Варнавинский уезд Костромской губернии. Имение отставного майора Мельникова.

Остаток ночи прошёл без сновидений. Когда она открыла глаза, за окном уже светало. Тусклое зимнее солнце, словно далёкая лампада, скупо подсвечивало разрисованное узорами стекло. Лиловый свет, струящийся от окна, таял за сеткой голландского тюля. Она зевнула. Из детской доносились приглушенные голоса мальчиков. Пахло пшенной кашей, кипяченым молоком и свежей сдобой.

– Мама! Я хочу к маме, – услышала она из-за неплотно прикрытой двери.

– Тише, Сашенька. Не кричите, вы разбудите маменьку. Она еще почивает, – тихий голос няни испуганно вразумлял её среднего сына. – Пойдемте, я лучше почитаю вам книжку.

– Не хочу! – настырничал малыш. – Я хочу к маме.

– Наташа, я уже проснулась, – отозвалась Глафира.

В дверном проеме показалась гладко причесанная, глянцевая голова няни.

– Вы проснулись, Глафира Сергеевна? – с улыбкой поинтересовалась Наташа. – Я не пускаю Сашеньку, а он не слушает, балуется. Просится к вам.

Черноволосая и румяная Наташа служила у Мельниковых горничной. Она неплохо знала грамоту, и потому была допущена до воспитания детей, как няня.

– Пусти его, – отвечала Глаша. – Я сейчас встану. А где Сергей Юрьевич?

– Они уехали с утра по каким-то делам.

– Ах, да. Он что-то говорил о встрече со старостой из Смирновки, – рассеяно вспоминала Глаша.

– Да, они позавтракали и велели мне вас не будить. Я забрала детей. Мы уже все умылись, оделись и покушали. Даже Юрочка съел всю кашу. А теперь мы играем в детской и читаем книжки.

– Молодцы, – улыбнулась Глафира. – А Ольга Александровна еще не приехала?

– Нет пока, – смущенно отвечала Наташа.

Из-за широкой няниной юбки выскочил радостный Саша и пулей подлетел к матери. Маленькие ладошки ухватились за кружевную простыню. Малыш подтянулся и вскарабкался на постель Глафиры. Словно котенок, он юркнул под теплое одеяло. Тонкие ручки обвили мать за шею.

– Маменька, я так соскучился, – ласкался сын.

– Когда же ты успел? – Глаша нежно чмокала Сашеньку в упругие щечки, от которых всё еще пахло кашей. Пальцы путались в русых колечках, покрывающих мальчишескую макушку. – Да, ты мой воробышек, – сладко шептала она.

Через пару минут входные двери распахнулись, и в спальню вбежал старший сын и тоже бросился на кровать. Вслед за ним в комнату смущенно вошла и сама Наташа, держа на руках младшего.

– Ах, вы мои котята, – Глашины глаза лучились в потоке материнской любви. – Идите все ко мне.

Она целовала своих вихрастых русоголовых мальчишек, тискала их и прижимала к себе. После всех этих нежных объятий и милых сердцу сюсюканий, первым ускользал старший Юрочка. Он вдруг вспоминал, что в детской его ждет целая гвардия лихих оловянных солдатиков во главе с одноногим генералом. Вторым срывался средний Александр. Он торопился к рисункам и книжкам. И только маленький Пётр, отстранившись от Глафиры, долго и пронзительно всматривался в синие материнские глаза. Она не выдерживала этого взрослого взгляда и, притянув малыша к себе, говорила:

– Не смотри так, Петенька, на свою маму. Ты такой у меня большой и серьезный. Когда вырастешь, то верно будешь каким-то важным начальником.

В ответ малыш хохотал и опускал большелобую головенку.

Через четверть часа она вновь лежала одна и смотрела на просветлевшее морозное окно. За белым пологом тихо падал снег.

«А что же мне сегодня снилось?» – рассеянно думала она.

Вставать вовсе не хотелось. Начинающийся день казался вполне себе привычным, если бы не одно «но». Было нечто такое, что непонятным образом тревожило её душу. Да, этот день начался, как обычно. Со знакомых звуков и запахов, с нежных объятий детей, с голосов прислуги в коридоре. И все же – что-то было не так. Но что? Она не понимала. Может, ей приснилось что-то страшное. А под утро она заспалась и забыла ночной кошмар. Но нет, то, что вызывало тревогу, не помнилось ею, словно кошмар.

Ей смутно казалось, что то, что случилось этой ночью, вовсе не походило на сон. И это НЕЧТО было столь ярким, прекрасным и вместе с тем тревожным, что в груди стало горячее, а все предметы в комнате вдруг превратились в нечто зыбкое, утратив чёткие очертания. Внезапно растаял шкаф, стол и большое трюмо. Исчез и теплый ковер с пола. И сам пол вдруг стал гладким и блестящим, похожим на белый мрамор. Она испуганно взирала на эти метаморфозы. Белый, глянцевый, словно чистый лед на реке, мраморный пол озарился всполохами мерцающих огней. Сонмище огненных брызг засияло и запрыгало перед глазами. Она посмотрела на потолок собственной спальни, но вместо него увидела массивную люстру, украшенную тысячами хрустальных цветов. Глафира опустила ноги на пол. Ногам стало прохладно. Кровать осталась позади. Вдалеке послышались чарующие звуки знакомой мелодии. А небольшая спальня казалась теперь огромным залом. Она качалась посередине этого зала, словно маленькая песчинка в бескрайнем световом пространстве. Сквозь музыку она услышала стук твердых мужских шагов. Она всмотрелась в зыбкую и блистающую огнями даль и увидела темный силуэт.

Музыка стала громче, а звуки прекрасной Шопеновской мелодии стали множиться гулким и прерывистым эхом. Стройная гармония ноктюрна разлетелась на отдельные фрагменты. Глафира ощутила внезапную слабость. Тело окутало теплое облако, и она ухнулась в него, словно в мягкую пуховую перину.

Сколько её не было в этой реальности, она не помнила. Среди осколков пустоты появилось нечто незримое, коснувшееся пальцев ее руки. Она вздрогнула и проснулась.

И вновь очутилась в своей комнате. Сияющее белое пространство исчезло. Вместе с ним пропала и музыка Шопена и яркие всполохи огня на беломраморном полу.

– Что это было? – прошептала она. – Я снова уснула?

Какое-то время она лежала неподвижно, глядя в белый потолок. Надо было вставать. Глафира медленно поднялась. Поверх тонкой сорочки она накинула шелковый пеньюар.

В коридоре раздались шаги. В дверь постучали.

– Войдите, – отозвалась Глафира.

– Барышня, вам принести завтрак в спальню? – поинтересовалась вторая горничная.

– Не надо, Руся. Я сейчас умоюсь и приду в столовую. Минут через десять накрывай.

– Хорошо, – улыбнулась девушка.

«Детей не слышно. Наверное, Ольга Александровна уже подъехала и занимается с ними», – подумала Глафира.

Ольга Александровна была новой гувернанткой, нанятой Сергеем для воспитания мальчиков. Она вслух читала им иностранные книги и разговаривала на трёх языках, а так же музицировала и пела детские песни.

Глафира зашла в уборную и посмотрела на собственное отражение в зеркале. Густые русые волосы небрежными прядями падали на мягкие плечи, лицо немного розовело ото сна. Она провела ладонями по волосам и стала их расчесывать черепаховым гребнем. Привычным движением пальцы заплели мягкую косу. Теперь она пристально рассматривала свою высокую и пышную грудь. В зеркале отражался тонкий батист кружевной сорочки, из-под которого проступали торчащие соски, нежная талия, голый живот и темный мысок над сомкнутыми ногами.

– Боже, как стыдно, – вдруг прошептала она. – Сквозь эту сорочку видно всё. Я в ней, словно голая. Зря я пошла у него на поводу и не надела платье.

И тут у неё вновь закружилась голова. Она схватилась за умывальный столик.

– О чём это я?

Глаша инстинктивно прикрыла грудь руками и крепко зажмурила глаза. А когда открыла их, то вместо собственного отражения, она увидела в зеркале хоровод свечных огней, беломраморный зал и темную фигуру мужчины, одетого во фрак. Мужчина не шел, а летел навстречу к ней. В этот самый миг уборная вновь наполнилась звуками Шопеновской мелодии. Теперь она видела не только его высокий силуэт. Вместо собственного отражения зеркало показало ЕГО лицо. Оно было прекрасно. Она вспомнила свой сон. И тут же, схватившись за сердце, вскрикнула. Вскрикнула и проснулась. Она вновь лежала на собственной кровати, одетая в пеньюар, с заплетенными в косу волосами.

– Что со мной? Мне всё это снится? Я всё еще сплю?

В теле ощущалась непривычная лёгкость. Через пару минут она была уже в просторной и светлой столовой. За окном всё так же шёл снег. В камине уютно потрескивали дрова. Детей не было слышно. По-видимому, они были на утренних занятиях. Горничная подала Глафире чашечку кофе и соломенную хлебницу, полную теплых булок. Рядом с выпечкой стояла маслёнка, в которой томились желтоватые, покрытые испариной, шарики свежего масла.

– Глафира Сергеевна, сегодня Малаша сварила вкусную пшенную кашу на топленом молоке. Принести?

– Неси, Русенька. Есть ужасно хочется, – рассмеялась Глафира.

Пока горничная, мелькнув синим форменным платьем, унеслась на кухню, Глафира взяла в руки серебряный нож и, ухватив теплую маковую булочку, надрезала ее сбоку. А после желтый лепесток свежего масла лег в хрустящее ложе и стал медленно и сладко таять. Глафира надкусила булку и зажмурилась от удовольствия. Ароматный кофе приятно согревал губы.

«Какой необычный запах у сегодняшнего кофе, – вдруг подумала она. – Он отчего-то пахнет лавандой…»

Взгляд скользнул от белоснежной чашки к середине стола. И в этот момент Глафира выронила из рук булку. Со звоном упал и серебряный нож.

Что это? Откуда?

Посередине обеденного стола красовалась старая китайская ваза, полная свежих цветов лаванды.

– Откуда это? – прошептала Глафира. – Может, это Сережа купил?

Она уставилась на роскошные лиловые соцветия, источающие неземной аромат. Центральные стебли выглядели темно-синими, почти кобальтового оттенка, а те, что расходились от середины великолепным веером, казались слегка бирюзовыми и аквамариновыми. Но были здесь и ветки абсолютно белой лаванды. Все цветы этого странного букета переливались и горели легкими искрами. А может, это пламя камина делало их такими волшебными. Несколько бирюзовых лепестков упали на белоснежную скатерть и походили на драгоценные камни.

Забыв о кофе и теплой булочке, Глафира соскочила со стула и, обогнув стол, приблизилась к букету. Она посмотрела на него сверху, нагнулась и понюхала. Летний аромат оказался слишком ярким и живым.

– Руся, откуда здесь лаванда?! – крикнула она горничной.

Ей никто не отвечал.

– Руся, ты слышишь меня? Когда Сережа его принес?

«Как же это странно, – голове стало жарко. От волнения задрожали пальцы. – Но где он взял этот букет? Где купил, здесь, в нашей сельской глуши? Зимой? И такие свежие… Кажется, что их только что срезали».

Пальцы вновь прикоснулись к прохладным соцветиям. От каждого её касания хрупкие цветы опадали на скатерть. Она присела на стул и притянула букет ближе. И вновь к ней прямо в ладони посыпались лиловые и белые цветы. В этот момент ей почудилось, что свет в комнате померк, а звуки стали длиннее и глуше. Где-то вновь заиграла музыка. Теперь это был Бетховен. Во все глаза она смотрела на лаванду. Ладони вспотели. Казалось, что пальцы теперь сжимают не мягкие бутоны, а что-то твёрдое и острое. Она с трудом разжала кулачки…

Вместо лепестков в ладонях искрились россыпи драгоценных камней. Такие же камни были щедро разбросаны и по крахмальной скатерти. Здесь были синие сапфиры, лиловые александриты, голубые топазы, бирюза, небесные турмалины, аметисты и огромные и чистые диаманты.

– Руся! – вновь крикнула она, но даже сама не услышала собственного голоса.

Она зажмурила глаза, а когда открыла их, то на столе уже ничего не было. Ни камней, ни цветов, ни вазы. А в комнату входила раскрасневшаяся Руся с глиняным горшочком, от которого вкусно пахло кашей.

– Вот, Глафира Сергеевна. Она еще горячая. Садитесь, я вам положу, – тараторила горничная.

– Спасибо, Русенька, – медленно произнесла Глафира. – Я, вроде, уже и не хочу.

– Ни за что, барышня, не потерплю отказа, – расстроилась прислуга. – Да и Малаша обидится, если вы даже не попробуете.

– Ну, хорошо, положи немного.

Заботливая горничная накладывала Глафире вкусную, чуть желтоватую кашу, от которой шел теплый сливочный аромат топленого в печи молока.

– Русенька, скажи, – Глаша на миг запнулась. – А лаванда тут стояла?

– Какая, барышня, лаванда?

– Это цветы такие. Они во Франции растут.

– Да, нет, – удивленно отвечала горничная. – Отродясь у нас здесь лаванды не было. Мы же не Франция. У нас здесь свои цветы – ромашки, васильки, маки. Да и в саду у вас розы летом растут. И георгины славные. А лаванду я не знаю. А какая она?

– Скажи, здесь с утра вообще не было на столе цветов?

– Не было, барышня. Сейчас зима. Какие уж цветы. Летом будут цветы. А у нас скоро ёлка здесь будет. Вам, верно, приснились они.

– Наверное, – задумчиво повторила Глафира и принялась медленно есть кашу.

После завтрака она вернулась в свою комнату. И присела возле окна. Тревога не покидала её сердце.

«Где же Сергей? Отчего же он так долго не едет? – рассеянно думала она. – Может, он знает о том, что за лаванда мне примерещилась. Хотя, кого ты обманываешь? Ты много раз видела эти цветы, когда была во снах с Володей. Там, где он сейчас живет, много таких цветов… Целые поля лаванды, под огромной луной. Володя, где же ты, любимый? Но помимо Володи, там есть и другой мужчина. Я тоже помню о нём. Он намного старше и сильнее Володи. Но как его зовут? Отчего я не помню его имени?»

Она встала и прошлась по спальне.

«Он – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо… Господи, спаси и сохрани меня, грешную».

Глафира бросилась к образам и, встав на колени, принялась истово молиться.

«Какими словами я могу передать те чувства, которые ныне владеют мною, – рассуждала она, забыв на время слова молитвы. – Это и страх, и предчувствие опасности, и осознание греха. Да, да… Вновь это чувство собственной порочности. И в то же время – я ощущаю на душе нечто, так похожее на восторг и неземную радость. Это как предвкушение праздника или ожидание фейерверка на новогоднюю ночь. Это как любовное томление в груди. Это – смесь гибели и восторга. Но, что со мной?»

Глафира встала с колен и машинально опустила руку в карман пеньюара. Пальцы нащупали что-то мелкое и твердое. Она достала из кармана три камня – один чистокровный бриллиант и два сапфира.

«Значит, это мне вовсе не приснилось. Это всё правда…»

Чем дольше она рассматривала сверкающие гранями самоцветы, тем четче понимала, что не станет говорить об этом с Сергеем.

Муж вернулся после обеда.

– Как ты, моя королева? – с улыбкой произнес он и поцеловал ей руку. – Я с мороза. Сейчас отогреюсь немного и обниму тебя.

– Отчего ты так долго? – тихо спросила она.

– Этот прохвост Латышев долго пытался меня морочить. Подделал записи в амбарных книгах. Списал все недоимки за прошлый год. Мне пришлось привлекать толкового ревизора. Ох, и намаялся я с ними.

– Иди, поешь. Малаша приготовила вкусный борщ и биточки. Пирог еще вчерашний тоже хорош.

– Да, я голоден как волк. А мальчики где?

– Их уложили спать. Ольга Александровна к ним строга. Теперь у них режим.

– А вот это хорошо. Этому я рад. Иди ко мне, – он обнял ее за талию холодными руками и притянул к себе.

Пока Сергей обедал, он просматривал свежие газеты, а Глафира сидела напротив за столом и с грустью смотрела в окно.

– Может, ты хоть чаю попьешь вместе со мною? – спросил её Сергей.

– Нет, я уже обедала и есть не хочу.

– Какая-то ты грустная сегодня…

– Голова немного болит.

– Я ранним утром заглядывал к тебе в спальню. Ты что-то бормотала во сне и металась по подушке. Тебе что-нибудь снилось?

– Я не помню, – ответила она и, покраснев, отвернулась к окну, за которым занимались сумерки.

– Какие нынче короткие дни, – произнес он. – Не грусти, ma belle. Je t'aime[1].

– Oh, chéri, je t'aime aussi[2].

Вечер прошел незаметно. Сергей работал в своём кабинете, разбирая огромные амбарные книги и сверяя записи нерадивого приказчика. Глафира сидела в гостиной и делала вид, что читает французский роман. Роман казался невыносимо длинным и скучным. А после она была в детской. И сама не заметила, как за окном наступила темнота. Снегопад давно прошел, принеся с собою просветление в небе и легкий мороз. Нетронутый снег запорошенного сада и большой лужайки заливал яркий лунный свет.

Лик прекрасной Селены щедро расплескал по земле мертвенное и таинственное сияние. Глаша подошла к окну. Тёплые пальцы коснулись ледяного стекла. Упершись лбом, она долго смотрела на снежную поляну, залитую холодным светом. В груди ныло от неимоверной тоски. Она и сама не понимала, отчего ей нынче так грустно и тревожно на душе. Она всё смотрела и смотрела на девственный снег.

«А где же мои следы? – внезапно подумала она. – Они ведь там были… И тапочки. Я же потеряла их на дорожке…»

Воспоминания острой вспышкой пронеслись в голове. Она вспомнила, как каменная стена растаяла прямо на глазах, и сама Глафира прошла сквозь широкий проем, ведущий ее в зимний сад. Она следовала за ним по пятам в сладостном томлении. А он держал ее крепко за руку и уверенно вёл за собою. ОН! Ни один человек на этой земле никогда не держал ее ТАК за руку. СИЛЬНО и ВЛАСТНО. Но в этой силе было столько покоя и её полного доверия. Как она могла – оставить мужа и детей и вот так, среди ночи, с радостью побежать за ним?

«Господи, – она с волнением отпрянула от окна. Сердце билось так тревожно, словно тот счастливый миг мог наступить снова. В эту самую минуту. – Господи, кажется, я всё вспомнила…»

Она бессильно опустилась в кресло.

«Как ты могла? – вновь думала она. – Зачем ты лжешь самой себе? Скажи иначе – разве ты могла ЕМУ отказать? Разве есть в тебе силы, способные удержаться от его зова? Устоять перед ЕГО приглашением? Нет, если бы он позвал тебя заново, то ты вновь бы с радостью отдала ЕМУ свою руку. Чтобы он вел тебя куда угодно. Ты бы не просто шла, ты бы бежала за ним хоть на край света. В любой уголок Вселенной. Да, что там руку! Ты без колебаний отдашь ему и собственную бессмертную душу. Что есть твоя жизнь против той, на которую он дал тебе взглянуть лишь одним взглядом? И ОН – не Володя. Он – и Володя и нечто большее, чем Володя. В нём всё. В нём сам Космос. В нём – сам БОГ. Её – БОГ…»

Белая поляна за окном, освещенная холодным лунным светом, вдруг пришла в зыбкое движение. Чем дольше она всматривалась в искрящийся снег, тем четче понимала, что это вовсе не снег, а целое поле холодных белых тюльпанов. Они поворачивали к ней свои прекрасные бутоны и, казалось, звали её за собой. В эти минуты ей мерещилось, что она вновь слышит мелодию. Чарующую и безумно печальную мелодию, с которой её впервые познакомил демон. Мелодия еще одного земного гения, столь любимого Виктором. Она даже вспомнила его имя – его звали Томазо Альбинони. Именно эту музыку она слышала вокруг себя. Ей чудилось, что эта музыка доносится из холодного тёмного неба, освещенного яркими звездами. Она слушала и слушала эти прекрасные звуки, и её сердцем овладевала безумная печаль.

Если бы ее спросил кто-то: «Отчего же ты грустишь? Чего тебе не хватает?» Она не смогла бы передать словами и объяснить всей сути той тоски, что незаметно прокралась в её сердце. Она вошла в него вместе с лунным светом и вместе с Адажио гениального Альбинони. Глафира стояла возле окна и украдкой смахивала со щеки горячие слезы. В какой-то момент, когда мелодия усилилась, Глафира затрепетала и издала такой сильный вздох, что само стекло и все пространство за окном вместе с лунным светом и белым от снега полем, раскололось на мелкие осколки, а сильный вихрь, ворвавшийся с улицы, подхватил ее словно пушинку, и понес в неведомую бездну.

Очнулась она среди ночи в своей кровати. Рядом с ней сидела горничная Руся и дремала. На тумбе горело несколько свечей. А возле Глаши стоял таз с мокрыми тряпками. Одна из тряпок, пахнущая уксусом, лежала у нее на лбу. Глаша сморщила от отвращения нос и стянула тряпку со лба.

– Что со мной?

– Ох, барышня, как вы нас напугали, – сонным голосом отозвалась Руся. – Вы в обморок упали в гостиной, возле окна. Я прибежала, потрогала ваш лоб, а у вас горячка. Сергей Юрьевич вызвал дохтура. Он скоро должен подъехать. Все дороги занесло. Барин ездил в Степашино. Позвал дохтура. Но тот на операции пока. А потом к нам обещался заехать.

– Да? – протянула Глафира. – Странно…

Из коридора донеслись быстрые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге появился муж. Он с тревогой смотрел на очнувшуюся Глафиру.

– Ты проснулась, мой ангел? Как ты всех нас напугала.

– Серёженька, я ничего не помню, – отозвалась она.

– И не мудрено. У тебя, милая, был сильный жар.

– Разве?

– Руся, иди пока к себе. Отдохни, – распорядился Сергей. – Я сам посижу возле Глафиры Сергеевны.

Муж присел на край Глашиной кровати.

– Ну, что с тобой, ma chérie? – он протянул руку к ее лицу и убрал за ухо непослушную прядь русых волос.

– Не знаю… Как мальчики?

– С мальчиками всё хорошо. Они спят. Я не стал их пугать. Ольга Александровна осталась с ними на ночь.

– Как же это… Это неудобно.

– Всё хорошо. Я договорился.

– Сережа, я простудилась, наверное.

– Сейчас подъедет доктор и осмотрит тебя.

К полуночи и вправду приехал уставший после операции лекарь. Он осмотрел больную. Послушал её легкие, попросил показать язык, спросил о том, что она ела накануне. Держа за запястье, посчитал пульс.

– Решительно не нахожу ничего серьезного я у вашей супруги, – объявил он Сергею Юрьевичу, выходя с ним в коридор. – И вы утверждаете, что у неё был сильный жар?

– Да, доктор. Иначе бы я и не пригласил вас. Она вся горела, словно печка. Бредила о чём-то. И этот глубокий обморок вчерашним вечером…

– Да-с, это всё очень странно. Бредила, вы говорите?

– Да. О какой-то лаванде шептала.

– Лаванде? – доктор покачал головой.

– Я сам удивлен. У нас отродясь тут лаванда не росла. Она во Франции больше произрастает.

– Вот как? Да-с…

– Она еще кричала во сне, хохотала. Называла какие-то незнакомые мужские имена. Композиторов немецких вспоминала. Еще и итальянского. Альбинони, кажется.

– Не слышал о таком.

– И я, признаться, не слышал.

– Надо же… – задумчиво произнес доктор. – Тогда я смею предположить, что подобное состояние у вашей супруги вызвано переутомлением и слабыми нервами. Я пропишу ей для начала бромистых капель и валерианы. Оставлю рецепт. Принимайте их, пожалуйста, по часам. В среду я снова навещу вас. Если это успокоительное не поможет, тогда я назначу капли с морфием. В небольшой дозировке. Ей надо хорошенечко отоспаться. И ради бога, никаких гостей и посетителей. Решительно никого. Только покой, постельный режим и тишина. Судя по всему, Глафира Сергеевна у вас дама тонкой душевной организации. С большим воображением. А у таких особ, знаете ли, часто бывает расстройство нервов, меланхолии. И даже истерии. Это – особый, слишком эмоциональный тип натуры.

– Да, доктор, вы совершенно правы.

– И вот то, что для иной дамы, более простого происхождения, является сущим пустяком, то такой женщиной, как Глафира Сергеевна, может быть расценено, как нечто важное и исключительное. Словом, ваша супруга крайне впечатлительна. И сейчас ей нужен только покой. И ничего более. А в среду я её осмотрю повторно.

В конце широкого коридора старинного особняка Мельниковых располагался уютный диванчик, возле которого стояла этажерка с подсвечником. Все три свечи ярко горели, освещая темноту небольшой ниши. Но вот, где-то вдалеке хлопнула одна из дверей, и легкий сквозняк, ворвавшись в коридор, потушил пламя. И с этого момента разговор доктора и отставного майора Мельникова слушал еще один джентльмен, не пожелавший себя обнаружить двум другим. Этот новый гость оставался для них невидимым.

Темные глаза с тревогой взирали на седенького доктора. А после незнакомец усмехнулся и тихо произнес:

– А вот тут вы решительно правы, доктор. Глафира Сергеевна очень тонкая штучка. И крайне впечатлительна. За что я её и люблю…

А далее незнакомец покачал головою и, пройдя сквозь кирпичную стену, очутился возле Глашиной кровати. Глафира, утихомиренная валерианой, крепко спала, уткнув нос в уголок подушки. Русые волосы разметались вокруг ее светлого лица. За длинными ресницами быстро двигались зрачки.

Демон вздохнул и, наклонившись, поцеловал её в лоб. А после отошел от кровати и растаял в длинном луче догорающей свечи.

До утра она спала без сновидений. На рассвете следующего дня Глаша почувствовала себя необычайно бодро и даже засобиралась пойти с детьми на прогулку.

– Нет, Глашенька. Доктор настаивал на постельном режиме, – строго сказал муж. – Сейчас тебе принесут завтрак прямо в постель. А потом ты снова будешь спать.

– Сережа, я не больна. Это уже слишком. Не стоит возиться со мною, как с ребенком. Я неплохо себя чувствую. И я соскучилась по мальчикам.

– Никуда твои мальчики от тебя не денутся. Они с гувернанткой, и Руся с Наташей ей помогают. Пока ты спала, они были здесь, в твоей спальне. Ольга Александровна просила их не шуметь. Они великолепно слушаются ее. Уже с утра она увела их на прогулку. Так что, не беспокойся. У нас дома всё в порядке. Завтра, если тебе станет лучше, будем все вместе наряжать нашу ёлочку. Сегодня Степан обещал ее укоротить и установить в гостиной.

– Ёлочка… – улыбнулась Глафира. – Скоро ведь Рождество…

– В том-то и дело, любимая, – он поцеловал ее в висок. – К Рождеству ты нужна нам здоровой и невредимой. А потому после завтрака снова выпей капель и спать, как приказал доктор.

После принятия успокоительного она и вправду довольно быстро заснула – полетела в глубокий омут сна, который начался с едва различимых аккордов такой теперь знакомой, но волнительной музыки великого Альбинони. Сначала музыка звучала тихо, прорываясь в ее сон отдельными фрагментами, лишь постепенно набирая свою мощь. Пока Глафира слушала ее с упоением, она находилась в темном пространстве, в коем, как ей казалось, отсутствовали какие либо предметы. Вокруг лежала густая тьма, прерываемая вспышками далеких лучей, похожих на соцветия белых газовых астр.

Потом неведомая тьма озарилась ярким, но холодным светом. Глафира поняла, что перед нею простирается звездное ночное небо с величавой и влажной луной. Она осмотрелась и увидела себя, стоящей посредине лавандового поля.

– Я снова здесь, в его царстве, – прошептала она. – Я сплю в своем сне? Или это ЕГО сон? Или это сон Володи? Где же они оба?

Она наклонилась к цветам и осторожно потрогала их пальцами. Прохладные соцветия приятно щекотали ладони. Тонкий аромат мягко окутал голову. Рядом с лиловым маревом она увидела струи белого тумана. Он стелился прямо над полем, делая округу таинственной и невидимой глазу. Глафира сделала несколько шагов навстречу молочной дымке.

Зыбкое пространство просветлело, обозначив сквозь белые клубы деревянные бревна двухэтажного сруба. Она подошла ещё ближе и увидела до боли знакомые очертания Махневской бани.

Лиловое поле отступило назад и растворилось в густой пелене. Когда она обернулась, то обнаружила позади себя уже не лаванду, а воду Махневского пруда. Диск Селены золотил полоску, идущую от противоположного камышового брега до того, на котором стояла Глафира. Взгляд опустился ниже – теперь ее босые ступни утопали в мокром прибрежном песке. Бесшумные волны набегали на кромку суши, облизывая мелкие камни и сочную осоку. Она сделала несколько шагов к дому. Справа проступили корявые стволы старой ветлы и несколько сосен со змеевидными и узловатыми корнями. Далее темнел смешанный лес. Она приблизилась к бане. Дверь в нее была чуть приоткрыта, выпуская наружу полоску теплого света.

– Господи, здесь всё так же, как и тогда, – прошептала она. – Кто сейчас выйдет за мной? Володя? Игнат? Виктор? Кто же? Кто приведет меня в то место, где всегда пахло пороком? То место, где я теряла над собою контроль.

Она робко поднялась по деревянным ступеням и ухватилась за массивную кованую ручку. И как это часто бывает во сне, пространство на миг ускользнуло от неё вместе с шелестящими ветками старой ветлы и мокрым песком. В одно мгновение она оказалась уже в теплой и светлой горнице. Здесь так знакомо пахло можжевельником и березовыми вениками. К этим ароматам присоединились запахи свежей сдобы, горячего чая, меда, ветчины и дорогих сигар. В комнате не было ни души. Казалось, что люди из нее вышли лишь пару минут назад – даже деревянные стулья были небрежно отодвинуты от стола. А в пепельнице, уносясь в потолок серой дымной стрелой, таял кончик дорогой сигары. На столе, покрытом чистой льняной скатертью, стоял фарфоровый чайный сервиз с остатками недопитого в чашках чая. Рядом располагалось блюдо с печеными булками и кренделями с маком. Тут же круглился берестяной туесок с прозрачным липовым медом, в котором навеки замерла маленькая пчёлка. В миске томилась моченая брусника. А рядом с ней пестрело блюдо с пластами розоватого окорока и желтого ноздрястого сыра. Бутылка со сладкой Люнелью завершала сей прекрасный натюрморт. Правда, помимо Люнели, недалеко от стола, на небольшой этажерке, красовалось несколько бутылок с ромом, коньяком и портвейном.

Она внимательно разглядела и ту самую дверь, что вела в предбанник и парную. Пальцы осторожно потрогали гладкую мозаику дверного полотна. Дверь была теплой от горячего пара.

– Володя, – робко позвала она. – Владимир Иванович…

От тихих звуков колыхнулось пространство, исказив всю картину, словно в кривом зеркале. Изображение горницы внезапно стало плоским, словно на бумаге. А с пола потянуло сыростью и стылым воздухом. Глазами она отыскала ту самую лестницу, по которой много раз поднималась на второй этаж. И как только босые ноги почувствовали гладкую теплоту сосновых досок, как какой-то невидимый вихрь перенес ее сразу же на второй этаж. Она обнаружила себя, сидящей на кровати. Руки прикоснулись к груди – сорочка пропала. Растаяла в горячих руках так, словно была сделана из мыльной пены, а не крепкой ткани. Теперь Глафира была полностью обнажена.

В этой комнате было светло. Белые, оплывшие свечи горели повсюду – они стояли на старинном комоде, и на столе, в витом бронзовом подсвечнике. Несколько свечей трепетало на подоконнике.

Музыка великого Альбинони давно пропала. Вокруг царила тягостная тишина, в которой Глаша различала чей-то зловещий и прерывистый шепот.

– Володя! Володя, ты где? Отзовись, мне страшно, – произнесла она.

От звуков её голоса дрогнул свечной огонь. В тот же миг странный шепот усилился. От страха она поджала босые ноги и забралась на кровать, почти к самому изголовью.

– Во-ло-дя, ну где же ты? Мне страшно…

Позади себя она услышала твердые мужские шаги. Она повернула голову, но никого не увидела. То место, где прозвучали шаги, оставалось пустым. Квадрат лунного света озарял некрашеные половицы, покрытые мягким домотканым половичком.

– Кто здесь? – прошептала она. – Зачем вы морочите меня?

Но ответом вновь оставалась тишина. Из другого, темного угла комнаты, недалеко от шкафа, в котором ранее хранились мягкие плети, деревянные и каменные дилдо, веревки и прочая похотливая атрибутика, собранная для барских утех, послышались другие шаги. Некто невидимый шел по направлению к Глафире. Она пыталась всматриваться в зыбкую темноту, озаряемую светом свечей, но видела лишь трепетание воздуха.

Когда она готова была заплакать от страха, она почувствовала, как прямо за спиной ее плеч коснулись теплые и сильные руки. Одна из ладоней нежно провела по волосам и остановилась на шее, другая скользнула по предплечью и крепко сжала одну из грудей. Невидимый гость притянул её к себе. Спиной она почувствовала обнаженный торс мужчины. Она прижалась к нему и ощутила до боли знакомый запах. Так пах только один человек во всей Вселенной. Её ненаглядный Махнев.

– Володенька, ты? Я так соскучилась… – выдохнула она.

Она хотела развернуться и посмотреть в его глаза. Но он не дал ей пошевелить головой. Он крепко сжал ее в объятиях.

– Правда? – в его голосе послышались прежние, ироничные нотки. – А я полагал, что ты не скучала по мне.

– Это не так. Я ведь люблю тебя… И ты это знаешь.

– Vraiment? – он снова рассмеялся и повалил её на кровать.

Теплые губы принялись крепко целовать её губы. Когда она раскрыла глаза, то действительно увидела рядом с собою Махнева. Только вся верхняя часть его лица была закрыта темной карнавальной маской.

– Зачем это, Володя? Зачем ты закрыл лицо?

– Тс, тихо, – он приложил палец к губам. – Так надо. Мы поиграем с тобою в одну интересную игру, – посмеиваясь, произнес он.

Она бегло оглядела его обнаженную фигуру, плечи, покрытую волосами грудь. Пальцы коснулись его твердых губ, носа, бритого подбородка.

– Сними эту маску, – попросила она. – Я хочу видеть твои глаза.

– Их итак видно сквозь прорези.

– Володя, я не понимаю тебя. Ты что-то скрываешь? Ты снова стал другим.

– Каким?

– Тем, земным. Каким я тебя знала раньше.

– Ну, разве это плохо? – вновь рассмеялся он. – Ведь именно тогда ты любила меня до безумия. Разве нет? Вспомни, как я когда-то говорил о том, что вы, женщины, не любите слишком хороших. Вы чаще любите мерзавцев. Разве нет?

– Не знаю, – растеряно протянула она.

– Уж, кто-кто, а вы-то всё прекрасно знаете, моя дорогая кузина. Вы никогда не были святошей. Внутри вас всегда жила Вавилонская блудница. Разве нет?

– Нет! – крикнула она.

По углам комнаты усилился зловещий шепот. Она вспомнила этот шепот. Она слышала его и раньше. В шелестящих звуках она вновь разобрала чьи-то голоса:

– Хочешшшььь, ты хочешшшььь, ты этого хочешшшььь, грешшшница… Отринь все сомнения. Шагни! Иди к нам, блудница вавилонская… Тебе будет сладко… Ой, как сладко-ооо.

– Нет, я не хочу!

– Хочешь, – рассмеялся он и, наклонившись, принялся ласкать губами её торчащие от возбуждения соски.

– Нет… – шептала она прерывисто.

– Да, как же нет, если меж твоих полных ляжек уже струится обильная влага, и ты сама раздвигаешь ноги? Есть ли сила, способная их сомкнуть? Твои врата всегда открыты для моего толстого жеребца. Разве нет?

Он не дал ей ответить. Ее голос потонул в его горячем поцелуе. Она лишь застонала в ответ. Ноги согнулись в коленях.

– Вот, ты уже готова, – шептал он. – А я еще даже не ласкал твой трепетный бутончик. Твой предательски отзывчивый лепесток нежной плоти. Правда?

– Да-аа-аа.

– И разве после этого ты не блудница?

– Блудница, – послушно ответила она. – Наверное, ты прав.

– Я представляю, как скучны ночи с твоим пресным и слишком хорошим муженьком. Я угадал?

В ответ она молчала.

– И знаешь, что самое печальное?

– Что?

– Ты ведь боишься проявить с ним весь свой темперамент, данный тебе от природы.

– Почему ты так решил?

– Почему? Да, потому, что ты боишься, что он сочтет твои желания непристойными. Ты боишься осуждения и того, что он припомнит тебе время, проведенное в борделе. Разве нет?

– Нет, – она покраснела и отвернула лицо.

Он взял ее за подбородок.

– Я давно догадался, что твой отставной майор годится лишь на то, чтобы клепать тебе твоих славных карапузов. И ни на что иное… На истинный праздник плоти он просто не способен. Он не способен сделать так, чтобы ты кричала от страсти и кончала под ним, словно дикая кошка. Молчишь? Я знаю, что это так.

– Но он любит меня, – со слезами в голосе протестовала она, мотая головой.

– Угу, а ты до сих пор любишь меня.

– Да, люблю! И ты знаешь это…

– А меня? Меня ты тоже любишь? – раздался голос Виктора, недалеко от кровати.

Глафира вытаращила глаза и увидела, что к ним с Владимиром присоединился Виктор. Как и Владимир, он тоже был в маске.

Глаша дернулась всем телом, в попытке, освободиться из рук Владимира.

– Хватит! Прекратите все ваши игры… Я не хочу! Я так не буду.

– Будешь и хочешь… – спокойно произнес Владимир. – В прежней жизни ты любила l'amour à trois[3]. Разве нет? Ты и в борделе иногда занималась этим. Подставляла свои прелести сразу двум умелым кобелям.

Глафира соскочила с кровати. Глаза ее сверкали от слез, подбородок дрожал. Разлохмаченные волосы неровными локонами спускались на высокие белоснежные груди.

– Я ухожу, – гневно объявила она. – Сделайте так, чтобы я проснулась. А если я не сплю, то освободите меня от этого кошмара наяву.

– Успеешь еще вернуться к своему храброму майору, – фыркнул Владимир. – Бьюсь об заклад, что на поле брани он наверняка бывал куда более решителен, нежели в вашей с ним спальне.

И оба мужчины негромко рассмеялись.

В фамильном особняке Мельниковых, в спальне Глафиры, тоже горело множество свечей. Глаша крепко спала. Прислуга на время оставила её в покое. Внезапно крепкий сон нашей героини стал тревожным. Она принялась что-то бормотать, всхлипывать и стонать. Зрачки, прикрытые длинными ресницами, быстро двигались во сне. Казалось, что женщине грезится нечто ужасное. Какой-то кошмар.

– Как же здесь натоплено, – раздался голос Виктора из темного угла спальни. – Не мудрено от такой духоты увидеть и чёрта в лесу, – он хмыкнул.

Демон встал из плюшевого кресла и подошел к кровати Глафиры. Он долгим взглядом всматривался в ее бледные черты, искаженные страданиями. Смотрел и хмурился.

– Боже, какая же вам снится пошлость, дорогая моя Глафира Сергеевна, – удрученно произнес он. – Это ведь не мой сон, и не сон Владимира. Это, моя дорогая, именно – ВАШ сон. Это-то как раз и печально.

Он вновь вздохнул и отлетел к окну.

– Что же творится в вашей душе, если вам снится подобная дребедень? Хотя, женские сны бывают весьма непредсказуемы. Если бы вы знали, какие сны иногда видят монашки… Oh mein Gott, – Виктор хохотнул. – Им, от долгого воздержания и усмирения молодой плоти, иногда грезятся такие замечательные оргии, которые не мстятся даже куртизанкам в борделях. Я люблю иногда наблюдать за их снами. В яви посмотришь на иную – она от образов и молитв не отходит. Аж посинеет вся от долгого стояния на коленях. А ночью этой тихоне такое привидится, что всем чертям в округе станет тошно.

Он помолчал, глядя в темное окно, за которым наступили ранние сумерки.

– Что же мне с вами делать? – он вздохнул. – Экая вульгарность… Неужели вы полагаете, что после нашего полёта и моего объяснения с вами; после ужина под музыку великого Бетховена; и гуляний по брегу моря, названного вашим именем; после Альбинони; после всех моих слов – я смог бы опуститься до того, чтобы пригласить в злополучную баньку Володьку-несмышленыша, и вместе с ним… С ним!!! – демон покачал головой. – Предаться разврату и овладеть вами самым некрасивым и скотским образом? Да? Да? Правда? – горькая усмешка тронула губы Виктора. – Нет, то, что вам сейчас снится, это, конечно, потрясающе и слишком заманчиво… И ранее я всегда делал так. Я был в телах многих мужчин, которые овладевали вами. Тогда, но не сейчас. То, что происходит сейчас в вашем сне, не имеет ко мне ровно никакого отношения. Да и, по правде говоря, к вашему любовнику Махневу тоже. То, что сейчас грезится вам, как ни печально, принадлежит лишь только вам одной. Вашей душе.

После этих слов он глубоко вздохнул и растворился в пламени свечи.

Она попыталась сбежать. Снова уйти, как делала это не единожды в своей прежней жизни. Уйти, громко хлопнув дверью. Провалиться сквозь землю. Но какая-то неведомая сила удерживала её на месте. Она пятилась в сторону двери, пытаясь закрыть руками обнаженные груди и лобок, но какие-то невидимые сущности крепко держали ее за плечи и легонько подталкивали в спину.

– Возвращайся назад. К ним. В постель, – шептал кто-то противным гнусавым голосом с шелестящим присвистом. – Посмотри, какие у них толстые члены. Ого! Какие знатные приапы! У тебя давно не было таких! ХУИ! Ты будешь течь от желания, блудница. Посмотри, по твоим ногам уже струится влага. Внутри тебя всё алчет их вторжения. Ты будешь кричать от наслаждения. Иди к ним. Они обнимут тебя крепкими руками. Придавят, сожмут, словно сладкий плод. Плод, из которого будет течь сок. Сладкий сок порока. Ты создана для похоти, блудница Вавилонская…

Тот, кто нашептывал все эти гадости, одновременно дул ей в уши и затылок. От этого ее распущенные волосы приподнимались легким облаком, а по спине шел холодок, вызывая приятную изморозь по всему телу.

– Нет… – она вновь качала головой.

Но каждое ее слово звучало невнятно и тихо – казалось, что губы деревенеют. Тяжелели и веки. Она смотрела на кровать, в которой лежали Владимир и Виктор. Теперь у неё не оставалось и тени сомнения, что это были ОНИ. Оба мужчины были обнажены. Оба были похожи друг на друга, словно две капли воды. Стать, рост, фигуры – все было одинаково. Даже огромные эрегированные члены походили теперь на двух братьев-близнецов. Только цвет волос Виктора немного отливал рыжиной. Лица обоих закрывали плотные черные маски с узкими прорезями для глаз, делавшие их похожими на глаза рыси или волка. Сквозь прорези она видела блеск их вызывающих взглядов, полных вожделения. Оба улыбались, поблескивая оскалом белых клыков.

– Не стыдись своей наготы, Глашенька! – крикнул ей Виктор. – После родов ты стала такою пышкою. Ну, очень аппетитная и сочная девочка. Иди к нам, мы с Владимиром тебя скушаем. Всю…

– Нет, я не стану спать с вами двумя.

– Не станешь? – хмыкнул Владимир. – Станешь…

– Володя, очнись, что ты говоришь? Стыдитесь и вы, Виктор. Неужто и вы туда же?

– Куда, мой ангел? Как это забавно, когда демону похоти и разврата предлагают устыдиться. Чего?

– Вы же сами еще недавно говорили мне о том, что не можете вступать в плотскую связь с теми, кто живет в Яви. Что вам нельзя, – последние слова она произнесла с пунцовым от обиды лицом.

– Я? Конечно, говорил, – рассмеялся в ответ демон, красиво запрокинув голову. – Но, на то я и демон, чтобы хоть иногда позволять себе исключения. А может, я лукавил? Нет?

– Я ничего не понимаю, – у неё задрожал подбородок. – Кому тогда верить, если не вам?

– Мне! Конечно же, мне! – хохотал Виктор. – Правда, я однажды уже сказал как-то нашему общему другу, – он кивнул на Владимира. – Что глупо ожидать правды от лукавых. Ты помнишь мои слова, Le Favori?

– Я всё помню, патрон, – отчеканил Владимир. – Вашу науку я ценю очень высоко.

– Молодец… – удовлетворенно крякнул Виктор. – Годы учёбы не прошли для тебя даром.

– Мне всё это снится, – шептала она. – Разбудите же меня.

– Обязательно разбудим. Но только после того, как чуточку развлечемся с тобой. Пока каждый из нас не насытиться твоим спелым телом и не выпьет весь твой сок, ты никуда отсюда не сбежишь.

Рогатый невидимка, что дул ей в затылок и щекотал талию и ягодицы, крепко подхватил её на руки. Со стороны это выглядело так, словно Глафира взмыла в воздух и повисла меж потолком и полом. А после она легко приземлилась, аккурат меж двух мужчин. Не успела она возмутиться и проявить хоть какое-то сопротивление, как две пары сильных рук обхватили ее плечи, груди, живот и ноги. Она чувствовала, как мужчины стали с жадностью тискать ее упругое и гладкое тело. Обе головы склонились к ее груди, и подобно младенцам, ухватились за торчащие соски. А две сильные ладони тут же двинулись к лобку.

– Боже, как ты течешь, – вымолвил Владимир, глядя на Глафиру с нескрываемым восхищением.

– Да, сочная женщина, – согласился демон.

В смущении наша героиня прикрыла руками пылающее лицо.

– Не стыдитесь, Глафира Сергеевна, – снисходительно прошептал демон, лизнув горячим языком мочку её уха. – То, чего вы стыдитесь, является величайшим женским достоинством.

После этих слов он стал нежно целовать ее в губы, вызывая в теле настоящий тайфун неподдельного сладострастия. И тысячи солнц вновь взрывались в её голове, множась сотнями ярких вспышек. Но сознания она не теряла, как это бывало прежде от поцелуев демона. Теперь всю ее плоть сводило невероятное по силе и совершенно жгучее желание – желание отдаться своим мучителям, как можно скорее. Скорее! Чтобы ощутить всей плотью тяжесть их орудий и их скольжение. Нет, не скольжение, а удары. Сильные удары!

– Да! – вдруг крикнула она охрипшим голосом, отстранившись от Виктора, чтобы глотнуть хоть немного воздуха. – Да!!! Ну, да же…

И в этот момент уже ощутила властные и такие желанные губы Владимира. Пока оба мужчины по очереди дарили ей поцелуи, их руки скользили по пухлому лобку, раздвигая нижние отяжелевшие от желания губы и теребя лепестки её горячей плоти. Она с трудом угадывала то, кто ласкал её в эту минуту – демон или Владимир. Она пьянела от нестерпимого наслаждения.

– Господи, – шептала она. – Какое это счастье. Спасибо тебе, господи… Неужели так бывает?

Глаза Глафиры сверкали в полутьме, подобно двум синим сапфирам. Волосы разметались по подушке. А ноги, её длинные ноги, были раздвинуты в ужасающе развратной позе. Широко, очень широко… Навстречу. Навстречу. Скорее. О, боги…

– Я люблю вас обоих, – исступленно шептала она. – Люблю…

– Ну вот, а ты не хотела…

– Хочу, – шептала она, мотая по подушке взлохмаченной головой. – Хочу… Сильно. Скорее! Умоляю… До боли, до крика…

– Уже скоро… – с улыбкой пообещал Виктор. – Какая вы, Глафира Сергеевна, все же страстная особа. Вашему темпераменту бы позавидовали лучшие куртизанки Рима.

– Да, что там Рима! – встрял Владимир. – Лучшие куртизанки Парижа тоже бы не сравнились с нашей девочкой. Ах, Глафира Сергеевна, какие у вас прелестные ножки.

Она чувствовала, что ее клитор распух и увеличился в размерах. Еще ни разу этой маленькой горошины не касались два мужских пальца в близком скольжении, в утонченном танце неземного блаженства. Оба они кружили над ним, то нежно, то дерзко. Оба любовника были настолько искушены в этом ремесле, что от закипающего наслаждения сжимались пальцы на ее узких ступнях, и сбивалось дыхание. Она отрывала голову от подушки и, закусив нижнюю губу, приподнималась на локтях и наблюдала за смелыми ласками двух мужчин.

Это не длилось слишком долго, ибо Глафира не выдержала этих погибельных касаний. Она замерла, изогнувшись телом, с открытым навстречу пахом. Замерла на кончике мужских пальцев. А после качнулась еще раз навстречу, прижавшись упругой и пульсирующей сердцевиной. Навстречу. И еще раз! До вспышки молнии, до крика, до боли. В этот момент ей показалось, что всё ее естество превратилось в неведомый поток, набухающий одним безумным и жадным нервом. И этот поток выплеснуло наружу мощной волной. А после волна откатилась к самому горлу, сведя судорогой красивое лицо, оскалив белые зубы и сорвав из горла хриплый крик. Совсем не нежный крик. Этот крик походил на крик какой-то неведомой птицы. Птицы не из этого мира.

Волна сладострастия несколько раз вскрывала ей живот, сжимая судорогой все женское естество. А после она вновь, подобно морскому прибою, откатывалась к горлу.

– Oh mein Gott, куда я попал! – фыркнул Виктор. – Я все-таки ни разу не видел такого сладострастия ни у одной своей любовницы. Каждая из них кричала в постели, но так как делаете это вы, Глафира Сергеевна, не делал никто. И что за звуки? Неужели ваше нежное горло издает это змеиное шипение, клекот и рычание?

– Ах, прекратите меня стыдить, – устало прошептала она и свела полные ноги.

– Я не стыжу. Я восхищен! Я много веков не слышал ничего лучше, чем ваши бесстыжие гортанные крики.

Она перевернулась на бок и закрыла глаза.

– Смотри, Махнев, она сейчас заснет.

– Да, разве же ей кто-то позволит?

Владимир погладил Глашу по ягодицам и вновь легко перевернул на спину. Томная сень ресниц смежила тяжелые Глашины веки. Теперь ее тело казалось ей ватным. Длинные ноги были гибки и расслаблены от основания пышных бёдер, до нежных, чуть розоватых пальцев.

– Как податливо твое тело, – пробормотал Владимир. – Как оно послушно.

Она лишь молча шевелила губами, находясь в бессознательном омуте.

– Глашенька, надеюсь, ты помнишь многое из моих дерзких банных забав. А сейчас приготовься. Мы будем тебя ебать до изнеможения. Ты будешь терять сознание и вновь приходить в себя. Мы с моим учителем наспускаем в тебя столько горячего семени, что оно будет литься из всех твоих, до поры нерастянутых, милых дырочек. Мы разъебём тебя так, что ты не сможешь даже двигаться. Готова?

– Нет, – она качнула головой.

Но кто ее спрашивал.

– Какова будет первая поза? – очарованно глядя на сонную Глафиру, спросил Владимира демон.

– Я предлагаю положить ее на живот и согнуть в коленях ноги. Она и раньше любила такую позу. После нее она так быстро заводилась. Сначала она любит сзади…

– Что ж, давай. Приступим, благословясь. Но, кто первый? Ты или я? Может, бросим жребий?

– К чему нам жребий, патрон? Конечно, я уступаю первенство вам. Вы же мой учитель.

А дальше она почувствовала, как в нее вошел каменный и раскаленный член демона. Ранее он не раз говорил ей о том, что их телесный контакт может принести ей смерть. И что же теперь? Она принимала в себя его грозный жезл и стонала от наслаждения. От каждого его толчка. И была жива! Жива! Но, жива ли?

«Странно, неужели он мне лгал? Но, зачем? Что это? Неужели он такой же, как все?»

Сознание ускользало от нее, заполняя всю её суть одним лишь безумным наслаждением.

– Глафира Сергеевна, я не такой как все! – крикнул он. – И я не лгал вам!

Она всё еще спала и бредила во сне.

Виктор стоял в ее земной спальне и смотрел на свою спящую возлюбленную.

– Не скрою, ваш сон весьма значителен и ошеломительно приятен для меня, моя дорогая королева. Частью себя я нахожусь всё-таки в нём. Я всё чувствую. И безумно счастлив от этого. Пики ваших сладострастий таковы по накалу, что в моих древних жилах закипает кровь… И всё же. Мне мучительно больно от некоторых ваших мыслей. Вы всерьез считаете, что я мог вас обмануть? Нет, я, конечно, известный лжец и плут. Оно и понятно. Оно мне и по должности положено. Я таков со всеми. Кроме вас! Но я удручен тем, что вы могли предположить мой обман тогда, во время нашей прогулки. Я не лгал вам, Глашенька! Я погибельно хотел вас, но знал, что убью вас этой связью. А в вашем сне вовсе не я. Там лишь часть меня. Некий симулякр, если хотите. Поэтому-то он вам и не опасен. Моя же природа – совсем иная. Я не человек. Я весь состою из огня.

Он присел на край её постели.

– Повторюсь, я многое чувствую через своего двойника. И за это вам безумно благодарен. Но я вам не лгал! Мне жаль, что вы не поверили мне. Ваша душа отринула мои слова и оправдания. Отсюда и такой сон. Я скоро разбужу вас. Я мог бы и сейчас разбудить. Но, видит бог, я не в силах оторваться от вас! Я не в состоянии до поры прервать ваше дивное видение. И пусть оно не станет вашим разочарованием. Мне трудно предугадать, куда вас заведут ваши грёзы. И ладно бы одни грёзы… Там много ваших страхов. И это печально… Ладно… Посмотрим, что вам приснится дальше, моя светлоликая вакханка.

После монолога над спящей Глафирой демон вновь исчез – растворился в зыбком пламени свечи, скользнув по стене хороводом сизых теней.

«Странно, неужели он мне лгал? Но, зачем? Что это? Неужели он такой же, как все? – думала она, закусывая от страсти губы. – И Володя, мой любимый Володя, как он-то смог вновь меня предать?»

Она лежала на животе, поджав под себя ноги. Правая нога была согнута чуть сильнее и поднята выше левой. Демон ритмично двигался позади нее, а она стонала от наслаждения. Владимир же в это время теребил ей соски и целовал в губы. Длилось это бесконечно долго. Её сотрясали волны оргазма – одна сильнее другой. Потом на место Виктора встал Владимир. И это вновь было безумно. Безумно и волшебно.

Стыд куда-то пропал, сменившись животной страстью. Затем её вновь переворачивали на спину и, запрокинув ноги, входили сверху. И вновь по очереди. Мокрые от пота волосы прилипали к лицу. Их заботливо поправлял Владимир, который держал ее за руки. Плечами и спиной она ощущала жар его паха. И каменный член, готовый к бою.

Ей казалось, что время тянется бесконечно долго. Мужчины то отдыхали, уходя к распахнутому окну, и курили душистые сигары, то вновь возвращались к кровати, тормошили её и заставляли подчиняться их смелым фантазиям.

– У тебя, Махнев, насколько мне не изменяет память, была одна «приспособа» для плотских утех, – вдруг оживился Виктор.

– Какая, патрон?

– Тиски со ступенями. Где фиксируется голова и руки рабыни, оставляя в свободном доступе её роскошный зад.

– Ага, была. А как же. Мы с Игнатом в ней замыкали Лушку.

– Вот-вот! Правильно, Лушку. Я отлично помню и Лушку, и ту великолепную композицию с огородным огурцом. Всё это было весьма живописно и зело затейно. И Глафира Сергеевна, насколько я помню, имела честь, лицезреть ваши мудреные экзерсисы. Так ведь?

– Нет! – вдруг крикнула Глаша. – Нет!

– Да, моя прелесть, – выпуская кольцами дым, рассмеялся Виктор. – Я знаю, что и тогда ты мечтала, оказаться на месте Лушки. Разве нет?

– Нет!

– А мы это сейчас посмотрим, – вторил патрону Владимир.

Она уткнулась носом в подушку и зажала пальцами уши. Кровь пульсировала в горячих висках. Сквозь ладони она слышала быстрые шаги и деревянный скрежет. Когда она открыла глаза, то увидела, что изуверская конструкция с одним большим отверстием для головы и двумя маленькими для рук, уже стояла посередине банной горницы. Владимир заботливо отер тряпочкой пыль с полированных досок и расстелил один из мягких половичков перед ступенями тисков – аккурат в том месте, где должны были стоять ее колени.

– Прекратите этот балаган! – сверкнув глазами, крикнула она.

– Глафира Сергеевна, признайтесь, что ПОДЧИНЕНИЕ – это именно то, чего вам так не хватает в любовных играх с супругом.

– Помилуйте, патрон, то, что происходит у Глафиры с отставным майором Мельниковым, играми-то назвать никак нельзя. Грешно называть их унылые телодвижения – играми. Он и не подозревает о том, какие сильные оргазмы способна испытывать наша недотрога при применении к ней даже легких элементов насилия. Скажите, ma chérie, ваш благоверный хоть однажды вас отшлепал?

– Нет, – тихо отвечала она, помрачнев лицом.

– А связывал ли он вас хоть однажды, разведя ноги так, чтобы вы сходили с ума от стыда и похоти?

– Нет…

– Ну, тогда позвольте узнать еще об одной пикантной вещице: употреблял ли хоть однажды супруг ваш сладкий афедрон? Скажу, не мудрствую лукаво: входил ли он своим хуем в вашу сладкую попочку?

– Замолчите!

– Ну, вот… Что и требовалось доказать.

– Audiātur et altĕra pars[4], – приподняв бровь, иронично заметил Виктор.

– Ха-ха, патрон! Уж не предлагаете ли вы пригласить сюда нашего бравого майора и расспросить его обо всех пикантных подробностях с особым пристрастием?

– А что? Это идея…

– Не трогайте моего мужа!

– Ах, какие нежности! Да, кому он нужен ваш муж? Меня только от вида его тошнит. До того он правильный. Патрон, вас никогда не тошнило от сладкого?

– Ну, как же! Конечно, тошнило… Как сейчас помню, обкушался я как-то пряничных пасхальных голубков в патоке.

– Довольно вам кривляться, господа. Я вижу, что вас обоих не оставила равнодушными моя супружеская жизнь. Не кажется ли вам, что копаться в чужом исподнем, это низко.

– Нет, не кажется. Если это исподнее ваше, Глафира Сергеевна. Так уж вышло, что оставить вас в полном покое – не представляется возможным.

– Володенька, довольно нам пикироваться. Приятно одно: от этих живых диалогов наша красавица, наконец, вновь пришла в чувства. Даже энергии в ней стало больше. Вон, и щечки от спора заалели. Ручками машет, груди колышутся. Я любуюсь ею и мечтаю, как можно скорее, увидеть ее в этих тисках.

– А это мы запросто. Только, чтобы она не убегала от нас и не брыкалась, я хочу надеть на ее нежную шейку мягкий ремешок и защелкнуть его.

– А это идея! Я люблю водить обнаженных женщин на поводке.

Глафира и глазом не успела моргнуть, как ее обожаемый кузен оказался у нее за спиной и, ловко обведя шею кожаным ремешком, защелкнул его. От ошейника к рукам Владимира шел тонкий, но довольно крепкий плетеный поводок.

– Вот и всё, мадам. Теперь я не советую вам брыкаться. В таком виде вы будете намного покладистее, чем накануне. Я слишком люблю вас, чтобы применять к вам более жестокие методы воздействия – такие, какие я применял ко многим своим рабыням.

– Ты что, не собираешься ее отшлепать? – разочарованно протянул Виктор.

– Патрон, у нашей девочки такая нежная кожа, что я боюсь оставить на ней красные полосы.

– Ну, а ты не усердствуй шибко. Я видел в твоем арсенале очень мягкую плетку из тонкой лайки. Там отменная кожа. Она только разогреет нашу красоту и ее трепетный бутончик.

– Хватит с меня! – крикнула Глафира сквозь слезы. – Разбудите меня сейчас же! Этот сон переходит все границы! Я хочу проснуться! Я не стану угождать вам в этом ошейнике для шпицев, словно ваша крепостная девка.

– Станешь, – вздохнул Владимир.

– Но, это низко!

– Мы знаем… – развел руками Виктор. – Мы всё это знаем. Однако мы не можем не исполнить задуманное. Сейчас вы станете на колени. И мы отхлещем вас парой плеток. А после мы вновь, по очереди, будем вас употреблять по вашему прямому назначению.

– И по очереди. И одновременно.

– Нет!

– Да, и ровно так, как подскажет нам наша бурная фантазия. Ведь с помощью этих тисков в нашем распоряжении будут все ваши отверстия – от вашего горячего рта, до узкого ануса… А потом мы вас снимем с тисков и завершим этот сон одновременным вторжением наших орудий. Ну, вы понимаете, как. Это ведь банальная классика. Вы сядете в позе наездницы на меня или моего Le Favori. А третий участник закроет тылы всей этой славной кавалькады.

– Не просто закроет, – хмыкнул Владимир. – Он забьет туда свое орудие по самые яйца!

Глафира побледнела и пошатнулась.

– Да, не бойтесь вы так! К этому времени мы непременно разработаем вашу, так долго неиспользованную попку. Она с легкостью примет все наши орудия.

– Начинай!

Глафира дернулась, но тут же поняла, что ошейник не дает ей двинуться с места. От натуги лицо ее покраснело. Пальцы вцепились в кожу поводка, в попытке, сдернуть его с шеи. Но вместо этого тело ее выгнулось, и она вынуждена была встать по стойке смирно, чуть отогнувшись назад. Владимир крепко натягивал поводок, выгибая ее спину так, что водопад густых волос сместился к спине, оголив голые груди, выпуклый живот и лобок.

– Видишь, как ты беспомощна. Теперь, с помощью простых манипуляций, мы легко можем поставить тебя в любую, самую похотливую позу.

Глафира взмахнула руками и еле удержалась на ногах.

– Веди ее к нашим тискам.

Словно собачку, Владимир потащил ее к изуверской конструкции.

«Господи, эти ступеньки часто снились мне в кошмарах, – лихорадочно думала она. – Я помню, как ужасно выглядела несчастная Лушка после долгого стояния на коленях. С безбожно раздвинутыми ногами. Они насиловали её часами с приказчиком Игнатом. Неужели и меня так же? Боже, какой стыд!»

Но вместе со страхом, словно непрошенный гость, ее телом овладело еще более мощное вожделение. Ей хотелось раздвинуть ноги так широко, чтобы члены ее мучителей проткнули ее насквозь. Живот ныл от нестерпимого желания.

«Да! – думала она. – Я всегда мечтала о том, чтобы это длилось часами. До изнеможения. Я хочу, чтобы они до краёв наполнили меня горячим семенем. И чтобы оно текло по моим ногам, прямо на пол. Много семени. И снова … Я готова умереть от страсти…»

– До смерти не получится, моя девочка! Как же ты горяча…

– Вы читаете все мои мысли? – вспыхнула Глафира.

– Увы, – демон развел руками. – И рад бы не читать.

– Она мечтает умереть от наших приапов?

– Да, – притворно всхлипнул Виктор. – Как это не прискорбно. Понимаешь, мой Le Favori, женская природа очень загадочна. Недаром все их сёстры произошли от Евы и Лилит. В них сильнее, чем в мужчинах, присутствует разделение на две половины: темную и светлую. В их маленьких душах ангелы и бесы иногда играют вместе, на одной и той же лужайке. Они их пытаются, видишь ли, совместить. Она одновременно – не хочет нас, и хочет. Да, так хочет, что готова умереть от страсти.

– Да уж. Я всегда говорил, что Глафира Сергеевна в душе – то ангел, то Вавилонская блудница.

Натянув поводок, Владимир заставил её склониться перед деревянными ступенями тисков. Она пыталась не опускать голову и не сгибать шею. Но натяжение поводка оказалось сильнее. Взмахнув руками, она вынуждена была подчиниться. Он позволил ей мягко опуститься на колени.

– Так, девочка моя. Так… А теперь еще ниже. Наклонись, я закреплю твою шейку в этом отверстии. Я все сделаю аккуратно, если ты не станешь брыкаться. Так, а теперь ручки – тоже в эти дырочки, – приговаривал он. – И не надо сжимать кулачки. Расслабь ладошки. Расслабь, я сказал.

Ей ничего не оставалось, как подчиниться этим настырным увещеваниям своего ненаглядного Владимира. Пока он готовил «экспозицию» с беззащитной Глафирой, выставляя ее в самой похотливой и развратной позе, обнаженный демон сидел напротив, посередине комнаты в бархатном кресле и, закинув ногу на ногу, курил дорогую регалию[5]. Время от времени он щурился от дыма и сплевывал крупинки табака.

– Отлично сморится. Какая попка выпуклая. Чудо, а не попка. Ты прав, Владимир Иванович, ее даже жалко плеткой-то охаживать. Такие белоснежные ягодицы должны были позировать самому великому Бернини. Он бы с удовольствием их изваял в мраморе.

– Да, я тихонечко. Только для разогрева.

– А ножки раздвинь шире. И привяжи их за щиколотки. И нижнюю ступеньку подними. Я хочу, чтобы ее талия прогнулась как можно сильнее. И да, заколи ей шпилькой волосы на затылке. Я хочу видеть ее плечи и шею.

Владимир исполнял все пожелания демона.

А дальше она почти отстраненно слышала потоки мужских комплиментов в ее адрес. Владимир разыскал в шкафу одну из самых мягких плетей и, размахнувшись, ударил ее по ягодицам. Она вскрикнула от боли и крепко сжала пальцы рук и ног. Удары посыпались на нее градом. Но тут, же вместо обжигающей боли, она ощутила, как невидимый горячий поток ворвался в ее естество, распаляя все желания сильнее прежнего. Диковинная плетка не так сильно била, сколько согревала ее нежную кожу. Это были сильные и необыкновенные ощущения. Совсем новые для нее. Хотя, она лгала. Она помнила их. Помнила из прежней жизни. И теперь, вспоминая, она откровенно наслаждалась ими, выгибаясь для новых ударов. Вся ее промежность увлажнилась еще сильнее. Припухли нежные дольки выпуклой раковины, выдвигая вперед плотный бугорок, налитой кровью плоти. Она чувствовала, что вот-вот получит новый оргазм, оргазм чудовищной силы. Только от одних ударов мягкой плетки.

– Еще, так… – стонала она. – Пожалуйста. Сильнее!

Она пыталась раздвинуть зафиксированные веревками ноги.

«Еще один конец плетки, – лихорадочно мечтала она. – Посередине. Еще. Прошу. Сильнее».

Владимир клал свои удары мягче, чем мог. Он словно бы ласкал ее промежность плеткой. Порою он лишь слегка водил по бутону тонкими полосками кожи. С легкой и плавной оттяжкой. Через несколько мгновений вся плеть стала мокрой от скользкого секрета.

– Да!!! – крикнула она, испытав ужасной силы наслаждение.

Владимир ударил еще несколько раз. Эти удары казались ей горячим прибоем, хлынувшим световым потоком в середину ее естества. Кричала она долго, сжимая в неистовстве темный тоннель распахнутой и вывернутой наружу плоти.

– Ах, как она хороша! – пробормотал Виктор. – Её огненная вульва сейчас похожа на японскую красную орхидею. А из сочного чрева струится чистый сок, похожий на Аравийский ладан. Прозрачный и скользкий… Это так красиво, что хоть картину с неё пиши.

– Да уж, – согласился Владимир.

– Что ж, я готов войти в неё и примять эту диковинную, трепещущую от вожделения орхидею. Смять ее заново всем своим напором. Я буду «долбить» тебя, Глашенька, ровно до тех пор, пока ты из этого сна не перенесешься совсем в иное измерение. В котором живет одно лишь НАСЛАЖДЕНИЕ. Когда ты увидишь вокруг себя синий и яркий свет, это будет означать, что ты улетела на время в новый слой непроявленного мира. Он похож на Нирвану. За тем лишь исключением, что всё пространство в нём кричит ТВОИМ криком и твоим именем. В нём нельзя находиться слишком долго. Оно растворяет до забвения любое естество. Но ты не бойся, ты пробудешь в нем недолго. Я знаю, что ты готова улететь в него лишь на мгновение. Ощути его прелесть. Это дано не каждому смертному – попасть в горнило одного из огненных миров.

Пока демон пристраивался возле её выпуклых ягодиц, Владимир обошел Глафиру спереди и, приподняв подбородок, отер кружевным платком её чистые и горячие слезы.

– А теперь открой рот, моя нежная пери, – жарко прошептал он ей в самое ухо…

Проснулась она вечером. Из коридора доносились детский смех и голоса прислуги. Спать более не хотелось. В комнате было сильно натоплено. Глафира вспотела, влажные волосы прилипли ко лбу. Она откинула тяжелое одеяло и медленно села. А после опустила ноги на пол.

«Что это было? Синяя Нирвана… Господи, какой бред».

«Как тут душно. Хоть бы они открыли окна. Я же так угорю от жары, – с раздражением подумала она. – Не хочу я больше пить их микстуры. Надоело всё время спать».

Глаша накинула халат и подошла к темному окну. За стеклом всё так же сияла величавая и чистая луна. Снежная поляна искрилась от её яркого света.

– Господи, как хорошо-то! – вдруг подумала Глафира. – Ну, забери меня вновь, как тогда. Я побегу за тобой даже босая по стылому снегу, – горячо зашептала она. – Отчего ты вернул меня в этот мир? Я же в нём сойду с ума от скуки. Что ты сделал со мною? Наверное, за тем ужином ты дал мне вкусить какого-то яду, отчего моя душа теперь стала иною. Хотя, дело вовсе не в ужине. Это ведь случилось давно. В этой же бане, при жизни Володи. Или на лесной тропинке, в карете. Именно тогда ты и дал мне испить той отравы, которая изменила всё мое естество, превратив меня в распутницу и ведьму. В Вавилонскую блудницу. Да, этот яд проник в кровь и плоть, изменив навеки мою участь.

И ты, и Володя – вы оба… сводили меня с ума. Я не гожусь для спокойной жизни. Нет. Я переродилась для порока. И, вкусив его сладость, я не могу более жить в тишине и благости, словно монашка. Зачем я всем лгу? Бедный Сережа. Я не достойна его. Зачем я согласилась выйти за него замуж? Мне же тошно от его доброты. Потому что я иная. Володя правду тогда сказал обо мне, что я из тех, кто истово кается, а сама задирает подол юбки. Я блудница. Я грешница. И жизнь с таким человеком, как Сережа, для меня невыносима. Мне СКУЧНО с ним!

Она стояла и смотрела на луну, заливающую зимний сад каким-то тревожным и диким светом. Луна всегда сводила ее с ума… Она шептала и шептала слова собственного покаяния, размазывая пальцами горячие слезы.

– Мне тошно жить с этим святым человеком. Он скучен даже в близости. Когда я сплю с ним, то представляю совсем иное. Я представляю себе те сцены, о которых никогда и никому не расскажу даже на исповеди. Ибо любой священник признает меня тут же грешницей. Да, я порочна, – с вызовом произносила она. – Да, я отравлена. И это навсегда! И ничего уже невозможно изменить. А раз так, то забери меня отсюда! – шептала она, глядя в звездное небо.

В эти минуты она вспомнила ВСЁ. Сон, в котором был её полет с демоном. Она вспомнила и о том, как выглядит земля сверху, ее снежные поля и скованные льдом реки, её огнистые города и спящие под белым спудом села. Она вспомнила и о том восторге, который испытывала ее душа рядом с демоном. О том трепете, который вызывал каждый его взгляд.

– Неужели же этот, самый прекрасный и сильный человек в мире, мог держать меня за руку?

А дальше пошли воспоминания о своем недавнем сне. О тисках, плетке и поводке в банной горнице. Воспоминания обожгли ее душу приступом мучительного стыда. Но при всем этом по телу разлилась такая немыслимая сладость, что, не выдержав ее, Глафира стиснула зубы и, запрокинув голову, застонала от жгучего вожделения. Рука невольно коснулась промежности – она была настолько мокрой, что влага измочила ночную сорочку.

– Вот, как надо любить и хотеть, – шептала она. – С мужем у меня ни разу не было такого…

Пальцы касались набухших от вожделения сосков.

– Он часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо… Он – часть Владимира. Его лучшая часть. В Володе я любила именно эту часть, – Глаша зло расхохоталась и тряхнула длинными волосами. – К чему лукавить? Ведь я так легко поддалась соблазну лишь по причине того, что изначально была порочна. А бордель? Вспомни, как ты в нем оказалась? Отчего ты не прибилась к артели каких – нибудь рабочих? Вновь не попробовала стать швеёй? Не потому ли, что тебе нравилась та жизнь, в которой ты оказалась? Согласись, что жизнь дорогой куртизанки или содержанки богатого человека намного интереснее жизни швеи или прислуги. Разве не так? К чему? К чему все эти реверансы и игры в собственное целомудрие? Признайся, что ты не годишься в жены такому мужчине, как Мельников. А он, глупый, тешит себя мыслями о том, что совершил благородный поступок и спас тебя.

Она нервно заходила по комнате.

– Мне осточертело его слащавое благородство! Мне надоело чувствовать себя обязанной этому человеку. Я совершила ошибку, связав свою судьбу с ним! А дети? – она залилась слезами… – Я не должна была иметь детей! Самое обычное, что может случиться с любой женщиной – это рождение детей. Сколько умников и моралистов всюду твердят о предназначении женщины – рожать себе подобных. Плодиться… Но, боже, как же все это рутинно, долго и скучно. ТОСКЛИВО-то как!

В эту минуту у неё вновь закружилась голова. Качнулись в сторону стены.

– Как же здесь душно! – прошептала она. – Как мне душно здесь жить! Я не хочу тут оставаться! Виктор, забери меня к себе! Прямо сейчас! Умоляю… Я знаю, что ты не решишься, покончить с моим земным существованием. Что ты, что Владимир – вы оба намного благороднее меня. Вы правы, я должна быть вашей рабой, и находить сладость в ПОДЧИНЕНИИ. И я готова подчиняться таким, как вы. Но я вовсе не готова быть в подчинении своего слабака-мужа. Это – слишком большая жертва. Вы оба не решитесь, забрать меня к себе. Я должна сделать это сама! Я должна умереть для этого мира, чтобы воскреснуть рядом с вами.

Она выбежала из душной комнаты и проследовала по коридору в сторону прихожей. Хотелось, как можно скорее оказаться на морозном воздухе. К счастью, в коридоре не оказалось ни души. Все её близкие собрались в гостиной. Дворник устанавливал там Рождественскую ель. Слышался баритон Сергея, детский смех и голоса прислуги.

«Как им хорошо без меня, – зло подумала она. – Я должна умереть. Я хочу умереть. Мне не место среди них. Мне тошно… Мне невыносимо жить рядом с ними!».

Незамеченной она проскользнула по коридору и вышла в просторную прихожую. Рука нащупала в темноте сначала одну дверь, потом другую. В лицо ударил поток ледяного ветра. Стало холодно ногам и груди. Но Глаша с наслаждением вдохнула морозный воздух. Он до боли обжег горячие легкие.

«А тогда, когда он был рядом, мне не было холодно. Холодно, как сейчас. Когда-то в столице меня тянула к себе зимняя Нева. Но Таня не пустила меня в неё. Где же ты, моя верная Танечка? Вот уже больше года я не получала от тебя ни одного письма. Может, тебя уже и нет в живых? Тогда ты помешала мне уйти. Но сейчас мне никто не помешает. Я доберусь до Ветлуги и утоплюсь».

Она сделала несколько шагов по заснеженной дорожке, расчищенной прилежным дворником. Зубы стучали от холода. Её знобило. Пройдя аллею почти до конца, она свернула на поле, ведущее, к деревянному спуску над рекой. Ноги, обутые в легкие тапочки, увязали в глубоком снегу.

– Ничего, – шептала она. – Это сейчас мне холодно. Потом станет тепло. Мне станет всё безразлично. Как только я умру, он тут же подхватит меня. Он говорил, что я проживу очень долго, – хохотала она. – А зачем? Зачем?! Он полагал, что это будет решать сам Господь. Но разве не бывает так, что не Господь, а сам человек решает собственную судьбу? Разве не бывает так? Я пожила. Довольно с меня. Я здесь чужая. Я хочу к тем, кто любит и знает меня по-настоящему. Я устала…

Она сама не заметила, как потеряла тапочки и оказалась босой. От слабости и холода она упала на колени. Лунное безмолвие висело над сонной рекой. От черной полыньи струился пар. На ровном белом берегу не было ни одного живого следа.

«По этому девственному снегу сейчас проступят мои горячие следы, – с тоской думала она. – Мои последние следы в этом мире. И уже завтра их запорошит новая метель. Ни снег, ни песок, ни вода, ни трава не хранят долго ни одного человеческого следа. В этом мире всё тлен и гибель. И ничто не вечно под луной. Только сама луна вечна. И я иду к ней…»

– Нет, дети. Сейчас вы пойдете спать. А наряжать елочку мы будем завтра, вместе с мамой. Она еще немного отдохнет, а завтра уже будет совсем здоровой и выйдет из комнаты, – объявил всем Сергей.

Горничная Наташа подметала опилки и иголки, щедро разбросанные возле новой красавицы-ёлки. Дворник складывал инструменты в деревянный ящик, а дети играли на большом ковре. Они шалили и вовсе не желали идти спать. Новая гувернантка Ольга Александровна пыталась их утихомирить. Она раскраснелась и смеялась вместе с детьми. В этой предрождественской кутерьме не играл лишь один малыш. Это был младший сын Глафиры, Пётр. Он отчего-то сидел на ковре, рядом с разбросанными кубиками и не смотрел ни на елку, ни на братьев. Он смотрел на зимнее окно. Казалось, что малыш пристально вглядывается в яркий диск луны. И выражение его лица было далеко не детским.

Невидимый демон сидел в кресле напротив малыша.

– Пора, Петенька! Ты должен помочь своей маме. Кричи, что есть силы! – шепнул ему тихо Виктор.

Внезапно молчаливый малыш издал такой пронзительный крик, что все присутствующие в комнате разом вздрогнули.

Сергей ни разу не слышал, чтобы его младший сын так громко кричал. Он даже не умел еще разговаривать. И говорил лишь отдельные короткие слова.

– Мама! Мамам! Мама! – вдруг истошно закричал малыш.

Все голоса присутствующих отчего-то сразу утихли.

– Мамочка спит. Не кричи так, Петенька, – попыталась утихомирить его Ольга Александровна и взяла ребенка на руки.

Но он не переставал кричать и плакать. Он брыкался у неё в руках, словно маленький бесенок.

Сергей пристально посмотрел на сына. В груди отчего-то стало тревожно. Заныло сердце. Его обеспокоенный взгляд перехватила Наташа.

– Сейчас, Сергей Юрьевич, я схожу в комнату Глафиры Сергеевны и проведаю ее. Я была там недавно. Она крепко спала.

– Не надо. Я сам.

Пулей он выскочил из гостиной и тут же почувствовал холод. Входная дверь оказалась неплотно закрытой. Словно огромный и тревожный зверь, в груди проснулся необъяснимый липкий страх. Он бросился по коридору до комнаты жены и распахнул её. В спальне никого не было. Только в камине жарко горели дрова. Лунный свет озарял смятую пустую постель.

– Глаша! – крикнул он на весь дом. – Глаша, где ты?

И пока прислуга бросилась искать Глафиру по дому, Сергей, не одеваясь, устремился во двор.

Он подхватил ее на руки в нескольких шагах от черной полыньи.

– Глашенька, любимая моя! Да, что же ты делаешь?! – закричал Сергей. – Господи, да что же с тобой?!

Он крепко сжал ее в объятиях. Пальцы ощутили горячее и мягкое тело супруги, прикрытое лишь тонкой тканью ночной сорочки.

– Ты же простудишься! Что ты надумала!? – он тряс её за плечи, целовал в мокрое от слез лицо и прижимал к себе. – Господи, как я вовремя успел. Что ты надумала?! Грех-то какой…

– Сереженька, отпусти меня! Я давно во грехе. Мне не место рядом с тобою, любимый. Я порочна. Я не хочу больше портить тебе жизнь.

– Глаша, ты просто заболела. Немного захворала рассудком. Доктор сказал, что это нервы. Только нервы. Послеродовая меланхолия. Что ты поправишься. Как же я не углядел за тобой. Оставил тебя одну, – причитал он. – Если бы ни Петя, ты бы погибла, – сокрушался он.

Он подхватил её на руки и потащил по снегу в сторону обледенелых деревянных ступеней.

Через полчаса Глафира уже вновь лежала в своей кровати, укутанная с головой пуховым одеялом, а испуганная Наташа поила ее чаем с липовым цветом.

Переодетый в сухое Сергей, хмурым голосом давал прислуге распоряжения:

– Наташа и Руся, дежурить возле Глафиры Сергеевны по очереди. Глаз с неё не спускать ни минуты. Ни секунды! Вы слышали?! Все меня слышали?

– Да, – нестройными голосами отвечала прислуга.

– А вы, Ольга Александровна, поживите пока в нашем доме. Я прошу вас.

– Конечно, – поспешно согласилась высокая и сухопарая Ольга Александровна.

– До Рождества осталось несколько дней. Мне нужна ваша круглосуточная помощь. Ты, Тихон, запри на замки все двери, а ключ принеси мне. До отдельного моего распоряжения никто из дому не выходит. И не заходит. Кроме доктора. А я как раз поеду сейчас за ним.

Укутанная в одеяло Глафира, смотрела, не отрываясь, в одну точку и беззвучно шевелила губами. Заплаканная Наташа сидела рядом и, от избытка чувств и прошедших переживаний, гладила свою барыню по обнаженной руке. Время от времени в комнату заглядывала Руся и тихо интересовалась у Наташи, всё ли в порядке.

– Еще принести чаю? – громким шепотом спрашивала Руся.

– Нет, пока хватит, – шикала на нее Наталья. – Принеси винного уксуса.

– Хватит вам шушукаться. Не надо меня уксусом натирать.

– Да, я только тряпочку хотела смочить и на головку вам положить.

– Не надо…

– Ну, не надо, так не надо…

В комнате вновь повисла тишина, прерываемая мерным тиканьем часов.

Первой не выдержала Наталья.

– Глафирушка Сергеевна, это что же вы такое удумали? – плачущим голосом спросила она. – Да, на кого бы вы нас оставили? Во-он Сергей Юрьевич аж с лица весь сошел. Горе-то какое…

– Перестань, Наташа… – Глафира одернула руку и перевернулась на спину. – И без тебя тошно. И убери, наконец, от меня все эти одеяла и пуховые платки. Открой здесь лучше окна. Мне нечем дышать.

– Да, как-же… – угрюмо огрызнулась горничная. – Фрамугу чуток приоткрою, а одеяло не уберу. Сергей Юрьевич не велел. Он сказал, чтобы я вас отогревала и чаем отпаивала. Вся мокрая, да на мороз выскочила. Это же надо…

– Где он сам?

– За дохтуром поехал.

– Опять? Ничем мне его дохтур не поможет, – безразличным голосом промолвила Глафира и отвернулась к окну.

– Конечно, не поможет, – прошептал демон, который уже давно сидел в спальне нашей героини, но предпочел, как всегда, оставаться невидимым.

Демон расположился возле пылающего камина, в глубоком плюшевом кресле. Она не видела и не слышала его…

Он разговаривал сам с собой.

– И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это – томление духа; потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, тот умножает скорбь[6], – прошептал он. – Как бы высокопарно это не звучало, милейшая моя Глафира Сергеевна, однако, излишние познания сделали вас совершенно несчастной. Увы…

Демон встал из кресла и прошелся по комнате. Сначала он приблизился к окну. Тревожная луна уже сменила своё прежнее положение. Темное небо становилось бледнее. Близился холодный рассвет.

– Мне очень жаль, Глафира Сергеевна, что всё вышло именно так. Я думал, что мои чувства к вам и наши прогулки не смогут внести существенного потрясения в вашу душу. Я не собирался вам вредить. Я шёл на ощупь. Я не знал, как именно отзовется на то ваша бессмертная душа. Ведь так сильно я люблю впервые. Мне проще исчезнуть навсегда из всех миров, чем посметь навредить той, чья душа для меня теперь самая главная в этом подлунном мире. Так уж вышло. Я не могу себе этого объяснить – отчего случилось всё именно так. Где произошел тот главный сбой во всем миропорядке, который вызвал такие сильные чувства у демона тьмы – к ангелу света. Я знаю, вы считаете себя порочной, а для меня вы всё тот же – светлый ангел. Разве мог я, воспользовавшись вашим временным помешательством, болезнью и смятением, очернить вашу суть? Разве мог я позволить вам, покончить жизнь самоубийством? Взять на себя столь тяжкий грех? Нет, не мог. И Петенька, ваш славный Петенька, мне в этом помог. Но, даже если бы всё пошло не так, я нашел бы иной способ вас спасти. Я вытащил бы вас не только из ледяной Ветлуги, но даже из самой Преисподней. Знайте, что я стану теперь вас охранять до конца ваших дней. Я никогда не оставлю вас, моя родная. Но память вашу о моей любви и наших прогулках мне придется стереть. В этой жизни она будет вам только мешать. Увы, но вы забудете и лавандовое поле, и музыку великого Альбинони, которую я открыл для вас. Бетховена стирать не стану. Да, это и невозможно. Вы будете, как и прежде, играть на фортепьяно Лунную сонату. Но только плакать от неё вы более не станете, как прежде. А что касаемо Володьки, то запретить ему, видеть вас, я не смогу. Но я постараюсь ограничить его визиты к вам. Постараюсь. А для этого мне надо сделать еще одно важное дело. И вы в этом мне поможете.

Демон перенесся в некое, не совсем привычное для него пространство. Он перенесся в то место, где еще недавно находилась сама Глаша. Он перенесся в её сон.

Сначала он постоял на узкой тропинке, петляющей меж знакомого лавандового поля. Это было ЕГО поле. Но оно находилось в её сне. И здесь оно выглядело столь же прекрасно, как и в ЕГО мире. Лиловые, синие и бирюзовые цветы источали головокружительный аромат. Ровные воланы кустиков тянулись на многие версты. Но сейчас ему было не до любования собственной лавандой. Он шел по той же тропинке, которой еще недавно плутала ОНА.

Рядом с лиловым маревом он разглядел струи белого тумана. Он стелился прямо над полем, делая округу таинственной и невидимой глазу. Виктор сделал несколько уверенных шагов навстречу молочной дымке.

Зыбкое пространство просветлело, обозначив сквозь белые клубы деревянные бревна двухэтажного сруба. Он подошел ближе и увидела до боли знакомые очертания Махневской бани.

Цветочное поле отступило назад и растворилось в густой пелене тумана. Когда он обернулся, то увидела позади себя уже не лаванду, а воду Махневского пруда. Диск Селены золотил полоску, идущую от противоположного камышового берега до того, на котором стоял демон. Бесшумные волны набегали на кромку суши, облизывая плотный песчаник и мелкую осоку. Он сделал несколько шагов к дому. Справа проступили корявые стволы старой ветлы и несколько сосен со змеевидными и узловатыми корнями. Далее темнел лес. Он приблизилась к бане. Дверь в нее была чуть приоткрыта, но внутри оказалось темно. Не горело ни одно окно.

– Ну вот, я и нашел это место в вашем, Глафира Сергеевна, сне, – негромко произнес он.

Рука, облаченная в черную перчатку, нащупала деревянную ручку. Дверь тихо скрипнула. Внутри бани было еще темнее, чем снаружи. Потянуло сыростью. Демон медленно зашел внутрь.

– Как тут мрачно, – констатировал он.

Под потолком пискнула летучая мышь. Демон шугнул ее, и она вылетела в открытую дверь. Двигаясь почти наугад, Виктор проследовал в банную горницу. Здесь, как и при жизни Махнева, все так же располагался длинный стол, покрытый скатертью. На столе сиротливо стояла пустая тарелка, бокал и початая бутылка старого вина. Тут же высился подсвечник с тремя оплывшими свечам. Виктор щелкнул пальцами, и подсвечник тут же зажегся, растворив на время густую тьму. Виктор ухватил старую бутылку и посмотрел на оторванную этикетку.

– Люнель… – вздохнул он.

По рукаву побежал паук.

– Это сколько же времени прошло на земле, что здесь всё поросло паутиной?

Дверь в предбанник и парную и вовсе была забита так плотно, что долго не поддавалась. Виктор дернул посильнее, и она со скрипом отворилась, дыхнув ароматом лежалых березовых веников и можжевельника. Вместе с прелым запахом из парной потянуло ржавым металлическим холодом. Где-то монотонно капала вода.

– Брр… – только и сказал демон и передернул плечами.

Затем он взял в руки подсвечник и стал подниматься на второй этаж. Деревянные, некогда теплые и чистые ступени, теперь рассохлись и издавали жалобные стоны. Несколько досок почернело и рассыпалось под тяжелой поступью Виктора. Дверь на второй этаж была распахнута настежь. Мягкие половички, свернутые в рулоны, пылились в углу. От кровати остался лишь деревянный остов, похожий на сгоревший корабль без парусов. Кровать оказалась без матраса и перины. Грязный пол был густо покрыт слоем пыли. Здесь же валялись пустые бутылки и крошки старого табака. Шкаф, в котором некогда хранились плетки, был разломан. От «похотливых тисков» в углу осталось лишь пару досок. Уцелевшая часть диковинной конструкции лежала в виде обугленных деревяшек в камине. Во всем помещении было сыро, холодно и мрачно. И только луна все также отбрасывала на пол ровный прямоугольник белого света.

Демон щелкнул пальцами, и тут же, прямо из воздуха, появилось глубокое и довольно удобное темное кресло. Он с усталостью опустился прямо в него.

– А теперь я хочу видеть ЕЁ. Приведите мне её немедленно прямо сюда.

Глафира, убаюканная нескладной, но заботливой болтовней Наташи, вновь погрузилась в глубокий омут сна. Как только она осознала это, то тут же увидела себя стоящей возле лавандового поля. Рядом с ней все так же стелились клубы молочного тумана. Она не знала, радоваться ли ей вновь или печалиться. Не успела она о чём либо подумать, как её тут же окликнул чей-то знакомый густой баритон. Глаша обернулась, но никого не обнаружила на уровне глаз. Тот, кто окликнул ее, находился гораздо ниже. Она узнала этого человека. Это был слуга демона, карлик Овидий.

– Здравствуйте, Глафира Сергеевна, – волнуясь, произнес карлик.

– Здравствуйте, дорогой Овидий.

– Наш общий знакомый, демон по имени Виктор, уполномочил меня встретить вас и проводить в одно место.

– Какое место?

– Здесь рядом. Вы сейчас всё поймете. Можно мне взять вас за руку?

Он осторожно протянул короткую руку с массивной ладонью.

Глафира смущенно подала ему свою ладонь. Он аккуратненько взял ее и повел по узкой тропинке, петляющей меж лавандовых барханов. Впереди стелился молочного цвета туман. Как только они прошли несколько саженей, под ногами оказался песок. Глафира инстинктивно обернулась назад и увидела, что лиловое марево затрепетало в лунном свете и превратилось в темную и тихую воду Махневского пруда. Еще через несколько шагов показались знакомые очертания лиственничного сруба.

Глафира стала как вкопанная.

– Овидий, ну зачем ты меня сюда привел? – она вспыхнула от негодования и одернула руку. – Я не хочу быть там вновь. Скажи господам, что я не желаю их видеть.

– Нет, нет, Глафира Сергеевна. Там вас ждет один Виктор. Мой господин хотел поговорить с вами наедине.

– Ну, хорошо, – хмуро отвечала она.

Со скрипом отворилась тяжелая дверь.

– Осторожно, Глафира Сергеевна, здесь высокий порог, да и доски уже порядком подгнили. Давайте мне вашу ручку, я всё же провожу вас хоть немного в этой тьме.

Глафира ступила за порог знаменитой Махневской бани. И огляделась. В этом сне сруб выглядел иначе. Она узнавала и одновременно – не узнавала его. Теперь здесь всё казалось темным и мрачным. Сделав несколько шагов, она очутилась в банной горнице. Тусклый свет едва пробивался сквозь грязное и обметанное паутиной оконце. Стекло в раме давно разбилось и зияло в проёме острыми краями.

– Обождите, я зажгу свечу, – пророкотал Овидий. – А то мы впотьмах свернем себе шеи. Как же плохо, что вы без моих тапочек, моя королева, – вдруг посетовал карлик. Ступайте осторожно. Не израньте ваши нежные ножки.

В темноте раздался треск, и посыпались искры. Это Овидий с помощью огнива зажег свечу. Пламя дрогнуло. Комната озарилась хищным всполохом, высветив немного обстановку. Когда Глафира увидела, где она стоит, ей стало не по себе. В некогда уютной, теплой и приветливой горнице царило полное запустение. Теперь ей казалось, что она находится не в знаменитой и роскошной бане её кузена Махнева, а в чьём-то старом и заколоченном доме, в котором давно никто не живет. Стены во многих местах почернели от сырости и плесени. Пол тоже зиял пустыми провалами трухлявых досок. На столе сиротливо маячила пыльная бутылка непонятного цвета, а рядом с ней валялись осколки разбитой тарелки. Всюду висели тенета и паутинные сети. От омерзения Глафира поежилась.

– Пойдемте наверх. Здесь слишком всё уныло, – прошептал карлик. – Да и по ногам так несет холодом. А вы босая.

Карлик вел ее по рассохшимся ступеням. Пару раз она до боли уколола ступни. Когда она оказались на втором этаже, здесь было так же темно, как и внизу. За исключением того, что лунный свет, чуть затененный ночными облаками, струился из окна на тусклый и замусоренный пол.

Глаза плохо осваивались в темноте, а свеча Овидия потухла по дороге. Но Глафира всё равно почувствовала, что они с карликом уже не одни. Когда глаза привыкли к полумраку, она увидела в углу комнаты силуэт темного кресла и контур человека.

– Зажги свечи, – услышала она голос демона.

– Сию минуту, мой господин, – засуетился Овидий.

Он отпустил ладошку Глафиры и полетел к невидимой жирандоли со свечами. Через мгновение пространство озарилось мягким светом. Когда Глафира увидела всю обстановку, то изумилась видом и этой комнаты. На месте кровати, словно скелет огромного животного, торчал деревянный остов с ребрами раскуроченных досок и выжженным в угли провалом вместо матраса. Лишь абрис деревянной формы, некогда удерживающей массивный бархатный полог, напоминал о том, что когда-то здесь располагалась чистая и мягкая кровать. Знаменитая кровать Махнева, на которой он не единожды любил ее при жизни и во снах. Жалкие обломки являла собой и другая, некогда дорогая и диковинная мебель. Глаза искали шкаф с плетками и прочими атрибутами для плотских утех, но не находили его. Не было здесь и тех похотливых тисков, которые она недавно видела во сне.

– Не ищите их, Глафира Сергеевна, – тихо произнес демон. – Они давно поломаны и сгорели в камине. Время не щадит ничего в этом тленном мире. И только ваша память в прежнем сне оживила здесь то, что давно мертво. Ваша память наполнила всё былым смыслом. Память и эмоции.

Потрясенная Глафира молчала, вглядываясь в облик демона. Он сидел в кресле, закутавшись в темный плащ. И теперь Глаше казалось, что он выглядел намного старше, чем прежде. Его черные, словно угли глаза, внимательно смотрели на нее.

– Овидий, принеси еще одно кресло. Мы немного поговорим.

Через мгновение рядом с нашей героиней появилось довольно мягкое и роскошное бархатное кресло, вишневого оттенка.

– Присядьте, мой ангел. Я желаю побеседовать с вами.

Глафира смущенно присела.

– Глафира Сергеевна, я не поп и не священник, чтобы читать вам морали. Мне самому было бы интересно взглянуть на себя со стороны, если бы я решился побывать в роли моралиста. Хотя, не скрою, за многие века мне приходилось иногда играть и эти роли. И поверьте, что сам Демиург поставил бы мне оценку отлично за подобное лицедейство. Иногда я, властитель порока, поддавшись на время абсолютной степени самоиронии или злому сарказму, надевал на себя личину какого-нибудь блюстителя нравственных законов. О, такие тонкие игры под силу лишь тому, кто искушен в пороке до полной экзальтации. И в этом восхождении готов пойти от обратного – явить жалким людишкам цинизм фарисея, возведенный в степень крайнего абсолюта.

Демон встал и, чеканя шаг каблуками черных кожаных ботфортов, прошелся по комнате.

– Помните, как сказал Иисус в своих наставлениях? «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры»…

Демон горько усмехнулся.

– Не стоит мне купаться в словоблудии. Est modus in rebus[7]. Итак, дорогая моя Глафира Сергеевна, в моей жизни довольно лукавства во всех его проявлениях. Но самое странное для меня заключается в том, что в мире есть всего лишь одна душа, перед которой я не желаю, ни лукавить, ни играть никаких ролей. Увы, я непозволительно честен перед вами. И никогда не унижу вас ложью или ханжеством.

Он вновь смотрел ей прямо в глаза.

– Я и рад бы шутить и лукавить, как прежде, да не могу. Белые перья не позволяют. Они, знаете ли, всякий раз портят мою черную породу, прорастая тогда, когда я думаю о вас.

Он немного помолчал.

– А потому, Глафира Сергеевна, я не стану перед вами лгать. То, что приснилось вам накануне, не могло оставить меня совсем уж равнодушным. Как только развернулось всё действо с моим непосредственным участием, то одна из моих сущностей несомненно приняла в этом спектакле самое активное участие. Часть меня. Не самая лучшая, конечно же. Та часть, которая не могла причинить вам вреда. А могла лишь соответствовать запросу вашей души.

Глафира тут же вспыхнула и прикрыла ладонями пунцовое от стыда лицо.

– Сударь, уж не хотите ли вы сказать, что я сама руководила тем, что мне приснилось? Как могла я обречь себя на весь тот постыдный спектакль с моим участием? Разве человек волен, заказывать себе сны?

– И да, и нет.

– Ну, знаете ли, – он опустила руки и гневно посмотрела на демона.

– О, я прошу вас, mon ange, вы не должны этого стыдиться. И если вы решитесь связать свое после смертное пребывание с моей персоной, то я вам гарантирую много подобных спектаклей. Поверьте, в них нет ничего предосудительного. Ровно никакой крамолы. Вы еще так молоды, и ваша плоть, и ваша страсть, и наконец либидо здоровой женщины должно устраивать вам подобные спектакли. Если уж не в яви, то хотя бы во сне. Не смейте даже предполагать, что я вас стыжу или обвиняю в том, что было поистине прелестно и изящно. Да, что там! Всё, что вам снилось, было потрясающе. Я откровенно наслаждался нашим нечаянным триумвиратом – с вами, и с Махневым.

– Нет, это было ужасно… – твердила она.

– Глафира Сергеевна, природа наших снов отличается от всего того, что мы проживаем в Яви или после развоплощения. Сны – это самая путанная и самая нестабильная часть псевдо реальности. Это, если желаете, некая довольно зыбкая каверна, существующая лишь в моменте. Она довольно быстро рассыпается в прах, от которого даже ментальности никакой не остается.

– Зачем же тогда нам всё это снится?

– Одна из наших душевных оболочек в перманентном содружестве с материей тела иногда проигрывает нам некие варианты самых абсурдных сценариев.

– А как же тогда вещие сны?

– О, их значение слишком преувеличено. Любая явь становится вещей, если мы активно снабжаем её энергией наших мыслей. Воссоздаем некий ментальный каркас последующих событий. Любой «вещий» сон – это лишь зыбкая конструкция, которую мы укрепили желаниями, страхами и эманациями собственного духа.

– Как это всё сложно. Наверное, я слишком глупа, чтобы разобраться во всём этом. Ведь я и сейчас сплю и вижу вас во сне.

– Это – другие сны. Эти сны заказываю я сам.

– А сны Володи? – смущенно спросила она.

– Он тоже умеет заказывать свои сны. У него довольно сильная и старая душа. От того он и является моим любимым учеником. Ему доступно многое. То многое, что не под силу прочим. Но, он часто забывает о том, что получая здесь новый опыт, он всё же находится в моем полном подчинении. Да, и не только здесь. Я и в Яви часто курировал его. Я – его главный наставник во многих мирах. Уже давно.

– Я знаю это…

– Наверное, ты думаешь, что я стабилен и непоколебим в своей тёмной сущности?

Она пожала плечами.

– Нет, моя душа. Поверь, и я за многие века бывал изменчив. Во мне нет абсолютного зла. Я слишком далек от его чистейших квинтэссенций. Бывали времена, когда и я менялся своей сутью. Я ведь тоже Божий сын. Но я делаю свою работу. Я вечно служу Творцу. И так уж вышло, что последние несколько веков я нахожусь на стороне темных сил. Но время вечно, и относителен его ход. И кто знает, кем я стану потом.

Она удивленно смотрела на него.

– Девочка, моя, я вновь морочу твою светлую головку. Меня извиняет лишь то, что ты потом забудешь все мои откровения. Но, до определенного часа. Когда-нибудь ты многое вспомнишь. Тогда, когда придёт своё время.

– Вы так мудры, что я часто кажусь себе непроходимой дурой, – призналась она.

В ответ он рассмеялся.

– Душа моя, в этом нет ничего удивительного, я просто намного-намного старше тебя.

Она вздохнула и улыбнулась.

– Глашенька, я никогда не завёл бы разговор о твоём недавнем сне, если бы ни одно неприятное для меня обстоятельство.

– Какое?

– Это твои мысли о моем предательстве. И твои страхи. И неверие мне. В своем сне ты не раз высказала мысль о том, что я мог тебя подло обмануть. Ты мысленно упрекала меня во лжи. Что я тогда, на нашей прогулке, не смог быть с тобой в близости, как мужчина с женщиной, из-за обмана.

– Сейчас я так не думаю…

Виктор подлетел к ней и стал на одно колено. А после взял ее горячую ладонь в свои прохладные руки.

– Любовь моя, я знаю, что все твои страхи и неверие проросли не на пустом месте. Тебя не единожды обманывали – и люди, и обстоятельства. Ты слишком часто доверяла мужчинам, а после разочаровывалась в них самих, и в их поступках. И если бы негодник Володька прожил чуть дольше на этой грешной земле, то он еще не раз бы обрек тебя на самые жестокие разочарования. Я всё это знаю. И все же, мне убийственна любая твоя негативная мысль обо мне. На долгие годы я мечтал бы остаться в твоей памяти самым сильным, самым мудрым, самым смелым и самым всемогущим человеком. Хоть я и не человек вовсе…

– Но, это так. Вы и есть – самый-самый…

– Спасибо тебе, Глашенька.

Он нежно поцеловал ей руку и поднялся с колен.

– Сейчас я нахожусь в тяжких раздумьях, – медленно произнес он.

– Каких?

– Мне предстоит совершить очень неприятный для меня выбор.

– Какой же? – с тревогой спросила она.

– Вот уже несколько дней ты мечешься в бреду. Дошло до того, что тебя лечит местный эскулап, опаивая снотворным.

– Это Серёжа его позвал, – смущенно отозвалась Глафира.

– Дойдет, моя милая, и до того, что они пригласят в дом священников, дабы изгнать из тебя бесов.

– Вот как?! – зло расхохоталась она. – Ну, уж нет! Этого я им не позволю.

– Они не станут тебя спрашивать, mon ange.

– Нет!

– И знаешь, что самое печальное?

– Что?

– У них это получится.

– Почему? Разве ты не всемогущ?

– Потому, милая, что высшая правда сейчас находится на стороне твоего супруга. И что для меня вдвойне печально, так это то, что сие будет справедливо. В руках твоего благоверного сейчас Божий суд.

– Но…

– Не спорь. Он любит тебя, и у вас трое детей. И будут еще дети. И ты была бы с ним вполне счастлива, если бы Я сам и глупый Володька вечно не лезли в твою жизнь.

– Мне кажется, что я не люблю мужа.

– Нет, милая. Тебе сейчас это только кажется. Потому что ты слишком близко находишься ко мне. Ко мне, и ко Тьме. А Тьма так часто выглядит привлекательнее, нежели обычная человеческая жизнь. Та жизнь, которую ты должна полностью прожить. До остатка… Ибо даровал тебе ее сам Создатель.

Глафира вытирала пальцами слезы.

– Нет, это не любовь…

– Родная моя, любовь – это ведь не только страсть, поверь мне… Любовь бывает разной.

Она упрямо качала головой.

– Когда ты спала в душной комнате, я вспоминал слова мудрого Соломона: «И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это – томление духа; потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь…»

– Ах, опять это…

– Да, моя милая. Я показал тебе свои миры. Лишь часть их. И этого хватило, чтобы лишить тебя покоя. Я показал тебе свою любовь. Лишь часть её. И этого хватило, чтобы лишить тебя счастья.

– Но…

– Я вынужден стереть твои воспоминания обо мне. Сделать это ради того, чтобы ты прожила эту жизнь спокойно. И была рада тихому семейному счастью. Я сотру все воспоминания о моем Царстве и о наших с тобой прогулках. Я уберу у тебя из памяти даже музыку великого Альбинони. Её ты услышишь лишь после ухода.

– Ты и Бетховена от меня заберешь?

– Нет, и Бетховена и всех остальных оставлю, – усмехнулся он.

– И ты считаешь, что это справедливо? – спросила она, утирая слезы.

– Да…

– И Володю я тоже забуду?

– Нет, его ты будешь помнить. Ибо он обычный человек. И жил с тобою в одно время. Правда, я постараюсь, по возможности, пресечь его визиты к тебе, дабы он не смущал так часто твой покой. Ему просто будет некуда тебя водить.

– Как это?

– Сейчас ты всё увидишь. Идём…Только задержись здесь хоть на мгновение. Ты видишь эту комнату?

– Да.

– Смотри лучше! – он высоко поднял подсвечник. – И запоминай.

Неровное пламя выхватило из тьмы черные заплесневелые доски, рассохшихся от времени стен, оконную раму с выбитыми стеклами, пыльные углы, обильно поросшие тенетами, в которых роились то ли мыши, то ли ночные призраки. Осветило оно и щербатый грязный пол, усеянный обрывками старых газет, пустыми бутылками и окурками от папирос.

– Загляни в камин.

Глаша осторожно подошла к потухшему камину. Там, среди холодной и спекшейся кучки старой золы, она увидела черные ленточки обугленной плети и доски от знаменитых «тисков».

– Надеюсь, что тебе их не жаль…

– Нет…

– Я повторю, когда ты будешь со мной, то лишь наше собственное желание сможет остановить любой порыв бескрайнего воображения. И не одна мораль не заставит нас изменить наши планы. Вольным будет дана – воля. А ныне… Я решил покончить с этим. Да, простит меня великий царь Соломон. Я вновь процитирую одну из его премудростей: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать».

– О чём вы?

– Пойдем…

Он потянул её за собой – вон из этой печальной комнаты. Они спустились вниз по деревянным ступеням и, миновав столовую, очутились в темных и покосившихся от времени сенях. Когда он вывел ее на воздух, глазам стало светлее от луны, выскочившей из-за ночных облаков. Где-то рядом пел сверчок. И старые ветлы шевелили своими тонкими ветками, словно распущенными волосами. Глафира с демоном стояли напротив бани, а Овидий прогуливался чуть поодаль, по берегу Махнёвского пруда.

– С тех пор, как умер Володя, прошло не более семи лет, – произнесла она в задумчивости. – Неужели за эти годы баня настолько обветшала?

– Не думай об этом. Ты спишь сейчас, и мир яви от тебя далек. Но, поверь, что в яви она сейчас представляет не многим лучшее зрелище.

– Да, наверное…

– Я показал тебе крайнюю степень ее неприглядности, если бы она достояла до этого в Яви. Но и в яви ее ждет сейчас та же участь. И я её решил. Держи!

Словно фокусник, демон достал из-за пазухи огромный факел. И в это же мгновение факел вспыхнул ярким пламенем, озарив округу и часть леса, словно ярким днем.

– Держи его, – он протянул факел Глафире.

И только тут она заметила, что старый лиственничный сруб по всему периметру был обложен вязанками сухого хвороста и камыша.

– Поджигай этот злополучный Вертеп! – приказал он.

Она сделала шаг назад и замотала головой.

– Это твой сон. И в нем ты всё должна делать сама. Жги всё худое, что было связано с этим местом. Жги свои слезы, жги предательство, жги ревность, жги боль, жги страх и обиды! Жги свои страдания.

– Нет! – она зарыдала в голос. – Я не могу! Здесь ведь часто бывал Володя! А я любила его. Я и сейчас его люблю! Его и тебя! В нём – тебя. Ты был тоже тут! Всегда!

– Жги этот проклятый сруб! В твоей жизни ему не место. Я хочу, чтобы он сгорел дотла!

Она подошла к срубу и, прикоснувшись к снопу сухой травы, подожгла Махневскую баню. Она вспыхнула в одно мгновение. Едва Глафира успела отскочить, как пламя занялось уже на уровне второго этажа. Огненные языки взвивались к небу так, словно внутри дома находилось невидимое поддувало. Она пятилась от горящего сруба ровно до тех пор, пока её босые ноги не почувствовали холодную воду пруда. И в этот самый миг она проснулась.

– Глафирушка Сергеевна, пока вы спали, приезжал дохтур, – горячо шептала Наташа. – Он осмотрел вас спящую. Ручки потрогал. Чего-то там считал про себя. Слушал через деревянную трубку. Говорит, что жар спал, и дыхание, мол, чистое. Сергей Юрьевич обрадовался очень. Мы все боялись, чтобы вы себе легкие не застудили.

– Спасибо, Наташа… – проговорила Глафира слабым голосом.

– Вы пить хотите?

– Да…

– Может, молочка?

– Сделай мне чаю с земляничным вареньем.

– Сейчас! – Наташа сорвалась с места и побежала на кухню.

– Обожди, а Сергей Юрьевич где?

– Он с теткой своей Алевтиной Николаевной.

– Она разве у нас?

– Приехала вот недавно. Он в гостиной её принимает.

– Ладно, – Глаша откинулась на подушку. – Открой форточку. И не топите так. Уже гарью пахнет. Где-то пожар?

Наташа повела носом:

– Какой гарью? Бог с вами. Ничем тут не пахнет. Только вербеной и вашими духами.

– А мне кажется, что здесь всюду пахнет гарью. Что-то горело… Нет?

– Я сбегаю на кухню к Малаше, спрошу, может у нее что-то сгорело. Но я не чувствую.

Шустрая Наташа побежала на кухню, велеть Малаше, поставить самовар. Когда она пробегала мимо гостиной, то услышала тихий разговор, состоявший меж ее хозяином и его пожилой тетушкой.

Алевтина Николаевна выглядела довольно тучной женщиной, одетой в старомодное платье с кисеёй и пуховую шаль. Она сидела напротив Глафириного мужа с лицом полным скорби и поджатыми от возмущения губами.

– Ох, Сережа… Сережа. Не послушал ты меня тогда.

– Тётя, перестань. О чём ты?

– О чём? Будто не знаешь, – зашипела она. – Помнишь, я говорила тебе, не женись ты на этой профуре.

– Тётя, при всем уважении, я попрошу не называть мою супругу всякими непристойными словами.

– Непристойными? Да, для неё они в самый раз! – зло отозвалась женщина. – Я же тогда еще наводила о ней справки. О том, кто она есть такая.

– Прекрати. Опять ты за своё?

– Она и замужем-то давненько успела побывать. А стало быть, не невинна. Тебе что, разве девушек непорочных было мало? Каких красавиц я к тебе сватала. Что только Малиновская стоила. Да и состояние у неё было. А ты?! Будто чёрт в тебя вселился.

– Прекрати, она мать моих сыновей.

– Эвона диковина-то какая! Нарожала она… Дело-то нехитрое – детей народить. А только жизнь твою она испортила. Мне одна хорошая знакомая недавно рассказывала о том, что, дескать, твоя Глашка, – Алевтина перешла на шепот, – в доме терпимости жила. Билетной проституткой работала. Вот как!

– Врёт твоя знакомая, – покраснев, отозвался Сергей.

– Не врёт. У нее и свидетели есть. Знавали, как ездила она по нумерам. В мехах и шелках ходила. Любовники ей щедро платили. Не тебе чета её содержали. Миллионщики! Куда тебе-то до них-то? Вот откуда её манеры, спесь, и баловство!

– Ну, что ты такое несешь! У Глаши прекрасное институтское образование. И она сирота с младых лет. Откуда ей быть избалованной?

– Говорю же, откуда. Проститутка она бывшая! А ты детей с ней зачал! Дурак ты, Сережа! Уж прости меня за прямоту! – тетка аж привстала и перекрестилась. – Она и сейчас, наверное, полюбовников втайне имеет.

– Да, когда же?! Она целыми днями с детьми.

– В город же ездит иногда?

– Одна? Редко очень.

– Ох, было бы желание.

– Тетя, я прикажу накрыть нам чаю.

– Что-нибудь покрепче есть у тебя?

– Есть. Что желаешь? Вина? Есть рябиновка неплохая и клюквенная настойка.

– Чистой водки пусть принесут. И закуски к ней. Я вся в расстройстве. Выпью рюмочку, тогда и успокоюсь.

Пока Сергей давал распоряжения Русе по поводу ужина, тетка, откинувшись в кресле, принялась раскладывать карточный пасьянс. Когда Глафирин муж вернулся, она продолжила свой разговор.

– А что докторишка-то твой говорит?

– Сказал, что, как и тогда, не видит ничего серьезного в её состоянии. Говорит, что это – нервы. Еще микстур разных прописал. Легкие послушал, – бледный от усталости Сергей рассказывал тётке о состоянии Глафиры. – Ничего, поправится.

– Конечно, поправится. Что с ней сделается? Она, вон как, вся раздобрела после третьих-то родов. Будто сдобная булка на опаре.

– Ничего, ей идет, – отмахнулся Сергей. – Она красавица.

– И помилуй, какие у неё нервы? Живет, словно у Христа за пазухой. Как сыр в масле катается.

– Тётя, да перестань ты злиться!

– Злиться? Ох, Сережа, послушай моего совета: держи жену в строгости.

– Да, что я сатрап что ли? Я ведь люблю её больше жизни…

– Ну и дурак! Вот она сразу поняла, что ты дурак и окрутила тебя.

– Да, не окручивала она. Это я за ней по всем городам и весям таскался.

– У-у-у, слушать такое тошно. Как же ты себя потерял-то. А еще офицер! Она в церковь-то у тебя ходит?

– Ходит. Но, нечасто. Наш приход сейчас на ремонт закрыт.

– Ты вот, что. Пока она хворает, пригласи-ка нашего батюшку Матвея Никодимыча. Ох, и суровый он батюшка. Пусть обряд изгнания бесов над ней проведет.

– Тетя, что ты такое несешь? Вроде и не пила еще…

– Конечно, тётка старая же у тебя, глупа стала. Так?

Она наклонилась к самому лицу Сергея и, обдавая его приторным запахом монпансье, прошептала:

– Пригласи попа, говорю! Пригласи прямо в дом, с кадилом. Пусть всё здесь святой водой окропит. И Глашку твою тоже окропит. Чует мое сердце, что грешница твоя Глашка. Была бы порядочная, так не бегала бы по ночам в одной рубахе, да по морозу. Сейчас, перед Рождеством, вся нечисть по земле блукает. И кто одержим нечистым, тот и блажит.

Через четверть часа, выпив водки и закусив ее холодной телятиной и солеными груздями, осоловевшая тетка продолжала:

– Я дело говорю, Сереженька. Веди попа. Доктор твой дурак малахольный. Такой же, как и ты! Нихрена вы, мужики, не понимаете в таких делах. Не доктора тебе нужны, а святая вода! Ведьма твоя Глашка. Как пить дать – ведьма! И блудница…

Сергей, отмахнувшись от слов тетки, молча, опрокинул в себя рюмку водки.

А теперь, мои дорогие читатели, мы вновь наконец-то увидим нашего незабвенного Владимира Ивановича Махнева.

Насколько вы помните из предыдущей части нашей странной истории, Владимир вместе со своими верными друзьями едва сумел вырваться из очередной скверной истории, которая грозилась обернуться для него и его товарищей настоящей бедой.

Как только Владимир, Макар и Родион оказались в знакомом ресторанчике, Владимир тут же присел на стул и, закрыв глаза, отогнал мысленно свой навязчивый мираж. Стены ресторана дрогнули, покрывшись зыбкой рябью и, колыхнувшись в воздухе, улетели в неизвестном направлении, вместе с резвыми официантами, черным роялем, немолодой певичкой, голодной публикой, тарелками, столами, блюдами, борщами, котлетами, антрекотами, салфетками и даже пальмами в кадках. Растворились и выветрились и все кухонные ароматы. Столовая нашего героя приобрела собою прежний, знакомый всем нам вид. Лишь в камине уютно потрескивали сухие дрова.

– Ну как, други мои? – не без ехидства произнес Владимир. – Надеюсь, теперь-то вы сыты?

– Сыты, Володя! Еще как сыты, – ответил Булкин. – Ты того… Знаешь, лучше нас в этот ресторан больше не води.

В комнате повисла тишина. Первым ее нарушил Травин.

– Да, господа, лихо нас, однако, помотало…

– Да уж… – вздохнул Макар. – Твоя правда, Родион Николаевич.

– И, главное – чёрт знает, где мы все были.

– Ну, главный-то Чёрт точно обо всем знает.

Все трое переглянулись и дружно рассмеялись.

– И как хорошо, что мумии эти в небо улетели.

– Да уж. Скатертью им дорога.

– Хорошо, что нам Полин и Василий Степанович помогли. Боюсь даже думать, чтобы с нами сталось без них.

– Это точно.

– Спасибо, Володя, за гостеприимство. Я, наверное, пойду, – Травин нерешительно привстал.

– И я тоже домой схожу. Посплю немного, – согласился с ним Булкин.

– Я и рад бы вас удержать, да, признаться и сам еле языком ворочаю, – зевая, отвечал им Махнев.

На этом наши приятели и распрощались. Как только за гостями закрылись все двери, Владимир почувствовал, насколько сильно он устал. Он медленно поднимался на второй этаж, сбрасывая на ходу свою одежду. Усталые ноги с наслаждением скинули отяжелевшие штиблеты. А после он нырнул в свою прохладную постель. И моментально забылся крепким сном.

Во сне он вновь с удивлением увидел Глашу. Это был очень странный, хотя и весьма возбуждающий сон. В сновидении он находился в своей знаменитой бане. И в этой бане была Глафира. Но, помимо Глафиры, с ними находился и некто третий. Это был его учитель, демон по имени Виктор. Как только Владимир окунулся в атмосферу этого сна, он тут же изумился его крайне похотливому содержанию. Часть его души пыталась протестовать при виде откровенного разврата и унижений Глафиры. Но, как это часто бывает во сне, он вовсе не противился его течению. И даже не пытался изменить его дерзкий до невозможности сценарий. Мало того, ему нравился этот сон. Он вновь почувствовал себя таким, каким бывал часто при жизни.

Глафира в этом сне была до неприличия развратна, хотя всем своим видом пыталась доказать, что это не так. Но тут же выдавала себя с головой. А он и его учитель этим весьма неплохо пользовались. Он с наслаждением упивался каждым мгновением этого видения, но вдруг ощутил довольно сильный толчок в бок. От этого бесцеремонного толчка он и проснулся.

Рядом с ним, прямо на краю кровати, сидел его вездесущий Архонт собственной персоной и довольно бесцеремонно толкал его в бок.

– Ну, нет, – сонным голосом протянул Владимир. – Зачем вы меня разбудили? Я сейчас видел такой сон… Мы с вами Глашку… Вдвоем… А она стояла в тисках. Покорная… И как только наступила моя очередь, вы меня зачем-то разбудили. Это несправедливо.

– Значит, ты не успел?

– Нет, конечно, – обиженно произнес он. – Между прочим, ей было мало. Она и меня хотела следом.

– Замолчи! – грозно одернул его Виктор и плеснул в лицо стаканом воды.

После этого Владимир окончательно пришел в себя.

– Что это я? Приснится же такая пакость. Я не виноват, – растеряно произнес Владимир.

– Я знаю. Это был не твой сон.

– А чей же?

– Мне некогда тебе объяснять. Да, я и не считаю нужным это делать. Не твой и всё… – хмуро отозвался Виктор.

Только сейчас Владимир заметил, что его патрон отчего-то выглядел неважно. Одет демон был в темный, наглухо закрытый плащ. Волосы его висели черными и неопрятными прядями. На голове была нахлобучена старая шляпа. Лунный свет озарял лицо учителя. И Владимир с удивлением обнаружил, что демон значительно состарился. Перед ним сидел вовсе не молодой мужчина, а человек в летах. Лунный луч задержался на волосах Виктора. Среди темных прядей Владимир заметил явную седину.

– Что с вами, патрон? Что-то вы неважно сегодня выглядите. Вы из-за египтянки что ли на меня рассердились?

– Кого? – так же хмуро отозвался Виктор.

– Из-за того сердитесь, что мы Нефтиду снова в Египет отправили?

– Какую Нефтиду? – не понял демон.

– Вот те раз! Неужто забыли наше недавнее рандеву в Древний Египет?

– Куда? – бесстрастно и отрешенно переспросил демон.

– Как же… – от изумления Владимир сел и опустил ноги на пол.

– Ах это… Вспомнил. А что ты там про ведьму египетскую сказал?

– Да, мы её того… На небо отправили, – робко ответил Махнев.

– Да? Ну и правильно, – равнодушно констатировал демон.

– И вы не сердитесь на меня за это?

– За это? Нет…

– Ох, аж от сердца отлегло.

– Не егози, Махнев. Как я могу сердиться на тебя из-за кулька костей в бинтах?

– Я не узнаю вас, патрон. Да, что случилось-то?

– Ничего. Собирайся.

– Куда? – опешил Владимир и со страхом уставился на демона.

– Да, не трясись. Здесь недалеко. А впрочем, зачем тебе и собираться. Закрой глаза, и мы тут же окажемся на месте.

Владимир исполнил требование демона. Он закрыл глаза. И почувствовал, как какой-то невидимый вихрь перенес его в совсем иное пространство. Ноздри с наслаждением втянули свежий воздух, напоенный ароматом лаванды, озерного песка, старой ветлы и высоких сосен.

– Открывай глаза, – сухо приказал демон.

Владимир приподнял веки и обнаружил себя, стоящим возле знакомого деревянного сруба – его знаменитой бани.

– Зачем мы здесь?

– Махнев, это твоя баня. Баня из твоих снов.

– Я знаю…

В мире Яви она тоже всё еще стоит. Пока стоит. Но ей недолго осталось… Сначала я должен уничтожить её в твоем сне.

– Вот как? А зачем вам это? Разве она кому-то мешает? – напрягся Владимир. – Она ведь теперь совсем иная. Мы просто в ней встречались с Глафирой Сергеевной. Вот и всё. Неужто я даже во снах не имею права хоть немного отдохнуть?

– Она не мне мешает.

– А кому?

– Она мешает ей, – с грустью отозвался демон. – Ей мешают любые воспоминания о тебе и обо мне.

– А причем тут вы, патрон? При всем уважении к вам, это лишь дело моё и Глаши.

– Замолчи! – прервал его демон. – Не риторствуй впустую. Ты так еще и не понял до сих пор, насколько мы все связаны?

– А может, вы преувеличиваете? Нет, я, конечно, всегда находился под вашим влиянием. Но, причем тут моя любовь?

– Это ты не причем, жалкий человечишка, – тихо отозвался демон. – Лучше не зли меня, чтобы я не прихлопнул тебя, словно комара. А еще лучше – я могу запереть тебя самого в этой бане и поджечь её. Разве это не будет твоим славным и вполне достойным концом? Я даже закажу статейку в местных газетах с заголовком «Развратник из Нижнего Новгорода сгорел в собственной бане. Собаке – собачья смерть!». А, каково?

– Пойдет! – зло отозвался Владимир.

– Вот и я тоже думаю, что пойдет. А можно написать чуть высокопарнее: «Погиб поэт, невольник чести. Пал на пожаре, в собственном поместье» А так, нравится?

– И так нравится! – крикнул Владимир.

– Я могу сотни прекрасных заголовков на твой счет придумать. А после того, как от тебя останется кучка грязного пепла, я развею его над Ветлугой. Аккурат в том месте, где еще недавно хотела утопиться твоя Глашка.

– Глаша хотела утопиться? – Владимир побледнел.

– Представь себе…

– Я не буду ее больше сюда звать.

– Конечно, не будешь. Потому что будет некуда. И никаких шаров от вашей любви здесь больше не будет летать. И цветы из стен не станут более расти. И Лунная соната звучать не будет.

– Хорошо… – с унынием отозвался Владимир. – Вы и меня здесь сожжете?

– Ты точно идиот. Я, похоже, всё время переоценивал тебя. Твои умственные способности. Как можно повторно убить того, кто уже убит?

– Ну, не знаю…

– Махнев, я жутко устал. Я не стану больше с тобой объясняться на эту тему. По крайней мере, не сейчас. Сейчас мне надо, чтобы ты сжег эту баню. Дотла.

Откуда-то, будто из-за спины, демон достал горящий факел.

– Держи его… Я мог бы сжечь его самостоятельно, но эффект будет иным. Это – твой сон, и в нём ты – хозяин. Иди и поджигай.

Владимир вздохнул и взял факел.

– Жги. А всё прочее потом.

Наш герой приблизился к стенам своего любимого сруба. В нос ударил родной аромат лиственницы. Ему показалось, что стены жалобно вздохнули. Взгляд зацепился за стык двух, плотно подогнутых и крепких еще бревен. Меж ними пророс зеленый стебелёк с бутоном. Он узнал его. Это был один из тех цветов, которые выросли в их с Глашей сне. Цветок рос прямо на глазах. Он был настолько свежим, что на его нежных лепестках проступили капли хрустальной росы. Владимир отпрянул от стены – она очень быстро стала покрываться охапками этих удивительных цветов. От каждого соцветия полетели стайки бирюзовых бабочек.

– Я не могу! – крикнул демону Владимир.

– Поджигай, я сказал!

– Они живые, и дом этот тоже живой.

– Хватит антимонии разводить. Все эти цветочки растут из твоего сознания. Их нет в реальности. В реальности здесь есть лишь старые трухлявые бревна.

– Но я-то их вижу!

– Я тоже много, что вижу. Но это не значит, что всё это существует в Яви. В Яви и меня самого-то часто нет. И тебя там тоже сейчас нет… Поджигай!

Владимир вновь со слезами приблизился к бане и, зажмурив глаза, поджег сухую траву, щедро устланную вдоль завалинки. Пламя мгновенно охватило всё строение. Владимир отпрянул от горящего сруба.

– Все! Теперь можешь идти, – хмуро отозвался демон.

Он стоял рядом с Владимиром и смотрел на яркие языки пламени. В его смоляных глазах отражалось целое сонмище огня. И в эти минуты они казались страшными.

– Куда мне идти?

– Убирайся, я сказал.

Владимир попятился. Ему почудилось, что изнутри деревянного сруба доносится волшебная мелодия Бетховена. Она звучала едва слышно. Но все-таки он явственно слышал её. Как слышал и стоны. Они доносились от деревянных стен, покрытых тонкими стеблями и живыми бутонами нежных цветов.

А дальше пространство дрогнуло, и он полетел в какую-то неведомую, темную пустоту. Очнулся он у себя в кровати.

Нижегородская губерния, недалеко от села Махнево.

– А в Явь я сам хожу тогда, когда этого только пожелаю, – тихо и зло произнес Виктор, переместившись совсем в иное пространство.

А перенесся он в трактир, находящийся при постоялом дворе, в пару вёрстах от поместья дворян Махневых. В этот самый трактир, помимо залетных и почтовых карет, часто наведывались местные любители приложиться к хмельной браге или полугару. Для тех, у кого водились денежки, здесь подавали вина подороже. Но это случалось крайне редко, ибо завсегдатаи данного заведения были люди небогатые, умеющие экономить каждую, с трудом добытую копейку. Этим трактиром владел некто Мясников, разбогатевший вольноотпущенный крестьянин.

На дворе крепчал декабрьский морозец. Вечерело. Синяя мгла опускалась на белые поля и долы, раскинувшиеся вокруг на многие тихие версты. Рядом с постоялым двором Мясникова стояла небольшая деревенька, домов в тридцать. Одному из жителей этой деревни, некому Захару Рябому не спалось. Накануне, изрядно накушавшись водки со своими тремя дружками, он проспал ровно до обеда. А проснулся уже тогда, когда по земле поползли унылые зимние сумерки. Голова трещала с похмелья так, словно по ней стучали огромным молотом. Во рту едва ворочался распухший и шершавый язык.

«Как тяжко-то! – думал Захар. – Где-то же должна у нас в доме быть брага. Вроде, в подполе оставалось еще пол бутыли».

– Аксинька! Где ты, окаянная? Принеси мне опохмелиться, – мочи нет, башка как гудит. – Аксинь! Ты слышишь меня?

Ответом была полная тишина. Лишь в соседней комнате щелкнули половицы.

– Аксинька, мать твою! Оглохла что ли?

Он соскочил с топчана и еле удержался на месте, чтобы снова не упасть. Стены, пол и потолок завибрировали в такт ударам в голове. Пошатываясь, он выпрямился. Судя по всему, его зловредная женушка ушла к соседке или к сестрам, в соседнюю деревню.

– Вот же пройдоха, – зло прошептал он. – Всё шляется где-то. Не иначе мне кости моют. Когда нужна жена рядом, её никогда нет.

Он вышел в соседнюю комнату, соединенную с кухней. Подошел к столу. Прикрытый льняной салфеткой, здесь лежал остывший ужин – несколько отварных картофелин, пара соленых огурцов, кувшин с простоквашей и краюха хлеба.

От еды привычно мутило.

– Хорошо, что хоть огурцов из погреба достала. Мне хоть туда не лезть. Ан нет, лезть-то всё одно придется. Там бутыль с брагой оставалась.

С отвращением глядя на еду, Захар откусил соленый огурец и, поморщившись, с хрустом его прожевал. Тошнота вновь подкатила к горлу.

– Хоть бы квасу, дура, поставила. Что мне её простокваша…

Охая и сквернословя, Захар откинул половичок и потянул крышку подпола. Тяжелая половица, ударив кольцом, со стуком отворилась. В нос ударил сырой запах картофеля, репы и кислой капусты. Он стал осторожно спускаться по ступеням. Пару раз босая нога ступала мимо, и Захар едва удержался, чтобы не полететь вниз. Когда он добрался до ледяного пола, его начал бить озноб. Надо было хоть сапоги натянуть. Стынь-то какая, думал он. Чертыхаясь, он нащупал за ларем вожделенную бутыль с брагой, но когда взял ее в руки, то чуть не зарычал от горя. Бутыль оказалась подозрительно легкой. И тут он вспомнил, что уже выпил всё содержимое. Выпил еще третьего дня, когда пьянствовал вместе с кумом. Он опрокинул бутыль и направил ее к горлу. Пара глотков все же плескались на самом дне. Цедя их ртом, словно живительную влагу, Захар высосал все остатки хлебного пойла. Высосал, причмокнул и снова выругался.

Голова все так же болела, но как ни странно немного прояснилась. Захар с трудом выбрался наружу и захлопнул крышку погреба. А после он разыскал валенки, полушубок и стал собираться в трактир.

«Схожу к Мясникову, – думал он. – Там у него купцы сейчас стоят. Авось подадут мне стопку водки перед Рождеством».

Он выкатился из сеней и упал в рыхлый снег.

– О, как намело, – подумал он. – Надо снова двор чистить, а то Аксинья браниться станет. А вот поправлю здоровье и почищу зараз к ее приходу.

Через четверть часа он подходил к трактиру. Стряхнув снег с валенок, Захар поднялся по ступеням добротного крашеного крыльца. Рванул на себя дверь, в лицо ударил запах жареного борова и печеного хлеба. Захара замутило еще сильнее. Чего они борова невыложенного жарят, подумал он с отвращением. Не иначе кухарка опростоволосилась. Видать, всучили на базаре негодное мясо. Да и пост нынче. Зачем вообще эдакую гадость жарить?

В зале было мало народу. Человек шесть. Не больше. Он быстро разделся и присел за свободный столик. Захар опасливо оглядывал посетителей. Ему надо было, чтобы в трактире непременно началась пьянка. Тогда бы он незаметно подсел к столу и выпил бы на дармовщинку. А если бы повезло, то и закусил бы опосля. Но нынешняя обстановка совсем не предполагала никаких пьянок. За столами люди сидели по одному и чинно вкушали постные щи и кашу. Лишь только двое мужиков с окладистыми бородами сидели рядом и обсуждали какие-то дела. При этом они неспешно закусывали солеными рыжиками, домашней колбасой и пирожками. Была на их столе и водка – в пузатом и запотевшем графине, а рядом с ним красовались пустые синие лафитники.

Захар с вожделением посмотрел на их трапезу и сглотнул набежавшую слюну:

– Эх, сейчас бы мне весь их графинчик. Тошно-то как… Где бы выпить? – прошептал он. – И в кармане, как назло, вошь на аркане. Сейчас хозяин увидит, что я просто так сижу, и выгонит в шею.

– Я не помешаю? – услышал он приятный мужской баритон возле собственного уха.

Захар поднял голову и смутился. Напротив стола стоял высокий, опрятно одетый мужчина в добротном и модном костюме из тонкого черного сукна и белой манишке. Причесан сей господин был на иностранный манер. Роскошные темные кудри были зачесаны назад и поблескивали в полумраке глянцем вороньего крыла. Откуда он здесь такой взялся, с тревогой подумал Захар. Что-то я не видел его, как вошел. Да и дверь входная, вроде, не хлопала.

– А я на кухню, знаете ли, отлучался, – пояснил господин. – Сказал кухарке о запахе. Негоже, чтобы в трактире такой чад сальный стоял. Они мясо свиное выбирать не умеют.

– Ага, вот и я говорю. Воняет так, что аж чертям тошно.

– Вот-вот, – подхватил господин.

Он ловко присел напротив Захара.

– Как вас зовут?

– Меня-то? – Захар аж вспотел от волнения. – Захаром Платоновичем кличут.

– А меня Виктором, – тут он на мгновение задумался, а после с улыбкой добавил – Виктором Петровичем.

– Очень приятно…

– Захар Платонович, а как вы смотрите на то, если я вас угощу Смирновкой или Клюквенной наливочкой?

– По-лож-жи-тельно, – краснея и заикаясь, отвечал Захар.

– Голубчик! – окликнул он полового мальчишку. – Заказы ты принимаешь? Или официанта нам позовешь?

– Официант у нас только летом работает, – медленно отвечал прибежавший с кухни рыжий мальчишка.

Он тоже с удивлением таращился на напомаженного господина в черном костюме и думал, что это за важная птица к ним прилетела – не иначе из самой столицы. Отродясь здесь таких франтов не бывало.

Господин, осмотрев неопрятный фартук мальчика и его стоптанные сапоги, поморщился и произнес:

– Значит, это ты у нас за официанта?

– Да, я, – мальчишка шмыгнул веснушчатым носом. – Я буду ихним племянником. Вот и работаю на кухне.

– Ихним, это, стало быть, племянником купца Мясникова?

– Его самого… – протянул мальчишка.

– А скажи-ка мне Гриша, тебя ведь Гришей зовут? Я угадал?

– Да, – удивленно кивнул мальчик.

– Скажи, что у нас сегодня на ужин?

– Щи с капустой на постном бульоне, – принялся называть Гриша. – Щи на свином бульоне…

Но столичный франт перебил его:

– Про свиной бульон мы уже все догадались, – он вновь брезгливо поморщился. – А есть что-то из закуски?

– Есть кровяная колбаса, пироги с рыбой, гусь вчерашний, грузди соленые, каравай свежий.

– Хорошо. Принеси-ка нам груздей полную миску, пирогов с рыбой, гуся и свежего хлеба. А пить мы будем…

Тут он вопросительно посмотрел на Захара.

– Принеси-ка нам хорошей водки графин. И графин клюквенной настойки.

Через несколько минут расторопный мальчишка перевернул на столе скатерть и подносил новому господину заказанные блюда. Из-за ситцевой занавески за всем этим действом наблюдала толстая стряпуха.

– Ох, не к добру к нам этого франта занесло. Не иначе чиновник столишный, али ревизор какой, – качала она крупной головой.

– Гришка, ты подай им всё самое лучшее. Мясо я посвежее порежу. То, что для хозяев варила. А груздей в светлом бочонке черпани, – командовала она.

Вскоре стол был уставлен тарелками с нехитрыми закусками, но рядом с ними стояло, то главное, ради чего Захар в эти минуты заложил бы собственную душу. Это была водка.

Новый знакомый, сверкнув дорогим перстнем, тонкими пальцами ухватил графин и разлил по граненным лафитникам холодную водочку. Захар смотрел на это действо с таким умилением, что даже прослезился от наплыва неожиданной благости, свалившейся на его дурную голову.

– Ну-с, давайте выпьем за знакомство? – с улыбкой предложил Виктор Петрович.

– Да-с, пожалуй, – выдохнул Захар и трясущимися руками ухватил вожделенный синенький лафитник.

Мгновенным движением он опрокинул его полностью в себя и зажмурился. Внутри потеплело. В голове постепенно перестали звенеть колокола и биться о наковальню тяжелые молоты. Стало так хорошо, что даже зачирикали невидимые глазу птички.

– Угощайтесь, – предложил Виктор Петрович.

– Благодарю, – смущенно отозвался Захар и, ухватив вилку, потянулся за груздем, оплывающим тягучим рассолом.

А после им был съеден и кусок пирога с рыбой и гусиная шейка.

Захар на глазах оживал и розовел от удовольствия.

Новый знакомый тоже что-то жевал. Но, как показалось Захару, делал это медленно и без особого аппетита.

– Еще по рюмочке? – предложил он.

Захар смущенно кивнул и выпил еще рюмку.

– А что летом-то у вас хорошие покосы? – неожиданно спросил гость.

– У нас-то? О-го-го! Коли лето не засушливое, и дождичек вовремя пройдет. Трава хорошая. Мы ее несколько раз за лето косим. Не голодает скотина. Хорошая трава. И клеверу много.

Он раздухарился и сам уже потянулся за графином, решив самостоятельно налить себе и третью рюмочку водки. И тут случилось неожиданное. Неожиданная и совсем неприятная вещь. Черноволосый франт вдруг перехватил запястье Захара и аккуратно взял графин с водкой в собственные ладони, а потом отставил его подальше от нашего несчастного пьяницы. Захар так и застыл в недоумении. А после дурашливо рассмеялся и покраснел, словно рак.

– Простите, – пробормотал он.

– Ничего-с, – спокойно ответил его новый знакомый.

А после он напряженно молчал, а Захар в нелепом унынии рассматривал узор на старой скатерти.

– Вы думаете, что я пожалел вам водки? – наклонившись к Захару, молвил он. – Коли так подумали, то вы ошибаетесь. Мне не жалко. Но вы должны быть сейчас достаточно трезвым.

– Я? – с лица Захара не сходила глупая улыбка. – Кому должен? Зачем?

– Я не стану, Захар Платонович, ходит вокруг да около. Я налью вам и ни одну рюмку водки, а подарю ящик отличнейшего французского бурбона. И дам в придачу кошелек, полный червонцев…. Если вы исполните одну мою просьбу.

– Какую? – заикаясь, спросил Захар.

«Не иначе, он потребует кого-нибудь пришить, – лихорадочно думал он. – За яшик-то заморского вина. Он сразу мне не понравился. Больно чистенький и блестит, словно сосуля по весне…»

– Никого убивать не надо, – прошептал столичный франт, наклонившись к самому уху Захара. – Мне нужно, чтобы вы подожгли один старый дом.

– Старый? С людьми? – испуганно переспросил Захар и перекрестился.

– Без людей.

– Это какой же? У нас здесь нет заброшенных домов. Одна сараюшка на краю деревни есть. Та заброшенная. А все остальное давно по бревнам разобрали.

– Есть один такой дом. Лиственничный сруб.

– Вот даже как?

– Именно, – вальяжно откинувшись на спинку стула, небрежно произнес гость и посмотрел на Захара так проникновенно, что тому стало холодно в жарко натопленном помещении трактира.

– И где это?

– В поместье дворян Махневых. Помните таких?

– А как же… Конечно, помню. Владимира Ивановича здесь все помнят. Ох, и хороший был барин.

– Что, такой хороший, что уж и грехов за ним не водилось?

– Грехов? – напрягся Захар. – Да, не было никаких особых грехов. За недоимки с нас шкуру не драл. По праздникам водки всегда давал. Хорошей водки, и колбас из Углича, и сдобы разной. Пряников для детворы. Пир горой. Никто голодным не уходил. Мы все поминаем его по субботам. Его и маменьку его покойную.

– Вот как? Не знал…

– Да. Нешто мы не православные?

– Ну-ну, – гость похлопал Захара по руке.

– А теперь в их имении сброд разный живет. Сначала всем управляла одна старуха. Покойная мать Владимира, говорят, ей всё отписала. Бывшей своей экономке. А потом были суды по каким-то долгам. Бабка та тоже померла. А в дом ихний въехал какой-то чиновник. Но он хозяйством совсем не занимается. Сад в запустении, пашни тоже. Они собирались имение на торги выставить, да никак казенные дела по долгам не закроют. Так всё быльем и поросло. Но яблоки там все равно отменные родятся. Сорта заграничные. Ребятишки иногда воруют. А этот прохиндей-чинуша не дает местным их собирать. Сам в имении ни черта не делает, зато яблоки отправляет ящиками в Москву.

– Ну, да-с. А вот, говорят, что покойный барин был слишком охоч до женского полу. Что развратничал примерно? А? Что много девок попортил. Нет?

– Девок? Ну, кто ж его знает. Так они же все его крепостные были. Это же еще до реформы всё было.

– Ну, да. Крепостные. Так, раз крепостные, то можно?

– А как же? Это его все бабы и были. Имеет право.

– Ну да-с… Ну, да-с. Ладно, это мы прояснили. Больше к вам вопросов нет. А потому я перейду сразу к делу. Мне надобно, чтобы ты, Захар, поджег старую помещичью баню. Спалил ее до угольев.

– Это какую баню?

– Ту, что за рощей, возле пруда стоит.

– А помню. Заколочена она. Стоит до новых хозяев. Хоть и растащили из нее все вещи, однако, сам сруб еще крепкий. Еще сто лет простоит.

– Вот и не надобно, чтобы он столько простоял. Сжечь его требуется. Дотла.

– Да, зачем же барин? – взмолился Захар. – Разве я поджигатель или разбойник какой – грех на себя такой брать. Да, там и дороги нынче все заметены. Не зги не видно.

– Скоро луна ясная взойдет – все будет, словно на ладони.

– Так и зима ведь на дворе. Не займется пламя.

– Керосин у тебя есть?

– Есть дома. В сенях.

– Вот и подольешь.

– Ну, так…

Чернявый достал из-за пазухи увесистый кошель и потянул за тесьму. Кожаный зев, стянутый шнурком, открылся, и прямо на Захара смотрели золотые монеты. Захар даже не встречал нигде такого чистого червонного золота. И в руках никогда не держал, и в глаза-то не видывал.

– Да, здесь же целое состояние, – прошептал он.

– Ну… Этот постоялый двор сможешь выкупить, и еще деньги останутся.

– А не обманешь?

– Слово даю. Как все исполнишь, так найдешь меня тут же и получишь свою награду. На, вот, возьми, – франт достал одну монету, подкинул ее в воздухе так, что монета хищно блеснула чистотой червонного золота, и протянул ее ошалевшему Захару. – Как вернешься, то весь кошелек будет твой, да к нему еще ящик водки или бурбона. Что пожелаешь.

– Ну, коли так, то я быстро. Жди меня тут. Я побегу за керосином. А потом к старой бане, – выпалил раскрасневшийся Захар. – Я знаю к ней и короткий путь. Там есть одна дорожка, в обход рощи.

– Давай-давай. Исполняй.

Когда темное декабрьское небо чуть посветлело перед рассветом, Захар Платонович вернулся в трактир. Выглядел он мокрым и уставшим.

– Уф, аж вспотел весь, – проговорил он, присаживаясь. Толстый нос уткнулся в рукав: – Фу-ты, кажись, я керосином и гарью весь пропах. Нет?

Но его новый знакомый не ответил ему, а лишь скользнул по раскрасневшейся физиономии холодным взглядом угольно-черных глаз.

– Ты все сделал, как я велел?

– Все, господин хороший, – робея, громким шепотом божился Захар.

В душе он очень боялся, что важный господин обманет его и не заплатит за выполненную работу.

– Да, не крестись ты… – с брезгливостью поморщился столичный гость. – Расскажи все толком, как оно было.

– Я сходил домой и взял бутылку с керосином и спички. Хорошо, что моя Аксинька куда-то завихрилась на ночь глядя. Взял я бутылку и пошел. Ваша правда, что на небе луна появилась из-за тучек, да такая яркая, что весь лес, словно на ладони. Хорошо все видно было. Сначала чуть заплутал, правда. Бесы, видно, морочили, – Захар хмыкнул. – А после нашел узенькую тропку – она окрест рощицы шла. Пришел к тому месту. Протоптал сквозь снег тропинку, и добрался до сруба. Облил все керосином и того…

– Хорошо загорелась?

– Ого! Вспыхнула окаянная так, словно черти поддувало снизу открыли.

– Когда горела, то на стенах ничего не было?

– А что должно было быть?

– Среди пламени цветы не лезли?

– Какие цветы? – оторопел Захар. – Зима же.

– Забудь. Это я так.

– Пламя крепко занялось. На всю округу видно его было. Я все боялся, что с усадьбы увидят и пожарных вызовут.

– Ваши пожарные находятся в соседней деревне. Все сгорит, пока они приедут.

– Что верно, то верно. В общем, все мои опасения были напрасны – никто меня не видал. Ни один человек к пожарищу не вышел.

– Она дотла сгорела?

– Ну, я уж до самых угольков-то ждать не стал. Видал только, что весь второй этаж обгорел, и вниз бревна провалились. Да и правду сказать, горело всё так сильно, будто я не бутыль керосину плесканул, а целую бочку. Как увидел, что первый этаж догорает, то я уж не стал рисковать, а побег до вас. Боялся, что рассветет скоро, и ненароком кто из деревенских меня увидит. За поджог ведь каторгу дают, – жалобно добавил он. – А ежели закуют меня в кандалы, то на кой мне и золото ваше. Так ведь?

– Так, – бесстрастно кивнул гость. – На, держи. Ты заслужил его.

С этими словами черноволосый кинул на стол увесистый кошель. Золото грузно зазвенело. Захар протянул к узлу дрожащую руку.

– Премного благодарствую, барин, – вымолвил он.

– Ступай…

Но Захар держал в руках мятую шапку и топтался на месте.

– А как насчет водки? – спросил он робко и покраснел.

– Иди до дому. Там у тебя в сенцах стоит ящик бурбона.

– Как это, дома? Откуда же ты знаешь, где я живу?

– Иди, говорю…

Захар стоял в нерешительности.

– И в трёх мирах я сжёг вертеп… – изрек он странную фразу.

И не успел Захар еще раз поблагодарить этого необычного человека, как тот встал и стремительно двинулся к выходу. На мгновение Захару показалось, что сей черноволосый господин не идет по грязному полу трактира, а парит, не касаясь его дорогими штиблетами. Он вылетел за дверь прямо на мороз, без верхней одежды, и с хрустальным звоном исчез в утренней морозной мгле.

Он пришел к ней в эту самую ночь, ночь перед Рождеством, чтобы попрощаться.

– Любимая, как я и обещал, я сотру твою память. Когда ты проснешься, ты уже не будешь помнить обо мне. Совсем. Увы, но я вынужден это сделать, иначе ты будешь очень несчастной в этой жизни. А я этого не хочу. Я не оставлю тебя. И буду иногда навещать. Но ты не будешь об этом знать. Я хоть и демон, но буду хранить тебя не хуже твоих ангелов. Когда придет твой день и час, я появлюсь, и ты всё вспомнишь. И уж тогда сама решишь, с кем тебе быть. Что касается Володьки, то я постараюсь ограничить его визиты или сделать их тусклыми и ничего не значащими для тебя, как и большинство человеческих снов. Прощай, моя любовь…

Он подлетел к ней лишь на мгновение и целомудренно поцеловал в мокрые от слез глаза. А после он сделал несколько шагов назад и растворился в пламени трепещущей свечи.

А дальше снова был сон.

В ночь перед Рождеством Глафира увидела огромное снежное поле, на котором стояли три деревянных сруба. Она знала, что это Его баня. Но в этом сне их почему-то было сразу три. И все три бани полыхали от огня, озаряя языками пламени всю округу. Все три сруба меж собой создавали на снегу странную пентаграмму, состоящую из невидимых светлых лучей. Алые протуберанцы взвивались яркими вспышками, уносясь к темному небу, на котором сияла огромная луна. От луны тоже шло круглое, словно обруч сияние – это было лунное гало.

Даже во сне Глафира не могла оторвать от него восхищенного взгляда.

Наутро она проснулась совсем здоровая. Рядом в кресле дремал муж.

– Сережа, что ты тут делаешь? – с улыбкой спросила Глафира.

– Я? А ты разве ничего не помнишь?

– Нет. А что со мной было?

– Ты сильно болела.

– Странно. Но я себя хорошо чувствую и ужасно хочу есть. Попроси Малашу, сварить пшенной каши. Я голодная, словно волк.

– Ну, слава богу! – выдохнул Сергей. – Будем сегодня праздновать Рождество.

Он брёл по бескрайнему полю, покрытому снегом. Брёл наугад босыми и горячими ногами. На плотном снежном одеяле шипели и таяли следы от его голых ступней. До рассвета оставалось совсем немного времени. Он шел и плакал, сложив на спине огромные белые крылья.

Пробуждение давалось с трудом – глаза не хотели открываться. Они были мокрыми от слёз. В последнем сне ему привиделось огромное небесное гало. Сияющий обруч огибал ночную красавицу-луну. А ниже обруча – из стороны в сторону раскачивалось гигантское зарево. Горели три дома. И всполохи яркого пламени долетали до самых небес. А на земле, на снежном и бескрайнем покрывале, в лихорадке и тоске метались серые немые тени.

Он смотрел и смотрел на пожарище, а его сердце сжималось от необъяснимой печали. Казалось, что в дикой пляске огня и в сухом треске бревен тонет его последняя надежда. В этом пожаре гибнет часть его самого. Его любовь и его память о прошлой жизни.

Он все-таки проснулся и тряхнул головой, отгоняя от себя тягостное видение. За окном серел местный день, не сулящий ничего нового.

– Господи, как всё надоело… – прошептал он.

Не хотелось подходить и к шутовскому зеркалу. Ему было страшно даже представить те образы, кои могло сотворить противное зерцало, вникнув в его недавние приключения в неведомом темном городишке, где его вместе с друзьями чуть не изувечила мерзкая египетская ведьма. Владимир хотел было, проскользнуть мимо своего домашнего шута. Но в последний момент отчего-то передумал. Он решительно двинулся к трюмо и показал собственному отражению весьма характерный жест, крепко согнув в локте правую руку.

– Ну, ты меня понял, да?

Зеркало не возражало.

Махневу даже показалось, что по серебристому овалу поплыли нежные сливочные облака на фоне невинного голубенького неба, а ниже зацвели луговые ромашки. В комнате запахло цветами.

– То-то же! И не сметь злорадствовать. Иначе пойдешь в утиль. На задний двор.

Он спустился на первый этаж, прямо в столовую. Здесь царили чистота и порядок. Ничто не напоминало о том, что еще недавно здесь звучало фортепьяно, и сновали меж столами шустрые официанты. Ушел в небытиё его воображаемый ресторанчик, принесший ему помимо вкусных трапез, массу тревожных рандеву.

Полно, а был ли этот ресторанчик таким уж воображаемым? Ему не хотелось ныне вдаваться в какие-либо подробности своих недавних приключений. Он прошел и сел за обеденный стол. Есть вовсе не хотелось. Хотелось просто посидеть в тишине и посмотреть на пылающие в камине дрова. Дрова вспыхнули сами собой, уютно озарив мягким светом большую столовую. На мгновение Владимиру показалось, что он в комнате не один. Или как-то изменилась обстановка. Сначала он даже не понял, в чем дело. И только когда его взор скользнул по той стене, что находилась слева от него, он понял, что произошло.

В неглубокой нише, оклеенной шелковыми голландскими обоями, на которых висела рама с милым итальянским пейзажем, появилась беломраморная женская фигурка. Он вспомнил её. Это была скульптура из его недавнего миража. Впервые он заметил её по дороге в ресторанную уборную. Еще тогда эта скульптура поразила его пышностью женских форм, далеких от античных образцов, и живостью искусно исполненного мраморного лица.

– Ба! – воскликнул он. – А статую из ресторана-то, зачем я умыкнул? Чай, она числится на балансе приснопамятного питейного заведения. Как же так? Отчего она не улетела вместе со всем миражом?

Он приблизился к белому изваянию и вновь уставился на него. Это была не совсем обычная статуя. Она была полностью изготовлена из каррарского мрамора и изображала собой довольно молодую и стройную девицу с весьма пышными формами. Девица стояла на небольшом постаменте, похожем на усеченную колонну. Поза рукотворной красавицы казалась довольно стремительной. Тонкие фалды невесомой ткани, исполненные искусным скульптором, мягко огибали роскошные женские формы. Одета статуя была в драпированную тунику, открывающую высокие наливные груди с торчащими сосками и нежную шею девицы. Прекрасным выглядело и лицо каменой дивы – тонкие черты и густые, распушенные по плечам локоны, выдавали в ней породистую аристократку.

– Боже, как же она хороша! – восхищенно прошептал Владимир, вглядываясь в мраморные черты. – И кто же изваял такую потрясающую красавицу? Она словно живая.

Он отошел в сторону и полюбовался на статую.

– Какие формы! Кто же тот смельчак, дерзнувший изваять эдакую красоту?

Изогнувшись, он заглянул ей за спину. Плавные линии талии переходили в вызывающе оттопыренные ягодицы совершенной и весьма пленительной формы. От внимательного взора Махнева не ускользнули и узкие ступни изображенной девицы.

Он вновь отошел от статуи и присел на стул.

– Да, кто же ты? Венера, Афродита или Астарта? И кто же тебя такую изваял?

После того, как Владимир озвучил свой, как ему казалось, риторический вопрос, в воздухе его дома вдруг тонко запахло лимонами и какими-то южными цветами. Уши его заложило от едва заметного гула. Он сморщился и отогнал это наваждение. Но далее случилось нечто, что потрясло его еще сильнее. Ему показалось, что статуя повернула к нему свою изящную головку и едва заметно улыбнулась. Да, чёрт побери, она именно улыбнулась!

– Лучиана Росси, – услышал он звук, похожий на звон серебряного колокольчика. – Меня зовут Лучианой.

А после раздался девичий смех.

Владимир протер глаза и схватился за виски. Статуя назвала своё имя. Оказывается, её звали Лучианой!

А после ему почудилось, что пространство комнаты наполнилось каким-то хрустом. Это напоминало вскрытие весеннего льда на Неве. Владимир вскочил со стула и подбежал к статуе. Гладкий беломраморный покров из камня вдруг начал трескаться прямо на глазах. От тела скульптуры откалывались целые куски мрамора и со стуком падали на пол, разбиваясь на множество мелких фрагментов. За ними обнажались островки живого матового тела.

– О, господи, – прошептал Владимир и попятился. – Это кто же замуровал живую девушку в мраморный панцирь?

Статуя тряхнула плечами, и последние фрагменты монументальной скорлупы с треском опали на пол. А прямо к его ногам спрыгнула вполне себе живая девица, облаченная в тончайшую светлую тунику, и брызнула а на него синевой ярко-голубых глаз. Она ударила себя по широким бедрам, и в воздух полетели клубы мучнистой белой пыли, переливающейся перламутровой радугой. А пухлые губки растянулись в очаровательной белозубой улыбке.

– Buongiorno, signor Махнев! – раздался приятный девичий голосок.

Она тряхнула золотистыми кудрями, и от ее головы тоже полетели гипсовые клубы.

– Buongiorno… – растерянно ответствовал наш герой.

«Что за диво дивное, – лихорадочно думал он. – Из статуи вышла живая девица. Говорит по-итальянски. А я итальянский почти не знаю…»

– Вы не переживайте, господин Махнев, – вдруг отозвалась таинственная гостья. – Я умею говорить и по-русски. Давайте еще раз знакомиться. Меня зовут Лучианой Росси.

– Очень приятно, – Владимир, кивнув головой – А меня зовут Владимиром Ивановичем Махневым.

– И мне приятно, – кокетливо улыбнулась девица.

– Простите, а как это вы оказались под этим мрамором?

– Как? – она хмыкнула.

Она не стояла на месте. Она легко двигалась по комнате, поводя роскошными бедрами. Да, у этой чертовки была весьма аппетитная фигура.

– Я всё расскажу. Только постепенно. Хорошо? Если вы, конечно, не против?

– Я буду весьма польщен вашим доверием, – Владимир вновь кивнул.

– Скажите, у вас есть, – она на минуту замялась, будто подбирая верные слова, – метла?

– Господи, зачем вам метла? – забеспокоился Владимир. – Вы будете на ней летать?

– Нет, я хочу немного прибраться, – заявила она. – Вся ваша столовая усыпана камнями и белой известью.

– Да, не стоит беспокоиться… – начал было он.

Но гостья уже не слушала его. Она побежала в прихожую так, словно прекрасно знала устройство его дома. И через минуту вернулась оттуда с веником и большим металлическим совком.

«Надо же, – летуче подумал Владимир. – А я и не знал, что в моем доме хранится всё это добро».

Девица наклонилась, вызывающе оттопырив выпуклую попку, и принялась усердно подметать пол. Тонкая ткань туники плохо скрывала матовые полусферы совершенных по форме ягодиц. Владимир невольно залюбовался и роскошными бедрами своей странной гостьи, и ее стройными босыми ножками. Пока она собирала в совок мраморные осколки от собственного недавнего саркофага и подметала белую пыль, ее движения были настолько грациозными и волнительными, что Махнев ощутил знакомую тяжесть в паху. Он даже подумал о том, что, хорошо бы заставить девицу опереться руками за витую капитель полуколонны и задрать ей кверху тоненькую ткань туники. Но вместо этого он продолжал таращиться на гостью, мучительно соображая, как вообще возможно такое, чтобы статуя вдруг ожила.

«Чертовщина какая-то. Как бы опять в какую-нибудь скверную историю не угодить…»

Тем временем прекрасная Лучиана подмела пол и убрала куски битого мрамора. А после вновь отряхнулась.

– Владимир Иванович, могу я у вас принять ванну?

Она приблизила к нему нежную щечку, и он увидел, что ее лицо действительно покрывал тонкий слой белой пыли, похожий на рисовую муку.

– Конечно, – тут же засуетился Владимир. – Наверху у меня есть уборная, и в ней весьма вместительная ванна. Там вода, кувшины, простыни, полотенца.

Она радостно кивнула и понеслась вверх по ступеням, мелькая крепкими икрами стройных ног.

– Может, тебе чем-то помочь? – крикнул он ей вослед, внезапно перейдя на «ты».

– Не стоит. Я сама, – звонким голосом отозвалась Лучиана и рассмеялась в ответ.

Он не стал ей мешать. Он сел возле камина и уставился на пляшущие языки живого огня. Он слышал, как где-то за плотными дверями его уборной плескалась его милая гостья и напевала какую-то веселую итальянскую песню. Ее приглушенное пение казалось ему весьма чистым и мелодичным.

– Да, Махнев, – вздохнул он. – Похоже, что ты вновь вляпываешься в какую-то странную историю. Ладно, поживем-увидим. – Но, как же она хороша! Какие груди, какие бёдра…

Он не заметил, сколько прошло времени. Но наконец-то девчонка перестала шумно лить воду и петь песни. Хлопнула дверь в уборную. Раздался стук босых пяток по деревянным ступеням. И перед ним предстала его очаровательная гостья, обернутая в льняную простынь, с полотенцем на голове. Нежные щечки теперь розовели от недавнего купания. Золотистый локон выбивался на чистый, чуть смуглый лоб, а синие глаза сияли, словно два огромных топаза.

– Какой у тебя красивый носик, – неожиданно произнес Владимир и сам смутился от своей неуместной фразы.

– Да, у меня красивый нос, – легко согласилась она, повернувшись в профиль. – Правда, он вовсе не римский. Он слишком маленький для римского, – она хохотнула.

– Кто ты? – вновь глупо спросил он, рассматривая ее прекрасные черты и завернутую в простынь шикарную фигуру.

– Я же сказала. Меня зовут Лучианой. Я дочь торговца овощами. Я живу во Флоренции.

– А как ты оказалась в статуе?

– О, это слишком долгая история.

– Ничего, я готов ее выслушать целиком. Мне, собственно, вовсе некуда спешить, – иронично улыбнулся Владимир.

– А я хочу есть, – жалобно протянула она. – Давай, я сначала поем, а всё остальное после.

– Идёт. Вот только я не уверен насчет еды. Собственно, я никогда не уверен в наличии провизии в этом лукавом царстве. А пригласить девушку в ресторан я пока тоже не могу, – он задумался. – Собственно ты и стояла еще недавно в моём ресторане. Я там тебя впервые и увидел.

– Да? Я не помню, – беспечно отозвалась Лучиана. – Я много, где бываю. Странно, если я была в твоей харчевне, то отчего же я голодная? – хохотала она.

– Наверное потому, что тогда ты находилась внутри мраморной скульптуры.

– Наверное, – она легко пожала плечами.

– А чего бы ты хотела поесть?

– Я? Я хочу курицу или цесарку, жареную на вертеле, – она плотоядно сглотнула. – Или рыбу с томатами. Например, макрель. Или жареного угря с луком и фасолью. Хочу оливок, зелени и пшеничных лепешек. Хочу спелых груш и плодов фигового дерева. Хочу козьего сыра и горгонзолы тоже… А еще…

– Так, погоди, – Владимир сделал останавливающий жест рукой. – Давай медленнее. Мне надо всё это представить, прежде чем…

Но ему не пришлось ничего представлять. Как только его гостья решительно перечислила всё то, чего бы ей желалось немедленно вкусить, так все эти яства с молниеносной скоростью стали появляться на его большом обеденном столе. Откуда-то сверху, прямо из воздуха, материализовалось огромное блюдо с жареной курицей. А рядом с ним очутилось блюдо с цесаркой и еще какой-то румяной дичью. Тут же появилась и заказанная макрель, обложенная спелыми томатами, маслянистый угорь, в пряной заливке с фасолью и зеленым луком, и пшеничные лепешки с пылу и жару. Здесь же в небольшом кувшинчике томилось ароматное и чуть зеленоватое оливковое масло. Были здесь и спелые фрукты – рассыпчатые груши, медовые абрикосы, влажные и холодные персики, пахнущие вином смоквы, а так же несколько щедрых кистей черного и янтарного винограда. Но больше всего Владимира удивило огромное серебряное блюдо, на котором аппетитными кубиками были весьма щедро представлены несколько сортов итальянского сыра. Были здесь и душистый пармезан, и моцарелла, и рикотта, маскарпоне, и наконец, заказанная Лучианой – горгондзола.

В довершении сего прекрасного натюрморта на стол мягко опустился кувшин с красным Гриньолино из Пьемонта, пахнущий фиалкой и розой.

Увидев всё это щедрое великолепие, Владимир посмотрел на потолок, а после усмехнулся и хлопнул в ладоши:

– Prego, signora! Мои смотрители, как всегда, щедры к моим гостям. Приятного аппетита!

Лучиана с удивлением уставилась на все гастрономическое великолепие, представленное в столовой Владимира. Она тут же подсела к столу и стала быстро и с аппетитом есть. Владимир, словно официант, едва успевал пододвигать к ней разные тарелки. С легким бульканьем лилось ароматное вино, разнося по комнате ароматы летней Италии.

– Великолепный букет, – с наслаждением произнес Владимир, отпив от своего бокала.

Он сидел напротив Лучианы и внимательно следил за тем, как жадно и в то же время очаровательно она ела.

– Древние говорили, что как женщина ест, такова она и в постели, – не стесняясь, произнес он.

Лучиана кивнула и посмотрела на него смешливым взглядом синих глаз. Она настолько энергично двигала руками, что простынь, прикрывающая ее большие груди, опала к талии, представив Владимиру картину настолько ошеломительную, что он чуть не подавился терпким Гриньолино. Прямо на него, словно круглые чаши, смотрели две великолепные и пышные полусферы, увенчанные темно-красными ореолами маленьких сосков. Лучиана невинно опустила глаза, но не стала поправлять опавшую к талии простыню. Наоборот, она сдернула еще и полотенце с головы, явив Владимиру целый водопад русых, с золотистым отливом волос. Они казались чуть влажными от недавнего мытья.

– Боже, как ты прекрасна, – прошептал Владимир, глядя во все глаза на девушку.

Она же лучезарно улыбнулась и, укусив грушу, зажмурилась от наслаждения.

– А может, мы после обеда сходим ко мне, наверх? – с легким вызовом произнес он.

–Va bene, только чуть позже, – тонкая кисть откинула пряди вьющихся волос.

Лучиана насытилась довольно быстро. В конце трапезы она допила бокал Гриньолино и грациозно откинулась на спинку стула.

– Мне нравится, что ты не стыдишься своей наготы, – произнес Владимир, все пристальнее рассматривая красотку.

– Нагота – это естественное состояние человека. Мы ведь приходим в этот мир совершенно нагими, – улыбнувшись, отвечала она.

– А ты очень умная девушка. Кстати, а сколько тебе лет?

– Мне восемнадцать.

– Ты совсем юная особа.

– Да, наверное. Время течет вокруг меня, а я застыла в нём. И это случилось вовсе не по моей воле.

– Вот как?

– Да. Я стала заложницей этой статуи.

– Но, как это?

– Часть своей жизни я бываю человеком, в своем родном теле, а частью нахожусь в оковах мраморного панциря.

– Бедняжка, как это возможно? И что ты чувствуешь, будучи статуей?

– Я почти ничего не чувствую. В эти часы я просто сплю… А время вокруг меня идет своим ходом. Кстати, скажи, какой сейчас год?

– Мне трудно ответить на этот, казалось бы, простой вопрос, – смутившись, отозвался Владимир. – В том мире, где я жил, сейчас должна идти вторая половина девятнадцатого столетия.

– Вот как? – она удивленно вытаращила синие глаза.

– А чем ты так удивлена?

– Чем? Да тем, что еще недавно я жила во Флоренции, в 1660 году.

– Да? – удивленно воскликнул Владимир. – Так ты у нас пришла из прошлого?

– Наверное. Только для меня мое прошлое – это самое что ни на есть – настоящее.

– Игры Хроноса…

– Владимир Иванович, скажите, у вас есть какой-нибудь кусок ткани? Я хочу обернуться в него. И потом мы с вами совершим небольшую прогулку. Я покажу вам свою родную Тоскану и саму Флоренцию. Я покажу вам великого мастера, изваявшего скульптуру Флорентийской девы.

– Ткань? Я даже не знаю… – Владимир немного растерялся. – У меня в шкафу хранится только мужская одежда. Сорочки, пиджачные пары, фраки.

– Я не знаю, что это за одежда. Я и названий таких не слышала. Но если вы позволите, то я там выберу что-нибудь для себя?

– Конечно. Там в уборной стоит большой шкаф. Выбирай все, что пожелаешь.

Лучиана сорвала с себя влажную простынь и на мгновение предстала перед Владимиром во всем великолепии своей роскошной фигуры. О, как же была сложена эта чертовка! У Владимира даже закружилась голова. Он стоял как вкопанный и смотрел на тонкую талию и широкие бедра итальянской красотки. Чуть смугловатое и ровное, словно морская галька, тело Лучианы источало какое-то неземное сияние. А может, это были блики огня, играющего в камине. Нежный живот, словно круглая чаша, возвышался над узкой полоской курчавых и золотистых волос, покрывающих выпуклый лобок. Полные бедра переходили в совершенные по форме колени и голени. Тонкие щиколотки венчались узкими ступнями с ровными и маленькими пальцами обеих ног.

– Я вам нравлюсь? – смущенно произнесла она.

– Ты красавица, – охрипшим голосом отозвался Владимир. – Как может не нравиться само совершенство? Теперь я понимаю, отчего один тосканец решил изваять из твоего образа статую.

– Это было его ошибкой, – опустив ресницы, тихо произнесла она. – Жди меня здесь.

И не успел он что-либо сообразить, как стремительная флорентийка вновь унеслась вверх по деревянной лестнице. Раздался стук двери. Её не было несколько минут, а после он увидел свою гостью уже одетой. Она надела на себя одну из его тонких батистовых сорочек с кружевным воротничком. Длинные рукава она закатала чуть выше изящных локотков, а пуговки застегнула так, что ее великолепная грудь была почти полностью на виду. Концы рубашки она подвязала узлом на талии. Ниже, вместо юбки, она приспособила какой-то огромный клетчатый платок с кистями, завязав его узлом на выпуклом бедре. Откуда она раздобыла этот платок, Владимир не знал. Но весь ее внешний вид теперь напоминал собою цыганку. Длинные русые локоны она слегка подоткнула черепаховым гребнем. Волнистые пряди теперь спускались на ее высокие груди и колыхались при каждом движении.

– Господи, да откуда ты только взялась, вот такая? – вновь прошептал Владимир. – Ну, до чего же ты красива, девушка из Флоренции.

Она загадочно улыбнулась и протянула к нему тонкую, чуть смугловатую ладонь.

– Закрой Глаза, Володя. Я покажу тебе моего мастера. И то место, где я родилась.

Как только ее горячая и сухая ладошка дотронулась до его ладони, Владимиру почудилось, что его повело куда-то в сторону. Лица коснулся порыв теплого ветра, пропахшего кипарисами, платанами и магнолиями. Еще запахло речной водой и чем-то неуловимым и таинственным. Так издавали аромат нагретые на солнце камни древнего города. Босые ноги ощутили влажный песок. Он открыл глаза, но тут же вновь зажмурился. Яркое солнце на миг ослепило его. На синем тосканском небе не было ни облачка. Недалеко от себя он услышал плеск воды и чью-то заливистую итальянскую песню. Владимир осмотрелся. Он стоял возле незнакомой реки, по обоим берегам которой, тянулись бесконечные каменные дома – средневековые серые строения с небольшими прямоугольными окнами, похожими на бойницы с решетчатой вязью. Их основания настолько близко громоздились к воде, что казалось, будто эти дома утопают в струях тихой реки. Эта картина напомнила ему Венецию.

– Это Арно, – прозвенел голос Лучианы. – Мы перенеслись с тобой в моё время. Это мой любимый город. Моя Флоренция. А Арно – это местная река. Её воды текут в Лигурийское море.

Звонкая, чуть гортанная песня летела из небольшой гондолы, которой управлял худенький темноволосый паренек. Тут же до уха Владимира донеслись и прочие звуки. В распахнутых окнах он увидел двух женщин, напоминающих по виду кухарок. Они бойко переговаривались меж собой, яростно жестикулируя руками. В каждом окне или на каменных террасах, уходящих целыми галереями от дома к дому, он видел каких-то людей, занятых своим делом. На самой верхней террасе, похожей на палубу корабля, полоскались на ветру окрашенные в пурпур, охру и синеву тканые полотна.

– Это мастерская по изготовлению материи, – пояснила Лучиана. – Здесь живут купцы Романо. Они торгуют тканями не только во Флоренции. Они возят их на продажу в Рим и за пределы Италии.

Владимир сделал несколько шагов к каменному парапету древней набережной. А после присел на горячий серый валун. Только тут до него дошло, что он босой и одет в домашнюю одежду.

– Лучиана, я так засмотрелся на тебя, что оказался в твоей Италии в полном неглиже. И отчего-то босиком.

– Не волнуйся, – она кинула к его ногам опойковые мягкие сапоги. – Надевай. Я их прихватила в твоей гардеробной.

– Спасибо, – он удивленно посмотрел на неё. – Но прочее…

– Пока, до поры, мы будем с тобою невидимы. Поэтому – не переживай. Если понадобится, мы раздобудем тебе красивую одежду. Надевай сапоги, и мы отправимся в город.

– Ты точно знаешь, что нас никто не увидит?

– Точно. Владимир Иванович, ты находишься в прошлом. В этом прошлом тебя просто нет. Ты еще не родился. Как тебя здесь кто-то может увидеть?

– И вновь какая-то чертовщина, – усмехнулся он. – Чует мое сердце, что я опять попаду в какую-нибудь авантюру.

– Неужели мой славный сеньор так сильно трусит?

Она стояла напротив, и сквозь её золотистые волосы просвечивало яркое солнце, а синие глаза девушки напоминали высокое тосканское небо.

– Я? Да, нисколько.

Он решительно натянул на ноги яловые сапоги, заправил в них домашние брюки и, тряхнув головой, произнес:

– Ну, и куда мы теперь?

– Идем, я покажу тебе мою Флоренцию.

Наш герой сделал несколько шагов по пологой насыпи в сторону мощеной дороги. Она вела к серым каменным домам. Но не удержался и ухватил Лучиану за локоток.

– Не так быстро, егоза. Ты так красива, что я не могу оставить тебя без поцелуя.

Он крепко обнял горячее тело Лучианы, привлек ее к себе и впился в упругие девичьи губы. Она ответила на поцелуй, обхватив руками его голову.

– Может, мы поспешили? И нам все-таки нужно было немного задержаться в моей спальне? – с жаром прошептал он.

– Не торопись, милый, – она отстранила от него лицо и посмотрела прямо в глаза.

– Ну, что за глаза у тебя, плутовка? Они, как это небо. Так и льют в мое сердце сумасшедшую васильковую синь. Голова идёт кругом.

Но его голова шла кругом не только по этой причине. Дело в том, что в этой реальности, куда его привела Лучиана, все выглядело чуточку иначе, нежели там, где он жил, и даже иначе, чем в мире Яви, куда он любил неоднократно наведываться. По иному ощущались все звуки и запахи. Каждый звук, доносившийся до его ушей, рассыпался на дробное множество небольших фрагментов, уходящих в пространство гулким эхом. Плеск тихой реки Арно казался идущим из-под земли или глухой арки. Он оглянулся. И в этот миг ему почудилось, что солнечные протуберанцы, подобно стайке мотыльков, влетели в его голову сквозь прищур ослепленных светом глаз.

Владимир, жмурясь от яркого солнца, приставил руку ко лбу и увидел несколько продолговатых эллиптических арок с массивными каменными опорами, соединяющими собою оба берега Арно.

– Это наш знаменитый мост Санта-Тринита, мост Святой Троицы, – вежливо пояснила Лучиана. – Его начали строить еще в шестнадцатом веке.

– Да? А мы сейчас в каком?

– В семнадцатом, – с важным видом сообщила она.

– А… – дурашливо протянул он. – Это же решительно всё меняет. Слушай, девочка моя беломраморная, мне что-то расхотелось идти дальше. Все странствия в этом чудесном царстве и его пределах еще ни разу не принесли мне простого обывательского счастья открытия новых земель. Поверь мне, милая Лучиана, я еще ни разу не насладился лёгким уделом путешественника. Любое попадание в иные времена и страны заканчивалось для меня почти трагически. А потому, пока не поздно, верни меня в мой домик, в вотчине моего патрона. Наверное, я старею, раз начинаю так искренне ценить покой, тишину и уют. Верни меня домой, пока не поздно.

– Поздно… – с усмешкой отвечала Лучина, глядя невинным взором синих глаз. – Ну, хватит тебе ворчать. Пойдем. Сейчас я тебя немного познакомлю со своей Флоренцией, в которой я родилась. А потом я отведу тебя к мастеру.

В ответ Владимир лишь протяжно вздохнул и сделал несколько шагов по пологой песчаной насыпи. Затем он перемахнул через невысокий гранитный парапет и очутился на мощеной улочке, ведущей в гору. По обеим сторонам улочки высились остроконечные средиземноморские кипарисы. Рядом широкими кронами покачивались могучие пинии. Ниже пестрели заросли розовых и белых олеандров. Легкий ветер принес нашим путешественникам их терпкий аромат.

– Ого, как тут красиво, – восхищенно произнес Владимир.

– Это еще что, – улыбнулась Лучиана. – Чуть позже я покажу тебе и другие цветы. За городской стеной их великое множество. А здесь, в городе, их разводит семья Гвидичи. У них вся крыша покрыта лиловыми бугенвиллиями, а во дворе растут белые магнолии.

Сразу за деревьями показались каменные двух и трехэтажные дома с небольшими провалами темных окон. Рядом с домами фланировали редкие прохожие, одетые по моде семнадцатого века. Мимо Владимира и Лучианы, словно Венецианская гондола, проплыла полная женщина, одетая, словно кухарка. Её широкие бедра были облачены в шерстяную юбку грубой выделки и белый передник. Могучие плечи украшал цветастый платок с кистями. Лицо женщины выглядело загорелым, а по красноватым щекам обильно струился пот. Голову женщины покрывал льняной чепец. Она несла корзину, полную овощей и зелени. Рядом с зеленью пестрели синие и зеленые перья убитых фазанов, чьи спящие головы свисали за плетеный край корзины.

– Это чья-то кухарка, – шепотом пояснила Лучиана. – Не бойся, она нас не видит.

– Я и не боюсь, – хмыкнул Владимир. – Точно не видит?

В ответ Лучиана лишь мотнула головой.

Владимир же, обогнув женщину с корзиной, шутовски поклонился и произнес:

– Buongiorno signora!

Но та невозмутимо проплыла мимо, не обратив на Махнева ровно никакого внимания.

– Слушайте, милая Лучиана, а мы и впрямь с вами, словно стеклянные.

– Ты мне до сих пор не веришь?

– Теперь точно верю.

– Пока невидимы.

– Ну, хорошо.

Они миновали несколько кварталов, и перед ними открылось невысокое светлое здание, похожее на церковь или городскую ратушу.

– Это Базилика Санта-Тринита, – поясняла Лучиана. – Церковь монашеского ордена валломброзиан. Здесь есть капелла Сассети, и много чудных фресок самого Доменико Гирландайо и Лоренцо Монако.

– Откуда ты всё это знаешь? – Махнев недоверчиво посмотрел на Лучиану.

– В этом здании работал мой мастер, – пояснила она. – Его приглашали сюда на реставрацию фресок в боковых пределах. Здесь раньше было аббатство.

– Вот как. Весьма познавательно. Только все эти великие имена мне ровным счетом ни о чем не говорят.

В ответ Лучиана лишь вздохнула.

Позади раздался дробный, металлический топот копыт. И чей-то зычный голос крикнул:

– Поберегись!

На них надвигались три всадника.

– Это гвардия Медичи. Они следуют в сторону Палацо Медичи – Рикарди.

На трёх вороных, прямо по мостовой, скакали трое стражников, одетых в темно синие камзолы и широкополые шляпы с пружинистыми перьями. На ногах всадников красовались кожаные ботфорты, а сильные руки были облачены в высокие перчатки. Поверх камзола у всех троих были надеты легкие металлические латы. Владимир успел разглядеть и то обстоятельство, что эта великолепная тройка наездников выглядела весьма импозантно. Все трое мужчин казались довольно симпатичными. Их можно было смело назвать даже красавцами. Все трое имели благородные черты мужественных лиц, украшенных закрученными усами и острыми, клинообразными бородками. Густые черные локоны вольно спускались на широкие плечи усачей. Величавость благородных лиц оттеняли белоснежные воротники, отороченные алансонским кружевом. Помимо воротников кружево огибало раструбы ботфортов и краги высоких перчаток. У каждого всадника на боку висела шпага и небольшой мушкет.

– Они служат герцогу Тосканскому из рода Медичи, Фердинандо II. Он сын самого великого Козимо.

– Вот как. Ты поведешь меня прямо к этому Фердинандо? – шутливо спросил Владимир, провожая глазами гвардию правителей Флоренции.

– Нет, – Лучиана покачала головой. – К нему мы не пойдем. Хотя, я знакома с ним. Мы были вместе на одном празднике. Он очень симпатичный и галантный мужчина.

– Я даже не сомневаюсь, – отозвался Владимир. – Судя по этим всадникам, мужчины в Тоскане весьма привлекательны внешне.

– Не все, – усмехнулась кокетка.

Мимо Владимира и Лучианы фланировали обычные прохожие, спешащие по своим делам. Мужчины были одеты, словно простые ремесленники или мелкие торговцы – в домотканые штаны, камзолы и сапоги. Их головы покрывали широкополые шляпы, украшенные перьями. Женщины своим видом тоже напоминали простолюдинок. Одежда их смотрелась довольно скромно и невычурно. Чаще всего это были темные платья из шерстяных тканей, с широкими юбками, из-под которых мелькали более светлые кринолины. У многих, не смотря на бедность, присутствовали светлые воротнички и кружево. Головы горожанок покрывали легкие чепцы или шляпы с высокими тульями. Помимо одежды, Владимир с большим интересом рассматривал их выразительные лица.

– А здесь есть довольно привлекательные особы, – с удовлетворением констатировал он.

– Владимир Иванович, закрой глаза, мы перенесемся с тобою на Соборную площадь, к самому главному флорентийскому собору – к Санта-Мария-дель-Фьоре.

И не успел наш герой хоть что-то сообразить, как в его уши ворвался какой-то странный медный гул. Пространство дрогнуло и заколыхалось. Средневековые и античные каменные постройки древнего города утратили свою основательную монументальность. Теперь они выглядели так, словно были лишь рисунками на холсте. А после все декорации старого города полетели назад, подобно пейзажу за окнами движущегося дилижанса. А сам Владимир, влекомый горячими ладонями своей юной спутницы, устремился вперед. На мгновение его рука коснулась стен ускользающих строений. Но вместо камня пальцы ощутили некую вязкую субстанцию, похожую на болотную тину.

Средневековые улочки Флоренции замелькали так быстро, что у Владимира зарябило в глазах. Ему мерещилось, что и сама Лучина не идет по мостовой своими стройными ножками, а парит в воздухе, возвышаясь на уровне первых этажей рисованных зданий.

– Лучиана, что это? – сквозь гул прокричал Владимир.

– Это «ветер времени», – легко пояснила она. – Иногда стремительные путешествия в прошлое меняют структуру всего сущего.

– Остановись! – крикнул он и пристально посмотрел ей в синие, словно небо, глаза. – Откуда ты всё это знаешь?

Она спокойно выдержала его пристальный взгляд, только в этот момент её глаза из синих сделались чернильными.

«Полно, эта девчонка вовсе не та, за кого себя выдает, – лихорадочно думал он. – Кто вложил ей в голову эти ответы про ветер времени? А впрочем, чему я снова удивляюсь?»

– Ну вот, мы и прилетели… – чуть торжественно произнесла она, мягко приземлившись на Соборной площади.

Теперь ее глаза вновь отливали невинной бирюзой.

Дробно цокая лошадиными копытами, мимо них проезжали роскошные кареты, и шли по своим делам прохожие. Здесь, в центре города, публика была одета богаче, чем на окраинах. В одной из карет, за парчовым пологом, Владимир успел разглядеть двух знатных дам, одетых в изысканный бархат, шелка и кружево. Дамы надменно посматривали на прохожих. Мимо Владимира и Лучианы прошагали несколько зажиточных горожан, одетых в изящные камзолы и лихо заломленные широкополые шляпы. Были среди них и военные со шпагами.

«Возможно, что эти господа и есть те самые знаменитые мушкетеры», – рассеянно подумал Владимир.

Где-то вдалеке раздался глухой мушкетный выстрел, и стая голубей взвилась в синее тосканское небо. Когда Владимир поднял голову, он увидел округлую по форме, шоколадную вершину флорентийского собора Санта-Мария-дель-Фьоре. Она парила над городом, подобно шапочке кардинала. Ниже ее возвышались такие же купола и крыши, только поменьше. Фасад собора, исполненный из разноцветных мраморных плит, был украшен скульптурными композициями на библейские темы.

Прямоугольная колокольня, декорированная многочисленными нишами со статуями и медальонами-шестигранниками, устремлялась ввысь. Это здание являло собой лучший образец западноевропейской готики. Глаза нашего героя не успевали охватить всё многообразие нефов со стрельчатыми сводами, полукруглых галерей, арок и грандиозных стен с лепными пилястрами.

– Да, впечатляет, – прошептал Владимир, окидывая взором величественное строение.

– Здесь находится колокольня Джотто и Баптистерий. Мой отец крестил меня в этом Баптистерии, – влажные губы Лучианы тронула кроткая улыбка. – Мы ходили на службу именно в этот собор. Потому что он ближе всего к нашему дому.

– Да? А где ты живешь?

– На одной из торговых улочек, идущих от Санта-Мария-дель-Фьоре к площади Республики, находится дом моего отца. Он у меня торговец овощами. У нас есть собственная лавка на площади Старого рынка. Полетели, я тебе покажу.

Взяв егоза руку, невесомая Лучиана понеслась от Соборной площади к одной из прямых нешироких улочек. Владимир лишь с сожалением посмотрел в сторону Санта-Мария-дель-Фьоре.

– Если ты захочешь, то мы еще сюда обязательно вернемся, – поясняла неугомонная флорентийка. – В моем городе много красивых старинных зданий. Я покажу тебе сад церкви Святого Марка. Там есть великолепнейшая коллекция античных скульптур самого Лоренцо Великолепного.

– Да? А кто это?

– О, разве ты не знаешь? Он был из рода Медичи. И служил главой Флорентийской республики. Но известен он более всего тем, что являлся великим покровителем науки и искусства. При нём жили и творили такие мастера как Сандро Боттичелли и Микеланджело Буонарроти. Он патронировал и Платоновскую Академию Кареджи. Во время его правления почти не велись войны. Флоренция была в эти годы сильна, как никогда ранее. Она лишь расцветала, – Лучиана со значением посмотрела на Владимира. – Лоренцо создал первую в Италии художественную школу. Он был гордостью великой династии Медичи.

Владимир остановился и с легкой усмешкой посмотрел на одухотворенное лицо Лучианы.

– Сеньора, вы чьей дочерью-то были?

– Моего отца звали Джузеппе Росси. Он был торговцем овощами. В основном мы торговали луком на площади Старого рынка, – в легком смущении прошептала она.

– Тогда я ничего не понимаю…

– Я, Владимир Иванович, больше года прожила на вилле знаменитого скульптора. Я всё тебе сейчас покажу. И самого скульптура и его богатую усадьбу. Мы воспользуемся «ветром времени», и тебе всё станет понятно.

– Ты была его возлюбленной? – догадался Махнев. – Или невестой? Кем ты ему приходилась?

– Я была его проклятием, – отрывисто прошептала она.

– Ну, что ты… Зачем ты так?

– Увы, но это так. Впервые он увидел меня на нашем рынке. Он гулял по улицам старого города и повстречал меня.

– Я полагаю, что он сразу же в тебя влюбился.

– Возможно…

Теперь она не летела, а медленно шагала по каменной мостовой. Плечи девушки опустились. Казалось, что на них легла невидимая тяжесть.

– Ну, перестань грустить, – произнес Владимир. – Даже стены этих средневековых домов потемнели от твоей печали, и солнце зашло за облака. Когда ты улыбаешься, то всё вокруг блистает от тепла и света.

– Он так же говорил мне об этом. Что моя улыбка освещает округу лучше любого масленого фонаря.

– Значит, ты у нас торговала луком?

– Да, – вновь улыбнулась она, отогнав от себя грустные мысли. – У нас было много сортов самого лучшего в Италии лука. Он бывает разным по форме: плоский, круглый, овальный. Он разнится и по цвету: белый, красный, фиолетовый и золотисто-коричневый. Фиолетовый лук – самый острый, а красный – самый сладкий. Мы торговали знаменитым сортом «тропея», который выращивают в Калабрии уже несколько тысячелетий.

– Значит, ты у нас была «луковой принцессой»?

– Да, – рассмеялась она. – Отец всегда рассказывал столько баек о луке. Я уже не помню и половины из них. Помню только о том, что римские гладиаторы натирались луковым соком.

– Зачем? Чтобы от них шло незабываемое амбре? – хохотнул Владимир.

– Они считали, что луковый сок способен укреплять мышцы. Кстати, хлебом и луком завтракал римский император Марк Аврелий.

– Да, моя девочка, похоже, что ваш папенька дал вам весьма недурственное образование.

– Нет, – вновь улыбнулась она. – У меня просто хорошая память.

– Так что ты там говорила о Медичи и Лоренцо Великолепном?

– Семейство Медичи неоднократно становилось правителями Флоренции. Отец мне много рассказывал и о Козимо. Он был очень влиятелен и богат. В его должниках числились не только римские папы, короли Англии и Франции, но даже такое могущественное государство, как Венеция. Банки Медичи были самыми солидными в Европе. Но их очень не любила местная аристократия. Однажды заговорщики даже хотели убить Лоренцо и его брата Джулиано. Джулиано был зверски исколот ножом и умер. А Лоренцо чудом выжил. У него было много друзей и сторонников. Он часто помогал горожанам. Многие богатые флорентийцы были на его стороне. Таким образом, он получил почти безграничную власть во Флоренции. Папа Римский приказал войскам стереть Медичи и их сторонников с лица земли. Когда эти слухи дошли до Лоренцо, он лично решил отправиться к своим врагам для переговоров. Он готов был пожертвовать своей жизнью ради Флоренции. После месячного путешествия корабль причалил в Неаполе. Лоренцо Медичи был вооружен деньгами и подарками для придворных. Несмотря на сопротивление Папы Римского, мир был заключен. Вражеским войскам пришлось отступить. За этот поступок благодарный город дал ему прозвище Великолепный, которое закрепилось за ним до конца жизни, – рассказывала с упоением Лучиана.

– Тебе можно проводить экскурсии по твоему славному городу, – искренне восхищался Владимир.

– Горожане гордятся Лоренцо Великолепным. Его дом был всегда открыт для творческих личностей. А ныне он и прочие представители этой славной династии покоятся в базилике Сан-Лоренцо. Это усыпальница рода Медичи. Мой мастер однажды трудился над реставрацией барельефов в капелле принцев. Ее и библиотеку украшал сам великий Микеланджело.

Она остановилась и посмотрела на Махнева.

– Ты знаешь, Владимир Иванович, мне не хватит и недели, чтобы показать все достопримечательности этого города. Это и палаццо Даванцати, и палаццо Медичи-Рикарди, и монастырь Сан-Марко, и площадь Синьории, и сады Боболи с прекрасными фонтанами, водоемами и партерами. Там есть даже своя оливковая роща и множество прекрасных цветов. Эти сады основал сам Козимо Первый. И базилика Санта-Мария- Новелла и палаццо Веккьо. Я показала бы тебе и галерею Академии. В ней находятся самые знаменитые полотна и скульптуры. Именно там установлена статуя Давида, работы Микеланджело.

– Да, милая, чтобы посмотреть все эти красоты, нам придется задержаться с тобой ни на одну неделю.

– А вот и мой дом, – прошептала она.

Владимир увидел деревянную дверь, обитую закопченными металлическими пластинами. Недалеко от двери висел кованый флажок с вывеской, указывающей фамилию отца Лучианы. Рядом с витой росписью красовались изображения головок лука, зелени и каких-то овощей.

– Наша семья здесь занимает два этажа. Помимо меня, у отца есть еще трое дочерей и два сына.

– Ого! – присвистнул Владимир. – Они сейчас дома?

– Наверное…

– Ты не станешь к ним заходить?

– Нет, – с грустью отозвалась девушка. – Для моих родных я похоронена на местном кладбище, за городскими воротами.

– Но, как же так?

– Как? А разве у тебя всё было иначе?

– Мда… – растеряно отозвался Владимир.

– Разве ты сам, а вернее твое тело, не лежит в похожей могиле?

– Лежит, – сухо кивнул Махнев. – Я до сих пор, если честно, не могу привыкнуть к этому обстоятельству.

– Всё так. За многие века и воплощения мы имеем множество тел. И иногда они бывают даже каменные.

– Это ты о чем?

– Ты забыл, Владимир Иванович, откуда я к тебе явилась?

– Ах, да… Кажется, я и вправду стал об этом забывать.

– Ну, ничего, я всё тебе расскажу. А многое ты даже увидишь собственными глазами. Полетели к городским воротам. Вернее, за них. Кстати, по дороге, я покажу тебе базилику Санта-Кроче. Хотя бы её. Это самая большая францисканская церковь. Есть легенда о том, что её фундамент заложил сам Франциск Ассизский.

– Да? А кто это?

– Он был канонизированным католическим святым.

– Как это мило, – пытался шутить Владимир.

– Эта церковь знаменита фресками, картинами и скульптурами таких великих мастеров, как Джотто, Донателло и Вазари. И гробницами великих людей Италии.

– Вот и тут гробницы с прахом. А где же их души?

– Некоторых я встречала прямо тут, – оживилась Лучиана. – Они очень любят бывать в родной Флоренции. А кто-то, наоборот, почти не бывает здесь.

– А где же они?

– Возможно, давно воплотились. Однажды вечером, возле Северного нефа, – Лучиана перешла на шепот, – я увидела фигуру мужчины в белой тунике. Его никто не замечал из прочих посетителей церкви. Но я узнала его. Это был сам Галилео Галилей. Он родился в Пизе, но большую часть своей жизни провел во Флоренции. Здесь, в Санта- Кроче, находится его саркофаг. Он ведь умер не так давно, в 1642 году. Он – мой современник.

– Вот как? И что же потом?

– Что потом?

– Что произошло после того, как ты узнала его призрак?

– А ничего. Он улыбнулся и помахал мне рукой.

– И все?

– И все. А потом он прошел сквозь стену, на которой висела картина Вазари «Сошествие святого духа» и исчез.

– Оригинально…

– Весьма. Кстати, внешне он оказался очень молодым и симпатичным.

– Ну, это обстоятельство мне как раз понятно.

– Владимир Иванович, всё, что тебе еще не совсем понятно, станет понятным лишь со временем.

– Все это, конечно, славно, но отчего же ты, Лучиана, не пошла на новое воплощение? Отчего ты так долго бродишь меж Тонкими мирами, в царствах Аида?

– Это решаю не я, – с легкой грустью отозвалась флорентийка.

– А кто же?

– Наверное, наши смотрители. И потом на мне еще до сих пор лежит печать проклятия.

– Какого проклятия?

– Об этом после…

– Ну, хорошо, – не унимался Владимир. – А почему тогда Галилей до сих пор не воплотился? На нём-то какое проклятие?

– Ну, этого я и сама не знаю. Мне кажется, что личности, подобные ему, иногда сами решают, идти им в новую жизнь или подождать. Может, он выбирает для себя подходящий век, а может, просто еще не дописал какой-то из своих научных трудов. Учёные – люди весьма странные.

– Да, тут ты права.

– А еще в Капелле Барончелли я видела призраки самого Микеланджело, Леона Альберти и Никколо Макиавелли.

– А ты, часом, не обозналась?

– Думаю, что нет. Правда, это было ночью.

– Смелая девушка. Тебе не страшно было ходить по этим залам среди старых саркофагов?

– Нет! – расхохоталась Лучиана. – Кого бояться? Они такие же, как и мы с тобой. Среди них очень много симпатичных, смелых и благородных мужчин.

– С вами все ясно, сеньора Росси.

В ответ Лучиана тряхнула золотистыми кудрями и кокетливо поклонилась.

Он сам не заметил, как они оба оказались на большой площади, прямо напротив базилики Санта-Кроче.

Светлые и высокие мраморные стены базилики поражали своей монументальностью и изысканной резьбой. Владимир и Лучиана стояли неподалёку от входа и любовались величавостью и изяществом рельефов и скульптурной лепкой этой старинной церкви.

– Давай, зайдем ненадолго.

– Но?

– Владимир Иванович, нас и здесь никто не увидит. Никто из посетителей, кроме призраков. Но, думаю, что и призраки не очень-то заинтересуются нами. Здесь есть южный и северный нефы, шестнадцать именных капелл, главный алтарь и множество гробниц и кенотафов.

Лучиана ухватила ладонь Владимира и потянула его к центральному входу. А дальше нашему герою только и оставалось, что удивляться и любоваться внутренним убранством этого готического собора. Долее всего он стоял возле фресок Джотто ди Бондоне, Мазо ди Банко, Бернардо Дадди, Таддео Гадди, Аньоло Гадди, Джованни да Милано, Маттео ди Пачино, Якопо дель Казентино, Доменико Венециано и Себастьяно Майнарди. и картин Аньоло Бронзино, Джорджо Вазари, Санти ди Тито, Людовико Чиголи и прочих великих мастеров. Этот собор был самой громогласной и величественной одой эпохи Ренессанса.

От увиденного великолепия Владимир даже чуточку онемел. Постепенно, двигаясь от картины к картине, от фрески к фреске, он оказался возле гигантского алтаря с распятием. Тосканское солнце ярким потоком пробивалось сквозь цветные витражи базилики, а в голове Владимира звучала музыка великого Баха. Ноги его ослабли, и он присел на самую первую скамью, стоящую возле главного алтаря, окруженного фресками Аньоло Гадди «Легенда об Истинном Кресте».

Ему казалось, что он не сидит на скамье, а парит в воздухе, прямо возле распятия. Он был ошарашен величием собора и совсем не знал, как себя вести.

А может, мне надо просто помолиться, подумал он. Помолиться, как делают все эти люди, для которых я невидим. Но, если о моих молитвах узнает Виктор, то что со мною будет? И всё же… Величие Господа оказалось сильнее его страха. И он решился.

– Господи, прости меня, – беззвучно шептал он, оглядываясь по сторонам и утирая непрошенные слезы. – Прости… Наверное, я не был твоим лучшим сыном. Но, всё же, я именно твой сын.

От молитвы он почувствовал на сердце такую благодать, что если бы в эти минуты прямо перед ним разверзлась мраморная плита мозаичного пола, и в парах серы возник его строгий патрон, то ему были бы безразличны все угрозы тёмной силы.

Но патрон, к счастью, не появлялся. А Владимир всё стоял и смотрел на распятие, вторя несложную молитву, которая сама собой вдруг вспомнилась ему.

– Отче наш, сущий на небесах…

В потоке света, идущего от витражей, он стал различать легкие очертания ангелов. Он не понимал, сколько прошло времени. Мягкое касание пальцев Лучианы вывело его из оцепенения.

– Пока ты здесь парил и возносился, я уже помолилась за упокой наших душ, – с улыбкой произнесла она.

– А? Что? Зачем за упокой? – растеряно произнес он.

– Ну, как зачем? Так положено.

Когда они вышли из церкви, Владимир не смог идти дальше. Он присел на ступени возле входа и схватился руками за голову.

– Ну, что с тобой? – Лучиана присела рядом.

– За долгое время я впервые оказался в храме, – признался он. – В том месте, где я сейчас живу, нет и не может быть ни церквей, ни храмов.

– Ну и что с того? – синие глаза Лучианы смотрели куда-то вдаль.

– Если бы мой патрон узнал о том, где я сейчас был, он бы не погладил меня за это по головке. Я думаю, что он бы меня за это даже наказал.

– А может, ты преувеличиваешь? – устало отозвалась она. – Этот мир ЕДИН, и все его полюса – добра и зла – находятся лишь под одним Божественным началом. Я думаю, что эта церковь не «очернилась» из-за того, что в ней побывали два несчастных грешника. Да и грехов наших от этого посещения не стало меньше. Так ведь?

– Может и так, – он пожал плечами. – И все же, я полагаю, что Виктор был бы не в восторге от нашей короткой экскурсии по Санта-Кроче.

– Ах, брось ты. Всё намного проще. Виктор и сам тут бывает частенько. Поверь, он посещал многие великие храмы по всей Европе. Скорее, как эстет. Но ни один храм и ни одна церковь после его посещения не развалилась.

Она поднялась со ступеней.

– Пошли…

Солнце играло в её вьющихся волосах. Он схватил ее за ладонь и потянул книзу.

– Обожди, – горячо прошептал он.

Она вновь присела рядом. Его ладони ухватили ее за плечи и развернули к себе.

– Я знаю, что ты морочишь меня.

– Прекрати… – она попыталась освободиться.

– Меня все морочат в этом царстве. И ты не исключение. Скульптура, появившаяся в моем воображаемом ресторане. Кто же ты на самом деле?

– Я и пытаюсь о себе рассказать, но ты не даешь.

– Ты всё лжешь.

– Да, отчего?

– Неужели я кажусь таким уж наивным простачком?

– Вовсе нет.

– Тогда скажи мне, как ты могла быть дочерью торговца луком из семнадцатого века?

– А что не так?

– Неужели не понятно, что для торговки из семнадцатого века ты слишком умна и тонка. Я вообще не знаю, что за дух находится внутри твоего невинного образа. Я не удивлюсь, если ты сама и есть часть демонической сути моего патрона.

– Ты забываешь о том, что большую часть знаний любой дух получает не из короткой жизни, а в Тонких мирах. И потом мой дух намного старше твоего. Поэтому – прекрати все лишние мистификации. Их и так довольно в этом мире. Успокойся. Скоро мы вылетим за городские ворота, и я покажу тебе красоты Тосканы.

И Владимиру ничего не оставалось, как вновь подчиниться.

Недалеко от Санта-Кроче наши герои увидели развалины римского амфитеатра.

– Здесь сохранилось много следов риской цивилизации, – пояснила Лучиана. – Этот амфитеатр чуть меньше, чем знаменитый Колизей, но все равно он вмещал в себя множество зрителей. Сюда съезжались даже люди из Фьезоли.

Они не задержались слишком долго возле римских развалин. Теперь Лучиана летела еще быстрее, ловко лавируя меж домов и узеньких мощеных улочек. Впереди показалась высокая каменная стена с массивной аркой.

– А вот и городские ворота, – пояснила она. – Мой мастер жил за городской чертой. Его фамильная вилла находилась возле оливковой рощи.

Рядом со стеной Владимир вдруг заметил пеструю толпу оживленных горожан. Толпа гудела, подобно пчелиному рою. Кто-то выкрикивал гневные реплики. Когда он присмотрелся ближе, то обнаружил, что все эти люди собрались возле деревянного помоста, на котором была укреплена виселица. Раздалась барабанная дробь, и на помост вышел человек со свитком. Гул толпы схлынул, словно морской прибой. По деревянной лестнице поднялись четверо арестантов. Даже издалека была заметна жуткая обреченность на лицах несчастных. Глашатай зачитал приговор. А после солдаты помогли связанным жертвам забраться на деревянную скамью, находящуюся прямо под виселицей.

И вновь оживленно взревела толпа разъяренных горожан. Раздалась барабанная дробь. А потом всё стихло. Вокруг стояла такая оглушительная тишина, что было слышно, как трепещет полотнище небольшого флага на флагштоке, да высоко в синем небе тревожно и звонко причитает ширококрылый ястреб.

Все произошло слишком быстро. Владимир и глазом не успел моргнуть, как несчастным накинули на головы петли. С гулким стуком была выбита скамья. Ему показалось даже, что он услышал хруст сломанных шейных позвонков. Вместе с этим хрустом в толпе раздались крики ужаса. Одна их женщин протяжно заголосила, заламывая полные руки.

– Что это? – прошептал Владимир, оглянувшись на Лучиану.

– Ты тоже это видишь?

– А почему я не должен всё это видеть?

– Да потому что, эта казнь, приговоренных к смерти торговцев, происходила в пятнадцатом веке.

– Вот как? А мы же с тобой забрели в семнадцатый?

– Да, это так. Но иногда «ветер времени» нарушает свой ход и устраивает путаницу событий. Смотри, пройдёт несколько минут, и все эти люди растают, словно мираж в пустыне.

– Наверное, ты знаешь, о чем говоришь.

– Я видела разные сцены из городской жизни, которые теряли свою очередность во времени. Рядом с мушкетерами и гвардейцами кардинала я часто вижу римских легионеров. А иногда и батальные сцены до римской эпохи.

– Даже так?

– Смотри, – рука Лучианы указала Владимиру на толпу.

Горожане не расходились по своим домам. Случилось нечто иное. Всё живое пространство вместе с трепещущим на ветру флагом вдруг замерло так, словно эпизод казни произошел не наяву, а был изображен на старинной гравюре. Потом гравюра закачалась, и вся многоцветность палитры слилась в одно жидкое месиво. Со стороны Владимиру почудилось, что все живые люди, гудящие, возмущенные и плачущие – слились телами и перетекли в непонятную субстанцию, напоминающую розовый сироп или мучной клейстер. А после исчезло и всё это непотребство, оставив после себя лишь частички серой пыли.

Дольше всех в этой картине задержались сами казненные. Словно в калейдоскопе быстроменяющихся оттисков событий, Махнев ясно увидел, как еще тёплых тел коснулась костлявая рука смерти. Он видел, как быстро замерли и остекленели их взоры, а после мертвенная бледность заострила черты их лиц. Потом Владимир лицезрел тучи черных воронов, слетающихся на сладковатый запах тлеющей плоти. Он видел и то, как скоро исчезли остекленевшие глаза мертвецов. Птицы постарались на славу – довольно быстро на веревках остались лишь одни побелевшие скелеты.

Дальше он смотреть уже не мог. Он в ужасе закрыл глаза. А когда открыл их, то вместо постамента с виселицей остались лишь одни деревянные доски. Спустя время, рассыпались в прах и они.

– Пойдем, – прошептала Лучиана. – Я не хотела, чтобы ты всё это видел. Если мы задержимся здесь чуть дольше, то нам с тобой покажут четырнадцатый век. Покажут улицы Флоренции во времена самой страшной Чумы. Горы трупов.

– Кто покажет?

– Я думаю, что «ветром времени» руководит кто-то из смотрителей.

– Виктор?

– Мне трудно сказать. Помимо Виктора здесь есть и прочие демоны. И вот, как только им удается захватить внимание путника, они засасывают его в воронку негативных событий. Понимаешь, они как бы прощупывают тебя, изучают. Проверяют. И те, кто слаб духом, зависают здесь надолго.

– Я уже встречался с этим «ветром времени», – припоминая, отвечал Владимир.

– Вот видишь…

– Да, это было в Древнем Египте.

– Вот как! Ты летал в Древний Египет?

– Если честно, то это было довольно жуткое путешествие…

Огромные, потемневшие деревянные ворота в три человеческих роста, закрывающие массивную каменную арку, были чуть приоткрыты. Стражников возле них не оказалось. Лучиана толкнула рукой высокую дверь, и та со скрипом отворилась. Владимиру показалось, что в лицо повеяло свежестью лугов и ароматом кипарисов. Это был особый, Тосканский воздух. Здесь пахло иначе, чем в России. Здесь пахло кипарисовой хвоей, горькой оливой, флорентийскими ирисами, медоносами, голубым цикорием, вереском, клевером, маками и вербеной.

Сразу за воротами открывалась широкая пыльная дорога, которая сужалась по мере приближения к зеленым лугам. По обеим сторонам дороги, словно острые свечи, тянулись к небу высоченные кипарисы. Меж кипарисов тут и там встречались роскошные пинии с кудрявыми шапками причудливых крон. Пройдя с полверсты, они оказались на высоком холме, ниже которого открывалась роскошная панорама. Справа синел своим руслом широкий Арно, несущий свои воды через всю холмистую равнину Тоскану, прямо в Лигурийское море. С противоположного берега Арно виднелись огромные зеленеющие луга и отливающие серебром оливковые рощи.

Слева Владимир разглядел виноградники, заросли олеандра среди кипарисов, гранатовые деревья и кусты орешника. Чуть в стороне, на пологом холме, он разглядел старинную колокольню средневековой часовни, а рядом с ней возвышалась монументальная каменная вилла, смахивающая на небольшой итальянский замок с башнями. Все строения утопали в зелени и цветах.

Возле широкой каменной террасы красовались заросли разноцветных роз.

– Ух ты, какая красота! – восхитился Владимир.

– Да, здесь всегда очень красиво.

– А кто тут живет?

– Здесь и живет мой мастер.

– Вот как? Значит, мы уже на месте?

– Почти. Сейчас мы свернем с дороги. Пройдем по полю, мимо старой колокольни и окажемся рядом с его виллой.

– Ты так и не сказала, как его зовут?

– О, у него прекрасное имя. Его зовут Джулиано Конте. Он знатного происхождения. И он – великий скульптор.

– Да? Но, я что-то не припомню скульптора с таким именем, – не без ехидства парировал Владимир.

– Ах, если бы ты только знал, сколько гениев предано историей забвению.

– Догадываюсь…

– Благодаря злому року, человеческой неблагодарности, интригам и зависти современников и козням власть имущих, в безызвестности осталось множество талантов. И многие великие творения были преданы глухому и беспощадному забвению. Для того, чтобы остаться в памяти потомков иногда было достаточно иметь в избытке презренного метала.

– И всё?

– И все. Если бы ты знал, сколько посредственностей высекли свои имена на скрижалях истории, и сколько гениев исчезло без следа.

– Ладно, великая спорщица, ты меня убедила. Ты так защищаешь своего Джулиано потому, что любила его?

– Ах, если бы я его любила, как должна была, то ныне на мне бы не висело страшного проклятия. Нет, я не любила его. Я вообще тогда не знала, что есть любовь.

– А сейчас ты знаешь, что есть любовь?

– Я постигаю эту тайну. И мое сердце готово её принять.

– Не потому ли ты явилась ко мне из камня, что нашла во мне родственную душу? – Владимир замедлил шаги и с удивлением посмотрел на свою спутницу. – Я ведь тоже при жизни никого не любил.

В ответ Лучиана молчала. Они шли по узкой тропинке меж луговых трав. Вокруг летали бабочки и стрекотали кузнечики. Лучиана то и дело наклонялась и рвала полевые цветы. Это были маки, васильки и еще какие-то незнакомые Владимиру, белые цветы. Так они незаметно добрели до старой колокольни. Рядом с ней, прямо в густой траве прятались серые обломки римских колон.

– Давай немного отдохнем? – предложила она. – Сегодня слишком жарко.

– Давай, – согласился он.

Они ушли в тень старого каштана. Недалеко от дерева, в траве, журчал чистый ручей. Лучиана наклонилась над водой, изящно оттопырив круглую попку. Владимир подошел сзади и, ухватив девушку за талию, развернул ее к себе.

– От тебя так вкусно пахнет, – он вдохнул аромат ее волос и поймал ее губы своими губами.

Она не отстранилась. Наоборот ее гибкие руки обвили его шею. Целовались они довольно долго, а после он выдохнул:

– Я не могу больше терпеть. Сквозь тонкую ткань проступают твои острые соски… И твоя круглая задница сводит меня с ума.

Он потянул ее в густую траву, но неожиданно она отстранилась.

– Все это будет меж нами. Но, не сейчас, – решительно произнесла она, застегивая распахнувшийся ворот рубашки.

– Потом – это само собой, – наступал он. – Потом и сейчас.

– Нет, Володя, – она перехватила его руки. – Ты просто не знаешь. Если это произойдет сейчас, то наша прогулка вмиг закончится.

– Да почему, черт возьми!? Мы задержимся на час, другой. Всего лишь. Никуда твой мастер не испарится за это время.

– Нет, ты просто не понимаешь. Поверь, но сейчас пока не время.

– Тогда не виляй передо мною своей задницей, – хмуро отозвался он.

– Не обижайся. Ты сам потом всё поймешь. Если бы это было в моей власти, я отдалась бы тебе тут же, без промедления.

– Ладно, пошли, – зло обронил он.

Возле виллы парил густой розовый аромат.

– У меня от этих запахов кружится голова, – признался он. – Воздух можно есть ложкой.

– Да, здесь всегда вкусно пахнет. До самой зимы – одни цветы сменяют другие. Сейчас, в это время года, здесь полно роз. Садовник моего мастера разводит здесь самые роскошные розовые кусты. Однажды я пересчитала все сорта местных роз. Их было более пятнадцати.

Незаметно тропинка свернула к некоему подобию бассейна. Бортики бассейна были изготовлены из мрамора. Глянцевую темную воду густо покрывала озерная ряска. Недалеко от бассейна был обустроен грот с перевернутой старинной амфорой, над которой, переливаясь на солнце, журчал холодный ручей. Вокруг рукотворного ручья росло множество прекрасных цветов. Они цвели на небольших, обложенных камнем клумбах. Здесь были синие и красные ирисы, белые лилии, лиловая вербена и множество разномастных георгин.

Сразу после цветочного островка открывалась кипарисовая аллея, переходящая в каменную арку. Судя по всему, арка стояла здесь со времен римской эпохи. Рядом с ней виднелись полуразрушенные граненные колонны с массивными витыми капителями. Умелый садовник умудрился облагородить цветами даже старые серые камни. Все выглядело настолько живописно, что Владимир совсем бы не удивился, если бы увидел здесь живую Флору.

Чуть в стороне, на небольшой возвышенности, располагалась беломраморная беседка с полукруглым куполом и шестью колоннами. Там на витом постаменте стояла статуя бога Аполлона с лучистым венцом из позолоты.

– Это работа моего мастера, – с восхищением выдохнула Лучиана. – Одна из его работ.

– Да, ты справедливо называешь своего скульптора мастером. Аполлон действительно сделан мастерски!

– На каменной террасе и в самом украшении дома есть еще его работы. Ты их увидишь позднее.

Владимир вглядывался в тонкие, словно прозрачные линии каррарского мрамора, из которого был высечен лик и фигура бога света. Само лицо, волосы, ткань плаща были сделаны так, что мрамор казался живым и тёплым, словно тающий воск свечи.

– Мой Джулиано колдовал над мрамором не хуже, чем сам великий Бернини.

– Да, я согласен. Работа сделана просто гениально. И мне странно, отчего потомкам неизвестно его имя. Ведь я не слышал о скульпторе – Джулиано Конте.

– Я уже сказала о том, что помимо таланта, очень часто нужны связи с сильными мира сего. Бернини всегда работал по заказу пап и семейства Медичи.

– Я понимаю…

– Большую часть своих работ великий Бернини сделал по заказу «Святого престола». С самой юности он был приближен к папскому двору. Сначала это был Шипионе Боргезе. А в возрасте двадцати трех лет он уже был посвящен в рыцари папой Григорием XV. А при Урбане VIII он был обласкан еще больше. Все самые крупные римские заказы всегда отдавались лишь ему. Чуть хуже ему стало при Иннокентии X. Но его опала продлилась недолго. Вскоре он вновь оказался в зените славы.

– А что же мешало твоему Джулиано приблизиться к «Святому престолу»?

– А мой мастер был слишком горд, чтобы навязывать себя. Он не умел лить льстивые речи в папские уши. И потом его погубила любовь…

– Вот я отчего-то именно так и думал, что в самом расцвете сил этого человека постиг какой-то страшный рок.

– Пойдем к дому.

– Подожди, а он сейчас там? Твой Джулиано на вилле?

– Да, он сейчас там. И ты увидишь его.

– Ты нас познакомишь?

– Нет, – она с грустью покачала головой. – Мы сможем его увидеть, а он нас – уже никогда.

– Так он до сих пор жив?

– Сейчас уже нет. С помощью «ветра времени» я лишь сумею показать тебе несколько эпизодов из его прежней жизни. Мы с тобой расположимся чуть в стороне и станем на всё смотреть так, словно мы находимся на спектакле.

– Вот даже как?

– Да. И он нас не увидит. По крайней мере, сейчас.

Они медленно двигались мимо цветника.

– Как же здесь потрясающе красиво, – дивился Владимир.

– Ну, это ты еще не был в садах Боболи[8], – отвечала Лучиана. – Они находятся недалеко от палаццо Питти. Их заложила сама Елеонора Толедская, супруга Козимо I Медичи.

– Я воображаю себе, какая же роскошь была во владениях Медичи.

Они прошли мимо арочных шпалер, увитых цветами белой и красной бугенвиллией, и попали на пологие ступени, ведущие на роскошную террасу. Эта терраса предваряла главный вход в дом. Над террасой высилась дубовая крыша с массивными балками, удерживаемая каменными полукруглыми основаниями. По периметру террасы пролегала белая балюстрада, соединенная мраморными перилами. На каждой капители балюстрады красовались бюсты античных богов, выточенные из белого мрамора. Лучиана перехватила восторженный взгляд Владимира.

– Это всё его работы. Есть еще много скульптур внутри дома. В залах и на лестницах.

Они поднялись по ступеням и оказались посередине широкой террасы. Слева, в самом углу, располагался удобный диван с витыми позолоченными подлокотниками. Напротив него стоял широкий стол, заставленный несколькими приборами. На серебряном блюде возлежали куски желтоватого сыра. Тонкие ломтики были наструганы небрежной стружкой и томились на фарфоровой тарелке. Тут же стояла ваза со спелой черешней, веткой винограда, персиками, лимонами и смоквой. Большая серебряная двузубая вилка торчала в жареном рыбьем боку. Судя по всему эту рыбу недавно ели. Рядом с ней стояли немытые тарелки и полупустые кубки с вином. Чуть поодаль возвышался старинный глиняный кувшин с остатками вина.

– Кажется, мы прибыли к окончанию обеда, – смущенно прошептал Владимир, окидывая взглядом остатки недавней трапезы. – А где же твой мастер?

– Он, видимо, ушел в дом. С ранней весны до поздней осени он работает и обедает только на террасе. Иногда он на ней даже спит. Видишь, здесь оставлены два прибора.

– Он не один?

– Думаю, да. Скорее всего, он со своим другом. Его зовут Марио Бруно. Он художник. Живет по соседству с моим мастером.

Слева от стола с едой находилось приличное пространство, свободное от какой либо мебели. Лучи солнца так прогрели мраморную мозаику на полу, что казалось, будто от нее струится горячий пар. Еще левее Владимир заметил круглый стол, на котором в беспорядке лежали обрывки бумаги и несколько темных графитовых мелков.

– Это его рисунки, – шепнула Лучиана. – Прежде, чем что-то изваять в гипсе или мраморе, он делает множество эскизов на бумаге. А иногда он просто рисует картины.

Возле стола возвышался мольберт с пустым натянутым холстом. А еще левее, почти в самом углу террасы, на тумбах разной высоты, стояли мраморные скульптуры. Это были начатые бюсты из белого и серого мрамора, а так же миниатюрные женские статуэтки из гипса. Но главным были не они. На грубо сколоченном постаменте из дерева возвышался огромный кусок белого каррарского мрамора.

За высокой дверью, идущей в дом, раздались дробные шаги. Одна из створок распахнулась, и на террасу влетел высокий мужчина с вьющимися тёмными волосами и серыми глазами. Одет мужчина был в светлую льняную рубаху и бархатные штаны, заправленные в кожаные ботфорты. На вид ему было около тридцати. Он выглядел стройным и был отлично сложен. Античные черты лица поражали красотой и необыкновенным благородством. Могучую смуглую шею небрежно огибал красный шейный платок. Владимир успел заметить, что, не смотря на простоту кроя и легкость ткани, эта рубашка была оторочена по вороту и рукавам тончайшим кружевным узором. Мужчина был настолько хорош собой, что Махнев невольно залюбовался им. Вслед за хозяином дома на террасу выкатился невысокий и полный сосед. Этот человек был одет в короткий камзол, впивающийся медными пуговицами в его располневший живот. Коротышка был лыс и непривлекателен внешне. На некрасивом лице более всего выделялся крупный мясистый нос. Судя по всему это и был ближайший сосед и приятель скульптора Конте – Марио Бруно.

– И все-таки, Джулиано, – кричал вослед хозяину сосед. – Откуда столько крамолы в твоей голове?

– Ну, что опять не так? – морщился в ответ Джулиано.

Владимир едва успел отскочить в сторону. От неожиданности он встал словно вкопанный.

– Здравствуйте, господа! – произнес он, глядя на мастера и его неказистого соседа.

Но ему никто не ответил. Сам скульптор и его друг прошагали лишь в нескольких дюймах от Владимира и Лучианы и двинулись в сторону стола с разбросанными эскизами.

– Я же говорю, что они нас не видят, – шепнула Лучиана. – А ты мне не веришь.

– Да, похоже, на то… Меня никто не видит в мире яви. Я думал, что ты привела меня не в мир Яви, а в какой-то из местных пределов.

– Это так и не совсем так. Я привела тебя в прошлое. Рассказать свою историю. Давай назовем ее «Флорентийская статуя», – улыбнувшись, произнесла она.

– Воля твоя. Называй, как хочешь. Это же – твой мир.

– Ну, хорошо, – лукаво кивнула она. – Пусть называется пока так. Если ты сам не захочешь её переименовать.

Лучиана пригласила Владимира расположиться на широком диване. Она даже поставила рядом с ним вазу с фруктами.

– Пусть они разговаривают, а мы с тобой посидим здесь, в тени от высоких платанов и кипарисов. Здесь не так уж и жарко.

Пока мастер и его друг о чем-то оживленно разговаривали, дверь на террасу приоткрылась, и оттуда выглянула девушка в чепце. Судя по одежде, это была прислуга.

– Могу я забрать тарелки, монсеньор?

– Забирай, – разрешил мастер.

Толстушка робко вышла на террасу и на мгновение задержалась. Приставив руку к веснушчатому лбу, щурясь, она посмотрела на брызжущий солнцем небосвод.

– Что встала? Забирай тарелки и уходи, – чуть раздраженно заметил хозяин. – Фрукты и вино оставь. Сыр и рыбу убери в холод.

Девушка медленно собрала тарелки и, наконец, удалилась.

– Это его прислуга. Её зовут Орнелла. Она помогает повару на кухне.

– Я всё смотрю на твоего мастера и не могу понять, кого он мне напоминает? Уж больно лицо у него знакомое. Где я мог его раньше видеть?

– Смешной ты, Владимир Иванович, – еле слышно прошептала Лучиана.

– Почему смешной? – Владимир непонимающе посмотрел на свою спутницу.

– Ты так и не вспомнил, где ты его видел?

– Нет…

– Посмотри лучше. Он же просто твоя копия. Только волосы чуть темнее.

– Да?

Владимир вновь изумленно посмотрел на скульптора Конте…

– Я всё время удивляюсь, откуда в твоей голове столько крамолы? – негодовал Марио.

– Да в чём она, крамола?

– Чем тебе не угодили библейские сюжеты? Зачем ты решил ваять обычную женщину? Разве сие допустимо? Ты не боишься, что церковь осудит тебя?

– Ах, Марио, ты просто погряз в церковных догмах. Грядёт новое время, время светского искусства.

– Да уж, давно ли, оно грядёт? Уж было то и прошло. Флорентийские художники помнят злополучные «Костры тщеславия», когда горели лучшие светские полотна. Да, что там картины! Даже ткани, утварь, одежда, зеркала, духи и благовония, книги и скульптуры – всё тогда пожрал беспощадный огонь. Мрамор тончайший трещал в пламени! – Марио выкрикивал слова, нервно шагая по террасе. – Сгорели книги Овидия! И даже твой «Декамерон». Я видел эту книгу у тебя на столе!

– Да, полно вспоминать-то…

– Полно вспоминать? А сколько в этих кострах сгорело лучших образцов, созданных гениальными мастерами? Лоренцо уже тогда приблизил к себе всех талантов Италии и разрешил им творить не только на библейские сюжеты. И чем всё это закончилось? Ну? Скажи мне! Чем? На каждого Лоренцо Великолепного[9] всегда найдется свой беспощадный Савонарола[10]! – лицо Марио раскраснелось от волнения. – Всегда! Запомни это! И только церковь способна защитить настоящего художника. Только церковь. Да, и то не всегда…

– Зачем ты вновь мне всё это рассказываешь?

– Зачем? Память народная хранит предания о тех временах. А ты, легковерный и наивный, считаешь, что сие не может повториться на земле, где за каждым шагом любого смертного наблюдает «Святой престол»? Даже не сомневайся, что и нынешний папа может повторить подвиги Савонаролы. И добро бы самим не угодить за свои художества на распятие или костер.

– Хватит!

– А… – Марио поднял палец к небу. – Ты, верно, думаешь, что сам Сандро Боттичелли просто так, в угоду Джироламо, кинул свои лучшие работы, посвященные мифам, в кострище, в тот самый «Жирный вторник»? Просто так? Да?! Ты думаешь, что он не боялся, что и его самого могут распять и сжечь лишь за его талант?

– О, боги! Ну, зачем тогда человеку от рождения дается любой талант?

– Зачем? Чтобы славить бога нашего единого Иисуса, посредством своих творений. Ты даже сейчас, словно язычник, зовёшь к себе не Бога, но Богов… А между тем это ведь сам Господь и вложил в твои руки сей дар – творить и прославлять его в камне и на полотнах.

– Если бы сам Савонарола был признан безгрешным, то его бы тоже не казнили по приговору церкви. Его же повесили, а тело потом сожгли…

– Эка невидаль. Да вся Европа папская кострищами славна.

– Не те уж времена давно, мой друг.

– Ой, ли! Как же ты наивен до сих пор.

– Ну, что же. Пусть наивен я. Наивность – разве не чистота души?

– У взрослого мужчины? Помилуй, я бы согласился с подобной чистотой, если бы она украсила твою служанку Орнеллу. Но ты! Стыдись. Ты мастер! И мастер ты от Бога самого.

После долгой обличительной речи Марио тяжело опустился на стул и закрыл глаза.

– Ты хоть посмотри на него, – спустя несколько минут, осторожно начал Джулиано.

– Чего я в нём не видел?

– Да, посмотри же. Как он прекрасен! – Джулиано махнул рукой в сторону огромного белого камня, стоящего на деревянном помосте.

Марио нехотя поднялся со стула и медленно подошел к мраморной глыбе.

– Ты же знаешь, я не скульптор. Мое дело – палитра и краски. Мне сложно понять твою ажитацию.

– Нет, ты посмотри лучше, – Джулиано с восторгом разглядывал огромный кусок камня. Тонкие пальцы с трепетом касались гладких и острых углов светящейся на солнце глыбы. – Мне привезли его из самой Каррары, из Алуанских Альп, – выдохнул он. Недалеко от Монте-Пизанино, почти рядом с берегом Лигурийского моря, есть одна тайная пещера. Там камнетесы берут мрамор только для самого Бернини.

– А! – вскричал Марио. – Я знал. Тебе не дает покоя слава Лоренцо Бернини! Я понял, в чём дело. Ты завидуешь ему.

– Прекрати! – нахмурился Джулиано.

– Я-то прекращу, но ты! Слепец, ты жаждешь той же славы.

– Нет…

– Так знай же, что Лоренцо Бернини обрел славу не только благодаря своему мастерству, но и за связи со «Святым престолом»! О, он умеет вовремя польстить любому папе. Изваял папский лик – и, пожалуйста, ему сразу же дают все ценные заказы.

В ответ Конте лишь вздохнул.

– Если бы ты умел льстить так же, как это делает он, твое имя бы гремело не только на всю Флоренцию. Его знали бы даже в Риме.

– Да, пожалуй, что в лести я не большой мастак.

– А хочешь, я открою тебе страшную тайну?

– Какую? – напрягся Джулиано.

– Помимо связей и лести, твой Бернини удачлив лишь потому, что близко знаком с иной силой. И это далеко не «Святой престол».

– А с кем же?

– Опять твоя наивность, Джулиано. Порой ты хуже ребенка.

Он наклонился к уху мастера и прошептал:

– Бернини знается с самим Дьяволом! Не может человеческая рука ваять то, что делает этот мастер!

Раздался грохот.

После слов Марио Бруно неизвестно откуда на небе появилась туча, которая закрыла яркое Тосканское солнце. Вся терраса тут же погрузилась в холодный сумрак. Даже розовая бугенвиллия на крыше сделалась темно-синей, а веселый сад почернел. Заострились и сделались четче многие предметы. От круглых арок повеяло сыростью.

Владимир, сидящий рядом с Лучианой, вздрогнул. Его взгляд упал на вазу с фруктами. Ему показалось, что все они высохли, и из гнилого яблока извивался и лез отвратительный белый червь.

– Володя, очнись, – услышал он тихий голос своей подруги.

Теплые девичьи пальцы коснулись его запястья. Он тряхнул головой, и темное наваждение пропало. На небе вновь засияло солнце. А вилла Джулиано Конте вновь утонула в его щедрых лучах.

– Ты не устал? Тебя не утомила их премудрая беседа? – поинтересовалась его спутница.

– Нет, что ты. Мне интересен их разговор.

– Тогда продолжим наши наблюдения.

Владимир кивнул.

– Зачем ты упомянул имя Нечистого? – устало произнес Джулиано, глядя на своего соседа. – Ты даже не понимаешь, что сейчас не я проявляю свою зависть к этому гению, а именно ты. А ты ведь так радеешь за божественную чистоту помыслов.

– Да, радею! И пишу я только «Страсти Христовы» и Мадонну.

– Я знаю… За пять последних лет ты не написал ни одной светской картины. Ни одного человеческого лица. И даже ни одного натюрморта. Ты пишешь только библейские сюжеты.

– Да! И я горд этим!

– Нет, ты не горд. Ты просто живешь в вечном страхе. Он овладел твоей душой. И страх этот сродни самому Дьяволу. Что общего имеет этот страх с Божественной любовью? О, Марио, ты церкви и осуждения толпы боишься больше, чем любишь Бога. Твой страх сильнее любви.

– Зато ты у нас ничего не боишься! Ни Бога, ни Дьявола… Вся твоя вилла украшена фигурами римских богов. Их у тебя больше, чем распятий!

– И что с того! По крайней мере, я честен перед собой. И я не обвиняю Лоренцо в связи с Нечистым.

– Ах, какой ты благородный!

– Я честно признаю его гением. Главным гением современности. Он – величайший скульптор. Когда ему было лишь двадцать три года, он создал скульптуру «Аполлон и Дафна». И это истинный шедевр, повторить который не в состоянии ни один мастер.

– Да, а кардинал Шипионе Боргезе, верно, неплохо ему за неё заплатил.

– Он заслуживает намного больше. Повторюсь – он гений, – устало произнес Джулиано. – Его мрамор настолько живой, что в нем утопают пальцы. Мрамор плавится в его руках, словно мягкий воск.

– Ты полагаешь, что в своем отречении от гордыни, ты навсегда отрекся и от греха тщеславия? – ехидно парировал Марио. – Нет, мой друг, чем выше мастерство гения, тем больше бесов тщеславия и гордыни искушают одаренного богами смертного.

– О, как не знать мне об искушениях?

– Каждый из вас, прикрываясь личиной бесстрастности, равнодушия, а иногда и показной добродетели по отношению к сопернику, в глубине души желает его все-таки превзойти в мастерстве и таланте. А в этом как раз и состоит одна из бесовских уловок. Козни Диавола. Его главное искушение. Это Нечистый играет с вашими душами. И искушает талантливых людей он намного сильнее, чем обычных смертных. А каков итог?

– Каков?

– Вы все стремитесь к славе. Меж тем, как сам великий Данте напоминал нам о том, как быстротечен её век.

– Ах, ты снова об этом.

– Я вновь и вновь прочту тебе отрывок из «Божественной комедии». Тот отрывок, который касается нас, художников:

Какое-то время оба сидели молча.

– Ты понимаешь ли, о чем поведал Данте?

– Понимаю, – вздохнул Джулиано.

– Он говорит о том, насколько иллюзорна и быстротечна слава истинного художника. И на смену одному таланту всегда приходит другой. Сколько бы людская молва и высшая власть не славила одного, ему всегда найдется достойная замена. Такова жизнь…

– Я не питаю иллюзий на этот счет. Я полностью согласен с Данте.

– И снова ты лукавишь, легковерный, – вздохнул Марио. – Я знаю, отчего ты решил испортить этот кусок мрамора.

– Что уж сразу и испортить? – усмехнулся Джулиано. – Мой резец даже не коснулся его молочной белизны. Вся «самость» этого драгоценного куска породы мной пока не потревожена. Да, право дело, мои руки до сей поры не испортили ни одного прекрасного камня.

– Я знаю и об этом. И в доказательство тому все твои шедевры. Твои статуи выглядят живыми. Всё потому, что сам Господь водит твой рукой в то время, как ты их творишь.

– Почему тогда ты предрекаешь иную судьбу этому прекрасному мрамору?

– Да потому, что ты сам определил ему нелёгкую судьбу. Ты хочешь изваять из него обычного человека. Хуже того, это будет женщина. Какое святотатство! Я бы смолчал, если бы тебе заказали изобразить кардинала или папу, или какого-нибудь сенатора. А то ведь просто женщину. Прообразом ее хоть знатная особа будет?

– Да, нет же. Я хочу изваять простолюдинку. Обычную девушку. Я хочу лишь показать этой скульптурой красоту женщины.

– Ты точно рехнулся, – Марио втянул голову в круглые плечи. – Я знаю, ты вновь идешь по стопам Бернини. Говорят, что тот тоже дерзновенно сотворил бюст собственной любовницы.

– Да? Я ничего не слышал об этом.

– Ты не умеешь врать!

– Да, полно, я вовсе не лгу тебе. Нет, я, конечно, что-то там слышал. Но толком мне ничего не известно, – краснея, пробормотал Джулиано.

– У нашего гения была любовница. И она была замужней дамой.

– Вот даже как?

– Представь себе! И гении подвержены пороку любодейства.

– Ну, уж?

– Её звали Констанция Буонарелли И сей шельмец изваял её бюст. Причем изобразил эту женщину довольно фривольно – с широко открытыми глазами, чувственными губами и обнаженной под воротом грудью.

– Господи, в тебе, Марио, умер великий блюститель нравственности. А как же мы изображаем обнаженных богов и богинь?

– На то они и боги. Им некого стыдиться.

– Ну, ладно. А что же случилось с этой Констанцией? Наверное, ее супруг отомстил Лоренцо?

– Если бы супруг… О судьбе несчастного супруга мне ничего не известно. Господь покарал Бернини иначе. Констанция изменила мастеру. Да, еще с кем…

– Так с кем же?

– Она влюбилась в его младшего брата. А Лоренцо однажды застал любовников врасплох. Брата он жестоко избил, а Констанцию за измену отправил в тюрьму. И именно с этих-то пор, как говорят люди, у него и начались неприятности.

– Да уж, скверная история.

Оба посидели в тишине. Первым со стула соскочил Марио. Быстрыми шагами он направился в сторону мраморной глыбы. За ним поспешил Джулиано.

– Отличная глыба! – Марио обошел монолит. – Ты прав. Он весь светится. Изнутри.

– Я и хочу изваять из него девушку. С красивой белой кожей и золотистыми волосами. Русыми, с золотым отливом. Я хочу сделать ее обнаженной. Так, словно это сама Афродита выходит на берег моря. И девушка эта не должна быть субтильной, как, скажем, образы Боттичелли. У нее должны быть красивые формы. Сочные и пышные.

– Нет, ты точно обезумел. Ты одержим плотскими страстями, раз несешь такую ересь. Ты пойди еще ночью на «козлиную гору». Говорят, что там собираются язычники и проводят в сумерках свои греховные оргии.

– Я слышал о сатурналиях и вакханалиях. В нашем народе иногда просыпается древний языческий дух. И он силен. До сих пор.

– Их просто распустили! Но найдется и на этих отступников свой Савонарола. Помяни мое слово, их всех поймают однажды и предадут суду Святой церкви.

– Марио, костры инквизиции уже давно потухли.

– Да? Надолго ли? А если кто-нибудь из новых пап начнет искать среди народа еретическую скверну? А? Тогда твоим праздным и разудалым язычникам ой как не поздоровится. Их же бесы крутят. А где слишком много бесов, там рано или поздно начинают гореть костры!

– А я слышал о том, что Вакху поклоняются даже сенаторы и самые известные горожане.

– Ты их оправдываешь?

– Нет.

– Я знаю, что ты бы не отказался посетить одну из подобных оргий.

– Может быть, разве только ради новых впечатлений, – усмехнулся скульптор.

– Да, плотский грех и бесовское любодеяние бывают сладкими, словно мёд.

– Может, выпьем еще вина? – предложил Джулиано.

– Чуть позже. И все-таки, – Марио схватил друга за руку. – Опомнись, друг мой, Джулиано. Сотвори ты из этого мрамора Мадонну с младенцем. Изваяй Богоматерь. Зачем тебе простолюдинка? Чует мое сердце – навлечешь ты своей дерзостью божий гнев.

– Полно, Марио. Я устал. Я устал ваять лишь «Страсти Христовы». Я устал реставрировать капеллы и гипсовые нефы. Я возрождал к жизни старые фрески в Санта-Кроче. Я работал в Палаццо Векьо и в церкви Сан-Лоренцо. Я правил руку самого великого Вазари в Галерее Уффици. Марио, мне надоело быть вечным подмастерьем и реставрировать полотна старых мастеров и чужие скульптуры. Неужто этого мало?

– Но за них тебе неплохо платили. Иначе ты не купил бы эту виллу.

– Я знаю. И всё же…Я устал работать лишь по заказам церкви. Тем более что ничего стоящего мне не заказывают вот уже более семи лет. Да, я хочу изваять светскую скульптуру. А потом, возможно, продать ее какому-нибудь богатому горожанину.

– Ну, хорошо. Будь по-твоему. Только потом мне не жалуйся.

– И не подумаю… – усмехнулся Джулиано Конте.

После этих слов Владимиру показалось, что вокруг исчезли все звуки летнего Тосканского дня. Умолкло пение птиц в огромном саду, стрекот кузнечиков, шум ветра, шорох листвы и журчание фонтанов. Уши заложило тишиной, словно голову обвязали плотным шарфом. Вместе с этими метаморфозами произошли и другие: вся живая картинка перед его глазами вмиг окаменела. Замерли движения мастера Конте и его досужего соседа по имени Марио Бруно. Всё изображение сделалось плоским и статичным, словно старая гравюра. Через мгновение гравюру рассекли черные кривые трещины. Картина дрогнула и распалась на бумажные фрагменты. А после и они опали тонкими листами на мраморный пол.

Владимир глупо таращился на эти диковинные трансформации. Внезапно со стороны сада долетел порыв холодного ветра. Он и сдул фрагменты прежней живой картинки, оставив террасу пустой и унылой. А яркое солнце вновь скрылось за тучу.

– И это все? – Владимир недоуменно посмотрел на Лучиану. – А что же было дальше?

Она с улыбкой уплетала янтарные ягоды винограда.

– Ну, что ты. Это лишь маленький антракт. Сейчас мы увидим продолжение спектакля. Тебе понравилось первое действие?

– Ну, в общем, мне понятен их разговор. Вот только этот Марио мне показался слишком уж дотошным. Как у твоего Джулиано хватает терпения, слушать этого ворчуна.

– Да, Марио такой, – рассмеялась она. – Ладно, смотри дальше. Сейчас мы увидим то, что произошло спустя неделю.

После ее слов Владимиру почудилось, что мраморный пол террасы стал мягким. Из него исчезла привычная твердость. Ноги провалились по самую щиколотку ровно так, если бы вместо камня на террасе лежал речной песок.

– Что это? – вскрикнул Владимир, глядя в синие глаза своей новой знакомой.

В это мгновение ему показалось, что эти самые глаза увеличились в размере настолько, что заполонили собою всё небо. Вернее они слились с самим небом. И растаяли в нём. А сам Владимир еще сильнее провалился в пол, ставший зыбучим песком. Пол стал засасывать его в плотную воронку. Руки лихорадочно хватались за плюшевый край синего в крапинку дивана. Но тщетно. Ворсовый плотный край вдруг сделался мягким, подобно куску сливочной карамели. Рука тут же утонула в этой склизкой субстанции. Чем больше Владимир пытался удержаться, тем сильнее увязал в тягучей и чавкающей воронке, в которую уносилось всё пространство. Да, что там, в эту воронку утекала вся Тосканская реальность, в которую его привела Лучиана.

– Ничего не бойся! – услышал он далекий крик своей подруги. – Так иногда бывает. Пространство меняет свою плотность. Это игры «ветра времени». Иногда он именно так искажает пространство.

Крик Лучианы пробивался с большим трудом. Ему казалось, будто ее голос летит к нему с какой-то горной вершины. Меж тем как сам он погрузился в странную воронку почти с головой. Он взмахнул руками и стремительно заскользил по гладкому желобу. Мимо него проносились неведомые сверкающие кометы и вспышки зелёных огней.

– Ничего не бойся! – услышал он снова. – Закрой глаза. Сейчас это всё пройдет…

Он и вправду закрыл глаза. А когда открыл их, то вновь увидел себя сидящим на диване. А рядом с ним восседала прекрасная Лучиана. Его ноги, обутые в сапоги, наконец-то почувствовали под собой твердую поверхность каменных мозаичных плит. Он посмотрел на собственную одежду и руки. Ему казалось, что вся она должна быть испачкана склизкой жижей, в которой он только что искупался по самую макушку. Но нет, его одежда выглядела сухой и чистой.

– Ну, слава богу, – вновь произнесла флорентийка. – Ты, главное, не бойся.

– Да, я, вроде, не из пугливых, – хмуро отвечал он. – Просто очень странные ощущения.

– Я понимаю. «Ветер времени» бывает непредсказуем. Но, к счастью, его игры длятся недолго. Ты помнишь, я уже говорила тебе возле городских ворот, что он испытывает человека. И когда тот боится, он подкидывает ему всё новые видения и новые испытания.

Владимир кивнул и внимательно посмотрел на Лучиану. За то время, пока он отсутствовал, Лучиана сменила свой наряд. Теперь на ней красовалось роскошное алое платье из атласа, щедро отороченное затейливым венецианским кружевом со стоячим воротником. По всему пышному подолу платье украшал узор из золотых нитей и речного жемчуга. Роскошные вьющиеся волосы были уложены в легкую прическу, удерживаемую шпильками из такого же крупного жемчуга. Нежную шейку прелестницы тоже огибала нитка из перламутровых шариков.

– Как же ты красива, плутовка! – восхищенно прошептал Владимир. – Но когда же ты успела переодеться?

– Пока ты купался в воронке времени, я сбегала в свою комнату и переоделась. На этой вилле целый этаж когда-то принадлежал мне. У меня здесь есть роскошный гардероб.

– Вот как. Так, значит, ты тут жила? Ты была его женой?

– Нет, я не была его женой, – не без грусти отвечала Лучиана.

– Прости, я, наверное, сказал что-то бестактное.

– Вовсе нет, – девушка тряхнула прекрасной головой, и из ее прически выбился упругий шелковистый локон. – Возможно, ты считаешь, что я грущу от того, что не стала его женой?

– Ну, я даже не знаю… Судя по всему, он был завидным женихом. У него водились деньги. А главное был талант. Он также был умён и тонок. Да, и, в конце концов, он и внешне был хорош, – Владимир даже покраснел от гордости.

– Да, он был очень хорош внешне. Его копия сейчас сидит напротив меня, – она улыбнулась.

– Это странно, но, видимо, природа иногда отчего-то повторяется.

– И не смотря на все эти достоинства, я так и не сумела его полюбить. Именно об этом я сейчас и грущу.

Она протяжно вздохнула.

– Да, почему же?

– Наверное потому, что он был слишком добрым ко мне.

– Но разве же это плохо?

– Это хорошо. И если бы на моем месте была неиспорченная душа, то мы бы оба были счастливы.

– А ты? – Владимир с подозрением посмотрел на Лучиану.

Она выдержала его сильный мужской взгляд и села так чертовски соблазнительно, что в глубоком декольте почти до сосков оголились ее прекрасные, божественной красоты груди.

– Я, Махнев, в свои шестнадцать земных лет была истинной блудницей. Чертенком в юбке. Я, увы, как и ты, была от рождения слишком искушена…

В ответ Владимир приподнял бровь и лукаво усмехнулся.

– Я, кажется, понимаю, о чём ты…

– Ну что, посмотрим дальше наш спектакль?

– Посмотрим, – кивнул он.

Владимир сел удобнее на мягком диване, который к счастью, уже не проваливался от касания его рук.

Посеревшая, словно пеплом подернутая терраса, внезапно озарилась ярким солнечным светом. Со стороны это выглядело так, будто где-то, в глубине театральных кулис, зажглись невидимые глазу софиты. И вся округа тут же ожила. Вернулись все звуки и запахи летнего Тосканского полдня.

Владимир внезапно осознал, что этот Тосканский полдень длился уже целую вечность.

А на террасе за столом сидел хозяин виллы Джулиано. Его породистая, аристократически красивая рука производила размашистые движения над желтоватым листом бумаги. Он делал какие-то наброски. Его взгляд, то был сосредоточен на рисунке, а то делался мечтательным и устремлялся к вершинам старых кипарисов, через ветки которых, словно сквозь решето, сочился поток ярких лучей. Потом он встал и нервной походкой двинулся в угол террасы, туда, где в снопе света, словно огромный кусок колотого сахара, поблескивал мраморный монолит. Рядом с каменной глыбой стоял небольшой стол. На нем Владимир разглядел неизвестные ему предметы. Среди них он узнал колонковые кисти разного диаметра, несколько молотков, кои отличались друг от друга не только размерами, но и формой. Тут же лежали разнообразные стамески, долото, скарпели и множество деревянных и металлических стеков.

Джулиано Конте ходил кругами возле камня. Его серые глаза горели лихорадочным огнем. Он в озабоченности морщил лоб и периодически кусал губы. Он, то отдалялся от камня на какое-то расстояние, то приближался вплотную. Пальцы гладили шероховатую поверхность белоснежного мрамора.

– Моя красавица, – тихо шептал он. – Ты пока замурована в этом камне. Но я освобожу тебя, моя любовь. Очень скоро твои глаза увидят свет. Твои глаза, цвета Тосканского неба, увидят его сияние через этот мрамор. О, ты иначе увидишь этот мир и всю его красоту. Я переверну твой взгляд. И он из дня сегодняшнего будет смотреть в Вечность. Я отсеку всё лишнее от этого камня и увековечу твою божественную красоту.

Позади себя он услышал шаркающие шаги. Обливаясь потом, на террасу медленно поднимался Марио.

– Приветствую тебя, великий скульптор Конте! – сосед поднял руку.

– И я тебя приветствую, лучший художник Флоренции! – отозвался Джулиано.

Приятели обнялись и похлопали друг друга по плечам.

– Орнелла, принеси-ка нам холодного вина, сыру и оливок! – крикнул Джулиано.

Горничная сделала книксен и скрылась за порогом дома. Через несколько минут заботливые и пухлые от работы руки Орнеллы расставляли на столе бокалы, тарелки с сыром и вазу с фруктами. Рядом с этим живописным натюрмортом служанка водрузила запотевший от холода кувшин.

– Вино только из погреба, – пояснил хозяин, разливая по бокалам ароматную рубиновую жидкость. – Попробуй, Марио, какой отменный букет. Я купил его на рынке. Оно десятилетней выдержки.

– Ты сам ходил на рынок? Но зачем? В такую-то жару… Не проще ли было отправить туда Орнеллу или другого слугу?

– Нет, – серые глаза Джулиано потемнели. Губы тронула какая-то счастливая и вдохновенная улыбка.

– О… – протянул Марио, – чую я, что сейчас ты вознаградишь мое любопытство новой амурной историей. Неужели ты встретил по дороге какую-нибудь красивую и знатную сеньору, путешествующую в карете?

– Нет, – Джулиано махнул рукой.

– Неужели она была простой белошвейкой? Ну, стыдись, мой славный Джулиано. В тебе течет благородная кровь патриция. С твоим-то происхождением и титулом крутить амурные истории с простолюдинками?

– Нет, Марио. Ты всё не то говоришь. Она богиня!

От неожиданности Марио поперхнулся вином и отставил от себя отпитый бокал.

– Господи, да неужто ты влюбился в герцогиню или принцессу?

– Ах, если бы… – Джулиано подскочил на стуле и, тут же опустошив первый бокал, налил себе еще вина.

– Ого! Не слишком ли ты быстро пьешь? Да, на такой жаре.

– Марио, у меня до сих пор трясутся руки. Смотри.

Джулиано протянул обе ладони с длинными аристократическими пальцами. Ладони изрядно дрожали.

– Да, что с тобой? – не на шутку переполошился художник. – Как же в таком состоянии ты будешь работать? Ты же порежешь себе долотом все пальцы и раскрошишь мрамор.

– Нет, конечно, я должен прежде успокоиться. Но, как это сделать, Марио, мой друг? Вот уже двое суток я горю, словно в огне.

– Да, ты точно сошел с ума. Кто же она?

– Она богиня, – в лихорадке повторял Джулиано. – Она прекрасней самой Венеры, она лучезарней Афродиты.

– О, господи, ты точно одержим.

– Её зовут Лучианой Росси. Она дочь торговца овощами. Ее лавчонка стоит на старом рынке, по дороге от Санта-Мария-Дель-Фьоре.

В ответ Марио вновь поперхнулся и закашлялся. Потом он медленно ослабил узел шейного платка.

– Когда господь по-настоящему хочет наказать человека, он лишает его рассудка, – тихо проговорил художник и проглотил черную оливку. Потом он отрезал себе кусок желтого сыра и, медленно прожевав его, произнес: – Я принесу тебе настойку папоротника с пихтой. Говорят, что если выпить ее на убывающую луну и назвать имя той женщины, которой одержим, то наваждение сие отпустит.

– Да, что ты несешь, Марио! Какая еще настойка? Зачем мне она? Я счастлив, как никогда! Сейчас я всё тебе расскажу.

– Слушаю тебя внимательно.

– После той нашей встречи я больше недели скитался по всей Флоренции. Сначала я путешествовал в карете и смотрел в окошко на мимо проходящих женщин. Я не вникал в то, насколько они богаты или, наоборот, бедны, имеют ли они титул или вес в обществе, или же вовсе нет. Замужем ли они, или еще непорочны. Мне это было безразлично. Среди сотен женских лиц я искал лишь ЕЁ. Мою богиню.

– Да, какую ещё богиню? – не выдержал Марио.

– Я и сам не знаю, какую, – с отрешенным взором промолвил Джулиано. – Но я точно знаю, что она богиня. Я искал ее на улицах и площадях. Я скитался по берегу Арно, я блуждал по мостам. Я заходил в храмы и церквушки. Я был на службах в базилике Санта-Кроче, в соборе Санта-Мария-Дель-Фьоре. Я был на вечерних молитвах в Санта-Мария-Новелле и Санто-Спирито. Я молился вместе с прихожанами в Бадиа Фьорентине и в Сан-Лоренцо. В церкви всех Святых и в Бабтистерии Сан-Джованни. Я всюду искал её глазами. Но её нигде не было. О, я видел тысячи прихожанок множества церквей. И все они были разного достоинства и звания. Но среди них я так не встретил ту, что была мне нужна. Я даже гулял по садам Боболи и был в галерее Уффици. Я не скажу, что среди них не было красавиц. О, нет, я встречал очень привлекательных женщин. Но все они не годились для моего образа.

– Господи, как же тебя искушают бесы, – в отчаянии крикнул Марио.

Толстяк упал на колени, прямо перед Джулиано.

– Прошу тебя, одумайся. Ты стал одержимым. Сходи в любую из церквей и помолись теперь о собственной душе, ибо ты встал на путь своей погибели.

– Марио, встань. Что ты несешь? Успокойся. Уже всё позади. Я её нашел, – глаза Джулиано светились от счастья.

– Я не знаю, кого ты там нашел. Но я прошу тебя, сделай из этого мрамора Богородицу с младенцем или Ангела с крестом.

– Нет, это потом. Не серди меня, Марио. Не заставляй вновь и вновь каяться перед тобой и миром. Что греховного в обычном человеческом лике? Отчего художник должен творить лишь на тему «Страстей Христовых»? Ты не устрашишь меня и не остановишь в моих дерзаниях. Я хочу отсечь от камня только лишние крошки, чтобы явить свету образ прекрасной девушки. Она ведь просто земная женщина. Это я от любви своей нарекаю её богиней. Мне господом проститься такая дерзость, ибо Господь наш не столько наказует, сколько милосердствует.

– Да, как же ты не поймешь, что не примет общество твою работу, ибо это настоящее святотатство – использовать божественной красоты камень на образ обычной смертной.

– Как я устал оправдываться, Марио. Дослушай мой рассказ. Повторюсь – я искал ее всюду. И когда уже отчаялся, то увидел её на рынке, на площади Республики. Она стояла возле прилавка и перебирала руками обычный лук. И солнце играло в ее волнистых прядях. В какую-то минуту она посмотрела на меня. И вместе с ее взглядом в мои глаза влилась вся синь Тосканского неба. И я понял, что пропал. А после я понял, что я – самый счастливый человек на свете, ибо я нашел свой образ. Ты понимаешь, теперь я знаю, чья фигура замурована в этом камне. Кого я должен из него извлечь. В этом куске сахарного мрамора находится моя Лучиана, Лучиана Росси.

– Она согласилась позировать тебе?

– Да, представь себе. Она придет уже завтра. На рассвете. И я не знаю, как пережить остаток этого дня и эту ночь.

В ответ Марио лишь тяжко вздохнул.

– Не вздыхай, старина. Я забыл сказать тебе главное. Я ведь знал, чей образ я ищу. Я ее увидел еще до того, как повстречал на рынке.

– Где и как? – сосед непонимающе смотрел на друга.

– Накануне я так же мучился от тревог и тяжких дум. Мне не спалось. В спальне было душно. Сначала я открыл окно. Комнату заполнил такой яркий лунный свет, что в полночь стало светлее, чем днём. Тогда я, не одеваясь, вышел на террасу. На синем ночном небе, словно огромный белый диск, сияла полная луна. Она была божественно прекрасна. Вокруг пели цикады, и тихо шелестела листва. Из сада потянуло родниковой прохладой. Я провел руками по спящим розам, они благоухали, напоенные слезами росы. О, Марио, если бы ты знал, насколько эта ночь была волшебна. Становясь старше, мы так редко созерцаем эту неземную красоту, которую нам дарит ночь и ей хозяйка – луна. Но главное потрясение ждало меня впереди. Я вернулся на террасу и подошел к моему вожделенному камню. Я даже вскрикнул от восторга и страха.

– Страха? – переспросил Марио.

– Да. Мрамор из Каррары выглядел иначе, чем днем. Нет, он и днем-то выглядел прекрасным. Но, ночью. Он весь светился изнутри.

– Наверное, из-за лунного света изменились его физические свойства. Либо это был оптический обман, – хмурясь, произнес Марио.

– О, друг мой, сейчас ты мне напоминаешь Фому Неверующего.

В ответ Марио лишь хмыкнул.

– Поверь, камень светился прямо изнутри. Да, его обливал щедрыми струями лунный поток. Но этого было мало. Внутри него горела яркая лампада. Только свет её не был похож на блеск живого огня. Мрамор мерцал изнутри белым и холодным светом. Я подошел ближе и увидел, что помимо таинственной лампады в нем видны четкие контуры. Это была фигурка стройной и прекрасной девушки с копной кудрявых золотистых волос. И девушка эта мило улыбалась мне. Чем дольше я вглядывался в ее неясный лик, тем больше вспоминал. Я познавал ее и, одновременно, вспоминал.

– Как это, вспоминал?

– Ты знаешь, мне казалось, что я знаком с ней. Знаком давно. И слишком давно её знаю и люблю. К утру луна сошла с небосвода. Потухла и мерцающая лампада, что находилась в камне. А вместе с ней растаяли и контуры моей прекрасной незнакомки. Наступивший рассвет, ворвавшийся живительной прохладой, возродил вокруг всю природу. Но только не мой камень. При первых лучах солнца камень будто онемел и заснул. Но это было уже неважно. Я навек запомнил образ той, что жила внутри него. И уже утром я пошел ее искать.

– А что стало с камнем на другую ночь? – в голосе Марио звучали подозрительные ноты.

– Ты прав. Он вновь ожил. С тех пор с ним это происходит каждую ночь. Он, словно бы спит днем, зато после полуночи таинственная лампада вновь зажигается в его сокровенном алькове.

Через неделю художник Марио Бруно вновь посетил своего друга. Тот аккуратно работал с молотком и резцами, отбивая сверху кусочки беломраморной породы. Марио успел заметить, как из-за толщи камня проступила макушка девичьей головы. Все завитушки от волос казались полностью живыми.

– Как ты, мой друг? – участливо поинтересовался художник. – Я вижу, ты начал уже работу над скульптурой.

Джулиано был бледен. Он отложил инструменты в сторону. И посмотрел на собственные пальцы. Они вновь дрожали.

– Ты знаешь, со мной происходят странные вещи, – отрешенно признался скульптор. – Я отчего-то совсем не могу работать днём. Днем меня не слушаются руки. Я работаю лишь лунными ночами. Только ночью на меня находит вдохновение.

– Вот как? – художник обреченно вздохнул – Ну, что ж. Этого можно было ожидать.

– Чего? – переспросил Джулиано.

– Твоей одержимости. Это всё бесы…

– Ах, прекрати!

– Она уже была здесь?

– Да!

Марио с удивлением разглядывал лицо друга. Сначала оно сделалось радостным – в глазах появился немой восторг и почти юношеская мечтательность. А после серые глаза погрустнели. В их глубине затаилась неведомая печаль

– Она была здесь. Она пришла, как и обещала. На следующий же день. Правда, не с утра. А только к вечеру. Пока я ждал её прихода, часы тянулись так же медленно как ходит черепаха. К её приходу я приказал накрыть в гостиной стол. Мои слуги приготовили самые лучшие закуски и вино. Я даже купил у кондитера ванильный пудинг и коробку марципанов. А Орнелла по моей просьбе приготовила Неаполитанскую пастьеру. Еще я велел срезать для букета самые лучшие розы из моего сада.

– Она оценила твои старания?

– О, да. Она ела с большим аппетитом и пила вино.

– А что было потом? Небось ломалась и не желала тебе позировать? Право дело, я не понимаю, Джулиано, зачем было приглашать именно её? У тебя же есть две прекрасные натурщицы. Одна из них, которую, если я не ошибаюсь, зовут Кармелой, когда-то очень нравилась тебе, – осторожно начал Марио. – Как сейчас помню ее прекрасные карие глаза и черные, словно смоль, волосы. Она похожа на цыганку. А Беатрис – прекрасная шатенка. Обе девушки не раз позировали тебе. И обе были твоими любовницами.

– Были, – Джулиано отпил еще вина и кивнул.

– И почему ты не позвал к себе ни ту, ни другую?

– Они не годятся для этой скульптуры. Зачем ты вообще вспоминаешь об этих женщинах? Я не желаю думать ни о ком другом, кроме Лучианы.

– Да, любовь сродни безумию.

– Да, и потом я уже рассказывал тебе, чей лик находится в этом камне. Зачем же мне иные женщины?

– Да, тебя уже не переубедить. Так что, доволен ты новой натурщицей?

– О, да. Поразительным было то, что когда я предложил ей раздеться, она без колебаний скинула с себя всю одежду.

– Ты говорил, что ей только шестнадцать. Откуда же в ней столько смелости?

– О, не делай никаких грязных намеков, друг мой Марио. Если бы этот вопрос мне задал кто-то иной, я вряд ли смог бы совладать с собственным гневом.

– Даже так? – хмыкнул Марио.

– Именно. И чтобы не раздувать твое любопытство, я сразу скажу – Лучиана чиста и непорочна, словно весталка.

– Непорочна, а стыда в ней нет?

– В ней нет стыда лишь потому, что она – невинное дитя природы. И тело её совершенно. Она, Марио, настолько прекрасна, что её красоте могла бы позавидовать сама Афродита.

– Как это всё высокопарно.

– Ах, не завидуй мне, Марио. Я и сам себе готов завидовать.

– А что же с её происхождением? Ты сказал, что она дочь простого торговца.

– Да, это так. Но только богам известно, отчего у простого торговца родилась такая красивая дочь.

– И долго она тебе позировала?

– Увы, нет. Не более получаса. Тогда уже смеркалось, на небо взошла красавица луна. Её лучи осветили пленительные формы моей богини. Зажглась и лампада внутри моего камня. Но я успел лишь сделать несколько набросков, как непоседливой Лучиане стало скучно сидеть в одной позе. Она вскочила с места и унеслась в ночной сад, подобно горной серне.

– Прямо обнаженная сбежала?

– Да…

– Потом вернулась?

– Нет. Вернулась она через три дня. И сказала, что ей тяжело сидеть на одном месте, не меняя позы. Еще она сказала, что хочет новое платье.

– Я тут же приказал заложить карету, и мы поехали с ней в самую дорогую дамскую лавку. И купил то платье, которое ей понравилось. А потом я ей купил еще десять, самых роскошных платьев, шляп, туфлей и много шелкового белья. Я скупал ей всё, на чем только останавливался взгляд ее прекрасных синих глаз.

– Ну всё, она тебя непременно разорит.

– Что ты! Деньги – это ничто… по сравнению с тем счастьем, которое я получал взамен.

– После всех этих даров она стала твоей любовницей?

– Нет же. Я даже не помышлял о подобной дерзости. Она для меня, словно ангел неземной.

– И чем она вознаградила тебя за все эти подарки?

– Она позировала мне ровно час.

– Ах, какое самопожертвование! – от негодования Марио нервно заходил по террасе.

– Ну, что поделаешь. Этому ребенку скучно сидеть возле меня. Она слишком живая. Ей хочется бегать, петь и танцевать. Кстати, она прекрасно поет и танцует.

– И как же ты будешь теперь работать?

– Я, право, не знаю, – отвечал в смущении мастер.

Они выпили вина. А потом погрустневший Марио произнес:

– Джулиано, дорогой, а я ведь пришел с тобою попрощаться.

– Как так, Марио? Ты покидаешь меня?

– Да, я уезжаю завтра в Рим.

– Вот как?

– Меня там ждет большой заказ. Я буду писать полотно для церкви Санта-Мария- Маджоре. Мне обещали за работу хорошие деньги. Сейчас все съезжаются в Рим. Говорят, что там работают лучшие художники со всей Италии.

– И долго ты там пробудешь?

– Я пока не знаю. Возможно, что полгода или чуть больше.

– Ты расстроил меня. Я буду скучать по нашим долгим беседам.

– Ах, Джулиано, я полагаю, что именно сейчас ты не будешь по мне скучать. Я думаю, что тебе будет вовсе не до меня.

– Давай и мы с тобой выпьем вина, – Лучиана протянула Владимиру бокал с ароматным темно бордовым напитком. – Ты не устал?

– Нет… – медленно отвечал Владимир, глядя в синие глаза своей спутницы.

– Что ты на меня так смотришь? – игриво спросила она.

– Я удивляюсь тебе, прекрасная флорентийка…

– Чему именно?

– Судя по рассказу Джулиано, ты вовсе не была кроткой скромницей. Разделась донага и убежала в сад. Ночью?

– Об этом после. Именно тогда я впервые попала на вакханалию.

– Вот как? А как же ваши церковные законы?

– В каждом итальянце течет кровь его предков, живших до времен Христа. И дух свободы иногда сильнее, чем все нормы морали. Посмотрим, что было дальше?

– Пожалуй. Слушай, мне становится по-настоящему жаль твоего славного мастера. Что с ним станет?

– Ты всё увидишь сам, – она отставила бокал в сторону.

Взгляд синих глаз вновь сделался грустным и немного сосредоточенным.

– Закрой глаза, ибо сейчас ты увидишь чуть иные декорации и краски.

Прошло полтора года.

Яркая солнечная терраса богатой виллы скульптора Джулиано Конте теперь смотрелась иначе. На дворе стояла глубокая осень. Повяли розы, ирисы, георгины и все прочие цветы в роскошном саду. Зелень с деревьев давно облетела. Ветер гонял сухие пожелтевшие листья по широким дорожкам старого сада. Бугенвиллия уже давно отцвела. Поредели и ее зеленые ползущие заросли. Теперь они выглядели, словно рваная рогожа, покрывающая каменную кладку старого особняка. Лишь только свечки высоких кипарисов оставались такими же зелеными, как и летом.

Чернильные тучи висели так низко, что казалось, будто самая высокая башенка вот-вот провеет своим шпилем их пухлые бока, и на землю прольется печальный и холодный дождь. А впрочем, дождь уже и так начинал накрапывать.

Терраса выглядела особенно тоскливо. На каменном мозаичном полу проступили серые горошины дождевых капель, и число их стремительно росло. Порыв ветра подхватил старую пыль, сухие листья и обрывки желтой бумаги.

Исчезли вазоны с цветами. Был убран обеденный стол и прочая мебель. В углу, возле арки, осталось лишь несколько каменных бюстов и пустой белый постамент. Огромный кусок мрамора куда-то исчез.

Прислонившись спиной к стене, на широкой деревянной скамье, сидел какой-то одинокий человек в поношенной одежде. Большая шляпа с жидким пером была надвинута на самые глаза. Казалось, что человек спит.

Когда он немного пошевелился и поднял голову к небу, Владимир ахнул. Перед ним сидел хозяин этой виллы – скульптор Джулиано Конте. Только теперь он был почти неузнаваем. Он сильно похудел и осунулся. Черные кудри торчали из-под шляпы неопрятными прядями. Теперь они выглядели так, будто их обильно посыпали серым пеплом. Махнев понял, что мастер просто поседел. Он был небрит. Впалые щеки покрывала сизая щетина. Взор серых глаз уже не горел, как прежде. На террасе сидел совсем другой Конте…

«Как же он изменился за это короткое время», – подумал Владимир.

Мастер посмотрел на хмурое небо, покрепче запахнул ставший свободным, выцветший дублет[12], опустил шляпу и, казалось, снова задремал. Разбудили его шаги. Джулино вздрогнул и открыл глаза. По низким каменным ступеням на террасу поднимался его сосед Марио Бруно. Марио был одет в сшитый по моде, добротный камзол с золотистым шнуром, позументом и кружевными манжетами. Круглую голову художника покрывала теплая треуголка на меху. Из-под шляпы виднелся шикарный каурый парик.

Джулиано попытался улыбнуться другу, но его улыбка получилась жалкой.

– Сразу видно, что ты только что из Рима… Одёт по последней моде. Как давно я тебя не видел, друг мой Марио!

– Джулиано, ты ли это? – участливо спросил потрясенный Марио. – Что с тобою стало?

– Это я…

Голос Джулиано сделался негромким. Он будто утратил свою прежнюю силу, красоту и мужественность. Казалось, что мастеру с трудом даются слова.

Он посмотрел на соседа и попытался встать. Но тут же его дыхание перехватила неведомая судорога, и Джулиано зашелся в хриплом кашле.

– Прости, я немного захворал. Промок в дороге и подхватил лихорадку.

– Да, ты ужасно бледен. У тебя, верно, жар.

– Нет, сейчас горячки нет. Она отступила. Сейчас уже лучше.

– Давай, я принесу тебе козьего молока.

– Благодарю тебя, мой друг. Не хлопочи. Всё после. Я безумно рад тебя видеть. Садись.

Он подвинулся и освободил место возле себя.

– Как давно мы не виделись… Как твоя поездка в Рим?

– О, я не жалею об этой поездке. Я очень удачно съездил. Нас было там несколько художников. Мы трудились над огромным триптихом. А потом мне подвернулся еще один заказ. Я писал фрески. Познакомился с несколькими удивительными живописцами.

– Ты видел картины Караваджо? – с интересом перебил его Конте.

– Да, видел. Ты был прав, Джулиано, в том, что времена меняются. Не все пишут Христовы страсти.

– Вот как. А что же они тогда пишут?

– Сцены из нашей жизни. Тосканских и Неаполитанских крестьян. Обычные сцены из быта. Пейзажи и даже натюрморты.

– Натюрморты, говоришь? – Джулиано оживился. – А что на них?

– Фрукты, овощи, еда на столе… Мясные рульки и сыры. Поверишь, я и сам был слишком обескуражен подобными сюжетами. Сейчас такая мода. Бунтарь Караваджо всё перевернул в живописи. Многие ему подражают. У него даже библейские сюжеты обыграны так, что священники грозили ему анафемой.

После этих слов Джулиано вздрогнул и вновь сделался печальным.

– Анафеме, говоришь? Как знакомо мне теперь это страшное слово…

– Расскажи ты толком, что с тобой случилось.

– Всё впереди. У нас еще будет время. Так что же, никто теперь и не пишет Христа и Деву Марию?

– Нет, что ты. Как можно? Конечно, пишут. Многие лишь взяли манеру у Караваджо. Подражают ему во многом. Коричневый цвет всюду. Свет особый. У него есть последователи. Джованни Серодине, например. Он тоже учился в Риме. Но рано умер. Жаль его. Большие надежды подавал. Неплохо пишут братья Агостино и Караччи. У них много библейских сюжетов. Я как раз и работал с Аннибале Караччи. Помогал ему писать алтарную картину «Мадонна, являющаяся святому Луке». Видел я картины нашего земляка, тосканца Орацио Джентилески. Он тоже почитал школу Караваджо. Видел его фрески для Ватиканской библиотеки. Славный был художник. Только уехал в Лондон. Там, говорят, и умер.

Джулиано с интересом слушал своего друга.

– Видел роскошные работы Доминико Фетти. Он учился у самого Чиголи. У него много алтарной живописи по евангельским притчам. Да, а еще я лично познакомился с Сальватором Роза. Он удивительный художник. У него в картинах есть и академическая манера и подражание Караваджо. Помимо библейских тем, он пишет славные пейзажи, портреты, исторические полотна и батальные сцены. Он тоже не раз снискал порицание у святых отцов.

– За что?

– За то, что написал «Блудного сына» с грязными пятками на переднем плане, – рассмеялся Марио. – Это он у Караваджо «правды жизни» понабрался. Того тоже за «Успение Марии» кто только не ругал.

– Отчего же?

– Да, потому что его Мария изображена, как обычная торговка или крестьянка. А вовсе не по канонам церкви.

– Видишь, значит, не я один желал высечь из камня обычную девушку.

– Я не раз уж вспоминал тебя и твои устремления. Это просто поветрие какое-то. Реализма вам всем подавай.

– Ты прав.

– Боюсь тебя даже спрашивать, дорогой мой Джулиано, ты-то закончил свою работу? – отважился спросить Марио. – Высек из мрамора свою торговку луком?

Вместо ответа Джулиано поднялся со скамьи.

– Я принесу вина. Хорошо, что закончился дождь. Осень нынче холодная. Я редко развожу огонь. Меня измучили эти холода, – пожаловался Джулиано. – Может, пойдем в дом?

В его голосе появились какие-то старческие нотки.

– Мы так привыкли с тобой обедать на террасе… Может, хоть немного посидим здесь, на воздухе? Смотри же – будто нарочно и дождик перестал, и солнышко немного вышло.

– Ну, хорошо. Давай я сюда принесу вина.

Джулиано двинулся в сторону входной двери.

– Обожди, а отчего ты не крикнешь Орнеллу? Пусть она нам накроет стол.

– Орнеллы давно нет, – с усмешкой ответил мастер.

– А что с ней случилось? Вышла замуж?

– Нет…

– Ну, хорошо. Позови тогда кого-нибудь другого из своих слуг.

– А некого мне звать. Дом пуст. Я один здесь остался. Я рассчитал всех слуг. Мне нечем им платить, – Джулиано тяжко вздохнул. – Как это ни печально, я в большой нужде, Марио. Я болен, и у меня давно нет заказов, – тихо отвечал он.

– Подожди, но у тебя были сбережения в банке Медичи. И ты никогда не нуждался в деньгах. Как могло такое случиться?

– Почти все свое имущество я продал за долги. Я беден теперь, Марио, словно церковная мышь, – Джулиано криво усмехнулся и вновь надсадно закашлялся. – Один богатый торговец сейчас отделывает свой дом, и он пообещал заказать у меня несколько античных бюстов. Но, говоря по правде, эта лихорадка сильно забирает мои последние силы. Еще с утра я чувствую себя сносно, а после обеда я чаще валяюсь на кровати, либо сижу вот здесь, на скамье. Я просидел на этой скамье почти всё лето.

– Но, отчего ты не обратишься за помощью к отцу? Или не возьмешь у кого-нибудь в долг?

– Марио, брать в долг мне совестно. Конте никогда не побираются у своих соседей. А с отцом я в ссоре.

– Из-за чего?

– Он был против моего брака.

– Так ты женат?

– Нет, я не успел жениться. К счастью.

– О, господи, – Марио обнял друга за исхудавшие плечи – Давай я одолжу тебе денег.

– Я попрошу у тебя их лишь в том случае, если сорвется мой заказ.

– Ну, хорошо. Но, знай же, что я всегда готов прийти к тебе на помощь.

– Благодарю тебя, дорогой мой Марио, – по бледному и небритому лицу Джулиано скатилась мутная слеза. – Я виноват перед тобой.

– В чём?!

– В том, что не принимал твои предостережения всерьез.

– Да, полно, Джулиано. Я уж и не помню, отчего я тебя предостерегал?

– Марио, послушай меня, – от волнения мастер присел. – Дело в том, что со мной приключилась довольно скверная и странная история. Ты только не посчитай меня сумасшедшим. Обещаешь?

– Ну, хорошо… Довольно меня пугать, Джулиано. Ты не производишь впечатление больного рассудком человека. Расскажи же все толком.

– Сейчас я принесу вина. Мы выпьем за встречу, и я постепенно тебе обо всем расскажу.

Джулиано сходил на кухню и принес бутылку вина и тарелку с виноградом и смоквой.

– Винограду я нарвал на заброшенном винограднике. Там, возле рощи, есть бесхозная лоза. Я и раньше собирал там виноград. Попробуй, он хороший. И смоквы свежие. На той стороне сада у меня есть три фиговых дерева. Есть еще ячменные лепешки, но они зачерствели.

– О, не хлопочи, мой друг. Я совсем недавно из-за стола. Я только вина и выпью.

Тяжело булькнуло бордовое вино. Друзья с наслаждением отпили по глотку.

– Это прошлогоднее Кьянти. Прекрасный букет.

– Да, вино у тебя было всегда самое лучшее.

В ответ Джулиано лишь вздохнул. Когда кубки были опустошены, мастер начал рассказывать.

– Марио, дорогой мой Марио Бруно, я никому не рассказывал всё то, что произошло со мной за эти полтора года. Если бы я до конца открылся перед кем-то, то меня бы приняли за душевнобольного и заточили в башню, где томятся все свихнувшиеся граждане этого города. А если бы я исповедовался в храме божьем, то мною бы заинтересовались церковники. Уж они-то вынесли бы правильный вердикт. Поверь, уж они-то бы точно определили, что дело моё нечисто. И что за этот год моя душа не раз побывала в лапах самого Диавола.

– Да, что ты! – Марио отпрянул. – Друг мой, ты всегда был очень нервен и впечатлителен. И я готов отнести эти волнения лишь на счёт твоей одухотворенной и тонкой натуры. Не более. Такова природа твоего духа. И всё.

– Ха! – рассмеялся Джулиано. – Если бы я имел лишь душевное расстройство, тогда мне было бы легче и спокойнее. Тогда я бы позвал лекарей. А кого было звать мне? Священников? С ними шутки плохи. Инквизиции давно нет, а гарью на площадях до сих пор пахнет… – мастер немного помолчал. – Condemno![13] – будет их приговор. Ты, верно, успел обратить внимание на тот самый постамент. Что ты на нём увидел?

– Он был пуст.

– Ну вот, – глаза Джулиано горели лихорадочным огнем. – Значит, ты тоже это видишь?

– Что вижу?

– Пустоту?

– А что там должно быть?

– Марио, на этом постаменте находилась статуя. Статуя Лучианы. Я изваял её.

– Так, где же она?

– Вот и ты задаешь мне этот же вопрос.

Джулиано вскочил с места и нервно заходил по террасе.

– Твой вопрос и есть самое лучшее доказательство моего душевного здоровья. Моё «психо» в порядке. Хотя, это весьма условно. Я давно уже болен. Но болен не рассудком.

– Ты говоришь, что изваял статую… Так, может, ты её продал? Или перенес в иное место?

– Я не трогал её, – Джулиано вновь сел на скамью и опустил голову. – Если ты помнишь, мы расстались с тобой именно в тот день, когда я впервые познал ветреный характер Лучианы.

– Да, я что-то припоминаю… Ты жаловался мне на то, что эта девица не желала тебе долго позировать.

– Долго? – мастер хмыкнул. – Да, она не желала позировать мне ни минуты.

– Да, отчего же? Ты говорил, что купил ей много дорогих нарядов.

– Да, купил. Это было только начало, – усмехнулся мастер. – Потом я покупал ей кучу других вещей, украшений и безделушек.

– Но, как это было неразумно, настолько баловать женщину.

– О каком разуме ты говоришь? Я смотрел на нее, словно очарованный. Она с первых минут околдовала меня. Я полюбил её, Марио, настолько глубоко, что без неё мне было трудно даже дышать.

– А что же она?

– О, это было мое проклятие. Чем сильнее, я влюблялся в нее, тем коварнее и ожесточеннее она становилась. Я целовал ей руки, а она отворачивалась от меня, словно от прокаженного и смеялась над моими попытками понравиться ей. В свои неполные шестнадцать эта девица вела себя так, словно была опытной обольстительницей. Иным гетерам до неё ой как далеко.

– О господи, да что же такого необычного она делала?

– Да, в том-то и дело, что ничего! Она была настолько естественная и непринужденна в поведении, сколь бывает естественна сама природа. Она порою даже не кокетничала предо мной. В ней не было ровно никакого женского жеманства. Она не желала произвести на меня никакого благоприятного впечатления. И, не смотря на то, что я купил ей множество нарядов, она иногда их вовсе не носила, а ходила в одном лишь стареньком платье, с нечесаными волосами. Она вовсе не стремилась мне нравиться. Но я отчего-то с радостью бежал выполнять любую её прихоть. Бежал, позабыв о собственной чести и достоинстве семьи Конте. Как только она поняла, что я влюблен до беспамятства и зависим от неё, она уже не просила меня о чём-то, она уже приказывала. Казалось, что ей просто нравится, бездумно тратить мои деньги. Порой мы приходили в лавки, где торговали лучшими флорентийскими и венецианскими тканями и кружевом, и она, даже не посмотрев на них, не приложив их к себе перед зеркалом, просто шла и, тыкая пальчиком в штабеля рулонов, говорила: мне это, это и это… А когда ей доставляли их домой, она бросала бесценные отрезы по углам комнаты, даже ни разу не взглянув на свои покупки.

В моем доме она облюбовала себе самую большую спальню и велела оклеить в ней стены самым роскошным гобеленом. Такие стены я видел лишь однажды, на приеме в доме Медичи. Я заказал ей самую дорогую мебель, какую можно только сыскать во всей Флоренции. Ее кровать с бархатным балдахином начиналась от самых дверей и заканчивалась почти на середине комнаты. Она стоила немыслимых денег. На таких кроватях спят сами королевы.

– Да, мой друг. Твоя история печальна, но вполне типична, – констатировал Марио. – Так довольно часто ведут себя влюбленные мужчины.

– О нет, у каждого дамского угодника иногда происходит хотя бы временное отрезвление. У меня же его вовсе не было. После нарядов я стал скупать драгоценности. Сначала ей это было весьма по нраву. Я покупал ей сапфировые и рубиновые ожерелья, бусы из лучшего жемчуга, изумруды чистейшей воды и много золота. Когда мне не хватало денег, я брал их в долг под расписку у Медичи. А она? Она, надевала их лишь раз, а после кидала в комнате, куда попало. Я до сих пор не понимаю, отчего она так делала. По глупости ли, и беспечности, или же ее душа была настолько испорчена, что готова была всё обесценить. Все то, что я делал для нее. Я находил ей самые лучшие духи и благовония. Потом пошли экипажи. Я раздобыл для неё роскошную карету и тройку арабских скакунов.

– Господи, ты точно лишился рассудка.

– Нет, тебе рано говорить мне об этом. Слушай дальше. А дальше было вот что. Я умолял ее хоть об одном поцелуе. Но она мне его не давала.

– Ах, коварная!

– Я, как помешанный, млел от счастья, только от того, если мне удавалось поцеловать ей руку или плечико.

– И после всех подарков она так и не отдалась тебе?

– Ну, что ты! Она носилась со своим целомудрием, словно с писаной торбой. Проще было бы соблазнить самую скромную монашку из Бенедиктинского монастыря, чем эту торговку луком. А как часто она дразнила меня. Жестоко и безумно. Она отчего-то вовсе не стеснялась, раздеваться предо мною донага. Обнажившись, она вышагивала по саду. Мне пришлось даже отсылать на время слуг, дабы не смущать их столь смелым поведением моей новой натурщицы.

Конечно, я был безумно рад тому, что так легко был допущен во святая святых – к лицезрению ее самого совершенного в мире тела. Об этом мог только мечтать каждый мужчина. Не говоря уже о том, что мне, как художнику и скульптору, была дорога такая свобода духа моей новой пассии. Втайне я благословлял Господа за столь щедрый дар, предоставляемый моим глазам. Но делал вид, что меня смущает ее, столь фривольное поведение. Я всё время боялся, что кто-нибудь из моих внезапных гостей или соседей увидит ее нагую, бегающую по саду. И потому вслух я часто пенял ей на такое безрассудство. Она же недоуменно пожимала плечами, объясняя, что обнаженное тело так же естественно, как сама природа. И что Господь нас создал от рождения нагими, без одежды, и что человек сам себя облек в ненужные тряпичные покровы. Она была логична в своих рассуждениях. Чем же я мог ей возражать? Однажды я спросил её:

– Если ты считаешь всю одежду столь ненужным рудиментом, то зачем же я покупал тебе столько нарядов?

В ответ она лишь пожимала прекрасными плечами. Но главное заключалось даже не в этом. Ты помнишь, как я рассказывал тебе о том, что внутри своего заветного каррарского камня я увидел её образ, и что сам камень светился по ночам?

– Да, я помню об этом, – кивнул Марио.

– Так вот, камень сей стал светиться ночами пуще прежнего. Мне надо было брать себя в руки и ваять скульптуру. Я умолял Лучиану, посидеть хоть немного на месте. Мне нужно было, хотя бы сделать наброски на бумаге. Но все мои просьбы оказывались тщетны. Она была подвижна, словно серебряная скифская ртуть. Ей вечно хотелось бегать, скакать и танцевать. И сколько я не объяснял ей, что мне эта работа очень важна, ей были безразличны мои резоны и доводы.

– Какое жестокосердие!

– Об этом еще впереди… Сперва она какое-то время жила на моей вилле, лишь изредка отлучаясь в родительский дом. Забыл сказать – я побывал в её семье и объяснился с отцом. Он вовсе не возражал, относительно того, что Лучиана будет мне позировать. У них в семье есть еще дети. Он лишь намекнул мне, что ее отсутствие на рынке ему вовсе не выгодно. Я просто предложил ему денег, и он легко их принял, отпустив свою шалую дочь на все четыре стороны.

– Но, что за нравы?

– Я тоже часто думал об этом. И мне пришло в голову лишь то, что может, её отец надеялся, что я настолько очаруюсь его дочуркой, что пожелаю на ней жениться.

– Может и так. А может, она и ему доставляла множество хлопот.

– Вполне резонно. Итак, какое-то время она жила в моем доме. О, для меня это были самые благословенные дни. Притом, что мы так и не были с ней близки, я испытывал ни с чем несравнимое сладострастие лишь от того, что мог в ранний утренний час, тайно лицезреть ее совершенное и такое пленительное тело. Стараясь не выдать себя шумом шагов, с самого рассвета я стоял в плотных портьерах её спальни и часами разглядывал ее розоватые ото сна прелести. Ее волнистые волосы походили на скифское золотое руно. Разметавшись по подушке, они казались очень густыми и удивительно прекрасными. А как прекрасен был ее лик! О Марио, даже если после смерти меня спросят о том, что же ты видел в этой жизни самого прекрасного? То я отвечу: это лик моей Лучианы в лучах утренней зари. И даже тосканские красоты – луга, поля цветов и рощи на восходе не сравнятся с красотой этой юной женщины.

Я смотрел и смотрел на изгибы ее стройной и удивительно мягкой фигуры, но её плотные девичьи груди, нежный живот, стройные ножки… Смотрел и сходил с ума от тайного восторга. Я настолько обожествлял эту женщину, что в эти минуты даже забывал о плотском влечении к ней.

– Мда… – пробормотал Марио. – Окрутила тебя эта бесовка.

– Марио, я сотни раз называл эту женщину бесовкой, но тысячи раз я звал её ангелом. Для меня так и осталась загадка: кто покровительствовал ее душе – бог или диавол. Настолько она была совершенна внешне, и совсем несносна по нраву своему.

Джулиано налил себе и другу еще вина. Отпив несколько глотков, он продолжил свой рассказ.

– Сначала она жила у меня. Но потом ей это наскучило. Я старался ее хоть немного развлекать. Несколько раз мы выезжали на выставки. Я много рассказывал ей о живописи и скульптуре. У нее было удивительное свойство – когда я ей что-то рассказывал об искусстве, то казалось, что она вовсе не слушает меня – настолько лицо ее было равнодушным и бесстрастным. Весь ее вид говорил о том, что все мои рассказы ей скучны и неинтересны. Она порою даже зевала. В галерее Уфицци она чуть не заснула от скуки. Меня брала горькая досада от подобного равнодушия. Но, каково же бывало мое изумление, когда она все мои академические лекции могла повторить слово в слово. За время нашего короткого общения она выучила наизусть все великие имена – живописцев и скульпторов и довольно хорошо разбиралась в живописи и художественных школах.

– Да уж, весьма странная особа!

– Да, она была настолько необычна, что я порою терялся в своих логических размышлениях. Ты вспоминал как-то моих прежних натурщиц и любовниц. Веришь, после знакомства с ней все женщины мира уже не интересовали меня. Я позабыл даже имена моих прежних, горячо любимых пассий. Увидев как-то на одной выставке мою прежнюю натурщицу, черноглазую Кармелиту, я долго стоял и смотрел на неё, словно человек, лишившийся памяти. Увы, как не старался, я так и не смог тогда сразу вспомнить, как её зовут и где я её мог видеть.

– Да уж…

– Поверь, я забыл обо всём на свете. Я ходил и всюду шептал лишь одно имя: ЛУЧИАНА! Я ложился спать с этим именем, и пробуждался с ним же – на устах и в сердце. И не было во всей Вселенной для меня иных имён. Да и вообще в ней никого не было. Была лишь моя златокудрая натурщица и огромный кусок Каррарского мрамора. Но, как только я решился, наконец, сесть за работу, моя любимая исчезла.

– Как исчезла?

– Рано утром, как обычно, я встал на рассвете, пока весь дом еще спал, и прошел в спальню к моей возлюбленной. Я уже не мог обходиться без лицезрения её спящей. И каково же было мое удивление – спальня Лучианы оказалась пуста. Отсутствовали в ней и некоторые мои подарки – ее роскошные платья, рулоны тканей и дорогие украшения.

– Вот как? Она всё-таки обокрала тебя?

– Я не сказал бы, что так. Кое-какие её вещи в шкафу все-таки остались. Было видно, что собиралась она впопыхах. Когда я проверил все комоды и сундуки, то убедился, что она не успела забрать с собою все украшения и ткани. Да и не это интересовало меня тогда. Я сидел в ее пустой спальне в таком ужасном потрясении, что мне казалось, что от горя на меня рухнут небеса.

– А её отец?

– Вот и я рассуждал так же. Я поспешил на Рыночную площадь, к его лавке. Пока я ехал туда, я лелеял надежду на то, что сейчас она меня встретит там, за лавкой с овощами. Но, увы, её там тоже не оказалось. Отец даже не знал, где она. Она не заезжала к нему. Долгие минуты, дни и недели я всё ждал ее возвращения, но ее всё не было и не было. Я обошел все окрестности. Я расспрашивал о ней у случайных путников на Тосканских дорогах. Я останавливал все проезжающие экипажи. Но ее никто не видел. Она исчезла так, будто канула в воду.

– Сколько же мучений доставила тебе эта девка.

– Ты прав, мой друг. В те дни я почти ничего не ел. Я сильно исхудал. И уже тогда начал кашлять. У меня ночами был сильный жар. Я вызывал лекаря. Он мне сказал, что я подхватил где-то лихорадку. Когда мне стало немного легче, я нанял сыщика, чтобы он попытался разузнать хоть что-то о моей сбежавшей возлюбленной.

– И что же он?

– Сыщику удалось добыть противоречивые сведения. Он говорил, что Лучиану Росси видели с каким-то юным неаполитанцем. Кто-то сообщил о том, что встречали ее с чернокожим мавром. А потом мне донесли, что любовались её плясками с цыганским табором на Пьяцца дель Дуомо и на Площади Синьории.

– Неужто она связалась с цыганами?

– Мне до сих пор это неведомо. Я верил и не верил в эти сказки. Потом сыщик сообщил о том, что она бывает на Чертовой горе и вместе с бродягами и пьяницами участвует в тайных вакханалиях.

– Вот в это я готов поверить. Не смотря на противодействие властей города и церкви, там до сих пор собираются дикие язычники для своих оргий. И никто не может найти на них управу. И знаешь, почему.

– Почему?

– Говорят, что на этих мистериях, помимо бродяг и безумствующих менад, в оргиях принимают участие даже знатные горожане с титулами и должностями.

– Я всегда знал, что в высших кругах порока еще больше, чем среди бедняков.

– Это точно. А что было дальше?

– Дальше? Я ждал ее возвращения несколько месяцев, не зная как приступить к работе. Мне нужно было что-то решать с моей скульптурой, либо заниматься прочими заказами. Потому что деньги мои были на исходе. Я был уже всем должен. И вот я собрался с мыслями и наконец-то приступил к работе. Я понимал, что не имею права раскисать. Мне это плохо давалось. Каждый шаг я делал с огромным трудом. Я проклинал себя за то, что вообще связался с этой скульптурой. Я не знал, как ваять мне ее, не имея пред собою оригинала. И тогда я решил высекать Лучиану по памяти. Однажды ранним утром я разложил пред собою все инструменты и приступил к работе. Но после первых же ударов по камню, я тут же нелепо поранил палец. Резец не слушался меня, и я не мог отсечь ни единого куска от этого белого и погибельного для меня монолита. В досаде я раскидал все инструменты и ушел спать. Я лег в спальне своей пропавшей возлюбленной, на её широкую кровать и зарылся головой в её подушках. Её вещи до сих пор хранили ее телесный аромат. И в этой комнате, как мне казалось, до сих пор витал ее бунтарский дух. Я накрылся с головой ее простынями и в слезах попытался отречься от всего земного. Тогда мне хотелось лишь одного – скорее умереть, чтобы сердце остановилось и перестало болеть от нестерпимой тоски.

В полночь я проснулся. Мне показалось, будто кто-то похлопал меня по спине, призывая к пробуждению. Я вышел на террасу. И просто обомлел – лунный свет заливал камень одним мерцающим потоком, и сам камень светился изнутри так, что предо мною появилась Лучиана. Она была отлита из камня так, словно была живая – из плоти и крови. И на лице ее сияла божественная улыбка. Казалось, что сама природа или лунный свет уже отсекли от мрамора всё ненужное, явив этому миру готовую скульптуру. Она была уже готова, понимаешь, Марио, готова…

Но, когда я подошел ближе, то увидел, что это был оптический обман. Скульптура не была готова. Но отныне я видел ее контуры так, словно вместо мрамора предо мною был лишь кусок стекла. Я тут же взял свой резец и стал потихоньку откалывать лишнее. За одну лишь ночь, работая до самого рассвета, я успел изваять голову и начало плеч прекрасной Лучианы. Ее волосы, прекрасные завитки золотистых волос, выглядели словно живые. И когда на небосводе появились первые лучи зари, они заиграли на нем, словно живые. А я, с благоговением глядя на творение своих рук, ушел снова спать.

Теперь я даже не помышлял более о дневной работе. Я знал, внутренне чувствовал, что божий день не принимает моей статуи. Что этой работе покровительствуют совсем иные силы. Во вторую ночь я уже слышал их и даже видел. Пока я работал с резцами и скарпелями, вокруг себя я слышал чарующие звуки. Мне казалось, что так может петь лишь сама луна. О, Марио, какие же это были голоса. Так поют только ангелы. Я слушал эти мелодии и плакал от такой тоски и счастья, каких я никогда не ведал в своей короткой жизни. Это было похоже на божественный экстаз. Ни одна работа в моей жизни не вызвала у меня столько покаяния и благоговейных слез. Я смеялся и рыдал – одновременно. А мои руки ваяли богиню. И творение мое получалось настолько совершенным, что я отходил в сторону и с немым восторгом любовался тем, что выходило из-под моего резца. Это было истинное чудо. Мрамор поддавался мне так, словно это был вовсе не мрамор, я мягкий воск. Он не крошился, он плавился в моих руках. Лунный свет помогал мне. Он был настолько ярок, каким бывает лишь свет дня, но его белизна и сила сами собой ткали нежный узор моей статуи. И ни одна линия не была в ней лишней. И ни разу не ошибся мой резец. Порой я боялся даже дышать. Кто-то неведомый, будто водил моими руками. Ибо некоторые движения резца были вовсе непривычны мне, а получалось всё идеально. И эта музыка, льющаяся с неба! Она была поистине божественна.

Временами я боялся оглянуться назад, ибо мне казалось, что я на террасе не один. Я слышал позади себя твердые шаги. Я слышал чей-то, то ворчливый, то восторженный шепот и дыхание. Когда наступал рассвет, я тут же прекращал работу, складывал все инструменты и накидывал на скульптуру простыню, дабы никто из слуг не смог увидеть моего творения. Да я и сам раньше времени боялся посмотреть на плоды сего творчества. Лишь по наитию я знал, что творение моё – совершенно.

К ночи третьего дня я почти заканчивал скульптуру, отсекая лишние куски от стройных ног моей прекрасной Лучианы. И вновь лунное небо развлекало меня таинственной музыкой. Никогда дотоле, на грешной земле, я не слышал таких пленительных и нежных мелодий и не наслаждался столь волшебными голосами.

– Постой, о чём же они пели? – взволнованно спросил Марио.

– Я не знал этого языка. Это был какой-то самый древний из человеческих языков.

Марио во все глаза смотрел на своего друга. Теперь он почти не сомневался, что Джулиано постигла тяжкая душевная болезнь и всё, что он рассказывает, не более чем плод его воспаленной фантазии. Но Джулиано продолжал.

– На третью ночь, помимо музыки, ко мне пришло видение. Позднее я много раз вспоминал о нем, и вновь и вновь пытался понять, было ли это реальностью, или это был лишь плод моего больного воображения. Моя галлюцинация. Позади себя я услышал твердые мужские шаги. Казалось, что кто-то движется ко мне с противоположного края террасы, оттуда, где летом стоял мой бархатный синий диван. Я похолодел, а по спине побежали мурашки. Я почувствовал, как капля пота скатилась ото лба и со стуком упала на каменный пол. Я собрал всю волю в кулак и решил оглянуться на шум этих шагов. И что бы ты думал? В лунной дымке, идущей от кустов олеандра, появился силуэт высокого мужчины. Сначала его контуры казались зыбкими, словно пар, идущий от ночной реки. А спустя мгновение я уже различал его черты. Они были породисты и прекрасны. Мужчина выглядел необыкновенно красивым и был дорого и со вкусом одет. Его голову украшала великолепная шляпа с пером. Бархатный камзол с кружевом на воротнике сидел безупречно на его широкоплечей и стройной фигуре. А выражение лица источало столько доброжелательности и благородства, что мне показалось, что я давно знаю этого господина и даже имел с ним некогда приятельские отношения. А так, как мой рассудок в последние дни находился в полном расстройстве, то я вполне мог допустить, что этот господин является моим давним знакомцем, и просто в данную минуту я вдруг позабыл его имя. Меж тем ночной гость поклонился мне и снял свою роскошную шляпу. В свете луны обнажились его рыжеватые локоны.

Я кивнул ему и сделал вид, что пытаюсь припомнить его имя. Он обворожительно улыбнулся и представился:

– Меня зовут Виктором.

– Прекрасное имя. Мы с вами уже встречались?

– О, несомненно, – отвечал он. – Я, как поклонник искусства, довольно часто бывал у вас в гостях.

– Вот как? Тогда располагайтесь, сеньор. Чувствуйте себя, как дома. Я принесу вина…

– Ах, не стоит, дорогой мой Джулиано. Я недавно только ужинал в компании верных друзей и решил на обратном пути, как обычно, заскочить к вам.

– Как обычно?

– Обычным это стало для меня лишь в последние несколько дней. Я иногда прихожу к вам инкогнито и наблюдаю за вашей работой.

– Вот как… – растерялся я. – А я вас, увы, не замечал. Простите, мой друг, я бываю так увлечен своей работы, что не замечаю никого.

– Это пустяки, – махнул перчаткой мой ночной гость. – Какая великолепная нынче луна, – с улыбкой заметил он.

– Вы правы, луна в эти ночи поистине божественна.

– Вам хватает света ее лучей?

– О, да… – с удивление отвечал я.

– Я старался. Я отводил все облака. Чтобы ничто не мешало освещению. Я и ночи сделал чуточку длиннее. На несколько часов.

Я недоумённо смотрел на странного гостя и думал о том, что тот просто шутит. А он обошел мою статую со всех сторон и воскликнул:

– А какие волосы! Они, словно живые. И лицо. Глаза, губы… Даже ресницы вы сумели изваять. Девица выходит поистине живой.

Я лишь прижал руку к груди и от благодарности чуть не прослезился.

– Ну, а как вам моя музыка? – поинтересовался гость.

– Музыка? Вы тоже слышите её?

– Как же… Как же… Мне ли ее не слышать? Среди прочих здесь звучали две вещицы, которых еще нет в проявленном мире.

– Как это?

– Это слишком долго объяснять, мой друг. Композиторы, что сочинят эти мелодии, еще не пришли в этот мир. Ну, а музыка? – он обаятельно хмыкнул и подмигнул мне. – Музыка уже существует. Она всегда была и есть на Тонком плане. Вселенная наполнена ею. А талант композитора заключается лишь в том, чтобы успеть уловить ее из огромного пространства. А это, знаете ли, не так-то и легко. Это не под силу обычному смертному. Ухо простого человека слышит лишь шум. И только ухо гения из этой какофонии звуков может вычленить удивительную мелодию. Взять её из пространства. О, этот век явит еще довольно гениев. Но среди них будут два имени – Бах и Альбинони. Именно их творения я и включал вам для работы. Хотя, я чуточку отвлекся на музыку и композиторов. Не меньше таланта и мастерства нужно иметь и художнику или скульптору. Ведь вы же сумели увидеть в этом мертвом камне живую плоть…

– О, мой камень никогда не был мертвым, – возразил я.

– Сила человеческого гения способна оживить даже мёртвый камень. И увидеть душу там, где её изначально не было. Вы полагаете, что этот камень светился изнутри сам по себе?

– Да, я видел это.

– Нет, мой друг. Он светился лишь в вашем присутствии. Ибо источник его света находится не в нём самом, в твоем сердце, мастер. Это твое сердце оживляло его. Твоя любовь сотворила это чудо. Только ЛЮБОВЬ творит чудеса.

– Вы так странно говорите обо всем, что у меня кружится голова, – отвечал я ему в великом волнении.

– Не беспокойтесь, мой друг. Я сейчас уйду. Я лишь хотел сказать, что именно это ваше творение превзойдет даже мастерство самого Бернини.

– Ну, в это я не верю. Бернини – гений. А я – лишь скромный мастер.

– Бернини гений. Но в этой скульптуре вы превзошли даже его. Потому что ваша любовь была сильнее. Хоть Лучиана и не стоит такой любви. В сущности – она пустая и вздорная девица.

– Она для меня ангел, – тихо возразил я.

– Вот – вот, – усмехнулся он. – Вы полагаете, что дело в объекте ваших чувств?

– А как иначе?

– Нет, мой друг, ЛЮБОВЬ всегда зависит лишь от субъекта. Иными словами от того, КТО любит. От его умения любить. От его таланта. Ведь любить – это еще один большой талант. И он сильнее всех прочих. При наличии его, лишь зажигаются иные. Талант «не умеющего любить» обречен на гибель и забвение.

После этих слов гость по имени Виктор надел шляпу и медленно спустился по ступеням террасы. Возле сада он еще раз поднял голову к небу и посмотрел на луну. Я тоже невольно задержал свой взгляд на белоснежной хозяйке небосклона, сияющей в ореоле собственных лучей. А когда я опустил глаза, моего гостя уже не было. Он исчез. Он будто бы растаял в клубах тумана, стелящегося от спящих деревьев.

– Да… – Марио развел руками. – Для галлюцинации он был слишком уж умён и тонок.

– Вот и я о том же говорю.

– А что было далее?

– Далее я еще долго работал в эту ночь. Временами мне и вправду казалось, что эта ночь была длиннее обычных в разы. К утру я закончил работу. Передо мной стояла мраморная Лучиана. И она была словно живая. Она была совершенна. Я сумел-таки вдохнуть жизнь в этот огромный камень. Я сумел отсечь всё лишнее и передать всю красоту мой возлюбленной.

Вьющиеся волосы струились волнами и, казалось, трепетали на ветру. Прекрасной и волнительной выглядела её фигура – руки, бедра, стройные ножки. Чудилось, что Лучиана то ли идет, то ли парит в воздухе. Даже ее обнаженные груди с острыми сосцами выглядели живыми и мягкими. От мрамора не шел холод. Он весь был теплый, словно нагретый на солнце.

– Нет, Джулиано, обожди. Всё-таки ты что-то путаешь. Ты не успел бы, изваять такое чудо всего за три ночи. На это у тебя ушло бы несколько месяцев.

– Я знаю, что все это звучит неправдоподобно. Отчего я и предварил свой рассказ словами о том, что со мной произошла поистине невероятная история. И если бы мне самому кто-то поведал о подобном, то я бы не поверил этому человеку, посчитав, что он меня дурачит.

– Джулиано, я знаю тебя долгие годы, и у меня не было ни одного повода, усомниться в твоей честности. Я лишь готов посчитать, что ты из-за болезни на время лишился рассудка и не мог объективно воспринимать ход времени.

– Увы, я не смогу убедить тебя в обратном. У меня нет свидетелей. А слуги мои не в счёт. Да, и нет их давно.

– Хорошо, оставим сей факт без доказательств. Я весь в нетерпении – мне хочется наконец увидеть твою статую.

– Увы, я не смогу удовлетворить твое желание, – Конте погрустнел и схватился руками за голову.

– Так где же она? Её купили?

– Нет… Многие желали её купить. Но я не продал ее.

– А где тогда она?

– Она исчезла.

– Как исчезла?

– Наутро следующего дня мне уж не спалось. Сначала я показал статую Орнелле. Она ахнула и чуть не лишилась чувств, увидев Лучиану в камне. Уже тогда я понял, что изваял что-то необычное. Право, Марио, мне не стыдно сказать о статуе, что она была совершенна. По причине того, что я, собственно, её и не ваял.

– Вот те раз! Опять… А кто же её изваял?

– Я хотел сказать лишь о том, что я мало трудился над ней. Мой резец работал сам. Он лишь отсекал всё лишнее и не более.

– Так говорят все мастера. Ладно, что было далее?

– Я опущу ненужные подробности и детали. Уже через день она стояла в галерее Уффици. В одном из главных залов. Сначала ее наблюдали лишь немногие посетители. Но уже на следующий день молва разнесла по городу о том, что Конте сотворил живую статую. Вокруг нее велись ученые и художественные споры. Много копий было сломано. Я мечтал о том, чтобы сам Лоренцо Бернини, либо Франческо Баррата или Джулиано Финелли – хоть кто-то из них посмотрел на мое творение. Но, увы, никого из них не оказалось тогда во Флоренции.

И ты был прав относительно церковников. Как ты и предрекал, они меня осуждали за мое творение. Отец Антонио Брунеллески из Пьяцца-дель-Дуомо осудил меня за то, что я изобразил обычную девушку, торговку луком. И дерзнул изобразить ее «в таком сиянии, словно это была сама Мадонна».

– О, в этом-то я и не сомневался. Ты помнишь тот наш разговор?

– Конечно, помню. Они хотели меня судить за мое дерзновенное творчество. Судить и предать анафеме. Кто-то из истовых приверженцев веры даже предлагал сломать статую. Они считали, что я сотворил ее в союзе с самим диаволом. Не иначе. Ибо не может человек создать такую живую скульптуру. Но не бывает худа без добра. У моего творения нашлись и ярые защитники. В основном среди местных богачей. Именно они и стали наперебой предлагать мне за неё деньги. Стоимость каменной Лучианы взлетела до небес. Они даже устроили тайный аукцион. Поговаривали, что ее хотели купить семейство Медичи.

– А что же ты?

– А я? Я не смог бы её продать даже самому Римскому папе. Я ее безумно любил.

– Ты любил Лучиану, но не статую.

– Лучианы не было рядом. И статуя была единственной памятью о ней. Как бы я смог её продать? Да, я оставался в чудовищных долгах. И не заплатил даже за аренду места в Уффици. И все равно я не хотел её продавать. Я перевез ее назад, на свою виллу, и запер в спальне, посадив возле нее одного из преданных моих слуг. Ночами я почти не спал. Под светом лампады я рассматривал ее прекрасные черты и плакал от восхищения. Я любил её больше жизни.

– Кого?

– Лучиану и ее образ, отлитый в камне.

– А дальше что?

– Дальше моя жизнь сделала вновь крутой поворот. Однажды вечером, когда я сидел на террасе, словно нежданный призрак или явление святого духа, из сада показалась Лучиана. Живая и невредимая. Она имела немного усталый вид, и платье ее было потрепано. Бедняжка сильно исхудала. Но все равно – во всём мире не было никого прекраснее её. Она пришла и села тихо рядом. Рядом со мной, Марио. А мое сердце чуть не разорвалось в груди.

– Как же она объяснила своё отсутствие?

– Почти никак. Сколь не пытался я расспросить её об этом, она не желала отвечать. А я? Я был настолько рад, что вновь забыл обо всём на свете. Я лишь суетился возле неё. И счастью моему не было предела. Я приказал согреть для нее воды и приготовить ванну. Я разыскал ее лучшие наряды. Я с наслаждением кормил её, ибо она была безумно голодна. Лучиана очень любила есть сыр с виноградом и запивать его молодым вином..

– О, господи…

– А далее я с благоговением отвел её в спальню и уложил спать. Марио, я так ее любил, что даже и не помышлял о том, чтобы воспользоваться правом человека, содержащего её. Я ничего от нее не требовал взамен за свою заботу и внимание. Тогда мне это казалось даже кощунством – требовать насильно от неё любви. И потом я думал, что она до сих пор невинна.

– Джулиано, прости, ну ты точно глупец.

– Да, наверное. Говорят, что любовь делает человека глупым и слепым. Как сказал мне мой ночной гость по имени Виктор: «Любовь рождает шедевры». И если бы я смог ныне иметь с ним разговор на ту же тему, то первое, что я бы сказал ему, это то, что «Любовь не столько окрыляет, сколько оглупляет и делает нас слепыми».

– И с этим трудно спорить.

– Увы, Марио… Лучиана вновь поселилась у меня. И да, она так и не стала моей любовницей. Однажды я был настолько распален своим плотским желанием, что стал с ней чуть смелее. Она твердо пресекла все мои настойчивые ласки, сказав, что девственна до сих пор, и что отдаст свою честь лишь в случае законного замужества. После этих слов я более ни о чем не думал, как о браке с ней.

– И дважды ты глупец. С твоим происхождением жениться на простолюдинке. А что бы на это сказали твои родители?

– Меня в тот момент тоже интересовал этот же вопрос. По правилам семьи Конте, в случае моей женитьбы я должен был получить в распоряжение небольшое состояние. А мне, как ты понимаешь, так нужны были деньги. Но деньги не были главным. Главным было иное – это надежда заполучить Лучиану в жены.

– Ты так нуждался в деньгах. Отчего же после приезда живой Лучианы, ты не решился все-таки продать каменную?

– Даже после ее приезда, мне было до безумия жаль своё творение. Деньгами отца я лишь хотел отдать долги и справить свадьбу. А потом я надеялся на другие заказы. Я знал, что смогу вскоре заработать себе еще денег. Тем паче, что слава о моем мастерстве разошлась по всей Флоренции и за её пределами.

– Обожди, а что же сказала твоя Лучиана по поводу статуи?

Джулиано нахмурился.

– Об этом отдельный разговор. И он для меня до сих пор слишком тягостен. Я отвел ее в комнату, где стояла ее статуя. Дело было днем. Из окна потоком лились солнечные лучи, освещая мое творение со всех сторон. И я в сотый раз был убежден, что статуя эта являет собой само совершенство.

– Она ей понравилась?

– Нет…

– Как же! Этого не может быть!

– Не то, чтобы она ей не понравилась… Дело в том, что она на неё даже не взглянула. Она равнодушно скользнула по ней взглядом и вышла из комнаты. Через минуту она уже говорила о каком-то новом платье.

– Боже, как это обидно… Обесценить твой шедевр.

– Самым обидным для меня было то, что я сотворил свою статую в честь ее красоты. Я воспел ее красоту в камне. Я увековечил ее образ. Навеки. Она же, вместо благодарности, явила к моему выстраданному творению полное равнодушие. Мало того, она вдруг похвалила мраморную собачку, стоящую в саду Боболи.

– Какую собачку?

– Один из студентов академии художеств сделал в качестве экзамена скульптуру маленькой мальтийской болонки. И именно эта собачка пришлась Лучиане по вкусу. Она столь долго восхищалась ею, что я буквально рассвирепел. Тогда в сердцах я попытался упрекнуть её в жестокосердии, глупости и неблагодарности. На что она мне ответила, что вовсе не просила меня, ваять с неё скульптуру. И что ей эта скульптура безразлична. И что было бы лучше, если бы я сумел изваять такую же собачку.

– Ох, Джулиано, где же ты брал силы, чтобы всё это терпеть?

– Веришь, Марио, я и сам до сих пор удивляюсь. Как не странно, но подобная жестокость вызывала во мне постоянное желание ей что-то доказать. Сделать так, чтобы она гордилась мною. Чтобы восхищалась, как мастером.

– Господи, Конте, ты создал шедевр, который был прекрасней, чем у самого Бернини. И все равно хотел создать нечто новое, за что бы эта жестокосердная девица смогла бы тебя одобрить?

– Да, Марио. Я даже делал наброски. Я хотел изготовить мраморных животных для сада. Только бы был повод, порадовать её.

– Ну, хорошо. А далее что было?

– Да, оставим мои игры с собственным тщеславием и гордыней, и я продолжу рассказ о другом.

– Какая там гордыня, Джулиано? Я знаю тебя, как самого скромного человека.

– Позднее я много думал о ее поведении. И понял, что она тут не при чём. Дело было в ином.

– В чём же?

– Я создал творение такой красоты, на которую могли бы обратить внимание не только смертные, но и боги. И я вложил в эту статую столько собственной души, что в том пространстве, где я творил, произошел некий перекос. Избыток моей творческой силы. Слишком тяжеловесно было мое творение. Пространство требовало установить равновесие. Значит, должен был найтись некто, кто бы облегчил его вес. Иными словами обесценил мою работу. А кто смог бы сделать это лучше, как не сама Лучиана? Кто бы смог урезонить мою гордыню больнее, чем сам прообраз сей скульптуры? Ведь боги понимали, каким ударом станет для меня обесценивание той, ради кого я всё это творил. Они понимали, насколько я буду уязвлен. Послав мне это испытание, они, можно сказать, даже позаботились обо мне…

– О, в какие дебри ты заходишь. Уволь, но всё это для меня даже слишком.

– Отнюдь, Марио. Я сильно идеализировал собственное творение. Оно и в правду получилось поистине божественным. Но я не был Богом. Я был лишь человеком. Пространство требовало, установит равновесие. И я его получил – щелчком по носу. Мою гордыню сломала та, на чью похвалу я надеялся, как на похвалу «Святого престола». Даже похвала самого Римского папы не была бы для меня более желанна, чем возможная похвала моей возлюбленной. Но возлюбленная осталась равнодушной.

– Ну, хорошо. Пусть даже так. Но, позволь, я скажу свое мнение? Твоя девка оказалась просто глупа. Вот и весь сказ. Она просто не достойна такой награды и такого посвящения. Можно иметь красивую форму, но при этом иметь пустое содержание. Лишь плоть твоей Лучианы была хороша, а сердце её не имеет той же цены. Она не более чем расписная амфора, с которой дети в школе рисуют натюрморты. О, эта амфора красива внешне, но внутри она – пуста!

– Твои слова жестоки, но справедливы, Марио. Тем паче, что мой дальнейший рассказ еще сильнее подтвердит верность твоих слов.

– Неужели тебе не понравилась статуя мастера? – холодно спросил Владимир, пытаясь заглянуть в синие глаза Лучианы.

Он откинулся на спинку дивана и медленно потягивал вино.

– Понравилась, – ответила она и сдула от лица золотистый локон.

– Так отчего же ты вела себя столь жестоко?

– Скажи, Владимир Иванович, а ты при жизни всегда ли был справедлив к людям?

– Нет. И я этого не скрываю, – он поставил бокал на край стола.

– Так и я этого не скрываю. Я сразу поняла, что Конте создал шедевр. Я была сколь угодно плохой девочкой, но я вовсе не была дурой. Уже тогда я замышляла продать скульптуру и выручить за нее кучу денег. Я готовила ее кражу. Я нарочно усыпила его бдительность, чтобы он потом не смог и подумать на меня.

– Господи, девочка из Тосканы, да ты же настоящее чудовище.

– Угу, – она кивнула и села чуть свободнее, обнажив почти до сосков красивую грудь.

– Но разве ты не понимала, что причиняешь боль этому человеку? Ведь он тебя по-настоящему любил.

– А у тебя в поместье, случайно, не было ни одной девицы, кому бы ты при жизни причинил много боли?

– Была, – серые глаза Владимира погрустнели. – А после я так об этом жалел. И жалею до сих пор.

– И я жалею… Теперь я даже его люблю. Люблю сильно… И не было дня, чтобы я не грустила о его печальной судьбе. Я каждый день проклинаю себя за собственную жестокость.

– Скажи, а почему ты его не полюбила при жизни?

– Почему? Да потому что в моей крови уже тогда находился яд. Мне было безумно скучно с ним. Он был для меня слишком хорошим и пресным.

– А ты любила только плохих?

– Да, я любила только плохих…

– И вот, Марио, в один прекрасный день я явился к моей возлюбленной в новом шелковом камзоле с букетом белых роз. И я стал на одно колено и торжественно сделал ей предложение руки и сердца.

– И что же она?

– О, я волновался, словно безумец. Если бы она отказала, то я бы, верно, сошел с ума от горя. Но, к счастью, она согласилась. И был назначен день нашей свадьбы. Моей радости просто не было предела. Я не ходил, я летал от чувств, переполняющих мое сердце. На правах жениха она разрешила мне хотя бы целовать ее руки и нежную шейку. А когда я, распаленный желанием, пытался быть более настойчивым, она перехватывала мои ладони и решительным образом отказывала мне.

«Я стану вашей только после венчания», – твердила она.

– Перед свадьбой мне нужно было повидаться с отцом и решить свои финансовые вопросы. Собрался я быстро. Мой отец живет на юге Италии. В Неаполе. Я собирался уехать дней на десять – поговорить с отцом о наследстве, оформить кое-какие бумаги и вернуться. Собрался я довольно быстро. Со мной ехал один из моих слуг, по имени Адриано, – это сильный и рослый корсиканец. Да, ты помнишь его кулаки.

– Да, помню.

– Хотя, причем тут он… Я неуклонно подхожу к кульминации всей этой истории. От того и цепляюсь за всякие ненужные мелочи. Я не стану, Марио, слишком подробно описывать мою поездку к родителям. Скажу только, что дорога вышла довольно сносной. Нам даже не пришлось менять колес или лошадей. Правда, мое пребывание в отчем доме не оказалось столь уж безмятежным. Отец, узнав о моем выборе, был вне себя от гнева. У него была на примете совсем другая девушка. Дочь местного судьи. Очень почитаемая в городе семья. И он так надеялся, что я исполню его волю. После многих трудных разговоров, в которых я пытался ему объяснить, отчего не могу жениться ни на ком, кроме Лучианы, он так и не принял мои доводы ко вниманию. Он так и остался противником моего возмутительного, как ему казалось, выбора. Он так же сказал, что ни за что не будет присутствовать на моей свадьбе и не даст своего благословения на этот брак.

– И ты посмел ослушаться его?

– Я, Марио, уже не юноша, чтобы во всем слушаться родителей. Даже он не смог меня переубедить, женится на Лучиане Росси.

– Ну, в общем-то, этого следовало и ожидать.

– Конечно. И мой бедный отец, как не печально, был прав, – Конте вскочил и нервно заходил по террасе.

А после вернулся вновь к Марио. Глаза несчастного мастера были мокрыми от слез.

– Ах, если бы я только знал! – крикнул он.

Но крик этот вышел хриплым. Он поперхнулся и вновь закашлялся. Кашлял он довольно долго и надсадно. А когда кашель отступил, он побледнел и вновь присел на скамью.

Марио показалось, что плечи друга дрожат.

– Джулиано, ты замерз? Пойдем в дом.

– Там еще холоднее, – отмахнулся он. – Я продрог, Марио, до костей. Но это не от холода. Это всё от тоски… Даже сейчас я безумно тоскую по ней.

– Да, похоже, что эта девица стала твоим проклятьем.

– Она – моя любовь и моя смерть, Марио.

– Ну, что ты такое говоришь?

– Я знаю, о чем говорю. Я уже не жилец. Я скоро умру. И дни мои сочтены. Я проклял её, но это проклятие убивает и меня самого.

– Господи, Джулиано, очнись. Мы наймем лучших врачей. Ты поправишься. Я помогу тебе. Ты переедешь на время ко мне.

– Марио, – в голосе Джулиано вновь слышались слезы. – Прости меня. Я всегда считал тебя немножко занудным. Но ты оказался самым настоящим другом.

Несколько минут они сидели молча. Луч солнца вновь пробился из-за хмурых туч, осветив белоснежные бюсты возле балюстрады.

– Что ж, мне нужно окончить свой рассказ. Хоть мне и совестно пред тобою, Марио.

– Да, за что?

– За то, что он, возможно, покажется тебе чудовищным. Но, слушай же. С отцом я все-таки поссорился. А мать. Моя мать лишь плакала при расставании. Мне, правда, удалось занять денег у своего дяди, и раньше намеченного я отправился в путь – назад во Флоренцию. Как ты понимаешь, я собирался пробыть в отчем доме несколько дней, но из-за ссоры уехал оттуда на три дня раньше. С тяжелым сердцем я возвращался в Тоскану. Но, по мере приближения к дому, мое сердце оживало всё сильнее. По дороге я посетил несколько магазинов и купил много подарков для своей невесты. Вместе со всеми гостинцами я въехал в ворота Флоренции поздним вечером. Погода в тот день хмурилась. Капал, как сейчас, дождь. Когда мы с Адриано подъехали к вилле, я приказал ему спешить лошадей, не доезжая до сада. Я хотел сделать Лучиане сюрприз. Я прихватил с собой подарки и тихо вошел во двор, а после поднялся по ступеням террасы. И через несколько минут я уже был возле двери в ее комнату. Час был довольно поздний. Я знал, что она уже крепко спит, и видит сладкие сны. Я думал, что зайду осторожно и встану, как прежде, укрывшись в фалдах толстых бархатных портьер. Я так и сделал. Я старался почти не дышать… Я двигался, словно дикий барс. А дальше было вот что. Оказалось, что Лучиана вовсе не спит. Вся ее комната была освещена множеством свечей. Они источали такое сонмище света, что каждая деталь была видна, словно ясным днем. И что бы ты думал? Лучиана была в комнате не одна. На кровати с ней лежал обнаженный мужчина. Даже в сиянии свечей я успел разглядеть, что мужчина этот был мулатом. Тон его кожи отливал цветом спелых каштанов. Он был довольно красив и физически развит. Крепкие бугры мышц переливались и играли в свете живого огня. Прекрасным было и его лицо. Его внешность напоминала внешность грубого и сильного гладиатора. Да, он был мулат, но это был весьма красивый мулат.

– Джулиано, прекрати! Зачем ты так подробно? Зачем ты терзаешь себя? – крикнул Марио.

– Нет, друг мой, я хочу быть честным до конца. Этот чужестранец был необычайно привлекательным. Лучиана не могла бы полюбить неподходящего мужчину. Я повторю – он был прекрасен и атлетически сложен. Но он был плебей! Во всём плебей. Пока я отсутствовал, она не погнушалось тайно пригласить ко мне в дом своего любовника. Плебея с мужским достоинством, как у козлоного Приапа.

– Она же говорила, что девственна… – ахнул Марио и закрыл руками лицо.

– Говорила, Марио. Но как же я смешон и жалок в том, что верил ей. Представь мое состояние, когда я увидел, как огромный фаллос этого сатира входил в ее вагину. Разве смогла бы юная девственница выдержать подобное вторжение? О, нет! Она была давно не девственна. А я стоял за портьерой и во все глаза смотрел за ними. Я лицезрел собственную погибель. У меня так заболело сердце, что казалось, я от боли рухну без сознания. Я чуть не вскрикнул. Но устоял, сжав зубы. Я, жалкий человек, в горе своем всё же любовался ее обнаженным и таким пленительным телом – ее оттопыренным задом, которым она двигала, насаживаясь на огромный член. Её нежная кожа походила на спелый персик. Она мерцала в свете огня. Она источала легкое сияние. А волосы, ее волосы струились по пленительным и нежным плечам. А когда они переменили позу, и эта вакханка села на своего жеребца верхом, воткнув в себя его дубину, я не выдержал и вскрикнул.

Они тут же увидели меня…

– Господи, а что же она?

– Я думал, что она падет от стыда на колени и станет предо мной виниться. Я был так слаб и так ее любил, что если бы она умоляла меня о прощении, то я, верно, бы её простил. Пусть и не сразу, но всё равно – простил.

– Несчастный Джулиано, ты просто одержим.

– О, она была моей невестой. Но нежный цветок оказался ядовитым.

– До чего же ты наивен, Джулиано! Ведь она уже сбегала от тебя. Тебе же говорили, что видели ее на вакханалиях и среди цыган.

– Любовь приносит оглупление и слепоту, о мудрый Марио. Я так ее любил, что не мог даже в мыслях опорочить её образ.

– Надеюсь, ты её прогнал?

– Ах, Марио. То, что я тебе сейчас расскажу, повергнет тебя в огромное смятение. Я не прошу мне верить. Но, то, что я расскажу, было сущей правдой. Ты можешь меня осудить или вновь посчитать сумасшедшим. Но… Когда я вскрикнул, она не упала ниц. Она, наоборот, начала надо мною громко смеяться. Мулат в поспешности оделся и выпрыгнул в окно. Он лазил по стенам, словно ручная обезьяна. А голая Лучиана всё сидела на кровати и хохотала, будто ведьма. В какой-то миг она перестала смеяться и легла на кровать, запрокинув за голову прекрасные руки. Её волосы разметались по подушкам.

– Что же вы, так рано прибыли? Я вас не ждала сегодня, – спокойно произнесла она.

– И у тебя еще хватает совести так говорить?! – вскричал я.

– Как же ты мне надоел, глупый мастер, – произнесла она, и в этот миг ее лицо вдруг сделалось чужим и некрасивым.

– О, боги! Ты чудовище, – прошептал я. – Как ты могла? У тебя внутри каменное сердце. Это не у статуи в груди камень. Камень находиться внутри тебя!

– Что поделать… Я просто тебя не люблю…

– Да, будь тогда ты проклята, каменная блудница! – закричал я.

И после этих слов случилось страшное. Сильный ветер вместе с громом ворвался в открытое окно. Сверкнула молния. И вдруг я увидел, что нежное тело Лучианы стало белеть от пальцев ног. Послышался странный треск. Так трещит камень под резцом. Тело Лучианы стало превращаться в мрамор. Оно стало каменеть. Она жалобно вскрикнула, и этот её крик был последним. После него окаменели её губы, щеки лоб… Окаменели даже шелковые локоны. Предо мною лежала на кровати моя мраморная статуя. Или её точная копия. Я плохо соображал. Как только Лучиана окаменела, ветер сразу же стих. И сквозь ночные облака выглянула луна. Белый свет Селены делал каменную Лучиану поистине прекрасной. Но она была уже неживая. А я, Марио, в этот миг потерял сознание.

Когда я очнулся под утро, Лучианы рядом не было. Я отправился в свою комнату, где у меня хранилось моё рукотворное чудо, но на месте статуи остался лишь пустой постамент. Слуги мои ничего не слышали в ту ночь. А тот слуга, что охранял ее, божился на кресте, что в комнату никто не входил.

От потрясения я слёг. И проболел три месяца. Долги мои росли. Работать я не мог. А нервы и рассудок были в таком печальном состоянии, что мне всюду мерещились видения и призраки. Почти всех слуг я рассчитал. И остался в доме один.

Однажды ко мне пришел мой верный Адриано и поведал о том, что в городе творится какая-то чертовщина. Что якобы моя Лучиана жива и невредима. И что ее часто видят в тех местах, где любит собираться знать нашего города. Что она живет теперь при средствах. И что собиралась даже замуж за какого-то графа. Но, что графа того после свадьбы нашли мёртвым. А его верные слуги под присягой сообщили о том, что якобы во время первой брачной ночи его невеста превратилась в статую и, рухнув на жениха, придавила его насмерть. Адриано рассказывал, что через месяц тоже самое случилось с одним знатным аристократом из рода Висконти. Он тоже хотел жениться на очень красивой девице, а она впоследствии окаменела и придавила насмерть жениха. А потом еще двух.

Я не знаю, сказки ли это, или правду люди говорят. Но, похоже на то, что моя проклятая любовь, блудница по имени Лучиана Росси, ходит теперь по этому свету и собирает жертвенный урожай. Она, Марио, бывает – то живой, то каменной.

– И рад бы я тебе не верить, Джулиано, да слышал я такую же нелепую историю, когда ехал во Флоренцию из Рима. Мне ее гвардейцы кардинала по дороге рассказали. Я не поверил им…

– Вот видишь. Дыма без огня не бывает.

– А что же настоящая статуя? Куда же она пропала?

– Эх, если бы я знал. С тех пор я её тоже не видел. Лишь в лунном свете, по ночам, она иногда мерещится мне. И в эти минуты я слышу самую прекрасную музыку. Ту музыку, которой еще нет на земле. И будто ангелы поют мне:

– Через три месяца после этого разговора он умрет, – прошептала Лучиана.

Её тонкие пальцы смахивали набежавшие слезы.

– Мне жаль твоего мастера, – отвечал Владимир, будто очнувшись от глубокого сна.

Он с упоением слушал последние аккорды прекрасной мелодии, которую еще не сочинил ни один композитор.

– Я устал, – произнес он охрипшим голосом. – Проводи меня домой, в царство моего патрона. Я сильно хочу спать. Меня порядком утомил весь этот трагический спектакль.

Он старался отвернуть от Лучианы мокрое лицо.

– Я не слышал музыки лучше, чем звучала сейчас. Это – гимн неразделенной любви. В прошлой жизни я был лишен это чувства. Ты знаешь, я ни разу не страдал от неразделенного чувства. Наоборот, я нёс его многим женщинам. А сейчас моя душа, утончившись, чувствует всякую чужую боль, словно свою собственную. Когда страдал твой мастер, мое сердце болело вместе с ним. Пошли… – он решительно поднялся с дивана.

– Подожди, – она потянула его за руку. – Мы скоро вернемся в твой дом, и ты, возможно, уже никогда более не увидишь меня.

Какое-то время она сидела молча. Изображение террасы вместе с мастером Джулиано Конте и его соседом, художником Марио Бруно, постепенно стало плоским, словно графический оттиск на старинной и седой гравюре. Потухли все краски. А после порыв ветра снес всю картинку, словно кусочки истлевшей бумаги.

Лучиана и Владимир оказались теперь в оливковой роще, возле дороги, ведущий во Флоренцию.

– Теперь ты, верно, презираешь меня? – спросила Лучиана, заглядывая в его серые глаза.

– Я себя презираю, – тихо отвечал он, отворачивая от нее лицо. – Я был таким же, как и ты. По сути своей.

Она обняла его за плечи и всем телом прижалась к нему. Её губы искали его губы. Но отчего-то Махнев не почувствовал ни привычного желания, ни даже нежности к красавице Лучиане.

Её пальцы касались его щек.

– Ты так на него похож, Володя, – шептала она. – Если бы в теле Конте был твой дух. Такой же решительный, твердый и мужественный. Пусть даже чуточку жестокий. Пусть!

– Чем тебя не устроил именно ЕГО дух? – отстранился Владимир – Ведь он любил тебя. Любил всем сердцем. И он был гением.

– Я знаю… – её руки опали в немом бессилии.

Она отошла в сторону и тихо заплакала.

Владимир подошел к ней и снова обнял, пытаясь утешить.

– Я знаю, что любовь не поддается никакому анализу. Каждый из нас проходит свои уроки. Кто я такой, чтобы осуждать тебя?

– Прости меня… – шептала она, все сильнее прижимаясь к нему. – Прости. Прошу…

– Ты не у того просишь прощения. Я – это не он. А я? Я сам был настолько жесток, что погубил бы даже такую красавицу, как ты. При жизни я не знал жалости ни к одному человеку.

– Я всё знаю, но пока я была рядом с тобой, я все время представляла себе, что ты – это он.

– Ты из-за нашего сходства привела меня в свою Флоренцию?

– Отчасти. Понимаешь, когда я увидела тебя, то поняла, что ты полная копия моего мастера.

– Интересно… Видимо, природа иногда создает очень похожие тела. Вот только души в них разные.

– Всё так. С первых минут я понимала, что ты – это не Он. И всё же… Меня к тебе безумно тянуло. Мне захотелось обо всем тебе рассказать. Казалось, что ты меня поймешь.

– Я и так тебя понял. Мало того, я слишком близко к сердцу принял всю эту историю. Историю о «каменном сердце».

– Более всего мне хотелось попросить у тебя прощения. Я знаю, что это глупо. Но мне казалось, что после этого мне может стать легче.

– Ну, ты же можешь попросить прощения и у него самого.

– Уже два века я только это и делаю, – тихо отозвалась она. – Два века почти каждую ночь я хожу на его могилу. Я найду туда дорогу даже с завязанными глазами. На том некрополе, где он похоронен, я знаю каждую дорожку и каждую плиту. И когда я плачу на ней, то вовсе не знаю, слышит ли он меня. Его камень – самый молчаливый на всем кладбище. Все души этого некрополя слетаются на мой плач. Все меня жалеют. Все, кто там похоронен. Они утешают меня. Но только не ОН. Он до сих пор безмолвствует. Он не хочет меня прощать.

– После смерти твой Джулиано Конте стал жестоким и бескомпромиссным? Разве не этого ты хотела?

– Нет, он не стал жестоким, – она качнула головой. – Он просто справедлив.

– Зачем ты туда ходишь так часто?

– Я хочу, чтобы он меня услышал. Я пытаюсь прорваться к нему.

– Но два века? Не пора ли смириться и отпустить его душу? Иногда мы вынуждены остаться без покаяния и прощения. Мы это просто не заслужили. Возможно, что ваши души еще сведут в иных рождениях. Тогда ты и попросишь у него прощения.

– Может и так. Только когда же это еще будет. И сведут ли? Вряд ли он этого захочет.

– А его проклятие? Оно утратило свою силу?

– Нет… Но даже проклятие бессильно перед моими страданиями. Я просто хочу, чтобы он меня простил. Я люблю его.

– Отведи меня домой, – вновь попросил Владимир. – Пусть твой «ветер времени» перенесет меня в вотчину Виктора. Туда, где я сейчас живу. Я устал, моя флорентийская дева. Меня утомило это путешествие.

– Я скоро отведу тебя домой, – пообещала она. – Я лишь хочу перед тем, как мы покинем Флоренцию, показать тебе немного иную реальность. Немного другой спектакль. Я отведу тебя на вакханалию.

– Куда? – Владимир удивленно приподнял брови.

– Я привела тебя в самую прекрасную страну, но показала тебе очень грустную историю. А сейчас я хочу немного загладить свою вину.

– Не стоит. Я сильно устал. Я иду домой.

– Я не отпускаю тебя, – она ухватила его за руку. – Закрой снова глаза. Через минуту мы будем на Чертовой горе. Перед тем, как нам расстаться, я хотя бы напою тебя самым лучшим молодым вином.

Не успел Владимир возразить, как теплый воздух солнечной Тосканы, похожий на прозрачную, размытую водой пастораль, сгустился, словно взбитые сливки, и полетел диковинным вихрем, поднимая с земли траву, листья и луговые цветы. Владимиру показалось, что он попал в сердцевину ветровой воронки, в которой густо мешались краски, стекая жирными подтеками на землю. Чтобы не измазаться в липкой субстанции, он действительно зажмурил глаза. А когда открыл их, воронка захлопнулась, выпустив его в обычную ночную прохладу. Декорации поменялись. За считанные секунды он переместился из светлой и солнечной равнины, в темный ночной лес. Владимир поднял голову – в вышине шелестела листва густых и ветвистых крон. Судя по запаху, здесь были дубы, каштаны, пинии и еще какие-то, незнакомые деревья.

– Ну, давай же снова руку, – весело отозвалась Лучиана. – Здесь темно. Но я хорошо знаю дорогу.

– Где мы?

– Мы в лесу. Я проведу тебя по тропинке. Доверься мне.

Владимир присмотрелся к своей спутнице. Оказалось, что она сменила роскошное бархатное платье со стоячим кружевным воротником на легкую светлую тунику. Её фигурка парила рядом с ним, почти не касаясь земли стройными ногами. Здесь, в темноте густого леса, ее облик напоминал ему бестелесное привидение. Золотистые волосы струились по плечам влажным туманом. Вся ее голова была овеяна ореолом мерцающих в лунном свете волос. Она стремительно неслась по неширокой тропинке, петляющей меж высоких кустов папоротника. Справа и слева в траве попадались поросшие мхом обломки старых колонн с кручеными капителями и пальметтами.

– Раньше здесь стоял древнеримский храм, – пояснила она. – Или несколько храмов. Почти все они разрушены людьми и временем.

Дорога поднималась всё выше, петляя меж валунов и густой травы. Постепенно стало светлее. Владимир поднял голову и увидел, что ночные облака рассеялись, выпустив на волю ночную хозяйку неба, их вечную спутницу, луну. Её лучи теперь освещали им дорогу так, что стали отчетливо видны мелкие камни на дороге и спящие головки лесных цветов. Владимиру показалось, что где-то вдалеке звучит музыка. Он не мог уловить ее мелодии. Она, то пропадала, то становилась звучнее и отчетливей. К музыке добавились и ароматы ночного леса. Запахло ночными фиалками, колокольчиками, синей горечавкой и пестрыми лилиями.

Этот лес не был похож на те леса, которые росли в его родной Нижегородской губернии. Здесь всё казалось иным. Этот лес выглядел более влажным, пахучим и древним. Тут и там высились могучие платаны, дубы, пинии, каштаны и буки. Но среди них попадались вечнозеленые кусты розмарина с гроздьями голубоватых цветов. Были здесь и высокие ели, и сицилийские пихты.

Незаметно кусты розмарина расступились, поредели и ряды деревьев. Пространство стало шире. Среди зелени Владимир заметил светлеющие в лунном свете фрагменты каменных строений. Через несколько мгновений они оказались на широкой поляне, усеянной обломками древних скульптур и ребристых колонн. Но самое главное оказалось впереди. Огромное пространство, свободное от высоких деревьев, занимало гигантское древнеримское сооружение. Судя по виду, это был древний полуразрушенный храм, похожий на знаменитый Афинский Парфенон. Высокие колонны поддерживали дорический ордер с массивным фронтоном, разрушенным прямо по центру. Три высокие ступени вели на просторный перистиль[15]. В свете луны это древнеримское сооружение выглядело поистине монументально и таинственно. Перистиль походил на грандиозный атриум, конец которого терялся в клубах тумана, тянущегося от маленькой речки. Часть колонн была разрушена у основания, и их обломки скрывала высокая трава, в которой, словно капли крови, щедро пестрели головки спящих маков. Другие были обломаны на середине и походили на кости древнего чудища. Те, что оказались целыми, подпирали своими фигурными капителями с листьями аканфа и пальметтами остатки разрушенного фронтона.

От росистых трав, ночных цветов, деревьев и, казалось от самой земли и звездного неба пахло пьянящей свободой. У Владимира тревожно и радостно заныло в груди.

Темный небосвод, освещенный Селеной, и таинственный лес, и древний храм – все это сливалось в огромный шар, несущийся вне времени и вне пространства.

– Что это? – прошептал Владимир.

– Это храм Юпитера. Он был возведен на этом месте еще до нашей эры. А сейчас здесь тайно устраивают праздники в честь Диониса.

В небе громко вскрикнула ночная птица, а по телу Владимира пошли мурашки.

– Но тут же никого нет.

– Это пока. До полуночи осталось совсем немного. Сейчас здесь появятся участники мистерии. Пойдем, пока займем свои места в храме.

Она потянула Владимира за руку. Они шагнули по мраморным ступеням на площадку открытого атриума. С этого места высокие колонны казались особенно монументальными. А над головой, меж кривых обломков фронтона, синело звездное небо. С обеих сторон послышался легкий гул людских голосов. От темной полоски леса потекли молочные струи. Когда он пригляделся, то понял, что это были люди, одетые в светлые туники. Они сливались в одну широкую белую реку, текущую к подножию разрушенного храма.

– Видишь их сколько? – шепнула Лучиана. – Для тайной мистерии они все переодеваются в старинные туники, чтобы их никто не узнал. Многие надевают на лицо маски.

– Они стесняются своего тайного участия в этом мероприятии?

– Ты прав. Среди них много знатных горожан. Есть банкиры и торговцы вином, тканями, шерстью и прочими товарами. Есть среди них и очень знатные сеньоры. Есть даже члены парламента, приоры и гонфалоньеры.

– Вот даже как?

– В прошлый раз здесь был сам гонфалоньер правосудия.

– А как на это смотрит Святой престол?

– Конечно же, плохо. За участие в Вакханалии им грозит отлучение от церкви, суд и даже смертная казнь, – прошептала Лучиана. – Участников вакханалий преследует не только церковь, но и Римский Сенат. Консулы производят розыски нарушителей по всей Италии.

– И, тем не менее, их это не останавливает…

– Нет. В крови каждого итальянца живет страсть к языческим оргиям. Мы очень свободолюбивый народ.

Пока они шептались, по ступеням храма уже поднимались первые участники. Владимир увидел пред собою крепких и стройных красавцев, одетых в легкие светлые туники и тоги более темных оттенков. У многих даже эти, старинные наряды, были исполнены из самых дорогих тканей. Владимир увидел нескольких модников, чьи туники и тоги были пошиты из византийского шелка, отороченного золотым орнаментом. Их крепкие ноги были обуты в мягкие и изящные сандалии, а на головах красовались венки из золоченых листьев лавра. Но не у всех мужчин были открыты лица. У большинства их прикрывали маски, напоминающие лохматые морды козлов с крутыми рогами. У прочих на лицах красовались обычные театральные маски – с перьями и разноцветной мозаикой. После мужчин на платформу перистиля поднялись и женщины. Большинство из них тоже были одеты в светлые туники, струящиеся шелковыми и льняными фалдами. На головах прелестниц красовались венки из водных лилий и полевых маков. На шеях многих гостей свисали гирлянды из виноградных листьев.

Слева от атриума Владимир увидел две подводы с винными бочками. Слуги разгружали их возле помоста и катили в конец перистиля. Народу становилось все больше и больше. Недалеко от того места, где стояли Лучиана с Владимиром, образовался небольшой ансамбль музыкантов. Здесь были древние рогатые кифары с натянутыми струнами, костяные тибии, медные кимвалы, кроталы, рожки и авлосы. Были здесь и систры с тимпанами. Музыканты настраивали свои инструменты, доставая листки со стихами.

– Они читают под музыку отрывки из Вергилия и Горация, – шепотом поясняла Лучиана.

– Как всё серьезно, – усмехнулся Владимир.

– Ты зря усмехаешься, – улыбнулась Лучиана. – Пойдем, я покажу тебе каменных Приапов.

– Кого?

– Приапов… Сегодня здесь будет жертвоприношение, – прошептала она с горящими глазами.

Людская толпа становилась все больше и оживлённей. От нее шел ровный гул восторженных голосов. Среди толпы Владимир разглядел несколько весьма привлекательных женских лиц, не скрывающихся под масками. Они прошли к середине атриума. Помимо света яркой луны пространство в этой части было хорошо освещено несколькими факелами. Их держали в руках слуги. На небольшом мраморном подиуме, похожем на низенькую театральную сцену стояли три каменные фигуры, покрытые холщевой тканью.

– Это и есть Приапы, – горячо шептала Лучиана, обдавая висок Владимира горячим и чистым дыханием.

Но не успел он удивиться, как кто-то из распорядителей взошел на подиум и сорвал с фигур покрывала. Толпа приветственно загудела.

Пред очами Владимира предстали три идола – это были каменные изваяния бога плодородия Приапа. Каменные лица изваяний застыли в немых усмешках. Казалось, что они скалят зубы в беззвучном хохоте. Образы этих божков походили на низкорослых крестьян, чьи головы и коренастые фигуры были сплошь покрыты курчавыми волосами. Но главным было не это. Меж ног у каждого из трех идолов красовались огромные каменные фаллосы. Ниже фаллосов шла небольшая подставка, похожая на лошадиное седло.

– Что это? – спросил Владимир.

– Это подставка.

– Зачем она? – с неприязнью спросил Владимир, постепенно осознавая, что задал весьма глупый вопрос.

– Сегодня здесь будет совершен обряд жертвоприношения богу виноделия Дионису. Ты сам все увидишь чуть позднее. Жертвоприношение начнется лишь после приезда Диониса и начала главной оргии.

Не успела Лучиана произнести последнюю фразу, как музыканты дружно ударили в тимпаны и медные кимвалы, а после торжественно и тревожно загудели дудки и костяные тибии. Толпа взревела, а после стихла в восхищенном ожидании. Умолкли и музыканты. На миг весь атриум погрузился в тишину. Все звуки онемели. В сгустившимся воздухе, напоенном запахами человеческого пота, ароматами мускуса и благовоний, слышалось лишь пение цикад и гулкое уханье филина.

Спустя некоторое время тишину разорвали незнакомые звуки. Это был деревянный скрежет. С противоположного края атриума, прямо из молочных клубов речного тумана, показалась плывущая по земле речная ладья. Эту ладью, стоящую на огромной телеге, везли черные рогатые волы, запряженные в золоченую упряжь. От каждого шага ладья медленно раскачивалась. Со стороны казалось, что она плывет по невидимым глазу водным потокам. На ладье стоял высокий мужчина, облаченный в шкуру леопарда, украшенную гирляндами цветов и листьями винограда. На голове мужчины тоже был венок из гроздьев янтарной лозы и изумрудных листьев. А в правой руке, золотом маленьких крыльев, поблескивал кадуцей, обвитый цветами белой магнолии. Владимир догадался, что этот мужчина исполнял роль самого Диониса. Рядом с ним возвышались крупные мужчины, играющие роли сатиров. За спиной у Диониса стояла роскошная женщина с копной черных волнистых волос. Она была одета в светлую тунику без рукавов. Ее полные и прекрасные руки были увиты золотыми браслетами и цветами белых лилий и роз. На голове, подобно драгоценным турмалинам, красовались кисти розового винограда. Рядом с ней располагались амфоры с вином и бочки, полные сочных ягод спелой и сухой лозы..

– Это жена Диониса, Ариадна, – шепнула Лучиана. – После праздника их ждет священная брачная ночь.

Лучиана еще долго говорила ему о союзе Диониса и Ариадны, но он почти не слушал её. Чем больше он всматривался в лицо главного божества, тем больше ему казалось, что он знаком с этим человеком.

– Подождите, это же сам Виктор! – вдруг осенило нашего героя.

Да, актер, исполняющий роль Диониса, был точной копией его патрона. От потрясения Владимир смутился и отступил на шаг назад. Сейчас он предпочел бы стать невидимым или затеряться в толпе.

– О ком ты? – Лучиана удивленно посмотрела на Махнева.

– Я говорю о Дионисе. Он как две капли воды поход на Виктора. Даже волосы его – рыжие. И глаза и нос. И осанка! Это, несомненно, он!

– Да, нет же. Тебе это просто кажется. Роль Диониса играет маркиз Витторио Романо. Он служит первым советником у самого герцога Медичи. И председательствует в городской Управе.

– Витторио? – переспросил Владимир. – Как-то это всё странно.

Пока Владимир терялся в догадках, Дионису поднесли огромный кубок, наполненный молодой цекубой. Толпа с жадностью всматривалась в прекрасный лик божества. Участники вакханалии ждали его первый тост.

– Благочестивые граждане Флоренции, вам известно, как меня зовут?! – громогласно крикнул Дионис.

Гулкое эхо унесло звуки его голоса в тёмное небо.

Толпа смущенно молчала. В полной тишине слышалось лишь людское дыхание и шелест листвы.

– Ну, я не слышу вашего ответа. Так как же меня зовут?!

– Дионис, – послышался робкий и шелестящий шепот, – Дионис… – чуть громче отвечали те, что стояли «на галерке». – Дионис! – звуки усилились…

– Ну!? Громче!!!

– Дионис! – дружно грянула толпа сотнями громогласных глоток. – Дионис!!!

– Да, это так! Я сын Зевса и Семелы. Я приехал на ваш праздник, чтобы стать для вас желанным гостем! – торжественно продолжил предводитель, и Владимиру еще отчетливей показалось, что это был голос Виктора. – Наполните же свои кубки прекрасной цекубой или молодым фалернским вином.

Послышался плеск льющегося из бочек вина. Лучиана передала Владимиру большой кубок, полный багровой цекубой.

– У всех полны кубки? – поинтересовался Дионис.

– У всех! – раздался радостный гул.

– Я хочу, чтобы сегодня вы все были веселы и пьяны. Каждый из вас должен напиться допьяна и праздновать до самого утра! Вино – это моя кровь! Еще вчера оно текло по моим жилам, но я вскрыл свои вены и излил его в золотую лозу. А лоза родила это волшебное вино. И сегодня моя кровь вместе с вином войдет и в ваши жилы. Я даю вам поток вечной жизни. Я пришел к вам восстановить всё забытое и утраченное. Я подарю вам вечную жизнь. Я подарю вам мир, в котором жизнь побеждает смерть и тлен! Когда вы войдете в мое царство, то поймете, что жизнь не кончается со смертью вашего тела. И в ней вечна ваша радость. Радость не только этого, мирского бытия. Вы познаете и радость инобытия! Вечное блаженство! Так пейте же, мои славные гости. Напейтесь допьяна и не думайте о грядущем. Всё грядущее находится в этой ночи. Я продлю эту ночь дольше других, чтобы у вас хватило времени, повеселиться всласть. In vino veritas, мои славные братья! In vino veritas!!!

Людская толпа, внемля гласу Диониса, жадно пила льющееся из сосудов вино. Вместе со всеми пил и Владимир. Пьяными глазами он смотрел теперь на свою юную спутницу. Сквозь лунную дымку она казалась ему божественно прекрасной. В эти мгновения он почти позабыл о том, что перед ним стоит проклятая мастером статуя. Синие глаза Лучианы теперь казались почти черными – они искрились в свете живого огня. Она обвила его голову горячими руками и, приблизив прекрасное лицо, окруженное ореолом воздушных локонов, принялась его страстно целовать.

– Ты так похож на него, – шептала она. – Я останусь теперь с тобой. В твоём мире. Ты будешь меня любить?

– Конечно, – отвечал Владимир, все более зверея от сокрушительной страсти. – Пойдем в лес. Я безумно хочу тебя.

– Сейчас, уже скоро…

В чувственном угаре Владимир почти не видел того, что происходило вокруг. Толпа участников оргии уже плясала под звуки веселой музыки, возводя руки к небу и славя Диониса. Вино лилось рекой. Многие женщины уже скинули свои туники под ноги и плясали совсем обнаженные. Не отставали от них и мужчины. Владимиру казалось, что всем этим сборищем руководит один режиссер. А сам он будто влился в безумную и радостную мистерию, которая ликовала, хохотала, бесновалась и дышала одной большой глоткой. И чувствовала одним, общим нервом. Он был внутри этой неистовой стихии и чувствовал в ней себя вполне органично. Он и сам был этой стихией. И стихия была им самим. Кровь стучала в висках в такт ударам гулких тимпанов. В ушах стоял звон медных кимвалов. Владимир почувствовал, как его член налился багровой кровью, словно свинцом.

– Я похож на этих Приапов! – радостно кричал он.

– Ты и должен стать Приапом, – отзывалась Лучиана, танцуя рядом с ним.

Краем глаза Владимир видел и то, что у всех мужчин, принимающих участие в вакханалии, были эрегированы члены. Казалось, что их детородные органы настолько горячи, что от них шел пар.

«Не иначе этот плут Дионис всему сборищу подсыпал в вино шпанской мушки или иных афродизиаков», – сатанея, думал Владимир.

– Это и есть магия вакханалии, – читала его мысли Лучиана. – Тот, кто оказался здесь хоть раз, уже не сможет быть прежним и жить жизнью святоши. Ночь Диониса входит в кровь и плоть каждого, меняя его изнутри.

Оргия вовсю набирала силу, но вдруг некто невидимый ударил в бронзовый гонг. Музыка неожиданно оборвалась. А жадная до похоти толпа ахнула, будто задохнувшись. Все расступились. В центр атриума вышел Дионис и властно улыбнулся толпе.

– Я, Дионис, сын Зевса и Семелы, прерву ваш танец, мои братья и сестры. Но это ненадолго. Пришел час, отдать жертвы священному Приапу, – плотоядная улыбка играла на его тонких губах.

– Да, о, великий Дионис! – взревела толпа.

– Как это было уже не раз, сегодня мы отдадим Приапу в жены трех юных девственниц. И как только их кровь прольется на землю наших предков, мы продолжим нашу священную оргию.

– Да!

– Ввести невест Приапа…

Раздались мерные удары тимпанов, похожие на барабанную дробь. Владимир увидел, как толпа расступилась, освободив узкий проход, по которому шли три девушки, чьи головы скрывались под шелковыми покрывалами. Их вел крепкий и высокий мужчина, переодетый в сатира, с козлиной маской на загорелом лице. Он подгонял их ореховым прутом. Возле каменных изваяний появилось еще несколько мускулистых помощников. Они же помогли Дионису и его жене сойти с деревянной ладьи по широкому трапу. Недалеко от идолов поставили роскошные кресла. Именно эти кресла и заняли величественный Дионис и его супруга Ариадна.

Когда Дионис оказался еще ближе к нашему герою, тот уже почти не сомневался, что под маской бога виноделия скрывался его патрон. Та дама, которая играла его супругу, оставалась для Владимира неизвестной. Девушек подвели к идолам. Каждую поставили спиной к одному из каменных изваяний.

«Неужели их заставят совокупляться с этими гигантскими истуканами? – пронеслось в голове Владимира. – Но там же такие размеры…»

Он похолодел только от одной мысли об этом и, вместе с тем почувствовал чудовищной силы вожделение, охватившее его тело.

– Сейчас ты увидишь, для чего возле каждого фаллоса установлена подставка в виде седла, – шепнула на ухо Лучиана.

И он почувствовал дрожь, идущую от ее горячего тела.

– Я догадался, для чего эти изуверские приспособления, – тихо ответил он. – Как оказалось, ваши набожные флорентийцы весьма искусные ребята по части похоти. Но каменные штуковины у этих Приапов имеют весьма внушительные размеры. Они не бояться, что покалечат этих девиц?

– Нет, этот обычай существует уже много столетий. Как и сами идолы. В будни они хранятся в подвале одного из замков. И никому не известен адрес и фамилия той семьи, которая является хранителями этих идолов. Я только знаю, что в обычной жизни это весьма уважаемые граждане Флоренции. Каменных приапов достают из подвала лишь дважды в год. Во время главных Вакханалий с жертвоприношениями и свадьбой Припа. Приап всегда имеет множество жен. Но здесь повелось приговаривать к браку только трех девственниц.

– Больше желающих не нашлось? – хмыкнул Владимир. – Или у вас девственницы в большом дефиците?

– Учитывая южный темперамент, здесь их и вправду меньше, чем у вас в России…

– Да уж, – Владимир покраснел, вспомнив о своем крепостном гареме. – В моей вотчине я сам был первым мужчиной у многих моих крепостных. Я не отдал бы их на поругание каменному божку.

– Я всё знаю про тебя, – улыбнулась она. – А мне пришлось потерять свою девственность именно здесь, на Вакханалии.

– Вот как? – Владимир пристально посмотрел на Лучиану. – Значит, с тобой поступили точно так же? Отдали замуж за каменного истукана?

– Да, – кивнула она и покраснела. – О, сначала меня долго уговаривали, принять участие в этой церемонии. Мне предлагали деньги. А после я и сама уже хотела этого больше всего на свете.

– Даже так?

– Не удивляйся. Вагины этих девственниц готовят к дефлорации заранее. Меня густо обмазали оливковым маслом, настоянным на афродизиаках и обезболивающих снадобьях. Они делают женское чрево растяжимым и почти не чувствующим боли. А еще девушкам дают пить вино, в которое подсыпают какие-то порошки, настоянные на маковом опии.

– Ты совсем не чувствовала боли?

– Чувствовала. Несмотря на все ухищрения жрецов, я всё же ощущала боль. Но сильнее боли было безумное вожделение. Ты видишь, эти девушки дрожат?

– Вижу. Я думал, что это от страха.

– Они бояться. Да… Но дрожат они от жуткого желания. Смотри…

Владимир перевел свой взгляд на сцену, где готовилось жертвоприношение.

– Сорвите с них одежду! – скомандовал Дионис. – Я желаю видеть всю красоту наших невест.

Двое сатиров подошли к девушкам и сорвали с них покрывала, а после в мгновения ока были сняты и все одежды, прикрывающие спелые формы девиц. Все трое были хороши собой. Это были совсем юные создания. На вид им было не более шестнадцати лет. Но у всех троих уже были вполне женские формы и налитые груди, торчащие пухлыми розоватыми сосками. Одна девушка была светловолоса, а две другие имели черные волнистые волосы. Хорошенькие лица казались испуганными.

Увидев красоту девиц, людская толпа заметно оживилась. Послышались одобрительные возгласы. Но Дионис сделал жест рукой, от которого толпа вновь стихла. Дробно застучали, зашелестели тимпаны и кимвалы. В воздухе повисла адская смесь любопытства, страха, мистического почитания, животного вожделения и единения каждого участника мистерии. Толпа вновь дышала одним горлом. Медные кимвалы вибрировали нервным звуком так, что у многих закружилась голова. Кто-то из мужчин, не выдержав напряжения, грязно выругался. Другие исступленно зарычали, словно дикие львы в джунглях. Кто-то крикнул:

– Ну!??? Не томи нас, Дионис! Испорти этих девок!

В ответ Дионис махнул рукой, и озверевшая толпа взвыла от страсти. В мгновение ока каждую из девушек подхватили сатиры и, раздвинув на весу полные ноги, поднесли к каменным Приапам и замерли.

– Ну же! Давай!!! – послышался хохот, визг и грязная ругань.

Владимиру было отчетливо видно, как девушки побледнели от страха и зажмурили глаза. Колыхнулись их спелые груди, тугой волной свело от страха круглые, влажные от пота животы.

Но помощники Диониса не стали медлить и усадили каждую из девственниц на свой торчащий фаллос.

– Так пусть же бог плодородия и похоти Приап примет наши жертвы! – крикнул Дионис.

– Да!!!! – взревела бесноватая толпа.

Владимиру показалось, что его уши слышат треск живой плоти. Потом послышались женские крики и стоны. Потрясенный, он видел белизну раздвинутых ног, а после разорванную плоть. И кровь. Ручейки крови, текущей по каменным фаллосам. Казалось, что девушкам нанесен непоправимый урон.

– Неужели они выживут? – прошептал он.

– Конечно…

– Варвары…

Одна из девиц, та, что была светловолосой, потеряла сознание. Ее побледневшее личико казалось мертвым. Но к ней поднесли кувшин вина и кувшин с водой. И тут же привели её в чувства. Теперь она тоненько стонала от боли, беспомощно озираясь по сторонам. Она пыталась ухватиться за каменную голову идола и за бороды кружащихся возле неё сатиров.

– Бедняжки, – прошептал Владимир. – Когда же их снимут с этой «голгофы»?

– Смотри, это еще не всё… – шепнула Лучиана, облизнув влажные губы.

Дионис встал с кресла и подошел к первой девице. Две сильные руки мягко легли на плечи девушки. Он наклонился и поцеловал её в губы. Владимир отчетливо видел, что этот поцелуй был смешан с солеными слезами жертвы. Он так сладострастно целовал девицу, что та застонала. И Владимир готов был поклясться, что это был стон наслаждения, а не боли. Пока длился сам поцелуй, руки Диониса нежно гладили девичьи руки, опускаясь на груди и живот. Пальцы теребили девичьи соски. И после вновь гладили живот и начало лобка… Он отрывался от губ жертвы, и все участники оргии видели, как девушка хватала припухшими губами воздух, а после сама тянулась к своему палачу, распаляясь в неведомом ей ранее, сокрушительном желании. И он вновь дарил новоявленной вакханке свой сладострастный поцелуй. А после его ладони гладили ее голову, путаясь в прядях распущенных по плечам, роскошных волос. И в этот самый миг руки Диониса плавно возвратились на плечи девушки и с силой нажали так, что её зад осел ниже, а безжалостный вторженец проскользнул в её чрево еще глубже, до самого конца. Девушка вскрикнула, а Владимир увидел, что невеста Приапа плотно села на седло, расположенное у основания каменного фаллоса. А по ногам жертвы обильно заструилась кровь.

Ряженый Дионис повторил всё то же и со второй девицей, а потом и с третьей. Когда каждая из девушек сидела на каменной подставке, к ним подошла Ариадна и собрала девичьи слезы в один кубок, а капли девственной крови – в другой. Потом она налила в них вина, и Дионис с наслаждением опустошил оба бокала.

– Приап получил сегодня трех новых жен, а мы с чувством исполненного долга продолжим наше веселие. И пусть оно длится до самой зари!

– Да!!! – возликовала толпа.

В сторону полетели остатки одежды, и все участники оргии вновь оказались обнаженными. Музыканты заиграли радостную мелодию, и после первых аккордов толпа дружно пустилась в пляс. Вместе со всеми плясал и сам Владимир, держа за руку обнаженную, подвижную, словно лунный свет, Лучиану. Горячие руки флорентийки легли на его затылок, она притянула его голову и впилась в его рот страстным поцелуем.

– Давай забудем всё плохое, что было с нами. Ты так похож на моего мастера. Я люблю тебя, – опять шептала она. – Пойдем отсюда в мягкие кусты…

Владимир осмотрелся – теперь вокруг него никто уже не танцевал. Все участники вакханалии предавались любовным утехам прямо на мраморном полу перистиля. Мало того, все пространство, окружающее храм, до самой полоски темного леса, было заполнено совокупляющимися парами. Владимир успел разглядеть и акты содомии, и групповые утехи. В свете красавицы-луны все это выглядело настолько дерзко и потрясающе красиво, что он с наслаждением обнял Лучиану.

– Пойдем, скорее к роще… – шептал он, с жадностью целуя прекрасную грудь своей спутницы.

Но именно в этот момент ему показалось, что ее тело сделалось неподвижным. Он посмотрел ей в глаза. Синева ее зрачков стала почти черной, а розовые и влажные губы беззвучно шептали чье-то имя. Но это было вовсе не его имя.

– Джулиано…

– Что ты сказала? – он наклонился к ее губам, стараясь расслышать то, что она говорила. – Джулиано Конте, – вновь прошептала она.

– Где? – не понял Владимир.

– Он стоит возле колонны и смотрит на нас.

Владимир оглянулся. В зыбком мареве обнаженных тел он действительно увидел одинокую мужскую фигуру, одетую в черную тогу. Мужчина, не мигая, смотрел на Лучиану и Владимира. Его лицо искажала гримаса неподдельного страдания. Похоже, он даже плакал. Да, это был скульптор Джулиано Конте. Владимир сразу же узнал его. Только лицо этого Джулиано постарело еще сильнее. Перед Владимиром и его спутницей стоял седовласый и высокий старик.

– Джулиано, прости меня! – истошно крикнула Лучиана и, оттолкнув Владимира, стала пробираться к тому месту, где стоял мастер.

Владимир невольно бросился за ней. Но казалось, что ему не дают ходу множество обнаженных тел. Чьи-то длинные руки хватали его за ноги. Он продирался сквозь тела, словно сквозь густые заросли неведомого леса. Пару раз он чуть не упал. Когда он приблизился к ступеням атриума, то увидел, что фигура мастера двигалась по узкой тропинке, петляющей среди густой травы и обломков старого храма. Мастер не просто шел. Чудилось, что он летит, не касаясь земли ногами. Он летел, словно привидение. И фалды его темной тоги развивались на ветру, осененные клубами ночного тумана. А вслед за ним бежала обнаженная Лучиана.

Владимир присел на ступени атриума. Преследовать эту пару было бессмысленно.

– Как я устал, – произнес он вслух.

Позади себя он услышал чьи-то шаги. Оглянувшись, он увидел, что к нему вплотную подошел Дионис, собственной персоной. Даже по особому аромату, идущему от изящных кожаных сандалий, Владимир вновь заподозрил в боге виноделия своего родного патрона. Но он постарался не смотреть Дионису в глаза.

– Скоро рассвет, – произнес Дионис до боли знакомым голосом. – Как не оттягивай эту пьяную ночь, она всё же должна закончиться.

В ответ Владимир лишь кивнул.

– А завтра я должен как все, заниматься государственными делами. Завтра у меня важная встреча с герцогом Медичи.

Владимир едва заметно усмехнулся, но не стал возражать.

«Ты снова путаешь карты, мой самый лучший в мире мистификатор и наставник», – с улыбкой подумал Махнев.

Ему показалось, что Дионис в ответ тоже улыбнулся.

– Дорогой гость, эта ночь уж близится к концу, и я желаю угостить тебя вином, которое пью только я сам, – произнес Дионис. – В нём есть капли крови наших сегодняшних, посвященных в таинство вакханок, их первая девственная кровь. В вино добавлены и их слёзы. А еще в нем есть самый лучший виноград, созревший на жарком итальянском солнце, и капли росы, собранные на лугах прекрасной Тосканы. Пей его!

Он протянул Владимиру золотой кубок.

– Испей же эту божественную амброзию. Испей этот колдовской напиток и насладись его чарами!

Владимир прикоснулся губами к краю кубка. Голова закружилась от необычайного аромата. Он готов был поклясться, что ранее не пил подобного по вкусу вина.

– Выпей и отдохни немного перед обратной дорогой. А твоя мраморная блудница пусть бегает и ищет вчерашний день.

Владимир хотел было удивиться словам Диониса, но вовремя сдержался. Вместо этого он жадными глотками осушил кубок, дарованный ему богом виноделия. И в голове грянула музыка. Только это были звуки величественного органа и нескольких симфонических оркестров, исполняющих всё ту же мелодию, которую он слышал в доме мастера. Ту мелодию, которую еще не сочинил на земле ни один композитор. Теперь эта мелодия звучала в его голове – Luna tú.

После первых же пронзительных аккордов он почувствовал, как неведомая сила подхватила его и оторвала от земли. Он поднимался медленно, и ночная прохлада овевала свежестью его невесомое тело. Он летел, раскинув руки, все выше и выше. И вот пролом в крыше атриума оказался далеко позади. Сверху он увидел всех участников вакханалии. Он всё так же предавались чувственной любви, и их бледные тела теперь походили на сплетенные корни гигантского дерева или клубок белых змей, застывших в лунном свете. От людского моря струилось едва заметное жемчужное свечение. Помимо этого он слышал влажный шепот их горячих признаний и стук целого оркестра человеческих сердец. Владимир купался в лунном свете и бесстрастно наблюдал за той стихией, имя которой – Вакханалия. Это была её финальная часть. Тот самый сладостный миг, ради которого и собирались здесь все эти люди.

Он не стал слишком долго парить над разрушенным храмом Юпитера, стоящем на холме, в Тосканском лесу. В какой-то миг ему стала безразлична вся ночная оргия и ее участники. Он полетел дальше.

Внизу желтели поля с пшеницей и пёстрые луга полевых цветов, напоенные ночной росой. Он пролетал над виноградниками и вдыхал аромат сухой лозы, трескавшейся под тяжестью янтарных, рубиновых и сапфировых гроздей. Он пролетал над серебристыми оливковыми рощами, ореховыми и дубовыми лесами. Он видел разлив Арно – его воды таинственно блестели в лунном свете.

Он видел спящую Флоренцию, чьи черепичные крыши отливали шоколадом. Он видел строгую геометрию ее античных улиц. И, наконец, он видел знаменитый и величественный купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре. Ночная Флоренция была прекрасна.

А далее он сам не заметил, как оказался за городской стеной, там, где совсем недавно он шел рядом с Лучианой. В мгновение ока Владимир миновал несколько лесистых рощ, виноградников и лугов, покрытых синими ирисами и маками. Пролетел он и мимо старой часовни. И оказался в саду. Этот сад рос возле виллы мастера Конте. Он ожидал увидеть его роскошную виллу, утопающую в зарослях розовой и белой бугенвиллии и кустов роз. Но вместо этого он увидел одни развалины. Казалось, что с тех пор, как Лучиана показала ему дом мастера, прошли сотни лет.

«Какая стихия уничтожила этот прекрасный дом и сад? – думал Владимир. – Отчего здесь царит такое запустение?»

Владимир с грустью парил над тем местом, где еще недавно возвышался дом мастера, и пытался рассмотреть хоть признаки былой роскоши. Вместо них он видел лишь остов разрушенного дома и груды камней, покрытых травой и мхом. Корни старых деревьев проросли сквозь куски белого и серого мрамора, подобно черным змеям. Он видел лишь обломки некогда великолепных скульптур, над которыми когда-то колдовала рука великого мастера. Их светлые и отрешенные лики спали в колыбелях из густой травы. И сердце Владимира сжалось от невыразимой тоски. В саду сохранился лишь портик, в котором когда-то стояла скульптура Аполлона. Но самого Аполлона уже не было. Обломки его прекрасного изваяния валялись тут же. И возле божественной головы одиноко рос куст белых роз.

«Господи, отчего всё самое прекрасное в мире рано или поздно становится тленом? Отчего беспощадное время рушит всё? Отчего погибает сама любовь? Вечная любовь… Или она не гибнет?»

Владимир парил над заброшенным домом мастера, того мастера, который умел творить живые скульптуры. А еще этот мастер умел любить…

Пока он летал над руинами дома Конте, в воздухе все так же звучала самая прекрасная мелодия, которую еще не придумал ни один земной сочинитель. Её придумают позднее, но она уже звучала над этой вечной как мир землей.

Владимир сам не заметил, как оказался в стороне от усадьбы, над небольшим холмом. На этом холме была построена маленькая церквушка имени святого Луки. А рядом с церквушкой был разбит небольшой некрополь. Владимир летел над могильными камнями, всматриваясь в надписи. Неведомая сила несла его прямо к цели. Меж двух высоких пиний находилось неброское захоронение. Это был серый гранитный камень, на котором было высечено имя великого мастера и скромная надпись: «Здесь покоится скульптор Джулиано Конте».

А рядом с могилой была установлена мраморная скамья. В свете луны Владимир увидал тонкую фигурку Лучианы, горестно склоненную над седой молчаливой плитой.

Очнулся он в своей кровати, в вотчине своего патрона. За окном стояла долгая лунная ночь.

«Неужели я дома? И в этот раз меня изрядно помотало», – подумал он и повернулся на бок, в надежде крепко выспаться.

Неожиданно к его бедру кто-то прикоснулся. Владимир вздрогнул и оглянулся. На краю кровати сидела прекрасная флорентийка собственной персоной. Сквозь лунный свет сияли ее длинные, распущенные по плечам волосы.

«Странно, что она не исчезла, как все прочие видения, – устало подумал он. – Я вернулся из старой Флоренции, но, похоже, этот город и его история еще не покинули меня…»

– Ты тоже бросил меня? – с грустной улыбкой произнесла она.

– Я? Наоборот, я даже пытался тебя догнать. Но ты убежала вслед за своим мастером.

В ответ она лишь протяжно вздохнула.

– Я пыталась его догнать, но всё тщетно. Вот уже два века я ищу его и пытаюсь вымолить прощение…

– Да, ты говорила, – Владимир сел на кровати и опустил ноги.

Он услышал, как Лучиана всхлипнула. Ему стало жаль её.

– Ну, иди ко мне, – он протянул руки и нежно обнял ее.

Её щека была совсем рядом, и он ощутил ее горячие слезы.

– Ну, не горюй ты так. Ничто не вечно в этом мире. Всё тлен, – прошептал он. – Ничто не вечно под луной… Но и не вечны наши наказания. Поверь.

– Откуда ты это знаешь?

– Я не знаю это. Я чувствую… Мне кажется, что рано или поздно мастер Конте простит тебя. Ибо любовь сильнее обид. Она побеждает всё. А он любит тебя. А раз любит, значит простит.

– Ты, правда, так думаешь?

– Я давно уже не вру, Лучиана.

Она улыбнулась сквозь слезы и вытерла мокрые глаза. А после прижалась к нему.

– Можно я немного полежу с тобой? – спросила она. – Прежде, чем я навсегда покину тебя и улечу в свою мерность, можно я немного побуду с тобой?

– Конечно, моя флорентийская мадонна, я с радостью сожму тебя в своих объятиях.

Они легли рядом, и Лучиана положила свою голову ему на плечо. Он обнял ее и почти целомудренно поцеловал в губы. Ему хотелось продлить минуты нежности перед тем, как он захочет обладать этой прекрасной женщиной. Её горячее и гибкое тело приятно волновало его. Рука скользнула по гладкому предплечью девушки… В истоме он прикрыл глаза, зная, о том, что вот-вот настанет тот восхитительный миг, который сблизит их как двух страстных любовников. Он чувствовал, что обнимает очень пылкую и очень страстную женщину.

И вдруг, совсем неожиданно для него, Владимир ухнулся в глубокий омут сна. Сколько это длилось, он не помнил. Краем сознания он подумал о том, что слишком устал от путешествия по Тоскане, и что перед любовной схваткой ему нужен лишь короткий отдых. Самую малость…. Чуть-чуть… Чуть…

Во сне он вновь видел синее Тосканское небо, в котором рядом с ним парил красавец-орел. Он видел край оливковой рощи, несколько высоких кипарисов возле реки, и синие поля ирисов. Среди безмолвия и жаркого солнца раздались гулкие удары. Это был камнепад. Владимир вздрогнул. Ему почудилось, что где-то обрушилась скала. И он увидел её. Это была беломраморная скала на берегу Лигурийского моря. Скала из каррарского мрамора. Он видел, как с высоты птичьего полета с треском и грохотом летели вниз обломки белого мрамора.

– Хватит спать, Махнев, – услышал он до боли знакомый голос Виктора. – Вставай и наведи в спальне порядок. Кстати, и кровать придется заменить. Слишком уж большая пробоина. Вовремя я тебя в сон-то вогнал. Не то бы вместо кровати, покалеченным оказался ты сам.

Владимир проснулся и непонимающе смотрел на демона. Тот сидел в кресле, в углу комнаты. Одет демон был в пурпурную римскую тогу, а на рыжеволосой голове поблескивал золотой венок.

Владимир смахнул с лица остатки сна и огляделся. Рядом с ним, на его широкой кровати, находилась пробоина, из которой торчали острые обломки доски. Вокруг пролома в живописном беспорядке лежали куски мрамора. Это были останки от статуи Лучианы. Владимир подскочил с кровати словно ужаленный. И тут же ударился голой пяткой об увесистый фрагмент камня. Это была голова Лучианы. Остекленевшим взглядом белых глаз она бесстрастно взирала на нашего героя.

– Как же так? – прошептал Владимир.

– А как ты хотел? Скажи спасибо, что я вовремя успел. Я вогнал тебя в сон и чуточку отодвинул от твоей физиономии эту флорентийскую блудницу. Всего лишь на пару дюймов. Ибо, не окажись я рядом, ты был бы раздавлен, как и прочие жертвы этой каменной девы.

– Да, почему?

– Махнев, плохо то, что ты невнимателен к деталям. Когда какая-то бабенка тебе что-то рассказывает о себе, ты мало слышишь её, а больше пялишься на её титьки, афедрон и смазливую мордашку. А если бы ты вникал в суть её болтовни, то сразу бы понял, что сближаться с этой мадам вовсе небезопасно. Что все её любовники погибали под тяжестью этой чудной каменной девицы. Она каменеет всякий раз, как только пытается с кем-то разделить ложе любви. Поверь, я даже не ожидал, что проклятие слабохарактерного мастера будет таким долгим и жестоким для Лучианы.

– Да уж…

– Понимаешь, всё дело в силе страсти. В любви. В таланте, наконец. Чем сильнее натура, тем сильнее её приговор. Я знавал таких личностей, кто не имел никакого отношения к магии, но сила их слова была крепка и нерушима миллионы лет! И никакие колдовки не могли тягаться с нею в приговоре.

– Не может быть! Бедная Лучиана…

– Бедная? Себя пожалей. Как и прочие, ты мог погибнуть под грудой тяжелого мрамора.

– Я не думаю, что она хотела меня убить.

– Нет, конечно. Она каждый раз надеется, что чары её мастера уже не действуют. Она увлекается, влюбляется, а итог один.

– И всё-таки мне жаль ее…

Хватит разводить сантименты. Лучше приберись у себя в спальне. Не люблю я, когда беспорядок. Может, тебе прислать кого-то в помощь?

– Не стоит. Я сам всё уберу. Стаскаю все обломки на задний двор.

Виктор присел рядом. Его взгляд коснулся куска с обломанной головой.

– А этот фрагмент ты вполне можешь оставить себе на память. Водрузи его на клумбе. И посади рядом ирисы. Ты знаешь, что сейчас это модно – держать в парках останки античных скульптур. Опять же – будешь смотреть на неё и смахивать скупую слезу в память о флорентийской блуднице.

– Ну, это уж слишком…

Виктор нагнулся и поднял мраморную голову Лучианы.

– Смотри-ка, почти как оригинал. Кстати, ты помнишь о том, что говорил мастер?

– О чём?

– Помнишь, как он рассказывал соседу, что его бессмертное творение пропало из комнаты в тот же день, как исчезла и сама Лучиана?

– Да, что-то припоминаю…

– Надеюсь, ты догадался, куда исчезла эта статуя?

Владимир удивленно приподнял бровь.

– Да, мой дорогой, это бессмертное творение теперь находится у меня в замке, в моей коллекции скульптур. Среди работ великих мастеров, – самодовольно произнес Виктор. – И если ранее, я более иных предпочитал работы великого Лоренсо Бернини, то теперь наряду с ними, я ставлю и мастерство Джулиано Конте, бесследно исчезнувшего в мире Яви. Ты был прав относительно того, сколько великих творений исчезло не только с лица земли, но даже из памяти людской. Хотя, память людская – это самая зыбкая субстанция. Прав был и художник Марио Бруно, когда рассуждал о быстротечности славы любого творца. A propos, этот сосед Бруно, при довольно невыразительной внешности, оказался весьма неглупым человеком.

– Наверное, вы правы.

– Он мыслил глубоко, приведя в пример комедию великого Данте о быстротечности славы любого художника.

– Да, мне понравились его рассуждения и о Савонароле и Лоренсо Великолепном.

– О, там столько глубины. Мы с тобою как-нибудь еще поговорим о многом. На темы, что он поднимал в разговоре с мастером. И знаешь, они были оба правы в том, что каждому таланту нужна поддержка сильных мира сего, а часто просто – деньги и связи. И сколько великих мастеров вот так же ушли из времени и мира бесследно, лишь потому, что рядом с ними не оказалось меценатов или…скажем… Римского папы, – Виктор хмыкнул. – Бернини был велик, но к его гению добавились и приличные связи со Святым престолом. А Конте тоже был велик, но связей у него, увы, не было.

– Пожалуй, он был излишне скромен.

– Как тонка и относительна такая категория, как скромность. Скромность хороша у юной девицы. Она делает ее еще очаровательней. А что являет собою скромность талантливого мастера в летах? Не есть ли она обратная сторона гордыни? Вернее, её яркая разновидность? Такой человек считает ниже своего достоинства, просить кого-то о помощи. Ему легче умереть, чем унизиться.

– О, это мне понятно. Для меня подобное поведение – это признак породы и аристократизма. Закон чести, если пожелаете.

– Ну, твоя-то гордыня родилась поперед тебя.

Владимир покраснел.

– И все же. Эти признаки и отличают истинного аристократа. Он очень редко о чём-то просит. И никогда не просит у чужих.

– Да, это так. И всё же… Я и сам до сих пор не разобрался в этих тонких материях – где есть гордыня, а где – порода и аристократизм.

– Это кровь…

– Ну? – хмыкнул Виктор. – И это тоже.

– Мне очень симпатичен был этот мастер.

– Наверное, еще потому, что внешне он так был схож с тобою?

– Да и поэтому тоже, – улыбнулся Владимир. – Сначала я был ошеломлен. Я увидел себя почти со стороны. У мастера Конте была та же фигура, что и у меня, и то же лицо. Он был почти мой полный близнец, не считая тех времен, когда он резко постарел от горя и болезней.

– Это любовь его сгубила…

– Я понимаю.

– А что касается вашего сходства, так эти вещи встречаются весьма часто. Природа иногда устает создавать всё новые варианты тел. Она берет иногда готовое из своих запасников. Скажем так, лучшие образцы. И ву а ля. Мы имеем твоего полного близнеца. Вернее, если брать по старшинству, то это ты скопировал его.

– Ну, да…

– А еще ты, глядя на него, имел небольшую возможность, представить себя слегка состарившимся. Ведь ты ушел из этого мира молодым. А в этом спектакле показали тебя таким, словно бы ты прожил на этой грешной земле еще пару десятков лет. Разве это было не забавно, увидеть себя почти стариком?

– Это было грустно.

– Ну, ничего… И заметь, что состарили этого человека вовсе не годы, а именно душевные страдания.

– Пожалуй, вы правы.

– О, я всегда прав.

– И все-таки мне странно, отчего при одинаковой внешности Лучиана не полюбила мастера, а меня, наоборот, любили многие женщины? Мне это не понятно, тем более, что Джулиано был так талантлив.

– Он был не просто талантлив. Он был гением.

– Так и я об этом!

– О, тут все просто. При одинаковой внешности вы имели разные души. У вас даже взгляды серых глаз были разные. Вы смотрели на этот мир – каждый по-своему. Он умолял, а ты – судил и правил. Он прощал, а ты – наказывал. Он плакал, а ты – смеялся. Он был добрым, а ты – жестоким. Он любил, а ты – был равнодушен. В его глазах был Бог, а в твоих – Дьявол.

Владимир смутился, а после прошептал:

– Бог, говорите…? Если Бог, то отчего он так и не простил её? Уж я бы, грешник, и то скорее простил.

– Надеюсь, что так, – Виктор, не мигая, смотрел прямо в глаза Владимиру. – А что касаемо их, так всему своё время.

Они оба молчали. Первым нарушил тишину Виктор.

– А отчего ты не похвалишь мой наряд?

– Вам очень идет эта пурпурная тога.

– Я знаю. В Риме пурпур носили только авгуры, курульные магистраты, салии и жрецы. И то пурпур они нашивали в виде полос. Пурпур был недешев.

– Вы в этой тоге выглядите просто потрясающе. Кстати, внешность Диониса вам тоже была к лицу.

– Правда? – Виктор хитро рассмеялся. – Ты меня с легкостью узнал?

– Еще бы. Вас, патрон, невозможно ни с кем спутать.

– Ну, тут ты прав. Ты же помнишь, я и ранее обещал сводить тебя на Вакханалии и Сатурналии. Вот ты и побывал на одной из них. Причем, многие традиции в семнадцатом веке уже были утрачены. В христианскую эпоху Вакханалии стали под запретом.

– Что-то я не заметил никакого опасения у её участников. Мне показалось, что в этой оргии принимали участие весьма почтенные горожане Флоренции. Разве нет?

– Всё так!

– Да, Вакханалия сия была незабываема. И потом воздух Тосканы делал ее особенно прекрасной.

– О, я бывал в качестве Диониса на празднествах в Венеции и в Риме. Везде есть свой собственный колорит. Я люблю эту древнюю страну. И Вакханалии – это моя природная стихия. Ты даже представить себе не можешь, каково это – целовать уста трепещущей девственницы. Уста, от которых пахнет слезами, кровью и страстью. А еще от них пахнет вином. Это самый лучший в мире афродизиак.

– Я понимаю…

– Знаешь, Махнев, я люблю всех морочить и путать.

– Кого?

– А вот этих людишек.

– Патрон, неужто вам к лицу такие простенькие забавы?

Ему показалось, что Виктор чуточку покраснел. После этих слов он хитро улыбнулся.

– Ну, так это моя природа. Я лукав от рождения. Не поверишь, иногда я, словно гимназист, хохочу от самых примитивных шуток. Я, знаешь ли, еще тот лихой пересмешник. Открою тебе секрет: даже среди своих я слыву несерьезным повесой и охальником. Многие демоны считают меня слишком легкомысленным. И все же, я словно мальчишка хохочу над их важными физиономиями, когда их путаю и морочу.

– Да, кого же?

– О, во многих веках, царствах и государствах меня знают, как очень почтенного гражданина. Местами я градоначальник, местами я бывал членом магистрата, авгуром, жрецом, сенатором, приором в правительстве. Боже, да кем я только не бывал! Я развлекаюсь от души, путая им все карты.

Владимир был удивлен откровениями Виктора.

– Нет, ты не подумай, мои шалости не выходят за рамки тех событий, которые записаны в исторических летописях. Я не смею изменять глобальные величины и влезать в судьбы государств. Я шалю по мелочам, подкладывая им местные анекдоты, шуточки и развлечения. Я сочиняю сплетни на слишком важных и гордынистых персон. Я порою распускаю такие небылицы, что впору любому сказать: «Ну, что за вздор! Этого не может быть!» А они, дурашки, верят. И заметь, чем нелепее слух или сплетня, тем быстрее в нее поверят все – от кухарок на базаре, до членов парламента. Да, вот так устроен человек. Он не просто слаб, он еще так часто легковерен.

– Мда…

– Ты что думаешь, что я тогда тебе лгал, что наутро меня ждал на приеме сам герцог Медичи? – хмыкнул Виктор. – Да, нисколечко я не врал. Он меня действительно ждал. И я был у него на приеме.

– И что?

– А ничего. Я дал ему несколько дельных советов, а промеж ними запустил одну милую глупость. Глупость сия должна была быть принята, как полный вздор. Но, нет! И её проглотил наш милый герцог, ибо я был с ним так убедителен. Да и глупость сия, повторюсь, была подана промеж двух дельных советов. В итоге и её приняли.

– Так чем же потом всё это обернется?

– Тем, что герцог Медичи будет крепко думать – кто из нас дурак. То ли я, его лучший советник, то ли он сам. Причем, на меня худое он будет думать меньше, ибо наивно полагает, что у его престола не может быть дурных советчиков.

– Так, стало быть, он придет к выводу, что сам дурак?

– Ну, не совсем так… Но пусть подумает. Думать, знаешь ли, всегда полезно.

– Экий вы проказник… И все же. Подсылать странные идеи, да еще на таком высоком уровне…

– Да, не усложняй. Спустя века эта глупость перерастет лишь в новую моду или увлечение. И всего лишь. Знал бы ты, сколько модных течений я внес в жизни многих государств. Люблю, знаешь ли, шалить и импровизировать.

– Да, вы правы, легковерен человек…

– Угу. А особенно люди верят в печатное слово. Уж если опубликуют какую-то новость в государевой газетенке, так все сразу же верят ей, словно «истине в последней инстанции». Знаешь, Махнев, люди отчего-то до сих пор благоговеют перед буквами. А буквами-то можно и в Святом писании истину изложить, а равно и слово знакомое начертать на заборе, – хмыкнул он. – Но, что-то я отвлекся…

Оба помолчали, глядя друг на друга с улыбкой.

– Я часто бываю в Италии. А во Флоренции я завсегдатай всех выставок в галерее Уффици. Там я скупаю лучшие картины и скульптуры. У меня их в замке огромная коллекция. Она занимает целый этаж. И теперь в ней весьма достойное место заняла скульптура Лучианы. Вовремя я её забрал. Не то бы эта глупая флорентийка продала бы этот шедевр за бесценок каким-нибудь проходимцам.

– Я думаю, что и это бы вас не остановило.

– Конечно, нет. Но, знаешь ли, легче взять там, где то, что тебе нужно, лежит свободно, нежели суетится возле каких-то невежд и проходимцев. Я сразу знал, что эта статуя будет моей. Я даже немного помогал Конте.

– Я думаю, что вы принимали в его творчестве значительное участие.

– Это да, и всё же… Я лишь немного помогал – рассеивал облака в лунную ночь. Делал свет Селены ярче, а прекрасную музыку громче.

– Да, музыка была поистине волшебна.

– Конте, повторюсь, я лишь помогал, а его талант и любовь творили чудеса.

– Отчего же вы не стали и дальше ему помогать? Если бы он прожил чуть дольше, то сколько бы прекрасных творений он смог подарить этому миру.

– Ну, во-первых, не над каждой душой в подлунном мире Я или мои собратья имеют власть. У каждого человека в этом мире отведен свой срок, который я не в состоянии изменить. Очень редко я иду на сговор с Епархией Света, чтобы удлинить или укоротить срок пребывания в мире Яви. История мастера она ведь не о творчестве, она о любви. Его главная задача была полюбить так, чтобы сотворить шедевр. Любовь всегда важнее творчества.

– Но, как же…

– А вот так! И не я это придумал, Махнев. А творить твой мастер будет и в иных мирах.

– Как же всё это странно.

– Это не странно. Это божественно. Вот и весь сказ. А статую я, конечно же, забрал себе. В епархии Света их итак хватает. Там всё земное не боль-то в чести. Зачем им образ той, кто проклята и всеми забыта? Зачем им образ той, кто вечно скорбит на могиле?

– Да уж…

– Ладно, Махнев. В общем, я рад тому, как прошел и этот наш урок. Тем паче, что в отличие от Египта, ты в нём вовсе не пострадал. Зато почерпнул много полезного. Засим мы с тобою простимся. Наведи в спальне порядок. А новую кровать я тебе пришлю. Отоспись, как следует. Скоро я вновь верну тебя к лабораторным занятиям.

– Опять кадавров замешивать? – поморщился Владимир.

– Чтобы кадавры в твоих ретортах не росли, аки плесень в старой кадке, придется тебе, Махнев, немного и попотеть. Arrivederci, amico mio[16].

– До свидания, патрон, – задумчиво отозвался Владимир.

На мгновение Виктор задержался у порога.

– Я вижу, что у тебя остались ко мне какие-то вопросы?

– Да, но они касаются иного, – Владимир запнулся.

– Ну, говори же…

– Скажите, зачем вы всё-таки сожгли мою баню?

– Ах, ты так и не забыл об этом? Я полагал, что сон и новые путешествия выветрят из тебя остатки прежней ностальгии.

– Но, вы же понимаете, что мои воспоминания – это не просто ностальгия. Это моя любовь…

– Молчи. Я не желаю это обсуждать… По крайней мере, ныне. Я и сам отвлекся от грустных мыслей лишь на Вакханалии. А потому, не станем ворошить прошлое…

– Увы, но для меня это не прошлое, а скорее настоящее, – тревожно глядя в глаза демону, настырно повторил Владимир.

– Наведи порядок в спальне и катись спать. Я всё сказал…

Обломки статуи Владимир постепенно стаскал на задний двор. Эти действия вызывали в нем большую грусть. Ему было безумно жаль свою несостоявшуюся флорентийскую любовницу. Пару раз его сердце сжималось от боли, когда он разгребал куски расколотого мрамора. Пока он выходил на улицу и подметал пол в своей спальне, он сам не заметил, как сломанная кровать вновь стала целой. У новенькой кровати появился более мягкий и упругий, полосатый матрас и витая деревянная спинка.

«Ну, наконец-то, я смогу как следует выспаться», – с наслаждением думал он.

Пару раз он прошел мимо своего комодного зеркала, с опаской поглядывая в его сторону. Наконец, он не выдержал и, подойдя вплотную к своему домашнему шуту, произнес:

– У меня нет времени. Исполняй свои фиглярские мизансцены, а я посмотрю. Может и похвалю.

Плутовское зеркало не заставило себя долго ждать. Оно дрогнуло. По блестящей поверхности пробежала затейливая и тонкая волна, замигали красноватые огни, и в серебристом овале появилась мужская античная скульптура. Это была точная копия нашего героя. Скульптура изображала Владимира в обнаженном виде, стоящего в академической позе, с кадуцеем в руках.

– Вон оно что! – хмыкнул Владимир. – Значит, всё так вот банально. Что же это вы, батенька? На большее не хватило фантазии?

Изображение смущенно дрогнуло, а после по гладкому телу скульптуры пошли мелкие трещины. Владимир услышал характерный звук, издаваемый расколотым мрамором. Не прошло и двух минут, как скульптура с грохотом разрушилась, опав на пол неровными кусками.

– Ну и это я тоже мог предвидеть, – хмыкнул наш герой. – Хорошо, что все эти пакости происходят лишь в твоем Зазеркалье, и мне не нужно убирать эти осколки. А то я уже порядком утомился и давно хочу спать.

Владимир сладко зевнул.

Ему показалось, что зеркало в ответ вздохнуло и мысленно развело руками. Да-да, если бы у его домашнего шута были руки, то он бы ими обескуражено развел по сторонам – дескать, чем богаты, тем и рады.

– Ну, раз других сюжетов у вас нынче не предусмотрено, то пошел я тогда баеньки.

Владимир разделся и с наслаждением нырнул в прохладную свежесть простыней. Как только его голова коснулась подушки, сон тут же смежил усталые веки. И Владимиру вновь показалось, что он куда-то полетел.

«Неужто я снова лечу? – думал он. – Но куда?»

И не успел он об этом подумать, как его лицо оживили знакомые струи ветра, напоенного ароматами Тосканы. В воздухе запахло кипарисами, платанами и луговыми травами. Он летел в звездном ночном небе, а прямо под ним куполами черепичных терракотовых крыш простиралась вечная как мир Флоренция. Шоколадной шапочкой мелькнул собор Санта-Мария-дель-Фьоре. Ночной ветер нёс его по направлению к тому месту, где он видел руины виллы скульптора Конте.

Внезапно его полет замедлился. Ему чудилось, что чья-то невидимая рука мягко управляет его курсом. Владимир сам не заметил, как оказался чуть в стороне от усадьбы, над небольшим холмом. И тут он вспомнил. Он вновь очутился рядом с церковью святого Луки, там, где в тени старых платанов и пиний, находилась могила мастера.

Лунный свет серебрил узкую тропинку, петляющую меж серых камней. Эта тропинка вела на холм. Листья спящих деревьев едва трепетали от порывов ночного ветра. А вверх по тропинке летело светлое облачко. Когда Владимир присмотрелся, то понял, что это было вовсе не облачко – это были волнистые локоны Лучианы. Блики лунного света играли в её волосах, наполняя их таинственным серебряным сиянием. На плечи Лучианы был накинут лёгкий плащ. Вся ее стремительная фигурка была осенена каким-то божественным и тонким светом. Настойчивая флорентийка вновь взлетала на вершину холма.

«Она опять всю ночь просидит возле его молчаливой могилы», – с тоской подумал Владимир.

Но, к счастью, он ошибался. Только сейчас он заметил на холме высокую и статную мужскую фигуру, окутанную клубами ночного тумана. Он с легкостью узнал в ней мастера Джулиано Конте. Прежнего, молодого мастера Конте. Он стоял на самой вершине и с нежной улыбкой смотрел на свою возлюбленную. Он протягивал к ней руки. А прямо над ними текла та самая мелодия, которую не придумал еще ни один из земных композиторов.

Очнулся Владимир в слезах.

– Мастер простил её… – прошептал он.

Наутро следующего дня, а это действительно оказался местный день, Владимир проснулся от стука. Стучали в ворота его дома. Он медленно поднялся и накинул на себя халат.

– Иду! – раздраженно крикнул он и чертыхнулся, ибо понял, что со второго этажа его никто не услышит.

Стук в ворота усилился. Владимир поспешил во двор. Горгулий поблизости не оказалось. Владимир прошел по дорожке к воротам.

– Кто там? – сухо спросил он.

– Это я, Владимир Иванович, – раздался знакомый голос Макара.

– А, Макарушка, это ты, – обрадовался Владимир и открыл дверь. – Проходи, дорогой.

– Может, я не вовремя? – смущенно пробормотал Макар.

– Что ты! Тысячу раз я говорил тебе о том, что всегда рад тебя видеть – в любое время дня и ночи.

– Поверишь, Володя, кроме тебя мне не к кому даже в гости сходить. Черт знает, сколько мы уж тут живем, а с местными соседями я так толком и не познакомился и уж тем паче – дружбы не свёл. Только с тобой, да с Родионом и общаюсь, словно гимназисты из одного класса.

– Так мы и так из одного класса, – хмыкнул Махнев. – Пойдем в дом.

– А я ведь на днях зашел к Родиону. Стучал, стучал к нему в калитку, но он так и не вышел. Куда наш учитель подевался – бог его знает.

– Ошибся ты немного. Не бог знает…

– Ну, да…

Владимир и Макар двинулись по дорожке к крыльцу Махневского дома, но рядом с калиткой услышали шорох и стук других шагов.

– Подождите, друзья!

За калиткой маячила бледная физиономия Травина.

– А Родион Николаевич! – обрадовано воскликнул Владимир и распахнул калитку. – Легки на помине. Только сейчас о вас вспоминали.

– Родион! А где ты пропадал, чернильная твоя душа? – улыбался Макар. – Я был у тебя совсем недавно.

– Да? – Травин удивленно приподнял брови. – Ты не застал меня?

– Нет, конечно. А где ты был?

– Эх, если бы я сам знал, где был, – пробормотал Травин, робко входя через калитку.

– Ну, как бы то ни было, хорошо, что мы вновь собрались вместе, – резюмировал за всех Владимир. – Хватит вам топтаться на пороге. Пойдемте в дом.

Через пару минут все трое оказались в гостиной у Махнева.

– Присаживайтесь к столу, господа, – пригласил Владимир. – Может, вы голодны?

– От обеда мы бы, конечно, не отказались, – хмыкнул Макар. – Но, вот только в рестораны свои ты нас, Владимир Иванович, более не зови.

– Что ты, Макар, я нынче и сам воздержусь от местных обедов. Посидите немного, я пока схожу наверх и переоденусь. А то я в неглиже. Вернусь, тогда и сообразим что-нибудь с обедом.

– Ты прости меня, Володя, я, наверное, как всегда, разбудил тебя.

– Ничуть. Я уже итак собирался вставать.

– Ты иди, оденься. Конечно, мы подождем тебя.

– Да, я постараюсь быстрее. Вы можете пока взять у меня в шкафу какие-нибудь книги или художественные альбомы пролистать.

– Не беспокойся. Мы не успеем заскучать.

Владимир откланялся и быстрыми шагами устремился по лестнице на второй этаж. Переодевание и утренний туалет не заняли много времени. Владимир умылся и отыскал в гардеробе свежую рубашку, брюки и легкий сюртук. Через четверть часа он уже спускался причесанный, умытый и одетый в гостиную к своим друзьям. Еще на ступенях он услышал какую-то легкую мелодию, идущую откуда-то снизу. Но откуда?

Что опять за чертовщина, думал он. Когда он оказался внизу, то был немало удивлен всеми теми изменениями, которые произошли в его отсутствие. Вся гостиная внизу будто осветилась ярким светом. Ему показалось, что по периметру большой комнаты зажглись невидимые глазу лампы. Словом в ней стало так же ярко, как бывает в лучших ресторанах. Но главным было даже не это. Большой обеденный стол был застелен белой скатертью. Посередине возвышалась небольшая ваза, полная свежих, только что срезанных, кремовых роз. Вокруг вазы в живописном порядке красовались бутылки с дорогим вином и ромом. Был здесь и коньяк, и бутылка шампанского в серебряном ведерке с колотым льдом. Лед был не только в ведерке – он искрился и таял на огромном блюде меж свежими устрицами и желтыми розетками лимона. Оказалась здесь и ваза с фруктами, и множество тарелок, блюд и салатниц, полных разными закусками. Лепесток императорского бисквитного фарфора приютил горки свежей икры, рядом лежали кружевные дольки жёлтого сливочного масла и хрусткие овалы теплых багетов. Было здесь и блюдо с рыбной нарезкой, и жареная дичь, и румяные пирожки с луком и яйцом. Боже, чего только не было на этом роскошном столе. А за столом сидели чуть обалдевшие от гастрономических изысков гости.

– Это что же у нас такое? – пробормотал Владимир. – Это не из ресторации принесли? – в его голосе прозвучали тревожные ноты.

– Володя, а это разве не ты приказал накрыть?

– Я? – Владимир озабоченно почесал в затылке. – Я бы, конечно, был не против такой трапезы. Но, если честно, я ничего не заказывал. Откуда это всё?

Он тут же почувствовал, как у него от голода засосало под ложечкой.

– Как только ты ушел, из той вон двери, – Макар кивнул в сторону коридора, – вышел лакей и сообщил нам, что ты приказал в свое отсутствие, накрыть нам стол. Он еще спросил: «Вам, господа, завтрак подавать или сразу обед накрывать?»

– Ну, мы подумали с Макаром, – встрял Травин, – что это ты, Владимир Иванович, распорядился.

– Да, нет… Я никому распоряжений не давал.

– Так это твой лакей стол накрывал?

– Нет у меня, братцы, в доме лакеев, – Владимир обескуражено развел руками. – Отчего и спросил, не из ресторации ли сие принесли?

– А мы и не знаем, откуда. Он вышел из той, вон двери.

Владимир посмотрел на одну из стен, ведущих в коридор, и обнаружил там совершенно новую дверь.

«Пойти, что ли глянуть, – подумал он. – Что-то тревожно… В этом доме двери и люди появляются сами по себе. Ладно, потом схожу, полюбопытствую».

– Господа, нам ли привыкать к милым сюрпризам в этом царстве-государстве. Я полагаю, что здесь не следует задавать лишних вопросов. Стол накрыт. Закуски дымятся. Чего мы будем медлить? Давайте воспользуемся случаем и отобедаем на славу.

– А и вправду. Ну, не отравят же нас, – хмыкнул Макар. – Есть и на самом деле сильно хочется.

Владимир легко присел на один из свободных стульев, и наша троица приступила к обеду. Тарелки были щедро наполнены закусками, а пахучее вино лилось по высоким хрустальным бокалам.

– И вновь, друзья, я предложу традиционный тост за встречу.

– Да, а после выпьем за дружбу.

Через полчаса, когда наши герои утолили первый голод, речь повел Макар:

– Други мои, после того, как мы с вами вырвались из лап египетской ведьмы, я пошел домой спать. Но, право дело, я толком и не спал вовсе.

– А что ж так?

– Верите, я сон диковинный видел.

– Страшный?

– Начинался он, вроде, неплохо, а закончился, как сущий кошмар. И до сих пор я не пойму, сон ли то был или явь.

– О, и у меня всё так же было.

– Да, и мне привиделась очень трогательная история, – согласился Махнев. – Я, братцы, во Флоренции старой побывал.

– О, господи, тебя-то каким лихом туда занесло?

– А бог его знает. Девица одна провела.

– А где же она сейчас?

– Нет её. Она, видно, там, в семнадцатом веке осталась. Да, и не девица-то была она вовсе.

– А кто?

– Статуя. Помнишь тут стояла? В ресторане.

– Помню… Грудастая такая красотка.

– Она…

– И что же?

– Ожила потом.

– Вот как… Ну, да.

– Господа, если бы кто-то из здравых умов послушал бы сейчас наши разговоры, то сочли бы нас душевно больными. Подумали, что нам только в «Доме скорби» самое и место. Ибо любой скажет, что мы не разговариваем, а бредим, – произнес Травин.

– Конечно, бредим, – согласился Владимир. – Я даже возражать не буду. А только путешествие-то мудреное со мною будто в яви происходило. Да, и чему можно в этом царстве так уж удивляться? Тут чудеса на каждом шагу.

– И то верно, – вздохнул Родион Николаевич.

– А ты, Макар, расскажи нам, что за сон диковинный ты-то видал?

Макар отхлебнул из бокала вина и неспешно отставил его в сторону.

– Сон или не сон то был, я теперь уж точно не скажу. Начинался он «за здравие», а кончился «за упокой».

– Как это?

– Паскудно и страшно закончился.

– Час от часу не легче.

– Ладно, не стану я долго воду в ступе толочь. Постараюсь рассказать короче. В тот день, когда мы с вами расстались, вернулся я к себе домой. Выпил стаканчик чаю с липовым мёдом.

– С мёдом? – переспросил Травин.

– С ним, Макарушка. Не поверишь, я как-то спустился к себе в подпол. Гляжу, а у меня там три мешка с картошкой стоят, муки три мешка, бочонок с капустой квашеной, бочонок с рыжиками и груздями. Несколько крынок с маслом, сала пять шматов, и пару туесков с медом.

– О, да ты у нас теперь с припасами, – усмехнулся Владимир.

– Ну, не только же вам, Владимир Иванович, в ресторациях обедать, – хмыкнул в ответ Булкин. – Нам уж по-простому, видно, выдали. Ту пищу, к которой мы привычнее.

– Кстати, господа, я забыл сказать, что тоже у себя в буфете обнаружил недавно бублики с маком, пряники тульские, баранки, варенье и головку сыра, – усмехнулся Травин. – Так что, милости прошу ко мне в гости. Разносолов не обещаю, но хоть чаем всегда напою.

– Дык, и я могу вас теперь в гости пригласить, – оживился Макар.

– Я, гляжу, что наши смотрители стали добрее к своим арестантам, – усмехнулся Владимир. – Голодом нас более не морят.

– Видимо, по сроку службы нам положено более щедрое довольствие. Забыл сказать, что когда я шел как-то раз к тебе, Володя, то в конце своей улицы увидал трактир. А раньше этого трактира не было на том месте. Вот зуб даю.

– Да и я видел здесь пару питейных заведений и пирожковую, – подтвердил Травин.

– Ну всё, господа, – потер руками Владимир. – Я так полагаю, что для нас скоро здесь откроют и прочие блага местного царства. Глядишь, заживем еще не хуже, чем на свободе.

Все трое дружно рассмеялись.

– Так вот, напился я чаю с мёдом и пошел спать, – продолжил Макар. – Причем, уснул я мгновенно – уж больно устал после приключений в черном городе с египетскими мумиями. И даже сниться что-то начало. Какие-то цветочки в морду полезли. Вроде лесной кашки… Или ромашек полевых. И вдруг меня кто-то по плечу похлопал. Прямо отчетливо так и даже по имени позвали: Макар Тимофеевич… Я, было, отмахнулся со сна. А потом вздрогнул и проснулся. Гляжу – вокруг темнота. Только луна бесовская как всегда светит так, что вокруг зелёным всё кажется. Будто фосфором всю мебель в доме натерли. А рядом со столом, прямо на полу, светятся два огонька. Я от страху чуть с кровати не сиганул. А огоньки те метнулись в сторону и вновь застыли. Я присмотрелся – а это котяра черный – сидит у меня в спальне прямо на половичке домотканом и смотрит своими зелеными глазищами. А у меня от этого взгляда, братцы, аж волосы на затылке дыбом встали. Чую, по лбу капля пота покатилась. Ну, сами посудите, откуда в моем доме кот?

– А раньше ты его не видел?

– Нет, конечно. И не заводил я вовсе котов. Я ему: «Киса, ты откуда тут взялся?» А он в ответ мяукнул и прыгнул ко мне на постель. Мало прыгнул, стал тереться об мои ноги. Верите, трётся, а мне всё страшнее отчего-то становится. Потому как, в этом царстве кот может вовсе и не котом оказаться. Я аж сказки все детские вспомнил. И подумал о том, что под личиной этого котяры может скрываться какая-нибудь нечисть. Или бесовка…

– Это точно, – пробормотал Травин.

– А котяра этот потерся об меня и снова на пол спрыгнул и побежал вон из комнаты. Сам бежит и на меня будто оглядывается. Словно зовет куда-то. И нет, чтобы мне сказать ему: «Брысь отседова!», да дальше спать… Ан, нет! Меня будто в спину кто толкал. Соскочил я с кровати и потащился я за этим котярой. А он побежал не к выходу, а в противоположную сторону от спальни. Прямо по коридору. А в коридоре том, братцы, была у меня обычная глухая стена, бревенчатая. Богом клянусь!

– Не клянись, – рука Владимира легла на ладонь Макара.

– А… Ну, да.

– Мы тебе и так верим. Продолжай.

– Так вот, я гляжу, а на месте глухой стены стоит новая дверь. Почти такая же, как и на входе. И котяра трется возле неё. Будто на улицу просится. Я и потянул за ручку, чтобы дверь отворить. А у самого ладони аж взмокли от страху. Открыл, а там ночная улица. Обычная уездная улица. Свежестью потянуло, травами и деревьями ночными. Сверчок засвиркал. И так хорошо, что я невольно на крыльцо-то и шагнул. Вслед за котом. Глядь, а кот уж вниз по ступеням поскакал. И снова я за ним. И оказался я на дорожке сада. Вокруг яблони в цвету стоят и вишни, а аромат такой, что голову кружит. Судя по всему – май на дворе. Но только понял я, что улица-то не местная. Не демона нашего царство. А показалось мне, что я Явь я попал. В обычный мир, в котором жил еще недавно. Я оглянулся было на свой домик, ан нет его. Исчез, испарился, будто и не было. А стоят позади меня яблони в цвету. И кусты сирени. А далее всё туманом ночным покрыто. Да, и право сказать, не захотелось мне назад-то вертаться. Уж больно хорошо было вокруг. Это была одна из тех ночей, что у нас в Рязани в начале мая бывают.

– Надо же… – прошептал Травин.

– Да… – так же шепотом отвечал Булкин. – И понесли меня ноги куда-то из этого садика, да по дороге. А вокруг березки на ветру листочками младыми трепещут, а в небе луна живая, такая, как на земле. Осмотрелся я лучше и понял, что стою на улице в родной Рязани. У нас там дом на окраине был, когда я еще в парнях ходил.

– А как ты узнал, что это именно твоя Рязань?

– Я ее, родимую, среди всех городов узнаю. Даже по запаху. Узнал я и дом поповский с коньком на крыше и воротами в крестах. И церковь нашу, и переулок, и забор синий. И лавку дяди своего. И магазин купцов Семеновых. И лавку булочника, и заброшенную усадьбу купца Коновалова. Ну, все было наше, родное. Хотел я было, дом дядюшки разыскать, да побоялся. Дай, думаю, пройдусь сперва к реке, или на городское гуляние схожу. У нас, на окраине этой части города, стояли городские торговые ряды. Вроде местного рынка. А рядом с ними храм белокаменный, построенный в честь Покрова. А возле храма был городской сад яблоневый. Там и груши росли и сливы. Всё было. Правда, сад этот был ничейный. И весь урожай местная шпана обдирала летом, когда яблоки еще зеленые стояли. Ну, да ладно. Главное было то, что в этом саду мы, местная молодежь, собирались на посиделки. Тут же и знакомились, и любовь со здешними барышнями крутили. Перед садом были разбиты аллеи, по двум сторонам которых росли акации. Они как раз были в самом цвету белоснежном, как и яблони. Всюду в воздухе такой аромат стоял, что хоть ложкой его ешь. Аж сердце от сладкой тревоги сильнее забилось. Впереди раздались звуки гармони, и кто-то запел песню. Это был девичий голос. Чистый, сильный и звонкий. Красоты неслыханной. Я пошел на этот голос. Гляжу, на длинной скамье примостился гармонист, а вокруг него сидят и стоят парни и девушки. Много ребят. Кто-то из парней прямо на траве разместились. Девицы все пригожие, словно на подбор, да и парни ладные. Только я из них никого толком не узнал. Незнакомые всё были лица. А они меня, вроде, как признали. Говорят: «Посиди с нами, Макар. Давно, мол, тебя не было… Куда это ты пропал?»

А я, братцы, даже не знаю, что им и ответить. Сказать, что я давно не юноша, и женат – так, вроде, и нелепо. Но еще нелепее сообщить им о том, что нет меня давно в этом мире. Что, дескать, помер я.

Как подумал об этом, даже самому смешно стало. Мысли в голове скачут: как себя с ними вести? Что говорить? Да, и кто это вокруг? Что за люди? Может, я вовсе не в Явь угодил, а в какой-то из местных пределов. И знаете, чем более я вглядывался в лица, тем сильнее многих узнавал. Стало мне казаться, что это и впрямь мои дружки. Но, коли так, то, как же я сам-то теперь выгляжу в этой, новой для меня сказке? Каков я на лицо? И лет мне сколько? Думаю, доберусь до первого зеркала, тогда и пойму. А пока, до поры, решил прикинуться для них знакомым или приятелем. И будто ничему я сам не удивлен, раз они меня по имени называют.

Но главным было вовсе не это. Главное было то, что среди всех парней и девушек была одна красавица. Именно её голос я и услыхал в самом начале. Это она пела песню – красивую и задушевную. И голос ее звенел так сильно, что казалось, все соловьи в саду замерли от удивления. Волшебный то был голос. Но, что голос. Она и ликом была краше всех девиц. Высокая, справная, статная. Фигура такая, что раз увидишь – сойдешь с ума. Груди, талия, бёдра… Всё при ней. А ликом-то как пригожа, други мои. Черноглаза, черноброва, коса в длань толщиной. Кожа нежная, аж светится.

– Ну, всё, – засмеялся Махнев. – Пропал казак.

– Пропал, Володя, – кивнул Макар. – Как увидел я ее, так и влюбился.

Спрашиваю у одного парня, мол, кто такая? А он мне отвечает: «Ты, что, Макар, Василису нашу, что ли не признал?» А что мне ему отвечать, что я эту девицу в первый раз вижу? Скажу, ежели так, то сразу обнаружу себя чужаком. Вот я и сделал вид, что знаю ее давно, даже рассмеялся непринужденно – дескать, не разглядел сразу, кто это поёт.

В тот же вечер я проследил за ней, где и на какой улице она живет. А надо бы сказать, что жила она в небогатом доме. Родители её едва сводили концы с концами. Отец инвалидом был – с войны без ног пришел. А мать вязала носки и шали на продажу. Тем они и кормились. Видно, что все последнее на дочь свою тратили. В общем, оказалась моя зазноба полной бесприданницей. Как вы уже догадались, сие обстоятельство в моих планах обольщения было как нельзя кстати. А я уже не мог ни о ком думать, кроме как о Василисе Пенкиной. Пенкина была её фамилия.

– Лихо… – усмехнулся Владимир. – А дальше что? Ты хоть осознавал, что твоё новое увлечение – это всего лишь очередной сон? А сама Василиса – не более чем мираж или привидение, а? Кадавр очередной…

– Честно? Бывало, что находило на меня осознание того, что всё это мне снится или мнится. Чёрт знает, что это вообще было. В обычных снах, даже самых нелепых и вздорных, нам всё ведь кажется настоящим. Реальным и справедливым. А в местные сны так вообще ничем от яви не отличаются. Вроде, как я жил вполне себе обычной жизнью. Такою, как привык. Помните, как было во всех прочих-то снах? Чем они от Яви отличались? Да, ничем. Это только проснувшись, я стал вспоминать кое-что и сравнивать. И вроде, как в Яви побывал, но Явь та была с какими-то вывертами.

– Как это?

– Как? А так, что с прошлой жизнью-то моей не больно-то она и совпадала.

– В чём это?

– Оказалось мне в том сне по возрасту лет эдак девятнадцать. Жених, в общем. Так же, как и в прошлой жизни, до самой женитьбы я находился под опекой дядюшки. Отца в этом сне у меня тоже не было. Рано умер.

– Прости, Макарушка, что я тревожу в тебе грустные воспоминания, ты упомянул дядю. Это тот дядя, которого разбойники зарезали по дороге из Рязани в Москву?

– Да, тот, – с грустью отозвался Макар. – Другого у меня никогда и не было. Виктор сказал, что именно так мой родственник ближайший и умер, ровно через пять лет после моего ухода. Как и в жизни, моего дядю в этом сне звали Пантелеймоном Захаровичем Булкиным. Он и внешне оказался прежним. Торговал дядюшка суровским товаром. Три лавки у него было, магазинчик на Ильинке, склад галантерейный и мастерская по пошиву одёжи. Хорошую одёжу там шили. Добротную. Большей частью для фабричных рабочих. Несколько портных были и по дамским нарядам. Да, это всё мелочи, конечно. И дом у него был тот же, что и при жизни, – задумчиво произнес Булкин.

– А что не так-то?

– Не так, спрашиваете…? А я вот вам рассказываю про собственного дядюшку, говорю про то, что всё в этом сне было ровно так, как и в прошлой моей жизни.

– Ну?

– А вот и ну! Вру я… Ибо, не всё там было, как в прежней жизни. Даже дядя мой был какой-то не такой.

– А какой же?

– Да, вроде, внешность прежняя, а вот характером другой. В этом сне Пантелеймон Захарович слыл невеселым. Часто смурной, да унылый ходил.

– Вот как? А в прежней жизни каким он был?

– Знали его при жизни, как первого балагура в Рязани. Шутил он часто, смеялся от души. Анекдоты любил травить. Смеясь, учил меня, как можно покупателей обсчитывать. Говорил, что эту науку знать надобно из первых купеческих рук, а вот применять на деле – это себя не уважать. Что, дескать, хоть раз опозоришься перед важными покупателями, то такая слава дурная по городу пойдет… Считай, что пропало всё дело. Что для купца слово купеческое и репутация честного человека – превыше всего. Но учил меня и мелким хитростям. Как темный товар за панский выдавать. Тем, кто в этом ни черта не смыслит. И как среди покупателей отличить хитреца от простофили. У, тут целая наука была. И всюду-то у него шутки, да прибаутки с языка сыпались. Ругался матерно часто. Я аж, бывало, заслушивался тем, как он матом трехэтажным виртуозно владел. Красиво и зело затейно умел дядюшка выражаться. Никто в этом ремесле с ним и близко сравниться не мог.

– А этот что же?

– В том-то и штука – этот никогда не сквернословил.

– Вот как?

– Да, и это было для меня самым диковинным. Не шутил и не ругался. А был каким-то, слишком уж правильным. Молился часто, да в церковь ходил. И, вроде, как честный, да, добродетельный весь – с головы до пят. А вот чёрт его знает, отчего, но холодом от него каким-то веяло. И смотрел он на меня иногда так, словно подозревал меня в чём-то. Или не родной я ему.

– Другой, значит, был дядя. Может, и не твой вовсе, – задумчиво обронил Травин.

– Не то, чтобы не мой. Внешне, вроде, мой. А изнутри – не мой. Дом у него был прежний. Тут все, почти до мелких примет сходилось. Даже трещинки на потолке – все прежние. Знаете, мне иногда казалось, что этот, незнакомый дядя, прибыл ко мне из того сна, где его уже успели зарезать.

– Как это?

– Не знаю я, как это объяснить. Но какая-то печаль у него вечная в глазах тлела. Будто он знал наперед о своей скорой кончине. А может, и пережил ее, да снова в тот сон вернулся. Я понимаю, что несу сейчас полный бред. Мне трудно объяснить, как такое могло случиться. Порой чудилось, что я общаюсь с ним после того, как его разбойники в дороге зарезали.

– С покойником что ли? – Владимир передернул плечами.

– Вроде так… А сам-то я кто? Тоже ведь умер, – Макар жалобно улыбнулся, посмотрев на своих товарищей. – Ладно, чего я вас еще дядей своим морочу?

– Погоди, ты сказал, что в том сне тебе было девятнадцать?

– Примерно так.

– А внешне ты был каким?

– А самим собой я и был. Только молодым. Я же как домой вернулся, сразу же в свою горницу шмыгнул и там в зеркало посмотрелся. И убедился, что молод я в этом сне и пригож. А далее жизнь пошла обычным ходом. Днём я дядюшке помогал в его торговых делах. За лавками и мастерскими приглядывал. А вечерами на посиделки бегал, да свою новую зазнобу высматривал. Ох, и хороша была эта Василиса. Она не только петь умела. Она и плясала лучше всех. И кокетка тоже была знатная. Так все мозги мне скрутила, что ни о ком я думать даже не мог, кроме неё. А парень-то я был видный. Многие девицы по мне сохли. А я окромя Василисы той окаянной и видеть никого не желал.

Стал я всюду за ней таскаться и следить. Она в церковь – и я за ней. Она на рынок – и я туда же. Она к подружкам, а я, словно дурень малахольный, всё стою за кустами сирени, да её поджидаю. А чего, спросите, стою? Ладно бы я еще разговаривать с ней мог. Так нет же. При виде ее у меня из моей головушки забубенной все последние мысли уходили, а язык, словно деревянный делался. Как посмотрит она сурово, так я сразу же робел, словно телок. А она, как только поняла, что я по ней сохну, так еще больше свою власть надо мною почуяла. То добрая и ласковая, то сердитая. Бывало, наказывала меня тем, что по нескольку дней кряду из дома не выходила. А я все сторожил ее и маялся от тоски. Всё ждал, когда же она выйти-то изволит. Я порой и о делах своих торговых, тех, что дядя мне поручил, напрочь забывал. Всё возле её дома до глубокой ночи стоял. И самой большой наградой для меня было то, что я мог в окне, в свете лампадки, увидеть ее смутный образ. Как увижу, так сердце трепетать начинало, словно пойманная в силок птица.

– Да, Макар, видно, что влип ты по-настоящему.

– То-то и оно… – вздохнул Булкин. – Самое интересное, что при последней жизни со мною никогда такого не случалось. Бывало, что нравились многие. Ухаживал я за девками. Но, чтобы вот так-то влюбиться, не знала моя душа такой погибели. Я при жизни вообще ни за кем долго не ухаживал. Портил девок десятками. Сожительствовал с бабами замужними – то случалось в избытке, – Макар нахмурился. – А чтобы стать таким вот телком из-за этой Василисы проклятущей – такого отродясь не было. И представить себе подобного я не мог! Я при жизни даже за Груней, женой-то своей, не больно-то ухаживал. Как сосватали нас, так она в меня сразу же и влюбилась. Любила так, что в первую брачную ночь в обморок упала. От избытка чувств. Да-с! А тут, видите ли, такое лихо вышло – влюбился, словно дурачок, в бездушную и жестокую красавицу. И она меня в итоге и извела.

– Ты про Груню упомянул. Она в этом сне тоже присутствовала?

– Нет, братцы мои, вот её как раз там и не было. Но тогда я об этом и не помнил. Я её и не знал вовсе. А осознал этот факт я уже потом, когда проснулся. Даже досада взяла. Подумал, отчего её-то, мою голубку верную, в этот сон не поместили? Может, если бы познакомился с ней, так и не влюбился бы я в эту Василису. Хотя, вру! Всё одно – влюбился бы. Василиса эта окаянная для меня лучше всех оказалась. Хоть кого бы я ради неё забыл. Такое уж лихо со мною приключилось.

И главное, в чем фокус: я ведь по меркам этой Василисы был далеко не бедным. И внешне-то я был пригож. Инда всё одно – не полюбила она меня. Все девки любили, а она – нет! Словно чертями эта девка заговорена была. Я ей сукно рулонами таскал в подарок. Лучшее сукно. Гродетуры разные и гроденапли царские, батисты, атласы и шелка дарил. А ситцев и сатинов набивных уж и не вспомнить сколько. Бархат красный дарил. Потом в дело пошли меха. Собольих шкурок принес ей на хорошую шубу. Песцов белых. Всё ей мало. Улыбнется скупо, головой кивнет и примет как должное. Вот такая краля была. Словно королева себя вела. А с чего бы? Ведь беднота. Видно, кровь в ней от предков какая-то хитрая досталась. Говорили, что бабка у неё из Польши. Бог её знает. Все манеры у ней были царские, ей богу не вру. Как посмотрит, словно рублем одарит. И походка и стать – чисто царица.

– Ты уж определись, кто она была – королева или царица? – хмыкнул Махнев.

– Да, ну тебя, Володя, – Булкин махнул рукой. – Она была для меня и царицей, и королевной, и даже владычицей морскою.

– Да, не сердись ты. Это я так…

– И конфеты с пряниками я, братцы, ей таскал. И шоколаду фигурного, и монпансье ландрину. И смокву яблочную.

– В общем, избаловал ты девицу.

– Твоя правда, избаловал. Да, ладно бы она меня взамен любовью своей одарила. Так нет же. Какая там любовь! Одни ужимки, да колкости я от нее слышал. И главное, чем хуже она ко мне относилась, тем сильнее я её любил.

– Это обычное дело, – встрял Травин. – Я как-то имел разговор с одним хорошим доктором. Немцем. Он много занимался вопросами человеческой психики. И вот он мне и приводил как раз примеры подобного поведения тех людей, кто добровольно обрек себя на роль жертвы. «Агнца божьего» при жизни. У доктора этого была даже особая классификация таких людей и ущербных отношений. И вот я хорошо помню, как он говорил мне о том, что жертва всегда обожает своего мучителя.

– Для меня все ваши науки слишком уж мудрёными порою кажутся, – задумчиво произнес Булкин. – Я ведь только несколько классов церковно-приходской школы окончил. А все остальные науки я постигал на улице, или через дядю. Но точно могу сказать, что в чём-то твой ученый немец был прав. Я и вправду чувствовал себя жертвой. А Василиса Пенкина была моим главным проклятием. Мучительницей моей.

Дядюшка мой, по обыкновению, всегда был занят по своим купеческим делам, а и то заметил во мне нешуточные перемены. Первое, что он раскрыл – это пропажу рулонов с тканями. А потом понял, что и денег я у него брал больше обычного. Сначала он заподозрил, что я связался с дурной компанией и трачу деньги на какие-то худые дела. Потом он стал думать, что я пристрастился к карточной игре и проиграл приличную сумму денег. Но дело было в другом. Когда он обо всем узнал, то сильно рассердился. Он обозвал меня «тютей и дураком». Он наотрез отказался рассматривать мою зазнобу в качестве моей будущей жены.

– Не понравилась, значит, твоему дяде твоя возлюбленная Василиса?

– Эх, не знаю я, Володя, как у вас, у дворян, такое бывает. Но скажу только за нас, купцов. Никто мою Василису и близко не собирался рассматривать. Довольно было узнать лишь о том, кто у неё родители, и что у них за душой.

В ответ Владимир хмыкнул:

– У нас, дорогой мой, Макар Тимофеевич, примерно такая же картина. По любви мало кто женится. Все больше по расчету.

– Вот, как услыхал дядюшка о том, на кого я глаз свой положил, так и устроил мне настоящий разнос. Отругал меня и даже ударил пару раз плетью. Все старался мысли дурные из головы моей выбить. А я что? Я делал вид, что слушаюсь его. Башкой кивал, словно сивый мерин. А толку-то? Знаю, что Василиса бы эта ушла из моих мыслей разве что вместе с головой.

Но Пантелеймон Захарович слов на ветер не бросал. Он загрузил меня еще больше работой. Так, что я вечерами от усталости с ног валился. Валиться-то я валился, а на рассвете вновь брел к её дому – только бы одним глазком на неё взглянуть. И знаете что? Моя зазноба прознала о том, что дядя мой против нашей женитьбы. А узнав, изменила свою тактику. Она стал со мною такой ласковой, да приветливой, что я ее теперь и не узнавал. Словно другой человек передо мной. Стала меня ласково Макарушкой звать. Говорила, что, дескать, полюбила меня. Грустила часто. Даже слезы лила. Это потом я понял, что все эти слезы были ничем иным, как притворством. Но тогда я настолько был счастлив от ее любви ко мне, что у меня даже возникали мысли о побеге. Я предлагал Василисе сбежать на вольные хлеба, в Кубанскую степь. И жить там самостоятельно, без дядюшкиных денег. Но моя зазноба была против такого расклада.

Макар вздохнул, а после продолжал:

– Если вы думаете, что снисхождение ко мне и слезы сделали ее уступчивей, то вы ошибаетесь. Мы так и не стали с ней близки. Она всё время мне твердила о собственном целомудрии. Она настаивала, что честь свою бережет для единственного и любимого мужа. Что только венчание снимет с неё непорочность. Я за всё время только трижды поцеловал ее в губы. Да и поцелуи эти были вырваны мною лишь силой, да обманом.

За то время, пока я работал на дядюшку словно проклятый, а по утрам, на заре, таскался к дому Пенкиных, я отощал так, что дядя подумал о том, что я заболел чахоткой. Вид у меня и вправду был изможденный. Дядя не на шутку переполошился. Призвал лучших докторов и даже священника, чтобы он молитвы надо мною прочел. Доктора, как водится, ничем толком не помогли. Советовали больше пить молока и высыпаться. А священник наоборот оказался толковым и мудрым человеком. Он выспросил у меня о том, как я живу. Все подробности. Пришлось ему всё рассказать, как на духу. Исповедовался я перед ним. Даже заплакал от потрясения. А тот выслушал меня внимательно и пошел в горницу к дяде. Я не слышал их разговора. Слышал только, что кричал батюшка на моего дядьку. Ругал его будто. Когда дверь отворилась, услыхал я только одну фразу:

– Ты от жадности своей и глупости сгубишь своего племянника. Против бога ты идешь, Пантелеймон.

На следующий день дядька поехал к Пенкиным свататься.

– Вот как! – подивился Владимир. – Лихо. Все бы так…

– Да, я и сам не мог поверить в собственное счастье. Пенкины, конечно, согласились. Мне кажется, что они были до того изумлены приходом таких важных сватов, что даже не скрывали своей явной радости. Ладно, долго рассказывать не стану. Скажу только, что в начале осени мы уже сыграли свадьбу. Народу на свадьбе было немного. Но, верите, братцы, я от внезапного счастья так ошалел, что без вина ходил, словно пьяный. Выйду, бывало, во двор ночью и рыдаю от умиления, повторяя: «Спасибо тебе, Господи, за то, что я такой счастливый». Я и вправду был таким счастливым, что мне аж перед людьми совестно было. Все казалось, будто другие люди жутко несчастные, ибо не дано им такого счастья, что мне привалило.

– Все-таки любовь – это великая сила, – прошептал Травин.

– Да, я любил, – признался Булкин. – Любил безумно. Бывало, я смотрел на свою молодую жену, пока она еще спала, и еле дышал от тихого упоения её неземной красотой. После свадьбы была первая наша ночь.

– О, вот тут можно подробней…

– Нет, не стану. Стыдно. Скажу только, что ночь эта разочаровала меня. Нутром я чувствовал, что невеста моя вовсе не любит меня. Что все её печали по мне были одним большим притворством. Она даже лицо от меня вечно воротила, когда я целовал ее в уста. И на ласки мои не отвечала. Ни пыла в ней ко мне не было, ни страсти. И потом было еще одно обстоятельство…

– Какое же?

– Стыдно о том говорить, – замялся Макар и покраснел.

– Ну, ты даешь! Что с тобой?

– Ладно, скажу, – Макар махнул рукою. – На простыне брачной не было следов крови.

– Ох, опять это язычество, – хмыкнул Владимир. – Ну-ну. Я не в осуждение. Рассказывай далее. Чем она тебе это объяснила?

– Она божилась, что девственница. И что подобное иногда бывает. И что она готова поклясться на Библии за то, что не лжёт.

– А ты что?

– Я поверил. И зажили мы с ней, как муж и жена. Только, повторюсь, не ласкова была Василиса со мною. Бывало, что близости с ней я не мог дождаться неделями. Всё-то у неё какие-то отговорки были. Всё-то причины какие-то, чтобы не делить со мною постель.

– Ах, она коварная, – улыбнулся Владимир. – Ну, а ты чего, словно телок, на привязи у неё ходил? Нашел бы с кем согрешить, раз законная жена не сильно-то давала.

– Вот да, – встрял Травин. – Прости меня, Макар, но я помню, как на первом уроке Виктор, зачитывая список твоих грехов, упоминал о том, что ты был постоянным посетителем домов терпимости, и что у тебя было восемь любовниц, да еще крестьянок молодых ты выкупал и соблазнял. Или я что-то путаю?

– Ничего вы, братцы мои, не путаете. Всё ровно так и было в той жизни, из которой я недавно прибыл. Скажу даже больше – у меня каждый день были новые бабы и девки непорочные. Мне кажется, что Виктор тогда даже не все мои грешки плотские описал. Я слыл самым первым охальником и развратником в нашем уезде. Жена моя Груня, уж сколько со мною мучилась. Одному богу то известно, сколько слёз от ревности она пролила. А я ничего с собою поделать не мог. Ни одну юбку мимо себя не пропускал. Даже с поповной нашей переспал. Мало поповной, но и дочку попа я ловко оприходовал.

– Во-он оно что! – рассмеялся Владимир. – Это я понимаю. А то страдал он, бедный, по жене своей коварной.

– В том-то и дело, что в этом сне распрекрасном я и сам был каким-то не таким. Более совестливым что ли. Хотя, вру. Дело не в совести и не в стыде. Всё дело в том, что полюбил я эту Василису, словно безумец. Казалось, что никого так не любил. Да и не смог бы полюбить. Окромя ее, я ни одной бабы рядом с собою видеть не желал.

– Определенно, некоторые уроки нашего патрона носят не только назидательный характер, но и дают много пользы и удовольствия для души, – пробормотал Травин.

– Вы полагаете, Родион Николаевич? – без улыбки произнес Махнев.

– Несомненно, что так. Владимир Иванович, ну посудите сами, ведь Макар Тимофеевич полюбил. А разве любовь не высшее счастье для человека?

– Это как посмотреть. Я читал в одном французском романе рассуждения весьма неглупого автора. Так вот он считал любовь – определенной формой «оглупления» индивида. Что человек под влиянием субъективных физиологических факторов, куда относится и зрительный образ, и осязание, и обоняние, вкупе с факторами романтической атмосферы, куда относятся поэзия и музыка, влюбляется в другого индивида. И что всё это происходит в природе лишь только во имя одной цели – воспроизводства себе подобных. Размножения, иными словами. Что природа «оглупляет» человека лишь только для одной цели – «плодиться и размножаться».

– При всем уважении к мнению этого автора, я вынужден с ним не согласиться, – возразил Травин. – Эдак вы великое чувство, воспетое поэтами, упростите до одной лишь физиологии.

– А разве всё не так? – с грустной улыбкой хмыкнул Махнев. – Честно сказать, мне не удалось в полной мере испытать это высокое чувство в моей последней жизни. Как это ни чудовищно, но именно в моём случае всюду и присутствовала та самая грубая физиология. Только в отличие от божьего замысла «плодиться и размножаться», мои интересы лежали в плоскости плотских наслаждений. И это было слишком далеко от желания иметь собственных детей и как-то продолжиться в роде.

– Володя, так тебе лет-то, сколько было, – произнес Макар. – Ты же совсем молодым умер.

– И?

– Что же ты казнишь себя за то, что тебе не хотелось женитьбы и детей? Прошло бы лет эдак десять, ты бы, как водится, нагулялся и захотел бы собственных отпрысков – продолжателей твоего славного рода.

– Может быть, может быть, – с лёгкой грустью отозвался Владимир. – Самое смешное, господа, что я захотел иметь собственных детей только здесь. И от той женщины, которую при жизни часто гнал от себя.

– Эх…

– Что-то мы отклонились от твоего рассказа, Макар. Дальше-то что было?

– А дальше случилось то, чего и следовало от Василисы ожидать. То, о чём мне дядя уж неоднократно намекал. Я не стану слишком долго всё описывать. По весне, как только просохли дороги, мы с дядей отправились по нашим купеческим делам в Москву. А на обратном пути нам надобно было заехать на Нижегородскую ярмарку. Словом, поездка наша должна была затянуться на пару недель, не меньше. Но случилось так, что дядя мой, Пантелеймон Захарович, забыл дома кое-какие документы. Купчие и договоры. Вот и пришлось мне из Нижнего ехать снова в свою Рязань. А дядя остался на ярмарке, жил там при гостинице. Вот и воротился я домой. А я забыл вам сказать о том, что жил я с молодою женой в дядином доме. Он у него огромный. Дядя отвел мне всю правую половину. Помню, сказал, чтобы жили мы дружно и внуков ему рожали. Он ведь тогда, по наущению батюшки, презрел то, что моя жена Василиса была бесприданницей. Ему было важнее мое собственное счастье. Он сказал мне: «Коли любишь ее так, то пусть главною наградой мне ваши дети будут. Она девица видная, да здоровая. Хороших сыновей тебе народит… Пусть, мол, всё по божьему замыслу устроится». Только наказ дядин моя жена не спешила исполнять.

– А дядя твой и в этом сне добрым оказался.

– Дядя? Да, хоть и не балагуром он был в этой сказке, но всё одно – добра мне желал. Правда, замечал я, что смотрел он на мою жену вовсе недобро порою. Как выяснилось позже, всё это было неспроста…

И вот оставил я дядю в Нижнем, а сам, как пёс шальной, помчался назад в Рязань. Всё думал по дороге, как обниму свою милую женушку. Не за документами дядиными побегу, а скорее в нашу с ней спаленку. Мчал коней, словно угорелый, чуть до смерти не загнал. Так скучал я по ней. Словами ласковыми всю догу ее называл. Лебёдушкой нежной. Пеночкой моей. А дело было к вечеру. Уж и смеркаться на дворе стало. Решил я не с парадного входа подъехать, а с калитки малой зайти, что вела из садика, на огороды, и только потом к черному входу. Забыл сказать, что по дороге я накупил моей зазнобушке всяких сладостей – пряников мятных, пастилы, конфет. И нёс я пакет этих сладостей к нам в спальню…

После этих слов Макар запнулся. Лицо его покраснело, а на глазах выступили слезы.

– Классика жанра! – с горечью усмехнулся Владимир. – Далее, друг мой Булкин, можно и не продолжать. Мы итак примерно представляем то, что ты увидел в своей супружеской опочивальне. – У меня дежа вю… Где-то я уже слышал ровно такую же историю.

– И я слышал, – кивнул побледневший Травин. – И не только слышал…

– Ну, отчего ж, не продолжить? – слезы на его глазах внезапно высохли, а взор сделался злым и холодным. – Повторюсь: в руках у меня были свертки с подарками и коробками конфет. Оттого я чуть замешкался на пороге. И положил их на пол, чтобы взяться за ручку двери. В этот момент я услышал какие-то совсем незнакомые мне звуки. Это были стоны. Женские стоны. Я знал, что именно так стонут многие проститутки, либо шалавы.

– Неужто ты считаешь, Макарушка, что стонать в страсти для женщины – это грех?

– Нет, сейчас я так не считаю. А там, в той жизни, то есть в том сне, я думал именно так, – лицо Макара вновь сделалось багровым, толстые пальцы обхватили лохматую голову. – Наверное, я так считал, потому что моя жена Василиса ни разу не стонала во время любовного соития. Я даже не мог себе представить, каков может быть ее голос в сильной страсти. Да, господа, вы всё правильно поняли. Я распахнул двери и в свете нескольких свечей увидел весьма яркую картину – голая Василиса сидела верхом на каком-то мужчине, двигала полным задом и, закусывая губы, в агонии кричала от страсти. В эти минуты она походила на вавилонскую блудницу, скачущую верхом на дьяволе.

Когда Макар произнес эту фразу, Владимир невольно вздрогнул. Ему снова показалось, что он уже слышал совсем недавно эти же слова. Вот только от кого? И он вспомнил! Те же слова и с той же интонацией произносил когда-то мастер Конте.

– О, господи, – пробормотал Травин.

– Что с тобой? – поинтересовался Владимир.

– Как же всё похоже…

– У тебя, Родион, была похожая история?

– Да. История, может, иная, но вот то, что ты сказал про блудницу в темноте – это всё точно. Ладно, я потом о себе поведаю. Продолжай, Макарушка.

– Да, что тут продолжать, – осипшим от волнения голосом, произнес Булкин. – Знаете, что самое ужасное? Мне бы крикнуть в тот момент, затопать ногами, обругать любодейку матерно, проклясть. А еще лучше убить на месте – её и любовника. А я? Я, братцы мои, всё стоял и, словно завороженный, смотрел на то, как она была прекрасна в этой скачке, на то, как красиво, словно струи, опадали на плечи ее темные волосы. А кожа, покрытая тонкой влагой, походила на белый жемчуг. Аж светилась вся во тьме. И главное – как она стонала… Так не поют сирены, как она кричала. А руки, словно крылья лебединые, тонкий узор во тьме рисовали. Уж любовники потом и позу сменили. Он на неё лёг сверху. А она длинные ноги роскошные так развела, как со мной ни разу не случалось. И он впился в неё поцелуем сладким. Казалось, будто вокруг ложа огонь полыхает – вот до чего страсть их кипела. А я всё стоял в дверях, словно громом пораженный, и смотрел на проклятых греховодников.

– Да, кто ж с ней был то?

– Кто? Да был один молодец в нашем околотке. Не богат, не знатен, не умен. Лишь только ликом пригож, да статью приметен. Нравился всем нашим бабам. А так печником обычным работал. Сашкой Куликовым его звали.

– И что ты?

– Знаете, она меня в дверях-то приметила лишь тогда, когда полное удовольствие своё женское получила. Как увидала, так соскочила с кровати – руками машет, груди прыгают… Рот красный скривился, из глаз слезы потекли, а всё одно – красивая чертовка.

– Так ты что, всё стоял и любовался ею?

– Да нет, все покупки я с полу поднял и вывалил ей на кровать. А сам развернулся и вышел.

– А Куликов этот что же?

– А бог его знает. У меня перед глазами в тот момент туман какой-то стелился. Я, вроде, и видел все, и не видел. А Сашка, ирод, куда-то пропал, словно чёрт от ладана порскнул. Ей богу, будто сквозь землю провалился. Вроде тут был, гляжу – и нет его на постели.

– Надо было тебе ему хоть по роже съездить.

– А зачем? – уныло проговорил Булкин и заморгал светлыми ресницами. – Забегу вперед. Мне потом наш конюх рассказал, что Сашка этот не единственным был из тех, с кем Василиса грешила. Пятерых мне еще поименно назвал.

– Лихо!

– А то…

– А дальше что?

– И дальше всё, как в тумане. Я купчие и договоры забрал у дяди в сейфе, сел в повозку и в Нижний покатил. Только перед тем, как уехать, сказал ей, что как вернусь домой, чтобы духу ее в доме не было. Сказал, что она может забирать все платья, наряды, да шубы и ехать назад, к родителям.

– Вот горе-то, – пробормотал Травин.

– Верите, я пока по дороге в Нижний ехал, все мне казалось, что приснилось мне это. И что, на самом деле, ждет меня моя Василиса. И что вот-вот я вновь увижу ее и обниму нежно. Я даже заново начинал с ней ласково разговаривать мысленно: «Здравствуй, Василисушка, родная моя и желанная». А после меня словно водой колодезной кто-то окатывал. Я тут же вспоминал тот танец страсти на наших постелях. Вспоминал и рыдать начинал прямо на дороге. Всё причитал: «Ну, что ты наделала!»

– Что сделано, то сделано, – вздохнул Травин.

– То-то и оно, Родя. Я плохо помню, как прошла ярмарка в Нижнем, и что я на ней делал. Дяде всё пришлось рассказать, только без подробностей. Он расстроен был не меньше меня. Предложил поколотить Василису вожжами. Но я отказался. И сказал, что смысла в том действии никакого нет, ибо жить я с ней больше не стану. Говорю я сейчас об этом вроде как буднично, однако, в тот момент у меня в груди так пекло, что думал сердце разорвется от горя. Я ведь так и продолжал ее любить. А как домой вернулись, гляжу – ушла она и все пожитки свои с собой унесла. Я думаю, пусть так. Мне легче её забыть. Хотя, кого там забыть? Я чуть руки на себя не наложил от тоски.

– Она не пыталась прощения просить?

– Она приходила, да дядя не пускал ее ко мне. А я и сам бы не смог с ней говорить. Дядя даже к священнику тому ходил, советовался, как быть. Священник напутствовал наказать любодейку розгами, а потом заставить ее поститься и молиться на коленях. А как прочувствует она всю степень вины передо мною, да покается, так тут же ее и простить.

– Простил?

– Нет, не смог, – хмуро отозвался Макар. – Я, вроде, и не злился на неё сильно. Я, братцы, отчего-то на себя более злился. Всё-то мне казалось, будто и впрямь я не достоин такой красавицы. Что и внешне-то я не так хорош, как тот Сашка и прочие, и ума во мне маловато. На этом и порешил. А Василису я вовсе не осуждал. А потом уж сам не помню, как стал я, братцы мои, горькую пить. Так и пристрастился к полугару, да водочке. Редкий день, если не пьянствовал. Всеми днями по кабакам таскался.

– Господи, ты и далее находился в том сне? Взял бы да проснулся.

– А вы всякий раз можете проснуться в кошмаре? А? То-то же. Уж, казалось, что и так я горя-то хапнул. Чего меня долее морочить? Ан нет, сон этот затейный и не думал оканчиваться. А муки мои с каждым днём всё только сильнее становились. А однажды увидал я в кабаке свою законную жену, Василису. Сидела она в обнимку с местным торгашом мелким. Семечками и пенькой он торговал. Вот с ним она и гужевала при всех в кабаке. И смеялась громко, словно шалава. А он прилюдно лапал её. И вид у моей женушки был уже не тот, что при мне. И платье старенькое, и лицо будто осунулось, да потемнело. Как увидал ее, то такая тоска меня взяла. Жалко её стало. И вроде как любовь куда-то сразу же подевалась. Поостыл я что ли. Да, только и тоска из сердца не уходила. Вместе с любовью и свет, казалось, вокруг меня потух. Будто лампадку в груди погасили. И ничто меня более не радовало.

Ходил я в церковь, просил у попов, расторгнуть наш брак кривой, но мне отказали. Сказали, мол, молись, чтобы господь простил. А жену попытайся образумить. Да, какое там. Кого там было исправлять? Она ведь потом совсем по рукам пошла. Но об этом не стану толковать. Расскажу лучше о том, как закончился весь этот кошмар.

– И как же?

– О, это тоже было интересно. Чем больше я пил, тем темнее вокруг меня свет становился. И в один прекрасный день, а вернее вечер, вылезло ко мне нечто, что я еще в прошлой жизни хотел забыть. То, что кошмаром меня преследовало.

– Что же это?

– А помните, патрон наш в первый день знакомства, когда перечислял наши грехи, упомянул о том, что из-за меня, дескать, утопла одна девица?

– Ну, что-то такое припоминаю, – отозвался Махнев.

– Вот… Звали её Татьяна Колосова. Белошвейкой она при мануфактуре ткацкой работала. Демон сказал тогда, что я ее в прошлой жизни соблазнил и бросил. И что она, дескать, опозорена была и от расстройства чувств, взяла и утопилась.

– Ну?

– Да. Но об этом я лишь в конце вспомнил. А тут дело было вот как. Засиделся я в кабаке в тот вечер и выпил изрядно. Много тогда пил – и полугару, и вина, и водки. Напился так, что ажно стены вокруг закачались. Решил выйти на воздух, освежиться. Вышел, а вокруг уж ночь давно, только сверчки по углам свиркают. Да, такая ночь славная – ни ветерка тебе. Листики на ветру едва трепещут. А на небе луна, что фонарь шальной горит. А тишина вокруг такая, будто на погосте. Аж в ушах звенит. Все парочки вдруг куда-то запропастились. Никого нет – ни гуляк, ни припозднившихся прохожих. Ладно, думаю, прогуляюсь-ка я к речке. Хоть лицо умою, прежде чем домой, к дядюшке воротиться.

Летом у нас хорошо на Оке. Я любил раньше рыбачить и плавать, когда был еще мальчонкой. И вот шел я, шёл и пришел к берегу. Но не подался туда, где спуск к воде, в виде деревянных ступенек был, а двинулся чуть дальше, в кусты ракитника. Там, как я помнил, была небольшая заводь и бережок с чистым песком. Деревья в темноте будто расступились, и вышел я к самой водице. От луны на поверхности такая золотистая дорожка вилась – одно загляденье. До того красивая, что я аж протрезвел немного и залюбовался ночной красотой.

А в кустах ракитника какая-то птаха ночная свою песню завела. И так хорошо мне и печально стало, что аж сердце от грусти заныло. Вспомнил я снова свою любовь окаянную. И заплакал от обиды. А река ночью спокойная в том месте была. Только тонкие волны с легким шорохом о берег ласкались. И тут слышу плеск тихий. Будто кто-то плывет. Посмотрел я на реку – нет никого. Рыбка только в двух аршинах от меня взметнула плёсом. И снова шорохи я услыхал. То ветер в камышах прошелестел. Оглянулся я и обомлел. Белеет в темноте чей-то силуэт. А как сделал несколько шагов, так и увидал, что на поваленном бревне, возле самой воды, сидит девица с длинными светлыми волосами. Одета девица в исподнюю рубаху. Сидит она на бревнышке и с грустью на воду смотрит. Я сначала даже оробел. Думаю, вот те на! Уж не русалка ли на берег из Оки вылезла. Даже перекрестился было со страху. Но гляжу, а из-под рубашки у неё босые ноги виднеются. Хвоста-то, вроде, нет. Тут я и осмелел немного. Подошел ближе. И с каждым шагом мне лицо-то девичье уж больно знакомым показалось. Через минуту уж не было у меня сомнений в том, что передо мною сидит моя любовница бывшая – Татьяна Колосова. Ну, как любовница, – замялся Макар. – Вроде, и полюбовницей я её назвать-то не могу. У нас с ней и было-то всего раза три. Не больше. Она странная была какая-то. Вбила она себе в голову, что я должен на ней жениться. Я ведь когда с ней сошелся, то обманул ее, что холостой. Что нет у меня ни жены, ни деток.

Макар вскочил со стула и нервно прошелся по комнате.

– Видите, какая мешанина пошла и в этом сне. С Колосовой этой у меня шашни-то были в моей реальной жизни, а ее каким-то ветром в этот сон занесло, туда, где Василиса была моей женой. Ну, да ладно. Колосова эта приехала из деревни Кутейкино. Родом она была не из крестьянской семьи. Нет… Она была дочкой священника. Он умер рано, а её воспитала тетка. Но, видно, заумь поповскую ей с малых лет в голову вбили. Все прочие белошвейки, что при мануфактуре работали, были гулящие. Запросто шли на любой блуд. А эта Танька будто вчера на свет только народилась. Она внешне очень пригожая казалась. Тихая, смирная, улыбчивая. Вроде и не красавица, а вот милая вся. Носик, как у пичужки маленький. Глазки голубые, волосы льняные. И фигурка вся ладная. А я что ж? Мне как втемяшится в голову что, то ничем не выбьешь. Понравилась она мне – и всё тут. Думаю, я не я буду, если не сойдусь с ней ближе. Охота ведь пуще неволи. В те минуты я даже не думал о том, что Танька эта странная. Что набожная сильно, что на подруг своих непохожа. Она даже ходила как-то бочком. Её другие девки от злости «кривою» звали. А она просто шибко скромная была. Все-то ей казалось, что она хуже прочих. От того и голову чуть на бок наклоняла. Будто стыдилась на людей прямо смотреть. А если подойти к ней ближе, да в глаза ее васильковые заглянуть, то сразу ясно было, что лучше всех она.

Макар нахмурился и замолчал.

– Нет, братцы, видно недаром я сюда, в царство Виктора, угодил, – после небольшой паузы выпалил он. – Это меня еще слишком мягко наказали. Я заслуживаю большего наказания.

– Ну вот, пошло-поехало, – хмыкнул Владимир. – Сейчас пойдет сеанс самобичевания. Ты бы потише себя корил. Не то дождешься, что наш Сатрап внемлет твоим раскаяньям и отправит тебя куда пониже. С него станется.

– Эх, Володя, был бы тут храм божий, я бы на вечное моление монахом ушел. Грехи свои отмаливать.

– Ну, брат мой Булкин, такой роскоши тебе здесь никто не предоставит.

– А я тоже часто думаю о том, как в храм бы Божий сходил, – глубокомысленно изрек Травин.

После этих слов Владимир вспомнил о том, как он сам еще недавно испытал в церкви Санта-Кроче божественный восторг, когда побывал там с Лучианой. Его взгляд погрустнел. Он открыл было рот, чтобы упомянуть о собственных ощущениях, но отчего-то передумал.

– Ладно, господа, опустим на время тему церквей и покаяний. Я много раз уж говорил о том, что, то место, где мы находимся, не предполагает подобных разговоров.

– Да, всё верно, – осекся Травин.

– Макарушка, а что же дальше-то было?

– Я вам, Володя, всё путано рассказываю. Частью то, что было при моей прошлой жизни, а частью, что в этом сне уже привиделось.

– Да, это мы уже поняли.

– Вот, вспомнил я о собственных проделках в прошлой жизни, и совестно мне стало… Ладно, в общем, гляжу я – а предо мной на бревне сидит та самая Татьяна Колосова. И глядит ласково. Даже улыбается. В свете луны мне показалось, что глаза у нее какие-то не такие, будто тусклые.

– Ого, Танюха, – кинулся я к ней. – А ты чего так поздно-то возле реки гуляешь?

– Ночь красивая, луна ясная, вот я и вышла погулять, – тихо отвечает Татьяна.

А я взял, да обнял её за плечи. А плечи у нее все мокрые, да холод будто изнутри идет.

– Ты купалась что ли? Чего такая мокрая? – спросил я.

– Купалась, – кивает она, а сама в глаза-то мне не смотрит.

– Танюша, уж ты не сердишься на меня?

– Нет, – отвечает и снова улыбается кротко.

Я присел к ней на бревно. С реки сыростью потянуло, и туман от воды пошел.

– Девки говорили, что женился ты, – едва слышно произнесла она.

– Было дело, женился, – отвечаю, а сам аж покраснел.

Она замолчала.

– Танечка, а я ведь не живу уже с женой.

– Отчего?

– Не сошлись вот характерами, – начал, было, я.

Да вдруг мне стало противно врать, и я выпалил как на духу:

– Вру я тебе, Танюша, всё вру. Гулящая оказалась моя Василиса. Потому и не живем мы вместе.

– Вот как… – она помолчала. – Стало быть, не любила она тебя.

– Видно, что так.

– А я бы тебя любила до конца жизни.

– Да, наверное.

После этих ее слов стало мне, братцы, так совестно, что я аж заплакал. И то ли спьяну, то ли еще по какой дурной напасти, но взбрело мне в голову, что надо жениться мне на этой Татьяне. Я ей и говорю:

– Танечка, прости меня за всё. Дураком я, мол, был. Пойдем ко мне. Я живу сейчас один в половине дядюшкиного дома. Пойдем, а.

И что бы вы думали? Она вдруг согласилась. Даже возражать не стала. Поднялась с бревна и пошла за мной. А я ее за руку взял и потащил от реки к дороге. Всё бы ничего, да только ручка у нее уж больно холодная была, и след мокрый за ней тянулся.

– Вот же, – тараторил я. – Ты бы отжала рубаху. А то замерзнешь.

– Ничего, – отвечала она, – в твоем доме я согреюсь.

– И то верно, как придем, я разыщу тебе сухую одежу. У меня там кое-какие тряпки от Василисы, кажись, остались. Новое всё. Ты не брезгуй.

Она всё кивала и даже не перечила в ответ. Вышли мы на дорогу и двинулись по направлению к моему дому. Миновали кабак, в котором я частенько кутил. Странным показалось то, что ни одно окно в нём не горело. Да и по дороге снова ни души мы не встретили. Одна лишь луна светила, словно безумная. Она и освещала мощеную мостовую, по которой мы шли.

И с каждым шагом мне все тревожнее делалось. Держу я ее за руку, а сам думаю: «Кого ж ты, Макар, в дом к себе зовёшь? Она ведь утопла. Ты же сам видел ее труп хладный возле реки. Сам видел, как багор его к берегу подтащил. А тут она с тобой за руку вдруг идет. Что же это?

Я оглянулся. Гляжу – вода от Танькиного подола течет мелкими струями. Камни на мостовой так и блестят, словно после дождя. А мне с каждым шагом всё смурее на душе становится. Страх какой-то липкий в сердце лезет. Захотелось мне прямо ее обо всем спросить, да она мою руку еще пуще ухватила своими холодными пальцами – ажно почудилось, что вместе с пальцами когти в кожу вросли.

– Ну, ты даешь, Булкин! К чему ты домой-то её поволок?

– А шут его знает. То ли тот сон стал все более на сон походить, а не на явь, то ли я во хмелю был сильно – поди теперь разбери. Только я шел к дому вместе с этой Колосовой, и даже с дороги ни разу не свернул.

Пришли, наконец. Она все молчит, только хихикает временами. Да, так противно. От ее смеха у меня в животе аж дрожь появилась. По ступеням поднялись – и снова лужи на крыльце остались. Казалось, что тиной речной запахло. Я пригляделся – вместе с водой от Танькиной рубахи на полу обрывки водорослей речных падают.

Главное, в половине дома, где дядя жил, тоже темень полная царила. Видно, почивал он давно. И слуги, видно, все спали. Потому и оказались мы с Татьяной на моей половине – и ни одна душа нам по пути не встретилась и не расспросила меня про мою странную гостью. Зажег я свечи в горнице. Но почти все они с шипением потухли. Одна лишь зашлась пламенем и то коптила. Прошли мы с Татьяной в спальню мою. Я и говорю ей: «Ты, мол, сымай мокрое, а я тебе пока одёжу кой-какую соберу и полотенца сухие. Как переоденешься, я чаю прикажу нагреть».

– Не надо чаю, – тихо отвечает она.

– Ну, не чаю, так вина бутылку сладкого открою, – предложил я.

В ответ она промолчала. А я всё хотел снова в глаза ей посмотреть, а она взгляд ловко отводила, будто прятала от меня. Я ушел за сухим исподним и полотенцами, а как вернулся, гляжу – она присела на стул возле моей кровати и что-то поет. Песенку какую-то. Я прислушался:

Как пропела она это, так меня дрожь одолела пуще прежнего. Краем сознания думаю, зачем я это чудо к себе приволок? Она же какая-то не такая, какой прежде была. А Татьяна будто услышала мои мысли и говорит:

– Иди ко мне, Макарушка, согрей меня. Замерзла я сильно.

– Сейчас, – отвечаю. – Я только за наливочкой сбегаю. Она тебя вмиг согреет. У меня хорошая наливочка. На вишне настоянная. Я мигом.

И побежал я в столовую, взять из буфета графинчик с лафитником. А как вернулся в спальню, гляжу, а Татьяна уже скинула с себя мокрую рубаху и осталась голяком. Тело белое, словно снег, в темноте замаячило. И снова она меня зовет:

– Иди, скорее. Потом выпьем. Обними меня, – а сама легла на кровать, аж волосы по подушке разметались. И рукой манит меня к себе.

Ну, что делать? Я разделся быстро, да к ней в постель нырнул. А женщины у меня ведь давно не было. С тех пор, как Василиса от меня ушла, я ни с кем спать не мог. А тут, будто нарочно, даже желание знакомое вдруг во мне проснулось. Обнял я Татьяну за белые плечи – ладони от холода свело. Ну, нет, думаю, так не пойдет. И только я дернулся, чтобы с кровати подняться, как Танька эта меня за плечи ухватила и повалила на подушку. А сама, ребята, она, словно деревянная вся сделалась. И таким спудом на меня надавила, что я вскрикнул от страха. Мне даже показалось, будто не женщина меня придавила, а каменная плита. И тут-то увидал я, братцы, её глаза…

Макар на мгновение замолчал.

– Свят-свят, Макарушка, да что ж за сон такой кошмарный тебе привиделся! – не выдержал Владимир.

Макар нервно сглотнул и продолжил.

– А глаза ее были мертвыми. Остекленевшие, белые глаза смотрели мне прямо в душу. И тут я почувствовал, что под моими плечами вовсе не подушка и простыни. Нет… Оказалось, что позади меня всюду вода холодная. Будто не на кровати я очутился, в своей сухой спальне, а в омуте речном. И сверху на мне лежало непосильным грузом тело мертвой Татьяны. Покойница впилась в мои плечи колючими пальцами и тянула меня на дно. Стал я захлебываться. Пару раз вынырнул из омута, чтобы воздуха схватить и не узнал я спальни своей. И дом мой исчез и вся обстановка. Все пропало. Барахтался я посередине реки, а в небе только звезды мерцали, и край темного леса едва виднелся с берега. Я рванулся, что есть силы из Татьяниных объятий, и снова вынырнул. Едва успел позвать на помощь. Да, кто бы меня услышал. На берегу ни души не было. Я от отчаяния стал и матушку покойную кликать и батюшку, и даже дядю Пантелеймона. А я, братцы, ведь неплохо и сам плавал. А тут растерялся совсем. И как-то ослаб. Но, думаю, врёшь, сила бесовская, не возьмешь. Всё одно выплыву. Тем паче, что тяжкое тело утопленницы я сумел-таки сбросить с себя, и оно на дно речное опускаться стало.

Не помню, сколько еще я барахтался в этом окаянном омуте. Все мне казалось, что я сумею-таки выплыть. Но, тщетно. Почуял, что кто-то снизу крепко ухватил меня за ноги и потянул на дно. Только луна и звезды мелькнули мне на прощание. Так и видел их свет сквозь толщу воды, когда на дно падал. Уж и сознание стало во мне гаснуть. И тут гляжу – мимо меня, прямо на дно, грузно оседает еще кто-то. Я присмотрелся и увидел, что это был мой дядя. И фалды от его сюртука из материи новой колыхались в студеной воде. А за ним шел кровавый след, и пузырьки кверху улетали. Из дядиной груди, прямо из сердца, торчал большой разбойничий нож. И лицо его тоже было мертвым. Глаза такие же белые, как и у утопленницы Танюши. Так и полетели мы с моим родственником оба в неведомую бездну. Я и рад бы крикнуть от ужаса, да вода не дала.

– Ну, ты даешь! – воскликнул Махнев и, соскочив со стула, прошелся по комнате. – Такого нам поведал, что у меня аж волосы на голове дыбом встали.

– А что поделать, Володя, – вздохнул Булкин. – Я и рад бы приврать, но не вижу смысла. То, что я рассказал, это – одно. А самому в этом побывать – совсем иное. Сколько страху я в том сне перетерпел – одному богу известно. Верите, я теперь даже спать лишний раз побоюсь, коли такая чертовщина во сне лезет.

– Да… – протяжно вздохнул Травин. – И точно – кошмар.

– И знаете, братцы, вот я живо помню тот миг, как в омуте от меня сознание-то отлетело, ибо в самом конце я увидел вспышку яркого света, и будто меня потянуло к этому свету по какому-то коридору длинному. Полетел я быстро-быстро, а как коридор закончился, шмякнулся я аккурат в собственную постель. Осмотрелся – вроде моя комнатка, местная…

– А кот где был?

– Кто? Кот? Нет, кот пропал, будто его и вовсе не было. Видать, в том сне жить остался. Да, и на кой чёрт мне тут еще коты? Я, по совести, не очень-то котов и люблю. Я собак больше уважаю.

– Да, вот ты сказку-то нам рассказал.

– Если бы то сказка была, а то словно явь… Я встал, чайку попил, чтобы хоть немного в чувства прийти, и поплелся сразу к тебе.

Махнев снова налил всем вина.

– Давайте выпьем за то, чтобы такие сны, какой приснился Макару, никому из нас больше не снились.

Все трое рассмеялись и, чокнувшись бокалами, вновь выпили.

– Да-с, господа, лихо нас тут морочат.

– А с тобой-то что, Родион Николаевич, произошло?

– Со мной, – Травин нервно улыбнулся, щека его дернулась. – Я тоже видел сон, который был похож на явь.

– Расскажешь?

– Отчего не рассказать? – хмыкнул учитель. – Только я вот, что хочу отметить… Выслушав рассказ Макара Тимофеевича, я смог уловить из его долгого повествования некую закономерность.

– Да? Это какую же? – полюбопытствовал Владимир.

– Какую? О, здесь совсем всё просто. За редким исключением, все мы, почти одновременно, проходим одни и те же уроки.

– Вы полагаете?

– Конечно. Повторюсь, я внимательно слушал Макара и теперь могу с точностью резюмировать, что мы с ним проходили один и тот же урок.

– Ну-ка, ну-ка? Поясните.

– И ему и мне преподали очередной урок по усечению нашей гордыни.

– Отчего вы так думаете?

– Да, тут же всё понятно. При жизни мы оба чаще обманывали женщин и приносили им страдания. Как я могу догадываться, в нашем прошедшем опыте ни разу не было такого, чтобы, мы были влюблены, а женщины бы оказались коварными изменщицами.

– Вот те на! – Макар хлопнул себя по коленям. – Неужто и тебе, Родиоша, досталась сущая стерва?

– Ну, я бы не посмел именно так назвать даму. Именно таким словом, – от волнения Родион привстал. – Но ты, Макар, со всей своей прямотой, как всегда, довольно близок к истине.

– А ну, расскажи!

– Извольте. Только сразу хочу предупредить о том, что ничего нового в моем рассказе вы не услышите. Он весьма сильно смахивает на ту историю, которую нам поведал Макар Тимофеевич. Разве что мой рассказ, я полагаю, окажется чуть длиннее.

– Родион, не томи, – Владимир сел удобнее и приготовился слушать.

«… Итак, я, как и Макар, едва доплелся до собственной кровати, упал от усталости и тут же заснул. Сколько я спал, точно не помню. Помню, что очнулся я совсем в незнакомом месте. Незнакомом, но вполне себе привычном. Я очнулся, стоя возле высокого окна. Это был второй этаж какого-то здания. А за окном падал снег. Это была зима. Внизу, прямо под окнами, простирался заснеженный парк с ровными аллеями заиндевелых от мороза деревьев. Меж ними тянулись расчищенные от снега дорожки. По двору пробежал мальчик, одетый в форму кадета.

Я отошел от окна и оглянулся. Я, господа, находился в довольно обширном и строгом кабинете. В углу кабинета располагался отличный письменный стол с ровными пачками каких-то бумаг, тетрадок и журналов. На столе стоял малахитовый прибор для письма с чернильницей и пресс-папье. Возле стен поместился ряд казенных стульев и несколько стеллажей с книгами. На светлых стенах висели портреты учёных и писателей.

– Вот как? Это куда тебя занесло, чернильная твоя душа?

– Я опущу излишние детали и рассказ о том, как я окончательно понял, куда меня занесло. Скажу сразу – это был кабинет директора кадетского училища. И этим директором в нём оказался ваш покорный слуга.

– Эвона, как подфартило, – присвистнул Макар.

– Да, в этом сне моя карьера взлетела на самый верх моих скромных возможностей. В прошлом воплощении я не смог бы и мечтать о подобном месте. А здесь я был директор. Правда, как я понял позднее, назначили меня на эту должность совсем недавно. Лет в этом сне мне оказалось около тридцати. У меня было довольно приличное жалование и отличная квартира. На службе меня уважали и даже побаивались. Кадетское училище это находилось в небольшом городишке. Если вы спросите, в каком, то я вряд ли смогу вам ответить на этот вопрос. Пока я находился в этом сне, я четко помнил его название, но как только я проснулся, оно тут же стёрлось из моей головы. Да, и зачем мне помнить это название, ежели оно не играет ровно никакой существенной роли во всём смысле предстоящего спектакля.

Странность данного спектакля как раз и заключается в том, что оказавшись в новом сне, ты напрочь забываешь о своем прежнем местонахождении. Из памяти вылетают все детали твоей недавней жизни в царстве Виктора, а равно и воспоминания о той реальной яви, в которой ты жил еще до момента развоплощения. В этом, верно, и заключается странность и коварство наших смотрителей. И ты совершенно искренне считаешь, что этот, новый сон, и есть та самая, настоящая и единственная жизнь, которую ты проживаешь. Ты даже имеешь некие представления о прошлом: обрывки воспоминаний из детства, отрочества и юности. А в голове присутствует цепочка, происшедших с тобою событий. И вот скажите мне, господа, разве всё это не является всем нам известной, вечной как мир, моделью наших множественных жизней? В каждом новом воплощении нам напрочь стирают всю память о прежнем опыте, оставляя лишь слабый оттиск эмоционального опыта на наших душах.

– То есть, вы полагаете, что эти учебные сны являются точной моделью наших воплощений? – в глазах Владимира загорелся огонек.

– Именно! Именно это я и пытаюсь до вас донести. Эти короткие сны так похожи на наши множественные жизни.

– Тогда… Мы можем предположить, что и все те жизни, из которых мы недавно вернулись, являются ровно такими же снами?

– Вполне вероятно, – кивнул Травин. – С той лишь разницей, что там мы спим еще крепче.

– Да, те сны крепче и длиннее. И всего лишь.

– Ох, и мудрёные речи вы тут ведёте, други мои. Но даже я начал вас понимать, – встрял Булкин.

– Ладно, я на время оставлю наши философствования. Я просто хотел сказать о том, что каждый сон вполне реален, пока он длиться. И то же самое мы можем предположить и о самой жизни. Она реальна, пока длится.

«… Так вот, повторюсь, в этом сне я работал директором. Кадетское училище, под моим преданным и неусыпным руководством, весьма процветало, о чем свидетельствовали несколько грамот и похвальных листов, висевших на стене моего кабинета, в золоченых рамках. Исправно шел учебный процесс. Преподавательский состав тоже оказался весьма серьезным и внушительным. Лекции и практические занятия велись согласно учебному плану. Я и сам преподавал в старших классах литературу и русскую словесность. Словом, в этом СНЕ я был весьма успешным государственным чиновником. Да, как я упомянул ранее, я был владельцем дорогих меблированных комнат на Петровском проспекте. Так называлась одна из главных улочек в том, городе, где я проживал.

И как это часто бывает во сне, всю ту данность, которую являл собой новый сон, я воспринимал ровно так, будто иной у меня и быть никогда не могло. Верите, у меня в этой жизни был целый альбом с воспоминаниями о юности. Там были портреты моих родителей, нарисованные от руки знакомым художником. Я знал его еще с юности. В альбоме этом были начертаны чудные четверостишья моих однокашников по университету. Тут же хранились славные виньетки с образами некогда знакомых дам, несколько ленточек от чьих-то золотистых кос и, как водится, амурные воспоминания, связанные с ними. В этом альбоме прятался даже темный локон от одной, влюбленной в меня барышни, в которую и я был некогда безумно влюблен. Я даже знал причину нашего расставания – то была воля её строгих родителей. Её отдали замуж по предварительному сговору, за нелюбимого и слишком старого мужлана. Так ли это было на самом деле, мне не ведомо. Но, глядя на этот локон среди страниц старого альбома, я с грустью вспоминал ее, затуманенный временем образ. Кажется, мою несостоявшуюся любовь звали Варенькой или Оленькой – я точно и не помню. То есть, господа, к моменту моего появления в этой новой и короткой жизни, у меня был целый багаж воспоминаний и небольшой амурный опыт.

Надо бы отметить, что в этой жизни я не был столь испорчен, как в предыдущей. И опыт мой был гораздо целомудренней. И все же, помимо юношеской любви, у меня, как оказалось, было пару столичных романов, когда я будучи еще студентом, умудрился увлечься двумя замужними дамами и стать их тайным любовником. Несколько раз я посещал дома терпимости. И имел продолжительную связь с одной из высокооплачиваемых кокоток. К счастью, сия авантюра закончилась для меня без видимых последствий, тех последствий, о чем с безысходностью сожалеют множественные пациенты венерических клиник.

Итак, я имел довольно неплохую квартиру, занимавшую почти весь первый этаж старого купеческого дома. В моей квартире оказался приличный дымоход, ладные печи и пара каминов. Зимой у меня было всегда сухо и тепло. И обеды подавались весьма себе недурственные. Поваром у меня служил старый француз. Помимо повара был дворник, он же выполнял услуги кучера, и две горничные. Горничных я нанял в летах, ибо смолоду имел от отца строгое назидание, не искать половых связей с прислугой. Батюшка мой, насколько я знал, сам обремизился на этом поприще. В молодости он имел неосторожность, сойтись с хорошенькой горничной. И эта горничная родила моему папеньке дочку, о чем впоследствии узнала моя маман. На этой почве у них с матушкой был сильный скандал, переросший в годы временного охлаждения. А батюшка мой пожизненно содержал и свою внебрачную дочь, и её маменьку. Наученный своим горьким житейским опытом, отец потребовал от меня всегда нанимать на службу непривлекательных и возрастных горничных. Но, что-то я отвлекся…

В общем, как вы догадались, господа, в этой новой жизни я оказался весьма обеспеченным и всеми уважаемым джентльменом, но еще не женатым. И пусть я не был богат, как Ротшильд, но в своей среде я слыл весьма ценным женихом, на которого велась определенная охота всякого рода сводней и свах. Не было недели, чтобы меня не одолевали странные посетительницы, предлагающие устроить мою личную жизнь. Но я чаще отшучивался и отмахивался от них, словно от роя назойливых мух…»

Травин очаровательно улыбнулся и сел на стуле намного свободней, чем прежде. В его лице появилась некая уверенность и непринужденность. И даже глаза его засветились иначе. Махневу показалось, что тихий и вечно робкий учитель словесности похорошел прямо на глазах.

«…Поймите, господа, мне было уже около тридцати. И я был весьма искушен в своем восприятии женской красоты. О, при всём невеликом опыте, я всё же имел свои, весьма требовательные взгляды на женскую внешность. И решающим преимуществом среди всех дамских достоинствах в моих поистине гурманских изысканиях являла собой только ранняя и целомудренная юность. Непорочная свежесть. Девственность!

О, я мечтал, заполучить себе в супруги совсем юное и неискушенное создание. Я был настолько дерзок, что когда мне предлагали двадцатилетнюю девушку, я находил ее старой. Представьте себе, каков наглец!

Однажды мне сосватали дочь нашего городского медика. Нас свели на одном из светских вечеров. О, это была весьма красивая и белокожая девица. У нее были прекрасные русые локоны, голубые глаза и тонкая талия. За ней волочились все местные джентльмены. Но она, представьте себе, обратила внимание только на меня. Я читал это в её глазах. Она смотрела на меня ровно так, как смотрят лишь влюбленные женщины. А надо бы сказать, что в этом СНЕ я имел весьма привлекательную наружность. Я был вполне себе самим собою. Прежним. Если не считать нескольких штрихов: нос мой был чуточку прямее, чем нынешний, глаза смелее, а рост выше. Да и плечи чуть шире, чем сейчас. И волосы на голове казались гуще…»

После этих слов Травин добродушно рассмеялся.

«… Но самое главное, что придает каждому из нас больше спокойствия и некой вальяжности, это наличие определенной финансовой состоятельности. Когда ты не сомневаешься в завтрашнем дне и знаешь, что тебе не грозит разорение или долги, ты волей-неволей излучаешь больше уверенности и становишься намного привлекательней для женского пола. О, эти коварные создания имеют особый нюх на мужские деньги. Они, подобно мотылькам, летящим на свет, всегда несутся в сторону богатства. Оно манит их незримым светом. И эти же самые женщины становятся крысами, бегущими с тонущего корабля, в случае твоей бедности или неудач.

И снова я увлекся своими рассуждениями.

Так вот дочь Главного врача городского госпиталя звали Еленой. Еленой Захаревской. Её папенька, Антон Петрович Захаревский, тоже не был беден. Но хотел найти своей дочери достойную партию. Я в его глазах и был именно той, достойной партией. Он не постеснялся навести обо мне справки у высшего руководства, отвечающего за кадетское образование. А так же через знакомых узнал и о моих счетах в местном банке. Словом, он собрал обо мне все необходимые сведения и только после этого стал усиленно приглашать меня к себе в дом. Я не стал отказываться. Я навещал их каждую неделю. Я даже изображал из себя слегка влюбленного в Елену поклонника. Каюсь, я не был в неё нисколечко влюблен, но вел себя так, словно она вскружила мне голову. Я приносил ей дорогие букеты и коробки французского шоколада. Я вел себя так, как ведут женихи. Несколько раз я водил Елену в театр. А по дороге, уже в карете, я шептал ей на ушко милые комплименты. Я вполне себе серьезно ухнулся во весь этот спектакль. Зачем я это делал? Я не могу точно сказать. Мне словно бы доставляло удовольствие слегка морочить эту девушку. А еще больше ее пронырливого папеньку. По первости я даже встречал сопротивление от ее прочих поклонников. С одним из них я поссорился и ловко задавил его в споре своей эрудицией. Постепенно все прочие ухажеры куда-то рассеялись. Я остался в одиночестве на мысленном поле боя. О, эта борьба не стоила мне ровно никакого труда. Мне казалось, что всех соперников я уложил на лопатки весьма играючи, легко и между делом. Ради куража и забавы. И это обстоятельство тоже снижало ценность моего трофея. Я рассуждал о том, что раз не нашлось желающих побороться за обладание этой девицей, стало быть, не столь уж и ценна добыча.

Она неплохо играла на фортепьяно, хорошо говорила по-французски, очаровательно читала стихи и неплохо двигалась в танце. Но чем сильнее она старалась мне понравиться, тем больше я думал о том, отчего ее папенька не выдал сие сокровище лет эдак в шестнадцать? Почему этот розанчик потерял где-то самые ценные годы? Чем она занималась с пятнадцати до двадцати лет?

И я рассуждал далее: видимо, папенька уже не раз пытался пристроить свое сокровище разного рода господам. Да, всё тщетно. Интересно, думал я, скольким соискателям на её руку она успела проявить свою благосклонность? Сколько губ касались ее надушенных и тонких ручек? Сколько усов щекотали ее изящные запястья?

Но я шёл ещё дальше в своих тревожных и едких рассуждениях: а сколько тех самых губ, слюнявых и наглых, впивались поцелуями прямо в её уста? Сколько рук облапили её белые плечи? Почему бы и нет? Ведь её папенька не мог следить за каждым её шагом. Наверняка она не раз отдавалась в знойные объятия нахальных кавалеров. И кто-то из них не раз, привлекая ее за талию, долго целовал в полураскрытые от страсти губы. А может, даже были свидания в городском парке или в снятых гостиничных номерах. О, мне делалось дурно, когда я думал об этих порочных комнатах, с дешевыми обоями и обшарпанной мебелью.

Словом, мне казалось, что за несколько лет без брака эта девица могла порядочно поистрепаться. Эти четыре или пять лет её свободы стоили в моих глазах целого промотанного состояния. Иными словами – ровно никакой денежный приз или награда не могли добавить этой девице веса в моих глазах. Иногда мне казалось, что все знакомые, и особенно ее папаша, прекрасно знали об этом глубоком и непоправимом изъяне. Мне мерещилось, что все они находятся в сговоре, чтобы пропихнуть мне залежалый и негодный товар.

Представьте себе, эти мысли одолевали меня на фоне несомненного успеха и триумфа Елены на всех балах. Она и вправду слыла записной красавицей. И стоила бы в моих глазах намного дороже, несравненно дороже, если бы была к своим двадцати годам уже лет пять, как замужем. Ну, пусть четыре года, но замужем! Но Елена была незамужней! И этим она меня нещадно раздражала.

Я часто думал о том, как не надоело ей жеманиться предо мною и строить из себя непорочную юницу в её-то лета… Да, господа, я понимаю, что многим мои рассуждения покажутся весьма старомодными, почти домостроевскими. Но я ничего не мог с собою поделать – Елена была для меня СТАРОЙ! В двадцать лет.

Иногда я давал волю своим фантазиям и навязчивым размышлениям о том, что родители её вовсе не такие уж уважаемые и благородные люди, ибо явно обманывают каждого потенциального жениха. И что наверняка её папенька знает о том, что его Елена давно потеряла девственность. Мало того, рассуждал я, ее отец, медик, наверняка однажды сделал самолично ей аборт. А может и ни один! И все это они ловко могут скрывать.

Теперь, когда я навещал их семейство и вечерами, я довольно пристально наблюдал за её лицом. И к своему удовольствию я находил в нём явные черты надвигающегося увядания. В вечернем сумраке мне часто казалось, что прекрасные глаза Елены уже не горят девичьим блеском, что губы её не столь уже пухлы и свежи, а шея покрыта гусиной кожей. Словом я упорствовал в своей мнительности. И уж если каждый из нас настроен найти в женщине хоть какой-то недостаток, то сыщет их великое множество. Лишь бы было на то желание.

Таким образом, к огромному разочарованию Елены и ее ловкого папеньки, я стал бывать у Захаревских всё реже и реже. При каждой новой встрече Елена всем своим видом показывала мне явную обиду – она чуть надменно поджимала нижнюю губу так, словно готова была вскоре заплакать. Выражение голубых глаз делалось отстраненным. Весь её вид говорил о том, что она крайне огорчена. Если бы во мне не проснулся некий цинизм и ничем не объяснимая жестокость, я бы мог её даже пожалеть. Но я, напротив, делал вид, что вовсе не понимаю причины внезапной смены её настроения. Я непринужденно шутил и весело рассказывал городские сплетни, а так же новости из столицы, чем временно снимал то напряжение, которое появлялось между нами. Мое искусственное оживление, как ни странно, действовало на Елену весьма благотворно. К середине вечера она вновь была весела, и глаза ее сияли, как и прежде. Прощались мы всегда по-дружески мило и даже немного нежно. Я забыл сказать, что, не смотря на мое долгое волокитство за Еленой, мы с ней еще не перешли той грани отношений, которая предшествует полной интимности. Иными словами, кроме рук мои губы не касались этой женщины нигде…

Я видел, что Елена была готова на большее. Каждый раз при прощании она вся поддавалась мне навстречу, в надежде на поцелуй в губы. Но я умышленно не допускал этого. Повторюсь, мне нравилось её мучить….»

– Стоп-стоп, Родион Николаевич, – фыркнул Махнев. – Чем дольше я узнаю вас, тем более понимаю, насколько мы с вами похожи. Во многих ваших рассуждениях мы с вами бывали просто-таки идентичны.

– Да уж, Родиоша, ну и хорошим же негодником ты был! – подтвердил и Макар.

– Господа-господа, но это ведь был только СОН. Новый сон. Не более. Хотя, признаюсь, что я и в реальной-то жизни мало чем отличался от того типа, каким я проявил себя в этом сне. А отличался я лишь потому, что был в прошлом воплощении несравненно беднее, нежели в этом, где я проснулся директором кадетского училища и владельцем небольшого, но стабильного дохода. Именно деньги и положение в обществе делали меня куда более циничным, нежели прежде.

– Ладно, это мы так. По-дружески тебя пожурили. Ты и в прежних своих историях проявлял интерес лишь к самым юным созданиям. Неразвитым нимфеткам. Что поделать – большинство мужчин разделят твои вкусы. На востоке культ молодости никого не смущает. Там, чем зеленее плод, тем он желаннее. И никакая мораль не может сломать эти традиции. Рассказывай дальше.

И Травин продолжил свой рассказ:

«…Я уходил от Захаревских всегда в приподнятом настроении, дав честное слово, что буду у них на следующий же день. Но вместо этого я исчезал на несколько дней, а иногда на целую неделю. Вы спросите меня, что я делал в эти дни? А я пускался во все тяжкие. Помимо Захаревских в нашем городе было еще несколько достойных семейств, где зрели девицы на выданье. И, увы, все они, как и Елена, казались мне уже перезревшими. Я понимаю, что все, что сейчас рассказываю, выглядит весьма цинично, но я не мог уговорить себя, влюбиться в немолодую девицу.

Нет, не подумайте, что я только и делал, что шлялся по светским вечеринкам, балам и раутам. Все-таки я был весьма уважаемым господином. И моя должность не располагала к пустому времяпровождению. Я довольно много занимался подготовкой к занятиям и составлением учебных планов. Одновременно с этим я писал одну научную работу. Но, даже при всей этой занятости, я позволял себе пару раз в неделю навещать несколько весьма приличных семейств, где томились потенциальные невесты.

Знаете, когда мужчина не женат, то в свете найдется множество кумушек, которые будут регулярно мыть ему кости, если он будет слишком явно избегать дамского общества. Уж они-то непременно нареку тебя сычом, скаредом, женоненавистником, или еще хуже – посчитают тебя приверженцем однополой любви. Словом, дабы избежать всех этих нареканий, я тщательно делал вид, что нахожусь в активном поиске будущей жены. Но при всём этом, к своему огромному удовлетворению, я чувствовал себя в том весьма выгодном общественном и имущественном положении, когда мужчина имеет право выбирать. Причем, выбор этот был весьма тщательным. Я вел себя на рынке невест, словно капризный маленький дворянчик в магазине дорогих игрушек. Я торговался над каждой мелочью, и это доставляло мне неописуемое наслаждение.

Итак, вернемся к Елене. Как не вспомнить гениального ловеласа и по совместительству великого поэта всея Руси: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей…»

И эта древняя как мир наука внезапно сработала на несчастной Захаревской. Моя непринужденная, легкая и слишком необязательная манера общения, вместо охлаждения, вызвала в ней глубокую любовь ко мне и совсем нешуточную страсть. Представьте себе, господа, эта самая Елена опустилась до того, что начала писать мне письма. Она посылала мне их с горничной. Сначала это были легкие записки, в которых она укоряла меня в необязательности. Иногда шутила и пыталась казаться ненавязчивой. Но потом письма стали длиннее. И в них, к моему ужасу, она пыталась излить мне свою душу. Пошли и явные намеки на то, что она жестоко влюблена в меня. Да, господа, новоявленная Татьяна Ларина писала Онегину письмо. Только в нашем случае это было не единственное письмо. Писем было слишком много. Она просто-таки закидала меня своими длинными и душещипательными эпистолами. Дошло до того, что я перестал их читать и, сразу же после получения, комкал и отправлял в корзину. Забыл сказать, что к этому времени я и вовсе перестал бывать у Захаревских. Теперь я попросту презирал Елену не только за ее возраст, но и за неподобающую девице слабость. За её неприличное, как мне казалось, поведение. За её такое некрасивое и окончательное падение в моих глазах.

Её отцу, видимо, стало вполне очевидным душевное состояние дочери, и он решил нанести мне свой визит. Надобно сказать, что он пару раз пытался найти меня дома, но не застал – я был в деловых поездках. Тогда он разыскал меня прямо на службе. Мой помощник доложил однажды о его визите. Когда Антон Петрович зашел ко мне в кабинет и увидел меня в мундире при эполетах и в строгой обстановке кадетского училища, он сильно оробел. Руки у старика затряслись. И он, присев на диван, отчего-то разрыдался. Я принес ему стакан воды и с участливым видом спросил о предмете его печали. Захаревский не стал запираться и выложил мне всё начистоту:

– Моя дочь слишком страдает, – признался он.

– Помилуйте, а что с ней произошло?

– Ах, Родион Николаевич, вы будто и не знаете.

– Ровным счетом не понимаю, о чём это вы.

Он трубно высморкался в свой платок и, отпив из стакана воды, продолжил.

– Вы часто бывали у нас. Мы считали вас за жениха нашей Леночки. Мы отказали от дома многим её кавалерам. И что теперь?

– А что теперь? – механически повторил я.

– Леночка теперь опозорена.

– Вот как? Но простите… – я поднялся во весь рост и, заложив руку за борт мундира, менторским тоном продолжил: – Простите, очевидно, мне не стоило и вовсе бывать у вас дома. Дело в том, что ваше доброе расположение и гостеприимство я принял за чистую монету. И старался платить вам тем же.

– Родион Николаевич, побойтесь бога, наше с супругой расположение к вам и было всегда самым искренним. Но и вы нас поймите, мы имеем дочь на выданье. И всякий визит молодого человека и его ухаживания мы воспринимаем лишь как знак будущей надежды на замужество.

– Мне очень жаль, что мои чисто дружеские визиты в вашу семью вы восприняли как нечто большее, чем просто уважение.

– А как я должен был расценить ваши визиты, если Леночка… – но он поперхнулся и не договорил.

– Я несколько озадачен вашим предположением, Антон Петрович, – медленно и с достоинством произнес я. – Если бы я предполагал, что вы считаете меня женихом, я бы тотчас прекратил свои визиты.

– Помилуйте, а кем я должен был вас представлять?

– Просто другом семьи.

– Вот как?!

– Да…

– А как же Елена Антоновна? Зачем вы дали ей надежду и тем самым скомпрометировали её в свете?

– Бог с вами, Антон Петрович, у меня и мыслей не было о компрометации вашей дочери. По-правде, говоря, – я сделал вид, что смутился. – Я не считал вашу дочь девицей на выданье.

– Как так не считали? – Захаревский покраснел, словно рак.

Мне казалось, что старика сейчас хватит удар. Он выпучил глазки и смотрел на меня с нескрываемой ненавистью. Но я, чувствуя весь стыд собственных поступков, тем не менее, продолжил в весьма холодной и убедительной манере. Я отсчитывал старика так, словно передо мною стоял провинившийся кадет, а не почтенный и пожилой доктор.

– Я не считал Елену Антоновну девицей на выданье по причине ее немолодого возраста. По моим прикидкам, – невозмутимо продолжал я, – невеста должна быть намного моложе двадцати лет. При всём уважении к вашему почтенному семейству, я не смог бы считать Елену Антоновну своей потенциальной супругой. Я полагаю жениться на юной и непорочной особе.

– Да, как вы смеете?! – захрипел он. – Моя Леночка записная красавица и считается первой девушкой на многих балах. И она до сих пор непорочна!

– Что правда, то правда, Елена Антоновна необыкновенно хороша собой. Но, увы, ее время давно упущено. Разумеется, она еще может составить счастье какого-нибудь вдовца или человека без претензий, который бы в силу имущественных причин согласился на подобный брак. Но для меня, человека с положением и состоянием, ее кандидатура не может быть даже рассмотрена. Она, увы, является в моем понимании «старой девой», – безжалостно продолжал я.

– Позвольте, но зачем же вы дарили ей букеты цветов и шоколад? Зачем водили ее в театр? Разве это не говорило о ваших намерениях?

– Ах, милый мой, Антон Петрович, мы с вами дожили до таких циничных времен, когда обычные добрые поступки расцениваются людьми и обществом, как некие обязывающие к чему-то знаки или двусмысленные жесты. А я лишь проявлял к вашей дочери своё дружеское расположение. И не более.

– Дружеское расположение? – прошептал он побелевшими губами.

– Конечно, – важно произнес я. – Разве я хоть раз упомянул о помолвке или о том, что намерен на ней жениться? Полагаю, что ваш ответ будет отрицательным. Я не давал Елене Антоновне ровно никаких намеков. Я и не посмел бы так глупо и бессердечно обнадежить такую почтенную даму.

Захаревский встал со стула и, пошатываясь, вышел вон. Перед уходом он обернулся и, покачав головой, произнес:

– Будь я моложе, я вызвал бы вас на дуэль и с наслаждением выпустил бы пулю в ваш высокий медный лоб. А так я лишь смею надеяться, что само провидение когда-нибудь накажет вас сполна.

Засим он удалился. Если вы полагаете, господа, что я расстроился от его слов, то будете неправы. Вместо угрызений совести, я испытывал какие-то титанические приступы наслаждения от унижения этого человека и его дочери. Я ходил и с упоением купался в собственной желчи, ведя диалоги с самим собою. Я повторял про себя нечто вроде:

«Вызвал бы он меня на дуэль, старый идиот. Лучше бы следил за собственной дочерью, чтобы она не забрасывала неженатых мужчин своими слезливыми письмами. А будь ты не таким напыщенным болваном, так выдал бы свою дочурку сразу, как ей едва исполнилось пятнадцать. Тогда бы ни один критик не посмел и рта раскрыть и назвать твою обожаемую Леночку «залежалым товаром» или «старой девой». Сам виноват и сваливает с больной головы на здоровую. Обрадовались они – нашли себе нового дурачка. Как же! Женюсь я на вашей престарелой дочурке. Держите карман пошире…»

– А что Захаревская? Быстро остыла к тебе? Наверное, папенька образумил наконец-то её?

– Если бы! – выпалил Травин. – Это был еще не конец истории.

«… После визита Захаревского я еще какое-то время находился в дурном расположении духа. И постарался с головой уйти в работу. Прошел месяц, и я, казалось, позабыл обо всей этой неприятной истории. Один мой приятель и по совместительству преподаватель математики, некто Грачев Иван Ильич, пригласил меня как-то в своё фамильное имение, расположенное на реке, в довольно уютном местечке.

На дворе стоял жаркий июль – самая макушка лета. Уроков у меня не было, по причине летних вакаций. Почти всех кадетов распустили по домам, за исключением нескольких сирот, которые проводили каникулы в стенах кадетского интерната. Выпускные экзамены были давно позади. Я провел ряд важных совещаний и подготовил для губернской коллегии и отдела образования планы на новый учебный год. Выслушал отчеты своих преподавателей. Поучаствовал в аттестационной комиссии. Сделал распоряжения относительно ремонта. Словом, как и обычно, перед поездкой в имение моего приятеля, я провел все дни в своих привычных летних хлопотах. Единственным незавершенным делом оставался мой научный труд по лингвистике. Помимо этого мне предстояло написать лекции по новому курсу грамматики у младших классов. Набрав с собой полный саквояж тетрадей и учебников, я отправился вместе с приятелем в его имение.

Надобно, господа, сказать теперь несколько слов о Грачеве. Иван Ильич был младше меня на три года. Он имел в училище репутацию отличного преподавателя. Предмет свой знал и любил, а равно старался привить интерес к математике и у своих учеников. Так уж вышло, что с первых же лет моей работы в качестве директора, Грачев был моим помощником во многих делах. Совсем по-приятельски он рассказывал мне о местном педсоставе, давая шутливые характеристики каждому преподавателю. Словом, в первые годы он сильно помогал мне освоиться в незнакомой обстановке. И часто откровенно подбадривал меня, когда я смущался на новой должности. Совсем незаметно мы сблизились с ним настолько, что стали почти друзьями. Грачев довольно часто бывал у меня в гостях. Мы вместе чаевничали долгими зимними вечерами. Иногда играли в карты и пили бургундское и портвейн. А после имели долгие беседы о всякой чепухе. Конечно, как водится, мы разговаривали о политике, о войне, о законах и налогах, об образовании. А иногда наши вольные беседы касались философских тем. И хоть призвания наши были диаметрально противоположными, ибо один из нас был приверженцем точных наук, а другой – гуманитарных, все равно у нас с Грачевым было много общих тем. Зачастую наши вольные и смешливые беседы касались обсуждения знакомых. И женщин в том числе. Но о женщинах мой приятель разговаривал крайне неохотно, каждый раз переводя беседу на какую-нибудь иную тему.

Грачев был холост и, кажется, даже не помышлял о скорой женитьбе. Как я понял, у него даже не было никого на примете, и ни одна из дам не успела покорить его страстное сердце.

Несколько слов о его внешности. Иван Ильич был строен и высок. Фигуру имел сухощавую, но с развитыми плечами. И если бы не небольшая сутулость, его сложение можно было бы назвать почти идеальным. В молодости он занимался атлетикой и поднимал пудовую гирю. А так же не чурался долгих пеших прогулок. Зимой любил кататься на широких деревянных лыжах. Словом, Иван Грачев был физически развитым молодым мужчиной, весьма приятной наружности. Волосы его были темны, почти черны. Цвет лица немного смуглый. Карие глаза смотрели на собеседника чуть смешливо и проникновенно. Острая бородка завершала сей прекрасный мужской образ. Одевался Грачев всегда аккуратно. Вне училища он умудрялся носить дорогие фраки и прекрасно пошитые сюртуки. Иван Ильич нравился многим дамам, но это обстоятельство, казалось, ему было совсем безразлично.

В тот день, ближе к вечеру, мы добрались до фамильного поместья Грачевых. На небольшом пригорке у Грачевых располагался довольно милый каменный двухэтажный дом с мезонином и роскошной верандой, увитой диким виноградом.

Иван с великим радушием и необыкновенным гостеприимством предоставил мне чуть ли не самую лучшую в его поместье комнату. Комната казалась огромной и выходила окнами на чудесный сад, полный яблонь и клумб с летними мальвами, георгинами и пионами. Были там и другие цветы. Их упоительный аромат всякий раз врывался в раскрытые окна моей комнаты и будоражил мою кровь. В комнате стояла широкая кровать с удобной периной и несколькими подушками. Рядом с кроватью располагался прекрасный комод с зеркалом, книжный шкаф, шкаф для одежды и большой письменный стол. Все, что нужно было для моих занятий. Даже в самые жаркие дни моя комната сохраняла приятную прохладу и я, бывало, падал на чистые простыни моей необъятной кровати и забывался таким сладостным сном, какого никогда не знал в суетливом городе.

Словом, очутившись в имении Грачева, я был несказанно рад тому, что согласился приехать в это милое сельское гнездышко. Ох, если бы в тот момент я мог догадываться о том, какие еще сюрпризы поджидают меня в гостеприимном имении моего приятеля!

А дело было вот в чем. Как только я умылся с дороги и переоделся в летнюю парусиновую пару и английскую соломенную шляпу, ко мне в комнату постучался Грачев и пригласил меня к ужину. Вместе с Иваном мы вышли в длинный коридор его дома. Иван собирался перед ужином показать мне свою библиотеку и небольшую коллекцию картин. Как только двери моей комнаты остались позади, в начале коридора показалось что-то пестрое и шумное. Это было какое-то яркое пятно или шар, который катился по коридору прямо на нас с Грачевым и издавал детские крики. Вечернее солнце, освещающее коридорный проем, светило так, что в первый момент я плохо разобрал образ того, что надвигалось на нас и с Иваном. И только мгновение спустя, я увидел, что по коридору навстречу нам несется девочка. Совсем юная девица. На вид ей было не больше четырнадцати лет. Позднее я узнал, что ей скоро должно исполниться пятнадцать.

Девочка подлетела к Ивану и повисла у него на руках. Всё это произошло столь стремительно, что я в первый момент потерял дар речи. Её существо было пронизано таким ярким светом, что у меня от изумления закружилась голова.

– Дядя Ванечка приехал! – радостно кричала девица, ничуть не беспокоясь о том, какое впечатление она произведет на меня, совсем постороннего человека. – Я так тебя ждала! Ждала и ждала. Я всё сидела возле окна и смотрела на дорогу. А Розалия Францевна меня ругала, – скороговоркой трещала она и прыгала возле Ивана.

– Обожди, егоза, – смеясь, отстранялся от девочки Грачев. – Успокойся, я приехал.

– Ты теперь долго не уедешь? – не унималась она.

– Долго. До самой осени.

– Ура!

– Маша, уймись, – вновь смеялся Грачев, нежно целуя ее чистую русую макушку. – Обожди, я тебя познакомлю с Родионом Николаевичем.

И только тут девица впервые посмотрела в мою сторону. Первое, что я увидел, была пара огромных шоколадных глазищ, наполненных искрами неподдельной радости. Потом мой рассеянный взор успел охватить нежный овал почти детских щек, пухлые и сочные губы, из-за которых виднелась полоска белоснежных зубов, темные бровки на чистом лбу, и маленький, но прямой носик. А далее я увидел тонкую и длинную девичью шейку и начало маленьких грудей, прикрытое немыслимыми белыми кружевами – кипельно белыми кружевами, переходящими в клетчатую синюю шотландку. Я точно помню, что подобные ткани у нас называют «шотландками».

А еще были дерзкие локоны, которые скакали по ее молочным плечам всякий раз, когда она двигалась. А двигалась она постоянно. Она не сидела на месте ни минуты. Это был комок солнечной энергии. Нет, пожалуй, даже не так. Это существо являло собой сгусток какой-то неземной энергии. Казалось, что от нее идёт светлое сияние. А еще, как я понял позднее, от девицы струится невероятный аромат. Нет, от нее вовсе не пахло никакими духами, помадой или пудрами. От неё пахло невероятной свежестью. Так пахнут первоцветы в весеннем лесу. Так пахнет чистый снег. Так пахнет утренняя роса. Но иногда к этой чистоте добавлялись нотки какао, молока, печенья или ванильного мороженого.

Как вы поняли, друзья, я влюбился в эту девочку с первой же минуты. Сразу, как только её увидел. Более того, мне тут же показалось, что я знал это совершенство уже долгие годы. А может, и ни одну жизнь.

Её звали Машенькой…

Когда я перестал оторопело глазеть на это чудо, то услышал возле своего уха голос Ивана:

– Познакомьтесь, Родин Николаевич, эту барышню зовут Машенькой. Она моя племянница. Прошу вас любить и жаловать.

Девица сделала мне книксен и, радостно лопоча, ускакала в свою комнату. Вслед за ней туда отправилась пожилая женщина. Это была гувернантка Розалия Францевна, обрусевшая немка. Она всюду ходила за Машенькой и преподавала ей немецкий и французские языки. В остальное время племянница Грачева посещала городскую гимназию. В следующем году она заканчивала учёбу. И дядя подумывал отправить Машу учиться дальше, в Институт Благородных девиц.

Я настолько был ошарашен внешностью и самим явлением Маши Грачевой, что почти не слышал того, о чём по дороге в столовую мне рассказывал Иван Ильич. Когда мы присели за столом в ожидании ужина, Иван бегло рассказал мне о собственной племяннице. Он поведал о том, что ее родители умерли от холеры, когда Маше было всего восемь. Сначала девочка воспитывалась у пожилой родственницы, но та не смогла дать ребенку должного воспитания и содержания. Когда Иван устроился работать учителем математики, он забрал Машу к себе. С тех пор летом она жила в его имении, а зимой, весной и осенью училась в гимназии и жила в интернате, устроенном для сирот и иногородних. Зато сколько было радости, когда девочка приезжала к дяде на летние вакации. Каждый день она носилась по саду и ходила на купальню вместе с гувернанткой. Хотя, как позже признался Иван, гувернантку девочка не любила и часто, тяготясь ее присутствием, не слушалась ее и откровенно игнорировала ее нравоучения.

– Я, порой, не знаю, как мне сладить с этим бесенком, – признался Иван, разведя в стороны руки. – На Машу вечно жалуются воспитатели и учителя в гимназии. Она часто ленится и не учит уроки. Хотя, далеко не глупа, и схватывает многие науки просто на лету. Но ленива. Любит читать любовные романы. Может просидеть за книжками сутками. А потом подорваться и бегать, словно угорелая, до самой темноты и комариных укусов.

Я слушал Грачева и с важным видом директора кадетского училища кивал ему в ответ. У меня был образ человека, который проявляет заботу о детях лишь как беспристрастный педагог и наставник. Не более. Я изрекал умные фразы, а сам с первых минут был охвачен таким безудержным вожделением, от которого можно заживо сгореть, словно на адском костре.

– Вы правы, Иван Ильич, – глубокомысленно изрекал я. – Дети в этом возрасте бывают очень подвижны. Им хочется шалить и больше гулять на свежем воздухе. Оно и справедливо, ибо детская физиология нуждается…

Я говорил много умных, но весьма пустых фраз, а сам всё время вспоминал нежное тело Машеньки. За то короткое время, пока она стояла предо мною в коридоре, я успел бегло рассмотреть ее лицо и фигуру. Она была среднего роста, стройная, но не худенькая. Я успел заметить, что под летним платьем, пошитым из клетчатой бело-синей шотландки, у нее отсутствовал корсет. И маленькие, едва развитые груди, проступали сквозь ткань двумя пухлыми бугорками, увенчанными расплывчатыми девичьими сосками. Очевидно, что на жаре эти самые соски делались почти плоскими, а в холоде торчали, словно маленькие ранетки. Я мысленно уже раздевал юную племянницу моего приятеля, представляя в деталях её нежный девичий образ.

Пока мы с Иваном болтали о пустяках, нам к ужину подали горячий румяный пирог с рыбой, несколько мясных закусок и жареную телятину. На столе стояли бутылки вина и прохладный арбузно-ягодный крюшон. К началу трапезы к нам присоединилась и сама Машенька. Она была чисто умыта и причесана. От этого ее вид теперь казался более строгим. За столом она сидела молча, изредка поглядывая то на дядю, то на меня. Её хитрющие глаза то и дело прятали усмешку. Чему она улыбалась – бог её знает. Ела Машенька много и с большим аппетитом. Она была еще в том возрасте, когда девице можно не переживать о фигуре. Я невольно любовался каждым ее жестом, пристально рассматривая ее руки, плечи, шею и лицо. Я с ужасом понимал, что влюбился в эту юную красавицу. Теперь кроме неё, я не мог ни о ком более думать.

В этот вечер Маша, по настоянию Ивана Ильича, села за фортепьяно и немного поиграла для нас. Это был какой-то польский вальс. Играла она плохо, за что ее пожурил Грачев:

– Мари, ты совсем разучилась музицировать. За весь месяц ты ни разу не садилась за инструмент. Я приглашу на днях учителя музыки.

– Не надо, дядя, – глаза девочки светились лукавым светом. – Я без учителя стану заниматься.

– Не верю ни одному твоему слову, – отвечал дядя. – Ты и в прошлый раз уговорила меня, не приглашать учителя музыки. А что в итоге? Ты ни разу не села за фортепьяно.

– Нет, не приглашай к нам противного Карла Оттовича, – канючила Маша. – Я не хочу с ним заниматься.

– Правильно, не хочешь. Потому что он строг. А ты не привыкла трудиться.

– Привыкла. Я буду только с тобой заниматься, – буркнула она и рассмеялась.

– Со мной не получится.

– Ну, почему?

– Ты же знаешь, что мне некогда.

– Тебе всегда некогда, – обиженно парировала она.

В тот вечер мы с Иваном еще прогулялись по его имению, и вышли к реке. Я совсем не помню названия этой речки, но здесь были хорошие берега, удобные для отдыха, и чистое песчаное дно. Иван показал мне и их купальню и пригласил меня поплавать с ним завтра, сразу после обеда.

Как и всегда, мы вели с ним долгие беседы обо всем на свете. Я старался отвечать собеседнику на его вопросы и делал вид, что все обсуждаемые темы мне очень интересны, но вся эта комедия стоила мне огромного труда, ибо мысли мои были слишком далеки от всех этих тем. Пару раз я даже не к месту кивнул и ответил что-то невпопад. Грачев рассмеялся и предложил пойти спать. На этом мы и расстались.

Надо ли говорить о том, что заснул я далеко за полночь, охваченный греховными мыслями об образе юной нимфы.

Наутро следующего дня, сразу после завтрака, на котором отсутствовала милая племянница Грачева, я решил сначала прогуляться по усадьбе, а после сесть за свои научные труды. Кстати, на завтрак подавали отличное свежее масло, горячий хлеб, овсяную кашу и кофе с молоком. Надобно сказать, что повар у Грачевых был отменный.

Как я уже сказал, Машенька на завтраке отсутствовала. А Иван Ильич объяснил это тем, что его несносная племянница любит до утра читать романы, а после спит до обеда. Но это так, к слову. После завтрака Иван уехал по каким-то хозяйственным делам, а я обошел утренний сад и полюбовался яркими цветами, покрытыми обильной росой. День обещался быть жарким, и я решил, что пока не наступил сильный зной, пойти к себе в комнату и хоть немного поработать. Когда я шел по коридору, то проходя мимо комнаты Машеньки, я увидел, что ее дверь была закрыта неплотно. Затаив дыхание, я огляделся по сторонам. Не дай бог, чтобы меня заметила ее воспитательница. Но, к моей удаче, вокруг не было ни души, и я совсем чуть-чуть приоткрыл дверь. И что же я увидел? Машенька сидела на стуле, чуть растрепанная ото сна, и задумчиво расчесывала распущенные волосы. На ней был надет шелковый милый халатик, а под ним была видна очень тонкая батистовая сорочка. Но, главным было не это. Девочка села так, что ворот халата сполз с ее плеча, обнажив полностью одну из маленьких грудей. О, мне хватило лишь нескольких мгновений, чтобы рассмотреть совершенную по форме грудь этой юной прелестницы. Она напоминала мне половинку маленького садового яблока. Машенькина кожа сияла ослепительной белизной. На ней не было ни единого пятнышка или прыщика. Всюду идеальный и ровный тон, почти божественный тон юной нимфы. Её кожа походила на кожу античных красавиц с полотен Энгра. А сосок торчал, словно нераскрытый бутон розовой фиалки.

У этой юной прелестницы была поистине божественная грудь – маленькая и нежная. Я. признаться, господа, не являюсь аматером большой женской груди. Возможно, я слишком искушен, но большие груди для меня – это признак женской беспородности, почти плебейства…»

– Ну, Родион Николаевич, тут, как говорится, на вкус и цвет – товарища не сыщешь, – весело отозвался Махнев.

– Да, да, Владимир Иванович, вы несомненно правы, – смущенно пробормотал Травин. Эта моя вечная страсть к ученицам и нимфеткам никогда не доводила меня до добра.

– А мне нравится, когда у бабы хорошая грудь, – встрял Булкин. – Я человек простой. И мне чем больше тут, тем лучше. Чтобы, как говорится, было за что подержаться.

– Я помню, как со мной на курсе учился некто Платонов, славный был малый, так вот он утверждал, что у простого люда, в силу сложности существования, всегда присутствует тяга к полноте и пышным женщинам, чего не скажешь об зажравшихся аристократах, – рассмеялся Махнев.

– Это как же понимать? – хмыкнул Булкин.

– Ну, этот мой студенческий приятель утверждал, что чем больше в человеке породы и знатного происхождения, тем более он сыт и ему нравятся исключительно субтильные барышни. Худенькие аристократки. Те же, кто проще по происхождению, чаще предпочитают дам со сдобными формами – широкими бедрами и большими бюстами.

– Да, ну, – обиженно засопел Булкин.

– Да, не сердись ты, Макарушка, это же всё не более чем глупая теория.

– И все же ваш Платонов в чём-то прав, – пробормотал Травин.

– Продолжайте же, Родион Николаевич.

«… Мне хватило и пары минут, чтобы рассмотреть прелестную девичью шейку и одну из оголившихся грудей. Затем я тихо претворил дверь и ушел к себе в комнату. Там, вместо стола с тетрадями, я ухнулся в прохладную перину и провалялся на ней почти до самого полудня. Эта кареглазая нимфетка навсегда поселилась в моей голове, заодно пленив и мою душу. Я не замечал, как тянулось время. Я только думал и думал о близости с юной Мари. Именно тогда впервые в мою голову пришла вполне себе ясная и твердая мысль о том, что только эта девушка и должна стать моей будущей женой. Но как мне было возможно всё это осуществить? Если я сделаю предложение руки и сердца, то не факт, что её дядя согласится на этот брак. Он считает Мари слишком юной, еще девочкой. Он упоминал и о том, что собирался давать ей образование и далее. Возможно, что замужество вовсе не входило в их планы. Как тогда быть?

Что касается самой Мари, то я не был уверен в том, что эта девочка способна полюбить меня. Мне казалось, что она вовсе не смотрела в мою сторону. Её взгляд чаще всего был направлен лишь в сторону Ивана Ильича. Оно и понятно – он заменил ей родителей. Она не просто с любовью смотрела на своего дядю, ее взор горел восхищением и обожанием. За то короткое время, что я провел у них в усадьбе, я ни разу на себе не почувствовал её женского интереса, направленного в мою сторону. За исключением лишь нескольких, скорее любопытствующих взглядов, в которых таились безразличие и холод. Поверьте, я чувствовал то, о чём сейчас говорю. Девочка встретила меня полным равнодушием. И я знал это. На что мне было надеяться? Влюбить эту нимфетку в себе? Но как?

Хотя, с другой стороны, во мне просыпались признаки восточного сатрапа. Я садился на кровати. А после решительно вставал и начинал расхаживать по комнате:

«Ничего, выйдет за меня замуж, тогда и полюбит. Разве кто-то спрашивает юных девиц? Их ставят перед фактом. А я для неё вполне себе хорошая партия. Я окружу Мари заботой, дам ей приличное содержание и довершу ее образование…»

Чем больше я рассуждал подобным образом, тем сильнее меня охватывало горячее волнение. Мне хотелось, как можно скорее объясниться с Грачевым и сразу же повести Машеньку под венец. В эти минуты я вовсе забывал обо всех своих прежних знакомствах. Все женщины на ее фоне казались мне какой-то безличной серой массой. Весь свет не значил теперь ровным счетом ничего на фоне ее светлого образа.

Боже, думал я, ну, что за девочка! Боже, как она хороша. И эти огромные глаза, и нежные щечки. А как красиво она смеётся. Во время смеха на ее лице появлялись такие милые ямочки, а упругие щечки розовели. Она красиво зевала, красиво ела. Всё, что она делала, было исполнено таким очарованием, какого я дотоле не знал в своей жизни.

Когда я случайно вспомнил о Елене, то даже вздрогнул от омерзения. Я, фыркнув, громко рассмеялся от нелепости моих долгих визитов в это тухлое семейство Захаревских. На фоне моей юной и прекрасной нимфы Елена Антоновна казалась мне настолько жалкой и смешной, что от негодования к моему горлу подкатывалась тошнота.

Ближе к обеду я вышел из дома и брел по поместью Грачевых туда, куда глядели мои глаза. А глаза мои невольно искали Машеньку. Я даже позабыл, что вчера еще обещался после пойти с Грачевым на купальню. Я думал только о том, когда же купается Мари. Когда я подошел к реке, то услышал возле нее девичий смех и монотонный говор старой немки. Воспитательница строгим голосом отчитывала Машу по-немецки. Та ей что-то возражала по-русски. Я не пошел по прямой дороге к спуску, ведущему к купальне, а свернул в березовую рощу и обошел купальню справа. Здесь я увидел небольшую скамейку, спрятанную в тени кустов сирени. Здесь было совсем не жарко. Скамья полностью утопала в зелени, и, очевидно, со стороны купальни не было видно того, сидит ли на ней кто-то. Этим я и воспользовался. Я ловко присел на скамью и раздвинул руками заросли. К счастью, мне открылся прекрасный обзор. Я видел, что чопорная немка стояла на деревянных сходнях, прямо возле воды. А в реке, брызгаясь и хохоча, плавала Грачевская наяда.

Немка монотонно отчитывала Машу. Я плохо знаю немецкий, тем паче мне трудно было разобрать всё то, о чём пыталась вещать Маше ее строгая гувернантка. Судя по всему, она читала девочке какую-то мораль. Но Маша почти не слушала ее, а только хохотала, молотя по воде стройными ногами и вызывая целый веер брызг. А я всё сидел и, затаив дыхание, ждал того момента, когда моя красавица выйдет из реки на берег. Я ожидал явление Афродиты из пенной пучины. И оно состоялось, господа. Машенька подплыла к ступеням, ухватилась руками за перила и поднялась на деревянную площадку, огороженную резным заборчиком. Несмотря на этот заборчик, мне отлично виделась вся ее стройная фигурка, облепленная мокрой сорочкой. Немка подошла к ней и протянула широкое полотенце. Женщина произнесла какие-то слова, на которые Маша вновь отреагировала смехом. Гувернантка нервно оглянулась по сторонам и, раскинув руки, попыталась прикрыть свою воспитанницу полотенцем от случайных взглядов. Но, похоже, что в этот час в усадьбе никого не было, не считая меня. А я спрятался так, что меня вряд ли мог кто-то обнаружить.

Непослушная Маша даже не попыталась прикрыться. Напротив, она отошла в сторону и медленно стянула с себя мокрую рубаху. Перед моими глазами мелькнули ее гибкие тонкие руки, обнажились упругие маленькие груди, чуть выпуклый девичий живот, под которым так явственно, отливая синевой, темнел черный треугольник лобка. Я даже изумился его черноте, ибо на голове у девочки волосы были намного светлее. Я не смог оторвать глаз от этой жгучей и притягательной темноты. На фоне ее белоснежной кожи он был настолько ярок, что я чуть не задохнулся от восторга. И этот нежный переход – чуть припухшей полоски внизу живота. Боже, а эта девочка была не столь уж девочка. Она уже вполне созрела, с радостью думал я. Словом, эта нимфетка была подобно распустившемуся бутону самого прекрасного, нежного, напоенного влагой цветка. Это был самый пик формы, и рассвет ее женского начала. Самая заря ее ранней зрелости. Именно в такой полураспустившейся чистоте, в самой ее начальной ипостаси, и должна быть настоящая невеста. Я подумал о том, что если ей исполниться шестнадцать или семнадцать, она будет уже не столь хороша для того, чтобы сорвать печать с ее красоты и лишить ее девственности.

Я понимаю, что мои рассуждения могут показаться кому-то настолько утончённо гурманскими, что вся моя философия вполне себе тянет на стойкую паранойю. Но, простите меня, господа, я не умею лукавить. Я слишком уважаю вас, чтобы говорить вам неправду или каким-то образом лицемерить. Мне нечего стесняться – я такой, каким меня создал Творец. И я не столь уж был далек в своих рассуждениях от философии самой природы. Для любви всегда предпочтительнее женская молодость. И только молодость. Даже незрелость…

И если бы в тот момент меня хоть кто-то спросил о том, буду ли я любить эту девицу тогда, когда ей исполнится двадцать, а потом и тридцать лет, то я бы оскорбился от самого вопроса. Моей нимфе должно быть всегда не более пятнадцати, шестнадцати лет.

К обеду вернулся Грачев. Машенька тоже присутствовала на нашей совместной трапезе. Теперь ее волосы были заплетены в две строгие косы. Одета она была в милое розовое, чуть шуршащее платье. Это платье напоминало мне цветок раскрытого пиона, внутри которого белело её молочное тело.

Было видно, что Маше доставляет большое удовольствие, красиво и разнообразно одеваться. Я любовался ее чистым и чуть прохладным после купания лицом. От этого ее глаза казались промытыми, а длинные реснички чуть влажными. Правда, вместе с собой в столовую она приволокла большую фарфоровую куклу Брю и усадила ее на свободный стул. Да и весь ее нынешний вид – косы, прямой пробор, розовое, чуть короче обычного платье – всё вместе делало ее вновь похожей на маленькую девочку.

– Видите, – с усмешкой шепнул мне Грачев. – Куклу принесла. Она еще, в сущности, большой ребенок. Если бы вы побывали в ее комнате, то увидели у нее целый угол, заваленный игрушками. Там есть маленький кукольный диванчик и пара скамеек. На них в рядок сидят все её куклы и мишки. В детстве я покупал ей много игрушек. Ей бы о женихах думать, а она порой часами куклам волосы расчесывает.

При упоминании о женихах, я весь невольно сжался.

На обед подавали куриный суп с клецками, пирожки с зеленым луком, жареную индейку и сладкий вишневый пудинг. Маша вновь ела с большим аппетитом. На что ей даже попенял Иван Ильич.

– Маша, откажись от сладкого. Если ты будешь настолько не сдерживать себя, то нам придется перешивать все твои наряды, – с улыбкой сообщил он.

Маша слегка оконфузилась и немного отставила от себя тарелку с недоеденным сладким пудингом.

– А нам итак придется перешивать все мои наряды, – сообщила она.

– Это почему?

– А потому что я выросла. Вчера меня Розалия замерила возле косяка. Я вытянулась на два дюйма.

– О-хо-хо, – покачал головою дядя. – Долго ли ты будешь еще расти?

В ответ Маша пожала плечами. Её взор был направлен на тарелку недоеденного пудинга. Внезапно она улыбнулась и решительным движением подтянула тарелку к себе. Ничуть не смущаясь нашими с Грачевым восхищенными взглядами и, прихлебывая из чашки ягодный кисель, Мария уплела весь пудинг. А после взяла за руку куклу и ушла в свою комнату.

Стоить ли говорить, что вместо послеобеденного сна, перед моим мысленным взором маячили куклы Брю и иссиня черный, выпуклый лобок этой несносной девицы. Стыдно сказать, господа, я подумывал даже о своей поездке в аптеку. Я желал купить там брому и валерианы. Да, мне нужна была унция брома, ибо мой член стоял в штанах так, что я просто не знал уже, чем его можно унять.

Я облегчал свое состояние по три раза за сутки. Но это плохо помогало.

Несколько дней прошли для меня всё в том же немыслимом угаре. Везде и всюду я, словно коршун, незаметно следовал за девочкой. Однажды она, кажется, заметила мое присутствие. И даже попыталась со мной заговорить. Мы разговаривали с ней о ежах, змеях и птицах. Маша слушала меня внимательно, а когда вернулся дядя, с радостью сообщила ему, что Родион Николаевич знает много интересного из курса биологии. И даже показал некоторые виды птиц. Еще она добавила, что очень рада, что дядя привез в имение такого интересного собеседника. Она даже назвала меня «душкой». Об этом мне рассказал Грачев, пересыпая свой рассказ остротами и добрыми шутками. Стоит ли говорить о том, что сам «душка» был на седьмом небе от счастья. И завтра же готов был поймать для Мари с десяток ежей и дюжину ужей. И только Иван Ильич остудил меня в моих зоологических порывах, сказав, что ни за что не потерпит в доме никакой живности.

Как вы уже догадались, господа, за всё это время я не написал ни единой строчки для своей научной статьи и не составил ни одного урока. Я вообще не мог ничем заниматься. Я, словно умалишенный, всё время думал только о ней.

Однажды случилось нечто необычное, что в принципе должно было хоть немного насторожить меня или заставить задуматься. Но, я отмахнулся от тяжких мыслей, связанных с этим эпизодом.

Накануне весь день стояла сильная духота, на небе собирались тяжелые тучи. Но до самой ночи так и не было дождя. Гроза началась лишь в полночь. Мне плохо спалось, и я услышал, как от порыва сильного ветра в зале с грохотом распахнулась фрамуга. Я зажег свечу и, накинув халат, вышел в коридор, чтобы пройти в зал и закрыть от грозы окна. Когда я проходил мимо Машиной комнаты, дверь отворилась, и из нее вышел Иван Ильич, собственной персоной. На его широкие плечи был небрежно накинут шелковый халат, а под ним виднелась загорелая и волосатая обнаженная грудь. Под халатом не было даже рубашки. Увидев среди ночи меня, он отчего-то сначала сильно смутился и крепче запахнул полы халата. В тот самый момент, как он выходил из Машиной комнаты, мне на одно лишь мгновение показалось, что я увидел силуэт обнаженной девочки. В темноте мне даже почудилось, что перед глазами вновь мелькнул черный как смоль, мысок ее прекрасного лобка. Но, спустя мгновение, я почти был уверен, что ночь явила мне не обнаженную Машу, а лишь ее смутный призрак, сотканный из зыбких теней. А сам Иван Ильич, решительно пройдя вперед по коридору, обернулся ко мне и с улыбкой пояснил, что его племянница жутко боится грозы, и что ему пришлось зайти к ней и немного успокоить девочку.

– Она еще сущий ребенок, – вздохнул он. – Иногда мне приходится быть ей за отца и мать.

Конечно, я тут же поверил ему, ибо он говорил так спокойно и убедительно. Но, где-то в глубине меня, копался маленький червячок легкого сомнения, о котором я, правда, позабыл уже к рассвету.

Я провел в имении Грачевых почти две недели. Стоит ли говорить о том, что за все это время я редко углублялся в свою работу. Мне никак не удавалось хоть чуточку сосредоточиться над своими научными изысканиями. Как только я открывал книгу или тетрадь, мои мысли уносились совсем в иные пределы. Я всё время таскался по имению, в надежде хоть на мгновение увидеть мою возлюбленную нимфу. А когда я вновь видел ее играющей в мяч или читающей на террасе книгу, я долго любовался ее образом, не в силах отвести своего грешного взгляда. Бывали дни, когда сам Грачев уезжал из имения по каким-нибудь делам, тогда я, предоставленный сам себе, крадучись, словно хитрый лис, тайно подглядывал за Машей. Пару раз мне удалось вновь увидеть ее на купальне. Я наблюдал за ее окнами из сада. А однажды мне повезло даже так, что я увидел ее обнаженную в бане. Она ходила туда мыться со своей извечной Розалией. И я, подобно мальчишке, нашел березовую чурку и, взгромоздившись на нее, смотрел в парную сквозь прокопченное окно. И хоть широкий зад Розалии мелькал намного чаще, нежели нежные телеса моей девочки, но мне все равно удалось увидеть то, как она сидела на широкой лавке и натирала мочалой свои прекрасные ножки.

Через две недели я уехал домой. У меня были срочные дела в Управлении образования и в самом училище. Я с сожалением покинул имение Грачевых. Иван Ильич и его племянница долго провожали меня, а потом еще долго махали мне руками. А я всю дорогу не мог сдержать в себе каких-то благословенных слез. Они капали и капали из глаз, прямо мне на грудь. Я уже скучал по Машеньке. Вдали от дома Грачевых эта девочка казалась мне настоящим солнышком. И как только оно скрылось от меня, моя жизнь утратила для меня всякие смыслы.

И даже на службе я ходил, словно зачарованный. Я всюду натыкался на стулья и часто отвечал невпопад своим коллегам. Я из рук вон плохо вел себя на совещании в Управлении по губернскому образованию. Я не отвечал на письма и не желал делать визитов к своим прежним знакомым.

Незаметно подошла середина августа – начало занятий в училище. Дети возвращались с летних вакаций. Вернулся на работу и сам Грачев. Когда я вновь увидел его, то сильно разволновался. Теперь меня волновало все то, что хоть каким-то образом было связано с Машей. Родной дядя, ее кровь. Стоя рядом с ним, я пытался втянуть ноздрями тот запах, каким пахло у них в имении. Этот аромат, особый аромат их поместья, теперь ассоциировался у меня лишь с ней.

Я заболел, господа. Заболел глубоко и серьезно. У моей болезни было своё имя. Её звали – Машенька Грачева.

Иван Ильич, смеясь, передал мне огромный привет и сказал, что Маша скоро тоже поедет на учебу. Я даже не знал, что ему ответить. А он вдруг встрепенулся и достал мне из шкафа маленький сверток.

– Вот, я совсем забыл. Машенька просила передать вам подарок.

– Что это?

– Там книга одного немецкого биолога. В ней рассказывается о жизни ежей и ужей, – рассмеялся он. – Мари прочла ее трижды, от корки до корки, и велела передать вам на память.

Я поблагодарил Грачева и, не разворачивая свертка, унес его себе домой. Я долго не решался разорвать плотную бумагу. Я ходил возле подарка кругами и смотрел на него, словно на сияющий карбункул. Я испытывал ни с чем несравнимое волнение, что еще минута, и я прикоснусь к той вещи, которую держали ее нежные ручки. Когда я, наконец, раскрыл сверток, помимо книги у меня в руках оказался батистовый носовой платочек, отороченный кружевами. На нем отсутствовали какие-либо монограммы или буквы. Платок был чист. Но зачем эта маленькая кокетка положила мне его вместе с книгой? Я стремительно поднес платок к лицу. Он пах Машенькой. Я не могу передать то, каков был этот запах. Наверное, так пахнут в раю птицы и пушистые первоцветы. И к этому божественному аромату была добавлена лишь нотка ванильного печенья. Я пролистал книжку, представляя, как ее лицо склонялось над каждой страничкой. Мне казалось, что все страницы пропитаны ее дыханием. Дыханием моей чистой девочки.

Я завернул свое богатство в плотную ткань, словно главное сокровище в жизни, и спрятал его в комод под ключ. Но каждый вечер, в полном одиночестве, я доставал Машенькин подарок и подолгу лежал на нём лицом, пропитывая страницы книги собственными слезами.

Наверное, господа, все то, что я сейчас рассказываю, может показаться вам сумасшествием. Да, скорее всего, так оно всё и было. Любовь – это очень жестокая болезнь. Да, господа, я медленно сходил с ума. И состояние мое было критическим.

Однажды, а дело уже было глубокой осенью, я встал среди ночи и сказал сам себе:

«Это всё слишком мучительно. Зачем тебе это терпеть? Объяснись, наконец, с ее дядей. Может, он тебя поймет. Ведь всё одно, ему придется когда-нибудь выдавать свою племянницу замуж. Он часто говорит о том, что она еще сущая девочка. Но я ни раз видел ее голой. Она уже вполне себе зрелая девица. Решено. Завтра вызову его к себе в кабинет и поговорю с ним начистоту…»

По-правде говоря, я настолько был измучен своей безумной страстью, что мне уже было всё равно, лишь бы поскорее получить хоть какой-то ответ.

Наутро следующего дня у меня было короткое совещание преподавателей. А после него я попросил Ивана Ильича задержаться в моем кабинете. Я решил не ходить вокруг да около, а начал разговор с главного.

– Иван Ильич, Ваня, – волнуясь, начал я, стоя к нему спиной. Я не хотел смотреть ему в глаза. Я смотрел на засыпанный желтыми листьями двор. – Ваня, со мной случилась скверная история.

– Что с вами, Родион Николаевич? – участливо спросил Грачев.

– Беда со мной, Ваня.

– Какая беда? – не на шутку переполошился мой визави.

– Я, Ваня, влюбился.

В ответ он откинулся на стуле и рассмеялся.

– Так, разве ж это плохо?

– Это, Ваня, ужасно…

– Кто же она?

– Она – твоя племянница Мария.

В это же миг Грачев перестал смеяться и сел ровнее. Мне показалось, что он сильно изменился в лице и покраснел.

– Можешь считать меня старым идиотом. Но я ничего не могу с собою поделать. Я люблю Машеньку безумно. Скажи, я, верно, обидел тебя своим дерзким признанием? Ведь я намного старше её. Я старше её почти вдвое.

– Да, нет… Какие могут быть обиды? Это просто для меня как-то неожиданно. Поэтому я и растерялся. Я даже не знаю, что и сказать.

– Как ты думаешь, согласится ли она выйти за меня замуж?

– Бог ее знает, Родион Николаевич, – пожал плечами Грачев. – Я и сам порой не знаю, какой очередной финт способна выкинуть моя родственница. Была бы она еще моя дочь. По-правде говоря, она дочь моего двоюродного брата. Не родного. У нас с ней нет такого уж близкого родства. Хотя, воспитывал я ее, как родную.

– Вот как? – удивился я. – А как же фамилия?

– Родители ее были обедневшие дворяне. И еще в детстве я решил записать Машу на свою фамилию, дабы впоследствии у нее не было никаких проблем с получением наследства. У меня ведь тоже нет никого ближе неё.

– Я всё понимаю. И понимаю, насколько тебе важно счастье Мари. Но я постараюсь дать ей всё. У меня есть приличный доход и положение в обществе. В Псковской губернии живут мои родители. У них там хорошее хозяйство. Я единственный наследник. Словом, Маша никогда не будет ни в чем нуждаться, – скороговоркой, волнуясь, говорил я.

В ответ Грачев задумчиво кивал.

– Хорошо, Родион Николаевич. Я обещаю вам обо всем серьезно подумать. Помимо этого мне придется хоть немного подготовить к такому повороту Мари. Весной она заканчивает гимназию. И я планировал послать ее на курсы Благородных девиц. Хотя, признаться, учиться она совсем не любит. Я даже не знаю, как она выдержит выпускные экзамены. Она настолько ленива, что, как мне кажется, с радостью выйдет замуж, только бы не учиться дальше, – рассмеялся он. – Она просто сильно скучает в интернате. Наверное, поэтому и учится без должного старания.

– Вы же знаете, сколько лет у меня педагогического стажа. Я вполне готов на дому дать Мари тот уровень образования, который ей могут преподать в институте. Скажу даже больше – если она будет стараться, я дам ей знаний на порядок больше. И потом у меня огромная библиотека. Наконец, я в состоянии, оплатить ей лучших учителей французского и музыки.

– Да, с музыкой у нас тоже всё не очень, – делано усмехнулся Грачев.

– Далась тебе эта музыка! – почти крикнул я. – В конце концов, если пожелается, то я найму тапёра.

– Ну, да, да…

– Ваня, Ваня, – я присел рядом. – Ну, о чём мы только с тобой говорим? Мы критикуем Машеньку. А между тем, она ведь у тебя сущее сокровище. Она и умница, каких я редко встречал.

– Я знаю, – вдруг серьезно обронил он и резко поднялся. – Хорошо, я обещаю подумать. И я попробую поговорить с Марией.

На этом мы и расстались. Дома меня вновь ожидали душевные терзания. Я жутко боялся, что Машенька не согласится, выйти за меня замуж. В сомнениях и муках я провел несколько дней и ночей. В понедельник утром, еще до занятий, Грачев пришел в мой директорский кабинет. Я с нескрываемой тревогой смотрел на него.

– Я ездил в гимназию, где учится Маша, – не присев на стул, начал он. – Я поговорил с ней. Разговор был не из легких.

– Вот как?

– Понимаете, Родион Николаевич, я, видимо, слишком избаловал Мари и дал ей совсем не то воспитание, которое должен.

– Почему вы так говорите?

– Моя племянница вбила себе в голову, что должна всю жизнь прожить со мной, не выходя замуж.

– Но, ведь это противоестественно, – начал я, пройдя по кабинету.

– Вот и я ей сказал о том же. Я долго говорил о том, что ей должно выйти замуж и родить собственных детей.

– А она?

– По собственному легкомыслию долго упиралась.

– Что же делать?

– Нет-нет, вы не беспокойтесь, сейчас уже всё слажено. Она согласна, как мне кажется.

После его слов я выдохнул весь воздух из груди и свалился на рядом стоящий стул.

– Уф, господи, как же это всё мучительно для меня.

– Вы не беспокойтесь, Родион Николаевич, зная Машу, я полагаю, что она не передумает.

– Дал бы бог…

– Я с ней долго беседовал. Уговаривал. Сказал, что и после свадьбы мы с ней будем видеться. Что я не оставлю её. И что буду любить и её детей.

– Господи, да конечно, – радостно отозвался я. – Мы можем часто гостить друг у друга. И потом, Иван Ильич, я полагаю, что вы сами находитесь в тех летах, когда и вам можно подумать о собственной женитьбе.

– Ах, это? – рассмеялся он. – Иногда мне кажется, что жизнь старого холостяка – это мой вечный удел.

– А вот это ты, Ваня, напрасно! – погрозил я ему пальцем.

Теперь, когда мое измученное сердце посетило предчувствие огромного счастья, мне казалось, что я могу сделать счастливыми всех вокруг.

Спустя несколько минут Иван продолжал:

– Я полагаю, что венчание должно пройти после экзаменов. Весной.

– Да, конечно. Я подожду. Разумеется, так будет правильнее всего.

– Мари получит аттестат, и мне тоже будет спокойнее, что она получила хоть какое-то образование. А пока у нас впереди полгода, я думаю, что и вам за это время надо бывать у нас чаще, да и нам с Мари, я полагаю, лучше несколько дней погостить у вас. Она должна к вам лучше привыкнуть.

– Господи, ну конечно, я с удовольствием вас приглашу. И на зимних вакациях тоже. Хотя, зачем так долго ждать? Я приглашаю вас к себе на обед в ближайшее воскресенье.

– Хорошо, я поговорю с Машиной классной дамой, чтобы она отпустила её на всё воскресенье.

– Да, – мои глаза сияли от счастья, а в душе играла самая прекрасная музыка.

Я опущу все мелкие подробности. Всю неделю я готовился к предстоящему визиту Ивана Ильича и Машеньки. Я долго продумывал детали предстоящего званого обеда. Я не стал доверять приготовление еды своему повару и решил заказать обед в лучшем ресторане города. Там же я оплатил и услуги официанта. Я долго и детально обговаривал меню. Оно должно было быть изысканным. Помимо нескольких паштетов и французского галантира с белыми грибами, я заказал отменные расстегайчики, три вида кулебяки, заливное из осетрины и жареного поросенка с хреном. Заказал я и свежей икры трех видов и розовой форели. Помимо этого я оплатил большой торт, три вида пирожных и мороженное с клубникой. Я знал, что Мари любит именно такое. Я готов был скупить ей кучу шоколада, конфет и прочих сладостей. Но решил вовремя остановиться. И хоть моя нимфетка любила вкусно поесть, того количества еды, которое должны были привезти из ресторации, хватило бы на дюжину прожорливых нимфеток. К тому же я заказал шампанского, и нам с Иваном хорошего вина, ликера и рома.

Неделя ожиданий, как мне казалось, тянулась бесконечно. Накануне воскресенья я не мог даже толком заснуть. Руки у меня тряслись от волнения. К середине дня я сам был тщательно причесан и одет в модный фрак, а стол был уже накрыт. Всюду лежали кружевные салфетки и были готовы свечи. Возле стола, словно страж, стоял напомаженный и вышколенный официант. Наконец в три дня пополудни в моей квартире раздался звонок. Дуня, одна из моих чопорных горничных, пошла открывать двери. И вот в прихожей раздался натянутый смех Грачева. Машенька почти ничего не говорила. Она осматривалась по сторонам с настороженным видом.

Когда Мари сняла с себя теплые ботики с калошами и капот, она уменьшилась ровно вполовину. На ней было надето довольно скромное темно синее платье с закрытым воротом, строгим белым воротничком и белыми же манжетами. Это платье сильно напоминало гимназическую форму, с той лишь разницей, что у этого наряда отсутствовал форменный передник.

Мне показалось, что за то врем, пока я ее не видел, девочка несомненно подросла и даже стала чуточку полнее. Когда она разделась, я сразу же заметил, насколько выросли ее маленькие груди. Несомненно, они украшали ее стройную девичью фигуру, хотя это естественное состояние женской физиологии немало огорчило меня. Да, господа, я многим покажусь изысканным развратником. Но я уже каялся, что предпочитаю маленькие, едва развитые груди. Я даже забеспокоился, о том, как бы ее фигура не стала еще более пышной к моменту нашей свадьбы. Это обстоятельство казалось мне крайне нежелательным. Я постарался отогнать свои греховные мысли и сосредоточиться на лице моей возлюбленной. А лицо ее выглядело поистине прекрасным. Оно сияло в ореоле пышных волос, выбивающихся из толстой косы.

После обмена несколькими приветственными словами, мы перешли в зал, где был накрыт стол. Я видел, что глаза Мари округлились от удивления. Она даже чуточку оробела при виде той роскоши, с которой был обставлен весь обед.

Мы постепенно приступили к трапезе. Мари, как и прежде, ела с большим аппетитом. Каюсь, но меня вновь немного насторожило это обстоятельство. С одной стороны, я любовался ее живой мимикой и тем, как красиво и вдохновенно она поглощает пищу. Моя нимфа ела самозабвенно и невероятно изящно. Но, с другой стороны, я опасался, как бы с её аппетитами она постепенно не превратилась в пышку.

Но я вовремя вспомнил о том, что девочка жила в интернате, и что вряд ли её там всегда кормили досыта. На этом я и успокоился. Как это водится, мы повели с Иваном неспешную, приличествующую обстановке беседу об учебном процессе. Мы рассказали по паре легких и ни к чему не обязывающих анекдотов. Дружно посмеялись над ними.

Несколько раз во время обеда я ловил на себе её взгляд. В нём не было, как мне казалось, ровно никакого желания, понравиться мне, как мужчине. Наоборот, я чувствовал во взгляде Мари какой-то новый холод, доселе невиданный мною. Казалось, что холод в её глазах перемежается с женским любопытством. Я решил немного разрядить обстановку и предложил выпить шампанского.

– Я понимаю, что Машенька очень молода для вкушения вина, – волнуясь, произнес я. – И все же я дерзну предложить всем нам испить по бокалу шампанского. Я купил недурственное французское шампанское. И предлагаю выпить за нашу встречу.

Иван согласился. Я быстро кликнул официанта, и тот довольно галантно извлек из серебряного ведерка элегантную бутылку Dom Pérignon и наполнил им доверху наши бокалы. Спустя полчаса щечки моей будущей невесты слегка порозовели, а карие глаза заискрились каким-то особым блеском. В эти минуты она была необычайно красива. Перед десертом я повел Машу показать свою библиотеку. Как и ожидалось, она очень заинтересовалась орнитологическим цветным каталогом зоолога Эдварда Блита, а так же трудами Джона Рея и Карла Линнея.

Видя неподдельный интерес Машеньки к работам биологов и зоологов, я решился добавить от себя:

– Я полагаю, что со временем, Мари, я познакомлю вас с лучшими ботаническими и зоологическими атласами. А равно мы подробнейшим образом изучим вместе с вами труд нашего современника из Англии Чарльза Дарвина, который не так давно опубликовал свою работу, посвященную теории эволюции органического мира.

В ответ Машенька очаровательно улыбнулась и произнесла:

– А картинки с ёжиками у вас тоже есть?

– Конечно, есть. Вот тут атлас. Я сейчас найду… – я радостно листал страницы толстого фолианта. И в этот самый момент к нам вошла горничная и сообщила о том, что ко мне пришли. Я непонимающе посмотрел на свою прислугу. Вроде, я никого не ждал.

– Ах да, зови-зови, – я вспомнил о том, что велел к шести вечера доставить корзину белых роз для Машеньки.

Я метнулся в коридор, принять от посыльного цветы. Но тут же, по глазам прислуги, я понял то, что на пороге меня ждёт вовсе не посыльный с цветами. Я сам не знаю, как вышло, но улыбающаяся Маша вслед за мною тоже проследовала в коридор.

А из передней прямо ко мне шагнула дама, одетая в мокрый плащ. Как только дама сняла с головы капор, я узнал в ее облике Елену Антоновну Захаревскую. От неожиданности я растерялся. Подбородок Елены дрожал от волнения. Достаточно было даже беглого взгляда, чтобы понять, что за то время, пока мы не виделись, Елена заметно подурнела. Изменился овал ее лица, и стали тусклее некогда блестящие голубые глаза. В ее взгляде появилось нечто просящее, почти унизительное.

– Чем обязан, сударыня? – растерянно произнес я.

– Мне нужно с вами поговорить. И это срочно.

– Давайте отложим наш разговор до завтра, – холодно предложил я. – Дело в том, что у меня гости.

– Ах, простите, – она вспыхнула. – Мне несомненно стоило предупредить вас о своем визите. Но так вышло, что… Словом, мне и надо-то всего пять минут вашего времени.

Пока она говорила, ее цепкий взгляд блуждал на лице и фигуре Мари. Внутренне я весь кипел от злости.

«Как она посмела, навестить меня без предупреждения, – раздраженно думал я. – Я был гораздо лучшего мнения об их почтенном семействе. Как же дурно она воспитана – прийти к холостому мужчине без приглашения, да еще в самую неподходящую минуту! Это же скандал…»

К счастью, Машенька сделала едва заметный книксен и скрылась за дверями гостиной. По-видимому, она пошла к Ивану Ильичу. Я же, изменившись в лице, коротко кивнул и проводил незваную гостью в свой кабинет. Там я плотно прикрыл за собою двери:

– Ну-с, чем я обязан вам, сударыня? – ледяным тоном произнес я. – У вас ровно пять минут. Я весь во внимании. Меня ждут гости.

Вместо ответа она присела на край кожаного дивана. Ее лица коснулась горькая усмешка.

– Кто эта девушка? – без обиняков вдруг спросила она.

– Сударыня, вы забываетесь, – начал нервничать я. – Не кажется ли вам, что я не обязан перед вами отчитываться?

– Вы любите ее? – продолжала она – Кто это? Она ваша родственница или…?

– У вас пять минут времени. Чем обязан?

– Зачем же вы так со мной?

Неожиданно она принялась громко рыдать. Я оторопел от такого поворота. Надо признаться, что я совсем не выношу женских слёз. Нет, мне не было жаль Елену. Вместо жалости я испытывал к ней лишь презрение. Но я боялся, что звуки громких рыданий могут дойти до стен моей гостиной. Поэтому я налил ей воды и дал салфетку.

– Успокойтесь, Елена Антоновна, – чуть мягче произнес я и присел рядом. – Право, ваш визит сегодня выглядит не совсем уместно, но я всё же готов вас выслушать. Как, кстати, здоровье вашего папеньки?

– Плохо, – сквозь слезы сообщила она.

– А что с ним?

– Его хватил удар. Парализована полностью одна половина лица и тела. Он почти никого не узнает. За ним ухаживает сиделка.

– Когда это случилось? – краснея, произнес я.

– Это произошло еще летом. Я даже не знаю, куда он ходил в тот день. Но он вернулся с какой-то встречи и долго никого не впускал в свой кабинет. Он там пил несколько дней. А когда протрезвел, то принял горячую ванну, побрился и поехал на службу. Но, как только он спустился с крыльца, то тут же рухнул, словно подкошенный, – Елена залилась горькими слезами. – Через полчаса у нас был доктор. И он тут же поставил диагноз. Он сказал, что у отца произошел апоплексический удар. С тех пор он почти парализован. Доктора дают совсем неутешительные прогнозы.

– Я вам весьма сочувствую, Елена Антоновна, – начал я.

– Помимо этого сразу же пришли в полный упадок все финансовые дела отца. Выяснилось, что он брал в последние года много займов. К нам в дом пришли кредиторы. Мне пришлось заложить свои драгоценности, чтобы хоть немного рассчитаться с долгами, – всхлипывая, продолжала она.

«Как чудно, – тут же подумал я. – Ее старый пройдоха- папенька мечтал за счёт меня не только избавиться от престарелой доченьки, но и решить при моей помощи свои финансовые дела. Лихо!»

Но вслух я ничего не сказал. Я поднялся на ноги и вновь холодно произнес:

– Я понимаю ваше горе, Елена Антоновна, но так и не могу взять в толк, при чём же тут я?

Она тоже поднялась на ноги и ухватила меня за руку. Я почувствовал, как дрожат ее холодные пальцы. И этот холод вызвал в моей душе еще большее омерзение.

Она упала на колени.

– Простите меня, Родион Николаевич, – шептала она и, словно безумная, целовала мои руки. – Я не должна была приходить к вам. Но, верьте, что нет такой силы, которая бы удержала меня от этого шага. Я лишь узнала у ваших соседей, не женаты ли вы. И мне сказали, что вы до сих пор одиноки. Это и дало мне слабую надежду. Я понимаю, что выгляжу сейчас смешно, но сжальтесь надо мною.

– Елена Антоновна, встаньте! Негоже дворянке вставать на колени.

– Любовь всех делает рабами, – шептала она в безумии. – И дворян она делает ниже холопов.

– Да, бог с вами! – почти крикнул я. – Встаньте, наконец.

Она поднялась на ноги, но не отняла от меня своих рук.

– Простите ради бога, но я не в силах, сдержать свои чувства.

– Полно, придите в себя…

– Дело в том, что я вас безумно люблю, Родион Николаевич, – шептала она. – Люблю…

– Я очень тронут этим обстоятельством, Елена Антоновна, – продолжал я. – Но женитьба на вас не входит в мои планы.

– Господи, я всё понимаю, – глаза ее высохли от слез. – Не в моем положении рассчитывать на брак с вами. Но я же когда-то очень нравилась вам. Вы же не станете это отрицать.

– И что с того?

– Не гоните меня, Родион Николаевич. Я готова стать вашей любовницей без брака. Я согласна быть вашей содержанкой.

Я отошел в сторону.

– Елена Антоновна, вы сейчас не в себе. Спустя время вам станет стыдно от ваших опрометчивых признаний. Я не думаю, что финансовые дела вашего семейства настолько уж плохи, что вам впору предлагать себя мужчинам.

– Нет, вы меня не так поняли. Мы с маменькой продаем дом в деревне. Мы выкрутимся из долгов. Дело не в них. Дело в ином. Я просто безумно вас люблю. Не прогоняйте меня, я умоляю вас. Я люблю вас! Люблю…

Тогда я решился на самый убийственный для Елены шаг.

– Вы выдели в прихожей девочку? – холодно спросил я.

– Да, я подумала, что это ваша родственница.

– Вы неправильно подумали. Это – моя невеста.

– Но она же еще, верно, гимназистка? – растерянно прошептала Елена.

– Вы совершенно правы. Она еще гимназистка – юная и непорочная. И только поэтому я беру ее в жены. А еще я женюсь на ней потому, что люблю эту девочку. Люблю глубоко и самозабвенно. И никого я так не любил, как люблю её.

Губы Елены беззвучно шевелились. Она мотала в неверии головой и отступала к выходу. Каблук ее ботиков зацепился за длинный подол. Елена пошатнулась и чуть не упала. Я вовремя подхватил ее за руку. Она вскрикнула и в ужасе закрыла ладонями побелевшее лицо. А когда отняла руки, то глаза ее сделались надменными и злыми. Я никогда еще не видел у нее таких ужасных глаз. В них плескалась сама ненависть.

– Мне ничего вам возразить, сударь, – тихо произнесла она. – Кроме того, что будьте вы прокляты!

Макар и Владимир, затаив дыхание, внимательно слушали Травина. Его рассказ был настолько живым и правдивым, что им казалось, будто они видят сон Травина, словно настоящий спектакль. Когда учитель словесности умолк, первым очнулся Владимир.

– Это всё? Это конец твоего сна, Родиоша?

– Нет, Володя. Я просто хочу дух перевести и смочить горло бокалом вина.

– Как странно устроена жизнь, – задумчиво изрек Макар. – Вот, вроде, ты никого не убил и не ограбил. А всё одно – найдется хоть одна ведьма, которая тебя проклянёт.

– О, меня в тот момент вовсе не испугало проклятие этой несчастной женщины. Хотя, может, и оно сыграло какую-то мистическую и роковую роль во всём дальнейшем, что приключилось со мною.

– Да, тут будь уверен. Бабская злоба еще никому даром не сходила. Мне дядя всегда наказывал: бойся слёз обиженной тобой бабы. Если сама не отомстит, так черти за неё всю темную работу довершат. А всё почему?

– Почему?

– Да, потому что в каждой бабе с самого рождения ведьма живет. Я, бывало, наблюдал даже за девочками маленькими. Глядишь на иную – она «от горшка два вершка» – а нутро уже насквозь бесовское. Хитрость и злословие им самим змеем-искусителем подарены.

– Может ты и прав, Макар Тимофеевич, – вздохнул Травин. – Я продолжу.

«… Елена Захаревская вышла из моего кабинета, громко хлопнув входной дверью. Второй удар пришелся на дверь, ведущую в парадное. А через пару минут в квартиру снова позвонили. Я готов был сказать дворнику, чтобы он выставил посетительницу вон. Но я ошибся. Это была не Елена. Теперь в дверях стоял запоздавший посыльный из магазина цветов. В его руках белизной и свежестью блистал огромный букет роз в плетеной из соломки корзине. Поверх корзины была повязана розовая лента с немыслимым бантом. Скорее всего, Елена встретила на пути посыльного с цветами. Ну, да бог с ней. В тот момент мне было уже всё равно. Лишь позже я корил себя за собственное легкомыслие. Знаете, чему, господа, научил меня, помимо прочего, этот сон? Он научил меня, не давать женщине ровно никакой надежды, если не собираешься потом на ней жениться. О, эта наука крепко засела в мою душу.

– Позволь, – перебил его Владимир. – Тут ты, брат, слишком уж категоричен. Если бы все рассуждали именно так, то в свете не было бы ни одного флирта или любовной интрижки. Мне даже страшно вспомнить, скольким женщинам я мимоходом отвешивал комплименты, а скольким дал тайные надежды. Их не сосчитать.

Травин в ответ лишь удрученно качал головой.

– И все же, я желал бы, чтобы моя душа крепко запомнила эту науку: не давать никому никаких ложных надежд. Тогда никто и не проклянёт.

– За что проклясть – всегда найдут, будьте спокойны. Вся эта взаимная возня с комплиментами, ухаживаниями и флиртами существует так давно, сколько живет на земле человеческий род. Без всей этой мишуры наш мир был бы пресным, словно еда без соли. Просто тебе попалась какая-то навязчивая и унылая дурёха. А ты из-за нее посыпаешь свою голову пеплом. Очнись, Родион, ты никому и ничего не должен. Ни тогда, ни сейчас.

– Ладно, коли так. И всё же. Тот разговор с Еленой слишком долго не выходил из моей памяти. Она ушла, а в моем кабинете еще с месяц пахло ее сладкими духами. Это был едкий запах тревоги, слёз и женской обиды. А в ушах, словно выстрел, звучали ее последние слова. Как только я садился работать, или читал в кабинете книгу, мне всюду мерещились всхлипывания и злой шепот Захаревской. Ладно, я постараюсь об этом забыть. Хотя, тогда… Это было непросто. Впереди вы еще узнаете, чем мне всё это обернулось. Итак, на чём я остановился?

Продолжение рассказа Травина Родиона Николаевича:

«…Розы были потрясающе красивы. И я с наслаждением преподнес их Машеньке. По ней было видно, что она растерялась от такой огромной корзины цветов. По-видимому, я был первым мужчиной в её жизни, подарившим ей настоящий букет. Она вспыхнула от смущения и поднесла розы к своему милому носику.

– Мари, скажи же спасибо, – рассмеялся Иван Ильич.

– Мерси, – ответила она, сделав короткий книксен, и с любопытством посмотрела на меня.

– Вы хотите что-то спросить, моя милая Мари?

– А та дама уже ушла? – спросила она и вновь покраснела.

– Дама? – растеряно протянул я. – Да, она заходила по делу, чтобы отдать мне книгу.

– Она очень красивая, – тихо произнесла Маша.

– Да? Возможно. Я не замечал, – натянуто рассмеялся я. – Давайте же, наконец, пить чай. Если вы не против, я прикажу подавать торт, пирожные и мороженое.

– Мороженое? А какое? – глаза Машеньки вновь засветились от счастья.

– Твое любимое, – шепнул я. – Клубничное.

– Люблю, люблю.

– Когда ты будешь жить у меня, я прикажу каждый день доставлять тебе мороженое, – прошептал я и чмокнул Машеньку в висок.

Она кокетливо отвернулась и сделала вид, что не услышала меня.

Оставим подробности, господа. В тот вечер Грачевы просидели у меня до пол одиннадцатого вечера. Уходили они оба уставшие и радостные. После торта и мороженого, а так же от выпитого шампанского, Маша осоловела и сильно хотела спать. Грачев сам надевал на свою сонную гимназистку ботики. А я немигающим взором смотрел на ее стройные икры и тоненькие щиколотки, одетые в фильдекос. Я испытывал безумное желание, уговорить Грачева, оставить Машу ночевать в моем доме. О, как я желал раздеть её и упасть лицом в чернильную поросль ее нежного выпуклого лобка. Мне помнился тон ее белоснежной кожи на фоне иссиня-черных волос. Я уже мысленно представлял себе, как впервые войду в ее тугую, сжатую природой плоть. Как я раздвину этот молочный бутон до исступления и боли. На правах законного мужа…

Но, кажется, я увлекся в своих фантазиях. В тот вечер они ушли, а я по привычке поплелся в кабинет но, вспомнив о том, что там недавно произошло, я сбежал оттуда, словно ужаленный и пошел спать в свою спальню. Да, я велел прислуге тщательно проветрить мой кабинет и помыть в нём полы.

Как я уже сказал ранее, мы с Грачевым договорились о том, что венчание и свадьба состоятся весной. Сразу после выпускных экзаменов Машеньки. А стало быть, мне нужно еще было ждать целых полгода. И я готов был ждать. Другого выхода у меня просто не было.

На Рождество я ездил в имение Грачевых и провел там несколько дней. Они были до однообразия похожи. Днём я с нескрываемым обожанием любовался Машенькой, с трудом подавляя в себе приступы жуткого вожделения. А ночью? Ночами я безумно страдал. Никогда еще, господа, я не испытывал такого чудовищного желания, которое мне не помогало снять даже еженощное рукоблудие. Сейчас я отчетливо понимаю, что в пучину безумной похоти меня ввергало не столько объективное состояние собственной физиологии, сколько бесовские козни. Если бы эта история произошла в недавней яви, я полагаю, что муки мои не были бы столь значительными. А здесь сам сон, его хитроумная реальность или небытие производили со мной все эти фокусы. Вы и раньше, верно, замечали, насколько сильнее бывает плотская тяга во время так называемых эротических сновидений, нежели в реальности. Так и здесь – весь этот странный мир имел свойства гиперреальности и гиперощущений. Такого просто не бывает в яви.

А тут ночами я представлял себе такие дьявольски развратные картины, что по утрам, вспоминая их, я приходил в полнейшее уныние. Я не понимал, какие бесы подталкивали меня ко всем этим невероятным видениям.

Однажды, устав от рукоблудия, я заснул и увидел вполне себе реальный сон.

– Сон во сне? – перебил его Владимир.

– Да, вы верно заметили. Это был «сон во сне», но какой… Это был совсем безумный сон. Мне снилось, будто я не выдержал телесного томления и среди ночи поплелся в Машину комнату. И что я вижу? В свете нескольких свечей она лежала на кровати и крепко спала. И сон ее был слишком глубок. Я потянул за край одеяла – оно легко соскользнуло и упало на пол, обнажив голое тело Мари. Да, Мари в этом сне была полностью обнажена. Ее девичье тело казалось мне таким прекрасным и беззащитным. Она широко раскинула тонкие руки, которые покоились рядом с прядями ее распущенных русых волос. Маленькие груди опали во сне и выглядели такими нежными, что пальцы сами собой тянулись к соскам. Как же мне хотелось их сжать. Но я боялся, что если дам волю рукам, то непременно потревожу её сон. А вдруг она вскрикнет от испуга. И на ее крик прибежит верный страж Иван Ильич.

Забегая вперед, хочу сказать о том, что к моменту моего затянувшегося ожидания, Иван Грачев стал раздражать меня своим извечным назойливым присутствием и, как мне казалось, слишком навязчивой опекой, которую он постоянно проявлял к своей племяннице. Я полагал, что его внимание к ней переходит всяческие границы. Мне виделось, что на правах будущего супруга Мари, я уже и сам в состоянии лишний раз проследить за ней, её учебой, её отдыхом, питанием и прочей ерундой. Но нет, словно неусыпный Цербер, черноволосый Грачев постоянно присутствовал рядом и не давал мне по-настоящему сблизиться с моей будущей женой. Я даже еще ни разу не успел поцеловать ее в губы, хотя мои ухаживания длились уже более двух месяцев. И помимо цветов, конфет и прочих мелочей, я купил для Машеньки дюжину самых роскошных платьев и даже серую беличью шубку. Теперь она ходила в ней в свою гимназию. О, эти покупки доставляли мне немыслимое наслаждение. Я ожидал того времени, когда мне будет позволено, покупать своей молодой жене нижнее белье, чулочки и туфельки. Я непременно бы желал, чтобы всё это она тут же примеряла. При мне. Но я отвлекся…

Понимаете, господа, ждать полгода близости, мечтать о ней день и ночь – это ли не мука? Желать и не получать. Этот невольный целибат, устроенный мне семейством Грачевых, я переносил с огромным трудом. Именно это воздержание и порождало в моей душе сонмище безумствующих фантомов.

О них еще впереди…

В этом, новом сне, я приблизился к спящей Машеньке. Не скрою, я не мог оторвать глаз от её темного, чуть выпуклого лобка. Во сне она пошевелилась и, словно невзначай, опустила руку прямо на своё мохнатое сокровище. А после ее ноги раздвинулись, и она как-то странно задышала во сне. Господи, подумал я, наверное, моя девочка тоже давно мучается от телесного желания. Возможно, что она еще ни разу в своей жизни не испытала плотского наслаждения. Самого его пика. Ни разу не испытала полной разрядки. Бедняжка, думал я. За что ей такие муки? Она уже вполне развита… В тот миг я еще думал бог знает о чём. А сам медленно приближался к ней. А потом я присел возле ее раздвинутых ног. И я решился… Нет-нет, я не собирался тут же лишить ее невинности. Это было бы слишком. И это было бы против правил. Я решил лишь немного приласкать ее, дабы доставить ей наслаждение. Я надеялся на то, что она испытает его, даже не проснувшись.

Я наклонился к ее паху и еще сильнее раздвинул податливые ноги. Мои большие пальцы легли на ее половые губы. И я с наслаждением лизнул. А после я посмотрел ей в лицо. О, боги, она даже не пошевелилась во сне. Её сон всё так же был глубок, а дыхание казалось ровным. И тогда я с наслаждением задвигал языком. О, мои движения были настолько виртуозными, а язык изгибался так ловко, что через минуту Маша задышала порывисто и согнула ноги в коленях. Она вся подалась навстречу, ухватив мою голову цепкой ладошкой.

– Держу пари, что твоя нимфетка не спала… – отозвался Махнев.

– По-правде говоря, я тоже так подумал. Но дело обстояло иначе. Она отчего-то забормотала несуразное: «Дядя еще… Пожалуйста, еще…»

Глупая, подумал, я. Причем тут дядя? Что же ей снится? Может, ей снится что-то иное? Что она, скажем, ест мороженое. Бог её знает, что снилось моей маленькой невесте. Только она не просыпалась в ответ на мои дерзкие ласки. Я ощущал аромат ее заветного цветка. Его, чуть солоноватый привкус. И я понимал, что Маша далеко уже не ребенок. Что она вполне себе взрослая девушка. Не скрою, это обстоятельство немного угнетало меня. Я с ужасом думал о том, что она с каждым годом будет взрослеть больше и больше. Увы, господа, в этом сне, как и в предыдущей жизни, не менялась моя извращенная суть. Я всё так же любил лишь легкий намек на зрелость. Молочную спелость плода. Почти зеленый вкус. Мне нравилось срывать печать невинности, а после постепенно развращать. Постепенно! И главное в этой игре было то, чтобы объект моего вожделения был абсолютно непорочным. Чтобы все мои исследования и поиск взаимного наслаждения он воспринимал с огромным удивлением, почти потрясением. Чтобы я уговаривал преодолеть стыд, порою даже наказывал и слегка унижал. И миловал при этом. И любил…но после.

– Родион, тебе надобно написать научный труд или роман о соблазнении неопытных юниц, – усмехнулся Махнев. – Ты настолько искушен в этом ремесле и вскрываешь такие пласты собственной натуры, что я порою искренне восхищаюсь твоими изысканиями.

– Я польщен, Владимир Иванович, – улыбнулся Травин. – Право, может, любой нетривиальный подход к изучению чувственных наслаждений схож с особой формой творчества?

– Несомненно. Тебя бы отлично поняли эпикурейцы и прочие гедонисты. Те как раз и писали целые трактаты о чувственных познаниях.

– Да, Родион, вот ты нам тут сказок-то наплел, – охрипшим голосом произнес Макар.

– Я продолжу… Я исступленно ласкал Машу языком, а сам сатанел от дерзкого желания. Не прошло и пяти минут, как девочка кончила, чуть вскрикнув во сне от острого наслаждения. Да, это был именно оргазм. А ни что иное. Я это почувствовал по короткому сжатию ее невинной вагины и ануса. Я даже видел, как судорожно дернулся ее нежный живот. Мои пальцы ощутили восхитительно обильный поток горячего и скользкого секрета…

Я ждал, что после оргазма она проснется. Но она лишь застонала и перевернулась на бок. Моя нимфа продолжала безмятежно спать. Я не стал ее тревожить и осторожно вышел из комнаты.

На моих губах до сих пор оставался аромат ее нетронутой плоти. Я наслаждался этим изысканным привкусом. А потом, в этом новом сне, я вернулся в свою комнату и снова лег спать. А в том, втором сне, когда я заснул, то увидел еще один сон.

– Господи, да разве так бывает? – спросил Макар.

– Не спрашивай, Макар. Мне самому тошно ото всех этих воспоминаний. Мне казалось, будто эти, новые сны, их безумная вереница, походила на глубокий наркотический дурман. А может, так оно и было. Вот только кто давал мне всё новые дозы невидимого опиума?

– Ты еще спрашиваешь, кто?

– Да, вопрос мой, видимо, носит лишь риторический характер. Итак, я вновь заснул. Теперь я видел пред собою совсем невероятный сон. Я увидел самого себя в какой-то незнакомой комнате, обставленной с восточным колоритом. Сам я был одет в турецкий шелковый халат. По-видимому, в этом сне я был каким-то османским правителем, ибо моя комната выглядела довольно богато – всюду на стенах висели разноцветные ковры. И ноги мои тоже по самую щиколотку утопали в роскошном ворсе. Я возлежал на невысоком диване и грустил, бог знает о чем. Рядом со мною располагалось огромное блюдо с фруктами, и курился кальянный дым. Вообще в комнате пахло диковинными благовониями.

Я, господа, довольно смутно помню детали всей обстановки. Я помню лишь то, что мои длинные пальцы украшали два драгоценных перстня. В комнату постучали, я разрешил войти. Ко мне в покои вошла женщина. Она была одета в легкие ткани, и выглядела довольно привлекательно. Чем дольше я вглядывался в её лицо, тем сильнее оно мне кого-то напоминало. И меня осенило. Это была Елена Захаревская. Но зачем? И, главное, к чему она попала в этот сон? И в этом сне Захаревская выглядела обиженной.

– Чего тебе? – грубо спросил я.

– О, мой господин, Айдин-эфенди прислал тебе свой новый, живой подарок.

– Вот как? И что это? Скакун? – от предвкушения встречи с новым жеребцом у меня затрепетало сердце.

– Нет, мой господин, – с грустью отозвалась Елена.

Правда, в этом сне у неё было совсем иное имя. Её звали – Лале.

– А что же?

– Он привез невольницу.

– Сколько ей лет?

– Говорят, что пятнадцать…

– Хорошо, к вечеру приготовьте её.

Она покорно кивнула, но не ушла из комнаты.

– Почему ты не уходишь? – грозно спросил я.

– О, мой господин, вот уже целых семь лет, как я являюсь твоей третьей женой. Но ты больше года не посещаешь меня по ночам.

– Что я слышу? Ты следишь за моим «султаном»? Запомни, глупая женщина, он ходит лишь туда, куда желает. И только.

– Но я очень хочу тебя, о, мой возлюбленный супруг. Не откажи мне в моем природном желании. Придворный звездочет поведал мне, что эти три дня будут особенно хороши для зачатия. О, приди ко мне, я умоляю, – она упала на колени и стала целовать кончики моих туфель.

– Встань, глупая женщина… – властно приказал я.

Она медленно поднялась на ноги. Я прошелся по роскошному персидскому ковру до золоченого витража, из которого струился дневной свет.

– Ответь мне на один вопрос, Лале, сколько раз ты рожала?

– Трижды, – тихо ответила она и залилась слезами.

– Трижды… – назидательно повторил я. – А теперь скажи, кого же ты произвела на свет?

– Я родила тебе трёх прекрасных дочерей.

– Я благодарен тебе за них, Лале. Но у тебя трижды был шанс родить мне сына. А ты не воспользовалась этим шансом. Либо наш придворный звездочет неправильно посчитал твои лунные дни, благоприятные для зачатия мальчика, либо ты сама что-то напутала. Скажи мне тогда, на чью голову должен упасть мой гнев? На твою, или на голову старого звездочета? Кого я должен нынче наказать?

– Меня, – тихо прошептала она.

– Лале, иди с Аллахом и не испытывай мое терпение. Я скажу Нергиз-валиде, чтобы она больше не пускала тебя в мои покои. Уймись, Лале, ты уже немолода. Рожать и приносить мне телесную радость будут другие жены и наложницы. Более молодые. Женский век очень короток. И только у меня во дворце он еще короче, чем принято во всей Османии. Тебе трижды давался шанс, забеременеть сыном, но Аллах, видно, не пожелал этого. А развлекаться с тобою, как с желанной женщиной, я уже не буду. Ты переспела для этого. Пойди прочь! – в гневе крикнул я.

А далее я помню вечер. Замотанную в тонкие шелка, мне привели новую наложницу. Когда я скинул все покрывала, то увидел пред собою свою невесту Машеньку. Она стояла предо мною, голая и беззащитная, и смотрела испуганными карими глазами, глазами дикого оленёнка. Тогда я подошел к ней вплотную и властно ухватил пальцами ее нежную, маленькую грудь. Я с силой сжал её пальцами. Она вскрикнула от стыда и боли. Шелковые ресницы смежили припухшие веки. А моя вторая ладонь притянула её затылок, и я поцеловал Мари в упругие девичьи губы. И в тот же самый миг я ощутил такой силы вожделение, что кинул невольницу на широкий топчан. И велел ей без промедления раздвинуть ноги.

Последнее, что я помнил, это то, что я потребовал показать мне наглядно её невинность.

– Да, Родион Николаевич, час от часу не легче. Ты открываешься перед нами все новыми гранями. Какой забавный опыт нам иногда даёт наш Архонт. Ты даже султаном или беем каким-то успел побывать.

– Успел, – с грустью отозвался Травин. – Причем, характер мой был в этом сне самым скверным. Я был так жесток к этой Лале, то есть Елене.

– А в жизни ты был с ней намного мягче? – с усмешкой спросил Махнев.

– В жизни?

– Ой, прости, я хотел сказать, в первом сне.

– Да уж. Пожалуй, что нет…

– Да, забудь ты о ней. А что было дальше? Четвертый сон во сне?

– Нет, слава богу. Очевидно, что от четвертого сна я бы уже сошел с ума. Видимо, черти пожалели меня, либо кончилась моя доза местного опия. Но я внезапно вновь проснулся у Грачевых. А за окном тихо падал снег. Я вышел спокойно к завтраку. По невозмутимым лицам Мари и её дяди, я быстро понял, что все мои сны были лишь снами. Не более. Похоже, что и в комнате Машеньки я не был той ночью. И всё, что мне чудилось, было лишь плодом моего больного воображения.

Я не стану подробно рассказывать о том, как прошла зима, и наступила весна. Как Машенька сдала, наконец, выпускные экзамены. Сдала из рук вон плохо. И если бы не мое вмешательство, то не видать бы ей аттестата. Но, бог с ним. Эта девица никогда не любила учиться. А может, просто не хотела.

На венчание был приглашен довольно узкий круг наших коллег и несколько моих дальних родственников. Родителей я не стал приглашать на торжество. Я отчего-то жутко смущался перед близкими от того, что выбрал себе в жены вчерашнюю гимназистку. Мне казалось, что этим браком я совершаю нечто постыдное. И что все давно догадываются о моих порочных пристрастиях к юным нимфеткам. Мне казалось, что многие смотрят с неким намеком и втихаря хихикают надо мной. И хоть в нашем обществе к этому относятся без особых предрассудков, но мне отчего-то было совестно.

– Ты удивляешь меня, Родион, – Махнев пожал плечами. – Рядом со мною проживали помещики разного достоинства. Были среди них, как дворяне, так и люди без знатного происхождения и титулов… Так вот, сколько я помню свадеб, то невестам иногда было меньше пятнадцати лет. А некий Петр Орешников женился на двенадцатилетней девочке. И ничего – совесть их не мучила.

– Наверное, мои терзания происходили еще от того, что я работал преподавателем. Хоть я и читал лекции у мальчиков, но внутри меня присутствовал некий формальный барьер благородства. Я должен был относиться к отрокам лишь по-отечески. Не более. А тут я взял в жены почти отроковицу, и мало взял, я был охвачен безумным вожделением к ней.

Травин вздохнул.

«…Несмотря на терзания моей совести, всё прошло на удивление благополучно. Правда, я плохо помню детали. Венчание и свадьба пронеслись, будто во сне. Да, Мари была необыкновенно хороша. Я, кстати, настоял на довольно скромном подвенечном платье, в котором у нее была полностью закрыта грудь. И хоть платье это выглядело невычурно, стоило оно чертову кучу денег.

После венчания мы все поехали в ресторан. Там был заказан довольно приличный свадебный обед. Опустим все подробности. Самым мучительным был для меня тот стыд, который я испытывал во время всеобщих криков: «Горько». Я готов был провалиться сквозь землю. Как же в течение этого полугодия я мечтал поцеловать свою девочку в губы. Но ныне, когда мне прилюдно разрешили сделать с ней это, я впал в немыслимый ступор. Я лишь целовал свою целомудренную нимфу в высокий лоб.

После свадьба гости разъехались. Убрался восвояси и черный Цербер Иван Ильич.

К этому времени я почти ненавидел его, по причине излишней опеки Машеньки. При расставании я уловил его растерянный и беспомощный взгляд. Я видел, что он внутренне был не готов к тому, что всё это случится наяву и так скоро. Наверное, он ревновал Машу. Тогда я рассуждал о том, что за годы воспитания своей племянницы он стал ей почти настоящим отцом и даже более. Он трясся над своей девочкой, как над главным сокровищем в жизни. Да, когда он поднялся, чтобы попрощаться и оставить «молодых» на брачную ночь, его глаза выдавали в нём жуткое смущение и обескураженность. А я мстительно думал о том, что эту ночь он проведет без сна, представляя то, как я ворвусь в девственную Машенькину плоть.

Бог его знает, что в тот момент рисовало его живое воображение. Я же оставался, к удивлению, спокойным и весьма хладнокровным. Хотя, это я должен был волноваться. Но, к счастью, я держал себя в руках. Но тут произошло нечто непредвиденное. Когда Иван проследовал к двери, Маша вдруг вскочила с места и побежала вслед за ним. Уже в прихожей она бросилась к нему на шею и разрыдалась.

– Дядя, не уходи, – глупо плакала она. – Не бросай меня одну!

Это было несколько неожиданно. Я, право, немного смутился. Иван гладил ее по голове и что-то шептал ей на ушко, уговаривая словно девочку. А я смотрел на эту трогательную сцену, и едва сдерживал в штанах собственный грех. В моей голове вновь чудили бесы. Мне уже сейчас хотелось поскорее захлопнуть двери, и уволочь девчонку в спальню. А там, наконец, взять ее почти силой – без всяких ласк, уговоров и сантиментов. Повелительно! Я ведь и так слишком долго ждал, чтобы не воспользоваться своим законным правом.

Но вместо этого я налил Машеньке валериановых капель. И долго утешал её словами, суля кучу подарков и сладостей. Когда Мари утихла на руках у Ивана, убаюканная уговорами, и засопела во сне, я тихо кивнул Грачеву и принял Мари на руки. А после унёс ее в спальню. В этот день я распустил всех слуг, и помогать мне было некому.

Я уверил Грачева, что не потревожу Машенькин сон. И что вообще я буду вести себя с ней не только, как любящий и нежный супруг, но и как внимательный отец. Я долго и убедительно уговаривал его, оставить нас и идти спокойно ночевать к себе на квартиру.

Наконец он ушел. Я с радостью закрыл за ним двери и выдохнул из груди воздух. Во всём большом доме мы были теперь одни. И я, наконец, мог воспользоваться своим законным супружеским правом. И что вы думаете? Я пошел и разбудил девочку? Если так, то вы сильно ошибаетесь. Всех своих чертей я сгреб в охапку и выгнал до поры из дому. Я вернулся в спальню и аккуратно снял с Машенькиных ног свадебные атласные туфельки. Она спала очень крепко, и мне стоило большого труда снять с нее свадебное платье. Я расстегнул с десяток мудреных крючков и булавок и стянул платье через ноги. А после я расслабил шнуровку корсета и освободил её нежную талию. Потом мои ладони коснулись тонкого шелка чулок. Наконец, моя нимфа осталась в одной лишь батистовой рубашке. Так она и спала до самого утра. А рядом с ее кроватью стоял большой нераспакованный чемодан с вещами, среди которых была её свадебная сорочка, купленная мною накануне во французском магазине.

Если вы ждёте от меня каких-то зверских и кровожадных историй о законном изнасиловании моей нимфетки, то их не будет. Тут я вас разочарую, господа. К утру я окончательно понял, что торопиться мне вовсе некуда. И более того, любая спешка в этом тонком деле может пойти мне не на пользу. Мари была довольно впечатлительной особой, и мне вовсе не хотелось оставить в её душе глубокую психическую травму. Вообразите, что могло бы статься с этим нежным цветком, если бы я решил взять ее силой? Что бы она подумала обо мне? Что я тиран или зверь? От страху она непременно бы погрузилась в обморок. А я бы проклинал себя за несдержанность. Куда спешить, думал я. Впереди у нас с Машенькой целая жизнь. Я решил вести себя настолько сдержанно, чтобы у неё не появилось и мысли о том, что у меня на уме один лишь плотский грех. Я допускал и то, что на постепенное соблазнение моей юной женушки могут уйти не только дни, но и недели. Ну и пусть, думал я. Я хотел, чтобы она сама вожделела ласки, сама бы напросилась на нее из любопытства или по естественной физиологической потребности. Нет, не думайте, господа, мне это было вовсе нелегко. Я походил на безумного сладкоежку, который полгода желал заполучить самый шикарный торт с витрины кондитерской. А, получив его, поставил вожделенное лакомство в ледник, чтобы ежедневно съедать по крохотному кусочку.

– Разумно, но жестоко, – хмыкнул Махнев.

– Да, господа. Во мне много изощренного сладострастия. Тут я грешен…

– Ты натирал свою жертву пряностями и мариновал в вине, дабы потом вкусить с еще большим наслаждением?

– Верно…

«… Итак, наступило утро.

– Доброе утро, моя девочка! Как тебе спалось, Машенька? – ласково спросил я.

– Спасибо, Родион Николаевич, – тихо отвечала она, потупив карие глазки.

Я подошел близко и поцеловал её в чистую русую макушку. Я с наслаждением вдохнул аромат ее шелковых волос. Поистине эта юная богиня уже с утра пахла чистотой и лесными фиалками. После короткого и целомудренного поцелуя я сразу же отошел в сторону.

Было видно, что она смущена. Помимо смущения ее лицо выражало некое удивление. И даже любопытство.

«Что милая, – думал я. – Ты, верно, ожидала от меня нечто иное? Или тебе вообще неведомы плотские тайны? Интересно, она вообще знает о том, что происходит между мужем и женой? Наверняка знает. И если дядя не поведал ей хоть основы этого деликатного вопроса, то наверняка подружки в гимназии успели рассказать о том, откуда берутся дети. Или я ошибаюсь?»

Ладно, думал я, поживем-увидим. А пока я решил вести себя крайне сдержанно и даже намеком не выдавать своих плотских желаний.

Рано утром пришел мой повар, и я велел к пробуждению Машеньки сварить овсяную кашу на сливках, а так же подготовить сэндвичи с пармской ветчиной. И со вчерашнего свадебного стола оставался большой кусок торта, эклеры и куча других пирожных, а так же фрукты.

– Уборная находится за этой дверью, – объяснил ей я. – Когда умоешься, приходи в столовую завтракать. Можешь не надевать платье. Мы с тобою одни.

А потом я пошел в столовую и стал, как ни в чем не бывало, читать утренние газеты. Она вышла к завтраку через четверть часа. Чистая и причесанная. На ее пленительные плечи был накинут милый шелковый халатик.

– Я еще не разбирала все свои вещи, – смущенно пояснила она.

– Завтра придут горничные, и они помогут тебе разобрать чемоданы и отутюжат все наряды. А сегодня мы с тобою одни, и ты могла ничего на себя не надевать.

– Это не совсем прилично…

– Перестань. Я стал для тебя самым близким человеком по букве закона и закону божьему. Но я больше всего на свете я хочу стать тебе самым близким другом еще и на деле. Ты можешь доверять мне все свои тайны, Машенька. Со временем ты поймешь, что муж с женой являются самыми близкими людьми. Ты поняла меня?

В ответ она кивнула.

– Я буду очень признателен тебе, если ты будешь во всем советоваться со мной и доверять мне все свои сомнения и чаяния души. У нас вообще не должно быть друг от друга никаких секретов.

– Хорошо, – тихо ответила она и приступила к завтраку.

Как всегда, ела моя Афродита с хорошим аппетитом. Когда она наелась, я с улыбкой посмотрел на нее.

– Ну-с, моя дражайшая супруга, чем мы с тобою будем сегодня заниматься?

Она покраснела и пожала плечами.

– Я думаю, что для начала нам надо съездить в гости к Ивану Ильичу. А потом, если ты не против, мы можем посетить цирк. Недалеко от нашего дома недавно открылся цирковой балаган. Я видел афиши. Там будут дрессированные собачки и медведи.

От удивления Мари округлила рот. Выражение напряженности сменилось у нее на почти детскую радость. Она даже захлопала в ладоши и стала спешно собираться. Я и не знал, чего она желала более – увидеть своего дядю или поехать в цирк. Я предложил надеть ей новое летнее платье и шляпку из французской соломки в тон к этому платью. Платье было бежевого цвета, в мелкий фиолетовый цветок. Оно выглядело скромным, но чертовски модным и привлекательным. Когда Мари с моей помощью облачилась в него, я просто-таки ахнул от восхищения. Теперь я точно знал, что мне, несомненно, повезло. Я женился на бесподобной красавице.

– Мари, я полаю, что все мужчины будут с изумлением смотреть тебе вослед.

– Почему? – кокетливо спросила она, изогнувшись в зеркале тонкой талией.

– И ты еще спрашиваешь, почему.

А про себя я подумал:

«Ну, погоди, чертовка. Скоро-скоро, я воспользуюсь-таки своим супружеским правом…»

Мы на собственном экипаже прибыли к месту, где проживал Иван Ильич. А надобно сказать, что в городе он снимал небольшую квартирку, состоящую их двух комнат, недалеко от кадетского училища. Так вот, когда мы появились на пороге его квартиры, Иван был крайне удивлен нашему скорому визиту. Выглядел он неважно. Мне показалось, что эту ночь он провел без сна. На столе стояла початая бутылка вина, а в пепельнице валялись папиросные окурки. Он быстро убрал всё со стола и настежь открыл окна.

– Простите, я не ждал вас, – оправдывался он.

– Ничего… Это вы нас простите, мы ведь свалились к вам, словно снежный ком на голову. Приехали с утра и без предупреждения. Но мы, собственно, и ненадолго.

«Хорошо, что мы не застали тебя, дружок, в обнимку с какой-нибудь кокоткой», – весело подумал я.

Маша, как всегда, бросилась к Ивану на шею. А я сделал вид, что заинтересовался книжной полкой в другой комнате. Я решил оставить их наедине, чтобы они могли немного пошептаться. Хотя, о чём? Ну, да бог с ними. Я действительно слышал из комнаты несколько реплик, сказанных тихими голосами. А после Мари уже громче сообщила:

– А мы, дядя, сейчас поедем в цирк.

– В цирк? – растерянно произнес он.

– Да, тут приехала новая труппа с дрессированными собачками. И мы решили сходить с Мари на это представление.

– Да, это мило, – задумчиво кивнул он. – Хотите кофе? Или чаю?

– Маша, ты хочешь? – я вопросительно посмотрел на свою молодую жену.

– Нет, спасибо. Мы недавно из-за стола. Родин Николаевич снова накормил меня всякими вкусностями, – ее глаза почти сияли от радости.

«Ну что, съел? – мстительно думал я. – Жива и здорова твоя ненаглядная племянница. Никто и не собирался подвергать её грубому насилию. Вот хохочет – вполне себе довольнёхонька».

В этот день мы еще с полчаса посидели у Ивана, разговаривая о всяких глупостях, а после поехали в цирк. Радости Мари не было предела.

Представление, как я и полагал, оказалось посредственным. Шутки шпрехшталмейстера выглядели довольно пошло, собаки громко лаяли, а от медведей дурно пахло. И вообще в балагане стоял удушливый запах навоза и прелой тырсы. Но меня это мало волновало в тот момент. Я делано улыбался и хлопал в ладоши, а сам не спускал глаз с тонкого профиля Мари. В антракте она с жадностью пила теплое апельсиновое ситро, а я смотрел на то, как с каждым глотком волнуется её белоснежное горло.

Вернувшись домой, мы хорошо отобедали, а после разошлись по комнатам, чтобы немного отдохнуть перед вечером. А я вновь целомудренно поцеловал Машеньку в нежную щечку. Вечером мы пили кофе, а после читали вместе какую-то приключенческую книгу. И я, представьте себе, ни разу не посмел даже прижать ее к себе или потрогать руками. Так происходило несколько дней. Порою мне казалось, что любопытство Мари граничит с неким разочарованием. В моей маленькой нимфе просыпалось недоумение по поводу того, что ею не интересуются как женщиной. При всех ее жеманствах и избалованности, она все-таки была юной женщиной и наверняка испытывала приступы пусть не физического вожделения, но хотя бы томления.

И что же дальше? Прав был Макар, говоря о том, что в каждой женщине с самой юности заложены чары настоящей ведьмы. Я же добавлю от себя лишь одну, чисто академическую ремарку. Не столь академическую, сколь библейскую. Я наблюдаю в каждой девочке, в каждой юной женщине наличие тех черт, что роднят её вовсе не с Евой, а с ее антиподом – обольстительной Лилит.

Так и моя юная нимфа теперь старалась ненароком обнажить то ножку, то начало плечика. К столу она выходила теперь тщательно причесанной и часто меняла платья. Когда я заходил к ней в комнату, она делала вид, что одеяло само сбилось во сне, обнажив её прелести.

Но я не хотел поддаваться на ее соблазны. Во мне уже загорелся огонёк настоящего азарта. Я думал:

«Ага, милая, теперь тебе самой уже не по нраву то, что в тебе видят лишь ребенка. Не нравится? То-то же… А ты полагала, что мне понравились все твои слезы на груди твоего распрекрасного дяди. Вы оба прощались так, словно ты оставалась наедине с тираном и насильником, а не с порядочным человеком. А теперь наслаждайся сполна собственной неприкосновенностью».

Нет, я был с ней несомненно ласков. Я все так же дарил ей много подарков. Мы часто ходили по дамским магазинам, и я покупал ей лучшие французские и восточные духи, обувь, сумочки и прочие дамские туалеты. Пару раз мы посетили вместе оперу. Машенька произвела там настоящий фурор. Вся мужская часть публики свернула шеи, наблюдая за нашей парой. Я необычайно гордился собственной женой.

Лето было в самом разгаре, и я каждый день ожидал того, что Грачев нас позовет к себе в имение. Но это не входило в мои планы. Воспоминание о том, сколько я мучился от вожделения в стенах фамильного дома Грачевых, отбивало во мне всяческое желание, окунуться вновь в пучину тех же горестных ощущений. У себя дома я чувствовал себя хозяином положения, а не вечно ожидающим просителем. Дома я понимал, что всей игрой руковожу лишь один я. Я сам судья и исполнитель нашей пьесы. Словно утонченный игрок, я наслаждался всеми этапами нашего медленного, но такого верного сближения с Мари. Я препарировал собственное вожделение и разложил его на корпускулы мельчайших душевных оттенков. Я начал с небольшой и тихой увертюры, дабы самолично довести её до апогея громкой симфонии с участием всего оркестра. Я понимаю, господа, что по мне давно плачет сумасшедший дом. Но, что поделать, такова моя суть, и таков мой извращенный нрав. Внешне я многим кажусь спокойным малым, ученым, педантом, преподавателем и буквоедом. Но, как бы они удивились, если бы узнали, чем дышу я внутри. Какие же метания порою одолевают мою искушенную душу. Более простому человеку в моей душе всё покажется настолько сложным, что он сломает себе всю голову, в попытках разгадать лишь оттенки моих тайн. А многие и вовсе увидят в моей душе – одну лишь черную бездну.

Травин с усмешкой смотрел вдаль.

– Господи, Родион, как же верно ты сказал, – прошептал изумленный Махнев. – Черную бездну…

– Спасибо, Владимир Иванович. Вы так понимаете меня. И вправду говорят, что «подобное притягивает подобное».

– О несомненно… Недаром наш Архонт соединил нас с вами в этой реальности. Уж он-то лучше нас ведает о «подобности». Хотя… Лучше нас самих никто не ведает. Даже он…

Во время этого короткого диалога, состоявшегося между Владимиром и Родионом, Макар сидел молча, нахмурив от сосредоточенности лоб.

«… Итак, я вновь отвлекся. Я предполагал, что Грачев может позвать нас с Мари гостить в свою усадьбу на всё лето, а потому заблаговременно выбил в Министерстве ему командировку в столицу, для повышения квалификации. Но представил я Ивану эту командировку, как служебную необходимость, которую отправили на училище свыше, без согласования со мной. Итак, Иван благополучно отбыл в Санкт-Петербург. Его не должно было быть в нашем городе почти до конца августа. Таким образом, я один остался во всех смыслах хозяином положения. Главным дирижером всей предстоящей партии. О, тогда она мне представлялась некими «хождениями по мукам», за которые мне воздастся самой желанной для меня наградой. Я знал, что получу её очень скоро. И что она падет мне в руки, словно лавровая ветвь за немыслимое терпение.

Наша жизнь с Машенькой шла своим чередом. Мы вместе гуляли, ходили по театрам, читали по вечерам книги. Каждый раз перед расставанием я неизменно целовал ее в щечку, либо в русую макушку и уходил к себе в комнату. Постепенно я стал замечать, что моя малышка начала грустить. Пару раз я видел её с утра с заплаканными глазами. Я участливо расспрашивал её о причине слез, но она отвечала уклончиво, объясняя всё тем, что она плохо спала из-за духоты. Однажды перед полуночью я тихонечко прокрался в её комнату и слегка приоткрыл дверь. Петли дверей в моей квартире были хорошо смазаны маслом, и потому никогда не скрипели. И что же я увидел? С удовлетворением и неким злорадством я увидел то, что Мари вовсе не спала. В свете луны белел контур ее пленительно тела, одетого в тонкую ночную сорочку. Из коридора мне было видно абсолютно все. Мари легла удобнее на спину и высоко, почти до подмышек, задрала рубашку. Ее тонкая рука нырнула к устью широко раздвинутых ног. Я видел, сто она начала совершать пальцами некие характерные движения. Ну вы понимаете, о чём я… Сначала она делала это медленно и лениво, а после из ее груди вырвался какой-то измученный вздох. Движение пальцев стали более порывистые и быстрые. Она вся выгнулась и еще шире развела ноги, немного согнув их в коленях. Я понял, что все эти вещи моя нежная нимфетка делала уже не впервые. Она знала о том, каким бывает женское наслаждение. Первая его фаза. Самая начальная женская школа. Ей было не впервой теребить свою голодную до ласки плоть.

Казалось бы, чего я ждал? Вот, она была так сильно возбуждена и так хотела всей полноты плотского счастья. Отчего ты не подойдешь к ней и не исполнишь волю богов, думал я. Вместо этого я стоял в дверном проеме и так же отчаянно утихомиривал собственного дружка, стоящего меж ног, подобно железному колоссу. Да, я уже тогда вошел во вкус мук воздержания, граничащих с наслаждением от истязания собственной плоти. И это была лишь только начальная стадия. О, какие высоты мне рисовало мое собственное воспаленное воображение.

После первой партитуры в моих безумных играх должны были, подобно лепесткам открывающегося свету диковинного цветка, одна за одной, показываться новые грани извращенного сластолюбия. И если эта девочка любит удовлетворять себя посредством собственных пальчиков, то она будет с тем же жаром любить и прочие изыски.

Я кину ее в пучину таких наслаждений, думал я, что она позабудет обо всём на свете. Она будет ждать моих ласк днём и ночью. А я буду её медленно соблазнять. Я уже мысленно представлял себе, как она, войдя во вкус, начнет просить у меня всё более частой интимной близости. И как я стану привязывать ее за руки и тонкие щиколотки к кровати, переворачивая то нежным животиком, то круглой попкой. А потом я стану преподавать ей университетский курс и наказывать за каждую оплошность и невыученный урок. Наказывать более грубым сексом. На грани… Всегда на грани возможного.

Да, я фантазировал о многом, попутно приглядывая в одной восточной лавке товары особой категории – так называемые игрушки для плотских утех. Я воображал себе, как все эти предметы, один за другим, когда-нибудь окажутся в узкой норке моей нимфетки. Да, возможно, будут даже слёзы. Но потом это будут слезы неземного блаженства.

Повторюсь, я постепенно сходил с ума.

Ваш учитель и в этом сне оказался безумным параноиком, свихнувшимся на плотском грехе.

Я досмотрел до конца эту часть нашей пьесы.

Мари бурно кончила, вскрикнув нечто непонятное на каком-то туземном языке, и тут же заснула. Она просто перевернулась на бок, не потрудившись прикрыть спелый, чуть розоватый зад. Ах, какая попка была у моей прелестницы. Одновременно с ней кончил и я, испачкав ковровую дорожку. А после я устало поплелся к себе в комнату.

На следующий день, когда мы вновь вместе читали, сидя плечом к плечу, Мари неожиданно ухватила мою руку и поднесла ее к собственной груди. Она вдруг вся задрожала и прошептала:

– Я тебе не нравлюсь? – на её карие глаза навернулись слезы.

– Если бы ты мне не нравилась, я бы никогда не женился на тебе. Скажу даже более – я тебя очень сильно люблю.

– А если так, то почему ты…

– Что почему? – я сделал вид, что не понимаю, о чём она говорит.

– Почему ты не обнимаешь и не целуешь меня? – спросила она и сильно покраснела.

– Как же, девочка моя, не целую?

Я наклонился и чмокнул ее в щечку.

– Не так! – разозлилась вдруг она.

– А как?

– Так… По-настоящему. Как это бывает у взрослых.

– Подожди. Ну, мало ли, как это бывает у взрослых. Наш брак, Машенька, вовсе не сделал тебя уже взрослой. Тебе еще только пятнадцать. И ты лишь вчера закончила гимназию. О какой взрослости ты говоришь? Я обещал твоему дяде относиться к тебе, как к собственной дочери. Хотя, у меня не было еще опыта отцовства. Но я должен…

– Я уже не маленькая, – порывисто отчеканила она.

– А я вот совсем иного мнения на сей счет. И как учитель, могу тебе сказать, что ты еще сущий ребенок. Еще вчера ты играла в куклы.

Она ударила меня по руке и крикнула:

– Я взрослая! Я взрослая! Я так не могу!

А после она начала громко плакать. И плакала так горько и безутешно, что я даже не знал, как ее успокоить. Мне пришлось дать ей немного бромистых капель и отнести в спальню. Там я ее раздел и уложил в кровать.

Каким же живодером, очевидно, я представлялся ей в тот момент. Я и сам себе представлялся чудовищем. В тот день она проспала до вечера. А вечером я навестил ее. И принес ей прямо в постель теплое какао. А после мы снова стали читать книгу. Какой-то глупый французский роман. Во время чтения я обнял ее за плечи и лишь немного прижал к себе. А моя рука, будто невзначай, оказалось на ее маленькой груди. Пока я читал, я потихонечку, едва касаясь пальцами, чуточку поглаживал и теребил её сосок. Я чувствовал, что она почти не слушает меня. От наслаждения она даже прикрыла глазки.

– Тебе нравится, когда я чуточку ласкаю тебя?

– Да… – прошептала она, откинув голову на подушку.

Тогда я медленно расстегнул пару мелких пуговок и стянул одной рукой свободный ворот ее сорочки. Мне навстречу, подобно двум райским яблочкам, упруго выскочили две ее прелестные грудки. Я наклонил голову и стал целовать их долгими и нежными поцелуями. Я видел, как напряглись ее соски. Они стояли, подобно маленьким и твердым ранеткам. Мой язык играл ими, то лаская, то слегка прикусывая. Я знал и чувствовал, что в этот момент происходит меж ее сжатыми губками, покрытыми темными лобковыми волосами. Наверняка моя девочка вся потекла от этих ласк. И нет, чтобы мне опустить туда руку и решительно продолжить начатое. Нет, это не входило в мои сегодняшние планы. Спустя несколько минут, я прекратил свои ласки, вновь застегнул ее пуговки и ушел, пожелав ей спокойной ночи. Если бы вы видели в этот момент её глаза. В них стояли такое недоумение и обида, что мне было впору рассмеяться и сказать ей, что я пошутил. Что я давно вот так вот нелепо шучу, что я давно ломаю всю эту странную комедию. На удивление, я сдержался и вышел из ее комнаты с каменным лицом.

Утром она не вышла к завтраку. Когда я зашел в ее комнату, она выглядела заплаканной.

– Что с тобою, Мари?

– Ничего, – буркнула она и отвернулась.

– Тебе нездоровится?

– Да…

– Может, принести тебе завтрак в кровать?

– Нет, я не стану завтракать.

– Почему? Пропал аппетит?

– Да, – сердито ответила она и отвернулась.

Я присел рядом, на край кровати. Она прерывисто дышала.

– Ну, что с тобой, моя девочка? – спросил я, внутренне холодея от жалости.

– Отвези меня к дяде! – вдруг крикнула она и, некрасиво скривив рот, громко разрыдалась.

Я сел еще ближе и крепко обнял ее.

– Ну, что ты, Машенька, – шептал я, целуя ее влажные ручки. – Скоро мы непременно поедем к Ивану Ильичу. Скоро, как только он вернется из командировки в столицу. Ты сильно соскучилась по нему?

– Да! – отвечала она зло. – Отвезите меня к нему и оставьте там. Я не хочу больше здесь оставаться.

– Как же так? Что ты такое говоришь? Как я могу оставить тебя там? Ты же теперь моя жена. И в горе и в радости – мы будем теперь всегда вместе.

– Нет… Не будем, – безутешно плакала она.

– Да, почему же?

– Да, потому… Потому… Потому что ты меня не любишь.

– Да, кто же тебе это сказал? – повторял я, целуя ее в соленые от слез щечки.

Мои ладони прижимали к себе ее лохматую голову. Я целовал мелкими поцелуями ее шею и вновь перешел к груди. Когда мои поцелуи стали все более сладострастными, она перестала плакать и быстро скинула с себя рубашку. Перед глазами во всей красе заголилось ее длинное стройное тело. У меня кружилась голова, и ныло в паху. Я сам не знаю, как терпел чудовищной силы вожделение. И все-таки я продолжал оттягивать самый пик нашей совместной симфонии. Я прилег рядом с ней. Мои ладони погладили ее живот и спустились ниже. В это время я шептал ей что-то на ушко. Какую-то смесь легких комплиментов и совершенно нелепых объяснений. Помню, как я ей сказал:

– Машенька, я не хочу быть с тобою грубым. Ты еще девочка. Мы будем приучать тебя ко всему этому постепенно. Если ты не против, то я сейчас же чуточку поласкаю тебя пальчиком. Хорошо?

В ответ она кивнула, закрыв глаза длинными ресницами и сама, о, боги, сама чуть раздвинула предо мною ноги. Меня не стоило долго упрашивать. Я впустил свои пальцы в ее девственное лоно и ощутил там такой поток влаги, какого я вообще не встречал у женщин. У моей бедной нимфетки настолько распухли все лепестки плоти, что я чуть не вскрикнул от удивления. Она была полностью готова к соитию. Она и жаждала его больше всего на свете. Она сама раздвигала от страсти ноги.

А что же я? Вместо того, чтобы скинуть с себя одежду и, подвинув ее ближе, вогнать в ее скользкое нутро свое раскаленное докрасна орудие, я лишь приласкал ее пальчиками, и она сладко кончила.

– Ну, вот и славно, – прошептал я ей на ушко. – На первый раз достаточно.

На следующий день я повторил свой опыт. Я делал Мари приятное, доводя ее до пика девичьего наслаждения. Все остальное я оставлял на потом. Так прошло еще около двух недель. Наши смелые игры дошли до такой степени, когда до решающей кульминации оставался лишь шаг. Она закрывала глаза и раздвигала предо мною ноги так, что я мог пристально рассматривать устройство ее девственной вагины. Она уже не стеснялась меня. Я садился рядом и, подложив подушку ей под попку, долго теребил пальцами ее нежные лепестки. Теперь я ясно видел, что предо мною лежит нетронутая девственница. Как я об этом узнал? Поверьте, господа, накануне я изучил довольно медицинских атласов. Были дни, когда мне приходилось делать ей приятное по три, четыре раза на день. В какие-то минуты мне казалось, что она почти насаживается на мои длинные пальцы, пытаясь сама порвать преграду, мешающую нашей полной близости. А я делал удивленные глаза и спрашивал, не больно ли ей. Она мотала головой… Она желала большего.

Потом пошла совершенно нелепая игра. Эдакое изуверское оттягивание того самого, решающего момента. Сначала это был один палец, потом нам обоим этого показалось мало. Она так гибельно и так решительно желала большего. Она сама напрашивалась и требовала от меня вторжения. И я, наконец, уступил ей. Я разделся тогда, когда у Мари были закрыты глаза. Разделся, а мои руки ухватили ее круглые колени. Решительным движением я подтянул её к себе. О, как долго я ждал этого мига. Как же я вожделел его с первого дня нашего знакомства. И вот оно свершилось.

Бедная Мари даже немного всплакнула, уткнувшись носиком в подушку. Я аккуратно сменил окровавленную простыню. В этот день я больше не трогал ее. Я только целовал ее ручки, щечки и бледный лоб. Я носил ей в спальню молоко, чай с печеньем и сливочными тянучками. Я ухаживал за ней так, словно она была больна. Все эти действия доставляли мне чудовищное наслаждение. Мне нравилось её жалеть. Ведь я полагал, что нанес ее девичьему телу совсем непоправимый урон. И я, разумеется, знал, что впереди нас ждет целая пропасть чувственного наслаждения.

В моем больном воображении мне рисовались такие немыслимые картины полного и разнузданного разврата, сочетаемого с элементами нежности, жалости и утонченного сладострастия, что от этих мыслей у меня перехватывало дыхание. Я даже решил оборудовать одну из моих больших гардеробных под комнату, предназначенную для наших с Мари плотских утех. Мысленно я называл эту комнату «чувственным парадизом». Я понимаю, насколько всё это пошло звучит. И звучит пошло, и всё, что я вам сейчас описываю, тоже безумно пошло…

У вас никогда не было такого, господа, что вот, к примеру, ты охвачен эдакой неземной страстью и даже любовью, и при этом находишься в полной слепоте и тотальной глупости? Ты сюсюкаешься со своей возлюбленной, как последний малахольный идиот. Придумываешь какие-то нелепые ласковые словечки и прозвища. Точно такими же, непристойными и полными кретинизма словечками, вас величает и временный предмет вашей страсти. Причем, в этот период тебе вовсе не думается о том, как вся эта чепуха могла бы смотреться и слышаться со стороны. Какое бы отвращение ты испытал, услышав весь этот ласковый бред, спустя какое-то время. Тебе было бы непременно стыдно. Стыдно и гадко от того, насколько ты был глупым, слабым и пошлым. Пошлым, вот, что самое отвратительное.

Но до подобного открытия иногда должны пройти годы. Годы, господа. Рано или поздно всегда происходит отрезвление.

Но пока ты еще не чувствуешь собственного падения, ты всё еще разговариваешь на этом жалком птичьем языке: «Сюси-пуси, моя котенька, моя птичка и прочее…»

– Бывало, Родион, всё бывало, – рассмеялся Владимир.

– Не думаю, Владимир Иванович, что и ты мог быть точно таким же идиотом, каким часто бывал я, – вздохнул Травин. – На тебя это непохоже.

– Ой, ли… Родион, ты слишком высокого мнения о моей персоне. Не скрою, в последнем воплощении я чаще брал и присваивал себе женскую любовь, вовсе не заботясь о том, что обо мне подумают обманутые и соблазненные женщины, – вздохнул Владимир. – Я редко утруждал себя словесными реверансами. Но, пару раз было. Совсем в ранней юности.

– Вот видишь, как я и предполагал, в тебе было намного меньше глупости, чем в прочих. Однако я отвлекся.

«…Вернусь к собственному ослиному словотворчеству. Итак, я мысленно называл эту комнату «чувственным парадизом». И с этой комнатой я связывал свои самые смелые фантазии. Во-первых, я пожелал немедленно сменить в ней обои. Мне казалось, что стены этой комнаты должны отливать цветом бордо. Мне кто-то внушил, что этот цвет сильнее прочих распаляет плотское вожделение.

Там должна была стоять ученическая парта, мой стол, шкаф с книгами и… красная шелковая оттоманка. Очень удобная и мягкая оттоманка с загнутым полированным верхом. Оттоманка или кушетка Рекамье[17]. Я знал, что буду на ней наказывать мою непослушную ученицу. Я фантазировал о том, как она будет бояться меня и моего гнева. Бояться так, что дрожать. И как станет покорно задирать подол ученической формы и ложиться на оттоманку нежным животиком. А дальше я стану делать с ней всё, что захочу. Я даже планировал использовать мягкую плеть или розги. И я бы приказывал, чтобы под форму она никогда не надевала белья и панталон. Только фильдекосовые чулочки на подвязках… Я грезил об и иссиня черном лобке. Совсем беззащитном животе и лобке… Помимо плети, у меня в шкафу лежала бы и прочая иезуитская атрибутика.

Когда я думал об этом, то впадал в полное оцепенение…

Да, господа, перед вами исповедуется закоренелый и утонченный развратник. А юные ученицы, как вы давно уже поняли, это моя вечная слабость. Я не могу даже представить себе физическую близость со зрелой женщиной. Это выше моих сил.

Итак, до самого вечера я ухаживал за моей девочкой, как самая лучшая и внимательная в мире сиделка. А к ночи я предложил ей принять ванну. Я не прикасался к ней почти неделю. Но после она сама попросила меня о близости. О, это было самое восхитительное время…

Понимаете, господа, я по жизни еще тот волокита. Я не люблю ни в чём спешки. Прежде чем что-то сделать, я многажды все обдумаю, обмозгую, подготовлю, и только потом что-то делаю. А уж в любви и тонком ремесле соблазнении я и вовсе умею быть долготерпеливым и сдержанным. «Festina lente»[18] – мой извечный девиз. И я часто ему следую.

Итак, я неторопливо готовил комнату для чувственных наслаждений – мой бордовый парадиз. До времени я туда не пускал свою милую женушку. И даже не показывал ей всего внутреннего убранства. Я нанял отличных маляров. И они оклеили мне стены в шелковистые обои цвета темного бордо. Точно такого же цвета была куплена мною великолепная итальянская оттоманка. Нет, она была немного светлее цвета бордо. Её цвет можно было назвать почти алым. С загнутым верхом. Всё, как я и хотел. В этой комнате было небольшое окно, ведущее во внутренний дворик, перед которым были посажены густые кустики сирени. Я не стал их вырубать для притока света. Наоборот, я занавесил окна бархатными портьерами, в тон. На стенах теперь красовалось несколько картин с метафизическими сюжетами, в которых присутствовала тематика средневековых пыток для женщин. Пыток, связанных с гениталиями. Правда, изображения эти не бросались в глаза сразу. Талантливый художник поместил их в какую-то странную абстракцию, некое подобие тумана. Но, при внимательном рассмотрении этих неврастенических сюжетов, внутри зрителя начинала рождаться необъяснимая тревога и даже страх, вкупе с нарастающим и зудящим вожделением. Пытки обнаженных женщин с растянутыми веревками ногами, в согбенных и унизительных позах, всегда вызывают совсем уж непонятные и непристойные эмоции.

О, эта женская беспомощность. Но об этом я готов поговорить как-нибудь в другой раз. Я знаю несколько удивительных мастеров прошлого века, которые изготавливали гравюры и литографии, посвященные эротизму наказаний.

Я полагал, что моя глазастая и любознательная нимфа со временем непременно рассмотрит все детали этих изображений. И то, что она испытает, даст мне повод для новых чувственных познаний.

Как вы уже поняли, я желал не только ласкать ее как муж и единственный в её жизни любовник, но и повелевать ею. Как господин… Господин, чьи действия невозможно предугадать. Меня заводит страх в глазах юного создания. Для меня это – дикий яд кураре, смешанный с клубничным сиропом. И я собирался пить эту адскую и пьянящую смесь долгие годы…

О, если бы я знал, что уготовило мне будущее. Ох, если бы я только знал…

Я, словно безумец, наслаждался предвкушением полного счастья.

Вы знаете, господа, я и сейчас совершенно точно уверен в том, что предвкушение счастья намного сильнее и приятнее, нежели само счастье.

Желание и вожделение важнее, чем обладание. Человек никогда не оценит сладость плода, если плод упадет ему в руки слишком быстро.

Итак, я велел оклеить стены в обои цвета бордо…

Помимо оттоманки здесь появилась весьма добротная ученическая парта, обычная ученическая парта, окрашенная неприметной краской. За этой партой и должна была сидеть и учить уроки моя девочка. Рядом с партой стоял высокий шкаф с книгами. Я собрал туда много дельной литературы по языкознанию, экономике, юриспруденции и биологии. Не подумайте, что всё это было собрано мною лишь для блезиру. Я и на самом деле намеревался дать моей нимфе приличное домашнее образование. И лишь только потом договориться с преподавателями, чтобы они оценили знания Мари на экзаменационной комиссии в институте благородных девиц. Вы только представьте, сколько труда бы понадобилось мне для того, чтобы дать непослушной и нерадивой ученице хоть какие-то основы академического курса. Я, конечно, весьма слабо представлял себе итог этой учебы. Да и не желал я раньше времени пугать Мари объемами необходимых знаний. Я думал о том, что наказания в виде чувственного разврата на тонкой грани между жестокостью и лаской, подсадят мою девочку на штудирование учебников, словно потенциального наркомана на чистый кокаин.

– Ловко, Родион Николаевич! – не выдержал Махнев. – Да, вы, батенька, на десять голов выше всех нас. Пока мы, неразумные, лишь постигали тонкую науку обольщения, вы уже давно ходили в наставниках.

В ответ Травин лишь покраснел. Глаза его лихорадочно горели, словно у больного чахоткой.

«… Напротив ученической парты, на расстоянии в несколько шагов, стоял мой преподавательский стол. А на столе лежали стопки тетрадей, учебники и писчие принадлежности. А внутри, под замком, хранились некие предметы, которые я не желал до поры показывать моей маленькой жёнушке. В общем, комната была почти готова к назначению. Я запирал ее, а ключ хранил в своем рабочем кабинете. Я лишь немного оттягивал прекрасный миг знакомства Мари с «парадизом чувственности и образования». Я остро предвкушал будущее наслаждение.

Хорошо было то, что Мари казалась совсем нелюбопытной. Мне нравилась ее безалаберность и не включенность в бытовые вопросы. За всё время, пока я делал ремонт и стаскивал в эту комнатку мебель, она даже ни разу не поинтересовалась тем, чем я занят, и для чего там идёт ремонт. Присутствуя физически в моем доме, она, увы, отсутствовала в нём своей юной и мечтательной душой. Лицо ее, часто задумчивое и отрешенное, выражало собой сильную сосредоточенность на каких-то, только ей одной известных фантазиях. Она была настоящей аристократкой. Слишком мечтательной и слишком романтичной. С легкой сумасшедшинкой в карих глазах. Словом, ей были безразличны все наши хозяйственные и денежные дела.

Наше чувственное познание друг друга шло семимильными шагами. Машенька с удовольствием отдавалась мне не только ночами, но даже и днем. Все наши сношения происходили в её спальне. Боже, с каким же наслаждением я познавал каждый дюйм её прекрасного девичьего тела. Я просто млел от счастья, господа.

А после случилось так, что мне надо было уехать на неделю в соседний город, по делам службы. Меня вызывали для отчетности в комиссию по опеке. И я оставил Машеньку одну, поручив присмотр за ней моим горничным. А я забыл вам сказать, что почти вся моя прислуга проживала в собственных квартирах. Повар и горничные приходили ко мне на службу к восьми утра, а уходили тогда, когда я самолично их отпускал. Я не был зловредным сатрапом с собственной прислугой, и часто в будние дни отпускал их по домам сразу после обеда. При мне, в небольшой сторожке, проживал лишь дворник. Уезжая, я договорился с одной из горничных о том, что если Мари захочет и ей станет неловко находиться в одиночестве, то горничная должна была остаться с нею ночевать. Хотя, Мари заверила меня, что в этом нет никакой необходимости. Забегая вперед, хочу сразу сказать о том, что в тот злополучный день у горничной заболел ребенок, и она не смогла остаться с Мари на ночь. А моя коварная женушка обернула это обстоятельство себе во благо.

Благо ли?

Ну, да ладно – оставим ложные сентенции и дешевый трагизм. Я рассказываю вам обо всей этой нелепице так серьезно, словно всё это случилось со мной не во сне, а в яви.

– Кто знает, Родион Николаевич, чем на самом деле был для вас этот долгий сон, – вздохнул Владимир.

– И всё-таки, судя по всему, это был лишь сон… Сон! Но какой! – Травин опустил голову и вытер набежавшую слезу. – А сейчас я думаю о том, неужели же эта Машенька была ненастоящей? Неужели она – лишь продукт моего сновидения или фантом? А если это не так, то где же она? Нет, она не может не существовать в каком-то из миров… Уж, слишком она ЖИВАЯ!

– Родион, не мучь себя этими вопросами. Если мы будем уходить в такие дебри, то нам придется и самих себя признать лишь декорациями в одном большом спектакле.

Продолжение рассказа Травина Родиона Николаевича:

«…Вы спросите меня, любил ли я ее? Или все мои пляски с бубнами вокруг этой нимфетки были связаны лишь с разгулявшейся похотью? Кто ж знает… Но теперь, при воспоминании об образе Мари, я твердо уверен в том, что всё-таки любил эту девочку. Любил нежно, всем сердцем. Но она, увы, так и не полюбила меня. Да и не смогла бы. Никогда бы не смогла меня полюбить…

Ладно, не буду я разводить сантименты, ибо они в моем долгом рассказе ещё впереди. Перед отъездом я оставил Машеньке несколько интересных книжек – Фенимора Купера и трагический роман Ричардсона «Кларисса, или История молодой леди». Словом, моей девочке было чем заняться. Когда я был в училище, то встретился с Иваном Ильичем и заручился его обещанием, что он навестит Машеньку во время моего недолгого отсутствия.

Перед прощанием я расцеловал Мари в ее пахнувшие фиалками щечки и с легким сердцем сел в крытую карету, которая должна была довезти меня прямо до города N.

Описывать поездку я не стану. Она была весьма тривиальной, но и продуктивной по объему проделанной мною работы. Я старался как можно скорее закончить все свои дела и, к счастью для меня, управился с казенными вопросами на пару дней раньше обычного. Я вовремя собрал все нужные документы и подписи важных персон, а также провел необходимые встречи. Я даже успел посетить обед местного градоначальника. В общем, поездка моя оказалось удачной и быстрой, и я выехал домой на два дня раньше намеченного срока.

Пока я ехал по унылой дождливой дороге, я мечтал поскорее оказаться в моей теплой и пропахшей Машенькой квартире. Мои некогда холостяцкие комнаты теперь пахли ровно так, как пахла сама Маша – ванильными печеньями и ароматом пушистых первоцветов. У этой чертовки был удивительный природный запах. Никогда до нашего с ней знакомства, ни тем паче после него мои ноздри не вдыхали подобного трепетного и чистого аромата. Ранее я упомянул о том, что иногда покупал ей духи. Но, если честно, они ей были вовсе не нужны. Я даже запрещал ей душиться и пользоваться пудрами. Её родной природный запах был намного желаннее для меня. И она об этом знала.

Помимо приступов нежности, я, как водится, испытывал по дороге минуты острого вожделения. Я знал, что завтра я отомкну свою заветную комнатку, мой «чувственный парадиз» и познакомлю Мари с её убранством. Я знал, что в этот же день она впервые ляжет животом на оттоманку, широко разведя стройные ножки, и прогнется навстречу моему беспощадному «наказателю».

Приехал домой я чуть за полночь. Часы показывали половину первого. На улице темнело рано. Стояло начало осени… Окна в доме не горели.

«Наверное, спит моя птичка, – с нежностью подумал я. – Не стану ее будить. Может, только поцелую спящую, и пойду отсыпаться к себе».

Стараясь не шуметь, я аккуратно отомкнул входную дверь и зашел в коридор. Судя по пустой вешалке, прислуги в доме не было. Я осторожно снял мокрые калоши, а потом и штиблеты. И, крадучись, прошел в сторону своего кабинета. Когда я шел мимо спальни жены, то увидел, что свет в ней не горел. Значит, она спит, думал я. Я тихо, почти на носочках, сходил в столовую и выпил стакан воды. А после я решил идти спать – глаза слипались от усталости. Но перед сном я подумал-таки обойти квартиру. Мой тайный «бордовый парадиз» находился чуть в стороне от прочих комнат, почти в конце коридора. Мне нечего было в нём смотреть. Он был заперт на ключ. Я прошел в конец коридора и вдруг стал словно вкопанный. Я не поверил своим глазам… Чем больше я всматривался в темноту, тем сильнее понимал, что из потаённой комнаты проступает полоска яркого света. Но этого не может быть, думал я, холодея от страха. Кто же там, если ключ от этой двери лежит в моем кабинете, в ящике запертого стола. А ключ от самого кабинета я увозил с собой. Что за бред я вижу! Кто там может быть?

Сердце бухало в моей груди так, словно это был чугунный молот, а не человеческий орган. Голова раскалывалась от тревоги и страха. Во рту пересохло. Я даже захватил из столовой длинную кочергу и был готов защищаться от грабителей. Еще я думал о том, что эти грабители могли ворваться в Машенькину спальню и… Дальше я думать не мог. Я решил не шуметь, а застать воров врасплох. Я аккуратно отворил двери и, словно привидение, затаился за толстой портьерой. И тут я увидел всё то, что еще долго мне снилось ночами.

– О, господи… – прошептал Макар.

«… В комнате ярко горели свечи. На оттоманке, раскинув руки, лежал голый мужчина с темной головой. А на нём верхом сидела обнаженная Мари. По характерным скачущим движениям я понял, чем она занята. Она была похожа на дикую и необузданную дьяволицу, настолько ее захватила вся похотливая скачка… Какое там смущение? Какие школьные формы, и укладывание животиком на шелк оттоманки… Господи! Мысли и образы плясали перед моими глазами так, словно я сел на ярмарочную карусель, а она сломалась, и дикий механизм внутри нее кружит и кружит меня до приступов тошноты. Почти до рвотных спазмов моего голодного желудка. Меня и вправду в тот вечер рвало. Но это случилось позже. А ныне я всё стоял и вбирал глазами детали этого зловещего абсурда, в котором главным действующим персонажем была моя милая и нежная супруга. Мои глаза не просто смотрели, они всасывали в себя это страшное видение. Я удивляюсь только тому, как сдержался в тот миг и не закричал. В этой фантасмагории я даже не сразу узнал образ мужчины. А когда присмотрелся, то понял, что под моей женой лежит ее родной дядя – Иван Ильич Грачев. Собственной персоной! О, как это было мило! Эта парочка умудрилась запятнать себя преступным инцестом! Но, зачем и когда? Господи, как это всё было чудовищно.

Мелькали половинки упругих белоснежных ягодиц, приоткрывая красный зев над толстым, очень толстым и внушительным орудием. Забегая вперед, надобно отметить, что у Грачева при его худобе и жилистости, оказалось весьма заметное мужское достоинство… И он умело им пользовался…»

Первым не выдержал Макар:

– Родион, ну отчего ты их не спугнул? Отчего не избил обоих? Ах, они, канальи! – Макар покраснел от гнева и тряс огромными кулаками.

– Да уж, интересная история получилась, – хмыкнул Владимир и, вскочив со стула, нервно прошелся по комнате.

Травин же, наоборот, опустил руки и сник:

– Надо уже заканчивать мне, господа, рассказ об этом длинном и дурном сне. Уж и так моя история вышла в два раза длиннее истории Макара Тимофеевича.

– Нет, что ты! Ты уж, батенька, не прерывайся. Расскажи всё до конца, – глаза Булкина горели от гнева. – Куда нам нынче торопиться. Рассказывай весь свой сон. Ты хоть вдарил этому чернецу?

– Нет, – Травин мотнул головой.

«… Я словно завороженный смотрел на картину их долго соития, на то, как она стонала от страсти. А после был и животик на красном шелке… Он долбил ее так сильно, как не делал я сам. Никогда. Я боялся причинить ей боль с первых минут. И потом мои природные размеры оказались намного скромнее, чем у этого вороного жеребца. Но главным, простите, было даже не это. Главным было то, что когда Грачев брал ее сзади, то он входил вовсе не в узенькую вагину. Для своего тарана он приспособил совсем иное отверстие. И, как ни странно, она спокойно переносила акт чудовищной содомии. Но, как? Боже, что это было? Когда они успели сойтись? Неужели она не выдержала разлуки и позвала его в наш дом? Но, нет. Уж слишком они выглядели бывалыми любовниками. Бывалыми, а не случайными. Множество вопросов рождалась в моей голове и тут же гибло, и снова рождалась, приводя с собою новые полчища безумствующих фантомов.

Вы спрашиваете меня, отчего я не выдал своего присутствия и не вспугнул любовников гневным криком? Да, я выдержал всю эту муку. Я хотел услышать их разговор и понять, что я пред собою вижу. Что!? Мне нужно было во всем разобраться, чтобы потом не сойти с ума!

И знаете, в тот самый момент я, как ни странно, почти не испытывал никакой ревности. Нет! Ревности вовсе не было. Я испытал лишь опустошение и чудовищной силы разочарование. Я сразу же понял, что все мои труды с «бордовым парадизом» оказались напрасными. Я ведь создавал эту комнату для неопытной нимфы. Для соблазнения юной и неискушенной девочки, той девочки, которая совсем недавно лишилась невинности. Куда теперь пропала моя девочка? Очевидно, она куда-то уехала… Сбежала… Растворилась, исчезла, словно мираж. Утекла… Где она, моя девочка, от которой пахло весною и ванильными печеньями?

Вместо девочки предо мною была искушенная и развращенная молодая женщина. Излапанная и истерзанная крепкими руками учителя математики Грачева. В свете свечей она казалась мне старше. Намного старше. На какой-то миг мне почудилось, что моя Маша выглядит даже старше, чем Елена Захаревская. Да, это была не игра моего больного воображения. Это было именно так. Передо мною была вовсе не нимфа, а опытная растлительница, гетера и стерва.

Она билась в конвульсиях страсти, закусывая нижнюю губу, и извивалась подобно змее, когда он, словно тиран, долбил ее сзади. Боже, как же меня тошнило… Его узловатые, худые ладони хватали ее маленькие груди, мяли, тискали и оттягивали их. Он зацеловывал ее пунцовые мокрые губы. Он ставил ее в развратные позы, а она шипела, подобно дикой кошке.

А моя сломанная балаганная карусель все кружила и кружила меня по узкому, цветастому, словно платок, кругу. Я удивляюсь себе, как я не бухнулся в глубокий обморок, а выдержал лицезрение этого спектакля.

Наконец он кончил, излив поток густого семени ей прямо в анус. Она, словно мертвая, опала на красный шелк оттоманки и отключилась. Он сидел рядом и ждал, когда она придёт в себя. Он гладил ее прекрасные, распущенные волосы. Спустя несколько минут она открыла глаза и потянулась к его шее. Она вскочила на колени и, словно котенок, обвила своими нежными лапками его широкие плечи, а потом и вовсе забралась ему на руки. А далее я услышал их разговор. Они говорили негромко, но мне всё было слышно. Иногда их речь прерывалась нежными поцелуями. Моя нимфа настолько страстно целовала Ивана, что я искренне завидовал ему.

Только позднее я понял, что её вечное отсутствие и взгляд внутрь себя были связаны вовсе не с её мечтательностью. Она просто отсутствовала рядом со мною. Отдавшись телом, эта девочка никогда, ни разу, не отдала мне собственную душу. Она просто не любила меня. Теперь я видел, как горели её глаза, когда она смотрела на Грачева. О, в них не было отстраненности. Она вся присутствовала в этом моменте – здесь и сейчас, в каждом его миге.

Хриплым голосом он спросил ее:

– Он ни разу не вошел в твою попку?

– Нет, – лукаво шепнула она и ухватила острыми зубками мочку его уха. – Он даже не догадывается о том, что я хочу… О том, как я люблю.

«О, я добрался бы и до твоей нежной попки, – думал я. – Всему своё время. Только теперь мне это уже не надо. И никакого времени у нас больше нет. И нет больше в этом доме бордовой комнаты. Пусть она теперь сгорит вместе с алой оттоманкой и твоим чернявым дядей, моим бывшим приятелем…»

Господи, каким обманутым я чувствовал себя. Не просто обманутым! Я чувствовал себя поверженным. Я был раздавлен и убит… Мои ноги отяжелели так, будто на них повесили пудовые кандалы. Во рту сделалось сухо, а язык распух и одеревенел.

– И как он тебя ласкал? – с оттенком ревности расспрашивал свою племянницу Грачев. – Говори…

– Да, никак, – отмахнулась она.

– И всё же? – он развернул ее к себе.

– О, это всегда было довольно скучно… – по-детски коверкая язык, протянула она. – Он так предсказуем. Поиграл со мною в искусного соблазнителя. Тянул время. А мне было смешно. Я давно заметила, что он ремонтирует эту комнату и покупает в неё мебель. У нашего директора в голове столько чепухи. Наверное, он воображал, что станет меня учить и наказывать за нерадивое поведение или плохие отметки. У него в ящике лежит всякая пакость, – хмыкнула она.

– Какая? – глаза Грачева оживились.

– Ну… – она надула губы. – Не хочу…

– Покажи…

– Потом… – игриво отозвалась она. – Ключ от стола хранится у него в кабинете. В другой шкатулке, – беззаботно сообщила Маша.

– И как это ты всё углядела?

– О, это было вовсе не трудно. Я давно обо всем догадалась. Я доставала ключи тогда, когда он уезжал к своим кадетам.

– А тут мило, – хмыкнул Иван. – Значит, наш Родиоша большой затейник?

– Не знаю, я не желаю быть с ним в этой комнате.

– И ты решила опробовать её вместе со мной?

– Да. Как только я увидела эту дурацкую оттоманку, я сразу же захотела, чтобы ты меня на ней… Сзади…

– И всё же, это было слишком дерзко и неразумно с нашей стороны. А вдруг он заметит?

– Ничего он не заметит. Я утром приберусь.

– Он скоро вернется из командировки и воспользуется своим супружеским правом. Он будет с тобою… прямо на этой шелковой штуковине. Так же… вот, – с легкой грустью произнес Грачев. – И ты не сможешь ему отказать. Он же твой муж.

– Я не стану с ним… Тут…

– Как же, милая, не станешь? Он муж…

– Прекрати, Ванечка…

Проговорив это, она заплакала:

– Он душится противными духами, – в слезах жаловалась Мари. – И еще у него рыжие усищи, словно у таракана. И мерзкие шерстяные бакенбарды на красных щеках. Они царапают моё лицо и шею.

– Ну, а мне казалось, что он довольно милый… Можно сказать, что у него приятная наружность.

– Зачем ты выдал меня за него? Я его не люблю! Понимаешь, не люблю! Ни капельки, нисколечко. И не полюблю уже никогда!

– Перестань, Маша, ты привыкнешь к нему.

– Я тебя люблю, дядечка. Забери меня от него. Меня от него тошнит.

В ответ он целовал ее пальцы долгими поцелуями и утирал слезы с её щек.

А далее я понял, что спектакль подходит к финалу, и наконец-то наступила моя партия.

– Представьте себе, господа, меня тоже от вас тошнит, – хрипло произнес я, сделав шаг из-за портьеры.

По правде говоря, в этот миг я сам не узнал собственного голоса. Мне с трудом давалось каждое слово, а голова была стиснута болью, словно железным ободом.

– Я ужинал в одной скверной гостинице. Видно, пирог и масло оказались несвежими. А ныне меня тошнит.

От неожиданности и страха они оба застыли в немой и трагичной позе. Маша вскрикнула и закрыла лицо ладонями. Потом она встала с шелковой оттоманки и, отойдя в сторону, отвернулась от меня. В свете огня я отчетливо видел, какими пунцовыми стали ее белые щеки. Неожиданно она пошатнулась и упала на пол. Грачев подскочил к ней и стал трясти её за плечи.

– Помогите, она потеряла сознание, – нервно говорил он.

– Да? – протянул я. – Возможно…

Я наблюдал за его голым худым телом и едва сдерживал в себе рвотный позыв. Иван поднял её на руки и перенес с пола на оттоманку. Несколько раз он хлопнул Машу по щекам. Она моргнула и очнулась. А после она повернулась на бок и вновь крепко зажмурила глаза. Я видел, как ее плечи тряслись от беззвучного плача.

Грачев взял со стула свою одежду и стал лихорадочно одеваться. Я стоял напротив и рассеянно наблюдал за тем, как он натягивал на себя штаны.

– Ты давно здесь стоишь? – спросил он дрожащим от волнения голосом.

– Прилично, чтобы многое понять, – беззлобно отвечал я.

– И все же, Родион, тебе не стоило этого делать.

– Ты полагаешь?

– Да… Подсматривать – это неприлично.

– Да я, вроде, Иван Ильич, нахожусь в собственном доме. Мало того, в той комнате, о которой не знал ни один человек на свете. Ну, да ладно. Теперь это не имеет ровно никакого значения.

– Родион, я всё тебе объясню, – отрывисто говорил он. – Нам надо поговорить и объясниться. Возможно, ты поймешь меня.

– Тебя? Едва ли, – хрипло отвечал я. – Хотя…

– Пусть Маша уйдет в свою комнату, а мы с тобой спокойно поговорим.

– Нет, не сейчас. Я сильно устал. Поговорим после…

– Хорошо, я завтра приду в твой кабинет и всё тебе расскажу. А сейчас я уйду.

После его слов Мари зарыдала еще громче и, вскочив с оттоманки, подбежала к Грачеву и спряталась у него за спиной.

– Ванечка, милый, забери меня отсюда. Я не останусь с ним на ночь! – рыдала она.

– Маша, прекрати! – сбивчиво одергивал её дядя. – Ты ведь остаешься не у чужих людей, а в доме своего законного супруга.

– Не-ет, дядя, – канючила она плачущим голосом. – Он меня задушит этой же ночью.

– Ну, что за бред! – кричал Иван. – Что ты вечно несешь? Родион Николаевич – всеми уважаемый преподаватель и директор нашего училища. Он не тронет тебя. Правда, Родион?

В ответ я молчал. Мне была омерзительна вся эта сцена. И вдвойне омерзительны Машины нелепые слова. Я боролся с подступающей к горлу тошнотой.

– Маша, я приказываю тебе остаться! – громко говорил Грачев.

– Нет, – рыдала она.

А он вновь пытался ее уговорить.

– Иван Ильич, – не выдержал я. – Я прошу вас, сделайте одолжение – заберите Марию Александровну к себе на квартиру. Или куда вы там хотели ехать. Я прошу вас, избавьте меня от вашей querelle de famille[19]. А заодно и вашего присутствия в моем доме. Я умоляю, уйдите оба. Я слишком устал с дороги.

Голая Мари выбежала из комнаты. Очевидно, она пошла одеваться. А я всё сидел и слеп от красного шелка нелепой и пошлой оттоманки. Голова моя клонилась к столу. Через четверть часа я услышал, как хлопнула входная дверь. Наконец-то я остался в квартире один. Я встал и медленно поплелся в сторону своей спальни. Оказавшись в уборной, я освободил свой и без того пустой желудок. Меня рвало чем-то мутным и горьким. Казалось, будто мой желудок полон полынной настойки. А после я ухнулся в сон, словно в чёрную бездну.

Проснулся я на рассвете и сразу же сморщился от боли. Ужасно болела голова и живот. Мне даже показалось, что я подхватил в дороге холеру, и у меня начинается горячка. Я нашел в себе силы, чтобы встать и пойти на кухню. До прихода прислуги оставалось два часа. Я сам заварил себе кофе. А после умылся. Как ни странно, мне стало значительно легче, и звон железного молота в голове стал постепенно ослабевать. Пальцы коснулись лба – на удивление он был холодным. Нужно было собираться на службу.

Через силу я заставил себя вернуться в бордовую комнату – мой жалкий парадиз для чувственных утех. Когда я вспоминал это нелепое название, меня начинали душить приступы гомерического хохота.

Вчера, выходя оттуда, я даже не погасил огня. В комнате стоял душный полумрак. Свечи прогорели за ночь. Медные витые канделябры были густо испачканы белым воском. В комнате до сих пор пахло чужим потом и спермой. От отвращения меня вновь затошнило. Но я сдержался, чтобы не выплеснуть изо рта мой утренний кофе.

«Я попрошу горничную навести здесь порядок и промыть полы с карболкой, – думал я. – Пусть она протрет ею все ручки, шкафы и эту гадкую оттоманку. Я постараюсь разыскать мебельного мастера и велю ему, перетянуть эту лежанку другой тканью».

Теперь мне было противно даже смотреть на красный шелк этой пошлейшей конструкции. Когда я вглядывался в него пристальнее, мне казалось, что на глянцевой поверхности появились вмятины и заломы. В полумраке мерещилось, что шелк испещрен и подозрительными пятнами. Нет, я не стану ее обтягивать другой тканью, думал я, я лучше вынесу её на задний двор и порублю в щепки. А после заставлю Тихона сжечь всю эту гадость на большом кострище. Я открою фрамуги и буду долго выветривать этот подлый запах, запах их предательства и разврата. С этими мыслями я вышел из комнаты и запер её на ключ.

Потом, по привычке, я добрался до Машиной спальни. Здесь царил полный беспорядок. Вещи из шкафа валялись на стуле и на полу. Тут же лежали охапки ее чулок и нижнего белья. На полу, бархатистыми ртами шелковых подкладок, ухмылялись раскрытые обувные и шляпные коробки. Её кровать оказалась разобранной. Я присел на край и покосился на то место, где еще недавно спала моя юная нимфа. Смятые простыни еще хранили тепло ее белоснежного тела. Я не выдержал этого зрелища и, упав на подушки, громко разрыдался. Плакал я долго и безутешно, взывая к пустому дому, где царила мертвящая тишина.

Успокоился я только тогда, когда услышал медный щелчок и стук входной двери. Судя по всему, это был мой повар. Он приходил с утра раньше других. Я утёр глаза и вышел из Машенькиной спальни, подумав о том, что здесь тоже необходима влажная уборка.

Когда я проходил мимо зеркала, то словно карась на крючок, поймался на собственное отражение. О, боги! Передо мной стоял немолодой, а скорее стареющий сутулый мужчина, одетый в немодный домашний халат. У этого мужчины было одутловатое лицо, красные глазки и полуоткрытый рот, словно у какой-то речной птицы. Казалось, что птица хочет пить и раскрывает от жажды рот. Помимо этого я разглядел у себя узкие плечи и небольшой животик.

«Экая гадкая личность, – глядя в зеркало, с усмешкой думал я. – Отчего я не видел в себе этого раньше? Я прикрывался блестящим оперением директорского мундира. Его лживым щитом. Или глянцевой мишурой дорогих фраков. А что я есть безо всей этой амуниции? Я же откровенно некрасив. Даже обнаженный Грачев выглядел куда лучше, чем я. Он строен и широкоплеч. Он похож на греческого атлета. А на кого же похож я сам? Пожалуй, что я похож на старую жабу из болота…»

Я продолжал себя жестоко бичевать. Я скинул халат и разделся догола. И вновь пристально посмотрел на собственное отражение. Я увидел эти худые, слабые руки, которые не держали ничего тяжелее писчего пера. С откровенной гадливостью я разглядывал наметившийся живот и скромное мужское достоинство, висевшее между ног жалкой сморщенной тряпкой.

– А Машенька права! – хохотал я шепотом, словно сумасшедший. – Как можно полюбить эдакое животное, вообразившее себя сугубым самцом и господином? Я и вправду похож на рыжего таракана.

А потом я стал надувать щеки и вращать глазами. Я корчил перед зеркалом отвратительные рожи. Я кривлялся, словно одержимый, мычал и танцевал какую-то дикую тарантеллу. Хорошо, что в этот миг меня никто не видел.

«Она сказала, что её от меня тошнит, – вспоминал я. – Ей не нравились мои бакенбарды. Господи, как же я отвратителен. Маша права, я недостоин её любви».

Я пошел в уборную и, густо намылив щеки, стал с остервенением сбривать усы и бакенбарды. У меня тряслись руки, и я дважды сильно порезался. Когда с бритьем было покончено, я вновь взглянул в зеркало и рассмеялся в голос. Из седого овала на меня глядела бледная крысиная морда с красными бусинами маленьких глаз.

«Ну и пусть!» – зло подумал я и стал собираться на службу.

В этот день я опоздал на занятия. Хорошо, что с утра у меня не было лекций. Возле кабинета меня уже поджидал черногривый и поджарый Цербер. Я внимательно посмотрел на этого человека, который еще совсем недавно был самым близким моим приятелем. Теперь между нами лежала огромная пропасть.

– Вы что-то хотели? – отчужденно спросил я у Грачева.

– Родион Николаевич, мы можем с вами поговорить?

– А есть ли смысл в нашей беседе? У меня мало времени. Скоро лекция, а потом совещание.

– Ну, может, у вас найдется хоть несколько минут, чтобы выслушать меня?

Я отворил двери кабинета и кивком головы пригласил его к себе. Там я сел за стол, а он сел напротив, словно ученик перед учителем. Я спокойно перебирал бумаги, а он мялся и молчал. Было видно, что он сильно волнуется, у него дрожали кисти рук.

– Так о чём вы хотели со мной говорить? – мой голос отзывался небольшим эхом, ударяясь о стены просторного кабинета.

– Я не спал всю ночь, – пробормотал он.

– Оставьте эти ремарки для своей племянницы, – холодно заметил я. – Вопросы вашего душевного и физического здоровья могут интересовать лишь ваших близких родственников.

– Простите, я не это, конечно же, хотел сказать. Родион Николаевич, Родион… Мне зверски стыдно перед тобой. Если можешь, то прости меня. Хотя, такое невозможно простить. Я знаю, что мне нет, не может быть прощения.

– Это всё?

– Да, нет же. Я просто не знаю, с чего начать.

– Начните с главного.

– Это трудно. Я преступник и не снимаю с себя чудовищной вины. За эту вину мне придется гореть в аду.

В воздухе повисла тишина. Первым нарушил ее я.

– Это давно у вас? Или ты навестил её в моем доме, соблазнился и решил воспользоваться моим отсутствием?

– Нет, Родион. Это всё произошло давно.

– Вот как? – кровь бросилась мне в лицо.

Я соскочил с места и нервно прошелся по кабинету.

– Значит, вы сожительствуете давно? Так?

– Так… – тихо отвечал он.

– А тебя не смущает то обстоятельство, что всё это действо называется инцестом и карается у нас если не по юридическому праву, то по закону божьему?

– Смущает, – спокойно отвечал он. – Я давно уже живу с этим грехом. Только, справедливости ради, хочу сказать, что у нас с Машей не было никакого инцеста. Она не приходится мне ровно никакой кровной родней. Мы не кровные родственники.

– Ну, хорошо, коли так, – зло отвечал я. – Так отчего бы тебе самому не жениться на ней, раз вы так любите друг друга.

– Я не мог этого сделать. Я очень боялся осуждения знакомых и родни. В их глазах и формально я оставался и остаюсь ее опекуном и дядей. Меня бы не поняли в обществе и прокляли мои пожилые родственницы.

– Ах, какие условности. Неужто вы настолько боитесь мнения толпы?

В ответ он промолчал.

– Ну, конечно, вы боялись людского осуждения. Но вы совсем не боялись плюнуть мне в душу.

– Прости меня, Родион. Я так запутался. Запутался давно. Я бьюсь в этом пороке, словно мотылек в паутине. И не знаю, как мне из этого выбраться. Я не желал тебе зла, поверь. Ты ведь первым попросил у меня Машиной руки. Твое предложение застало меня врасплох. Я не знал, как тебе отказать и чем мотивировать свой отказ. Ты был прекрасной партией для Маши. Лучшей кандидатуры в Машины мужья трудно и представить. Я мог только мечтать о таком зяте.

– Конечно, где бы вы еще нашли себе подобного болвана. Мужа-рогоносца…

– Нет, ты не прав. У нас с Машей не было, и нет желания тебя обидеть.

– Я слышал весь ваш разговор и то, как я ей неприятен.

– Нет-нет. Это ее юношеский максимализм. Бывало, что она очень хвалила тебя и говорила, что ты к ней внимателен и щедр.

– Да, то, что я не жалел на неё денег, то правда, – усмехнулся я. – Отчего бы и не похвалить щедрого осла? Зато любила она только своего обожаемого дядю.

Он опустил голову на руки.

– Понимаешь, когда ты поведал мне о том, что полюбил Машу, я даже не знал, как сказать тебе всю правду. Еще тогда, летом, у меня несколько раз возникало желание, открыться тебе во всём, как самому близкому другу. Исповедаться перед тобой, как перед священником. Я ведь любил тебя, Родион, и почитал за старшего товарища и наставника. Я так хотел тебе всё рассказать.

– Ну, и отчего же не рассказал?

– Я не решился. А потом, когда увидел, что ты любишь ее всей душой, то надумал смириться. Я понимал, что рано или поздно мне придется с ней расстаться. Так почему не сделать это сразу? Повторюсь, я не мог и мечтать о лучшем зяте, чем ты. Ты окружил её такой заботой и вниманием, какое не мог ей дать даже я.

– Да, я любил Мари.

– А теперь? Теперь ты ее презираешь?

– Не знаю, – глухо ответил я.

– Пойми, Родион. Она просто еще юная девочка. Она тоже запуталась. Прости ее… Она станет другой. Она уже сильно пожалела обо всём. Обо всех поспешных словах. Она тоже не спала всю ночь. Всю ночь она проплакала.

– Ей надо было жалеть обо всём намного раньше. Тогда, когда ты её соблазнил.

– Да, это так. И все же, это скорее она меня соблазнила, нежели я её.

– Это как же?

Я даже остановился, услышав его последнюю фразу.

– Понимаешь, эта девочка имеет от природы довольно сильный темперамент. Одна из моих престарелых тетушек предупреждала меня о том, что Мари похожа на свою мать, а та, упокой господи её душу, слыла в своем поместье настоящей Мессалиной. Поговаривают, что ей было мало одного мужа. Она оприходовала в уезде многих холостых мужчин, не брезгуя даже представителями подлого сословия – конюхами и кузнецами. Так вот, Мари проявляла интерес к мужчинам совсем с юных лет. И когда я видел в ней эту откровенную страсть к соблазнению, я понимал, что в словах моей тетушки есть огромная доля истины. Видно, и вправду моя Мари пошла породой в родную мать. Ей было только семь, а она уже напропалую кокетничала со мной. И не только со мной, но и с моими приятелями, которые в ту пору еще навещали нас в моем поместье. Будучи еще девочкой, она прижималась ко мне так, как не делают другие юные леди в её летах. Она постоянно норовила потрогать и поцеловать меня. Любила, когда я тоже целовал её на ночь. Старалась иной раз, перед сном или купанием, донага раздеться предо мной. И глядела на меня при этом почти по-женски, а не по-детски. С любопытством и неким вызовом. От нас тогда уволились две гувернантки – они не могли справиться с её слишком свободным нравом.

– Сочувствую, – холодно отозвался я.

Внутри меня шел некий мысленный диалог, полный недоумения и тревоги. Да, я и ранее ощущал в моей нимфе задатки присутствия сильного темперамента. Её девичье возбуждение было, пожалуй, слишком сильным. Но всё же, я надеялся жениться на неискушенной девице. Мне хотелось самому ее соблазнять, и делать это очень медленно, распаляя ее желание постепенно, открывая ей всё новые грани науки любви и страсти. А теперь, оказывается, что я жестко просчитался. Я просто не знал, что этот невинный цветок уже и сам давно пропитан ядом обольщения. Я чувствовал себя обманутым, словно на базаре. Словно бы мне всучили дешевую рванину в блестящей упаковке, вместо «панского товара».

– Я ничего не понимаю, но она же была девственницей, – неожиданно брякнул я.

В ответ Иван вновь густо покраснел и отвел тревожный взгляд.

– С самого начала я осознавал, что когда-нибудь Мари придется выходить замуж. И потом я опасался того, чтобы не случилось нежелательной беременности. Поэтому… Мы жили с ней иначе, чем…

– Не продолжай, – почти крикнул я. – Я не желаю слышать все эти мерзкие подробности.

– Я знаю, что всё это мерзко…

– Ну, почему? Я весьма наслышан о таких забавах. Только никогда не думал, что нечто подобное случится и со мной. Я слышал даже о проститутках дворянского происхождения, которые хранят свою невинность для потенциального богатенького муженька, а сами в это время вовсю сношаются посредством своих задних врат. Такие девочки развращены еще с младых ногтей. И когда в их короткой судьбе начинается обычная половая жизнь с супругом, она им кажется безумно пресной, словно еврейская маца. Им она не нравится, потому что они привыкли получать совсем иное, изощренное удовольствие. Я теперь понимаю, отчего мог показаться Марии совсем неинтересным…

– Да, нет же. Дело не в этом. Она ведь еще совсем недавно стала полноценной женщиной. И мне не в чем тебя упрекнуть – ты был с ней очень нежным и внимательным супругом.

– Был… Эх, если бы я тогда уже знал, с кем имею дело…

– Родион, прошу тебя, не говори так. В жизни многое бывает. Вы венчаны с Марией в церкви. Значит, что «в горе и радости». Ты прости её великодушно. Прости и меня за мой грех. Я не хотел Маше худого. Я просто и сам сильно любил ее. Сегодня ночью я решился, уйти в мужской монастырь на вечное моление. Отмаливать собственный грех. И я сделаю это с легкой душой сразу, как только почувствую, что ты простил её, и между вами воцарился мир.

– В монастырь, говоришь? Отмаливать свой грех?

– Да, Родион. Мой грех, ибо её греха в том нет. Она не виновата в том, что господь дал ей любящую душу и горячее тело. Всё ведь зависело от меня в тот момент. Я мог бы начать жить с ней, как с женой. Тогда бы не было и греха. И лгать ей было бы без надобности. Весь ее грех заключался лишь в том, что она меня сильно полюбила.

– Ты же только что сказал, что она тебя соблазнила, а теперь всё иначе представляешь.

– Соблазнила, и тут я не вру. Но, на то она и женщина, чтобы соблазнять. И Ева и Лилит – в одном лице.

– Как же всё это у вас случилось?

– Всё просто. Однажды ночью была сильная гроза. Моя испуганная племянница прибежала ко мне в комнату. Совсем нагая. И легла ко мне в постель. Она не просто легла, она прижалась ко мне всем своим горячим девичьим телом. А потом она стала меня целовать. Силы небесные! Сам святой Антоний бы не устоял перед чарами моей невинной девочки. Она была невинна и порочна – одновременно. А потом она просто попросила положить ладонь ей на лобок. Уже тогда он был покрыт у нее легким пушком. Она совсем бесхитростно призналась мне в том, что когда думает обо мне, то у нее там всё становится мокрым и припухает. Она так и сказала: «Дядя, миленький, вот потрогай…»

– Остановись! – крикнул я.

– Вот и я в тот момент кричал себе: остановись! Но, отчего-то не смог этого сделать. Я приласкал ее так, как делал это с прочими женщинами. Ей было так сладостно, что я опешил. А потом она долго спрашивала меня о том, что же с ней такое произошло. Сам факт половой разрядки потряс её сильнее, нежели возможное падение луны на землю. Два дня я ей читал лекции о женской физиологии. Я просто понимал, что это нужно сделать, и что кроме меня ей об этом никто не расскажет. Тогда я нанял очередную гувернантку и попросил ее побеседовать с девочкой обо всех интимных подробностях и средствах гигиены. Но немка сбежала от неё на следующий же день. А дальше я вновь остался один на один с моей маленькой и ненасытной до ласк нимфеткой. Ты понимаешь, что больше она не покидала мою постель. И каждое её открытие било меня не только в голову и в сердце, но и прямиком в пах. Повторюсь, я ведь лишь простой смертный, а не святой Антоний. Родион, если бы я был женатым человеком, то, возможно, всего этого бы не случилось. Умная жена бы пресекла все эти вольности. Но я был холост. И не имел на тот момент постоянной любовницы. А все мои предварительные манипуляции в попытках сбросить напряжение до прихода Маши, были, как ни странно, бесполезны. В ней была какая-то дьявольская сила обольщения. Это была смесь неискушенной наивности и жажда познания плоского греха. Жажда безумная. Она не стеснялась вытворять со мной такие вещи, от которых у меня закипала кровь. Её тонкие пальцы на моем приапе… Доводили меня до обморока.

– Довольно, я не желаю всё это слушать, – я заткнул уши.

Меня снова начинало мутить.

– Родион Николаевич, прости нас! – сквозь пелену, застилающую глаза, я увидел, что Иван бухнулся передо мной на колени. – Не гони Машу! Она станет тебе хорошей женой. Ты только потерпи немного. Она образумится. А я уеду отсюда. Уеду далеко. Вы больше обо мне никогда не услышите. У вас всё будет с Машей хорошо. У вас будут дети и общее счастье.

По правде говоря, мне стало его даже жаль. Наивный, он почитал меня порядочным человеком, а я, на самом деле, в душе был хуже, чем он сам. Какие дети, думал я? Ведь я и сам порочен настолько, что в моем браке меня интересуют вовсе не дети, а лишь юность моей законной жены. Я даже не представлял, что бы мне пришлось испытать, если бы я узнал, что Маша беременна. Мне не нужна была ее беременность и тем паче сами дети. Я думал совсем о другом. Я злился лишь от того, что Иван оказался у Маши первым! Он, а не я сам! Вот, что меня обидело больше всего. И потом, при новых обстоятельствах, она стала мне совсем неинтересна…»

– Погоди, Родион, – не выдержал Макар. – Ты вообще никогда не хотел иметь детей?

– Вы забываете, господа, о том, что я находился не в том мире, откуда мы все недавно выбыли. В том мире у нас больше выражена мораль и необходимость думать о будущем, и о предстоящей старости. Я же описываю вам один из вариантов измененной реальности. Я говорю о мире, где более присутствует не разум и мораль, а природа и инстинкты. Я даже не сомневаюсь, что если бы моя жизнь в прежней реальности продлилась лет до сорока, я непременно бы захотел родить собственных детей. Тогда же мною руководили лишь одни инстинкты и похоть. Не более.

– Макар, ну, чего ты? К чему эти попытки, давления на совесть? А я и в прошлой жизни был таким же, как Родион во сне. Меня даже мораль нисколько не волновала. А доводов совести я и вовсе не слышал. Отсутствовало во мне и тщеславие, направленное на продолжение рода Махневых.

– Да, я чего? Я ж просто так спросил. Из интересу.

– Ты Макар, в следующей жизни сразу в праведники попадешь. Это я тебе точно говорю, – хмыкнул Владимир.

– Это почему?

– Потому что ты чадолюбив, и имел двух детей.

В ответ Макар лишь обиженно засопел.

Продолжение рассказа Родиона Травина:

«… Чем дольше Иван Грачев убеждал меня в том, что из Маши получится хорошая жена, тем сильнее во мне разгорался огонёк сомнения. После всех его откровений, я уже ненавидел этого человека – моего недавнего приятеля и почти друга.

– Я уеду, – твердил он.

– Да, прекрати, – резко отвечал я. – У меня нет другого учителя математики, и мне некем тебя заменить.

– Найдешь. Из столицы пришлют, – упорствовал он в запале.

– Ну, какой монастырь? – морщился я. – Тебе, как математику и естествоиспытателю, там будет невыносимо. Что за бред тебе пришел в голову?

– Это не бред. Мне просто надо убедиться, что вы помирились, и у Маши всё хорошо.

– У твоей Маши и было всё хорошо, если бы ты, словно вор, не проник в мой дом, когда я был в отъезде.

– Грешен, Родион. Я пришел в твой дом, как вор и бандит. Но меня извиняет моя любовь к Маше. Я сходил с ума без неё.

– Довольно. Я добьюсь развода, и вы будете снова вместе.

– Нет, это невозможно. Вы обвенчаны в церкви. Это вы будете снова вместе, как муж и жена, – твердил он без умолку.

Он уговаривал меня, чтобы я вновь принял Мари в своем доме и простил её.

– Можно мы приедем к тебе сегодня же?

– Нет, – резко ответил я.

– А когда же? Маша и сама уже хочет. За эту ночь она сильно изменилась.

В душе мне хотелось смеяться от его лживых слов. Я всё еще живо помнил их смелые экзерсисы на моей идиотской оттоманке. О, они еще слишком долго стояли перед моими глазами. Днём и ночью.

– По-хорошему, Иван, я должен был тебя убить, – прошептал я. – То, что мне довелось увидеть в ту ночь, не может быть прощено. Никем и никогда.

– Я знаю, – обреченно кивнул он. – Я потому осмелился говорить с тобою, Родион, что имею надежду на твою безграничную мудрость. Ведь ты же не похож на среднего обывателя, начиненного множеством поповской зауми и светской моралью.

– А на кого же я похож? – усмехнулся я.

– Ты похож на самого мудрого человека в нашем дешёвом обществе.

– Довольно грубой лести.

– Родион, не губи ни меня, ни Машу… Ни самого себя… Умоляю…

– Привезешь ее на следующей неделе, – отчеканил я.

Вы спросите меня, почему я сразу не отказал им от дома? И я отвечу: это произошло от собственного любопытства. Мне было просто интересно заглянуть в её глаза. И посмотреть на то, как она станет лгать. Знаете, я иногда люблю препарировать человеческие слабости и получать от этого удовольствие. Это похоже на мини-спектакль на камерной сцене, где я из действующих лиц плавно перехожу в партер.

Как мы и договорились, он привез Машу на следующей неделе. Все трое старательно делали вид, что между нами ничего не произошло. Маша не к месту смеялась, Грачев острил, а я, нацепив на себя улыбку вежливой и холодной учтивости, делал вид, что мне всё нравится. Возможно, что чета Грачевых подумала о том, что одураченный ими учитель словесности, вновь заглотал наживку и прочно зацепился за крючок Машиного обаяния и юности.

Надобно сказать, что наша милая нимфа надела на себя очень трогательное, почти детское платье, в синюю полоску, с шитьем по пышной юбочке. И заплела две тугие косы. Ни дать ни взять – юная весталка – кроткая и покорная. Я старался не смотреть ей в глаза. Я и на Грачева, собственно, не смотрел. Стоило мне чуть дольше задержать на них обоих взгляд, как меня сразу начинало мутить. Я, кстати, собирался навестить моего доктора. Мне вовсе не нравилась моя постоянная тошнота.

Я смотрел на них и не видел вовсе. Я пребывал в некоем полусне, стараясь не просыпаться к яви той ночи, когда я их застал в моем «бордовом парадизе». Я даже не помню четко того момента, как он ушел, оставив нас снова вдвоем с Машей. В тот же вечер она пыталась рассказывать мне что-то забавное и громко смеялась своим же шуткам. Я делал вид, что слушаю. Потом я курил прямо при ней, бесцеремонно пуская дым ей в лицо. А она снова что-то рассказывала. Кажется о ежах и чижах. Не помню, если честно. И чем больше она старалась отвлечь меня разговорами от тяжких дум, тем я всё сильнее понимал, что полностью утратил интерес к этой девушке. Теперь она была мне безразлична.

Она очаровательно улыбалась и грациозно двигалась по квартире. Когда я отворачивался и делал вид, что занят чтением газеты, то её яркий взгляд тут же тускнел и делался тоскливым и тревожным. А после она спохватывалась и вновь начинала улыбаться. Только теперь её улыбка казалась мне жалкой и немного навязчивой.

Вечером я даже не стал заглядывать в ее комнату. А проснувшись, я позвал к себе дворника Тихона и попросил его передать по нужному адресу записку. В этой записке был такой текст:

«Иван Ильич, приезжайте за вашей племянницей. Я не стану с ней более жить. Я дам ей развод».

А дальше всё было, словно в тумане. Он приехал через пару часов. Он долго мне что-то говорил. А Мари при этом громко плакала. Потом они оба ругались. Я вообще плохо помню суть того, что они пытались мне донести. Единственное, что меня потрясло, это было лицо Мари. За это короткое время она сильно изменилась. Как я уже сказал ранее, мне стало казаться, что она чудовищно повзрослела. Или даже не так. Передо мной стояла вовсе не Маша, та Маша, от которой пахло подснежниками, чистым льдом и ванильными печеньями. Передо мною стояла совсем чужая женщина. Это была не Маша.

А дальше всё покатилось, как и прежде. Днем я ходил на службу, а вечерами сидел в своем кабинете и готовился к занятиям. Бордовую комнату я приказал-таки вымыть с карболкой. И крепко запер её на ключ. В Машиной комнате я тоже провел полную уборку. Её тоже продезинфицировали, и по моему приказу выбросили и сожгли на заднем дворе останки всех ее вещей – от чулок, которые она не успела забрать, до платьев, гребешков и постельного белья. Я запретил горничным забирать всё это богатство себе домой. Я наврал, что Мари больна заразной формой тифа, и что её вещи надобно срочно сжечь. Тихон послушно исполнил мою просьбу. Вдобавок ко всему, он сжег и все книги по биологии, и атласы с пресмыкающимися и птицами. Всё, чем интересовалась Маша, я уничтожил. Чтобы ничто не напоминало мне о ней. Я не испытывал каких-либо страданий при этом. Мне не было жаль моих чувств. Меня преследовало лишь чувство недоумения и стойкого разочарования. Я вспоминал изменившийся образ Марии и не понимал, как я мог полюбить эту, совсем чужую и некрасивую женщину.

На службе я старался не замечать Грачева. Вскоре он привез мне документы о разводе. И я с легким сердцем их подписал.

Забегая вперед, хочу сказать, что ровно через три месяца мне сообщили о том, что Грачев женился на собственной племяннице. Он смог-таки преодолеть общественное осуждение и взял власть над собственной судьбой. Где-то в глубине души я даже порадовался за них и мысленно пожелал им счастья. А вскоре после этого Грачев уволился из училища.

– На этом и закончился твой несчастный сон?

– Если бы… Если вы позволите, то я еще немного злоупотреблю вашим вниманием, господа.

– Валяй, – весело отозвался Владимир.

Сначала я старался больше заниматься и читать. Я с головой уходил в подготовку к лекциям и написание научных статей. Но всё это получалось у меня не очень. Я сам не заметил, как стал по вечерам пить бурбон или коньяк. Спиртное приносило мне временное облегчение. А утром мне вновь становилось худо. По утрам меня всё чаще стало мутить.

Однажды, приняв для смелости на грудь и переодевшись так, чтобы меня никто не узнал, я пошел в один из местных борделей и попросил аудиенции с содержательницей, по-нашему с мамкой. Я подождал ее в безвкусно обставленном кабинете, и вскоре она пришла. Это была женщина с неприятным, красным лицом и рыжими, крашеными волосами. Женщина была дурно и вычурно одета. Но суть не в этом. Я решил говорить с ней без обиняков. Я знал, что во всяком борделе, помимо рабочих, рядовых жриц любви, всегда имеется в наличии особый и дорогой товар. Речь, как вы догадываетесь, идет о совсем юных девственницах. У каждой подобной профуры в одной из тайных комнатенок томятся подобные девицы, которых тщательно кормят и одевают лучше других. Это тот товар, который ждет самого богатого и щедрого покупателя. Я не стал слишком долго ей всё объяснять. Тетка оказалась весьма смышленой. В самом начале она попыталась темнить, но я успокоил ее, что никаких сложностей с законом не будет, и торговаться с ней я тоже не стану.

– Я возьму у тебя девочку на пару вечеров, а если она мне понравится, то я и вовсе заберу ее к себе.

– Как это к себе? – хмыкнула тётка и затянулась дымом пахитоски. – К себе он её заберет. А знаешь ли ты, сколько денег я тогда потеряю?

– Я же сказал, что торговаться не стану и оплачу всё с избытком.

– Пусть так и все же…

– Что вас смутило?

– Уж больно ты, дядя, какой-то нервный. Ты, случаем, не из этих? Глаза у тебя какие-то шальные.

– Какие?

– С чудинкой. Смотришь ты нехорошо. Потому и спрашиваю, ты, случаем, не из убивцев? А то в прошлом годе один вот такой же дядечка на Ремесленной трех проституток порезал. Не моих, правда. Из другого борделя. Но, всё же. Их хозяйку потом по участкам затаскали. А по итогу бордель-то прикрыли. Да, и девушек жалко. Они же мне все, как дочки.

– Нет, я не маньяк и не душегуб. Я вполне себе здоровый. Просто плохо сплю.

– А, ну ладно тогда. Слушай, у меня невинных девушек сейчас только три. Недавно купец Селиверстов купил самую молоденькую.

– Жаль, я не успел.

– Да эти тоже совсем еще зеленые. Двое из крестьянок. Их матери продали. А одна из дворянок. Тебе какую надобно?

– Желательно с хорошим происхождением и грамотную.

– Дворянку зовут Ларочка. Она даже в гимназии училась. Не знаю, правда, сколько классов окончила. Но девушка она образованная. По-французски немного лопочет.

– Когда я могу на нее посмотреть?

– Да, хоть сегодня.

– Хорошо. Только имей в виду, если обманешь насчет девственности, то я ни копейки тебе не заплачу.

– Ты что такое говоришь! Свят-свят! И тьфу на тебя…

– Я-то знаю, что за деньги ваши эскулапы зашьют всё, что угодно. И десять раз вы потом одну и ту же за девственницу продадите.

– Ну, уж нет. Я такими делами не занимаюсь, – она сделала вид, что ее оскорбили мои досужие предположения. – Ты у меня не один эдакий ушлый покупатель. Зачем мне оно? Девки глупые, язык за зубами не умеют держать, особенно, когда винца глотнут. И пошло-поехало. За доброту мою – меня же и продают. Языком наметут, а мне потом разгребай и оправдывайся. А мне битой ходить неохота. Я смолоду честно дела веду. Раз сказала, что девка нетронутая, значит – нетронутую и приведут.

– Хорошо, веди к девочкам.

– Да, ты посиди немного. Я их прямо в свой кабинет доставлю. Через четверть часа. Приведу малость в порядок. Может, кофию пока попьешь?

– Спасибо, я не хочу, – буркнул я.

Время тянулось медленно, а я всё сидел и разглядывал узоры на лиловых обоях кабинета местной содержательницы борделя. И чем долее я сидел, тем всё сильнее сомневался в правильности предстоящего решения.

«Зачем ты это делаешь, Родион? – говорил я себе. – Зачем тебе чужая девица? Да, еще неизвестно, какой у неё будет характер. Ну, возьмешь ты её к себе в дом, как сожительницу. А дальше что? Будешь прятать от людских глаз и выдавать за прислугу? И всё это ради твоего «бордового парадиза?»

Но тут же я находил себе оправдания.

«Да, я мужчина и имею право заниматься в свободное время тем, чем хочется. Тем, к чему стремится моя душа и плоть. Но для подобных развлечений я вовсе не обязан жениться. И более того, мой прошлый брак оказался большой ошибкой. Мне не нужна жена. Мне нужна лишь временная любовница. И только. А что потом? Потом, когда она мне надоест, я оставлю ее в качестве работницы при доме. Вот и всё. Или дам денег и свезу назад в бордель. Здесь главное, не иметь к этой девице никакой душевной привязанности. Я должен отбросить собственное благородство и жалость. Я буду брать от жизни всё, что мне положено. Довольно с меня глупых сантиментов. Довольно ежей и ужей….»

Дверь скрипнула, и в комнату робко вошли три девушки. Я затруднюсь назвать их точный возраст. Да, они, несомненно, были еще очень молоденькими. Возможно, что им уже было по шестнадцать, а может, и чуть меньше. Поверьте, мне отвратительно сообщать вам эти детали. Да я и сам себе кажусь слишком отвратительным…»

– Опять началось это ненужное самобичевание, – протянул Махнев.

– Как это ненужное? Если бы оно было ненужным, то мы бы с вами не находились в этих, весьма примечательных местах.

– Вы полагаете? – хмыкнул Владимир. – А я вот, чем дальше, тем больше признаю для себя то обстоятельство, что здешние места ничуть не хуже прочих.

– Да, – подтвердил Макар. – И мне иногда тоже самое в голову приходит. По крайней мере, здесь мы находимся на полном и бесплатном пансионе.

– Вот-вот! – рассмеялся Владимир. – Да и чудеса здесь такие, что только успевай дивиться. Так что, Родион, выше нос. Ты уже заканчивай со своими исповедями. Исповедуйся или нет, всё одно – в Раю не окажешься.

– Ладно, я продолжу…

«Две девицы мне не понравились сразу. Несмотря на молодость, в них отсутствовали даже минимальные признаки породы. У обеих девочек был весьма неряшливый, деревенский вид. Мне даже показалось, что в комнате запахло луком, навозом и козьим молоком. А еще мне показалось, что у самой младшей среди густых волос бегали вши. Я внутренне содрогнулся, увидев всё это. Нет, их молодости я решительно не желал. Даже бесплатно. Кстати, одна из них была немного рябая. В общем, я был сильно разочарован. Третья девушка оказалась высокой и худой. Именно её и звали Ларисой. Вы спросите меня, какая она была внешне. И я отвечу вам, что главным украшением этой особы и была её молодость. Не более того. Я бегло осмотрел ее худенькую фигуру и неразвитую грудь. В ней не было ровно ничего соблазнительного. Она казалась даже немного угловатой. На лицо девица была весьма миловидной, но далеко не красавицей. Русые волосы были заплетены в тугую косу. Чистенькое скромное платье. Как вы поняли, именно она оказалась носительницей дворянских кровей. У нее даже была какая-то известная и звучная фамилия. Сейчас я, верно, не вспомню её. Что-то, вроде, Сербиной. Я помнил одного графа с такой фамилией.

Она сделала книксен и улыбнулась мне, при этом я отметил, что у девицы были неплохие и ровные зубы. Она осиротела в юном возрасте. Ее хотели с малых лет отправить в детский приют, но старая тетка пожалела и оставила девочку у себя. Жила тетка скромно, но находила деньги на учебу девочки. Потом тётка внезапно умерла. Но отыскался откуда-то ее блудный сын, который и продал Ларочку в бордель.

– Ну что, батюшка, кого выберешь? – деловито осведомилась рыжая сводня.

– Этих двух уведи, – кивнул я на деревенских дурнушек. – А эта пусть еще побудет. Я хочу посмотреть на неё и подумать. Оставь нас на несколько минут.

– Как тебя зовут? – спросил я у девицы, когда мы оказались вдвоем.

– Лариса, – отвечала она тихо.

Голос ее не показался мне противным. Он просто был глухой и какой-то бесцветный.

– Лариса, ты тут давно живешь?

– Почти два месяца.

– Ты уже была с мужчинами?

– Нет, – ответила она и покраснела.

И именно ее стыдливость прибавила мне решимости.

– Скажи, я тебе нравлюсь?

Она пожала плечами.

– Я учитель. Ты хотела бы пойти ко мне?

– Может быть, – она вновь покраснела. – Вы лучше, чем тот господин, что приходил вчера.

– Вчера тебя кому-то уже показывали?

– Да… Он больно щипал меня.

– Вот как?

– А что еще он с тобой делал?

– Заставил открыть рот и показать зубы.

– Мило… А если я попрошу тебя открыть рот, ты откроешь?

Она кивнула и широко открыла рот. Мне была отвратительна роль римского рабовладельца. И, тем не менее, я подошел ближе и, взяв ее за подбородок, заглянул ей в рот. И даже этого мне показалось мало, я велел ей подойти к окну. Так я мог рассмотреть ее зубы намного лучше. А после я велел ей расстегнуть пуговицы блузки и показать мне свои груди. Она покорно освободила ворот. Трудно было назвать женской грудью то, что оказалось спрятанным за её платьем. Это были чуть припухшие и слишком маленькие бугорки, увенчанные болезненными расплывчатыми сосками. Но меня поразила чистота и белизна ее нежной кожи. Её длинные пальцы стыдливо перебирали ворот дешевого платья. Ногти! У нее были ужасно неухоженные ногти…

Я подозвал к себе хозяйку борделя.

– Я беру эту.

– Надолго?

– Пока не знаю. Я оплачу неделю. Если что-то пойдет не так, я привезу ее назад. Если же она меня устроит, то я внесу всю сумму, как мы и договаривались. В накладе вы не останетесь.

Рыжая содержательница радостно кивнула, и мы с Ларисой поехали ко мне домой. Правда, не сразу. По дороге я завез ее в дамскую цирюльню. И заплатив приличную сумму, приказал помыть и завить ей волосы, а также привести в порядок руки и ноги. Пока мою новую пассию отмывали и чистили, я съездил в соседний дамский магазин. Смешно, но хозяин этого магазина встретил меня с нескрываемой радостью. Он знал меня потому, что я часто делал в нём покупки для Машеньки.

– Господин Травин, рад вас видеть! – учтиво произнес торгаш.

В ответ я поклонился.

– А нам как раз привезли великолепные дамские туалеты для юных девушек, – затараторил он. – Шик-блеск из самого Парижу. Вы в прошлый раз просили для своей юной супруги. И вот мы доставили. Парижский корсет а-ля севинье, тончайший шелк, тюль и газ. От мамзели Роше.

Он вытащил из-за прилавка немыслимой красоты платье. Оно было похоже на бисквитный торт, в кружеве сладких сливок. По лифу шли какие-то гипюровые вставки с вышитыми золотистыми стрекозами.

– Стрекозы… Надо же, – подивился я.

– Представьте себе. Это золотая Люневильская вышивка.

– А у вас нет таких платьев, на которых были бы на лифе или по подолу вышиты ежи или ужи?

– Чего? – не понял он и странно посмотрел на меня.

– Знаете ли, моя супруга очень любит пресмыкающихся.

– Нет, ежей не встречал, – он вновь пожал плечами. – Но если желаете, то я могу заказать.

– Не стоит. Не трудитесь, голубчик, – поспешно отозвался я. – Платье и вправду весьма роскошно. Только моя супруга уехала снова в деревню. А мне нужно другое платье. Да и размером чуть меньше.

– Она похудела? – он подозрительно посмотрел на меня.

– Нет, что вы. Она в добром здравии. Мне нужно платье для… – тут я замялся. – Для её младшей сестры. Совсем недорогое и скромное платье. Лучше, если это будет синяя шерсть или камлот.

– Мы не торгуем камлотовыми платьями, – продавец обиженно поджал губы.

– Не торгуете? Жаль. Но, может, у вас есть нечто ситцевое, незатейное?

– За «незатейным» вам надобно идти к Стечкину в лавку. Там одеваются мещанки и простолюдинки. Прислуга тоже.

– О, благодарю вас. А парижское платье я куплю тогда, когда моя жена вернется из гостей.

В ответ он кивнул и сухо поклонился. А я покинул магазин и отправился к купцу Стечкину. Там я довольно быстро купил все, что мне было нужно. Темно синее камлотовое платье, которое я купил для Ларисы, походило на платье ученицы или прислуги. Я даже купил ей беленький скромный передник и пару белья. Всё остальное, если понадобиться, я куплю ей позднее, думал я.

Я заехал в цирюльню и взял оттуда изменившуюся Ларису. Вы ждете, когда я скажу, что после работы мастеров куафюры, она внезапно похорошела? Нет, это не так… После того, как ей завили и уложили в прическу волосы, она стала выглядеть еще более жалко и безвкусно. Пышные локоны смотрелись на ней так же нелепо, как седло на корове. Как только мы сели в карету, я запустил руки в ее волосы и разлохматил их.

– У тебя есть гребень?

– Есть, – тихо ответила она и заплакала. – Я думала, что вам понравится.

– Расчеши волосы и заплети косу, – приказал я.

Всю дорогу она убирала из головы шпильки. Она плакала и послушно расчесывала спутанные пряди. Эта её сиюминутная покорность даже немного подняла моё настроение.

– Покажи пальцы, – отрывисто произнес я.

Она протянула худенькую ладонь.

– Ну, хоть ногти они сумели привести в порядок.

Когда мы подъехали к дому, у Ларисы с головы исчезла ее новая дикая прическа. Из кареты робко выскользнула худенькая девочка, похожая на ученицу гимназии. Я хотел было провести ее в спальню своей бывшей жены, но понял, что этого делать не стоит. Я отвел Ларису в маленькую комнату для прислуги. Она была временно свободной. В комнате стояла кровать, заправленная пикейным покрывалом, стол и старый комод. В углу за шторкой висела иконка с лампадкой.

– Пока будешь спать тут.

– Хорошо, – кивнула она.

– И вот, возьми. Надень это платье и передник, – приказал я.

Я видел на её лице тень разочарования.

«Ничего-ничего, – мстительно думал я. – Баловать вас здесь никто не станет. Тебя будут употреблять здесь по назначению. И только…»

Когда наступило время ужинать, я не стал звать Ларису к столу, а велел горничной отнести ей еду прямо в комнату. Она не станет принимать пищу за одним столом со мной, рассудил я. Она с первых минут должна знать своё место в этом доме. Я даже приказал убрать с подноса все сладкое, и отнести Ларисе только кусок пирога с капустой и чашку чая без сахара.

Этого вполне достаточно, думал я.

– Новой жиличке сладкого не давать, – приказал я. – Я сам буду давать распоряжения относительно еды. Понятно?

Горничная кивнула.

«Еще не хватало, чтобы и эта мадемуазель набрала хоть грамм лишнего веса, – думал я, вспоминая о хорошем аппетите Мари, и о том, какими вкусностями я её кормил. – Довольно с нас мильфеев и круассанов с икрой и сливками. Теперь будете поститься».

Перед сном я зашел в ее скромную спальню.

– Ты в порядке? – поинтересовался я.

– Да, – отвечала она тихо.

– Замечательно. Завтра у нас суббота. И я не иду на службу. По вечерам в обычные дни и по выходным я стану с тобою заниматься чистописанием, русским языком и литературой.

– Зачем?

– Ты не должна ни о чём спрашивать. Понятно?

– Да…

– Ты должна только слушаться и исполнять то, что я прикажу. Завтра после завтрака, я жду тебя в своем кабинете. Ровно в девять утра. Не опаздывай на занятия. Утром помойся, как следует. Кувшин и тазы принесет Дуняша. Потом надень на себя чулки и то платье, которое я тебе дал накануне. И передник не забудь. Спокойной ночи.

С этими словами я пошел к себе в комнату. Как ни странно, в эту ночь я впервые спал довольно крепко и без сновидений. Даже желудок мой чувствовал себя намного лучше, чем прежде.

Утром перед тем, как позавтракать самому, я подозвал к себе горничную и проверил содержимое того подноса, который она собиралась нести в комнату к Ларисе. Я убрал булку с маслом и кофе, оставив на подносе только овсяную кашу и стакан теплой воды.

– Отнеси ей только это, – приказал я.

– А яйца?

– Ты плохо слышишь? Только это. Кстати, ты дала ей с утра воды для туалета?

– Дала, – ответствовала моя пышнотелая Дуняша.

Она вздохнула и потащила поднос с кашей в комнату моей новой пассии.

На часах было ровно девять. Я сидел в своем кабинете и ждал прихода Ларисы. Она опоздала на пять минут. О, как меня радовала каждая минута ее опозданий. Я с наслаждением наблюдал за стрелкой на моем брегете. Наконец, в дверь робко постучали.

– Войдите, – отвечал я.

Она смущенно переступила через порог.

– Почему ты опоздала? – спросил я и, пропустив ее за порог, плотно закрыл двери кабинета на ключ.

– Я пошла не в ту сторону. У вас очень большая квартира. Я стучала совсем в другую дверь. Но там не открывали. Я подумала, что надо подождать. И…

– На первый раз я накажу тебя ударом одной розги, – с желчью в голосе я перебил ее глупые объяснения. – Зато в следующий раз ты будешь всюду приходить вовремя. Покажи, что у тебя под этой камлотовой юбкой.

Она не понимала меня. На ее лице застыло какое-то испуганное, почти овечье выражение. Это была смесь страха и тупой безысходности.

– Ну, живо, я сказал. Подними юбку. Выше…

Она покорно исполнила мою просьбу. Худые ноги были облачены в шерстяные чулки, а выше топорщились белые миткалевые панталончики. Такие панталоны носили бедные ученицы гимназий.

– Чулки можешь оставить, а панталоны снимай и клади на этот стул, – сухо приказал я. – Сегодня ты будешь заниматься без них.

Я с наслаждением наблюдал за ее мимикой. Её серые глаза удивленно округлились, ресницы дрогнули, а щеки покрылись пунцовыми пятнами. Бледный рот мгновенно скривился в плаче. В эти минуты она была особенно некрасивой. Да, господа, она даже плакала так, что вместо жалости вызывала во мне лишь ничем не объяснимое раздражение и желание, сделать ей еще больнее.

– Не стоит плакать, мадемуазель. Я купил вас вовсе не для сантиментов. Либо вы будете исполнять все мои требования, либо вы будете наказаны мною еще более жестоко.

Шмыгая носом, она испуганно стянула с себя панталоны. Я вырвал из ее рук мятый кусок ткани и приказал повернуться спиной. Моя тяжелая ладонь грубо наклонила ее вперед. А после я извлек из ведра размоченную накануне тонкую розгу и, обойдя девицу, сжал ее голову меж своих ног. Так поступали с мальчиками начальных классов в прошлом веке. Сжав плотно девичью голову, я полностью задрал камлотовый подол и вместо одного раза, трижды с силой ударил Ларису по сжатым худеньким ягодицам. Мои крепкие ноги ощутили, как дернулось ее тело. А после она истошно вскрикнула. Я отпустил её. Она упала на колени и стала тихонько плакать.

– За непослушание и пререкания вместо одного удара я подарил тебе сразу три. И ты должна поблагодарить меня за подобную науку.

В ответ она лишь всхлипывала, дрожа всем телом.

– Скажи, что ты благодарна за нее и поцелуй мне руку. Ну, же!

Она потянулась к моей руке и, обмочив ее слезами, послушно поцеловала.

– Повторяй за мной: «Я очень благодарна вам, господин учитель».

– Я очень благодарна вам, господин учитель, – эхом повторила она.

– Мы будем заниматься в моем кабинете, – решительно заявил я. – Прекрати плакать. Ты получила по заслугам. В следующий раз будешь приходить на занятия вовремя.

Решение заниматься в рабочем кабинете пришло ко мне довольно спонтанно. Я просто понял, что не смогу начать свои чувственные опыты в «бордовом парадизе». Слишком много та комната хранила воспоминаний. А мой кабинет был достаточно просторным для занятий с девочкой. Здесь даже стоял огромный черный кожаный диван, который мог пригодиться мне в моих «опытах». Здесь были кресла, стулья и место для ученической парты. Я тут же приказал Тихону, перенести сюда ученическую парту.

Первое наше занятие с Ларочкой носило скорее ознакомительный характер. Я лишь проверил ее знания и остался удовлетворен огромными пробелами в гимназическом курсе.

– Итак, Лариса, нам предстоит с тобой огромная работа. Я стану давать тебе уроки. А после проверять твои знания. За ошибки я стану тебя наказывать. Иногда это будет больно. Иногда во время наказаний ты будешь получать порции сладострастия. Ты еще очень незрела и потому не умеешь получать удовольствие через лёгкую боль. Но тебе придется этому научиться. Я стану постепенно давать тебе все новые и новые знания и одновременно погружать тебя в мир, наполненный чувственными наслаждениями. Ты поняла?

В ответ она кивнула. Я осознавал, что она мало, что поняла из моей вводной лекции. Ну и бог с ней, думал я. Поймет позднее. А если не поймет, то я отвезу ее назад и верну в руки рыжей мамки.

– Как обстоят твои дела с учением стихов?

– У меня плохая память, – уныло отвечала Лариса.

– А это худо… Ибо я дам тебе задание – до завтрашнего утра выучить наизусть оду Державина. Она довольно объемна. Две страницы. Но и времени у тебя на нее будет весь день и даже ночь. Завтра я спрошу у тебя сию оду, и ты должна будешь продекламировать её наизусть с выражением и без запинки. Поняла?

– Поняла… А если я не смогу её выучить?

– Не выучишь, будешь наказана, – холодно отвечал я. – Иди. Завтра я жду тебя здесь, ровно в девять.

Она ушла, держа под мышкой толстую хрестоматию по литературе. А я выпил кофе и пошел отдыхать в свою спальню. Я долго курил и думал. Я входил в густое облако своих необузданных фантазий. Они роились в моей голове, словно стадо безумствующих и рогатых фантомов. Какую же бездну порока рождает порою наша душа. Она, словно пытливый ребенок, готова препарировать этот мир и испытывать его на прочность, отметая при этом все доводы здравого смысла, логики, морали и стыда. Иногда нашей душой овладевают демоны, готовые идти на что угодно, ради удовольствия, получаемого посредством элементарной жестокости.

Ничего с ней не станется, думал я. Помимо сладострастия и животного наслаждения, которое она начнет испытывать со временем, я дам ей за время наших уроков довольно приличное образование. А это дорогого стоит. В те минуты я даже не задумывался о том, нужно ли этой девочке вообще приличное образование. На кой ей оно, если ее жизненный путь будет связан с работой в борделе. Но так далеко я вообще не думал. Я был слишком одержим своей похотью.

То, что мне так и не удалось испытать с Машенькой, я хотел испытывать теперь с этой глупой девицей. Только в отличие от Маши, я не питал к Ларисе Сербиной ровно никакой жалости, нежности или симпатии. Напротив, эта худенькая девушка не привлекала меня ни внешне, ни внутренне.

«А это даже лучше… – мстительно рассуждал я. – Я буду упражняться с ней в своих опытах до бесконечности. Ровно столько, сколько захочу. И кто мне в этом может помешать? Никто! Я не понес бы ровно никакой ответственности даже в том случае, если бы забил или замучил эту девку до смерти. Кому она нужна? У нее нет даже родственников, чтобы защитить её».

Но я не убийца. И у меня нет желания калечить её, или тем паче убивать. Тот опыт, который я желал получить, казался мне намного гуманнее, нежели то, на что Лариса могла рассчитывать в борделе. Меня с головой захлестывала лишь одна похоть. Похоть, рожденная на почве полной власти и безнаказанности. И я уже живо представлял себе этапы соблазнения. Я уже фантазировал о том, какие игрушки для плотских утех, купленные мною накануне, я применю к своей робкой пленнице. И я знал даже о том, что она вынуждена будет терпеть все мои дикие вольности. Все! О, это будут разные виды плетей, анальные пробки и прочая горячая атрибутика. Она постепенно привыкнет и станет получать сильные оргазмы.

Это даже хорошо, что я её не люблю, думал я. Это развязывает мне руки. Полностью. Судьба моя оказалась весьма мудрой, лишив меня Мари. Я чуть не увяз в своих глубоких чувствах к этой кареглазой нимфе. Я чуть сам, словно ёжик, не угодил в ее хитрые лапки и не сделался ее глупым рабом. А теперь нет. Я исполню все-все свои намерения и фантазии, которыми до краев полна моя тёмная душа. Я дам волю всему потоку собственного разврата, который подобно широкой и сильной реке, сдерживался неведомой каменной плотиной. О, я открою все шлюзы и выпущу на волю своего дикого зверя. Я допускал мысль о том, что после «освобождения» мне станет значительно легче. Насытившись, я, возможно, обрету долговременный покой и заживу благостной жизнью среднего обывателя.

У нас с Ларисой еще много времени, рассуждал я.

Когда я фантазировал подобным образом, то чувствовал в себе необыкновенный душевный подъем.

Да, у нас с ней будет довольно времени, и никакие обстоятельства не смогут нам помешать. Но было одно «но». Это ее возможная беременность. Как же её исключить, думал я. И тут меня осенило! А отчего бы мне не пойти по тому же пути, которым пошел мой бывший товарищ Грачев? Этот чернец оказался намного хитрее и изворотливее меня. Он спал с Машей так, как делали с девственницами в Древнем Риме. Так, как поступают и многие современные весталки. О, это хитрый путь обмана, знакомый мне с самой юности. Так «занимались любовью» многие «вольные аферисты». Отчего же и мне не воспользоваться тем же путем и не обмануть глупую природу? Зачем мне дети, да еще от нелюбимой женщины? Решено. Я не стану слишком долго готовить ее к подобной «пенетрации». Она наверняка не ответит мне завтра Оду Державина, и я тут же произведу с ней эту экзекуцию. Тут же! В наказание. Я должен быстро убрать самое главное и решающее препятствие на пути моего первого натиска.

В этот день, по понятным причинам, я приказал не давать Ларисе ни обеда, ни ужина. Только воду. Я нервно вышагивал по кабинету в предвкушении завтрашнего утра. Я потирал от возбуждения руки. Я сходил в мой «бордовый парадиз» и извлек из тайного ящика коллекцию похотливых игрушек. Извлек и разместил её в столе своего кабинета. Я даже не стал запирать ее на ключ. Мне не было нужды таиться от Ларисы. Ни страха, ни стыда я не желал ныне обнаруживать в собственном поведении. Наоборот, я решил быть ровно таким, каким и был всегда. А бедная Ларочка с самого начала должна знать о порочности моей натуры и всецело принимать ее. С известной долей покорности собственной судьбе. В конце концов, я купил её в борделе, а не встретил на светском рауте. А это обстоятельство упрощало всё и освобождало меня от ненужных сентенций и оправданий.

Я сам не заметил, как в подобных вольных рассуждениях прошел весь остаток дня. Я помню, что вкусно и обильно пообедал в тот день, а на ужин с наслаждением пил бурбон, закусывая булками, со щедрым слоем паюсной икры и тонкими ломтиками тающей во рту сёмги. В эти минуты мне было особенно приятно думать о том, что бедная худенькая Ларочка осталась сегодня без обеда и ужина. В конце концов, рассуждал я, если эта девица будет вести себя покорно, то я стану кормить ее намного щедрее. Но, не всегда. Наказание голодом иногда тоже возбуждало во мне приступы похоти.

Перед сном я подозвал к себе горничную и осведомился у нее о том, что делает моя новая пансионерка. Горничная доложила, что Лара весь день зубрит стихотворение и тяжко вздыхает. Я был вполне удовлетворен ее ответом и тут же заснул.

Во сне я видел Машу. Голую и невинную. Во сне она извивалась подо мной от похоти, а я проделывал с ней все те вещи, о которых так долго мечтал. О, это был необыкновенный сон. Проснулся я, словно отрок, испачкав всё белье. Я был весьма удивлен этим обстоятельством. Сон долго хранил во мне воспоминания о Машенькином нежном и прекрасном теле. О ее сладких стонах и бесконечных оргазмах. Увы, не смотря на мои старания, эта девчонка так и не выходила из моей головы. Я настолько был очарован тем, что мне послал этой ночью Морфей, что с трудом встал с кровати. Я был в дурном расположении духа. Вновь противно заныло в животе. Едва перебирая ногами, я медленно побрел на кухню и сам приготовил себе кофе.

После этого живого, такого реального и сладкого сна, мне не хотелось ничего делать. От страданий по Маше я даже заплакал. Руки мучительно тосковали по гладкости ее белоснежного тела. Ноздри желали вдохнуть аромат ее ванильной свежести. Мне даже показалось, что в воздухе столовой вновь тонко запахло подснежниками, чистым льдом и ванилью.

Реальность моей яви криво усмехалась мне прямо в лицо, говоря шепотом:

– Ну что, голубчик, легко ли тебе сейчас? А не поспешил ли ты отказаться от своей прекрасной жены?

– Нет, не поспешил! – отвечал я невидимым собеседникам. – Маша давно уже не та. Она осквернена и она постарела.

– Похоже, ты давно чокнулся на почве молодости, старый идиот, – со смехом отвечали мне. – От собственной глупости лишился такого цветка.

– Прекратите! – вдруг крикнул я на весь дом.

За завтраком я вспомнил о Ларисе, и мой желудок вновь наполнился тошнотой. Как бы мне не забить её до смерти, с унынием думал я.

Ровно в девять она пришла ко мне на очередной урок. Я знал, что сегодня прикажу ей раздеться донага и, поставив коленями на подлокотники широкого кожаного кресла, я совершу с ней акт содомии. И пусть эта пенетрация пройдет, как можно болезненнее для нее. В ее лице я накажу всех непослушных юных нимфеток. Она должна обязательно страдать. Я даже не стану ласкать ее ни перед актом, ни после. Никаких ласк! Я не стану более заботиться о чьём-то удовольствии, и думать о том, получила ли девочка оргазм.

– Ты учила оду? – строго спросил я у Ларисы.

– Да, – тихо ответила она.

– Вставай посередине кабинета и читай.

Она сделала, как я сказал. И без запинки прочла два первых четверостишья. Сбилась она уже на третьем. Я терпеливо подсказал ей забытое слово. В душе я торжествовал. Я предвкушал то, что теперь было неизбежно. Я знал, что мое наказание станет неотвратимо.

Она вновь запнулась, мучительно подбирая слова. Я вновь ей подсказал. Пока она декламировала стихи, я медленно сел и, отодвинув ящик, достал из стола серебряную коробочку с цветочным вазелином.

– Дальше, – спокойно и доброжелательно кивал я, чувствуя, как становится тесно моим чреслам в узких брюках. – Дальше…

И я вновь ей подсказал. Мне в голову даже пришла шальная мысль о том, что Лара могла специально плохо выучить оду, чтобы я её непременно «наказал».

– Дальше… – невозмутимо кивал я, доброжелательно глядя на свою ученицу.

Но дальше она не помнила. Она запнулась на середине довольно сложной оды.

– А дальше ты не учила?

– Учила, – тихо возразила она, а не ее глазах блеснули слезы.

– Так декламируй, если учила.

Я открутил у коробки крышку и вдохнул цветочный запах вазелина.

– Ну? – я вновь подсказал ей пару строк.

А дальше она запнулась и замолчала совсем.

– Я вижу, мадемуазель Сербина, что вы не справились с сегодняшним заданием, а потому, как я и обещал, вас ждёт сегодня наказание. Раздевайтесь донага. А вещи складывайте на этот стул. Аккуратно складывайте.

Она пыталась жалобно протестовать. Но я смерил ее таким взглядом, что ей пришлось подчиниться. Через пару минут она стояла предо мной полностью обнаженная и тихо плакала. Я заставил ее подойти к креслу и встать в ту позу, о которой думал накануне. С трудом она вынуждена была подчиниться. Пока она стояла в столь беспомощной и унизительной позе, я медленно смазал вазелином то место, куда мне предстояло войти.

– Тебе будет немного больно, – объявил я ей. – Но будет во сто крат больнее, если ты проявишь хоть малейшее сопротивление или непослушание. Тогда я применю те виды наказания, о которых ты сильно пожалеешь. И розги будут казаться тебе почти наслаждением, – пугал я бедную Ларочку. Поняла?

Она покорно кивнула. Я быстро обнажился ниже пояса и подошел к дрожащей от страха девице. А далее случилось то, что я не предвидел в своих фантазиях. Как только я обхватил ее узкие бедра и сделал первый выпад, Ларочка вскрикнула так громко, что, казалось, в моем кабинете задрожали стёкла. А после она рухнула в глубокий обморок. Я пытался хлопать ее по щекам и приводить в чувства, но всё было тщетно. В какой-то момент мне даже показалось, что она умерла. И только по мерному и едва заметному шевелению грудной клетки я понимал, что она еще дышит. Возбуждение мое прошло так же быстро, как и началось. Я был в совершенной растерянности. Я оделся сам и натянул на ее непослушное, почти одеревеневшее тело синее камлотовое платье. А после я позвал слуг, и они перенесли девушку в ее комнату. Она так и не приходила в сознание. К обеду я вызвал доктора. Тот осмотрел Ларочку и дал ей подышать парами какой-то соли. Она вздрогнула и очнулась.

– Что с ней, доктор? – спросил я у эскулапа, когда он заканчивал свой визит.

– Я не нахожу ничего страшного, – ответил он. – Но организм девочки сильно истощен. Я не стану прописывать ей никакие микстуры. В качестве лечения ей необходимы прогулки на свежем воздухе и хорошее питание.

Я кивнул и расплатился с доктором. В этот же вечер я приказал прислуге принести Ларочке прямо в постель куриного бульона, булок с маслом, икры и прочих деликатесов. Наутро я распорядился купить ей пирожных, конфет, пастилы и пряников. Я думал, что она от радости набросится на еду. Но Ларочка почти ничего не ела. А я чувствовал себя чудовищем и подлецом.

Когда я зашел в ее комнату и попытался с ней поговорить, она не стала мне отвечать даже на невинные вопросы и отвернулась от меня к стене.

Спустя время мне наскучило заниматься самобичеванием. Я уже не испытывал к этой девице ни симпатии, ни сострадания. Я знал лишь одно – я более не желал продолжать с ней свои чувственные опыты. Я более не желал, заслушивать ее невыученные уроки. Мне вдруг стало всё безразлично. С большим трудом я заставил себя одеться и отвезти Ларочку назад в бордель. По дороге я старался не смотреть в ее лицо и не разговаривать с ней.

– Я, правда, учила, – вдруг тихо обронила она.

– Что? А… Нет, это уже неважно, – ответил я.

– Но, я же учила, – она заплакала.

К счастью, мы были уже возле всем известного желтого дома с белыми колонами. И у меня не было необходимости, продолжать с ней эту душещипательную беседу.

– Ларочка, постарайся обо всём забыть. Я плохой учитель, – прошептал я, не разжимая зубов. – Дело вовсе не в тебе. Дело в том, что я серьёзно болен…

Я сунул ей в руки несколько ассигнаций. Мои горячие пальцы наткнулись на холод ее узких ладошек.

«Бедная девочка. Довольно с меня всех этих сантиментов».

– Спрячь деньги и не отдавай их вашей мамке, – произнес я, стараясь не смотреть в ее заплаканное лицо. – Я с ней итак расплачусь сполна.

«Господи, как же она некрасива…» – с жалостью думал я.

Перед расставанием я отдал ей сумку, в которой были сложены сладости и прочая снедь. А после я зашел к хозяйке борделя и оплатил ей недельное пребывание Ларисы в моем доме. По любопытствующему взгляду рыжей сводни, я понимал, что ей не терпелось, расспросить меня о том, отчего я не оставил девушку у себя на более долгий срок. Но как только она открыла рот, я посмотрел на нее так свирепо, что она тут же передумала вести со мной откровенные беседы.

На этом мы и расстались…

Когда я вернулся домой, то, не раздеваясь, прошел в свой кабинет и рухнул на кожаный диван. А после я пил коньяк, бурбон и обычную водку. Я пил много, почти не закусывая. А надо мной кружился темный потолок, и лезли в лицо чьи-то мохнатые руки. Утром я вновь проснулся с тошнотой в желудке. Мне надо было отправляться на службу. Но я чувствовал себя настолько паршиво, что не мог двинуться с места. Я отправил Тихона с запиской в училище, в которой написал моему заместителю, чтобы меня не ждали, ибо я болен.

К середине дня я действительно почувствовал себя больным и вызвал к себе доктора. Доктор внимательно осмотрел меня и задал несколько вопросов, касающихся моего пищеварения. А после он выписал мне пару микстур и желудочные капли.

– Что со мной, доктор? – спросил я его.

– У вас, батенька, совершенно расшатаны нервы. И вам нужно меньше пить. Вы не жалели себя, и как результат, заработали катар желудка.

– Да? А что это?

– Это воспаление его поверхности. Вам нужна теперь строгая диета, отсутствие горячительных напитков и полный покой.

– Ну, полного покоя я вам точно не обещаю, – вяло отвечал я. – У меня нервная работа. В моем подчинении пятьсот кадетов и преподавательский состав.

– Я всё понимаю, и, тем не менее, небрежение моими рекомендациями может обернуться для вас открытием прободной язвы. А с этим, знаете ли, не шутят. И вообще я рекомендую вам съездить летом на курорт.

С этими словами он ушел. Без вина мне удалось продержаться чуть больше недели, а после я вновь запил. В тот день за окнами шла сильная метель, а мне было так грустно в моем опустевшем доме. В нем не было слышно даже скрипов половиц. Мне уже вовсе не хотелось каких-либо чувственных наслаждений. Теперь я был настолько далек от плотских томлений, что даже сама мысль о разврате приводила меня в состояние крайнего омерзения. Я казался самому себе настолько гадким, что даже опасался подходить к зеркалу. Я знал, предчувствовал, что если отважусь заглянуть в собственное отражение, то увижу в нем жалкое полуживое существо.

В кадетском училище были зимние вакации, и это позволило мне на вполне законных основаниях не ходить на службу. Целыми днями я проводил в постели. А рядом со мной стояла батарея выпитых бутылок. Каждое утро я испытывал жуткие муки тяжкого похмелья – болела голова и накатывали приступы сильнейшей тошноты. Всех слуг я распустил по домам.

В один из вечеров я всё так же лежал на кровати и прямо из горлышка лакал обжигающий горло ром. Во всей квартире стояла такая оглушительная тишина, что мне казалось, будто в ушах поселился невидимый комар. И это насекомое отвратительно жужжало. И чем сильнее я старался прислушаться к этому звуку, тем более он усиливался. А потом начинала звенеть вся голова. И этот звон доводил меня до совершенного помешательства. Свет канделябров в комнате делался синим. Стены и потолок начинали вибрировать в такт гулким ударам моего несчастного сердца. Мне казалось, что я медленно схожу с ума. Я понимал, что мне надобно срочно взять себя в руки и перестать пить. Но каждое утро я вновь напивался, и вновь в ушах появлялся этот противный комариный писк.

В тот вечер случилось страшное.

Писк на минуту замер, и я отчетливо услышал стук в окно. Нет, это был не совсем стук – это был один удар. Он походил на то, если бы кто-то со двора швырнул в окно крепким снежком. Я подбежал к стеклу и, прислонившись носом, стал рассматривать снежную мглу. В облаке начинающейся метели я успел разглядеть женский силуэт. Напротив окна стояла одинокая женщина, одетая в приталенную черную шубку и белый пуховый платок. Сначала я не узнал ее. Но чем сильнее я вглядывался в ее черты, тем становился тоньше её силуэт. Женщина не стояла на месте – она медленно удалялась от окна. Но, не смотря на это, я четко понял, что предо мной стоит Елена Захаревская. Сквозь метель и толстое стекло она в упор смотрела на меня, а ее рот беззвучно шевелился. Я сразу понял, что Елена не просто смотрит, она смеется. Её тёмные плечи тряслись от приступов смеха.

«Отчего ей так смешно? – думал я. – А это ведь она надо мной смеется».

Я почувствовал, что мне нужно с нею непременно объясниться. Повиниться перед ней. А может и что-то рассказать о себе. Да, нам надо поговорить, думал я. И принялся лихорадочно одеваться. Я быстро натянул брюки, теплые сапоги и пальто. А после схватил шапку и выбежал во двор.

Елены во дворе не оказалось. Я огляделся по сторонам и увидел край ее серой юбки, мелькнувший за углом моего дома. Я поспешил за ней.

– Елена Антоновна! – кричал я вслед, давясь порывами ветра. – Подождите, нам надо поговорить.

Ноги мои скользили, я падал, поднимался и вновь бежал за ней. В ту ночь на улице я не встретил по дороге ни одного человека. Весь город, одетый в густой белый саван, казался тихим и мертвым. Елена почти летела по дороге, не касаясь ногами снежной наледи. А я всё бежал вслед за ней. Пару раз она обернулась и, лукаво погрозив мне тонким пальцем, вновь мерзко расхохоталась.

Да, что же она так смеется, думал я. Неужто я так смешон? Наверное, ей кто-то рассказал о моей неудачной женитьбе и моем позоре. Хотя… я никому не открывал душу о собственных страданиях. Но смех Елены казался мне особенно зловещим и исполненным какого-то тайного смысла. Она определенно всё знает, думал я.

Её силуэт, окутанный снежным облаком, всё летел по ночной улице, а я так же тщетно пытался его догнать. Наконец я увидел знакомый дом. Это был дом, где Елена проживала вместе с родителями. В свете газового фонаря окна дома чернели холодной пустотой – в доме были потушены все свечи. Казалось, что дом спит, убаюканный ночной метелью. Пока я всматривался в холодные стекла, Елена куда-то пропала. Я подошел к ступенькам широкого крыльца и постучал в массивную дубовую дверь. Стучал я довольно долго. Но мне никто не открывал. Я маялся на пустом крыльце, запорошенном снегом, на котором отпечатались лишь мои одинокие следы. Спустя некоторое время я услыхал шорох и чье-то грозное ворчание. Дверь со скрипом отворилась, и на крыльцо вышел взлохмаченный сонный швейцар.

– Вам кого? – недовольно спросил он. – Вы чего ходите по ночам? Приходите с утра, когда приказчик будет на месте.

С этими словами он хотел захлопнуть дверь перед моим носом, но я задержал ее рукой.

– Обожди, голубчик, – проговорил я охрипшим голосом. – Сюда только что зашла женщина.

– Какая еще женщина? – недовольно пробурчал швейцар. – Не было здесь никакой женщины.

– Ну, как же. Ты, верно, голубчик, не помнишь меня. Я бывал здесь часто больше года назад.

Он пристально посмотрел в мое помятое лицо и поморщился.

– Нет, не помню я вас, господин хороший. Шли бы вы домой и проспались. От вас за версту винищем разит. И чего так напиваться.

– Нет, ты погоди, – бормотал я. – Я, конечно, уйду спать. Просплюсь. Я ведь на службу хожу. Я директор.

В ответ он скептически покачал головой. А после вышел на крыльцо и закурил самокрутку.

– Вот же, принесла тебя нелегкая, – произнес он. – Ты какую женщину в этом парадном-то потерял?

– Елену Антоновну Захаревскую, – живо откликнулся я. – Она здесь проживает с родителями. На первом этаже. Антон Петрович, её отец, всеми уважаемый и знаменитый на весь город доктор.

– А ты точно пьян, мил человек, – швейцар качал головой.

– Нешто я тебе вру? Где они? Тут живут? Никуда не переехали?

– Переехали, – тяжко вздохнул привратник и выпустил изо рта клубы сизого дыма.

– Как же так? Я же только что ее видел.

– Кого?

– Елену!

– Призрака ты спьяну видел, а не Елену, – швейцар поспешно перекрестился. – Нет ее здесь. И быть не может.

– Да, отчего же?

– Померла она, – швейцар махнул рукой.

– Когда? – опешил я.

– Еще осенью схоронили.

– Да, что же с ней случилось?

– Говорят, что несчастная любовь ее в петлю загнала. Был, говорят, у нее какой-то жених. Франт бессовестный. Погулял с ней, поматросил, да и бросил. Она может быть бы и оклемалась, да тут всё одно к одному. Отца-то её еще по весне хватил удар. Летом он скончался, а сразу за ним умерла и мать от сердечного приступа. Елена их схоронила. Дом в деревне, говорят, продала и с долгами папашиными расплатилась. Потом каждый день ходила к ним на могилки. Сходит, а после дома сидит. Всё одна, да одна. Раньше-то, бывало, у них полон дом гостей. И студенты толпами ходили и гости разные. Всё женихи к Елене сватались. А тут все куда-то подевались. Будто корова языком слизала.

Вот и сидела Елена Антоновна всеми днями, да вечерами одна-одинёшенька. А тут мы с Николаевичем, истопником нашим, смотрим как-то, что пропала наша Елена. Три дня из дома не выходит. Мы и переполошились. Стучали к ним в квартиру, а там тишина. Позвали плотника. Вскрыли двери, а там Елена в петле висит. Вот такие-то дела.

Сутулый швейцар докурил папироску и встал с крыльца.

– Ну, я пошел. Ты это, добрый человек, сходи в церковку, да помолись за Еленочку нашу и ее родителей. Царство им небесное – хорошие были люди, добрые. А за Леночку ты особо помолись. Её ведь, как самоубийцу, даже не отпевали.

Я почти не слушал его. Я медленно спускался по ступеням, а после вошел в заснеженный двор. Там, среди покрытых инеем кленов, стояла одинокая деревянная скамья. Позади себя я услышал скрип закрывающейся двери – видимо, швейцар пошел всё-таки спать.

И вновь во всей Вселенной я остался один. В свете фонаря четкой линией обозначились мои одинокие следы. Я грузно опустился на скамью. Если вы спросите, что я чувствовал в эти минуты, то словами мне трудно объяснить своё состояние. От боли в груди я даже не ощутил собственного стыда за невинно загубленную душу.

Было ли мне жаль эту несчастную Леночку? Скорее, нет. Как и прежде, она была мне почти безразлична. Я ведь бежал за ней вовсе не из тоски. Нет. Мне просто хотелось с ней поговорить. Излить свою печаль.

Вот так-то.

А оказалось, что бежал я вовсе не за живой Еленой, а за её призраком.

Я сидел и смотрел на зимнее ночное небо. Путь до него казался коротким – только протяни руку. Снегопад соединил всё пространство воедино – землю перемешал с небом. Смял и упростил все пути. Снежинки падали и падали на землю. А я ощущал полное одиночество. Вселенское сиротство.

Я понимал, что сильно устал. Я устал жить в этой реальности. Мне было уже не интересно. В этом мире не осталось ровно ничего, что могло бы задержать меня хоть на день, хоть на миг. Партия окончательно перешла в эндшпиль. Мне хотелось скорейшего освобождения – сбросить оковы этого сна, как самый тяжкий и никчемный груз.

Внезапно я вспомнил о Машеньке Грачевой, и по моим щекам потекли горячие слезы. Лишь ее образ отозвался в сердце тихой радостью и какой-то щемящей грустью. На губах была соль и привкус талого снега. Я глубоко вдохнул, но подавился порывом холодного воздуха и закашлялся. Кашлял я так сильно, что ощутил, как мне на подбородок хлынуло из горла что-то теплое. Это была кровь. Много крови. Видимо, исполнились все опасения моего эскулапа.

Поверьте, господа, я не был настолько болен, чтобы меня нельзя было спасти. И если бы судьба сложилась иначе, то у меня было бы довольно сил и желания полностью излечиться. Бывает и такое, когда душа, не видя никаких перспектив или желания дальнейшей жизни, прекращает находить компромиссы с собственным телом и сбрасывает его, словно нечто ненужное и чужеродное.

Когда я отлетал от собственной формы, мне стало жаль себя. Одинокий, я сидел без шапки с растрепанными седеющими волосами, а вокруг меня простирался белоснежный ковер из девственно чистого снега. А под ногами таял белый пятачок, испещренный застывшей багровой россыпью. Это было даже немного красиво…

А я медленно улетал от земли.

А после я проснулся…

– Красиво, говоришь? – с грустью отозвался Махнев. – Красные капли на белом снегу? Да, это красиво…

Макар и Родин молчали.

– Наш эстет очень любит это сочетание – красное на белом фоне, – продолжил Владимир. – Когда-то он мне об этом уже говорил.

– Вы полагаете, Владимир Иванович, что вся эта эстетика сотворена им?

– Мне трудно судить, но наш Магистр любит красивые финалы. Красивые и трагичные. Театральные!

– Возможно… Иногда мне приходило в голову, что за всеми жизненными репризами стоит какой-то талантливый режиссер.

– Стоит, а как же! Можете не сомневаться.

Макар молча разлил по бокалам новую порцию вина.

– Родион Николаевич, Владимир Иванович, давайте выпьем за то, чтобы такие сны нам больше не снились. Я думал, что это мне приснился кошмар, но ваш сон оказался еще страшнее.

Все трое молча пригубили вино, а после Владимир откинулся на спинку стула.

– Мне отчего-то сильно хочется курить, – произнес он. – Но сигары остались в спальне. Сходить?

Не успел он озвучить собственное желание, как на столе, среди бутылок, материализовалась золотистая коробка с сигарами и элегантная серебряная гильотина.

– О, какие щедрые у нас хозяева. «Панетелас» – это довольно приличный сорт сигар, – оживился Махнев.

Уже через пару минут все трое попыхивали дорогим ароматом.

– Я вот, о чем думаю, Родион Николаевич, – глубокомысленно изрек Владимир, выпуская из ноздрей дым. – Вы сказали, что чуть ли не с радостью и без сожаления расстались с собственным телом.

– Да, это было именно так. По крайней мере, в этом коротком сне у меня не было ровно никаких сожалений об утрате моего физического аппарата. И ведь нельзя сказать, чтобы я был неприятен внешне. Вовсе нет. Когда я был далек от приступов самоедства, то мое отражение в зеркале вовсе не вызывало во мне отвращения. Я бы даже сказал, что, наоборот, бывали минуты, когда я казался самому себе даже довольно симпатичным и импозантным мужчиной. Не стоит сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что в этом сне я не был беден. Отнюдь. И потом я занимал довольно почетную должность. Мне не на что было жаловаться, если бы ни та пустота, которая завладела вдруг моей душой. После утраты Маши и моих надежд, связанных с ней, мне будто всё в том мире стало безразлично. Её измена поразила меня в самое сердце. Перед моим мысленным взором постоянно возникал образ моей нимфы в объятиях Грачева. На той отвратительной и пошлой оттоманке. Чем чаще я прокручивал в голове ту картину и их откровенный разговор, тем больше приходил к выводу о собственной никчемности. Мне стало трудно находить смыслы.

– Да, как-то вы быстро сдались.

– Возможно, это было условием этого сна. Я не знаю. Уже сейчас я стал догадываться о том, что если у человека отсутствует в жизни любовь, то ему трудно находить те самые смыслы, которые побуждают его бороться за собственное выживание. Наверное, я все-таки любил эту девочку, по имени Маша. Любил. А без нее мне вдруг всё стало неинтересным. И моя собственная похоть показалась мне настолько лишенной смысла. Уничижительной мышиной возней. Видимо, я проявил себя как жуткий максималист. С утратой любви, я утратил даже наслаждение от прочих человеческих инстинктов.

– Возможно…

– Подумайте только, что есть похоть и разврат в чистом виде?

– И что?

– Ну, если вы мне скажете, что это просто сатанинский грех, то я вам не поверю. Ибо у любого проявления человеческой похоти, как и в прочих вещах, существует своя МЕРА. Свой размах и свои границы. И всё это обусловлено лишь эманациями человеческого духа.

– Занятно, – согласился Владимир, затягиваясь сигарой. – И что же дальше?

– А дальше я вам скажу о том, что любая человеческая похоть зависит от уровня духовного развития индивида. От его фантазии и творчества, наконец.

– Вот как? – Владимир улыбался. – Творчества, говорите?

– Несомненно. Творчества… А как иначе? И о каком творчестве может идти речь, если у души забирают ее главную энергию – любовь?

– Вы полагаете, что без любви нет и жизни?

– Жизнь есть, конечно. Но, какая? Она бесцветна и пуста. Она словно бы лишается смысла.

– Но ведь каждый второй в мире Яви живёт без любви.

– Я знаю. Я и сам так жил. Но познав её яркость, я не захотел уже жить в её отсутствии. Мне стало скучно.

– А, по-моему, для жизни довольно любви к самому себе, – рассмеялся Владимир. – По крайней мере, раньше я был почти уверен в этом.

В ответ Травин лишь бесстрастно покачал головой.

– Нет, господа, если судьба не дала вам истиной любви, то неплохо было бы заполнить этот провал любовью к детям, родителям, своим приятелям. Да, хоть бы к домашнему коту.

– Где-то я всё это уже слышал, – устало произнес Владимир. – Уж больно всё пресно…

– Да, но что поделать. Путь каждого из нас – это вечный поиск любви.

Все трое помолчали.

– Хочу «вернуться к нашим баранам». Я вот тут подумал и о том, насколько Богу ценны наши тела? Ведь само тело тоже наверняка имеет какую-то цену. И разве рационально вот так вот ими разбрасываться? Мне, например, в прошлом воплощении, при уходе, было очень жаль своей прекрасной формы.

– Всё так, – кивнул Травин. – Но не задумывались ли вы о том, что наше физическое тело – это тоже не больше, чем иллюзия? Насколько я знаком с биологией, то все физические тела состоят из корпускул, молекул или чего-то там еще… Каких-то биологических частиц. В таком случае, чем наше тело отличается от деревянного полена? В плане значимости? Ничем. Их и отличает лишь разность формы. Но, любая форма текуча. Она переходит из одного состояния в другое. Все предметы в мире Яви – суть временны – от бревна, до человеческого тела. Рано или поздно всё это превращается в тлен и пыль.

– Ох, не нравится мне эдакий утилитарный подход к божьему творению.

– Утилитарный? А что бы значила ваша форма без главного божьего творения – человеческой души?

– И то верно…

За окнами раздался стук. Все трое вздрогнули от неожиданности и переглянулись.

– Мы все, вроде, здесь. А кого это к нам несёт?

Озираясь по сторонам и стараясь отогнать внезапную тревогу, Владимир пошел открывать нежданным гостям. Как только отворилась дверь, он замер в изумлении.

За воротами стояла Лукерья Потапова, собственной персоной. Одета женщина была в яркое розовое платье с белыми рюшами и модную шляпку. Так одевались столичные модницы, а вовсе не крепостные крестьянки. Правда, на небольшом Лушкином декольте был повязан цветастый платок, никак не гармонирующий с тоном всего наряда. Владимир узнал этот платок. Это он подарил ей этот самый платок. Значит, не выкинула. Значит, приберегла, с удовлетворением подумал он.

– Лукерья Ивановна? – Владимир изумленно смотрел на гостью. – Какими судьбами?

– Могу я войти? – краснея, произнесла она.

– Конечно, милости прошу…

Владимир широко распахнул дверь и галантным жестом пригласил женщину за порог.

– Я принесла вам тут кое-что, – поправляя шляпку, произнесла она.

И только тут Владимир заметил в ее руках довольно увесистую котомку.

– Вам помочь?

Она кивнула в ответ и протянула в руки Махнева холщовый мешок.

– Разрешите полюбопытствовать, а что это?

– Здесь креатура, – тихо произнесла она и воровато оглянулась по сторонам.

Владимир развязал тесемки и с любопытством заглянул внутрь серой котомки. Он увидал в ней большую бутыль, закрытую сургучом. В бутыли плескалась какая-та лазурная жидкость, переливающаяся яркими всполохами жемчужных искорок.

– Креатура? – эхом отозвался Владимир и непонимающе понюхал сургучное горло старинного сосуда.

Запах был весьма странный. Ему показалось, что из бутыли пахнет ванильным мороженым.

– Это надо пить?

– Какое пить, Владимир Иванович, – с усмешкой отозвалась Лукерья. – Это для того, чтобы ваши инкубы и суккубы выходили красивыми. Нешто не помните, какие чудища у вас в прошлый раз вылупились? – она немного покраснела.

– А… Вот ты о чём! Ты про кадавров? А я уже стал о них забывать. Ну, да…

– Забыли? А это зря. Главный начальник может еще напомнить. Так вот, ежели что, то я подскажу, сколько этой синьки надо в квашню лить. Вам ведь тогда её вовсе не выдали?

– Нет…

– Ну вот… Потому я и принесла.

– А ты где взяла?

– У Горохова весь чулан в этих бутылках. Я и умыкнула одну.

– Ты так рисковали ради меня… Это дорогого стоит.

– Да, ладно, – она махнула рукой. – Чай он и не заметит, что я одну украла… Вы спрячьте бутыль до поры, до времени.

– Спасибо, Луша. Ты проходи в дом. Правда, я не один.

– А с кем? – она недоверчиво посмотрела на Махнева.

– У меня в гостях два моих приятеля.

– А, это тот купчина и худой учитель?

– А вы прекрасно осведомлены о местных жителях.

Она не ответила, а прошла на дорожку, ведущую к ступеням крыльца.

Владимир оценивающе посмотрел ей вслед. Эта чертовка напялила на себя платье с корсетом, и от этого ее точеная фигурка выглядела весьма соблазнительно, особенно сзади. Похоже, что она знала это и вышагивала перед Владимиром весьма уверенной походкой. И потом в этом царстве Лушка, как и большинство местных женщин, выглядела очень молодо и свежо. Этот колдовской мир даже дурнушек делал красавицами, не говоря уже о тех, кто и при жизни был вовсе недурен собой.

Русые волосы Лукерьи были заплетены в толстую косу. Легкая челочка спускалась на белоснежный лоб, открывая голубые, чуть шалые глаза нижегородской красавицы.

«А все-таки у меня были очень хорошенькие крепостные, – с радостью подумал Владимир. – Все красавицы, словно на подбор. Чего только Потапова эта стоит».

Она будто прочла его мысли и обернулась. Кокетливый и в то же время смущенный взгляд бегло коснулся его лица. А после она опустила ресницы.

«А Виктор, чёрт его подери, был как всегда прав. Пришла же сама! Выходит, что простила?»

Он медленно шел позади, но около входа обгонял гостью на шаг и широко распахивал перед нею двери. Когда Лукерья оказалась в большой гостиной, где за столом сидели Булкин с Травиным, она чуточку оробела. Зато наши джентльмены, к моменту ее прихода, были уже в хорошем хмелю и радостно приветствовали гостью. Булкин разыскал еще один стул и освободил на столе место для нового бокала. Пододвинул он и вазу с фруктами.

– Прошу любить и жаловать, господа, – торжественно произнес Владимир. – Это моя старая знакомая. Зовут её Лукерья Ивановна.

Оба его гостя тоже были представлены Лукерье.

– Какое вино предпочитает сударыня? – спросил ее Травин.

– А какие вы любите фрукты? – интересовался Макар.

Двое мужчин стали наперебой ухаживать за раскрасневшейся от внимания Лушкой. Владимир тем временем повертел в руках бутыль с креатурой и спрятал ее в комоде.

С появлением Лукерьи, философский настрой мужской беседы испарился, будто его никогда и не было. Перед нами сидели лишь трое подвыпивших кавалера, пытающиеся ухаживать за одинокой гостьей. Но гостья, расточая на право и лево ослепительные улыбки, всё же украдкой поглядывала на своего, некогда обожаемого барина. Всем отчего-то стало весело и чуточку смешно. В ход пошли умные и не очень анекдоты. Щедро сыпались комплименты, и лилось по бокалам вино.

Уж Травин умудрился пару раз поцеловать Лушку в белые ладошки, а Макар даже осмелился приобнять ее за полные плечики. Владимир же, глядя на эти очаровательные и немудреные сцены, думал о том, что без общества женщин мужчины делаются крайне занудными, и что Бог великий умница, раз создал в этом мире два пола.

Лушка же в этот момент, похоже, не думала вообще ни о чем. Она лишь радовалась от того, что некто более мудрый, чем все люди на земле, сделал так, что всё в ее жизни вернулось назад, на круги своя. Она сильно любила этого самого красивого и самого умного в мире человека, а после так же сильно ненавидела его и желала ему смерти. Но вот они оба умерли для того мира, где она так долго страдала. Но любовь её не умерла. Она живее всего. И этот кто-то, наверное сам Господь, сделал так, что ее обожаемый барин теперь вновь сидел напротив нее и улыбался ей самой красивой в мире улыбкой.

От выпитого вина мысли ее путались, а голову клонило в сон. Надо отдать должное, она вовремя встрепенулась и решительно встала со стула.

– Прошу меня, простить, господа, – пробормотала она, покраснев. – Я, кажется, немного опьянела. А у меня еще сегодня много дел.

А далее она выскочила из гостиной. За окнами раздался дробный стук ее ловких каблучков, и хлопнула входная калитка.

– Ну, вот, – расстроено процедил Макар. – Я только хотел… А она…

– Появилась словно мираж, и пропала так же.

А дальше их беседа уже не ладилась. Первым вскочил из-за стола Булкин.

– Володя, я схожу домой. А завтра снова к тебе загляну. Хорошо?

– И я, наверное, пойду, – засуетился Травин.

Не успел Владимир им что-то ответить, как обоих словно бы ветром сдуло.

Владимир устало присел на небольшой диван, стоящий возле стены. Краем сознания он с улыбкой подумал о том, что оба его гостя, заторопившись по делам, на самом деле, побежали вслед за Лукерьей.

«А что? Она очень даже ничего», – едва подумал он и задремал.

Он сам не заметил, как тяжелая голова упала на диванный валик.

Выпитое вино вновь унесло его в сон.

Его новое сновидение состояло из коротких обрывков.

Вот среди заснеженного поля он увидел три горящих двухэтажных сруба. Алыми языками пламя отлетало к синему небу. Бревна трещали, рождая фейерверки рассыпающихся искр. Над пожарищем сияло гигантское небесное гало. А на земле, на холодном и бескрайнем покрывале, в лихорадке и тоске метались серые немые тени. Огненная пляска вызвала в нем восторг и необъяснимую тревогу. Ему казалось, что в этом пламени он теряет нечто важное. То, что уже не вернуть.

Потом он видел трех обнаженных женщин, захваченных неземной страстью, трех блудниц, скачущих в сатанинской скачке. И вокруг них тоже полыхали языки огня.

Следующим видением был флорентийский холм, на котором стояли двое. Он узнал их. Это были Лучиана и мастер Конте. Они нежно обнимали друг друга. А в небе, где сияла красавица-луна, рождалась и жила прекрасная и великая музыка, музыка, которую не сочинил еще ни один композитор. Это была «Luna tú».

Она неслась над землей, вселяя в сердца надежду на обретение истинной ЛЮБВИ.

Владимир заслушался божественной мелодией. Это была песня. И исполнял ее, судя по всему, вполне себе земной мужчина – из плоти и крови. Но помогали ему в исполнении небесные ангелы.

Владимир парил высоко в небе и, затаив дыхание, внимал их чарующим голосам.

А после он брёл по бескрайнему полю, покрытому снегом. Брёл наугад босыми и горячими ногами. На плотном чистом покрывале шипели и таяли следы от его голых ступней. До рассвета оставалось совсем немного времени. Он шел и плакал, сложив на спине огромные белые крылья.

Я тебя люблю. (франц.)

Милый, я тоже тебя люблю.

l'amour à trois (франц.) – любовь (секс) на троих.

Следует выслушать и другую (или противную) сторону. (лат)

Регалия – сорт дорогих сигар. От латинского regalis, что в переводе означает – царский.

Книга Екклесиаста.

Есть мера в вещах, т. е. всему есть мера. Гораций, «Сатиры» (лат.)

Сады Боболи – знаменитый парк во Флоренции. Один из выдающихся садово-парковых ансамблей итальянского маньеризма второй половины XVI века. Сады занимают площадь примерно 45 000 м² и представляют собой музей под открытым небом с причудливыми архитектурными сооружениями, фонтанами и скульптурами.

Лоренцо Великолепный – флорентийский государственный деятель из рода Медичи. Глава Флорентийской республики в эпоху Возрождения, покровитель наук и искусств, поэт.

Савонарола – итальянский религиозный и политический деятель. Фактический правитель Флоренции с 1494 по 1498 г. Инициатор ряда политических и общественных реформ. Автор нескольких богословских трактатов и проповедей на основе изучения и осмысления Священного писания. Символом деятельности Савонаролы стал «костёр тщеславия» – так историки окрестили сжигание картин, книг, игральных карт, одежды, косметики, зеркал, скульптур и других предметов роскоши.

Отрывок из «Божественной комедии» Данте Алигьери. Песнь 11.

Дублет – мужская верхняя одежда, распространённая в Западной Европе в период с 1330-х по 1660—1670-е годы.

Condemno – осуждаю. (лат.)

Текст песни «Luna», которую исполняет певец Alessandro Safina, композитор Romano Musumarra.

Перистиль – окруженное колоннами пространство.

До свидания, мой друг. (итал.)

Кушетка Рекамье́ (от имени собственного франц. Récamière) – кушетка с двумя одинаковыми изогнутыми наружу высокими спинками в изголовье и изножье. Название появилось благодаря портрету французской писательницы Жюли Рекамье (1777–1849), созданному живописцем Жаком Луи Давидом в 1800 году.

Крылатое латинское выражение, которое переводится, как «Поспешай медленно».

Querelle de famille (франц.) – семейная ссора.