В очередной раз бросаю недовольный взгляд на свой мобильный, который беспрерывно вибрирует на приборной панели. Сын… Всего-то и нужно принять вызов и сказать ему о том, что решил для себя давно, но отчего-то оттягиваю этот момент.

Легко уходить, когда ребенок еще мало что понимает и не задает неудобных вопросов, когда ты можешь ему рассказать свою правду, и он в нее поверит. А сейчас — совершенно иное. Оправдываться перед взрослым сыном… Там не хватит общих фраз и мороженого с каруселями на выходных.

– Заюш, – канючит рядом Леся, которую тоже уже порядком достал звук вибрации, – ну, возьми ты трубку. Скажи ему все, как есть. Он поймет. Он же любит тебя и тоже мужчина.

В задумчивости смотрю на стоящий колом поток машин перед нами. Барабаню пальцами по рулю. Олеська лезет туда, в чем ни черта не понимает.

– И расскажи ему, какая неадекватная его мамочка, – продолжает она. – Как чуть не убила меня.

При этом она всхлипывает и потирает ушибленное бедро. Вот чего я, конечно, не ожидал от Ларисы, так это подобного поступка. Злиться на меня, а ударить ни в чем не виноватую девушку. Со спины. Неужели так сильно обиделась и ревновала?

– Зачем я буду ему это рассказывать? – произношу, стараясь сдержать эмоции.

Леся обиженно поджимает губы, в её взгляде — ни капли понимания.

Её поддержка начинает меня угнетать. Она не знает, что значит быть отцом и нести ответственность перед своим сыном.

Я глубоко вздыхаю, пытаясь собраться с мыслями. Мобильник снова вибрирует, словно напоминая о том, что откладывать разговор больше нельзя. Медленно тянусь к телефону, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Но, прежде чем поднять трубку, обращаюсь к Лесе:

– Ты права, наверное... Надо просто взять и поговорить с ним честно. Хотя бы ради того, чтобы он знал, что у него всегда будет отец, несмотря ни на что.

Леся улыбается мне ободряюще, и я наконец нажимаю кнопку ответа.

– Привет, папа! А я уже думал ты меня в черный список добавил. Как дела? – голос Семёна звучит уверенно и спокойно.

– Всё нормально, сынок, – отвечаю я, стараясь скрыть волнение. – Дел было много, забегался. А у тебя как? Чем занимаешься?

– У меня прекрасно. Вот прилетел, а дома никого. Ни тебя, ни мамы.

Его слова, будто удар грома. Он все бросил и прилетел…

– Слушай, Сёма, – говорю осторожно, – я как раз хотел тебе кое-что сказать...

Он молчит, видимо, чувствуя серьёзность момента. Я продолжаю:

– Мы с мамой решили, что нам лучше жить отдельно. Это было сложное решение, но, думаю, правильное. Для нас обоих.

На другом конце провода тишина. Я слышу лишь его дыхание, которое становится всё тяжелее. Наконец, он говорит:

– Полагаю, это был твой выбор, да?

– Да, мой, – признаюсь я. – Но, пожалуйста, пойми, это не значит, что я перестану быть твоим отцом. Ты всегда будешь важной частью моей жизни.

– Давай отбросим всю эту ванильную ерунду и поговорим откровенно. Где ты сейчас живешь? Я подъеду, – холодно произносит Семён.

Сердце сжимается от резкости его тона. Ванильная ерунда... Так вот как он воспринимает мои попытки объяснить ситуацию. Может быть, я действительно переоценил его готовность услышать то, что я хочу сказать. Сглатываю комок в горле и стараюсь сохранить спокойствие.

– Я снял квартиру в центре, – говорю ровно, хоть внутри меня всё переворачивается от его ледяного тона. – Это недалеко от той школы, где ты учился. Можешь приезжать, когда хочешь.

Семён коротко хмыкает.

— Хорошо. Скинь адрес. Через час там буду. Надеюсь, ты не передумаешь.

После этих слов связь прерывается. Чувствую, как напряжение возвращается ко мне. Встреча лицом к лицу с сыном, которого я почти не видел последние несколько месяцев, кажется неизбежным испытанием. Но ведь именно этого я и хотел — честного разговора без недосказанностей.

– Что сказал? – интересуется Леся, заметив мое состояние.

– Встречаемся через час у нас, – устало отвечаю я. – Похоже, он хочет обсудить всё лично. Давай я дам тебе карту и высажу у ТЦ? Погуляй, пока мы поговорим.

– Но, заюш…

– Леся, так надо.

– Хорошо, – обижается она, но мне плевать в этот момент на нее, все мои мысли заняты сыном.

В голове крутятся варианты, как объяснить сыну причины моего ухода. Ведь это не просто разрыв отношений между мной и его матерью. Это целая история разочарований, недопонимания и накопившихся обид. Но самое главное — это история любви, которая со временем угасла, оставив вместо себя лишь пепел воспоминаний.

Когда мы с Ларисой поженились, казалось, что ничто не сможет разрушить нашу любовь. Она была такой нежной, заботливой, а я готов был свернуть горы ради неё. Но годы шли, и наша жизнь начала меняться. Работа, бытовые проблемы, усталость — всё это постепенно разъединяло нас. Наши разговоры становились всё реже, а потом и вовсе сошли на нет. Мы жили под одной крышей, но каждый существовал в своем мире. Секса давно не было, а если он изредка и случался, то был пресным и скучным. Лариса поправилась, стала непривлекательной. Мне никогда не нравились полные женщины, а теперь я жил с такой под одной крышей и должен был еще и хотеть ее в трусах-парашютах.

Однажды я понял, что больше не могу притворяться. Внутри нарастала пустота. Я чувствовал, что теряю самого себя. Тогда и начал искать выход, пытался найти ответы на вопросы, которые мучили меня годами. Но ничего не помогало.

Лишь встреча с Лесей пробудила во мне мужчину. Давно я так не хотел кого-то, не получал такого удовольствия от секса. Молодая, красивая и легкая по характеру. Глуповата, но разве это проблема для женщины? Скорее даже плюс.

С каждым мгновением приближающегося часа растет беспокойство. Отвез Лесю до торгового центра, оставил её там и поспешил домой.

В квартире тишину нарушает только тиканье часов и редкие звуки с улицы. Время тянется невыносимо медленно. Наконец, раздается звонок в дверь. Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и открываю дверь.

Семён стоит на пороге, высокий и серьезный, точная копия меня в молодости. Его глаза смотрят прямо и холодно, без тени сомнения или неуверенности. В них читается разочарование и злость, смешанные с чем-то вроде обиды. Мы оба молчим, глядя друг другу в глаза, пока я не приглашаю его войти.

— Проходи, — произношу, делая шаг назад.

Семён проходит в комнату, оглядываясь, словно оценивая обстановку. Его лицо остается непроницаемым.

— Кто она? — спрашивает он, оборачиваясь и смотря мне прямо в глаза.

— Семён… — начинаю я, стараясь подобрать правильные слова. — Иногда люди меняются. Жизнь меняется. То, что было хорошо раньше, перестает работать спустя годы. Мама и я... Мы стали чужими друг другу. Я не мог больше притворяться, что всё в порядке, когда внутри у меня была пустота.

Семён слушает молча, его взгляд становится жестким и недоверчивым.

— И что, эта девушка, Леся, заполнила ту пустоту? — с сарказмом спрашивает он.

Кровь приливает к щекам. Лариска-змея, уже все ему растрепала. И теперь он пришел сюда с готовым мнением.

Ответить на этот вопрос сына сложно. Да, Леся принесла в мою жизнь радость и легкость, которых я давно не испытывал. Но объяснить это сыну непросто.

В этот момент хлопает входная дверь, и в комнату с бутылкой шампанского заходит Леся. Какого черта?!

— Привет, мальчики, я вернулась! — звучит её весёлый голос. Она замечает, что в воздухе повисает напряжение, и останавливается. – А я нам шампусика принесла. Отметить, так сказать, знакомство…

Сын сразу же оборачивается ко мне, его лицо становится мрачным, как грозовая туча.

— Что она здесь делает? — голос его такой холодный, что мне становится не по себе.

Леся, явно не понимая всей серьезности ситуации, рассеянно улыбается:

— Просто хотела выяснить, как у вас тут дела. Не помешала?

— Да, как раз помешала, — отвечает Семён резким тоном. — Ты знаешь, что у нас серьёзный разговор? Убери, папа, отсюда свою подстилку. Или уйду я.

Ситуация накаляется с каждой секундой. Я стою между молотом и наковальней: сыном, чья обида и гнев осязаемы, и Лесей, которая, кажется, вообще не понимает своими куриными мозгами, насколько неподходящий момент она выбрала для своего появления.

– Леся, оставь нас, пожалуйста, – говорю я тихо, но в голосе звучит сталь. Я сделал свой выбор.

Леся фыркает, на её лице мелькает раздражение.

– Ты серьёзно, Богдан? Ты сейчас меня выгоняешь? Ты позволяешь ему меня оскорблять? Я же просто хотела...

– Лесь, я не прошу. Я говорю, – перебиваю её я, не повышая тона.

Она замирает, словно не веря, что это я. Обычно я мягче, иду на уступки, но не сейчас. Пофиг, куплю ей потом красивое белье и она остынет.

– Ладно, – протянет она, её голос становится резким. – Хорошо. Раз ты так хочешь. Но надеюсь, ты его научишь хорошим манерам.

С этими словами она идет к двери, хлопная ею так, что полки на стенах дребезжат.

Мы с Семёном остаемся одни. Напряжение в комнате становится ещё более ощутимым.

– Я слушаю, – бросает он, садясь на диван и скрещивая руки на груди. Поза у него вызывающая, взгляд – холодный.

Я сажусь напротив, чувствуя, как стул подо мной кажется невыносимо жёстким. Словно подо мной обвинительный стул в зале суда.

– Семён, я знаю, как это выглядит. И как это ранит. Я не хочу оправдываться, но я хочу, чтобы ты понял, что... я тоже человек. Я мог сделать ошибки. И, наверное, сделал их много.

– Это ты называешь ошибкой? – прерывает он. – Ты бросил маму. Ушёл, когда она была в больнице. Когда ей нужна была помощь. Это просто ошибка?

Его слова ударяют больнее, чем я на то рассчитываю. Сын смотрит на меня как на чужого. И, честно говоря, я чувствую себя чужим.

– Я знаю, что был неправ. Но, Семён, если бы ты знал, как давно я это нес в себе... Мы с твоей мамой... мы перестали быть парой. Мы перестали быть теми, кем были раньше. Это не оправдание, это правда.

Сын чает головой и отворачивается.

– И что? Это причина найти себе какую-то девицу? Ты вообще подумал о том, каково маме? Ты видел её? Знаешь, что она переживает?

– Сёма, я... – запинаюсь, подбирая слова. Я действительно не знаю, как объяснить, что, уходя, я искал не столько счастье, сколько спасение. – Я всё понимаю. И если бы мог, наверное, поступил бы иначе.

– Но не поступил, – заканчивает он за меня.

Мы оба молчим. Тишина в комнате кажется оглушающей. Сердце мое бешено колотится, словно на каждый удар уходит всё больше сил. Семён выглядит непоколебимым, но в его глазах я вижу не только гнев. Там много боли, горечи и разочарования.

– Ты говоришь, что искал себя. Про пустоту. Про то, что любовь прошла. Но, папа, любовь – это не только секс и яркие эмоции. Это ещё и ответственность. Ты её, похоже, не выдержал, – сын встает с дивана. – Если ты так и не понял, что значит любить и быть рядом, то что ты мне хочешь сказать?

Я не нахожу слов. Семён стоит надо мной, высокий, уверенный, сжимающий кулаки, чтобы сдержать себя. Он почти мое отражение, но только более решительный, чем я был в его возрасте.

– Я хотел... – начинаю я, но снова запинаюсь. Что я мог сказать? Что я просто хотел быть честным? Или что надеялся, что он поймёт меня? – Я хотел, чтобы ты знал: я тебя люблю. И всегда буду рядом, как бы ты ко мне сейчас ни относился.

Он долго смотрит на меня, и его взгляд становится чуть мягче. Но ненадолго.

– Знаешь, пап, ты, возможно, и рядом. Но в этот раз ты не только нас подвёл. Ты подвёл самого себя. – бросает Семен, направляясь к двери. – Ты всегда говорил, что семья – это самое главное. Но ты сам от неё отказался. Просто знай: если ты когда-нибудь решишь вернуться... то может быть слишком поздно.

Эти слова застревают во мне, словно осколки. Дверь хлопает, и я остаюсь в пустой квартире, окружённый своими же мыслями и этой тишиной, которая сейчас кажется мне самым страшным наказанием.

Леся возвращается спустя полчаса. Я слышу её шаги в подъезде, а затем негромкий щелчок замка. Она заходит, бросает пакет с покупками на кухонный стол и смотрит на меня. В её взгляде я читаю раздражение, которое она даже не пытается скрыть.

— Ты уже закончил? — её голос звенит напряжением. — Я одна шлялась по магазинам, пока ты тут философией с сыном занимался.

Я молча отвожу взгляд. Внутри меня всё кипит после разговора с Семёном. Каждое его слово эхом отдаётся в голове. Но сил объяснять своё состояние у меня нет.

— Богдан, ты слышишь меня? — не унимается она, подходя ближе. Её каблуки стучат по полу, как крошечные молоточки, бьющие по моему терпению.

— Слышу, Леся, — говорю сухо. — Просто не хочу сейчас об этом говорить.

Она прищуривается, словно недоверчиво осматривая меня, будто ищет, за что зацепиться.

— То есть теперь я — лишняя? Сынуля твой наговорил гадостей, а ты на меня срываешься? Отлично, Богдан, просто блестяще! — её голос повышается, и я чувствую, что скандал неизбежен.

— Леся, хватит, — устало говорю я, но она продолжает.

— Нет, не хватит! Знаешь, что мне больнее всего? Ты меня не защищаешь. Никогда! Ты не устроил бывшей разнос за то, что она меня ударила! Ты не сказал Семёну, что я — твой выбор. Ты молчал, как будто сам сомневаешься, правильно ли сделал. Что это было, Богдан?

Я взрываюсь. Слишком много эмоций накопилось за день, слишком сильно на меня давит всё, что происходит.

— А что я должен был сказать, Леся? — резко встаю с дивана, смотря на неё сверху вниз. — Что ты — та, ради кого я разрушил всю свою жизнь? Ради кого сын меня ненавидит? Тебе этого хочется?

Её глаза расширяются от неожиданности. Она явно не ожидала такой реакции. Но это не останавливает её.

— Так и скажи, что ты жалеешь, что выбрал меня! — кричит она, сцепляя руки в замок. — Ты ведь вечно возвращаешься мыслями к своей этой Ларисе! Тебе просто не хватает духу признать, что ты до сих пор думаешь о ней, что…

– Замолчи, Леся! – мой голос звучит резко, и это заставляет её замереть. – Ты вообще понимаешь, через что я прошёл? Ты понятия не имеешь, что значит взять и разорвать что-то, что строилось годами. Не имеешь представления, как это — жить с чувством, что предал всех, кто был тебе дорог. Ты думаешь, я всё сделал ради того, чтобы ты потом бросала мне в лицо эти упрёки?

Её глаза наполняются слезами. Она смотрит на меня с выражением, которое я не могу разгадать. Злость? Обида? Или… страх?

– Значит, я для тебя просто ошибка, да? – шепчет она. – Просто попытка сбежать? И если всё так плохо, то почему ты не уходишь? Почему не бросишь меня, если я тебе ничего не значу?

Я вижу, как её руки начинают дрожать, а в голосе прорывается паника. Леся словно боится, что я сейчас скажу что-то, что разрушит её мир.

– Леся… – мой тон смягчается. Злость начинает отступать, оставляя после себя усталость. – Я не хочу этого. Но ты должна понять: у нас с тобой сейчас сложный период. Мне тяжело. И тебе тяжело. Если мы начнём винить друг друга, это всё разрушит.

Она быстро вытирает слёзы, но я замечаю, как дрожат её пальцы. Она больше не спорит, её взгляд опущен.

– Я не хочу, чтобы ты меня бросил, – вдруг произносит она тихо. Её голос звучит так искренне, что я не могу не почувствовать её страх. – Я знаю, что бываю слишком… требовательной. Но, Богдан, я стараюсь. Правда стараюсь. Просто… иногда мне страшно, что ты вернёшься к ней. Или поймёшь, что я недостаточно хороша.

Её слова задевают меня, но не так, как раньше. В них нет упрёков, только уязвимость. Она стоит передо мной, такая неуверенная, такая далёкая от того образа яркой и глупой девушки, который она всегда старается демонстрировать.

Я подхожу ближе и кладу руки ей на плечи.

– Леся, я здесь. Сейчас здесь. Мы оба сделали выбор, и он нас привёл сюда. Давай попробуем не разрушить то, что есть. Но для этого… нам нужно научиться слышать друг друга, – говорю я.

Она кивает, с трудом удерживая слёзы, и делает шаг ко мне, словно боясь, что я отойду. Её голова опускается мне на грудь, и я чувствую, как её плечи расслабляются.

В комнате наступает тишина. Не та давящая, что была раньше, а другая – спокойная, дающая нам обоим передышку.

Дни в санатории идут размеренно. Я бы даже назвала их спокойными, если бы не тягучее чувство тревоги, которое иногда всплывает в душе. Процедуры чередуются с долгими прогулками, а на сердце всё равно неспокойно. Сколько бы ни убеждала себя в том, что здесь я восстанавливаюсь, что это мой шанс вернуть себя, мысли всё равно возвращаются к Семёну, к дому и… к тому, что оставила за спиной.

Сегодня, как и обычно, я после утренней гимнастики выбираюсь на террасу санатория. Местный чай с душицей и мятой уже стал для меня утренним ритуалом. Александр, как всегда, появляется почти незаметно.

– Доброе утро, Лариса, – он ставит свою чашку на соседний столик и слегка кивает.

– Доброе, Александр, – отвечаю, чувствуя, как лёгкая улыбка растягивает губы. С ним всегда так — легко и по-дружески. Это не напрягает, и я рада, что он не задаёт лишних вопросов.

– Как нога? – его глаза, такие светлые и внимательные, ловят мой взгляд.

– Лучше. Честно говоря, даже удивляюсь, насколько быстро идёт процесс. Но... это всё равно больно. Особенно в душе, – добавляю я тихо, не ожидая, что он услышит.

Но он слышит. Его лицо становится серьёзным, но мягкость из взгляда не уходит.

– Ты просто устала, – говорит он. – Тело может восстановиться быстро, а вот душе нужно время.

– Иногда мне кажется, что этот день никогда не наступит, – признаюсь, глядя на чай. В дымке над чашкой, кажется, можно разглядеть все мои тревоги.

Александр делает небольшой глоток и кивает. Он как всегда не перебивает, не пытается влезть в мои переживания с советами.

– Ты снова думаешь о чём-то, – замечает он, кивая на меня.

Я вздыхаю, глядя на море, которое переливается в лучах заката.

– О сыне думаю. Он бросил учебу и прилетел домой. Как он теперь там? Конечно, он уже взрослый, но я знаю, что ему сейчас нелегко. Богдан всё-таки отец… Как он воспримет новости о нашем разводе и измене отца? Как это повлияет на его отношение к жизни, к семье? Это не даёт мне покоя.

Мои слова повисают в воздухе, но Александр терпеливо ждёт. В его безмятежности есть что-то успокаивающее, и мне легче продолжать.

– А вдруг я поступила неправильно? Может должна была сама ему все сразу рассказать? – мой голос начинает дрожать, но я сдерживаю слёзы. – Но я не смогла…

Александр откладывает чашку, его взгляд становится твёрже.

– Лариса, ты слишком строга к себе, – произносит он, не отрывая глаз от моих. – Я не знаю твоего сына, но по тому, как ты о нём говоришь, уверен, что ты сделала всё возможное. Ты воспитала его сильным. И он сам все обсудит с отцом. Просто доверься ему.

Его слова звучат утешительно, но мне всё равно тревожно. Я благодарно киваю, понимая, что не могу ответить. Александр, как всегда, не настаивает, и мы продолжаем сидеть в тишине, слушая шум моря.

Вечером я собираюсь лечь спать пораньше. В голове пульсирует усталость, тело гудит от пройденных процедур. Но только я укладываюсь на подушки, как звонит телефон. На экране имя Лиды.

– Привет, подруга, как дела?

– Лида, что случилось? – спрашиваю, едва нажав на кнопку ответа.

Обычно она звонит в хорошем настроении, чтобы подбодрить, но сегодня в её голосе я слышу что-то другое. Нервозность.

– Лариса… я… короче, я сказала Семёну, – выдыхает она, как будто сбрасывает с себя груз.

Моё сердце замирает. Я встаю с кровати, сжимая телефон так, что пальцы белеют.

– Что ты сказала? – голос звучит слишком тихо, чтобы выразить всё, что я чувствую.

– Всё, – отвечает она, кажется, испуганно. – Про развод, про Богдана и эту… Пердесю. Сёма как прилетел, так каждый день спрашивал, я не смогла больше молчать. Он ведь всё равно уже догадывался, Лара!

Я хватаюсь за край стола, чтобы удержаться на ногах. В голове гул, сердце бешено колотится.

– Лида… как он отреагировал? – слова вырываются с трудом, словно я боюсь услышать ответ.

– Да как? Матом. Забористым таким. Парень у тебя замечательный. Настоящий мужик, не понятно в кого, конечно. Сразу еще больше захотел поговорить с Богданом. Я пыталась остановить, но честно не от всего сердца.

Я зажимаю рот рукой, пытаясь сдержать подступающий крик. Внутри всё переворачивается.

– Я лечу домой, – выдыхаю я, перебивая её.

– Лара, подожди! Ты же только начала приходить в себя! – в её голосе мольба.

– Нет, Лида. Это мой сын. Я должна быть рядом. Я должна ему всё объяснить. Лично, – мои слова звучат твёрдо, но внутри я дрожу.

Она продолжает что-то говорить, пытается отговорить меня, но я уже не слушаю. Всё, что я слышу, это громкое биение собственного сердца и слова: «Сёма пошел поговорить с Богданом».

Сбрасываю ее и сразу набираю сына, но он недоступен. У меня начинают от страха волосы на голове шевелиться.

Быстро открываю приложение и заказываю билет на ближайший рейс, почти на автопилоте собираю вещи. Каждое движение даётся с трудом, боль в ноге усиливается, но я её игнорирую. Сейчас не время думать о себе. Мой сын, мой единственный ребёнок, нуждается во мне. И это всё, что имеет значение.

На рассвете я выхожу из своего номера. Небо окрашено в бледно-розовые и золотые тона, лёгкий морской ветер касается лица. Я останавливаюсь на мгновение, оглядываясь на санаторий. Мысленно прощаясь с этим местом, сажусь в такси.

Аэропорт шумит, как улей, но я ничего не слышу. Люди мелькают вокруг, каждый занят своим делом, а я стою, словно в вакууме, сжимая в руках сумку. До вылета ещё полчаса, и я пытаюсь собраться с мыслями. Телефон лежит в кармане, тяжёлый, словно кирпич. Я уже несколько раз проверяла — Семён по-прежнему недоступен. «Где он сейчас? Что делает? В каком состоянии?»

И тут телефон оживает. Вибрация раздаётся так резко, что я вздрагиваю, едва не роняя его. Богдан. Имя на экране будто пульсирует, прожигая взгляд. В груди сжимается что-то болезненное, словно я знаю, что этот разговор ничего хорошего не принесёт. Я стою на месте, чувствуя, как по телу пробегает неприятный холодок. Секунду колеблюсь, но всё же принимаю вызов. Единственная причина — узнать, как Семён.

– Алло? – произношу тихо.

Ответ следует мгновенно, как удар хлыста. Его слова резко и беспощадно бьют прямо в лицо.

– Лариса, ты совсем больная? – начинает он, не утруждая себя ни приветствием, ни попыткой скрыть злобу. – Что ты наговорила Семёну?

Я замираю, словно он действительно поймал меня на месте преступления. Страх и растерянность смешиваются внутри, превращаясь в нечто горячее и липкое.

– Богдан, я ничего не говорила! Это Лида… – начинаю оправдываться, но он тут же перебивает, его голос становится резким, почти режущим.

– Неважно, кто ему сказал! Ты думаешь, я идиот? Думаешь, я не понимаю, что ты настроила его против меня? И зачем? Чтобы он считал меня монстром? Чтобы ты выглядела жертвой? Это твой план, да?

Он продолжает, не давая мне вставить и слова. Его голос, полный презрения, эхом отдаётся у меня в голове.

– Что? О чём ты вообще говоришь? – я пытаюсь перехватить инициативу. Не хочу, чтобы он видел мою слабость, но слова словно застревают в горле. – Я никогда не пыталась настраивать Семёна против тебя. Он взрослый, Богдан. Он имеет право знать правду!

Моё заявление звучит громче, чем я планировала, но его это не останавливает. Наоборот, кажется, что мои слова только подливают масла в огонь.

– Какую правду? Твою версию событий? – его голос становится громче, пронзительнее, и я машинально оглядываюсь вокруг. Люди в аэропорту начинают посматривать на меня. – Ту, где ты святая, а я — мерзавец? Лариса, не строй из себя мученицу. Мы оба знаем, кто ты на самом деле.

Его слова злят, унижают, делают больно, но я всё ещё пытаюсь держаться.

– Ты специально разрушила мои отношения с сыном, – продолжает он, и теперь его голос становится ядовито холодным, лишённым всяких эмоций, кроме презрения. – Ещё и на Лесе отыгралась. Чуть не убила её! Напасть на неё со спины, ударить ни за что — это нормально? Это твоё представление о справедливости?

Внутри меня что-то взрывается.

– Со спины? – рявкаю в ответ, ощущая, как в груди закипает гнев. – Пусть твоя Облеся держится от меня подальше и держит свой грязный язык за зубами!

– Угрожаешь? – его голос меняется, приобретает насмешливые нотки. Он смеётся — низким, холодным смехом, от которого у меня пробегает мороз по коже. – Я бы на твоём месте засунул язык в жопу. У неё синяк ещё не сошёл. Если бы она сняла побои и подала заявление, ты бы уже сидела! А знаешь что? Может, это ещё не поздно. Может, тебе стоит подумать о клинике? Психиатрической, разумеется. Это ведь очевидно, что с тобой что-то не так. Стресс на фоне того, что тебя бросил муж…

Его слова звучат, как удары. Каждый из них проникает в самую глубину, заставляя сердце бешено колотиться, а горло сжиматься от подступающих слёз. Но слёзы я не позволю себе. Ни при нём, ни сейчас.

– А тебе не нужно провериться? У тебя с головой всё в порядке? Хотя мне уже плевать на тебя, – выдыхаю я устало, словно каждый звук даётся с усилием. – Меня сейчас волнует только Семён. Ты хоть понимаешь, что он чувствует? Ты думал о том, как ему с этим жить?

– Семён чувствует себя так из-за тебя, – резко отвечает он. – Ты решила, что можешь лезть в его голову и подсовывать свои версии. Ты хреновая мать, Лариса, и ты понятия не имеешь, как вести себя с собственным сыном.

Эти слова — последняя капля. Что-то внутри меня ломается, и я больше не могу держаться.

– Знаешь что, Богдан? – я почти шиплю, чувствуя, как моё лицо горит от злости.

– Что?! – бросает он в ответ, будто подначивая меня.

– Иди в жопу! – выплевываю с презрением, впервые позволяя себе такое в его адрес. И тут же сбрасываю вызов, даже не дождавшись его ответа.

Стою посреди зала аэропорта, тяжело дыша, ощущая, как весь гнев и напряжение накрывают меня с головой. Несколько человек оборачиваются, слыша мой крик, и я сразу понимаю, что привлекла к себе ненужное внимание. Телефон снова начинает вибрировать. Богдан.

– Да катись ты! – шепчу себе под нос, отключая телефон полностью. Пусть выливает свои помои на Лесеньку. А у меня есть дела поважнее.

Бросаю телефон в сумку, зарываюсь пальцами в волосы и закрываю глаза, пытаясь успокоиться. Но внутри всё ещё бушует шторм. Боль, злость, разочарование. И всё это перемешивается с одной мыслью: «Семён. Только бы с ним всё было в порядке».

Сижу в душной комнате полиции, пытаясь сохранять идеально выверенную маску: немного испуганную, слегка надломленную, но ни в коем случае не жалкую. Резкий свет люминесцентной лампы падает прямо на стол, высвечивая в моих глазах слёзы, которые я изо всех сил заставляю себя выдавить. Для таких дел важна каждая деталь. Дрожащие руки, чуть срывающийся голос, нервные взгляды по сторонам. Пусть этот сержант подумает, что перед ним сидит беззащитная девушка, оказавшаяся под костылем разгневанной мегеры.

На столе передо мной лежит справка из травмпункта, которую я взяла в тот же день. Она выглядит убедительно: ушиб, зафиксированный врачом, рекомендации покоя. Синяк на бедре — мой главный козырь. Конечно, сейчас он не такой уж страшный, но немного тонального крема вокруг и правильное освещение сделали его выглядящим куда хуже, чем на самом деле. Пусть эта Лариса знает: меня трогать нельзя. И уж тем более безнаказанно.

– Так, – сержант, пожилой и немного грузный, лениво поднимает на меня взгляд поверх очков. Его лицо кажется усталым, но я замечаю, как взгляд на секунду задерживается чуть ниже моего подбородка. Отлично. Всё идёт по плану. – Ещё раз, гражданка Пердесюк, расскажите, как всё было.

Его голос сухой, но я замечаю, как он украдкой бросает взгляд на моё декольте. Белая блузка специально немного расстёгнута – настолько, чтобы показать ровно столько, сколько нужно. Никакого перебора, только лёгкий намёк.

– Я даже не знаю, с чего начать, – отвечаю, нарочито тихо, чтобы мой голос звучал уязвимо. Слегка прижимаю руки к груди, будто пытаясь защититься от воспоминаний. – Это было так страшно…

Сержант хмурится, но, кажется, начинает заинтересовываться. Я вижу, как он немного выпрямляется в кресле. Уже лучше. Это значит, что я держу его внимание.

– Она… Лариса, бывшая жена моего Богдана, – начинаю я, стараясь, чтобы её имя прозвучало как обвинение и намеренно скрывая тот факт, что Крыса-Лариса еще никакая не бывшая по документам. – Я понимаю, она страдает. Развод — это всегда тяжело. Но я ведь ничего ей плохого не сделала! Мы случайно столкнулись. Я просто хотела поговорить… объяснить ей, что она не может вернуть мужа. Хотела, чтобы она нашла в себе силы двигаться дальше. А она…

Я останавливаюсь, делая паузу. Взгляд устремляю вниз, словно боюсь продолжать. Пусть он увидит, что мне тяжело.

– Что она? – сержант слегка подаётся вперёд, его голос звучит чуть мягче.

Такой наивный... Хотя, любому мужику нравится чувствовать себя защитником.

– Она закричала на меня, – продолжаю я, опуская взгляд и играя с уголком блузки. – А потом… она ударила меня. Со спины! Представляете? Просто напала! Я даже не поняла, что произошло.

Его карандаш на секунду замирает над протоколом. Кажется, я задела его.

– И что дальше? – он снова записывает, но теперь его голос звучит внимательнее.

– Я упала, – мой голос начинает дрожать. Закрываю лицо руками, как будто пытаюсь скрыть своё смятение. – Она была в бешенстве… Наносила удары, как сумасшедшая. Я вообще подумала, что она меня убьёт. Но мне удалось вырваться в последний момент.

Я поднимаю голову, смотрю на него, слегка прикусывая губу. Это добавляет образу уязвимости, а заодно подчёркивает мой макияж. Пусть видит, как несчастна эта "жертва". Я замечаю, как его взгляд снова скользит к моему декольте, прежде чем он спохватывается и отводит глаза.

– Она часто так себя ведёт? – спрашивает сержант, поднимая голову.

– Не знаю… – отвечаю я, добавляя нотку отчаяния. – Она кажется такой хорошей на первый взгляд. Но, наверное, обида из-за развода свела её с ума.

Он хмурится, но я вижу, что мои слова попадают в цель. К тому же его взгляд снова невольно возвращается ко мне, скользит по моим рукам, опущенным плечам, моей позе. Всё это я репетировала заранее.

Сержант смотрит на меня и видит жертву. Несчастную, растерянную, беззащитную. Это именно то, что мне нужно.

Мужчина продолжает писать, время от времени бросая взгляд на меня, будто проверяет, всё ли в порядке.

Откидываюсь на спинку стула, позволяя себе немного расслабиться, пока он заканчивает с протоколом. Но в голове думы не о бумагах и не о полиции. Мысленно возвращаюсь к тому моменту, когда всё это началось. Когда я «случайно» оказалась в жизни Богдана.

Все началось намного проще, чем может показаться. Никаких вечеринок, бокалов с вином и фальшивых улыбок. Меня устроили секретаршей к Богдану. Его имя мелькало в разговорах моего двоюродного дяди, который помог мне получить эту работу.

"Хороший начальник, – говорил дядя. – Строгий, но справедливый. Главное, не лезь ему под горячую руку и делай всё вовремя."

Когда я впервые увидела Богдана, он показался мне немного… уставшим. Словно весь мир держался на его плечах, и он не мог позволить себе даже на минуту их распрямить. Суровый взгляд, строгий костюм, уверенность в каждом движении. Но это всё только внешнее. В его глазах я сразу увидела то, что искала: пустоту. Пустота всегда опасна, но в то же время — это возможность. Пустого человека можно наполнить тем, что ты хочешь. И я знала, чем.

В первые дни держалась тихо, даже слишком. Вежливые улыбки, аккуратный внешний вид, выполненные вовремя поручения. Богдан меня почти не замечал, но это было частью моего плана. Если бы я сразу начала привлекать его внимание, он бы насторожился. Нет, я выбрала другую тактику.

Я начала с мелочей. Невинных взглядов, которые чуть дольше задерживались на нём, чем следовало бы. Вопросов, которые позволяли ему развернуться в очередной лекции о его бизнесе.

"Вы такой опытный, Богдан Сергеевич. Как вам удалось достичь всего этого?"

Мужчины любят рассказывать о себе, и Богдан — не исключение. Он начинал говорить, сначала сухо, официально, но постепенно, день за днём, становился всё более открытым.

Однажды, оставшись допоздна на работе, я заметила, как он массирует виски, сидя за столом. Выглядел он тогда особенно измотанным.

– Всё в порядке, Богдан Сергеевич? – спросила я, подойдя чуть ближе, чем обычно. Мой голос звучал мягче, чем положено секретарше.

Богдан поднял на меня глаза, в которых мелькнула благодарность за внимание. Но он тут же спрятал её за привычной маской строгости.

– Ничего особенного, Олеся, – отрезал он. – Просто день выдался тяжёлый.

И тогда я сделала первый шаг.

– Может, вам сделать чай? – предложила как бы невзначай. – У меня есть травяной, расслабляющий. Помогает от усталости.

Он смутился, слегка кивнул. Я принесла ему чашку, оставив её на столе с лёгкой улыбкой. Пусть это было мелочью, но с этого момента он начал смотреть на меня иначе.

Мои знаки внимания постепенно стали для него привычным делом. Забытые на его столе записки с пожеланием хорошего дня. Мелкие ошибки, которые я "случайно" совершала, чтобы Богдан мог объяснить мне, как сделать лучше. Случайные прикосновения, когда подавала ему папки.

Я видела, как он борется сам с собой, пытаясь сохранить профессиональную дистанцию. Но мужчины всегда сдаются, если ты знаешь, как правильно подступиться. А я знала.

Одним вечером, когда мы снова задержались вдвоём, он наконец не выдержал. Мы сидели за компьютером, разбирая документы. Я слегка наклонилась к нему, чтобы показать нужную строку, и почувствовала, как его взгляд задержался на моем декольте дольше, чем следовало. В тот момент поняла: пора действовать.

– Олеся, – его голос звучал напряжённо, словно он пытался убедить себя, что всё это неправильно. – Ты хорошая девушка, но…

– Но? – перебила я, чуть наклонив голову, так чтобы волосы мягко упали на плечо. Я улыбнулась, глядя ему прямо в глаза. – Я что-то не так делаю?

Он отвёл взгляд, но я уже видела, что он потерян. Стоило мне улыбнуться чуть шире, чуть ближе наклониться — и он сдался.

Сначала всё было забавой. Мне нравилось наблюдать, как он пытается сохранить свой серьёзный вид, но при этом теряется, когда я начинаю кокетничать. Мне нравилось ловить его взгляды, видеть, как он борется с самим собой, но всё равно тянется ко мне.

Но потом я поняла: Богдан — это не просто интрижка. Он мой шанс. Мужчина, который может дать мне то, о чём я мечтала. Стабильность. Комфорт. Перспективы.

А его жена? Лариса? Да кому она нужна? Я знала о ней с самого начала. Знала, что она зацепилась за него всеми силами, но теряла его день за днём. Лариса — это прошлое. А я — его будущее. Пусть страдает. Пусть бьётся в истерике. Она сама виновата, что не смогла удержать его. Если она недостаточно хороша для него, то это не моя проблема.

– Всё, заявление принято, – голос сержанта вырывает меня из мыслей. Он смотрит на меня чуть мягче, чем в начале разговора, и протягивает копию заявления. – Мы вызовем её для объяснений.

– Спасибо вам огромное, – говорю я, складывая руки на столе и чуть подавшись вперёд. Пусть снова увидит этот «невинный» жест. – Я просто хочу, чтобы она поняла, что так делать нельзя. Я не хочу ей зла, но… мне нужно защитить себя.

Он кивает. Его взгляд снова цепляется за меня, задерживаясь дольше, чем следовало бы. Я вижу в нём смесь профессиональной отстранённости и чего-то более личного. Пусть он сам в этом не признается, но моё кокетство сработало.

Я встаю, аккуратно убирая справку и копию заявления в сумочку. Выходя из участка, ощущаю странную смесь удовлетворения и лёгкого напряжения. Всё идёт по плану, но впереди ещё одна часть, которая требует особой деликатности.

Богдан. Пусть он и не знает о моём заявлении, но если это когда-то всплывёт, нужно быть готовой. Я уверена, что смогу убедить его в своей правоте. И всё-таки в глубине души остаётся укол недовольства. Мой сильный и решительный Богдан, так и не смог меня защитить перед своим сыном.

Семён… Вот уж кто удивил меня. Молодой, симпатичный, а в его взгляде — этот мужской стержень. Он весь такой... собранный, уверенный в себе. А как он бросил Богдану эти резкие слова, сжав челюсть, будто готов был врезать ему. Были бы у него бабки, я бы даже позволила себе немного развлечься. Но пока это бессмысленно. Красота без денег — как конфета без начинки: выглядит вкусно, но пользы ноль.

Я достаю из сумки зеркало, слегка поправляю макияж, подкрашиваю губы. Блеск для губ цвета карамели подчёркивает мою уверенность. Тёмные глаза чуть прищурены, взгляд ленивый и в то же время многообещающий. Лицо выражает ту самую лёгкую наивность, которая всегда подкупает мужчин. Мужчины, такие как Богдан, любят чувствовать, что контролируют всё. Им нужна женщина, которая покажет, как она без них ничего не может. Они готовы с радостью нести эту «ношу».

Помню, как он впервые напрягся, когда я начала говорить о чём-то серьёзном. Как нахмурился, будто я случайно наступила на его территорию. С тех пор приняла простое решение: играть. Лёгкая дурочка, которая смеётся его шуткам, восхищается его историями, требует объяснений самых простых вещей. Пусть он чувствует себя учителем, наставником, героем. Пусть верит, что он — центр моего мира.

Дома я скидываю туфли, позволяя себе на мгновение расслабиться. Падаю на диван и достаю телефон. Богдан должен был позвонить ещё час назад, но, конечно, он занят. Его дела, его проблемы — всё важнее меня. Ладно, подожду. Тем временем в голове кручу сценарии. Если он узнает о моём заявлении, я просто скажу правду. Ну, почти.

"Она ведь напала на меня, Богдан," – усмехаюсь про себя, повторяя репетиционный текст. – "Я должна была защищаться, любимый. А вдруг она снова подкараулит меня и нападет? Или ты хочешь, чтобы меня обижали, а я молчала?"

Наконец, телефон звонит. Я вижу на экране его имя и натягиваю маску ласковости.

– Привет, заюш, – отвечаю голосом, полным нежности. – Я уже соскучилась. Как ты?

– Леся, – его голос слегка напряжённый. – Извини, не мог раньше. Ты в порядке?

Этот вопрос заставляет меня улыбнуться. Я знаю, как сделать его тон мягче.

– Конечно, милый, – шепчу, играя интонациями. – Но мне так не хватало твоего голоса. Ты ведь знаешь, как я скучаю по тебе.

Я слышу, как он слегка смущён. Мужчины всегда поддаются на это.

– Я сейчас не могу говорить, – произносит он тише.

– Знаешь, что я сейчас сделаю? – специально дразню его, переходя на полушёпот. – Наполню ванну с душистой пеной и буду ждать тебя…

Он замолкает на секунду. Я представляю, как он сейчас напрягается, как его мысли начинают путаться.

– Лесенок, – говорит он наконец, его голос становится теплее, – я тебе позвоню позже, хорошо?

– Буду ждать, заюш, – мурлычу я, заканчивая разговор.

Я откладываю телефон и улыбаюсь. Богдан снова думает, что контролирует ситуацию. Пусть так. Главное, чтобы он всегда оставался привязан ко мне. А я уже решу, как правильно направить его энергию. Ведь это мой король, а я — королева на этой шахматной доске. И я не проигрываю.

Телефон звонит в самый неподходящий момент. Я сижу в машине перед офисом, прокручивая в голове детали встречи с новым подрядчиком, пытаясь сложить в голове финальные аргументы, но всё время сбиваюсь. Не могу сосредоточиться. В голове пустой шум, раздражение и странная усталость, которая не отпускает последние несколько дней. Гудки телефона ещё больше выбивают из равновесия. Номер незнакомый, и я автоматически думаю, что это очередной рекламный звонок.

Тяжело вздыхаю, проводя рукой по лицу, и поднимаю трубку, уже мысленно готовясь холодно отшить собеседника.

– Богдан Сергеевич? – голос с другого конца линии звучит низко и серьёзно. Определённо не оператор. – Вас беспокоят из полиции. Сержант Куликов.

Слово "полиция" заставляет меня выпрямиться. Всё остальное мгновенно вылетает из головы, а лёгкий холод разливается где-то под кожей. Полиция? Какая ещё полиция?

– Да, это я. Что случилось? – мой голос звучит напряжённо, и я злюсь на себя за это.

– Хотели бы пригласить вас в участок. Нужно прояснить некоторые обстоятельства, касающиеся инцидента, связанного с вашей знакомой, гражданкой Пердесюк. Вы указаны в качестве свидетеля.

Леся? Участок? Я пытаюсь собрать мысли, но ничего путного в голову не приходит. Леся в участке? В какой ещё роли — пострадавшей или обвиняемой? Моё раздражение и тревога растут с каждой секундой.

– Могу я узнать подробности? – спрашиваю, стараясь говорить спокойно, но голос выдаёт напряжение.

– Вам всё объяснят на месте, – его тон сухой, почти отстранённый. – Желательно, чтобы вы приехали в течение часа.

Я бросаю взгляд на часы. Чёрт с ним, с подрядчиком. Сейчас это не имеет значения.

Когда я вхожу в участок, мне кажется, что стены здесь будто излучают напряжение, пропитывая им всё вокруг. Резкий свет, тяжёлый запах табака и дешёвого кофе. Меня встречает мужчина в форме, среднего возраста, с усталым лицом. Он жестом приглашает меня в кабинет. Я чувствую, как напряжение внутри меня растёт, словно пружина, готовая лопнуть.

– Сержант Куликов, – представляется он. – Рад, что вы смогли приехать так быстро.

– Что за инцидент? – перехожу к делу, голос звучит жёстче, чем я планировал. В груди уже закипает злость, смешанная с тревогой.

Куликов садится за стол и начинает раскладывать перед собой документы. Его движения медленные, словно он специально тянет время, а я чувствую, как пальцы начинают непроизвольно сжиматься в кулак.

– Ваша знакомая, гражданка Пердесюк, обратилась к нам с заявлением о нанесении ей телесных повреждений, – наконец произносит он. Его взгляд остаётся спокойным, без эмоций. – Пострадавшая утверждает, что гражданка Лариса Громова, ваша бывшая супруга, нанесла ей удар во время конфликта.

На секунду мир вокруг будто замедляется. Лариса? Ударила Лесю? Так это было когда…

И тут же меня охватывает раздражением и досадой. Всё-таки не сдержала слово и написала заявление. Ну, Леся!

– И при чём здесь я? – выпаливаю, пытаясь сохранить самообладание, хотя внутри уже всё кипит.

– Вы указаны как свидетель. По словам пострадавшей, конфликт произошёл вскоре после вашей совместной встречи, – сержант говорит размеренно, будто читает отчёт.

Моя злость начинает превращаться в ярость. Леся сделала это за моей спиной, втянула Ларису, превратила ситуацию в цирк. А теперь я должен расхлёбывать её дерьмо.

– Олеся наговорила на Ларису, – произношу я твёрдо, сквозь сжатые зубы. – Все ее показания — ложь. Лариса никогда не тронула бы её. Это Леся могла упасть сама или просто выдумала это. Ей нравится выставлять себя жертвой.

Сержант поднимает брови, явно удивлённый моей прямотой.

– То есть, вы считаете, что гражданка Пердесюк преувеличила или сфабриковала свои обвинения?

– Именно так, – киваю, ощущая, как злость всё больше захлёстывает меня. Ни к чему мне лишний скандал с бывшей. Я уйти от нее хотел, а не закопать. – Послушайте, Лариса — мать моего сына. И, как бы ни сложились наши отношения, я не позволю её втягивать в подобные разборки.

Сержант молчит, его взгляд становится внимательным, как будто он пытается оценить искренность моих слов. Я выдерживаю паузу, чувствуя, что это важно.

– Ваше заявление будет учтено, – наконец говорит он. – Если потребуется дополнительная информация, мы с вами свяжемся.

Я киваю, встаю и выхожу из кабинета, стараясь не хлопать дверью.

Когда сажусь в машину, злость становится почти невыносимой. Сжимаю руль так, что пальцы побелели. В голове шумит, эмоции смешиваются в гремучую смесь: гнев, раздражение, разочарование. Леся. Какого чёрта она устроила этот цирк? Да, мои отношения с Ларисой давно закончились, но это не значит, что я хочу ей зла. У нас есть общий сын. Если я могу сохранить хоть каплю уважения между нами ради него, я это сделаю.

Но Леся… Она превратила всё это в грязное представление, заставив меня выглядеть полным идиотом. Скандалы, полиция, ложь. Ради чего? Ради того, чтобы почувствовать себя важной?

Я с силой давлю на педаль газа, оставляя за собой участок, и всё, о чём я могу думать, – это как разобраться с Лесей. И разобраться жёстко.

Когда добираюсь до дома, уже готов все к чертям разнести. Дыхание сбивчивое, пальцы всё ещё помнят, как сжимали руль, пока я пытался унять это жжение в груди.

Хлопаю дверью так, что квартира наполняется гулким эхом. На пороге гостиной картина, которая выбешивает еще больше: Леся, как ни в чём не бывало, развалилась на диване. Телефон в руках, ленивый взгляд на экран, её полное спокойствие кричит о том, что она вообще не осознаёт масштаб устроенного ею.

– Лесь! – мой голос звучит громче, чем я хотел, но в нём уже нет ни терпения, ни желания сдерживаться. – Ты можешь объяснить, что за херня с этим заявлением?

Она медленно поднимает на меня глаза, её лицо ничего не выражает, кроме лёгкого удивления. Как будто я говорю о какой-то ерунде.

– Богдан, – отвечает она своим мягким, почти мурлыкающим голосом, – я защищалась. Ты сам знаешь, Лариса напала на меня. Что я должна была делать? Молчать?

Её голос, такой спокойный и «невинный», звучит в моей голове как взрывающаяся граната. Я чувствую, как злость поднимается к самому горлу.

– Мы же договорились, – голос срывается на рык, я уже не могу сдерживаться. – Да, Леся, она ударила тебя. Но ты прекрасно знаешь, почему! Ты, скорее всего, спровоцировала её, гнула свою линию, выдавила из неё реакцию! И теперь решила пойти в полицию? Что ты добиваешься? Что вообще пытаешься доказать?

На мгновение я вижу в её глазах проблеск испуга, но тут же она надевает привычную маску. Слёзы мгновенно наполняют глаза, голос дрожит. Это её стандартный ход.

– Ты серьёзно? – всхлипывает она, прикрывая рот ладонью. – Ты винишь меня? Она чуть не покалечила меня, Богдан! А ты... ты даже не пытаешься меня понять! Разве я не заслуживаю защиты? Разве я не заслуживаю, чтобы ты хоть раз встал на мою сторону?

Я смотрю на неё, и вместо жалости чувствую холодное отвращение. Её слёзы, этот показной надрыв — всё это теперь выглядит дешевым предоставлением.

– Леся, хватит, – резко обрываю, голос звучит твёрдо. – Ты прекрасно понимаешь, что сейчас делаешь. Ты хочешь показать себя жертвой, но на самом деле ты затеяла этот спектакль. Ты втянула полицию, втянула Ларису. Ради чего? Чтобы доказать что? Что ты несчастная?

Лицо Леси мгновенно меняется. Слёзы высыхают так быстро, как появились, а в глазах загорается огонь злости. Она резко садится на диване, голос становится жёстким.

– Ах, вот как? – говорит Леся, уже не стараясь, чтобы голос звучал мягко. – Значит, теперь я виновата? Она ударила меня, Богдан! Она, а не я ее. И ты, конечно же, защищаешь её. Всегда защищаешь её! Почему? Ты всегда выбираешь её!

Как же она задолбала… Защищаешь, выбираешь. Неужели нельзя просто спокойно все прояснить?

– Да, я выбираю её, – мой холодный голос гремит по комнате, каждая эмоция внутри меня вырывается наружу. – Потому что она мать моего сына. Потому что мы с ней прожили дохрена лет. И я никогда не позволю тебе втягивать её в это грязное дерьмо! Ты вообще понимаешь, что ты сделала? Ты хочешь, чтобы Семён узнал об этом? Ты думала о последствиях?

Её лицо краснеет от бешенства. Она встаёт, глядя мне прямо в глаза, её слова почти выплёскиваются из неё с яростью.

– Ты! Ты всегда защищаешь их! Лариса! Семён! А я? Я для тебя кто? Никто? Я всё ради тебя делаю, а ты даже не можешь защитить меня, когда я действительно нуждаюсь в тебе! Ты... ты просто не любишь меня, Богдан! Не любишь! Ты боишься её, боишься, что она настроит твоего сыночка против тебя!

Её слова жалят, но я не позволяю им затронуть меня. Я делаю шаг вперёд, смотрю ей прямо в глаза, моя решимость железная.

– Леся, – произношу я тихо, но так, чтобы она поняла: здесь нет места торгу, – ты заберёшь заявление. Иначе между нами всё кончено. Ты слышишь? Заберешь заявление. Сегодня же. Или я ухожу.

Её глаза расширяются. Она открывает рот, будто собирается что-то сказать, но затем видит в моём лице, что я не шучу. Её голос срывается, когда она наконец отвечает.

– Ты не можешь так поступить со мной, – шепчет она, но её уверенность уже рассыпается. – Богдан, я же всё это делала ради нас...

– Ради нас? – горько усмехаюсь я. – Нет, Леся. Ты делала это ради себя. И теперь ты будешь исправлять всё, что натворила. Я больше не собираюсь терпеть это.

Она резко отворачивается, вытирая лицо руками, но это не слёзы. Это злость, разочарование, осознание поражения. Она сжимает зубы, тяжело дышит, но наконец кивает.

– Хорошо, – бросает она сухо. – Заберу я это идиотское заявление.

Киваю, разворачиваюсь и ухожу в спальню, хлопая дверью. Внутри буря эмоций, но я знаю одно: если она не остановится, мне придётся поставить точку в этой истории. И точка будет не в её пользу.

Прошло несколько месяцев. Иногда кажется, что время словно слепило мне новую жизнь из осколков старой. Всё ещё хрупкую, но уже достаточно цельную, чтобы я могла стоять на своих двоих. Буквально. Костыль теперь пылится в углу — символ борьбы, которую я выиграла. Я хожу самостоятельно, почти не хромая. Только легкая осторожность в движениях напоминает о том, что мой путь восстановления ещё не закончился.

Каждое утро начинается с зарядки. Семён подсмеивался, когда я пыталась изобрести свой "комплекс упражнений", но помогал, показывал что-то из своего спортивного арсенала. Его энергия за время его каникул дома наполняла дом жизнью, а меня — уверенностью.

– Мам, ты просто боишься, – говорил он, улыбаясь своей обезоруживающей, немного лукавой улыбкой. – Тебе давно уже не нужен этот костыль, просто сделай шаг. Один шаг.

Его слова стали для меня ритуалом: каждый день я делала ещё один шаг дальше. И в какой-то момент обнаружила, что могу не только ходить, но даже слегка пробежать, не морщась от боли.

Когда он улетел обратно учиться, мне стало пусто. Но я гордилась им и собой. Мы оба двигались вперёд, каждый своим путём.

Документы на развод пришли неожиданно. Я долго смотрела на конверт, не решаясь открыть. Что-то внутри сжалось, хотя я уже давно знала, что это неизбежно.

Когда развернула бумаги и пробежалась глазами по знакомым формулировкам, в груди защемило ещё сильнее. Казалось, что с этим конвертом пришло не только оповещение об официальном окончании брака, а нечто большее. Финальная точка в той жизни, которая была у нас с Богданом. Я долго держала ручку в руке, думая, чего мне больше: облегчения или горечи.

– Мам, ты в порядке? – раздался голос Семёна по видеосвязи. Он был на другом конце мира, но чувствовалось, что ему важно знать, как я справляюсь.

– В порядке, – сказала и поставила свою подпись. В тот момент я ощутила странное спокойствие, как будто что-то тяжёлое соскользнуло с моих плеч. Это был конец. И одновременно начало чего-то нового.

Работа стала моим спасением. Я вернулась туда, где меня ждали и поддерживали. Мои коллеги встретили меня тепло, будто я и не уходила. Погрузилась в дела, словно в терапию, постепенно чувствуя, как возвращаю себе контроль над жизнью.

В зеркале отражалась всё ещё не идеальная Лариса. До конца похудеть так и не получилось, но я перестала корить себя за это. Да, я другая. Но живая. И, как ни странно, это стало важнее, чем соответствие каким-то стандартам.

Каждое утро, накидывая на плечи пиджак перед выходом на работу, я улыбалась своему отражению:

«Ты справляешься. Ты сильнее, чем думала».

И вот этот звонок. Лида на том конце провода говорит своим привычным напористым тоном:

– Ларка, мы идём праздновать!

– Лид, я не уверена, что развод — это повод для праздника, – отвечаю я, усмехаясь. Её заразительная энергия всегда поднимает мне настроение.

– Это повод для свободы! – заявляет она. – Для твоей новой жизни. Мы с Мирой решили, что ты обязана отпраздновать это. Ты, наконец, вырвалась из цепей. Ну, давай же, скажи: "Да, Лида, я готова зажечь!"

Я смеюсь. В её словах есть что-то, что трогает меня. Возможно, я действительно заслуживаю этого вечера.

– Ладно, – говорю наконец. – Вы меня уговорили.

Мира, как всегда, включается в процесс со всей своей увлечённостью. Мы долго выбираем платье: простое, но элегантное, чтобы подчеркнуть мои сильные стороны и скрыть те части, которые я ещё не готова принять.

– Ты должна блистать, Лариса, – говорит она, пока я примеряю очередной вариант. – Этот вечер твой. Ты входишь в него как женщина, которая победила. Мы будем не праздновать развод, а твою свободу. Поняла?

Её энтузиазм заразителен, и к вечеру я действительно начинаю ощущать, что этот вечер станет для меня важным.

Когда смотрю на себя в зеркало перед выходом, вижу женщину, которая прошла через боль и разочарование, но не сломалась. Простое, но изысканное платье подчёркивает то, что я хочу показать: уверенность, которую я вернула себе шаг за шагом. Поправляю серьги и улыбаюсь своему отражению. Да, я справилась. Я больше не та Лариса, которая когда-то чувствовала себя потерянной.

В ресторане Мира и Лида уже ждут меня. Лида в своём стиле — яркая, энергичная, обнимает меня так, что едва не сдвигает с места.

– Ларка, ну ты огонь! – восхищённо восклицает она, оглядывая меня с головы до ног. – Где ты прятала эту красоту?

Мира, более сдержанная, но всё же улыбается.

– Ты выглядишь прекрасно, – говорит она. – А теперь давайте закажем что-нибудь вкусное. Сегодня твой вечер.

И впервые за долгое время я позволяю себе расслабиться, забыть обо всех проблемах и просто наслаждаться моментом. Этот вечер — мой.

Празднование подходит к концу, но лёгкость, которую подарили мне Лида и Мира, всё ещё со мной. Мы смеёмся, рассказываем друг другу истории, иногда вспоминая забавные моменты прошлого. В какой-то момент я осознаю, что давно не чувствовала себя так непринуждённо. Без груза воспоминаний, без постоянного анализа того, что я делаю и как это выглядит со стороны. Сегодня я просто живу.

Когда мы выходим из ресторана, вечерний город окутывает нас своей прохладой. Лида, размахивая руками, продолжает рассказывать о своих невероятных успехах на новом проекте:

– Ты понимаешь, Ларка, они без меня — как дети в детском саду! Я им: «Делайте то-то», а они: «Ой, а как это?». Вот честное слово, чувствую себя нянькой!

Мира смеётся, поддакивая ей, а я чуть отстраняюсь, наслаждаясь свежестью воздуха и огнями города. На душе удивительное спокойствие. Говорят, развод — это всегда драма, а я впервые за долгое время чувствую, что с каждым днём начинаю возвращать себя. Маленькими шажками.

Я поворачиваюсь к Лиде, чтобы сказать ей что-то, но мой взгляд падает на знакомый силуэт. Александр.

Он стоит у входа в соседний ресторан, разговаривая с кем-то. Его силуэт — высокий, уверенный, с лёгким наклоном плеч — сразу бросается в глаза. Я замираю. В груди что-то сжимается. Что он здесь делает? Как оказался в этом городе? Он ведь должен был остаться там, в нашем прошлом. В санатории, где мы пытались восстановить себя по-разному.

В этот момент он поворачивается. Наши глаза встречаются, и я вижу, как его лицо озаряется той самой тёплой улыбкой, которая отложилась в памяти. Мягкой, искренней, без каких-либо намёков. Моё сердце пропускает удар, а потом начинает биться быстрее. Почему я чувствую себя так неловко?

Он подходит ближе, его уверенные шаги наполняют меня странной смесью радости и напряжения.

– Лариса? – его голос звучит спокойно, но я улавливаю нотку удивления. – Какая неожиданная встреча.

– Александр, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Что ты здесь делаешь?

– Работа. Встретился с партнёрами, – говорит он, слегка пожав плечами. – А ты?

– Мы с подругами… отмечаем, – я жестом указываю на Лиду и Миру, которые замерли чуть в стороне, явно заинтересованные этим разговором. – Окончание важного этапа.

Его взгляд становится чуть мягче, чуть внимательнее.

– Ты хорошо выглядишь, – говорит он, сдержанно, но так, что у меня внутри всё переворачивается.

Я пытаюсь улыбнуться, но в голове всплывает то, как я поступила в последний раз. Как уехала, не попрощавшись. Только сухое сообщение, пару нейтральных слов: «Спасибо за всё. Я должна уехать. Всего хорошего».

Тогда не могла поступить иначе. Я спешила домой, а еще боялась. Боялась углубить эту связь, боялась, что привяжусь ещё больше. А теперь, глядя ему в глаза, чувствую, как этот поступок отдаётся неловкостью и горечью.

– Спасибо, – говорю тихо, стараясь не показывать своего смущения. – Я рада тебя видеть.

– Я тоже, – его голос остаётся спокойным, но я замечаю, как в его взгляде на мгновение мелькает что-то вроде вопроса.

Может, он тоже помнит то сухое прощание?

Тут вмешивается Лида, конечно, как всегда.

– Лариса, ты нас не познакомишь? – её голос полон неподдельного интереса, и глаза сверкают, как у ребёнка, который открыл новый подарок.

– Это Александр, – говорю я, чувствуя, как краснею. – Мы познакомились в санатории.

Александр протягивает руку Лиде, затем Мире.

– Очень приятно, – говорит он, его манеры спокойны, но я знаю, что он внимателен. Лида ухмыляется и сразу берёт инициативу в свои руки:

– Александр, а вы случайно не собираетесь остаться в городе? Нам кажется, что Лариса давно не встречала таких интересных людей.

Мира кивает, добавляя:

– Да, определённо. Она всегда в окружении только нас, таких зануд.

Я пытаюсь что-то сказать, но слова не находят дорогу. Александр улыбается:

– Посмотрим, – отвечает он, слегка наклонив голову. – Всё зависит от обстоятельств.

Когда он прощается и уходит, его шаги растворяются в шуме улицы, а я всё ещё стою, глядя ему вслед. В груди странное чувство: смесь облегчения, смущения и чего-то, чему я пока не могу дать названия.

– Так, Лариса, выкладывай, – Лида хватает меня под руку, её голос на два тона громче обычного. – Кто он? Откуда? Что ты скрываешь?

– Лида, перестань, – говорю я, но знаю, что это бесполезно.

Мира мягко, но точно вставляет:

– Ты вроде выглядела, как будто тебе неловко. Уж не тот ли это случай, о котором ты мне рассказывала? Курортная дружба?

Я отвожу взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается. И вот надо было мне им все рассказывать…

– Это он, да? – продолжает Мира, но без напора, просто как факт.

Я киваю, чуть усмехаясь, чтобы не выдать всей своей растерянности.

– Да. Это он.

Лида хлопает в ладоши.

– Ну всё, Ларка. Это судьба. Раз он здесь, значит, тебе нужно просто… хотя бы развеяться. А там посмотрим.

Я снова смотрю в сторону, где исчез Александр, и понимаю, что мой вечер обрёл неожиданный поворот.

Когда я ставил подпись под документами о разводе, думал, что испытываю облегчение. Казалось, с этой бумагой уйдёт всё напряжение, накопленное за годы. Мы больше не будем тянуть друг друга вниз. Но вместо этого на меня нахлынуло странное ощущение пустоты. Я сидел за столом, смотрел на свою подпись, и в голове крутилась одна мысль: это конец. Не просто формальность, а конец целой главы моей жизни.

Лариса была со мной столько лет. Мы вместе строили семью, переживали сложности, радости, были друг для друга всем. А теперь — просто подпись. Я думал, что смогу поставить точку легко, но оказалось, что каждое движение ручки будто оставляет шрам.

Вернувшись домой, я сел в тишине. Леся тогда не была рядом — и хорошо. Её лёгкость и бесконечная болтовня, которые обычно отвлекали, в тот момент меня бы только раздражали. Чувствовал, как гулкое чувство потери наполняет меня, хотя не мог понять, что именно я потерял. Мы с Ларисой давно были чужими, но что-то внутри меня кричало, что это всё-таки важно. Я потерял не просто жену — часть себя.

Леся… Она должна была стать моим спасением. Лёгкая, яркая, как солнечный луч после долгой зимы. И она стала им. Первое время я тянулся к ней, как утопающий за соломинку. Её смех, её непосредственность, её восхищение мной — всё это поднимало меня на ноги. С ней я чувствовал себя нужным, сильным. Даже несмотря на мелкие ссоры. Слишком уж незначительными те были. Мне казалось, что рядом с Лесей я могу начать всё сначала.

Секс с ней был другой. Свежий, яркий, безо всякой рутины, которая так давно поселилась в моей спальне с Ларисой. Леся знала, как завести меня, как удивить. Она всегда была готова к экспериментам, и это подкупало. Каждый раз с ней был, как первый. Это возвращало мне уверенность, которая давно начала тускнеть.

Но за пределами постели всё стало сложнее. Её лёгкость, которая вначале казалась спасением, со временем начала раздражать. Она всегда смотрела на жизнь через призму собственных желаний. То, что я видел как наши отношения, для неё часто сводилось к тому, что она может получить.

Сначала это были мелочи.

«Зай, посмотри, какой красивый браслет! Думаешь, он мне подойдёт?»

Она говорила это, слегка наклоняя голову, играя с волосами, делая вид, будто спрашивает из чистого любопытства.

Но потом всегда следовал намёк:

«Конечно, у меня пока нет на него денег… но, может, ты хочешь порадовать свою девочку?»

Чем дальше, тем просьбы становились крупнее.

– Богдан, а ты когда-нибудь думал о том, чтобы мы переехали? – как-то раз сказала она, лёжа рядом со мной после очередной ночи, когда мы почти не спали.

– Переехали? – переспросил я, не понимая, куда она клонит. Квартиру, приобретенную в браке, я оставил бывшей. И, честно говоря, меня вполне устраивала арендованная.

– Ну да, в квартиру побольше. Зачем тебе эта съёмная нора? Ты заслуживаешь чего-то уровня люкс. А мне бы хотелось что-то светлое, просторное, с панорамными окнами. Представь, как красиво!

Я только усмехнулся тогда, подумав, что она просто мечтает. Но вскоре её слова начали повторяться, становясь всё более настойчивыми.

– Богдан, знаешь, на что я наткнулась? – сказала она однажды, протягивая телефон с фотографией огромной квартиры. – Смотри, тебе ведь это по силам. А?

– Леся, – я пытался сохранить спокойствие, но внутри начинало закипать. – У меня есть другие расходы. И, честно говоря, я не уверен, что сейчас время для таких перемен.

Она закатывала глаза, но не настаивала. Однако эти разговоры продолжались.

Другой момент, который начал меня тревожить, — это её отношение к деньгам. Я всегда платил за всё: ужины, поездки, даже мелкие покупки, которые она "забывала" оплатить сама. Сначала думал, что это нормально. Она моложе меня, ей хочется подарков, заботы. Но потом это стало походить на что-то большее.

– Зай, – начала она однажды, сидя напротив меня за завтраком. – У тебя ведь хорошие связи, да? Ты мог бы помочь мне устроиться куда-то… повыше.

– Ты хочешь сменить работу? – уточнил я, удивлённый её тоном.

– Ну да, – она пожала плечами. – Я подумала, что могла бы заняться чем-то более… прибыльным. Например, в твоей сфере. А что? Ты же не хочешь, чтобы я вечно была на задворках.

Меня задело это. Никогда не считал её слабой, никогда не видел в ней того, кто нуждается в моём одобрении. Но её желание "повыше" звучало так, будто я для неё не партнёр, а трамплин.

Дальше становилось только хуже.

– Богдан, посмотри, – сказала она однажды, показывая мне свой телефон. – Этот новый айфон такой классный. Мой уже совсем устарел. Я подумала, что это мог бы быть отличный подарок на наш очередной… месяц отношений.

Она говорила это с улыбкой, но в её голосе была уверенность. Она не сомневалась, что я скажу «да».

– Леся, – ответил спокойно, стараясь не поднимать голос, – не думаю, что телефон — это то, что нам сейчас нужно обсуждать. У меня есть другие траты.

Она закатила глаза, как подросток, которому отказали в новой игрушке.

– О, конечно, – сказала она с лёгкой обидой. – Вечно эти твои траты. А на меня никогда нет времени или денег.

Это её «на меня» застряло в голове. Как будто я не делал для неё уже достаточно. Как будто я был ей должен.

С каждым днём всё чаще ловил себя на мысли, что что-то не так. Всё с ней было поверхностным. Что-то важное, глубокое, настоящее — то, чего я искал в отношениях, — отсутствовало. Она заполнила пустоту, оставленную Ларисой, но не смогла создать ничего нового.

Даже когда она смеялась, гладила меня по руке или смотрела своими большими, искренними глазами, я чувствовал, что что-то не так. Может, это было во мне? Может, я не могу отпустить Ларису так, как думал? Или, может, Леся не та женщина, которая мне нужна?

Вечерами я ловил себя на том, что думаю о Ларисе. Как она? Справляется ли? Я говорил себе, что это просто беспокойство, ведь она мать моего сына. Но иногда мне казалось, что это что-то большее. Слишком много вопросов. Слишком много сомнений. И слишком мало ответов.

Когда на экране высвечивается имя Александра, моё сердце на мгновение замирает. Мне казалось, что всё, что связано с ним, я оставила в прошлом, в том тихом санатории, где каждый из нас залечивает свои раны. Но стоило услышать его голос, как волна тёплых воспоминаний накрывает меня, словно я возвращаюсь в тот момент, когда жизнь ещё кажется немного проще.

– Лариса, здравствуй, – его голос такой же, как я его помню: спокойный, тёплый, чуть глубже, чем надо, чтобы заставить тебя невольно улыбнуться. – Надеюсь, не отвлекаю?

Пальцы слегка дрожат. Это неожиданно. И слишком… волнительно.

– Нет, всё в порядке, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но в груди всё сжимаюсь от напряжения, как будто эта беседа может что-то изменить.

Он замолкает, и в паузе я слышу его лёгкий вздох, будто он сам сомневается, стоит ли продолжать.

– Я долго думал, стоит ли тебе звонить, – произносит он наконец. – Но всё-таки решил рискнуть. Может, мы встретимся? Просто посидим, поговорим.

Первое желание — отказаться. Не потому, что не хочу его видеть. Просто кажется, что я ещё не готова. Но в его голосе есть что-то… честное, что разрушает мои колебания. Его слова словно протягивают ко мне руку, мягко, но настойчиво.

– Хорошо, – отвечаю я тихо, прежде чем успеваю передумать. – Когда?

Мы встречаемся в маленьком уютном кафе. Александр уже ждёт меня за столиком у окна, слегка прищурившись от заходящего солнца, свет которого падает на его лицо. Он выглядит так же, каким его помню: уверенный, спокойный, с едва заметной грустью в глазах. Увидев меня, он поднимается, и его улыбка становится чуть шире, теплее.

– Лариса, – говорит он, подойдя ближе. Его голос такой мягкий, отчего напряжение, с которым я шла сюда, начинает спадать. – Рад, что ты пришла.

– Я тоже, – признаюсь честно, хотя внутри всё ещё есть лёгкая неловкость.

Кафе наполняет запах свежеобжаренного кофе и едва уловимый аромат ванили. В тёплом свете ламп всё вокруг кажется почти домашним. Александр явно выбирал это место не случайно. Явно хотел создать для нас пространство, где мы могли бы поговорить открыто, без напряжения.

Сначала мы обсуждаем пустяки. Он спрашивает, как моя работа, а я, в свою очередь, интересуюсь, как идут его дела. Но в его взгляде читается больше, чем он говорит. Вижу, как он внимательно слушает меня, как его глаза иногда задерживаются чуть дольше, чем нужно, как будто он хочет что-то добавить, но не находит подходящего момента.

Когда приносят кофе, Александр делает глоток, отставляет чашку в сторону и смотрит на меня. Этот взгляд такой глубокий, такой серьёзный, что мне сразу становится ясно: сейчас что-то будет.

– Знаешь, – начинает он, чуть склонив голову, – я давно хотел рассказать тебе кое-что. Ты тогда так быстро уехала из санатория, что я даже не успел ничего объяснить.

Лёгкая волна смущения заливает моё лицо. Да, я тогда сбежала. Просто написала короткое сообщение, надеясь, что это будет проще. Для него. Для меня. Теперь же этот поступок кажется мне жестоким.

– Прости за это, – опускаю взгляд. – События так завертелись, что не было времени даже остановиться и нормально подумать.

– Всё нормально, – его голос мягкий, но в нём чувствуется серьёзность. – Просто я хочу, чтобы ты знала. Тогда, в санатории, ты была не просто случайным человеком. Ты помогла мне больше, чем могла подумать. И я хочу объяснить, почему.

Я смотрю на него, чувствуя, как моё сердце начинает биться чуть быстрее. Он делает глубокий вдох, будто собираясь с мыслями.

– Я женился, когда был молодым, – начинает он, его голос становится чуть тише, как будто он не хочет, чтобы нас слышал кто-то ещё. – Мы с Мариной прожили вместе почти десять лет. У нас родилась дочь. София. Она была… она была всем для нас. Такой светлый, добрый ребёнок, который, казалось, наполнял нашу жизнь смыслом.

Он замолкает. Слова его проникают глубоко в моё сердце. Лицо Александра становится серьёзным, почти тяжёлым, и он слегка сжимает руки, лежащие на столе.

– Когда Софии было шесть, у неё обнаружили редкое заболевание. Мы сделали всё, что могли. Лечили, ездили к лучшим врачам… но ничего не помогло. Она ушла через год после диагноза.

Он на мгновение закрывает глаза, будто хочет отгородиться от боли, которая явно всё ещё жива. Я смотрю на него, не зная, что сказать. Его потеря настолько глубока, что я просто не могу подобрать слов.

– После её смерти, – продолжает он, глядя в чашку перед собой, – мы с Мариной пытались быть рядом. Но каждый взгляд, каждое слово только усиливали боль. Мы начали обвинять друг друга. В том, что сделали недостаточно. В том, что не смогли спасти её.

Его голос срывается, и он проводит рукой по волосам, словно пытаясь унять те эмоции, которые поднимаются в нём.

– Мы стали чужими. Каждый наш разговор был как рана. Мы оба знали, что так жить невозможно. В конце концов, мы развелись. Иногда лучше отпустить, чем продолжать причинять боль.

Слёзы подступают к горлу. Его боль такая настоящая, что мне самой становится тяжело дышать. Я боюсь прервать его, боюсь нарушить ту тишину, которая так громко говорит за него.

– После этого я просто жил, – говорит он, не поднимая глаз. – Работал, общался с людьми, но внутри всё было пусто. Психолог посоветовал мне тот санаторий, чтобы я хоть как-то выбрался из этого состояния. И тогда я встретил тебя.

Александр смотрит на меня, и в его глазах благодарность, тёплая и искренняя.

– Ты дала мне понять, что жизнь может продолжаться. Пусть медленно, пусть маленькими шагами. Ты даже не заметила, но твоя улыбка, твоя доброта изменили для меня больше, чем ты думаешь.

Молчу, чувствуя, как по коже пробегают мурашки. Его слова как прикосновение к чему-то, что я не осмеливаюсь трогать.

– Александр, – произношу я, чувствуя, как горло сжимается. – Мне так жаль, что ты прошёл через это. Я… я не знала.

– Не нужно меня жалеть, – он улыбается, но в этой улыбке всё ещё есть грусть. – Просто знай, что ты даёшь мне надежду. И это самое важное.

В груди разливается тепло. Эта встреча больше, чем просто разговор. Это новый шаг для нас обоих.

После той встречи с Александром всё меняется. Мы не договариваемся специально, но начинаем пересекаться всё чаще. Иногда он звонит мне, предлагает встретиться за чашкой кофе, иногда пишет короткие сообщения, которые всегда вызывают у меня улыбку. Не знаю, как так получилось, но наше общение становится естественным продолжением той тёплой беседы, что произошла в тот вечер.

– Ты ведь знаешь, что я здесь надолго? – однажды спрашивает он меня за завтраком в том же уютном кафе, где мы встретились в первый раз.

Я поднимаю взгляд от чашки чая.

– Что значит «надолго»?

Он усмехается, проводит рукой по краю стола и, чуть прищурившись, отвечает:

– У меня проект в вашем городе. Несколько месяцев работы, минимум. Решил, что это отличный повод… ну, скажем, снова научиться жить в ритме большого города.

– Так что это за проект?

– Это строительство жилого комплекса, – отвечает он, наконец. – Но не просто домов. Это что-то вроде маленького городка внутри большого города. Уютные дворы, инфраструктура, парки. Я хочу, чтобы люди, которые там будут жить, чувствовали себя… дома, понимаешь? Не просто «в квартире», а в месте, которое им захочется назвать своим.

Смотрю на него, чуть склонив голову, пытаясь уловить те эмоции, которые скрываются за его словами.

– Это звучит амбициозно, – говорю я с улыбкой. – И непросто.

– Да, – он смеется, но в его смехе больше решимости, чем лёгкости. – Архитекторы уже не раз пытались убедить меня, что я слишком требовательный. Но, знаешь, это ведь не просто для меня. Это моя первая крупная работа после всего… что было. Это как доказательство. Самому себе. Что я ещё могу создать что-то настоящее.

Его слова трогают меня. В них столько искренности, что я на мгновение чувствую, будто тоже становлюсь частью этого проекта. Представляю уютные дворы, зелёные аллеи, смех детей, которые бегают по газону. Это гораздо больше, чем просто бетон и кирпич.

– И как всё идёт? – спрашиваю я, желая узнать больше.

Он усмехается и пожимает плечами.

– Бывает сложно. Мы только на стадии проектирования, и уже всплывает столько нюансов, что голова кругом. Но это приятно. Знаешь, что самое главное? Это чувствовать, что всё движется. Что ты можешь создать что-то, что будет жить дольше тебя.

– Это звучит как… что-то очень личное, – замечаю.

Александр смотрит на меня, и в его глазах я вижу отражение той самой глубины, которая делает его таким особенным.

– Лариса, – говорит он мягко. – Ты права. Для меня это личное. Очень. Я хочу, чтобы то, что я делаю, оставило след. Чтобы люди могли вспомнить, что есть места, созданные с душой, а не только ради выгоды. Понимаешь, они хотят просто коробки. Стандартные дома, стандартные решения. А я хочу больше зелени, больше пространства. Хочу, чтобы каждая деталь была продумана.

– Ты всегда был таким упрямым? – шучу я, глядя на него.

Он вновь смеется, но в его смехе была искренность.

– Наверное, да. Но я верю, что если делать, то только хорошо. Всё или ничего.

Мне нравится, как он говорит о своём проекте. В его словах столько жизни, столько энергии.

Однажды, после особенно долгого рабочего дня, я прихожу домой, и мой телефон зазвонил. Александр. Я устало отвечаю, но в его голосе так много тепла, что вся усталость сразу начинает исчезать.

– Лариса, ты устала, – говорит он, словно чувствует моё состояние. – Может, я заеду? Просто поговорим, прогуляемся. Тебе нужно отвлечься.

– Ты всегда знаешь, что сказать, – усмехаюсь, всё ещё удивляясь тому, как он умудряется читать меня.

– Это не сложно, – отвечает он. – Просто я хочу, чтобы ты чувствовала себя лучше. Ты заслуживаешь этого.

Мы проводим тот вечер, гуляя по тёмным улицам города, освещённым мягким светом фонарей. Он говорит о том, как ему нравится наш город, о людях, которых он встречает, о том, как ему становится легче дышать здесь.

– Я рад, что приехал сюда, – говорит он, когда мы останавливаемся у маленького фонтана. – Рад, что у меня есть возможность быть рядом с тобой.

Смотрю на него, пытаясь понять, как мне реагировать. Его слова звучат так просто, но за ними что-то большее. Я улыбаюсь, чувствуя, как в груди снова разливается тепло.

– Я тоже рада, – отвечаю я тихо, но уверенно.

С каждым днём наши встречи становятся всё ближе. Я чувствую, как наша дружба крепнет.

Телефон звонит в самый неподходящий момент. Я сижу за столом в кабинете, передо мной разбросаны чертежи и бумаги, а цифры на экране монитора расплываются перед глазами. Голова гудит от напряжения — день явно выдался не из лёгких. Гудки телефона раздражают ещё больше, и я уже собираюсь отмахнуться, но взгляд падает на экран. Имя, которое я вижу, вызывает улыбку, даже несмотря на усталость. Семён. Мой сын. Сам мне звонит — это уже событие.

– Привет, Сёма, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без излишнего энтузиазма. Не хочу показаться слишком восторженным, хотя внутри приятно щемит. – Как ты?

– Привет, пап. Всё нормально, – его голос звучит спокойно, но в нём есть что-то новое. Какая-то уверенность, которую я раньше в нём не замечал. – Я прилетел на выходные. Решил предупредить, чтобы ты потом не говорил, что я не даю тебе шансов увидеться.

Его манера шутить неизменно вызывает у меня усмешку. Он весь в меня. Внутри что-то теплеет, и я чувствую, как напряжение дня постепенно спадает.

– Отлично. Где ты сейчас? Надо тебя забрать?

– Не нужно. Я уже устроился. У меня есть идея. Давай встретимся на ужин. Ты, я… и Леся.

Я замираю на мгновение, пытаясь переварить его предложение. Он говорит это так спокойно, словно речь идёт о чём-то обыденном, а не о совместном ужине с человеком, к которому раньше не испытывал ничего, кроме раздражения. В груди всколыхнулось недоумение, но я быстро беру себя в руки.

– Ужин? С нами обоими? – уточняю, не скрывая удивления.

– Да, – его тон остаётся таким же уверенным, будто он всё тщательно продумал. – Мне кажется, пора поговорить. Ничего сложного. Просто ужин.

Это спокойствие сбивает меня с толку, но в то же время вызывает уважение. Семён явно что-то задумал.

– Хорошо, договорились, – соглашаюсь, хотя в голове уже роятся вопросы. – Где и когда?

Семён называет ресторан и время, я записываю это в телефон, а затем на несколько секунд задерживаюсь, держа трубку в руках. Его предложение удивляет, но в то же время радует. Он сам сделал первый шаг. Это многого стоит. Обычно Семён держит дистанцию, особенно с Лесей. Почему он изменил своё мнение? Этот вопрос не даёт мне покоя.

– Кто звонил? – голос Леси раздаётся из-за спины. Я оборачиваюсь, видя, как она появляется в дверях.

Её волосы небрежно собраны в пучок, лёгкий макияж подчёркивает её черты, а привычные домашние леггинсы и майка делают её образ расслабленным, но всё равно эффектным. Она будто сошла со страницы журнала — безупречная даже в будничной обстановке.

– Сёма, – отвечаю, откинувшись на спинку стула. – Он прилетел на выходные и пригласил нас на ужин.

Она останавливается, скрестив руки на груди, и прищуривается, словно анализируя мои слова.

– Нас? Обоих? Ты серьёзно?

– Абсолютно, – киваю, встречая её взгляд. – Это его идея. Он хочет нас видеть.

– А он точно хочет видеть меня? – её тон становится резким, и она слегка наклоняет голову, будто ожидая, что я дам ей «отсрочку».

– Леся, – говорю спокойно, но твёрдо. – Это его выбор. Может, он хочет наладить общение. Разве это плохо?

Она прищуривает глаза, и её лицо становится напряжённым. Кажется, она собирается возразить, но передумывает. Я знаю этот её взгляд — она не согласна, но понимает, что спорить бессмысленно. Леся всегда сдаётся, если видит, что я настроен серьёзно.

– Хорошо, ужин так ужин, – соглашается, но её голос звучит холодно. Она явно недовольна. – Но я надеюсь, он не начнёт учить меня жизни.

– Всё будет нормально, – отвечаю, улыбаясь, стараясь разрядить атмосферу. – Просто давай попробуем.

Она смотрит на меня ещё несколько секунд, словно оценивает, насколько я сам верю в свои слова, а затем разворачивается и уходит в спальню. Слышу, как она открывает шкаф — готовится к ужину. Внутри меня остаётся странное чувство. Ужасно хочется, чтобы этот вечер прошёл спокойно, но что-то подсказывает, что всё будет не так просто.

Мы приезжаем в ресторан чуть позже назначенного времени. Леся выглядит так, будто это её собственный показ мод. Платье сидит идеально, яркий макияж, волосы уложены. Внешне всё безупречно. Но её лицо выдаёт напряжение.

Семён уже ждёт нас за столиком у окна. Он сидит спокойно, расслабленно, с лёгкой улыбкой на лице. Когда мы подходим, он встаёт, чтобы поприветствовать меня. Ему удаётся выглядеть ещё взрослее, чем в прошлый раз. Его уверенность и спокойствие не то чтобы удивляют, но заставляют меня задуматься, что за этим стоит.

– Привет, пап, – говорит он, пожимая мою руку. Его голос тёплый, в нём нет прежней колкости.

– Привет, – влезает Леся с улыбкой, которая кажется чуть натянутой.

Семён кивает, но не удостаивает её даже коротким взглядом. Все его внимание сосредоточено на мне.

– Рад, что вы пришли, – произносит он, жестом приглашая нас сесть.

Официант сразу же подходит к нам, раздаёт меню. Атмосфера за столом странная: Семён явно в хорошем расположении духа, он улыбается, спрашивает, как прошла моя неделя, но Лесю будто не замечает. Она с раздражением листает меню, но я вижу, как её губы поджаты.

Мы делаем заказ, и, едва официант уходит, Семён неожиданно переключает внимание на Лесю.

– Леся, а как у тебя дела? – Семён задаёт вопрос с подчёркнутой вежливостью, которая звучит как холодный вызов. Его тон слишком ровный, чтобы быть искренним. Это звучит так, будто он спрашивает лишь для того, чтобы дать старт чему-то большему, чем просто разговор.

Леся поднимает глаза, в которых мелькает настороженность. Её уверенность, всегда такая непробиваемая, начинает рассыпаться. Она едва заметно напрягается, словно её застали врасплох, но быстро пытается взять себя в руки.

– Спасибо, всё хорошо, – отвечает она, натянуто улыбаясь. Голос чуть дрожит, но она старается сохранить лёгкость. – Работаем, живём. А у тебя как?

– Отлично, – Семён коротко кивает, откидываясь на спинку стула. Пауза, которую он делает после этих слов, кажется невыносимо долгой. Его глаза, холодные и пристальные, изучают Лесю, будто он видит её насквозь. Сын явно что-то обдумывает.

– Я вот тут думал, – наконец продолжает он, нарочито невинным тоном, который едва скрывает стальные нотки. – Папа много рассказывал про нашу семью, про прошлое. А ты что можешь рассказать о себе? Где ты раньше работала? Чем занималась?

Воздух вокруг стола становится густым, словно пространство сжимается. Я замечаю, как Леся бросает взгляд на меня, потом снова на Семёна, будто пытаясь понять, что это за вопрос и зачем он задаётся. Её улыбка становится жёстче, но она пытается удержать маску спокойствия.

– О, ну… я работала в нескольких местах, – говорит она с вымученной лёгкостью. – В основном на административных должностях.

– Правда? – Семён приподнимает брови, его губы растягиваются в едва заметной улыбке. Он слегка наклоняется вперёд, упираясь локтями в стол, в его тоне сквозит что-то хищное. – А кем именно? Чем ты занималась?

Его вопросы звучат слишком вежливо, но в них чувствуется давление. Это не просто интерес, это что-то большее, что ещё не озвучено. Леся замечает это, и её взгляд начинает метаться: на меня, на стол, на Семёна. Она явно нервничает.

– Секретарь, помощник, что-то вроде этого, – отвечает она, отводя глаза. Её руки под столом сжимаются, но она пытается говорить ровно. – Ничего особенного.

– Секретарь, значит, – повторяет Семён медленно, будто смакуя это слово. Его голос всё ещё звучит мягко, но интонация меняется. Затем он бросает: – А видео записывать — это тоже часть работы?

Её реакция мгновенная. Лицо вспыхивает, словно её ударили. Краска приливает к щекам, глаза расширяются от шока. На мгновение она выглядит так, будто её парализовало. Её губы приоткрываются, но слова не выходят. Руки под столом сжимаются в кулаки, а плечи подрагивают.

– Что за вопросы? – спрашивает она резко, пытаясь вернуть контроль, но её голос выдаёт дрожь. Она не смотрит на Семёна, избегает его взгляда, вместо этого уставившись куда-то мимо меня.

– Пап, ты уже видел? – Семён переключает внимание на меня. Голос его серьезный, резкий, и я чувствую, как внутри всё начинает сжиматься.

– Видел что? – хмурюсь, в груди нарастает тревога. Внутренний голос уже шепчет, что надвигается катастрофа.

Семён молча достаёт телефон, что-то нажимает и мне приходит новое сообщение. Лицо сына остаётся бесстрастным, но в глазах горит ледяная решимость.

– Смотри, – говорит он ровно, но его слова звучат как приговор. – Это то, на что ты променял свою семью. Думаю, вам стоит обсудить это.

Я беру телефон, чувствуя, как рука начинает слегка дрожать. Экран включается, и сначала я не понимаю, что вижу. Изображение слегка размытое, звук приглушён. Но через секунду становится ясно. Это видео. Леся. Она сидит перед камерой, её движения и выражение лица оставляют мало пространства для фантазии. Она удовлетворяет себя, позирует, иногда бросая взгляд в камеру. Её улыбка яркая, почти театральная, как будто она точно знает, что на неё смотрят. Это открытое, шокирующее, абсолютно мерзкое видео.

Кровь стучит в висках. Рука с телефоном становится тяжёлой, мышцы напрягаются. Я перевожу взгляд на неё. Она сидит напротив, бледная как мел. Губы поджаты, взгляд опущен. Её руки неподвижно лежат на коленях, пальцы сжаты так сильно, что костяшки побелели. Она выглядит так, будто её поймали на месте преступления.

– Семён, это… – пытаюсь что-то сказать, но мой голос звучит глухо, почти неестественно. Слова застревают в горле, и я не знаю, что хочу произнести.

– Пап, я ничего не буду объяснять, – перебивает он, поднимаясь из-за стола. Его движения спокойные. – Ты взрослый мужчина, разберись сам. Но вот это, – он кивает на телефон, – твой выбор.

Его слова, как плеть, обжигают. Он разворачивается и уходит, не оборачиваясь. Я не пытаюсь его остановить. Слишком ошеломлён, чтобы сказать хоть что-то.

Леся сидит напротив. Я смотрю на неё, пытаясь осмыслить происходящее. В голове шумит, сердце колотится так, что кажется, вот-вот выскочит из груди. Она медленно поднимает глаза, но в её взгляде нет ни извинений, ни раскаяния. Только страх.

Воздух в ресторане словно застывает. Я всё ещё держу телефон в руке, но он уже кажется мне раскалённым. Внутри меня поднимается буря: гнев, стыд, недоумение. Что это вашу мать такое? Как я мог так ошибиться?

Тупо глядя в телефон, пытаюсь осознать, что именно только что увидел. Реальность возвращается медленно, будто затянувшийся сон, превратившийся в кошмар. Мои мысли спутаны, но одно чувство вырывается наружу ярче всего — гнев. Глухой, затапливающий, разъедающий изнутри.

Леся не двигается. Она сидит напротив, словно превратившись в статую. Её лицо серое, губы плотно сжаты, плечи едва заметно подрагивают. Взгляд опущен, но я знаю, что она ощущает мою ярость. Знает, что я на грани. Чувствует, что это не просто неприятный разговор — это что-то куда более опасное.

Она поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Её глаза блестят. На первый взгляд это похоже на слёзы, но я быстро понимаю: там нет раскаяния. Там все тот же страх. И ещё что-то, что меня бесит ещё сильнее — злость. Будто она считает, что это я виноват. Будто это мне стоит извиняться за то, что её грязное прошлое оказалось на виду.

– Это что, чёрт возьми, такое? – мой голос звучит низко и глухо, словно раскат грома.

Я стараюсь держать себя в руках, но слова выходят медленно. Мне приходится контролировать каждую эмоцию, чтобы не сорваться.

Леся выпрямляется, но её руки остаются на коленях. Пальцы крепко сжаты, ногти впиваются в кожу. Её лицо становится непроницаемее, но я вижу, как она пытается придумать, что сказать. Она открывает рот, но слова застревают. Несколько секунд она просто молчит, глядя на меня, как будто надеется, что я сам отвечу на свои вопросы.

– Это… – наконец начинает Леся, но тут же замолкает, явно не зная, как закончить фразу. Затем, будто спохватившись, быстро добавляет: – Это старое. Очень старое видео, Богдан. Это ничего не значит!

Я смотрю на неё, стараясь уложить её слова в своей голове. Старое… Ага. Но всё, что я чувствую, — это как внутри меня поднимается волна ярости.

– Ничего не значит? – почти шиплю, внутри всё кипит. – Ты серьёзно? Это очень много значит. Это, твою мать, полный…

Её голос становится громче, но он все равно дрожит, несмотря на её попытки казаться уверенной.

– Да, я знаю! – она резко поднимает взгляд. В её глазах проскальзывает паника, но её оборонительный тон выдаёт отчаянную попытку удержать контроль. – Это давно было, понимаешь? Ты даже не знал меня тогда!

Я опускаю взгляд на телефон, снова вижу эту картинку перед глазами, и мой гнев только усиливается.

– Тогда почему это всё ещё где-то болтается? – спрашиваю, ударяя кулаком по столу. – Почему это оказалось у Семёна? Ты хоть понимаешь, какой это позор? Не только для меня, но и для нас?

Леся резко отводит взгляд, словно мои слова ударили её. Но почти сразу она снова смотрит на меня, и в её глазах появляется вызов. Её губы чуть поджаты, подбородок дрожит, но она пытается удержаться.

– Зачем он вообще рылся в этом? – выпаливает она, её голос становится громче. – Что он хотел этим доказать? Семён меня ненавидит, и ты это знаешь! Он сделал это специально, чтобы настроить тебя против меня! Ты разве этого не видишь?

Её слова поднимают новую волну гнева. Я резко кладу телефон на стол, так что приборы дребезжат, создавая резкий, звонкий звук. На мгновение за соседними столиками становится тихо, и несколько людей оборачиваются на нас.

– Семён? – я начинаю тихо, но голос с каждым словом становится всё громче, набирая силу. – Ты сейчас хочешь обвинить моего сына в том, что это видео вообще существует?

Леся выглядит растерянной. Её губы слегка приоткрыты, словно она хочет что-то сказать, но не может найти нужных слов. Её лицо вспыхивает, а затем бледнеет. Она быстро восстанавливает оборону, её тон становится ещё более упрямым.

– Это не его дело! Это моё прошлое! Тебя оно не касалось раньше, так почему сейчас должно?

Её слова, тон — всё это только подливает масла в огонь. Я чувствую, как контроль начинает ускользать.

– Потому что это уже не только твоё прошлое! – рявкаю, не сдерживаясь. Голос громкий, грубый, и я вижу, как Леся чуть отшатывается. – Это касается меня, потому что я связал свою жизнь с тобой! Это касается Семёна, потому что он мой сын и не должен видеть такую грязь, связанную с женщиной, которая теперь рядом со мной!

Её лицо искажается, она поджимает губы, её глаза блестят от слёз, которые вот-вот польются, но она изо всех сил старается их сдержать. Вижу, как она борется: хочет заплакать, превратить всё в истерику, перевести разговор в плоскость жалости, но понимает — со мной это не сработает. Я слишком зол, слишком разочарован. Моя ярость пульсирует в воздухе, и она чувствует это.

– Ты ведёшь себя так, будто я убила кого-то! – выплёвывает она резко. – Богдан, ты взрослый человек! Ты знаешь, что у всех есть ошибки, глупости из прошлого. Это была просто ошибка, понимаешь? Я сейчас другая!

Смотрю на неё, как на чужого человека. Её слова звучат так, будто она пытается оправдаться, но вместо этого только углубляет пропасть между нами. Ошибка? Меня это обескураживает. Я в полном ауте.

– Да, что ты твою мать несешь? – повторяю я тихо, но с каждым словом мой голос становится всё громче, острее. – Ошибка — это неправильно оформленные документы. Ошибка — это забыть поздравить с днем рождения. Но это? Это не ошибка, Леся, и не глупость. Это грязь, и ты прекрасно это знаешь!

Её плечи подрагивают, она сжимает руки так, что костяшки белеют. На мгновение мне кажется, что она готова рухнуть, но вместо этого она резко встаёт, почти переворачивая стул. Лицо Леси пылает, губы сжаты в тонкую линию. Но её уверенность быстро улетучивается, и она снова садится, как будто ноги не выдержали её веса.

– Богдан… – её голос становится мягче, почти умоляющим. Она смотрит на меня из-под мокрых ресниц, будто пытается достучаться до той части меня, которая ещё может простить. – Это не то, что должно разрушить наши отношения. Мы можем это забыть. Просто забудь. Как это сделал бы любой любящий мужчина.

Её слова повисают в воздухе, отдаются глухим эхом у меня в голове.

Это её решение? Забудь. А что такого? Подумаешь раздвинула ноги на всеобщее обозрение. Ерунда же…

Я смотрю на неё, пытаясь понять, действительно ли она верит в то, что говорит. Или может просто отмороженная на всю голову.

– Ты хочешь, чтобы я это забыл? – произношу медленно, чётко, смотря ей прямо в глаза. Мой взгляд холоден, как ледяная вода, и я вижу, как её губы начинают дрожать. – Забыл, что мой сын сейчас считает меня идиотом? Что он думает, что я променял его мать на это? Ты правда думаешь, что я могу это игнорировать?

Её лицо меняется. Мягкость и жалость исчезают, уступая место злости. Глаза загораются, как огонь, который она больше не может сдерживать. Маска жертвы падает, и остаётся только упрямство.

– Да! – выпаливает она. Её голос резкий, почти кричащий. – Да, потому что это было давно! Это вообще не должно никого волновать! Почему ты цепляешься за это? Это ничего не значит, Богдан! У нас все сейчас иначе. Я честна с тобой. У меня больше не осталось никаких секретов от тебя.

Моё терпение заканчивается. Я протягиваю руку к ней.

– Дай сюда телефон, – требую я, голос низкий, угрожающий. – У нас же больше нет секретов.

Леся тут же сжимает свой смартфон в ладонях, будто это не просто устройство, а единственная защита от шторма, который я вот-вот обрушу. Её взгляд становится испуганным, но она упорно качает головой.

– Богдан, ты что… – начинает она, голос дрожит, но в нём всё ещё слышится упрямство.

Она снова делает ставку на жалость. Зря. Потому что я уже не вижу перед собой человека, к которому испытываю хоть капли сочувствия.

– Леся, если это просто прошлое, как ты утверждаешь, то тебе нечего скрывать, – произношу, не повышая голоса, но каждое слово звучит как удар. – Дай мне этот чертов телефон.

– Нет, – резко отвечает она. Её лицо вдруг становится жёстким, взгляд холодным. Она сжимает мобильный так, что её пальцы белеют. – Это личное, ты не имеешь права лезть туда.

– Да ладно? – я срываюсь, мой голос поднимается, заполняя весь ресторан. Несколько человек за соседними столиками оборачиваются, но мне плевать. – После того, что я увидел, ты смеешь говорить мне о личном?

– Богдан, пожалуйста, тише, – просит она, но в её голосе больше паники, чем уверенности.

Я делаю шаг вперёд, протягиваю руку и резко выдёргиваю телефон у неё из рук. Леся вскрикивает, пытается сопротивляться, пальцы цепляются за устройство, но мои руки сильнее. Схватка длится несколько секунд, и в этот момент я перестаю замечать всё вокруг.

Окружающие люди? Их осуждающие взгляды? Её слёзы? Всё это перестаёт существовать. Я вывожу из спящего режима телефон, мысленно отмечая, что он даже не запаролен. Гениально.

– Богдан, пожалуйста! Не надо! – её голос дрожит, он уже наполнен отчаянием.

Она делает шаг вперёд, тянется к мобильному, но я отвожу его в сторону. Её слёзы текут по щекам, плечи трясутся, но мои руки дрожат от ярости. Я пролистываю галерею.

И всё, что я вижу, заставляет кровь стучать в висках, дыхание становится тяжёлым, как будто я только что пробежал марафон. Картинки, видео — одно за други, чередуются с какими-то нашими дебильными селфи и фотками еды. Каждое новое интимное изображение бьёт, как удар молотком по груди. Леся в откровенных позах. Леся, позирующая перед камерой. Её улыбка, взгляд — всё это будто принадлежит другому человеку, незнакомому, чужому. Это не та женщина, с которой я делил постель. Это кто-то другой. Или это была она, просто я был слишком слеп, чтобы это увидеть?

Сжимаю телефон так сильно, что суставы белеют, но я не могу остановиться. Моё сердце сжимается с каждым новым видео, с каждой новой позой. Это не случайная ошибка. Это целый архив. Архив, в котором Леся не просто «молодая и лёгкая». Она — другой человек. Человек, которого я никогда не знал. Или, может быть, просто не хотел знать.

– Это что? – рычу я, поднимая телефон, чтобы показать ей экран. Моё лицо горит, ладони вспотели, но я даже этого не замечаю. – Это всё твоё «прошлое»?

Леся падает обратно на стул, словно её ноги не выдержали. Она закрывает лицо руками, её тело трясётся от всхлипов. Но даже её слёзы сейчас не вызывают во мне ничего, кроме ещё большего гнева. Она плачет, но я вижу: это не слёзы раскаяния. Это слёзы страха и стыда. Но они меня не трогают.

– Скажи мне, что это такое? – повторяю я, мой голос становится всё громче, заливая всё вокруг. – Это просто ошибка? Или ты всё ещё этим занимаешься?

Она всхлипывает, её плечи подрагивают, а слова будто застревают в горле. Она пытается говорить, открывает рот, но звук не выходит. Её дыхание становится частым и рваным. Я смотрю на неё сверху вниз, чувствуя, как ярость накрывает меня волной.

– Леся, если ты сейчас не объяснишь, я клянусь, это конец! – мои слова звучат, как приговор. Мой голос резкий, почти рычащий. В голове всё шумит, мысли путаются.

Она наконец отнимает руки от лица. Её глаза красные, лицо мокрое от слёз.

– Богдан… это просто… я не думала, что это когда-нибудь всплывёт… – её голос тихий, дрожащий. Она пытается выдавить из себя что-то ещё, но ненадолго замолкает, словно подбирает слова. – Мне просто нужны были деньги. Я… я хотела всё забыть, правда!

– Забыть? – я фыркаю. – Ты хотела забыть? А зачем тогда это всё до сих пор на твоём телефоне? Хранить как трофеи? Гордиться этим? Зачем ты продолжаешь снимать подобное? Так ты хотела получить более высшую должность?

Леся смотрит на меня широко раскрытыми глазами, её лицо искажено смесью страха и отчаяния. Она открывает рот, пытается что-то сказать, но вместо слов издаёт короткий всхлип. Затем, будто собираясь с силами, выкрикивает:

– Я не могу всё объяснить! – её голос дрожит, а взгляд мечется по залу ресторана, словно она ищет спасения, которого здесь нет. – Это было давно! Клянусь, все остальное я никуда не выкладывала и не отправляла… Правда! Я не знала, как тебе сказать!

Смеюсь — коротким, холодным, почти безумным смехом. Он звучит, как раскат грома в пустоте.

– Ты даже не пыталась! Вместо этого ты играешь в святую жертву, вытягиваешь из меня бабки, разводишь на подарки, обвиняешь моего сына, а сама… – повторяю я, глядя на неё так, будто она уже потеряла всякую ценность в моих глазах.

Слова застревают в горле. Меня накрывает таким бешенством, что говорить становится физически сложно. Я опускаюсь обратно на стул, тяжело выдыхая. Телефон в моей руке вдруг кажется слишком тяжёлым, как будто весь груз этого вечера сосредоточен в маленьком металлическом устройстве. Моё сознание плывёт. Всё, что я думал о Лесе, всё, что строил, — было ложью. Это не человек, это образ, который я сам себе создал, и теперь он рушится прямо на глазах.

Она снова начинает плакать. Её руки трясутся, когда она тянется ко мне, пытается дотронуться до моей руки дрожащими пальцами. Но даже этот жест вызывает у меня только отвращение. Я отстраняюсь резко, словно её прикосновение может обжечь меня.

– Богдан, прошу… – её голос ломается, каждый слог звучит, как мольба. – Давай поговорим, я всё объясню. Это не повод для расставания! Я люблю тебя! Это не имеет значения!

Я резко поднимаю голову, встречаясь с её глазами. Её лицо мокрое от слёз, макияж размазан. Это не трогает меня. Во мне уже ничего не осталось для неё — ни жалости, ни желания понять.

– Ты любишь? – спрашиваю я холодно, и мои слова звучат как плеть. – Если бы ты любила, ты бы честно сказала об этом еще в начале наших отношений и выбросила бы этот мусор из телефона давно. Ты не любишь меня, Леся. Ты любишь только себя. При чем на камеру и в разных позах.

Она вскакивает со стула, её плечи подрагивают от всхлипов, слёзы текут по щекам бесконечным потоком. Её лицо искажено от боли, но в этом нет ни капли искренности для меня. Голос ломается, но она делает шаг ко мне, всё ещё надеясь достучаться.

– Богдан, пожалуйста, – шепчет она с мольбой в голосе. – Я не хочу никого, кроме тебя. Ты мне нужен. Только ты. Я хотела отправить эти видео тебе, любимый…

Она вновь тянет ко мне руки. Ее пальцы касаются моего плеча. Этот жест, возможно, раньше мог меня смягчить. Но не сейчас. Внутри меня уже ничего не осталось. Только глухой, жгучий гнев, смешанный с отвращением и горьким осознанием своей ошибки.

Резко и грубо отталкиваю её. Леся отступает, чуть теряет равновесие. Её губы дрожат, и я вижу, как её слёзы усиливаются, но мне плевать. Вокруг люди начинают оборачиваться. Слышу шёпот, чувствую чужие взгляды, но это не имеет никакого значения. Меня ничто не остановит.

– Леся, хватит, – обрубаю ее нытье, тяжело дыша. Мой голос низкий, почти хриплый. – Я даже смотреть на тебя не могу.

Она плачет ещё сильнее. Я встаю. В один резкий шаг оказываюсь рядом с ней и хватаю её за локоть. Её крик, полный ужаса, не достигает меня. Уже не думаю, уже не контролирую себя. Моя ярость требует выхода, и я подчиняюсь ей.

– Пошли! – рычу, вытягивая её в проход. Она сопротивляется, её каблуки стучат по полу, но я не ослабляю хватки. Мои пальцы впиваются в её руку, пока я тащу её к выходу.

– Богдан, подожди! – кричит она, голосом полным паники, но я не слушаю. – Дай мне объяснить!

Её слова тонут в шуме окружающего ресторана. Я краем глаза замечаю официанта, который колеблется, будто хочет вмешаться, но мой взгляд — резкий, полный ярости — заставляет его замереть. Он отступает, и я продолжаю вести её вперёд, не обращая внимания на всхлипы.

Когда мы выходим на улицу, холодный воздух резко бьёт в лицо, но не приносит облегчения. Я отпускаю Лесю, почти отбрасывая её от себя. Её каблуки скользят по тротуару, и она едва удерживается на ногах. Волосы у нее растрёпаны, лицо мокрое от слёз, а в глазах смешались ужас и обида. Плечи ее подрагивают, но она не говорит ни слова, словно теряет способность что-либо объяснять.

Я смотрю на неё, но внутри пустота. Гнев уже выгорел, оставив за собой лишь пепел отвращения. Мне нечего сказать ей больше, и всё же слова сами рвутся наружу.

– Чтобы я больше никогда тебя не видел, – произношу я сквозь зубы. Мой голос низкий, глухой, похож на раскат далёкого грома. – Ты мне не нужна. Исчезни. Навсегда.

Губы Олеси дрожат, глаза наполняются новыми слезами, но они не трогают меня. Я даже не чувствую удовлетворения. Только странное, тягучее опустошение.

– Богдан… – шепчет она с мольбой в голосе, её руки тянутся ко мне, но я уже отворачиваюсь.

Её всхлип, полный отчаяния, сливается с шумом улицы: далекий рев машин, гул разговоров прохожих. Всё это кажется мне далеким, чужим, нереальным. Я делаю несколько быстрых шагов прочь. Олесины крики, её затихающий голос растворяются где-то позади. Я даже не оборачиваюсь.

Дорога к ближайшему бару проходит как в тумане. Я плохо помню, как перехожу улицы, как пересекаю потоки людей. Кажется, бар всего в нескольких метрах отсюда, но время словно растягивается. Наконец передо мной появляется неоновая вывеска.

Я толкаю дверь, и тугой поток тёплого, затхлого воздуха обрушивается на меня. Внутри темно, душно, пахнет дешёвым табаком и разлитым алкоголем. Музыка глухо доносится из старых динамиков, но её шум никак не заглушает того, что творится у меня в голове.

Я падаю на первый попавшийся стул у стойки, будто ноги больше не держат. Бармен подходит, кивая мне с таким выражением лица, словно видит таких, как я, каждый день.

– Виски. Двойной, – произношу я коротко, и мой голос звучит чуждо. Как будто говорю не я, а кто-то другой, более усталый, более злой.

Бармен вновь кивает, не задавая вопросов, и через несколько секунд передо мной уже стоит стакан с янтарной жидкостью. Я хватаю его, не думая, и одним глотком вливаю в себя всё содержимое. Жидкость обжигает горло, тепло быстро разливается по телу, но это не приносит облегчения. Только резкий контраст с холодом, который заполняет меня изнутри.

В голове кружатся слова Олеси, образы с экрана телефона, лицо Семёна. Всё это перемешивается, тянет в бездну.

Стакан за стаканом, я поглощаю виски с такой скоростью, будто пытаюсь затопить внутренний пожар. Но с каждым глотком только сильнее чувствую, как алкоголь раздувает его. Голоса в баре становятся громче, а я сижу, уставившись в своё отражение в мутном зеркале за стойкой. Лицо, которое я вижу, чужое, усталое, словно принадлежит кому-то другому. Внутри меня пустота, но её заполняет гул боли и разочарования.

Олеся. Её образ снова всплывает в моей голове. Её лицо, покрытое слезами, дрожащий голос. Жалкие попытки оправдаться и скрыть то, что я уже видел. Эти чёртовы видео. Они будто выгравированы у меня в мозгу, каждый кадр, каждая поза. Я чувствую, как внутри поднимается новая волна гнева. Гнев на неё, на её ложь. Гнев на себя за то, что позволил ей войти в свою жизнь.

И тут появляется другой образ. Семён. Его пронзительный взгляд, полный презрения и осуждения. Слова сына, такие холодные и точные, словно нож, вонзённый прямо в сердце. "Это твой выбор." Да, это мой выбор. Я выбрал Олесю. Я разрушил свою семью из-за неё...

Мои пальцы крепче сжимают стакан. Так сильно, что я боюсь его раздавить. Бармен подходит, наполняет его снова, но я уже не смотрю на него. Перед моими глазами теперь только лицо, которое я давно пытался забыть. Лариса.

Она возникает в моей памяти такой, какой была в начале. Чистой. Настоящей. Женщиной, которая всегда была рядом, даже когда я этого не ценил. Её смех, её взгляд — такой тёплый, даже когда я приносил в её жизнь только холод. Она была тем, что держало меня на плаву, а я… я разрушил это своими же руками.

Я бросил её ради этой конченной Олеси. Ради яркой, тупой и озабоченной бляди, которая обещала избавить меня от скучной реальности. Какой же я мудак...

Лариса не была скучной. Она была сильной, настоящей. Она была матерью моего сына, и я причинил ей столько боли, что даже не могу представить, как она справилась с этим. Я предал её. И ради чего? Ради потрахушек...

Алкоголь бьёт в голову, но мысли только становятся громче. Я вспоминаю, как Лариса смотрела на меня в больнице. Взгляд ее был не просто печальным. В нём была боль. Глубокая, разъедающая боль, которую я оставил ей напоследок.

Я ведь даже не попытался что-то исправить между нами. Не пощадил ее чувств, не учел ее состояния. Просто ушёл, бросил её одну, в такое непростое для нее время...

Теперь всё это возвращается мне. Каждое слово, которое я сказал ей тогда. Каждая рана, которую я ей нанёс. Я тянусь к стакану, чтобы заглушить этот внутренний вой, но виски не помогает. Он только усиливает горечь.

Я больше не могу сидеть на месте. Моё тело дрожит от напряжения. В голове гул, эмоции рвутся наружу. Мне нужно что-то… что-то, чтобы сбросить этот груз, чтобы выпустить это всё. Гнев. Стыд. Боль. Всё это разъедает меня, и я чувствую, что ещё немного, и просто взорвусь.

В это время я замечаю компанию за соседним столиком. Четверо парней, громкие, весёлые, пьяные. Один из них, особенно наглый, постоянно бросает в мою сторону взгляды, будто ищет, с кем сцепиться. Он что-то говорит своим друзьям, они смеются, и мне кажется, что это про меня.

Нужен повод. Один маленький повод.

– Эй! – громко и нагло говорю я, поворачиваясь к ним. – Хватит ржать.

Они поднимают глаза.

– Успокойся, мужик, просто видос зачетный смотрим, – ухмыляется самый наглый из них, его друзья тут же начинают смеяться.

Видос... Для меня это становится триггером. Поднимаюсь с места, медленно и угрожающе. Боковым зрением замечаю, как бармен напрягается, готовый вмешаться, но я его игнорирую. Подхожу к их столику, становлюсь над этим типом.

– Повтори, – говорю я, смотря ему прямо в глаза. – Какой видос?

Он медленно встаёт, чуть выше меня ростом, но явно уверен в своей компании за спиной.

– Слушай, мужик, расслабься, – говорит он, но его ухмылка только злит ещё больше. – Вали за свой столик, пока ебле...

Отлично. Это мой повод.

Я не даю ему договорить. Моя рука летит быстрее, чем я успеваю подумать. Удар в челюсть, резкий, полный гнева. Он отшатывается назад, его стул с грохотом падает на пол. На мгновение в баре воцаряется тишина, но уже через секунду всё взрывается. Его друзья вскакивают, начинают кричать. Один из них бросается на меня, но я уже готов. Грудь сжимается, кровь кипит, а кулаки находят свою цель.

Удары сыплются со всех сторон. Кто-то попадает мне в живот, другой пытается схватить за руку, но я вырываюсь, молотя, как машина. Я не чувствую боли, только ярость. Это мой способ выпустить всё: обиду на Олесю, ненависть к самому себе, разочарование в жизни, которую я так бездарно просрал.

Бармен кричит что-то, но его голос теряется в гуле. Я чувствую, как моё лицо горит, как кровь стучит в висках. Кто-то хватает меня сзади, пытается повалить, но я вырываюсь и толкаю его в сторону. Кулак снова находит цель, и этот звук — звук удара — становится единственным, что я слышу.

Меня наконец хватают за руки, крепко, сильно. Двое из их компании повалили меня на стол, один держит, другой замахивается. Я вижу его кулак, знаю, что будет дальше, но всё равно ухмыляюсь. Это лучше, чем сидеть с этим гниющим внутри чувством.

Удар. Тёмное пятно в поле зрения. Я падаю на пол, слышу, как что-то кричит бармен. Может, он вызвал полицию. Может, сейчас всё закончится. Но я уже не чувствую ничего. Только пульсирующую боль — внутри и снаружи.

Когда я возвращаюсь домой, на улице уже светает. Город начинает просыпаться, но в моей голове всё ещё царит хаос. Каждая клетка тела болит. Лицо саднит от свежих ссадин, кулаки разбиты, на рубашке пятна крови, в основном, надеюсь, не моей. Алкоголь в крови ещё даёт о себе знать, но уже не туманит разум, а только усиливает боль — физическую и душевную.

Я открываю дверь, и на меня обрушивается странная тишина. В прихожей темно, но в гостиной горит свет. Сначала думаю, что квартира пуста, но потом слышу всхлипы. Я прохожу дальше и вижу Олесю. Она сидит на диване, ноги поджаты, лицо мокрое от слёз. Её волосы растрёпаны, глаза опухли. Она, похоже, рыдала всю ночь.

Как только девушка замечает меня, вскакивает с дивана и бросается ко мне, как будто всё ещё надеется, что между нами что-то можно спасти.

– Богдан! – её голос дрожит, она звучит так, будто готова рухнуть прямо мне в ноги. – Где ты был? Ты… ты весь в крови! Что с тобой?

Она обнимает меня за шею, её пальцы дрожат, цепляются за мою рубашку, но я отталкиваю её с такой силой, что она чуть не падает.

– Не трогай меня, – произношу холодно и грубо. Её прикосновение вызывает у меня лишь раздражение, почти отвращение.

– Богдан, пожалуйста, не надо… – умоляет она, её голос становится слабее. Она снова пытается приблизиться, но я уже иду в спальню.

Моя цель ясна. Я открываю шкаф и начинаю выкидывать её вещи. Платья, обувь, сумки — всё летит в кучу на полу. Моя злость, которую я пытался утопить в драке и алкоголе, теперь выплёскивается наружу. Каждая мелочь, связанная с ней, вызывает у меня новый прилив ярости. Всё это — её. То, что мне больше не нужно.

Олеся появляется в дверях спальни. Она в шоке, её глаза расширены.

– Что ты делаешь? – её голос срывается, она делает шаг вперёд, но я поднимаю руку, останавливая.

– Убирайся, – говорю это медленно, чётко, почти шипя. – Собирай свои монатки и убирайся из моей жизни. Немедленно.

– Нет, пожалуйста! Ты не можешь так со мной поступить! Я все объясню… – Леся практически кричит и бросается к куче вещей, пытается что-то собрать, но я отталкиваю её снова. На этот раз резче. Лицо девушки бледнеет, она начинает плакать, но я уже не слушаю.

Поднимаю охапку её вещей, открываю дверь и выбрасываю их прямо в подъезд. Её голос раздаётся за моей спиной, она кричит, рыдает взахлеб, пытается остановить меня, но я не слушаю. Снова возвращаюсь в комнату за новой партией вещей.

– Богдан, пожалуйста, давай поговорим! Ты не можешь так просто взять и выгнать меня! – она тянется к моему плечу, но я отмахиваюсь от девушки, как от назойливой мухи.

– Нет, могу, – бросаю, продолжая швырять её вещи к выходу. – Я больше не хочу видеть тебя. Ни здесь, ни в своей жизни. Между нами все кончено, Олеся.

Её всхлипы становятся громче, она падает на колени, умоляя меня остановиться, но я не могу и не хочу останавливаться. Эти мольбы уже ничего не значат. В моей голове только один звук. Тот, что ознаменовывает конец.

Когда я выбрасываю последние вещи, поворачиваюсь к Олесе, стоящей в дверях. Её лицо мокрое от слёз, руки дрожат. Она выглядит жалкой, но мне плевать не это.

– Уходи, – требовательно заявляю. – Пока я не сделал что-то, о чём пожалею.

Олеся всхлипывает, поднимается на ноги и смотрит на меня. В её глазах отчаяние, но, кажется, она понимает, что сопротивляться бесполезно. Она что-то шепчет, но мне нет до этого дела. Закрываю дверь перед её лицом, оставляя её в подъезде с разбросанными по лестничной площадке вещами.

Тишина накрывает квартиру. Она оглушающая. Я стою у двери, сжимая кулаки, чувствуя, как остатки ярости начинают отступать, уступая место чему-то ещё. Пустоте.

Скатываюсь по поверхности закрытой двери и сажусь прямо на пол, опираясь спиной о холодный деревянный каркас. В ушах звенит тишина, а в голове только одно — Семён. Мне нужно поговорить с ним.

Вытаскиваю телефон, руки всё ещё дрожат, но я нахожу его номер и нажимаю на вызов. Гудки кажутся бесконечными, и когда на том конце провода раздаётся сонный голос, я чувствую, как сердце сжимается.

– Что случилось? – голос Семёна звучит хрипло, и я понимаю, что разбудил его. Внутри что-то сжимается ещё сильнее. Стыд, глухой и болезненный, накрывает меня с новой силой.

– Сёма… Извини, что разбудил, – проговариваю хрипло, уставше. Я слышу, как он шуршит чем-то, возможно, переворачивается на другой бок. – Мне нужно поговорить с тобой. Это важно.

– Что за важность? Рано же ещё, – его голос всё ещё сонный, но я чувствую, как он напрягается. – Что случилось?

Замолкаю на мгновение, но потом выдыхаю и говорю тихо:

– Я выгнал Олесю. Окончательно. Сынок… Мне перед тобой стыдно. За всё. За то, как всё получилось. За то, что ты это увидел. Пожалуйста, можешь приехать? Мне нужно это обсудить.

На том конце провода тишина. Я слышу только его дыхание, пока он, видимо, обдумывает мою просьбу. Сердце стучит как молоток, а в груди всё сжимается от ожидания.

– Ладно, – наконец отвечает сын. Его голос звучит ровно, но холодно. – Я приеду. К вечеру. С утра у меня кое-какие дела.

– Хорошо, – выдыхаю я с облегчением. – Спасибо, сынок.

Он не отвечает, только сбрасывает звонок. Я сижу ещё несколько секунд, не в силах пошевелиться. Потом медленно поднимаюсь, чувствуя, как усталость и тяжесть наваливаются на меня. Всё тело болит: синяки, ссадины и усталость от недосыпа и алкоголя дают о себе знать. Мне нужно поспать, хоть немного прийти в себя, чтобы не выглядеть как развалина, когда Семён приедет.

Когда просыпаюсь, часы показывают почти четыре вечера. Голова гудит, но я чувствую себя лучше, чем утром. Поднимаюсь с кровати, принимаю горячий душ, позволяя воде смыть хотя бы часть накопившейся грязи — физической и моральной. Бритьё даётся тяжело, руки всё ещё дрожат, но, глядя на своё отражение в зеркале, я понимаю, что выгляжу чуть более прилично.

К моменту, когда раздаётся звонок в дверь, успеваю надеть чистую рубашку и джинсы. Внутри всё сжимается от предстоящего разговора, но я открываю дверь.

Семён стоит на пороге, и его взгляд мгновенно цепляется за синяки на моём лице. Он присвистывает, оглядывая меня с ног до головы.

– Ого. Ты что, в боксеры подался? – он насмешливо поднимает бровь, но в его глазах я вижу тревогу.

– Что-то вроде того, – отшучиваюсь, отступая в сторону, чтобы он вошёл. – Проходи.

Он заходит, бросая куртку на спинку стула, и цепко оглядывается по сторонам, будто ищет следы Олеси. Но, очевидно, не находит.

Семён молчит, когда переводит взгляд на меня. Кажется, он пытается понять, насколько я серьёзен.

Сижу напротив сына, и комок стыда и неловкости застревает у меня в горле. Мы молчим несколько минут. Семён изучающе смотрит на меня, будто пытается понять, что у меня на душе, а я не могу найти слов. Наконец, решаюсь.

– Сёма, мне нужно знать, – говорю я, глядя ему прямо в глаза. – Где ты нашёл то видео? Кто тебе его показал?

Он вздыхает, потирая рукой лицо, словно готовится к неприятному разговору. Потом садится поудобнее, опирается локтями на колени и смотрит на меня серьёзно.

– Ладно. Всё просто. Я сразу понял, что эта твоя Леся — шкура. С первых же минут, как её увидел. Знаешь, почему? Потому что такие, как она, всегда оставляют после себя запах. Дешёвый, липкий запах выгоды.

– Семён, ближе к делу, – глухо произношу я, но чувствую, как эти слова режут без ножа.

– Ты хотел правду? Слушай, – он подаётся вперёд. Его глаза сверкают ледяным огнём. – Я кинул ссылку на её страницу в соцсетях своему другу. Просто из интереса. Лёха у меня парень с мозгами, знаешь. Он минут за десять нашёл про нее все. Знаешь что такое вебкам? Вот Леся тусовалась на подобном сайте. Там было куча всего. Видео, фото, чаты. Она там не просто новичок. Это был её основной заработок, похоже, ещё до того, как ты её пригрел.

У меня перехватывает дыхание. Грудь сжимается, будто кто-то поставил на неё тяжёлый груз.

– Но я принёс тебе только одно видео, – добавляет он, глядя на меня, словно проверяя мою реакцию. – Остальное, честно, я даже смотреть не стал. Мне хватило. Я думал, этого будет достаточно, чтобы ты понял.

Молчу, уставившись в пол. Леся. Вебкам. Всё это не укладывается у меня в голове. Я был настолько слеп, что не замечал ничего. Или не хотел замечать. Как я мог до такого дойти?

– Сёма… – выдыхаю я, пытаясь найти слова. – Мне жаль, что ты всё это видел.

– Пап, – перебивает он, поднимая руку. В его голосе нет злобы, только разочарование. – Ты взрослый человек. Я понимаю, что люди делают ошибки. Но это… Ты не просто ошибся. Ты оставил маму ради неё. Ты променял нормальную женщину, чистую, на эту… дешёвую рогатку. Ты вроде раньше был мужиком с головой на плечах, а стал посмешищем.

Его слова бьют в самую точку. Я опускаю голову, сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

– Я был слеп, – выдыхаю я. Голос срывается, но я всё равно продолжаю. – Мне казалось, что я… что она даст мне то, чего не было с твоей матерью. Лёгкость. Заботу.

– Заботу? – Семён фыркает. – Ты про неё говоришь, как про кошку. Она не заботилась о тебе, пап. Она с тебя бабки доила, а ты жрал это с ложки.

Стыд накрывает меня с головой. Я не могу смотреть на него, не могу ответить. Только шепчу:

– Мне жаль, Сёма.

– Жаль? – он качает головой, встаёт с места. – Ты говоришь "жаль"? Лучше подумай, как теперь вернуть хотя бы уважение к себе мамино, а не про это твое "жаль".

Он бросает на меня взгляд, полный разочарования, и идёт в сторону кухни. Я остаюсь сидеть, чувствуя, как моё сердце разрывается на части.

Как я мог? Лариса была той, кто никогда бы не сделал ничего подобного. Она была моим другом, моей опорой. А я…

Что я за отец? Что за мужчина? В голове звучат только эти вопросы. Мне нужно поговорить с Ларисой. Попросить прощение. Исправить все то дерьмо, что я натворил. И может… она сможет меня простить.

Я выхожу из подъезда, держа в руках сумочку, чувствуя лёгкость, которую дарит прохладное утро. Воздух бодрит, он мягко касается кожи, развеивая остатки сна. Моя походка уверенная, без привычной осторожности, с которой я раньше подстраивалась под боль в ноге.

Теперь всё иначе. Я больше совсем не хромаю. И эта простая деталь приносит тихую радость. За эти месяцы я вновь научилась быть сильной, чувствовать опору внутри себя, а не ждать её извне.

Улыбаюсь, слегка радуясь своему отражению в стекле подъездной двери, но мгновенно замираю. У выхода, со стороны улицы, стоит он. Богдан.

Он прислонился к стене, скрестив руки на груди, его поза кажется расслабленной, но в напряжённом взгляде читается тревога. Я машинально задерживаю взгляд на его лице. Ссадина на скулах, под глазом набухший синяк. Неожиданная картина.

Где он так приложился? Или, скорее, кто приложил?

Во мне вспыхивает странная смесь эмоций: удивление, лёгкая тревога и… раздражение. Да, раздражение на то, что он здесь, нарушает мою личную территорию.

Что он здесь делает? Почему именно сейчас?

Богдан замечает мой взгляд, выпрямляется, расправляя плечи, будто хочет показать, что пришёл с серьёзным намерением. Его лицо уставшее, немного осунувшееся, но в глазах тот самый знакомый блеск. Решимость, смешанная с чем-то похожим на чувство вины. Ненавижу этот взгляд. Видела его слишком много раз, когда он хотел, чтобы я всё простила, как будто ничего не случилось.

Останавливаюсь в двух шагах от него, раздражение начинает нарастать. Его молчание, его фигура, эти синяки — всё это тянет меня назад, в прошлое, которое я так упорно старалась оставить позади.

– Лариса, подожди, – говорит он, делая шаг ко мне. Его голос низкий, почти мягкий, но с какой-то странной нотой, которая звучит, будто он умоляет.

Встречаю его взгляд, не показывая эмоций, хотя внутри всё переворачивается. Какое он имеет право здесь быть? Сейчас, когда мне наконец стало легче.

– Что ты хочешь? – спрашиваю холодно, не скрывая равнодушия, которое, на самом деле, я с трудом натягиваю, как маску.

– Поговорить, – отвечает он твёрдо.

В его глазах блеск, которого я давно не видела. На мгновение мне кажется, что он искренний, но я отмахиваюсь от этой мысли. Мне всё равно. Я давно не верю ему.

– Не о чем, – отрезаю, пытаясь обойти его, но он, как всегда, преграждает путь. В своей упёртости он не изменился. Всегда думал, что имеет право решать, когда мне нужно его слушать.

– Лариса, давай поговорим, – повторяет бывший супруг, теперь чуть громче, его взгляд словно пытается удержать меня.

– Нет, Богдан, нет между нами уже ничего, что можно было бы обсудить. Мы чужие друг другу люди. Ты свой выбор сделал, ещё когда я в больнице лежала. Нашёл себе помоложе и сбежал.

Лицо его искажается, будто я ударила его словами. Он берёт меня за руку. Хватка не сильная, но чувствуется отчаянная настойчивость.

– Я совершил ошибку, – говорит он хрипло, голос звучит громче, чем раньше, будто пытается меня убедить. – С кем не бывает? Тем более раньше ты не была такой…

Я замираю. Медленно, с явным отвращением вытаскиваю руку из его хватки, его прикосновение мне омерзительно. Глупость его слов накрывает, и на моём лице появляется горькая усмешка.

– Такой? – переспрашиваю я, глядя прямо в его глаза. Мой голос звучит ровно, но внутри бушует целая буря. – Какой, Богдан? Сильной? Уверенной? Счастливой? Или ты про то, что я больше не терплю твою ложь и эгоизм?

Он молчит, его взгляд опускается к земле, словно мои слова нанесли удар по самой чувствительной части его души. Но, как я и ожидала, он не отступает. Его руки сжимаются в кулаки, а челюсти напрягаются так, что даже мышцы на его скулах становятся заметными. Он явно хочет что-то сказать, но в этот момент за моей спиной раздаётся звук двигателя.

Чёрный седан плавно подъезжает к обочине, его блестящий кузов на мгновение ловит утреннее солнце. Машина останавливается, и из неё выходит Александр. Он закрывает дверь, оглядывает нас, а в его взгляде читается смесь сдержанности и лёгкой настороженности.

– Всё в порядке? – спрашивает он спокойным, низким голосом. Интонация уверенная, без капли волнения. Он подходит ближе, бросая короткий взгляд на Богдана, а затем переводит глаза на меня. На его лице нет ни упрёков, ни лишних эмоций — только ясный вопрос.

Напряжение между мной и Богданом нарастает. Внутри меня что-то сжимается. Но я сразу нахожу в себе силы ответить спокойно:

– Да, – произношу я, повернувшись к Александру. – Всё в полном порядке.

Почти физически ощущаю, как напрягся Богдан за моей спиной. Его тень словно становится ближе, его дыхание почти слышно.

– Лариса, кто это? – голос бывшего звучит низко, но в нём улавливается тихая ярость, которая словно копится, готовая вырваться наружу.

Он смотрит то на меня, то на Александра, и с каждым взглядом его лицо становится всё более жёстким. Красные пятна поднимаются к его скулам, а глаза сужаются.

– Это не твоё дело, Богдан, – отвечаю спокойно, но сердце начинает биться быстрее.

Меньше всего мне хочется, чтобы Александр стал свидетелем сцены между нами. Богдан всегда считал, что имеет право задавать вопросы, влезать туда, где его не просят. Но теперь он не имеет на это никакого права.

– Точно? – снова спрашивает Александр, но уже обращается напрямую к Богдану. Его спокойствие остаётся непоколебимым, но я замечаю, как он делает едва заметный шаг ближе ко мне.

– Не вмешивайся, мужик, – резко бросает Богдан, двинувшись навстречу к Александру. Его голос звучит громче. – Я со свой женщиной разговариваю…

Я тут же встаю между ними, почти машинально поднимая руку, как будто могу этим остановить их.

– Хватит! – бросаю резко, но не повышаю голоса. Оба мужчины обращают на меня внимание. – Богдан, уйди. Просто уйди.

Он смотрит на меня, его взгляд полон гнева, но я вижу за ним что-то другое. Ревность. Злость не на меня, а на то, что я стою рядом с Александром. Что у меня теперь кто-то есть.

– Лариса, я хотел извиниться, – говорит Богдан уже тише, пытаясь снова привлечь моё внимание. – Хотел всё исправить.

– Поздно, – отвечаю, не отводя глаз. Во мне больше нет ни злости, ни боли. Только усталость. – Ты разрушил всё. Не я. Ты. И теперь я живу своей жизнью. А ты иди к своей Лесе.

Он сжимает челюсти так сильно, что на его лице четко выделяются желваки. Руки остаются сжатыми в кулаки, он будто не знает, куда их деть. Александр молча наблюдает, его присутствие очень ободряет меня.

– Она в прошлом, – бросает Богдан наконец, отступая на шаг. Но в его глазах ярость, смешанная с горечью. – Мне никто, кроме тебя, не нужен, Ларис…

Эти слова звучат, как отчаянный жест, но для меня это уже ничего не значит. Моё лицо остаётся спокойным, а внутри я чувствую только холод.

– Мне все равно, – говорю, поворачиваясь к Александру. – Пойдём, мне нужно на работу.

Александр кивает, открывая дверь машины. Взгляд Богдана прожигает мне спину, но я не оглядываюсь. Сажусь в машину, чувствуя облегчение оттого, что всё кончено. Его ревность, слова, злость — это больше не трогает меня.

Богдан остаётся стоять у подъезда, его фигура постепенно исчезает из зеркала заднего вида. А внутри меня тихо, спокойно. Впервые за долгое время я чувствую, что всё, что нужно было отпустить, осталось позади.

Я сижу в машине, глядя в одну точку перед собой. Мысли скачут хаотично, как мотыльки вокруг пламени. Меня всё ещё колотит от недавнего разговора с Богданом. Он своим появлением, разрушил привычный уклад моей жизни. Вновь попытался залезть мне в душу и там наследить.

Приятная прохлада кондиционера обдувает лицо, но успокоения не приносит.

Александр плавно ведет машину, и мерный звук двигателя разрывает тишину, возвращая меня в реальность. Я украдкой смотрю на него — уверенный, спокойный, его движения отточенные, даже в таких, казалось бы, простых вещах, как переключение передач.

Он периодически бросает на меня короткие взгляды, внимательные и ненавязчивые, но с расспросами не торопится. Как же он умеет быть рядом так, что не давит своим присутствием?

– Не хочешь это обсудить? – наконец всё-таки спрашивает Александр, его голос звучит мягко, почти бережно.

Он словно даёт мне выбор: либо поделиться, либо спрятаться в свою скорлупу. В этом вопросе нет ничего лишнего, никакого любопытства или осуждения — только спокойствие и готовность выслушать.

Перевожу взгляд на его профиль — резкие черты лица, сдержанная серьёзность, чуть напряжённая линия рта. Он держится так, будто все проблемы можно решить одним глубоким вдохом, и я снова чувствую, как его уверенность успокаивает меня.

– Не сейчас, – отвечаю тихо, смущённо, как будто сама боюсь признать, насколько на меня повлияло столкновение с Богданом. Я делаю глубокий вдох и выдыхаю, выпуская скопившуюся тяжесть. – Спасибо, что вовремя подъехал. Если бы не ты… я не знаю, чем бы это всё закончилось.

Он бросает ещё один быстрый взгляд на меня, прежде чем снова устремляет внимание на дорогу.

– Что он хотел от тебя? – произносит Саша, не меняя ровного тона. Его вопрос звучит обычно, но в голосе проскальзывает нотка сдержанной настороженности.

Я чуть отвожу взгляд и смотрю на свои руки, сложенные на коленях. Силы, которой мне хватило, чтобы отстоять себя перед Богданом, сейчас нет. Остаётся только пустота и какая-то глухая боль. Боль за всё, что он сказал ранее и сделал.

– Не знаю, – отвечаю я после паузы, всматриваясь в медленно проплывающие мимо дома за окном. – Извиниться. Может он посчитал, что этого достаточно для примирения. Но его извинения уже не имеют для меня значения. Всё, что он мог сказать, я уже слышала. И это ничего не меняет.

Александр молчит, но я вижу, как его пальцы чуть сильнее сжимают руль. Кажется, он хочет что-то добавить, но сдерживается. И все же этот подкупает.

Мне не нужно объяснять, что Богдан вернулся не ради извинений, а из-за той части себя, которая не может смириться с потерей контроля. Но он больше не имеет власти надо мной. Это я должна была понять давным-давно.

– Знаешь, – произношу я чуть тише, и слова выходят сами собой, как если бы я говорила это не Саше, а себе, – иногда прошлое возвращается, чтобы проверить, действительно ли ты готова отпустить его. И сегодня я окончательно поняла, что больше меня уже не так трогает его появление и слова.

Машина плавно едет дальше, а Александр кивает, как будто понимает, о чём я говорю. И в этом жесте, в этом коротком молчании есть что-то очень важное: понимание, что мне нужно время, чтобы разобраться с собой, и его присутствие не обязано быть ответом на все мои вопросы.

Я снова отвожу взгляд к окну, наблюдая, как город постепенно оживает: первые машины торопятся по делам, редкие прохожие шагают мимо, смеются и разговаривают по телефону. У всех своя жизнь, дела, хлопоты, и только у меня всё ещё немного болит где-то внутри, там, где ещё недавно была открытая рана из-за предательства.

Саша паркует машину перед моим офисом и глушит двигатель. Он поворачивается ко мне, ловя мой взгляд.

– Для тебя это точно ничего не значит? – спрашивает он снова, на этот раз чуть тише.

– Точно, – отвечаю я честно, слабо улыбаясь. – Просто… как бы то ни было, это тяжело. Мне нужно время.

– Время есть, – говорит он, и его слова звучат как обещание. Простое, но важное. Он не говорит лишнего, не даёт советов, а просто даёт понять, что рядом есть человек, на которого можно положиться.

Я киваю, открываю дверь и выхожу из машины. Но сделав пару шагов, задерживаюсь. Оборачиваюсь и встречаю взгляд Александра. Он остаётся в машине, молча наблюдая за мной.

– Спасибо, – говорю одними губами вновь, хоть и знаю, что этого недостаточно, чтобы выразить всю благодарность, которую я сейчас чувствую.

Александр кивает, его губы трогает лёгкая улыбка, в которой читается тепло. Я отворачиваюсь и направляюсь к двери офиса, но едва делаю пару шагов, как за спиной слышу его голос:

– Лара, подожди.

Я останавливаюсь, оборачиваясь. Он выходит из машины, закрывает дверь и подходит ближе. Его шаги размеренные, взгляд спокойный, но в них появляется что-то новое, как будто он сейчас решается на что-то важное.

– Да? – моё сердце начинает биться чуть быстрее. Его пристальный взгляд заставляет меня немного нервничать, но я стараюсь этого не показывать.

Саша останавливается в шаге от меня. Он кажется немного напряжённым. Я замечаю, как он коротко вздыхает, прежде чем заговорить:

– Слушай, я долго думал, стоит ли это делать. Но, кажется, пришло время перестать ходить вокруг да около.

– О чём ты? – невольно напрягаюсь.

– Я хочу пригласить тебя на свидание, – произносит он прямо, в глазах ожидание. – Настоящее свидание. Не просто встретиться как друзья, а как мужчина и женщина.

На несколько секунд я теряю дар речи. Слова застревают где-то в горле, а мысли в голове хаотично перескакивают с одной на другую.

– Свидание? – переспрашиваю, словно пытаясь убедиться, что не ослышалась.

– Да, свидание, – подтверждает он, чуть наклоняя голову, чтобы заглянуть мне в глаза. – Мы оба взрослые люди. Знаем друг друга достаточно хорошо, чтобы понимать, что это рано или поздно произошло бы.

Моё лицо заливает лёгкий румянец. С одной стороны, его слова заставляют сердце забиться быстрее, а с другой — внутри меня поднимается волнение. После всего, что я пережила, мысль о новых отношениях пугает, но Саша… он другой. С ним я чувствую себя привлекательной и интересной женщиной.

– Саш, – начинаю, слегка опуская взгляд, – это неожиданно. Я… я не знаю, что и сказать.

– Я не тороплю тебя, – перебивает он мягко, но настойчиво. – Это не предложение прямо сейчас. Я просто хочу, чтобы ты знала: я хочу быть рядом с тобой. Не как хороший знакомый. Не как друг. А как мужчина, которому нравится женщина. Ты.

Его слова звучат так искренне, что мне становится трудно скрывать свои эмоции. Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд, и внутри будто щелкает переключатель.

– Ладно, – говорю я наконец, ощущая, как где-то внутри начинает рассеиваться тревога. – Хорошо. Давай попробуем.

Его лицо тут же озаряет улыбка. Тёплая, настоящая, такая, что я не могу не улыбнуться в ответ.

– Тогда я позвоню тебе вечером и всё организую, – говорит он, делая шаг назад, словно давая мне пространство, чтобы я смогла вздохнуть спокойно.

– Договорились, – киваю в ответ.

Он ещё несколько секунд смотрит на меня, потом поворачивается и направляется к машине. Я стою у дверей офиса, наблюдая, как он уезжает, и пытаясь свыкнуться с непривычным теплом, что разливается в груди.

Телефон вибрирует на приборной панели, разрывая тишину. На экране имя, которое я давно стараюсь избегать, — Марина. Сердце замирает на долю секунды, а затем наполняется тяжёлым, знакомым раздражением. Грудь словно сдавливает невидимый обруч, и я несколько секунд просто смотрю на экран, надеясь, что звонок прекратится сам собой. Но он продолжается, настойчиво возвращая меня к тому, от чего я давно пытался отгородиться. Глубоко вздохнув, я всё же отвечаю.

– Слушаю, – голос звучит ровно, но внутри меня уже всё кипит. Годы опыта научили меня прятать настоящие эмоции, особенно когда дело касается Марины.

– Саша, нам нужно поговорить, – её голос, как всегда, звучит холодно и требовательно. В нём нет ни капли сомнения, будто я автоматически обязан выполнить её просьбу. – Это срочно.

– О чём? – я машинально сжимаю руль так сильно, что суставы на пальцах белеют. Внутри поднимается волна усталости, знакомое, гнетущее чувство, которое всегда сопровождает её звонки.

– О новом памятнике для Софии, – произносит она. Её голос на мгновение становится тише, но это не делает легче. – Я говорила с мастером, и там есть проблемы. Нужно решать. Я не могу всё делать одна, Саш. Ты должен приехать.

Её слова звучат как выстрел. София. Это имя до сих пор бьёт в самое сердце. Наша солнечная девочка. Сначала в голове пульсирует мысль: «Почему сейчас?» Но за ней сразу накатывает волна вины. Я обещал заняться этим, и я не сделал этого. Я обещал Марине, и в какой-то мере себе, что уделю этому внимание, но вместо этого снова увяз в делах, отговорках. Теперь это всплыло, как боль, которую невозможно заглушить.

Когда Софии не стало, ей было всего семь. Наша радость, наш свет. И всё оборвалось. Боль накрыла нас обоих — меня и Марину. В первые месяцы после её смерти мы пытались держаться вместе. Искали утешение друг в друге, но чем больше времени проходило, тем сильнее становилось ощущение, что находимся по разные стороны от пропасти.

Мы винили себя, друг друга. Она говорила, что я слишком много работал, что если бы я был дома, рядом, мы могли бы что-то изменить. А я винил её за то, что она будто смирилась с диагнозом, что её вера в чудо не была такой сильной, как моя. Эти обвинения разрушали нас. Мы оба знали, что это ложь, но когда боль становится невыносимой, ты ищешь виноватого. Даже если это тот, кого любишь.

Теперь Марина давит на мою вину, как она всегда умела. Я слышу это в её голосе. Даже спустя годы она знает, куда нажать, чтобы я почувствовал себя ничтожным.

– Марина, я сейчас занят, – говорю я ровно, стараясь не поддаваться её манипуляциям. – Давай обсудим это через пару дней.

– Через пару дней? – её голос тут же взмывает вверх, в нём слышится гнев. – Ты серьёзно? Это наша дочь, Саша! Ты должен прилететь сейчас!

Глубокий вдох. Её слова попадают точно в цель. Она знает, как затронуть ту часть меня, которая до сих пор мучается виной. Но я не могу бросить всё. Не хочу.

– Не говори мне, что я должен! – мой голос взмывает, как натянутая струна, готовая порваться. – И мне никогда не станет плевать на Софи. Ты не одна потеряла её! Я тоже всё это пережил.

На том конце провода звучит резкое дыхание, будто мои слова достигли цели, но вместо ответа я слышу её голос, насыщенный горечью, словно она держала это внутри слишком долго:

– Пережил? – она фыркает. – Ты пережил, просто сбежав? Пережил, оставив меня одну? Ты хоть раз подумал, каково мне было?

Я стискиваю зубы, чувствуя, как по телу прокатывается волна гнева. Эти упрёки, это бесконечное «ты виноват»… Сколько ещё я должен это выносить?

– А ты подумала, каково было мне? – рявкаю в ответ, сжимая телефон так, что кажется, вот-вот раскрошу его в руках. – Ты винила меня каждый день, делала меня виноватым за то, что я не смог её спасти!

– Потому что ты мог сделать больше! – кричит она, и её голос прорезает мою грудь, словно ржавый кинжал. – Ты всегда мог больше, Саша. Ты всегда был где-то там, а не рядом. На работе, на твоих бесконечных встречах. Ты никогда не был с нами по-настоящему!

Её слова вонзаются в меня глубже, чем я готов признать. Где-то внутри я знаю, что это неправда, но в тот момент всё кажется реальным. Выворачивающим душу.

– Мы оба сделали всё, что могли! – бросаю резко, срываясь на крик. – Но этого было недостаточно. Мы оба потеряли её, Марина. Перестань притворяться, будто ты любила её больше.

На другом конце наступает тишина. Тяжёлая, вязкая, она повисает между нами, как паутина, которую не порвать. Я слышу её дыхание — рваное, нервное, и это меня не успокаивает. Знаю, что она не сдастся. Никогда не сдаётся.

– Ты не можешь всё взвалить на меня, – её голос наконец прорывается, тихий, но резкий, будто она сдерживается, чтобы не начать рыдать. – Ты обязан приехать. Это наша дочь, Саша. Это её память.

Я закрываю глаза, чувствуя, как раздражение сменяется глухой, тягучей болью. Эти слова, которые она повторяет снова и снова, словно заклинание, кажутся мне и справедливыми, и несправедливыми одновременно. Всё, что я когда-то хотел — чтобы София жила. Но мы потеряли её. И теперь, спустя годы, я снова предстаю перед Мариной, как обвиняемый, который никогда не сможет оправдаться.

– Ты думаешь, я не понимаю? – мой голос становится ниже, но тяжесть в нём ощутима. – Думаешь, мне легко это слышать? Но ты хочешь, чтобы я всё бросил. А я больше так не могу. У меня есть своя жизнь.

Секунда молчания. Её дыхание становится медленнее, но её следующие слова звучат тише, как приговор, от которого не спрятаться:

– Ты уже всё бросил, – говорит бывшая. В её голосе больше нет гнева, только холодная боль, от которой внутри всё сжимается. – И меня, и её. Строишь свою жизнь, а для меня она закончилась.

Эти слова, мягкие и тихие, попадают в самое сердце. Грудь будто сдавливает, и я на мгновение не могу вдохнуть. Они звучат, как истина, от которой не сбежать. Я хотел оставить прошлое позади. Пытался. Но, кажется, это прошлое никогда не оставит меня.

Не могу выдавить из себя ни слова. Внутри всё рвётся на части: злость, вина, боль, обида — всё перемешано, всё кричит, но я молчу. Руки бессильно лежат на руле, пальцы слегка подрагивают.

– Марина, – наконец начинаю, голос хрипит, словно я только что пробежал марафон. – Это не так. Ты думаешь, что я всё бросил, но я просто… Просто не знал, как жить дальше. Мы оба не знали.

– Но ты нашёл, как, а я нет, – перебивает она, её голос звучит ровно, но в нём слышится горечь, на которую невозможно не реагировать. – Ты пошёл дальше, Саша. А я осталась там, в тот день, когда её не стало.

Я закрываю глаза, пытаясь прогнать образ того дня, но он снова всплывает передо мной: больничная палата, белый свет, звуки аппаратов. София лежит, такая маленькая, такая хрупкая. Я стою рядом, Марина держит её за руку, а потом… потом тишина. Глухая, пустая, всепоглощающая тишина.

– Тебе нужно приехать, – повторяет она наконец, но её голос звучит уже мягче, словно она выдохлась от собственной ярости. – Я не могу сделать это одна. Надеюсь, ты понял, насколько это важно, Саша.

Молчу, стиснув зубы. Её просьба кажется обоснованной, но одновременно она звучит, как напоминание, что я всё ещё не могу убежать от прошлого. Оно догоняет меня в тот момент, когда я только начал чувствовать себя свободным, живым.

– Я постараюсь, – отвечаю наконец, хотя эти слова отдаются в голове тяжестью.

– Сделай хотя бы это, – добавляет бывшая, и её голос снова становится холодным.

Связь прерывается, и я остаюсь в тишине, с телефоном в руках. Я чувствую, как напряжение отпускает, но вместо него приходит глухая, тягучая пустота. В голове всё ещё крутятся её слова, как эхо, которое невозможно заглушить.

Я смотрю на телефон, чувствуя, как гнев и боль пульсируют в висках. Её упрёки — это старое оружие, которым она пользуется мастерски. И каждый раз оно попадает в цель.

Наш брак треснул по швам еще тогда, после трагедии. Каждый разговор превращался в упрёки, каждый взгляд — в обвинение. Через год после смерти Софии мы развелись. Без скандалов, без громких слов. Просто подписали документы и разошлись, каждый в свою пустоту. После этого я жил как на автопилоте. Работа, редкие встречи с друзьями, бессмысленные отношения, которые ни к чему не вели.

Но Лариса… Она пробудила во мне что-то, что я уже давно считал утраченным. И мне очень не хотелось терять это чувство даже под гнетом внезапных сюрпризов от судьбы.

Я возвращаюсь в реальность, когда замечаю, что мои пальцы слишком сильно сжимают мобильный. Выпускаю воздух, заставляю себя расслабиться. Лариса заслуживает большего. Она прошла через столько же боли, сколько и я. Её прошлое, её борьба — я вижу в ней отражение того, через что прошёл сам. Может, поэтому я её понимаю и ценю.

Но вместе с этим я чувствую ещё что-то. Ревность.

Богдан. Этот человек всё ещё где-то рядом, в её жизни, в её мыслях. Он сказал ей, что всё ещё думает о ней. А я… я даже не могу его винить. Как можно забыть такую женщину?

Но всё равно меня это бесит.

Сегодня я должен был провести вечер с Ларисой. Свидание. Настоящее. Но теперь всё под угрозой. Как я могу ей объяснить, что мой прошлый брак снова вмешивается в мою жизнь?

Я включаю двигатель, но не трогаюсь с места. В голове всплывает лицо Ларисы. Её улыбка, её спокойствие. Её холодный, но уверенный взгляд, которым она смотрела на Богдана этим утром. От воспоминания о ее бывшем зубы непроизвольно стискиваются.

Ревность накрывает меня волной. Как он смеет? Он бросил её. А теперь думает, что может просто вернуться и забрать? Но правда в том, что я тоже могу всё испортить. Этот звонок от Марины — только одно напоминание о том, как хрупко всё, что я пытаюсь построить с Ларисой. И я боюсь, что если я не найду правильных слов, то потеряю её, так и не начав всё сначала.

Весь день я жду вечера. Мысленно прокручиваю всё: что надеть, как уложить волосы, какие духи выбрать. Эта лёгкая суета приятно согревает меня, наполняя чувство радостного предвкушения. Я уже давно не позволяла себе таких эмоций. В моей жизни было слишком много боли, чтобы позволить себе роскошь мечтать о чём-то большем.

С того момента, как мы распрощались с Сашей, всё идет своим чередом. Работа не кажется такой утомительной, как обычно. Каждая минута наполнена лёгким волнением, как будто внутри меня живёт маленький секрет, который дарит силы.

Коллеги замечают, что я в хорошем настроении, и иногда спрашивают: «Лариса, что случилось? Ты сегодня как светишься». Я лишь улыбаюсь, отшучиваюсь, говоря, что просто хороший день.

Даже забываю о неприятной встрече с бывшим.

После обеда я возвращаюсь к рабочему столу с чашкой кофе. Едва успеваю её поставить, как телефон вибрирует. На экране имя Саши. Сердце невольно подпрыгивает. Может, он хочет уточнить детали? Или просто сказать что-то приятное?

Открываю сообщение и почти сразу чувствую, как радость ускользает, словно тёплый песок сквозь пальцы.

«Прости, Лариса, мне пришлось уехать. Не получается встретиться сегодня. Объясню позже.»

Прочитав это, я несколько секунд просто сижу, вглядываясь в экран. Простое, лаконичное сообщение, но оно обрушивает на меня тяжёлую волну разочарования. Я перечитываю его снова и снова, словно пытаюсь найти в словах что-то, чего не увидела с первого раза.

«Объясню позже.»

Что это значит? Почему он не мог позвонить? Что могло измениться в его жизни за это время? Почему не сказал ничего заранее?

Отодвигаю телефон, опираясь на спинку стула. В груди разливается глухая боль, которая постепенно затапливает всё внутри. Обида, смешанная с чувством того, что я была слишком глупа, слишком наивна, снова позволив себе ждать чего-то хорошего.

Беру кружку кофе, но он уже не кажется мне таким вкусным, как прежде. Глоток обжигает язык, и я ставлю кружку обратно. Глупо, наверное, так расстраиваться из-за одной отмены свидания. Подумаешь? Перенесем. Но почему тогда всё внутри сжимается, как будто мне отказали в чём-то большем, чем просто встреча?

На душе тяжело. Я стараюсь переключиться на работу, но всё выходит из рук вон плохо. На удивление сообщение Саши меня выбивает из колеи сильнее, чем утренний визит Богдана.

Цифры в таблицах расплываются перед глазами, а письма от коллег остаются без ответа. Мой рабочий день, начавшийся так ярко, превращается в долгую череду унылых минут. Чувство, что меня оставили за чертой чего-то важного, становится невыносимым.

Я сижу, пытаясь найти оправдания для его поступка. Может, что-то случилось? Может, он действительно не мог поступить иначе? Но в глубине души появляется тень сомнений. А что, если он пожалел о своем порыве и передумал? Что, если я для него всего лишь… развлечение?

Отгоняю эти мысли, но они возвращаются, как назойливый шёпот, который невозможно игнорировать. Вечер, который должен был быть таким особенным, теперь кажется изматывающим.

Я возвращаюсь домой раньше, чем планировала. День, который должен был закончиться совсем иначе, оставляет после себя странное, тяжёлое ощущение пустоты. Сообщение от Саши всё ещё крутится в голове, короткое и нейтральное, но почему-то такое болезненное.

"У всех бывают обстоятельства", – повторяю себе. Нужно быть взрослой, зрелой. Но почему-то от этого только больше ноет внутри.

Снимаю обувь у порога, включаю свет и медленно оглядываю квартиру. Она кажется мне особенно тихой, какой-то пустой и чужой. Включаю музыку, надеясь, что хотя бы этот фон поможет вытеснить неприятные мысли, но лёгкая мелодия звучит фальшиво. Направляюсь на кухню, решив занять руки готовкой. Что-нибудь простое, не требующее особого внимания. Нарезаю овощи, включаю плиту, слушаю, как масло шипит на сковороде, и стараюсь не думать. Не думать о том, как сильно мне хотелось, чтобы этот вечер прошел в другой обстановке. Не в ставшем уже привычном одиночестве…

Запах чеснока и специй заполняет кухню, но аппетита нет. Смотрю на готовое блюдо, на яркие цвета свежих овощей, но всё кажется блеклым. Пытаюсь убедить себя, что отменённое свидание — это пустяк. Не конец света. Но странная тяжесть в груди не отпускает.

Я только собираюсь налить себе стакан воды, когда резкий звонок в дверь прерывает поток моих мыслей. Сердце мгновенно сжимается. Поздно для гостей. Кто это может быть?

Может Саша?

Подхожу к двери осторожно, глядя в глазок. По ту сторону стоит Богдан. Его лицо мрачное, взгляд настойчивый, будто он уже решил, что я не имею права его не выслушать. Сердце на мгновение останавливается, а затем начинает колотиться с удвоенной силой. Я не знаю, почему он здесь, но уверена, что ничего хорошего это не принесёт.

Открываю дверь, но даже не делаю шаг назад. Во мне столько усталости от принесенных им проблем, что я готова противостоять любому его слову.

– Богдан, чего тебе? – спрашиваю, скрещивая руки на груди. Мой голос звучит холодно, почти равнодушно, но внутри всё сжимается.

Бывший муж выпрямляется, и я замечаю, как странно он выглядит. Уставший, измотанный, будто только что пережил трагедию. На мгновение мне становится любопытно, что же заставило его прийти сюда, но тут же это чувство сменяется раздражением.

– Мы не договорили утром, – говорит он, делая шаг вперёд. Его голос низкий, с ноткой отчаяния. Я замечаю в его глазах странную решимость, но это ничего не меняет.

– Что ещё осталось обсудить? – вздыхаю, стараясь сохранить равнодушие.

– Всё, – отвечает он, глядя мне прямо в глаза. Его голос звучит так, будто он пытается ухватиться за что-то важное, что давно уже потеряно. – Всё, что я сделал. Как я был неправ. Я оступился, Лариса.

– Ты называешь это «оступился»? – я усмехаюсь, не скрывая горечи. – Ты сделал свой выбор. Давно. Нашёл себе молодую, красивую… блядь.

Слово вырывается само собой, как будто я просто пытаюсь уколоть его, сделать больно так же, как он сделал мне.

Его же лицо мгновенно меняется. Глаза сужаются, челюсти напрягаются, а в воздухе словно разряжается молния. Реакция бывшего настолько неожиданна, что я чувствую, как внутри всё обрывается.

– Что ты сказала? – его голос звучит угрожающе спокойно, каждое слово словно высечено из камня.

Я держусь, хотя его взгляд прожигает меня насквозь.

– Ты слышал, – бросаю, стараясь не показать растерянности. Но внутри всё сжимается.

– Ты что-то знаешь? – удивляет своим вопросом Богдан, делая шаг ближе и ставя меня в тупик. Его глаза сверкают холодным огнём, в котором мелькает не только злость, но и что-то большее — страх, растерянность. Его голос звучит угрожающе ровно, словно он вот-вот взорвётся.

Моё дыхание сбивается. В голове кружится миллион мыслей, но ни одна не даёт чёткого ответа. Он смотрит на меня так, будто я раскрыла его самый тёмный, тщательно скрываемый секрет. Но я ничего не знаю. Это было случайное оскорбление, выпущенное в гневе, как стрела наугад. И теперь, видя его реакцию, я понимаю: кажется, наступила на больную мозоль.

– Что знаю? – выдыхаю я, стараясь сохранить хладнокровие, хотя внутри меня уже поднимается волна паники. Сердце стучит где-то в горле, а ладони холодеют. – Что твоя Пердеся блядь? Так это было понятно с первого дня.

Лицо Богдана мгновенно каменеет. Губы сжимаются в тонкую линию, взгляд становится колючим и жёстким. В этой тишине я слышу, как он сквозь зубы выдыхает. Его руки сжимаются в кулаки так сильно, что побелели костяшки. Напряжение вокруг нас буквально сгущается, словно воздух стал вязким.

– Ты… – он пытается что-то сказать, но слова застревают в горле. Я вижу, как он борется с собой, как в нём кипит вулкан эмоций, готовый прорваться. – Я пришёл извиниться вообще-то, – наконец произносит он, но его голос теперь тихий, почти сдавленный, будто каждое слово даётся ему через силу. – Хотел всё исправить.

Я смотрю на него, и внутри меня снова вспыхивает гнев. Какое право он имеет стоять здесь, оправдываться, искать прощения после всего, что сделал?

– Поздно, Богдан, – говорю я чётко, глядя ему прямо в глаза. В моём голосе слышится холод, но я стараюсь не показывать, как сильно меня трясёт внутри. – Ты разрушил всё. Не я. Ты. И теперь я живу своей жизнью. Без тебя.

На секунду я вижу, как мои слова наносят удар. Его глаза расширяются, а затем сузились, полные боли и… ревности? Он напрягается всем телом, словно готовится к последнему рывку, но вместо этого делает шаг назад.

– Ты его любишь? – неожиданно и тихо спрашивает он, голос наполнен болезненной яростью, но в нём звучит и что-то слабое, уязвимое.

– Кого? – отвечаю, хотя прекрасно знаю, кого он имеет в виду.

Холод пробегает по спине.

– Не строй из себя не понимающую, – произносит он, уже громче, с вызовом. – Того мужика. Вижу, что да. Только не обольщайся сильно. Мы столько лет прожили вместе, а он — временный. Просто способ забыть меня. Да и он, не думаю, что влюбился без памяти.

В венах закипает кровь от его обидных слов. Они ранят глубже, чем мне хотелось бы.

– Ты серьёзно? – делаю шаг ближе к нему. Теперь это я смотрю прямо в его глаза, не скрывая своей злости. – Думаешь, что после всего, что ты сделал, я должна остаться той, кто вечно будет тебя ждать? Ты ошибаешься, Богдан. Наша история с тобой в прошлом. А Александр… он мое счастливое настоящее.

Глаза Богдана сверкают яростью. Я вижу, как он открывает рот, чтобы сказать что-то, но вместо этого сжимает челюсти, будто борется с желанием закричать.

– Лариса, – его голос срывается на шёпот, полный отчаяния. – Не совершай ошибку. Не нужно повторять за мной. Ты не сможешь забыть всё, что между нами было. Так же, как и я. Мы созданы друг для друга. А проблемы бывают у каждой семьи. На подружек своих посмотри.

– Я уже забыла тебя, Богдан, – отвечаю я, намеренно игнорируя его последние слова и поворачиваясь к двери. – А теперь и ты забудь меня. И адрес этот тоже.

Захлопываю дверь, не оглядываясь, но внутри всё ещё кипит от злости. Его слова отдаются эхом в моей голове, а гнев и боль смешиваются в адский коктейль в моей душе.

Я стою недалеко от крыльца офиса Ларисы, чувствуя, как внутри разгорается буря. Руки дрожат, мысли скачут, но всё возвращается к одному: унижению, которое я только что пережила. Её коллеги. Эти сочувствующие взгляды, которые бросали мне, когда я говорила. Эти презрительные улыбки, как будто они знали что-то, чего я не знала.

"Святая мученица нашлась тут! Они даже не знают, кто она на самом деле. Врут себе, что она такая честная, правильная. Но я всем им покажу ее настоящее лицо!"

Я достаю из сумки пачку сигарет, пальцы с трудом справляются с зажигалкой. Прикуриваю, втягиваю дым. Горло обжигает, но это только злит ещё больше. Никакого облегчения. Дым не забирает гнев, не уносит унижение, не даёт забвения. Вместо этого он усиливает горечь, растекающуюся внутри.

Богдан… Моё сердце сжимается при одной мысли о нём, а затем тут же накрывает волна ярости.

"Он не просто выгнал меня, он уничтожил всё, что я строила. Он забрал у меня не только дом, не только работу — он забрал мою сытую жизнь."

Этот человек клялся, что я для него всё. Обещал мне стабильность, семью, будущее. И ради кого он меня оставил? Ради неё. Ларисы-крысы. Это имя словно яд. Я даже не могу произнести его, не чувствуя, как моя кровь закипает. Если бы не она, у него не было запасных вариантов. Из-за нее, он разрушил всё.

"Эта стерва всегда была рядом, всегда тянула его обратно, как магнит. Даже когда она была просто его бывшей, одно ее существование всё равно висело над нами, как тень. Еще и сыночек ее масла в огонь подливал."

Я затягиваюсь глубже, чувствую, как никотин пробивает через гул мыслей.

"И ради чего он меня бросил? Ради воспоминаний? Ради какого-то прошлого, которое давно уже мертво?"

Его лицо всплывает в моей памяти, и вместе с ним приходит боль. Глаза Богдана, когда он выгонял меня. Этот холодный, пустой взгляд. Его жестокие слова…

И это я обманщица? Нет! Это он обманщик. Разве он не тот, кто клялся в любви, а потом отвернулся, как только узнал о моем прошлом?

"Он даже не пытался меня понять. Он поверил своему сыночку, этому лживому, жалкому сопляку, а меня выставил виноватой. Всё, что я для него сделала, всё, что я терпела, удовлетворяла его… и ради чего? Ради того, чтобы оказаться на улице?"

Я выбрасываю окурок, наблюдая, как он гаснет на асфальте. Сердце колотится, в голове пульсирует одно: "Я не позволю им победить. Я не дам им забрать всё, что у меня осталось. Лариса и ее отродье разрушили мою жизнь, а я разрушу их в ответ. Богдан поймёт, кого он потерял. И поймёт, что выбрал не ту. И пожалеет…"

Я слышу, как за спиной открывается дверь. Резкий звук возвращает меня к реальности. Оборачиваюсь, и перед глазами появляется Лариса. Она спускается по ступенькам, её осанка прямая, движения уверенные, даже лёгкие. Её лицо… спокойное, будто всё, что произошло сегодня, не задело её вовсе.

"Какого чёрта?" – эта мысль пульсирует в голове, как раскалённый гвоздь.

Её равнодушие разжигает мой гнев ещё больше.

"Конечно, она спокойна. Её ведь всегда все защищают. Все стоят за неё горой, будто она идеальная. А я? Меня считают виноватой. Всегда."

Она проходит мимо, будто меня нет. Её взгляд даже не задерживается на мне. Холодный, будто я не заслуживаю даже мимолётного внимания.

"Лариса, ты всегда не видела меня в упор, да? Даже когда я уже вовсю кувыркалась с твоим мужем. Словно я грязь под ногтями. Но ты ещё узнаешь, что я могу. Ты ещё увидишь, на что я способна."

И тут в голове рождается идея. Она вспыхивает внезапно, как молния, озаряя всё. Резкая, отчаянная, но безупречно простая:

"Я заставлю их поверить. Всех. Они узнают, кто настоящая жертва. Я размажу твою репутацию, Лариса, так же, как ты размазала мою жизнь."

Выдыхаю сквозь зубы, резко разворачиваюсь и спешу за угол здания, чтобы она меня не увидела. Сердце колотится, дыхание сбивается, но в голове только одно: "Это ради правды. Ради справедливости."

Останавливаюсь, осматриваюсь, и взгляд падает на небольшой камень у тротуара. Поднимаю его, чувствуя, как ладонь становится липкой от пота. Внутри меня смешиваются страх и злость. Страх шепчет, что это безумие. Злость отвечает, что другого пути нет.

– Это ради правды, – шепчу себе, сжимая камень крепче. – Ради справедливости.

Мой взгляд падает на левую руку. Сначала я нерешительно прикасаюсь камнем к предплечью, а потом резко бью. Боль вспыхивает мгновенно, словно кто-то облил кожу кипятком. Глаза наполняются слезами, но это не останавливает. Это подтверждение, что всё идёт по плану.

Потом я бью себя по щеке. Сначала слегка, нерешительно. Сердце колотится так сильно, что кажется, его стук слышен на весь квартал. Но этого недостаточно. Собрав всю решимость, я наношу второй удар — сильный, резкий. Щёку обжигает болью, и я невольно вскрикиваю, но это только подталкивает меня дальше.

Вдох. Выдох. Я смотрю на своё отражение в экране телефона. Моё лицо измученное, заплаканное, рана на руке ярко-красная, а щёка уже начинает синеть.

Я сама верю в картинку, которую создаю. Рука с телефоном дрожит, но я успеваю сделать несколько снимков. Я смотрю на них и чувствую, как внутри начинает расти странное удовлетворение.

"Теперь ты не отвертишься, Лариса. Теперь все узнают, какая ты на самом деле."

Но вместе с этим я ощущаю, как внутри всё холодеет.

Богдан… Если бы он знал, как далеко я готова зайти ради него… Если Богдан выберет ее — он сделает неправильный выбор. Я следила за ним эти дни и знала, что он таскался к ней. Но я заставлю его понять свою ошибку. Рано или поздно он всё равно вернётся ко мне.

Пока я вызываю такси, в голове складывается идеальная история. Лариса напала на меня. Снова. Я пыталась поговорить, объясниться, но она выбежала из офиса, вся на взводе, и набросилась на меня. Я чувствую, как внутри всё больше разгорается смесь злости и самоуверенности.

"Я жертва. Они должны мне поверить."

Такси подъезжает быстро. Я сажусь на заднее сиденье, осторожно придерживая предплечье, на котором, наверняка, уже начали появляться синяки. Водитель мельком смотрит на меня через зеркало заднего вида, его взгляд задерживается на моём лице.

"Отлично. Он тоже это заметил."

– Всё в порядке? – осторожно задает вопрос таксист, его голос звучит приглушённо.

– Нет, – отвечаю я, голос дрожит, как будто я вот-вот расплачусь. – Но спасибо, что спросили.

Он ничего больше не говорит, но я чувствую, что его жалость даже на расстоянии.

Врач, медсестра, даже уборщица — все смотрят на меня с сочувствием. Я сижу на пластиковом стуле, обхватив рукой плечо, и делаю вид, что с трудом держу себя в руках. В голове звучат мои реплики, повторяемые как мантра. Слова, которые должны вызвать у них жалость, которые сделают меня жертвой в их глазах.

– Она ненавидит меня, – говорю я, утирая глаза. Мой голос дрожит, каждое слово звучит как исповедь. – Я так устала жить в страхе. Она… она неадекватная.

Медсестра смотрит на меня, её глаза мягкие, полные сострадания. Она кивает, наклоняясь ближе, чтобы осмотреть мои "травмы".

– Кто это сделал? – спрашивает она тихо, почти шёпотом, но я знаю, что её слова слышат все в кабинете.

Я опускаю голову, делая вид, что мне трудно говорить, а потом резко поднимаю взгляд, полный боли.

– Бывшая жена моего любимого. Она напала на меня. Я даже не знаю, что делать. Она преследует меня.

Я вижу, как медсестра сжимает губы, а врач хмурится. Они записывают мои слова, а я внутренне торжествую.

"Они верят. Конечно, верят. Кто не поверит женщине в слезах?"

Потом полиция. От больницы недалеко, и я уверенно захожу в участок, будто знаю, что это мой последний шанс добиться справедливости. На пороге останавливаюсь, глубоко вздыхаю и придаю своему лицу самое отчаянное выражение, на какое только способна.

– Чем мы можем помочь? – спрашивает парнишка в форме за стойкой, глядя на меня с лёгким беспокойством. Его взгляд задерживается на моей щеке, где уже начала проступать синюшность.

– Я хочу подать заявление, – говорю я, голос снова дрожит. – На человека, который напал на меня.

Меня быстро проводят в кабинет. Двое полицейских — один записывает, второй хмурится, но молчит, явно прислушиваясь к каждому моему слову.

– Расскажите, что случилось, – говорит первый, пододвигая ко мне лист бумаги.

Я начинаю говорить, делая паузы, чтобы "сдерживать всхлипы".

– Лариса Громова… Она… Она меня ненавидит. Я не знаю, почему, но она всё время пытается сделать мне больно. Сегодня я просто хотела поговорить. Попросить оставить меня в покое. Но она вышла из офиса и сразу же начала кричать на меня. А потом… – я замолкаю, опуская голову, словно пытаюсь собраться с силами. – Потом она напала. Ударила меня. Я не успела даже понять, что происходит.

Я вижу, как офицер быстро записывает мои слова. Его напарник скрещивает руки на груди, смотрит на меня пристально, но я ловлю его взгляд и добавляю, придав голосу нотки мольбы:

– Это не в первый раз. Я больше не могу так жить. Она уже однажды избила меня, но тогда я решила не подавать заявление. А теперь… Это перешло все грани.

Его взгляд смягчается. Он кивает, а я понимаю, что мои слова достигают цели.

>Вечер был спокойным. Слишком спокойным. Я сижу в кресле, завернувшись в плед, пытаясь отвлечься от всего, что произошло за день. Телефон лежит на журнальном столике, экран черный, безмолвный. Я будто чувствую его напряжение, как будто он готов взорваться новой неприятной новостью. В голове всё ещё звучат слова Олеси, её визгливый голос, нападающий на меня в офисе. Коллеги пытались успокоить меня после её ухода, но осадок остался.

Весь этот устроенный этой девкой спектакль был каким-то абсурдом.

Я поднимаюсь, чтобы налить себе чаю, когда раздаётся звонок. На экране высвечивается незнакомый номер. Сердце ёкает — поздний звонок от незнакомца редко сулит что-то хорошее. Я задерживаю дыхание, надеясь, что это просто ошиблись номером.

– Алло? – осторожно отвечаю я, садясь на диван.

– Это Лариса Дмитриевна? – раздаётся строгий голос мужчины.

– Да, это я, – отвечаю настороженно.

– Вас беспокоят из полиции. Участковый Руднев, – голос на том конце провода звучит официально, но не грубо. – Вы можете подъехать в отделение для дачи объяснений?

Я замолкаю, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

– А в чём дело? – наконец спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Гражданка Пердесюк подала заявление о нападении. Она утверждает, что сегодня вы нанесли ей телесные повреждения возле вашего офиса, – объясняет он. – Нам нужно услышать вашу версию событий.

Слова звучат, как гром среди ясного неба. Опять эта Пердесюк? Нападение? Я только открываю рот, чтобы что-то сказать, но понимаю, что не знаю, с чего начать. В голове проносятся события дня — офис, скандал с Олесей, её истерика на глазах у коллег. Но нападение? Я даже не притронулась к ней.

– Подождите, это какое-то недоразумение, – начинаю я. – Никакого нападения не было. Она кричала, скандалила в офисе, коллеги подтвердят, но…

– Лариса Дмитриевна, я не могу обсуждать это по телефону, – перебивает он вежливо, но настойчиво. – Мы приняли заявление и провели первичное освидетельствование. Теперь нам нужно услышать вашу версию. Вы можете приехать?

Я глубоко выдыхаю, пытаясь успокоиться. Внутри всё бурлит — обида, злость, непонимание. Олеся. Эта женщина способна на что угодно, но чтобы зайти так далеко?

– Хорошо, – отвечаю наконец. – Я приеду. Когда нужно быть?

– Завтра утром. В девять часов. Отделение на Советской улице, кабинет 14. Возьмите с собой паспорт, – коротко объясняет он.

– Я приду, – говорю я и сбрасываю вызов.

Телефон падает на стол, а я остаюсь сидеть, уставившись в пустоту. Злость поднимается, горячей волной накрывает меня с головой. Сначала её выходка в офисе, теперь это. Что дальше?

“Пердесюк, – мысленно произношу я её фамилию, словно пробуя её на вкус. – До чего же ты опустилась. Но на этот раз я не позволю тебе перевернуть мою жизнь с ног на голову.”

Я поднимаюсь с дивана, включаю чайник, но ощущаю, что даже горячий чай не поможет мне успокоиться. Завтра мне придётся защищать себя перед полицией. Придётся доказать, что я не монстр, каким пытается выставить меня эта идиотка.

Утро начинается напряжённо. Неспокойный сон, прерываемый воспоминаниями о вчерашнем разговоре с полицейским, не даёт отдохнуть. Встаю раньше, чем обычно. Голову сдавливает глухая боль, а в груди всё ещё тягостное чувство от обвинений, которые звучат как абсурд.

На кухне лениво пью кофе, практически не чувствуя вкуса. Перед глазами мелькают картины: лицо Олеси, её крики, тот скандал в офисе. Теперь эта женщина решила пойти ещё дальше. Я не могу понять, что за безумие движет ею. Что она хочет доказать? Или кого хочет сломать?

Когда подхожу к зеркалу, замечаю, что лицо выглядит усталым, а глаза полны сомнений и недоверия. Отпрашиваюсь с работы. Стараюсь собраться, привожу себя в порядок, надеваю строгую одежду — не для впечатления, а чтобы почувствовать хоть какую-то защиту. Чёрная блузка, серые брюки. Нейтрально, но сдержанно.

Такси подъезжает вовремя. Я тихо сажусь на заднее сиденье, назвав адрес отделения полиции. Водитель молчит, и я благодарна за это. Вся дорога — будто в тумане. Мысли скачут от одного к другому, но всё возвращается к одному: "Что теперь? Что ещё она могла придумать?"

Постепенно улицы оживают, город наполняется утренней суетой. Люди спешат на работу, улыбаются друг другу, не подозревая, что кто-то из их окружения прямо сейчас едет объяснять, что он не нападал на человека, которого он, по сути, старается избегать.

Здание отдела полиции серое, неприметное, с облупившейся краской на двери. Воздух здесь кажется тяжёлым. Я на мгновение задерживаюсь у входа, делаю глубокий вдох и захожу внутрь. За стойкой молодой сержант с равнодушным выражением лица кивает мне, когда я называю своё имя.

– Подождите здесь, – произносит он сухо, указывая на скамью у стены.

Я сажусь, чувствуя, как напряжение постепенно охватывает всё тело. В голове звучат слова Олеси. Её крики.

"Она напала на меня!" – картина, которую рисует воображение, кажется мне абсурдной. Но что, если Олесе поверят? Ведь для неё ложь — это дело привычное.

– Лариса Громова? – раздаётся голос из коридора. Полицейский в форме приближается ко мне, его лицо серьёзное. – Проходите.

Я поднимаюсь, чувствуя, как по телу прокатывается волна нервозности. Этот человек ведёт меня в небольшой кабинет. Внутри стол, несколько стульев, и ничего лишнего. Он жестом приглашает меня сесть.

– Мы вызвали вас, чтобы взять объяснения, – начинает он спокойно, открывая папку. – По заявлению гражданки Пердесюк. Она утверждает, что вчера вы нанесли ей телесные повреждения.

Я чувствую, как сердце колотится быстрее. Слова звучат как плохой сон. Я не могу поверить, что кто-то действительно может говорить это всерьёз. Собираю всю свою силу, чтобы голос не дрогнул.

– Это абсурд, – произношу я, глядя ему прямо в глаза. – Я вчера почти весь день была на работе, да, отпросилась пораньше, но была на виду. Мои коллеги могут это подтвердить. На крайний случай — охрану спросите, они всегда у входа ошиваются. Эта женщина… Олеся просто заявилась ко мне в офис и устроила скандал, а потом исчезла.

– Мы разберёмся, – отвечает он спокойно, но в его взгляде нет ни тени эмоций. – Но, учитывая заявление и предоставленные документы, мы обязаны провести проверку. Вам нужно будет ответить на несколько вопросов.

Я киваю, понимая, что отказаться невозможно. Внутри всё сжимается от злости и бессилия.

Полицейский перелистывает бумаги в папке, и я замечаю, как его взгляд становится чуть более сосредоточенным. Затем он поднимает глаза на меня, слегка прищурившись.

– Не так давно у вас уже был инцидент с этой гражданкой Пердесюк, – произносит он, глядя на меня поверх очков.

Я чувствую, как внутри всё напрягается. Он намекает на тот случай с костылём? Тот день всплывает в памяти.

– Не понимаю о чем вы, – отвечаю я осторожно, сдерживая в голосе эмоции.

Полицейский молча кивает, записывая что-то в блокнот. Его спокойствие выводит из себя, будто он уже решил, что я виновата.

– Гражданка Пердесюк утверждает, что тот случай был началом вашей, как она выразилась, «травли». Вы якобы продолжали преследовать её, даже после того, как она забрала заявление. Теперь она считает, что это очередной этап вашего конфликта.

Я не могу сдержаться и фыркаю, что, наверное, выглядит не слишком уместно в такой ситуации. Она заявление на меня писала? Это звучит настолько абсурдно, что у меня нет сил на вежливую реакцию.

– Травля? Преследование? – произношу я, с трудом сохраняя спокойствие. – Это она вторгается в мою жизнь, а не наоборот. Она приходит в мой офис, устраивает сцену ревности, оскорбляет меня перед коллегами. И теперь утверждает, что я её преследую?

Полицейский поднимает руку, как будто просит меня успокоиться.

– Вы должны понимать, – говорит он, чуть мягче, – что в таких ситуациях мы обязаны выслушать обе стороны. Гражданка Пердесюк предоставила медицинские справки, которые подтверждают наличие телесных повреждений. Теперь наша задача выяснить, как они были получены. И ваша сторона должна быть услышана.

Я смотрю на него, чувствуя, как гнев постепенно смешивается с отчаянием. Леся не только врывается в мою жизнь, но и пытается сломать её. Её ложь, её спектакли — всё это превращается в удушающую сеть, из которой, кажется, нет выхода.

– Вы понимаете, что она делает? – спрашиваю я, чуть приподнимая голос. – Она влезла в мою семью. Увела мужа, а когда у них наметился разлад, начала преследовать меня и травить. Все, что она говорит — ложь. Я никогда ее не трогала и сама встреч с ней не искала. Это женщина не в себе. Она пытается всеми силами разрушить мою репутацию и оклеветать меня.

Полицейский кивает, но ничего не говорит. Я вижу, что он старается держаться нейтрально, но в его глазах мелькает что-то похожее на усталость.

– Мы разберёмся, – повторяет он, закрывая папку. – Пока дайте ваши показания. Вы говорите, что вчера были на работе почти весь день? Ушли раньше? Почему?

– Да, – уверенно отвечаю я. – Голова разболелась. У меня случаются мигрени. Особенно, когда мне начинают предъявлять безосновательные обвинения. И да, у меня есть свидетели. Коллеги, охрана, камеры видеонаблюдения. Она просто лжёт. В очередной раз.

Полицейский делает пометку, кивает и ставит передо мной лист бумаги.

– Напишите своё объяснение, – говорит он. – Всё, что вы можете вспомнить. Чем больше подробностей, тем лучше.

Я беру ручку, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

День начался отвратительно. После утреннего визита Леси мои нервы натянуты до предела. Эта женщина не просто вышла из-под контроля — она разрушает всё, к чему прикасается. Её спектакль в моём офисе, обвинения… Эти слова, произнесённые с напускной болью и страданием, до сих пор звенят в ушах. А взгляды коллег… Эти взгляды вонзаются, как острые ножи. Жалость к ней, презрение ко мне. Ко мне, мужчине, который пытался быть разумным, деловым, адекватным. В один миг я стал в их глазах чудовищем. Это не просто раздражает — это бесит.

Еще и мнимую беременность приплела. Совсем без мозгов баба. Я уже не в том возрасте, чтобы спать с женщиной, от которой не хочу детей, без предохранения.

Я сижу за столом, буравя взглядом экран компьютера, но строки на экране сливаются в одну размытую массу. Мышцы в спине напряжены, в висках пульсирует от глухой злости, которая нарастает с каждым разом, как я вспоминаю её наглую выходку. Леся играла на публику, и ей это удалось.

В какой-то момент мне кажется, будто передо мной стоит не та женщина, с которой я делил постель, а какая-то хищница, готовая перегрызть горло ради собственной выгоды.

– Ты серьёзно собралась заставить меня жениться на тебе с помощью шантажа, – мой голос звучит холодно, как лёд. – Хоть понимаешь, насколько это жалко звучит?

Её глаза блестят от слёз, но в них больше злости, чем боли. Она с вызовом поднимает подбородок.

– Да, Богдан, серьёзно, – говорит Олеся, не отводя взгляда. – Я не дам тебе так просто выкинуть меня из своей жизни. Думаешь, можешь просто уйти? Оставить меня ни с чем? Нет уж. Если я недостаточно хороша для такого, как ты, то, по крайней мере, я сделаю так, чтобы ты заплатил за все те унижению и ту боль, что я пережила по твоей вине.

Внутри всё закипает. Её слова, уверенность, это мнимое чувство власти, которым она кичится, попытки возложить всю вину на меня… Всё это вызывает во мне такую ярость, что я едва могу сдержаться.

– Ты вообще слышишь себя? – рычу я, делая шаг ближе. Её дыхание сбивается, но она не отступает. – Ведешь себя, как какая-то неадекватная. Беременной еще прикинулась… Думаешь, выставляя себя жертвой, сможешь управлять мной? Ха! Лесь, я надеялся, что ты поведешь себя умнее. Кончай с истериками и этим бредом. Ты сама уничтожила всё, что у нас было. Ты! Не я. Не Лариса. Не кто-то ещё. Ты.

Она сжимает губы, но не сдаётся. Её плечи дрожат, но голос остаётся ровным.

– Нет, Богдан, – выплёвывает она, её глаза сверкают от ярости. – Это именно твой сынок нарыл на меня компромат. Именно он слил его тебе. Без его вмешательства ты до сих пор бы кувыркался со мной и говорил о своей любви. Это твоя женушка, вся бедная и несчастная, до сих пор одна и готова радостно принять тебя обратно в свои объятия. Она теперь на моем фоне практически святая, а я дерьмо, да? Такие как она всегда ставят себя выше других. Ей же не приходилось никогда бороться за место под солнцем. Неизвестно, как бы она зарабатывала деньги, если бы оказалась на моем месте. Может вообще на панель пошла. Хотя эту жирную кобылу туда бы и не взяли. Так что это именно вы виноваты во всем! Ты. Твоя бывшая, твой сын!

– Закрой свой поганый рот. Еще раз оскорбишь Ларису и заявление придется писать уже на меня, – перебиваю её, не давая продолжить поток говна. – Представляешь, Лесечка, если бы ты не раздвигала ноги перед камерой, не терла себя между ними на всеобщее обозрение, а зарабатывала деньги честно, как это делают другие, то и виноватых искать не пришлось бы. Семен бы не нашел тех видео. Именно из-за своих тайн, манипуляций и претензий ты дошла до такого финала. Хотя… Это уже вряд ли что-то изменило бы между нами. Я стал уставать от тебя. От твоей тупости, от твоей лживости, от твоей вульгарности. С тобой же и поговорить, кроме шмоток и бабок, больше не о чем. Все твои планы ограничиваются желанием куда-то съездить и выложить в соцсети то, что ты сожрала. Я даже не знаю, кто ты на самом деле. Я столько провел с тобой месяцев, а так и не понял, где ты настоящая, а где изображаешь из себя прожженную суку. Ты для меня — чужая. И то, что ты стоишь здесь и шантажируешь меня, только лишний раз доказывает, что я прав.

Она качает головой, смеётся, но в её смехе нет радости. Только боль и горечь.

– Чужая? Прожженная сука? Хорошо. Пусть так, – её голос звучит глухо, но в нём слышится угроза. – Тогда будь готов к тому, что эта сука сделает твою жизнь адом. Я сдержу своё слово, Богдан. Ты пожалеешь, что бросил меня.

Я делаю шаг назад, чувствуя, как мои пальцы дрожат от гнева. Её слова звучат как вызов, как угроза, которую она готова исполнить. Но что-то внутри меня, вместо страха, рождает только отвращение.

– Я уже сто раз пожалел о том, что вообще с тобой связался. Моя жизнь и так ад. Хуже ты ее уже не сделаешь. Я дерьмо в глазах сына. В глазах женщины, которая прошла со мной всю жизнь рядом и ни разу не предала. В глазах коллег, друзей. Да, твою мать, в своих собственных, – говорю я тихо, но твёрдо. – Делай, что хочешь. Но знаешь что? Я уже никогда не буду к тебе чувствовать что-то кроме омерзения и брезгливости. Да и раньше это было больше похотью, чем чем-то большим.

Лицо Олеси становится каменным, но в глазах мелькает тень боли. Она делает шаг назад, но не уходит. Мы стоим друг против друга, словно на поле боя. Вокруг тишина, но напряжение между нами можно резать ножом. Она выдыхает шумно, словно пытается заглушить свои эмоции, но это только подчёркивает, насколько сильно она на взводе. Её глаза сверкают, и я вижу в них столько ненависти и решимости, что это вызывает во мне ледяное отвращение.

– Даже так? – она произносит это почти шёпотом, но её слова словно режут воздух. – В тебе говорит обида. Ущемленное самолюбие. Ты специально хочешь ударить меня побольнее. Но я не поддамся.

– Олеся, остановись пока не поздно, – говорю я ровно, сжимая челюсти, – Ты уже сделала достаточно. Разрушила всё, что могла. Твоя ложь с избиением не пройдет. Я тоже пойду до конца. Я ведь тоже могу тебя уничтожить и возможностей у меня для этого значительно больше.

Она усмехается, но её улыбка горькая, полная презрения.

– Будешь тягаться с женщиной? – произносит она. – Очень по-мужски. Но давай. Я озвучила тебе свои условия. Женись на мне, и я заберу заявление, сообщу всем, что врала и что ты прекрасный человек, а я придурочная, которая оболгала тебя. Иначе… Я расскажу всем, что ты меня бросил беременную. Твоему сыну, твоей бывшей жене. А как думаешь отреагируют в полиции, что твоя Лариса избила беременную женщину? Думаю, она сядет. Тебе этого хочется?

От этих слов кровь приливает к голове, а пальцы на руках сжимаются в кулаки. Она слишком далеко зашла.

– От кого ты беременная, убогая? От камеры? От одного из своих папиков? – рычу я, делая шаг к ней. – Ты думаешь, что ты такая умная, Леся? Думаешь, твои угрозы что-то значат? Да на тебя и так вся твоя грязь посыпется, стоит мне только распространить доказательства твоих «съемок». А когда все поймут, что ты не беременна и Лариса тебе не трогала, что будет? Я могу уничтожить тебя в два счёта.

Её лицо бледнеет на секунду, но потом она резко поднимает подбородок, словно пытается вновь обрести контроль.

– Попробуй, – бросает она, её голос дрожит, но в нём всё ещё слышна злость. – Только помни: ты не сможешь уйти чистеньким. Даже если ты вытащишь всю эту грязь на свет, тебя самого это затянет. А я… я всё равно найду, как тебе отомстить.

Её слова звучат как проклятие, но вместо страха они вызывают у меня только презрение. Я смотрю на неё, и вдруг осознаю, насколько низко она пала.

– Знаешь что? Пошла ты, – говорю я, мой голос полон усталости, – в то самое место, которое ты показывала всем на камеру.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но слышу, как она кричит мне в спину, переходя на шепот:

– Богдан, не бросай меня! Я ведь… люблю тебя…

Я останавливаюсь на мгновение, но не оборачиваюсь. Её слова звучат как отчаянная попытка удержать меня, но я больше не хочу быть частью её жизни. Выхожу на улицу, внутри всё еще бурлит от эмоций и сдерживаемого гнева. Эти чувства разрывают меня на части, но плевать. Это финал для Леси. Не мой.

Сижу в машине, уставившись на экран телефона, где высвечивается номер Андрея, моего старого знакомого и юриста. Мысли не дают покоя.

"Хватит. Пора положить конец этому хаосу. Для себя, для Ларисы, для всех, кого Леся втянула в свои грязные игры."

Глубоко вздохнув, я нажимаю на кнопку вызова.

– Андрей, это Богдан, – начинаю я, стараясь говорить чётко, хотя внутри всё кипит от гнева и отчаяния. – Мне нужна твоя помощь. Дело серьёзное.

На том конце линии слышится спокойный, уверенный голос. Андрей задаёт уточняющие вопросы, внимательно слушает, пока я рассказываю обо всём: заявление Олеси, её обвинения против Ларисы, её манипуляции. Его профессиональный тон немного успокаивает меня, но гнев никуда не уходит.

– Начнём с того, чтобы запросить записи с камер наблюдения у офиса, – предлагает друг. Его слова звучат решительно, будто он уже знает, что делать.

Следующие несколько дней проходят в напряжении. Я с трудом, но убеждаю Семёна, что все под контролем и смысла в его прилете нет. Мы с Андреем составляем официальные запросы от моей бывшей жены, направляем их владельцам здания, где находится офис Ларисы. Друг держит меня в курсе, но каждая минута ожидания тянется вечностью. Наконец, когда мы получаем доступ к записям, я сижу вместе с ним в его офисе, уставившись на монитор.

На видео всё предельно ясно. Леся сама себя ударяет, намеренно создавая видимость нападения. Она разыгрывает спектакль, так же искусно, как сделала это в моём офисе. Её движения резкие, словно от отчаяния, а затем она театрально роняет камень, осматривает руку и начинает стонать, будто от боли.

Я смотрю на экран, чувствуя, как внутри поднимается одновременно облегчение и злость. Облегчение от того, что правда на стороне Ларисы, что теперь есть доказательства её невиновности. И злость — от того, насколько тупая Олеся. Это же надо было прямо под камерами устроить спектакль. Хорошо хоть не озвучивала и не разыгрвывала это в лицах.

– Вот это дура… – пораженно выдыхает Андрей, закрывая видео. Его голос спокоен, но в глазах виден холодный профессионализм. – Теперь можно смело идти в полицию. Они не смогут игнорировать такие доказательства. Ей бы в дурке местечко выделить… Кстати, могу помочь оформить.

– Если не успокоится, то так и сделаем, – отвечаю равнодушно.

Я паркую машину у дома Ларисы, и сердце будто глухо отбивает такт в груди. Поднимаюсь по ступенькам, чувствую, как пальцы слегка дрожат, когда я нажимаю на кнопку звонка. Она открывает дверь, её лицо безэмоциональное, взгляд цепкий и колючий. Она явно не рада меня видеть.

– Что ты здесь делаешь? – её холодный тон режет по сердцу, но я понимаю, что заслужил это.

– Лариса, послушай меня, – произношу торопливо, страшась того, что она не дослушает и просто закроет дверь перед моим носом. – Я знаю, ты не хочешь меня видеть, и, может быть, я последний человек, которому ты сейчас готова доверять. Но я пришёл помочь.

Она смотрит на меня, скрестив руки на груди. Этот её взгляд, полный настороженности и обиды, бьёт сильнее, чем любой крик.

– Я даже не знаю, что больше неожиданно: то, что у тебя появилась совесть или то, что ты решил притвориться доблестным рыцарем, – в её голосе звучит насмешка, но в глазах я вижу усталость.

– Я нашёл записи с камер возле твоего офиса, – продолжаю я, проглатывая ее колкость и делая шаг ближе. – На них видно, что Олеся… она сама себе навредила. Теперь у тебя есть доказательства, Лариса. Я хочу, чтобы ты знала, что ты не одна. Я готов пойти до конца, чтобы её остановить.

Она смотрит на меня долго, молча. Её лицо остаётся бесстрастным, но я вижу, как внутри неё что-то борется.

– А тебе это зачем? – спрашивает она наконец, её голос становится тише. – Неужто действительно пожалел о своем предательстве?

Её вопрос бьёт меня по больному. Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как моё сердце колотится, словно пытается вырваться из груди.

– Да. Я был слеп, Лариса. У меня перед глазами словно пелена была. Я принял фантик за что-то стоящее и предал тебя. Я всё испортил, знаю. Оставил тебя одну в тяжелое время. Наговорил много гадких слов, чем не горжусь. Поступил как подонок. Но если я могу хоть что-то исправить, хоть немного…

Она долго смотрит на меня, словно пытается найти ответ в моих глазах. Я чувствую, как мои слова тонут в её сомнениях, но не отступаю. Мне нужно, чтобы она поняла, что это не просто слова.

– Хватит драматизма, Богдан, – наконец произносит она, её голос звучит спокойно, но в нём всё ещё слышится холод. – Я посмотрю. Но это ничего не меняет между нами. Ты должен это понимать.

– Конечно, понимаю, – отвечаю я, кивнув. – Сейчас главное, чтобы справедливость восторжествовала.

Мы заходим в квартиру. Она включает свет, и я вытаскиваю телефон, чтобы показать ей запись. Когда видео начинается, я чувствую, как напряжение заполняет комнату. Она смотрит молча, её лицо остаётся бесстрастным, но её глаза не лгут. В них я вижу удивление, боль и ярость.

Когда запись заканчивается, она отворачивается, будто пытается переварить увиденное.

– Спасибо, – говорит она наконец. Её голос тихий, но твёрдый. – Я… не знаю, что ещё сказать.

– Ничего не нужно, – спешу ее заверить, протягивая ей флешку со скопированной записью. – Просто знай, что я никому не позволю обижать тебя. Сам уже наворотил…

Я собираюсь уйти, но что-то внутри меня останавливает. Оборачиваюсь, встречая её взгляд.

– Лариса, – произношу я медленно, стараясь, чтобы мои слова звучали честно, – ты сильно изменилась. Стала более женственной и загадочной. Мне так не хватает твоей мягкости. Наших совместных вечеров. Того, как ты забавно морщишь нос, когда я не смешно шучу или как ты правдоподобно врешь, что кофе вкусный, хотя я знаю, что ты любишь менее крепкий. Просто знай, что мне очень сильно тебя не хватает.

Её глаза слегка смягчаются, но она ничего не говорит.

Сижу в своей квартире, смотрю в окно, за которым медленно темнеет. Мой разум всё ещё возвращается к визиту Богдана. Его слова и взгляд — всё это продолжает звучать в моей голове. На столе передо мной лежит флешка с записями с камер наблюдения. Она кажется таким маленьким предметом, но внутри неё — моя надежда на справедливость.

Я не думала, что Богдан действительно поможет. После всего, что было между нами, мне сложно было поверить, что он снова встанет на мою сторону. Но его решимость и эти слова, перед тем, как он ушел, — это было настоящим. Впервые за долгое время я чувствую, что не одна в этой борьбе.

Делаю глубокий вдох и встаю, словно с этим движением уходит часть тяжести, давящей на меня последние дни. Бросаю флешку в сумку, быстро собираюсь и выхожу из дома. На улице вечерний воздух прохладный, освежающий. Дорога до участка кажется бесконечной, но внутри начинает разгораться странная смесь спокойствия и решимости. Теперь у меня есть то, что сможет доказать мою невиновность.

Когда вхожу в здание полиции, меня встречает привычная строгая обстановка: свет, который кажется слишком ярким, строгие взгляды сотрудников. Я ощущаю лёгкий холодок страха в животе, но иду вперёд. На стойке меня узнают, и мне быстро предлагают пройти в кабинет следователя.

Сажусь напротив него, стараясь держаться уверенно, хотя внутри ещё немного трясёт. Достаю флешку и кладу её на стол.

– Это записи с камер наблюдения у моего офиса, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Они доказывают, что заявление Олеси Пердесюк — ложь.

Следователь поднимает брови, но берёт флешку. Её вставляют в компьютер, и через несколько секунд на экране появляется видео. Смотрю, как Леся сама себе наносит травмы, как театрально разыгрывает сцену нападения. В комнате повисает тяжёлая тишина, и в этот момент я чувствую, как впервые за долгое время у меня в душе появляется облегчение. Богдан не соврал. Эта запись действительно мне поможет.

Следователь молчит ещё несколько минут, потом медленно кивает.

– М-да уж. Это серьёзное доказательство, – произносит он наконец, поворачиваясь ко мне. Его тон стал более уважительным. – Мы займёмся этим. Её заявление будет пересмотрено. Не хотите написать встречное? За клевету?

Я киваю, чувствуя, как внутри всё сильнее разгорается надежда. Надежда на то, что эта грязная история наконец закончится. На то, что я снова смогу жить своей жизнью без постоянного ощущения угрозы.

Когда я выхожу из участка, холодный вечерний воздух обдувает лицо, и я делаю глубокий вдох. Внутри всё ещё пульсирует напряжение, но теперь оно смешано с надеждой. Я смотрю на небо, где редкие звёзды проглядывают сквозь городской свет. Всё это — словно знак, что мрак, окутавший мою жизнь, наконец начинает рассеиваться.

Я невольно думаю о Богдане. О том, как он сегодня стоял передо мной такой уязвимый и подавленный. Ему было стыдно, я это видела. Его слова о том, что он хочет помочь, что хочет исправить — они прозвучали искренне. Но сколько раз я уже слышала от него что-то подобное? Надеялась на него, получая нож в спину…

Богдан всегда был таким — решительным, но опрометчивым. Он бросается в омут с головой, не думая, кого может утянуть за собой. Олеся — это его ошибка, его выбор, его грязь. Он намеренно спал с ней, развелся со мной. В тот момент для него ничего не значила я. Ни то, какое кофе я люблю, ни то, что я всегда была рядом. Чем он лучше нее? Два сапога пара. Из-за его “любви” я оказалась втянута в этот ужас. Все эти заявления, ложь, манипуляции…

Я вздыхаю, чувствуя, как гнев снова поднимается внутри. Сколько бы он ни пытался помочь сейчас, он всё равно остаётся тем, бросил меня в самый сложный момент моей жизни ради тупой шалавы. Если бы он не связался с этой женщиной, если бы он раньше думал о последствиях, мне бы не пришлось сейчас бороться за свою репутацию. Но теперь, кажется, он сам увяз в этом ещё глубже, чем я. И теперь, похоже, пытается выбраться.

Иногда мне хочется просто оборвать с ним все контакты, забыть его, как страшный сон. Но совместное прошлое мешает сделать это окончательно. Тот Богдан, который любил, который заботился, кажется таким далёким сейчас. Или, может быть, это просто привычка видеть в нём человека, который когда-то был мне близок.

Все эти дни я отвечала Саше сухо, если вообще отвечала. Его сообщения, полные заботы и приглашений провести вечер вместе, только раздражали. Не до того было. Я утопала в чужой лжи, в борьбе за собственную невиновность и в том нескончаемом потоке грязи, который вылился на меня из-за Олеси и Богдана.

Но теперь, когда ситуация хоть немного прояснилась, на меня накатывает чувство вины. Саша не заслуживал такого отношения. Он старался быть рядом, а я, в своей усталости и раздражении, просто отталкивала его.

«Нужно исправить это», – думаю я, беря телефон.

– Алло, – его голос звучит сдержанно, но я слышу лёгкую нотку удивления.

– Здравствуй, Саш, – начинаю я, ощущая, как внутри сжимается что-то неприятное. – Прости за то, что так себя вела в последнее время. У меня были свои причины, но это не оправдание.

– Всё в порядке, – говорит он, но я слышу, что это неправда. – Ты хотела поговорить?

– Хотела… встретиться, – отвечаю я, понимая, что лучше всего объяснить всё лично.

– Хорошо. Где и когда? – его голос становится чуть теплее, но всё ещё сдержанный.

Мы встречаемся в небольшом уютном кафе. Саша, как всегда, выглядит сдержанно и уверенно, но в его глазах я вижу настороженность. Он встаёт, чтобы поприветствовать меня, но вместо обычного тёплого взгляда я чувствую, что он на грани какого-то важного разговора. Что-то не так. Его движения чуть резковаты, а объятия — напряжённые.

– Привет, – говорит он коротко, без привычной улыбки.

– Привет, – отвечаю я, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Сажусь напротив, замечая, как он нервно водит пальцем по краю стакана.

Тишина между нами становится почти ощутимой. Между нами что-то изменилось. Я это четко улавливаю. Сейчас Саша был закрыт. Неужели его так сильно обидела моя отрешенность?

Я готовлюсь рассказать ему всё: про Олесю, про заявление, про хаос, который поглотил мою жизнь. Но прежде чем я успеваю начать, Саша вдруг откашливается и наклоняется ко мне.

– Лариса, – начинает он, его голос звучит глухо, но в нём слышится решимость. Саша будто набирается храбрости, чтобы сказать что-то важное.

Моё сердце сжимается. Что бы он ни собирался сказать, я чувствую: это изменит всё. Его взгляд становится серьёзным, он избегает смотреть прямо на меня.

– Что случилось? – спрашиваю я осторожно, а в душе уже все горит от тревоги.

Саша вздыхает, сцепляет пальцы на столе, словно пытается собраться. Потом медленно поднимает глаза, и в них я вижу усталость и какое-то странное тепло.

– Это касается Марины, – говорит он неторопливо, а на меня словно ушат холодной воды выливается.

Марина. Эта женщина вновь всплывает между нами. Но это ведь его прошлое и от него никуда не денешься. Как и я от Богдана еще долго не смогу избавиться. Поэтому выдыхаю и призываю себя к терпению.

– Ну, конечно, её, – я непроизвольно нахмуриваюсь, пытаясь сохранить хладнокровие. – Что на этот раз? У вас опять совместные дела?

Он поднимает руку, будто пытаясь успокоить меня, но я чувствую, как внутри нарастает напряжение.

– Лариса, это важно. Я… не знаю, как тебе сказать, но я должен. У нас с ней… был один раз. Перед тем, как мы встретились там в санатории с тобой. Это было еще до того, как я вообще думал, что могу начать всё сначала.

Мир вокруг словно замедляется. Я смотрю на него, не понимая, почему он вдруг решил заговорить об этом. Ну было и было… Зачем мне эти откровения?

– И что? – спрашиваю я холодно, хотя в груди уже свербит от глухого предчувствия.

– Она… она беременна, – произносит он, наконец, и каждое его слово отзывается гулом в моей голове. – От меня.

Моё дыхание замирает, а потом возвращается резко, как будто меня ударили в живот.

– Что? – шепчу я, чувствуя, как мои руки слабеют.

– Она только сейчас сказала мне. Срок небольшой сама понимаешь. Она боялась кому-либо говорить об этом до первого скрининга, – Саша быстро произносит, его голос дрожит от напряжения. – Я ничего не знал все это время. Для меня тоже эта новость стала шоком. Поэтому она взяла тогда трубку. Почувствовала, что ты для меня что-то значишь и так мелко решила напакостить. Я поговорил с ней на эту тему, больше такого не повториться.

Его слова обрушиваются на меня, как лавина. Марина беременна… его ребенком. Это не просто ошибка или тайна — это целая жизнь, которая была скрыта от меня.

– И что теперь? – выдавливаю я, чувствуя, как мой голос дрожит. – Что ты собираешься делать?

– Я буду рядом с своим ребенком, – говорит он тихо, и его глаза наконец поднимаются на меня. – Он ведь мой. Я не могу отвернуться. Не могу снова потерять кого-то, как потерял Софию.

Его слова как ножом режут. Я понимаю, что он говорит. Он пытается быть честным. Но в этот момент мне кажется, что честность только больнее.

– Значит, это наша последняя встреча? – спрашиваю я, чувствуя, как внутри меня поднимается горький гнев.

– Нет, – быстро отвечает он, его голос становится отчаянным. – Это не выбор между вами. Лариса, ты мне важна. Очень важна. Но и мой ребенок тоже. Это не должно тебя отталкивать. Я просто буду рядом. Сделаю все для его воспитания, но вместе мы с Мариной не будем. Слишком чужими мы стали за это время.

Настолько чужими, что он ей ребенка заделал… Я встаю, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Слова не приходят. Гнев, обида, разочарование — всё смешивается в один ком, который я не могу проглотить. Как у мужиков все просто. Там ребенок, здесь отношения. Жизнь на два фронта и все официально и благородно. Меня затошнило.

– Мне нужно на воздух, – говорю я, едва сдерживая слёзы.

Саша пытается что-то сказать, но я поднимаю руку, останавливая его. Я больше не могу этого слышать. Всё, что мне нужно сейчас, — это уйти.

Он не пытается меня остановить, и это, пожалуй, больнее всего.

Душа горит. Ревность, злость, несправедливость — всё смешивается в одно мощное пламя, которое сжигает меня изнутри. Лариса. Её холодный взгляд, её слова, полные горечи. Она не верит мне. Она не хочет меня видеть, слушать, даже подпускать к себе. Каждое её "нет" бьёт по сердцу, как удар молота, оставляя внутри глухую пустоту. Мысли обжигают, как раскалённый металл.

Сажусь в машину и с силой хлопаю дверью. Руки дрожат, когда я хватаюсь за руль. В голове крутится только одно: как? Как вернуть её доверие, её тепло, её веру в меня? Я не знаю, как заслужить её прощение. Не знаю, хватит ли мне сил. Но я не могу и не хочу сдаваться.

Лариса. Саша. Этот круговорот страстей и боли, который я сам же создал. Двигатель рычит, и я резко выруливаю на дорогу, не замечая ни светофоров, ни других машин. Мысли о том, что я потерял, обжигают, словно раскалённый металл. Лариса была для меня всем, а я… я разрушил всё собственными руками. Она не верит, что я могу измениться. И может быть, она права. Но я не могу просто отступить. Я должен исправить всё, даже если это сломает меня до конца.

Леся. Её лицо всплывает перед глазами, и во мне вскипает волна гнева. Она была катализатором всех этих бед. Лариса страдает из-за неё. Семён ненавидит меня за то, что я когда-то позволил этой женщине войти в нашу жизнь. Всё пошло под откос. Но я не могу дать ей шанса снова всё разрушить. Она должна исчезнуть. Навсегда.

Рука машинально крутит руль, и я принимаю решение. Разворачиваюсь через две сплошные. "Сейчас всё закончу. Я сделаю так, чтобы она никогда больше не встретилась с Ларисой." Глубоко внутри я знаю: это моя попытка хоть как-то исправить то, что я натворил. Но хватит ли этого? Хватит ли, чтобы она смогла хоть немного посмотреть на меня иначе? Я в отчаянии.

И тут всё происходит слишком быстро. Сзади слышится визг тормозов, в зеркале мелькают чьи-то фары. Машину заносит. Сердце стучит в бешеном ритме. Я судорожно пытаюсь выровнять траекторию, но асфальт под колёсами скользкий.

Внезапный удар. Оглушительный скрежет металла. Подушки безопасности выстреливают с резким хлопком. Всё вокруг заволакивает белым дымом и запахом сгоревшей резины. Последнее, что я слышу, это пронзительный крик сигнализации. Потом – темнота.

Голова опускается на руль. Сознание ускользает, оставляя лишь обрывки мыслей.

"Это моя расплата?"

На следующий день я собираю вещи наспех, отпросившись с работы под предлогом личных дел. Сильной уверенности в том, что я делаю правильный выбор, нет, но идея увидеть Семёна — единственное, что сейчас кажется правильным. Он всегда был моим оплотом, особенно в моменты, когда всё вокруг рушилось.

Перелёт выматывает. Самолёт, скамейки в ожидании посадки, люди, суетящиеся туда-сюда, — всё это забирает последние силы. Но когда я выхожу в зал прибытия и вижу знакомую фигуру Семёна, чувствую, как напряжение немного спадает. Он стоит, чуть насупившись, но глаза светятся теплотой. Как всегда.

– Мам, – говорит он, широко улыбаясь, подходя ближе. Обнимает меня крепко, но без лишней навязчивости. – Ты совсем бледная. Всё нормально?

Я только киваю, не находя сил на слова. Он берёт мой чемодан и ведёт к машине.

В пути мы почти не разговариваем. Семён включает лёгкую музыку на заднем плане, и это помогает отвлечься от шума в голове. Он, похоже, чувствует моё состояние и не лезет с расспросами, за что я безмерно ему благодарна.

Когда мы приезжаем к нему домой, Семён проявляет все свои лучшие качества. Он ставит чайник, достаёт продукты из холодильника, что-то тихо напевает себе под нос. За этим всем я наблюдаю, сидя на его уютной кухне. Она небольшая, но очень светлая, с милыми деталями, которые, как я подозреваю, выбрала его девушка.

– Я приготовлю ужин, – говорит он, мельком глянув на меня. – А ты просто сядь, отдохни. Ни о чём не думай, ладно?

Я улыбаюсь, кивая. Как же он вырос. Как же я им горжусь.

Семён не задаёт лишних вопросов, не заставляет объясняться. Его спокойствие, его уверенность помогают мне выдохнуть. После ужина он включает фильм, но я не могу сосредоточиться. Мы молча сидим, он ненавязчиво предлагает подушку или плед, но я отказываюсь. Мысли текут куда-то вдаль, и в какой-то момент я понимаю, что мне нужно выйти.

– Ты куда? – спрашивает Семён, когда я поднимаюсь.

– Прогуляюсь. Нужно немного пройтись, – отвечаю я, натягивая пальто.

Он хочет что-то сказать, но передумывает. Просто кивает.

Я выхожу на улицу. Вечерний воздух свежий, прохладный, но не холодный. Я иду без цели, сворачивая в разные переулки, петляя между домами, словно пытаюсь запутать собственные мысли. Улицы города — непривычные, чужие, но в этом есть что-то освобождающее.

Сколько же боли и разочарования накопилось во мне. Как получилось, что моя жизнь стала таким хаосом? Богдан, Саша, даже Леся… Вся эта каша заполнила каждый уголок моего сознания.

Останавливаюсь у небольшой лавочки, присаживаюсь, уставившись на тротуар. Тихая улица, едва слышные шаги прохожих, свет фонарей — всё это, кажется, успокаивает. Но внутри всё ещё бушует буря.

Да что же это такое! Просто невыносимо!

Я кутаюсь в шарф, плотнее запахиваю пальто и направляюсь к ближайшему круглосуточному магазину. Горячий кофе из пластикового стаканчика — мой план на этот момент. Пусть простое, но хоть какое-то утешение.

Кофе оказывается горячим и горьким. Прямо как моя жизнь в последнее время. Глоток обжигает язык, но я пью, наслаждаясь теплом, пробирающимся сквозь ледяной воздух. Шагаю по пустынной улице, стараясь унять тревогу. Тишина вокруг густая, даже слишком, и мне кажется, что каждый мой шаг гулко отзывается эхом.

На полпути я замечаю, как впереди в тени замирает фигура. Высокий мужчина стоит у мотоцикла, неспешно куря. Облако дыма вьётся вокруг него, словно он — часть ночного тумана. Серые, холодные глаза блестят в полумраке. Они пронзают меня, как клинок, и я машинально замедляю шаг.

Он не двигается, но кажется, будто его молчание давит. Под массивной кожаной курткой угадываются широкие плечи, а линия челюсти с грубыми очертаниями только подчёркивает его суровость. От него веет угрозой, необъяснимой силой.

– Девушка, – его голос звучит низко, словно раскат грома, пробирающий до костей. – Всегда одна так поздно гуляешь?

Я вздрагиваю от неожиданности. Это не агрессия, но его уверенность в себе граничит с вызовом. Сжимаю стакан кофе в руках, пытаясь скрыть напряжение.

– А вам-то какое дело? – отвечаю резко, не позволяя голосу дрогнуть.

Он медленно тушит сигарету о подошву ботинка и подходит ближе. Каждое его движение выверено, как у хищника, который знает, что его бояться. Лицо освещается слабым светом фонаря, и я замечаю шрамы на щеке и едва заметный разрез над бровью. Он кажется человеком, которого жизнь ударяла, но он всегда отвечал сильнее.

– Никакого, – отвечает он, не отрывая от меня взгляда. – Просто приметил тебя. Ты слишком выделяешься на фоне этой улицы.

– Вы так всегда так знакомитесь с женщинами? – бросаю я с насмешкой, стараясь выглядеть уверенной. Но в груди неприятно холодеет. Вдруг он маньяк? Или бандит? Или и то и другое…

Он ухмыляется, его лицо становится немного мягче, но в этом всё равно есть скрытая угроза.

– Нет, – отвечает он, чуть наклоняя голову, – только с теми, кто так настойчиво притягивает неприятности.

Я резко заливаю его слова глотком кофе, с трудом удерживая раздражение.

– Может, просто пройдёте мимо? – говорю я холодно, надеясь, что он исчезнет так же внезапно, как появился.

Но он не двигается. Напротив, в его взгляде появляется что-то настойчивое, почти хищное.

– Ты сама знаешь, что не так-то просто, – продолжает он, чуть понижая голос. – Разве я не прав?

Он смотрит на меня так, будто видит то, что я прячу даже от себя. Его уверенность — это огонь, который одновременно пугает и странным образом завораживает.

– Имя, – произносит он. Это не просьба, а приказ. – Как тебя зовут?

– Лариса, – отвечаю я, удивляясь самой себе.

Он чуть кивает, будто одобряет услышанное.

– Лариса… – произносит он, словно примеряет моё имя на вкус. – Хорошо. А меня зови Кирилл. Кирилл Ветров.

Он отворачивается к мотоциклу, надевает шлем, но перед тем, как завести двигатель, снова бросает взгляд через плечо.

– Береги себя, Лариса. Пока это не пришлось делать мне.

Рёв мотора разрывает ночную тишину. Я стою неподвижно, чувствуя, как что-то внутри сдвигается. Встреча с ним — как внезапный шторм, который оставляет после себя только размытые очертания спокойствия.

Я стою на месте ещё несколько минут после того, как звук мотора стихает вдалеке. Сердце колотится, мысли путаются.

"Кто этот хам? Что за самоуверенный грубиян, который решил, что может вот так вторгаться в мою жизнь?" – раздражение накрывает меня волной, но одновременно с ним приходит и странное чувство беспокойства.

Сделав глубокий вдох, пытаюсь стряхнуть с себя это странное состояние. Возвращаюсь в реальность, в городскую прохладу, взгляд падает на пластмассовый стаканчик с уже остывшим кофе. Направляюсь обратно к дому Семёна, ускоряя шаг, чтобы окончательно избавиться от чувства дискомфорта. Но, кажется, этот Кирилл оставил во мне какой-то след. Не такой, как хотелось бы.

У подъезда меня встречает сын. Его лицо напряжённое, а в глазах тревога. Он стоит в дверях, сложив руки на груди, и, увидев меня, сразу делает шаг навстречу.

– Мам, где ты была? – его голос звучит обеспокоенно. – Я тебя уже обыскался. Почему не отвечала на звонки?

– Прости, Семён, – выдыхаю я, чувствуя усталость во всём теле. – Просто решила прогуляться. Хотела проветрить голову. Что-то случилось?

Его взгляд становится ещё более серьёзным, и сердце мгновенно уходит в пятки.

– Мне звонил отец, – говорит он, делая паузу, будто не уверен, как продолжить. – Он в больнице. Попал в аварию.

– Что? – мой голос срывается. – Насколько всё серьёзно? Что с ним?

– Ушибы и перелом руки. Вроде ничего критичного, – отвечает Семён.

Я молчу, чувствуя, как противоречивые эмоции сталкиваются внутри меня. Злость, жалость, усталость. Судьба все же интересная штука…

Результаты ДНК-теста лежат передо мной на столе, словно молчаливый свидетель того, что моя жизнь изменилась навсегда. Белый конверт с логотипом клиники выглядит безобидно, но внутри него скрыта правда, от которой мне не скрыться.

"Ребёнок действительно мой," – эти три слова эхом звучат в голове, словно холодный приговор.

Я смотрю на бумаги, чувствуя, как внутри поднимается комок. Никакого облегчения, никакой радости. Даже гнев где-то теряется в этом удушающем, пустом ощущении. Всё, что я пытался удержать, всё, что казалось важным, начинает стремительно расползаться в руках, как песок сквозь пальцы. Я чувствую, как мир вокруг становится серым, безжизненным.

Механически верчу в руках телефон. Его экран тёмный, как мои мысли. Я уже несколько раз подносил палец к кнопке вызова, но каждый раз что-то останавливало. Лариса… Её холодные глаза всплывают передо мной. Голос, полный разочарования, всё ещё звучит в ушах. Она не хочет меня ни слушать, ни видеть. И я не могу винить ее за это.

Закрыв глаза, откладываю телефон и опираюсь на стол, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Каждый раз, когда я думаю о Ларисе, всё внутри переворачивается. Вспоминаю, как она смотрела на меня раньше — с доверием, с теплотой, с тем чувством, которое, казалось, принадлежало только мне. Но я всё это разрушил…

Телефон вибрирует, вырывая меня из мыслей. На экране имя — Марина. Внутри всё напрягается, как струна, готовая вот-вот лопнуть. Она звонит постоянно: утром, днём, вечером. Пишет сообщения, требует моего времени, внимания. И, что самое скверное, теперь у неё есть полное право требовать. Этот ребёнок мой.

Я поднимаю трубку, стараясь держать голос ровным:

– Да.

– Саша, нам нужно поговорить, – ее голос раздаётся резко, почти режет. – Ты не можешь просто игнорировать меня. У нас теперь есть ребёнок, и я не собираюсь воспитывать его одна.

– Я не игнорирую тебя, – говорю я, чувствуя, как усталость накатывает волной. – Просто мне нужно время все обдумать.

– Ты серьёзно? – её смех звучит хлёстко, как пощёчина. – Мне скоро рожать, а ты говоришь о времени? Ты должен быть здесь, со мной. Вместо этого ты всячески избегаешь меня. Как и тогда…

Её слова проникают глубже, чем я хотел бы. Марина всегда знала, куда ударить, чтобы было больно.

– Хватит, Марин, – отвечаю резко. – Я пытаюсь понять, как нам быть дальше. Всё это… не просто, знаешь ли.

– В смысле «как»? – она перебивает меня, её голос полон сарказма. – Саш, я не прошу тебя жениться на мне. Я прошу быть отцом для своего ребёнка. Неужели для тебя это так сложно?

Эти слова звучат, как вызов, как обвинение, которое я не могу игнорировать. Я стискиваю зубы, чувствуя, как раздражение и усталость смешиваются, создавая внутри глухую, едкую боль.

В голове звучат слова Ларисы: «Ты всегда делаешь всё только для себя».

И, возможно, она была права. Возможно, я действительно слишком долго пытался угодить только себе, не думая о том, как это разрушает других.

– Я сделаю всё, что нужно для ребёнка, – говорю я, стараясь сохранять спокойствие. – Но хватит меня долбить звонками. Дай мне пространство.

– Етить колотить, какие мы ранимые стали, – её голос становится холодным, почти ледяным. – Ладно, Саш. Делай, как хочешь. Но учти: ребёнку ты нужен уже сейчас.

Марина сбрасывает вызов, оставляя после себя тишину, которая давит сильнее её слов. Я смотрю на телефон, потом на конверт с результатами. Он кажется мне невероятно тяжёлым. Словно внутри лежит не лист бумаги, а целая гора.

Поздно вечером я всё же набираю номер Ларисы. Гудки тянутся мучительно долго, но она не отвечает. Это ожидание — как пытка. С каждой секундой я осознаю всё яснее: она не хочет говорить со мной. Даже слушать меня больше не хочет. Наконец, гудки обрываются, и я оставляю голосовое сообщение:

– Лариса, это я. Хотел поговорить. Пожалуйста, перезвони мне, когда сможешь.

Мой голос звучит глухо даже для меня самого. Когда я заканчиваю, в телефоне снова воцаряется тишина. Но внутри всё кричит. Потому что я знаю: она не перезвонит. В глубине души понимаю — я потерял её. И виноват в этом только один человек. Я.

Бывшая жена, ребёнок… Это не просто мелкие препятствия. Это теперь моя реальность, от которой никуда не деться. Груз, который будет со мной всегда. Но этот груз всё сильнее давит, загоняя меня в угол. Я не могу просто отвернуться от своего сына. Его рождение — единственный луч света во всём этом мраке. Но Марина… Она стала мне чужой. Её лицо, голос, прикосновения — всё вызывает раздражение, словно рядом с ней я задыхаюсь. Мысли о совместной жизни с ней кажутся мне невыносимыми. Она напоминает мне о том, что я потерял. И я не могу не видеть этого, каждый раз, когда смотрю на неё.

Гулко выдохнув, выхожу на балкон. Ночной воздух холодный, обжигающий. Внизу город продолжает жить своей жизнью. Фары машин скользят по пустым улицам, чьи-то голоса доносятся издалека. Люди живут, спешат, улыбаются. А я застрял. Между прошлым, которое разрушил своими руками, и настоящим, которое кажется мне чужим.

Я думаю о Ларисе. О её голосе, тёплом, когда-то наполненном доверием. О её смехе. О том, как мне всегда было с ней хорошо душой. С ней я чувствовал, что могу быть самим собой. Она не требовала от меня быть другим. Просто принимала меня таким, какой я есть. И я всё это уничтожил. Снова и снова прокручиваю в голове тот день, когда рассказал ей все в ресторане. Её взгляд, полный боли и неверия, до сих пор снится мне.

На ее фоне Марина — это удавка на шее… Она давит на меня, словно знает, где найти каждую мою слабость.

Если бы только не ее беременность. Не мой сын, которого она вынашивает… Этот маленький человек, которого я ещё даже не видел, уже стал чем-то важным для меня. Возможно, это чувство возникло во мне из-за потери Софии. Тогда я не смог её спасти. Я потерял её, и вместе с ней — себя. Может быть, теперь рождение мальчика — это шанс… исправить всё?

Если бы только не его мать, любящая манипуляции и требования, которыми я был сыт по горло уже давно.

Сажусь на пол, опираясь на холодное стекло балконной двери. Силы уходят вместе с мыслями, оставляя только удушающую пустоту. Борьба за Ларису кажется невозможной. Но мысль о том, чтобы оставить её в прошлом, терзают душу.

Снова смотрю на телефон, но не набираю её номер. Впервые за долгое время я чувствую себя таким беспомощным. Взрослый мужик, а не могу найти правильные слова, добиться понравившейся мне женщины, переубедить ее. Просто не знаю, как вести себя дальше.

Может букет ей курьером отправить?

Я сижу в больничной палате, глядя в окно. Снаружи — серые здания, пустая парковка и облака, медленно плывущие по небу. Этот вид должен успокаивать, но внутри меня бушует буря. Мысли идут кругами, не давая покоя. Каждое воспоминание о Ларисе режет, как нож. Она не отвечает на мои сообщения, и я знаю почему. Последний раз, когда я слышал её голос, он был холодным, отстранённым. Это не та Лариса, которую я знал и любил. Или, может быть, я сам сделал ее такой?

Вокруг тихо. Тишина давит, напоминает мне о том злосчастном дне, когда я порвал с ней, оставив её одну в палате. Тогда я даже не задумался, каково ей было. Напротив, был уверен, что делаю то, что нужно. А сейчас… Сейчас эта уверенность кажется мне не просто ошибкой, а преступлением.

Её лицо перед глазами — осунувшееся, бледное, полное боли. Я не дал ей права высказаться, не дал времени оправиться. Просто озвучил своё решение и ушёл. Глядя на белые стены вокруг, я впервые по-настоящему осознаю, что она чувствовала. Беспомощность. Одиночество. Глухую боль. А теперь, когда всё повторяется, только со мной, я начинаю видеть картину её страданий гораздо отчётливее.

Телефон на тумбочке молчит. Я отправил ей несколько сообщений, пытался позвонить, но всё тщетно. Она игнорирует меня, и это убивает. Она вправе злиться, но я не могу не бояться. Лариса — это моё настоящее, мой шанс на будущее. И я теряю её. Время уходит. Драгоценное время, которое я мог бы потратить на то, чтобы доказать ей, что я изменился, что она для меня по-прежнему всё. Но вместо этого я лежу здесь, и чувствую, как она всё дальше уходит из моей жизни.

В груди сжимается. Дни, которые я провёл здесь, кажутся потерянными. Каждая минута, проведённая вдали от Ларисы, только добавляет отчаяния. Я боюсь, что она действительно остынет, что её чувства ко мне растворятся, как дым. Что однажды её холод станет не только внешним, но и внутренним.

Провожу рукой по лицу, пытаясь взять себя в руки. Мне нужно что-то сделать. Время уходит, а я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока она решит, что я ей больше не нужен.

Дверь палаты приоткрывается, и я машинально поворачиваю голову. Ожидаю увидеть медсестру, но вместо этого в проёме стоит Леся. Светлый плащ, аккуратно убранные волосы, в руках небольшой пакет. Она выглядит непривычно спокойно, даже собранно. Что-то в её облике кажется странным, выбивающимся из привычного образа.

– Привет, – говорит она с лёгкой улыбкой, и её голос звучит ровно, без приторности или вызова, которые я привык слышать.

– Что ты здесь делаешь? – мой тон резкий, в голосе слышится раздражение, но она не реагирует.

– Зашла навестить, – отвечает она, входя и ставя пакет на тумбочку. – Узнала, что с тобой случилось, и решила, что будет правильно поддержать.

– Поддержать? – я фыркаю, но смех выходит глухим и сухим. – Леся, с каких это пор ты занимаешься поддержкой?

Она садится на стул, не отводя от меня взгляда. Её движения плавные, размеренные. Это сбивает с толку. Больше нет ни нервных жестов, ни привычной вспыльчивости.

– Я пришла извиниться, – начинает она, сцепив пальцы в замок. – За всё. За то, что разрушала твою жизнь. За то, что довела тебя до этого. Ты был прав: я многое сделала неправильно. Я не прошу у тебя ничего, кроме прощения. Хочу, чтобы ты хотя бы перестал меня ненавидеть.

Её слова звучат настолько неожиданно, что я на мгновение теряю дар речи. Это не та Леся, которая кричала, шантажировала, делала всё, чтобы оставить за собой последнее слово. Она говорит спокойно, и в её глазах вроде бы читается что-то похожее на искренность. Но я знаю Лесю. Искренность — не её черта.

– И что это значит? – говорю я, глядя на неё с недоверием. – Ты теперь собралась стать святой? Искупать грехи? Или это просто очередная тактика?

Олеся опускает взгляд, будто размышляет, как ответить.

– Нет, – отвечает она после паузы. – Я понимаю, что уже ничего не исправить. Но я хочу, чтобы ты хотя бы понял, что я действительно жалею. Мне очень плохо. После того, как всё вскрылось… Полиция, разбирательства… Богдан, мне казалось, что хуже уже быть не может. А потом стало ещё хуже. Я осталась совсем одна.

Молчу, не зная, что сказать. Внутри меня идёт борьба. Часть меня хочет просто выслушать её и оставить всё в прошлом. Но другая кричит, что это всё ложь, очередная попытка проникнуть в мою жизнь.

– Богдан, я любила тебя, – говорит она тихо, её голос дрожит. – По-настоящему. И, наверное, до сих пор люблю. У тебя сейчас никого нет. Ни Ларисы, ни сына. Они отвернулись от тебя, а я… я здесь. Я рядом. Всегда буду рядом.

Эти слова будто ножом режут. Она попадает в самую больную точку. Лариса действительно держит меня на расстоянии. Семён, хоть и переживает, но всё равно отдалён. И сейчас, когда Олеся говорит это, я не могу не почувствовать, как внутри что-то обрывается. Но я не могу позволить себе показать ей, что она задевает меня.

– Уходи, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Я не хочу это слышать.

Она не двигается. Её лицо остаётся спокойным, но в глазах читается какая-то странная смесь боли и упрямства.

– Ты можешь выгонять меня сколько угодно, Богдан, – говорит она тихо. – Но ты знаешь, что я права. Ты никому не нужен. А я… я здесь.

Она поднимается, поправляет плащ, берёт сумку и вытаскивает из нее связку дурацких апельсинов и ставит на тумбочку, а следом идет к двери. Но перед тем как выйти, вдруг оборачивается.

– Береги себя. И подумай. Если вдруг захочешь поговорить… ты знаешь мой номер.

Она уходит, оставляя за собой удушающее напряжение. Я остаюсь один, глядя на тёмный экран телефона, на эти апельсины, которые будто насмешка. Или все же жесткое напоминание о том, как когда-то я принес их же Ларисе.

Слова Олеси крутятся в голове, как заезженная пластинка.

«Ты никому не нужен. Я рядом».

Знаю, что не должен ей верить. Но эти слова, эта странная правда в них, которую я не могу игнорировать, продолжают пожирать меня изнутри.

Я стою на кухне, ловко нарезая овощи для салата, стараясь, чтобы каждый кусочек был идеальным. Одновременно проверяю духовку, где медленно запекается курица, распространяя по всей квартире тёплый, успокаивающий аромат специй. Эти запахи напоминают мне о доме, о тех временах, когда все ужины проходили за большим семейным столом. Сегодня особенный вечер — я наконец познакомлюсь с девушкой Семёна. Очень волнительное и трепетное событие.

Кажется, только вчера он был маленьким мальчиком, который с гордостью показывал мне свои рисунки или просил рассказать сказку перед сном. А теперь он вырос. Серьёзный, уверенный в себе, с таким взрослым взглядом и, что куда важнее, с собственными отношениями.

Мелькает мысль, что такие моменты идеально подходили бы для большой, полной семьи. Богдана, конечно, не будет за этим столом. Эта мысль всё ещё отзывается лёгкой горечью, но я быстро отгоняю её. Это время не для сожалений.

Звонок в дверь прерывает мои размышления. Вытираю руки о полотенце, машинально поправляю волосы и направляюсь к двери. Сердце чуть быстрее стучит от волнения. Я открываю дверь и вижу Семёна. Рядом с ним стоит девушка — невысокая, с милым лицом, светлыми волосами, собранными в аккуратный пучок. Её немного застенчивая, но искренняя улыбка сразу располагает к себе. Она выглядит смущённой, но старается держаться с достоинством.

– Мам, это Лера, – говорит Семён с теплотой в голосе, слегка приобнимая её за плечи. – Лера, это моя мама.

– Очень приятно познакомиться, – говорит она, робко протягивая мне руку. Её голос тихий, но в нём чувствуется искренность и уважение.

– И мне приятно, Лера, – отвечаю я, пожимая её руку, и невольно улыбаюсь в ответ на её открытую улыбку. – Проходите, не стесняйтесь.

Лера снимает пальто, и я замечаю, как аккуратно она одета: простое, но элегантное платье, лёгкий макияж, никаких лишних украшений. Она выглядит так, будто тщательно готовилась к этому вечеру, старалась произвести хорошее впечатление. Это трогает меня.

На кухне она сразу же предлагает помощь, но я мягко отказываюсь, усаживая их обоих за стол.

Ужин проходит в спокойной, тёплой атмосфере. Лера поддерживает разговор, но не перебивает, внимательно слушает и отвечает с уважением. Когда она смотрит на Семёна, её глаза светятся теплом, а он улыбается ей в ответ как-то особенно, с нежностью, которую я редко видела у него раньше. В этой девушке нет ничего напускного. Она, кажется, действительно любит его.

После ужина Семён провожает Леру до такси, а я остаюсь на кухне, убирая со стола. Через окно я мельком наблюдаю, как он открывает ей дверцу, как что-то говорит с лёгкой улыбкой. Мне становится тепло на душе. Он выглядит счастливым.

Когда сын возвращается, я уже завариваю нам чай. Мы садимся за стол, и у меня нет никаких сил, чтобы не поделиться своими впечатлениями.

– Лера мне понравилась, – говорю я, глядя на него. – Очень милая девушка. Хорошенькая, воспитанная. И, главное, видно, что ты для неё важен.

Семён улыбается, но в его глазах появляется лёгкая грусть.

– Спасибо, мам. Она действительно потрясающая.

Мы несколько минут молчим, наслаждаясь чаем. Семён, казалось, раздумывает над чем-то, обводя пальцем край своей кружки. Его лицо слегка нахмурено, и я чувствую, что он хочет что-то сказать, но не решается.

– Мам, – наконец произносит он, поднимая на меня глаза. – Ты так и не сказала… как у тебя с папой?

Его вопрос застаёт меня врасплох. Я отвожу взгляд в сторону, стараясь собрать мысли. Не хочу врать ему, утверждая, что все хорошо. Он взрослый, всё равно понимает больше, чем говорит.

– Если честно, я не знаю, – отвечаю, наконец. – Твой отец говорит, что хочет всё исправить. Что осознал свои ошибки. Но… я не могу так просто это принять.

– Почему? – спрашивает Семён осторожно, но я вижу, что ему не всё равно. В его глазах читается обеспокоенность.

– Потому что я не могу забыть того, как он поступил, – я делаю глоток чая, чтобы успокоить дрожь в голосе. – Когда мне было хуже всего, он был где-то там, с ней. Он пришёл в больницу всего один раз, Семён. Один. И то только для того, чтобы сказать, что уходит. А теперь… теперь твой отец говорит, что всё осознал. Что любит меня. Но я не могу не думать: почему понадобилось столько времени? Почему именно сейчас?

Семён хмурится. Я замечаю, как его пальцы крепче сжимают кружку. Он явно пытается сдержать раздражение.

– Ты права, мам, – говорит он тихо. – Он сам виноват. Если бы тогда был рядом… всё было бы по-другому.

Смотрю на него, чувствуя, как внутри поднимается волна грусти.

– Но знаешь, сынок, – продолжаю я. – Я вижу, как он пытается. Он шлёт цветы, извиняется, говорит правильные слова. И, может, другая бы на моём месте уже простила. Но у меня не получается. Что-то внутри меня словно замёрзло. Я смотрю на него и думаю: а вдруг это просто временно? Вдруг он всё равно снова предаст?

Семён резко выдыхает, отставляя кружку. Его лицо становится жёстким, и я понимаю, что он пытается справиться с нахлынувшими эмоциями.

– Мам, – говорит он, и в его голосе появляется резкость, – а ты знала, почему он на самом деле послал Лесю?

– Почему? – спрашиваю я осторожно, не понимая, к чему он клонит.

– Не потому, что осознал, насколько ты ему важна. Все было не так, – выпаливает он. – Вернее, сказать, причина была другой. Просто в тот момент всплыла правда про его эту… про Олесю.

– Какая правда? – моё сердце замирает, а потом начинает биться быстрее. Я вижу, как Семён колеблется, но потом всё-таки решается.

– Она занималась вебкамом, мам. Это, ну… все равно, что проституция, но на камеру и онлайн. Он узнал случайно. Олеся скрывала это, а когда он понял, то… не смог это принять. Это его и выбило из колеи.

В висках начинает пульсировать. Всё, что я думала о причинах возвращения Богдана, о его «осознании» — ложь? Я молчу, глядя на сына. Слова не находятся.

– И ты считаешь, что он вернулся ко мне только потому, что… не смог простить ей этого? – решаю все же уточнить.

– Я не знаю, мам, – отвечает он, опустив глаза. – Я думал он сам тебе об этом расскажет. По правде говоря, папа и должен был сделать это. А не я.

Отвожу взгляд, мысленно соглашаясь с сыном. Теперь я иначе смотрю на попытки Богдана примириться. Если его чувства к Олесе развалились из-за её поступков, то что это значит для нас? Было ли это «осознание» искренним? Или это просто очередная попытка найти место, где его примут?

– Спасибо, Семён, – говорю я после долгой паузы. – Что сказал мне это.

– Мам, я просто хочу, чтобы ты была счастлива, – говорит он мягче, и я вижу в его глазах искреннюю заботу.

Я киваю, но в душе у меня бушует буря. Всё, что я думала, казалось таким ясным. Но теперь, когда правда всплыла, мне становится еще хуже. Какая гадость…

Утро субботы начинается с солнечных лучей, пробивающихся через занавески. Я готовлю завтрак.

В коридоре слышны шаги Семёна и Леры. Они переговариваются, время от времени посмеиваясь. Её звонкий смех наполняет дом, и я невольно улыбаюсь. Эти звуки придают утру теплоту.

– Мам, мы едем на дачу к моему другу, – объявляет Семён, входя в кухню. На его лице озорная улыбка, словно он уверен, что мне эта идея непременно понравится. – Шашлыки, природа, свежий воздух, все дела. Ты с же с нами? Тебе понравится.

Я вскидываю бровь, нарезая хлеб, понимая, что за меня уже все решили.

– Ну хоть бы предупредил заранее, – вздыхаю, но всё же улыбаюсь. – Надеюсь, у твоего друга не так много друзей, которые любят выпить и поговорить о жизни.

– Не переживай, – уверенно отвечает Семён, поправляя куртку. – Всё будет прилично.

– Лариса Сергеевна, вам точно понравится, – вмешивается Лера, входя в кухню с небольшой сумкой в руках. Её улыбка тёплая, искренняя, от неё исходит какая-то особая энергия. – Там так красиво, а воздух какой… Это то, что нужно после городской суеты.

Я лишь киваю, стараясь не показать, как в душе что-то смягчается. Возможно, действительно стоит вырваться на природу, подышать свежим воздухом, отвлечься от всего.

Мы едем за город, и пейзаж за окном постепенно меняется. Многоэтажки сменяются небольшими домиками, тротуары переходят в тропинки, окаймлённые деревьями. Осенние краски будто оживают, превращая обычный пейзаж в живописную картину. Машина заполняется лёгкой беседой. Семён что-то рассказывает о своём детстве, Лера смеётся, а я смотрю на пролетающие мимо деревья, позволяя себе немного расслабиться.

Когда мы наконец подъезжаем, замечаю уютный домик с высоким забором, окружённый деревьями. Место действительно красивое. Семён выходит первым, помогает Лере выбраться из машины, а я, немного задержавшись, оборачиваюсь, чтобы взять сумку с заднего сиденья.

И тут замечаю человека, стоящего у ворот. Высокая фигура в кожаной куртке, тёмная футболка, немного взлохмаченные волосы. Его взгляд сразу же ловит мой. Кирилл.

Моё тело инстинктивно напрягается. Сердце замирает на мгновение, а потом начинает колотиться быстрее.

– Сём, – начинаю я, стараясь говорить спокойно, хотя голос звучит немного натянуто. – Это и есть тот самый твой друг?

Семён оборачивается ко мне, но в его взгляде нет никакой тревоги, только лёгкая улыбка.

– Да, вы уже виделись, это Кирилл Анатольевич, – говорит он спокойно, словно это что-то объясняет. – Мам, он хороший человек.

– Ты ведь знал, что я не хочу его видеть, – шепчу я, с трудом сдерживая раздражение.

– Мам, – Семён говорит с той интонацией, с которой обычно разговаривают с упрямыми детьми. – Всё будет нормально. Кирилл Анатольевич нас пригласил. Неудобно было отказываться.

Кирилл, тем временем, направляется к нам. Его шаги уверенные, взгляд прямой, как всегда.

– Семён, – он протягивает руку моему сыну. – Рад видеть.

Я стою рядом, не зная, что сказать, но он не оставляет мне времени для раздумий.

– Лариса, – говорит он, поворачиваясь ко мне. Уголки его губ поднимаются в едва заметной улыбке. – Тебе рад вдвойне.

– Здравствуйте, Кирилл Анатольевич, – перебивает Лера, чтобы заполнить паузу. Её голос вежливый, тон ровный.

Он коротко кивает ей. Потом снова смотрит на меня, словно выжидая мою реакцию.

– Честно говоря, не знала, что мы едем к вам в гости, – говорю я, стараясь звучать спокойно.

– Теперь знаешь, – отвечает он легко, словно бросает вызов. – Добро пожаловать. Надеюсь, природа поможет всем вам расслабиться.

Я сжимаю пальцы, чувствуя, как внутри растёт раздражение. Семён уже достаёт вещи из багажника, а Лера направляется к дому.

– Мам, ты идёшь? – улыбается сын, глядя на меня с лёгким укором.

Кирилл слегка отступает в сторону, жестом приглашая меня пройти.

– Это будет тяжелый день, – шепчу я себе под нос, направляясь к дому, но внутри меня уже закипает напряжение.

Я завожу машину, сжимаю руль так, что пальцы белеют. Голова забита мыслями, которые никак не дают покоя. Лариса. Эта женщина умеет задеть, даже не пытаясь. Стоило бы продолжить разговор, но вместо этого я ухожу, оставляя её с её страхами и сарказмом.

Машина рычит, колёса скользят по мокрому асфальту, а я смотрю вперёд, словно пытаюсь уехать от тех чувств, которые она во мне вызывает. Гадство. Я не думал, что эта женщина так вцепится в голову. С виду такая правильная, интеллигентная, но внутри — настоящий вихрь. Её глаза… Эти глаза говорят больше, чем она сама.

Я сжимаю зубы. Почему я вообще думаю о ней? Женщины приходили и уходили из моей жизни. Мягкие, дерзкие, умные, глупые — встречал всяких. Лариса не первая, кто пытается строить стены вокруг себя, а я не первый, кто сталкивается с такими проблемами. Только вот она как будто… другая.

Лариса сидела там, напротив меня, с этим своим сарказмом и колючими фразами. Пыталась уколоть, но каждая её попытка только показывала, как она на самом деле уязвима. Я видел таких раньше. Сильных снаружи, но сломленных внутри. Она боится снова обжечься, а я… я просто смотрю на неё и не понимаю, почему это всё меня так цепляет.

Чёрт бы её побрал.

Бросаю взгляд на телефон, который лежит на пассажирском сиденье. Звонок, который я только что получил, тоже не выходит из головы. Это был один из тех случаев, когда срочно нужно вмешаться, но мысли о работе меня сейчас не успокаивают. Обычно это помогает — сосредоточиться на деле, забыть обо всём остальном. Но не в этот раз. Образ Ларисы снова всплывает в голове.

Её голос, дрожащий, когда она рассказывала о том, как муж бросил её в больнице. Её лицо, когда пыталась говорить с равнодушием, но в глазах горела боль. Сильная женщина? Да. Но внутри у неё руины. И я, сам не понимая почему, испытываю буквально маниакальное желание стать тем, кто поможет ей выбраться из этих обломков.

Хотя умом и понимаю, что мне лучше стоит держаться подальше.

Зачем мне снова ввязываться в это? Сколько раз я уже пробовал что-то строить с женщинами, которые не знали, чего хотят?

Я же прекрасно помню, как всё пошло к чёрту на куличики с той, что была до неё. Три года отношений. Мы жили вместе. Она говорила, что понимает мою работу, понимает, что я принадлежу больнице, операционной, этим людям, которые зависят от меня. А потом вдруг оказалось, что никакого понимания не было. Оля устала, сказала, что я не оставляю места для неё. Женщины всегда хотят быть первыми, а я… а я уже давно знаю, что мой выбор сделан. Хирургия. Работа. Люди, которых я спасаю, или хотя бы пытаюсь спасти. В тот день, когда Оля ушла, я даже не остановил её. Просто смотрел, как она собирает свои вещи. Оля была права: я женат на своей работе. И эту связь разорвать нельзя.

Но Лариса… Она смотрит на меня так, как никто другой. Со смесью злости, недоверия и какого-то странного интереса. Это бесит и… одновременно тянет. Я вижу её боль, ее попытки защититься, и понимаю, что она тоже хочет выбраться, просто сама боится это признать.

Торможу у светофора, с усилием вырываясь из своих мыслей. У меня вызов, и он не терпит отлагательств. Но где-то глубоко внутри я знаю, что не могу так просто оставить всё, что между нами только зарождается. Она притягивает, возбуждает, заводит. Но упорно строит из себя снежную королеву, которой плевать на мужиков и отношения.

Свет меняется, машина снова набирает ход. Моя задача сейчас — сделать свою работу. Но образ Ларисы остаётся в голове, и я знаю, что этот разговор в беседке — далеко не последний. Она думает, что её стены надёжны. Пусть. Она просто пока не в курсе, что я привык ломать то, что кажется неприступным. И это ставит в тупик даже меня самого.

Операция заканчивается в два часа ночи. Штатный случай, ничего сверхъестественного. Режешь, зашиваешь, стабилизируешь. Всё по плану, без сюрпризов. Но каждый раз выходишь из операционной, словно выжатый, как лимон. Адреналин спадает, и на тебя накатывает усталость — она давит на плечи, забирает последние силы.

Я снимаю перчатки, бросаю их в контейнер для утилизации и облокачиваюсь на стену. Всё. Очередной спасённый пациент. Сколько таких было за последний месяц? Год? Сотни. Ты вроде делаешь великое дело, но кто оценит? Пациенты? Они скажут спасибо и уйдут. Коллеги? У них свои дела и планы на карьерный рост. А дома… Да, дома меня никто и не ждёт. Тишина и пустая квартира. Хорошая перспектива.

Выхожу в ночной коридор. Он почти пустой, свет приглушённый. Тишина. Только где-то вдали еле слышный гул аппаратов. Надеваю куртку, в карманах нахожу мятую упаковку от жвачки. Привычный жест, бросаю её в урну. Всё делается на автомате. Сколько таких ночей было? И сколько ещё будет?

На улице относительно спокойно, в лицо бьёт холодный осенний ветер. Мокрые листья разбросаны по асфальту, с неба капает дождь. Воздух свежий, но пробирает до костей. Завожу машину, включаю печку. Руль кажется ледяным, как моя жизнь. Думаю, что делать завтра, вернее, уже сегодня. Ничего нового: работа, работа и ещё раз работа.

А потом в голове всплывают слова Семёна: "Мама через пару дней уедет".

Два дня. Да что это такое? Миг. Плевок в бесконечности. Два дня, чтобы снова увидеть её, снова попытаться разговорить, снова почувствовать её колючий взгляд, который не даёт мне покоя.

Твою мать, Кирилл, да что с тобой?

Пара грёбаных дней, чтобы понять, что с этим делать. И хочешь ты или нет, она уедет. Ты будешь гнать её образ из головы, но он будет возвращаться снова и снова. Потому что она зацепила. Ведьма.

Я сжимаю руль, чувствуя, как внутри всё кипит. Никто не выдержал такого графика, как у меня. Никто. Но это был мой выбор, моя жизнь.

И Лариса не выдержит…

Тогда, какого хрена, ты Ветров, все еще думаешь о ней?

Я ненавижу зависеть от кого-то. Ненавижу эти чувства, которые сейчас во мне закипают. Но два дня — это слишком мало. И этого времени мне не хватит.

Машина ревёт, когда я жму на газ. Впереди пустая дорога, ночное шоссе. Домой, в пустую квартиру. А в голове одна мысль: как её остановить? И нужно ли?

Эти дни я держусь. Не показываюсь ей на глаза, не ищу поводов случайно столкнуться. Просто решаю дать себе паузу. Занимаю себя работой, бесконечными дежурствами, отчётами. Даже специально беру дополнительные консультации, чтобы время пролетело быстрее. Но оно не летит. Оно тянется. Каждая минута, каждая секунда.

Лариса уедет. И всё вернётся на круги своя. Моё одиночество, работа, паршивое кофе из ларька неподалеку от дома посреди ночи.

В ночь перед её отъездом я почти не сплю. Утром пытаюсь унять этот зуд внутри, пью кофе, бесцельно листаю телефон, но всё бесполезно. Стоит закрыть глаза — я снова вижу её взгляд, слышу её саркастические замечания, представляю, как она собирает чемодан, как сидит в аэропорту, отстранённо глядя в окно. И эта картина вдруг становится для меня невыносимой.

Хватаю телефон, прокручиваю список контактов и нахожу номер Семёна.

– Алло? – его голос звучит сонно, он явно ещё не совсем проснулся.

– Это Кирилл, – резко бросаю я, чувствуя, как напряжение прорывается в голосе. – Ты сегодня маму в аэропорт везёшь?

– Нет, – зевает он, и я слышу, как скрипит кровать, будто он садится. – Не получится. У Леры с родителями что-то, нужно заехать к ним. Почему спрашиваешь?

На секунду замолкаю. А что я скажу? Что схожу с ума от мысли, что его мать уедет, а я так и не сделаю ничего, чтобы её остановить? Маньяком сочтет же…

– Я отвезу её, – наконец произношу, стараясь говорить спокойно. – Заодно помогу с багажом.

– Правда? – в голосе Семёна слышится явное облегчение. – Кирилл Анатольевич, вы мой спаситель! Спасибо огромное.

"Спаситель", – усмехаюсь я про себя, отключая телефон. Нет, парень, я не для тебя это делаю.

Теперь всё. Решение принято. Лариса не уедет, пока я не скажу всё, что должен сказать.

Сижу в машине у её дома. Значительно раньше, чем нужно было. Что-то внутри меня скручивает в тугой узел. Это не страх — я не из тех, кто боится. Но это... вашу мать, это что-то новое, необычное для меня. Плевать, что я выгляжу странно, плевать, что сам себе не нравлюсь за эту слабость. Просто не хочу её отпускать, прежде чем сам для себя все не пойму.

Вижу, как на втором этаже в её окне вспыхивает свет. Её силуэт мелькает за занавеской. Наверное, собирается. Чемодан, пальто, шарф. Противно думать, что она будет сидеть в аэропорту одна, смотреть в окно и думать, что так и должно быть. Что она никому не нужна.

Нет. Такого не будет.

Лариса выходит из подъезда чуть позже, чем я ожидал, в ее руках чемодан, сумка и какой-то шарф, который она не успела накинуть. Долбанный день, холодный, осенний, с моросящим дождём.

Выхожу из машины и направляюсь к ней, а она меня, конечно, замечает. Замечает и тут же напрягается. Вот этот её взгляд, который я начинаю узнавать: смесь удивления и раздражения.

– Кирилл? – её голос резкий, будто она не рада видеть меня. – Что ты здесь делаешь?

– Собираюсь подбросить тебя до аэропорта, – спокойно отвечаю я, перехватывая её чемодан прежде, чем она успевает запротестовать. – Семён сказал, что у него не получается. Так что я за него.

– Я бы и сама справилась, – бросает она, отстраняясь, но я замечаю, как её взгляд задерживается на мне дольше, чем обычно.

– Не сомневаюсь, – говорю, закидывая чемодан в багажник. – Но здесь. Так что давай не будем спорить.

Лариса слегка прищуривается, словно собирается сказать что-то колкое, но в итоге только вздыхает и обматывает шарф вокруг шеи.

Мы едем в тишине. Радио я выключаю, её напряжение ощущается каждой клеткой моего тела. Я знаю, что она сейчас думает. Думает о том, как бы избавиться от меня, о том, почему я всё ещё здесь. И это меня бесит. Не она — её чертово упрямство.

– Зачем ты это делаешь? – её голос раздаётся неожиданно, и я вижу, как она поворачивается ко мне.

– Что именно? – спрашиваю, не отрывая взгляда от дороги.

– Всё это, – говорит она, делая широкий жест рукой. – Ты же знаешь, что я уеду. Ты знаешь, что... что я не ищу новых отношений.

Я усмехаюсь, слегка покачивая головой.

– Лариса, ты всё время хочешь, чтобы я отступил. Думаешь, я этого не вижу? Ты с самого начала пытаешься меня отпугнуть, но, знаешь, это не работает.

Она замолкает, уставившись в окно. Вижу, как её плечи чуть опускаются, как она сжимает руки в кулак.

– Кирилл, я устала, – тихо говорит она. – Устала от мужчин, которые ломают мне жизнь, обещают одно, а потом...

– Я — не они, – перебиваю её, мой голос звучит жёстко. – Не думай, что я похож на того, кто ушёл, или на того, кто пытается вернуться. Если я за что-то берусь, я это довожу до конца. И если я здесь, это потому, что ты важна для меня.

Её взгляд снова на мне, и в нём смешаны недоверие, боль и что-то, что я пока не могу понять.

– Я к этому не готова, – шепчет она.

– Знаю, – отвечаю, паркуя машину у терминала. – Но ты не уедешь, не узнав, что есть кто-то, кто не хочет тебя отпускать. Кто думает о тебе каждую долбанную секунду, не в силах выбросить из головы. Твоё дело — принимать это или нет.

Лариса смотрит на меня, её губы чуть дрожат, но она ничего не говорит. И я не тороплю её. Просто жду.

Мы стоим возле терминала, и дождь моросит всё сильнее, оставляя мокрые пятна на её шарфе и моей кожаной куртке. Лариса молчит, но её взгляд мечется, будто внутри неё происходит настоящая борьба.

– Мне, конечно, приятны твои слова, но… – наконец произносит она, её голос звучит устало, почти сломлено. – Тяжело поверить в то, что мужчина, с которым мы так мало знакомы, может испытывать подобные чувства. Я сыта по горло обещаниями и красивыми словами. Слишком много их было. Я больше в них не верю.

Я молчу, давая ей выговориться. Не перебиваю. Она снова сжимает руки, так сильно, что костяшки белеют.

– Вы все горазды давать обещание, которые не сдерживаете, – продолжает она, уже почти шёпотом. – А потом? Потом всё рушится. Мы живем в разных городах. Ты женат на работе, а я переживаю последствия своего тяжелого развода. Даже если мы попытаемся, суровая реальность все расставит по местам. Сначала ты начнешь реже приезжать из-за своего работы или по любой другой причине. Я, как любая женщина, начну испытывать недостаток твоего внимания. Наши ссоры станут все чаще, твои звонки все реже. И даже если не вмешаются третьи лица, все неминуемо развалится. Зачем начинать отношения, которые заранее обречены на расставание?

Её глаза блестят, но она не плачет. Слишком гордая, слишком сильная, чтобы позволить себе это. Я подхожу ближе, осторожно обнимаю ее за плечи. Она вздрагивает, но не отстраняется.

– Звучит слишком пессимистично. Если следовать твоей логике, то любые отношения обречены, – говорю я, глядя ей прямо в глаза. – Думаешь, мне не приходилось сталкиваться с тем, что я кого-то теряю, что не оправдываю ожиданий? У меня достаточно жизненного опыта, чтобы понять, чего я хочу. И что обречено, а за что стоит побороться. Ты рисуешь в голове самые мрачные исходы событий, но я могу поделиться с тобой своей картиной будущего. Разные города — не проблема. Ты можешь сдать свою квартиру, переехать ко мне, чаще видеться с сыном, найти новую работу и новые увлечения. Оставить наконец свое прошлое позади. Сама подумай. У тебя появится куча свободного времени, пассивный доход. В целом можешь вообще не работать — хирурги сейчас неплохо зарабатывают. А я буду знать, что меня дома ждут. Поэтому буду стремиться в домашний уют, к любимой женщине. В конце-концов, график свой разгрузить я вполне способен.

Кажется, Лариса не ожидала подобного расклада от меня. Она хлопает глазами и не понимает, как реагировать на мою речь.

– Любимая женщина? – тихо спрашивает она. – Так быстро?

Я чуть наклоняюсь, чтобы наши взгляды встретились на одном уровне.

– А почему нет? Ты зацепила меня, Лариса, – говорю, и в моём голосе слышится твёрдость, которой я даже сам от себя не ожидал. – Да, это еще не любовь, но меня тянет к тебе, как к женщине. Мне хочется оберегать тебя, заботиться о тебе и еще кое-что… но это мы обсудим позже.

На мгновение она молчит, глядя мне в глаза. А потом качает головой, как будто не верит, что слышит это.

– Ты сумасшедший, – говорит она с лёгкой усмешкой, но в её голосе нет злости.

– Может быть, – соглашаюсь я, подхватывая её чемодан. – Но раз уж ты всё равно решила улететь, давай хотя бы провожу тебя до стойки регистрации.

Мы входим в аэропорт, где воздух пахнет кофе и чем-то металлическим, свойственным большим зданиям. Лариса идёт чуть впереди, но время от времени бросает на меня взгляд через плечо. Я знаю, что она хочет что-то сказать, но не может найти слова.

Когда мы подходим к стойке регистрации, я ставлю чемодан и поворачиваюсь к ней.

– Как только обдумаешь мои слова, позвони, – говорю просто, глядя на неё.

Она смотрит на меня долго, словно пытается понять, что кроется за этими словами. Но ничего не говорит. Только кивает и поворачивается к стойке, отдавая документы.

Когда она исчезает за линией контроля, я стою ещё несколько минут, всматриваясь в толпу. В голове шум, и я не знаю, правильно ли поступил. Но одно я знаю точно: я не отпущу её просто так. Даже если она пока этого не понимает.

Полет проходит в каком-то тумане. Я смотрю в иллюминатор, но не вижу ни облаков, ни земли внизу. Городские огни внизу расплываются, а внутри у меня полная неразбериха. Мысли то и дело возвращаются к нашему разговору с Кириллом.

Его голос — низкий, чуть хрипловатый, проникающий под кожу. Взгляд — тяжёлый, цепкий, словно он видит во мне что-то, чего не вижу даже я сама. И уверенность, которая одновременно и раздражает, и… цепляет.

Он выбивает меня из колеи, доставая из привычной скорлупы, в которой я жила всю свою жизнь.

 «Почему он не можешь просто оставить меня в покое?» – то и дело задаюсь вопросом я.

И почти сразу приходит ехидная мысль: «А сама-то я чего уже час думаю о нем?»

Наверное, потому что этот мужчина слишком… живой. Настоящий. Не такой, как другие. Чаще в моей жизни были те, кто говорил красивые слова, а на деле и части из обещанного не выполнял. Кирилл же — прямой, как рельса. Он красиво не говорит, но действует… Принимает все решения самостоятельно, не оставляя мне шанса на сомнения.

В отличие от него, Саша — был нежностью, обещаниями, теплом, которое оказалось таким хрупким, что разлетелось от одного удара судьбы. Богдан — стабильностью, опорой… пока сам не разрушил нашу семью своими поступками и решениями.

Снова выдыхаю, откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Через несколько часов я окажусь дома. А значит, пора возвращаться к реальности.

Когда я наконец вхожу в свою квартиру, меня встречает тишина. Знакомая, давящая. К которой я вроде бы привыкла, но которая всё равно каждый раз ложится на плечи тяжестью.

Ставлю чемодан в прихожей, разуваюсь, автоматически прохожу в кухню. В холодильнике пустовато, но меня это не удивляет — перед отъездом я не делала больших закупок, чтобы ничего не испортилось. Открываю шкафчик, достаю пачку чая, ставлю чайник. Вода начинает закипать, а я, опершись на стол, вздыхаю.

В голове каша. Богдан, Кирилл, Саша. Жизнь, которую я вроде бы собрала по кусочкам, но которая всё равно трещит по швам.

Богдан, лежащий в больнице и все равно строчащий мне сообщения: "я осознал, я всё понял". Только слишком поздно он решил исправить ошибки. Тем более теперь, когда я знаю, что все его раскаяния — не причина огромной любви, а грязное прошлое его Пердеси, мне еще неприятнее и сложнее поверить в его искренность. Будь Леся порядочной женщиной, вспомнил бы обо мне бывший муж? Вряд ли…

Я устала. От всех них. Но особенно от себя. От этой борьбы, от попыток контролировать что-то, что уже давно выскальзывает из рук.

Чайник выключается, но я не двигаюсь. Что теперь?

Завтра на работу, снова в рутину, снова в одиночество, снова в ту самую жизнь, из которой я так хотела сбежать, но в итоге всё равно вернулась. Только теперь в ней слишком много призраков прошлого и слишком много чужих взглядов, которые не дают дышать.

Я сажусь за стол, обхватываю ладонями кружку с горячим чаем, но тепло не проникает внутрь. Внутри и снаружи привычная пустота.

Ночь я провожу беспокойно. Мысли не дают уснуть.

Есть вещи, которые нельзя игнорировать. Богдан в больнице. Один. И я знаю, что никто из его окружения не станет заботиться о нём так, как когда-то делала это я. Ни Леся, ни деловые партнёры, ни даже сын. Семён злится на него, злится за меня, и я понимаю его. Но от этого не легче.

Утром перед работой я стою у плиты, помешивая суп. Густой, наваристый, с ароматом специй. Богдан любил такой. Когда-то давно. Я сама не знаю, зачем это делаю. Может, из чувства долга? Из-за того, что мы прожили вместе столько лет? Как бы я на него ни злилась, он был частью моей жизни. И, наверное, какая-то часть меня до сих пор не может просто стереть его, как старый номер из телефона.

"Ты слишком мягкая, Лариса," – говорила Лида.

"Ты всегда пытаешься быть хорошей для всех, даже для тех, кто этого не заслуживает," – добавляла Мира.

Может быть они и правы. Но я не могу иначе.

Выключаю плиту, беру контейнеры, аккуратно укладываю их в сумку, завязываю шарф. Смотрю на своё отражение в зеркале. В глазах пустота. Ни злости. Ни боли. Только какое-то странное спокойствие.

Я выхожу из дома, захлопываю дверь, и холодный осенний воздух тут же бьёт в лицо. Неправильно не навестить его. Как бы ни сложились обстоятельства, какие бы ошибки он ни совершал, я не хочу, чтобы он чувствовал себя никому не нужным. Даже если сам однажды сделал так, что никому не нужна оказалась я.

В палате пахнет лекарствами, стерильностью и чем-то устаревшим, тяжёлым, словно воздух сам впитал чужие страдания. Делаю шаг внутрь, и этот запах мгновенно бросает меня обратно в прошлое. В ту самую палату, где я лежала, беспомощная, сломанная, где ждала Богдана. Что он придёт, обнимет, скажет, что мы справимся. Но тогда он пришёл лишь для того, чтобы сказать, что уходит…

Богдан сидит у окна, одной рукой прокручивает телефон, другая забинтована. Вид у него усталый, осунувшийся, но, когда он слышит, как дверь открывается, его плечи напрягаются, а глаза резко поднимаются на меня.

– Лариса? – голос глухой, удивлённый.

Я ставлю пакет с едой на тумбочку, не зная, что сказать.

– Привет. Я… принесла тебе домашнюю еду.

Он смотрит так, будто я привидение. В глазах вспыхивает радость, но тут же гаснет, сменяясь чем-то глубоким, непроницаемым.

– Я уже не надеялся, что ты придёшь.

– Ты же не думал, что я совсем бессердечная? – спрашиваю с лёгким сарказмом, стараясь не выдать, как этот разговор даётся мне тяжело.

Он грустно усмехается, откидываясь на подушки.

– Наверное, это было бы справедливо. Как съездила к Семену? – переключает он тему, слегка улыбаясь.

Я сажусь на стул у кровати, скрещиваю руки на груди.

– Хорошо. Он нашел замечательную девушку. Они любят друг друга. Так и до внуков недалеко, – стараюсь говорить мягко, избегая подробностей. – Ты-то здесь как?

Он вздыхает, смотрит в окно.

– Физически — нормально. Психологически… – хмыкает Богдан, усмехаясь самому себе. – Сама знаешь.

Я киваю. Да, знаю.

– Лариса… – он долго смотрит на меня, словно решаясь. – У меня здесь было много времени, чтобы подумать. Я понимаю, что слова мало, что значат, но эта авария о многом заставила меня задуматься. Например, о том, каково тебе было тогда. Как подло я поступил. Я даже не представляю, как ты после этого нашла в себе силы говорить со мной. Я так жалею, что разрушил нашу семью.

Хмурюсь, поджимая губы.

– Видимо, это того стоило, – голос звучит спокойно, но внутри всё сжимается, будто старый шрам снова рвётся. – Ты ведь в тот момент был влюблен и тебе было плевать на меня и мои чувства.

Богдан опускает голову, проводит рукой по лицу.

– Нет. Я просто был слепым дебилом, уверенным в том, что ты справишься без меня. Я ведь тогда даже не понял, насколько ты была беззащитна. Только сейчас, когда сам оказался в этой чёртовой больнице, я осознал, что ты чувствовала. Как это — остаться одному, когда мир рушится. Как это — смотреть в потолок и ждать, что кто-то придёт… а никто не приходит.

Я сжимаю пальцы в кулак, чтобы не дать себе сорваться.

– Мне действительно жаль, – говорит он, почти шёпотом. – Я понимаю, что слишком поздно. Что я уже не имею права просить тебя вернуться. Но, твою мать, Лариса… я всё ещё люблю тебя.

Закрываю глаза. Потому что знаю — мне нужно поставить точку.

– Я тебя простила, Богдан, – говорю наконец. – Правда, простила. Но вместе мы больше не будем.

Его тело напрягается, взгляд темнеет.

– Почему? – в его голосе не злость, а отчаяние. – Я ведь понял, осознал и готов всё исправить.

Качаю головой.

– Потому что это невозможно. Потому что я больше не та Лариса, на которой ты был женат. И ты уже не тот Богдан, которого я полюбила. Не на все можно закрыть глаза. Бывают такие удары, после которых тяжело оправиться и сделать вид, что ничего не произошло. И любви недостаточно. К сожалению. Я не смогу тебе больше доверять. Не смогу больше целовать тебя и не думать о Леси. О том, каким ты был с ней. Меня каждый день будет терзать мысль, что, не узнай ты про нее правду, ты до сих пор бы относился ко мне отвратительно, полностью перечеркнув совместно прожитые годы и свою… любовь. С чего она, Богдан, вдруг вспыхнула? Из-за того, что твоя жизнь полетела под откос? Так это страх, отчаянье, но не те высокие чувства, о которых ты заявляешь. Ты, как утопающий, цепляешься за соломинку, за ту женщину, которая не предавала тебя и всегда была рядом. Тебя тянет к этому ощущению покоя, стабильности и полной уверенности, что я всегда буду рядом и приму тебя любого. А у меня этого нет. Понимаешь? Я не чувствую в тебе такого человека. Только предателя. Если бы не было всего нашего прошлого и ты сейчас оказался в больнице, я пришла бы к тебе с долбанными апельсинами и сказала бы, что ухожу к другому. Ответь, ты бы принял меня потом обратно? Проникся бы моим раскаянием? Смог бы делить со мной постель и не думать каждый раз о том, что меня ласкал и касался другой мужчина? Легко бы переварил то, что я вернулась не потому, что осознала, кого потеряла, а лишь потому что он оказался мудаком?

– Я… не знаю, – отводит он взгляд.

– А я знаю, потому что пережила это. Благодаря тебе.

Мы молчим. Он смотрит так, будто пытается запомнить каждую черту моего лица. Как будто понимает, что это прощание.

– Значит, это конец?

Я встаю, беру сумку, но перед тем как уйти, касаюсь его забинтованной руки.

– Это новый этап, Богдан. Для нас обоих. Остановись, подумай. Нужно ли тебе все это. Не цепляйся за прошлое. Я отпустила тебя. Не держу на тебя зла. У нас с тобой замечательный сын, и мы навсегда связаны с тобой судьбой. Но нужен ли нам этот второй шанс? Вполне возможно, что ты пожалеешь потом о нем. Встретишь другую и осознаешь, что ошибся. Мы не молодеем, и разбитую чашу не всегда можно склеить. Проще купить новую.

Он не отвечает, лишь сжимает кулак, отводя взгляд. Я же тихо покидаю его палату. Между нами больше нет напряжения. Каждый из нас в своих мыслях.

На улице пахнет осенью. Листья кружатся в воздухе, ветер пробирает до костей. Я делаю глубокий вдох и вдруг осознаю: впервые за долгое время мне действительно стало легче.

Я сижу в гостиной, в полумраке, вялым движением пальца листая ленту телефона. В другой руке бокал виски, но алкоголь не приносит ни облегчения, ни тепла. Горечь напитка сливается с внутренней пустотой, оставляя лишь привкус чего-то недосказанного.

Снова открываю профиль Ларисы. Её фото — лёгкая, почти неуловимая улыбка. Тот самый взгляд, который я помню до боли. Когда-то он был адресован мне. Теперь — нет. Это всё та же Лариса. Только теперь без меня в её жизни.

Все мои букеты вернулись назад. Цветы, дорогие подарки, даже записки с тщательно подобранными словами… Всё вернулось, как бумеранг. Она снова и снова давала мне понять: я для неё больше никто. И это бесит.

Стискиваю челюсти, бросая телефон на журнальный столик. Всё это бессмысленно. Я понимаю это, но не могу не тянуться к ней, словно проклятый.

Из кухни доносится раздражающе пронзительный голос Марины:

– Саша! Почему ты до сих пор не разобрал пакеты? Я же просила тебя! Мне тяжело с животом, но кому какое дело?!

Я закрываю глаза, пытаясь взять себя в руки. Её голос — как дрель в висках. До беременности она хотя бы иногда старалась казаться милой, но теперь? Теперь она ведёт себя так, будто я должен. Должен разгружать пакеты, должен заботиться, должен находиться рядом и молча терпеть её истерики. Я всё реже слышу благодарность, но всё чаще — претензии.

Да у нее и живота-то еще особо и нет…

Откидываюсь на спинку дивана и выдыхаю, подавляя желание сорваться.

– Саша, я с тобой разговариваю! – рявкает она, заходя в гостиную и упирая руки в бока.

Господи.

Не выдерживаю. Встаю, окидывая её тяжёлым взглядом.

– Разберу позже, – бросаю ровным голосом, хотя внутри всё кипит.

Марина закатывает глаза и, вздыхая так, будто это конец света, отправляется обратно на кухню. Но я знаю, что через пару минут она снова начнёт. Снова будет требовать, обвинять, ныть. И этот день ничем не будет отличаться от других.

Но в этот момент раздаётся резкий звонок в дверь. Я замираю, невольно напрягаясь. Что еще за внезапные гости?

Марина точно не ждёт никого. Она вообще почти ни с кем не общается. Вся ее жизнь сводится к тому, чтобы вынести мне мозг. Да и когда ей на кого-то отвлекаться, если она звонит и пишет мне каждые десять минут.

Кто бы это ни был, я не в настроении. Подхожу к двери, открываю… И сразу же жалею об этом.

На пороге стоят две женщины — моя мать и мать Марины. Они словно живые статуи нравственности, с выражением пафосной строгости и преувеличенной заботы. Их взгляды полны укоризны, как будто я уже заранее виноват.

Я ещё не успеваю открыть рот, как начинается их представление.

– Ой, Сашенька, здравствуй, милый, – протягивает моя мать елейным голоском, протискиваясь внутрь, будто она здесь хозяйка. – Как у вас тут?

– Ой, да что спрашивать? И так же все понятно! — вздыхает мать Марины, закатывая глаза так, будто сейчас потеряет сознание. – Наша бедная Мариночка так мучается! Бедненькая, беременная, а он…

Они бросают на меня полный презрения взгляд. Как будто я самый последний подонок.

– Мам, он вообще не помогает! – тут же, как по команде, появляется Марина, театрально сложив руки на груди. Её лицо — это чистый образ мученицы, страдающей ради великой цели. – Мне плохо, мне тяжело, а он сидит в телефоне и даже не замечает меня! Еще и пьёт!

Я ощущаю, как кровь приливает к вискам. Боже, какой же пиздец. Когда она была беременна Софией, такого не было…

– Ох, мальчик мой, – моя мать хватает меня за руку, тихонько шикает, когда я уже открываю рот, чтобы огрызнуться. – Надо быть терпеливее. Это же твоя семья.

Семья?

– Какая, к чёрту, семья?! – вырывается у меня прежде, чем я успеваю сдержаться.

Но её взгляд становится ещё холоднее, ещё требовательнее.

– Хорошая и крепкая, Сашенька. У вас будет ребёнок, – шепчет она, будто это смертный приговор, который нельзя оспаривать. – Это важно. Тем более после всего, что пережила Мариночка…

Я сжимаю кулаки до такой степени, что пальцы побелели. Конечно, только ей же было тяжело!

Марина тем временем не упускает момента добить.

– Мама, скажи ему! Скажи! Он должен заботиться обо мне! Должен! Он же мой муж!

– Саша, – голос матери Марины звучит резко, бескомпромиссно. Она складывает руки на груди, вызывающе выпячивая подбородок. – Это не обсуждается. Твоя жена дана тебе богом. Вы должны сохранить семью. Ты должен снова сделать Мариночке предложение. Не будет же ее рожать как какая-то одинокая женщина. Не нужно так унижать свою любимую.

Ты должен. Ты обязан. Ты не имеешь права думать о другом. Я чувствую, как внутри всё сжимается, скручивается в тугой комок злости и безысходности. Да мы, блять, в разводе и снова добровольно накидывать на себя удавку я точно не собираюсь!

Они стоят передо мной три судьи, три палача, три человека, которые решили за меня всё. Их правда — закон, а моё мнение – не имеет значения.

Мне хочется закричать. Послать их всех к чёртовой матери. Поставить точку. Но я не делаю этого. Просто молчу, сцепив зубы.

Я заперт в этой пустой, вымученной жизни, которая стала клеткой, и выхода из неё, похоже, не будет.

Последний месяц проходит в бесконечном потоке работы. Дни сливаются в однообразную рутину — и мне это нравится. Чем меньше времени остаётся на раздумья, тем меньше вопросов рождается в голове.

Богдан больше не появляется. Саша заблокирован, и наконец-то прекращает заваливать меня своими бесконечными «знаками внимания». Но иногда телефон вспыхивает сообщениями с незнакомых номеров.

Я не отвечаю. Не факт, что это Саша, но других кандидатов на роль сталкера у меня нет.

Семён звонит постоянно. В отличие от бывших мужчин, он не давит, не настаивает, просто интересуется, как я себя чувствую. У него налаживается общение с отцом, Богдан даже прилетает к нему.

Сын спокойно принимает нашу окончательную разлуку, но теперь ждёт, когда я выберусь в гости. Но про Кирилла он молчит. Я не спрашиваю.

Кирилл тоже не проявляется. И я не знаю, то ли он потерял ко мне интерес, то ли просто даёт мне время, ждёт ответа.

Но сейчас я сосредоточена на себе. Начинаю ходить в бассейн, меняю причёску — теперь волосы короче, объёмнее. Переосмысливаю стиль, больше не выбирая безликие вещи. Мне нравится чувствовать себя обновлённой.

И вот, в один вечер, когда я устраиваюсь на диване с пледом, смотрю сериал и без особого удовольствия ем брокколи, раздаётся звонок в дверь. От неожиданности я едва не давлюсь и чуть не роняю тарелку. Ладно хоть чашка чая стоит на журнальном столике.

И все же… Кто в такое время ходит по гостям без предупреждения?

Подхожу к двери, заглядываю в глазок. И остолбеваю.

Я не верю глазам. На пороге стоит Кирилл.

Нет, он не просто стоит — он буквально пылает. Его тёмные глаза метают молнии, напряжённая линия челюсти выдаёт бешеную злость, а руки сжаты в кулаки, будто он сдерживает не только гнев, но и что-то куда более опасное. От его взгляда по коже пробегает холодок, но внутри, вопреки всему, разгорается тревожная, сумасшедшая дрожь.

Я резко распахиваю дверь, чувствуя, как сердце срывается в бешеный ритм. Есть желание тут же захлопнуть её обратно, отгородиться, спрятаться от этой бури, но… уже поздно.

– Что ты здесь делаешь? – мой голос звучит жёстче, чем я ожидала, но, кажется, его это не впечатляет.

Кирилл переступает порог, даже не спрашивая разрешения. Нависает надо мной, заполняя собой весь коридор. Его присутствие — удушающе мощное, почти осязаемое. Большой, опасный, властный.

Воздух между нами сгустился, искрится, будто вот-вот вспыхнет от малейшей искры.

– Собирайся, – его голос звучит низко, холодно.

Я моргаю, растерянно глядя на него.

– Что?

– Собирайся, Лариса, – повторяет он, и голос становится ещё тише, но от этого только опаснее. – Меня достало ждать.

Меня словно парализует. В голове проносится десятки вопросов, но ни один не оформляется в связную мысль.

– Ждать чего?

Губы Кирилла кривятся в безрадостной ухмылке.

– Твоего решения, выводов и, чёрт возьми, очередного «мне нужно время»! – он шагает вперёд, сокращая расстояние до опасного минимума.

Между нами остаётся всего пара сантиметров. От него веет жаром, кипящей энергией, от которой мне становится тесно в собственном теле.

– Я ждал. Я дал тебе месяц. Думаешь, этого мало? – спрашивает он с вызовом.

Смотрю на него в полном шоке.

– Ты хочешь сказать, что…

– Я приехал за тобой, – голос Кирилла твёрдый, непоколебимый, будто гранит. – Ты моя. Ты это знаешь. Я это знаю. И хватит уже играть в эту чёртову недоступность.

Внутри меня вспыхивает пожар — от злости, от возмущения, от той самой удушающей волны эмоций, с которой я не знаю, что делать.

– Ты совсем обалдел?! – я упираю руки в бёдра, стараясь не выдать дрожь в коленях. – Ты так просто решил за меня? Думаешь, можешь приехать и забрать меня, как… как…

– Как женщину, которую я хочу? – он ухмыляется. Нагло. Уверенно. Вызывающе. Безобразие!

– Как собственность! – вырывается у меня прежде, чем я успеваю сдержаться.

Кирилл не отвечает сразу. Просто медленно, нарочито лениво, наклоняется ниже. Его взгляд скользит по моему лицу, прожигая кожу, будто касаясь её.

– А что, если так? – его голос чуть громче шёпота, но в нём звучит вызов. Чистый, безоговорочный.

Я задыхаюсь. Его близость невыносима — жаркая, поглощающая, обжигающая. Я чувствую каждый его выдох, каждую каплю напряжения в его теле, каждую ноту желания, которое он даже не пытается скрыть. Как-то раньше все было иначе в моей реакции на мужа, да вообще на мужчин…

– Ты слишком многого о себе возомнил, Ветров… – я хочу сказать это твёрдо, но в голосе звучит слабая, предательская дрожь.

Кирилл усмехается. Глубоко, низко. Так, что по моей спине пробегают мурашки.

– Может быть.

Он наклоняется ещё ближе, почти касаясь меня. Горячее дыхание обжигает кожу. Сердце грохочет в груди, заглушая всё вокруг.

– Отойди, – шепчу я, но сама не двигаюсь ни на миллиметр.

– Не отойду.

И он не отступает. Вместо этого его руки скользят к моему лицу — горячие, сильные. В следующий миг он наклоняется ещё ниже — и впивается в мои губы. Жарко. Жестко. Собственнически.

Я замираю. На мгновение шок парализует меня. А потом внутри взрывается ураган эмоций. Его губы двигаются требовательно, разрывая на части последние остатки моего самообладания. Его рука скользит к моему затылку, крепко удерживая меня на месте. Он не даёт мне выбора.

Но, чёрт возьми, я и не хочу выбора. Моё тело реагирует мгновенно — руки сами тянутся к его куртке, сжимаются на ней, вцепляются, словно он — единственная опора в этом хаосе, который сам же и породил.

Я отвечаю ему. Страстно. Яростно. С вызовом. Что со мной?! Это точно я?..

Этот поцелуй — война. Битва. Столкновение двух упрямых характеров, двух сильных людей, которые слишком долго пытались держаться друг от друга подальше. Но теперь, когда стены рушатся, мы оба горим в этом огне.

Когда Кирилл отстраняется, я стою перед ним, пытаясь собрать разбросанные мысли, но они скользят сквозь пальцы, словно мокрый песок. Голова гудит от выброса адреналина, сердце колотится где-то в горле, а губы до сих пор горят от его поцелуя — горячего, оставившего на мне невидимый отпечаток. В груди бушует буря, смешивая в единый вихрь страх, возбуждение, злость и что-то ещё… что-то запретное, опасное.

Кирилл не сводит с меня взгляда. Его глаза, тёмные, внимательные, изучают меня, будто пытаются проникнуть внутрь, в самую суть. В них нет ни тени сомнения. Ни капли колебаний. Он знает, чего хочет.

– Собирайся. – Его голос твёрд, лишён мягкости. Он не требует — констатирует.

Я глубоко вдыхаю, заставляя себя включить мозг, но кажется, что эта часть меня просто отключилась.

– Ты вообще понимаешь, что предлагаешь? – мой голос звучит слабо, непривычно тихо. – Как ты вообще мой адрес узнал?

– Прекрасно понимаю. Семен дал, – Кирилл скрещивает руки на груди, чуть подаётся вперёд, наполняя собой всё пространство. – Так что твой сын в курсе, что ты едешь со мной.

Моргаю, пытаясь осознать смысл его слов.

– Да куда ты меня увезти все пытаешься?!

– Домой. Ко мне.

Моё сердце срывается в новую безумную скачку.

– Кирилл, ты вообще в своём уме?! Я не могу просто взять и уехать! – в голосе слышится паника, но, кажется, его это нисколько не волнует.

– Почему? – он склоняет голову на бок, пристально глядя мне в глаза, будто читает меня по открытой книге. – Чем ты рискуешь?

Я раскрываю рот, но слова застревают в горле. А, действительно, чем?

Сын, судя по всему, на стороне Кирилла. Работа… она никуда не денется. Да и что меня здесь держит? Ничего.

А что меня ждёт там? Кирилл. Наглый. Чертовски уверенный. Я сглатываю, но сказать всё равно нечего.

– Я… – запинаюсь, пытаясь сложить воедино бушующие мысли.

Он не даёт мне времени.

– Не грузи свою голову, Лариса, – его голос неожиданно мягкий, обволакивающий. – Просто расслабься и поехали. Посмотри. Почувствуй, каково это — не думать, не анализировать, а просто жить.

Я молчу. Это безумие. Это самая безумная идея за всю мою жизнь.

Но разве не об этом я мечтала? Разве не хотела хоть раз поступить так — без плана, без страхов, без постоянного «а вдруг»?

Я поднимаю на него взгляд. Кирилл напряжён, будто готовится к удару, будто боится, что я откажусь. И в эту секунду принимаю решение.

Делаю глубокий вдох. Киваю. Можно попробовать. В следующем месяце, как раз на работе все решу, сдам квартиру, найду там себе съемную, подыщу работу…

– Хорошо…

Кирилл замирает на мгновение, словно не сразу верит в то, что услышал, а затем на его лице появляется самодовольная, дьявольская ухмылка.

– Отлично. Тогда у нас мало времени.

Я хмурюсь, в очередной раз впадая в недоумение.

– О чем ты?

– Самолёт через пять часов. Ты должна быстро собраться.

– ЧТО?!

Глаза расширяются, дыхание сбивается. Всё, что только что казалось таким туманным и неосязаемым, вдруг становится пугающе реальным.

Но Кирилл даже не собирается дать мне время на осознание. Он уже сдвигает меня с места, разворачивая в сторону спальни.

– Давай, давай, живее!

– Подожди! Я не готова! Я не могу… У меня отчет… квартплата не оплачена… а еще цветы надо поливать…

– Ты согласилась — значит, готова. Я даю тебе десять минут. Бери только самое необходимое. И горшки свои, так уж и быть.

Он уверенным движением открывает шкаф, вытаскивает чемодан, резко распахивает его, и звук молнии по ткани отдаётся во мне, как выстрел.

Я застываю, всё ещё пытаясь осознать, что только что сделала. Откуда он знает, где у меня стоит чемодан?! Семён!

Кирилл раздражённо вздыхает.

– Лариса, если ты сейчас снова начнёшь сомневаться, я тебя просто вынесу из квартиры вместе с этим чемоданом.

Я метаю в него злой взгляд, но понимаю, что именно так он и поступит.. Тянусь к полке, хватаю первое, что попадается под руку. Но Кирилл тут же перехватывает мои запястья, покачав головой.

– Нет. Это тебе не нужно. Возьми что-то удобное. Тёплое. Я живу не в тропиках.

Я задыхаюсь от возмущения.

– Ты ещё и будешь диктовать, что мне брать?!

– Знаю я вас, женщин. Вечно собираете чёрти что и потом жалеете.

– Ты невозможен!

– Да-да, и ты всё равно согласилась. Давай быстрее.

Его голос твёрдый, но в нём слышится что-то ещё. Что-то тёплое. Я хватаю одежду, но пальцы дрожат. Кирилл замечает это. И вдруг его тон меняется.

– Лариса… Просто попробуй. Доверься мне.

Я замираю. Этот мужчина разрушает все мои барьеры. Но, чёрт возьми…

Я хочу рискнуть.

♥♥♥Конец♥♥♥