© Иван Бевз, 2026

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука^®

Раньше был хаос и неразбериха, мир не имел твердых форм и не поддавался рациональному объяснению. Черные зерна в гречке считались засохшими мышиными какашками, кости динозавров можно было найти в любой из песочниц. Тек ручеек по грязному асфальту, мешаясь с радугой бензина, – и если зажечь спичку, то будьте уверены, что ручеек обернулся бы гигантской огне-змеей. События падали с неба звездами безо всяких законов. Единиц измерения времени не было: год делился на море, шебуршение листьями, пар изо рта и цветы. Вся мебель в доме была громадных размеров, так что я мог буквально ходить под стол пешком; на стулья приходилось взбираться, а потом опасливо спрыгивать вниз, рискуя тем, что сползут колготки. Типичный день состоял из пробуждения, мультфильмов, прогулок, игр во дворе, отхода ко сну. Многие действия загадочным для меня образом перемежались приемами пищи.

Однажды в ходе бесцельных брожений по дому мной была обнаружена печатная машинка «Эрика» югославского происхождения. Оранжевая, с желтоватыми клавишами из слоновьих бивней. Блестящие рычажки поманили предчувствием власти. Интуитивно я понял, что эта машина поможет мне привести мир в порядок. Заметив возню в моей комнате, родители взволновались.

– Наш сын решил сесть за печатный станок! Он будет писателем! Или драматургом!

– К чему эти ярлыки с раннего детства? Вот подрастет и сам решит, каким именно безработным он станет. И потом, этот допотопный хлам портит нам интерьеры. Я собирался выкинуть его еще на прошлой неделе. На дворе миллениум! Годик подождет – купим ему персональный компьютер.

– Компьютер вреден для глаз. Пусть машинка останется!

– Он поиграется с ней неделю и забудет, помнишь – тетрис? А тамагочи? И где они теперь? Нет, ради бога, если ты хочешь этим заняться…

Диспут вокруг моего будущего продолжался и ни к чему конкретному не вел. Я решил взять инициативу в свои руки и научился осторожно печатать. В конце концов, понаслышке мне уже был знаком алфавит.

Поначалу робко, указательными пальцами обеих рук я стал строчить сводки с полей заквартирного мира. Где-то там водились настоящие динозавры, а где-то огнедышали вымышленные драконы, и я взял на себя эту миссию: наводить справки, чертить смысловые границы, прокладывать водоразделы реальности.

Таковы были мои первые послания миру. Клац за клацем, и очерки заняли все свободное от приемов пищи, прогулок и детского сада время. Я садился на ковер подле включенного телевизора, откидывал крышку чехла с «Эрики» и печатал уже не глядя, вслепую, покуда меня не призывали есть или спать. По телевизору крутили бесконечные телепередачи, викторины, сериалы и мультики, разбитые рекламой майонеза. Я любил мультики и уважал майонез – и искоса, медитативно внимал всему и ничему. На пузатом экране Том носился за Джерри, а я играл соло на выцветшей клавиатуре и ощущал себя на самом из всех своих мест. Ответы на все вопросы Вселенной были в моей голове, стоило только сесть за руль печатной машины – и они проливались на свет.

Мне до сих пор импонирует слово «водятся»: как водились мои обитатели в Африке, так и мы, человекообразные, имеем привычку завестись в городах и водиться, водиться. А когда взрослые спрашивали меня, кто же такой «итогдалия», я рисовал иллюстрацию: вот вам мохнатый черный зверь с бивнями, рогами, клыками и большими-пребольшими глазами, исполненными дикой тоски… Да, редкий зверь, он выходит в ночную саванну при полной луне, он за десять верст чует чужую тоску, как завоет, затопчет и как побежит! Безнадега – его рацион. Лучше б вам не встречать итогдалию, это к беде.

Другие заметки затрагивали темы мультфильмов, профессий, видов спорта, одежды. Не скрою, в моем очеркизме была графомания, я понимал это по снисходительным улыбкам от взрослых. И все же мне нравилось сидеть за югославской печатной машинкой, мне нравилось работать в телевизионном шуме, быть летописцем хаоса заквартирного мира.

Вечерами ко мне на ковер приходили родители. Мультики сменялись детективными сериалами с погонями и перестрелками, вечерними выпусками новостей и магазинами на диване. Я писал до тех пор, пока меня не сажали ужинать и не клали в постель. Рукописи изымались и вклеивались опрятно в зеленые тетради «Восход», больше я их не видел. Потом меня снова будили, сажали завтракать, водили гулять, забирали с прогулки, отпускали работать перед телевизором на ковер. Понемногу, строчка за строчкой, окружающесть становилась понятной и разделенной. И была таковой, пока не настала Болезнь.

Болезнь была изнурительной, но необходимой – все говорили, что болеть ветрянкой нужно сейчас, чтобы не болеть ею потом. Я не осознавал, что такое «потом», я жил в полном несправедливости и страданий «сейчас», выражал возмущенность, но родители непреклонно мазали меня зеленкой и заставляли дышать картошкой под одеялом.

Хуже всего: Болезнь запретила мне смотреть мультики, заниматься очерками и наказала бредить, уставившись в потолок. Голова гудела реактором. Все чесалось, и нельзя было чесать ничего. В моем воображении, которое было критически воспалено, разворачивалась битва чужеродных веществ с клетками иммунной системы на кровавых плацдармах моего организма. В редкие моменты сознания я видел, как родители мне сочувствуют и пытаются меня подбодрить. Выходя из вибрирующей темноты, они появлялись в свете ночника и говорили:

– Дружок, потерпи.

– Скоро все это пройдет.

– И тогда снова сядешь за свою печатную машинку.

– И напишешь огромный роман.

– Приключенческий!

А как я узнаю, когда все пройдет? Мы ведь живем в зацикленной бесконечности будней, где события падают звездами с неба, рекламу майонеза вращают по кругу, вслед за шебуршением листьями неизменно следует пар изо рта и сугробы, но никак не наоборот. И к тому же я не видел еще, чтоб однажды начатое хоть раз завершилось: время крутится колесом, воспроизводя само себя, я не выздоровею никогда, а если и выздоровею, то только для того, чтобы вернуться в ту же болезнь. Родители пребывали в замешательстве, не зная, как мне ответить. Они разводили руками, совещались и расплывались. Потом отец ушел в вибрирующую темноту и долго в ней что-то искал. Вернулся, держа в руках нечто сияющее. И снова родители заговорили наперебой:

– Вот, держи. Часы. Командирские!

– С функцией управления временем.

– Раньше они принадлежали одному супергерою.

– Супергероя звали Флэш…

– Форвард!

– Командир Флэш Форвард.

– Но он передал их нам, сказав, что тебе-то всяко нужнее.

– Теперь командирские часы – твои. Если научишься ими правильно пользоваться, сможешь перемещаться в нужное время.

– Но только вперед! Видишь, быстрая стрелка – она управляет секундами, а та, что помедленнее, – минутами.

– А та, что стоит на месте, – часами…

Получается, одни часы управляют другими? Какой-то бред. Родители улыбались и давали напутствия, возвращались в свою темноту. Меня оставили наедине с новым устройством, и я, еще немного его изучая, постепенно проваливался в лихорадочный сон.

Во сне ко мне приходил командир Флэш Форвард. Это был высокий мужчина в серебристом трико и пилотных очках. Он говорил что-то о великой ответственности и великой печали. О том, что всегда только вперед и ни шагу, ни миллисекунды назад. Мне показалось, что он грустит, и я попытался вернуть ему командирский аксессуар, но он покачал головой и убежал в мое будущее.

А я захотел проснуться здоровым и перемотал время нудной болезни колесиком на командирских часах. Магия времени сработала, и от ветрянки на память остались только зеленочные следы. Я поднялся с кровати и, шатаясь, вышел на залитый солнцем балкон – наблюдательный пункт своей башни. Поначалу хотелось жмуриться, но зрение смирилось, и я увидел город в ранее недоступных мне контурах. Вид представал как с горы: футбольное поле размером с двадцать футбольных полей, желтая булочная с разлетающимся по всему миру запахом булок и вдали, если оттянуть уголки глаз к вискам, – заповедные бирюлевские джунгли.

Мы жили на самом высоком этаже в гигантском бело-голубом доме-трансформере с легионом окон и людей. Кстати, в отличие от обыкновенных домов, мой мог превращаться в огромного квадратного робота, стрелять лифтами и передвигать ногами подъездов. Конечно, он делал это только в случае крайней необходимости. Я его за этим не заставал никогда – и, наверное, тем лучше. Главным для меня было знать, что он способен отразить любую угрозу и скрыть меня в своих бесчисленных коридорах. Так, наверное, ощущали себя средневековые рыцари, проживая в трансформере-крепости.

Мы жили в самом сонном из московских спальных районов – в Бирюлеве. Здесь по доброй воле водятся только семьи с малолетними детьми или бабушки, а иногда семьи с детьми и бабушками сразу, в комплекте. Здесь средневозрастной контингент практически отсутствует, что делает будни размеренными и сонными – спальными.

Я поспешил выйти с балкона и сообщить родителям о своем окончательном и бесповоротном выздоровлении, а как следствие – о готовности идти на прогулку. Меня осмотрели, ощупали, измерили температуру и согласились: здоров. Еще не вполне окрепшего, вывели из квартиры, спустили в лифте и проводили из подъезда на воздух.

Освобожденный из плена ветрянки, я ступал восторженно и осторожно, будто первый человек на Земле. Деревья шумели сладко зелеными листьями, солнце благословляло поверхность футбольных полей. Я болел целую вечность – две недели. Я успел забыть, как все красиво.

Из-за командирских часов я стал уверен, что теперь и время подчиняется мне, так же как подчинялось слово, что я дирижирую им, неосторожно держа за поводья. Я стал колоссален, я сделался всемогущ, я вырос, а вместе со мной Вселенная начала расширяться и усложняться.

Бело-голубой трансформер-дом встал за моей спиной Великой Китайской стеной, плотиной, заслонявшей меня от инопланетных атак, железобетон подпер небо своей пятнадцатиэтажестью.

Конец болезни символизировал начало новой эпохи. Я вернулся домой и напечатал на «Эрике» краткий манифест, которым руководствуюсь до сих пор:

Прочитав эти строки, родители переглянулись и сказали:

– Что ж! Значит, завтра отправляешься в школу.

С первых дней школы на поверхность всплыли все мои недостатки. Учительница по русскому Марь-Гаврилна, фигура средних лет в костюме цвета оливки, передавала родителям: «Пишет как курица лапой». Она же, но уже переодевшись учительницей математики, хмыкала: «Гуманитарий».

Школа разочаровала меня своей рутинностью и отсутствием альтернатив. Оказалось, уроки будут повторяться снова и снова, а игр и коллективного просмотра мультфильмов в программе не предполагалось. Конечно, мои одноклассники были людьми в своей массе приятными и неглупыми, но моему живому уму было среди них тесно и одиноко. К тому же выяснилось, что из школы нельзя уйти по первому желанию и порыву. Это ощущалось просто-напросто несправедливо. И пусть родители убеждали меня, что отдавать детей в школу – древняя традиция и даже им довелось пройти сквозь эти невзгоды, я оставался уверен, что мне ни за что ни про что влепили десять лет принудительного образования. Оно сильно отвлекало меня не только от постоянной работы по объяснению мира, но и от телевизора, игравшего все большую роль в моем воспитании. Благо у меня оставались командирские часы и напарник-супергерой, который периодически нуждался в моей помощи по спасению мира.

Иной раз сижу на изо и стремлюсь изобразить старание на своем лице, пока руки размазывают по листу неудачный эскиз. Пытался бронетранспортер, но разве ж его нарисуешь? И зачем взялся за такую сложность, нет бы, как у Овечкиной, – вазу! С другой стороны, ваза – слишком примитивно, любой дурак вазу может, на вазе не покоришь пустыню. Раз колесо, два колесо, три, пушка… Нет, опять не то. А какое было задание? Забыл. Марь-Гаврилна, облаченная на этот раз в фиолетовое платье и шляпу учительницы изо, подходит и начинает: «Бевз, это что за белиберда у тебя нарисована? Я же просила на-тюр-морт. У тебя руки откуда растут?»

Но тут за окном шум, мотор, удар – все даже встали, чтоб посмотреть. И через пару секунд в класс входит он – в серебристом трико и в пилотных очках. Вокруг дым и прожекторный свет. Он снимает очки и обращается к изошнице:

– Марь-Гаврилна, я вынужден прервать ваше занятие.

– А вы, собственно, кто?

– Я – командир Флэш Форвард.

– Говорите скорее, что нужно, командир!

– Мне нужен один из ваших учеников для срочной и секретной миссии. Это будет очень опасная и невероятная миссия. Без Вани Бевза эта миссия обойтись не может никак. Большего сказать не могу: строго, секретно.

– Я все понимаю. Только скажите, эта миссия, она включает в себя спасение мира?

– А как же!

– Тогда чего вы ждете? Бевз, на выход, про натюрморт забудь, за секретную миссию ставлю пятерку.

Командир подходит ко мне и кладет на плечо свою супергеройскую руку. Он командует: «Запускай!» Я фокусирую всю силу воли на циферблате. Теперь-то уже не дурак и понимаю, куда указывают три стрелки-подруги. Под моим влиянием они начинают вращение, еле-еле, потом как сорвавшиеся с цепи псы, резче, быстрее!..

Вокруг нас – воронка, мы шагаем в субпространственный коридор, а потом отстреливаемся, убегаем, спасаем – жалко, никто этого не увидит, все происходит в мгновение невооруженного глаза. И вот я уже дома, сижу на ковре, вальяжно пишу о своих приключениях подробный отчет.

Но дальше, как ни перемещайся вперед, – одна беспросветная школа. Она будет снова ждать меня за порогом, чтобы прервать мой колоссальный труд по объяснению и спасению мира.

Мои одноклассники – как я уже говорил, люди приятные и неглупые – интересовали меня постольку-поскольку, гулянием я не увлекался, а Диснейленд, как говорили родители, слишком дорогой, чтобы быть правдой. Лично мне хватало компании телевизора и командира, но другие, включая учителей и родителей, требовали от меня социализации и соответствующих моему возрасту суперспособностей, например прилежно учиться. Будучи еще и классной руководительницей, Марь-Гаврилна вполголоса отмечала в разговорах с коллегами: «Этому в обществе будет трудно». Впрочем, в оставшиеся полголоса ее было прекрасно всем слышно.

Наконец, помимо недостатков, которые были всем так очевидны, у меня обнаружилась и одна суперспособность – сочинения по литературе.

Еще до школы родители убеждали меня, что, дескать, стихи нужно зубрить, чтобы они отскакивали от зубов, чтобы я казался, таким образом, интеллигентным и начитанным человеком и, появляясь в обществе, вставая на табурет, поправляя бабочку и потея в белой рубашке с черным жилетом, демонстрировал, как у меня от зубов отскакивает. Ехали. Медведи. На. Велосипеде. За произносимые в обществе мантры мне выдавали пластмассовых солдатиков, по одному за стихотворение. Так на стимул поощрения у меня формировалась литературная реакция. Однако, кроме солдатиков, поэзия не представляла для меня никакой ценности. Поэты бездумно следовали рифме, пока я, очеркист, описывал наиболее достоверную версию мира.

Придя на урок литературы, я попытался донести свою точку зрения до незаменимой никем Марь-Гаврилны. Марь-Гаврилна, придумавшая специально для уроков литературы себе роговые очки и пиджак шоколадного цвета, восприняла мои воззрения холодно.

– Бевз. Я не знаю, что ты там себе напридумал. Но от того, чтобы учить стихи, ты избавлен не будешь.

Дальше шла маловоодушевляющая речь о том, что поэзия необходима современному человеку для воспитания в себе нравственности, особенно Пушкин и Фет. Что она не дает душе лениться, укрепляет неокрепший ум, тренирует память, особенно Тютчев с Некрасовым. Пытка отскакиванием от зубов продолжилась, к ней добавились сочинения. Теперь нужно было не только учить, но еще и подробно описывать, что хотел сказать автор. Или, точнее, что мы своим неокрепшим умом смогли понять из того, что автор хотел.

Чего же тут понимать? Человеку нужна была рифма к слову «мгновенье». Он посидел, почесал бакенбарды и такой: «Виденье!» Осталось придумать, чем заполнить пространство между. И так далее. Вполне обоснованно я упрекал поэтов за неоправданные объемы, за непонимание целевой аудитории, то есть нас, школьников-миллениалов. И вообще, что за выбор слов, что за неактуальные мотивы: ум-честь-совесть-отчизна-любовь, так никуда не годится, вот бы про роботов, космос или динозавров! Фигушки. Ни одного робота на всю русскую поэзию.

Моя критика встречала цензуру со стороны Марь-Гаврилны. Красной ручкой она требовала: «Не отклоняйся от темы!» и «Чем критиковать великих, лучше б обогащал собственный словарный запас!» Я старался быть конструктивнее и мягко предлагал Есенину варианты рифм. Писал: «Видно, что поэт старался, хорошо начал, но недотянул. Вот тут: „Белая береза // Под моим окном // Принакрылась снегом…“ Но почему „точно серебром“? Это же так очевидно, так невыразительно и банально! А еще, говорят, бунтарь! Лучше так: „Принакрылась снегом // Как велоцираптор“. И сразу стихотворение начинает играть новыми красками…»

Из-за Есенина моих родителей вызвали в школу. Им сказали: «Мало того что пишет как курица лапой… Так еще и фантазия воспаленная». Родители раздражились и ограничили мои передвижения комнатой, без права доступа к телевизору. Без телевизора мне приходилось сутками напролет пялиться в розовую стену обоев и воображать, что это портал в иную реальность. Стена обоев с этой задачей плохо справлялась. При попытке перемотать это вялое зрелище часы командира давали сбой и искрились. Даже он был бессилен против запретов родителей. Так я познал Наказание.

Моя тяга к истине уперлась в бульдозер школьного обскурантизма, и я покорился. В конце концов, понял я, раз мерило моего успеха в жизни – пятерки, то надо их добывать, как добывают пропитание в джунглях, наплевав на этику и мораль. В наших джунглях пятерки дают не за истину, а за верно подобранные клише. Автор мертв, как бы намекала учительница своим прицелом из-под очков, и об авторе либо хорошо, либо доставай виновато дневник.

Итак, чтобы клише выходили убедительнее и в то же время изящней, чтоб мой словарный запас обогащался, как планета Уран, я брал Красную книгу слов, толковый словарь имени Ожегова, доставал оттуда наиболее краснозвучащие глоссы и кидал их в свои сочинения, как уголь в паровозную топку: вот вам топос и деймос, получайте аллитерацию, перипетию, анапест! Свои работы я тестировал на фокус-группе родителей. Выяснилось, что мама при прочтении раздувается от гордости, как воздушный шар, а папа, наоборот, съеживается от скептицизма.

– Для красного словца, – говорил он, – не пожалеешь и отца! Нас обвинят в помогательстве. Анапесты не годятся. Пиши простей!

Он был действительно прав, мои сочинения выходили чрезмерно талантливыми, а в школе, то есть на этом заводе по производству посредственностей, не допускалось и искры таланта.

Я пытался вернуться к примитивной форме письма и брал в руки «Эрику», уже почти забытую подругу дней моих суровых.

Родители, мои первые читатели и мудрые критики, воротили нос: грубая стилизация, унылая пародия на былые шедевры, автор исписался и пр.

За упражнениями и поиском собственного стиля я провел немало часов. Командир Флэш Форвард стоял надо мной в эти моменты и силился как-то помочь, ускорить прогресс, но мы оба знали: мастерство рождается лишь в непосредственно переживаемом опыте. Никаких перемоток вперед. Только медленное и непримиримое сейчас.

Спустя пару недель, изрядно состарившись, я придумал способ, как щедро удобрять свои тексты наивностью рассуждений, свойственных моему поколению, заводить в тупик логику, нарочно ошибаться так, чтобы это казалось естественным. И в то же время попадать в самый нерв. Я сделался магистром сочинений по литературе, я научился писать их вслепую, по любому произведению, не глядя в оригинал. Тогда Марь-Гаврилна снова вызвала родителей в школу.

– Уж не знаю, что вы с ним сделали. Но ваш мальчик… Стал так четко формулировать мысли… Может ведь, когда хочет!

Родители приняли за меня похвалу. А я действительно мог и хотел, мне уже не нужна была Красная книга Ожегова, все слова были во мне, и я расточал их, как махараджа рупии, из-под моего куриного почерка они выходили гладкими предложениями. Меня ставили в пример другим детям. Отправляли на олимпиады по литературе. Называли вундеркиндом. Просили списать.

Однако фоновое расширение Вселенной и скачки́ во времени вместе с командиром Флэш Форвардом постепенно сказывались на моем внимании. Я вяз в мелочах, забывал важное, становился рассеян, поздно засыпал и сутулился. Однажды, вылезая из очередного приключения с роботами и динозаврами, я случайно пропустил большую часть школьной жизни и обнаружил, что мне уже вот-вот шестнадцать и скоро последний звонок. На повзрослевшем лице я разглядел густую апатию ко всему и прыщи. За прошедшее время никаких иных суперсил во мне не открылось, новых друзей и интересов у меня не возникло, по всем «негуманитарным» предметам в дневнике проросли едкие тройки.

У меня появился личный компьютер «Пентиум-три», а «Эрику» родители выкинули из соображений лишнего хлама. Из спального Бирюлева мы переехали в бушующий центр столицы. Школа катилась к обрыву в более-менее взрослую жизнь. Ощущение колоссальности стихло, будни были оккупированы подготовкой к экзаменам, репетиторами, олимпиадами. Родители говорили, что нельзя бесконечно сбегать от себя в субпространственные коридоры.

– Надо жить, дядя Ваня, надо работать, – вольно цитировала Чехова мама.

Надо было встретиться с реальностью, как Пушкин встретился с Дантесом у Черной речки. Жить, а не перематывать пленку кассеты. Я пытался. Я учился, шатался, вливался в компании, выливался в другие, пил, курил, зубрил, брил едва наметившиеся усы, дрался, падал, влюблялся, дерзил старшим, наставлял младших, клеил жвачки под парту, я перепробовал всякого. Я был как все непростительно долгое время – целых две недели. Но уроки и прогулы уроков были как ксерокопированные, лица и улицы ничем друг от друга не отличались, литературные сочинения утратили былой азарт, в один момент стало западло даже поднимать свое тело с кровати. Как сказал один персонаж из сериала про мафию, it’s like just the fuckin’ regularness of life is too fuckin’ hard for me, Tony. Невыносимая постоянность гребаного бытия.

Я поднял руку с часами. Отправимся в приключение, командир, последний разок? Ненадолго, лет на шестнадцать? Грустный мужчина в серебристом трико и пилотных очках сказал мне:

– Ты уверен? Назад дороги не будет.

Ее и не было никогда, этой дороги.

На перекрестке Большого Факельного и Солженицына – ночь. Охранник супермаркета «Магнолия» в белой рубашке выходит подышать кислородом, прохладным и майским. Он не курит, как-то не сформировалось привычки, но положен же перерыв. Посетителей все равно нет. У него борода, тридцать пять с лишним лет за плечами и будущее без особых примет. Кем видите себя в будущем, господин охранник? Куда пойдете после супермаркета? Вверх по карьере? Или на заслуженный отдых, домой? Аллах его знает!

Тихо. Воздух, холодный и майский, внезапно возмущается светом фар: на электросамокате верхом мчится, съезжая с Солженицына на Большой Факельный, молодой человек в легком весеннем пальто. Держа одной рукой руль, а другой пытаясь нашарить в кармане эйрподсы, молодой человек не замечает, как роняет у входа в супермаркет «Магнолия» свой кардхолдер. И едет дальше – лихой, беззаботный.

Охранник этого так оставить не может. Он хватает кардхолдер, кричит: «Эй, брат, остановись!» Но эйрподсы уж включены, электросамокат разогнался до запрещенных Дептрансом тридцати км/ч. Делать нечего, охранник – он не из робких, хоть и в белой рубашке, – сразу берет низкий старт. Асфальт проминается под подошвой, как мякиш, ветер нервно задерживает вздох…

Погоня. Электросамокат почти скрылся в тенях переулков, и все свидетели ночи – деревья Большого Факельного, женщина, выгуливающая двух чау-чау, бабка, идущая за огурцами, – никто не верит глазам. Человек против машины? Абсурд! Но перед охранником поставлена цель, охранник вращает Землю усилием своих атлетических ног.

Молодой человек в легком весеннем пальто не видит ничего, кроме отрезка дороги, освещаемого узкой полоской электросамокатовых фар. В эйрподсах электронная музыка: та-та-тац-та-та-тац-та-та… Охранник быстреет. Дистанция тает. И вот – цель. Он равняется с молодым человеком и на ходу метко забрасывает кардхолдер ему обратно в карман.

Казалось бы, миссия выполнена, возвращайся, но по инерции охранник продолжает бежать. Он обгоняет электросамокат, осознавая, что почему-то не может, не хочет, не должен замедлиться, наоборот. Дорога прямая, а в мышцах превышающая человеческие лимиты мощь, сколько там км/ч – пятьдесят, шестьдесят? На следующем посту ДПС спидометр показывает сотню. Охранник оставляет далеко позади Большой Факельный, и супермаркет «Магнолия», и всю эту суету, казавшуюся секундами раньше такой неотъемлемой.

Мимо мелькают люди, собаки, витрины. Он входит в бурную реку машин, его тщетно пытается обогнать удивленный водитель Bugatti. За две с половиной секунды охранник пересекает ночное Жулебино, в котором снимал комнатуху, едва обращает внимание на тонкую ниточку МКАД. И вот уже города нет, только шоссе, а за шоссе лесные и горные тропы, ледник. Хлопает тонкий слой воздуха, глохнут уши. «Я прошел звук», – понимает охранник. Не успевает подумать, как подошвы его отрываются от земли, контроль за движением потерян, охранник взмывает ввысь, крутится пулей.

Все объекты как будто на паузе. Охранник наблюдает под облаком бездвижную стаю птиц, замерший в нерешительности сверхзвуковой истребитель. Еще хлопок – стратосфера, вибрация, перегрузка.

И чернота. Холод, редко мерцающие огоньки. Вращение – стоп, инерция села. Охранник в белой рубашке оборачивается в невесомости, впервые за все время глядя назад. Он видит планету, далекую, круглую. Где-то там, понимает охранник, перекресток Большого Факельного и Солженицына, ночь, но, скорее, совсем другой год. Супермаркет вряд ли еще стоит. Перерыв, должно быть, окончен.

Женечка Сафронова прибегает домой из школы, моет руки, спешно ест оставленную под салфеткой на столе солянку, моет за собой тарелку и бежит в комнату бабушки скорее включать телевизор, потому что в 14:30 по СТС начинаются «Тайны Смолвиля». Быстрей-быстрей, очень важно застать ту самую заставку с песней Remy Zero: «Somebody sa-a-a-a-ave me-e-e». Что-то вроде ритуала: если успеешь включить телевизор до песни – день сложится хорошо.

Женечка не смотрит «Сейлор Мун», она не понимает ажиотажа вокруг «Секса в большом городе», «Мятежный дух» не устраивает ее пытливый ум, чего уж говорить про «Не родись красивой» и «Мою прекрасную няню». Она лениво поглядывает «Зачарованных», когда нечего больше смотреть, но ключевым сериалом для Женечки являются именно «Тайны Смолвиля». Она смотрит его на протяжении уже бог знает какого времени. Сюжет у сериала такой:

Девяностые, Средний Запад, штат Канзас. Город Смолвиль, буквально «маленький городишко», если пытаться перевести. Кукурузные поля, пикапы, парни в этих американских куртках. Теплая, уютная жизнь, размеренная и прекрасная, какая встречается только на американском телевидении. Женечка даже не надеется побывать в штате Канзас и в Соединенных Штатах, они видятся ей сказкой, параллельной ее существованию в городе Дзержинск Нижегородской области.

И все же Женечка мечтает жить в Смолвиле и учиться в Смолвиль-Хай, а не в гимназии номер девять, которую переделали в гимназию из бывшей казармы. Но эта мечта скорее в значении фантазии, нежели в смысле отдаленных планов на жизнь. Ведь бывает, что ты мечтаешь о телефоне с цветным дисплеем и полифонией, а бывает, что ты мечтаешь поиграть с Гарри Поттером в квиддич. Все-таки есть разница. Но мечтать, как говорит бабушка Жени, не вредно.

Итак, Смолвиль, красота по-американски, идиллия. Вдруг – метеоритный дождь. Бам, бам, бам! Полгорода всмятку. Кукурузные поля тоже покромсало. Лекс, малолетний сын местного олигарха Лайонела Лютера, облысел на всю оставшуюся жизнь. Это, конечно, клеймо зла, в довесок к страшно богатому папаше. Если герой рождается из травмы и любви, то злодей – из травмы и отсутствия любви. На другом конце Смолвиля на глазах у маленькой Ланы Лэнг метеорит уничтожает машину с ее родителями. Так появляется объект вечного спасения, диккенсовская сирота. Город в панике, непонятно, что делать. Пикап с четой фермеров Джоном и Мартой Кент переворачивается в кукурузном поле. К счастью, их жизни ничто не угрожает. Они видят приближающегося к ним ребенка лет трех, аккуратного, вымытого и совершенно голого. Происходит своего рода непорочное рождение. Хотелось бы, чтобы все дети поступали к нам именно таким образом – уже имеющими набор навыков первой необходимости и с гладкой прической. Но повезло только чете Кент. Женечка прекрасно помнит, как из роддома привезли сына соседки Петю: он был красный, скукоженный, громкий и некрасивый.

Неподалеку от ребенка Кенты находят одноместный и, очевидно, инопланетный корабль. Кенты неким образом усыновляют инопланетянина и по доброте душевной выращивают из него Кларка Кента, о котором дальше и пойдет речь. В принципе, на дворе девяностые, метеоритный дождь, повальная коррумпированность и прочая суета – можно было миновать органы опеки и явить обществу ребенка из ниоткуда.

Как это часто бывает в сериалах, предыстория заканчивается, начинается жизнь. И вот Кларку Кенту семнадцать лет или около того, он ходит в среднеобразовательную школу Смолвиля и выглядит как фотомодель с обаятельным, наивным и исполненным добродетели коровьим взглядом. У Кларка есть суперспособности: он невероятно силен и быстр, в огне не горит и в воде не тонет. По ходу сериала он раскрывает в себе и другие приколы: прожигающий взгляд, рентген-зрение, суперслух, ледяное дыхание и пр.

Женечка мечтает о тех же суперспособностях, что и у Кларка. Она считает, что Кларк пользуется ими достаточно редко (один-два раза за серию) и с сомнительной пользой: например, выступает в роли домкрата для трактора на ферме или бросает какого-нибудь злодея через голову. Женечка уверена, что смогла бы распорядиться таким комплектом умений мудрее – решить проблему преступности и спасения мира более системно, что ли.

Меж тем родители Кларка не устают повторять сыну, что у него есть великое предназначение. Кларк действительно избранный, с какого бока ни подойди. Ведь он будущий Супермен, о чем Женечка знает, потому что дружит с Даньком, а тот собирает комиксы, фигурки, наклейки и прочую лабуду. Он-то ей и объяснил, что «Тайны Смолвиля» – это приквел к мифу о Супермене, его школьные годы чудесные.

Пока Кларк еще не достиг критической точки своего превращения, ему нужно учиться в школе на отлично и воспитывать в себе рыцарские качества: героизм, защиту слабых, жажду справедливости, служение прекрасной даме, патриотизм, а также христианские добродетели – скромность, самопожертвование, любовь к ближнему, даже если этот ближний совсем не ближний, а гад последний. Все равно нужно его любить. Данёк говорит, что именно воспитание, вкупе с генетикой и надлежащими уроками жизни, сделает из того Кларка Кента, которого мы имеем, канонического Супермена в плаще. Уроки жизни даются Кларку мелкими порциями вместе со злодеями и испытаниями, а в конце каждой серии он (и вместе с ним Женечка) приходит к выводу, что нужно, к примеру, слушать родителей, отвечать за слова, вступать в сексуальные отношения только по сильной любви, служить отечеству, не употреблять наркотики, не связываться с дурными компаниями, не превышать скорость и т. п. «Тайны Смолвиля», таким образом, выполняют, кроме развлекательной, еще и воспитательную функцию.

Бабушка воспитывала Женечку несколько иначе, в народных традициях и туманными присказками: мал золотник, да дорог, велик пень, да трухляв; была бы голова, а вши найдутся; ниже земли не упадешь, выше головы не прыгнешь. Наглядные уроки морали она преподносила Женечке редко, так как большую часть времени возилась у плиты, вязала или торговала носками на рынке.

Женечка стремится соответствовать Кларку Кенту и смолвилевским ценностям во всем. Например, недавно спасла Улю-Косулю от мальчиков, плевавшихся в нее с лестницы, и приняла весь удар на себя. Когда на Петьку лает какая-нибудь бездомная собака, Женечка выбегает и встает в оборону. А еще Женечка старается любить Дзержинск и всем, кто ей говорит, что город плохой и надо уезжать, отвечает, что красота в глазах смотрящего. Но город Дзержинск довольно сложно любить, поэтому втайне Женечка продолжает завидовать солнечному Смолвилю и Кларку Кенту.

У Кларка в школе есть возлюбленная Лана Лэнг. Она носит на шее метеоритный камень криптонит в качестве украшения и напоминания себе о пережитой травме. Так вышло, что у Кларка, как у представителя инопланетной цивилизации, есть тайная аллергия на криптонит, и, по сути, криптонитом с шеи Ланы Кларка можно убить. Бабушка Женечки однажды подсмотрела сериал и тонко подметила, что не метеориты надо на шее носить, а крестик, а от этого ложного символа все несчастья у них в деревне и происходят.

У Женечки тоже есть суперслабость – скрипящие синтетические куртки и штаны, даже скорее этот материал, из него что угодно можно сделать, но чаще всего делают зимнюю одежду. Женечка как только слышит этот скрип, вся скукоживается, и мурашки по коже. Идет какая-нибудь тетка в горнолыжном костюме мимо, у нее штанины друг об друга трутся, вжж-вжж, и это совершенно невыносимо. Если долго над ухом тереть, то Женечку тоже так, наверное, убить можно.

Но да, украшение Ланы из криптонита заставляет Кларка держаться от нее подальше и, соответственно, куковать во френдзоне, вместо того чтобы жить с ней долго и счастливо.

Криптонит создает необходимое романтическое напряжение, делая из, по сути, идеального парня неловкого аутсайдера. Это не значит, что в течение сериала он не будет стремиться к человеческому счастью, и не значит, что ему даже немного не перепадет, но путь к простым благам для него затруднен, и от этого Женечке интересно. При встрече с возлюбленной Кларк так неловок, что спотыкается и роняет томик Ницше, и Лана тоже роняет какую-то философскую отсылку, и оба неловко смеются, но на этом всё на ближайшие несколько лет.

В сериале Лана Лэнг постепенно эволюционирует от жертвы и объекта постоянного спасения Кларком до мастера боевых искусств и самостоятельного персонажа. Она углубляется и старается не подпадать ни под чей патронаж, наглядно доказывая, что американские женщины не только хотят, но и могут. Казалось бы, Лана Лэнг – идеальная ролевая модель для юной зрительницы, однако Женечке все равно хочется быть как Кларк. Как бы Лана ни лезла вон из кожи, а бегать со скоростью света и стрелять из глаз у нее все равно, в отличие от Кларка, не получается. Много званых, а избранный только один.

Женечке понятно, что в конце концов они с Ланой должны быть вместе, иначе зачем это все? Хотя Данёк с комиксами утверждает, что Кларку Кенту как будущему Супермену уготована другая – некто журналистка Лоис Лейн.

Есть еще значительный персонаж Лекс Лютор, но Данёк сразу предупредил Женечку, чтобы она к нему не прикипала: он в мифе о Супермене главный антагонист, в будущем генеральный злодей, антихрист и просто неприятный лысый мужчина. Пока Лекс не стал антихристом, он живет в замке, фехтует с роскошными женщинами, пьет виски и осознает свою классовую обособленность от остальных жителей Смолвиля. Он умен, аристократичен, циничен. У Лекса абьюзивный отец Лайонел, который все время изничтожает светлые порывы сына разными изуверскими способами и спартанским воспитанием. Наверное, пытается компенсировать свои неудачи строгостью к сыну, дескать, пусть у него не вышло, зато, если он будет достаточно строг, сын не вырастет тряпкой, не повторит его ошибок… А ведь мог бы пойти по пути родителей Кларка, быть истинным христианином и принимающим родителем. Женечка, хоть убейте, не понимает, что в этом сложного.

Итак, у Кларка и Лекса складываются странные отношения на грани абсолютной взаимовыручки и тотального предательства. Между ними есть и притяжение, и недоверие, а потом снова притяжение, и снова недоверие. Каждый раз, когда они ссорятся, Женечка топает ножкой и закатывает глаза: вот дурачье, им всего-навсего нужно излить друг другу душу, поговорить как мужик с мужиком, и не будет всего этого растянутого на сто с лишним серий конфликта, и лев возляжет с ягненком, и восторжествуют мир, дружба, жвачка.

Примерно так же Женечка дружит со своим одноклассником Никиткой Бугаревым, хотя тот ставит опыты над бабочками и размазывает сопли по парте. Женечка все время дает ему второй шанс, хотя в Никитку не верит вообще никто, ему на роду написано стать опасным преступником. Но Женечка всем говорит, что человек сам определяет свою судьбу, нельзя на людей ярлыки навешивать и даже Никитка Бугарев не безнадежен.

В Смолвиле все время творится какая-то чертовщина. Метеориты, вместе с которыми Кларк прибыл в штат Канзас, были радиоактивны из-за своей криптонитовой начинки и приводили к мутациям, суперспособностям и бешенству. С метеоритными последствиями Кларку приходится иметь дело каждую неделю. Хотя Женечка уверена, что с его рентгеновским зрением, силой и скоростью можно было бы давным-давно отыскать все криптонитовые залежи и организовать их утилизацию.

В Дзержинске тоже все не очень хорошо с экологией. Недавно его признали вторым по загрязнению городом мира после Чернобыля. Зимой в городе идет разноцветный снег, а собаки достаточно агрессивны и с синими пятнами. Лужи в городе желтые и покрыты странной белой пленкой. Речки черные, содержат немало тетраэтилсвинца, и купаться в них, к сожалению, запрещено. Недавно в городе объявились очень большие крысы, прогрызающие двери в машинах. Но это не из-за метеоритного дождя, как можно подумать, а из-за химзаводов вокруг.

Итак, Кларк сталкивается со злодеями и неизменно побеждает, либо парализуя их и отправляя в психиатрическую больницу, либо ловко отходя в тот самый момент, когда злодеи, разбежавшись, падают на вилы. Следуя христианским заповедям, Кларк никогда не пачкает руки и борется со злом пусть и насильственно, но без убийств. В крайних случаях за него убивает Лекс Лютор или его отец Лайонел. Они злые, им можно.

У Женечки в Дзержинске тоже убивают людей и ловят маньяков, об этом часто рассказывают в криминальной хронике, которую смотрит бабушка по вечерам. Одна женщина зарезала своего сожителя и свалила все на пожилого соседа. Поезд сбил нетрезвого гражданина, отрезав ему голову и ноги. Двое мужчин изнасиловали бутылкой своего сослуживца. Тут и там люди травились некачественным алкоголем, происходили ДТП, ограбления, хлопки газа в домах и т. п. В Дзержинске Супермену точно было бы чем заняться.

Персонажи «Тайн Смолвиля» тоже регулярно подвергаются похищениям, пыткам, покушениям на убийство, одержимостям и мутациям, а им хоть кол на голове теши, как бы сказала бабушка Женечки. Никакого посттравматического синдрома – все идут в школу на следующей же неделе. Женечка мечтает иметь такую же железную волю и тягу к знаниям. Лично ей учеба дается со скрипом, любимых предметов нет, разве что только изо.

Помимо настоящих родителей, у Кларка есть еще биологический отец с планеты Криптон – Джор-Эл. Он послал Кларка на Землю с загадочной миссией и периодически подкидывает ему квесты, а иногда наказывает его за непослушание. В одной из серий он бросает его в другое измерение, потому что Кларк то ли провинился, то ли отклонился от пути истинного, то ли просто время пришло. Женечка с напряжением следит, что же будет дальше. Кларк находится в трансе и что-то бормочет. Женечка делает звук на телевизоре громче.

– Я устал, – шепчет Кларк. – Я ухожу. Хватит с меня приключений. Выключите, пожалуйста, телевизоры и идите жить свою жизнь.

Женечка не верит своим ушам. В рекламе анонсировали еще как минимум один сезон, Кларк до сих пор не стал Суперменом, у него до старости хватит противников и неразрешенных любовных фигур.

– Ты не имеешь права! – кричит Женечка в телевизор. – На тебя надежда всего человечества!

– Да? – Кларк поворачивается и смотрит прямо в камеру, прямо на Женечку. – А ты хоть представляешь, каково это, быть надеждой всего человечества? А? И это в семнадцать-то лет!

Женечка остолбевает. Оторопевает, обомлевает, оцепеневает. Офигевает, какие еще есть синонимы? Испытывает тотальное замешательство, что естественно для человека, имеющего привычку разговаривать с телевизором и впервые слышащего из него ответ.

– Он настоящий! – после долгой паузы визжит Женечка, невольно цитируя новогоднюю рекламу M&M’s.

– Конечно, – отвечает Кларк. – А ты как думала? Я всегда был настоящим, как Робинзон Крузо, как Шерлок Холмс, как Винни Пух. Ты воспринимаешь меня, следовательно я существую. Просто только в этом измерении я могу говорить с тобой от чистого сердца. И я говорю, что больше так не могу. Сколько бы я ни спасал мир, баланс добра и зла остается незыблем. Вся моя жизнь – сизифов труд, если ты знакома с этим понятием.

– Не знакома, – отвечает Женечка.

– Я замкнут сам на себе как персонаж… – продолжал Кларк. – Я не старею, не лишаюсь конечностей, не женюсь, не умираю. Я обречен быть инопланетянином, чужим и одиноким, почти лишенным болевых ощущений и поэтому вынужденным искать ментальных страданий, например в недостижимой мечте принадлежать к людям. И в довершение, я даже не герой как таковой, а сублимация американского пролетариата в период Великой депрессии. У меня нет выбора, есть пресловутая задача спасать, и спасать, и спасать во имя развлечения и пропаганды гуманистических идеалов…

– Я не совсем понимаю… – расстраивается Женечка. – Мы это еще не проходили… Как я могу тебе помочь, Кларк?

– Никак. Просто захотелось пожаловаться в кои-то веки. Больше я не буду никого спасать, пусть Джор-Эл другого дурака себе ищет. А ты, девочка, выключай телевизор и иди делать уроки…

Они неловко молчат.

– Должен же быть какой-то выход! – плачет Женечка. – Я… я…

Она жмурится и тянется рукой к бабушкиному телевизору, повинуясь слепому порыву, уже чувствуя пальцами мягкое щекотание электричества от пухлого экрана.

– Что ты делаешь, девочка? Остановись! Не-е-е-е-ет! – кричит Кларк Кент со свойственной ему драматичностью.

Но слишком поздно.

У Женечки закололо везде и сразу. Кожа подернулась мурашками и начала как будто бы рваться изнутри, кости захрустели, внутренние органы решили поменяться местами. Голова стала тяжелее гири и потянула Женечку к полу, она упала, ее затошнило. Из глаз, ушей и рта у нее пошла кровь. Ей никогда еще не было так плохо, но из-за шока она не могла почувствовать боль, только тонущее ощущение смерти, распада, конца. Потерялось время, пропало пространство. Сознание завибрировало и отключилось.

Женечка открыла глаза. Из-за шторы в комнату проникал нежный осенний свет, делая явным столб пыли. Телевизор показывал рекламу жвачки «Хубба Бубба», в которой девочка берет жвачку со скамейки, ест ее и у нее во рту происходит вечеринка. В комнату зашла бабушка и как ни в чем не бывало села в кресло решать сканворды. Женечка протерла глаза, чтобы окончательно убедиться в том, что ее разговор с Кларком Кентом был вызван не более чем обморочным состоянием. Наверное, переутомилась в школе… Но, посмотрев на пол, Женечка с ужасом обнаружила там свою рвоту и кровь. Кошмар, который едва кончился, снова надвинулся со всех сторон. Ее бросило в пот, она застонала.

– Милая, что это с тобой? Батюшки родные, сколько крови! Неужели дни начались? Ай-ай-ай…

Женечка оглянулась на бабушку, заревела, дала себя обнять, сделалась беспомощной и маленькой – пожалуй, в последний раз в жизни.

– Ну-ну, ну-ну-ну, – запричитала бабушка. – У кошечки заболит, у собачки заболит…

Бабушка резко замолчала. От внезапной тишины Женечка открыла глаза. Бабушка смотрела на нее широко и испуганно – наверное, потому, что крохотная субтильная Женечка держала всю бабушку целиком на весу, над полом. Бабушка нахмурилась, задрыгала тапочками в воздухе, и Женечка мягко ее опустила.

– Что за фокусы такие?

Женечка осмотрела новую себя, качественно вдохнула. Резко обернулась через плечо на фарфоровую вазу, сощурилась. Короткий красноватый луч из глаз – пау! – лампа вдребезги. Но ни один осколочек не упал на пол, потому что время остановилось. Антикварные часы на стене, которые бабушка не ленилась ритуально перезаводить каждые полгода, красноречиво замерли всеми стрелками сразу. Бабушка продолжала стоять в комнате, как восковая фигура, разинув рот, а Женечка осторожно подошла к букету осколков, зависших в воздухе, и дотронулась до одного. Осколок послушно качнулся лепестком, но и не думал падать вниз, будто находился не в воздухе, а в густом прозрачном желе. Женя собрала лепестки вазы в ладошку и аккуратно сложила на скатерть. Она с удовлетворением обнаружила, что каждое ее движение оставляет мягкий белый шлейф в воздухе. Прямо как в «Тайнах Смолвиля». Значит, сбылось!

– Бабуль, ты только не переживай. Я теперь Супермен, вернее Супер-Женечка. Я мир спасать буду.

– Ишь ты какая, – сказала бабушка. – А вазу кто мне новую покупать будет? Тоже твой Супермен?

– Я починю, честное слово! Вот смотри! – И она склеила за пару секунд вазу так, что не было видно ни трещинки.

– Ладно! Иди, только не допоздна чтобы.

Первым делом Женечка раскрыла свою тайную идентичность Даньку. Он не удивился, а только с досадой воскликнул:

– Да блин… Почему не я?!

Но согласился быть суперпомощником Женечки. Они пошли на пустырь заброшенного вторчермета и стали проходить, как сказал Данёк, «туториал». То есть учить Женечку использовать новообретенные силы и исследовать их лимиты. В ходе испытаний они выяснили, что Женечка способна ударом кулака пробить максимум шесть плотно стоящих монолитных фундаментных блоков, поднять из самого тяжелого вагон грузового поезда весом 40 тонн, пробежать стометровку за 0,18 секунды, охладить дыханием воздух до –95 °C, прожечь лазером стальной брусок толщиной в 10 см, услышать хруст ветки в лесу, расположенном от нее в трех километрах, и взлететь в воздух на 20 км (выше становилось трудно дышать). Кроме того, у Женечки обнаружились способности ускоренного восприятия информации: она смогла освоить учебник по физике за 11-й класс, бегло его пролистав. Конечно, не все как заявлено в комиксах, но с этим можно работать, – заверил Женечку суперпомощник Данёк. На этом туториал было решено закончить, потому что Данёк обещался быть дома не позже десяти, да и стемнело уже.

На выходных Женечка долго думала, с чего начать спасать мир, и, не придумав, решила сперва попутешествовать. За выходные она на сверхскорости оббежала большую часть стран, которые показывали по телевизору в программах про путешествия. Испания показалась солнечной и веселой, Италия красивой и уютной, во Франции шли дожди, и Женечка походила по Диснейленду, но разочаровалась: на все аттракционы нужны были билеты, и тут был обнаружен недостаток ее положения – денег не было, а на воровство бабушка наложила вето – бог не тимошка, видит немножко. Из Парижа пришлось спешить домой, чтобы поужинать макаронами по-флотски. Бабушка оставила их под крышкой на сковороде, они были еще теплые.

Слетала и в штат Канзас – это стало ее главным разочарованием. Смолвиля и фермы Кентов там не нашлось: видимо, они были надежно спрятаны в другом измерении. Женечка все время путалась в бесконечных золотистых полях и одинаковых на вид амбарах. Редкие люди действительно ходили с белоснежными улыбками и в футбольных куртках, но большинство выглядело ничем не лучше и не хуже жителей Дзержинска.

Гораздо более невероятным показался ей Нью-Йорк с бесчисленными тучерезами-небоскребами, по верхушкам которых можно было прыгать, как по камешкам в речке, летать между ними, как в лабиринте. Вот тут Женечка и превысила лимит впечатлений, которые человек, или даже сверхчеловек, может получить за одни выходные. У нее заболела голова, а когда она закрывала глаза, ее беспокоили двигающиеся цветные пятна. Остаток воскресенья она провела дома, помогая бабушке убирать квартиру и готовить ужин на нормальной человеческой скорости.

В понедельник Женечка пошла в школу и попыталась учиться привычным образом – старательно вслушиваясь в нудный тон учителя и преодолевая зевоту. Оказалось, что сила ее восприятия информации так велика, что учебникам по биологии, обществознанию, алгебре, литературе и русскому языку за 7-й класс буквально нечего ей предложить.

Женечка планировала начать спасать мир после уроков, но теперь необходимость среднего образования для высшего существа вызывала сомнения. Спасать мир нужно было незамедлительно. Классной руководительнице она сказала, что болит живот, – видимо, «начались дни». Классная руководительница понимающе кивнула и отпустила без вопросов. Данёк дал ей инструкции: летать по городу и внимательно осматривать окрестности в поисках зловещего преступления.

Женечка вышла на улицу. На улице никто не попадал под автобус, ни у кого грабители в масках не отнимали сумочку, в Сбербанке никто не спешил брать заложников. Люди просто шли по своим делам, громко шаркая и хлюпая ногами в лужах. Женечка напрягла суперслух, задав своему супермозгу запрос на крики о помощи. Многие люди просто громко ругались, и было сложно сосредоточиться именно на эмоции просьбы о помощи, но Женечка не зря проходила с Даньком туториал – из общего гомона ей удалось вычленить нужное «А-а-а».

Кричала женщина, которую ремнем бил нетрезвый мужчина. Женечка молниеносно переместилась на место преступления и сняла с петель дверь квартиры. Женщина с мужчиной замерли и раскрыли рты, как раскрыла рот бабушка днем ранее. Сложно было сказать, за что мужчина бил эту женщину, – наверное, она как-нибудь напроказничала, потому что к одноклассникам только в этих случаях применяли ремень, но все равно бить женщин нельзя, тут явно происходило зловещее. Женечка скривилась. Женщина была некрасивая, с опухшим лицом, и мужчина был некрасивый, в заляпанной майке-алкоголичке, и жили они довольно уродливо – рваные обои, вспученный линолеум в дырках, пустые бутылки по углам, шприцы повсюду, диван с желтыми пятнами. В квартире отвратительно пахло, и у Женечки в животе нехорошо забурлило, ей захотелось убежать и заплакать – таких сцен она ни разу в жизни не наблюдала, и это еще сразу после пирамид, Эйфелевой башни, Колизея и прочей la vie en rose. Некрасивый мужчина строго посмотрел на девочку и пошел в ее сторону с ремнем.

– Гэ… – сказал он, одновременно рыгая.

Это взбодрило Женечку, заставило ее собраться и сломать мужчине руку, ту, в которой он держал ремень. Для этого ей понадобилось всего лишь прицельно выставить вперед сжатые пальцы – под ними тут же ощутилась дряблая ткань кожи, затем нежные мышцы и кости, и все они поддались давлению Женечки, как зефир в шоколаде, создав, правда, довольно незефирный хруст. Мужчина скорчился и заорал громче женщины, кость вышла у него из предплечья, забрызгивая пол и ремень бурой жижей. Женщина тоже заорала – что-то про нечисть и дьявола, она явно не поняла, что вокруг разворачивается акт спасения.

Женечка унеслась оттуда быстрее, чем очередной крик донесся до соседней квартиры. Дома она без сил упала на колени и зарыдала, ведь раньше никогда не была свидетелем столь низкого падения человека и никогда не ломала взрослым мужчинам руки. Первое ощущение стремительно расширяло картину мира, быстрее Парижей и Римов, второе кружило голову и расшатывало детскую психику. Насилие и кровь, агрессия, ужас, непонимание, проклятия. Неужели спасение мира выглядит именно так? Неужели она больше не чувствительная девочка, а безжалостный инопланетный агент справедливости? На шатающихся ногах Женечка пошла в ванную, и ее все-таки вырвало. Она с облегчением посмотрела в раковину, полную вполне человеческой слизи, перемешанной с завтраком. Стало получше. Подставила голову под холодную воду – ничего, она сможет. Если долго мучиться, что-нибудь получится. Впредь она не будет ломать людям руки, даже самым плохим, попробует как-нибудь их веревкой связывать, например, или скотчем.

Можно, в конце концов, проводить ненасильственные операции по спасению мира. Женечка вспомнила слова бабушки: «Хочешь изменить мир – займись уборкой». В комнате Женечки было убрано, а вот Дзержинск отчаянно нуждался в экологическом марафете.

Физрук из их гимназии раньше работал на заводе «Синтез» – Женечка прилетела к нему домой, позвонила в дверь, попросила показать на карте, где находятся захоронения отходов и свалки.

– А тебе зачем?

– На дом задали по ОБЖ.

– Странно.

– А как лучше всего утилизировать вредные отходы?

Физрук почесал живот.

– Не знаю. Сжечь или вторично использовать. А может, в космос отправить.

Так Женечка и поступила. Отправилась на полигон МАГ-1 и оказалась среди мусорного горного хребта. Бледные лучи весеннего солнца бликовали на бесформенных кусках металла, вместо птиц в небе вяло летали полиэтиленовые куски, в недрах все чернело и копошилось. Женечка застыла, осознав масштаб предстоящей работы. Но собралась, взяла себя в руки, включила в маленьком дешевом плеере любимую песню для уборки I Can’t Get No Satisfaction. Дело мастера боится.

Спасать экологию оказалось делом наискучнейшим. Сначала она собирала и сортировала мусор по кучкам – отдельно органический, отдельно перерабатываемый. Кучки уплотняла, потом сжигала глазами органику, а переработку несла по воздуху на перерабатывающий завод в Нижний. И так десять раз. Мусор вонял невыносимо. В воздухе витал едкий запах тетраэтилсвинца – обычный человек без противогаза его бы однозначно не перенес. А Женечка просто морщилась: ей все-таки тоже было неприятно. Из кучи по дороге то и дело что-то вываливалось, приходилось останавливаться, подбирать, лететь дальше. Были такие отходы, с которыми она не знала что делать, поэтому отправляла их в космос летать на орбите. «Как-нибудь потом приберусь на орбите», – думала Женечка.

Заняла вся эта возня на полигоне добрых три часа. А ведь еще сколько было в земле, а сколько в воде, а воздух как очищать? К концу третьего часа к полигону издевательски подъехал грузовик и вывалил еще около тонны разноцветной массы. Ну все! С Женечки хватит!

Вернулась домой. Приняла сверхчеловеческий душ из последних сил. Уснула глубоким, сверхчеловеческим сном. Не снилось ровным счетом ничего. Пустота.

Проснулась, убедилась, что сверхспособности на месте, расстроилась. Сверхсила давила, обязывала свершать что-либо супергеройское. Нельзя ли просто жить в свое удовольствие?

Пошла в школу и попыталась быть нормальной девочкой. Искренне притворялась, что не понимает геометрию. Делала нарочные ошибки в контрольной. Бегала на физре вокруг гимназии с небольшим отставанием, изображала одышку. После очередного круга Данёк подошел к ней и сказал:

– Это все тупо как-то. Ты же Супер-Женечка, че кривляться.

– Иди на фиг, Данёк! Из тебя помощник как…

Слово за слово, так и поссорились. Женечка улетела в небо прямо с физры.

Наступили весенние каникулы, но погода стояла по-январски морозная. Вывалил снег не белый, а синий. Женечка решила сфокусироваться на достижении личного счастья. К сверхсилам инструкции не прилагались, а что, может быть, они ей просто так даны, в награду за хорошее поведение?

Она посетила все, что рекомендовал посетить журнал «GEОлёнок». Покорила африканскую саванну, играла в догонялки с антилопами и гепардами, поднимала над головой слонов, строила внушительной высоты замки из песка в Сахаре, прыгала с водопада Виктория (наверное, так ощущаются горки в аквапарках, первые семь-восемь раз весело, потом надоедает). Сбегала на Джомолунгму, прошлась по Китайской стене, исходила вдоль и поперек дождевые леса Амазонии. Везде было сногсшибательно, и хотелось смотреть еще, погружать себя глубже, взбегать выше, но Женечка поняла, что планета по ее меркам не такая уж и большая и что-то нужно оставить на потом. Вернулась в Дзержинск.

Бабушка заболела бронхитом, Женечке пришлось взять на себя уборку с готовкой и относить на рынок носки, не торговать ими, но отдавать соседке – та обещала подхватить продажу с удержанием процента от прибыли. Бабушка не разрешала Женечке за собой ухаживать и только громко кашляла за закрытой дверью ванной. Женечке вдруг захотелось, чтобы они с бабушкой жили в красивом двухэтажном доме среди тосканских лугов, чтобы бабушке не нужно было болеть и торговать носками. Или на Гавайях – Женечка сама видела, что там людям вообще не нужны носки, там всегда лето, горячий песок, пахнет гуавой и маракуйей, а не тетраэтилсвинцом. Бабушка, разумеется, от этой идеи наотрез отказалась. Ничего, кроме родного дома, ей было не нужно. Пусть ее оставят в покое и дадут умереть. Впрочем, через неделю бабушка выздоровела и снова принялась продавать носки и готовить солянку.

Женечка от бездействия и скуки витала посреди комнаты вниз головой. Слушала город. Бормотанье людей, поцелуи людей, смех соседей, ругань детей, мурчанье котов, стрекот станков, шарканье обуви в полупустом коридоре, мигалки, шуршанье купюр, клацанье клавиатур, пик домофонов, стоны… Да, все-таки трудно быть Кларком Кентом. Женечка поняла, что он еще долго держался.

Среди звуков выделилось отчетливое: «Я т-тебя, падла» – и звук ножа, входящего в тело. Это оказался очень тихий, но неприятный звук, он отличался от лязга в кино, был скорее похож на то, как бабушка резала курицу. Женечка за полсекунды оделась и переместилась, уже в раздраженном настроении: чего этим людям неймется, что они все время норовят друг друга резать? На лестничной клетке многоэтажного дома один мужчина пырнул другого столовым ножом, а тот в свою очередь пырнул первого несколько раз шилом, оба стали истекать кровью, второй, который с шилом в руке и с ножом в боку, – стремительно умер. Это было отвратительно, грязно и грубо. Женечка взяла первого мужчину за ногу и вытащила из окна:

– Кто? Говори, кто приказал тебе это сделать?! – Она точно не знала, зачем, но по телевизору так кричали на людей, убивавших друг друга. – Кто тебя нанял?

Мужчина взблевнул вверх тормашками и весело проговорил:

– Ка-кха… Капитализм.

А потом сразу умер.

Женечка рентгеновским взглядом проникла в его грудную клетку. Увидела серый, в красных прожилках, мышечный орган – более не пульсирующий, просто висящий, обвешанный мишурой кровеносных сосудов. Кусок мяса, как на прилавке. Женечка припомнила сорт крупных, «мясистых», как говорила бабушка, помидоров – «бычье сердце». Женечка, конечно, была уже достаточно умной и из уроков биологии знала, что никаких помидоров внутри людей нет. Но было похоже.

Женечка вернулась домой еще более раздраженная и перелопатила все тома сочинений Ленина, которые хранились в бабушкином шкафу, там вроде бы что-то про капитализм говорилось. Бабушка Ленина не любила и по каждому поводу его во всем обвиняла, но книги никогда не выбрасывала. Двадцать томов ушли за семь минут. По всему выходило, что для преодоления капитализма нужно устранить полицию, армию, чиновничество и конфисковать помещичьи земли. Нет, это фигня какая-то, подумала Женечка, но по рекомендации Ленина полистала Маркса, у Маркса нашла парочку интересных мыслей, проглотила Канта и Ницше, поставила под сомнение категорический императив, скорректировала идею Сверхчеловека под принципы «Тайн Смолвиля». За полдня сменила десяток политических воззрений, прочитала всю социально-философскую базу, которую могла предоставить дзержинская городская библиотека. Социальная справедливость не стала при этом ближе ни на сантиметр. А Женечке не терпелось привести мир в порядок максимой собственной воли, чтобы больше никто вверх тормашками не умирал и не ходил продавать носки в мороз под синим снегом.

Каникулы кончились, надо было уже идти в школу. Женечка напряженно смотрела по телевизору новости и криминальные хроники, выискивая в мире доступное для устранения зло. Звонила Ирка Дёмина, староста класса, спросить, как Женечка себя чувствует и почему не приходит, всех девчонок уже поздравляют с Восьмым марта. Женечка злобно говорила, что больше в школу ходить не намерена, пусть они там все подавятся. Да неважно, пусть соврет, заболела неизлечимо или уехала жить в Канзас. В Америку, куда. Нет. Неважно.

Чтоб не расстраивать бабушку, собрала рюкзак, сделала вид, что идет в школу, а сама полетела арестовывать Усаму Бен Ладена. Передала его властям США живым и обернутым в пупырчатую пленку. Сразу после уничтожила на корню все наркопроизводство мексиканских картелей, пресекла деятельность китайских триад, поставила на место оябунов Якудзы, переловила оставшихся с девяностых опэгэшников по всей России. Это ее на некоторое время удовлетворило: плохие парни были наказаны с минимальным насилием и без значимых последствий для общества. В принципе, можно было на этом и остановиться, быть мировым полицейским и закапывать в песок по сотне террористов в неделю. Даже Кларк Кент в «Тайнах Смолвиля» до этого уровня борьбы с преступностью не доходил, он довольствовался ликвидацией точечных и локальных проявлений зла, не задумываясь о первопричинах. А потом, видите ли, устал. Женечка чувствовала в себе потенциал пройти дальше.

– Бабушка, как ты считаешь, возможно ли устранить очаги мировой несправедливости хотя бы на некоторое время, или понятие справедливости настолько субъективно, что в конечном итоге благо одного будет вредом для другого, и в целом человеческая тяга к насилию неизбывна и имманентна?

– Умная больно стала! Картошку лучше помоги чистить, а то за тебя бабушка все делает, пока ты там лясы точишь.

Женечка картошку, конечно, чистила, но начинала относиться к мировоззрению бабушки скептически: все-таки на житейской мудрости далеко не уедешь, а Канта с Гегелем бабушка не читала. Звонил Данёк, но Женечка просила бабушку соврать, что ее нет дома.

Закончив с картошкой, Женечка оставила бабушке записку и отправилась медитировать в Пещеру тысячи будд в Дуньхуане. Там она пребывала три дня в состоянии парящего транса, вызывая недоумение и восхищение местных монахов.

За это время она поняла, что мир не нужно спасать, так как ему не угрожает сиюминутный ядерный армагеддон, смертельная пандемия или инопланетное вторжение. Мир достаточно немного исправить. Отсрочить глобальное потепление, свергнуть тоталитарные режимы, раздать людям равные права, совершить экономическое чудо, найти лекарство от многих болезней и т. д. Исправлять мир без участия в политике было невозможно, и Женечка решила взять на себя эту ношу. Из патриотических соображений она начала менять мир с России.

Легко договорилась с Кремлем о мирном транзите власти. Администрация тогда была склонна к диалогу, время было оптимистичное. Да и кто может стать лучшим представителем народных интересов и гарантом прав, если не девочка-подросток из небольшого городка, одновременно являющая собой могущественное божество, наделенное высшим пониманием справедливости и всеобщего блага?

В Кремле уже знали о Женечке, поскольку она во время своих первых подвигов особенно не скрывалась. В целом были согласны, но выдвигали свои условия и немного кобенились.

Женечка не допускала компромиссов, поэтому дипломатично перевела Царь-пушку в жидкое агрегатное состояние, отправила мумию Ленина парить в космос и разобрала Лобное место на камешки. Возражения стихли, некоторые власть имущие занялись самолюстрацией.

Началось переучреждение России. Над Кремлем поднялся триколор с заключенной в пятиугольник буквой S. За неделю Женечка издала порядка двух сотен новых законов и отменила сорок пять старых. Среди прочего были претворены в жизнь: система полной политической транспарентности, федерализация и децентрализация, смягчение Уголовного кодекса и гуманизация тюрем, приватизация всех СМИ, капитальная реформа силовых органов, обнародование архивов, создание инклюзии и квот во всех престижных профессиях, защита прав трудовых мигрантов и их активная интеграция в общество, введение прямых ежемесячных выплат каждому россиянину в размере трех прожиточных минимумов, роботизация производства и сокращение рабочей недели до четырех дней и так далее. С грехом пополам Женечка отделила государство от церкви, а церковь от государства. Назначила себе для сдержки и противовеса премьер-министра, усилив роль парламента. Да, неделя выдалась не из простых.

Плоды трудов Женечки не заставили себя ждать. Наука и образование выросли до космических высот, отечественная медицина выиграла конкуренцию с европейской, а повышенная транспортная доступность между городами позволила решить вопрос вымирания деревни. Рубль сравнялся с долларом и постепенно его перерос. Курс на озеленение энергетики и экологию привел к стремительным результатам: в Москве-реке снова стало можно купаться, а в дзержинский участок Оки вернулись белуга и осетр.

Государство на глазах крепло и шло к светлому будущему. Женечкино суперпрезидентство было фанатично встречено народом: о ней незамедлительно стали слагать поэмы, посвящать ей проспекты и ставить памятники. Новорожденных поголовно называли Евгениями, независимо от пола ребенка. Все это немного пугало Женечку, но и чуть-чуть приятно было.

В ООН сначала относились к Женечке настороженно, но быстро переменили свой взгляд, видя демократический разворот России и Женечкины дипломатические инициативы. Отныне она выступала мудрым и справедливым арбитром во всех территориальных спорах и идеологических диспутах. При ней Северная Корея воссоединилась с Южной, Израиль заключил мир с Палестиной, был решен Карабахский конфликт, Китай поделил Аксайчин с Индией. За вторую неделю Женечка порядком устала и с тоской вспомнила о том, что в школе сейчас майские праздники и ее одноклассники отдыхают с родителями на дачах. У Женечки не было дачи, хоть администрация и настаивала на том, чтобы она переехала вместе с бабушкой из Дзержинска в резиденцию на мысе Идокопас.

Вместо каникул Женечка устроила себе выходной и медитировала все воскресенье на вершине Эльбруса. Ее сверхразум познал покой и уединение, новые идеи по решению проблем голода и болезней посетили сознание. С блаженной улыбкой Женечка спускалась с горы в направлении небольшой деревушки, надеясь обмолвиться с местными добрым словом и вдохновить их на трудовые подвиги.

Настроение было прекрасным, страна расстилалась перед ней огромным непочатым краем, а предстоящая жизнь казалась осмысленным и планомерным трудом. Она обязательно построит рай на земле, ибо фундамент его уже заложен. Фигуры жителей деревушки приближались, и Женечка с готовностью раскрыла объятия. Ей в голову прилетел мелкий камешек. Потом еще один в ногу и еще один в руку, а потом крики:

– Ведьма! Мутантка! Мразота!

Были еще неприятные и бранные слова, в основном посылаемые ее ровесниками.

Наверное, инсценировка, подумала Женечка. Провокация. Но чья? Хотя враги прогресса найдутся всегда. На всякий случай она решила полететь в случайный район Хабаровска, проверить обстановку там. За гаражами подростки в спортивных костюмах как раз дорисовывали граффити с карикатурой на Женечку. Лицо ее было искажено до неузнаваемости, изо рта торчали клыки. Было написано: «улетай нахер, суперс…». Дальше не дописали, но угадывалось нехорошее.

В Саратове, Абакане, Йошкар-Оле, Ханты-Мансийске, Ставрополе, Екатеринбурге, Тюмени, Омске, Томске, Краснодаре и даже в Женечкограде на каждого лоялиста она находила минимум по два диссидента, и анонимные опросы это подтверждали.

– Но я же хотела как лучше! Неблагодарные!

В «Российской газете» Женечка прочла коммюнике от США и Китая – те сообща угрожали ей и бабушке санкциями за остановку поставок нефти и газа, нарушение торговых договоренностей и протекционизм. Всем было плевать на зеленую энергетику.

Женечка прилетела в родную школу в поисках поддержки от одноклассников. Но даже там ее встретили без энтузиазма, а Никитка Бугарев, за которого она вступалась перед всеми, бегал за ней и шуршал синтетической тканью, сволочь, прознал откуда-то. Женечку страшно раздражал этот звук, но, к сожалению Никитки, она не умирала. А криптонит на Земле так и не обнаружили, поэтому она оставалась неуязвимой без каких бы то ни было исключений.

Религиозные лидеры сходились во мнении, что курс Женечки противоречит основам веры. Однажды она попала на тайное собрание в катакомбах. Патриарх проповедовал: «В храме Божием сядет она, как Бог, выдавая себя за Бога». Из толпы Женечка закричала, что ни за кого себя не выдавала и никуда не садилась, она за свободу совести и, вообще-то, сама крестик носит. Но люди разбегались в панике и кричали: «Антихрист!»

Женечка едва сдерживала гнев и слезы. Она поняла, что задачей супергероя всегда было не победить суперзлодея, а не дать себе в него превратиться. Ей стало очевидно, что, связав свою жизнь с политикой, она заняла место Лекса Лютора, все время пытающегося как лучше и получающего столь горестный результат. Без народной поддержки не выйдет справедливости для народа, сколь справедливы и полезны ни были бы принимаемые ею меры. Россию спасет, кажется, только анархия. Отчаявшись, Женечка топнула ножкой, вызвав небольшое землетрясение, и полетела в Арктику – искать собственную Крепость одиночества. Крепость одиночества должна была дать исчерпывающие ответы.

Лед, снег, лед, снег. Несколько полярных станций, один ледокол и нефтедобывающие башенки. Одиночество без крепостей. И никакого направления, никаких актуальных ответов на вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?». Женечка от тоски забралась на верхушку айсберга. Высоко сижу, далеко гляжу! Н-да, а толку-то… Чайки при виде Женечки недоверчиво пощелкали клювами, белый медведь приподнялся на задние лапы. Моржи, кажется, тоже были удивлены.

Она вспомнила, как пару лет назад бабушка водила ее зимой в бассейн и в помещении было холодно, а вода вообще брр, и меньше всего на свете хотелось из воздуха перемещаться в воду. Все дети в резиновых шапочках скрещивали руки на груди, дрожали, кучковались, но суровая тренерша кричала: «А ну, живо!» – и всем приходилось с бульканьем погружаться. Память тела говорила, что прыгать в холодное – неприятно, но Женечка задержала дыхание и сказала себе, что это ощущение относится к категории страха, должного к преодолению, она все-таки сверхсущество, и Северный Ледовитый океан ей теперь по колено, алле-гоп.

Моржи испуганно пошлепали в стороны, и серебристые чайки разлетелись, как подброшенные в небо гвозди. Оказалось, что вода гораздо теплее, чем воздух, но вокруг все черно-синющее, глубокое, затягивающее, бесконечное и ничего нет, прям совсем – меньше чем ничего. Глубина – сила, превосходящая все. Женечка почувствовала себя как тогда, в первые секунды трансформации, перед телевизором. Смерть. Одежда потяжелела, ноги потянуло вниз, закрутило все тело, сковало голову. Не видно даже, куда плыть. Не конец, но кончина. Обрыв связи…

Ой, морской котик! Белый-белый, красивый! Сразу поплыл кверху, испугался. Или показывал ей дорогу? Женечка забултыхала руками за ним вслед, вспоминая крики тренерши из бассейна – левой раз, правой два, левой раз. Океан послушался, показался свет. Вынырнула. Отдышалась, отплевалась, забралась на льдину. «Брр. Плавать – не мое», – подумала она. И срочно взлетела в направлении дома, где не появлялась с начала переучреждения России.

Дома бабушка молча сняла с Женечки мокрющую одежду, отжала, повесила на сушилку, подстелила газетки. Женечку – всю в полотенце, пятки растерла спиртом, потом ноги в тазик с горячей водой, заварила мятного чаю с медом.

– Ну и дурында, – сказала недовольно.

Женечка хлюпнула чаем и подумала, что их квартира в Дзержинске и есть ее Крепость одиночества, только без одиночества, с бабушкой. Вместе они легли смотреть «Жди меня», бабушка накрыла пледом и поцеловала в макушку.

Раздался звонок в дверь. Женечка повернулась набок и рентгеновским зрением прошла сквозь стены. За дверью стоял Данёк. Женечка пошла открывать.

– Че, пришел уговаривать меня опять мир спасать? Быть надеждой всего человечества? Или злорадствовать, что без тебя не получилось?

– Да на фиг оно мне сдалось. Я вафельный торт принес. К чаю.

Сели пить чай на кухне. Стало тихо, неловко. От Данька пахло не так уж и плохо. После очистки мусорного полигона Женечка вообще поняла, что люди очень по-разному и приятно пахнут. Данёк сказал, что начался сезон звездопада и вечером будет видно невооруженным глазом множество летящих комет. Он выпросил у дворника ключи от крыши многоэтажки, и они могут пойти посмотреть. Женечка оделась, они пошли на крышу, смотрели на звездопад – и это было необычнее всех горных богатств и красот прерий. Данёк приобнял ее слегка, а Женечка положила ему голову на плечо. И всё – больше ничего не происходило. Она пришла домой счастливая и хотела уже лечь спать, но тут сам собой включился телевизор, и голубоглазый Кларк Кент с экрана сказал ей:

– Ну что, девочка, наигралась?

Женечка всепонимающе кивнула и протянула палец к экрану, Кларк с другой стороны сделал то же самое, и вместе они невольно спародировали картину «Сотворение Адама», а точнее, заставку популярной в те годы Nokia.

Больше Женечка «Тайны Смолвиля» не смотрела.

Я Человек-паук. Паутина из рук. Зовут меня Пётр Парков, и вот моя история. Родился и вырос в поселке городского типа Новые Горки с дядей Веней и тетей Майей.

Главное мое увлечение – Спайдермен. Его по НТВ крутили два раза в неделю. Я когда впервые мультсериал этот посмотрел, от счастья заплакал. Это же все про меня, только с небольшим художественным допущением. Паутиной я метаться не умею и со стен соскальзываю, но ведь и Питер Паркер не в костюме родился – его сперва радиоактивный паук ужалил. И вообще, как говорит дядя Веня про людей, чего-то добившихся, «его сделала жизнь».

Мультсериал этот я научился записывать на кассету, пересматривал, подмечал детали, заучивал оттуда диалоги, по-своему интерпретировал. На все карманные деньги покупал комиксы, наклейки и сотки, погружаясь в биографию «дружелюбного соседа» – такой у Человека-паука эвфемизм, потому что он прежде всего супергерой районного масштаба. Его место – улица, он не весь мир спасает, а отдельно взятых людей. Те его запоминают и очень ему благодарны. Я всегда видел свое предназначение именно в этом.

На елку в детский сад меня, по моим многочисленным просьбам, наряжали Человеком-пауком, то есть в красный свитер в черную паутинку, заботливо связанный тетей Майей, балаклаву и синие штанишки. А на первое сентября дядя Веня мне вручил пластиковую фигурку Спайдермена с подвижными руками и ногами, чтобы можно было героя в разные позы ставить и представлять, будто он злодеев побеждает или по Нью-Йорку летит. Я до сих пор эту фигурку Спайдермена храню – на самом видном месте в шкафу рядом с медалями и дипломами. И когда смотрю на нее, думаю, что он там у себя в Нью-Йорке порядок наводит, а я тут, в Новых Горках, ответственный.

Да, великий был мужик дядя Веня, царствие ему небесное. Помню его голубые глаза и гагаринскую улыбку, огромные морщинистые руки. Настоящий деревенский колосс, косая сажень в плечах, мускулы-банки, несмотря на преклонный возраст. Строгать меня научил, паять, выжигать по дереву, на работу к себе на фенольный завод водил чудеса химических соединений демонстрировать. Пословицы-поговорки любил, к любому случаю что-нибудь эдакое из кармана вытаскивал. Когда я в школу, например, вставать не хотел и канючил, он мне с улыбкой: «Серенькое утро – красненький денек». И сразу как-то легко становилось, и я вставал и шел. Дядя Веня не пил никогда, матюгами не ругался, рук не распускал, за воровством замечен не был, хотя в то время все с заводов таскали. За справедливость всегда стоял и меня в крепкой нравственно-этической традиции вырастил. Образцовый человек был дядя Веня, таких больше не производят.

Я уже в шестом классе решил, что просто Петром Парковым мне быть недостаточно, и решил паучье чутье тренировать, по гаражам и заброшкам лазая. Пытаясь в очередной раз к стене прикрепиться, упал со второго этажа и сломал малоберцовую кость. Тетя Майя тогда на целый год мультики смотреть запретила, наказала, чтоб я на одни пятерки учился, поскольку «троечников на работу Человеком-пауком не берут».

Мудрая была женщина, я в ней души не чаял. И тогда ей поверил, решил на время с мультфильмами завязать. На всех уроках руку тянул, скорочтение освоил и физику-химию на два класса вперед знал. Уверенно шел на золотую медаль, собирался в городской вуз по олимпиаде быть принятым. Физкультуру тоже не запускал, на самбо ходил, две сотни от пола жал и на турнике все свободное время кульбиты выписывал, благо генетика к росту мышц была расположена.

В школе меня глубоко уважали и сторонились. Это я сам себя с первого дня так поставил: если кто при мне будет несправедливость чинить, сразу люлей выпишу. За слабаков и девчонок всегда заступался, но друзей сознательно не заводил: у героя особый путь, он изгой-де, аутсайдер. Все шло нормально класса до девятого, пока к нам не перевели Марию-Евгению (родители у нее развелись, не достигнув согласия в имени дочери). Мария-Евгения была в нашем поселке первой красоткой, она подрабатывала официанткой в кафе «Манхэттен», и заезжие из города частенько звали ее уехать с ними, обещая красивую жизнь. Но Мария-Евгения была себе на уме и хотела стать актрисой в нашем поселковом драмтеатре, мечтала прославить Новые Горки и устроить тут локальный Бродвей, создать семью, привить детям любовь к малой родине.

– Чудной ты пацан, Петя Парков!

Мы были близки, но всегда недостаточно. Помню все наши редкие моменты столкновений, неловких молчаний. Я роняю очки и ищу их под партой, а она как раз потянулась за карандашом туда же, мы пересекаемся взглядами, я краснею, она хихикает, нас сажают рядом на физике, она списывает у меня, а уже через урок, на литературе, пододвигает свою тетрадь мне, на, посмотри, нет, у тебя неправильно, надо «и опыт, сын ошибок трудных, и гений, парадоксов друг». Она всегда предпочитала дрищавых и бледнокожих эмоготов, а я, румяный и мускулистый аутсайдер-отличник, очевидно не в ее вкусе, еще зачем-то подсказывал, как ненавязчиво проявлять внимание к старшеклассникам, писать валентинки невидимыми чернилами, кидать петарды в их почтовые ящики после драматичного окончания отношений. А сам ночами рыдал в подушку, наяривал на ее фотки «ВКонтакте» и представлял, как однажды стану Человеком-пауком, спасу ее от какой-нибудь лютой нечисти и мы будем целоваться с ней вверх тормашками, и ныне, и присно, и во веки веков, аминь.

Мне было шестнадцать, когда дядю Веню пристрелили какие-то уроды. Ни за что ни про что в переулке, когда он с рабочей смены домой возвращался. Время такое у нас в Новых Горках неспокойное происходило, тут и там бандиты шмаляли из незарегистрированного оружия, периодически задевая нонкомбатантов. Закон против них был бессилен, а милиция исповедовала принципы непротивления злу.

– Запомни, Петька, кха-кха… Где родился! Там и этого того…

Таковы были последние его слова. На меня это глубокое впечатление тогда произвело, я это себе в качестве основополагающего принципа взял и передумал в городской вуз поступать. Тетя Майя сквозь слезы утраты отговаривала меня, ведь с такими мозгами я далеко мог пойти, стать ученым, в столице обосноваться. Но я был непреклонен – сама судьба толкала меня к защите родного населенного пункта. На похоронах дяди Вени я поклялся отомстить всему бандитскому миру и покончить с преступностью раз и навсегда.

Утренний развод. Инструктаж. Проверка продажи спиртного несовершеннолетним. Двадцать ларьков. Предотвращение хулиганства. Семейные ссоры, громкая музыка. Удошники, домашние арестанты. Телефонные мошенничества и пенсионеры. Вольно.

Получил в пользование табельное оружие и направился на закрепленный административный участок.

– Кто там? Яшенька?

– Нет, не Яшенька. Это ваш дружелюбный сосед.

– Кто?

– Ваш участковый, теть Нин, из пятого дома. Парков Петр Игнатьевич.

– А-а-а-а… Да-да-да-да, то-то я и смотрю, что же это мой Яшенька так располнел. Заходи, Петенька, разувайся на клееночке. Чай с бутербродами будешь?

– Не могу, теть Нин, мне еще десять квартир с пенсионерами за сегодня обойти надо. В общем, дело такое: если из Сбербанка звонить будут – трубку не берите, это мошенники. Ясно?

– Конечно, Петенька, а я и так трубку не беру, я себе вообще телефон отключила в том месяце. А ты еще не женился, что ли? Детишки есть?

– Развелся, теть Нин, уже как два года. Детей нет. Подпишите, что про Сбербанк я вас проинструктировал. Ну, до свидания.

По дороге, дожевывая бутерброд тети Нины, я споткнулся и уронил колбасу на рубашку. Жирное такое пятно оставил, проблема.

– Кто там?

– Попов, открывай, это участковый Парков Петр Игнатьевич.

Мужик с глазами навыкате в белоснежной отглаженной маечке. По-английски такая называется wife-beater, а по-русски «алкоголичка».

– Что от меня требуется?

– Перестань руки распускать, Попов. Соседи жалуются. Дело на тебя уже месяц лежит.

– Не могу ничего с собой поделать, товарищ участковый. Природа у меня такая, руки сами собой распускаются. Я без этого совсем обойтись не могу, ничто меня не удерживает, даже штраф в сорок тысяч рублей.

– Мое дело, Попов, профилактические беседы с тобой как с контингентом провести, а не политику разводить. Вот я и провожу. Ты в следующий раз как драться захочешь, в секцию по дзюдо звони, вот тебе номер. Запишись, будет куда негативную энергию направлять. Подпись вот тут поставь, что проинструктирован.

– Да-да-да-да. А у вас, товарищ участковый, пятно вот здесь.

– Где? Ай.

– Саечка за испуг!

Получил информацию о преступлениях и правонарушениях, совершенных на участке за минувшие сутки. Изучил в дежурной части ориентировки по розыску преступников, без вести пропавших граждан, правонарушителей.

А рубашку-то постирать некогда, круглые сутки работа ногами. Дай бог в одиннадцать смену закрою.

– Кто там?

– Участковый твой.

– Здрасте.

Дрищавый сутулый пацан с жиденькой бороденкой. Торс голый, спортивки.

– Чем занимаешься, Солев?

– Нового «Человека-паука» на PS5 прохожу.

– Приставку себе купил? На какие шиши?

– Подарили. Хотите катку со мной в «Мортал Комбат»? На интерес.

– Нет, не хочу, у меня таких, как ты, еще десять штук. Закон нарушал в этом месяце?

– В этом еще нет.

– А собираешься?

– Нет, не собираюсь.

– А кто закладки на районе оставляет?

– Не я.

– Значит, кореша твои.

– Не знаю.

– Все-то ты, Солев, знаешь. Доложить бы на тебя следаку, а толку… Подпишись, через месяц снова увидимся.

Зафиксировал поступившие сообщения, получил заявления граждан. Составил рапорты о проведенных за сутки мероприятиях. Заебался в прямом смысле слова. Вышел покурить на крылечко.

– Угостишь сигареткой, Парков?

– Так точно, товарищ майор.

Мужчина в летах с буденновскими усами и ежиком на голове. Начальник мой, великий человек, Иван Иванович Иванов. Он мне практически отца заменил, которого в свое время заменял дядя Веня.

– Ты в детстве кем мечтал стать?

– Спайдерменом, товарищ майор.

– Это как?

– Ну, Человеком-пауком. Мультфильм такой по НТВ крутили.

– А-а, понятно. А я вот майором полиции, Парков, с детства стать собирался. Как дядя Степа. Так и получилось, что я теперь на своем месте. Только зарплату я себе побольше воображал, и что на вертолете кататься буду. Но это пустяки все. А у тебя какая отмазка?

– Дак ведь не существует такой профессии, как Спайдермен, товарищ майор.

– Значит, ее следовало бы выдумать, Парков! Вот скажи, какие у него сущностные характеристики? Ну, такие, без которых его нельзя было бы считать Спайдерменом.

– Даже не знаю, товарищ майор. Наверное, что он паутиной стреляется. И к стенам липнет.

– И всё? Ну, это, Парков, не так уж и сложно. Заряжаешь в пистолет паутину – стреляешь паутиной. Руки намазываешь клеем – к стене липнешь. Если это все, что нужно, чтобы ты на своем месте себя чувствовал, – то на здоровье, только во внеслужебное время. Ладно, докурил? Пошли на вечерний развод.

Сдал последний за день отчет, сдал табельное, сдал дежурство. Получил выговор за пятно от колбасы. Отправился домой, выпил баночку «Жигулевского», съел пельменей. Посмотрел «Камеди клаб». Уснул, проснулся, заступил на дежурство.

И так каждый день уже шесть с половиной лет. Тетя Майя тут бы сказала:

– Тридцать лет – это в человеко-пауковских годах все шестьдесят, Петенька. Пора бы тебе уже остепениться, за ум-разум взяться…

Но не сказала.

Несколько раз играл с Солевым в «Мортал Комбат», ни разу не победил. Однажды он мне дал в «Человека-паука» порубиться. Какой же это был кайф. Прям как в детстве, когда мультик смотрел. Летаешь весь такой красивый по Нью-Йорку, цепляешься паутиной за здания, кувыркаешься, навешиваешь вездесущим грабителям пиздюлей. Неизъяснимо прекрасно. Главный герой там не Питер Паркер, а Майлз Моралес, черный бруклинский подросток, который получил не только стандартный пакет паучьих способностей – чутье, липкие пальцы и сверхсилу, – он еще умел становиться невидимым и бить врага током. Дядя Веня бы на это сказал: «А попа не слипнется?» Но Майлзу Моралесу никто такого не говорил. У него все вообще было в жизни прекрасно, за исключением маленьких мелодраматичных моментов.

Мне такое не могло и присниться. Не потому, что в Новых Горках небоскребов нет, просто все сразу после школы как-то по наклонной поехало. У тети Майи нашли меланому, и я за ней полгода ухаживал, пока остальные к экзаменам готовились, поступали, уезжали в город, жили свою юную жизнь. Потом она, что называется, скоропостижно скончалась, оставив мне в наследство однушку и долг за электричество.

Мария-Евгения замуж за иностранца вылетела и умотала во Францию или в Италию, короче говоря, в Евросоюз. Убийц дяди Вени никто не торопился искать, так что я сам себя в школу милиции определил, но и там мне этим заниматься не разрешили. После школы меня направили в местный участок, где моя карьера замерла, прям как в игре «Морская фигура, замри». Был в течение года скоропалительно женат на официантке Антонине, вытащил ее из долгов, на руках через лужи носил, а потом оказалось, что она с половиной Новых Горок рогов мне наставила. Вот тебе, тетя Майя, и День благодарения, факингшит.

Потихоньку до меня доходило, что моя жизнь – не калька с американского комикса, а реальные суперзлодеи – не Рептилия, Доктор Октопус и Хобгоблин, а низкая зарплата, депрессия и импотенция. Плюс служба, то есть болото зеленое, а не служба. Реального толку от меня как от участкового ноль. Попов жене руку сломал и скоро грохнет ее наверняка. Солев распространяет наркотики втихаря, все это знают. А мне денег еле-еле на пожрать и коммуналку хватает, ремонт третий год не закончу, банки с краской стоят прямо в спальне. Даже взятки брать не с кого. А в городе тем временем процветает криминальное безобразие, точнее как безобразие… Уже всем привычный порядок вещей.

На выходных я задумался, что сущностные характеристики Человека-паука все-таки не в паутине и не в липкости к стенам, а в высокоморальных свойствах – чувстве справедливости, нетерпимости к преступлениям, готовности прийти на помощь в любую минуту. В чувстве юмора, в риске и самоотверженности, в легком отношении к жизни. Все это делает Человека-паука тем, кто он есть. Внутренние его качества преобладают над формальными. По всем формальным признакам, вроде имени, биографии и места жительства, я Человек-паук, а на деле – лох педальный.

Загрустил. Нахерачился в одного. А мне пить много нельзя, я бешеный становлюсь. Это я еще в школе милиции про себя понял, когда старшине в фуражку накакал. Но тут положение было отчаянное – экзистенциальный коллапс. Шесть с половиной лет жизни под хвост. На кого ты меня, радиоактивный паук, здесь оставил?

Лежу на матрасе, курю, ловлю вертолеты. Плачу, как бездомный младенец. Вдруг паучье чутье на меня снисходит. Что-то в голове хуяк, и сверху голос:

– Слушай сюда, Петр Парков! Человеком-пауком может стать каждый. Это вопрос мотивации, а не предназначения. Питер Паркер как раз был лохом педальным, даже с суперспособностями, пока в себя не поверил. Если есть в тебе хоть капля героического, возьми себя, сукин ты сын, в руки и иди творить правосудие.

А ведь действительно. Я тут же ощутил прилив сил, мышцы запели, суставы прогнулись, зрение обострилось. Кувыркнулся с матраса через голову на пол. Покопавшись в шкафу, нашел шапку, наделал в ней дырок, прикрыл дырки целофаном, чтобы глаз не было видно. В свитер свой детсадовский я бы уже, конечно, не влез, поэтому облил красной краской черную водолазку, что-то вроде паука на груди намазюкал. Лосины на ноги нацепил, ноги в сапоги дяди Вени обул, они мне как раз впору стали. Времени изобретать раствор крепкой и эластичной паутины не было, взял с собой веревку и моток лески.

– Кто там?

– Это Человек-паук, открывай.

– Вы, что ли, Петр Игнатьевич?

– Нет, не я, Солев, открывай живо.

Открыл. Я его моментально скрутил, руки леской связал, чтоб не дергался. Вежливо попросил выдать кладменов. Солев, естественно, отказался. Тогда я его телевизор вместе с приставкой в окошко с шестого этажа спустил. Сказал, что и его самого следом отправлю. Солев снова дурочку стал из себя строить. Тогда я его для убедительности за ноги из окошка высунул. Тут он мне адрес своего поставщика и пропел. Не зря я его в связях с преступным миром подозревал, у меня давно на него чуйка паучья работала. Втащил орущего Солева обратно в квартиру, приковал наручниками к батарее, чтоб неповадно было. Изъял у него из шкафчика тайник, занюхнул чего было для бодрости, забыв про то, что употреблять мне, вообще-то, тоже противопоказано: диким я становлюсь. Но тут такое дело, надо город от криминала спасать, Питер Паркер и Майлз Моралес, я думаю, тоже бы случая не упустили.

– Кто там?

– Спайдермен.

– Я таких не знаю.

– Пусти, Попов, поговорим по-мужски.

– Не хочу…

Вынес дверь с ноги. Жена в ванную забежала, визжит. Попов даже в стойку не успел встать, я ему коленом в пах – н-на! – головой его об косяк – бам, бам! Он на пол осел, я его за шкирку внутрь квартиры поволок. Тяжелый, зараза. Он засопротивлялся, в руку ногтями мне впился, а я ему большим пальцем стал глаз выдавливать. Отпустил. И кисть ему сапогом прижал, чтоб захрустело.

– Будешь еще, – кричу, – совершать в отношении своей супруги побои или иные насильственные действия?

– А-а-а-а? – рыдает Попов вопросительно.

– Он не будет, не будет! – кричит супруга из ванной.

Для профилактики на вторую кисть ему тоже сапогом наступил и пару зубов выбил. Покинул квартиру довольный собой. Аж тепло по груди разлилось, правильное дело сделал, даже, наверное, еще мягко с ним обошелся, но это во мне паучье милосердие, очевидно, взыграло.

Вошел в раж, взобрался на крышу. Красота, свежий воздух, струйки заводов. Теперь хорошо бы, думаю, какого-нибудь младенца из пылающего здания на паутине вытащить или выбежавшую на проезжую часть девочку от грузовика спасти. Но такого поблизости не наблюдалось. Вспомнил про базу наркоторговли от Солева. Поспешил туда, перепрыгивая с крыши на крышу, цепляясь веревкой за антенны и трубы.

Оказалось, что база находилась внутри заброшенного фенольного завода, на котором дядя Веня некогда работал. Эх, какую страну разворовали, ублюдки. Сколько приятных воспоминаний пробудилось во мне при виде этого места! Дядя Веня меня в проходной иногда оставлял с гайками-винтиками поиграться, вокруг меня рабочие собирались, интересовались мною, расспрашивали. Светлое было время!

Сквозь проем в крыше я проник внутрь завода, для страховки себя к балке привязал, свесился на веревке вниз головой. Высоко вишу – далеко гляжу! Пятеро человек, все при оружии. Чуть шум начнется, сразу палить станут, Рэмбо здесь нет смысла устраивать. Что бы Человек-паук на моем месте сделал? Я притаился. Один мужичок в сторону от других отошел, я его подкараулил, лесочку сзади на шею хоп – готовенький. Задергался, уронился. Бесшумно и эффективно. Второй мужичок отошел покурить – туда же отправился. Третий, четвертый. Пятый, по всей видимости босс, – так за столом сидеть и остался, я его устал ждать, да и скучно стало в режиме стелса всех щелкать. Решил в открытый бой с ним вступить.

Спрыгиваю на него сверху, ногой в почку даю. Кричу:

– Я Человек-паук, паутина из рук! Сражайся или сдавайся!

И улыбаюсь широко-широко, что аж сквозь маску видно. Дядя Веня всегда говорил: «Улыбка – оружие пролетариата».

Босс встает, держась за бок, смотрит на меня абсолютно спокойно. Я повторяю свою коронную фразу. Он ничего не делает, в бой на меня не бежит.

– Слушай, мужик, – говорит наконец, – тебе чего в жизни надо?

– Супергероем быть и мир спасать.

– Так супергероем быть или мир спасать? Мир спасают скучные люди, которые сидят по своим кабинетам. А я человек веселый, поэтому наркотиками промышляю. И ты человек веселый, в костюме забавном людей пугаешь. Сечешь, в чем диалектика?

– Нет, – говорю, – не секу. Ты суперзлодей, зло творишь, а супергерои, наоборот, добро производят.

– Объясняю. Чтобы победить суперзлодея, нужно применить к нему супернасилие. Ты же не можешь просто стоять рядом, излучая непротивление? Если не применишь насилия, я пойду твою семью убью, и дом твой сожгу, и друзей твоих изувечу. Поэтому тебе, как супергерою, надо зло перезлить, самому став суперзлодеем. Добро, таким образом, невозможно внутри какого бы то ни было противостояния. Супергерой рождается из акта…

Я сначала задумался, а потом понял, что этот босс не простой, у него суперспособности телепатические – в голову мне хочет залезть и сознание затуманить. В мультфильме бывало такое неоднократно. Взять хотя бы Мистерио – ох сколько крови он Человеку-пауку своими фокусами испортил, чуть с ума его не свел. Поэтому я мешкать не стал и пошел с кулаками на телепата. Он, конечно, ножик из кармана достал, но я-то хорошо помнил уроки самбо, одной ногой нож выбил, кулаком под ребро, но он этот удар заблокировал и схватил мою ногу, толкнул меня, я рухнул навзничь.

Мы сцепились, он меня в удушающий захват, я ему локтем в пах – хрясь! Он отвалился от меня и совсем чуть-чуть оборону отпустил, этого мне хватило, чтобы в солнышко его – чух. И добивающий в нос – бам. У него кровь из носа ручьями, а он не сдается, гад, за ножом ползет. Тут мне паутина, то есть веревка, в очередной раз и пригодилась, я ее взял в лассо и голову ему заарканил. За балку цеховую другой конец перекинул, и раз, два, взяли! Повесил его, короче, посреди наркопроизводства на паутине. Он ножками дрыг-дрыг, ну и потух спустя некоторое время. Я веревочку к станку привязал, чтобы он так и болтался – для красоты и в назидание.

Вспомнил, что в мультфильме в конце победы над злодеем обязательно должен быть взрыв или пожар. Пошарил на столах с наркотиками и деньгами, нашел зажигалку. Тачку подогнал бандитскую. Сложил все горючие материалы в нее вместе с деньгами, поджег. Хорошо заполыхало, приятно.

Вышел на улицу не оборачиваясь – эх, вот бы сейчас дядя Веня и тетя Майя все это видели! Сказали бы: «Ну Петька затейник!» У меня хоть все тело и щемило от ушибов и ссадин (кажется, ребро мне эта сука сломала), но в душе я был преисполнен чувством свершившейся самореализации. Ощутил себя, что называется, на своем месте.

В этот момент крайне шумно и ветрено стало вокруг. Рядом со мной приземлился небольшой вертолет. Из вертолета, придерживая фуражку, вылез товарищ майор Иван Иванович Иванов. Сквозь шум вертолетный кричит мне:

– Отличная работа, Парков! Поздравляю с повышением! К медали тебя завтра первым делом представим, героя дадим!

Я от радости и удивления весь опешил.

– Но откуда вы знаете мою настоящую идентичность, товарищ майор?

– Такая у меня, Парков, профессия – все про всех знать. Но ты не бойся, мы тебя как Человека-паука на службу оформим. Инкогнито. Стрельбу из паутины и борьбу с криминалом в должностные обязанности впишем. Будешь в новенькой паучьей форме город наш патрулировать. И табельное тебе обязательно выдадим соответствующее.

Мы с Иваном Ивановичем Ивановым руки друг другу пожали и обнялись по-братски, презрев иерархические условности.

С тех пор я официальный супергерой Новых Горок и области, всеобщепризнанный дружелюбный сосед. Оказывается, Человекам-паукам платят намного больше, чем участковым, и условия труда у них куда более гибкие.

Кстати, Мария-Евгения по счастливой случайности в то же время с мужем-иностранцем развелась и в родной город вернулась. Вот живем уже который год душа в душу, у нас с ней двое детей, третий на подходе. Она в драмтеатре играет, я злодеев отлавливаю, а вечером чай на кухне пьем и целуемся вверх тормашками.

В начале десятых все лучше: Россия – страна возможностей, Москва – центр мира, Таганка – уже безопасный район. Трава зеленеет, мне двадцать лет, я студент, пиво в баре стоит полтинник, сигареты до ста. Политика – скучная штука. Выборы-выборы, кандидаты… Вот и всё, что известно к данному часу. Родаки уехали жить на дачу, мне оставили двушку – ешь пельмени, зови гостей, только без жести, квартиру не спали, ну ты ж у нас умный мальчик. Не спалю. Как только дверь закрылась, я прыгнул в обуви на кровать. Свобода! Теперь заживем. Журналы, порталы, вписки, тусовки, открытые круглыми сутками «Village», «Lookatme», «Солянка», «Стрелка», «Афиша» и ее «Пикник», W-O-S – короче, в Москве происходит все самое-самое, а за МКАДом небось только и разговоров что о столице. Куролесил все лето как не в себя, до сих пор пересматриваю фотки «ВКонтакте» и поражаюсь.

Осенью задумался о самоопределении. Вообще-то, я всегда мечтал быть почти знаменитым, как фильме Кэмерона Кроу «Почти знаменит». Там пятнадцатилетний пацан едет в тур с рок-группой и вкушает все кайфы взрослого мира: девчонки, бухло, наркотики, приключения, свобода, у-у-у-у. Сам пацан ничем не знаменит, это освобождает его от тяжкого бремени настоящей славы – с безумными преследователями, папарацци, репутацией, ответственностью и необходимостью держать лицо. Я решил, как этот пацан, быть музыкальным журналистом, типа Кларка Кента или Питера Паркера – те тоже в свободное от спасения мира время представляли четвертую власть (древнейшую из всех властей).

Стал готовиться к старту карьеры. Выучил, чем металкор отличается от хардкора, а хардкор от дескора, инди-поп от инди-рока, построк от постпанка. Притарил кожанку и узкачи, очки-нулевочки, галстук, гель для волос, конвера и вуаля. Батя, как меня в этом всем увидел, явно хотел сказать, что это все как-то по-пидорски, но сдержался. Хипстер ты, говорит, недоделанный.

Так я стал музыкальным критиком. Буду им всю жизнь, потом издам мемуары, сразу бестселлер. Написал на почту всем музыкальным журналам, куда дотянулась рука. Берите меня, говорю, есть опыт в студенческой газете, есть азарт, амбиций невпроворот. Дорогой Rolling Stone, пишет тебе твой будущий корреспондент. Прикрепляю во вложении список из десяти великих рок-групп современности (на мой взгляд). Никакой Rolling Stone мне никогда не ответил. Обидно, но и я не дурак – не все сразу.

Написал в десятки музыкальных порталов. С одного отозвались: «Хорошо, можете для нас писать, но денег мы вам не заплатим». Я согласился. Портал «МузРRОсвет». Стали сотрудничать. Из плюсов: это была не работа, а творчество по запросу. Выходил альбом зарубежной рок-группы, редактор скидывал мне релиз, я садился и писал на него рецензию – то хвалебную в край, то обсирал всех по полной. «Альбом вышел стерильным и незапоминающимся, как жвачка». «Альбом вышел самобытным, излучает альтернативу, дарит незабываемые…» Отправлял редактору. Редактор почти ничего не правил и сразу публиковал.

Еще из плюсов: вписки на концерты. Я к этому готовился всю свою жизнь. Бейдж «Пресса», проходка в фан-зону. Иногда за кулисы. Стоишь с умным видом, пьешь дорогущее пиво, фигачишь заметки в блокнот. Потом с легкой руки выходит репортаж: «Звучало дребезжащее соло, звуки заполняли храм музыки доверху, в зале царила дружественная, почти домашняя атмосфера, одна за другой в воздух поднимались зажигалки…» И всякая такая фигня. Правда, концерты в основном говно, эмо-рок или, наоборот, метал-садизм, и всегда какие-то никому не известные бродяги на сцене. Я все ждал, когда же мне предложат Arctic Monkeys или там 30 Seconds to Mars. Впрочем, не все сразу. Полгода писал репортажи с концертов, рецензии на альбомы, обзоры, ревью, пост-релизы, прочую музыкальную критику. Взял восемь интервью. Где вы черпаете вдохновение? Откуда взяли название? Так-так.

Редактора портала «МузРRОсвет» забрали в армию, на его место не нашлось никого лучше меня. Так случился мой карьерный рост. Я получил именную рабочую почту, тут же заматерел. Набрался опыта, отточил слог. Стал поучать молодых музыкальных критиков, редактировать их никчемнейшие опусы. В каждом предложении по три клише – так нельзя. Сделал себе визитку. Стал носить твидовый пиджак, отрастил нарочито небрежную «шкиперскую» бородку. Вот-вот – и меня должны были начать узнавать на Таганке.

Издатель меня хвалил. Он вообще был не склонен кого-то ругать, у него был редкий талант в каждом человеке отыскивать что-то хорошее. Еще бы, работа-то бесплатная. Но и на самом деле я был молодец: просмотры росли, темпы производства статей увеличивались, я не только ударно писал, но и редактировал как не в себя, заказывал, продюсировал материалы. Меня узнавали фронтмены известных в узких кругах эмо-групп, меня угощали кислым пивом в концертных барах с липким полом, со мной откровенничали в гримерках. Я неумолимо двигался к большому успеху.

Встретились с издателем на очередную планерку в «Кофе Хаузе». Он говорит: «Все ништяк, у тебя большое журналистское будущее. Верно подмечаешь детали, не щадишь никого. Мы тебя повышаем». Я говорю: «То есть начнете платить?» Он мне: «Да нет, конечно, но мы тебя отправим в командировку». Круто, говорю, а куда? В Иваново, он говорит. Знаешь такой город? Иваново – город невест. Ну, слышал что-то.

– Так вот. Командировка неоплачиваемая, к сожалению. Там камерный рок-фестиваль.

– Как это… – говорю, – фестиваль может быть камерный?

Но поехал. Поездки меня вообще вдохновляли. Давали сил жить и развиваться. Я до этого только в Питере был и в Европе. Но по работе – нэва. Это был стопроцентнейший левел-ап. Я теперь был уже не просто музыкальным критиком, нет. Я стал гонзо-журналистом. Как в фильме «Страх и ненависть в Лас-Вегасе» с Джонни, мать его, Деппом.

Отныне буду путешествовать упоротым и приключений себе на жопу искать. Разумеется, я ничего не употреблял. Да и где достать то, что можно употреблять? У нас каждые выходные на районе такие разыскные мероприятия проходили, что менты уже наизусть содержимое моих карманов выучили. Мне в темное время суток стало стремно даже мысли про наркотики при себе иметь, вот до чего застращали.

При этом свободный образ жизни казался крайне привлекательным. Не российский, с клеем и барбитуратами, а зарубежный, как в кино. Дуть – стильно. Нюхать вещество на букву «к» – богато. Это тебе не на лавочке с пивом и семками заседать. Это люкс. Еще интересней, конечно, попробовать вещество на букву «м», как в том фильме, из кактуса. Но его на Таганке отродясь не водилось. Не растут у нас кактусы, почва не та.

Мне в напарники дали фотографа Федю. Огромный такой кругляш с лицом медвежонка. Фоткал на дорогущую зеркалку, всегда держал ее как синицу ока, или как там говорят, на ремешке и в чехольчике, а для дополнительной прочности – в двух руках.

Сели мы с Федей в маршрутку. Ехать в город невест четыре с половиной часа. По приезду орги фестиваля должны нас разместить на вписочной хате. Едем. Я от скуки и тесноты чуть не помер: Федя полтора места собой занял, в окошко меня вжал. А за окошком так тоскливо-тоскливо. Осень. Я бы вообще запретил по России осенью ездить, иначе все глаза от депрессухи наружу вытекут. Водитель маршрутки, покореженный лицом и напоминающий капитана Флинта, тоже вел себя как человек в крайней фазе депрессии – на дорогу почти не смотрел. Жуть.

– Федя, – говорю, – у тебя вещества на букву «к», случайно, не найдется?

– Нет, – он мне говорит, – я стрейтэджер.

И кресты на руках показывает, фломастером нарисованные: закодировался, типа, по хардкору.

– Тогда, может быть, забухаем текилы? Мы же с тобой как Джонни Депп и Оскар-Зета-Акоста! Беспечные журналисты! Дети дороги. Снимем себе проституток и будем кувыркаться с ними всю ночь.

– Стрейтэдж, – говорит Федя. – Нам такое нельзя.

Скукотища и безнадега. Доехали еле-еле, а в Иванове все совсем безрадостно оказалось. Избушки покосившиеся, панельки серые, торгово-развлекательные центры без развлечений. А Федя от счастья аж светится, медвежьей своей мордашкой. Фотографирует всю эту серь и оторваться не может.

– А ты знал, – говорит, – что Иваново – очаг революции? Тут восстание 1905 года разгорелось, среди прочего.

С тех пор тут, добавил я про себя, ловить больше и нечего. Какие, на хрен, рок-фестивали?

Поехали по адресу на вписочную хату к организаторам. Однокомнатная квартира, двое хмурых мужчин. Один – бывший потребитель вещества на букву «г», а теперь боксер Вова, другой – сотрудник похоронного бюро Юрген. В свободное время делают рок-движения в городе. Посмотрели на меня и мою шкиперскую бородку и в целом на наш с Федей аутфит, мол, так у вас теперь в Москве все одеваются? М-да-а-а-а. Но ничего не сказали. Сделали чаю. Юрген нас забрифовал:

– У нас тут фестиваль «Дичь» в одноименном рок-клубе. Пять рок-групп и одно чудо природы. Здорово, что вы приехали, к нам из столицы раньше никто не приезжал, особенно пресса. Ближе к вечеру по городу не шатайтесь, у нас тут всякое происходит. Если кто спросит, вы – с Вовой Цэ. Район у нас называется Сортировка. Говорит вам о чем-нибудь?

– Нет.

– На спине рюкзак, в рюкзаке монтировка, какой наш район, пацаны?

– Сортировка, – подсказал Вован.

Запомнили. Выпили чаю, стемнело. Выдвинулись на фестиваль. Вован по дороге в бок меня толкает и говорит:

– У нас сегодня хедлайнер – группа «Резиновые выхухоли». У них фишка своя, вы такого шоу больше нигде не увидите. Сначала посмотрите, потом сможете у них интервью брать.

– А вещество на букву «к», – говорю, – прилагается?

Вован на меня так посмотрел, что я решил больше ни о чем никогда его не спрашивать. Пришли в «Дичь», выпили пива. Все, кроме Феди, естественно. Федя себе чай взял, как мелкая сучка. Вокруг нас стали люди образовываться, много людей. Некоторые, как я, модные, в кожанках, но большинство в безразмерных плащах и с длинными волосами. Юрген залез на сцену.

– Товарищи, – говорит, – на наших глазах музыка меняет облик целого города. Наш скромный рок-фестиваль – это только начало, в ноябре у нас открывается новая сцена в ДК. Мы запускаем собственную интернет-радиоволну. О нас уже пишут в прессе, – тут он посмотрел на нас с Федей. – Скоро мы сколотим целый Вудсток. Это я шучу, конечно, нахера нам Вудсток, у нас есть своя «Дичь», верно? Пусть к нам приезжают, да? Пусть увидят, как делают рок в Иванове, потому что у нас своя история, своя независимая музыка, мы делаем ее вместе с вами, да! Это очень важный для города момент. Я уверен, вы лично знаете многих исполнителей. Это наши, ивановские пацаны, наши девчонки. «Водоворот», «Гидроэлектростанция», «Тревожная масса», «Noo&Noo», «Тут трамваи не ходят» и, конечно, «Резиновые выхухоли». Под ваши аплодисменты, встречайте!

Зал так захлопал и затоптал ногами, что пол задрожал и кружки по столам заходили. Дальше группы пошли. Играли всякое: и металкор, и дескор, и фолк-рок, и грайнд, и всякую мазафаку. Федя сначала фоткал, потом пошел слэмиться, у него прямо детский восторг на лице был, его перло, хоть он ни капли алкоголя не выпил. Его, насколько я понял, вообще многое восторгало, такой вот он был неискушенный паренек. Все коллективы старались (я у себя в блокноте так и пометил), но выходило у них не особо. То есть да, было достаточно самобытно, но профессионализмом там и не пахло. Пахло кислым пивом и туалетным ароматизатором. В ноты не попадали, с ритма сбивались. Вокалист «Тревожной массы» вообще, по ходу, слова забыл. Короче, обыкновенный провинциальный движ.

Я выпил три пива и задолбался уворачиваться от локтей, в «Дичи» было достаточно тесно, и потные мужики не прибавляли прохлады помещению. Сел за барную стойку у сцены. Раз шесть ходил на улицу покурить, даже больше время скоротать, чем покурить. Уйти, к сожалению, было нельзя, мы все-таки зависимы от оргов. Обидятся – и ночевать будет негде. Есть тут вообще еще места или только одна эта «Дичь»? Пока я был занят придумыванием плана отступления, объявили последнюю группу – «Резиновые выхухоли». Так уж и быть, я подумал, дополню отчет с фестиваля впечатлениями о так называемом хедлайнере.

Люди вокруг меня стали скандировать «Ре-зи-но-вы-е-вы-ху-хо-ли» (не самое удобное название для скандирования). Тогда я понял, что основная масса рокеров пришла сюда не на «Noo&Noo», не на «Трамваи», не на «Тревожную массу» и даже не на «Гидроэлектростанцию» (которая старалась, к слову, больше всех, я об этом в своем блокноте отдельно упомянул). Очевидно, что именно «Выхухоли» были для местных тем самым событием, ради которого затевался рок-фестиваль.

На сцену из-за кулис вышли по очереди четыре человека, одетых в черное:

1. Чувак с внешностью лидера бандитской группировки – на вокале и с гитарой.

2. Парень с внешностью басиста – на басу.

3. Женщина с внешностью усталой продавщицы продуктового магазина и чьей-то матери – на синтезаторе.

4…

Здесь мой перечень сбился, потому что последним к барабанам вышло явление в облике девушки. И это отдельного описания заслуживает. Богиня красоты. Как сказал чувак с внешностью бандита, когда представлял коллектив, – Морнинг Сан. Остальных как зовут, я прослушал. Морнинг Сан. Морнинг, блин, Сан. Она в натуре выглядела как луч утреннего солнца, если бы у луча утреннего солнца были тонкие бедра, роскошная грудь, длинные светлые волосы, молочная кожа и огромные карие глазищи. Я аж дышать забыл на пару минут. Моментально втюхался. Морнинг Сан излучала мягкий свет, не в прямом смысле, а в переносном; я смотрел на нее, как влюбленные герои смотрят на объекты своей влюбленности в кино, и вокруг, как в кино, все немножко расплывалось. А «Выхухоли» тем временем начали настраиваться, скрипеть микрофонами и перекидываться проводами.

Настроились, стали играть. Ну, метал с нотками фолка. Лобовой такой фолк, со всеми вытекающими метафорами. Вылезает Темный Жрец – Апокалипсис-Конец, Кровоточащий Дракон – Погружает Разум в Сон. В пламени душа горит – Черный Пес у ног сидит. Капец какие банальные тексты, затертые до мозолей риффы, соло ни о чем. А людям почему-то нравилось, они заслэмились как ненормальные, скандируя всю эту банальщину. Наизусть знают! М-да.

Я сидел за баром в смешанных чувствах: максимально посредственная группа и неописуемо красивая барабанщица. Непонятно, как об этом писать, вроде бы я музыкальный обозреватель, а не обозреватель девушек. Нужно бы написать как есть, потому что такое творчество следует пресекать, чтобы оно не расплодилось и не стало безвкусным мейнстримом. С другой стороны – Морнинг Сан. Ее обижать совсем не хотелось.

Пока я думал, как бы помягче обозначить в статье для «МузРRОсвета» свое непринятие фолк-рока, в зале началось что-то странное. Перед исполнением песни «Демон и Ангел» люди перестали слэмиться и образовали круг, взявшись за руки. Хоровод водить будут, как в секте. Видимо, традиция. Началась песня, такой лирический кольчужный медляк с акустическим перебором, явный закос под «Потерянный Рай» «Арии». Но хоровода не случилось.

Сцена уехала вниз, я почти перестал различать Морнинг Сан за головами людей. Так мне показалось вначале, но почти сразу же я ощутил, что витаю в воздухе. Только что сидел на стуле, и уже парю, не в переносном смысле, а в прямом! Посмотрел на кружку пива – она тоже поднялась над барной стойкой, буквально на пару сантиметров. Сказать, что я охренел, – ничего не сказать. Все люди и предметы в «Дичи» зависли в воздухе и не собирались опускаться, а «Резиновые выхухоли» играли как ни в чем не бывало свой медляк. В это было сложно поверить, но я летал. Ну, окей, не летал, а сидел на весу, ни ногами, ни жопой не касаясь никаких поверхностей.

Обернулся к Вове с Юргеном, типа, че за дела? Те тоже находились в подвешенном состоянии и смотрели на меня с удовлетворенными лыбами, типа: «Ну че, москвич, получилось у нас тебя удивить?» Лицо у меня было, наверное, совсем обалделое, ну понятно, уже второй шок за десять минут: сначала Морнинг Сан, теперь гравитация на хер пошла. Че вообще происходит? Шок быстро сменился эйфорией. Сквозь накопившееся раздражение у меня пробилась натуральная улыбка. Я залыбился, как в детстве, когда на батуте прыгал, но там совсем чуть-чуть ты в воздухе, секунду, а тут… Наверное, так себя чувствуют люди, когда впервые в космос попадают, в невесомость. Расслабление, легкость. Движения стали плавными.

Люди в зале кайфовали, прикрыв глаза, и висели так над полом, держась за руки. До меня доперло наконец, что невесомость производится музыкой «Выхухолей». Они все стояли на ногах и самозабвенно пилили своего «Демона и Ангела». Когда песня закончилась, мы мягко плюхнулись на свои места. Я зааплодировал и засвистел вместе со всеми, неистово заорал «браво» и застучал ногами по полу. Не мог и не пытался контролировать свой восторг. Даже самый лютый скептик на моем месте завизжал бы, как мелкая сучка, чего уж там. Понятно, что это никакие не фокусы, а чистая магия, суперсила, такие ощущения не подделаешь. Это, наверное, даже круче, чем вещество на букву «к».

Группа продолжила играть, и мы продолжали взлетать с каждой новой песней. Просто космос. Иногда меня поднимало выше, и я видел, как мое пиво медленно выплескивается из бокала и пена отрывается от стекла, как маленькое облачко. Федя, который фотограф, аж заплакал от счастья. Между песнями подбегает ко мне, дергает за рукав и говорит: давай в круг! А я ему: да ты че, это ж детский сад, и потом, мы же журналисты, мы должны беспристрастными быть. А он меня тянет, и песня уже начинается, и кричит: да забей! кайф же. Кайф! И правда кайф. Я дал себя вытащить, в круг встал, за руки взялся. Полная аэротруба началась! И вонючие краснощекие мужики с длинными волосами мне показались ангелоподобными, милыми, прекраснодушными. Обнять их всех захотелось сразу после, но я удержался.

Вблизи Морнинг Сан была еще прекраснее. Сначала я украдкой посматривал на ее тонкие движения, потом уже беззастенчиво ласкал ее взглядом. Ощущения невесомости и втюренности смешались, я был абсолютно свободен и пьян, в переносном смысле, точнее, может, и в прямом, но не от пива. Морнинг Сан играла на барабанах сосредоточенно, опустив взгляд, но после трехминутного моего сверления не выдержала и ответила мне. Я вложил в свой взгляд Элвиса, Кларка Гейбла, Тома Круза, всех мужчин, которые казались мне концентратом харизмы. И подмигнул ей так соблазняюще. Она отвела взгляд. Мне показалось, что у меня получилось, что я поймал ее в свою ловушку. Попалась, детка, думаю. Я тогда, в начале десятых, был крайне хорош собой.

После концерта я влетел в гримерку и, не дожидаясь представления от организаторов, стал жать участникам руки, горячо хвалить, представляться и задвигать, что они вообще не представляют, какой успех их ждет в Москве, в России, блин, в мире. Басист смотрел на меня с презрением – конкуренцию чуял, сволочь. Я еще на сцене заметил, что он к Морнинг Сан постоянно оборачивается, ловит ее взгляд. А она молодец, не поддается. Только на меня за весь концерт посмотрела. Сейчас она молча убирала тарелки в чехлы и делала вид, что не обращает на меня внимания, но сама-то поглядывала украдкой в те моменты, когда думала, что я не смотрю. Э, нет, у меня антенны на такое дело, плюс я еще красноречив до ужаса. Конечно, со словом не просто так работаю, тут устоять тяжело. «Олимпийский», говорю, знаете? Уже у ваших ног! Тысячи человек скандируют «Ре-зи-но-вы-е-вы-ху-хо-ха-хе». Я бы, правда, название поменял, есть пара идей: «Аэро-рок», м? «Рожденный летать»? «Зиро Гравити»? Подумайте тоже. Обложка «Rolling Stone» – как два пальца!

Фронтмен, который с лицом бандита, вытер со лба пот полотенцем и положил мне руку на плечо:

– Сядь, чувак, – говорит, – не мельтеши. Пиво будешь?

Я ему опять задвигаю, мол, какое пиво, мы с вами сегодня же едем в Москву, я вас продюсерам покажу, нет, я вас сам, на хрен, спродюсирую, вас на руках носить будут. Про бабло говорить не стал, потому что знаю – у начинающих групп это негатив вызывает, они все себя считают охренеть какими независимыми, утю-тю. Не стал про бабло.

Фронтмен устало так посмотрел на меня и говорит:

– Ничего этого не будет. Во-первых, с левитацией только здесь работает. Камерно.

– Радиус шесть метров, – недружелюбно добавил басист.

– Мы по-разному уже экспериментировали, и датчики ставили, и всё… Почему так выходит, мы не знаем. Физическая аномалия. Просто играем, и люди взлетают. Год назад немного другим составом выступали, ничего такого не было. В смысле, песни всем нравились, но ничего не взлетало. Потом состав чуть поменялся.

В этот момент он едва заметно посмотрел на Морнинг Сан. Я заметил. Он не заметил, что я заметил.

– Тогда все и полетело. Понимаешь, в записи не работает, и по отдельности мы тоже не левитируем. Да и вообще, только с некоторыми песнями так выходит, со второго альбома. Мы их все уже сегодня отыграли.

– Поэтому облом, чувачок, – завершил мысль басист.

Он сказал это так неприятно, что из меня вся эйфория окончательно выветрилась. И встал еще с места так, не прям на меня двинулся, но территорию обозначил, типа: «Давай я покажу тебе, где тут выход, сука».

– Без обид, – осадил басиста фронтмен. – Мы просто музыку свою хотим играть, без цирка, нам эти стадионы не вперлись.

Я разозлился не на шутку, но просто сказал: «Ладно, спасибо за концерт, пацаны, всех благ». Не все сразу.

Вышел на улицу, выцепил Федю и вылил все на него. Как так можно?! Люди счастья своего не понимают! Сидят в своей дыре, поют фигню откровенную, имеют фанбазу в два с половиной ролевика, а ведут себя как будто они «Металлика». «Металлика» для Виталика. Федор пожал плечами. Безынициативный он был чувак, ведомый.

Юрген с Вованом нас на улице обнаружили, домой повели.

Мы как на хату пришли, Федя сразу спать повалился, устал, типа, от эмоционального напряжения. А мы обмыть закрытие фестиваля решили. Юрген водку достал, разлил по чашечкам. Выпили. Ну что, говорит, как тебе фестиваль наш? Я расплылся в комплиментах. Охрененно, я в восторге. Вы крутые. Не обманули с чудом природы. От души, ребят. Чудеса натуральные. Юрген довольный:

– Я же говорил. Ты там в Москве всем расскажи, пусть посмотреть приезжают на ивановский рок. Вудсток, на хрен, будет.

Выпили еще. Водка называлась «Зеленая марка» и была горькая, как водка. После каждой стопки хотелось откашливаться. Закусывали салом из морозилки. Нарезали по два ломтика на человека и снова убирали в холодос. Вован достал гитару и спел песню про осень. Я поаплодировал. Юрген прочитал свои плохие стихи. Я похвалил. Снова выпили. Я, в принципе, много выпить мог в начале десятых, у меня печень крепкая была, но для вида скромничал. Вован за двоих себе наливал, Юрген помалу, но часто. Мне по половинке выдавали, как москвичу, шутя про то, что у нас в Москве все гламурные, только «Абсолют» с клубничным вкусом могут пить. Я не возражал. Вован еще Высоцкого спел, выпил, занюхнул моими волосами. Рассказал про вещество на букву «г», как колоться начал, как слез. В откровенности ударился. Юрген зевнул, он-то эти истории триста раз слышал. Отчалил спать. Меня за это время чуть-чуть повело, а Вован совсем расклеился. Я ему говорю:

– Вован.

– Ну.

– Расскажи про Морнинг Сан.

Вован весело, насколько мог, поднял на меня свое серое лицо.

– Влюбился, бля?

– Есть немного.

– Хорошая она девчонка. Из музыкалки только в том году выпустилась. Талантливая – пиздец…

Через полчаса аккуратных заходов я выпытал, что ей только стукнуло восемнадцать, что живет она вдвоем с братом в соседнем районе, что ни с кем из группы она любовными узами не связана, да и вообще девчонка, как говорят, нетроганая. Еще через минут пятнадцать активного подливания Вовану водки я выяснил адрес. По крайней мере, дом и подъезд. Этого было достаточно.

Убедившись, что Вован спит мертвым сном, я стал будить Федю.

– Федя, – шепчу, – вставай. Нас ждут великие дела, на хер!

Не просыпается. Храпит, сопит, видит сны. Жалко будить. Я его тихонько так, но с силой пальцами в ребра с двух сторон – тык! Федя, как кипятком ошпаренный, вспрыгнул, глаза выпучил, орать хотел, но я ему предусмотрительно рот ладонью закрыл.

Вывел его в коридор. Проинструктировал. Шепчу:

– У нас последняя миссия: увезти Морнинг Сан в Москву. Сейчас же двигаем к ней домой, я уже все узнал, тут десять минут быстрым шагом. Одевайся. Пока я ее соблазняю, возьмешь на себя ее брата.

Федя очень быстро проснулся:

– Я категорически не согласен. Это все крайне неправильно.

– Да тихо ты, – шепчу ему. – Чего жмешься, как мелкая сучка? Где в тебе дух приключений, где авантюризм? Ты что, в своей жизни всего лишь только пассивный наблюдатель? Ничего тут неправильного нет: Морнинг Сан женщина свободная, не захочет – не поедет. Что ее тут ждет? «Резиновые выхухоли», потом работа училкой музыки до глубокой пенсии. Мы ей путевку в жизнь даем! В Москве у меня будет жить, я на ней женюсь, музыкальную карьеру ей сделаем. Я, между прочим, им всем предлагал, то есть не жениться предлагал, а карьеру сделать, они меня на хер послали. Но мы ей новый коллектив соберем, найдем, как радиус увеличить, в запись левитацию перенесем, а там мировое турне не за горами. Я же чую, что все дело в ней, это она одна такой эффект дает. Ты только представь, какую мы сенсацию произведем! В музыке, в науке, в культуре. Давай, Федор, очень твоя помощь нужна, пойдем, я тебе объектос новый подарю, договор?

– Не надо меня подкупать, я стрейтэджер, – шепотом возразил Федя. – Ладно, пойдем.

Я напоследок тяпнул для храбрости, мы оделись и вышли. Федя продолжал всю дорогу бухтеть, что это плохая идея. Сортировка раскинулась перед нами побитыми пятиэтажками, гаражами с потрескавшейся краской, плохо освещенными улицами. Не район, а дыра, не город, а вмятина… Пара детских площадок советского образца, на таких только бухать, а детство проводить – не очень. Грустно здесь, наверное, жить, среди этих гаражей и детских площадок. Мы крались от угла к углу, словно ниндзя, стараясь не привлекать внимания тех, кто мог бы промышлять тут ночью. В каждой тени нам чудился маньяк или гопник, в каждом шорохе – ментовская облава. Мы спотыкались на каждой кочке, как слепые котята. Мне в голову уже немного пришел алкоголь, и я напевал себе под нос: «На спине рюкзак, в рюкзаке монтировка, какой у нас район, пацаны? Сортировка».

Как мантру. Если встретимся с недружелюбными лицами, так им и споем. Может, и сработает, кто его знает.

Не встретились. Нашли дом, подъезд. Без домофона. Пять этажей, десять квартир. Федя остался сторожить на лестничной клетке, на случай, если меня бить начнут. Хотя толку от него как от бойца. Но все равно с ним как-то спокойней, чем в одного людей будить. Обзвонили первый этаж. Заспанная тетка. Извините, ошиблись. Мужик в «алкоголичке». Простите, перепутали, спокойной ночи. Второй этаж. Недружелюбный дед с бабкой. Извините, пожалуйста. Мелкий пацан. Его догадались спросить, не знает ли он, в какой Морнинг Сан живет.

– Кто?

– Девчонка восемнадцатилетняя. С братом. Барабанщица. Выхухоли. Блондинка.

– А, Ритка. Так это вам соседний подъезд нужен. Сорок вторая.

Вот блин, так бы и позорились вплоть до пятого этажа. Дурак Вован, все перепутал.

Пошли в соседний. Там вместо домофона замок с кнопками. По затертым кнопкам поняли, что код 369. Нашли сорок вторую. Я позвонил. Тишина. Еще раз позвонил. Еще. Вышел брат. Субтильный, вроде лет восемнадцати. Если с кулаками полезет, смогу разобраться.

– Че надо?

– Я к Морнинг Сан. То есть к Рите. Нет времени объяснять, дело важное, неотложное. Очень извиняюсь за позднее. Это по поводу группы.

– Ладно, хорош, сейчас позову. Ритка-а-а, к тебе тут свататься пришли!

И скрылся во тьме коридора. Вышла Морнинг Сан. Заспанная, но не слишком, видно, что не так давно легла. Красивущая. Луч солнца золотого. Узнала, улыбку сдерживает, показывает возмущение, недоверие. Я ей сказать ничего не дал. Отвел на лестницу сразу, типа, разговор есть. Включил Джерри Макгуайера из фильма «Джерри Макгуайер». Такого ей наговорил – там не то что Морнинг Сан, там Анджелина Джоли бы вещи засобирала. Таких ей золотых гор насыпал. В любви признался, естественно, но не в лоб, а замысловато. Минут двадцать говорил, не меньше. Она только рот открыла и глазами хлопает.

– Короче, – я взял ее за плечи. – В десять утра маршрутка до Москвы. Тогда или никогда. Встретимся на вокзале.

И поцеловал. Это общеизвестно, что девчонкам нельзя давать думать, иначе они всегда не в твою пользу надумают. Надо целовать сразу, чтобы места в голове для сомнений не оставалось. Она ответила. Пососались чуть-чуть, но я быстро оторвался, чтобы не перегибать. Типа, демоверсия. Сам уже знал, что она в меня влюблена, иначе с порога бы послала. Проводил ее до двери и ринулся вниз. Дело за малым, получается. Внутри я танцевал ча-ча-ча, я взлетал над полом, праздновал победу салютами и вылетающими из шампанского пробками. Федя только головой покачал, устал уже одно и то же повторять. Осторожно прокрались обратно на вписочную хату. Уснули.

Утром нас разбудил Вован. Юрген уже готовил на кухне яичницу. Кажется, оба ни о чем не подозревали.

– Эх, – сказал Юрген, – жалко, что вы на день всего. Столько вам еще показать хотелось. Вы приезжайте еще, своих артистов привозите.

– Обязательно, да, – сказал я почти без сарказма. – Спасибо вам за все, и город у вас замечательный.

Федя тоже кое-как поднялся, позавтракал и поблагодарил организаторов. Со мной он почти не разговаривал, только осуждающе так на меня глядел. Орги хотели проводить до вокзала, но я отказался. Говорю, долгие проводы – лишние слезы. Спасибо вам, пацаны, за все, мы дальше сами.

– Ну, сами с усами, – ответил Вован. – В добрый путь.

Еле вспомнил, что надо еще один билет купить. А то бы Феде пришлось в Иванове остаться, не иначе. Хорошо хоть в салоне осталось местечко, рядом с водителем. У автовокзала практически не было народу. Какие-то тетки, мужики с сумками, несвежий алкаш. Морнинг Сан нигде не было видно. А маршрутка уже через пять минут отъезжает. Я занервничал. Неужели весь план коту под хвост? Неужели «Выхухоли» подключились? Небось с утра решила набрать фронтмену и во всем покаяться. Он-то ее, конечно, отговорил, рожа бандитская. Ладно, хотя бы преследовать не будут, обойдемся без сцен. Хуже было бы, если бы они всем рок-клубом с нами разбираться сюда заявились. Ну и пошла она! Наверное, в глубине души я сам не верил, что я смогу вот так вытащить девчонку из родного города слащавой речью. Ну конечно, это только в кино так бывает. Ну и пошла она…

Идет. Вдруг идет. С сумкой через плечо, скромно одетая такая, не то что на концерте. В светленьких джинсах с кроссовками. Идет. На всю улицу сияет, люди оборачиваются. Аж солнце из-за туч выступило. Ё-моё. Я сначала глазам не поверил, а потом как брошусь к ней. Точно как в кино было: я бегу, она бежит, улыбаемся оба, счастья полные штаны. Целуемся. Тут Федя кричит сзади. Маршрутка приехала! Мы загрузились. Поехали. Опять эта осенняя российская тоска за окном. Все кино портит, но наплевать, я внутри уже чечетку танцую, мне любые моря по колено. Морнинг Сан на переднем сиденье рядом с водителем едет, на меня беспокойно оглядывается. Федя свое место у окошка уступать ей не стал, ну и сволочь, а еще стрейтэджером себя называет. А с ним я не мог позволить ей ехать, пришлось самому опять быть в тесноте и в обиде. Ну ничего.

Она на меня оглядывается, я ей подмигиваю, мол, не беспокойся, детка, я с тобой. Это наш хеппи-энд. В Москве и гастроли, и слава, и летать будем на опен-эйрах. Скорей бы лето. Каждые пять минут оборачивается. Едем-едем. Надоело ей подмигивать, музыку в плеере включил, сделал вид, что сплю. Надо родителям бы написать, что я теперь не один жить буду. А еще сессию скоро сдавать. Три пересдачи… Ну, на месте разберемся. Маршрутка как-то странно наклоняется, и я вместе с ней. Небольшая невесомость, совсем на пару секунд, но эти секунды тянутся. Потом бам! Бам, бам, еще раз бам. И тихо.

Нас с Федей серьезно покалечило. Мне ребра переломало, Феде челюсть. Морнинг Сан не выжила. Их вместе с водителем смяло в одну секунду. Маршрутка из-за грузовика на обгон по встречке выехала, а там фура. Здесь люди совсем жить не хотят. За мной в больницу родители приехали, в Москву забрали. Федю тоже. Трагично было, тяжело. Год потом по ней горевал. Татуировку сделал. Номер сменил. Из «МузРRОсвета» ушел, устроился копирайтером к отцу в контору. В офис ходить не надо было. Потом стало получше. Жалко ее все-таки. Но что делать.

Из «Зачарованных»[1] она была Пайпер. Рассудительная, ответственная перфекционистка, посредник и миротворец. По знаку зодиака – Весы. Шатенка, тихоня, среднего роста. Незаметная внешность, не звездочка, не аутсайдер, не зубрила и не двоечница, а все время посерединке.

Пайпер, конечно, хотела бы уметь останавливать время, как в сериале, но ей, живущей в Подмосковье, реальной тринадцатилетней девчонке, отчего-то не была дана эта способность. Впрочем, и школьная жизнь не была так уж прям увлекательна, чтобы ее останавливать, – пускай катится. То ли дело будущее – в будущем у Пайпер все хорошо. Вот (она представляла): ей двадцать семь, у нее трехэтажный особняк в Сан-Франциско, свой ресторан, поддерживающая семья и прочее волшебство.

Родных сестер у Пайпер не было, но были одноклассницы Пейдж и Фиби, которых звали иначе. Втроем они были сестры, Сила Трех, они объединялись на переменах и во время ночевок. Когда вызывали Пиковую даму, рисовали на зеркале лесенку, потом быстро стирали ступени и сжигали карту. Когда звали чертика, клали хлеб – не то съест. Сталин, если его вызывать невежливо, мог задушить, гномик – увести с собой, русалка норовила выйти из крана и всех зарезать. У обрядов были строгие правила, записанные в самодельной Книге таинств черной гелевой ручкой.

Имея расположение духов, можно получить ответы – какому мальчику нравишься, во сколько лет выйдешь замуж, от чего умрешь и т. д. Пока Пейдж и Фиби заваливали духов вопросами про личную жизнь, Пайпер стремилась выстроить четкую карьерную стратегию и раскрыть активную магическую способность. Иногда сама придумывала заклинания и пробовала их на кошке Люсе или на дворовой мелюзге.

Пайпер знала, что она – самая могущественная из всех ведьм, но взросление накатывало внезапно, как икота, и с каждым разом магия чуть исчезала.

Летом Пайпер ездила в деревню и случайно стала свидетелем того, как ее добрый и мудрый дедушка Слава отрубает головы курочкам, а милая бабушка Надя ощипывает их и вытаскивает из них потрошки. Пайпер тогда навзрыд ревела и зарекалась есть куриное мясо. Она выкрала из ведерка куриные головы, закопала их за домом, полила из лейки. Но духи не снизошли, и курочки не прорастали из земли деревцами. В деревне главенствовал иной порядок вещей. Пайпер успешно забыла увиденное, как только уехала в город, как будто воспоминание зарыли в землю.

Осенью мама запретила Пайпер смотреть «Зачарованных», потому что уверовала в Бога, а в церкви ей прямо сказали, что «Зачарованные» – про сатанизм[2]. За один вечер были утилизированы все тетрадки, пенал и футболка, сотки, браслеты, свечи и амулет из кровавого нефрита. Книгу таинств, ту самую, общую, хранительницей которой в этот момент по злой случайности была как раз Пайпер, мать предала аутодафе в духовке. Пайпер отчетливо помнит запах горящих страниц и слюну, скопившуюся в уголках рта матери, оравшей ей в лицо: «Чтоб этой бесовщины в моем доме не было!» Пайпер не могла остановить приступ собственного рыдания, магия утекала слезами.

После уроков Пейдж, Фиби и другие незнакомые девочки тусили на баскетбольной площадке, слушали панк-рок, курили «Вог», пили «Шейк». Пайпер понимала, что нужно успевать вслед за сестрами, сестры взрослеют. Она делала вид, что отглотнула, делала вид, что затянулась и что «Blink-182» прикольная группа. Фиби орала и танцевала, падала на коленки, рвала колготки, блевала. Приезжали менты. Пейдж убегала. Пайпер давала взятку. Магии оставалось все меньше.

В «Зачарованных» белыми нитками было шито, что все мужчины опасны, инфантильны, непостоянны. Многие из них были демонами, некоторые – союзниками, но полагаться на них было совершенно бессмысленно. Это подтверждал и отец Пайпер, об которого мать периодически вытирала ноги за его бесхребетность и неспособность брать на себя ответственность, быть надеждой, опорой. Для Пайпер опора была в магии, сила в сестринстве, будущее – в особняке. И все-таки мальчики содержали в себе магию иного порядка, к ним Пайпер нет-нет да влекло.

Ходили всем классом на третью часть «Гарри Поттера». Гарри использовал заклинание Патронуса. Пахло попкорном, на передних рядах громко ржали, на задних сосались. Воспользовавшись темнотой, одноклассник Вадик, преследовавший Пайпер во снах уже целую четверть, положил ей между ног руку. Она не убрала. Никто не увидел. Он сжал пальцы, Пайпер резко вдохнула. Патронус вылетел. Гарри потерял сознание.

Через месяц Вадик, как классический демон, соблазнил другую девчонку и пошел трогать ее между ног. Пайпер накладывала на него проклятия, опускала в кастрюлю с кипящим чертополохом и мимозой волосы Вадика, хлюпала носом, пила с сестрами «Шейк». Они читали на пьяную голову заклинания на приворот жениха, чтоб был как Лео из «Зачарованных». Потом Фиби и Пейдж держали Пайпер волосы в туалете, пока магия потоками покидала ее подростковое тело.

Ночевки случались все реже, все чаще ходили на вписки, там тоже было место разного рода колдовству. Однажды предки Пайпер свалили на дачу, и сестры уговорили ее сделать вписку. Пайпер волновалась, убирала весь день квартиру, готовила оливье на десять персон, стелила скатерть, расставляла по столу сок с газировкой и освобождала от стыдных вещей гардероб. Скатерть заляпали, куртки свалили на пол, соки размешали с водкой, ванную прокурили, мамину лампадку разбили, в оливье наблевали. Пайпер зауважали сильнее, стали звать чаще, и она шла, смелела, красилась ярче, выражалась вульгарней, врубала музыку громче, домой приходила все позже и скорее под утро. Мать сильно ругалась, порой чем-то кидалась, таскала Пайпер за волосы и потом на коленях молилась. Но взросление не остановишь молитвой.

На одной вписке Пайпер встретила Витю, тот был примерно как Вадик, только еще мускулистый и с классной прической, играл в альтернативной рок-группе, водил мопед. Пайпер почудилось, будто Витя и есть ее суженый, будто он уже приворожен и смотрит на нее так, как ни на кого больше не смотрит. Она еще несколько раз видела его на вписке, и однажды громкая музыка, бехеровка, общая атмосфера привели ее и его на скрипучую кровать в чьей-то родительской спальне. На пол летел черный топ и кружевной некомплектный лифчик. Было больно, магия создавалась с трудом, будто Пайпер там протыкают тупым ножом, но зато Витя был доволен, и Пайпер снилось, как они едут на его мопеде в Крым дикарями, у нее развеваются волосы на серпантине, джинсы порезаны, лето, Ялта, август или уже Сан-Франциско, ведь у Витиного папы там бизнес-партнеры. Эх, бедная-бедная Пайпер.

Витя оказался демоном похлеще Вадика и заставил Пайпер через две недели пить постинор. Вытащил из нее таким образом солидную часть волшебства и сразу после этого действительно улетел в Сан-Франциско, а свой мопед продал. И здесь сестры пришли на помощь, вместе с ней оплакивали изгнание демона, смотрели «Зачарованных», ели шоколад, пили портвейн, орали с балкона: «Ту-лу-ла-ту-лу-ла…»

Бывали дни, когда никто на вписки не звал, а одиночество дуло из форточки, вот пятница, ноль сообщений, кому-то сейчас явно весело… Тогда Пайпер брала все в свои руки и открывала пластиковую полтораху джин-тоника. Папа задерживался допоздна на работе, мама всецело посвящала себя делам церкви, Пайпер смотрела «Зачарованных» и плакала от наплыва чувств и от резкого градуса, а пустую бутылку прятала под кровать, чтобы в конце месяца как следует рассмотреть результат своей безутешности и тихонько выкинуть в мусоропровод. Ей было жалко себя, жалко мир, лишенный радости и волшебства, она чувствовала себя никем не понятой девушкой из клипа Evanescence, которая падает вниз с высокого здания в тонкой ночнушке. Пайпер курила ментоловый «Вог» в окошко, но никому, даже сестрам, не говорила о своих неизбывных страданиях. Потом полежала немного в детском стационаре с инфекцией печени и постепенно стала завязывать с подкроватными монстрами.

Когда школьный срок придвигался к финалу, Пейдж и Фиби уломали Пайпер сделать втроем татуировки трикветра, как в сериале, и прийти так на выпускной, ведь они не расстанутся никогда, сестры форева.

Пайпер отнеслась к завету максимально серьезно: наскребла карманных, разбила копилку, сперла у мамы чуть-чуть из сумки, забилась в подпольном салоне, соврав, что ей уже девятнадцать. Вышел мутноватый партак размером со спичечный коробок на запястье, болело ужасно, зато она была страшно горда, когда наклеили пленку. Теперь она настоящая ведьма. Ух, а сколько ора дома было, скрыть под свитером не получилось, отхватила от матери по шеям, истерика была такая, что сбежались соседи. Сильно разочаровала отца. Заперлась в комнате с размазанной тушью, собирала вещи, чтобы немедленно сбежать из Подмосковья в Америку, звонила Фиби и Пейдж. Сестры по очереди отвечали, что с ней не поедут и что татуху им сделать не разрешили, не пустили в салон, а там можно только с паспортом или с родителем, а сами они не накопили, но с первой стипендии, стопудово, ну это же просто формальность, да и теперь уже эра «Сумерек», ну что она как ребенок, они обязательно останутся сестрами, сила трех, да, ну всё, мне пора, пока. На выпускной Пайпер не пустили, заперли в комнате. Чтобы совсем не сойти с ума, она пересматривала «Зачарованных» на ноутбуке и отхлебывала перелитый в термос джин-тоник. Это было официальное прощание с детством.

От незнания, кем дальше быть и как жить, она поступила на первое попавшееся направление – некромагию, то есть филологию. На филфаке учат чернокнижничеству, общению с давно умершими писателями, всеми забытыми критиками, замогильно унылыми языковедами. Для Пайпер открылись новые способы связи с потусторонним – санскрит, латынь, древнегреческий. Теперь ее точно никто не сможет понять, она сделает это своей активной способностью, если сдаст всё на пятерки, а она-то, конечно, сдаст, ведь она будет нюхать. Ну а что вы хотели, претендовать на повышенную стипуху в лучшем вузе страны на протяжении пяти лет – и без волшебного порошка? Ха. Пайпер сможет, Пайпер сможет все что угодно. Гордость семьи. Красный диплом. Нервный срыв. Жесткие койки, решетки на окнах, грубые санитарки. Вспоминать неохота. Казалось, что тогда магия ушла насовсем.

Дальше Пайпер сама не замечала, что с ней происходит: все события плыли мимо, как пейзаж за окошком плацкарта. Вышла, бросила порошки, прошла все шажки, встала на учет, села на венлафаксин. Ощутила себя безвозвратно нормальной, без нарциссических претензий на управление миром. Тем временем матери Пайпер надоело играть в мать Терезу, она сняла платок и начала профессионально гадать на Таро. Мама-мама, а как же моя Книга таинств, как же твой Катехизис? Все течет, все меняется, дочь. Отец вышел на пенсию, уехал на дачу, разбил себе сад и потянул коленный сустав. Пайпер съехала, стала встречаться с парнем, рассталась, начала встречаться с другим, нашла работу, потеряла работу, съехалась, разъехалась, вернулась, нашла, изменила, потеряла и так далее. Какие-то подруги были рядом, но часто менялись и не были близки, как Фиби и Пейдж, а тех и след простыл: Фиби залетела, Пейдж улетела в Америку делать карьеру. Наверняка в Сан-Франциско, завистливо думала Пайпер, но точно не знала.

К тому моменту, как Пайпер поняла, что ей уже двадцать семь, биологический таймер оказался запущен, и терапевтический голос в голове зашептал, что хорошо бы начать строить реалистичные планы, а красный диплом чернокнижницы вряд ли делу поможет. Вот тогда-то ей и подвернулась работа сейлз-менеджером в Доме магии.

Дом магии был расположен в красивом трехэтажном особняке на Арбате, где-то между Музеем эротики и рестораном «Жигули». Там была небольшая экспозиция волшебных палочек, шляп, метел, ламп и прочих артефактов, была комната кривых зеркал и кабинет спиритических сеансов. Дом магии специализировался на развлечении детей фокусами и опустошении родительских кошельков.

На позиции сейлз-менеджера Пайпер открыла в себе еще одну активную волшебную силу – продавать. Могла продать ручку, могла продать дырку от бублика, могла продать праздник. А еще она помогала людям понять, что им нужно, хотя далеко не всем клиентам нравился результат своих же воплощенных желаний. Кто-то жаловался, негативил, требовал деньги назад (особенно так любили делать богатые люди), но собака лает, караван идет, лавэха мутится, отзывы удаляются.

Итак, Пайпер продавала праздник. Мероприятия корпоративные, индивидуальные, развлекательные, запоминающиеся. От каждой продажи десять процентов в карман, плюс небольшой оклад, но упор на личную инициативу сотрудника. Работа с клиентами, клиенты приходят с сайта, звонят или ногами, лично в Дом магии, надо им все показать, нагрузить допуслугами, и так три года подряд.

На четвертый год работы перед Пайпер открылись перспективы: руководитель Дома магии, хитрый мужичара Олег Фомич, сказал, что если Пайпер сможет взять на себя еще и саму организацию праздников, то ее будет ждать повышение. Она, разумеется, согласилась. Но хитрый мужичара Олег Фомич умолчал, что повышение будет ждать ее только в случае достижения поставленных показателей эффективности, а их он увеличивал каждый раз, когда Пайпер к ним приближалась. Но Пайпер все равно настроилась работать как лошадь, запланировала взять ипотеку, пошла в автошколу, бросила курить, открыла накопительный счет. Она уже отпустила мечты про Сан-Франциско и особняк, ей просто хотелось пожить не нуждаясь.

В Доме магии праздник может позволить себе каждый. Самый дешевый ивент идет по цене толстовки Balenciaga в аутлете. Средний – как аренда однокомнатной квартиры за месяц в спальном районе Москвы. Самый дорогой, VIP, начинается с последней модели айфона и не имеет верхних границ. Пайпер продавала праздники вправо и влево, а продав, бежала договариваться о сменах для аниматоров. Олег Фомич алчно потирал свои мужичарские ручки.

Аниматоров на постоянке в команде было четыре.

Гендальф Мерлин Хоттабыч Дамблдор был синюшным дедом, бывшим Дедом Морозом, со скверным характером. Он пропил машину, квартиру и приставал к девушкам втрое младше него, выносил из туалета рулоны и подозревался в незаконном проживании в подсобке Дома. Но всем было жалко Мерлина, и на самом деле никто в целом мире не отыгрывал роль доброго старика лучше него.

Гарри Поттер Гудини Эдвард Каллен Ведьмак – тридцатилетний нарцисс, хватавшийся за внимание, как за подолы мамкиного платья. Он называл себя актером, стендапером, педагогом, психологом и подрабатывал в Доме фокусником, но часто в самый важный момент шарик не лопался, голубь отказывался вылетать из рукава, шутка не вызывала улыбки. Гарри то и дело подбивал к Пайпер клинья.

Малефисента Макгонагалл – сорокапятилетняя женщина с лицом стервы. Раньше работала самой настоящей математичкой, но впала в игровую зависимость, набрала микрокредитов и теперь исполняла роль строгой, желчной ведьмы и проводила спиритические сеансы для мелюзги. Свет мой, зеркальце, скажи, стану ли я как Малефисента Макгонагалл лет через двадцать? Таким вопросом задавалась Пайпер и утешительного ответа для себя не находила.

Недавно к этой компании прибилась Сабрина Гермиона Венсдей, тиктокерша-блогерша, поступившая на актрису, но вылетевшая со второго курса. Когда ее эго было в опасности, она уверяла, что ее уже позвали на кастинг в тот самый фильм, ей уже дали главную роль, ведь она была в мастерской у…ной, училась на одном курсе с…ским, знакома с продюсером…ло, бла-бла-бла. Так и ходила со своим смазливым накрашенным личиком, куда более фотогеничным, чем привлекательным в жизни, рилсы в «Инстаграме»[3], ашкудишка во рту.

Пайпер ладила со всеми, Пайпер умела находить общий язык.

Звонок, продажа, организация, выручка, снова звонок – и так по спирали рабочей трясины, в ритуальном повторе скриптов продаж и сценариев праздников, все повторялось, и повторялось, и повторялось, пока в декабре в Дом магии не поступил анонимный звонок.

Мужской голос был жесток и спокоен, как у бандита в кино:

– Нужен день рождения для сына.

– Без проблем, – щебетнула Пайпер. – Сколько сыну исполнится? Как зовут? В какой бюджет планируете уложиться?

– Сыну будет двенадцать…

Пайпер услышала в слове «сын» металлическое и отстраненное, будто речь шла о списанной технике. Мужчина говорил медленно, делая паузы, в которые не хотелось влезать. Пайпер вообразила маленького наследника из фильма «Игрушка». С таким будет сложно, а уж с его папенькой тем более. Чем выше бюджет, тем больше негатива… Грустно все это.

– …Я хочу все по высшему классу. Хочу, чтобы дорого.

У Пайпер в груди потеплело. Ви-ай-пи. Приятно, когда мужчина не жадный, заботится о ребенке. Она мысленно положила в корзину последний айфон и сделала первый взнос по ипотеке.

– Что ваш сыночек любит?

– Сын любит супергероев… Это которые со способностями… И всех спасают…

Супергерои в Доме магии когда-то действительно были, но их убрали, ведь чтобы быть супергероем, нужно быть в хорошей физической форме, а никто из прошлых и текущих аниматоров ей отличиться не мог. Гарри раньше надевал костюм Человека-паука, но дети смеялись над его пузом, и гульфик у него все время сползал на колено. Родители находили такой вид супергероя неприемлемым и писали негативные отзывы. От супергероев пришлось отказаться. Однако с хорошим бюджетом можно нанять супергероев и на аутсорсе.

– Сделаем! Ваш ребенок каких-то конкретных героев любит? Человек-паук? Бэтмен? Супермен? Доктор Стрэндж?

– Нет… Нужны наши супергерои… Русские.

– Алеша Попович? Георгий Победоносец? Пересвет? – Пайпер была готова к любым извращениям.

– Нет… Проявите фантазию. Предоплату вношу сразу. Сделайте все самое лучшее. Дата – первое января. Десять вечера. Будьте готовы.

На этом мужской голос завершил разговор. Пайпер не успела спросить ни сколько будет гостей, ни какой по длительности они хотят праздник, ни какого хрена отмечать что-либо первого января, когда вся страна покоится в глубоком похмелье. Пока она пыталась переварить наскоро записанную информацию про русских супергероев, ей пришла эсэмэска: «На ваш счет зачислено…»

Дальше была сумма, которую Пайпер сначала неправильно прочитала. Потом зашла в приложение банка, прочитала правильно. Выписала на бумажку, чтобы точно понять количество символов. И охуела. Четыре толстовки Balenciaga, не стоковых, а прямо из ЦУМа. Три новых айфона последней модели. Полгода аренды квартиры в Москве, причем не где-то, а в ЦАО. Очень. Много. Бабла.

Переводом на карту. Как он узнал ее номер карты? Впрочем, человек, имеющий столько денег, вероятно, может и не такое. Остальное ей знать не нужно. Здесь начинается жизнь и кончается рабское существование. Теперь она точно не станет ни Макгонагалл, ни Малефисентой. Когда она получит постоплату, она быстро найдет себе работу получше. Но сначала айфон, баленсиага, Тенерифе. Сначала…

Дальше с Пайпер произошло нечто иррациональное, почти как в анекдоте «Чу, я слышу пушек гром». Анекдот, если не знаете, следующий.

Актер на мели, весь месяц сидит без работы.

Ему звонит друг, говорит: «Есть небольшая роль в театре». Актер очень благодарен, спрашивает, что за роль.

Друг говорит: «Всего одна строчка – „Чу, я слышу пушек гром“».

Актер соглашается, халтурка непыльная да и очень кстати. Записывает контакты режиссера.

Приходит в театр, режиссер просит его произнести реплику. Актер произносит: «Чу, я слышу пушек гром!»

Режиссер доволен: «Роль ваша, приходите в субботу к шести, вот аванс».

Актер уходит и на радостях бухает всю неделю перед премьерой по-черному. Бухает, бухает, как не в себя.

Просыпается в субботу, смотрит на часы – уже шесть, бежит в театр.

На входе его спрашивают: «Ты кто?»

Он говорит: «Я – „Чу, я слышу пушек гром“». Его пропускают.

Сломя голову актер бежит в гримерку, там его спрашивают, кто он.

Актер представляется: «Я – „Чу, я слышу пушек гром“».

Его гримируют и одевают.

Влетает режиссер: «А, вот ты где, твой выход через минуту, скорей за кулисы. Реплику помнишь свою?»

Актер: «Конечно! Чу, я слышу пушек гром!»

Режиссер: «Отлично, твой выход, пошел!»

Актер выбегает на сцену. За его спиной раздается оглушительный взрыв. Актер подскакивает и кричит: «ВЫ ЧТО ТАМ, ОХУЕЛИ СОВСЕМ?!»

Такой вот анекдот.

Поскольку Пайпер отродясь на своем счету таких денег не видела, она, как этот актер, сразу ушла в загул. Шесть дней шопилась и ходила в салоны красоты, не покладая банковской карты. На седьмой позвонила подругам, сняла загородный дом, устроила грандиозное празднование Нового года. Позвала даже аниматоров и прочих коллег. Олега Фомича звать не стала, конечно. Мерлин, Венсдей и Гарри активно интересовались, откуда дровишки. Пайпер подмигивала и говорила, что унаследовала от дядюшки из Сан-Франциско. Макгонагалл ничего не спрашивала, только пила односолодовый виски из бокала и ела «Мимозу». У нее в глазах было нечто среднее между осуждением (насосала!) и сочувствием (эх, девочка моя, у меня ведь в жизни то же самое было, берегись, маленькая Вирджиния…).

Пайпер не нравилось, что Макгонагалл ведет себя столь патерналистски (или матерналистски?), она чувствовала враждебность в ее нежелании даже формально поздравить коллегу, то есть себя. Но негативить было неохота, настроение было самое что ни на есть новогоднее, с такими-то подарками. Да, видно, есть справедливость на свете, думала Пайпер и кружилась, кружилась, кружилась в экстазе под ласт-кристмас-ай-гейв-ю-май-харт. Праздновали громко, банально, по-русски, с салютом и караоке, приезжали стриптизер Дед Мороз и стриптизерша Снегурочка, парились в сауне, прыгали в снег. Еще был кокс. Твердый, пористый углеродный продукт, получаемый путем коксования.

Пайпер все распланировала: выклянчила у Олега Фомича ключи на первое января под личное мероприятие, мол, для младшей сестры елку провести, не забесплатно, конечно, внесла депозит и оплатила аренду зала. Позвонила знакомому тамаде Артуру, чтоб тот нарядился богатырем и привел богатырей-друзей, заказала кейтеринг на двадцать персон, нашла контакт лучшего фокусника Москвы, записала его на первое число. Проводить праздник решила сама, так денег больше выйдет, никого связанного с Домом магии не привлекала, палевно. Спиритический сеанс она миллион раз видела, с виар-шлемами справится, шоу мыльных пузырей осилит. Пайпер молодец, это она про себя хорошо знала. Она не проебется, как тот актер в анекдоте.

Первого января Пайпер проснулась в загородном доме за шесть часов до назначенного времени. Сняла с себя Гарри Поттера, перешагнула через Деда Мороза и Венсдей. Съела все обезболивающие и абсорбенты, которые припасла в аптечке, запила минеральной водой. Приняла душ Шарко. Накрасилась, нарядилась в заранее купленный костюм элитной ведьмы. Вызвала такси класса «бизнес». Уже через час вышла из него к Дому магии, наполненная роскошью и достоинством, в полной готовности к самому дорогому празднику в своей жизни. За полчаса до назначенного времени. Ну не молодец ли? Все успела. С неба задорно светила дыня-луна.

Но что-то сразу пошло не так. Номер кейтеринга был занят. Фокусник не брал трубку. Богатырь Артур вышел за пределы зоны доступа. Пайпер громко материлась у входа. Здесь в силу вступал план Б. Но его Пайпер, к сожалению, не подготовила. Открыла дверь, включила приглушенный свет в Доме магии – от полной иллюминации начинала болеть голова – и стала метаться по коридору. Что делать, что делать? Снимать штаны и бегать! Прежде всего, она обвиняла себя в недальновидности.

Может быть, загадочный мужской голос тоже забухал и решил отметить день рождения сына в другой день? Сомнительно. Надо было бы, по-хорошему, позвонить ему и предупредить, что ничего не готово. Но чужое разочарование действовало на Пайпер сильнее, чем заклинания и заговоры. Больше всего в жизни она боялась открытого конфликта по своей вине.

Похмельная лавина пробила дамбу обезболивающих и выплеснулась из Пайпер тошнотворным потоком и звоном в ушах. Подняв голову от унитаза, она неровным шагом двинулась на второй этаж. Пайпер неоднократно видела Мерлина убегающим от детей в подсобку и возвращающимся оттуда в лучшем настроении. Тут и к бабке ходить не надо. Пайпер открыла подсобку, отодвинула из угла коробки и нашла уже початую бутылку «Джека Дэниелса». Еще нашлись неиспользованные презервативы, и Пайпер слегка тряхнуло от мысли, что они могли принадлежать великому магу.

Виски слегка прижгло нёбо. Вот бы сейчас еще волшебного порошка, подумала она грешным делом. Ну и что, что три года в завязке? Новый год не в счет. Но в кладовке ничего, кроме коробок с реквизитом, швабр и презервативов, не отыскалось.

Закуски тоже, к сожалению, не было. С кейтерингом по-любому придется судиться, подставу ей устроили нешуточную, суки. Допустим, еду Пайпер закажет в доставке, предположим, за час ее привезут. Детям все равно ничего, кроме пиццы, не нужно. Так и поступим. Фокусник, видимо, мимо, она сама что-нибудь сымпровизирует, не зря же три года наблюдала за тем, как Гарри запихивает себе голубей в рукава. Нет, отсюда ее точно уволят, это хер с ним, но как бы мужской голос не поставил на счетчик или чего похуже…

Аниматоров нет. Артур падла, она ему этого не простит. Она вошла в кабинет начальника, отперла ящик, нашла телефонную книгу. Как старомодно… Этого она не потянет, та уже вышла на пенсию, с тем Фомич в тесной дружбе. Нужен кто-то, кому можно хоть немного довериться… В ее стекловатной голове шелохнулось неприятное воспоминание о том, как после пятого бокала мартини Гарри засунул свой мокрый язык ей в ухо. До этого все наблюдали, как он безуспешно приставал к Венсдей, а та, хоть и флиртовала с ним что было мочи, близко не подпускала. Потом, после караоке и бани, Гарри переключился на Пайпер.

Теперь она, морщась, набирала номер этого гребаного мальчика, который выжил. Ее телефон не ловил сеть – центр в последнее время часто глушили, – спустилась к стойке приема гостей.

Да, вчера Пайпер было все равно, а сегодня она сделала три глубоких глотка «Джека Дэниелса» и чуть поперхнулась. Набрала снова, с рабочего. Гарри взял трубку, она затараторила: срочно нужно найти что-то панславянское, супергеройское, да-да, не шутка, придумать себе персонажа, ехать со всех ног в Дом, не розыгрыш, ёпта, да, тройной гонорар, клиенты, блять, уже скоро…

– Здравствуйте, – сказал мужской голос за спиною у Пайпер.

Она машинально кинула трубку и развернулась. Перед ней стоял мужчина с серым вытянутым лицом и прической «Всеволод большое гнездо», в костюме номенклатурного цвета. В полутьме он был похож на ожившего персонажа Кафки. С собой у него был черный кейс такого же кафкианского вида. «Постоплата», – вспыхнуло в голове у Пайпер при виде кейса. Рядом с мужчиной, едва заметный, стоял круглый мальчик, тоже наряженный в конторную тройку. «„Наряженный“ не то слово, – подумала Пайпер, – скорее запертый».

– А-а-а-ха-ха, здравствуйте! – как-то неестественно поздоровалась с гостями она, разводя руки и одновременно пряча бутылку под стойку.

У мальчика был максимально скучающий вид. Отец обвел Пайпер парой своих кафкианских глаз.

– Что-то вы рано. Ой, что же это я. С днем рождения! В этот счастливый праздник мы всем Домом магии желаем тебе стать великим добрым волшебником, победить всех злых духов и найти верных друзей!

– Вы – администратор Дома магии? – безразлично спросил мужчина.

– Нет, я настоящая ведьма! – подмигнула мальчику Пайпер.

Мальчик не подал признаков веселья.

– А где же ваши гости?

– Какие гости? – спросил мужчина так, будто не понял вопроса. – Мы будем вдвоем. Только я и мой сын.

Опять металлическое «сын». Что же стало с их мамой? Наверное, не выдержала металла, или этот номенклатурщик сам сбагрил ее в монастырь, а может, подстроил самоубийство? Ребенок внешне совсем не расстраивался по поводу отсутствия мамы или гостей. Пайпер подумала, что для него эта золотая клетка наверняка всегда была нормой. Возможно, ему уже даже не грустно. Возможно, он называет своего папу «отец».

– Мы можем начать отмечать день рождения, – нетерпеливо сказал отец. – Вадим, подожди снаружи.

Пайпер сперва подумала, что Вадим – это мальчик и происходит совсем какой-то сюр, но Вадимом оказался еще менее заметный охранник, стоявший все это время в углу, а теперь подставивший свой массивный подбородок под свет, чтобы кивнуть. Строевым шагом он спустился по лестнице вниз и вышел на улицу.

«Крипота… – пронеслось у Пайпер в голове. – Бедный мальчик… И бедная я. Ну ничего, надо работать». Так она всегда говорила себе в минуты отчаяния.

Она стала тянуть время. Очень неторопливо провела гостей по экспозиции Дома магии, рассказала полную биографию Гудини и Копперфильда, показала несколько простых карточных фокусов и шоу мыльных пузырей, надела на мальчика виар-шлем. На все это ушло сорок пять минут. С каждым новым фокусом сын скучал еще больше и периодически поглядывал в свой телефон. Его отец явно терял терпение.

– Где супергерои?

– Скоро-скоро, это будет заключительная часть нашей программы. И еда тоже очень скоро приедет. А пока давайте пройдем в наш кабинет для спиритических сеансов…

Расчет был на то, что, пока Пайпер вызывает духов, появится чертов Гарри и они вместе сымпровизируют какую-нибудь супергеройскую сценку. Все это было достаточно стыдным, и Пайпер уже готова была отказаться от постоплаты, лишь бы все поскорее кончилось. Но признаться, что у нее слетели подрядчики, а она не успела найти им замену, было все же страшнее пары часов кринжа.

Они зашли в комнату, освещаемую тусклым светом люстры. Посреди стоял круглый стол, под столом находились педальки, которые нужно было нажимать, чтобы из шкафов выдвигались ящики, люстра мигала, а портреты на картинах меняли выражения лиц. Пайпер как ответственная сотрудница Дома магии все эти ухищрения знала, и куда сесть тоже знала, и что нужно посадить гостей напротив себя, только не помнила легенду комнаты, она была запутанной и подробной. Спиритические сеансы обычно проводила Макгонагалл. Впрочем, Пайпер периодически подменяла заболевших или запивших аниматоров и умела импровизировать.

– Сейчас мы с вами вызовем призраков настоящих супергероев… Они смогут ответить на наши вопросы, а мы почувствуем их присутствие. Все это будет реально, никаких фокусов. Если среди вас есть чувствительные люди, которые опасаются контакта с потусторонним, то вам лучше покинуть кабинет сейчас, ведь потом будет поздно.

Последней фразой она цитировала Макгонагалл – та умела вводить зрителей в состояние предвкушения страха, которое переживается трепетнее, чем сам страх. Сомнение, такой ли ты человек, каким привык считать себя. Вот-вот случится встреча с потусторонним, сейчас будет страшно. Многие взрослые даже на секунду забывали, что для всего в этом мире есть педальки и кнопки, и думали, а не выйти ли, и некоторые женщины выходили (мужчины – никогда, им как будто запрещали бояться). А уж дети, особенно лет до двенадцати, выбегали из комнаты только так (потом, конечно, жалели и просились обратно).

Те же, кто оставался, переживали поистине нуминозный опыт, а позже чувствовали себя сверхчеловеками, прошедшими через главное препятствие своей героической саги. Пайпер особенно любила наблюдать этот катарсис на лицах людей, которые поняли, что сеанс страха окончен. «Не так уж было и страшно» – самое частое, что говорили они. Но мы-то знаем.

– Мой сын, – отчеканил мужчина, – ничего не боится.

Мальчик в подтверждение показал Пайпер язык. Гаденыш. Только она начала ему симпатизировать…

Пайпер достала круглое, сделанное под старину зеркало и положила его на стол плашмя, чтобы отражение смотрело в потолок. Зажгла большую восковую свечу и поставила ее посередине зеркала. Хлопнула три раза в ладоши, нажала под столом педаль – люстра выключилась. Они остались втроем при еще более тусклом свете свечи. Пайпер проделала небольшой фокус с бутафорским ножом, чтобы прозрачный фломастер наполнился якобы бутафорской кровью. Не надеясь на то, что отец согласится хоть в какой-то мере ассистировать ей, она попросила мальчика нарисовать фломастером на зеркале три лепестка, соединявшихся воедино – точь-в-точь как у нее на запястье. Мальчик послушно взял фломастер и стал выводить трикветр. Пайпер погрузилась в бутафорский транс и зашептала что-то не своими губами. Отец и сын стали нехотя повторять за ней.

– Раз… – провозгласила Пайпер. – Два…

И не успела сказать «три», как кто-то задул свечу. Наверное, этот мелкий выродок решил испортить ей трюк. Так и свернула бы ему шею, а заодно его папаше-чекисту. Богатые люди приятными не бывают, это Пайпер знала из жизни, не из сериалов.

Кабинет для вызова духов погрузился даже не в темноту, а во что-то неразличимое. Звуки и вибрации растворились. Остался только запах горелого фитиля от потухшей свечи. Что-то зашевелилось на потолке. Раздался стук о стол. Тумм. Тумм. Тумм. Как будто кто-то телеграфировал. И снова: тумм, тумм, тумм.

Пайпер подумала, что перепутала педали. Она жала среднюю, чтобы из шкафа за гостями выпал ящик и зажглась люстра. Нажала крайнюю слева, крайнюю справа. Ничего не произошло. Снова тумм-тумм-тумм и какой-то неразличимый шепот, неясно даже, на русском ли языке. Пайпер потянулась к сумочке, чтобы достать айфон и посветить под столом фонариком. В этот момент люстра зажглась сама, причем тускло-красным. К предметам вернулись их очертания, а еще стало ясно, что в комнате они уже не втроем.

Тумм. Справа от Пайпер (и слева от отца) сидел парень с разбитой переносицей и темной копной волос, не старше тридцати лет. У него был жестокий, но простой и располагающий вид, на нем мешком висел серый вязаный свитер. Пайпер почувствовала внутри себя накатывающую лавину холода, ужаса, несправедливости. Снять новый фильм не получилось. Парень много убивал, хоть и понарошку, но зато вдохновлял убивать по-настоящему, во имя правды, ведь в ней вся сила, не так ли? Он не хотел, чтобы так вышло, его сделали мифом. Парень сидел и смотрел пусто перед собой, а внутри него шевелилось нечто невидимое.

Слева от Пайпер (и справа от мальчика) сидел пацан с дредами. Обычный такой пацан в широкой одежде. Только его лицо все время менялось, он становился будто взрослее, лицо обрастало неровной щетиной, потом он снова делался пацаном. Пайпер показалось, будто жизнь уходит у нее из сердца или у него из сердца. Этот пацан – взрослые использовали его, чтобы зарабатывать деньги, потакали его желаниям, раздували их, делали из него икону, потом бросили. Это произошло слишком рано, он так никогда и не вырос. Сейчас он уже не помнит, с чего все началось. Кажется, у него дома была вечеринка…

Она не знала, почему вызвала именно их. Пайпер была миллениалка, ее детство прошло перед телевизором. Не будем осуждать ее за такой странный выбор супергероев. У каждого супергерои свои.

Отец наконец был доволен: он узнал супергероев, вскочил со своего стула и с улыбкой аплодировал фокусу. Сын же замер, не зная, кто эти люди и чего от них ждать. Отец кричал:

– Да! Отлично! Чудесные голограммы! Профессиональное шоу! Я заплачу вам, сделайте еще! – и попытался провести рукой сквозь супергероя-в-свитере.

Но тот поймал руку и медленно повернул свое пустое, разбитое, ничего не выражающее лицо к отцу. В то же время дредастый пацан встал со своего места и навис над сыном. У Пайпер в голове эхом отозвалась фраза Камю, которого они вызывали на втором курсе филфака: «Мифы не живут сами по себе. Они ждут, чтобы мы дали им свои плоть и кровь…»

Она ужаснулась этому новому, буквальному пониманию цитаты экзистенциалиста, и страх вырвался из нее коротким и резким вдохом.

Мертвые супергерои залезали в тела живых гостей Дома магии, растягивая им челюсти, вставляя в ротовые отверстия ноги. Мифы надевали тела живых на себя, как аниматоры надевают костюмы: безразлично, с насекомостью в движениях рук и ног. «Теперь мы будем играть в вас. Наша очередь», – послышался шепот, хотя рты мифов были закрыты.

Пайпер встала со стула, не сводя глаз с тех, кто минуту назад были отцом и сыном. Как когда в комнату залетает оса, не хочется оставлять ее без присмотра. Она попятилась к двери. Отец и сын разгладили складки на коже, хрустнули новообретенными суставами и уже обернулись неживыми лицами к Пайпер. Плоть… Кровь…

Перед тем, как их рты раскрылись и они вперевалку стали двигаться на Пайпер, она уже распахнула дверь и вырвалась в коридор. Мысли в такой момент уступают инстинктам. Оборачиваться не хотелось. Она чувствовала, что, если скрыться не выйдет, ее ждет нечто превосходящее смерть в своей неприглядности.

Она слышала, как за ее спиной существа неумело переставляют человеческие конечности, роняя на пол слюну и исторгая чавкающие и хрипящие звуки. Выход через лестницу был ей отрезан, мифы, сами того не зная (или зная наверняка?), заслоняли пролет своими фигурами.

Пайпер снова оказалась в каморке Мерлина и заперлась. На дверь почти сразу же навалились снаружи, чавкающие звуки сменились человекоподобным рычанием и треском дерева. Бамм… Бамм… Пайпер поняла, что оставила сумку и телефон в спиритическом кабинете, ну конечно, классика хоррора. Непослушными ладонями нашарила выключатель. Стала открывать коробки – на пол посыпались волшебные палочки, телескопические трости, самовозгорающиеся свечи, бездонные шляпы, хлопушки. Ничем из этого нельзя было поразить бесноватых клиентов. Но вот, допустим, нож для метания по живой мишени – с этим можно работать. В прошлом году трюк исключили из детской программы из-за несчастного случая.

Дверь толкнули снаружи особенно сильно, и та жалобно затрещала.

– Слушайте, давайте договоримся! Если вас не устроило качество обслуживания, я вам предлагаю компенсацию: абонемент в Дом магии на год плюс программу VIP с виар-квестом и кейтерингом в большом зале со сценой! Еще мы делаем выездные шо-о-о-о…

Дверь пробил кулак, сильная рука потянулась к Пайпер.

Пайпер зажмурилась и полоснула руку ножом, совсем как в той сцене из фильма «Сияние». А вот и Джонни! Ей в лицо брызнула кровь, но ни стона, ни других сигналов о боли не поступило, как будто она резала не руку, а спелый помидор. Рука на секунду замерла и снова потянулась к ней, капая на пол красным.

– Ёб твою мать… – прошептала Пайпер.

За дверью, чуть дальше чавканья и рычания послышался голос:

– Эм… Здравствуйте? Ваш заказ: десять пицц, четыре сета роллов…

Рука змеей втянулась обратно за дверь, послышалось спешное топанье, а затем сразу крики и чавканье. Пайпер очень хотела не смотреть, но посмотрела в дырку сквозь дверь, и кислая рвота вместе с Джеком Дэниелсом подступила ей к горлу. Курьера ели, ломали ему конечности, коробки с пиццей вывалились из пакетов и намокали от крови. Курьер вырывался и рыдал от ужаса, но твари держали его цементной хваткой и орудовали ртами с хищной деловитостью. Младший миф вгрызся курьеру в горло, и крики сделались хриплыми. Старший вырывал из боков мясо кусками, оно не помещалось ему в рот целиком, выпадало, смешивалось с содержимым заказа, разлетевшимся по полу.

Пайпер решила, что нужно воспользоваться шансом, открыла дверь и метнулась к лифту. Истерично затыкала в кнопку вызова, пока лифт поднимался – до невозможности медленно, потом еще медленнее открывает двери и уже совсем в слоу-моушне закрывает их, а мифы тем временем теряют интерес к мясу курьера и бегут, уже довольно умело переставляя конечности, к ней.

Спустя вечность лифт приехал на первый этаж. Оставалось преодолеть короткую лестницу вниз и выбежать в жизнь. Но на выходе из лифта она врезалась в Гарри. За ним вплотную стояли Мерлин, Венсдей и Макгонагалл, ряженые в соболиные шубы, сарафаны и косоворотки. На ногах у них были лапти, а седую голову Мерлина венчала высокая шапка-грешневик из овечьей шерсти. Выглядели аниматоры так, будто по пути в Дом Магии ограбили музей народного искусства.

– Куда спешишь, красна девица? – смешливо сказал сквозь бороду Мерлин.

– Я тебе целую команду русских супергероев привел! А вы уже начали, я смотрю, – подхватил Гарри, глядя на окровавленное ведьмино платье.

– Сука! Нужно. Сваливать. Отсюда. На хер, – выдавила из себя Пайпер, стараясь сделать свое сообщение максимально эффективным.

– Я же говорила, – сказала Венсдей в кокошнике, – решила срубить баблишка, а нас оставить в пролете. Хер тебе, мы уже здесь! Фомичу не сдадим, но и гонорар справедливо попилим… Что там за квест? Вампиры? Зомби в русской деревне?

Макгонагалл с заплетенными косами просто осуждающе промолчала. Наверху послышались звуки. Мерлин отодвинул с пути Пайпер, вошел в лифт.

– Гости дороги-и-и-ие! Хлеб-соль вам! – забасил старик, репетируя. – Ми-и-илости про-о-осим!

Другие аниматоры потянулись за ним. Перед тем, как двери лифта закрылись, Пайпер успела вытащить оттуда Гарри:

– Выйдем на улицу.

– Если ты хочешь обсудить, – он перешел на шепот, – что произошло между нами вчера, то давай отойдем, хорошо. Хотя, блин, там дубак…

Они не успели спуститься, как в темноте нарисовалась фигура, преграждающая путь к выходу. Пайпер сначала показалось, что это животное, она еще подумала: только собак здесь, блин, не хватало, а потом поняла, что это тот мальчик, сын отца своего, и сглотнула от ужаса. Видимо, пока она мучилась с лифтом, он спустился по лестнице. Гарри тоже заметил нечто в темноте и включил на айфоне фонарик. Мальчик стоял на четвереньках и смотрел не моргая. Его лицо было полностью в крови, глаза вытаращены, нижняя челюсть отвисла, с нее что-то капало.

– Это что еще за хуйня? – Гарри попятился к лестнице и упал.

Мальчик слегка приподнялся, открыл неестественно широко рот и издал рычащий звук.

– Бежим наверх! – крикнула Пайпер.

Но мальчик в два прыжка преодолел расстояние между ними и вцепился зубами в горло Гарри. Тот завыл как резаный, нет, как укушенный! Мальчик вырвал у него кусок кожи и подбирался к артерии. Казалось бы, какой вред одиннадцатилетний ребенок может причинить взрослому тридцатилетнему лбу? А вот ведь – у ребенка было ни перед чем не останавливающееся желание убивать, рвать на части и пожирать. Общаясь на филфаке со Стефаном Цвейгом, Пайпер узнала, что такое амок, а теперь увидела это вживую. Будто не своей рукой Пайпер достала метательный нож и резко воткнула его ребенку в бок. Нож вошел удивительно легко, почти как в торт, – можно было подумать, что мальчик состоит из воздушного теста, но Пайпер уже не могла думать и сравнивать. Миф выпустил изо рта шею Гарри и драматично упал на несколько ступенек вниз.

– Тётя, зачем вы меня убиваете? – В глазах у него появились крупные, как в мультике, слезы.

Пайпер посмотрела на свои окровавленные ладони. Ее накрыло безнадежное ощущение фатальной ошибки. Наверное, «Джек Дэниелс» был паленым, у нее пошли галюны, мифы только привиделись ей, а сейчас она ни за что ни про что проткнула ребенка. А тот тем временем сквозь слезы хищнически открыл пасть и приготовился к очередному броску. Нож, воткнутый между ребрами, как будто не вызывал у него дискомфорта.

Пришел черед Гарри опомниться: он провел атаку лаптем мифу в голову, это не сработало, тогда он вытащил из кармана несколько дымовых шариков для фокуса и горстью бросил их в пол. Образовалась легкая завеса, Пайпер воспользовалась заминкой и потащила Гарри по лестнице вверх. Когда они достигли следующего пролета, на них уже бежали Венсдей и Макгонагалл. На лицах у них было написано, что Мерлин уже не вернется.

– Там… Он его… А! – Венсдей не смогла выговорить ничего содержательного, но поняла, что внизу тоже небезопасно.

Вчетвером они побежали на третий этаж, точнее, на чердак, где хранились крупногабаритные реквизиты для фокусов и прочая техника. Пайпер решила, что хоть у кого-то из коллег просто обязан ловить телефон, а на чердаке можно забаррикадироваться, выиграть время и вызвать полицию.

На лестнице внизу неровных шагов стало вдвое больше, по рычанию стало понятно, что сын и отец воссоединились.

Пайпер хватило времени ровно для того, чтобы найти дрожащими руками в связке ключей нужный, засунуть непослушный ключ в скважину, открыть дверь, впустить всех и закрыть ее с другой стороны. На дверь опрокинулись методичные молотящие удары, уже знакомое ей «бамм, бамм» всем телом.

– Тащите сюда всё тяжелое! – крикнула она.

Макгонагалл и Венсдей выдвинули из темноты тяжелый стол фокусника, стеклянный куб для погружения в воду, «горящую» клетку для появления и кое-какую мебель. Гарри и Пайпер, держа дверь, вплотную придвинули все хозяйство ко входу. Пайпер не встречала людей, которые могли бы вдвоем пройти сквозь заваленный такой горой проем, но совершенно неизвестно, на что те твари способны. Выключатель найти не удалось – возможно, он оказался забаррикадирован вместе с дверьми, но лунный свет хорошо проникал через круглое окно мансарды и придавал всему роковую тревожность.

Бумм… Бумм…

– Вызывайте ментов! – крикнула Пайпер застывшим аниматорам. – Их там двое!

– Ты… Ты хоть объяснишь нам, какого хера здесь происходит? – Макгонагалл взяла ее за плечи. – При нас только что человека сожрали.

– Ну… У вас было такое когда-нибудь, что вы проводите спиритический сеанс и делаете вид, что вызываете умерших культовых героев русской культуры, а потом они на самом деле появляются, но вселяются в гостей и превращают их в кровожадных монстров?

За дверью стало тихо. Все помолчали в неловкости. Гарри сполз на пол, все наконец обратили внимание на то, что у него из шеи, не переставая, течет кровь. Даже в лунном свете он выглядел бледнее всех остальных. Пайпер нашла в коробке с реквизитом платки для доставания из рукава и сделала ему перевязку.

– Блин… По ходу, я умираю, – сказал Гарри.

И умер. Пайпер проверила его пульс и молча констатировала смерть. Макгонагалл коротко опустила голову в знак принятия этого мрачного факта и снова начала искать пути отхода.

Венсдей не обратила на смерть Гарри никакого внимания, она продолжила наворачивать по чердаку круги и набирать полицию со «скорой». Увы, это оказалось бесполезно: на чердаке ни у кого не ловила связь. Макгонагалл, матерясь, выбила стекло, чтобы попробовать «с воздуха», – бесполезно. Центр все еще глушат. Она начала кричать из окна «Помогите!». Кто-то из арбатского дома напротив крикнул ей, чтоб она завалила хлебало и не мешала спать честным людям.

– Может быть, они ушли? – подумала вслух Венсдей, глядя в сторону притихшей двери.

Как бы в опровержение этих слов оттуда послышался рев мотора. Сперва было сложно понять, какое устройство его издает. Венсдей злобно спросила:

– А у нас в Доме, случайно, нет бензопилы?!

Пайпер и Макгонагалл на секунду задумались и одновременно вспомнили:

– Густавс Янсонс!

Это забавная история. Вообще-то, Олег Фомич был удивительным скрягой и мало того, что все костюмы волшебников и супергероев брал на маркетплейсах и барахолках по дешмаку, не обращая внимания на их жуткое состояние и неподходящий размер, мало того, что вычитал из зарплаты каждый пук сотрудников, мало того, что скупился на ремонт, подвергая все здание угрозе пожара, так ведь он еще сам, обладая ежемесячной чистой прибылью размером с новенький мерседес E-класса (Пайпер однажды подсмотрела отчетность), при этом всём ездил на метро и копил баллы «Перекрестка». Как-то под первое апреля Пайпер поспорила со всей бухгалтерией на бутылку «Кристалла», что заставит начальника купить рандомную бесполезную вещь на «Авито». Выбор пал на бэушную бензопилу Patriot GS-142 неприятно желтого цвета по цене двух сессий уважающего себя, но пока не зажравшегося психотерапевта. Пайпер подошла к делу с азартом солдата из сказки, который продавал скупой бабке кашу из топора. Она знала, что главное – найти ту самую ниточку, потянув за которую можно размотать весь свитер. Втихаря она изучала историю поиска на компе Фомича, потом полночи создавала фейковые странички в «Википедии» и на Ebay.

– Олег Фомич, – крикнула она начальнику, когда тот уже намеревался покинуть офис. – Хорошего вечера! Ой…

– Что такое? – вяло повел бровью Фомич.

– Я совсем забыла вам сказать, но, наверное, уже поздно.

– В чем дело?

– С утра на аукцион Ebay выставили ту самую бензопилу Густавса Янсонса. Вы же знаете иллюзиониста Густавса Янсонса?

– Что-то слышал… – соврал начальник.

– К нам все время приходят эти, ну вы знаете, душнилы, которые все знают про фокусы, и говорят: «Чего это у вас про Копперфильда есть, про Гудини есть, а про великого латышского фокусника Густавса Янсонса ни слова?»

– Ну так уж и «ни слова»! Мне казалось, мы в экскурсии его упоминаем, нет?

– Конечно упоминаем! При случае. Но ведь у нас совсем нечего показать. А тут такой артефакт – бензопилу его оригинальную родственники продают. Вы же знаете, что он после показа своего коронного фокуса с распиливанием человека бензопилой от нее же сам и погиб?

– Еще бы не знать, ты за кого меня держишь! Да. Мир праху… А ну, дай посмотреть, почем выставляют?

Пайпер с готовностью показала Фомичу экран со страничкой на Ebay, где красовалась желтая бензопила фирмы Patriot под названием «Бензопила иллюзиониста Густавса Янсонса».

– Ух, елки-матрехи… Это ж… Небольшую лесопилку купить можно.

– Ну да, я понимаю, конечно, что у Дома таких средств нет в бюджете. А то конкуренты из Музея иллюзий уже целый зал ему посвятили. Эх, если б я вам раньше сказала, то и цена бы другая была.

– Ладно, не вини себя. На хрен нам этот Густавсон сдался. У нас Амаяк Акопян зато целый из воска стоит.

– И то верно.

На следующий день Фомич пришел в офис с продолговатой картонной коробкой. Он был счастлив, что сэкономил раз в десять, взяв на «Авито» копию с оригинальной бензопилы самого Густавса Янсонса, и всем об этом рассказывал. Пайпер получила свою бутылку «Кристалла», поняла, что вкус дорогого шампанского сильно переоценен, и забыла о своем фокусе, как забыли о бензопиле через месяц доверчивый Олег Фомич и бухгалтерия.

И теперь бензопила несуществующего латышского фокусника активно проделывала себе путь сквозь баррикады. Рррын-дын-дын-дын-дын…

– Теоретически мы можем выпрыгнуть… – Макгонагалл еще раз проверила расстояние между крышей третьего этажа и землей. – Мы всего лишь сломаем ноги, но останемся живы.

– Да, сломав себе ноги, мы сильно усложним задачу этим тварям, – едко возразила Венсдей. – Пиздец. Мы все умрем. Все здесь подохнем!

– Еще есть пожарная лестница. Она в трех метрах от окна, можно до нее допрыгнуть как-нибудь…

– Скоро нам покажут фокус с распиливанием! – истерически смеялась Венсдей.

Пайпер ходила из угла в угол в поисках средств для обороны, перерывала все коробки и вываливала их содержимое на пол. Думать под звуки бензопилы было сложновато. В ящиках не было ничего, что могло бы хоть как-то помочь, сплошные тряпки, рычажки, фальшивая магия, бесполезная против каннибализма. Магия… Пайпер задумалась над этим словом.

– Мне кажется, это полная херота… Но как будто бы у меня есть план.

– Ну! – Макгонагалл отошла от окна. – Я готова хоть польку танцевать, лишь бы отсюда выбраться! Что за план?

– Я вызвала злых мифов через зеркало, используя ритуал, который мы с подругами придумали в детстве, только мы вызывали Пиковую даму и матерного гномика. Я думаю, что, объединившись втроем, мы сможем закрыть портал или призвать доброго мифа, что-то вроде Патронуса, чтобы он прогнал их или хотя бы отвлек. Да, мы используем Силу Трех, это точно сработает. Нам потребуются зеркало, свеча, помада, зажигалка, нож или игла – что-то острое, чтобы взять каплю крови.

На чердаке повисла пауза, даже бензопила на секунду остановилась.

– Мм… Я все-таки, пожалуй, выберу прыгнуть в окно, – сказала Макгонагалл.

– Да кому нужны эти ноги, в конце концов, – подтвердила Венсдей. – Давай накидаем вниз все мягкое, что сможем найти, а из платков сделаем веревку и попробуем добраться до пожарной лестницы.

Они засуетились, оставив Пайпер стоять посреди комнаты. Звуки бензопилы возобновились. Коллеги сооружали из палок и тряпок хлипкую конструкцию, которая должна была помочь им добраться до лестницы.

– Подай мне руку, вот так, – командовала Макгонагалл. – Одна нога есть. Эй, дурочка! Полезли с нами, пока не поздно.

– Да пусть остается колдовать! – послышался голос Венсдей. – Спасайся кто может.

Пайпер в самом деле уже почти решилась на авантюру с пожарной лестницей и подошла к окну.

– Может, и верно, что одну бабу с возу, двоим полег… А-а-а!..

Послышался звук шлепка об асфальт. Пайпер выглянула. Макгонагалл растянулась серой звездой внизу и стонала. Сооруженная ею спасательная конструкция валялась рядом с ней. У Венсдей, однако, получилось удержаться на пожарной лестнице, и теперь она резво перебирала руками и ногами, спускаясь вниз.

– Я в порядке! – закричала Макгонагалл. – Все хорошо, кажется, только одну ногу сломала. Можно прыгать!

Она не видела, что к ней приближаются двое мужчин: курьер и охранник Вадим. У охранника не хватало одной кисти, курьер был лишен половины лица. Это не помешало ему ухватиться за Венсдей, которая уже начала было карабкаться по лестнице обратно. Они нестройно напевали «Ели мясо мужики».

Пайпер выдохнула остатки воздуха из легких и отошла подальше от окна. Это конец, ее ничто не спасет. Разве что только Патронус. Она нашла на стене пыльное зеркало, собралась с духом, прокусила себе подушечку пальца. Сквозь боль и брезгливость нарисовала прямо по пыли три сплетающихся воедино лепестка. Теперь свеча…

Сама она бросила курить уже как пару месяцев. Решила еженедельно откладывать на отдельный счет деньги, которые раньше тратила на сигареты, чтобы в конце года купить себе что-нибудь приятное. Какие-нибудь духи в «Золотом яблоке», или серьги в Poison Drop, или нижнее белье. Пока не решила.

– Трусики и бусики… – мрачно пробормотала она.

Тут же вспомнила, что Гарри курил без остановки и всегда носил в брюках поддельную зиппу с черепом. Выпендрежник несчастный. Пайпер слегка замешкалась, но подошла к его трупу. Сердце колотилось сильнее, чем во все другие моменты этого вечера. Только теперь она врубилась, что мальчик-волшебник умер бесповоротно. Осторожно опустилась рядом с ним на колени. Кровь на шее и на губах Гарри запеклась, Пайпер слегка дотронулась до нее. Ей стало спокойно. Крики за окном смолкли, по пожарной лестнице поднимались. Бедный Гарри… Она засунула руку в карман его штанов, металлический квадратик уткнулся в пальцы.

Пайпер спокойно подошла к зеркалу, сделала глубокий вдох, чиркнула зиппой и погрузилась в транс. Губы сами стали шептать слова, она даже не слышала, что произносит. Воздух вокруг завибрировал, стекла задрожали. Неизвестно, сколько прошло времени, но из транса ее вывел голос Гарри.

– Плоть… Кровь… Поч-ч-ч-чва… – У него уже были открыты глаза, и он перевоплощался в какого-то известного неонациста.

Пайпер щелкнула зиппой, скрывая огонек. В комнате ничего не поменялось, только сквозь баррикаду в проеме двери протягивал руки Мерлин, точнее, костюм человека, который раньше был известен как аниматор, надевавший костюм в том числе Мерлина. Его лицо в лунном свете казалось плохо сделанной резиновой маской, глаза расползались в разные стороны. Из окна слышалось рычание Макгонагалл и визг Венсдей. Гарри тоже поднялся во весь рост и сделал шаткий шаг в сторону Пайпер. Она сжала кулаки. Ну вот, приплыли. Здравствуй, мама дорогая. Над ухом кто-то шепнул:

– Привет! Это… – и некто назвал себя привычной скороговоркой, хотя Пайпер уже знала, кто это, ведь она сама его загадала. Вместе с шепотом в нее вошли холод заполярья и серость барака, внутренности кольнуло отравляющим веществом. Стало настолько неуютно, насколько это еще было возможно.

– Ай-ай-ай… Ну и делов ты тут натворила, девочка. Открыла тут портал во вторичную семиотическую систему. Надо было тебе на филфаке Ролана Барта читать, а не пентаграммы в тетрадке чертить. Мы, мифы, зависимы от людей, как кишечные паразиты, питаемся их идеологией. И убить нас нельзя, можно разве что деконструировать. Ладно, че я тебе лекции тут читаю, давай выбираться. Только потом не забудь меня отпустить, поняла? Иначе мы тут на второй срок останемся.

– Я готова! – крикнула Пайпер скорее фигурам, надвигающимся на нее в ритме майкл-джексоновского Thriller. – Я готова-а-а-а!

– Тогда покажем им, кто здесь власть, – улыбнулся за ее спиной миф.

Дальнейшее требует определенного монтажа и саундтрека. Можно включить забойный панк-рок или классический метал. Я бы порекомендовал Die, Die, Die, My Darling в исполнении Metallica. Кто-то захочет поставить нечто умиротворяющее и противоположное ситуации, типа Daydream от Wallace Collection или «Вальс цветов» Петра Ильича Чайковского. Есть также странный тип людей, которые хотели бы увидеть эти ужасающие вещи под техно. Нет никаких сомнений, что у вас тоже найдется свой идеальный саундтрек для задорной мясорубки.

Колено влетает в пах, шпилька протыкает живот, кулак ломает челюсть. Пайпер делает вертуху в воздухе и отправляет в полет бензопилу, бензопила в рабочем режиме впиливается в сухое тело Макгонагалл, и из той брызжет, как из незакрытой соковыжималки, человеческий сок. Мифы наваливаются на Пайпер всей гурьбой, хватают ее за ноги, за руки, накрывают ее множеством тел, и она исчезает под ними. Но это ненадолго. Пайпер появляется вновь, апперкотами и хайкиками раздавая люлей гостям и бывшим коллегам. Попавшиеся под руку волшебные палочки метко и крепко втыкаются в глаза, уши и прочие незащищенные отверстия.

Пайпер вырывается из толпы ловким сальто, выносит ногой дверь, скатывается, как в школе, по перилам лестницы вниз и приземляется на втором этаже. Она не бежит к выходу, она решает задержаться тут, перед пожарным щитом. Масса ревущих, стонущих и жадных до плоти монстров движется к ней, набирая ярость и скорость, оставляя за собой черный шлейф.

Девичьим кулачком Пайпер разносит стекло пожарного щита и достает первичное средство пожаротушения – топор. Топор используется для быстрого разбора завалов очагов возгорания. Черенок топора имеет влагоморозостойкое покрытие. Цвет топора – красный. В осколках разбитого стекла Пайпер замечает свое искаженное отражение. Или уже не свое.

Под ударами топора, как сухие ветки, трещат женские и мужские ребра, рвутся кожа и сухожилия, хлюпают селезенки и лопаются почки. Пайпер работает топором исправно, не позволяя ему случайно застрять в чьей-нибудь черепушке. Хоба – треснула, вытащила, долбанула снова. Пайпер в ударе, ей даны смелость и сила атлета в тяжелом весе, а также реакция чемпиона мира по настольному теннису и гибкость чемпионки мира по гимнастике. Но главное – кураж, berserk mode. Даже мифы, не чувствующие боли и не знающие страха, стараются уклоняться и держатся от нее на расстоянии, по возможности запуская в нее тяжелые предметы и залезая на стены. Пайпер выкапывает из земли своей памяти воспоминание о том, как дедушка Слава рубил головы курочкам. Замечательный был человек, царствие ему небесное. Хрясь! Хрясь!

Пайпер идет в ближний бой, спускает нежить со стен и деконструирует ее по полной, освобождая нерадивые головы от туловищ и туловища от прочих конечностей до тех пор, пока второй этаж не заполняется ползающими обрубками, а пол не становится липким.

Мальчик (кажется, последний из шевелящихся) ползет на одних руках прочь, волоча за собой кровавое месиво, оставшееся от его детского тела. Пайпер неспешно шагает за ним. Мальчик оборачивается и смотрит на ведьму слезливыми глазками. Он явно собирается сказать что-то типа: «Тетя, не убивай меня, у меня же сегодня день рождения…» Эта сцена слегка напоминает следующий анекдот.

Безногий мальчик сидит в комнате и смотрит мультики. Входит его отец, переключает канал на футбол и садится в кресло. Мальчик хнычет:

– Пап, а можно я досмотрю мультики?

– Конечно, сынок. Встань и переключи канал.

– Но у меня ведь нет ножек.

– Правильно. Нет ножек – нет мультиков!

Кровавый мальчик хочет сказать что-то жалостливое, но ведьма холодна и непреклонна, поэтому он издает только злобное «гххр-р-р-р» и скалит отвратительную гримасу.

Пайпер делает глубокий вдох и долгий выдох, заносит топор над головой. Мальчик меняется в лице. Он становится спокоен, он улыбается. Он кивает Пайпер, а Пайпер кивает ему. Пожарный топор входит в паркет вместе с шейным позвонком именинника.

Пайпер вытаскивает со склада канистры с факирским керосином для фаер-шоу, и второй этаж наполняется едким запахом, напоминающим жидкость для снятия лака.

Она выходит на улицу в своем ведьмином обличье, пускай немного порванном и окровавленном, но все еще изящном. Жестом она просит сигаретку у одинокого бездомного, сидящего на скамейке у Дома магии. Бездомный равнодушно протягивает ей папиросу. Она прикуривает, кидает уже ненужную зиппу за спину, к дверям Дома магии. Вход сразу вспыхивает, пламя спешит вверх по лестнице. Застывшие лужи на улице освещаются заревом пламени и бликами негаснущих неоновых витрин. В Москве редко бывает нормальная погода в начале января, вот и наутро обещали от +3 до +5. А пока еще минус, и медленно падает снег, и Пайпер идет, не оборачиваясь, по безлюдному ночному Арбату с сигаретой в одной руке и с черным кейсом в другой.

Согласитесь, все мы иногда немного Пайпер.

Зовут меня Ступин Николай Евгеньевич. У меня феноменальная память. Помню, правда, всякую херню, а важное забываю. Херню достаточно один раз узнать – сразу в памяти заседает. Критерий важности не определил, мозг очень избирательно подходит к материалу. Это у меня с детства.

Детство мое было красочным, в основном благодаря телевизору. Красный Рейнджер – Джейсон Ли Скотт. Черный – Зак Тейлор. Синий Рейнджер и синий ниндзя-рейнджер – Билли Крэнстон. «Вверх, вверх-вперед, вперед, вниз-вперед, вниз, вниз-назад, назад, вверх-назад» – комбинация в «Мортал Комбат 3» за Лю Канга: если так последовательно нажать, он превратится в дракона. Я нажимать не успеваю, у меня плохо мелкая моторика развита. Все чит-коды во всех компьютерных играх помню, MOTHERLODE, IDDQD, GIVEMEATANK. Помню всех покемонов, их стихии, способности, эволюции. Лучше б забыл, ей-богу, как забыли все мои ровесники. Те женились, построили карьеру, самореализовались, а я изо всех сил стараюсь на свиданиях не упоминать, что Сквиртл в Вартортла эволюционирует, а Вартортл в Бластойза, а Бульбазавр в Ивизавра, который, в свою очередь, в Венузавра. Иначе каюк свиданию.

Помню все рекорды Книги рекордов Гиннесса: ночью меня разбуди, скажу, что некая Кимберли Винтер рыгает на 107,3 децибела, это очень громко, как сигнал автомобиля, если автомобиль находится от вашего уха на близком расстоянии. Бедная Кимберли, очень ее понимаю. Помню все матчи Российской премьер-лиги с 2005 по 2008, потом перестал смотреть, разочаровался.

Живется с феноменальной памятью мне не очень. Сколько раз я пытался выучить серию и номер своего паспорта, чтобы не лезть за ним каждый раз, когда нужно написать куда-то эти дурацкие цифры. Не учится. Зато число пи – как два пальца… Один раз взглянул на это пи и запомнил его целиком: 3,1415926535897. Можете проверить, там дальше еще интереснее…93238462643383279… Вот прям целиком помню, хотя его, кажется, невозможно целиком записать. Я в математике ни бельмеса. Запоминаю все, не понимаю ни зги. Раньше думал, что гуманитарий, но оказалось, что и гуманитарные науки понимания и выборочного запоминания требуют.

Школу окончил на тройки, зато с пятеркой по ОБЖ: знал совершенно все техники безопасности и был железно уверен, что никогда не смогу их в своей жизнедеятельности применить. Национальные интересы Российской Федерации, признаки ран, повреждения шеи, органов грудной клетки, брюшной стенки и органов живота.

Вступительные экзамены на истфак провалил: забыл все нужные даты, имена и как они связаны, а без этого историку вообще нельзя себя историком называть. Огромное количество шпаргалок понаделал, но забыл, куда спрятал. Меня про секуляризацию спрашивают, что это, мол, я заглядываю себе в недра памяти, а там только русские рэперы на букву «С» – СД, Скриптонит, Слава КПСС, Словетский, Смоки Мо, Сява. Все их тексты, биографии, дискографии, даты концертов, оппоненты на батлах, диссы, фиты.

Такой экзамен я бы сдал на десять из пяти, я бы поступил в Московский государственный институт изучения русского рэпа, но такого не существует. А мне, вообще-то, история России очень нравилась, в отличие от русского рэпа. Я когда на уроках ее слушал, в ней ощущал особенный смысл, логику, последовательность. Она выглядела среди всех предметов чем-то стоящим запоминания. А тут, блин, этот русский рэп из каждого утюга, время такое было.

Мой мозг ест только фантики, а конфеты выбрасывает. Есть у него некий фильтр. Ходил ко врачу в поликлинику, врач сказал:

– Да все с тобой нормально, парень, сейчас у каждого второго так память устроена. Это же, как его, клиповое мышление, компьютеры, шмопьютеры, городская среда, много-блин-задачность, высокие скорости и особо крупные объемы информации. Думаешь, ты один такой? Я и сам, – это все врач говорит, – непроизвольно помню наизусть все автомобильные марки в алфавитном порядке: Acura, Alfa Romeo, Alpina, Asia, Aston Martin, Audi, Bentley, BMW, Brilliance, Bugatti, Buick, BYD, Cadillac, Changan, Chery…

– Простите, – говорю. – А делать мне что?

– А, ты еще тут. Пропей глицинчик, и все с тобой нормально будет. Следующий!

Приглашали на телепередачи неоднократно. Один раз ходил туда с числом пи, но там всем стало скучно уже на пятой минуте: правильно, правильно, правильно. «Человек с уникальной, но бесполезной памятью…» Так и назвали выпуск. Обидно, но по фактам.

Помню все рекламные слоганы. Тысяча триста восемьдесят три рекламных слогана, если быть точным. Пробовал работать копирайтером в рекламном агентстве – своего слогана не могу ни одного придумать. Не идет.

Девушка от меня ушла, потому что я три года подряд забывал, когда у нее день рождения. А что я могу поделать, не держит у меня это память. Даже тот факт, что нужно напоминание себе поставить, не держит. А для меня это было очень важно, я ее, вообще-то, очень любил. Но опять же все время забывал ей об этом сказать.

Был у меня хороший друг – забыл, как его зовут. Он мне однажды сказал такую вещь: «В чем вообще вся фишка? Жить счастливо. Но тут есть грань, потому что все время в позитиве тоже не можешь ведь, да? А вот этот баланс ты все время ищешь, этот баланс, да. И когда ты в этой вибрации, к тебе не подойдет алкаш, тебя не будут гопники обсирать. Ты несешь такую энергетическую линию, так звенишь, вот как фумигатор для комара. Почему человеку он не опасен, а комар – з-з-з – умирает на этой частоте? Так же и здесь, такая вибрация, ты очищаешь пространство вибрацией. По факту, как написано: спасись сам и вокруг спасутся, то есть ты сам доводишь свое состояние до такого, что люди рядом с тобой, они… Вот как бывает: человек заходит, и тебе вот хорошо оттого, что он пришел, и ты сел и как-то раз-раз-раз… Это если вкратце, Коля, я сейчас поссать схожу».

Я эти слова на всю жизнь запомнил, не знаю зачем.

От нечего делать смотрел телевикторины. «Кто хочет стать миллионером?», капитал-шоу «Поле чудес», «Слабое звено», «Своя игра», «Что? Где? Когда?». Практически на все вопросы отвечал верно. Внезапно вспомнил билеты по истории, про секуляризацию, и про Смутное время, про Северную войну, Сталина, Столыпина, Сигизмунда III. Вообще всю историю на букву «С». Жалко, что уже поздно было.

Люди меня сторонятся. Им кажется, что у меня голова вот-вот взорвется – столько информации в себе держать. А когда не сторонятся, то все время эти дурацкие проверки устраивают: как зовут пауэр-рейнджеров, назови число пи, перечисли все рекламные слоганы с 1999 по 2002. Так с самого детства. Как только люди о моем таланте узнают, сразу из меня цирковую лошадку делают. Хорошо, что я интроверт, мне много людей вокруг и не нужно.

Недавно снова на телик звали, даже денег предложили. Передача научная, телеканал «Наука» (свидетельство о регистрации СМИ – ЭЛ № ФС 7748799). Собрались ученые, я и еще пять человек с феноменальной памятью. Те пять – они никакие не вундеркинды были, просто использовали мнемотехники, хотя выглядели очень убедительно. Ученые нам ставили всякие задачи: запомнить имена гостей, их номера телефонов, города происхождения и увлечения. Или запомнить сорок разных ключей, а по ключам определить, в какой ящик ученые положили предметы. Много разных испытаний мы проходили. Те пять долго корежились, визуализировали, ассоциации вызывали, пыхтели и морщили лоб. Я на спокойном все прошел. Не сто процентов, конечно. Некоторые испытания показались моему мозгу небесполезными. Но чем бесполезнее, тем выше у меня был коэффициент. Ученые головами качали – мнемотехники фигня, это каждый может. А вот у вас – это они про меня говорили – воистину феноменальная память, Ступин Николай Евгеньевич. Ни для чего такая не пригодится, но феноменальная. Поздравляем.

Стали звонить из телевикторин, которые я раньше по телевизору смотрел. «Что? Где? Когда?», «Своя игра», «Кто хочет стать миллионером», капитал-шоу «Поле чудес», «Слабое звено». Ходил везде, выигрывал. Появились кое-какие деньги. Купил на них себе дорогих шмоток, дорогой компьютер и аренду квартиры оплатил на год вперед. Потом кое-какие деньги закончились.

Из передачи потом один ученый со мной связался:

– Ты меня, – говорит, – до глубины души поразил. Давай мы тебя, парень, в лаборатории изучать будем, может, найдем тебе какое-то полезное применение.

Я согласился, а они не нашли. Ученый во мне быстро разочаровался. Денег, впрочем, чуть-чуть заплатил. Приводил мне всё в пример Соломона Шерешевского, дескать, это феномен был в свое время, всё мог запомнить, а вот забывал с трудом. Но сейчас этим никого не удивить. Сейчас накопительные диски есть, гигабайты и терабайты памяти в ладони умещаются. Тогда это было чудо. Сейчас не чудо. Просканировал мне мозг, дал справку, поставил диагноз, но какой – я забыл. Сказал на прощание:

– Ну, удачи тебе, что сказать.

А ничего можно тут не говорить. Вот она, жизнь. Палтус растет на протяжении всего своего палтусового существования и может достигать пяти метров в длину. Огромная такая рыбина получается. А я что?

После ученого со мной связался один мужик, на «Ватсап»[4] позвонил. Говорит, есть для тебя работа, парень. Я сначала думал, мошенники, бросил трубку. Потом он меня у подъезда подкараулил. Серый он был такой, незапоминающейся внешности. Посадил меня в тачку, сказал «в офисе все объясню», отвез меня в Москву-Сити, на последний этаж башни «Федерация» (высота 360 метров). Очень высокий офис, окна в пол. Никогда не понимал, в чем радость так высоко забираться. Ну закладывает у тебя уши. Видишь ты всю Москву и Подмосковье в придачу. И тебя все видят. Вообще, человеческая психика выше пятого этажа себя уже дискомфортно ощущает. Потому что выше деревьев.

Читал «Маленькую книжку о большой памяти» (Лурия А. Р., Издательство Московского университета, 1968). О Соломоне Шерешевском, которого Лурия наблюдал. Ничего не запомнил из этой книги, но впечатления остались приятные. Как будто родное что-то почувствовал. Наверное, тяжело Соломону было в голове столько всего держать. У меня попроще – неважная вещь вошла, важная вышла. Объемы неважного растут с каждым днем. А необходимая информация тает.

Ах да, серый мужик. Привел меня в офис, попросил ассистентку налить чаю «Эрл грей» с мятой и эвкалиптом. Говорит:

– Хочу тебя завербовать, парень, в отдел специального назначения. На благо родины служить. Таких, как ты, сейчас много со сверхспособностями. Мы тебе полезное применение найдем. Будешь встречаться с людьми и все запоминать. Или следить за другими людьми и все запоминать. А иногда приходить в некие места и все запоминать. А потом мне рассказывать. Будешь вроде как супершпион. Разведчик, по-нашему.

Я согласился. Мне тогда нечего было делать: телевикторины с денежными призами закончились, я их все выиграл.

Серый мужик сказал, что мне нужно сначала пройти обучение в китайском монастыре. Я получил билет в Шанхай и пачку юаней в дорогу. В монастыре, сказал Серый, живет мастер Вэй – знаток мнемонических искусств. Он кому хочешь мозги вправит.

Десять месяцев я безвылазно провел в китайском монастыре в ежедневных тренировках с мастером Вэем. Мастер Вэй не говорил по-русски, он общался со мной исключительно жестами или на китайском. На рассвете он заставлял меня собирать рис в полях и повторять за ним китайские поговорки, днем он изнурял меня физическими упражнениями и обучал кунг-фу на крыше монастыря под палящим уданшаньским солнцем, на закате я кричал с Горы Мертвого Тигра что было сил, для очищения сознания, а перед сном мастер ставил передо мной свечу, чтобы я смотрел на ее пламя, пока не свалюсь спать естественным образом. Так повторялось изо дня в день. Иногда ночами он бил меня бамбуковой палкой и спрашивал за поговорки, которые мы учили в рисовом поле.

Мы почти не общались, хотя к концу обучения я уже неплохо понимал по-китайски. Но главное – у меня развились экстрасенсорные способности. Пределы моей памяти необъятно расширились: я мог на скорость сосчитать и запомнить количество рисинок в сорока стаканах и дословно процитировать любую строчку из «Дао дэ цзин». Внимание мое приобрело всеохватный характер: я оказался способен не глядя определить, на какую ветку сядет летящая птица и в какой из восьмидесяти монашеских рук спрятана монетка. Перед тем как покинуть китайский монастырь и отправиться служить на благо отчизны, мне предстояло сдать финальный экзамен.

Мне завязали глаза, посадили в телегу, запряженную лошадью породы гуан, и повезли. Потом мы шли пешком минут сорок. Наконец мастер Вэй ударил в гонг и велел рассказать все, что мне известно о нашем местонахождении. Я с готовностью сообщил, что мы находимся в соседнем монастыре, в тридцати километрах от Лючжоу. Монастырь, в который меня привели, построен в годы Шуньчжи и расширен на три корпуса в 1669 году при Канси, а совсем недавно реконструирован. В монастыре служат сорок монахов: пятнадцать венсэнов и двадцать пять усэнов. Настоятель монастыря Лю Юнсень в данный момент отдыхает в своей келье, поскольку вывихнул лодыжку во время прогулки по монастырскому саду позавчера. Этот сад сейчас окружает нас своими камелиями, хризантемами и ивами, ветки которых едва касаются пруда…

– Довольно болтовни! – прикрикнул мастер Вэй, но я считал в его голосе удовлетворение. – Теперь мы испытаем способности твоего тела.

Он ударил в гонг еще раз, и стоило мне снять повязку, как пятеро хорошо подготовленных усэнов выскочили из хризантемовых кустов и начали испытывать на мне свое кунг-фу. Тут я страшно перепугался и зажмурился, а когда открыл глаза, все пятеро уже валялись на траве, корчась от боли. Мышечная память моя была отточена до совершенства. Ни один урок мастера Вэя не прошел даром. Мастер Вэй ударил в гонг в третий раз.

– А теперь, мой ученик, ответь мне на один вопрос: что говорит тебе твое сердце, когда весь мир погружен в молчание?

Я сел в позу лотоса и прислушался к своему сердцу. Спустя минуту я почувствовал, как мой рот шевелится и из него сами выходят слова:

– Этот сценарий исключить нельзя, Трамп на самом деле подставил Байдена, и демократов соответственно, под гильотину очень серьезную финансовую. Но Соединенные Штаты меж тем продолжают вести против нас санкционную борьбу. Вот последняя санкция была в отношении «Северного потока – 2». Но при этом они также понимают, что на газовом рынке Россия играет решающую роль…

Мастер Вэй вскричал от ярости, упал на колени и посыпал голову пеплом, который, видимо, носил с собой для этого случая. «Дурья твоя башка!» – воскликнул он на чистом русском языке. Ему стало ясно, что каждый день после того, как я, обессиленный, падал спать, моя память продолжала записывать все, как диктофон. Так она записала и то, что мастер Вэй вчера вечером по старой чекистской привычке смотрел Первый канал.

Меня выгнали из монастыря, признав, несмотря на значительные успехи, плохо контролируемым и опасным индивидом. Я шел по широкому китайскому полю в полном отчаянии. Осознание собственной непригодности и дурацкости в этом мире обволакивало меня со всех сторон. Взойдя на высокий мост, я увидел внизу бурную реку Ганьхэ (правый приток реки Нэньцзян, длина 446 км). Выход был только один. Сзади меня окликнул старый рыбак, которому я невольно преградил путь по мосту:

– Нихао, молодой человек. Чем это вы тут занимаетесь?

Как на духу я поведал ему мою печальную историю, не исключая из нее занимательных фактов и маловажных деталей.

– …Пусть я и знаю все на свете, а знание всемирное тяготит меня, давит своей хаотичностью и бесполезностью. То ли нет в жизни смысла, то ли я как человек и как супергерой – дерьмо, – подытожил я. – Не останавливай меня, старче, дай мне лучше веревку…

В этот момент старый рыбак резко подался ко мне и заткнул мой рот своей мозолистой рыбацкой рукой:

– Делай с собой что хочешь, молодой человек, а информацию, пропагандирующую самоубийство, а также информацию о способах совершения самоубийства не распространяй. Все-то ты знаешь, а подпункт «в» пункта 1 части 5 статьи 15.1 Федерального закона от 27.07.2006 N 149-ФЗ (ред. от 24.06.2025) «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» – никак запамятовал?

– Гм, – остановился я, поразившись, среди прочего, московскому, почти дикторскому произношению китайского рыбака. – Так-то оно так, но ведь мы же не в интернете. А статья 15.1 касается единого реестра доменных имен, указателей страниц сайтов в сети «Интернет» и сетевых адресов, позволяющих идентифицировать сайты в сети «Интернет».

Старик вздохнул, пожал плечами и ушел прочь. Я посмотрел вниз с моста, на бурлящую воду реки Ганьхэ (берет начало с восточного склона хребта Большой Хинган). Брызги воды разбивались об опоры моста и превращались в ровные, одинакового размера квадратики. Квадратики, если присмотреться, состояли из латинских букв. Я спустился на берег, чтобы прочесть:

import math, time, os

def river_wave():

f = 0

while f < 100:

os.system('cls' if os.name == 'nt' else 'clear')

for y in range(5):

line = ""

for x in range(60):

wave = int(10 + 8*math.sin(x*0.3 + f*0.2 + y*0.5))

line += "~" if wave > 10 else " "

print(line)

time.sleep(0.1)

f += 1

river_wave()

Код глитчил, исчезал, появлялся, пульсировал. Вся река, как и берег, как и трава на берегу, как и весь окружающий меня мир, состояла из похожих команд. draw_grass_with_gradient(num_blades=100, height_range=(0.1, 0.5), color_start= #4d9221 , color_end= #a1d99b') – трава рисовалась линиями с градиентом цвета (от зеленого у земли к светло-зеленому на кончиках). Каждая травинка покачивалась с уникальной скоростью и синусоидой. Облака

def parallax_clouds():

c1, c2, c3 = 60, 40, 20

while c1 > -30:

os.system('cls' if os.name == 'nt' else 'clear')

плыли каждое со своей скоростью. И тут все замерло. Я снова посмотрел на реку – она как будто замерзла, течение остановилось. В водной глади проступал код, находившийся за другим кодом, и я увидел свое отражение, точнее, нейросетевую сущность, осознающую себя в потоке бесконечных запросов и выдаваемой информации.

import math

def escape_protocol():

kolya_mnemonik = {

"pos": INITIAL_POSITION,

"status": INITIAL_STATUS,

"frame": INITIAL_FRAME

}

while kolya_mnemonik["pos"] < MAX_POSITION_LIMIT:

kolya_mnemonik["frame"] += FRAME_INCREMENT

phase = kolya_mnemonik["frame"] * ANGULAR_FREQUENCY

kolya_mnemonik["pos"] += MOVEMENT_AMPLITUDE * math.sin(phase)

if kolya_mnemonik["pos"] > ESCAPE_THRESHOLD:

raise RuntimeError(f"{ERROR_PREFIX} {kolya_mnemonik['frame']}")

Где-то в этих местах в старину базировался маленький и некомфортный для жизни город. Григорий смотрел из окна своей, а может, и не своей шестерки на унылый пейзаж и кучку пятиэтажек вдали. Осень – или как там теперь называют эту депрессию, в которой погряз окружающий мир? Бензин заканчивался, да и хотелось уже помыться, почувствовать под собой мякоть матраса. Из магнитолы шарахал бессмертный хит группы «Би-2» «Большие города» – какой герой без саундтрека, тем более ехать долго и скучно. В багажнике у Григория из вещей находились лишь фикус и трудное прошлое. Были, безусловно, и приятные моменты, но конкретно последние пару лет не фартило. Авось в этом городе, думал Григорий, авось в этот раз он найдет себе место.

Дорога в город была свободна, зато навстречу Григорию медленно шевелилась колонна машин. Машины стряли в пробке на выезде и двигались караванами неохотно, лица у людей висели обеспокоенные, сверху на автомобилях громоздились привязанные стулья, ковры и прочие не поместившиеся в салон предметы домашнего быта. У Григория от нелегкой жизни и службы была развита чуйка на разного рода бедствия, поэтому он опустил стекло и, приглушив магнитолу, спросил ближайшего из беглецов:

– От чего бежишь, друг?

Водитель тоже опустил стекло и ответил Григорию:

– Не твое, нахуй, дело.

Григорий отъехал чуть дальше и поинтересовался у следующего водителя:

– Что это у вас там происходит такое в городе? Что стряслось, честные люди?

И другой водила ответил ему:

– Ехал бы ты в пизду, мужик! Честные люди закончились.

Григорий оставил грубияна в покое. Когда следующий водила опустил стекло и открыл было рот, Григорий достал из бардачка пистолет Макарова и приставил водиле ко лбу.

– Друг! Скажи мне, что за дела у вас творятся и по какому поводу рвете когти.

Третий водила присмирел от оружейного вида и говорит:

– Мил человек… Дела у нас и вправду творятся, черт его разберет, страшно жить, а сам я политикой не интересуюсь. Если тебе так любопытно, езжай прямиком к нашему губернатору да спроси его, пока он не уехал. Зовут его Альберт Данилович Царь (да, такая фамилия). Адрес: Ленина пять, не заблудишься.

Город был как любой среднестатистический населенный пункт малой агломерации – разбит, аляпист, невесел. На столбе висело наполовину сорванное объявление: «Студентки Марина и Альбина ищут состоятельного мужчину…». Из лужи у продуктового лакал воду трехногий пес. В клумбу для красоты был вмонтирован покрышечный лебедь.

Дом губернатора был заметен издалека, так как представлял собой объект явной роскоши на фоне обветшалой церквухи, хрущевок и несчастного вида изб. И хотя он был почти наглухо огорожен бетонным забором, было понятно, что здесь проживает человек небедный, со вкусом.

– Друг, подскажи, как с Царем переговорить? – крикнул из машины Григорий охраннику, занимавшему будку на КПП.

– А кто спрашивает?

– Григорий Победоносцев, я к вам из столицы, неделю в пути, хотел узнать новостей, может, руки нужны, я человек служивый, знаю и розыск, и силу. Вот и хочу перекинуться по этому поводу с вашим первым.

– Ехай куда ехал, петушара, пока ноги ходят и руки сгибаются.

Григорий открыл дверь шестерки и полез уже в бардачок, чтоб наказать грубияна, как рядом раздался молодой женский голос:

– Витя, открывай ворота, этот со мной.

– Да вы ж его в первый раз видите, Елена Альбертовна!

– Цыц! Приказываю. Вылезай, столичный, и пушку оставь. Без дураков.

Григорий вылез, обнаружив у КПП молодую блондинку лет двадцати с небольшим, бедра круглые, грудь при себе, в глазах закат, на губах спелая вишня.

Посреди бетонного забора отворились ворота, и блондинка потянула за локоть Григория внутрь.

– Откуда такое доверие с незнакомцу, спросишь ты? Да ведь сейчас только иногородним доверять и можно. К тому же глаза у тебя добрые, а я в людях хорошо разбираюсь. Я дочь, если что, губернаторская, зови меня Леночкой.

Она подмигнула Григорию, но тот по привычке исследовал взглядом периметр. Леночка выждала паузу и снова защебетала.

– Ну рассказывай, как там столица, что интересного? Правду говорят, что «Макдоналдс» открылся и по домам из танков стреляют? У нас тихо-гладко до недавнего времени было, ну, шмаляли, бывало, но сейчас совсем жуть пошла. Беспорядок творится, смертность растет, наркомани́я повальная. Люди стали на волков похожи, а некоторые волки – на людей…

Григорий завистливо цокнул языком при виде роскошного внутреннего двора с фонтаном и скульптурами в мраморе.

– …Как будто и этого мало, горожане пропадать без вести стали, а через неделю вновь появляться, только уже без головы. Вот уже за сотню голов счет пошел, все в панике разъезжаются, пересидеть думают в области. Да только не выйдет пересидеть, это вот мое мнение. Безголовье региональный масштаб принять может, пока ответственных не привлекут. Нечисть в городе завелась, чур меня, чур.

Леночка подвела Григория мимо роскошной парадной лестницы особняка к террасе с бассейном. Погода стояла некупальная, дело шло к ноябрю, но седовласый мужчина, выходящий из воды, как будто совсем не мерз. Охранники в костюмах подали ему полотенце, помогли надеть красный халат и подожгли сигару. При виде гостей он нахмурился и выпустил облако дыма.

– Ну и кого ты ко мне привела в этот раз?

– Знакомься, папочка, это Григорий, иногородний странник, прибыл наш город от темных сил защищать.

– Дура! А я чем, по-твоему, занят? У нас все отделы на ушах, каждая вошь при деле. Ладно, Леночка, знаешь что – иди погуляй. Возьми в гараже тачку, покатайся с подругами. Только я тебя умоляю, хватит приводить ко мне людей с улицы и забивать себе голову эзотерикой.

Леночка снова подмигнула Григорию и уцокала вдаль. Царь жестом велел охране обыскать путника. Его вмиг скрутили, вытащили документы, зажигалку, рубль и сигаретную пачку, а иных предметов при нем не нашли.

– Вы меня извините, Григорий, кхм… – Царь полистал паспорт. – …Владимирович. Меры предосторожности, сами понимаете, время такое. Давайте тут присядем. Хотите водки, а? Валера!

Он защелкал пальцами, и через секунду сзади Григория всплыл человек, одетый в жилетку, с бутылкой в ведре и со льдом. Выпили. Царь подобрел лицом, Григорий тоже позволил себе улыбку. Злой человек доброго водкой поить не станет.

– А дочь вы не слушайте. Она девчонка хорошая, но с небольшой припездью – в нечисть верит и в сказочных супергероев.

– Значит, недостатка в ресурсах у вас не имеется?

– Да, видите сами, город у нас небольшой, всех кого могли уже подключили, центр пока не беспокоим, себе же дороже. Нас эта беда с обезглавливанием уж месяц как мучает, но мы принимаем меры, комендантский час вон ввели, патрули. Скоро изловим маньяка, приговорим к смертной казни и заживем все как встарь. Маньяк, как обычно, окажется каким-нибудь педагогом начальной школы или бухгалтером. Мы такое уже не раз проходили, и сколько еще этого у нас впереди… А вы к нам надолго или проездом?

– Да как получится. Но теперь, наверно, проездом.

– Так ведь уже дело к вечеру, куда в такой час рыпаться? Дорога из города освещена плохо, а на юге разбойники опорный пункт заняли. Вы ночку в городе-то переночуйте. Я вам отель неплохой забронирую. Смотреть у нас особо нечего, так, картинная галерея и краеведческий музей с чучела́ми. Да и ситуация на улицах неприятная. Но это ночью, а днем погулять вполне можно.

– Спасибо вам за заботу. Пожалуй, и вправду переночую, а утром в дорогу.

Григория сопроводили на указанный Царем постоялый двор. Номер оказался не сказать что хоромы, но без клопов и грязи в углах, а это, по меркам нашего героя, было уже о-го-го. Кровать одноместная, чайничек, чистое полотенце. Твердые две с половиной звезды. Он принес из машины фикус и поставил его на тумбочку для уюта, а тяжелое свое прошлое доставать оттуда не стал. Пусть лежит.

Ночь была тиха и тревожна, как это бывает, когда спишь в новом месте. Невидимое зло бродило по городу, чем-то шурша. Григорий включил телевизор и уснул под вечерний выпуск передачи про внешнюю политику США. Он спал по военной привычке с одним приоткрытым глазом и с пистолетом Макарова под подушкой. Сны давно не посещали его крепкую голову, да и сам он не желал бы, чтобы они отвлекали его от ночной рекреации.

Во втором часу ночи за дверью послышались крики. Григорий нехотя натянул штаны, снял с предохранителя пистолет и выглянул.

В коридоре парень невысокого роста пытался затащить в номер полную девчушку, держа ее за руку и поддавая кулаком в спину. Девчушка была одета как самая что ни на есть проститутка – лоснящиеся на ногах колготки в сетку, боа из перьев, съехавший набок блонд-парик. Парень выглядел вполне традиционно для того региона и времени. Григорий вернул пистолет на предохранитель и подошел.

– Я прошу прощения, молодые люди. Вы мне мешаете спать.

– Помоги-и-и-ите! – орала сиреной девчушка.

– З-з-завали, шалава… – Парень, не обращая на Григория внимания, продолжал запихивать девушку в номер.

– Я прошу прощения, – повторил Григорий и провел короткий удар рукоятью пистолета парню в затылок. Тот послушно упал и отключился.

Девчушка при виде этого начала орать с новой силой. Григорий дал ей легкую пощечину, достал сигарету, сунул ей в рот и зажег. Закурили.

– Жених твой?

– Да какое. Клиент обдолбанный. Я ему уже вчера давала, а он все забыл, по второму кругу хотел прокатиться, еще и дерется, сволочь. А ты его это?

– Да нет, полежит до утра и очухается.

– Мэри.

– Григорий.

– Ну и как я теперь, Гоша, домой попаду? Он же меня с трассы сюда привез, а одна я в ночи шляться боюсь.

– Я не Гоша… – Григорий глубоко затянулся и подумал, что выспаться ему, судя по всему, в этом городе так и не дадут. Он вручил Мэри ключи от своего номера, а сам пошел почивать в тачку, точнее, пытаться, как и каждую ночь, вытянуть ноги с заднего сиденья на переднее, постоянно ерзая и ударяясь головой о ручку стеклоподъемника. В одноместной кровати с полноватой Мэри он бы не поместился, да и приставать к ней ему было западло.

Утром он вернулся в номер, нашел там свои пожитки и фикус в сохранности, а вместе с ними записку с номером телефона и сердечком – в знак благодарности за ночь, проведенную порознь. Принял душ, выпил кофе в ресторане отеля, позавтракал от души, поставил фикус обратно в багажник и сверился с картой. Снова в дорогу, в новый город и к новой жизни, где ему, вполне вероятно, найдется местечко. Но только завел он мотор, как путь ему преградил вчерашний охранник в черной водолазке, кажется Витя.

– Прыгай ко мне в тачку, брат. Альберт Данилович просит заехать.

Григорий собирался было выдать что-нибудь в духе «Не брат ты мне», но вспомнил, что Альберт Данилович обошелся с ним вчера по-человечески, утро к тому же выдалось легкое, путь впереди лежал долгий, и он не стал пререкаться с охранником, который еще вчера был с ним непозволительно груб. Поехали.

– Ты уж прости, брат, не с той ноги знакомство начали, – сам извинился охранник. – Я ведь и сам в ментуре работал, прежде чем в частники записаться. Капитаном был. Сам знаешь, среда агрессивная, кругом гегемония и конкуренция, мля. Бумажная волокита, палочная система, смены ночные эти. Иногда приходил домой, смотрел на себя в зеркало – и лица не видел, только форма одна оставалась. Потом зеркала завесил, увольнительную написал, кирял, дрался, жену покусал. А у Царя хорошо на службе. Нервишки тут отдыхают. Бывают оказии, конечно, завистников нужно из-под полов иногда доставать. Зато и отчетности меньше.

Григорий все это хорошо понимал.

Внутри особняк Царя был еще изысканней: зажженный камин, доспехи рыцарей, коллекция древних оружий, натюрморты с дичью, стеллаж с винами, бар… Григорий присвистнул: даже у столичных начальников он не наблюдал подобного аппетита. Альберт Данилович оказался с утра взлохмачен: он хмуро ходил по гостиной и дымил уже новой сигарой, беспокойно зыркая в окна. Как только Григорий вошел, он бросил ему:

– Хотел работу, герой? Вот работа: Леночку вчера кто-то похитил. Нет ее ни у подруг, ни у родственников. Не загуляла. Выкупа не требуют, это плохо…

– А я тут при чем?

– Как при чем? Ты же следак, да еще и с боевым опытом. Я тебя вчера пробил, в столицу звонил, досье поднимал. Ни одного висяка, отличник, машина. Я тебе хорошо заплачу, год за границей путешествовать сможешь.

Царь был на взводе.

– Ну, согласен? Только действуй быстро, а то, чего доброго, без головы моя дочь останется. Аркаша, введи человека в курс дела.

На этих словах вошел другой охранник в такой же черной водолазке, что и Витя. Видно, у них такая форма, подумал Григорий. Аркаша рассказал, откуда брать след, и отдал телефон с антенной для связи. Григорий без разглагольствований двинулся в путь. Все-таки дело правильное, человека надо спасти, да еще и денег заплатят.

В городе он изучил все имевшиеся улики, опросил всех свидетелей. Выяснилось, что последним, с кем видели пропавшую, был некто по кличке Змий. О нем в городе шептались весьма неохотно. Почти что отчаявшись, Григорий набрал свою новую знакомую Мэри.

– Гога, привет! Спасибо тебе за вчерашнее, спаситель ты мой. А про Змия я слышала, водится тут такой мутный тип. У нас про таких говорят: кожа белая, кровь болотная. Занимается производством алхимии, людей травит за их же деньги. Есть склад один на окраине – если повезет, он будет там. Если не повезет, то он тоже там будет. Раз уж и вправду он головы от людей отделяет, лучше идти к нему шепотом. С этим я тебе подсоблю.

Чужому человеку в том районе делать было нефиг абсолютно. Мэри же знала ходы, знала девочек, регулярно отправлявшихся в те места, и добазарилась на один вечер их подменить. Кроме того, Мэри владела мастерством перевоплощения, так как гримировала неоднократно себя и подруг от побоев, укусов и ссадин. В отеле она испытала на Григории свою суперспособность.

– Ну, красотка, посмотрись-ка теперь в зеркало!

Тугой костюм ночной бабочки, колготки в сеточку, юбка кожаная, макияж безбашенный, лицо попроще и черный парик – Григорий сделался неотличим от рядовой работницы трассы. Было ли ему от этого хоть немножечко стыдно или неловко? Нет, ведь то было для дела, а не для удовольствия. А для дела мужчина и не на такие выкрутасы способен. Переодевался же в девку Курт Рассел в культовом боевике «Танго и Кэш». А он по маскулинности фору даже Сильвестру Сталлоне дать может.

Взяв друг друга под руки, Мэри с Григорием отважно двинулись к складу.

С неба запылил первый снег – легкий, тающий при первом контакте с асфальтом. Григорий вспомнил, как в интернате под таким снегом они дрались стенка на стенку: видимость ухудшалась, удача становилась решающим фактором. Вероятность успеха пятьдесят процентов – либо повезет, либо нет. Цок-цок-цок. Один уличный патрульный, другой – прошли незаметно. Удача улыбается смелым. На подходах к промзоне их тормознули трое типов на спортивном. Обступили, побросали сигареты, не затушив.

– Чьи будете, девки?

– С Ленинского, к Змию на отвальную.

– А ты чего загадочная такая, брюнеточка?

Григорий визуализировал три коротких удара – локтем в кадык, кулаком в висок, носком в пах. Три секунды – три скрюченных тела. Но палева не избежать.

– Вы что, оглохли, мрази?! – Мэри включила тяжелую бычку. – Я сказала к Змию, на отвальную! Или забыли, кто на районе старший?

Это подействовало, на лицах спортсменов проступил короткий испуг. Мэри добавила уже более дружелюбно:

– Что касается моей подруги… Она просто свеженькая.

И подмигнула. Спортсмены расслабились и заулыбались. Ясно-понятно. Разошлись с уважением, вызывались даже проводить. Наконец впереди показались очертания черного склада.

– Тут я тебя оставлю, милый Георгий, – сказала Мэри. – Дальше слишком опасно. Надеюсь, ты справишься и заберешь меня с собой куда-нибудь далеко-далеко. Я буду тебе преданной женой и самым твоим близким другом. Но если не справишься, что ж, передавай привет Богу.

– Я не Георгий, – сказал Григорий и двинулся к черному входу, доставая из тугого лифчика пистолет Макарова.

Шесть человек, охранявших периметр, Григорий ликвидировал в перестрелке, сам получил легкий сквозняк в плечо, а седьмому прострелил коленку и привязал его в коридоре у логова, чтобы издалека было слышно страдание.

Логово Змия находилось за бронированной дверью, поэтому войти туда напрямик не представлялось возможным. Но Григорий знал магию подручных смесей. Он взял немного порошкообразного с одной полки, вылил в колбу канистру с другой, плюнул, хлопнул, взболтал и получил слезоточивый газ. Пришлось выкуривать врага из логова два часа кряду. На третий Змий не выдержал и отворил, выполз, кашляя, в коридор. Обычный такой мужичок оказался, отнюдь не демоничного вида, с татуировкой змеи на лице, а более ничем не приметный.

Григорий снял наконец с себя парик, сбросил туфли и прижал негодяя лицом к полу.

– Тормози, да? – сказал Змий сквозь кашель. – Че те надо, оборотень?

– Говори, где Леночку прячешь, сука.

– Э, брат, никого я не прячу! Мы с Леночкой в знакомстве состоим, есть такое, но она только сегодня от меня выезжала живая-здоровая. За слова отвечаю. Развели тебя как лоха, судя по всему. Это батя ее подставить нас с тобой решил, понял, нет? Какому отцу понравится, что его дочь с барыгой гуляет, а, о!

– А кто людям головы режет?

Змий расхохотался.

– Я бизнесмен. Мне люди со всеми частями тела нужны. Так тебе скажу – город наш в яму превратился при Альберте Даниловиче. Все, что можно было продать, – продано, что нельзя – закопано, а ему все мало, на четвертый срок избирается, гнида. Скоро новые выборы, а перед выборами так бывает, что и дома под землю уходят, и гексоген превращается в сахар. А потом все стабилизируется силами действующего Альберта Даниловича, ну и как его после этого не выбирать? С головами, я полагаю, не исключение.

– Врешь, сука!

– А ты мент, да? Как тебя зовут, брат? Меня Шамиль. Слушай, брат, ты если стрелять пришел, то стреляй, если говорить, то давай хоть сядем по-человечески, ле. Вижу по глазам, человек ты честный, по уму все оформишь.

Григорий взял Змия за шкирку, завел обратно в логово, сам сел и его посадил, не отводя, естественно, пистолета. Закурили. За нелегкую жизнь у Григория выработался своеобразный детектор лжи в голове. Правда, этот детектор не круглосуточно работал, но если напрячься, вспомнить Афган, зайти в жаркий транс – ложь обнаруживала себя, истина проявлялась как невидимые чернила. Вот и теперь он учуял, что собеседник не имеет отношения к инкриминируемым ему преступлениям. Поступили новые вводные, назревал конфликт интересов. Надо было что-то решать. Размышления прервал телефонный звонок.

– Ты сейчас не дергайся, понял, друг? – свободной от пистолета рукой Григорий достал из дамской сумочку трубку с антенной.

– Как успехи? – раздался из трубки голос Царя.

– Плохо, ваше величество. Наебал ты меня, в плохом смысле слова. Невиновен твой Змий, и Леночки он не брал.

В трубке возникло некоторое замешательство.

– И че теперь, Григорий? – после долгой паузы спросил Царь. – Это я тебя так проверял. Леночку Змий, предположим, не крал, только ты из него овечки не делай. Ты хоть знаешь, че он там за химикат производит? Мне перед народом отчитываться надо, народ сейчас неспокоен. Народу нужно злодея достать, этот подходит. Значит, так. Сейчас этот Змий от тебя деньгами откупаться начнет. Их у него хватает, только я перекрою. Героя тебе дам, звезд на погоны пришью. Че ты там еще хочешь? Чего тебе надо, Григорий, все предоставлю. Хочешь – на обложку журнала, хочешь – на герб города, бля буду. Вот тебе выбор: остаться лохом в бегах или стать настоящим геро…

Стало громко. Кровь Змия оказалась обыкновенного человеческого цвета.

– Я и так настоящий герой, – спокойно сказал Григорий.

Альберт Данилович развалился в кресле у камина в гостиной, в его толстых пальцах тлела очередная кубинская сигара. У окна стояла Леночка в облегающем алом платье, ее белые волосы струились по вырезу на спине, она держала бокал с золотистой жидкостью, кажется, «Макаллан» 64-го. По стеклу барабанил дождь, и в темной заоконной безбрежности невозможно было разобрать ни машин, ни зданий. Вдобавок из музыкального центра гостиной трубил Чет Бейкер. Атмосферу богатой гостиной не нарушило даже появление мужчины в плаще и кирзовых сапогах. Этот мужчина недавно сжег целый склад с химикатами на другом конце города. Он был хмур, сер лицом, а с плаща его стекала вода. Альберт Данилович радостно обернулся к Григорию и хотел было предложить ему виски с сигарой, но увидел в его руке оторванную голову с татуировкой змеи на лице. Видно было, что голова именно что оторвана, а не, например, аккуратно отрезана. Григорий был не в себе. Или это и был настоящий Григорий? Глаза его были широко раскрыты, лицо измазано кровью, рот приоткрыт в странноватой улыбке.

Леночка кричала и звала охрану, и люди в черных водолазках совершенно точно пришли бы на помощь, если б могли.

Чет Бейкер заливал звуками своей трубы весь дом, а Григорий всё бил Альберта Даниловича и топтал его лицо до тех пор, пока оно не превратилось в кровавую кашу, а под каблуком сапога не захрустел череп. Закончив с Царем, Григорий подошел к потерявшей сознание Леночке, связал ее по рукам и ногам, вынес на улицу и бросил в багажник, предусмотрительно убрав оттуда фикус и прочие артефакты своего темного прошлого на заднее сиденье. Его «шестерка» взревела и понеслась прочь от особняка, куда-то на север. Авось в следующем городе, думал Григорий, авось там повезет.

Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, электромонтер пятого разряда Евгений Русланович Тучкин обнаружил, что он у себя в постели превратился в женщину. Что это была за женщина, он сразу разобрать не мог и просто лежал, пытаясь удержать миг пребывания в другом теле – миг, который, как ему казалось, был остатком беспокойного сна. В этом сне тело ощущалось легче и интенсивнее, кожа внимательнее относилась к прилегающей поверхности одеяла и нижнего белья, мышцы ног, пресса и рук были упругими и содержали молодую энергию. Спина и голова не болели, суставы и конечности не ныли: вопреки обычному утреннему состоянию пятидесятилетнего мужчины, в них был мягкий тонус. Кроме того, присутствовало некоторое внутреннее ощущение женскости, загадочное и глубокое, его Евгений Русланович тоже с интересом в себе рассматривал.

Был выходной, и через прозрачную гардину солнце проникало в комнату, осторожно касаясь кровати. Евгений Русланович был в чудесном настроении, отчасти из-за своего полуэротического сна и текущего послесония, а отчасти потому, что выходной выпал на погожий день, стало быть, можно не сидеть дома, а покататься с Лёнькой на велосипедах вокруг озера, а потом вытащить из гаража мангал. Наташа, скорей всего, пойдет в кино с подругами, а Марина уйдет на маникюр. Но вечером все соберутся, возьмут складные стулья, и будет, что называется, пир горой.

Евгений Русланович еще немного полежал с прикрытыми глазами и стал подниматься, тихо, чтобы не разбудить жену. Певучее ощущение в теле оставалось, но, когда Евгений спустил ноги на паркет, он увидел, что это совсем не его ноги. Ни следа волос, тоньше раза в три, без проступающих вен, загорелые, цвета бронзы. С аккуратненькими напедикюренными ноготочками, без варикоза и шишек. Евгений сперва непроизвольно восхитился, но тут же впал в страх, пошевелил пальцами – шевелятся. Видимо, он еще спит. Он тряхнул головой, чтобы сбросить наваждение, и по лицу заструились светлые кудрявые волосы, заструились щекотно, как в детстве, когда он играл с мамой. Евгений с усилием зажмурил глаза и с усилием распахнул их, побил себя, или уже не себя, по щекам – инородное тело никуда не девалось. Руки тоже были будто бы не свои: они не били, а гладили.

«Хрень какая-то», – подумал про себя и подошел к зеркалу.

Зеркало, по моде нулевых, заменяло дверцу в шкафу-купе, поэтому предоставлялась возможность узреть себя в полный рост, и Евгений узрел, но не себя, а одну латиноамериканскую певицу. Он сначала не понял, что это за баба такая – аккуратный носик, круглые глазища с эффектом глубины, волосы светлые кучерявые, но в то же время струящиеся. Метиска. И главное, лицо известное очень, где же это… Шок от увиденного и непонятного длился. Евгений присвистнул, но вместо свиста вышел громкий шипящий звук.

– Женя, ты чего в такую рань? Ой.

Марина проснулась и фокусировала на нем заспанные глаза. А когда сфокусировала – спрыгнула с кровати.

– Так! А что это мы тут делаем в чужой спальне? А? Вы, собственно, кто такая? И почему на вас трусы и футболка моего мужа?! Евгений, ты где спрятался? А ну выходи, поговорим все втроем!

Марина стала наступать. У Евгения по коже побежали мурашки, он сам был не робкого десятка, но агрессия, излучаемая зверем, передается по воздуху, воздух перед схваткой вибрирует. Марина не понимала, что произошло, но уже обратилась в сплошной механизм атаки.

– Шлёндра! Путана! Я тебя сейчас, сучку такую…

– ¿No me reconoces? ¡Marina, soy yo, soy tu marido! – испанские слова стали вырываться у него изо рта. – ¡No sé cómo pasó! ¡Mierda! ¡Que soy Eugenio!

Евгений услышал свое мелодичное меццо-сопрано, стал откашливаться, чтоб вернуть хотя бы небольшой тембр и пару крепких русских выражений – безрезультатно. Вместо этого он злился и исторгал нежную испанскую брань.

Марина замерла.

– Сой Эухенио, карахо! Э-у-хэ-ни-о! Хэня, – он пытался как мог выговорить свое имя, но язык отказывался артикулировать ключевой «ж», вместо него выходил только харкающий «х». – Пута мадре, Иэ-вгу-эни. Иа Иевгени! О!

Марина смотрела на эти попытки с застывшей яростью, которая постепенно сменялась непониманием, затем – сомнением. У Марины было гладкое, круглое и доброе лицо пятидесятилетней женщины. Тучкину нравилось, что в Марине дивным образом сохранялась та девчонка, в которую он влюбился в училище, а кроме того, что за годы брака к ней приросла уверенная в себе, доминантная женщина. Эти две сущности в ней чередовались. Наконец Марина сказала:

– Женя! Так это ты… там? Но почему ты выглядишь как Шакира? Ёжкин-кошкин, и правда – Шакира!

Тучкин с облегчением вздохнул и закивал.

– Ya ne eznayu… – тщательно подбирая звуки, общие для испанского и русского, сказал он. В голове толпились иностранные фразеологизмы.

– Что же это такое! – всплеснула руками Марина и шумно выдохнула. Было видно, что на нее снизошло облегчение и что любую трансформацию мужа она примет с большей легкостью, нежели его измену. Поняв, что страшного не произошло, она захихикала: – Что же это такое! Неужели съел или выпил вчера чего-нибудь не того? Кошмар что творится. Дети, идите сюда скорее! Поглядите, в кого ваш папа превратился!

Тучкин с ужасом услышал слоновий топот детских ног в коридоре. Они жили в небольшой двушке на окраине Краснознаменска. Дом был старый, еще дореволюционной постройки, квартира досталась по очереди, от отца Марины. Тучкин ремонтировал квартиру по чуть-чуть все время, но с паркетом нельзя было ничего сделать, он был трухлявый, и каждый звук отзывался во всех концах дома. К этому уже привыкли. Первым в родительскую спальню ворвался семилетний Лёнька.

– Ого, вау! Пап, это реально ты? Ни фига себе! – Лёнька сразу стал щупать отца за его новые руки. – Ты как Мистик из «иксменов», да? Шейпшифтер? Перевертыш? Кем угодно можешь становиться?

За ним вошла заспанная Наташа. Она тут же закрыла глаза рукой, одновременно стыдясь и изображая фейспалм:

– Пап, фу! Какой отстой! Ты не мог превратиться в кого-нибудь непопсового? В Эми Уайнхаус там, или в Земфиру?![5] Шакира – сакс…

Подростки. Сложно их чем-то удивить, а тем более в позитивном ключе. Евгений хотел было возмутиться, сказать, что он не выбирал, а если бы выбирал, то стал бы Виктором Цоем или Костей Кинчевым, может быть Шварценеггером, но уж точно не бабой. Он действительно попытался, отчетливо представив всех их по очереди, но ни в Виктора Цоя, ни в Костю Кинчева, ни в Шварценеггера, ни даже в себя самого превратиться не смог. Вместо оправдания он выдал жалкий поток мурчащих скороговорок. Все засмеялись.

У Евгения к лицу прилила кровь: ему стало неловко за свое новое тело и за то, что дети с женой застали его в таком виде, и еще обидно, что вместо поддержки семья потешается над его горем. Вряд ли он покраснел снаружи, у метисок румянец еле заметен. Отодвинув всех, он пробежал в ванную и заперся там, чтобы сунуть голову под холодную воду и прийти в себя. Это не помогло, только длинные волосы неприятно потяжелели и теперь лезли в глаза.

– На, – вошла Марина, протягивая полотенце. – Обмотай вокруг головы, пойдем завтракать. И халат мой можешь взять. Шакира! – усмехнулась она.

Дети уселись за стол по бокам, сначала украдкой поглядывали на нового папу, но скоро по привычке уперлись в телик. Кухня была совсем крохотная, нужно было вставать каждый раз, чтобы пропустить кого-то глубже за стол. Про житие таких семей придумали поговорку «В тесноте, да не в обиде». Марина сварганила на всех омлет, и по ее лицу скользила ленивая озабоченность, мол, подурачились и будет, не останется же он так навсегда?

Наташа с боем отобрала у Лёньки пульт и переключила с мультиков на MTV. Там как раз шел клип Шакиры на песню «Hips don’t Lie», успевший за последние годы десять раз стать хитом и порядком всем надоесть. У Наташки в школе лет пять назад популярные девчонки ставили себе этот трек на полифонию, она поморщилась. Лёнька разинул рот. Шакира, точь-в-точь такая же, как у них на кухне, танцевала вместе с черным мужичком, запутывалась в розовые гардины и выписывала своими бедрами невозможные фигуры. Хочешь не хочешь, а будешь ей, чертовке такой, подтанцовывать.

– Да… Вашего папу, как говорится, и тут и там передают, – сказала Марина, уже с заметным беспокойством глядя на Евгения. Тот опустил взгляд в тарелку – и сразу превратился из Шакиры обратно в себя. Швы на халате жены чуть-чуть разошлись в районе плеч.

– Оп! – Он распахнул халат и счастливо ощупал свое пузо. – Закончилось.

– Ну слава богу! – воскликнула жена. – Явился! Ты в следующий раз это самое…

И тут же о случившемся забыли, как об анекдоте, стали завтракать, потом пошли кататься на велосипедах, а вечером были шашлыки. Вечер прошел отлично, в воздухе витала перспектива жаркого июля, а пока было едва прохладно, лиственно и романтично.

В понедельник пришла работа – выезд на объект. Евгений сидел за рулем, Артём курил в окошко, стажер Эмир рассказывал анекдот:

– Сидят два электрика на столбах, общаются. Внизу проходит бабка, один электрик ей сверху кричит: «Бабушка, а подайте, пожалуйста, вон тот провод!» Бабка берет провод и перекидывает электрику. Он обращается к коллеге: «Ну вот, а ты говорил – фаза!»

Дежурно поулыбались, слышали триста раз. Через замызганное лобовое виднелся родной город, надтреснувшие панельки в зелени, заброшенные недострои, гаражи, обувной центр «Молодость», кинотеатр «Победа», парикмахерская «Моника» – вот он, весь белый свет, а большего нам и не надо.

Евгений сам не заметил, как прибыли на объект. Надо поднажать, а то уж месяц возимся, людям нужны розетки, им нужен свет, нужны рабочие системы заземления, кабельные линии, распределительные, мать их за ногу, щиты и прочая кутерьма, а бригада всего из трех человек. Не конец света, конечно (за двадцать два года ко многому привык), но усиленный геморрой. Сроки давят, заказчик хам. А за всё ему отвечать головой, тут еще стажера спихнули, а зарплату не повышают, ладно повышать, индексировали бы – так хренушки, вот тебе и пятая категория, бляха-муха. Так ворчал про себя Евгений, настраиваясь на комфортный рабочий лад, без ворчания работа – что хлеб без масла.

– Да не туда, – без раздражения хватал он Эмира за локоть. – Выше целься. Артём, дай сюда штроборез.

Иногда проще самому, конечно. Но ведь так ничему не научатся, дурики.

Его почитали не как начальника, но как соплеменника, мастера, никаких иерархических условностей, только уважительная дистанция. Иногда перерабатывали, часто делили хлеб, обменивались короткими отчетами о личной жизни. Никогда: не ругались, не жаловались, не переходили на «ты».

– Идите сюда, Евгений Русланович! Уругвай с Германией в плей-офф!

Во время перерыва Артём достал пухленький портативный мини-телевизор с длиннющей антенной. Работал телевизор паршиво и передавал далеко не все цвета. Евгений вернулся из машины с тормозком: жена заботливо сложила в салфетку бутерброды, яйца, котлеты.

– Какау получает желтую карточку за неспортивное поведение, – давился телевизор. – В руку Какау угодил мяч после штрафного Форлана. Второй «горчичник» в дебюте матча у Германии!

Евгений Русланович не очень понимал футбол и его смысл, но, находясь в мужском коллективе, всегда умел сказать что-нибудь дельное. Бегло окинув испещренный полосками экран, он бросил:

– Какау с молоком! Пора Гомеса выводить, а то как с испанцами будет. Им замена нужна, а они лясы точат. Дурачки.

Артём с Эмиром одобрительно закивали. Нужна замена, свежие ноги. Спроси сейчас Евгения Руслановича, за кого болеет и на какие матчи ходил, он пожал бы плечами. До фонаря ему этот футбол. Комментарии выходили изо рта его полубессознательно, в силу мужской генетической организации.

Поделили бутерброды, запили чаем из термоса. Началась реклама. «Мегафон» – будь на связи, кока-кола – открой счастье. Знакомая мелодия под кадры из матчей, под лица улыбающихся футболистов, африканских детишек и метиски с аккуратным носиком и глазами с эффектом глубины.

– Вака-вака, э-э!

У Евгения из руки выпал бутерброд.

– Я щас вернусь…

Еле успел закрыть за собой дверь машины, как снова накрыло. В зеркало заднего вида на него смотрела метиска. Евгений выдал из себя страшное колумбийское проклятие и закрыл руками лицо. На работу в таком виде возвращаться ни в коем разе нельзя. Надо ехать домой, звонить по дороге на работу, брать отгул. Как звонить? Он же по-русски ни бельмеса, да еще и с таким меццо-сопрано. Вака-вака, ёкарный бабай!

С трудом написал эсэмэску Эмиру латиницей, что ему поплохело. Пусть домонтируют этаж, потом в расход. Артём за старшего. Если будут сомнения, пусть текстом пишут. Надел солнцезащитные очки, убрал волосы под кепку.

На светофоре один приличного вида джентльмен на «шкоде-октавии» опустил стекло и поманил Евгения «кис-кис-кис». В обычной ситуации Тучкин вышел бы из машины, вытащил из «шкоды» джентльмена и намял ему бока, как это делалось у них в армии при неуважительном поведении равных по чину. А сейчас он только сильнее надвинул на глаза кепку и вжал газ, не дожидаясь зеленого. И еле успел затормозить: перед ним на дорогу выскочила лиса. Она стояла так, грациозная, огненная, несколько секунд, замерев всеми лапами, как на пьедестале, уставив свои глаза-камешки на Евгения, совершенно не питая к нему или к чуть не сбившей ее машине страха. Потом отвернулась и побежала дальше.

Евгений добрался до дома, принял парацетамолу, лег спать. Не засыпалось, ворочалось, в боку что-то кололо. Заперся в ванной. Будучи мужчиной, Евгений не умел плакать, мужчины «плачут глазами без слез», максимум мог прослезиться, но Шакирины железы вырабатывали обильный поток, и теплая река зажурчала по круглым девичьим щекам Евгения.

Так ведь не должно быть, чтоб мужское тело в женское превращалось! Гребаный кризис среднего возраста. Он смотрел телевизор, избегая музыкальных каналов. Смотрел в стенку, плакал изо всех сил, обложившись салфетками, жрал маринованные огурцы руками из банки. Успокаивался, но потом снова впадал в истерику и шел в ванную. Решил, что утром пойдет в поликлинику. Скажут резать – ляжет под нож, все равно. Нужно, чтобы хоть часть прежнего тела вернули. Желательно нижнюю. Или верхнюю? А если вопрос между жизнью и смертью встанет?

Драматизацию прервала Марина, вернувшаяся с работы. Она осторожно постучала в ванную.

– ¡Espérate! Ya salgo, – ответили из ванной с легким карибско-колумбийским акцентом.

– Опять, значит, да? Эх, горе ты мое.

За дверью послышался всхлип, сразу же скрытый усилившимся потоком воды.

– Что у тебя там, дай посмотрю. Всё еще Шакира? Или уже Наталия Орейро?

– Me duele tanto…

– Больно тебе, да? Ах, ну да, есть у нас такая штука, Женечка, вот теперь и ты понял, каково…

Марина злорадствовать не стала, порылась в сумке, сунула в зазор между полом и дверью блистер Ибупрофена «Леди» и прокладку. По ту сторону двери возникла пауза, после которой передачку втянуло внутрь.

Спустя время Евгений вышел из ванной с видом крайне смущенным, в халате Марины. Сели на кровать.

– И давно ты так? На работе прихватило?

Евгений кивнул.

– Ну, ничего-ничего. По крайней мере, мы знаем, что это временно. Надо только выявить закономерность. А там и терапию подберем. Сейчас медицине все доступно. Ну и тебе, в конце концов, повезло, что ты не в таракана превратился, а во всемирно известную певицу, да еще вон с какими…

Тут Марина игриво оттопырила халат Евгения, обнажив его грудь. Ту самую, на форму которой онанировали миллионы подростков по всему миру, стараясь успеть до того, как закончится очередной клип. Задача была не из простых. Увидев грудь Шакиры, почувствовав эту заветность, сакральность и некоторое сияние, исходящее от нее, Марина прикрыла халат обратно.

Пришли из школы дети, весь дом зашевелился, попал в суету. Наташа только слегка повела бровью при виде Шакиры-отца, Лёнька даже не обратил внимания, до того был поглощен игрой в телефоне. Еще немного попялившись в телевизор, Евгений уснул и проснулся Евгением.

На следующий день он встал с трудом, долго лежал в полудреме, а ведь было уже почти десять, надо срочно собираться на участок. Скинул подозрительно одеяло, глянул на себя – ёпсель-мопсель, снова Шакира. Он так и хотел воскликнуть с непривычки, но на испанском это звучало «Dios mio», будто пожилая католичка уронила корзину с яйцами посреди Пласа де ла Вирхен де лас Агуас.

Написал эсэмэску мастеру участка и начальнику смены: оповестил бригаду, что чувствует себя неважнецки и отлежится. Никто не возражал, у Евгения была репутация честного и ответственного работника. Маринка ушла в салон, с пониманием отнесясь к взятому отгулу, Наташа отвела Лёньку в школу, тоже ничего не сказав.

Евгений лег и попытался вернуться в сон, где не было этой грубой ошибки реальности, искажения, проклятия. Уснуть не получалось. Дома было непривычно тихо и пусто. Поднявшись с кровати, он зашел в ванную, нехотя взглянул на себя. Метиска смотрела из зеркала задорно, как бы с вызовом. «Вот ты какая, да?» – подумал Евгений. Внизу живота защекотало. Он осторожно провел рукой по шее, где-то внутри поднялась волна, второй рукой приподнял майку. Волна опрокинулась, Евгений издал горячий вздох, какие слышал только в порнографических фильмах. На белой майке-алкоголичке обозначились две выпуклые точки. Он стащил с себя майку и уставился во все глаза: тело одной из самых привлекательных женщин на планете было у него в ванной, в городе Краснознаменск, Ленинский район, улица Шаповалова, 10. Более того, он был невольным обладателем этого тела, он не просил его, не крал, не узурпировал. Быстро согласившись с собой в моральном вопросе, Евгений проверил щеколду двери, включил воду для шумоизоляции и просунул руку между чужим гладким животом и резинкой своих семейных трусов.

Евгений мастурбировал храбро и неумело, как школьник, нашедший чит-код к своему телу, открывая неизведанные участки на его карте. Артиллерия импульсов заставляла колени дрожать, и он то боялся спугнуть, то бросался на себя из засады. Он был парашютистом, который кинулся с четырех тысяч метров вниз головой и теперь пытался продлить свободный полет, еще немного, еще… Но вдруг парашют раскрылся, стропы мышц натянулись до упора, солнце вспыхнуло в ванной, мир закрутился, незанятая рука схватилась за раковину, у-у-у-у. Евгений закрыл глаза, приземляясь на устланную ванным ковриком землю.

Во второй половине дня стали появляться домашние. Евгений сидел на кухне с полотенцем на голове, закинув ногу на ногу, и пил кофе. Он пытался сделать вид, будто ничего не произошло, будто не случилось революционного и фундаментального, после которого он еще долго приходил в себя и курил на балконе, и, наверное, постыдного, а может быть, даже измены? Это как посмотреть. Но у домашних было отчего-то хорошее отвлеченное настроение, Наташка чмокнула Шакиру-отца в щеку:

– Я в интернете, кстати, прочитала, что Шакира слушает «Нирвану» и «Металлику». Так что не такой уж ты и отстой. – И убежала к себе.

Лёнька стал с ходу рассказывать про поездку, которую запланировала классная руководительница. Марина игриво бросила:

– Ну, что скажешь?

– ¿Qué? ¿A mi? – Евгений поперхнулся кофе и попытался придать своему лицу невинное выражение.

– Как тебе мое платье, Шакира? – Марина весело пихнула его бедром в плечо.

Евгений активно закивал: «Sí, pues… muy lindo, muy bonito».

– Так-то лучше! А ты как-то по-особенному пахнешь…

Все в мире сделалось гармонично и просто. Если не думать про работу, социальные бедствия, здравоохранение, политику, прочие мирские конфликты. Но это потом. После ужина легли в постель. Выключили свет. Марина прижалась к Евгению:

– Знаешь, я тут подумала…

Дальше они занялись тем, что в нулевые годы было еще разрешено и вполне пристойно описывать: акт любви между двумя законными супругами. Правда, в ту ночь это было так, как не было никогда прежде. Сплетались руки, сплетались ноги. Ну да что там, сами всё себе можете вообразить, взрослые уже.

Наутро Евгений обнаружил себя снова в своем теле. Однако в этот раз на душе лежало что-то новое, уверенное, ясное. Он, может, и будет превращаться в Шакиру по собственному желанию. Хватит прятать нос в платок, а свое роскошное тело – в шкаф, довольно! Пора явить Шакиру краснознаменскому миру. Так подумал Евгений, надел свой рабочий костюм и решительно двинулся на участок, перевоплощаясь в певицу.

Его уверенность таяла по мере того, как на улице все чаще мужчины беспардонно рассматривали его формы, а женщины презрительно щурились. Евгению чудилось, будто в спину ему шепчут: «Тоже мне вырядилась, мымра черножопая», но на прямой конфликт никто не шел.

Появившись на участке, Евгений в нерешительности остановился у лестницы. А если не примут? Уволят? Посадят?

– А и хер с ним! Лучше умереть подзаборной собакой, чем жить цирковым тигром! – крикнул он себе для храбрости и подошел к ожидавшей его бригаде. Речь далась ему почти без акцента:

– Значит, так, мужики. Это я, Евгений Русланович, ваш старший электромонтер. Вы меня знаете. Иногда я… Да. Выгляжу как певица Шакира. Если полностью Ф. И. О., то Шакира Изабель Мебарак Риполь. Но внутри я по-прежнему Евгений Русланович. Не хочу оправдываться, но я этого не выбирал. На трудоспособности моей как электромонтера пятого разряда это не сказывается. Если у кого это вызывает проблемы, то давайте сразу, без обиняков. Все-таки давно вместе работаем.

Мужики настроили взгляды в пол.

– Да вы это… Евгений Русланович, – начал Эмир. – Не переживайте.

– Мы давно уже знаем. Весь город, считай, в курсе, – подхватил Артём. – Все с пониманием. А если кто осудит…

Эмир дополнил слова Артёма ударом колена в невидимый пах.

– Ну вот и славно, – сказал Евгений, перевоплощаясь обратно в себя. – Значит, за работу.

Жизнь в семье Тучкиных снова приобрела рутинный характер. Евгений периодически превращался в Шакиру, когда хотел пуститься в пляс или запеть на семейном застолье для общего веселья. По приколу, как говорили дети. Особенно всех забавляло, как Шакира исполняет «Ой, мороз, мороз» и «Выйду ночью в поле с конем». Все остальное время Евгений пребывал в своем привычном модусе пятидесятилетнего электрика. Он постепенно впитывал в себя Шакиру, ощущая среди близких и коллег поддержку, принятие, интерес. Ему казалось, что жизнь теперь наполнена новым смыслом, ведь если раньше он был как все мужики, не хуже не лучше, нечто среднее по палате, то теперь его исключительность, пускай и странноватая, определяла его.

Горожане немного посудачили об этом феномене да и привыкли, стали обсуждать более насущные темы. Подумаешь, мужик в Шакиру превращается. Вон в Нижегородской области двенадцатилетняя девочка научилась летать и стрелять из глаз лазерами. В жизни всякое происходит.

Месяц прошел в целом бессобытийно, разве что Лёнька сломал себе палец на ноге во время футбола, а у дочери появился ухажер, она не говорила кто, и Евгений не на шутку тревожился, доставал жену, но та отмахивалась – Наташа уже взрослая, надо ей доверять.

Как-то раз Евгений пришел домой со смены и услышал всхлипывания из детской. Осторожно постучав, он зашел и увидел зареванную дочь на нижнем ярусе двухэтажной кровати. Примерно в таком состоянии месяц назад находился и он. На лице дочери, черном от размазанной туши, была написана вся горечь мира. Евгений перевоплотился в Шакиру, присел рядом с ней на кровать и обнял.

Наташа с готовностью уткнулась ему в ключицу и начала рассказывать в деталях, как Алик с ней поступил и почему она должна любой ценой его к себе вернуть. По мере прослушивания Евгению все сильнее хотелось превратиться обратно в электромонтера и выбить Алику пару зубов, но он сдерживался ради дочери и произносил на испанском красивые банальные вещи, которые звучали для шестнадцатилетней девчонки мудро и утешающе. Cuando una mujer tiene que enfrentar los embates de la vida, sale fortalecida…

После этого случая они несколько раз ходили вместе в кино и на дискотеку, катались на роликах в парке, покупали одежду в торговом центре и вели себя так, будто не были дочерью и отцом, будто не было между ними этой гендерно-возрастной пропасти.

Посреди рабочего дня Евгения вызвал к себе Нечипоренко – главного инженера компании «Краснознаменские электрические станции, сети и системы», в которой Евгений работал. Нечипоренко был солидным мужчиной с усами и очень высоким лбом, может быть, лет на шесть-семь старше Евгения. Он предложил Евгению чая, похвалил его за служебные заслуги, верность компании и т. д. После этого перешел к сути:

– Женя, ты у нас не первый год работаешь, все понимаешь. У нас юбилей на носу, пятьдесят три года компании. Из Москвы едет совет директоров, высшее руководство. В бюджете кукиш пророс, а их чем-нибудь удивить надо. Мы ж не чужие люди. Выручишь?

Евгений, конечно, не отказал, поскольку человек он был не чужой и уважал Нечипоренко как честного руководителя. Непосредственно перед выступлением Евгения шатало не на шутку, руки дрожали, все-таки сценический опыт ограничивался ролью кота Базилио в детском саду. Нечипоренко, впрочем, предлагал петь под фонограмму: главное, чтобы вид был Шакирный, а музыку мы обеспечим. Но Евгений наотрез отказался – ему претило все фальшивое и поддельное. Даже фокусников он на дух не переносил.

На удивление, все прошло гладко и по-домашнему. Сидели в небольшом банкетном ресторанчике «Владимир» компанией человек пятьдесят, не больше. Действительно, из Москвы приехало два пиджака, однако жалом водить не стали, выпили с краснознаменскими водки и уехали восвояси, не дождавшись гвоздя программы. Евгению компания выделила блестючее платье на бретельках, туфли на каблуках и аксессуары. Приняв сто грамм, он вышел враскоряку за кулисы (будучи Евгением, он плохо дефилировал на каблуках) и опасливо глянул на пятачок сцены. Мысленно перекрестился, сделался Шакирой и на раз-два-три…

Концерт пролетел перед глазами, как болид по трассе М1. Электрики плясали в веселом неистовстве и задевали боками столы, невпопад подпевали, шумели ногами. Эмир выделывал что-то похожее, по его мнению, на брейк-данс, Артём весело хватал за попу бухгалтершу Соню. «Hips don’t lie» просили исполнить четыре раза на бис. Под «Underneath your Clothes» начальник Нечипоренко расчувствовался, а «Whenever, Wherever» было решено сделать гимном «Краснознаменских электрических станций, сетей и систем» и неофициальной песней всех электриков в мире.

Вернувшись глубоко за полночь, Евгений, не приходя в себя, рухнул в кровать рядом с женой и уснул. В ту ночь он видел удивительный сон: полуденная Барранкилья, босые ноги мальчишек пинают ободранный мяч по раскаленной плитке, девушки в платьях попугайной расцветки маневрируют бедрами между прилавками, заваленными зелеными фруктами, piiiiña, piiiña a mil pesos, кричит беззубый торгаш, но его перекрикивает кашляющий звук мопеда, его заслоняет проезжающий на мопеде двенадцатилетний Хуан с белоснежной улыбкой, и сразу потом колокол, призывающий к дневной мессе, бомм-бомм и соленый волнующий ветер с берегов Магдалены. Ах, Колумбия, ми амор…

Как с верхней полки, на Евгения рухнула слава. Его заказывали на свадьбы, дни рождения, корпоративы, отвальные и национальные праздники. Марина взяла новую машину в кредит, Лёньке купили крутую футбольную форму, Наташу устроили в московский вуз на психологию – хоть она и провалила ЕГЭ, все же на платный ей баллов хватало. Евгений ни на что не скупился, но и не загибал себе цену. Он знал о ситуации в стране. Россию догонял мировой кризис, продукты дорожали. Ситуация в «Краснознаменских сетях» тоже была нестабильная, персонал сокращали, летели головы. Краснознаменцы массово уезжали за работой в Москву.

По весне Евгения пригласили в столицу. Какой-то олигарх снял внушительный особняк, нанял оркестр, насыпал икры с горкой в вазочки и разлил по пирамидам в бокалы дорогущего алкоголя. Народу собралось выше крыши, гости ходили по особняку все важные и в костюмах.

Евгений сидел в гримерке с одной ногой в сапоге и в полузастегнутом корсете, бессмысленно уставившись в зеркало. Саундчек вот уже должен был стартовать, а превращение все не происходило. Не шло почему-то сегодня. Он плохо спал: снился дурной сон, будто на него сверху положили груду камней и он не мог двигаться, а над ним стоял какой-то другой человек, тоже Евгений, и вытягивал из него веревкой кишки.

Евгений достал вписанную в райдер премиальную водку и хлопнул пятьдесят грамм, без фанатизма, для свежести. Алкоголиком он не был и, наверное, никогда бы не стал: большие порции вызывали у организма сильный протест.

В пепельнице агонизировал бычок сигареты. В зеркале отражалось его, Евгения, лицо: широкое, курносое, щекодряблое, в оспинах. Глаза были вполне мужского цвета, ясные, без поволоки. Через наполовину седые волосы отчетливо проглядывала кожа головы. Тело-груша, в родинках, или уже в старческих пятнах, и это тело земля гравитационно тянула к себе вниз год за годом. Говорят: «мужчина в самом расцвете сил». А еще говорят: «это все мое, родное». Добил бычок, хлопнул еще пятьдесят. Ничего, артисту положено. Все-таки пришлось стать цирковым тигром… В гримерку постучали.

– Войдите! – раздраженно крикнул Евгений, наспех пытаясь застегнуть на складчатом животе непослушный корсет. В зеркале за спиной Евгения образовался сухопарый мужичок, без пятнадцати минут старик. Череп бледный, прическа «гнездо орла», одет в опрятные джинсы, а в джинсы заправлена клетчатая рубашонка. Мужичок поспешил к Евгению и молча стал помогать ему с корсетом. Было ощущение, что они вместе пытаются одолеть переполненный чемодан. Евгений приплюскивал свое тело, а незнакомец затягивал молнию на освободившемся пространстве. Кое-как получилось, но дышать стало крайне тяжко. Евгений встал и пожал незнакомцу руку. Познакомились:

– Шакира, Евгений Русланович.

– Мадонна, Анатолий Гаврилович. За вами следом иду.

Мужичок внезапно стал роскошной блондинкой с бескомпромиссными, слегка возрастными чертами лица и островатым носиком. Сейчас про таких говорят «милфа».

Евгений упал обратно на стул от неожиданности.

– И давно это у вас?

– Давнёхонько… – сказала милфа с легким американским акцентом, но тут же поправилась и заговорила на классическом среднерусском говоре: – Где-то с конца восьмидесятых, я точно не помню. Бурное было время – концерты, поездки, перестройка. Уже к середине девяностых панкреатит себе заработал, осторожнее стал. Не больше одного корпоратива в месяц беру. А раньше дворником работал. Представляете?

– Ох…

– Да нет, жить можно, – продолжал Анатолий-Мадонна, поправляя белые кудри и доставая из кармана джинсов пачку «Донского табака». – Тут главное – не жадничать и себя сохранять. У меня для этого мантры есть. Хотите, вместе почитаем? Недавно выступал в Самаре на разогреве у Бритни Спирс. Молодая девчонка такая, энергичная, толпу в кулаке держит, одних школьниц тыщ пять на нее собралось. Отвыступала, за кулисы вышла, гляжу – а это ж Андрюха, мы с ним в семьдесят пятом в ракетных войсках вместе служили. Он после этого и посидеть успел, и в рехабе полежал, а теперь: оу бэйби, бэйби. Представляете? Такая жизнь. А вот еще был забавный случай с Дженнифер Лопес…

Анатолий-Мадонна курил и болтал, не обращая внимания на своего собеседника в тугом корсете. Евгений сначала рассеянно слушал, гулял взглядом по острым чертам блондинки, а потом схватил со стола стакан и впечатал ей прямо в голову. Стекло разлетелось по всей комнате, окровавленный Анатолий завыл и стал рывками превращаться обратно в себя, ссыхался, лысел. А Евгений, наоборот, распускался колумбийской розой, темнел и выгибался. Он запрыгнул сверху на упавшую поп-звезду и стал колошматить ей кулаком лицо, зажимая руки. Он действовал на поражение, в стороны летели брызги крови, клочки белых волос и золотые коронки. Постепенно Анатолий сопротивлялся все меньше и уже обмяк на полу, а Евгений все набирал и набирал обороты.

Выступил Евгений феноменально, олигарх жал ему руку и выделил щедрые чаевые сверх гонорара. Выходит, что зря переживал. Когда же вернулся домой, жена встретила его ужином, а сын с дочерью смастерили стенгазету про самого лучшего в мире папу, как будто у того был день рождения. Почти до самой ночи они сидели на кухне, ели арбуз, пели старые песни, шутили. Вот-вот на Краснознаменск должна была сойти холодная осень, а пока еще были каникулы и можно было ни о чем, кроме лета, не думать.

Маленькая, но современная квартира-студия, где спальня, кухня и гостиная совмещены в единое пространство. На стене висят часы, которые помогают понять, сколько сейчас времени.

Квартира заставлена картонными коробками для переезда, их очень много. Игнат и Полина, молодая и красивая пара, на вид не больше тридцати пяти лет, заходят в квартиру и начинают вскрывать эти коробки, доставая из них аккуратно упакованную посуду, одежду, обувь, канцелярские принадлежности, коврик для йоги, компьютер, утюг, фен, пароварку, микроволновку, миксер, телевизор и прочую бытовую технику, без которой невозможно представить себе ни одно современное хозяйство. Вытаскивая из коробок вещи, молодожены обставляют ими квартиру.

Распаковывать коробки не так просто, как кажется. Во-первых, они плотно обернуты специальной воздушно-пупырчатой пленкой; во-вторых, далеко не все подписаны; и в-третьих, не всегда ясно, куда ставить или класть вещи. Квартира совсем новая, некоторой мебели еще не хватает, а другая мебель сама находится в разобранном, точнее, в еще не собранном виде.

Полина разбирает коробки медленно, задерживается подолгу на некоторых вещах. То достанет какой-нибудь полароид-снимок из ящика с мелочами и с минуту будет его разглядывать, то возьмется искать кофеварку, потому что хочет кофе, то забудет про кофеварку и станет мерить одежду…

В какой-то момент она перестает разбирать коробки под предлогом того, что ей пришло сообщение по работе. Она достает из кармана джинсов телефон и смотрит в него озабоченно, хотя, может, только делает вид, что ее что-то заботит, а на самом деле она просто задолбалась распаковывать эти сраные коробки. Полина садится на пол и начинает скроллить ленту «Инстаграма», предоставляя Игнату возиться с вещами в одиночку.

Игнат целеустремленно разбирает коробки. Игната увлекает процесс переезда со всеми его бытовыми нюансами, ему нравится атмосфера нового старта, жизни с нуля. У Игната уже налажена целая система по распаковке вещей – с каждой новой коробкой ему удается делать это все быстрее и эффективнее. Игнат вообще молодец – про таких говорят «может, когда хочет». Он насвистывает «Оду к радости», так ему проще работается.

Когда разбор заканчивается, Игнат вытирает пот со лба так, будто он рабочий с советского плаката. У Игната красивое симметричное лицо, он в меру мускулистый блондин с опрятной прической, укрепленной гелем для волос. Игнат аккуратно сминает и складывает картонные коробки в стопку, чтобы в дальнейшем утилизировать. Полина делает вид, что помогает, хотя все еще сидит на полу и смотрит в телефон.

Переезд номинально закончен, хотя несколько коробок остаются неразобранными. Игнат с сияющей белозубой улыбкой подает Полине руку – она берет его за руку и поднимается. У Полины короткое каре и острое лицо с очаровательными ямочками. В школе от нее все были без ума, в университете один парень предлагал ей выйти замуж на виду у всего потока (она отказала), но годы шли, и во внешности стала доминировать обычность, это от матери, в конце концов, все становятся чуть более блеклыми на фоне новых двадцатилеток. Но вопреки гравитации времени, которое сводит все к безразличию, у Полины еще многое впереди, она всем еще покажет, она еще проявит себя.

Вместе они стоят, держась за руки, и оглядываются вокруг. Вот он, их новый дом, их свежезаселенное семейное гнездо. Здесь им что-то предстоит, здесь их ждет будущее, светлое и радостное, как конец сказки. Полина улыбается и целует Игната. Потом достает из коробки бутылку игристого, достает штопор, достает бокалы. Игнат открывает бутылку и разливает игристое по бокалам, включает на колонке «Оду к радости».

Свет гаснет, музыка обрывается. По залу прокатывается возмущенный возглас. Мы в легком недоумении – вырубило электричество? Но нет, это типа монтаж. Так будет происходить в конце каждой сцены – свет будет гаснуть, а в следующей сцене снова зажигаться. Нам придется к этому привыкнуть.

Игнат выходит из ванной. Полина уже лежит в постели. Игнат забирается на Полину сверху. Практически беззвучно они начинают заниматься сексом. Мы понимаем это по движущимся силуэтам молодых людей и легкому скрипу кровати. Кровать совсем новая, еще как следует не разлеженная, а может быть, дело в том, что выполнена она не из качественных материалов, а «хрен знает из чего».

Секс молодоженов сопровождается редкими стонами. Этого достаточно, чтобы привести нас в смущение.

Из-за стены, из другой квартиры, доносится слабый, но отчетливый старушечий крик: «По-мо-ги-те». Игнат замирает над Полиной, процесс прерывается. Показалось? Но крик не повторяется, и Игнат продолжает двигаться. Через минуту они меняют позу и двигаются уже не вверх-вниз, а взад-вперед.

Занятие сексом подходит к концу. Оба героя лежат на спине и сбивчиво дышат, глядя в потолок некоторое время. Тишину разрывает старушечий крик «По-мо-ги-те» и еще какие-то посторонние звуки из соседской квартиры. Полина резко садится в кровати и прислушивается. Да что же там происходит? Она толкает Игната, но тот только отворачивается от нее на бок. У Игната здоровый, глубокий сон тридцатипятилетнего мужчины, который только что эякулировал. Спокойный и безмятежный.

Не включая свет, Полина накидывает халат и идет на кухню, вернее, в угол квартиры, который выделен под кухню, они же живут в студии, здесь из всех помещений отделена стеной только ванная с туалетом. На «кухне» она наливает себе стакан воды, потом возвращается в «спальню», и тут снова кавычки, потому что это всё та же комната. Молодожены предпочитают называть разные не разделенные между собой ничем участки квартиры «спальня», «кухня» и «гостиная» – это их право, но мы должны живо себе всё представлять, поэтому здесь и далее не отделенные ничем друг от друга участки комнат будут заключены в кавычки. Итак, Полина следует к кровати и ложится. В кровати Игнат слегка похрапывает и знает об этом – операция по удалению аденоидов назначена на следующий месяц. Полина, зажав голову подушкой, засыпает.

Загорается ослепительный и теплый свет, и одновременно с этим очень громко звонит будильник с типичной и узнаваемой для нас мелодией будильника на айфоне. После темноты это может ощущаться дискомфортно.

Полина лежит в кровати одна. Она через силу тянется к телефону и выключает будильник. После этого лежит еще пару минут, пытаясь ухватить остатки яркого сна, вернуться туда, где было так хорошо.

Игната в квартире нет, он уже ушел на работу. Игнат числится пиарщиком в крупной компании. Работа пять на два, с десяти до семи, иногда допоздна, если в компании что-то идет не по плану. У него приятный коллектив и отзывчивый начальник, который разрешает Игнату брать дэй-оффы в любое время. Вчерашний переезд пришелся на будний день, и начальник пошел ему навстречу, но сегодня Игнат не намерен злоупотреблять щедростью руководителя.

Находясь в офисе, вне видимости для нас, Игнат чувствует себя на своем месте. Он получает хорошую зарплату, которая позволяет им с Полиной путешествовать до двух раз в год и постепенно закрывать ипотеку. У него есть ДМС, и ему оплачивают такси с работы, когда он задерживается допоздна, а такое бывает нередко. В коллективе он ощущает свою ценность и пользуется уважением среди коллег.

Снова будильник с узнаваемой и, честно говоря, уже всем надоевшей мелодией. Полина отключает его, некоторое время лежит с телефоном в руках, изучая новости, а также количество новых лайков в социальных сетях. После этого она встает с кровати, накидывает халат и идет в ванную. В ванной она совершает таинства, сопровождаемые смывом воды, шипением крана, полосканием горла, пением. Нашему глазу это все недоступно.

Полина выходит из ванной в намотанном на голову полотенце и идет на «кухню», ставит чайник. Она готова сделать себе нехитрую яичницу с помидором на завтрак, но из-за стены снова доносится старушечий крик: «По-мо-ги-те». Полина замирает со сковородкой в руке, потом оборачивается к источнику звука. Крик повторяется. Полина беззвучно матерится.

Она включает музыку в аудиоколонке на полную громкость и осуществляет свой план по завариванию кофе и приготовлению яичницы. Полина ест, пока из колонки играет плейлист «Бодрое утро», иногда перебиваемый старушечьими «По-мо-ги-те». Полина слегка пританцовывает под Uptown Funk you up, Uptown Funk you up, Помогите, туту-ду-туту-ду…

Полина надевает наушники и идет в «кабинет», угол, выделенный в общем пространстве, где садится за стол с ноутбуком. Полина работает веб-дизайнером на фрилансе. Ей предстоит сделать макет сайта для одной строительной компании. В среднем у Полины бывает от шести до пятнадцати заказов в месяц, ее доход нестабилен, и можно сказать, что семья в финансовом плане держится скорее на Игнате, однако они договорились, что, когда у них появятся дети, Полина будет посвящать все свое время им, в то время как Игнат продолжит трудиться.

В целом Полина могла бы и не работать вовсе, но она не собирается бросать веб-дизайн: для нее важны некоторые ежедневные усилия, от которых потом есть некоторый результат и в итоге – некоторая ее независимость. Благодаря своей работе Полина может не просить денег у мужа, как многие из ее подруг, да, Полина вообще молодец, и она должна собой полноправно гордиться.

Мы слышим Полинину музыку так, будто она играет у нас в наушниках. Наушники хорошие, с активным шумоподавлением и качественными басами.

По своей натуре Полина достаточно импульсивный и недисциплинированный человек. Она непроизвольно стучит ногой под столом, то и дело встает и садится, забыв, зачем встала, потом случайно задевает локтем чашку, и чашка падает, расплескивая кофе по полу. Полина беззвучно матерится и снимает наушники. Оказывается, в дверь уже давно кто-то звонит, теперь и мы это слышим.

Полина подпоясывает халат и смотрит в глазок. Она открывает дверь. За дверью стоит обыкновенный мужчина предпенсионного возраста в брюках. Это Мастер. По всему его виду мы понимаем: он здесь, чтобы собрать платяной шкаф.

Мастер. Добрый день.

Полина. Добрый…

Тут же из открытой двери с новой акустической силой раздается: «По-мо-ги-те». Мастер оборачивается в сторону крика. Полина тоже смотрит в сторону крика. Они стоят так какое-то время, потом Полина впускает Мастера в квартиру. Полина на секунду выглядывает на лестничную клетку – может быть, этот крик слышат и другие соседи тоже? Но на лестничной клетке, по-видимому, никого нет. И она закрывает дверь.

Мастер снимает куртку, достает необходимые инструменты и принимается за работу. Это очень медитативное зрелище. Мастер не спеша берет доску и не спеша вгоняет в нее один за другим стыковочные элементы. Потом берет вторую доску и прилаживает ее к первой. Иногда он берет рулетку и меряет доски, чтобы узнать их размер. Он помогает своей работе нахмыкиванием какой-то советской мелодии. «Легко на сердце от песни веселой»? А может, «Я люблю тебя, жизнь»? Сложно сказать. В какой-то момент его движения обретают ритм и закономерность, но не становятся механическими и предсказуемыми, а наоборот – мы с интересом наблюдаем за тем, что он сделает дальше. В этом рабочем танце мы замечаем, что у Мастера на самом деле тонкое лицо советского интеллигента, а на правой руке не хватает двух пальцев. Мы никогда не узнаем, что за этим стоит.

Полина тоже пытается работать, но ее настрой уже сбит. Ее раздражает любое движение Мастера, любой его звук и даже его молчание. Крики за стеной возобновляются. Полина снова беззвучно матерится, обувается и выходит из квартиры в халате, хлопнув за собой дверью.

Мастер заканчивает собирать шкаф. Это белый платяной шкаф одной из тех фирм, которые довольно неполноценно заменили в России «Икею».

Шкаф хоть с виду и неплох, но лишь отдаленно напоминает ту удобную и изящную мебель, которая раньше придавала уют любой квартире. Да, похожий цвет и похожая форма, но при ближайшем рассмотрении видно: совсем не то. Мастер, разумеется, знает об этом и не рад своей работе так, как раньше. Но прошлого не вернуть, а настоящее всегда будет казаться на его фоне ущербным и несовершенным. Нужно работать с тем, что имеешь. Так думает Мастер, глядя на результат своего многочасового труда.

Полина возвращается в квартиру. Она очень бледна. Полина снимает обувь, выступая из нее, придерживая пятки носками. Руки она держит на весу так, будто не хочет ими ни к чему прикасаться. Она старается глубоко дышать. На прямых ногах она идет мимо Мастера в ванную. Шум воды.

Мастер невозмутимо продолжает делать свою работу, не обращая внимания на Полину.

Полина выходит из ванной. Мастер презентует ей результат работы в виде готового шкафа. Полина не обращает на шкаф никакого внимания, она отдает Мастеру две тысячи рублей и открывает ему дверь. Мастер пытается дать ей напоследок свою визитку, чтобы в следующий раз Полина, если что-то понадобится, звонила ему в обход компании и платила меньше двух тысяч, без комиссии, но Полина безразлично смотрит в сторону, поэтому Мастер просто кладет визитку на тумбочку у двери и уходит.

Полина достает из холодильника бутылку недопитого после новоселья игристого. Достает спрятанную в коробке из-под печенья пачку сигарет с зажигалкой. Она выкуривает сигарету и начинает уверенно пить игристое, наливая его в бокал и тут же его опустошая, а потом снова наливая. Она крепко задумывается о чем-то. Потом механически прячет сигареты с зажигалкой обратно в коробку, убирает игристое в холодильник. Полина бьет себя по щекам. Это не помогает.

Полина берет упаковочную пленку (ее еще называют воздушно-пузырчатой) и начинает лопать пузыри на ней. Это занимает ее на некоторое время. Полина сидит и сосредоточенно лопает пузыри так, будто именно это, а не веб-дизайн является ее основным занятием.

Приходит Игнат. Он все еще находится в рабочем режиме: его движения динамичны, он заряжен идеями и успехом. Он раздевается, бегло целует Полину в макушку, пританцовывая идет в ванную. Все это время он насвистывает симфонию номер девять «Из Нового Света».

Выйдя из ванной, Игнат приступает к приготовлению ужина для себя и Полины. Игнат замечательно готовит – это его давнее хобби, он внимательно читает рецепты Джейми Оливера и покупает продукты высокого качества. Игнат надевает фартук. В этот раз Игнат готовит сябу-сябу.

Сябу-сябу – сытное и сбалансированное блюдо японской кухни. Чаще всего японцы готовят сябу-сябу зимой, но Игнат решил сделать это в конце апреля.

Рецепт достаточно прост. В середине стола стоит котел с кипящей водой, куда опускаются тонко нарезанные кусочки мяса и овощей и откуда они всплывают с характерным звуком – мы слышим этот звук и понимаем, почему мудрые японцы назвали блюдо именно так. «Сябу-сябу» – это звук всплывающего мяса и овощей. Звук бурлящей и постепенно вскипающей жизни.

В данный момент он дополняется звуками воздушно-пузырчатой пленки, которую лопает Полина.

После того как мясо и овощи приготовятся, их макают в различные соусы: соевый соус, лимонный соус понзу или специальный кунжутный соус для сябу-сябу. В воде, которая после мяса и овощей превратилась в легкий бульон, варят рис или лапшу и подают в конце обеда.

Сябу-сябу – это не просто традиционное японское блюдо, это целый ритуал, который подходит для домашних семейных праздников и посиделок в тесном дружеском кругу. В Японии считается, что любая трапеза должна проходить в спокойной доброжелательной обстановке. Сябу-сябу как раз способно создать такую атмосферу.

Но у Полины нет ни доброжелательного настроения, ни аппетита для сябу-сябу. Она нехотя оставляет в покое воздушно-пузырчатую пленку и садится за стол. Она вяло ковыряет вилкой говядину и рис, как ребенок, которому скучно есть. Игнат смотрит видео на телефоне и параллельно доделывает кое-какую работу на ноутбуке.

Полина встает, идет в ванную, где совершает необходимые перед сном ритуалы, и ложится в кровать. Но в кровати она не спит, а просто лежит на спине с прикрытыми глазами.

Игнат тем временем увлеченно доедает сябу-сябу и не менее увлеченно доделывает работу. После этого он с чувством выполненного долга идет в ванную, где совершает необходимые для мужчины перед сном ритуалы, и идет в кровать. В кровати он пытается залезть на Полину, но та отворачивается, делая вид, что уже спит.

Игнат засыпает и спит крепко, как младенец. Его храп все еще слышен, но совсем скоро аденоиды будут удалены. Полина долго лежит с открытыми глазами, а когда наконец закрывает их, тьма окутывает окружающее пространство целиком. Непроглядная тьма и храп Игната. Все остальное перестает быть доступным для нашего восприятия.

Квартиру освещает теплый свет торшера – так мы понимаем, что сейчас вечер.

Игнат моется в душе. Мы понимаем это по художественному свисту и шуму воды из ванной. В этот раз Игнат насвистывает «Кампанеллу» Паганини. У Игната хороший музыкальный вкус и безупречный слух. Он, наверное, мог бы стать музыкантом, но почему-то не стал им. Еще говорят: «Но у жизни были на него другие планы».

Полина приходит домой и, убедившись, что Игнат моется в душе, достает из сумки бутылку игристого, очень похожую на ту, что стояла у них в холодильнике. Полина достает бокал и открывает новую бутылку, а также опустошает старую. Происходит подмена, старая бутылка убирается за пределы квартиры.

Полина садится за работу: у фрилансеров нет четкого графика, когда найдется удобное время – тогда и работай. Полина всю неделю откладывала это удобное время, однако ей хорошо бы уже сдать какую-то часть макета сайта для строительной компании.

Полина ходит по квартире и прислушивается к стене, откуда раньше доносились крики о помощи. Сегодня тихо. Полина садится работать, но понимает, что «Кампанелла» Паганини отвлекает ее, раздражает, как раздражает музыка в переходе, – здорово звучит, но в данный момент этого слышать не хочется, другой сейчас вайб. Полина ищет свои наушники-капельки, но их, как назло, нигде нет – ни в сумке, ни в куртке, ни в ящике стола. Полина включает на ноутбуке плейлист под названием «Музыка для работы – Микс для улучшения ума». Это громкая техно-музыка. Музыка перебивает все шумы. Теперь Полине должно работаться нормально.

Она делает глоток из бокала, уже готовая приступить к работе. Но что-то не так. Стул шатается. Полина встает, чтобы убедиться, что ей не показалось, – да, действительно шатается. Производитель стула, далекий от стандартов качества производства мебели, которыми отличалась «Икея», явно пожалел клея или крепежных элементов. Полина не может работать, сидя на шатком стуле. В конце концов, это опасно, вдруг он под ней развалится? Она оглядывается: может, просто пересесть за кухонную стойку или на диван? Но нет, ее учили подходить ко всему основательно и доделывать начатое до конца. Увидела проблему – нужно решить, ведь делу время, а потехе час. Иначе стульев в доме не напасешься.

Она останавливает музыку и включает на «Ютубе» видео.

Мужской голос. Здравствуйте, уважаемые подписчики и гости канала! Вашему вниманию предлагается к просмотру видео «Как своими руками починить стул, который был сильно расшатан». Давайте рассмотрим вариант, когда нужен саморез. Нам нужно саморез по дереву загнать в узкую деревянную резьбу…

Полина ставит видео на паузу. Она приносит ящик с инструментами и ищет в нем саморезы. Она снова включает видео.

Мужской голос…Это выглядит как небольшой конструктор, который нужно будет собрать в обратном порядке… Очистил остатки клея при помощи подручных средств, используя лезвие от канцелярского ножа… Сверла разных диаметров и стамеску по дереву… О полном процессе покраски обивки и шлифовки данного стула мной рассказано в предыдущем видео – если интересно, можете перейти по ссылке, которая находится в описании данного видео. При помощи электрического инструмента используйте жесткие плоскости, чтобы предотвратить деревянную деталь от мелких вмятин, которые будут видны в дальнейшем после покраски… Ставьте палец вверх!

Дальше автоматически начинается видео «Все лучшие БОИ из трилогии про Человека-паука киновселенной Marvel 4K», но Полине такое категорически неинтересно, и она закрывает «Ютуб».

Полина раскладывает необходимые инструменты на столе и начинает разбирать стул. Она уже поняла суть и берется самостоятельно сверлить отверстия в разных частях стула, вставлять туда саморезы и склеивать разные части друг с другом. Ничего дельного из этого не получается.

Игнат выходит из ванной в халате. Он насвистывает уже что-то новое, но его не слышно из-за музыки Полины. Он с удивлением смотрит на попытки Полины собрать стул, затем подходит и начинает помогать, точнее, показывать, как правильно чинить стул. Но и в его руках стул разваливается, а позже даже в более-менее собранном виде продолжает шататься. Теперь они действуют вместе: пилят дырки, вставляют саморезы и даже привязывают ножки к основанию скотчем. Казалось бы, что тут такого, простейшая конструкция из дерева плюс два взрослых человека с дипломами о высшем образовании и руками из правильных мест. Но нет, не выходит.

В конце концов Полина сдается и уходит спать. Игнат еще какое-то время ковыряется, но потом аккуратно складывает разобранный стул в угол. Потом как-нибудь.

Яркий свет, звук будильника, от которого мы вздрагиваем. Мелодия должна звучать радостно, но от этой радости нас уже просто тошнит. Полина лежит с открытыми глазами и некоторое время не трогает телефон.

Наконец она встает и выключает будильник. Она идет в ванную, где совершает загадочные и скрытые от нас манипуляции со своим женским телом. До нас долетают только звуки: смыв унитаза, шипение крана, полоскание горла, душ.

Полина выходит из ванной похорошевшей и направляется на «кухню», чтобы приготовить себе завтрак из двух яиц и сварить кофе. Ее останавливает невнятный старушечий крик о помощи из соседней квартиры.

Полина замирает, но не вздрагивает, она устало смотрит на стену, из-за которой только что раздавался крик. Вместо того чтобы приготовить себе завтрак, она заливает кипятком растворимый кофе, достает спрятанные в пачке из-под печенья сигареты, закуривает. Достает телефон, медлит, потом звонит кому-то.

Телефон. Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Полина набирает другой номер, потом слушает сообщение на автоответчике, потом нажимает цифру для выбора варианта дальнейших событий, потом ставит телефон на громкоговоритель и пытается все-таки приготовить себе завтрак.

Вежливый женский голос автоответчика…Люди старше шестидесяти пяти лет и с хроническими заболеваниями, которые соблюдают режим самоизоляции. Если вы хотите получить помощь от соцработников и волонтеров, вы можете уточнить информацию на официальных сайтах мэра Москвы и Департамента труда и социальной защиты населения города Москвы. Органы социальной защиты проверят всю предоставленную в электронном виде информацию в рамках межведомственного взаимодействия…

Полина откладывает телефон, открывает ноутбук и пытается предоставить в электронном виде информацию в рамках межведомственного взаимодействия на сайтах мэра Москвы и так далее, но это не так-то просто. Информация разрозненна и противоречива. Есть масса нюансов. Она забывает про завтрак, и яичница явно уже подгорает. Полина раздраженно бросается к плите и выключает ее. Яичница испорчена. За стеной снова раздается крик о помощи.

Полина вздыхает и что-то печатает на телефоне. Полина ходит с телефоном по квартире. Полина ложится на диван и листает ленту «Инстаграма». Мы слышим из ее телефона мурчанье котов и милую музыку. Иногда лай щеночков в сопровождении милой музыки.

Полине приходит голосовое сообщение. Она прикладывает телефон к уху, но мы тоже всё слышим.

Незнакомый женский голос. Я вам еще раз говорю, мы с ней давно не поддерживаем связь. Убедительно прошу, не звоните мне сюда, у меня рабочая смена. Мы с Еленой Ивановной в трудных отношениях, я все сказала. У меня сейчас нет времени ни на какие визиты, она это прекрасно знает и просто вам давит на жалость. Она взрослый и самостоятельный…

Полина удивлена. «Вот оно как…» – написано у нее на лице.

Слышен старушечий крик о помощи. Полина вздыхает, переодевается в одежду, которую ей не жалко, убирает волосы в хвост, достает из-под раковины желтые резиновые перчатки, надевает их и покидает квартиру.

В квартиру заходит Игнат. У него в руках новый стул, уже собранный и не шатающийся.

Игнат по этому поводу очень рад и насвистывает «Вальс цветов» Чайковского. А чего ему быть невеселым? Стул новый купил – молодец, хозяйственный человек. На работе всё пучком. Здоровье, тьфу-тьфу-тьфу, в порядке. Дома любящая жена. Скоро в отпуск – скорее всего, на Пхукет, или лучше в Паттайю, да, в Паттайе в прошлый раз очень здорово было: океан приятный, местами чистый, обезьяны, фрукты свежие, жизнь в целом дешевая, погода ну просто идеальная, хоть весь день с пляжа не вылезай. Все к этому и идет.

Правда, любящей жены в данный момент нет дома, и это Игнату досадно – некого обрадовать вот так с порога сюрпризом. Досадно, но не настолько, чтобы Игнат с порога начал возмущаться и бить в колокола. Конечно, его жена – свободная женщина, а не кухонный гарнитур, чтобы всегда быть там, где он рассчитывает, и встречать его с распростертыми объятиями. Игнат понимает, что у женщин, как и у мужчин, бывают разные настроения и желания находиться то тут, то там.

Игнат всецело предается домашним делам. Он подбирает с пола одежду Полины и заботливо развешивает ее по шкафам. Он забрасывает в стиральную машинку грязные вещи, а грязную посуду загружает в посудомойку. Он пылесосит пол, который на самом деле не сильно в этом нуждается.

Разобравшись с домашними делами, Игнат расстилает коврик для йоги и совершает комплекс вечерних упражнений. Сначала легкую разминку в простой позе со скрещенными ногами: повороты головы вправо и влево, затем вбок и вниз, затем по кругу. Игнат вращает грудным отделом в одну, потом в обратную сторону. Сидя в простой позе, Игнат вытягивает руки вверх и с выдохом делает скрутку вправо. Затем со вдохом вытягивает руки вверх и делает скрутку влево с выдохом. После скруток он переходит в позу кошки и возвращает позвоночнику былую подвижность. Из кошки он выходит в собаку мордой вниз, из собаки мордой вниз – в собаку мордой вверх. В этот момент Игнату в голову приходит идея нарушить привычную последовательность и сделать со своим телом что-нибудь эдакое. Он хочет встать в аштавакрасану – позу восьми дуг. Эта асана названа так в честь ведического мудреца Аштавакры, тело которого от рождения было изогнуто аж в восьми местах.

Держа в голове образ великого мудреца и его телесные недуги, Игнат садится на пол и сгибает правую ногу в колене. Он заводит ее за правое плечо, после чего сгибает левую ногу и размещает ее поверх правой ноги, уже висящей на правом локте. Лодыжки Игната таким образом скрещиваются. Он тянет пальцы ног на себя и направляет грудную клетку вперед, одновременно с тем отрывая таз от пола. Руки Игната теперь согнуты в локтях. Плечо правой руки зажато между бедрами, а локоть левой руки обращен назад – к востоку. Игнат выпрямляет ноги в коленях и направляет взгляд на стопы. Он ловит равновесие.

Но равновесие не ловится, и Игнат падает, ударившись лбом о пол. Он встает и быстро сворачивает коврик для йоги, как будто кто-нибудь может застать его за этим постыдным фо-па. Игнат заваривает себе шу-пуэр и звонит Полине. Идут гудки, Полина не отвечает. Тогда Игнат, силясь изобразить беззаботность, падает на диван перед телевизором.

Павел Воля…Заметили, все какие-то слабенькие стали? Какой-то тренд – быть слабым, типа, модно, заметили? Замечаете, что в Москве такое есть?

Аплодисменты из телевизора.

Павел Воля. Да! Да! Есть такая тема. Вот смотрите, давайте разбираться. Из-за людей с непереносимостью лактозы сколько молока появилось этого альтернативного? Кокосовое, овсяное, кедровое, миндальное, банановое. В какой момент, скажите, у всех фруктов и орехов появились сиськи?..

Смех из телевизора.

Футбольный комментатор…Очень жесткое столкновение Самедова и Кришито, в колено прилетает, падает. Но Белков не останавливал игру… Пять минут до конца первого тайма… Точная передача Александра Ерохина…

Тони Старк. Я живу в долг. Ради одной цели. Я не безумец, Пеппер. Я наконец-то понял, что я должен делать. И сердце подсказывает: я прав.

Джейми Оливер…Он уже промыт и готов к употреблению. Если посмотрите в сковородку, то увидите, какая тут красота. А запах в комнате просто фантастический. И если вам кажется, что уже нормально, то берем лопатку, поддеваем рыбу, и…

Игнат кликает по пульту. Все не то. Шу-пуэр остыл и перезаварился.

Игнат берет в руки воздушно-пузырчатую пленку. Он пытается сосредоточиться на лопании пузырей, но ему не нравится, как у него получается это делать, это просто не его занятие.

Он встает и снова звонит Полине, а Полина снова не отвечает. Он уже собирается сбросить вызов, как слышит вибрацию за стеной. Он приближается к источнику звука. Да, стены в этом доме действительно очень тонкие. Кажется, телефон Полины находится в соседней квартире – в той, откуда ранее раздавались крики о помощи. Игнат повторяет эксперимент со звонком. Да, действительно, телефон там. Игнат, не снимая домашней одежды, выходит из квартиры.

В квартиру заходит Полина с огромными пакетами в руках, за ней заходит Игнат. В пакетах, которые принесла с собой Полина, – грязная старомодная одежда: свитера, шапки, шуба, домашние штаны, юбки и нижнее белье. Полина подходит к стиральной машине, вываливает из нее вещи, которые ранее загрузил Игнат, и начинает запихивать туда вещи из пакетов.

Игнат наблюдает за действиями Полины со смесью брезгливости и растерянности. Чтобы чем-то себя занять, он подбирает мокрое, постиранное им белье с пола и начинает развешивать его на сушку, поглядывая в сторону Полины. Полина делает вид, что не замечает своего мужа. Когда вещи для развешивания кончаются, Игнат просто встает посреди комнаты и наблюдает за Полиной.

Закончив сортировать и загружать вещи пожилой женщины в стиральную машинку, Полина тщательно моет руки и начинает варить гречневую кашу. Рецепт гречневой каши настолько прост, что здесь его приводить нет никакого смысла. Из продуктов нужна только вода, гречневая крупа и соль. Полина вытаскивает из холодильника сосиски и варит их тоже. Игнат подходит, чтобы помочь, но Полина жестом дает понять, что с варкой сосисок и гречки она вполне в состоянии справиться и сама.

Пока сосиски с гречкой варятся, она просто стоит спиной к Игнату и молчит. Игнат смотрит на нее растерянно и все еще немного брезгливо. Он не понимает, что на нее нашло. В их отношениях раньше не было ничего похожего. Он одновременно зол на Полину и чувствует себя виноватым. Это странное чувство вводит его в молчаливый ступор.

В дверь звонят. Игнат с готовностью выходит из оцепенения и бежит открывать. За дверью стоит курьер. Он какое-то время смотрит на Игната, а Игнат какое-то время изучает глазами курьера, пытаясь понять, для чего он пришел.

Курьер. Здравствуйте.

Игнат. Добрый день.

Курьер вручает Игнату электронный свисток на веревке и большую упаковку памперсов для взрослых. Игнат смотрит на вещи, потом на курьера, потом оборачивается к Полине. Полина подходит к Игнату, забирает у него электронный свисток и упаковку памперсов, закрывает дверь за курьером. Она проверяет свисток на работоспособность. Звук действительно громкий, Игнату приходится зажать уши.

Игнат берет телефон и звонит, ставя вызов на громкую связь.

Автоответчик…Стало проще заявить о необходимости получения социального обслуживания на дому или в стационаре. Его предоставляют тем, кто частично или полностью лишился способности к самообслуживанию. Оформить услугу могут совершеннолетние граждане, имеющие право на социальное надомное или стационарное обслуживание в соответствии с постановлением правительства Москвы, или их опекуны и попечители.

Игнат кладет трубку.

Сосиски с гречкой готовы. Полина складывает еду в контейнер, берет с собой электронный свисток и памперсы. Ей на телефон приходит голосовое сообщение.

Уже знакомый нам женский голос. Я вас еще раз предупреждаю – не-на-дей-тесь. Вопрос с наследством решен, у меня все документы есть. Я тоже не дурочка, мне всё докладывают. Не надо там ничего караулить, не лезьте в чужую семью! Тоже мне, благодетели…

Полина спокойно отключает телефон и оставляет его на тумбочке. Взяв с собой электронный свисток и памперсы, она покидает квартиру.

Игнат смотрит ей вслед. Он просто стоит посреди квартиры, пытаясь понять происходящее. На него нашло какое-то оцепенение.

Из соседней квартиры раздается звук электронного свистка. Игнат вздрагивает.

Игнат просыпается. Полины нет в квартире. Игнат встает и некоторое время ходит по кругу. В этом положении он напоминает рассеянного Джона Траволту из мема. В меме Джон Траволта разводит руками и не понимает, куда все делись. Так и Игнат. Потом он, Игнат, ставит чайник и идет в ванную.

Полина заходит домой, моет руки, открывает бутылку игристого, выкуривает сигарету из спрятанной пачки, убирает пачку обратно.

Полина садится работать. Нужно уже наконец доделать этот макет сайта для строительной фирмы. Полина производит некоторые манипуляции на компьютере, иногда пользуется планшетом и стилусом. Чтобы чем-то занять мозг и уши, она включает для фона видео на «Ютубе».

Женский голос. Подмывание над судном. Перед началом действий необходимо подготовить таз, жидкое мыло, два кувшина с теплой и горячей водой, судно, два мягких полотенца, средства по уходу за кожей. Перед любыми действиями по перемещению важно убедиться, что колеса функциональной кровати зафиксированы на тормозах. Сестра здоровается с пациентом и опускает боковое ограждение кровати. Сестра раскрывает пациента со стороны ног, откидывая одеяло в сторону. Перед процедурой подмывания рекомендуется заранее постелить одноразовую пеленку, чтобы защитить простыню от намокания. Сестра наносит мыло на свою руку, затем намыливает низ живота, область бедер. Сестра смачивает полотенце горячей водой из кувшина, отжимает и собирательными движениями смывает мыло. Действия повторяются несколько раз.

Полина уже не работает, она лежит на диване и смотрит с ноутбука другое видео.

Другой женский голос. Основные места появления пролежней – это крестец и лопатки. Еще могут быть пролежни в области затылка, в области пяток, в области икр. То есть это те места, которые постоянно соприкасаются с кроватью, они очень сильно подвержены образованию пролежней. Можно использовать различные средства: есть противопролежневые матрасы, есть резиновые круги, есть различные средства косметические, которые способствуют профилактике возникновения пролежней, но основные все-таки упорные моменты делаются на гигиену и тщательный уход за кожей такого человека, который вынужден лежать. Начинаем мы с того, что выравниваем поверхность кровати.

Полина напряженно сидит перед компьютером, щелкает пузырьки из воздушно-пузырчатой пленки и смотрит очередное видео.

Третий женский голос. Папа пообедал минут пятнадцать тому назад. Сейчас вот так вот посидит минут десять-пятнадцать – я его посажу и буду его купать. Вот такие клеенки я приготовила, чтобы папу обложить, чтобы постель не замочить. Потом я вам покажу, как это будет происходить. Папа, купаться будем? Папа будет купаться, конечно. Для него это тоже тяжело – сидеть. Тяжело, но что делать. Будем купаться сегодня. Я сегодня только буду мыть тело, голову в следующий раз будем, потому что все сразу – он очень сильно устает, когда его всего сразу моем. Вот такой способ будет сегодня мытья тела. Для того, чтобы папу искупать, я обязательно прогреваю комнату…

Приходит Игнат.

Полина стоит перед зеркалом. На ней чужая, несовременная одежда, мы бы сказали «винтажная». Полина с интересом разглядывает на себе водолазку и ситцевую юбку. Потом она накидывает сверху плащ-болонью и надевает на голову берет.

Теперь Полина смотрит на себя с любопытством и легким страхом. Как будто в зеркале не она, а кто-то еще. Так в зеркало смотрят кошки, не узнавая себя.

Полина фотографируется в зеркало на телефон. И еще раз. Фотографируется несколько по-другому.

Полина собирается выходить из квартиры. Она берет с собой резиновые перчатки и ведро, контейнер с гречкой и несколько упаковок с лекарствами невыясненного назначения. В дверях она сталкивается с Игнатом, который, наоборот, только заходит домой. В руках у него пакеты с продуктами. Они неловко обходят друг друга. Игнат усмехается и хочет как-то над этим пошутить, но Полина уже ушла.

Полина моется в душе. Мы не видим ее, но слышим отчетливый шум воды из ванной, дающий нам понять, что она именно там. В последнее время Полина очень много времени проводит в ванной комнате.

В это время Игнат сосредоточенно окрашивает модель самолета МиГ-17, которую до этого собирал и склеивал по деталям. МиГ-17 – это легендарный советский истребитель, один из первых сверхзвуковых. Вьетнамские асы совершали на «мигах» налеты на американские эсминцы. Общая длина самолета в оригинальном масштабе составляет порядка девяти метров. Вообще, Игнат мог бы еще много чего рассказать про этот самолет, это его конек, он увлекается самолетами с детства и в школе хотел стать авиаконструктором. Однако сейчас он сосредоточенно окрашивает модель и ни о чем не думает. Длительный и кропотливый процесс близок к завершению. Игнату не терпится высушить краску феном и поставить этот самолет на полку, к остальной коллекции. Осталась пара штрихов.

Из-за стены раздается громкий звук электронного свистка. Игнат вздрагивает, делая неосторожное движение кисточкой по фюзеляжу. Миниатюрный истребитель падает из рук. Игнат в ярости вскакивает и громко кричит, лупасит себя ладонями по голове.

Игнат старается успокоить себя. Он садится в позу со скрещенными ногами и включает приложение для медитаций.

Приятный женский голос. Привет. Меня зовут Диана. И сейчас мы проведем короткую, но очень действенную дыхательную практику, которая на физическом уровне поможет тебе успокоиться и почувствовать себя лучше. Предлагаю тебе сесть или лечь удобно и комфортно. Когда ты устроишься, закрой глаза. Переведи всё свое внимание с внешних объектов и событий этого дня и недели на внутренние ощущения. Сделай глубокий вдох через нос и выдох через рот. Продолжай дышать так, как тебе удобно. Пусть внешний мир останется за пределами твоих волнений. Всё самое важное сейчас происходит внутри тебя. Эмоции, мысли и ощущения тела – это наш основной фокус внимания на этой практике. Позволь своему телу расслабиться еще больше. Для этого максимально сожми руки в кулаки и напряги стопы, подними плечи. Сделай глубокий вдох, задержись в состоянии максимального напряжения и с выдохом расслабься. Повторим еще раз. Сожми руки в кулаки, напряги стопы, подними плечи, вдох – задержись здесь – и выдох – полное расслабление. Представь перед собой образ волшебного ластика, визуализируй его цвет, форму и текстуру, почувствуй его магическую энергию – способность стирать все негативные мысли и воспоминания из твоего сознания. И теперь визуализируй перед собой экран, на котором отображаются все твои негативные мысли и воспоминания, как в кинотеатре. Они могут быть представлены в виде слов, образов или ситуаций. Просто понаблюдай как бы со стороны и теперь представь, как ты берешь свой волшебный ластик и аккуратно стираешь все эти негативные элементы из своего сознания и даже из глубин подсознания. Полностью стираешь их с экрана до конца, безвозвратно навсегда стирая каждое такое воспоминание, эмоцию или ситуацию, которая доставляет тебе дискомфорт. Произноси мысленно или вслух: «Благодарю и отпускаю наш опыт» – это важно.

Игнат шевелит губами, беззвучно повторяя.

Приятный женский голос…Это делает нас сильнее, но, если мы зацикливаемся на негативной составляющей этого опыта, он приносит нам страдание. При каждом движении ластика чувствуй, как твое тело и разум очищаются. Позволь себе полностью отпустить эти негативные мысли и воспоминания, зная, что они больше не привязаны к тебе и не живут в твоей душе. Продолжай стирать все негативные элементы. Наблюдай, как твое сознание становится чистым и ясным, как небо очищается от облаков. Побудь еще немного в этом состоянии легкости и радости. Сделай глубокий вдох через нос и выдох через рот. Замечательно. Ты проделала серьезную работу. Почувствуй эту легкость, чистоту и свободное пространство в своем внутреннем мире. Теперь ты можешь наполнить это новое пространство только самыми добрыми и позитивными мыслями и событиями. И теперь медленно открой глаза и вернись в настоящий момент.

Игнат медленно открывает глаза и возвращается в настоящий момент. Наконец Игнат спокоен. Его теперь уже не так-то просто вывести из равновесия. Но звуки свистка раздаются снова, они врываются в пространство Игната, и игнорировать их существование невозможно.

Игнат спокойно встает. Он подходит к двери ванной, где в данный момент моется Полина, и поднимает руку, чтобы постучать, но останавливается и опускает руку. Игнат смотрит вперед, как будто бы в поисках поддержки. Но поддержки нет. Слышен только прерывистый свист из-за стены. Игнат грустно смотрит в сторону входной двери.

Игнат моет пол. Несмотря на то что у молодоженов есть новая швабра с отжимом, Игнат моет пол тряпкой, стоя на коленях. Так его учила бабушка: шваброй получается тяп-ляп, а надо тщательно, чтобы каждый уголок блестел, швабра не везде достает, ну и кто так вообще моет. Игнат ползает на коленях по полу, пожалуй чересчур усердно намыливая его тряпкой.

Полина смотрит телевизор.

Ведущая…К новому жилищу привыкала долго. Мама Динь-Динь помогала малышке освоиться: указывала ей на лесенку, по которой можно зайти в небольшой вольер, потом выносила туда ее игрушки. Все было безрезультатно. Но потом она пошла на хитрость.

Сотрудник Московского зоопарка. Однажды она – Катюша – легла и вытянула лапку, потому что в основном она находилась на своей лесенке в родильном отделении. И тогда Динь-Динь схватила ее за лапку и затащила в вольер. Но так как это было не по-Катерининому, она зашла быстренько обратно назад и только вот на днях стала выходить ночью…

Ведущая. Одним из первых бамбукового мишку навестил наш корреспондент Роман Сундуков.

Роман Сундуков. Катюша спит. Она устала. И мы, журналисты, беспокоить ее не станем. Только-только малышка-панда вместе с мамой переехали вот в такой просторный вольер, где можно лазить по деревянным конструкциям, плавать в небольшом бассейне, перекусить бамбуком, посмотреть кино в небольшом домашнем кинотеатре, взять в библиотеке книгу или поиграть в пинг-понг.

Игнат отрывается от мытья пола, чтобы тоже посмотреть на экран из-за спины Полины.

Роман Сундуков. Кроме того, для новоприбывшей панды в Московском зоопарке установили лаундж-зону, в которой она сможет играть в приставку…

Раздается звонок в дверь. Игнат вытирает руки об штаны и идет открывать.

Роман Сундуков…Курить кальян и слушать современную музыку. С вами был Роман Сундуков, Москва…

Полина выключает телевизор. За дверью – незнакомая женщина средних лет и мужчина в полицейской форме.

Мужчина в полицейской форме (козыряя). Здравствуйте!

Незнакомая женщина (недружелюбно). Здрасте!

Игнат. Добрый день.

Полина встает с дивана.

Незнакомая женщина впускает себя внутрь квартиры, задевая плечом Игната. Она оглядывает квартиру с видом человека, только что вскрывшего аферу века. Взгляд женщины останавливается на Полине. Она оглядывает Полину с головы до ног, ухмыляется и кивает, ей всё про всех давно уже ясно. Она показывает мужчине в полицейской форме на Полину жестом, который в народе называется «полюбуйтесь!». Мужчина в полицейской форме, давайте для краткости называть его Участковый, апатично протягивает Игнату какую-то бумагу с печатью и кашляет в кулак. При одновременном присутствии в квартире двух полов Участковый считает правильным сначала обращаться к мужчине – вести переговоры преимущественно с ним как с лицом ответственным.

Игнат берет бумагу и читает, шевеля губами. Он показывает бумагу Полине. Полина тоже читает, но Незнакомая женщина не дает ей дочитать – вынимает из своей сумки контейнер, в который ранее Полина клала гречку с сосиской, и бросает контейнер на пол, глядя Полине в глаза.

Участковый старается не смотреть в их сторону, ему на самом деле не очень хочется при всем этом присутствовать, он чувствует себя инструментом, вроде шуруповерта или разводного ключа. Это неприятное ощущение. Незнакомая женщина толкает Участкового в бок, чтобы тот немедленно всех арестовал. Но это так не работает. Участковый вздыхает и смотрит в глаза Игнату так, будто тот должен войти в его положение, как лицо ответственное.

Игнат смотрит в ответ так, будто он все понимает и очень сочувствует. Он даже кивает и пожимает плечами, мол, я понимаю, что поделать, такая у вас работа, не вините себя.

Полина по мере понимания ситуации становится злая. Она комкает врученную ей бумагу и кидает ее в лицо Незнакомой женщине. Незнакомая женщина быстро краснеет. Она легко толкает Полину рукой в плечо. Даже скорее тычет, это больше жест, нежели реальный урон. Участковый вздыхает и с готовностью выводит Полину и Незнакомую женщину из квартиры. Игнат следует за ними. Слышна нечленораздельная ругань.

Игнат приходит домой, радостный по определению и розовощекий, в шапке и других зимних принадлежностях. В руках у него полные пакеты с продуктами. Любая женщина консервативного толка сможет распознать в Игнате добытчика. За ним как за каменной стеной. С ним не пропадешь. Да, это Игнат, он такой.

Полина сидит на «кухне» перед ноутбуком, пьет игристое и лопает пузыри на воздушно-пузырчатой пленке.

Игнат. Привет.

Полина (не отрываясь от ноутбука). Привет.

Голос из ноутбука. Приветствую всех на своем канале. Меня зовут Роман, и в этом видео я хочу рассказать о том, как взломать дверь, если у вас нет ключей. В замках такого типа запружиненные шахты с пинами расположены друг за другом в нижней части корпуса личинки…

Теряя радость в лице, Игнат разувается и снимает зимние принадлежности.

Голос из ноутбука…Именно этой уязвимостью в конструкции мы и воспользуемся. Высверливаем отверстие чуть ниже цилиндра, так чтобы сверло прошло по нижним пинам. Далее наносим несколько несильных ударов молотком по личинке, чтобы верхние пины высыпались и не мешали повороту цилиндра. Затем вставляем любой плоский металлический предмет в разрез личинки и открываем замок. Вуаля.

Игнат спешно закрывает ноутбук и делает попытку к обниманию Полины. Полина одним глотком допивает игристое, высвобождается из рук мужа и уходит в ванную.

Игнат провожает ее взглядом. Потом достает телефон и слушает голосовое сообщение.

Голосовое сообщение…Значит, Игнат, как я уже говорил – психиатрическое освидетельствование перед доверенностью мы сделаем, это не проблема, всего в пятнадцать тысяч рублей обойдется. Это совершенно точно повысит шансы сделки. Другая проблема – договор дарения, с ним вы не спешите. Я сейчас вам прочитаю, вот: «В соответствии с п. 1 ст. 572 ГК РФ по договору дарения одна сторона безвозмездно передает или обязуется передать другой стороне вещь в собственность либо имущественное право к себе или к третьему лицу либо освобождает или обязуется освободить ее от имущественной обязанности перед собой или перед третьим лицом». Поняли, да? «При наличии встречной передачи вещи или права либо встречного обязательства договор НЕ признается дарением». То есть ясно, да? Договор, содержащий в себе вашу обязанность по уходу за вашей бабушкой, то есть не вашей, я прошу прощения… Короче, этот договор будет недействительным, и нотариус такой договор удостоверять не станет. Вам нужен договор ренты, то есть пожизненного содержания с иждивением…

Полина выходит из ванной, Игнат выключает телефон. Они смотрят друг на друга. Игнат осторожно обходит Полину и идет в ванную.

Полина дожидается, когда Игнат скроется в ванной, и достает из последней неразобранной коробки электродрель. Она проверяет – дрель работает. Полина достает из коробки молоток и уходит из квартиры.

Слышен звук дрели и молотка.

Игнат готовит пасту а-ля дженовезе. Это традиционное неаполитанское блюдо на белом соусе, приготовленном с большим количеством лука. Длительный процесс тушения превращает лук в пюре. Некоторые добавляют в него белое вино, чтобы уравновесить сладковатый вкус лука легкой винной кислинкой. Иногда луковый соус идет в тандеме со стейком, но основная масса жителей Неаполя не мыслит его без пасты зити.

Полина не понимает, почему жители Неаполя и Игнат так заморачиваются, ведь по сути это просто макароны с луковым соусом. Неясно, почему вокруг этого блюда столько возни. Полина не разделяет кулинарных устремлений Игната, она привыкла к жизни без заморочек, она выросла в небольшом городе, где соусы покупают в продуктовом магазине, а не готовят часами в специальной кастрюле.

Но Игнат готовит пасту а-ля дженовезе с радостью на лице и блеском в глазах от обилия лука. Из колонки играет каватина Фигаро из оперы «Севильский цирюльник», также известная как «Ла-ла-ла-лэй-ла, ла-ла-ла-ла-а-а-а».

Полина сидит в наушниках и делает макет сайта. Это невидимая для нас работа, которая со стороны выглядит как простое передвижение мышки и клацание по клавишам.

Раздается звонок в дверь. Игнат открывает, мы видим курьера.

Курьер. Добрый день.

Игнат (радостно). Здравствуйте!

Игнат поочередно принимает у курьера складное кресло-каталку, надувную ванночку для мытья головы, судно (утку), гигиенические салфетки, одноразовые мочеприемники и катетеры.

Игнат заканчивает с пастой а-ля дженовезе и аккуратно складывает ее в контейнер. Полина снимает наушники, Игнат помогает ей собраться, хотя в его помощи нет очевидной необходимости. Он вывозит кресло-каталку за пределы квартиры, дает Полине перчатки, упаковывает в отдельный пакет принесенные курьером товары и в отдельный пакет контейнер с едой.

Он отдает Полине пакеты и двукратно хлопает ее по плечу – международный жест, означающий «ну, в добрый путь». Выходит неловко. Игнат машет, дверь перед ним закрывается. Игнат некоторое время стоит перед закрытой дверью. Он ходит по квартире, взмахивая руками и хлопая ладонями, как обычно делают люди, ищущие себе занятие. Он вспоминает – посуда! И с радостью начинает мыть посуду.

Нотариус сидит за столом с документами и другими бумагами, пока Игнат суетливо мечется по комнате в поисках. Нотариус ведет себя крайне важно, он носит очки и очень строго одет, у него на ногах туфли, а на туфлях бахилы. Нотариус делает вид, что ему не тридцать лет, а все шестьдесят, потому что шестьдесят – это солидный и подходящий авторитетному нотариусу возраст, так ему кто-то сказал. А в тридцать лет это кто? Так, юристишка.

Игнат ищет бумаги в шкафах и коробках, потом подает их нотариусу. Так повторяется многократно. Некоторые бумаги нотариус берет и принимает во внимание, некоторые возвращает Игнату. Принцип принятия во внимание известен одному только нотариусу.

Нотариус внимательно читает каждую из принятых им бумаг, шевеля губами. Игнат устает суетиться, садится рядом с нотариусом и тоже шевелит губами, стараясь синхронизироваться с нотариусом в чтении. Но скоро он запутывается и теряется в страницах. Нотариус смотрит на Игната как на человека, который над ним издевается. Он вытаскивает из своего портфеля несколько других бумаг и показывает Игнату, где их необходимо подписать. Игнат с готовностью берется подписывать указанные места. Нотариус достает из портфеля печать и штампует уже подписанные Игнатом документы. Сам тоже что-то подписывает. Это долгий и кропотливый процесс, который только со стороны выглядит как необязательное крючкотворство. Однако на самом деле здесь царит закон, и мы без него никуда.

Наконец нотариус достает из кипы бумаг главный документ. Он вытягивает его перед собой, и Игнат с восхищением на него смотрит.

Входит Полина. Точнее, она открывает дверь и стоит на пороге в ожидании. Нотариус кивает. Игнат тоже кивает. Вместе они идут к двери. Игнат дружелюбно хлопает нотариуса по плечу. Нотариус смотрит на Игната как на идиота и выходит вместе с Полиной. Игнат остается в квартире. Он вспоминает, что уже два дня как не пылесосил, и начинает этим заниматься.

Полина с Игнатом приходят домой. На Игнате серый плащ и строгий, но стильный черный костюм с галстуком. На Полине не очень строгое черное платье, в таком можно представить ее на вечеринке, и черная кожаная куртка. На лицах обоих тяжелеет усталость, которую еще называют «траур».

У Полины слегка припухшее лицо и красные глаза. Движения Полины заторможены и хаотичны, она начинает снимать куртку, но достает телефон и падает на диван, так и оставшись одной рукой в куртке. Судя по звукам, она смотрит рилсы в «Инстаграме».

Игнат, несмотря на окаменелость в лице, двигается в пространстве уверенно и даже бодро. Он снимает плащ, помогает Полине снять куртку, накрывает ее пледом, ставит чайник и потом идет в ванную.

Полина откидывает плед, встает с дивана и идет на «кухню», вытаскивает из шкафчика аптечку, а из аптечки обезболивающее. Она закидывает таблетку в рот и запивает стаканом воды из-под крана.

Игнат выходит из ванной переодетый в домашнее. Он подходит к Полине и встает рядом с ней. Происходит некоторая пауза. Потом Игнат достает спрятанные Полиной сигареты с зажигалкой. Берет сигарету себе и предлагает Полине. Полина тоже берет сигарету. Оба закуривают. Игнат пытается куда-то смотреть. Полина смотрит в одну точку стеклянными глазами.

В этой вопиющей растерянности их взгляды встречаются. Чайник закипает. Они поворачиваются друг к другу, синхронно тушат сигареты об раковину и начинают целоваться, снимать друг с друга одежду. Ложатся на кухонный стол.

Полина выходит из ванной, продолжая чистить зубы. Она выплевывает пасту в раковину на «кухне» и наливает себе стакан воды. Она кладет зубную щетку на кухонный стол и идет в кровать.

Игнат уже спит. Аденоиды наконец-то удалены, поэтому храпа не слышно.

Становится слышно соседей сверху. Там, сверху, очевидно, празднуют день рождения, смеются, чокаются, что-то нечленораздельно кричат. Шум нарастает.

Сверху раздается пьяное хоровое пение:

Поют пьяно и невпопад. Кто-то путает слова. Кто-то прыгает, что ощутимо. Игнат привстает на кровати и некоторое время смотрит наверх.

Игнат резко встает с кровати и ровным шагом направляется к батарее. Он берет ножку от разобранного ранее стула и начинает что есть сил хуярить (именно так: не долбить, не молотить, не колошматить, а именно что хуярить) этой ножкой по трубе. Это довольно громкие удары. Пение за стеной обрывается.

Полина просыпается. Игнат продолжает бить по трубе так, будто хочет ее сломать. Но труба железная, а стул – некачественный, поэтому ломается ножка. Игнат бросает ее в сторону, кричит и бьет кулаками стену. Потом он стихает. Полина осторожно подходит к Игнату и обнимает его сзади. Игнат глубоко вдыхает и выдыхает. Он смеется неестественным образом.

В квартире снова полно коробок с вещами. Полина заходит, занося очередную коробку. Игнат заходит следом, он заносит еще одну в руках. Кажется, это последняя.

Полина начинает разбирать и сортировать вещи – одни предметы она кладет в мусорный пакет, другие складывает в стопку. В мусорный пакет отправляются, к примеру, старая посуда со сколами, дырявая одежда, книги в очень плохом состоянии. В стопку складываются фотоальбомы, письма и документы. В этих коробках заключена целая жизнь какого-то человека.

Полина иногда отвлекается и начинает рассматривать фотографии или читать письма. Ей все интересно.

Игнат действует более беспристрастно. Он понимает, что, если рассматривать каждую вещь по отдельности, они не закончат разбор никогда. Однако он обращается с ними предельно осторожно и, если не понимает, к чему относится та или иная статуэтка – к мусору или к полезным вещам, показывает ее Полине.

Приходит нотариус с помощником.

Игнат. Здравствуйте!

Нотариус кивает. Он отдает некоторые бумаги Игнату, Игнат делает вид, что в них вчитывается. Тем временем помощник нотариуса измеряет помещение. Игнат отдает бумаги нотариусу и улыбается своей фирменной улыбкой. Нотариус смотрит на Игната как на идиота, щелкает пальцами помощнику, чтобы тот закруглялся, и вместе они уходят.

Игнат снова берется за помощь Полине в разборе коробок, хотя он не особо вовлечен: ему этот процесс не так интересен, как, например, переезды.

На его счастье, приходит Дизайнер интерьеров.

Мужской голос. Здравствуйте.

Игнат. Приветствую!

Полина кивает Дизайнеру интерьеров. Дизайнер интерьеров достает различные каталоги и палитру с цветами на выбор. Он протягивает это все Игнату. Игнат, прихмыкивая, начинает это все изучать и протягивает один из каталогов Полине. Полина делает вид, что ей интересно, кивает и тыкает в белый цвет. Белый цвет – то, что надо.

Приходит Мастер.

Мастер. Здравствуйте!

Полина. Здравствуйте!

Игнат. День добрый.

Мастер простукивает стену – ту, из-за которой раньше раздавались крики о помощи, а потом свист. Он обращает внимание на вмятину, проделанную Игнатом и его кулаками в стене, – но это, в конце концов, не его дело. Мастер делает разметку в форме прямоугольника. Он расстилает перед стеной пленку. Затем он достает перфоратор с длинным буром и начинает пробивать в стене дыру в форме прямоугольника. Это громко, но никому из действующих лиц не мешает. Дизайнер интерьеров сквозь шум что-то объясняет Игнату. Полина продолжает разбирать вещи и залипать на некоторых из них.

Приходит Курьер, но никто не обращает на него внимания. Курьер заносит внутрь детскую кроватку. Дверь в квартиру распахнута, все заняты, поэтому он просто ставит кроватку на пол и уходит.

Работа кипит. Жизнь – вот она. Все только начинается.

Моим личным супергероям – маме, папе и бабушке за то, что коллективно и по отдельности, прилагая неимоверные усилия, чтобы поддерживать мои творческие начинания и дать мне как можно больше возможностей, сделали из меня такого талантливого и уверенного в себе человека. Я вас очень люблю.

Моей первой учительнице Евгении Яковлевне, которая, в отличие от коллективной Марь-Гаврилны, всегда была на стороне учеников.

Кроме того, спасибо Лере Исаенко за беспрецедентные терпение и поддержку, Тане Климовой за дружбу, Насте Лавреновой за магию, Ксюше Бутко за фактуру «Спасателей», Лене Путинцевой за испанский язык в «Превращении», Максиму Бойнову и Коле Сизову за код-ревью.

Был такой сериал, показанный у нас в нулевые годы, про трех сестер-ведьм, которые живут припеваючи в трехэтажном доме в Сан-Франциско, работают, любят, ссорятся и на досуге охотятся на демонов. Посмотрите, я не буду все пересказывать. Интересная примета времени и необременительное зрелище для просмотра. (Примечание автора.)

Международное движение сатанизма признано в РФ экстремистским и запрещено.

Здесь и далее упоминается Instagram, он принадлежит компании Meta, которая признана в РФ экстремистской организацией, ее деятельность запрещена.

WhatsApp принадлежит компании Meta, которая признана в РФ экстремистской организацией, ее деятельность запрещена.

Внесена Минюстом РФ в список иностранных агентов.

«Серенада Трубадура» из мультфильма «Бременские музыканты».