Lucy Maud Montgomery

THE STORY GIRL

© В. А. Ионова, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука^®

– Как же я люблю отправляться в дорогу! Всегда интересно, что ждет тебя в конце пути, – сказала как-то Рассказчица.

В то майское утро, когда Феликс и я покинули Торонто и отправились на остров Принца Эдуарда, мы этих ее слов еще не слышали, да и вообще имели весьма смутное представление о такой девочке – Рассказчице. Мы даже не знали, что ее именно так называют. Мы знали только, что одна наша кузина, Сара Стэнли, чья мать, наша тетя Фелисити, умерла, живет на острове с дядей Роджером и тетей Оливией Кинг, на ферме, примыкающей к старинной усадьбе Кингов в Карлайле. Предполагалось, что мы познакомимся с ней, когда приедем, и из писем тети Оливии к отцу у нас сложилось впечатление, что девушка она славная. А вообще, мы о ней и не думали вовсе. Куда больше нас интересовали Фелисити, Сесили и Дэн, обитающие в самой усадьбе, то есть дети, с которыми нам предстояло жить все лето под одной крышей.

Но в то утро, когда поезд отправился из Торонто, дух пока еще не высказанной Рассказчицей мысли переполнял наши сердца. Перед нами лежал долгий путь, и хотя мы примерно представляли, что ждет нас в его конце, все наши предположения были овеяны чудесным обаянием неизведанного.

Сознание того, что мы увидим родовое гнездо нашего отца и поживем в местах его детства, приводило нас в восторг. Он так много рассказывал об усадьбе, так часто и дотошно описывал происходившее там, что внушил и нам часть своей глубокой привязанности к родному дому – привязанности, нисколько не умалившейся за все годы разлуки с ним. В нас поселилось смутное ощущение, что и мы, никогда не бывавшие в колыбели нашего семейства, каким-то образом стали там своими. Мы с нетерпением ожидали, когда отец выполнит обещание и отвезет нас «туда, домой», в старый усадебный дом, с ельником позади и со знаменитым садом Кингов, где можно прогуляться по Тропе дяди Стивена, выпить воды из глубокого колодца с крышей, сооруженной на манер китайских пагод, постоять на Кафедральном валуне и угоститься яблоками с наших личных именинных деревьев.

Вожделенный день наступил раньше, чем мы смели надеяться, однако отцу не довелось отвезти нас лично. Той весной фирма, где он работал, предложила ему возглавить новый филиал в Рио-де-Жанейро. Нельзя было упускать такой шанс, ибо отец был беден, а новая должность сулила продвижение по службе и повышение жалованья. Впрочем, она также сулила временное разделение семьи. Наша мать умерла до того, как кто-либо из нас достаточно подрос, чтобы помнить ее, а наш отец не мог взять детей с собой в Рио-де-Жанейро. В конце концов он решил отправить нас к дяде Алеку и тете Джанет в родовое поместье, а сопровождение поручил экономке; она сама была родом с Острова и теперь возвращалась на родину. Бедная женщина! Боюсь, она натерпелась страху в этой поездке – ее непрерывно одолевала тревога, что мы потеряемся или убьемся. Какое, должно быть, испытала она облегчение, прибыв в Шарлоттаун и передав нас на попечение дяди Алека. Да что там говорить, она открыто призналась в этом.

– С толстеньким не так трудно: не такой юркий, как худой, и не исчезает из виду в мгновение ока. А так-то один-единственный способ доставить этих юнцов куда надобно – это держать их на короткой привязи, и притом крепкой привязи.

«Толстенький» – это Феликс, весьма чувствительно относившийся к своей полноте. Он все время делал упражнения для похудения, но в итоге полнел еще больше. Феликс божился, что ему все равно, но ему было ужасно не все равно, а посему он зло и совершенно непочтительно взирал на миссис Макларен. Мой брат невзлюбил нашу экономку с того самого дня, когда она ляпнула, что скоро он станет одинаковым и вширь, и ввысь.

Что до меня, то я весьма сожалел о расставании с ней; сама же миссис Макларен и вовсе плакала, прощаясь с нами и желая нам всего доброго. Впрочем, мы полностью позабыли о ней, стоило нам усесться в повозку по бокам от дяди Алека и выехать за пределы города. Дядя Алек с первого же взгляда пришелся нам по душе: невысокий мужчина с тонкими изящными чертами лица, коротко стриженной седой бородой и большими усталыми голубыми глазами – совсем как у нашего отца. Мы знали, что дядя Алек любит детей и сердечно рад приютить «Алановых мальчиков». Разговор с ним легко клеился, и можно было без стеснения задавать ему любые вопросы, приходившие нам в голову. За эти двадцать четыре мили мы успели крепко сдружиться.

К нашему разочарованию, мы добрались до Карлайла уже в темноте, так что, пока повозка взбиралась по дороге на холм, где стояла старая усадьба Кингов, толком рассмотреть ничего не удалось. За нашими спинами, на юго-западе, над мирными весенними лугами висел молодой месяц, но нас обступали лишь мягкие влажные майские тени. Мы с любопытством вглядывались в сумрак.

– Вон там большая ива, Бев, – возбужденно прошептал Феликс, когда повозка свернула к воротам.

И правда, вот то самое дерево, которое посадил дедушка Кинг, когда однажды вечером вернулся с родникового поля после пахоты и воткнул в мягкую почву у ворот ивовый прутик, весь день служивший ему хворостиной.

Прутик пустил корни и стал расти: наш отец, наши дяди и тети играли в его ивовой тени, а теперь он превратился в сущую громадину, так что ствол не обхватишь, а каждая ветка – сама толщиной с хорошее дерево.

– Завтра заберусь на нее, – решил я.

Справа смутно угадывалось какое-то ветвистое место – мы знали, что это сад. Слева же, среди шороха сосен и елей, стоял старый, вымытый добела дождями дом, из открытой двери которого лился свет. Навстречу нам вышла тетя Джанет – большая, шумная, добродушная женщина с розовым румянцем на круглых щеках.

Вскоре мы уже сидели за ужином на кухне с низким, темным, балочным потолком, к которому были привешены изрядные куски ветчины и копченой свинины. Все было так, как описывал отец. Нам казалось, что мы вернулись домой, что изгнанию наступил конец.

Фелисити, Сесили и Дэн сидели напротив и украдкой разглядывали нас, когда думали, что мы заняты едой. Мы в свою очередь украдкой пялились на них, когда они ели, и в результате наши взгляды все время пересекались и все мы стыдились и смущались.

Дэн был самый старший и мой ровесник, нам обоим исполнилось по тринадцать лет. Худощавый веснушчатый парень с довольно длинными жидкими русыми волосами и характерным кинговским носом. Мы сразу узнали этот нос. Однако рот принадлежал исключительно самому Дэну, ибо он не походил на рты ни со стороны Кингов, ни со стороны Уардов, да и кто бы захотел иметь такой безусловно уродливый рот – широкий, тонкий и перекошенный? Впрочем, этот рот умел растягиваться в дружелюбную улыбку, и мы с Феликсом сразу поняли, что поладим с Дэном.

Фелисити было двенадцать. Ее назвали в честь тети Фелисити, сестры-близнеца дяди Феликса. Тетя Фелисити и дядя Феликс, рассказывал нам отец, умерли в один день, хоть и далеко друг от друга, а похоронены бок о бок на кладбище в Карлайле.

Из писем тети Оливии нам было известно, что Фелисити – главная красавица семейства, и нам не терпелось увидеть ее своими глазами. Она полностью оправдала все ожидания: округлая и грациозная, с большими темно-голубыми глазами под тяжелыми веками, с мягкими пушистыми золотистыми локонами и розово-белой кожей – «цвет лица Кингов». Кинги вообще славились своими носами и цветом лица. У Фелисити также были чудесные руки и запястья, на которых при каждом движении появлялись дивные складочки. Оставалось только с удовольствием представлять, какие же у нее локти.

На Фелисити было симпатичное розовое ситцевое платье и муслиновый фартук с рюшами. Из оброненных Дэном слов мы поняли, что она приоделась в честь нашего приезда. Мы ощутили себя важными птицами. До сих пор, насколько нам было известно, ни одна из представительниц женского пола не брала на себя труд нарядиться ради нас.

Одиннадцатилетняя Сесили тоже была хорошенькая или, точнее, была бы, если бы не присутствие Фелисити, которая затмевала других девочек. Рядом с сестрой Сесили выглядела бледной и худенькой, хотя и отличалась некрупными изящными чертами лица, гладкими шелковистыми темно-русыми волосами и мягкими карими глазами, в которых то и дело проскальзывал намек на глубокую серьезность. Нам вспомнилось, что говорила о племяннице тетя Оливия в письме нашему отцу: дескать, Сесили уродилась истинной Уард – у нее решительно нет чувства юмора. Тогда мы не поняли, что это значит, – только то, что это отнюдь не было похвалой.

И все же мы с братом склонялись к тому, что с Сесили поладим лучше, чем с Фелисити. Разумеется, Фелисити – писаная красавица. Однако быстрая и безошибочная детская интуиция, в один миг прозревающая то, на что зрелому уму понадобится куда больше времени, подсказывала нам, что эта девочка очень хорошо осведомлена о собственной прелести. Иными словами, мы видели, что Фелисити тщеславна.

– Удивительно, что Рассказчица не пришла познакомиться, – сказал дядя Алек. – Она просто места себе не находила, так ее взбудоражил ваш приезд.

– Она весь день плохо себя чувствовала, – объяснила Сесили, – и тетя Оливия не разрешила ей дышать вечерним воздухом, а заставила пойти в постель. Рассказчица ужасно огорчилась.

– Кто это такая, Рассказчица? – поинтересовался Феликс.

– О, это Сара – Сара Стэнли. Мы зовем ее Рассказчицей отчасти потому, что у нее талант рассказывать истории – ах, это невозможно описать! – и отчасти потому, что Сара Рэй, которая живет внизу, часто приходит играть с нами, а когда два человека с одним именем в одной компании – это неудобно. Кроме того, Сара Стэнли не любит свое имя и сама предпочитает, чтобы ее называли Рассказчицей.

Тут впервые заговорил Дэн и довольно застенчиво сообщил, что Питер тоже собирался зайти, но ему пришлось вместо этого относить муку матери.

– Питер? – переспросил я, ибо никогда не слышал ни про какого Питера.

– Подручный вашего дяди Роджера, – пояснил дядя Алек. – Звать его Питером Крейгом, очень толковый малый. Но и озорства у мальчишки хватает.

– Он метит в кавалеры Фелисити, – лукаво вставил Дэн.

– Не мели чепухи, Дэн, – строго одернула его тетя Джанет.

Фелисити тряхнула своей золотистой головкой и бросила на Дэна совсем не сестринский взгляд.

– Вряд ли наемному мальчишке светит стать моим кавалером, – заметила она.

Мы почуяли, что злится она не напоказ, а по-настоящему. Питер явно не был тем обожателем, которым Фелисити гордилась.

Когда мы, очень голодные пареньки, съели все, что можно, – ах, какие ужины всегда подавала тетя Джанет! – то обнаружили, что ужасно устали, слишком устали, чтобы немедленно обследовать земли предков, как сперва планировали, несмотря на темноту.

Мы охотно согласились отправиться спать и вскоре очутились в той самой комнате наверху с выходящими на восток, в хвойную рощу, окнами, где когда-то жил наш отец. Дэн спал здесь же, в своей кровати в углу напротив. Простыни и наволочки благоухали лавандой, и нас укрывало одно из прославленных лоскутных одеял бабушки Кинг. Через открытое окно доносилось кваканье лягушек с заболоченного родникового луга. Конечно, мы слыхали лягушек и в Онтарио, но голоса лягушек с острова Принца Эдуарда определенно отличались большей мелодичностью и сладкозвучностью. Или попросту так действовали на нас чары семейных традиций и легенд, пронизывающие все, что мы видели и слышали? Тут был настоящий дом, дом отца, наш дом! Ни в одном доме не жили мы настолько долго, чтобы успеть прикипеть к нему, но здесь, под деревянной крышей, сработанной прадедушкой Кингом девяносто лет назад, наши мальчишечьи сердца и души затопило сладкое чувство любви и нежности.

– Только подумай, наш отец в детстве слушал тех же самых лягушек, – прошептал Феликс.

– Вряд ли это те же самые лягушки, – возразил я с сомнением, не будучи уверен насчет продолжительности жизни лягушек. – Отец уехал отсюда двадцать лет назад.

– Ну ладно, они потомки тех лягушек, которых слышал он, – согласился Феликс, – и они квакают в том же болоте. Это почти одно и то же.

Через приоткрытую дверь нашей спальни доносился весьма громкий разговор из спальни девочек в другом конце коридора. Знай они, как далеко слышны их милые звонкие голоса, наверное, говорили бы потише.

– Что думаешь о новых мальчиках? – спросила Сесили.

– Беверли красавчик, а Феликс слишком толстый, – отчиталась Фелисити.

Феликс сердито дернул свой край одеяла и фыркнул. Ну а я подумал, что Фелисити мне очень даже нравится. Возможно, она не так уж виновата в собственном тщеславии: станешь тут тщеславной, глядя на такое отражение в зеркале.

– А я думаю, они оба милые и выглядят тоже мило, – отозвалась Сесили.

Добрая маленькая душа!

– Интересно, что про них скажет Рассказчица, – проронила Фелисити, словно по здравом размышлении поняла, что это-то и было самым важным.

Каким-то образом мы тоже сразу это почувствовали: если нас одобрит Рассказчица, то мнения остальных уже не будут иметь никакого значения.

– Я вот думаю, а Рассказчица красивая? – вслух спросил Феликс.

– Нет, – мгновенно ответил Дэн с другого конца комнаты. – Но пока она с тобой говорит, тебе кажется, что красивая. Всем так кажется. И только когда она уходит, ты понимаешь, что, вообще-то, она вовсе не красивая.

Дверь в комнату девочек захлопнулась. Дом погрузился в тишину. Мы уплывали в страну сновидений, гадая, понравимся ли Рассказчице.

Я пробудился вскоре после рассвета. Бледное майское солнце пронизывало еловые заросли, прохладный окрыляющий ветерок трепал ветви.

– Феликс, просыпайся, – прошептал я, тряся брата.

– Что случилось? – неохотно пробормотал он.

– Утро уже. Давай вставай, пойдем вниз и на улицу. Не терпится увидеть все, про что отец рассказывал.

Мы выскользнули из постелей и оделись, не разбудив крепко спящего с полуоткрытым ртом Дэна, во сне сбросившего простыни на пол. Я с трудом уговорил Феликса не поддаваться искушению пульнуть стеклянным шариком в этот заманчиво распахнутый рот. Сказал, что тогда Дэн проснется и скорее всего захочет сопровождать нас, а пройтись одним в первый раз намного лучше.

Мы спустились по лестнице. Повсюду царил покой. Хотя внизу на кухне кто-то уже разводил огонь, предположительно дядя Алек, но сердце дома еще не вошло в свой дневной ритм.

На минутку мы остановились в холле, чтобы рассмотреть большие напольные – дедушкины – часы. Они не шли, но казались нам старыми знакомыми: позолоченные шарики, венчавшие три пики навершия, небольшой циферблат с дополнительной стрелкой, показывающей смену фаз луны, и та самая вмятина в деревянной дверце – свидетельство детской шалости нашего отца.

Затем мы открыли входную дверь и вышли наружу, предвкушая неминуемую радость. Дул редкий в тех местах южный бриз; ели отбрасывали длинные четкие тени; над нами простиралось восхитительное небо раннего утра – голубое, овеянное ветром. На западе, за родниковым полем, виднелись вытянутая долина и холм, сиреневый от еловых зарослей и украшенный кружевом все еще безлистых буков и кленов.

Позади дома находился ельник – темное, прохладное место, где любили мурлыкать ветра и где всегда стоял смолистый древесный аромат. К дальнему краю ельника примыкал густой лесок из стройных серебристых берез и говорливых тополей, а позади леска стоял дом дяди Роджера.

Прямо перед нами, окаймленный аккуратно постриженными елками, расстилался знаменитый сад Кингов, история которого вплелась в самые ранние наши воспоминания. Мы знали о нем все из рассказов и описаний отца и то и дело бродили по нему в своих фантазиях.

Со времен основания сада, когда дедушка Кинг привез домой свою невесту, минуло почти шестьдесят лет. Перед свадьбой он отгородил большой и самый солнечный кусок южного луга – то была лучшая, плодороднейшая земля на всей ферме, и соседи твердили молодому Абрахаму Кингу, что с этого склона он соберет немало славных урожаев пшеницы. Абрахам Кинг улыбался и, будучи человеком немногословным, помалкивал, но у себя в голове уже прозревал грядущие годы, и в этом его видении не акры спелой золотой пшеницы колыхались на ветру, а тянулись широкие зеленые аллеи раскидистых, отяжелевших от плодов деревьев, радуя глаз не рожденных пока детей и внуков.

Этому видению предстояло воплощаться неспешно. Дедушка Кинг никуда не торопился. Он не разбил весь сад разом, ибо ему хотелось, чтобы тот рос по ходу его жизни и судьбы и был связан со всем хорошим и радостным, что происходило в семье. Так что наутро после венчания они с молодой женой отправились на южный луг и посадили свои свадебные деревья. Теперь тех первых деревьев уже не было, но в детстве нашего отца они еще стояли и каждую весну покрывались такими же нежными цветками, каким было лицо Элизабет Кинг, шагавшей по южному лугу в первое утро своей новой жизни и любви.

Когда у Абрахама и Элизабет появился сын, в саду посадили следующее дерево – в честь первенца. Всего у них родилось четырнадцать детей, и каждому ребенку полагалось свое именинное дерево. Всякое семейное торжество увековечивалось подобным же образом, и всякий дорогой гость, проведший ночь под крышей дома, должен был посадить свой саженец. Вот потому и вышло, что каждое дерево здесь служило прекрасным зеленым памятником любви и наслаждениям минувших лет. Свое дерево полагалось и каждому внуку – дедушка вкапывал новый саженец, когда до него доходили новости о появлении младенца на свет. Причем дело не ограничивалось яблонями, встречались тут и сливы, вишни и груши, но, главное, все знали деревья по именам тех, в честь кого или кем они были посажены. Мы с Феликсом так много слышали о «грушах тети Фелисити», «вишнях тети Джулии» и «яблоках дяди Алека», словно родились и выросли в этом саду.

Теперь же этот сад мы узрели воочию, он лежал прямо перед нами – нужно было всего лишь отворить беленую калитку, чтобы оказаться в окутанном легендами царстве. Однако, не успев войти в калитку, мы обратили взгляды налево – туда, где к дому дяди Роджера вела широкая, обрамленная елками тропа. В начале этой тропы стояла девочка, и серый кот терся о ее щиколотки. Она подняла руку, с веселым видом поманила нас к себе, и мы пошли на зов, позабыв про сад. Ибо мы сразу догадались, что это и есть Рассказчица, ведь в ее приветливом изящном движении таилась такая притягательная сила, которой невозможно было противоречить или сопротивляться.

Нам так интересно было рассмотреть ее поближе, что мы начисто позабыли о стеснительности. Нет, красивой она не была. Для своих четырнадцати лет она была высокая, худощавая и прямая; вытянутое белое лицо – пожалуй, слишком вытянутое и слишком белое – обрамляли каштановые кудри, разделенные на два хвостика и подхваченные над ушами алыми ленточками. Большой изогнутый рот, алый, словно мак, блестящие миндалевидные светло-карие глаза. Нет, мы не сочли ее красивой.

А затем она заговорила. Она сказала:

– Доброе утро.

Никогда до сих пор не доводилось нам слышать подобного голоса. Мало того, никогда за всю свою дальнейшую жизнь не слыхал я подобного голоса. Описать его невозможно. Я мог бы сказать, что он был чистый, мог бы сказать, что он был сладкозвучный, мог бы сказать, что он был наполнен живостью, и разносился далеко, и походил на звон колокольчика. Все это было бы правдой, но вы бы так и не поняли по-настоящему, какими необыкновенными свойствами обладал голос Рассказчицы.

Если бы у голосов имелся цвет, то ее голос напоминал бы радугу. Он заставлял слова оживать. Словно все то, о чем она говорила, обретало дыхание. Мы с Феликсом по молодости лет не могли ни понять, ни проанализировать влияние на нас этого голоса и тем не менее мгновенно ощутили, что утро действительно доброе, что это исключительно доброе утро, самое лучшее на свете утро, выпавшее на нашу долю в прекраснейшем из миров.

– Вы Феликс и Беверли, – продолжила она, пожимая нам руки с чувством искреннего товарищества, что существенно отличалось от застенчивых девичьих приветствий Фелисити и Сесили. С этой минуты мы стали такими хорошими друзьями, точно познакомились лет сто назад. – Рада нашей встрече. Я ужасно расстроилась, что не смогла прийти вчера вечером. Зато сегодня поднялась пораньше – я так и думала, что вы тоже встанете рано и захотите, чтобы я все тут вам показала. Я рассказываю намного лучше, чем Фелисити и Сесили. Как вы считаете, Фелисити очень красивая?

– Самая красивая девочка из всех, кого я видел, – отозвался я с энтузиазмом, припомнив, что накануне Фелисити назвала красавчиком меня.

– Все мальчики так думают, – констатировала Рассказчица, подозреваю, не слишком довольная. – Наверное, так и есть. К тому же она превосходно готовит, хотя ей всего двенадцать. Я не умею готовить. Пытаюсь научиться, но у меня не очень-то получается. Тетя Оливия говорит, что моей природной смышлености никогда не хватит на готовку, а я бы хотела печь такие же вкусные пирожки и кексы, как Фелисити. Зато Фелисити глупая. И я это говорю не со зла. Просто так оно и есть, вы сами скоро убедитесь. Мне очень нравится Фелисити, но она по-настоящему глупая. Сесили куда как умнее. Сесили славная. Как и дядя Алек. Тетя Джанет тоже симпатичная.

– А тетя Оливия? – спросил Феликс.

– Тетя Оливия очень хорошенькая. Она совсем как цветок виолы – вся бархатистая, фиолетовая, золотистая.

Пока Рассказчица говорила, мы с Феликсом мысленно увидели цветкоподобную бархатно-лилово-золотую женщину.

– Но она хорошая? – спросил я. Это главный вопрос касательно взрослых. Детям все равно, как взрослые выглядят.

– Она милая. Но ей, знаете ли, двадцать девять. Довольно много. Она мне особо не надоедает. Тетя Джанет говорит, что, если бы не она, то есть тетя Джанет, у меня вообще не было бы никакого воспитания. А тетя Оливия говорит, что детям нужно просто позволить созреть и что все остальное предначертано им задолго до рождения. Я этого не понимаю. А вы?

И мы не понимали. Но наш опыт свидетельствовал, что это вообще в обычае у взрослых – то и дело изрекать непонятные вещи.

– А каков дядя Роджер? – задали мы следующий вопрос.

– Мне нравится дядя Роджер, – задумчиво промолвила Рассказчица. – Он большой и веселый. Правда, слишком часто подтрунивает над всеми. Задашь ему серьезный вопрос, а он в ответ несет чепуху. Впрочем, он почти никогда не бранится и не сердится, а это дорогого стоит. Он закоренелый холостяк.

– Разве он не собирается когда-нибудь жениться? – полюбопытствовал Феликс.

– Не знаю. Тетя Оливия хочет, чтобы он женился, потому что ей надоело заниматься его хозяйством и она мечтает уехать в Калифорнию к тете Джулии. Но она же утверждает, что он никогда не женится, потому что ищет идеал, а если найдет идеальную женщину, то та за него не выйдет.

В этот момент, когда все мы уже расселись на корявых древесных корнях, к нам подошел знакомиться большой серый кот – важный, надменный зверь серебристо-серого цвета с превосходными темными полосками на шубке. У большинства кошек такого окраса лапы оказались бы белыми или серыми, но у него были четыре черные лапки и черный нос. Такие отличительные особенности сильно выделяли его из массы обыкновенных дворовых кошек. Он казался животным с весьма высоким мнением о себе и отвечал на наши попытки сближения со сдержанной снисходительной благосклонностью.

– Это же не Топси, нет? – спросил я. И сразу понял, какой глупый вопрос задал. Кошка Топси, о которой рассказывал отец, благоденствовала здесь тридцать лет назад, и даже все ее девять жизней вряд ли могли продлиться до сего дня.

– Нет, но он прапрапраправнук Топси, – внушительно сообщила Рассказчица. – Его зовут Падди, и он мой собственный особенный кот. У нас в сарае живет много кошек, но Падди никогда не водится с ними. Я в отличных отношениях со всеми котами. Они такие гладкие, уютные и горделивые. И их так просто порадовать. О, как я счастлива, мальчики, что вы приехали сюда пожить. Тут ничего никогда не происходит, день за днем одно и то же, так что нам приходится самим устраивать себе хорошие времена. А мальчишек не хватает: всего-то Дэн и Питер на четырех девочек.

– Четырех девочек? Ах да, Сара Рэй. Фелисити упоминала ее. Какая она? И где живет?

– Внизу, под холмом. Ее дом не видно из-за деревьев. Сара – славная девочка. Ей всего одиннадцать, и у нее жутко строгая мать. Она ни разу не позволила Саре прочесть хотя бы одну книжку. Только представьте! Сару всегда мучает совесть за то, что она делает вещи, которые ее мать, вероятно, не одобрит, но она их все равно делает. Просто это портит ей все веселье. Дядя Роджер говорит, что мать, которая ничего не разрешает, и совесть, которая все отравляет, – ужасное сочетание, и неудивительно, что Сара такая бледная и нервная. Но, между нами, я считаю, истинная причина в том, что мать плохо ее кормит. Понимаете, не то чтобы она была злая, нет, она просто убеждена, что детям вредно есть много и надо питаться только определенной едой. Разве это не везение, что мы родились не в такой семье?

– Я считаю, большое везение, что мы все родились в одной семье, – заметил Феликс.

– Так и есть! Я тоже часто думала об этом. А еще я часто думала, как было бы ужасно, если бы дедушка Кинг с бабушкой Кинг не поженились. Полагаю, тут ни одного из нас сейчас не было бы, а если бы мы и были, то частично – кем-то другим, а это почти так же плохо. Когда я думаю об этом, меня переполняет благодарность за то, что поженились именно дедушка Кинг и бабушка Кинг, хотя пережениться могло множество других людей.

Дрожь прошла по спинам у нас с Феликсом. Мы почуяли, что избежали чудовищной опасности – родиться кем-то другим. И ведь только Рассказчица смогла донести до нас мысль о чудовищности этой опасности и о том, как ужасно мы рисковали все те годы, пока ни нас, ни наших родителей не существовало на этом свете.

– А кто живет вон там? – спросил я, показывая на домик за полями.

– О, это усадьба Несуразного Человека. Его имя Джаспер Дейл, но все зовут его Несуразным Человеком. Ходят упорные слухи, что он пишет стихи. Он называет свой дом Золотой Вехой[1], и я знаю почему, ведь я читала стихи Лонгфелло. Он никогда не появляется в обществе из-за своей несуразности. Девушки смеются над ним, и ему это неприятно. Я знаю одну историю про него, расскажу вам как-нибудь.

– А чей тот, другой дом? – спросил Феликс, глядя на обращенную к западу долину, где среди деревьев виднелась серая крыша.

– Старой Пег Боуэн. Она очень странная. Зимой живет с кучей домашних зверей, а летом бродит по окрестностям и выпрашивает еду. Говорят, она сумасшедшая. Нас, детей, всегда пугали: мол, будете себя плохо вести, попадетесь в лапы Пег Боуэн. Теперь я не так боюсь ее, как раньше, но мне бы все равно не хотелось угодить ей в лапы. Сара Рэй жутко ее страшится, а Питер Крейг утверждает, будто она ведьма и из-за этого плохо сбивается масло. Но в такое я не верю. Ведьмы нынче большая редкость. Может, где-то в мире они и остались, но вряд ли хоть одна есть здесь, на острове Принца Эдуарда. Вот в давние времена их было пруд пруди. Я знаю несколько отличных историй про ведьм, расскажу вам как-нибудь. У вас кровь в жилах застынет.

Мы не сомневались. Если кто-то и мог заставить нашу кровь застыть в жилах, так только эта девочка с невероятным голосом. Но сейчас стояло майское утро, и наша кровь как ни в чем не бывало текла себе по жилам. Мы предложили заняться кое-чем более приятным – все-таки зайти в сад.

– Хорошо. Про него у меня тоже есть истории, – согласилась Рассказчица. Мы пересекли двор в сопровождении Падди, помахивающего хвостом. – Как же здорово, что наступила весна. Зимняя красота заставляет особенно ценить весну.

Засов щелкнул под рукой Рассказчицы, и через мгновение мы оказались в саду Кингов.

За пределами сада трава едва начинала пробиваться, но здесь, на солнечном южном склоне, под защитой елей, со всех сторон укрывающих ее от ветров, она уже улеглась чудесным бархатистым ковром. Пушистыми серыми комочками пробивалась яблоневая листва, а у подножия Кафедрального валуна даже виднелись белые с фиолетовыми прожилками фиалки.

– Все как описывал отец, – блаженно выдохнул Феликс, – а вон там колодец с китайской крышей.

Приминая первые побеги мяты, мы поспешили туда. Колодец был очень глубокий, а надземную его часть сложили когда-то из грубого, неотесанного камня. Диковинный, похожий на пагоду навес, сработанный дядей Стивеном после возвращения из поездки в Китай, укрывали пока еще безлистые лианы.

– Тут очень красиво, когда появляются листья: лианы висят, как длинные гирлянды, – сказала Рассказчица. – Птицы строят в них гнезда. Пара диких канареек прилетает сюда каждое лето. А между камнями растут папоротники – сколько хватает глаз. Вода вкусная. Дядя Эдвард в своей лучшей проповеди – о Вифлеемском колодце, откуда солдаты Давида брали для царя воду, – описал старый колодец своего родного дома, вот этот самый, и рассказал, как жаждал этой сверкающей воды, странствуя в далеких землях. Так что колодец довольно знаменит.

– Ой, тут чашка совсем как во времена отца, – воскликнул Феликс, показывая рукой на старомодную неглубокую чашу дымчато-голубого цвета, стоящую на полке внутри.

– Это именно та чашка, – многозначительно произнесла Рассказчица. – Удивительно, правда? Она здесь уже сорок лет, сотни людей пили из нее, и чашка не разбилась. Тетя Джулия однажды уронила ее в колодец, но ее смогли выудить, совершенно целую, только маленький кусочек на ободке откололся. Думаю, она связана с благополучием семейства Кинг, – что-то вроде «Удачи Иденхолла»[2] из стихов Лонгфелло. Это последняя чашка второго из лучших сервизов бабушки Кинг. А первый до сих пор в полной сохранности. Он у тети Оливии. Уговорите ее как-нибудь показать. Сервиз очень красивый, с красными ягодками, и там смешной пузатый маленький сливочник. Тетя Оливия достает сервиз только на семейные торжества.

Мы напились воды из синей чашки и отправились искать свои личные деревья. Нас ждало разочарование: они оказались довольно большими и крепкими. Нам-то казалось, что им по-прежнему следовало пребывать в стадии саженцев, ведь мы все еще дети.

– Твои яблоки довольно вкусные, – сообщила мне Рассказчица, – а Феликсовы годятся только на пироги. Те два больших дерева позади – в честь двойняшек, ну, знаете, моей мамы и дяди Феликса. На них такие приторно-сладкие яблоки, что есть их можем только мы, дети, да еще мальчишки-французы. А вон та высокая стройная яблоня, у которой все ветки вытянуты вверх, выросла сама по себе, и никто не ест яблок с нее, такие они кислые и горькие. Даже свиньи их не хотят. Тетя Джанет как-то попыталась сделать с ними пирог, сказала, дескать, не в силах видеть, как добро пропадает. Но после той попытки все и закончилось: она решила, что лучше пусть пропадают одни яблоки, чем яблоки и сахар. Потом она попробовала отдать их поденщикам-французам, но те даже домой не соизволили их взять.

Слова Рассказчицы падали в утренний воздух точно россыпь жемчуга и алмазов. Даже предлоги и союзы в ее речи обладали невыразимым очарованием, намекая на тайны, смех и волшебство, вплетенные во все, что она упоминала. Яблочные пироги, дички с кислыми плодами и свиньи – все немедленно приобретало романтический флер.

– Мне нравится, когда ты говоришь, – торжественным, чопорным тоном заявил Феликс.

– Всем нравится, – невозмутимо ответствовала Рассказчица. – И я рада, что тебе нравится моя речь. Но я хочу, чтобы я сама тебе нравилась тоже – так же, как Фелисити и Сесили. Не больше. Раньше мне хотелось, чтобы больше, но это позади. В тот день, когда пастор вел занятия у нашего класса в воскресной школе, я узнала, что это эгоистично. Но я бы хотела, чтобы я нравилась вам так же.

– Ну, мне-то ты точно будешь нравиться, – решительно пообещал Феликс. Полагаю, он припомнил, как Фелисити назвала его толстяком.

Тут к нам присоединилась Сесили. Оказалось, что сегодня черед Фелисити помогать на кухне с завтраком, поэтому она прийти не смогла. Мы все отправились на Тропу дяди Стивена.

Тропа представляла собой двойной ряд яблонь в западной части сада. Дядя Стивен был первенцем Абрахама и Элизабет Кинг, но не унаследовал от отца его непреходящей любви к лесам, лугам и великодушию теплой красноватой земли. Бабушка Кинг была урожденная Уард, и моряцкая кровь взяла в дяде Стивене свое. Ему приспичило отправиться в море, несмотря на уговоры и слезы безутешной матери. Он вернулся домой из морских странствий только для того, чтобы высадить в саду свою аллею привезенных из дальних стран саженцев, а затем снова ушел в море, и больше про его корабль никто ничего не слышал. Первая седина появилась в темных бабушкиных волосах именно в те месяцы ожидания. Впервые тогда сад услышал звуки плача и был осенен скорбью.

– Здесь просто чудесно гулять, когда все цветет, – сказала Рассказчица. – Как будто ты внутри сна о волшебной стране и идешь по королевскому дворцу. И яблоки очень вкусные, а зимой тут отлично кататься с горки.

С Тропы мы направились в юго-западный угол, к Кафедральному валуну – огромному серому камню высотой с человека. Спереди он был гладкий и прямой, зато на задней его части располагались сработанные природой «ступеньки», и в середине этой «лестницы» был небольшой уступчик, на котором удобно стоять. Валун играл важную роль в забавах наших дядей и тетей, по необходимости служа укрепленным замком, индейским укрытием, троном, церковной кафедрой или концертной площадкой. Свою первую проповедь дядя Эдвард прочел именно на этом сером камне в возрасте восьми лет. Тетя Джулия, чей голос будет потом услаждать тысячи слушателей, пропела свои первые мадригалы тоже здесь.

Рассказчица взобралась на уступчик, уселась на край валуна и посмотрела на нас. Пат, то есть Падди, важно устроился у подножия и принялся элегантно умывать мордочку лапой.

– Так что там насчет историй про сад, – напомнил я.

– Есть две самые главные, – откликнулась Рассказчица. – История о поцелованном поэте и сказание о семейном привидении. Какую из них хотите послушать?

– Расскажи обе, – алчно попросил Феликс, – но давай сначала про призрака.

– Ну не знаю. – На лице Рассказчицы были сомнения. – Такого рода истории лучше рассказывать в сумерках в каком-нибудь темном месте. Тогда у вас дух от страха вышибет.

Мы рассудили, что предпочтительнее, если наш дух не вышибет от страха, и потому проголосовали за семейное привидение.

– Истории о привидениях утром как-то спокойнее слушать, – сказал Феликс.

Рассказчица начала, а мы жадно внимали. Сесили, знающая эту легенду наизусть, слушала с таким же вниманием, как и мы. Потом она объяснила мне, что, как бы часто Рассказчица ни повторяла историю, та всегда казалась такой же свежей и новой, как в первый раз.

– Давным-давно, – начала Рассказчица, и ее голос сразу погрузил нас в недостижимую древность, – когда дедушка Кинг еще не родился на свет, здесь с его родителями жила одна его кузина-сирота. Звали ее Эмили Кинг. Она была совсем маленькая и очень милая. У нее были ласковые карие глаза, которые от скромности никогда ни на кого не смотрели прямо – совсем как у Сесили, – и длинные темные кудри, как у меня. А на одной щеке у нее была крошечная родинка в виде розовой бабочки – вот здесь.

Разумеется, никакого сада тогда еще не существовало. Здесь было просто поле, но в поле росло несколько белых берез – прямо там, где сейчас раскидистое дерево дяди Алека, и Эмили любила сидеть в этой березовой рощице среди папоротников и читать или шить. Был у нее возлюбленный. Звали его Малкольм Уард, и он был красив, словно принц. Она любила его всем сердцем, и он любил ее так же, но они никогда не заговаривали об этом. Они встречались под березами и беседовали о чем угодно, кроме любви. Однажды он сказал ей, что назавтра собирается прийти сюда и задать очень важный вопрос, и ему хотелось бы, чтобы она ждала его в их березняке. Эмили обещала встретиться с ним. Я уверена, что она всю ночь не сомкнула глаз, думая и гадая, что это за важный вопрос, хотя, вообще-то, прекрасно все понимала. Со мной, во всяком случае, было бы именно так. На следующий день она оделась в свое лучшее голубое муслиновое платье, расчесала локоны и с улыбкой отправилась к березам. Она сидела там в ожидании и предавалась приятным мыслям, когда прибежал соседский мальчишка, ничего не знавший о ее любви, и закричал, что Малкольм Уард случайно застрелил себя из ружья. Эмили только возложила руки себе на сердце – вот так – и упала в папоротники, побелевшая и сломленная. Потом она пришла в себя, но никогда с тех пор не плакала и не скорбела открыто. Она переменилась. Совершенно не походила на прошлую себя и была счастлива только тогда, когда, одетая в голубое муслиновое платье, ждала под березами. С каждым днем она становилась бледнее и бледнее, а ее розовая родинка все больше краснела, пока не стала походить на пятно крови на белой щеке. С наступлением зимы Эмили умерла. Но следующей весной, – тут Рассказчица заговорила шепотом, но ее шепот был такой же внятный, как и громкий голос, – пошли слухи, что ее по-прежнему можно встретить под березами. Неизвестно, кто рассказал это первым, но видели ее многие. Дедушка видел ее, когда был маленьким мальчиком. И моя матушка однажды тоже видела ее.

– А ты ее видела? – скептически вопросил Феликс.

– Нет, но однажды увижу, если только не перестану верить в нее, – с уверенностью ответила Рассказчица.

– Я бы не хотела ее увидеть. Я бы испугалась, – сказала Сесили, вздрогнув.

– Тут нечего бояться, – утешительно произнесла Рассказчица. – Это же не какое-то чужое привидение. Это наше семейное привидение, так что оно не причинит нам вреда.

Мы не были так уж в этом уверены. Кто их знает, этих привидений, даже если они семейные. Благодаря Рассказчице эта история стала для нас совершенно реальной, и мы радовались, что услышали ее не вечером. Как после такого возвращаться в дом среди теней и колеблющихся веток сада? Нам и так-то было страшно поднять глаза – вдруг увидим эту одетую в голубое платье Эмили под деревом дяди Алека. Однако увидели мы только быстро шагающую по зеленой лужайке Фелисити с развевающимися золотым облачком волосами.

– Фелисити боится, что пропустила что-нибудь, – заметила Рассказчица. – Ну что, Фелисити, готов у вас завтрак или я успею рассказать мальчикам историю о поцелованном поэте?

– Завтрак готов, но мы не можем сесть за стол, пока папа не разобрался с заболевшей коровой, так что, скорее всего, времени у тебя хватит, – ответила Фелисити.

Мы с Феликсом не могли оторвать от нее глаз. Румяные щечки, блестящие от спешки глаза, ее лицо – будто роза… истинное воплощение юности. Но стоило заговорить Рассказчице – и мы забыли о Фелисити.

– Примерно через десять лет после женитьбы дедушки и бабушки Кинг их навестил один молодой человек – дальний родственник бабушки и Поэт. В то время он стоял на пороге своей славы, а потом сделался очень известным. Как-то он отправился в сад писать стихотворение и задремал, положив голову на скамейку, стоявшую раньше под дедушкиным деревом. В этот момент туда пришла наша двоюродная бабушка Эдит. Конечно, тогда она не была бабушкой, ей было всего восемнадцать лет, и у нее были алые губы, черные-черные волосы и глаза. Говорили, что она та еще проказница. Ее какое-то время не было дома, и, вернувшись, она не сразу узнала о госте. Увидев спящего Поэта, она решила, что это кузен из Шотландии, которого как раз поджидали. Тут она на цыпочках подкралась к нему – вот так, наклонилась – и поцеловала в щеку. Он открыл свои большие голубые глаза и посмотрел прямо в лицо Эдит. Она стала пунцовой, будто роза, поскольку поняла, что совершила ужасную ошибку: это точно не был ее шотландский кузен, ибо она знала из его писем, что глаза у того темные, как у нее самой. Эдит бросилась бежать и спряталась, а потом, когда узнала, что юноша – известный поэт, ей стало еще хуже. Но вскоре он написал одно из самых прекрасных своих стихотворений и отправил его Эдит, и затем его напечатали в одной из книг.

Мы все это видели своими глазами: задремавший гений, озорная девушка, чьи алые губы касаются загорелой щеки легко, словно цветочный лепесток.

– Надо было им пожениться, – сказал Феликс.

– Ну, в книжке тем бы и кончилось, но ведь речь о реальной жизни, – ответила Рассказчица. – Иногда мы разыгрываем эту историю. Мне нравится, когда Поэта играет Питер. А когда Дэн – не нравится, потому что он весь в веснушках и слишком крепко сжимает веки. Но Питера почти невозможно уговорить быть Поэтом, разве что Фелисити выступает в роли Эдит, а вот Дэн легко соглашается.

– Какой он, этот Питер? – спросил я.

– Питер просто замечательный. Его мать живет на Маркдейл-роуд и зарабатывает стиркой. Отец Питера сбежал и бросил их, когда Питеру было всего три года. Он так и не вернулся, и неизвестно, жив он вообще или нет. Ну разве это не милые семейные отношения? Питер работает ради пропитания с шести лет. Дядя Роджер устроил его в школу, а летом платит жалованье. Питер нравится нам всем, кроме Фелисити.

– Я неплохо отношусь к Питеру, когда он помнит свое место, – чинно изрекла Фелисити, – но мама говорит, вы все преувеличиваете его важность. Он всего лишь мальчишка-батрак, у него плохое воспитание и почти никакого образования. Не думаю, что мы с ним ровня, что бы ты ни говорила.

Смешинка пробежала по лицу Рассказчицы – будто игривый ветерок прогнал волны по полю спелой пшеницы.

– Питер настоящий джентльмен и намного интереснее, чем ты когда-нибудь будешь, воспитывай и образовывай тебя хоть сто лет, – сказала она.

– Он едва умеет писать, – спорила Фелисити.

– Вильгельм Завоеватель вообще не умел писать, – возразила Рассказчица.

– Он никогда не ходит в церковь и никогда не молится, – парировала Фелисити.

– А вот и неправда, – запротестовал сам Питер, внезапно появившись в прорехе живой изгороди. – Иногда я молюсь.

Этот Питер оказался сухопарым складным парнем с веселыми черными глазами и густыми черными кудрями. Несмотря на весеннюю прохладу, он был босой. Костюм его состоял из линялой клетчатой рубашки и потрепанных вельветовых бриджей, но он носил свои лохмотья с неосознаваемым им самим ощущением, будто это изящное пурпурное одеяние, и от того казалось, что одет он куда лучше, чем на самом деле.

– Ты молишься очень редко, – настаивала Фелисити.

– Бог скорее захочет выслушать меня, ежели я не стану надоедать ему постоянно, – ответил Питер.

Для Фелисити это явно приравнивалось к ереси, а вот Рассказчица, судя по ее виду, считала, что тут имеется здравое зерно.

– В любом случае ты никогда не ходишь в церковь, – продолжала Фелисити, твердо намеренная не проиграть этот спор.

– Я не хожу в церковь, потому как не решил, кем заделаться – методистом или пресвитерианином[3]. Тетя Джейн была методистка. Моя мать, по совести говоря, ни то ни се, а я намерен быть хоть кем-то. Это вроде как более прилично, ежели ты методист, пресвитерианин или еще кто-нибудь, лишь бы не никто. Как определюсь, куда податься, так и буду ходить в церковь не хуже вас.

– Это не то же самое, как уже родиться кем-то, – заносчиво заявила Фелисити.

– А я думаю, что куда как лучше выбрать свою веру, чем просто принять ту, что уже есть у твоей родни, – не сдавался Питер.

– Ну ладно, не ссорьтесь, – вмешалась Сесили. – Фелисити, оставь Питера в покое. Питер, это Беверли Кинг, а это Феликс Кинг. Мы все подружимся, и у нас будет чудесное лето. Только подумайте, как теперь можно играть! Но если начнутся дрязги, все будет испорчено. Питер, ты чем сегодня занят?

– Бороню лесное поле и перекапываю грядки вашей тете Оливии.

– Мы с тетей Оливией посадили вчера душистый горошек, – вставила Рассказчица, – и у меня теперь есть своя маленькая грядка. В этом году я не стану выкапывать семена, чтобы посмотреть, пустили ли они ростки. Это вредно. Попробую развивать терпение, и не важно, сколько времени потребуется, чтобы им прорасти.

– Я сегодня помогаю маме с посадками в огороде, – сказала Фелисити.

– А мне никогда не нравился огород, – отозвалась Рассказчица. – Разве что если я голодная. Вот тогда я не прочь пойти посмотреть на симпатичные ровные ряды лука и свеклы. Зато я люблю цветники. Если бы я могла жить в саду, то всегда была бы хорошей.

– Адам и Ева все время жили в саду, – заметила Фелисити, – и у них совершенно не получилось быть всегда хорошими.

– Возможно, если бы они жили не в саду, то не смогли бы оставаться хорошими так же долго, – предположила Рассказчица.

Тут нас позвали завтракать. Питер и Рассказчица выскользнули через дыру в живой изгороди, за ними последовал Падди, а мы все отправились через сад к дому.

– Ну, что вы думаете о Рассказчице? – спросила Фелисити.

– Она просто замечательная, – с воодушевлением ответил Феликс. – Никогда не слышал, чтобы так рассказывали истории.

– Но готовить она не умеет, – заявила Фелисити, – и цвет лица у нее не очень. К тому же она говорит, что хочет стать актрисой, когда вырастет. Ужас, правда?

Мы не поняли почему.

– Да потому, что актрисы всегда плохие люди, – объяснила шокированная Фелисити. – Но смею предположить, Рассказчица все-таки пойдет в актрисы, как только сможет. Ее отец будет стоять за нее. Он, знаете ли, художник.

Фелисити явно полагала, что всякие там художники, актрисы и прочие отщепенцы – одного поля ягоды.

– Тетя Оливия говорит, что Рассказчица обворожительная девочка, – сказала Сесили.

Вот он, тот самый эпитет! Мы с Феликсом сразу поняли, что это идеальное попадание в яблочко. Да, Рассказчица обворожительна, тут и обсуждать нечего.

Дэн спустился только к середине завтрака, и тетя Джанет так отчитала его, что мы быстро намотали на ус: лучше нам, по едкому местному выражению, «не попадаться на ее острый язык». Так или иначе, нас очень радовала перспектива провести здесь лето: смотреть на Фелисити, слушать дивные истории Рассказчицы, служить предметом восхищения Сесили, играть с Дэном и Питером. Чего еще желать здравомыслящим людям?

Прожив две недели в Карлайле, мы совершенно освоились, и нам была предоставлена свобода, как и всей здешней мелюзге. Мы крепко сдружились с Питером и Дэном, Фелисити и Сесили, Рассказчицей и бледной сероглазой Сарой Рэй. Разумеется, оставалась учеба в школе, и помимо нее у каждого из нас были свои домашние обязанности, за добросовестное исполнение которых мы несли полную ответственность. Тем не менее на игры оставалась куча времени. Даже у Питера высвободилось много часов, когда закончилась посевная.

В целом мы прекрасно ладили друг с другом, несмотря на мелкие различия во мнениях. А что до взрослых обитателей нашего маленького мира, то и они вполне нас устраивали.

Тетю Оливию мы обожали за красоту, веселость и добродушие, а кроме того, она довела до совершенства редкое искусство предоставлять детей самим себе. Если мы оставались приемлемо чистыми, не ссорились и не употребляли бранных слов, тетя Оливия нас не трогала. Тетя Джанет, напротив, давала нам столько добрых советов и так часто говорила нам делать то и не делать се, что мы не запоминали и половины ее наставлений и даже не пытались им следовать.

Дядя Роджер оказался, как нас и предупреждали, довольно благодушным человеком и любителем поддразнить. Он нам нравился, хоть порой и накатывало неприятное чувство, что смысл его замечаний не ограничивается банальным значением сказанных слов. Иногда нам чудилось, будто дядя Роджер попросту насмехается над нами, и суровая серьезность юности протестовала против подобного обращения.

Самые теплые чувства испытывали мы к дяде Алеку. Нас не покидало ощущение, что в нем мы всегда найдем друга и защитника, – не важно, что мы натворили и чего не выполнили. Его слова никогда не приходилось выворачивать наизнанку, чтобы понять их смысл.

Социальная жизнь молодежи Карлайла крутилась вокруг обычной и воскресной школ. Мы особенно прикипели к воскресной школе, ибо нам здорово повезло с учительницей: уроки у нее получались настолько интересными, что мы больше не рассматривали походы туда как докучливую еженедельную повинность, а наоборот – ждали занятий с нетерпением, предвкушая удовольствие, и старались придерживаться благих советов нашей наставницы (по крайней мере, по понедельникам и вторникам – боюсь, что с течением недели воспоминания о заповедях как-то тускнели).

К тому же учительница глубоко увлекалась миссионерством, и однажды разговор на эту тему вдохновил Рассказчицу самостоятельно проделать домашнюю миссионерскую работу. Ей пришла в голову единственная возможная в наших условиях миссия – убедить Питера ходить в церковь.

Фелисити не одобрила ее затею и прямо заявила об этом.

– Он понятия не имеет, как вести себя в церкви, поскольку ни разу в жизни не ступал за церковный порог, – предостерегла она Рассказчицу. – Он наверняка сделает что-нибудь ужасное, и тебе будет стыдно, и ты пожалеешь, что вообще позвала его, и мы все осрамимся. Вносить свою маленькую лепту на благо язычников, чтобы к ним поехали миссионеры, – это правильно. Язычники далеко, и нам лично не надо иметь с ними дело. Но сидеть на церковной скамье рядом с батраком я не желаю.

Однако Рассказчица продолжала бесстрашно уговаривать неподатливого Питера. Задача была не из простых. Питер не принадлежал к числу тех, для кого ходить в церковь – самое естественное дело; к тому же, утверждал он, ему все еще не удалось решить, куда податься – в пресвитериане или в методисты.

– Между ними нет ни малейшей разницы, – убеждала его Рассказчица. – И те и другие окажутся в раю.

– Но для одних это, наверное, проще или надежнее, иначе все были бы чем-то одним, – возражал Питер. – Я хочу найти самый простой способ попасть в рай. И у меня тяга к методистам, моя тетя Джейн была из методистов.

– А теперь что, нет? – дерзко спросила Фелисити.

– Ну откуда ж мне знать. Она померла, – с укором ответил Питер. – Когда люди помирают, они разве остаются такими же, как были?

– Нет, конечно. Они становятся ангелами – не методистами или кем-то там еще, а просто ангелами. В смысле, если попадают в рай.

– Ну а ежели в другое место?

Тут теология Фелисити дала сбой. Она повернулась к Питеру спиной и с надменным видом удалилась.

Рассказчица вернулась к главному предмету спора:

– У нас такой прекрасный пастор, Питер. Он как с картинки, которую прислал мне отец, – с той, где нарисован святой Иоанн. Только пастор старый, и у него седые волосы. Я уверена, что он тебе понравится. И даже если ты станешь методистом, нет никакого вреда в том, чтобы походить в пресвитерианскую церковь. До ближайшей методистской церкви в Маркдейле шесть миль, и прямо сейчас как тебе туда ходить? Ходи в пресвитерианскую, пока не вырастешь и не заведешь себе лошадь.

– А что, ежели мне так понравится быть пресвитерианином, что я не смогу поменяться, даже если захочу? – спорил Питер.

В общем, Рассказчице приходилось трудно, но она не сдавалась, и в один прекрасный день пришла к нам и объявила, что Питер согласился.

– Завтра он пойдет с нами в церковь, – с триумфом произнесла она.

Мы сидели на гладких круглых булыжниках в небольшом березняке на холме дяди Роджера, служившем пастбищем. По углам старинного серого забора у нас за спиной густо росли фиалки и одуванчики. Внизу расстилалась долина Карлайла с окруженными садами усадьбами и плодородными лугами. Дальний ее конец терялся в легкой весенней дымке. Ветер гнал по полям волны сладчайшего аромата – смеси папоротника-орляка и бальзамина.

Мы уплетали конвертики с вареньем, которые испекла для нас Фелисити. Эти ее конвертики были чистым совершенством. Я смотрел на нее и размышлял: почему все же этого мало – того, что она такая красивая и вдобавок умеет печь такие конвертики? Ах, если бы только она была чуточку поинтереснее! Фелисити не досталось ни крошки того очарования и той притягательности, которые присутствовали в любом движении Рассказчицы и проявлялись в самом несущественном из ее слов и самом мимолетном из ее взглядов. Увы, так не бывает, чтобы все прекрасные дары доставались кому-то одному! К примеру, на загорелых худых запястьях Рассказчицы не было чудных складочек.

Конвертиками наслаждались все, кроме Сары Рэй. Она их ела, осознавая, что ей не следовало бы. Ее мать не одобряла ни перекусы между нормальными приемами пищи, ни тем более конвертики с вареньем. Однажды, застав Сару Рэй в состоянии напряженного раздумья, я спросил ее, о чем именно она раздумывает.

– Пытаюсь найти хоть что-то, не запрещенное ма, – ответила она тогда со вздохом.

Мы все… ну, кроме Фелисити… обрадовались новости про Питера и церковь. Фелисити же переполняли мрачные предчувствия и опасения.

– Ты удивляешь меня, Фелисити Кинг, – строго сказала Сесили. – Тебе следовало бы радоваться, что бедный мальчик наконец-то встал на путь истинный.

– На его лучших штанах – огромная заплата, – возразила Фелисити.

– Заплата лучше, чем дыра, – рассудила Рассказчица, изящно надкусывая свой конвертик. – Бог не заметит заплаты.

– Ага, зато жители Карлайла заметят, – огрызнулась Фелисити таким тоном, который подразумевал, что мнение жителей Карлайла в этом вопросе куда более важное. – И потом, мне кажется, у Питера даже чулок приличных не найдется. Как вы будете себя чувствовать, если он явится в церковь с голыми ногами, просвечивающими через дыры, а, мисс Рассказчица?

– Я ничуть не боюсь этого, – твердо заявила Рассказчица. – Питер знает, что так нельзя.

– Что ж, надеюсь, он хотя бы отмоет грязь за ушами, – смиренно произнесла Фелисити.

– Как сегодня Пат? – спросила Сесили, чтобы сменить тему.

– Пату ни капли не лучше, он хандрит на кухне, – обеспокоенно ответила Рассказчица. – Я ходила в амбар и приметила там мышь. У меня в руках была палка, так что я размахнулась – вот так! – и убила мышку одним махом. Потом я принесла ее Падди. Поверите ли, он даже не взглянул. Я очень тревожусь. Дядя Роджер говорит, ему нужна доза слабительного. Вот только вопрос, как заставить его принять эту дозу. Я замешала порошок в молоке и попробовала влить его Падди в горло, а Питер его держал. Только гляньте, как он меня исцарапал! А молоко пролилось везде – но только не в Патову глотку.

– Как же это будет ужасно, если с Патом что-то случится, – прошептала Сесили.

– Ну, можно будет устроить отличные похороны, – сказал Дэн.

Мы посмотрели на него с таким ужасом, что он поспешно извинился.

– Мне было бы жутко жаль, если бы Пат умер. Но если бы он все-таки умер, мы бы устроили для него похороны по всем правилам, – объяснился он. – Падди все-таки как член семьи.

Рассказчица доела свой конвертик и растянулась на траве, глядя в небо. Она всегда разгуливала простоволосой, и сейчас только алая лента обхватывала ее голову. Ленту она оплела недавно собранными одуванчиками, и было похоже, будто на ее темных кудрях красуется корона из сверкающих золотых звезд.

– Посмотрите на вон то длинное тонкое кружевное облако, – сказала она. – Что оно вам напоминает, а, девочки?

– Свадебную фату, – ответила Сесили.

– Это фата и есть – Свадебная фата гордой принцессы. Я знаю историю о ней, прочитала в одной книге…

Жила-была, – глаза Рассказчицы подернулись мечтательной дымкой, а ее голос поплыл в летнем воздухе, как сорванные ветром розовые лепестки, – одна принцесса, самая красивая на белом свете, и короли из всех земель ухаживали за ней и предлагали руку и сердце. Но принцесса была столь же горда, сколь и прекрасна. Она презрительно высмеивала всех своих кавалеров. А когда ее отец настоял на том, чтобы она все-таки выбрала кого-нибудь одного, она приняла надменную позу – вот так… – Тут Рассказчица вскочила на ноги, и на мгновение перед нами предстала гордая принцесса во всем своем высокомерном великолепии. – …и сказала: «Я не выйду замуж, пока ко мне не посватается тот король, который сможет победить всех остальных королей. Тогда я стану женой короля всего мира, и никакая другая дама не сможет занять более высокое положение».

Тут все короли принялись воевать друг с другом, чтобы доказать свою способность победить остальных, и много приключилось горя и кровопролития. Но гордая принцесса только смеялась, пела и вместе со своими фрейлинами плела восхитительную кружевную фату, которую намеревалась надеть, когда за ней явится король всех королей. Фата была прелестнейшая, но фрейлины шептались, что каждый стежок в ней – это один погибший мужчина и одно разбитое женское сердце.

Стоило какому-нибудь королю решить, что он всех победил, как приходил другой и побеждал его, и это продолжалось так долго, что все уже стали думать, будто у гордой принцессы никогда не будет мужа. Но ее гордость была очень велика и нисколько не поколебалась, хотя все, кроме королей-женихов, ненавидели ее за причиненные ею страдания. И вот однажды у дворцовых ворот заиграл рог: там на белом коне восседал всадник в полном доспехе. Он сказал, что пришел свататься к принцессе, и все засмеялись, ибо у него не имелось ни свиты, ни богатых одежд, ни золотой короны.

«Но я тот король, который победил всех остальных королей», – сказал рыцарь.

«Ты должен доказать это, прежде чем я выйду за тебя замуж», – ответила гордая принцесса. Однако при этом она задрожала и побледнела, ибо что-то в его голосе испугало ее. А когда он рассмеялся, то смех его оказался еще более устрашающим.

«Я запросто докажу это, прекрасная принцесса, – сказал незнакомец, – но за доказательствами тебе придется последовать за мной в мое королевство. Поженимся сейчас, а затем поскачем прямо в мои земли – и ты, и твой отец, и все твои придворные. Если ты не удостоверишься, что я тот король, который победил всех других королей, ты вернешь мне обручальное кольцо и возвратишься домой, свободная от меня на веки вечные».

Странное это было сватовство, и близкие принцессы умоляли ее отказать. Но гордыня нашептывала красавице на ушко, что было бы чудесно стать королевой всего мира, и она дала свое согласие. Служанки облачили ее в свадебный наряд и укрыли кружевной фатой, на изготовление которой ушло столько лет. Затем их обвенчали, но жених так и не поднял забрало своего шлема, и никто не увидел его лица. Гордая принцесса держалась еще более надменно, чем всегда, однако лицо у нее было белее фаты. В отличие от обычных свадеб, на этой никто не смеялся и не веселился, и все смотрели друг на друга со страхом в глазах.

После венчания рыцарь усадил новобрачную перед собой на белого коня, а вслед за молодыми поехали верхами король-отец и придворные. Они все скакали и скакали. Небеса потемнели, сильный ветер дул и завывал, и сгустились вечерние тени. Уже в сумерках прибыли они в темную долину, заполненную усыпальницами и могилами.

«Зачем ты привез меня сюда?» – сердито выпалила принцесса.

«Это мое королевство, – ответил ее муж. – Здесь лежат все побежденные мной короли. Взгляни на меня, прекрасная принцесса. Я Смерть!»

Он поднял забрало, и все увидели его ужасный лик. Принцесса в испуге вскрикнула.

«Приди в мои объятия, моя нареченная, – воскликнул он. – Я честно заслужил твою руку. Я тот король, что победил всех других королей!»

Он прижал потерявшую сознание принцессу к своей груди и, пришпорив коня, направил его в сторону гробниц. Над долиной вдруг разразилась буря с дождем, и обе фигуры пропали из виду. В глубокой печали отправились назад старый король и его двор, и никогда, никогда больше не являлась гордая принцесса человеческому взгляду. Но когда по небу плывут такие белые длинные облака, простой люд из той земли, где все это случилось, говорит: «Гляди-ка, вон Свадебная фата гордой принцессы».

Рассказчица умолкла, но таинственные чары легенды не рассеивались еще некоторое время. Мы вместе совершали странствие в страну смерти и холодели от ужаса, сковавшего сердце несчастной принцессы. В конце концов Дэн разрушил колдовство.

– Вот видишь, Фелисити, не стоит слишком уж задаваться, – заметил он, ткнув ее локтем. – Так что помалкивай лучше про Питеровы заплаты.

На следующий день занятий в воскресной школе не было, так как директор и преподаватели захотели принять причастие в Маркдейле. В Карлайле предполагалась вечерняя служба, поэтому на закате мы стояли у дверей дяди Алека и поджидали Питера и Рассказчицу.

Никто из взрослых в церковь не собирался. Тетя Оливия мучилась жуткой головной болью, и дядя Роджер остался с ней дома. Тетя Джанет и дядя Алек уехали утром в Маркдейл на службу и пока не вернулись.

Фелисити и Сесили впервые надели свои новые муслиновые платья и, вне сомнения, глубоко проживали этот момент. Фелисити с ее бело-розовым личиком, затененным соломенной шляпой с нависающими полями и венком из незабудок, была, как всегда, прекрасна. А вот на голове у Сесили, всю ночь терзавшей свои волосы бумажными папильотками, красовалась буйная копна кудряшек, что сразу рушило выражение ее милого монашеского лица. Сесили давно дулась на судьбу за то, что ей не досталось природной кучерявости, как двум другим девочкам, и потому хотя бы по воскресеньям исполняла свое заветное желание и весьма радовалась полученному результату. Невозможно было убедить ее, что шелковое ровное сияние распущенных будничных локонов шло ей намного больше.

Наконец появились Питер и Рассказчица, и все мы вздохнули с большим или меньшим облегчением, увидев, что Питер выглядит довольно прилично, несмотря на ту самую заплату на брюках. Румяное лицо, тщательно причесанные черные кудри, аккуратно завязанный галстук. Однако наиболее придирчивой проверке подверглись его ноги. На первый взгляд дела обстояли неплохо, но при более пристальном рассмотрении выявлялось кое-что из ряда вон выходящее.

– Питер, что это с твоими чулками? – в лоб спросил Дэн.

– О, у меня не нашлось ни одной пары без дырок, – объяснил Питер, – потому что у мамы на неделе не было времени их заштопать. Так что я надел две пары. Дырки там в разных местах и заметны, только если сильно приглядываться.

– У тебя есть цент для пожертвований? – требовательно вопросила Фелисити.

– Только американский. Подойдет же, да?

Фелисити рьяно замотала головой:

– О нет-нет. Может, американский цент и годится, чтобы заплатить в лавке или оставить его разносчику яиц, но он ни за что не подойдет для церкви.

– Ну тогда, значит, я ничего не пожертвую, – сказал Питер. – Другого цента у меня нет. Я получаю их пятьдесят в неделю и вчера все отдал маме.

Но Питеру обязательно следовало прийти с центом. Фелисити скорее сама дала бы ему монетку (а она, вообще-то, не раскидывалась своими сбережениями), чем позволила бы явиться без денег. К счастью, Дэн одолжил товарищу свой цент, на понятных для обоих основаниях, что Питер вернет долг на следующей неделе.

В этот момент к ним подошел дядя Роджер и, приметив Питера, сказал:

– Неужели и Саул во пророках?[4] Что это сподвигло тебя податься в прихожане, Питер? Оливия как ни уговаривала, все без толку. Полагаю, старая как мир история: «Героев, чей могучий дух высок, нередко губит женский волосок»[5].

И дядя Роджер вопросительно воззрился на Фелисити. Мы понятия не имели, откуда процитированные строчки, но догадались: он считает, что Питер идет на службу из-за Фелисити. Фелисити тряхнула головой.

– Я не виновата, что он идет в церковь, – огрызнулась она. – Это все Рассказчица.

Дядя Роджер уселся на ступеньку и предался одному из тех безмолвных внутренних приступов смеха, которые так нас нервировали. Прикрыв глаза, он мотал своей большой белокурой головой и бормотал:

– Не виновата! О Фелисити, Фелисити, поостерегись, не то сведешь своего дорогого дядю в могилу.

Обиженная Фелисити зашагала прочь, и мы последовали за ней, а у подножия холма к нам присоединилась Сара Рэй.

Церковь Карлайла – старомодная, с квадратной, заросшей плющом башенкой – стояла в тени высоких вязов. Со всех сторон ее окружало кладбище, и многие могилы располагались непосредственно под окнами. Мы всегда шли к входу тропой из угла погоста, мимо участка Кингов, где в зеленом уединении мерцающего света и тени почивали четыре поколения нашей родни.

Тут была плоская могильная плита прадедушки Кинга, сделанная из островного песчаника и настолько заросшая плющом, что с трудом читалась пространная надпись, которая вкратце излагала историю жизни дедушки и заканчивалась восемью стихотворными строками, сочиненными лично его вдовой. Подозреваю, стихосложение не было прабабушкиной сильной стороной. Когда в наше первое здешнее воскресенье Феликс прочитал эти строфы вслух, он с сомнением высказался в том духе, что хоть это и выглядит как поэзия, но не звучит как поэзия.

Мирно почивала тут Эмили, чья верная душа предположительно бродила призраком по саду. Эдит, поцеловавшая Поэта, не легла рядом с семьей. Она умерла в далекой чужой стране, и неподалеку от ее могилы рокочет незнакомое море.

Белые мраморные таблички, украшенные изображением плакучей ивы, отмечали места упокоения дедушки и бабушки Кинг, а между захоронениями тети Фелисити и дяди Феликса стояла одна-единственная плита красного шотландского гранита. Рассказчица задержалась, чтобы положить на могилу матери букетик диких дымчато-синих фиалок, источающих слабый сладковатый аромат. Затем она вслух прочла надпись на камне:

– «Столь любимы и чтимы при жизни, и в смерти не разлучились»[6].

Ее интонация выразила всю проникновенную бессмертную красоту и возвышенность этого дивного древнего плача. Девочки утирали слезы, да и мы, мальчики, поддались бы порыву и всплакнули, если бы нас никто не видел. Найдется ли эпитафия лучше, чем та, где говорится, что человек был любим и чтим при жизни? Слушая, как Рассказчица произносит эти слова, я дал себе тайное обещание, что постараюсь заслужить такую же надгробную надпись.

– Жалко, у меня нет такого семейного участка, – печально произнес Питер. – У меня вообще нет ничего из того, что есть у вас всех. Крейгов просто хоронили там, где они помирали.

– Я бы хотел лежать здесь, когда умру, – заявил Феликс. – Но, надеюсь, до этого еще далеко, – добавил он более оживленным тоном, когда мы направились к воротам церкви.

Внутри церковь была такой же старомодной, как и снаружи. Там стояли квадратные огороженные скамьи с дверцами – «коробки», а кафедра имела форму винного кубка, и священнику приходилось подниматься туда по узкой крутой лесенке. «Коробка» дяди Алека находилась впереди, довольно близко к пасторской кафедре.

Появление Питера не привлекло такого внимания, на которое мы в глубине души рассчитывали. Если уж начистоту, его вообще никто не заметил. Лампы еще не зажгли, и внутри царили мягкий сумеречный свет и приглушенный шепот. За окнами виднелось фиолетовое, золотое и серебристо-зеленоватое небо, слегка украшенное розовым облачком, зависшим над вязами.

– Ничего себе, как тут жутко красиво и благостно, – с трепетом прошептал Питер. – Я и не знал, что в церкви так. Очень красиво!

Фелисити посмотрела на него и нахмурилась, а Рассказчица ткнула его обутой в туфельку ногой, напоминая, что в храме нельзя разговаривать. Питер застыл и так, полный внимания, просидел всю службу. Никто бы не смог вести себя более примерно. Но когда закончилась проповедь и настало время сбора пожертвований, он произвел ту самую сенсацию, без которой обошлось его вхождение во храм.

Элдер Фрюэн, высокий бледный мужчина с длинными светлыми бакенбардами, подошел к дверце нашей «коробки» с блюдом для монет. Мы хорошо знали Элдера Фрюэна и относились к нему с симпатией: он приходился кузеном тете Джанет и часто навещал ее. Контраст между его веселым нравом по будням и возвышенным торжественным поведением по воскресеньям всегда ужасно смешил нас. Поразил он и Питера, ибо, бросив свой цент на блюдо, Питер расхохотался!

Все уставились на нашу «коробку». Я до сих пор не разгадал, как это Фелисити удалось не умереть тогда на месте от позора. Рассказчица побелела, Сесили покраснела. На незадачливого бедолагу Питера было жалко смотреть, он просто сгорал со стыда. Весь остаток службы он ни разу не поднял головы, а потом шел за нами по проходу от алтаря и через кладбище, словно побитый пес. Никто из нас не произнес ни слова, пока мы не достигли дороги, залитой белым лунным светом майской ночи. Тут Фелисити нарушила напряженное молчание, обратившись к Рассказчице:

– А я говорила!

Рассказчица не ответила. Питер робко приблизился к ней.

– Мне ужасно стыдно, – виновато произнес он. – Я же не хотел смеяться. Смех сам вырвался, и я не успел его удержать. Так вышло, что…

– Никогда больше не смей заговаривать со мной, – процедила Рассказчица голосом, полным холодной ярости. – Иди и становись методистом, или магометанином, или чем угодно! Мне плевать! Ты опорочил меня!

Она быстро зашагала вперед вместе с Сарой Рэй, а Питер с перепуганным выражением лица снова поравнялся с нами.

– Чего я с ней сделал? – шепотом спросил он. – Чего это умное слово значит?

– А, да не бери в голову, – сердито ответил я, чувствуя, что, вообще-то, Питер действительно нас опозорил. – Она просто злится, и это неудивительно. С чего вдруг ты повел себя как псих?

– Да я вовсе не хотел. Меня и до этого дважды одолевал смех, но я не засмеялся. Это все из-за историй Рассказчицы, и поэтому, мне кажется, несправедливо, что она на меня так злится. Не надо было рассказывать всякое про людей, если она не хотела, чтобы я при виде их расхохотался. Я смотрел на Сэмюэла Уарда и вспоминал, как однажды на вечернем собрании он встал и помолился, чтобы его направляли в вознижении и увышении. Я помнил, как Рассказчица его изображала, вот мне и сделалось смешно. А потом я посмотрел на кафедру и подумал о той истории про шотландского пастора, такого толстого, что он не мог протиснуться в дверцу этой кафедры и ему пришлось перелезать через бортик, держась двумя руками, а потом он еще и прошептал другому священнику, да так громко, что все услышали: «Эта кафедральная дверца годится только для феееечек». И мне снова стало смешно. А затем появился мистер Фрюэн, и мне на ум пришла история про его бакенбарды – про то, как после смерти первой жены от инфукции легких он посватался к Селии Уард, а Селия сказала, что выйдет за него, только если он сбреет свои бакенбарды. А он не стал – чисто из упрямства. И как-то раз, когда он жег садовый мусор, одна бакенбарда загорелась и сгорела, и тогда все думали, что теперь-то он точно сбреет вторую. А он не стал и так и ходил с одной, пока не отросла вторая. Тогда Селия сдалась и согласилась – увидела, что нет никакой надежды, что сдастся он. И вот я вспомнил эту историю и представил, как он весь такой серьезный собирает центы с одной бакенбардой. Смех просто сам высмеялся, я ничего не мог поделать.

Тут уж расхохотались мы все – к ужасу миссис Абрахам Уард, проезжавшей мимо. Назавтра она приехала к нам и нажаловалась на наше «скандальное поведение» по пути из церкви. Мы и сами стыдились, поскольку знали, что по воскресеньям людям полагается вести себя чинно и пристойно. Но, как выразился Питер, смех просто сам высмеялся.

Смеялась даже Фелисити. Она даже вполовину не так сильно рассердилась на Питера, как ожидалось. Более того, позволила ему нести свою Библию и шла с ним рядом, и они весьма доверительно беседовали. Вероятно, ей оказалось проще простить Питера, поскольку он оправдал все ее дурные предчувствия и тем самым обеспечил ей решительное превосходство над Рассказчицей.

– Я хочу и дальше ходить в церковь, – сообщил ей Питер. – Мне понравилось. Проповеди интереснее, чем я думал, и поют хорошо. Жалко только, что мне никак не решить, податься в пресвитериане или в методисты. Может, пастора спросить?

– О нет-нет, не надо, – встревоженно предостерегла его Фелисити. – Нельзя докучать пасторам такими вопросами.

– Почему? Разве пасторы существуют не затем, чтобы рассказывать людям, как попасть в рай?

– Ой, ну знаешь, взрослые могут, конечно, спрашивать про такое. Но в случае маленьких мальчиков это непочтительно – особенно в случае мальчиков-батраков.

– Не возьму в толк, отчего же это. Ну да ладно, видать, спрашивать все одно бесполезно: ежели пастор пресвитерианин, он и мне велит тоже быть пресвитерианином, а ежели методист – то методистом. Слушай, Фелисити, а в чем вообще разница-то между ними?

– Я… не знаю, – неохотно призналась Фелисити. – Думаю, дети просто не понимают такие вещи. Разница, конечно, есть, и большая, но неизвестно, в чем она. Как бы то ни было, я из пресвитериан, и очень довольна, что это так.

Некоторое время мы шли в молчании, погруженные в свои юношеские размышления. Сейчас мысли крутились вокруг внезапного и обескураживающего вопроса Питера. Питер вдруг спросил:

– Как выглядит Бог?

Оказалось, что никто из нас понятия не имеет.

– Наверное, Рассказчица знает, – предположила Сесили.

– А я бы хотел узнать, – серьезно сказал Питер. – Вот если бы можно было увидеть картинку с Ним, тогда бы Он стал куда как реальнее.

– Я и сама часто раздумывала, какой Он на вид, – вдруг доверительно сообщила Фелисити. Оказалось, что даже в Фелисити таятся неизведанные глубины мысли.

– Я видел картинки с Иисусом, – задумчиво сказал Феликс. – Он выглядит как обычный человек, только лучше и добрее. Но если подумать, то картинок с самим Богом я тоже никогда не видел.

– Ну, ежели такой картинки нет в Торонто, то, видать, нигде нет, – разочарованно заключил Питер. – Я однажды видел картинку с дьяволом, – добавил он. – В книге моей тети Джейн. Ей подарили эту книгу за успехи в школе. Тетя Джейн была умная.

– Вряд ли это была очень хорошая книга, если в ней такие картинки, – заявила Фелисити.

– Еще какая хорошая. У тети Джейн не могло быть плохой книги, – насупился Питер.

Он отказался обсуждать эту тему дальше, к некоторому нашему разочарованию. Ибо мы никогда не видели картинки с упомянутым персонажем и испытывали весьма сильное любопытство.

– Потом, когда у Питера настроение будет получше, спросим его, что там, – шепнул Феликс.

Сара Рэй свернула к своему дому, а я пробежал вперед, чтобы нагнать Рассказчицу, и мы вместе начали подниматься на холм. Она уже обрела свою привычную невозмутимость, но Питера не поминала. Едва мы ступили на ведущую к дому широкую тропу и прошли под большой ивой дедушки Кинга, как на нас обрушилась волна садовых ароматов. Взору предстали длинные ряды деревьев – белоснежное ликование в лунном свете. Казалось, ночной сад неуловимо отличается от знакомого нам дневного сада. По молодости лет трудно было разобраться в этом смутном ощущении, но позднее мы осознали, что сад благоухал не только яблоневым цветом, но еще любовью, верой, радостью, чистым счастьем и чистой печалью всех тех, кто создал его и кто когда-либо ходил по нему.

– При луне сад выглядит совершенно иным, – мечтательно произнесла Рассказчица. – Красиво, но по-другому. Когда я была совсем маленькая, я верила, что в лунные ночи здесь пляшут феи. Я бы и сейчас хотела в это верить, да не могу.

– Почему?

– Трудно верить во что-то, если ты знаешь, что это неправда. Дядя Эдвард сказал мне, что фей не существует. Мне было всего семь. Он священник, так что, конечно, он сказал правду. Это был его долг, и я его не виню, но с тех пор я отношусь к дяде Эдварду не так, как раньше.

Ах, разве можем мы относиться так, как раньше, к людям, разбившим наши иллюзии? Смогу ли я когда-нибудь простить жестокое существо, впервые сообщившее мне, что нет никакого Санта-Клауса? То был мальчик тремя годами старше меня. Я легко допускаю, что сейчас он, вероятно, вполне полезный и уважаемый член общества, любимый своей родней. Но мне-то известно, каким он навсегда останется в моей памяти!

У дверей дома дяди Алека мы поджидали остальных. Пристыженный Питер постарался не попасться нам на глаза и уйти, держась в тени, однако скорый и горький гнев Рассказчицы уже утих.

– Подожди меня, Питер, – позвала она.

Потом подошла к нему и протянула руку.

– Я прощаю тебя, – благосклонно объявила она.

Мы с Феликсом, не сговариваясь, решили, что на самом деле стоило бы даже обидеть эту девочку, просто чтобы услышать слова прощения, сказанные таким восхитительным голосом. Питер пылко пожал ей руку.

– Вот что я тебе скажу, Рассказчица. Мне очень стыдно, что я засмеялся в церкви, но ты не бойся, я больше не буду. Нет, сэр! Я буду каждое воскресенье ходить на службу и в воскресную школу и стану молиться каждый вечер. Хочу быть таким, как вы. А еще слушай! Я вспомнил, как тетя Джейн давала лекарства кошкам. Надо замешать порошок в сало, а сало размазать по лапкам и бокам, и тогда кошка сама все слижет, потому как кошки не выносят грязи. Если завтра Падди не полегчает, мы это провернем.

Держась за руки, как это умеют дети, они отправились дальше по еловой аллее, расчерченной полосами лунного света. Мир царил на этой свежей цветущей земле, и мир царил в наших маленьких сердцах.

На следующий день Падди был вымазан целебным салом; мы все поучаствовали в этом ритуале, но Рассказчица служила главной жрицей. Затем из соображений сохранности подушек и одеял кота заточили в амбаре и держали там, пока он не вылизался дочиста. Эта лечебная процедура проводилась ежедневно в течение недели, и Пат обрел прежнее здоровье и хорошее расположение духа, так что мы смогли заняться решением следующей увлекательной задачи – сбором средств для школьной библиотеки.

Наш учитель, полагавший, что школе очень и очень не помешало бы обзавестись библиотекой, предложил всем ученикам в течение июня собрать сколько получится денег: можно заработать честным трудом, а можно скопить какую-то сумму, прося о помощи друзей.

Затея вылилась в отчаянное соперничество среди школьников: кто принесет самую крупную сумму? А уж внутри нашего тесного домашнего круга конкуренция приобрела особенно острый характер.

Для начала родственники пожертвовали нам по четвертаку[7] с носа, однако же в дальнейшем приходилось рассчитывать только на себя. Питер столкнулся с трудностями сразу, ведь у его семьи не было вовсе никаких друзей.

– Была бы жива тетя Джейн, она бы точно дала мне сколько-нибудь, – сокрушался он. – И отец, если бы не сбежал, тоже, наверно, дал бы. Но я все равно сделаю, что смогу. Ваша тетя Оливия говорит, что я могу собирать яйца и с каждой дюжины оставлять себе одно на продажу.

Фелисити заключила такую же сделку с матерью. Рассказчице и Сесили обещали платить по десять центов в неделю за мытье посуды. Феликс и Дэн подписались полоть грядки. Я ловил речную форель в западной долине и продавал по центу за штуку.

Не повезло одной только Саре Рэй. Ей не выпало решительно никаких возможностей. В Карлайле родней ей приходилась только мать, но она не одобрила проект школьной библиотеки, поэтому не пожертвовала ни цента и даже не позволила Саре зарабатывать. Сара испытывала неописуемый стыд. Она ощущала себя изгоем и чужаком в нашей маленькой занятой компании, где каждый со скупердяйским удовольствием ежедневно подсчитывал свои потихоньку увеличивающиеся горки мелких монеток.

– Я буду просто молиться Богу, чтобы он послал мне денег, – в отчаянии провозгласила она наконец.

– Мне кажется, толку из этого не выйдет, – усомнился Дэн. – Он много чего дает, но не деньги, потому что деньги люди и сами могут заработать.

– А я вот не могу, – страстно возразила Сара, защищаясь. – И думаю, Он должен принять это во внимание.

– Не волнуйся, солнышко, – сказала Сесили, вечно льющая бальзам на любые раны. – Если у тебя не получится ничего собрать, то ведь всем известно, что ты не виновата.

– Я ни одной книжки из этой библиотеки не смогу прочитать, если не вложусь в нее, – сетовала Сара.

Дэн, девочки и я – мы все рядком сидели на ограде сада тети Оливии, созерцая занятого прополкой Феликса. Феликс работал усердно, хотя и не любил полоть. «Толстые мальчики никогда не любят полоть», – брякнула чуть раньше Фелисити, и Феликс притворился, что не слышал, но я-то знал, что все он слышал, – у него покраснели уши. У Феликса никогда не краснело лицо, зато уши выдавали его всегда. Что до Фелисити, то она говорила подобные вещи не по злому умыслу; ей попросту не приходило в голову, что Феликсу не нравится, когда его называют толстым.

– Бедняги сорняки, мне всегда их так жалко, – задумчиво проговорила Рассказчица. – Это, должно быть, очень тяжело, когда тебя вырывают с корнем.

– А нечего расти где попало, – безжалостно отрезала Фелисити.

– Когда сорняки попадают в рай, они, наверно, становятся цветами, – продолжила Рассказчица.

– Ну что за дикие у тебя мысли! – сказала Фелисити.

– У одного богатого человека в Торонто в саду есть цветочные часы, – вставил я. – Такая клумба, выглядит как циферблат, и там посажены по очереди те цветы, которые раскрываются в определенный час, по ним и смотрят время.

– О, вот бы нам такие, – воскликнула Сесили.

– Какая от них польза? – спросила Рассказчица с некоторым пренебрежением. – В саду никого и никогда не интересует, который час.

Тут я ускользнул от них, внезапно вспомнив, что пора принять порцию волшебных семян. Три дня назад я купил их в школе у Билли Робинсона. Билли уверял, что они помогут мне быстро вырасти.

Втайне я начинал немного беспокоиться, что останусь коротышкой: случайно подслушал, как тетя Джанет говорила, мол, быть мне невысоким, как дядя Алек. Дядю Алека я, конечно, любил, но хотелось бы быть повыше, чем он. Так что, когда Билли, взяв с меня торжественную клятву молчать, сообщил, что у него есть некие «волшебные семена», благодаря которым мальчики быстро растут, и он готов продать мне коробочку всего за десять центов, я тут же ухватился за это предложение. Билли был выше всех своих ровесников в Карлайле и уверял меня, что это все волшебные семена.

– Я раньше был обычным заморышем, – сказал он, – а теперь только глянь на меня. Раздобыл их у Пег Боуэн, ну, знаешь, у ведьмы. Теперь-то я бы и за бушель волшебных семян к ней не пошел – жуткое было дело. У меня вообще мало осталось, но, кажется, мне хватит дорасти, докуда я хочу. Принимай щепотку каждые три часа, пятясь назад, и чтоб ни одна живая душа не знала, что ты их ешь, не то не сработает. Я бы ни с кем другим делиться не стал, только с тобой.

Я ощутил глубокую благодарность к Билли и раскаялся в том, что раньше не особо его жаловал. Как-то так получилось, что Билли никто особо не жаловал. Но тогда я поклялся, что в будущем стану относиться к нему лучше. Я охотно заплатил ему десять центов, принимал волшебные семена, соблюдая инструкцию, и каждый день аккуратно измерял свой рост относительно отметки на двери прихожей. Пока никакого скачка роста не наблюдалось, ну так и прошло всего три дня.

В один из этих дней Рассказчицу настигло вдохновение.

– Давайте сходим к Несуразному Человеку и мистеру Кэмпбеллу и попросим их пожертвовать на школьную библиотеку, – предложила она. – Я уверена, что никто другой их не просил, поскольку они не приходятся родней никому в Карлайле. Придем все вместе и, если они что-нибудь дадут, разделим поровну.

Дерзкая была затея, ибо как мистер Кэмпбелл, так и Несуразный Человек считались персонажами эксцентричными, к тому же мистер Кэмпбелл, предположительно, ненавидел детей. Но под предводительством Рассказчицы мы запросто пошли бы и на смерть. После полудня на следующий день, в субботу, мы отправились в путь.

Решили срезать дорогу к Золотой Вехе и пошли через обширную зеленую росистую местность, через безмятежные луга, где прилег вздремнуть солнечный свет. Сперва атмосфера была не слишком мирная. Фелисити пребывала в дурном настроении: она собиралась надеть свое второе по красоте платье, но тетя Джанет не разрешила, дескать, и школьная одежда вполне сойдет, чтобы «таскаться по пыли». А вот Рассказчица явилась не в каком-то там втором по красоте платье, а в самом лучшем своем наряде из струящегося алого шелка (подарок от ее отца, из Парижа) и белой соломенной шляпке с венком из огненно-красных маков. Ни Фелисити, ни Сесили не смогли бы носить такое, но Рассказчице наряд подходил идеально. Она выглядела в нем как пламя, и смех, и блеск, словно в этой яркой шелковистой ткани вдруг проявилось и стало видимым и осязаемым исключительное очарование ее натуры.

– Зачем, спрашивается, надевать самую красивую одежду, если идешь попрошайничать для библиотеки? – грубовато высказалась Фелисити.

– Тетя Оливия говорит, что, если у тебя важная встреча с мужчиной, нужно выглядеть наилучшим образом, – ответила Рассказчица, покружившись на месте, чтобы взвихрить ослепительный подол и полюбоваться произведенным эффектом.

– Тетя Оливия балует тебя…

– Вовсе нет, Фелисити Кинг! Тетя Оливия просто славная. Она каждый вечер целует меня на ночь, а твоя мама никогда тебя не целует.

– Моя мама не считает, что поцелуи должны быть обычным делом, – парировала Фелисити. – Зато она каждый день дает нам пирог на ужин.

– Тетя Оливия тоже.

– Да, но ты сравни размеры кусков! И тетя Оливия дает тебе только простоквашу, а моя мама поит нас сливками.

– Простокваша тети Оливии ничуть не хуже сливок твоей мамы, – вспылила Рассказчица.

– Ой, девочки, не ссорьтесь, – встряла миротворица Сесили. – Такой хороший день, и мы можем прекрасно провести время, если только вы не испортите все своей руганью.

– Мы не ссоримся, – сказала Фелисити. – И мне нравится тетя Оливия. Но просто моя мама такая же хорошая, вот и все!

– Разумеется, так и есть. Тетя Джанет замечательная, – согласилась Рассказчица.

Они обменялись ласковыми улыбками. Обе девочки в глубине души испытывали приязнь друг к другу, несмотря на курьезные поверхностные стычки, которыми нередко заканчивались их диалоги.

– Ты как-то упоминала, что знаешь историю о Несуразном Человеке, – сказал Феликс. – Может, расскажешь сейчас?

– Хорошо, – согласилась Рассказчица. – Единственная проблема заключается в том, что я не знаю всей истории. Но что знаю, расскажу. Она у меня в голове называется «Тайна Золотой Вехи».

– А я вот не верю, что это правда, – наперед заявила Фелисити. – Мне кажется, миссис Григгс просто все выдумала. Она вечно выдумывает, так мама говорит.

– Да, но я не думаю, что она сама по себе смогла бы сочинить нечто подобное, так что, скорее всего, это правда, – ответила Рассказчица. – Короче, мальчики, вот такая история. Вы знаете, что Несуразный Человек живет один вот уже десять лет – с тех пор, как умерла его мать. У него служит Абель Григгс, который вместе с женой занимает маленький домик в начале подъездной аллеи Несуразного Человека. Миссис Григгс печет для хозяина хлеб и время от времени делает у него уборку. Она говорит, что в его доме всегда полный порядок, вот только до прошлой осени ей ни разу не доводилось видеть одну тамошнюю комнату. Эта комната всегда стояла запертой – западная, с окнами в сад. Но как-то прошлой осенью Несуразный Человек уехал в Саммерсайд, а миссис Григгс наводила чистоту у него на кухне. Затем она прошлась по всему дому и заодно попробовала открыть дверь в западную комнату. Миссис Григгс ужасно любопытная женщина. Дядя Роджер говорит, что у всякой женщины любопытства хоть отбавляй, но у миссис Григгс его еще больше. Она ожидала, что комната окажется, как всегда, запертой. А выяснилось, что нет. Миссис Григгс открыла двери и вошла внутрь. И как думаете, что она там обнаружила?

– Что-нибудь вроде… вроде комнаты Синей Бороды? – испуганным голосом предположил Феликс.

– О нет, что ты! Ничего такого не может случиться на острове Принца Эдуарда. Но если бы все-таки на стенах были подвешены за волосы красивые жены, мне кажется, миссис Григгс не так сильно изумилась бы. Во времена, когда в доме хозяйничала мать Несуразного Человека, эту комнату никогда не обставляли, а теперь тут была изысканная обстановка, хотя миссис Григгс говорит, что понятия не имеет, в какой момент и как доставили сюда всю эту мебель. Еще она говорит, что в жизни не видела такой комнаты в сельской фермерской усадьбе. Ее глазам предстало сочетание спальни и гостиной: зеленый бархатистый ковер на полу, превосходные кружевные занавески на окнах, красивые картины на стенах. Небольшая белая кровать, туалетный столик, стеллаж с книгами, тумбочка с корзинкой для рукоделия и кресло-качалка. Над стеллажом – портрет какой-то женщины. По мнению миссис Григгс, раскрашенная фотография, чья – неизвестно. В любом случае портрет очень красивый. Но самое невероятное, что на стуле возле стола висело женское платье. Миссис Григгс утверждает, что таких платьев у матери Джаспера Дейла отродясь не водилось, ибо та полагала грехом носить одежду из чего-либо, кроме набивного хлопка или грубой шерсти, а тут – светло-голубое шелковое платье. Кроме того, на полу рядом стояла пара атласных туфелек – с высоким каблуком. А на форзацах книг было имя Элис. Но ведь никакой Элис нет и в помине среди родственников Дейлов, и никто никогда не слыхал, чтобы у Несуразного Человека имелась возлюбленная. Вот такая удивительная тайна.

– Чудные дела, – сказал Феликс. – Интересно, правда ли это и что все это значит.

– Я намереваюсь разузнать, что все это значит, – заявила Рассказчица. – Однажды я познакомлюсь с Несуразным Человеком и тогда выведаю всю эту Элис-тайну.

– Не очень-то мне верится, что ты сможешь с ним познакомиться, – возразила Фелисити. – Он же никуда, кроме церкви, не ходит. Если не работает, то сидит дома да читает книжки. Мама говорит, он совершенный отшельник.

– Как-нибудь да справлюсь, – ответила Рассказчица, и никто из нас не усомнился, что так и будет. – Правда, нужно подождать, пока я стану постарше, потому как маленькой девочке он свой секрет не откроет. Но и тянуть не стоит, чтобы я не стала слишком взрослой, ведь он боится взрослых девушек, думает, что они смеются над его несуразностью. А я знаю, что мне он понравится. Лицо у него милое, и ничего, что он несуразный. Он выглядит как человек, которому можно доверять.

– Ну а я бы предпочла мужчину, который способен передвигаться, не падая с ног, – сказала Фелисити. – Да и что у него за внешность! Дядя Роджер говорит, что он долговязый, длинный, тощий, тонкий и скукоженный.

– В устах дяди Роджера все всегда хуже, чем есть, – заметила Рассказчица. – А вот дядя Эдвард говорит, что Джаспер Дейл очень умный человек и ужасно жаль, что ему не удалось доучиться в университете. Он ведь, знаете ли, целых два года там проучился. Но потом умер его отец, и он вернулся домой к матери, потому что у нее было хрупкое здоровье. Я бы назвала его героем. Интересно, правда ли, что он пишет стихи. Миссис Григгс говорит, что пишет. Дескать, видела, как он что-то записывает в коричневый блокнот. Она говорит, что не могла подойти близко, чтобы прочитать, но догадалась по форме строчек.

– Очень может быть. Если вся эта история с голубым шелковым платьем правда, то я чему угодно про него поверю, – откликнулась Фелисити.

Мы уже подошли к Золотой Вехе. Усадебный дом представлял собой большое, серое от непогоды строение, заросшее девичьим виноградом и плетистыми розами. Три квадратных окна во втором этаже располагались так, что казалось, будто они дружески подмигивают нам, проглядывая из ползучей поросли, – по крайней мере, как почудилось Рассказчице. И конечно, едва только она указала нам на это, мы тоже увидели их дружеское подмигивание.

В сам дом, впрочем, нам попасть не удалось. Мы столкнулись с Несуразным Человеком во дворе, и он дал каждому из нас по четвертаку для нашей библиотеки. Он вовсе не казался несуразным или застенчивым, но ведь мы были всего лишь дети, а он находился на своей собственной земле.

Это был высокий стройный человек, который совершенно не выглядел на свои сорок лет, таким гладким был его большой белый лоб, такими ясными и блестящими – большие темно-голубые глаза, такими не тронутыми серебром – довольно длинные черные волосы. У него были большие ладони и стопы, и ходил он, слегка сутулясь. Боюсь, мы весьма невоспитанно таращились на него, пока Рассказчица вела разговор. Но разве Несуразный Человек, к тому же отшельник, да еще тот, кто держит голубое шелковое платье в запертой комнате и кто, вероятно, пишет стихи, не является простительным объектом любопытства? Решайте сами.

Отойдя подальше, мы обменялись впечатлениями и обнаружили, что Джаспер Дейл понравился нам всем, и это несмотря на малое количество произнесенных им слов и не полностью скрытое им облегчение, когда ему удалось наконец от нас избавиться.

– Он дал нам денег, как настоящий джентльмен, – сказала Рассказчица. – По моим ощущениям, дал охотно. Ну а теперь мистер Кэмпбелл. Это из-за него я нарядилась в красный шелк. Думаю, Несуразный Человек вообще не заметил моего платья, но мистер Кэмпбелл-то заметит, или я очень сильно заблуждаюсь.

Все остальные не разделяли энтузиазма Рассказчицы насчет визита к мистеру Кэмпбеллу. Втайне мы страшились его. Если слухи верны и он ненавидит детей, кто знает, какой нас ждет прием?

Мистер Кэмпбелл был богатый фермер, отошедший от дел и живущий теперь в свое удовольствие. Он ездил в Нью-Йорк и Бостон, Торонто и Монреаль, он даже добрался до Тихоокеанского побережья. Посему в Карлайле у него была репутация бывалого путешественника и человека начитанного и умного. Однако помимо этого известно было, что у мистера Кэмпбелла не всегда благодушное настроение. Короче говоря, у нас сложилось впечатление, будто мистер Кэмпбелл напоминал известную девчушку с завитушкой. «Она была хорошей, девчушка с завитушкой, но иногда бывала и такой, что просто жуть!»[8] Что, если сегодня у него как раз один из жутких дней?

– Ну знаете, он ведь не может сделать ничего плохого, – сказала Рассказчица. – Он может нагрубить, но это никому не навредит, кроме него самого.

– Слово костей не ломает, – философски заметила Фелисити.

– Но оно ранит чувства. Лично я боюсь мистера Кэмпбелла, – честно призналась Сесили.

– Может, нам лучше не рыпаться и пойти домой? – предложил Дэн.

– Идите домой, если хотите, – презрительно бросила Рассказчица. – А я пойду к мистеру Кэмпбеллу. Уверена, что смогу с ним справиться. Но если мне придется идти одной, а он даст мне денег, я все оставлю себе, так и знайте.

Это, конечно, решило дело. Нельзя допустить, чтобы Рассказчица вырвалась вперед в денежном сборе.

Экономка мистера Кэмпбелла проводила нас в его гостиную и оставила там. Вскоре на пороге появился сам хозяин и принялся с интересом нас разглядывать. Мы воспрянули духом: судя по всему, у мистера Кэмпбелла выдался один из хороших дней, потому что на его широком, чисто выбритом лице со строгими чертами заиграла озадаченная улыбка. То был высокий человек с массивной головой, покрытой густой черной шевелюрой с проседью. У него были большие темные глаза, окруженные множеством морщинок, и тонкий решительный рот. Мы решили, что для старика мистер Кэмпбелл весьма хорош собой.

Его взор скользил по нам с нелестным безразличием, пока не упал на удобно устроившуюся в кресле Рассказчицу. В своей непринужденной грации она выглядела словно изящная красная лилия. В черных глазах мистера Кэмпбелла вспыхнул огонек.

– Это что, делегация из воскресной школы? – вопросил он с порядочной долей иронии.

– Нет. Мы пришли просить вас об одолжении, – ответила Рассказчица.

Магия ее голоса сработала на мистере Кэмпбелле, как и на всех остальных. Он вошел в комнату, сел, сунул большой палец в карман жилета и улыбнулся ей.

– И что же это за одолжение? – осведомился хозяин дома.

– Мы собираем деньги на школьную библиотеку и пришли к вам, чтобы попросить о пожертвовании, – объяснила Рассказчица.

– А почему я должен жертвовать на вашу школьную библиотеку? – спросил мистер Кэмпбелл.

Этот вопрос поставил нас в тупик. В самом деле, почему? Однако Рассказчица не растерялась. Подавшись вперед и придав неописуемое чародейское обаяние своему голосу, взгляду и улыбке, она проговорила:

– Потому что к вам обращается леди.

Мистер Кэмпбелл рассмеялся.

– Наилучший из всех резонов, – проговорил он. – Но, видите ли, моя милая леди, я ведь старый скупердяй, как вы, вероятно, слыхали. Я терпеть не могу расставаться со своими деньгами, даже если на то есть хорошая причина. И я никогда не расстаюсь даже с малой толикой, если трата не сулит мне какую-либо выгоду. А теперь скажите, какие земные блага я получу от вашей мизерной школьной библиотеки? Решительно никаких. Но у меня есть деловое предложение. Я слышал от сорванца, который приходится сыном моей экономке, что вы мастерица рассказывать истории. Расскажите мне одну здесь и сейчас, а я заплачу пропорционально полученному удовольствию. Давайте же, покажите, на что способны.

Тонкой насмешки в его интонации хватило, чтобы в Рассказчице мигом взыграл азарт. Вскочив на ноги, она изумительным образом переменилась: глаза ее сверкали и горели, на щеках проступили красные пятна.

– Я расскажу вам историю девиц Шерман и то, как Бетти Шерман добыла себе мужа! – провозгласила она.

Мы ахнули. Она что, с ума сошла? Или забыла, что Бетти Шерман – родная прабабушка мистера Кэмпбелла, а ее способ «добычи» мужа не вполне согласуется с традиционными девичьими добродетелями?

Но мистер Кэмпбелл снова рассмеялся.

– Превосходное испытание, – одобрил он. – Если вы сможете позабавить этой историей меня, это будет настоящее чудо. Я слышал ее столько раз, что она теперь интересует меня примерно так же, как алфавит.

– Одним холодным зимним днем восемьдесят лет назад, – без всяких дальнейших словопрений начала Рассказчица, – Дональд Фрейзер сидел у окна в своем новом доме и играл на скрипке развлечения ради, глядя на белую замерзшую бухту, лежавшую прямо за его воротами. Стужа была лютая, кусачая, к тому же надвигалась буря. Впрочем, буря или не буря, а Дональд в любом случае собирался вечером прогуляться вдоль берега, чтобы повидаться с Нэнси Шерман. Это о ней он думал, наигрывая «Анни Лори»[9], ибо красотой Нэнси превосходила героиню песни. «Ее лицо прекрасней всех, что солнце освещало», – мурлыкал Дональд, и (о, конечно!) он был в этом совершенно уверен. Он не знал, люб ли Нэнси. Соперников у него хватало. Зато он знал, что если уж не ей суждено стать хозяйкой его нового дома, то это вообще никому и никогда не суждено. Так он сидел и мечтал о ней, наигрывая на своей скрипочке славные старинные песенки и веселые джиги.

Пока он играл, к дверям подкатили сани, и в дом вошел Нил Кэмпбелл. Дональд не слишком обрадовался гостю, ибо подозревал, куда тот направляется: Нил Кэмпбелл, хайлендский горец, живущий ныне в Бервике, тоже ухаживал за Нэнси Шерман, и, что еще хуже, отец Нэнси благоволил Нилу, так как тот был богаче Дональда Фрейзера. Но Дональд, не собиравшийся открыто делиться своими мыслями (шотландцы никогда так не делают), притворился, что очень рад видеть Нила, и радушно пригласил его зайти.

Нил уселся возле жарко пылающего камина с весьма довольным видом. От Бервика до бухты было десять миль, так что остановка в теплом доме посередине пути – как раз то, что нужно. Тут Дональд принес виски. Понимаете, восемьдесят лет назад так все делали: женщина – та еще могла предложить гостям поднос с чаем, но мужчина-хозяин, не предложивший чуточку виски, почитался либо очень зловредным, либо совершенно невежественным.

– Ты, видать, крепко замерз, – сказал Дональд своим глубоким, звучным голосом. – Придвигайся поближе к огню, пусть тепло разгоняет кровь по жилам. Сегодня жуткий мороз. Да расскажи, какие новости в Бервике. Помирилась ли Джин Маклин со своим мужем? И правда ли, что Сэнди Маккуэрри женится на Кейт Фергюсон? То-то из них выйдет парочка! Сэнди уж точно ни за что не потеряет свою нареченную, при ее-то рыжей шевелюре.

У Нила нашлось множество новостей. И чем больше виски он заливал в себя, тем больше говорил, не замечая, что Дональд почти не пьет. Нил все болтал да болтал и вскоре начал выбалтывать такое, что благоразумнее было бы оставить при себе. Он даже признался Дональду, что едет делать Нэнси Шерман предложение, вот прямо в этот вечер. Дескать, если она согласится, то Дональд и все остальные увидят такую свадьбу, что всем свадьбам свадьба.

Ох как опешил Дональд! Такого он не ожидал: Нил ведь совсем недолго ухаживал за Нэнси, и Дональду в голову не приходило, что тот может предложить руку и сердце так скоро.

Поначалу Дональд растерялся. В глубине его души жила уверенность, что это он нравится Нэнси. Она была очень скромной и застенчивой, но знаете, девушка вполне может дать понять мужчине, что он ей мил, не выходя за рамки приличий. Однако Дональд понимал, что если Нил первым сделает предложение, то шансов у него больше. Нил богат, Шерманы бедны, а последнее слово в таком деле оставалось за стариком Илайесом Шерманом. Вели он Нэнси выйти замуж за Нила, и она не посмеет ослушаться отца. Старый Илайес Шерман не тот человек, кого можно ослушаться. Но если Нэнси даст кому-нибудь другому слово вперед Нила, то отец не принудит ее нарушить обещание.

Ах, в каком тяжелом положении оказался бедняга Дональд! Впрочем, он ведь был шотландец, а шотландцы, знаете ли, долго не колеблются. В его глазах вспыхнул огонек, ибо он вдруг вспомнил, что на войне и в любви все средства хороши. И тогда он сказал Нилу, очень убедительно сказал: «Выпей еще, приятель, выпей еще. Согретое сердце не даст тебе сгинуть в пасти этого ветра. Наливай. Этого добра у меня много». Ну а Нила и не пришлось сильно уговаривать. Он налил еще и лукаво спросил: «А ты сам не собирался ли, часом, прокатиться по берегу бухты вечерком?» Дональд покачал головой. «Я подумывал, – признался он, – да только вот эта вьюга, к тому же и сани мои у кузнеца в ремонте. Если ехать, то придется верхом на Черном Дэне, а он так же „любит“ галоп на льду в пургу, как и я. Нет, Кэмпбелл, сегодня лучшее место для человека – у его собственного очага. Давай еще чуточку, приятель, еще по одной».

Нил продолжал вливать в себя чуточки, а хитрюга Дональд сидел с трезвым лицом и смеющимися глазами и все подзуживал гостя продолжать. В конце концов Нил уронил голову на грудь и крепко заснул. Дональд вскочил на ноги, надел шубу и шапку и направился к двери.

– Спи долго и сладко, приятель, – проговорил он, негромко посмеиваясь, – а что касается пробуждения, то мы с этим после разберемся.

С этими словами он вышел, отвязал лошадь Нила, забрался в сани Нила и укутался в бычью шкуру Нила.

– Так, а теперь, старушка Бесс, задай-ка жару, – обратился он к лошади. – Ты знать не знаешь, как много зависит от твоей прыти. Если Кэмпбелл проснется слишком рано, Черный Дэн сумеет показать, как его копыта сверкают, сколько тебе форы ни давай. Но-о-о, моя девочка.

Гнедая Бесс полетела по льду, словно олень, а Дональд все думал, что он скажет Нэнси, а еще больше – что Нэнси скажет ему. Допустим, он ошибается. Допустим, она скажет «нет!».

«Вот уж посмеется тогда Нил надо мной. Наверняка сейчас он крепко спит. Снегопад уже близко. Добрая тут в бухте будет заварушка, да и надолго. Надеюсь, ничего с парнем не случится, коли он решит пуститься вдогонку. Вот проснется он и в такое впадет славное хайлендское настроение, что и думать забудет об опасности. Так, Бесс, вот мы и приехали. А теперь, Дональд Фрейзер, соберись с духом и будь мужчиной. Не дрогни, ежели самые распрекрасные на свете синие глаза одной худенькой девушки глянут на тебя с насмешкой».

Впрочем, как бы ни хорохорился Дональд, сердце у него громко стучало, когда он въехал на двор Шерманов. Нэнси доила корову возле ворот хлева, но, завидев Дональда, встала ему навстречу. О, как же она была хороша! Волосы у нее были словно пасмы золотистого шелка, а глаза – синие, как вода в заливе в тот момент, когда ее освещает солнце после шторма. Дональд в жизни так не волновался, но знал, что нужно использовать именно этот шанс. Может статься, больше не получится ему повидаться с Нэнси наедине до приезда Нила. Он схватил ее за руку и, запинаясь, проговорил:

– Нэн, милая, я люблю тебя. Ты, может, думаешь, что уж больно я тороплюсь со сватовством, но тут такая история, я тебе ее потом расскажу… наверное. Я прекрасно знаю, что недостоин тебя, но если достойным делает мужчину настоящая любовь, то никто не опередит меня. Ты выйдешь за меня, Нэн?

Нэнси не сказала, что выйдет, она просто показала это своим видом, и Дональд поцеловал ее прямо там, под падающим снегом.

К утру буря стихла. Дональд понимал, что Нил уже гонится по его следу. Он не желал, чтобы дом Шерманов сделался местом скандала, поэтому решил уехать до приезда Кэмпбелла и уговорил Нэнси поехать с ним, вроде как проведать друзей в другом городке. Подогнав сани Нила к дверям, он увидел на льду бухты черную точку и засмеялся: «Черный Дэн лихо мчит, да все ж не успеет».

Полчаса спустя Нил Кэмпбелл ворвался в кухню Шерманов – о, как он был разъярен! На кухне была одна только Бетти Шерман, и Бетти нисколько не испугалась. Она вообще никого никогда не боялась. Бетти была очень симпатичная: волосы цвета октябрьских орехов, черные глаза, алые щечки, да к тому же с давних пор влюблена в Нила Кэмпбелла.

– Доброе утро, мистер Кэмпбелл, – сказала она, тряхнув головой. – Раненько вы с визитом, да еще и на Черном Дэне, скажите пожалуйста! Если я не ошибаюсь, Дональд Фрейзер как-то сказал, что ни один человек, кроме него самого, не оседлает его любимого коня. Впрочем, честный обмен не грабеж, и Гнедая Бесс по-своему тоже хороша.

– Где Дональд Фрейзер? – спросил Нил, потрясая кулаком. – Это его я разыскиваю и, дайте срок, найду. Где он, Бетти Шерман?

– Дональд Фрейзер теперь уж далеко, – ехидно ответила Бетти. – Предусмотрительный молодой человек, а что за скорый ум под этой его соломенной шевелюрой! Вчера на закате он приехал сюда не в своих санях и не на своей лошади (либо он недавно их прикупил) и попросил руки Нэнси прямо у хлева. Сделай мне мужчина предложение возле коровы, да когда у меня бидон в руках, то получил бы в ответ один только холод, но Нэнси рассудила по-другому, и они до самой ночи сидели вместе. А когда Нэн отправилась в постель, то разбудила меня, чтобы поведать славную историю – историю про прекрасного влюбленного, который из-за виски, затуманившего ему разум, разболтал свой секрет да и заснул, а его соперник тут же помчался свататься и отбить у него невесту. Слыхали вы когда-нибудь что-либо подобное, мистер Кэмпбелл?

– Ну конечно, – гневно промолвил Нил, – Дональд Фрейзер собирается раструбить эту байку по всей округе да посмеяться надо мной, так? Но попадись он мне, и ему разом станет не до смеха. О да. Тут уж случится другая история!

– Что вы, не стоит связываться с этим человеком! – воскликнула Бетти. – Было бы из-за чего сердиться: какая-то смазливая девчонка предпочла светлые волосы и серые глаза хайлендским черным волосам и голубым глазам! Вы, Нил Кэмпбелл, птица высокого полета, не воробей какой. Будь я на вашем месте, я бы показала этому Дональду Фрейзеру, что и я могу посвататься и заполучить невесту так же быстро, как любой из этих лоулендеров![10] Многие девушки сказали бы «да», предложи вы им руку и сердце, – и одна такая стоит тут, прямо перед вами! Почему бы вам не жениться на мне, Нил Кэмпбелл? Люди говорят, я так же хороша, как и Нэн, и я могла бы любить вас не меньше, чем Нэн любит своего Дональда, – да-да, а то и в десять раз больше!

И что, вы думаете, сделал Кэмпбелл? Да именно то, что и следовало. Он тут же поймал Бетти на слове, и вскоре сыграли двойную свадьбу. Говорят, Нил с Бетти были счастливейшей парой на свете – счастливее даже, чем Дональд и Нэнси. Все хорошо, что хорошо кончается!

Рассказчица присела в книксене, так что ее шелковый подол прошуршал по полу. Затем она уселась в свое кресло и воззрилась на мистера Кэмпбелла – взволнованная, торжествующая, отважная.

История это была не нова и для нас. Когда-то ее напечатали в газете Шарлоттауна, и мы все читали вырезку в альбоме тети Оливии, откуда ее узнала и сама Рассказчица. Тем не менее слушали мы как завороженные. Я записал просто слова, которыми она пересказала старую побасенку, но мне никогда не передать те волшебство, яркость и дух, которые в эти слова вдохнула Рассказчица. История ожила в ее устах. Дональд и Нил, Нэнси и Бетти присутствовали здесь, в этой комнате. Мы видели, как сменяются выражения на их лицах, мы слышали их голоса, сердитые и нежные, ехидные и веселые, с лоулендским и хайлендским акцентами. Мы распознали в дерзкой речи Бетти Шерман все переплетения кокетства, искреннего чувства, дерзости и лукавства. Мы напрочь позабыли о мистере Кэмпбелле.

А между тем этот джентльмен молча вытащил бумажник, извлек оттуда купюру и торжественно вручил ее Рассказчице.

– Вот вам пять долларов, – произнес он, – ваша история стоила каждого цента. Вы и впрямь чудо. Однажды весь мир признает это. Я немало повидал, и мне приходилось слышать кое-что стоящее, но я никогда не получал такого удовольствия, как сегодня, – от этой истрепанной древней сказки, знакомой мне с колыбели. А теперь могу я попросить вас об одолжении?

– Разумеется, – сказала очень довольная Рассказчица.

– Изложите мне таблицу умножения, – попросил мистер Кэмпбелл.

Мы дружно вытаращились на него. Конечно, мистера Кэмпбелла можно назвать чудаком. Но зачем, ради всего святого, ему понадобилась таблица умножения?! Удивилась даже сама Рассказчица. Впрочем, она тут же начала прямо с «единожды один» и дошла до «двенадцать умножить на двенадцать». Она просто повторяла заученное, но ее интонация менялась по мере того, как каждая последовательность подходила к концу и истощалась. Нам и в голову не приходило, сколько всего есть в таблице умножения. В изложении Рассказчицы тот факт, что «трижды три девять», оказывался на редкость нелепым, «пятью шесть» едва не заставило нас расплакаться, «восемью семь» предстало самой трагичной и пугающей вещью из всего, что я когда-либо слышал, а «двенадцать умножить на двенадцать» прозвенело, как победный трубный глас.

Мистер Кэмпбелл довольно кивал.

– Так и думал, что у вас замечательно выйдет, – сказал он. – Я тут на днях наткнулся в одной книге на фразу: «Ее голос сделал бы волшебной и таблицу умножения!» Оно мне вспомнилось, пока я слушал ваш голос. До того я не верил, что это может быть правдой, но теперь верю.

Затем он отпустил нас.

– Видите, – сказала Рассказчица по дороге домой, – никогда не надо бояться людей.

– Но ведь мы не все Рассказчицы, – возразила Сесили.

Вечером мы услышали, как девочки разговаривают у себя в комнате.

– Мистер Кэмпбелл никого из нас, кроме Рассказчицы, даже не заметил, – говорила Фелисити, – но если бы я надела свое лучшее платье, может, не все внимание досталось бы ей одной.

– Как думаешь, ты смогла бы поступить, как Бетти Шерман? – рассеянно спросила Сесили.

– Нет. Зато Рассказчица, наверное, смогла бы, – довольно резко ответила Фелисити.

Рассказчица на неделю уехала в Шарлоттаун – навестить тетю Луизу. Жизнь сразу утратила краски, и даже Фелисити признала, что без нашей подруги немного тоскливо. Однако через три дня после ее отъезда Феликс по дороге домой из школы поведал нам нечто, немедленно придавшее всем остроты ощущений.

– Угадайте, что? – произнес он торжественным и в то же время возбужденным тоном. – Джерри Коуэн сказал мне сегодня на перемене, что он видел портрет Бога, что у него дома есть старая история мира в красной обложке и что он смотрел на него часто.

Только подумать: Джерри Коуэн часто разглядывал такую картинку! Мы были под глубоким впечатлением – как и задумывал Феликс.

– А Джерри сказал, что именно там нарисовано? – спросил Питер.

– Нет, только, что на картинке Бог, идущий по Эдему.

– О, – прошептала Фелисити (несмотря на ненасытное любопытство, мы обсуждали предмет вполголоса, ибо инстинкт и воспитание научили нас с благоговением произносить Великое Имя и вслух, и про себя), – о, а может ли Джерри Коуэн принести книгу в школу и показать нам картинку?

– Я спросил его об этом, как только он договорил, – ответил Феликс. – Он сказал, возможно, но не обещал, потому что ему надо спросить маму, разрешается ли брать такую книгу в школу. Если она разрешит, он принесет ее прямо завтра.

– Ой, мне почти страшно смотреть на такое, – с дрожью в голосе сказала Сара Рэй.

Полагаю, мы все до некоторой степени разделяли ее страх, и тем не менее на следующий день отправились в школу, сгорая от любопытства. Но нас ждало разочарование. Возможно, утро оказалось для Джерри Коуэна мудренее, а возможно, мать подала ему идею. Так или иначе, он объявил нам, что не может принести историю в красной обложке в школу, но, если мы решим купить картинку, то он выдерет ее из книги и продаст нам за пятьдесят центов.

Вечером в саду мы всесторонне обсудили этот вопрос на серьезном совещании. Нам всем недоставало наличности, поскольку большая часть наших денег ушла в фонд школьной библиотеки. Однако собравшиеся пришли к единодушному мнению, что картинка должна принадлежать нам и все равно, на какие финансовые жертвы придется ради этого пойти. Чтобы собрать сумму, с каждого требовалось примерно по семь центов; Питер мог вложить только четыре, зато Дэн отдал одиннадцать, так что все сошлось.

– Пятьдесят центов – дороговато за картинку, но тут, конечно, другое, – сказал Дэн.

– К тому же там ведь еще и Эдем нарисован, – добавила Фелисити.

– Скажите на милость, продавать изображение Бога, – произнесла Сесили потрясенным, испуганным голосом.

– Никто не стал бы этого делать, кроме Коуэна, факт, – согласился Дэн.

– Получим картинку и будем хранить ее в семейной Библии, – заявила Фелисити. – Это единственное подходящее место.

– Ох интересно, что там на ней! – выдохнула Сесили.

Нам всем было интересно. На другой день в школе мы согласились на условия сделки с Джерри Коуэном, и тот пообещал доставить картинку к дому дяди Алека завтра днем.

В субботу утром мы места себе не находили от волнения. К нашему вящему огорчению, прямо перед обедом зарядил дождь.

– Что, если Джерри из-за дождя не принесет сегодня картинку? – обеспокоился я.

– И думать забудь, – решительно отвергла мое предположение Фелисити. – Такой, как Коуэн, на что угодно пойдет ради пятидесяти центов.

После обеда мы, не сговариваясь, умылись и причесались. Девочки надели свои вторые по красоте платья, а мы, мальчишки, прицепили белые воротнички. Всем без слов было ясно, что нужно воздать этой картинке такие почести, какие только возможно. Фелисити с Дэном начали было мелкий спор из-за какой-то ерунды, но сразу же прекратили, стоило Сесили строго одернуть их:

– Как вы смеете ссориться, когда вскоре вам предстоит увидеть, как выглядит Бог?

Из-за дождя встреча в саду, где мы предполагали провести сделку с Джерри, стала невозможной. А нам не хотелось, чтобы взрослые болтались рядом в такой великий момент, так что мы устроились на чердаке окруженного ельником амбара, из окна которого хорошо просматривалась главная дорога, где и ожидалось появление Джерри. Сара Рэй тоже присоединилась к нам, бледная и нервная: очевидно, их с матерью мнения насчет того, стоит ли идти на холм под дождем, не совпали.

– Боюсь, я поступила очень плохо, не послушав маму, – казнилась она, – но я просто не могла ждать. Уж очень хочется увидеть картинку вместе с вами.

Мы смотрели в окошко и ждали. Долина тонула во влажной дымке, дождь косыми полосами хлестал верхушки елей. Облака вдруг разошлись, и на мгновение ярко сверкнуло солнце, так что капли на еловых ветвях заблестели словно бриллианты.

– Что-то мне не верится, будто Джерри придет, – в отчаянии сказала Сесили. – Думаю, его мать в конце концов решила, что продавать такую картинку – это ужасно.

– Да вот же он! – вскричал Дэн, высунувшись из окна и возбужденно размахивая рукой.

– С корзинкой для рыбы, – заметила Фелисити. – Неужели ему хватило ума нести эту картинку в рыбной корзине?!

Скоро Джерри поднялся по лестнице в амбар, и тут выяснилось, что да, вырванную из книги страницу он принес именно в рыбной корзинке.

Картинку завернули в несколько слоев газетной бумаги, сверток лежал поверх сушеной селедки, заполнявшей корзинку. Мы заплатили Джерри, но не стали разворачивать приобретение, пока он не ушел.

– Сесили, – начала Фелисити приглушенным голосом, – ты лучшая из нас. Ты и открывай.

– О, я ничуть не лучше вас, – выдохнула Сесили, – но я открою, если вы так хотите.

Дрожащими пальцами Сесили принялась разворачивать сверток. Мы стояли вокруг затаив дыхание. Она открыла картинку и взяла ее в руки. И вот мы узрели это.

Внезапно Сара заплакала.

– О-о-о, неужели Бог выглядит так? – рыдала она.

Феликс и я стояли молча. Разочарование и даже кое-что похуже лишили нас дара речи. Неужели Бог выглядит вот так, как на картинке в руках Сесили, – как суровый, сердито нахмурившийся старик с лохматой головой и бородой дровосека?

– Наверное, да, раз Он такой на Своем портрете, – горестно ответил Дэн.

– Он кажется жутко злым, – простодушно констатировал Питер.

– О, лучше бы никогда, никогда этого не видеть! – воскликнула Сесили.

Мы все согласились, но было уже слишком поздно. Наше любопытство завело нас в пределы обитания святая святых, где не место оскверняющим человеческим взглядам, – и за это мы поплатились.

– У меня все время было ощущение, – всхлипывала Сара, – что неправильно покупать картинку с Богом – и даже смотреть на нее.

Пока мы, сломленные горем, стояли там, раздались чьи-то легкие шаги и жизнерадостный голос позвал:

– Ребята, вы где?

Рассказчица вернулась! В любой другой момент необузданная радость понесла бы нас ей навстречу. Но сейчас мы были слишком несчастны и раздавлены, чтобы сделать хоть шаг.

– Что с вами такое? – спросила Рассказчица, появляясь на верхних ступеньках лестницы. – Почему плачет Сара? Что у вас тут творится?

– Картинка с Богом, – объяснила Сесили, шмыгнув носом, – и – о! – она такая кошмарная и уродливая. Посмотри!

Рассказчица посмотрела. На ее лице появилось пренебрежительное выражение.

– Ну вы же не верите, что Бог выглядит вот так, – досадливо проговорила она, сверкая своими чудными глазами. – Он так не выглядит – Он не может так выглядеть. Он дивный и прекрасный. Удивляюсь я вам. Это просто картинка со злым стариканом, и больше ничего.

Надежда забрезжила в наших сердцах, хотя мы не до конца переубедились.

– Ну не знаю, – с сомнением возразил Дэн, – тут под картинкой написано: «Бог в саду Эдемском». И она напечатана.

– Наверное, так представлял себе Бога человек, который это рисовал, – беспечно отмахнулась Рассказчица. – Но он знал об этом не больше, чем вы. Он точно так же никогда не видел Бога.

– Хорошо тебе говорить, – огрызнулась Фелисити, – но ведь и ты точно не знаешь. Мне бы, может, и хотелось верить, что Бог не такой, да только я не знаю, чему верить.

– Ну, раз вы не верите мне, думаю, пастору-то поверите, – сказала Рассказчица. – Идите и спросите его. Он в доме прямо сейчас, приехал с нами в одной двуколке.

В иной ситуации мы не посмели бы приставать к пастору с расспросами. Но отчаянное положение требует отчаянных мер. Мы устроили жеребьевку, кому идти задавать вопрос, и короткая соломинка досталась Феликсу.

– Лучше подожди, пока мистер Марвуд выйдет, и поймай его на пути к воротам, – посоветовала Рассказчица. – А то в доме полно взрослых.

Феликс последовал ее совету. И вот к мистеру Марвуду, безмятежно шагавшему по аллее, подбежал толстый маленький мальчик с бледным лицом и решительным взглядом.

Остальные держались на расстоянии, но так, чтобы все слышать.

– А, Феликс, что такое? – приветливо спросил мистер Марвуд.

– Сэр, пожалуйста, скажите, правда Бог выглядит так? – выпалил Феликс, протягивая картинку. – Мы надеемся, что нет, но хотелось бы знать, как на самом деле, вот поэтому я и побеспокоил вас. Пожалуйста, извините нас и скажите мне.

Пастор посмотрел на картинку. Взгляд его ласковых голубых глаз стал строгим, и он нахмурился настолько сильно, насколько вообще умел хмуриться.

– Откуда у вас эта ерундовина? – спросил он.

Ерундовина! Мы задышали посвободнее.

– Купили у Джерри Коуэна. Он нашел ее во всемирной истории с красной обложкой. Тут говорится, что на картинке нарисован Бог, – ответил Феликс.

– Ничего подобного, – с негодованием возразил мистер Марвуд. – Такой вещи, как изображение Бога, вообще не существует, Феликс. Ни одно человеческое существо понятия не имеет, как Он выглядит, и ни одно не может этого знать. Но, Феликс, уверяю тебя, Бог однозначно более прекрасный, более любящий, и нежный, и добрый, чем ты можешь вообразить. Никогда не верь ничему другому, мой мальчик. Что же до этого – этого кощунства! – сожгите его.

Мы не знали, что такое кощунство, но поняли, что мистер Марвуд твердо верит, что это не портрет Бога. Нам было достаточно. Мы чувствовали, что с наших душ сняли тяжелый груз.

– Я почти поверил Рассказчице, но пастор-то, ясное дело, знает точно, – резюмировал довольный Дэн.

– Мы потеряли пятьдесят центов, – мрачно напомнила Фелисити.

В действительности мы потеряли кое-что намного более ценное, чем пятьдесят центов, хоть и не осознали потери в тот момент. Речь пастора вычеркнула из наших умов горькую идею такого Бога, как на картинке, однако где-то на уровне более глубоком и более непреходящем, чем человеческий ум, осело впечатление, которое останется с нами навсегда. Проступок свершился. С того дня и вплоть до сегодняшнего мысль или упоминание о Боге невольно вызывает у нас в памяти образ сердитого, злого старика. Такую цену пришлось нам заплатить за потакание собственному любопытству, каковому (каждый из нас в глубине души чувствовал это, как и Сара Рэй) потворствовать не следовало.

– Мистер Марвуд велел мне сжечь это, – сказал Феликс.

– Как-то непочтительно, – не согласилась Сесили. – Даже если на картинке не Бог, то тут Его имя.

– Похороните ее, – предложила Рассказчица.

И мы похоронили картинку в глубине ельника, а затем отправились в сад. Как прекрасно было вновь обрести Рассказчицу! Она украсила волосы венком из кентерберийских колокольчиков и выглядела как чистое воплощение мечты, поэзии и преданий.

– Кентерберийские колокольчики – восхитительное название для цветка, правда? – сказала она. – Навевает мысли о соборах и колокольном звоне, да? Пойдемте на Тропу дяди Стивена, посидим на большом дереве. Трава слишком мокрая, а у меня есть история – реальная история – об одной старой леди, с которой я познакомилась в городе у тети Луизы. Милейшая старушка, с чудными серебристыми кудряшками.

После дождя воздух, гонимый теплым западным ветром, прямо сочился запахами: острый привкус еловой смолы, пряная мята, дикий лесной дух папоротников, аромат напитанных солнцем трав и фоном ко всему этому – сладкое дыхание пастбищ на холмах.

На Тропе дяди Стивена цвели разбросанные в траве бледные воздушные цветочки, название которых нам так никогда и не удалось выведать. Похоже, никто ничего о них не знал. Они уже были здесь, когда дедушка Кинг купил эту землю, а в других местах, да и в разных ботанических справочниках я их никогда не видел. Мы называли их белыми дамами – так Рассказчица придумала: сказала, мол, они похожи на души добрых женщин, которым пришлось много выстрадать, но которые терпеливо переносили страдания. Цветы отличались волшебным изяществом и обладали странным, еле уловимым ароматом, различимым только с некоторого расстояния и пропадающим, если склониться над соцветиями. А сорвешь их – и они сразу вянут. Приезжие восхищались нашими белыми дамами и часто выкапывали с корешками или собирали семена, но никому не удалось уговорить их прижиться в другом месте.

– Итак, моя история про миссис Данбар и капитана «Забавы», – начала Рассказчица, удобно устроившись на толстой ветке и прислонившись своей каштановой головкой к шишковатому стволу. – Это печальная и красивая история, к тому же она произошла на самом деле. Я очень люблю рассказывать о том, про что мне доподлинно известно: так вот, это случилось по-настоящему. Миссис Данбар живет в городе по соседству с тетей Луизой. Она невероятно милая. Смотришь на нее, и ни за что не догадаешься, что в ее жизни случилась трагедия, а ведь так оно и есть. Мне тетя Луиза рассказала. Все это произошло давным-давно. Кажется, все интересные события вроде этого произошли давным-давно, а сейчас ничего такого не происходит. Дело было в тысяча восемьсот сорок девятом, когда многие устремились на золотые прииски Калифорнии. Тетя Луиза говорит, это было похоже на лихорадку, и многие заражались ей прямо здесь, на Острове. Кое-кто из молодых людей твердо вознамерился отправиться в эту самую Калифорнию.

Сейчас доехать туда очень просто, но тогда все было по-другому. Железные дороги через континент еще не проложили, и, если ты хотел поехать в Калифорнию, тебе приходилось плыть на парусном корабле прямо вокруг мыса Горн. Путешествие было долгое, опасное и занимало иногда целых полгода. А когда ты добирался, то нельзя было запросто отправить весточку родным – письмо шло тем же путем. Так что твоя семья могла получить первое известие от тебя спустя год, а то и больше. Только подумайте, как все они себя чувствовали!

Но те молодые люди и думать не думали о подобных мелочах, золотое видение гнало их вперед. Они устроили все свои дела и зафрахтовали бриг «Забава», чтобы тот доставил их в Калифорнию.

Капитан «Забавы» и есть герой моей истории. Его звали Алан Данбар, он был молод и хорош собой. Вообще-то, про героев всегда так говорят, но тетя Луиза утверждает, что в случае Алана это правда. Он был влюблен, и очень горячо, в Маргарет Грант. У Маргарет, прекрасной как сон, были мягкие голубые глаза и облако золотистых волос, а Алана Данбара она любила не меньше, чем он ее. Однако ее родители резко воспротивились их союзу и запретили дочери видеться или разговаривать с ним. Не то чтобы он не нравился им как человек, просто они не желали отдавать дочь за моряка.

И вот Алан Данбар узнал, что ему предстоит вести «Забаву» в Калифорнию, и впал в отчаяние. Он ни за что не хотел отправляться так далеко, оставив свою Маргарет. А Маргарет ни за что не хотела отпускать его. Я прекрасно понимаю, каково ей было…

– Откуда тебе знать? – вдруг перебил Рассказчицу Питер. – Ты еще маловата иметь кавалера. Так откуда тебе знать?

Рассказчица посмотрела на Питера, сдвинув брови. Она не любила, когда ее перебивали.

– Это не те вещи, которые можно откуда-то узнать, – с достоинством ответила она. – Их можно только прочувствовать.

Питер, поверженный, но не убежденный, умолк, и Рассказчица продолжила:

– В конце концов Маргарет сбежала к Алану, и они поженились в Шарлоттауне. Алан намеревался взять свою жену на «Забаву» и вместе с ней плыть в Калифорнию. Это и для мужчины-то было тяжкое путешествие, а уж для женщины подавно, но Маргарет пошла бы на что угодно ради Алана. У них было три дня – всего три дня – счастья, а затем их настиг удар судьбы. Команда и пассажиры «Забавы» воспротивились тому, чтобы капитан Данбар взял с собой жену. Они заявили, что он должен оставить ее. И как он ни уговаривал их, все было тщетно. Говорят, он стоял на палубе своего корабля и умолял этих мужчин и слезы текли по его щекам, но они не уступили, и ему пришлось оставить Маргарет на берегу. О, как они прощались!

Мы чувствовали боль разбитого сердца в голосе Рассказчицы, и на глаза наши наворачивались слезы. Здесь, в уютном зеленом убежище на Тропе дяди Стивена, мы плакали о возвышенной и горькой разлуке, муки которой долгие годы лежали под спудом.

– Когда судно ушло и все было кончено, отец и мать Маргарет простили ее, и она вернулась домой – ждать. О, как это ужасно, просто ждать и больше ничего не делать. Маргарет ждала почти год. Как долго, должно быть, тянулся для нее этот год! Наконец прибыло письмо, но не от Алана. Алан умер. Он умер в Калифорнии, где его и похоронили. В то время как Маргарет думала о нем, стремилась к нему всем сердцем, молилась за него, он лежал в своей одинокой могиле на чужбине.

Сесили вскочила, сотрясаясь от плача.

– О, хватит, остановись, – взмолилась она. – Я не могу больше.

– А больше ничего и нет, – ответила Рассказчица. – Это конец истории – и конец всего для Маргарет. То есть ее саму случившееся не убило, но ее сердце умерло.

– Жаль, у меня не получится потолковать с теми, кто не дал капитану взять с собой жену, – свирепо процедил Питер.

– Да уж, кошмар какой, – сказала Фелисити, вытирая глаза. – Но это было давно, и наши слезы ничего уже не изменят. Пойдемте лучше перекусим. Я утром испекла пирожки с ревенем.

И мы пошли. Ни свежие разочарования, ни страдания минувших лет не умаляли наш аппетит. А Фелисити испекла по-настоящему превосходные пирожки с ревенем.

Наступил момент сдавать собранные деньги в фонд библиотеки. У Питера оказалось больше всех – три доллара, Фелисити заняла второе место – два с половиной. И все это просто потому, что куры отменно несли яйца.

– Если бы тебе пришлось возместить отцу все те лишние пригоршни пшена, которые ты скормила своим курам, мисс Фелисити, ты не накопила бы столько, – обиженно заметил Дэн.

– Ничего я не скормила, – возмутилась Фелисити. – Глянь, курицы тети Оливии тоже неслись очень хорошо, а она их кормила как обычно.

– Да не важно, – остановила их Сесили, – мы все что-то вложили. Вот если бы вы, как бедняжка Сара Рэй, совсем ничего не смогли собрать, тогда еще был бы повод расстраиваться.

Впрочем, Сара Рэй в итоге смогла кое-что внести. После вечернего чая она, сияющая, объявилась в доме на вершине холма. Когда Сара Рэй улыбалась (а она, вообще-то, не разбрасывалась улыбками), то сразу становилась довольно хорошенькой, на этакий меланхоличный, извиняющийся манер. Становились заметны ямочки на щеках и симпатичные зубки – мелкие и белые, как нитка жемчуга.

– Вы только посмотрите, – провозгласила она, – целых три доллара – и я отдам их все-все в библиотечный фонд. Сегодня мне пришло письмо от дяди Артура из Виннипега, и он послал мне три доллара и написал, что я могу использовать его подарок, как мне угодно. Ма не может мне запретить, хоть и считает, что я выбрасываю их на ветер, но она всегда слушается дядю Артура. О, я так горячо молилась, чтобы на меня свалились хоть какие-то деньги, и вот пожалуйста. Видите, как помогает молитва!

Я уже тогда опасался, что мы не так искренне возрадовались вестям о Сариной удаче, как нам следовало бы. Мы-то зарабатывали деньги в поте лица своего… ну или добывали их едва ли не более тяжелым путем, то есть попрошайничая. А вклад Сары буквально спустился к ней с небес – чудо ничуть не хуже любого другого.

– Ну знаете, она же молилась об этом, – сказал Феликс, когда Сара ушла домой.

– Слишком простой способ раздобыть денег, – недовольно проворчал Питер. – Если бы мы все просто уселись и ничего не делали, а только молились, сколько, думаете, мы б собрали? Как по мне, так нечестно.

– Ну с Сарой ведь все по-другому, – возразил Дэн. – Мы-то могли заработать, а она не могла. Понимаешь? Да ладно, пойдемте в сад. Рассказчице сегодня пришло письмо от отца, она нам его почитает.

И мы незамедлительно отправились в сад. Письма от отца Рассказчицы всегда считались событием, а слушать, как она их читает, нам нравилось не меньше, чем внимать ее историям.

До приезда в Карлайл дядя Блэр Стэнли был для нас с Феликсом всего лишь именем. А теперь он стал личностью. Его письма дочери, рисунки и наброски, которые он посылал ей, ее частые восторженные упоминания о нем – из-за всего этого он превратился в совершенно реальную фигуру.

Тогда мы интуитивно чувствовали то, что осознали умом годы спустя: наши взрослые родственники и дядя Блэр существовали в абсолютно разных мирах. Наша родня так никогда и не сблизилась с ним и так его и не раскрыла. Сейчас я понимаю, что дядя Блэр принадлежал к богеме и был этаким респектабельным бродягой. Будь он победнее, он мог бы стать более успешным художником. Но у него имелся собственный небольшой капитал, а значит, не было ни острой нужды, ни лишающих покоя амбиций, так что он лишь ненамного превзошел уровень талантливого любителя. Время от времени он писал какое-нибудь полотно, демонстрирующее его непроявленный потенциал; но, вообще-то, для счастья ему вполне хватало блуждать по белу свету с легким сердцем и наслаждаться жизнью. Мы слышали, что Рассказчица очень похожа на него внешне и по характеру, однако в ней было куда больше огня, страсти и силы воли – наследие Кингов и Уардов. Ее ни за что не устроило бы положение дилетанта; какую бы карьеру она ни избрала, она вложит в нее всю мощь ума, сердца и души.

Но особенно хорошо дядя Блэр умел писать письма. Ах, что за письма он писал! Мы с Феликсом, напротив, втайне стыдились отцовских посланий. Отец умел вести беседу, но, как выразился Феликс, писанина его не стоила ни цента. Все письма, пришедшие после его прибытия в Рио-де-Жанейро, представляли собой какую-то словесную мешанину, где он велел нам быть хорошими мальчиками и не трепать нервы тете Джанет да мимоходом добавлял, что чувствует себя хорошо и одиноко. Мы с Феликсом радовались его письмам, но никогда не читали их вслух в саду, окруженные восторженными слушателями.

Дядя Блэр проводил лето в Швейцарии, и письмо, зачитанное нам Рассказчицей среди чудесных нежных белых дам на Тропе, где западный ветер то вздыхал, то куда-то торопился, то мягко, словно пух чертополоха, касался наших лиц, было наполнено романтикой окруженных горами озер, лиловых шале и «снежных пиков, овеянных древними легендами». Мы вместе с ним поднимались на Монблан, видели парящую в облачной стране Юнгфрау и шагали среди мрачных колонн тюрьмы Бониварда. Дело кончилось тем, что Рассказчица пересказала нам историю «Шильонского узника» – Байроновыми словами, но своим собственным голосом.

– Как, наверное, восхитительно было бы поехать в Европу, – с завистью вздохнула Сесили.

– Я однажды поеду, – беспечно отозвалась Рассказчица.

Мы пораженно и слегка недоверчиво уставились на нее. В те годы Европа казалась нам почти такой же далекой и недостижимой, как луна. Трудно было представить, что когда-нибудь кто-то из нас поедет туда. Впрочем, тетя Джулия ведь уехала, а она выросла в Карлайле, на этой самой ферме. Так что, пожалуй, и Рассказчица смогла бы.

– А что ты будешь там делать? – поинтересовался практичный Питер.

– Научусь рассказывать истории всему миру, – мечтательно ответила Рассказчица.

Стоял чудесный золотисто-бронзовый вечер. Весь сад и все фермерские угодья за ним были усыпаны рубиновыми огнями и целующимися тенями. На востоке, над домом Несуразного Человека, плыла по небу Свадебная фата гордой принцессы, розовея на глазах, словно ее сбрызнули кровью принцессиного сердца. Мы сидели и болтали, пока первая звезда не зажгла фитилек над буковым холмом.

Затем я вспомнил, что забыл принять порцию волшебных семян, и поспешил наверстать упущенное, хотя уже начинал терять веру в них. Насколько свидетельствовала беспощадная дверь в прихожей, я не вырос ни на дюйм.

Оказавшись в сумеречной спальне, я вытащил из своего сундука коробочку и проглотил щепотку. В этот момент за моей спиной раздался голос Дэна:

– Беверли Кинг, что это там у тебя?

Я торопливо кинул коробочку в сундук, обернулся к Дэну и с вызовом ответил:

– Тебя не касается.

– А вот и касается. – Дэн был явно настроен слишком серьезно, чтобы придать значение моей грубости. – Слушай, Бев, это волшебные семена, да? И ты их купил у Билли Робинсона?

Мы с Дэном смотрели друг другу в глаза, и наши подозрения постепенно превращались в уверенность.

– Что тебе известно о Билли Робинсоне и его волшебных семенах? – требовательно спросил я.

– Только это: я купил у него коробочку за… за… не важно. Он сказал, что никому больше ни капельки не продаст. Он продал их тебе?

– Ага, продал, – сказал я с отвращением, ибо начинал понимать, что Билли – сущий мошенник, а его волшебные семена – сущее мошенничество.

– Зачем? Твой-то рот вполне приличного размера, – сказал Дэн.

– Рот? При чем тут вообще рот?! Он сказал, что я вырасту, а я не вырос – ни на дюйм! Не понимаю, зачем тебе вообще понадобились семена! Ты и так долговязый.

– Я купил их ради своего рта, – ответил Дэн с пристыженной улыбкой. – Девчонки в школе потешаются надо мной из-за него. Кейт Марр говорит, что рот у меня точь-в-точь надрезанный пирог. Билли сказал, что семена его точно уменьшат.

Так вот оно что! Билли надул нас обоих. И мы явно не единственные жертвы. Не сразу удалось нам выведать всю подноготную, и лето почти закончилось, когда нам открылась полная мера беззакония бесстыжего Билли Робинсона. Но я все-таки прямо сейчас расскажу то, что стало известно нам об этом деле. Каждый ученик Карлайлской школы, как постепенно выяснилось, купил немного волшебных семян, дав торжественную клятву молчать. Феликс безоговорочно поверил, что похудеет. Волосы Сесили должны были естественным образом закудрявиться, а Саре Рэй предстояло избавиться от страха перед Пег Боуэн. Семена сделали бы Фелисити такой же умной, как Рассказчица, а Рассказчицу научили бы так же хорошо готовить, как Фелисити. Дольше всего оставалось загадкой, на что купился Питер. Наконец в тот вечер, за которым, как мы ожидали, наступит Судный день, он признался мне, что принимал семена ради того, чтобы его полюбила Фелисити. Воистину искусно сыграл коварный Билли Робинсон на слабостях каждого из нас.

Особо лютую остроту нашему унижению придало открытие, что волшебные семена были всего-навсего семенами тмина, обильно произраставшего у дяди Билли Робинсона в Маркдейле. Пег Боуэн не имела к ним никакого отношения.

Да, нас всех жестоко обвели вокруг пальца. Но мы не трубили повсюду о своих заблуждениях. Мы даже не призвали к ответу Билли Робинсона. Решили, что в этом вопросе годится старая мудрость: в добрый час молвить, в худой промолчать. И по-настоящему искусно обходили эту тему, опасаясь, как бы обо всем не прознали взрослые, а в особенности ехидный дядя Роджер.

– Мы могли бы и догадаться, что Билли Робинсону нельзя доверять, – подвела общий итог Фелисити как-то вечером, после полного раскрытия дела. – В конце концов, свинья, она и есть свинья.

Мы совсем не удивились, узнав, что Билли Робинсон сделал самый большой вклад в фонд библиотеки из всех школьников. Сесили сказала, что не завидует Билли в том, что касается совести. Однако, боюсь, она приняла за мерило свою собственную совесть, и сомневаюсь, что совесть Билли хоть сколько-нибудь мучила своего хозяина.

– Мне ненавистна мысль о том, что я вырасту, – задумчиво сказала Рассказчица, – потому что тогда я не смогу ходить босиком и никто не увидит, какие у меня красивые ступни.

Залитая июльским солнцем, она сидела на кромке распахнутого окна на сеновале в амбаре дяди Роджера. Босые ноги, выглядывавшие из-под подола ситцевой юбки, действительно отличались красотой: узкие и пропорциональные, гладкие, как атлас, с выгнутым аркой подъемом, с изящнейшими пальчиками и розовыми, как ракушки, ноготками.

Мы все собрались на сеновале и слушали историю Рассказчицы

Фелисити и Сесили свернулись клубочком в углу, а мы, мальчишки, развалились на благоухающих, прогретых солнцем сенных ворохах. Утром мы навалили сено на чердак для дяди Роджера и полагали, что это дает нам право поблаженствовать на сладко пахнущих диванах. Сеновал – превосходное место, там как раз в меру теней и тихих невнятных звуков, чтобы придавать всему приятный налет таинственности. Ласточки влетали и вылетали из своих гнезд у нас над головами, и стоило лучу света проникнуть внутрь через щель, как воздух наполнялся золотой пылью. За пределами сеновала простирался обширный, залитый солнцем простор голубого неба и густого воздуха, по которому дрейфовали большие старинные корабли из пушистых облаков и невесомые верхушки кленов, сосен и елей.

Пат, разумеется, был с нами: бесшумно рыскал по углам или совершал безумные и бестолковые прыжки, пытаясь поймать ласточку. Кот на сеновале – прекрасный пример извечной сочетаемости некоторых вещей. Мы тогда знать не знали ни о какой сочетаемости, но безошибочно чувствовали, что Падди на сеновале – это Падди в нужном месте.

– Мне кажется, говорить о чем-то своем, что оно красивое, – это тщеславие, – заявила Фелисити.

– Я ни капельки не тщеславна, – совершенно искренне возразила Рассказчица. – Знать о своих достоинствах – это не тщеславие. Не знать о них – вот где глупость. Тщеславие, это когда ты ими кичишься. Я, например, совсем не красивая. Всех моих достоинств – волосы, глаза и ступни. И мне кажется ужасно досадным, что одно из них все время будет скрыто. Я всегда радуюсь теплу, потому что можно ходить босиком. Но когда вырасту, мне придется постоянно носить обувь. Это правда досадно.

– Однако сегодня вечером тебе придется надеть туфли и чулки – на представление волшебного фонаря, – с нотками злорадства в голосе сказала Фелисити.

– Не уверена. Все размышляю, не пойти ли босиком.

– О, ты что! Сара Стэнли, ты же это не всерьез? – воскликнула Фелисити, и ее голубые глаза наполнились ужасом.

Рассказчица подмигнула обращенной к нам с Феликсом стороной лица, но на стороне, обращенной к девочкам, не дрогнул ни мускул. Ах, как любила она время от времени вывести Фелисити из себя.

– Да что такого, пойду, если только решу. Почему бы и нет? Чем голые ступни, если они чистые, хуже голых ладоней и голого лица?

– О, ты не посмеешь! Это будет такой позор! – твердила Фелисити, впавшая в самое настоящее расстройство.

– Мы же ходили в школу босиком в июне, – из вредности спорила Рассказчица. – В чем разница: идти в школу босиком днем или идти в школу босиком вечером?

– Да огромная разница. Я просто не могу объяснить, но ведь все знают, что разница есть. Ты и сама знаешь. О, пожалуйста, не делай этого, Сара.

– Ну ладно, не буду, только ради тебя, – согласилась Рассказчица, которая, вообще-то, лучше бы умерла, чем отправилась босиком на «общественное мероприятие».

Все мы с нетерпением ждали представления с волшебным фонарем, которое давал сегодня вечером в здании школы заезжий лектор. Даже Феликс и я, изрядно насмотревшиеся на такое в Торонто, проявили интерес, а остальные так просто с ума сходили: в Карлайле никогда ничего подобного не показывали. Собиралась идти вся наша компания, включая Питера. Питер теперь везде ходил с нами. Он регулярно посещал церковь и воскресную школу, и его поведение там было столь безупречным, будто его взрастил Вер-де-Веров знатный род[12]. То было победное перо в шляпке Рассказчицы, предмет ее гордости, ибо заслуга направления Питера на путь истинный полностью приписывалась ей. Фелисити смирилась, хотя роковая заплата на лучших брюках Питера по-прежнему терзала ее. Она объявила, что теперь не получает ни малейшего удовольствия от пения, потому что Питер в этот момент встает и все видят проклятую заплату. Миссис Джеймс Кларк, чья «коробка» находилась прямо за нашей, пялилась на нее неотрывно, – по крайней мере, так утверждала Фелисити.

Зато чулки у Питера теперь всегда были заштопаны: тетя Оливия взяла на себя заботу о них, прослышав об уникальном изобретении Питера в его первый визит в церковь. Она также подарила Питеру Библию, которой он так гордился, что никогда не открывал, боясь заляпать.

– Думаю, я просто заверну ее и буду хранить в своем сундуке, – сказал он. – У меня дома есть старая Библия тети Джейн, можно ее использовать. Они ведь, верно, одинаковые, даже если та старая, да?

– О да, – уверила его Сесили. – Библия всегда одна и та же.

– А то я волновался, вдруг там чего-нибудь улучшили со времен тети Джейн, – с облегчением выдохнул Питер.

– По дороге идет Сара Рэй и плачет, – объявил Дэн, глядящий в дырку от сучка на противоположном конце сеновала.

– Сара Рэй чуть не все время плачет, – отмахнулась Сесили. – Уверена, что она за месяц выплакивает кварту[13] слез. Ну да, бывают такие минуты, когда нельзя удержаться от слез. Но лично я их скрываю. А Сара ревет прилюдно.

Слезоточивая Сара наконец присоединилась к нам, и выяснилось, что причина ее скорби заключается в том печальном факте, что мать запретила ей идти на вечернее представление с магическим фонарем. Мы все искренне посочувствовали ей.

– Но вчера она разрешила тебе пойти, – негодовала Рассказчица. – Почему сегодня-то передумала?

– Из-за кори в Маркдейле, – всхлипывала Сара. – Она говорит, в Маркдейле полно больных, а на представление точно придет кто-нибудь из Маркдейла. Поэтому мне нельзя. А я никогда не видела волшебного фонаря – я вообще никогда ничего не видела.

– Думаю, нет никакой опасности подхватить корь, – сказала Фелисити. – Если бы была, нас бы тоже не отпустили.

– А я бы не прочь подхватить корь, – с вызовом проговорила Сара. – Может, тогда стала бы для ма чуточку поважнее.

– Что, если Сесили пойдет к тебе и попробует убедить твою мать? – предложила Рассказчица. – Вдруг она послушает и разрешит. Сесили ей нравится. Ни Фелисити, ни меня она не любит, так что, если пойдем мы, будет только хуже.

– Ма в городе, они с па еще днем уехали и вернутся только завтра. Дома никого нет, кроме меня и Джуди Пино.

– Ну тогда, – сказала Рассказчица, – почему бы тебе просто не пойти на представление? Мать даже не узнает, если ты уговоришь Джуди держать язык за зубами.

– О, но это же нехорошо, – встряла Фелисити. – Нельзя подстрекать Сару к тому, чтобы она ослушалась мать.

Фелисити была в кои-то веки права. Поступать, как предлагала Рассказчица, нехорошо. И если бы возражала Сесили, то Рассказчица, вероятно, прислушалась бы к ней и закрыла тему. Однако Фелисити принадлежала к тем несчастным, чьи возражения против неправильных поступков служат лишь тому, что неправильнопоступающие заходят еще дальше по тропе греха.

Рассказчицу возмутило высокомерие в тоне Фелисити, и она изо всех сил продолжала искушать Сару. Мы все хранили молчание. Это, убеждали мы себя, личное дело Сары.

– Я почти решилась, – сказала Сара, – но мне не добыть свою нарядную одежду: она в гостевой комнате, а ма запирает туда дверь – боится, как бы кто не стащил фруктовый пирог. Мне совершенно нечего надеть, кроме школьного платья.

– Ну так оно у тебя новое и симпатичное, – сказала Рассказчица. – А мы еще и что-нибудь к нему добавим. Я дам свой кружевной воротничок, с ним и простое платье становится элегантным. А Сесили может одолжить свою вторую по красоте шляпку.

– Но у меня ни туфель, ни чулок. Они тоже заперты.

– Можешь взять мои, – вставила Фелисити, которая, по всей видимости, решила, что раз уж Сара Рэй определенно поддалась искушению, то пусть хотя бы прилично оденется перед своим грехопадением.

И Сара действительно поддалась. Когда вас склоняют к греху голосом Рассказчицы, устоять перед искушением очень трудно, даже если хочется. Так что вечером, когда мы направились к зданию школы, Сара Рэй, принаряженная с чужого плеча, шествовала среди нас.

– А что, если она в самом деле заразится корью? – прошептала Фелисити.

– Не думаю, что там будет кто-то из Маркдейла, ведь на следующей неделе лектор сам туда приедет. Они просто подождут своей очереди, – беззаботно отмахнулась Рассказчица.

Стоял прохладный росистый вечер, и мы шагали вниз по длинному склону красноватого холма в самом приподнятом настроении. Над долиной, поросшей буками и хвойными деревьями, разливалось послезакатное свечение – сливочно-желтоватое и еще такого цвета, который был не столько красным, сколько грезой о красном, а в нем, этом свечении, низко висел молодой месяц. В воздухе растекался сладкий аромат покосных лугов, где днем напитывались солнцем широкие полосы скошенного клевера. Вдоль оград розовел цветами шиповник, а обочины были усыпаны звездной россыпью лютиков.

Те из нас, чью совесть ничего не отягощало, наслаждались прогулкой до небольшого беленого здания школы в долине. Фелисити и Сесили были чисты перед всем миром. Рассказчица с гордо выпрямленной спиной выступала в своем красном шелковом платье – само воплощение пламени. Ее красивые ступни были упрятаны в бежевые парижские ботинки с пуговками, предмет тайной зависти всех школьниц Карлайла.

А вот Сара Рэй не ведала счастья. Она шла с таким грустным лицом, что Рассказчица не выдержала, ибо и сама не полностью была спокойна. Вероятно, ее немного мучила собственная совесть. Впрочем, признаться в этом – да ни за что!

– Так, Сара, – сказала она, – просто прими мой совет: если ты вообще идешь, то иди со всей решимостью. Забудь, что это плохо. Какой смысл в шалости, если ты портишь все веселье постоянными сожалениями о том, что поступила нехорошо. После покаешься, а сейчас незачем мешать одно и другое в кучу.

– Я не раскаиваюсь, – запротестовала Сара. – Просто боюсь, что ма узнает.

– А! – В интонации Рассказчицы явно проявлялось пренебрежение. Ибо она могла понять сожаление и раскаяние в содеянном, но страх перед другими людьми был ей абсолютно неведом. – Разве Джуди Пино не принесла торжественную клятву молчать?

– Принесла. А вдруг кто-то из тех, кто там будет, случайно упомянет меня при ма?

– Знаешь, если тебе так страшно, лучше не ходи. Еще не поздно передумать. Вот же как раз твои ворота, – вмешалась Сесили.

Но Сара не могла отказаться от грядущего удовольствия, поэтому пошла дальше – маленькое несчастное ходячее свидетельство того, что путь грешника всегда тернист, даже если упомянутый грешник всего лишь девица одиннадцати лет от роду.

Представление с волшебным фонарем оказалось великолепным: виды прекрасные, лектор остроумный. Всю обратную дорогу мы пересказывали друг другу его шуточки. Сара, которая не получила ни малейшего удовольствия от демонстрации фонаря, казалась более довольной жизнью теперь, когда все закончилось и мы возвращались по домам. Рассказчица, напротив, насупилась.

– Там были люди из Маркдейла, – призналась она мне вполголоса, – а Уильямсоны живут рядом с Коуэнами, у которых корь. Я ужасно жалею, что подзуживала Сару пойти, – только не говори об этом Фелисити. Если бы Саре Рэй хоть понравилось представление, я бы не тревожилась. Но ей не понравилось. Я заметила. Так что я сама поступила плохо и ее заставила поступить плохо – и ничего тут не попишешь.

Ночь стояла душистая и таинственная. Ветер напевал потустороннюю бесплотную мелодию в камышах родниковой лощины. Млечный Путь раскинул по темному звездному небу свои дымчатые мерцающие ленты.

– В Млечном Пути четыреста миллионов звезд, – промолвил Питер, который частенько изумлял нас познаниями, весьма неожиданными для юного батрака.

У Питера была цепкая память: если он что-то услышал или прочитал, то уже никогда этого не забывал. Те несколько книг, что достались ему от часто поминаемой тети Джейн, снабдили его ум разнообразнейшими сведениями, и мы с Феликсом порой сильно сомневались, в самом ли деле мы более образованные, чем Питер. Его астрономическая эрудиция так впечатлила Фелисити, что она отделилась от группы девочек и зашагала рядом с ним. До сих пор она воздерживалась от соседства с таким спутником, ибо Питер шел босиком. Для мальчишек-работников допускалось появляться в общественных местах босыми (но только не в церкви), это не считалось зазорным. Однако Фелисити ни за что не пошла бы рядом с необутым товарищем у всех на глазах. Просто сейчас стало темно, и никто не видел ног Питера.

– А я знаю историю про Млечный Путь, – радостно встрепенулась Рассказчица. – Прочитала в книге у тети Луизы, в городе, и выучила наизусть. Жили-были в раю два архангела, и звали их Зерах и Зуламиф…

– А что, у ангелов есть имена? Совсем как у людей? – перебил ее Питер.

– Да, конечно. У них должны быть имена. Иначе они бы все перепутались.

– А если я ангел – ежели мне когда доведется стать ангелом, – то меня все так же будут звать Питером?

– Нет. Там на небесах у тебя будет новое имя, – мягко ответила Сесили. – Так в Библии говорится.

– А, ну и хорошо. Питер – какое-то нелепое имя для ангела. А чем ангелы отличаются от архангелов?

– О, архангелы – это ангелы, которые пробыли ангелами так долго, что за это время стали лучше, и ярче, и прекраснее, чем недавние ангелы, – сказала Рассказчица, вероятно выдумавшая это объяснение прямо на ходу, лишь бы унять Питера.

– А сколько надо времени, чтобы ангел вырос до архангела? – не отставал Питер.

– Ну не знаю. Скорее всего, миллионы лет. Но и тогда, полагаю, не все ангелы дорастают. Многие, наверное, остаются обыкновенными ангелами.

– Я буду рада остаться обыкновенным ангелом, – скромно заметила Фелисити.

– Эй, слушайте, если вы все время станете перебивать и спорить, нам так и не расскажут историю, – сказал Феликс. – Заткнитесь уже все, пусть Рассказчица продолжает.

Мы заткнулись, и Рассказчица продолжила:

– Зерах и Зуламиф полюбили друг друга такой любовью, какой любят смертные, а это запрещено законом Всевышнего. И раз они нарушили закон Бога, их изгнали прочь от Него, в самые дальние пределы вселенной. Но если бы их изгнали вместе, то это бы не было наказанием, так что Зерах была изгнана к звезде на одном краю вселенной, а Зуламиф – к звезде на другом краю, и между ними зияла неизмеримая пропасть, которую не могла пересечь даже мысль. Лишь одно могло преодолеть эту пропасть – любовь. Зуламиф так сильно и преданно стремился к Зерах, что начал возводить мост из света от своей звезды, а Зерах, не ведая о том, но любя Зуламифа и тоскуя по нему, тоже начала возводить мост из света от своей звезды. Тысячу тысяч лет они строили мост из света и в конце концов встретились и кинулись друг другу в объятия. Их тяжкий труд, одиночество и страдания – все было позади и забыто, а возведенный ими мост перекинулся между двумя звездами изгнанников.

Но тут другие архангелы увидели, что произошло, и в страхе и гневе полетели к престолу Господа и воскликнули, обращаясь к Нему: «Взгляни, что сотворили эти мятежники! Они построили себе мост из света через всю вселенную, они ни во что не ставят Твой завет о разлучении. Протяни же длань Свою и разрушь их нечестивый труд».

Так они высказались – и небеса смолкли. А в этой тишине раздался голос Всевышнего. «Нет, – сказал Он, – все, что создано в Моей вселенной настоящей любовью, даже Всевышний не может разрушить. Мост останется навечно». Так он и стоит, – заключила Рассказчица, обратив лицо вверх, так что звездный свет лился прямо в ее большие глаза. – Этот мост – Млечный Путь.

– Какая чудесная история, – вздохнула Сара Рэй, временно убаюканная волшебством рассказа и позабывшая о своих тревогах.

Все остальные постепенно тоже спустились на землю, ибо, по нашим ощущениям, до этого момента мы пребывали в небесах среди ангельских сонмов. По молодости лет нам было трудно полностью оценить дивный смысл этой легенды, но мы чувствовали и ее красоту, и притягательность. С тех самых пор Млечный Путь был для нас не Питеровой ошеломляющей и подавляющей гирляндой солнц, а сияющим мостом, созданным любовью, по которому от звезды к звезде шествовали изгнанники-архангелы.

Нам пришлось проводить Сару Рэй до самых дверей, ибо она боялась, что если пойдет одна, то ее сцапает Пег Боуэн. Потом мы поднимались на холм: я с Рассказчицей, Питер и Фелисити – за нами, а Сесили, Дэн и Феликс шли впереди, держась за руки и распевая гимн. У Сесили был очень приятный голос, и я восхищенно слушал ее пение. Однако Рассказчица тяжко вздыхала.

– А вдруг Сара все-таки подхватит корь? – уныло спросила она.

– Всем надо однажды переболеть корью, – утешил ее я, – и чем раньше, тем лучше.

Десять дней спустя тетя Оливия и дядя Роджер уехали в город с ночевкой, а потому следующий день Рассказчица и Питер провели в доме дяди Алека.

На закате мы были в саду и слушали историю о короле Кофетуа и нищенке[14] – все, кроме Питера, который мотыжил репу, и Фелисити, которую отправили с поручением к миссис Рэй.

Рассказчица так живо сыграла нищенку, да еще создала такую иллюзию невообразимой красоты, что мы ни капли не усомнились в любви короля к ней. Я читал эту историю раньше и до сих пор считал ее вздором. Никакой король, был я уверен, никогда бы не женился на нищенке, когда у него вокруг полным-полно принцесс – выбирай любую. Но теперь я вник в суть.

Когда Фелисити вернулась, мы сразу поняли по выражению ее лица, что она принесла новости. И она их в самом деле принесла.

– Сара разболелась, – сообщила она с сожалением и еще чем-то таким в голосе, что явно не было сожалением. – У нее простуда, больное горло, температура. Миссис Рэй говорит, если утром не станет лучше, то она пошлет за доктором. Она опасается, что это корь.

Фелисити бросила последнее предложение прямо в Рассказчицу, и та резко побледнела.

– Ты думаешь, она подхватила ее на представлении с фонарем? – несчастным тоном спросила Рассказчица.

– А где еще? – безжалостно ответила Фелисити. – Само собой, я лично ее не видела: миссис Рэй встретила меня у двери и не позволила войти. Но она говорит, что корь всегда сильно подкашивает Рэев: если они не совсем умирают от нее, то непременно глохнут, или слепнут, или что-нибудь в таком роде. Разумеется, – добавила Фелисити, чье сердце все же чуть оттаяло при виде муки в жалобном взгляде Рассказчицы, – миссис Рэй везде видит плохое, и, может статься, у Сары никакая не корь.

Но Фелисити уже сделала свое дело, и сделала как следует. Рассказчица была безутешна.

– Я бы что угодно отдала, лишь бы этого не случилось – лишь бы я не подбила Сару идти на представление, – сокрушалась она. – Я во всем виновата, а наказана Сара, и это несправедливо. Я бы сию секунду отправилась к миссис Рэй и во всем призналась, но в этом случае Сара влипнет еще больше, так что нельзя. Глаз сегодня не сомкну.

Полагаю, Рассказчица действительно не сомкнула глаз – она спустилась к завтраку бледная и скорбная. Но при всем при том чувствовалось в ней какое-то приподнятое возбуждение.

– Я на весь день подвергну себя епитимье за то, что уговорила Сару ослушаться мать, – объявила она со сдержанным торжеством.

– Епитимье? – изумленно отозвались мы.

– Да. Я буду отказывать себе во всем, что мне нравится, и делать все неприятное, что вспомню, чтобы наказать себя за собственную вредность. И если кто-нибудь из вас вспомнит что-то, что я забуду, скажите мне. Я все это ночью придумала. Может, Сара не сильно разболеется, если Бог увидит, что я искренне раскаиваюсь.

– Он в любом случае это видит, тебе не обязательно что-то делать, – высказалась Сесили.

– Моей совести так будет спокойней.

– Мне кажется, на пресвитериан не накладывают епитимью, – с сомнением проговорила Фелисити. – Что-то я не слыхала о таком.

Но все остальные, вообще-то, одобрили идею Рассказчицы. Мы были уверены, что ее епитимья будет исполнена так же живописно и скрупулезно, как и все остальное, что делает Рассказчица.

– Можно положить горох в обувь, – предложил Питер.

– То, что нужно! А я и не подумала. Возьму его после завтрака. Сегодня не ем ничего, кроме хлеба и воды, и то немного!

Мы сочли это истинным героизмом. Сидеть за одной из трапез тети Джанет, будучи в добром здравии и с нормальным аппетитом, и не есть ничего, кроме хлеба и воды, – вот уж где покаяние и расплата из расплат! Нам бы такое не под силу, думали мы. Но Рассказчица справилась. Мы преклонялись перед ней и жалели ее. Правда, как мне сейчас кажется, она не нуждалась в нашей жалости и не заслуживала нашего преклонения. Добровольная аскеза была для нее слаще меда гиметского[15]. Она, хоть и неосознанно, играла роль – и пробовала на вкус наслаждение художника и артиста, намного более тонкое и изысканное, чем любое земное удовольствие.

Тетя Джанет, разумеется, заметила воздержание Рассказчицы и поинтересовалась, не больна ли та.

– Нет. Я просто исполняю епитимью за совершенный грех, тетя Джанет. Признаться в нем нельзя, потому что тогда у другого человека будут неприятности. Поэтому я просто буду нести покаяние весь день. Вы ведь не возражаете?

В то утро тетя Джанет была в прекрасном расположении духа, так что она только рассмеялась.

– Нет, только не переборщи с этой чепухой, – сказала она терпеливо.

– Благодарю. Вы дадите мне горсть сухого гороха после завтрака, тетя Джанет? Хочу положить его в туфли.

– Он кончился, вчера в супе сварила последний.

– Ой! – Рассказчица ужасно огорчилась. – Что ж, значит, придется обойтись без него. Свежий горох – это вообще не больно. Он такой мягкий, просто раздавится, и все.

– А давай, – предложил Питер, – я соберу много маленьких камушков на дороге перед крыльцом мистера Кинга. Они не хуже гороха.

– Ничего такого ты не сделаешь, – отрезала тетя Джанет. – Сара не станет исполнять свою епитимью таким образом. Она порвет чулки и может серьезно поранить ноги.

– А что вы скажете, если я возьму хлыст и отхлестаю себя по голым плечам до крови? – спросила удрученная Рассказчица.

– Сказать ничего не скажу, – резко ответила тетя Джанет. – Просто положу тебя поперек коленей и хорошенько отшлепаю, мисс Сара. Вот и будет тебе настоящая епитимья.

Рассказчица аж покраснела от негодования: получить такую угрозу, когда тебе четырнадцать с половиной, да еще в присутствии мальчиков! Ох какой же жестокой умела быть тетя Джанет!

Уже наступили летние каникулы, дел в этот день не предвиделось, и мы скоро освободились и могли болтаться в саду. Однако Рассказчица не пошла с нами. Она уселась в самом темном и жарком углу кухни с отрезом старой хлопковой ткани в руках.

– Сегодня я не играю, – заявила она, – и ни одной истории не расскажу. Тетя Джанет не разрешает мне положить камни в обувь, но я подложила под спину чертополох, и он колется, стоит мне хоть немного отклониться назад. Я буду обметывать петли по всему этому лоскуту. Больше всего на свете ненавижу обметывать петли, так что вот мне и занятие на целый день.

– Какая польза от петель на старой тряпке? – осведомилась Фелисити.

– Никакой. Красота покаяния в том, что ты испытываешь неудобства. Не важно, чем ты занят, есть в этом польза или нет, тебе просто должно быть сильно неприятно. Ох, интересно, как там Сара…

– Мама днем сходит к ним, – сообщила Фелисити. – Она говорит, никому из нас даже близко нельзя подходить, пока не выяснится, корь это или нет.

– А я придумала тебе серьезную епитимью, – с энтузиазмом сообщила Сесили. – Не ходи сегодня на миссионерское собрание.

На Рассказчицу было жалко смотреть.

– Я и сама об этом подумала, но я просто не способна остаться дома, Сесили. Это больше, чем могут вынести моя плоть и кровь. Я должна услышать речь миссионера. Говорят, его однажды чуть не съели каннибалы. Только подумай, сколько у меня появится новых историй, когда я послушаю его! Нет, я должна пойти, но вот что я сделаю: надену свои школьные платье и шляпку. Это вполне сойдет за епитимью. Фелисити, будешь накрывать на стол, положи мне нож со сломанной ручкой, я его просто терпеть не могу. И еще я каждые два часа буду принимать порцию мексиканского чая[16]. Вкус у него кошмарный, но зато он хорошо чистит кровь, так что тетя Джанет не станет возражать.

Рассказчица сполна испила назначенную ей самой себе чашу раскаяния. Весь день она сидела на кухне и обметывала петли, довольствуясь хлебом, водой и мексиканским чаем.

Фелисити поступила довольно гнусно. Она рьяно взялась за дело и испекла маленькие пирожки с изюмом – на кухне, прямо перед носом Рассказчицы. Запах пирожков с изюмом – это искушение, которому поддастся и бывалый анахорет, а Рассказчица питала к ним особенную слабость. Фелисити съела два в присутствии Рассказчицы, а остальные отнесла нам в сад. Рассказчица через окно наблюдала наш разгульный пир, состоящий из пирожков с изюмом и вишен дяди Эдварда, однако продолжала обметывать петли. Она даже не взглянула на захватывающую часть романа с продолжением в новом номере журнала, который Дэн привез с почты, и не открыла письмо от отца. Пат пришел навестить ее, но даже самым соблазнительным мурлыканьем не смог привлечь внимание хозяйки: она отказала себе в удовольствии погладить котика.

Тете Джанет не удалось пойти к подножию холма днем и справиться о здоровье Сары, потому что нагрянули гости – Миллуорды из Маркдейла. Мистер Миллуорд был врачом, а миссис Миллуорд имела степень бакалавра искусств. Тетя Джанет из кожи вон лезла, чтобы произвести на них наилучшее впечатление, и перед вечерней трапезой нас всех отправили в свои комнаты переодеться. Рассказчица ускользнула домой, а когда вернулась, мы все потрясенно ахнули: она гладко зачесала волосы назад и заплела их в плотную корявую пухлую косу, а платье надела старое, линялое, с дырками на локтях и оборванными воланами, к тому же слишком короткое для нее.

– Сара Стэнли, ты что, внезапно выжила из ума? – вопросила тетя Джанет. – С чего это ты вдруг вырядилась в такую рвань? Разве не знаешь, что у меня гости?

– Да, поэтому я и оделась так, тетя Джанет. Хочу умертвить свою плоть…

– Я тебя саму умертвлю, если ты в эдаком виде явишься перед Миллуордами, девочка моя! Марш домой и оденься прилично – или будешь ужинать на кухне.

Рассказчица выбрала второй вариант. Она жутко расстроилась. Я искренне убежден, что для нее было бы настоящим блаженством сидеть в столовой в этом потрепанном платье, из которого она давно выросла, зная, что вид у нее максимально уродливый, и перед лицом критически настроенных Миллуордов есть только хлеб и пить воду.

На миссионерское собрание вечером Рассказчица надела школьные платье и шляпку, тогда как Фелисити и Сесили щеголяли в красивых муслиновых нарядах. К тому же она завязала волосы лентой грязно-бурого цвета, которая ужасно ей не шла.

На церковном крыльце мы первым делом повстречали миссис Рэй. Та сообщила нам, что у Сары обыкновенная простуда.

В тот вечер миссионер заполучил по меньшей мере семь довольных слушателей. Мы были счастливы, что у Сары не корь, а Рассказчица – та просто светилась.

– Ну вот видишь, вся твоя епитимья была ни к чему, – сказала Фелисити по дороге домой (мы шли тесной кучкой, потому что прослышали, будто рядом бродит Пег Боуэн).

– Ну не знаю. Мне намного лучше после наказания. Но завтра я все наверстаю, – энергично возразила Рассказчица. – И вообще, начну прямо сегодня. Как вернусь – загляну в кладовку, а перед сном прочитаю письмо от папы. Какой великолепный миссионер, а? История про каннибалов невероятная. Я старалась запомнить каждое слово, чтобы рассказывать в точности как он. Миссионеры очень благородные люди.

– Я бы хотел стать миссионером и чтобы у меня были такие приключения, – сказал Феликс.

– Это бы все ладно, если точно знать, что каннибалов остановят в самый ответственный момент, как у него получилось, – заметил Дэн. – А ну как нет?

– Ничто не остановит каннибалов от того, чтобы съесть Феликса, если они его поймают, – захихикала Фелисити. – Он такой толстый и аппетитный.

Готов спорить, в этот момент чувства Феликса решительно не походили на чувства истинного миссионера.

– Я теперь каждую неделю буду откладывать в свою миссионерскую коробку на два цента больше, чем раньше, – решила Сесили.

На два цента в неделю больше из яичных денег Сесили означало порядочную жертву, которая вдохновила нас всех. Мы все договорились увеличить недельный взнос где-то на цент. А Питер, у которого до сих пор вообще не было миссионерской коробки, твердо вознамерился завести таковую.

– Меня, кажись, все это миссионерское дело не так интересует, как вас, народ, – сказал он, – но, может, если я начну что-то вкладывать, так и заинтересуюсь. Вот только мне захочется знать, на что именно пошли мои деньги. Много отложить у меня не выйдет. Когда у тебя отец сбежал, а мать прачка, а ты сам зарабатываешь всего пятьдесят центов в неделю, то тебе особо нечего отдать всяким там язычникам. Но сделаю что получится. Тетя Джейн обожала миссионерство. А есть какие-нибудь методистские язычники? Мне, наверно, лучше отдать свою коробку им, а не пресвитерианским язычникам.

– Нет, это уж когда их обратили, они становятся чем-то конкретным, – разъяснила Фелисити. – А до того они просто язычники. Если хочешь, чтобы твои деньги получили методистские миссионеры, тогда отдай их методистскому пастору в Маркдейле. Думаю, пресвитериане обойдутся без них и сами как-нибудь разберутся со своими язычниками.

– Вы только понюхайте цветы миссис Сампсон, – проговорила Сесили, когда мы проходили мимо аккуратного палисадничка с белой оградой вблизи дороги. Ароматы над ним разливались слаще, чем у благовоний с арабских берегов. – Все розы у нее цветут, а эта клумба с бородатой гвоздикой просто прелесть при дневном свете.

– Бородатая гвоздика – ужасное название для цветка, – заметила Рассказчица. – Гвоздика – женского рода, а женщины никогда не бывают бородатыми. Они какими угодно могут быть, но только не бородатыми – и хорошо. Это для мужчин. О, посмотрите, как луна освещает дорогу между елками! Я бы хотела себе платье из лунного света со звездочками вместо пуговиц.

– Ничего не выйдет, – решительно отмела идею Фелисити. – Свет же прозрачный.

На чем вопрос платьев из лунного света, в общем-то, и был исчерпан.

– Об этом не может быть и речи, – серьезно заявила тетя Джанет. Когда тетя Джанет серьезно заявляла, что о чем-то не может быть и речи, это означало, что она раздумывает об этом чем-то и, скорее всего, дело кончится тем, что она это сделает. Если о чем-то действительно не могло быть и речи, она просто смеялась и вообще отказывалась даже обсуждать вопрос.

Конкретно тот вопрос, о котором могла или не могла идти речь в первый день августа, был недавно поставлен на обсуждение дядей Эдвардом. Младшая дочь дяди Эдварда выходила замуж, и в своем письме в Карлайл он настойчиво приглашал дядю Алека, тетю Джанет и тетю Оливию приехать на свадьбу в Галифакс и провести там неделю.

Дядя Алек и тетя Оливия с радостью согласились, однако тетя Джанет поначалу провозгласила, что это невозможно.

– Мы что же, уедем и оставим все на милость этих юнцов? – восклицала она. – Вернемся домой, а они все больные и дом сгорел дотла.

– Чепуха, нечего тут бояться, – насмешливо фыркнул дядя Роджер. – Фелисити – хозяйка не хуже тебя, ну а я присмотрю за ними и не дам им спалить дом дотла. Вы годами обещаете Эдварду навестить его, лучшего шанса просто не будет. Сенокос закончен, урожай собирать рано, да и Алеку перемена не повредит. Вид у него не очень здоровый.

Полагаю, именно последний аргумент дяди Роджера убедил тетю Джанет. В конце концов она решилась поехать. Договорились, что дом дяди Роджера временно закроют, а он с Питером и Рассказчицей поживет вместе с нами.

Мы все пришли в восторг. Фелисити так и вовсе пребывала на седьмом небе. Остаться единственной хозяйкой большого дома, где требуется готовить и кормить всех трижды в день, присматривать за домашней птицей, коровами, маслобойней и садом, – все это соответствовало представлениям Фелисити о рае. Конечно, мы должны были помогать, но Фелисити предстояло управляться со всеми делами, и она упивалась этой перспективой.

Рассказчица тоже обрадовалась.

– Фелисити будет учить меня готовить, – доверительно сообщила она мне во время прогулки по саду. – Здорово, правда? Мне будет легче без взрослых, я при них нервничаю, а они вечно смеются над моими промахами.

Дядя Алек и тети уехали утром в понедельник. Бедную тетю Джанет переполняли дурные предчувствия, и она надавала нам столько советов и предостережений, что мы не запомнили ни единого. Дядя Алек просто велел нам хорошо себя вести и слушать, что говорит дядя Роджер. Ну а тетя Оливия оглядела нас смеющимися фиалковыми глазами и сказала, что прекрасно понимает наши ощущения и надеется, что мы превосходно проведем время.

– Проследи, чтобы они не поздно ложились спать, – крикнула в сторону дяди Роджера тетя Джанет уже на выезде из усадьбы. – Если случится что-нибудь ужасное, пришли телеграмму.

Затем они наконец по-настоящему уехали, а мы остались хозяйничать в доме.

Дядя Роджер с Питером отправились по своим делам. Фелисити немедленно принялась за приготовления к обеду и выдала каждому из нас свою долю работы. Рассказчица чистила картошку, Феликс и Дэн собирали горох и вынимали горошины из стручков, Сесили следила за огнем, а мне досталась репа. У нас всех слюнки потекли, когда Фелисити объявила, что на ужин сделает рулет с фруктовым джемом.

Я почистил свою репу на заднем крылечке, положил ее в кастрюлю, а кастрюлю водрузил на плиту – и теперь был свободен и мог наблюдать за теми, кому дали более сложные поручения. Кухня являла собой место кипучей деятельности. Рассказчица чистила картошку – медленно и как-то неуклюже, ибо не отличалась сноровкой в хозяйственных делах; Дэн и Феликс вынимали горошек из стручков и дразнили Пата, навешивая стручки ему на уши и хвост; Фелисити, разрумянившаяся и серьезная, ловко отмеряла что-то и помешивала.

– Я сижу на трагедии, – вдруг проговорила Рассказчица.

Мы с Феликсом недоуменно уставились на нее. Не будучи твердо уверенными в том, что такое «трагедия», мы все же не думали, что это старый синий деревянный сундук, так как Рассказчица несомненно сидела именно на нем, если нас не обманывали наши глаза.

Сундук ютился в углу между столом и стеной. Ни Феликс, ни я никогда даже не задумывались о нем. Большой тяжелый сундук, о котором весьма неласково отзывалась Фелисити, когда подметала кухню.

– В этом старом синем сундуке хранится трагедия, – объяснила Рассказчица. – Я знаю историю про него.

– В этом старом сундуке свадебные вещи кузины Рейчел Уард, – сказала Фелисити.

Кто такая кузина Рейчел Уард? И почему ее свадебные вещи заперты в старом синем сундуке на кухне в доме дяди Алека? Мы немедленно потребовали историю. Рассказчица принялась излагать ее, продолжая чистить картошку. Картошка, возможно, и пострадала (Фелисити потом пожаловалась, что не все глазки вырезаны), но история – ничуть.

– Это печальная история, – начала Рассказчица, – она случилась пятьдесят лет назад, когда дедушка и бабушка Кинг были довольно молоды. Кузина бабушки Рейчел Уард приехала к ним сюда на зиму. Она выросла в Монреале и осталась сиротой, как и семейное привидение. Я никогда не слышала ничего о ее внешности, но, само собой разумеется, она была красавица.

– Мама говорит, она была жутко сентиментальная и романтичная, – перебила Фелисити.

– Как бы то ни было, той зимой она повстречала Уилла Монтегю. Он был хорош собой, все так говорят…

– И флиртовал направо и налево, – опять встряла Фелисити.

– Фелисити, вот бы ты прекратила перебивать меня! Это все портит. Каково было бы тебе, если бы я все время замешивала в этот пудинг то, чего там быть не должно? Вот так я себя и чувствую. Итак, Уилл Монтегю влюбился в Рейчел Уард, а она в него, и было решено, что они поженятся здесь весной. Бедняжка Рейчел наслаждалась счастьем всю зиму, она собственными руками смастерила себе весь свадебный наряд. Да, знаете, тогда девушки так и делали – и никаких вам швейных машинок. Наконец в апреле настал день свадьбы, приехали гости, а Рейчел облачилась в свадебное платье и поджидала жениха. Но, – тут Рассказчица отложила нож и картошину и хлопнула мокрыми ладошками, – Уилл Монтегю так и не приехал!

Нас это так ошеломило, словно мы сами были теми заждавшимися гостями.

– Что с ним случилось? Неужели и он погиб? – спросил Феликс.

Рассказчица вздохнула и вернулась к работе.

– На самом деле нет. А жаль. Это было бы куда более пристойно и романтично. Но нет, тут произошло нечто чудовищное. Он сбежал из-за долгов! Только вообразите! Тетя Джанет говорит – он мерзавец от носа и до хвоста. Он даже пары слов не написал Рейчел, и больше о нем не было ни слуху ни духу.

– Вот свинья! – с жаром высказался Феликс.

– Конечно, ее сердце разбилось. Когда она узнала, что случилось, она взяла все свои свадебные вещи, и свое постельное белье из приданого, и кое-какие подарки, врученные ей, и сложила все в этот самый синий сундук. Затем она уехала в Монреаль, а ключ увезла с собой. Больше на Острове Рейчел не появлялась, думаю, из-за невыносимых воспоминаний. Живет она в Монреале и замуж так не вышла. Сейчас она старая женщина – ей почти семьдесят пять. А сундук с тех пор ни разу не открывали.

– Десять лет назад мама написала кузине Рейчел, – сообщила Сесили, – и спросила, можно ли открыть сундук и проверить, не завелась ли в нем моль, – там на задней стенке есть дырка с палец. Кузина Рейчел ответила, что, если бы не одна особая вещь внутри, она бы сама просила мою мать открыть сундук и распорядиться всем, что там есть, как ей угодно. Но, дескать, она не может вынести мысль о том, что эту одну вещь увидит или потрогает кто-то, кроме нее. Так что она желает оставить все как есть. Мама сказала, что умывает руки, моль там или не моль. Сказала, дескать, если бы кузине Рейчел приходилось двигать этот сундук всякий раз, когда моется пол, она бы сразу избавилась от всей этой сентиментальной ерунды. Но мне кажется, – заключила Сесили, – я бы на месте кузины Рейчел тоже так себя чувствовала.

– А что это за вещь, на которую нельзя смотреть другим? – полюбопытствовал я.

– Ма считает, это ее свадебное платье, а папа – что портрет Уилла Монтегю, – ответила Фелисити. – Он видел, как она его туда клала. Отец знает о некоторых вещах в сундуке. Ему было десять лет, когда она все туда убрала. Там свадебное платье из белого муслина, и фата, и… и… мм… – Фелисити опустила взгляд и сильно покраснела.

– И подъюбник, вышитый вручную от подола до пояса, – спокойно закончила Рассказчица.

– И фарфоровая корзинка для фруктов с яблоком на ручке, – продолжила Фелисити, испытав большое облегчение. – И чайный сервиз, и высокий голубой подсвечник.

– Мне бы очень хотелось посмотреть на все те вещи, которые там лежат, – мечтательно промолвила Рассказчица.

– Папа говорит, нельзя его открывать без разрешения кузины Рейчел, – объяснила Сесили.

Мы с Феликсом благоговейно уставились на сундук. Теперь он приобрел в наших глазах особое значение и казался гробницей, где покоилась чья-то мертвая любовь давно минувших дней.

– А что сталось с Уиллом Монтегю? – осведомился я.

– Ничего! – со злостью сказала Рассказчица. – Он просто жил дальше и процветал. Со временем уладил свои дела с кредиторами и вернулся на Остров, а потом еще и женился на очень милой барышне – с деньгами – и был счастлив. Вы слыхали о чем-нибудь настолько же несправедливом?

– Беверли Кинг, – вдруг вскричала Фелисити, заглянув в кастрюлю, – ты что, взял и положил репу целиком, и она варится как картошка?!

– А как надо было? – воскликнул я, сгорая со стыда.

– Как?! – Фелисити уже выудила репу и нарезала ее ломтиками, пока все остальные смеялись надо мной. Так я внес свой собственный вклад в семейный архив.

Дядя Роджер помирал со смеху, прослышав о цельной репе, а потом еще помирал со смеху, когда Питер описывал попытки Феликса подоить корову. Вообще-то, Феликс чуть ранее уже приобрел навык выдавливания молока из сосца, но он никогда не пробовал подоить целую корову. Вышло у него не очень: корова отдавила ему ногу и в итоге опрокинула ведро.

– А что прикажете делать, если корова не стоит смирно? – сердито выпалил Феликс.

– В этом-то и весь вопрос, – проговорил дядя Роджер, нарочито серьезно покачивая головой.

Тяжело было выносить смех дяди Роджера, но еще тяжелее – эту его серьезность.

Тем временем в кладовой облаченную в фартук Рассказчицу посвящали в тайны приготовления хлеба. Под присмотром Фелисити она замесила хлебное тесто, а утром ей предстояло печь.

– Первым делом ты должна как следует его вымесить, – наставляла ее Фелисити, – и чем раньше, тем лучше, потому что ночь очень теплая.

После этого мы все улеглись и спали так крепко, словно в общем миропорядке совершенно не было места трагедиям синих сундуков, и репе, и вредным коровам.

На следующее утро мы, мальчики, поднялись в половине шестого. На лестнице к нам присоединилась зевающая розовая Фелисити.

– Ох ты ж, я сама проспала. Дядя Роджер хотел позавтракать в шесть. Ну, надеюсь, плита как-нибудь да затоплена, Рассказчица-то уже встала. Наверное, вскочила пораньше месить хлеб. Она всю ночь ворочалась из-за него.

Огонь и впрямь горел, а раскрасневшаяся и торжествующая Рассказчица вынимала из печки хлеб.

– Только посмотрите, – гордо провозгласила она. – Я уже испекла весь хлеб. Встала в три, было светло и красиво, так что я как следует вымесила его и сунула в печь. А теперь он готов, и можно не беспокоиться. Правда, буханки вроде бы поменьше, чем должны быть, – добавила она с некоторым сомнением в голосе.

– Сара Стэнли! – Фелисити как вихрь промчалась по кухне. – Ты что, поставила хлеб печься, вымесив тесто и не дав ему подняться второй раз?

Рассказчица побледнела.

– Да, все верно, – промямлила она. – О Фелисити, а так нельзя?

– Ты испортила хлеб, – бесцветным тоном констатировала Фелисити. – Он тяжелый как камень. Торжественно заявляю, Сара Стэнли, что, как по мне, лучше обладать здравым смыслом, чем быть великой сказительницей.

Ох и горьким было унижение Рассказчицы.

– Не говори дяде Роджеру, – смиренно взмолилась она.

– Ладно, не скажу, – снисходительно пообещала Фелисити. – Повезло, что нам на сегодня хватит старого хлеба. Этот пойдет курам. Но сколько хорошей муки зря извели…

Рассказчица вместе со мной и Феликсом выбралась в утренний сад, пока Дэн и Питер отправились выполнять свои амбарные обязанности.

– Бесполезно учить меня готовить, – сказала Рассказчица.

– Ну и ладно, – утешил ее я. – Зато ты великолепно рассказываешь истории.

– И чем это поможет голодному мальчишке?

– Мальчишки не всегда голодные, – рассудительно сказал Феликс. – Бывает, что и не голодные.

– Что-то я не верю, – уныло откликнулась Рассказчица.

– А кроме того, – добавил Феликс тоном умудренного человека, который доносит мысль, что, мол, пока есть жизнь, есть и надежда, – ты ведь еще можешь научиться, если продолжишь попытки.

– Но тетя Оливия не позволит мне больше портить продукты. Я надеялась только на эту неделю. А теперь Фелисити, наверно, так злится на меня, что никаких уроков больше давать не будет.

– Мне все равно, – заключил Феликс. – Ты мне нравишься больше, чем Фелисити, даже если не умеешь готовить. Людей, которые умеют печь хлеб, навалом. А таких, которые умеют рассказывать, как ты, поди поищи.

– Но ведь лучше быть полезной, чем просто интересной, – горестно вздохнула Рассказчица.

При этом в глубине души в высшей степени полезной Фелисити таилась готовность отдать что угодно, лишь бы быть интересной. Такова уж человеческая природа.

Днем на нас обрушились гости. Сначала приехала сестра миссис Паттерсон с дочерью шестнадцати лет и двухлетним сыном. Потом заявилась целая повозка из Маркдейла. И наконец, прибыли миссис Элдер Фрюэн и ее сестра из Ванкувера с двумя маленькими дочками.

– То пусто, то густо, – сказал дядя Роджер, отправляясь принимать их лошадей.

Впрочем, Фелисити чувствовала себя как рыба в воде. Весь день после обеда она непрестанно пекла и, когда кладовка доверху наполнилась печеньем, кексами, булочками и пирогами, готова была принять на чай хоть весь Карлайл. Сесили накрывала на стол, а Рассказчица подавала еду и потом мыла посуду. Но почет и слава целиком выпали на долю Фелисити, которая выслушала столько похвал, что всю оставшуюся неделю ее задранный нос невозможно было выносить. Она восседала во главе стола с таким изяществом и достоинством, словно ей было пять раз по двенадцать лет, и, кажется, даже инстинктивно знала, кому класть сахар в чай, а кому нет. Она сияла от возбуждения и удовольствия и так лучилась красотой, что я не мог отвести от нее глаз и едва вспоминал про еду, а это наивысший комплимент, доступный мальчику.

Рассказчица, напротив, переживала затмение. После беспокойной ночи и раннего подъема она казалась бледной и тусклой, к тому же ей никак не подворачивалась возможность рассказать какую-нибудь растапливающую сердца историю. То был звездный час Фелисити.

После чаепития миссис Фрюэн с сестрой пожелали навестить могилу отца на церковном кладбище Карлайла. Оказалось, что и все остальные хотят их сопровождать, однако кому-то явно следовало остаться дома с маленьким Джимми Паттерсоном, который только что заснул на кухонном диване. В конце концов Дэн вызвался присмотреть за малышом. Ему как раз не терпелось дочитать новый роман Джорджа Генти[17], и он сказал, что это куда веселее, чем прогулка на кладбище.

– Думаю, мы вернемся до того, как малыш проснется, – сказала миссис Паттерсон, – но в любом случае он очень послушный и не доставит хлопот. Только не пускай его на улицу, он немного простужен.

Мы ушли, оставив Дэна с книжкой на пороге, а Джимми П. блаженно сопящим на диване. А когда вернулись – Феликс, девочки и я опередили всех, – Дэн сидел на том же месте, занятый тем же делом, а вот Джимми было нигде не видать.

– Дэн, где малыш? – вскричала Фелисити.

Дэн обернулся, и на его лице отразилось несказанное удивление. Я в жизни не видел, чтобы кто-то выглядел так же по-дурацки, как Дэн в этот миг.

– Святые небеса, я не знаю, – беспомощно проговорил он.

– Ты тут уткнулся в свою проклятую книжку, а он сбежал, и теперь поди ищи его! – в смятении воскликнула Фелисити.

– Неправда! – так же криком ответил Дэн. – Он должен быть в доме. Я сидел прямо в дверном проеме все время, пока вас не было, и ему бы пришлось перелезть прямо через меня, чтобы выйти.

– Но его нет на кухне, – причитала Фелисити, мечась из угла в угол, – и он не мог выйти в другую часть дома, потому что я крепко захлопнула дверь в холл и ни один ребенок не смог бы ее открыть – и она все так же закрыта. И окна тоже. Наверняка он вышел из этой двери, Дэн Кинг, и это ты виноват.

– Он не выходил через эту дверь, – упрямо талдычил Дэн. – Я точно знаю.

– Да, а где он тогда? Тут его нет. Растворился в воздухе? – вопрошала Фелисити. – Да не стойте же, вы все, ищите его! Встали как истуканы. Мы должны найти его, пока мать не вернулась. Дэн Кинг, ты идиот!

В тот момент Дэн от испуга даже не обиделся на нее. Каким бы образом и куда бы ни запропастился Джимми, он определенно запропастился. Мы оголтело носились по дому и двору, заглядывая во все мыслимые и немыслимые места. Но Джимми не находился, словно и в самом деле растворился в воздухе. Ситуация становилась критической. С поля призвали дядю Роджера и Питера. Вернувшаяся миссис Паттерсон впала в истерику, и ее отвели в гостевую спальню, где попробовали привести в чувство подручными средствами. Все винили бедолагу Дэна. Сесили спросила его, как он будет себя чувствовать, если Джимми никогда, никогда не найдут. Рассказчица припомнила кошмарный случай с одним малышом из Маркдейла, который вот так же убрел…

– И его не нашли до следующей весны, да и нашли-то только… его скелет, сквозь который проросла трава, – поведала она шепотом.

– Ничего не понимаю, – сказал дядя Роджер после часа бесплодных усилий. – Я только надеюсь, что мальчонка не забрался в болото. Так-то вроде как ему не по силам уйти в эдакую даль, но я, пожалуй, пойду погляжу. Фелисити, дай-ка мне сапоги, они под диваном, ага, спасибо.

Фелисити, бледная и в слезах, встала на коленки и приподняла кретоновое покрывало с бахромой, укрывающее диван. А под диваном, уложив голову на жесткие сапоги дяди Роджера, как на подушку, мирно спал Джимми Паттерсон!

– Вот же черт возьми! – выругался дядя Роджер.

– А я говорил, что он не выходил из этой двери! – торжествующе вскричал Дэн.

В сумерках отъехала последняя повозка, и Фелисити отправилась замешивать тесто на хлеб, пока остальные сидели на ступеньках заднего крыльца в полосе льющегося из дверного проема света и уплетали вишни, пуляясь друг в друга косточками. Сесили потребовала кое-каких разъяснений.

– Что это значит: то пусто, то густо?

– Ну, это значит, что если поначалу ничего нет, то потом вдруг чего-то сразу много, – ответила Рассказчица. – Давай я приведу пример. Возьмем миссис Мерфи. До сорока лет ей никто не делал предложения руки и сердца, а потом вдруг сделали сразу три за одну неделю, и она так растерялась, что выбрала не того и потом всю жизнь сожалела. Понимаешь теперь, что это значит?

– Ну, наверно, – отозвалась Сесили с легким сомнением. Позже мы слышали, как она в кладовой делится полученными знаниями с Фелисити.

– «То пусто, то густо» означает, что на тебе долго никто не хочет жениться, а потом сразу много людей хотят.

На следующий день все обитатели усадьбы Кингов, за исключением дяди Роджера, пребывали в дурном расположении духа. Возможно, наши нервы пострадали от переживаний, связанных с исчезновением Джимми Паттерсона. Однако с большей вероятностью общая сварливость явилась результатом съеденного накануне вечером ужина. Даже дети не могут совсем уж безнаказанно умять перед сном мясной пирог, холодную свиную ветчину и фруктовый кекс. Тетя Джанет забыла наказать дяде Роджеру, чтобы он следил за нашими вечерними трапезами, так что мы слопали, сколько в нас влезло.

Некоторым снились кошмары, и все спустились к завтраку мрачные и недовольные. Фелисити и Дэн принялись собачиться и продолжали делать это весь день. Фелисити имела естественную склонность к тому, что мы называли командирством, и в отсутствие своей матери она рассудила, что право на верховную власть принадлежит ей. Ей хватало ума не пытаться устанавливать господство над Рассказчицей, ну и нас с Феликсом держали не на самой короткой привязи, а вот от Сесили, Дэна и Питера ожидалось, что они будут беспрекословно исполнять ее распоряжения. В целом они и исполняли, но именно в это утро Дэн явно склонялся к мятежу. За минувшие часы он успел как следует обидеться на обращенные к нему вчера слова Фелисити, когда она думала, будто Джимми Паттерсон пропал, так что с утра пораньше он решительно продемонстрировал намерение не позволять Фелисити править в курятнике.

В общем, день выдался неприятный, да еще дождь лил почти до вечера. Рассказчица пока не отошла от вчерашних унижений: она ни с кем не разговаривала и не рассказала ни одной истории, а завтрак съела с видом мученицы, сидя на сундуке Рейчел Уард. После завтрака она перемыла посуду и молча прибрала спальни, а затем с книгой в одной руке и Патом в другой поднялась в холл второго этажа и устроилась на подоконнике, и выманить ее из этого убежища не удалось, как мы ни ухищрялись. Она только гладила мурчащего Падди и продолжала читать, сводя нас с ума своим безразличием ко всем мольбам.

Даже Сесили, обычно кроткая как овечка, то и дело огрызалась и жаловалась на головную боль. Питер ушел домой повидаться с матерью, а дядя Роджер уехал в Маркдейл по делам. К нам наведалась Сара Рэй, но Фелисити обращалась с ней до того пренебрежительно, что та в слезах скоро отправилась домой. Фелисити готовила обед одна, не желая просить или требовать помощи. Она громыхала кухонной утварью и гремела печными заслонками до тех пор, пока не возмутилась Сесили, лежавшая на диване. Дэн сидел на полу и что-то строгал с единственной целью – мусорить и бесить Фелисити, в каковом благородном начинании он весьма преуспел.

– Вот бы тетя Джанет и дядя Алек вернулись, – сказал Феликс. – Без взрослых и вполовину не так весело, как я думал.

– Вот бы мы снова были в Торонто, – угрюмо сказал я. Виновником такого желания точно был мясной пирог.

– Не говори, вот бы и в самом деле вы были там, – сказала Фелисити, шумно вороша огонь.

– Любой, кто живет с тобой, Фелисити Кинг, всегда будет хотеть в другое место, – сказал Дэн.

– Я не с тобой разговариваю, Дэн Кинг, – рявкнула Фелисити. – Говори, когда к тебе обращаются, приходи, когда зовут.

– О-о-о-о, – взвыла Сесили на диване. – Вот бы прекратился дождь. Вот бы у меня перестала болеть голова. Вот бы мама никуда не уезжала. Вот бы, Дэн, ты оставил Фелисити в покое.

– Вот бы девчонки думали головой, – сказал Дэн, что положило временный конец оргии несбыточных желаний. Фея исполнения желаний наверняка повеселилась от души в то утро на кухне Кингов – особенно если это была фея, склонная к циничному взгляду на мир.

Но даже действие нездорового переедания однажды заканчивается. К ужину дела пошли на лад. Дождь закончился, и солнечный свет разлился по старой кухне с низким балочным потолком, заплясал на отмытой до блеска посуде в буфете, лег мозаикой на пол и запрыгал на столе, где ждала вкусная еда. Фелисити нарядилась в свое голубое муслиновое платье и выглядела в нем так чудесно, что у нее самой разом улучшилось настроение. Сесили полегчало с ее головой, а Рассказчица, набравшаяся сил за время добровольной сиесты, спустилась к нам уже с улыбкой и блестящими глазами. Один Дэн продолжал цепляться за свои обиды и даже не посмеялся над пришедшейся к случаю историей в изложении Рассказчицы – о «сливах преподобного мистера Скотта», каковые как раз лежали на столе.

– Преподобный мистер Скотт – это тот самый человек, который считал, что двери нашей кафедры, должно быть, сделаны для фей, – напомнила Рассказчица. – Я слышала множество историй о нем от дяди Эдварда. Его когда-то пригласили сюда, в этот приход, и он трудился тут долго и преданно, и его любили, хоть он и оказался весьма эксцентричным.

– А что это значит? – спросил Питер.

– Тсс! Это просто «чудной», – откликнулась Сесили, ткнув его локтем. – Обыкновенный человек был бы «чудной», а если ты священник, то тогда «эксцентричный».

– Когда мистер Скотт состарился, – продолжала Рассказчица, – пресвитер решил, что мистеру Скотту пора на покой. Сам мистер Скотт так не думал, но пресвитер сделал по-своему, потому что приходских пасторов много, а он один. В Карлайл прислали молодого священника, а мистер Скотт удалился от дел и поселился в городе, но все равно частенько наезжал в Карлайл и навещал людей, как в те времена, когда служил их пастором. Молодой священник был очень славным и очень старался исполнять свой долг, но он до ужаса боялся наткнуться на мистера Скотта, потому что ему говорили, будто старый пастор страшно зол из-за отставки и с большой вероятностью задаст знатную трепку преемнику, доведись им повстречаться. Как-то раз молодой пастор пришел с визитом к Кроуфордам в Маркдейле, и вдруг они услышали голос мистера Скотта, доносившийся с кухни. Молодой пастор побледнел как мертвец и взмолился, чтобы миссис Кроуфорд спрятала его. Но из комнаты деваться было некуда, так что она отправила его в шкаф. Молодой пастор кое-как втиснулся внутрь, и старый мистер Скотт вошел в гостиную. Он повел очень приятный разговор, потом почитал и помолился. В те дни, знаете ли, люди молились подолгу… и в конце молитвы мистер Скотт вдруг произносит: «Господь наш, благослови бедного юношу, что прячется в этом шкафу. Дай ему мужества не испытывать страха перед лицом человеческим. Сделай его светом палящим и сверкающим, и да прольется тот свет на эту прискорбно обделенную паству». Только представьте себе, как чувствовал себя священник в шкафу! Но все же, едва мистер Скотт закончил молитву, молодой пастор вышел из своего укрытия как мужчина, хотя и с покрасневшим лицом. И мистер Скотт был с ним очень ласков и пожал ему руку и ни словом не обмолвился про шкаф. С тех пор они стали лучшими друзьями.

– А как старый мистер Скотт догадался, что пастор в шкафу? – поинтересовался Феликс.

– Никто так и не узнал. Предполагают, что он видел молодого священника в окно, когда подходил к дому, и догадался, что он прячется в шкафу, – из комнаты-то ему деваться было некуда.

– Мистер Скотт посадил желтую сливу еще в дедушкины времена, – сообщила Сесили, взяв одну сливу, – и когда посадил, то сказал, что это самое христианское из всего, что он когда-либо делал. Интересно почему. Я вот не пойму, что такого христианского в том, чтобы посадить дерево.

– А я понимаю, – глубокомысленно отозвалась Рассказчица.

В следующий раз наша компания собралась вместе уже после дойки, когда со всеми дневными заботами было покончено. Расположившись на опушке благоухающей смоляными благовониями хвойной рощи, мы уплетали ранние августовские яблоки – да в таких количествах, что это навело Рассказчицу на мысль о свинье одного ирландца.

– У одного ирландца в Маркдейле была небольшая свинка, – заговорила она, – и как-то раз он дал ей целую бадью каши. Свинья съела всю кашу, и тогда ирландец посадил в эту бадью саму хрюшку, а она и половины этой бадьи не заняла. Как же это вышло, если свинья слопала целую бадью каши?

Головоломка казалась неразрешимой. Блуждая среди деревьев, мы обсуждали загадку со всех сторон, а Дэн и Питер едва из-за нее не поссорились. Дэн настаивал, что такое невозможно, а Питер придерживался мнения, что каша в процессе поедания каким-то образом загустела, поэтому в итоге заняла меньше места. Пока длилось это обсуждение, мы вышли из леска к ограде пастбища, где росли кусты дурноягодника.

Не могу сказать, что именно представляла собой эта «дурная ягода» – настоящего названия мы так никогда и не узнали. То были гроздья маленьких красных глянцевитых ягод соблазнительного вида, и нам просто запретили есть их, поскольку они считались ядовитыми. Дэн сорвал гроздь и поднял вверх.

– Дэн Кинг, не смей есть эти ягоды, – проговорила Фелисити своим самым командирским тоном. – Это отрава. Немедленно брось их.

Вообще-то, Дэн не имел ни малейшего намерения поедать несчастные ягоды. Но стоило Фелисити озвучить запрет, и бунтарские поползновения, тлевшие в нем весь день, разгорелись с новой силой. Ну он ей покажет!

– Съем, если мне приспичит, Фелисити Кинг, – в ярости огрызнулся он. – Не верю, что они ядовитые. Смотри!

Дэн засунул всю гроздь в свой обширный рот и прожевал.

– Очень вкусно, – констатировал он, причмокивая, и съел еще две грозди, невзирая на выражение ужаса на наших лицах и мольбы Фелисити.

Мы боялись, что Дэн рухнет замертво прямо на месте. Но в тот момент так ничего и не случилось. По прошествии часа мы заключили, что дурная ягода не такая уж отрава, и смотрели на осмелившегося попробовать ее Дэна как на героя.

– Да я знал, что ничего мне не будет, – надменно заявил он. – Фелисити просто обожает кудахтать по делу и не по делу.

Тем не менее, когда стемнело и мы вернулись в дом, я заметил, что Дэн какой-то бледный и притихший. Он прилег на кухонный диван.

– Дэн, тебе нехорошо? – прошептал я с тревогой.

– Заткнись, – откликнулся он.

Я заткнулся.

Фелисити и Сесили как раз собирали ужин в кладовой, когда все мы вздрогнули от внезапно раздавшегося с дивана стона.

– Ой, как мне плохо, мне ужасно плохо, – смиренно бормотал Дэн, отбросив все свое высокомерие и браваду.

Все впали в панику, кроме Сесили, – она одна сохранила присутствие духа и разум.

– У тебя болит желудок? – спрашивала она Дэна.

– Ужасно болит вот здесь, не знаю, там ли желудок, – простонал Дэн, кладя руки на ту часть туловища, которая находится существенно ниже желудка. – А-а-а, а-а-а, а-а-а!

– Зовите дядю Роджера, – велела Сесили, бледная, но собранная. – Фелисити, ставь чайник. Дэн, я дам тебе теплой воды с горчицей[18].

Теплая вода с горчицей возымела нужное действие, но Дэну не полегчало. Он продолжал извиваться и стонать от боли. Дядя Роджер, призванный из своего дома, немедленно отправился за доктором, приказав Питеру сбегать вниз под холм и привести миссис Рэй. Питер сбегал, но вернулся с одной Сарой: ни миссис Рэй, ни Джуди Пино дома не оказалось. Саре, впрочем, следовало бы остаться у себя – пользы от нее не было никакой, она только усиливала всеобщую неразбериху, бродя из угла в угол, проливая слезы и вопрошая, умрет ли Дэн.

Сесили взяла на себя руководство. Да, Фелисити, конечно, готовила так, что слюнки текли, а Рассказчица завораживала и пленяла души, но когда на порог являлись страдание и болезнь, спасительным ангелом представала Сесили. Она заставила скрючившегося Дэна улечься в постель. Она заставила его проглотить все имеющиеся в наличии противоядия, рекомендованные в «Лечебнике». Она обкладывала его горячими компрессами, да так усердно, что на ее преданных маленьких ручках появились ожоги.

Дэн, без сомнения, испытывал жестокие муки. Он стенал, метался и звал мать.

– О, как это ужасно! – твердила Фелисити, заламывая руки и меряя шагами кухню. – Я же говорила Дэну, что ягоды – отрава. Но ведь они не могут насовсем убить человека?

– Папин кузен умер сорок лет назад, когда что-то съел, – всхлипнула Сара Рэй.

– Придержи язык, – злобно зашипел на нее Питер. – Думать ведь надо, прежде чем ляпнуть такое перед его сестрами. Зачем пугать их еще больше, они и так перепуганы.

– Но папин кузен по-настоящему умер, – настаивала Сара.

– Моя тетя Джейн втирала виски в больное место, – предложил Питер.

– У нас нет никакого виски, – неодобрительно ответила Фелисити. – Это трезвый дом.

– Но втирать виски снаружи – это не вредно, – заспорил Питер. – Плохо, ежели ты его внутрь заливаешь.

– В любом случае у нас нет виски, – сказала Фелисити. – Надо думать, черничная настойка его не заменит?

Питер полагал, что от черничной настойки толку не будет.

Дэну стало полегче только после десяти часов, и с этого момента он быстро пошел на поправку. Дядя Роджер не застал доктора дома в Маркдейле, и когда тот наконец прибыл к нам в половине одиннадцатого, он застал пациента очень ослабевшим и бледным, но уже не страдающим от боли.

Доктор Грайер погладил Сесили по голове, сказал, что она тот еще кремень и сделала все как положено, затем внимательно изучил губительные ягоды, выразил свое мнение (дескать, вероятно, они все же ядовиты), дал Дэну какие-то порошки, посоветовал ему впредь не поддаваться искушению и не есть запретных плодов, а после уехал.

Тут появилась миссис Рэй, разыскивавшая Сару, и сказала, что останется с нами на ночь.

– Вы премного меня этим обяжете, – сказал дядя Роджер. – Что-то у меня малость земля ушла из-под ног. Ведь это я уговаривал Джанет и Алека поехать в Галифакс и взял на себя ответственность за детей, пока родители в отъезде, но, похоже, не слишком хорошо понимал, во что ввязываюсь. Случись что, я б никогда себя не простил, хотя, полагаю, ни один смертный не в силах уследить за тем, что эти дети тащат в рот. Так, а теперь, мелюзга, марш в постель. Дэн вне опасности, и вы больше ничем ему не поможете… Хотя не то чтоб ему вообще кто-то помог, кроме, конечно, Сесили. Вот у кого голова на плечах.

– Кошмарный день, с утра и до ночи, – уныло пробурчала Фелисити, пока мы поднимались по лестнице.

– Думаю, мы сами и сделали его кошмарным, – чистосердечно признала Рассказчица и добавила: – Но однажды из этого получится отличная история.

– Я ужасно устала и ужасно благодарна, – вздохнула Сесили.

Все мы чувствовали себя именно так.

Наутро Дэн снова стал самим собой, хоть и был по-прежнему бледен и слаб. Он порывался встать, но Сесили велела ему оставаться в постели. К счастью, Фелисити позабыла повторить это распоряжение, так что Дэн все-таки остался лежать. Сесили приносила ему еду и все свободное время читала вслух роман Генти. Рассказчица поднималась к больному и развлекала его чудесными историями, а Сара Рэй угостила его собственноручно приготовленным пудингом. У Сары были добрые намерения, но пудинг… в общем, Дэн скормил большую часть Падди, который свернулся клубочком в изножье кровати и сладкозвучно мурлыкал, одаривая мир своей кошачьей уверенностью.

– Ну до чего ж он славный парень, а? – восхищался Дэн. – Будто знает, что я вроде бы болею, прямо как человек. Я когда здоровый, он меня вообще не замечает.

В тот день дядя Роджер привлек Феликса, Питера и меня к столярным работам, а Фелисити устроила одну из тех уборочных вакханалий, которые были так милы ее сердцу. Одним словом, только вечером мы все освободились, встретились в саду и развалились в траве на Тропе дяди Стивена. В августе в саду царила призрачная сладость, разносилось тонкое благоухание созревающих яблок и расползались изящные, милые взгляду тени. Через зазоры в тенях наши взгляды устремлялись вдаль, на голубые каемки холмов, и проносились над изумрудными, древними, умиротворенными полями, залитыми закатным сиянием. Кружевные кроны над нашими головами складывались в зеленую, что-то бормочущую крышу. Пока мы валялись там и болтали о «королях и капусте»[19], в мире не было места такой вещи, как спешка. Одна из историй Рассказчицы, где принцев было больше, чем ягод ежевики, а принцессы встречались чаще, чем лютики, вывела нас на дискуссию о королях. Мы гадали, каково это – быть королем. Питер считал, что вполне нормально, разве только немного неудобно все время таскать на голове корону.

– Ой, да они ее и не таскают, – пояснила Рассказчица. – Может, раньше таскали, но теперь у них шляпы. А короны – только для особых случаев. Судя по фотографиям, они выглядят совсем как обычные люди.

– Мне кажется, что все время быть королем – ничего веселого, – высказалась Сесили. – Но я бы не отказалась посмотреть на королеву. Это одна из тех вещей, из-за которых мне не нравится Остров: тут никогда ничего такого не увидишь, никаких шансов.

– Однажды в Шарлоттаун приезжал принц Уэльский, – сообщил Питер. – Моя тетя Джейн видела его довольно близко.

– Это было до того, как мы родились, и такого не будет, пока мы все не умрем, – отозвалась Сесили с необычным для нее пессимизмом.

– Я думаю, в давние времена королей и королев было побольше, – предположила Рассказчица. – А теперь они и правда встречаются ужасно редко. В этой стране так и вовсе ни одного нет. Может, мне в Европе удастся хоть краем глаза увидеть кого-то из них.

Рассказчице было предначертано судьбой лично встречаться с королями и стать той, которую коронованные особы с восхищением осыпали почестями. Но тогда, сидя в старом саду, мы думать не думали, что такое возможно. Одна только перспектива, что ей может повезти и она увидит живьем кого-то венценосного, рисовалась нам уже достаточно чудесной и непостижимой.

– А королева может делать, что ей вздумается? – осведомилась Сара Рэй.

– Не в наши времена, – ответила Рассказчица.

– Тогда нет никакого смысла быть королевой, – решила Сара.

– Король теперь тоже не может делать что вздумается, – заметил Феликс. – Если он попытается и это не понравится народу, то парламент или что-то такое просто его растопчет.

– Какое дивное слово – растопчет! – невпопад проговорила Рассказчица. – Такое выразительное. Р-р-р-рас-топ-чет!

Разумеется, слово дивное, Рассказчица верно подметила. Даже король не стал бы возражать против растопчения, если оно произносится таким мелодичным голосом.

– Дядя Роджер говорит, что жена Мартина Форбса растоптала его самого, – встряла Фелисити. – Дескать, Мартин не может называть свою душу своей собственной с тех пор, как женился.

– А я этому рада, – мстительно заявила Сесили.

Мы все выкатили на нее глаза. Это было так не похоже на Сесили!

– Мартин Форбс – брат того ужасного человека из Саммерсайда, который назвал меня Джонни, вот почему, – прояснила она. – Он приезжал сюда со своей женой два года назад и каждый раз, когда заговаривал со мной, звал меня Джонни. Только представьте! Я никогда его не прощу.

– Это не по-христиански, – упрекнула ее Фелисити.

– Мне все равно. Ты бы простила Джеймса Форбса, если бы он звал тебя Джонни? – настойчиво допрашивала Сесили.

– Я знаю историю о дедушке Мартина Форбса, – сказала Рассказчица. – Давным-давно в церкви в Карлайле не было хора, ну знаете, пел один кантор. Но вот наконец хор собрали, и Эндрю Макферсон должен был петь партию баса. Старый мистер Форбс уже много лет не бывал в церкви из-за своего ревматизма, но, прознав про хор, в первое же воскресенье пришел на службу, потому что никогда не слышал, как поют басом, и хотел узнать, что же это такое. После службы дедушка Кинг спросил мистера Форбса, как ему понравился хор. Мистер Форбс ответил, что хор оченно харош, но что до баса Эндрю, так чо и за бас тама, не разберешь – цельный час все дррр да дррр.

Если бы вы слышали эти дррр в исполнении Рассказчицы! Даже сам мистер Форбс не смог бы вложить туда больше местного насмешливого колорита. Мы захлебывались от хохота и катались по траве.

– Бедняга Дэн, – сочувственно сказала Сесили. – Он там совсем один в своей комнате и пропускает все веселье. Наверно, плохо с нашей стороны так хорошо проводить время здесь, когда он в постели.

– Если бы Дэн не провинился, наевшись дурных ягод, когда ему было сказано не есть их, он бы и не разболелся, – отрезала Фелисити. – Натворил дел – обязательно заболеешь. Спасибо Провидению, что он вообще не умер.

– Это напомнило мне еще одну историю о старом мистере Скотте, – подхватила Рассказчица. – Помните, я рассказывала вам, что он ужасно рассердился, потому что пресвитер отправил его в отставку? Мистер Скотт особенно винил в произошедшем неких двух священников. Как-то раз один приятель пытался его утешить и сказал: «Вы должны смириться с волей Провидения». «Провидение тут вообще ни при чем, – ответил мистер Скотт. – Это все происки двух Макклоски и дьявола».

– Тебе нельзя говорить про… про… дьявола, – опешила шокированная Фелисити.

– Ну, мистер Скотт именно так сказал.

– Так священнику-то можно о нем говорить. Но маленьким девочкам нельзя. Если уж тебе приходится упоминать ну… его… то можно говорить нечистый. Так мама его называет.

– Это все происки Макклоски и нечистого… – задумчиво произнесла Рассказчица, словно пытаясь на слух определить, какая версия производит больший эффект. – Нет, не годится, – решила она.

– Мне кажется, нет никакого худа, если упомянуть… этого… это существо, когда рассказываешь историю, – предположила Сесили. – Это в обычных разговорах не стоит. Там сразу звучит как брань.

– А вот вам еще одна история про мистера Скотта, – продолжила Рассказчица. – Однажды утром вскоре после его женитьбы случилось так, что ко времени выезда из дома в церковь супруга мистера Скотта оказалась не готова. Тогда он, чтобы преподать ей урок, уехал один, предоставив ей пройти весь путь пешком – а это почти две мили – по жаре и в пыли. Она смиренно приняла это. Думаю, это наилучший образ действий, если ты замужем за человеком вроде старого мистера Скотта. Однако через несколько воскресений опоздал он сам! Видимо, миссис Скотт решила, что соус для гусыни хорош и для гусака, и потому выскользнула из дома и уехала одна, как сделал раньше ее муж. Когда наконец старый мистер Скотт явился в церковь, весь запыхавшийся, пыльный и в том еще настроении, он взошел на кафедру, перегнулся через перила и посмотрел прямо на жену, спокойно сидящую в своей «коробке» сбоку. «Умно придумано, – сказал он громко, – но вперед и думать забудь!»

Посреди взрыва хохота на Тропе объявился Пат, величаво помахивая над травой хвостом. Он оказался провозвестником появления Дэна – вполне одетого и в здравом уме.

– Дэн, ты уверен, что тебе уже можно вставать? – с тревогой спросила Сесили.

– Пришлось, – ответил Дэн. – Окно-то открыто, я уже не мог выносить, что вы, ребята, тут ухохатываетесь, а я все пропускаю. И потом, со мной все нормально. Я чувствую, что здоров.

– Надеюсь, ты усвоил урок, Дэн Кинг, – произнесла Фелисити этим своим приводящим в бешенство тоном. – Надеюсь, ты не скоро это забудешь и в другой раз не станешь есть дурные ягоды, когда тебе было сказано не есть их.

Дэн как раз выбрал себе сухое местечко на траве и уже почти уселся, когда тактичная речь Фелисити заставила его замереть в полуприседе. Он выпрямился и обратил искаженное яростью лицо к своей растравляющей болячку сестре. Затем, покраснев от гнева, но без единого слова, он пошел прочь по тропе.

– Ну вот, теперь он разозлился и ушел, – упрекнула сестру Сесили. – О Фелисити, почему нельзя промолчать?

– Да что я такого сказала-то? С чего он разозлился? – воскликнула Фелисити в искреннем недоумении.

– Мне кажется, это ужасно, когда братья и сестры все время ссорятся, – вздохнула Сесили. – Коуэны вон всегда дерутся, и вы с Дэном скоро станете не лучше.

– Ой, ну посуди сама, – возмутилась Фелисити, – Дэн стал такой недотрога, уж и слова ему не скажи. Как по мне, ему бы следовало жалеть о том, что он вчера натворил. А ты его во всем прикрываешь, Сесили.

– А вот и нет!

– А вот и да! И вообще, не лезь не в свое дело, особенно когда мамы нет. Она оставила меня за главную.

– Вчера, когда Дэну стало плохо, не очень-то у тебя вышло быть главной, – злонамеренно встрял Феликс. Ранее за ужином Фелисити сказала ему, что он сделался еще толще. Око за око. – Тогда-то ты охотно переложила все на Сесили.

– А тебя кто спрашивает?! – взвилась Фелисити.

– Так, послушайте-ка, – вмешалась Рассказчица, – мы оглянуться не успеем, как все перессоримся, и завтра кое-кто весь день будет дуться. Ведь это ужасно – испортить целый день. Давайте все спокойно посидим и досчитаем до ста, прежде чем произнесем еще хоть одно слово.

Мы посидели спокойно и досчитали до ста. Закончив счет, Сесили встала и отправилась на поиски Дэна, полная решимости пролить бальзам утешения на его раненую душу. Фелисити крикнула ей вслед, чтобы она сообщила Дэну о специально отложенном для него в кладовой конвертике с вареньем. Феликс протянул Фелисити на удивление красивое яблоко, которое приберегал для себя самого, а Рассказчица принялась за историю о заколдованной девушке в замке на морском берегу. Увы, мы так и не услышали, чем кончилось дело, ибо едва в розоватом окне запада засверкала первая вечерняя звезда, как Сесили стремглав примчалась в сад, на ходу заламывая руки.

– О, идемте, идемте скорее, – с трудом пропыхтела она. – Дэн снова ест дурные ягоды, он уже слопал целую горсть и говорит, что покажет, мол, Фелисити. Я не могу его остановить. Пойдемте, вы попробуете.

Все разом вскочили и понеслись к дому. Во дворе мы застали Дэна, выходящего из рощицы и жующего смертоносные ягоды с упоением нераскаявшегося грешника.

– Дэн Кинг, ты что, хочешь совершить самоубийство? – вопросила Рассказчица.

– Послушай, Дэн, – увещевал я, – нельзя так. Ты вспомни, как плохо тебе было вчера вечером и как все натерпелись. Не ешь больше, ну же, ты же славный парень.

– Ладно, – отозвался Дэн. – Я уже съел сколько хотел. На вкус они ничего. Не думаю, чтобы мне было плохо из-за них.

Теперь, когда вспышка ярости угасла, он выглядел слегка испуганным. Фелисити с нами не было. Мы обнаружили ее на кухне разводящей огонь.

– Бев, набери воды в чайник и поставь его греться, – решительным тоном велела она. – Если Дэну снова станет плохо, мы должны быть готовы. Ах, как бы я хотела, чтобы мама была дома, вот и все. Надеюсь, она никогда больше не уедет. Дэн Кинг, ну погоди, вот я расскажу ей, как ты тут себя вел.

– Тьфу ты! Да не будет мне плохо, – разозлился Дэн. – А если ты начнешь рассказывать всякие басни, Фелисити Кинг, то я тоже кое-что расскажу. Мне известно, сколько яиц тебе разрешила использовать мама, пока ее нет, – и известно, сколько ты на самом деле использовала. Я считал. Так что, мисс, не суйте нос, куда не просят.

– Мило ты разговариваешь с сестрой, когда тебе, может, умирать через час! – резко бросила Фелисити в слезах из-за ярости и неподдельной тревоги за брата.

Однако через час Дэн по-прежнему пребывал в добром здравии и объявил, что идет спать. И действительно пошел, и вскоре спал так мирно, словно ничего вредоносного не было у него ни на совести, ни в желудке. Но Фелисити решила на всякий случай держать теплой воду, пока угроза не минует, и мы составили ей компанию. Когда дядя Роджер вошел в кухню в одиннадцать вечера, мы все еще торчали там.

– Скажите на милость, почему это вы, мелюзга, не спите в этакий час? – рассерженно спросил он. – Вы уже два часа как должны быть в постелях. Да еще огонь развели такой, что впору медь плавить! Рассудком помутились или что?

– Это из-за Дэна, – утомленно проговорила Фелисити. – Он пошел и снова наелся дурных ягод, много, и мы были уверены, что ему станет плохо. Но пока с ним все в порядке, и он спит.

– Парень что, окончательно и бесповоротно свихнулся? – опешил дядя Роджер.

– Это Фелисити виновата, – воскликнула Сесили, которая всегда вставала на сторону Дэна, не важно, отличился ли он или провинился. – Она сказала ему, что, мол, надеется, он усвоил урок и больше не будет делать то, что ему сказано не делать. Она так его запилила, что он пошел снова есть ягоды.

– Фелисити Кинг, будь осторожна, не то вырастешь в одну из тех женщин, которые доводят мужей до пьянства, – сурово произнес дядя Роджер.

– Откуда мне было знать, что Дэн поведет себя как осел?! – вскричала Фелисити.

– А ну марш спать, все вы. Ох и возблагодарю я судьбу, когда вернутся ваши отец с матерью. Жалкое это зрелище – горемычный холостяк, что берется присматривать за выводком детей вроде вас. Но больше я на такое не поведусь. Фелисити, съедобное-то хоть что-нибудь найдется в кладовой?

Последний вопрос нанес самый жестокий удар из всех. Фелисити могла бы простить дяде Роджеру что угодно, только не это. Она призналась мне, пока мы поднимались по лестнице, что ненавидит дядю Роджера. Ее алые губы дрожали, а прекрасные голубые глаза наполнились слезами уязвленной гордости. В тусклом свете свечи она выглядела немыслимо красивой и привлекательной. Я приобнял ее одной рукой и по-братски поцеловал.

– Не бери в голову, Фелисити, – сказал я. – Он всего лишь взрослый.

Пятница выдалась славной в усадьбе Кингов. Все пребывали в хорошем настроении. Рассказчица с блеском поведала несколько историй, начиная от деяний мифических ифритов и джиннов Востока, продолжая пасторальными рыцарскими деньками и заканчивая местными анекдотами простого карлайлского люда. Она по очереди представала перед нами арабской принцессой под шелковым покрывалом, невестой, последовавшей в обличье пажа за своим женихом на войну в Палестину, благородной дамой, выкупившей свое бриллиантовое ожерелье курантой[20] с разбойником на залитой лунным светом вересковой пустоши, и «Баскирковой девицей», вступившей в ряды «Сыновей и дочерей трезвости», чтобы просто глянуть, чего там интересного. В каждой ипостаси она настолько безупречно воплощала персонаж, что мы всякий раз изумлялись, когда она выныривала назад как хорошо знакомая нам Рассказчица.

Сесили и Сара Рэй обнаружили в каком-то старом журнале новый миленький узор кружева и с удовольствием провели всю вторую половину дня, осваивая его и секретничая. Совершенно случайно – клянусь, неумышленно! – подслушав кое-что из их секретов, я узнал, что Сара Рэй нарекла одно яблоко «Джонни Прайс», и, Сесили, хочешь верь, хочешь нет, а в нем было восемь семечек, а восемь, знаешь ведь, означает «они оба любят», а Сесили призналась, что Уилли Фрейзер написал на своей грифельной доске и показал ей строки:

Но, Сара Рэй, не вздумай сказать ни одной живой душе!

Феликс также уверял, будто слышал, как Сара абсолютно серьезно уточняла у Сесили: «Сесили, сколько нам должно быть лет, чтобы можно было завести настоящих кавалеров?»

Впрочем, Сара упорно отрицала это, так что я склонен считать такой разговор выдумкой Феликса.

Падди отличился, поймав крысу, и невыносимо зазнался на этот счет. Проявления его самодовольства длились до тех пор, пока Сара Рэй не назвала его милым сладким котиком и не чмокнула между ушками. Тогда Пат с уныло повисшим хвостом приниженно удалился. Он не выносил, когда его называли сладким котиком. У него, у Пата, имелось чувство юмора. Мало у кого из котов оно есть, и большинство из них страдают такой неуемной жаждой лести, что готовы проглотить любое ее количество, не подавившись. Но Падди обладал более утонченным вкусом. Только Рассказчица и я умели угодить ему комплиментом. Рассказчица захватывала его уши ладонями и говорила: «Благословенно твое серое сердце, Падди, старый ты славный мошенник», и Пат удовлетворенно мурлыкал. Я же брал его за шкурку на загривке, слегка встряхивал и говорил: «Пат, да ты позабыл больше, чем любой человек когда-либо знал», и, клянусь, Падди восторженно облизывался. Но сладкий котик! О Сара, Сара!

Фелисити попробовала – и преуспела, ко всеобщему удовольствию, – новый сложный рецепт пирога, создав великолепное и аппетитнейшее сливовое сооружение. Количество использованных яиц поразило бы бережливую душу тети Джанет, но этот пирог сам по себе служил достаточным оправданием себя – подобно тому, как оправдывает сама себя красота. Дядя Роджер съел за ужином три куска и сказал Фелисити, что она настоящая художница. Бедняга задумывал сделать комплимент, но Фелисити, знавшая одного художника, дядю Блэра, и имевшая весьма нелестное мнение насчет этого племени, возмутилась и резко ответила, что никакая она не художница!

– Питер говорит, на кленовой просеке полно малины, – сообщил Дэн. – Может, пойдем после еды, пособираем?

– Я бы хотела, – вздохнула Фелисити, – но тогда мы вернемся усталые, а нам еще доить. Идите одни, мальчики.

– Мы с Питером один разок управимся с дойкой без вас, – предложил дядя Роджер. – А вы ступайте. Сдается мне, малиновый пирог к завтрашнему вечеру, когда все вернутся, будет очень даже кстати.

И вот все мы, прихватив кружки и кувшинчики, отправились в путь. Фелисити, предусмотрительное создание, также взяла и корзинку печенья с желе. Идти нужно было по кленовой роще до самого дальнего края фермерских владений дяди Роджера – неблизкая дорожка, пролегающая через мир зелени, шепчущих ветвей, пряно пахнущих папоротников и блуждающих пятен солнечного света. Малина созрела в изобилии, и скоро наша тара оказалась полна. Затем мы устроились под молодыми кленами возле маленького лесного родника, холодного и прозрачного, и там насладились печеньем с желе, а Рассказчица поведала нам историю о заколдованном источнике в горной долине, где обитала прекрасная белая леди, которая предлагала всем путникам выпить с ней из золотой чаши, украшенной яркими самоцветами.

– Стоило тебе выпить из этой чаши, – вещала Рассказчица, и глаза ее сияли в приглушенном изумрудном свете, окружавшем нас, – и ты исчезал из этого мира навсегда, тебя сразу уносило в сокрытую страну фейри, где ты жил дальше с нареченной из волшебного народа. Тебе вовсе не хотелось назад на землю, потому что, испив из колдовской чаши, ты забывал всю свою прошлую жизнь, и воспоминаниям было дозволено возвращаться к тебе всего один день в году.

– Хотелось бы, чтобы такая страна фейри и правда существовала и чтобы туда можно было попасть, – сказала Сесили.

– Я считаю, что такое место есть, что бы ни говорил дядя Эдвард, – мечтательно откликнулась Рассказчица, – и наверняка есть вход туда, только надо его отыскать.

Да, Рассказчица была права. Есть такое место, как волшебная страна, но лишь дети могут отыскать вход в нее. А они ведать не ведают, что это она, пока не вырастут и не позабудут туда дорогу. В один горький день, разыскивая ее и не находя, они осознают, что именно утратили, – и в этом состоит трагедия жизни. В такой день двери Эдема захлопываются для них и золотому веку приходит конец. С этого момента они вынуждены прозябать при обыденном свете обыденного дня. И лишь те немногие, кто остается ребенком в душе, могут снова найти эту дивную затерянную тропинку; то самые благословенные среди смертных. Они, и только они способны донести до нас отголоски драгоценного мира, где мы временно обретались и откуда навечно изгнаны. Мир зовет этих счастливцев певцами и поэтами, художниками и рассказчиками, но они всего лишь те, кто не забыл дороги в волшебную страну.

Пока мы сидели у родника, мимо прошествовал Несуразный Человек с ружьем за плечом и семенящей сбоку собакой. Он совершенно не выглядел несуразным здесь, в сердцевине кленового леса. Он шагал с видом властелина всего, на что падал его взор, – прямо и уверенно, гордо держа голову.

Рассказчица со своей восхитительной естественной дерзостью послала ему воздушный поцелуй на кончиках пальцев, а Несуразный Человек приподнял шляпу и отвесил ей исполненный достоинства изящный поклон.

– Не пойму, отчего его называют несуразным, – заметила Сесили, когда мистер Дейл отошел за пределы слышимости.

– Ты бы поняла, если бы увидела его на празднике или пикнике, – объяснила Фелисити, – когда он пытается передать тарелки и роняет их, стоит какой-нибудь женщине глянуть в его сторону. Говорят, на него тогда жалко смотреть.

– Следующим летом надо мне как следует познакомиться с этим человеком, – сказала Рассказчица. – Дальше откладывать нельзя, не то будет слишком поздно. Я так быстро расту, что тетя Оливия говорит, будто через год мне уже придется носить длинные юбки по щиколотку. Если я начну выглядеть как взрослая, он испугается, и мне так и не удастся раскрыть тайну Золотой Вехи.

– Думаешь, он однажды расскажет тебе, кто такая Элис? – спросил я.

– У меня уже есть некоторые соображения насчет Элис, – отозвалось это загадочное существо, но больше ничего нам не открыло.

Теперь, когда печенье с желе закончилось, пора было выдвигаться в обратный путь, ибо с наступлением темноты хочется очутиться в более уютных местах, чем шелестящая кленовая роща и окрестности возможно заколдованного родника. Мы достигли окрестностей сада и вошли в него через проем в живой изгороди, как раз когда наступил волшебный, мистический момент междусветья. На западе, над долиной утерянных закатов, повисло свечение всех оттенков нарцисса, и на этом фоне вздымалась круглая груда листвы – громадная ива дедушки Кинга. На востоке, над кленовой рощей, разливалось серебристое сияние, предвещающее восход луны. Однако сам сад оставался пристанищем теней и загадочных звуков. Посреди лужайки в сердце сада мы наткнулись на Питера, и если в мире когда-нибудь существовал парень, полностью поглощенный ужасом, то это был именно он. Питер побледнел настолько, насколько позволял загар, и в глазах его плескалась паника.

– Питер, что случилось? – вскричала Сесили.

– Там… в доме… что-то… звонит в колокол, – дрожащим голосом выдавил Питер. Сама Рассказчица не смогла бы вложить столько суеверного страха в это что-то. Мы все сбились в тесную кучку. По спине у меня зигзагами пробежал холодок – ощущение, доселе мною не испытанное. Не выгляди Питер настолько искренне перепуганным, можно было бы предположить, что он пытается сыграть с нами шутку. Но такой беззастенчивый ужас невозможно подделать.

– Чепуха! – возразила Фелисити, хоть и дрожащим голосом. – В доме нет никакого колокола, в который можно звонить. Тебе, наверное, показалось, Питер. Или дядя Роджер нас дурачит.

– Ваш дядя Роджер уехал в Маркдейл сразу после дойки, – ответил Питер. – Он запер дом и отдал мне ключ. В тот момент там не было ни души, я уверен. Я отогнал коров на пастбище и вернулся минут пятнадцать назад. Присел на ступеньки перед дверью на минутку, а тут в доме – звон колокола, восемь ударов. Говорю вам, я так струхнул, что кинулся в сад, и вы меня не заставите подойти к этому дому, пока не вернется ваш дядя Роджер.

Никто из нас не горел желанием идти в дом. Мы перепугались почти так же, как Питер, и теперь стояли подавленные, прижавшись друг к дружке. О, каким зловещим предстал теперь сад! Какие тени! Какие звуки! Какие страшные мечущиеся нетопыри! Смотреть повсюду сразу не получается, а кто знает, что таится у тебя за спиной?!

– В доме сейчас пусто, – сказала Фелисити.

– Ну вот тебе ключ – иди и проверь сама, – предложил Питер.

Но Фелисити не намеревалась идти и проверять.

– Я думаю, вы, мальчики, должны пойти, – возразила она. – Вы же, по идее, храбрее девочек.

– А вот и нет, – чистосердечно признался Феликс. – Я бы не забоялся ничего реального. Но дом с призраками – это совсем другое.

– Я всегда считала, что сначала в доме происходит что-то ужасное и только потом там появляются привидения, – заметила Сесили. – Ну, знаете, кого-нибудь убили или что-то в таком роде. А у нас в семье ничего подобного не случалось. Кинги всегда были почтенным семейством.

– Может, это дух Эмили Кинг? – прошептал Феликс.

– Она только в саду всегда являлась, – отмела версию Рассказчица. – Ой-ой, ребята, что это там под деревом дяди Алека?

Мы вперили взгляды во мрак. Там и впрямь что-то было: что-то колыхалось и трепыхалось, приближалось и удалялось…

– Да это просто мой старый фартук, – сказала Фелисити. – Я его повесила там, пока искала кладку белой курицы. О, что же нам делать? Дядя Роджер, может, только через несколько часов вернется. Не могу поверить, что в доме что-то есть.

– А вдруг это просто Пег Боуэн? – предположил Дэн.

Это нисколько нас не утешило: мы боялись Пег Боуэн почти так же сильно, как любого потустороннего пришельца.

Питер в ответ фыркнул.

– Пег Боуэн не было в доме, когда его закрывал ваш дядя Роджер, как же она могла залезть внутрь потом? – сказал он. – Нет, это не Пег Боуэн. Это что-то, умеющее ходить.

– Я знаю одну историю о привидении, – проговорила Рассказчица, не утратившая своей главной страсти даже в экстремальных условиях, – о привидении, у которого нет глаз, а только пустые глазницы.

– Нет! – вскричала Сесили в истерике. – Не начинай! Ни слова больше! Я не вынесу! Не смей!

Рассказчица умолкла. Но сказанного оказалось достаточно. Что-то было такое в привидении без глаз, но с пустыми глазницами, отчего наша юная кровь застыла в жилах.

Никогда этот мир не видел шестерых настолько перепуганных детей, чем те, что жались друг к дружке в саду Кингов тем августовским вечером.

И вдруг… что-то… спрыгнуло с ветки дерева и пронеслось перед нами. Воздух взорвался от нашего одновременного вопля. Мы все до единого бросились бы бежать, если бы было куда. Но бежать было некуда – нас окружали сплошные темные аркады. Затем мы увидели, что это всего лишь Падди, и устыдились.

– Пат, Пат, – забормотал я, беря его на руки и находя некое утешение в его мягком крепком теле. – Останься-ка с нами, старина.

Но Пат не желал с нами знаться. Он вывернулся из моей хватки и в несколько бесшумных прыжков исчез в высокой траве. Он больше не был нашим ручным, домашним, хорошо знакомым Падди. Он стал странным, скрытным существом – «зверем рыкающим»[21].

Взошла луна, и обстановка стала еще хуже. До того нас окружали тени, замершие в неподвижности, а теперь они шевелились и приплясывали – ночной бриз раскачивал ветки. На фоне хвойных деревьев вырисовывался четким белым силуэтом старый дом со своей чудовищной тайной. Мы смертельно устали, но не могли даже присесть, потому что трава покрылась вечерней росой.

– Семейное привидение является только днем, – сказала Рассказчица. – Я не против увидеть призраков днем. Но в темноте – другое дело.

– Призраков не существует, – пренебрежительно заявил я. О, как бы мне хотелось в это верить!

– А что тогда звонило в колокол? – взъелся Питер. – Колокола сами в себя не звонят, надо думать, особливо ежели их нет в доме.

– О, когда же вернется дядя Роджер?! – всхлипнула Фелисити. – Ясно, что он страшно высмеет нас, но уж лучше насмешки, чем такой страх.

Дядя Роджер вернулся почти в десять. Трудно было вообразить более желанный звук, чем громыхание тележных колес по аллее. Мы выбежали из ворот сада и стремглав пронеслись через двор – дядя Роджер как раз слез с повозки у входных дверей. Он вытаращился на нас, освещенных луной.

– Фелисити, ты что, еще кого-то замучила так, что он объелся дурных ягод? – изумился он.

– О, дядя Роджер, не ходите туда, – серьезно взмолилась Фелисити. – Там что-то чудовищное звонит в колокол. Питер слышал. Не заходите.

– Видимо, спрашивать, что тут творится, без толку, – с невозмутимостью отчаяния заключил дядя Роджер. – Сдаюсь: мне, ребятня, вас не раскусить. Питер, где ключ? Что за чушь ты тут молол?

– Я правда слышал звон колокола, – упрямо настаивал Питер.

Дядя Роджер отпер и распахнул дверь. И едва он сделал это, как из дома донеслись десять чистых и сладкозвучных ударов.

– Вот это я и слышал! – закричал Питер. – Вот он, колокол!

Нам пришлось дождаться, пока дядя Роджер отсмеется, прежде чем мы получили разъяснения. Казалось, он никогда не закончит хохотать.

– Это бьют старые часы дедушки Кинга, – выговорил он наконец, вновь обретя дар речи. – Сэмми Протт зашел после ужина, пока ты, Питер, болтался в кузне, и я разрешил ему почистить старый механизм. Он мигом привел его в полный порядок. Вас, мартышек, чуть не до смерти перепугали – часы!

Мы слышали, как всю дорогу до стойл дядя Роджер продолжает ухохатываться.

– Дяде Роджеру, может, и смешно, – сказала Сесили дрогнувшим голосом, – но, вообще-то, когда так страшно – ничего смешного. Меня аж мутит, до того я испугалась.

– Ладно бы он отсмеялся один раз, и все, – с горечью согласилась Фелисити, – но ведь он целый год будет над нами глумиться и всем кому ни попадя пересказывать эту историю.

– За пересказы нельзя его винить, – вступилась за дядю Рассказчица. – Я эту историю тоже буду рассказывать. Подумаешь, сама себя выставлю посмешищем не лучше других. История есть история, не важно, кто в ней персонажи. Но это правда отвратительно, когда над тобой смеются, – а взрослые все время это делают. Когда я вырасту, я ни за что не стану. Я хорошо запомню, каково это.

– Это все из-за Питера, – посетовала Фелисити. – Я думаю, ему могло бы хватить ума отличить бой часов от колокольного звона.

– Я отродясь такого боя не слыхивал, – возмутился Питер. – Он на другие ничуточки не похож. Да еще дверь закрыта, и звук такой вроде как глуховатый. Хорошо тебе говорить, мол, ты бы догадалась, а я вот не верю.

– Я бы не догадалась, – откровенно высказалась Рассказчица. – Я когда услышала его, то подумала, что да, колокол звонит. Давай уж по-честному, Фелисити.

– Я жутко устала, – вздохнула Сесили.

Мы все жутко устали, ибо это был третий вечер позднего отхода ко сну и нервного напряжения. Но с момента печенья с желе прошло больше двух часов, и Фелисити предположила, что блюдце малины со сливками никому из нас не повредит. Действительно, мы справились – все, кроме Сесили, которая не смогла проглотить ни ложки.

– Как хорошо, что завтра вернутся папа с мамой, – пробормотала она, – тут без них чересчур уж увлекательно. Вот вам мое мнение.

Множество забот обрушилось на Фелисити следующим утром. Для начала следовало навести в доме образцовый порядок, а потом приготовить изысканный ужин к предполагаемому возвращению путешественников. Фелисити направила все свое внимание на эту задачу, предоставив второстепенную готовку обычных дневных трапез Сесили и Рассказчице. Договорились, что последняя сделает на обед кукурузный пудинг.

Несмотря на катастрофу с хлебом, Рассказчица всю неделю продолжала брать уроки у Фелисити и справлялась относительно неплохо, хотя, памятуя о своем предыдущем промахе, не осмеливалась делать вообще ничего без одобрения Фелисити. Но в это утро Фелисити некогда было приглядывать за Рассказчицей.

– Тебе придется приготовить пудинг самой, – отрезала Фелисити. – Рецепт настолько простой и внятный, что даже ты не сможешь его испортить. Если чего-то не понимаешь, спроси, но постарайся не дергать меня, если получится.

Рассказчица не побеспокоила ее ни разу. Когда мы уселись за стол, она гордо провозгласила, что пудинг замешан и испечен целиком ее силами. То был предмет ее гордости – и с виду он вполне подтверждал возвещенный триумф. Ломтики выглядели гладкими и золотистыми и, залитые кленово-сахарным сиропом, замешанным Сесили, являли собой восхитительное зрелище. Но все же, хотя ни один из нас – даже дядя Роджер! – не произнес ни слова во время трапезы, чтобы не ранить чувств Рассказчицы, пудинг оказался не таким, как надо: жесткий, решительно жесткий и куда менее богатый на вкус, как привычный нам кукурузный пудинг тети Джанет. Не будь он щедро умащен сиропом, вообще бы вышла несъедобная сухомятка. Впрочем, съели его целиком, до последней крошки. Пусть кукурузный пудинг удался не совсем на славу, все остальное на столе было очень вкусным и соответствовало нашему аппетиту.

– Жаль, что я не близнецы… Будь я близнецами, съел бы больше, – сказал Дэн, когда в него уже ничего не влезало.

– А что тебе за польза быть близнецами? – не понял Питер. – Косоглазые люди едят ведь не больше, чем нормальные.

Мы не увидели связи между двумя его вопросами.

– Какое отношение имеет косоглазие к близнецам? – спросил Дэн.

– Ну как, разве близнецами не называют людей, которые косят? – ответил Питер.

Мы думали, что он просто пытается нас позабавить, пока не выяснили, что все это говорится совершенно серьезно. Тогда мы принялись смеяться и смеялись, пока Питер не надулся.

– Ну и ладно, – буркнул он. – Как про такое догадаешься? Томми и Адам Коуэны, там, в Маркдейле, близнецы и оба косоглазые. Ну я и решил, что «близнецы» означает «те, кто косит». Вам вот смешно, а я вполовину меньше вашего в школу ходил, а вы двое и вовсе росли в Торонто. Ежели бы вы работали с семи-то лет и в школу только зимой ходили, вы бы тоже много чего не знали.

– Не обращай внимания, Питер, – утешила его Сесили. – Ты знаешь много такого, что им неизвестно.

Но Питер оставался непримирим и удалился, в высшей степени возмущенный. Претерпеть насмешки перед Фелисити – претерпеть насмешки от Фелисити! – этого он вынести не мог. Да пусть себе Сесили и Рассказчица смеются сколько влезет и пусть эти задаваки из Торонто ухмыляются, как самодовольные коты; но насмешки от Фелисити жгли душу Питера каленым железом.

Что ж, Рассказчица посмеялась над Питером, но в этот же день боги смололи на своих мельницах отмщение за него. Фелисити, изведя на готовку все возможные продукты в доме, вынуждена была остановиться и теперь решительно вознамерилась набить опилками две игольницы, которые мастерила для собственных нужд. Сидя у входа в погреб под сенью еловых ветвей, где дядя Роджер показывал нам, как сделать из бузины духовое ружье, мы слышали ее возню в кладовой. Наконец она вышла с нахмуренным лицом.

– Сесили, ты не знаешь, куда мама ссыпала опилки из той бисерной подушечки бабушки Кинг, когда просеяла их и вынула оттуда все булавки? Я думала, они в жестянке.

– Так и есть, – подтвердила Сесили.

– Нету. В этой коробке ни крошки опилок.

На лице Рассказчицы застыло довольно трудно поддающееся описанию выражение, состоящее из ужаса и стыда. Ей не обязательно было признаваться. Придержи она язык, и тайна исчезновения опилок могла бы навсегда остаться тайной. И она придержала бы язык, как она призналась мне немного позже, если бы у нее в мозгу не промелькнуло страшное опасение: возможно, пудинг из опилок не самая полезная еда для людей, особенно если в опилках иголки, и тогда, если она повинна в этом невольном причинении ущерба, ей следует сделать все возможное, чтобы предотвратить вред, не важно, каким посмешищем она себя выставит.

– О Фелисити, – проговорила она тоном крайне встревоженным и униженным, – я… я… думала, что в той жестянке кукурузная мука, и использовала это на пудинг.

Фелисити и Сесили в полном недоумении уставились на Рассказчицу. Мы, мальчишки, расхохотались было, но скоро замолкли из-за дяди Роджера. Он раскачивался взад и вперед, прижимая руку к животу.

– А-а-а, – стенал он, – а я-то гадал, от чего это с самого обеда мне так больно. Теперь понятно. Должно быть, иголку проглотил, а то и несколько! Ну все, конец мне!

Бедная Рассказчица побелела как полотно:

– О дядя Роджер, разве это возможно? Вы не могли проглотить иголку, не заметив. Она бы воткнулась вам в язык или горло.

– Я не жевал этот пудинг, – простонал дядя Роджер. – Он был такой жесткий – я просто глотал куски.

Он продолжал стенать, корчиться и сгибаться пополам. Но – переиграл. Оказался не таким хорошим актером, как Рассказчица. Фелисити кинула на него презрительный взгляд.

– Дядя Роджер, вам ни капельки не больно, – отчетливо произнесла она. – Вы просто кривляетесь.

– Фелисити, если я помру от пудинга из опилок, приправленного иголками, ты будешь вечно жалеть, что так разговаривала со своим бедным дядюшкой, – с упреком отозвался дядя Роджер. – Даже если там не было иголок, опилки шестидесятилетней давности не слишком полезны для моего живота. Надо думать, они еще и не больно чистые были.

– Ну знаете, всякий человек съедает за свою жизнь хоть чуток грязи, – заметила Фелисити.

– Но никому не приходится съедать весь жизненный запас за один раз, – парировал дядя Роджер и снова застонал. – О-о-о, Сара Стэнли, ну и повезло мне, что твоя тетя Оливия сегодня вечером вернется. Еще денек – и ты б меня совсем угробила. Наверняка ты это специально сделала, чтоб хорошая история вышла.

И дядя Роджер заковылял к амбару, все еще держась за живот.

– Как думаете, ему правда плохо? – встревоженно спросила Рассказчица.

– По-моему, нет, – ответила Фелисити. – Насчет него не волнуйся. Ничего с ним не сделается. И я не думаю, что в опилках были иглы. Мама очень тщательно их просеивала.

– Я знаю историю о человеке, у которого сын проглотил мышь, – проговорила Рассказчица, которая, вероятно, вспомнила бы подходящую историю и по дороге на смертный костер. – Этот человек побежал за помощью и разбудил очень уставшего доктора, а тот совсем недавно улегся спать. «О доктор, мой сын проглотил мышь, – вскричал человек. – Что мне делать?» – «Пусть теперь проглотит кошку», – взревел доктор и захлопнул дверь. Так вот, если дядя Роджер наглотался иголок, может, ему полегчает, если он проглотит игольницу?

Мы все разразились хохотом. Однако Фелисити скоро посерьезнела.

– Но если подумать, какой же это ужас – съесть пудинг из опилок! Как, во имя всего святого, ты могла так ошибиться?

– Они выглядели совершенно как кукурузная мука, – сникла Рассказчица, красная от стыда. – В общем, я намерена отказаться от готовки и впредь заниматься тем, что у меня получается. И если кто-нибудь из вас когда-нибудь упомянет опилочный пудинг, я вам больше в жизни ни одной истории не расскажу.

Угроза подействовала. Ни разу никто из нас не упомянул богомерзкий пудинг. Но на взрослых, тем более на дядю Роджера, наложить обет молчания Рассказчица не могла. Дядя терзал ее до самого конца лета. Ни одного завтрака не проходило без того, чтобы он, усевшись за стол, не начинал сурово интересоваться насчет опилок в каше. Ни один приступ ревматизма не обходился без клятвенных заверений, что это иголки блуждают по его организму. И тетю Оливию он предупредил, что все игольницы в доме следует пометить ярлыком «Содержит опилки, не для пудингов».

До чего же приятным может быть августовский вечер – мирный, золотой и без росы. На закате Фелисити, Сесили, Сара Рэй, Дэн, Феликс и я сидели в саду на прохладной траве у подножия Кафедрального валуна. На западе простерлось шафранное небесное поле с разбросанными по нему тут и там бледными бутонами облачков.

Дядя Роджер уехал на станцию встречать путешественников, обеденный стол в столовой ломился от превосходных яств.

– Веселая выдалась неделька, если так посмотреть, – сказал Феликс, – но я рад, что взрослые возвращаются, особенно дядя Алек.

– Интересно, привезут они нам что-нибудь? – задумался Дэн.

– А мне хочется поскорее услышать все-все про свадьбу, – отозвалась Фелисити, которая плела для Пата ошейник из тимофеевки.

– Вы, девчонки, все время только и думаете что про свадьбы да замужество, – пренебрежительно бросил Дэн.

– Ничего подобного, – возмутилась Фелисити. – Я лично никогда замуж не пойду. Мне кажется, это просто ужас что такое!

– Ага, только ты небось думаешь, что куда как больший ужас не выйти замуж, – усмехнулся Дэн.

– Зависит от того, за кого выходить, – рассудительно проговорила Сесили, видя, что Фелисити не спешит отвечать. – Если муж будет такой, как наш отец, то и хорошо. Но что, если тебе достанется кто-то вроде Эндрю Уарда? Он так злится и сердится на свою жену, что она ему каждый день говорит, мол, глаза б мои тебя не видели.

– Так, может, он поэтому злится и сердится? – предположил Феликс.

– Точно вам говорю, не всегда муж виноват, – мрачно заметил Дэн. – Когда я женюсь, то буду добр к жене, но я собираюсь быть главным в семье. Чтобы я открыл рот, и мое слово – закон.

– Если слово будет такое же большое, как твой рот, то, наверно, у тебя получится, – заметила Фелисити.

– Мне жаль того мужчину, которому ты достанешься, Фелисити Кинг, – только и сказал Дэн.

– Ну не ссорьтесь, – взмолилась Сесили.

– А кто ссорится-то? – резко ответил Дэн. – Фелисити считает, будто может болтать что вздумается, но я ей такое устрою!

Возможно, невзирая на все усилия Сесили, между Дэном и Фелисити произошла бы горькая размолвка, не отвлеки всех в этот самый момент Рассказчица, медленно шагающая по Тропе дяди Стивена.

– Вы только гляньте, как вырядилась Рассказчица! – воскликнула Фелисити. – Это же почти неприлично!

Рассказчица шла босиком и с обнаженными руками – рукава своего розового платья она закатала до самых плеч. На талии у нее красовалась гирлянда из кроваво-красных роз, что цвели в саду у тети Оливии, венок из тех же роз покоился на ее блестящих локонах, и руки ее были полны тех же самых роз.

Она остановилась у самого дальнего дерева, в золотисто-зеленом сумраке, и засмеялась, глядя на нас поверх большой ветки. Первозданное, утонченное, безымянное очарование окутывало ее словно покров. Тот ее образ навсегда запечатлелся в нас: позже, читая стихи Теннисона за университетской партой, мы точно знали, как выглядит ореада, сквозь зелень листвы подглядывающая за происходящим на некоем населенном духами холме возле матери Иды, изобильной ручьями[22].

– Фелисити, – с упреком вопросила Рассказчица, – что ты сотворила с Питером? Он дуется наверху в амбаре и не желает спускаться, говорит, мол, из-за тебя. Ты, вероятно, ужасно ранила его чувства.

– Не знаю насчет его чувств, – ответила Фелисити, сердито мотнув блестящей шевелюрой, – но, думаю, уши у него горят как следует. Я им обоим задала хорошую трепку.

– Фелисити! За что?

– За что?! За что?! Он пытался меня поцеловать, вот за что! – воскликнула Фелисити, сильно краснея. – Как будто я позволю какому-то наемному мальчишке целовать меня! Надо думать, мастер Питер теперь не скоро отважится на что-нибудь в этом духе.

Рассказчица вышла из переплетения теней и уселась на траву рядом с нами.

– Что ж, в таком случае, – весомо заключила она, – я считаю, ты поступила правильно, надавав ему по ушам, – но не потому, что он батрак, а потому, что такое нахальство нельзя терпеть от любого мальчика. Но раз уж речь зашла о поцелуях, я вспомнила историю, которую на днях обнаружила у тети Оливии в альбоме с газетными вырезками. Хотите послушать? Она называется «Как придумали поцелуи».

– Разве поцелуи не всегда были придуманы? – удивился Дэн.

– Если верить этой истории, то нет. Их изобрели случайно.

– Ну давайте послушаем, – сказал Феликс, – хотя я лично считаю, что целоваться – дико глупое занятие и можно было вообще его не изобретать.

Рассказчица разложила розы вокруг себя на траве и сложила тонкие руки на коленях. Мечтательно глядя куда-то вдаль, на подернутое дымкой небо между яблоневыми кронами, и словно всматриваясь в далекие радостные дни, когда мир был юн и весел, она начала свое повествование, и ее голос придавал словам и мыслям древней истории хрупкое изящество инея и хрустальный блеск росы.

– Это случилось давным-давно, в Греции – где случилось множество других прекрасных вещей. До того никто и слыхом не слыхивал про поцелуи. А затем в мгновение ока они были придуманы. Один человек записал этот случай – так и сохранился рассказ о нем до наших дней.

Жил-был юный пастушок по имени Глаукон – очень красивый юный пастушок, – и обитал он в деревушке под названием Фивы. Потом Фивы превратятся в большой прославленный город, но в те времена это была деревушка, очень простая и спокойная. Слишком спокойная, на вкус Глаукона. Он устал от Фив и подумал, что надо бы уйти из дома и повидать мир. Так что он взял свою котомку и пастуший посох, отправился странствовать и в конце концов очутился в Фессалии. А это, да будет вам известно, та самая земля, где возвышается гора богов. Гора называется Олимп, но к этой истории она отношения не имеет. Все произошло на другой горе – на горе Пилион.

Глаукон нанялся к богатому человеку, владевшему большими стадами овец. Каждый день пастух гнал их на пастбище на горе Пилион и присматривал за ними, пока они паслись. Других занятий у него не было, и время для него тянулось бы долго, когда бы он не умел играть на флейте. Он часто наигрывал прелестные мелодии, сидя под сенью деревьев, глядя в дивное синее небо высоко над головой и думая об Аглае.

Аглая была дочерью его хозяина. Она была такая красивая и милая, что Глаукон влюбился в нее с первого взгляда. Когда он не играл на флейте на горе, он думал об Аглае и мечтал, что однажды и у него будут свои стада, а еще славный маленький домик в долине, где они с Аглаей поселятся.

Аглая тоже влюбилась в Глаукона, но долгое время ничем этого не выдавала. Он знать не знал, как часто она тайком пробиралась на гору и пряталась за скалами рядом с овечьим пастбищем, чтобы послушать прекрасную музыку Глаукона. Музыка становилась очень красивой, оттого что, играя, он все время думал об Аглае, хотя и представить не мог, что она так близко к нему.

Через некоторое время Глаукон все-таки обнаружил, что Аглая любит его, и все у них стало хорошо. В наши дни богатый человек вроде отца Аглаи вряд ли согласился бы отдать свою дочь замуж за батрака, но тогда, видите ли, был золотой век, и такие вещи совершенно не имели значения.

С тех пор Аглая почти каждый день шла на гору с Глауконом и сидела с ним рядом, пока он пас овец и играл на флейте. Впрочем, играл он меньше, чем раньше, потому что ему больше нравилось разговаривать с Аглаей. А вечером они вместе гнали овец домой.

Как-то раз Аглая решила подняться на гору другим путем и наткнулась на маленький родник. Что-то сверкнуло в воде среди гальки… Аглая вытащила блестящий предмет, и оказалось, что это самый прекрасный камушек из всех, какие ей доводилось видеть. Размером он был всего с горошину, зато вспыхивал и переливался на солнце всеми цветами радуги. Аглая так восхитилась, что решила принести его в подарок Глаукону.

Но в этот момент она услышала у себя за спиной стук копыт, а когда обернулась, то чуть не умерла от страха. Ибо перед ней стоял великий бог Пан, а он являл собой то еще зрелище – в его облике было столько же от козла, сколько от человека. Знаете, боги не всегда красивые. Да и в любом случае никто никогда не желал встречаться с богом лицом к лицу, красивый он там или нет.

«Отдай мне этот камень», – сказал Пан, протягивая руку. Но Аглая, хоть и испугалась, не согласилась расстаться с находкой. «Я хочу подарить его Глаукону», – ответила она. «А я хочу подарить его одной из своих лесных нимф, – сказал Пан, – и камень должен быть моим».

Он начал угрожающе надвигаться на Аглаю, но она изо всех сил припустила в гору. Только бы добежать до Глаукона, тогда он защитит ее! Пан преследовал ее, жутко громыхая копытами и страшно рыча, но спустя несколько минут Аглая упала в объятия Глаукона.

Страшное явление Пана и еще более страшный шум от него так напугали овец, что они бросились врассыпную. Однако Глаукон совсем не устрашился, ведь Пан – бог пастухов и обязан ответить на любую молитву хорошего пастуха, всегда исправно исполнявшего свой долг. Не будь Глаукон хорошим пастухом, одному Небу известно, что бы сталось с ним и Аглаей. Но он был хорошим пастухом и, когда взмолился, чтобы Пан ушел и больше не пугал Аглаю, тому пришлось удалиться восвояси, хоть и изрядно ворча (а злобное бурчание Пана очень неприятно на слух). Так или иначе, он ушел, и это главное.

«Ну а теперь, дорогая моя, рассказывай, что стряслось?» – проговорил Глаукон, и Аглая рассказала ему всю историю. «Но где же тот красивый камушек? – спросил юноша, когда его возлюбленная закончила. – Ужель ты обронила его в этом переполохе?»

Но нет! Аглая вовсе не теряла его. Пустившись бежать, она сунула камешек в рот, и там он и хранился в безопасности. Теперь же она вытолкнула его языком и зажала между губ, где он засиял в лучах солнца.

«Возьми его», – шепнула она.

Вопрос только был – как? Глаукон держал Аглаю в объятиях и плотно прижимал обе ее руки к бокам, а ослабить хватку нельзя было даже чуть-чуть, ибо он страшился, что Аглая упадет, такие в ней чувствовались дрожь и слабость после пережитого ужаса. Тогда Глаукону пришла в голову блестящая мысль: он заберет красивый камушек из Аглаиных губ своими губами.

Он склонился, и его губы коснулись ее губ – и тут он начисто забыл о красивом камушке, да и Аглая тоже. Так были придуманы поцелуи!

– Вот же чепуха! – воскликнул Дэн, сделав глубокий вдох, после того как мы все очнулись и обнаружили, что сидим в росистом вечернем саду на острове Принца Эдуарда, а не наблюдаем за двумя влюбленными времен золотого века на горе в Фессалии. – Ни единому слову не верю.

– Разумеется, мы понимаем, что ничего такого по правде не было, – согласилась Фелисити.

– Не знаю, – задумчиво произнесла Рассказчица. – Мне кажется, есть два вида правдивых вещей: одни – те, что точно правдивые, а другие – вроде нет, но могли бы быть.

– А я считаю, нет никаких разных видов, а есть только одна правдивость, – возразила Фелисити. – В любом случае эта история точно не правдивая. Все знают, что не было никакого бога Пана.

– Откуда тебе знать, что там было в золотой век? – спросила Рассказчица.

На этот вопрос Фелисити действительно не нашла ответа.

– Интересно, а что стало с красивым камушком? – осведомилась Сесили.

– Скорее всего, Аглая его проглотила, – практично рассудил Феликс.

– А Глаукон с Аглаей поженились? – уточнила Сара Рэй.

– В истории об этом не говорится. Она заканчивается на этом месте, – ответила Рассказчица. – Но, конечно, они поженились. Я скажу вам, что думаю. Не думаю, чтобы Аглая проглотила камушек. Думаю, он просто упал на землю, а потом они его нашли, и оказалось, что он очень ценный, и Глаукон купил на него все стада и отары в долине и еще милый домик, и они с Аглаей немедленно поженились.

– Но ты только так думаешь, – настаивала Сара Рэй. – А мне хочется быть уверенной, что так все и произошло.

– Ой, да брось, ничего из этого не произошло, – отмахнулся Дэн. – Пока Рассказчица говорила, я еще верил, а сейчас не верю. Это не колеса ли там?

То в самом деле был звук колес. Две повозки поднимались по дороге. Мы бросились к дому – и там стояли дядя Алек, и тетя Джанет, и тетя Оливия! Всеобщее воодушевление било через край. Все говорили и смеялись разом, и, пока мы не расселись за накрытым к ужину столом, разговор никак не становился связным. Сколько было смеха, расспросов и баек, сколько улыбок, и сияющих глаз, и счастливых голосов! До ночи царивший в столовой гомон пронизывало блаженное мурлыканье устроившегося на подоконнике за спиной Рассказчицы Падди – словно бас Эндрю Макферсона: цельный вечер все мррр да мррр.

– Что ж, я рада вернуться домой, – с улыбкой подвела итог тетя Джанет. – Мы прекрасно провели время, и вся родня Эдварда – милейшие люди. Но дом есть дом. Как тут шли дела? Как вели себя дети, Роджер?

– Образцово, – отрапортовал дядя Роджер. – Чистое золото… ну, по большей части.

В иные моменты невозможно было не любить дядю Роджера.

– Сегодня мне надо начинать корчевать пни на бузинном пастбище, – скорбно сказал Питер. – Вы бы знали, какая это тяжкая работа. Мистер Роджер мог бы подождать погоды попрохладней, прежде чем отправлять людей корчевать бузину, это факт.

– Так почему ты ему об этом не скажешь? – спросил Дэн.

– Не мое это дело, указывать ему, – огрызнулся Питер. – Меня наняли делать что сказано, и я делаю. Но мнение-то иметь могу. Жарища сегодня будет знатная.

Мы все сидели в саду – все, кроме Феликса, тот ушел на почту. Стояло утро августовской субботы. Сесили и Сара Рэй, отправленная к нам на день, так как ее мать уехала в город, жевали корешки тимофеевки. Берта Лоуренс, девочка из Шарлоттауна, гостившая в июне у Китти Марр и однажды сходившая с ней в здешнюю школу, поела корешки тимофеевки, сочла их великолепным деликатесом, и они тут же стали повальным увлечением среди школьниц Карлайла. В результате тимофеевка полностью вытеснила кислицу и молодые побеги малины, хотя и то и другое обладало приятным вкусом, тогда как корешки тимофеевки оказались жесткими и безвкусными. Но тимофеевка вошла в моду, так что теперь приходилось есть тимофеевку. Вероятно, тем летом в Карлайле были поглощены целые груды корешков тимофеевки.

Пат тоже болтался с нами, ходя от одного к другому на своих черных лапках, дружелюбно тычась в нас мордочкой и потираясь боками. Мы все очень любили его – все, кроме Фелисити, которая полностью игнорировала этого кота, ведь это был кот Рассказчицы.

Мы, мальчишки, разлеглись на траве. После исполнения утренних обязанностей нам предоставлялась свобода на весь день. По идее, следовало бы чувствовать себя очень вольготно и хорошо, но, как ни странно, нынче это не особо получалось.

Рассказчица сидела среди мяты у колодца и плела себе венок из лютиков. Фелисити с наигранным безразличием прихлебывала воду из дымчато-голубой чашки. Каждая из девочек остро и горько ощущала присутствие другой, и каждая желала убедить нас всех, что другая для нее – просто ничто. У Фелисити это совсем не получалось. Рассказчица справлялась чуть лучше. Мы бы, пожалуй, даже купились, если бы при всякой общей встрече она не выбирала место как можно дальше от Фелисити.

Неделя выдалась не из приятных. Фелисити и Рассказчица не разговаривали друг с другом, а стало быть, в Датском королевстве явно что-то прогнило. Стесненная атмосфера довлела над всеми нашими играми и беседами.

В минувший понедельник Фелисити и Рассказчица из-за чего-то поссорились. Что послужило причиной ссоры, я сообщить не могу, ибо так никогда и не узнал. Это навсегда осталось страшной тайной, которую свято хранили обе стороны. Но произошло явно нечто более существенное, чем их обычные размолвки, и это заметили абсолютно все. Девочки с тех пор не сказали друг другу ни слова.

Молчание хранилось не потому, что кто-то из них надолго затаил злобу. Напротив, обиды быстро улетучились – ни одно закатное солнце не бросило своих лучей на их праведный гнев. Но ведь нельзя было пренебречь чувством собственного достоинства. Ни одна не заговаривала первой, и обе упрямо твердили, что не заговорят первыми в ближайшие сто лет. Никакие аргументы, никакие мольбы, никакие увещевания не действовали на упрямых девиц. Не подействовали на них пока даже слезы милой Сесили, проливаемые ежевечерне и вплетаемые в ее чистые молитвенные прошения о примирении Фелисити и Рассказчицы.

– Не знаю, куда ты попадешь после смерти, Фелисити, – причитала Сесили, – если не будешь прощать людей.

– Я ее простила, – последовал ответ, – но тем не менее первой с ней не заговорю.

– Это ужасно неправильно, а еще это страшно неловко, – сетовала Сесили. – Это все портит.

– С ними такое уже бывало? – спросил я Сесили, когда мы в частном порядке обсуждали проблему на Тропе дяди Стивена.

– Так долго – ни разу, – ответила она. – Что-то похожее случилось прошлым летом и позапрошлым тоже, но длилось всего пару дней.

– И кто заговаривал первой?

– О, Рассказчица. Она просто чем-нибудь сильно увлекалась и случайно что-то говорила Фелисити, не успев подумать, а дальше все налаживалось. Но, боюсь, в этот раз так не получится. Ты заметил, как старательно Рассказчица избегает всего увлекательного? Очень плохой знак.

– Значит, надо просто придумать что-то, чтобы ее увлечь, вот и все, – предложил я.

– Я… я молюсь об этом, – негромко проговорила Сесили, и ее влажные от слез ресницы затрепетали над бледными округлыми щеками. – Как думаешь, Бев, будет от этого толк?

– Вполне вероятно, – поддержал я подругу. – Помнишь Сару Рэй и деньги? Это все молитвы.

– Я рада, что ты так думаешь, – с дрожью в голосе выговорила Сесили. – А вот Дэн сказал, что мои молитвы бесполезны. Дескать, если бы девочки не могли говорить, Бог сумел бы что-нибудь предпринять, но раз они просто не хотят, то вряд ли Он станет вмешиваться. Дэн иногда говорит очень странные вещи. Я ужасно боюсь, что он вырастет таким, как дядя Роберт Уард, который вообще не ходит в церковь и не верит в правдивость половины Библии.

– А какую половину он считает правдивой? – осведомился я с нездоровым любопытством.

– Все хорошее. Он говорит, что рай, мол, есть, а вот… ада… ада нет. Я не хочу, чтобы Дэн таким вырос. Это как-то неприлично. И потом, разве нам хочется, чтобы в раю толпились все кто ни попадя?

– Ну да, пожалуй, – согласился я, думая о Билли Робинсоне.

– Конечно, мне очень жалко тех, кому придется пойти в другое место, – сочувственно сказала Сесили. – Но думаю, в раю им тоже будет не очень удобно. Они не смогут почувствовать себя как дома. Как-то вечером прошлой осенью мы с Фелисити пошли в гости к Китти, и у них там жгли картофельную ботву, и Эндрю Марр сказал просто чудовищную вещь про другое место. Он сказал, что другое место должно быть намного интереснее рая, потому что огонь – жутко занимательная штука. Можешь себе такое вообразить?

– Думаю, это здорово зависит от того, смотришь ты на огонь снаружи или изнутри, – предположил я.

– О, Эндрю, само собой, не всерьез это говорил. Ляпнул, чтобы поумничать и чтобы мы на него пялились. Марры – они все такие. Ну, в общем, я продолжу молиться, чтобы случилось что-то увлекательное для Рассказчицы. Думаю, молиться о том, чтобы Фелисити заговорила первая, совсем без толку, я ведь точно знаю, что она не станет.

– А ты не думаешь, что Бог мог бы заставить ее? – возразил я, видя несправедливость в том, что Рассказчице вечно приходится первой прерывать молчание. Если она заговаривала первой в прошлые разы, то уж теперь-то вроде бы черед Фелисити.

– Хм, мне кажется, даже Он не придумает, как это провернуть, – ответила Сесили, черпая уверенность из глубины своего опыта общения с сестрой.

Питер, как и ожидалось, встал на сторону Фелисити и заявил, что Рассказчица должна заговорить первой, потому что она старше. Такое, дескать, всегда было правило у его тети Джейн.

Сара Рэй полагала, что первой следует заговорить Фелисити, потому что Рассказчица наполовину сирота.

Феликс попытался примирить их и изведал участь всех миротворцев: Рассказчица надменно заявила, что он слишком юн, чтобы понять, а Фелисити велела мальчикам не совать нос не в свое дело. После этого Феликс пожелал Фелисити, чтобы Рассказчица никогда с ней больше не разговаривала, – вот и будет ей по заслугам.

Дэна раздражали обе девочки, особенно Фелисити.

– Отшлепать бы их обеих как следует, и дело с концом, – высказался он.

Если отшлепать – то единственное, что могло бы разрешить проблему, то, похоже, проблема была неразрешима. И Фелисити, и Рассказчица слишком большие девочки для такого наказания, а даже и будь они помладше, никто из взрослых и не подумал бы применять столь отчаянную меру из-за столь несущественной, по их мнению, ерунды. С характерным для взрослых легкомыслием они рассматривали ледяное молчание кузин как предмет для насмешек и глумления – им и дела не было, что этот холод замораживает естественное течение жизни в наших юных душах и омрачает те часы, что могли бы украсить собой страницы в книге счастливых дней.

Рассказчица доплела венок и возложила его себе на голову. Лютики свесились над высоким белым лбом и принялись играть в гляделки с ее блестящими глазами. Маково-алые губы застыли в мечтательной улыбке, которая, как знали все те, кто умел толковать улыбки этой девочки, всегда предвосхищала начало рассказа.

– Я знаю историю о человеке, у которого обо всем было свое мнение…

Но дальше этого дело не пошло. Мы так и не услышали историю о человеке, у которого обо всем было свое мнение. Вверх по аллее несся Феликс с газетой в руке. Если такой толстый мальчишка, как Феликс, мчится на полной скорости в знойный августовский денек, это означает, что ему есть ради чего бежать, как верно подметила Фелисити.

– Похоже, узнал какие-нибудь плохие новости на почте, – предположила Сара Рэй.

– О, я надеюсь, с отцом ничего не случилось, – воскликнул я, в тревоге вскакивая на ноги, и ужасное чувство страха прокатилось по мне холодной зыбкой волной.

– Может, он так несется из-за хороших новостей, – возразила Рассказчица, не принадлежавшая к людям, заранее терзающимся из-за еще не случившихся несчастий.

– С хорошими новостями он бы бежал не так быстро, – цинично заметил Дэн.

Недолго пришлось нам пребывать в сомнениях. Ворота сада распахнулись, и Феликс оказался среди нас. Одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять: не добрые вести принес нам сей гонец. После тяжелой пробежки ему следовало бы разрумяниться. Однако он был бледен как смерть. Даже ради спасения собственной жизни я не отважился бы спросить у него, в чем дело. Это Фелисити нетерпеливо потребовала ответа у моего трясущегося, утратившего дар речи брата:

– Феликс Кинг, что так тебя напугало?

Феликс протянул газету – «Дейли энтерпрайз», выходящую в Шарлоттауне.

– Вот тут, – задыхаясь, выпалил он. – Смотрите… читайте… неужели… думаете, это… правда? Конец… света… завтра… в два… часа… пополудни!

Хрясь! Фелисити выронила дымчато-голубую чашку, которая пережила без ущерба для себя столько сменяющих друг друга лет, а теперь наконец раскололась о камень колодезного короба. В любой другой момент эта катастрофа выбила бы у нас почву из-под ног, но сейчас никто и внимания на нее не обратил. Какая разница: если завтра суждено прозвучать последнему трубному гласу, пусть сегодня разобьются хоть все чашки в этом мире!

– О Сара Стэнли, ты веришь в это? Веришь? – выдохнула Фелисити, схватив Рассказчицу за руку. Молитвы Сесили были услышаны. Увлекательное явилось свершать месть за Рассказчицу, и под его напором Фелисити заговорила первой. Но и это, подобно разбитой чашке, сейчас не имело большого значения.

Рассказчица схватила газету и прочла заметку всей компании, мгновенно скованной напряженным молчанием. Под сенсационным заголовком «Труба апокалипсиса прозвучит завтра в два пополудни» было напечатано следующее: лидер одной известной секты в Соединенных Штатах предрек, что двенадцатого августа настанет Судный день, и теперь все его многочисленные последователи готовятся к этому устрашающему событию, молясь, постясь и подыскивая подходящие белые одежды для вознесения.

Теперь-то я вспоминаю ту заметку, и мне смешно, – но только до тех пор, пока память не восстанавливает самый настоящий ужас, охвативший нас в залитом солнцем саду тем далеким августовским утром; тут уж смех стихает. Не забудьте, мы были всего лишь дети с простой и твердой верой в то, что взрослые люди знают больше нас, да еще и с укоренившимся убеждением, что все, напечатанное в газетах, правда. Если в «Дейли энтерпрайз» говорилось, что двенадцатого августа настанет Судный день, то как от этого отвертеться?

– Ты веришь в это, Сара Стэнли? – настаивала Фелисити. – Веришь?

– Нет… нет, я не верю ни единому слову, – сказала Рассказчица.

Однако впервые ее голос не убеждал – точнее, убеждал в обратном. В наших горемычных головах засела мысль, что если Рассказчица и не до конца верит, что это правда, то все же считает, что это может оказаться правдой, а вероятность была едва ли не столь же чудовищной, как определенность.

– Это не может быть правдой, – высказалась Сара Рэй, по обыкновению ища утешения в слезах. – Ну как так: все такое же, как всегда. Не может все быть как всегда, если завтра Судный день.

– Вообще-то, именно так он и должен настать, – обеспокоенно подтвердил я. – В Библии про это написано. Мол, придет, как тать в ночи.

– Но в Библии и другое написано, – с жаром возразила Сесили. – Там говорится, что никому неведомы сроки Судного дня – даже ангелам в небесах. Ну а если даже ангелы в небесах не знают этого, то, как думаете, может ли знать это редактор «Энтерпрайз»? А ведь он еще и либерал.

– Думаю, он знает не меньше какого-нибудь тори, – парировала Рассказчица. Дядя Роджер поддерживал либералов, а дядя Алек – консерваторов, и девочки хранили соответствующие их дому политические традиции. – Но ведь это все не редактор «Энтерпрайз» придумал – это человек из Штатов, который утверждает, что он пророк. А если он действительно пророк, может, он что-то как-то и прознал.

– К тому же это газета, а значит, печатное слово, как и Библия, – вставил Дэн.

– Лично я буду полагаться на Библию, – решила Сесили. – Не верю, что завтра Судный день, хотя мне все-таки страшно, – добавила она набожно.

Мы все придерживались в точности такой же позиции: как и в случае с трезвонящим в колокол привидением, мы не верили, но трепетали.

– Никто не знал этого, когда писалась Библия, – рассуждал Дэн, – но, возможно, сейчас кто-то узнал. Ведь Библию написали тысячи лет назад, а газета сегодня утром вышла. Полно времени, чтобы раскопать побольше.

– Мне так много хочется сделать, – проговорила Рассказчица, трагическим жестом срывая венок с головы, – но если Судный день уже завтра, времени ни на что не хватит.

– Вряд ли это хуже, чем просто умереть, я так думаю, – сказал Феликс, хватаясь за утешительную соломинку.

– Я жутко рад, что приучился этим летом ходить в церковь и в воскресную школу, – здраво рассудил Питер. – Жалко только, так и не решил, кем быть – пресвитерианином или методистом. Как думаете, уже поздно?

– Все равно, – серьезно ответила Сесили. – Если… если ты христианин, Питер, этого вполне достаточно.

– Так я же не успею сделаться настоящим христианином! – с горечью в голосе воскликнул Питер. – Я не могу стать им до двух часов завтрашнего дня. Придется мне выбирать между пресвитерианином и методистом. Хотелось, конечно, подождать, пока вырасту и пойму, какая между ними разница, но рискну, пожалуй, прямо тут. Думаю, я стану пресвитерианином, буду как вы все, ребята. Да, буду пресвитерианином.

– Я знаю историю про Джуди Пино и слово «пресвитерианин», – сообщила Рассказчица, – но не могу рассказать ее сейчас. Если завтра не Судный день, тогда в понедельник расскажу.

– Знай я, что завтра может настать Судный день, я бы не поссорилась с тобой в понедельник, Сара Стэнли, и не была бы такой вздорной и обиженной всю неделю. Я бы так не поступила, точно не поступила! – сказала Фелисити с очень нехарактерным для нее смирением.

Ах, Фелисити! Все мы в глубине наших скромных маленьких душ перебирали те бесчисленные вещи, которые делали бы и не делали, если бы знали! В какой черный и бесконечный список сложились они, эти прегрешения допущений и упущений, что с обвинительным видом проносились в нашей юной памяти! Ибо для нас Книга Страшного суда уже была открыта: мы предстали перед судом собственной совести, страшнее приговора которой нет ничего, стар ты или млад. Я перебрал все злые дела своей короткой жизни: щипал Феликса, чтобы он вскрикивал во время семейной молитвы, однажды прогулял воскресную школу и пошел рыбачить, кое-что выдумал – нет-нет, с этого страшного часа долой все сладкозвучные иносказания! – я солгал… и еще множество эгоистичных и недобрых слов, мыслей и деяний.

А завтра, может статься, наступит великий и ужасный день, когда придется заплатить по счетам! О, если бы я только был более хорошим мальчиком!

– В ссоре я виновата не меньше тебя, Фелисити, – признала Рассказчица, обнимая Фелисити одной рукой. – Сделанного не воротишь. Но если завтра Судный день не настанет, нам придется быть осторожнее и впредь не ссориться. Ах, как жаль, что отец не здесь.

– Он будет с тобой, – сказала Сесили. – Если для острова Принца Эдуарда наступает Судный день, то и для Европы тоже.

– Как бы мне хотелось знать, правду написали в газете или нет! – в отчаянии произнес Феликс. – Мне кажется, я бы сумел собраться с духом, если бы знал наверняка.

Но к кому обратиться? Дядя Алек уехал и не вернется до позднего вечера. Ни тетя Джанет, ни дядя Роджер не подходили на роль наших советчиков в момент подобного кризиса. Мы страшились Судного дня, но мы почти так же страшились, что нас засмеют. А тетя Оливия?

– Нет, тетя Оливия лежит в постели с ужасной головной болью, и ее нельзя беспокоить, – сообщила Рассказчица. – Она сказала, что ужин готовить мне, потому что в доме полно холодного мяса и мне надо просто сварить картошку и горошек и накрыть на стол. Понятия не имею, как сосредоточиться на готовке, если завтра может настать Судный день. Кроме того, какой вообще толк спрашивать взрослых? С чего бы им знать об этом больше, чем знаем мы?

– Но, если бы они просто сказали, что не верят, это бы нас немного успокоило, – возразила Сесили.

– Наверное, пастор знает, но он в отпуске, – сказала Фелисити. – Ладно, пойду-ка я и спрошу маму, что она об этом думает.

Фелисити взяла «Энтерпрайз» и отправилась в дом. Мы ожидали ее возвращения в гнетущем напряжении.

– Ну, что она сказала? – дрожащим голосом спросила Сесили.

– Она сказала: «Беги отсюда и не дергай меня. Нет у меня времени на твой вздор», – поведала Фелисити, явно задетая. – А я сказала: «Но, ма, в газете написано, что завтра Судный день», и ма только буркнула: «Зудный пень!»

– Ну вот, это утешает, – решил Питер. – Вряд ли она поверила в это, не то б завелась посильнее.

– Эх, если б только оно не было напечатано! – продолжал сокрушаться Дэн.

– Давайте сходим к дяде Роджеру и его спросим, – предложил Феликс отчаянную меру.

То, что мы обратились к дяде Роджеру как к последней инстанции, яснее некуда иллюстрировало состояние наших умов. Но мы все-таки пошли. Дядя Роджер оказался у себя на скотном дворе, запрягал свою вороную кобылу в повозку. Из кармана у него торчал сегодняшний выпуск «Энтерпрайз». Выглядел он, как мы с замиранием сердца узрели, непривычно собранным и озабоченным. На лице его не было и тени улыбки.

– Ты спроси, – сказала Фелисити, толкая в бок Рассказчицу.

– Дядя Роджер, – начала Рассказчица, и золотистую напевность ее голоса пронизывали страх и мольба, – в «Энтерпрайз» сообщают, что завтра Судный день. Это так? Вы думаете, это правда?

– Боюсь, что так, – сурово ответствовал дядя Роджер. – «Энтерпрайз» всегда очень осторожны с новостями и публикуют только достоверные.

– А мама вот не верит, – воскликнула Фелисити.

Дядя Роджер покачал головой.

– В этом-то и загвоздка, – сказал он. – Люди не верят, пока не оказывается слишком поздно. Я немедленно еду в Маркдейл, чтобы отдать одному человеку деньги, которые ему задолжал, а после обеда отправлюсь в Саммерсайд за новым костюмом. Мой старый слишком уж потрепан для Судного дня.

Он залез в повозку и отправился восвояси, оставив за спиной восемь обескураженных смертных.

– Ну, видимо, вопрос решен, – резюмировал Питер тоном отчаявшегося.

– Можем ли мы что-то сделать, чтобы подготовиться? – спросила Сесили.

– Жалко, что у меня нет белого платья, как у вас, девочки, – всхлипнула Сара Рэй. – Но что поделать, теперь уже слишком поздно. О, как жаль, что я пренебрегала наставлениями ма. Я бы не ослушивалась ее так часто, если бы знала, что Судный день уже близко. Вернусь домой и расскажу ей, что ходила на представление с волшебным фонарем.

– Я лично не уверена, что дядя Роджер говорил всерьез, – заметила Рассказчица. – Мне никак не удавалось поймать его взгляд. Когда он нас разыгрывает, у него всегда хитринка в глазах, не получается ее спрятать. Знаете, ведь с точки зрения дяди Роджера, так нас испугать – отличнейшая шутка. Как же ужасно, когда нет взрослых, на которых можно положиться.

– Мы могли бы положиться на отца, будь он здесь, – твердо заверил Дэн. – Он бы сказал нам правду.

– Он бы сказал нам то, что он считает правдой, Дэн, но откуда ему знать. У него не такое хорошее образование, как у редактора «Энтерпрайз». Нет, делать нечего, придется дождаться завтра и увидеть все самим.

– Пойдемте в дом, почитаем, что говорится в Библии на этот счет, – предложила Сесили.

Мы осторожно пробрались в дом, чтобы не потревожить тетю Оливию, и Сесили нашла и прочитала вслух порядочный отрывок из Священного Писания. Яркие и жуткие образы совершенно не принесли нам утешения.

– Что ж, – заключила наконец Рассказчица. – Я должна идти варить картошку. Думаю, ее придется сварить, даже если завтра Судный день. Но я в это не верю.

– А мне надо идти корчевать бузину, – подхватил Питер. – Не пойму, как я сдюжу вернуться в поле совсем один. Мне ж все время будет страшно до смерти.

– Скажи это дяде Роджеру, а еще – что завтра конец света, а потому бессмысленно расчищать какие-то поля, – предложил я.

– Да, и если он отпустит тебя, тогда мы убедимся, что он говорил серьезно, – поддакнула Сесили. – А если он все-таки отправит тебя работать, это будет знак, что он на самом деле не верит.

Предоставив Рассказчицу и Питера их хлопотам, мы вернулись домой, где тетя Джанет, успевшая сходить к колодцу и обнаружившая там разбитую дымчато-голубую чашку, устроила Фелисити знатный нагоняй. Но Фелисити снесла ругань смиренно – да нет, куда там, она, похоже, пришла в восторг.

– Ма точно не верит, что завтра последний день, иначе бы не ругалась так, – поделилась она с нами. Это утешало нас вплоть до обеда, когда вернулись Рассказчица и Питер и сообщили, что дядя Роджер в самом деле уехал в Саммерсайд. Тогда мы снова погрузились в страх и безнадежность.

– Правда, он сказал, что бузину корчевать все равно надо, – добавил Питер. – Дескать, завтра может и не случиться Судного дня, хотя он, мол, верит, что случится, а работа, мол, в любом случае убережет меня от беды. Но я не могу там один. Кто-нибудь, пойдемте со мной. Вам не надо работать, просто за компанию.

В конце концов решили, что пойдут Дэн и Феликс. Я тоже хотел, но девочки этому воспротивились.

– Ты должен остаться и подбадривать нас, – упрашивала Фелисити. – Я просто не представляю, как пережить этот день. Обещала Китти Марр прийти в гости, но теперь уж никак. И кружева плести никак. Буду сидеть и думать: «Какой смысл? Возможно, завтра все сгорит дотла».

В общем, я остался с девочками, и вторую половину дня мы провели совсем безрадостно. Рассказчица твердила снова и снова, что не верит, но когда мы просили ее рассказать историю, она отказывалась под всякими неубедительными предлогами. Сесили донимала тетю Джанет, без конца спрашивая:

– Ма, ты будешь стирать в понедельник? Ма, ты во вторник вечером пойдешь на молитвенное собрание? Ма, мы на следующей неделе займемся малиной?

И прочее в том же духе. Сесили невероятно успокаивало, что тетя Джанет все время отвечала «да» и «конечно», как будто и спрашивать тут не о чем.

Сара Рэй плакала, и я уже начал гадать, как в одной маленькой голове помещается столько слез. Но мне кажется, она и вполовину не была напугана, как была расстроена из-за отсутствия белого платья. Ранним вечером Сесили спустилась вниз со своим незабудковым кувшинчиком в руках – изящной фарфоровой вещицей, увенчанной по краю темно-синими незабудками. Сесили очень дорожила им и всегда держала в нем зубную щетку.

– Сара, я хочу подарить тебе этот кувшинчик, – торжественно провозгласила она.

А Сара уже давно вожделела именно этот кувшинчик. Она прекратила плакать – на достаточное время, чтобы восхищенно принять его.

– О Сесили, спасибо. Но ты уверена, что не захочешь вернуть его завтра, если не настанет Судный день?

– Нет, он твой навечно, – произнесла Сесили с возвышенным и отстраненным видом человека, у которого всякие там незабудковые кувшинчики, вся роскошь и тщета мира остались в прошлом.

– А ты, случаем, не собираешься подарить кому-нибудь свою вишневую вазочку? – поинтересовалась Фелисити намеренно безразличным тоном. Фелисити никогда не зарилась на незабудковый кувшинчик; другое дело – вишневая вазочка, вещица из белого стекла, украшенная сбоку гроздью стеклянных красных ягод и стеклянными же золотисто-зелеными листочками. Когда-то тетя Оливия подарила ее Сесили на Рождество.

– Нет, не собираюсь, – совершенно другим тоном ответила Сесили.

– А, ну и ладно, – тут же отозвалась Фелисити. – Вот только если завтра последний день, вишневая вазочка тебе уже не особо пригодится.

– Думаю, мне она пригодится не меньше, чем кому-нибудь другому, – вознегодовала Сесили. Она пожертвовала милым ее сердцу незабудковым кувшинчиком, чтобы унять кое-какие угрызения совести или умилостивить грозную судьбу, но расстаться со своей бесценной вишневой вазочкой – ни за что и никогда. Зря только Фелисити намекала!

Ночные тени сгущались, и наше положение становилось все более плачевным. При дневном свете, в окружении домашних, привычных вещей и звуков, не так уж трудно было укрепить душу задорным недоверием. Но теперь, в сумрачный час, чудовищная уверенность сцапала нас и терзала смертельным страхом. Будь у нас хоть один мудрый старший друг, который без всяких шуток сказал бы нам, что бояться не надо, что заметка в «Энтерпрайз» – это просто пустопорожнее сообщение о сумасшедшем фанатике, мы бы успокоились. Но такого человека не нашлось. Вместо этого наши взрослые сочли детский ужас превосходным объектом для издевок. В этот самый момент тетя Оливия, оправившаяся от головной боли, и тетя Джанет хохотали на кухне, насмехаясь над тем состоянием, в которое впала ребятня, испугавшаяся скорого конца света. Хрипловатый хохот тети Джанет и заливистый веселый смех тети Оливии вылетали в открытое окно кухни.

– Ну, может, завтра они по-другому запоют, – с угрюмым удовлетворением напророчил Дэн.

Мы восседали на люке над погребом, наблюдая, возможно, последний в жизни закат над темными холмами времени. Питер был с нами. В то воскресенье он мог бы наведаться домой, но решил остаться.

– Ежели завтра Судный день, я хочу быть с вами, ребята, – сказал он.

Сара Рэй тоже порывалась остаться, но не вышло: ее мать потребовала вернуться домой до темноты.

– Не переживай, Сара, – утешила ее Сесили. – Все произойдет не раньше двух, так что у тебя будет полно времени, чтобы подняться сюда до того, как начнется.

– А вдруг там ошибка, – всхлипывала Сара. – Вдруг это два часа ночи, а не два часа пополудни.

И правда, могла ведь закрасться ошибка. Это был новый повод для ужаса, который нам до сих пор в голову не приходил.

– Я сегодня точно не усну, – проговорил Феликс.

– В газете написано, два часа пополудни, – напомнил Дэн. – Сара, не о чем тут волноваться.

Но Сара удалилась в слезах. Впрочем, прихватить с собой незабудковый кувшинчик не преминула. Так или эдак, но ее уход принес облегчение. Неумолчно рыдающая барышня не самый приятный товарищ. Сесили, Фелисити и Рассказчица не плакали. Они были сделаны из более качественного, твердого материала. С сухими глазами, собрав все свое мужество, они смело готовились встретить уготованную им участь.

– Интересно, где мы все окажемся в это же время завтра, – скорбно вопросил Феликс, пока мы все смотрели, как солнце закатывается за горизонт между хвойными ветвями. Закат казался зловещим: солнце нырнуло в темные синевато-сизые облака, которые тут же окрасились в хмурые оттенки фиолетового с огненно-красными проблесками.

– Надеюсь, где бы мы ни были, мы там будем вместе, – тихо откликнулась Сесили. – В этом случае ничто не может оказаться совсем уж плохо.

– Я завтра все утро буду Библию читать, – решил Питер.

Когда тетя Оливия направилась домой, Рассказчица попросила разрешения остаться на ночь с Фелисити и Сесили. Тетя Оливия, легко согласившись, помахала нам шляпой и одарила нас всех дружелюбной улыбкой. Она выглядела очень красивой: эти ее большие голубые глаза и золотистые, теплого оттенка волосы. Мы любили тетю Оливию, но прямо сейчас сердились на нее за то, что они с тетей Джанет глумились над нами, и не улыбнулись в ответ.

– Какая дутая-надутая юная компания, – сказала тетя Оливия. Она пересекала двор, приподняв подол своего красивого платья, чтобы роса не намочила его.

Питер тоже решил остаться на ночь с нами, не потрудившись получить чье-нибудь разрешение. Когда мы отправились спать, ночь готовилась к грозе и дождь уже мокро заплюхал по крыше, словно мир, подобно Саре Рэй, проливал слезы о своем скором конце. Никто не забыл помолиться в тот вечер, и никто не свершал молитву второпях. Мы бы с радостью оставили на ночь зажженную свечу, но указ тети Джанет на этот счет был столь же нерушим, как любой указ царя Мидии или Персии. Свечу пришлось погасить, и мы лежали в спальне, слушая, как ливень обрушивается на крышу над нами, а среди елей и сосен на несколько голосов завывает буря.

Наступило утро воскресенья, унылое и серое. Дождь прекратился, но темные сердитые тучи нависали над миром, который, как нам казалось, в безветренном своем затишье, последовавшем за истощившейся бурей, замер в ожидании, «пока решенье скажет суд»[23]. Мы все поднялись ни свет ни заря. Похоже, никто из нас не поспал как следует, а некоторые так и вовсе не сомкнули глаз. К последним относилась и Рассказчица – она выглядела очень бледной и измученной, с черными кругами под глубоко посаженными глазами. А вот Питер после полуночи спал куда как крепко.

– Ежели ты целый день бузину корчевал, так одного Судного дня мало, чтобы не дать тебе заснуть во всю ночь, – сказал он. – Зато когда я проснулся – вот где ужас-то настал. Сперва-то я забыл, а потом как вспомнил все разом – испугался пуще прежнего.

Сесили была бледна, но держалась храбро. Впервые за многие годы она пренебрегла папильотками в субботний вечер, а утром просто причесалась и заплела косы на простой пуританский манер.

– Если сегодня Судный день, то не все ли равно – кудрявые волосы или нет, – объяснила она.

– Н-да, – проговорила тетя Джанет, увидев нас всех на кухне, – впервые вас, молодежь, не пришлось вытаскивать из постелей, что есть, то есть.

За завтраком аппетита у нас не было. Почему же у взрослых получалось жевать как ни в чем не бывало? После завтрака и исполнения своих хозяйственных обязанностей нам предстояло прожить полдня до назначенного срока. Верный данному слову, Питер извлек свою Библию и принялся читать прямо с первой строфы Книги Бытия.

– Наверное, все-то прочитать не успею, – рассуждал он, – но продвинусь сколько смогу.

В Карлайле в то воскресенье проповеди не предполагалось, а занятия воскресной школы откладывались до вечера. Сесили взяла свои листочки с заданиями с прошлого воскресенья и добросовестно проштудировала урок. Остальные не могли взять в толк, как ей удается сосредоточиться. Нам это точно было не под силу.

– Если сегодня не настанет Судный день, я просто выучу урок, – пояснила она, – а если настанет, то буду знать, что потратила время на что-то праведное. Но мне никогда еще не было так трудно вспоминать Золотой текст[24].

Долгие, бесконечно тянущиеся часы дались нам с трудом. Мы беспокойно слонялись взад-вперед – все, за исключением Питера, который продолжал старательно читать Библию. К одиннадцати он закончил Книгу Бытия и приступил к Исходу.

– Я, конечно, многого не разумею, – признал он, – но читаю каждое слово, и это самое главное. История про Иосифа и его брата жутко интересная, я даже почти забыл про Судный день.

От мучительного, нескончаемого, пугающего ожидания у Дэна начали сдавать нервы.

– Если уж сегодня Судный день, – прорычал он по пути на обед, – то пусть бы он настал поскорее, да и дело с концом.

– Дэн! – хором воскликнули в ужасе Фелисити и Сесили. А вот Рассказчица, судя по ее виду, скорее разделяла чувства Дэна.

Сколь мало мы ни съели за завтраком, за обедом мы съели и того меньше. После обеда облака рассеялись, благостно и приветливо засияло солнце. Это, решили мы, добрый знак. Фелисити высказалась в том духе, что, будь сегодня Судный день, небо не расчистилось бы. Тем не менее мы тщательно нарядились, и девочки надели белые платья.

Явилась Сара Рэй, разумеется, по-прежнему в слезах. Она усилила нашу тревогу, сказав, что ее мать верит заметке в «Энтерпрайз» и боится, что конец света действительно вот-вот наступит.

– Она поэтому и разрешила мне прийти, – всхлипывала Сара. – Если бы она не боялась, мне кажется, она не позволила бы. Но я бы просто умерла, если бы не смогла прийти. И она ни капельки не рассердилась, когда я призналась, что ходила на представление с волшебным фонарем. Это ужасно дурной знак. У меня нет белого платья, но я надела белый муслиновый фартук с рюшами.

– Это вроде как не совсем то, – засомневалась Фелисити. – Ты ведь не надела бы фартук в церковь? Значит, и для Судного дня он не очень-то подходит.

– Ну, я сделала, что могла, – понуро оправдывалась Сара. – Хотела одеться во что-нибудь белое. А он почти как платье, только без рукавов.

– Пойдемте ждать в сад, – предложила Рассказчица. – Теперь час пополудни, значит через час мы все узнаем. Оставим входную дверь открытой, тогда будет слышно, как часы пробьют два.

За неимением лучшего плана мы переместились в сад и расселись на ветвях дерева дяди Алека – трава-то еще не высохла. Мир вокруг был прекрасен и зелен. Над нами раскинулось ослепительно-голубое небо, кое-где присыпанное горстками белых облачков.

– Пф-ф-ф, что-то мне не верится, будто стоит опасаться последнего дня, – заявил Дэн и принялся насвистывать – чисто из дерзости.

– Ну ты все равно не свисти, воскресенье же, – строго одернула его Фелисити.

– Вот сколько прочитал, не вижу ничегошеньки о методистах и пресвитерианах – а я уж почти закончил Исход, – вдруг сказал Питер. – Когда тут про них начинается?

– В Библии нет ничего про методистов и пресвитериан, – высокомерно ответила Фелисити.

Питер изумился.

– Так а откуда они взялись-то тогда? – спросил он. – Когда появились?

– Я тоже часто думала, до чего это странно, что в Библии про них ни слова не сказано, – призналась Сесили. – Тем более что баптисты там упоминаются… ну, один Баптист[25].

– Ладно, все равно, – решил Питер, – даже если сегодня не Судный день, буду дальше читать, пока не одолею всю Библию. Никогда не думал, что это такая интересная книжка.

– Когда ты называешь Библию интересной книжкой, это звучит просто кошмарно, – отозвалась Фелисити, содрогнувшись от подобного святотатства. – Ведь такое можно сказать про любую обычную книгу.

– Я ничего плохого не имел в виду, – опешил Питер.

– Библия по-настоящему интересная книга, – пришла ему на помощь Рассказчица. – И там есть просто роскошные истории – да, Фелисити, роскошные. Если не наступит конец света, в следующее воскресенье я расскажу вам про Руфь, а, да что там! В любом случае расскажу. Обещаю. Где бы мы ни оказались в следующее воскресенье, я расскажу вам про Руфь.

– Но ты ведь не станешь рассказывать истории в раю, – смутилась Сесили.

– Почему это? – воспротивилась Рассказчица, сверкнув глазами. – Еще как стану. Я буду рассказывать истории, пока у меня есть чем говорить и есть кому слушать.

О да, вне всяких сомнений! Сей неустрашимый дух с ликованием парил бы над осколками материи и обломками миров, сохранив всю свою необузданную прелесть и дерзновенность. Даже херувимы с их детскими глазенками, распевающие хором в Асфоделевых лугах, оставили бы на время свои арфы, чтобы послушать повесть о сгинувшей земле, поведанную этим золотым языком. Мы смотрели на Рассказчицу, смутно прозревая что-то в таком духе, и это странным образом утешало нас. Страшный Суд не так страшен, если после него мы останемся собой и наши бесценные маленькие личности не претерпят никаких изменений.

– Наверное, уже около двух, – предположила Сесили. – Кажется, мы ждем здесь дольше часа.

Разговор зачах. Мы прислушивались, нервно ожидая звуков. Мгновения тащились еле-еле, и каждое длилось добрый час. Когда уже пробьет два пополудни и настанет конец этой тревоге? Мы все замерли в чудовищном напряжении. Даже Питер перестал читать. Все необычное для глаза и уха мнилось нам поступью Рока. Облако нашло на солнце, внезапная тень накрыла сад – мы побледнели и задрожали. Повозка загрохотала по доскам моста в низине – Сара Рэй встрепенулась и вскрикнула. Громко хлопнула дверь амбара дяди Роджера – холодный пот выступил у нас на лбах.

– Я не верю, что сегодня Судный день, – произнес Феликс, – и никогда не верил. Но, ох, скорее бы эти часы пробили два.

– Может, расскажешь историю, чтобы время скоротать? – попросил я Рассказчицу.

Она отрицательно помотала головой:

– Нет, бесполезно и пытаться. Но если Судного дня не будет, то у меня появится отличная история о том, как мы все перепугались.

Тут через сад к нам примчался Пат с большой полевкой в зубах. Усевшись прямо перед нами, кот слопал свою добычу, целиком, с костями, а потом с большим удовольствием облизал лапы.

– Не может быть сегодня Судного дня, – сказала, воспрянув духом, Сара Рэй. – Падди ни за что не стал бы ловить мышей в такой день.

– Если эти часы вскоре не пробьют два, я свихнусь! – заявила Сесили с нетипичной для нее горячностью.

– Когда ждешь, время всегда долго тянется, – отозвалась Рассказчица. – Но сейчас и правда кажется, что прошло больше часа.

– Может, часы уже пробили, а мы не слышали, – предположил Дэн. – Сходил бы кто, посмотрел.

– Я схожу, – вызвалась Сесили. – Думаю, если что-то случится, я успею к вам вернуться.

Мы наблюдали, как ее облаченная в белое фигурка проходит через ворота сада и скрывается в дверях дома. Прошло несколько минут или несколько лет – трудно сказать, и вот Сесили уже на всех парах примчалась к нам. Однако по возвращении ее била такая дрожь, что поначалу ей не удавалось издать ни звука.

– В чем дело? Уже больше двух? – умоляюще спросила Рассказчица.

– Сейчас… четыре, – выдохнула Сесили. – Старые часы не ходят. Матушка забыла завести их вчера вечером, и они остановились. Но на кухонных часах – четыре, так что сегодня не Судный день, и чай готов, и мама зовет к столу.

Мы переглядывались, постепенно осознавая, что весь пережитый ужас наконец остался позади. Страшный суд откладывался. Мир и жизнь по-прежнему простирались перед нами, со всей соблазнительной заманчивостью грядущих, покуда неведомых лет.

– В жизни больше ни одному слову в газете не поверю, – заявил Дэн.

– Я же говорила, что надо полагаться на Библию, а не на газеты, – торжествующе откликнулась Сесили.

Сара Рэй, Питер и Рассказчица отправились по домам, а мы отправились полдничать – причем с королевским аппетитом. Потом, во время сборов в воскресную школу, от общей приподнятости духа нас так сильно занесло в проявлениях радости, что тете Джанет дважды пришлось подходить к подножию лестницы и громко и строго вопрошать:

– Дети, вы что, забыли, какой сегодня день?

– Как же здорово, что мы проживем подольше в этом чудесном мире, – сказал Феликс по дороге вниз с холма.

– Ага, и Фелисити с Рассказчицей снова разговаривают, – довольно отметила Сесили.

– И Фелисити заговорила первой, – вставил я.

– Правда, для этого понадобился Судный день. Жалко, – добавила Сесили со вздохом, – что я поторопилась и подарила свой незабудковый кувшинчик.

– А мне жалко, что я поторопился с решением и стал пресвитерианином, – подхватил Питер.

– Ну это никогда не поздно поменять, – сказал Дэн. – Можешь передумать прямо сейчас.

– Нет, сэр, – с внезапной вспышкой достоинства отклонил предложение Питер, – я не из тех, кто из чистого страха принимает решение, а когда бояться уже нечего, готов переметнуться обратно. Я сказал, что буду пресвитерианином, и не собираюсь отступаться.

– Ты говорила, что знаешь какую-то историю про пресвитериан, – напомнил я Рассказчице. – Расскажи сейчас.

– О нет, это не подходящая для воскресенья история, – ответила она. – Завтра утром расскажу.

Как и было обещано, мы услышали ее на следующее утро в саду.

– Давным-давно, когда Джуди Пино была молодой, – говорила Рассказчица, – ее наняла миссис Элдер Фрюэн – первая миссис Элдер Фрюэн. Миссис Фрюэн когда-то работала учительницей и очень трепетно относилась к тому, что люди говорят и как у них с грамматикой. Ей нравились только изящные слова. В один жаркий день она услышала, как Джуди Пино пыхтит – мол, вся употела. Потрясенная миссис Фрюэн сказала: «Джуди, так нельзя говорить. Это лошади потеют. А тебе следует говорить, что ты покрылась испариной». Ну, Джуди пообещала, что запомнит, поскольку ей нравилась миссис Фрюэн и она старалась угодить хозяйке. Как-то утром вскоре после этого Джуди скребла кухонный пол, и, когда заглянула миссис Фрюэн, Джуди посмотрела на нее и сказала, гордясь тем, что употребляет правильное слово: «О, миссис Фрюэн, экая жарища, а? Я объявляю, что вся покрылась пресвитерианином».

Миновал август, пришел сентябрь. Урожай собрали, и хотя лето не совсем еще ушло, оно обратило свой лик к западу. Астры запечатлевали его постепенное удаление пурпурными письменами, а над холмами и долинами висела легкая синяя дымка, словно Природа свершала таинственные обряды у своего лесного алтаря. Яблоки разгорались красным на склонившихся под их тяжестью ветвях; кузнечики стрекотали день и ночь; белки разбалтывали секреты Полишинеля, носясь по хвойным деревьям; солнечный свет был густой и желтый, как расплавленное золото; начались занятия в школе, и мы, маленькие обитатели ферм на холмах, проживали счастливые дни, наполненные безвредными трудами и неизбежными играми, – дни, что завершались ночами мирного безмятежного сна под кровлей, на которую взирали сверху осенние звезды.

Ну то есть сон наш был мирным и безмятежным до тех пор, пока мы не кинулись с головой в вихрь сновидений.

– Очень бы мне хотелось знать, что за чертовщину вы, мелюзга, замышляете на этот раз, – как-то вечером бросил дядя Роджер, проходя по саду с ружьем на плече и явно направляясь на болото.

Мы сидели в кружке перед Кафедральным валуном и старательно писали в тетрадях, поедая сливы преподобного мистера Скотта, сочная золотисто-зеленая мякоть и матовая синяя кожица которых всегда достигали совершенства именно в сентябре. Преподобный мистер Скотт ушел из мира навеки, однако эти сливы сохраняли память о нем живой, чего никогда бы не смогли сделать его давно забытые проповеди.

– О, – обескураженно сказала Фелисити, когда дядя Роджер удалился, – дядя Роджер выругался.

– Ничего подобного, – тут же опровергла обвинение Рассказчица. – Чертовщина вовсе не ругательство. Оно просто означает какие-то чересчур дурные проделки.

– Все равно не слишком хорошее слово, – отрезала Фелисити.

– Увы, нет, – согласилась Рассказчица, вздохнув с явным сожалением. – Очень выразительное, но не очень хорошее. Со многими словами так. Они выразительные, но нехорошие, и девочке их использовать нельзя.

Рассказчица вновь вздохнула. Она любила выразительные слова и сберегала их, как другие девочки сберегают ценные вещицы. Для нее они представлялись сверкающими жемчужинами, нанизанными на алую нитку живой фантазии. Встречаясь с таким словом, она в одиночестве вновь и вновь повторяла его вслух, взвешивала, ласкала, заряжала излучениями своего голоса, делала его навсегда своим, во всей его возможной многозначности.

– В любом случае к нам это слово не подходит, – настаивала Фелисити. – Мы не замышляем никакой черто… никаких чересчур дурных проделок. Записывать свои сны – это вообще никакие не проделки.

Определенно нет. Уж конечно, даже строжайшая секта взрослых не могла бы прицепить этот ярлык к нашему занятию. Если записывание снов, да еще с мучительным прилежанием в отношении стиля и орфографии – ибо как знать, вдруг взгляд еще не рожденных поколений падет на сии записи? – нельзя счесть невинной забавой, то что вообще можно? Теряюсь с ответом.

Мы предавались этому делу уже две недели, и все это время жили исключительно снами и их переносом на бумагу. Саму идею высказала как-то вечером Рассказчица, а случилось это на шелестящих, мокрых от дождя тропах хвойной рощи, где мы после целого дня ливней собирали смолу. Набрав достаточно, мы расселись на поросших мхом булыжниках в конце длинной древесной аркады, откуда открывался вид на лежащую внизу пшенично-золотую долину, и наши челюсти принялись неистово перерабатывать добытые трофеи. Нам категорически не дозволялось жевать смолу в школе или на людях, но в лесу и в поле, в саду и амбаре эти правила естественным образом отменялись.

– Моя тетя Джейн говорила, что жевать смолу неприлично где угодно, – с прискорбием сообщил Питер.

– Не думаю, чтобы твоя тетя Джейн знала все правила этикета, – парировала Фелисити, намереваясь сокрушить Питера умным словом, почерпнутым из журнала «Фэмили гайд»[26]. Но Питера не так-то просто было сокрушить. Он был слеплен из такого тугого теста, что выстоял бы и против целого словаря.

– А вот и знала, – заспорил он. – Моя тетя Джейн была настоящая леди, хоть она и всего лишь Крейг. Знала она все эти правила и соблюдала их, даже когда никого рядом не было, точно так же, как когда кто-нибудь был. И она была умная. Будь у отца хоть половина ее смекалки, я бы сейчас не был батраком.

– А ты представляешь примерно, где твой отец? – поинтересовался Дэн.

– Не-а, – равнодушно протянул Питер. – Ходили слухи, что его видели на лесопилке в Мэне, но это было аж три года назад. Понятия не имею, где он сейчас, и, – добавил Питер веско, даже вынув для пущей убедительности смолу изо рта, – мне вообще плевать.

– О Питер, это звучит так ужасно, – испугалась Сесили. – Ведь это твой родной отец!

– Ну знаешь, – с вызовом ответил Питер, – если бы твой отец сбежал, когда ты была еще младенцем, и вынудил твою мать зарабатывать стиркой и поденщиной, наверное, тебе тоже было бы на него плевать.

– А может, твой отец скоро вернется с огромным состоянием, – предположила Рассказчица.

– А может, свиньи могли бы посвистеть, да пятачки у них для того не годятся, – ответил Питер на это сказочное предположение.

– По дороге идет мистер Кэмпбелл, – сказал Дэн. – И у него новая кобыла. Ну не красотка ли?! Шкура как черный атлас. Он назвал ее Бетти Шерман.

– Мне кажется, не очень-то это правильно – называть лошадь, пускай даже милую, в честь бабушки, – высказалась Фелисити.

– Бетти Шерман сочла бы это комплиментом, – возразила Рассказчица.

– Может, и так. Хотя сама она вряд ли была такой уж милой, иначе не стала бы предлагать мужчине жениться на ней, – ответила Фелисити.

– А что тут такого?

– Здрасте пожалста, это же ужасно! Неужели бы ты на такое решилась?

– Ну не знаю, – сказала Рассказчица, и глаза ее блеснули. – Если бы я ужасно хотела за него, а он бы все не делал мне предложение, может, и решилась бы.

– А я бы лучше сорок раз умерла старой девой, – воскликнула Фелисити.

– Такие красавицы, как ты, никогда не остаются старыми девами, Фелисити, – сказал Питер, не знавший удержу в размахе своих комплиментов.

Фелисити тряхнула головой с золотыми косами и попыталась придать себе рассерженный вид, но абсолютно в этом не преуспела.

– Вообще-то, просить мужчину жениться на тебе – это не для леди, – высказалась Сесили.

– Да, наверно, «Фэмили гайд» такое не одобряет, – лениво согласилась Рассказчица несколько саркастическим тоном. Рассказчица никогда не трепетала перед «Фэмили гайд» так, как Фелисити и Сесили. Те каждую неделю тщательно изучали «колонку этикета» и могли запросто объяснить, какие именно перчатки следует надевать на свадьбу, что именно говорить, когда представляешь кого-то и когда представляют тебя, и как именно нужно выглядеть, когда лучший из молодых людей приходит к тебе с визитом.

– А вот миссис Ричард Кук вроде как сама сделала предложение своему мужу, – сообщил Дэн.

– Дядя Роджер говорит, она не столько сделала предложение, сколько подтолкнула мистера Кука к этому, да так ловко, что он и глазом не успел моргнуть, как оказался помолвлен, – поправила Рассказчица. – Я знаю историю о бабушке миссис Ричард Кук. Она принадлежала к числу тех женщин, которые все время талдычат я же говорила…

– Мотай на ус, Фелисити, – кинул Дэн.

– …и при этом ужасно упрямы. Вскоре после свадьбы они с мужем поссорились насчет одной яблони, посаженной у них в саду. У саженца потерялась бирка, и муж утверждал, что это сорт «фамёз»[27], а жена – что «желтая прозрачная». Они ругались из-за яблони до тех пор, пока соседи не собрались поглазеть. В конце концов муж так рассвирепел, что велел ей заткнуться. В те дни у них не было «Фэмили гайда», так что ему было невдомек, как невежливо говорить своей жене «заткнись». А жена, я так полагаю, решила преподать ему урок хороших манер, ибо угадайте, что она сделала? Она в самом деле заткнулась и не сказала своему мужу ни единого словечка в следующие пять лет. Через пять лет деревце принесло первые плоды, и оказалось, что яблоки сорта «желтая прозрачная». Тогда она наконец нарушила молчание. И сказала: «Я же говорила».

– А после этого она разговаривала с ним как обычно? – спросила Сара Рэй.

– Ну да, она осталась такой же, как была, – утомленно ответила Рассказчица. – Но для истории это не важно. Финал наступает там, где она наконец заговорила. Тебя, Сара Рэй, вечно не устраивает конец истории, как он есть.

– Мне всегда хочется знать, что было дальше, – подтвердила Сара Рэй.

– Дядя Роджер говорит, что не хотел бы такую жену, с которой и поругаться нельзя, – заметил Дэн. – Дескать, тогда жизнь для него была бы слишком скучной.

– Интересно, дядя Роджер навсегда останется холостяком? – задумалась Сесили.

– Кажется, ему это очень нравится, – поделился наблюдениями Питер.

– Ма говорит, мол, все это хорошо, покуда он холостяк, потому что не хочет никого брать в жены, – сказала Фелисити, – но если он проснется однажды утром и обнаружит, что он старый холостяк, потому что не может никого взять в жены, это будет совсем другое.

– А вот если ваша тетя Оливия замуж выйдет, то где ваш дядя Роджер раздобудет себе хозяйку? – поинтересовался Питер.

– Ой, но тетя Оливия теперь уже никогда не выйдет замуж, – ответила Фелисити. – Сам подумай, ей в январе будет двадцать девять.

– Ну да, старовата, конечно, – согласился Питер, – но вдруг она найдет кого-то, кому это все равно, она ведь такая красивая.

– Это было бы волшебно и здорово – свадьба у нас в семье, правда ведь? – размечталась Сесили. – Я никогда не видела, как люди женятся, а хотелось бы посмотреть. Я уже на четырех похоронах была и ни на одной свадьбе.

– А я даже на похоронах не бывала, – угрюмо вставила Сара Рэй.

– А вон там фата гордой принцессы, – подметила Сесили, указывая на растянувшуюся полупрозрачную полосу в юго-западной части неба.

– И смотрите, какое под ней милое розовое облачко, – добавила Фелисити.

– Может быть, маленькое розовое облачко – это сновидение, готовое вплыть в голову кому-то спящему, – предположила Рассказчица.

– А мне вчера приснился совершенно жуткий сон, – сообщила Сесили, содрогнувшись при воспоминании. – Мне снилось, что я оказалась на пустынном острове, населенном тиграми и туземцами, у которых было по две головы.

– О! – Рассказчица с упреком взглянула на Сесили. – Почему ты не рассказала его получше? Если бы мне приснился такой сон, я бы рассказала его так, чтобы все остальные словно бы тоже его увидели.

– Ну я же не ты, – возразила Сесили, – и я бы не хотела никого пугать так, как сама испугалась. Жуткий сон, но и интересный по-своему.

– Мне иногда снятся ужасно интересные сны, – сказал Питер, – но я их не запоминаю надолго. А жалко.

– А почему бы тебе их не записывать? – предложила Рассказчица. – О… – Она повернула к нам лицо, осветившееся внезапным озарением. – У меня идея. Давайте заведем тетрадки и будем записывать все наши сны, как только увидим их. А потом посмотрим, у кого они самые интересные. А еще они останутся у нас навсегда, и можно будет почитать и посмеяться, когда мы станем дряхлыми и седыми.

Мы мгновенно узрели внутренним взором себя и всех остальных дряхлыми и седыми – всех, кроме Рассказчицы. Ее невозможно было представить старой. Все время, сколько бы она ни прожила, назначено ей было сохранить каштановые кудри, голос, звучащий как струны арфы на ветру, и глаза, сияющие как звезды вечной юности.

На следующий день Рассказчица уговорила дядю Роджера взять ее с собой в Маркдейл, чтобы там купить наши будущие книги сновидений. Каждая – в линейку, с пятнистой зеленой обложкой – обошлась в десять центов. Моя лежит сейчас передо мной, и ее пожелтевшие страницы испещрены видениями, населявшими мои детские сны в те далекие ночи.

На обложку приклеена дамская визитная карточка, где значится: «Книга снов Беверли Кинга». У Сесили была целая пачка визиток, которые она хранила, дожидаясь того дня, когда вырастет и сможет на практике следовать правилам этикета, почерпнутым из «Фэмили гайд», и она великодушно подарила нам всем по карточке ради оформления обложек.

Я листаю страницы, проглядывая записи, каждая из которых начинается одними и теми же словами: Прошлой ночью я видел сон, и минувшее очень живо возвращается ко мне. Я вижу усадебный сад, источающий в моей памяти мягкое свечение красоты – «свет, что по суше и воде скользил»[28], – сад, где мы сидели сентябрьскими вечерами и записывали свои сны, когда дневные заботы уже оставались позади и ничто не отвлекало нас от сладостных мук сочинительства. Питер, Дэн, Феликс, Сесили, Фелисити, Сара Рэй, Рассказчица – все они снова рядом со мной, сидят в душистой увядающей траве, каждый с открытой книгой снов и карандашом в руках, то быстро строчат, то пристально вглядываются куда-то в пространство, подыскивая ускользающие слово или фразу, которые лучше всего выразили бы невыразимое. Я слышу их смеющиеся голоса, вижу их блестящие, ничем не затуманенные глаза. В этой небольшой старой тетрадке, исписанной неразборчивым мальчишеским почерком, хранится заклинание белой магии, превращающее груз прожитых лет в ничто. Беверли Кинг снова мальчик, записывающий свои сны в старом саду Кингов на усадебном холме, овеваемом терпкими ветрами.

Напротив него сидит Рассказчица, с алой розой в волосах, со скрещенными перед собой изящными маленькими ножками; одна тонкая рука подпирает высокий белый лоб, по обе стороны которого волнами ниспадают блестящие локоны.

Справа – милая Сесили с добрыми карими глазами; рядом с ней лежит слегка заляпанный словарь, ибо во снах так много всякого, что ты не можешь с ходу правильно написать, да и нельзя этого требовать от тебя, ведь тебе всего одиннадцать. Сбоку от нее устроилась Фелисити, красивая и осознающая свою красоту, с волосами, спряденными из солнечного света, глазами цвета морской синевы и румянцем, вобравшим в себя все розы, отцветшие за это лето.

Питер, само собой, рядом с ней – распластался в траве на животе, одной рукой теребит свои черные кудри, а книга снов пристроена на небольшом округлом камне перед ним, ибо только так Питер вообще может что-то записать, но даже и тогда это очень трудная для него работа. С мотыгой он управляется куда ловчее, чем с карандашом, а его правописание, несмотря на бесконечные обращения к Сесили, явление устрашающее и экстраординарное. Что же до пунктуации, то тут Питер даже не пытается, если не считать случайных точек, расставленных там и тогда, когда это пришло ему в голову, не важно, уместны они здесь или нет. Рассказчица прочитывает его записи, расставляет запятые и точки с запятой, поправляет предложения.

Феликс сидит справа от Рассказчицы, полный и грузный, донельзя серьезный, даже в вопросе снов. Он пишет на коленках, выставленных вперед на манер столика, и все время сильно морщит лоб.

Дэн, как и Питер, пишет лежа, но повернувшись к нам спиной. У него есть дурная привычка громко рычать и стонать, извиваясь всем телом и зарываясь пальцами ног в траву, когда не удается гладко сформулировать мысль.

Сара Рэй – слева от него. Мало что можно сказать о Саре, кроме того, где и когда она находится. В одном отношении Сара напоминала Мод у Теннисона: она была «великолепно пустой»[29].

Итак, мы сидим и делаем записи в наших книгах снов, а дядя Роджер проходит мимо и обвиняет нас в том, что мы замышляем какую-то черт… какие-то чересчур дурные проделки.

Каждый из нас изо всех сил стремился поведать самые захватывающие истории, при этом вся наша команда правил не нарушала, и я думаю, в тех книгах снов не было записано ничего, что на самом деле нам не снилось. Ожидалось, что Рассказчица затмит нас всех в вопросе сновидений, но, по крайней мере поначалу, ее сны не слишком отличались от наших. В стране сновидений царило равенство. И вообще, самый ярко выраженный талант к драматическим снам проявился у Сесили. Эта кротчайшая и мягчайшая из девочек имела обыкновение видеть во сне воистину ужасающие вещи. Почти всякую ночь ей являлись сражения, убийства и внезапная смерть. А вот Дэн, напротив, будучи несколько грубоватым парнем, помешанным на бульварных десятицентовых романах, которые он брал почитать у других мальчишек в школе, видел сны такого мирного, пасторального свойства, что сам испытывал отвращение к выходившим из-под его карандаша скучным строкам.

Впрочем, если Рассказчица и не видела более выдающиеся сны, чем у остальных, то уж в их пересказах она всех могла заткнуть за пояс. Слушать, как она описывает сновидение, было так же хорошо – или так же плохо, – как самому его увидеть.

Что же касается записей, то, по моему разумению, пальма первенства в этом искусстве принадлежит мне, Беверли Кингу. Считалось, что у меня имеется некоторый талант к сочинительству. Правда, и тут Рассказчица меня обошла, поскольку, унаследовав от отца кое-какие художественные способности, она делала к своим записям иллюстрации, умело улавливая сам дух сновидений, и не важно, насколько рисунки были технически несовершенны. У нее обнаружился особый дар в изображении всяких чудищ: я отчетливо помню образ громадной отвратительной ящерицы, напоминающей рептилию из эпохи птеродактилей, которая, как приснилось Рассказчице, ползла по крыше дома. В другой раз ей привиделся кошмар – по крайней мере, сон казался страшным, когда она описывала те жуткие чувства, которые испытала, – где за ней по всей гостиной гонялся пуфик и строил при этом рожи. Она набросала рисунок с гримасничающим пуфиком на полях своей книги снов, и он так напугал Сару Рэй, что та плакала всю дорогу до дома и затем настояла на том, чтобы спать с Джуди Пино, а то вдруг ее тоже начнет преследовать какая-нибудь мебель.

Сны Сары Рэй никогда не представляли собой ничего особенного. Она просто всегда попадала в какие-то неприятности – то косы не могла заплести, то туфли правильно надеть. Вследствие этого ее книга снов была очень однообразной. Единственное достойное упоминания достижение Сары Рэй в области сновидения – это ее сон о том, как она полетела на воздушном шаре и выпала из корзины.

– Я думала, что сейчас страшно расшибусь, – говорила она, сотрясаясь от ужаса, – но я стала легкой как перышко и тут же проснулась.

– А если бы не проснулась, то померла бы, – с мрачной значительностью заявил Питер. – Если тебе снится, как ты падаешь, и ты не просыпаешься, то ты в самом деле страшно расшибаешься, и это тебя убивает. Вот что случается с людьми, которые умерли во сне.

– Откуда ты знаешь? – скептически спросил Дэн. – Никто из умерших во сне ведь не мог этого рассказать.

– Мне тетя Джейн говорила, – ответил Питер.

– А, ну тогда ясное дело, – неприятным голосом прокомментировала Фелисити.

– Ты всегда говоришь что-нибудь гадкое, когда я тетю Джейн вспоминаю, – упрекнул ее Питер.

– А что я такого гадкого сказала? – удивилась Фелисити. – Ни слова не произнесла.

– Ну, это все равно прозвучало гадко, – настаивал Питер, знавший, что музыку делает интонация.

– Как выглядела твоя тетя Джейн? – сочувственно спросила Сесили. – Она была красивая?

– Нет, – неохотно признал Питер, – красивой она не была, но она выглядела как та женщина из письма отца Рассказчицы, с прошлой недели, – та, у которой блестящий круг над головой, с малышом на коленях. Я помню, тетя Джейн так же смотрела на меня, как та женщина на своего ребенка. Ма так никогда не смотрит. Бедная ма слишком занята стиркой. Хотел бы я увидеть тетю Джейн во сне. Никогда ее не вижу.

– «Снятся мертвые – придут вести от живых», – с видом пророка озвучил Феликс народное поверье.

– Мне сегодня приснилось, что я бросил горящую спичку в тот бочонок с порохом в лавке у мистера Кука, в Маркдейле, – поведал Питер. – Он взорвался, и все взорвалось, а меня вытащили из груды обломков – только я проснулся до того, как узнал, убило меня или нет.

– Вот вечно люди просыпаются на самом интересном месте, – недовольно подметила Рассказчица.

– А мне приснилось, что у меня по-настоящему очень кудрявые волосы, – печально сказала Сесили. – И ах, как я была счастлива! Ужасно было проснуться и обнаружить, что они, как всегда, прямые.

Феликс, этот здравомыслящий, твердо стоящий на земле человек, постоянно летал во сне. Его описания воздушных парений над верхушками деревьев вызывали у нас постоянную зависть. Никому из нас такие сны не снились, даже Рассказчице, а если бы от кого и можно было ожидать снов о полетах, так это от нее. Как бы то ни было, Феликс тоже проявил дарование сновидца, а потому его книга снов, пусть несовершенная в смысле литературного стиля, в отношении сюжетов, наверно, была лучшей из всех. Сны Сесили отличались большим драматизмом, а сны Феликса были более забавными. В одном его сновидении, которое мы все сочли шедевром, у нас в саду обосновался передвижной зверинец, и носорог гонялся за тетей Джанет вокруг Кафедрального валуна, но в тот самый момент, когда почти поймал ее, обернулся безвредным поросенком.

Вскоре после того, как мы начали книги снов, Феликс приболел животом, и тетя Джанет попыталась вылечить его порцией печеночных пилюль, которые, по уверениям Элдер Фрюэн, были способны исцелить от любой болячки, коим подвержено бренное человеческое тело. Но Феликс наотрез отказался принимать печеночные пилюли; мексиканский чай – еще куда ни шло, но печеночные пилюли – ни за что, несмотря на все страдания и приказы да угрозы тети Джанет. Я не мог взять в толк, откуда такая антипатия к пустяковым маленьким белым таблеткам, которые очень легко проглотить, но позже, когда Феликс воспрянул телом и духом, он объяснил нам, что к чему.

– Я боялся есть печеночные пилюли из-за страха, что перестану видеть сны, – сказал он. – Ты ведь помнишь старую мисс Бакстер в Торонто, Бев? И как она говорила миссис Макларен, что ее мучили кошмары, а потом она приняла две печеночные пилюли и после этого вообще не видела никаких снов. Я лучше умру, чем так рисковать, – важно заключил Феликс.

– А мне сегодня наконец-то приснился захватывающий сон, – торжествующе похвастался Дэн. – Меня преследовала Пег Боуэн. Вроде бы я оказался возле ее дома, и она побежала за мной, а я рванул от нее. А она меня догнала – да, сэр! Я прямо почуял, как она схватила меня за плечо своей костлявой рукой. Тут я заорал – и проснулся.

– Да, кажется, ты правда орал, – подтвердила Фелисити. – Мы тебя прекрасно слышали у себя в спальне.

– А я ненавижу, когда за мной гонятся во сне, потому что я никогда не могу убежать, – с дрожью сказала Сара Рэй. – Стою как вкопанная, смотрю, как оно приближается, – и не могу сдвинуться с места. В записанном виде это вроде ничего особенного, но во сне такое просто ужасно. Мне бы вот точно не хотелось, чтобы Пег Боуэн гонялась за мной во сне. Да я помру от страха.

– А вот интересно, что сделает с человеком Пег Боуэн, если сцапает его, – вслух задумался Дэн.

– Пег Боуэн не надо тебя цапать, чтобы что-то с тобой сделать, – зловеще ответил Питер. – Просто посмотрит на тебя – и раз, сглазила. А она посмотрит, если ты ей досадил.

– Я не верю в это, – легкомысленно отмахнулась Рассказчица.

– Неужто? Ну тогда слушай!! Прошлым летом она пришла к Лему Хиллу в Маркдейл, а тот велел ей убираться, а не то, мол, он спустит на нее собаку. Пег убралась и пошла по его пастбищу, при этом она что-то бормотала себе под нос и размахивала руками. А на следующий день его самая лучшая корова захворала и померла. Ну и как ты это объяснишь?

– Это могло просто само по себе произойти, – ответила Рассказчица, хотя уже и не так уверенно.

– Могло. Вот только пусть Пег Боуэн на моих коров не смотрит, – отрезал Питер.

– Как будто у тебя есть коровы! – захихикала Фелисити.

– Однажды будут, – вспыхнул Питер. – Я ж не собираюсь в батраках всю жизнь ходить. Будут у меня и своя ферма, и коровы, и все остальное. Вот увидишь.

– А мне приснилось, что мы открыли синий сундук, – сообщила Рассказчица, – и там были все те вещи: голубой подсвечник, только во сне он оказался бронзовым, и фруктовая ваза с яблоком, и свадебное платье, и вышитая нижняя юбка. И мы все смеялись, и примеряли вещи, и было очень весело. Тут пришла сама Рейчел Уард и посмотрела на нас так грустно и с таким упреком, что нам стало стыдно, и я заплакала и проснулась в слезах.

– А мне сегодня приснилось, что Феликс худой, – со смехом заявил Питер. – Он так странно выглядел: одежда на нем болталась и он все пытался как-то ее подцепить, чтобы она не сваливалась.

Все, кроме Феликса, сочли это смешным. Тот не разговаривал с Питером два дня. Фелисити тоже досталось из-за снов. Как-то ночью она проснулась, только что посмотрев интересный сон, но тут же заснула вновь, а наутро не смогла ничего вспомнить. Фелисити решила, что больше не позволит ни одному сну пропасть подобным образом, и в другой раз, проснувшись среди ночи (после сна о том, что она умерла и ее похоронили), она, согласно придуманному плану, встала, зажгла свечу и принялась немедленно делать записи. Поглощенная этим занятием, она умудрилась уронить свечу, и та подожгла ее ночную рубашку – новенькую, с иголочки, обшитую изрядным количеством кружев. Дыра получилась громадная, и когда эту дыру обнаружила тетя Джанет, она так раскричалась, что ни у кого не осталось сомнений насчет происходящего. Фелисити никогда не получала большего нагоняя, но отнеслась к ругани философски: к острому языку матери ей было не привыкать, а чрезмерной чувствительностью она не отличалась.

– Как бы то ни было, а сон я записала, – кротко сказала она.

Только это, разумеется, и имело значение. Взрослые люди так странно глухи и слепы в отношении по-настоящему важных вещей в жизни. Ткань для новой одежды – ночной ли, дневной – запросто можно купить в любой лавке за мизерную сумму и пошить все руками. А вот если ускользнул сон, на какой рыночной площади мира можно раздобыть его вновь? Какая монета человеческой чеканки купит тебе утраченное прекрасное видение?

Как-то вечером, когда мы с книгами снов в руках направлялись в сад, Питер увлек меня и Дэна в сторонку, многозначительно шепнув, что ему нужен совет. Так что мы пошли в хвойную рощу, где девочки не увидели бы нас и не загорелись любопытством, и тут Питер изложил нам свою дилемму.

– Мне сегодня приснилось, что я в церкви, – рассказывал он. – По-моему, там было полно людей, и я прошел по проходу прямиком к вашей «коробке» и устроился там, беспечный, как корова на льду. А потом обнаружил, что на мне из одежды – ни ниточки, ни единой клятой ниточки. Ну и вот, – продолжил Питер еле слышно, – теперь я беспокоюсь – прилично ли рассказывать такой сон при девочках?

Я придерживался мнения, что это дело сомнительное, но Дэн клялся, что не видит тут ничего такого. Он бы, дескать, не задумываясь рассказал этот сон, как любой другой. Ничего, мол, плохого в нем нет.

– Но тебе-то они родня, – возразил Питер. – А мне нет, и в этом вся разница. И потом, они все такие приличные барышни, вроде как леди. Наверное, лучше не рисковать. Я почти уверен, что тетя Джейн вряд ли посчитала бы пристойным рассказывать такой сон. И мне не хочется оскорбить Фел… никого из них.

В общем, Питер не рассказал свой сон, а также и не записал. Вместо него, помнится, я прочел в его книге снов следующую запись от пятнадцатого сентября: Седня ночю я видил сон. это был ниочень преличный сон, паэтаму я нибуду его песать.

Девочки видели эту запись, но, заметим к их чести, никогда не пытались разузнать, что же такое Питер видил. Как верно подметил сам Питер, они были «леди» в лучшем и самом истинном смысле этого затасканного определения. В них было полно веселья, шаловливости и проказливости со всеми вытекающими отсюда последствиями – и всеми своенравными выходками юности. Но в их присутствии немыслимо было высказать грубую мысль или бросить вульгарное словцо. Если бы кто из нас, мальчиков, провинился в этом, бледное лицо Сесили вспыхнуло бы краской поруганной чистоты, золотая головка Фелисити вскинулась бы в праведном негодовании оскорбленной женственности, а восхитительные глаза Рассказчицы засверкали бы таким гневом и презрением, от которых сжалась бы и иссохла самая душа незадачливого преступника.

Как-то раз Дэн грязно выругался. Дядя Алек выпорол его за это – единственный раз, когда он вообще так наказывал кого-то из своих детей. Но Дэн преисполнился раскаяния и сожалений не поэтому, а из-за Сесили, которая проплакала всю ночь. На следующий день он поклялся сестре, что больше никогда не будет так ругаться, и крепко держал свое слово.

В один момент Рассказчица и Питер стремительно рванули вперед в вопросе сновидений. Их сны неожиданно стали такими остросюжетными, жуткими и живописными, что всем остальным с трудом верилось, будто те двое не приукрашивают свои истории. Однако Рассказчица – человек чести, а Питер еще в раннем детстве был направлен тетей Джейн на стезю правдивости и, судя по всему, никогда с нее не сходил. Они торжественно поклялись, что описывают в точности то, что им снится, и мы были вынуждены поверить. Но нас не покидало чувство, будто здесь что-то нечисто. Питер и Рассказчица определенно делили какой-то секрет, и он оставался секретом целых две недели. Выведать тайну у Рассказчицы нечего было и думать. Уж что-что, а секреты хранить она умела, а кроме того, все две недели она была не в духе и то и дело непривычно раздражалась, так что мы сочли разумным не дергать ее лишний раз. Нездоровилось ей – так сказала тетя Оливия тете Джанет.

– Понятия не имею, что с этим ребенком, – говорила первая в тревоге. – Две последние недели она сама на себя не похожа. Жалуется на головную боль, аппетита нет, и цвета она ужасного. Если ей не получшает, придется вести к доктору.

– Начни вот с чего: дай ей добрую порцию мексиканского чая, – посоветовала тетя Джанет. – Я со своим семейством сэкономила кучу денег на счетах от доктора благодаря мексиканскому чаю.

Применили щедрую дозу мексиканского чая, однако это не привело к улучшению состояния Рассказчицы, которая, впрочем, продолжала видеть сны такого рода, что вскоре ее книга превратилась в настоящую литературную диковинку.

– Если в ближайшее время не разнюхать, почему у Питера и Рассказчицы такие сны, то всем остальным можно вообще бросать свои книги, – с досадой высказался Феликс.

И в конце концов мы таки разнюхали. Фелисити выудила секрет из Питера с помощью коварных уловок в духе Далилы, каковые со времен Самсона привели к краху столь многих злополучных мужей. Сперва она пригрозила, что больше никогда не будет с ним разговаривать, если он не раскроет ей тайну, а затем пообещала, что, если расскажет, она позволит ему идти рядом с собой в воскресную школу и обратно и даже нести ее книги. Питер не смог выстоять под этим двойным ударом. Он сдался и поведал секрет.

Я ожидал, что Рассказчица погрузит его в пучину презрения и негодования. Но она восприняла новость совершенно хладнокровно.

– Я знала, что Фелисити вытянет это из него рано или поздно, – сказала она. – По-моему, он молодец, что продержался так долго.

Как выяснилось, Питер и Рассказчица заманивали дикие сновидения к своим подушкам весьма простым способом – ели сытную, медленно перевариваемую еду прямо перед тем, как идти в постель. Тетя Оливия, разумеется, не имела об этом ни малейшего представления. Она позволяла им на ночь только простой здоровый перекус, но Рассказчица в течение дня тайком утаскивала наверх из кладовой всякие лакомства, оставляя половину в комнате Питера, а половину – у себя. Результатом и являлись те самые видения, что приводили нас в отчаяние.

– Вчера вечером я съела кусок мясного пирога, – выкладывала она, – и кучу маринованных огурчиков, да еще два пирожных с виноградным желе. Но, кажется, не рассчитала, потому что мне стало так плохо, что я вообще не могла уснуть, и, соответственно, мне ничего не приснилось. Надо было остановиться на пироге и огурчиках, а пирожные не трогать. Питер так и поступил, и ему приснился элегантный сон, как Пег Боуэн поймала его и засунула вариться в тот большой черный котел, что висит у нее перед входом. Впрочем, он проснулся до того, как вода нагрелась. Да уж, мисс Фелисити, ловко ты все провернула. Но как же ты пойдешь в воскресную школу с мальчиком, у которого все штаны в заплатах?

– А мне не придется, – торжествующе заявила Фелисити. – Питеру шьют новый костюм. К субботе все должно быть готово. Я знала об этом, прежде чем дала обещание.

Прознав способ вызывать лихие сновидения, мы все как один последовали примеру Питера и Рассказчицы.

– У меня никаких шансов на жуткие сны, – сетовала Сара Рэй, – ма не позволит мне есть перед сном. По-моему, это несправедливо.

– А ты можешь прятать что-нибудь днем, как мы? – спросила Фелисити.

– Нет. – Сара скорбно покачала своей русой головой. – Ма всегда запирает кладовку, боится, что Джуди Пино будет подкармливать своих подружек.

Целую неделю мы поедали незаконную пищу и смотрели сны по сердцу, а днем, с сожалением приходится мне констатировать, бесконечно грызлись и бранились друг с другом, ибо сперва из строя вышло наше пищеварение, а за ним последовало и настроение. Поругались даже мы с Рассказчицей, чего до сих пор не происходило ни разу. Один только Питер пребывал в стабильно добром здравии, ибо ничто не могло расстроить желудок этого парня.

Как-то вечером Сесили явилась в кладовку, жуя большой огурец. Взрослые в тот день уехали на лекцию в Маркдейл, так что мы объедались открыто, не прибегая к темным преступным способам. Помню, я в тот вечер смолотил здоровый шмат жирной свинины, завершив трапезу изрядным куском холодного сливового пудинга.

– Я думал, ты не любишь огурцы, Сесили, – заметил Дэн.

– А я и не люблю, – с перекошенным лицом подтвердила Сесили. – Но Питер говорит, что они просто превосходное средство для снов. Он как раз съел один перед той ночью, когда ему приснилось, что его схватили каннибалы. Я и три готова съесть ради такого сна.

Сесили прикончила свой огурец и запила его стаканом молока, и тут как раз мы услышали громыхание повозки дяди Алека по мосту в низине. Фелисити быстро убрала на место свинину и пудинг, и к тому моменту, когда в дом вошла тетя Джанет, мы все уже лежали в своих постелях. Вскоре дом погрузился в темноту и безмолвие. Я начал было проваливаться в тяжелый сон, когда услышал какой-то шум, доносящийся из спальни девочек в другом конце коридора.

Их дверь распахнулась, и через нашу открытую дверь я увидел, как одетая в белое фигура Фелисити несется вниз по ступеням, направляясь в комнату тети Джанет. Из спальни девочек доносились стоны и крики.

– Сесили тошнит, – сказал Дэн, выскакивая с кровати. – Наверное, этот огурец ей не зашел.

Через несколько минут весь дом стоял на ушах. Сесили было плохо – вне всяких сомнений, очень-очень плохо. Ей было даже хуже, чем Дэну, когда тот наелся дурных ягод. Дядю Алека, невзирая на усталость после рабочего дня и выезда в город, снарядили за доктором. Тетя Джанет и Фелисити применили все домашние снадобья, пришедшие им на ум, но тщетно. Фелисити рассказала тете Джанет про огурец, но тетя Джанет усомнилась, что какой-то там один огурец способен вызвать такое тяжелое состояние, как у Сесили.

– Огурцы плохо перевариваются, но что-то я до сих пор не видела, чтобы кому-нибудь было от них так худо, – с тревогой сказала она. – С чего этот ребенок вообще ел огурец перед сном? Я-то думала, она их не любит.

– Это все дурак Питер, – сердито всхлипнула Фелисити. – Это он сказал ей, что из-за огурца ей приснится что-нибудь особенное.

– А это-то ей на что сдалось, бога ради? – в недоумении спросила тетя Джанет.

– О ма, чтобы записать в книгу снов что-то стоящее. Понимаешь, у нас у всех есть книги снов, и каждый хочет, чтобы его сны были самыми интересными, ну вот мы и ели всякую сытную еду перед сном, чтобы приснилось что-нибудь этакое, и это помогает, но если Сесили… О, я никогда себя не прощу, – путано бормотала Фелисити, от возбуждения и беспокойства выбалтывая все секреты подряд.

– Н-да, интересно, что вы, молодежь, учудите дальше, – сказала тетя Джанет беспомощным тоном человека, который отчаялся разобраться в происходящем.

Когда доктор приехал, Сесили нисколько не полегчало. Как и тетя Джанет, он объявил, что сам по себе огурец не мог довести ее до такого плачевного состояния, однако, узнав про стакан молока, счел загадку разрешенной.

– Что ж, теперь все ясно! Ведь молоко и огурцы вместе образуют ужасную отраву, – сообщил он. – Неудивительно, что ребенку так плохо. Ну-ну… ну что вы… – добавил он, узрев наши встревоженные лица. – Не пугайтесь так. Как говорит старая миссис Фрейзер, от энтого не помирают. Девочка поправится, разве что два-три дня побудет весьма несчастной.

Так оно и вышло. А мы все за компанию разделили несчастье Сесили. Тетя Джанет провела тщательное расследование, и вопрос о наших книгах снов был вынесен на семейный совет. Даже не знаю, что принесло нам большие страдания: не то головомойка, устроенная тетей Джанет, не то посыпавшиеся на нас насмешки прочих взрослых, особенно дяди Роджера. Питеру досталось особо, что он счел крайне несправедливым.

– Я же не говорил Сесили пить молоко, а сам огурец ей бы не навредил, – ворчал он. В тот день Сесили уже позволили побыть с нами на улице, так что Питер чувствовал, что можно и поворчать. – И этта, она ж сама уговорила меня рассказать, что годится для снов. Я просто уступил. А теперь ваша тетя Джанет вешает на меня всех собак.

– И тетя Джанет говорит, что отныне мы перед сном не получим ничего, кроме простого хлеба с молоком, – грустно добавил Феликс.

– Они бы вообще лишили нас снов, если бы могли, – в сердцах сказала Рассказчица.

– Ну, так или иначе, они не смогут помешать нам однажды вырасти, – утешил их Дэн.

– И не стоит беспокоиться насчет правила про хлеб и молоко, – вставила Фелисити. – Ма как-то уже вводила такое правило, так оно продержалось всего неделю, а потом само собой стало как было. В этот раз тоже так будет. Но, разумеется, у нас больше не выйдет объедаться вечером, и сны теперь станут скучными.

– Ладно, пойдемте к Кафедральному валуну, я вам расскажу одну историю, – предложила Рассказчица.

Мы пошли – и сразу же испили из источника забытья. Через краткое время все уже заливисто смеялись, не помня обид, причиненных нам жестокими взрослыми. Многоголосый детский смех отражался от амбаров и елей и эхом разносился повсюду: казалось, что эльфы, обитатели вышних сфер, разделяли с нами веселье.

Неожиданно в наш смех вплелся смех тех самых взрослых. Тетя Оливия и дядя Роджер, тетя Джанет и дядя Алек прогуливались по саду и теперь присоединились к нашему кружку, как они иногда делали в конце рабочего дня, когда волшебный час меж светом и тьмой приносил отдохновение и свободу от забот и трудов. В такие моменты наши взрослые нравились нам больше всего, ибо они казались снова наполовину детьми. Дядя Роджер и дядя Алек валялись в траве, как мальчишки; тетя Оливия, как никогда напоминавшая соцветие фиалки – в чудеснейшем платье из сиреневого хлопка с завязанной в бант желтой лентой на вороте, – сидела, обняв одной рукой Сесили, и улыбалась всем нам; а материнское лицо тети Джанет утратило привычное выражение тревожной заботливости.

Рассказчица блистала в тот вечер. Никогда еще ее истории не искрились таким остроумием и игривым лукавством.

– Сара Стэнли, – проговорила тетя Оливия, грозя пальцем племяннице после одной уморительной байки, – смотри, будь осторожна, не то станешь знаменитостью.

– Да ну их, эти забавные анекдоты, – сказал дядя Роджер, – а вот истинного наслаждения ради дай-ка мне что-нибудь жутковатое, Сара. Расскажи-ка ту историю о Женщине-змее, которую я однажды слыхал прошлым летом.

Рассказчица тут же бойко, как по писаному, заговорила. Однако не успела она зайти слишком далеко в своем повествовании, как я, сидевший бок о бок с ней, внезапно ощутил охватывающее меня неизъяснимое отвращение. Впервые со дня нашего знакомства я хотел отодвинуться от Рассказчицы подальше. И, посмотрев на окружающих, я понял, что это чувство разделяли со мной буквально все. Сесили закрыла глаза ладошками. Питер уставился на Рассказчицу завороженным, полным ужаса взглядом. Тетя Оливия побледнела и явно обеспокоилась. Все выглядели так, будто оказались в плену какого-то устрашающего заклятия, которое и рады были бы скинуть, да вот никак.

Это не наша Рассказчица сидела здесь, излагая душераздирающую повесть сиплым, леденящим кровь голосом. Она, словно платье, надела на себя новую личность – личность ядовитую, злобную и нам ненавистную. Я бы скорее умер, чем дотронулся до тонкого загорелого запястья на траве. Свет в ее узких зрачках был холодным, безжалостным блеском змеиных глаз. Я трепетал перед этим мерзким существом, внезапно занявшим место нашей милой подруги.

По окончании истории повисла недолгая тишина. Затем тетя Джанет сказала строго, но со вздохом облегчения:

– Маленькие девочки не должны рассказывать такие чудовищные истории.

Это воистину тетяджанетовское замечание разбило колдовское оцепенение. Взрослые засмеялись, впрочем несколько нервно, а Рассказчица, снова наша дорогая Рассказчица, а никакая не Женщина-змея, запротестовала:

– Ну так это же дядя Роджер меня попросил. Я и сама не люблю рассказывать такие истории. Мне от них делается очень худо. Знаете, на какое-то краткое время я ведь почувствовала себя совершенно как змея.

– Ты и выглядела как змея, – подтвердил дядя Роджер. – Но как, ради всего святого, это у тебя получается-то?

– Не могу объяснить, – недоуменно ответила Рассказчица. – Оно само.

Гений никогда не может объяснить, как все происходит. Если бы мог, то был бы уже не гений. А Рассказчица определенно была гением.

Направляясь домой из сада, я шел позади дяди Роджера и тети Оливии.

– А знаешь, Роджер, это было поразительное представление для четырнадцатилетней девочки, – говорила тетя Оливия. – Что ждет этого ребенка?

– Слава, – отозвался дядя Роджер. – То есть, если, конечно, у нее будут шансы, а я полагаю, ее отец позаботится об этом. По крайней мере, надеюсь, что так. Нам-то с тобой, Оливия, так и не выпал счастливый шанс. Надеюсь, у Сары сложится по-другому.

Так я впервые уловил некий намек на то, что полностью понял через много лет. И дядя Роджер, и тетя Оливия в юности имели кое-какие мечты и амбиции, но обстоятельства сложились так, что им не выпало того самого шанса, и мечты эти так и не исполнились.

– В один прекрасный день, Оливия, – продолжил дядя Роджер, – мы с тобой можем оказаться дядей и тетей величайшей актрисы современности. Если четырнадцатилетняя девочка умеет заставить пару прагматичных фермеров и пару прозаичных домохозяек на десять минут практически поверить, что она в самом деле змея, то что же она сумеет в тридцать? Эй, ты, – окликнул, заметив меня, дядя Роджер, – а ну марш вперед и в постель. И смотри не ешь на ночь огурцов с молоком.

Все были крайне подавлены – во всяком случае, вся мелюзга, и даже взрослые пожалели нас и соблаговолили проявить интерес к нашим проблемам. Пат, наш родной, дорогой, резвый Падди снова заболел – и очень, очень сильно.

В пятницу он захандрил и отказался от порции свежего молока в час дойки. На следующее утро растянулся на досках возле задней двери дома дяди Роджера, положил голову на свои черные лапки и перестал замечать все и вся. Напрасно мы гладили его, уговаривали и приносили ему лакомства. Лишь когда Рассказчица приласкала его, он слабо мяукнул один раз, словно жалобно вопрошал, почему она не может ему помочь. Тут Сесили, Фелисити и Сара Рэй расплакались, да и у нас, мальчиков, ком встал в горле. Более того, чуть позже за коровьим хлевом тети Оливии я наткнулся на Питера, и если когда-нибудь в этом мире плакал мальчик, то, клянусь, это был Питер в тот момент. Когда я насел на него, он даже и не отрицал, что льет слезы, но не признался, что льет их из-за Падди. Чепуха!

– Тогда из-за чего ты ревел? – не отставал я.

– Я плачу, потому что… потому что моя тетя Джейн умерла, – принялся защищаться Питер.

– Ага, только твоя тетя Джейн умерла два года назад, – со скепсисом возразил я.

– Ну так разве это не больший повод для слез? – огрызнулся Питер. – Мне уже два года приходится обходиться без нее, а это намного хуже, чем несколько дней.

– Я считаю, ты плакал, потому что Пат сильно заболел, – твердил я.

– Стану я лить слезы из-за какого-то там кота! – фыркнул Питер. И пошел прочь, демонстративно насвистывая.

Разумеется, мы снова попробовали метод сала и порошка и щедро измазали лапы и бока Пата. Но, к нашему большому огорчению, Пат даже не пытался облизаться.

– Говорю вам, это ужасно больной кот, – мрачно констатировал Питер. – Если коту все равно, как он выглядит, значит дело плохо.

– Если бы только узнать, что с ним, мы могли бы что-то предпринять, – шмыгала носом Рассказчица, гладя своего безразличного питомца по голове.

– Я могу рассказать, что с ним, но вы только посмеетесь надо мной, – сказал Питер.

Мы все разом уставились на него.

– Питер Крейг, что ты имеешь в виду? – спросила Фелисити.

– Только то, что сказал.

– Так если ты знаешь, что с Падди, скажи, – потребовала Рассказчица, поднимаясь на ноги. Она сказала это тихо, но Питер подчинился. Я думаю, даже если бы она приказала ему броситься в морскую пучину этим тоном и этим взглядом, он подчинился бы. Я бы точно подчинился.

– Его сглазили, вот что с ним случилось, – сказал Питер, одновременно вызывающе и стыдливо.

– Сглазили? Чушь!

– Ну вот, что я говорил? – пожаловался Питер.

Рассказчица посмотрела на него, на всех нас и затем на беднягу Пата.

– Как это его могли сглазить? – нерешительно произнесла она. – И кто мог его сглазить?

– Как его сглазили, я не знаю, – ответил Питер. – Будь я сам ведьмой, знал бы. Но кто… Его сглазила Пег Боуэн.

– Ерунда! – снова воскликнула Рассказчица.

– Ладно, – согласился Питер. – Можете не верить.

– Если Пег Боуэн и способна кого-то сглазить – а я не верю, что способна, – зачем ей делать это с Патом? – поинтересовалась Рассказчица. – Все в этом доме и в доме дяди Алека добры к ней.

– А я тебе скажу зачем, – ответил Питер. – В четверг днем, когда вы все были в школе, сюда заявилась Пег Боуэн. Ваша тетя Оливия накормила ее обедом – хорошим таким обедом. Вы можете сколько угодно смеяться над мыслью, что Пег – ведьма, но я заметил, что вся ваша родня всегда ужасно добра с ней, когда она заходит, и ужасно осторожничает, чтоб не разозлить ее.

– Тетя Оливия добра ко всем бедолагам, и мама тоже, – возразила Фелисити. – И само собой, никто не желает обижать Пег, потому что она бывает вредная и однажды в Маркдейле подожгла амбар одного человека, который ее обидел. Но она не ведьма – это просто нелепо.

– Ну хорошо. Сейчас я вам расскажу. Когда Пег Боуэн уходила, Пат растянулся на ступеньках. Она наступила ему на хвост. А Пат, как вы знаете, не любит, когда задевают его хвост. Он крутанулся и вцепился когтями ей в голую ногу. Если бы вы только видели, как она на него посмотрела, вы бы сразу поняли, ведьма она или нет. И она пошла по аллее, бормоча под нос и размахивая руками, как тогда на пастбище у Лема Хилла. Она навела порчу на Пата, вот что она сделала. Он заболел на следующее утро.

Мы переглядывались, храня тягостное обескураженное молчание. Будучи совсем детьми, мы верили, что когда-то такие персонажи, как ведьмы, водились в этом мире, а Пег Боуэн и впрямь была зловещим созданием.

– Если это так, хотя мне и не верится, значит ничего нельзя поделать, – с тоской произнесла Рассказчица. – Пату суждено умереть.

Сесили вновь зарыдала.

– Я бы сделала что угодно, лишь бы спасти ему жизнь, – причитала она. – Я бы поверила во что угодно.

– Тут ничего не поделаешь, – с досадой одернула ее Фелисити.

– Мне кажется, – всхлипывала Сесили, – можно пойти к Пег Боуэн и попросить ее простить Пата и снять с него порчу. Вдруг она согласится, если мы по-настоящему искренне извинимся.

Поначалу это предложение привело нас в смятение. Мы не верили, что Пег Боуэн ведьма. Но идти к ней, искать ее в каком-то таинственном лесном углу, где скрыты всевозможные невообразимые ужасы?! И от кого, скажите на милость, исходит эта идея – от робкой Сесили! Но с другой стороны, а как же бедный Пат?!

– Будет ли от этого толк? – в отчаянии задалась вопросом Рассказчица. – Даже если это действительно она наслала болезнь на Пата, то, я думаю, она еще больше разозлится, если мы придем и обвиним ее в колдовстве. И, кроме того, не делала она ничего такого.

Впрочем, в тоне Рассказчицы не было твердой убежденности.

– Попробовать не повредит, – сказала Сесили. – Если она не наводила порчу, то Пат не станет больнее оттого, что она рассердится.

– Пату, может, и все равно, а вот тому, кто к ней пойдет, вряд ли, – высказалась Фелисити. – Она не ведьма, но она злопамятная старуха, и неизвестно, что она сделает с нами, если поймает. Я боюсь Пег Боуэн, и мне без разницы, что все об этом знают. С тех пор как я себя помню, ма все время повторяла: «Будешь себя плохо вести, тебя сцапает Пег Боуэн».

– Если считать, что она правда заколдовала Пата и может снять порчу, я бы попробовала умаслить ее как-нибудь, – решительно заявила Рассказчица. – Я тоже боюсь ее, но вы посмотрите на бедного нашего Падди.

Мы посмотрели на Падди, который продолжал таращиться в одну точку немигающими глазами. Дядя Роджер вышел из дома и тоже посмотрел на него, как нам показалось, с чудовищным равнодушием.

– Кажется, дни Пата сочтены, – бросил он.

– Дядя Роджер, – с мольбой обратилась к нему Сесили. – Питер говорит, что Пат поцарапал Пег Боуэн и она его сглазила. Как вы думаете, это возможно?

– А что, Пат поцарапал Пег? – уточнил дядя Роджер, как бы пораженный ужасом. – Батюшки-светы! Тайна раскрыта. Бедняга Пат!

И дядя Роджер покачал головой, словно готовя себя и Пата к худшему.

– А вы что, на самом деле считаете Пег Боуэн ведьмой, дядя Роджер? – недоверчиво спросила Рассказчица.

– Считаю ли я Пег Боуэн ведьмой? Моя дорогая Сара, а кем ты считаешь женщину, способную превращаться в черную кошку, когда ей заблагорассудится? Она ведьма? Или нет? Тебе решать.

– Пег Боуэн умеет превращаться в черную кошку? – переспросил Феликс, выкатив глаза.

– По моим представлениям, это самое малое из достижений Пег Боуэн, – ответил дядя Роджер. – Самая простая вещь для любой ведьмы – превратиться в какое угодно животное. Да, Пата сглазили, никаких сомнений, ни малейших.

– Зачем ты несешь околесицу в присутствии этих детей? – спросила тетя Оливия, проходя мимо нас по пути к колодцу.

– Не могу устоять перед искушением, – ответил дядя Роджер, направляясь к ней, чтобы помочь с ведрами.

– Вот видите, ваш дядя Роджер верит, что Пег ведьма, – сказал Питер.

– Ага, а тетя Оливия не верит, – возразил я, – и я тоже не верю.

– Так, слушайте, – решительно начала Рассказчица, – я тоже не верю, но вдруг в этом что-то есть. Предположим, есть. Вопрос в том, что мы можем предпринять?

– Скажу, что я бы сделал, – выступил Питер. – Я бы принес Пег подарок и попросил ее вылечить Пата. Я бы ничем не выдал, будто считаю, что это она наслала на него болезнь. Тогда у нее не будет повода обидеться – и, может, она снимет сглаз.

– А давайте все что-нибудь ей подарим, – предложила Фелисити. – Я так точно хочу сделать ей подарок. Но кто отнесет туда все эти вещи?

– Мы должны пойти все вместе, – решила Рассказчица.

– Я не пойду! – в ужасе вскричала Сара Рэй. – Я ни за что в мире не подойду близко к дому Пег Боуэн, хоть бы и со всеми вами.

– Я придумала план, – сказала Рассказчица. – Давайте, как и предложила Фелисити, все приготовим ей подарки, а вечером отправимся к ее дому, и если увидим ее на улице, то просто тихонько подойдем и положим перед ней подарки и письмо, а говорить ничего не будем и просто почтительно удалимся.

– Если она, конечно, даст нам удалиться, – глубокомысленно заметил Дэн.

– А Пег сможет прочитать письмо? – поинтересовался я.

– О да, тетя Оливия говорит, что она вполне грамотная. Она ходила в школу и была умной девочкой, пока не сошла с ума. Мы напишем очень внятное письмо.

– А если мы ее не увидим? – спросила Фелисити.

– Сложим подарки на крыльцо и оставим там.

– Она может оказаться за много миль от дома, – вздохнула Сесили, – и обнаружить все это добро, когда будет слишком поздно для Пата. Но тут уж ничего не попишешь. А что мы ей подарим?

– Деньги нельзя, – сказала Рассказчица. – Ее это оскорбляет: говорит, она, мол, не нищенка. Но все остальное возьмет. Я подарю ей свои синие бусы. Украшения ей нравятся.

– А я отдам бисквитный пирог, который сделала утром, – сказала Фелисити. – Не думаю, чтобы ей часто доставались бисквитные пироги.

– У меня ничего нет, кроме колечка от ревматизма, – я его получил как премию за продажу иголок прошлой зимой, – сказал Питер. – Отдам ей. Может, у нее и нет ревматизма, но колечко симпатичное. На вид прямо золотое.

– Я подарю ей кулек мятных конфет, – сказал Феликс.

– Я подарю маленькую баночку вишневого варенья, которое сама сварила, – сказала Сесили.

– А я к ней не пойду, – в страхе твердила Сара Рэй, – но я тоже хочу сделать что-нибудь для Пата, так что пошлю с вами кружевной яблочный листик, который сплела на прошлой неделе.

Я решил подарить жуткой Пег несколько яблок с моего именинного дерева, а Дэн объявил, что порадует ее пачкой жевательного табака.

– Ой, а она не обидится? – перепугался Феликс.

– Не-е, – ухмыльнулся Дэн. – Пег жует табак не хуже любого мужчины. Это ей больше по вкусу, чем твои чепуховые мятные конфеты, уж поверь. Сбегаю к миссис Сэмпсон и раздобуду пачку.

– А теперь надо написать письмо и сразу отнести подарки, пока не стемнело, – подытожила Рассказчица.

Мы все собрались в хлебном амбаре, чтобы помочь Рассказчице составить сей важный документ.

– Как мне начать? – в недоумении размышляла она. – Нельзя же написать «дорогая Пег», а «уважаемая мисс Боуэн» звучит совсем уж глупо.

– И потом, никто не знает, она мисс Боуэн или нет, – заметила Фелисити. – Во взрослом возрасте она уехала в Бостон и, говорят, вышла там замуж, а муж бросил ее, поэтому вроде она и сошла с ума. А если она замужем, то ей не понравится, что ее называют мисс.

– Ну и как тогда к ней обращаться? – в отчаянии воскликнула Рассказчица.

На помощь опять пришел Питер с весьма практичным соображением.

– Начни так: «Многоуважаемая мадам», – сказал он. – У ма хранится письмо, которое школьная попечительница как-то написала моей тете Джейн, и оно начинается вот так.

– Вот это, что в конце, ужасно красиво вышло! – восхитился Питер.

– Я не сама придумала, – честно призналась Рассказчица. – Прочитала где-то и запомнила.

– А я думаю, это слишком красиво, – выступила с критикой Фелисити. – Пег Боуэн и не поймет таких умных слов.

Однако было решено оставить красивое предложение как есть, и мы все подписали письмо.

А потом собрали наши свидетельства и неохотно пустились в путь к обиталищу ведьмы. Сара Рэй, само собой, не пошла, но вызвалась посидеть с Патом, пока нас нет. Мы решили, что взрослым сообщать о нашем предприятии необязательно. У взрослых такие чудные представления о жизни. Они, чего доброго, вообще запретят нам идти – и, уж конечно, посмеются над нами.

Дом Пег Боуэн находился почти в миле от нас, даже если срезать по болоту и взбираться по лесистому холму. Мы направились вниз по родниковому лугу, перешли маленький деревянный мостик в лощине, наполовину скрытый морем шуршащих астр… За мостом, очутившись в зеленом лесном сумраке, мы начали побаиваться, но никто не желал признаваться в этом. Все шли тесной компанией и не болтали. Если уж оказался вблизи жилища ведьмы и ей подобных существ, то чем меньше говоришь, тем лучше, ибо, как известно, их чувства слишком легко ранить. Разумеется, Пег не ведьма, но осторожность не помешает.

Наконец мы вышли на дорожку, ведущую прямо к ее обиталищу. Наши лица были бледны, сердца громко стучали. На западе между хвойными ветвями низко висело красное сентябрьское солнце. Мне казалось, вид у него какой-то не такой. Да и вообще все выглядело таинственно и необыкновенно. Я уже хотел, чтобы эта миссия поскорее закончилась.

Неожиданный поворот тропинки вывел нас на небольшую поляну, где и стоял дом Пег, а мы еще не успели даже толком приготовиться к тому, чтобы узреть его. Несмотря на страх, я глядел на ведьмину лачугу с любопытством. Это было маленькое шаткое строение с просевшей кровлей, примостившееся в совершеннейших сорняковых джунглях. Самым удивительным нам всем показалось отсутствие входа на нижний этаж, а ведь такой вход есть в любом приличном доме. Единственная дверь вела сразу на верхний, а взбираться к ней следовало по покосившейся лесенке. Вокруг не было никаких признаков жизни, за исключением – дурной знак! – крупной черной кошки, восседавшей на верхней ступеньке. Мы сразу вспомнили о зловещих намеках дяди Роджера. А вдруг эта кошка – сама Пег? Да ну, чушь! И все-таки как-то она не похожа на обычную кошку. Здоровенная – и такие зеленые, злодейские глаза! Ясное дело, с этим зверем что-то нечисто!

В напряженной бездыханной тишине Рассказчица уложила наши приношения на нижнюю ступеньку лестницы, а письмо пристроила поверх кучки даров. Загорелые пальцы Рассказчицы дрожали, а лицо было белее снега.

И вдруг дверь вверху распахнулась, и на пороге объявилась Пег Боуэн собственной персоной. Это была высокая поджарая старуха в короткой, драной, пошитой из дерюги юбке, едва прикрывавшей ей колени, в алой блузе и мужской шляпе. Босые ноги, оголенные руки, неприкрытая шея, да еще старая глиняная трубка во рту. Темное от загара лицо рассекали сотни морщин, а спутанные сальные волосы в беспорядке падали на плечи. Она хмурилась, а в сверкающих черных глазах не отыскалось бы ни искры дружелюбия.

До сих пор мы держались очень храбро, невзирая на внутреннюю, скрываемую от товарищей дрожь. Но тут наши натянутые нервы сдали, и нас охватила настоящая паника. Питер издал резкий вопль ужаса. Мы развернулись и помчались прочь – через поляну и в лес. Мы неслись по длинному склону холма, как безумные, преследуемые создания, в твердой убежденности, что Пег Боуэн поспешает за нами. Ох и дикая то была гонка – похожая на ночной кошмар из тех, что запечатлены в наших книгах снов. Рассказчица бежала впереди меня, и я припоминаю ее невероятные скачки, когда она перепрыгивала через поваленные стволы и мелкий кустарник, а еще ее длинные каштановые кудри, выбившиеся из-под красной ленты. Сесили позади меня тяжело дышала и между судорожными вдохами бросала противоречивые мольбы вроде «ой, Бев, подожди меня» и «ой, Бев, давай быстрее». Скорее слепой инстинкт, чем что-то еще, вывел нас из леса, не позволив потерять друг друга. Наконец мы оказались на лугу за родником. Над нами простиралось безмятежное жемчужно-розовое небо, вокруг мирно паслись коровы, астры кивали головками под ласковым ветерком. Мы резко остановились, с облегчением осознав, что находимся в родных пределах и что Пег Боуэн нас не сцапала.

– Ох, ну и страху я натерпелась, – пытаясь отдышаться и трясясь, выговорила Сесили. – Ни за что не повторю такое, просто не смогу, даже ради Пата.

– Рази можно так выпрыгивать на людей, – сконфуженно произнес Питер. – Я б, небось, не струхнул, коли бы знал, что она выйдет. А она вдруг как выскочит, я уж думал, мне крышка.

– Зря мы побежали, – мрачно заметила Фелисити. – Так сразу стало ясно, что мы ее боимся, а она на такое жутко злится. Теперь она и пальцем ради Пата не шевельнет.

– Не думаю, что она вообще могла бы что-то для него сделать, – сказала Рассказчица. – А мы все просто дурачье.

Все, кроме Питера, более или менее склонялись к тому, чтобы согласиться с ней. Еще сильнее убедились мы в собственной глупости, когда добрались до амбара и обнаружили, что Пату, которого преданно караулила Сара Рэй, ничуть не лучше. Рассказчица объявила, что возьмет его на кухню и будет сидеть с ним всю ночь.

– Так он хотя бы не умрет в одиночестве, – сказала несчастная хозяйка кота, бережно беря на руки его обмякшее тельце.

Мы не ожидали, что тетя Оливия разрешит ей остаться на всю ночь, но тетя Оливия разрешила. Тетя Оливия была настоящая душка. Мы тоже хотели остаться, но тетя Джанет и слышать о таком не желала. Она приказала нам идти в постели и сказала, что так изводиться из-за какого-то там кота попросту грешно. В тот вечер по лестнице дяди Алека поднимались пятеро детей с разбитыми сердцами, знавшие, что много какие «друзья» бывают куда хуже, чем бессловесные мохнатые создания.

– Теперь уже мы точно ничего не можем сделать, разве что молиться Богу, чтобы Пат поправился, – сказала Сесили.

Я должен честно признать, что ее интонация явственно попахивала прибеганием к последнему средству, но виной тому был отнюдь не недостаток веры у Сесили, а рано внушенные ей правила. Она знала, и мы знали, что молитва – это возвышенный ритуал и его нельзя исполнять вот так запросто, как и нельзя опускать до уровня бытового применения. Именно это убеждение высказала вслух Фелисити:

– Мне кажется, молиться за кота неправильно.

– А мне вот интересно почему, – резко ответила Сесили. – Бог создал Падди точно так же, как Он создал тебя, Фелисити Кинг, хотя, возможно, это было и не так трудно. И я уверена, что Он куда лучше может помочь Пату, чем Пег Боуэн. Короче говоря, я от всего сердца помолюсь за Пата, и только попробуй мне помешать. Само собой, я не буду смешивать эту молитву с более важными частями. Вставлю после того, как закончу просить благословения, но перед тем, как скажу аминь.

В ту ночь за Падди просила не одна только Сесили. Я отчетливо слышал, как Феликс (который всегда произносил молитвы громким шепотом из-за зародившейся в раннем детстве веры, что иначе Бог его не услышит), закончив все важные части своего священнодействия, горячо забормотал: «Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы Пату утром полегчало. Пожалуйста, ну пожалуйста».

И даже сейчас я, будучи уже в годах, лишенный преклонения перед грезами юности, ничуть не стыжусь признаться, что тогда, встав на колени для свершения своей мальчишеской молитвы, думал о нашем пушистом товарище в его крайней нужде и молился как умел истово о его исцелении. Затем я уснул, утешаясь безыскусной надеждой, что Отец наш небесный, разобравшись с важными частями, вспомнит и бедного Пата.

Едва проснувшись следующим утром, мы кинулись к дому дяди Роджера. Однако Питер и Рассказчица встретили нас еще на аллее, и выражения их лиц явно были как у тех, по горам бегущих, что приносят благую весть[30].

– Пату лучше, – издали выкрикнула Рассказчица с радостью и ликованием. – Ночью, около полуночи, он начал вылизывать лапки. Потом вылизался весь и заснул со мной на диване. Когда я проснулась, он умывал мордочку, а потом выпил целое блюдце молока. Как же это здорово, правда?

– Вот видите, Пег Боуэн в самом деле его сглазила, – сказал Питер, – а потом сняла порчу.

– А мне думается, Пату лучше не из-за Пег Боуэн, а благодаря молитвам Сесили, – возразила Фелисити. – Она все молилась и молилась за него. Вот поэтому он и поправился.

– А, ну ладно, – не стал спорить Питер, – но я бы посоветовал Пату больше не царапать Пег Боуэн, вот что я вам скажу.

– Я бы все-таки хотел знать точно, почему выздоровел Пат: из-за молитв или из-за Пег Боуэн, – в замешательстве признался Феликс.

– Сдается мне, тут ни то ни другое, – сказал Дэн. – Пат просто заболел, а потом поправился – сам по себе.

– Я буду считать, что сработали молитвы, – решила Сесили. – Намного приятнее верить, что Пата исцелил Бог, чем в то, что это сделала Пег Боуэн.

– Но нельзя же верить во что-то просто из удобства, – запротестовал Питер. – Я ведь не спорю: может, и Бог вылечил Пата. Но только я все равно на своем стою: тут без Пег Боуэн не обошлось.

Так разом процветали в нашем кругу вера, суеверия и скептицизм – как и всегда в истории человечества.

В один теплый воскресный вечер под луной цвета золотарника мы все, взрослые и дети, сидели в саду возле Кафедрального валуна, распевая прелестные старинные гимны. Петь худо-бедно умели все, за исключением бедняжки Сары Рэй, которая однажды в отчаянии призналась мне, что понятия не имеет, как ей быть в раю, ведь она не способна издать ни единой ноты.

Вся эта сцена отчетливо встает в моей памяти: арка бледно-желтого неба над деревьями за старой усадьбой, отяжелевшие от плодов ветви, заросли золотарника позади Кафедрального валуна, безымянный цвет, которым красный закат окрашивает хвою. Я вижу усталые блестящие глаза дяди Алека, пышущее здоровьем и дышащее материнской заботой лицо тети Джанет, широкую светлую бороду и румяные щеки дяди Роджера и цветущую в полную силу красоту тети Оливии. Два голоса выделяются среди остальных в той музыке, что эхом разлетается по чертогам моих воспоминаний: сладостный серебристый голосок Сесили и изысканный тенор дяди Алека. «Кингом родился – петь научился» – такая в те дни ходила в Карлайле поговорка. Тетя Джулия, краса и гордость семьи в этом отношении, стала знаменитой концертирующей певицей. Про прочих Кингов мир так и не узнал. Их музыка разносилась только на сокрытых от посторонних жизненных тропах и служила лишь для облегчения груза повседневных забот и обыденных задач.

В тот вечер, устав петь, наши взрослые принялись вспоминать дни своей юности.

Мы, ребятня, это просто обожали и со всем вниманием слушали истории о наших дядях и тетях, истории из тех дней, когда дяди и тети – трудно поверить! – были детьми. Сейчас все это добропорядочные, приличные люди, но когда-то, похоже, и они не чурались шалостей, ссорились и спорили. Как раз в тот вечер дядя Роджер поведал немало баек о дяде Эдварде, и одна из них, где упомянутый Эдвард проповедовал с Кафедрального валуна в весьма зрелом десятилетнем возрасте, воспламенила воображение Рассказчицы (что станет ясно из дальнейшего повествования).

– Так и вижу его, – говорил дядя Роджер. – Опирается на этот вот старый камень, щеки пылают, глаза горят, и он эдак еще ладошкой пристукивает, как делают священники в церкви. Правда, валун-то подушками не обложен, так что он вечно ходил с синяками на руках, до того самозабвенно и серьезно относился к делу. Мы почитали его за настоящую диковинку и обожали слушать его проповеди, а вот молитвы его не любили, потому что он всегда настойчиво молился за каждого из нас поименно, и от этого нам всем отчего-то делалось ох как неловко. Алек, а помнишь, как разозлилась Джулия, когда Эдвард однажды помолился, чтобы Господь уберег ее от тщеславия и самодовольства насчет ее пения?

– Да уж, как такое забудешь, – рассмеялся дядя Алек. – Она вот тут вот сидела, где сейчас Сесили. Сразу вскочила и вон из сада, а в воротах повернулась и обиженно так крикнула: «А я думаю, ты сначала свое самодовольство из себя вымоли, Нед Кинг, прежде чем за меня браться. В жизни не слышала таких спесивых проповедей, как у тебя». А Нед продолжил молиться и вроде как не слышал ее, но в конце молитвы ввинтил: «О Господи, молю Тебя, присматривай за всеми нами, но особенно молю Тебя обратить внимание на мою сестру Джулию, ибо я думаю, что ей это нужно больше, чем всем остальным, намного-намного больше. Аминь».

Наши дядюшки от души хохотали над воспоминаниями. Да и все мы весело смеялись – в особенности над одной историей, где дядя Эдвард, в своем рвении слишком сильно перегнувшись через «кафедру», потерял равновесие и бесславно шмякнулся в траву.

– Бухнулся прямо на здоровый репейник, – покатываясь, рассказывал дядя Роджер, – да еще лоб расцарапал о камень. Однако проповедь вознамерился закончить любой ценой и таки закончил ее: весь в слезах взобрался обратно на кафедру и еще добрых десять минут проповедовал, всхлипывая и с каплями крови на лбу. Отважный был шельмец. Неудивительно, что добился успеха.

– Да уж, а эти его проповеди и молитвы – всегда такие же прямолинейные, как та, на которую рассердилась Джулия, – подхватил дядя Алек. – Н-да, мы все изрядно пожили, и Эдвард давно седой, но, как подумаю о нем, так и вижу его маленького, румяного и кудрявого и как учит он нас Закону с Кафедрального валуна. Кажется, только вчера мы все вместе сидели здесь, как вот эти дети сейчас, а теперь все разбросаны по миру. Джулия в Калифорнии, Эдвард в Галифаксе, Алан в Южной Америке, а Феликс с Фелисити и Стивен ушли туда, откуда не возвращаются.

Повисла недолгая тишина. А затем дядя Алек низким внушительным голосом начал цитировать прекрасные стихи девяностого[31] псалма – и для меня эти строки с тех самых пор навсегда связались с красотой того вечера и воспоминаниями нашего рода. Мы с превеликим трепетом внимали возвышенным словам.

– Господи! Ты нам прибежище в род и род. Прежде нежели родились горы, и Ты образовал землю и вселенную, и от века и до века Ты – Бог… Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи… Все дни наши прошли во гневе Твоем; мы теряем лета наши, как звук. Дней лет наших – семьдесят лет, а при большей крепости – восемьдесят лет; и самая лучшая пора их – труд и болезнь, ибо проходят быстро, и мы летим… Научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое… Рано насыти нас милостью Твоею, и мы будем радоваться и веселиться во все дни наши. Да явится на рабах Твоих дело Твое и на сынах их слава Твоя; и да будет благоволение Господа Бога нашего на нас, и в деле рук наших споспешествуй нам, в деле рук наших споспешествуй.

Сумрак прокрался в сад в смутном, чародейском обличье. Его можно было увидеть, почувствовать, услышать. Неслышно пробирался он на цыпочках от дерева к дереву, все приближаясь и приближаясь. Наконец его полупрозрачные крылья распростерлись над нами, и сквозь них проглянули первые звезды осеннего небосвода.

Взрослые неохотно поднялись и отправились по домам, а мы, дети, задержались ненадолго, чтобы обговорить одну идею, посетившую Рассказчицу, – отличную идею, с энтузиазмом решили мы, и к тому же такую, что придаст жизни изрядную долю остроты.

Мы как раз подыскивали какое-нибудь новое увлечение: книги снов начали приедаться, записи в них становились все менее регулярными, а сами сны недотягивали до тех, которые снились нам до несчастного случая с огурцом. Так что с психологической точки зрения момент для предложения Рассказчицы был идеальный.

– Я придумала превосходный план, – сообщила она. – Он просто сам собой возник у меня в голове, когда наши дядюшки вспоминали дядю Эдварда. Прелесть в том, что в это можно играть по воскресеньям, а вы сами знаете, как мало игр подходит для воскресений. Но эта игра христианская, так что все в порядке.

– Это же не фруктовая корзина[32] на религиозный манер, а? – встревожилась Сесили.

У нас были все основания надеяться, что нет. В одно отчаянно занудное воскресенье, когда не нашлось ничего почитать и время тянулось бесконечно, Феликс предложил поиграть во фруктовую корзину, только вместо названий фруктов использовать имена библейских персонажей. Это, утверждал он, сразу делает игру законной и дозволительной в воскресенье. Уговорить нас оказалось нетрудно, мы быстро согласились. Целый веселый час Лазарь и Марфа, Моисей и Аарон и прочие многочисленные достойные люди из Священного Писания резвились в саду Кингов. Питер, изначально носящий библейское имя, сначала не хотел брать другое, но мы не позволили ему схитрить и получить преимущество перед нами: гораздо проще выкрикнуть свое имя, чем ломать язык, произнося непривычные. Однако Питер поквитался с нами, выбрав имя Навуходоносор, которое никто не мог выговорить трижды до того, как Питер выкрикивал его один раз.

Посреди всего этого веселья вдруг появились дядя Алек и тетя Джанет, и лучше мне теперь опустить завесу и сокрыть последовавшие за тем события. Достаточно будет сказать, что воспоминания об этом придавали особый смысл вопросу Сесили.

– Нет-нет, не такая игра, – успокоила нас Рассказчица. – А вот какая: каждый из вас, мальчики, должен прочесть проповедь, как это делал дядя Эдвард. Один в следующее воскресенье, другой в послеследующее и так далее. И чья проповедь окажется лучшей, тот получит приз.

Дэн наотрез отказался даже пробовать себя в роли проповедника, но Питер, Феликс и я сочли предложение очень заманчивым. В глубине души я полагал, что в этом качестве смогу произвести очень сильное впечатление.

– А кто будет вручать приз? – полюбопытствовал Феликс.

– Я, – ответила Рассказчица. – Призом будет рисунок, который отец прислал мне на прошлой неделе.

Поскольку упомянутый рисунок был превосходной копией одного из оленей Ландсира[33], мы с Феликсом весьма обрадовались, однако Питер заявил, что предпочел бы ту Мадонну, что выглядела как тетя Джейн, и Рассказчица согласилась подарить ее, если его проповедь окажется наилучшей.

– А кто будет судить? – допытывался я. – И какая проповедь будет признана лучшей?

– Та, которая больше всех поразит нас, – четко ответила Рассказчица. – А судьями должны быть мы, девочки, ведь больше и нет никого. Так, ну и кто же будет проповедовать в следующее воскресенье?

Решили, что начнем с меня, и в тот вечер я битый час не мог заснуть, все размышляя, какой текст из Библии лучше взять для грядущего воскресенья. На следующий день я купил у школьного учителя две пачки писчей бумаги и после ужина отправился в зерновой амбар, запер двери и взялся за свою проповедь. Оказалось, дело это не такое легкое, как мне думалось, однако я упрямо корпел над задачей и ценой упорного труда на протяжении двух вечеров постепенно исписал четыре страницы, хотя и порядочно сдобрил свои рассуждения о ключевом предмете целыми строфами из подходящих гимнов. Темой проповеди я избрал миссионерство, поскольку владел ею несколько лучше, чем невразумительными богословскими концепциями или евангелическими дискурсами. К тому же, памятуя о том, что проповедь должна поразить, я нарисовал душераздирающую картину бедственного положения язычников, каковые, влача существование во тьме невежества, поклонялись деревьям и камням. Я также побуждал паству взять на себя ответственность за них и планировал закончить чтением – очень торжественным и важным голосом – строфы, которая начиналась так: «Могли бы мы, чьи души в свете…» Завершив работу над проповедью, я еще раз тщательно прошелся по тексту и везде, где, как мне казалось, было бы уместно ударить рукой по кафедре, поставил пометку шлеп красными чернилами (их мне сделала Сесили из анилинового красителя).

Та проповедь, со всеми так до сих пор и не выцветшими шлепами, все еще у меня – лежит рядом с книгой снов, однако я не стану навязывать ее читателям. Сейчас это не такой уж серьезный повод для гордости. Но в тот момент я, поддавшись мирскому тщеславию, кичился своей проповедью. Феликсу, полагал я, будет ох как непросто превзойти меня. Что до Питера, я вообще не рассматривал его как опасного соперника. Невозможно было даже допустить, чтобы мальчишка-батрак, еле грамотный и с куда меньшим опытом посещения церкви, сможет проповедовать лучше, чем я, ведь мое семейство к тому же породило самого настоящего пастора!

Вслед за сочинением проповеди передо мной встала задача выучить ее наизусть и отрепетировать (включая шлепки), дабы довести слова и жесты до идеала. Несколько раз я проповедовал в амбаре, где моей аудиторией был только Падди, неподвижно сидящий на стропилах. Испытания на Падди прошли успешно. По крайней мере, слушатель из него вышел замечательный, если не считать тех моментов, когда он отвлекался на воображаемых крыс.

Утром в воскресенье мистер Марвуд заполучил как минимум трех крайне внимательных слушателей. Трое мальчишек, Феликс, Питер и я, мысленно постигали искусство произнесения проповеди. От нас не укрылись ни одно движение, ни один взгляд, ни одна смена тона. Разумеется, дома никто из нас не помнил содержания проповеди, зато мы знали, как в нужном месте откидывать назад голову и вцепляться обеими руками в край кафедры.

После обеда вся наша компания отправилась в сад, прихватив Библии и сборники гимнов. Мы не сочли нужным ставить в известность взрослых насчет нашей затеи. Никогда не знаешь, как изощренно повернется у них мысль. Может, они решат, что в воскресенье не следует играть ни в какие игры вообще, даже христианские. Молчание – золото, если дело касается взрослых.

Я по ступеням взобрался на «кафедру», довольно сильно нервничая, а моя аудитория с серьезным видом расселась передо мной на траве. Разминка состояла только из пения и чтения. Молитву договорились исключить: ни Феликс, ни Питер, ни я не чувствовали в себе храбрости для публичной молитвы. А вот пожертвования оставили: доходы должны были пойти миссионерам. Дэн обошел прихожан с тарелкой – тарелкой с розовыми бутонами, принадлежащей Фелисити, – имея при этом такой же противоестественно церемонный вид, как сам Элдер Фрюэн. Все положили на тарелку по центу.

И вот я приступил к проповеди. А она оказалась чудовищно пресной! Я понял это, не дойдя и до середины. Думаю, произносил я ее очень хорошо, не упустив ни одного из шлепков. Но мои слушатели явно скучали. Сойдя с кафедры после того, как страстно вопросил «могли бы мы, чьи души в свете» и так далее, я с затаенным унижением чувствовал, что мое выступление провалилось. Оно вообще никого не поразило. Теперь приз точно достанется Феликсу.

– Это была очень хорошая проповедь для первого раза, – благородно сказала Рассказчица. – Звучала похоже на все те настоящие проповеди, которые я слышала.

На мгновение очарование ее голоса внушило мне иллюзию, что, в общем-то, справился я не так уж и плохо, но остальные девочки, считая своим долгом тоже сделать мне какой-нибудь комплимент, быстро развеяли эти утешительные чары.

– Каждое слово в твоей проповеди – правда, – сказала Сесили, невольно выдавая интонацией, что это и есть единственное достоинство моей проповеди.

– Мне часто кажется, – чинно подхватила Фелисити, – что мы недостаточно думаем о язычниках. Надо думать о них побольше.

Сара Рэй довершила мое полное унижение, объявив:

– Вышло весьма мило и коротко!

– Что не так с моей проповедью? – спросил я Дэна вечером. Поскольку он не был ни судьей, ни соперником, обсуждать с ним этот вопрос было безопасно.

– Она слишком уж похожа на обычную, чтобы быть интересной, – честно ответил Дэн.

– Но я-то думал, чем больше проповедь похожа на настоящую, тем лучше, – отозвался я.

– Нет – если хочешь поразить, – серьезно пояснил Дэн. – Здесь требуется что-то из ряда вон. Вот Питер, тот наверняка сделает по-другому.

– Да ну, Питер! Не верю, что он сумеет произнести проповедь, – отмахнулся я.

– Может, и нет, но вот увидишь, поразить он сумеет, – сказал Дэн.

Дэн не был ни пророком, ни из рода пророков, но в этот раз он оказался ясновидящим: Питер и в самом деле поразил.

Питер был следующий по очереди. Записывать свою проповедь он не стал. Это, заявил он, слишком тяжелая работа. Он также не собирался использовать стих из Святого Писания.

– Как это? Разве бывают проповеди без цитаты из Библии? – в недоумении вопросил Феликс.

– Вместо цитаты я возьму сюжет, – надменно ответил Питер. – Я не стану привязываться к отдельной цитате. И у меня там будут пункты – три пункта. Вот у тебя в проповеди ни одного не было, – бросил он в мою сторону.

– Дядя Алек говорит, что дядя Эдвард говорит, что пункты начинают выходить из моды, – сказал я, защищаясь, и защищаясь тем упорнее, что понимал: надо было обязательно вставить в проповедь пункты! Тогда, вне всяких сомнений, она поразила бы больше. Правда в том, что я начисто об этом позабыл.

– Ну а у меня они будут, и мне все равно, что это не модно, – отрезал Питер. – Это хорошая штука. Тетя Джейн говаривала, что ежели у проповедника нету пунктов и он их не держится, то ему только и остается, что блуждать по всей Библии и никогда ни до чего не дойти.

– А о чем ты будешь проповедовать? – поинтересовался Феликс.

– Узнаешь в воскресенье, – важно ответил Питер.

Воскресенье пришлось уже на октябрь и выдалось прелестным, теплым и ласковым, как в июне. Что-то в этой нежной ускользающей атмосфере напоминало о прекрасных забытых вещах и внушало хрупкие будущие надежды. Леса облачились в тончайшие паутинные наряды, а западные холмы окрасились красным и золотым.

Мы расселись вокруг Кафедрального валуна и поджидали Питера и Сару Рэй. Для Питера это воскресенье было выходным, и вчера вечером он ушел домой, но уверил нас, что вернется ко времени проповеди. Наконец он прибыл и взошел на гранитную глыбу так, словно родился и вырос в богатом имении. На нем был новый костюм, и я, заметив это, почувствовал, что у Питера уже есть явное преимущество передо мной: мне пришлось проповедовать в своем втором по красоте костюме, ибо один из законов тети Джанет гласил, что лучшие костюмы по возвращении из церкви снимаются. Я увидел, что есть выгоды и в положении наемного работника.

Из Питера вышел замечательный маленький пастор – синий сюртук, белый воротничок, аккуратно завязанный галстук. Черные глаза сияли, а черные кудри были зачесаны назад на вполне пасторский помпадуровый манер, хотя на макушке и грозились развалиться на беспорядочные пряди.

Мы решили не дожидаться Сары Рэй, ведь она могла то ли прийти, то ли нет, в зависимости от настроения ее матери. Поэтому Питер начал службу.

Он прочел главу и назвал выбранный им гимн с таким sang froid[34], словно всю жизнь только этим и занимался. Сам мистер Марвуд не смог бы превзойти Питера в том, как он произнес:

– Мы споем весь гимн целиком за исключением четвертой строфы.

Великолепный штрих, а мне такое даже в голову не пришло. Я стал склоняться к мысли, что Питер, видимо, противник, достойный моего клинка.

Перед самым началом выступления Питер сунул руки в карманы – совершенно неординарная вещь. Затем он без лишних предисловий пустился проповедовать своим обычным разговорным тоном – еще один неординарный ход. Поблизости не оказалось стенографиста, который мог бы зафиксировать его проповедь, однако в случае необходимости я повторил бы ее слово в слово – без сомнения, так же, как и все, кто ее слышал. Такую проповедь не забудешь.

– Возлюбленная паства, – произнес Питер, – моя проповедь будет об одном скверном месте, а именно о преисподней.

Аудиторию словно пронзило электрическим током. Все внезапно стали очень внимательными. Одним предложением Питер сделал то, что я не смог за всю проповедь. Он поразил.

– Я поделил проповедь на три пункта, – продолжил мой конкурент. – Первый: что вам не следует делать, если вы не хотите попасть в это скверное место. Второй: на что похоже это скверное место, – (ропот в публике!) – и третий: как избежать попадания туда.

Итак, есть много разных вещей, которые нельзя делать, и важно их все знать. Не теряйте нисколько времени, постигайте их. Перво-наперво вы никогда не должны забывать о том, что вам говорят взрослые, то есть хорошие взрослые.

– А как понять, что эти взрослые хорошие? – вдруг выпалил Феликс, забыв, что он в церкви.

– О, это просто, – ответил Питер. – Всегда можно почувствовать, кто хороший, а кто нет. Также вы не должны лгать и не должны никого убивать. Будьте особенно осторожны насчет убивать кого-то. За вранье вас могут простить, если вы по-настоящему раскаиваетесь, но если вы кого-то убили, то получить прощение очень трудно, так что лучше подстелить соломки. Еще нельзя совершать самоубийство, потому что если вы его совершили, то у вас нет шансов покаяться. Также не забывайте молиться и не ссорьтесь с сестрой.

Тут Фелисити ткнула Дэна в бок локтем, а тот немедленно взвился на дыбы.

– Нечего мне проповедовать, Питер Крейг, – выкрикнул он. – Я этого не потерплю. Я ссорюсь с сестрой не чаще, чем она со мной. Так что оставь меня в покое.

– А кто тебя трогает? – спросил Питер. – Я никаких имен не поминал. Священник может что угодно сказать с кафедры, ежели не поминает имен, и никто не может ему запретить.

– Ладно, вот погоди у меня до завтра, – огрызнулся Дэн, неохотно умолкая под обвинительными взглядами девочек.

– Вы не должны играть по воскресеньям, – вернулся к теме Питер, – то есть играть в будничные игры, а еще шептаться в церкви или смеяться в церкви (однажды я сделал это, но потом жутко раскаивался), и нельзя обращать внимание на Падди, в смысле на домашнего кота во время семейной молитвы, даже если он запрыгивает вам на спину. Еще не следует обзываться и корчить рожи.

– Аминь! – воскликнул Феликс, очень страдающий оттого, что Фелисити часто корчила рожи ему.

Питер умолк и пригвоздил Феликса к месту грозным взглядом с Кафедрального валуна.

– Ты не имеешь права выкрикивать такие вещи посреди проповеди, – отчитал он моего брата.

– А в методистской церкви в Маркдейле так делают, – запротестовал несколько сконфуженный Феликс. – Я сам слышал.

– Мне известно об этом. Так принято у методистов, и для них это нормально. Я ничего не имею против методистов. Моя тетя Джейн была одной из них, и я мог бы стать им, если бы не испугался так сильно в Судный день. Но ты-то не методист. Ты же пресвитерианин, верно?

– Да, конечно. Я им родился.

– Очень хорошо, вот и делай все по-пресвитериански. Чтоб я больше не слышал твоих аминей, не то сам покажу тебе аминь.

– Ой, не встревайте больше, – взмолилась Рассказчица. – Это нечестно. Как можно произнести хорошую проповедь, если тебя все время перебивают? Вот Беверли никто не перебивал.

– Бев не нападал на нас с кафедры, – буркнул Дэн.

– Вы не должны драться, – отважно продолжал Питер. – То есть нельзя драться ради забавы и из-за плохого настроения. Нельзя говорить плохие слова и ругаться. Нельзя напиваться – хотя, конечно, вряд ли вы сможете, пока не вырастете, а девочки так и вовсе никогда. Наверно, есть еще много разных вещей, которые вы не должны делать, но эти самые главные. Конечно, я не говорю, что вы точно пойдете в скверное место, если будете их делать. Я только говорю, что вы рискуете. Дьявол выискивает людей, которые делают это, и он скорее будет донимать их, чем тратить свое время на тех, которые этого всего не делают. Вот и все по первому пункту моей проповеди.

Тут как раз появилась несколько запыхавшаяся Сара Рэй. Питер посмотрел на нее осуждающе.

– Сара, ты пропустила весь мой первый пункт, – сказал он, – это нехорошо, раз ты одна из судей. По-моему, придется мне снова повторить проповедь нарочно для тебя.

– Такое уже случилось однажды. Я знаю эту историю, – вступила Рассказчица.

– Ну и кто теперь перебивает? – мстительно воскликнул Дэн.

– Да ладно, давай рассказывай, – разрешил сам проповедник, с предвкушением перегибаясь через край кафедры.

– Это случилось с мистером Скоттом, – сказала Рассказчица. – Он проповедовал где-то в Новой Шотландии и уже перевалил за середину проповеди – а тогда, видите ли, проповеди были очень длинными, – и тут в церковь зашел мужчина. Мистер Скотт замолчал, дожидаясь, пока тот усядется. Потом он сказал: «Друг мой, вы сильно опоздали на службу. Надеюсь, вы не опоздаете в рай. Да простят меня прихожане, но мне придется произнести проповедь вновь ради блага нашего друга». И он повторил всю проповедь с самого начала. Говорят, тот человек больше ни разу в жизни не опоздал в церковь.

– Так ему и надо, – сказал Дэн. – Хотя, правда, всем остальным туго пришлось.

– Слушайте, давайте все помолчим, пусть Питер проповедует, – сказала Сесили.

Питер расправил плечи и взялся за край кафедры. Он не сделал ни одного шлепка, но я сразу осознал, что его методы – подаваться вперед и пригвождать взглядом то одного, то другого слушателя – намного эффективнее.

– Итак, мы подошли ко второму пункту моей проповеди: на что похоже это скверное место.

И он принялся описывать скверное место. Позже выяснилось, что материал он почерпнул из иллюстрированного переводного издания Inferno[35] Данте, которое его тетя Джейн некогда получила в качестве школьной награды. Но в момент проповеди мы полагали, что он взял эти сведения из Библии. Питер последовательно читал Библию с того самого дня, который мы нарекли «Судным воскресеньем», и уже почти дошел до конца. А все остальные на тот момент не осилили ее целиком, и мы сочли, что он нашел эти описания мира потерянных душ в какой-то незнакомой нам пока части Священного Писания. А потому все его высказывания звучали весомо и вдохновенно, и мы в полном смятении внимали грозным и трагичным описаниям. Питер своими словами излагал чужие мысли, и результатом явились мощь и простота, которые потрясли наше воображение.

Внезапно Сара Рэй с воплем вскочила на ноги, и вопль этот быстро сменился неестественным смехом. Все мы, включая проповедника, ошалело уставились на нее. Сесили и Фелисити тоже вскочили и схватили ее за руки. С Сарой Рэй приключился истерический припадок, но у нас не было опыта в подобных вещах, и мы попросту решили, что она сошла с ума. Она кричала, плакала, смеялась и дергалась.

– Да она рехнулась, – объявил Питер, сходя с кафедры с очень бледным лицом.

– Ты до смерти напугал ее своей ужасной проповедью, – возмущенно набросилась на него Фелисити.

И они с Сесили наполовину повели, наполовину поволокли Сару из сада в дом. Оставшиеся переглядывались в безмолвном недоумении.

– Н-да, Питер, уж ты поразил так поразил, – угрюмо проговорила Рассказчица.

– А чего она так испугалась? Подождала бы до третьего пункта, и я бы показал, как надо держаться подальше от этого скверного места и как попасть в рай. Но вы, девчонки, вечно куда-то спешите, – горько посетовал Питер.

– Как думаете, ее сдадут в сумасшедший дом? – шепотом спросил Дэн.

– Тихо, твой отец идет, – одернул его Феликс.

Дядя Алек шагал по саду. До сих пор нам не доводилось видеть дядю Алека в гневе. Но сейчас сомнений не было: он очень рассердился. Его голубые глаза практически метали молнии, когда он спросил:

– Чем вы тут занимались, что довели Сару Рэй до такого состояния?

– Мы… мы просто устроили конкурс проповедей, – трепеща, пустилась в объяснения Рассказчица. – И у Питера была проповедь о том самом скверном месте, и Сара испугалась. Больше ничего, дядя Алек.

– Ничего?! Я уж и не знаю, как этот ваш конкурс скажется на бедном нервном ребенке. Она там все кричит, и ничем ее не успокоить. Что это вообще за затея – играть в такую игру в воскресенье и насмехаться над святым? Нет, ни слова, – остановил он Рассказчицу, попытавшуюся заговорить. – Вы с Питером, марш домой. И если я еще раз поймаю вас на чем-то подобном в воскресенье или любой другой день, то вы получите так, что будете помнить это до самого смертного часа!

Рассказчица и Питер смиренно направились к своему дому, и мы с Феликсом побрели с ними.

– Невозможно понять взрослых, – пожаловался Феликс. – Когда дядя Эдвард проповедовал, то это нормально, а когда мы – то сразу «насмехаться над святым». И я слышал, как дядя Алек однажды рассказывал, что маленьким ребенком едва не испугался до смерти, слушая проповедь о конце света. Он тогда сказал: «Вот это была проповедь так проповедь. Сейчас таких не услышишь». А как Питер произносит такую проповедь, так это совсем другое дело.

– Неудивительно, что мы не можем понять взрослых, – негодующе произнесла Рассказчица, – ведь мы никогда не были взрослыми. Но они-то были детьми, и мне не ясно, почему они нас понять не могут. Ладно, допустим, нам не следовало устраивать конкурс в воскресенье. Но в любом случае со стороны дяди Алека очень дурно так сердиться. О, я так надеюсь, что бедную Сару не придется везти в сумасшедший дом.

Бедную Сару не пришлось везти в сумасшедший дом. Постепенно ее утихомирили, и назавтра она была в совершенно обычном состоянии. Она кротко попросила прощения у Питера за то, что испортила его проповедь. Питер даровал его с некоторой сварливостью, но, боюсь, так до конца и не простил бедняжке ее несвоевременный припадок. Феликс тоже дулся на нее, поскольку вообще лишился возможности испытать свои силы.

– Само собой, я знаю, что не получил бы приз, ну да и кто бы смог поразить больше, чем Питер, – скорбно жаловался он нам, – но я бы не отказался от шанса показать, на что я способен. Вот что получается, когда в деле замешаны девочки-плаксы. Сесили испугалась не меньше, чем Сара Рэй, но у нее хватило ума не демонстрировать это таким способом.

– Ну, Сара ничего не могла с собой поделать, – милосердно сказала Рассказчица, – но да, это правда: кажется, нам просто чудовищно не везет во всем, что мы затеваем в последнее время. Утром я придумала новую игру, однако теперь почти боюсь рассказывать, потому что, наверное, и из нее получится что-нибудь кошмарное.

– Ой, скажи-скажи, что это? – взмолились все разом.

– Ну, это испытание судом Божьим[36]. Проверим, кто из нас способен его выдержать. Испытание в том, чтобы съесть кисло-горькое яблоко большими кусками и не гримасничать.

Дэн немедленно скорчил рожу.

– Сдается мне, никто такое не сдюжит, – сказал он.

– Ты-то точно не сдюжишь, если будешь откусывать куски размером со свой рот, – захихикала Фелисити.

– Зато ты небось сможешь, – саркастически парировал Дэн. – Тебе будет так страшно испортить свою смазливость, что ты, надо думать, лучше помрешь, чем скривишь лицо, и без разницы, что там за еда.

– Фелисити довольно много корчит рожи, когда и корчить-то их незачем, – вставил Феликс, которому только сегодня за завтраком Фелисити корчила рожи, а ему это здорово не нравилось.

– Думаю, эти яблоки очень полезны для Феликса, – отомстила ему Фелисити. – Говорят, люди худеют от кислого.

– Пойдемте соберем этих яблок, – поспешно вмешалась Сесили, предчувствуя, что Феликс, Фелисити и Дэн вот-вот устроят ссору, куда более горькую, чем пресловутые яблоки.

Мы отправились к яблоне-дичку и сорвали по яблоку. Правила игры предполагали, что каждый по очереди откусывает от яблока, жует и проглатывает, не кривясь. Питер снова отличился. Он, и только он один, прошел испытание, поглощая эти жуткие куски так, что ни малейшей перемены не происходило с его лицом, тогда как наши перекошенные физиономии не поддавались никакому описанию. И так повторялось в каждом последующем раунде. Питер никогда не гримасничал, а все остальные не могли не гримасничать. На оценочной шкале Фелисити он сразу взлетел на целых пятьдесят процентов.

– Питер очень умный мальчик, – сказала она мне. – Жалко, что он батрак.

Впрочем, хоть нам никак не удавалось пройти это испытание яблоками, мы, по крайней мере, изрядно повеселились в процессе. Вечер за вечером по саду разносились взрывы нашего хохота.

– Вот ведь дети, – умилялся дядя Алек, неся ведра с молоком через двор. – Ничто не угнетает их дух слишком надолго.

Я так и не разобрался, почему Феликс принял успех Питера в Испытании горькими яблоками столь близко к сердцу. Он куда менее глубоко переживал насчет проповедей, и, разумеется, сам факт, что Питер способен есть горько-кислые яблоки, не кривясь, не бросал тени на честь или способности прочих участников состязания. Однако для Феликса жизнь неожиданно стала плоской, пресной и бесполезной – и все потому, что Питер продолжал удерживать первенство в соревновании по горьким яблокам. Это терзало Феликса в часы бодрствования и мучило ночами. Я слышал, как он во сне бормочет что-то о яблоках. Если Феликсу и грозило похудение, так именно из-за тревоги по этому вопросу.

Что до меня, то я ни в грош не ставил саму проблему. Вот в конкурсе проповедей я жаждал успеха, и всякое воспоминание о провале было болезненно. Но я совершенно не испытывал жгучего желания поглощать невкусные яблоки без гримасничанья и совершенно не сострадал своему брату. Однако, обнаружив, что Феликс начал вставлять яблоки в молитвы, я осознал, какие сильные чувства его обуревают, и стал надеяться, что однажды он преуспеет.

Феликс настойчиво молил Бога о том, чтобы ему была дарована способность есть горькие яблоки и не кривить лицо. После трех таких вечерних молитв он сподобился-таки съесть противное яблоко без гримас – вплоть до самого последнего куска, который оказался ему не под силу. Но Феликс необычайно вдохновился.

– Еще молитва-другая, и я смогу съесть целое, – ликовал он.

Однако этому истово желаемому акту поглощения не суждено было свершиться. Несмотря на все молитвы и героические попытки, Феликс так никогда и не смог одолеть последний кусок. Вера в сочетании с упорным трудом не принесла плодов. Какое-то время он не мог понять, в чем дело, но однажды к нему пришла Сесили и рассказала, что Питер молится против него, и тогда он решил, что тайна раскрыта.

– Питер молится, чтобы ты не смог съесть горькое яблоко, не скорчившись, – поведала Сесили. – Он рассказал это Фелисити, а Фелисити рассказала мне. Она говорит, дескать, по ее мнению, это ужасно мило с его стороны. А мне кажется, очень дурно так рассуждать о молитвах, и я ей так и сказала. Она хотела взять с меня обещание, что я не скажу тебе, но я не пообещала, потому что, по-моему, нечестно, что ты не знаешь.

Феликс страшно возмутился и расстроился.

– Не пойму, почему Бог отвечает на молитвы Питера, а не на мои, – сокрушался он. – Я всю жизнь хожу в воскресную школу и в церковь, а Питер до этого лета вообще не ходил. Это несправедливо.

– О Феликс, не говори так, – взмолилась потрясенная Сесили. – Бог должен быть справедливым. Я тебе скажу, в чем дело. По-моему, Питер каждый день молится трижды, без пропусков: утром, в обед и перед сном. А кроме того, и в любой другой момент, когда просто вспоминает об этом, так сразу встает и молится. Ты слышал когда-нибудь о чем-то подобном?

– Ну, в любом случае ему придется прекратить молиться против меня, – решительно заявил Феликс. – Я этого не потерплю и пойду и выскажу ему все прямо сейчас!

Феликс направился к дому дяди Роджера, и мы увязались следом, предчувствуя зрелище. Питер лущил фасоль в зерновом амбаре, весело насвистывая, как мальчик, чья совесть абсолютно чиста перед лицом человечества.

– Слушай-ка, Питер, – угрожающе начал Феликс, – говорят, ты тут молишься день и ночь, чтобы я не мог съесть горькое яблоко. Так вот, говорю тебе…

– Ничего подобного! – запальчиво воскликнул Питер. – Я вообще не упоминал твоего имени. И никогда не молился, чтобы ты не мог съесть горькое яблоко. Мои молитвы – за то, чтобы я оставался единственным, кто это может.

– Так это одно и то же! – выкрикнул Феликс. – Ты из вредности молишься поперек моих молитв. И ты должен прекратить это, Питер Крейг!

– Ну а я не стану, – рассердился Питер. – У меня такое же право молиться, о чем мне охота, что и у тебя, Феликс Кинг, и все равно, что ты из Торонто. Я так понимаю, ты считаешь, что наемному мальчишке нечего молиться об особенных вещах, но я тебе покажу! Буду молиться, о чем мне вздумается, и посмотрим, как у тебя получится меня остановить.

– Тебе придется драться со мной, если ты продолжишь молиться против меня, – сказал Феликс.

Девочки ахнули, но мы с Дэном уже в восторге предвкушали грядущую битву.

– Добро. Я дерусь не хуже, чем молюсь.

– О, не деритесь, – взмолилась Сесили. – Мне кажется, это ужасно. Ведь наверняка можно как-то по-другому разрешить ваш спор. И вообще, давайте бросим это Испытание. Это уже ни капельки не весело. Тогда ни одному из вас не надо будет вставлять его в молитвы.

– А я не хочу бросать Испытание, – сказал Феликс, – и не буду.

– Ну все же можно же как-то обойтись без драки, – настаивала Сесили.

– Я и не желаю драки, – откликнулся Питер. – Это все Феликс. Если он не будет вмешиваться в мои молитвы, то и драться не придется. Но если будет, то по-другому не получится.

– Да как же драка это все решит? – спросила Сесили.

– А, ну, кто побит – тот больше не лезет в молитвы другого, – объяснил Питер. – Это по-честному. Если я продую, то перестану молиться об этой самой штуке.

– Как ужасно – драться из-за молитвы, – вздохнула бедняжка Сесили.

– Да ну, раньше все время дрались из-за религии, – возразил Феликс. – И чем более оно религиозное, тем больше дрались.

– Человек имеет право молиться о том, о чем хочется, – твердил Питер, – и, если кто-то пытается ему помешать, он вынужден драться. Я лично так смотрю на это дело.

– Что скажет мисс Марвуд, когда узнает, что ты собираешься подраться? – спросила Фелисити.

Мисс Марвуд преподавала в воскресной школе Феликса и очень ему нравилась. Но к этому моменту Феликс уже впал в безрассудство.

– Да мне все равно, что она скажет! – рявкнул он.

Фелисити попробовала зайти с другой стороны.

– Ты точно продуешь в драке с Питером, – сказала она. – Ты слишком толстый, чтобы драться.

После этого уже никакая духовная сила в мире не могла предотвратить вступления Феликса в драку. Он вышел бы один и против целой армии с боевыми знаменами.

– Можно решить это жребием, – в отчаянии предложила Сесили.

– Жребий намного хуже, чем драка, – вставил Дэн. – Это же как азартные игры.

– Что сказала бы тетя Джейн, если бы узнала, что ты собираешься подраться? – наседала на Питера Сесили.

– Не втягивай в это дело мою тетю Джейн, – свирепо отозвался Питер.

– Ты же решил стать пресвитерианином, – не отставала Сесили. – Добрые пресвитериане не дерутся.

– Ой, да ну! Я слышал, как ваш дядя Роджер говорил, что пресвитериане дерутся лучше всех в мире – или хуже всех, не помню, но какая разница.

У Сесили в арсенале остался всего один заряд.

– Мне-то показалось, мастер Питер, что ты в своей проповеди сам сказал, что людям не следует драться.

– Я сказал, что им не следует драться ради забавы или из злости, – резко поправил ее Питер. – А это другое. Я знаю, за что дерусь, только не могу найти подходящее слово.

– Видимо, ты имеешь в виду «принцип», – предложил вариант я.

– Ага, его, – согласился Питер. – Драться за принцип можно. Это типа как молиться, только кулаками.

– О Сара, ты можешь сделать что-нибудь, чтобы они не подрались, – с мольбой обратилась Сесили к Рассказчице, сидящей на ларе и болтающей своими изящными ножками.

– Не стоит вмешиваться в подобные дела между мальчиками, – умудренно ответила Рассказчица.

Может, я и ошибаюсь, но мне не верится, что Рассказчица искренне желала остановить драку. И я далеко не уверен, что этого хотела Фелисити.

В конце концов решили, что битва произойдет в ельнике за амбаром дяди Роджера. Это было славное, укромное и изрядно заросшее местечко, куда вряд ли сунется какой-нибудь любопытный взрослый. И на закате мы должны были направить свои стопы в ту сторону.

– Надеюсь, Феликс победит, – сказала мне Рассказчица, – не только из-за чести семьи, но и потому, что Питер поступил очень, очень дурно с этими молитвами. Как думаешь, твой брат сможет?

– Не знаю, – с сомнением признался я. – Феликс слишком толстый. Он быстро выдохнется. А Питер весь из себя такой хладнокровный, да еще на год старше Феликса. Но зато у Феликса есть опыт, он дрался с мальчишками в Торонто. А у Питера это первая драка.

– А ты дрался когда-нибудь? – полюбопытствовала Рассказчица.

– Один раз, – кратко ответил я, страшась следующего вопроса, который тут же неизбежно последовал.

– Кто победил?

Иногда говорить правду очень тяжело, особенно юной леди, которой ты безмерно восхищаешься. Мне пришлось бороться с искушением, и в этой борьбе, нужно честно признаться, я мог и проиграть, когда бы на память своевременно не пришло спасительное воспоминание об одном обещании, которое я дал сам себе перед Судным воскресеньем.

– Другой парень, – с вынужденной честностью ответил я.

– Ну, – заметила Рассказчица, – я лично думаю, не так уж важно, проиграл ты или нет, если дрался славно и честно.

Ее могущественный голос внушил мне, что, в конце-то концов, я вполне тяну на героя, и жгучие чувства ушли из моих воспоминаний о той старой драке.

Очутившись на задворках амбара, мы обнаружили всех в сборе. Сесили была очень бледна, Феликс и Питер уже стаскивали свои куртки. В тот вечер закат выдался чисто-желтым, и проходы между елями утопали в его ясном свете. Прохладный осенний ветерок насвистывал в темных ветвях и разгонял вокруг кроваво-красные кленовые листья, осыпавшиеся с дерева возле угла амбара.

– Так, – скомандовал Дэн, – я считаю до трех, вы беретесь за дело и дубасите друг друга до тех пор, пока кому-то не хватит. Сесили, помолчи. И – раз, два… три!

Обе стороны взялись за дело более с яростным усердием, чем с осторожностью. В результате Питер получил то, что потом превратилось в фингал под глазом, а у Феликса пошла носом кровь. Сесили закричала и кинулась прочь из леска. Мы подумали, она сбежала, потому что не смогла вынести вида крови, и не очень-то жалели об этом, потому что ее очевидное неодобрение и беспокойство портили наш бурный ажиотаж.

Феликс и Питер разошлись после первого нападения и теперь настороженно кружили друг напротив друга. И только каждый снова вцепился в противника, как из-за угла амбара показались дядя Алек и семенящая за ним Сесили.

Дядя не выглядел сердитым. Во взгляде его было скорее недоумение. Тем не менее он схватил соперников за шиворот и растащил.

– Так, парни, это прекращается прямо сейчас, – сказал он. – Вы знаете, что я не позволяю драться.

– О, но дядя Алек, тут такое дело… – возбужденно начал Феликс. – Питер…

– Нет, я не желаю ничего слушать, – строго оборвал его дядя Алек. – Мне все равно, из-за чего вы подрались, но разрешать споры надо другими методами. Помни, какие у меня правила, Феликс. Питер, Роджер ищет тебя, нужно помыть повозку. Ступай.

Питер угрюмо поплелся прочь, а Феликс так же угрюмо уселся и принялся гладить свой нос. К Сесили он повернулся спиной.

Сесили получила свое, когда дядя Алек ушел. Дэн обозвал ее ябедой и малявкой и издевался над ней до тех пор, пока она не ударилась в слезы.

– Я не могла стоять и смотреть, как Феликс и Питер выбивают душу друг из друга, – всхлипывала она. – Такие друзья, и вдруг так дерутся – невыносимо.

– Дядя Роджер позволил бы им подраться, – недовольно проговорила Рассказчица. – Дядя Роджер верит в мальчишеские драки. Он говорит, это такой же безвредный способ избавиться от первородного греха, как и любой другой. Питер и Феликс остались бы друзьями после драки. Они бы стали даже большими друзьями, потому что вопрос молитв был бы решен. А теперь он вообще не разрешится – если только Фелисити не уговорит Питера перестать молиться против Феликса.

Единственный раз в жизни Рассказчица не проявила присущего ей такта. Или – возможно ли, чтобы она произнесла эти слова по злому умыслу? Как бы то ни было, Фелисити возмутил очевидный намек на то, что она имеет на Питера большее влияние, чем все остальные.

– Я не вмешиваюсь в молитвы наемных мальчишек, – высокомерно заявила она.

– Вообще-то, драться из-за каких-то там молитв – это полная чушь, – сказал Дэн, решивший, видимо, что раз уж шанс на драку потерян, он вполне может озвучить свои подлинные мысли по поводу этой глупой ситуации. – И если на то пошло, то и в принципе молиться о каких-то там горьких яблоках – такая же полная чушь.

– О Дэн, но разве ты не веришь, что в молитве обязательно есть какое-то благо? – упрекнула его Сесили.

– Ага, я верю, что в некоторых видах молитв есть некоторое благо, но не в этом случае, – упрямился Дэн. – Я не верю, что Богу есть дело до того, кто может съесть противное яблоко, не поморщившись.

– Мне кажется, неправильно говорить о Боге так, будто ты с Ним знаком, – высказалась Фелисити, чувствуя, что подвернулся хороший шанс осадить брата.

– Тут что-то не так, – озадаченно проговорила Сесили. – Можно и нужно молиться о том, чего хочешь, в этом я уверена, а Питер хотел быть единственным, кто мог пройти Испытание. По идее он прав, и все же кажется, что не прав. Ох, хотелось бы мне разобраться.

– Молитва Питера была неправедная, потому что это была эгоистичная молитва, вот как я думаю, – задумчиво ответила Рассказчица. – А с молитвой Феликса все в порядке, потому что от нее никому не предполагалось никакого вреда. Питер эгоистично хотел быть единственным. Нельзя молиться об эгоистичных вещах.

– А, я поняла теперь! – радостно воскликнула Сесили.

– Да, но, – торжествующе продолжил Дэн, – если верить, что Бог отвечает на какие-то конкретные запросы, то выходит, Он ответил на молитву Питера. Что ты на это скажешь?

– О! – Рассказчица нетерпеливо покачала головой. – Что толку пытаться вникнуть в подобные вещи: мы все время только еще больше запутываемся. Давайте уже оставим этот вопрос в покое, и я расскажу вам историю. Тете Оливии сегодня пришло письмо из Новой Шотландии, от подруги, которая живет в Шубенакади. Когда я заметила, что это смешное название, тетя сказала поискать в ее альбоме с вырезками историю о его происхождении. И я ее нашла. Хотите послушать?

Разумеется, все хотели. Мы расселись среди еловых корней, и Феликс, наконец разобравшийся со своим носом, развернулся и тоже слушал. Он упорно не смотрел на Сесили, но остальные уже простили ее.

Рассказчица прислонилась своей каштановой головкой к еловому стволу и уставилась в небо цвета зеленого яблока, просвечивающее над нами сквозь ветви. Я помню, на ней было платье теплого красного оттенка, а кудри охватывала ветка снежноягодника – и это смотрелось как лента, украшенная жемчугом. Щеки у Рассказчицы все еще горели от пережитого недавно возбуждения. В тусклом сумеречном свете она была красива и излучала необузданную загадочную прелесть и непреодолимое очарование, которому невозможно было не поддаться.

– Много-много лун назад на берегах реки в Новой Шотландии обитало некое индейское племя. Одного из молодых воинов звали Акади. Он был выше всех, храбрее всех и красивее всех в племени…

– Почему в историях герои всегда красивые? – прервал ее Дэн. – Почему нет историй про уродливых людей?

– Возможно, с уродливыми людьми никогда ничего не происходит, – предположила Фелисити.

– А я думаю, они такие же интересные, как и красавцы, – огрызнулся Дэн.

– Может, так и есть в реальной жизни, – сказала Сесили, – но в историях их так же легко сделать красивыми, как и не делать. И мне больше нравится, когда они красивые. Обожаю читать истории, где героиня прекрасна как сон.

– Смазливые люди всегда самолюбивы, – вступил в разговор Феликс, устав хранить молчание.

– Герои в историях всегда приятные на вид, – сделала Фелисити очевидно неуместное наблюдение. – Они всегда высокие и стройные. Ведь это ужасно нелепо – сочинять историю о толстом герое или о герое со слишком большим ртом.

– Да не важно, как выглядит человек, – проговорил я, чувствуя, что Феликс и Дэн принимают все слишком близко к сердцу. – Он должен быть хорошим парнем и совершать кучу всякого. Вот и все, что нужно.

– Может, кто-нибудь из вас совершенно случайно все-таки хочет дослушать мою историю? – спросила Рассказчица тем угрожающе вежливым тоном, который немедленно заставил нас устыдиться своих дурных манер. Мы извинились и пообещали вести себя лучше. Она, задобренная, продолжила: – Акади обладал всеми теми качествами, которые я перечислила, а кроме того, был лучшим охотником племени. Каждая его стрела попадала точно в цель. Он добыл великое множество белоснежных лосей и все шкуры приносил в дар своей возлюбленной. Звали ее Шубен, и она была прекрасна, словно встающая над морем луна, и прелестна, словно летние сумерки. У нее были темные мягкие глаза и легкие как ветер ноги, а голос звучал, как лесной ручеек или как бриз, проносящийся ночью над холмами. Они с Акади очень любили друг друга и часто охотились вместе, ибо Шубен была почти так же искусна в стрельбе из лука, как сам Акади. Они полюбили друг друга еще крохами и поклялись любить друг друга, пока река несет свои воды.

Однажды в сумерках Акади охотился в лесу и подстрелил белоснежного лося. Он снял с него шкуру и набросил ее на себя. Затем он отправился через освещенный звездами лес, чувствуя великую радость в сердце, заставлявшую его время от времени резвиться и скакать на манер настоящего лося. И когда он этак вот забавлялся, его издалека приметила Шубен, тоже охотившаяся в лесу. Она приняла его за настоящего лося, неслышно прокралась среди деревьев и очутилась на краю небольшой лощины. Внизу стоял белоснежный лось. Она натянула тетиву – увы, слишком хорошо владела она этим искусством! – и прицелилась. В следующее мгновение Акади упал замертво с ее стрелой в сердце.

Рассказчица сделала паузу – драматическую паузу. В ельнике уже стало довольно темно. Мы лишь смутно различали в сумраке ее лицо и глаза. Выглядывая из-за амбара, на нас смотрела серебристая луна. За рощицей угадывался залитый лунным светом мир, погруженный в резкий холод октябрьского вечера. Над ним раскинулось небо – стылое, эфемерное и таинственное.

Нас же окружали сплошные тени, и странная короткая история, поведанная голосом, исполненным загадочности и страсти, населила эти тени затаившимися мужчинами в ракушечных поясах и ожерельях и индейскими девушками с темными косами.

– И что сталось с Шубен, когда она поняла, что убила Акади? – спросила Фелисити.

– Она умерла от разбитого сердца на исходе зимы, и их с Акади похоронили рядом на берегу той реки, которая с тех пор носит их имена – реки Шубенакади, – ответила Рассказчица.

Из-за угла амбара подул резкий ветер, и Сесили вздрогнула. Мы услышали голос тети Джанет: «Дети, дети». Стряхивая с себя чары елей, лунного света и романтической истории, мы поднялись на ноги и направились к дому.

– Я иногда жалею, что не родился краснокожим, – сказал Дэн. – Веселая у них, наверное, жизнь – только и дел, что охотиться и сражаться.

– Ты бы не очень веселился, если бы тебя поймали и пытали у позорного столба, – осадила его Фелисити.

– Ну да, – неохотно согласился Дэн. – Наверно, везде есть изъяны, даже в индейской жизни.

– Слушайте, как-то холодно, – сказала Сесили, дрожа. – Скоро зима. Так хочется, чтобы лето длилось вечно. Фелисити нравится зима, и Рассказчице тоже, а мне нет. Время до весны тянется ужасно долго.

– Ничего, зато у нас было превосходное лето, – сказал я, приобнимая ее одной рукой, чтобы утешить в ее детской печали, пронизывающей жалобный голосок.

И правда, лето у нас выдалось восхитительное, и, случившись с нами, оно уже навсегда оставалось при нас. «Не могут боги взять дары обратно»[37]. Они могут украсть наше будущее или отравить настоящее, но тронуть прошлое не под силу даже им. Весь смех, восторг и очарование его – навсегда наше достояние.

Тем не менее все мы ощущали легкую грусть угасающего года. Души наши явно томились под гнетом, пока Фелисити не отвела всех в кладовую, где снабдила яблочным пирогом и подкрепила наш дух сливками. Тут мы приободрились. Этот мир все-таки вполне приличное место.

Феликс, если меня не обманывает память, так никогда и не добился успеха в Испытании яблоками. Через какое-то время он прекратил попытки, а заодно перестал молиться на эту тему, с горечью сказав, что от молитв нет никакой пользы, если другие люди из вредности молятся против тебя. Несмотря на его решение отступить, с Питером они некоторое время ладили плохо.

Все мы тогда слишком уставали, чтобы молиться о чем-то особенном. Боюсь, порой и повседневные-то молитвы смазывались или наскоро бормотались с благочестивой поспешностью. Октябрь – напряженный месяц для ферм на холмах: нужно собирать яблоки, и эта задача поручалась в основном нам, детям. Из-за нее мы пропускали школу. Работа эта приятная и дающая возможность знатно повеселиться, но в то же время и тяжелая – по вечерам у нас сильно болели руки и спины. С утра все было упоительно, днем терпимо, а вот к вечеру мы еле добредали домой, и пылкий смех предшествующих часов угасал.

Некоторые яблоки следовало собирать крайне бережно. С другими это не имело значения: мы, мальчишки, залезали на деревья и трясли ветки, пока девочки не начинали громко просить пощады. Дни стояли свежие и бархатистые, с теплым солнцем и привкусом морозца, смешанным с пряными ароматами увядающих трав. Курицы и индюшки разгуливали повсюду, подбирая то, что накидало ветрами, а Пат как сумасшедший гонялся за ними по опавшей листве. Мир за пределами сада пребывал в царственном великолепии под сенью чистой небесной синевы, свойственной осени. Большая ива у ворот превратилась в роскошный золотой купол, а клены, разбросанные по хвойной роще, размахивали кроваво-красными стягами над мрачными шишконосцами. Именно кленовыми листьями обыкновенно увенчивала свою голову Рассказчица, что невероятно ей шло. Ни Фелисити, ни Сесили не смогли бы носить такие венки. Обе эти девочки принадлежали к домашнему типу, плохо сочетающемуся с диким огнем, бегущим по венам Природы. Но когда Рассказчица украшала свои каштановые локоны алыми листьями, то казалось, как выразился Питер, будто они растут прямо на ней, словно золото, и пламя ее духа вырвалось наружу этакой короной, а кленовый венец воспринимался ее естественной частью – подобно тому, как полупрозрачный нимб воспринимается естественной частью Мадонны.

Ах, какие истории рассказывала она нам в те далекие осенние дни, населяя рыжие аркады персонажами старого мира! Сколько принцесс проскакало мимо нас на своих иноходцах, сколько расхрабрившихся кавалеров в бархате и перьях смело нарушало спокойствие Тропы дяди Стивена, сколько высокородных дам в шелках прогуливалось по этому пышному саду!

Наполнив корзины, мы относили их на чердак амбара, и там яблоки либо ссыпались в ящики, либо раскладывались на полу для дозревания. Разумеется, немало их было съедено в процессе, ибо, по нашим представлениям, работник заслуживал своей честной доли. Яблоки с наших личных яблонь складывались в отдельные бочки, подписанные нашими именами. Мы вольны были распоряжаться ими, как нам заблагорассудится. Фелисити продала свои наемному работнику дяди Алека и стала жертвой мошенничества, так как вскоре он сбежал, прихватив с собой яблоки и заплатив всего лишь половину полагающихся ей денег. Фелисити до сего дня не смирилась с этим обманом.

Сесили, добрая душа, отправила большую часть своих яблок в городскую лечебницу и, без сомнения, приобрела тем самым дивиденды в виде благодарности и морального удовлетворения, каковые невозможно получить в ходе обычных сделок купли-продажи. Остальные попросту съели свои яблоки либо же отнесли их в школу, где обменяли на разные сокровища, которыми обладали наши одноклассники и которые мы жаждали заполучить.

Больше всех нам нравились темноватые, мелкие яблочки в форме груши – с одного из деревьев дяди Стивена; второе место занимали вкуснейшие сочные желтые плоды с яблони тети Луизы. Еще мы обожали большие сладкие яблоки: обыкновенно мы по нескольку раз подбрасывали их в воздух и позволяли падать на землю, пока они не набивали себе бока до такой степени, что едва не лопались, тогда мы высасывали из них сок, что был слаще того нектара, который вкушали некогда блаженные боги на фессалийской горе[38].

Порой мы трудились до того часа, когда холодный желтый закат истаивал в темнеющих далях и сквозь искристый воздух на нас уже взирала охотничья луна. Над нами мерцали осенние созвездия. Питер и Рассказчица знали о них все и щедро делились своими знаниями. Я помню, однажды ночью перед восходом луны Питер стоял на Кафедральном валуне и показывал нам созвездия, время от времени расходясь во мнении с Рассказчицей насчет названий отдельных звезд. Гроб Иова[39] и Северный крест[40] вставали к западу от нас, на юге сверкала Фомальгаут[41]. Великий Квадрат Пегаса[42] плыл прямо над нашими головами. Кассиопея восседала на своем величественном троне на северо-востоке, а на севере вокруг Полярной звезды неустанно раскачивались Ковши. Только Сесили и Феликс могли различить двойную звезду в ручке Большого Ковша – и весьма этим кичились. Рассказчица знакомила нас с мифами и легендами, сплетенными вокруг этих извечных гроздьев, и самый ее голос звучал ясно, отдаленно и звездно. Стоило ей умолкнуть – и мы возвращались на землю, ощущая, будто только что побывали за миллионы миль отсюда в синей бесконечности; на это время такое знакомое и родное окружение забывалось и становилось чужим.

Тот вечер, когда Питер демонстрировал нам звезды с Кафедрального валуна, оказался последним перед тем, как наш друг на несколько недель перестал делить с нами труд и отдых. На другой день он пожаловался на головную боль и боль в горле и предпочел любым занятиям лежание на кухонном диване тети Оливии. Поскольку в целом Питер не был притворщиком, то его оставили в покое, а мы продолжили собирать яблоки. Один Феликс заявил, в высшей степени несправедливо и злобно, что Питер просто отлынивает от работы.

– Лентяй он, вот что с ним не так, – сказал Феликс.

– Почему бы не сказать что-нибудь разумное, раз уж тебе приспичило высказаться, – отозвалась Фелисити. – Называть Питера ленивым – просто глупость. Все равно что назвать мои волосы черными. Разумеется, у Питера, поскольку он Крейг, есть свои недостатки, но он хороший мальчик. Его отец был лентяем, но его мать трудяга из трудяг, а Питер пошел в нее.

– Дядя Роджер говорит, что отец Питера был не то чтобы обычным лентяем, – поправила ее Рассказчица. – Проблема в том, что многие вещи нравились ему куда больше, чем работа.

– Интересно, вернется ли он когда-нибудь в семью, – задумалась Сесили. – Только представьте, как было бы ужасно, если бы наш отец вот так нас бросил!

– Наш отец из Кингов, – высокомерно произнесла Фелисити, – а отец Питера всего лишь Крейг. Ни один член нашей семьи не способен на такие поступки.

– Говорят, в каждой семье бывает белая ворона, – заметила Рассказчица.

– А в нашей нет, – резюмировала преданная родным Сесили.

– Почему у черного воронья аппетит больше, чем у белого? – спросил Феликс.

– Это загадка? – осторожно поинтересовалась Сесили. – Если да, то я не буду пытаться ее отгадать. Никогда не могу разгадать загадки.

– Это не загадка, – ответил Феликс. – Это факт. Так и есть – и тому есть причина.

Мы бросили собирать яблоки, уселись на траву и попробовали найти эту причину – все, за исключением Дэна, который заявил, что он, дескать, уверен в спрятанной где-то ловушке и не намерен в нее угодить. Остальные не понимали, с чего бы тут быть ловушке, ведь Феликс торжественно поклялся и побожился, что у черного воронья аппетит больше. Мы всерьез обсудили этот вопрос, но в конце концов вынуждены были сдаться.

– Ну, и в чем причина? – спросила Фелисити.

– Да в том, что черного воронья больше, – ухмыляясь, ответил Феликс.

Не помню, что мы сделали с Феликсом.

Вечером случился ливень, нам пришлось остановить сбор. А после ливня в небе раскинулась величественная двойная радуга. Мы смотрели на нее из окна амбара, а Рассказчица излагала нам старую легенду, вычитанную в одном из многочисленных альбомов тети Оливии.

– Давным-давно, в золотой век, когда боги так часто навещали землю, что во встрече с ними не было ничего необычного, Один совершал паломничество по белу свету. А Один, знаете ли, был главным богом в северных землях. Где бы он ни появлялся среди людей, он учил их любви, и братству, и разному искусному ремеслу. Великие города возникали там, где ступала его нога, и всякая земля, по которой он проходил, была благословенна, ибо бог спустился здесь к людям. Но многие мужчины и женщины сами следовали за Одином, оставляя позади и свои пожитки, и свои тщеславные планы, и их он обещал одарить вечной жизнью. Все это были хорошие, благородные, бескорыстные и добрые люди, но самым лучшим и самым благородным из них был юноша по имени Винг. Сам Один чтил этого юношу больше всех других за его красоту, силу и доброту. Тот всегда шел по правую руку от Одина, и всегда первые лучи улыбки бога падали на него. Он был высокий и прямой, словно молодая сосна, его длинные волосы были цвета спелой пшеницы в солнечном свете, а его глаза сияли, словно северное небо в звездную ночь.

В отряде Одина шла прекрасная девушка по имени Алин. Красотой и изяществом она напоминала юную березку весной посреди темных старых сосен и елей, и Винг любил ее всем сердцем. Его душа наполнялась восторгом при мысли, что он и она вместе отведают воды из источника бессмертия, как обещал Один, и пребудут едины в вечной молодости.

Наконец они подошли к тому самому месту, где радуга касается земли. И радуга являла собой большой мост, собранный из живого разноцветья, такого яркого и чудесного, что человеческий глаз не мог различить за ним ничего, кроме далекой, ослепительно сверкающей красоты там, где источник жизни бил вверх алмазным блеском. Однако под Радужным мостом катился чудовищный поток, глубокий, широкий и неистовый, полный камней, быстрин и водоворотов.

Мост охранял Страж – темный, строгий и печальный бог. Один повелел ему отворить врата и позволить следующим за ним людям взойти на Радужный мост, чтобы они смогли испить из источника жизни. И Страж распахнул врата.

– Проходите и отведайте вод источника, – сказал он. – Бессмертие будет даровано всем, кто испил из него. Но лишь тому единственному, кто первым пригубит эту воду, будет дозволено вечно идти по правую руку от Одина.

Тогда вся компания устремилась на мост в большой спешке, ибо все воспламенились желанием первыми оказаться у источника и обрести столь чудесный дар. Винг подошел к вратам самым последним. Он задержался, вытаскивая занозу из ноги нищего ребенка, встреченного на дороге, и не услышал слов Стража. Однако стоило ему с лучезарной радостью и предвкушением ступить на радугу, как строгий и печальный Страж взял его за плечо и остановил.

– Винг, сильный, благородный и доблестный, – сказал он, – тебе не суждено пройти по Радужному мосту.

Помрачнело лицо Винга. Жаркий протест вспыхнул в его сердце и поспешил на его уста.

– По какой причине ты не пускаешь меня к напитку бессмертия? – страстно вопросил он.

Страж указал на темный поток, что нес свои воды под мостом.

– Тебе не суждено пройти радужной тропой, – повторил он, – но сей путь открыт. Переправься через этот поток. Источник жизни на другом берегу.

– Ты насмехаешься надо мною! – воскликнул расстроенный Винг. – Ни один смертный не сможет перейти эту реку. О господин, – взмолился он, смиренно повернувшись к Одину, – ведь ты сулил мне вечную жизнь подобно другим. Неужто нарушишь ты свое обещание? Вели Стражу пропустить меня. Он не посмеет ослушаться тебя.

Но Один стоял молча, отвернувшись от своего любимца, и сердце Винга переполнили невыразимые горечь и отчаяние.

– Тебе должно вернуться на землю, коли ты страшишься испытать себя в этом потоке, – сказал Страж.

– Нет, – безрассудно ответил Винг, – земная жизнь без Алин страшнее, чем смерть, что ждет меня в сей темноводной реке.

И он отважно бросился в воду. Он плыл, боролся, пробивался сквозь хаос. Волны снова и снова захлестывали его с головой, водовороты подхватывали и швыряли на острые скалы. Бешеные, холодные брызги летели ему в глаза и слепили его, и он ничего не видел; рев воды оглушал его, и он ничего не слышал. Зато Винг в полной мере ощущал свои раны и ссадины, нанесенные острыми камнями, и много раз был на грани того, чтобы прекратить борьбу, но снова и снова мысль о любящих глазах милой Алин придавала ему сил и возвращала желание бороться, пока это возможно. Долгой, бесконечно долгой показалась ему эта жестокая и опасная переправа, но вот наконец он одержал победу над стихией и достиг дальнего берега. Еле дыша и пошатываясь, в разодранной одежде, с кровоточащими ранами, он выбрался на сушу, где бил источник бессмертия. Винг с трудом доковылял до него и припал губами к прозрачной струе. Тут вся боль и усталость покинули его, и он восстал, подобный прекрасному бессмертному богу. Очень скоро с Радужного моста торопливо спустилась целая толпа – его спутники. Однако все они опоздали, им не достался двойной дар. Винг заслужил его, преодолев опасности темной реки.

Радуга истаяла, на землю опускались густые октябрьские сумерки.

– Интересно, – в задумчивости проговорил Дэн, пока мы шли домой среди вечернего благоухания, – каково это – жить в мире вечно?

– Подозреваю, мы бы со временем устали, – сказала Рассказчица. – Но, – добавила она, – думаю, что лично мне потребовалось бы много времени, чтобы устать.

Наутро мы поднялись рано и оделись при свете свечи. Но сколь ранним ни было утро, а когда мы спустились в кухню, Рассказчица уже с важным видом восседала на синем сундуке Рейчел Уард.

– Ну и что вы думаете! – воскликнула она. – У Питера корь! Ему было ужасно плохо всю ночь, и дяде Роджеру пришлось ехать за доктором. Питер в бреду и никого не узнает. Конечно, в таком состоянии его нельзя перевезти домой, так что его мать пришла к нам ухаживать за ним, а я поживу здесь, пока он не поправится.

Горечь наша смешалась со сладостью. Мы жалели Питера с его корью, но как чудесно, что Рассказчица будет все это время с нами! Какой рассказывательный разгул нас ждет!

– Мы, наверное, все теперь заболеем корью, – проворчала Фелисити. – А октябрь ужасно неудобное время, чтобы болеть, – столько всего надо сделать.

– Мне кажется, для кори любое время неудобное, – сказала Сесили.

– А может, мы и не заболеем, – жизнерадостно предположила Рассказчица. – Питер подхватил корь в Маркдейле, когда был там в прошлый раз, так его мать говорит.

– Я не желаю заражаться корью от Питера, – решительно проговорила Фелисити. – Только представьте – заразиться от мальчишки-батрака!

– О Фелисити, не называй Питера батраком, ведь он болеет, – запротестовала Сесили.

Два следующих дня мы были очень заняты – слишком заняты, чтобы рассказывать и слушать истории. Лишь в сумерках находилось у нас время странствовать с Рассказчицей по далеким златым царствам. В последние недели она штудировала пару стареньких томов античных мифов и северного фольклора, которые обнаружились у тети Оливии на чердаке. И в наших фантазиях боги и богини, смеющиеся нимфы и глумящиеся сатиры, а также норны, и валькирии, и эльфы, и тролли, да и вообще все представители «зеленого народца» вновь оживали и населяли сады, леса и луга вокруг нас, пока нам не стало казаться, что на земле снова установился золотой век.

Но вот на третий день Рассказчица пришла к нам совершенно белая. Она ходила во двор к дяде Роджеру узнать последние новости о больном. До сих пор природа этих новостей была размытая и неясная, однако сейчас мы поняли вдруг со всей очевидностью, что новости плохие.

– Питер очень, очень болен, – с несчастным видом сообщила она. – Он где-то простудился, а потом еще подхватил корь… и… и… – Тут Рассказчица заломила загорелые руки. – Доктор опасается, что он… он… не поправится.

Мы окружили ее – остолбеневшие, не верящие своим ушам.

– Ты имеешь в виду, – сказал Феликс, наконец обретший дар речи, – что Питер умрет?

Рассказчица горестно кивнула:

– Они боятся, что так.

Сесили присела рядом со своей наполовину заполненной корзиной и принялась плакать. Фелисити резко заявила, что не верит.

– Я сегодня ни одного яблока больше не соберу, и даже пытаться не буду, – проговорил Дэн.

Никто из нас тоже не смог бы. Мы отправились ко взрослым и честно сказали им все как есть, а взрослые, с нетипичным для них пониманием и сочувствием ответили, что на сегодня хватит, больше работать не нужно. Потом мы, сломленные, слонялись туда-сюда, пытаясь утешить друг друга. Сада мы избегали, слишком уж он полнился счастливыми воспоминаниями, которые никак не вязались с горечью в душе. Вместо сада мы удалились в ельник, где затишье, хмурые тени и мягкие меланхоличные вздохи ветра в ветвях над нами не так отчаянно дисгармонировали с внезапно обрушившимся на нас несчастьем.

Мы никак не могли поверить, что Питер умрет – умрет. Умирали старики. Умирали взрослые. Нам доводилось слышать и про детей, которые умерли. Но что один из нас, из нашей развеселой компании, может умереть – немыслимо! Невозможно в это поверить. И тем не менее вероятность эта с размаху влепила нам всем по пощечине. Мы уселись на мшистые камни под темными старыми елями и предались страданиям. Все, даже Дэн, плакали. Все, но не Рассказчица.

– Как ты можешь быть такой бесчувственной, Сара Стэнли, – упрекнула ее Фелисити. – Ты всегда так дружила с Питером и делала вид, что высоко его ценишь, а теперь даже слезинки не прольешь.

Я взглянул в сухие, полные жалости глаза Рассказчицы и вдруг сообразил, что ни разу не видел ее плачущей. Рассказывая грустные истории голосом, напитанным всеми когда-либо пролитыми слезами, она ни разу не пустила ни одной своей слезы.

– Я не могу плакать, – тоскливо произнесла она. – Мне бы очень хотелось. Вот здесь у меня ужасное ощущение, – она дотронулась до своей тонкой шеи, – и если бы я смогла заплакать, то, думаю, мне стало бы легче. Но я не могу.

– Может, Питер все-таки выздоровеет, – высказался Дэн, пытаясь проглотить слезы. – Я слышал, что многие люди выздоравливали после того, как доктора сулили им смерть.

– Пока живу, надеюсь, как говорится, – сказал Феликс. – Утро вечера мудренее.

– Это просто пословицы, – печально возразила Рассказчица. – Вся эта народная мудрость очень хороша, когда беспокоиться реально не о чем, но, когда случаются настоящие беды, помощи от нее никакой.

– О, как я жалею, что сказала ему, будто он недостаточно хорош, чтобы с ним водиться, – простонала Фелисити. – Если он выздоровеет, я никогда ничего такого больше не скажу – я даже не подумаю ничего такого. Он просто чудесный мальчик и в два раза умнее, чем куча тех, которые не батрачат.

– Он всегда был таким вежливым, доброжелательным и услужливым, – вздохнула Сесили.

– Настоящий джентльмен, – добавила Рассказчица.

– Таких честных парней, как Питер, еще пойди поищи, – сказал Дэн.

– И таких старательных, – вставил Феликс.

– Дядя Роджер говорит, что у него никогда не было мальчишки-работника, на которого он мог бы так положиться, – завершил я круг восхвалений.

– Теперь слишком поздно говорить все эти прекрасные слова, – промолвила Рассказчица. – Он даже не узнает, что мы так много думали о нем. Слишком поздно.

– Если он поправится, я ему все скажу, – решила Сесили.

– Жалко, что я оттаскала его за уши, когда он пытался поцеловать меня, – проговорила Фелисити, которая, очевидно, решила порыться в дальних уголках своей совести, вытаскивая оттуда прошлые обиды, нанесенные ею Питеру. – Глупо, конечно, рассчитывать, что я позволю наем… позволю мальчику поцеловать меня. Но мне все же не стоило так сердиться. Можно было как-то поспокойнее к этому отнестись. И еще я сказала, что ненавижу его. А это неправда, но теперь, видимо, он умрет, считая, что это правда. Вот как так получается – зачем люди говорят вещи, о которых потом им приходится сильно жалеть?

– Наверное, если Питер у-у-умрет, он в любом случае попадет в рай, – всхлипнула Сесили. – Он хоть и не прихожанин церкви, но был таким хорошим все лето.

– Ну ты же знаешь, он пресвитерианин, – утешила ее Фелисити. В ее тоне звучало убеждение, что уж если что и способно провести Питера через любые испытания, то только это. – Так-то мы все пока не всамделишные прихожане. Но Питера, разумеется, не отправят в то скверное место. Это просто нелепо. Что им там с ним делать, таким славным, и вежливым, и честным, и добрым?

– О, я тоже считаю, что с ним все будет хорошо, – вздохнула Сесили, – но просто он же до этого лета совсем не ходил в церковь и воскресную школу.

– Ну так отец у него сбежал, а мать была слишком занята зарабатыванием на жизнь, чтобы воспитать его как следует, – возразила Фелисити. – Тебе не кажется, что кто угодно, даже Бог, пойдет в таком случае на уступки?

– Само собой, Питер попадет в рай, – сказала Рассказчица. – Он слишком юный, чтобы попасть еще куда-то. Дети всегда попадают в рай. Только я не хочу, чтобы он уходил туда или еще куда-нибудь. Я хочу, чтобы он остался здесь. Наверное, рай – восхитительное место, но я уверена, что Питер предпочел бы быть здесь и веселиться с нами.

– Сара Стэнли, – с укором обратилась к ней Фелисити, – вот уж не думала, что в такое печальное время ты способна произнести такие слова. Странная ты девочка.

– А ты бы сама что предпочла: быть в раю или быть здесь? – пошла напролом Рассказчица. – Ну что, Фелисити Кинг? Скажи правду, побожись.

Но Фелисити укрылась от этого неудобного вопроса в слезах.

– Если бы только можно было что-то сделать для Питера! – в отчаянии воскликнул я. – Это ужасно, когда совсем ничего нельзя поделать.

– Мы можем сделать только одно, – мягко проговорила Сесили. – Мы можем молиться за него.

– Точно, – согласился я.

– Я буду молиться, как шестьдесят человек, – встрепенулся Феликс.

– И мы все должны очень хорошо себя вести, понимаете, да, – предостерегла Сесили. – Толку от молитв не будет, если мы плохо себя ведем.

– Это будет просто, – вздохнула Фелисити. – У меня нет ни малейшего желания плохо себя вести. Если с Питером что-то случится, я уверена, что вообще больше не смогу совершить ни одной шалости. Пороху не хватит.

Мы в самом деле совершенно искренне молились о выздоровлении Питера. И в отличие от случая с Падди, не вставляли это после более важных вещей, но размещали в самом начале своих петиций. Молился даже скептически настроенный Дэн: скепсис спал с него, словно изношенная одежда, в долине мрака, где сердца и души подвергаются испытаниям до тех пор, пока все мы, взрослые и дети, не осознаем своей слабости и, обнаружив, что собственные наши чахлые силы всего лишь колеблющийся на ветру камыш, смиренно не повлачимся обратно к Богу, без которого, как нам в нашем самодовольстве мечталось, якобы можно и обойтись.

На другой день Питеру не полегчало. Тетя Оливия сообщила, что его мать убита горем. На этот раз мы не стали просить освобождения от работы. Вместо этого мы взялись за нее с лихорадочным рвением. Тяжелый труд оставлял меньше времени на скорбь и скорбные мысли. Не покладая рук мы собирали яблоки и таскали их на амбарный чердак. Днем тетя Джанет принесла нам обед – яблочные конвертики, но кусок никому не лез в горло. Питер, напомнила Фелисити, расплакавшись, так любил яблочные конвертики.

Ах, а какими мы были хорошими! Какими ангельскими и противоестественно хорошими! Никогда еще ни в одном саду не собиралась компания таких добрых, мягких, бескорыстных детей. Даже Фелисити и Дэн один раз в жизни провели день, не сделав друг другу ни единого двусмысленного замечания. Сесили доверительно сообщила мне, что отныне не будет завивать себе волосы по субботам, потому что это притворство. Ей, чистейшей душе, очень хотелось хоть в чем-нибудь раскаяться, а больше в голову ничего не пришло.

Во второй половине дня Джуди Пино доставила закапанную слезами записку от Сары Рэй. Саре запретили ходить на ферму на холме, как только Питер заболел корью. Она превратилась в несчастную маленькую узницу и могла выплескивать свою тревогу только в ежедневных письмах к Сесили, которые преданная и исполнительная Джуди Пино исправно носила наверх. Эти образчики эпистолярного жанра были столь обильно усыпаны подчеркиваниями, словно Сара сочиняла их на заре Викторианской эпохи.

Сесили не писала ответов, потому что миссис Рэй запретила приносить с фермы письма – мало ли, вдруг они окажутся зараженными. Сесили предлагала тщательно пропекать каждое послание в духовке, прежде чем отправлять, но миссис Рэй была непреклонна, и Сесили пришлось довольствоваться длинными устными сообщениями через Джуди Пино.

С наступлением вечера мы отправились на свое место под шепчущими и вздыхающими еловыми ветвями. Вечер выдался дивный – ясный, безветренный, с морозцем. Внизу кто-то скакал галопом по дороге, бодро распевая потешную песенку. Как он смел? Это показалось нам оскорблением нашего горя. Если Питеру суждено… суждено… ну, если что-то случится с Питером, то для нас, предчувствовали мы в своей печали, наполненная живостью музыка стихнет навсегда. Как кто-то в мире может быть счастлив, когда мы так несчастны?

И тут по длинной сумеречной аркаде к нам подошла тетя Оливия. Ее яркие волосы были непокрыты, она выглядела необыкновенно стройной и царственной в своем легком платье. Тогда мы считали тетю Оливию очень симпатичной. Оглядываясь назад из своей взрослой жизни, я понимаю, что она, вероятно, была женщиной исключительной красоты. И там, под раскачивающимися ветками в последних скудных отблесках осенних сумерек, она предстала перед нами во всей красе, улыбаясь при виде наших удрученных лиц.

– Дорогие опечаленные юные создания, я принесла вам добрые и радостные вести, – сказала она. – Доктор только что побывал здесь и нашел, что Питеру намного лучше. Он полагает, что мальчик все-таки выкарабкается.

Несколько мгновений мы молча и не мигая смотрели на нее. Услышав новости о выздоровлении Падди, мы радовались шумно и громко, но сейчас царила тишина. Слишком близко подошли мы к чему-то темному, страшному и угрожающему, и, хотя абсолютно неожиданно это что-то отодвинулось, холод и тень его все еще властвовали над нами. Внезапно Рассказчица, которая стояла, прислонившись к высокой ели, сползла по стволу бесформенным ворохом и разразилась страстным плачем. Я никогда не слышал, чтобы кто-то так рыдал, с жуткими, душераздирающими всхлипами. Так-то девичьи слезы были мне привычны. Для Сары Рэй это вообще было нормальное состояние, да и Фелисити с Сесили время от времени пользовались привилегией своего пола. Но никогда еще мне не доводилось видеть, чтобы какая-нибудь девочка плакала так. Меня охватило то же неприятное чувство, что и в тот единственный раз, когда я видел плачущим своего отца.

– О, не плачь, Сара, не надо, – мягко увещевал я, гладя ее по судорожно трясущемуся плечу.

– Все же ты очень странная девочка, – высказалась Фелисити, впрочем с большей терпимостью в голосе, чем обычно. – Ни слезинки не пролила, пока считалось, что Питер умрет, а теперь, когда мы знаем, что он поправится, так ревешь.

– Сара, деточка, пойдем со мной, – сказала Оливия, склонившись над ней. Рассказчица поднялась и пошла прочь, а тетя Оливия обнимала ее рукой за плечи. Звук плача растаял где-то под елями, а вместе с ним, казалось, ушли ужас и горе, которые выпали на нашу долю в последние часы. В ответ на это дух наш немедленно взмыл ввысь.

– О, как же здорово, что с Питером все будет в порядке! – воскликнул Дэн, вскочив на ноги.

– Я ничему в жизни так не радовалась, – провозгласила Фелисити в беззастенчивом восторге.

– Может, мы сумеем отправить весточку Саре Рэй прямо сегодня? – спросила Сесили, вечно успевающая подумать обо всех. – Она так ужасно себя чувствует, и ей придется так себя чувствовать до завтра, если у нас не получится.

– Давайте все пойдем к воротам Рэев и будем орать и звать Джуди Пино, пока она не выйдет, – предложил Феликс.

Так что мы пошли и принялись орать не щадя живота своего. Мы здорово растерялись, когда к воротам вместо Джуди Пино вышла миссис Рэй и с изрядной толикой недовольства вопросила, с чего мы так вопим. Однако, услышав наши новости, она нашла в себе достаточно любезности, чтобы выказать радость и пообещать, что передаст благую весть Саре… «которая уже в постели, как и полагается всем детям ее возраста», строго добавила миссис Рэй.

Что до нас, то мы-то не намеревались идти в постель еще добрых пару часов. Вместо этого, возблагодарив Небеса за то, что наши взрослые, хоть они и не без изъяна, все же не похожи на миссис Рэй, мы отправились в амбар, зажгли гигантский фонарь, вырезанный Дэном из репы, и взялись поглощать все те яблоки, которые могли бы съесть за день, но не съели. Блаженствующая маленькая команда сидела там при свете гоблинского фонаря[44]. Воистину нам дали венок красоты вместо пепла и масло радости вместо скорби[45]. Жизнь снова стала прекрасна, как алая роза.

– Утром первым делом испеку кучу пирожков, – ликуя, возвестила Фелисити. – Разве это не странно? Вчера вечером мне хотелось только молиться, а сегодня хочется только готовить.

– Надо не забыть поблагодарить Бога за то, что Питер пошел на поправку, – напомнила Сесили, когда мы все наконец направились к дому.

– А тебе не кажется, что Питер все равно начал бы выздоравливать? – спросил Дэн.

– О Дэн, отчего ты задаешь такие вопросы?! – в искреннем смятении воскликнула Сесили.

– Да кто ж его знает, – ответил Дэн. – Они, ну, типа, сами приходят мне в голову. Но я, само собой, собираюсь сказать спасибо Богу, когда буду молиться вечером. Это просто вопрос порядочности.

Как только Питер прошел через кризис, он стал поправляться очень быстро, но период выздоровления казался ему очень скучным, и как-то раз тетя Оливия предложила нам написать совместное письмо, чтобы развлечь друга, пока он не сможет подходить к окну и разговаривать с нами с безопасного расстояния. Идея увлекла нас. И поскольку предложение было сделано в субботу, а все яблоки уже были собраны, мы немедленно расположились в саду, чтобы сочинить свои послания. Сесили успела отправить записку Саре Рэй с подходящим гонцом, где писала, что и та может вложиться в общее дело. Несколько позже я, в то время одержимый манией сохранять все документы, относящиеся к нашей жизни в Карлайле, переписал все эти письма на пустые страницы в конце моей книги снов. Посему я могу воспроизвести их слово в слово, с тем ароматом, что они хранили все эти долгие годы, – с момента, когда детские руки вывели их строки на бумаге, на холме в осеннем саду – саду с увядающей листвой и подмерзающей травой, окутанном «мягкой, восхитительной меланхолией»[46] позднего октябрьского дня.

Я не сохранил копию собственного письма и полностью забыл его содержание, не считая первого предложения, где говорилось о том, как я ужасно рад, что Питер поправляется.

Питер пришел в неописуемый восторг, получив наши послания. Он настоял на том, чтобы сочинить ответ, и его письмо, скрупулезно дезинфицированное, было доставлено нам должным образом. Тетя Оливия записала его под диктовку Питера, что очень пошло тексту на пользу в смысле орфографии и пунктуации. Однако личность Питера как будто растворилась и затерялась и крупном размашистом почерке тети Оливии. И мы не почувствовали истинного аромата послания, пока Рассказчица не зачитала его нам в амбаре при свете репного фонаря, имитируя самый говор Питера.

Мы устроили праздник в тот ноябрьский день, когда Питеру разрешили наконец присоединиться к нам на пикнике в саду. Саре Рэй тоже дозволили прийти, хоть и с неохотой. Ее радость оттого, что она снова среди нас, была почти нелепой. Они с Сесили рыдали в объятиях друг друга так, словно не виделись много лет.

День для пикника выдался прекрасный. Ноябрю снилось, что он май. Воздух был мягкий и густой; полупрозрачная, почти бесплотная дымка висела над долинами и над голыми буками на западном холме. Поля с пожухлыми остатками жнивья предавались пленительной хандре под жемчужно-голубым небом. Яблони все еще стояли одетые в листву, хоть и подернутую бурой ржавчиной, и ярко зеленела подросшая напоследок трава, не тронутая резкими заморозками предыдущих ночей. Ветер сладко и дремотно мурлыкал в ветвях, словно рой пчел в яблоневом цвете.

– Совсем как весной, правда? – заметила Фелисити.

Рассказчица покачала головой:

– Нет, не совсем. Выглядит как весна, но это не весна. Сейчас все как будто отдыхает – готовится ко сну. А весной все готовится расти. Неужели ты не чувствуешь разницу?

– А мне кажется, совсем как весной, – настаивала Фелисити.

На освещенной солнцем полянке перед Кафедральным валуном мы, мальчики, поставили деревянный стол. Тетя Джанет разрешила нам накрыть его старой скатертью, и девочки искусно прикрыли все протертые места побелевшими от заморозков папоротниками. У нас была кухонная посуда, а стол мы украсили тремя алыми геранями Сесили и кленовыми листьями в той самой вазочке с вишнями. Что до угощения, то оно было достойно самих олимпийских богов. Фелисити потратила на приготовление яств весь предыдущий день и утро этого дня. Ее свершения венчал сочный сливовый пирог, на белой глазури которого розовыми конфетками было выложено: «С возвращением!» Пирог поставили перед Питером, который при виде такой роскоши едва не потерял самообладание.

– Только подумать, как ты расстаралась ради меня! – сказал он, с обожанием и благодарностью взирая на Фелисити. Именно Фелисити досталась вся его признательность, хотя сама идея принадлежала Рассказчице, и она же вычищала изюм от косточек и взбивала яйца, пока Сесили пешком проделывала долгий путь до маленькой лавки миссис Джеймсон возле церкви, чтобы купить розовых конфеток. Но таков уж этот мир.

– Надо бы сказать молитву, – предложила Фелисити, когда мы расселись за пиршественным столом. – Кто-нибудь сможет?

Она посмотрела на меня, но я покраснел до корней волос и смущенно помотал головой. Последовала неловкая пауза; казалось, придется нам обойтись без застольной молитвы, однако тут Феликс внезапно закрыл глаза, склонил голову и без тени робости произнес благодарственные слова. Когда он закончил, мы все взглянули на него с изрядно возросшим уважением.

– Где ты умудрился это выучить, Феликс? – спросил я.

– Это молитва, которую дядя Алек произносит каждый день, – ответил мой брат.

Нам всем стало стыдно. Как так вышло, что мы почти не обращали внимания на молитву дяди Алека, раз не узнали ее, произнесенную другими устами?

– А теперь, – радостно провозгласила Фелисити, – давайте все это съедим.

Что и говорить, веселый вышел праздник. Мы в тот день обошлись без обеда, чтобы сохранить аппетит, и потому воздали должное всем вкусностям Фелисити. Падди восседал на Кафедральном валуне и смотрел на нас большими желтыми глазами, зная, что кусочки, оставшиеся после трапезы, достанутся ему. Прозвучало много остроумных шуток – по крайней мере, казавшихся нам остроумными, – и над столом раздавались взрывы смеха. Никогда еще старый сад Кингов не видел столь беззаботного веселья и стольких людей, у которых было легко на душе.

По окончании пикника мы играли до рано сгустившихся сумерек, а потом отправились с дядей Алеком на дальнее поле жечь картофельную ботву – занятие, увенчавшее этот восхитительный день.

Ботва лежала в кучках по всему полю, и нам была дарована привилегия поджигать эти кучки. Ах, как это было славно! Спустя несколько минут поле засверкало искрящимися фейерверками, над которыми вздымались толстые едкие столбы дыма. Мы бежали от кучки к кучке, крича от восторга, и тыкали друг друга длинными палками, и смотрели, как снопы ярко-красных искр взлетали в темноту. Нас словно бы закрутил этот вихрь из дыма, огня и диких, фантастических, мечущихся теней!

Устав от всей этой беготни, мы направились на подветренную сторону поля и расселись на сколоченном из длинных жердей заборе, стоявшем на границе ельника, полного причудливых, загадочных звуков. Над нами раскинулось огромное темное небо, расцвеченное серебряными звездами, а вокруг в тихой, побагровевшей ночи лежали сумрачные, таинственные просторы лугов и лесов. Далеко на востоке мерцающее белесое свечение под эфемерным облачным дворцом предвещало восход луны. Но прямо перед нами расстилалось картофельное поле, где вились столбы дыма и тлели костры, а гигантская тень дяди Алека пересекала пространство вдоль и поперек, – все это напомнило нам знаменитое Питерово описание скверного места и воскресило в памяти Рассказчицы одну историю.

– Я могу поведать вам о человеке, – начала она с точно выверенной степенью жути в голосе, – который видел дьявола. Ну, Фелисити, что такое?

– Никак не могу привыкнуть к тому, как ты запросто упоминаешь этого… это… слово, – посетовала Фелисити. – Послушать, как ты говоришь о нечистом, так покажется, будто он обычный человек.

– Да не важно. Расскажи историю, – призвал я, сгорая от любопытства.

– История про дядю миссис Джон Мартин из Маркдейла, – продолжила Рассказчица. – Я услышала ее как-то вечером от дяди Роджера. Он не знал, что я сижу на люке в погреб прямо под окном, иначе бы, наверное, не рассказал. Дядю миссис Мартин звали Уильям Коуэн, и сейчас он уже двадцать лет как умер, но шестьдесят лет назад это был молодой человек, причем весьма буйный и нечестивый молодой человек. Он совершал все скверные вещи, которые приходили ему на ум, и никогда не посещал церковь и смеялся над всем религиозным и даже над дьяволом. Он вообще не верил ни в какого дьявола. Однажды прекрасным летним вечером мать умоляла его пойти с ней в церковь, но он упрямился. Он сказал ей, что лучше пойдет порыбачит, и когда настало время службы, прошествовал мимо церкви с удочкой на плече, распевая безбожную песенку. На полпути между церковью и гаванью растет густой хвойный лес, и тропинка шла через него. Уильям Коуэн зашел в самую середину этого леса, и тут что-то вышло из-за деревьев и пошло рядом с ним.

Никогда в жизни не доводилось мне слышать ничего более ужасающе многозначительного, чем это невинное что-то, отчетливо выговоренное Рассказчицей. Я ощутил, как мою руку сжала ледяная ладонь Сесили.

– На что… что… на что оно было похоже? – прошептал Феликс, любопытство в котором одержало верх над страхом.

– Оно было высокое, черное и волосатое, – ответила Рассказчица, и глаза у нее сверкали с необыкновенной выразительностью в красных отсветах костров, – оно подняло громадную шерстистую руку с когтями, хлопнуло Уильма Коуэна сперва по одному плечу, а потом по другому и сказало: «Хорошего тебе улова, братец». Уильям Коуэн издал чудовищный вопль и рухнул лицом вниз прямо там, в лесу. Так его и нашли: лежит себе на тропе как мертвый. Его подняли и отнесли домой, а когда раздели, чтобы уложить в постель, то обнаружили на обоих плечах по следу огромной руки, выжженому в плоти. Много минуло недель, прежде чем ожоги зажили, но шрамы так никогда и не исчезли. И до конца жизни Уильям Коуэн носил на своих плечах отметины дьявольской руки.

Я правда не знаю, как бы мы вообще добрались до дома, будь мы предоставлены сами себе. Мы оледенели от страха. Как повернуться спиной к жуткому хвойному лесу, откуда в любой момент может выскочить что-то? Как пересечь эти длинные, укрытые тенью поля между нами и коньком нашей крыши? Как пройти по темной таинственной лощине, заросшей орляком?

К счастью, в самый этот критический момент явился дядя Алек и сказал, что, мол, сдается ему, пора нам двигать к дому, поскольку костры почти догорели. Мы соскользнули с жердей и осторожно засеменили через поле, держась поблизости от дяди Алека.

– Чепуха полная, ни слову не верю, – заявил Дэн, стараясь сохранить свою скептическую интонацию.

– Не пойму, как тут можно не поверить, – отозвалась Сесили. – Ладно бы мы это где-то прочитали или это случилось бы где-то далеко. Но это случилось прямо в Маркдейле, а ельник я своими глазами видела.

– Ой, ну, наверное, этот Уильям Коуэн испугался чего-нибудь, – допустил Дэн, – но я не верю, что он видел дьявола.

– Старый мистер Моррисон в Нижнем Маркдейле был одним из тех, кто раздевал Уильяма, и он помнит отметины, – победоносно возразила Рассказчица.

– А как после этого вел себя Уильям Коуэн? – осведомился я.

– Он стал совсем другим человеком, – торжественно заверила Рассказчица. – Даже слишком другим. С тех пор он никогда не смеялся и даже не улыбался. Он сделался очень верующим, что, конечно, хорошо… но при этом жутко угрюмым. Считал, что все приятное – грешно. Он даже не ел больше, чем было необходимо для поддержания жизни. Дядя Роджер говорит, что, будь Уильям католиком, то ушел бы в монахи, но раз он пресвитерианин, пришлось ему сделаться чудиком.

– Да, только вашего дядю Роджера дьявол не хлопал по плечу и не называл братцем, – вставил Питер. – А ежели бы такое с ним приключилось, так он бы, может, и не шутил так задорно.

– Ради всего святого, – потеряв терпение, встряла Фелисити, – прекратите уже говорить о… о… таком в темноте. Мне уже до того страшно, что все время кажется, будто папины шаги у нас за спиной – это шаги чего-то. Только подумайте, это же мой собственный отец!

Рассказчица взяла Фелисити под руку.

– Ну не переживай, – успокоила она Фелисити. – Я расскажу вам другую историю, такую прекрасную историю, что вы и думать забудете о дьяволе.

И она пересказала нам одну из самых изысканных сказок Ганса Андерсена. Чарующая магия ее голоса развеяла все наши страхи, так что, дойдя до орляковой лощины, мы все направились через это озеро тьмы, окруженное серебристыми берегами залитых лунным светом полей, без единой мысли о Его Сатанинском Величестве. А перед нами, словно знак непреходящей любви, в окне дома на холме маячил свет.

Ноябрь очнулся от своих сновидений, в которых грезил, будто он май, и впал в дурное настроение. На следующий после пикника день зарядил осенний дождь, и, поднявшись поутру с постелей, мы застали свой мир промозглым и промокшим, с хлюпающими полями и хмурыми небесами. Дождь рыдал над крышей, словно изливая слезы застарелой печали. Ива у ворот дико размахивала костистыми ветвями, напоминая какое-то потустороннее существо, в агонии заламывающее лишенные плоти руки. Сад стоял безотрадный и неприветливый. Все казалось другим, за исключением неизменных, надежных старых елей.

Была пятница, но в школу нас отправляли только с понедельника, так что мы проторчали весь день в амбаре, сортируя яблоки и слушая истории. К вечеру дождь унялся, внезапный студеный ветер задул с северо-запада, и холодный желтый закат за темными холмами, казалось, предвещал более погожее завтра.

Фелисити, Рассказчица и я отправились на почту за письмами. Мы шли по дороге, где опавшие листья порывисто кружились перед нами в своем собственном чудном, нездешнем танце. Вечер полнился жутковатыми звуками – скрипом еловых ветвей, свистом ветра в верхушках деревьев, трепыханием полосок коры на штакетнике. Но лето и солнечный свет хранились еще в наших сердцах, и блеклая понурость внешнего мира только усиливала сияние внутри.

На Фелисити был ее новый бархатный капор с кокетливой оторочкой из белого меха. Золотые кудри обрамляли прелестное лицо, а ветер разжигал розовый оттенок щек до алого. Слева от меня шагала Рассказчица в красном капоре на изящной каштановой головке. По дороге она рассыпала слова, словно жемчуг и алмазы в старой сказке. Помнится, я шествовал, весьма высоко задрав нос, ибо нам повстречалось несколько карлайлских мальчишек, и я остро чувствовал свое исключительное везение: с одной стороны от меня такая красавица, а с другой – такая волшебница.

На почте нам выдали одно тонкое письмо от отца Феликсу, толстое письмо из-за границы для Рассказчицы, с выведенным мелким почерком ее отца адресом на конверте, местное письмо для Сесили от какой-то школьной подружки, с накорябанным в углу «Спешно», и письмо для тети Джанет с маркой из Монреаля.

– Интересно, от кого это, – задумалась Фелисити. – Никто никогда не пишет матушке из Монреаля. Конверт Сесили – это от Эм Фрюэн. Она всегда ставит «Спешно» на своих письмах, и не важно, что там внутри.

Мы вернулись домой, и тетя Джанет открыла и прочитала свое монреальское письмо. Затем она отложила его и изумленно осмотрелась вокруг.

– Ну надо же, кто бы мог подумать! – проговорила она.

– Да что там такого случилось? – осведомился дядя Алек.

– Письмо из Монреаля от жены Джеймса Уарда, – торжественно объявила тетя Джанет. – Рейчел Уард умерла. Перед смертью она попросила жену Джеймса написать мне, что можно открыть старый синий сундук.

– Ура! – заорал Дэн.

– Дональд Кинг, – строго одернула его мать, – Рейчел Уард приходилась тебе родней, а теперь умерла. Что это за поведение?

– А я с ней незнаком, – надулся Дэн. – И мое ура было не из-за того, что она умерла, а потому, что наконец можно открыть этот сундук.

– Стало быть, бедняжки Рейчел больше нет, – промолвил дядя Алек. – Она, должно быть, совсем старушка, думаю, ей стукнуло лет семьдесят пять. Помню ее изящной и цветущей молодой женщиной. Да уж, да уж, значит, открываем нынче старый сундук. А что делать с содержимым?

– Рейчел оставила распоряжения на этот счет, – ответила тетя Джанет, кивая в сторону письма. – Свадебное платье, фату и письма надо сжечь. Два графина отправить жене Джеймса. Остальные вещи раздать родственникам, по одной каждому – «на память о ней».

– Ой, а можно его открыть прямо сегодня вечером? – с плохо сдерживаемым нетерпением спросила Фелисити.

– Разумеется, нет! – Тетя Джанет решительно сложила письмо. – Этот сундук простоял запертым пятьдесят лет, постоит и еще ночку. Если откроем сейчас, вы, дети, глаз до утра не сомкнете. Разбуянитесь от восторга.

– Я лично уверена, что и так не усну, – возразила Фелисити. – Ну, ма, а утром можно, первым делом?

– Нет, нельзя, – безжалостно отрезала тетя Джанет. – Сначала с работой надо разобраться, да к тому же Роджер и Оливия непременно захотят присутствовать. Что ж, скажем, в десять.

– Это же еще шестнадцать часов ждать, – вздохнула Фелисити.

– Я пойду к Рассказчице с новостями, – заявила Сесили. – То-то она удивится!

От предвкушения мы все были взволнованы и целый вечер думали-гадали, что может оказаться в сундуке, а Сесили приснился печальный сон, что все его содержимое съела моль.

Утро осветило прекрасный мир. Ночью выпало совсем немного снежка – ровно столько, чтобы набросить полупрозрачную кружевную накидку на темные ели и твердую подмороженную землю. В саду словно все расцвело заново. Хвойная роща за домом казалась сотканной с помощью колдовских чар. Нет ничего красивее, чем густой хвойный лес, слегка присыпанный первым снегом. Солнце пряталось за серыми облаками, так что это завораживающее волшебство не растаяло за целый день.

Рассказчица пришла к нам рано утром, как и Сара Рэй, которой верная Сесили тоже отправила весточку. Фелисити это не понравилось.

– Сара Рэй нам не родня, – выговаривала она сестре, – и у нее нет права участвовать в семейном деле.

– Она моя особенная подруга, – с достоинством возразила Сесили. – Она участвует во всем, и это ужасно задело бы ее чувства, если бы мы ее не позвали. Питер тоже нам не родня, но он собирается прийти на открытие сундука, так почему Саре нельзя?

– Питер пока не член семьи, но, может, однажды станет. Да, Фелисити? – встрял Дэн.

– Ой, не умничай, Дэн Кинг! – краснея, огрызнулась Фелисити. – Может, позовешь Китти Марр, а? Хотя она вечно смеется над твоим большим ртом.

– Кажется, десять часов никогда не настанут, – вздохнула Рассказчица. – Все дела уже сделаны, тетя Оливия и дядя Роджер здесь, можно бы и открыть этот несчастный сундук.

– Мама сказала десять утра и не пойдет на попятную, – сердито проворчала Фелисити. – А сейчас только девять.

– А давайте переставим часы на полчаса, – предложила Рассказчица. – Часы в холле все равно не ходят, никто и не узнает.

Мы переглянулись.

– Я не посмею, – нерешительно откликнулась Фелисити.

– Ой, ну если в этом дело, так я могу, – вызвалась Рассказчица.

Когда пробило десять утра, тетя Джанет вошла в кухню, невинно заметив, что час пролетел уж очень быстро. Вид у нас, вероятно, был жутко виноватый, но никто из взрослых ничего не заподозрил. Дядя Алек принес топор и вскрыл старый синий сундук, пока все остальные безмолвно стояли вокруг.

Затем настал черед разбора. Представление определенно вышло интересным. Тетя Джанет и тетя Оливия доставали вещи и раскладывали их на кухонном столе. Нам, детям, запретили прикасаться к чему-либо, но, по счастью, не запретили пользоваться глазами и языками.

– Ой, тут розово-золотые вазочки, которые ей подарила бабушка Кинг, – сказала Фелисити, когда тетя Оливия развернула бумажные свертки, где лежала пара узких старомодных витых ваз из розового стекла с золотыми листочками. – Какие красивые!

– О! – в восторге воскликнула Сесили. – Вон фарфоровая корзинка для фруктов с яблоком на ручке. Неужели она настоящая? Я так много о ней думала. О, мама, дай мне пожалуйста ее подержать минутку. Я буду очень-очень осторожна.

– А вот и сервиз, подарок дедушки Кинга, – печально констатировала Рассказчица. – Ах, от этого становится так грустно. Только подумаешь обо всех надеждах, которые Рейчел Уард сложила в этот сундук вместе со своими красивыми вещами.

Потом последовал затейливый подсвечник голубого фарфора и те самые графины, которые следовало отправить жене Джеймса.

– Они правда красивые, – сказала тетя Джанет с некоторой завистью. – Им, должно быть, лет сто. Тетя Сара Уард подарила их Рейчел, и у той они пролежали минимум лет пятьдесят. Как по мне, жене Джеймса хватило бы и одного. Но мы, конечно, должны сделать так, как пожелала Рейчел. Так, объявляю: дюжина жестяных формочек!

– Жестяные формочки – это не очень романтично, – с досадой заметила Рассказчица.

– Ага, но ты вроде бы так же, как и все, любишь то, что в них выпекается, – парировала тетя Джанет. – Слышала я про эти формочки. Подарок старой служанки бабушки Кинг. Так, переходим к постельному белью. Вот это подарок дяди Эдварда Уарда. Ох, как пожелтел.

Нас, детей, не слишком заинтересовали простыни, скатерти и наволочки, извлекаемые из обширных недр старого синего сундука. Но тетю Оливию они буквально заворожили.

– Какое шитье! – восхищалась она. – Ты только глянь, Джанет, эти стежки разве что с лупой увидишь. А эти милые старомодные наволочки с пуговками!

– Так, вот дюжина носовых платков, – продолжала учет тетя Джанет. – Посмотри на вензель в уголке. Какая-то монахиня в Монреале научила Рейчел такой вышивке – буквы как будто вплетены в ткань.

– А вот и покрывала, – подхватила тетя Оливия. – Это стеганое, бело-голубое – подарок бабушки Уард, а это с восходящим солнцем сшила тетя Нэнси… а еще тканый коврик. Цвета совершенно не поблекли. Я хочу этот коврик, Джанет.

Под запасами белья лежал свадебный наряд Рейчел Уард. Тут сердца девочек распалились окончательно. Там была шаль с огурцовым узором, все еще в магазинной упаковке, и широкий платок из пожелтевших кружев. Там была та самая нижняя юбка с вышивкой, что стоила Фелисити таких болезненных приливов краски к лицу, и дюжина искусно сработанных подрукавников, модных во времена юности Рейчел Уард.

– Это платье предполагалось ей на выход, – комментировала тетя Оливия, приподнимая нечто из зеленого шелка. – Порезано на мелкие лоскуты, а ведь какой красивый мягкий оттенок! Посмотри на юбку, Джанет. Сколько тут ярдов по окружности?

– Так она же на кринолин, – ответила тетя Джанет. – Что-то я не вижу свадебной шляпки. А мне все говорили, будто Рейчел и ее убрала в сундук.

– Мне тоже. Но, видимо, не убрала. Ее тут точно нет. Я слыхала, что белые перья на той шляпке стоили небольшое состояние. А вот ее черная шелковая мантилья. Просто святотатство копаться в этих вещицах.

– Да брось, Оливия. Их надо наконец вытащить отсюда. И сжечь, все равно они все изрезаны. Впрочем, вот это фиолетовое полотняное платье вполне ничего. Можно его симпатично переделать, и тебе, Оливия, оно очень пойдет.

– Нет уж, спасибо, – отозвалась тетя Оливия, слегка содрогнувшись. – Не то буду чувствовать себя привидением. Переделай на себя, Джанет.

– Ну и переделаю, если ты не хочешь. Я спокойно отношусь ко всем этим фантазиям. Так, кажется, все, осталась только коробка. Думаю, в ней свадебное платье.

– О-о-о! – выдохнули девочки, обступив тетю Оливию, которая вынула перевязанную коробку и разрезала веревку. Внутри лежало мягкое шелковое платье, когда-то белое, а теперь пожелтевшее от времени, и его, словно марево, окружала длинная белая свадебная фата, благоухающая какими-то странными, старинными духами, из которых за все эти годы так и не выветрилась сладость.

– Бедняжка Рейчел Уард, – негромко проговорила тетя Оливия. – Вот ее платочек игольчатого кружева. Она сама его сплела. Точно паутинка. Вот письма, которые ей написал Уилл Монтегю. А вот, – добавила она, беря в руки коробочку алого бархата с потемневшей золоченой застежкой, – их фотографии, ее и его.

Мы с любопытством уставились на дагеротипы в старинных рамках.

– Так, значит, Рейчел Уард вовсе не была красивой! – воскликнула Рассказчица с очевидным разочарованием в голосе.

Нет, Рейчел Уард отнюдь не была красоткой, это приходилось признать. С портрета смотрело на нас юное свежее создание с крупными неправильными чертами, большими черными глазами и черными кудрями, уложенными на плечах в стиле той эпохи.

– Красивой Рейчел не была, – вступился дядя Алек, – зато у нее был здоровый цвет лица и замечательная улыбка. На этом портрете она чересчур сдержанная.

– У нее красивые шея и грудь, – вступилась за Рейчел тетя Оливия.

– Ага, а вот Уилл Монтегю очень даже симпатичный, – продолжала Рассказчица.

– Симпатичный негодяй, – проворчал дядя Алек. – Мне он никогда не нравился. Мне тогда всего-то было десять лет, но я видел его насквозь. Рейчел Уард была слишком хороша для него.

Мы бы с превеликим удовольствием заглянули и в письма, но тетя Оливия не позволила. Их следует сжечь, не читая, порешила она. Тетя Оливия унесла с собой свадебное платье с фатой, фотографии и письма. Остальное сложили обратно в сундук в ожидании окончательного распределения по родне. Тетя Джанет выдала всем мальчикам по носовому платку. Рассказчице достался голубой подсвечник, а Фелисити и Сесили получили по розово-золотой вазочке. Даже Сару Рэй осчастливили небольшой фарфоровой тарелочкой с аляповатой картинкой в центре: Моисей и Аарон предстают перед фараоном. На Моисее плащ был алый, Аарон щеголял в ярко-синем, а фараон облачился в желтое. Рельефную кромку тарелки украшал венок из зеленых листочков.

– Никогда не буду есть с нее, – восторженно сказала Сара. – Поставлю на каминную полку в гостиной.

– Не вижу смысла в тарелках, которые только для украшения, – бросила Фелисити.

– Приятно ведь посмотреть на что-нибудь интересное, – резко ответила Сара, которая полагала, что душе пища нужна не меньше, чем телу.

– Лично я заведу свечу для своего подсвечника и буду каждый вечер ходить с ней в спальню, – сказала Рассказчица. – И всякий раз, зажигая свечу, стану думать о бедной Рейчел Уард. Но как жаль, что она не была хорошенькой.

– Ну вот, – напомнила Фелисити, кинув взгляд на циферблат, – дело сделано, и все было очень интересно, но надо выбрать момент и перевести часы обратно на правильное время. Не хотелось бы идти спать на целых полчаса раньше.

Днем, когда тетя Джанет ушла проводить дядю Роджера и тетю Оливию в город, часы перевели. Рассказчица и Питер оставались у нас на ночевку, и мы готовили тянучки на кухне, милостиво предоставленной нам взрослыми ради этой цели.

– Конечно, было очень интересно посмотреть на открытие старого сундука, – говорила Рассказчица, усердно помешивая содержимое кастрюльки. – Но теперь, когда все известно, мне жаль, что его вообще открыли. В нем больше нет тайны. Мы все про него знаем, и теперь уже нельзя вообразить, что там за вещи.

– Лучше знать, чем воображать, – не согласилась Фелисити.

– Да нет же, – мгновенно возразила Рассказчица. – Когда знаешь, имеешь дело с фактами. А когда грезишь о чем-нибудь, ничто тебя не сдерживает.

– У тебя тянучка подгорает, и это факт, которого тебе лучше придерживаться, – повела носом Фелисити. – Нюх потеряла?

Когда мы отправились в постель, луна, эта дивная волшебница, творила эльфийское королевство из присыпанного снегом внешнего мира. Со своей кровати я видел острые верхушки елей на фоне серебристого неба. Морозец усилился, ветер стих, и земля лежала в зачарованном блеске.

Через коридор доносился голос Рассказчицы, излагавшей Фелисити и Сесили древнюю-предревнюю повесть о Елене Аргосской и «злокозненном Парисе».

– Но это плохая история, – резюмировала Фелисити, дослушав до конца. – Она бросила своего мужа и сбежала с другим мужчиной.

– Может, четыре тысячи лет назад это и была скверная история, – признала Рассказчица. – Но думаю, за это время все плохое из нее ушло. Только хорошее может сохраняться так долго.

Наше лето миновало. Оно получилось прекрасным. Мы познали сладость простых радостей, восторг рассветов, дремотные и прелестные полдни, долгое пурпурное спокойствие безмятежных вечеров. Мы наслаждались птичьими песнями, серебристыми дождями над зеленеющими полями, грозными бурями среди деревьев, цветущими лугами и шепотом листвы. Мы побратались с ветром и звездами, с книгами и историями, с огнем осеннего очага. Нам принадлежали маленькие славные ежедневные заботы, безоблачная дружба, разделенные с друзьями мысли и приключения. Мы обогатились воспоминаниями о тех роскошных месяцах, что ушли от нас, – и стали намного, намного богаче, чем в тот момент. А перед нами была мечта о весне. Мечты о весне – верное дело. Ибо весна неизбежно приходит, и если даже она оказывается не такой, как мы рисовали в воображении, то уж наверняка бесконечно более чудесной.

Имеется в виду стихотворение Генри Лонгфелло «Золотая Веха»:

Здесь и далее примеч. перев.

Генри Лонгфелло переложил на английский балладу немецкого поэта Людвига Уланда, где повествуется о судьбе богато украшенного стеклянного кубка, сделанного в XIV веке на арабском Востоке и привезенного вскоре в Европу. Удивительным образом кубок вплоть до XX века хранился в одном североанглийском семействе и передавался из поколения в поколение, а посему считался тем самым талисманом, который обеспечивает благополучие семьи. Поместья Иденхолл больше не существует, а кубок хранится в музее Виктории и Альберта в Лондоне, хотя в балладе Лонгфелло он разбивается.

Методисты и пресвитериане – две протестантские конфессии. Пресвитерианство – это возникшая в XVI веке британско-шотландская адаптация учения Жана Кальвина. Методистское движение выделилось в XVIII веке из Англиканской церкви и благодаря миссионерской деятельности широко распространилось по всем колониям и доминионам Великобритании. Несмотря на тонкие отличия в теологии и богослужебной традиции, суть обеих церквей очень схожа.

Первая книга Царств, 10: 12.

Цитата из героико-комедийной поэмы Александра Поупа «Похищение локона». Перевод В. Микушевича.

Вторая книга Царств, 1: 23. Речь идет о Сауле и Ионафане.

25 центов.

Известный английский детский стишок, изначально первая строфа стихотворения Генри Лонгфелло. Перевод И. Родина.

Старая шотландская песня, предположительно на стихи Уильяма Дугласа. Существовала в разных версиях, воспринималась как народная, дополнялась и видоизменялась. Поется от имени солдата, разлученного со своей прекрасной возлюбленной.

Лоулендер – житель равнинной, южной части Шотландии.

Уильям Вордсворт. Одинокая женщина. Перевод И. Ивановского.

Цитата из стихотворения Альфреда Теннисона «Леди Клара Вер-де-Вер». Перевод А. Плещеева.

Примерно литр с небольшим.

Английская баллада, где рассказывается, как король с первого взгляда полюбил нищенку и в итоге женился на ней.

Древние греки считали, что мед с горы Гимет (Имитос) сладчайший из всех благодаря обилию душистых трав и особенно тимьяна.

У этого травянистого растения родом из Центральной Америки много названий: мексиканская лебеда, марь душистая, иезуитский чай и т. д.

Джордж Альфред Генти (1832–1902) – известный в свое время английский писатель и журналист, автор множества историко-приключенческих романов.

Народное слабительное средство.

Отсылка к сатирической повести О. Генри.

Старинный французский танец.

Мифическое существо из легенд о короле Артуре в изложении Томаса Мэлори.

Отсылка к стихотворению Альфреда Теннисона «Энона – начало». Перевод Э. Соловковой.

Цитата из баллады Вальтера Скотта «Дева озера». Перевод П. Карпа.

Золотым текстом называют отрывок из Евангелия от Иоанна, 3: 16: «Ибо Бог так возлюбил мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную».

Сесили имеет в виду Иоанна Крестителя.

Буквально: «Семейное руководство» (англ.).

Канадский сорт поздних яблок. Само слово французское и означает «знаменитая», «именитая», «славная».

Цитата из стихотворения Уильяма Вордсворта «Элегические строфы, внушенные картиной сэра Джорджа Бомонта, изображающей Пилский замок во время шторма». Перевод В. Рогова.

Речь идет о героине монодрамы Альфреда Теннисона «Мод».

Отсылка к Книге пророка Исайи, 52: 7: «Как прекрасен гонец, по горам бегущий, несущий добрую весть о мире, благую весть о спасении! Кричит Сиону: „Воцарился твой Бог!“»

В англоязычной Библии это псалом 90-й, в русскоязычной – 89-й. Здесь приведен не полный текст псалма.

Подвижная, веселая и шумная игра. Игроки разбиваются на маленькие группы, каждая из которых названа определенным фруктом, и вперемешку встают в круг. Ведущий выкрикивает название фруктов («Яблоки и апельсины!»), и соответствующие игроки должны быстро поменяться местами, а ведущий тем временем пытается занять какое-то из их мест, чтобы ведущим стал кто-то другой. Правила могут немного варьироваться и модифицироваться в зависимости от помещения или местности, количества игроков и местных традиций.

Эдвин Ландсир (1802–1873) – английский художник и скульптор-анималист. В его честь названа порода собак ландсир – пятнистые ньюфаундленды, очень способные спасатели утопающих.

Хладнокровие (фр.).

«Ад», часть «Божественной комедии».

Средневековый судебный метод определения вины человека: либо обвиняемый должен был претерпеть некую муку и выжить – значит он невиновен, либо устраивался поединок, где победитель считался выигравшим суд.

Альфред Теннисон. Тифон. Перевод Э. Соловьевой.

Имеется в виду Олимп.

Четыре звезды, расположенные как бы по углам ромба и формирующие голову созвездия Дельфин.

Созвездие Лебедь.

Яркая звезда в созвездии Южной Рыбы.

Скопление звезд в созвездии Пегаса.

Цитата из XXII части поэмы Альфреда Теннисона «In Memoriam A. H. H.», написанной в память о его рано умершем друге.

Он же «светильник Джека», один из самых узнаваемых атрибутов Хеллоуина. Его вырезали не только из привычной тыквы, но и из большой репы.

Отсылка к Книге пророка Исайи, 3: 61.

Цитата из стихотворения Элизабет Баррет Браунинг (1806–1861) «Видения поэтов» («A Vision of Poets»).

Популярная в те годы тонизирующая настойка с большим количеством спирта.