя есть что покрепче, чем это заморская кислятина?
– Покрепче? – неуверенно произнес Владимир.
Не успел он подумать, как на столе появилась пузатая бутылка с крепким шотландским виски.
– О, какие дорогущие вина тут подают, – подивился Макар.
Владимир откупорил бутылку, пахнуло терпким ароматом дубовой бочки. Он разлил по бокалам напиток карамельного оттека.
– Давай, Володя, выпьем за то, чтобы мы как можно скорее отсюда выбрались.
– Хороший тост… – усмехнулся Владимир.
– Ох, и крепкое вино.
– Это виски.
– О, как. А я и не знал. Впервые такое пью. Ну, рассказывай, что еще ты в этом ЕПипте делал?
– А меня там, Макарушка, хотели сначала кастрировать, словно бычка, ну, а когда не вышло сие действо, так меня там крокодилам скормили.
От услышанного Булкин чуть не поперхнулся.
– Как так скормили, Володя?
– А так. Почти в пасти крокодильей я, Булкин, побывал. Еще раз будто умер и воскрес. Вот та пташка золотая, что мимо нас на повозке драгоценной пролетела, и совершила все это злодеяние.
– Да, за что же?! Ах, она сучка подлая… Ведьма иноземная.
– А вот это ты правильно ее назвал.
– А как она у нас-то всё же оказалась?
– Видать, Виктор ее к нам приволок.
– А то мало нам прочих ведьм, – не унимался Булкин.
– Видно, мало. У этой теперь две мании будут: как бы кого кастрировать, а потом крокодилам отдать на съедение.
– Чёрт бы ее побрал. Свалилась еще одна беда на нашу голову.
– И знаешь, Макарушка, что самое дивное?
– Что?
– Она ведь умерла чертову уйму лет тому назад, а потом ее мумию погребли в саркофаге.
– Да, ну? Мумию?
– Натурально! В Египте принято всех богатых хоронить в пирамидах, предварительно изготовив из них мумии.
– Фу, какая гадость.
– А то! Видно, Виктор притащил ее останки в свое царство, а потом и дух ее призвал. В общем, мне неведомо, как вся манифестация случилась, однако, факт остается фактом – эта стерва теперь живет на нашем этаже. А нам с тобой, Макарушка, надо быть намного осторожнее. Она ведь обиду на меня имеет за то, что я отказался мужем ее быть.
Макар хихикнул и чуть не подавился крепким виски.
– Ну, а ты, брат, что всё это время делал? И долго ли я отсутствовал?
– Долго, Володя. Я уж и дням счет потерял. Все думал: где ты, да, где. А у кого спросить? Кто здесь правду скажет? Как-то подкараулил карлика Овидия. Попытался у него узнать, а тот такую подлую рожу скроил, что мне и разговаривать-то с ним расхотелось. Кстати, он часто околачивался возле твоего дома. Но я стучал потом в твои ворота, но никто не открывал. Только зверюги за воротами рычали. Горгульи окаянные.
– А этот самый Овидий вместе с Лушкой мне и пакостил. Они горгулий прикормили рыбьими головами, а сами прокрались в мою лабораторию, и все травы и меры смешали. А Лушка наплевала в замесы.
– Ах, они, злодеи.
– Эта та, о которой ты горюешь, что виноват перед ней? Крепостная твоя?
– Она… – протяжно вздохнул Владимир. – Я и вправду виноват перед нею, потому и зла на неё не держу.
– Так ей дай волю, она тебе и другие лихости натворит.
– Пусть творит, – махнул рукой Владимир. – Ей можно.
– Не нравится мне твой настрой. Эдак ты потом скажешь, что пусть и заморская фря всех кастрирует тут?
– Нет, этого я не говорил. Мало того, я очень зол на нее. И даже отомстить готов. Я бы с удовольствием сделал так, чтобы она назад, в свою Африку катилась.
– А вот это дело, – Макар протянул руку и хлопнул Владимира по ладони. – Давай хоть одну ведьму здесь укокошим.
– Было бы неплохо, – захмелевшим голосом ответил Владимир. – А потом наклонился к Макару ближе и прошептал: – Она такая сука, эта Нефтида, опоила меня какой-то дрянью, что я последние мозги потерял.
– Да, ну?
– Точно. То мне казалось, что она в змею превращалась, то кошкой обернулась, да такой страшной, что я чуть духа не лишился. А то носила меня по египетскому небу, над самыми пирамидами.
– Ну? – изумленно покачал головой Макар. – А у тебя хоть с ней было что-то?
Владимир откинулся на спинку стула и нахмурился.
– Было, – кивнул он.
– Ну, и как она в постели?
– Сука!
– Ну, я так и понял, – удовлетворенно кивнул Макар. – Давай, наливай еще.
– Нам непременно надо ее изловить.
– Непременно, – согласился Макар. – Мы её поймаем, а потом вдуем ей по очереди. Да! Травина с собой возьмем. И вдуем все трое, да по очереди. А после закатаем ее в бинты и отправим посылкой в ЕПипет. Идет? – пьяно икнул румяный Булкин.
– Идет. Обожди. Ты расскажи мне, давал ли наш главный… – Владимир перешел на шепот. – Главный Сатрап, – хихикнул он. – Короче, давал ли тебе Виктор задание по изготовлению нежитей?
– А то! Об этом я и хотел тебе рассказать.
– Рассказывай.
– Рассказывать-то долго. Мне бы показать. Я ведь, Володя, в гимназии-то плохенько учился. Да и не весь курс прошел. Больше лоботрясничал. А тут мне Виктор подсунул книжку премудрую. Гримория называется.
– Значит, и тебе?
– Ага… Страшная какая-то книжица, – Макар перешел на шепот. – Черная, рожи мне с каждой страницы строит и пугает по ночам.
– Моя не лучше, – махнул рукой Владимир. – Моя раньше какому-то колдуну-схимнику принадлежала. Да, мало того, что он колдуном был, это бы полбеды. Так он, подлец, жил при женском монастыре и в святоши рядился. А сам с ведьмами и вурдалаками дружил.
– Ух ты… Вот и моя такая страшная, словно раньше Баба Яга ею владела.
После слов о Бабе Яге, оба заливисто рассмеялись.
– Ох, Володя, кажется, мы оба напились.
– Ничего, это ненадолго. Выветрится хмель. Ну и как, получились у тебя нежити?
– Какое там! В первый замес все выходили крысы и тараканы. Весь подвал я ими загадил. Одно хорошо – они сами быстро дохли. Причем, не через трое суток. А ровно через час.
– Да, уж…
– А Виктор-то мне велел изготовить девицу распрекрасную, суккубу.
– Ух, ты…
– Ну. Говорит, представь ее как следует и колдуй.
– Я уж так и эдак голову ломал. Хотел сначала сделать такую же, как моя Груня. А опосля подумал, что нет, не стоит светлый образ моей любимой супруги вдувать в тело какого-то суккуба.
– Ну, да, – согласился Владимир. – Это ты правильно рассудил. И что дальше?
– А дальше я вспомнил про свою соседку. Звали ее Малашка. Она была на всю округу известна своей вредностью. Такая уж сплетница, да хитрюга. Любого вокруг пальца обведет. А внешне она, знаешь, какая? Чернявая, ростика небольшого. Неказистая такая. Короче, смотреть тошно. И я подумал, что для суккубки как раз ее образ сгодится. Ну и представил.
– Ну? Получилась?
– Получилась каналья. Только от Малашки у этой нежити ужимки и вредность передались в двойном размере. Я заложил все травы и прочую дребедень в отдельный жбан. Сделал всё, как велел учитель. А замес этот, вместо того, чтобы всходы приличные дать, протух весь. И мхом порос. И вонь от него пошла, как от прошлогодней квашеной капусты. Срамота одна. А на утро следующего дня я пришел, а из этого месива торчит Малашкина головенка чернявая. И тут я подумал: вот же я дурень. Эта образина мне и при жизни-то не нравилась. Так я ещё и тут её себе смастерил.
Владимир хохотал, держась руками за живот.
– Тебе смешно Володя. А мне тогда не до смеха было. Вылезла эта Малашка из квашни. А я как глянул, так и обомлел. Настоящая-то Малашка при жизни низенькой была, а эта вышла еще меньше. В два раза меньше той, что соседка моя. Да, окромя того, получилась она круглая вся и кривая на один бок. Как вылезла эта кикимора чернявая и патлатая из жбана, так я от страха и в обморок грохнулся.
А когда пришел в себя, она уже в горнице моей одетая в платье махонькое сидела. Да, не просто сидела, а чаи гоняла возле самовара. А рядом с ней пироги на тарелочке. И, главное, где взяла она эти пироги – я так и не понял. Сидит и лопает их с аппетитом. Я ей и говорю так вежливо: «А вы здесь надолго, барышня?»
Она посмотрела на меня дурными глазами и говорит: «Навсегда, милок».
Тут я повторно чувств лишился. А она спрыгнула с лавки и ну в пляс. Сутки плясала. Я уж и не знал, куды мне деться из дома. Она то жрет, то танцует. Виктор приходил, поглядеть на мое творение. Смеялся от души, а после сказал:
– Неуд тебе, Булкин. Будешь и дальше работать над селекцией нежитей рукотворных.
Я почесал в затылке: неуд, так неуд. Оно и так понятно.
Как я выдержал трое суток, сам не знаю…
– Издохла через три дня? – с выражением брезгливости спросил Владимир. – И жижей болотной изошла?
– Да, нет. Я хитрее оказался. К концу третьих суток я ей и говорю:
– Хорош плясать.
Она мне басом:
– А чОго ж делать то?
– Сходи, – говорю, – в лесок что ли, по грибы.
И она, как не странно, согласилась. Дал я ей корзину в руки и путь прямой указал. Она и покатилась по дорожке, словно колобок. Катилась и песенку насвистывала. Я долго вослед смотрел, как скакало это чудо, словно мячик детский до лавандового поля, а потом и до самого леса.
– Ну? Много грибов насобирала? – ехидно поинтересовался Владимир.
– А вот уж и не знаю, – прыснул Булкин. – Только я эту Малашку более не видал. Не-ет!
Владимир вновь хохотал, укоризненно качая головой.
– Чую, я, Макар, что не сдать нам с тобой эту сессию. Одни неуды у нас будут по практической работе.
– Это как пить дать. А у тебя тоже колдовство не сладилось?
– Сладилось, – хмыкнул Владимир. – Так сладилось, что до сих пор в подвал свой идти боюсь.
– Да, ну? – Макар еле сдерживал смех. – А кто ж у тебя вышел?
– Да, кабы я знал, друг мой Булкин, кто это был.
– Вот так карамболь! Так кто же?
– Одним словом – кадавры. Три таких нежити, что только в кошмаре могут присниться. Один – желтый, другой – прозрачный, а третий – ледащий.
– Эк, тебя угораздило.
– И не говори. Плохие из нас алхимики.
Они оба с улыбками качали головами, вспоминая свои недавние «художества».
– Слушай, Макар, я что тут вспомнил. Дело в том, что недавно я был в гостях у нашего святого некрофила Кюхлера.
– А, у этого Потрошителя местного разлива?
– Ну, да.
– Поди, жаловался он на меня?
– Именно. Об этом и речь, – посмеиваясь, кивнул Владимир.
– Правильно, не врет твой сосед. Жизни я ему не давал, – Макар глотнул еще немного терпкого виски. – Я же когда ходил к тебе каждый день и искал тебя всюду, то заглянул однажды и к твоему соседу. У того дверь в калитку была приоткрыта. Гляжу, а он во дворе пыжится и кряхтит, а рядом с ним на дорожке лежит сверток такой увесистый. Ну, я сразу смекнул, что – нечисто. Подошел к нему. Тряпицу отогнул, а там русалка такая пригожая, толстенькая, крепкая, со всеми прелестями. Ну, очень аппетитная. А глазки у нее закрыты шелковыми ресницами. Волосики черные. Ну, очень хороша. А Кюхлер надобно сказать, как увидел меня, да еще возле своей драгоценной рыбины, так стал верещать и ногами топать. Веришь Володя, он русскую речь враз позабыл. Стал как ферфлюхтер шпрехать. Я ему говорю: ты особо-то не старайся и глазенки свои не таращи на меня. Ты, говорю, откуда эту рыбу взял и куда тащишь? Снова потрошить будешь? Он мне: какое, мол, тебе, невежда, дело? Я, мол, ученый немец. И мне, дескать, положено. Кричит, что Виктор ему разрешил тела мертвых русалок использовать для науки. И что, дескать, эта рыбина умерла еще вчера. Я ему: «А с чего ей умирать-то было?»
Он отвечает, что, дескать, сатиры ее «залюбили» до смерти. И что, говорю, от ебли, так сказать, и померла? Так я тебе и поверил. От этого, говорю, не мрут, а только толстеют. Стал он мне кричать, что ее, дескать, десять козлорогих «залюбили», и он скончалась. И что Кюхлер подобрал ее мертвое тело и собирается использовать для развития науки «анатомии».
И что ты думаешь? Пока мы с ним перепирались, русалка вдруг вздохнула, ресничками моргнула, перевернулась на бок и полную ручку под щечку положила. Я аж онемел от такого поворота. Схватил Кюхлера за шкирку и над землею приподнял. Говорю ему: «Ах ты, немецкая рожа! Умерла, говоришь? Ты что, спящую деву от мертвой отличить не можешь? А еще доктором себя называешь».
Вижу, он весь побелел и затрясся. Давай мне божиться, что не знал, что она живая. Говорит, что температура у этих рыбин всегда низкая, и что не дышала она. Я ему не поверил.
Говорю: «Ты, поди, каналья, прирезать ее хотел, а после на опыты пустить?»
Он кричит, что, дескать, неправда.
Пока мы перепирались, и я ему лещей отвешивал по физиономии его ученой, русалка проснулась и голоском таким ангельским говорит: «Пить…». А я гляжу, тело-то у нее всё подсохло. И груди все обветрили, и ручки сухенькими стали, и носик заострился, словно у покойницы.
Схватил я ее в охапку и кричу ему: «Ты где ее, злодей, выловил?». Он говорит, что на озере. А сам трясется и плачет от досады. Видать, что еле доволок ее – столько вёрст протащил. Что делать? Взвалил я русалку, Володя, на плечо и побежал с ней через лавандовое поле, а после в лес, и до самого озера. Принес, опустил в воду. Она сначала потонула камнем. Я подумал: «Ну все, видно, и вправду, померла…»
Постоял чуток. Глянул – ан нет, всплыла на поверхность. Похорошела вся. Волосья черные кудрями еще пуще завились, личико посвежело, глазки заблестели, ручки белые по воде круги водят. И говорит она мне голоском нежным:
– Тебя как зовут, молодец пригожий?
– Макаром кличут, – засмущался я.
– Спасибо тебе, Макарушка, что спас меня. Напиться дал.
– На здоровье, барышня. Плавайте в озере, травку кушайте, пескарей, улиточек – или чего вы там больше любите.
– Я-то? – улыбнулась она. – Я не только пескарей люблю, я и ягодки в лесу собираю и фрукты разные.
– Во-от, и кушайте на здоровье. Телеса хольте, да хорошейте. Вы такая пригожая…
– Какой ты добрый, Макарушка… Приходи, когда две луны сменятся. У меня ножки будут. Приходи ко мне. Полюбился ты мне.
Веришь, Володя, она сказала это, а у самой аж слёзки на глазах выступили от умиления. Карие глазищи заискрились, словно два граната драгоценных. Я как увидал их ближе, совсем покой потерял.
– Приду, коли занят не буду. Вы только, барышня, когда спать будете в другой раз ложиться, то схоронитесь где-нибудь в кустиках или в камышах высоких. Не спите вот так-то на виду у всех. Ибо по лесам много злодеев шастает. Не ровен час – украдут красоту-то такую.
И веришь, Володя, так она мне полюбилась, что, чую и вправду – приду я к ней через две луны.
Пока Макар рассказывал о своем недавнем рандеву, Владимир все более мрачнел.
– Ты что, Володя? Настроение испортилось? Или я что-то не то рассказал тебе? Я ведь, когда назад вернулся к немцу, то говорю ему: «Будь внимательнее, проныра. Смотри, кого резать собираешься, душегуб. Запомни: бабы от ебли только краше становятся».
А он бормотал про десять сатиров. Я ему: «И что десять? Может, ей так желалось? Отчего ты решил, что она дух-то испустила?»
– Все хорошо, Макарушка, – с грустной улыбкой отозвался Владимир. – Тут ты и вправду, словно рыцарь и герой себя повел. А старый Кюхлер болваном оказался. Только…
– Что, Володя?
– Ты не ходи на озеро за любовью. Нельзя с русалками любовью заниматься.
– Это почему? – покраснел Макар. – У нее же ноги будут. И то, что между ними. Она, как обычная женщина станет. Ненадолго. Но мне хватит.
– Нет, Макарушка. Не станет. Я пытался уже. Да, не вышло. Вроде, я уже рассказывал тебе. Нет?
– Помню я что-то, но смутно. А что не так-то с ними?
– Холодные они во всех смыслах.
– Так со мною она горячей станет.
– Не станет. Я тоже так думал когда-то. Проверено – и сам изведешься, и её изведешь.
– Ладно, – неуверенно пробормотал Макар. – Я еще не все тебе о Кюхлере поведал. Прошло после этого случая несколько дней. И вновь я гулял по окрестностям и заглянул к тебе. Постучался – никто не открывает. Я от нечего делать и подался опять к нашему Потрошителю. И что ты думаешь? Вновь застал его в саду. И вновь он корячился над мертвым телом, в простынь завернутым.
Я ему:
– Что, некрофил, опять кого-то прикорнать решил?
Он как услышал, аж лопату из рук выронил. Трясется от страха, на меня глядючи.
– Вы что, Макар Тимофеевич, никак караулите меня?
– Караулю, профессор. А как ты думал? Мимо меня ты теперь ни один труп не пронесешь.
– Это дева мертва. Я ее с Волкова кладбища принес. Еде дотащил.
– Мертва? – говорю. – А это мы сейчас проверим. А ну, открывай тряпицу.
Он и откинул. Гляжу я, Володя, а там девушка юная лежит. Одета небогато. Не как та княжна Крестовская, что мы на Новодевичьем выкопали. Одета эта девушка простенько. В платьице дешевое, но чистенькое. На ножках чулочки из бумазеи, туфельки стоптанные. В общем – из бедных девица. Видно, что недавно почила – тлен ее тела нежного еще не коснулся. А личиком-то совсем молодая, да пригожая такая. Лежит на дорожке, будто спит. Нежная вся, кроткая. Носик махонький, что у пичужки. Да, коса через худенькое плечико перекинута. Веришь, я как увидал ее, так и обомлел от жалости.
– Где ты, чёрт, ее своровал-то?
– На Волковом, – выдохнул тот.
– А вот сейчас ты возьмешь ее, морда твоя профессорская, и унесешь назад. Унесешь и в могилку назад-то положишь. А я за этим прослежу пристально. И если не вернешь ты девушку в могилку ее родную, тогда я тебя самого препарирую. К столу твоему привяжу и живот-то вспорю. А после трактат научный напишу о строении ученого немца. Идет?
– Идет, – тут же согласился он и стал заворачивать ее назад, в простынь.
– Ах, ты, старый извращенец. Да, каким же родственникам понравилось бы, если бы они узнали, что дите их нежное не в могиле лежит, а на твоем прозекторском столе. А сам ты, каналья, трешься об него своим вялым стручком? А? Говори!
– Она сиротка. Нет у нее родителей.
– Тем более. Постыдился бы, черт окаянный. Не совестно тебе?
Но Кюхлер лишь молчал и дрожал, словно осиновый лист.
– А дальше, Володя, пришлось мне все же нести и эту барышню на себе. Ибо немец ученый – то ли от усталости, то ли от страха – последние силы потерял. И снова мы лезли с ним через тот же лаз, что у него в саду, под дубом. Шли по подземелью. А потом на Волково кладбище в Санкт-Петербурге вышли. Могилка ее возле церкви Спаса Нерукотворного оказалась. От чахотки девушка померла. Пришлось мне самому ее закапывать, ибо немец чуть живой был. Думал, что повторно помрет. Закопали мы с ним девицу. Кстати, прочел я на кресте, что звали ее Анной. Шестнадцать лет ей только исполнилось. А потом я слетал вновь к своей Груне. Ночь стояла. Побыл там немного рядом с ней и с дочками. А когда назад вернулись, я Францевичу и говорю: «Завязывай ты со своими изысканиями, ибо больше я с тобой по катакомбам и кладбищам лазать не собираюсь. Понял?» А он мне в слезах: «Не могу я, мол, без науки».
Я рукой только махнул. И предупредил его, чтобы он мне на глаза более не попадался.
– Вот такие, Володя, дела.
– Да, уж, Макар… Скверные дела. И твои чувства я понимаю, и наш сосед не может здесь жить по-другому.
– Да, шут с ним. Мне важно, что ты наконец объявился. Мне хоть не так одиноко теперь будет. Я теперь лишний раз и лезть к некрофилу не стану. Пущая там лягух каких-нибудь потрошит.
Как только Макар проговорил это, за окнами раздался стук в ворота. Владимир пошел открывать. На пороге стоял Родион Травин.
– Владимир Иванович, а я к вам, – смущенно произнес он.
– Родион Николаевич! – с радостью воскликнул Махнев. – Проходите, как я рад вас видеть. А мы как раз с Макаром сидим, выпиваем. Только недавно о вас вспоминали.
– Добрым или худым словом? – смущенно произнес Травин.
– Конечно, добрым. Я, право, даже соскучился.
– Да? Это для меня очень трогательно, что вы помните обо мне. Вас так давно не было, Владимир Иванович.
– Да, носили меня черти по неведомым землям. Проходите.
– О, Родиоша! – радостно крикнул Макар из-за плеча Владимира. – Пойдем, выпьешь с нами.
Трое приятелей поднялись по ступеням крыльца. И прошли в столовую Владимира. И вновь звучали тосты за встречу, а в бокалы лилось крепкое виски. Захмелевший Владимир подметил то обстоятельство, что початая бутылка с карамельным напитком наполнялась сама собой, и всегда оказывалась полной.
«Э, да вы так нас всех быстро споете…» – посмеиваясь, думал он.
– Мы тут с Макаром как раз вспоминаем все наши недавние художества в похимостной лаборатории. Каждый в своей, конечно.
– Да, Родя, – усмехнулся Макар. – Мы таких страшилищ с ним наваяли, что Виктор нам обоим по паре поставил.
Травин опустил голову и грустно усмехнулся.
– А ты что получил? Тоже неуд? Расскажи.
– Если бы… – с грустью отозвался Травин.
– А что же тебе поставил наш учитель?
– Пятерку он мне поставил, – выдохнул Травин и затравленно посмотрел на приятелей.
Те переглянулись.
– А ну, рассказывай, как это ты умудрился пятак заполучить? У тебя-то кто вышел? Нешто что стоящее?
– Уж лучше бы, братцы, я животное какое сотворил, чем то, что у меня получилось.
– Да, говори ты толком. Кто вышел-то?
– Степанида Рыкова у меня вышла.
– Кто-оо??? – хором переспросили Макар и Владимир.
– Гладенькая Стешенька. Помните, я как-то про нее рассказывал. Она была родом из Орловской губернии. Полуграмотная девица. Помните? – Травин покраснел до корней волос.
– Родя, ты ничего не путаешь? Уж не заболел ли ты, часом? – в глазах Макара теперь стояла тревога.
Владимир тоже перестал смеяться и смотрел с удивлением на Родиона.
– Вы, верно, полагаете, что я лишился рассудка? Положа руку на сердце – я в первый момент подумал о себе примерно то же самое. А потом… Потом понял, что сие является искуплением. Но, начну все по-порядку. Виктор определил мне лабораторию для практических занятий прямо у меня в доме. На первом этаже, под лестницей, оказалась махонькая дверка. От нее шли каменные ступени, в подвал. Там мне и назначил учитель новое место работы. Овидий принес ящики с колбами, иготи мраморные, сосуды с жидкостями. Словом, всё как у всех. Дали книги, тетради, весы аптекарские и мешочки с травами, кореньями и субстратами. Дали и «первооснову» в бутыли.
– Погоди, Родион, что за «первооснову»? Я в первый раз о такой слышу.
– Субстрат под названием «Vivens creatura».
– О, и я такое не помню, – отозвался Булкин. – Что за штука такая?
– Я так понял, что в буквальном переводе с латыни сие означает «Живое существо».
– Не было у меня никакой креатуры.
– И у меня не было.
– Это, конечно, странно, ибо, как я понял, без этой креатуры здесь мало, что можно сотворить.
– Ну, и какая она, эта «vivens creatura»?
– Она лазурного цвета, густая, и вся переливается в темноте. И пахнет как-то особенно. Ванильное мороженое напоминает. Если ухо к ней поднести, она дышит иногда и стонет. А может и хихикать, или шептать. А иногда лепечет что-то и гулит, словно младенец. Сила в ней огромная. Говорят, что можно даже камень ею намазать, и он оживет.
– Час от часу не легче, – вздохнул Владимир. – А нам с Макаром эту мудреную приправу не выдали.
– Нет, не выдали, – согласился Макар.
– Зато мне выдали, – обреченно произнес Травин.
– Ладно, Родя, продолжай. Не томи.
– С самого первого дня Виктор определил для меня четкую задачу: создай, говорит, нежить женского пола. Одну штуку. Задача твоя, изготовить рукотворный субъект максимально приближенный к земной натуре. Понятно, мол? Что тут может быть непонятно? Добавил, что в своем творении я должен использовать весь свой духовный опыт, личные пристрастия и собственную фантазию.
«…Я собрался с духом и прочел в гримории параграф о сотворении суккуба женского пола. Суккуба без агрессии. Это было важно. Чтение любой научной литературы для меня, человека от образования, не представляет большой сложности. Ваш покорный слуга всю жизнь привык к учебникам и тетрадям. И хоть предмет моего изучения и преподавания представляет всё же русскую литературу и словесность, однако, общий навык исследователя, а проще говоря, «книжного червя», по-видимому, упростил мне и познание нового предмета. Который в моих скромных представлениях лежит где-то в плоскости химии, естествознания, астрономии, а вернее – астрологии. И, пожалуй, еще художественного воображения. Творчества, если угодно.
Ну и, конечно, я, господа, стараюсь даже тут представить всё с точки зрения рационального. Однако даже тот факт, что после физической смерти мы продолжаем с вами жить, как ни в чем не бывало, уже заставляет смотреть на всю человеческую науку, как на «детский лепет». Однако я вновь отвлекся. Словоблудие – мой вечный грех. И все же, резюмируя: то, что мне предстояло изучить, скорее всего относится к области магии и непознанного, нежели к химии или алхимии. Ибо, как указывает нам наш учитель, помимо точной рецептуры, мы должны присовокуплять так называемые ментальные и эмоциональные чаяния собственного духа.
Итак… Подробнейшим образом я изучил весь параграф. А после стал закладывать ингредиенты, согласно точным указаниям. Отмерял все порошки и травы по частям. Колдовал, так сказать… Иначе и не скажешь. При этом, что поразительно, поймал себя на мысли о том, что сие действо даже приносит мне в некоторой степени удовольствие. Вы знаете, я был еще мальчиком, когда отец возил меня в город к своему брату. Так вот, напротив дома моего дяди, в старинном здании прошлого века, располагалась аптека. И что бы вы думали? Я мог стоять около огромной витрины, на которой были выставлены бутыли с пиявками, а в голландских лакированных дубовых стеллажах располагалось множество склянок с микстурами, порошками и таблетками. И я видел за окном, как старый провизор в белом халате, колпаке и пенсне колдовал над пробирками. У него всегда горели спиртовки, а по тонким трубкам шла возгонка разных веществ. И вот тогда, в детстве, сей эскулап представлялся мне таинственным волшебником, чуть ли не схимником или чернокнижником. А запах из аптеки шел такой особенный – чистый, что меня невозможно было оторвать от сей аптечной мистернии.
– Я тоже маленьким бывал в аптеках, – мечтательно произнес Булкин. – Дядьке своему пиявок покупал.
– Да, к чему я об аптеках-то заговорил? А к тому, что ныне мне моя похимостная лаборатория и представлялась эдакой огромной аптекой. У меня в подвале даже пол метлахской плиткой вымощен, а степы белым кафелем, почти как у Кюхлера в прозекторской. То есть – всюду чистота и стерильность. А я в белом халате чувствовал себя почти что эскулапом. И вот соединил я все части, указанные в книжке колдовской. Отмерил туда и креатуры синей. Размешал все. И поместил в небольшой глиняный горшок. Креатура при этом как-то жалобно, почти по-детски всхлипнула. Но я не придал этому значения. Накрыл я свое творение белой тряпицей и оставил в тепле. Вернулся в лабораторию через пару часов. Гляжу – вся субстанция увеличилась раза в три, и стала отливать чем-то розовым. Некое бесформенное тесто. А цвет его так походил на человеческое тело. И вот еще, что важно? Я ведь в тот момент начисто забыл о том, что должен представлять нечто конкретное – образ какой-то приятной и юной особы. Нет же. Я, господа не представлял себе ровным счетом ничего. У меня будто память кто отшиб, относительно того, что помимо химических, в этом таинстве задействованы процессы ментальные и даже эмоциональные. Я помню только то, что мне жутко хотелось спать. А так как я увидел, что сия масса растет не по дням, а по часам, я решил перенести ее в медную ванну, стоящую в этой же лаборатории. В ванной этой были обустроены слив и труба, уходящая в подземный водопровод. Были здесь и краны, и шланг для воды. В общем, недолго думая, я выплеснул содержимое горшка в эту самую ванну и ушел спать.
А утром другого дня… Хотя, согласитесь, что утро – здесь понятие условное. Но, как бы там ни было, когда я в очередной раз спускался в лабораторию, я услышал оттуда женский плач. А потом мне показалось, что это плач ребенка. Я вбежал в помещение и сразу проследовал к ванной. А там сидела обнаженная Стешенька! Да, господа, та самая Степанида Рыкова. Моя незабвенная юная любовница, которой было пятнадцать лет от роду. Рыжеволосая юная Стешенька, которую я обманом увез тогда из Института Благородных девиц. Вы помните, наверное, я уже рассказывал про нее. Тогда я подложил фальшивое письмо инспектрисе и директрисе о том, что Стешеньку переводят в другое училище. Помните?»
Травин вновь покраснел, и у него задрожали руки.
– Родион, ты успокойся. Я вижу, что появление этой девицы тебя расстроило больше, чем надобно, – нахмурился Владимир. – На-ка, выпей лучше еще. Успокойся.
Травин махом опрокинул в себя полбокала виски.
– Мы здесь все скоро сумасшедшими станем, – хмыкнул Макар. – Я полагаю, что сразу в новой-то жизни предложат проследовать в «дом скорби» для душевно больных.
Услышав рассуждения Макара, Владимир прыснул и расхохотался в голос. Следом за ним рассмеялись и Травин. И этот неожиданный смех немного рассеял общую тревогу.
– Итак, – продолжал Травин. – Если бы только её появление расстроило меня. Главное потрясение было еще впереди. Но, обо всем по-порядку.
«…Стешенька, юная и прекрасная Стешенька, сидела в этой самой ванной, голая, словно в первый день творения, а вокруг нее белыми хлопьями оседала белая пена. Если бы мне в ту минуту десять трезвомыслящих людей вдруг сказали: «очнись, Родион, не смотри на нее так. Это же – нежить, фантом и бесовская нечисть», то и тогда бы я им не поверил. Ибо в ванной сидела та самая рыжеволосая и мокрая Стешенька. Я вглядывался в ее чистые голубые глаза, круглые плечи, красноватые ореолы сосков, нежные ручки, круглый живот и скрещенные в стыдливости ноги. Полные в ляжках, прекрасные ноги… Я смотрел на все это и забывал, что ЭТО создание может быть совсем не той Стешенькой.
– Родион Николаевич, – плачущим голосом сказала она. – Я замерзла. Мне ужасно холодно и эта липкая пена… Смойте её с меня.
И это был именно ЕЁ голос. Невинный и чуть робкий голос моей милой Стешеньки. Как? Каким образом мироздание сделало круг, и явило ее во плоти передо мною?
Я прикоснулся к ее руке. Она была пухлая и теплая.
– Конечно, конечно, Стеша, – обрадовался я. – Я тебя сейчас ополосну теплой водой и принесу сухую простыню.
– Родион Николаевич, у вас есть мыло?
– Конечно, есть. Земляничное.
Я тут же побежал наверх за полотенцами, мылом и бельем. Да, господа, когда я из комода брал полотенца и простынь, то чудесным образом обнаружил там и женскую батистовую сорочку, девичью сорочку в кружевах.
А далее я с наслаждением мыл свою девочку, промывал ей густые рыжеватые волосы, тер мочалой спинку. А после окатывал теплой водой. Потом я вытащил ее из ванной и насухо вытер. От нее вкусно пахло. Это был особый, девичий аромат юной и непорочной девушки. Аромат свежести. Так иногда пахнут дети. Пока я вытирал ее тугие ягодицы, живот и пах, я уже сходил с ума от острого вожделения. Она не сторонилась меня. Она лишь невинно улыбалась, а сама все ближе прижималась ко мне круглым животиком. Я пристально рассматривал ее нежный выпуклый лобок с порослью коротких волосков и тугие, торчащие грудки. Она была так прекрасна, что я не выдержал и тут же поцеловал ее в полуоткрытый рот. И, как ни странно, она не отстранилась, а ответила мне на поцелуй. Смущенно, но вполне по-женски. Господи, как я ее хотел…»
– Да, Родион Николаевич, эк вас разобрало…
«…Да, господа, в те минуты я чувствовал в себе такое волнение и счастье, что не мог ни о чем думать, кроме прекрасного и чистого Стешенькиного тела. Я подхватил ее на руки. И хоть она оказалась нелегкой, я отнес ее по ступеням наверх, а потом в свою спальню. Там я переодел ее в чистую сорочку и расчесал гребнем влажные волосы.
Как она была хороша – чистый лоб, летящие шелковые бровки, маленький носик, голубые глаза, яркие губы. Я замечал, что у рыженьких девушек всегда бывают слишком яркие, почти красные губы и малиновые соски. И вот все это великолепие было сейчас у Стеши. Я будто вспоминал ее заново и заново влюблялся, как тогда, в те далекие годы. Она нежно смеялась, кокетничала, зная всю свою женскую силу. И от удовольствия болтала ножками. Ах, какие прекрасные ножки были у этой плутовки. А потом я потащил ее в кухню. Поставил самовар. К счастью, у меня в буфете оказались маковые кренделя, шаньги с творогом, свежий сыр и сливки. Она ела с большим аппетитом.
Вы, верно, догадываетесь, господа, о том, что произошло дальше.
Была жаркая ночь. Я и вновь был первым ее мужчиной. Ей было больно, да. Она даже хныкала. Но тут же, еще жарче отдавалась мне. Отдавалась так, словно хотела снова и снова порваться на моем члене. Ах, простите меня за столь альковные подробности…»
– Говори, Родион, – сглотнув от волнения, произнес Булкин.
«И на простынях была кровь… И снова я принес таз с водой. И мыл ее сам, вновь сатанея от новых приступов похоти. И так прошла ночь.
И если в земном понимании ночь имеет свое короткое течение, то наша со Стешей ночь длилась очень долго. Так, если бы ночь эта была длиною в неделю или даже две.
А после начались новые сутки. В которых было много нежности и страсти. Крови уже не было. Мало того, теперь мне казалось, что эта маленькая женщина уже вполне себе привыкла к половым сношениям со взрослым мужчиной, ибо имела такие страстные порывы, какие не имеют даже многие женщины в летах. Словом она кончала бесконечное множество раз. Да, я развратничал. И наши ласки были столь же откровенны, что и при жизни. Или нет. Не столь. Они были на порядок сильнее, чем в жизни. Порою я впадал в беспамятство, а когда приходил в себя, то любовался ее жемчужными зубками и полуоткрытым свежим ртом. Густые рыжие волосы стелились волнами по подушке. Груди, нежные груди припухли от моих дерзких поцелуев. Она была вся измята, зацелована, залюблена до одури. Но все еще просила от меня любви. Она невинно раздвигала ноги и подставляла себя под меня. О, господи…
А днем, я как изысканный развратник, пытался играть в заботливого учителя. В моем сознании постоянно всплывало то обстоятельство, что пребывание столь юной нимфы в моем доме должно быть оправдано какими-то вполне себе рациональными и справедливыми целями. Что я не просто так нахожусь с ней в греховной плотской связи. Нет! Я все время искал себе оправдания и придумывал сговоры с собственной совестью. Я объяснял это тем, что должен обучить мою девочку грамоте, а так же подготовить к выпускным экзаменам. И я, безумно вожделея ее, заставлял садиться при мне ровно за «ученическую парту», коей служил мой письменный стол и заниматься чистописанием.
Да, господа, ваш покорный слуга является настоящим гурманом по части соблазнения юных нимфеток. Гурманом изысканным. Я заботливо поправлял на ней чулочки и расправлял ученическое платье – лямочки от белого передника. Кстати, эти самые чулочки, белье, туфельки и гимназическое платьице из тонкого зеленого камлота я нашел в собственном комоде. Там же лежала мягкая плётка и даже анальные пробки маленького размера, будто специально изготовленные для моей девочки. О, господи…»
Травин задохнулся.
– Должен ли я всё это рассказывать?
– Несомненно, – отозвался Владимир.
– Ну, хорошо…
«…Я, господа, читал ей диктант по русскому языку. Она писала его, старательно выводя буквы и, высунув от усердия розовый язычок. Она писала чистенько, почти без клякс, но делала слишком много ошибок. И тогда я наказывал ее. А она? Она вожделела это наказание. Сначала я подходил к ней сзади и, просунув руку за ворот, начинал мять ее девичьи груди. Она иногда вскрикивала от боли, а ее расплывчатые юные соски деревенели от непривычного и острого желания. А далее моя рука опускалась книзу. Я трогал ее нежное и горячее лоно. О, эта маленькая нимфа всегда была мокрой и скользкой. Я гладил и ласкал ее нежный, но выпуклый клитор, а она все шире раздвигала ножки, закатывая от желания глаза.
Но я сердился на нее из-за ошибок в письме, а потому заставлял наклоняться и приспускать панталончики. За одну ошибку я просто шлепал ее по розовой попке, а далее, когда моя девочка сделала уже три ошибки в диктанте, а вводил в ее девственную звездочку, сжатую от страха, анальные пробки. А после, не вынимая их, заставлял надеть штанишки, сесть за парту и продолжить чистописание. Моя девочка плохо соображала и вся пылала от страсти и искушения. Она делала в диктанте все больше ошибок. Тогда учитель наказывал ее сильнее – я удалял из нее эти каучуковые шарики и входил сам. Везде!
Боже, какое это было наслаждение – видеть ее покорность и слышать, как стон боли переходит в стоны безумного наслаждения. Она даже писалась на парту от перевозбуждения. И я нес ее в ванну и вновь мыл ее теплой водой с земляничным мылом.
Неискушенному человеку все эти изыски покажутся чем-то пустым. Но только не мне. Какое это наслаждение – намылить мылом девичий лобок. Промыть там каждую складочку, теребя клитор. И вместо мыльной пены вновь ощутить поток влажного секрета, струящегося из юной вагины.
А после ванны я вновь нес ее на постель.
Я был бесконечно счастлив. Я вколачивал в нее всю свою страсть, а она никак не иссякала, полыхая ярким пламенем в моих чреслах, и в самой душе. О, сколько же я испытывал безумной нежности, отеческой нежности к столь юному и невинному созданию. И в то же время я испытывал к этой маленькой женщине бездну мужской похоти, которую я никак не мог удовлетворить.
– Ты забеременеешь, – говорил я ей. – О, как же это сладко, трогать твой округливший животик и вновь просаживаться членом глубоко, до беременной матки. Наполняя тебя семенем – вновь и вновь.
– Пусть, – с улыбкой отвечала она. – Я все время тебя хочу. Я хочу умереть под тобой.
О, если бы я тогда знал, что ее слова о смерти будут такими пророческими.
И вновь я повторюсь, друзья. Время, проведенное с ней, текло для меня иначе. Много позже я понял, что был с ней ровно три дня. А тогда мне казалось, что мы живем вместе ни один месяц кряду. Ах, это чертовая относительность местного времени. Я никак не могу привыкнуть к его волнам, скачкам или полной остановке.
На утро третьего дня моя Стешенька отчего-то загрустила. Изменился будто цвет ее глаз. Они стали тусклее. Она плохо ела. Вернее, она совсем ничего не ела. Только пила. И делалась всё тише. Её нежный голос больше не звенел. Побледнела кожа, а волосы не блестели как ранее. Я обнимал и ласкал ее, как и прежде, но она отстранялась от меня и становилась безучастной.
– Стешенька, что с тобою, детка? – с тревогой спрашивал я.
– Не знаю, – бесстрастно отвечала она и отводила взгляд.
– Может, купить тебе конфет?
– Нет, я не хочу.
– А что же ты хочешь? Может, рыбы, икры или колбасы? Ты только скажи, я все принесу. Все раздобуду.
– Нет, – тоскливо отвечала она.
По ее белоснежным щечкам текли слезы.
А потом у нее начался кашель. Внезапный сильный кашель. Она кашляла много часов подряд, ровно до тех пор, пока из горла не пошла кровь.
Я обезумел от горя. Я не знал, у кого искать помощи. К кому бежать за советом. В смятении я обратился к своей соседке, что проживает за стеной. Той, что была в прошлом пианисткой. И она сказала мне, что на соседней улице проживает доктор.
Сейчас, господа, вы можете сказать мне: «Родион Николаевич, да ты никак сбрендил? Зачем тебе доктор в царстве тьмы? Это же всего лишь фантом рядом с тобой, у которого всей жизни – лишь три законных дня. И всего-то! Но тогда не было силы, способной меня вразумить. Так ловко крутили меня бесы.
Итак, по совету соседки, я побежал к местному земскому доктору. Это был вполне себе приличный седой господин в пенсне, в солидном костюме. Он прибыл к нам с медицинским саквояжем. И тут же осмотрел Стешеньку. Он долго слушал ее через деревянный фонендоскоп и производил сухими пальцами перкуссию легких. А после он откинул одеяло и зачем-то осмотрел ее живот и лобок.
Проделав всё это, он отозвал меня в сторону:
– Присядьте, голубчик, – произнес он загадочным и снисходительным тоном.
– Что с ней, доктор, не томите? У нее что-то с легкими? Чахотка?
– Да, милейший, чахотка. И сильно запущенная, надо сказать, чахотка. Я решительно не знаю средства, могущего ей помочь. Разве что я выпишу вам капли морфина. Для облегчения страданий пациентки.
– Неужели так все запущено?
– Решительно. Но это еще не всё.
– Что же ещё? – у меня голова шла кругом от постигшего меня горя.
– Как её зовут?
– Зачем вам?
– Я позже объясню. Дело в том, что я вхожу в особую императорскую комиссию по надзору за проститутками. И по поручению его превосходительства, графа Вяземского, веду особую статистику увечий и смертей.
– Но Стешенька не проститутка.
Доктор достал толстую тетрадь.
– Имя и фамилия пациентки? – строго спросил он.
– Степанида Рыкова, – я сел напротив доктора в полном смущении.
– Откуда она родом? – вновь менторским тоном воспрошал меня эскулап.
– Из Орловской губернии, кажется?
– Вы где с ней познакомились? В каком доме терпимости? Или на улице? Вы не видели при ней желтого билета?
– Какого билета, доктор? Она невинна, как младенец. Это же девочка…
– У вашей девочки помимо чахотки имеется запущенный сифилис. Гуммы покрывают весь лобок. На вашем месте я бы уже сегодня бежал лечиться.
– Но, этого не может быть! – вскричал я.
– Еще как может…
Доктор брезгливо поморщился и отер спиртовой салфеткой руки.
– Разрешите откланяться? В вашей ситуации все мои навыки совершенно бесполезны.
Он сухо кивнул мне и вышел.
Я крикнул ему вослед:
– Доктор, возьмите же деньги за визит.
Но он даже головы не повернул в мою сторону. Ему хотелось, как можно скорее, покинуть мой дом.
А далее, господа, было самое ужасное. Она постепенно умирала, мучаясь в горячке и бреду. А я, презрев все условности, сидел возле неё и безутешно плакал. Я целовал ее тонкие пальчики и мокрое, почти детское лицо. Перед тем как испустить дух, она вдруг посмотрела на меня вполне осмысленно – чистым взором голубых глаз и прошептала:
– Я не сержусь на тебя, Родиоша. Раньше сердилась, а теперь нет. Я люблю тебя.
И более я ничего от нее не слышал…»
– Родион! – крикнул вдруг Макар со слезами в голосе. – Родион прекрати… Ты о ком нам сейчас рассказывал?!
– О Стешеньке мой, юной институтке. Маленькой моей любовнице, которую я когда-то погубил.
– Когда-то… Но эта?! Это же был фантом.
– Да, наверное… Хотя…
– Она, верно, умерла и изошла плесенью и грибами? Растворилась, как и прочая местная нежить?
– Нет, господа. Даже мертвая она была прекрасна и нежна. Я разыскал местного гробовщика и заказал ей гроб, а после похоронил ее на местном кладбище. Оно, как оказалось, находится на южной стороне царства.
– Ничего не понимаю, – с тревогой возразил Владимир. – Какое здесь-то может быть кладбище? Здесь? Зачем оно?
– Вы так еще и не поняли, Владимир Иванович? – горько усмехнулся Травин. – В этом крае есть все, в чем нуждается ваша душа. По идее, если есть потребность, вам здесь не только кладбище могут изобразить, но и родильный дом.
Владимир смотрел на Травина расширенными от удивления глазами. Смотрел и тихо кивал в ответ, не в силах что-либо возразить этому человеку.
– Ну, а дальше я вернулся домой и стал поминать мою юную подругу. Как только я выпил стопку водки, тут же, словно из-под земли, объявился Виктор и присел рядом.
– Выпьете, патрон? – вдруг осмелел я.
– Выпью, пожалуй, – грустно отозвался он. – Отчего бы не выпить.
И мы выпили с ним вдвоем за помин Стешенькиной души. Демон помолчал немного, а потом объявил:
– Ставлю вам пятерку с плюсом за материализацию нематериального субъекта. Поистине ваш лабораторный эксперимент, Родион Николаевич, тянет на курсовой проект, а может, даже на дипломную работу. Вы, господин Травин, определенно становитесь моим фаворитом. Я даже не подозревал в вас такие недюжинные способности.
Демон поднялся, чтобы выйти из комнаты.
– Прошу вас, – взмолился я. – Одну лишь минуту. Можно?
– Я весь во внимании, – ответствовал он.
– А там, на земле, когда она умирала, – я запнулся на мгновение. – Она тоже простила меня?
– Кто? А… Да, несомненно. Можете не переживать на этот счет. Именно так всё и было.
– Благодарю вас, – в слезах отвечал я.
– И кстати, – перед выходом он замедлил шаги. – Наперед имейте ввиду, что помимо услуг гробовщика, у нас в местной «Погребальной конторе» работают и священники. Всегда можно, так сказать, отпеть тело перед погребением. Ну, это так… Наперед. Мало ли… Вдруг еще захотите захоронить кого-то. А тут вам, пожалуйста – и отпоют. Все – честь по чести. И да, к врачу вам тоже можно не показываться. Вы не больны сифилисом. Adiós amigo!
Он произнес все это и растворился …»
В воздухе долго висела звенящая тишина, пока Владимир не нарушил ее громкими хлопками:
– Браво! Занавес! Finita la commedia!
– Это же… Ёб вашу мать! – выругался Макар и хлопнут себя по ногам.
А после все трое вновь замолчали.
– Нет, ну ты только подумай, Володя, какие же тут все подлецы.
– А то!
– Играют на самом больном.
– Полноте, господа. Мы сами виноваты во всех наших деяниях. Сами и ответ держим. Признаюсь, что после всего случившегося, я долго не мог даже на улицу выйти.
– Ладно, нам срочно надо отвлечься. Давайте снова выпьем, ибо предыдущий хмель весь куда-то испарился, – признался Булкин. – И, если честно, я сильно проголодался. Володя, есть у тебя что-нибудь перекусить? Или может, сходим все вместе к кому-нибудь в гости или в ресторацию какую.
– Да, да, конечно, – растерянно произнес Владимир.
Он пытался вспомнить, где у него может лежать какая-то еда. И тут его осенило.
– Друзья, подождите. Не стоит нам никуда идти. Вы знаете, я недавно отобедал в очень приличном ресторане.
– И где он? – поинтересовался Макар. – Далеко от твоего дома?
– В том-то и дело, что вовсе нет. Он совсем рядом. Прямо здесь. В моем доме.
– Как так?
– Обождите, я вспомню всю обстановку и запахи.
Владимир закрыл глаза, и постарался сосредоточиться, и вспомнить, как некоторое время назад его собственное воображение создало довольно милый ресторанчик, в котором он плотно и вкусно позавтракал.
И о, чудо. У него стало все получаться.
Стены его столовой сами собой разъехались по сторонам. Пространство дрогнуло, и преобразилось прямо на глазах. Столовая стала огромной и чужой. Вырос потолок. И сам собою покрылся красивой растительной лепниной. На голову обрушились до боли знакомые звуки ресторанного застолья. А запахи? Так никогда не пахло на его собственной кухне. Здесь всюду пахло апельсинами и шампанским. А со стороны прихожей вдруг повалил душистый мясной пар. Запахло жаренным мясом, луком и печеными булочками. Помимо кухонных ароматов, здесь запахло дамскими духами и помадой. Он сам сидел теперь на роскошном алом диванчике из бархата, с высокими бронзовыми подлокотниками и мягкой спинкой. Напротив него, точно на таких же диванчиках восседали оба его приятеля – Булкин и Травин. А посередине стола, покрытого крахмальной скатертью, возвышался фарфоровый вазон с белыми розами.
Рядом раздались мягкие аккорды фортепьяно. Понеслась тихая и приятная музыка. Где-то вдалеке звучал дамский смех, стук приборов, и звон хрустальных бокалов. Казалось, что публика находится близко – только руку протяни. Но, в то же время, они не могли довольно четко рассмотреть ни одного лица прочих посетителей. Все они находились от нашей компании на небольшом расстоянии и, словно бы были отгорожены зыбкой перламутровой дымкой.
– Володя, как это у тебя вышло? – спросил восхищенный Макар. – Где это мы?
– А мы, Макарушка, все там же – у меня в столовой. Только временно моя столовая превратилась в этот милый ресторанчик. А тебе, Родион, нравится?
– О, безусловно, Володя. Я в полном восхищении. И если это только удачный мираж, то надо признаться, что у тебя он получился весьма натуральным.
– У меня бы такой никогда не получился, – признался Макар.
– Это почему же?
– Да, потому, что я и при жизни-то, окромя кабаков и трактиров дешевых, толком нигде и не был.
– И я, признаться, не был, – вторил Макару Травин. – А тут-то какая роскошь. Диваны из бархата. В углу вон кадки с пальмами. Официанты лощеные – туда-сюда бегают. Фортепьяно с певичкой. Хрусталь всюду сверкает. И публика разодетая.
– Chic de Paris… – мечтательно произнес Травин.
– Я рад, друзья, что вам понравился мой небольшой экспромт.
– Ничего себе, экспромт. Дивлюсь я, Володя, тому, что в голове твоей понапихано. Там, верно, есть фантазии и про десяток таких заведений.
– Я как-то не думал об этом, – рассмеялся Владимир.
– Легко не думать, коли фантазия итак прёт, – вздохнул Булкин. – Вон и у Роди какой экспонат вышел. Словно живая Стешенька та.
– Не надо о ней, Макарушка, – узкая ладонь Травина легла поверх широкой ладони Макара. – Веришь, мне до сих пор все это невыносимо вспоминать.
– Ладно, ты прости меня за то, что я вспомнил. Я просто на себя досадую, отчего в моей голове возник образ соседки Малашки, а не кого-то поприличней.
– Веришь, я ведь о Стешеньке в тот момент тоже не думал. Видно, где-то в глубинах сознания она так и сидела.
– Ладно, господа, довольно нам рассуждать о грустном. Давайте лучше спокойно отобедаем, а после, сходим все вместе, погулять. Полюбуемся местными красотами.
К ним довольно быстро подошел стройный напомаженный официант в черном фраке с полотенцем на руке. Инициативу решил взять наш Владимир.
– Голубчик, принеси нам что-нибудь горячего. Что у вас сегодня на первое?
– Есть отличный украинский борщ с пампушками, есть рассольник с холодной телятиной и хреном, есть царская уха с осетриной. Есть французский суп-пюре из белых грибов, Есть луковый – Soupe à l'oignon. Есть Soupe au pistou, есть Tourin с чесноком и гренками, есть Potage Parmentier, есть Oille, есть Soupe de poisson la rouille… Есть…
– Остановись, довольно. Друзья мои, выскажите вслух свои нынешние предпочтения. Чего вы изволите, иначе этот официант будет до вечера перечислять все французские блюда, готовящиеся на их кухне.
– Я буду борщ и расстегаи с грибами, – ответил Булкин.
– Я мне принесите стерляжьей ухи.
– Слышал? Принеси господам их заказы. А мне подай все-таки лукового супа с гренками, – распорядился Владимир.
– А что изволите на закуску?
– А вот расстегаи, три галантира с грибами, пирожков с капустой. Что еще? Принеси икры черной и пару паштетов. Масла свежего и булок теплых. А о вторых блюдах я чуть позже распоряжусь.
– Хорошо-с. А пить вы что будете?
– Водку, – встрял Булкин.
– И мне водку, – согласился Травин.
– Тогда и мне тоже водки. Принеси нам графин хорошей ледяной водки.
Спустя десять минут, пока наши друзья слушали приятную музыку, официант прикатил им на двух столиках все перечисленные закуски.
А к фортепьяно подошла знакомая Владимиру певица и запела итальянскую арию.
Через полчаса наша великолепная троица уже была полностью сыта и в легком хмелю. Они уже съели заказанные первые блюда и, вкусив различных закусок, ждали горячее. Все трое заказали много свежего мяса.
– Эх, как тут славно! – вновь подивился Макар, оглядывая лепнину на высоком потолке. – Глянь-ка, Володя, у тебя там какие-то листики, цветочки. Вот же лепота-то какая.
– Да, действительно, милое местечко. И кормят очень вкусно, – согласился Травин.
– Володя, а если я встану и выйду в сортир, то попаду в сортир в твоем доме или в местный, ресторанный сортир? – не без ехидства поинтересовался Макар.
– А ты проверь, Макарушка, – посмеиваясь, отозвался Владимир. – Проверь и расскажешь нам с Родионом в какой сортир ты попал.
Макар кивнул и встал из-за стола. Неровной, пьяной походкой он прошагал в сторону коридора. Того коридора, откуда благоухали кухонные ароматы. Туда, откуда официант выносил им вкуснейшие блюда. Его не было несколько минут. А когда он вернулся, то посмотрел на друзей круглыми от удивления глазами.
– Други мои, – зашептал он, наклонившись ближе к своим товарищам. – Я всё проверил. Здесь есть-таки сортир. И он, Володя, судя по всему, находится совсем не в твоём доме.
– А где? – пьяными голосами отозвались Махнев и Травин.
– Как где? Да, натурально тут, в этом ресторане. И сортир такой роскошный. Всюду писсуары из белого фарфора, цветы в горшках, раковины из мрамора, светильники газовые из бронзы. Видел я в коридоре и скульптуру бабы из мрамора. Похожа на какую-то богиню.
– Нет, в моем доме точно не было мраморных баб, – икнув, признался Владимир. – Слушайте, мне кажется, что я сегодня слишком пьяный. Мы столько выпили за весь день. Пятая стопка водки явно была лишней. Голова моя совсем не работает.
– И что? Моя тоже не работает.
– И моя, – эхом отозвался Травин и хихикнул.
– Ладно ваши… Моя в этой ситуации важнее. Как я потом уберу из своего дома этот балаган?
– Не уберешь?
– Нет, – махнул головой Махнев.
– Ну, и не надо. Когда проспишься, тогда и уберешь.
– А публика эта еще разбредется по моим комнатам, тогда что?
– Да, вот вам и карамболь! – все трое дружно рассмеялись.
– Что ты еще видал? – откинувшись на спинку дивана, вальяжно процедил Махнев.
– Мраморные раковины, вазоны с розами, фарфоровые кувшины для мытья рук. А на полу всюду паркет дорогой и ковровые дорожки. Видел я и кухню с поварами. И даже окно в курительной комнате.
– Да? И куда это окно открывалось? На мой огород с горгульями? – усмехнулся Махнев.
– В том-то и дело, Володенька, что там было вовсе не оконце какое-нибудь. А огромная витрина с иностранной надписью. А за витриной я увидел улицу темную. Тротуар и одинокий фонарь. На улице стояла тьма. Но фонарь освещал дома напротив.
– Да? А чьи это дома?
– Я не знаю. Кирпичные дома города какого-то.
– Вот те раз. Час от часу не легче. И как это понимать?
– Да, никак, – отмахнулся Владимир. – Проспимся, и все пройдет.
– Но это всё мелочи, други мои.
– А что еще-то?
– Я когда я шел из уборной, то по дороге мне встретилась довольно симпатичная женщина.
– Вот как? А это, действительно, странно. Когда я представлял эту ресторацию, то вовсе не желал, чтобы посторонние декорации вдруг заговорили с нами, словно живые.
– Ну, ты не желал, а они, видишь ли, не стали тебя спрашивать, – хитро подмигнул Булкин.
– Мне кажется, что в мой личный мираж, друг мой Булкин, проникли эманации твоего блудливого духа.
Все трое расхохотались.
– Мда? Возможно, что и так, – ёрничал Булкин.
– Вот и ожили все мои неживые декорации. Поздравляю тебя, Макар, это ты материализовал эту бабенцию. У меня вся публика в ресторане была, словно картонная. Один лишь официант был говорящим. Так это для дела. Как без него?
– Ну, пусть так, – с улыбкой согласился Булкин. – Слушайте же… Бабенка эта, что я встретил возле сортира, была чудо как хороша. Платье роскошное, яркого бордо. Материя на нем дорогущая. Атлас, шифон и кисея. Вы же знаете, что в тканях я дока. Дорогое платье-то на дамочке. Поверьте.
– Проститутки тоже иногда неплохо одеты. Кавалеры одаривают.
– Ну, что сразу же думать о женщине плохо, – огорчился Макар.
– Макарушка, одинокая женщина без кавалера, в ресторане, не может не быть продажной. Одинокая женщина на публике – это моветон. Ты, кстати, не спросил ее прямо о цене?
– Ну, нет. Я не привык хамить с дамами.
– А это не хамство. Может, она этого только и ждала. И думала, как бы, не продешевить?
– Да, ну вас! Всех вы готовы под одну гребенку. Мы с ней, кстати, познакомились и мило побеседовали.
– О чем? – хохотнул Владимир.
– О погоде. О чем же еще? Её, кстати, зовут Зинаидой.
– Поздравляю, Макар. И что дальше?
– А дальше… У нее есть еще две симпатичные подруги. И они сейчас придут к нашему столику.
– О, Макар, – сморщился Владимир. – Мы же хотели просто отобедать.
– Так и отобедали. А чего? Я не помню, когда в последний раз был с женщиной, – откровенно признался он.
– Ну, хорошо. Пусть приходят, – чуть протрезвев, согласился Владимир.
И с этой минуты ему показалось, что все звуки в ресторанчике стали намного сильнее и отчетливей. Они уже не звучали каким-то ненавязчивым фоном. Нет, все зазвучало вполне себе реально. К фортепьяно подошел скрипач еврейской наружности, в жилетке, и заиграл веселый венгерский чардаш. Он даже пару раз сбился и заиграл заново. А высокая певица, исполняющая до этого итальянскую арию, наоборот отошла к буфетной стойке и, взяв в руки бокал шампанского, стала пить его жадными глотками, искоса поглядывая на Владимира и его друзей. И если ранее Владимир видел ее лицо и фигуру так, словно бы она находилась от него за перегородкой из мутного стекла, то ныне, он рассмотрел весьма отчётливо, что это была немолодая женщина с красивым лицом.
Оживились и прочие картинки, казавшиеся до поры лишь легким фоном. Ярче и живее зазвучал общий смех, стали сочнее голоса, скрип стульев, стук ножей и вилок, звон хрустальных бокалов. Мимо Владимира пробежал другой, полный официант. И Владимир явственно ощутил запах чужого пота.
«Не к добру это всё, – подумал он уныло. – Что-то разгулялся я нынче со своей фантазией. Это же надо было собрать в своем дома такую толпу. Как же я избавлюсь потом от всего этого балагана? Давно ли от оркестра Бочкиной Алёны Митрофановны я успел избавиться. Так снова непрошеная публика фланирует по моему дому. Или они не пойдут дальше стен этого заведения?»
Едва он попытался осмыслить всю ситуацию, как со стороны общего зала навстречу им двинулись три незнакомые женщины. Они подошли прямо к их столику. Одна из них, та, что была посправнее, с рыжими волосами, яркая и немного вульгарная, одетая в бордовое платье с безвкусными оборками и атласными вставками на лифе, выступила вперед и приветливо улыбнулась:
– А вот и мы, господа. Давайте знакомиться.
– Очень приятно, Зиночка, – тут же вскочил Булкин. – Я уже рассказывал своим товарищам о вас. И мы так рады. Познакомьтесь господа, эту милейшую женщину зовут Зинаидой.
– Зинаида Григорьевна Порошина, – важно подтвердила она, взмахнув подведенными ресницами, и жеманно чмокнула пухлыми малиновыми губами.
Она представилась и села на предупредительно выставленный Булкиным стул.
Следующей представилась весьма субтильная особа. Если бы не яркое темно зеленое платье в горох и множество оборок, ей легко можно было бы дать не более семнадцати лет. Несмотря на яркую косметику, лицо этой женщины казалось юным и чуточку наивным. Черные волосы были собраны в строгую прическу с гребнем на затылке. Она смотрела на мужчин смущенным и немного бессмысленным взором карих глаз.
«Ну, эту юную и «неопытную жрицу приапического культа» наверняка приберет к себе Травин. По собственному жизненному опыту Владимир отлично знал, что именно такие скромницы часто и оказывались в постели настоящими Мессалинами.
Что касается Травина, то он не ошибся. Родион Николаевич по достоинству оценил угловатость этой особы.
– Юлия, – представилась она и протянула для знакомства цыплячью ладошку.
Но вместо рукопожатия получила от Травина поцелуй в худенькое запястье.
– А как вас по батюшке звать-величать, прекрасная Юлия? – с интересом спросил Травин.
– Юлия Александровна Воропаева.
– Очень приятно, присаживайтесь, Юленька.
И, наконец, Владимиру досталась женщина лет тридцати, сероглазая и русоволосая, с приятными волнующими формами и милым нежным лицом. У нее оказался довольно нежный голос. И одета она была намного лучше своих подруг. На ней было надето великолепное бежевое платье из жатого шелка с мелкими цветочками по линии декольте и на рукавах. Пышные волосы были убраны в высокую прическу, а на белоснежную грудь спускались завитые локоны.
– А меня зовут Людмилой. А фамилия моя Супонина, – непринужденно сообщила она и улыбнулась светло и по-доброму.
«А женщина-то чудо как хороша, черт возьми, – с радостью подумал он. – И даже если все персонажи этого спектакля потом растают, словно апрельский снег, эту бы я оставил погостить в своем доме. Да-с…»
Через минуту за столом наших друзей уже звучал кокетливый женский смех, и лилось по бокалам терпкое вино. Худенького официанта послали за шампанским, конфетами и мороженным. Владимир, словно фокусник, доставал из карманов ассигнации и щедро оплачивал ими любые заказы. Половой мальчишка принес с улицы корзину, полную цветов. Дамы были в полном восторге. Каждая из них выбрала понравившиеся ей цветы. А сероглазая Людочка, сидящая на красном диване рядом с Владимиром, выбрала для себя бледно розовые розы.
– Как они вам к лицу, прекрасная Людмила, – отвешивал комплименты Владимир. – Их природный цвет напоминает цвет вашей нежной кожи. Наверняка и аромат этих цветов так похож на ваш собственный аромат.
– Ах, – произнесла она.
И нежно улыбнулась ему в ответ.
– Людочка, вы и вправду так чудесны, что у меня кружится голова. Я готов съесть вас всю или по кусочкам, как этот мильфей со сливками и клубникой.
Он чувствовал, что безумно нравится этой милой женщине. Она смущалась и что-то отвечала невпопад, а он все ближе двигался к ней. И уже его горячее бедро ощутило волнительную упругость ее ляжек под тонким шелком платья. Она краснела от смущения, чем еще больше нравилась ему. Он уже ощущал жар ее нежной щечки, к которой прильнул тонкий завиток русых волос. Он уже что-то шептал ей в маленькое ухо – что-то не совсем приличное.
Краем глаза он видел, как Макар, сидящий напротив, что-то радостно говорил своей спутнице в ярком платье. В ответ она хохотала и обмахивалась веером. А загребущая ладонь Макара уже тискала полное плечико красотки. Другая рука приподняв подол, направлялась… В общем Владимиру было понятно, что Булкин не терялся.
Травин, тоже о чем-то мило беседовал с худенькой черноволосой Юленькой, перемежая свой рассказ, нежными поцелуями девичьих рук.
«Каков шельмец, – подумал о нем Владимир. – Он умеет так красиво ухаживать, что за ним и вправду пойдет любая институтка».
Официант подкатил поднос с шампанским в серебряном ведерке, обложенном колотым льдом и шестью запотевшими от холода креманками, с ванильным пломбиром.
– О, мороженное! – захлопала в ладоши бордовая Зинаида. – Я так люблю ванильное мороженое.
Не стесняясь, она чуть приподняла пышную юбку, обнажив полную ножку, и подтянула спущенный чулок, к которому приложил свои руки Макар. А после она поправила волосы, выбившиеся из шляпки. Изящным движением женщина освободилась от тяжелой руки своего кавалера и придвинулась ближе к столу.
Через минуту все три женщины вкусно ели пломбир, облизывая язычками серебряные ложечки, а мужчины с жадностью рассматривали каждое движение своих случайных подруг.
Первым не выдержал Макар. Он вдруг хохотнул и тихо выругался матом. А после сгреб в охапку свою подружку и, ухватившись одной рукой за ее грудь, притянул ее к себе и впился в ее холодные от мороженого губы жарким поцелуем.
«Ну, все… Вечер перестал быть томным, – летуче подумал Владимир. – Все-таки правильно, что ты, друг мой Булкин, чаще посещал кабаки и трактиры. С твоими манерами тебе место только в них».
Но вслух Владимир ничего не сказал. А лишь поцеловал свою Людочку в чистое обнаженное плечико и посмотрел на неё, словно кот на сметану.
Травин же, не двигаясь, наблюдал за тем, как его прекрасная Юлия лакомится мороженным. И боялся дышать, пристально вглядываясь в ее черноволосый затылок и тонкую шейку.
– Господа, – рассмеялся Владимир. – Я полагаю, что сейчас самое лучшее – это расстаться всем нам на время и встретиться вновь именно здесь, ровно через пару часов. Идет?
Булкин нервным движением оторвал зубами хлебную корку. Прожевал ее, сглотнул, а после свирепо кивнул, посмотрев на свою Зинаиду взглядом голодного зверя.
Травин стоял уже рядом со столом, обнимая Юленьку за тонкую талию. А сам Владимир посмотрел в лучистые глаза Людмилы и прямо спросил ее:
– Куда пойдем, милая барышня?
– Ко мне, – просто ответила она.
– А где ты живешь?
– На втором этаже. Но это временно.
– Прямо тут?
– Да…
Она встала из-за стола и, оправив юбку, взяла его за руку.
– Пойдем.
– А тут целых два этажа? – изумился Владимир.
– В этом здании три этажа, – легко ответила она.
– А твои подруги?
– Они тоже живут на втором этаже. У всех нас есть свои отдельные комнаты. Пойдем, дорогой, – улыбнулась она.
– Now just a moment, my dear friends![29] – широко улыбаясь, произнес Владимир отчего-то по-английски. – Just a moment! – вновь дурашливо повторил он. – Конечно, есть определенные вещи, которые не снились ни Горацио, ни нашим мудрецам… Но мне-то отчего вся эта хрень лезет в голову?
– Да ладно тебе, Володя. После разберемся, – шепнул ему на ухо Макар. – Бабеночки, вроде, настоящие.
– Настоящие? Ты уверен?
Он пристально посмотрел в серые глаза его новой знакомой. В ответ она лишь невинно улыбнулась. Теплая ладонь коснулась его руки.
– Ну, после, так после, – лукаво кивнул он, приподняв одну бровь. – Однако я хочу кое-что проверить и сам. Wait for me[30].
Он сорвался с места и быстрой походкой двинулся в сторону кухни и ресторанной уборной. Макар не обманул его: вся обстановка вокруг была настолько натуральной и естественной, что он готов был поклясться, что в данный момент он находится вовсе не мираже, а в реальном ресторане. Мимо него сновали официанты с подносами. Возле дверей уборной скучал толстый швейцар в униформе.
– Голубчик, – обратился к нему Владимир. – А ты давно здесь служишь?
– Три года, ваше сиятельство.
– Вот как?
– Да-с. Изволите сигару?
– Нет, благодарю.
Он прошел по коридору до самых дубовых дверей, но не решился открыть их. И прошел в уборную. Здесь все было обустроено ровно так, как и рассказывал Макар. В отдельных кабинках находились фарфоровые писсуары. А в большой комнате располагались мраморные раковины с кувшинами, полными воды. Тут же лежали стопки чистых полотенец и стояли вазоны со свежими цветами. Здесь даже пахло знакомым ароматом от Guerlain.
– А недурственный ресторанчик-то у меня открылся. Однако… – присвистнул он.
А после подошел к огромному окну и приблизил к нему лицо. Там, за толстой витриной ресторанного стекла, виднелась обычная улица, так похожая на многие улицы Санкт-Петербурга или какого-нибудь европейского города. За окном стоял поздний вечер.
Судя по всему, это была осень. Редкие прохожие спешили по мостовой, залитой каплями дождя. Одинокий газовый фонарь освещал им путь и серебрил дорожку света на мокрых булыжниках. По дороге, цокая копытами, прокатился крытый экипаж.
Махнев вернулся к швейцару и плюхнулся на коридорный бархатный диванчик. Напротив дивана, возле противоположной стены, располагалась белая мраморная статуя. Судя по всему, это была статуя Венеры. С той только разницей, что у ресторанной Венеры в фигуре отсутствовала строгая академичность. Эта Венера выглядела гораздо полнее – у нее были весьма аппетитные, оттопыренные ягодицы и огромная волнительная грудь с торчащими сосками.
– Нет, ты не Венера, – усмехнулся Владимир. – Ты какая-то кабацкая Кавалерист-девица!
Ему почудилось, что беломраморная статуя повернула к нему миловидное белое лицо и подмигнула.
– Чертовщина какая-то, – он тряхнул головою, пытаясь отогнать наваждение.
А после встал и приблизился к мраморной скульптуре. Пальцы осторожно коснулись линий прохладного камня. Нет, это был лишь кусок мрамора, а не настоящая женщина. Он даже щелкнул ее пальцами по полному животу. И отошел в сторону.
– Ладно, хватит с меня ненужных познаний. Предамся-ка я лучше плотским утехам.
Он вернулся в шумный ресторанный зал, где его ждали друзья в компании милых дам.
– Ну? – обратилась к нему сероглазая Людмила. – Мы идем?
– Да, сударыня, теперь я в полном вашем распоряжении.
Она потащила Владимира через весь зал. Мимо мелькали столики, за которыми сидела вполне себе приличная публика. Мужчины пили вино и курили сигары, женщины красиво ели, непринужденно болтали и кокетничали. Мимо столиков сновали шустрые официанты. Краем глаза он заметил, что его верные товарищи тоже разошлись по сторонам, обнимая за талии своих женщин.
«Господи, не перемудрил ли я с этим ресторанчиком? Как я потом все это удалю? А если вся эта милейшая публика разбредется по моему дому? Не дай бог, кто-нибудь еще приживется, например, в моей спальне…»
Но он мысленно махнул на все рукой, решив разобраться во всем позднее.
Он поднимался с улыбчивой Людочкой по каменным ступеням, на второй этаж собственного «миража», и думал теперь лишь о том, как разденет ее. На втором пролете он сжал ее в объятиях и поцеловал страстным и крепким поцелуем.
– Ты хочешь меня? – прошептал он ей на ухо.
– Да… – почти простонала она и прижалась животом к его паху.
– Какая же ты страстная, – он ловил ее влажные губы.
Незаметно они добрались до ее комнаты. Ключом она отперла дверь и провела его внутрь.
Здесь было очень уютно. Владимир внутренне удивился тому, как хорошо была обставлена комната Людмилы. Высокие окна были занавешены коричневыми бархатными портьерами с тяжелыми кистями. Под потолком горела газовая люстра с хрустальными подвесками. И от нее шел мягкий свет на гобеленовые стены и вишневую дорогую мебель. Эта комната служила гостиной. Здесь располагался круглый стол, пузатый комод и пара шкафов с книгами.
Рядом находилась дверь в соседнюю комнату.
– Там спальня, – пояснила Людмила, откалывая с головы шляпку. – Ты раздевайся. А мне нужно ненадолго в уборную. Я тоже разденусь и приведу себя в порядок.
– О, только не мойся лавандой, – попросил он – И не душись. Умоляю.
– Хорошо, – вспыхнула она.
– Мне нравится твой природный запах.
Он вновь притянул ее за талию и крепко поцеловал.
– Ты такая сладкая.
Она откинула голову и чуточку отстранилась.
– Разденься сама. Я не умею обращаться со всеми булавками и юбками.
Она улыбнулась и зашла в просторную гардеробную, из которой открывалась дверь в уборную. Полилась вода. Владимир прошелся по всем комнатам и присел на диван. А после подошел к шкафу и посмотрел на названия книг. В основном здесь стояли французские романы.
«Неужели эта пташка говорит по-французски? – подумал он. – Это такая редкость для проститутки».
Она подошла к нему со спины и, словно прочитав его мысли, ответила:
– Я совсем недавно стала проституткой. Я дворянка. Но мой брат проигрался в пух и прах. Он не только проиграл фамильное имение, но и всё имущество и меня саму.
– Вот как? – Владимир удивленно посмотрел на Людмилу. – Бедная ты, моя.
Он вновь прижал ее к себе и поцеловал в русую макушку. Теперь она была без платья. На ней красовался шелковый розовый пеньюар. Точно такого же цвета, как и те розы, что он подарил ей в ресторане.
Под пеньюаром белела тонкая газовая сорочка. Большие груди с тёмными ореолами сосков и круглый, чуть выпуклый живот просвечивали сквозь невесомую ткань.
– Какая же ты красавица! – восхищенно произнес он.
– Мне очень приятно, что я нравлюсь тебе.
– О, ты немыслимая красавица, – он поцеловал ее в висок. – Расскажи чуть больше. Кому он тебя проиграл?
– Генералу Борзову. Это был вредный старикашка. Старый и отвратительный мерзавец. Жадный до невозможности. Он жалел мне даже еду.
– О, господи! Неужели он спал с тобой?
– О, да. Но не в том смысле, что ты подумал. Он был немощен по мужской части. Когда я осознала это, то подумала: «Ça, c'est une surprise».
– Да, это, действительно сюрприз, – горько усмехнулся Владимир.
– Володя, мне было лишь шестнадцать, и я была ещё девственница.
– Какой негодяй твой брат.
– Его убили…
– Прости, но его смерть не снимает вины.
– Да, – вздохнула она. – Я тоже ранее так думала. А потом и вовсе забыла о нем.
– А дальше что? В чем заключался сюрприз?
– В том, что старикашка мог только гладить меня, либо щипать от злости. Он требовал, чтобы я ложилась с ним в одну постель и согревала его костлявое тело. В те минуты мне было так гадко и холодно, что я всю ночь безутешно плакала, когда он засыпал.
– Скверная история. А дальше что?
– А дальше его отозвали консультантом на какую-то военную компанию. И там его убило. Случайная пуля.
– Ce n'est pas un accident, ma chérie[31], – усмехнулся Владимир.
– Je suis d'accord, Valdemar[32].
– Что было дальше?
– А дальше я оказалась почти на улице. И может быть, даже погибла, если бы не Мари.
– Мари? – с удивлением переспросил Владимир. – Ты сказала Мари?
– Да, она хозяйка нашего салона.
– А как ее фамилия?
– Я не могу тебе её назвать. Это тайна. Прежде чем она с кем-то знакомится, она должна узнать о человеке все. Она ведет весьма уединенный образ жизни. У неё, похоже, сложности с законом.
– Вот как?
– Да.
– И она блондинка… – задумчиво произнес Владимир.
– Да. Откуда ты это знаешь?
Владимир тряхнул головой, упрямо отодвигая наваждение.
– Ладно, мы после о ней поговорим. Пошли скорее в спальню.
Он стал расстегивать пуговицы на сюртуке. А после на жилете и рубашке.
– Клади свои вещи на комод, чтобы они не помялись, – позаботилась она.
Людочкина спальня поражала своей роскошью. Посередине комнаты стояла просторная арабская кровать с шелковым балдахином, на которой было застелено белоснежное белье и валялось множество пуховых подушек.
– Как тут у тебя роскошно, – произнес Владимир, падая на мягкое ложе. – У вас в салоне у всех такая обстановка?
Она немного смутилась и присела на край кровати.
– Если честно, то не у всех комнаты обустроены так дорого и со вкусом, – призналась она.
– Тебе всё это досталось за особые заслуги? – пытался шутить он.
– Tu es une personne sensible, Valdemar[33] – усмехнулась она.
– C'est vrai?[34]
– Да… Но всё не так, как ты мог подумать. Дело в том, что я почти не работаю с клиентами, как все прочие пансионерки.
– Да? А что с тобой не так?
– Со мной все хорошо. Просто я содержанка одного богатого, влиятельного и очень опасного человека.
– Людочка, ты меня пугаешь: богатого, влиятельного, да еще и опасного?
– Да, он очень опасен. Для всех непосвященных – он граф Корсаков, а на самом деле, – она незаметно перешла на шепот: – На самом деле он главарь большой банды.
– Ой, мне уже становится страшно, – хмыкнул Махнев.
– Ты зря смеешься, Вольдемар. С ним шутки плохи.
– Если он так богат и страшен, то отчего он держит тебя здесь, в борделе, а не женится на тебе?
– Ну, во-первых, он уже давно женат. А во-вторых, я у него ни одна. У него десятки любовниц по всему городу.
– Хорош шельмец твой Корсаков.
– Он очень хитрый и коварный человек, – вздохнула она.
– Людочка, ты мне сообщаешь о подобных страстях аккурат на нашем с тобою свидании. И хочешь, чтобы я при этом остался дееспособным как мужчина?
– Ах, и вправду. Какая я глупая. Прости меня. Но я никогда бы не стала тебе об этом говорить и даже не пригласила тебя к себе, если бы не была уверена в том, что Корсаков сейчас за границей. Последний раз мы виделись с ним три месяца тому назад. И он укатил по делам в Мюнхен, оставив мне приличную пачку ассигнаций. Он сказал мне ни в чем не экономить. Так что ты можешь не бояться. Он очень далеко. И приедет не скоро.
– Ловко.
– Да, я трачу эти деньги в собственное удовольствие. И мне не бывает скучно. Но вот сегодня я увидела тебя. И мне захотелось остаться с тобой наедине. Прости, если я тебя напугала.
– Ты меня? Напугала? – Владимир рассмеялся. – Я открою тебе небольшую тайну, моя сероглазая нимфа. Мой близкий друг, – он указал глазами на собственный пах, прикрытый до поры одеялом, – не просто начинает стоять словно кол, при мыслях о том, что я наставляю рога очередному влиятельному, богатому и очень страшному джентльмену… Нет, от этого он просто таки сатанеет. И тебя, милая Людочка, я буду сейчас ебать так, что ты будешь еле жива. И я могу тебе обещать совершенно точно, что на моем фоне, твой страшный и жестокий граф Корсаков будет смотреться весьма бледно. Я испорчу тебе жизнь, моя девочка. Пройдут годы, а всех своих любовников ты будешь сравнивать только со мной. Я, ma chérie, являюсь золотым стандартом мужской породы. Эталоном потенции. Поняла?
– Поняла, – хихикнула она.
А после она смешливо закусила губу и страстно посмотрела в его сторону.
– Иди ко мне, чертовка, – прошептал он.
Она прилегла рядом, а он завис над нею и смял её всю в крепких объятиях.
– Какая же ты мягкая… Красивая, упругая и нежная, – он целовал её в шею, стаскивая с нее шелковый пеньюар. – Снимай с себя и эту сорочку.
Она скинула и тонкую сорочку, представ перед ним своим гладким и крепким телом. Он уткнулся в её пышную грудь. Губы поймали напряженный сосок. Она в ответ простонала.
– Подожди, Володенька. Подожди…
– Что, милая?
– Я хочу посмотреть на … НЕГО.
– Смотри, – он с гордостью откинул одеяло.
Серые глаза Людмилы заволокло легкой дымкой – она с удивлением таращилась на мужское достоинство нашего героя.
– Володя, он у тебя и вправду очень уж огромный.
– Да, – с гордостью констатировал он.
– Огромный и толстый.
Вместо объятий она села на колени и стала пристально рассматривать его боевое орудие. Она даже прикоснулась к нему тонкими пальчиками.
– Володенька, мы не станем с тобой заниматься любовью, – неожиданно выпалила она и соскочила с кровати.
– Что?! – рассмеялся он – Ты куда? Ты же не девственница. И живешь в борделе. Какие могут быть вопросы?
– Да! – крикнула она из соседней комнаты. – Но даже здесь я ни разу не встречала у мужчин таких огромных фаллосов. Я не могу спать с тобой, ибо у моего графа инструмент намного меньше. Он сразу поймет, что у меня кто-то был.
– Ах, чертовка, ты решила со мною поиграть? – хохотал он. – Я же все равно тебя догоню и выебу. Не просто выебу, я разъебу тебя так, что ты не сможешь ходить. Я изомну тебя всю, моя нежная девочка. Истискаю и исцелую. Ни разу Махнев не уходил от дамы со свидания, не сбросив своё семя. Ни разу! И ты полагаешь, что я сейчас уйду? После того, как увидел тебя голую? И почувствовал влагу меж твоих нижних губок?
– Да, именно сейчас. Уходи, пока не поздно, – хохотала она из гостиной.
– Иди ко мне, я тебе приказываю, – вновь крикнул он. – Иди, ложись, и сама раздвигай ноги. Сначала будет больно, а потом хорошо. Иди быстро, я сказал!
– Не-ет! – кричала она.
– Да, ты решила поиграть со мною? И этим распалить еще сильнее? Вернись сейчас же!
– Нет!
– Ну, хорошо. Тогда я сам к тебе приду.
Он соскочил с кровати и перешел в гостиную. Там на роскошном диване с золочеными подлокотниками, сидела нагая и соблазнительная Людочка с распущенными волосами и томно улыбалась, пристально разглядывая его приподнятый выше пупка член.
– О, боже! – она закрыла ладонями глаза. – Мне страшно.
– А ты заводишь меня своей строптивостью, – признался он. – Я впервые встречаю пансионерку из борделя, которая боится мужского хуя. Как сладко я проткну тебя. Иди и становись ко мне попкой. Прогнись сильнее. Сильнее, я сказал. Теперь я понимаю, отчего тебя так любит твой Корсаков. Ты умеешь быть строптивой и завести мужчину.
– Не-еет, – она мотала русой головой.
– Да, я сказал. Прогнись… Ближе…
Он провел пальцами по ее вывернутой навстречу розоватой раковине:
– Лживая девчонка, ты же хочешь меня… Безумно хочешь.
В ответ она лишь настырно мотала головой. Он стиснул ее всю и, недолго думая, загнал своего друга в ее узкое лоно. В ответ она вскрикнула.
– А ты и вправду очень узенькая, – констатировал он и принялся совершать медленные движения, пробиваясь все глубже и глубже.
– Ай, – шептала она.
– Терпи… А что будет, если я потом войду в попку?
– Нет – нет…
– Ну, это мы еще посмотрим. Ах, какая узкая и горячая девочка.
Прошло еще несколько минут. Теперь он с яростью вколачивал в нее своего верного друга, вытягиваясь в ней во всю длину. Людочка при этом лишь стонала и взвизгивала, закусив от наслаждения нижнюю губку.
– Ну, как? Нравиться? – спрашивал он, лаская ее груди.
– Да… – томно отвечала она.
– Ну вот, а ты не хотела… Глупая девочка…
– Он боль-шой, – шептала она.
– Да, большой, – соглашался он. – И я тебя раздвину так, как не делал никто до меня. Пизда потом будет болеть. Приятно болеть.
– Ах…
Через полчаса они оба лежали на её широкой арабской кровати. Она почти дремала в томной неге, перебирая во сне его волнистые волосы.
– Тебе понравилось? – с улыбкой спросил он.
– Нет, – прошептала она.
– Врешь…Ты так кончила, что поцарапала мне всю спину. Поверь, я знаю, как женщины кончают. За всю свою жизнь я удовлетворил сотни женщин.
– Мне не понравилось, – с грустью повторила она. – Потому что ты уйдешь, а я буду сходить по тебе с ума. Я буду скучать, а ты ведь не вернешься… Мне не понравилось, – она запнулась и всхлипнула. – Потому, что мне слишком сильно это понравилось.
– Ну, перестань. Мы же сможем еще не раз встретиться с тобой, – врал Махнев.
– Как? – в ее глазах появились слезы. – Когда еще ты появишься в нашем ресторанчике?
– Ну, я полагаю, что стану часто наведываться сюда, – усмехнулся Владимир.
– А мне что-то подсказывает, что я больше никогда не увижу тебя. Ты был прав – теперь я буду всех сравнивать с тобой.
– Прекрати, я же пошутил… – он наклонился и принялся протяжно целовать ее в губы. – Давай, я лучше еще раз тебя выебу.
Она учащенно задышала в ответ и притянула его к себе.
И в этот самый момент в комнату кто-то громко постучал. Людочка встрепенулась:
– Кто это может быть? Я никого не жду. Мари в отъезде. Девочки не беспокоят меня, когда я с клиентом.
Стук усилился. Теперь стучали кулаком. Людмила подбежала к двери, на ходу запахивая полы розового пеньюара.
– Кто там?
– Это я, Людмила. Открывай! – раздался зычный мужской голос.
Женщина побледнела и переспросила:
– Кто ты?
– Ты что там, белены объелась? Это я, Ванька Корсаков. Ты что, не узнаёшь меня?
– Мой Ванечка уехал в Баварию, – холодея от страха, глупо возразила она.
Владимир стоял уже рядом с нею, на ходу натягивая брюки и штиблеты. Растерянная женщина была близка к обмороку.
– Володя, – шептала она, смотря на него глазами, полными ужаса. – Спрячься в шкафу. Умоляю тебя…
– Ну, вот еще, – так же шепотом отвечал он. – Уж лучше мы с ним объяснимся.
– Он убьет тебя.
– Да, ладно, – отмахнулся он.
– Убьет и тебя и меня, – она залилась слезами.
Невидимый Ваня теперь колотил в дверь каблуком сапога:
– Людок, ты глупая, да? Я ж вернулся. Открывай! Я тебе гостинцев немецких и материи разной привёз.
– Сейчас, Ванечка, я только оденусь. Я в неглиже, – заискивающе отвечала Людочка.
– Дура! Я что, тебя голой не видел?!
– Сейчас. Обожди минутку.
– Открывай, а то я подумаю, что ты там прячешь кого, – свирепея, предположил невидимый Ваня.
– Володенька, умоляю. Иди в шкаф, – вновь шептала она.
Махнев с жалостью посмотрел на нее, махнул рукой и побежал в огромный платяной шкаф. А Людочка спихнула ему рубашку и сюртук.
В шкафу было темно, душно и пахло нафталином и духами.
«Поздравляю тебя, Володя, – сказал он сам себе. – Давно ты не прятался по шкафам своих любовниц».
Он напряг память и вспомнил, что в последний раз ему пришлось побывать в шкафу баронессы фон Штраубе, будучи еще студентом.
«Да, славные были времена, – подумал он. – И что теперь? Вот ведь какой афронт! Откуда он только взялся этот ее кадавр? Макар с Травиным меня могут потерять. Да-с, гнусное положение…»
Он слышал, как его недавняя любовница Людочка отворила, наконец, дверь. И в комнату с грохотом вкатился бузотер Корсаков. Потом послышались охи, ахи, радостные возгласы и звонкие поцелуи.
– Ванечка, это ты? Ванечка, это мне? Ой, Ванечка… – звучало из-за двери шкафа.
После положенных приветствий Владимир вновь услышал густой мужской баритон:
– Скучала?
– Скучала, любимый.
– А не врешь? Смотри мне в глаза.
– Ваня, ну чего ты? – смущенно возражала Людочка.
– Смотри, подлая. Ты отчего так долго не открывала?
– Говорю же – непричесанная была и неодетая.
– Врешь? – вновь рассмеялся он.
А после до уха Владимира долетела возня и томные поцелуи. Он слышал, как Корсаков прошел в гостиную и присел на диван.
– Я недавно с поезда.
– И сразу ко мне?
– Да. Сейчас приму ванну, и ты ответишь мне за всё! – он хлопнул себя по коленям.
– Ну-уу, Ваня, – игриво ворковала женщина. – Конечно, пойди, помойся с дороги. Я тебе спинку потру.
«Умница, – думал Владимир. – Сейчас она отправит его мыться, а я незаметно выскочу и буду таков».
Но все пошло немного не по стихийному плану нашего героя.
– И все-таки, чую я, подлая, твою измену! – вдруг рявкнул Корсаков так, что Людочка ойкнула и уронила что-то стеклянное из рук. Стекло со звоном разбилось. – Уж больно у тебя глаза хитрые. И пахнет от тебя чужим мужиком.
– Ваня!
– Молчи, стерва. Я сам сейчас всё проверю.
Владимир услышал, как в комнате упало что-то тяжелое. Потом прогромыхали гулкие мужские шаги. Хлопала дверь уборной, двигалась мебель, скрипели стулья. И вновь что-то падало. Еще он слышал тихий плач Людмилы.
– И тут его нет, – утробно констатировал неведомый Корсаков. – И тут… Где же он, профура?
Судя по сдавленному голосу, Людочкин любовник был корпулентной личностью, ибо все поиски спрятанного любовника давались ему тяжело. Он становился на колени и заглядывал под кровать, диваны и кресла. Мужчина корячился и тяжело дышал.
– И где он? Говори!
– Ва-ня… Ну, не надо…
– Не надо? Я сейчас убью его.
И только сейчас до нашего героя дошел весь трагизм этой ситуации. Он вдруг понял, что этот ревнивец собирается убить именно его!
– Ага, как же я в шкафу-то не посмотрел! – вдруг радостно провозгласил он.
Людочка испуганно вскрикнула.
Владимир не выдержал и распахнул дверь настежь.
– А вот этого не надо! Я и сам отсюда выйду.
В комнате нависла гробовая тишина. Корсаков и Людочка с немым изумлением смотрели на Владимира. А тот, в свою очередь, уже был полностью одет и обут. Казалось, что он покидает вовсе не шкаф, а роскошное ландо на Парижской улице.
Он отряхнул невидимую пыль с лацканов своего шикарного костюма, спокойно посмотрел на Людочку и Корсакова, небрежно хлопнул дверцей дубового шкафа и, приподняв изящно шляпу, произнес.
– Я спешу. Не смею вас задерживать, господа. Au revoir!
– Какое еще оревуар?! Я покажу тебе, морда смазливая, оревуары! Ах ты гад! – бледнея, прошептал Корсаков. – Да, я тебя сейчас застрелю!
Корсков бросился за револьвером, который у него лежал в спальне. И тут до Владимира дошло, что он где-то видел этого человека. Но, где? Где он мог его видеть? Его осенило! Этот Корсаков был похож на мужа незабвенной Леночки, Елены Николаевны Грабовой, с которой он когда-то познакомился в картине. Да, это был именно тот корпулентный рогоносец, который мечтал кастрировать нашего бедного Владимира. И от которого он еле сбежал с помощью Макара. Да, это был именно он! Только в той «пьесе» у этого человека была совсем иная фамилия. И звали его – Иван Петрович Грабов.
– А я тебя сразу узнал! – крикнул Корсаков-Грабов из комнаты. – Сразу. Только тогда тебе удалось от меня улизнуть, но сейчас я тебе этого не позволю. Я не стану в тебя стрелять. Я сделаю кое-что похуже. То, чего ты боишься более всего на свете.
Корсаков тряс в воздухе револьвером. Двери Людочкиной комнаты распахнулись. На пороге стоял Макар. Корсаков выстрелил в непрошеного гостя, но пуля попала в косяк входной двери.
Макар схватил Корсакова за грудки и повалил на пол. Завязалась драка.
– Володя беги! – крикнул Макар. – Сейчас я его оглоушу.
Раздались удары и женский визг.
Через пару минут оба друга бежали по коридору на выход.
– Где Родион? – тяжело дыша, спросил Макар. – В какой комнате он был?
– Родион Николаевич! – громко позвал Владимир.
– Я тут! – услышали они сдавленный голос Травина. – Ой! Ай! Помогите.
Голос доносился со стороны лестничного пролета. Когда друзья были на ступенях, они увидели, что Травина прижал к стене и душит какой-то громила в иыльном черном фраке.
Макар подбежал к громиле со спины и ударил его по голове. Громила сразу обмяк и свалился подле ног Травина.
– Это кто?
– А чёрт его знает, – ответил дрожащий Травин. – Он ворвался в комнату Юленьки и грозился меня убить.
– А неплохо мы погуляли, господа, – хмыкнул Макар. – Я думаю, что самое время нам убираться из этого заведения.
Все трое легко побежали вниз по лестнице, до первого этажа. На лестничной площадке пред ними предстали две двери.
– Володя, куда идет эта дверь?
– А бог ее знает, – пожал плечами Владимир.
– Это же твой ресторанчик, – хмыкнул Макар.
В ответ Владимир лишь почесал затылок. Сверху раздался топот множества ног и мужские крики:
– Они внизу, на первом этаже. Держи их! Скорее. Они не должны уйти.
– Это Грабов очнулся, – пояснил Владимир. – Надо бежать, господа.
Тогда, недолго думая, Макар толкнул ту дверь, которая находилась ближе. В лицо ударил холодный осенний ветер и брызги дождя. Наши приятели оказались на темной улочке. Вокруг стоял густой сумрак осенней промозглой ночи.
– Темно-то как… – прошептал Травин. – Где это мы? Ни одного фонаря. Темно так, что, хоть глаз выколи.
– Да уж, – прошептал Владимир. – И вправду – Тьма Египетская…
Глаза потихоньку стали привыкать к темноте.
– Похоже, что справа улица, – произнес Травин. – Глядите, там за деревьями находятся дома. Вон, я вижу даже свет в одном из окон. Правда, он слабый от свечки, но всё же есть.
На ветру зашелестело дерево, окатив наших друзей веером холодных капель. Вдалеке послышался стук копыт по мостовой.
– Однако тут холодно. Может, вернемся? – предложил Макар. – Наваляет тем гадам. И вновь посидим в твоем, Володя, ресторанчике. Там тепло, и музыка играет. Да и, честно говоря, я вообще не могу взять в толк, где мы очутились? Вова, мы же были у тебя в гостях. А тут эта улица. И где она? Черт ее знает. Откуда она взялась?
– А может, спросить у кого, что это за город? – предложил Травин.
– Угу, мы спросим, а нам так и скажут всю правду. Ага! Держи карман пошире. Тут на каждом шагу – своя пагуба.
– А, может, и вправду, лучше вернуться?
Только тут Владимир обнаружил, что он и его друзья стоят на небольшом крыльце каменного дома. Владимир шагнул к той двери, из которой они вышли еще пару минут назад. Рука ухватилась за крепкую ручку и потянула её на себя. И тут случилось весьма странное действо: металлическая ручка отвалилась от двери и с грохотом упала на каменный пол. Дверь жалобно скрипнула, накренилась и, неожиданно для Владимира, повалилась прямо на него. Наш герой едва успел отскочить в сторону, как деревянное полотно ухнулось на крыльцо. Владимир подошел ближе к кирпичной стене, на которой еще недавно стояла эта дверь. Рука коснулась темного проема. Пальцы с удивлением ощутили шероховатую поверхность кирпичной кладки. Там, где еще недавно был выход из здания, уже ничего не было.
– Вот те раз. Замуровали стену? Когда успели?
– Здесь всё успевают, – с горечью хмыкнул Махнев.
– Погодь, а может с той стороны остался вход?
Ошупью, запинаясь о корни невидимых деревьев и пачкая ноги в мокрой траве и прелой листве, Макар обходил вокруг этого странного дома и пытался найти хоть один вход. Но все было тщетно. В этом здании отсутствовали не только двери, но и окна. Четырьмя ровными гранями, выложенными из старинного кирпича, на них смотрел абсолютно гладкий кирпичный куб, без единого входа и выхода. Макар дважды обежал все здание, в обе стороны. Пару раз он оскользнулся на прелой листве, шлёпнулся в лужу и выругался матом.
– Вот черти окаянные, – отдышавшись, произнес он. – И как мы теперь домой вернемся? Где теперь, Володя, вход в твой кабак? Ты часом не перемудрил с этим рестораном?
– Макар я его создал тогда только с одной целью – вкусно поесть. И я никак не предполагал, что там окажутся те женщины, толстый швейцар на входе, умывальники, туалеты, запах от Guerlain и даже мраморная толстушка на входе.
– Ты хочешь сказать, что все это ты не создавал?
– Решительно нет.
– А откуда оно все взялось?
– Оттуда же, откуда и Ванечка Грабов, похожий на Нептуна.
– Подожди, это тот самый Грабов, от которого мы тогда еле убежали? В картине?
– Именно. А в этой истории этот самый Грабов уже оказался любовником моей Людочки. И фамилия у него теперь другая – Корсаков. А так – это тот же самый Ванечка, супруг Леночки…
– Может, ты обознался? – засомневался Макар.
– Я то, мог и обознаться. Да, только он меня сразу признал. Застрелить хотел. А потом другую казнь совершить.
– И я когда был с Юлией, – встрял Травин, – к нам в комнату ворвались какие-то лихие люди. Стали требовать у меня денег, часы.
– А на лестнице кто тебя колотил?
– А это и был один из этих бандитов. Я думал, что они меня прибьют. Я, право, так благодарен тебе, Макар, что ты спас меня.
– Ладно, чего уж там. Вы мне лучше скажите, куда мы теперь пойдем? Что за город – непонятно. Темнота вокруг. Людей нет, чтобы спросить.
– Тьма египетская, – хмыкнул Владимир.
– Твой ЕПипет, Володя, тебе всюду мерещится.
В ответ Махнев только вздохнул.
– Что толку нам тут стоять? – произнес Травин. – Пойдемте на разведку.
Стараясь ступать аккуратнее, все трое вышли по мокрой траве, засыпанной осенними листьями на небольшую тропинку, ведущую к высоким деревьям. Когда они поравнялись с деревьями, то Макар ухватил рукою жухлую ветку, оторвал листок и поднес его к глазам.
– Это клён, – произнес он. – Обычный клен, каких полно у нас в губернии.
– Их и в Москве хватает, – отозвался Травин, подняв голову к небу.
Пока наши друзья рассматривали высокие деревья, моросящий дождь прекратился, а на темном небе, отодвинув тучи в сторону, выкатилась ночная хозяйка – луна.
Вокруг стало намного светлее.
– Ребята, – удивленно произнес Булкин. – Глядите, это ведь не наша луна! Не та, что обычно горит у Виктора. Это луна самая настоящая. Живая. Да, и воздух здесь другой – свежий, холодный. У нашего демона такого не бывает.
– Пожалуй, что да, – кивнул Травин.
Лунный свет посеребрил не только верхушки высоких кленов, но и тротуар, на котором стояли наши герои. Рядом с тротуаром шла мостовая, конец которой терялся в невидимой мгле. Справа от мостовой располагалась вереница одно и двухэтажных домиков. Большая часть окон была темна. Тусклым светом горела лишь пара оконных проёмов.
– Хоть бы фонари зажгли, – проворчал Макар. – Что за город такой? Точно твой ЕПипет.
В ответ Владимир хмыкнул:
– Макарушка, Египет отсюда слишком далеко.
– Вот и слава богу, – отозвался Булкин. – Нам до полного счастья еще мумий здесь не хватало.
От нечего делать все трое медленно брели по мокрому тротуару, силясь разглядеть на домах какие-нибудь вывески.
– А зябко здесь, однако, – Макар хлопнул себя по рукам.
– Точно не Египет! – рассмеялся Владимир. – Там жарко.
– Владимир Иванович, а как вас в Египет-то занесло? – осторожно спросил Травин. Каким лихом вы там оказались?
Махнев и Булкин переглянулись и разом расхохотались.
– А меня туда, Родион Николаевич, унесло наше главное «Лихо». И его имя вы прекрасно знаете.
– Еще бы… – с грустью отвечал Травин. – Мне ли не знать.
– И так, я вам скажу, это «Лихо» помотало меня так, что еле живым вернулся. До сих пор пирамиды, да крокодилы перед глазами маячат, словно живые.
– Ну, и куда мы с вами бредем? – не выдержал Булкин. – Идем, да идем, а так и не поняли, что за город, что за страна – шут его знает.
– Остынь, Макар. Чай, куда-нибудь да выйдем.
Луна вновь спряталась за тучи. С неба закапал холодный дождь.
Сквозь монотонную дробь дождевых капель Владимиру почудился совсем иной звук. Он остановился и прислушался. Макар и Травин тоже переглянулись. Звук стал сильнее. Это был топот копыт. Все трое разом обернулись. Из мутной дождевой дымки прямо на них по мостовой ехал экипаж, запряженный тройкой вороных жеребцов. Наши друзья едва успели отскочить в сторону – лихая тройка промчалась по мостовой и улетела немного вперед. А после кучер придержал лошадей.
Экипаж остановился. Боковая дверка распахнулась, и оттуда выскочил стройный мужчина, одетый в черный плащ. Камзол этого человека был похож на те камзолы, которые носили еще в начале века. На голове мужчины красовалась шляпа с широкими полями. Чеканя шаг высокими узкими ботфортами, он подошел к нашим друзьям. В его руках белел какой-то светлый квадрат:
– Честь имею, господа, – приятным голосом произнес он. – Мне поручено передать вам это письмо.
Он протянул белый конверт.
– А кем, простите, поручено?
– Графиней Нефёдовой.
– Нефёдова? – задумчиво произнес Владимир. – Что-то мы с такой не знакомы.
– Наталья Фёдоровна Нефёдова, – доброжелательно повтори мужчина в плаще. – В нашем городе ее знают все.
– Вот как? Что ж, могу я прямо сейчас распечатать это письмо?
– Конечно, – человек в плаще кивнул и поклонился.
Владимир пытался пристальнее рассмотреть его лицо. Но тщетно. Оно скрывалось под тенью шляпы.
Владимир разорвал конверт и достал письмо:
Махнев дважды прочитал письмо, а после пожал в недоумении плечами.
– И как это прикажете понимать?
Булкин и Травин тоже смотрели на курьера с недоумением.
– Что, прямо сегодня?
– Да, прямо сейчас, – кивнул головою темный человек в плаще.
– Ну, это, право, как-то странно, – рассеянно произнес Владимир. – Мы ведь и не знакомы.
– Да мы и не одеты подобающим образом, – встрял Травин.
– Послушайте господа, какая нам разница, где сейчас быть? – громко зашептал Булкин, увлекая за плечи своих друзей. – Чай не хуже, чем тут, под дождем, плестись незнамо куда. На балу-то всяко получше будет. А?
– Ох, Макар, иногда лучше под дождем.
– Вы напрасно беспокоитесь, – встрял незнакомец в плаще. – Наталья Фёдоровна является вашей хорошей знакомой.
– Да? – Владимир напряг память. – Увы, я не помню такой.
– Зато она вас помнит и очень к вас благоволит.
– Ну, хорошо. Вот только наша одежда? Мы изрядно промокли.
– Не беспокойтесь, Наталья Федоровна предусмотрела это. В экипаже лежат три новеньких фрака. Милости прошу вас, господа. Переодевайтесь и мы поедем. Нас уже ждут.
Наши приятели вновь удивленно переглянулись, но спорить не стали, а проследовали в экипаж. В темноте объемной кареты располагались два удобных бархатных дивана. Человек в темном плаще протянул руку и зажег три свечи в боковых светильниках, закрепленных в стенах кареты. Сразу стало светлее. На одном из диванов, прикрепленные к деревянным плечикам, обернутые в тонкую меткаль, лежали три новеньких фрака. Макар первым протянул к ним руки.
– Гляньте, господа, какое тонкое сукно. Я таких роскошных еще не видал. Здесь и шелковые жилеты, и белые сорочки, и фуляры, – цокал Макар от восхищения.
– А вон и цилиндры, – Травин показал глазами на спинку дивана.
– А внизу штиблеты в коробках…
– Смотрите-ка и все по размеру. Будто с нас кто-то мерки снимал.
– Да уж.
Через четверть часа все трое были одеты просто с иголочки – в роскошные модные фраки. В салоне кареты запахло дорогим ароматом Houbigant. Владимир был хорошо знаком с этим французским одеколоном.
«Однако неплохое начало», – думал он, ощупывая шелк дорогой подкладки на фраке.
– Что ж, едем, господа, – сказал им незнакомец, все так же пряча от них глаза.
В свете свечи Владимир успел заметить, что это был господин, имеющий небольшую бородку и пшеничные усы.
Возница тронул поводья, и лошади поскакали по булыжной мостовой. Ехали они недолго. Владимир чувствовал, что сначала они передвигались по прямой дороге, а после дважды сворачивали вправо, а потом и влево. Он пытался рассмотреть за окном хоть какие-то детали городского пейзажа. Пару раз он вновь увидел высокие клены и несколько одноэтажных домов с потухшими окнами.
«Да, что же это такое? – думал Владимир. – Почему же нет ни одного огня в доме или фонарного столба? Куда все подевалось?»
И вдруг маленькие окна кареты озарились ярким светом. Казалось, что наши друзья въехали в целое сонмище огня. Владимир отпрянул от стекла – стало больно глазам.
– Вот мы и на месте, – пояснил незнакомец.
Карета въехала в огромный двор, по всему периметру которого в несколько рядов горели газовые фонари. И в этом дворе было светло, словно днём.
– Вот это да! – присвистнул Макар.
Лошади спешились на широкой каменной дорожке, ведущей к помпезному трехэтажному особняку. Дверь распахнулась, и наша великолепная троица уже стояла на одной из каменных дорожек и разминала затекшие ноги.
От широких белокаменных ворот с чугунным витым забором, прямо к особняку, прибывали все новые экипажи и кареты. Из них выходили разряженные дамы и господа. И вся разноцветная толпа двигалась по направлению к главному входу в серое здание.
Теперь наши приятели смогли спокойно осмотреться по сторонам. Гигантский двор, огороженный витым чугунным забором, был выполнен в Большом французском стиле. Здесь всюду простирался ровный газон, на котором росли дивные фигурные деревья, кронированные в виде эллипсов и пирамид. Были здесь и живописные клумбы, усеянные заморскими пёстрыми цветами. Среди обычных деревьев, позолоченных на осеннем ветру, стояли кованные металлические изваяния, напоминающие собой живые растения с чугунными чашами распустившихся цветов. Только вместо живых цветов там были установлены газовые фонари. Их было много, и горели они настолько ярко, что лучи от их света напоминали собой световые фонтаны, контрастирующие с густой тьмой, царящей за забором. Казалось, что сам особняк и все то, что находилось вокруг, было неким сияющим островом, плывущем в гигантском чернильном океане. Казалось, что кроме этого особняка вокруг ничего нет. Куда-то пропал немой и странный город. Во всей Вселенной – черной и густой – остался только этот таинственный дом, куда и были приглашены наши давние знакомцы.
Сам особняк смотрелся настолько роскошно, что даже видавший виды Владимир был поражен его великолепием. Гранит серых стен впечатлял своей поистине средневековой монументальностью. В архитектуре этого особняка отсутствовали какие либо излишества, присущие легкомысленному Барокко. Все выглядело намного скромнее, но при этом довольно помпезно. Это здание напоминало здания, построенные в эпоху итальянского Возрождения. Широкий портик, увенчанный треугольным фронтом, поддерживался ровной, чуть вогнутой колоннадой, состоящей из множества ребристых гранитных колон. Верхушки колон украшали лаконичные витые пилястры. Высокие окна были занавешены портьерами, через которые пробивался мягкий лимонный свет. Из особняка доносилась лёгкая музыка. Это был Штраус.
– Я ни разу не был в таких великолепных домах, – чистосердечно признался Травин. Хотя, вру. Был однажды. В том сне. На балу у Сильфиды. Но, все, что было тогда, я помню теперь с трудом. Однако до сих пор, при виде такой роскоши, внутри меня шевелится какое-то холодное и гадкое предчувствие. Вот и сейчас мне чудится, что нас здесь ждет опасность.
– Надо признаться, что и мне не совсем спокойно, – произнёс Владимир.
– А разве у нас есть сейчас иной выход? – хмыкнул Булкин. – С тех пор, как мы попали в этот чудной городишко, нам никто не докладывал, где мы, и куда нам идти.
– И всё же, господа, смотрите, все гости идут по направлению к дому.
– Пойдем и мы, – решительно заявил Владимир.
С важным видом наша троица направилась к главному входу. Постепенно они слились с пестрой толпой гостей. Миновав парадное с мозаичным мраморным полом, наши друзья ступили на широкую лестницу, ведущую на второй этаж. Рядом с ними по лестнице поднималось много гостей. Краем глаза Владимир успел отметить необыкновенную пестроту дамских платьев. Бальный гардероб местных красавиц поражал буйством красок. В столице он не единожды бывал приглашенным на разного рода балы и светские рауты. Но ни на одном из них он ни разу не видел подобной аляповатости в гардеробе приглашенных дам. Здесь было множество лиловых, лимоновых, розовых, алых, бордо и даже померанцевых оттенков. Он пытался разглядывать их лица. И здесь возникала новая странность – у всех дам на лицах был наложен такой слой грима, что они выглядели словно неестественные куклы с розовыми щеками и насурмленными бровями.
– Гляди, Вова, тут две красотки, словно гренадеры в полку. Уж очень высокого роста. И в лицах у них что-то не так.
– Я и сам уже обратил внимание, – согласился Владимир. – Странные они какие-то. И одеты так, словно это не приличный бал, а дерзкий маскарад. Слишком уж вычурно.
– Да, господа, я тоже обратил на это внимание. И голоса у них явно не женские. Сдается мне, что это – переодетые мужчины.
– Сразу все? – присвистнул Булкин.
– Насчет всех – пока неизвестно. Но те, что я видел, точно. Смотрите, у них на шее даже кадыки проступают.
– И сквозь румяна синева бритых щек.
– Но, зачем? – Владимир удивленно озирался по сторонам. – А где же настоящие женщины?
Лестница закончилась, и наши приятели оказались перед входом в огромный бальный зал. По сторонам от входа стояли мраморные вазоны со свежими розами. Возле них переминались лакеи, одетые в камзолы и белые припудренные парики. Такие камзолы носили в эпоху Возрождения.
Стены этого зала были окрашены в ярко-синий цвет, а белый потолок украшали весьма скромные лепные виньетки. Помимо белых и синих тонов в декоре было много золотых красок. Ярким фонтаном сотен свечей с потолка сияла неохватная люстра. На стенах сверкали золотом витые подсвечники.
Гости фланировали по залу. Дамы обмахивались лебяжьими веерами. Несмотря на жар, струящийся от множества свечей, здесь пахло довольно приятно. Каждый из гостей источал аромат французской воды или восточных благовоний.
– А здесь вовсе недурственно, – резюмировал Булкин. – Сейчас оглядимся чуток. Может, и не все бабеночки здесь такие неказистые.
В конце бального зала располагался оркестр. Кудрявый дирижер взмахнул невесомыми руками, и по залу полилась мелодия чудного вальса. Владимир и сам не заметил, как оказался вовлеченным во всеобщее кружение. В какой-то момент он очутился лицом к лицу с одной из румяных красоток, с веером и в красном платье. Красотка отчаянно стреляла подведенными глазами и приглашала Владимира к танцу. Ему ничего не оставалось, как подхватить ее за талию и закружить по залу в толпе таких же пар. Краем глаза он увидал и то, что Травина и Булкина так же завертел вихрь страстного и легкого вальса.
Владимир слышал лишь музыку и шелестящий смех партнерши. Его не отпускало странное чувство, что он танцует не с дамой, а с молодым мужчиной. Он пытался приглядываться к своей партнерше, заглядывал ей в глаза. Но та упорно уводила взгляд и грациозно закидывала голову. Пальцы не ощущали привычную мягкость женской талии. И руки! Руки тоже казались слишком тяжелыми и жесткими. Когда дама отвернула от лица веер и приблизила дыхание, у Махнева уже не было сомнений – он танцевал с мужчиной, переодетым в женщину.
Когда вальс закончился, Владимир отвел свою «даму» на место:
– Сударь, – тихо промолвил Владимир возле самого уха новоиспеченной красотки. – Сударь, вы не можете мне пояснить, для чего весь этот маскарад?
– А? Что? Что вы сказали? – высоким и неприятным голосом отозвалась «дама». – Я вас не понимаю, сударь. О чём это вы? – и она нелепо расхохоталась, презрительно сузив глаза.
А после подошла к таким же, как и она, весьма странным особам, в которых от женщин были лишь их дамские туалеты. И более ничего.
Владимир удалялся от хохочущих ему вслед «светских красавиц».
«Что за балаган творится на этом балу? Отчего здесь все дамы по сути мужчины? Что за нелепая фантасмагория?»
Когда он вернулся к своим товарищам, те бурно обсуждали своих партнерш.
– У моей на лице пробивалась рыжая щетина, и росту она не малого, – горячо шептал Булкин на ухо Травину. – Под юбкой ножищи такие, что ей богу ни у одной дамы таких ног я в жизни не видал. А как круг по залу мы с ней сделали, от неё потом мужицким так пахнуло, что никакие духи не помогли, – доверительно сообщил он.
– И моя вся нескладная, костлявая, а плечищи огромные, – соглашался Травин. – В танце декольте чуть съехало вниз, а там волосы на груди показались.
– Да, други мои… Кажись, опять мы угодили в какой-то переплет. На этом честном балу, похоже, развлекаются одни лишь джентльмены. Но это, так сказать, особые мужчины. Я сразу понял – голубая кровь. Я таких часто встречал в столицах. Только нечасто видел, чтобы они в женские наряды рядились. То-то у них все платья такие аляповатые. Сразу видно, что вкуса ни у кого нет.
– Ничего себе, – пробормотал Булкин. – Целый зал содомитов! Вот мы попали…
– В столице я однажды бывал на одной такой вечеринке. Она была тайная и строго закрытая. Я пошел на нее только ради любопытства и заплатил за вход приличную сумму денег. Но денег там было мало. Мне пришлось заручиться связями и проиграть роль искателя однополой любви, – разоткровенничался Владимир.
– Ну, ты даёшь.
– Так-то я не любитель подобных изысков, – врал Владимир, не желая вспоминать о собственном опыте однополой любви. – Но мне было очень любопытно, взглянуть лишь одним глазком на это тайное общество.
– Ну и как? Не вытошнило? – без церемоний ляпнул Макар.
– Макар, я не вникал в него эмпирически.
– Эмпи…? Чего?
– Иными словами, я только наблюдал.
– Ну и как оно? Что высмотрел ты там? Таких же вот, уродцев в дамских панталонах и с ломаными голосами? Сю-сю…? Бр-рр.
– Ну, почти. Повторюсь, это была светская и закрытая вечеринка. Мне было двадцать пять лет. И тогда я часто и подолгу живал в Санкт-Петербурге. И вот одна светская львица, княгиня Р-ская, весьма известная в России и за рубежом своими прогрессивными и вольтерьянскими взглядами, давала приют в своих роскошных гостиных таким вот «искателям острых ощущений», – смешливо произнес Владимир.
– Да, полно вам, Владимир Иванович, – встрял Травин. – К чему нам проявлять известное ханжество? Они не «искатели острых ощущений». Для подобных людей – это их повседневность. Их природа, если хотите. Наоборот, они рады бы избегать всякого избыточного внимания к собственным персонам. В сущности, они такие же люди, как и мы с вами. С той лишь разницей, что любовь их бывает однопола.
– Ну, как же… Обычные люди. Знали мы таких. У нас был один такой – Трифоном кликали. В бане к парням лез, соблазнял. И мальчишек малых тоже. Так наши ребята собрались однажды и так его поколотили, что он хромым стал на одну ногу. Зато к мальчонкам нашим более не лез.
– Вечно ты, Макар Тимофеевич, какие-то дикости нам вещаешь, – вспыхнул Владимир.
– Прости, Володя, если что не так сказал. Я человек простой. Из купцов. Чай, не дворянской крови. Мне все эти политесы с содомитами – ни к чему вести. Я по бабам только ходил.
Владимир в ответ только покраснел и насупился.
Во время этого разговора оркестр заиграл веселую мазурку. Но никто из приятелей больше не хотел танцевать. Толпа гостей отодвинула их к самой стене огромного зала.
– Владимир Иванович, – примирительно произнес Травин. – Не стоит нам друг с другом-то ссориться.
– Я и не ссорился, – буркнул Владимир. – Можно подумать, что я здесь самый главный грешник. Да, у меня был в любовниках кастрат. К чему таиться, когда Виктор все наши тайны еще при первом знакомстве поведал. Только он не был похож ни на одного ряженого мужика.
Макар внимательно слушал Владимира, стоя к нему вполоборота.
– Как вам это объяснить? Я никогда не был гомосексуалистом в полном смысле слова. Я тоже, Макар, всегда был с женщинами. И до сих пор я люблю сейчас именно женщину.
– Да ладно, прости меня, Володя. К чему извиняться? Тебе и предо мною?! – не выдержал Макар. – Я часто и сам забываюсь, кто я есть. Даже если ты был из тех, это ничего не изменит. Я всегда останусь твоим другом.
Макар обнял Владимира. На его светлых глазах блеснули слезы.
– Прости меня.
– В каком-то смысле, я был бисексуален, – не унимался Владимир в своих откровениях. – Хотя, моя бисексуальность вспыхнула лишь в самом конце моей короткой жизни. А Шафак… – Владимир густо покраснел. – Он мне очень напоминал собою обычную девушку. Он и вел себя как девушка. Трогательно и нежно. Я до сих пор иногда скучаю по нему. Он был необычный, словно зверушка заморская.
– Как ты о нем любовно… Разве не он тебя на этот свет отправил? – хмыкнул Макар.
– Он, – признался Владимир. – Но он не виноват.
– Началось! Ты еще пеплом голову посыпь.
– Много раз бы посыпал. А толку-то? Я и с ним вел себя, как негодяй и предатель. Сначала влюбил его в себя, а потом бросил. Отвез его в лес дальний. В избушку. Навещал редко. А он же не был мужчиной. Он был ребенок в душе. Девочкой несчастной. Ему в нашей холодной России все дико было. А мне он быстро надоел. Я ведь какой был? Сначала люблю кого-то, а потом с той же силой не люблю. Особенно когда объект любви уж завоёван и повержен. Лежит в слезах возле моих ног. Тогда вся моя любовь куда-то проходила. Я так со всеми женщинами себя вел. И ни одну из них мне не было жалко. Как сорванные цветы они были все для меня. Как цветы…
– Я сейчас точно расплачусь, – прошептал Макар.
– Я был порядочным негодяем, други мои. И нахожусь здесь вовсе не зря.
– Мы все здесь не зря, – задумчиво кивнул Травин. – Я как вспомню Стешеньку и других, так, верите, такая боль в груди идёт, что сил нет терпеть.
– Верим, Родиоша, верим.
– А Шафак…Он не был по природе своей мужчиной. Это был восточный цветок, который я сорвал и смял без спроса.
– Полно тебе.
– Вот такой из меня любитель однополой любви. Сам не знал, чего хотел. Сам пресытился плотской любовью к женщинам. Не потому, что плохи они были. Нет. У меня в любовницах крепостных все были красавицы, как на подбор. Не потому. Просто мне, дураку, никто тогда не подсказал, чтобы я «жрал» меньше, пока оскомины не набил. Мне надо было самому уехать в дальнюю сторожку. Да, пожить там одному. А не Шафака туда посылать. Пожить пару или тройку месяцев без разгулов и пьянок. А еще лучше в монастырь бы на год уйти. Тогда бы я по достоинству ценил всех женщин. Особенно Глашеньку мою. А я, судари мои, все жрал и жрал эту сладость бабскую. Каждый день – всё новые тела. До того пресытился красотой женской, что тошнило уже. До девочек почти добрался. Однажды с десятилетней согрешил. А все мне мало, да все пусто было!
– Володя, не кори себя. Ты забываешь, кто ходил за тобою и на пакости подстрекал?
– Эх, Макарушка, и бес тому не бес, кто сам своей головой-то думает, – махнул рукою Владимир.
– Господа, господа, потише, – произнес Травин. – На нас уже, похоже, косо смотрят.
– Да, я буду тише, – перешел на шепот Владимир. – А, попав сюда, я ни разу не испытал ровно никакого влечения ни к одному мужчине. Верите ли вы мне?
– Верим, верим, Владимир Иванович, – горячо успокоил его Травин. – В моей жизни тоже было влечение к мальчикам. Я тоже на какой-то период был бисексуален.
– Ох, да, полно вам, – нервно рассмеялся Макар. – Что бы вы мне оба сейчас не говорили, а в баню я с вами все равно никогда не пойду. Так что не переживайте.
– Мы и сами с тобой в баню не пойдем, – хмыкнул Владимир. – Целомудренный ты наш, любитель пышных форм.
Все трое рассмеялись.
Мимо них развязанной походкой прошла одна нелепо одетая «дамочка» с усами и бородой.
– Господа, – кривляясь, произнесло «она». – Не составит ли кто-то из вас мне пару на предстоящей кадрили?
– Нет! – хором ответили все трое.
– Фу на вас! – сделав круглые глаза, басом произнес ряженый мужик. – Подумайте хорошенечко. Особенно ты, щекастенький, – «она» подмигнула Булкину и страстно закусила губу.
– Иди, иди, отседова, – тихо, но свирепо произнес Булкин, сжав от злости кулаки.
– Фу на вас трижды! – вильнув узким бедром, проговорила бородатая дама. – Всем расскажу о том, какие вы грубияны.
– Катись к чертям… – шепотом повторил Булкин, сурово сдвинув брови.
– Ну и ладно, Сами захотите моей любви, да поздно будет. Крокодилов на вас всех хватит.
– О чём это он? Про каких-то крокодилов…
– Ох, и не нравится мне это все, – бледнея, произнес Владимир. – Похоже, надо уходить нам по-тихому.
– Согласен, – кивнул Травин.
– Только если мы сейчас двинемся к выходу, это будет заметно. Давайте пока сделаем вид, что мы просто мирно беседуем.
– Давайте, – Владимир в волнении ослабил узел фуляра и расстегнул ворот.
Все трое сделали вид, что между ними идет непринужденная беседа. Владимир даже задержал бегущего с подносом лакея и попросил у него, налить ему и его друзьям шампанского.
Макар с жадностью выпил полный фужер и тут же потребовал себе второй.
– Кстати, Володя, я тебя тогда бесцеремонно перебил. Расскажи нам о твоем рандеву в общество «голубых» господ.
Владимир отхлебнул холодного игристого и улыбнулся.
– На чём я тогда остановился? Ах, да мне тогда было двадцать пять. И я оказался среди гостей салона мадам Р-ской. Поговаривали, что в этом салоне частыми гостями бывал граф Уваров Сергей Семенович и ее молодой любовник.
– Что, сам министр просвещения? – удивленно спросил Травин.
– Он самый. Правда, я лично не видел его. Зато, я видел там много иных, весьма известных персон. И, если честно, был поражен тем обстоятельством, что многих из них я считал не просто приверженцами естества, а даже, если угодно, светскими волокитами и дамскими угодниками. Но, насколько же ловко эти джентльмены дурачили своих несчастных поклонниц. Да, что там говорить! Они дурачили весь свет. Я лично упивался лицезрением мужского поцелуя графа Ф-ского с юным интендантом, зная о том, как накануне, в курительной комнате, он, покручивал гусарский ус и отпускал весьма меткие замечания, относительно женщин. Он рассказывал среди гостей свои анекдоты о том, скольких женщин он соблазнил на этой неделе. Вся мужская компания слушала его с нескрываемым упоением. Многие хохотали и хлопали его по плечу, называя первым светским ловеласом. О, он так судил о женских прелестях. Был знатоком дамских ножек и бюстов, что, слушая его откровения, ни один из гостей даже не мог предположить того, что этот человек всех ловко дурачит. И что на самом деле он одержим иными прелестями.
– А может, он бисексуал, как ты, Володя, сам упомянул?
– Может и так. Я не знаю. Но то, как страстно он целовал такого же усатого дружка, не оставляло во сне и тени сомнения, что этот человек может любить лишь особей своего пола.
– Да уж… Комедиант твой граф.
– Не то слово.
– И я там до поры ломал комедию. Мы сговорились с товарищем изображать подобную, сладкую парочку. Нет, целоваться я с ним не стал. Лишь приобняли мы друг друга. Так что вы думаете? Какой там вышел афронт… Один из приглашенных, пожилой генерал Брондуков, известный в свете растлитель молодых офицеров, положил, так сказать, на меня свой блядский глаз. В конце вечера он объяснился мне в чувствах. Я попытался мягко увильнуть. Но, не тут-то было. Генерал закатил там отменный скандалец. И из ревности вызвал моего товарища на дуэль. За мной же он мчался на дрожках по всему Невскому, а после по набережной Мойки и назад по Гороховой. Я еле от него сбежал. И думал, что к счастью, отвязался. Но, не тут-то было. Наутро мне прислали корзину роз и три коробки шоколада.
– А ты что?
– Шоколад я съел, а розы раздарил горничным. Я долго еще увиливал от докучливого генерала. А он заваливал меня любовными письмами. Честное слово, друзья, в тот момент я чувствовал себя светской соблазнительницей. И мне порою было так гадко. А генерал не отступал. Ровно до тех пор, пока я не подкараулил его в парадном, с желанием поколотить.
– Боже, Владимир Иванович, да вас могли же за это арестовать! – воскликнул Травин.
– Ну, ты даешь, Володя.
– К счастью, генерал оказался не совсем уж подлым человеком. В нем была-таки известная доля благородства. Когда мы с ним боролись на ступенях, дергая друг друга за грудки, я выкрикнул ему в лицо, что вовсе не люблю мужчин. От удивления он аж отпрянул от меня и сел. Тогда я ему признался в том, что проник на тот вечер обманом. А на самом деле люблю одних лишь женщин. И что ебу я вообще все, что в юбках мимо меня ходит. Он был весьма расстроен. И залепил мне кулаком в глаз.
– Вот как?
– Именно. И вы полагаете, что это был конец истории? Нет, господа. Прошла неделя, в течение которой я жил весьма спокойно. А потом он вновь приехал к моему дому. И ждал меня уже на улице. Когда я покидал парадное, он окликнул меня и извинился за тот удар. Глаз у меня уже не был синим. Он был желтым, словно желток яйца, – усмехнулся Владимир. – Но мне это обстоятельство ничуть не мешало, волочиться за одной симпатичной княжной. И что бы вы думали? Генерал взял меня осторожно за локоть, и мы прогулялись с ним по улице.
– Вот как?
– Именно.
– И что ж он говорил?
– Что? А он начал издалека. Привел в пример римских патрициев. Рассказал о «царском отряде спартанцев». Упомянул о доблести «священного отряда из Фив», созданном из гомосексуальных пар. О том, что в Древней Греции и в Риме гомосексуальные связи свободных мужчин практиковались вполне себе открыто. О чем свидетельствовали Платон, Элиан и Сократ. Генерал был довольно образованным мужчиной. Он поведал мне столько исторических баек, в которых воспевалась любовь двух мужчин, что будь я более легковерным и впечатлительным юношей, то поверил бы во все его россказни. Как сейчас помню: он был весьма красноречив. И аккуратненько подвел меня к тому, чтобы я отбросил в сторону все предрассудки и решился попробовать с ним новый вид любви.
– Лихо! А ты что?
– А тут мне пришлось, пренебречь всеми его сказками и тоже ударить генерала в глаз. Ибо, по-другому он просто не понимал.
Все трое рассмеялись и выпили еще шампанского.
– Да, так вот, на том вечере все однополые пары были одеты, как и в обычные дни – в мужские костюмы. Но всем присутствующим был показан небольшой спектакль. И в нем как раз играли мужчины, облаченные в женские платья. А после они фланировали меж гостей. И садились ко многим посетителям на колени. Я помню это гадкое ощущение, когда у тебя на руках сидит переодетый мужик и напрашивается на пылкую ласку.
Внезапно оркестр оборвал мелодию мазурки, и заиграл нечто, похожее на бравурный марш. Толпа впереди немного расступилась. Танцующие пары перестали двигаться и разошлись по своим местам. А со стороны широкой арки в зал вошли четверо. Впереди всех шествовала высокая черноволосая и стройная женщина в великолепном алом платье из тонкого бархата со вставками из алансонского кружева. Роскошные черные волосы были убраны в высокую прическу, спускающуюся на плечи густыми локонами. Позади нее шел рослый, но чуть сутулый мужчина, одетый в камзол, расшитый золотыми галунами. А вслед за этим мужчиной шествовали еще двое – один высокий и полный с круглым отечным лицом, другой низкий и коротконогий.
Как только Владимир увидел эту странную процессию, его сердце сделало кульбит. Издалека было плохо видно. Он только смутно угадывал черты лица каждого из них. Но многое ему уже стало понятно. И это осознание вошло в кровь огромным леденящим ужасом.
– Не может быть, – едва прошептал он.
– Кого, Володя, ты там увидел? – встревожено спросил Булкин.
– Не может быть, – повторял Владимир, бледнея и мотая в страхе головой.
Большие окна, зарешеченные золотой вязью диковинного узора, похожего на знаки Соломоновой печати или каббалистическую гексаграмму с Альфой и Омегой, пропускали яркий и немного дикий свет ночной красавицы Селены.
Виктор стоял в своем знаменитом кабинете, возле окна, и смотрел на прелестницу луну.
– Сколько веков я здесь наблюдаю тебя, моя прекрасная подруга, и не могу я вдоволь налюбоваться тобою. Как я жаден до света твоего неистового, и до музыки великого мастера.
О, мои дорогие читатели, если бы вы хоть на одно мгновение смогли очутиться в высокой и таинственной башне темного замка, которая была выше самых высоких облаков, то увидели бы перед собой весьма импозантного и красивого молодого мужчину. Он был одет в черные жокейские брюки, обтягивающие длинные стройные ноги, заправленные в щегольские кожаные ботфорты. Широкие плечи демона были облачены в тонкую белоснежную сорочку, свободного кроя с откидным воротом, обнажающим сильную смуглую грудь. Русые с рыжиной волосы вольными прядями опускались на плечи. Изящные кисти рук, охваченные узкими манжетами, легли на золотую вязь окна. К нему он прислонился лбом.
– Ты всё молчишь, моя прекрасная Селена…
Луна дрогнула, послав своему хозяину волну волшебного сияния, в котором были россыпи мелких искр, похожих на бриллианты. Сияние прошло через стекло и золотую решетку и легло на черном мраморе в виде светящейся буквы V. А после лунные лучи укоротились и истаяли, но буква на полу осталась. Большая буква V, выложенная чистокровными бриллиантами.
Он не стал ее трогать. Он отошел в сторону и, приложив руку к груди, произнес:
– Я знал, я был уверен, что ты тоже любишь меня…
Его монолог прервал тихий стук.
– Войдите, – небрежно ответил он.
Из темного проема появился карлик Овидий.
– Монсеньор, вы просили узнать и доложить.
– Ну? – недовольным голосом отозвался Виктор.
– Он занят. Занят так, что не скоро освободится.
– Ну, вы не очень-то там свирепствуйте.
Карлик презрительно хмыкнул и покосился на бриллианты, играющие немыслимыми гранями, которые лежали на полу в виде большой буквы V.
– Вот еще. Очень надо, свирепствовать.
– Знаю я тебя и твою мышиную зависть к моему любимчику. Мне лишь необходимо быть уверенным, что он не помешает моим делам.
– Так точно-с. Не помешает.
– А эти двое гавриков где сейчас?
– И эти с ним.
– Вот как? – рассмеялся демон. – Ловко вы их вместе свели. Что ж еще лучше. Всё не будут по царству без дела шататься.
– Именно, – захихикал Овидий. – Я могу идти?
– Иди. Нет, обожди минуту. Принеси веник и смети камни в совок.
– Сию минуту.
– Как сметешь, отнеси их в мой сад с золотыми деревьями и рассыпь их на клумбе. Понял?
– Понял, – вздохнул Овидий.
– Иди.
Как только за Овидием закрылась дверь, демон присел возле камина на высокий стул и опустил в задумчивости голову.
– То ли ты делаешь, рогатый? – вслух произнес он и вздохнул. – То или нет, но я не могу иначе. Я тоже имею право на счастье.
И в этот самый миг он растворился в пространстве. В огромном пустом кабинете остался только лунный свет, лежащий ровными квадратами, изрезанными витиеватой оконной вязью.
Летел он недолго. Его проходы были намного легче и короче, чем путешествия его подопечных. Ему понадобился лишь один миг, чтобы из пространства своего кабинета оказаться в мире Яви.
На земле царила снежная зима, благословенная зима с чередой легких морозцев, полных искристого снега. С багровыми закатами и туманными мглистыми утрами, когда не хочется вставать из теплой постели.
В морозы Глафира Сергеевна всё чаще бывала дома. Она любила сидеть в мягком кресле, одетая в свободное домашнее платье, без корсета. На ногах красовались теплые сафьяновые тапочки, а полные плечи нашей красавицы были закутаны в ажурную овечью шаль. Муж сидел рядом в кресле-качалке и читал утреннюю газету.
Здесь же, на ковре, играли трое их прекрасных сыновей. Самому младшему было чуть больше годика. Он строил из кубиков маленькую башенку.
«Ух ты, уже трое, – с улыбкой подумал демон. – Как быстро вы их рожаете, Глафира Сергеевна».
Демон присел немного в стороне от счастливого семейства. Как вы понимаете, мои дорогие читатели, на этот раз наш старый знакомый не захотел быть видимым. Никто из присутствующих даже не подозревал о том, что в комнате находится посторонний мужчина.
«А этот, третий ангелок, особенно хорош, – с умилением думал Виктор. – Мамина порода. Красив чертенок. И ждет его прекрасное будущее. А женщины-то как будут его любить… О…»
Малыш вдруг перестал играть с кубиками и с удивлением смотрел на то место, где сидел красивый незнакомый мужчина в черном плаще и шляпе с пружинистым пером.
«Неужто он видит меня? – подумал Виктор. – Похоже, что да. В этом маленьком теле таится довольно опытная и разумная душа. Какой славный мальчик. Милый мальчик. Говорят, что дети до трёх лет очень часто видят Тонкие миры. Похоже, что это так и есть. Двое старших уже не видят. А этот кроха видит».
Виктор подмигнул малышу и рассмеялся. Малыш тоже начал улыбаться демону. Тогда, будто из воздуха, в руках Виктора появились три золотых кубика, гравированные алмазными звездочками. Он аккуратно подкинул эти кубики малышу.
– Играй, мой хороший, – тихо произнес он. – Я с удовольствием посмотрю на тебя, когда тебе исполнится лет эдак восемнадцать.
А после Виктор встал и подошел к Глафире. Та не видела его. Она читала книгу. Вернее, она лишь делала вид, что увлечена романом. На самом деле эта прекрасная женщина грезила бог знает о чем. В своих мечтах она видела берег моря и золотые скалы. А ветер напел ей слова о том, что это море называется «Глафировым».
– Господи, какая чушь! – прошептала она.
– Что ты сказала, дорогая? – спросил её муж.
– Я говорю, что какая чушь описана в этом романе, – с улыбкой ответила она и захлопнула книгу. – Сережа, вели поставить самовар. Малаша привезла из города яблочной пастилы, пряников, конфет.
– Пастилы! Я хочу пастилы! – закричал старший мальчик.
– И я хочу пастилы! И кофет… – вторил за ним другой.
Младшенький же с улыбкой играл с золотыми кубиками.
Через четверть часа всё святое семейство уже пило чай с пастилой, кренделями и свежими сливками.
«Мне надо меньше есть сладкого, – с унынием думала Глафира. – Вчера я померила свое старое платье и не смогла его застегнуть».
– Глашенька, скоро Сочельник. Я прикажу срубить красивую елочку. Будем наряжать её, как и в прошлом году, – произнес Сергей, пробуя чай из широкого блюдца.
– Елку? Да… – улыбнулась она, словно девочка. – Вот только… – ее лицо чуточку погрустнело.
– Что не так? – с ласковой тревогой спросил муж.
– Мне ёлочку жалко. Она росла-росла в лесу, а мы ее под топор. Она же живая.
– Ну, Глашенька, – нежно журил её муж. – В жизни этой ёлочки будет более важная миссия.
– Это какая? – капризно надув губы, спросила Глаша.
– Она родилась для того, чтобы в назначенный день и час, порадовать своим присутствием нас и наших детей.
– Ты полагаешь, что это достойная причина, чтобы умереть?
– Глаша, ты невозможна! – воскликнул муж.
Он встал из-за стола и обнял жену.
«Просто ты обычный смертный и болван, – ехидно подумал Виктор, глядя на крепкие объятия Сергея. – Ты ничего не можешь предложить своей любимой женщине, помимо банальных и глупых рассуждений о бренности всего живого…»
Сергей обнимал жену за плечи и целовал в висок:
– Что поделаешь. Таков этот мир, – поучительно говорил он. – Одни создания божьи часто умирают лишь ради радости других.
– Болван! – прошептал демон. – Какое гнусное объяснение. Она так со скуки с тобою умрет…
– Но мне не нравится мир, где такие несправедливые законы, – продолжала капризничать Глафира.
– Правильно, Глафира Сергеевна, – шептал рядом демон. – Этот мир далеко не самый лучший. И уж, конечно же, не вполне справедливый.
– Ну, что поделать, милая, этот мир устроен не нами… Я не в силах его изменить.
«А и вправду, – думал демон. – Что этот смертный может изменить? А если бы я был Глафириным мужем, то я бы сказал, что ёлочка эта никогда не умрет. Ибо сразу после Рождества она вновь воскреснет и вернется на свое место в лесу – цела и невредима. И я бы тут же ей показал именно такой фокус. Тысячи таких фокусов. Я бы оживлял для неё не только елочки. Я бы пни заставлял цвести, а деревья петь. Я бы оживил все кругом, куда бы только обратился взор ее прекрасных глаз. У меня бы хохотали цветы, и танцевал ради неё весь мир…»
Сергей потоптался рядом с Глафирой и снова сел на стул. А после он налил себе еще чаю. Когда он в очередной раз поднес блюдце ко рту, демон незаметно толкнул его под локоть. Сергей облился горячим чаем и расколотил красивое блюдце.
– Как я неловок сегодня, – пробормотал он в задумчивости.
– Ты часто бываешь неловким, – мстительно хихикал демон.
Надо признаться, что это были не первые пакости Виктора, сделанные им назло Глафириному супругу. Нет, он никогда не пакостил ему по-крупному. Это были лишь мелочи. То он закидывал куда-то его любимое пенсне, то свежие газеты прятал в старый комод, то путал карты в преферансе, когда тот играл с соседями. То… Пару раз он устроил ему половое бессилие. Совсем на пустом месте. И мстительно наслаждался тем, как муж Глафиры не мог исполнить свой супружеских долг.
Когда осколки блюдца были подобраны, Глафира с нежностью смотрела на мужа:
– Не обижайся на меня, Сереженька, – оправдывалась она. – Я бываю порой несносна. И веду себя, словно маленькая и капризная девочка. Конечно, я буду рада ёлке.
Муж вновь обнял ее и принялся целовать ей тонкие пальчики.
«Фу, какая пасторальная сладость, – думал с раздражением Виктор. – Только такого простачка, как Володька, могут умилять подобные сцены. Сю-си пу-си слюнявые. Только он может восхищаться такими примитивными радостями, ибо сам их не испытал в прежнем рождении. Для меня же все ваши амуры и пасхальные услады являются самым пустым примитивом. Вы все для меня, словно мотыльки… Захочу и испепелю вас всех разом. Я здесь только ради неё. Ради этой женщины. А так бы век моей ноги здесь не было».
Он отлетел в дальний угол комнаты. Его никто не видел. Только малыш следил за ним глазами и улыбался ему приветливой улыбкой. Теперь Виктору точно казалось, что он хорошо знает эту маленькую душу.
А дальше демон покинул их дом и понесся по небу, собирать темные тучи. Он хотел устроить им снежную бурю.…
– Что-то небо потемнело, – зевая, произнесла Глафира. – Наверное, будет метель.
Когда в его руках уже был целый ком черных туч, он отчего-то передумал обрушивать всю эту страшную кучу-малу на двухэтажный и такой уютный домик ненавистного ему, отставного майора Мельникова.
– Чёрт возьми, – внезапно хмыкнул он. – Теперь я отлично понимаю этого слюнтяя Володьку. Ему тоже была не по нраву вся эта семейная идиллия четы Мельниковых. Только он при этом распустил нюни. А я? Какого чёрта я жалею весь этот сиропный парадиз?
Он удобно устроился на одной из тучек и, заложив руки за голову, стал вновь думать.
– Не лукавь и ты, старый черт. Ты не обрушил на этот домик, стоящий на берегу Ветлуги всю эту хмарь лишь по одной причине. В этом домике живет та душа, которая тебе дороже всех душ на свете. Твоя незабвенная Глафира.
Он еще немного покачался на туче, словно в мягком гамаке. Ноздри с наслаждением вбирали остроту зимнего воздуха.
– Нет, очень уж здесь сыро и холодно! – воскликнул он. – В моей вотчине намного теплее. И зачем ОН выдумал зиму? Зачем холод? Назло людям за то, что не сумели оценить теплоту Рая? Может быть… Хотя… В белых, словно в саван одетых полях, столько чистоты, величия, сна и забвения, что я всякий раз готов смиренно падать ниц пред Создателем за эту красоту. А как искрится снег на солнце, а как хороши щечки юных гимназисток, играющих в снежки. А как прекрасен зимний вечер, напоенный синью лиловых сумерек. А эти дивные ели…. А Сочельник. А балы? Нет, зима тоже прекрасна, как и любое Божье творение.
Он полежал еще немного в холодных струях зимнего воздуха, а после сгреб тучи в охапку, взбил их сильными руками, словно пуховую перину, и отправил их дальним курсом, в сказочную Лапландию.
– Смотри, Сережа, – услышал он снизу чарующий голос Глафиры. – Накануне небо все хмурилось. Я думала, что начнется метель, но тучи вдруг разбежались, и вновь выглянуло солнышко. Правда, уже закат. Гляди, какой красный… Господи, хорошо-то как.
«Я сделаю это сегодня. Довольно мне ждать. Пора бы и объясниться. Сколько можно откладывать? Я немного раздвину время и украду ее этой же ночью».
Он продолжал парить высоко в небе, глядя на домик отставного майора Мельникова.
«До полуночи еще семь часов, – подумал он. – Слетаю я пока в Москву. Гляну, что там творится».
Он медленно оторвался от тучки и полетел в сторону Ветлуги. Река спала, скованная, словно панцирем, толстым слоем льда. Мимо проплыли лохматые верхушки старых заснеженных сосен. А после поплыли поля и белые рощи. Воздух над ними синел и делался густым и сонным. Демон еще долго летел вдоль русла холодной реки, пока и вовсе не оставил Варнавинский уезд, Костромской губернии.
Теперь путь его лежал в Москву. Он мог бы очутиться в ней за один лишь миг, в ту же секунду, как только подумал о златоглавом городе. Наш крылатый демон мог в одно мгновение очутиться в любом уголке мира, куда бы только увело его горячее желание. Мог он это сделать и сейчас. Мог, но не хотел. И потому он медленно парил над землею, словно влюбленный юноша, решивший совершить неспешный моцион по улицам знакомого города, зная, что скоро его ждет заветное свидание с любимой женщиной.
Внизу промелькнули Ярославль, Ростов Великий, Переславль-Залесский и, наконец, показались яркие огни Московии. Он нечасто бывал в этом городе. Он казался ему суетливей, чем Петербург. Вот и сейчас, вечером, по главным улицам города спешили по своим делам прохожие. Многие кутались в теплые шубы, закрывали уши воротниками. По мостовым на санях мчались экипажи. Лихачи кричали: Поберегись!
Он полюбовался газовыми фонарями на Тверской. Они тянулись теперь от Охотного ряда до Страстной площади. От их света становилось теплее. Сизый морозный воздух казался праздничнее. Под фонарем он увидел двух целующихся влюбленных.
Он заметил, как сильно разрослась Москва, и сколько появилось новых домов между Садовым кольцом и Камер-Коллежским валом. Слетал он и на закованную льдом Москву-реку. Там, возле спуска к реке, он увидел ледяные горки, с которых каталась детвора и взрослые. Несмотря на вечер, здесь было много праздной публики.
Тут же раскинулись ситцевые балаганы, веселящие толпу незатейливыми представлениями с румяным Петрушкой. А между ними ходили торговцы с подносами и коробами на широких лямках. От подносов клубился сдобный пар. На них лежали пирожки и кулебяки с мясом, визигой, капустой и грибами.
Пахло колбасой, рыбой и солеными огурцами. Тут же на столиках стояли самовары. Продавали чай и маковые баранки.
Какой-то мужичок в кафтане заливисто играл на гармошке. Несколько парочек, одетых небогато, по виду мещан, топтались в веселом танце. В воздухе пахло всеобщей радостью. Демон с наслаждением уловил мысли нескольких молодых людей. Один сапожник думал о том, как купит завтра подарков и пойдет свататься к некой Нюрке. Другой, одетый в тулуп крестьянин, радовался тому, как ловко одурачил барина и подсунул ему липовый отчет о торговле. Он сумел сэкономить себе несколько рублей. И мечтал, что завтра он сможет купить на них гостинцев своей беременной жене… Третий, мелкий купчик, думал о том, как бы ему уговорить строптивую швею Наташку вступить с ним в интимную связь.
Пока демон подслушивал чужие мысли, он чуточку отвлекся от собственных. Здесь, возле горок на Москве-реке, ему было легко и весело. Все так же играла гармонь, а люди лихо отплясывали на снегу. Слышался женский визг и ухарские крики молодых парней.
Рядом по набережной прошел молодой студент. Его мысли были тяжкими. Он должен был заложить ростовщику свой последний золотой крест – нательный крест, подаренный ему умирающей матерью. Демон сразу прочел всю его судьбу и понял, что тот болен игрой в карты. Болен глубоко и безнадежно.
«Если я его спасу именно сейчас, то, что это даст? Я вижу, что он вновь будет играть. И через пару лет его прирежут собственные дружки за карточный долг. Института он не окончит. Он, собственно, обречен. И потом – игра в карты – это не моя прерогатива. Этой пагубой занимаются иные демоны. Причем тут я? Это не моя душа…»
И все же ему отчего-то было нестерпимо жаль этого худенького юношу. Он шел и что-то бормотал себе под нос. Демон подлетел ближе.
– Мамочка, где ты, моя мама? – плакал несчастный студент. – Если бы ты была жива, я бросил бы всё. Я вернулся бы домой в Рязань и был рядом с тобою. Я не хочу… Мне не даются науки. Я глуп и бездарен, мама. У меня хватило ума только на то, чтобы проиграть все твои деньги, те деньги, которые ты мне годами собирала на учебу. Меня обманули. Нет, я вру! – заливался он слезами, стынущими на холодном ветру. – Я всё вру, мама. Меня не обманывали. Я все знал. Я знал о том, насколько это дурно, играть в карты. Но меня тянуло к ним так, словно черти меня звали. И вот я проиграл всё на свете. Всё, мама… Мне в пору только в прорубь нырнуть.
Виктор помедлил немного и, хотел было оставить страдальца на произвол его судьбы, но в самый последний миг он отчего-то передумал. Он материализовался в образ пожилого грузного господина в бобровой шубе.
– Молодой человек, – окликнул он студента.
– Вы меня? – с удивлением отозвался он.
– Вас, вас.
– Что вам угодно, сударь? – хмуро продолжил студент, растирая по лицу слёзы.
– Пройдемте немного вдоль набережной, – с улыбкой предложил Виктор.
– Простите, но у меня мало времени…
– О, я не задержу вас надолго.
Студент в нерешительности потоптался возле богатого господина в бобровой шубе.
– Ну, хорошо. Я слушаю вас.
– Прогуляемся чуточку. Вы понимаете, я увидел вас еще издалека. И у меня сжалось сердце.
– Отчего?
– Вы так мне напомнили сына.
– И что? А где он?
– Мой сын умер.
– Я вам сочувствую, – бесстрастно отозвался студент.
– Он не сам умер. Его убили.
– Вот как? А кто?
– Его компаньоны по преферансу.
Студент покраснел и напрягся.
– За что? – заикаясь, произнес он.
Его зубы стучали на морозе.
– Его убили за карточный долг.
– Вот как? – студент пошел тише.
– Да, это трагедия всей моей жизни. Дело в том, что в тот год меня не было с ним рядом. Я богат, у меня две фабрики. И в тот год я уезжал за границу. Я оставлял ему денег на жизнь и учебу. Но он быстро все проиграл. Я никогда не давал сыну лишнего, стараясь воспитывать его в строгости. Я считал, что лишние деньги могут испортить его. Он должен был выучиться на юриста и стать моим помощником в делах. Я умышленно отгораживал его от роскоши. Все фамильное состояние он должен был получить лишь только после окончания университета. В ту зиму, вот так же перед Рождеством, я уехал по делам в Лондон. И оставил его здесь. А он попал под влияние дурной компании. И в итоге был убит. Карты, молодой человек, это тот грех, который ведет на край Преисподней.
– Что вы от меня хотите? – дрожа от ветра, спросил побледневший студент.
– Ничего-с. Вы просто сильно напомнили обликом моего сына. Вот и всё.
– И что с того? У меня своя жизнь, а у вас – своя. Прощайте, сударь.
– Постойте. Я хочу дать вам денег. Много денег. Чтобы вы могли учиться и далее.
– Мне? Денег? – студент оторопел. – Но, за что?
– Ни за что. А просто так, от чистого сердца. Я очень богат. И для меня это сущий пустяк. Но я отчего-то уверен, что вам эти деньги очень пригодятся.
– Спа-си-бо, – медленно произнес студент. – Но я не могу взять ваших денег… Меня воспитали так, что я не могу взять чужого.
– О, это пустяки! – рассмеялся демон. – Я же не на воровство вас толкаю. Я просто их хочу вам подарить.
– Но, как же…
– Ах, давайте же без всяких церемоний. Просто возьмите их и всё.
Виктор полез рукою в широкий карман бобровой шубы и выудил оттуда увесистый бумажный сверток.
– Возьмите.
Студент нерешительно протянул руку. От порыва ветра сверток развернулся. В нем оказалось три ровненьких и тугих пачки сторублевых ассигнаций.
– Боже, да здесь целое состояние, – студент пятился от демона и качал головой. – Это слишком много. Я не могу.
– Ах, возьмите, пожалуйста. И без лишних церемоний.
Виктор сунул сверток в руки обомлевшего студента.
– Как вас зовут?
– Ви́ктором, – ответил студент.
– О, значит, я не ошибся в вас. Вы к тому же и мой тезка. Так вот, дорогой мой Ви́ктор. У меня к вам будет лишь одна маленькая, но очень важная просьба.
– Какая? – напрягся студент.
– Я чувствую, что вы очень хороший молодой человек. И вас хорошо воспитали ваши родители. И потому для вас моя просьба не будет ничего стоить.
– Да?
– Так как я с вами был сегодня откровенен и все вам рассказал о собственном сыне и его нелепой смерти, я хочу, чтобы вы поклялись, что никогда в жизни не сядете за игральный стол.
– Я клянусь, – кивнул юный Виктор и густо покраснел.
– Вы точно обещаете мне это?
– Клянусь памятью моей несчастной матери! – с горячностью произнес он.
– Ну, вот и славно. Прощайте, дорогой мой тёзка. Учитесь хорошо.
И не успел студент очнуться, как полный мужчина в богатой боровой шубе сел в роскошный экипаж и умчался прочь по заснеженной мостовой.
А наш демон завернул за угол и вышел из экипажа. Экипаж вместе с тройкой вороных тут же растаял в воздухе. Вместе с экипажем растаяла и тяжелая бобровая шуба. Он вновь стал невидимым и вновь парил над Москвою в струях ледяного ветра.
«А вот теперь и мне интересно, изменится ли его судьба от встречи с этим щедрым господином в бобровой шубе или нет? Сумеет ли он устоять в поединке со своей страстью? Исполнит ли он, данное мне слово? Ладно, спустя пару лет, я все узнаю, будет ли он жив. Теперь мне это и самому интересно. Вот тебе еще одна загадка. Еще один человеческий экспириенс. «Feci, quod potui, faciant meliōra potentes»[35]
А далее он полетел в сторону Васильевского спуска, но не стал посещать Красную площадь. Он пролетел мимо Ильинки в сторону Китай-города, рассматривая недавно построенные дома, выполненные в стиле классицизма. Порадовался голубым и желтым фасадам новых зданий. Подивился белой лепнине и мраморным изваяниям. Но мысли его всё так же были далеки от этого города и его веселых Рождественских огней. Казалось, что он бесцельно скользит над древним городом – от улицы, к улице, от переулка к переулку. Он просто тянул время. До полуночи оставалось еще несколько часов.
Он пролетал над Большой Дмитровкой, рассматривая новые витрины роскошного магазина. И вот, недалеко от сияющего огнями Кузнецкого моста, в подворотне одного из домов, он почувствовал какую-то сильную волну. Вернее, это был голос. Женский голос, похожий на крик о помощи или громкий плач.
Демон снизился. В арке доходного дома князя Щербатова он увидел молоденькую женщину, одетую в громоздкий, не по росту тулуп. Женщина плакала, прислонившись головою к влажной от сырости стене. Она плакала так горько и безутешно, что демон не смог пролететь мимо. Он опустился рядом невидимым облачком и заглянул ей в глаза. Её звали Марусей. Марусей Скворцовой. Ей было от роду лишь двадцать лет. Он заглянул ей в глаза и тут же прочитал всю ее коротенькую жизнь. Она служила горничной в семье богатого маклера. Хозяин соблазнил ее и стал с ней сожительствовать. Хозяйка же ни о чем не догадывалась ровно до тех пор, пока результат греховной связи ее благоверного супруга не стал заметной очевидностью. Был скандал, и бедную Марусю выгнали из теплого дома. На улице стояла зима, а ей ровным счетом было некуда идти.
– Мама, куда я теперь? – горестно причитала Маруся, сжимая в руках узелок с вещами. – Куда я теперь? Кому я нужна с животом? На что я жить буду? Как он мог? Арон… Я же люблю тебя. Отчего ты не заступился? Почему ты даже не вышел из комнаты, когда меня прогоняли из дома?
– Загляни в правый карман тулупа, – с улыбкой произнес демон. – Загляни, глупая.
Маруся рассматривала противоположную стену подворотни, закусив от печали полную губу. Мокрые от слез глаза смотрели на мир с таким отчаянием, что у демона тоже заныло в груди.
– Я должна умереть. Нет мне места в этом мире. Пойду на Москву-реку и утоплюсь в проруби.
«О, и эта туда же. Вы со студентом сговорились, что ли? Оба в прорубь».
– Загляни в карман, дурёха, – шептал он возле её уха.
Маруся посмотрела по сторонам, сняла варежку и неторопливо полезла в глубокий карман. Тонкие пальчики нащупали толстую пачку. Она стремительно вытащила ее наружу. Денежные знаки танцевали и расплывались перед мокрыми от слез глазами. Она не верила им. Не верила собственным глазам.
– Батюшки, что это? – прошептала она. – Откуда это?
Слезы вмиг высохли.
– Неужели это Арон тихонько подкинул мне такие деньги? Господи, да кто же, кроме него? Не жена же его оказалась такой щедрой. Это он, – заулыбалась она от счастья. – Это всё он. Он любит меня и дал мне столько денег, чтобы я ни в чем не нуждалась. Как это благородно с его стороны. Господи. А я рожу ему сыночка, и когда сыночку будет семнадцать лет, мы придем к его отцу. И сын скажет ему спасибо за все. Этих огромных денег нам хватит с ним на сносное житье. Спасибо, милый.
Она вновь залилась слезами. Но нынче это были слёзы благодарности.
Демон отлетел от нее, оставив эту молоденькую женщину с ее прелестными грезами.
«Мне не жалко, – с улыбкой думал Виктор. – Арон, так Арон. Пусть эта нежная женщина будет всю жизнь благодарна своему маклеру, который на самом деле, даже рубля ей не дал перед расставанием. Эта слепая благодарность поможет ей жить в сладостном неведении, смотря на этот мир не ожесточенным сердцем. Кто знает, может за семнадцать лет её Арон тысячу раз пожалеет о собственном малодушии и жадности. А сын, его сын, будет старому еврею самым главным подарком в конце его никчемной и пустой жизни…»
Он полетел дальше. И снова задумчиво парил в холодных струях. На Москву тихо падал снег. Белые снежинки ложились на землю, вызывая легкую дрёму. Уж меньше стало прохожих на бульварах. Меньше пролеток мчалось по мостовым. Гасли огни. Город погружался в сон. Близилась полночь. Надо было лететь к берегу Ветлуги.
Но внезапно на Тверской он увидел одинокого пешехода. Он шел, пошатываясь, по улице. Прохожий был с похмелья. С тяжкого и длительного похмелья. Где-то по дороге он потерял шапку и шел с непокрытой головою, на которую падал снег. Но ему не было холодно. Он озверело, словно запольный волчара, осматривался по сторонам в надежде найти себе хоть где-то чарку водки. Хоть украсть, хоть придушить кого-то, только бы выпить. Но в его кармане не было ни гроша. И весь город спал, глухой к его нечеловеческой жажде.
«Бедняга, – подумал Виктор. – Он не проживет и до весны…»
Демон без особой радости увидел всю убогую жизнь этого человека. Он рано остался без отца. И работал половым в трактире с восьми лет. А дальше он пристрастился к вину. Стал воровать. Его прогнали с работы. Он вновь воровал и пил со своими, такими же как он, пропащими дружками. Демон знал, что ранней весной закончится его земной путь. Он замерзнет в сугробе. Жалко ли ему было этого человека? Пожалуй, что нет. Сколько таких бессмысленных судеб видел он за века. Они, подобно мотылькам, летели от каждого рождения к собственному концу, без всякого смысла и значения. И эта была именно такая жизнь. Короткая и пустая. Но был же и этот человек ребенком. И у него наверняка была мать. Любила ли она его?
Виктору не хотелось, копаться в прошлом этого горемыки. Он чувствовал, что сильно устал летать по этому городу. Близилась полночь. Более всего он мечтал сейчас сбросить мимолетный груз человеческих страданий. И вновь живым и сильным предстать пред той, которую любил. Он развернулся в сторону Костромы, лег в удобную позу и медленно полетел к своей цели. Но в этот самый момент пьянчужка на Тверской вдруг упал на колени и затрясся в тихом плаче.
– Господи, – плакал он. – И это называется жизнь? Зачем мне всё это, господи? Как плохо мне. Внутри все горит, словно в огне. Зинка, моя Зинка, оказалась предательницей. Она вылила четвертушку полугара. Вылила, зараза, в отхожее место. Ну, разве не сущая дьяволица эта женщина? Скажи мне, господи. Это ведь она виновата во всех моих бедах!
Демон не смог лететь дальше. Он снизился и встал перед пьяницей во всем своем реальном облаке. Ему не хотелось таиться перед тем, кого отделял от Преисподней лишь один шаг. Перед тем, как появиться пред пьяные очи этого человека, он лишь на мгновение подумал о том, что обращался-то пьяница вовсе не к нему, а к Богу. Ну и что ж, решил он. Богу все равно не до того, чтобы внимать ропоту каждого смертного. Создатель точно сейчас не слышит его. А я услышал. И не могу пролететь мимо. И этот несчастный во всех своих бедах винит сейчас не себя, а какую-то Зинку.
Демон веселился. Он стоял на дороге, запахнувшись в темный плащ. Его развевающиеся на ветру волосы, исполинский рост и темный взгляд, полный таинственного зеленого света, вряд ли могли вызвать сомнения у прохожего, кто стоял перед ним этим снежным вечером.
Пьяница перестал причитать и довольно осмысленно уставился на Виктора.
– Ты знаешь, кто я? – громогласно спросил Виктор.
– Догадываюсь, – хриплым голосом, стуча зубами, произнес мужичок. – За душою моей пришли?
Демон расхохотался так, что с крыши соседнего дома посыпались охапки снега.
– На кой чёрт мне твоя душа?
– А зачем тогда?
– Хочу подарок тебе сделать. Проси чего желаешь, я исполню.
– А что взамен? Душу все-таки возьмешь? – не унимался пьяница.
– Ты глуп. Я же сказал, что не нужна мне твоя душа.
– А чего ж тебе надобно?
– Я просто добрый сегодня. Проси что хочешь, и я исполню.
Мужичок почесал затылок и изрек:
– А дайте, если вам не жалко, мне бутыль перцовки и сделайте так, чтобы Зинка меня снова полюбила. Чтобы не изменяла мне с Фёдором.
– Будет исполнено! – хохотнул демон.
Пьяница и глазом не моргнул, как обнаружил в своих руках увесистую и запотевшую от холода бутыль с перцовкой. А рядом с ней лежал хлебный каравай. И сверток с копченой селедкой.
– Ну, ты доволен?
– Премного благодарен, – пьяница низко поклонился демону в ноги.
– Ну, беги домой. Там тебя твоя Зинка ждет.
– А Федька ейный где?
– А Федька на заработки, в Орловскую губернию подался.
– Неужто правда?
– Говорю же тебе, беги.
– Спасибо тебе, добрый человек.
После слов пьяницы демона аж передернуло. Он взвился в небо и полетел прочь от Москвы. Когда он летел над Сергиевом-Посадом, то ощутил внезапную боль в спине. А после боли пришел и сильный жар. Такой жар, что ему стало трудно лететь дальше. Тяжело дыша, он опустился на землю. Это был берег незнакомой реки. Снежный панцирь сковал все вокруг плотным саваном. Только черная полынья блестела в свете большой луны. От полыньи взвивался к небу пар. Вокруг не было ни души. На милю вокруг не было видно ни одного человеческого жилья. Только обрывистый берег, высокие косматые сосны, тихая река, луна и звездное небо – простирались перед ним.
Демон опустился на чистый снег. Спина нестерпимо горела.
– Да, что это со мной? Этот пьяница винит во всем свою Зинку. А мне кого винить? Глашку?
Он хохотнул так, что с верхушек столетних сосен мерцающим потоком осыпалась снежная пыль.
Он догадывался, отчего у него горела спина. Виктор скинул с себя плащ и всю прочую одежду. И остался совсем обнаженным. Он прошелся вдоль черной полыньи, разглядывая в снегу глубокие следы от собственных горячих босых ног. И вдруг глаза его потемнели и, дернувшись всем телом, он приподнялся над землею, мощно раскинув широкие крылья. Эти крылья появлялись всякий раз, когда он этого хотел. Гигантские черные крылья своей тенью окутали берег незнакомой речушки. С громоздким металлическим шелестом он взмахнул ими, распрямил и в несколько взмахов взмыл выше самых высоких сосен. Он вновь сделал круг над землею и опустился на холодный снег.
Демон долго не мог заставить, посмотреть себе за спину. А когда решился, то обнаружил, что в глянцевой поросли угольно черных перьев появились вкрапления белоснежных – перьев цвета чистого снега.
– Хорошо, что меня не видят сейчас мои мэтры, – усмехнулся он. – Еще немного добрых дел, и сошлют меня работать в райские кущи, на злачны пажити. И буду я там умирать от скуки. А кто виноват? – он вновь рассмеялся. – Во всем виновата ОНА. Та, к которой я сейчас полечу. А что крылья? Вполне себе симпатичные пестрые крылья. Буду считать, что мои родные перья подернулись лёгкой сединой. Работа у меня весьма нервная. Вот и результат. А если серьезно, то надо заканчивать с рождественскими чудесами. А может, все дело в моей любви?
Когда он подлетал к Ветлуге, вокруг стояла тихая и безветренная ночь. Луна проливала свой холодный, прозрачный свет на сонные заснежные поля. На землю лег легкий морозец, разрисовавший окна Глашиного дома таинственным резным узором. Все деревья в саду подернуло инеем. И они стояли, окутанные серебром, словно неживые. Словно их всех обнесли мертвою рукою. И в этой зимней сказке царила полная тишина.
В эту ночь она спала одна. В своей комнате. Без супруга. Демон вздохнул с облегчением. Нет, ему ничто не стоило разомкнуть объятия и забрать ее сонную душу даже, не смотря на присутствие отставного майора. Но делать этого демону очень не хотелось. Он не хотел видеть ее ни в чьих объятиях, кроме своих собственных.
Во сне она была похожа на маленькую девочку. Она легко дышала, уткнувшись носиком в подушку. Ей что-то снилось, и она шевелила губами. Демон наклонился к ней и услышал то, чего он не хотел слышать из ее уст. Она шептала имя Махнева.
– Володя, – тихо попрекала она бывшего любовника и тяжко вздыхала во сне.
От досады демон присел рядом на кровать и крепко задумался.
«Нет, тебе нельзя оставаться в твоем родном облике. Она может испугаться. Нет, она, конечно, вспомнит. Вспомнит и тот полет над весенней столицей. Вспомнит шпиль Адмиралтейства с корабликом. Вспомнит ангела с крестом на Александровской колоне. Вспомнит она и мою башню. Вспомнит и тот жар, которой сводил ее с ума. Но и тогда я представлялся часто им, моим Le Favori… Как же он запал ей в душу!»
Виктор помедлил немного и провел рукою по собственному лицу. И его родной облик сменился на облик Владимира Ивановича Махнева. Он сидел рядом и слушал ее ровное дыхание. А после наклонился и поцеловал ее в щечку. Она тут же открыла глаза и посмотрела на него сонным взором прекрасных фиалковых глаз.
– Володенька, господи, это ты! Ты пришел, мой хороший. Я так тебя ждала.
– Т-сс, тихо, любимая. Не говори слишком громко. В твоем доме все давно спят.
– Хорошо, – она перешла на шепот, радостно глядя на него блестящими от слез глазами. – Ты пришел, мой родной. Ты мне снишься?
– И да, и нет. Это сон и это явь. Иди ко мне.
Демон нежно притянул ее к себе и поцеловал в лоб.
– Володенька, я так тебя люблю.
– Я тоже тебя люблю, моя родная. Пойдем со мной.
Он потянул ее за руку. Она опустила ноги на пол и надела сафьяновые тапочки с загнутыми кверху носами.
– Куда мы пойдем, Володя? – с интересом и легкой тревогой спросила она.
– Мы полетим ко мне в гости.
– Но…
– Что?
– Это, наверное, далеко?
– Это далеко, и в то же время близко.
– Понимаешь, в любой момент может проснуться муж или дети. А вдруг они хватятся меня?
– Не думай об этом. Я умею раздвигать не только пространство, но и время. Я сделаю так, что здесь, на земле, пройдет лишь несколько минут, а там, где будем мы с тобою, пройдет столько времени, сколько нужно нам для долгой прогулки.
– Ты точно обещаешь это?
– Ты мне не веришь?
– Верю, верю, – она положила голову ему на грудь.
Его рука коснулась ее распушенных волос. Он уткнулся носом в её русую макушку.
– Как вкусно ты пахнешь, – прошептал он. – Так пахнет только твоя душа. Ни одна душа в мире не пахнет так, как пахнешь ты…
– Володенька…
– Полетели.
– Может, мне накинуть шубку? На улице мороз.
– Не бойся, со мной тебе никогда не будет холодно. В огне моего сердца ты будешь всегда овеяна самым уютным и теплым облаком.
Он взял ее за руку. Каменная и весьма прочная кладка старинного особняка Мельниковых вдруг растаяла, словно подтаявшая льдинка на весеннем солнце. И Глаша с демоном оказались на белой дорожке, ведущей в широкое снежное поле. Со всех сторон это поле было залито лунным светом и искрилось алмазной россыпью маленьких огоньков. Впереди простирался темный заснеженный лес, укутанный мертвой тишиной. А в вышине чернело холодное небо, полное далеких звезд.
Он побежал немного вперед, увлекая ее за руку. И она не заметила того момента, как ее ноги оторвались от земли. Только сафьяновые тапочки соскользнули с узких ступней и остались лежать на снегу возле дома.
– Ух ты, как здорово! – задохнулась она от восторга и стремительно полетела ввысь.
Ей и вправду совсем не было холодно. Даже босые ноги были согреты невидимыми теплыми струями, овевающими всю ее фигуру. Длинные русые волосы развевались на ветру. Он летел чуть впереди, держа ее, словно девочку, за руку.
На мгновение она опустила голову вниз.
– Володя смотри, там, внизу, река и снежные торосы. Глыбы прозрачного льда. Гляди, как они сверкают в лунном свете. Они похожи на колотый сахар. А лес?! Смотри, как искрятся в лунном свете деревья. Это же настоящая зимняя сказка, – восхищенно шептала она.
Сквозь звёздную пыль и туманность облаков Глафира видела мреющие газовыми огнями города с золотистыми маковками церквей и часовен. Недалеко от городов тянулись угрюмые и молчаливые села с вереницами обветшалых изб. Лёгкий дымок курился из прокопченных труб и улетал в сизую мглу ночного неба.
– Как тут всё печально, – вздыхала она. – Кажется, что здесь никто не живёт.
– Нет, здесь живут люди… – с улыбкой возражал он.
– Но отчего же тут так тоскливо, будто на погосте?
– Просто они все спят, – отзывался он. – Они даже днём дремлют. Ходят и дремлют. Они не живут толком, а грезят. Каждый о своём.
– Володя, а вон и горы. Откуда они взялись?
– Это Уральские горы, родная. Они очень таинственны и прекрасны в своей первозданной красоте.
– Как так Уральские горы? Они же далеко от Костромы.
– Мы долетели уже до них. Любуйся.
Они немного снизились. Глаша видела каменистые уступы седых, словно пепел вершин, базальтовые курумы, припорошенные снегом. Эти каменные осколки были похожи на окаменевшие реки, петляющие меж высоких скал. Она видела и лесистые склоны, сплошь покрытые старыми соснами и елями. На одном из каменных уступов мягко пробежал красавец снежный барс. А из-за гигантской еловой лапы вылетела желтоглазая сова и с гулким уханьем обрушилась на маленькую мышь.
– Как много тут камней. Какие скалы! Я никогда не видела таких.
– Это Урал, Глашенька. Я хотел показать тебе его мощь. Он огромен и угрюм. Здесь текут широкие и холодные реки меж лесистых и каменных гор.
– Мне страшно здесь, Володенька. Я чувствую себя лишь маленькой песчинкой.
– Иди ко мне. Я покажу тебе свою звезду.
Он приземлился на одной из самых высоких вершин. Она стояла рядом с ним и смотрела за далекий снежный горизонт. И вдруг, подобно выпущенной из лука стреле, откуда-то из бескрайней холодной долины на небосвод вылетела звезда. Она покачалась на месте, и после стала мерцать так ярко, что все леса и горы озарились чистым неземным светом. Глафира вскрикнула от восторга. В эти мгновения все пространство засияло легкой синевой, и воздух стал переливаться удивительными искрами.
Глаша в немом восторге обняла демона и вся прижалась к нему. Он подхватил ее на руки и понес прочь от Урала.
– Мы вернемся в сторону Европы, – с улыбкой произнес он. – Я передумал лететь и дальше на восток. Там простирается огромная Сибирь. Но туда мы совершим экскурсию в другой раз. Лучше летом.
– Хорошо, – улыбнулась она и уткнулась носом в его широкую грудь.
И тут она стала вспоминать. Она вспомнила свои ощущения рядом с этим человеком. Она вспомнила то необыкновенное чувство покоя и сладостной тревоги, охватившей ее душу, когда она однажды уже летала с ним. И этот человек не был Владимиром Махневым. Он был сильнее её Володи. Он был старше и умнее. Она вспомнила всё. Это был не Володя. Это был демон.
– Да, я не Махнев, – прошептал он на ухо таким бархатистым баритоном, что ей стало жарко.
– Я только сейчас это поняла. Я вспомнила тебя. И твою башню тоже…
Она подняла голову и посмотрела в его лицо. Лицо этого мужчины было прекрасным. Но это был не Владимир.
– А где же он? – рассеянно произнесла она.
– С ним все в порядке. Не волнуйся за него.
– Зачем же тебе я?
– Не знаю, – честно признался демон. – Наверное, я всё-таки тебя люблю. Хотя, мне и самому всё это странно.
– А как же Володя?
– Если бы я был молод, глуп и тщеславен, то твой вопрос бы вызвал во мне ревность и досаду. Но у меня хватит ума, чтобы дать тебе возможность выбора. Я приглашаю тебя в гости. И хочу, чтобы ты посмотрела на то место, где я живу. Посмотрела внимательнее, и лишь потом сделала свой выбор.
– Хорошо, – кротко отвечала она.
– В моей груди, Глафира Сергеевна, находиться камень, вместо сердца. В моей груди лишь только глыба льда. В моей груди пылает пламя Преисподней. И, тем не менее, когда я вижу вас, когда я читаю ваши мысли, когда я вдыхаю ваш аромат, когда я чувствую вашу душу, я перестаю быть тем, кем меня определили по праву моего рождения. И камень в моей груди разбивается на множество мелких осколков, подобно тем курумам, что мы видели сейчас в горах. А глыбы льда тают, подобно сливочному мороженному в серебряной креманке. А жар Преисподней становится прохладней. И там, где бушевало пламя, начинает течь чистый ручей и цветут розы. Вот так вы на меня действуете, уважаемая Глафира Сергеевна. И что мне с этим делать, я совсем не знаю.
Она протяжно вздохнула и еще сильнее прижалась к нему.
– Там внизу много огней, – шептала она.
– Это Париж. Мы сейчас летим над Елисейскими полями.
– Так быстро?
– О, пусть тебя это не смущает. На свете довольно прекрасных мест, но мне отчего-то захотелось хоть на минуту слетать с тобой именно в Париж.
Глафира смотрела вниз и видела мощеные улочки «города любви», освещаемые множеством огней. Здесь тоже готовились к Рождеству. В городе появились зеленые ели в гирляндах из красных шаров. Демон снизился. Теперь они летели чуть выше самых высоких домов.
– Пользуясь случаем, я хочу немного показать тебе столицу Франции сверху.
– Я была тут однажды, – смущенно отозвалась Глафира. – Но недолго. Меня возил в Париж один из любовников, когда я работала у Мари.
– Я знаю. Я и тогда довольно часто следил за тобою.
– О, это были не самые лучшие годы в моей жизни. В них было столько стыда и порока. Я бывала так развратна.
– Развратна? – демон рассмеялся. – Твой разврат был очень изысканным, Глашенька. Это был разврат рафинированной аристократки, если можно так назвать. Твой разврат – это тонкий и витиеватый золотой узор на белом шелке. Вот чем был твой «разврат»… Я любовался тобою в пороке. Это была высшая ипостась гармонии духа, при слиянии с природным естеством. Вершина тонкого вкуса, соблазна и море обаяния. Твой пытливый дух постигал всю глубину чувственности через плотские наслаждения. Только творческое начало и духовная глубина способны толкать человека на подобные безумства.
– Как вы обо всём этом говорите… – вспыхнула она.
– А как я могу назвать совершенство?
Несколько минут они оба молчали, медленно скользя над улицами Парижа.
– А это улица Ришелье, – продолжал свою экскурсию демон. Здесь находится Лувр и дворец Пале Рояль. Здесь же находится Национальная библиотека Парижа, в которой хранятся старые манускрипты и фолианты. Я люблю бывать в этой библиотеке. А еще на этой улочке много разных, довольно милых ресторанчиков. Если бы у нас сейчас были иные планы, то я пригласил бы тебя в одно из местных заведений, где пекут лучшие круассаны в мире. Их подают с клубничным джемом и взбитыми сливками. А еще там поддают отличный кофе. Как-нибудь я обязательно свожу тебя сюда. И мы будем сидеть за огромною витриной и смотреть на дождь за окном и на то, как торгуют жареными каштанами. А ты будешь сидеть напротив и есть круассаны. Я люблю смотреть на то, как ты ешь. Ты делаешь это так вкусно, как не делает ни одна женщина в мире.
– Это моя страсть к вкусной еде сыграла со мною злую шутку – я не могу теперь влезть в свои старые наряды, – краснея, призналась она.
– Глафира Сергеевна, ваша полнота вам очень к лицу. Теперь вы стали совершенно в моем вкусе. Я, знаете ли, не люблю худых женщин. И отдаю предпочтение дамам в теле.
– Вот как? – кокетливо произнесла она и посмотрела на свою пышную грудь.
– Именно…
– Мне снова стало немного стыдно, – призналась она. – Мы летим с вами над Парижем, а я одета лишь в ночную сорочку. Я думала, – она запнулась.
– Ты думала, что полетишь на прогулку с ним. А его ты не стеснялась даже голой.
– Да, это так, – смущенно кивнула она. – А с вами бы я предпочла все же быть в красивом платье.
– Когда мы прилетим в мои владения, я предоставлю тебе самый роскошный гардероб. В твоем распоряжении будут лучшие ткани со всего мира, и самые искусные модистки, готовые за считанные часы сшить тебе любой наряд. И помимо модисток у тебя будут такие коллекции новомодных платьев, которые ты не сможешь обойти даже за неделю. Лучшие обувщики мира будут шить тебе самую удобную и дорогую обувь. Лучшие шляпники изготовят любые шляпки. И лучшие ювелиры преподнесут любые украшения, какие ты только пожелаешь. Но, если бы ты предпочла всем этим нарядам свою наготу, то я был бы намного счастливее. Даже сейчас я готов тебя тискать и сжимать в объятиях. В твоей тонкой батистовой сорочке. О, если бы ты только знала, каких усилий мне стоит это вынужденное воздержание с тобой. Ты вызываешь во мне такую немыслимую страсть, что от нее где-то во Вселенной взрываются целые миры. Именно туда я отправляю весь жар своих чресел, чтобы держать себя в узде.
От звуков его голоса, ей становилась так волнительно и сладко, что она дрожала.
– Я, право, не знаю, что со мною. Как и тогда, в нашем прошлом полете, у меня сильно кружится голова. Не только от высоты…
– Правильно, так и должно быть. Хорош бы я был демон прелюбодеяния, если бы у женщин не кружилась от меня голова.
– Я полагаю, что в этом мире нет ни одной женщины, которая бы устояла перед вами.
– Я не встречал, – расхохотался Виктор.
– Я ведь знала вас и ранее. Вы проникали в душу Володи и руководили им. Он был вами. А вы были им.
– Все верно, моя нежная девочка. Все было именно так. Мы очень похожи с ним. Я выбрал его давно. И он был моим самым любимым учеником. И моим инструментом на земле. Я не всегда мог лично появляться людям. И тогда я проникал в него. Сливался с его душою. И становился с ним единым целым. И когда ты любила его, ты отчасти любила в нём МЕНЯ!
– Я всегда знала, что в нем есть ТЫ! Только я боялась тебя.
– Ты просто меня не знала ближе, – очаровательно улыбнулся демон и чмокнул Глафиру в носик. – Я часть той силы, что вечно хочет зла, и вечно совершает благо.
– И все же, моя душа, наверное, обречена. Если бы я в сути своей не была столь порочна, то я бы никогда не летала над Парижем с демоном.
– И скольких удовольствий бы ты лишилась. Люди порою так скучны. И кутают личную свободу в плотные коконы собственных страхов. Отбросьте все ненужные предрассудки, что навязало вам общество, Глафира Сергеевна. Разрешите себе быть полностью счастливой.
– Когда-то я все это уже слышала от Володи, – усмехнулась она.
– Это я в нем говорил! – громко расхохотался Виктор. – Его устами пользовался Я!!!
Он хохотал так громко, что на улице Вожирар с треском лопнули несколько газовых фонарей, а Глаша вскрикнула от испуга. Он вновь прижал ее к себе и стал покрывать мелкими поцелуями её нежную шейку.
– Что ты снова делаешь со мною?
– Соблазняю, как всегда, – посмеивался он.
От восторга и собственного бессилия перед ним она в истоме закатывала глаза.
– Давай приземлимся где-нибудь, и ты войдешь в меня! Я безумно тебя хочу, – шептала она. – Ну, же…
– Я помню, как ты однажды в бане кричала Владимиру о том же. И грозилась прокусить ему горло, если он будет медлить.
– Я отлично помню весь этот срам, – кивала она, словно в бреду. – Сейчас со мною тоже самое. Даже хуже. Ты был в нём в этот момент?
– Конечно…
– Со мною без вина и опия ты вечно будешь пьяной, – обольстительно улыбался демон.
– Я знаю, но когда?
– Я всё тебе расскажу. Чуть позднее. Терпение, моя любовь. Давай еще чуточку полетаем над Парижем. Люблю оттягивать я самое прекрасное. Смотри, это улица Розье. Её еще называют улицей «розовых кустов». Здесь много мелких лавчонок. Но больше всего мне нравится пряный аромат фалафели. Кстати, это блюдо ели даже в Древнем Египте. Ты знала об этом?
– Конечно, нет. Откуда?
– A propos, я совсем недавно бывал в Египте, – похвастался демон.
– Вот как?
– Да. Но… В Древнем Египте.
– Но, как это возможно?
– Со мною можно все. Когда мы будем вместе, у тебя будет возможность, путешествовать в любые времена и на любые континенты. И даже в миры иные будут нам открыты все пути.
Он наклонился и вновь поцеловал ее в русую макушку. Она смотрела на него большими влажными глазами и изнывала от приступов нежности и страсти. Она задерживала свое внимание на длинных волосах Виктора, а потом взгляд скользил на его волевой подбородок, резко очерченные скулы и великолепный длинный и прямой нос. А его глаза… Как же они были прекрасны, его глаза. Но она боялась в них смотреть прямо. Она смотрела на них в те минуты, когда он уводил свой взгляд. Тогда она могла видеть в его черных и блестящих зраках отражение множества миров. В них полыхал огонь, и танцевали звезды. В них была вся Вселенная. И ОН сам в эти минуты был её богом.
– А вот и Итальянский бульвар, – уняв волнение, продолжал демон. – Здесь тоже много ресторанов. И есть местечки с весьма неплохой кухней. Сейчас зима, а летом здесь много пешеходов даже ночью. А вот и Риволи. Это одна из самых длинных улиц Парижа. Здесь есть готическая башня Сен-Жак. Когда я летаю по здешним местам, я люблю порою останавливаться именно на этой башне. Кстати, ее строила гильдия мясников. И в крипте ее церкви похоронен знаменитый алхимик Николя Фламель. Я знавал его лично. Сколько лет он бился над созданием «философского камня» и «эликсира жизни», – хмыкнул демон.
– А разве это всё возможно создать?
– Конечно, но не простым смертным. У меня все это есть, – небрежно добавил он.
– Я и не сомневаюсь, – кокетливо отвечала она.
– Поговаривали даже о том, что якобы этот самый Фламель оставил завещание с подробным описанием рецепта изготовления «философского камня».
– И? – с улыбкой поинтересовалась Глафира.
– Врут. Ничего подобного он не изобрел. А я не стал ему помогать. Кстати, Блез Паскаль в этой башне тоже проводил свои опыты.
– Как интересно ты все рассказываешь, – улыбалась она.
– Мадам, если вы согласитесь на мое предложение, то будете день и ночь слушать мою докучливую болтовню. Самые интересные истории и сказки. По части риторства я первый мастак. Ты устанешь еще от моих вечных историй, драгоценная моя королева. Ты будешь под них засыпать.
В ответ Глафира кротко улыбнулась.
– Итак, на чём же мы остановились? А вот и улица Лепик, которая круто поднимается на холм Монмартр. А вот и бульвар Сен-Жермен. Вдоль левого берега Сены. Посмотри, как темны воды Сены. В отличие от твоей Ветлуги, она совсем не покрыта льдом.
– Да, – кивнула Глафира и посмотрела вниз. – Как тут красиво… И эти деревья вдоль реки, и старенький баркас, и эти фонари.
– Ты хочешь опуститься и погулять?
– Нет, мне кажется, что там сейчас холодно.
– Со мною тебе никогда не будет холодно.
– Я хотела бы погулять здесь тогда, когда будет летняя ночь.
– Ну, хорошо, – улыбнулся Виктор. – Мы обязательно будем летать сюда летом. Париж, это то «вино», которое можно пить бесконечно и маленькими глотками. Мне отчего-то захотелось показать тебе его сегодня лишь сверху. Но я не понесу тебя сейчас ни в Лувр, ни в Нотр-Дам, ни на холм Монмартр. В Версаль мы тоже не полетим. И знаешь, почему?
– Почему?
– Это – слишком объемные путешествия. Когда-нибудь я понесу тебя во все эти места и во много иных мест. Но все их невозможно осмотреть лишь мимоходом и поверхностно. Над каждым местечком я буду рассказывать тебе кучу интересных и общественно известных фактов. Но еще больше я расскажу тебе о них всяких чудных небылиц. Я расскажу тебе обо всех привидениях, обитающих в этих местах. Мало расскажу – я даже лично познакомлю тебя со многими из них. Этот старый город просто кишит ими.
– Не стоит, наверное…
– Это почему?
– Я их боюсь…
– Кого?
– Привидений.
– А демона, что управляет ими, ты не боишься? – вновь громогласно захохотал Виктор.
– В ответ, она лишь испуганно прижалась к его широкой груди.
– Ладно, полетели дальше. Куда тебя отнести? Может, в Италию ненадолго залетим?
Она с улыбкой пожала плечами.
– Ты не устала, моя несравненная королева?
– Нет, сударь. Мне хорошо с вами.
В несколько мгновений при помощи взмаха невидимых крыльев они тут же оказались над Италией. Сначала Виктор вновь поднялся на такую высоту, что у Глафиры от страха сжалось сердце. Вокруг них лежала лишь чернильная мгла, перемежаемая ярким свечением звёзд. Словно огромные театральные софиты, звездные лучи слишком ярко озаряли лица демона и Глафиры.
Она прижималась к груди демона и слушала, как гулко стучит его огромное сердце. И гул этот был тождественен гулу земли. В нем слышались камнепады и землетрясения, в нем был двенадцатибальный шторм и тайфуны со смерчами. В нем был космос и танцы далеких планет. А еще в нем слышался голос нежнейшей скрипки. О, только бы он не оторвал ее от своей груди. Ей было страшно и одновременно так волнительно, что она вновь отчего-то заплакала.
– Не плачь, моя нежная девочка. Каждая твоя слеза стоит дороже всех сокровищ мира.
– Мне страшно.
– Я поднял тебя так высоко лишь с одной целью. Чтобы ты с высоты звёзд увидела Италию. Гляди, она и вправду похожа на сапог.
Глаша осторожно посмотрела вниз. И увидела знакомые очертания контура Италии. То, что она неоднократно видела на географических картах.
– И вправду сапожок, – хмыкнула она.
Темнота притушила все яркие краски этой дивной и древней как мир, страны. Ночь и зима разбавили природный фейерверк средиземноморской палитры. Но даже ныне очертания береговой линии мрели каким-то таинственным светом. Будто изумрудные волны моря превращали седые и изрезанные камнями берега в белое и лиловое кружево. Синева моря, пена прибоя и камни, множество камней, создавали всю эту ошеломительную красоту.
Налюбовавшись видом сверху, они постепенно снизились и полетели чуть выше самых высоких пиний и платанов древнего, как мир, Рима.
– Как тут красиво. Хоть и снег. Но здесь теплее, чем в России. Смотри, вон зеленая трава и кипарисы зеленые, и тут же сугробы.
– Да, здесь теплее, чем в России.
– А вон и тени старых развалин.
– Это Колизей. Почти ab urbe condĭta[36] – сие главная арена Древнего Рима, театр для гладиаторских боев, травли пленников дикими животными и других не менее кровавых представлений ежегодных Игр столицы. Если бы ты знала, Глашенька, как часто я здесь бывал в период расцвета Римской Империи.
В ответ Глаща лишь изумленно смотрела на демона.
– Не удивляйся моим словам, моя нежная пери. Если ты будешь со мной, то тебе тоже откроются разные грани всего божественного пространства. Не только настоящее, но и прошлое. Любые времена и любые страны. Этот мир устроен как многослойный пирог.
В нем существует множество пространств. Но, главное даже не это. Человеческое сознание, загнанное на время в тело, не может видеть всю широту объективности Вселенной. Оно воспринимает этот мир как субъективный предмет. Знаешь, я сравнил бы человека с зашоренной лошадью. Она не видит даже того, что находится сбоку от неё. Так и человек порою настолько субъективен в своем восприятии, что ничего не видит далее своего носа. Смешно и то, что даже самые умные представители вашей расы и те ведут себя, словно малые дети. Возьми, например, Канта. Он тоже считал, что пространство и время – это просто «формы интуиции». И что природа всех вещей непознаваема. Ну, правильно, а что же ему еще говорить? – хмыкнул демон. – Ох, я морочу, Глашенька, твою светлую голову. Я часто отвлекаюсь в своих рассуждениях. А хотел я лишь сказать тебе о том, что этот мир может быть бесконечно сложным для кого угодно. И даже непознаваем, для таких, как Кант. Но для меня и для моего познания в нём мало белых пятен. Может, я слишком самоуверен. Но ныне мне сие простительно, ибо в моих руках сейчас находится одно из прекраснейших божьих созданий. Само совершенство Творца. Его прекрасный цветок. И это ты, моя нежная девочка. Это я о тебе.
Глафира смущенно опустила глаза.
– Зачем вы так?
– Ты меня зовешь то на «ты», то на «вы». Это так трогательно. Ты часто будешь сбиваться и потом. Я обещаю тебе это. Ибо я буду вечно очаровывать, удивлять и даже морочить тебя, – улыбался он. – Видеть удивление или даже восхищение в твоих глазах – это для меня высокое блаженство. Я не желаю видеть страх. Даже тени страха. Нет… Я желаю видеть в них – восхищение и любовь. Это именно те чувства, коих я жажду более всего на свете.
– Как можно не восхищаться вами?
– Правильно, нельзя. И ты будешь пребывать в этом состоянии бесконечно долго. Так вот о познании… Ни в пространстве, ни во времени – для меня не существует запретов и границ. Мы будем с тобою вхожи всюду. И будем бывать именно в этой стране, над которой летим сейчас. Но будем чаще бывать тогда, когда все эти руины были вовсе не руинами. Я свожу тебя на настоящие гладиаторские бои, если ты только захочешь.
– Нет, – она покачала головой. – Я не люблю вида крови. Мне жалко этих людей. Жалко до слёз.
– О, я научу тебя смотреть на многое бесстрастно. Так, как смотрят зрители любой спектакль. Любое лицедейство. Знай, что все эти люди, что сражались в Колизее, были много раз «убиты», будучи в телах. А после колесо рождений их выводило вновь на ту же самую арену, дабы они вновь могли быть кем-то убиты. Лишь на потеху глумливой толпы. Некоторым из них везло – в новых воплощениях они уже не становились гладиаторами. И их не убивали на арене. Ну, и что с того? Зато их убивали как воинов на поле брани. Итог их коротких воплощений был один. Они рождаются, получают чувственный и духовный опыт, и вновь умирают. И этот процесс бесконечен.
Глафира с грустью внимала словам демона.
– Я слышал, как ты горевала о гибели ёлочки. И если бы я был до невозможности скучен и прозаичен, как твой супруг, то я не стал бы гибель этого деревца оправдывать какими-то высокими целями. Искать утилитарные оправдания. Нет. На его месте я бы просто сказал тебе о том, что маленькая и легкая душа этой ели тут же, после гибели, влетит в другое зеленое семечко, и прорастет весною новым побегом. Мудрый творец устроил все именно так.
– Вы подслушиваете наши разговоры?
– Не часто, – признался он. – Именно так я всё бы и объяснил, если бы был простым смертным. А чтобы сделал бы я сам? – улыбнулся он. – Вначале я оживил бы срубленное деревцо. Кроме него я оживил бы все пни в округе и воскресил бы всех убитых и замерзших зимой птиц. Всех убитых лесных животных. И ты своими глазами видела бы не смерть и тлен, а вечный триумф жизни. А гладиатор? Я показал бы тебе его новое тело. Как он родится у какой-нибудь рабыни или пейзанки. Будет снова расти, взрослеть и мужать. А после вновь уйдет на поле брани, чтобы погибнуть.
– Зачем тогда это всё? Разве не бессмысленна вся вереница возрождений, когда итог один?
– Нет, сударыня. Сие не бессмысленно, ибо за каждое свое воплощение душа постепенно обретает всё новый опыт. Это и есть – вечный замысел Творца. Хотя, мы, демоны, сие называем «Вечным спектаклем Творца». В котором участвует слишком много действующих лиц. Так к чему же их жалеть? Они истекут кровью и умрут, чтобы довольно быстро вновь воскреснуть для новых своих ролей.
– И все равно. Мне их жалко…
– Девочка моя, а вот за это я тебя и люблю, – он притянул ее к себе. – Вот за это я и выбрал тебя среди миллионов прочих душ. В этом-то и состоит моя самая главная дерзость – забрать у Творца одну из самых светлых жемчужин и присвоить ее себе, – демон расхохотался.
Она испуганно посмотрела на него.
– Я никогда не смог бы сделать и шагу в твою сторону, если бы, не бескрайнее море чувственности, таящееся в твоей душе. Только благодаря ей, ты вечно балансируешь на острой грани между светом и тьмой. Хотя, всё это – лишь объяснение для недалеких и консервативных судий двух миров. Они привыкли рассуждать о чувственности, как грубые пуритане, ханжи и невежды. Фарисейское племя жестокосердных глупцов, лишенных свободы самовыражения. Они, увы, присутствуют в обоих мирах. В проявленном и тонком. Они вхожи всюду. И всюду несут в пространство свои закостенелые догмы.
Демон нахмурился.
– Им невдомек, что тонкая и изысканная чувственность присуща лишь только развитым душам. И то, что эти крючкотворы от религии называют «Пороком», вовсе таковым и не является. Это лишь новые грани познания этого мира. Прекрасные грани. Осудить человека за чувственность, это все равно, что осудить музыканта за то, что его ухо слышит больший диапазон звуков, нежели простой смертный, или осудить художника за то, что он различает больше красок и тонов, нежели все остальные.
Глафира посмотрела на демона задумчивым взглядом фиалковых глаз и протяжно вздохнула.
Какое-то время оба летели молча.
– Сколько здесь старинных домов… – не выдержала первой она.
– Да, милая, здесь смешаны целые эпохи. А под нами сейчас Пантеон или «Храм всех богов». Он был построен еще во II веке до нашей эры. Долгие века под этой крышей совершались мессы во славу языческим богам. И лишь в VII веке здесь начали поклоняться Христу, – демон хмыкнул. – Как тебе, подобная смена пристрастий? Ничего не смущает?
– Меня?
– Прости милая, это был лишь риторический вопрос. Я задавал его самому себе. Как изменчивы взгляды рода людского. Еще вчера они поклоняются пантеону римских богов – Юпитеру, Марсу, Юноне, Весте, Церере и et cetera. А сегодня они с тем же рвением, но при иных, но похожих декорациях уже поклоняются сыну Божьему. Экая эклектика в подобострастии…
Глафира внимательно слушала демона, не в силах перечить его, как ей казалось, веским, порою ироничным, но мудрым доводам. Она летела чуть ниже, удерживаемая не столько его руками-крыльями, сколь той незримой силой, что связывала сейчас их в единое целое. И сила эта была слишком могущественна. Даже если бы Виктор убрал свою руку с ее талии, она все равно бы летела рядом, увлекаемая силой его, демонического притяжения.
Если бы вы, мои дорогие читатели, могли со стороны полюбоваться этим полетом, то в темном, полном звезд небе, вы увидели бы две фигуры – одну женскую, с развевающимися волосами, а, другую, напротив – мужскую сильную и стремительную. Нежно склоненную к женской. Они парили над землей, не прилагая никаких усилий. Так могут парить лишь легкие птицы, да еще развоплощенные души, которые летят над землей, презрев всю силу земного тяготения.
Порой Глафира не могла отвести своего пристального взгляда от его лица. Она с жадностью вбирала все черты его красивого лица. Временами это лицо становилось настолько похожим с лицом Владимира, что Глаша внутренне ахала, стараясь все сильнее прижаться к демону своим горячим телом. Ей так хотелось самой обнять и с нежностью расцеловать знакомое и родное лицо. Он тут же начинал улыбаться. И эта улыбка была полна такого неземного обаяния, что Глаша в смущении отводила взгляд. Ей казалось, что он читает все ее мысли. Но когда демон начинал улыбаться, она тут же понимала, что перед нею вовсе не Владимир. Что это – совсем другой человек. Человек ли? Боже, временами ей казалось, что она сходит с ума.
«Когда закончится этот сон, я снова проснусь в своей кровати. Там будет все привычно. И жизнь моя вновь потечет своим чередом. Но, боже, как же я потом смогу жить без этого человека? Без его всесокрушающей силы. Он вобрал в себя и образ Володи и множество иных, совсем не известных мне мужчин».
Когда лунный свет падал на его лицо и смуглую шею, Глафире казалось, что во всем мире нет человека прекраснее, чем Виктор. Рядом с ней летел не просто мужчина. Это был прекрасный Аполлон или Парис. Словом она не знала, если на свете слова, могущие выразить весь ее восторг. От избытка чувств, которые переживала ее мятежная душа, Глафира, сама не замечая как, начинала лить слезы.
А он? Он лишь нежно улыбался и целовал ее в мокрые глаза.
– Глафира Сергеевна, ваша душа потому сейчас плачет, потому что вы еще не привыкли к моей силе. И до конца не познали меня, как мужчину.
– Я? Да… А разве это возможно? – спросила она и покраснела.
– Нет пока… – он приложил палец к губам. – Я позже все скажу. Я снова тебе все объясню.
В ответ она протяжно всхлипнула.
– Глафира Сергеевна, я чувствую, что этот полет вас чуточку утомил. Во-первых, сейчас в Европе зима. И к тому же ночь. Мы не станем сейчас вращать стрелками невидимых часов и подгонять наступление утра или приход весны. Оставим сии экзерсисы на потом. У нас с вами еще будет достаточно возможностей, чтобы вдоволь наиграться с пространством и временем. Откровенно говоря, я хотел вам показать многие страны Европы. Слетать к Альпам или в Карпаты. Да, много еще куда. Но сейчас я понял, что моя девочка заснет от обилия впечатлений. Тем паче, что целью этого короткого рандеву является все же не Европа и вообще не проявленный мир. Сегодня я хотел чуть ближе познакомить вас с моим царством. Полетели?
Улыбка тронула ее губы. Она кивнула ему в ответ.
– Тогда закрой глаза и не открывай их, пока я не разрешу.
Глафира так и сделала. На секунду ей показалось, что они вместе с демоном сорвались куда-то вниз. Будто их полет прервался, и они со свистом полетели на землю. Одновременно с этим ощущением появились странные звуки. Это был какой-то глухой и дикий гул. К нему присоединился грохот. Глафире казалось, что где-то совсем недалеко рушатся огромные скалы. А после раздалось шипение, свист и человеческие крики. Где-то залаяли собаки и завыли волки. Послышался клекот птиц. И ко всему этому зловещему многоголосью добавился звон старых колоколов. От страха Глафира зажмурила глаза еще сильнее и втянула голову в плечи. Но в этот самый момент что-то мягкое коснулось ее уха и раздался ЕГО шепот:
– Не бойся, моя любовь. Мы почти уже прилетели. Досчитай до трех и открывай свои глазки.
– Раз, два, три, – медленно произнесла Глафира.
Она открыла глаза и сразу же их зажмурила. Виктора рядом не оказалось. Зато прямо перед собой она увидела сонмище ярких огней. Когда она присмотрелась, то поняла, что это был гладкий, отполированный до блеска, беломраморный пол, в котором отражался, танцевал и множился свет огромной хрустальной люстры, висевшей под высоким потолком. Она подняла голову и засмотрелась на эту диковинную люстру. Та крепилась на витом золоченом кронштейне и походила на букет огромных белых лилий, усыпанных гранеными алмазами. В центре каждого цветка горело несколько свечей, заправленных в золотую оправу. Их свет танцевал в многочисленных гранях так, что мерцающие блики рассыпались искрами по всему залу.
Зал, где стояла Глафира, казался ей огромным. От того места, где она находилась, она с трудом разглядела светлые широкие двери. Стен тоже почти не было видно. В зале было светлее и ярче, чем в самый жаркий летний полдень. Только свет этот струился невесомыми, мягкими и трепещущими потоками. Она стояла на беломраморном полу босая, в той же батистовой ночной сорочке. Она оглядела себя и застыдилась собственного вида. Руки инстинктивно прикрыли полные груди, просвечивающие сквозь тонкую ткань. Нет, ее сорочка была изыскано красива. Всю грудь и ворот щедро покрывало изящное кружево. Такое же кружево украшало и длинные свободные рукава, суженые тонкими манжетами. Но главным было не это. Главное, что под этой сорочкой у Глафиры было полностью обнаженное тело. И даже сейчас ей казалось, что от легкого ветерка ее груди напрягались так, что сквозь тонкий батист проступали острые горошины сосков.
Позади себя она услышала тихие шаркающие шаги. Она оглянулась. Прямо к ней не шел, а катился маленький человек в розовом восточном халате и красной феске. Это был карлик с гладковыбритым лицом, короткими сильными руками и подобострастными глазками. Увидев его, Глаща испытала легкое изумление.
– Здравствуйте, Глафира Сергеевна, – молвил коротышка и низко поклонился. – Меня зовут Овидием. Я слуга господина Виктора.
Глаша была удивлена необычайно низкому голосу карлика.
– Очень приятно, – улыбнулась она. – Какое у вас необычное имя.
– Правда? А в чём вы находите его необычность?
– Мне известно, что в Древнем Риме жил поэт по имени Овидий. Он сочинял целые поэмы о любви.
– Ах, этот… – карлик пренебрежительно хмыкнул. – Он, сударыня, не имеет ко мне ровно никакого отношения. Я, знаете ли, не пишу стихов. Я, как и мой патрон, весьма осторожно отношусь к поэзии, считая истинными поэтами лишь нескольких персон на этой земле. Я не поэт. Мой жребий более прозаичен. Я – кастелян нашего Архонта. А также его слуга и помощник.
– Что ж, быть слугой такого удивительного господина, каким является Виктор, это весьма почетная обязанность, – учтиво произнесла Глафира и сделала едва заметный книксен.
Овидий подлетел к ней ближе и стал на одно колено.
– Сударыня, как же вы умны, – растроганно произнес он. – Позвольте поцеловать вам руку?
Глаша смущенно кивнула. Он клюнул ее холодом длинного носа.
– Я, собственно, принес вам тапочки, – пробормотал он, вставая с колен.
– Что?
– Тапочки. Вы же босы. И мой хозяин велел принести вам мягкие тапочки.
Из-под полы розового кафтана, словно фокусник, Овидий достал красную шелковую подушечку с золотыми кистями, на которой стояли мягкие домашние тапочки. Тапочки эти были очень необычны. Их верх, состоящий из дорогой парчи, был расшит драгоценными сапфирами и алыми рубинами, а внутри их устилал белый заячий мех.
– Я предлагал мех шиншиллы, соболя или голубой белки, но патрон приказал изготовить их из маленького ангорского зайчика.
– Мне жалко зайчика, – улыбнулась Глафира. – Не стоило убивать его ради этих тапочек.
Услышав про это, карлик закатил глаза.
– Глафира Сергеевна, я уверяю вас, что ни у одного зайца в мире не было более почетной миссии, как у этого.
– Да? Это какой же? – хитро улыбнулась она.
– Согреть ваши босые ножки, моя дорогая госпожа. Надевайте же их, пожалуйста. А то у нас почти все полы – мраморные. А каррарский мрамор, знаете ли, чаще бывает холодным.
Глафиру не пришлось долго уговаривать. Она приподняла подол сорочки и обулась в мягкие тапочки.
– Надо же. Они мне в пору. И как в них тепло. Кажется, что ноги окунулись в облако. О, благодарю вас, Овидий.
От похвалы Овидий засиял, подобно начищенному самовару.
– Я безмерно рад, что они вам пришлись по вкусу, моя прекрасная госпожа, – поклонился он.
– Скажите, а не найдется ли у вас для меня какого-нибудь платья? Я чувствую себя весьма неловко в неглиже.
– Платья? – Овидий отчего-то скис. – Конечно, у нас есть множество прекрасных платьев. Есть и прочие дамские туалеты – шляпки, белье, духи. И все это разных фасонов. Есть платья, привезенные из знаменитых французских домов мод, от лучших кутюрье и модисток. И все это собрано по вашим размерам. Все должно быть впору. Я свез в наш замок этих туалетов столько, что ими заполнены три больших гардеробных.
– Как это здорово! – удивленно воскликнула Глафира. – Можно я тогда пойду и примерю хоть одно?
– Можно, конечно. Но…
– Что не так? Скажите же, дорогой Овидий.
– Дело в том, что мой патрон приказал мне оставить вас именно в этой сорочке…
– Вот как? – Глафира покраснела. – Но, это же неловко. Здесь такой торжественный зал, люстры, а я в полном неглиже.
– О, вы не должны смущаться. Здесь все свои. Посторонних тут не будет. Наш хозяин велел мне передать буквально следующее: вы вольны одеться в любой наряд, какой только пожелает ваша душа. И лучшие парикмахеры этого царства сделают вам какую угодно куафюру. Но Виктор будет счастлив еще больше, если ваших густых русых волос сейчас не станут касаться руки цирюльника. Он просил вас, чтобы они так и остались – распущенными по плечам, вольными прядями. Еще он просил, чтобы вы остались именно в этой сорочке.
В ответ Глафира вновь покраснела.
– Ну, хорошо, если он так желает, я останусь в том виде, каком сюда пришла.
– О, благодарю вас, госпожа, – карлик учтиво поклонился, сняв с головы турецкую феску. – Это так благоразумно с вашей стороны.
В эту самую минуту справа от Глафиры понеслись звуки живой мелодии. Это был Моцарт. Глафира увидела, что вдалеке от нее, подобно черным грачам на белом снегу, появились оркестранты, одетые в черные фраки. Судя по составу, это был довольно приличный и большой оркестр во главе с худеньким седым дирижером.
– Ух, ты! – воскликнула Глафира.
И в этот самый момент Овидий пропал, будто его и не было, а Глаша вновь осталась одна в огромном сверкающем зале. Лишь только оркестр, находящийся от неё на приличном расстоянии, составил ей милую компанию.
«А где же Виктор? – с легкой тревогой думала она. – Что-то его давно нет… Боже, как я чувствую себя неловко в этой рубашке. Она же тонюсенькая, и вся просвечивает. Я здесь для всех, словно голая».
В этот самый момент демон находился в одном из своих роскошных будуаров. Если бы вы, мои дорогие читатели, могли видеть это помещение, то вас несомненно удивила бы роскошь, царящая в нём. Судя по обстановке, хозяин этой комнаты был сумасшедшим модником, сибаритом и вивёром. И если ранее вы могли поразиться богатству и роскоши уборных нашего героя Владимира Махнева, то этот будуар поразил бы вас намного сильнее.
Все, что находилось в нем, было исполнено с необычайной роскошью и фантазией. Мебели здесь было немного. И вся она была изготовлена из ливанского лакированного кедра. А верх диванов и мягких пуфов был изготовлен из пурпурного бархата, увитого золотыми позументами и расшитого драгоценными камнями. Даже покои Людовика XV или любого другого Бурбона, не могли похвастаться такой роскошью, которая царила в этом будуаре. Стены этой комнаты были обтянуты гобеленами, сотканными из золотых и серебряных нитей, а также драгоценного китайского шелка, сплетённого тысячами мадагаскарских пауков.
Золотыми лучами на гобеленах сверкало огромное солнце, а ниже шли изображения вычурных, нежно розовых бутонов, растущих в облаках густой изумрудной зелени. И эти, вышитые на холсте розы, казались совершенно живыми. Но ниже этих изображений цвели настоящие розы, источающих тонкий аромат. И розы эти украшали резные эбеновые вазоны. Рядом с вазонами, на высоких подставках стояли тонкие статуэтки из слоновой кости и ажурного камня. Сам великий Бернини подарил нашему демону несколько своих миниатюр, выполненных из каррарского мрамора. Только великому мастеру Бернини было под силу, делать тонкие вуали из камня и плести из мрамора филигранные кружева.
Посредине комнаты находилось огромное Венецианское зеркало, отсвечивающее золотистой амальгамой, одетое в мощную витую оправу. Рядом с зеркалом располагались два помпезных светильника, источающие белый свет непонятной природы. Он был не свечной, и не газовый. Он горел так, будто внутри каждого светильника находился осколок луны с ночного небосвода. Светильники эти были исполнены в виде пышных белоснежных пионов, чьи тончайшие опаловые лепестки было трудно отличить от настоящих. Даже капли росы на лепестках, сделанные из алмазов, поражали своей свежестью. Казалось, что от них струится тонкий цветочный аромат. Несколько живых махаонов сидели на искусных стеблях и лепестках этих ламп.
Прямо под зеркалом располагался широкий туалетный столик, инкрустированный драгоценными камнями. На котором стояло множество флаконов с духами и ароматными маслами. Здесь были самые лучшие ароматы, собранные со всей планеты. Помимо всем известных Парижских парфюмов – таких как Guerlain, Houbigant, Lubin и Farina[37], – здесь были композиции, составленные и самим Виктором, а так же ароматы из Древнего Китая, Рима, Флоренции, Египта, Индии и Византии.
Одетый в роскошный фрак модного покроя, с зачесанными назад чуть рыжеватыми кудрями, Виктор восседал в кресле и пристально разглядывал коллекцию черных фуляров и бабочек. Он не столько выбирал этот модный аксессуар, сколько предавался собственным мыслям. В дверь будуара тихо постучали.
– Войди, старый плут, – отозвался Виктор.
Дверь отворилась, и в комнату влетел порозовевший от волнения Овидий. Маленькие, чуть раскосые глаза карлика оживленно блестели.
– Что тебя так взволновало? – бесстрастно спросил его демон.
– Месье, эта женщина просто чудо! – прошептал он в запале.
– Какая женщина? – бровь демона лукаво приподнялась.
– Ну, как же! – возмущенно произнес карлик, всеми жестами показывая в сторону огромного зала. – Она же!
– Ну, во-первых, ты успокойся, а потом говори толком, какую из женщин ты имел в виду? У меня же их целый полк в моем славном царстве-государстве.
От неожиданности Овидий плюхнулся на одно из свободных кресел и уставился на демона.
– Как же, патрон. Такая у вас только одна…
– Да, кто ж такая-то? Говори толком. Я прямо заинтригован.
– Как кто? Глафира Сергеевна. Глашенька…
– Ах, Глафира Сергеевна, – усмехнулся демон. – Так что там она? Как?
– Она ходит по белому залу и ждет вас.
– Вот как? Ну, пусть еще немного подождет. Вы дали ей стул?
– Нет. А надо было?
– Конечно.
– Я сейчас, – Овидий привстал, готовый сорваться и бежать на помощь Глафире.
– Обожди. Успеешь.
Карлик вновь плюхнулся в кресло.
– Так что ты там сказал о Глафире Сергеевне?
– Она, она… Она просто божественна…
– Ты полагаешь?
– Точно.
– А что в ней такого особенного? – не переставая улыбаться, произнес Виктор.
– Господи, да всё! Она такая милая, добрая, нежная. А воспитана-то как! У нее такие глаза! А в них столько ума и доброты. Ни у одной женщины в мире я не видел таких глаз.
– Ну, уж? – недоверчиво фыркнул демон.
– Точно! Скольких фемин я тут повидал. Но такая у вас впервые.
– Да… – с задумчивой улыбкой произнес Виктор. А после, будто очнувшись, спросил: – Тапочки надели?
– Да…
– Ей понравились?
– Очень! – просиял Овидий.
– А что там с платьем?
– Она согласилась остаться в рубашке.
– Умница. Люблю покладистых женщин.
– Видно, что стесняется она своего неглиже. Однако сказала, что сделает так, как вы велели.
После этих слов глаза Виктора потемнели, а ноздри слегка расширились.
– Как выдержать мне эту муку? – прошептал он. – В ней бездна сладострастия. Она еще и не была со мною, а уже готова подчиняться.
– Месье, я вот что еще хотел сказать, – карлик на минуту замялся и покраснел.
– Говори!
– Я хотел сказать, что наш нижегородский дворянчик не подходит этой женщине. Он не достоин этой королевы.
– Ты так полагаешь?
– Уверен.
– Но женское сердце является загадкой. Она его бывшая любовница, и, кстати, очень любила его.
– Он ей не пара, – зло отозвался кастелян.
– А кто ей пара?
– Если и существует в нашем мире ей пара, то только не этот кутила.
– Ладно, ступай, – серьезнее отозвался демон.
– Оставьте ее в нашем царстве, патрон… – произнес карлик почти у самых дверей. – Такой цветок нельзя упускать.
– Вы стол приготовили?
– Да, уже все сервировано.
– Ступай от греха. Не нуждаюсь я в твоих советах. Пшёл вон!
Карлик испарился.
– То же мне, нашлись еще советчики, – хмыкнул демон.
Через несколько минут Глафира услышала, как где-то вдалеке отворилась дверь. И тут же, словно по команде, оркестр заиграл что-то торжественное. Из глубины зала, к ней шел Виктор. Он был одет в роскошный фрак и казался ей настоящим исполином – высоким и стройным. Гулко звучали его шаги в огромном пустом зале. Когда он приблизился к ней, её состояние было близко к полуобморочному. Настолько красивым и величественным показался ей этот мужчина.
– Простите, Глафира Сергеевна, что я заставил вас ждать, – учтиво произнес он.
– Ничего, сударь. Я вовсе не скучала. Пока я вас ожидала, то имела удовольствие, познакомиться с Овидием и примерить эти великолепные тапочки.
– Прекрасно, – улыбнулся он. – А теперь разрешите вас пригласить на ужин?
– С удовольствием, – кивнула она.
Он предложил ей руку, она ухватила его за локоть, и они важно прошествовали в противоположную сторону зала. К своему немалому удивлению, Глафира увидела там овальный светлый стол, накрытый белоснежной скатертью. Посередине стола располагалась фарфоровая ваза, полная белоснежных роз. Стол был изыскано сервирован императорским фарфором и сверкающими хрустальными бокалами.
– Глафира Сергеевна, присаживайтесь, дорогая.
Он пододвинул стул с высокой резной спинкой. Она поблагодарила его и села. Виктор сел недалеко от неё.
– Моя дорогая, Глафира Сергеевна, скажите мне правду: вы голодны?
– Нет, – покачала она головою. – Я вообще не ем по ночам.
– А вы полагаете, что сейчас ночь? – усмехнулся он.
– По моим ощущениям это так.
– А по академическому времени, которое нам ныне вовсе не интересно, ночь давно уже миновала. Я слишком долго таскал вас по Европе и в Уральских горах. Вы не могли не нагулять себе отменного аппетита. Назовите любые блюда, какие только существуют в природе, и вам их тут же принесут ровно через одну минуту.
– Но, право, я даже не знаю, чего бы я хотела.
– А вы подумайте, ma chérie.
– Тогда, если можно, то принесите мне, пожалуйста, мороженого.
– Всенепременно. Какого сорта мороженное вы предпочитаете более всего?
– Клубничное и шоколадное.
– Отлично. Но это всего лишь десерт. Скажите, что же вы станете кушать? Может быть мясо, дичь или рыбу? А может, вам принести свежих устриц и белого вина?
– Устриц? – Глафира немного задумалась. – Что ж, ну давайте тогда устриц. Только немного. Я, право, вовсе не голодна.
Демон хлопнул в ладоши. И в этот момент распахнулись невидимые двери, и на пороге показался слуга демона Овидий, который нес в руках большой поднос с устрицами и прочими закусками. Вслед за карликом следовал пожилой седовласый мужчина в новеньком офицерском мундире времен Наполеоновских войн. Поверх мундира на нем был надет поварской фартук и белый колпак. И если кастелян демона был очень маленького роста, то седовласый военный удивил Глафиру своим представительным видом. Перед ней был довольно симпатичный, но немолодой офицер – высокий и широкоплечий.
Легким движением рук он расставил возле Глафиры какие-то мудреные закуски с рыбой и икрой. Тут же расположилось блюдо с крабами и лобстерами, а также тоненькие кусочки горячего хлеба, по золотистой корочке которого растекалось желтое сливочное масло. Тут же стояли какие-то немыслимые, взбитые конусами паштеты и суфле, украшенные зеленью и сливочными цветами, а также большое блюдо с пирожками и булочками. А после, на другом подносе, офицер принес несколько бутылок с вином и бутылку шампанского в серебряном ведерке.
Овидий же поставил перед Глашей огромное блюдо с устрицами, обложенными свежим колотым льдом. В середине блюда располагался цветок из тонко нарезанных ломтиков ароматного лайма.
– Кушайте, моя дорогая, – с улыбкой произнес демон. – А мороженное нам подадут чуть позже. Я не стал заказывать нам мясо. Сегодня у нас с вами будет рыбный ужин. Кстати, эти пирожки все тоже с рыбной начинкой.
Не успел демон договорить, как карлик принес еще одно блюдо, на котором среди фисташковых и кремовых розеток возлежал огромный остромордый осетр.
Демон хмыкнул, увидев эту здоровенную рыбину.
– Мои слуги сегодня постарались на славу.
– Да уж, здесь столько всего, что у меня разбегаются глаза, – призналась Глафира.
– А вы не стесняйтесь и кушайте все то, что смотрит на вас.
В ответ Глафира пожала плечами.
– Овидий! – вдруг крикнул демон. – Разлей-ка нам шампанского.
В мгновение ока карлик оказался возле стола и разлил пенное шампанское по высоким бокалам.
– Вы не судите нас слишком строго, моя дорогая Глафира Сергеевна. Я редко приглашаю в мои покои посторонних людей. Поэтому нам здесь прислуживают мои близкие слуги, а вовсе не умелые официанты.
– Что вы, Виктор, они обслуживают нас просто великолепно, – призналась Глафира.
– Я просто хотел сказать, что у меня в доме редко бывают званые обеды. И слуги мои не столь уж расторопны.
Не успел демон дать какие-то пояснения Глафире, как она услышала над своей головою учтивый голос седовласого поручика:
– Разрешите, мадам, я предложу вам устриц, жульен с белыми грибами, черной икры и кусочек осетрины?
– Пожалуйте, сударь, – чуть смущенно произнесла она.
Офицер довольно ловко положил ей пару раковин с устрицами, а также серебряной ложечкой подхватил кусочки разных рыбных деликатесов и подал фарфоровую тарелочку с тремя видами икры.
– Что ж, – демон поднял хрустальный фужер. – Давайте выпьем за нашу встречу.
– Давайте, – кивнула она.
Шампанское поразило ее приятным вкусом. Ей даже показалось, что она чуточку захмелела. Теперь оркестр играл Шопена. Один из его дивных ноктюрнов. Глаша отлично знала и любила эту музыку.
– Что же ты так мало ешь? – спросил ее демон.
– Право, я не очень голодна, – смущенно отозвалась она.
– Глафира Сергеевна, сегодня я принимаю вас в своем доме. И это лишь один из вечеров. Таких прекрасных ужинов, обедов и завтраков будет у нас великое множество. Мы будем пить с вами самые лучшие вина. Все, что вы не пожелаете, будет всегда на вашем столе. Чуть позже я покажу вам немного свои владения. Лишь чуть-чуть, самую малость, дабы не утомить вас сегодня столь длинной экскурсией.
Она кивнула и улыбнулась. А после немного нахмурилась.
– Я благодарна вам, Виктор и за экскурсии. И за этот ужин… Но…
– Что но? Говори.
– Я не смогу переехать к вам.
Демон с удивлением приподнял бровь.
– Дело в том, что, – продолжила она. – Там, в том мире, где я живу, у меня есть супруг. Его зовут Сергеем Юрьевичем.
– Я знаю, – улыбнулся он.
– И там есть трое моих сыновей. Если я оставлю их, им без меня будет плохо. Они будут безутешны, если я от них уйду, – последние слова она произнесла со слезами в голосе. – Простите меня. Но я не могу принять ваше предложение.
– Девочка, моя. Да, кто ж тебе сказал, что я разлучу тебя с твоими близкими?
– А как же тогда?
– Я не собираюсь призывать тебя к себе ровно до тех пор, пока твоя душа сама не покинет эту земную юдоль. По доброй воле. И только тогда я дерзну на то, чтобы пригласить тебя к себе. Дабы ты вспомнила всё. Вспомнила меня и эту замечательную прогулку. Вспомнила бы и любовь мою нежную и страстную к тебе.
– Вот как? Не собираетесь меня отбивать у мужа?
– Нет, конечно. Вы будете с ним вместе, до глубокой старости. У тебя еще родятся дети. А после будут и внуки. И даже правнуки. Ты проживешь очень долго. Более девяноста лет, и уйдешь из этой жизни глубокой и седой старушкой. И только тогда я вновь осмелюсь, сделать свое предложение – выйти за меня замуж.
– Но, подождите, – воскликнула, опьяненная шампанским и его словами Глафира. – Как же так?
– Что тебя смутило?
– Зачем же я буду вам нужна в девяносто лет?
В ответ демон расхохотался.
– Ты так и поняла, моя нежная девочка, что в этом мире стареет лишь наше тело. Оно является лишь нашей временной одеждой. Временным пристанищем души. У тебя прекрасное тело. И я предпочту, чтобы оно потом осталось с тобою. Это лицо и это тело очень тебе идут. Ты и останешься в своем прежнем виде. В своем привычном облике. Только возьмешь любую его форму. Любой временной промежуток, который только пожелаешь. Захочешь, и вновь станешь семнадцатилетней красавицей, такой, какой впервые тебя познал Махнев. Либо такой, как ты есть сейчас. Ты очень красива. Божественно красива…
– Да? – она покраснела. – Неужели это правда?
– Да… А еще я хочу, чтобы ты поняла, что меня как раз более всего и привлекает твоя извечная монада, твоя душа, Глашенька. Я часто вижу души, вне их тел. Я умею видеть каждого насквозь. Так вот – от твоей души идет такое теплое, радужное и в то же время нежное сияние, что когда я любуюсь им, у меня захватывает дух. И чтобы с тобою не происходило в этом непростом и порою жестоком мире, твой дух не может ничем омрачиться или изменить свой природный свет. Он слишком постоянен в своей нежности и красоте. На земном уровне о таких людях говорят, что, несмотря на горести и невзгоды, человек остался добрым и не утратил своей способности любить и прощать. Не утратил своей духовной силы, красоты и принятия. А на уровне Тонкого мира я вижу это свойство, как свойство бриллианта не менять свой первоначальный свет и множество граней. Ты – слишком чистый бриллиант, Глафира Сергеевна. И если посмотреть со стороны, то в огромной и разноцветной толпе человеческих душ ты будешь светиться слишком ярко. Тебя ни с кем не спутаешь. И не потеряешь среди миллионов прочих. Ты – самородок. Ты жемчужина среди сотен и миллионов простых песчинок. И поэтому я тебя так сильно люблю.
Он приблизился к ней и поцеловал ее в макушку.
– Ты даже пахнешь иначе.
– Правда? А как?
– Я столько веков живу на этой планете – в ее проявленном и не проявленном мире, что научился чувствовать даже ароматы душ. Я не смогу описать твой аромат. Эти запахи не объяснимы человеку. В них космос и свет миллионов звезд. В них вкус мечты и царственный покой. Как можно запахом передать покой, благородство, порядочность и доброту? Какой, например, аромат у любви? Или у музыки?
– У музыки разные ароматы, – вдруг оживилась она. – Для меня Шопен пахнет листвой и ветром. Теплыми ночами и ванилью. Радостью и тревогой. А Шуберт пахнет морскими волнами. Да, Шуберт много, чем пахнет. Он иногда пахнет вечерней травой или речным закатом. И степью с белым ковылём он тоже пахнет. А Моцарт пахнет цветами и бабочками. Еще Моцарт пахнет парками Версаля. А Бетховен, – тут она вздохнула. – Бетховен пахнет твоей луною и ночью…
– Господи, я не ошибся в тебе… – по его щекам покатились слезы. – Я люблю тебя…
– Ты видел, какая она? – спросил Овидий своего друга, обер-офицера лейб – гвардии гренадерского полка, поручика Василия Степановича Рукомойникова.
– Да… – согласился старый вояка. Он стоял возле окна и задумчиво курил сигару, глядя на луну. – Она необыкновенно хороша.
– Какая нежность. Ручки, плечики. Волосы. А глаза? Ты видел, какие у неё глаза?
– Да уж, – мечтательно произнес Рукомойников.
– А смущается-то как… Сразу видно – аристократка. И породиста.
– Нам скоро им десерт-то подавать?
– Они пока еще разговаривают о чем-то.
– О чем?
– Я толком не слышал. Вроде про Шопена говорят или Шуберта.
– У, светские разговоры.
– Да… А давай, Васенька, и мы пока чайку попьем. Ставь самовар. Я тут недавно был в Стамбуле и купил там на базаре пахлавы, ореховой халвы, Рахат-лукума и кадаифа.
– Много сладкого есть вредно, – усмехнулся поручик.
– Это кто ж тебе такую глупость, Васенька, сказал?
– Доктор один. Он у нас недавно здесь появился. Я с ним случайно встретился в Летнем саду. Имели долгую и весьма полезную беседу.
– Плюнь на его глупые рассуждения. Он ничего не смыслит в пользительных свойствах восточных сладостей.
Василий Степанович лишь затянулся дымом сигары и хмыкнул.
– Доктор же.
– Помилуй, какие тут могут быть доктора?! – вспыхнул от гнева Овидий. – Разве что такие же Потрошители, как Кюхлер или прочие извращенцы.
– Ладно, не горячись. Я не спрашивал у него, за что он тут.
– А ты спроси в другой раз, прежде чем советы всяких недоумков слушать. Пей чай с пахлавой.
– Ну, хорошо. Не ворчи, – примирительно произнес поручик, отхлебнув из чашки душистого чая.
– Вот наш хозяин всю жизнь прожил один. А скоро может и жениться.
– Она же еще жива. И живет на земле с мужем.
– Так это временно. Наш Архонт, когда надо, может так сыграть с её временем, что она прибудет сюда намного раньше, чем положено.
– Ну, нет. Думаю, что за такие вещи его не погладили бы по головке.
– Да, он и не станет никого слушать.
– Э, нет. Срок земной он изменять не полномочен.
– Ну, может и так. Да и много ли ей лет там осталось? Может пятьдесят или шестьдесят. Не больше.
– Ну, этого мы точно не знаем.
– Он-то знает. Может, даже до минуты.
– Неужто она согласится стать его женой?
– Я полагаю, что с радостью.
– Но ведь она любит Володю.
– Кого?! – от возмущения карлик чуть не подавился чаем. – Этого нижегородского жуира? Это обманщика и хлюста? Да, он же ее предал еще при жизни.
– Всё так, Овидушка, всё так. Но, сердце женское – это большая загадка. Знаю я, что она любит его. А он любит её.
– Кто?! Кого? Кого этот бонвиван может вообще любить? Он только самого себя и любит. Если ему кто и подходит из нашего царства, так это его бывшая крепостная Лушка. Вот, пусть с нею и крутит любовь.
– А, кстати, где он сейчас? – с улыбкой спросил поручик.
– Где? Во «Тьме египетской»… – набив рот халвою, с наслаждением отвечал Овидий.
– Как? Вроде же Виктор его уже привез из Египта. Разве нет?
– Привез, – хмыкнул карлик. – Только вместе с ним он еще сюда кое-кого привез.
– Это кого же?
– Прости, Васенька, этого я до поры тебе рассказывать не смею. Мне запрещено.
– Ну и ладно, не говори. Больно надо, – непринужденно отвечал поручик.
– Не сердись, Васенька. Правда, не могу. Могу лишь одно сказать, что Махнев наш вместе со своими дружками угодили в такую блудину, что вряд ли они оттуда выберутся. А если и выберутся, то останутся после того лиха без одного важного для них органа. Самого важного! – после этих слов Овидий расхохотался так, что со стены вновь упал портрет какого-то турецкого паши. Упал и раскололся на несколько небольших частей.
При этом образ паши вдруг отлепился от портрета и, колеблясь в воздухе, словно осиновый лист, соединился со всеми разбросанными по полу фрагментами. Паша с укоризной посмотрел на Овидия чёрными глазами, подкрутил ус, затрепетал в дымном облаке и улетел в ночное окно.
– О, сбежал мой турецкий родственник. Ну и пусть бежит. Побегает, побегает и назад в картину вернется.
– А что, он уже бегал от тебя?
– Бегал, века три тому назад. Жил на воле, завел себе турецкий дом и даже сераль приобрел. И слуг из янычар набрал. Сначала жил весело. Долго жил. А потом наскучило ему всё, и он снова в картину вернулся.
– Надо же… – произнес поручик. – Сколько времени я уже здесь, а все дивлюсь на местные чудеса.
– Это еще что. У демона нашего была одна картина. На ней красавица была изображена. Обнаженная. Даная, вроде, ее звали.
– И что?
– А надоело этой Данае в одной позе все время лежать. Вот однажды она и вышла из картины, словно живая. Ножки поразмяла, титьками встряхнула.
– И?
– А ничего. Виктор дал ей платье и разрешил жить у себя в Вотчине.
– И где она сейчас?
– А так и живет. Кажется, на третьей улице. Хахалей к себе водит. Она такая – девка-то справная. Титькастая… и афедрон у нее приличный. Хватает у нее любовников. Толпами ходят.
– Так это что же получается? Здесь любой персонаж может из картины вылезть?
– А это запросто.
– А коли так, то все картины могут в итоге пустыми оказаться.
– Ну, все не все… Я того не знаю. Некоторые на жизнь не жалуются и преспокойно живут себе в своих картинах.
– Да, чудно тут всё у вас.
Василий Степанович замолчал, уставившись в темный проем окна.
– Ты никак загрустил, Васенька?
– Да, я все думаю о Володьке нашем. Жаль мне его, если пострадает он ни за что.
– Это как это, ни за что? Здесь нет тех, кто ни за что страдает. А этому ироду здесь еще долго страдать придется. И мне его совсем не жаль.
В ответ поручик лишь тяжко вздохнул.
– Ты почти ничего не ела, – вновь повторил он. – Сейчас нам принесут мороженое.
Не успел демон произнести эти слова, как широкие светлые двери распахнулись, и двое его слуг вкатили в зал столики на колесиках, уставленные серебряными креманками, полными сливочным лакомством. Здесь было представлено не менее пятнадцати разных сортов лучшего в мире мороженого.
– Ой, как много! – рассмеялась Глафира.
– Я подумал о том, что вдруг ты захочешь испробовать и другие сорта. Это мороженое мне доставили из Парижа, Берлина, Праги, Рима и Лондона. Из лучших ресторанов и лавочек, специализирующихся именно на этой сладости. Всё оно изготовлено из самых отборных сливок, шоколада, орехов и ягод. Здесь есть ореховое с шоколадом, фисташковое, лимонное, апельсиновое, вишневое, ванильное, ананасовое, лакричное, крем-брюле и, наконец, твое любимое – клубничное. Выбирай любое. Или сразу все.
Глаза Глафиры сияли от радости.
– Можно я все-таки возьму для начала клубничное?
– Конечно, моя дорогая. Это самый свежий пломбир с целыми ягодами, выращенными в Нормандии. Говорят, что именно там растет самая лучшая в мире клубника. Попробуй и скажи, так ли это?
После слов демона Овидий галантно преподнес Глафире серебряную креманку, полную белоснежного лакомства. Поверх пломбира лежали большие ягоды клубники. Но этого было мало. Слуга демона поставил перед Глафирой огромное блюдо, полное этих вкусных ягод.
– Угощайтесь, Глафира Сергеевна.
– Благодарю. Но здесь слишком много.
Двумя пальцами Глаша ухватила спелую клубнику и положила ее в полуоткрытый рот. А после зажмурилась от удовольствия.
– Теперь я знаю, что буду заказывать тебе чаще прочих сладостей. Это будет пломбир с клубникой. Признаюсь, что наблюдать за тем, как ты ешь эти ягоды и слизываешь с ложечки мороженое – это… – демон замялся, подбирая правильные слов. – Словом, это особое удовольствие.
В ответ Глафира рассмеялась.
Когда закончился ужин, демон взял ее за руку и вывел из зала.
– А сейчас я покажу тебе немного свою вотчину. Полетели.
Да, он не повел ее по земле. Они снова летели. Но невысоко. Демон легко скользил, приподнимаясь над полом всего лишь на пару или тройку вершков. Сначала они, словно два летящих привидения, пронеслись по длинному коридору, потом была широкая парадная лестница, застеленная красной ковровой дорожкой. А после неё Глаафира и демон оказались в огромном приемном зале. Увидев его убранство, Глафира ахнула от восхищения.
Как вы помните, мои дорогие читатели, что, несмотря на эклектику разных стилей, в покоях нашего демона присутствовали элементы барокко, классики, восточных мотивов, современные западноевропейские модные тенденции и Римская величественность. Этот зал производил поистине ошеломительное впечатление. Высокий, уходящий в небо потолок, отсвечивал блеском льдистого хрусталя – от этого лунный свет проникал тонкими ровными лучами, рассеиваясь на середине мраморных стен. Рассеивался он и от множества живого огня – связки белых восковых свечей, перекрученных золотистыми нитями, мерцали на гнутых, тяжелых жирандолях. Лунные дорожки ломались в воздухе, встречая на пути поток живого огня.
Прозрачный пол отливал голубым лазуритом. Множественные соцветия невиданных тропических цветов тонули в глубине гладких плит и создавали меж собой витиеватый мозаичный узор. Мебели было мало: всего несколько роскошных бархатных диванов фривольно расположились вдоль белых, словно припудренных стен. Тут же стояли огромные фарфоровые расписные вазы со свежесрезанными розами. Вместо картин у стен высились античные хариты из каррарского мрамора в три человеческих роста, изображенные в вызывающих, откровенных позах.
– Боже, как тут красиво, – прошептала ошеломленная Глафира.
– Я рад, что тебе нравится. На самом деле, в моем замке есть бесчисленное количество комнат, убранных в разных стилях. Есть даже китайские кабинеты и индийские залы. Ты знаешь, но в большей части этих комнат я даже ни разу не бывал, – признался он.
– Вот как? – удивлялась Глафира, взирая на все красоты замка зачарованным и опьяненным взором. – Здесь такой свет… Откуда он?
– О, так светит моя давняя подруга Селена. А еще у меня есть такие лампы, которые еще не изобретены в мире Яви. Их свет яркий и таинственный, как свет далеких звезд. И все это будет принадлежать одной тебе. Я все кину к твоим ногам, моя королева.
Она вздрагивала и вновь смотрела на него с немым восторгом.
– Здесь так красиво, что у меня кружится голова.
А демон с наслаждением смотрел на ее раскрасневшееся от волнения лицо.
– Я буду счастлив всегда и всюду удивлять тебя.
Когда беломраморный донжон остался позади, они вылетели в знаменитый сад демона. Тот сад, где настоящие деревья перемежались с искусственными, отлитыми из серебра и золота, и украшенными драгоценными камнями. Демон летел над дорожками собственного парадиза, увлекая Глафиру за руку, и показывал ей местные красоты.
Пол огромного двора был выстлан светло-серой хрустальной плиткой, напоминающей по цвету прозрачный, дымчатый опал. В каждой плитке томился замурованный белый цветок раскрытой лилии или соцветие из двух или трех цветов. И сами плиты соединялись меж собой таким образом, что создавался хитроумный, пляшущий в лунном свете узор. С двух сторон двора открывался вид на искусственный сад. Все деревья этого сада были посажены в мраморные и малахитовые горшки. Часть из них казались натуральными – зеленая листва дышала изумрудной свежестью. Нежные зеленые ветки усыпали крупные розовые, белые и сиреневые цветы. В некоторых горшках цвели благоухающие розы различных сортов и расцветок: от кипенно-белого и алебастрового, до шафранно-желтого; от нежно розового, цвета Авроры и «бедра нимфы», до ярко-пурпурного, карминного и почти черного оттенка. Над цветами висело густое облако розового аромата.
Другие горшки приютили неживые деревья, а из чистого червонного золота. Лепестки и цветы были изготовлены искусными ювелирами, и переливались, горели так, что слепли глаза. Вместо лепестков на цветах красовались драгоценные камни… Здесь были деревья, усыпанные гирляндами окатного жемчуга, сапфировыми, нефритовыми, берилловыми и лазуритовыми цветами; амарантовыми, рубиновыми соцветиями, напоминающими раскрытые маки. С искусственных шпалер спускались гроздья настоящего винограда, перепутанные с изумрудными листьями искусственного; аметистовые, александритовые и янтарные виноградинки горели яркими искрами, множились фейерверком огненных всполохов. В блестящих, острых на вид листьях прятались наливные розовые яблоки, выточенные из неведомого драгоценного камня с золотыми прожилками. Здесь были горшки с чудесными фиалками из сапфира, бутоны тюльпанов из розового рубина, топазовые хризантемы, опаловые лилии и флёрдоранж из белого агата… Самым красивым казался куст жасмина, созданный из изумрудов и крупных алмазов бриллиантовой огранки. Вдалеке послышался плеск воды – ближе к правой стороне располагался фонтан из чистого золота.
Глафира смотрела на все это великолепие, округлив от удивления рот.
На нескольких деревьях она увидел золотых птиц с глазами из драгоценных камней. Судя по шуму, здесь были и живые птицы. Стукнув когтями гладкую мозаику драгоценного пола, грузно завалившись на бок, к ногам нашей героини спрыгнул тучный павлин. Раскрылся диковинный, разноцветный веер хвоста. Перед глазами сверкнул огненно перламутровый фейерверк сложного пятнистого рисунка: ярко синие и купоросные круги чередовались с изумрудно зелеными овальными «глазками», переходя в ядовито карминовые соцветия. Покачивая маленькой головой с короной из нескольких перьев, павлин оглушительно вскрикнул. Через минуту гордый красавец скрылся в густых розовых зарослях.
– Боже, это невозможно! – воскликнула Глафира. – Давай остановимся хоть на минуту.
Демон снизился. Они присели на золочёную скамейку, стоящую среди кустов живой белой магнолии. Демон протянул руку к дереву и оторвал огромный белоснежный цветок. А после он закрепил его на волосах Глаши.
– Тебе дать зеркало? – с улыбкой спросил он.
– Не стоит…
– Поверь, ты очень красива. Эта магнолия тебе к лицу. У твоих ног, моя милая, будут все цветы этого мира. Какие ты только пожелаешь. Целые поля цветов. Я все тебе покажу. Вернее не так, я покажу тебе сегодня лишь маленькую часть моего огромного царства.
Он сидел напротив и разглядывал ее лицо.
– Ты отдохнула?
– Да, – кивнула она.
– Тогда полетели?
– Полетели.
Вскоре они оказались возле высоких чугунных ворот.
– Обними меня за шею и закрой глаза. Мы не будем выходить как все. Мы перелетим через эти ворота, – он рассмеялся, словно мальчишка.
Глаша ухватила его за сильную шею и положила голову на плечо демона. Она и глазом не успела моргнуть, как они перелетели над воротами. А после демон немного снизился. Но все равно это было слишком высоко. Когда Глафира открыла глаза, то увидела, что они висят прямо над известковым холмом, покрытым синей травой. Среди синей травы повсюду пестрели гладкие розовые и серые валуны. Возле решетчатых ворот замка, а также над ними, в каменных уступах, едва различимых арках, переходах от одной крепостной стены к другой, в складках гранитных анфилад, над маленькими оконцами и на карнизах под ними – всюду сидели и лежали, стояли на задних лапах, или готовились к прыжку каменные изваяния черных и серых, разномастных горгулий. Увидев их, Глафира вздрогнула.
– Не бойся. Они не посмеют к тебе подойти. Чаще всего они здесь каменные.
Справа, в клубах белых облаков терялись башни и шпили демонического замка. Лунный свет заливал ярким сиянием и этот холм, и сам замок, и темный лес, уходящий до горизонта. Слева она услышала шум воды. Виктор довольно быстро пронес ее высоко над скалами и бурным водопадом.
– Этот водопад похож на дикого зверя. Он даже рычит, словно огромное чудище. А дальше на много миль идет Черный лес, состоящий из зарослей мангры и топких болот. Но ты не бойся, милая. Все это здесь растёт не потому, что я люблю темноту болот и дикие заросли. Вовсе нет. Это все устроено, скорее для некой бутафории. Я же все-таки демон, и у меня есть свои задачи. А лица, попадающие ко мне на воспитание, должны испытывать страх, неудобство и множество иных отрицательных эмоций. Когда я отойду от своих дел, то я велю срубить к чертовой бабушке все эти черные деревья и осушить болота. И посажу здесь яблоневые сады. Ты веришь мне?
Она с улыбкой кивнула.
– Поэтому не бойся здесь ничего и никого. Пока ты со мною, в этом мире не будет существа, способного причинить тебе вред. Даже ни один волос без моего ведома, не упадет с твоей головы.
Они летели над Черным лесом, и огромная луна своим таинственным светом обливала голые остовы черных стволов, под которыми серебрилась смоляная топь. А далее стало светлее. Прямо под ними показалась Секвойевая роща.
– Смотрите Виктор, кто это там сидит на стволах?
– Это дриады. Древесные девы.
– А они добрые?
– Они? – демон задумался. – Глашенька, по правде говоря, в моем царстве нет совсем уж добрых персонажей. Хотя… Милая, добро и зло – очень относительные понятия.
– Я знаю… Я просто подумала, что это лесные феи.
– Ты можешь их считать таковыми.
– Смотрите, они летают от дерева к дереву. И одежды на них изумрудные, словно мох. А у многих на головах венки из цветов и листьев. Это так красиво.
– Да, это красиво, – с улыбкой согласился демон.
А дальше пошли холмы, засеянные сине-зеленой травой. В свете луны Глафира увидела стадо пасущихся коз. Оно было пестрым – черно-белым.
– Раньше у меня здесь паслись только белые козочки, – с улыбкой пояснил Виктор. – А потом в стадо влезли два козла, – он хмыкнул, – и оно сделалось пёстрым. Испортили мне всю породу. Никак руки не доходят, навести тут порядок.
Немного погодя демон уже летел над лавандовым полем, которое в свете луны источало такие красивые краски, что фиалковые глаза Глафиры потемнели. Она с восторгом и упоением взирала на волнительное лиловое море, вспыхивающее огоньками бирюзовых, опаловых, сапфировых и бриллиантовых искр.
– С высоты кажется, будто это не цветы. Кажется, что кто-то тут рассыпал много драгоценных камней.
– Да, это так. Мешки с драгоценными камнями, – усмехнулся демон. – Кстати, у всей этой красоты есть свой смотритель. Старый садовник Жак Болонье. Только он чаще невидим. Но я обещаю тебе, что когда ты станешь королевой, этот старый ворчун будет приносить тебе букеты со свежей лавандой, которая днем будет источать вполне себе живой аромат, а ночью ее ветки будут превращаться в россыпи алмазов, бериллов, лазуритов, аквамаринов, аметистов, александритов и синих сапфиров. Эта лаванда будет осыпаться в твоих руках именно этими драгоценными камнями.
– Разве так бывает?
– Так будет, если ты станешь моею женой.
Она смущенно опустила глаза.
– Скажи, а здесь все время ночь?
– Нет, что ты. Здесь будет ровно то время суток, которое ты пожелаешь. И длится оно будет ровно столько, сколько ты пожелаешь. Смотри…
Демон протянул руку и дернул за невидимый шнур. И в этот же миг небо стало светлеть. Густая синева ночи стала бледнеть прямо на глазах, приглушая свет далеких звезд. А луна, спелая и влажная луна стремительно закатилась за горизонт. Нет, на ее месте не появилось солнце. Но лучи, идущие со всех концов горизонта, были такими яркими, что вокруг стало светлее, чем в самый светлый день. На фруктовых деревьях, посаженных вдоль дороги, запели птицы, а из розовых кустов полетели стайки огромных разноцветных бабочек и стрекоз.
А лаванда, прекрасная лаванда, стало источать такие ароматы, что у Глафиры закружилась голова. Теперь, при ярком дневном свете, краски лавандового поля казались иными – драгоценные искры исчезли, сменившись свежими от росы цветами. А впрочем, была ли это роса, или рассыпанные по соцветиям алмазы, это трудно было определить.
– И что, ты вот так вот дернул за невидимую нить, и здесь воцарился день? – спросила ошеломленная Глафира.
– Да, на моем этаже все обстоит именно так. Здесь только я решаю, когда будет день или ночь. Когда ты станешь моей королевой, то шнур от этой главной жирандоли я отдам в твои милые ладошки, – демон поймал руку Глафиры и принялся с нежностью целовать ее пальцы.
– Смотри, как это легко.
Он вновь дернул за шнур невидимого «торшера», и темнота довольно быстро съела все краски дня. Небо потемнело за какие-то мгновения и, словно таинственные фонарики, одна за другой, вспыхнули яркие звезды. А с горизонта выскочила огромная влажная луна. Птицы умолкли, зато всюду застрекотали сверчки и цикады.
– Надо же! – воскликнула Глафира.
– Да, вот так вот просто, – усмехнулся демон. – Я могу дергать этим шнуром без остановки. А теперь я дерну за другую веревочку, и мы послушаем музыку моей вотчины. Это и твоя любимая музыка.
Глаша и глазом не моргнула, как над царством Виктора, в ночном небе, поплыла до боли знакомая мелодия. Это была ее любимая мелодия. Это была «Лунная соната» Бетховена.
На глазах Глафиры блеснули слезы.
– Полетели к моему озеру. Я покажу тебе стаи фламинго. Демон увлек Глафиру к лесу. Когда они пролетали над огромной поляной, то Глаша увидела множество обнаженных людей. Их были сотни. И все они в разных позах занимались любовью.
– Что это? – смущенно спросила она – Что они все там делают?
– Они исполняют своё прямое предназначение. Они созданы для этого. Это сатиры и менады. Среди них есть и дриады, и нимфы, и русалки, и лесные духи. Здесь есть лешие и кикиморы. Кого здесь только нет. В моих огромных владениях полно всякой нечисти. Но каждая тварь здесь будет знать о том, кем для меня являешься ты, моя прекрасная королева. И каждый из них будет отдавать тебе честь, и посылать воздушные поцелуи.
Расширенными от удивления глазами Глафира наблюдала за многочисленными хитроумными сплетениями тел и за их похотливыми движениями. Казалось, что ей слышно их общее дыхание и ощутим общий аромат порока, идущий от смятой и влажной травы. Это была смесь природного пота, мускуса и женского секрета. Этот лес пах таким развратом, что Глафира ощущала его даже, находясь с демоном выше самых высоких деревьев. От обилия новых впечатлений она ахнула и закрыла в смущении глаза.
– Сейчас мы полетим к озеру, а потом к морю, – улыбнулся демон.
Они покинули лес, но в Глашиных ушах еще долго слышались сладострастные стоны и дыхание возбужденных страстью существ.
– Смотри, на этом озере живут русалки, – пояснял демон. – Правда сейчас большая часть этих эротоманок разбрелась по полям и лесам в поисках приключений на свои холеные филейные части. В эту ночь у них появились ноги, и их невозможно отличить от обычных женщин. Они здесь пользуются спросом у местных рогатых «казанов».
– Как так русалки? – удивленно выдохнула Глафира. – Они же только в сказках бывают.
– А лететь над Царством прелюбодеев за руку с демоном, это разве не сказка? – расхохотался он.
– Смотрите Виктор, там под камышами кто-то сидит. Какая-то пожилая женщина.
– А, эта? Это их «мамочка». Старшая из русалок. Она их вовремя в озеро загоняет после ночей любви и считает по головам.
– Вот как? – рассмеялась Глафира.
Тем временем старая русалка подняла к небу свою крупную голову с длинными седыми волосами и крикнула:
– Я приветствую вашу гостью, мой господин!
Она заискивающе закивала головой.
– И мы приветствуем! – раздались хриплые мужские голоса из высокой ракиты.
Глафира пригляделась и увидела трех сатиров с самыми что ни на есть настоящими рогами и копытами.
– И мы приветствуем! – послышалось из озера.
И только тут Глафира рассмотрела, как глянцевая поверхность, позолоченная лунным светом, заволновалась небольшой рябью и на ней, словно поплавки, появились женские головки, увитые цветами. Несколько русалок скользнули сильными плесами по поверхности озера и вынырнули у самого берега. Они лежали на мокром песке и махали Глафире изящными руками.
– Какие они красивые!
– Да, они на многих производят довольно сильное эстетическое впечатление, – хмыкнул демон. – Среди моих подопечных встречаются аматеры речных амфибий. И многим из них даже невдомек, что в природе редко спариваются разные виды. Ты знаешь, Глашенька, среди этих речных див есть даже одна, которая имеет некое внешнее сходство с тобой.
– Со мной? – Глафира удивленно посмотрела на демона.
– Да… – улыбнулся он. – Некое сходство формы.
– Надо же… – Глафира едва заметно пожала плечами.
А вон, видишь, с другой стороны озера, идет широкая полоса цвета сливок и клубники. Почти такого цвета, как то мороженое, что ты недавно кушала.
– Да… – удивленно произнесла она.
– Это не сливки с клубникой. Это стаи фламинго. Это такие птицы. Сейчас они спят.
Демон снизился к поверхности озера, увлекая за собой нашу героиню. И только тут Глафира смогла рассмотреть множество ярких птичьих перьев. Эти прекрасные птицы спали, стоя прямо в воде.
– А днем они летают. Хочешь, мы снова выключим «ночь» и включим «день»? Тогда я покажу тебе, как они бегут по воде, а после взлетают.
– Нет, не надо. Не будите их.
– Хорошо. Не стану. А теперь мы полетим к морю. Закрой глаза. Я немного сокращу наш путь.
Глафира послушно закрыла глаза, и тут же услышала свист ветра над головой и дальний грохот грозы. Но длилось это недолго. Когда она открыла глаза, лицо увлажнилось от мелких соленых капель. Она увидела, что они с демоном стоят на берегу незнакомого синего моря. А вокруг царил обычный летний день. Небосвод выглядел ярким и голубым. Правда, самого солнца Глафира вновь не увидела. Казалось, что оно спряталось где-то за облаком и рассеивает яркие лучи по всему небосводу.
– Как тут красиво! – воскликнула Глаша.
– Ты можешь в нем искупаться, – предложил демон.
– Нет, спасибо, – смущенно отказалась она.
– Ну, хорошо. Ты пока еще стесняешься меня. А потом мы будем с тобою плескаться в разных водоемах.
– Конечно, я стесняюсь. Я даже стесняюсь это ночной сорочки, которая жутко просвечивает при таком ярком свете.
Но он не дослушал ее. А подошел близко и, обняв крепко за талию, поцеловал прямо в губы. И тут Глафире показалось, что в ее голову влетел какой-то мерцающий светлый шар. А после раздался хлопок, и шар раскололся на тысячи солнц. Ей стало настолько волнительно и сладко, что она задрожала, словно струна, и потеряла сознание. Когда она открыла глаза, то обнаружила себя лежащей на мягком песке. Глаза увидели его черные глаза. Они казались огромными и тревожными.
– Какое счастье, что ты очнулась. В тебе еще слишком много энергии проявленного мира. Я даже не могу тебя до поры поцеловать так, как я это умею. Если бы я сейчас дал хоть немного воли своим чувствам, ты бы тут же умерла для ТОГО мира. Серебряная нить бы сразу оборвалась. Пока ты не развоплотилась, я не имею права тебя даже целовать в губы.
Она казалась бледной и ошеломленно смотрела на него. А после ее рука обвила его за шею и притянула к себе.
– Это было так волшебно, поцелуй меня еще раз. Прошу…
Её губы полуоткрылись и с жадностью потянулись к его губам.
– Прошу тебя. Поцелуй…
Её рука потянулась к подолу рубашки и, ухватив его, заголила полное бедро почти до голого лобка.
– Возьми меня…
Он перехватил ее руку и с силой опустил подол.
– Я не могу этого сделать, – мрачно ответил он. – Ты сразу же ТАМ умрешь. И твои дети останутся сиротами.
– Пусть! – в слезах крикнула она. – Я безумно хочу тебя! Зачем ты меня выкрал? Чтобы помучить и вновь вернуть мужу?
– Я просто хотел показать тебе собственное царство, чтобы ты вспомнила о нем, когда придет твой час. Чтобы ты знала о том, что есть на свете один демон, который любит тебя и ждет.
– А пока не настанет этот час, как я буду теперь жить? Как?
– Счастливо со своим мужем.
– А ты понимаешь, как можно жить счастливо после подобного познания? Да, после него весь мир покажется мне пресным и бесцветным.
– Прости милая, я не мог поступить иначе, – он стал нежно целовать ее запястье.
– Меня кто-нибудь спросил о том, как после всего этого я смогу потом жить? – вновь плакала она.
– В тебе сейчас говорит твоя тёмная сторона. Она сейчас сильна, потому что ты рядом со мною.
– Тёмная? – крикнула она, вскочив на ноги. – А ты сам-то всегда знаешь, что есть – ТЁМНОЕ, а что – СВЕТЛОЕ? Ты за те века, что жил на земле и вне её, хорошо научился определять эти вещи?
– Мне казалось, что да…
– Что ты, что Махнев, вы оба…всегда и всё решаете за меня. Вы оба уже измучили меня! Вы оба – конченные эгоисты!
– Прости меня, моя светлая девочка. Я знаю, что виноват перед тобой.
Она присела на песок и стала смотреть куда-то вдаль.
Виктор сделал несколько неровных шагов, а после побежал в сторону близлежащих скал.
Его не было несколько минут. Глафира уже перестала плакать. Слезы высохли от легкого морского ветерка. Она лишь сидела на песке, обхватив руками колени, и смотрела на морские волны и чаек, что носились с криком над берегом.
Позади она услышала шаги и оглянулась. Он стоял напротив и протягивал ей белый цветок, похожий на звезду.
– Возьми.
– Что это?
– Это эдельвейс. Они растут высоко на скалах. Я сам сорвал тебе его. Мне захотелось побыть хоть немного обычным человеком – твоим парнем. Я сам вскарабкался на высокую скалу и сорвал тебе этот цветок.
– Спасибо, – улыбнулась она.
– Глашенька, я демон. И я не считаю своих грехов. Но я пригласил тебя сюда лишь только потому, что мои крылья белеют рядом с тобой. Белеют, потому, что я люблю.
И в этот миг ей показалось, что фрак, в который он был облачен, куда-то растаял. Перед ней стоял обнаженный юноша с длинными русыми волосами. Он был безумно красив. И он был так похож на Владимира. Юноша посмотрел ей прямо в глаза, а после смутился собственной наготы и отвернулся. И вот, когда он повернулся к ней спиной, она увидела огромные крылья. И эти крылья оказались белыми, как самый чистый снег.
Все эти метаморфозы заняли лишь одно мгновение. Но и этого мгновения ей хватило, чтобы почувствовать то, что происходило с Виктором. А после он вновь оказался одетым во фрак. И белые крылья вновь куда-то пропали. Ей даже стало казаться, что все это ей почудилось.
– Мы не станем бесконечно долго злоупотреблять временем. Там, где ты живешь, не прошло и минуты. Но скоро тебе придется всё же вернуться домой. Я попробую не стирать до конца твою память. Более всего мне хочется, чтобы ты думала обо мне. И любила меня…
– Виктор, а как же Володя? Если я буду думать о тебе, то я должна буду, забыть о нём? Но я не могу его предать. Я ведь его тоже люблю. Сильно люблю. В моей душе вы оба почти соединились в одно целое. И это так странно, что скоро я сойду с ума от этого делирия.
– Если бы я был обычным смертным, то самым разумным доводом, пришедшим в мою голову, был бы довод о том, что зачем быть верной тому, кто сам тебя многократно предавал? Так ведь?
– Возможно… – кивнула она.
– Но всё дело в том, что мне дано достаточно мудрости, чтобы понимать, что иногда любят и предателей. Ибо любовь – вещь необъяснимая, и она не поддается доводам логики или разума. Поэтому я отвечу тебе иначе. Твоя душа, расставшись с телом, осознает многое. Тогда, когда придет назначенный день и час. И она будет стоять перед выбором. Так вот, я хочу, чтобы, делая этот выбор – с кем тебе пребывать в Тонком мире и может потом снова в проявленном, ты бы хоть на мгновение вспомнила и обо мне. Об этом эдельвейсе и о моих побелевших от любви крыльях. Тебя и там никто не будет неволить. У тебя всегда есть право выбора. И я не знаю, насколько сильно любит тебя Махнев, ибо душа его еще только-только учится любить. Он, по правде говоря, совсем еще мальчик супротив меня. Я же люблю тебя так, как никого не смог полюбить за многие века… Это чувство родилось во мне и медленно зрело. Перед тобою далеко не юноша, Глафира. Я несу энергию и силу миллионов солнц и миллионов лун. Я – сильный демон. И все стихии покоряются мне, словно сторожевые псы. Но я готов стоять пред тобою на коленях. Потому, что люблю. И я буду ждать тебя. Запомни, я буду ждать…
Глафира смотрела на него, с грустью опустив лицо.
– У нас с тобою есть еще немного времени. Давай, я покажу тебе это море.
– А что это за море?
– О, у него удивительное название. Это Глафирово море. Оно названо в честь тебя.
– Вот как? Ты знаешь, я видела его во сне. И эти скалы тоже.
– Возможно… – улыбнулся он. – В моей вотчине много морей. Но именно это носит твое имя. Пойдем…
Он протянул руку и тут же, прямо за его спиной она увидела огромный белый парусник. Демон подвел ее к нему. На деревянном полированном борту морского судна золотыми буквами блистало её имя – Глафира.
– Я и парусник назвал твоим именем.
По неширокому корабельному мостику они взобрались на борт. Демон хлопнул трижды в ладоши, и парусник легко полетел над волнами. Ветер надувал крепкие паруса и трепал длинные волосы Глафиры. Рука демона лежала на ее талии. Когда скалистый берег был далеко позади, усилием воли демон остановил парусник и подвел Глафиру к бортику.
– Загляни, какая прозрачная здесь вода.
Глаша заглянула в синие волны. Морская волна казалась прозрачной, словно голубое стекло. И, несмотря на большую глубину, прямо с парусника было видно морское дно. Словно диковинный сказочный лес, оно было покрыто зарослями разноцветных кораллов. Это было так красиво, что Глаша ахнула.
Меж зарослей померанцевых, синих, алых, лиловых, зелёных и лимонных кораллов плавали стайки разноцветных рыб с роскошными золотыми плавниками.
Парусник медленно плыл дальше, и наша героиня видела на дне сундуки с драгоценностями и золотыми монетами.
– Там лежат сокровища пиратов, – улыбнулся Владимир. – Помимо красивой и спокойной жизни я предложу тебе множество приключений и полетов на острова. Я буду развлекать тебя, словно девочку.
Они еще какое-то время покатались по морю, а после Виктор вновь попросил Глафиру закрыть глаза.
– Теперь я хочу подарить тебе море цветов.
Когда Глаша открыла глаза, то обнаружила себя стоящей на вершине белой скалы. Казалось, что вся скала, ровная, словно гладкий конус, была целиком сделана из огромного куска мрамора. Только на её вершине была оборудована смотровая площадка, на которой стоял очень мягкий и удобный диван. Разомлевшая и зачарованная от обилия впечатлений, Глафира с наслаждением присела на диван и осмотрелась. Внизу всё пространство вокруг скалы было сплошь покрыто разными цветами, которые росли в виде ровных геометрических лучей, уходя далеко за горизонт. Здесь был вполне себе полноценный и широкий луч, состоящий из одних только роз, был здесь и луч из гиацинтов, луч из пионов, луч из георгин, лилий, хризантем и множества других цветов. Каждый из этих цветочных лучей был окрашен в свой цвет. От этого казалось, что сама Глаша находилась в сердцевине прекрасного цветка. Демон присел рядом и обнял ее за плечи.
– Смотри, – тихо прошептал он.
Откуда-то сверху зазвучала хорошо знакомая ей мелодия. Это была «Вечерняя серенада» Шуберта. Под эту дивную мелодию цветочные лучи пришли в движение. По ним прокатились волны – сначала от центра к периферии, а потом, наоборот, от незримого горизонта к той скале, на которой сидели Глаша с Виктором. Со звуками мелодии менялся и цвет бутонов. Он, то становился насыщенным, то бледнел по мере того, как шла по ним волна. И волны эти, набегая одна на другую, меняли и цвета. А после и сами лучи стали обмениваться красками. И на одном луче появлялись цветы всех оттенков, только в разброс. Это была настоящая цветовая феерия. Цветочная сказка…
Шуберт стих, и зазвучал Бетховен «К Элизе», а после вновь Шопен «20 ноктюрн».
Глафира слушала и плакала, глядя на кружение цветов. Теперь ей казалось, что они не только парили внизу. Теперь они кружили рядом с ней, прямо в воздухе. Это были хороводы, потоки и целые вихри из живых цветов. Они танцевали вокруг головы, обдавая чарующими ароматами.
– Из каких цветов ты хочешь венок на свою голову? – шепнул ей на ухо Виктор.
– Из белых тюльпанов, – ответила она.
И не успела она все это произнести, как всё пространство вокруг заполнилось белыми тюльпанами. А прямо перед глазами начала виться хитроумная вязь из маленьких головок этих влажных и холодных цветов. Вязь заплелась в небольшой, но изящный веночек и мягко опустилась на голову Глафиры.
– Как ты прекрасна, моя королева, – с восторгом произнес Виктор. – Посмотри вниз.
Глафира встала с дивана и подошла к краю скалы. Внизу всё пространство от скалы и до самого горизонта – было заполнено огромными бутонами белых тюльпанов. Бутоны эти казались такими гигантскими, что в каждом из них она могла бы запросто поместиться. Да еще и не одна.
– Прыгай вниз! – крикнул ей демон. – Не бойся, они мягкие и нежные, словно перина. Ты будешь скользить по этим лепесткам, словно по бархату. Прыгай же!
Глафира зажмурила глаза и прыгнула. Вслед за ней прыгнул и сам демон. И оба они очутились в чаше огромного белого тюльпана, чьи бархатистые и прохладные лепестки, источающие тонкий аромат, создали нечто, похожее на маленькую колыбель или шатер. Здесь оказалось немного места, но им вдвоем было вполне уютно. Они лежали рядом. Виктор, чуть нависая над Глашей, смотрел в ее синие глаза.
– Я хочу, чтобы ты послушала еще одну, любимую мной мелодию. Ее написал еще один земной гений. Его звали Томазо Альбинони. Он жил в 17 веке. Эта вещь называется «Адажио». Послушай ее… – шепнул ей Виктор.
И в небе над цветком потекла прекрасная и волнующая музыка. Она была настолько огромна и пронзительна, что Глаша не выдержала и вновь заплакала.
– Эта музыка прекрасна, как сама Вселенная, – произнес демон. – Я знал, что она тебе понравится. – Так звучит моя любовь к тебе. Большая и пронзительная. Запомни её.
Он всё смотрел и смотрел в ее глаза, будто желал раствориться и утонуть в них.
Она не выдерживала взгляда его темных глаз, в которых плескалась Вечность, и пылал огонь. Она закрывала свои глаза. И тогда он начинал нежно целовать ее в опущенные ресницы. Потом он медленно целовал ее щеки и шею.
Она сама не заметила, как оказалась перед ним полностью обнаженной. Его губы скользили по ее коже и горячим и острым от желания соскам.
– У нас все впереди, – повторял он. – Ты только помни обо мне… Прошу…. Обещаешь, что все вспомнишь, когда придет твой день и час?
– Обещаю, – кивнула она.
– Я люблю тебя…
Он вновь наклонился к ее губам и поцеловал их долгим и нежным поцелуем. И вновь в ее голову влетело само небо вместе с хороводами цветов. Ей стало так хорошо, что казалось, еще мгновение, и она перестанет существовать в этом мире и распадется на множество частичек космической пыли, которые подхватит звездный ветер и унесет их в небесную даль.
А может, она просто засыпала…
Наш старый знакомый обер-офицер лейб – гвардии гренадерского полка, поручик Василий Степанович Рукомойников пил уже третью по счету чашку ароматного турецкого чая с пахлавой и рахат-лукумом и ждал, когда его друг Овидий наконец-то заснет, уставши от хлопот этой ночи. Овидий же лежал на удобной турецкой софе и почитывал «Московские ведомости».
Наконец лохматое ухо старого поручика уловило долгожданное мерное сопение карлика, прерываемое раскатистым храпом. Рукомойников уже знал, что сон Овидия бывает крепким, и разбудить его бывало не так-то просто.
Как только его дружок, кастелян демона, поведал ему об ужасной участи Владимира, Рукомойников не находил себе места. Ему хотелось как-то предупредить Махнева о надвигающейся беде. Спасти его. Но как это сделать, он не знал. И тут он вспомнил о ведьме по имени Полин. Краем уха он слышал от того же Овидия, что именно Полин чуточку благоволила к нашему герою. И потому Василий Степанович решил, не мешкая, разыскать эту знойную даму и сообщить ей о готовящейся расправе над Махневым.
– Все-таки именно ему я обязан такому чудному появлению в этих краях, – шептал про себя поручик, надевая хромовые сапоги.
Он осторожно претворил за собою скрипучую дверь, и сломя голову, побежал по длинному коридору к выходу. Он миновал огромную лестницу и роскошный холл замка, а после выбежал в знаменитый сад Виктора. Через какое-то время и сад, и сам замок были далеко позади. Поручик наслаждался легким бегам молодых и сильных ног. Он не просто бежал, он летел мимо Черного леса, а после и Секвоевой рощи. Среди вековых стволов секвойи он видел скользящие зеленые фигуры. Одна из древесных дев выскочила на ночную, облитую лунным светом дорожку, и завела с Василием проникновенный и льстивый разговор:
– Куда ты бежишь, красавчик? Ах, какой представительный мужчина. Сразу видно, что русский офицер. Какая выправка, какая осанка! Ах, какая сила в руках и ногах. Нет в мире мужчин лучше, чем русские воины. Ах, какой же ты храбрый!
– Ах, какой же он красивый! – трепеща изумрудными рукавами, вторила ей вторая дриада.
– Не спеши так, поручик. Побудь с нами. Развлеки дам. Мы так скучаем без сильных мужских рук.
– Дамы, как-нибудь в другой раз! – решительно козырнул поручик и увернулся от цепких пальчиков дриад.
Он ловко сманеврировал меж трех трепещущих зеленых летуний и бросился по дороге дальше. Позади он услышал разочарованный стон голодных до ласк лесных духов.
А дальше поручик миновал холм с синей травой, на которой паслись пестрые, словно «день и ночь» козы.
Впереди были дома местных жителей. Позади оказался дом Грохова, и дом самого Владимира и еще несколько домов, мимо которых Василий Степанович промчался, словно пуля.
И вот, наконец, он увидел кружевной кованый забор с высокими, остроконечными пиками. В воздухе запахло вербеной и пудрой. «Наверное, здесь и живет знаменитая мадам Лагранж. Надеюсь, что она не вышвырнет меня за порог».
Замысловатая кованая калитка была чуть приоткрыта. Он зашел во двор. И просто застыл. Было такое ощущение, что вокруг изменилось пространство. Из лунной ночи он попал в светлый день. Освещение всему двору давали множество ярких софитов, расположенных рядами по всему периметру этого парка.
Аккуратные, ровные газоны и прямоугольные цветочные клумбы поражали яркостью и ухоженным видом. На клумбах пестрели крупные цветы пурпурных, фиолетовых, сиреневых, цвета индиго, гиацинтовых, лилейных, амарантовых, лазоревых, цвета Авроры, альмандиновых, цвета Марины, нефритовых, опаловых, жонкилевых, кошенилевых и многих других тонов. Это был целый фейерверк ярких неземных красок. Огромные бабочки, такие же пёстрые как и цветы, порхали с одной клумбы на другую. Здесь было намного светлее, чем на улице.
Помимо клумб здесь всюду красовались стриженные конусообразные, круглые, овальные деревья. Некоторые из них цвели: розовые и белые цветы источали тончайший аромат. Иные гнулись от множества диковинных плодов. Длинные, посыпанные мелкой мраморной крошкой дорожки, вели к высокому серому особняку, стоящему на небольшом зеленом холме. От кованой калитки до этого пышного дома простиралось значительное расстояние. Сей особняк напоминал французский дом в «Большом стиле». Прямоугольные, гранитные кирпичики формировали крепкие, монументальные стены; шпалеры, увитые диким виноградом, доходили до второго этажа; высокие, резные окна украшали бархатные портьеры; лепные пилястры в виде цветочной мозаики спускались с крыши до земли; изящный портик с шестью колоннами венчался белым треугольным фронтоном – таков был дом мадам Лагранж.
К счастью для поручика, ему не пришлось долго искать Полин. Она качалась в гамаке, растянутом меж двух апельсиновых деревьев, и потягивала из бокала темно красное вино. Рядом с ней, не двигаясь и почти не дыша, стоял обнаженный шоколадный мурин, чьи выпуклые гениталии прикрывал лишь беленький передник и, не дыша, с обожанием смотрел на вою хозяйку. Полин была одета в кружевное легкое и чертовски роскошное платье бирюзового оттенка с изумительным декольте. Волосы ее, заколотые на затылке, прикрывала белая ажурная шляпка. Весь вид красотки был настолько потрясающим, что Василий Степанович просто обомлел.
– Здравствуйте, мадам Лагранж, – робко произнес он.
Полин поставила бокал на серебряный поднос, протянутый ей учтивым слугой и, взмахнув длинными ресницами, посмотрела на Василия Степановича.
– Господин Рукомойников? Я не ошиблась? Обер-офицер лейб – гвардии гренадерского полка?
– Так точно-с, мадам, – Василий Степанович низко поклонился. – Разрешите поцеловать вашу ручку, мадам?
Полин обворожительно улыбнулась и протянула старому вояке обе прелестные ручки, с которых она стянула кружевные перчатки.
– Ах, какие у вас вкусные ручки, – прошептал поручик, целуя их долгим поцелуем.
– Ваши усищи щекочут мои пальцы, – хохотнула Полин. – Я представляю, как могут они щекотать и все остальные места…
– Всенепременно, мадам, – краснея от радости, произнес Рукомойников. – Если вы желаете, то я смогу вам сие свойство моих усищ наглядно продемонстрировать. Я их, знаете ли, мою с французским мылом, расчесываю и душу лоделавандом.
– Вот как? Ухаживаете, значит?
– Всенепременно.
– Конечно же, я пожелаю, – подмигнула ему кокетка.
Она соскочила с гамака и, надев туфельки, прошла вперед по дорожке, призывно виляя, бёдрами.
Глядя на эту роскошную дамочку, Василий Степанович даже забыл на время о цели своего визита. Словно змей за факиром, он бежал за Полин, желая сжать ее в своих крепких объятиях.
Полин улыбалась и стремительно двигалась меж фруктовых деревьев, увлекая за собой нового ухажера.
Расстроенный таким поворотом, голый шоколадный страж присел на опустевший гамак и принялся горько плакать. Качаться и плакать на гамаке.
Через некоторое время Василий Степанович нагнал проказницу и крепко сжал ее в объятиях. Ее настырная ручка коснулась его вмиг затяжелевшего паха.
– Ну-ка, герой, покажи мне то, что у тебя находится между ног, – задыхаясь, произнесла она.
Василий, не мешкая, стал расстегивать пуговки у офицерских брюк.
– Всенепременно мадам. Мой жеребец, я полагаю, не разочарует вас своим видом. На его приличные размеры не жаловалась ни одна дама.
Полин перехватила его порыв.
– Обожди немного, Васенька. Мы с тобою сейчас забудем обо всём на свете. Давай, ты сначала расскажешь, для чего ты пожаловал ко мне.
– Я? – оторопело моргая и тяжело дыша, произнес поручик. – Я зачем пришел? Да, вот за этим же.
– Очнись, Васенька. Ты хотел мне что-то рассказать.
Она увлекла его на одну из садовых скамеек:
– Отдышись и рассказывай. И только потом, может быть… – она хитро посмотрела на его вздыбленный пах.
Василий Степанович стал с трудом вспоминать о том, зачем он появился в этом роскошном парке, возле этой прекрасной женщины.
– Ах, да! – выпалил он. – Я же пришел рассказать тебе о том, что наш общий знакомый, Владимир Иванович Махнев, кажется, попал в большую беду. А вместе с ним и двое его товарищей.
– Вот как? – лицо Полин сделалось озабоченным.
Она встала и прошлась по дорожке, посыпанной мраморной крошкой, а после наклонилась и сорвала с клумбы какой-то диковинный лиловый цветок. Она поднесла его к маленькому носику и вдохнула аромат.
– В беду, говоришь? – стараясь выглядеть равнодушной, произнесла она. – Ну и пусть. Пусть получает по заслугам.
– Полиночка, душка, королева несравненная, – затараторил Василий. – Вы, женщины, конечно, очень странные создания. И я вполне себе допускаю, что этот охламон Володька мог чем-то тебя обидеть.
– Мог, – кивнула она, пристально рассматривая бархатистые лепестки. – Еще как мог. Он оскорбил во мне женщину. Он оттолкнул меня.
– А… Так это было тогда, когда он после очередного урока вернулся таким изувеченным, будто и не мужчиной вовсе.
– Да, именно тогда. Да и потом еще было. Знаешь что, Васенька, я такие вещи мужчинам не прощаю. Поэтому шут с ним. Пусть сам выкарабкивается.
Она присела на скамью и вновь задумчиво посмотрела на лепестки цветка.
– Да и к тому же у него есть любовь в Яви. Он вечно таскается к этой Глашке, пренебрегая местными женщинами. А раз так, то какая может быть к нему жалость?
– К Глашке, да… – кивнул поручик и стал в нервном порыве кусать заусенец. – С той Глашкой тоже все непросто. Не даст Виктор им быть вместе.
– А меня это не касается. Довольно… Я однажды уже спасла его. А благодарности за это не получила.
– Полиночка, но ведь окромя тебя, его здесь никто ведь не спасет.
– А что там с ним случилось?
– Я и сам толком не знаю. Овидий сказал только, что он может лишиться самого дорогого, что есть у каждого мужчины. Называл всё «Тьмой Египетской».
– Ах, вон оно что… – протянула Полин. – Я, кажется, догадалась, кто приложил к этому руку. По-правде говоря, личность, угрожающая нашему общему знакомому, и мне не особо приятна. Но я не могу ничего с этим поделать. Там все серьезно. И все это, похоже, сильнее меня.
– Жаль, – опечалился Рукомойников. – Пропадут же мужики ни за что.
– Здесь нет тех, кто ни за что пропадает. И потом никуда он не пропадет. Вернется в свой домик. Станет и дальше жить-поживать. Правда, немного покалеченный. Ну, так и пусть.
Полин хохотнула.
– Зачем ему быть мужчиной, если он не хочет меня?
– Ох, женщины, – с легкой укоризной произнес поручик. – Коварство ваше имя.
– А ты, Васенька, хочешь меня?
– Еще как! – поручик упал на колени и обнял Полин за ноги. – Я мечтаю, быть с тобою вечность…
– А старый содомит Овидий разве не истребил в тебе самцовый дух? Это похотливая заморская обезьяна не обратила твою алую кровь в голубую? – хихикала она.
– Нет! – качнул кудрявой головой поручик. – Попутал малость, не скрою. Но женщин я все равно люблю! Даже еще больше.
Полин достала шерстяной английский плед и расстелила его прямо на траве стриженого газона.
– Раздевайся! – приказала она.
Василия Степановича не пришлось уговаривать. Он довольно быстро скинул с себя военный мундир и остался в одних лишь кальсонах. Потом были сняты и они. Их Василий Степанович водрузил на ветку орешника, подобно белому флагу.
Полин же довольно быстро отстегнула турнюр из китового уса с пышной юбкой и осталась в одном корсете и беленьких батистовых панталончиках. А после были сняты и сами панталончики, обнажив спелые ягодицы и сдобные ляжки проказницы, меж которых влажно поблескивал полураскрытый от вожделения бутон.
– Поленька, да как же ты хороша! – прошептал поручик и, обняв ее за талию, стал нежно целовать женщину в губы.
– Ах, как мило щекочут меня твои усы, – с придыханием произнесла она.
– Ты ляг на спину и раздвинь ножки, мои усы тебя еще немного пощекочут.
Заплаканный шоколадный мурин стоял за розовыми кустами и совершал характерные движения правой рукой, наблюдая за тем, как несколько часов подряд его хозяйку обласкивал седой русский вояка.
Весь розовый куст был забрызган белым густым семенем. Мурин кончал всякий раз, когда поручик вновь и вновь загонял своего бравого жеребца в роскошное и спелое лоно похотливой ведьмы Полин.
– Не может быть, – повторял Владимир, бледнея и мотая в страхе головой.
– Что? Что ты там увидел? Никак привидение?
– Да, похоже, что оно. Лучше бы я и в самом деле увидел привидение.
Наши старые знакомые все так же находились на балу в темном городе, в огромном и весьма необычном доме, по приглашению таинственной незнакомки.
– Это кто ж такие? – спросил Макар у стоящего рядом мужчины, одетого в военный мундир.
– Это? – из-за плеча ответил ему военный. – А это хозяйка дома, графиня Нефёдова, Наталья Федоровна.
– Вот как. А рядом с ней кто?
– Тот, что повыше – это её братец Серафим Фёдорович Нефёдов. А далее идет председатель местного дворянства Кузьма Селиванов.
– Это который высокий и сутулый, Серафим?
– Он самый. Он с ней живет. Помогает ей во всех делах.
– А председатель дворянства чего такой?
– Какой такой?
– Да, рожа у него на бабью похожа, и волосы, будто в косу заплетены?
– Так и есть, в косу. Он же помимо этого является главарем местной скопческой секты.
– Вон оно что! Скопец что ли?
– Не знаю точно – скопец или хлыст. Но, его в нашем городе все уважают. Он очень богатый. И дружит с графиней.
– А четвертый кто ж таков?
– А это местный жулик, – хихикнул военный. – Хоть и графом его все величают.
– Прям так жулик?
– Ну, официально-то он председатель торговой палаты. Но все его знают как первого спекулянта, взяточника и темного маклера. Зовут его Корсаков Иван Петрович. Говорят даже, что у него в подчинении есть шайка настоящих разбойников.
Проговорив все это, мужчина в форме военного отошел в сторону.
А трое друзей продолжили негромкую беседу, изредка поглядывая на середину зала.
– Знаю я этого Корсакова, – озабоченно произнес Махнёв. – Это ведь от него, братцы, мы еще недавно бежали. Он оказался любовником той Людочки из ресторана.
– Вот как? – шепотом отозвался Булкин.
– Именно! Он и гнался за нами по лестнице.
– Во-он оно что! Эко лихо-то.
– И это еще не все… Помнишь, Макар, ты спас меня однажды из картины. Там я загулял с одной красавицей. Еленой звали.
– Помню, а как же.
– Но ты наверняка толком не помнишь лицо ее муженька, Грабова Ивана Петровича, который был похож на Нептуна.
– Какого еще Нептуна?
– Да, не столь важно, какого, – отмахнулся Владимир.
– Конечно, я не помню этого Грабова, потому что видал его только издалека, и то в окошке. Он тогда с женой ссорился.
– Вот. Так этот Корсаков и тот Грабов – одно и то же лицо. И всякий раз, как сводит меня с ним судьба, он в отместку за своих женщин мечтает меня изувечить.
– Экий упырь…
– И это еще не всё! – выпалил Владимир. – Двух других я тоже отлично знаю. Вернее узнал, хоть это и невероятно.
– Кого же? – спросили Травин и Булкин.
– Хозяйку дома и ее братца…
– Да, кто ж такие?
– Вы не поверите, но эта женщина, на самом деле, еще недавно жила в Древнем Египте в 1525 году до нашей эры, во времена правления египетской царицы Хатшепсут. А тот высокий мужик, похожий на лиса или шакала, на самом деле является Сераписом. Ее слугой.
– Ага, это её мы тогда видели на золотой колеснице?
– Её, – кивнул Владимир. – Там, в Древнем Египте, они хотели меня женить на этой африканской ведьме.
– А чего ж ты отказался? – хмыкнул Макар.
– Да, я же рассказывал обо всём, когда мы выпивали с тобой.
– Помню-помню. И про то, что зовут эту еПипетскую бабу Нефтидой. И про то, что она тебя кастрировать хотела. А как не вышло, так решила тебя крокодилам скормить. Всё я помню. Мы с тобой еще мечтали её изловить.
– Мечтали, – шепотом передразнил его Владимир. – Беги и лови. Вон она, целёхонька стоит. Аркан дать тебе? Или лучше гарпун?
– Ну, вокруг неё много людишек разных крутится. И стража опять же. Пока, видимо, не получится, – обескуражено хмыкнул Булкин.
– Подождите, господа, – не выдержал Травин. – Вы утверждаете, что эта русская графиня на самом деле египтянка?
– Она самая, Родион Николаевич.
– То-то я смотрю, она слишком смуглая. Почти мулатка. А как она тут? Откуда взялась?
– А черт ее знает.
Тем временем гул и перешептывания в толпе стихли, и графиня Нефёдова взяла слово:
– Я приветствую вас, господа, на моем ежегодном осеннем балу, – произнесла графиня каким-то таинственным голосом, от которого пошло по залу звенящее эхо.
«Это точно она, – лихорадочно думал Владимир. – Я узнал ее ведьминский голос. Она разговаривает с мужчинами, будто сама сладкоголосая Сирена. И даже акцент какой-то слышен».
– Она точно не русская… – задумчиво произнес Травин.
– Ага, слышите?
– Будто акцент какой-то в речи её.
– Угу, крокодиловый акцент… – отхлебнув из бокала шампанского, нервно произнес Владимир. – Я даже полагаю, что где-то здесь у неё и бассейн с крокодилами имеется.
– Господа, Я хочу, чтобы вы веселились и танцевали до самого утра. И пусть эта ночь длится бесконечно! – радостно продолжила графиня.
– О, это она умеет – ночи до бесконечности тянуть. Они здесь все мастаки – игр со временем. Так все гости станцуются, что тошно им к рассвету станет.
– А нам-то что делать? – нахмурился Макар. – Тут вообще публика странная. Ни одной дамы настоящей нет. Одни мужики, переодетые в бабские платья.
– А нам, Макарушка, видимо, надо незаметно бежать отсюда, – решительно произнес Владимир. – Сейчас начнется очередной танец, и мы потихонечку улизнем к выходу.
В это время графиня стояла уже посередине огромного зала и, как показалось Владимиру, пристально смотрела на него своими изумрудными глазищами.
– У, какие бесовские глаза у этой ведьмы, – процедил Макар.
– Да, Макар, это несомненно Нефтида. Просто она обрядилась в современное платье. А если бы вы увидели ее в египетском наряде… Там у нее на голове был парик, а не шее усех из драгоценных каменьев. И платья там она чаще надевала такие тонкие, что через них просвечивали все ее дамские прелести.
– Да, какие уж там прелести, – усмехнулся Макар. – Судя по всему, слишком сухопара эта дамочка. Ехала бы назад в свой ЕПипет и щеголяла бы там маленькой голой задницей. А тут, что хорошего от нее можно ждать? Да и рядом с ней какие-то подозрительные типы крутятся. Один разбойник Корсаков, он же Грабов чего только стоит. И тот, что предводитель дворянства с бабьей рожей – тоже отвратный супчик. Кто только его предводителем сделал? Сразу видно, что сектант. Рожа слащавая и благообразная. Я видал у нас в Рязани таких скопцов. Их тогда даже судили однажды. Они в Покровке так всем головы заморочили своими речами о святости жизни «без мудей», что тамошние мужики и бабеночки сами себя добровольно всех причиндалов лишились.
– И я с такими не раз встречался, – признался Травин. – Их еще хлыстами называют. Они все очень богатые.
– А что им еще делать, малахольным, как не богатства стяжать? Других то радостей земных они лишены. Страшно сказать, они даже груди бабам отрезали и кое-что еще.
– Мерзость какая…
– Да, все это и есть мерзость, – согласился Владимир. – В скверный городишко мы с вами угодили, коли здесь правят балом такие персоны.
Как только оркестр заиграл вальс, и по зеркальному паркету вновь закружили пары, Владимир подал знак своим товарищам, и все трое быстрыми шагами двинулись в сторону выхода. Прямо перед ними нарисовалось несколько местных «дам» с усами, одетых в женские платья:
– Куда это вы? – спросила фальцетом одна из прохиндеек. – Неужто уже уходите?
– Да, нам пора, – сквозь зубы ответил ей Владимир, увернувшись от ее назойливых объятий.
– Да, куда же вы? – слышал он за спиной.
Друзья миновали широкую лестницу и были уже в большом холле на первом этаже. А сверху неслись всё новые и новые крики. Казалось, что многие гости бросились вслед за ними, догоняя по пятам и улюлюкая вослед.
– Они бегут! – неслось сквозь музыку вальса. – Держите их! Они бегут!
– Надо их догнать! Куда они?
Услышав грозные крики толпы, наша троица перешла на быстрые шаги, а после на настоящий бег.
Откуда-то сверху раздался зловещий женский хохот и, словно приговор, прозвучал голос Нефтиды:
– Не беспокойтесь, господа. Они далеко не уйдут! Их участь уже решена!!!
– А вот дудки вам! – крикнул в ответ Макар, показав толпе собственную согнутую в локте руку. – Вот вам! Вот вам! И вам тоже! – хохотал он, убегая.
Через несколько прыжков наши друзья оказались перед плотно закрытой входной дверью. Владимир первым дернул за ручку – тяжелая дверь отворилась. Но вместо улицы все трое очутились в совершенно темном помещении, похожем скорее на погреб. Здесь даже пахло почему-то, как в погребе – лежалыми овощами и кислой капустой. В темноте послышался отвратительный писк мышей.
– Где мы? – крикнул Макар. – Откройте двери, ироды!
Но вместо ответа пакетный пол, на котором они стояли, пошатнулся и со скрежетом поехал в разные стороны. Под ногами разверзлась глубокая пропасть, а наши друзья с криками полетели в него.
Летели они недолго, а приземлилась все трое на холодный каменный пол.
– Где мы? – охрипшим голосом произнес Макар.
– Похоже, в каком-то подземелье… – отозвался Травин.
– Замуровали нас, господа, эти ироды, – с унынием констатировал Махнев.
– Ох, и дурни же мы! Надо было сразу улепетывать оттуда, как только почуяли неладное. А мы еще разговоры вели, да шампанским угощались.
– Ну, кто же знал!
– Вляпались, словно дети малые.
Когда глаза привыкли к полутьме, все трое поняли, что находятся они не просто в подземелье. Все трое сидели в настоящей клетке с толстыми чугунными прутьями. На каменном полу валялись вороха соломы. А в углу стояло деревянное ведро.
– Вот вам, господа, и нужник. А вот и перина, – зло констатировал Макар. – А вот и дверь тут имеется. Да только закрыта она на чугунный замок.
Он попытался налечь на дверь сильными плечами. Но все было тщетно. Дверь даже не сдвинулась с места.
Вокруг царила полная и оглушительная тишина. Не было слышно ни голосов, ни музыки. Только вдалеке монотонно капала вода, и шуршали в темноте крысы.
– Что может быть хуже, чем оказаться в Аду? – с усмешкой изрек Травин. – Но, оказывается, есть вещи еще хуже – это оказаться в адовой темнице.
– Да уж, – фыркнул Макар.
И в этот самый момент они услышали чьи-то мерные шаги. Судя по всему, это были шаги мужчины. Он шел откуда-то издалека, и каждый его шаг подхватывало гулкое эхо, унося все звуки куда-то ввысь.
Невидимка чиркнул огнивом, и вся темница озарилась ярким факельным светом. Благодаря этому свету наши друзья смогли четко рассмотреть то помещение, где они находились. Это был настоящий каменный мешок с высокими стенами и потолком, уходящим в неведомую высь. Перед клеткой, в которой сидели наши друзья, располагалась просторная площадка. А впереди стояло нечто, поблескивающее издалека светом червонного золота.
– Замок какой-то, что ли? – присвистнул Макар.
– Похоже, на то…
Высокий и сутулый человек в черной монашеской рясе медленно обошел зал и зажег еще несколько факелов. Теперь помещение было полностью залито ярким светом. И наши друзья смогли с легкостью рассмотреть, что на приличном расстоянии от них располагался старинный стол с несколькими, такими же древними резными стульями. А рядом со столом, на небольшом возвышении, находился золотой трон, исписанный древнеегипетским иероглифами.
– Братцы, – прошептал Владимир. – Я помню этот золоченый стул. На нем восседала Нефтида, когда я летал в Древний Египет.
– О, видать, эта сколопендра прихватила его с собой из своей Тмутаракани.
Сутулый мужчина в рясе поправил трон и расставил ровнее стулья. Все его движения были размеренными и неторопливыми.
– Судя по облику, этот монах на самом деле Серапис. Ее слуга.
– Чего он тут копошится?
– Вроде, стулья расставляет.
Откуда-то сбоку, через невидимую дверь, зашли двое полуобнаженных мужчин и женщина.
Каково же было изумление Травина и Булкина, когда они увидели, что эта троица была похожа на людей, сошедших с древнеегипетских фресок. Все трое казались неимоверно смуглыми и худыми. У всех троих на голове красовались черные парики с множеством косичек, а на бедрах висели коротенькие полотняные схенти. Торсы мужчин при этом были полностью обнажены, а у женщины на месте груди была повязана тонкая белая ткань, похожая на бинт. В руках мужчин были кожаные тимпаны, а у женщины – серебряный систр. Они постелили на каменном полу тростниковую циновку и уселись рядком, ожидая команды, исполнить мелодию.
– Как всё странно. Они такие необычные, – прошептал Травин. – Будто их и вправду пригласили из Египта.
После троицы музыкантов в зал вошли еще двое: первым шел благообразный, женоподобный и тучный председатель местного дворянства Кузьма Архипович Селиванов. Он был одет в длиннополый серый кафтан, сшитый из добротного сукна, и мягкие яловые сапоги. Шел он медленно, переваливаясь на ходу по-бабьи широким задом. Белесые сальные волосы были расчесаны на прямой пробор и висели неопрятными сосульками. Его мучила отдышка. Он медленно приблизился к столу и, отдуваясь, присел на высокий стул. Вслед за ним бодрой походкой, чуть подпрыгивая на коротеньких ногах, влетел граф Корсаков Иван Петрович, который по признанию Владимира, был точной копией некоего Ивана Грабова, супруга незабвенной Елены. А впрочем, в голове Владимира уже была такая путаница из разных образов и персонажей, что он мог вполне себе спокойно всё перепутать.
Корсаков, одетый в модный фрак, тоже занял свое место за столом. Рядом с ними присел и Серафим Федорович. Длинные смуглые ладони стянули с головы темный капюшон монашеской рясы и обнажили волчий профиль этого человека.
– Ну, точно, братцы, это Серапис! – громким шепотом пояснил Владимир. – Видите, у него еще нос смахивает на волчий.
– Да, похож на зверя, схимник окаянный.
– А он и оборачивался шакалом. А вернее Анубисом. Это египетское божество с телом человека и шакальей головой.
– А ты в ЕПипте водки случайно не пил?
– Пил-то я там мало, а то, что опоить меня могли зельем каким-то, так это запросто.
– Вот и мерещились тебе там оборотни лютые.
– Ты гляди, Макарушка, как бы тут эти людишки снова оборотнями не стали. Уж не для радости они нас в клетку-то посадили.
– Да, скверное дело, – с унынием констатировал Травин.
Пока они перепирались, трое музыкантов ударили в кожаные тимпаны, а египтянка зашелестела серебряным систром. Под эту таинственную мелодию, где-то высоко от пола, прямо в темной каменной стене вдруг распахнулась неведомая дверь, и от нее по направлению вниз проступила из воздуха неоновая лестница. Каждая ступень этой лестницы горела в полумраке лиловым, алым, зеленым и синим светом. Ступени лестницы переливались так, что было больно глазам. А на верхней ступени стояла сама Нефтида и лучезарно улыбалась победной улыбкой. Одета Нефтида была почти так же, как в день казни, когда Владимир был приговорен к мучительной смерти. На ней был надет тончайший светлый хитон из виссона, с роскошным золотым поясом и длинным шлейфом из невесомого газа. Золотыми нитями был щедро расписан весь подол, лиф и рукава. Помимо этого, у платья был такой странный фасон, что открывалась часть талии, плоского живота и смуглой груди зеленоглазой красавицы. Голову вновь украшал довольно сложный золотой убор, возвышающийся от макушки великолепным расписным конусом. Подведенные сурьмой глаза сверкали, словно два огромных изумруда.
– Какая красавица! – ахнул Травин.
– Да уж, хороша стерва. А глаза-то как сверкают. Сразу видно, что ведьма! – согласился Макар, не сводя с Нефтиды восхищенных глаз.
– Вот и я когда-то был ею очарован. Да, только она меня мечтала изувечить.
– Ты прав! – крикнула Нефтида, глядя с высоты на Владимира. – Я мечтала тебя изувечить! – расхохоталась она и стала спускаться по светящимся в темноте ступеням.
Она почти не перебирала ногами. Казалось, что она плавно слетает вниз, пренебрегая законами земного притяжения. Когда она очутилась на полу, то быстрыми шагами направилась в сторону клетки. Через мгновение ее тонкие пальцы, унизанные драгоценным перстнями, перебирали чугунные прутья. А наши герои могли легко лицезреть не только прекрасное лицо знатной египетской дивы, но и ощутить неземной аромат, идущий от ее одежды и смуглого тела. От нее пахло невероятными духами, которые в Египте назывались «кифи». В них присутствовали ноты ладана, мирры, сосновой смолы, мяты, корицы, кардамона, можжевельника и розового масла. Эта смесь благоухала так сладко и таинственно, что впечатлительный Травин чуть не упал в обморок.
На Булкина Нефтида глянула изумрудными глазищами и рассмеялась так звонко, что зазвенели жемчужины, вплетенные в ее роскошные волосы, а от тяжелого усеха брызнул фейерверк разноцветных огней. От ее сияющего лика и гладкой смуглой кожи струился такой жар, что Макар охнул и повалился на каменный пол. Рядом с ним повалился и Травин.
– А ты что не падаешь? – рассмеялась она, глядя в глаза Владимиру.
– Я привык к вашей красоте.
– К моей красоте невозможно привыкнуть, наглый дворянчик.
– О, теперь вы даже знаете о моем происхождении.
– Я довольно изучила тебя, хитроумный этруск Фрасий. Только никакой ты не Фрасий. Тебя зовут иначе. Тебя в этом мире зовут Владимиром Ивановичем Махневым.
– Да, я Владимир Махнев. И что с того?
Она отпрянула от решетки и прошлась по каменному полу. В это же самое время Травин и Булкин пришли в чувства и потихонечку вставали с колен.
– Ты прав, я мечтала тебя убить. Как только я поняла, что какая-то неведомая и могущественная сила унесла тебя из бассейна с крокодилами и спасла тебе жизнь, я была сильно опечалена. Не просто опечалена. Я не могла ни пить, ни есть от жгучей боли и обиды, терзающей мое нежное сердце. Помимо личного оскорбления, ты нанес оскорбление богине Изиде. И это – самое главное.
– Вы не могли ни есть, ни пить из-за того, что не убили меня? – вызывающе произнес Владимир.
– Да, я должна была тебя убить.
– Но, почему?
– Потому что ты оскорбил меня отказом, не захотев на мне жениться.
– Разве вам мало мужей?
– Нет, их было предостаточно. Но именно тебя мне не хватало для полного счастья. Скажу даже больше – я помнила о тебе почти до самой старости. Нет, я жила вполне себе благополучно, и дней моих не омрачали ни болезни, ни нужда, ни тревоги. И лишь одно обстоятельство всякий раз портило мне настроение. И этим обстоятельством был именно – ТЫ. А после смерти я находилась в иных мирах. Но об этом тебе не положено знать. Скажу лишь только одно: когда благородный и всесильный демон Виктор призвал меня в свое царство, я согласилась без рассуждений. И целью моего появления здесь был именно – ТЫ. Предначертание должно быть исполнено. Ты должен принести жертву богине Изиде. Жертву в виде оскопления. Полного и чистого. И только после этого я назначу тебя своим мужем. А так, как мы медлили с нашей жертвой столько веков и не оправдали надежды всемогущей Изиды, то вместе с тобою будут оскоплены и твои верные друзья. Тем самым мы принёсем свои глубокие извинения Изиде за не исполнение ее первой воли.
– Бедная, а как ты тут живешь без своего многочисленного сераля? Где все твои кастраты? Так и иссохли мумиями в твоем кровавом Египте?
– Верно, иссохли… Но мне понадобилось совсем немного времени, чтобы пополнить их ряды новыми кандидатами. Их сотни.
– Вот как?! Ты и здесь уже изувечила кучу мужчин?
– Ты был на моем балу. И видел их. Их сотни, а будут и тысячи. И ты станешь одним из них.
– Все эти мужики в бабских платьях, и есть твои мужья? – презрительно хмыкнул Владимир.
– Да. Это они. На этот карнавал я приказала им одеться в дамские туалеты. А так они чаще одеты, как обычные мужчины. Серапис и Кузьма Архипович помогают мне в ритуалах оскопления.
– И Корсаков-Грабов, как я погляжу, тоже к вам подвязался? Так?
– Верно… – усмехнулась она.
– Этот упырь мечтал меня изувечить еще тогда, когда я переспал с его женой Еленой.
Нефтида хмыкнула в ответ.
– Слышь, ты, упырь, – громко крикнул Махнев, обращаясь к Корсакову. – Твой сын-то от меня зачат!
– Я знаю, – со зловещей улыбкой отвечал Корсаков, поигрывая в руках небольшим, но острым серпом. – Я все знаю, Махнев. Гляди, какую штуку я выточил как раз для тебя. И тут мы с Натальей Фёдоровной находимся в полном согласии, – он хохотнул. – У нас с ней на тебя, развратник нижегородский, общие планы. Не позднее, чем завтрашним утром они, к счастью для всей нашей компании, наконец-то осуществятся.
– Не скрою, что у меня были мысли о том, что я должна тебя убить. Исполнить ту казнь, которой ты избежал, – продолжила Нефтида.
– Вы тут, поди, и крокодильчиками обзавелись? Как они, местные, небось, не такие зубастые?
– Обзавелась, – хищно улыбнулась она. – На местных крокодилов я не жалуюсь.
– Я рад за вас.
– Так вот, я хотела казнить тебя. Но наш хозяин не разрешил мне исполнить сей приговор. Он сказал, что вы трое должны остаться живыми.
– Во-от! А потому выпускай нас отсюда, ведьма египетская… – встрял Макар.
– Тебя, купчишка, никто не спрашивает. Насчет кастрации меня никто не предупреждал.
– Так ты бы его спросила, сколопендра ты, африканская… Кошка ты заморская.
– Зачем? Я поставлю его перед фактом. Сия операция не отнимет ваши жалкие жизни, хоть и изменит вашу природу. Навсегда! Довольно прений. Завтра утром состоится экзекуция. А сегодня… Сегодня мы лишь соблюдем некоторые формальности.
– Формальности?
– Да! – торжественно произнесла она и двинулась к роскошному золотому креслу.
С грацией, достойной пантеры, она присела на трон, удобно положив ногу на ногу, и трижды хлопнула в ладоши.
– В вашем времени принято подвергать наказанию только по решению суда. Вот мы и исполним все формальности. Итак, начинайте.
Первым из-за стола приподнялся Кузьма Архипович Селиванов. Он одернул полы длинного кафтана, огляделся по сторонам и произнес высоким голосом:
– Вы все, господа, знаете, что я в нашем городе – человек весьма уважаемый. Мало того, меня даже в Губернском совете знают все, как добропорядочного господина, который печется не только о благополучии паствы моей общины, но и о благополучии всех жителей нашего города. Вот тут уважаемая Натальюшка Фёдоровна изволили – с сказать, что мы должны провести над этими тремя распутниками суд. А после суда осуществить некую экзекуцию. То бишь, исполнить наказание телесное. Нанести увечье через оскопление греховной плоти.
– Так точно, – встрял Корсаков.
– А я вот что, господа, хочу вам на это возразить. В моей общине сия экзекуция называется «Исполнение воли божьей» и считается вовсе не наказанием, а честью и радостью – очищения от скверны бесовской. Ибо сказано в писании, что всякая «Лепость» или вожделение – является грехом скотским, похотью бесовской и искушением адовым. Вожделение есть одно из величайших зол в мире; оно есть лютый змей, пожирающий весь мир; оно от Бога отвращает, и к Богу идти не допущает. Половые органы и связанная с ними похоть – являются источником всяческого зла на земле».
Он кашлянул и с важным видом оглядел всех присутствующих.
– Я продолжу. В Райском Эдеме у Адама и Евы были тела, лишенные всяческого срама. Они не были изуродованы бесовскими отростками у мужчин, и бесовскими же дырами у женщин со срамными губами. Когда же они согрешили (половыми пожеланиями), то на теле их и образовались отличительные знаки мужчины и женщины; и знаки эти изуродовали человека физически, они же извратили и его нравственную природу. Так как половые органы – следствие греха, и сами они служат источником всякого зла, то, чтобы очистить тело и поднять человека нравственно, необходимо их уничтожить, или отсечь! И только таким путем может быть достигнуто такое состояния, в котором уже невозможно грешить. Стало быть «Оскопление» – и является самым богоугодным действом. Отсечь этим троим все их греховные причиндалы надобно под самый корень. Отсечь и прижечь срамные места калёным железом. Дабы на пустое место весь срам назад не вернулся, подобно змею, который норовит вернуться в свое логово. Змея этого надо изгнать из тела так, чтобы он заново хвост свой не кинул. Для этого я трижды проведу анафемским камнем по пустому месту и заговор прочту.
– Во-от ведь, дело Кузьма Архипович говорит, – встрял Корсаков. – Так их – камнем анафемским и заговором полечим, опосля серпа и каленого железа – и навек забудут они пакости бесовские.
Толстый кастрат сладко улыбнулся и кивнул Корсакову.
– У меня только один вопрос к тебе, Кузьма Архипович.
– Слушаю внимательно, Иван Петрович.
– Скажи, мне, как человек знающий. Неужто бывают случаи, что змей заново «кидает свой хвост»? Если анафемским камнем не провести по пустому месту, где уд торчал, и заговор от бесов не прочесть, то что, он и вправду назад отрастает?
Селиванов отер платком потное лицо.
– Скажу сразу: в моей общине таких случаев не бывало. Потому что я порядок знаю, и весь обряд исполняю исправно. Делаю так, как сказано в «Послании пророков скопческой общине». Там весь обряд описан до деталей. И потому у нас не бывало таких скверных историй, чтобы удище бесовский заново вырос. Мои скопцы все, как на подбор, чистые, аки херувимы. Но я слыхал о такой напасти про иные секты. Были такие случаи в одном из Поволжских уездов. Были в Елани, и в Пскове.
– И как же? – Корсаков с интересом смотрел на Селиванова.
– А как иначе-то? Вторично таких оскопляли. Но уже с заклинанием от бесов. Как отсекли повторно, так уж и не росло на этом месте нечаво…
– Во-он оно что, – подивился Корсаков.
– А как же. Во всём порядок должОн быть. Сделаешь ежели что не по уставу, так бес твоей оплошностью тут же и воспользуется – хвост свой змеиный из грешного тела и выкинет.
Макар сидел прямо на полу, уперев голову в каменную сырую стену, и внимательно слушал речь благообразного скопца.
– Вот же образина, – прошептал он с отвращением. – Меня сейчас точно вытошнит.
– Да, лучше уж еще несколько раз умереть, – прошептал бледный, словно полотно, Травин. – Чем подвергнуться подобным издевательствам.
– Итак, я подведу итог, – продолжил Селиванов. – Мы можем назвать эту троицу божьими избранниками, которым выпало счастье «обеления». И мы окажем им эту честь, проведя «огненное крещение», посадив их сразу же на «белых коней»[38].
– Хороших судей она себе нашла, – хмыкнул Владимир. – Эти не только нас с удовольствием изуродуют, но подведут под это злодейство свои религиозные основания. Оказывается, Господь создал Адама и Еву без всяческих гениталий. По мнению этого Кузьмы Архиповича, всякое вожделение это – грех. Ну, в этом суждении о грехе и православные попы недалеко от этого умника откатились. Но те хоть не лишают человека самой возможности отправления плотской нужды. Хотя, и ставят ее в известные рамки. Вот вам, господа, еще один пример религиозной зауми.
– Я думаю, что ни один православный священник не согласился бы с этой ересью.
– Может, оно и так. И я точно знаю, что Православие это осуждает. Но в этом чёртовом городишке такие вот Кузьмы Архиповичи играют роль первой скрипки.
Тучный Селиванов закончил свою благопристойную речь, отер платком пот с розового лба, и тяжело осел на стул. После него вскочил Корсаков и затараторил:
– Я не силен в церковных проповедях. Я скажу всё проще и доступней: этот донжуан когда-то соблазнил мою законную супругу Елену Николаевну Грабову. Соблазнил не абы как и втихую – где-нибудь украдкой в спаленке темной, или на сеновале. Нет! Он сожительствовал с ней несколько дней в весьма извращенной форме. Он делал это столь затейно, что бедная женщина до сих пор успокоиться не в силах. Я уж и священника к ней приглашал – прелесть бесовскую с неё снять. Каяться в грехах и посты держать поп наш велел. А что толку. Что ни ночь – она всё во сне имя ирода этого шепчет. Вся так и горит в огне страсти бесовской.
– Во-от оно что! Гладен бес до искусов плотских, – с радостью встрял Кузьма. – Гладен до затейных ласк. И только лишившись первопричины всех плотских вожделений, человече способен отринуть от себя прелесть анафемскую.
– Мне даже пришлось на время покинуть свою супругу Елену, – продолжил Корсаков. – Хотел я было, отослать ее в женский монастырь, да стало сына ее жалко. А в этом городе со мной случился иной жестокий карамболь. Есть у меня теперь невеста. Дворянка она и по-французски говорит. И зовут ее Людмилой. И представьте себе, господа, вернулся я нынче из дальней поездки. Соскучился по невесте-то своей. Приехал к ней с дарами аглицкими. Пришел, а у неё в шкафу, знаете, кто сидит?
– Кто же? – с улыбкой поинтересовалась Наталья Фёдоровна.
– А сидит у неё в шкафу этот растлитель нижегородский! – прокричав это, Корсаков указал темным перстом на Владимира.
– Вот как? – хмыкнула Наталья Фёдоровна.
А вслед за ней рассмеялись брат Серафим и Кузьма Архипович.
– Именно! Вам потешно, господа, слушать мой рассказ. Но мне и тогда, с моей законной супругой Еленой было не до смеха, и сейчас.
– А как же ты, каналья, имея венчанную супругу с дитем, завел и тут себе невесту? – не выдержал Макар.
– Да, у него, Макарушка, помимо Людочки, в городишке этом полным-полно невест, – отозвался Владимир.
– А это не твоего ума дело! – гневно выкрикнул Корсаков и подбежал к клетке. – Я очень жалею, что тогда не успел тебе яйца отрезать. Кабы успел, то Людочка мне тут бы рогов не наставила.
– Что Людочка, что Елена, обе они, наставили тебе рога лишь по одной причине.
– Это какой же?
– А потому, что скучен ты, Корсаков. И не столь хорош в постели, как им бы этого хотелось, – смело парировал Махнев.
– Ну, погоди! – сотрясая нечистым пальцем, грозил Корсаков. – И тебя и твоих дружков я завтра самолично изувечу.
– Чеши отседа, гиена еПипетская! – шугнул его Макар.
Корсаков отбежал от клетки и присел за стол.
– Ну что, господа, кто еще желает высказаться? – с царственной улыбкой произнесла Наталья Фёдоровна. – Серафим, есть ли что тебе добавить?
– Госпожа, я еще не совсем привык к языку и обычаям этих людей. А потому я отвечу не как Серафим Нефёдов, а как твой верный слуга Серапис: завтра на рассвете пусть исполниться воля египетских богов. И к алтарю Изиды пусть будет брошена кровавая жертва. Да, будет так. И пусть боги вечно хранят Египетское царство. И тысячи тысяч лун пусть всходят и заходят над царственным Нилом и долиной Гиз. А ты, лучезарная Нефтида, привана исполнять божью волю на земле египетской. Пройдет еще немного времени, и вся земля станет Египетским царством.
– Что ж, лучше и не скажешь, верный мой слуга Серапис. Благодарю тебя, славный сын Анубиса. – Да, исполнится воля богов Египетских!
– Господа, А эти упыри, похоже, уже всё за нас решили. Вот и весь суд! Я в жизни не встречал большей мешанины из религиозных и светских воззрений. Их логике бы сам Велиал[39] позавидовал, – с горечью произнес Травин. – Нет, господа, надо же что-то делать. Может, Виктор все-таки вызволит нас отсюда?
– Может и вызволит, ежели это не его собственное желание. Ведь всех потенциальных пакостей этого мира мы с вами так до конца и не знаем, – произнес Владимир. – Когда я только прибыл в это царство, то наш учитель сказал мне несколько весьма значимых премудростей. Он поучал меня, не ждать «правды» от лукавых. И говорил фразу великого поэта: «Нет правды на земле. Но правды нет – и выше». Добавлю от себя лишь маленький штришок: «Её и ниже тоже НЕТ, дружок!»
– Да уж… – обреченно произнес Макар и схватился за голову.
Наталья Фёдоровна, она же Нефтида, легко встала со своего кресла и, словно вихрь, вновь подлетела к клетке с ошеломленными пленниками.
– Решено. С вами произведут кастрацию на утро следующего дня. И всю эту ночь вы проведете в страданиях. Страх будет мучить вас до самого утра. Страх и осознание неотвратимости наказания. У всех троих будут мучительно болеть тестикулы от осознания того, что очень скоро на их месте будет пустота, – плотоядно улыбалась она, заглядывая в глаза Владимиру. – Завтра ты узнаешь, какая это мука быть лучшим самцом этого царства, и в один миг лишиться этого счастья. У вас троих будет ошеломительное желание, испытать оргазм хоть напоследок. Но ваша мораль не даст вам сделать это спокойно, на глазах друг у друга. Ведь все вы привыкли работать правой рукой в одиночестве. Но, даже, если вы, по согласию друг с другом, решите пренебречь условностями вашего воспитания, то вы не сможете облегчить чресла именно из-за страха. Вы измучите свои жалкие пенисы. И когда к вам придет палач, они будут стоять у вас, словно оглобли, а ваши яйца будут полны, словно тугие кошельки венецианского купца. А потому во время экзекуции вы испытаете-таки ваш самый последний в жизни оргазм, который хлынет не семенем вашим, а кровью… – шептала Нефтида.
И ее зловещий шепот пробирал наших героев до сердечной боли.
– Сука… – ответил ей Макар. – Какая же ты мерзкая сука.
В ответ на гневные слова Макара, Нефтида расхохоталась.
– Специально для тебя, жалкий торговец тканями, я покажу тебе всё то, что будет с вами весьма наглядно. И покажу всю процедуру в двух вариантах. В первом – будущий скопец идёт на жертву добровольно. Задолго до обряда он постился и почти не пил воды. За пару дней до этого ему давали лишь несколько глотков «напитка благости», от вкушения которого, он пребывает в состоянии блаженного покоя и радости. А сам день экзекуции ждет, как самый торжественный день своей жизни. За пару суток до назначенной операции ему суровой ниткой обвязали пенис и мошонку, дабы в его мужских органах не появлялись живительные соки. Дабы отлила вся кровь. И эта, ритуальная обвязка, является великим благом, ибо само отсечение происходит почти безболезненно. Пенис падает на землю с тем же звуком, что падает сухой лист на траву. Легко и безмятежно. А после жрец прижигает рану раскаленным железом и посыпает медным купоросом, предварительно вставив в канал оловянный стержень со шпеньком. И этот шип с заглушкой до самой смерти будет отворять и затворять канал, из которого течет золотая струя. И если вы забудете затворить этот канал, то он может просто зарасти, либо ваша urina будет течь самопроизвольно. Почти у всех моих мужей эти штырьки отлиты из золота. А на шпеньке стоит моя фамильная печать, либо драгоценный камень. За послушание я часто одариваю их новыми стержнями с самыми дорогими камнями. Они иногда хвастают друг перед другом моими дарами. У самых достойных имеется целая коллекция из драгоценных стержней. Есть и те, кто просит изготовить стержень шире и длиннее. И я иду им навстречу.
– Варварская тварь! – крикнул Макар. – Замолчи!
– Но я еще не договорила, – зашипела Нефтида, извиваясь смуглым телом возле решетки. – Я ни слова не сказала вам о втором варианте. Второй муж идет на обряд без желания. Скажу больше – он бунтует, так же, как и вы. Так вот, ему никто не обвязывал пенис ритуальной нитью. Кровь не отлила от его члена. Мало того, я постараюсь приласкать его перед ритуалом, но не дать ему облегчиться. Он будет смертельно хотеть оргазма, но вместе него получит море боли. К тому же, накануне ему никто не даст «напитка благости». Ему даже опия никто не даст для облегчения его страданий. Ну, как? Понравился мой рассказ?
– Стерва!
– Так вот, ваш вариант – именно второй, – хохотала она, сверкая белоснежными зубами. От смеха трепетали золотые пластины, украшающие ее тяжелый усех и головной убор, и звенели золотые браслеты на запястьях и тонких щиколотках.
– Могу вас уверить лишь в том, что пройдет немного времени, и все ваши раны затянутся. А после… После настанут для вас самые томительные дни. Вас будут поить напитками, в которых есть афродизиаки. И смертельное желание будет рвать изнутри вашу изувеченную плоть. Вы будете с вечным вожделением взирать на мои обнаженные прелести, кои я стану демонстрировать перед вами. Ведь мужья – это те люди, которые имеют право взирать на своих жен в те часы, когда они обнажены. Так что моей обнаженной плоти будет перед вами предостаточно. А иногда я даю своим мужьям возможность, лицезреть и моих обнаженных служанок. И вся ваша жизнь будет одним мучительным и долгим вожделением, у которого нет, и не может быть исхода. НИКОГДА. Но самое забавное это то, что со временем вы будет получать высшее наслаждение именно от этой вечной муки… Наслаждение от самих страданий.
После длинного монолога Нефтида отлетела от клетки.
– Введите двух новых пленников, – громко крикнула она. – Я хочу показать Владимиру и его друзьям, как мы производим весь ритуал.
Владимир отошел от прутьев и лег на солому.
– Я не стану смотреть на эти издевательства, – решительно объявил он.
– Я и, пожалуй, отвернусь.
Макар демонстративно повернулся спиной к Нефтиде.
Травин же сидел с лицом, побелевшим от страха, и смотрел на Нефтиду, словно кролик на удава.
– О, этот уже готов! – с досадой хмыкнул Владимир. – Родиоша, очнись, дорогой. Эта тварь обладает гипнозом. Ты и моргнуть не успеешь, как она пред тобою предстанет кошкой или змеёй.
Пару крепких чернокожих слуг внесли два Х-образных креста, к которым были привязаны двое обнаженных мужчин. Крепкими веревками были перетянуты их руки и ноги. Ноги были раздвинуты на ширину плеч. После них слуги вкатили высокую обсидиановую скульптуру богини Изиды, под которой располагался алтарь, сделанный в виде круглой жертвенной чаши. В свете факельного огня черная скульптура египетской богини сверкала таинственным светом. Глаза скульптуры, сделанные из хризолитов, казались вполне себе живыми. Они будто смотрели в людские души, вызывая в них трепет и страх.
Нефтида склонилась в почтительном поклоне перед огромным рогатым идолом.
– О, моя единокровная сестра Исида, супруга великого Осириса, мать Гора и всех фараонов египетских, мы просим тебя принять сегодня жертву от двух пленников. Они готовы расстаться с оплотами мужской силы, дабы она оплодотворила твое божественное чрево. Прими от нас сей дар, и будь благословенна в веках.
Проговорив это, Нефтида сложила ладони в молитвенной позе и еще долго что-то шептала, склонившись, возле черной статуи. А после она распрямилась и поднялась с колен. Царственная улыбка коснулась ее ярких губ.
Две служанки, одетые в египетские наряды и черные парики, внесли деревянный стол, похожий на пюпитр. Белая холщовая ткань покрывала этот небольшой стол. А после служанки внесли глиняный сосуд, из которого валил пар, и поставили его на небольшой выступ у основания стола. Затем эти же две женщины внесли небольшую жаровню, на дне которой краснели раскаленные угли. На решетке жаровни лежали какие-то странные предметы, напоминающие чугунные клещи и раскаленные печати для тавро, с длинными металлическими ручками.
– О несравненная Нефтила, позволь мне использовать свой серп. Мне изготовил его лучший кузнец. Сталь серпа выкована из отличной дамасской стали, – произнес Корсаков, поигрывая металлическим серпом. – Мне сделали его по образцу тех серпов, с помощью которых персидский царь Кир оскоплял своих врагов. И я готов именно сейчас самолично испытать его.
Хоть Владимир и его друзья решили не смотреть на страшный обряд, любопытство взяло-таки верх. Пока шел этот страшный во всех смыслах диалог, они смогли рассмотреть лица тех несчастных мужчин, которых готовили к обряду. Один из них был черноволосым и вполне себе симпатичным молодым мужчиной. Он был крепко-накрепко привязан к кресту. И лишь его бедра окутывала тонкая полоска белой схенти. Казалось, что мужчина дремлет – его глаза были прикрыты темными ресницами, а на устах блуждала странная улыбка.
– Глядите, братцы, этот спит, аки блаженный инок. Аж улыбается от счастья, – прошептал Макар.
– Они его, судя по всему, чем-то опоили, – предположил Травин.
– Скорее всего, именно он идет на это варварство добровольно, – отозвался Владимир. – Его накачали опием, вот и все. А до этого еще и проповедями обработали. Посулили счастливую жизнь, в качестве мужа этой змеи египетской.
– Точно…
– А тот, второй бедняга, аж мокрый весь от страха…
Второй, полуобнаженный пленник, привязанный к кресту, имел более светлую кожу. Он выглядел почти блондином. Все тело несчастного покрывали капельки пота. А рот был плотно завязан куском ткани. Лицо его покраснело от натуги, а глаза вылезли из орбит.
– Господа, я не вынесу таких страданий, – признался Травин. – Как бы умереть этой ночью, еще до их казни?
– Я бы тоже умер, – признался Макар.
– Да, погодите вы заранее себя хоронить. Может, Виктор вызволит нас отсюда.
– Ты веришь в это? А вдруг он знает обо всём? Может, это тоже его урок?
Все трое замолчали, глядя туда, где шла подготовка к страшному ритуалу.
– Ты хочешь оскопить пленников самолично? – спросила Нефтида у Корсакова.
– Хочу, – признался тот и сглотнул от волнения. – Как представлю это, так аж дрожать начинаю. Так руки и чешутся. Позвольте, Наталья Федоровна, а? Нефтида…
– Я подумаю, – с плотоядной улыбкой ответила она. – Пожалуй, я предоставлю тебе такую возможность завтрашним утром. По крайней мере, ты сможешь это сделать в отношении своего главного врага.
– Угу, угу… – радостно захихикал Корсаков.
В эти минуты он походил на счастливого вурдалака, дорвавшегося до желанной добычи.
– А двух других могу и я оскопить, – предложил толстый Селиванов. – Я самолично «убелял» десятки крестьян, – похвастался он.
– Я подумаю, – царственно кивнула Нефтида. – Обычно за всем ритуалом у меня следит брат Серафим. Он же Серапис. Видите, тот горшок? Его только что сняли с огня. В нём кипятились лезвия и серпы. А вон, на жаровне, лежат раскаленные тавро. Ими он прижигает рану, чтобы остановить кровотечение. Я сомневаюсь, что он разрешит вам участвовать в обряде. Серапис очень гуманен. Он учился медицине у знаменитого египетского врача Гипсея и умеет делать много разных хирургических операций. Он настоящий Асклепий в медицине. После его ножей не умер ни один из моих мужей. Он прекрасно знает анатомию. И ловко умеет вставлять стержень со шпенькой. Он настолько мастер своего дела, что Я вряд ли доверю вам проведение этого важного ритуала. Как бы то ни было, я хочу, чтобы мои пленники не умерли от неправильно нанесенной раны, а были живее прежнего.
– Итак, займите свои места, мы начинаем!
Селиванов и Корсаков присели на стулья, которые стояли теперь в небольшом воображаемом партере. В середине партера располагалось золотое кресло Нефтиды. Служанки принесли курительницы с фимиамом, и весь зал наполнился легким ароматом благовоний. Воздух сделался чуть перламутровым и таинственным. Факелы горели ярко, потрескивая в тишине огненными искрами. Нефтида трижды ударила в ладоши, и музыканты ударили в тимпаны, и затрясли серебряным систром.
В белом балахоне с капюшоном, одетом на самые глаза, в зал вошел высокий Серапис. Рядом с ним вышагивал смуглый пожилой мужчина, одетый в белую тунику. Лицо самого Сераписа было полностью закрыто легкой светлой тканью, из-за которой торчал длинный нос. И даже теперь Владимиру казалось, что это не нос обычного человека, а остромордая пасть черного шакала.
Под тревожные и зловещие звуки тимпанов Серапис приблизился к первой жертве и сорвал с мужчины тонкую набедренную повязку. С того места, где находились наши герои, не были видны детали. Когда несчастному убрали ткань, он вдруг блаженно заулыбался, и выгнулся бедрами вперед.
– Готов ли ты, Гермий, пройти ритуал оскопления во славу Изиды? – торжественно произнесла Нефтида.
– Готов, – произнес черноволосый юноша и рассмеялся. – Прими от меня мою плоть, о, лучезарная Нефтида. Это то малое, чем я готов одарить тебя, несравненная богиня. Прими от меня хотя бы часть моей плоти. А после прими и душу.
– Я благодарю тебя, Гермий, за твое послушание, любовь и жертвенность. И пусть боги сделают так, чтобы сей обряд был для тебя приятен. Хвала Изиде!
– Хвала Изиде! – крикнул вслед за ней Серапис и его пожилой помощник.
А после раздались нестройные крики всех остальных участников зловещей мессы.
Восхвалив Изиду, Серапис довольно быстро вытащил из горячего горшка острый серп. Взмах руки, и кусок окровавленного мяса упал в таз, подставленный его ассистентом. После этого ассистент подошел к статуе Изиды и сбросил отсеченную плоть в обсидиановую чащу, расположенную у ног рогатого идола. И только тогда, когда кусок плоти плюхнулся в розовую воду, налитую в чаше, несчастный и одурманенный Гермий издал короткий и полный изумления крик. Одновременно с этим криком раздалось шипение. Это Серапис, вытащил раскаленное тавро и припечатал его к обнаженной ране. А далее молодой мужчина то хохотал, то вскрикивал.
Слышалось деловитое бормотание и стук метала. И вновь шипение раскаленного тавро, опущенного в воду.
– Стержень со шпенькой, – слышалась команда эскулапа Сераписа. – Так. Купорс… Бинты с мазью. Отлично.
В воздухе висел тошнотворный запах паленого мяса. Травина вытошнило прямо под ноги. Макар сидел бледнее беленого полотна. У Владимира кружилась голова.
Прошла еще четверть часа, он слышал, как первого мужчину отвязали от креста и осторожно отвели в другие покои. Наступила очередь второго пленника. Ему развязали рот. И тот сразу же грязно выругался.
В ответ на брань Нефтида рассмеялась:
– Побереги свой гнев, Антоний. Как бы ты не кричал, тебе не избежать участи скопца.
– Ты будешь гореть в пекле, мерзкая ведьма! – кричал второй пленник.
Пока он кричал, Серапис сорвал с него набедренную повязку.
– Оу, да тебе не нужно его даже ласкать. Твой пенис и так, стоит, словно Родосский Колосс, – она облизала полные губы. – А я хотела его чуточку взбодрить своими руками.
Светловолосый мужчина, которого звали Антонием, в ответ лишь зарычал, словно зверь, напрягая все жилы, в попытке отвязать себя от проклятого креста.
– Будь проклята, подлая тварь! – не унимался он.
– Я хотела провести обряд, как положено, и дать тебе все-таки опия для облегчения боли. Но раз ты упираешься и проклинаешь меня, то Серапис все сделает так, как делали древние варвары на полях брани. Я оскоплю тебя жестоко…
Она трижды хлопнула в ладоши, и барабанная дробь тимпанов накалила пространство подземелья, наполнив его густым страхом и отчаянием. Статуя Изиды вдруг задрожала прямо на глазах. Черное изваяние открыло рот, и из его пасти полыхнуло пламя. А длинные рога накалились докрасна.
– Свят-свят… – шептал Макар, на коленях отползая от решетки.
Черная богиня издала рёв, похожий на крик тысячи шакалов, рвущихся из Преисподней. Серапис, чей лик теперь был не отличим от лика остромордого шакала, вырос на глазах и хищно щелкнул острыми клыками. Он взмахнул черной когтистой лапой и полоснул по живой плоти несчастного Антония. Раздался дикий крик. Из круглой раны брызнула кровь. Но это была не просто струйка, это был целый фонтан крови. Кровь хлестала так, словно ее подавали пожарным насосом. Она летела в разные стороны, подобно мощной струе из фонтана «Пирамида» в Петергофе.
– Чертовщина какая-то… – тихо плакал Травин, лежа на соломе, взирая на всё помутившимся взором.
Макар же и вовсе давно был без сознания.
– Не бывает у человека столько крови, – пытаясь рассуждать логически, твердил Родион. – Не бывает. Это – морок. Эта ведьма нас морочит.
Последним, что увидел Владимир, было море крови, затопившей все помещение зловещего подземелья. Она булькала, пузырилась и набегала волнами на клетку, в которой сидели наши друзья. В зале никого уже не было. Все участники мессы куда-то пропали. Исчезли и изувеченные пленники Нефтиды. На высоком постаменте стоял лишь египетский золотой трон. Рядом плавали два разломных креста и опрокинутая статуя Изиды. Сама же Нефтида, превратившись в огромную кошку с зелеными глазищами, сидела на краю золотого кресла и лакала разлитую кровь.
Очнулся Владимир от непривычных звуков. Он открыл глаза и понял, что до сих пор находится за чугунными прутьями проклятой клетки. Вокруг было пусто. Крови не было и в помине. Каменный пол казался чистым и холодным. Владимир спал, облокотившись на чугунные прутья. Рядом с ним крепко спали его друзья.
«Господи, я думал, что это подземелье мне приснилось, – с тоскою в сердце подумал он. – Что же делать? Неужели на утро нас ждет такая же ужасная участь, которая выпала на долю тому мужчине. Кажется, его звали Антонием…»
И тут странные звуки повторились. Владимир прислушался к ним. Это был чей-то сбивчивый шепот и тихие шаги. Густая темнота справа, в которой копошились одни лишь крысы, озарилась ярким пламенем небольшой свечи. Свеча искажала образы, но не смотря на это, Владимир увидел в темноте черную гору, приближающуюся к их клетке. Когда «гора» подкатилась ближе, с нее упала попона, и показался высокий мужчина, одетый в офицерский мундир. Владимир пригляделся к седой шевелюре и знакомым чертам.
– Василий Степанович, вы ли это?
– Я, я… – поручик озабоченно озирался по сторонам. – Тихо, тише, Владимир Иванович.
Из-за широкой спины Рукомойникова вышла кокетливая Полин, одетая в темное платье. Несмотря на полумрак, Владимир сразу же узнал мадам Лагранж по ее открытому декольте и каштановым локонам, красиво ниспадающим на спелые груди.
– Не шумите, Володенька, – она поднесла тонкий палец к губам. – За другими дверями спят египетские стражники. А рядом с ними находится комната Сераписа.
– Василий Степанович, Полин, вы поможете нам, выбраться отсюда? – с тревогой в голосе произнес Владимир.
– Да, помогите, умоляю… – услышал он голос Травина.
Тот тоже проснулся и с надеждой смотрел сквозь чугунные прутья решетки.
– Тихо! – нахмурилась Полин. – Конечно, мне не следовало, приходить к вам на помощь, господин Махнев, ибо, еще недавно вы обидели меня своим небрежением.
– Полин, да я же был не в себе, – взмолился Владимир.
– Да, я понимаю. И только поэтому, я, презрев прошлые обиды, пришла к вам на помощь. А еще, – она лукаво посмотрела на поручика, а тот с нежностью, украдкой, сжал ладошку Полин. – Еще я сделала сие по просьбе вашего друга, Василия Степановича.
– Ах, ma beauté, – поручик приблизил ее ручку к своим губам. – Merci ma chérie.
Даже в темноте Владимир видел, как старый вояка тискал Полин за плечи, талию и бедра.
«Как же он хорош с новыми руками и ногами. В него можно запросто влюбиться», – любовался поручиком Владимир.
– Ну, что ж. У нас совсем нет времени. Скоро будет местный рассвет, и египетская ведьма придет сюда, чтобы отсечь вам самое дорогое, что есть у мужчины, – после этих слов Полин нахмурилась. – Я упомянула лишь две причины, из-за которых я пришла к вам на помощь. Но третью, самую важную, я пока не назвала. А суть её заключается вот в чём: в этом царстве достаточно ведьм. И каждая из нас бывает коварна и похотлива. Мы способны на разные злодейства в том случае, если нас по-настоящему обидели. Но! – Полин подняла тонкий палец к небу. – Ни одна из нас не додумалась до такого варварства, до которого додумалась Нефтида. Наоборот – хорошие самцы в нашем царстве пользуются большой любовью и уважением. А эта мумия решила искалечить и вывести из строя трех лучших самцов этого царства.
– Вот и я полагаю, что Виктор ее за это не погладил бы по головке, – прозвучал оживленный шепот Булкина.
– Может, бы и не погладил, – кивнула Полин. – Да, было бы поздно, господин Булкин. Восстановление утраченных инструментов заняло бы уйму времени. Да, и не факт, что новые орудия бы прижились, и работали бы без изъяна, словно родные. Виктор всегда говорил, что «вопрос фаллический бывает очень сложен и требует особой щепетильности». Я бы и сейчас могла пожаловаться ему на Нефтиду, но весь трагизм состоит в том, что нашему Архонту сейчас некогда. Ему сейчас нет дела до своих подопечных. С Нефтиды за злодеяние будет спрос. В этом я даже не сомневаюсь. Да, для вас, джентльмены, это уже не будет иметь ровно никакого значения.
– Полин, милая, ты выведешь нас отсюда?
– Несомненно. Но только этого будет недостаточно.
– Ну, почему? Нам главное – убежать.
– Этого будет недостаточно. Она разыщет вас повсюду, куда бы вы ни спрятались.
– А что же нам теперь делать? – с унынием спросил Травин.
– Нам надо ее отправить назад, в Древний Египет.
– Но как? – ошарашено спросил Владимир.
– Я все расскажу.
Щелкнул затвор ключа. Со скрипом отворилась тяжелая чугунная дверь.
– Выходите, – прошептала Полин. – Я все расскажу по дороге.
Как только пленники покинули клетку, Полин показала знаками, следовать за ней.
– Идите тихо, – шептала она. – Это хорошо, что нас пятеро. Это – очень удачное стечение обстоятельств.
– Почему? – спросил Владимир.
– Только пятеро могут изгнать ведьму. Мы с вами должны составить пентаграмму, благодаря которой мы сможем справиться с Нефтидой.
Полин оглянулась и хихикнула:
– Родион Николаевич, не надо так дрожать. От вашего страха колеблется пространство.
– Простите, госпожа Лагранж.
Полин провела их через огромный каменный зал и подвела к низенькой дверце, обитой металлическими пластинами. Дверь со скрипом отворилась, и все пятеро оказались в узком коридоре, без окон. Все следовали за Полин, молча, стараясь не издавать лишних звуков. Коридор казался бесконечным. А после они уперлись еще в одну низенькую дверь. И снова был коридор, но он оказался намного шире, чем предыдущий. В нем чернильными прямоугольниками обозначились окна, зарешеченные тонкими витыми решетками. За ними шелестели мокрые деревья, чьи кроны заливала светом яркая луна. Владимир смотрел на эти деревья и осенний свежий сумрак ночи и радовался тому, что видит что-то живое. Он с трудом верил в то, что они наконец-то выбрались из душного подземелья египетской ведьмы.
Пройдя еще несколько каменных пассажей, арок и длинных анфилад, уходящих в мглистую даль, они оказались возле высокой двери. Полин распахнула ее, и наши друзья очутились на пороге большого темного зала. Свечи в зале были потушены. Весь свет струился из огромных стрельчатых окон, за которыми, словно газовый фонарь, светила холодным светом белая луна. От окон на полу лежали косые прямоугольные тени. Сам пол казался глянцевым от блеска дорогого паркета. Стены зала просматривались плохо, но было видно, что они окрашены в синий цвет.
Но главным было иное: посередине зала на небольшом возвышении стояли два огромных продолговатых ящика с закругленными краями. Когда Владимир присмотрелся, то понял, что это были вовсе не ящики. Это были два золотых саркофага. Один был выполнен в виде образа знатной египетской женщины. Выполнен поистине с царским размахом. Контур золоченного лика украшали крупные сапфиры и рубины, сверкающие в темноте таинственным неземным светом. На груди у выпуклой мумии обозначились скрещенные символы фараоновой власти – полосатый скипетр и плеть.
Второй саркофаг выглядел чуть скромнее. Вместо человеческого лика на нем было отлито изображение остромордого чёрного шакала. Но, как и первый, он был инкрустирован орнаментом из драгоценных камней.
Оба саркофага оказались открытыми. Золоченые крышки были сдвинуты так, что лунные свет обнажал внутренности этих необычных гробов. На дне саркофагов покоились мотки ветхих от времени бинтов виссона.
– Вот отсюда они и вышли, – прошептала Полин. – Сюда и должны вернуться.
– Проклятые мумии, – с брезгливостью сморщился Макар.
– Итак, у нас мало времени, – решительно произнесла Полин. – Слушайте меня внимательно. Вам не нужно ничего делать. Каждый из вас поставит перед собою зажженную свечу. И мы крепко возьмемся за руки. Во главе пентаграммы встану я и буду читать особый заговор. Я буду читать его на древне арамейском языке. Ваша задача – не испугаться и не убежать. Вы должны стоять стойко и мужественно. Только тогда нам удастся изгнать этих мумий из нашего мира.
Полин вытащила небольшую котомку. А после она прошлась по залу и, посчитав шаги, выбрала место, расположенное чуть в стороне от саркофагов.
– Это будет тут, – решительно объявила она и вытащила из котомки белый мел. Потом она присела на корточки и прочертила прямо на блестящем паркете пентаграмму с острыми лучами.
– Вставайте каждый на своем углу, – командовала она. – Быстро! Я чувствую сердцем ведьмы, что другая ведьма пробудилась и уже идет по нашему следу. – Быстрее занимайте свои места.
Трое наших знакомцев, а так же поручик Рукомойников и Полин встали по углам небольшой пентаграммы. Из темной котомки мадам Лангранж выудила пять толстых свечей, и поставила их возле ног каждого участника. Она быстро обошла свечи и зажгла каждую из них. Свечи загорелись ровным пламенем. Но откуда-то дунул ледяной ветер и потушил их.
– Ах, канальи, – прошептала Полин.
И ее карие глаза вспыхнули изнутри зловещим черным светом.
Она прошептала какое-то заклятие, и ледяной ветер, дующий со стороны стен, вдруг обрушился рядом, в виде осколков мелкого льда.
– Стойте все ровно и возьмитесь крепко за руки. Если страшно, можете закрыть глаза. Главное не разорвать рук. И стоять насмерть. Мы сможем победить её, если не испугаемся.
Не успела Полин проговорить все это, а наши друзья взяться за руки, как массивная дверь, ведущая в зал, распахнулась с такой силой, что оторвалась с петель и с грохотом упала на паркетный пол. В свете луны па пороге стояла Нефтида с развевающимися черными волосами. А позади нее находился Серапис. Лицо Нефтиды искажала гримаса чудовищного гнева. Она закричала так громко, что от звуков ее голоса вылетели стекла огромных стрельчатых окон. Множество осколков упало на головы наших друзей.
– Как вы посмели, жалкие твари?!!! – кричала она.
Ее крик перешел в такие вибрации, что у всех присутствующих затрепетали барабанные перепонки. У всех было лишь одно желание – заткнуть уши. Но все помнили наказ Полин – не разнимать сцепленных рук. Полин сама едва оправилась от крика Нефтида и принялась читать колдовской заговор.
Как только Нефтида услышала его, ее начало ломать так, что высокое и стройное тело согнулось пополам. Нефтида вскинула смуглые тонкие руки и упала на пол. Красивое лицо египтянки вмиг потемнело. Казалось, что вековой тлен коснулся ее прекрасных черт. Лицо стало быстро стариться и сохнуть, все сильнее походя на мумию с впалыми глазницами и оскаленными зубами. Она кричала и извивалась. Пока происходили все эти метаморфозы, она превращалась то в огромную черную змею, то в черную кошку, то в птицу с угольными крыльями. Менялся и Серапис. Его облик трансформировался от образа шакала, до крокодила и снова становился человеческим.
Полин уверенно выкрикивала заклятия. Всем своим образом она теперь походила не на Версальскую красотку, а на старую и лохматую ведьму. Влюбленный поручик предпочел крепко зажмурить глаза, дабы не видеть истиной сути своей новой подруги.
Наконец череда превращений закончилась, тела Нефтиды и Сераписа ссохлись так, что развалились прямо на глазах на множество черных, ветхих от времени костей. А после и эти кости превратились в антрацитовый прах. А прах в черный дым. Дым взвился над полом, пролетел над головами наших героев, а после со свистом влетел в открытые саркофаги.
Полин выкрикнула еще несколько фраз на арамейском. После ее заклятий саркофаги с грохотом захлопнулись, оторвались от пола и друг за другом вылетели в окно. Наши герои могли видеть, как их несло попутным ветром за самой луны. Они трижды обогнули ночное светило и исчезли в темном небе так, будто их никогда и не было.
Полин разомкнула руки и устало опустилась на колени:
– Ну, вот и все… – произнесла она охрипшим голосом. – Больше эти египетские мумии вас не потревожат.
Василий Степанович тут же подбежал к своей любовнице и подхватил её на руки. Она прижалась к нему помолодевшей и прекрасной, как и прежде головой, и в усталости закрыла глаза.
В этот момент в тёмном проёме двери появилась маленькая фигурка карлика Овидия.
– Ах, вот вы где! – крикнул он голосом ябеды. – Я вас разыскиваю по всему царству. Что за чертов городишко? В нем нет ни одной живой души. Васенька, родной мой, зачем ты тут? Пошли домой. Я чаю нагрел.
Пока Василий Степанович отвлекал вездесущего Овидия, Полин вывела наших друзей через запасную дверь и провела по другому темному коридору. Они снова куда-то шагали в неизвестном направлении, пока не упёрлись в новую светлую дверь.
– На этом месте мы простимся с вами, господа, – произнесла она с улыбкой.
– Куда же нам идти? – с тревогой произнес Макар.
– Я отправлю вас домой. К Махневу. А там сами разберетесь. Au revoir, и до новой встречи!
– Спасибо Полин, – с жаром произнес Владимир и поцеловал ей обе руки.
– Идите же, идите. А то Овидий вновь прибежит сюда.
С этими словами она приоткрыла светлую дверь и втолкнула их в незнакомое помещение.
В нос ударил душный аромат сладких духов и нафталина. Все трое очутились в очень узком месте, похожем на какой-то склад или кладовую. Прямо перед глазами висело множество дамских платьев и прочих туалетов.
– Где мы? – прошептал Травин.
– А чёрт его знает? – пожал плечами Владимир.
– Не видно не зги. И пахнет нафталином. Похоже, мы в чьем-то шкафу. Глядите, сколько здесь бабского барахла. А вон, выше, лежат круглые шляпные коробки. Тише… Слышите?
Они прислушались. Из-за щели, пропускающей яркий свет, раздавался чей-то разговор. Говорили двое. Он и она.
– Ты всё-таки изменяла мне?
– Нет, что ты Ванечка. Я была тебе верна, – отвечал женский голос, показавшийся Владимиру знакомым.
– Ты точно была мне верна? – басил мужчина.
– Конечно, верна, Ванечка. Я сидела возле окна и всё время тебя ждала. Где ты так долго был?
– Я был приглашен на светский раут к графине Нефедовой.
– Да? Ну и как там?
– Скучно, – отмахнулся невидимый мужчина.
– Что-то мне знаком его голос, – прошептал Макар на ухо Владимиру.
– И мне знаком, – тоже шепотом ответил Травин.
И тут он нечаянно взмахнул рукой и уронил с верхней полки невидимого шкафа шляпную коробку. По ту сторону повисла зловещая и тревожная тишина.
– Кто там? – растеряно произнес мужчина.
– Я не знаю, – со страхом выдохнула женщина.
Владимиру ничего не оставалось, как распахнуть настежь двери странного шкафа. На кровати, стоящей напротив, лежала его недавняя знакомая Людочка в объятиях графа Корсакова. Оба любовника с немым ужасом уставились на Владимира. Первым не выдержал Корсаков:
– Ждала, говоришь? Верная, говоришь? А это у тебя кто?!!
– Где???
– В шкафу.
Владимир с присущим ему изяществом распахнул двери еще шире, и оттуда вышли сразу трое – Махнев, Булкин и Травин. И все трое чинно направились к выходу.
– Au revoir, господа, – с улыбкой произнес Махнев и с презрением взглянул на Корсакова.
Через несколько мгновений наша троица спустилась вниз по ступеням и оказалось в зале небольшого ресторанчика, расположенного под крышей Махневского дома. А с высоты второго этажа несся гневный крик Корсакова:
– Изменщица!!!
Когда трое наших друзей были внизу, стены ресторана затрепетали и исчезли, подобно миражу в пустыне. А вместо них Владимир увидел стены своей родной столовой с пылающим камином.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.
Гримория или
Аутофелляция (от др. греч αὐτός ауто –
Бутондамуры, Bouton (d'amour), бутон (цветочная почка) – прыщ (любви). Так в 19 веке шуточно называли прыщи на лицах зрелого возраста.
Иди со мной (лат.).
Виссон – тончайшая ткань, белая, реже золотистая. Драгоценная ткань древности, употреблявшаяся для одежды первосвященников, царей, фараонов, центурионов, патрициев, знатных вельмож при царях Египта. В неё заворачивали мумии фараонов. Неоднократно упоминается в исторических источниках и в Священном писании. Египтяне, иудеи, римляне, византийцы носили виссон. Такая популярность объяснялась высочайшим качеством этой материи, её легкостью, тонкотканностью и прочностью. К примеру, пару перчаток из виссона можно сложить в скорлупу грецкого ореха.
Усех – древнеегипетское широкое ожерелье-воротник с несколькими рядами бусин и иногда с фигурными изображениями и символами по краям.
Схенти – неширокая полоса ткани, обёрнутая вокруг бёдер, поддерживалась на талии поясом. Набедренные повязки фараонов и знати выполнялись из тонкой белой материи. Одеждой простого человека был «схенти» из небелёного полотна грубой выработки.
Себек – древнеегипетский бог воды и разлива Нила, ассоциирующийся с крокодилом. Считается, что он отпугивает силы тьмы и является защитником богов и людей.
Обучая, мы учимся сами. Сенека, «Письма».
Хопеш – разновидность холодного оружия, применявшаяся в Древнем Египте. Хопеш имел внешнее сходство с серпом, с заточкой на выпуклой стороне клинка.
Уаджет (Уджат, также око Гора или глаз Гора) – древнеегипетский символ, левый соколиный глаз бога Гора, который был выбит в его схватке с Сетом. Правый глаз Гора символизировал Солнце, а левый глаз – Луну. Его повреждением объясняли фазы луны. Этот глаз, исцелённый богом Тотом, стал могущественным амулетом, который носили фараоны. Он олицетворял собой различные аспекты божественного миропорядка, от царской власти до плодородия.
Систр – ударный музыкальный инструмент, древнеегипетская храмовая погремушка. Состоял из металлической пластины в форме продолговатой подковы или скобы, к более узкой части которой прикреплена ручка. Сквозь небольшие отверстия, сделанные по бокам этой подковы, продевались металлические прутья разной величины, концы которых загибались крючком. Надетые на крючки металлических стержней тарелочки или колокольчики звякали или бряцали при встряхивании. Плутарх («Об Исиде и Осирисе») приписывает систру магическую роль – с помощью систра отпугивают и отражают Тифона (Сета). Систр использовался в религиозных процессиях и других церемониалах, приуроченных к культу Исиды.
Смарагд – произошло от греческого слова «смарагдос» и обозначает «зеленый камень». Так в древности называли изумруды и прочие зеленые камни.
Bene – хорошо (лат.).
Нет ничего пагубнее женщины. Гомер.
Анх – коптский крест или символ власти, ведущий свое происхождение с Древнего Египта. Известен, как наиболее значимый египетский иероглиф. Также известен как «ключ жизни», «ключ Нила», «бант жизни», «узел жизни», «крест с петлёй», «египетский крест». Значения анха как знака расплывчаты и спорны, однако обычно считается, что он символизировал жизнь, бессмертие, вечность, мудрость и являлся защитным знаком. Анх указывает на божественное происхождение и вечную жизнь.
Барис – древнеегипетское речное судно, похожее на баркас или баржу. Плоскодонное и широкое. Использовалось для перевозки грузов (сельскохозяйственных товаров или камней), главным образом на реке Нил.
Аканафа – акация Нильская.
Тамариск – вечнозеленое растение, (кустарник или небольшие деревья).
Клафт (либо немес) – царский головной убор в Древнем Египте, один из символов власти египетских фараонов. Представлял собой сделанный из ткани платок, обычно полосатый (на большинстве изображений – синий с золотом), сплетённый в узел сзади и с двумя длинными боковыми фалдами, вырезанными полукругом и спускающимися на плечи.
Помни о смерти (лат.).
Помни, что ты прах (лат.).
Lübecker Marzipan (нем.) – марципан из Любека.
Невозможно (нем.).
Quod licet Jovi, non licet bovi – Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку (лат.).
А кроме того, я утверждаю, что Карфаген должен быть разрушен (лат.) Выражение представляет собой слова Марка Порция Катона Старшего, которые он прибавлял в конце каждой речи в сенате, о чем бы ему ни приходилось высказываться.
«Жребий брошен» (лат.). Слова Юлия Цезаря, который принял решение захватить единоличную власть, сказанные перед переходом реки Рубикон, что послужило началом войны с сенатом.
Нансук – тонкая хлопчатобумажная ткань белого цвета полотняного переплетения. Ее использовали для белья, мелких деталей женского туалета.
Одну минуту, мои дорогие друзья (англ.).
Пождите меня (англ.).
Случайности не случайны, моя дорогая (франц.).
Я согласна с тобой, Вольдемар (франц.).
Ты проницательный, Вольдемар (франц.).
Правда? (франц.)
Я сделал всё, что мог, кто может, пусть сделает лучше (лат.).
Ab urbe condĭta (лат.) – от основания города. От основания города (т. е. Рима; основание Рима относят к 754–753 гг. до н. э.).
Все перечисленные парфюмерные дома были уже известны в 18–19 столетиях. Guerlain был основан в 1828 году Пьером Франсуа Паскалем Герленом. История Houbigant началась в далеком 1775 году. Основателем дома Lubin был великий парфюмер своей эпохи, Пьер-Франсуа Лубин (Pierre-Francois Lubin) в 1798 году. Иоганн – Мария Фарина создал первый в истории классический парфюм, назвав его Кёльнской водой или eau de Cologne. Это произошло примерно в 1716 году (
Посадить на «белого коня» в скопческом культе означало провести операцию полной кастрации, т. е. удаление не только яичек «сесть на пегого коня», но и пениса «сесть на белого коня» (
Велиал – в Библии демоническое существо, дух небытия, разврата, лжи и разрушения. Слывет самым извращенным обольстителем и лжецом.