Глава 1. Чужой дом

Экипаж трясло нещадно.

Я, кажется, начинала ненавидеть рессоры или их отсутствие всей душой. Каждый ухаб отдавался в позвоночнике, каждый камень, попавший под колесо, заставлял зубы стучать друг о друга. Хорошо хоть дорога была уже не зимняя, а по-летнему сухая: пыль, колея, ни грязи, ни льда.

В голове пульсировала тупая боль. Не та, от которой хочется кричать, а та, что просто сидит где-то за глазами и напоминает о себе мерным, нудным стуком.

«Что ж ты, Лидия Павловна, — подумала я с усмешкой, — дожила до пенсии, а тут на тебе... реинкарнация. Прямиком в начало девятнадцатого века. В барышню восемнадцати лет. Кто бы мне сказал раньше, не поверила бы».

Я открыла глаза.

Мимо проплывал лес. Березы, сосны, ольха. Обычный среднерусский пейзаж, каких тысячи. Но для меня, привыкшей к асфальту, многоэтажкам и шуму проспекта, это была другая планета. Земля, но какая-то... не моя.

Вот и тело не мое.

Я уже успела это осознать. Когда пришла в себя — а произошло это несколькими днями ранее, — я лежала на кровати, а надо мной склонилась встревоженная бабка в темном платке. Помню, она поила меня отваром, шептала молитвы и крестилась.

Потом появился он, дядюшка. Алексей Иванович Вельяминов. Я узнала его сразу: память Катерины, той, чье тело я теперь занимала, никуда не делась.

Ее воспоминания жили во мне отдельно, обрывками: вот дядюшка приезжал в гости, когда Катерина была маленькой; вот сидел за столом с ее отцом, Петром Ивановичем; вот говорил что-то ласковое, но я не разбирала слов. Дядюшка… Высокий, суховатый старик с усталым лицом и седыми бакенбардами.

Он склонился надо мной, когда приехал, посмотрел на меня, вздохнул и сказал:

— Ну что ж, Катерина... Видно, Господь приберег. Поедем ко мне. Все ж не чужая.

Катерина Петровна Вельяминова, дочь покойного брата Алексея Ивановича. Сирота. Девушка восемнадцати лет, которую отец так и не успел выдать замуж, скоропостижно скончавшись. Мать умерла рано, а теперь вот дядюшка, сжалившись, забирает к себе в имение.

Я перевела взгляд на него. Он сидел напротив, положив трость между коленями, и смотрел в сторону. Лицо у него было строгое, с глубокими морщинами от носа к углам рта, седые виски, но осанка прямая: военная выправка, видать, на всю жизнь. Лет ему было шестьдесят, но крепость в нем еще чувствовалась. Только нога, наверное, побаливала: трость он держал наготове, а когда подходил к экипажу, опирался на нее крепко.

— Скоро, Катюша, — сказал он, не оборачиваясь. — Верст пять осталось.

— Хорошо, дядюшка, — ответила я тихо.

Голос был чужой, тонкий, девичий. Я все еще не привыкла к нему. Как и к этому телу: худому, слабому.

Я провела рукой по лицу. Кожа гладкая, тонкая. Волосы длинные, густые, темно-русые, стянуты в тугую косу, и я до сих пор не могла привыкнуть к ее тяжести. У меня, у Лидии Павловны, была короткая стрижка, удобная, практичная. А тут коса, которую, наверное, полчаса расплетать.

«Ничего, — сказала я себе, — привыкнешь. Не к такому жизнь приучала».

Экипаж снова подпрыгнул. Я машинально схватилась за край сиденья, ощутив, как тонкие, непривычно слабые пальцы впиваются в обивку. Да, руки. Вот это было самое странное.

У меня, Лидии Павловны, руки были рабочие: крупные суставы, короткие ногти, мозоль от работы на правой ладони. А эти... длинные пальцы, тонкое запястье, ни одной заусеницы. Барышня. Которая, судя по скудным воспоминаниям, ничего толком не умела. Играла на фортепьяно, читала французские романы, вышивала гладью. В хозяйстве — полная невежда.

«Будешь учиться, Катерина Петровна, — мысленно пообещала я себе или ей. — Бабушка Лидия тебя всему научит».

Я вспоминала свою прошлую жизнь, как старый фильм, который давно не смотрела. Работа в гостинице: сначала горничной, потом старшей по смене. Привычка к порядку, умение управлять людьми, знание, как быстро и чисто убрать номер, как организовать пространство, чтобы все было под рукой. Потом пенсия, путешествия по матушке России, музеи, блоги про домашний уют и лайфхаки. Все это было. И вдруг — ничего. И это чужое тело, чужое имя, чужая жизнь.

Екатерина Петровна. Катерина. Катюша.

Я вздохнула и постаралась выпрямиться. Спина затекла, ноги онемели. Дорога была долгой, экипаж открытый. Солнце припекало по-летнему. Пыль, густая и серая, оседала на платье и лице, но я не жаловалась.

Поправила узкие манжеты, выглядывавшие из рукавов черного платья. В дороге они успели запылиться, но это было не страшно.

— Вон, Катюша, — дядюшка кивнул вперед, — показалась усадьба.

Я выглянула из-за его плеча. За полем, на пригорке, стоял дом. Двухэтажный, с мезонином, когда-то выкрашенный в желтый цвет. Отсюда, с дороги, он казался крепким, основательным.

Тарантас въехал в распахнутые ворота. Во дворе засуетились люди. Из конюшни выбежал мальчишка, принял лошадей под уздцы. Из дома вышел старик в жилете поверх рубахи, с лысеющей головой и живыми, быстрыми глазами. Подошел к экипажу, поклонился.

Теперь, когда мы подъехали ближе, я разглядела, что краска на стенах местами облупилась, крыльцо резное, но давно не крашенное, вокруг росли старые липы, уже распустившие листья. За домом виднелись постройки: амбары, конюшня, длинный сарай. Все как положено в средней руки усадьбе.

— С приездом, барин. С приездом, барышня.

— Здравствуй, Захар, — дядюшка оперся на трость, слезая. — Помоги барышне.

Захар протянул мне руку. Я взялась, чувствуя, как дрожат ноги после долгой дороги. Старик поддержал, не дал упасть.

— Осторожнее, барышня. Сейчас отдохнете.

На крыльце стояла женщина. Лет пятидесяти, плотная, в темном платье и белом чепце, руки под фартуком. Глядела строго, но без злобы. Ключница, поняла я. В доме отца такая же встречала гостей и распоряжалась прислугой.

— Евдокия, — кивнул ей дядюшка. — Племянница моя, Екатерина Петровна. Комната готова?

— Готова, Алексей Иванович, — женщина поклонилась мне, чуть наклонив голову. — Все приготовлено. Пожалуйте, барышня.

Я пошла за ней, чувствуя на себе взгляды. Из-за угла амбара выглянула баба с ведром, у конюшни замер парень в картузе, из окна высунулась чья-то голова. Все смотрели на меня, осиротевшую племянницу, которую барин привез из дальних мест.

Мы вошли в дом. В прихожей пахло деревом, воском и чем-то еще… начищенной медью, что ли. Половицы скрипели под ногами. Евдокия шла впереди, не оборачиваясь, но я чувствовала, как она косится на меня. Оценивает.

— Ступайте осторожнее, барышня, — сказала она, когда мы подошли к лестнице. — Ступеньки старые уже.

Я поднялась. Коридор на втором этаже был длинным, с несколькими закрытыми дверями по обе стороны. Свет падал из окна в торце, занавешенного ситцевой занавеской. Евдокия остановилась у одной из дверей, толкнула ее.

— Вот ваша опочивальня.

Комната оказалась небольшой, но светлой. Окно выходило в сад, за стеклом зеленели молодые липы. Мебель простая, но добротная: кровать с высоким резным изголовьем, застеленная белым покрывалом, комод у стены, стул, сундук в углу. На комоде стоял кувшин с водой, рядом таз и чистое полотенце. Маленький столик у окна, на нем глиняная кружка и тарелка с накрытым куском хлеба.

— Отдыхайте с дороги, барышня, — Евдокия поправила край покрывала. — К ужину позвоню. Барин велел не беспокоить.

— Спасибо, Евдокия, — сказала я.

Она глянула на меня мельком, будто удивилась, что барышня благодарит ключницу, но ничего не сказала, вышла и притворила дверь.

Я осталась одна.

Стояла посреди комнаты, смотрела на вещи, на кровать, на окно. Все чужое. Все не мое. Сделала шаг к комоду, заглянула в таз: вода чистая, холодная. Умылась, с наслаждением провела мокрыми пальцами по лицу, по шее.

В углу висело небольшое зеркало в простой деревянной раме, но смотреться в него еще раз не хотелось. Я уже знала, что увижу. Чужое лицо, которое теперь предстояло считать своим.

Я села на стул у окна. Сад был запущен: дорожки заросли, кусты разрослись, но яблони цвели: бело-розовые, пушистые облака среди зелени. Где-то лаяла собака, кричал петух, слышались голоса. Дом жил своей жизнью.

Надо было думать, что делать дальше. Паниковать? Бесполезно. Плакать? Слезы — не помощник. Я, Лидия Павловна, пережила и не такое. Умела делать так, чтобы все работало как часы. А здесь тот же отель: вместо номеров — комнаты, вместо горничных — дворовые, вместо гостей — дядюшка, да и тот, видно, без хозяйского глаза остался. Дом запущен, это сразу видно. Не развален, но без надлежащего пригляда.

Значит, надо браться. Не сразу, потихоньку. Начать с малого. Буду вспоминать все, что знала, все, что умела. Лайфхаки, барышня, лайфхаки. Чего вы только не узнаете, Катерина Петровна!

За дверью послышались шаги. Кто-то прошел по коридору, потом остановился. Голос — низкий, спокойный, с легкой насмешкой — сказал:

— Евдокия, это и есть та самая племянница?

— Она самая, Дмитрий Сергеич, — ответила ключница. — Приехали. Барин велел не беспокоить, пусть отдыхает.

— Ну-ну, — голос усмехнулся. — Посмотрим, что за птица.

Шаги удалились. Я замерла, прислушиваясь. Этот голос…

Глава 2. Первое знакомство

Я посидела у окна еще немного, глядя на цветущий сад. Тишина в доме стояла непривычная после долгой дороги, когда в ушах все еще гудело от стука колес и скрипа рессор.

Но сидеть без дела я не умела. В прошлой жизни точно. А что до Катерины... Ее память подсказывала, что она больше любила тишину да книги. А после похорон отца вовсе слегла: сил не было даже с постели подняться. Пока не объявилась я в ее теле. Видно, закалка Лидии Павловны сказывалась. Не та порода раскисать.

«Надо осмотреться», — решила я.

Встала, одернула платье, провела ладонью по косе: не растрепалась ли. Все было в порядке. В сундуке у стены лежали вещи, занесенные челядью, но разбирать их сейчас не хотелось. Я вышла в коридор.

Он тянулся в обе стороны, темный, с низким потолком. Половицы скрипели под ногами с разными нотами: одни жалобно, другие басовито. Стены были оклеены обоями в полоску, кое-где обои пузырились и отставали.

«Сырость, — отметила я машинально. — Надо бы проветривать, да и стены просушить. Обои бы переклеить...»

Я одернула себя. Не мой дом, не мне и распоряжаться. Дядюшка сжалился, приютил сироту и на том спасибо. Со своим самоваром в чужое болото не лезут. Пока буду просто присматриваться, запоминать. А там видно будет.

Двери по обе стороны коридора были закрыты. Я толкнула одну. Заперто. Другую. Тоже. Только в конце, где коридор делал поворот, одна дверь оказалась приоткрытой. Я заглянула внутрь.

Библиотека. Или, скорее, кабинет с книгами. Большое, в три окна, помещение с высокими шкафами вдоль стен. Пахло старой кожей, бумагой и чем-то еще… лавандой, что ли, которую когда-то клали между страниц. Посредине стоял массивный письменный стол с зеленым сукном, на нем подсвечник и стопка бумаг под пресс-папье.

Я сделала шаг внутрь, оглядываясь. Невольно провела пальцем по корешкам: французские романы, русские журналы, какие-то справочники.

«Хорошее собрание, — подумала я. — И в каком порядке? Судя по пыли, в последний раз здесь убирали... давно».

На столе тоже пыль. Не везде, а там, где рука с тряпкой редко проходила: на стопке книг в углу, на корешках папок, за чернильным прибором. Сама же середина, где, видно, писали и читали, чистая, если не считать чернильных пятен. Бумаги аккуратно сложены.

«Влажная уборка, — зашевелилось во мне привычное. — Сначала сухая тряпка, потом влажная, но чтобы вода не капала. И книги протереть...»

Я снова одернула себя и перевела взгляд на стены.

Картины.

Их было несколько: над диваном итальянский пейзаж, какие-то руины, кипарисы, синее небо. Напротив, между шкафами, натюрморт с рыбой и овощами, темный, плотный. У окна портрет женщины в темном платье, с высоким воротником и строгой прической.

Я подошла ближе к натюрморту. Прищурилась. И вдруг словно током ударило.

Я видела эту картину. Не в этом веке, не в этом доме. А там, в другой жизни, в запасниках Эрмитажа, куда нас, пенсионеров, водили на экскурсию. Гид тогда говорил: «Неизвестный мастер, но работа редкая, тонкая...»

И вот он. Висит на стене, в пыли, в запущенном кабинете провинциального помещика. Неужели оригинал.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я с трудом заставила себя дышать ровно. Не сейчас. Не выдавать. Потом. Когда-нибудь потом, если будет случай, можно сказать дядюшке, что у него в доме сокровище.

А пока я просто покачала головой:

— Могу, конечно, и ошибаться. Наверное, копия или ученическая работа... Но очень хорошая. Современники разберутся. А пока...

— Вы разбираетесь в живописи?

Я вздрогнула и обернулась.

В дверях стоял мужчина. Высокий, в простой светлой рубахе с закатанными рукавами и темных брюках. Волосы русые, чуть вьющиеся, небрежно зачесаны назад. Лицо с правильными чертами, но не красивое в обычном смысле, скорее интересное. И глаза светлые, смотрели с любопытством и легкой насмешкой.

И тот самый голос…

Он сделал шаг вперед, чуть склонил голову.

— Дмитрий Сергеевич Ордынцев, — и добавил, заметив мое замешательство: — Вы, наверное, меня не помните, Екатерина Петровна. Покойная жена Алексея Ивановича приходилась мне тетушкой. Мы встречались, когда вы были еще девочкой. Давно, лет десять назад.

Я смотрела на него, и в памяти Катерины вдруг всплыло смутное, словно сквозь туман: большой дом, много гостей, шум, смех. Молодой гусар в щегольском мундире, проходя мимо, небрежно дернул ее за косу. Она вскрикнула, а он даже не обернулся, пошел дальше, будто ничего не случилось. Взрослые только посмеялись: «Ох уж этот Дмитрий!»

А потом он куда-то исчез, и больше она его не видела.

— Кажется, припоминаю, — сказала я осторожно. — Вы дернули меня за косу. Я чуть не разревелась, а вы даже не извинились.

Он усмехнулся, и в глазах мелькнуло что-то теплое, даже виноватое:

— Был глуп и невежлив. Простите, если что не так. Молодость, горячка...

— Давно забылось, — ответила я. Но про себя отметила: нет, не забылось. Память Катерины хранила эту мелкую обиду все десять лет. А может не обиду...

Дмитрий вошел в комнату, и я заметила, что он слегка прихрамывает.

«Ранение, — мелькнуло у меня. — Наверное, в отставке. И осел у дядюшки».

Я промолчала, не стала спрашивать. Не время, да и не место расспрашивать о таких вещах при первой встрече.

— А вы, как я погляжу, интересуетесь живописью? — вернулся он к своему вопросу, останавливаясь рядом со мной.

— Немного, — ответила я, чувствуя, как краска приливает к щекам. Застали за разглядыванием чужих вещей. — Дверь была открыта, я...

— Не извиняйтесь, — он мягко перебил, глядя на картины. — Дядюшка собирал эту коллекцию еще в молодости. Говорят, были времена, когда он выписывал полотна из Петербурга, даже из-за границы. А потом...

Он не договорил, но я поняла. Потом умерла жена, и все пошло прахом. Как и порядок в доме.

Я перевела взгляд на портрет у окна.

— Тетя Оля, — сказала я негромко. Память Катерины услужливо подкинула обрывок: женщина в темном платье, сидит в кресле с книгой, а маленькая Катя играет на ковре. Тихо, тепло, пахнет сушеными травами. Но лица я не разглядела, память сохранила только ощущение.

Теперь же, глядя на портрет, я могла рассмотреть ее как следует. Все то же темное платье, высокий воротник, строгий пробор. Кисть чувствовалась мягкая, даже нежная. В памяти Лидии всплыло: что-то похожее я видела в Русском музее, портреты работы... кого же?

— Похоже на манеру Кипренского, — сказала я негромко, больше себе. — Или его ученика. Тот же мягкий свет, внимание к лицу, а не к деталям.

Дмитрий повернулся ко мне. В глазах мелькнуло удивление.

— Вы и правда разбираетесь. Откуда?

Я на секунду замялась, но ответ нашелся быстро:

— У нас в доме... у отца были книги по искусству. И я много читала.

Это была неправда, и я это знала. Память Катерины услужливо подсказывала: никаких книг по искусству в отцовском доме не водилось. Были романы, были молитвословы, но не альбомы с репродукциями. Зато у меня, Лидии Павловны, дома стояла целая полка: альбомы, каталоги, путеводители по музеям. И память хорошая. А что правду не скажешь, так кто ж виноват.

Дмитрий, кажется, не заметил моей заминки. Или заметил, но не подал виду.

— Обычно барышни в вашем возрасте больше интересуются романсами и модой, — заметил он.

— А я, видно, необычная барышня, — ответила я и тут же пожалела о сказанном. Слишком дерзко.

Но он не обиделся. Наоборот, усмехнулся и кивнул:

— Это уже заметно.

Повисла пауза. Я чувствовала себя неловко, но отступать было некуда.

— Вы давно здесь? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Около года, — он отошел от портрета, прислонился к косяку. — Приехал погостить, да так и задержался.

— А ваше имение?

— В другой губернии. Маленькое, запущенное, — он говорил просто, без жалоб. — Родители там похоронены. Слишком много воспоминаний, знаете... Не тянет возвращаться. Здесь мне нравится. Дядюшка не гонит, дел много.

Я кивнула, не стала расспрашивать. Потеря родителей — это я понимала как никто другой.

— Вы помогаете по хозяйству?

Он усмехнулся:

— Стараюсь. Получается не всегда, — он помолчал, глядя в окно на запущенный сад. — Я, знаете ли, большую часть жизни в седле провел. Гусарский полк, служба, походы... Там все проще: приказ — исполняй. А здесь... — он развел руками, — здесь надо думать, рассчитывать, с людьми говорить. Пока не очень выходит.

— Привыкнете, — сказала я, сама удивляясь своей уверенности.

— Дай-то бог, — он повернулся ко мне и посмотрел с интересом.

Я оглядела кабинет. Пыль на шкафах, неразобранные бумаги. И вдруг меня осенило.

— А вы не пробовали... ну, систематизировать это все? — я обвела рукой комнату. — Книги, картины. Каталог составить, например.

Он поднял бровь.

— Каталог?

— Ну да. Описать, что есть. Разобрать по жанрам, по авторам. Это же не просто украшение, это собрание. Дядюшка когда-то вкладывал в это душу.

Я помолчала, глядя на картины.

— И потом, — добавила я чуть тише, будто размышляя вслух, — такие вещи со временем только дороже становятся. Не только в деньгах, а.. ну, в ценности. Для потомков. Жалко, если все это так и пропадет в запустении.

Сказала и тут же мысленно одернула себя: кто я такая, чтобы рассуждать о ценности чужих вещей? Но слово уже вылетело.

Дмитрий смотрел на меня долгим взглядом. Потом медленно кивнул.

— А знаете, это мысль. Я как-то не думал...

— А вы подумайте, Дмитрий Сергеевич, — сказала я, чувствуя, как внутри загорается азарт. — Только сперва порядок навести. Пыль, между прочим, враг живописи. Оседает на красках, въедается. А если еще и сырость...

Я осеклась, поймав его взгляд. Слишком много сказала. Опять.

— Вы, Катерина Петровна, полны сюрпризов, — заметил он. В глазах мелькнула легкая, незлая насмешка. — Похоже, что вы и меня к порядку приучить собираетесь? Судя по вашим планам на каталог и уборку.

Я почувствовала, что краснею.

— Просто я.. люблю, чтобы все было на своих местах, — ответила я, чувствуя себя неловко.

Дмитрий хотел что-то ответить, но внизу раздался звонок. Колокольчик к ужину.

— Нас зовут, — он отступил от косяка и сделал приглашающий жест. — Пойдемте. Не будем заставлять дядюшку ждать.

Я вышла в коридор. Он шел следом, и я чувствовала его взгляд на своей спине.

Глава 3. Хозяйский глаз

В столовой уже был накрыт стол. Дядюшка сидел во главе, опершись на трость, и что-то говорил Евдокии. Увидев нас, кивнул:

— А, явились. Садитесь, не стесняйтесь.

Я села напротив Дмитрия. Стол был простой: щи, каша, кусок отварной телятины, соленые огурцы. Евдокия разливала суп, поглядывая на меня исподлобья. Я взяла ложку, стараясь не спешить, не привлекать лишнего внимания. Щи оказались наваристыми, с кислинкой, хорошие. Каша гречневая рассыпчатая. В общем, голодной я не останусь.

— Ну как, Катюша, — спросил дядюшка, отставив тарелку, — осмотрелась?

— Немного, — ответила я. — Заглянула в вашу библиотеку. Там очень интересные картины.

Он оживился, глаза чуть прищурились:

— Ты разбираешься в живописи?

— Немного, — повторила я. — Кое-что узнала. У нас дома... у отца были книги.

Дядюшка отложил ложку, глядя на меня с любопытством.

— И что скажешь?

Я осторожно подбирала слова. Не хватало еще выдать себя с головой.

— Итальянские пейзажи очень хороши. И натюрморт... в голландской манере. Портрет тети Оли, мне кажется, писал ученик Кипренского или кто-то из его круга.

Дядюшка помолчал, потом кивнул.

— Верно. Заказывал я тот портрет лет пятнадцать назад, у одного молодого живописца. Он тогда только начинал, имя его теперь и не вспомню... А работы, говоришь, хороши?

— Очень, — сказала я искренне. — Дядюшка, а вы не думали привести все в порядок? Картины, я имею в виду. Да и книги. Они стоят того.

Он вздохнул, провел ладонью по столешнице.

— Думал, Катюша, думал. Да все руки не доходят. После смерти Ольги... — он запнулся, помолчал, — не до того было. А теперь, глядишь, и поздно. Молодость прошла, а ноги уже не те.

Я посмотрела на него. В его словах слышалась не столько лень, сколько усталость. И память о той, кого уже нет. Я понимала это.

— Дядюшка, — сказала я негромко, — а вы не против, если я попробую? Ну, хотя бы просто протереть, разобрать. Я не очень умелая, но старательная.

Он поднял на меня глаза. В них мелькнуло удивление, смешанное с чем-то теплым.

— Ну что ж, коли есть охота... — он махнул рукой, — попробуй. Только смотри, не надорвись. Ты у нас еще с дороги не отошла, да и...

Он не договорил, но я поняла. Да и похороны отца, и болезнь, которая чуть не свела в могилу саму Катерину. Все это было слишком свежо, чтобы забыть.

— Я осторожно, — пообещала я. — Не волнуйтесь, дядюшка.

— И с Дмитрием советуйся, — добавил дядюшка. — Он у нас по хозяйству помогает. Пока помогает, — он усмехнулся в усы.

Дмитрий сделал вид, что не расслышал. Отхлебнул чаю, поставил чашку на блюдце, но я заметила, как уголок его рта чуть дернулся.

«Пока помогает», — повторила я про себя. Значит, дядюшка считает, что Дмитрий еще не нашел себя. Приехал погостить, задержался, а что дальше — неизвестно. Может, вернется в свое имение, может, еще куда подастся. Временный человек.

— Я буду советоваться, — сказала я нейтрально. — Если, конечно, Дмитрий Сергеевич не против.

— Нисколько, — ответил он, и в голосе его не было ни обиды, ни раздражения. — Буду рад помощнице.

«Или начальнице, — мысленно усмехнулась я. — Что скорее всего».

Но вслух ничего не сказала. Не время еще.

Ужин продолжался. Дядюшка рассказывал о соседях: у кого овес нынче хорош, у кого лошадь пала, кто дочку замуж выдает. Я слушала вполуха, обдумывая свой план. Кабинет. Книги. Картины. Пыль, которую надо убрать. Книги, которые нужно перебрать. Если все сделать правильно, если показать, что я могу быть полезной, не навязываясь...

Я поймала себя на мысли, что улыбаюсь.

Потом подали чай. Евдокия убрала посуду, зажгла свечи в высоких подсвечниках. Разговор перешел на пустяки. Дмитрий рассказывал какую-то историю из своей службы: как они стояли в маленьком городке, как местные барышни сохли по гусарам, а гусары больше интересовались картами. Дядюшка слушал, кивал, изредка вставлял короткие замечания.

Я смотрела на них, на этот дом, на старую, потертую мебель, на выцветшие занавески. И чувствовала, как внутри просыпается что-то знакомое. Не страх, не растерянность. Желание действовать.

Но тут же себя одернула. Не все лайфхаки, которые я знала, подходят для этого времени. Нет у меня под рукой ни микроволновки, ни лимонной кислоты в пакетиках, ни тряпок из фибры. И химию не закажешь.

С другой стороны, в том и смысл лайфхака: из невозможного сделать возможное. Когда в гостинице урезали бюджет на уборку, мы с девчонками сами придумывали, чем заменить дорогие средства. Уксус вместо пятновыводителя, сода вместо абразива, уголь вместо полироля. И фибра тут ни при чем. Так что, может, мое умение как раз и пригодится.

А главное, спрашивать разрешения. Дом-то не мой. Дядюшка приютил сироту, но это не значит, что я могу хозяйничать, где вздумается. Да и Евдокия без спросу даже ключ от кладовой не даст. Ключница она и есть ключница. Так что сначала добро от дядюшки, потом разговор с Евдокией. И только тогда, потихоньку, помаленьку.

Когда ужин кончился, я поднялась. Дядюшка уже клевал носом, Дмитрий смотрел на меня с любопытством.

— Я, пожалуй, пойду, — сказала я. — Завтра много дел.

— Каких дел? — удивился дядюшка, проснувшись.

— Хочу с утра осмотреть дом. Если вы не против.

Он махнул рукой:

— Смотри, Катюша, смотри. Теперь это и твой дом.

Я поклонилась и вышла.

В коридоре на секунду задержалась, прислушиваясь. Из столовой донесся голос Дмитрия:

— Удивительная барышня, Алексей Иванович. Племянница ваша.

— Да, — ответил дядюшка с задумчивой ноткой. — Необычная.

Я улыбнулась и пошла к себе.

В комнате было темно, но я не стала зажигать свечу. Луна светила ярко, и ее света хватало, чтобы разглядеть очертания мебели, белое пятно покрывала на кровати.

Я подошла к окну. Оно было открыто, из сада тянуло цветущими яблонями: запах стоял густой, сладкий, чуть терпкий. Звезды только начинали проступать на небе, сад утонул в сумерках. Где-то лаяла собака, потом затихла.

Я подошла к сундуку. Вещи уже разобрали: видно, горничные постарались. Наверху лежала чистая сорочка, рядом аккуратно сложенное полотенце. Я переоделась, повесила платье на спинку стула.

Забравшись под одеяло, я смотрела на покачивающиеся ветки за окном.

Завтра начнется новая жизнь. Не та, к которой я привыкла. Но, может быть, не хуже.

Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Глава 4. Утро в библиотеке

Солнце только начинало золотить верхушки лип за окном, когда я проснулась. В доме было тихо. Лишь где-то внизу звякнула посуда, потом все стихло.

Я встала, умылась холодной водой из кувшина. Села на стул у окна, распустила косу. Волосы тяжелой волной упали на плечи, закрыли спину.

Взяла с комода деревянный гребень: простой, с широкими зубьями. В прошлой жизни я научилась от мастера в салоне, что длинные волосы лучше расчесывать не от корней, а с концов, постепенно поднимаясь выше. Так легче распутывать колтуны, не выдирая волосы. И теперь, с этой длинной косой, способ очень пригодился.

Я так и сделала. Начала с самых кончиков, осторожно, прядь за прядью, потом выше, еще выше. Пальцы привычно перебирали спутанные волосы, и они постепенно становились гладкими.

Помню, часто заплетала волосы внучке, когда та была маленькой. Сидишь, расчесываешь, говоришь о пустяках, а время течет медленно-медленно.

Теперь я заплетала себе. Сама. Катерина, наверное, умела это с детства. Хотя, скорее всего, прическу ей сооружала горничная.

Закончив, я закрепила конец лентой, которую нашла на комоде. Коса лежала тяжело, но аккуратно. Провела по ней ладонью: гладко.

Я встала, сняла сорочку, в которой спала, и взяла из сундука чистое белье. Память Катерины подсказывала, что она никогда не вставала без помощи горничной, подолгу нежилась в постели, ждала, когда принесут воду, откроют шторы, подадут платье. Но ждать я не привыкла. Да и нужды не было.

Белье оказалось простым, но добротным: длинная холщовая сорочка, панталоны, чулки. Я оделась сама, потом натянула платье. Пуговицы на боку шли туго, пальцы не сразу привыкли, но я справилась. Застегнула манжеты, поправила воротник.

Только когда все было на месте, я одернула платье и провела ладонью по юбке.

Служанка удивится, когда увидит, что барышня уже оделась сама. И Евдокия, наверное, будет недовольна: не по чину, не по порядку.

«Ничего, — мысленно усмехнулась я. — Пусть удивляются. Привыкнут».

Завтрак, наверное, будет не скоро. В доме отца, пока собирались в дорогу, я заметила: дядюшка вставал поздно, не торопился. Видимо, и тут, в своем имении, такие же привычки. В отличие от молодого барина. Сквозь сон я слышала голоса, топот копыт. По всему, Дмитрий уехал на утреннюю прогулку или на охоту. Значит, время у меня есть.

Вчерашний разговор в столовой дал добро. Дядюшка не возражал, чтобы я занялась библиотекой, Дмитрий не спорил. Значит, можно начинать.

Я задумалась на мгновение. Не считая ключницы и прислуги, я здесь единственная женщина в доме. К дядюшке никто не придерется: родная кровь. Но Дмитрий... Он мне не родственник вовсе, просто племянник покойной жены дядюшки. Чужих мужчин в доме быть не должно, если только не родня. А тут — молодой барин, я — барышня. И никакой компаньонки. В наше время на это, конечно, наплевать, но век девятнадцатый. Сплетни — дело нешуточное. Впрочем, Дмитрий — человек временный, рано или поздно уедет. А пока... пока я в трауре, кто посмеет что-то сказать? Приличия соблюдены.

Я вышла в коридор. Половицы скрипели, но теперь я уже знала, на какие наступать, чтобы не так громко.

Дверь в библиотеку была приоткрыта. Я толкнула ее.

Внутри стояла Глаша. Молоденькая горничная, лет шестнадцати, в простом сером платье и белом переднике. Она замерла с тряпкой в руке перед книжным шкафом и смотрела на полку с таким видом, будто решала сложную задачу.

Увидев меня, она вздрогнула, быстро присела:

— Доброе утро, барышня.

— Доброе, — я оглядела комнату.

И тут же поймала себя на мысли: это просто совпадение, что Глаша здесь убирается, или дядюшка велел навести порядок, чтобы племянница не перетрудилась? Вчера он не возражал, но, видно, решил, что барышне не к лицу самой возиться с пылью. Заботливый, хоть и ворчит.

Вчера, когда я была здесь с Дмитрием, я смотрела на картины, на портрет тети Оли, на натюрморт, который узнала. Теперь я смотрела иначе. Глаз старшей горничной в отеле, привыкшей оценивать фронт работы, видел то, что вчера ускользнуло.

Пыль с верхних полок смахнули. Это было видно по светлым полосам на темном дереве, где тряпка прошлась кое-как, не доставая до углов. На столе бумаги переложили с места на место, но не более того. На подоконнике громоздились стопки книг. Окна были закрыты, воздух стоял тяжелый, затхлый.

Я подошла к натюрморту, провела пальцем по раме. Пыль. Потом к окну, по стеклу. Грязь.

— Глаша, — сказала я негромко.

— Да, барышня? — она вытянулась, будто ждала выговора.

— Когда окна в последний раз мыли?

Девушка замялась, переступила с ноги на ногу.

— Так... Евдокия не велела трогать. Барин не любит, когда в кабинете что-то меняют.

— А проветривать?

— Окна открывать? — она растерянно посмотрела на закрытые створки. — Барин не велел.

— Сегодня, я думаю, можно, — сказала я мягко. — Пока барин отдыхает, откроем. Свежий воздух никому не повредит.

Я подошла к окну, убрала стопку книг с подоконника на стол, взялась за створку. Окно поддалось не сразу, но я нажала сильнее, и оно распахнулось. В комнату ворвался свежий, пахнущий яблонями воздух. Я глубоко вдохнула.

— Вот так.

— Барышня! — Глаша всплеснула руками. — Что ж вы, я бы сама!

— Ничего страшного, — я отступила от окна, придвинула табурет и залезла на него.

Провела пальцем по стеклу, посмотрела на серый след на подушечке. В голове мелькнуло: в другой жизни у меня был флакон с распылителем, тряпочка из микрофибры, которая сама собирала грязь. Или те, что уже пропитаны специальным составом, даже мочить не надо. А здесь... только то, что под рукой.

— Глаша, принеси, пожалуйста, уксус. И старые газеты.

Она кивнула и убежала. Вернулась быстро, поставила на стол бутыль с уксусом, рядом положила чистую тряпку и пару номеров газеты с пожелтевшими страницами.

Я слезла, добавила уксус в ведро с водой, окунула тряпку, отжала. Снова забралась на табурет. Провела влажной тряпкой по стеклу: грязь растеклась, но стало заметно чище. Сполоснула тряпку в ведре, отжала, еще раз прошлась.

— Глаша, подай газету, пожалуйста.

Глаша протянула лист. Я скомкала его, натерла стекло круговыми движениями. Оно заблестело, будто его и не было.

— Видишь, как чисто!

В этот момент дверь скрипнула. В кабинет вошла Евдокия. Увидев меня на табурете, с газетой в руке, она остановилась на пороге, и лицо ее приняло такое выражение, будто я занималась чем-то непотребным.

— Что же вы делаете, барышня! — голос у нее был строгий. — Не барское дело! Слезьте сейчас же!

— Сейчас, Евдокия, — я не слезла. — Вот только стекло протру.

Евдокия подошла ближе, прищурившись. На уксус она не обратила внимания: средство обычное, чего тут удивляться. Но то, что барышня сама лезет на табурет окно мыть, ее явно коробило.

— Глашка, — сказала она строго, — бери тряпку, делай, как барышня показала.

Глаша шагнула к окну, но не успела: в дверях послышались шаги. Я обернулась.

Дмитрий стоял на пороге. Он только что вернулся с прогулки: волосы растрепаны, на лице свежий румянец. На нем был легкий сюртук из тонкого сукна, жилет, сапоги для верховой езды. Ворот рубахи расстегнут, галстука нет: видно, жарко. В руке он держал перчатки и плетку.

Остановился, оглядел комнату: открытое окно, Глаша с тряпкой, Евдокия с поджатыми губами, я на табурете.

— Доброе утро, — сказал он с легкой усмешкой. — Я вижу, здесь уже...

Я неловко повернулась, чтобы поздороваться, табурет качнулся. Я взмахнула руками, теряя равновесие.

В следующий миг Дмитрий отбросил перчатку и плетку и оказался рядом. Он подхватил меня, и на мгновение я оказалась прижатой к нему, чувствуя запах лошади, кожи и свежего воздуха.

— Катя! — вырвалось у него. — Осторожнее!

Он быстро поставил меня на пол, отступил на шаг. Я поправила выбившуюся прядь, чувствуя, как горят щеки.

— Спасибо, — выдохнула я. — Я.. не удержалась.

— Вижу, — он смотрел на меня, и в глазах его уже не было насмешки. Только какое-то странное, пристальное внимание.

Евдокия кашлянула. Глаша отвернулась, делая вид, что занята уксусом.

Я взяла себя в руки. Ну все, сплетен не избежать. Вот черт...

— Глаша, теперь ты, — я передала ей газету. — Сначала уксусной водой, потом сухой газетой натереть. Попробуй.

Она кивнула, полезла на табурет.

— А мы, — я повернулась к Дмитрию, — займемся книгами.

— Книгами? — он поднял бровь.

— Да. Их надо проветрить, пыль протереть. Если хотим каталог составлять, сначала порядок навести.

Я подошла к шкафу. Надеялась, что работа поможет скрыть то смущение, которое охватило меня после неловкого падения и его быстрых рук, подхвативших меня. Пахнуло старой бумагой, кожей, чем-то сладковатым.

— Смотрите, переплеты рассыхаются, корешки в пыли. Книги нужно вынести на подоконник, там сухо и свежо. Корешки протереть сухой тряпкой. Полки влажной тряпкой, — сказала я. — Только воду лучше с уксусом смешать, для дерева это тоже полезно, не только для стекол. А если есть растительное масло, добавить немного: так и пыль дольше не садится, и дерево блестеть будет.

Дмитрий смотрел с сомнением.

— Масло с уксусом? — переспросил он. — Я такого не слышал.

— Для блеска, — я улыбнулась. — У нас… в имении так делали. Старый способ.

Он помолчал, потом усмехнулся, скинул сюртук и начал закатывать рукава рубашки.

— Что ж, показывайте, куда складывать.

«Другой бы барин не стал руки пачкать, — подумала я. — А этот легко согласился. И не брезгует».

Евдокия постояла еще немного, наблюдая, как мы достаем книги с полок. Потом молча вышла.

Ключнице, конечно, не пристало самой работать: у нее для того горничные есть. Впрочем, как и барышне, если уж на то пошло. Но что взять с Катерины? Никто не знает, откуда в ней взялась такая тяга к порядку. И не узнает.

Мы работали почти час. Дмитрий переносил книги, я протирала полки, Глаша закончила с окнами и взялась за рамы картин.

Полки после уксуса с маслом заблестели: не просто чистые, а живые, теплые. Древесина, которая казалась тусклой и пыльной, вдруг проступила своим рисунком, заиграла янтарными и медовыми оттенками. Даже старые царапины стали выглядеть не как недостатки, а как следы времени, которым полагается быть.

— Ишь ты, — сказала Глаша, поглядывая на полки. — Словно новые стали.

Дмитрий, подавая очередную стопку книг, тоже заметил:

— А ведь и правда. Давно я эту библиотеку такой не видел.

Мне стало приятно от его слов. Глупо, конечно, но приятно. Я отвернулась к окну, чтобы скрыть улыбку, и взгляд упал на стол.

Зеленое сукно было в пятнах: чернильных, жирных, въевшихся. Ну вот, нашлась и новая задача.

В этот момент вернулась Евдокия: просто посмотреть, как идут дела.

— Евдокия, — окликнула я. — А это чем чистили?

Она подошла, посмотрела на пятна.

— Мылом терли, барышня. И скипидаром пробовали. Только хуже стало.

Я задумалась. В памяти всплыло: что-то читала, или в блоге видела. Хлебный мякиш. Свежий хлеб вытягивает грязь из сукна, не повреждая ткань.

— А хлебом пробовали?

— Хлебом? — Евдокия уставилась на меня. — Это как же?

— Свежим. Мякиш катаете по пятну, он грязь в себя тянет.

Она скептически покачала головой, но спорить не стала.

— Глаша, — сказала я, — принеси, пожалуйста, свежего хлеба. Краюху.

Глаша убежала и через минуту вернулась с хлебом. Я отщипнула мякиш, скатала в плотный шарик и начала осторожно катать по чернильному пятну. Мякиш темнел на глазах, впитывая грязь. Я сменила на новый. Пятно светлело.

— Ишь ты, — уже удивилась Евдокия. Рассматривала, наклонившись.

— Вы удивительная, Катерина Петровна, — сказал негромко Дмитрий. Он стоял у шкафа, прислонившись плечом, и смотрел на меня. Взгляд у него был задумчивый.

— Чем же?

— Знаете, как сукно чистить. Как книги беречь. Как стекла мыть. Обычно барышень такому не учат. Откуда вы это знаете?

Я на секунду задумалась. Правду не скажешь, но и молчать неловко.

— У нас в имении была одна старушка, — сказала я. — Она много чего знала. Вот и научила.

Это была неправда, но какая-то близкая к правде. Ведь действительно были люди, которые учили. Не в этом веке, не в этой жизни. Но были.

В дверях показался дядюшка. Он опирался на трость, но шаг был бодрый. Остановился, оглядел комнату. Окна блестели. Книги на полках стояли ровно, пыли не было. Свет падал на натюрморт, и тот, казалось, заиграл новыми красками. Воздух был свежим, чистым.

— Это кто ж тут навел порядок? — спросил он.

— Мы все, дядюшка, — сказала я. — Немножко.

Он подошел к столу, провел рукой по чистой столешнице. Заметил, что пятно на сукне посветлело. Повернулся ко мне.

— Ну, Катюша... — голос у него дрогнул. — Я и не думал, что в моем доме... что так можно.

— Можно, дядюшка, — сказала я. — Если потихоньку.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом усмехнулся, качая головой.

— Спасибо, — он уже взялся за дверную скобу, но обернулся: — А к завтраку спустись. Не дело это работать на голодный желудок.

Дверь закрылась. Я осталась у стола, чтобы докатать пятно.

Дмитрий, закончив с книгами, оглядел комнату.

— Знаете, Катерина Петровна, после такого и за каталог браться не страшно.

— И за другие дела, — сказала я, чувствуя, что в доме наверняка найдется еще много мест, где нужен порядок.

«Раз уж пока живу у дядюшки, — подумала я, — почему бы ему не помочь по хозяйству? Старик один, дом запущен. А после и о своем имении подумаю».

Вслух сказала:

— Пойдемте, Дмитрий Сергеевич. А то я, признаться, проголодалась.

Он кивнул, пропуская меня вперед.

Глава 5. Погреб

Прошло несколько дней с тех пор, как я поселилась в усадьбе. Я уже освоилась, знала, где что лежит, привыкла к распорядку. По утрам дядюшка стал дольше задерживаться за чаем, расспрашивал, не нужно ли мне чего. К моим хозяйственным затеям относился благосклонно, даже поощрял.

— Смотри, Катюша, — говорил он, оглядывая прибранную гостиную, — дом-то оживать стал.

Дмитрий помогал в библиотеке: разбирал книги, составлял список. Мы работали вместе, и отношения стали ровными, почти дружескими. Он больше не усмехался, когда я предлагала что-то поправить или переставить, а только спрашивал: «Как лучше?» и делал по-моему.

Сегодня за завтраком дядюшка заговорил о хозяйстве.

— Лето уж на дворе, — сказал он, отодвигая пустую чашку. — Скоро новые заготовки пойдут, а в погребе с прошлого года, поди, все вверх дном. Надо бы проверить, что там осталось, а что пора выкинуть, — он поморщился, потер колено. — А то самому мне туда уже не спуститься. Нога не та.

Я положила ложку.

— Дядюшка, позвольте мне посмотреть? Я хоть немного, но помогу.

Он усмехнулся в усы.

— Погляди, Катюша. Может, и там твоя рука пригодится.

Дмитрий молчал, но я заметила, как он поднял голову и посмотрел на меня с интересом. Я не стала заострять на этом внимание. Впереди был разговор с Евдокией.

Я нашла ее в кладовой, она перебирала сухие травы.

— Евдокия, — сказала я, — хочу погреб проверить.

Она поджала губы, вытерла руки о фартук.

— Дело нужное, барышня, — сказала она не сразу. — Да вам бы там не мешаться. Мы уж сами.

— Дядюшка просил меня поглядеть, — мягко, но твердо ответила я.

Евдокия вздохнула, поняла, что спорить бесполезно. Вышла на крыльцо, крикнула:

— Степка! Поди-ка сюда!

Из-за угла конюшни показался парень, тот самый, что принимал лошадей в день моего приезда. Молодой, плечистый, с быстрыми глазами. Подошел, поклонился.

— Степка, подсобишь, — сказала Евдокия. — Барышня хочет погреб посмотреть. Надо будет кое-что переставить, мешки поднять.

— Слушаюсь, — кивнул Степан.

Мы двинулись к погребу. Я шла за Евдокией, Степан сзади.

У входа Евдокия достала из-под фартука связку ключей, нашла нужный, отомкнула висячий замок. Только тогда откинула тяжелую крышку. Без нее в имении и шагу ступить нельзя. Даже если ты барышня, но без спросу ключницы даже в погреб не суйся.

Степан зажег фонарь, спустился первым, посветил.

— Ступайте осторожнее, барышня, — сказал он. — Ступеньки скользкие.

Я спустилась по шатким ступеням. В погребе было прохладно, темно, только желтый свет фонаря выхватывал из мрака бочки, кадки, корзины. Я огляделась: яблоки свалены прямо на картошку, на стенах кое-где темнела плесень, на кадках — ни одной подписи. Все, видимо, держалось в голове, на глаз.

— Показывайте, Евдокия, что у вас есть, — сказала я.

Она нехотя повела рукой.

— Капуста квашеная, барышня. Огурцы соленые. Грибы. Яблоки моченые. Картофель, морковь. Все, чем богаты.

Я подошла к кадке с капустой. Сверху лежал гнет, рассол был мутноват.

— А когда солили? — спросила я.

— В октябре, барышня.

Я обошла погреб. В углу нашлись прошлогодние листья: дубовые, вишневые. Их клали при засолке, чтобы огурцы хрустели да капуста дольше стояла. Но теперь они завяли, отсырели, только гниль да лишнюю прелость давали. Их бы выбросить, в огороде на удобрение пустить, а не в погребе держать.

— Евдокия, — сказала я, — давайте-ка мы тут порядок наведем.

Она вздохнула, но спорить не стала. Степан стоял молча, ждал, что скажут.

— Степка, — сказала я, — выгреби-ка вон тот угол. Листья, ботву вон, в огород выкинешь, пусть перегнивает.

Он кивнул, принялся за дело. Быстро собирал листья в мешок, найденный среди прочей утвари.

Я задумалась. В блогах, которые я смотрела в прошлой жизни, часто показывали, как хранить запасы: баночки подписаны, все по полочкам, по фэншую. А у подруги на даче вообще была отдельная тетрадка с планом кладовой: что где лежит, когда закатано, когда вскрывать. И все аккуратно, красиво, ничего не теряется и не портится.

Здесь же бумажные этикетки в сырости ни к чему: размокнут, чернила расплывутся. Но можно придумать проще.

— Степан, — окликнула я, — найди-ка мне дощечек тонких. И карандаш, если есть.

Он вышел с мешком, а вернулся с несколькими гладко обструганными плашками и огрызком карандаша.

— Вот, барышня, — сказал он, протягивая. — В кабинете нашел, у барина на столе лежал. А мешок я в огород отнес, пусть перегнивает.

Я взяла дощечку, написала: «Капуста квашеная, октябрь». Привязала бечевкой к кадке.

— Видите, — сказала я. — Карандаш сырости не боится, надпись не расплывется. И другим понятно будет, где что и когда заложено, если кому вздумается передвигать или… мало ли причин.

Евдокия подошла, посмотрела. Помолчала, потом сказала:

— А что ж, дело. И впрямь сподручнее.

Мы с Евдокией обошли все кадки и бочки. Я под ее диктовку написала на дощечках: «Огурцы соленые, август», «Яблоки моченые, сентябрь», «Грибы соленые, октябрь». Евдокия привязывала бечевкой.

Я видела, как она водила пальцем по надписям, шевелила губами. Грамотная, хоть и ключница.

— Теперь видно, что к чему, — сказала я. — Не надо гадать, не надо каждую кадку открывать. Взял ту, где пораньше заложено, и хватит.

— И то верно, — ответила Евдокия. — А то вечно ломаем голову: эта уже готова или еще постоит.

Я еще раз оглядела стены. Вспомнилось, как в блогах советовали: чтобы в погребе не заводилась плесень, можно поставить открытую бутылку с уксусом. Уксусный дух плесень не любит, воздух становится чище.

В углу нашла бутыль с уксусом, открыла, поставила на полку.

— И от этого толк будет? — спросила Евдокия с сомнением.

— Должен быть, — ответила я. — У нас в имении так делали. Плесень от уксуса отступает.

Она покачала головой, но спорить не стала. Только сказала:

— Ну, барышня, вам виднее.

Я подошла к корзине, где лежали яблоки, сваленные вместе с картошкой.

— Степка, переставь-ка яблоки, — я показала. — От картошки подальше.

— Зачем, барышня? — спросил он, но уже взялся за корзину.

— Яблоки дух пускают, от которого картошка прорастает раньше времени и портится. Им вместе нельзя лежать.

В прошлой жизни я знала, что бананы рядом с яблоками тоже быстрее созревают, а потом портятся, если не доглядеть. Выходит, яблоки вообще лучше держать подальше от всего, что требует долгого хранения.

— Никогда не слыхала, — сказала Евдокия, но голос у нее был уже не сердитый, а скорее удивленный.

Степан переставил корзину, вернулся за картошкой. Я показала, как перебрать: старые, проросшие клубни в одну сторону, крепкие — в другую.

Степан перебирал, откладывая гнилую в мешок.

— А проросшую куда? — спросил он, показывая клубни с белыми ростками.

— На выброс, — сказала я. — Посадочная пора уже прошла, в еду не годится: вялая, сладкая. Разве что скоту.

— Скотине и пойдет, — кивнул он. — Не пропадать же добру.

Когда управились, я оглядела погреб. Кадки подписаны, в воздухе витает уксусный запах, яблоки на отдельной полке. Стало чище, просторнее.

— Ну вот, — сказала я. — Теперь и новые запасы будет куда класть.

Напоследок еще раз осмотрела кадку с капустой, заглянула в бочку с огурцами.

— Евдокия, — сказала я, — когда будете новую капусту солить, добавьте в кадку яблок моченых. Вкуснее будет и дольше простоит.

Она поджала губы.

— Вы же сами, барышня, говорили, что от яблок все портится. А теперь сами советуете с капустой их класть.

— Для квашения это другое, — пояснила я. — Яблоки сок дают, капусте хруст придают и брожение поддерживают. Не портится, а наоборот, лучше сохраняется. Вы попробуйте хоть одну кадку, сами увидите.

Она промолчала, но видно было, что запоминает.

— А для огурцов есть простой способ, — продолжала я. — Горчичный порошок в рассол добавить. Дух пойдет, а огурцы хрустеть будут до весны, не раскиснут. И сверху рассола тонкий слой масла. Плесени воздух нужен, а масло его не пускает.

— И горчицу, и масло? — Евдокия подняла брови. — И откуда вы только знаете, барышня?

— Знаю, Евдокия, — ответила я.

Она покачала головой, но спорить не стала.

«Жаль, лимонной кислоты в этой эпохе нет, — подумала я. — Огурцам крепость дает, да и рассол не мутнеет».

— А если лимоны в огурцы положить? — добавила я.

— Лимоны, барышня, — Евдокия усмехнулась, — это ж дорого. Да и где ж их взять, лимоны-то?

— В городе, у купцов, — ответила я. — Дорого, да, но для пробы можно один-два взять. А косточки не выбрасывать, посадить в горшок, в теплой комнате держать. Два-три года и деревце. Для рассола и листья сгодятся, и своя кислота будет.

Она посмотрела на меня с таким удивлением, будто я предложила на луну слетать.

— Лимон в горшке? У нас?

— А почему нет? — ответила я.

Она вздохнула, махнула рукой.

— Ну, барышня, и что вы только придумаете. Пойдемте, тут и так управились.

Мы поднялись из погреба. Я отряхнула платье, поправила манжеты. Степан вышел следом.

— Ступай, — сказала Евдокия. — На конюшне помоги, там дел невпроворот.

Он кивнул и ушел.

— Теперь бы умыться, — сказала я, глядя на свои перепачканные руки. — Да и платье сменить.

— Ступайте, барышня, — Евдокия вздохнула, но в голосе ее уже не было прежнего упрямства. — А я на кухню пойду, погляжу, что там Прасковья к обеду готовит.

Я направилась к себе, но не успела сделать и нескольких шагов, как со двора донесся стук копыт, голоса, лай собаки.

Обернулась. У крыльца остановился верховой: мужик в дорожной одежде, картуз держал в руке. Дядюшка уже вышел на крыльцо, принимал записку.

Я спустилась вниз, подошла. Дядюшка развернул бумагу, читал. Лицо у него стало озабоченное.

— Ну, Шувалов, — сказал он, — вечно как снег на голову. Будет к обеду.

— Шувалов? — переспросила я. — Это кто, дядюшка?

— Сосед, — ответил он, не поднимая глаз от записки. — Полковник в отставке. Имение у него богатое, а нрав... — он поморщился, — крутой, скажем так. Вдовец уже лет пять, как и я.

Евдокия, уже успевшая уйти на кухню, высунулась в дверь.

— К обеду? — переспросила она. — Господи, да до обеда всего час! Что ж мы за это время успеем?

Дядюшка посмотрел на нее, потом на меня, хитро прищурился.

— Катюша, — сказал он, — может, и тут твоя рука пригодится?

Я улыбнулась.

— Постараюсь, дядюшка.

Глава 6. Скорый обед

Я спустилась на кухню. Оттуда доносился звон посуды, запах жареного лука, чей-то сердитый голос. Толкнула дверь.

Прасковья — полная, краснолицая баба в заляпанном переднике и белом чепце — металась от печи к столу, вытирая руки о фартук. На столе стояла миска с тестом, накрытая полотенцем, рядом лежало разделанное мясо. В печи что-то булькало.

Увидев меня, Прасковья всплеснула руками.

— Барышня, беда! Картошка разварилась, в куски не нарежешь! Что ж я теперь подам к мясу?

Я заглянула в кастрюлю. Картофель действительно превратился в мягкую, почти кашицеобразную массу. Бульон был готов: наваристый, золотистый. Тесто подходило, грибы в миске размокли.

«В девятнадцатом веке переваренный картофель выбросили бы или отдали скоту, — подумала я. — А я знаю, как его использовать с умом».

— Не волнуйтесь, Прасковья, — сказала я спокойно. — Все используем. Картошка переварилась. Значит, сделаем из нее два блюда.

Прасковья округлила глаза.

— Два? Из одной картошки?

— Часть пойдет на суп-пюре с кабачками, часть — на воздушное пюре к мясу.

Она с сомнением покачала головой.

— Суп-пюре? Это как? Суп жидкий должен быть, а не каша. И пюре воздушное… что за новости?

— Французская мода, — ответила я. — В Петербурге так подают.

Прасковья вздохнула, но спорить не стала. А я взяла с полки чистый фартук, надела поверх платья, завязала потуже. Прасковья увидела, что я собираюсь делать все сама, и понимающе буркнула:

— Ну, барышня, раз вы сами соизволите готовить, мне останется только подсобить.

Я улыбнулась, взяла нож.

— Давайте кабачки. Молодые, с огорода.

Прасковья принесла корзину. Я выбрала несколько штук, принялась чистить. Она тем временем резала лук кольцами, как привыкла.

— А вы знаете, — сказала я, — как быстро нарезать лук кубиками?

Она подняла бровь.

— Как?

Я показала: сначала продольные разрезы, не дорезая до корня, потом поперечные. Выходит мелко и ровно, и времени уходит меньше.

— Обычно лук режут кольцами или полукольцами, — пояснила я. — А если нужны кубики, приходится долго возиться. Этот способ быстрее.

Прасковья глянула удивленно.

— И вправду быстрее. Век живи — век учись.

Я растопила масло на сковороде, бросила лук. Когда он стал прозрачным, добавила нарезанные кабачки. Залила мясным бульоном, а следом отправила часть разваренного картофеля.

— Барышня! — ахнула Прасковья. — Так картошка же в супе расползется!

— Так и надо, — ответила я. — Потом все протрем через сито. Получится густой, нежный суп.

Она покачала головой, но помогать не перестала. Тем временем я взялась за оставшийся картофель.

— Прасковья, делайте пюре. Только молоко не холодное подливайте, а горячее. И желток сырой добавьте. Да масла побольше.

Она уставилась на меня.

— Желток? В пюре? Никогда такого не делала.

— Придаст нежность и золотистый цвет, — объяснила я.

«В эти времена так не делали, — подумала я про себя. — Но этот лайфхак из будущего работает».

Я нашла в ящике венчик: хвала небесам, в имении дядюшки он оказался. Прасковья смотрела, как я взбиваю пюре до пышности, и качала головой. Попробовала, удивилась:

— И правда нежное.

Тесто у Прасковьи стояло дрожжевое, но ему еще подходить и подходить.

— А давайте сделаем заливной пирог на сметане, — предложила я. — Быстро, не надо ждать.

— Заливной? — переспросила она. — Тесто жидкое, что ли?

— Жидкое. Сейчас покажу.

Я взяла муку, сметану, яйца. Замесила тесто, густое, как на оладьи. Потом насыпала в ложку соду, плеснула уксуса. Смесь зашипела, запузырилась.

Прасковья отшатнулась.

— Барышня, колдовство!

— Никакого колдовства, — я высыпала шипучую массу в тесто, перемешала. — Сода с уксусом тесто поднимают, пирог получается пышным. А пока я тестом занимаюсь, подготовьте начинку. Грибы уже замочены, их обжарить с луком. Яйца сварить и порубить. Зелень мелко нарезать.

Она перекрестилась, но любопытство взяло верх. Быстро поставила сковороду на печь, бросила масло, выложила грибы с луком. Зашипело, запахло по всей кухне.

Тем временем я вылила половину теста в другую сковороду, разровняла. Прасковья подала готовую начинку: грибы с луком, рубленые яйца, зелень. Я высыпала все сверху, залила остатками теста.

— В печь, — сказала я.

Прасковья поставила сковороду, отошла, скептически поджав губы.

А я взялась за мясо. Телятина лежала на доске, уже нарезанная крупными кусками.

— Прасковья, а давайте-ка тоньше, — сказала я, беря нож.

— Что ж вы так мелко? — она подошла, заглянула через плечо. — Это ж не мясо, а стружка.

— Так быстрее прожарится и мягче будет, — объяснила я, нарезая мясо поперек волокон тонкими полосками, почти соломкой. — Если резать вдоль, волокна остаются длинными, мясо получается жестким. А поперек, они укорачиваются, и готовится оно быстрее.

«В девятнадцатом веке мясо чаще запекали крупным куском, — вспомнила я деталь из исторических романов. — А тонкая нарезка и понимание того, как резать, — настоящий лайфхак для скорости».

Прасковья глянула, покачала головой, но спорить опять не стала.

Я растопила масло на сковороде, бросила мясо. Оно зашипело, зарумянилось.

Прасковья удивилась:

— Долго ли так жарить?

— Не долго.

Через две-три минуты я сняла его с огня, переложила в горшок.

— Теперь соус сделаем.

Я смешала в миске сметану, горчицу, желток, добавила немного бульона. Прасковья заглянула, принюхалась.

— Желток в соус? А горчица не перебьет вкус?

— Горчица даст пикантность, а желток густоту и корочку при запекании, — объяснила я. Залила мясо соусом, накрыла крышкой.

«Раньше сметану добавляли в конце в тушеное мясо, — подумала я. — А не запекали в ней сразу. Будет на заметку Прасковье».

— В печь, — сказала я. — Минут на пятнадцать.

Прасковья поставила горшок на загнетку, рядом с пирогом.

Пока мясо и пирог доходили, я решила сделать десерт. В голову пришел чизкейк: творожная запеканка, которую в эту эпоху в русской глубинке уж точно не готовили. Это блюдо появилось только в двадцатом веке. Ближайшее, что знали, это сырники или пресная запеканка. А тут нежная, воздушная, с яйцами и сахаром, запеченная в форме. И главное, быстро, все ингредиенты под рукой.

— Прасковья, творог у вас есть?

— Есть, барышня, свежий. А зачем?

— Гостя удивим да и дядюшку с Дмитрием Сергеевичем тоже. И это быстро. Сделаем необычный десерт.

Она возражать не стала.

Я взяла творог, растерла с сахаром и желтками. Белки отделила, взбила венчиком в крепкую пену. Прасковья смотрела с сомнением.

— Зачем белки отдельно? Это ж лишняя работа.

— Взбитые белки делают запеканку воздушной, как облако, — сказала я.

«В старину так делали, но не везде, — подумала я. — А в глубинке, наверное, и не слыхали, что так можно».

В дверях появился Дмитрий. Он заглянул на кухню, принюхался.

— Нужна помощь?

Я как раз взбивала белки: венчик мелькал в руке, пена поднималась все выше. Он смотрел удивленно.

— Катерина Петровна, вы и это умеете?

— Учусь на ходу, — ответила я.

Прасковья ворчливо добавила:

— Барышня все сама делает, мне только и остается, что смотреть.

Я улыбнулась, передала венчик Прасковье.

— Вы мне помогаете. Без вас бы не справилась, — ответила я и добавила уже молодому барину: — Дмитрий Сергеевич, скажите Евдокии и Глаше, пусть накрывают на стол.

Он кивнул, но не уходил. Посмотрел на мои руки, перепачканные мукой, на фартук, на легкую прядь, выбившуюся из косы. Я заметила, как он задержал взгляд, но промолчала.

— Сейчас все будет, — сказала я. — Идите, не мешайте.

Он усмехнулся и вышел.

Я смешала творожную массу с белками, выложила в смазанную маслом форму, посыпала сухарями.

— В печь, минут на двадцать.

Через полчаса все было готово. Суп-пюре перелили в супницу, мясо с соусом в глубокое блюдо, пирог нарезали, чизкейк зарумянился.

Евдокия и Глаша накрывали в столовой. Я выглянула в окно.

За воротами показался экипаж. Шувалов вылез, держа на руках что-то теплое, пушистое. Дядюшка вышел на крыльцо, они обнялись.

Щенок — маленький, лохматый — тыкался носом в руки дядюшке. Тот радовался, гладил его, что-то говорил.

Я отошла от окна, поправила платье, одернула манжеты, провела рукой по косе, заправляя выбившиеся пряди.

«Все ли хорошо получилось? — подумала я. — Понравится ли гостю? А дядюшке? А Дмитрию?»

Стол сиял чистотой. Блюда стояли на своих местах, пар поднимался над супницей.

В прихожей послышались шаги: гость и дядюшка шли к столу.

Я глубоко вздохнула.

Глава 7. Знатный гость

Я уже стояла в гостиной, когда в прихожей послышались шаги и голоса. Дядюшка и гость подходили к дверям.

Поправила платье, одернула манжеты, провела рукой по косе: не выбилась ли прядь. Волновалась, но старалась не подавать виду.

Дверь открылась. Дядюшка вошел первым, за ним высокий плотный мужчина лет пятидесяти. Коротко стриженные волосы с проседью, аккуратные усы, лицо загорелое, с морщинками у глаз. Сюртук хороший, но не щегольский. Держался прямо, по-военному. Взгляд уверенный, изучающий.

— Петр Алексеевич, — торжественно произнес дядюшка, — моя племянница, Екатерина Петровна.

Я присела в реверансе. Шувалов подошел, взял мою руку, поцеловал. Прикосновение было твердым, но не грубым.

— Очень приятно, Екатерина Петровна. Наслышан, наслышан. И красавица, и хозяйственная, — он говорил без подобострастия, но с явным интересом.

«Конечно, наслышан, — подумала я. — У дворовых свои дороги, новости из усадьбы в усадьбу летят быстрее ветра. Вот и приехал поглядеть своими глазами».

— Благодарю, Петр Алексеевич, — ответила я, стараясь держаться спокойно.

Дядюшка тем временем держал на руках маленький лохматый комок: того самого щенка, которого я видела из окна.

— А вот и наш подарок, — сказал Шувалов. — Покажи-ка, Алексей Иванович, племяннице.

Дядюшка протянул мне щенка. Он был теплый, мягкий, с коричневыми подпалинами. Щенок ткнулся носом в мою ладонь, поскулил, потом принялся лизать пальцы.

— Породистый гончак, — с гордостью пояснил Шувалов. — Кровь знатная. Мать — чемпионка по зверю, отец из самой Англии выписан. С такой собакой охота будет в радость.

Я улыбнулась, погладила щенка. Он был такой забавный, что невольно оттаяло на душе. Шувалов смотрел на нас с дядюшкой довольно, покручивая ус.

Краем глаза я заметила Дмитрия. Он стоял у окна, не прятался, но и не лез вперед. Осанка прямая, плечи расправлены. Взгляд внимательный: переходил с меня на Шувалова и обратно. Когда тот расхваливал щенка, Дмитрий не усмехнулся, только бровь чуть приподнял.

Шувалов заметил его, кивнул:

— Здравствуй, Дмитрий Сергеевич. Как дела?

— Здравствуйте, Петр Алексеевич. Все хорошо, благодарю, — ответил Дмитрий коротко, вежливо. Больше ничего не добавил.

Повисла небольшая пауза. Я взяла себя в руки, вернула щенка дядюшке и сказала:

— Господа, прошу к столу. Все готово.

Дядюшка довольно кивнул. Шувалов с интересом оглядел столовую: чистые скатерти, свечи, посуда блестит. Мы прошли к столу. Я села напротив Дмитрия, Шувалов рядом с дядюшкой.

Евдокия и Глаша подали первое. Глубокая супница, пар поднимается. Шувалов попробовал, удивленно поднял бровь.

— Что это за суп? Необычная консистенция, а вкус нежный.

— Суп-пюре, — пояснила я коротко. — Французское блюдо. Овощи отвариваются и протираются, получается быстро и сытно.

— Откуда вы знаете такие тонкости, Екатерина Петровна? — спросил он с интересом.

— Читала в книгах по кулинарии, — уклончиво ответила я. — Старые рецепты.

Дядюшка довольно добавил:

— Катюша у нас на все руки мастерица.

Дмитрий молча попробовал, кивнул:

— Вкусно.

Разговор за столом потек сам собой. Мужчины говорили о хозяйстве: о ценах на зерно, о новом веяльщике, которого выписал сосед, о видах на урожай. Шувалов жаловался на засуху, дядюшка — на мышей в амбарах. Я слушала, изредка вставляла замечания о еде, но больше молчала. В разговоры о делах я не лезла, не женское это дело. Да и не хотелось привлекать лишнего внимания.

Потом подали пирог. Шувалов взял кусок, надкусил.

— А это что за пирог? Тесто не дрожжевое, а нежное, рассыпчатое.

— Заливной пирог на сметане, — объяснила я. — Готовится быстро, не надо ждать, пока тесто подойдет. Начинка из грибов с яйцом и зеленью.

— Удивительно, — сказал Шувалов. — Я такого не пробовал.

Дядюшка усмехнулся:

— Катюша у нас выдумщица.

На третье подали мясо: тонкие полоски в густом золотистом соусе. Шувалов попробовал, и лицо его выразило удовольствие.

— Мясо нежное, соус пикантный. Как неожиданно: мелкими кусочками. Удобно!

— Благодарю, — ответила я, чувствуя, что краснею.

— Необычно, но очень вкусно, — сказал он, беря еще кусочек. — Талант у вас, Екатерина Петровна.

Шувалов тем временем оглядел столовую, заметил чистоту, свежие занавески. Я сменила их на прошлой неделе.

— Алексей Иванович, у тебя в доме светлее стало. Раньше, помню, пыль, беспорядок и ворчливая ключница. А теперь глаз радуется.

— Это все Катюша, — дядюшка довольно усмехнулся. — Она у нас хозяйственная.

Шувалов смотрел на меня тепло, но без бесцеремонности:

— Замечательная у вас племянница, Алексей Иванович. И красива, и умна, и рукодельница.

Дмитрий, до этого молчавший, спокойно произнес:

— А еще Катерина Петровна разбирается в живописи. Помогает мне каталог составить. Удивительно тонко чувствует стиль, — он говорил без заискивания, с искренним уважением. — Недавно определила, что портрет тети Ольги кисти ученика Кипренского. Я сам не сразу заметил.

Шувалов удивленно поднял бровь, посмотрел на меня с новым интересом.

— Вот как? Значит, не только хозяйка, но и ценитель искусств. Редкое сочетание.

Я опустила глаза, но на душе стало приятно. Дмитрий не пытался перехватить внимание, он просто сказал правду.

Шувалов, отодвинув тарелку, сказал:

— А что, Алексей Иванович, приезжайте ко мне на днях. У меня охота хорошая, постреляем, отдохнете. И Катерину Петровну берите. Покажу вам свое имение, сад, оранжерею. У меня тоже есть чем похвастаться.

Дядюшка оживился:

— Отчего же не приехать? Надо будет, Катюша?

— С удовольствием, Петр Алексеевич, — вежливо ответила я. — Спасибо за приглашение.

«Он хочет, чтобы я увидела его владения, — подумала я. — Чтобы задумалась о нем как о возможном женихе. Но у меня есть время. Траур — хорошая защита».

Обед закончился. Мужчины перешли в кабинет, к графинчику с наливкой. Сама принесла им чай, поставила на стол и удалилась. Слышала обрывки их разговора: о хозяйстве, о соседях, о видах на урожай.

Когда гость уехал, я зашла к дядюшке. Он сидел в кресле, потирал колено: устал за день, нога побаливала.

— Дядюшка, я сейчас принесу компресс, — сказала я. — Надо ноге помочь.

Я вышла и вскоре вернулась с теплой водой, уксусом и чистой тряпицей. Смочила тряпицу в растворе, приложила к колену, сверху укутала платком.

— Спасибо, Катюша, — он довольно вздохнул. — Заботливая ты.

— Это только на время, — ответила я. — А на ночь лучше привязать к больному месту капустный лист. Он снимает воспаление и отек, боль утихает. Старый способ, но верный.

Дядюшка удивленно поднял бровь:

— Капустный лист? Не слыхал. Ну что ж, попробуем, если ты говоришь.

Я кивнула, а сама подумала: «Хорошо бы и Дмитрию такое предложить. У него старая рана, небось тоже ноет к непогоде. Но неловко как-то. Дядюшка — родня, ему поможешь. А молодому барину не с руки такие заботы предлагать».

Помолчали. Потом дядюшка спросил:

— Ну как тебе Шувалов?

— Хороший человек, — ответила я уклончиво. — Видно, что хозяйственный.

Дядюшка хитро прищурился:

— Вдовец, богатый, крепкий. Тебе, Катюша, такой жених — не чета молокососам. Дмитрий, конечно, хорош, но что он имеет? Имение запущенное, себя не нашел. А Шувалов — хозяин, в силе. И к тебе, я заметил, присматривается.

Я вздохнула:

— Дядюшка, я в трауре по отцу. Год не прошел. Не до женихов мне.

Он кивнул:

— Верно, время есть. Только ты держи ухо востро. Оба хороши по-своему.

Я пожелала ему спокойной ночи и вышла. Проходя по коридору, увидела свет под дверью Дмитрия. Слышала шаги: он тоже не спал.

Поднялась к себе. Села у окна, смотрела на темный сад, на звезды, которые только начинали проступать на небе.

«Приглашение в гости, — подумала я. — Не просто обед, а целое имение. Увижу, как живут богатые помещики не по музейным экспонатам и не по историческим романам, а своими глазами. И каково это — быть хозяйкой в таком доме».

Я задумалась. Конечно, одной молодой девушке наносить визит холостяку или вдовцу было бы неприлично, но в сопровождении дядюшки, моего законного опекуна, это вполне допустимо. Тем более, что приглашены мы все: и дядюшка, и Дмитрий Сергеевич.

За окном чуть слышно шуршали листья. Где-то в доме пробили часы.

В голове уже крутились вопросы: как устроена оранжерея, какие породы собак на псарне, чем кормят гостей. Любопытство пересиливало усталость. А еще было интересно, как поведет себя Дмитрий в чужом доме. И что Шувалов скажет, когда мы приедем.

Я усмехнулась своим мыслям, расплетая косу.

«Посмотрим, — решила я. — Посмотрим».

Глава 8. В гостях у Шувалова

Я сидела на траве, подстелив плед, и смотрела, как вдалеке по полю несутся собаки. Дядюшка рядом оперся на трость, щурился от солнца. В воздухе пахло нагретой землей и полынью. Где-то за оврагом лаяли гончие, слышались резкие крики: «Гони!», «Стой!».

— Азартная вещь — охота, — сказал дядюшка, не оборачиваясь. — Люблю смотреть, как собаки работают.

— А почему не стреляют? — спросила я. — Я думала, охота — это с ружьями.

— Стрелять-то можно, да не на кого, — он усмехнулся. — Сезон закрыт. С весны до середины лета дичь берегут, чтобы не перевелась. Тетерева сейчас с птенцами, утки тоже. Вот и гоняют собак без ружей, чтобы навык не теряли.

Я кивнула, хотя раньше не задумывалась об этом. В двадцать первом веке охота для меня была чем-то далеким, из фильмов. А тут живая, с азартом, с собаками, которые носились по полю, припадая к земле.

Неподалеку я разглядела двух всадников. Шувалов — крупный, массивный, сидел в седле уверенно, покрикивал на псов. Дмитрий держался легче, подвижнее. Он нагнулся, что-то крикнул, и одна из легавых замерла в стойке: напряженная, с поднятой лапой.

— Хороша, — одобрительно сказал дядюшка. — Стойку держит.

Я смотрела на Дмитрия. Он был в своей стихии: ловкий, подтянутый, видно, что гусарская выучка не пропала. Шувалов тоже хорош, но тяжелее, массивнее. А Дмитрий как струна.

Охота кончилась быстро. Шувалов свистнул, собаки послушно сбились в кучу. Он погладил одну, что-то сказал егерю, потом подъехал к нам.

— Ну что, — сказал он довольно, — молодцы псы. Еще немного, и можно будет на настоящую охоту.

— Похвально, — кивнул дядюшка. — А теперь покажешь имение?

— С удовольствием, — Шувалов спешился, подал мне руку. — Прошу, Екатерина Петровна.

Мы поехали к усадьбе в экипаже по длинной липовой аллее. Дом оказался каменным, двухэтажным, с колоннами и широким крыльцом. Вокруг ухоженный парк, пруд, дорожки посыпаны песком. Везде чисто, аккуратно. Видна хозяйская рука.

Я мысленно сравнила с усадьбой дядюшки: там еще запустение, много работы, а здесь порядок, за которым явно следили. Но дядюшка, я знала, лишь после смерти тети Ольги махнул на все рукой. А Шувалов, видно, не привык распускать хозяйство.

— Конюшню покажу, — сказал он. — У меня лошади отличные.

Мы зашли в конюшню. Просторно, чисто, пахло сеном и кожей. Лошади стояли в стойлах, ухоженные, сытые. Я похвалила, но советов давать не стала: в лошадях я не разбиралась. Просто спросила, сколько голов, какие породы. Шувалов отвечал охотно, с гордостью.

Потом пошли на псарню. Там залаяли щенки, засуетились. Шувалов показал родословную подаренного щенка, рассказал о породе.

— Из этого помета, дядюшка, — сказала я тихо.

— Да, — кивнул тот довольно. — Хороший пес выйдет.

Дмитрий молчал, но слушал внимательно, видно, что тема ему тоже близка. Он даже спросил про одного из кобелей: как берет след, как работает в поле. Шувалов ответил, они обменялись короткими фразами. Я заметила, что Дмитрий не лезет с вопросами, но черпает новую информацию.

Наконец, Шувалов повел нас в оранжерею.

Я вошла и ахнула. Тепло, влажно, пахнуло землей и цветами. На полках горшки с розами, фуксиями, еще какими-то растениями. В центре гряды с томатами, высокие кусты, уже с завязями.

— А вот с помидорами беда, — вздохнул Шувалов. — Второй год мучаюсь. Листья желтеют, скручиваются, плодов мало.

Я подошла к кустам, присмотрелась. Вспомнила свои домашние эксперименты в прошлой жизни: клубника в горшках на подоконнике, авокадо из косточки, которое так и не выросло окончательно, попытки вырастить ананас из верхушки. Не все получалось, но многое умела да и знаний подчерпнула из блогов и передач.

— Похоже на мучнистую росу или тлю, — сказала я. — Есть простой способ. Хозяйственное мыло натрите, разведите в теплой воде и опрыскайте листья. Мыло создает пленку, вредители задыхаются.

Шувалов поднял бровь:

— Мыло? В оранжерее?

— Старый способ, — ответила я. — Еще зола помогает. Посыпать вокруг стеблей или сделайте настой: надо залить золу водой, настоять, процедить и опрыскать. Она и удобряет, и насекомых отпугивает.

Он слушал внимательно, кивал. Дмитрий тоже подошел, смотрел, но молчал.

— А вот эти кусты, — я показала на томаты, — надо пасынковать. Видите, в пазухах листьев растут лишние побеги? Их удаляют, чтобы растение не тратило силы на зелень, а плоды завязывало. Тогда помидоры вырастают крупнее и раньше созревают.

Шувалов удивился:

— В первый раз слышу. А вы откуда знаете, Екатерина Петровна?

— Дома, в своем имении, я помогала садовнику, — ответила я уклончиво. — И читала много.

Опять неправда, но что уж поделать, коль память хорошая, только не у Катерины, а у Лидии. Но уже, видимо, это неважно.

— Удивительная вы, — сказал Шувалов. — И в живописи разбираетесь, и в оранжереях.

Я покраснела, но ничего не ответила.

Потом пошли в амбар. Там хранились мешки с зерном и мукой, бочки, лари. Я заметила, что мешки стоят прямо на земляном полу, и в углах темнела сырость.

— А от мышей что делаете? — спросила я.

Шувалов поморщился:

— Да ничего. Мышеловки ставим. Много их, проклятых.

— Полынь помогает, — сказала я. — Сорвите пучки свежей полыни, разложите в углах и в мешки. Мыши не переносят запаха. Или мяту перечную.

— Полынь? — переспросил он. — Хм, надо попробовать.

— А лавровый лист от жучков в муке и крупе, — добавила я. — Пересыпьте, добавьте листья, и не будут заводиться. Я в своей кладовой так делаю.

Шувалов покачал головой, но слушал.

— И проветривать амбар надо почаще, — продолжала я. — Сырость — враг зерна. И мешки лучше на деревянные поддоны поднять, чтобы воздух снизу проходил.

Дядюшка довольно крякнул:

— Слышишь, Петр Алексеевич? Катюша-то наша дело говорит.

— Слышу, — ответил Шувалов. — И диву даюсь.

После осмотра нас пригласили к обеду. Стол накрыли в большой столовой, щедро, но без вычурности. Подавали уху, жаркое, пироги с рыбой. Шувалов не скупился, но и не мудрил.

За столом он снова расхваливал мои советы.

— Редкая хозяйка, Екатерина Петровна, — говорил он, — умница, красавица. И в живописи, и в садоводстве, и в амбарах порядок навести умеет. Ай да Алексей Иванович, повезло вам с племянницей.

Дядюшка довольно усмехнулся в усы.

— Это да, Катюша у нас — золото.

— Я, знаете ли, — Шувалов отодвинул тарелку, посмотрел на меня внимательно, — давно ищу хозяйку в дом. Одному тяжело. Имение большое, порядок нужен, а без женской руки никуда.

Я опустила глаза. Понимала, куда он клонит, но молчала.

— А вы, Екатерина Петровна, — продолжал он, — как раз такая, какая мне нужна. И красива, и умна, и хозяйка замечательная.

— Петр Алексеевич, — ответила я тихо, — я в трауре по отцу. Год не прошел. Рано мне о женихах думать.

— Понимаю, — он вздохнул. — И не тороплю вас, Екатерина Петровна. Но вы присмотритесь. Время у вас есть.

Я мельком глянула на Дмитрия. Он сидел, сжав губы, почти не ел, смотрел в тарелку. Когда Шувалов назвал меня «редкой хозяйкой», он резко поставил бокал, но промолчал.

После обеда мы прошлись по парку. Шувалов показывал пруд, беседку, говорил, что хочет еще оранжерею расширить. Я кивала, но мысли были далеко.

Наконец мы простились. Шувалов пригласил еще, обещал показать лесные угодья. Дядюшка поблагодарил, и мы поехали домой.

В экипаже дядюшка скоро задремал, убаюканный тряской. Я сидела рядом с Дмитрием. Он правил лошадьми, смотрел вперед.

— Вы сегодня были великолепны, — сказал он негромко.

— В каком смысле?

— В прямом. И советы ваши дельные, и держались спокойно. Шувалов, я заметил, был поражен.

— Он просто вежлив, — ответила я.

— Не только, — Дмитрий помолчал. — Он явно положил на вас глаз.

Я не знала, что сказать. Потом спросила:

— А что вы об этом думаете?

Он повернулся ко мне. Взгляд был спокойный, без тени смущения.

— О мужчине судят по поступкам, Катерина Петровна. И у вас есть время присмотреться, взвесить и обдумать.

Я почувствовала, что краснею. Опять. Он говорил это не с вызовом, а с достоинством. Как бы намекая, что и у него есть время показать себя с лучшей стороны.

Дальше ехали молча. Я думала о его словах.

Дома я помогла дядюшке подняться в его комнату, сделала компресс на ногу: приложила капустный лист, замотала платком. Дядюшка устал, быстро заснул.

Я вышла в коридор. Посмотрела на дверь Дмитрия: темно, он не ушел к себе. Зато в кабинете под дверью пробивалась полоска света.

Остановилась. Вспомнила, как он сегодня скакал верхом, как хмурился, как долго стоял на ногах во время осмотра имения. Его старая рана наверняка давала о себе знать.

«А ведь и ему не помешала бы солевая ванночка, — подумала я. — Снимает усталость и боль».

Неуверенно сделала шаг, потом другой. Решилась: надо подойти, предложить. Неловко? Да. Но он не чужой уже.

Я глубоко вздохнула и пошла к кабинету.

Остановилась перед дверью. Сердце колотилось где-то в горле. Зачем я иду? Что скажу?

«Дмитрий Сергеевич, у вас нога болит? Позвольте, я помогу?» — звучало в голове. Слишком официально. Слишком… глупо.

Я подняла руку, чтобы постучать.

И в этот миг дверь распахнулась.

На пороге стоял он. В одной рубахе, без сюртука, волосы растрепаны. Взгляд усталый, но внимательный. Мы смотрели друг на друга в двух шагах, глаза в глаза.

Я набрала воздуха в легкие, чтобы сказать, когда он...

Глава 9. Ночной разговор

Дмитрий Сергеевич опередил меня, не дав сказать первой:

— Катя... то есть, простите, Катерина Петровна, — поправился он. — Что-то случилось? Я могу вам помочь?

В его голосе была искренняя тревога. И в то же время радость вперемешку с удивлением от того, что я здесь, в такой поздний час. Он отступил в сторону, жестом приглашая войти.

Я переступила порог, чувствуя, как горят щеки. Взяла себя в руки.

— Ничего не случилось, — ответила я. — Я сама пришла предложить помощь, а не просить о ней.

Он удивленно поднял бровь.

— Я заметила, как вы сегодня после охоты хмурились, — продолжала я. — Как прихрамывали к концу дня. Старая рана, видно, дает о себе знать.

— Есть немного, — признал он.

— Я могу облегчить боль, — сказала я. — Солевая ванночка снимает усталость и отечность. И желательно делать это почаще, тогда будет толк. А еще лучше в комплексе: после ванночки укутать ногу, чтобы тепло сохранялось, а потом…

Я запнулась. Он смотрел на меня, и я вдруг почувствовала, как жар заливает щеки. Зачем я это говорю? Зачем расписываю, как за больным ухаживать? Неловкость сковала язык, и я опустила глаза, не в силах продолжать.

Дмитрий молчал. Потом сказал тихо:

— Я тронут вашей заботой, Катерина Петровна. Вы удивляете меня. И восхищаете.

Я подняла взгляд. В его глазах не было насмешки, только теплая, спокойная благодарность. И что-то еще, отчего сердце забилось быстрее.

— Я только предложить хотела, — еле слышно добавила я. — Если позволите…

— Я помню о приличиях, — сказал он, и голос его звучал ровно, но я слышала в нем то самое, невысказанное. — О вашем трауре. И готов ждать. Ждать того момента, когда...

Он замолчал, не договорив. Я понимала без слов. Мы смотрели друг на друга. Тишина затянулась, наполняя комнату чем-то невысказанным, но таким понятным.

Я отвела взгляд первой.

— Так вы позволите помочь? — спросила я. — Тогда принесите, пожалуйста, таз и теплую воду. А я схожу за солью.

Он кивнул и вышел.

Я пошла на кухню. В доме было темно и тихо, только половицы поскрипывали под ногами. На полке, где всегда лежал запасной мешочек с солью, я нашла его, подхватила и вернулась в кабинет.

Дмитрий уже поставил таз на пол, рядом стоял кувшин с горячей водой. Я высыпала соль, размешала.

— Садитесь, — сказала я. — И снимите сапог.

Он сел в кресло, снял сапог, закатал штанину. Я отвернулась, давая ему время опустить ногу в воду. Потом взяла плед, которым дядюшка обычно укрывал колени у камина, и укутала его ноги поверх таза.

— Сидите так, пока вода не станет чуть теплой, — сказала я. — Потом укутаетесь этим же пледом.

Я села напротив, смотрела на огонь в камине. В июне его топили редко, но сегодня вечером тянуло сыростью, и дрова потрескивали, создавая уют.

— А как вы получили это ранение? — спросила я, чтобы нарушить молчание.

Он не сразу ответил.

— Было это на границе, — сказал наконец. — Стычка с бандитами. Мою лошадь ранили, она упала, меня придавило. Повезло, что перелома не было, только сильный ушиб о камень. Но с тех пор суставы побаливают, особенно к непогоде или когда много хожу.

— Больно было? — спросила я тихо.

Он пожал плечами:

— Бывало и хуже.

Помолчал, потом добавил:

— После этого я понял, что с такой ногой полноценная служба уже не для меня. В седле часами не просидишь, в атаку не пойдешь. А быть обузой для товарищей я не хотел.

Он помолчал еще немного.

— Да и честно сказать, я никогда не мечтал стать генералом. Военная карьера — это была семейная традиция, дань отцу. А после ранения я задумался: чего хочу я сам?

— И чего же? — спросила я.

— Хочу вернуться в свое имение, — сказал он. — Навести там порядок, как вы навели здесь. Поднять хозяйство, отремонтировать дом, заняться землей.

— Это достойное дело, — ответила я. — Свой дом, свои поля, свои угодья. Взять хотя бы Шувалова: он один, но имение у него в порядке. Значит, и у вас получится.

Дмитрий усмехнулся:

— Шувалов? Вы думаете, я с ним соревнуюсь?

Я не ответила.

Он сказал тихо:

— Я хочу стать достойным. Не только в глазах других, но и в своих собственных. И в чьих-то еще.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было все: и то, что он сказал, и то, о чем промолчал. Сердце забилось где-то в горле, тепло разлилось по груди, но тут же рядом возникла холодная волна: он уедет.

Отвела взгляд. Пальцы сами собой теребили край рукава, и я не могла заставить их успокоиться.

— Значит, вы уедете, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Это вышло не так, как я хотела. Слишком тихо, слишком... потерянно.

Он не ответил сразу. Я чувствовала его взгляд, но не поднимала головы. Не могла. Боялась увидеть в его глазах то, что заставит меня забыть о приличиях, о трауре, о том, что между нами еще ничего не сказано.

— Но это не навсегда, — его голос прозвучал глухо, но твердо. — Я вернусь. И тогда...

Он не договорил. Я ждала, затаив дыхание. Тишина тянулась долго, очень долго. Только дрова потрескивали в камине да где-то за окном шуршали листья.

Дмитрий вынул ногу из таза, вытер полотенцем. Я протянула плед, не глядя. Наши пальцы не встретились, но я почувствовала тепло его руки, когда он забирал плед.

Я встала. Сделала шаг к двери, остановилась.

— Спокойной ночи, Дмитрий Сергеевич, — сказала я, не оборачиваясь.

— Спокойной ночи, Катерина Петровна.

Я вышла в коридор. Прижалась спиной к холодной стене, прикрыла глаза.

«И тогда...» — крутилось в голове.

«Что тогда?» — хотела спросить я. Но не посмела...

Глава 10. Наследство

Несколько дней спустя после отъезда Дмитрия я снова сидела в библиотеке. Каталог продвигался медленно, но верно. Книги были разобраны по жанрам, картины переписаны, оставалось только внести в список то, что лежало в старом сундуке в углу. До него никак не доходили руки.

Я подошла, откинула тяжелую крышку. Внутри, аккуратно перевязанные выцветшей шелковой лентой, лежали стопки писем и старые документы. Осторожно развязав ленту, я достала верхнюю стопку. Пахнуло сладковато-пыльным ароматом старой бумаги: тем особенным запахом, который бывает только у писем, пролежавших в тишине долгие годы.

Письма дядюшки к покойной тете Ольге. Писаны давно, когда он был на службе. Неровный, торопливый почерк, иногда капли чернил, иногда слова, написанные с такой силой, что бумага казалась продавленной: «Душа моя, Оленька...», «Тоскую безмерно...», «Жди меня, Бог даст, скоро вернусь...».

Я перебирала листы, и сердце сжималось от этой чужой, но такой понятной боли. Рядом лежали ответы тети Оли: тонким, изящным почерком, с сухими полевыми цветами между строк.

Тут же были и документы: какие-то счета, купчие, старые расписки, пожелтевшие от времени.

Я поняла вдруг, что держу в руках не просто бумаги. Это семейный архив, память. Если все сохранить, разобрать, может, когда-нибудь эти письма попадут в музей. И потомки будут читать строки, написанные живыми людьми, которые любили, ждали, надеялись.

Вспомнила, как в прошлой жизни мы выписывали журналы и многие хозяйки делали вырезки с полезными советами, а заодно учились не только систематизировать, но и хранить. А уж письма... Муж мой, молодой еще, уходил в армию, и мы переписывались. Тогда интернета не было, каждое письмо было на вес золота. Потому и запомнила: бумагу нельзя держать в сырости — размокнет, на солнце — выцветет. От насекомых помогают сухие травы: лаванда или полынь. Хранить лучше в папках из плотной ткани или картона, перекладывая чистыми листами.

«Надо будет все перебрать, разложить по годам, — решила я. — И составить опись».

Работая с письмами, я невольно вспоминала тот день, когда Дмитрий уезжал.

Как он прощался с дядюшкой, благодарил за гостеприимство. Потом повернулся ко мне. И приличия сохранил: не тайно, а открыто, при дядюшке. Взгляд у него был спокойный, но я чувствовала, что он хочет сказать что-то важное.

— Алексей Иванович, — сказал он, — я буду писать вам о своих делах. Но если позволите, я бы хотел также писать Катерине Петровне. Ее советы по хозяйству оказались очень полезны. Мне бы пригодилась ее помощь и в моем имении. Только в письменном виде, разумеется.

Дядюшка посмотрел на меня. Я кивнула, хотя щеки горели.

— Что ж, дело хорошее, — усмехнулся он. — Катюша у нас хозяйственная. Пиши, Дмитрий.

А в глазах Дмитрия я прочла больше, чем он сказал. И он понял, что я тоже.

Теперь, перебирая старые письма дядюшки к тете Ольге, я думала о том, что когда-нибудь и наши с Дмитрием письма — если они будут — тоже станут чьим-то архивом. Чьей-то памятью. И от этой мысли стало тепло и немного грустно.

В дверях появился дядюшка. Опираясь на трость, подошел, сел в кресло у камина. Смотрел, как я вожусь с бумагами и картинами.

— Что это ты, Катюша, все хлопочешь? — спросил дядюшка, усаживаясь в кресло.

— Порядок навожу, — ответила я, не оборачиваясь. — Вот, нашла ваши старые письма к тете Оле. Такая ценность! Их бы сохранить для потомков.

Он не ответил, только вздохнул.

Я подошла к картине, висевшей у окна, провела пальцем по раме. Чисто.

— Знаете, дядюшка, — сказала я, глядя на полотно, — ваша коллекция — это сокровище. Не только для дома, но и для потомков. Если за ней правильно ухаживать, когда-нибудь эти картины могут занять место в одном из ведущих музеев страны. Письма, книги, полотна — все это наша память. Ее надо беречь.

Он удивленно поднял бровь.

— И как же их правильно беречь, по-твоему?

— Картины нельзя вешать на солнце: краски выцветают. И в сырых углах нельзя: плесень заводится. Рамы протирать сухой тряпкой, а холст — мягкой кисточкой из беличьего волоса. И ни в коем случае не мыть водой. Только сухая чистка.

Дядюшка слушал внимательно, потом спросил:

— Откуда ты это знаешь, Катюша?

— В книгах читала, — ответила я, чувствуя, как краснею. — И в журналах.

Он хмыкнул.

— И откуда в вашей провинции столько полезной литературы? Что-то я за братом, покойным Петром Ивановичем, не замечал любви к книгам.

Я опустила глаза. Каждый раз, когда приходится объяснять, откуда я что-то знаю, словно ходила по лезвию ножа.

«Будь осторожнее, — сказала я себе. — Еще немного, и дядюшка заподозрит неладное».

Чтобы перевести тему, я спросила:

— Дядюшка, а что с моим имением? Ведь я по закону наследница?

Он вздохнул, помолчал.

— Имение у тебя, Катюша, небольшое. Сорок душ, земли не очень хорошие, зато лес и речка. Дом, конечно, запущен. Староста там старый, уже не справляется.

— Почему же вы не оставили меня там? — спросила я. — Я бы…

— Боялся за тебя, — перебил он. — Ты была слаба, еле живая. А молодой барышне, даже ежели и с компаньонкой, среди чужих мужиков оставаться нельзя. Мало ли что кому в голову придет.

Я поняла. И благодарно кивнула.

— Имение остается за тобой, как приданое, — продолжал дядюшка. — Вот выйдешь замуж, муж и разберется, что с ним делать.

Я задумчиво поджала губы.

«Будь я все той же невеждой Катериной, — подумала я, — так бы оно и было. Но сейчас в ее теле Лидия Павловна, которая и сама бы подняла имение, дай только волю. Но увы, законы не на моей стороне. Эти чертовы правила приличия. Женщине в этом веке ничего нельзя...»

Дядюшка, заметив мое молчание, спросил:

— О чем задумалась, Катюша?

— Да так, — ответила я. — О будущем.

Он кивнул.

— Торопить тебя не буду. Время есть. Траур не прошел.

Я кивнула, но в голове уже крутился план. Не сейчас, но потом… Может, я смогу что-то сделать со своим имением сама. Или хотя бы не отдавать его в чужие руки.

Глава 11. Письмо и нежданный гость

Прошло несколько недель с того дня, как Дмитрий уехал. Лето уже вошло в полную силу, и я начала привыкать к новой размеренной жизни, когда утром, за завтраком, на двор въехал верховой.

Дядюшка выглянул в окно, потом вышел на крыльцо. Я слышала, как он с кем-то говорил, а когда вернулся, в руке у него был плотный сложенный лист, запечатанный сургучной печатью.

— Тебе, Катюша, — сказал он, передавая письмо. — Видно, Дмитрий без твоих советов не обходится.

Я взяла его в руки. Бумага была плотной, чуть шершавой, пахла дорогой и чернилами. На обороте аккуратный, чуть торопливый, но уверенный почерк: «Екатерине Петровне Вельяминовой». Сердце вдруг забилось чаще.

Я поднялась к себе, села у окна. Дрожащими пальцами сломала печать, развернула лист.

Первые слова, которые я увидела, были: «Милостивая государыня, Катерина Петровна.. .»

Я невольно усмехнулась.

— Милостивая государыня? Ну ничего себе! Серьезно?

Но тут же поняла: так принято, нейтральное, стандартное обращение, которое не подразумевает особой близости. И все равно необычно. В моем веке так никто не писал.

Я покачала головой и продолжила читать:

«Простите, что долго не писал. Дорога заняла время, а первые дни в имении были хлопотными. Теперь же, когда немного устроился, спешу поделиться новостями ».

Он описывал свое имение: дом крепкий, но крыша кое-где протекает, в комнатах сырость, занавески выцвели, сад зарос. Староста присматривал исправно, но без хозяйки трудно. Мыши в амбаре почти перевелись: полынь подействовала отлично. Солевые ванночки он делает каждую неделю, нога болит меньше, и он благодарен за заботу.

Я отложила письмо на колени и задумалась. «Без хозяйки трудно», — повторила я про себя. Представила его одного в большом, запущенном доме, где сырость и заросший сад. Каково ему там? И хоть он и справляется, но в каждой строчке чувствуется, что он жалеет, что меня нет рядом. Сердце сжалось от неожиданной теплоты и какой-то щемящей грусти.

«Эх, Дмитрий Сергеевич, — подумала я, — если бы я могла, приехала бы и мигом навела порядок». Но вслух, конечно, этого не скажешь.

Я вздохнула и снова взялась за письмо. Потом шли строки, от которых у меня перехватило дыхание:

«Как жаль, что вас здесь нет, Катерина Петровна. Вы бы сразу подсказали, как лучше разобрать завалы в кладовой. Помню, как вы в погребе у дядюшки порядок наводили. До сих пор диву даюсь. Если бы вы увидели мои комнаты, то наверняка нашли бы десяток вещей, которые надо поправить ».

Я перечитала эти слова несколько раз. И вдруг почувствовала, как жар заливает щеки, а в груди становится тесно: не от духоты летнего утра, а от того, что прочитала. Эмоции зашкалили, как у молодой девчонки, кем я теперь и была. Но даже сознание Лидии Павловны, повидавшее на своем веку немало, дрогнуло от этих простых, таких теплых слов.

Нужно выйти, проветриться.

Захватила чернильницу, перо, бумагу и письмо Дмитрия. В глубине сада, в старой беседке, увитой диким виноградом, было тихо и свежо.

Я разложила принадлежности, снова перечитала его письмо и начала писать ответ.

«Дмитрий Сергеевич , — писала я. —Я очень рада, что вы добрались благополучно, и что мои советы пригодились. А теперь я хочу подсказать вам еще кое-что, потому что сырость в доме — дело нешуточное ».

Я отложила перо, собираясь с мыслями, потом продолжила:

«Первое, что нужно сделать, поставить в самых сырых углах емкости с негашеной известью. Она, как губка, вытянет из воздуха лишнюю влагу и заодно уничтожит споры плесени. После ее можно будет использовать для побелки.

Также советую рассыпать в комнатах древесный уголь в мешочках: он хорошо впитывает сырость. А в самых проблемных местах можно поставить мешок с простой каменной солью на подставке над ведром: влага будет стекать, и соль дольше останется сухой, собирая и дальше в себя сырость.

И последнее, самое главное. Я знаю, сейчас лето, и топить печь в такую пору непривычно. Но для просушки дома это необходимо сделать хотя бы раз, и чем скорее, тем лучше: один раз протопить, чем потом всю осень и зиму бороться с сыростью и плесенью.

Когда протопите печь, откройте настежь все окна и двери и дайте дому хорошенько проветриться. А если бросить на горячие угли немного уксуса, то едкий дым продезинфицирует все щели. Если же плесень уже появилась на стенах сейчас, ее надо счистить и промыть уксусом. Это старые, верные средства ».

Подумала еще немного и добавила:

«Я верю, что у вас все получится, Дмитрий Сергеевич. Ваше имение в хороших руках. Желаю вам здоровья и жду новых писем. Катерина Вельяминова ».

Я отложила перо и посмотрела на написанное. И вдруг подумала: «Вот прочитает он эти советы про известь, уголь, соль, и снова задастся вопросом: откуда молодой барышне столько известно?» Я усмехнулась про себя. Да, знаю, многое знаю. Но не скажу ему никогда. Пусть останется моей тайной.

Закончив, я еще раз пробежала глазами письмо Дмитрия, сверяя, ничего ли не забыла. Потом сложила листы, встала и пошла обратно к дому.

Я была так увлечена перепиской, что не заметила, как во дворе появился экипаж Шувалова. И только когда подошла к самому крыльцу, услышала через открытые окна столовой голоса.

Дядюшка и Шувалов говорили о чем-то негромко, но слова были различимы.

— Алексей Иванович, — сказал Шувалов, — пора бы решить судьбу имения Катерины Петровны. Оно достойное, а она одна. Я, знаете ли, давно к ней присматриваюсь...

— Катюша в трауре, Петр Алексеевич, — ответил дядюшка уклончиво. — Не до того.

— Траур не вечен, — настаивал Шувалов. — А земля — это надежно. Вы подумайте, я не отступаюсь. Я бы мог помочь и с имением, и с хозяйством. Не пропадать же добру.

Я замерла, сжимая в руке письмо Дмитрия. Сердце колотилось где-то в горле.

Ах ты ж козел старый, глаз на мое наследство положил?

Я сделала шаг назад, чтобы не выдать себя, но увы: под ногой хрустнула веточка.

— Кто там? — спросил Шувалов.

Я затаила дыхание, потом тихо отступила в глубь кустарников, обошла дом и поднялась к себе.

В комнате я села на кровать, все еще сжимая письмо. Посмотрела в окно: во дворе стоял экипаж Шувалова, и кучер возился с лошадьми.

Что же он задумал? И что скажет дядюшка? А Дмитрий... Как бы я хотела сейчас быть рядом с ним, а не слушать эти расчеты.

Я прижала письмо к груди и закрыла глаза.

Глава 12. Разговор с дядюшкой

Шувалов еще не уехал. Я слышала их разговор с дядюшкой, и в душе все кипело, но внешне я держалась спокойно. Спустилась к чаю, когда гость еще был в доме.

— Добрый вечер, Екатерина Петровна, — Шувалов поднялся, приветствуя меня. — А мы тут с Алексеем Ивановичем как раз о вас говорили.

— Обо мне? — я сделала вид, что удивилась.

— О том, кому же достанется в жены такая умница, — он усмехнулся, но в глазах промелькнуло что-то другое, более пристальное.

— Благодарю за беспокойство, Петр Алексеевич, — ответила я холодно, но вежливо. — Но пока рано об этом говорить.

Дядюшка поглядывал на меня, но молчал. Чувствовала его напряжение, но виду не подавала.

Шувалов попытался еще завести разговор о погоде, о видах на урожай, о том, как хорошо, когда в доме порядок. Я отвечала коротко, уклончиво, но без грубости. Девушка в трауре не обязана быть любезной, достаточно вежливой. Этого я и держалась.

Наконец Шувалов откланялся. Мы с дядюшкой проводили его на крыльцо. Экипаж скрылся за воротами, и я повернулась к своему опекуну.

— Дядюшка, нам надо поговорить.

Он удивленно поднял бровь, но кивнул. Прошли в его кабинет. Я закрыла дверь.

— Что Шувалов хочет от моего имения? — спросила прямо. — Я слышала ваш разговор.

Дядюшка вздохнул, сел в кресло.

— Он уже не раз заговаривал, Катюша. Ему нужны не столько земли — они там плохие, — сколько лес и река. Пильная мельница приносит небольшой, но верный доход.

Я слушала, и в голове само собой сложилось: «Он хочет получить контроль над лесными угодьями, поставить дело на широкую ногу. А я для него только способ получить все это законно».

В этот момент всплыли обрывки воспоминаний прежней Катерины. Отец когда-то говорил о хозяйстве, но она не вникала. Теперь картинка складывалась: лес и река кормили, а бедные поля едва давали рожь и овес для себя. Скот держали больше для пропитания. Мельница — не мукомольная, а пильная — давала пусть небольшую, но верную копейку.

«Вот чего хочет Шувалов, — поняла я. — Не меня. А лес, реку, мельницу. Я для него лишь досадная помеха, которую нужно убрать, женившись».

Я подняла голову. Помолчала, потом спросила:

— А что вы как мой опекун думаете делать с имением после траура?

Дядюшка помолчал, потом сказал негромко:

— Пока ты не замужем, имение будет оставаться в том виде, как есть. Староста присматривает, лес продаем, мельница работает. Доход небольшой, но на жизнь хватит. А что дальше, решать тебе, Катюша. Вернее, твоему будущему мужу.

— А вы? — спросила я. — Вы ничего не собираетесь менять?

— А что я могу менять? — он развел руками. — Опекун, Катюша, обязан сохранять имение, но не имеет права его продать или кардинально менять без твоего согласия или решения суда. Так что я не властен здесь ничего изменить. Выйдешь замуж, муж станет распоряжаться. И только тогда можно будет что-то менять.

Он сделал паузу. Я ждала.

— Ты — женщина, — продолжал он. — Обычаи не позволяют. Дворянке не пристало заниматься коммерцией, лесопилкой, торгами. Это удел купцов и мещан.

Я слушала, и внутри все кипело.

«Чертовы законы, — думала я. — Чертовы обычаи. В двадцать первом веке женщина может быть и директором завода, и министром. А здесь...»

Я взяла себя в руки и сказала спокойно, но твердо:

— Дядюшка, позвольте не согласиться. Управлять — не значит самой пилить. Назначить управляющего, отдавать распоряжения, вести счет — это закон не запрещает. Покойная Ольга Дмитриевна, разве не принимала решения, пока вы на службе были?

Дядюшка смутился, отвел глаза, пробормотал:

— Ну... то другое...

Он помялся, но спорить не стал. А я поняла: проблема не в законе или обычаях, а в том, что ему просто не хочется брать на себя лишние хлопоты. Или он и правда верит, что женщина не способна на дела. Но меня это уже не остановит.

— Я не выйду за Шувалова. Даже когда траур закончится. Мне не нужен муж, который смотрит на мое наследство, а не на меня.

— Зря ты так, Катюша, — сказал дядюшка, и в голосе его послышалась усталость. — Шувалов — человек деятельный, ты сама видела его имение. В его руках и твоя лесопилка быстро заработает на полную. Будешь как за каменной стеной. И богата, и спокойна.

Я поджала губы. Сказать, что подумала, было грубо, но я все же решилась.

— А его покойная жена, дядюшка? Ее что, эта стена не спасла? — спросила я тихо, но твердо.

Он поморщился.

— Простите, — добавила я, — но я не хочу за него. Не пойду.

Дядюшка вздохнул, махнул рукой.

— Время есть, Катюша. Траур не прошел. Подумай.

Я поднялась, поцеловала его в щеку и вышла.

В комнате я села у окна. Взяла в руки письмо Дмитрия, которое еще не отправила.

«Что же делать? Как быть? Может, и правда, нужен муж. Но не Шувалов. А тот, кто позволит мне самой вершить дела».

Я сжала письмо, потом развернула его, перечитала. Помедлила, взяла перо, обмакнула в чернильницу и дописала несколько строк в конце.

Запечатала конверт сургучом, вышла в коридор, отыскала Глашу.

— Отошли это с первой же оказией, — сказала я. — Передай с кем-нибудь, кто поедет в ту сторону.

Глаша кивнула, забрала письмо.

Я вернулась к себе, села у окна и долго смотрела в темноту, думая о том, что теперь будет.

Глава 13. Варенье и надежда

Наступил сентябрь. В саду вовсю шла уборка яблок: урожай выдался на славу, ветви гнулись до земли под тяжестью крупных плодов. Дядюшка велел не мешкать, собрать все до первых заморозков, и теперь на кухне с утра до вечера кипела работа.

Я стояла у печи в фартуке, помешивая деревянной ложкой в медном тазу. Прасковья хлопотала рядом, раскладывая на столе чистые тряпицы. Евдокия пристроилась на лавке у окна: не помогать, а наблюдать, сложив руки на животе. Степка уже ушел, доставив все нужное: мешок с сахаром, корзину яблок и два лимона, которые Евдокия велела купить у заезжего купца.

— Такие деньги на ветер, барышня, — проворчала ключница, покосившись на желтые плоды. — Лимон — это ж дорого, а вкус один. Обычная кислота.

Я усмехнулась, не оборачиваясь.

— Попробуете мое варенье и измените мнение.

— Ой, барышня, да кто ж так яблоки для варенья режет? — ахнула Прасковья, заглядывая в миску, где лежали нарезанные мной ровные кубики. — Мы их на дольки резали, половинками. А у вас мелкота одна получится.

— Это будут цукаты, — ответила я, ссыпая кубики в кипящий сироп. — Прозрачные кусочки, как карамельки. Можно и к чаю отдельно подать, и в выпечку добавить. А мелкие они для того, чтобы сиропом пропитались быстрее и ровнее.

Прасковья с сомнением покачала головой, но спорить не стала. Помогала, подавала, что просила.

Сироп кипел, пузырился, оседая на яблоках золотистой глазурью. Прасковья ворчала, что сахару маловато, что варенье испортится, закиснет.

— Не испортится, — ответила я спокойно. — В яблоках много пектина, он сам загущает. И сахара хватит. Главное — не переварить.

— Пектина? — переспросила Прасковья, наморщив лоб. — Это что ж за зверь такой?

— Природное загустение, — пояснила я, помешивая. — Он в яблоках, в смородине, в крыжовнике. Поэтому из них варенье густое получается даже без лишнего сахара.

— Я из крыжовника на неделе варить собиралась, — вспомнила Прасковья.

— Можно добавить яблочное пюре при варке крыжовника, — посоветовала я. — Пектин из яблок загустит, и сахара уйдет меньше. И вкус свежее будет, не приторный.

Прасковья слушала, сомневаясь, но кивала. Евдокия, до того молчавшая, вдруг спросила:

— А вы откуда это знаете, барышня?

— Из книг, — ответила я коротко. — И по опыту.

Потом взяла лимоны. Прасковья охнула: «Да вы ж их целиком, барышня?» Я усмехнулась, натерла цедру на терке: тонкие золотистые стружки упали в ложку. Оставшиеся кубики сбрызнула соком, выжав половинку, чтобы не потемнели, пока ожидают своей очереди, а цедру отправила в таз.

Аромат разлился по кухне свежий, острый, необычный. Евдокия принюхалась, но промолчала, только бровь приподняла.

Я выловила один кубик ложкой. Он был прозрачный, янтарный, плотный. Остудила, протянула Прасковье.

— Попробуйте.

Она взяла пальцами, отправила в рот, и лицо ее изменилось: от скепсиса к удивлению.

— И вправду необычно, — сказала она тихо. — И дух какой... Свежий, что ли.

— При долгой варке теряются витамины и вкус, — объяснила я. — А так и полезно, и красиво.

Евдокия не выдержала, подошла, заглянула в таз. Я протянула ей ложечку. Она попробовала, помолчала, потом буркнула:

— Ну, может, и не зря лимоны купили.

Я улыбнулась, но ответить не успела: со двора донесся стук колес, голоса, ржание лошади.

Опять Шувалов. Некстати.

Выглянула в окно.

Экипаж Дмитрия.

Сердце екнуло, забилось чаще. Я невольно поправила рукой выбившуюся из косы прядь, но фартук снимать не стала: варенье еще не доварилось, да и Дмитрий уже видел меня в таком виде.

— Барышня, гость! — всплеснула руками Прасковья.

— Вижу, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Вскоре в доме послышались шаги. Дмитрий вошел в гостиную, но, видно, ему сказали, где я, потому что через минуту он появился на пороге кухни.

Остановился, улыбнулся. В пыльном дорожном сюртуке, загоревший, свежий. Я почувствовала, как краснею, но взяла себя в руки.

— Дмитрий Сергеевич, вы как раз вовремя, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Хотите попробовать мое новое варенье?

Прасковья охнула, Евдокия кашлянула, но я не обратила внимания. Взяла чистую ложку, выловила из таза самый красивый прозрачный кубик с золотистой цедрой и протянула ему.

Он шагнул ближе, взял ложку, осторожно отправил в рот. Прожевал. Глаза его расширились: в них читалось удивление и неподдельный восторг.

— Никогда такого не ел, Катерина Петровна, — сказал он тихо. — Что это?

— Яблоки в сиропе с лимонной цедрой, — ответила я, улыбнувшись. — Старый рецепт.

«Старый» из моего века, но это я оставила при себе.

Он хотел что-то добавить, но я повернулась к Прасковье:

— Разлейте варенье в керамические горшочки, закройте пергаментом, завяжите. Хранить в прохладе.

Прасковья кивнула, засуетилась. Евдокия, уже с интересом поглядывая на таз, подошла помогать.

Я сняла фартук, повесила на гвоздь, еще раз провела рукой по волосам.

— Я пойду в сад, Дмитрий Сергеевич. Вы с дороги. Умоетесь, переоденетесь. После обед.

Он кивнул, и я вышла.

В саду было тихо. Я села на скамейку под старой яблоней, смотрела на дорожку, усыпанную лепестками. Ждала.

Сердце все еще колотилось где-то в горле.

Неужели приехал? После всех этих недель... после того письма...

Я вспомнила, как запечатывала конверт, как отдала его Глаше. Тогда казалось, что прошла целая вечность. А теперь он здесь, в двух шагах, моется после дороги, переодевается. И что я ему скажу? Что он скажет?

— Главное, не краснеть, как девчонка, — одернула я себя.

Но краснеть я все равно буду. Это уж точно.

Ветка яблони чуть слышно скрипнула. Где-то в кустах завозилась птица. Я смотрела на дверь дома, откуда он должен был появиться, и ждала.

Через некоторое время Дмитрий вышел: в чистом сюртуке, волосы еще влажные. Подошел, сел рядом.

Тишина. Не неловкая, а теплая, какая бывает, когда слова не нужны. Я смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и чувствовала, как он смотрит на меня.

— Я получил ваше письмо, Катерина Петровна, — сказал он негромко. — И те строки в конце... Они дали мне надежду.

Я подняла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, но я молчала. Он не требовал ответа.

Где-то в доме слышались голоса, звон посуды: Прасковья убирала на кухне, готовила к обеду.

Я улыбнулась.

— Дмитрий Сергеевич, — сказала я. — Мне нужно вам сказать...

Глава 14. Объяснение и планы

Я смотрела на Дмитрия и собиралась с духом. Он сидел рядом, не торопил, только ждал.

— Дмитрий Сергеевич, — начала я тихо, — вы знаете, что Шувалов хочет на мне жениться. Но я не для него. Ему нужна не я, а мое имение. Лес, река, мельница. Он хочет прибрать все к рукам.

Дмитрий нахмурился, но промолчал. Не перебивал.

— Я не хочу быть вещью в чужих руках, — продолжала я. — У меня есть свои планы. Только… только законы не на моей стороне.

И я рассказала ему все, что обдумала за эти недели. Не просто сохранить имение, а расширить. Поставить лесопилку на широкую ногу, потом открыть мебельную фабрику. Чтобы не только доски продавать, но и готовую мебель.

Дмитрий смотрел на меня с изумлением.

— Вы мыслите, как промышленник, Катерина Петровна. Я такого от барышни не ожидал.

— Приходится, — усмехнулась я. — В моем положении иначе никак. Но…

Он взял меня за руку. Впервые так открыто, не пряча взгляда.

— Я готов помочь вам, Катерина Петровна, — сказал он. — С вашего позволения, как наследницы, и с письменного разрешения вашего опекуна, Алексея Ивановича, работу можно начать прямо сейчас, не дожидаясь окончания траура. У меня есть связи: отставной гусарский офицер, я не чета оседлому Шувалову. Мои товарищи, покинувшие службу, теперь в разных местах, многие занялись делами, разъехались по всей стране. Я могу найти и покупателей на лес, и мастеров для мельницы. И состояние у меня есть. Я не мот и не игрок, Катерина Петровна.

Я слушала, и сердце колотилось где-то в горле.

— И еще, — он говорил тише, но твердо, — я хочу предложить вам не только помощь. Я прошу вашей руки, Катерина Петровна.

Он помолчал, будто собираясь с мыслями.

— Я понимаю, сейчас не время для официального предложения. Траур не позволяет, и приличия требуют ждать. Но если вы согласны, мы могли бы дать друг другу негласное обещание, с благословения дядюшки. А когда траур закончится, я сделаю официальное предложение, и мы объявим о помолвке открыто, как положено.

Я подняла глаза. Дмитрий смотрел прямо, без смущения, но в глазах его я видела надежду. Такую чистую, такую открытую, что у меня перехватило дыхание.

— Я согласна, — прошептала я. — Как только закончится траур.

Дмитрий выдохнул, будто с плеч свалилась гора. Сжал мою руку, не отпуская.

— Я не могу надолго оставить свое имение, — сказал он после паузы. — Надо подготовить его к зиме, закончить ремонт. Если вы не против, Катерина Петровна, найдите компаньонку, соблюдем приличия, и приезжайте ко мне. Посмотрите хозяйским глазом, поможете советом.

— Я подумаю, — кивнула я. — С дядюшкой посоветуюсь.

— Уверен, дядюшка не будет против, — добавил он. — Он же хочет вашего счастья.

Я улыбнулась. В это верилось легко.

Дмитрий встал, потом опустился передо мной на одно колено. Я сидела на скамейке, смотрела на него сверху вниз, и сердце замирало от того, как он серьезен и спокоен.

Он взял мои руки, поднес к губам, поцеловал ладони: сначала одну, потом другую. Неспешно, с чувством, будто вкладывал в этот поцелуй все слова, которые еще не сказал.

Я краснела, но не отводила рук.

Он поднял голову, смотрел мне в глаза.

— Я буду ждать, Катерина Петровна. Сколько понадобится. Все это время я посвящу подготовке: приведу в порядок свое имение, налажу хозяйство, чтобы ты... чтобы вы ни в чем не нуждались. А после, когда станете моей женой, мы вместе доведем все до идеала. И ваше имение тоже. Сделаем его настоящей промышленной зоной: лесопилку, может, и фабрику. Как вы и хотели.

Я слушала, и на душе становилось тепло и спокойно. Он все продумал. Он не просто говорил: он будет делать.

Смотрела на Дмитрия и понимала, почему выбрала его, а не Шувалова. Вначале Дмитрий казался мне потерянным, не определившимся в жизни. Но стоило подтолкнуть его моими затеями — библиотека, каталог, порядок в доме, — и я словно вдохнула в него жизнь. В нем пробудился азарт что-то менять, улучшать, создавать. Прямо как во мне самой: и в той, далекой жизни, и в этой.

Шувалов тоже хозяйственник, но он — собственник. Ему нет дела до меня, ему нужна моя земля. Он ни разу не спросил, чего хочу я. Даже имение мое обсуждал с дядюшкой за моей спиной, как будто меня и вовсе не было.

А Дмитрий… Дмитрий ни разу не заговорил о моем наследстве. Ни разу. Он говорил о помощи, о поддержке, о том, что мы можем сделать вместе. Не для себя. Для нас.

И я поняла, что сделала правильный выбор.

В саду шуршали листья, где-то за домом кричал петух. Я улыбнулась и тихо сказала:

— Спасибо, Дмитрий Сергеевич. И… я скучала без вас. Правда.

Он поднялся, сел рядом, не отпуская мою руку. Мы молчали, глядя на закат, и это молчание было полнее любых слов.

Глава 15. Отъезд и последний разговор

Прошло полгода с тех пор, как я очнулась в этом теле. Траур смягчился: я уже не носила глухой черный цвет, а значит, могла покидать дом без ущерба для репутации. Мы готовились к отъезду.

Во дворе суетились дворовые. Глаша и Прасковья носили сундуки, укладывали их в экипаж. Кучер запрягал лошадей, покрикивая на них басовито. Я стояла на крыльце, проверяя, все ли взято. Анна Васильевна, моя компаньонка, уже сидела в крытом экипаже, поправляла подушки и смотрела на меня с легкой улыбкой.

Пару недель назад пришло письмо от Дмитрия. Он писал, что его имение готово, дом отремонтирован, хозяйство налажено. Он ждал меня, чтобы я посмотрела все хозяйским глазом, помогла советом. Я решила ехать. Но одной нельзя: нужна компаньонка, чтобы соблюсти приличия.

Дядюшка вспомнил об Анне Васильевне, дальней родственнице, молодой вдове, оставшейся без средств. Она жила в соседнем имении у дальних родственников, но ей там было нелегко. Мы пригласили ее.

Анне Васильевне было около тридцати, она держалась скромно, но с чувством собственного достоинства, не чопорно. За эти недели мы сдружились. Она знала о моих планах, о Дмитрии, о Шувалове. Она стала моей союзницей.

Дядюшка вышел на крыльцо, опираясь на трость. Я подошла к нему, поцеловала в щеку.

— Поезжай, Катюша, — сказал он, крестя меня. — Все будет хорошо.

— Спасибо, дядюшка, — ответила я. — Я напишу, как доеду.

В самый разгар сборов во двор въехал экипаж Шувалова. Я узнала его по гнедым лошадям. Он вылез, взволнованный, даже растерянный. Я таким его никогда не видела. Сюртук на нем был дорожный, в пыли, видно, что гнал лошадей без остановки.

Он подошел к крыльцу, оглядел экипаж, уложенные вещи, Анну Васильевну. Понял, что я уезжаю.

— Екатерина Петровна, — сказал он, чуть запыхавшись, — я услышал от дворовых о вашем отъезде и не мог не приехать. Я давно хотел сказать вам нечто важное.

Я не перебивала.

— Я не хочу больше ждать, — продолжал он, не глядя на Анну Васильевну, не замечая дворовых, которые замерли с сундуками в руках. — Траур не вечен. Я могу дать вам надежную жизнь, богатство, уважение. И ваше имение не пропадет: я сам займусь им, когда мы поженимся. Выходите за меня, Екатерина Петровна. Я сделаю вас счастливой.

Я слушала и думала: делать предложение при свидетелях девушке, носящей траур по отцу — неслыханная бестактность. Он нарушил все правила приличия. Видно, так спешил, что забыл о хорошем тоне.

С крыльца раздался голос дядюшки: резкий, сердитый, какого я у него никогда не слышала.

— Петр Алексеевич! Вы забываетесь! Вы на моем дворе, при моей прислуге, при моей племяннице позволяете себе такое? Это что за наскок? Имение ее — не ваша забота, а моя, опекуна. И сердце ее — не ваше дело. Извольте уехать.

Шувалов опешил. Он не ожидал, что дядюшка вмешается так открыто.

Я смотрела ему прямо в глаза. Отвечала спокойно, но твердо:

— Петр Алексеевич, я ценю ваше расположение. Но, находясь в трауре, я не могу думать о замужестве, тем более в открытую. Более того, я должна вам сказать, что мое сердце уже отдано другому человеку. Я не могу назвать его имя и прошу вас не расспрашивать. И отныне прошу не тревожить меня подобными разговорами.

Шувалов побледнел. В его глазах я увидела шок, потом досаду, потом сдерживаемую злость. Он понял, что проиграл.

— Кто он? — спросил он хрипло. — Кто этот человек?

Я молчала.

Анна Васильевна вышла из экипажа, подошла, мягко, но настойчиво сказала:

— Петр Алексеевич, барышня сказала все, что считала нужным. Не стоит задерживать отъезд.

Шувалов сдержался, коротко поклонился, повернулся и пошел к своему экипажу. Не оглядываясь.

Я смотрела ему вслед. В голове вертелось: я не могла сказать прямо о Дмитрии. Траур не позволяет объявить помолвку официально, это было бы неуважением к памяти отца и дурным тоном. Это время скорби, а не публичных торжеств. Но у нас с Дмитрием было негласное обещание. Дядюшка знал, и этого было достаточно в рамках приличия.

Шувалов уехал, даже не оглянувшись. Его экипаж скрылся за воротами.

Я повернулась к дому. Дядюшка все еще стоял на крыльце, опершись на трость. Лицо у него было усталое, но спокойное. Я подошла, взяла его за руку.

— Простите, дядюшка, — сказала я тихо. — Я не думала, что он примчится и устроит такой спектакль. Не хотела вас впутывать.

— Полно, Катюша, — он погладил мою ладонь. — Не ты виновата, что у людей совести нет. Я рад, что ты держишься так твердо.

— Спасибо вам за все, — я сжала его пальцы. — За то, что приютили, за науку, за защиту.

— Езжай, Катюша, — сказал он мягко. — Будь счастлива. Пиши, не забывай старика.

Я поцеловала его в щеку, вытерла непрошеную слезу.

— Никогда не забуду.

Подошла к экипажу, Анна Васильевна подала мне руку. Я села, поправила юбки. Дядюшка махал с крыльца, крестил меня в последний раз.

— Трогай! — крикнул кучер.

Лошади рванули, экипаж выехал со двора. Я смотрела на удаляющуюся усадьбу, на осенний сад, на дядюшку, который все стоял на крыльце.

Все только начинается. И совсем скоро, уже с ним.

Глава 16. Пожар и новые планы

Несколько дней, проведенных в имении Дмитрия, пролетели как одно мгновение. Я успела осмотреть каждый уголок, обсудить с ним все наши планы и даже привыкнуть к тому, что он теперь всегда рядом. Анна Васильевна, как верная тень, не отходила от меня ни на шаг, так что приличия соблюдались, и язык у соседей не чесался.

Я рассказала Дмитрию и о визите Шувалова, и о том, как я ему отказала. Он слушал молча, но я видела, как он напрягся.

Все началось еще задолго до моего отъезда из усадьбы дядюшки. Когда Дмитрий, получив мое письмо, примчался к нам, мы втроем — я, дядюшка и он — заперлись в кабинете и проговорили до самого вечера. Дядюшка, как опекун, оформил на его имя доверенность на управление моим имением, а я дала письменное разрешение. Теперь Дмитрий мог действовать от нашего имени, даже находясь в своем имении.

И он не терял времени даром. Прежде всего присмотрел надежного управляющего: опытного мужика, который знал все местные порядки. А затем, уже через его посредничество, нашел покупателей на лес и договорился с мастером о ремонте мельницы. Обо всем подробно докладывал в письмах-отчетах, которые присылал с оказией.

А теперь, спустя несколько недель, мы с Анной Васильевной наконец добрались до его имения.

Когда экипаж подъехал, я высунулась в окно и ахнула. Дом стоял на пригорке, словно только что выстроенный. Новая крыша, подбеленные стены, резное крыльцо. Вокруг ухоженный двор, амбары, конюшня. Все аккуратно, добротно, глаз радуется.

— Вот и мое имение, — сказал Дмитрий, помогая мне и Анне Васильевне выйти. — Прошу, располагайтесь.

Она одобрительно кивнула, оглядываясь, а я не могла вымолвить ни слова.

Дмитрий повел меня осматривать усадьбу. Я шла за ним и диву давалась. Честно говоря, я ожидала увидеть запустение: такое же, каким еще недавно было имение дядюшки. Но здесь все было иначе.

В доме оказалось светло и чисто. На окнах новые ситцевые занавески в мелкий цветочек, полы свежевыкрашены, нигде не скрипят. В кабинете на столе лежали книги, чертежи, бумаги: все аккуратно, не то что у дядюшки, где пыль годами не вытирали.

Я провела пальцем по корешку книги. Ни пылинки.

— Вы сами все это сделали? — спросила я, не скрывая удивления.

— Год у дядюшки не прошел даром, — усмехнулся он. — Я многому у него научился: как с людьми управляться, как хозяйство вести. А ваши советы помогли довести начатое до ума.

Он показал мне кладовую. Там, на мешках с мукой и крупой, висели деревянные бирки с надписями: точь-в-точь как я когда-то сделала в погребе дядюшки.

— Это ваша заслуга, Катерина Петровна, — сказал он. — Я запомнил и здесь повторил.

Мне стало тепло на душе. Он не просто слушал меня: он вникал в мои слова и применял их на деле. Глядя на него, я видела, как Дмитрий изменился за это время. Из растерянного гостя, который не знал, куда себя деть, он превратился в настоящего хозяина: уверенного, делового, расчетливого.

Но идиллия длилась недолго. Едва мы начали привыкать к спокойной жизни, утром во двор въехал верховой. Я выглянула в окно: гонец от дядюшки. Сердце кольнуло недобрым предчувствием.

Дмитрий вышел на крыльцо, принял письмо, расписался. Вернулся в комнату, протянул мне конверт.

— Вам, Катерина Петровна.

Я сломала печать, развернула лист. Прочла и похолодела. Дядюшка писал, что в моем имении случился пожар. Сгорела пильная мельница. Дом и амбары отстояли, люди не пострадали, но мельницы больше нет.

— Что случилось? — спросил Дмитрий, заметив мое лицо.

Я молча протянула ему письмо. Он прочел, нахмурился.

— Слишком вовремя, — сказал Дмитрий. — Это не случайность.

Анна Васильевна взяла письмо, пробежала глазами и тихо добавила:

— Кому выгодно?

Мы не произносили имя Шувалова, но все понимали, о ком речь. А может, я ошибалась? Может, это просто несчастный случай, ремень перетерся и заискрил или камень в бревне попался. А может, недосмотр мужиков и оброненная свеча? Но почему-то сомнения закрались. Слишком уж вовремя все случилось.

Я чувствовала холодную злость. Он не простил мне отказа. Решил наказать, уничтожить то, что я хотела восстановить. Доказать это невозможно, но я знала. Просто знала.

Через час мы уже собирались. Дмитрий распоряжался насчет лошадей, Анна Васильевна ждала у экипажа. Я стояла у окна и смотрела на осенний сад, но не видела ни деревьев, ни листьев. В голове был пожар, пепелище, потеря.

Дмитрий подошел, взял меня за руку.

— Пора.

Мы тряслись в экипаже по осенней дороге. За окном мелькали голые поля, черные пашни, редкие деревеньки. Анна Васильевна дремала, укутавшись в плед. А я смотрела в окно и размышляла.

Когда подъехали к моему имению, сердце сжалось. Я здесь родилась, здесь выросла. Здесь похоронены мои родители. Каждый куст, каждая тропинка были знакомы с детства.

Первым к экипажу подошел староста: седой, растерянный, в замасленном кафтане. Снял шапку, поклонился в пояс. Голос дрожал:

— Прости, барышня, не уберегли. Стары мы уж, доглядеть не смогли...

— Рассказывай, — сказала я, стараясь держаться спокойно.

— Огонь ночью вспыхнул, — заговорил он, запинаясь. — Мужики зарево увидали, подняли народ. Мельница горела сильно, спасти не успели. Дом и амбары отстояли, скотина цела. Видели чужого человека, да не поймали.

— Чужого? — переспросил Дмитрий.

— Так точно, барин. Кто-то шатался у мельницы за день до пожара. Не из наших.

Тут подошел управляющий, которого Дмитрий недавно поставил. Мужчина лет сорока, с умными, цепкими глазами. Он поклонился сначала Дмитрию, потом мне.

— Прошу прощения, Екатерина Петровна, не успел встретить. С мужиками был, — он повернулся к Дмитрию. — Ночью все случилось, Дмитрий Сергеевич. Работы не было, искре взяться неоткуда. Сторож спал в сторожке, проснулся от дыма, а мельница уже полыхала. Сразу вся.

— Люди целы? — перебила я.

— Все живы, барышня, — ответил управляющий. — Мужики, кто тушил, не пострадали. Только мельница.

Я перевела дух. Люди — главное.

— Так от случайности не бывает, — продолжал управляющий, обращаясь к Дмитрию. — Ночью, без работы, само не загорается.

Дмитрий нахмурился.

— Кто мог?

— Да кто ж теперь скажет... — управляющий развел руками. — Чужого того не поймали, а своих в округе подозревать, язык не повернется. Может, из соседней деревни кто позавидовал.

Я молча кивнула и пошла к пепелищу. Дмитрий и управляющий остались позади, о чем-то тихо переговариваясь.

От мельницы остались обгоревшие бревна, груда золы, черная земля. Ветер раздувал пепел, он летел в лицо, оседал на платье.

Я смотрела и не верила своим глазам. Мельница кормила нас всегда. Отец гордился ею. А теперь — ничего.

Внутри поднималась не только горечь, но и гнев. Это не случайность. За все годы, что я помнила, ни разу не было пожара. Ни разу. А тут сразу после моего отказа Шувалову.

— Он думал, что я сломаюсь, — сказала я тихо, не оборачиваясь. — Думал, что без мельницы имение рухнет.

Дмитрий подошел, встал рядом.

— Но нет, — продолжала я. — Мы построим новую. Лучше прежней. С каменным фундаментом, с железными деталями, с противопожарными мерами.

— Я помогу, — сказал он. — Мы все восстановим. А ему... его совесть рассудит.

Мы вернулись в дом. Я села за стол, взяла бумагу и карандаш. Набросала чертеж новой мельницы: не инженерный, конечно, а так, для понимания.

— Нужна не просто лесопилка, — объясняла я Дмитрию, — а с хорошей противопожарной защитой. Металлические детали там, где может быть трение. Лучшая вентиляция. И главное, найти мастеров, которые знают толк в таких мельницах, не жалея на них денег. А еще, поставить охрану, с собаками. Ведь когда дело начнет расти, риск будет только увеличиваться.

Дмитрий слушал, кивал, подсказывал, где найти мастеров, какие материалы заказать. Анна Васильевна принесла чай и, не вмешиваясь, села в уголок.

Вечером мы втроем вышли на крыльцо. Месяц освещал пепелище, черные обгоревшие бревна. Ветер стих, и в тишине слышно было, как где-то далеко лаяла собака.

— Все только начинается, — сказала я. — Мы не отступим.

Дмитрий взял меня за руку. Анна Васильевна отвернулась, делая вид, что смотрит на звезды.

Я смотрела на пепелище, но видела не прошлое, а будущее. Новую мельницу. Новую жизнь. А рядом был он: человек, чья рука сжимала мою, чье дыхание я чувствовала, чье молчание говорило больше любых слов. И я знала: с ним мне не страшны ни пожары, ни потеря. Потому что мы теперь — вместе.

Эпилог

Прошел год с того пожара, который мы тогда сочли поджогом. Траур давно позади. Я теперь Екатерина Петровна Ордынцева, бывшая Вельяминова, и замужем за Дмитрием уже полгода. Живем мы в моем имении: здесь теперь главное наше дело. А имение Дмитрия мы называем «дача». Туда уезжаем отдохнуть от шума лесопилки и мастерских, подышать полем и свежим воздухом.

Утро начиналось как обычно. Я сидела в столовой за большим дубовым столом, передо мной лежала амбарная книга в кожаном переплете: туда я записывала все расходы и приходы. Рядом на блюдце остывал чай, за окном уже вовсю работали люди: слышался стук топоров, скрип пилы, голоса.

Дуняша, моя горничная — тоненькая, быстрая, из здешних дворовых — подала свежих булок и масла. Я кивнула, не отрываясь от тетради.

— Барыня, а барин вчера поздно воротились, — тихо сказала она, поправляя салфетку. — Из города приехали, устали, поди.

— Знаю, Дуняша. Пусть поспит, не буди.

Я перелистнула страницу. Записей прибавилось: столько-то досок продали, столько-то ушло на стулья, столько-то опилок соседнему мещанину на растопку. Раньше никто ничего этого не вел, и добро просто таяло. А теперь каждый гвоздь на счету.

Вошла Марфа, ключница. Лет пятидесяти, плотная, в темном платье и белом чепце. Ворчливая, как и положено ключнице, но деловая. Оглядела стол, поджала губы:

— Барыня, а где ж барин? Завтрак стынет.

— Я же сказала, пусть спит. Он вчера поздно.

— Не барское дело по ночам таскаться, — проворчала Марфа, но тихо, чтобы не услышали. — Ну, ваша воля.

Она ушла на кухню. Я усмехнулась. Марфа так и не привыкла, что в доме всем заправляю я, а Дмитрий больше по внешним делам. Но спорить перестала: увидела, что порядок и деньги появились.

Через полчаса в столовую вошел Дмитрий. Заспанный, в расстегнутой рубахе, волосы торчат.

— Доброе утро, — сказал он, садясь напротив. — Что нового?

— Доброе. Письмо от купца Егорова вчера пришло, я на твой стол положила. Хочет партию стульев: пятьдесят штук, до нового года.

Он взял письмо, пробежал глазами.

— Цену просит скинуть. Говорит, у Мельцера в Москве дешевле.

— У Мельцера и доставка из Москвы, и сроки полгода, — ответила я. — А мы за два месяца сделаем и своими лошадьми отвезем. Пусть платит как договаривались.

Дмитрий кивнул.

— Ладно, на той неделе поеду в город, подпишем. Еще управляющий из моего имения писал. Озимые хороши, скот здоров. Спрашивает, когда приедем.

— Поедем на дачу, как только из города вернешься, а я пока с мастерами разберусь, — сказала я. — А там и отдохнем.

Он улыбнулся и поцеловал меня в щеку.

— Договорились.

Мы позавтракали. Дмитрий ушел в кабинет писать ответы, а я вышла во двор.

Сначала пошла на лесопилку. Она стояла на том же месте, где сгорела старая, но теперь совсем иная. Каменный фундамент, железные детали, крыша из нового теса. Свежие доски лежали под навесом отдельно, сухие, в закрытом сарае. Я сама велела так сделать. Раньше все свалят в кучу, и сырость, и гниль, и пожара теперь боялись. А теперь порядок.

Ермолай, старший на лесопилке, мужик лет сорока, бывший плотник из соседней деревни, подошел, снял шапку.

— Здравия желаю, барыня.

— Здравствуй, Ермолай. Как дела?

— Да слава богу. Вчера еще три бревна распустили, доски ровные, без сучков. Сегодня к обеду управимся.

Я оглядела площадку. Опилки убраны, инструмент на месте, у стены бочка с чистой водой и кружки. Этому я тоже научила. Раньше мужики работали от зари до зари без передышки, к вечеру валились с ног, ошибались. А я сказала: каждые два часа — отдых, пейте, не жалейте. Браку сразу меньше стало.

В углу сушильного сарая стояли горшки с негашеной известью: вытягивали сырость. А на полках лежали пучки полыни и лаванды, чтобы мышь не заводилась и плесень не ела доски. Все это я вычитала когда-то в блогах про домоводство, а теперь применяла на деле. И работало.

Потом я пошла в мебельную мастерскую. Это был длинный бревенчатый сарай, перегороженный на три части. В одной строгали, в другой собирали, в третьей покрывали маслом. Столяров было уже семеро, трое из них вольные, остальные из наших дворовых, которых Дмитрий выучил за прошлую зиму.

Я зашла, поздоровалась. Мастера поклонились, продолжили работу.

У каждого верстака стояли три ящика. В один складывали годные детали, в другой брак, в третий то, что можно переделать. Я сама придумала эту систему, когда вспомнила, как в гостинице сортировали белье: чистое, грязное, в починку. Сразу видно, кто сколько портит. Не для наказания, а для учета. За месяц брак уменьшился вдвое.

Семен, главный столяр, мужик с умными глазами и рыжей бородой, подошел ко мне с лекалом в руках.

— Барыня, а вы бы еще для спинки лекало сделать велели. А то мы на глаз меряем, не всегда ровно.

— Хорошо, — сказала я. — Завтра же закажу жестянщику.

Эти лекала я тоже переняла от портных. Раньше столяры каждую ножку вымеривали отдельно, тратили время. А теперь приложил жестяную выкройку, обвел, выпилил и все стулья одинаковые, один к одному.

В дальнем углу мастерской пахло льняным маслом и скипидаром. Готовые стулья покрывали смесью: я вспомнила рецепт из какого-то блога про уход за деревом. Мебель не темнела, не трескалась, блестела приятно, матово. Покупателям нравилось.

К обеду я вернулась в дом. Дмитрий уже сидел в гостиной, перечитывал какие-то бумаги.

— Ну как? — спросил он.

— Порядок. Семен просит лекало для спинки. Закажем жестянщику.

— Закажем. Кстати, Шувалов письмо прислал.

Я насторожилась.

— И что?

— Предлагает объединиться. У него тоже лес, говорит, вместе дешевле возить готовую мебель в город.

Я помолчала.

— А ты что думаешь?

— Думаю, не хочет он объединяться. Хочет пристроиться, чтобы мы его доски пилили и ему же прибыль отдавали. Я напишу вежливый отказ. Скажу, что сами справляемся.

— Правильно, — сказала я. — Но без грубости. Ссориться с ним не с руки, сосед все-таки.

Я вздохнула. Поджог нашей мельницы так и остался без ответа. Кто это был: Шувалов, его люди или просто случайность, мы так и не узнали. Доказательств не было, одни предположения. А предъявлять их человеку с его связями и деньгами себе дороже. Шувалов, правда, все равно то и дело маячил на горизонте: то на одной хромой кобыле подъедет, то на другой, все наше имение ему поперек горла стояло, как кость в горле. Но мы с Дмитрием решили держать ухо востро, а в открытую с ним не ссориться. Тем более, поговаривали, что Шувалов нашел себе новую невесту: тоже сироту, как я когда-то. Вот шельма, не теряет времени даром.

Дмитрий кивнул и убрал письмо в стол.

Ровно в полдень я пошла в столовую для работников: отдельную избу, где кормили мастеровых и дворовых. Аксинья, повариха, баба румяная и сердитая на вид, но с золотыми руками, как раз разливала щи. Я заглянула в котлы, спросила, всего ли хватает, потом присела на лавку у окна: не есть, а так, послушать, о чем люди говорят.

Мужики сначала стеснялись, думали, барыня проверяет. А потом привыкли. За обедом они говорили о своем: кто болеет, у кого корова отелилась, где инструмент затупился. Я слушала, запоминала. Иногда подсказывала, что и как поправить.

— Барыня, — сказал как-то Ермолай, — а правда, что вы нам премию положили за перевыполнение?

— Правда, — ответила я. — Кто сделает больше нормы, получит добавочных пять рублей.

Мужики переглянулись, заулыбались. Работа после этого пошла быстрее.

За ужином мы говорили о планах. Дмитрий хотел через год поставить паровую машину, я сомневалась: дорого, да и мастер нужен. Но спорить не стала. Он умел договариваться, находил подрядчиков, решал споры с соседями. Без него мои идеи так и остались бы идеями.

А я без него? Я бы не вывезла. Вдвоем мы были сила.

После ужина мы вышли на крыльцо. Месяц только начинал светить, дорожка к лесопилке серебрилась. Вдали лаяла собака, потом затихла.

— Знаешь, — сказал Дмитрий, — без тебя я бы здесь ничего не поднял. Ты видишь то, чего я не замечаю. И мужики тебя слушаются.

— А без тебя мои советы так и остались бы словами, — ответила я. — Ты умеешь договариваться, подписывать, защищать.

Он взял меня за руку. Мы пошли по дорожке к лесопилке. Луна освещала каменный фундамент, блестела на железе. В воздухе пахло деревом и свежестью.

Я смотрела на звезды. Вспоминала свою прошлую жизнь: лифты, асфальт, супермаркеты, блоги про уют. Кто бы мог подумать, что лайфхаки из интернета и опыт горничной помогут построить фабрику в девятнадцатом веке? Но главное — не микроволновка и не фибра. Главное — голова на плечах и родной человек рядом.

— О чем задумалась? — спросил Дмитрий.

Я остановилась, посмотрела на него. В лунном свете его лицо казалось мягче, а глаза — светлее.

— О дядюшке. Как хорошо, что он тогда меня не оставил, забрал к себе. Если бы не он, я бы так и осталась в своей усадьбе одна, неизвестно, как бы сложилась жизнь. И мы бы с тобой не встретились. Ты бы уехал потом в свое имение или еще куда. И все. Жизнь прошла бы мимо. А теперь мы вместе.

Он шагнул ближе, взял мое лицо в ладони. Я почувствовала тепло его пальцев, запах табака и кожи.

— Спасибо, что согласилась ждать, — тихо сказал он. — И что не побоялась.

Потом он поцеловал меня. Не в щеку, по-домашнему, а по-настоящему: как жену, как ту, без которой не может дышать. Я прикрыла глаза, и сердце колотилось где-то в горле, но мне не было страшно. Только тепло и спокойно.

Он отстранился, улыбнулся.

— К дядюшке надо бы съездить, — сказала я, помолчав. — Давно не были. Пишет, что он ничего, ногу по моим советам продолжает лечить, ванночки делает, компрессы. Но самому ему к нам теперь трудно: дорога дальняя, зима на носу.

Дмитрий кивнул:

— Надо съездить. Дай бог, на Рождество или к Новому году. Вместе и отдохнем, и дядюшку проведаем.

Я прижалась к нему плечом. Хорошо, что он понимает. Хорошо, что мы теперь вместе и можем помочь тем, кто помог нам.

Луна светила ярко, где-то в ночи ухнул филин. А я стояла и думала, что все только начинается.