В 1848 году из реки Збруч, притока Днестра, извлекли каменное изваяние – четырехгранный известняковый столб, увенчанный четырьмя людскими головами под общей шапкой. На каждой грани столба – резные изображения в три яруса: сверху – фигуры двух женщин и двух мужчин, в среднем ряду – тоже мужские и женские фигуры, внизу – мужское лицо.

По поводу того, что это за изваяние, высказывались разные догадки.

Одни исследователи видели в идоле статую четырехглавого бога Свентовита, подобную той, что стояла, по сообщениям средневековых европейских хронистов Гельмольда и Саксона Грамматика, в языческом храме в Арконе на острове Рюген.

Другие полагали, что идол – позднее и более утонченное, если угодно, подобие половецкой каменной бабы, вытесанное в те времена, когда общество половцев (кипчаков) достигло своего расцвета – приблизительно в XII веке.

Наконец, в начале 2010-х годов прозвучало предположение, что Збручский идол – не языческий кумир, а позднейшая романтическая подделка, своего рода скульптура «по мотивам» арконского идола бога Свентовита, известного по тем же средневековым хроникам. Сегодня, по словам отечественного историка Владимира Петрухина, Збручский идол остается уникальным артефактом и загадкой.

Нас, впрочем, интересует не столько сам идол, сколько деление каждой его грани на три яруса. В этих ярусах и гранях символически представлена, как принято считать в современной науке, славянская модель мироздания: четыре грани соответствуют четырем сторонам света, и у каждой имеется собственное божество-покровитель – конкретный лик, мужской или женский, и все они объединены общей шапкой. Три яруса – это три части мира, то есть небо, земля и подземный мир. Резные изображения на ярусах истолковываются так: символы верхнего мира, или неба, – на первом, людские фигуры в хороводе – на втором и изображения хтонических богов и демонов – на третьем, нижнем ярусе.

К сожалению, мы можем лишь догадываться о том, каким было славянское мифологическое мироздание в представлениях наших далеких предков. Сколько-нибудь достоверных сведений по русской космогонии, то есть происхождению мира, или по космологии, то есть описанию мира, с дохристианских времен попросту не сохранилось. Разумеется, на основании косвенных данных лингвистики, археологии и фольклористики допустимо выдвигать те или иные гипотезы, и некоторые из них будут вполне убедительными, но нужно помнить, что все эти гипотезы – не более чем реконструкции, а наверняка мы не знаем, увы, ничего.

Кроме того, реконструкции реконструкциям рознь. Романтическому очарованию «старины» подвержены и маститые ученые, которые порой «домысливают» за предков их воззрения, и уж тем более энтузиасты-любители, склонные к скоропалительным и сенсационным выводам из каких-либо очевидных, как им кажется, совпадений, например фонетических (якобы «этруски – это русские» и тому подобное). На страницах этой книги мы будем опираться на научные реконструкции, признаваемые достоверными и обоснованными современной наукой; не исключено, что со временем они будут опровергнуты – скажем, археологи раскопают некое новонайденное захоронение дохристианского периода, и среди погребальной утвари обнаружится расписной кувшин с «картинками» по славянской космогонии, которые позволят однозначно описать древние представления о мироздании, – но, пока этого не случилось, исходить следует из сегодняшних научных достижений.

Итак, о том, как был устроен мир по старинным верованиям, мы можем судить лишь по поздним текстам, прежде всего – по знаменитой «Голубиной книге», духовному стиху, составленному приблизительно в XV или XVI столетии, а записанному и того позже. В этих текстах явственно ощущается влияние христианской религии, однако из-под религиозных образов в отдельных строках отчетливо проступают более древние представления.

По стиху, «Голубиная книга» выпадает с небес «на гору Фаворскую», где стоит животворящий крест; между прочим, наличие горы и креста означает, что мир уже сотворен, но как именно – мы пока не знаем. Она «длиною долгая, шириной широкая, толщиною толстая». К месту ее падения съехались многочисленные цари и царевичи, а самого мудрого из них, царя Давида, попросили разъяснить, «что в книге есть написано».

В другом духовном стихе – «Свиток Иерусалимский» – рассказывается, кстати, что с неба упала не книга, а камень – «ни огнян, ни студен, ширины об аршин»; цари, патриархи, священники и просто «христиане православные» служили над этим камнем три дня и три ночи, после чего камень раскололся надвое, и в нем нашелся «Иерусалимский свиток», написанный рукою Христа. Правда, в этом стихе Христос не говорит о том, как устроен мир, а заново повторяет христианские заповеди, но сходство зачинов и мотивов со стихом о «Голубиной книге» очевидно.

Первые вопросы, на которые пришлось отвечать царю Давиду, были как раз об устройстве мира:

Ответ Давида изобилует христианской символикой:

Но далее в тексте встречаются уточнения, которые существенно меняют эту религиозную картину мира:

Или по другому варианту текста:

Многие исследователи видят здесь перекличку с мифом о сотворении мира, известном как индоевропейский миф творения. Это миф о сотворении мира из тела первочеловека, и древнейшее его изложение встречается в «Ригведе»:

Вполне возможно, что какое-то дохристианское русское предание тоже излагало этот индоевропейский миф, но впоследствии, по религиозным соображениям – «из религиозного целомудрия», по выражению философа Георгия Федотова, – миф мало-помалу забылся, отчего до нас дошли только далекие его отголоски.

Выше мы договорились, что будем опираться на научные реконструкции древнего мировоззрения, но все же нельзя, наверное, не сказать хотя бы несколько слов о тех паранаучных «версиях» русского мифа творения, которые сегодня обильно встречаются в различных печатных и сетевых публикациях.

Для человека, незнакомого с текстом «Голубиной книги», эти «версии» выглядят привлекательно и убедительно, хотя на самом деле их авторы лишь произвольно переделывают первоисточник. У стиха о «Голубиной книге» четко прослеживается линия происхождения – от сочинений старорусских книжников «Повесть града Иерусалимского» и «Беседа трех святителей», сюжеты которых постепенно фольклоризировались, а вот за паранаучными рассуждениями не находится никаких доказательств, кроме желания авторов выдать собственное творчество за нечто «старое» (как, например, обстоит дело со сборником будто бы древних стихов под названием «Песни птицы Гамаюн» и другими сочинениями подобного рода).

Но вернемся к сотворению мира. Существует и еще одна версия мифа творения, на сей раз сказочная: она выводится из русских волшебных сказок о трех царствах – медном, серебряном и золотом: в сказках этого типа герой выносит из подземного мира три яйца, разбивает их, и на поверхности раскидываются три царства. Отсюда реконструируется «прасюжет» о сотворении мира как такового из Мирового яйца, а параллели этому «прасюжету» выявляются во многих мифологических традициях, от Балтики до Африки и Австралии; по этой логике и сказка о курочке Рябе – это вариант сказки о Мировом яйце. Впрочем, сами исследователи, предложившие эту реконструкцию, замечали, что «мотив Мирового яйца в русских сказках второстепенен и может считаться поздним заимствованием», да и реконструкция вызывает определенные сомнения, ведь в вариантах волшебных сказок этого типа яйцо нередко подменяется другими предметами и даже живыми существами.

Как бы то ни было, мир – Белый свет – однажды появляется, и у творца, кем бы этот фольклорный творец ни был, немедленно возникает потребность его обустроить.

Модель мироздания сверху вниз

Наши предки делили мир на три части, и признавать этот факт побуждает не только загадочный Збручский идол. Вспомним реконструкции индоевропейской мифологии и сходные пространственные модели мироздания в других европейских мифологических традициях – в скандинавской, к примеру. Части мира как бы нанизываются по вертикали на некий единый стержень – на мировое древо, о котором мы подробнее поговорим ниже – и соединяются в цельное мироздание.

В русском фольклоре очень часто встречается выражение «белый свет», которое закрепилось, помимо фольклорных текстов, и в повседневной речи, причем настолько, что употребляется по сей день, пусть и значительно реже, чем хотя бы столетием ранее. Если вдуматься, наличие «белого света», то есть пространства жизни, которое окружает русского человека, подразумевает и наличие его противоположности – «не белого», «темного света». Этот «темный свет» может находиться внизу, под белым, или где-то в далекой стороне, а сверху над белым светом сияет в верхнем мире красное солнышко. Как видим, все три части модели мироздания в этой «цветовой» схеме занимают положенные места.

В современной культуре довольно широко распространилась паранаучная версия этой трехчастной модели: утверждается, что русичи в древности якобы делили мир на Правь (мир светлых богов), Явь (мир людей) и Навь (мир темных сил). Эта версия обязана своим появлением печально знаменитой «Велесовой книге», фальсификации, вышедшей из-под пера журналиста и этнографа-любителя Юрия Миролюбова.

Иногда можно прочитать в научно-популярных публикациях, что Миролюбов, дескать, придумал делить мироздание древних славян на три части; это, безусловно, преувеличение – автор «Велесовой книги» лишь дал придуманные имена трем частям древнерусской ментальной карты в ее вертикальной проекции, само же представление о мире как состоящем из верха, середины и низа было, скорее всего, унаследовано нашими предками от индоевропейцев и бытовало на протяжении столетий, а с принятием и распространением христианства на Руси приобрело дополнительное – «адское» – измерение, к которому мы вернемся, когда будем говорить о географии народного христианства.

Что касается горизонтальной проекции старинной ментальной карты, иначе говоря, сторон света, то по фольклорным текстам можно сделать вывод, что наши предки хорошо знали четыре основных географических направления – видимо, из наблюдений за движением солнца и луны по небосводу. Правда, для севера и юга в этих текстах имеются особые названия – север зовется полночью, а юг – полуднем («в полуденную сторонушку походом пошли», «ой ты, горькая сторона полуночная»). Еще юг называли порой летником, а север – зимником.

Восток – от слова «восходить» – и запад – от слова «западать, закатываться» – могли обозначаться, соответственно, как утренник и вечерник или закатник («солнце на вечор», «на закат», «звезда утренняя»). При этом восток считался главным среди четырех направлений и служил главным же топографическим ориентиром.

В книжных старорусских текстах иногда встречаются «промежуточные» стороны света: к примеру, восток и запад могли подразделяться на зимний и летний (в старину год делился на две половины – зиму и лето). Эти названия указывали на места восходов и закатов в то или другое время года, ведь знакомое нам со школы правило «Солнце встает на востоке, а садится на западе» верно только для равноденствий – в остальные месяцы и дни светило смещается либо к северу, либо к югу. Следовательно, восток зимний – это место восхода солнца зимой, северо-восток, а восток летний – место восхода летом, юго-восток, а вот для запада все наоборот – зимний запад обозначал юго-запад, а запад летний – северо-запад (в точности по положению закатного солнца, причем положение, что вполне естественно, зависело и от широты, на которой находился наблюдатель, – об этом нужно вспоминать всякий раз, когда мы беремся за чтение старинного текста).

«Словарь русского языка XI–XVII вв.» фиксирует любопытное выражение «восток средний», «часть небосвода между востоком зимним и летним» (по Псковской летописи XV века): «Бысть знамение на небеси: с востока середнего межу зимнего и летнего лучи огненные, преже мало, потом велико разошлось».

Все эти координаты относились, напомним лишний раз, преимущественно к среднему звену трехчастной модели мироздания – к миру, населенному людьми, то есть к суше «среди вод». Но как возникла сама суша и где она располагалась?

Если вспомнить миф о сотворении мира, изложенный в «Голубиной книге», то вода и суша, по представлениям наших предков, появились при принесении в жертву первосущества: водой стала его кровь, а сушей – скорее всего, плоть. Однако христианские апокрифы, которые обильно переводились на русский язык в пору становления отечественной книжности и затем широко расходились в народе через проповеди и поучения, принесли на Русь и другую версию этого мифа – историю, в которой отчетливо ощущается влияние «богомильской ереси».

На Русь богомильские сочинения проникали благодаря тесным контактам русской и византийской церкви, а рассказ о сотворении мира – воды и суши – Богом и дьяволом из апокрифов перебрался в народные верования, где религиозный сюжет претерпел заметные изменения. В этой истории мир как таковой уже существует, и в нем имеется вода, но суши еще нет. Как сказано в апокрифе о «Тивериадском море»: «Не бысть тогда неба, ни земли, ни моря, ни ангелов, ни архангелов, ни херувимов, ни серафимов, ни рек, ни озер, ни кладезей, не источников, ни человек, ни гор, ни об-лак, ни звезд, ни свету, ни зверей, ни птиц, ни вертепов, ни зарей. Тогда была тьма, и бездны, и темнота». Было «одно море без берегов, вода соленая», то самое «Окиян-море», которое, по «Голубиной книге», «всем морям мати», потому что «обкинуло» оно всю землю.

Господь решил создать в этом море сушу. По морю плавала птица-гоголь – на самом деле это был принявший птичий облик дьявол. Господь опознал в птице сатану, но не отступился от своего намерения и поручил гоголю нырнуть на морское дно за землей и камнями для устройства суши[3]. Из добытых сатаной «стройматериалов» Бог создал сушу и поместил ее в море, на спинах нескольких китов.

В некоторых списках апокрифа о «Тивериадском море» говорится, что Бог повелел явиться в море «тридесять три китам», которым впредь надлежало поддерживать сушу. По иным источникам, этих китов три, четыре или семь. «Голубиная книга» как будто знает о нескольких китах, но лишь одного называет опорой суши:

В другом духовном стихе сообщается, что суша держится на двух чудесных рыбах – на Тит-рыбе и Кытра-рыбе, а в отдельных записях просто упоминается, что «земля (суша) стоит на великорыбии». Классик отечественной этнографии Александр Афанасьев ссылался на предание о четырех китах, которые будто бы поддерживают камень-опору земли, а сами лежат в огненной реке (видимо, в Океане-море).

Сколько бы ни было китов в основании суши, из всех описаний ясно следует, что земля, сотворенная Богом при помощи дьявола, воображалась плоской – как огромный остров или диск посреди Океана-моря, обнимавшего сушу со всех сторон. Кстати, отзвуком этого представления можно считать известный по сказкам образ яблочка на золотой тарелочке – ведь яблочко катается именно по плоскости, «оббегая» всю землю.

Соперничеством дьявола с Богом объясняется и возникновение на суше гор и прочих «неудобных» мест – сатана, доставая землю с морского дна, хотел утаить несколько крупинок за щекой, но по благословению Бога суша начала расти, и сатане пришлось выплюнуть эти крупинки, иначе ему «разорвало бы пасть». Куда он плюнул, там поднялись горы, а из слез сатаны, оплакавшего собственное поражение, разлились болота и трясины, обиталища нечистой силы. Вообще, все, созданное Богом, было «ровное и чистое», а все «камни, горы и неровности», а также водоемы – от дьявола.

Особый вариант обустройства тверди земной излагается в русском (возможно, переводном) апокрифическом сочинении «О всей твари». В нем достаточно подробно пересказывается библейская история сотворения мира, которую трижды прерывают «комментарии» переписчика; один из таких «комментариев» и содержит оригинальный рассказ об устройстве мироздания. Земля, по этом рассказу, плоская, четырехугольная и плавает на воде, которой «нет дна», а воздуху над нею «несть конца». Но суша, населенная людьми, в мире не одна – где-то в том же море, «за океаном», лежит другая земля, на которой «рай и муки», то есть ад; их разделяет глубокая пропасть, а по дну пропасти течет огненная река.

Суша и вода в русском фольклоре неразрывно связаны, о чем свидетельствует, например, известный образ матери сырой земли, родительницы всякой жизни, подательницы жизненной силы и здоровья; сам эпитет «сырая» указывает на эту связь. Не менее прочные узы связывают землю и с областью небес.

«Земля – мать, а небо – отец», «Небо – ключ, земля – замок» –  такие заклинательные формулы часто встречаются в русских заговорах. Небо оплодотворяет землю дождями – будто бы в небесном своде имеются специальные отверстия, через которые и проливается дождь, – а земля принимает эту влагу и «родит все живое».

Подобно тверди земной, небо – тоже твердь. Обе тверди соприкасаются краями по «концам света», расположенным где-то очень далеко, где плещется беспредельное Океан-море. Возможно, небо исходно мыслилось таким же плоским, как земля под ним, однако наблюдения за природой постепенно вылились в представление о небесах как о своего рода сводчатом потолке, простертом над сушей, – «Голубой шатер весь мир накрыл», как гласит пословица. Этот потолок, или купол, обязан быть твердым и прочным, иначе по нему не смог бы ездить на своей колеснице повелитель грома Илья-пророк, один из любимейших народных святых (этого святого иногда называют «переодевшимся в христианские одежды» языческим громовником Перуном, но Илья с Перуном схожи только функционально, рассуждать о прямой «подмене» одного образа другим – изрядное преувеличение).

Землю и небо разделяют облака – слой, или «навес», из дыма, не позволяющий сгореть всему живому в пламени небесного огня. По этому слою перемещаются солнце с луной, а звезды выглядывают в прорехи в небосводе. Небесный же огонь исходит от Бога, который вместе с ангелами и херувимами обитает высоко на небе.

Из «греческого богословия» в русскую народную культуру пришло представление о множественности небес. Византийские богословы и географы утверждали, во-первых, что небо делится на незримое, ближайшее к Богу и населенное ангелами, и зримое, накрывающее сводом земной мир: так, в апокрифическом сочинении «О всей твари» и в «Шестодневе» Севериана Габальского говорится, что солнце и луна «не на небесах есть, но на воздухе между небом и землею», то есть не на истинных незримых небесах, а на видимом своде. Кроме того, заявлялось, что видимых небес несколько – например, семь по числу планет, известных тогдашней астрономии: это Марс, Венера, Юпитер, Сатурн и Меркурий, а также Солнце и Луна, тоже считавшиеся планетами.

На Руси эти воззрения через проповеди, поучения, азбуковники и просветительские лубочные картинки были со временем усвоены в крестьянской среде, и «видимый полый шар», как писал о небе Владимир Даль, стали дополнять невидимыми небесными сферами, местом обитания Бога, ангелов и святых угодников. Таких сфер насчитывали то три, то семь, то одиннадцать, а Бога поселяли на самом верхнем из них. Собственно, из этого представления о множественности небес родилось присловье «быть на седьмом небе [от счастья]», до сих пор бытующее в русском языке.

Главные приметы видимого небосвода – солнце, луна и звезды, причем эти приметы вместе с населенной людьми сушей и стихийными силами составляют, выражаясь современным слогом, единую экосистему: русская загадка «Двое стоячих, двое лежачих, два вздорника, два разбойника-разорителя» подразумевает небо и землю, солнце и месяц, огонь и воду.

Солнце, «царь неба», мыслилось огромной искрой, огненным колесом или огненным шаром, который движется по небосводу вдоль суши в светлое время суток, а на ночь опускается в Океан-море: «Солнце течет на воздухе в день, а в ночи по океану низко летит, не омочась, токмо трижды омывается в океане».

В апокрифическом тексте «О всей твари» имеется любопытная вставка, связанная с ночными купаниями солнца. По этому рассказу, в океане живет некая птица Кур (петух), у нее «глаза до небес, а море до колена». Когда солнце по ночам опускается в океан «омыться», волны начинают раскатываться в разные стороны и достигают Кура. Тогда птица кричит: «Кукареку!», что, по словам неизвестного автора, переводится как «Господи, дай же свет миру!». Затем солнце поднимается над водой и возобновляет свой дневной путь по небосводу. В этом же апокрифе, кстати, отдельно сказано, что 300 ангелов каждый вечер снимают с солнца и каждое утро надевают обратно «венец», а другие 300 ангелов «огромным колом воротят», то бишь крутят громадное колесо, передвигая светило по небу.

К образу гигантской птицы в Океане-море мы вернемся и обсудим его подробнее в следующей главе, когда будем говорить об острове Буяне и мировом древе, а сейчас отметим лишь, что «солнечная» и «огненная» птица известна во многих традиционных культурах, а в русских сказках петух может выступать как брат солнца и месяца, который каждое утро радостным криком встречает доброго брата, а вечером засыпает, не желая встречаться с братом злым.

Луне (= месяцу) полагается освещать землю по ночам, когда солнце удаляется на покой. Иногда луна воспринималась не как самостоятельное светило, а как небесный свет, который становится видимым, когда святой Юрий (Георгий) отодвигает на небе заслонку с круглого отверстия: чем сильнее заслонка отодвинута, тем круглее луна, и наоборот. С луной связано множество поверий, но они не имеют прямого отношения к теме нашей книги, так что мы не будем их пересказывать, упомянем только одно, непосредственно связанное с фольклорной географией, – порой луну считали «тем светом», загробным миром, куда отправлялись души умерших.

В русских колядках солнце, луна и звезды превращались в большое небесное семейство:

Если солнце и луна перемещались по небосводу, как верили наши предки, «заповеданными путями», то звезды способны были «перепрыгивать» с места на место. При этом звезды исправно сравнивались с гвоздями, будто бы вбитыми в небосвод: «Синие потолочины золотыми гвоздями приколочены». Звездное же небо в ясные ночи уподоблялось неведомой тайнописи: «Написана грамотка по синему бархату, и не прочитать этой грамотки ни попам, ни дьякам, ни умным мужикам»; «Рассыпался горох на семьдесят дорог; никому не собрать – ни попам, ни дьякам, ни нам, дуракам».

Россыпь звезд, которую мы сегодня знаем как галактика Млечный Путь, звалась в старину Небесной дорогой, или Птичьим Путем: считалось, что это летят по небу стаи перелетных птиц. После монгольского нашествия за этим звездным скоплением закрепилось название Батыева (или Мамаева) дорога – верили, что хан Батый (или Мамай), двигаясь на Русь, ориентировался по Млечному Пути.

Еще Млечный Путь именовали, особенно на Русском Севере, Чудскими звездами – в память о загадочном народе чудь белоглазая, который, по преданиям, однажды скрылся под землей: «Раньше чудь жила тут, от нее прозванье осталось Чудские звезды, их далеко протянулось, много, где-то далеко вовсе затеряны. Чудские звезды как чудь потерялись». А в народном христианстве Млечный Путь служил направлением в Иерусалим – якобы он вел к этому городу и в нем обрывался.

Даже из этого краткого изложения видно, что небеса в русском фольклоре обладают развернутой топографией, чего никак не скажешь о третьей области в трехчастной схеме мироздания – мире подземном.

Не располагая сохранившимися до наших дней мифологическими текстами, мы можем лишь гадать о том, каким рисовался нашим предкам нижний, подземный мир.

Конечно, можно пойти по пути сравнения с другими традициями, раз уж мы считаем деление мироздания на три части общим индоевропейским мотивом, и допустить, что русичи, подобно древним скандинавам и другим народам, населяли подземные полости разнообразными чудовищами и прислужниками «темных» богов. Но прямых доказательств этому мы не отыщем при всем желании, а увлечение доказательствами косвенными способно завести очень далеко.

Вдобавок стоит напомнить, что земля – суша, средний мир – воображалась плоской; у нее, разумеется, наличествовала некая глубина, но вряд ли эта глубина была велика настолько, чтобы вместить целую область, сходную, к примеру, с греческим Аидом. В конце концов, древние греки обитали в гористой местности и могли воочию наблюдать провалы и пропасти, казавшиеся бездонными, а вот фантазию жителей равнин и лесостепей могли подпитывать в этом отношении разве что холмы и речные обрывы. В русских былинах змей – хтоническое, подземное чудовище – выбирается навстречу герою из «норы глубокой» в холме. Говоря коротко, полноценному мифологическому нижнему миру, при всей условности этого понятия, на ментальной карте русичей было просто негде поместиться.

Иная картина рисуется при переходе от мифологии к фольклору. В русских волшебных сказках мы можем наблюдать довольно обширную подземную область, где и разворачивается действие повествования. Прежде всего, это сказка о трех царствах в ее многочисленных вариантах: герой, волей обстоятельств – или по собственному желанию, бродя по белу свету, – оказывается у входа в подземелье и отправляется в нижний мир совершать подвиги.

Этот подземный мир чаще всего выглядит как лабиринт с темными проходами, ведущими к дворцам здешних правителей-змеев. Но иногда он оказывается почти полной копией мира земного: «Вокруг трава зеленая, небо голубое, цветы цветут, только птиц не слышно»; «Шел, шел, стал свет падать, вышел в подземельно царство; там таков же свет, как и у нас. Вышел к синему морю. У синего моря стоит избушка»; «Как на земле, так и под землей: леса, поля, луга. Пошел, и нашла грозовая туча, и пошел шибко сильный дождь».

Тут нужно сделать оговорку, отсылающую, опять-таки, к физическому опыту освоения нашими предками окружающего мира: во многих сказках и других фольклорных текстах о подземном мире – на ум сразу приходит былина о Садко и Морском царе – действие может протекать не под землей, а под водой, и нельзя совсем исключать то обстоятельство, что русский фольклорный подземный мир исходно мыслился миром подводным, что вполне естественно для людей, живущих в окружении полноводных рек и озер. В былине о Садко герой видит на дне морском целый город с «палатами белокаменными», и вообще все подводное царство сходно с миром надводным, но находится в иной, чуждой среде. Может быть, и сказочные подземные царства были когда-то царствами подводными, а свою «географическую привязку» сменили позднее, уже под влиянием христианского вероучения и христианских апокрифов с преисподней как подземной камерой пыток.

Во всяком случае, эта гипотеза кажется более убедительной, нежели предположение о наличии в русской мифологической системе какого-то «словенского [славянского] Тартара, на эллинский похожего», всерьез обсуждавшееся отечественными этнографами-любителями в XIX веке.

Как бы то ни было, со временем русский нижний мир в трехчастной модели мироздания сделался христианским адом – пеклом; на иконах ад непременно изображался в виде пещеры или подземелья. Но будет ошибкой думать, будто представления наших предков о загробном существовании всегда строились на догматическом различении праведников и грешников. Нет, все было совсем не так.

Попробуем на основании всего, о чем говорилось выше, вообразить карту древнерусского мироздания. Вертикально она состоит из трех ярусов, среди которых белый свет – мир людей, вместе с видимым небом, – занимает промежуточное, среднее положение. В горизонтальной проекции этот белый свет будет четырехугольным (или овальным) островом, окруженным Океаном-морем, однако мы уже знаем, что в христианских апокрифах этот остров дополнялся другой землей, непонятно на чем стоящей и непонятно где находящейся. Апокрифы помещали на другой земле ад и рай.

Эта другая земля – «тот свет» русского фольклора, загробный мир. Сведения о его местонахождении разнятся: помимо среднего яруса бытия, тот свет могли помещать на небо, в «особое» место, не уточняя, где оно находится, на облака, разделяя те на темные для грешников и светлые для праведников, или считать, что оно лежит на среднем ярусе, но отделено от мира живых морем, пропастью или огненной рекой. Иногда к тому свету могла вести стеклянная гора, по которой предстояло подниматься душе, для чего ей в помощь пекли на сороковины ржаные пирожки-«лесенки», а иногда в том же направлении уводила любая яма, от погреба и могилы до омута или речного дна; еще путь вверх или вниз могло обеспечить дерево – душа взмывала птицей или погружалась вглубь через корни.

Русский духовный стих предупреждает, что путь к тому свету преграждают три горы:

В сказках тот свет зовется царством подземным, подводным, небесным, сонным, небывалым – или просто иным. На пути к нему герою приходится продираться сквозь непроходимые леса, переправляться через реки, в том числе огненные, спускаться в пропасти и преодолевать горы; это «тридевятое царство на краю земли» (вариант – на острове), расположенное там, где «красно солнышко из синя моря восходит», то есть, получается, на востоке.

До принятия и распространения христианства на Руси не было в обычае, как считается, разделять загробный мир на области, предназначенные для грешников и праведников. Данные лингвистики позволяют установить, что наши предки обозначали общий для всех загробный мир словом «ирий» («вырий») и верили, что эта обитель душ умерших находится где-то на востоке или юго-востоке от мира живых. Первое известное письменное упоминание об ирии встречается в «Поучении Владимира Мономаха» (конец XI века) – там сообщается о небесных птицах из ирия.

По сохранившимся заговорам, приметам и загадкам удалось выяснить, что русичи верили, будто в ирий каждую осень улетают птицы и насекомые, а также уползают змеи, чтобы вернуться весной. Причем у змей – собственный ирий, большая яма в лесу, где они спят все вместе, свернувшись громадным клубком; любопытно, что суеверный запрет ходить в лес после Воздвиженья (27 сентября), чтобы не угодить случайно в змеиный ирий, не забыт и сегодня – даже нынешние горожане знают, что в эту пору проходят так называемые змеиные свадьбы и в лесу лучше не появляться.

На основании этих отрывочных сведений в современной культуре выстроена целая мифология «славянского языческого рая». Но нужно помнить, что все рассуждения такого рода – не более чем реконструкции, не имеющие под собой сколько-нибудь твердой опоры.

В народном христианстве религиозный тот свет с его делением усопших на агнцев и козлищ, по Библии, на праведных и грешных, фактически полностью вытеснил ранние представления об общем царстве мертвых (или предков). Та традиционная культура, которая складывалась и развивалась, если брать широко, с XII по XIX столетие, четко различала рай, награду для праведников, и ад, место мук грешников.

Рай помещали либо на краю земли, в горизонтальной проекции ментальной карты, либо на небесах; у врат рая праведников встречал Николай Угодник, хранитель ключей от неба. Это прекрасный сад, обнесенный забором, там бьет небесный родник, а праведники сидят за длинными столами и поглощают различные яства (или «тени» яств и напитков, пар от них).

Преисподняя, или пекло, как мы уже говорили, мыслилась под землей – в бездонной пропасти где-то на западе (тут очевидна религиозная семантика сторон света – запад означает закат и смерть). На иконах вход в ад изображался в виде разверстой пасти громадного змея.

Что ж, на этом наше первое путешествие по воображаемой карте русского фольклора завершается. Мы очертили пределы фольклорного мироздания, разобрались в том, как устроен белый свет, и бросили взгляд на верхние и нижние области бытия. Означает ли это, что наша ментальная карта «славянщины», как выражались когда-то отечественные историки и этнографы, лишилась белых пятен? На такой вопрос персонаж «салонного» романа XIX века ответил бы коротко – отнюдь.

Все только начинается.

Из русских летописей и византийских хроник мы знаем, что в конце X века русичи в очередной раз воевали с корсунцами, то есть с византийцами. Киевский князь Святослав двинулся на Царьград-Константинополь и, как гласят летописи, подступил к городу вплотную, а уйти согласился лишь после богатого выкупа. Впрочем, на территории нынешней Болгарии, где разворачивались основные боевые действия, дела у русичей шли куда хуже, и Святослава в конце концов вынудили отступить в родные края. Было заключено перемирие, русичи ушли к устью Днепра, откуда они предполагали на ладьях подняться вверх по течению до Киева, преодолев волоком знаменитые днепровские пороги.

Но «боги воспротивились», как сказано в летописи, – Святослав был убежденным язычником – и княжескому войску пришлось зимовать на островке в устье реки. По весне русичи вновь двинулись было к Киеву, но у порогов их поджидали печенеги, и в схватке Святослав погиб.

Островок в устье Днепра звался Березань – скорее всего, это искаженное греческое «Борисфен» или тюркское «Бурюузень-ада». До того как отколоться от материковой части, остров был полуостровом, и на нем в античные времена располагалась греческая колония Борисфен. Позднее, уже как остров, Березань – в византийских хрониках остров Святого Евферия – служила вехой на торговом пути из варяг в греки: здесь останавливались купцы и разбивали лагерь воины, о чем свидетельствует, в частности, найденный археологами в начале XX века камень-надгробие с рунической надписью, поставленный неким Грани в честь своего погибшего товарища по оружию Карла. Не приходится сомневаться в том, что дружина князя Святослава на обратном пути в Киев из Болгарии действительно могла останавливаться на Березани – этот остров наверняка был хорошо знаком русам как промежуточная стоянка.

В русских былинах остров Березань тоже известен – как Дольский или Кодольский. В одном варианте былины о «заморском госте» Соловье Будимировиче тридцать иноземных кораблей приплывают

Волынское, или Хвалынское море – это море Каспийское, Кодольский остров – Березань, а лукоморье в данном случае – черноморское побережье в устье Днепра (о географии былин мы будем подробнее говорить в следующей главе).

Все это, безусловно, интересно, однако какое отношение имеет крохотный островок в днепровской дельте к воображаемой фольклорной географии? По мнению ряда ученых и энтузиастов-любителей, отношение самое непосредственное: они утверждают, что именно Березань, которую Александр Пушкин мог видеть с берега, путешествуя по окрестностям в своей южной ссылке в 1820–1824 годах, вдохновила поэта на образ острова Буяна из «Сказки о царе Салтане».

Пушкинская сказка давным-давно сделалась составной частью отечественного «культурного багажа», и в современной культуре остров Буян известен прежде всего по этому поэтическому тексту, но насколько оправданным выглядит прямое сопоставление сказочного образа с географическим объектом? Почему пустынная Березань, а не какой-то другой остров? Как она превратилась в Буян, если в той тетради, куда Пушкин записывал сказки, услышанные от няни, сказано без всяких уточнений, что герои просто высадились на безымянный остров? По рифмовке: «Море-океан – Салтан – Буян?» Пушкин сам придумал остров Буян или этот загадочный клочок суши посреди моря имеет свою фольклорную «генеалогию»? Будем разбираться.

Среди обилия фольклорных жанров наиболее архаическими по своему происхождению признаются в этнографии и фольклористике заговоры – «магические» просьбы об исцелении, защите и помощи, обращенные к неким сверхъестественным силам. Если сравнить фольклор в целом со сложно устроенным живым организмом, то заговоры, предполагающие магическое воздействие на окружающий мир и потому близкие к мифологическому мышлению, будут его кровеносной системой, которая «разносит» древние образы по остальным жанрам.

Поэтому в поисках возможного «прототипа» пушкинского Буяна обратимся непосредственно к русским заговорам, пропуская былины и сказки, сочинения заведомо более поздние и менее, скажем так, мифологические.

Остров Буян – важнейший топоним русских заговоров, регулярно упоминается в заговорных зачинах, вступительных формулах, с которых заговоры начинаются. Вот несколько цитат:

Но местонахождение Буяна в заговорах не уточняется, сообщается лишь, что остров находится где-то в море или «посередь моря» – того самого Океана-моря, которое окружает всю сушу.

Если прибавить этот заговорный Буян к той картине среднего яруса воображаемого мироздания, которую мы составили в предыдущей главе, окажется, что остров либо дополнял фольклорную ментальную карту «русской старины», либо, как считали этнографы XIX столетия и как утверждается сегодня во многих популярных любительских публикациях, подменял на этой карте восточную «загробную землю» христианских апокрифов. Обе версии имеют право на существование – и обе, нужно напомнить в очередной раз, являются этнографическими реконструкциями: достоверных сведений у нас нет.

Но попробуем, что называется, сменить оптику и посмотреть на Буян как бы изнутри заговоров, оставив в стороне все догадки о возникновении острова, – еще Александр Афанасьев больше ста лет назад писал: «Как и когда создался Буян-остров, предания молчат».

С точки зрения того, кто заговаривает, читает заговор, Буян – далекая земля, наделенная особым значением: на этом острове происходят события сверхъестественного характера, имеющие общемировую значимость; там находятся особые природные – или не природные, но при этом и не рукотворные – объекты; на нем обитают таинственные существа, которые то «мать», то «отец» всем живым тварям; именем острова заговоры подтверждаются и закрепляются.

Все перечисленные черты Буяна позволяют видеть в острове специфическое пространство, отделенное от остального мира, – сакральный центр. Можно даже сказать – пуп мира, омфалос, и «Голубиная книга» это мнение подтверждает, сообщая, что в «Окияне-море есть пуп морской», под которым подразумевается гора или остров – или гора-остров. Кстати, этимология названия «Буян» восходит, предположительно, к севернорусскому слову со значением «открытое возвышенное пустое место, не защищенное от ветра».

Более того, из заговоров следует, что весь русский белый свет служил приблизительной «проекцией» Буяна: сам остров покоится на рыбе – «Есть на окиян-море белый камень, есть под белым камнем щука золотая» или «к берегу лежит бел-горюч камень Алатырь, под тем камнем стоит живая щука», – а нам уже известно, что земная твердь, которая тоже остров, только большой, в представлениях русичей держалась на огромных китах. Если коротко, Буян – модель, по которой мыслилось устроение белого света.

Допуская, что Буян – и вправду священное место, сакральный центр, нет смысла искать этот остров на обычной карте: он должен пребывать в какой-то потусторонней среде, вне белого света, а не внутри, отчего и встречаются порой утверждения, будто остров помещался на небесах. Намеки на такое толкование присутствуют и в самих заговорах: «Посреди окиян-моря выходила туча грозная с буйными ветрами, подымалась метель со снегами»; «На море на окияне, на острове на Буяне, гонит Илья Пророк на колеснице гром со великим дождем». Заговоры же в таком случае превращаются в ритуализированные описания посещений этой потусторонней среды, визитов в иной – видимо, загробный – мир.

Впрочем, символическая реконструкция образа Буяна как сакрального центра, вполне убедительная для фольклористов, до сих пор наталкивается на сопротивление тех, кто видит в фольклорных образах «кальки» исторической действительности и желает найти в реальном мире прообразы воображаемых героев и мест.

Доводы тех, кто норовит отождествлять Буян с Рюгеном, таковы. Во-первых, на Рюгене после германского племени ругов, «подаривших» острову название Рюген, обитали славяне-руяны, или раны, отчего остров иногда называли Руяном, а фонетическое созвучие слов «Руян» и «Буян» очевидно. Во-вторых, руянов в немецких средневековых хрониках порой именовали русами, из чего энтузиасты выстраивают прямую линию преемственности от обитателей Рюгена к населению Древней Руси (летописного варяга-скандинава Рюрика зачисляют, к примеру, в балтийские славяне). В-третьих, на острове Рюген имеется меловая скала, возле которой и находилось Арконское святилище и в которой не преминули усмотреть сходство с «бел-горюч камнем» русских заговоров. В-четвертых, Рюген-Руян, как и Буян, считался островом таинственным и чудесным; как писал тот же Гельмольд из Босау, это был «очаг заблуждений и гнездо идолопоклонства». В-пятых, на Рюгене у святилища рос священный дуб, а русские заговоры тоже упоминают о «дубе мокрецком» на Буяне. В общем, цитируя советского историка Вадима Вилинбахова, «создается впечатление, что русское народное предание сохранило полное описание древнейшего религиозного центра».

Насколько эти доводы убедительны и нужно ли к ним прислушиваться? Начнем с того, что фонетические соответствия и совпадения при сравнении языков – порочная практика, способная привести к открытиям поистине невероятным, но далеким от правдоподобия. Заявления о тождестве руянов и русов опираются на поздние немецкие хроники и легко могут объясняться ошибками самих хронистов и переписчиков. Меловый обрыв едва ли верно соотносить с заговорным «бел-горюч камнем», который в фольклорных текстах, как правило, лежит на земле. Дуб русских заговоров от текста к тексту меняет облик, о чем мы еще поговорим, превращаясь в гору, столб, дом и многое другое.

Словом, тождество Рюгена с Буяном – лишь гипотеза, не слишком-то обоснованная и, более того, в чем-то даже бессмысленная: ведь, как мы уже установили, Буяна попросту не было на этом свете.

В пользу толкования Буяна как сакрального центра воображаемого древнего мироздания – центра, расположенного «по ту сторону», вне обыденного географического пространства, – говорят и приметы этой местности, островные, если угодно, достопримечательности. Главной из них по числу упоминаний в заговорах выступает белый камень Алатырь.

Это камень может лежать на острове или просто в море – «в том поле есть окиян-море, в том море есть латырь камень» – либо венчать собой расположенную на острове гору – «на той святой Фаворской горе», а то и «на Сионских горах» лежит белый камень «Латырь Латырич». Он крупный, даже очень крупный – «высотой в 60 сажень, шириной в 60 сажень, толщиной в 60 сажень» (1 сажень – чуть больше 2 метров). Под камень прячут ключи, «запирающие» заговор, их полагается кидать «во акиян море под бел камень под латырь».

Согласно стиху о «Голубиной книге», из-под Алатыря текут «все на свете реки быстрые», а корабельщики, проплывая мимо Буяна, «берут с камня много снадобья, посылают по всему свету белому». Поэтому Алатырь – «всем камням мати». Что значит слово «Алатырь»?

Это название встречается в русских заговорах во множестве вариантов – Алатырь, алабор, латарь-камень, бел камень-алатарь, аспид-камень, бел-горюч камень, камень алатарен (или белатор), белый камень алаторен, бел латырь камень, Латырь Латырич и так далее.

Очень часто Алатырь называют в заговорах белым камнем. Мы уже говорили, что белый цвет в русской фольклорной символике – одновременно цвет жизни и смерти. Почти постоянное упоминание о белом цвете камня – сказочный эпитет «бел-горюч» встречается в заговорах гораздо реже – может дополнительно указывать на особую природу как самого Алатыря, так и острова Буян, на котором этот камень лежит. Иными словами, белый камень – не «баснословные» воспоминания наших предков о меловом обрыве на острове Рюген, а символический образ иного мира.

Обычно лежащий на Буяне камень Алатырь – единственный камень такого рода в фольклорной модели русского мироздания, но иногда в заговорах встречаются указания на то, что подобных камней может быть несколько: «Столь крепка огорода моя <…>, аки синий камень в Синем море, аки черный камень в Черном море, аки арап-камень в Арап-море, аки акиян-камень (= Алатырь) в Акиян-море». В данном случае Алатырь – скорее, «замена» Буяна, который оказывается условно-реальным островом на старинной ментальной карте, причудливо наложенной на карту физическую. Либо эта схема из четырех камней, разнесенных по четырем сторонам света, отсылает к преданию о сотворении мира – мы обсуждали это предание о появлении мира из тела первосущества в предыдущей главе.

Некоторые фольклорные тексты подталкивают к такому выводу – недаром белый камень или камни рассекают на несколько частей, чтобы возобновилась или даже родилась жизнь: «Наступает к тому белому каменю святый Егорий храбрый <…>, разбивает тот белый камень на четыре части, рассылает зверей по всем четырем странам». Еще говорится, что «Пресвятая Богородица испустила моря и реки, и озера из одного места, – из-под белого каменя», а к Илье-пророку взывают: «Святый государь Илья-пророк! поедешь, государь, на ветреном коне, расшибешь, государь, алатырь-камень в море».

Христианские образы в этих цитатах не должны нас смущать – они далеки от канонических, народное христианство было и остается больше фольклорным, чем догматическим. Камень же явно приносят в жертву во имя порождения или продолжения жизни; возможно, к этой жертве восходит крестьянский обряд «отмыкания лета», описанный этнографами XIX столетия: по осени земля засыпает, ее нельзя трогать, а по весне, чтобы земля пробудилась, нужно было упросить святого Егория (Георгия) отомкнуть «леса и долы» золотыми ключами и пролить плодоносный дождь. Для этого на день весеннего Егория (23 апреля) проводили ритуальный обход полей и призывали святого «пустить в мир влагу живоносную». Золотые ключи – поздняя символическая замена камня, недаром в отдельных заговорах Алатырь зовется «ключ-камнем».

Алатырь в русском фольклоре предстает и как жертва, и как жертвенник. Образ камня-жертвенника проступает, к примеру, в былинном сюжете о гибели новгородского богатыря Василия Буслаева. По былинам, Василий с дружиной отправился в Иерусалим, а на обратном пути – во время стоянки где-то в горах или на неведомом острове – решил позабавиться и затеял со спутниками перепрыгивать «сер-горюч камень». Прыгали сначала поперек камня, а затем вдоль, и это состязание закончилось для Буслаева трагически:

Его спутники благополучно вернулись домой, похоронив Василия Буслаева рядом с камнем или даже под ним, то есть «замкнув» принесенную жертву.

Все эти черты и особенности Алатыря выдают в нем священный камень, а его местонахождение на загадочном острове превращает и сам остров в нечто священное и потустороннее.

Другая примета Буяна, регулярно упоминаемая в фольклорных текстах и тоже обладающая сакральным значением, – дерево, которое растет на острове.

Это дерево может прорастать из камня Алатыря – «Есть окиан море, на пуповине морской лежит Латырь камень, на том Латыре камени стоит булатный дуб». Или произрастать на «буевом острове» в восточной стороне рядом с камнем: «На крутой горе растет дуб-стародуб, под тем дубом-стародубом лежит цепь железная». Причем не обязательно таким деревом будет дуб – например, вместо дуба в текстах может встречаться кипарис: «Есть злотый остров; на том острову есть кипарис дерево, на том дереве златая чаша, на той чаше сидит млад ясен сокол». Но чаще всего острову приписывается именно дуб, который «ни наг, ни одет», а среди других древесных пород встречаются, кроме кипариса, ель либо просто «сухое» или «мертвое» дерево.

Если разбирать эту древесную символику, мы быстро поймем, почему наши предки помещали на Буяне именно такие породы деревьев.

Дуб – наиболее почитаемое, насколько можно судить по этнографическим описаниям и фольклорным текстам, дерево у восточных славян. По византийским источникам, дубам на Руси совершались жертвоприношения: так, император Константин Багряднородный, один из образованнейших людей своего времени (X век) и автор ряда исторических сочинений, писал, что русы часто посещали остров Хортица на Днепре, где растет огромный дуб. Там они совершали жертвоприношения, закалали живых петухов, «кругом втыкая стрелы, а иные приносили куски хлеба, мяса и что имеет каждый, как требует их обычай». Как считается, дубы посвящали богу-громовнику Перуну, покровителю воинов; в грозу запрещалось прятаться под дубами, потому что в них часто бьют молнии – так Перун расправляется со своим противником, змеем или бесом. Эти деревья возбранялось рубить и вообще причинять им урон, хотя бы отломить ветку, иначе не миновать беды – сгорит дом или умрет кто-то из домашних.

В загадках дуб рисовался своего рода осью, на которую нанизаны небо и земля: «Стоит дуб-стародуб, на том дубе-стародубе сидит птица веретиница, никто ее не поймает, ни царь, ни царица, ни красная девица». Современный человек наверняка затруднится с ответом, но разгадка проста: это солнце.

Еще дуб мог называться лукомором и океан-древом; он сохранял свое центральное положение в картине мира, но в этом случае на дерево переносилось имя географического объекта, с которым оно связано: «Есть под востоком и под западом окиян-гора, и на той горе-окияне есть окиян-древо, и есть под окиян-древом смиренная беседа, и сидят на той беседе семь ангелов Господних». Да и дуб-карколист (у этого слова много вариантов написания в значении «крепкий, раскидистый, сучковатый») тоже непременно помещался в средоточие мироздания: «У этого Окияна-моря стоит древо-карколист, на этом древе-карколисте висят Козьма и Демьян, Лука и Павел, великие помощники». Наши предки верили, что «стоит у святого окияна-моря сырой дуб крековастый», ветви которого рубит булатным топором некий «стар мастер муж».

Словом, дуб был главным русским деревом, потому-то в заговорах и утверждалось, что он растет на Буяне, в сакральном центре русского мира.

Кипарис в стихе о «Голубиной книге» зовется «матерью всех деревьев». Здесь отчетливо прослеживается влияние христианства – по преданию, из древесины кипариса был вырезан крест, на котором распяли Христа.

Кроме того, сама «Голубиная книга» некогда выпала с небес к подножию кипариса, что растет либо на «горе Фаворской», либо на «горах Сионских».

Известен заговор от зубной боли, в котором кипарис перечисляется в ряду загадочных, «небывалых» деревьев: «На море на Кияне, на большом острове Буяне стоят три высоких дерева, а как первое-то дерево Петрий, а второе-то дерево Хитрий, а третие дерево Кипарис». Нетрудно заметить, что здесь кипарис – имя собственное, а другие два дерева – это, по всей видимости, искаженные слова «кедр» (Хитрий) и «певге, педре» (сосна, Петрий). Из древесины этих трех пород был сделан, по апокрифическому преданию, крест распятия.

В заговорах кипарис при всем том встречается гораздо реже дуба. Любопытно, что в некоторых заговорах кипарис и дуб объединяются: «На море окияне, на острове Буяне стоит дуб карпиус (= кипарис). Под ним лежит камень алатырь; под сим камнем лежит доска; под сей доской лежит тоска».

Тут нелишним будет напомнить, что подавляющее большинство русских фольклорных текстов было записано и дошло до нас в своих поздних, христианизированных вариантах – как, кстати, и большинство мифологических и фольклорных текстов в других европейских традициях, – поэтому мы вправе предположить, что в заговорах, то есть в наиболее архаическом жанре фольклора, кипарис появился намного позднее дуба, как плод переосмысления древних языческих образов традицией народного христианства.

Еще на Буяне, если опираться на количество упоминаний в заговорах, росли сосна или «святое дерево ель», береза, яблоня, «тернов куст» и ракитовый куст. Все эти породы деревьев, от дуба до ракитового куста, могут толковаться как разновидности мифологического мирового древа, недаром в некоторых текстах они объединяются: «На острове на Буяне стоит част куст ракитовый; возле того куста ракитового стоит част куст липовый, третий куст черемоховый. Среди трех кустов, среди трех частых – сам царь Скопецкий, змей Скарабецкий».

Мировое древо – универсальное мифопоэтическое понятие, модель и проекция мироздания, растительный «стержень», соединяющий в трехчленной модели все плоскости бытия – небо, землю и подземную область. Это древо можно опознать не только по формуле «от земли до неба», которой оно порой характеризуется в русских заговорах, но и по тем персонажам, которые на нем восседают – или, вспоминая святых Козьму с Демьяном выше, висят.

Скажем, под деревом или на дереве, как и на камне Алатыре, может сидеть Богородица: «В темном лесу стоит кипарис-дерево; под тем кипарисом сидит сама Мать Пресвятая Богородица». У нее в правой руке три прута, одним прутом бьют по сырым лесам, другим – «по мхам, по болотам». От этого «сырые леса сшатаются, мхи-болот сколеблются; разбежатся белые звери горностаи на все четыре стороны», то есть происходит «отмыкание природы».

Либо же на дереве могут оказаться иные значимые существа: «На зеленом на дубу, на девятом на суку там царица Марея и пресвятая Праскавея». Или между двумя кудрявыми рябинами на острове появляется золотая колыбель, в которой лежит младенец (по всей видимости, Христос).

Причем эти существа, связанные с мировым древом, могут быть как благими, так и злыми – например, не святыми, а бесами: «На море на окияне, на острове Буяне стоит баня, возле бани стоит сухая верба. На той вербе семь ветвей, на тех ветвях семьсот чертей».

Иногда вместо людей или бесов на дерево садится птица – орел, «млад ясен сокол», черный ворон; птицы – связники и посредники между областями бытия, в первую очередь между землей и небом. Из духовного стиха о «Голубиной книге» мы также знаем, что на море, на дереве или на острове посреди моря, гнездится чудесная птица Страфиль, которая, когда встрепенется, колеблет море с такой силой, что тонут «корабли гостиные» и гибнут «гости торговые».

Если ветви мирового древа принадлежат людям или птицам, то у его корней лежит змея – как и в скандинавской мифологии, где корни мирового ясеня Иггдрасиля гложет дракон Нидхегг. В русском фольклоре эта змея известна под разными именами – Гарафена, Скарапея, Шурупея и другими: «На море на океане, на острове Буяне стоит дуб. Под тем дубом стоит ракитовый куст; под тем кустом лежит бел камень алатырь; на том камне лежит рунец; под тем рунцом лежит змея Скарапея». Эта змея – своего рода хозяйка острова или дерева, а то и властительница иного мира, повелительница водной стихии и хранительница кладов, обладающая магической силой. В заговорах к ней обращались с просьбами «унять детушек» (полевых и лесных змей), защитить и уберечь.

Итак, русское фольклорное дерево, растущее на Буяне или в море где-то поблизости, – по всем признакам мировое древо. Мы снова и снова убеждаемся, что этот остров являлся для наших предков сакральным центром, по образцу которого они воображали себе и повседневный мир, населенный людьми.

Мировое древо в фольклорных текстах предстает не только как дерево – оно вполне может оказаться столбом или иным вертикально поставленным объектом. Так, имеется целая группа заговоров, в которых сообщается, что на камне Алатыре стоит «Божий престол» или «золотой стул», в другой группе заговоров из моря или на поверхности Буяна вырастает соборная церковь с устремленной ввысь колокольней.

Еще могут встречаться печь, огненная или кирпичная, кузница, изба, каменная или дубовая. Но чаще всего роль мировой оси исполняет все-таки столб: «На Сионских горах, на синих морях, на желтых на песках, на тридесять ключах лежит бел камень гладок. На том на камне стоит столб».

Этот столб может быть каким угодно – железным, каменным, булатным, медным, золотым и так далее. Апокрифы и прочие произведения русской книжности добавляют к этим материалам адамантин: к столбу из адамантина, который достает до небес, привязан, по апокрифу «О всей твари», «антихрист сотона диавол».

В сказках и заговорах, прежде всего в так называемых воинских заговорах, столб может принимать облик человеческой фигуры – «мужа каменного» или «железного». Например, где-то в каменном море «стоит каменной муж: высота его от земли до небеси, широта его от востока до западу». Такой муж железный обыкновенно держит в руках железный посох и повелевает тем железом, с которым привык работать человек.

Иногда эта фигура как бы превращает все вокруг в тот материал, из которого состоит она сама, или «мимикрирует» под окружение:

«Есть море железное, на том море железном есть столп железной, на том на железном столпу есть царь железной, стоит от востока и до западу, оперьшися своим железным посохом, заказывает и заповедывает детям своим, железу и булату, и укладу красному и синему, и стреле всякой, железу простому и каленому».

Подобно дереву, столб организует мировое пространство и служит его осью: мир словно нанизывается на него и держится на нем. Таким столбом может выступать, собственно, и сам остров Буян, мнимая точка на воображаемой карте русского фольклорного мироздания, остров, который вроде бы есть и которого в то же время нигде нет.

Как мы успели убедиться, искать исторические соответствия фольклорным образам, конечно, можно, однако такие поиски всегда будут приводить к одному и тому же результату – к догадкам и натяжкам разной степени произвольности. Многочисленные попытки «привязать» фольклорный Буян к географическим координатам физического мира служат наглядным тому доказательством.

Надо сказать, в современных реконструкциях «подлинного» Буяна как исторического места очень трудно отделить тот Буян, который описан, пусть бегло и нечетко, в русских заговорах, от Буяна пушкинского из «Сказки о царе Салтане». В отечественной культуре последних полутора столетий образ сказочного острова существует в заметной «тени» творчества Пушкина, что накладывает свой отпечаток на толкования этого образа. Простой пример: в популярных публикациях исправно утверждается, что «чудесный остров с мировой горой – Гиперборея, иначе Буян, о котором писал Пушкин», – располагался там-то и там-то.

Но не так давно отечественные литературоведы решили в поисках Буяна внимательнее изучить историю создания «Сказки о царе Салтане» и пришли к выводу, что Пушкин мог опираться не столько на фольклорные мотивы, сколько на окружавшую его повседневность. Разумеется, общий сюжет сказки следует фольклору, но вот отдельные детали повествования «заимствованы» поэтом из жизни.

Буянами назывались мелкие острова в дельте Невы – Тучков буян, Сельдяной буян и другие, то есть это слово в годы жизни Пушкина было, что называется, на слуху. Причем значение слова «буян» было непонятным даже современникам Пушкина и предыдущему поколению; первый биограф Санкт-Петербурга Андрей Богданов в своем сочинении «Историческое, географическое и топографическое описание Санкт-Петербурга от начала заведения его, с 1703 по 1751 год» (1779) признавался, что «какой ради причины назван Буян в устье Невы, того знать нельзя».

История с бочкой, в которую царевича Гвидона посадили его же бояре, перекликается с полулегендарной историей из юности Петра Первого, изложенной в «Истории России с древнейших времен» Сергея Соловьева (кн. 4, 1895). Эта «городская легенда» вполне могла быть известна Пушкину, изучавшему петровскую эпоху. В России после возвращения Петра из-за границы стали поговаривать, что царя подменили, что вернулся поддельный государь. Тогда, по Соловьеву, «бояре перекрестились, сделали бочку и в ней набили гвоздья и в тое бочку хотели его положить, и про то уведал стрелец и, прибежав к государю к постеле, говорил: царь государь, изволь встать и выйти, ничего ты не ведаешь, что над тобою чинится, и он, государь, встал и вышел, и тот стрелец на постелю лег на его место, и бояре пришли и того стрельца, с постели схватя и положа в тое бочку, бросили в море. Люди, враждебные преобразованию, стали распространять слух, что он погиб за границею, а на его место явился немчин: „Это не наш государь, немец, а наш царь в немцах в бочку закован да в море пущен“».

А стремительное строительство Петербурга и петровский запрет строить в центре города дома из дерева могли, согласно рассуждениям исследователей, вдохновить поэта на стихотворный рассказ о том, как город Гвидона на острове возник буквально за одну ночь, и о том, что в этом городе «изоб нет, везде палаты».

Реконструкция выглядит убедительно, хотя, опять-таки, это лишь реконструкция. Она, безусловно, полезна для пушкинистики и небезынтересна, как кажется, для широкого читателя. Во всяком случае, благодаря этой реконструкции мы можем предположить, как работало воображение поэта. Что же касается фольклорного острова Буяна и деятельности коллективного воображения наших предков, нам в отсутствие документальных свидетельств остается только выстраивать цепочки гипотетических доводов по разнообразным косвенным признакам.

Прощаться с Буяном спешить не будем – мы еще вернемся к этому острову, а пока нас ждет иная территория воображаемого пространства, мир обжитой и «приноровленный», как говорили в старину, – мир русских былин.

Сотворение мира, обустройство мироздания, отделение суши от воды, плоская земная твердь на трех китах и под многослойной твердью небесной, даже таинственный остров Буян, расположенный неведомо где, – все это древнейшие, архаические представления, которые ближе к мифологии, чем к фольклору. Выражаясь языком науки, это не география как таковая, а космография, или космология, то есть описание мира в целом. География же, как следует из самого слова, представляет собой описание земли, и к этому фольклорному описанию земной поверхности мы сейчас и приступаем.

Но прежде нужно кое-что уточнить. Главное отличие космографии от географии состоит в том, что первая повествует о мироздании в целом, пусть и с точки зрения человека, обитающего на земной тверди, а вот вторая рисует и описывает человеческий мир. В космографии не то чтобы вовсе нет людей – люди как обитатели суши подразумеваются, конечно, однако космография ими не интересуется, ее занимают события и явления космического масштаба, тогда как география сосредоточена на сугубо людской среде обитания. Чтобы состоялся этот переход от общего к частному, должно было произойти еще одно событие, космическое по сути: в мире, сотворенном по божьему промыслу, будь то языческими богами или христианским Богом, должны были появиться люди, а также людские жилища, орудия труда, ремесла и другие занятия.

Как это случилось? К сожалению, каких-либо славянских мифов о сотворении человека не сохранилось, мы располагаем только преданиями, явно испытавшими христианское влияние. Впрочем, в некоторых вполне угадываются следы архаических представлений – в частности, мифа о сотворении мира и человека из плоти некоего первосущества. Вспомним стих о Голубиной книге, который цитировался во второй главе: цари – от «святой главы Адамовой», крестьяне – «от святого колена от Адамова» и так далее. В другом варианте этого духовного стиха говорится прямо:

В «Палее» – это своего рода древнерусская энциклопедия, пересказ библейского Ветхого Завета, дополненный апокрифическими вставками, богословскими и натурфилософскими рассуждениями; списки «Палеи» имели широкое хождение, а истории и прочие сведения из нее через проповеди попадали в народную среду, где постепенно фольклоризировались, – так вот, в «Палее» рассказывается, что Бог сотворил человека из восьми частей: тело – от земли, кости – от камня, кровь – от моря, глаза – от солнца, мысли – «от облак», дыхание – от ветра, телесное тепло – от огня, свет (душа) – от горнего света.

Другие предания, тоже испытавшие библейское влияние, сообщают, что первых людей слепили из глины или из теста. Как правило, лепит людей Господь, но в процесс непременно вмешивается дьявол. Например, в апокрифическом сказании «Како сотворил Бог Адама» говорится, что Бог «отлучился» от первого человека Адама, пошел к солнцу добывать глаза, а дьявол подкрался и вымазал тело Адама нечистотами. Бог очистил человеческое тело от скверны и снова ушел, на сей раз за дыханием, а дьявол «истыкал человека палкой и впустил в него семьдесят недугов». С этими последствиями дьявольского вмешательства Господь справиться не сумел, только прогнал дьявола, а потомки Адама с тех пор обречены страдать разными болезнями.

Дьявол причастен и к сотворению первой женщины. По некоторым преданиям, Бог вылепил мужчину из земли (глины), а женщину – из теста, после чего положил обоих «сушиться на солнышке». Приглядывать за первыми людьми поручили архангелу Михаилу, но тот на миг отвлекся, и собака – нечистое животное, помощник дьявола – съела женщину, так что Богу пришлось изымать у мужчины ребро, чтобы заново сотворить первому человеку спутницу и жену.

Не обошлось без дьявола и при сотворении людских жилищ. По одному преданию, именно дьявол срубил первую избу, но так спешил, что не позаботился проделать в стенах окна. Понадобилось вмешаться Богу, чтобы окна появились и в избе стало светло. Дьявол же построил первую ветряную мельницу, только не сумел насадить на ось мельничные крылья, потому что они должны «стоять крестом», и запускать мельницу пришлось, опять-таки, Богу. Способ закаливания железа – опускать раскаленное изделие в воду – также был открыт благодаря дьяволу: Бог грел в костре свою палицу, дьявол упрекнул его в том, что он-де крадет чужой огонь, Бог рассердился и бросил палицу в воду, но быстро ее достал и метнул в дьявола, тот увернулся, а палица ударилась о камень и зазвенела – так люди узнали, что железо можно и нужно закаливать.

Словом, когда мы переходим с космического уровня бытия на уровень человеческий, от реконструируемой мифологии к известному сохранившемуся фольклору, выясняется – во всяком случае, по поздним источникам, – что сам человек и все человеческое окружение созданы совместными усилиями двух сверхъестественных творцов. Можно было бы предположить, что какие-то отзвуки этих представлений должны встречаться и в фольклорной географии.

Что ж, так и есть – до сих пор по всей России, а особенно на Северо-Западе, к примеру, ходят предания и былички о так называемых чертовых камнях; это крупные камни, якобы выроненные дьяволом, который хотел привалить дверь в Божий храм, но не сумел этого сделать.

Однако в большинстве рассказов человека о самом себе – а фольклор, в общем-то, и есть совокупность таких рассказов, своего рода устная история – мир предстает совсем другим, «расколдованным», менее величественным, зато более привычным, даже свойским: ментальная карта сужается до пределов освоенного пространства, на ней появляются названия реальных земель, городов и сел, рек и лесов. Правда, за реальными названиями по-прежнему скрываются воображаемые объекты, но теперь уже не космические, а человеческие.

Положа руку на сердце, признайтесь: о том, как устроен наш мир, какова его космография, мы задумываемся, мягко говоря, не слишком часто. Мы знаем – или считаем, что знаем, – как он устроен, но это пассивное знание, к которому мы прибегаем лишь при необходимости. Зато ментальные карты тех ближних и дальних территорий, которые нас по какой-либо причине интересуют, которые мы посещали, посещаем или намерены однажды посетить, лежат в области активного знания – мы регулярно к ним обращаемся в своей повседневной жизни.

Наши предки едва ли отличались от нас в этом отношении. Они верили, что земля плоская, а небо – твердый свод, но эти сведения лежали у них, что называется под спудом, – судя по этнографическим записям, исследователям конца XIX – начала XX века приходилось задавать крестьянам специальные наводящие вопросы, чтобы они рассказали, к примеру, о небесной тверди и ее строении или о том, как земля соположена небу. А вот об окружавшем их земном мире, будь то окрестности деревни или более отдаленные места, говорили охотно и в подробностях, щедро перемежая собственный опыт географического познания ближайших краев досужей молвой о дальних землях, которая опиралась на рассказы паломников и богомолок, на солдатские байки (солдаты ведь «по всему свету хаживали») и на проповеди с поучениями, услышанные в церкви и понятые на свой лад.

Из такого смешения физической и воображаемой географии и рождались фольклорные – для нас фольклорные, а для предыдущих поколений очень даже реальные – карты земной поверхности, на которых Русская земля, «родимая землица-матушка», оказывалась в окружении Сорочинских и прочих гор, река Непра (= Днепр) текла к Хвалынскому морю через Чистое поле, а «страшные и дремучие муромские леса» вставали по соседству с былинным Киевом.

Древнерусскую фольклорную космографию мы, за отсутствием документальных источников, вынуждены реконструировать буквально по крупицам из поздних текстов, но с фольклорной географией дело обстоит намного лучше: в нашем распоряжении имеется целый свод эпической русской поэзии – былины, где эта география излагается довольно полно. Конечно, придется приложить некоторые усилия к тому, чтобы совместить географические сведения из разных былин, но все-таки можно смело говорить, что былины раскрывают нам достаточно цельную картину земного пространства, освоенного и «офольклоренного» русским человеком.

Былинная география, какой мы ее знаем по записям с Русского Севера и с Урала – в других регионах и областях былин не сохранилось, – рисует общие очертания населенной людьми территории. В одной былине рассказывается, что русский богатырь на заставе – в дозоре – смотрит по сторонам и видит такую картину:

Чем дольше он смотрит, тем яснее перед ним проступают очертания былинного мира:

Припомним известные нам по обсуждению в предыдущих главах старинные обозначения сторон света. Летняя сторона – это юг, полуночная же – север; правда, из текста былины как будто следует, что наши предки различали собственно север и «полночь», но здесь это, скорее, поэтическая метафора, как и «поле», которое якобы стоит где-то в «синем море». Былина записана на Русском Севере, где сверху, «на полуночи», если вообразить физическую карту, лежит как раз море, а значит, северная сторона в данном случае – по всей видимости, северо-восток или даже северо-запад (Хибины, если в поисках возможных соответствий сопоставлять былинную географию с реальной).

Такое нечеткое представление о местности и географических ориентирах вообще характерно для былин: эти народные песни – наглядные образцы ментальной картографии. Сказитель собирает былину, как пазл, из традиционных сказительских формул – скажем, не только Илья Муромец, но и другие богатыри в былинах крушат врагов знаменитым боевым приемом «налево махнул – будто улица пролегла, направо махнул – переулочек», – и вставляет в свое повествование знакомые ему, хотя бы понаслышке, названия мест и прочие географические приметы в доказательство достоверности тех событий, о которых идет речь. Все эти названия и приметы одновременно и конкретны, и условны, как на любой ментальной карте, а потому север вполне может, как в цитате выше, оказаться не совсем севером, Киев – располагаться на востоке, подобно святому граду Иерусалиму, а «прямоезжая» дорога из Мурома в Киев, если снова вспомнить поездки Ильи Муромца, будет вести через «темные леса брянские» и «черные грязи смоленские».

Но вернемся к той карте, что описана в отрывке из былины. На ней приблизительно указаны границы Русской земли. С севера она ограничена морем – «синим» и «студеным», на востоке – «горы лютые», на западе – темные леса, а на юге – сначала «луга зеленые», за ними же «чисто полюшко». Это описание строго отделяет человеческое пространство от любого другого: моря, леса, горы и реки в фольклоре, будь то в былинах, сказках, заговорах или в иных жанрах, символизируют иную, чужую и чуждую человеку среду. Назначение и облик границ мы подробнее обсудим в следующей главе, когда будем говорить о сказочной географии, здесь же просто отметим, что Русская земля в своих границах воображается как освоенная, «одомашненная» территория, в противовес «дикому» миру за ее пределами; даже юг с его зелеными лугами – все равно «дикая» сторона, ведь там находится Чистое поле, куда богатыри отправляются совершать подвиги и откуда обычно приходят враги.

В былине о Тугарине Змеевиче «царь тугарский», то есть татарский, то есть степняк, замышляющий вторжение на Русь, сообщает, что Русская земля находится «на полночь от Абескунского моря, да на запад от реки Ифиля». Абескунское море – одно из древних названий Каспия, река Ифиль – это старинная Итиль, нынешняя Волга. Если наложить эту карту на предыдущую, станет ясно, что царь тугарский обитает как раз на юг от былинной Руси, в Чистом поле или за ним. В той же стороне, разве что чуть восточнее, расположено, похоже, и богатое Индейское царство, куда ходил походом за добычей богатырь-оборотень Волх Всеславьевич. Там же стоит Царьград-Константинополь и раскинулась «земля Половецкая», в поздних вариантах – «Турецкая». Словом, юг, или полдень, – направление не такое чуждое и «нечеловеческое», как все остальные: оно тоже враждебно, однако там живут люди, пусть и отличные от русских по нравам и вере.

В целом былинная Русская земля выглядит в воображении сказителей былин как своего рода форпост оседлой и обустроенной жизни, замкнутый в природных границах с «иномирьем». Размеры этой ментальной карты на протяжении столетий увеличивались: например, на западе леса отодвинулись, впуская «Веряжское» (Балтийское) море и земли «Ляховитскую» (Польша) и «Тальянскую» (Италия, где будто бы довелось служить Илье Муромцу), на северо-востоке появилась «Корела проклятая» (то ли Карелия, видимо, то ли Лапландия), а на востоке, особенно после казачьих экспедиций XVI–XVII веков, карта приросла Сибирью, отчего восточной границей вместо гор сделалась «Иртыш-река», на которой погиб Ермак Тимофеевич. Но сами природные границы продолжали сохраняться, и даже в поздних былинах Русскую землю, уже заметно разросшуюся, по-прежнему окружают темные леса, могучие горы и студеное море.

По своему содержанию – точнее, по тем местам, где и вокруг которых разворачиваются былинные события, русские былины делятся на два больших цикла. Их принято называть киевским и новгородским. В киевском цикле центральной точкой на ментальной карте предстает «стольный Киев-град», а в новгородском, соответственно, – «господин Великий Новгород».

Разумеется, это не подлинные города незапамятной древности, а собирательные, поэтические образы, далекие от своих исторических «прототипов». Каждый цикл обладает собственной воображаемой географией, и эти две географии в былинах почти не пересекаются: новгородские богатыри не ездят на подвиги в Чистое поле, а богатыри киевские не ловят рыбу в озере Ильмень и не бьются на кулаках с новгородской вольницей. Редкие пересечения наблюдаются только в былинах о богатыре-щеголе Чуриле Пленковиче и о «заморском госте» Дюке Степановиче, но ими можно пренебречь, поскольку география в этих былинах откровенно фантастична и второстепенна для сюжетов.

В современной культуре географические образы и приметы из обоих циклов слились в общее, довольно размытое представление о былинной географии. Это не должно удивлять, ведь сегодня фольклор в лучшем случае «проходят» в школе, да и то не вдаваясь в подробности. Мы же все-таки попробуем отделить один цикл от другого и показать их своеобразие.

Начнем с географии былин киевского цикла.

Киевские богатыри – это Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович, Дунай Иванович, Михайло Потык и многие другие. По сути, к числу киевских принадлежат почти все богатыри, упоминаемые в былинах, кроме троих новгородцев – Садко, Василия Буслаева и Гаврилы Алексича, а также «старших» богатырей – Микулы Селяниновича, Волха Всеславьича и Святогора.

Среди всей этой славной компании больше всего песен сложено – точнее, сохранилось до нашего времени – о трех богатырях: Илье, Добрыне и Алеше. С легкой руки Виктора Васнецова, автора знаменитого живописного полотна, эти трое нередко воспринимаются как единое целое, однако на самом деле они в былинах действуют по преимуществу самостоятельно и лишь изредка сходятся вместе. Богатырские поездки этих витязей описываются очень подробно, со множеством географических указаний, и из таких описаний мы, собственно, и черпаем в первую очередь сведения о былинной географии, а сказания о других киевских богатырях лишь дополняют эту картографию.

Средневековая европейская поговорка гласила, что все дороги ведут в Рим, а в былинах киевского цикла все дороги ведут в стольный град Киев, который помещался в центре воображаемой ментальной карты. Любой богатырь, откуда бы родом он ни был, рано или поздно едет в Киев – «послужить верой-правдой… защищать святую Русь». На былинной «киевской» карте этот город, «мати городов русских» по летописному выражению, будет своего рода «пупом мира», и все направления на стороны света нужно определять от него.

В поздних былинах на образ Киева как бы проецируется образ святого града Иерусалима: красна девица выходит из Киева, спускается к «синю морю», кладет книгу на «алтын-камень» и начинает оплакивать грядущую участь города, которому суждено быть сожженным татарами. В этом эпизоде очевидны переклички с другими былинными и заговорными текстами, в которых упоминаются море и «чудный камень» Алатырь, следовательно, былинный Киев начал со временем восприниматься в фольклоре как пуп земли, переняв это качество у Иерусалима.

Если мерить от Киева, на западе окажутся «земля Ляховитская» и «Литва поганая», на востоке – «лютые горы» и «леса дремучие», среди которых прячутся Муром с Рязанью, на севере – «Корела проклятая» и Веряжское море, а на юге – степи и Чистое поле.

Это поле – бескрайнее и дикое пространство, куда богатыри выезжают «искать славы» и совершать подвиги. Не нужно понимать слово «поле» буквально: в былинах полем может оказаться и лес, и степь, и гористая местность. Отличительная особенность Чистого поля – его дикость: там подстерегают всевозможные опасности, оттуда приходят чудовища и «злые татаровья». Иноземный богатырь Дюк Степанович едет в Киев из Галича (то ли с юга, то ли с севера, из Корелы) через Чистое поле – и вынужден преодолеть три «великие заставы»: на одной путь ему преграждают «змеи поклевучие», на другой – «львы-звери поедучие», на третьей – «горушки толкучие» или иные препятствия:

Народное христианство, о географии которого мы будем говорить отдельно, привнесло в былинную географию представление о Святых горах и Святой земле где-то за Чистым полем, возможно, на юго-западе. Там стоит «начальный Ерусалим-град» (Иерусалим) и течет река Ердан (Иордан), в которой, по стиху о Голубиной книге, «крестился истинный Христос и купался в ней», а потому она – «всем рекам мати».

Само Чистое поле – почти бескрайнее и, как следует из его названия, пустое, незаполненное; в заговорах, которым эта местность тоже известна, оно настолько широко, что даже вмещает в себя Окиян-море: «В чистом поле Окиян-море, в Окияне-море белый остров, на том острове бел-горюч камень». Чистое поле может еще зваться Диким и совпадать с историческим Диким полем – областью между Доном и Днепром, границей между оседлыми территориями и владениями степняков-кочевников. В «Слове о полку Игореве» – не будем забывать, что этот текст также принадлежит к русской фольклорно-эпической традиции, – употребляется выражение «поле половецкое», и в нем тоже можно усмотреть отсылку к Чистому полю. Так или иначе, это граница между своим и чужим, между Русской землей и всевозможными напастями, причем граница открытая, которую потому нужно охранять особенно тщательно, – недаром богатыри ездят туда «полевничать», то есть совершать подвиги, и недаром именно на подступах к Чистому полю стоит богатырская застава.

Эта застава прикрывает «дорогу прямоезжую» от Чистого поля на Киев, и дозор на ней организован строго:

Другие заставы стояли на пути в баснословное, как называли его, Индейское царство на юго-востоке от Руси и на западной стороне, откуда могли приезжать чужеземные богатыри-нахвальщики – Жидовин, Суровец-суздалец или даже «собака Калин-царь».

Кроме Киева, на былинной карте имеются и другие поселения – Чернигов, Галич, Смоленск, Муром, Ростов Великий…

Но, повторимся, накладывать былинную географию на реальную географическую карту следует с предельной осторожностью, поскольку былины ничуть не являются историческими хрониками или географическими справочниками, а все топонимы в них служат лишь для придания былинным повествованиям вящей достоверности.

Вот, к примеру, маршрут одной из поездок Ильи Муромца из Мурома:

Совместим эти указания с физической картой. Муром лежит на юго-восток от Москвы и Владимира, на северо-восток от Киева. Корела проклятая – где-то на севере, Индия богатая, как мы уже выяснили, – на юго-востоке, а «грязи смоленские» раскинулись к западу от Москвы и к северу от Киева. Получается, что Муромец бесцельно перемещался по крайне замысловатой траектории, возвращаясь к точке отправления и снова от нее отдаляясь, прежде чем повстречал «сорок тысячей разбойников».

Так что, вопреки утверждениям исторической школы в фольклористике, подбирать прямые картографические соответствия былинным топонимам нет ни малейшей необходимости. Та же Корела – не конкретное место, а просто некая чужая и опасная земля; Индия, или Индейское царство, – просто богатая и далекая земля; «грязи смоленские» – место прямой угрозы, только и всего.

Киев, Муром и Чернигов существуют в сознании сказителей «где-то там», сказители и слушатели знают, что они есть, – по замечанию современного исследователя, на Русском Севере некоторые сказители первой половины XX века лишь от внуков-школьников узнавали, что эти города существуют в реальном мире, – а потому сама история, излагаемая в былине, подтверждается как «всамделишная».

Из былин мы знаем, что на воображаемой карте Русской земли в ее киевском «изводе» имелись не только внешние границы, но и граница внутренняя. Это граница особого рода – между этим и тем светом, между обыденной человеческой жизнью и потусторонним.

В былинах киевского цикла эту границу прочерчивают две реки где-то поблизости от Киева – Смородина и Пучай.

Вообще, реки в русском фольклоре очень часто наделяются сверхъестественным значением – достаточно вспомнить многочисленные предания о демонических существах, обитающих в реках, от повсеместных водяных и русалок до северорусских бесенят-шуликунов, или крестьянские поверья о том, что за любой рекой, «на той стороне», находится нечто «чужое, нездешнее», то есть нечеловеческое.

Но эти две былинные реки все же выделяются из общего массива русских рек – они совершенно недвусмысленно обозначались сказителями как «колдовские» и «недобрые».

Самая загадочная былинная река зовется Смородиной. В былинах об Илье Муромце река Смородина течет между Киевом и Черниговом, «в десяти верстах» от Киева, и на ней есть брод, у которого засел страшный Соловей-разбойник:

Покляпая береза – значит «искривленная», а о таинственном кресте Леонидовом (чаще – Леванидовом) мы поговорим в главе о ментальной картографии народного христианства. Символика описания в этом фрагменте былины – кривые деревья, грязи и прочее, в том числе Соловей-разбойник как демонический «хранитель» брода и самой реки, – сразу подсказывает, что с рекой Смородиной нужно быть осторожнее, да и само название реки – по всей видимости, от старорусского «смород» – смрад, нестерпимая вонь – дает понять, что это необычный водоем. В других былинах о Смородине сообщается, что эта река – «грозная» и «черная», а сказки добавляют, что по «нашему», посюстороннему берегу Смородины «лежат кости человеческие, по колено будет навалено» и поблизости стоит избушка чуда-юда.

Иногда у Смородины может обитать колдунья (Баба Яга?), как в былине о Дюке Степановиче:

Через Смородину переброшен калинов мост. Уже в XIX веке слово «калинов» многие сказители понимали как усеченную форму прилагательного «калиновый», сделанный из древесины калины: «Мосты мостят, да все калиновые» (или даже «малиновые»); Илья Муромец, исцелившись от той болезни, из-за которой он тридцать лет сиднем сидел на печи, принимается ходить «по мосту калинову», то есть по деревянному полу своей избы. Однако слово «калинов» – это позднее переосмысление эпитета «каленый», которым мост через Смородину обозначался в более архаических текстах; во всяком случае, к такому выводу подталкивают русские заговоры, например вот этот: «Как через реку огненную перекинут мост каленый, так пойду я по тому мосту, поведу за руку хворь-болезнь, отправлю хворь-болезнь на берег темный, распрощаюсь с нею словами сильными: ты уйди, болезнь, из тела (имярек), убирайся, хворь, на берег темный свой».

В сказках под калиновым мостом герой прячется, дожидаясь появления чудовища с нечеловеческой стороны Смородины, а потом бьется с врагом, уже на мосту. В былинах же об этом мосте говорится лишь, что он очень твердый:

То представление о калиновом мосте и реке Смородине, которое бытует в современной культуре – достаточно бегло проглядеть сетевые публикации о них, – не связано напрямую с былинами. Это собирательные образы, составленные учеными и энтузиастами-любителями из множества упоминаний о реке и мосте через нее (в отдельных фольклорных текстах они, кстати говоря, могут быть и безымянными) в былинах, сказках, заговорах, духовных стихах и народных песнях; поэтому, встречая в популярной литературе рассуждения об огненной реке Смородине, будто бы описанной в былинах, нужно помнить, что это, мягко говоря, преувеличение.

К примеру, мост через огненную реку пришел в современное представление о Смородине не из былин, а из апокрифического народного христианства, о чем свидетельствуют русские духовные стихи:

В духовных стихах, к слову, огненной зовется порой «Ердань-река», она же Сион-река, то есть река Иордан: «Тогда же протечет Сион-река огненная: от востока река течет до запада, пожрет она землю всю и каменье». Но о религиозной символике в русском фольклоре мы поговорим подробнее в другой главе этой книги.

Прочие составные части собирательного образа Смородины заимствуются среди прочего от второй пограничной реки русских былин – Пучая (Почая). Эта вторая река, тоже грозная и даже «свирепая», по былинам известна прежде всего тем, что на ее холмистых берегах обитал змей, побежденный Добрыней Никитичем. Протекала она в «дождевой ложбинушке», судя по разрозненным указаниям в былинах, ниже Киева в сторону Чистого поля. Добрыня имел привычку в ней купаться – любопытный комментарий сказительницы по этому поводу записали на Русском Севере: «Это такая река была: как богатыри подрастут, так и идут. Им интересно было купаться, кто первый», – следовательно, до Пучая было ближе, чем «десять верст» до Смородины.

В отличие от былинной Смородины, просто «сердитой», Пучай – река огненная, и именно с нее, по-видимому, представление об огненной реке перешло позднее на Смородину:

Эта река отделяет Русь от дикой местности, а из того обстоятельства, что ее берега населяли «змеи и змееныши», напрашивается вывод о тождестве диких просторов за рекой с «иным миром» и «тем светом», ведь змей в русском фольклоре – существо преимущественно вредоносное, «нечистая тварь».

Добрыня сошелся в поединке на берегах Пучая со змеей «о двенадцати хоботах», иначе говоря, головах. В некоторых вариантах былины об Алеше Поповиче и Тугарине та же пограничная река называется местом их битвы «близ поля Чистого»: иноземный богатырь Тугарин по прозвищу Змеевич – тоже олицетворение «инакости», нечеловечности, и победа Алеши над ним воспроизводит архаический мифологический сюжет змееборства как обустройства, упорядочивания людского мира.

Смородину на севере от Киева и реку Пучай на юге (на полночи и полудне в фольклорных координатах) исследователи неоднократно пытались «совместить» с историческими реками, носящими те же названия. В частности, выдвигалось предположение, что Пучай – это правый приток Днепра Почайна; в месте слияния Почайны с Днепром, по некоторым летописям, будто бы состоялось крещение Руси. Разумеется, это лингвистическая реконструкция, как и тождество былинной Смородины с одноименной рекой в Брянской области, – проводилось много археологических раскопок, но найденные артефакты не позволяют однозначно сопоставить былинные реки с реальными.

Впрочем, тут нет ничего удивительного: как отмечалось уже не раз на страницах этой книги, фольклор – не исторические хроники, к нему не следует подходить с хронологическими и фактологическими мерками, как поступают историки. Он живет по собственным законам, у него собственная достоверность, и потому поиски «прототипов» любых фольклорных мест и персонажей в реальной жизни заведомо обречены на провал.

В чем состоит главная особенность новгородской культуры и главное ее отличие от культуры киевской? Таких особенностей по большому счету две, и они тесно связаны друг с другом.

Во-первых, приблизительно с середины XII века в Новгороде правили не князья, а местная знать; князей приглашали только для военных походов. Это обстоятельство получило свое отражение и в былинах: тот Новгород, о котором повествуется в песнях о Садко и Василии Буслаеве, не ведает княжеской власти.

Во-вторых, город располагался на пересечении сухопутных и водных торговых путей, следовательно, купцы – «гостиный люд», «богатеи новгородские» – были в Новгороде заметными людьми, и не случайно того же Садко одарили товарами, чтобы он занял достойное положение в обществе:

То есть новгородская культура – это культура вольного торгового города, поддерживавшего вдобавок достаточно тесные отношения с западными землями, где начинали складываться европейские нации, и с окрестными племенами, которые сообща именовались «чудью».

Такое взаимодействие подразумевало среди прочего довольно глубокие познания в географии, поэтому в новгородских былинах по сравнению с былинами киевскими гораздо меньше географических условностей; если киевские былины не различают порой даже «Корелу проклятую» и «Индею богатую», как в песне о Дюке Степановиче, то былинам новгородским свойственны куда более конкретные представления о ближних и дальних землях. Да, эти былины знают и горы Сорочинские, например, но еще им известны, как в былинах о Василии Буслаеве, Ерусалим-град и Ердан-река (соответственно, Иерусалим и Иордан), а уж путь вниз по Волхову от Ильменя до Ладоги и далее «во шведы», как ходили купцы, и вовсе описывается чуть ли не верста за верстой.

Тот же Садко

Эта географическая точность, кстати, сближает новгородские былины с историческими песнями, потому-то отдельные исследователи еще в XIX столетии утверждали, что именно при изучении новгородских былин в первую очередь уместны рассуждения о достоверности событий, в них изложенных, – дескать, именно такие былины «описывают языком метафор» историческую действительность. Не будем в очередной раз опровергать эту буквалистскую точку зрения – сегодня ее мало кто придерживается.

В былинной географии новгородского цикла многое связано с водоемами – это в первую очередь озеро Ильмень и река Волхов, а также Ладожское озеро, реки Ловать, Нева, Волга и другие; по этим рекам сплавлялись местные купцы и ушкуйники (фактически – речные пираты), так что их присутствие в былинах вполне объяснимо. При всем том водоемы одушевляются и мифологизируются: так, озеро Ильмень становится «братом славным» Волги-реки или «дядюшкой Ильменем», Садко называет озеро «батюшко», а река Волхов в некоторых былинах оказывается девушкой – той самой подводной царевной, благодаря женитьбе на которой Садко сумел вырваться на сушу.

Еще новгородские былины знают Хвалынское (или Волынское) море, за которым лежат чужие земли – Ерусалим-град (Иерусалим), где побывала «буйная головушка» новгородского богатыря-анархиста Василия Буслаева, и непонятный город Леденец. Скорее всего, Хвалынское море – это море Каспийское или Черное, ибо «за Хвалынью» находится, по былинам, легендарный Царьград-Константинополь. А город Леденец – возможно, старинный Гледен на реке Сухоне, напротив нынешнего Великого Устюга в Вологодской области: новгородцы знали этот город, основанный суздальцами и потому «чужой» для Новгорода, ходили на него военными походами, «пожгоша и многие волости повоеваша», как сказано в летописях, но сам Гледен взять не смогли.

В целом новгородская былинная география, с одной стороны, менее условна, чем киевская, и более детально проработана – во всяком случае, это верно для описания водоемов и водных путей. С другой же стороны, она выглядит значительно скуднее киевской, в ней почти нет «сверхъестественных» примет местности, подобных Смородине и калинову мосту, – можно вспомнить разве что дно озера Ильмень с белокаменными палатами, в которых довелось побывать гусляру и купцу Садко. Но она, столь же наглядно, как и география киевская, отражает образ мышления наших предков, которые понимали достоверность совсем иначе, нежели понимаем ее мы.

Зададимся вопросом: а возможно ли составить по корпусу русских былин общую географическую карту воображаемого пространства былинной Руси, освоенного человеком?

Ответ будет утвердительным. Разумеется, такая карта окажется приблизительной, как приблизительна и условна сама былинная география. Вдобавок мы неизбежно станем сопоставлять объекты такой карты с их реальными «парами» из окружающей нас действительности – ничего не поделаешь, снова начинают работать когнитивные механизмы в нашем сознании. Тем не менее какое-то представление о «русском мире» глазами древнего русича получить мы сможем.

У этой общей карты будет два центра – Киев и Новгород; чтобы оба поместились на карту, придется, видимо, сместить один относительно другого, раз уж мы чертим изображение на плоскости. Поскольку киевских богатырей намного больше, чем новгородских, логично все направления по сторонам света откладывать от Киева, а Новгород передвинуть выше, севернее и восточнее, по его физическому местонахождению.

Если какая-то точка на нашей карте склонна к изменчивости – перемещается туда и сюда в разных вариантах записанных текстов, – то мы будем располагать ее по числу наибольших упоминаний и указаний. Поэтому Сорочинские горы, например, встанут у нас на юго-восток от Киева, хотя известны былины, по которым эти горы стояли на северо-западе или на востоке.

Результат такого картографирования – та карта, которая присутствует в тексте этой главы. Наверное, было бы неплохо сделать ее многослойной, чтобы оба города-центра были в центре, но в разных слоях, а все прочие места располагались так, как они описываются во множестве былинных вариантов. Какой бы простор открылся для сравнений и далеко идущих выводов! Быть может, однажды подобную карту и получится изобразить, не на бумаге, конечно, а в электронном виде.

Пока же продолжим по старинке наносить плоскостные пометки на бумагу – и тренировать воображение, благо русский фольклор изрядно тому способствует.

Когда «сказывали» былину, все – и сам сказитель, и слушатели – были вполне уверены в том, что в ней повествуется о достоверных событиях, которые происходили на самом деле, только когда-то давно, в незапамятные времена. Это убеждение распространялось и на геройские деяния, и на места, где такие деяния случались: все верили, к примеру, что на пути в былинный Киев протекала река Смородина, возле которой восседал раньше на дубах Соловей-разбойник, а из былинного Новгорода можно по воде добраться до Окияна-моря и попасть к «царю заморскому» в Царьград за Святыми горами.

Когда читали вслух заговоры, привлекая удачу или прогоняя какую-либо напасть, тоже верили в действительность воображаемых мест, всерьез допускали, что существуют остров Буян и камень Алатырь, что в Окияне-море стоит железный столб, а на том столбе восседает «кур огненный», освещающий все «царство поднебесное». В конце концов, если не верить в сказанное, то заговор не подействует, так что для веры в заговорную географию имелась, помимо прочего, веская прагматическая причина.

Другое дело – сказки. Это особый фольклорный жанр, предполагающий развлечение. Сказки рассказывали «на потеху», чтобы приятнее было заниматься каким-либо монотонным трудом – как признавалась одна сказочница, «сидишь за прялкой и говоришь сказку, чтоб девки не заснули» – или чтобы скоротать, как писал русский фольклорист Александр Никифоров, любой «сознательный и вынужденный досуг», от ожидания еды после дневной работы до совместных деревенских посиделок. Такое назначение сказок не подразумевало веры в реальность событий и мест, никто не воспринимал сказочные сюжеты как достоверные описания (иначе сказка превращалась в быличку или легенду). Потому сказки, особенно волшебные, то есть с фантастическим и чудесным содержанием, – это заведомые «небывальщины», а их география имеет мало общего с физической географией окружающего мира. Недаром о сказочниках в русских деревнях говорили так: «Он тебе наболтает всячину!», «Он тебе наскажет семь коробов!», «Соврет – недорого возьмет!»

Разумеется, даже в самых фантастических сказках мы найдем такие природные/географические объекты, как леса, реки и горы, но это будет, чаще всего, просто ландшафт, просто лес, просто река и просто гора – без привязки к конкретной местности. Сказочной географии не нужна конкретика, для нее важны сами перемещения персонажей, не точные места событий, а, скажем так, их функции: река – преграда, ее переезжают по сотворенному чарами мосту, пересекают вброд или переплывают, а уж как эта река зовется и где может протекать – сведения для сюжета лишние. Поэтому география русских сказок практически лишена специфических «опознавательных знаков», которые можно было бы нанести на воображаемую сказочную карту.

Однако «практически» – не значит, что лишена полностью. Во-первых, опираясь на тот же прием, который мы неоднократно использовали в предыдущих главах книги, из содержания сказок можно реконструировать отдельные географические представления наших предков – например, сказочные герои нередко странствуют под землей, следовательно, на воображаемой карте должны присутствовать как минимум верхний и нижний миры. Во-вторых, обобщенные и условные леса, реки и горы – это все равно приметы местности, как минимум границы, разделяющие «свое» и «чужое» пространства, так что их надо попытаться тоже нанести на нашу карту. В-третьих, пусть большинство сказок пренебрегает точными указаниями на место – тут на ум сразу приходит типовой сказочный зачин: «В некотором царстве, в некотором государстве…», – все же есть сказки, в которых встречаются более точные, хотя и условные, указания, например Тридевятое царство, и даже может описываться дорога к той или иной точке.

А теперь давайте представим, что мы бросили, как в сказках, наземь волшебный клубок пряжи, этот магический «прообраз» современных программ-навигаторов, и он покатился вперед, прокладывая дорогу. Последуем за ним – туда, где

Сказка почти не знает сторон света – ее герои обычно перемещаются без уточнения направлений, покидают дом и отправляются куда глаза глядят, путешествуют «далеким-далеко и высоким-высоко» или, по другой сказочной формуле, «близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли», куда конкретно – не сообщается.

Единственный дорожный указатель, который встречается в сказках, – это подорожный камень, известный и в былинах. Былинным богатырям предстояло выбирать между «богатым быть», «женатым быть» и «убитым быть», а в сказке Иван-царевич, к примеру, читает на таком камне более развернутую инструкцию: «В чистом поле стоит столб, а на столбу написаны такие слова: „Кто поедет от столба сего прямо, тот будет голоден и холоден; кто поедет в правую сторону, тот будет здрав и жив, а конь его будет мертв; а кто поедет в левую сторону, тот сам будет убит, а конь его жив и здрав останется“». О сторонах света, как видим, и здесь умалчивается, только обозначаются направления от столба.

Для сказок и для сказочных героев гораздо важнее не стороны света как таковые, а приметы местности, черты ландшафта – леса, водоемы и горы. Вступая под сень лесных деревьев, перебираясь через реку или взбираясь на гору, сказочный герой оставляет за спиной повседневный мир и переносится в иное пространство – если угодно, в некое параллельное измерение, где и разворачиваются приключения. Многие фольклористы толкуют эти преграды на пути героя как границы между мирами – между посюсторонним и потусторонним.

Давайте вспомним, как описывается в русских волшебных сказках, к примеру, лес. Это «чужой» край, «дремучий да страшный», он тянется и тянется – «шла весь день и всю ночь, а добрела до лесной полянки», в него легко войти, но из него не выйти самостоятельно, без посторонней помощи. Герой сказки, попадая в лес, словно умирает – переходит в другой мир, где сталкивается со сверхъестественными существами. В лесу Ивана-царевича настигает Серый волк, в лесу – в лучшем случае на опушке леса, но обычно глубоко в чащобе – обитает Баба Яга. В лес, конечно, вроде бы ходят дрова рубить, но это всякий раз вылазка в неизведанное, пересечение границы, чреватое непредсказуемыми последствиями.

Главное «пугало» сказочного леса – безусловно, Баба Яга, страж границы между тем и этим светом, «страшное и уродливое чудовище», как записал в 1820 году этнограф-любитель Михаил Макаров, добавив к этой короткой заметке стихотворное описание:

Местом жительства Яги обыкновенно выступает избушка или «хатка» на курьих ножках, стоящая в «дремучем лесу», «в лесу на поляне», или «в лесу за тридцать озер», или «за тридевять земель, в тридесятом царстве, за огненной рекою». Иногда эта избушка может стоять в чистом поле или на горе, но чаще всего она располагается именно в лесу, на границе освоенного, покоренного человеком пространства и дикой природы. Главная отличительная особенность избушки Яги – курьи лапы вместо фундамента: «стоит хатка на курьих лапках, на собачьих пятках».

Избушку не обойти самому, потому что вокруг нее «тьма кромешная» либо дом плотно обнесен частоколом с насаженными на колья черепами: «Вышла на полянку, где стояла избушка яги-бабы; забор вокруг избы из человечьих костей, на заборе торчат черепа людские, с глазами; вместо верей у ворот – ноги человечьи, вместо запоров – руки, вместо замка́ – рот с острыми зубами».

Местоположение избушки Яги в сказках побудило советского фольклориста Владимира Проппа увидеть в этом жилище своего рода сторожевую заставу на рубеже человеческого и нечеловеческого миров: «Эта избушка – сторожевая застава. За черту он [герой. – К. К.] попадет не раньше, чем будет подвергнут допросу и испытанию, может ли он следовать дальше».

Иногда вместо избушки сказки поселяют Ягу в каменных палатах или в тереме, но вариант проживания Яги в лесной избушке встречается куда чаще, поэтому другие места ее обитания можно счесть позднейшими вставками в фольклорные тексты под влиянием лубочной литературы и народных представлений о жилищах, подобающих власть имущим. Вот пример из поздней сказки, записанной в 1860-х годах и составленной из нескольких сказочных сюжетов:

«Долго ли, коротко ли блуждала красная девица по белому свету, наконец зашла в частый, дремучий лес: из-за высоких деревьев чуть-чуть небо видно. Стала она ходить по этому лесу и случайно вышла на широкую поляну; на этой поляне – белокаменный дворец, кругом дворца железная решетка».

Курьи же ножки избушки Яги – по всей видимости, вовсе не птичьи лапы, а курные столбы, то есть окуренные дымом подпорки, на которые ставились в старину славянские «избы смерти», срубы с прахом покойника внутри. Если Яга – страж дороги в потусторонний мир, на «тот свет», то ее избушка должна обладать соответствующими внешними характеристиками, понятными герою сказки, и курьи ножки как раз и играют роль такого указателя. Позднее, в конце XIX века и в XX столетии, выражение «курьи ножки» стали толковать буквально, благодаря чему на картинах, книжных иллюстрациях и в игровом и анимационном кино избушка Яги получила птичьи лапы (забавно, кстати, что все современные иноязычные фольклорные справочники описывают избушку Яги именно как дом на куриных лапах, a house with chicken legs или eine Hütte auf Hühnerbeinen, не рассматривая этимологию этого выражения).

Яге вдобавок служат животные и птицы, она – полновластная хозяйка лесных зверей. В одной сказке она созывает обитателей леса так: «Где вы есть, серые волки, все бегите и катитесь во едино место и во единый круг», а в другой сказке обращается к зверью: «Крикнула старуха громким голосом, и вдруг, откуда ни возьмись, набежали всякие звери, налетели всякие птицы». Бабе Яге «отвечают» звери лесные, птицы воздушные, рыбы и гады водяные; «что ни есть на белом свете, все ей покоряется». То есть Яга – повелительница животного царства, поэтому некоторые исследователи видят в ее образе отголоски архаических представлений о древнем лесном или природном божестве.

Лес с избушкой Яги – в русских волшебных сказках основная граница между мирами: куда бы герой ни пошел, в какую бы сторону ни направился, он обязательно очутится в лесу и придет к избушке страшной старухи. Быть может, именно поэтому географические направления оказываются для сказки несущественными: сколько «судьбу ни пытай», как гласит старинная присказка, леса «все одно не миновать» и в одиночку, без помощи, из чащи не выбраться, так что идти на рассвет или на закат, на полдень или на полночь – для сказочного героя не принципиально, и воображаемая сказочная карта лишена таких указаний.

Зато на этой карте известный человеку мир получает вертикальное измерение. В отдельных случаях сказки вынуждают своих героев карабкаться на горы – на «большую каменистую гору», на горы «такие крутые да высокие, что под самое небо уходят» либо даже на «хрустальную» или «стеклянную» гору.

Но гораздо чаще героям приходится не подниматься, а спускаться – действовать не над, а под землей. Сказочный мир очень часто становится как бы двухуровневым, и уровень земной служит отправной точкой и верхом, а уровень подземный, или низ, – опять-таки, иной мир – оказывается ареной событий.

Под землю герой попадает по-разному. Например, просто проваливается в нору или натыкается на пещеру, уводящую в земные недра: «Долго ли, коротко ли, набрел Иван на подземный ход. Тем ходом спустился в глубокую пропасть и попал в подземное царство». Либо следом за чудесной птицей ныряет в «провалище»: «Солдат не убоялся и вслед за птицей кинулся в то провалище: упал в глубокую-глубокую пропасть, отшиб себе все печенки и целые сутки лежал без памяти. После опомнился, встал, осмотрелся – что же? – и под землей такой же свет».

Иногда герой целенаправленно ищет нору или ход, ведущий в глубину: «Поделали спуски длинные, ремень к ремню сшили и к каждому шву привязали по колокольчику. Хозяин начал спускать [героя] в овраг»; а иногда его скидывают завистники: «Братья проснулись, увидали, что брат их воротился в свою землю, легонько вынули у него сонного из пазухи молодильное яблоко, а его взяли да и бросили в пропасть. Он летел туда три дня, упал в подземельное темное царство».

В некоторых сказках подземные чертоги становятся подводными, как будто герой, подобно Садко, попадает во владения Морского царя на дне озера: «А Иван-царевич отправился в подводное царство». Однако под землей действие происходит гораздо чаще.

Проваливаясь, падая или спускаясь под землю, герой совершает своего рода «обряд перехода» через границу между двумя мирами. В этнографии обрядами перехода принято называть различные церемониальные действия – инициации и тому подобное, – которые меняют социальный статус человека. Скажем, свадебная церемония – это обряд перехода из статуса холостяка в статус семейного. Сказочные герои также проходят через такие обряды, например посещая избушку Бабы Яги, где их моют, кормят и расспрашивают (испытывают), или, как в нашем случае, они летят вниз и какое-то время блуждают под землей – это тоже испытание. Тот, кто справился с испытанием, менялся – становился на время как бы «человеком двух миров» и, добавим мы, картографом нижнего мира.

Тут уместно напомнить, что в традиционной русской культуре под землей воображалась преисподняя. «Темный ад под землей посажен», – уверяли крестьяне, поэтому в отдельных сказках герой, попадая в подземный мир, видит вокруг темноту – «ни зги, ни просвета». Правда, очень быстро сказочный сюжет выводит его туда, где светло и где протекает точно такая же жизнь, как наверху, там живут обычные люди, растут цветы и деревья: «Вдруг забрезжился свет – все светлей да светлее, и вышли они на широкое поле под ясное небо… И там свет такой же, как у нас: и там поля, и луга, и рощи зеленые, и солнышко греет… Было премножество разных деревьев со всякими плодами».

Словом, сказочное подземье – это, конечно, иной мир и отчасти преисподняя, недаром там водятся многоголовые змеи, принадлежащие к нечистой силе, и обитают всевозможные колдуны, но от той обители грешников, какую рисовала, к примеру, христианская иконография, оно отличалось очень сильно.

В подземельях располагается, как правило, и главная «достопримечательность» воображаемого сказочного мира – Тридесятое царство, оно же «Тридевятое царство, тридесятое государство», лежащее где-то за «тридевять земель».

В некоторых сказках оно помещается на поверхности: «Слетаешь за тридевять земель, в тридесятое государство»; «Едут все вперед да вперед – и заехали за тридевять земель в тридесятое царство, в иншее [иное] государство». Или так: «Понесла лиса за темные леса, в далекие страны, в чужие земли, за тридевять земель, в тридцатое царство, в тридесятое государство». Но намного чаще это царство скрывается под землей.

Для начала разберемся с названием – почему царство то Тридевятое, то Тридесятое.

Тройка во многих традиционных культурах, и славянская, русская культура здесь не является исключением, – значимое, «магическое» число: обрядовые действия для «полноты», завершенности выполняются трижды, заговоры и молитвы произносятся трижды, креститься нужно три раза и так далее. В сказках многие сюжетные ходы воспроизводятся троекратно, как бы по нарастающей: герой побеждает одного противника, попроще, затем другого и, наконец, третьего, самого главного и опасного; фольклористы даже говорят о «сказочном утроении», подразумевая такие повторы. Да и сам герой нередко связан с этим числом – как младший, третий сын.

Девятка – трижды три, то есть «магичность» тройки, возведенная в куб. Это священное и чудодейственное число: по одной сказке, волшебную златогривую кобылу нужно хлестать меж ужей девятью прутьями, лишь тогда она покорится всаднику; по другой, Баба Яга, сверхъестественное существо, лежит в своей избе «на печи, на девятом кирпичи»; по третьей, служба («полон») у колдуна длится девять лет. Иначе говоря, девятка обозначает «небывалость», принадлежность к нечеловеческому миру.

Такое «наслоение» иномирных чудес, выраженное в этих числах, подталкивает к очевидному выводу – сказочное царство должно быть Тридевятым, а в Тридесятое оно превращается, скорее всего, из-за фольклорной рифмовки (по схеме «просит – бросит» и тому подобным), а еще потому, что «тридесять» – это фактически то же самое, что «тридевять»: по знаменитому словарю русского языка, составленному Владимиром Далем, тридесять – тридевять и три, очередная тройка в троичной системе фольклорных мер и координат.

В пользу того, что сказочное царство должно быть все-таки Тридевятым, говорят и русские заговоры, где число «тридевять» упоминается именно как магическое: «Подпояшу своим заговорным поясом, и запру, и замкну в тридевять замков и тридевять ключей и пущу ключи в Окиян-море, а взяла их щука, как щуку в море не поймать, так и тебя [имярек] не отыскать, а кто ключи достанет, тот и отомкнет». Или: «Возьми блюдо теплой воды и тридевять ржаных колосьев». Заговорные «тридевять плешей» все сосчитаны и пересчитаны, при этом читать заговоры полагается, по некоторым сведениям, «тридевять раз». А вот число «тридесять» известно в русском фольклоре только сказкам.

Итак, подземное царство – Тридевятое, далекое и «небывалое». Как уже говорилось, оно почти не отличается от привычного, человеческого мира на поверхности – там тоже светит солнце, растут «преотличные плоды, растения, цветы» и живут люди. Но все же это иной мир, его населяют заодно с людьми диковинные и недобрые существа, хранящие разнообразные чудесные предметы, например живую и мертвую воду или молодильные яблоки.

Обитают подземные хозяева в просторных палатах и дворцах – «стоит двор что город, изба что терем». Архитектура палат и дворцов поражает воображение: «А дворец тот золотой, и стоит на одном столбе на серебряном, а навес над дворцом самоцветных каменьев, лестницы перламутровые, как крылья в обе стороны расходятся… Лишь только вошли они, застонал столб серебряный, расходилися лестницы, засверкали все кровельки, весь дворец стал повертываться, по местам передвигаться». Сторожат дворцы «чудища поганые» – как правило, львы или змеи: «Долго ли, коротко ли, увидел – золотой дворец стоит, как жар горит; у ворот кишат страшные змеи, на золотых цепях прикованы, а возле колодезь, у колодезя золотой корец на золотой цепочке висит».

Змей и змеев, кстати, можно назвать коренными жителями подземного мира. Если змей похищает девушку на поверхности земли, то обыкновенно уносит ее под землю – тут уместно вспомнить, кроме сказок, и былины о Добрыне Никитиче: змей, с которым он сражался, похитил княжескую племянницу и унес «под холмы». Змеи прячут внизу свою добычу, обвивают собой подземные строения («Кругом города лежала большая змея, обвившись кольцом, так что голова с хвостом сходились»), да и вход в город порой выглядит как змеиная пасть: «Царство это отворяется на время; когда змей-полоз раздвинется, тогда отворяются и ворота».

Фольклорист Владимир Пропп даже предположил, что Тридевятое царство как таковое – царство змеиное, ведь в некоторых сказках утверждается, что там «нет ни души человеческой, ни птиц, ни зверей, только одни змеи кишат». Если вспомнить, что змея в фольклоре – «нечистое», демоническое животное, мы получим еще одно доказательство «иномирности» и «подземности» Тридевятого царства.

Главный цвет подземного царства – золотой: на конюшне при золотом дворце стоят золотые кони, в «сарае» сидит свинка – золотая щетинка, в птичнике прячется утка – золотые перышки; жар-птицу, одно из чудес подземного мира, держат в золотой клетке, волшебного коня, которого герой в некоторых сказках добывает из-под земли, взнуздывают золотой уздой, а царевна, пленница местных владык или правительница подземелья, «красоты неописуемой с золотыми кудрями», живет в «высокой башне с золотым верхом», плавает в «серебряной лодочке с золотым веслом» или летает на «золотой колеснице».

При этом золотой в русском фольклоре – цвет божественный, как мы убедимся в следующей главе. Впрочем, отзвуки представлений о золотом цвете как божественном и небесном встречаются и в сказках: к примеру, герою поручают добыть ветку с золотой сосны, «что растет за тридевять земель, в тридесятом царстве, в подсолнечном государстве», а от преследований змея он укрывается в тереме «Солнцевой сестрицы». Но одновременно это цвет потусторонний, характеристика того света; известно, что русские поморы, к примеру, представляли загробный мир как страну с золотыми горами, где растут деревья с золотыми плодами, а люди сидят в золотых домах.

При всем том сказочный сюжет повествует о трех разноцветных царствах, золотом, серебряном и медном; ряд фольклористов считает, что это самая распространенная волшебная сказка на русском языке. Но в этом сюжете исследователи видят обычно типовое сказочное утроение, «стремление сказки все утраивать» (Пропп), а медное и серебряное царства воспринимают не как самостоятельные подземные объекты, а как «проходные этапы» на пути к золотому царству, как его своеобразные филиалы или аванпосты; точно так же, к слову, можно трактовать и «утроение» фигуры Бабы Яги в отдельных сказках, когда герой посещает сначала младшую из трех «колдовских сестер», затем среднюю и в завершение – старшую, где и выдерживает свое испытание.

Попасть в золотое Тридевятое царство, тридесятое государство, как мы выяснили, достаточно просто, зато выбраться из него – трудная задача; чтобы ее решить, редко можно обойтись без посторонней помощи: героя вытягивают на веревках, выкидывают магическим способом, либо его выносит на своих крыльях чудесный помощник-птица, которая говорит прямо: «Садись ко мне на крылья; я понесу тебя на свою сторону». Своя сторона – это повседневный человеческий мир, следовательно, сказочное путешествие в Тридевятое царство под землей можно сопоставить с походами за былинные реки Смородину и Пучай, со странствием на «тот свет», как в христианском, так и в дохристианском, архаическом его понимании.

В поздних вариантах сказок Тридевятое царство иногда называется Дивьим. В традиционной русской культуре «дивьи земли» – это «дивные», диковинные земли, а «дивьи люди» суть народы, якобы населяющие отдаленные территории или обитающие в иных «плоскостях» бытия.

Древнейшие письменные источники сведений о «дивьих народах» на русском языке – это, по-видимому, переводные «Сказание об Индийском царстве» и «Александрия», иначе «Роман об Александре», жизнеописание Александра Македонского, изобилующее экзотическими подробностями (оба текста – XIII или XIV век).

В «Сказании об Индийском царстве» его правитель, легендарный христианский владыка восточных земель пресвитер Иоанн, хвалился, что в его владениях «живут в одной области немые люди, а в другой – люди рогатые, а в иной земле – трехногие люди, а другие люди – девяти сажен, это великаны, а иные люди с четырьмя руками, а иные – с шестью». Еще там обитают существа, у которых половина тела песья, а другая половина человечья, и такие, у кого «очи и рот в груди». Также пресвитеру Иоанну будто бы подвластны люди со «скотьими ногами» и те, кто «наполовину птица, наполовину человек», заодно с легендарным народом псиглавцев.

Все такие телесные уродства в народной культуре считались признаками принадлежности к потустороннему миру и к нечистой силе, поэтому неудивительно, что постепенно – благо сказание пользовалось на Руси изрядной популярностью – эти «портреты» чужих народов были усвоены и переосмыслены фольклором.

В «Александрии» рассказывалось о походах Александра Македонского до самых «пределов мира» и о славных победах этого знаменитого полководца древности над «огромными женами», что «все крылаты и ногти у них огромные, как серпы, тело же все в волосах»; над «женами дикими, высотой в три сажени каждая, косматы, как свиньи, и глаза их сияли, как звезды»; над «людьми чудными», у которых «шесть рук у каждого и шесть ног»; над «псоглавыми людьми», у кого «все тело человеческое, а голова песья; говорят же они так: то как люди, то лают как псы»; над кентаврами, над одноногими людьми (моноподами), над «людьми величиной в локоть» и над многими другими.

Ранний энциклопедический свод «Луцидариус» (XVI век), тоже переводной, добавлял к этому перечню племена монокулов – одноглазых, людей, что ходят задом наперед, людей без головы, орионов – людей, что умирают на зиму, а по весне воскресают, и так далее. Словом, мир за границами Руси, как считалось, населяли чрезвычайно причудливые существа.

К числу таких существ принадлежали, как считали наши предки, и проживавшие поблизости от древних русичей степняки, немало досаждавшие Руси и потому во многом демонизированные русским эпосом и русским фольклором.

Кипчаки (половцы), печенеги, куманы, хазары – все они воспринимались как «нечистые», злобные и коварные «татаровья». Многие былины рассказывают о поединках русских богатырей с «погаными татаровьями», рисуя наступление на Русь демонических полчищ:

Степнякам, как и положено нечисти, приписывались чрезвычайная прожорливость и чудовищная – нечеловеческая – сила:

Правда, богатырей эти обстоятельства нисколько, как правило, не смущали, и они доблестно «побивали» чрезмерно хвастливых и заносчивых противников:

Вряд ли будет преувеличением сказать, что степняки-«татаровья» на протяжении нескольких столетий оставались для русского фольклора – из-за последствий татаро-монгольского ига и постоянных набегов со стороны кочевников – главным «нечистым» народом, однако в XIX–XX столетиях их сменил едва ли не самый мистический с точки зрения современной отечественной культуры «нечистый» народ – белоглазая чудь.

Впервые о чуди упоминает «Повесть временных лет» (вставка 1113 года о «заволочской» – обитающей за волоками на Двине – чуди). Этот финно-угорский народ обитал на севере славянских земель; среди его потомков, в частности, – современные вепсы.

Но чудь историческая, конечно, не тождественна чуди фольклорной, за которой закрепилась слава «колдовского» народа, не желавшего креститься. На реке Мезени рассказывали, что чудь спускалась в низовья этой реки, «убегая от православной веры». Где-то на берегах этой же реки чудь прятала, по преданиям, свои сокровища.

Этот загадочный народ – белоглазой чудь прозвали, видимо, из-за слабой пигментации глаз у исторического народа, а впоследствии это определение сделалось фольклорным эпитетом – обладал неимоверной силой («чихом барана убивал») и некими неопределенными магическими способностями («могли переговариваться между собой на дальние расстояния»). На Русском Севере чудь считали первопредками и первыми насельниками этих земель.

Главный фольклорный сюжет, связанный с чудью, – это сюжет исчезновения чуди в земле: якобы чудь, гонимая христианами, «выкапывала ямы, укрывалась в них настилками на подпорах, и если, отбиваясь в этих ямах, видели они неминуемость поражения, то разрушали подпорки и гибли», как писал поэт Константин Случевский, в конце 1890-х годов совершивший поездку по Северо-Западу России.

Возможно, заселение территорий русскими действительно не везде происходило мирно и порой случались расправы, которые легли в основу фольклорного сюжета. Но в целом этот сюжет сильно напоминает истории об исчезновении целых городов (к примеру, града Китежа, о котором мы будем говорить в последней главе этой книги).

Но вправду ли чудь исчезла? Еще в середине XIX столетия этнограф Петр Ефименко записал предание, гласившее, что «чудь имела красный цвет кожи и скрылась от новгородцев на Новую Землю и ныне там пребывает в недоступных местах».

Этнографические данные – раз уж приходится возвращаться к сопоставлению чуди реальной и фольклорной – этого переселения не подтверждают; скорее всего, в ту пору, когда была сделана запись, Новая Земля представлялась на коллективной ментальной карте чем-то вроде края света, подходящим местом обитания для «нечистого» народа, отсюда и сложилось такое предание.

Современный человек как будто не принадлежит традиционной культуре, поэтому принято считать, что фольклорные представления о дивьих народах остались в далеком прошлом. Но если вспомнить хотя бы многочисленные слухи о «снежном человеке», которого встречают по всей Евразии, и прочие нынешние легенды такого рода, городские и сельские, то станет понятно, что «люди дивия», как называли эти народы в старину, по-прежнему с нами. Они просто сменили облик.

Наша воображаемая сказочная карта будет неполной без описания еще одного географического объекта Тридевятого царства – знаменитого дуба, на котором висит или под которым зарыт сундук с Кощеевой смертью.

Вокруг фигуры Кощея Бессмертного в наши дни складывается множество мифов, поэтому стоит кратко остановиться на истории этого фольклорного образа.

Первая народная сказка о Кощее, причем в литературной обработке, была напечатана в сборнике «Дедушкины прогулки» (1791). Это сказка о гуслях-самогудах: невеста поручает герою «добыть музыки» на предстоящую свадьбу и ради этого отправиться «за тридевять земель в тридесятое государство, в царство Кощея Бессмертного», где хранятся чудесные гусли-самогуды; сам Кощей проживает в «палатушках позолоченных», держит в плену некую царскую дочь и вообще ведет себя как самовластный иноземный правитель. Покончить с Кощеем удается, исполнив хорошо известный по другим сказкам ритуал – сорвать с дуба сундук, выпустить из сундука зайца и так далее.

В записях XVIII–XIX веков Кощей (или Кош) предстает в образе демонического «мужичка сам с перст, усы на семь верст» / «старичка сам с ноготок, борода с локоток», но не более того; это еще вовсе не привычный в наши дни – в первую очередь благодаря живописи и кино – высокий и худой старик. В сказке «Иван Быкович» Кощей – «старый старик», муж ведьмы и отец трех чуд-юд, трехглавого, девятиглавого и двенадцатиглавого, побежденных героем в подземном мире; в сказках «Кощей Бессмертный», «Царевна-лягушка» и «Царевна-змея» он – похититель женщин (причем в первой сказке похищает жен тех, кто влез в долги); в сказке «Марья Моревна» он непонятно за что побывал в плену у «прекрасной королевны» Марьи, просидел на цепи то ли десять, то ли целых тридцать шесть лет, освободился и стал мстить; в сказке «Зорька, Вечорка и Полуночка» / «Добрыня, Горыня и Усыня» он – скупой старик (отсюда, кстати, пушкинское «царь Кащей над златом чахнет») и владеет большим стадом скота, на который покушаются герои. Словом, он немало вредит людям, но все-таки до «вселенского зла», каким Кощей оказывается впоследствии, ему еще очень далеко.

Обитает Кощей, как правило, в Тридевятом царстве, которым он, собственно, и правит. Его жилище – дворец или терем (изредка избушка-вертушка), где содержатся похищенные им пленницы и хранятся богатства. Сразу в нескольких сказках упоминается о власти Кощея над змеями (многоголовыми чудами-юдами), а сходство сюжетов и особенностей поведения персонажей – в частности, о Кощее нередко говорится, что он не идет, а летит, подобно вихрю, – уже в XIX столетии побудило классика отечественной этнографии Александра Афанасьева заподозрить, что в сказочных сюжетах змей и Кощей взаимозаменяемы: «Кощей играет ту же роль скупого хранителя сокровищ и опасного похитителя красавиц, что и змей; оба они равно враждебны сказочным героям и свободно заменяют друг друга, так что в одной и той же сказке в одном варианте действующим лицом выводится змей, а в другом – Кощей».

Примером такой взаимозаменяемости может служить змей из русского духовного стиха о Федоре Тироне, похититель матери героя:

Если подставить в этом стихе вместо змея имя «Кощей», мы получим повествовательный сюжет, хорошо знакомый по народным волшебным сказкам.

Кощей обладает неимоверной силой, которую, впрочем, у него иногда отнимают; правда, ему достаточно напиться воды, чтобы сила вернулась. Он способен держать в руках меч «в пятьсот пудов» и биться с противником сутки напролет, а от его дыхания богатыри «как комары летят». Также Кощей наделен необыкновенно чутким нюхом – как и Баба Яга, он сразу унюхивает присутствие человека: «Фу-фу-фу, что-то русским духом пахнет». Он владеет несметными богатствами, а еще – чудесными предметами (мечом-самосеком, гуслями-самогудами и другими диковинками) и необыкновенно резвым вещим конем.

По всем перечисленным признакам он фактически ничем не выделяется среди прочих сказочных злодеев, зато из сказок нам известен сюжет, который совершенно точно ставит Кощея особняком от других отрицательных сказочных персонажей. Это сюжет о смерти Кощея; ни у кого из других злодеев русских сказок нет такой проработанной схемы гибели.

Кощей бессмертен потому, что его смерть отделена от тела и спрятана в каком-то предмете. Обычно в сказках он, искушаемый своей пленницей, которая жаждет обрести свободу и для того подлещивается к похитителю, дает несколько обманных ответов – «Моя смерть в венике», в дубовом тыне, в бычьем роге, в коробке, – и лишь после долгих уговоров соглашается сказать правду.

Правда же такова, что смерть Кощея заключена в яйце, а яйцо надежно укрыто в «дальней дали»; сказки содержат формализованное, выражаясь техническим языком, описание механизма укрытия: «На море на окиане есть остров, на том острове дуб стоит, под дубом сундук зарыт, в сундуке – заяц, в зайце – утка, в утке – яйцо, а в яйце – моя смерть». Или же Кощеева смерть может скрываться на кончике иглы: «Нелегко с Кощеем сладить: смерть его на конце иглы, та игла в яйце, то яйцо в утке, та утка в зайце, тот заяц в сундуке, а сундук стоит на высоком дубу, и то дерево Кощей как свой глаз бережет».

Слова «море-океан» и «остров» немедленно побуждают нас вспомнить воображаемую географию русских заговоров и остров Буян. В некоторых заговорах действительно упоминается дуб, будто бы растущий на этом острове: «На поле Буяне, на острове Окияне стоит дуб-стародуб. На том дубе-стародубе лежит кровать тесовая, на той на кровати лежит перина пуховая». Или уточняется, что на Буяне растет «дуб Карпиус», под тем дубом лежит камень Алатырь, под камнем «лежит доска, а под доской тоска». Или сообщается, что на острове Буяне стоит «дуб таратынский», на который слетались «дюжина недуг, дюжина золотух».

Конечно, утверждать, что дуб заговоров и тот дуб, под которым спрятана Кощеева смерть, – одно и то же дерево, мы не имеем права, но определенные сходства в этих мотивах, безусловно, просматриваются. Скорее всего, сказки заимствовали и впитали заговорную образность, отчего дуб на острове и «поселился» в сюжете о смерти Кощея.

В некоторых сказках, между прочим, на дубе прячется не смерть Кощея, а нечто другое, столь же ценное – например, любовь царь-девицы. В одной сказке герой узнает от Бабы Яги, что «на той стороне океана-моря стоит дуб, на дубу сундук, в сундуке заяц, в зайце утка, в утке яйцо, а в яйце любовь царь-девицы!». Здесь тоже очевидна заговорная образность, а само описание выглядит своего рода формулой, которую сказитель использует в своем тексте, как программисты сегодня используют фрагменты готового кода, модифицируя их по необходимости.

Местоположение Кощеева дуба точно определить невозможно, однако приключения героя, который пытается добыть заветный сундук, подталкивают к мысли, что этот дуб, на острове или «на той стороне моря», также находится в сказочном Тридевятом царстве: герою приходят на выручку чудесные помощники-животные, ранее спасенные им от гибели и наделенные разумом, в отличие от обычных животных, а в повседневном человеческом мире такого не бывает, даже в сказках.

Попробуем свести воедино те наброски очередной воображаемой карты, которые мы чертили на протяжении этой главы.

Во-первых, стоит напомнить и лишний раз предупредить, что накладывать воображаемую карту сказочной Руси на реальную географическую карту, привычную нам, совершенно бессмысленно – сказочная география не совмещается с географией физической. Во-вторых, сказочная Русь остается плоской: цитируя одну этнографическую запись, она «словно жернов» с высоты птичьего полета. При этом, в-третьих, плоская земля одновременно является двухуровневой – есть поверхность, где протекает обыденная жизнь, и есть подземный мир, где творятся разнообразные чудеса и где располагается Тридевятое царство. Наконец, в-четвертых, границами сказочной Руси чаще всего выступают естественные преграды – леса, реки, болота или горы, за которыми либо сразу начинается некий «иной» мир, либо нет вообще ничего.

Сказочная картина мира довольно близка к той картине, которая реконструируется по текстам русских заговоров как наиболее архаическая часть космографических и географических представлений в традиционной культуре (что лишний раз наводит на мысль о генетической близости фольклорных жанров, различных функционально, по своему назначению). Доказательством тому, что такая картина мира, такая ментальная карта мироздания существовала в сознании наших предков вплоть до первой половины XX столетия, служат записанные на рубеже XIX и XX веков в губерниях Российской империи крестьянские верования.

Каковы были эти верования, в чем они оставались архаическими и дохристианскими, а в чем испытали заметное влияние христианского вероучения, причем переосмысленное в народной культуре, – об этом мы поговорим в следующей главе.

На нашей воображаемой русской фольклорной карте имеется особая территория. Ее можно назвать библейской или святой – она изобилует взятыми из Библии названиями различных мест и местностей, важных для священной истории. Все эти места и ландшафты – горы с реками, рощи и дубравы, даже моря – в традиционной русской культуре изрядно «одомашнились», были, как говорят ученые, присвоены и сделались для наших предков фактически своими, русскими. Они располагались, конечно, где-то далеко, но русский человек христианского воспитания воспринимал их как близкие и знакомые.

Святой и «начальный» град Иерусалим, горы Фавор и Синай, река Иордан – все эти названия регулярно встречаются в русских фольклорных текстах. Все вместе библейские города, реки и горы составляли воображаемую Святую землю, которая была важной частью народных верований – и постепенно превратилась в часть фольклорной Руси.

Как мы знаем из учебников истории, из справочников и энциклопедий, в 988 году Русь крестилась и приняла новую государственную веру – христианство. Разумеется, «пришлое» вероучение утвердилось далеко не сразу и распространялось постепенно, десятилетиями и столетиями. Тем не менее вот уже тысячу с лишним лет русская культура живет и развивается под несомненным и неоспоримым воздействием христианской религии – неоспоримым до такой степени, что «вера православная» стала восприниматься как отличительная черта всякого русского человека.

При всем том на протяжении какого-то довольно длительного времени в умах наших предков господствовало так называемое двоеверие – догматы нового вероучения сближались и уживались с архаическими верованиями, теснили последние и сами видоизменялись под их влиянием.

В итоге же христианство на Руси вылилось, подобно расплавленному металлу, в две четко различимые формы – православие книжное, или церковное, то есть каноническое и догматическое, и православие народное, зыбкое, текучее и щедро «приправленное» всевозможными «простецкими» верованиями и суевериями. С известными оговорками это народное православие можно еще назвать православием фольклорным, ведь «народного» в нем значительно больше, чем христианской догматики.

В первой главе нашей книги мы говорили о том, что все фольклорные жанры представляют собой составные части коллективного мировоззрения в традиционной культуре и могут описываться как специфические способы познания мира. Народное, или фольклорное, православие не является исключением: это тоже взгляд на мир, своеобразный и своеобычный, отчасти схожий со всеми прочими, но в целом вполне самостоятельный. Этому взгляду присуща, помимо прочего, собственная воображаемая география, он строит собственные ментальные карты окружающего мира.

Главная особенность народно-православных воззрений состоит в том, что мироздание и мироустройство оцениваются с религиозной точки зрения: любой небесный или географический объект признается, к примеру, возникшим по Божьему промыслу, а центром земного мира, «началом всех начал» и средоточием всех путей признается «святый град Ерусалим». Вместе с тем в воображаемой географии русского фольклорного христианства очень многие библейские топонимы, сюжеты и мотивы подвергаются радикальному пересмотру, как бы совмещаются с прежними, архаическими верованиями, и в результате складывается удивительно причудливая, синтетическая по своему характеру мировоззренческая система, в которой мы далее и постараемся разобраться.

Откуда мы черпаем сведения по воображаемой географии фольклорного православия? Прежде всего из книжных сочинений – из ветхо- и новозаветных апокрифов, то есть неканонических изложений священной христианской истории. Содержание апокрифов проникало в народную культуру через внецерковные и даже церковные проповеди и поучения (библейский канон сложился на Руси поздно, к XVI веку), через лубок и азбуковники, а затем приобретало новую форму в текстах устных – в заговорах и былинах, сказках и загадках, в обрядовой поэзии и пословицах.

В частности, немало апокрифических сообщений космографического и географического характера содержалось в «Толковой палее», или «русском Ветхом Завете»: это древнерусское книжное сочинение XIII или XIV века, пересказ нескольких книг Ветхого Завета с обширными дополнениями и комментариями, в том числе естественно-научного – правильнее, наверное, сказать «натурфилософского» – толка. «Палея» и другие тексты такого рода имели широкое хождение на Руси, переписывались, читались вслух – и «оседали», как следствие, в крестьянской среде.

Кроме книжных сочинений, фольклорно-христианские представления наших предков о мироздании сохранились в духовных стихах. Это особая разновидность фольклорных текстов, стихи и песни религиозного содержания, опиравшиеся на Библию и жития святых. Как писал религиозный философ и исследователь такой поэзии Георгий Федотов, «духовными стихами называются песни, чаще всего эпические, на религиозные сюжеты, исполняемые обыкновенно бродячими певцами (преимущественно слепцами) на ярмарках, базарных площадях или у ворот монастырских церквей. Многие из этих стихов с XVII века уже записывались в песенные сборники, дошедшие до нас в большом числе». Самый, пожалуй, известный сегодня русский духовный стих – сказание о «Голубиной книге», где приводится немало подробностей об устройстве мироздания.

Наконец, о том, каким и как воображался окружающий мир в традиционной православной культуре, можно узнать немало из этнографических записей.

В самом конце XIX столетия по инициативе российского фабриканта и мецената князя Вячеслава Тенишева начало свою работу «Этнографическое бюро», собиравшее разнообразную информацию о жизни русского крестьянства. Опросы проводились по специальной программе, которая предполагала и изучение «простонародных верований», в том числе «о природе и мире». Накопленные сведения составили грандиозный по объему Тенишевский архив, ныне хранящийся в фондах Российского этнографического музея и частично опубликованный.

В тех материалах, которые уже увидели свет, географические представления русского крестьянства раскрываются зримо и ярко – и носят явный религиозный, фольклорно-православный оттенок, поэтому к отрывкам из этих материалов мы тоже будем регулярно обращаться.

А цитаты из заговоров, былин и загадок помогут, конечно же, «раскрасить» сухое географическое и этнографическое изложение.

Начнем мы наше путешествие по воображаемой географии народного христианства, как и полагается, с начала – с сотворения мира и придания миру видимой формы, то есть с космографии.

Пожалуй, уместно напомнить, раз уж мы рассматриваем фольклор с религиозной окраской, первоисточник христианских представлений о мироздании – библейский сюжет сотворения мира. Согласно Библии, в первый день творения Бог создал небо, землю и свет и отделил свет от тьмы; во второй день появилась твердь посреди воды, а твердь надводная (небо) отделилась от подводной; в последующие два дня возникли суша, моря и растения, а также небесные светила на надводной тверди.

Апокрифические русские тексты дополняли этот сюжет целым рядом красочных подробностей. Так, в «Слове о зачатии неба и земли» (или просто «О небе и земле») сообщалось, что после первого дня творения «земля была неустроенной и невидимой» посреди воды, света и тьмы; поэтому Бог воздвиг «небо хрустальное на столпах железных» и утвердил на тех столпах «камень недвижимый, а на камени землю, а под землею ад недвижимый, весь медный», за вратами «медными и железными». В апокрифической «Книге Еноха» говорилось, что Бог исходно породил из себя свет, затем устроил престол над тьмой, «от света и тьмы распростер бездны» (мировой океан). Тот же текст уточнял, что в первый день творения Господь поставил твердь выше дольних вод, собранных в одном месте и названных морем, во второй напоил огнем небесные светила, а на третий день расположил на небесах рай.

В «Беседе трех святителей» Бог воплощал само мироздание: «Что есть высота небесная, широта земная, глубина морская? – Отец, Сын и Дух святой». Сразу вспоминается духовный стих о «Голубиной книге», по которому белый свет зачинается «от лица Божия» или «от святого духа самого Христа, царя небесного». Отдельные апокрифические сказания приписывали участие в сотворении мира дьяволу, и, как уже говорилось, из русской книжности этот мотив впоследствии проник в сказки.

Солнце и луна, а также прочие небесные тела – всего их семь – двигались, согласно апокрифам, по семи поясам (орбитам) ниже небесной тверди. В «Шестодневе» утверждалось, что эти пояса – «тончайшей природы», ледовые или хрустальные, «как дым», и в каждом находится одна из планет, в том числе солнце и луна. А еще ниже, над самой земной твердью, помещались звезды. Апокрифическое «Сказание о семи планитах» уточняло, что над твердью расположены «поясы 7 планет, а на всех поясах стоят ангелы, а по поясам стоят звезды, и которая планита ниже стоит, той звезды светлее». Сочинение «Откровение Варуха» добавляло, что солнце и луна перемещаются в своих поясах на колесницах: солнечную влекут крылатые кони, а лунную – волы; при этом за солнечной колесницей летит чудесная огненная птица-феникс, которая оберегает землю и людей от чрезмерного и губительного солнечного жара. Солнце, по «Беседе трех святителей», сделано «из верхнего плаща Господня», а луна – из воздуха и «из престола Господня».

Сами небеса сферичны и многослойны – у них минимум три яруса, как полагал чрезвычайно популярный на Руси христианский философ Иоанн Дамаскин. В апокрифическом «Видении Исайи» провидец последовательно побывал на семи небесах, расположенных выше тверди: на ярусах с первого по шестой стоят ангельские престолы славы, а на седьмом пребывает Бог. В другом апокрифическом тексте, «Видение апостола Павла», заявлялось, что на третьем небе «насажден рай» и там текут райские реки, от которых – каким-то странным образом – берут начало четыре великие земные реки Тигр, Евфрат, Фисон и Гихон, а в «Книге Еноха» второй и четвертый ярусы небес отводились «нечестивым духам в веригах».

В коллективном знании русских крестьян эти космографические книжные представления значительно упрощались.

Небо твердое, состоит из стекла, камня или из вещества, похожего на лед; по нему ходят святые, оно не имеет гор и рытвин, «какие встречаются на земле», потому что там «святые катаются», а на плохих дорогах они бы «все кости растрясли». Еще верили, что небо составлено из облаков, а на них «налеплены» солнце, луна и звезды – либо звезды «лежат сверху на небе и сквозь него светят».

Небосвод мыслился «опрокинутой краям вниз» чашей или даже кастрюлей, как было записано в конце XIX века. Небо многослойно – всего небес «несколько», и за тем, которое видно с земли, расположено еще шесть или девять ярусов. Между ярусами тянется «лестница Иакова», нижняя ступенька которой находится где-то за морем-океаном. На ярусах выше видимого прячется рай, а на наивысшем ярусе сидят на престоле «Господь Христос, Божья Матерь и ангелы».

Узреть верхние ярусы неба большинству людей не дано – «так как мы грешники»; но встречаются праведники, которым позволено «в светлый Христов день» увидеть второй ярус; а кто умрет в этот день, тот отправится прямиком в рай. По другим поверьям, небо открывается, «отпирается» во время грозы, и тогда можно увидеть верхние небесные ярусы. Если при грозе появилась радуга – это верный знак: апостол Петр, владеющий ключами от небесных врат, отпер небо, и нужно поспешить вознести молитву и загадать желание, которое непременно исполнится.

Солнце – большой огненный шар, встающий из моря (или из-за гор) и уходящий обратно в море на закате; также верили, что солнце встает из-под земли и спускается вечером под землю. Оно создано Богом для людей, «чтоб давать православному народу свет и тепло», и его каждое утро зажигают ангелы. По некоторым поверьям, солнце – отрубленная голова библейского Иоанна Предтечи, которого, как повествуется в Библии, обезглавили «за праведность» по желанию иудейской царицы Иродиады. В Новгородской губернии, где было записано это поверье, думали, что голова пророка катится по небу, «как на блюде»; если она в движении поворачивается к земле «отрубленной» стороной, случается солнечное затмение.

Луна (месяц) – брат или сестра солнца, тоже творение Господа на благо людям: «чтобы ночью было хоть сколь-нибудь видно, без нее ночью нельзя никуда ни идти, ни ехать, а это часто человеку необходимо». Впрочем, больше верили, что луна создана для иной цели – давать солнцу отдохнуть, ведь «у солнца на ночь жару не хватает». Луну иногда называли «цыганским солнцем», потому что цыгане якобы не крали лошадей в лунные ночи.

Звезды суть души умерших, «Божьи свечки»: «Каждому соответствует на небе особая звезда. Как только человек умрет, звезда эта падает с неба». Чем звезда ярче, тем праведнее тот человек, к которому она «привязана», а тусклые звезды – это грешные души. Либо же звезды – это лампады, зажигаемые каждую ночь ангелами и праведниками пред Господним престолом.

Все умершие следят с небес за живыми: они постоянно «смотрят на своих родных на земле и плачут о них» либо следят по ночам за «грешным миром» и поутру дают отчет Богу. Млечный Путь при этом воображался небесной дорогой в Иерусалим, причем таких дорог, по рассказам из Курской губернии, «в иную ночь сразу четыре видно» (скорее всего, имелись в виду сезонные направления Млечного Пути – зимой он пролегает по небу не так, как летом).

В известном смысле обобщенным представлением о мироздании в русской традиционной культуре может служить духовный стих под названием «Евангелистая песнь»:

Разумеется, чем ближе к нашему времени, тем более смутными и расплывчатыми становились эти представления, и многие корреспонденты Тенишевского бюро на исходе XIX столетия сообщали, что обыкновенно на вопрос о сотворении мира, небе и устройстве мироздания вообще крестьяне отвечали просто: «Да кто его знает, не нашего ума дело, про Божье говорить грешно».

Под видимым, нижним небом раскинулась земная твердь. По апокрифической «Беседе трех святителей», эта плоская твердь покоится на «воде высокой», которую держит «камень площий», лежащий на спинах трех или четырех гигантских китов, сами киты плещутся в огненной реке, а река опирается на «дуб первопосаженный», коренья же дерева произрастают из «воли Божьей».

Богатейшая символика этого описания предполагает самые разные толкования – от мифологических (например, могучий дуб можно сопоставить с ясенем Иггдрасилем из скандинавской мифологии, пронизывающим мироздание сверху донизу, и усмотреть здесь архаический индоевропейский мотив) и этнографических до религиозных и даже эзотерических. Но не будем увлекаться реконструкциями.

В другом списке «Беседы» утверждалось, что под «огненной водой», в которой возлежат киты, полыхает «огонь вдвое больший». А еще один список уточнял, что вокруг трех громадных китов, подпирающих землю, резвятся тридцать малых «китушек», питаясь «райским благоуханием». Эти малые киты прикрывают своими телами непонятные «тридцать оконец морских», а морское дно опирается на семь железных столпов, между которыми находится преисподняя – «адово жилище над огнем неугасимым»; ниже пламени лежит «денница, прежде мира сотворенная».

В крестьянских верованиях, записанных этнографами, земля тоже плоская и находится «меж двух вод – под землею вода и поверх вода». По записям, к примеру, из Орловской губернии, земля представляет собой плоский круг, положенный на воду океана-моря и со всех сторон окруженный водой.

От видимого неба до земли очень далеко: «Сколько на корове шерстинок, столько до неба верстинок» – бытовало такое присловье. Или, как гласила калужская пословица, «Сто деревьев больших наставь, а до неба не достанешь».

Что касается самой земли, то до дальнего его края доходили немногие, «да и те возвращались глухими и немыми, так что не могли поведать, что они там видели». На воде землю поддерживают два огромных кита – мы говорили в предыдущих главах, что количество этих животных в русском фольклоре варьируется от одного до нескольких десятков: по варианту «Голубиной книги», «на семи китах земля основана», а лубочные картинки изображали даже «тридесять и три» китов.

В недрах земли находится ад, где обитают черти со своим «Набольшим», то есть дьяволом, и поэтому люди часто клянутся: «Чтоб мне провалиться [сквозь землю]», подразумевая попадание в преисподнюю.

Примеров можно было привести гораздо больше, но не будем заново повторять то, что мы уже обсуждали во второй главе нашей книги, когда рассматривали традиционные русские представления об «устроении земли». Сейчас важно лишь отметить, что земная твердь как географический объект воображалась нашими предками в общем христианском контексте, но следы архаических –  языческих – верований все равно сохранялись и существенно видоизменяли догматическую библейскую модель мироздания.

Ландшафты земной тверди и ландшафтные топонимы в традиционной культуре – ярчайший образец народного словотворчества и фольклорного переосмысления «книжной премудрости», почерпнутой из проповедей и просветительских лубочных листов.

В апокрифических текстах географические приметы ландшафтов просто исчислялись – как в «Беседе трех святителей»:

«Сколько высоких гор, и морей, и больших рек на свете? – Гор высоких двенадцать, а морей двадцать, а рек больших тридцать, а из рая вытекают четыре реки» или: «Сколько в мире крупных островов? – Семьдесят два острова, а на тех островах живут семьдесят два разных народа».

Зато народное воображение наделяло целые ландшафты и отдельные природные объекты, в том числе религиозные, воспринятые из Библии, разнообразными свойствами и «вписывало» их в окружающий мир.

Из сказок мы знаем, что леса представлялись нашим предкам непременно дремучими, горы – могучими и до небес, море – синим и грозным, реки – текучими и полноводными «матушками» (кормилицами). В древних былинах «воды колыбались, горы шатались, сама земля сотрясалась», «реки быстрые» мелели, когда рождался богатырь, которому на роду написано совершать подвиги. Нетрудно заметить, что здесь нет и следа религиозного влияния, но, если мы обратимся к другим фольклорным жанрам, например к заговорам или духовным стихам, картина резко изменится.

Скорее всего, дело в том, что, как мы уже говорили, разные фольклорные жанры суть разные способы познания и описания мира в традиционной культуре. Сказки развлекали, вопросы веры в них не затрагивались (поп в сатирических сказках – не столько священнослужитель, сколько хозяин, власть имущий, над которым потому можно и нужно посмеяться простолюдинам). Заговоры же предполагали «магическое» воздействие на мир, поэтому религиозная образность – ведь всякая религия в ее «простецком», бытовом понимании сродни магии: вознес молитву, и небеса откликнулись, – органически совпадала с архаическими призывами и заклинаниями. Да и в былинах, в этой легендарной истории русского народа, вера длиной в тысячелетие просто не могла не оставить свой след, отчего отдельные былинные сюжеты пополнились библейскими отсылками.

Давайте вспомним предание о появлении среди людей «Голубиной книги»:

В других вариантах этого стиха, в заговорах и былинах появляются иные «именные» горы – Сионская, Синайская, Афонская; вместе с «Ердань-рекой» и «святым градом Ерусалимом» они образуют фольклорную, если можно так выразиться, Иудею – такую, какой она воображалась русским крестьянам, знакомым с далекими библейскими (и не только библейскими) местами лишь понаслышке. К Иудее-Палестине географической и исторической эта фольклорная Иудея имеет крайне опосредованное отношение, в чем легко убедиться, пробежавшись по фольклорным текстам, зато оказывается вполне очерченным и цельным «умозрительным» ландшафтом, с воображаемыми, а не реальными горами, реками и поселениями.

Гора Фавор, раз уж о ней зашла речь, библейское место Преображения Господня, в русских заговорах становится чем-то вроде земного пупа – на ней располагается камень Алатырь, на нее нисходят архангелы Михаил, Гавриил и Рафаил, на этой горе может восседать и Богородица, хозяйка окрестных земель: «На горе лежат скирды церковныя самыя Пресвятыя Богородицы, владычицы, Владимирской, Казанской, Спасской, Федоровския и Обновления в новее граде Иерусалиме». Эта гора вдобавок чрезвычайно крепка, фактически нерушима, а потому к ней взывают как к залогу крепости и стойкости: «Сколь крепко стоит на месте и сдержится в месте Фафер-гора, и сколь крепкой огород четыре горы и четыре страны – Палестинския и Ерусалимския, горы не рассыпаются и не роздвигаются, с места не подвигаются, и столь бы же крепко сей огород, и сей заговор кругом меня, раба божия, и кругом милого моего живота и крестьянского скота на сохранение и на бережение».

В духовных стихах Фавор зовется «матерью всех гор», потому что «преобразился там сам Исус Христос… показал славу великую ученикам своим». Правда, за звание матери всех гор с Фавором спорит в стихах и заговорах другая библейская гора – Сион. Она, как и Фавор, представляется центром мира – может находиться «в чистом поле, в восточной стороне, за огненной рекой» или «на море-океане, на острове Буяне», на этой горе растет «дуб-стародуб», от нее начинается золотая лестница в небеса, эту гору посещают апостолы и Богородица.

По лечебным заговорам, «дуб мокрецкий», он же «дуб-стародуб», может произрастать не на Сионе, а на горе Афон, которая на фольклорной ментальной карте переносится из Греции в Иудею и становится в один ряд с Фавором, Сионом и прочими библейскими горами. По крестьянским верованиям, между прочим, высота горы Афон – это мера расстояния от земли до неба: «Забыл, сколько верст Афон-гора, если еще такую гору поставить на Афон, – говорят, как есть в небо упрется».

Гора Синай, по Библии, – место обретения Моисеем десяти заповедей, в заговорах превращается иногда в «синюю гору» (типичное для фольклора «обрусение» непонятного чужеземного слова), но чаще «умножается» до нескольких гор и становится этаким христианизированным вариантом острова Буян: «Есть святое окиян море, за окияном морем есть Синайские горы, на Синайских горах лютой змий подъедает мерзлое древо».

Гора Голгофа, библейское место распятия Христа, в заговорах зовется святой, потому что на ней стоит «животворящий крест Господень», а под тем крестом лежат «глава адамова» и «кости адамовы», указывая на особую значимость этого места.

Все вместе эти горы могут именоваться Иерусалимскими или Палестинскими. Они – святые и располагаются в «доброй земле», в противовес уже знакомым нам по былинам Сорочинским горам, стоящим на рубеже с землями «недобрыми».

Если Палестинские горы рисуются в заговорах средоточием всего благого и полезного, то горы Сорочинские отделяют пространство, освоенное человеком, от потустороннего, иного мира: «Как не вылетывати ворону из-за Сорочинских гор двоеглавому, одноглазому, однокрылому, одноногому, так бы не бывати руды у раба Божия имярек». Наверное, стоит напомнить, что все перечисленные физические уродства обыкновенно служат в фольклоре признаками нечистой, бесовской силы, и горы, из-за которых эта нечисть могла появиться, тоже представлялись «бесовскими».

То же «нечистое» значение имеет и фольклорный дуб сорочинский, известный по русским заговорам, былинам и загадкам. В заговорах из-под него «выходит Яга-баба и пожигает тридевять сажен дубовых дров…», а в былинах на дубах сорочинских восседает Соловей-разбойник: «А где Соловей да сын Рахматович, а сидит он на двенадцати дубах да сорочинских». В загадках за этим дубом скрывается кабак: «На горе горынской – дуб сорочинской». Если коротко, эпитет «Сорочинский» в русском фольклоре – в предыдущих главах мы выяснили, что это слово образовано, скорее всего, от прилагательного «сарацинский» – чаще всего прилагается на воображаемой карте к опасным и дурным территориям, к «чужому» и «бесовскому» ландшафту, которого желательно избегать. А вот в земли блаженные, окруженные Палестинскими горами, нужно, наоборот, стремиться – ведь там возведен «град прежде всех и больше всех», как сказано в «Беседе трех святителей». Этот град – «всем городам мати» и «стоит посередь земли»; зовется он «славный город Ерусалим».

Как нетрудно догадаться, фольклорный Иерусалим сильно отличается от Иерусалима настоящего. Этот город расположен над «пупом земли» или сам является таким пупом. В древнерусском сказании «О святом граде Иерусалиме» говорится, что этот «великий и чудный град есть первый град и глава всех градов всего мира», а превосходит он все прочие города на земле «за благосчастием сей местности» и «понеже есть выше всякого града». В «Хождении игумена Даниила», памятнике русской словесности XII века, утверждалось, что в Иерусалиме, в церкви Воскресения Христова, таится «за алтарем пуп земной». По распространенному поверью, в Иерусалиме, где «земля с небом сходится», заканчивается небо.

Первенство Иерусалима среди других городов может объясняться иначе, как в стихе о Голубиной книге:

Или, как в одном заговоре, этот город может воображаться центром мироздания, где находятся все религиозные святыни: «Стану я, раб Божий, благословясь, пойду перекрестясь из избы дверями, из ворот в чистое поле, под восточную сторону, во святому городу Ерусалиму. Во святом городе Ерусалиме стоит гора Елофа (Голгофа. – К. К.), на той горе Елофе стоит крест Господень. Под тем крестом Господним лежит глава адамова и кости адамовы».

При этом Иерусалим вполне может «подменяться» в разных фольклорных текстах другими библейскими городами – Вифлеемом, Римом или, например, Царьградом-Константинополем: для наших предков все эти города были одинаково далекими, «книжными» и чудесными.

В духовном стихе о «Страшном суде» утверждалось, что из Иерусалима, «от Сиянской», то есть Сионской, горы видна, если «поглядеть вниз по матушке земле», вся «греховодная» земля:

Кроме подлинных святынь, в Иерусалиме как центре мира имеется и святыня, назовем ее так, фольклорная – там растет плакун-трава, которая напиталась слезами Богородицы:

Там же, в Иерусалиме, по заговорам и духовным стихам, стоит загадочный «Леванидов крест» – возможно, ливанский, крест из древесины ливанского кедра, переосмысленный в русском фольклоре как имя собственное. Это тот самый крест, на котором распяли Христа.

Впрочем, в былинах религиозное происхождение Леванидова креста забывается, и этот крест превращается в своего рода географическую примету перехода в иной мир – возле Леванидова креста, на берегу реки Смородины, сидит в засаде Соловей-разбойник:

Иерусалим – не просто славный и святой город, это еще и «Давидов дом». Библейский царь Давид часто упоминается в русских заговорах как кроткий защитник и покровитель: «Как царь Давыд был кроток, смиренен и милостив, так же раб (имярек) Божий был кроток, смирен». Иногда в нем видели волшебного помощника: «Матушка змея-шкуропея, не уймешь своих деток, пойду царя Давида просить все пропасти его сократить, все недуги исцелить и нечистую силу змеи отвратить». По стиху о Голубиной книге, Давид – всем царям царь, правящий в Иерусалиме, городе всех городов, и потому Иерусалимский храм и сам город – Давидов дом: «В Иерусалимской сени духом покрывашеся, шум бурный являшеся во граде Давидове», «Во граде Ерусалиме, в Давидовом доме, тамо предъявися предивное чудо».

На нашей воображаемой карте Иерусалим расположен далеко от Руси – как говорится в былине о гибели Василия Буслаева, «кривой ездой ехать ровно три года». Правда, по былине о каликах перехожих, такое путешествие занимало всего несколько месяцев. Как бы то ни было, он признавался в народном православии «своим» городом и, вместе с библейскими горами и рекой Иордан, занимал важное и почетное место в русской фольклорной географии.

Рядом с крестом в Иерусалиме фольклорные тексты часто ставили особое дерево – Мамврийский дуб. Оно тоже проникло в фольклор из Библии: в книге Бытия сказано, что ангелы Господни явились Аврааму «у дубравы Мамре» (Быт. 18:1).

В «Хождении игумена Даниила» – этот русский священнослужитель действительно совершил паломничество в Святую землю – говорится, что дуб Авраама стоял недалеко от Хеврона: «Вокруг корней его внизу Бог вымостил мрамором белым как пол церковный… посреди этого помоста вырос дуб святой из камня… На верху той горы около этого дуба получилось как бы дворище – ровно и чисто, без камней; тут и стоял шатер Авраамов».

Однако «Хождение» – документальная литература, а в фольклоре дуб переместился в Иерусалим. В главе, посвященной острову Буяну, мы обсуждали, что дуб – главное дерево русского фольклора, растущее, по преданиям, в центре мироздания. Неудивительно, что и в народном православии ему нашлось аналогичное место:

Правда, отдельные заговоры сохранили более архаическое представление об устройстве земной поверхности. По ним, этот дуб – иногда он звался именем собственным Маврий – стоял просто «на море» либо «в чистом поле», либо, если заговор насыщался религиозной символикой, «на море на океане, на святой реке Иордане», а то и на «горе Синайской».

Еще более причудливое сочетание архаики с символами нового вероучения открывается в тех заговорах, которые сберегли в качестве центра мира остров Буян, но придали ему, если можно так выразиться, религиозное измерение. По этим заговорам, на Буяне однажды «проросла» первая церковь, или, цитируя стих о «Голубиной книге», «выставала из моря церковь соборная с двенадцатью со престолами».

Вообще, место «прорастания» этой церкви меняется в русском фольклоре от стиха к стиху и от заговора к заговору. Так, она может стоять на камне Алатыре, который возлежит на Сионской горе, или явиться из древа кипарисова в Иерусалиме:

Но в любом случае эта церковь, осененная покровом Богородицы, «прорастала» в центре мироздания, частично вытесняя прежние, дохристианские образы мировых деревьев и камней, а частично их как бы присваивая, – и наделяла русский фольклор религиозными смыслами, которые по прошествии некоторого времени стали воплощаться в поиски земного рая.

Вы слышали о Беловодье? А о невидимом граде Китеже, скрывшемся под озерными водами? Или о Земле Санникова, спрятанной среди арктических льдов? Пожалуй, любой наш современник из числа тех, кто воспитан в русской культуре или в нее погружен, ответит утвердительно хотя бы на один из этих вопросов. Правда, такой человек почти наверняка затруднится объяснить, что конкретно скрывается за этими названиями.

Для нас нынешних перечисленные места сродни платоновской Атлантиде и толкиновскому Средиземью – мы вряд ли станем искать их на физической карте окружающего мира. Между тем для наших предков Беловодье, Китеж, Даурия, Земля бородатых и прочие экзотические местности были вполне реальными. О них говорили, мечтали, спорили – и раз за разом отправлялись на поиски этих мест, лелея надежду однажды добраться до цели. Миф о земном рае манил и прельщал русского человека на протяжении многих столетий.

В середине XIV века на Руси разгорелся богословский спор – «распря о честном раю»: одни церковные мыслители утверждали, что рай, некогда сотворенный Богом для Адама и Евы, давно погиб, остался лишь рай «помышляемый», умозрительный, а их противники заявляли, что рай продолжает существовать в зримой и ощутимой форме, более того, что некоторые отважные путешественники до него добирались и возвращались обратно с рассказами о райских чудесах. Этот богословский спор имел не только и не столько схоластическое значение, ведь затрагивались основы русского религиозного мировоззрения, изрядно проникнутого, как мы уже знаем, апокрифическими представлениями о мироздании.

Сторонником материального существования рая был новгородский архиепископ Василий Калика, тот самый, чьими стараниями старый деревянный Новгород «оделся» в каменные стены. В послании своему духовному собрату, тверскому епископу Феодору Доброму, Василий доказывал, что земной рай, посаженный Богом где-то на востоке, по-прежнему достижим и является взорам искателей.

Он ссылался на апокрифические жития святых – мол, святой Агапий побывал в раю, святой Макарий Римский жил «за двадцать поприщ» от рая, а святой Ефросим и вовсе «был в раю и три яблока принес из рая». Кроме того, по словам Василия, новгородские купцы видели «в Дышащем море» вход в преисподнюю: «червь неусыпающий, и скрежет зубовный, и река кипящая, и вода уходит там и вновь выходит наверх трижды за день»; а раз есть в человеческом мире преисподняя, то должен быть и рай.

Другие новгородцы, кораблики которых в бурю долго носили по морю, будто бы очутились близ незнакомых высоких гор – и узрели «картину Деисуса, написанную лазорем чудесным и сверх меры украшенную, как будто не человеческими руками созданное… и свет был в месте том самосветящийся». С гор доносилось «пение, ликованья и веселья исполненное». Трое смельчаков поочередно пытались взойти на вершину горы и вызнать, откуда свет и кто там поет, но первый и второй, радостно всплеснув руками от открывшегося им зрелища, убежали от своих товарищей, а третий, к ноге которого предусмотрительно привязали веревку, просто умер, не успев ничего рассказать. Так что поведать о рае скитальцы не могли, но были убеждены, что стояли рядом с ним.

«Тот рай, что посажен [Господом], не погиб, – заключал Василий. – Твердь его недоступна людям, только до райских гор дойти они могут». А духовный рай установится, когда «земля огнем обновлена будет», после второго пришествия Христа.

В средневековой системе географических координат земной рай был важнейшим, если не основным, ориентиром. Как мы знаем из апокрифов и житийной литературы, его действительно воображали существующим – на отдельном острове за огненной рекой или «где-то на востоке». Эти книжные представления проникли со временем и в русский фольклор, породив множество преданий о блаженных землях, где текут, как гласят сказки, «молочные реки с кисельными берегами».

Более того, из веры в достижимость земного рая в историческую эпоху возникли утопические вероучения и легенды, благодаря которым на ментальной географической карте традиционной культуры появилось сразу несколько «райских мест». Причем поиски таких мест и многочисленные попытки добраться до них «во плоти» привели к тому, что память о подобных местах, пусть и частично утративших свое религиозное значение, сохраняется даже в современной, казалось бы, рационалистической и «продвинутой» культуре.

Древнерусская книжность, сюжеты и мотивы сочинений которой, как уже не раз говорилось, изрядно пополнили сокровищницу отечественного фольклора, в немалой степени причастна к появлению в русской традиционной культуре смутных фантазий о богатых и «блаженных» землях где-то на востоке. В частности, переводное византийское «Сказание об Индийском царстве» XIII века повествовало от имени легендарного христианского владыки восточных земель пресвитера Иоанна, что в этом царстве «нет ни вора, ни разбойника, ни завистливого человека, потому что земля полна всякого богатства». Это, конечно, далеко не рай земной, пусть даже во владениях пресвитера «идет река Едем из рая», однако образ «Индеи богатой» прочно закрепился на русской почве.

Если вспомнить былины о так называемых старших, архаических богатырях, то один из них, Волх Всеславьич, предпринял поход именно в эту землю: в возрасте двенадцати лет он начал собирать дружину сверстников, числом в «семь тысячей» (а то и вовсе 40 000 человек), и через три года, в пятнадцать лет, двинулся походом на «Индейское царство».

Историки предполагают, впрочем, что за былинным «Индейским царством» могла скрываться не «баснословная Индия», о которой в древней Руси знали преимущественно понаслышке, из книг, а южное побережье Балтики. В некоторых былинах эта «Индея богатая» помещается рядом с «Корелой упрямой», то есть с Карелией, да и Садко по ряду текстов отплывает из Новгорода как раз в «Индею» по реке Волхов и далее на северо-запад. Тем не менее сама цель похода – награбить побольше в богатой чужой земле – вполне совпадала с расплывчатым образом «изобильной чужбины», какой воображалась «Индея».

Из другого книжного сочинения, «Хроники» византийца Георгия Амартола (XI век), в русскую культуру пришло представление об Индии как земном рае и о мудрецах-брахманах. На Руси эти индийские мудрецы превратились в рахманов, блаженных насельников Макарийских островов, лежащих, разумеется, где-то на востоке; до названных островов якобы доходил, как утверждалось в «Сербской Александрии», во время своего Индийского похода Александр Македонский.

В «Слове о рахманах и предивном их житии», дополнявшем «Александрию», сообщалось, что на этих островах «никакие плоды никогда не оскудевают во все времена года, ибо в одном месте цветет, в другом растет, а в третьем урожай собирают». Рахманы, по «Слову», благочестивы и «живут совершенно без стяжания… обитают нагие у реки и всегда восхваляют Бога. Нет у них ни четвероногих, ни земледелания, ни железа, ни храмов, ни риз, ни огня, ни злата, ни серебра, ни вина, ни мясоедения, ни соли, ни царя, ни купли, ни продажи, ни свар, ни боя, ни зависти, ни вельмож, ни воровства, ни разбоя, ни игр… Мокрым и сладким дождем насыщаются и от всяких болезней и тления свободны, мало овощей и сладкой воды принимают, веруют искренне и беспрестанно молятся».

В отреченном сказании «Хождение Зосимы к рахманам» уточнялось, что рахманы живут на особой земле, отделенной от обычной суши рекой Евмелий, которая течет с небес до бездны и обходит всю землю. Когда «Божий человек» Зосима захотел перейти эту реку, едва различимую из-за клубящегося над нею темного облака, сам поток его остановил словами: «Невозможно человеку преодолеть вод моих»; но по молитве к Зосиме склонилось чудное и благоуханное дерево, по стволу которого он и перебрался на землю «всюду ровную, украшенную цветами», где проживали люди «как ангелы». По словам рахманов, обращенным к Зосиме, они «безгрешны, но не бессмертны», питаются плодами земли и пьют воду от корней древесных «слаще меда», молятся Богу день и ночь; у них нет ни орудий железных, ни построек, ни жилищ, ни огня, ни ножа, ни серебра с золотом. Ходят они будто бы нагими, на взгляд смертных, но на самом деле облачены в «одежду праведную и не стыдятся друг друга».

Если вспомнить те описания земного рая, которые приводились в предыдущих главах нашей книги, и сравнить их с описаниями острова рахманов, переводными, но щедро «приправленными» местными, древнерусскими подробностями, то мы поймем, что для наших предков рай был не столько догматической обителью праведников, стремиться к которой побуждала христианская религия, сколько землей социальной справедливости – «ни царя, ни свар, ни бояр, ни воровства, ни разбоя». Потому-то он мыслился и воображался, так сказать, географически, а не возвышенно-теоретически, и потому его не прекращали искать на земле столетие за столетием.

После похода, или «хожения за три моря», купца Афанасия Никитина в конце XV столетия – фактически это была заранее подготовленная посольская экспедиция, а не случайное путешествие по воле обстоятельств, как уверял сам купец в своих записках, – Индия в представлениях наших предков перестала быть откровенно «баснословной» и постепенно превратилась в далекую, экзотическую, но в остальном обычную страну, где живут обычные люди, а не легендарные рахманы. А казачьи походы в Сибирь опровергли мечтания Ефросина Белозерского о нахождении земного рая где-то за Уральскими горами.

Вдобавок на Руси наконец появилась собственная физическая география – по распоряжению царя Ивана Грозного землемеры принялись составлять «чертеж всему государству», и около 1600 года весь накопленный картографический чертеж свели в единую карту Московии – так называемый «Большой чертеж». Эта карта, увы, не сохранилась, о ней известно только по описанию в «Книге Большому чертежу» (1627), однако составление полноценной физической карты не могло, разумеется, не затронуть и ментальную географию – во всяком случае, люди образованные все реже воображали земной рай, якобы расположенный в восточных краях, да и в крестьянской среде, насколько можно судить по этнографическим записям, мало-помалу укоренялось мнение, что рай находится не на земле, а в небесах. Как утверждал историк Николай Тихонравов, публикатор древнерусских отреченных книг, в XVII столетии даже ходила насмешливая поговорка, намекавшая на нелепость веры в рай на земле, за которую когда-то вступался епископ Василий Калика: «Новгородский рай нашел!»

Впрочем, традиционную культуру и фольклорную географию все равно пронизывала своего рода «райская тоска» – тоска по неведомой блаженной земле, где все равны и где, как говорится в одной русской сказке, хозяйничает «Ирина мягкая перина», у которой всякому суждено «спать мягко и хлебать кисель». До поры, конкретно – до религиозного раскола XVII века, значительно изменившего традиционное мировоззрение Руси, эта тоска проявлялась обыкновенно в быличках и преданиях о том, что когда-то раньше жизнь была лучше – зерна вырастали крупнее, звери и рыба водились в изобилии («не то что нынче»), когда «реки текли молочные, берега были кисельные, а по полям летали жареные куропатки».

Наглядным образцом таких представлений может служить предание о счастливом Берендеевом царстве, «земле радости», сложившееся, по-видимому, несколько столетий назад и сохранившееся, благодаря литературным произведениям, до наших дней.

Некий народ берендеев – или «берендичей» – упоминается в русских летописях: это кочевой тюркский народ, «свои поганые», то есть вассалы русских князей, а в 1121 году, по Лаврентьевской летописи, Владимир Мономах изгнал их с территории Руси. Позднее они вернулись на княжескую службу в качестве наемников и, возможно, осели где-то на северо-востоке нынешней Московской области.

В той местности имеется или имелось немало топонимов, связанных с берендеями, – скажем, Берендеево болото, Берендеева слобода, село Берендеево, где вытачивали из дерева («берендерили») резные игрушки-берендейки. Журналист и этнограф-любитель Михаил Макаров в первой книге своих «Русских преданий» (1838) посвятил отдельный короткий очерк «древнейшему граду Берендееву», будто бы стоявшему некогда поблизости от Переславля-Залесского (старинного Клещина). Иных подробностей в очерке не приводилось, но можно предположить, что в окрестностях Переславля бытовал целый круг преданий о берендеях как «древних и славных» насельниках этой территории.

Это местное предание получило новую жизнь в русской литературе, где оно, без преувеличения, расцвело и откуда вполне могло вернуться в фольклор – и вернулось, если судить по многочисленным современным публикациям о берендеях-оборотнях.

Еще до публикации очерка Макарова поэт Василий Жуковский сочинил «Сказку о царе Берендее» (1831), дав мудрому царю имя, скорее всего, по Берендееву болоту под Переславлем-Залесским и сделав это имя общеизвестным. А позднее драматург Александр Островский взял для своей пьесы «Снегурочка» (1873) основной сюжет из одноименной русской сказки, но в качестве «декораций» использовал как раз «берендееву легенду». Островский перенес все действие «в страну берендеев в доисторическое время»; в этой стране правил царь Берендей, а его подданные-берендеи вели под властью царя идиллическую жизнь. После оперы Николая Римского-Корсакова по мотивам пьесы Островского (1881) берендеи, можно сказать, прогремели на всю страну и сделались «сказочным», фольклорным народом.

В начале XX века переславльский краевед и поэт Сергей Елховский опубликовал стихотворение «Сказание о Берендеевом болоте»: якобы раньше там было озеро, но в нем утонул некий юноша по имени Берендей, а его мать от горя «заразила» водоем:

В этом стихотворении обращает на себя внимание строчка о городе, который провалился на дно озера. В русском фольклоре известно несколько таких городов, но лишь с одним из них, самым, пожалуй, знаменитым, связана утопическая легенда о блаженной земле, уже не райской, но столь же счастливой – и доступной всякому, кто «сподобится» услышать призывный звон городских колоколов. Речь, конечно же, идет о граде Китеже.

Преданий о затонувших или ушедших под землю городах в русском – и не только в русском – фольклоре немало. Как правило, города погибают, во всяком случае, покидают привычный человеческий мир из-за нашествия врагов, не желая сдаваться. Собственно, Китеж на озере Светлояр принадлежит к числу таких городов.

В 1843 году в журнале «Москвитянин» была опубликована заметка краеведа Степана Меледина «Китиж (пишется так! – К. К.) на Светлояром озере». Считается, что это первое печатное упоминание о Китеже. Ссылаясь на «стоустую молву», то есть на народные предания, бытовавшие в окрестностях озера, Меледин писал, что «в недрах земли под бугром [на берегу Светлояра] есть город, и в нем доныне живут святые люди. Знатоки из окрестных жителей указывают приходящим даже части города. Под этими холмами, говорят они, городские стены; в том месте, где начинается углубление, большие ворота в крепость; под бугром на правой стороне соборы Воздвижения Честного Креста, около него – Благовещения Пресвятой Богородицы, под бугром на левой стороне – Успения Божией Матери».

По преданию, Большой Китеж – а есть и Китеж Малый, иначе Городец, недалеко от Нижнего Новгорода – был возведен «в лесах» великим князем Владимирским Георгием (Юрием) Всеволодовичем. Когда на Русь в 1230-х годах пришли «татаровья» во главе с ханом Батыем, возле Малого Китежа состоялось кровопролитное сражение; русичи были разбиты и отступили к Большому Китежу. Татары нашли среди пленных изменника, который провел их потайной тропой к городу в лесной чащобе, и осадили укрытие великого князя. Но, писал Меледин, «сила Божия посмеялась над злейшим врагом православных и не допустила его завладеть этим городом: он покрылся землею, для всех сделался невидимым, и в таком положении останется до пришествия Христова».

Если человек по-настоящему чист душой, он непременно услышит на берегах озера Светлояр «радостный благовест и звон Богослужения» (о том же рассказывали и в нынешней Тверской области, на реке Мсте, где стояли мужской и женский Млевские монастыри, будто бы ушедшие под землю), может даже увидеть «огонь от горящих свечей», а само озеро «при ударении солнечных лучей отражает тени церковных крестов».

Обилие религиозных подробностей в пересказе этого предания подталкивает к догадке, что Степан Меледин мог читать рукописную «Книгу, глаголемую Летописец…», составленную старообрядцами, которые, спасаясь от преследований, стали селиться в глухих лесах вдоль реки Керженец – отсюда прозвище «кержаки» – со второй половины XVII столетия. Именно в старообрядческой среде предание о Китеже, затонувшем городе, получило ту религиозную окраску, которую оно сохраняет и поныне.

«Китежский летописец», как еще называют «Книгу, глаголемую Летописец…», состоит из двух частей: первая представляет собой житие князя Георгия Всеволодовича, который в старообрядчестве признается последним «правильным» святым (его канонизировали до церковного раскола), а вот вторая часть, под названием «Повестъ и взыскание о граде сокровенном Китеже», рассказывает о Китеже как святыне, как «райском месте», куда возможно попасть праведникам. Будто бы в этом подземном городе – подводным он сделался позднее, в молве XX столетия – живут мудрые старцы-скрытники, «блюдущие истинную веру в стороне от глаз людских».

О таких старцах рассказывали по всей Волге; к примеру, считалось, что «лепообразные» скрытники обитают и под Жигулевскими горами. Их, бывало, просили о помощи, но молиться им все-таки не молились. А вот светлоярские, или китежские, праведники воображались хранителями укромного места, которых можно уговорить «впустить в рай»; как утверждал в своих «Заволжских очерках» (1857) местный помещик Николай Толстой, люди верили, что «старцы Господни, невидимые труженики» принимают достойных и «селят их промеж себя, в покое и неге», отчего «суеверы по суткам и более оставались близ озера и молились», рассчитывая убедить старцев в своем рвении и проникнуть таким образом в святой град.

По словам Меледина, уже в середине XIX века «окрестные жители и многие из соседних провинций» ежегодно шли вереницами к озеру Светлояр, чтобы «на Китиже Богу молиться». Причем поначалу среди богомольцев преобладали старообрядцы, но затем стало приходить и «много православных, вероятно, по любопытству». При этом Русская православная церковь довольно долго смотрела на «светлоярский культ» неодобрительно: известно, например, что в середине XIX века на берегу водоема возвели стараниями «любопытствующих» паломников часовню, однако ее довольно скоро снесли с привлечением полиции, причем по ходатайству церковных властей.

Лишь со второй половины XIX века в селе Владимирское, расположенном в непосредственной близости от озера, начали ежегодно праздновать местный престольный праздник – день Владимирской иконы Божией Матери, а всероссийское и церковное признание Светлояр и Китеж получили только в начале XX столетия, когда модный в те годы писатель и журналист Владимир Короленко совершил путешествие по Волге и опубликовал несколько очерков «В пустынных местах», посвященных природным и культурным достопримечательностям Поволжья.

Русская интеллигенция хлынула на берега озера, мечтая если не увидеть легендарный древний город, то хотя бы услышать звон китежских колоколов. Поэт Максимилиан Волошин писал, что «на дне души гудит подводный Китеж» (уже подводный!), и это ощущение разделяли многие его современники, внезапно увидевшие в местном предании возможность «припасть к духовному оплоту седой старины». Так старообрядческий Китеж вошел в общую русскую культуру – и в общерусское фольклорное знание.

В нашей воображаемой географии Китеж занимает особое, даже уникальное место: это единственная, пожалуй, точка на ментальной фольклорной карте, имеющая физическую «прописку» – ведь озеро Светлояр существует в действительности и ни в коей мере не условно. Потому-то, кстати говоря, сегодня берега Светлояра считаются «местом силы» и притягивают к себе не только богомольцев и этнографов, но и приверженцев всевозможных современных духовных учений, искателей «русской Шамбалы», а также «новых язычников», жаждущих воспринять «энергетику» этого места и заглянуть хотя бы одним глазком «на ту сторону» бытия.

Крестьянско-купеческая утопия, фольклорная и религиозная, которой Китеж был в представлениях старообрядцев, приобрела в наши дни выраженное эзотерическое «наполнение», а фольклорный сюжет затонувшего города сделался постфольклорным – так сказать, фольклором «после фольклора» в современной, преимущественно городской культуре.

Сходная участь постигла и другой фольклорно-утопический сюжет, тоже сложившийся среди старообрядцев, – сюжет о блаженной земле Беловодье. В современной культуре Беловодье – эзотерическое место силы, местоположение которого точно не установлено (горный Алтай – лишь одна из версий), а начиналось все, насколько мы знаем, со слухов и рассказов о «неподвластной Антихристу» чудесной земле на востоке, то есть фактически о земном рае, достижимом и таком манящем.

В русском обществе XVII века крепли ожидания близкого конца света: богобоязненные люди верили, что светопреставление произойдет в 1666 году, ибо этот год ознаменован библейским «числом зверя» (666). По всей стране расходились так называемые подметные письма, в которых утверждалось, что «наскок сатаны» случится со дня на день. Крестьяне забрасывали свои поля и уходили в лес, надевали чистое и ложились в гробы «встречать неминуемое».

Реформы патриарха Никона (с 1653 года) и церковный раскол изрядно усугубили ситуацию: слухи о состоявшемся пришествии Антихриста, которым объявляли то Никона, то царя Алексея Михайловича, множились и передавались из уст в уста. Наиболее отчаянные и напуганные крестьяне и духовные лица из числа староверов принялись устраивать «гари» – коллективные самосожжения, ведь терять все равно нечего, раз Антихрист уже явился в «безблагодатное царство»; самая известная «гарь» тех лет случилась в 1687 году в Рождественском Палеостровском монастыре, когда заживо сгорели, по разным сведениям, от тысячи до почти трех тысяч человек. А прочие, не склонные к столь радикальным поступкам, бежали от Антихриста «на волюшку», в неосвоенные и не подчинявшиеся царю и патриарху земли на востоке Евразии – за Урал, в Сибирь, на Алтай и дальше.

Среди этих беглецов и зародилась позднее легенда о Беловодье – чудесной и мирной земле, где укрывают старообрядцев, где богослужение отправляют по «старым книгам», младенцев крестят и браки совершают по солнцу (а не противосолонь, как полагалось в реформированном культе), крестятся же «по-старинному», двуперстием.

Первое упоминание об этой легенде в государственных документах относится к 1807 году, когда некий «поселянин Бобылев» из Томской губернии донес в министерство внутренних дел, что якобы жители края Беловодье на Алтае готовы «верно служить царю», если тот позволит им впредь строить церкви «по старому закону». Впрочем, исследователи полагают, что Бобылев просто воспользовался «информационным шумом» вокруг легенды о Беловодье, чтобы заработать, – он получил от министерства 150 рублей на дальнейшие разыскания и бесследно исчез; сама же легенда сложилась несколько раньше, во второй половине XVIII столетия, а за ее возникновением и распространением – как, кстати, и за распространением предания о Китеже – стояло особое старообрядческое направление – толк, или согласие, бегунов.

Это беспоповское, не признававшее священства направление старообрядчества придерживалось радикальных взглядов – в частности, призывало бежать от «антихристовой власти» (отсюда и название). Один из проповедников «бегунства», известный как инок Евфимий, требовал «не имети ни града, ни села, ни дома», но вступать «в брань с Антихристом», а поскольку открытое сопротивление бессмысленно, нужно «таитися и бегати», уклоняться от податей и иных гражданских обязанностей. Михаил Салтыков-Щедрин в «Пошехонской старине» (1887–1889) вспоминал, что бегуны переходили «из деревни в деревню, взыскуя вышнего града и скрываясь от преследования властей в овинах и подпольях крестьянских домов. Помещики называли эту секту „пакостною“, потому что одним из ее догматов было непризнание господской власти».

В поддельных паспортах, которые выправляли себе бегуны на случай встречи с солдатами или жандармами, приводились такие сведения: «Отпустил раба Божьего великий господин града Вышнего, Святого уезда, Пустынного стана, села Будова, деревни Неткина, чтоб не задержали бесы раба Божьего нигде». А в печатных листках, ходивших по рукам среди бегунов, сообщалось, что «правда пропала, истина охрипла, совесть хромает, благодать на небо взята, ум-разум на каторжной работе, справедливость из света выехала». В поисках «выехавшей» справедливости они скитались по всей стране и искали «праведного пристанища».

Одним из «благих мест» считалось побережье Каспийского моря, где должно утвердиться в самом ближайшем будущем «тысячелетнее царство» – библейское царство праведных накануне Страшного суда. Поэтому часть бегунов стремилась из центральных губерний на юг, рыла землянки «в камышах» на морском берегу и готовилась встречать Христа; история сохранила бегунское присловье, связанное с этим переселением на Каспий: «Коль захочешь в камыши, так паспорта не пиши, а захочешь в Разгуляй (в Астрахань. – К. К.), и билет не выправляй». Но большинство предпочитало все-таки «дикие» север и восток, тем паче что, как мы помним, по Библии и апокрифам земной рай должен находиться где-то на востоке. Именно там и помещали Беловодье.

Подробнее всего Беловодье описывалось в рукописных «Путешественниках», тайных сочинениях бегунов. В «Путешественнике», якобы составленном иноком Марком Топозерским, говорилось, что этот инок побывал в Беловодье и зовет отправиться туда, в святую страну, «всех страждущих». В этих сочинениях приводился маршрут – от Москвы через Казань и Екатеринбург, далее через «снеговые горы на 300 верст»; в конце пути ожидало место, где «татьбы и воровства и прочих противных закону не бывает», где «родится виноград и сорочинское пшено» (рис), где «злата и серебра несть числа, драгоценного камения и бисера драгого весьма много». Располагалась святая страна то ли «на берегу окияна-моря» (поневоле вспоминаются географические указания русских заговоров и сказок), то ли и вовсе за морем – «двенадцать суток ходу морем и три дня голодной степью». Попасть в Беловодье, согласно «Путешественникам», смогут только те, кто «всеревностное и огнепальное желание положат вспять не возвратитеся».

Описания маршрута в Беловодье и практические наставления для путников в печатных и рукописных старообрядческих листках не пропадали втуне: тот самый поселянин Бобылев, который докладывал о святой земле Министерству внутренних дел, уверял, что в Беловодье проживают 500 000 староверов, а на протяжении всего XIX века на поиски Беловодья крестьяне бежали десятками и сотнями. По разным подсчетам, всего за это время число искателей превысило несколько тысяч человек, а сама беловодская легенда стала настолько популярной, что ею стали пользоваться мошенники и авантюристы. В частности, самозваный старовер Антон Пикульский (или Пигулевский) объявил себя «архиепископом всея Руси и Сибири» Аркадием Беловодским. Он заявлял, что доплыл морем до Беловодья, «был поставлен» там в сан, а после возвращения в Россию жил некоторое время «в каргопольских пределах за Онегой рекой».

По его словам, Беловодье – большой остров, подобный легендарному острову рахманов. В столице острова Трапезангунсике 700 000 жителей и 300 церквей, а на всем острове 2 700 000 жителей, причем 500 000 человек – это выходцы из России, и 700 церквей. «Ересей и расколов там нет. Воровства, обману и грабежу, убийства и лжи, и клеветы в христианах нет же, но во всех едино сердце и едина любовь».

Притязания Аркадия довольно быстро разоблачили, причем сделали это сами старообрядцы при минимальном вмешательстве властей. Но легенда продолжала жить и постепенно проникала в общероссийскую культуру, на нее обращали внимание популярные писатели и деятели культуры.

В 1903 году Русское географическое общество опубликовало путевой дневник казака Григория Хохлова «Путешествие уральских казаков в Беловодское царство», и на эту публикацию откликнулся, в частности, Владимир Короленко, отметивший, что «наивная молва» поселяет искателей Беловодья «в счастливом Беловодском царстве», которое «манит новых и новых мечтателей». В начале 1920-х годов на Алтае побывал художник Николай Рерих, тоже слышавший рассказы о Беловодье. Увлеченный собственными поисками «мистического Востока», он отождествил утопию русского крестьянства с буддийской обетованной землей Шамбала, «где земной мир соприкасается с иным». Рерих утверждал, что одна группа крестьян сумела побывать в Беловодье, но «не было им позволено остаться там и пришлось вернуться», а о многих тамошних чудесах этим крестьянам просто-напросто запретили говорить.

Записанные Рерихом подробности показывали, как беловодская легенда в своем развитии преобразилась: из предания о поисках рая на земле она сделалась преданием о том, как его искали, но не нашли, – либо нашли, но не вернулись, или нашли и вернулись, но не могли делиться увиденным. В архиве алтайского краеведа Алексея Белослюдова сохранилась шуточная песня о неудачных поисках Беловодья:

Во второй половине XX века легенда о Беловодье продолжала интересовать по большому счету только специалистов – религиоведов, фольклористов, историков; но ближе к концу столетия о восточном рае на земле внезапно вспомнили снова, уже как об эзотерическом месте силы: пригодились рериховские параллели с Шамбалой, стали предприниматься попытки «совместить» Беловодье с оккультной мифической подземной страной Агартха в Тибете, а сторонники квазинаучной «арктической» теории, к которой вернемся чуть ниже, считают Беловодье столицей древней Гипербореи или другим названием Гипербореи. Старообрядческая утопия о «вольной земле», где все равны и где нет Антихриста, получила в современной культуре совершенно новое прочтение.

Староверской по своему происхождению была и почти забытая сегодня, но когда-то чрезвычайно популярная легенда о городе Игната, чудесном городе за «Пещаным морем». Эта легенда связана с именем казачьего атамана Игната Некрасова, принимавшего деятельное участие в крестьянском восстании Кондратия Булавина (1707–1708). После разгрома восставших Некрасов увел своих уцелевших соратников на Кубань, в ту пору принадлежавшую Крымскому ханству.

Как поется в одной песне, посвященной Игнату:

В ходивших на Руси подметных письмах утверждалось, что казаки-некрасовцы живут на Кубани вольной жизнью и даже построили особый город, в котором атаман укрылся – а не умер – и однажды вернется оттуда сам Игнат.

Фигура Некрасова подверглась значительной фольклорной обработке, он превратился в своего рода мифического первопредка – преступников наказывали «волей Игната», беднякам помогали, поднося «дары» или «милость Игната», а правила поведения в обществе именовались среди некрасовцев «заветами Игната». Говорили, что за Игната хотела выйти замуж Екатерина Вторая, что этот казак «от рождения большую тайную силу имел, волшебником был, знал язык всех птиц, зверей и деревьев» (сразу вспоминаются русские былины, в которых такие же качества и умения приписывались Волху Всеславьичу). Когда строил город, он разбросал вокруг разноцветные зерна, и из них выросли леса и цветы.

Об устройстве города Игната известно, что это поселение стоит на берегу моря и обнесено каменной стеной, в нем пять церквей, и люди «живут богато»: «у каждого каменный дом с садом, на улицах и в садах цветы цветут». Чужих в этот город не пускают, но местные жители всегда готовы помочь путникам – «кто едет, того накормят, напоят», «кому надо колесо исправить – все сделают».

Песчаное море, за которым якобы находится город Игната, – это, скорее всего, Аравийская пустыня. В XIX веке отдельные энтузиасты пытались это море отыскать, причем некоторые тратили на поиски едва ли не всю свою сознательную жизнь. Русский путешественник Яков Смирнов в начале 1880-х годов писал, что «на основании слухов о каких-то древлеправославных христианах… живущих где-то за Багдадом, отправлены были туда двое ходоков: они отправились в Александретту, откуда с караваном добрались до Диарбекира, а оттуда на плотах на надутых мехах спустились вниз по „Вавилон-реке“ (конечно, по Тигру, а не по Евфрату, на котором действительно стоял Вавилон) до Багдада. Целых два месяца жили они там, тщетно расспрашивая тамошних христиан, где живут древлеправославные христиане».

По одной из версий легенды о городе Игната, этот город возвел не сам Игнат Некрасов, а его боевые товарищи: после гибели Игната среди казаков начались раздоры, они разделились на три ветви, и та ветвь, которая ушла за Песчаное море, и построила город.

Примечательно, что, как и в истории беловодской легенды, среди некрасовцев предания о поисках чудесного места постепенно сменялись рассказами о том, почему город Игната до сих пор не удалось найти: «Где только казаки ни бывали! От разных людей слух до нас шел, что есть такая земля и люди в ней живут на нас похожие, а найти их не довелось». Будто бы этот город окутан со всех сторон туманом или будто бы туда не впускают сквернословящих, а кто-то из искателей непременно нарушает запрет на брань.

Более того, со временем сами некрасовцы разуверились в существовании этого города; как признавались казаки, опрошенные этнографами в конце 1940-х годов, «все там поумирали» либо «всех там вырезали разбойники».

На этой печальной ноте жизнь города Игната оборвалась; в наши дни об этом городе помнят только историки и фольклористы, но на воображаемой карте русского фольклора ему, безусловно, должно найтись свое место.

Если, продолжая наше мысленное путешествие по воображаемой карте, мы переместимся с юга обратно в северные широты, то не замедлит выясниться, что легендарное Беловодье – далеко не единственная «райская» земля за Уральскими горами, известная традиционной русской культуре. Эти «дикие» территории очень долго будоражили фантазию наших предков, доказательством чему служат многочисленные предания о богатых и славных сибирских и даже арктических городах и местностях – от «государевой златокипящей вотчины» Мангазеи, заполярного города, основанного и пришедшего в упадок в XVII столетии, до получившей широкую известность в XX веке, благодаря в первую очередь советскому кинематографу, Земли Санникова.

Частично такие предания можно назвать утопическими, сходно с легендами о Беловодье и городе Игната, частично же они повествуют о плодородных землях среди льдов и вечной мерзлоты (в подобных климатических условиях плодородие – вполне «райская» характеристика).

Может показаться, что Мангазея среди таких чудесных городов упомянута ошибочно: ведь этот город, в отличие от всех остальных – Большой Китеж выносим за скобки, – в самом деле существовал, так что вряд ли мы вправе причислять его к фольклорным. Однако его существование было заново доказано лишь во второй половине XIX века, то есть на протяжении как минимум полутора столетий этот город жил только в местном фольклоре, поэтому не упомянуть о нем в нашей книге было бы просто невежливо.

Даурия – тоже историческая, а не сугубо фольклорная область, территория современных Забайкалья и Амурской области. Книжные предания гласили, что до этих мест дошел Александр Македонский, который здесь поставил стену против «нечистых» народов Гог и Магог. В более поздние времена Даурия воображалась как «богатая земля», куда стремились беглые. Первая волна побегов последовала сразу за походом казака Ерофея Хабарова на Амур (1649 и далее); современники вспоминали, что Хабаров «ехал с Амура в камчатом платье и подговаривал, чтоб шли в ту богатую землю всякие люди». Поток желающих осесть «в Даурах» оказался так велик, что властям пришлось поставить на реке Олекме заставу с наказом «не пускать на Амур».

В первой половине XIX столетия среди крестьян центральных и приволжских губерний начали бродить слухи о некоей «реке Дарье», куда будто бы ушли другие сельские жители и «вволю теперь живут». В 1825 году нижегородский губернатор распорядился ловить местных крестьян, желающих отправиться на «реку Дарью». Как писал Павел Мельников-Печерский, крестьяне не сомневались в «действительном существовании реки Дарьи, в которой осетров руками ловят и на берегах которой растут всякого рода хлеб и овощи на земле не паханной, не бороненной и не засеянной». Едва ли мы ошибемся, предположив, что река Дарья – это переосмысленная фольклором историческая Даурия, чудесная и блаженная земля на востоке.

Но не только восток представлялся нашим предкам возможным местом нахождения земного рая. Вспомним Ефросина Белозерского и его разыскания: он предполагал, что земной рай может располагаться где угодно за Уральским хребтом, и собирал поэтому любые сведения как о сибирских, так и о северных народах, видя в них потенциальных «соседей» рая. У этих северных народов, как выяснили русские, совершая походы к Ледовитому морю, имелись многочисленные предания о плодородных землях на островах в океане, в частности о так называемой Земле бородатых, или о «зеленой земле». Осваивая суровые северные края, русские волей-неволей знакомились с этими преданиями – и пускались их проверять, ибо Север воображался сказочной страной, полной тайн, и за каждым сообщением такого рода могла, по их мнению, скрываться «подлинная истина», как высказался один казачий сотник, участник очередного похода.

Например, рассказывали, что прямо против устья реки Колымы лежит огромный остров, о котором «разглашено, что это земля великая». В 1760 году на поиски этой земли выдвинулась экспедиция Николая Дауркина. По возвращении экспедиция доложила, что слышала от местных истории о Земле Тикиген, при сильных ветрах уходящей в море на одну версту. Другая экспедиция, под началом Степана Андреева, будто бы видела на льду «свежие следы восьми санков оленьих», отчего испугалась и повернула обратно. На протяжении нескольких лет исследователи, поверившие этому рассказу, безуспешно искали Землю Андреева – кстати, как и Землю Санникова, «остров-призрак», будто бы открытый в 1810 году купцом Яковом Санниковым.

Столь же неуловимой оказалась и Земля бородатых, однако о ней известно все же несколько больше, чем о других легендарных северных землях. По местным верованиям, бородатые – люди-великаны, у них длинные, почти до ног бороды, или они целиком покрыты шерстью (на ум поневоле приходят снежный человек и прочие мифические гоминиды из фольклора разных народов и современного постфольклора). Живут бородатые в юртах, далеко от берега моря, сторонятся обычных людей и стараются их к себе не подпускать.

Русские, придя на Север и услышав эти предания, переиначили их на свой лад. Неведомые бородатые превратились в политических ссыльных, которые сбежали с каторги и поселились на островах Ледовитого моря. Рассказывали, что некий охотник в пургу заблудился и набрел на незнакомое селение, где его приняли и продержали шесть недель, не выпуская из дома. Каждое утро он слышал колокольный звон и видел, как жители селения идут на молитву, а потом решил, что угодил в какой-то раскольничий скит. В конце концов охотнику позволили уйти, но взяли с него клятву молчать обо всем увиденном. А полицейский чин из Верхоянска писал епископу Иркутскому, что в Ледовитом море есть остров, где вот уже «лет четыреста проживают бородатые люди», звонящие в колокола, потомки команды корабля, выброшенного бурей на берег.

В этих преданиях отчетливо просматривается сходство и с беловодской, и с китежской легендами. Мечта о земном рае не отпускала наших предков даже среди льдов и туманов, и они хватались за любой повод найти ей подтверждение.

В сегодняшней культуре эти поиски, как ни странно, продолжаются. Правда, их содержание изменилось: теперь ищут не земной рай, а свидетельства глубокой древности отечественной истории, и норовят всячески «отдалить» ее нижнюю границу. Конечно, это квазинаучные построения и теории, однако они успели сделаться частью современного фольклора – в чем легко убедиться по сетевым и печатным публикациям, – поэтому обойти их молчанием в книге о воображаемой географии будет неправильно.

Итак, о чем, собственно, речь? А речь об античной Гиперборее, вымышленной стране, которую древнегреческие и древнеримские географы помещали где-то на севере. Населял эту землю народ гипербореев – любимцев богов, которым покровительствовал Аполлон. Плиний Старший утверждал, что «счастливый народ гиперборейцев достигает весьма преклонных лет и прославлен своими чудесами». В их земле расположены крайние пределы обращения светил, но сама земля имеет благодатный климат и «лишена всякого вредного ветра». Смерть приходит к гипербореям «лишь от пресыщения жизнью».

В XIX веке северную Гиперборею объявили «прародиной» ариев, и эта паранаучная теория с тех пор продолжает волновать умы, в том числе и в России. Сегодня довольно популярна так называемая северная, или гиперборейская, теория: она утверждает, что «славяно-арии» создали свое первое государство еще в ледниковый период на севере Евразии, в приполярной или полярной области.

Эта теория помещает на ментальную географическую карту Древней Руси обширную территорию под легендарным названием Гиперборея.

Весной 1921 года на Кольский полуостров отправилась экспедиция русского оккультиста Александра Барченко, мечтавшего отыскать «северную Шамбалу», сокровищницу дохристианской мудрости. Экспедиция прибыла в «русскую Лапландию», как тогда называли эти места, и приступила к изучению загадочного «мерячения», явления, сходного с массовым психозом.

Исследования велись на Ловозере и Сейдозере и сопровождались археологическими раскопками. Удалось найти немало любопытного – среди прочего, древнюю мощеную дорогу и священный остров саамов, усыпанный оленьими рогами. Воодушевленный этими результатами, Барченко по возвращении в Петроград объявил, что отыскал легендарную Гиперборею – «исток русской цивилизации». Советская «Красная газета» поддержала его притязания: «Проф. Барченко открыл остатки древнейших культур, относящихся к периоду, древнейшему, чем эпоха зарождения египетской цивилизации».

Впрочем, почти сразу объявились скептики, один из которых, Арнольд Колбановский, летом 1923 года выехал на Ловозеро проверить утверждения Барченко. Итоги выезда разочаровали: никаких памятников древней цивилизации обнаружено не было, «глазам представились обыкновенные каменные вздутия на горных вершинах».

На довольно долгий срок о Гиперборее подзабыли, но в 1990-х годах дело Барченко подхватил известный представитель современной паранауки Валерий Демин. Он организовал три экспедиции на Сейдозеро, привлекал дайверов для изучения донного рельефа и приглашал экстрасенсов «пощупать энергетику озера». Несмотря на бравурные отчеты, весомых доказательств добыть не получилось.

В 2000 году в Мурманской области высадился по приглашению местных властей «докторский десант» – четыре доктора наук из Москвы. Как признавался позднее один из них, «я сам мечтатель и, конечно же, очень хотел бы увидеть следы протоцивилизации… Но увы… Даже признаков Гипербореи мы, при всем старании, не отыскали».

Тем не менее Сейдозеро сделалось в наши дни знаменитым «местом силы», и ежегодно туда съезжаются тысячи туристов, а город Ковдор в Мурманской области развивает туристический бренд «Столица Гипербореи».

Поиски рая, как мы успели убедиться в этой главе, – занятие чрезвычайно увлекательное. Поэтому нет ничего удивительного в том, что человечество не протяжении всей своей истории азартно предавалось таким поискам. Слово «рай» не нужно понимать исключительно в христианском смысле: это имя нарицательное, всего-навсего удобное обозначение блаженной, счастливой страны, «земли благополучия и достатка», о которой грезили и продолжают грезить все народы нашей планеты. Каждая эпоха воображает, конечно, рай по-своему, но суть мечтаний не меняется. Русский фольклор сохранил для нас мечты наших предков – и развернул перед нами широкое полотно человеческой фантазии.