К тому моменту, когда моё сердце оценили в миллион рублей, я успела отработать половину вечерней смены, обжечь два пальца паром из кофемашины и окончательно решить, что богатые люди отличаются от обычных только тем, что могут позволить себе быть идиотами значительно дороже.

О самом миллионе я узнала не сразу.

Телефон лежал в шкафчике под стойкой и вибрировал уже минут десять, но заглянуть туда я не могла. В кофейне начался традиционный вечерний кошмар: закончилась последняя лекционная пара, из библиотеки выпустили голодных студентов, а с ледовой арены через дорогу вот-вот должна была вернуться университетская хоккейная команда. Те, кто ещё час назад обещал себе экономить деньги и питаться исключительно гречкой из общежития, теперь выстраивались перед кассой и заказывали большой латте на кокосовом молоке, горячие сэндвичи и чизкейки по цене моей недельной продуктовой корзины.

— Алиса, два рафа, один без сиропа, один с карамелью, — крикнула мне Лера с кассы, приклеивая очередной чек к металлической планке. — И там девушка спрашивает, есть ли у нас кофе без кофеина, молока, сахара и калорий.

— Предложи ей стакан воды, — ответила я, сбивая молоко. — Лёд бесплатно.

Девушка у кассы услышала и недовольно поджала губы. На её плече висела сумка, стоимость которой легко покрыла бы моё обучение, если бы я не поступила на бюджет. Хотя, скорее всего, настоящей она не была. У нас в университете половина студентов носила подделки под люксовые бренды, а вторая половина делала вид, что не замечает.

Я поставила два стакана на стойку, вытерла руки о фартук и снова услышала вибрацию. На этот раз телефон затих не сразу, а продолжал дрожать, словно внутри шкафчика билось пойманное насекомое.

— Тебя кто-то очень настойчиво любит, — заметила Лера.

— Или очень настойчиво хочет, чтобы я вышла на подмену в субботу.

— Это не любовь?

— В нашем коллективе — высшая её форма.

Я потянулась к следующему стакану, но телефон завибрировал снова. Следом загудел телефон Леры. Потом ещё один — у девушки, ожидавшей воду без калорий. По залу прошла странная волна: люди одновременно потянулись к экранам, начали переглядываться, хихикать и поворачиваться в мою сторону.

Сначала я решила, что мне показалось.

За два месяца учёбы я успела привыкнуть к тому, что на меня иногда смотрели. В основном из-за работы. Университетская кофейня находилась на первом этаже главного корпуса, и через неё проходили почти все: преподаватели, студенты, спортсмены, сотрудники администрации и родители первокурсников, которые до сих пор приезжали проверить, не умерли ли их дети от самостоятельности.

Но сейчас смотрели иначе.

Не как на девушку за стойкой.

Как на экран, на котором начиналось интересное шоу.

Парень возле окна показал что-то своему другу, после чего оба уставились на меня. Девушка с сумкой перестала изображать оскорблённую аристократку и быстро набрала кому-то сообщение. Даже Лера, обычно равнодушная к университетским сплетням, схватила телефон, посмотрела на экран и резко подняла голову.

— Алиса, — произнесла она странным голосом. — Только не психуй.

Эта фраза никогда не предшествует ничему хорошему.

— Что случилось?

— Ты состоишь в «Исповедальне»?

Я замерла со стаканом в руке.

«Исповедальней» называли закрытый канал, в который принимали по приглашениям. Там публиковали анонимные признания, слухи, фотографии с вечеринок и истории о том, кто с кем переспал, подрался или был пойман на списывании. Официально администрация университета считала, что канала не существует. Неофициально его читали даже некоторые преподаватели.

Меня туда не добавили. Наверное, потому что я была первокурсницей, жила в общежитии, работала в кофейне и пока не представляла для местной светской хроники особого интереса.

До сегодняшнего дня.

— Нет, — ответила я. — А что?

Лера развернула экран.

Сначала я увидела свою фотографию.

Её взяли из студенческого профиля: официальный портрет, сделанный в первую неделю учёбы. На снимке я стояла возле белой стены в тёмном пиджаке и старалась выглядеть серьёзнее, чем чувствовала себя в тот день. Под фотографией крупными буквами было написано:

СТАВКА НА ОТЛИЧНИЦУ

Ниже располагались две фотографии Тимура Орлова. На одной он был в хоккейной форме, без шлема, с влажными после игры волосами и тем выражением лица, которое спортивные фотографы почему-то считали особенно привлекательным. На второй он стоял у чёрного внедорожника, засунув руки в карманы пальто.

Между нашими снимками нарисовали красное сердце, перечёркнутое знаком рубля.

Я перечитала текст один раз.

Потом второй.

В третий раз слова наконец сложились в смысл.

Тимур Орлов утверждает, что заставит Алису Морозову признаться ему в любви до зимнего бала.

Ставка — 1 000 000 рублей.

500 000 вносит капитан.

500 000 — тот, кто уверен, что отличница не поведётся.

Если Морозова публично скажет Орлову, что любит его, миллион достаётся капитану. Если нет — деньги забирает его соперник.

Внизу находилась ссылка.

Делайте свои ставки. Коэффициенты обновляются каждый час.

Несколько секунд я слышала только шипение кофемашины. Потом где-то за моей спиной упала металлическая ложка.

— Это шутка, — сказала Лера.

— Угу.

— Тупая.

— Угу.

— Может, монтаж?

Я забрала у неё телефон и открыла следующий пост.

Там была аудиозапись.

Качество оказалось неидеальным: слышались музыка, мужские голоса и стук, будто кто-то положил телефон на скамейку. Однако голос Дениса Орлова я узнала сразу. Он часто приходил в кофейню и каждый раз разговаривал так, словно выступал перед залом.

— Полмиллиона, брат, — говорил он. — До зимнего бала. Она должна признаться тебе при свидетелях.

Кто-то на заднем плане засмеялся.

— Да она его ненавидит, — произнёс другой парень.

— Тем интереснее, — ответил Денис. — Что, капитан? Или фамилия Орлов больше не работает?

Несколько голосов загудели, подталкивая человека, которого почти не было слышно.

Потом раздался голос Тимура.

Спокойный.

Ленивый.

Уверенный.

— Работает.

— Тогда принимаешь?

Возникла короткая пауза.

— Принимаю.

Запись обрывалась.

Я вернула телефон Лере и только теперь заметила, что сжимаю пластиковый стакан так сильно, что крышка треснула.

На меня продолжали смотреть.

Некоторые открыто. Некоторые украдкой. Кто-то снимал.

Моя первая мысль была простой и совершенно нелепой: лишь бы это не увидела мама.

Мама не знала, что в университете существуют закрытые каналы, подпольные ставки и люди, для которых пятьсот тысяч рублей были подходящей суммой, чтобы развлечься между тренировкой и ужином. Она радовалась, что я поступила. Рассказывала всем соседям, что её дочь будет работать на телевидении. Отправляла мне фотографии кота, пирогов и квитанций, которые становились всё больше.

Ей нельзя было видеть меня рядом с заголовком «Ставка на отличницу».

Нельзя было читать комментарии.

Но комментарии уже появлялись.

Орлов выиграет за неделю.

Она специально строит из себя недотрогу.

Алиса кто вообще? Та, что на него наехала на интервью?

Ставлю десять тысяч на капитана.

Она бедная вроде. Миллион увидит и сама признается.

Она не получает деньги. Деньги получает Орлов.

Тем более. Девочки таких любят.

Я отдала Лере телефон, открыла шкафчик и достала свой. На экране было сорок три уведомления. Сообщения приходили от одногруппников, незнакомых студентов, старосты и Жени Сафиной, моей соседки по общежитию.

От Жени было одиннадцать пропущенных вызовов.

Я набрала её.

Она ответила сразу.

— Скажи, что ты уже видела, — выпалила Женя.

— Видела.

— Я сейчас приду.

— Не надо.

— Алиса, там ставки принимают. Настоящие переводы. У них уже больше ста тысяч в банке.

— В каком банке?

— В общем фонде. Я не знаю. Они сделали форму через бота.

— Великолепно, — сказала я. — Значит, моё унижение ещё и автоматизировано.

— Я серьёзно. Не выходи одна. И ничего не пиши.

— Почему?

— Потому что они ждут реакции.

Я посмотрела на людей в кофейне. Действительно ждали. Даже очередь двигалась медленнее, чем обычно: студенты забирали напитки и не уходили, занимая столики поближе к стойке.

— Они уже её получили, — ответила я. — Я на работе.

— Тем более молчи. Мы потом решим, что делать.

— Хорошо.

Я отключилась и убрала телефон.

Лера смотрела на меня с беспокойством.

— Может, позвать администратора?

— Зачем?

— Не знаю. Чтобы выгнать всех, кто снимает.

— Он не станет выгонять клиентов.

— Тогда хотя бы отпусти тебя домой.

— У меня ещё два часа смены.

— Да плевать на смену.

Мне хотелось согласиться.

Снять фартук. Забрать куртку. Выйти через служебную дверь и спрятаться в комнате общежития, где Женя закроет шторы, приготовит чай и будет ругаться так громко, что стены запомнят новые слова.

Но если я уйду сейчас, запись появится в канале через пять минут.

Морозова сбежала.

Потом кто-нибудь напишет:

Испугалась капитана?

Или:

Уже влюбилась, раз так нервничает?

До этого дня я думала, что цифровая репутация — это тема моего учебного проекта. Набор терминов, интервью и аккуратных схем. Я собиралась рассказывать, как одна публикация может повлиять на восприятие человека. Как алгоритмы усиливают конфликт. Как толпа перестаёт видеть личность и реагирует только на образ.

Теперь образом стала я.

— Продолжаем работать, — сказала я Лере.

— Ты уверена?

— Нет.

Я взяла новый стакан.

— Но очередь сама себя не обслужит.

Следующие двадцать минут были самыми долгими за всю мою недолгую карьеру бариста.

Люди подходили к стойке, называли заказы и делали вид, что ничего не происходит. Некоторые улыбались. Несколько девушек смотрели на меня с откровенным любопытством, будто пытались определить, действительно ли я настолько привлекательна, чтобы на меня поставили миллион.

Один парень спросил:

— Алиса, а если я поставлю на тебя, скидку сделаешь?

Я посмотрела на него.

Он был высоким, рыжим и явно надеялся, что друзья за соседним столиком оценят шутку.

— Конечно, — ответила я. — Если принесёшь справку от психиатра, что не отвечаешь за свои решения.

Его друзья засмеялись уже над ним.

Это немного помогло.

Потом открылась дверь.

С улицы ворвался холодный воздух, запах снега и громкие мужские голоса.

Хоккейная команда пришла почти в полном составе.

Они всегда появлялись шумно. Занимали пространство ещё до того, как входили внутрь. Высокие, широкоплечие, в одинаковых тёмно-синих куртках с университетской эмблемой. Несколько человек несли спортивные сумки, один всё ещё был в тренировочных брюках, другой громко спорил с кем-то по телефону.

Сегодня зал отреагировал на них иначе.

Разговоры стихли.

Телефоны поднялись.

Люди начали оборачиваться к стойке, потом к двери, будто в театр наконец вышел второй главный актёр.

Первым вошёл Денис Орлов.

В отличие от двоюродного брата, он почти всегда улыбался. У него были светло-русые волосы, безупречные зубы и лицо человека, которому прощали слишком многое только потому, что он умел вовремя рассмеяться. Денис заметил меня, на секунду замедлил шаг и широко развёл руки.

— Вот и наша звезда.

Несколько хоккеистов засмеялись.

Не все.

Парень с разбитой бровью отвёл взгляд. Ещё один толкнул Дениса локтем, словно советуя заткнуться.

За ними вошёл Тимур.

Я видела его много раз. На тренировках, в коридорах, на фотографиях, в медиалаборатории и во время того самого интервью, после которого он, очевидно, решил доказать мне силу своей фамилии.

Но сейчас я впервые смотрела на него, зная цену, которую он назначил моим чувствам.

Он был выше Дениса почти на голову. Тёмные волосы после душа ещё не высохли и падали на лоб. На нём была чёрная футболка под расстёгнутой командной курткой, спортивная сумка висела на одном плече.

Лицо у Тимура было спокойным.

Слишком спокойным для человека, который несколько часов назад согласился превратить меня в спортивный прогноз.

Он оглядел зал, заметил телефоны, потом посмотрел прямо на меня.

Наши взгляды встретились.

Я ожидала, что он хотя бы смутится.

Отведёт глаза.

Сделает вид, что ничего не знает.

Вместо этого Тимур снял сумку с плеча, передал её товарищу и пошёл к стойке.

За ним двинулся Денис.

Люди расступались.

Я вдруг поняла, почему его называли капитаном даже вне ледовой арены. Не из-за нашивки. Не из-за количества забитых шайб.

Тимур двигался так, словно всегда знал, что пространство освободят.

Он остановился перед кассой.

Лера замерла, держа в руке планшет.

— Большой американо, — сказал Тимур. — Без сахара.

— Опасный выбор, — произнесла я. — Вдруг я туда плюну?

По залу прошёл смешок.

Тимур посмотрел на меня поверх стойки.

— Ты предупредила. Значит, уже не так интересно.

— Не волнуйся. У меня богатая фантазия.

— Я заметил.

Денис опёрся локтем о стойку.

— Мне раф. И, Алиса, не воспринимай всё слишком серьёзно. Это просто спор.

Я перевела взгляд на него.

— Просто спор?

— Да. Ничего личного.

— Ты поставил деньги на то, что другой человек заставит меня в него влюбиться.

— Формулировка грубоватая.

— Зато точная.

— Смотри на это позитивнее, — продолжил Денис, не переставая улыбаться. — Теперь весь университет знает, что ты существуешь.

— До сегодняшнего дня я как-то справлялась с этой трагедией.

Кто-то возле стены тихо хмыкнул.

Улыбка Дениса стала чуть менее уверенной.

Я посмотрела на Тимура.

— А ты что молчишь?

— Ты пока разговариваешь с ним.

— Хорошо. Теперь с тобой. Откажись.

В зале стало ещё тише.

Тимур положил банковскую карту на стойку.

— От кофе?

— От ставки.

— Почему?

Я не сразу нашла ответ.

Вопрос был настолько наглым, что на мгновение выбил воздух из лёгких.

— Потому что речь идёт обо мне.

— Я заметил.

— Тогда, возможно, тебе станет понятна простая мысль. Моё имя, моё лицо и мои чувства не принадлежат тебе. Ты не можешь использовать их в споре.

— Ставка не на твои чувства.

— Правда?

— Ставка на результат.

— Какая удобная разница.

Тимур чуть склонил голову.

Он не улыбался, но в его глазах появилось что-то похожее на интерес. Во время интервью он смотрел на меня так же, когда я задала вопрос, которого не было в согласованном списке.

— Ты уверена, что результата не будет? — спросил он.

Я услышала несколько приглушённых возгласов.

Телефоны вокруг поднялись ещё выше.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— Значит, не откажешься?

— Нет.

— Даже после того, как запись с твоим согласием выложили в канал?

— Это сделал не я.

— Но ставку ты принял.

— Принял.

Простое слово ударило сильнее, чем должно было.

Не потому, что я надеялась услышать другое. Я видела пост. Слышала аудио. Всё было ясно.

Но одна часть меня всё-таки ждала, что при встрече он скажет: это глупость, я был пьян, меня спровоцировали, я уже отказался.

Что угодно человеческое.

Тимур не оправдывался.

Он стоял передо мной и смотрел так, словно мы обсуждали не унижение, а условия соревнования, на которое оба добровольно заявились.

— Ты действительно думаешь, что можешь заставить меня признаться тебе в любви? — спросила я.

— Я думаю, что до зимнего бала многое может измениться.

— Например, у тебя появится совесть?

Денис рассмеялся.

Тимур даже не повернулся к нему.

— Например, ты узнаешь меня лучше.

— Мне уже достаточно.

— Нет, — спокойно произнёс он. — Ты знаешь мою фамилию, статистику команды и то, что написала в своей статье. Меня ты не знаешь.

— Поверь, желание познакомиться исчезло окончательно.

— Пока.

Это слово он произнёс негромко.

Без улыбки.

И именно поэтому оно прозвучало хуже любого дешёвого флирта.

Я почувствовала, как по спине прошёл холод.

Не от страха.

От ярости.

— С тебя четыреста рублей, — сказала Лера, явно пытаясь вернуть разговор в нормальное русло.

Тимур приложил карту.

Я взяла бумажный стакан и поставила его под кофемашину.

Руки у меня не дрожали. Этим я почти гордилась.

— Американо без сахара, — произнесла я, когда напиток был готов.

Я закрыла стакан крышкой.

Потом посмотрела на белую футболку, видневшуюся под расстёгнутой курткой Тимура.

Нет, не белую.

Чёрную.

Жаль.

На белой пятно выглядело бы эффектнее.

— Алиса, — тихо сказала Лера.

Она поняла раньше Тимура.

Я сняла крышку.

— Ты сказал, что привык доводить начатое до конца? — спросила я.

Он посмотрел на стакан, потом на меня.

— Да.

— Тогда начни с химчистки.

Я выплеснула кофе ему на грудь.

По залу прокатился общий вдох.

Горячий напиток попал на футболку и куртку, брызги долетели до стойки. Тимур резко отступил. Один из хоккеистов выругался. Денис поднял руки, защищая лицо, хотя на него не попало ни капли.

Я поставила пустой стакан на столешницу.

Тишина длилась меньше секунды.

Потом кофейня взорвалась.

Кто-то закричал. Несколько человек засмеялись. Телефоны теперь держали уже все. Лера вытаращила на меня глаза, администратор кофейни выбежал из подсобки и остановился, не понимая, на кого кричать первым.

Тимур опустил взгляд на мокрую одежду.

Кофе стекал по ткани.

Он медленно поднял голову.

Я ожидала злости. Резкого движения. Угрозы. Требования вызвать охрану.

Но Тимур смотрел на меня странно.

Словно я только что не облила его кофе, а подтвердила какую-то догадку.

— Ты ненормальная, — выдохнул Денис.

— Это официальное медицинское заключение или личное мнение организатора тотализатора?

— Ты хоть понимаешь, что сделала?

— Испортила кофе.

Я повернулась к Тимуру.

— И заставила мажора потратить ещё немного денег. У тебя сегодня неудачный день.

Он провёл ладонью по куртке. На коже осталось тёмное пятно.

— Я могу потребовать, чтобы тебя уволили, — сказал он.

— Можешь.

— Могу добиться, чтобы тебя отстранили от проекта.

— Попробуй.

— Могу подать жалобу.

— Подавай.

Администратор наконец пришёл в себя.

— Морозова! В подсобку! Немедленно!

Я не отвела взгляда от Тимура.

— Ты потеряешь деньги, Орлов, — сказала я. — Все пятьсот тысяч. А потом ещё долго будешь объяснять людям, как проиграл девушке из кофейни.

Уголок его рта едва заметно дёрнулся.

— Посмотрим.

— Нет. Ты посмотришь. Я буду жить своей жизнью.

Я сняла фартук, бросила его на стойку и пошла в подсобку под шум голосов и звуки приходящих уведомлений.

Через семь минут видео появилось во всех студенческих чатах.

Через пятнадцать минут его выложили в открытые социальные сети.

Через сорок минут у ролика было больше ста тысяч просмотров.

К утру меня называли девушкой, которая облила кофе капитана, хотя ещё вчера у меня были имя, фамилия, учебный проект и планы на ближайшие несколько лет.

Администратор не уволил меня.

Не потому, что считал мой поступок допустимым. Первые десять минут он кричал так громко, что я узнала о себе много нового. Потом ему позвонила управляющая сетью, затем служба безопасности университета, а после кто-то из администрации.

В результате меня отстранили от смен на три дня и обязали написать объяснительную.

Я писала её в общежитии, пока Женя ходила по комнате и ругалась.

— «В ответ на провокационные действия посетителя», — диктовала она. — Нет, лучше: «в состоянии сильного душевного волнения».

— Я не была в состоянии сильного душевного волнения.

— Ты облила человека кипятком.

— Это был американо. Температура выдачи около семидесяти градусов. Пока я разговаривала, он остыл.

— Значит, ты ещё и рассчитала?

— Нет.

— Тогда не усложняй будущему адвокату работу.

Я отложила ручку и посмотрела на неё.

Женя Сафина была единственным человеком в общежитии, способным одновременно красить ресницы, читать уголовный кодекс и есть лапшу быстрого приготовления. Она училась со мной на одном факультете, но выбрала направление цифрового продюсирования. В любой непонятной ситуации Женя искала, как превратить её в контент.

Сегодня даже она не шутила.

— Он не подаст заявление, — сказала я.

— Откуда ты знаешь?

— Ему это невыгодно.

— Ты только что унизила его перед всем университетом.

— Если он пожалуется, станет человеком, которого победил стакан кофе.

Женя задумалась.

— Логично.

Она села на соседнюю кровать и протянула мне телефон.

На экране шёл ролик.

Я видела его уже раз двадцать, но каждый раз находила новую деталь. Вот Денис улыбается. Вот Тимур спокойно говорит, что ставка остаётся в силе. Вот я снимаю крышку. Вот кофе летит в него красивой тёмной дугой.

Кто-то наложил драматическую музыку и замедлил момент удара.

Подпись гласила:

Когда он думал, что купил сюжет, но героиня переписала первую главу.

— Это хотя бы неплохо, — заметила Женя.

— Я не героиня.

— Уже героиня. Причём сразу двух историй. В одной ты народная мстительница, в другой — истеричка, которая напала на невинного спортсмена.

Она прокрутила комментарии.

— Вот ещё версия: ты давно влюблена в Орлова и устроила сцену, чтобы привлечь внимание.

— Конечно.

— А здесь пишут, что всё подстроено вами обоими для рекламы.

— Великолепно.

— Зато твоя статья набрала двадцать тысяч просмотров.

Я подняла голову.

— Какая статья?

— Про привилегии команды. Её нашли после скандала.

Женя открыла страницу университетского медиа.

Материал назывался: «Лёд без очереди: почему спортивные звёзды получают больше, чем остальные студенты».

Я готовила его почти месяц. Сравнивала бюджеты секций, разговаривала со студентами, которым не хватало мест в общежитии, изучала расписание спортивного комплекса. В статье не было ничего революционного. Я не обвиняла хоккеистов в преступлениях. Только показывала, что университет вкладывал огромные деньги в одну команду, пока медиалаборатория работала на старом оборудовании, а театральная студия собирала средства на костюмы самостоятельно.

Тимура я интервьюировала как капитана.

Всё шло нормально до того момента, когда он произнёс:

— Команда приносит университету известность. Это инвестиция, а не привилегия.

Я спросила:

— А студенты, которые не выступают на арене, университету ничего не приносят?

Он ответил:

— Я этого не говорил.

— Но команда получает новый автобус, отдельный медицинский блок и приоритет при заселении.

— Потому что спортсменам необходим режим.

— Значит, если человек не умеет хорошо кататься на коньках, ему можно жить втроём в комнате на двоих?

Тимур посмотрел на меня и сказал:

— Тебе обязательно превращать интервью в конфликт?

— Мне обязательно задавать вопросы.

— У тебя уже есть вывод. Зачем тебе мои ответы?

— Чтобы проверить, способен ли ты сказать что-то кроме слов, подготовленных пресс-службой.

После этого интервью стало публичным.

Вокруг остановились студенты. Кто-то начал снимать.

Тимур мог уйти, но не ушёл.

— Ты всегда разговариваешь так с людьми, которых не знаешь? — спросил он.

— Только с теми, кто считает свою фамилию достаточным аргументом.

— Моя фамилия здесь ни при чём.

— Конечно. Просто случайно ледовую арену построила компания твоего отца.

Кто-то в толпе присвистнул.

Тимур усмехнулся.

— Тебя очень волнует моя фамилия.

— Она мне безразлична.

— Не похоже.

— Не переживай. Твоя фамилия, деньги и популярность действуют не на всех девушек.

Эта фраза потом попала в ролик.

Наверное, именно она и стоила Тимуру пятисот тысяч.

— Ты его задела, — сказала Женя, словно прочитала мои мысли.

— Я задала вопросы.

— Нет. Вопросы его не задели. А вот про девушек — да.

— Это не оправдание.

— Я не оправдываю. Пытаюсь понять, почему человек согласился на настолько идиотскую ставку.

Я забрала у неё телефон и посмотрела на стоп-кадр.

Тимур стоял передо мной, чуть прищурившись. На его лице не было злости. Только внимание.

Будто до моего вопроса он не замечал меня, а потом решил рассмотреть.

— Потому что он может себе позволить, — сказала я.

— Потерять полмиллиона?

— Считать людей предметами. Для него это безопасно. Даже если он проиграет, ничего не изменится. Он останется капитаном, сыном спонсора и главным красавчиком университета. А я останусь девушкой, которую обсуждали несколько месяцев.

Женя легла на кровать и уставилась в потолок.

— Это надо использовать.

— Что именно?

— Ситуацию.

— Для чего?

— Для твоего проекта.

Я посмотрела на неё.

Она резко села.

— Ты же делаешь работу о цифровой репутации. Вот она. Живая. Грязная. Настоящая. Канал, ставки, вирусное видео, две версии одной истории, комментарии, травля.

— Ты предлагаешь превратить собственное унижение в учебный материал?

— Если ты этого не сделаешь, его всё равно превратят в материал. Только без тебя.

Я хотела возразить.

Не успела.

Телефон завибрировал.

На экране высветилось имя куратора медиалаборатории.

Ирина Валерьевна.

Я ответила.

— Алиса, — произнесла она без приветствия. — Завтра к девяти утра в деканат.

— Поняла.

— Подготовь все материалы по проекту.

— Зачем?

На другом конце возникла пауза.

— Администрация рассматривает вопрос о его закрытии.

Я сжала телефон.

— Почему?

— Потому что после сегодняшнего ты больше не можешь считаться независимым автором исследования.

— Я была объектом публикации без своего согласия.

— Именно.

— И поэтому меня лишат проекта?

— Никто пока ничего не решил.

— Вы сказали «закрытие».

— Алиса, завтра всё обсудим.

Она отключилась.

Я продолжала держать телефон у уха.

Женя смотрела на меня.

— Что?

— Они хотят закрыть проект.

— Из-за скандала?

— Теперь я заинтересованная сторона.

— Ты была заинтересованной стороной ещё до скандала. Ты живёшь в интернете.

— Для администрации есть разница между исследователем и девушкой, которая облила капитана кофе.

Женя медленно улыбнулась.

— Тогда завтра ты скажешь им то же самое, что я сказала тебе.

— Что именно?

— Что они получили идеальный первый выпуск.

В деканат я пришла без пяти девять.

Не потому, что хорошо спала. Наоборот. Я почти не спала.

Телефон пришлось выключить около трёх часов ночи. До этого мне писали незнакомые люди. Некоторые поддерживали. Некоторые просили номер карты, чтобы поставить деньги непосредственно на меня. Один мужчина предлагал пятьдесят тысяч за свидание. Девушка с пустым профилем сообщила, что я «слишком обычная для Орлова» и должна радоваться вниманию.

Мама отправила фотографию кота.

Видео она пока не увидела.

В коридоре возле деканата было тихо. На стенах висели портреты выпускников, фотографии студенческих фестивалей и плакат с надписью: «Мы создаём ответственное информационное будущее».

Я остановилась перед ним.

После вчерашнего лозунг звучал как издевательство.

Секретарь пригласила меня войти.

В кабинете находились пять человек.

Декан факультета медиакоммуникаций Марина Павловна сидела во главе стола. Рядом с ней устроилась Ирина Валерьевна, мой куратор. Напротив сидели проректор по воспитательной работе, руководитель службы безопасности и незнакомый мужчина в дорогом сером костюме.

Я узнала его по университетскому сайту.

Андрей Сергеевич Лебедев. Директор по коммуникациям.

Человек, отвечавший за то, чтобы любые проблемы университета выглядели либо достижениями, либо недоразумениями.

— Садитесь, Алиса, — сказала Марина Павловна.

Я села.

На столе лежала распечатка моей статьи. Рядом — несколько листов со скриншотами из «Исповедальни» и кадр, на котором кофе летел в Тимура.

Выбрали самый выразительный.

— Вы понимаете, почему вас пригласили? — спросил Лебедев.

— Потому что ролик набрал почти миллион просмотров.

Он чуть поднял брови.

— Уже миллион?

— Восемьсот семьдесят тысяч час назад.

Ирина Валерьевна прикрыла глаза.

Декан сцепила пальцы.

— Алиса, ситуация крайне неприятная. Университет не имеет отношения к закрытому каналу и не поддерживает никакие ставки.

— Тогда почему канал существует третий год?

Руководитель службы безопасности кашлянул.

— Он находится на сторонней платформе. Администраторы скрывают личности.

— Но большинство материалов снимается на территории университета.

— Мы разбираемся.

— Сколько времени?

— Это не допрос, — вмешалась Марина Павловна.

— Простите.

Я не чувствовала раскаяния.

Лебедев постучал пальцем по распечатке.

— Проблема в том, что ваш учебный проект теперь напрямую связан с личным конфликтом. Любой выпуск о цифровой репутации будет восприниматься как попытка отомстить Тимуру Орлову и хоккейной команде.

— Проект появился раньше ставки.

— Но публика увидит его после.

— Значит, я должна отказаться от работы, потому что кто-то без моего согласия сделал меня частью скандала?

— Речь не об отказе, — сказала Ирина Валерьевна. — Мы можем перенести защиту на следующий семестр. Выбрать другую тему.

— Мой грант привязан к этому проекту.

— Это отдельный вопрос.

— Нет, не отдельный. Без дополнительного гранта я не смогу работать в медиалаборатории.

Марина Павловна вздохнула.

— Алиса, никто не собирается лишать вас возможности учиться.

— Я и так учусь на бюджете.

— Тогда о чём вы беспокоитесь?

Вопрос прозвучал почти искренне.

Я посмотрела на неё.

Люди, никогда не считавшие деньги до следующей стипендии, часто не понимали разницы между «можешь продолжать учиться» и «можешь позволить себе продолжать учиться».

Грант оплачивал проживание в общежитии, транспорт и часть учебных расходов. Благодаря ему я могла работать по четыре смены в неделю, а не по шесть. Могла оставаться в медиалаборатории после занятий. Покупать книги. Не просить у мамы деньги, которых у неё не было.

— Я беспокоюсь о том, что чужая выходка может уничтожить мою работу, — сказала я. — И о том, что вы называете это нейтральным решением.

Лебедев откинулся на спинку стула.

— А что предлагаете вы?

Я вспомнила слова Жени.

— Использовать ситуацию.

Ирина Валерьевна посмотрела на меня внимательнее.

— Объясните.

— Первый выпуск проекта должен быть о публичной травле. Не в теории. На реальном примере.

— На вашем? — уточнила декан.

— Да.

— Это исключает объективность.

— Объективность не означает отсутствие позиции. Я могу показать весь процесс: публикацию, распространение, реакцию аудитории, последствия для участников. Включить комментарии юриста и психолога. Дать возможность высказаться администрации и команде.

— Орлову? — спросил Лебедев.

— В первую очередь Орлову.

В кабинете повисла тишина.

Руководитель службы безопасности нахмурился.

— Вы хотите снимать интервью с молодым человеком, которого вчера облили кофе?

— Я хочу снимать выпуск с участником пари, который сделал меня объектом публичного развлечения.

— Вы напали на него физически.

— Я не отрицаю свою ответственность.

— Алиса, — устало сказала Ирина Валерьевна. — Вы понимаете, что совместная работа может усилить конфликт?

— Он уже усиливается без нас. Канал публикует новые ставки каждый час. Если мы промолчим, единственной версией останется их версия.

Лебедев посмотрел на декана.

— С точки зрения коммуникаций в этом есть смысл.

— Вы серьёзно? — спросила Марина Павловна.

— Если закрыть проект, это будет выглядеть как давление на студентку после скандала со спонсорской командой. Особенно после её статьи.

— А если разрешить?

— Мы покажем, что университет не замалчивает проблему.

Я почувствовала отвращение.

Не к самой идее.

К скорости, с которой моё унижение превратилось для них в возможность улучшить имидж.

Но это всё равно оставляло мне проект.

— При одном условии, — сказал Лебедев. — Формат утверждает администрация.

— Нет.

Все посмотрели на меня.

— Простите? — переспросил он.

— Если администрация утверждает каждый вопрос, это будет реклама университета. Мой проект исследовательский.

— Вы первокурсница.

— Грант я получила на конкретную авторскую концепцию.

Марина Павловна сняла очки.

— Алиса, вам сейчас не стоит усложнять своё положение.

— Моё положение усложнила не я.

Руководитель службы безопасности выразительно посмотрел на фотографию с кофе.

— Не только вы, — исправилась я.

Ирина Валерьевна прикрыла рот рукой. Возможно, скрывала улыбку.

Лебедев несколько секунд молчал.

— Хорошо, — произнёс он. — Список вопросов вы предоставите заранее. Мы не будем редактировать формулировки без объяснения причин.

Это уже было уступкой.

— Согласна.

— Второе условие. В выпуске участвуют обе стороны.

— Я уже предложила пригласить Орлова.

— Не просто пригласить. Он должен присутствовать как полноценный участник.

— Если согласится.

Лебедев посмотрел на часы.

— Согласится.

Дверь кабинета открылась.

Секретарь впустила ещё троих.

Первым вошёл тренер хоккейной команды Виктор Николаевич. За ним — Денис Орлов. Последним появился Тимур.

На нём была другая куртка.

Я почти пожалела, что вчера не испортила две.

Тимур заметил меня сразу, но ничего не сказал. Он занял стул напротив. Денис сел рядом и улыбнулся так, словно мы встретились на дружеском завтраке.

Тренер остался стоять.

— Я не намерен оправдывать идиотизм, — сказал он. — Пари было. Игроки это подтверждают.

— Кто его предложил? — спросил руководитель службы безопасности.

Денис поднял руку.

— Я.

— Вы понимаете, что организовали незаконный сбор средств?

— Я не организовывал сбор.

— Ссылка появилась в закрытом канале через час после вашего спора.

— Канал не мой.

— Но аудиозапись сделана в раздевалке.

— Там были двенадцать человек.

Тимур молчал.

Он сидел, положив руки на колени, и смотрел не на Дениса, а на меня.

Это раздражало сильнее любых слов.

— Вы подтверждаете участие в пари? — спросил Лебедев.

— Да, — ответил Тимур.

— Деньги переведены?

— Моя часть — да.

— Пятьсот тысяч?

— Да.

Марина Павловна покачала головой.

— Вы понимаете, насколько это унизительно для Алисы?

Тимур впервые отвёл от меня взгляд.

— Теперь понимаю.

Я усмехнулась.

— Теперь?

Он снова посмотрел на меня.

— После публикации.

— А до неё ты думал, что если унижение остаётся в раздевалке, оно не считается?

Тренер резко произнёс:

— Морозова, здесь говорит администрация.

— Она может спрашивать, — сказал Тимур.

Тренер повернулся к нему.

— А ты можешь помолчать.

— Я и так молчал достаточно.

Денис закатил глаза.

— Господи, будто мы преступление совершили. Это спор между двумя взрослыми людьми.

— В котором использовали третьего, — сказала я.

— Тебе никто ничего не сделал.

— Моё имя находится в канале со ссылкой на ставки.

— Ты получила популярность.

— А ты заработал?

Улыбка Дениса исчезла.

— Что?

— Ты открыл тотализатор?

— Нет.

— Тогда почему так нервничаешь?

— Я не нервничаю.

— Прекрасно. Значит, спокойно покажешь телефон службе безопасности.

Денис посмотрел на руководителя службы.

— Вы не имеете права требовать личную переписку без официального основания.

— Правильно, — сказал тот. — Но можете предоставить её добровольно.

— Не предоставлю.

— Тогда не изображай невиновность, — произнёс Тимур.

Денис повернулся к нему.

— Ты сейчас серьёзно?

— Ты выложил запись?

— Нет.

— Но пари предложил ты.

— А принял его ты.

Между ними возникло что-то тяжёлое.

Я впервые увидела, что их близость была не такой простой, как казалось со стороны. Они носили одну фамилию, играли в одной команде и почти всегда появлялись вместе. Однако сейчас Денис смотрел на Тимура с плохо скрытым раздражением, а Тимур — с холодной настороженностью.

Тренер ударил ладонью по столу.

— Хватит.

Все замолчали.

— Решение следующее, — продолжил он. — Денис временно снимается с должности вице-капитана. Оба получаете дисциплинарное взыскание. Если канал продолжит публиковать материалы из раздевалки, служба безопасности получает доступ к командным помещениям и устройствам.

— А Тимур? — спросил Денис. — Почему он остаётся капитаном?

— Потому что капитан нужен команде.

— Очень справедливо.

— Хочешь обсудить справедливость после тренировки?

Денис отвернулся.

Лебедев сцепил руки.

— Кроме того, Тимур примет участие в медиапроекте Алисы Морозовой.

Тимур не изменился в лице.

Денис рассмеялся.

— Вот это наказание.

Я посмотрела на директора по коммуникациям.

— Мы ещё не согласовали формат.

— Согласуете с куратором. Первый выпуск должен выйти в течение недели.

— У нас нет сценария.

— Подготовите.

— И если я откажусь? — спросил Тимур.

Тренер ответил раньше остальных:

— Пропустишь ближайшие три игры.

Впервые за всё время на лице Тимура появилось настоящее выражение.

Не страх.

Злость.

Быстрая, резкая, почти незаметная.

Хоккей был важен для него сильнее, чем пятьсот тысяч.

— Это шантаж, — сказал он.

— Это дисциплина, — ответил тренер. — Ты капитан. На твоё поведение смотрит команда.

Тимур перевёл взгляд на меня.

— Когда съёмка?

— Сегодня вечером, — сказала я прежде, чем успела подумать.

Ирина Валерьевна повернулась ко мне.

— Алиса, у нас нет подготовки.

— Тем лучше. Получится честнее.

— В семь, — произнёс Тимур. — После тренировки.

— В медиалаборатории.

— Знаю, где она.

Конечно, знал.

Компания его отца оплатила половину оборудования, которое там ещё работало.

Совещание закончилось через двадцать минут.

Нас обязали не публиковать самостоятельных заявлений до выхода первого выпуска. Денису запретили обсуждать пари от имени команды. Служба безопасности обещала начать проверку канала. Мне разрешили продолжить проект, хотя теперь каждую неделю я должна была предоставлять отчёт куратору.

Когда я вышла в коридор, колени дрожали.

До этого момента я держалась на злости.

Теперь злость немного отступила, оставив после себя усталость и страх.

Я сохранила грант.

Сохранила проект.

И получила в качестве первого гостя человека, который поставил полмиллиона на моё признание в любви.

— Морозова.

Я остановилась.

Тимур вышел из кабинета один. Тренер и Денис остались внутри.

— Что? — спросила я.

Он подошёл ближе.

В коридоре было пусто, но мне всё равно казалось, что где-то работает камера.

Наверное, теперь это ощущение останется надолго.

— Вчерашний кофе был без сахара? — спросил Тимур.

Я не поверила своим ушам.

— Ты догнал меня ради этого?

— Хочу знать, почему куртка пахнет карамелью.

— Я перепутала стаканы.

— То есть облила меня чужим рафом?

— Значит, задолжала тебе американо.

— Вернёшь долг вечером.

— Не надейся.

Я пошла дальше.

— Алиса.

Он впервые назвал меня по имени.

Я остановилась, но не обернулась.

— Я не выкладывал запись, — сказал Тимур.

— Но принял ставку.

— Да.

— Тогда какая разница?

— Для меня есть.

Я повернулась.

Он стоял в нескольких шагах. Без команды, без Дениса и без толпы Тимур выглядел немного иначе. Всё ещё уверенным. Всё ещё слишком спокойным. Но теперь в его лице не было показного равнодушия.

— Ты хочешь, чтобы я поверила, что ты хороший человек, просто случайно согласившийся купить чужое признание? — спросила я.

— Нет.

— Тогда чего хочешь?

Он посмотрел на меня внимательно.

— Чтобы ты не путала мои поступки с чужими.

— Разберусь.

— Уверена?

— Я учусь работать с информацией.

— Пока ты работаешь с выводами.

— А ты с деньгами.

— Иногда.

— Вот и продолжай.

Я развернулась и ушла.

За спиной не послышалось шагов.

Тимур не стал меня догонять.

Это почему-то раздражало.

К семи вечера медиалаборатория выглядела так, словно мы собирались снимать не учебный выпуск, а заседание международного суда.

Женя установила три камеры. Ирина Валерьевна проверила свет. Я распечатала вопросы и разложила их на столе, хотя знала почти наизусть.

В центре студии стояли два кресла.

Не рядом.

Напротив друг друга.

— Слишком похоже на дуэль, — заметила Ирина Валерьевна.

— Так и есть, — ответила Женя.

— Мы не снимаем шоу.

— Скажите это зрителям.

Куратор устало посмотрела на неё.

— Женя, ты здесь как технический помощник.

— Конечно.

— Тогда помогай технически.

— Уже помогаю.

Я стояла перед зеркалом и пыталась решить, нужно ли убрать волосы. В итоге оставила распущенными. Не хотела выглядеть слишком подготовленной. Потом разозлилась на себя за то, что вообще думала о внешности.

— Ты бледная, — сказала Женя, подходя ко мне.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я поняла.

Она поправила воротник моей чёрной рубашки.

— Мы можем остановить запись в любой момент.

— Не можем.

— Технически можем.

— Тогда канал напишет, что я не выдержала разговора.

— Ты не обязана жить с учётом того, что напишет канал.

— Уже обязана.

Женя хотела возразить, но дверь открылась.

Тимур пришёл один.

На нём были тёмные джинсы, чёрная футболка и университетская куртка. Волосы после тренировки оставались влажными. В руке он держал два стакана из кофейни.

Он подошёл ко мне и поставил один на стол.

— Американо, — сказал Тимур. — Без сахара.

— Ты перепутал роли.

— Этот тебе.

— Я не пью американо.

— Я знаю.

— Откуда?

— Вчера ты сделала себе капучино после смены.

Я посмотрела на второй стакан.

— Тогда зачем принёс американо мне?

— Чтобы ты не смогла сказать, что я пытаюсь тебя купить.

Женя за моей спиной тихо кашлянула, скрывая смех.

— Забирай, — сказала я.

— Боишься?

— Чего?

— Что понравится.

Я подняла стакан и выбросила его в урну.

Тимур посмотрел туда.

— Четыреста рублей, — напомнила я. — Ты всё равно привык терять деньги.

Он медленно перевёл взгляд на меня.

— Пока не потерял.

— Обязательно потеряешь.

— Увидим.

Ирина Валерьевна подошла к нам.

— Давайте сразу договоримся. Без оскорблений, угроз и физического воздействия.

— Это вы ей скажите, — произнёс Тимур.

— Я говорю обоим.

— Кофе больше нет, — сказала я.

— Жаль, — ответил он.

Мы заняли места.

Женя проверила микрофоны. Свет ударил в глаза. За стеклянной стеной аппаратной Ирина Валерьевна разговаривала с оператором.

Я положила листы на колени.

Тимур сидел напротив, широко расставив ноги и сцепив пальцы. Он не выглядел нервным. Возможно, не умел нервничать. Или слишком хорошо скрывал.

— Камеры три, — сказала я. — Основная снимает общий план, две боковые — крупные. Запись не прерывается без серьёзной причины.

— Что считается серьёзной причиной?

— Если ты снова решишь назначить цену моим чувствам.

— Тогда запись как раз нельзя прерывать.

— Ты хотя бы понимаешь, насколько отвратительно это звучит?

— Понимаю.

Ответ оказался слишком быстрым.

Я нахмурилась.

— И всё равно не отказываешься?

Он посмотрел на красный огонёк на камере.

Тот пока не горел.

— А ты хочешь, чтобы я отказался?

— Я хочу, чтобы ты никогда не соглашался.

— Поздно.

— Тогда хотя бы исправь.

— Зачем?

Я сжала листы.

— Потому что это неправильно.

— Для тебя.

— Для любого нормального человека.

— Но тебя ведь не заставляют участвовать.

— Моё имя уже участвует.

— Ты можешь игнорировать.

— Миллион просмотров тоже?

— Они забудут.

— Когда?

— Когда появится новая история.

— А пока я должна спокойно смотреть, как незнакомые люди обсуждают, влюблюсь ли я в тебя?

Тимур чуть наклонился вперёд.

— Ты не влюбишься?

— Нет.

— Тогда чего боишься?

Я почувствовала, как внутри поднимается знакомая ярость.

Он делал это намеренно. Задавал вопрос так, будто единственной причиной моего возмущения мог быть страх проиграть.

— Я боюсь не тебя, — сказала я. — Я боюсь мира, в котором человек вроде тебя искренне не понимает, почему нельзя делать ставку на другого человека.

На несколько секунд он замолчал.

— Я понимаю, — ответил Тимур.

— Не похоже.

— Понимать и соглашаться — разные вещи.

— Значит, ты сознательно поступаешь отвратительно.

— Иногда.

— И гордишься?

— Нет.

— Тогда почему не откажешься?

Он посмотрел на меня.

Не на камеры. Не на стекло аппаратной.

Только на меня.

— Потому что ты уже решила, кто я, — произнёс Тимур. — Ещё до ставки. Ещё до интервью. Для тебя я фамилия, деньги, привилегии и человек, который всегда получает желаемое.

— Ты очень стараешься подтвердить впечатление.

— А ты очень стараешься не заметить ничего другого.

— Например?

— Узнаешь.

— Это угроза?

— Предложение.

— Мне от тебя ничего не нужно.

— Пока.

Я резко поднялась.

В аппаратной за стеклом Женя замахала руками, показывая, что камера ещё не включена. Ирина Валерьевна открыла дверь.

— Алиса, всё хорошо?

— Да.

— Мы можем перенести.

— Нет.

Я снова села.

Тимур не сводил с меня глаз.

Я выровняла листы, хотя края уже совпадали идеально.

— Мы начинаем с того, что я представляю тему, — сказала я. — Потом задаю вопросы. Ты отвечаешь. Не уходишь от ответа, не переводишь разговор на меня и не изображаешь жертву.

— Я не жертва.

— Хорошо, что хотя бы это понимаешь.

— А ты?

— Что я?

— Жертва?

Вопрос заставил меня замереть.

Я могла ответить «да». Имела право.

Меня использовали без согласия. Сделали объектом ставки. Выставили на обсуждение тысячам людей.

Но слово не нравилось мне.

Оно звучало так, будто всё уже произошло и я могла только терпеть последствия.

— Нет, — сказала я. — Я человек, против которого совершили поступок. Это не одно и то же.

В глазах Тимура мелькнуло одобрение.

Я возненавидела его за это.

— Готовы? — спросила Ирина Валерьевна из аппаратной.

Я кивнула.

Красный индикатор на основной камере мигнул.

До включения оставалось несколько секунд.

Я положила ладони на колени и посмотрела в объектив.

Тимур наклонился ко мне.

Настолько близко, чтобы микрофон ещё не успел поймать его голос.

— Алиса, — тихо произнёс он.

Я повернула голову.

Его лицо оказалось ближе, чем я ожидала. Я увидела тёмные ресницы, маленький шрам возле брови и спокойную уверенность человека, который привык вступать в игру, заранее считая себя победителем.

— Что? — спросила я.

Красный огонёк загорелся.

Тимур не отстранился.

— Чтобы потом не было недоразумений, — сказал он. — Ставка остаётся в силе.

Несколько секунд после его слов я не слышала ничего, кроме едва заметного гула студийных ламп.

Красный огонёк на камере уже горел.

За стеклом аппаратной Женя замерла с поднятой рукой. Ирина Валерьевна смотрела на нас, не понимая, нужно ли прерывать запись. Оператор, которого я почти не знала, медленно перевёл взгляд с Тимура на меня и обратно.

— Ставка остаётся в силе, — повторил Тимур, уже не шёпотом.

Теперь его услышал микрофон.

Я почувствовала, как внутри поднимается злость. Она была слишком знакомой, горячей и лёгкой. С ней было проще, чем со страхом, усталостью и ощущением, будто весь университет получил право заглядывать мне под кожу.

Самым разумным было остановить запись.

Сказать, что мы начнём заново. Вырезать эти слова. Не давать закрытому каналу ещё одну фразу, которую можно превратить в заголовок.

Вместо этого я посмотрела в основную камеру.

— Добрый вечер, — произнесла я. — Меня зовут Алиса Морозова. Это первый выпуск проекта «Цифровой след», посвящённого тому, как публичные сообщения, фотографии и слухи влияют на жизнь людей. Сегодня мы будем говорить о личных границах.

Я повернулась к Тимуру.

— Мой первый гость — капитан университетской хоккейной команды Тимур Орлов. Человек, который только что подтвердил перед камерой, что продолжает участвовать в пари на мои чувства.

В аппаратной Женя медленно опустила руку.

Ирина Валерьевна ничего не сказала.

Тимур сидел напротив меня спокойно. Если моя формулировка его задела, он ничем этого не показал.

— Добрый вечер, — произнёс он.

— Перед началом разговора я хочу установить правила нашей совместной работы.

— Мы уже начали.

— Значит, установим сейчас.

Я положила листы на столик между креслами, хотя подготовленного списка правил среди них не было. Я придумала их ещё ночью, но до последнего не знала, стану ли произносить вслух. Теперь сомнений не осталось.

— Первое, — сказала я. — Никаких подарков.

Тимур слегка приподнял бровь.

— Я ничего тебе не дарил.

— Кофе.

— Это был возврат долга.

— Ты купил его без моего согласия.

— Ужасное преступление.

— Для человека, который пытается добиться от меня признания ради миллиона, любой подарок является частью давления.

— Даже американо?

— Даже американо.

— Ты его выбросила.

— Поэтому мы всё ещё разговариваем.

Уголок его губ дрогнул, но улыбки не появилось.

— Хорошо. Никаких подарков.

— Второе. Я не езжу в твоей машине.

— Я не предлагал.

— Предложишь.

— Ты очень уверена в моих планах.

— У таких, как ты, один набор приёмов.

Тимур немного подался вперёд.

— У таких, как я?

— Богатых, популярных и убеждённых, что любое «нет» означает «попробуй ещё раз».

В его взгляде появилось раздражение.

Небольшое. Почти незаметное.

Но оно было.

— Продолжай, — сказал он.

— Третье. Никаких прикосновений.

На этот раз он не ответил сразу.

Его взгляд скользнул к моим рукам, лежавшим на коленях, потом снова поднялся к лицу.

— Ты думаешь, я собираюсь тебя хватать?

— Я думаю, что люди, которые не понимают слов, часто переходят к действиям.

— Я прекрасно понимаю слова.

— Тогда тебе будет легко соблюдать правило.

— Хорошо.

— Четвёртое. Никаких встреч вне медиалаборатории.

— А если для выпуска понадобится другая площадка?

— Только в присутствии команды.

— Какой команды?

— Съёмочной.

— Понял.

— Пятое. Ты не используешь информацию обо мне, которую можешь получить через университет, команду, отца или знакомых.

Тимур нахмурился.

— Я не собирался.

— Пятое правило всё равно остаётся.

— Ещё?

— Пока достаточно.

— Щедро.

Я посмотрела прямо в объектив.

— Эти правила кажутся очевидными. Но необходимость их вслух проговаривать и является частью нашей темы. Личные границы существуют не только в отношениях. Они касаются информации, времени, физического пространства и права человека не участвовать в чужой игре.

— Красиво, — произнёс Тимур.

Я повернулась к нему.

— Ты считаешь это красивыми словами?

— Я считаю, что ты подготовилась.

— В отличие от тебя?

— Я тоже подготовился.

— Не заметно.

— Ты ещё не задавала вопросов.

— Тогда начнём.

Я взяла первый лист.

Вопросы действительно лежали передо мной, но сейчас казались слишком стерильными. Я писала их как студентка, готовящая исследовательский выпуск: что такое согласие на публикацию, где заканчивается свобода слова, как меняется ответственность автора при росте аудитории.

После слов Тимура всё это звучало осторожно и почти трусливо.

Я отложила бумагу.

— Ты считаешь нормальным заключать пари на чувства человека?

За стеклом Ирина Валерьевна чуть наклонилась к микрофону внутренней связи, но не включила его.

Тимур посмотрел на меня.

— Нет.

Ответ оказался настолько простым, что я не сразу поняла его.

— Нет?

— Нет.

— Но ты его заключил.

— Да.

— Значит, считаешь нормальным.

— Я не говорил, что все мои поступки нормальны.

— Тогда каким ты считаешь этот?

Он выдержал короткую паузу.

— Мерзким.

В студии стало тихо.

Не той натянутой тишиной, которая возникала во время наших перепалок. Другой. Неподготовленной.

Я ожидала, что он станет оправдываться. Скажет, что это была шутка, что Денис его спровоцировал, что в раздевалке царила особая атмосфера, а мужчины иногда говорят глупости.

Но Тимур не пытался сделать свой поступок меньше.

— Почему ты тогда не отказываешься? — спросила я.

— Потому что уже принял.

— Это не приговор. Можно передумать.

— Можно.

— Но ты не хочешь.

— Пока нет.

— Почему?

Тимур сцепил пальцы.

— Потому что пари началось не с денег.

— А с чего?

— С тебя.

Я почувствовала, как напряглись плечи.

— Очень романтично.

— Я не пытаюсь быть романтичным.

— Тогда объясни.

— Ты опубликовала статью, в которой выставила команду сборищем привилегированных идиотов.

— Я привела цифры.

— И выбрала к ним подходящие комментарии.

— Все участники могли высказаться.

— Я высказался.

— Да. Тебе просто не понравилось, что твои ответы не спасли картину.

— Мне не понравилось, что ты решила всё заранее.

— Это не имеет отношения к ставке.

— Имеет.

— Я задела твоё самолюбие, поэтому ты решил заставить меня влюбиться?

— Ты сказала, что на тебя не действуют моя фамилия, деньги и популярность.

— Не действуют.

— Я хочу понять, на тебя вообще что-нибудь действует или ты одинаково ненавидишь всех, кто живёт не так, как ты.

Я уставилась на него.

Тимур говорил спокойно, но теперь под спокойствием чувствовалась злость. Не вспышка. Не желание перекричать. Холодное, удерживаемое раздражение человека, который долго слушал обвинения и наконец решил ответить.

— Ты думаешь, я ненавижу тебя за деньги? — спросила я.

— Не меня.

— А что?

— Всё, что со мной связано.

— Очень удобно отделять себя от собственных привилегий.

— Я не отделяю. Но ты видишь только их.

— Потому что ты ими пользуешься.

— Разумеется.

— И даже не стесняешься?

— А должен?

Я открыла рот, но Тимур продолжил:

— Если у человека есть связи, деньги, возможности и хорошее образование, он ими пользуется. Ты тоже пользуешься тем, что умеешь писать, быстро думаешь и хорошо выглядишь в кадре.

— Ты сейчас сравнил умение работать с миллиардами твоего отца?

— Я сравнил инструменты.

— Это совершенно разные вещи.

— Конечно. Твои инструменты ты считаешь заслуженными, мои — нет.

— Потому что я не родилась с ними.

— Я тоже не родился капитаном команды.

— Но ледовый дворец тебе построили.

В его глазах что-то изменилось.

— Не мне.

— Компании твоего отца принадлежит имя на фасаде.

— Это спонсорство.

— Оно помогло тебе попасть в команду?

— Нет.

— А остаться в ней?

— Нет.

— Получить капитанскую повязку?

— Нет.

— И я должна поверить?

— Мне всё равно, веришь ты или нет.

— Но ставка как раз доказывает обратное.

Он замолчал.

Я почувствовала короткое удовлетворение, но оно исчезло почти сразу.

Тимур откинулся в кресле и посмотрел на меня так, будто впервые услышал не очередное обвинение, а точную формулировку.

— Возможно, — признал он.

Я не ожидала и этого.

— Что возможно?

— Мне не всё равно, что ты думаешь.

— Потому что хочешь выиграть?

— Потому что ты говоришь обо мне так, будто знаешь.

— Ты дал достаточно материала.

— За одно интервью?

— За статью, ставку и сегодняшний разговор.

— И этого хватило для приговора.

— Ты сам назвал поступок мерзким.

— Поступок. Не человека.

— Люди состоят из поступков.

— Тогда ты — девушка, которая напала на человека с горячим кофе.

Я сжала губы.

— Я отвечаю за это.

— Хорошо. Значит, ты мерзкий человек?

— Я не говорила, что один поступок определяет всё.

— Только что сказала.

— Не передёргивай.

— Я повторяю твои слова.

— Ты прекрасно понял, что я имела в виду.

— А ты меня не пытаешься понять.

Я посмотрела на камеру.

Мне вдруг захотелось остановить запись. Не потому, что разговор становился слишком тяжёлым. Потому, что на несколько секунд Тимур заставил меня почувствовать себя нечестной.

Это ощущение я ненавидела.

Я действительно решила, кто он, ещё до личного разговора. Отчасти потому, что видела слишком много таких людей. Сыновей владельцев компаний, дочерей чиновников, студентов, которые называли дорогие подарки «обычными вещами» и искренне удивлялись, когда кто-то не мог позволить себе билет на мероприятие.

Но Тимур не был собирательным образом.

Он был конкретным человеком, сидевшим напротив.

Конкретным человеком, который заключил мерзкое пари.

Это возвращало почву под ногами.

— Давай снова о границах, — сказала я. — Ты признал, что ставка неправильна. При этом продолжаешь участвовать. Значит ли это, что твоё желание доказать что-то важнее моего права не быть объектом игры?

— Ты уже объект игры независимо от моего участия.

— Благодаря тебе.

— Благодаря каналу.

— Который получил запись твоего согласия.

— Я не публиковал её.

— Ты всё время повторяешь это так, будто публикация была единственной проблемой.

— Потому что без неё ты бы ничего не узнала.

— И это сделало бы поступок нормальным?

— Нет.

— Тогда какая разница?

Тимур посмотрел на столик между нами.

— Для тебя — никакой.

— А для тебя?

— Я согласился на спор с Денисом. Не на то, чтобы тысячи людей обсуждали тебя.

— Ты хотел унизить меня в узком семейном кругу?

— Я хотел выиграть пари.

— За счёт моего признания.

— Да.

— И после этого ты пытаешься убедить меня, что я несправедливо сужу о тебе?

— Нет.

— Тогда чего ты добиваешься?

Он снова поднял взгляд.

— Чтобы ты судила точно.

Его ответ почему-то разозлил меня сильнее.

— Хорошо. Точно. Ты богатый, самоуверенный спортсмен, который из-за задетого самолюбия поставил полмиллиона на то, что заставит первокурсницу признаться ему в любви. После того как ставка стала публичной, ты признал поступок мерзким, но отказался его прекращать, потому что тебе важнее победить. Достаточно точно?

— Почти.

— Что я пропустила?

— Я не собираюсь тебя заставлять.

Я рассмеялась.

— А как ты это называешь?

— Добиться.

— Огромная разница.

— Для меня — да.

— Расскажи.

— Заставить — значит лишить выбора.

— А добиться?

— Сделать так, чтобы ты сама выбрала.

Я почувствовала неприятный холод.

Не потому, что его слова звучали угрожающе.

Наоборот. Он произнёс их слишком спокойно, словно речь шла о стратегии на матче.

— Ты правда не слышишь, насколько это высокомерно? — спросила я.

— Слышу.

— И?

— Ты спросила, что я думаю.

— Ты уверен, что можешь изменить мой выбор.

— Да.

— Почему?

Тимур чуть пожал плечом.

— Потому что ты уже реагируешь на меня сильнее, чем хочешь признавать.

Я едва не встала.

— Я облила тебя кофе.

— Именно.

— Это ненависть.

— Ненависть тоже требует внимания.

— Ты говоришь фразами из плохого романа.

— Ты краснеешь.

Я почувствовала, что действительно краснею.

От ярости.

Только от неё.

— Потому что ты бесишь меня.

— Я заметил.

— Это не приближает тебя к победе.

— Посмотрим.

— Ты невыносим.

— Это уже личная оценка, а не оценка фамилии.

Я отвернулась к камере.

За стеклом Женя закрыла лицо ладонью. Не от ужаса. Она явно пыталась не рассмеяться.

Предательница.

— Вернёмся к теме, — сказала я. — Что для тебя личная граница?

Тимур задумался.

— Момент, после которого человек обязан остановиться.

— Кто определяет этот момент?

— Тот, чья граница.

— Значит, если я говорю, что не хочу участвовать в ставке, ты обязан остановиться.

— Ты не участвуешь в ней добровольно.

— Это не ответ.

— Нет. Это точность.

— Ты снова уходишь.

— Хорошо. Если ты скажешь, что не хочешь со мной разговаривать, я уйду.

— Я говорила это в коридоре.

— И ушла сама.

— Если я скажу, что не хочу, чтобы ты пытался мне понравиться?

— Я не могу запретить себе нравиться или не нравиться тебе.

— Ты можешь не предпринимать действий.

— Могу.

— Сделаешь?

— Нет.

— Значит, не уважаешь границы.

— Я уважаю те границы, которые касаются твоего тела, времени и безопасности. Но ты не можешь запретить мне говорить с тобой, когда мы учимся в одном университете и работаем над одним проектом.

— Могу отказаться от проекта.

— Можешь.

— И что тогда?

— Тогда мы будем встречаться случайно.

— Ты станешь подстраивать случайности?

— Это уже нарушит твоё правило.

— Не уклоняйся.

— Не стану.

Ответ прозвучал уверенно.

Я внимательно посмотрела на него.

— Почему я должна верить?

— Не должна.

— Тогда зачем всё это?

— Ты задаёшь вопросы. Я отвечаю.

— Ты ведёшь себя так, будто даёшь мне одолжение.

— А ты ведёшь себя так, будто я обязан оправдываться до тех пор, пока не произнесу нужные тебе слова.

— Какие?

— Что я ужасный, избалованный, пустой человек и ты с самого начала была права.

— Ты сам сказал «мерзкий поступок».

— Да.

— Но не собираешься исправлять.

— Пока нет.

Я резко наклонилась вперёд.

— Почему ты постоянно добавляешь «пока»?

— Потому что не знаю, что будет дальше.

— Я знаю.

— Ты многое знаешь заранее.

— Ты проиграешь.

— Возможно.

— Не звучишь обеспокоенным.

— Деньги не главное.

— Для человека, который поставил полмиллиона, это странное заявление.

— Я поставил не ради денег.

— Ради самолюбия.

— Вначале — да.

— А теперь?

Он не ответил сразу.

На лице Тимура впервые появилось сомнение. Настолько короткое, что я могла решить, будто мне показалось.

— Теперь я хочу понять, почему ты так уверена, что не способна изменить мнение.

— Моё мнение меняется от фактов.

— Отлично.

— И факты пока против тебя.

— Значит, мне нужны новые.

— Ты говоришь обо мне как о задаче.

— А ты обо мне — как о готовом выводе.

Несколько секунд мы молчали.

Я вдруг осознала, насколько близко сидим. Между креслами оставалось достаточно места, но напряжение делало его меньше. Студийный свет подчёркивал маленький шрам у его брови и тени под глазами. Тимур выглядел уставшим. Наверное, после тренировки. Наверное, после совещания. Наверное, после суток, в течение которых его тоже обсуждали тысячи людей.

Я не собиралась ему сочувствовать.

Особенно после того, что он сделал.

Но видеть человека было опаснее, чем видеть мажора.

Я снова взяла листы.

— Следующий вопрос. Имеет ли публичный человек право на личную жизнь?

— Да.

— Ты считаешь себя публичным?

— В пределах университета.

— Значит, публикация записи из раздевалки нарушила твою границу?

— Да.

— Но не так сильно, как мою.

— Не так.

— Почему?

— Потому что в записи мой голос и мой выбор.

— А моё имя.

— Да.

— Ты понимаешь, что после этого меня обсуждают незнакомые люди?

— Понимаю.

— Мне пишут мужчины, предлагают деньги, спрашивают, сколько стоит свидание. Девушки объясняют, почему я недостаточно красивая для тебя. Люди снимают меня на работе. Моя мать может увидеть это в интернете.

Чем дольше я говорила, тем труднее становилось сохранять ровный голос.

Я не хотела произносить последнее.

О маме.

О страхе, что она позвонит и спросит, что происходит. Что начнёт винить себя за то, что не смогла дать мне другую жизнь, в которой я не работала бы в кофейне и не зависела от гранта.

Тимур больше не откидывался в кресле.

Он сидел прямо и смотрел на меня без прежнего вызова.

— Я не знал про сообщения, — сказал он.

— Теперь знаешь.

— Можешь переслать их службе безопасности.

— Спасибо. Я сама догадалась.

— Я не пытаюсь решать за тебя.

— Пока плохо получается.

Он принял удар без ответа.

— Это моя ответственность, — произнёс Тимур.

Я замолчала.

— Что именно?

— То, что началось после ставки.

— Ты мог бы остановить хотя бы свою часть.

— Отказ не закроет канал.

— Но покажет, что ты не поддерживаешь происходящее.

— И все решат, что я испугался.

Я не поверила.

— Вот в чём дело?

— Отчасти.

— Ты сохраняешь ставку, потому что боишься показаться слабым?

— Я не говорил «боюсь».

— Тогда что?

— Не хочу отдавать Денису победу.

— Какое отношение имеет Денис к моей жизни?

— Никакого.

— Но ты всё равно ставишь вашу мужскую игру выше меня.

Тимур сжал челюсть.

— Да, — сказал он.

Эта честность была почти жестокой.

Я ожидала лжи. Попытки смягчить формулировку. Красивого объяснения.

Он просто признал.

— И после этого хочешь, чтобы я увидела в тебе что-то кроме фамилии и привилегий?

— Нет.

— Ты постоянно отвечаешь «нет», а потом продолжаешь спорить.

— Я хочу, чтобы ты увидела меня точно. Это не значит хорошо.

— Зачем тебе моё мнение?

— Пока не знаю.

— Удобно.

— Зато честно.

Я посмотрела на листы, но буквы расплывались.

Разговор перестал быть похож на интервью. Мы не обсуждали личные границы для зрителей. Мы пытались определить, кто из нас имеет право на собственную версию происходящего.

За стеклом Ирина Валерьевна показала, что прошло двадцать пять минут.

Мы планировали пятнадцать.

Я должна была завершать.

— Последний вопрос, — сказала я. — Что ты скажешь человеку, который считает, что его границы нарушили твои действия?

Тимур не спросил, о каком человеке идёт речь.

— Что он прав.

— И?

— Что мне жаль последствий.

— Не поступка?

— Я уже сказал, что поступок мерзкий.

— Но сожалеть о нём ты не готов.

— Нет.

— Почему?

— Потому что он привёл меня сюда.

Я почувствовала, как снова вспыхивают щёки.

— На съёмку?

— К тебе.

В аппаратной Женя беззвучно произнесла что-то, очень похожее на ругательство.

Я заставила себя не отвести взгляд.

— Ты пытаешься флиртовать в выпуске о травле?

— Я отвечаю на вопрос.

— Это был не ответ.

— Для меня был.

— И ты считаешь, что после этого твоё положение улучшилось?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что ты всё равно вырежешь.

Я повернулась к стеклу.

Ирина Валерьевна сразу покачала головой: запись шла целиком, но монтаж действительно предстоял нам.

— Не вырежу, — сказала я.

— Хорошо.

— Пусть все услышат.

— Что именно?

— Насколько ты самоуверен.

— Они и так знают.

— На этом закончим.

Я посмотрела в объектив.

— Личные границы не становятся менее важными из-за популярности, денег или количества подписчиков. Человек не обязан участвовать в чужой истории только потому, что она кажется кому-то интересной. Однако публичность создаёт парадокс: чем громче мы требуем уважать наше право на частную жизнь, тем больше внимания привлекаем к её нарушению. В следующих выпусках мы попробуем понять, можно ли вернуть человеку контроль над собственным образом после того, как этот образ стал общественным развлечением.

Я сделала небольшую паузу.

— Это был проект «Цифровой след». Меня зовут Алиса Морозова.

Красный огонёк погас.

Я выдохнула.

Только теперь поняла, насколько сильно сжимала листы. Бумага смялась под пальцами.

Тимур снял микрофон с воротника.

— Неплохо, — сказал он.

— Мне не нужна твоя оценка.

— Это не подарок.

— Но тоже можешь оставить себе.

Он поднялся.

Я тоже встала, стараясь не показать, что ноги затекли.

Дверь аппаратной распахнулась. Первой вышла Женя.

— Вы оба ненормальные, — объявила она.

— Спасибо, — ответил Тимур.

— Это не комплимент.

— Сегодня мне часто это говорят.

Женя повернулась ко мне.

— Ты собиралась обсуждать цифровые границы, а устроила психологическую дуэль.

— Он уходил от вопросов.

— Он как раз отвечал.

Я посмотрела на неё.

— На чьей ты стороне?

— На стороне выпуска, который посмотрят все.

Ирина Валерьевна подошла медленнее. На её лице не было восторга.

— Нам придётся очень аккуратно это монтировать.

— Вы хотите что-то убрать? — спросила я.

— Я хочу не допустить, чтобы университетский проект превратился в площадку для вашего личного конфликта.

— Он уже личный.

— Именно поэтому вы должны быть особенно осторожны.

Тимур протянул ей микрофон.

— Уберите мои слова про неё.

Я повернулась к нему.

— Какие?

— Последние.

— Почему?

— Потому что они не относятся к теме.

— Только что ты считал иначе.

— Передумал.

— Боишься, что люди решат, будто уже проигрываешь?

Его взгляд стал холоднее.

— Нет.

— Тогда оставим.

— Алиса, — вмешалась Ирина Валерьевна, — решать будем после просмотра материала.

— Это мой проект.

— И ответственность тоже ваша.

— Я не разрешаю вырезать его признание.

— Какое именно? — спросила Женя. — Что поступок мерзкий или что он рад оказаться рядом с тобой?

— Не начинай.

— Я уточняю технически.

Тимур посмотрел на меня.

— Оставляй всё.

— Спасибо за разрешение.

— Я не тебе.

— Как великодушно.

Ирина Валерьевна закрыла глаза.

— На сегодня закончили. Алиса, Женя, завтра утром разбираем запись. Тимур, следующий выпуск ориентировочно через неделю.

— Тему сообщите заранее, — сказал он.

— Разумеется.

— И правила тоже?

Я скрестила руки.

— Правила не изменятся.

— Жаль.

— Почему?

— Хотел предложить подвезти.

— Я сказала, что не поеду в твоей машине.

— Поэтому и жаль.

Он надел куртку и направился к двери.

— Тимур, — окликнула его Ирина Валерьевна.

Он обернулся.

— До публикации выпуска никаких комментариев в социальных сетях.

— У меня нет привычки обсуждать личную жизнь в интернете.

Я не удержалась.

— Только в раздевалке за полмиллиона.

Тимур посмотрел на меня несколько секунд.

— Увидимся, Морозова.

— Надеюсь, нескоро.

— Через неделю.

— Это и есть нескоро.

Он вышел.

Женя дождалась, когда дверь закроется, и повернулась ко мне.

— Он тебе нравится.

Я рассмеялась.

— Ты сошла с ума.

— Возможно. Но он тебе нравится.

— Я его ненавижу.

— Это не взаимоисключающие состояния.

— Для нормальных людей — взаимоисключающие.

— Ты только что двадцать пять минут смотрела ему в глаза.

— Я брала интервью.

— Ты могла смотреть в бумаги.

— Он бы решил, что я боюсь.

— Значит, тебе важно, что он решит.

— Мне важно не позволить ему считать себя победителем.

Женя улыбнулась.

— Конечно.

— Не смотри так.

— Как?

— Будто уже читаешь последнюю главу.

Она подняла руки.

— Я ничего не говорю.

— Ты сказала достаточно.

Ирина Валерьевна вернулась в аппаратную. Мы с Женей начали убирать оборудование. Работа помогала. Нужно было снять карты памяти, сохранить резервные копии, проверить звук и отключить свет.

Я старалась думать только о технических деталях.

Но в голове снова звучало:

Потому что он привёл меня сюда. К тебе.

Это была дешёвая фраза.

Самоуверенная.

Расчётливая.

Вероятно, он сказал её специально, зная, что запись можно будет использовать в канале.

Я не должна была придавать ей значение.

И всё же придавала.

Не романтическое.

Скорее аналитическое.

Так я объяснила себе, почему несколько раз прокрутила эти слова в памяти, пока сматывала кабель.

— Алиса, — позвала Женя из аппаратной. — Посмотри.

Я подошла к монитору.

Она открыла один из файлов и поставила запись на момент, когда Тимур признал поступок мерзким.

На крупном плане его лицо выглядело серьёзнее, чем я помнила. Без улыбки, без попытки понравиться. Потом в кадр вошёл мой профиль.

— Что? — спросила я.

— Ничего. Просто хорошо снято.

— Тогда зачем позвала?

— Хочу понять, какую версию будем делать.

— Одну.

— Полную?

— Почти.

— И оставляем правила?

— Обязательно.

— Даже про прикосновения?

— Особенно про прикосновения.

Женя посмотрела на меня.

— Ты думаешь, он их нарушит?

— Я думаю, он привык проверять, насколько твёрдо звучит чужое «нет».

— Сегодня не проверял.

— Потому что были камеры.

— Камеры его, кажется, вообще не останавливают.

Я не ответила.

Это было правдой.

Большинство людей перед камерой становились осторожнее. Начинали подбирать слова, выпрямляли спину, пытались представить улучшенную версию себя.

Тимур делал обратное.

Словно публичность освобождала его от необходимости притворяться.

Он назвал поступок мерзким.

Признал, что ставит игру с Денисом выше моего спокойствия.

И сказал, что не жалеет, потому что ставка привела его ко мне.

Из этих фрагментов можно было смонтировать три совершенно разных человека.

Честного.

Отвратительного.

Влюблённого.

Ни один образ не был целиком правдивым.

— Выпуск должен показать контекст, — сказала я. — Без коротких нарезок.

— В интернете всё равно разрежут.

— Пусть. У нас останется полная версия.

— Думаешь, кто-то будет смотреть полчаса?

— Если нет, это их выбор.

— Наивная ты всё-таки.

— Я реалистка.

— Реалисты не выбрасывают кофе за четыреста рублей.

— Он был невкусный.

— Ты даже не попробовала.

Мы закончили около девяти.

Коридоры главного корпуса почти опустели. За окнами шёл снег — первый настоящий снег в этом году, крупный и влажный. Он таял на асфальте, но покрывал белыми полосами газоны и крыши припаркованных машин.

Ирина Валерьевна ушла раньше. Женя задержалась в аппаратной, чтобы загрузить материалы в защищённое хранилище.

— Подожди меня десять минут, — попросила она.

— В общежитии встретимся.

— Не выходи одна.

— Почему?

— Потому что ты сегодня снова появишься в канале.

— Я каждый день буду там появляться.

— Алиса.

— Я не могу всю жизнь ходить с сопровождением.

— Хотя бы первые сутки после съёмки.

— Никто не знает, что она закончилась.

— Половина факультета видела Орлова у лаборатории.

Я подошла к окну.

Перед главным входом действительно стояли люди.

Не толпа. Человек восемь или десять. Несколько девушек, два парня и кто-то с профессиональной камерой.

— Чудесно, — сказала я.

Женя выглянула из-за моего плеча.

— Это студенческое телевидение.

— У нас есть студенческое телевидение?

— Теперь есть. Вчера зарегистрировали аккаунт.

— Я люблю инициативных людей.

— Через служебный выход?

Я посмотрела на время.

До общежития было десять минут пешком. Я могла выйти через дверь медиалаборатории, обойти корпус и избежать большей части любопытных.

Но потом обязательно появилось бы сообщение:

Морозова сбежала после свидания с Орловым.

Съёмку уже называли свиданием. Я видела пост днём.

— Пойдём через главный, — сказала я.

— Уверена?

— Нет.

— Хороший у нас сегодня девиз.

Мы забрали вещи и спустились.

Чем ближе подходили к холлу, тем громче становились голоса. У турникетов стоял сотрудник охраны, но на студентов он не обращал внимания. Они имели право находиться в корпусе.

Когда мы появились на лестнице, девушка с камерой сразу повернулась к нам.

— Алиса! — крикнула она. — Можно пару вопросов?

— Нет.

— Как прошла съёмка?

— Выпуск выйдет после монтажа.

— Тимур признал, что участвует в ставке?

— Это уже известно.

— Между вами что-то произошло?

— Интервью.

— Он извинился?

— Смотрите выпуск.

Я продолжала идти.

Студенты двинулись следом.

— Алиса, правда, что администрация заставила вас работать вместе?

— Ты считаешь Тимура привлекательным?

— Сколько денег уже поставили?

— Ты сама поставила на себя?

Последний вопрос заставил меня обернуться.

— Да, — сказала я. — Всеми своими нервными клетками.

Кто-то рассмеялся.

Девушка с камерой попыталась подойти ближе.

— Можно совместную фотографию?

— Со мной?

— Да. Для аккаунта.

— Нет.

— Просто одну.

— Я сказала нет.

Мы дошли до турникетов. Охранник посмотрел на нас, потом снова опустил глаза к телефону.

За стеклянными дверями стояло ещё несколько человек.

— Кто им сообщил? — тихо спросила я.

— Канал, — ответила Женя. — Там пост, что съёмка закончилась.

— Уже?

— Девять минут назад.

— Значит, кто-то следит за лабораторией.

— Или Тимур написал команде.

— Он не стал бы.

Женя посмотрела на меня.

— Ты уже его защищаешь?

— Я анализирую. Ему нет смысла привлекать толпу после разговора о травле.

— Люди не всегда действуют логично.

— Особенно Орловы.

Мы прошли через турникет.

Снаружи было холоднее, чем я ожидала. Снег сразу прилип к волосам и куртке. Свет фонарей отражался в мокром асфальте.

Люди окружили нас почти сразу.

Не агрессивно.

Скорее радостно.

Для них это действительно было развлечением. Они видели не девушку, которую преследуют вопросами, а участницу популярной истории. Возможно, многие искренне не понимали, что делают что-то неправильное.

— Алиса, одно фото!

— Скажи, он тебе понравился?

— Вы целовались?

— Да она красная! Посмотрите!

Я ускорила шаг.

Женя шла рядом, пытаясь закрыть меня плечом, хотя была ниже на полголовы.

— Отойдите, — сказала она. — Мы не даём комментариев.

Парень в серой шапке преградил дорогу.

Я видела его несколько раз в столовой. Кажется, он учился на втором курсе экономического факультета.

— Да ладно, Морозова, — произнёс он. — Не ломайся. Ты теперь знаменитость.

— Отойди.

— Одно селфи.

Он поднял телефон.

Я отвернулась.

— Я сказала нет.

— Да что тебе жалко?

Парень шагнул ближе и схватил меня за запястье.

Не сильно.

Не так, чтобы причинить боль.

Наверное, именно поэтому он считал жест нормальным.

Просто хотел развернуть меня к камере.

На секунду я замерла.

Это было не нападение. Я могла вырвать руку, толкнуть его, закричать.

Но тело отреагировало раньше мысли.

Сердце ударило так резко, будто меня загнали в угол. Пальцы похолодели. Вокруг вспыхнули экраны телефонов.

Я дёрнула руку.

Парень не отпустил.

— Эй, спокойно. Я просто…

— Она сказала отпустить.

Голос Тимура прозвучал за его спиной.

Не громко.

Но люди сразу замолчали.

Парень в шапке повернулся.

Тимур стоял в нескольких шагах от нас. Куртка была застёгнута, на плечах лежал снег. В одной руке он держал спортивную сумку.

Я не знала, откуда он появился. Наверное, задержался у тренера или вышел через другой корпус.

— Мы просто фотографируемся, — сказал парень.

— Она не фотографируется.

— Ты теперь за неё решаешь?

Тимур поставил сумку на землю.

— Отпусти её руку.

Парень усмехнулся.

— А то что?

Вокруг поднялось ещё несколько телефонов.

Я снова попыталась освободиться.

— Я сама разберусь, — сказала я.

Тимур посмотрел на моё запястье.

Выражение его лица изменилось.

Во время интервью он раздражался, спорил, иногда почти улыбался. Сейчас в нём не было ничего, кроме холодной сосредоточенности.

— Не трогай её, — произнёс он.

Парень наконец разжал пальцы.

Я отступила.

На коже остались красные следы. Не синяки. Через несколько минут они должны были исчезнуть.

Тимур шагнул между нами.

— Она моя проблема, — добавил он. — Не твоя.

Фраза прозвучала жёстко.

Как предупреждение.

Парень в шапке поднял руки.

— Да понял я. Ненормальные оба.

Он отступил в толпу.

Голоса вернулись не сразу.

Тимур повернулся ко мне.

— Всё нормально?

— Да.

— Он сделал больно?

— Нет.

— Покажи руку.

Я машинально прижала запястье к груди.

— Никаких прикосновений, помнишь?

Его взгляд задержался на моих пальцах.

— Я не собирался тебя трогать.

— Тогда зачем просишь показать?

— Чтобы понять, нужна ли помощь.

— Не нужна.

Он кивнул.

Без спора.

Это почему-то выбило меня сильнее, чем если бы он начал настаивать.

— Спасибо, — сказала Женя.

Я повернулась к ней.

Она пожала плечами.

— Что? Он помог.

— Я тоже умею говорить.

— Я видел, — произнёс Тимур. — Тебя не слушали.

— А тебя слушают из-за фамилии и размера.

— Возможно.

— И тебе нравится.

— Сейчас — да.

Я хотела ответить, но заметила телефоны.

Все снимали.

Парень с профессиональной камерой стоял чуть в стороне и держал объектив направленным прямо на нас. Девушка рядом быстро что-то печатала.

— Уберите камеры, — сказала я.

Никто не убрал.

Тимур обвёл толпу взглядом.

— Разошлись.

— Ты не охрана, — отозвался кто-то.

— Тогда продолжайте стоять и выглядеть идиотами.

Несколько человек засмеялись. Напряжение немного ослабло.

Студенты начали расходиться. Не потому, что потеряли интерес. Просто главное уже произошло и было записано.

Тимур поднял сумку.

— Я провожу вас до общежития.

— Нет, — сразу ответила я.

— На улице люди.

— Они есть почти везде.

— После сегодняшнего лучше не идти одной.

— Я не одна.

Женя подняла руку.

— Подтверждаю существование.

— Тогда идите вместе, — сказал Тимур.

Я нахмурилась.

— Ты не будешь настаивать?

— Ты установила правило.

— И внезапно решил соблюдать?

— Я соблюдал его весь вечер.

— Пока тебе было удобно.

— Мне было неудобно почти всё интервью.

— Переживёшь.

— Уже.

Он перекинул ремень сумки через плечо.

Снег таял на его волосах. Несколько капель скользнули по виску, но он, кажется, не замечал холода.

— Тимур, — сказала я.

Он остановился.

— Фраза про «мою проблему».

— Что?

— Я не твоя проблема.

— Знаю.

— Тогда зачем сказал?

Он посмотрел на людей, которые всё ещё задерживались у входа.

— Чтобы он отпустил.

— Можно было сказать иначе.

— Можно.

— Ты специально?

— Что именно?

— «Моя».

В его глазах мелькнуло понимание.

— Нет.

— Конечно.

— Алиса, я не выбирал формулировку для канала. Он держал тебя за руку.

— И ты решил обозначить территорию?

— Я решил остановить его.

— Я не территория.

— Я знаю.

— Тогда больше так не говори.

— Хорошо.

Он снова принял правило без спора.

Это начинало раздражать.

Словно Тимур хотел показать, что способен быть разумным, когда считает нужным.

— Увидимся, — сказал он.

— Через неделю.

— Раньше.

— Мы не встречаемся вне лаборатории.

— Мы учимся в одном университете.

— Избегай меня.

— Это уже не правило. Это пожелание.

— Считай просьбой.

— Подумаю.

Вот теперь я узнала его снова.

— Не перенапрягись.

Тимур ушёл к парковке.

Я проводила его взглядом. Не потому, что хотела. Потому что нужно было убедиться, что он действительно уходит и не собирается следовать за нами.

На стоянке мигнули фары чёрного автомобиля. Тимур положил сумку в багажник, сел за руль и выехал, не посмотрев в нашу сторону.

— Ты могла сказать спасибо, — заметила Женя.

— Я не просила его вмешиваться.

— Парень тебя держал.

— Я бы освободилась.

— Конечно.

— Что значит это «конечно»?

— Ничего. Просто ты иногда считаешь, что принять помощь — то же самое, что проиграть.

— От Тимура — почти то же самое.

— Он не потребовал плату.

— Пока.

— Господи, вы оба заразились этим словом.

Мы направились к общежитию.

Толпа постепенно осталась позади. Ветер усилился, бросая снег в лицо. Я засунула руки в карманы.

Запястье почти не болело.

Но я всё ещё ощущала чужие пальцы.

И голос Тимура.

Не трогай её. Она моя проблема.

— Фраза ужасная, — сказала я.

— Какая?

— «Она моя проблема».

— Смотря как обрезать.

Я резко остановилась.

— Что?

Женя уже смотрела в телефон.

Её лицо изменилось.

— Быстро работают.

Она развернула экран.

В «Исповедальне» появилось новое видео.

Длилось оно семь секунд.

Парень держал меня за руку. Потом в кадр входил Тимур.

Начало его фразы обрезали.

Не было слышно: «Не трогай её».

Оставили только:

Она моя.

На этих словах изображение замедлялось. Камера приближала лицо Тимура, потом моё. Поверх видео вспыхивала надпись:

КАПИТАН УЖЕ ОПРЕДЕЛИЛСЯ?

Ниже стоял опрос:

Кто первым признается?

Тимур — 18 %.

Алиса — 82 %.

Ещё ниже появилась новая строка:

Общий банк: 467 300 рублей.

Пока я читала, сумма обновилась.

489 700.

Потом снова.

512 100.

— Они вырезали половину, — сказала я.

— Разумеется.

— Он сказал: «Она моя проблема».

— Это не сильно лучше.

— Но смысл другой.

— В интернете смысл — то, что помещается в семь секунд.

Я открыла комментарии.

Вы видели, как он на неё смотрит?

Орлов поплыл.

Нет, это она уже растаяла.

Зачем он вообще оказался рядом после съёмки?

Ставлю двадцать на капитана. Мажоры не проигрывают.

Она будет его до бала.

“ОНА МОЯ” — всё, расходимся.

Я почувствовала тошноту.

Первый выпуск ещё не вышел. Никто не слышал нашего разговора о границах, ответственности и согласии.

Но семисекундное видео уже стало важнее.

Телефон Жени завибрировал.

Сумма снова обновилась.

578 400 рублей.

Потом появился новый пост.

Чёрный фон.

Белые буквы.

МАЖОР НЕ ПРОИГРЫВАЕТ.

Под ними была моя фотография и новый коэффициент.

Победа Тимура Орлова — 1,3.

Победа Алисы Морозовой — 3,8.

Я смотрела на цифры, пока снег таял на экране.

Ещё утром большинство ставило на то, что я не влюблюсь.

Теперь после одной обрезанной фразы они решили, что Тимур почти победил.

Телефон снова завибрировал.

Общий банк: 603 900 рублей.

Женя тихо выругалась.

Я подняла взгляд на тёмную дорогу, по которой несколько минут назад уехала машина Тимура.

Он вмешался, потому что меня схватили.

Или потому что действительно считал меня своей проблемой.

Или потому что знал: камеры снимают.

Я больше не понимала, где заканчивались его поступки и начиналась игра.

На экране сумма выросла ещё раз.

647 200 рублей.

А под ней появилась новая подпись:

До зимнего бала — пятьдесят четыре дня.

К утру фраза «она моя» перестала принадлежать Тимуру.

Её печатали на футболках, накладывали на музыку, вставляли в короткие ролики и отправляли друг другу вместо приветствия. Кто-то вырезал лицо Тимура из записи и поместил его на афишу старого фильма. Кто-то нарисовал меня в виде хоккейной шайбы, которую капитан прижимал к груди. В студенческом чате продавали стикеры: Тимур с холодным взглядом, я со стаканом кофе и огромная надпись розовыми буквами:

ОНА МОЯ.

К девяти утра общий банк ставок превысил миллион.

Столько же изначально поставили Денис и Тимур, только теперь деньги принадлежали десяткам или сотням незнакомых людей. Они выбирали коэффициенты, спорили в комментариях и обсуждали, кто из нас первым сломается.

Я лежала на кровати, смотрела в потолок и пыталась убедить себя, что сегодня можно не вставать.

У меня не было пар до полудня. В кофейне меня временно отстранили от смен. Работать над выпуском дома я тоже не могла: все исходные материалы хранились на сервере медиалаборатории.

Можно было выключить телефон, натянуть одеяло на голову и хотя бы несколько часов притворяться человеком, чью жизнь ещё не превратили в публичный сериал.

Телефон завибрировал под подушкой.

Я не шевельнулась.

Он затих.

Через несколько секунд завибрировал снова.

— Если это Орлов, скажи, что ты уже влюбилась, но признание будет стоить ему два миллиона, — пробормотала Женя с соседней кровати.

— Он не пишет.

— Откуда знаешь?

— Проверяла.

Женя открыла один глаз.

— Зачем?

— Чтобы знать, пишет он или нет.

— Очень убедительно.

Я достала телефон.

На экране было сообщение от старосты.

Алиса, зайди в общий чат. Там опять обсуждают тебя.

— Как неожиданно, — сказала я.

Женя села, собрала волосы в хвост и потянулась к своему телефону.

— Что на этот раз?

— Сейчас узнаем.

В общем чате факультета было больше четырёхсот непрочитанных сообщений.

Обычно там обсуждали переносы пар, дедлайны и людей, которые забывали выключить звук на лекциях. Сегодня чат напоминал судебное заседание, на котором обвиняемая ещё не успела появиться.

Кто-то отправил видео с обрезанной фразой Тимура.

Дальше шло голосование:

Считаете ли вы слова Орлова романтичными?

Да — 61 %.

Нет, это собственничество — 24 %.

Морозовой понравилось — 15 %.

Под опросом спорили уже несколько десятков человек.

Он защитил её, а она опять будет строить жертву.

Защитил нормально, сказал ужасно.

Да все парни так говорят.

Не все девушки любят, когда их называют вещами.

Она сама специально осталась рядом после съёмки.

Они вышли в одно время, это уже свидание?

Она просто набивает себе цену.

Я перечитала последнее сообщение.

Его написал парень с моего потока. Мы вместе сидели на семинаре по истории медиа. Две недели назад он просил у меня конспект.

Я набрала ответ.

Я никому не принадлежу. Ни Тимуру Орлову, ни участникам ставок, ни людям, которые решили, что имеют право объяснять мои реакции вместо меня. Фраза была вырвана из контекста. Полностью она звучала: «Она моя проблема». Это тоже неудачная формулировка, но Тимур сказал её человеку, который держал меня за руку после прямого отказа. Никакого свидания не было. Я просила не снимать и не подходить. Просьбу проигнорировали.

Я перечитала написанное и нажала отправить.

Сообщения остановились.

На несколько секунд.

Затем посыпались реакции.

Сердца. Поддержка. Смеющиеся значки. Знаки вопроса.

То есть Орлов теперь твоя проблема?

Она его оправдывает. Всё, ставки сыграли.

«Я никому не принадлежу» — сильно.

Алиса, почему ты тогда не подала заявление на парня?

Потому что ей выгоднее скандал.

Тимур реально помог, могла бы просто сказать спасибо.

Я вышла из чата.

— Зря написала? — спросила я.

Женя задумалась.

— Нет. Молчание тоже истолковали бы как признание. Но теперь «никому не принадлежу» вырежут и поставят рядом с «она моя».

Телефон завибрировал.

Уведомление из «Исповедальни».

Канал уже опубликовал скриншот моего сообщения.

Сверху появилась подпись:

Морозова отвечает капитану.

Ниже — голосование:

Верите, что она ничего к нему не чувствует?

Я убрала телефон.

— Семнадцать секунд, — сказала Женя.

— Что?

— Между твоим сообщением в чате и публикацией в канале.

— В факультетском чате четыреста человек.

— Всё равно быстро.

— У них просто включены уведомления.

— Или администратор учится с нами.

Я поднялась и подошла к окну.

За стеклом лежал мокрый снег. Студенты шли к корпусам, обходя лужи. У входа в общежитие стояли две девушки и курили, хотя табличка запрещала это в радиусе двадцати метров.

Жизнь продолжалась.

Пары, зачёты, столовая, очередь в душ.

Только моя жизнь теперь существовала ещё и в телефонах людей, которых я не знала.

— Сегодня нужно забрать материал из лаборатории, — сказала я.

— У нас встреча с Ириной Валерьевной в час.

— До неё ещё три часа.

— Хочешь пойти раньше?

— Хочу записать обращение.

Женя подняла брови.

— Какое?

— Публичное.

— Ты только что написала в чат.

— Там четыреста человек. Канал читают десятки тысяч.

— И ты решила дать им ещё контент?

— Я хочу забрать формулировку обратно.

— Какую?

— «Она моя».

Женя медленно улыбнулась.

— У тебя уже есть текст?

— Будет.

— Тогда сначала поешь.

— Не хочу.

— Тем более.

Она встала, достала из шкафа пакет овсянки и маленькую электрическую плитку, которую комендант запрещала хранить в комнате.

— Если ты упадёшь в обморок во время обращения, канал подпишет: «Морозова не выдержала страсти капитана».

— Это невозможно.

— За последние сутки я перестала использовать это слово.

Пока Женя готовила кашу, я писала текст.

Первый вариант получился слишком злым.

Во втором было слишком много объяснений.

Третий звучал как заявление пресс-службы.

В итоге я оставила четыре предложения.

Мы пришли в медиалабораторию за час до встречи. Коридор был почти пуст. Дверь открылась по моей карте, которую администрация всё-таки не заблокировала.

В студии ещё стояли кресла после вчерашней съёмки.

Я включила одну камеру. Женя выставила свет и проверила звук.

— Сядешь? — спросила она.

— Нет. Стоя.

— Будешь выглядеть агрессивнее.

— Хорошо.

— Это не всегда хорошо.

— Сегодня — хорошо.

Я встала перед серым фоном.

На мне были обычные джинсы, чёрный свитер и куртка, которую я не успела снять. Волосы я собрала в хвост. Не хотела выглядеть ни нарядной, ни беззащитной.

Просто собой.

Женя подняла три пальца.

Потом два.

Один.

На камере загорелся красный индикатор.

— Вчера в сеть попало видео, в котором Тимур Орлов говорит обо мне: «Она моя», — произнесла я. — Полная фраза звучала иначе, однако это не отменяет главного. Я не принадлежу Тимуру. Не принадлежу закрытому каналу, участникам ставок или зрителям, которые считают, что могут распоряжаться моей жизнью ради развлечения. Моё молчание не означает согласия. Моё общение с человеком не означает, что он получил право на меня. И если вы хотите узнать, чем закончится эта история, для начала научитесь слышать слово «нет».

Я выдержала паузу.

— Всё, — сказала Женя и выключила запись.

— Нормально?

— Очень.

— Без музыки.

— Алиса.

— Без замедлений, надписей и драматического света.

— Я поняла.

— Полная версия.

— Да.

Мы просмотрели запись один раз. Я заметила, что слишком сильно сжимаю руки, но переснимать отказалась. Пусть будет видно, что я злюсь.

Женя загрузила видео в официальный аккаунт проекта.

Через минуту появились первые просмотры.

Через три — комментарии.

Через пять канал сделал репост.

Но на этот раз без обрезки.

Возможно, потому что фраза «не принадлежу Тимуру» тоже хорошо продавалась.

Я смотрела, как растут цифры.

— Полегчало? — спросила Женя.

— Немного.

— Тогда плохие новости.

Она повернула ко мне экран.

Под видео появилась реакция с аккаунта Тимура Орлова.

Простой значок одобрения.

Ни комментария.

Ни попытки пошутить.

— Он издевается? — спросила я.

— Может, согласен.

— Вчера согласен не был.

— Вчера он сказал «моя проблема», а не «моя девушка».

— Очень важное различие.

— Для человека, который любит точность, важное.

Я убрала телефон.

— Не защищай его.

— Я никого не защищаю.

— Ты постоянно объясняешь, что он имел в виду.

— Потому что ты постоянно выбираешь самый плохой вариант.

— Обычно он оказывается правильным.

— Тогда зачем тебя волнует его реакция?

— Она не волнует.

— Ты увидела её раньше меня.

— Потому что телефон был в руках.

Женя усмехнулась, но промолчала.

В половине первого пришла Ирина Валерьевна. Она выглядела так, словно последние сутки не спала примерно столько же, сколько и я.

— Вы уже опубликовали заявление, — сказала она вместо приветствия.

— Это не часть выпуска.

— Именно поэтому нужно было согласовать.

— Я говорила о себе.

— В аккаунте проекта.

— Потому что ситуация связана с проектом.

Ирина Валерьевна положила папку на стол.

— Алиса, я понимаю ваше желание контролировать происходящее. Но вы не можете отвечать на каждую публикацию.

— Почему?

— Потому что тогда канал будет управлять вашей работой.

— Он уже управляет.

— Тем более нельзя закреплять это.

Я хотела возразить, но она подняла ладонь.

— Видео хорошее. Удалять не нужно. Однако дальше любые самостоятельные обращения через официальный аккаунт согласовываются со мной.

— Администрация снова пытается контролировать содержание?

— Я пытаюсь защитить проект от превращения в бесконечную перепалку.

Женя тихо произнесла:

— Справедливо.

Я посмотрела на неё.

— Что?

— Она права.

Предательство становилось привычным.

Ирина Валерьевна открыла папку.

— Первый выпуск мы выпускаем завтра вечером. Сокращаем до двадцати двух минут. Оставляем признание Тимура, ваши правила и финальный ответ.

— Какой финальный?

— О том, что ставка привела его к вам.

— Это флирт, а не ответ.

— Именно поэтому зрители должны увидеть контекст, а не только короткую фразу.

— Я не хочу делать из выпуска романтическое шоу.

— Тогда второй выпуск должен разбить это восприятие.

— Какая тема?

— Комментарии.

Она выложила перед нами несколько распечаток.

На листах были скриншоты.

Сотни сообщений под роликами, статьёй и публикациями канала.

— Мы выберем двадцать, — продолжила Ирина Валерьевна. — Вы с Тимуром прочитаете их перед камерой и обсудите, почему анонимность заставляет людей писать то, что они не сказали бы в лицо.

— Когда съёмка?

— В пятницу.

— Через два дня?

— Чем быстрее, тем лучше.

— Он согласился?

— Его участие является частью дисциплинарного решения.

— Это не ответ.

— Тимур подтвердил время.

Я взяла верхний лист.

Первый комментарий гласил:

Морозова типичная охотница за богатыми. Сначала унизила его публично, теперь будет изображать недоступность, пока не получит цену повыше.

Под ним было сорок семь одобрений.

Следующий:

Орлову всё можно. Папа купил арену, теперь сын решил купить девушку.

Дальше:

Она обычная. Вообще не понимаю, зачем ему спорить.

Он красивый только потому, что богатый. Без фамилии работал бы охранником.

Морозова сама просила внимания, когда полезла с интервью.

Тимур — хозяин университета. Захотел — получил капитанство. Захотел — получил первокурсницу.

Я отложила листы.

— Мы обязаны это читать?

— Нет, — ответила Ирина Валерьевна. — Но это сильный материал.

— Сильный для кого?

— Для темы.

— Там обсуждают моё тело, деньги моей семьи и то, сколько я якобы стою.

— Именно поэтому важно показать механизм.

— Я его уже чувствую.

Ирина Валерьевна села напротив.

— Алиса, мы можем выбрать менее личные комментарии. Но тогда выпуск будет безопасным и бессмысленным.

Я посмотрела на неё.

Она не давила.

Не говорила, что грант зависит от моего согласия.

Просто предлагала выбор, в котором хорошего варианта не было.

— Оставляем, — сказала я.

— Уверена?

— Да.

— Не нужно решать сейчас.

— Если я отложу, они не станут менее мерзкими.

— Тогда подготовьте анализ. Не отвечайте авторам. Говорите о формулировках и последствиях.

— А Тимур?

— То же самое.

— Он будет читать комментарии о себе?

— Да.

Женя подняла один лист.

— Вот этот обязательно.

Она показала мне:

Тимур Орлов — избалованный хозяин университета. У него даже девушка должна появиться по ставке, потому что сам заинтересовать никого не способен.

— Почему именно этот? — спросила я.

— Хочу посмотреть на его лицо.

— Мы делаем исследование.

— Я тоже исследую.

Ирина Валерьевна забрала у неё лист.

— Без провокаций.

— А если комментарий сам по себе провокация?

— Тогда обсуждаем его содержание, а не наслаждаемся реакцией.

Мы работали почти два часа.

Сортировали сообщения по темам: внешность, деньги, гендерные стереотипы, обвинение жертвы, романтизация контроля, классовая ненависть.

Чем дольше я читала, тем меньше видела в комментариях конкретных людей.

Они превращались в повторяющиеся конструкции.

Если девушка оказалась в центре внимания богатого мужчины, значит, сама этого добивалась.

Если мужчина богат, любой его успех куплен.

Если девушка сопротивляется, она набивает цену.

Если мужчина проявляет агрессию, это страсть.

Если девушка злится, она уже влюблена.

Любое действие можно было встроить в готовую историю.

После встречи Ирина Валерьевна ушла на заседание кафедры, а мы с Женей остались готовить монтаж.

Около четырёх часов дня дверь лаборатории открылась.

Тимур пришёл без предупреждения.

Он был в тёмной толстовке и тренировочных брюках. Волосы растрепались, на скуле виднелось небольшое покраснение, будто он недавно получил удар.

— У нас сегодня нет съёмки, — сказала я.

— Знаю.

— Тогда что ты здесь делаешь?

— Ирина Валерьевна сказала забрать комментарии для подготовки.

— Она могла отправить файлы.

— Я был рядом.

— Ледовая арена в другом корпусе.

— Для меня это рядом.

Он подошёл к столу.

Женя быстро закрыла окно монтажа и посмотрела на него с интересом.

— Видела видео, — сказал Тимур.

— Поздравляю, — ответила я.

— Хорошее.

— Твоё мнение уже отображается значком под публикацией.

— Ты следишь за моими реакциями?

— Они появляются в официальном аккаунте проекта.

— Конечно.

Он произнёс это спокойно, но мне всё равно показалось, что он смеётся.

— Ты хотел что-то сказать по содержанию? — спросила я.

— Ты права.

Я ждала продолжения.

Его не было.

— В чём именно?

— Ты никому не принадлежишь.

— Удивительное открытие.

— Я не говорил обратного.

— «Она моя».

— «Она моя проблема».

— Это тоже не лучше.

— Согласен.

Я нахмурилась.

— Тогда зачем сказал?

— Я уже объяснял.

— Ты хотел остановить толпу.

— Парня.

— Толпу тоже.

— Возможно.

— И для этого обязательно было объявлять меня своей?

Тимур посмотрел на Женю.

— Нам нужно обсуждать это при зрителях?

— Я могу уйти, — предложила она.

— Ты останешься, — сказала я.

Женя подняла руки.

— Осталась.

Тимур вернул взгляд ко мне.

— Я сказал первое, что пришло в голову.

— Первое, что пришло тебе в голову, — присвоить меня.

— Нет.

— Именно так это прозвучало.

— Потому что ты слышишь только это.

— А что ещё я должна услышать?

Он опёрся ладонью о край стола.

— Он держал тебя. Вокруг снимали. Если бы я начал объяснять ему теорию личных границ, он бы продолжал.

— Можно было сказать: «Отпусти её».

— Я сказал.

— Потом добавил про проблему.

— Потому что хотел, чтобы он понял, что следующий конфликт будет со мной.

— А ты привычно считаешь, что твоё присутствие важнее моего отказа.

Тимур медленно выпрямился.

— Он твой отказ уже проигнорировал.

— И поэтому понадобился мужчина покрупнее?

— Понадобилось, чтобы он отпустил руку.

— Ты не слышишь.

— Я прекрасно слышу.

— Нет. Ты в каждой ситуации ставишь себя в центр. Если возникает проблема, ты решаешь её. Если человек сопротивляется, ты давишь сильнее. Если девушка говорит, что не хочет внимания, ты заключаешь пари, чтобы изменить её мнение.

Он молчал.

Я продолжила, хотя понимала, что перехожу от конкретной фразы к тому, о чём думала всё это время:

— Ты привык присваивать всё, что привлекло твоё внимание. Команду, пространство, разговор. Теперь меня. Не потому, что я тебе действительно нужна. Просто я не отступила, когда ты ожидал.

Лицо Тимура стало неподвижным.

— Закончила? — спросил он.

— Пока да.

— Хорошо. Теперь я.

Женя посмотрела на меня, будто спрашивая, не лучше ли ей всё-таки выйти. Я едва заметно покачала головой.

Тимур отступил от стола.

— Ты обвиняешь меня в том, что я ставлю себя в центр, но сама делаешь то же самое, — сказал он. — Я вступил в конфликт с человеком, потому что он держал тебя. Ты решила, что это был способ обозначить собственность. Я пришёл за материалами — ты решила, что я появился из-за тебя. Я поставил реакцию под видео — ты уже придумала, что я издеваюсь.

— Ты мог написать нормальный комментарий.

— Мог. Но не хотел превращать твоё заявление в спор.

— Благородно.

— Я не пытаюсь выглядеть благородным.

— Ты вообще постоянно утверждаешь, что ничего не пытаешься, но somehow оказываешься в центре.

— Потому что ты меня туда ставишь.

Я рассмеялась.

— Значит, ставка тоже моя вина?

— Нет.

— Тогда не перекладывай.

— Я не перекладываю. Я принял её сам. Я признал, что это было мерзко. Но ты используешь ставку как доказательство любого вывода обо мне.

— Потому что она многое показывает.

— Не всё.

— Ты уверен, что во всём остальном сильно лучше?

— Не уверен.

Его ответы снова сбивали меня.

Тимур мог бы спорить. Мог сказать, что я ошибаюсь. Вместо этого признавал неприятное, а потом отказывался сделать следующий шаг, который казался мне очевидным.

— Ты привык получать желаемое, — сказала я.

— Да.

— И это не кажется тебе проблемой.

— Зависит от того, как получаю.

— Сейчас — через ставку.

— Сейчас я ещё ничего не получил.

— Кроме моего постоянного внимания.

— Ты сама его даёшь.

— Потому что вынуждена работать с тобой.

— Сегодня работы не было.

Я замолчала.

Женя очень старательно смотрела в экран, но я была уверена, что она слушает каждое слово.

— Ты пришёл в мою лабораторию, — сказала я.

— Университетскую.

— Я здесь работаю.

— Я пришёл за материалами.

— Забирай и уходи.

— Хорошо.

Он произнёс это без раздражения.

Подошёл к столу, взял папку с распечатанными комментариями и направился к двери.

Мне следовало позволить ему уйти.

Вместо этого я спросила:

— Что у тебя со скулой?

Тимур остановился.

Женя медленно повернула голову ко мне.

— Тренировка, — ответил он.

— Шайба?

— Плечо.

— Чьё?

— Имеет значение?

— Нет.

— Тогда до пятницы.

Он вышел.

Дверь закрылась.

Женя молчала примерно три секунды.

— Не начинай, — сказала я.

— Я ничего.

— Ты смотришь.

— Глазами пользуюсь.

— В этом нет ничего странного. У него было красное лицо.

— Скула.

— Неважно.

— Ты остановила человека, которого только что выгнала, чтобы спросить, кто его ударил.

— Я спросила, что произошло.

— Из профессионального интереса?

— Да.

— Ты журналист, а не травматолог.

Я вернулась к компьютеру.

— Продолжай монтаж.

— Конечно.

Через несколько минут Женя всё же сказала:

— Он умеет слушать.

— Кто?

— Человек, о котором ты не думаешь.

— Я думаю о выпуске.

— Удобно.

— В чём именно он умеет слушать?

— Ты несколько минут обвиняла его в присвоении, контроле и эгоцентризме. Он не перебил ни разу.

— Потому что ждал возможности ответить.

— Большинство не ждёт.

— Это не делает его хорошим.

— Я не говорила, что делает.

Я посмотрела на закрытую дверь.

Разговор уже закончился, но мне казалось, что Тимур всё ещё стоял напротив.

Он действительно не перебивал.

Не схватил меня за руку, не подошёл слишком близко, не попытался перевести обвинения в шутку.

Выслушал.

Ответил.

И ушёл, когда я попросила.

Это не должно было удивлять. Нормальное поведение не заслуживало награды.

Но от человека, который поставил полмиллиона на моё признание, я почему-то ожидала худшего.

В пятницу Тимур пришёл на съёмку раньше меня.

Я задержалась у декана. Марина Павловна хотела обсудить статистику первого выпуска, который вышел накануне вечером и за ночь набрал почти триста тысяч просмотров.

Для университетского проекта это было невероятно.

Для меня — пугающе.

— Мы получили запросы от трёх федеральных молодёжных медиа, — сказала декан. — Они хотят интервью.

— Я не давала согласия.

— Пока никто ничего не подтвердил.

— Тогда зачем вы рассказываете?

— Чтобы вы понимали масштаб.

Я понимала.

Масштаб заключался в том, что люди, которые ещё неделю назад не знали моего имени, теперь хотели обсуждать мои границы в прямом эфире.

— Сначала второй выпуск, — сказала я.

— Разумно.

— И никаких интервью без моего участия в согласовании.

Марина Павловна посмотрела поверх очков.

— Вы быстро учитесь.

— Приходится.

Когда я вошла в медиалабораторию, Тимур сидел за столом и читал распечатки.

Без телефона.

Без наушников.

Перед ним лежали две стопки комментариев. В одну он складывал отмеченные, вторая оставалась нетронутой.

Женя настраивала свет.

— Ты опоздала на девять минут, — сказал Тимур, не поднимая головы.

— У меня была встреча с деканом.

— Правила действуют только для меня?

— Какое правило я нарушила?

— Ты требуешь точности.

— Я требую не превращать мою жизнь в ставку.

— Это другое.

— Тогда не выдумывай.

Я сняла куртку и положила сумку на стул.

— Что ты делаешь?

— Выбираю комментарии.

— Мы уже выбрали.

— Здесь повторяются.

— Повторение показывает систему.

— Тогда зачем двадцать одинаковых фраз?

— Они не одинаковые.

Тимур протянул мне два листа.

На первом было написано:

Морозова охотится за деньгами.

На втором:

Она просто хочет богатого парня и придумала конфликт.

— Одинаковый смысл, — сказал он.

— Разная формулировка.

— Зритель поймёт с первого раза.

— Второй показывает, что мне приписывают организацию ставки.

— А следующий — что ты якобы спровоцировала меня интервью.

— Именно.

— Три минуты выпуска на одну мысль.

Я нахмурилась.

— Ты теперь режиссёр?

— Нет. Я зритель.

— Очень удобная позиция.

— Ты хочешь, чтобы выпуск досмотрели?

— Хочу показать масштаб.

— Масштаб можно показать количеством на экране. Не нужно читать одно и то же пять раз.

Я посмотрела на Женю.

— Он прав, — сказала она.

— Вы договорились?

— Он пришёл на двадцать минут раньше и уже разобрал половину.

— Почему?

Тимур поднял голову.

— Потому что обещал участвовать.

— Тебя заставил тренер.

— Это не мешает подготовиться.

Я взяла стопку.

В верхней части каждого листа он сделал короткую пометку.

Деньги.

Внешность.

Отец.

Капитанство.

Согласие.

Вина Алисы.

Почерк был ровным и неожиданно аккуратным.

— Ты действительно прочитал всё? — спросила я.

— Да.

— Даже про внешность?

— Особенно про внешность.

— Почему?

— Хотел понять, что именно люди считают недостатком.

— И?

— Они не знают.

Я подняла взгляд.

— В смысле?

— Одни пишут, что ты слишком обычная. Другие — что слишком красивая и поэтому всё подстроила. Третьи считают, что ты выглядишь бедно. Четвёртые — что одежда слишком дорогая для бедной студентки.

— Свитер стоил тысячу двести.

— Значит, четвёртые ошиблись.

— Тебя правда заинтересовала цена моего свитера?

— Нет. Логика.

Он перевернул несколько листов.

— Про меня то же самое. Я либо ничего не добился сам, либо слишком стараюсь доказать обратное. Либо отец купил мне капитанство, либо я использую команду для конфликта с ним.

— А что правда?

— Часть.

— Какая?

— Отец помог мне попасть в хороший клуб в детстве.

— Значит, всё-таки помог.

— Я не отрицал.

— Но капитанство не купил?

— Нет.

— Ты можешь доказать?

— Тебе?

— Зрителям.

— Зачем?

— Чтобы выпуск был точным.

— Ты сама говорила, что цифры важны.

— Говорила.

Тимур отложил листы.

— Капитана выбирает тренер после закрытого голосования игроков. Результаты не публикуются. Можно попросить Виктора Николаевича дать комментарий.

— Он согласится?

— Если я попрошу.

— Потому что ты капитан.

— Потому что выпуск касается команды.

— Хорошо. Попроси.

— Уже.

— Когда?

— Утром.

Он показал переписку. Тренер согласился записать короткий комментарий после следующей тренировки.

Я почувствовала неприятное раздражение.

Не потому, что Тимур сделал что-то неправильное.

Потому что он подготовился лучше, чем я ожидала.

— Ещё я запросил у спортивного отдела данные о финансировании, — продолжил он. — Не от отца. Через администрацию.

— Зачем?

— Чтобы показать, какая часть бюджета действительно приходит от фонда.

— Нам не дадут документы.

— Уже дали сводную таблицу.

Он открыл файл на планшете.

Там были суммы за последние три года: содержание арены, медицинская программа, экипировка, поездки команды, стипендии спортсменов.

— Где ты это взял?

— Руководитель отдела прислал.

— За один день?

— Да.

— Мне на такой запрос отвечали две недели.

— Возможно, ты не тому написала.

— Возможно, у меня фамилия не Орлова.

Тимур посмотрел на меня.

— Я использовал доступ.

— Привилегию.

— Да.

— И тебя это не смущает?

— Нет. Информация нужна проекту.

— То есть пользоваться фамилией нормально, если результат тебе нравится?

— Если результат полезен.

— Очень удобная мораль.

— Ты хочешь отказаться от таблицы?

Я посмотрела на цифры.

Отказаться было бы глупо. Данные усиливали выпуск и мою прежнюю статью.

Но принять их означало воспользоваться тем же механизмом, который я критиковала.

— Мы укажем, кто предоставил информацию, — сказала я.

— Конечно.

— И что запрос передал ты.

— Хорошо.

— Без создания впечатления, что университет всегда так быстро отвечает студентам.

— Это уже твоя любимая часть.

— Какая?

— Доказывать, что мне всё достаётся легче.

— Разве нет?

— Есть вещи, которые достаются.

— А есть?

— Которые приходится брать самому.

Он сказал это без вызова.

Я почему-то вспомнила красную скулу.

— Например, капитанство? — спросила я.

— Например.

— И моё признание?

Его взгляд задержался на моём лице.

— Ты не вещь, — произнёс Тимур.

— Хорошо запомнил.

— Ты сама просила.

— И всё равно продолжаешь ставку.

— Да.

— Логика отсутствует.

— Для тебя.

— Для любого человека.

— Мы уже проходили.

— И не продвинулись.

— Продвинулись.

— Куда?

— Ты перестала считать, что я называю тебя своей.

— Я записала публичное обращение именно потому, что ты это сказал.

— Но сейчас уточнила.

Я почувствовала, что опять краснею.

— Я проверила, понял ли ты.

— Понял.

— Тогда работаем.

Он улыбнулся.

Не широко.

Едва заметно.

Это была первая настоящая улыбка, которую я увидела не на фотографиях.

Не уверенная усмешка спортсмена перед камерой. Не реакция на спор.

Просто короткая улыбка человека, которому удалось меня поймать на противоречии.

Она ему шла.

Я сразу отвернулась.

— Что? — спросил Тимур.

— Ничего.

— Ты посмотрела так, будто я нарушил правило.

— Ты существуешь слишком самодовольно.

— Это не запрещено.

— Пока.

— Теперь ты.

— Что я?

— Добавляешь «пока».

Женя громко поставила штатив на пол.

— Я напоминаю, что мы здесь работаем.

— Мы работаем, — сказала я.

— Очень заметно.

Подготовка заняла почти два часа.

Мы сократили двадцать комментариев до двенадцати. Решили разбить их на четыре блока. К каждому подобрать статистику и короткие пояснения психолога.

Тимур действительно слушал.

Не просто ждал своей очереди говорить.

Когда Женя объясняла, почему крупный план нельзя менять слишком часто, он задавал вопросы и запоминал ответы. Когда я предлагала формулировку, он не спорил автоматически. Иногда соглашался. Иногда объяснял, почему зритель может услышать иначе.

Это раздражало.

Я уже привыкла к Тимуру, с которым легко было конфликтовать. Самоуверенному, колкому и не готовому отказаться от ставки.

Работающий Тимур был опаснее.

Он не пытался понравиться.

Просто делал дело хорошо.

В середине подготовки мне позвонили из финансового отдела.

Я увидела номер и вышла в коридор.

— Алиса Сергеевна? — спросила женщина.

— Да.

— Вас беспокоят по дополнительному гранту медиалаборатории. Нужно подписать новое приложение к договору.

— Почему новое?

— Изменилось финансирование проекта.

У меня похолодели пальцы.

— В каком смысле?

— После продления программы часть расходов перенесена на внешний фонд.

— Какой?

Женщина назвала фонд.

Я знала это название.

Фонд образовательных инициатив Орловых.

— Когда изменилось? — спросила я.

— Документы подписаны в начале семестра.

— Почему мне не сообщили?

— Условия гранта не изменились.

— Кто теперь решает, получу ли я выплату?

— Университетская комиссия.

— Фонд может её прекратить?

— Финансирование программы утверждается ежегодно.

— Я спрашиваю про мой грант.

— Алиса Сергеевна, ваши выплаты сохраняются при выполнении учебного плана и сдаче проекта.

— Независимо от позиции фонда?

Женщина помолчала.

— Формально да.

Формально.

Самое опасное слово в любых документах.

— Когда нужно подписать?

— До конца недели.

— Я сначала прочитаю приложение.

— Разумеется.

Она отключилась.

Я осталась в коридоре.

За стеной Женя что-то объясняла Тимуру. Он ответил, но слов я не разобрала.

Мой грант зависел от фонда его семьи.

Не напрямую.

Формально.

Но достаточно, чтобы каждая следующая ссора получила цену.

Если проект закроют, я потеряю выплаты.

Если фонд откажется продлевать программу, в следующем семестре гранта не будет.

Если отец Тимура решит, что я врежу репутации семьи…

Я заставила себя остановиться.

Нельзя было строить выводы без фактов.

Именно это я постоянно требовала от других.

Но страх не интересовали правила журналистики.

Я открыла банковское приложение.

На карте оставалось девять тысяч восемьсот рублей.

До следующей выплаты — двенадцать дней.

Мама недавно написала, что в квартире снова потекла труба. Она не просила денег. Просто упомянула, что мастер обещал прийти в понедельник.

Когда мама не просила, это обычно означало, что деньги были нужны особенно сильно.

Дверь лаборатории открылась.

Тимур вышел в коридор.

— Мы ждём тебя, — сказал он.

— Сейчас.

Он не ушёл.

— Что произошло?

— Ничего.

— Ты бледная.

— Это запрещённое наблюдение?

— Нет.

— Тогда вернись.

— Алиса.

Мне не понравилось, как он произнёс имя.

Без насмешки.

Слишком внимательно.

— Всё нормально, — сказала я.

— Тебе кто-то написал?

— Нет.

— Позвонили.

Я сжала телефон.

— Ты подслушивал?

— Дверь тонкая.

— Отлично. Тогда уже знаешь.

— Только про документы.

— Этого достаточно.

— Какие документы?

— Моего гранта.

Тимур нахмурился.

— Что с ним?

— Ничего. Формально.

Он понял по интонации.

— Объясни.

— Зачем?

— Возможно, я могу помочь.

Я рассмеялась.

— Вот оно.

— Что?

— Твоя любимая схема. Возникает проблема, и ты сразу предлагаешь её решить.

— Это плохо?

— Когда проблема связана с твоей семьёй — особенно.

— При чём здесь семья?

Я посмотрела на него.

— Мой грант финансирует фонд Орловых.

Тимур не ответил.

Он действительно не знал.

Это было видно.

— С какого времени? — спросил он.

— С начала семестра.

— Раньше программа была университетской.

— Теперь часть расходов внешняя.

— Кто тебе сказал?

— Финансовый отдел.

— Я уточню.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу, чтобы ты что-либо уточнял.

— Это касается меня.

— Это касается моего гранта.

— И фонда моей семьи.

— Именно поэтому ты не вмешиваешься.

— Если там есть давление…

— Пока нет давления.

— Тогда чего ты боишься?

Вопрос попал слишком точно.

Я отвернулась.

— Я не боюсь.

— Врёшь.

— Не называй меня лгуньей.

— Хорошо. Ты выглядишь так, будто боишься.

— Очень дипломатично.

— Алиса, я не собираюсь отнимать у тебя грант.

— Ты не управляешь фондом.

— Мой отец тоже не будет.

— Откуда знаешь?

— Потому что это создаст скандал.

Я посмотрела на него.

— Прекрасно. Значит, я защищена не правилами, а тем, что вредить мне пока невыгодно.

— Я сказал не это.

— Именно это.

Тимур провёл ладонью по затылку.

— Хорошо. Что ты хочешь?

— Ничего.

— Это не ответ.

— Хочу, чтобы мой грант не зависел от семьи человека, который поставил деньги на мою любовь.

— Он зависит от проекта.

— Финансирование проекта — от фонда.

— Тогда попроси университет перевести тебя на другую программу.

— И потерять место в лаборатории?

— Есть другие гранты.

— Их распределили в начале года.

— Можно создать новый.

Я закрыла глаза.

— Тимур.

— Что?

— Ты снова делаешь это.

— Предлагаю варианты?

— Говоришь о создании нового гранта так, будто речь идёт о заказе ужина. Для тебя любую проблему можно решить деньгами или звонком.

— Если можно, почему не решить?

— Потому что после этого я буду обязана.

— Кому?

— Тебе.

— Я не потребую ничего.

— Ты уже требуешь признание.

Он замолчал.

Я попала в точку.

Мы стояли в пустом коридоре, слишком близко к двери, за которой была Женя. Я знала, что она слышит хотя бы часть разговора. Это должно было меня смущать.

Но сейчас я думала только о том, что Тимур впервые увидел не злость, а страх.

Мне хотелось спрятать его обратно.

— Я сама разберусь, — сказала я.

— Хорошо.

— И ты не звонишь отцу.

— Не позвоню.

— Не пишешь в фонд.

— Не напишу.

— Не просишь администрацию создать мне другой грант.

— Не попрошу.

Я внимательно посмотрела на него.

— Так просто?

— Ты сказала, чего хочешь.

— Раньше тебя это не останавливало.

— Ты говорила, чего не хочешь. Сейчас сказала, что будешь делать сама.

— Разница?

— Для тебя, кажется, есть.

Я не нашла ответа.

Тимур открыл дверь лаборатории.

Перед тем как войти, он остановился.

— Но если фонд попытается использовать грант против тебя, скажи.

— Зачем?

— Потому что тогда это уже будет моей проблемой.

— Не называй так.

— Я не сказал «моей».

— Смысл тот же.

— Хорошо. Тогда общей.

Я хотела возразить.

Не стала.

Мы вернулись в студию.

Женя сидела за компьютером и делала вид, что ничего не слышала. Настолько старательно, что было очевидно обратное.

— Всё нормально? — спросила она.

— Да, — ответили мы одновременно.

Женя посмотрела сначала на меня, потом на Тимура.

— Страшные люди.

Съёмка началась через полчаса.

На этот раз мы сидели рядом, но между креслами оставалось заметное расстояние. Такое решение предложила Ирина Валерьевна: не создавать визуальную дуэль и показать, что мы анализируем комментарии вместе.

Мне оно не нравилось.

Слишком легко было случайно повернуться и увидеть Тимура в полуметре.

Первым появился комментарий обо мне:

Охотница за богатыми. Такие всегда сначала строят недоступность, а потом случайно беременеют.

Я прочитала его вслух.

Даже после подготовки слова звучали мерзко.

— Что здесь происходит? — спросила я у Тимура.

Он посмотрел на экран.

— Человек решил, что знает твой план.

— Почему?

— Потому что так проще.

— Объясни.

— Если признать, что ставка началась без твоего участия, придётся считать тебя пострадавшей стороной. Тогда люди, которые делают ставки, участвуют в травле. Им удобнее решить, что ты сама всё организовала.

Я повернулась к нему.

— Ты это подготовил?

— Нет.

— Звучит слишком разумно.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я уже слышал.

Следующий комментарий был о Тимуре:

Хозяин университета решил купить очередную игрушку. Папа оплатит.

Он прочитал без выражения.

— Правда ли, что твой отец финансирует университет? — спросила я.

— Да.

— Правда ли, что это даёт тебе преимущества?

— Да.

Ответ снова оказался слишком прямым.

— Какие?

— Быстрый доступ к информации. Знакомство с администрацией. Возможность пользоваться спортивной инфраструктурой с детства. Люди чаще отвечают на сообщения, если видят фамилию.

— Ты считаешь это справедливым?

— Нет.

— Готов отказаться?

— От чего именно?

— От преимуществ.

— Как?

— Не пользоваться связями.

— Тогда информация для выпуска пришла бы через две недели.

— То есть результат оправдывает привилегию?

— Нет. Но притворяться, что её нет, тоже бессмысленно.

Я услышала в наушнике голос Ирины Валерьевны:

— Хорошо. Продолжайте.

Следующий комментарий:

Морозова слишком обычная. Орлов не посмотрел бы на неё без ставки.

Я прочитала и почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.

Мы обсуждали этот текст заранее.

Я знала, что скажу.

Но камера превращала слова в приговор.

— Комментарий одновременно оценивает мою внешность и предполагает, что внимание мужчины определяет ценность женщины, — произнесла я. — В нём не объясняется, что означает «обычная». Автор использует неопределённость, чтобы я сама заполнила её своими страхами.

— Заполнила? — спросил Тимур.

Вопроса не было в сценарии.

— Что?

— Ты сама решила, что автор имеет в виду?

— Мы обсуждаем механизм.

— Значит, решила.

Я посмотрела на него.

— Это не относится к выпуску.

— Напротив.

— Тимур.

— Ты сказала, что неопределённость заставляет человека искать собственные недостатки. Какие нашла ты?

Мне захотелось ударить его распечаткой.

Не потому, что вопрос был грубым.

Потому что ответ существовал.

Слишком быстро.

Я вспомнила девушек возле ледовой арены: ухоженных, уверенных, в дорогих куртках. Фотографии Тимура с вечеринок. Его бывшую девушку, которую я видела в университетском аккаунте: длинные светлые волосы, модельная фигура, идеальное платье.

И себя после смены.

С волосами, пахнущими кофе.

В дешёвом свитере.

— Я не обязана отвечать, — сказала я.

— Не обязана.

Он не настаивал.

Снова.

Это было хуже.

— А ты? — спросила я. — Считаешь меня обычной?

За стеклом Женя резко подняла голову.

Тимур не улыбнулся.

— Нет.

— Почему?

— Потому что обычные люди не выливают кофе на капитана команды перед сотней камер.

— Значит, дело только в поведении?

— Ты хочешь, чтобы я оценил внешность?

— Нет.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Проверяю логику.

— Логика простая. Я заметил тебя до ставки.

— На интервью.

— Раньше.

Я замолчала.

— Когда? — спросила я.

— Не относится к теме.

— Ты сам начал.

— Я ответил.

— Когда?

Тимур посмотрел на камеру.

— Следующий комментарий.

Я почувствовала, как вспыхнули щёки.

Ирина Валерьевна вмешалась через наушник:

— Алиса, продолжаем.

Я взяла следующий лист.

Съёмка длилась сорок минут.

Мы читали обвинения, разбирали слова и пытались не превращать всё в очередную личную перепалку. Иногда получалось. Иногда нет.

После последнего комментария красный огонёк погас.

Я сразу сняла микрофон.

— Когда ты меня видел? — спросила я.

Тимур встал.

— Съёмка закончена.

— Поэтому и спрашиваю.

— Правило о личных встречах.

— Мы в лаборатории.

— Но работа закончена.

— Удобно.

Он отдал микрофон Жене.

— В библиотеке, — сказал Тимур.

— Что?

— Я видел тебя в библиотеке за неделю до интервью.

— И что я делала?

— Спала.

Женя рассмеялась.

Я повернулась к ней.

— Я не спала в библиотеке.

— Ты спала за столом, — продолжил Тимур. — На книге по теории коммуникаций.

Я вспомнила.

Накануне сдачи первой части проекта я почти всю ночь работала. Утром пришла в библиотеку, открыла учебник и, видимо, действительно отключилась на несколько минут.

— Это не считается знакомством, — сказала я.

— Я не говорил, что познакомился.

— И почему запомнил?

— У тебя на щеке отпечаталась схема.

Женя уже не скрывала смех.

— Очень романтично.

— Замолчи, — сказала я.

— Я молчу.

— Нет.

Тимур надел куртку.

— До следующей встречи.

— Подожди.

Он остановился.

— Мы договаривались проверить источник утечек.

— Мы не договаривались.

— Ты сам сказал, что запись из раздевалки опубликовал кто-то из команды.

— Я сказал, что там были двенадцать человек.

— И что канал получает внутреннюю информацию.

— Пока у нас только запись.

— Этого мало?

— Для обвинения — да.

— Тогда помоги выяснить.

Тимур посмотрел на меня.

— Почему я?

— Потому что тебя пустят в раздевалку.

— Тебя точно не пустят.

— Очень смешно.

— Это факт.

— Ты можешь узнать, кто снимал.

— Уже спрашивал.

— И?

— Никто не признался.

— Как неожиданно.

— Телефоны проверять я не имею права.

— Но можешь посмотреть, кто первым получил ссылку.

— История сообщений удалена.

— У всех?

— В командном чате — да.

— Кто удалил?

— Администратор.

— Денис?

— Нет. Менеджер команды.

— По чьей просьбе?

Тимур нахмурился.

— Не знаю.

— Узнай.

— Ты отдаёшь приказ?

— Предлагаю временное перемирие.

Женя перестала смеяться.

Тимур медленно скрестил руки.

— Условия?

— Мы не обсуждаем ставку во время расследования.

— Ты не обвиняешь меня в каждой утечке.

— Пока нет доказательств.

— И не используешь информацию против команды без проверки.

— Если она касается привилегий, я использую.

— Тогда перемирие короткое.

— Я не обещаю перестать быть журналистом.

— Ты первокурсница.

— И?

— Ничего.

Он подумал.

— Хорошо. Я узнаю, кто попросил удалить историю.

— И поговоришь с игроками.

— Без тебя.

— Я не собиралась идти в раздевалку.

— Рад.

— А ты передашь мне всё, что узнаешь.

— Если это не касается личной жизни игроков.

— Если это связано с каналом — касается проекта.

— Обсудим отдельно.

— Значит, не договорились.

— Значит, ты хочешь полный доступ к чужой информации, одновременно требуя уважать свою.

Я сжала губы.

— Хорошо. Только данные, связанные с публикациями.

— Согласен.

— И никаких подарков, поездок…

— Эти правила уже есть.

— Напоминаю.

— Я помню.

— Перемирие действует до следующей съёмки.

— Или до твоего следующего обвинения.

— Или до твоего следующего мерзкого поступка.

— Тогда может закончиться быстро.

— Ты предупреждаешь?

— Шучу.

— Не смешно.

— Поэтому и объяснил.

Он протянул руку.

Я посмотрела на неё.

— Что?

— Обычно договор закрепляют.

— Правило о прикосновениях.

Тимур медленно убрал руку.

— Верно.

— Слов достаточно.

— Для тебя?

— Пока да.

Он улыбнулся.

— Опять.

— Уходи.

— Уже.

После его ухода Женя подошла ко мне.

— Временное перемирие?

— Нам нужен источник.

— Конечно.

— Что?

— Ничего.

— Ты снова смотришь.

— Я думаю.

— Не надо.

— Поздно.

Первые результаты перемирия появились вечером.

Тимур отправил мне три сообщения.

Первое:

Историю командного чата удалил менеджер по просьбе Дениса. Официальная причина — остановить распространение записи.

Второе:

Денис утверждает, что получил ссылку уже после публикации.

Третье:

В раздевалке во время разговора были 12 игроков, тренер, массажист и администратор арены. Запись могла сделать не только команда.

Я ответила:

Кто знал о сумме и точных условиях?

Он написал:

Все в помещении.

Я подумала и спросила:

Кто знал, что встречную ставку предложил Денис? В первом посте это не указано.

Тимур долго не отвечал.

Потом пришло:

В канале не указано имя, но запись начинается с его голоса.

Я переслушала аудио.

Он был прав.

Из неё легко понять, кто предложил пари.

Следующее сообщение Тимура:

Есть другое. В посте написано, что деньги переведены. На момент разговора перевода ещё не было.

Я села на кровати.

Женя читала рядом.

— Когда ты перевёл? — написала я.

Ответ:

Через двадцать минут после раздевалки.

— Значит, администратор видел перевод, — сказала Женя.

— Или получил подтверждение от Тимура.

Я набрала:

Кому ты отправил деньги?

Появились три точки.

Исчезли.

Появились снова.

На счёт, который дал Денис.

— Вот, — сказала Женя. — Он главный подозреваемый.

— Слишком очевидно.

— Иногда очевидные люди виноваты.

Я написала:

У тебя есть чек?

Тимур прислал скриншот.

Получателем была компания с нейтральным названием, похожим на сервис организации мероприятий.

— Это не Денис, — сказала я.

— Может быть его фирма.

— Нужно проверить владельца.

Женя открыла ноутбук.

Через несколько минут выяснилось, что компания зарегистрирована на женщину по фамилии Соколова.

Имя нам ничего не говорило.

— Может, подставное лицо, — сказала Женя.

— Или настоящий организатор.

Телефон снова завибрировал.

Тимур:

Денис перевёл деньги туда же. Прислал чек.

— Значит, кто-то принимает миллион через юридическое лицо, — сказала я.

— Очень взрослая версия студенческой шутки.

— И канал открывает дополнительный тотализатор через бота.

— Это уже бизнес.

Мы сохранили документы.

Потом Тимур написал:

Завтра поговорю с администратором арены. Он видел, кто заходил в раздевалку после тренировки.

Я ответила:

Хорошо.

Несколько секунд смотрела на сообщение.

Добавила:

Спасибо.

Сразу пожалела.

Тимур ответил:

Это не подарок.

Я невольно улыбнулась.

Женя заметила.

— Не смей, — сказала я.

— Ничего не сказала.

— Ты подумала.

— Имею право на частную мысль.

Я бросила в неё подушкой.

На следующий день канал опубликовал моё расписание.

Не приблизительное.

Полное.

С номерами аудиторий, временем пар, сменами в кофейне и часами работы в медиалаборатории.

Сверху стояла фотография таблицы из университетской системы.

Хотите случайно встретить отличницу? Теперь знаете где.

Ниже было предупреждение:

Не нарушайте личные границы. Только наблюдайте.

К посту добавили смеющийся значок.

Я увидела публикацию во время лекции.

Сначала не поняла, что смотрю на собственную жизнь, разложенную по строкам.

Понедельник — главный корпус.

Вторник — лаборатория.

Среда — кофейня.

Четверг — библиотека.

Пятница — съёмка.

Каждый час, когда я должна была находиться в определённом месте.

В груди стало тесно.

Я оглянулась.

В аудитории сидело около ста человек. Большинство смотрело на преподавателя. Несколько студентов — в телефоны.

Любой из них мог прислать скриншот.

Любой мог знать, куда я пойду после пары.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Тимура:

Ты видела?

Я ответила:

Да.

Не выходи одна после лекции.

Я смотрела на фразу.

Потом написала:

Это не твоя забота.

Он ответил почти сразу:

Не спорь хотя бы сейчас.

Я почувствовала злость.

Она помогала.

Перемирие не даёт тебе права командовать.

Я не командую. Расписание выложили публично.

И поэтому ты предлагаешь нарушить моё правило о сопровождении?

Я не предлагаю себя. Иди с Женей или охраной.

Я перечитала.

Он действительно не предлагал приехать.

Не говорил, что заберёт меня.

Просто просил не идти одной.

Женя на другой паре.

Тогда позвони в безопасность.

Я не хотела.

Звонок означал признать, что мне страшно.

Но расписание уже пересылали.

Под постом люди писали:

Кто первый принесёт ей цветы?

Орлов сегодня на тренировке, у нас шанс.

Алиса, готовь кофе.

Я закрыла телефон.

После лекции подошла к преподавателю и попросила выйти через служебную дверь.

Он не задавал вопросов.

В коридоре меня встретил сотрудник службы безопасности.

Не Тимур.

Я испытала облегчение.

И почему-то разочарование.

Охранник проводил меня до медиалаборатории, где уже была Женя.

— Они опубликовали ещё один пост, — сказала она.

— Что теперь?

Она показала экран.

На этот раз это была информация о гранте.

Название программы.

Сумма ежемесячной выплаты.

Фонд Орловых.

Фотография документа, который я ещё не успела подписать.

Заголовок:

Независимая журналистка получает деньги от семьи капитана. Совпадение?

Под ним:

Морозова пишет статью против команды, провоцирует Орлова на ставку, получает вирусный охват и сохраняет грант от фонда его отца. Отличный медиаплан.

Комментарии появлялись десятками.

Вот и вся бедная отличница.

Она с самого начала знала, что делает.

Сначала хайп, потом миллионер.

Грант тоже часть ставки?

Орловы сами финансируют сериал.

Я села.

Ноги перестали держать.

— Документ был в финансовом отделе, — сказала я.

— И в твоей почте?

— Мне ещё не прислали.

— Значит, утечка из университета.

— Или фонда.

— Кто знал, что ты сегодня говорила с финансовым отделом?

Я посмотрела на неё.

— Тимур.

Женя не ответила.

Телефон завибрировал.

Он звонил.

Я отклонила вызов.

Сразу пришло сообщение:

Я это не публиковал.

Я набрала:

Но знал.

Да. И поэтому понимаю, почему ты подозреваешь меня. Но это не я.

Кто ещё знал?

Ты, сотрудник отдела и тот, кто подготовил приложение.

И твоя семья.

Пауза.

Я выясню.

Я сжала телефон.

Ничего не выясняй.

Это касается фонда.

Ты обещал не вмешиваться.

Обещал не вмешиваться в грант. Утечка — другое.

Для тебя всё другое, когда нужно нарушить договор.

Он не ответил.

Через минуту в лабораторию вошла Ирина Валерьевна.

Она держала телефон и выглядела испуганной.

— Алиса, документ настоящий?

— Похоже.

— Откуда он у канала?

— Я надеялась, вы скажете.

— У нас нет доступа к финансовым приложениям.

— У администрации есть.

— Не у кафедры.

Женя спросила:

— Кто готовил документ?

— Финансовый отдел и представитель фонда.

Я почувствовала, как внутри всё холодеет.

— Представитель фонда Орловых?

— Да.

— Имя?

Ирина Валерьевна открыла файл.

— Софья Андреевна Соколова.

Мы с Женей переглянулись.

Та же фамилия, что у владельца компании, на счёт которой перевели ставку.

— Покажите полное имя, — попросила я.

Ирина Валерьевна передала телефон.

Софья Андреевна Соколова.

Компания была зарегистрирована наСоколову Софью Андреевну.

Совпадение могло быть случайным.

Фамилия распространённая.

Но имя, отчество и связь с фондом делали случайность слишком удобной.

— Что? — спросила Ирина Валерьевна.

Я показала ей данные компании.

— Через юридическое лицо этой женщины прошёл миллион по пари.

Куратор побледнела.

— Вы уверены?

— У нас есть чек Тимура.

— Откуда у вас чек?

— Он прислал.

— Вы ведёте расследование самостоятельно?

— Мы пытаемся понять, кто публикует личные данные.

— Алиса, вы должны были передать это службе безопасности.

— Передадим.

— Сейчас.

Она позвонила руководителю службы.

Через десять минут лаборатория перестала быть местом подготовки выпуска и превратилась в штаб.

Пришли двое сотрудников безопасности. Попросили скриншоты, переписку, чеки и ссылки на публикации. Женя всё сохранила в отдельную папку.

Тимур появился через двадцать минут.

Я не приглашала его.

Наверное, позвали сотрудники.

Он вошёл быстро, увидел меня и сразу остановился.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да.

— Я звонил.

— Я видела.

— Почему не ответила?

— Потому что предположила, что утечка могла быть от тебя.

Он принял это без вспышки.

— Понимаю.

— И?

— Это не я.

— Докажи.

— Как?

— Не знаю. Ты любишь решать проблемы.

В его глазах мелькнула злость.

— Я пришёл помочь.

— Тебя позвала безопасность.

— Я сам сообщил им про Соколову.

— После того как Женя нашла компанию.

— Я не знал, что вы нашли.

— Значит, нашёл независимо?

— Да.

Он достал телефон.

— Софья Соколова руководит программами фонда. Ещё она мать девушки Дениса.

— Какой девушки?

— Бывшей.

— Имя?

— Полина.

— Учится здесь?

— Выпустилась в прошлом году.

— Почему компания принимает деньги по вашей ставке?

— Не знаю.

— Денис знает?

— Утверждает, что счёт дал человек из канала.

— А канал откуда получил его номер?

— Через бота.

— Очень удобно.

Тимур посмотрел на сотрудников безопасности.

— Я передал переписку.

Один из мужчин кивнул.

— Подтверждаю.

— Телефон тоже проверите? — спросила я.

Тимур протянул устройство.

— Проверяйте.

Он сделал это без колебаний.

Мне стало стыдно.

Совсем немного.

Не за подозрение. Оно было логичным.

За то, что часть меня хотела найти доказательство именно его вины. Тогда всё снова стало бы простым.

Тимур — мажор.

Я — человек, которого он использует.

Но он добровольно отдавал телефон и искал источник вместе со мной.

— У нас есть ещё одна проблема, — сказал сотрудник безопасности. — Документ о гранте могли получить только из финансовой системы или фонда. Мы запросили журнал доступа.

— Сколько времени? — спросила я.

— Не меньше суток.

— А расписание?

— Доступно преподавателям, администрации и части сотрудников.

— И старостам, — добавила Женя. — Через учебную систему.

— Значит, сотни людей, — сказал Тимур.

— Не сотни, — ответила я. — Моё рабочее расписание в кофейне там не отображается.

Все замолчали.

— Кто знал смены? — спросил сотрудник.

— Управляющая, администратор, сотрудники.

— И я, — сказала Женя.

— И я, — произнёс Тимур.

Я посмотрела на него.

— Откуда?

— В первый день ты сказала, что работаешь четыре смены в неделю. Вчера я спросил у Леры, когда ты появишься.

В комнате стало тихо.

— Зачем? — спросила я.

Он не отвёл взгляд.

— Хотел вернуть деньги за испорченную форму.

— Что?

— Шучу.

— Тимур.

— Хотел поговорить без камер.

Я почувствовала, как напряглись пальцы.

— У нас есть правило.

— Поэтому не пришёл.

— Но спросил расписание.

— Да.

— Это уже использование информации обо мне без согласия.

— Лера сказала только дни.

— Канал опубликовал часы.

— Я их не знал.

— Ты понимаешь, насколько плохо это выглядит?

— Да.

— И всё равно молчал?

— Я только сейчас понял связь.

Сотрудник безопасности записал:

— Имя сотрудницы кофейни?

— Валерия Крылова, — ответила я.

— Она могла знать о гранте?

— Нет.

— О расписании — да.

— И о съёмках, — добавила Женя. — Алиса рассказывала ей.

Я почувствовала тошноту.

Подозревать Леру не хотелось.

Она работала со мной несколько месяцев. Прикрывала смены. Давала скидку, когда у меня не хватало денег.

Но кто-то передавал детали.

Возможно, не один человек.

Канал мог платить за информацию разным студентам.

Как Денис платил за ставки.

После двух часов разговоров у нас всё ещё не было имени администратора.

Только список возможных источников, компания Соколовой и ощущение, что любой человек рядом мог отправлять наши слова в канал.

Сотрудники ушли, забрав копии материалов.

Ирина Валерьевна отменила съёмку на следующий день. Пока не станет понятно, как утекли документы, лаборатория должна была работать только под контролем.

Женя пошла в столовую за кофе.

Мы с Тимуром остались вдвоём.

Я сидела у компьютера и смотрела на комментарии под постом о гранте.

Их стало больше тысячи.

— Не читай, — сказал Тимур.

— Не командуй.

— Совет.

— Тогда он плохой.

— Ты всё равно ничего им не докажешь.

— Я могу опубликовать договор.

— Они скажут, что его подделали.

— Могу показать историю проекта.

— Скажут, что фонд заплатил заранее.

— Тогда что делать?

— Ничего.

Я повернулась к нему.

— Для тебя легко.

— Почему?

— Потому что тебя всю жизнь обсуждают.

— И поэтому мне легко?

— Ты привык.

Тимур сел на соседний стул.

Не слишком близко.

Оставил между нами расстояние, будто помнил правило даже сейчас.

— Я привык, что люди считают деньги отца моими, — сказал он. — Привык, что любую победу объясняют фамилией. Но это не значит, что мне всё равно.

— Ты не показываешь.

— Зачем?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю.

Он посмотрел на экран.

Там был комментарий:

Она специально выбрала проект, который финансируют Орловы. Хотела подобраться к сыну.

— Когда ты подала заявку на грант? — спросил Тимур.

— В июне.

— До поступления?

— Да.

— Ты знала меня?

— Нет.

— Значит, обвинение легко опровергается.

— Люди не проверят дату.

— Добавь в выпуск.

— Это будет выглядеть как оправдание.

— Ты всё время боишься выглядеть слабой.

Я резко повернулась.

— Я не боюсь.

— Боишься.

— Не решай за меня.

— Ты сказала, что не хочешь оправдываться, хотя информация может тебя защитить.

— Потому что оправдываются виноватые.

— Нет. Оправдываются обвинённые.

Я молчала.

Тимур продолжил:

— Ты думаешь, если покажешь, что тебе больно или страшно, они победят.

— А ты специалист?

— Нет.

— Тогда не анализируй.

— Хорошо.

Он замолчал.

Не демонстративно.

Просто перестал говорить.

Я смотрела на экран.

Через минуту мне стало невыносимо тихо.

— Я действительно боюсь потерять грант, — сказала я.

Тимур не повернулся сразу.

— Знаю.

— Откуда?

— Видел тебя после звонка.

— Это не значит…

— Ты открыла банковское приложение.

Я посмотрела на него.

— Ты следил за экраном?

— Нет. Увидел цвет и сумму.

— Какую?

— Около десяти тысяч.

Мне захотелось провалиться под пол.

— Ты не имел права смотреть.

— Я не смотрел специально.

— Но запомнил.

— Да.

— Зачем?

— Не знаю.

Он снова был честен там, где мог соврать.

Это пугало.

— Для тебя десять тысяч ничего не значат, — сказала я.

— Значат.

— Сколько ты вчера потратил на ужин?

— Не знаю.

— Вот.

— Это не значит, что я не понимаю сумму.

— Не понимаешь.

— Тогда объясни.

Я рассмеялась.

— Ты хочешь, чтобы я рассказала, как живут люди без миллионов?

— Хочу понять, почему грант так важен.

— Потому что без него мне придётся работать больше.

— Сколько сейчас?

— Четыре смены.

— В неделю?

— Да.

— И учёба.

— Представь себе.

— Ты ещё работаешь в лаборатории.

— За это и получаю грант.

— Сколько часов спишь?

— Не твоё дело.

— Я видел в библиотеке.

— Один раз.

— И сегодня ты выглядишь…

— Не заканчивай.

Он кивнул.

Я не собиралась рассказывать больше.

Но слова уже начали выходить.

Возможно, потому что он не перебивал.

— Мама одна, — сказала я. — Отец ушёл давно. У неё зарплата меньше моего гранта и стипендии вместе. Я поступила на бюджет, но это не делает жизнь бесплатной. Общежитие, еда, транспорт, техника. Мне нужен проект, чтобы не просить у неё.

Тимур смотрел на меня спокойно.

Не с жалостью.

Это было важно.

— Она просит у тебя? — спросил он.

— Никогда.

— Но ты отправляешь.

— Иногда.

— Сейчас?

— Труба потекла.

Он чуть нахмурился.

— Сколько нужно?

Я сразу встала.

— Всё.

— Что?

— Разговор закончен.

— Я не предлагал деньги.

— Ты спросил сумму.

— Потому что хотел понять.

— Вот и понимай без цифр.

— Алиса, я не собирался…

— Именно собирался. Может, не прямо сейчас. Но через минуту ты бы сказал, что можешь помочь, что для тебя это мелочь и я ничего не буду должна.

— Возможно.

— Поэтому мы заканчиваем.

Тимур тоже поднялся.

— Хорошо.

— И забудь про баланс карты.

— Не смогу.

— Что?

— Ты хочешь, чтобы я соврал?

— Хочу, чтобы ты не использовал это.

— Не буду.

— Даже если ставка…

Он резко перебил:

— Я не буду использовать деньги против тебя.

Впервые за весь разговор голос стал жёстким.

— Никогда, — добавил Тимур. — Ни грант, ни твою мать, ни то, что увидел на экране.

Я смотрела на него.

— Почему должна верить?

— Не должна.

— Тогда что?

— Просто запомни, что я сказал.

Дверь открылась.

Женя вернулась с тремя стаканами кофе.

Она остановилась, увидев нас стоящими друг напротив друга.

— Я опять не вовремя?

— Вовремя, — сказала я.

Тимур взял куртку.

— Я ухожу.

— У нас ещё монтаж, — сказала Женя.

— Съёмку отменили.

— Подготовку нет.

Он посмотрел на меня.

Я могла сказать, что помощь не нужна.

Вместо этого произнесла:

— Оставайся.

Тимур не улыбнулся.

Просто снял куртку и вернулся к столу.

Мы работали до позднего вечера.

Без споров о ставке.

Без попыток выяснить, кто кого ненавидит.

Просматривали записи, отмечали временные коды, собирали данные по комментариям. Тимур связался с тренером и получил согласие на интервью. Женя нашла сервис для визуализации роста ставок. Я писала текст.

Иногда наши руки оказывались рядом на столе.

Он ни разу меня не коснулся.

Даже случайно.

Около десяти Женя ушла в аппаратную выгружать материалы.

Мы с Тимуром остались в студии.

Я читала вступление вслух:

— «Цифровая травля редко начинается с прямой угрозы. Чаще она выглядит как шутка, комментарий или безобидный интерес…»

— «Безобидный» лишнее, — сказал Тимур.

— Почему?

— Если интерес нарушает границу, он уже не безобидный.

Я посмотрела на него.

— Это ты сейчас придумал?

— После прошлого выпуска.

— Быстро учишься.

— Хороший преподаватель.

— Я не преподаватель.

— Тогда раздражитель.

— Подходит больше.

Он откинулся на стуле.

— Алиса.

— Что?

— Почему медиакоммуникации?

Я продолжала смотреть в текст.

— Люблю рассказывать истории.

— Ты пишешь?

— Иногда.

— Что?

— Неважно.

— Публиковала?

— Нет.

— Почему?

— Ты слишком много спрашиваешь.

— У нас перемирие.

— Оно не делает нас друзьями.

— Друзей я спрашиваю меньше.

Я подняла взгляд.

— Почему?

— Обычно и так знаю ответы.

— Очень самоуверенно.

— Возможно.

— А ты почему хоккей?

— Отец привёл.

— И ты остался из-за него?

— Вопреки.

— Он хотел, чтобы ты бросил?

— Хотел, чтобы это оставалось увлечением.

— Почему?

— Спорт плохо вписывался в планы семьи.

— Какие планы?

— Бизнес, образование за границей, работа в компании.

— А ты решил стать профессиональным игроком?

— Решил попробовать.

— Он финансирует команду, хотя против?

— Финансирует университет. Команда приносит рекламу.

— И тебе не противно пользоваться его деньгами?

Тимур подумал.

— Иногда.

— Но пользуешься.

— Да.

— Почему?

— Потому что отказ не сделает деньги чистыми. Только уберёт меня со льда.

Я запомнила фразу.

Не для статьи.

Для себя.

В этот момент погас свет.

Не полностью.

Студия провалилась в темноту, но мониторы продолжали гореть от резервного питания. Красные индикаторы на стойках мигнули.

— Что случилось? — спросила я.

— Автоматика, — ответил Тимур.

Из аппаратной выглянула Женя.

— Я ничего не трогала.

Через несколько секунд свет вернулся.

На основном мониторе появилось системное уведомление:

АВТОМАТИЧЕСКОЕ ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЗАПИСИ.

— Какой записи? — спросила я.

Женя подошла к компьютеру.

— Камера была выключена.

Она открыла папку временных файлов.

Там лежал новый видеофайл.

Продолжительность — тридцать семь минут.

Начало совпадало с моментом, когда сотрудники безопасности ушли.

— Она записывала нас всё это время? — спросила я.

— Не камера. Система предпросмотра.

— Звук тоже?

Женя включила файл.

На экране мы с Тимуром сидели рядом у компьютера.

Был слышен наш разговор.

Про грант.

Про маму.

Про деньги на карте.

Про его обещание не использовать это против меня.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Удали, — сказала я.

Женя уже нажимала клавиши.

— Подожди. Сначала нужно понять, почему запись сохранилась.

— Потом. Удали сейчас.

— Если это сбой, копия могла уйти на сервер.

— Какой сервер?

— Автоматическое резервирование.

Тимур подошёл ближе.

— Кто имеет доступ?

— Мы, куратор, системный администратор.

— И канал? — спросила я.

— Не должен.

Женя открыла журнал загрузок.

Файл уже синхронизировался.

— Я удалю локальную и серверную копии, — сказала она.

— Быстрее.

Она ввела пароль.

Система потребовала подтверждение администратора.

— У меня нет прав на полное удаление.

— Звони Ирине Валерьевне.

Женя набрала номер.

Куратор не отвечала.

Я смотрела на экран, где остановился кадр: я стояла перед Тимуром, а он говорил, что никогда не использует деньги против меня.

Это был личный разговор.

Первый за всю историю, в котором я сказала ему что-то настоящее.

И система сохранила его без нашего ведома.

Телефон завибрировал.

Я не хотела смотреть.

Но посмотрела.

Уведомление из «Исповедальни».

Новая публикация.

Видео длилось двенадцать секунд.

Тимур стоял напротив меня.

Его голос звучал отчётливо:

— Я не буду использовать деньги против тебя. Никогда. Ни грант, ни твою мать, ни то, что увидел на экране.

Дальше был мой вопрос:

— Почему должна верить?

И его ответ:

— Не должна. Просто запомни, что я сказал.

Видео обрывалось.

Над ним стояла подпись:

КАПИТАН УЖЕ ЗНАЕТ, СКОЛЬКО СТОИТ ЕЁ ДОВЕРИЕ.

Ниже появилась новая ставка:

До признания Морозовой осталось меньше недели?

Да — коэффициент 1,7.

Нет — коэффициент 2,4.

Я подняла голову.

Женя смотрела на телефон.

Тимур — на системный журнал.

На экране напротив одной строки мигала отметка:

Внешний доступ: 22:14.

Кто-то вошёл в сервер медиалаборатории за три минуты до публикации.

И впервые у нас появилось доказательство, что канал не просто получал сплетни.

Он наблюдал за нами изнутри.

Красная строка в журнале доступа мигала так спокойно, словно не сообщала, что несколько минут назад кто-то находился внутри нашей жизни.

Внешний доступ: 22:14.

Ниже стоял набор цифр, название неизвестного устройства и короткая отметка системы:

Сессия завершена пользователем.

— Кто такой «пользователь»? — спросила я.

Женя не ответила.

Она сидела перед монитором, быстро переключала окна и пыталась открыть подробный журнал. На её лице не осталось ни привычной усмешки, ни профессионального любопытства. Только сосредоточенность человека, который понял, что допустил ошибку, хотя ещё не знал какую.

— У записи должен быть идентификатор, — сказала Женя. — Или учётная запись. Система не может просто написать «пользователь».

— Может, если вошли через администратора, — произнёс Тимур.

— Через администратора всё равно сохраняется имя.

— Значит, его удалили.

— За три минуты?

— Если знали, что делать.

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри медленно распространяется холод.

Голос Тимура всё ещё звучал из моего телефона.

Я не буду использовать деньги против тебя. Никогда. Ни грант, ни твою мать, ни то, что увидел на экране.

Личный разговор, который никто не должен был слышать, уже обсуждали тысячи людей.

Наверное, прямо сейчас незнакомые студенты пытались угадать, какую сумму Тимур увидел на моей карте. Кто-то обязательно напишет, что он решил купить мне новую жизнь. Кто-то — что я специально показала баланс. Кто-то подсчитает, сколько месяцев мне пришлось бы работать в кофейне, чтобы заработать его пятьсот тысяч.

Я открыла комментарии.

Они появлялись быстрее, чем я успевала читать.

Он уже знает про маму. Всё серьёзно.

Мажор включает спасателя. Классика.

Она его специально развела на жалость.

Теперь понятно, почему держится. Ждёт, когда предложит денег.

Что он увидел на экране? Долги?

Ставлю ещё десять. После такого она точно поплывёт.

Я заблокировала телефон.

— Алиса, не читай, — сказал Тимур.

— Не говори мне, что делать.

Он не ответил.

Я обернулась к Жене:

— Звони Ирине Валерьевне ещё раз.

— Звоню.

В динамике шли длинные гудки.

Куратор не брала трубку.

Было уже почти половина одиннадцатого. Она могла ехать домой, находиться в метро или оставить телефон в сумке.

— Служба безопасности, — сказал Тимур.

— Мы уже передали им материалы, — ответила Женя.

— Это новая утечка.

Он достал телефон и набрал номер.

Я не спросила, откуда у него прямой контакт руководителя службы. Ответ был очевиден. Фамилия Орлов открывала двери, телефонные книги и доступ к людям, которые мне отвечали только через секретаря.

Сейчас эта привилегия впервые меня не раздражала.

Почти.

— Сергей Олегович, — произнёс Тимур, когда ему ответили. — Из медиалаборатории только что ушла запись. Да. Из внутренней системы. У нас есть время внешнего входа и идентификатор устройства. Мы остаёмся на месте.

Он замолчал, слушая.

— Никто ничего не выключает. Понял.

Тимур опустил телефон.

— Они едут.

— Когда?

— Дежурный сотрудник будет через пятнадцать минут.

— Быстро, — заметила Женя.

— Он в соседнем корпусе.

Она снова открыла журнал.

— Не трогайте компьютеры. Я могу случайно перезаписать данные.

Мы отошли от стола.

В лаборатории было тихо. За окнами шёл снег. На стёклах отражались студийные лампы и наши фигуры: Женя возле монитора, я с телефоном в руке и Тимур чуть в стороне, будто всё ещё соблюдал расстояние, о котором мы договорились.

Мне хотелось уйти.

Запереться в комнате общежития, выключить свет и не видеть больше ни одного экрана. Но теперь даже лаборатория, которую я считала безопасным местом, оказалась чужой.

Кто-то мог включать камеры.

Слушать нас.

Забирать отдельные фразы и отдавать толпе.

— Зачем мы вообще оставили систему включённой? — спросила я.

— Мы не оставляли запись, — ответила Женя. — Предпросмотр запускается автоматически после входа в студийный профиль. Он должен храниться только в оперативной памяти.

— Но сохранился.

— После скачка питания система восстановила временный файл.

— Значит, если бы свет не погас, записи бы не было?

— Возможно.

— А если бы мы не заметили?

— Файл всё равно удалился бы после закрытия программы.

— Очень надёжно.

Женя сжала губы.

— Я не писала эту систему.

Я сразу почувствовала вину.

— Прости.

— Нет. Ты права. Мы должны были проверить.

— Ты не могла знать.

— Я отвечаю за технику.

— А кто-то отвечает за то, что в неё вошёл.

— Пока неизвестно кто.

Тимур подошёл к окну.

— Во сколько вы вошли в студийный профиль? — спросил он.

— После того как ушла безопасность, — ответила Женя. — Около восьми.

— Сессия всё это время была открыта?

— Локальная — да.

— Значит, внешнему пользователю не пришлось заново вводить пароль?

— Нет. Это разные уровни.

— Объясни нормально.

Женя посмотрела на него.

— Студийный компьютер вошёл в систему под профилем лаборатории. Кто-то подключился к серверу удалённо и получил доступ к временной папке.

— Пароль?

— Или украденный токен.

— Что такое токен?

— Подтверждение, что устройство уже авторизовано.

— Значит, человек мог раньше работать здесь.

— Или украсть данные у того, кто работал.

— Сколько таких устройств?

— Не знаю.

— Примерно.

— У Ирины Валерьевны ноутбук. У системного администратора рабочая станция. Ещё есть компьютер в аппаратной второго корпуса. Возможно, доступ у директора лаборатории.

— И у фонда? — спросила я.

Женя повернулась ко мне.

— Зачем фонду доступ к серверу?

— Они финансируют оборудование.

— Финансировать и администрировать — разное.

— В нашем университете не всегда.

Тимур посмотрел на красную строку.

— Идентификатор начинается с букв «ML».

— Может быть «медиалаборатория», — сказала Женя.

— Или модель устройства.

— Или инициалы.

Мы строили догадки из двух букв и нескольких цифр.

Ни одна ничего не доказывала.

Через двенадцать минут пришёл сотрудник безопасности. Молодой мужчина в тёмной форме представился Антоном, попросил нас не прикасаться к рабочему столу и вставил в компьютер накопитель.

Ещё через десять минут появилась Ирина Валерьевна. Она вошла без пальто, только в тонком свитере, будто выбежала из машины сразу после звонка.

— Все целы? — спросила она.

— Физически, — ответила Женя.

Куратор посмотрела на меня.

— Алиса?

— Запись уже в канале.

— Я видела.

— Там разговор о моей семье и гранте.

— Я понимаю.

— Нет. Вы не понимаете.

Слова вырвались резче, чем я хотела.

Ирина Валерьевна не обиделась.

Она подошла ближе, но не попыталась прикоснуться.

— Тогда объясните.

Я открыла рот.

Не смогла.

Что именно я должна была объяснить? Что мама завтра может проснуться знаменитой матерью бедной студентки? Что люди начнут искать её страницу? Что кто-то обязательно доберётся до фотографий нашей квартиры, двора, города?

Что десять тысяч на карте теперь казались не просто суммой, а доказательством моей слабости?

— Нужно удалить видео, — сказала я.

— Из канала мы его удалить не можем.

— Университет может потребовать.

— Потребуем. Но копии уже распространяются.

— Значит, ничего нельзя сделать?

— Можно установить источник и остановить новые утечки.

— Пока вы устанавливаете, они заберут всё.

Ирина Валерьевна посмотрела на экран.

— Поэтому мы временно остановим работу лаборатории.

— Что?

— До окончания проверки.

— А проект?

— Заморозим на несколько дней.

— У нас выпуск.

— Алиса, сейчас важнее безопасность.

— Для кого?

— Для всех вас.

— Если проект остановится сразу после публикации о гранте, люди решат, что университет меня убрал.

— Я сделаю официальное заявление.

— Которое канал обрежет.

— Возможно.

— Тогда зачем?

— Потому что мы не можем продолжать работу на системе, доступ к которой скомпрометирован.

Она была права.

Я это понимала.

Но слова «заморозить проект» ударили по тому же месту, что звонок из финансового отдела.

Если проект остановят, комиссия сможет пересмотреть грант. Даже если выплаты сохранят сейчас, следующего семестра может не быть.

Моё лицо, вероятно, выдало слишком многое.

Тимур заметил.

Он ничего не сказал.

Хотя я ждала.

Ждала, что сейчас он предложит другой грант, новое оборудование или личный разговор с отцом. Что снова попытается решить проблему раньше, чем я успею попросить.

Но Тимур молчал.

Он обещал не вмешиваться.

И соблюдал обещание даже тогда, когда решение казалось очевидным.

Я не знала, стало ли мне от этого легче.

Антон закончил копировать журнал и отключил сервер от внешней сети.

— Удалённый вход выполнен через действующий сертификат, — сообщил он. — Сертификат принадлежит устройству, зарегистрированному в системе.

— Какому? — спросила Женя.

— В данных указано «ML-04».

— Четвёртая рабочая станция, — сказала она.

— Где она?

Женя посмотрела на Ирину Валерьевну.

Куратор нахмурилась.

— В мобильном комплекте.

— Что это значит? — спросил Тимур.

— Ноутбук для выездных съёмок, — объяснила Женя. — Его можно брать на мероприятия.

— Кто взял?

Ирина Валерьевна достала телефон.

— Должен быть в шкафу оборудования.

Мы прошли в соседнее помещение.

Металлический шкаф стоял у стены. Ирина Валерьевна открыла его электронной картой.

На верхней полке лежали камеры, микрофоны и чехлы.

Места для ноутбука было пустым.

На полке остался только зарядный кабель.

— Когда его брали в последний раз? — спросил Антон.

— На хоккейный матч, — ответила Ирина Валерьевна.

Все посмотрели на Тимура.

— Какой матч? — спросил он.

— Домашний, две недели назад. Мы снимали материал для университетского канала.

— Кто снимал?

— Студенты медиалаборатории. Руководителем группы была Полина Лебедева.

— Она вернула оборудование?

— По журналу — да.

— Где журнал?

Ирина Валерьевна открыла электронную таблицу.

Возле номера ноутбука стояло:

Возвращён. Комплектность подтверждена.

Подпись была электронной.

— Кто подтверждал? — спросила я.

— Дежурный лаборант.

— Имя?

Куратор прокрутила таблицу.

— Максим Руденко.

Я знала Максима.

Третьекурсник, который иногда помогал с аппаратурой и всегда жаловался, что первокурсникам дают слишком много доступа. Он мог входить в студию, серверную и шкаф оборудования.

— Где он сейчас? — спросил Антон.

— Не знаю.

— Телефон.

Ирина Валерьевна позвонила.

Максим не ответил.

Второй раз тоже.

Антон записал его данные.

— Ноутбук мог взять кто угодно после возврата? — спросил Тимур.

— Шкаф открывается только картами сотрудников и дежурных студентов, — ответила Ирина Валерьевна.

— Список доступа сохраняется?

— Да.

— Тогда узнаете.

— Уже запросил, — сказал Антон.

На несколько минут в комнате воцарилась тишина.

У нас впервые появилась конкретная вещь.

Пропавший ноутбук.

Не анонимный администратор, не бот и не тысячи возможных свидетелей.

Устройство, с которого вошли в систему.

— Значит, человек находится где-то рядом, — сказала я.

— Не обязательно, — ответил Антон. — Ноутбук мог быть подключён из любого места.

— Он украден?

— Пока числится возвращённым.

— Если Максим подтвердил возврат, он либо видел устройство, либо соврал.

— Либо кто-то воспользовался его учётной записью.

Снова варианты.

Всегда варианты.

Антон попросил нас написать объяснения и сохранить телефоны с публикациями. Потом закрыл лабораторию для внешнего доступа и отключил центральный сервер.

— Локальные компьютеры можно использовать? — спросила Женя.

— Без сети.

— Нам нужно сохранить проект.

— Скопируйте на чистый носитель при мне.

Мы потратили ещё около часа.

Исходники первого выпуска, сценарий второго, таблицы комментариев и документы по расследованию перенесли на два зашифрованных накопителя. Один забрал Антон. Второй Ирина Валерьевна убрала в сейф.

Было почти двенадцать, когда сотрудник безопасности ушёл искать Максима и мобильный ноутбук.

Ирина Валерьевна собралась ехать в административный корпус.

— Вам тоже нужно домой, — сказала она.

— Я хочу проверить локальные файлы, — ответила Женя. — Вдруг остались другие автоматические записи.

— Завтра.

— Если кто-то снова войдёт…

— Сервер отключён.

— Локальные карты памяти нет.

Куратор посмотрела на часы.

— Полчаса. Потом закрываете студию.

— Я останусь, — сказал Тимур.

Ирина Валерьевна повернулась к нему.

— Зачем?

— Чтобы они не выходили одни.

Я сразу возразила:

— Нам не нужно сопровождение.

— Я не предлагаю машину.

— Тогда что?

— Подожду, пока вы закончите, и пойду рядом до общежития.

— Это всё равно сопровождение.

— Можешь считать случайным совпадением маршрута.

— Ты живёшь в другой стороне.

— Сегодня изменю маршрут.

— Тимур, — начала Ирина Валерьевна, но он посмотрел на неё.

— Их расписание опубликовано. Люди знают, что они в лаборатории. Служба безопасности занята ноутбуком.

Куратор задумалась.

— Хорошо. Но никаких самостоятельных расследований. Через тридцать минут все уходят.

Она посмотрела на меня:

— Проект не закрыт, Алиса. Работа временно приостановлена до проверки оборудования.

— Для гранта это ничего не меняет?

— Пока нет.

— А потом?

— Не знаю.

Честный ответ оказался страшнее обещания.

Ирина Валерьевна ушла.

Мы вернулись в студию.

Женя села за автономный компьютер и начала проверять карты памяти. Тимур остался у двери. Я ходила между креслами, не зная, чем занять руки.

На телефоне продолжали появляться уведомления.

Видео уже набрало больше двухсот тысяч просмотров.

— Нужно ответить, — сказала я.

— Кому? — спросила Женя.

— Всем.

— Ты снова хочешь записать обращение?

— Нужно объяснить, что разговор украден.

— Это и так понятно.

— Не всем.

— Тем, кому непонятно, ты не объяснишь.

Я открыла официальный аккаунт проекта.

— Тогда хотя бы написать.

— Серверная атака подтверждена? — спросила Женя.

— Был внешний доступ.

— С действующего устройства. Администрация пока не назвала это атакой.

— Какая разница?

— Юридическая.

— Отлично. Пока мы выбираем слова, они публикуют мою мать.

Тимур стоял у стены и смотрел на меня.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Ты опять анализируешь?

— Думаю.

— О чём?

— Что всё это началось из-за меня.

— Наконец-то точный вывод.

Женя замерла.

Тимур медленно кивнул.

— Да.

Я ожидала, что он станет спорить.

Скажет, что запись выложил другой человек, что канал существовал раньше или что я сама поддерживаю интерес ответами.

Он не сказал.

— Ставка была моей, — продолжил Тимур. — Если бы я отказался в раздевалке, записи бы не было.

— Возможно.

— Не возможно.

— Канал нашёл бы другую тему.

— Не эту.

Я сжала телефон.

— Ты хочешь извиниться?

— Я уже говорил, что поступок мерзкий.

— Это не извинение.

— Знаю.

— Тогда что?

Тимур посмотрел на Женю.

— Можно поговорить без свидетелей?

— Нет, — сразу ответила я.

— Алиса, — сказала Женя. — Я буду в аппаратной.

— Ты слышала, что случилось с последним личным разговором?

— Сервер отключён.

— Камеры всё равно могут писать.

— Я проверю.

Она прошла по студии, показала нам отключённые индикаторы, вынула карты памяти из двух камер и положила на стол.

— Основную тоже выключаю физически.

Женя нажала кнопку на корпусе.

Экран погас.

— Довольна?

— Не очень.

— Я буду за стеклом. Если вы начнёте драться, вернусь.

— Он не имеет права меня трогать.

— Я помню, — сказал Тимур.

Женя ушла в аппаратную и закрыла дверь.

Она действительно оставалась рядом.

Это помогало.

Я села в кресло, в котором мы снимали первый выпуск. Тимур выбрал второе. Между нами снова оказался небольшой столик.

— Говори, — сказала я.

Он не начал сразу.

На льду Тимур, вероятно, принимал решения мгновенно. В разговоре со мной он всё чаще останавливался перед ответом, словно проверял, можно ли произнести правду, не разрушив то немногое, что между нами изменилось.

— Ты спросила вчера, зачем мне ставка, — сказал он. — Я ответил не полностью.

— Ради самолюбия.

— Да.

— Это я уже знаю.

— Не всё.

Я ждала.

Тимур опустил взгляд на сцепленные руки.

— После интервью в раздевалке несколько человек обсуждали твою статью. Денис включил запись, где ты говоришь, что моя фамилия не действует на всех девушек.

— И тебя задело.

— Очень.

— Почему?

— Потому что все засмеялись.

Я не ожидала настолько простого ответа.

— Ты принял ставку из-за насмешек?

— Не только.

— Но они повлияли.

— Да.

— Капитан команды не выдержал, что товарищи посмеялись?

— Капитан команды должен делать вид, что его ничего не задевает.

— Это ответ?

— Объяснение.

Он поднял голову.

— Я привык, что в раздевалке проверяют на слабость. Если начинаешь оправдываться, становится хуже. Денис предложил пари. Я мог послать его.

— Но не послал.

— Я хотел показать, что ты ошибаешься.

— В чём?

— Что я получаю внимание только из-за фамилии.

— И поэтому решил воспользоваться деньгами.

— Да.

— Очень убедительно.

— Я не говорил, что логика была хорошей.

— Каким был план?

Тимур замолчал.

— Раз уж мы говорим честно, — продолжила я, — расскажи. Как именно ты собирался добиться признания?

— Тебе не понравится.

— Уже не нравится.

— Я хотел начать с проекта.

— Ты не знал, что нас заставят работать вместе.

— После публикации понял, что администрация попробует использовать скандал.

— Значит, рассчитывал.

— Да.

Мне стало неприятно.

Всё, что казалось случайным, он действительно рассматривал как возможность.

— Дальше? — спросила я.

— Разговоры. Совместные съёмки. Несколько встреч.

— Я запретила личные встречи.

— До правил думал, что будут.

— И подарки?

— Возможно.

— Машина?

— Да.

— Ресторан?

— Скорее всего.

— Ты собирался впечатлить бедную девочку дорогими местами?

Тимур поморщился.

— В тот момент я не знал про деньги.

— Но видел, что работаю в кофейне.

— Многие студенты работают.

— Не твои девушки.

Он не стал отрицать.

— Дальше, — потребовала я.

— Я хотел, чтобы ты увидела меня не только на интервью.

— И влюбилась.

— Не обязательно по-настоящему.

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

— Что?

Тимур смотрел на меня прямо.

— Для победы хватило бы, чтобы ты сказала слова.

— То есть ты не собирался добиваться настоящих чувств?

— Я не думал об этом.

— А о чём думал?

— Что смогу тебе понравиться. Что мы проведём время вместе. Возможно, начнём встречаться.

— До бала.

— Да.

— А после?

Он сделал паузу.

Ответ уже был понятен.

Но я хотела услышать.

— После победы ты собирался меня бросить?

— Скорее всего.

Слова прозвучали тихо.

Без попытки смягчить.

Мне показалось, что в студии стало холоднее.

Я смотрела на Тимура и впервые ясно увидела ту версию человека, которую всё это время подозревала.

Не романтического мажора.

Не сложного капитана, способного слушать.

Парня, который собирался несколько недель изображать интерес, пока я не произнесу нужные слова, забрать деньги и уйти.

— Ты действительно собирался заставить меня поверить, что отношения настоящие, — сказала я.

— Да.

— Получить признание.

— Да.

— А потом объяснить, что всё было спором.

— Ты уже знала о споре.

— Это меняет?

— Нет.

— Тогда зачем уточнил?

Он сжал пальцы.

— Потому что пытаюсь не врать.

— Поздновато.

— Знаю.

— Ты думал, мне не будет больно?

— Я думал, ты тоже играешь.

— На основании чего?

— Ты сразу пошла на конфликт. Вылила кофе. Записала выпуск. Отвечала публично.

— Значит, если девушка защищается, она участвует?

— Тогда мне казалось, что да.

— Удобно. Ты навязал игру, а потом решил, что я согласилась, потому что не легла и не умерла.

— Я не думал настолько далеко.

— В этом и проблема. Ты вообще обо мне не думал.

— Да.

Он снова признал.

Я ненавидела его честность.

Ложь дала бы мне возможность спорить. Красивое оправдание можно было разрушить. А прямое признание оставляло только сам поступок.

— Почему рассказываешь сейчас? — спросила я.

— Потому что ты должна знать.

— Я и так знала, что ставка мерзкая.

— Не знала, насколько.

— Теперь знаю. Спасибо.

Я встала.

Тимур не двинулся.

— Разговор закончен.

— Хорошо.

— Иди.

— Я обещал проводить вас.

— Мне не нужна твоя защита.

— Расписание всё ещё в канале.

— Я позвоню охране.

— Хорошо.

Он поднялся.

Я ждала, что Тимур уйдёт.

Он надел куртку, взял телефон и остановился у двери.

— Алиса.

— Что ещё?

— План изменился.

Я рассмеялась.

— Потому что выяснил, что у меня нет денег и можно обойтись без ресторана?

Его лицо стало жёстким.

— Не говори так.

— Почему? Неприятно слышать точный вывод?

— Потому что я никогда не собирался покупать тебя.

— Только признание.

— Да.

— Огромная разница.

— Для тебя сейчас никакой.

— И для тебя не должно быть.

Тимур посмотрел на тёмную камеру.

— Ставка больше не кажется мне забавной.

— После того как опубликовали разговор?

— Раньше.

— Когда?

— В первом выпуске.

— После кофе?

— После того как ты рассказала про сообщения.

— Но ты всё равно не отказался.

— Я не хотел проигрывать Денису.

— Очень достойная причина продолжать.

— Нет.

— Тогда зачем ты это повторяешь?

— Чтобы ты понимала: я не стал внезапно хорошим. Я просто слишком долго выбирал гордость.

Я молчала.

Тимур достал телефон.

— И что теперь? — спросила я.

— Теперь проиграю.

Он разблокировал экран.

— Что ты делаешь?

— Закрываю ставку.

Я не сразу поверила.

— Прямо сейчас?

— Да.

— Потому что я разозлилась?

— Потому что ты с самого начала говорила остановиться.

— Я говорила три дня.

— Знаю.

— А услышал только сейчас?

— Услышал раньше. Решил сейчас.

— Почему?

Тимур посмотрел на меня.

— Потому что если продолжу после всего, что увидел, то окажется, что каждое моё слово о границах было ложью.

— Оно и было.

— Тогда пусть хотя бы следующее действие не будет.

Он открыл переписку с Денисом.

Последнее сообщение от двоюродного брата было отправлено несколько часов назад:

Ну что, спасатель? Уже оплатил её трубу?

Я увидела текст и почувствовала, как к горлу поднимается тошнота.

— Он знает, — сказала я.

— Из канала.

— Или из записи.

— Да.

Тимур набрал:

Я выхожу из пари. По нашим условиям это поражение. Пятьсот тысяч остаются тебе. Никаких требований к Алисе больше нет. Моё имя из дальнейших ставок убираешь.

Он показал экран.

— Отправляй, — сказала я.

Тимур нажал кнопку.

Сообщение ушло.

Ответ появился почти сразу.

Ты серьёзно?

Тимур написал:

Да.

Телефон зазвонил.

На экране высветилось имя Дениса.

Тимур посмотрел на меня.

— Ответить?

— Это ваш разговор.

— Ты должна услышать.

— Почему?

— Чтобы потом не пришлось верить мне на слово.

Он включил громкую связь.

— Ты совсем поехал? — голос Дениса разнёсся по студии раньше приветствия. — Какие ещё пятьсот остаются мне?

— Те, которые я проиграл.

— Ты не проиграл. До бала больше месяца.

— Я вышел.

— После первого же слива?

— После того как понял, что должен был выйти сразу.

Денис рассмеялся.

— Орлов, ты влюбился.

Тимур посмотрел на меня.

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Почему-то меня это задело.

Совершенно нелепо.

Я сама не хотела, чтобы он влюблялся. Не верила в его чувства. Несколько минут назад услышала, что изначально он собирался меня бросить.

Но короткое «нет» всё равно неприятно кольнуло.

— Тогда почему отдаёшь полмиллиона? — спросил Денис.

— Потому что это цена моего решения.

— Ты понимаешь, как будешь выглядеть?

— Да.

— Вся команда решит, что Морозова тебя сломала.

— Пусть.

На другом конце стало тихо.

Денис явно не ожидал такого ответа.

— Ты капитан, — произнёс он.

— И?

— Капитан не сливается.

— Капитан отвечает за собственное дерьмо.

— Красиво заговорил. Она рядом?

Тимур не ответил.

— Конечно рядом, — продолжил Денис. — Она слышит? Алиса, поздравляю. Ты заставила нашего железного мальчика отдать полмиллиона, даже не поцеловав.

Я подошла ближе к телефону.

— Ты откроешь канал и удалишь моё расписание.

— А вот и героиня.

— Удалишь информацию о гранте и все личные записи.

— Канал не мой.

— Но счёт для ставки дал ты.

— Счёт дал бот.

— Компания оформлена на мать твоей бывшей девушки.

Денис замолчал.

Тишина длилась всего секунду, но мы оба её услышали.

— Ты полезла не туда, Морозова, — сказал он.

— Значит, туда.

— Это не доказательство.

— Тогда объясни совпадение.

— Я ничего не обязан тебе объяснять.

— Службе безопасности объяснишь.

Денис выругался.

— Тимур, ты понимаешь, что она делает? Она использует тебя, чтобы копать под команду и фонд.

— Я понимаю, что ты предложил ставку и дал счёт, связанный с Соколовой.

— Ты сам перевёл деньги.

— И сам от них отказался.

— Уже нет.

— Что?

— После выхода ты проигрываешь мне, но деньги сейчас не у меня. Они у организатора.

— Ты говорил, что контролируешь пари.

— Личное — да. Тотализатор — нет.

— Верни мою часть Алисе.

Я резко посмотрела на Тимура.

— Нет.

— Я не тебе говорю, — сказал он.

— Мне не нужны деньги.

Денис засмеялся.

— Вы идеальная пара. Один раздаёт чужие миллионы, вторая гордо отказывается.

— Деньги не чужие, — сказал Тимур. — Это моя ставка.

— Уже выигрыш.

— Тогда пожертвуй.

— Ты ещё и условия ставишь после поражения?

Тимур закрыл глаза на секунду.

Я видела, как ему трудно не сорваться.

— Хорошо, — произнёс он. — Оставляй себе. Но моё пари закрыто.

— Твоё личное — да.

— И дополнительные ставки.

— Их не ты открывал.

— Они основаны на моём участии.

— Уже нет.

— Тогда закрывай.

Денис снова рассмеялся.

— Ты правда думаешь, что люди перестанут ставить только потому, что капитан решил стать благородным? Теперь им ещё интереснее.

— Денис.

— Что? Ты хотел выйти — вышел. Публично унизишься сам или мне объявить?

Тимур посмотрел на меня.

— Сам.

— Подумай. Если напишешь сейчас, назад не вернёшься.

— Не собираюсь.

— Тренер тебя убьёт.

— Это не касается команды.

— Уже касается.

— Увидимся завтра.

Тимур отключил звонок.

Несколько секунд он держал телефон в руке.

— Он прав, — сказала я.

— В чём?

— Публичное заявление ударит по команде.

— Ставка уже ударила.

— Администрация запретила комментарии до согласования.

— Это моё признание.

— Тебя могут отстранить.

— Могут.

— И ты всё равно опубликуешь?

— Да.

— Почему не дождаться утра?

— Потому что утром мне предложат текст пресс-службы.

— Возможно, он будет разумнее.

— Возможно. Но это будет не моё решение.

Он открыл свой аккаунт.

На странице Тимура было больше двухсот тысяч подписчиков. Хоккей, тренировки, фотографии команды, рекламные публикации университетских мероприятий. Последний пост — победа в матче.

— Что напишешь? — спросила я.

— Правду.

— Это слишком широкое понятие.

— Поможешь?

Я почти отказалась.

Это была его ответственность.

Его признание.

Но если он напишет одну неудачную фразу, канал снова вырежет её и превратит в доказательство, что я заставила его.

— Дай телефон.

Тимур протянул.

Наши пальцы не соприкоснулись.

Он всё ещё помнил.

Я открыла новое сообщение.

— Начни с того, что ставка существовала, — сказала я. — Без «якобы», «шутка» и «неправильно поняли».

— Пиши.

— Это твоя страница.

— Тогда диктуй.

Я вернула ему телефон.

Тимур набрал:

Пари существовало. Я добровольно согласился поставить пятьсот тысяч рублей на то, что Алиса Морозова публично признается мне в любви до зимнего бала.

Он остановился.

— Дальше?

— Признай, что она не давала согласия участвовать.

Тимур написал:

Алиса не знала о пари и не соглашалась становиться его участницей.

— Теперь ответственность.

Он набрал медленнее:

Никто не заставлял меня принимать ставку. Это было моё решение, принятое из-за самолюбия и желания доказать, что я могу добиться нужного результата.

— «Нужного результата» звучит как пресс-релиз, — сказала я.

— Тогда как?

— Моего признания.

Он исправил:

…доказать, что я могу добиться её признания.

— Продолжай.

Тимур посмотрел на меня.

— Что именно?

— Что выходишь.

Он написал:

Сегодня я официально выхожу из пари и признаю поражение. Внесённые пятьсот тысяч я теряю по условиям спора. Я не ставлю Алисе никаких условий и не жду от неё благодарности, прощения или изменения отношения ко мне.

Я перечитала.

Последнее предложение было его.

— Хорошо, — сказала я.

— Извинение?

— Решай сам.

— Я спрашиваю, нужно ли.

— Если спрашиваешь, не нужно.

— Почему?

— Извинение должно быть не частью правильного текста.

Тимур задумался.

Потом добавил:

Я совершил мерзкий поступок. Слово «извини» не исправит его, поэтому доказывать сожаление придётся действиями.

Я почувствовала, как что-то сжимается в груди.

— Слишком красиво? — спросил он.

— Нет.

— Оставить?

— Да.

— И последнее.

Он написал:

Все дополнительные ставки, публикации личных данных и записи разговоров происходят без моего участия и согласия. Я требую закрыть тотализатор и прекратить использовать имя Алисы.

Тимур показал весь текст.

— Публикуй, — сказала я.

— Уверена?

— Почему спрашиваешь меня?

— Потому что твоё имя.

— Впервые вспомнил.

Он принял удар.

— Если хочешь, уберу.

Я перечитала ещё раз.

Без имени заявление теряло смысл. С именем оно снова связывало меня с ним.

Но теперь не как ставку.

Как человека, чьё согласие не получили.

— Оставь.

Тимур нажал «опубликовать».

Пост появился на странице.

В течение первых десяти секунд под ним возникло больше сотни реакций.

Через минуту — тысяча.

Телефон начал вибрировать непрерывно.

Звонил тренер.

Потом отец.

Потом директор по коммуникациям.

Тимур отключил звук.

— Ты не ответишь? — спросила я.

— Нет.

— Это может быть важно.

— Я знаю, что они скажут.

— Что?

— Удалить пост. Написать согласованный текст. Сказать, что всё было шуткой и деньги не настоящие.

— Они настоящие?

— Да.

— Пятьсот тысяч для тебя много?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела решить, имею ли право его задавать.

Тимур посмотрел на экран.

— Достаточно, чтобы отец заметил.

— А для тебя?

— Я заработал часть на рекламных контрактах. Часть была подарком на день рождения.

— То есть ты только что отдал чей-то годовой доход из-за насмешек в раздевалке.

— Да.

— Ты ненормальный.

— Уже говорили.

— И не жалеешь?

Он подумал.

— О деньгах — пока нет.

— Опять это слово.

— Честно.

Я открыла его публикацию на своём телефоне.

Комментарии обновлялись настолько быстро, что текст прыгал.

Уважение за признание.

Его заставили.

Морозова победила.

Вот это каблук.

Пятьсот тысяч за три дня общения? Дорого.

Он уже влюбился, просто не понял.

Это пиар проекта.

Если ставка закрыта, почему они сейчас вместе?

Я заблокировала экран.

— Люди не поверили.

— Некоторые поверили.

— Остальные решили, что это новая часть игры.

— Я не могу контролировать всех.

— Наконец-то понял.

Он посмотрел на меня.

— Да.

Телефон снова завибрировал.

Новое сообщение из «Исповедальни».

На чёрном фоне стояла фотография публикации Тимура.

Сверху — крупная надпись:

ЛИЧНАЯ СТАВКА ЗАКРЫТА. ИГРА ПРОДОЛЖАЕТСЯ.

Ниже текст:

Тимур Орлов официально признал поражение и отказался от миллиона. Но чувства не исчезают после одного поста.

Новый вопрос: признается ли Алиса Морозова капитану до зимнего бала, даже если он больше не получит за это денег?

Все прежние ставки переносятся. Коэффициенты пересчитаны.

Да — 1,4.

Нет — 3,1.

Общий банк: 1 842 600 рублей.

Я перечитала дважды.

— Они не закрыли, — сказала я.

— Вижу.

— Денис предупреждал.

— Я всё равно потребовал.

— Теперь стало хуже.

— Почему?

— Раньше люди ставили на твою победу. Теперь — на мои реальные чувства.

Тимур медленно опустил телефон.

— Я напишу ещё раз.

— Не поможет.

— Можно подать заявление.

— Мы уже подали.

— Тогда…

Он остановился.

Не нашёл решения.

Впервые Тимур Орлов стоял перед проблемой, которую нельзя было убрать звонком, деньгами или приказом.

Я должна была почувствовать удовлетворение.

Вместо этого стало страшно.

Пока существовала личная ставка, у истории была понятная точка окончания. Тимур мог проиграть. Денис — выиграть. Деньги сменили бы владельца, и толпа нашла бы другое развлечение.

Теперь финалом объявили мои чувства.

Даже отказ Тимура не освобождал меня.

Он только сделал ставку романтичнее.

— Они будут следить до бала, — сказала я.

— Не обязательно.

— Обязательно. Теперь каждый разговор станет доказательством.

— Мы можем прекратить проект.

Я посмотрела на него.

— Нет.

— Ты сама говорила, что боишься гранта.

— Именно поэтому не могу.

— Я не предлагаю закрыть навсегда.

— Заморозки достаточно.

— Тогда я выйду.

— Из проекта?

— Да. Без меня интерес снизится.

— Или они решат, что мы встречаемся тайно.

— Я сделаю заявление.

— Уже сделал.

Тимур сжал челюсть.

— Что ты предлагаешь?

— Продолжать работу.

— И игнорировать канал?

— Насколько возможно.

— Тебе больно от комментариев.

— Тебе тоже.

— Я привык.

— Ты сам сказал, что это не значит, будто всё равно.

Он ничего не ответил.

Мы стояли в студии, окружённые выключенными камерами, и впервые не спорили о том, кто прав.

Потому что оба проиграли.

Тимур потерял деньги, контроль и возможность представить пари безобидной игрой.

Я потеряла надежду, что его отказ остановит внимание.

В аппаратной открылась дверь.

Женя вышла с ноутбуком.

— Простите, что прерываю ваш трагический финал, но у меня две новости.

— Какие? — спросила я.

— Хорошая: других автоматических записей на локальных компьютерах нет.

— Плохая?

— Пост Дениса уже набрал больше просмотров, чем обращение Тимура.

— Откуда знаешь, что опубликовал Денис? — спросил он.

— Стиль. И он только что написал у себя: «Некоторые проигрывают деньги, некоторые — голову».

Тимур взял телефон.

На странице Дениса действительно появилась эта фраза.

Под ней — фотография хоккейной раздевалки.

— Он провоцирует тебя, — сказала я.

— Знаю.

— Не отвечай.

— Не собирался.

— Правда?

— Я уже проиграл.

— И тебя не бесит?

Тимур посмотрел на меня.

— Бесит.

— Но промолчишь?

— Да.

Это было маленькое решение.

Почти незаметное на фоне публичного поста и пятисот тысяч.

Но именно оно убедило меня сильнее.

Денис ударил туда, где Тимур был особенно уязвим. Назвал слабым. Посмеялся перед командой. Предложил вернуть привычную игру — ответить, доказать, победить.

Тимур не ответил.

Он выбрал поражение второй раз за вечер.

— Я закончила проверку, — сказала Женя. — Можем уходить.

Я посмотрела на время.

Было без двадцати один.

Полчаса, разрешённые Ириной Валерьевной, давно прошли.

— Тебе нужно в общежитие, — сказал Тимур.

— Нам всем нужно.

— Я доведу.

— Мы обсуждали.

— Расписание опубликовано.

— Я позвоню охране.

Женя подняла телефон.

— Охрана занята поиском Максима. Мне сказали ждать двадцать минут.

— Тогда подождём, — ответил Тимур.

Я не стала спорить.

Не потому, что согласилась на его сопровождение.

Просто сегодня я устала доказывать, что могу справиться одна.

Женя вернулась в аппаратную выключать оборудование. Я собрала бумаги и убрала их в сумку.

Телефон лежал на столе экраном вниз.

Я не хотела больше видеть комментарии.

— Зачем ты на самом деле вышел? — спросила я.

Тимур стоял у окна.

Он повернулся.

— Я объяснил.

— Нет. Ты сказал про границы и ложь. Но три дня тебе это не мешало.

— Теперь мешает.

— Почему?

— Потому что раньше ты была для меня человеком из статьи.

— А сейчас?

Он посмотрел на меня слишком долго.

— Сейчас нет.

— Это не ответ.

— Другого не будет.

— Ты всё ещё хочешь, чтобы я призналась?

Вопрос повис между нами.

Женя находилась за стеклом. Она могла видеть, но не слышать.

Тимур медленно подошёл ближе.

Остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Да, — сказал он.

Сердце ударило сильнее.

Я разозлилась на него за это.

И на себя.

— Значит, ничего не изменилось.

— Изменилось.

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты сказала это из-за ставки.

— Но хочешь услышать.

— Да.

— Почему?

Он отвёл взгляд к тёмному объективу камеры.

— Не знаю.

— Неправда.

— Возможно.

— Ты умеешь быть честным только о плохом?

Тимур коротко усмехнулся.

— Похоже.

— Попробуй о хорошем.

— Не уверен, что оно хорошее.

— Тогда просто скажи.

Он снова посмотрел на меня.

— Мне интересно рядом с тобой.

Ответ оказался почти разочаровывающе простым.

— Интересно?

— Да.

— Поэтому полмиллиона?

— Полмиллиона были раньше.

— А сейчас?

— Сейчас я прихожу раньше на подготовку, читаю комментарии и остаюсь в лаборатории до ночи.

— Тебя обязали участвовать.

— Не сегодня.

Я замолчала.

— Ты мог уйти после разговора с безопасностью, — сказала я.

— Мог.

— Но остался.

— Да.

— Из-за опубликованного расписания?

— Не только.

— Из-за меня?

— Да.

Он произнёс это без флирта.

Без самодовольной улыбки.

Просто признал.

Я почувствовала, как внутри что-то медленно смещается.

Не рушится.

Не исчезает.

Просто перестаёт стоять на прежнем месте.

— Это всё ещё может быть частью плана, — сказала я.

— Ставка закрыта.

— Желание победить не исчезло вместе с деньгами.

— Нет.

— Значит, ты продолжишь пытаться.

— Не знаю.

— Ты пять минут назад сказал, что хочешь услышать признание.

— Хотеть и добиваться любой ценой — разное.

— Раньше ты этого не понимал.

— Раньше не понимал.

— А теперь?

Тимур медленно выдохнул.

— Теперь, если ты скажешь «не подходи», я не подойду. Если скажешь «не пиши», не напишу. Если попросишь выйти из проекта, выйду.

— А если я скажу, что никогда тебя не полюблю?

Его взгляд не дрогнул.

— Тогда это будет моё поражение. Не твоё.

Фраза была тихой.

Почти будничной.

Но именно она окончательно сломала что-то, что я держала внутри с первого дня.

Не защиту.

Я всё ещё помнила ставку. Помнила его признание, что он собирался добиться слов и забыть меня. Помнила, насколько легко он согласился превратить чувства в результат.

Но теперь Тимур впервые признал, что мой выбор может закончиться не так, как ему хочется.

И не попытался его изменить заранее.

— Ты правда потерял деньги? — спросила я.

— Да.

— Денис не вернёт?

— Нет.

— И отец узнает?

— Уже знает.

Телефон Тимура снова завибрировал.

На экране появилось:

Отец.

Он отклонил вызов.

— Почему не отвечаешь?

— Не хочу обсуждать тебя с ним.

— Он всё равно обсудит.

— Без меня.

— Это глупо.

— Возможно.

— Ты часто делаешь глупости.

— Последние несколько дней особенно.

Я невольно улыбнулась.

Совсем немного.

Тимур заметил.

— Ты сейчас улыбнулась? — спросил он.

Я сразу перестала.

— Нет.

— Я видел.

— Тебе показалось.

— У меня хорошее зрение.

— У хоккеистов обычно не очень после ударов.

— Беспокоишься о скуле?

— Нет.

— Второй раз спрашиваешь.

— Потому что она всё ещё красная.

— Пройдёт.

— Хорошо.

Мы замолчали.

Тишина больше не была неприятной.

За окном снег покрыл двор. Фонари превращали хлопья в золотые точки. Главный корпус почти опустел, и лаборатория казалась отдельным миром, временно отрезанным от канала, ставок и людей с телефонами.

Хотя телефоны лежали рядом.

И мир никуда не исчез.

Я посмотрела на Тимура.

На тёмные волосы, маленький шрам у брови, след на скуле. На руки, которые он держал вдоль тела, не пытаясь сократить расстояние.

Он мог коснуться меня десятки раз за последние часы.

Когда я передавала телефон.

Когда стояла рядом у монитора.

Когда едва не пошатнулась после публикации гранта.

Не сделал.

Потому что я запретила.

— Почему ты не спорил? — спросила я.

— Когда?

— Когда я установила правила.

— Спорил.

— Но согласился.

— Потому что они касались тебя.

— А ставка?

— Я уже понял противоречие.

— Не сразу.

— Нет.

— Ты вообще медленно понимаешь простые вещи.

— Зато хорошо запоминаю.

Его голос стал тише.

Между нами оставалось меньше метра.

Я могла отступить.

Не отступила.

Тимур тоже не двигался.

Ждал.

Это было непривычно.

Все последние дни он наступал словами. Провоцировал, задавал вопросы, заставлял меня защищаться. Сейчас решение оставалось у меня.

Полностью.

Я вспомнила его первоначальный план.

Несколько встреч.

Подарки.

Внимание.

Признание.

Победа.

И то, как он только что уничтожил этот план собственными руками.

Не ради гарантии, что я изменю мнение.

Он публично написал, что ничего не ждёт.

Я не была обязана награждать его за минимально правильный поступок.

Не обязана прощать.

Не обязана чувствовать благодарность.

И точно не обязана делать то, на что всё ещё ставили тысячи людей.

Но моё решение не должно было становиться противоположностью их ожиданий только потому, что они чего-то хотели.

Если я откажусь от любого собственного желания из страха подтвердить чужую ставку, канал всё равно будет управлять мной.

Эта мысль была опасной.

Слишком удобной.

Я понимала это.

— Алиса, — сказал Тимур.

— Что?

— Ты опять думаешь так громко, что слышно.

— И что услышал?

— Что сейчас лучше молчать.

— Первый разумный вывод.

Он чуть улыбнулся.

Я смотрела на его губы.

Поняла это слишком поздно.

Тимур заметил.

Улыбка исчезла.

Взгляд стал внимательнее, но он не подался вперёд.

Не воспользовался.

Просто ждал.

— Ставка закрыта, — сказала я.

— Да.

— Ты больше ничего не получишь, если я признаюсь.

— Да.

— Даже деньги.

— Особенно деньги.

— И Денис считает, что ты проиграл.

— Пусть.

— Команда тоже будет смеяться.

— Переживу.

— Уверен?

— Нет.

Это честное «нет» оказалось последним толчком.

Я сделала шаг.

Тимур не двинулся.

Его глаза стали темнее, но руки остались на месте.

Я остановилась совсем близко.

Теперь могла почувствовать холод от его куртки и лёгкий запах снега, кофе и чего-то древесного.

— Это ничего не значит, — сказала я.

— Хорошо.

— Не является признанием.

— Я понял.

— Не возвращает ставку.

— Алиса.

— Что?

— Ты можешь не объяснять.

Я подняла руку.

На секунду замерла, вспомнив собственное правило.

Никаких прикосновений.

Но правило было установлено для него.

Не для меня.

Я взяла Тимура за край футболки.

Ткань собралась в пальцах.

Он резко вдохнул.

И всё равно не коснулся.

Ждал до последнего.

Я поднялась на носки и поцеловала его.

Первое мгновение Тимур оставался неподвижным.

Наверное, не поверил.

Наверное, боялся, что я отступлю и обвиню его в нарушении границ.

Потом его губы ответили.

Осторожно.

Совсем не так, как я ожидала от человека, привыкшего добиваться.

Без давления.

Без попытки сразу притянуть меня ближе.

Он позволил мне определять расстояние, темп и то, насколько долго всё продлится.

Это должно было помочь сохранить ясность.

Не помогло.

Я держалась за его футболку и чувствовала, как исчезают последние часы. Сервер, комментарии, пропавший ноутбук, пятьсот тысяч, слова Дениса.

Остался только Тимур.

Живой, тёплый и неожиданно осторожный.

Я поцеловала его сильнее.

В этот раз он ответил сразу.

Его ладонь поднялась, но остановилась возле моей талии, не касаясь.

Даже сейчас он спрашивал без слов.

Я сама сделала ещё полшага.

Разрешила.

Пальцы Тимура легли на бок поверх свитера.

Легко.

Будто он всё ещё был готов отпустить в ту же секунду.

От этого поцелуй стал опаснее.

Если бы он повёл себя самоуверенно, я бы оттолкнула.

Если бы попытался победить, вспомнила бы ставку.

Но Тимур не побеждал.

Он принимал то, что я дала.

И ничего не требовал сверх этого.

Его вторая рука коснулась моего лица. Большой палец остановился возле скулы.

Я вздрогнула.

Не от страха.

Тимур сразу отстранился на несколько сантиметров.

— Всё нормально? — спросил он.

Я ненавидела его за вопрос.

Потому что он давал возможность остановиться.

И потому что я не хотела.

— Да, — прошептала я.

Я снова потянулась к нему.

На этот раз Тимур встретил меня.

Поцелуй стал глубже, увереннее. Всё ещё осторожным, но уже не робким. Я почувствовала, как его пальцы чуть сильнее сжали ткань на моей талии.

Сердце билось так громко, что я почти не слышала ничего вокруг.

Не слышала шагов Жени за стеклом.

Не слышала телефонов.

Не слышала даже собственных мыслей.

Пока Тимур внезапно не замер.

Его ладонь на моей талии напряглась.

Он перестал отвечать.

Я отстранилась, тяжело дыша.

— Что?

Тимур смотрел не на меня.

Поверх моего плеча.

На основную камеру.

Сначала я решила, что он испугался. Передумал. Вспомнил ставку или понял, что поцелуй станет ошибкой.

Потом проследила за его взглядом.

Камера, которую Женя выключила физической кнопкой, была направлена прямо на нас.

На её корпусе горел красный индикатор.

Запись шла.

Красный индикатор горел меньше трёх секунд.

Тимур отпустил меня так резко, словно камера направила на нас оружие. Одной рукой он заслонил объектив, второй выдернул кабель питания из стены. Студийный свет погас вместе с монитором. В комнате остались только аварийная подсветка у двери и синий прямоугольник системного блока.

— Женя! — крикнул он.

Дверь аппаратной распахнулась почти сразу.

— Что случилось?

— Камера включилась.

Женя посмотрела на погасший объектив, затем на нас. Моих губ она разглядывать не стала, хотя по лицу было видно: всё поняла.

— Я её выключила физически, — сказала она.

— Индикатор горел, — ответил Тимур. — Запись шла.

Он не пытался сохранить спокойствие. Впервые я видела его по-настоящему испуганным. Не за команду, деньги или собственную репутацию.

За то, что наш поцелуй мог уже оказаться у кого-то на экране.

Женя метнулась к аппаратной.

— Ничего не включайте. Вообще ничего.

— Сервер отключён, — напомнила я.

— Сервер — да. У камеры внутренняя память.

Тимур снял устройство со штатива. Он держал его осторожно, не касаясь кнопок и разъёмов.

— Карта внутри?

— Должна быть пустая, — ответила Женя. — Я вынула основную. Но у этой модели есть резервный накопитель.

— Его можно достать?

— Можно уничтожить данные.

— А можно передать специалистам.

Он уже набирал номер службы безопасности.

На этот раз я не спорила.

Мне всё ещё казалось, что я чувствую его ладонь на талии. Губы горели, дыхание не успело выровняться, а внутри вместо стыда или сожаления была только одна мысль: не отдавать это им.

Не каналу.

Не участникам ставок.

Не тысячам людей, которые ожидали моего признания, будто имели право получить подтверждение.

Поцелуй был моим.

Первым поступком за последние дни, который я совершила не в ответ на чужую публикацию. Не чтобы доказать Тимуру или зрителям, что они ошибаются. Я поцеловала его, потому что сама захотела.

И именно поэтому перспектива увидеть этот момент в канале пугала сильнее предыдущих утечек.

— Запись никуда не уйдёт, — сказал Тимур после разговора со службой безопасности.

— Ты не можешь знать.

— Камера не подключена к сети.

— Несколько минут назад мы тоже считали, что она выключена.

— У неё физически нет соединения.

Женя выглянула из аппаратной:

— Он прав. После отключения сервера всё сетевое оборудование изолировали. Даже если файл записался, автоматически его передать невозможно.

— А вручную?

— Только если кто-то заберёт устройство.

Тимур прижал камеру к боку.

— Не заберёт.

Он произнёс это так, словно готов был стоять с ней до утра.

Через пятнадцать минут приехали двое специалистов по оборудованию и сотрудник безопасности. Камеру упаковали в защитный контейнер, составили акт и увезли для проверки. До результатов нам запретили пользоваться студией.

Женя осталась подписывать документы, а мы с Тимуром вышли в коридор.

Он шёл рядом, но не касался меня.

После поцелуя это расстояние ощущалось странно. Словно между нами произошло что-то большое, а тело всё ещё подчинялось старым правилам.

— Ты жалеешь? — спросил Тимур.

Я знала, о чём он.

— О камере?

— Не только.

— Нет.

Он остановился.

Я прошла ещё два шага и обернулась.

Тимур смотрел на меня без привычной усмешки. В полутёмном коридоре его лицо казалось жёстче, чем обычно, но сейчас за внешней уверенностью я легко замечала напряжение.

— Это не признание, — напомнила я.

— Я помню.

— И не означает, что мы встречаемся.

— Хорошо.

— Не говори так спокойно.

— Как нужно?

— Не знаю.

— Тогда я выбрал безопасный вариант.

Я почти улыбнулась.

— У тебя плохо получается выбирать безопасное.

— Учусь.

Он подошёл ближе, но оставил между нами несколько шагов.

— Можно задать вопрос?

— Задавай.

— Почему?

— Что почему?

— Почему ты меня поцеловала?

Я посмотрела на дверь лаборатории. За ней Женя продолжала разговаривать со специалистами. Камера уже находилась в контейнере. Никто нас не записывал.

По крайней мере, я хотела в это верить.

— Потому что ты отказался от ставки, — ответила я.

Лицо Тимура изменилось.

Едва заметно.

Но я поняла: ответ ему не понравился.

— Значит, это награда?

— Нет.

— Похоже.

— Я не раздаю поцелуи за правильное поведение.

— Тогда почему именно после отказа?

— Потому что до него я не могла понять, где заканчивается игра.

— А теперь понимаешь?

Я посмотрела ему в глаза.

— Нет.

— Честно.

— Ты сам приучил.

— Значит, поцелуй тоже может быть частью игры?

— Для тебя?

— Для тебя.

Я задумалась.

— Возможно, я хотела проверить, что почувствую.

— Проверила?

— Да.

— И?

— Это второй вопрос.

— Ты не устанавливала ограничения.

— Устанавливаю сейчас.

Тимур коротко усмехнулся.

— Хорошо. Тогда один вопрос в день.

— Слишком много.

— В неделю?

— Посмотрим.

Он снова подошёл ближе.

На этот раз расстояние между нами стало таким, что достаточно было протянуть руку.

Тимур не протянул.

— А поцелуи? — спросил он.

— Что поцелуи?

— Тоже один в неделю?

— Ты уже начинаешь торговаться?

— Уточняю правила.

— Правил пока нет.

— Тогда можно?

Сердце ударило быстрее.

Я могла сказать «нет». Он бы остановился. Теперь я это знала.

Осознание собственной власти над происходящим оказалось сильнее любого флирта.

— Сейчас — нет, — сказала я.

Тимур кивнул.

Без разочарованного вздоха, без попытки убедить.

— Хорошо.

Он открыл передо мной дверь на лестницу.

Мы спустились в холл и дождались Женю. До общежития шли втроём, хотя на улице почти никого не было. Снег закончился, оставив на дорожках серую кашу.

У входа Тимур остановился.

— Завтра позвоню по поводу камеры.

— Служба безопасности сообщит Ирине Валерьевне.

— Я всё равно позвоню.

— Не вмешивай отца.

Он нахмурился.

— Я не говорил про отца.

— Напоминаю заранее.

— Хорошо.

— И не пытайся ускорить проверку через фонд.

— Не буду.

Я смотрела на него, пытаясь определить, действительно ли он согласился или просто не хотел продолжать спор у общежития.

— Алиса, — произнёс Тимур. — Я услышал.

— В прошлый раз тоже говорил.

— Поэтому повторяю.

Женя уже открыла дверь, но задержалась, ожидая меня.

— Спокойной ночи, — сказал Тимур.

— Спокойной.

Я вошла внутрь.

На лестнице Женя молчала до второго этажа. Потом не выдержала:

— Значит, это ничего не значит?

— Ты подслушивала?

— Вы разговаривали в пустом коридоре. Я вышла как раз на правила поцелуев.

— Никаких правил нет.

— Это особенно обнадёживает.

— Кого?

— Меня как зрителя.

Я остановилась.

— Не называй себя зрителем.

Женя сразу стала серьёзной.

— Прости.

— Я больше не хочу, чтобы даже мы говорили так, будто это история для наблюдения.

— Поняла.

Она поднялась на следующую ступеньку, потом спросила:

— Но ты правда не жалеешь?

— Нет.

— А он тебе нравится?

Я посмотрела на неё.

— Ты всё равно не отстанешь?

— Отстану, если скажешь.

— Он мне не безразличен.

— Это уже почти признание.

— Женя.

— Молчу.

Она действительно больше не спрашивала.

Но ночью, лёжа в кровати, я сама снова и снова возвращалась к поцелую.

К тому, как Тимур ждал.

Как остановился, когда я вздрогнула.

Как спросил, всё ли нормально.

Я вспоминала и его первоначальный план: добиться, получить слова, забыть. Эта часть никуда не исчезла. Один правильный поступок не мог переписать всё.

И всё же я больше не видела в нём только человека из ставки.

В этом была главная опасность.

Запись не украли.

На следующий день эксперты подтвердили, что камера включилась из-за сбоя системы после скачка питания. На внутренний накопитель успело сохраниться девять секунд видео, но устройство не имело доступа к сети. Файл находился только в памяти камеры и был изъят службой безопасности.

Мне предложили присутствовать при удалении.

Я согласилась.

На экране мы с Тимуром стояли друг напротив друга. Он ещё не успел меня поцеловать. Я только делала шаг вперёд.

Запись обрывалась почти в тот момент, когда мои пальцы касались его футболки.

Специалист запустил полное стирание накопителя и показал результат проверки.

Файла больше не существовало.

Я испытала такое облегчение, что едва не расплакалась.

Однако слухи всё равно появились.

Кто-то видел, как мы поздно вышли из лаборатории. Кто-то заметил размазанную помаду, хотя я вообще ею не пользовалась. Денис опубликовал пост:

После закрытия ставки капитан провёл с Морозовой в студии почти два часа. Рабочий энтузиазм?

Никаких доказательств не было.

Это никому не мешало.

Люди обсуждали, целовались ли мы. Голосовали. Увеличивали банк. Писали, что Тимур отказался от денег только потому, что уже получил главное.

Мы не отвечали.

Это было наше первое совместное решение.

Тимур написал мне утром:

Ничего не публикуем?

Я ответила:

Ничего.

Он прислал:

Согласен.

Два слова стали чем-то вроде тайного договора.

После них мы начали переписываться не только о проекте.

Сначала Тимур спрашивал о проверке камеры. Потом прислал фотографию университетского плаката, на котором кто-то маркером дописал: «Орлов проигрывает красиво».

Я ответила фотографией стакана американо:

В память о первой жертве.

Он написал:

Куртка до сих пор пахнет карамелью.

Я спросила:

Почему не отдал в химчистку?

Ответ пришёл через минуту:

Не хочу избавляться от единственной вещи, которую ты мне подарила.

Я смотрела на сообщение слишком долго.

Потом написала:

Это было нападение, а не подарок.

Я умею ценить неоднозначные жесты.

Я не поставила реакцию.

Но улыбалась ещё несколько минут.

В лабораторию нас временно не пускали, поэтому второй выпуск монтировали в небольшой аудитории старого корпуса. Там не было профессионального света, мягких кресел и стеклянной аппаратной. Только два компьютера, скрипучие стулья и батарея, которая работала так хорошо, что приходилось открывать окно даже в мороз.

Тимур приходил после тренировок.

Он больше не опаздывал.

Иногда приносил кофе только себе, демонстративно соблюдая правило о подарках. Один раз поставил рядом со мной бутылку воды.

— Это не подарок, — сказал он. — Она была в упаковке из двенадцати. Я физически не выпью всё.

— Отдай команде.

— Они пьют изотоники.

— Тогда выброси.

— Это неэкологично.

Я взяла воду.

— Только ради планеты.

— Конечно.

Мы не объявляли себя парой.

Не обсуждали, что между нами происходит.

Иногда Тимур касался моей руки, когда передавал листы. Теперь я не отдёргивала пальцы. Один раз он поцеловал меня в пустом коридоре — после того, как спросил разрешения так серьёзно, что я засмеялась.

Другой раз первой потянулась я.

Это всё ещё не было отношениями.

Скорее серией моментов, которые мы прятали не потому, что стыдились, а потому, что не хотели отдавать их другим.

Тимур не приглашал меня в рестораны и не присылал цветы.

Я не спрашивала, сколько девушек до меня ездили в его машине и получали подарки без предварительного согласования.

Мы работали.

Спорили.

Переписывались по ночам.

И постепенно узнавали друг друга там, где ставка не могла помочь.

Я выяснила, что Тимур терпеть не мог голосовые сообщения дольше минуты, всегда ставил будильник на некруглое время и перед матчами слушал одну старую песню, которую стеснялся показать команде.

Он узнал, что я перечитывала сообщения перед отправкой, боялась звонить незнакомым людям и писала рассказы, которые никому не показывала.

— Дай почитать, — сказал Тимур.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это личное.

— Я не опубликую.

— Ты слишком быстро перешёл от ставки к литературному шантажу.

— Я просто попросил.

— Ответ нет.

— Хорошо.

Он больше не спрашивал.

И именно поэтому через два дня я сама отправила ему один короткий рассказ.

Тимур прочитал ночью.

Ответил только утром:

Главный герой раздражает.

Я написала:

Почему?

Слишком долго решает за девушку, что ей будет лучше.

Я не сразу поняла, шутит он или действительно увидел в вымышленном персонаже себя.

Потом пришло второе сообщение:

Но написано хорошо. Особенно финал.

Я сохранила его.

В обычный автобус Тимур попал из-за моей принципиальности и собственной машины.

После очередной подготовки он предложил подвезти нас с Женей. Я отказалась. Женю забрал брат, и Тимур решил, что оставлять меня одну после публикации расписания нельзя.

— Тогда поеду с тобой, — сказал он.

— Ты живёшь в другой стороне.

— Сегодня внезапно захотел посмотреть на общежитие снаружи.

— Уже видел.

— Хочу сравнить с вечерним освещением.

Я могла позвонить охране.

Но перспектива ждать сотрудника сорок минут показалась хуже.

— Хорошо, — сказала я. — Только автобус.

Тимур посмотрел на остановку.

— Какой?

— Ты сейчас серьёзно?

— Я не пользуюсь общественным транспортом.

— Никогда?

— Последний раз в школе. С классом.

— Богатые дети ездят на экскурсии в автобусах?

— Иногда нас знакомят с жизнью.

— Видимо, недостаточно часто.

На остановке стояло человек двадцать. Тимура узнали почти сразу. Несколько студентов начали снимать, но он не реагировал. Просто встал рядом со мной и спрятал руки в карманы.

Автобус пришёл переполненным.

— Мы туда не войдём, — сказал Тимур.

— Войдём.

— Там люди стоят на ступеньках.

— Именно так выглядит транспорт вечером.

— Можно дождаться следующего.

— Он будет таким же.

Двери открылись.

Толпа втянула нас внутрь.

Тимур успел приложить банковскую карту к терминалу, но потом обнаружил, что пройти дальше невозможно. Мы оказались возле задней двери, прижатые к поручню и друг к другу.

— Это законно? — спросил он.

— Что именно?

— Такое количество людей.

— Ты можешь написать жалобу отцу.

— Он не управляет автобусами.

— Удивительно.

На следующей остановке вошли ещё пассажиры. Мужчина с рюкзаком толкнул Тимура в плечо, женщина попросила пройти глубже, хотя проходить было некуда.

Тимур встал так, чтобы закрыть меня от основной толпы.

— Не начинай, — сказала я.

— Что?

— Изображать защитную стену.

— Я просто стою.

— Очень широко.

— У меня плечи.

— Я заметила.

Он наклонился ближе, чтобы я услышала среди шума:

— Это комплимент?

— Наблюдение.

Автобус резко затормозил.

Я потеряла равновесие и ухватилась за его куртку. Тимур обнял меня за талию, удерживая на месте.

— Вот теперь можешь сказать, что я тебя присвоил, — произнёс он.

— Только до следующей остановки.

— Щедро.

Его рука оставалась на моей талии дольше, чем требовалось для равновесия.

Я не убрала.

На нас смотрела пожилая женщина, сидевшая напротив. Потом она улыбнулась так доброжелательно, что мне захотелось объяснить: мы не пара, у нас сложная ситуация, был тотализатор, публичная травля и несколько правил.

Я промолчала.

Возможно, впервые за неделю позволила незнакомому человеку ошибиться и не стала исправлять его версию.

У общежития Тимур вышел вместе со мной.

— Обзор закончен, — сказала я. — Можешь вызывать машину.

— Я голодный.

— Дома поешь.

— До дома ехать сорок минут.

— Вокруг есть кафе.

— Ты говорила, что рядом с общежитием всё дорого.

— Для меня.

— Значит, проведёшь экскурсию.

— Тимур.

— Я пережил автобус. Мне нужна компенсация.

Я рассмеялась.

— В общежитие тебя не пустят.

— Почему?

— После девяти вход только проживающим.

Он посмотрел на часы.

Было без десяти девять.

— Успеем.

— Ты не ночуешь у меня.

— Я просил еду.

— У тебя всё начинается с маленькой просьбы.

— Никаких подарков, машины, прикосновений без разрешения и ночёвки. Помню.

Он перечислил правила слишком легко.

Через восемь минут мы прошли мимо вахтёрши. Тимур показал студенческий билет, записался в журнал и получил временный пропуск.

Моя комната оказалась почти такой, какой он её представлял.

Это меня почему-то задело.

— Что? — спросила я, заметив его взгляд.

— Ничего.

— Ты ожидал хуже?

— Я ожидал две кровати, два стола и шкаф.

— Богатое воображение.

— Не думал, что у вас так мало места.

— Это уже похоже на жалость.

— Наблюдение.

Он вернул мне моё слово.

Женя ещё не приехала.

Я поставила чайник и достала две пачки лапши.

— Выбирай: курица или говядина.

Тимур рассмотрел упаковки.

— Там есть курица и говядина?

— Где-то в названии.

— Что лучше?

— Одинаково плохо.

— Тогда курица.

Он снял куртку и сел за мой стол. Его колени почти упирались в тумбочку. В комнате Тимур выглядел слишком большим и слишком дорогим. Даже в простой тёмной толстовке.

Я залила лапшу кипятком и поставила стакан перед ним.

— Нужно ждать пять минут.

— Я умею читать инструкцию.

— Вдруг в детстве тебя не знакомили с этим видом жизни.

— Нас возили на завод быстрого питания.

— На экскурсию?

— Отец хотел показать, как устроено производство.

— И ты после этого ешь лапшу?

— Нет. Обычно не ем.

— Тогда зачем попросился?

Тимур посмотрел на меня.

— Хотел увидеть, где ты живёшь.

— Зачем?

— Потому что ты уже видела мою арену, команду и машину.

— Квартиру не видела.

— Можешь.

— Это приглашение?

— Да.

— Нет.

— Я ещё не назвал дату.

— Ответ не изменится.

— Пока.

Я погрозила ему вилкой.

— Осторожнее с этим словом.

Он улыбнулся.

Лапша оказалась слишком солёной. Тимур съел половину и честно признался:

— Это ужасно.

— Еда не обязана нравиться. Иногда её задача — стоить семьдесят рублей.

— Теперь я понял, почему ты злишься на цены в кофейне.

— Ты понял только разницу между четырьмястами и семьюдесятью.

— Уже прогресс.

Он посмотрел на старую электрическую плитку, сушившиеся у батареи носки и коробку с продуктами под кроватью.

Без насмешки.

Без снисходительного интереса туриста.

Просто смотрел и запоминал.

— Тебе правда нормально здесь? — спросил Тимур.

— А должно быть плохо?

— Тесно.

— Зато близко к корпусу.

— Душ общий.

— Ты успел проверить?

— Видел табличку в коридоре.

— Привыкаешь к наблюдательности.

— Учитель хороший.

— Раздражитель.

— Точно.

Я села напротив.

— Не предлагай переезд.

— Я ничего не сказал.

— У тебя лицо человека, который уже выбирает квартиру.

— У меня обычное лицо.

— Нет. Сейчас ты решаешь задачу.

Тимур отложил вилку.

— Я думаю, что после публикации расписания общежитие небезопасно.

— Вход по пропускам.

— Я только что вошёл.

— Ты записался.

— Можно назвать чужое имя.

— Вахтёрша проверяет студенческий.

— Не всегда внимательно.

— И что ты предлагаешь?

— Ничего.

Я ждала.

Он действительно ничего не добавил.

— Сложно? — спросила я.

— Очень.

— Терпи.

— Терплю.

Женя вернулась около десяти и застала нас над пустыми стаканами.

— Мажор ест лапшу, — сказала она. — Нужно было включить трансляцию.

Я бросила в неё салфеткой.

Тимур ушёл через пятнадцать минут. Перед дверью спросил:

— Можно?

Я не стала уточнять.

Поцеловала его сама.

На этот раз коротко.

Без камер.

По крайней мере, мы проверили комнату.

Через несколько дней отношения, которые мы не называли отношениями, начали казаться почти нормальными.

Нормальными по нашим меркам.

Мы не ходили на свидания. Не держались за руки в университете и не публиковали совместных фотографий. На подготовке сидели рядом, после работы иногда гуляли вокруг кампуса, выбирая тёмные дорожки без студентов.

Тимур рассказывал о команде.

Я — о проекте и детстве.

Однажды он признался, что до сих пор не поговорил с отцом после выхода из ставки.

— Он звонил каждый день? — спросила я.

— Первые два дня. Потом прислал помощника.

— Куда?

— На тренировку.

— И что помощник сделал?

— Передал приглашение на ужин.

— Ты пошёл?

— Нет.

— Почему?

— Отец не приглашает. Он вызывает.

— Ты воюешь с ним из принципа?

— Иногда.

— А иногда?

— Потому что не хочу жить по его плану.

Я подумала, что в этом мы были похожи сильнее, чем казалось.

Оба воспринимали помощь как попытку контроля.

Разница заключалась в том, что Тимур вырос среди людей, способных действительно купить чужое решение.

И иногда сам становился одним из них.

Пока я старалась об этом не думать.

Временное перемирие превратилось в хрупкое доверие.

Именно тогда всё разрушилось.

Столкновение произошло возле студенческой столовой.

Я вышла после семинара и сразу заметила группу из пяти человек. Они стояли у лестницы и смотрели в телефоны. Двух я узнала: парень в серой шапке, который хватал меня за руку, и девушка со студенческого телевидения.

После первой истории парень получил предупреждение от деканата, но официальную жалобу я не подала.

Теперь он улыбался, будто между нами существовала старая шутка.

— Морозова, — позвал он. — Подойди на минуту.

Я продолжила идти.

Они двинулись следом.

— Мы просто вопрос зададим, — сказала девушка.

— Отправьте письменно.

— Ты поцеловала Орлова в лаборатории?

Я не ответила.

— Молчание — знак согласия, — произнёс кто-то.

— Нет, — сказала я, остановившись. — Молчание означает, что я не хочу с вами разговаривать.

Парень в шапке показал телефон.

На экране был интерфейс тотализатора.

— Смотри, я на тебя двадцать тысяч поставил. Ты хотя бы скажи, есть шанс?

— Верни деньги.

— Не могу. Ставка принята.

— Тогда это твоя проблема.

— Вообще-то твоя. Если не признаешься до бала, я потеряю.

— Меня это не касается.

Я снова пошла.

Девушка преградила дорогу.

— Мы имеем право задать вопрос. Ты публичная фигура.

— Нет.

— Ты ведёшь университетский проект.

— Это не делает мою личную жизнь общественной собственностью.

— Но ты сама строишь весь выпуск на личной жизни.

— На нарушении границ.

— Удобно. Получать просмотры и запрещать людям интересоваться.

Вокруг останавливались студенты.

Телефоны поднимались.

Я увидела этот момент раньше, чем он произошёл: ещё одна сцена, ещё одна запись, ещё одна версия, в которой я либо истеричка, либо охотница за вниманием.

— Отойдите, — сказала я.

Парень в шапке рассмеялся:

— Опять Орлова позовёшь?

— Нет. Службу безопасности.

— За вопрос?

— За преследование.

— Мы стоим в общественном месте.

Я достала телефон.

Девушка попыталась снять экран.

— Смотрите, она реально звонит.

Кто-то из группы крикнул:

— Алиса, просто скажи, целовались или нет!

Я набрала номер безопасности.

Парень в шапке резко выхватил у меня телефон.

Не чтобы украсть.

Он поднял его над головой, продолжая улыбаться.

— Сначала ответ.

Вокруг засмеялись.

Наверное, несколько человек действительно решили, что это шутка.

Я потянулась к телефону.

— Отдай.

— Одно слово.

— Отдай сейчас.

Он сделал шаг назад.

Я пошла за ним.

Девушка держала камеру почти у моего лица.

— Ты уже любишь Тимура?

Я толкнула объектив в сторону.

Не девушку.

Только телефон.

Она вскрикнула так, словно я ударила её.

Парень в шапке наконец бросил мой телефон на пол.

Экран ударился о плитку.

По стеклу прошла трещина.

Смех исчез.

Я подняла устройство.

— Ты ненормальная, — сказала девушка. — Мы просто спрашивали.

— Вы забрали мой телефон.

— Никто не забирал. Он пошутил.

— И разбил.

— Сама уронила.

Я смотрела на них и чувствовала, как дрожат руки.

Не от страха.

От желания сделать что-нибудь, после чего именно я окажусь виновата.

— Алиса!

Голос Тимура прозвучал с лестницы.

Он спускался быстро, расталкивая людей плечом. На нём была командная куртка, за спиной шли двое хоккеистов.

Группа сразу отступила.

Парень в шапке спрятал улыбку.

— Мы просто разговаривали.

— Я слышал, — сказал Тимур.

Он подошёл ко мне.

— Ты цела?

— Да.

— Телефон?

— Разбит.

Тимур посмотрел на парня.

— Ты?

— Она сама выронила.

— Врёт, — сказал кто-то из толпы.

Мы все повернулись.

Невысокая девушка с рюкзаком подняла руку.

— Он забрал телефон и бросил.

— Я не бросал, — возразил парень. — Он выскользнул.

— Потому что ты держал над головой.

Тимур сделал шаг к нему.

Я схватила Тимура за рукав.

— Не надо.

Он остановился.

Не сразу.

Но остановился.

— Служба безопасности уже идёт, — сказала я.

— Ты успела позвонить?

— Нет.

— Я вызвал, пока спускался, — сообщил один из хоккеистов.

Через несколько минут пришли охранники.

Собрали свидетельства, попросили записи, отвели участников в административный корпус. Парень в шапке продолжал утверждать, что всё было шуткой. Девушка требовала наказать меня за нападение на камеру.

Тимур находился рядом всё время.

Молчал.

Не вмешивался в показания.

Не отвечал за меня.

Я заметила это и была благодарна.

После разговора сотрудник безопасности проводил меня в пустую аудиторию.

— Сегодня лучше не возвращаться одной, — сказал он. — Мы организуем сопровождение.

— Я с ней, — произнёс Тимур.

— Решает Алиса.

Охранник специально посмотрел на меня.

— Пусть, — ответила я.

Это слово далось легче, чем раньше.

Мы вышли через служебную дверь.

На улице Тимур всё ещё молчал.

— Можешь сказать, — произнесла я.

— Что?

— Что предупреждал.

— Не хочу.

— Но думаешь.

— Думаю другое.

— Что?

Он остановился.

— Это становится опасно.

— У меня отобрали телефон.

— Тебя окружили пять человек.

— В университете, днём, перед свидетелями.

— Именно. Они уже не боятся последствий.

— Теперь будут.

— Парень получил предупреждение в прошлый раз. Не помогло.

— Сейчас есть официальное заявление.

— Пока его разбирают, появится следующий.

— Тимур.

— Что?

— Не начинай решать.

Он сжал челюсть.

— Хорошо.

— Я сама поговорю с безопасностью и деканом.

— Хорошо.

— И не звони отцу.

— Я ничего не сказал.

— У тебя лицо.

— У меня обычное лицо.

— Мы уже это проходили.

Он отвернулся.

До общежития мы дошли почти молча.

Перед входом Тимур спросил:

— Можно подняться?

— Сегодня нет.

— Почему?

— Я устала.

— Я не буду разговаривать.

— Тогда зачем?

Он посмотрел на треснувший экран моего телефона.

— Хочу убедиться, что ты не одна.

— Женя уже в комнате.

— Хорошо.

— Тимур, я справлюсь.

— Знаю.

Он сказал это правильно.

Без сомнения, без снисхождения.

Я поцеловала его в щёку и вошла внутрь.

В тот момент я была уверена, что он меня услышал.

На следующий день моя карта не открыла дверь временной аудитории.

Индикатор мигнул красным.

Я приложила ещё раз.

Тот же результат.

— Что за ерунда? — спросила Женя.

Её карта сработала.

Мы вошли.

За компьютером сидел Максим Руденко — тот самый третьекурсник, которого проверяли из-за пропавшего ноутбука. Подозрения с него сняли: доступом воспользовались после кражи его учётных данных, а сам ноутбук нашли в техническом помещении ледовой арены.

Максим поднял голову.

— Алиса, тебе сюда пока нельзя.

— Почему?

— Приказ администрации.

— Какой приказ?

— Ограничение доступа.

— Из-за вчерашнего?

— Мне не объясняли.

Я достала телефон.

Экран реагировал через раз после падения.

Позвонила Ирине Валерьевне.

Она ответила не сразу.

— Алиса, я собиралась вам сообщить.

— Что мой доступ заблокирован?

— Временно.

— На каком основании?

— После вчерашнего инцидента администрация пересмотрела меры безопасности.

— Как медиалаборатория связана с нападением возле столовой?

— Ваше расписание известно. Публичные съёмки создают дополнительный риск.

— Значит, меня убирают?

— Не убирают.

— Я не могу войти в помещение, где делаю проект.

— Работать с материалами будет Максим.

Я посмотрела на него.

Максим отвёл глаза.

— Максим будет техническим специалистом?

— Временно возьмёт на себя и ведение выпусков.

Я перестала слышать остальное.

— Что?

— Пока ситуация не стабилизируется, вам не рекомендуется появляться в кадре.

— Это мой проект.

— Авторство сохраняется.

— Но вопросы будет задавать другой человек?

— Алиса, вчера группа студентов окружила вас из-за сюжета.

— Они окружили меня из-за тотализатора.

— Проект поддерживает внимание.

— Вы хотите закрыть мне рот, чтобы внимание исчезло?

— Мы хотим обеспечить безопасность.

Фраза прозвучала знакомо.

Слишком знакомо.

— Кто принял решение? — спросила я.

— Администрация совместно со службой безопасности.

— И фондом?

Пауза.

— Представитель фонда участвовал в обсуждении финансирования дополнительных мер.

— Каких мер?

— Вам предложат временно переехать.

— Куда?

— В новое общежитие для магистрантов. Там пропускная система и охрана.

— Я не магистрантка.

— Для вас сделают исключение.

— Кто попросил?

Ирина Валерьевна снова замолчала.

Ответ уже был понятен.

— Тимур, — сказала я.

— Алиса…

— Это сделал Тимур?

— Он сообщил о серьёзности ситуации семье. После этого отец связался с ректором и предложил помощь.

Внутри стало пусто.

— Когда?

— Вчера вечером.

После того как я попросила его не решать.

После того как он сказал «хорошо».

— Что именно предложил его отец?

— Усилить безопасность, предоставить место в защищённом общежитии и временно убрать вас из публичного пространства.

— И вы согласились.

— После вчерашнего случая это разумно.

— Для кого?

— Для вас.

— Меня кто-нибудь спросил?

— Алиса, после угроз университет несёт ответственность.

— У меня отобрали телефон. Я подала заявление. Это не даёт вам права забрать мой проект.

— Никто не забирает авторство.

— Только лицо, голос, доступ и решения.

— Мы обсудим лично.

— Когда?

— Через час в деканате.

Я отключилась.

Женя смотрела на меня.

— Он обещал, — сказала я.

— Возможно, испугался.

— И поэтому снова сделал то, что считал правильным.

— Поговори с ним.

Я уже звонила.

Тимур ответил после второго гудка.

— Алиса?

— Где ты?

— На арене.

— Через десять минут возле старого корпуса.

— У меня тренировка.

— Теперь нет.

Я отключилась.

Тимур пришёл через семь минут.

Без куртки, в тренировочной форме. Волосы были влажными от пота, на шее лежало полотенце. Наверное, он просто вышел со льда, даже не переодевшись.

— Что случилось? — спросил он.

— Ты позвонил отцу.

Он сразу понял.

— Да.

— После того как я попросила не вмешиваться.

— Вчера всё изменилось.

— Что именно?

— Тебя окружили. Забрали телефон. Они знают расписание и общежитие.

— Поэтому ты решил убрать меня из проекта?

— Временно.

— Значит, знал.

— Я попросил ограничить публичные съёмки.

— Ты попросил?

— Да.

— И переселить меня?

— В безопасное место.

— И заблокировать доступ?

— Я не говорил про карту.

— Но сказал, чтобы меня не пускали на съёмки.

— Пока безопасность не проверит помещения и участников.

Я смотрела на него и не узнавала человека, который несколько дней назад ждал разрешения прикоснуться.

Тимур всё ещё говорил спокойно.

Уверенно.

С убеждением, что поступил правильно.

— Ты передал проект Максиму.

— Я не выбирал человека.

— Но согласился, что его должен вести кто-то другой.

— На несколько выпусков.

— Это мой грант.

— Я сказал, что финансирование должно сохраниться.

— Кому сказал?

— Отцу.

Я рассмеялась.

Не потому, что было смешно.

— Значит, теперь мой грант сохраняется по твоей просьбе?

— Нет. Он сохраняется по условиям проекта.

— К которому у меня нет доступа.

— Это временно.

— Как и переезд?

— Пока канал не закроют.

— То есть неизвестно насколько.

Тимур провёл ладонью по лицу.

— Алиса, вчера я увидел, как они тебя окружили. Ещё немного — и всё могло закончиться хуже.

— И ты испугался.

— Да.

— Поэтому решил за меня.

— Потому что ты отказываешься видеть риск.

— Я его вижу.

— Тогда почему продолжаешь ходить одна?

— Потому что это моя жизнь.

— Твою жизнь выкладывают по расписанию.

— И теперь ты решил переставить меня в другое место, как вещь?

— Не говори так.

— Почему? Ты именно это сделал. Выбрал общежитие. Ограничил доступ. Нашёл другого ведущего.

— Я пытался защитить.

— Это не защита.

— А что, по-твоему, нужно было сделать?

— Спросить меня.

— Ты бы отказалась.

— Возможно.

— Тогда ничего бы не изменилось.

— Изменилось бы главное: решение осталось бы моим.

Тимур сжал полотенце в руке.

— Иногда человек не может трезво оценить опасность.

— И ты, конечно, можешь.

— Я видел этих людей.

— Я тоже там была.

— Они слушают только силу.

— Поэтому ты привёл отца?

— Потому что администрация ничего не делала.

— Ты вышел из ставки, но так и не перестал считать себя человеком, который имеет право получить нужный результат.

Он замер.

— Это другое.

— Нет.

— Я не добиваюсь твоего признания.

— Ты добиваешься моего согласия жить так, как считаешь безопасным. А когда согласия нет, просто обходишь его.

— Я не хотел, чтобы тебя снова трогали.

— И поэтому забрал у меня работу.

— Временно.

— Перестань повторять это слово.

Голос сорвался.

Я ненавидела, что глаза начало жечь.

Не хотела плакать перед ним.

Тимур шагнул ближе.

— Алиса…

Я отступила.

Он остановился.

Правило всё ещё работало.

Только теперь казалось бессмысленным.

Он мог не касаться моего тела и одновременно распоряжаться всей остальной жизнью.

— Ты обещал не вмешивать отца, — сказала я.

— До вчерашнего.

— Обещание действует только пока тебе удобно?

— Пока обстоятельства не становятся опасными.

— Для кого?

— Для тебя.

— Ты слышишь себя? Ты снова объявляешь, что лучше знаешь, что для меня нужно.

— Я знаю, что разбитый телефон в следующий раз может оказаться не самым худшим.

— А я знаю, что без проекта могу потерять грант.

— Не потеряешь.

— Потому что ты договорился?

— Я сказал…

— Именно. Ты сказал. Ты попросил. Ты решил. Везде ты.

Тимур отвёл взгляд.

Я видела, что слова попали.

Но этого было недостаточно.

— Когда ты вышел из ставки, я решила, что ты понял, — продолжила я. — Не только то, что пари мерзкое. Что нельзя превращать человека в результат. Нельзя решать, что он почувствует, куда пойдёт и что для него лучше.

— Я понял.

— Нет.

— Я не мог оставить всё как есть.

— Мог поговорить со мной.

— Ты бы сказала «нет».

— Тогда нужно было принять «нет».

Тимур молчал.

Вокруг нас проходили студенты. Несколько человек замедлили шаг, узнав нас. Я видела поднятые телефоны и понимала, что разговор снова может оказаться в канале.

Но сейчас мне было всё равно.

Пусть услышат.

Пусть поставят.

Всё уже произошло.

— Отмени, — сказала я.

— Что?

— Всё. Позвони отцу. Скажи администрации вернуть доступ, оставить меня ведущей и не переселять.

— Пока безопасность не…

— Отмени.

Тимур посмотрел на меня.

— Нет.

Одно слово.

Спокойное.

Так же он когда-то отказался выйти из ставки.

Внутри что-то окончательно оборвалось.

— Тогда между нами всё.

Его лицо изменилось.

— Не смешивай это.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Ты не можешь уважать меня только в тех решениях, которые тебе нравятся.

— Я не хочу потерять тебя из-за того, что не настоял.

— Ты уже потерял.

— Алиса.

Он шагнул вперёд.

Я подняла ладонь.

Тимур остановился.

— Не подходи.

— Давай поговорим спокойно.

— Мы говорим спокойно.

— Ты злишься.

— Да.

— Через день…

— Не будет другого решения.

Он смотрел на меня так, словно ожидал, что я сама испугаюсь собственных слов.

Раньше, возможно, испугалась бы.

Сейчас нет.

— Ты сказал, если я попрошу не писать — не напишешь. Если попрошу выйти из проекта — выйдешь. Если скажу, что никогда тебя не полюблю, это будет твоё поражение.

— Я помню.

— Тогда запомни ещё одно. Я не буду рядом с человеком, который считает мою волю необязательной.

— Я не считаю.

— Ты только что доказал обратное.

— Я исправлю всё, когда станет безопасно.

— Не нужно исправлять.

— Что ты хочешь?

— Чтобы ты оставил меня в покое.

Он замолчал.

Телефон в моей руке завибрировал.

На разбитом экране появилось письмо от университета.

Я не открыла.

Тимур смотрел на меня ещё несколько секунд.

Потом медленно кивнул.

— Хорошо.

Слово прозвучало глухо.

Он развернулся и пошёл к арене.

Я смотрела ему вслед, пока двери не закрылись.

Только тогда позволила себе вдохнуть.

Женя стояла у входа в старый корпус. Она, вероятно, слышала конец разговора, но ничего не спросила.

Просто подошла и встала рядом.

— Нужно в деканат, — сказала я.

— Пойдём.

Я посмотрела на письмо.

Отправитель: Финансовая комиссия университета.

Тема: Изменение статуса грантовой программы.

Открыла.

Текст был коротким.

Уважаемая Алиса Сергеевна!

В связи с вашим временным отстранением от исполнения обязанностей ведущей и ограничением доступа к медиалаборатории комиссия обязана пересмотреть соответствие условиям дополнительного гранта.

Выплаты за текущий месяц сохраняются. Решение о дальнейшем финансировании будет принято после рассмотрения обновлённого состава проекта.

Ниже стояла дата заседания.

Через четыре дня.

Я перечитала письмо.

Потом ещё раз.

Тимур был уверен, что сохранил мне грант.

Но финансирование зависело не от обещаний его отца.

Оно зависело от работы, которую у меня только что отняли ради моей безопасности.

Приглашение от отца Тимура пришло на следующий день после письма о пересмотре гранта.

Не звонком.

Не сообщением.

В одиннадцать утра в аудиторию вошла секретарь декана и положила передо мной плотный белый конверт.

Преподаватель продолжал объяснять устройство информационных кампаний, одногруппники записывали определения, а я смотрела на своё имя, выведенное чёрными буквами.

Алисе Сергеевне Морозовой. Лично.

На обороте стояла эмблема фонда Орловых.

— Марина Павловна просила ознакомиться после занятия, — тихо сказала секретарь.

— Что там?

— Я не знаю.

Она знала.

Или хотя бы догадывалась.

За последние дни все в университете научились произносить слова «не знаю» так, чтобы они означали: знаю, но не хочу становиться частью следующей публикации.

Я убрала конверт в сумку.

Сидевший справа парень скосил взгляд.

— От Орлова? — прошептал он.

— Нет.

— Там логотип фонда.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Он отвернулся.

Через две минуты телефон под партой завибрировал.

Исповедальня: новая публикация.

Я не стала открывать.

После разговора с Тимуром канал выпустил уже четыре поста.

В первом сообщалось, что «капитан и отличница публично поссорились».

Во втором опубликовали фотографию, на которой Тимур уходил к арене, а я стояла рядом с Женей.

Подпись гласила:

ПЕРВАЯ СЕМЕЙНАЯ ССОРА?

В третьем начали принимать ставки на то, сколько дней пройдёт до примирения.

В четвёртом кто-то подробно пересказал решение администрации: меня отстранили от съёмок, предложили переселение и заблокировали карту лаборатории.

Источник не нашли.

Пропавший ноутбук действительно обнаружили в техническом помещении арены, но на нём не осталось отпечатков или полезных данных. Устройство несколько раз очищали, а учётную запись Максима использовали через сохранённый сертификат. Служба безопасности обещала продолжить проверку.

Пока они проверяли, канал продолжал публиковать.

Мой проект передали Максиму.

Грантовая комиссия должна была собраться через три дня.

А Тимур не написал ни одного сообщения.

Он выполнил мою просьбу.

Я хотела, чтобы он оставил меня в покое.

Получила именно это.

И всё равно каждое утро первым делом проверяла телефон.

Ненавидела себя за это.

После занятия я закрылась в кабинке женского туалета и вскрыла конверт.

Внутри лежал один лист.

Уважаемая Алиса Сергеевна.

Александр Викторович Орлов приглашает вас на конфиденциальную встречу для обсуждения сложившейся ситуации и дальнейшего участия в образовательной программе фонда.

Ниже были указаны время и место.

Сегодня.

Шесть вечера.

Деловой центр в центре города, двадцать третий этаж.

В конце стояла приписка:

При необходимости автомобиль будет подан к университету.

Я перечитала её дважды.

Даже приглашение содержало попытку решить за меня, как я доберусь.

Я сфотографировала письмо и отправила Жене.

Она позвонила сразу.

— Ты не идёшь одна.

— Иду одна.

— Алиса.

— Это деловая встреча.

— С человеком, который одним звонком убрал тебя из проекта.

— Формально это сделала администрация.

— После его звонка.

— Поэтому я и должна понять, чего он хочет.

— Возьми диктофон.

— Без предупреждения нельзя.

— Можно, если ты участник разговора.

— Я не хочу ещё одну тайную запись.

Женя помолчала.

Она поняла.

После всего, что произошло, записывать человека без согласия казалось неправильным, даже если этим человеком был Александр Орлов.

— Тогда хотя бы включи геолокацию, — сказала она.

— Включу.

— И напиши, когда войдёшь и выйдешь.

— Хорошо.

— Не подписывай ничего.

— Я не ребёнок.

— Именно поэтому должна понимать: если тебе дают бумагу на встрече, её не подписывают без юриста.

— У меня нет юриста.

— Значит, тем более не подписывают.

Я сложила приглашение обратно в конверт.

— Женя.

— Что?

— Как думаешь, Тимур знает?

— О встрече?

— Да.

— Возможно.

Мне не понравился ответ.

— Он мог всё организовать?

— После вашей ссоры?

— Чтобы исправить грант.

— Ты сама сказала ему оставить тебя в покое.

— Раньше это не останавливало.

— Сейчас, кажется, остановило.

Я прижала телефон к уху.

— Он ничего тебе не писал?

— Нет.

— Не спрашивал обо мне?

— Нет.

Это было правильно.

Тимур наконец уважал мою волю.

Почему тогда его молчание ощущалось как ещё одно доказательство того, что я не имела для него особого значения?

— Алиса, — позвала Женя.

— Я здесь.

— Ты всё ещё злишься?

— Да.

— Только злишься?

— Не начинай.

— Хорошо. Встречу обсудим после.

Я отключилась.

До вечера оставалось шесть часов.

За это время я должна была решить, какие вопросы задавать человеку, который финансировал мой грант, ледовую арену, часть университетского оборудования и, вероятно, половину решений администрации.

В своей статье я называла систему Орловых примером скрытого влияния частных денег на университет.

Теперь эта система пригласила меня на двадцать третий этаж.

От машины я отказалась.

До делового центра доехала на метро, потом пятнадцать минут шла пешком. Снег снова начал таять, город был мокрым, серым и холодным. У входа в стеклянную башню стояли дорогие автомобили, сотрудники проходили через вращающиеся двери, не задерживаясь возле охраны.

Меня остановили сразу.

— Фамилия? — спросил мужчина за стойкой.

— Морозова.

Он нашёл имя в списке и протянул временную карту.

— Двадцать третий этаж. Вас встретят.

В лифте стены были зеркальными.

Я увидела себя со всех сторон: чёрное пальто, тёмные джинсы, старые ботинки, сумка с потёртым ремнём. Перед выходом Женя заставила меня надеть белую рубашку, но сейчас она казалась неуместной, будто я пыталась соответствовать зданию, которое всё равно сразу определило моё место.

На двадцать третьем этаже меня ждала женщина в сером костюме.

— Алиса Сергеевна?

— Да.

— Меня зовут Ольга. Александр Викторович освободится через несколько минут. Чай, кофе, вода?

— Вода.

Она провела меня в небольшую переговорную.

«Небольшая» по меркам Орловых означала комнату размером с половину этажа общежития. Панорамные окна выходили на город. В центре стоял длинный стол, на стене висел экран, у окна — два кожаных кресла.

Мне принесли воду в стеклянной бутылке.

Я проверила телефон.

Жене: Я на месте.

Ответ пришёл сразу:

Не подписывай ничего.

Я убрала телефон экраном вниз.

Александр Орлов вошёл через семь минут.

Я видела его на фотографиях, в деловых новостях и на официальных мероприятиях университета. В жизни он оказался не похож на увеличенную версию Тимура, как я ожидала.

У них были одинаковые тёмные глаза и линия подбородка. Но если Тимур даже в спокойствии производил впечатление человека, готового сорваться с места, его отец выглядел неподвижным.

Не медленным.

Именно неподвижным.

Словно каждое действие заранее проверялось на пользу.

— Алиса Сергеевна, — произнёс он, пожимая мне руку. — Благодарю, что приехали.

— Вы указали, что встреча касается гранта.

— В том числе.

Он сел напротив.

На нём был тёмный костюм без галстука. На стол Александр Орлов положил тонкую папку и телефон.

— Надеюсь, дорога не доставила неудобств?

— Нет.

— Вы отказались от автомобиля.

— Мне удобнее метро.

Это было неправдой.

Но я не хотела начинать встречу с признания, что машина действительно была бы удобнее.

— Тимур тоже любит отказываться от того, что упрощает жизнь, — заметил Александр Орлов.

— Мы здесь из-за него?

— Мы здесь из-за ситуации, в которой он принял крайне неразумное решение.

Он не сказал «мерзкое».

Не назвал поступок унизительным.

Только неразумным.

— Вы говорите о ставке? — спросила я.

— О ставке, публикациях, реакции университета и последующих событиях.

— В том числе о том, что меня убрали из проекта?

— Это решение приняла администрация.

— После вашего звонка.

Александр Орлов не стал отрицать.

— После того как мой сын сообщил, что группу студентов пришлось разнимать службе безопасности.

— Никого не разнимали. У меня забрали телефон.

— И разбили.

— Да.

— До этого публиковали ваше расписание, сведения о месте проживания, финансовую информацию и частные разговоры.

— Поэтому вы решили, что мне нельзя вести собственный проект?

— Я решил, что университет обязан снизить риск.

— Для этого нужно было лишить меня доступа?

— Временно ограничить.

— Ваш сын любит это слово.

Взгляд Александра Орлова изменился.

Едва заметно.

Он не улыбнулся, но понял, что я сказала.

— Вы с Тимуром сейчас не общаетесь, — произнёс он.

Это не был вопрос.

— Не касается встречи.

— Касается. Именно ваш личный конфликт делает любое решение администрации подозрительным.

— Тогда зачем вы в него вмешались?

— Потому что Тимур обратился ко мне.

Слова ударили больнее, чем должны были.

Я знала, что он позвонил отцу.

Но одно дело — представить короткий разговор о безопасности. Другое — услышать, что Тимур сам попросил вмешательства.

— Что именно он сказал? — спросила я.

— Что администрация не справляется, а вы отказываетесь принимать меры.

— Я не отказывалась.

— Вы отказались переезжать и продолжали ходить без сопровождения.

— Это моя жизнь.

— Да.

Александр Орлов произнёс это так спокойно, что мне стало не по себе.

— Но университет отвечает за безопасность студентов на своей территории, — продолжил он. — Фонд отвечает за программы, которые финансирует. Семья отвечает за последствия поступков своих членов.

— И поэтому вы здесь?

— Поэтому я предложил встретиться.

Он открыл папку.

Внутри лежали документы.

Не один.

Несколько.

— Я не буду ничего подписывать сегодня, — сразу сказала я.

— Разумно.

Он не выглядел удивлённым.

— Вы можете забрать копии, показать юристу и принять решение позже.

— Какое решение?

Александр Орлов разложил бумаги.

Первый документ был договором об оплате образования.

Второй — соглашением о переводе.

Третий — трудовой гарантией.

Четвёртый — соглашением о конфиденциальности.

— Объясните, — сказала я.

— Сложившаяся ситуация наносит ущерб всем сторонам.

— «Сторонам»?

— Вам, Тимуру, команде, университету и фонду.

— Кто пострадал сильнее всего?

— Вы хотите, чтобы я сказал, что вы?

— Хочу понять, видите ли вы разницу между разбитым телефоном и испорченным спортивным контрактом.

— Вижу.

— Тогда говорите прямо.

Александр Орлов откинулся на спинку кресла.

— Вы пострадали сильнее остальных.

Я ожидала, что после признания почувствую удовлетворение.

Не почувствовала.

— И что вы предлагаете?

— Завершить конфликт так, чтобы он не продолжал разрушать вашу жизнь.

— Каким образом?

Он указал на первый документ.

— Фонд оплатит ваше обучение и проживание до конца бакалавриата.

— Я учусь на бюджете.

— Тогда расходы на проживание, учебные материалы и дополнительное образование.

— В обмен на что?

— Дойдём до этого.

— Я хочу сразу.

Он несколько секунд смотрел на меня.

Наверное, привык, что люди позволяют ему выбирать порядок разговора.

— В обмен на соглашение о неразглашении, — сказал Александр Орлов. — И публичное заявление.

— Какое?

Он придвинул ко мне отдельный лист.

Текст уже был написан.

Не черновик.

Готовое заявление.

Я начала читать.

В последние недели вокруг моего имени и имени Тимура Орлова возникла ситуация, основанная на студенческой шутке, которая вышла из-под контроля…

Я остановилась.

— Ставка не была шуткой.

— Для Тимура это начиналось как спор внутри команды.

— С настоящими деньгами.

— Да.

— Значит, не шутка.

— Формулировку можно изменить.

— Дальше.

Я продолжила.

Тимур Орлов не имеет отношения к созданию закрытого канала, организации дополнительного тотализатора, распространению личных данных или публикации украденных записей.

Это было правдой.

По крайней мере, у нас не было доказательств обратного.

Следующий абзац:

Конфликт был намеренно усилен посторонними лицами, заинтересованными в дискредитации семьи Орловых, хоккейной команды и университета.

— Какими лицами? — спросила я.

— Администратором канала.

— Мы не знаем, кто он.

— Но знаем, что он использует ситуацию.

— Это не значит, что целью была дискредитация вашей семьи.

— А какой была цель?

— Деньги. Популярность. Развлечение. Может быть, личная месть Денису или Тимуру.

— Всё перечисленное связано с нанесением ущерба.

— Но в заявлении вы превращаете меня в случайный инструмент атаки на Орловых.

— Вы им стали.

— После того как ваш сын заключил ставку.

— Это указано в первой части.

— Как «шутка».

Александр Орлов сложил руки.

— Алиса Сергеевна, текст обсуждаем.

— Что не обсуждаем?

Он посмотрел на договор о конфиденциальности.

— Вы отказываетесь от публичного обсуждения внутренних решений университета и фонда, личных разговоров с Тимуром, финансовой информации и деталей расследования до завершения проверки.

— Насколько долго?

— Три года.

Я рассмеялась.

— Нет.

— Вы ещё не услышали все условия.

— Для отказа достаточно трёх лет.

— Соглашение защищает и вас.

— От чего?

— От дальнейшего распространения личной информации.

— Каким образом мой запрет говорить остановит канал?

— Мы привлечём специалистов. Добьёмся удаления основных публикаций, блокировки бота и ограничения доступа к копиям.

— Почему не сделали это раньше?

— Делали.

— Канал работает.

— Потому что платформа медленно реагирует на запросы университета. Запросы от юридической команды фонда будут иметь другой вес.

— Значит, вы могли помочь с удалением и без моего молчания.

— Могли.

— Но не помогли.

— Помогали.

— Недостаточно быстро.

— Именно поэтому я предлагаю комплексное решение.

Он говорил так, будто мы обсуждали проблемный актив.

Здание, которое проще снести и построить заново.

Мою жизнь можно было перевести, оплатить, обеспечить работой и закрыть соглашением.

— Что за другой университет? — спросила я.

Александр Орлов открыл вторую папку.

— Один из лучших частных университетов страны. Сильная программа медиакоммуникаций. Перевод возможен со следующего семестра. Фонд оплатит обучение, проживание и стажировку.

— В другом городе.

— Да.

— То есть я должна уехать.

— Вы сможете продолжить образование без ежедневного давления.

— А проект?

— Он останется университету.

— Это моя работа.

— Авторство за вами сохранят.

— Но использовать её будет Максим.

— Вероятно.

— И грант?

— Заменим полной стипендией.

— От вашего фонда.

— Да.

— Ещё сильнее привяжем меня к Орловым.

— Вы получите юридические гарантии.

— Которые действуют, пока я молчу.

— Которые действуют независимо от ваших отношений с Тимуром.

Я посмотрела на него.

— Вы действительно думаете, что я встречалась с ним из-за денег?

— Нет.

Ответ прозвучал без колебания.

— Почему?

— Потому что вы несколько раз отказались от возможностей, которыми человек с таким намерением воспользовался бы сразу.

— Тогда зачем все эти бумаги?

— Потому что намерения не отменяют последствий.

Он придвинул третий документ.

— После окончания учёбы вы получите место в коммуникационном подразделении одной из компаний группы. Не символическую должность. Нормальную работу по специальности с понятным карьерным маршрутом.

— Вы предлагаете купить всё моё будущее.

— Я предлагаю его обеспечить.

— В обмен на правильную версию прошлого.

— В обмен на прекращение конфликта.

— Конфликт не прекратится. Я просто перестану о нём говорить.

— Публичная часть прекратится.

— Для вас.

— И для вас тоже.

— Моя публичная часть — единственная защита.

Александр Орлов слегка нахмурился.

— Вы считаете внимание защитой?

— Нет. Но если я замолчу после вашего предложения, люди решат, что меня купили.

— Условия соглашения не будут публичными.

— Тогда они решат, что меня заставили.

— Люди в любом случае что-нибудь решат.

— Именно. Значит, молчание ничего не исправит.

— Исправит вашу реальную жизнь.

— Ценой чего?

— Отказа обсуждать ситуацию.

— Нет. Ценой правды.

Он ничего не ответил.

Я снова взяла текст заявления.

Последний абзац оказался самым важным:

Я не имею претензий к Тимуру Орлову, фонду семьи Орловых или администрации университета. Считаю, что дальнейшее обсуждение ситуации поддерживается исключительно лицами, желающими использовать её в собственных интересах.

— Вы хотите, чтобы я отказалась от претензий к Тимуру.

— Он публично признал вину и вышел из пари.

— Это не отменяет того, что было.

— Нет.

— Тогда почему я должна заявить, что претензий нет?

— Потому что между вами произошёл личный конфликт, который вы уже обсуждали напрямую.

— Откуда знаете?

— Тимур не рассказывает детали.

— Но сказал достаточно.

— Он сообщил, что вы попросили больше не связываться.

Я почувствовала, как пальцы сильнее сжали лист.

— И вы решили использовать это для соглашения?

— Я решил, что личные отношения закончены. Значит, можно отделить их от деловой части.

— Они не закончены только потому, что я попросила его уйти.

Слова вырвались сами.

Александр Орлов внимательно посмотрел на меня.

Я поняла, что сказала, и сразу пожалела.

— Что именно вы хотите от моего сына? — спросил он.

— Сейчас мы обсуждаем не это.

— Напротив. От ответа зависит, считаете ли вы себя пострадавшей стороной, участницей отношений или автором медиапроекта.

— Я могу быть всем одновременно.

— Именно это создаёт проблему.

— Проблему создал Тимур, когда принял ставку.

— И признал.

— А потом снова решил за меня.

— Из-за угрозы вашей безопасности.

— Вы тоже считаете, что имел право?

— Считаю, что он выбрал плохой способ сделать необходимое.

— Хорошая формулировка.

— Она точная.

— Нет. Она удобная для человека, который поступает так же.

Александр Орлов чуть сузил глаза.

Впервые я действительно его задела.

— Объясните.

— Вы тоже решили, что знаете, какая жизнь для меня безопаснее. Другой университет, другое общежитие, гарантированная работа. Всё организовано. Осталось получить мою подпись.

— Поэтому мы встречаемся.

— Потому что без подписи вы не можете заставить меня молчать.

— Заставлять никто не собирается.

— Но мой грант сейчас пересматривают.

— Я могу гарантировать его сохранение.

— После подписи?

— Да.

— Значит, это давление.

— Это предложение.

— У человека, которому нечем платить за жильё без гранта, не такой свободный выбор, как вы изображаете.

— Поэтому условия выгодны.

— Поэтому они опасны.

Он замолчал.

В комнате было слышно только тихое гудение вентиляции.

За окном зажигались огни. С высоты город выглядел аккуратным и управляемым. Машины двигались по линиям, люди превращались в точки, снег не казался грязным.

Наверное, отсюда многие проблемы действительно выглядели простыми.

— Сколько вам нужно времени? — спросил Александр Орлов.

— Я не соглашусь.

— Вы не прочитали документы полностью.

— Прочитаю. Ответ не изменится.

— Почему?

— Потому что ваша версия защищает всех, кроме тех, кто пострадал.

— Вас она защищает больше всего.

— Деньгами.

— Деньги решают значительную часть ваших текущих проблем.

— Но не главную.

— Какую?

— Кто-то всё ещё управляет каналом. Он украл запись, опубликовал расписание и данные гранта. Кроме меня, там были другие люди. Их фотографии, переписки, слухи. Если я скажу, что всё просто раздули посторонние, а университет и фонд ни при чём, вы получите удобную жертву — анонимного администратора. И никто не спросит, почему канал годами работал внутри университета.

— Мы расследуем.

— Максим вернулся в лабораторию через день после того, как его учётную запись использовали.

— Потому что его невиновность подтвердили.

— Пропавший ноутбук нашли на арене, но доступ к шкафу был у десятков людей.

— Проверка продолжается.

— Пока вы предлагаете мне уехать.

— Это не помешает расследованию.

— Но уберёт главного человека, который требует результатов.

Александр Орлов посмотрел на документы.

— Вы переоцениваете своё влияние.

— Возможно. Но я хотя бы не перестану говорить.

— Ваши заявления могут навредить расследованию.

— Тогда служба безопасности должна объяснить как.

— Они не обязаны раскрывать всё.

— А я не обязана подписывать молчание.

Он кивнул.

Медленно.

Словно окончательно понял, что я не торгуюсь.

— Хорошо, — сказал Александр Орлов. — Предположим, вы отказываетесь от перевода, оплаты и работы. Что вы хотите вместо этого?

— Вернуть доступ к проекту.

— Это решает университет.

— Вы повлияли на решение убрать меня. Повлияйте обратно.

— Я не буду требовать от администрации вернуть вас в кадр, пока существует угроза.

— Тогда не говорите, что хотите помочь.

— Помощь не обязана выглядеть так, как вы хотите.

— Обязана учитывать мою волю.

— Даже если вы ошибаетесь?

— Да.

Он впервые улыбнулся.

Не тепло.

Скорее устало.

— Вы очень похожи на Тимура.

— Нет.

— Именно так он разговаривает со мной последние десять лет.

— И вы до сих пор ничего не поняли?

Улыбка исчезла.

Я ожидала, что после этого встреча закончится.

Но Александр Орлов не повысил голос.

— Тимур считает любую границу, установленную другим человеком, попыткой подчинить его, — произнёс он. — Вы считаете любую помощь попыткой купить. В обоих случаях это мешает видеть реальную опасность.

— Возможно.

— Вы допускаете, что я не хочу уничтожить вашу жизнь?

— Допускаю.

— Что я действительно предлагаю безопасный выход?

— Для вас он безопасный.

— Для всех.

— Кроме правды.

Он посмотрел на меня ещё несколько секунд.

Потом собрал документы обратно в папку, оставив копии на столе.

— Заберите. Предложение будет действовать неделю.

— Ответ уже известен.

— Люди меняют решения.

— Ваш сын тоже рассчитывал на это.

— И ошибся?

Я не ответила.

Он заметил.

Конечно, заметил.

— Вы начали испытывать к нему чувства, — сказал Александр Орлов.

Не спросил.

Утвердил.

Я почувствовала жар в лице.

— Это не ваше дело.

— Это делает соглашение ещё более разумным.

— Почему?

— Потому что сейчас вы не способны отделить поступок Тимура от собственных эмоций.

— А вы способны?

— Я его отец.

— Именно.

— Поэтому понимаю его лучше, чем вы.

— Тогда почему не остановили раньше?

— Я узнал о ставке после публикации.

— И что сказали?

— Что он должен закрыть её.

Я замерла.

— До его публичного отказа?

— На следующий день после первого поста.

— Он не послушал.

— Нет.

Это меняло немногое.

И всё же я впервые поняла, что отказ Тимура был конфликтом не только с Денисом и командой.

Отец тоже требовал закрыть ставку.

Тимур отказался всем.

Пока не решил сам.

— Вы хотите защитить его репутацию, — сказала я.

— Конечно.

— Даже ценой моей.

— Я предлагаю защитить обе.

— Невозможно защитить мою репутацию заявлением, что всё было шуткой.

— Можно снизить интерес.

— И сделать меня соучастницей лжи.

— Формулировка обсуждается.

— Смысл нет.

Я встала.

— Спасибо за встречу.

Александр Орлов тоже поднялся.

— Вы не возьмёте документы?

— Нет.

— Хотя бы условия образовательной программы.

— Если фонд хочет сохранить грант, пусть сохранит его без соглашения.

— Комиссия принимает независимое решение.

— Тогда не вмешивайтесь.

— Вы противоречите себе. Сначала просите вернуть проект, теперь требуете не вмешиваться.

— Верните то, что забрали по вашей инициативе. А дальше не вмешивайтесь.

Он ничего не обещал.

Только протянул руку.

Я пожала.

— Алиса Сергеевна, — сказал Александр Орлов. — У канала есть ресурсы и информация, которых не должно быть у обычных студентов. Будьте осторожны.

— Это предупреждение?

— Совет.

— Вы знаете, кто администратор?

— Нет.

— Подозреваете?

Пауза была короткой.

Но она была.

— Я подозреваю, что история сложнее, чем конфликт между студентами.

— И всё равно хотите, чтобы я замолчала.

— Именно поэтому.

— Тогда тем более нет.

Я вышла.

В лифте руки начали дрожать.

До этого я держалась.

Отвечала, спорила, анализировала формулировки. Теперь, когда двери закрылись, я увидела в зеркале испуганную девушку, отказавшуюся от оплаченного образования, жилья и гарантированной работы.

Это могло изменить всю мою жизнь.

Мама работала бы меньше.

Мне не пришлось бы считать деньги.

После выпуска меня ждала бы должность, а не бесконечные стажировки.

В другом университете никто не знал бы про ставку.

Можно было начать заново.

Цена казалась почти разумной.

Несколько фраз.

Подпись.

Молчание.

Я прижала ладони к холодной зеркальной стене.

А если он прав?

Если расследованию действительно мешали мои публикации?

Если проект только поддерживал интерес?

Если безопаснее было уехать?

Двери открылись на первом этаже.

Я вышла в холл.

У входа стоял Тимур.

Я увидела его сразу.

Тёмное пальто, руки в карманах, напряжённое лицо. Он ждал возле окна, не пытаясь пройти к лифтам.

Сердце болезненно ударило.

Первой мыслью было: отец всё-таки вызвал его, чтобы додавить.

Второй: он пришёл сам.

Тимур заметил меня и сделал шаг.

Потом остановился.

Наверное, вспомнил мою просьбу.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

— Узнал о встрече.

— От кого?

— Отец отменил наш ужин.

— И ты решил проверить?

— Я попросил сказать, куда он уехал.

— Через помощника?

— Да.

— Ты следил за мной?

— Нет. Приехал сюда и ждал внизу.

— Зачем?

— Хотел убедиться, что он не давит.

Я рассмеялась.

— И как собирался убедиться?

— Спросить тебя.

— Он предложил купить моё молчание.

Лицо Тимура стало жёстким.

— Что именно?

— Обучение. Перевод. Жильё. Работу.

— В обмен?

— Соглашение о неразглашении и заявление, что ставка была шуткой, а конфликт раздули люди, желающие навредить вашей семье.

Тимур достал телефон.

— Я сейчас ему позвоню.

— Нет.

Он остановился.

— Алиса.

— Ты спросил. Я ответила.

— Он не имел права.

— А ты имел право убрать меня из проекта?

Тимур медленно опустил телефон.

— Нет.

Я не ожидала.

— Что?

— Не имел.

— Быстро понял.

— Не быстро.

Он выглядел уставшим.

Под глазами лежали тени, на скуле снова появилось покраснение. Возможно, после тренировки.

— Я отменил часть мер, — сказал Тимур.

— Каких?

— Попросил отца отозвать предложение о переселении и не вмешиваться в грант.

— «Попросил».

— Я не могу отменить решение университета.

— Но можешь влиять.

— Поэтому и попросил вернуть всё, что зависело от него.

— Доступ?

— Администрация отказала до конца проверки.

— Проект?

— Тоже.

— Значит, ничего не изменилось.

— Я пытаюсь.

— После того как уже сделал.

— Да.

Он не оправдывался.

Это раздражало меньше, чем раньше.

И ранило сильнее.

— Ты знал о соглашении? — спросила я.

— Нет.

— Отец сказал, что ты сообщил ему о нашем разрыве.

— Я не называл это разрывом.

— А как?

Тимур отвёл взгляд.

— Сказал, что ты попросила не связываться.

— Зачем?

— Он спросил, почему я отменяю встречу.

— Ты обсуждал меня с ним.

— Только то, что связано с безопасностью и проектом.

— Он знает, что у меня есть чувства.

Тимур снова посмотрел на меня.

— Ты ему сказала?

— Он понял.

— И?

— Предложил уехать в другой город.

В его лице мелькнуло что-то болезненное.

— Ты согласилась?

— Нет.

— Почему?

Я почувствовала злость.

— Не из-за тебя.

— Я не это…

— Именно это спросил.

— Я хотел знать, останешься ли ты.

— Останусь. Но это ничего не меняет между нами.

Тимур кивнул.

Он принял удар почти спокойно.

— Хорошо.

— Не говори так.

— Как?

— Будто тебе всё равно.

— Мне не всё равно.

— Тогда почему не споришь?

— Ты попросила не давить.

Ответ заставил меня замолчать.

Тимур стоял в двух шагах.

Не приближался.

Не пытался убедить, что всё сделал ради любви, страха или защиты. Не перечислял отменённые решения как заслуги.

Просто оставлял выбор мне.

И это было именно то, чего я требовала.

Почему же мне хотелось, чтобы он нарушил правило хотя бы сейчас?

— Я был неправ, — сказал Тимур.

— В чём именно?

— В том, что позвонил отцу без твоего согласия.

— Только в этом?

— В том, что попросил убрать тебя из кадра. В том, что считал безопасность важнее твоего решения. В том, что решил: если риск большой, согласие можно не получать.

— Хорошо сформулировал.

— У меня было время.

— Один день.

— Достаточно, когда ты не отвечаешь на сообщения, которые я не отправляю.

Я не смогла удержаться:

— Ты хотел написать?

— Да.

— Почему не написал?

— Ты попросила.

— И теперь считаешь, что заслужил награду?

— Нет.

— Тогда зачем говоришь?

— Ты спросила.

Всё снова было слишком правильно.

Тимур учился быстрее, чем я успевала понять, чего хочу на самом деле.

— Отец пытается закрыть ситуацию, — сказал он. — Я поговорю с ним.

— Не нужно.

— Это касается меня.

— Тогда говори о себе. Не о моём решении.

— Хорошо.

— Не требуй сохранить грант.

— Не буду.

— Не возвращай меня в проект через давление.

— Не буду.

— Даже если комиссия откажет.

Он сжал челюсть.

— Даже тогда.

— Тебе не нравится.

— Нет.

— Но примешь?

— Да.

Я поверила.

Именно поэтому стало больнее.

— Я не вернусь к тебе, — сказала я. — Только потому, что ты теперь понял последствия.

— Я знаю.

— Не знаешь. Ты привык, что правильный поступок исправляет ошибку.

— Не всегда.

— Ты отказался от ставки, и я тебя поцеловала.

Тимур вздрогнул.

Едва заметно.

— Я не хочу, чтобы ты думал, будто теперь достаточно признать ещё одну ошибку.

— Не думаю.

— То, что было между нами…

Я остановилась.

У нас не было названия.

Несколько поцелуев.

Автобус.

Лапша в общежитии.

Разговоры по ночам.

Это казалось слишком маленьким для отношений и слишком большим для случайности.

— Это было настоящим, — сказал Тимур.

Я посмотрела на него.

— Для тебя?

— Да.

— Даже после ставки?

— Особенно после отказа.

— Но ты снова всё разрушил.

— Да.

— И я не знаю, смогу ли доверять.

— Понимаю.

— Перестань соглашаться.

— Ты хочешь, чтобы я спорил?

— Нет.

— Тогда что?

Я не знала.

Хотела, чтобы он нашёл идеальные слова.

Такие, после которых поступок перестал бы иметь значение.

Но таких слов не существовало.

— Ничего, — сказала я. — Просто оставь всё как есть.

— Хорошо.

Он произнёс это тихо.

Потом сделал шаг в сторону, освобождая проход к выходу.

Не попытался проводить.

Не предложил машину.

Не спросил, с кем я поеду.

— Ты правда отпустишь? — спросила я.

Тимур поднял взгляд.

— Ты сказала оставить.

— Да.

— Тогда отпущу.

— Даже если считаешь неправильным?

— Даже тогда.

В груди что-то сжалось.

Вот оно.

То, чего я добивалась.

Он впервые принял мой отказ без давления.

Не попытался превратить «нет» во временное препятствие.

Не добавил своё любимое «пока».

Просто остался стоять.

Я прошла мимо.

У вращающейся двери остановилась.

На секунду захотелось вернуться.

Обнять.

Сказать, что мне тоже жаль.

Что я думаю о нём каждый день.

Что его молчание ранит не меньше его вмешательства.

Но если бы я вернулась сейчас, мы снова перескочили бы через проблему, не решив её.

Один поцелуй уже стал наградой за правильный поступок.

Второй мог превратить раскаяние в короткий путь обратно.

Я вышла на улицу.

Тимур не пошёл следом.

В метро Женя прислала сообщение:

Ты вышла?

Да.

Как прошло?

Я долго смотрела на поле ответа.

Потом записала голосовое.

Печатать не хотелось.

— Он предложил оплатить всё, — сказала я, стараясь говорить тихо. — Учёбу, жильё, перевод, работу после выпуска. В обмен на молчание и заявление, что ставка была шуткой. Я отказалась. Наверное, это самое дорогое «нет» в моей жизни.

Отправила.

Через минуту пришёл ответ:

— Ты сделала правильно. Даже если потом будешь сомневаться, всё равно правильно. Они не имеют права покупать версию, в которой удобны сами себе.

Я записала второе:

— Я сомневаюсь уже сейчас. Мама могла бы не работать столько. Я могла бы учиться и не считать деньги. Там была работа после выпуска, Женя. Настоящая. Я даже не представляю, сколько лет сама буду добиваться такой возможности.

Ответ:

— Возможность, которую можно отнять за одно неправильное слово, не твоя.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу вагона.

В отражении увидела своё лицо.

Усталое.

Растерянное.

Не похожее на человека, уверенного в решении.

— Тимур был внизу, — записала я.

Женя ответила текстом:

Он знал?

— Нет. Приехал, когда понял, куда отец поехал. Он сказал, что был неправ. Что отменил всё, что мог. И не стал спорить, когда я сказала, что не вернусь.

На этот раз Женя долго не отвечала.

Потом пришло голосовое:

— И как ты себя чувствуешь?

Я закрыла глаза.

В вагон вошли люди. Кто-то встал рядом, поэтому я не стала записывать вслух.

Написала:

Не знаю.

Женя:

Знаешь. Просто не хочешь произносить.

Я убрала телефон.

До общежития оставалось четыре станции.

Потом две.

Потом одна.

Когда я вышла из метро, на улице шёл мелкий дождь. Я спряталась под козырьком и снова открыла переписку.

Записала голосовое, прежде чем успела передумать:

— Я начала в него влюбляться. Наверное, ещё в лаборатории. Может, раньше. И именно поэтому так больно. Если бы он был просто мажором из ставки, я бы послала его и забыла. Но он умеет слушать. Помнит всё, что я говорю. Он вышел из пари, хотя потерял деньги и выставил себя слабым перед командой. Он ехал со мной в автобусе, ел эту ужасную лапшу и ни разу не сделал вид, что моя жизнь смешная или жалкая. Я вижу, что он старается. И всё равно он способен одним звонком забрать у меня право решать. Я не знаю, какая часть настоящая.

Я отправила.

Женя ответила почти сразу:

— Обе. В этом и проблема. Он не либо хороший, либо плохой. Он человек, который может быть внимательным и всё равно повторять то, чему его учили всю жизнь. Ты не обязана прощать только потому, что любишь.

Я прослушала дважды.

Записала ещё одно сообщение:

— Я не уверена, что уже люблю. Но если он сейчас подойдёт и скажет правильные слова, я, возможно, снова его поцелую. Поэтому лучше, что он ушёл. И лучше, что я сказала нет. Мне нужно понять, могу ли я рядом с ним оставаться собой, а не человеком, которого он защищает от собственной жизни.

Ответ Жени пришёл, когда я подходила к общежитию:

— Тогда не спеши. Пусть докажет не тем, что решит проблему, а тем, что выдержит твоё решение.

Я сохранила голосовое.

Не потому, что оно было особенно мудрым.

Потому что хотела вернуться к нему, когда снова начну сомневаться.

Следующие два дня Тимур не писал.

Я видела его один раз возле арены.

Он шёл с командой. Денис говорил что-то громкое, остальные смеялись. Тимур заметил меня через дорогу.

Не подошёл.

Только коротко кивнул.

Я кивнула в ответ.

Канал опубликовал фотографию через двадцать минут.

ХОЛОДНАЯ ВОЙНА ПРОДОЛЖАЕТСЯ.

Ставки на примирение росли.

Я не реагировала.

Грантовая комиссия перенесла заседание на один день. Максим выпустил короткий материал о цифровой травле без моего участия. В титрах стояло моё имя как автора концепции, но голос был его, вопросы задавал он, а комментарии зрителей хвалили «более спокойный формат».

Один человек написал:

Наконец-то проект без истерик Морозовой.

Я закрыла страницу.

В кофейню мне разрешили вернуться.

Лера встретила объятиями и сразу извинилась за то, что рассказала Тимуру мои смены.

— Я не думала, что он использует это плохо, — сказала она.

— Он не публиковал часы.

— Всё равно не должна была.

— Ты сказала только дни?

— Да. Клянусь.

Я поверила.

Источником расписания был кто-то другой.

Работа помогала не думать.

За стойкой существовали простые задачи: принять заказ, приготовить напиток, не перепутать молоко. Люди всё ещё узнавали меня, но после официальных предупреждений большинство держалось на расстоянии.

В конце смены пришла Женя.

Она заняла столик у окна и работала за ноутбуком. Когда очередь исчезла, я принесла ей чай.

— Грантовая комиссия завтра, — сказала она.

— Знаю.

— Подготовила выступление?

— Да.

— Покажешь?

— В комнате.

Она кивнула.

Телефон на столе завибрировал.

Женя посмотрела на экран и резко перевернула устройство.

Слишком быстро.

Я заметила.

— Что?

— Ничего.

— Женя.

— Очередной пост.

— Покажи.

— Не надо.

Внутри всё похолодело.

— Покажи сейчас.

Она медленно развернула телефон.

В «Исповедальне» появилось новое сообщение.

Чёрный фон.

Белая надпись:

ОТЛИЧНИЦА НАКОНЕЦ ПРИЗНАЛАСЬ.

Под ней была аудиозапись.

Продолжительность — сорок восемь секунд.

Я сразу узнала полоску голосового сообщения.

Моего сообщения Жене.

Палец не слушался, но я нажала воспроизведение.

Из динамика прозвучал мой голос:

— Я начала в него влюбляться. Наверное, ещё в лаборатории. Может, раньше. И именно поэтому так больно. Если бы он был просто мажором из ставки, я бы послала его и забыла. Но он умеет слушать. Помнит всё, что я говорю. Он вышел из пари, хотя потерял деньги и выставил себя слабым перед командой…

Запись обрывалась.

Из всего сообщения оставили именно эту часть.

Не сомнения.

Не страх потерять себя.

Не объяснение, почему я отказала Тимуру.

Только признание.

Под аудио стоял текст:

УСЛОВИЯ ПЕРВОГО ПАРИ ПОЧТИ ВЫПОЛНЕНЫ.

Осталось сказать ему лично.

Общий банк: 3 417 800 рублей.

Я смотрела на цифры.

— Откуда? — спросила я.

Голос звучал чужим.

— Не знаю, — ответила Женя.

— Сообщение было в нашем чате.

— Только у нас.

— Ты кому-то пересылала?

— Нет.

— Давала телефон?

— Нет.

— Тогда как?

Женя уже открывала настройки.

— Возможно, вошли в мой аккаунт.

— Ты включала двухфакторную защиту.

— Да.

— Где ещё открыт мессенджер?

Она побледнела.

— На ноутбуке.

Мы обе посмотрели на компьютер перед ней.

— Он всё время был с тобой? — спросила я.

— Сегодня — да. Но вчера оставляла в лаборатории на зарядке.

— В лаборатории, куда мне закрыли доступ.

— Максим был там. Ещё Ирина Валерьевна и два техника.

— Кто-нибудь мог открыть переписку?

— Пароль стоит.

— Какой?

Женя молчала.

— Какой пароль?

— Дата рождения.

— Твоя?

— Да.

Она закрыла глаза.

— Её можно найти в студенческом профиле.

Телефон снова завибрировал.

Новая публикация.

Второе голосовое.

— Я не уверена, что уже люблю, — говорил мой голос. — Но если он сейчас подойдёт и скажет правильные слова, я, возможно, снова его поцелую…

Запись оборвали.

Подпись:

ТИМУР, ТЕПЕРЬ ТВОЙ ХОД.

В кофейне люди начали доставать телефоны.

Уведомления приходили всем одновременно.

Кто-то поднял голову и посмотрел на меня.

Потом ещё один.

Я услышала собственный голос с чужого стола:

— Я начала в него влюбляться…

Лера выбежала из-за кассы и выключила музыку.

Не помогло.

Запись звучала из телефонов.

Разными голосами динамиков.

С небольшими задержками.

Моё признание разносилось по залу, повторяясь снова и снова.

Я начала в него влюбляться.

Я начала в него влюбляться.

Я начала в него влюбляться.

Женя захлопнула ноутбук.

— Уходим.

Я не могла сдвинуться.

На экране появился новый коэффициент.

Алиса признается Тимуру до конца недели — 1,05.

Не признается — 8,7.

Ставка, от которой Тимур отказался, снова считалась почти выигранной.

Только теперь доказательством были не его планы.

Мои настоящие чувства.

Когда собственный голос зазвучал сразу из нескольких телефонов, я впервые поняла, что такое настоящее публичное унижение.

Не кофе, выплеснутый на Тимура.

Не фотография рядом с заголовком о миллионной ставке.

Не комментарии о моей внешности, деньгах и предполагаемой цене.

Всё это было чужими версиями меня. Карикатурами, которые можно было ненавидеть, опровергать или хотя бы мысленно отделять от себя.

Теперь в зале звучала правда.

Мой голос.

Мои слова.

То, что я сказала единственному человеку, которому доверяла.

— Я начала в него влюбляться…

Фраза доносилась от столика возле окна. Через секунду повторялась у кассы. Потом вступал ещё один телефон, и получалось уродливое эхо.

Посетители не смеялись.

Это было хуже.

Они смотрели.

Некоторые виновато. Некоторые сочувственно. Некоторые с тем жадным вниманием, которое уже стало мне знакомо. Люди понимали, что наблюдают за чем-то слишком личным, но всё равно не могли отвести взгляд.

Женя захлопнула ноутбук и встала.

— Алиса, уходим.

Я не двигалась.

— Это было только у тебя, — сказала я.

— Да.

— Только в нашей переписке.

— Да.

— Значит, либо ты…

Слова застряли.

Женя побледнела.

— Договори.

Я не смогла.

Предположение было отвратительным. Женя находилась рядом с самого начала. Она защищала меня, искала информацию, проверяла систему, помогала с выпусками. Её сообщения тоже могли украсть. Её ноутбук оставался в лаборатории, куда доступ имели другие люди.

И всё же голосовое было в нашей переписке.

Я не могла сделать вид, что очевидного вопроса не существует.

— Я никому не отправляла, — сказала Женя. — Никому. Даже себе в сохранённые.

— Ноутбук?

— Вчера оставила его в аудитории минут на сорок. Максим сказал, что закроет кабинет.

— Он был там один?

— Не знаю.

— Кто ещё мог войти?

— Ирина Валерьевна. Техники. Сотрудник безопасности. Любой с универсальной картой.

Телефон снова завибрировал.

На этот раз мне звонила Марина Павловна.

Я смотрела на имя декана, пока вызов не прекратился.

Через несколько секунд пришло сообщение:

Алиса, немедленно подойдите в деканат. Не публикуйте комментариев до разговора.

Вслед за ним позвонила Ирина Валерьевна.

Потом неизвестный номер.

Потом мама.

Увидев её имя, я перестала дышать.

Мама не должна была ничего знать.

Я собиралась рассказать ей позже, когда всё закончится и превратится в неприятную историю. Объяснить спокойно, без ставок, каналов и чужих голосов из телефонов.

Она позвонила снова.

Я ответила.

— Мам.

— Алиса, — произнесла она. — Что происходит?

На заднем плане работал телевизор. Я услышала знакомый скрип двери на кухню, потом мяуканье кота.

Дом.

Моя настоящая жизнь, до которой всё-таки добрались.

— Ничего страшного.

— Мне соседка отправила запись. Говорит, про тебя в интернете пишут.

Я закрыла глаза.

— Там всё вырвано из контекста.

— Ты влюбилась в какого-то Тимура?

Женя стояла рядом, не вмешиваясь.

Несколько посетителей всё ещё смотрели в нашу сторону.

Мне хотелось закричать, чтобы они убрали телефоны, вышли из кофейни и забыли моё имя. Вместо этого я отвернулась к стене.

— Мам, я потом объясню.

— Он тебя обидел?

— Это сложно.

— Он заставляет тебя что-то делать?

— Нет.

— Ты плачешь?

Только после вопроса я поняла, что по лицу действительно текут слёзы.

Я быстро вытерла их.

— Нет.

— Алиса.

— Мам, я сейчас в университете. Меня вызывают к декану. Я перезвоню вечером.

— Я могу приехать.

— Не надо.

— Если тебе нужна помощь…

— Не приезжай. Пожалуйста.

Получилось слишком резко.

Мама замолчала.

Я сразу пожалела.

— Здесь всё нормально, — добавила я мягче. — Со мной Женя. Университет разбирается. Я обязательно позвоню, только не сейчас.

— Хорошо.

Она произнесла это так, будто поверила только потому, что хотела дать мне возможность сохранить остатки достоинства.

— И не читай комментарии, — сказала я.

— Я не читаю.

Она уже читала.

Конечно.

Любой человек прочитал бы, если бы тысячи незнакомцев обсуждали его дочь.

— Я люблю тебя, — сказала мама.

У меня снова защипало глаза.

— Я тоже.

После звонка я некоторое время держала телефон возле уха.

Женя дождалась, пока я сама опущу руку.

— Пойдём, — тихо сказала она.

Лера вышла из-за стойки.

— Я закрою твою смену.

— У меня ещё два часа.

— Алиса, иди.

— Управляющая…

— Я сама объясню.

Она обняла меня прежде, чем я успела отказаться. Совсем недолго, осторожно, словно спрашивала разрешения уже во время прикосновения.

Я не отстранилась.

Когда мы шли к выходу, посетители расступились. Никто больше не задавал вопросов. Один парень опустил телефон, заметив мой взгляд.

У двери я остановилась.

Внутри всё ещё звучало моё признание. Кто-то не выключил запись, и голос продолжал говорить:

— Он умеет слушать. Помнит всё, что я говорю…

Я повернулась к залу.

— Вы можете перестать это воспроизводить?

Никто не ответил.

Девушка возле окна торопливо заблокировала экран.

— Это не сериал, — сказала я. — И не бесплатная сцена для вашего развлечения.

Голос дрожал, но я продолжила:

— Мои слова украли. Если вы их слушаете, пересылаете и обсуждаете, вы участвуете в том же самом.

Я не ждала реакции.

Вышла.

На улице было холодно. Сырой ветер сразу высушил слёзы.

Женя взяла меня под локоть.

— Я не сливала, — сказала она.

— Знаю.

— Ты только что подозревала.

— Да.

— Имеешь право.

— Нет.

— Имеешь. Сообщение было у меня.

Я посмотрела на неё.

— Я не хочу стать человеком, который подозревает всех.

— Уже стала.

Слова прозвучали жёстко, но Женя не пыталась ранить.

— Мы обе стали, — добавила она. — Потому что кто-то раз за разом берёт то, что существует между людьми, и превращает в оружие. Это не твоя вина.

— Но голос был у тебя.

— Поэтому я сама отдам ноутбук на проверку.

— Тебя могут обвинить.

— Пусть проверяют.

— Женя…

— Я не собираюсь доказывать дружбу красивыми словами. Есть устройство, через которое могли войти. Его нужно передать специалистам.

Точно так же Тимур отдал телефон.

Не требовал доверия.

Позволил проверить.

Я кивнула.

— Хорошо.

Телефон снова завибрировал.

На этот раз пришло сообщение от Тимура.

Первое после нашего разговора у старого корпуса.

Я увидел публикацию. Не отвечай, если не хочешь. Я передал службе безопасности требование проверить доступ к переписке Жени и все устройства в лаборатории. Встречаться не буду. Ты просила оставить тебя в покое.

Я перечитала дважды.

Ни вопроса.

Ни предложения приехать.

Ни фразы о том, что он всё решит.

Только информация.

И напоминание, что он услышал мою просьбу.

Я не ответила.

Не потому, что хотела наказать.

Просто не знала, что сказать.

В деканате нас ждали не только Марина Павловна и Ирина Валерьевна.

В кабинете сидели директор по коммуникациям Лебедев, руководитель службы безопасности, университетский юрист и женщина из грантовой комиссии. Возле стены стоял Максим Руденко.

Он выглядел хуже меня.

Под глазами тени, пальцы постоянно сжимали ремень сумки.

Когда мы вошли, он сразу сказал:

— Я ничего не брал.

— Максим, — остановила его Марина Павловна. — Мы ещё не начинали.

— Но все смотрят на меня.

— Потому что ноутбук Жени оставался в аудитории, к которой у тебя был доступ, — сказала я.

Он повернулся ко мне.

— Я закрыл кабинет.

— Кто ещё входил?

— Не знаю. Я ушёл на монтаж в соседнюю комнату.

— Тогда зачем сказал, что присмотришь?

— Я думал, дверь заперта.

Женя положила ноутбук на стол.

— Проверяйте.

Руководитель безопасности забрал устройство.

— Нам потребуются пароли.

— Дам.

— Личная переписка может попасть в материалы проверки.

— Там уже почти ничего личного не осталось, — ответила она.

Никто не нашёл, что сказать.

Мы сели.

Марина Павловна сняла очки.

— Алиса, сначала хочу сообщить: вопрос об отчислении не рассматривается.

Я даже не знала, что он существовал.

— За что меня могли отчислить?

— Никто не говорит, что могли.

— Вы начали с того, что не будут. Значит, кто-то предложил.

Лебедев вмешался:

— В сети распространяется версия, что вы могли сознательно использовать конфликт для продвижения проекта.

— Чужая версия стала основанием обсуждать моё отчисление?

— Не отчисление, а дисциплинарную проверку.

— В чём нарушение?

Юрист открыл папку.

— Возможный конфликт интересов, использование официального медиаресурса для личных целей, публикация материалов без полного согласования и создание репутационных рисков для университета.

Я смотрела на него.

— Создание репутационных рисков?

— Формулировка положения.

— Канал ворует мои сообщения, но риск создаю я?

— Не передёргивайте, — сказал Лебедев. — Мы обязаны рассмотреть все обстоятельства.

— Какие обстоятельства доказывают, что я знала о ставке заранее?

— Пока никакие.

— Что я организовала публикации?

— Никакие.

— Что намеренно спровоцировала Тимура?

— Само интервью было конфликтным.

— Задавать вопросы капитану команды — провокация?

— Фраза о его популярности выходила за рамки темы.

— Он первым перевёл разговор на личные оценки.

— Это ещё предстоит установить по полной записи.

— Она опубликована на официальном сайте.

Лебедев поджал губы.

Женщина из грантовой комиссии заговорила спокойнее:

— Алиса, мы не утверждаем, что обвинения верны. Но после утечки голосовых часть аудитории считает, что вы уже испытывали чувства к Тимуру во время создания выпусков и потому не могли сохранять профессиональную дистанцию.

— Часть аудитории считает, что Земля плоская.

— Прошу без сарказма.

— Тогда без обвинений, основанных на комментариях.

Марина Павловна положила ладонь на стол.

— Давайте остановимся. Алиса, комиссия должна понять: когда вы осознали, что испытываете личную симпатию к Тимуру?

Мне стало жарко.

В кабинете сидели семь человек.

За дверью наверняка ждали студенты.

Мой ответ мог попасть в протокол, потом в чужие руки, а оттуда — в канал.

— Я не обязана обсуждать чувства с университетской комиссией.

— Они связаны с проектом.

— Нет. Проект посвящён цифровой репутации.

— Тимур был участником выпусков.

— Назначенным администрацией.

— И вы продолжили личное общение.

— После работы.

Юрист спросил:

— Вы вступили в романтические отношения?

— Нет.

Слово прозвучало слишком быстро.

Я вспомнила поцелуи, автобус, лапшу, сообщения по ночам.

Формально мы не называли себя парой.

Но отрицание всё равно показалось нечестным.

— Между нами было взаимное личное сближение, — исправилась я. — После того как Тимур публично вышел из ставки.

Лебедев записал что-то.

— Почему вы не сообщили куратору?

— Потому что мои поцелуи не входят в университетскую отчётность.

Максим кашлянул, скрывая то ли смех, то ли неловкость.

Ирина Валерьевна сказала:

— Я замечала изменение отношений.

Я посмотрела на неё.

— И не считала, что это мешает работе?

— Первый выпуск уже был записан. Второй строился на совместном анализе. Вы не скрывали конфликт, а Тимур признавал свою ответственность. Я видела риск, но считала его управляемым.

— До утечки голосовых? — спросил Лебедев.

— Утечка не изменила качество проекта.

— Она изменила восприятие.

— Восприятие аудитории и есть тема проекта.

Впервые за всё заседание я почувствовала, что рядом есть взрослый человек, который не пытается превратить меня в проблему.

Руководитель безопасности открыл планшет.

— У нас есть предварительные результаты по ноутбуку. В аккаунт Жени вошли через сохранённую сессию. Пароль не потребовался.

— Когда? — спросила она.

— Вчера между шестнадцатью двадцатью и шестнадцатью тридцатью пятью.

— Я оставила ноутбук в аудитории около четырёх.

— Именно.

— Кто был рядом?

— Камеры коридора показывают Максима, двух техников, уборщицу и ещё одного студента.

— Кого? — спросила я.

Он посмотрел на экран.

— Сергея Белова. Второй курс, спортивная журналистика.

Тимур упоминал эту фамилию?

Я попыталась вспомнить.

В команде был Белов, но его звали Артём. Сергей мог быть братом, знакомым или просто однофамильцем.

— Зачем он заходил? — спросила Женя.

— Утверждает, что искал Максима.

— Он связан с хоккейной командой?

— Ведёт студенческий спортивный блог. Несколько раз получал доступ на тренировки.

— Денис его знает, — сказал Максим.

Все повернулись к нему.

— Откуда ты знаешь?

— Они вместе делали интервью после матчей. Сергей постоянно крутится возле команды.

— Почему не говорил раньше?

— Меня не спрашивали.

Руководитель безопасности записал имя.

— Его телефон уже запросили на проверку.

— Он согласился? — спросила я.

— Пока нет.

— Значит, может удалить всё.

— Мы предупредили о последствиях.

Я рассмеялась.

— Очень серьёзная мера.

Марина Павловна устало произнесла:

— Алиса, служба делает возможное.

— Канал работает несколько лет.

— Мы знаем.

— И за несколько лет никто не нашёл администратора.

— Раньше не было такого количества нарушений.

— Раньше нарушали чужие границы. Просто не мои.

После этих слов кабинет снова замолчал.

Я поняла, что попала в точку, которой сама долго не замечала.

«Исповедальня» не стала опасной после моего появления.

Она всегда была опасной.

Просто раньше я читала о чужих унижениях и считала канал неприятной частью университетской жизни. Не требовала закрытия. Не интересовалась, как чувствуют себя люди на фотографиях и записях.

Теперь я стала одной из них и внезапно обнаружила систему, которую все давно привыкли терпеть.

— Именно об этом должен быть следующий выпуск, — сказала я.

Лебедев поднял голову.

— Следующий выпуск пока не утверждён.

— Тогда утвердите.

— Вы временно отстранены от официальных трансляций.

— На каком основании?

Юрист снова заглянул в документы.

— До завершения проверки конфликта интересов.

— Конфликт уже установлен? Или вы просто боитесь комментариев?

— Мы обязаны снизить риски.

— Опять.

Марина Павловна сказала:

— Решение следующее. Вы сохраняете статус студентки, доступ к учебным занятиям и авторство проекта. Однако до завершения проверки не участвуете в прямых эфирах и официальных трансляциях университета.

— А в записи?

— Решим отдельно.

— Доступ в лабораторию?

— Только в присутствии куратора.

— Максим остаётся ведущим?

— Временно.

— Мой грант?

Женщина из комиссии ответила:

— Заседание состоится завтра. Сегодняшнее решение будет учтено.

— То есть выплаты всё ещё могут прекратить.

— Могут пересмотреть со следующего месяца.

— Хотя меня отстранили вы.

— Грант связан с фактической работой.

Я почувствовала, как снова начинает дрожать рука.

Университет создавал условие, которое само же делало невозможным, а потом собирался наказать меня за невыполнение.

— Я хочу выступить на заседании комиссии.

— Имеете право.

— И получить копию сегодняшнего протокола.

Юрист кивнул.

— Подготовим.

— Кроме того, я хочу, чтобы в протоколе было указано: доказательств моего участия в организации ставки, канала или утечек нет.

— Это будет указано.

— И что я не давала согласия на публикацию голосовых сообщений.

— Разумеется.

— И что моё личное общение с Тимуром началось после его выхода из пари.

Лебедев поднял брови.

— Вы уверены, что хотите включить это в документ?

— Да.

Если они собирались обсуждать мои чувства, пусть фиксируют контекст полностью.

Марина Павловна спросила:

— Вы хотите что-то добавить?

Я посмотрела на всех сидящих за столом.

На людей, решавших, была ли я достаточно объективна, осторожна и удобна для продолжения собственной работы.

— Да.

Я выпрямилась.

— Я не ваша репутационная проблема и не жертва, которую нужно убрать из кадра ради её же безопасности. Мне не нужно, чтобы университет решал, где я должна жить и могу ли говорить. Мне нужно, чтобы вы нашли человека, который ворует личные данные, и перестали наказывать тех, чьи данные украли.

Лебедев хотел перебить, но я продолжила:

— Если вы считаете, что я допустила профессиональную ошибку, назовите её и докажите. Если нет, верните проект. Но не прикрывайте страх перед фондом, командой или комментариями словом «защита».

Марина Павловна долго смотрела на меня.

— Запишите в протокол, — сказала она юристу.

После комиссии меня ждали возле деканата.

Не журналисты.

Обычные студенты.

Человек пятнадцать стояли в коридоре, некоторые держали телефоны. Я сразу напряглась, но никто не подошёл слишком близко.

Первой заговорила девушка с красными волосами, которую я видела на факультете иностранных языков.

— Алиса, мы хотим сказать, что не верим, будто ты всё организовала.

Рядом с ней стоял парень с плакатом:

КРАЖА ПЕРЕПИСКИ — НЕ КОНТЕНТ.

Ещё одна девушка держала лист:

ЗАКРОЙТЕ КАНАЛ, А НЕ РОТ ПОСТРАДАВШИМ.

Я остановилась.

— Кто вы?

— Те, кого раньше тоже публиковали, — ответила рыжая. — Просто тогда никому не было дела.

Она достала телефон и показала старый пост.

На фотографии девушка плакала возле аудитории. Подпись утверждала, что её бросил преподаватель, с которым она якобы встречалась.

— Это была ложь, — сказала она. — Я провалила экзамен и поругалась с матерью. Но канал придумал роман. Потом мне полгода писали.

Парень с плакатом добавил:

— У меня выложили медицинскую справку. Я пропустил семестр из-за лечения. В канале написали, что был в реабилитации после наркотиков.

За ним стояли другие.

Кому-то приписали измену.

Чью-то фотографию из раздевалки переслали без согласия.

Одну девушку обвинили в беременности от женатого преподавателя.

Их истории не становились такими популярными, как моя. Не было богатого капитана, миллиона и романтического сюжета.

Но механизм был одинаковым.

— Почему вы раньше молчали? — спросила я.

Рыжая пожала плечами.

— По одному страшно. А теперь все обсуждают канал.

— Они скажут, что вы используете мой скандал.

— Пусть.

Она улыбнулась.

— Ты ведь тоже можешь использовать его не только для себя.

Я посмотрела на плакаты.

Впервые за несколько дней внимание толпы не казалось угрозой.

Эти люди пришли не смотреть.

Они пришли говорить.

— Нам временно запретили официальные трансляции, — сказала я.

— Тогда сделаем неофициальную, — предложил парень.

— Это нарушит решение комиссии.

— А если без университета?

— Мне могут закрыть грант.

Он помрачнел.

Рыжая спросила:

— Что тогда делать?

— Собирать доказательства. Истории, даты, скриншоты. Не публиковать без согласия. Создать список обращений, на которые университет не отреагировал.

— Ты поможешь?

Я вспомнила слова отца Тимура: я переоцениваю влияние.

Возможно.

Но влияние уже существовало, и отказываться от него означало отдать канал тем, кто им управлял.

— Помогу, — сказала я. — Только не сегодня.

— Конечно.

Они разошлись.

Никто не попросил фотографию.

Не задал вопрос о Тимуре.

Это было почти непривычно.

Женя ждала у лестницы.

— Ты красиво сказала про жертву, — произнесла она.

— Ты слышала?

— Дверь открыли в конце.

— Я не готовила.

— Поэтому и красиво.

— Но меня всё равно отстранили.

— Временно.

Я посмотрела на неё.

— Не начинай с этого слова.

— Хорошо. Надолго, но не навсегда.

— Намного лучше.

Она улыбнулась.

— Но есть ещё новость.

— Какая?

— Ноутбук чистый в смысле вредоносных программ. В переписку вошли вручную через открытую сессию.

— Сергей Белов?

— Пока не доказано. Но его карта зафиксирована в старом корпусе, хотя официально у него не было там занятий.

— Он говорит, что искал Максима.

— И отказался отдавать телефон.

— Значит, нужно проверить его связь с Денисом.

— Уже проверяю.

— Как?

— Открытые публикации, фотографии, отметки. Ничего незаконного.

— Хорошо.

Женя помолчала.

— Тимур сделал заявление.

Я остановилась.

— Какое?

Она протянула телефон.

Это было не короткое сообщение.

На странице Тимура шла прямая трансляция, завершившаяся двадцать минут назад. Запись уже сохранили.

На стоп-кадре он сидел в пресс-зале ледовой арены. Рядом находились тренер, Лебедев и представитель спортивного отдела.

— Включить? — спросила Женя.

Я кивнула.

На записи Тимур выглядел усталым. Перед ним не было подготовленных листов. Он смотрел прямо в камеру.

— Я делаю это заявление не от имени команды или университета, — сказал он. — Только от своего имени.

За кадром кто-то попросил придерживаться согласованного текста.

Тимур не отреагировал.

— В сети распространяется версия, что Алиса Морозова заранее знала о ставке и использовала её для продвижения проекта. Это ложь. Алиса ничего не знала. Она не просила меня заключать пари, не организовывала публикацию и не получала от неё никакой выгоды.

В зале раздался вопрос:

— Но её проект получил просмотры?

— После того как её имя использовали без согласия, — ответил Тимур. — Это не делает её организатором.

Он продолжил:

— Я добровольно принял ставку. Не из-за давления команды, не из-за действий Алисы и не потому, что кто-то меня обманул. Я сделал это из самолюбия. Все попытки представить меня жертвой провокации — ложь.

На экране появлялись комментарии, но Женя отключила их.

— Алиса никогда не просила у меня денег, подарков, оплаты обучения или помощи с грантом, — сказал Тимур. — Когда я предлагал помощь, она отказывалась. Когда я использовал влияние семьи, чтобы изменить условия её работы и проживания, я сделал это без её согласия.

Он остановился.

В пресс-зале стало тихо.

— Её отстранение от проекта произошло в том числе по моей вине. Я считал, что защищаю Алису. На самом деле я лишил её права принимать решение. Я уже сообщил администрации, что не поддерживаю эти меры и не требую ограничивать её участие.

Кто-то спросил:

— У вас были романтические отношения?

Тимур посмотрел в сторону задавшего вопрос.

— Это не относится к заявлению.

— Голосовые сообщения подтверждают, что Алиса испытывает к вам чувства.

— Голосовые сообщения украдены. Обсуждать их содержание означает участвовать в краже.

Я перестала дышать.

Он мог воспользоваться.

Сказать, что ставка почти выиграна.

Показать, что моё признание подтверждает его привлекательность.

Вместо этого Тимур отказался даже обсуждать.

На записи тренер положил перед ним капитанскую повязку.

Тимур посмотрел на неё.

— Пока идёт проверка и команда остаётся частью скандала, я временно отказываюсь от обязанностей капитана.

В зале поднялся шум.

— Это решение тренера?

— Моё.

— Вас отстраняют от игр?

— Пока нет.

— Кто будет капитаном?

— Решит команда.

Тренер выглядел так, будто хотел остановить трансляцию, но не сделал этого.

Тимур положил рядом с повязкой телефон.

— Я передаю комиссии полную переписку с Денисом Орловым с момента предложения ставки, включая сообщения о счёте, условиях и последующих публикациях. Если в ней есть информация, которая поможет установить администратора канала, её должны проверить.

Последняя фраза прозвучала особенно жёстко:

— Не нужно защищать мою репутацию за счёт Алисы. Я сам сделал то, за что меня сейчас обвиняют. Она — нет.

Запись закончилась.

Я смотрела на чёрный экран.

— Он не предупредил тебя? — спросила Женя.

— Нет.

— Не просил посмотреть?

— Нет.

— Значит, наконец-то сделал что-то не ради твоей реакции.

Я вернула ей телефон.

— Возможно.

— Ты всё ещё злишься.

— Да.

— Но?

— Не добавляй.

Женя кивнула.

Мы пошли к выходу.

Внизу возле турникетов стояли хоккеисты. Я узнала двух парней из кофейни и того, у кого была разбита бровь. Они разговаривали тихо. Увидев меня, замолчали.

Тимура среди них не было.

Один из игроков подошёл.

— Алиса?

— Да.

— Я Егор.

— Знаю.

Он удивился.

— Тимур называл.

— Он много говорил обо мне в раздевалке?

Егор поморщился.

— После ставки — почти ничего. Денис говорил.

— Что тебе нужно?

— Сказать, что команда не голосовала за снятие Тимура.

— Он сам отказался.

— Да.

— Тогда зачем говоришь мне?

— Не знаю.

Егор провёл ладонью по затылку.

— Наверное, потому что все считают, что он сделал это из-за тебя.

— Он сделал из-за собственных поступков.

— Именно.

— И?

— Просто хотел, чтобы ты знала: он не просил нас давить на тебя, писать или объяснять, какой он хороший.

Я посмотрела на него внимательнее.

— А ты сейчас что делаешь?

— Плохо выполняю просьбу не вмешиваться.

Он усмехнулся.

— Ладно. Забудь.

— Егор.

Он остановился.

— Кто предложил назвать ставку в канале «ставкой на отличницу»?

— Не знаю.

— Денис?

— Возможно.

— У него были люди среди спортивных журналистов?

— Половина местного медиацентра хотела дружить с Денисом. Он давал доступ в раздевалку, приглашения на закрытые вечеринки, информацию до официальных релизов.

— Сергей Белов?

Егор нахмурился.

— Да. Особенно он.

— Насколько близко?

— Сергей делал Денису ролики. Иногда снимал на телефон, когда официальную камеру не пускали.

— Он был в раздевалке в день ставки?

— Нет.

— Уверен?

— Да. Разговор был после закрытой тренировки.

— Но запись мог получить от Дениса.

— Мог.

— Спасибо.

Егор снова хотел уйти, но я спросила:

— Почему вы смеялись?

— Когда Тимур принимал ставку?

— Да.

Он опустил взгляд.

— Потому что казалось смешным.

— А сейчас?

— Сейчас нет.

— Что изменилось?

— Мы увидели, что происходит, когда шутка выходит из раздевалки.

— Нет. Вы увидели, что она всегда была не шуткой. Просто раньше последствия не стояли перед вами.

Егор кивнул.

— Наверное.

Он ушёл к команде.

Я записала имя Сергея Белова в телефон.

Под ним — связь с Денисом.

У нас появлялась цепочка.

Пока слабая.

Но впервые она вела не к абстрактному каналу, а к людям.

Тимур не написал вечером.

Не позвонил после заявления.

Не спросил, видела ли я.

Я несколько раз открывала нашу переписку.

Последним оставалось сообщение о проверке ноутбука.

Я могла ответить сейчас.

Написать, что услышала его признание. Что отказ от повязки не вернёт проект, но значит больше, чем слова у делового центра.

Не написала.

Не потому, что хотела заставить ждать.

Мне нужно было проверить, способен ли он продолжать поступать правильно без награды.

Это звучало жестоко.

Почти как новая ставка.

Я закрыла переписку.

Мы с Женей до ночи собирали сведения о Сергее Белове.

Он учился на втором курсе. Вёл блог о студенческом спорте. Публиковал интервью с Денисом, ездил с командой на два выездных матча и несколько раз отмечался на мероприятиях фонда Орловых.

На старых фотографиях рядом с ним появлялась Полина Соколова — бывшая девушка Дениса и дочь женщины, на чью компанию поступили деньги.

Связь становилась теснее.

— Возможно, Сергей просто технический исполнитель, — сказала Женя. — Получает записи и публикует.

— А Денис управляет.

— Или Полина.

— Зачем ей?

— Месть после расставания?

— Слишком просто.

— Простые мотивы тоже существуют.

— Но канал работал до их расставания.

— Тогда деньги.

— И влияние.

Я открыла страницу Дениса.

После заявления Тимура он опубликовал фотографию пустой капитанской раздевалки.

Подпись:

Некоторые люди снимают повязку, чтобы красиво проиграть. Но лёд всё помнит.

В комментариях его спрашивали, станет ли он новым капитаном.

Денис не отвечал.

— Он этого хотел, — сказала я.

— Повязку?

— Возможно. Ставка выставила Тимура идиотом. Скандал заставил отказаться от капитанства.

— Очень длинная схема ради должности, которую назначает тренер.

— Не только должность. Место рядом с фондом, внимание, репутация внутри команды.

Женя посмотрела на меня.

— Ты начинаешь думать как человек, который слишком долго живёт в расследовании.

— Мы уже внутри.

— Официально расследует безопасность.

— Они несколько лет не замечали канал.

Телефон завибрировал.

Неизвестный аккаунт написал в мессенджере:

Хочешь узнать, кто украл голосовые?

Я показала Жене.

— Не отвечай сразу, — сказала она.

— Почему?

— Пусть думает, что ты не сидишь у телефона.

— Он знает, что сижу.

— Всё равно подождём.

Через пять минут пришло второе сообщение:

Сергей Белов — только курьер.

Потом фотография.

На ней Сергей стоял возле автомобиля Дениса. Снимок сделан издалека, вечером. Денис передавал ему небольшой ноутбук.

Дата — два дня до утечки голосовых.

— Кто это прислал? — спросила Женя.

— Сейчас узнаем.

Я написала:

Что тебе нужно?

Ответ:

Поговорить. Без Жени, Тимура и университетской охраны.

— Нет, — сказала Женя.

— Конечно нет.

Я набрала:

Только переписка.

Боишься?

Считаю встречи с анонимами глупостью.

Появились три точки.

Ты стала осторожнее.

Я узнала интонацию раньше, чем он написал следующее сообщение.

Правильно, Морозова.

— Денис, — сказала я.

Женя кивнула.

Я написала:

Чего ты хочешь?

Ответ пришёл не сразу.

У меня есть архив канала. Все публикации, источники, платежи, переписки с людьми, которые продавали фотографии. Есть документы о том, как отец Тимура давил на университет после скандала. Есть первоначальный проект соглашения, который тебе сегодня показывали.

Я почувствовала холод.

— Он знает о встрече.

— Мог узнать от отца?

— Вряд ли Александр Орлов отчитывается Денису.

— От Соколовой. Она работает в фонде.

Я продолжила переписку:

Почему отдашь мне?

Потому что Тимур решил сделать меня виноватым во всём.

Ты предложил ставку.

Он принял. Но теперь изображает героя, а меня выставляет организатором травли.

Ты связан с каналом?

Денис не ответил прямо.

У меня есть доступ. Этого достаточно.

Нет.

Для твоего проекта — более чем.

— Он хочет использовать её против Тимура, — сказала Женя.

— И против фонда.

— Вопрос — почему именно сейчас.

На экране появилось новое сообщение:

Зимний бал через три недели. Там будет ректор, фонд, пресса, команда и прямая трансляция. Я дам тебе всё. Взамен ты выйдешь на сцену и скажешь правду.

Какую?

Что никогда не любила Тимура. Что он организовал ставку вместе со мной. Что все его красивые признания — попытка спасти контракт и капитанство.

Я перечитала.

— Он хочет публично уничтожить Тимура, — сказала Женя.

— И сделать меня лгуньей.

— Ты могла сказать, что чувства были ошибкой.

— Но не что их не было.

Следующее сообщение Дениса:

Ты уже отказала ему. Осталось сделать это так, чтобы понял весь университет.

Я написала:

Почему я должна обвинить его в организации канала?

Не канала. Ставки. Без Тимура ничего бы не случилось.

Это не одно и то же.

Для аудитории — одно.

Он очень хорошо понимал аудиторию.

Слишком хорошо.

— Нам нужно заставить его сказать больше, — произнесла я.

Женя уже открывала программу записи экрана.

— Только осторожно. Если поймёт, исчезнет.

Я написала:

Покажи часть архива.

Сначала согласие.

Я не поверю на слово человеку, который скрывается за пустым аккаунтом.

Ответ:

Ты знаешь, кто я.

Подозреваю.

Через несколько секунд аватарка изменилась.

Появилась фотография Дениса.

Неофициальная. Он сидел в раздевалке в командной футболке и улыбался.

Теперь знаешь.

— Самоуверенный идиот, — прошептала Женя.

— Он считает, что контролирует всё.

Я написала:

Допустим, я согласна. Как получу архив?

После выступления.

Нет. Половина до. Остальное после.

Денис отправил смеющийся значок.

Начинаешь торговаться как Орлов.

Я не выйду на сцену ради обещания.

Хорошо. До бала получишь доказательства давления отца и список людей, которые продавали материалы. Полный архив — после.

— Этого недостаточно, — сказала Женя.

— Нам нужно продолжать.

Я написала:

И доказательство, что ты действительно имеешь доступ к каналу.

Денис долго молчал.

Потом:

Что считаешь доказательством?

Неопубликованный материал. Или данные администратора.

Хочешь пароль?

Хочу понимать, что ты не блефуешь.

Он снова исчез на несколько минут.

В это время в канал вышла новая публикация.

Фотография капитанской повязки на столе.

Подпись:

КОМАНДА ВЫБЕРЕТ НОВОГО КАПИТАНА ЗАВТРА.

Этой информации ещё не было в официальном аккаунте.

— Это он, — сказала Женя.

— Или администратор публикует по его просьбе.

— Нам нужно признание.

Я вернулась в переписку.

Эту публикацию сделал ты?

Возможно.

Тогда удали.

Зачем?

Чтобы доказать управление.

Через десять секунд пост исчез.

Мы с Женей переглянулись.

— Уже достаточно для связи, — сказала она.

— Но не для полного доказательства.

Я написала:

Мог попросить администратора.

Ответ:

Морозова, ты сложнее, чем казалась.

Тимур говорил то же самое.

Я специально упомянула его.

Денис отреагировал сразу:

Тимур много чего говорит, когда понимает, что проиграл.

Он передал вашу переписку комиссии.

Пусть. Там нет канала.

Вот оно.

Он отделил переписку от канала так уверенно, будто знал содержание архива.

Я написала:

Значит, канал у тебя отдельно.

Ты получишь его, если выполнишь условие.

На балу я должна сказать, что никогда не любила Тимура и он придумал ставку?

Да. Добавишь, что он использовал проект, чтобы добиться тебя после публичного отказа. Это правда.

Не вся.

Аудитории не нужна вся. Ты сама знаешь.

Фраза звучала почти как признание профессионала.

Человека, который годами строил публикации на обрезанных деталях.

— Дожимай, — сказала Женя.

Я набрала:

Почему тебе так важно уничтожить Тимура?

Ответа не было почти минуту.

Потом пришло голосовое сообщение.

Не обычное.

Исчезающее после одного прослушивания.

На экране стояло предупреждение:

Сообщение можно воспроизвести один раз. Пересылка и сохранение недоступны.

— Стой, — сказала Женя. — Не включай.

Она достала второй телефон, открыла камеру и направила на мой экран.

— Звук?

— Запишет.

— Это не идеально.

— Лучше, чем ничего.

Я нажала воспроизведение.

Голос Дениса прозвучал тихо, без привычной улыбки:

— Потому что всё должно было быть моим, Морозова. Не только повязка. Команда, внимание фонда, право решать, чьи истории важны. Я создал «Исповедальню» ещё на первом курсе. Сначала ради шуток. Потом понял, что люди сами приносят всё, если дать им ощущение власти над чужой жизнью. Тимур всегда получал больше просто потому, что родился первым наследником. А теперь решил забрать ещё и тебя, а меня оставить крайним. Не выйдет. Либо ты поможешь мне закончить это на балу, либо следующая публикация будет намного хуже голосовых.

Сообщение исчезло.

На экране осталось пустое место.

Несколько секунд мы с Женей молчали.

Её второй телефон всё ещё снимал.

— Он сказал, что создал канал, — прошептала она.

— Да.

— И пригрозил новой публикацией.

— Да.

— У нас есть запись.

Я смотрела на пустой чат.

Денис только что дал нам то, что университет не мог найти годами.

Не пароль.

Не архив.

Но собственный голос.

Собственное признание.

Телефон завибрировал.

Новое сообщение:

Ну что, Алиса? Ты со мной?

Я медленно набрала ответ:

Да. На балу я скажу всё, что ты хочешь.

После голосового сообщения Дениса мы не праздновали.

Не обнимались, не кричали, что наконец поймали администратора, и даже не позволили себе вслух произнести слово «победа». Слишком многое за последние недели выглядело доказательством ровно до того момента, когда университетский юрист объяснял, почему этого недостаточно.

У нас была запись чужого голосового, снятая на второй телефон.

На ней Денис говорил, что создал «Исповедальню» на первом курсе. Признавался, что использовал канал ради влияния, называл команду и фонд тем, что должно было принадлежать ему. Угрожал новой публикацией, если я не выступлю против Тимура на зимнем балу.

Для любого нормального человека этого хватило бы.

Но Денис отправил исчезающее сообщение. Запись сделали не внутри приложения, а камерой другого телефона. Он мог заявить, что голос сгенерировали, монтаж склеили, а фразу вырвали из контекста.

И после всего произошедшего я знала: он обязательно заявит.

— Нужно сделать три копии, — сказала Женя.

Она уже переносила видео со второго телефона на ноутбук.

— Пять.

— Две физические, две в облако и одну юристу?

— И Ирине Валерьевне.

— Ты ей доверяешь?

Я задумалась.

Ирина Валерьевна защищала проект. Поддержала меня на комиссии. Но у неё оставался доступ к медиалаборатории, а через университет утекли расписание, документ о гранте и внутренняя запись.

— Доверяю ей больше, чем системе, — ответила я.

— Это не очень высокий уровень.

— Другого нет.

Женя создала папку, зашифровала её и установила пароль, не связанный ни с нашими датами рождения, ни с университетом, ни с именами.

— Копию Тимуру? — спросила она.

— Нет.

— Почему?

— Денис хочет, чтобы я выступила против него. Если Тимур узнает всё заранее, Денис может решить, что ловушка раскрыта.

— Ты не обязана рассказывать Тимуру.

— Именно.

Женя посмотрела на меня поверх ноутбука.

— Ты сейчас защищаешь его или не доверяешь?

— И то и другое.

— Удобно.

— Неприятно.

Я открыла переписку с Денисом.

После моего согласия он отправил короткое сообщение:

Умница. До бала получишь первую часть. Не пытайся играть со мной.

Ниже появилась фотография.

Стол.

На нём флешка в чёрном корпусе.

Рядом лист бумаги с моим именем и сегодняшней датой.

— Он обещал архив до бала, — сказала Женя. — Но может прислать пустые файлы.

— Или вирус.

— Или материалы, после хранения которых обвинят нас во взломе.

— Значит, открываем только на отдельном устройстве.

— У нас нет отдельного устройства.

— Есть старый ноутбук в общежитии.

— Тот, на котором не запускается ничего новее текстового редактора?

— Именно. Даже вредоносная программа не выдержит.

Женя впервые за вечер улыбнулась.

— Профессиональный подход.

Мы работали до трёх ночи.

Сохранили запись на два накопителя. Один Женя спрятала у себя. Второй я положила в конверт вместе с расшифровкой и коротким описанием обстоятельств получения.

Третью копию отправили университетскому юристу, но не тому, который сидел на комиссии и говорил о репутационных рисках. Рыжая девушка из группы прежних жертв канала — её звали Лиза Круглова — дала контакт молодого адвоката, помогавшего ей после ложной публикации о преподавателе.

Адвоката звали Кирилл Андреевич Власов.

Он согласился встретиться утром.

— Не отправляйте больше ничего через университетскую почту, — сказал он по телефону. — И не передавайте оригиналы единственному человеку или одной комиссии. Если голосовое подлинное, ваша главная защита — несколько независимых копий и зафиксированная цепочка получения.

— Мы уже записали время и сделали снимки экрана.

— Хорошо. Переписку не удаляйте, даже если там есть личные сообщения.

— Денис может удалить аккаунт.

— Сделайте полную видеозапись экрана с прокруткой чата и системным временем.

Мы сделали.

К четырём утра у меня болели глаза, руки и спина. Но впервые за долгое время усталость была не беспомощной.

Мы не отбивались от очередного поста.

Мы собирали оружие.

Перед тем как лечь, я проверила канал.

Новых публикаций не было.

Это пугало.

Денис замолчал не потому, что потерял интерес. Он готовился.

Кирилл Власов оказался младше, чем я представляла.

Не пожилой мужчина с тяжёлым портфелем, а худой человек лет тридцати в тёмной водолазке и очках. Его кабинет находился в старом административном здании между нотариальной конторой и агентством недвижимости.

На столе стояли две кружки, лежали папки и несколько детских рисунков.

— Дочь, — объяснил он, заметив мой взгляд. — Считает, что любой офис становится лучше после изображения единорога.

— Она права, — сказала Женя.

Кирилл включил запись Дениса три раза.

Первый — целиком.

Второй — останавливая после каждой фразы.

Третий — в наушниках, наблюдая за звуковой дорожкой.

— У вас есть оригинал записи с телефона, которым снимали? — спросил он.

Женя передала устройство.

— Не редактировали?

— Нет.

— Отлично. Его пока не обновлять, не сбрасывать и желательно не использовать для съёмок. Я сделаю криминалистическую копию.

— Этого хватит? — спросила я.

— Чтобы начать официальную проверку — да. Чтобы доказать в суде, что голос точно принадлежит Денису Орлову, понадобится экспертиза и сравнительные образцы.

— У нас сотни его публичных видео.

— Это поможет.

— Он признаётся, что создал канал.

— Признаётся. Но защита может утверждать, что он преувеличивал, провоцировал или разыгрывал вас.

— Он удалил публикацию сразу после моего требования.

— Это сильнее.

— Правда?

— Если вы сможете показать, что пост исчез в прямой связи с вашей перепиской. Время публикации, ваше сообщение, удаление.

Женя открыла собранные скриншоты.

Кирилл просмотрел.

— Хорошо. Уже лучше.

— Но всё ещё недостаточно? — спросила я.

— Алиса, в таких историях редко существует одна бумага с подписью: «Я администратор и совершил всё перечисленное». Доказательство складывается из цепочки. Голосовое. Управление публикациями. Финансовый след. Доступ к устройствам. Связи с людьми, которые добывали материалы.

— Финансовый след у нас частичный.

— Расскажите.

Я объяснила про миллион.

По условиям личного пари Тимур и Денис должны были внести по пятьсот тысяч рублей. Тимур перевёл свою часть на счёт компании Софьи Соколовой. Денис прислал Тимуру чек о таком же переводе, но мы видели только изображение в переписке.

После отказа Тимура деньги якобы оставались у организатора.

Дополнительный тотализатор собирал средства через отдельного бота.

— Вам нужно установить, существовал ли перевод Дениса, — сказал Кирилл.

— Как? Банк нам данные не даст.

— Самим — нет. Но Денис обещал архив.

— Он может подделать документы.

— Поэтому всё проверяем через открытые сведения, показания участников и официальные запросы. Ещё лучше — получить данные от человека, который переводил деньги.

— Участников тысячи.

— Начните с тех, кого знаете.

Женя спросила:

— Если люди добровольно ставили, они признаются?

— Некоторые — нет. Некоторые будут рады вернуть деньги или представить себя свидетелями, а не участниками травли.

— Они не получат деньги обратно.

— Возможно. Но страх оказаться частью незаконного тотализатора заставляет людей становиться разговорчивыми.

Он был прав.

Уже к вечеру Лиза нашла троих студентов, которые переводили деньги через бота.

Один поставил пять тысяч на Тимура.

Вторая — тысячу на то, что я не признаюсь до бала.

Третий переводил деньги несколько раз, следуя изменению коэффициентов.

Все согласились показать чеки при условии, что их имена не появятся в проекте.

Получателями оказались разные лица.

Не компания Соколовой.

Частные банковские карты, электронные кошельки и платёжный сервис, зарегистрированный на небольшое рекламное агентство.

Суммы уходили по цепочке.

— Они дробили поступления, — объяснил Кирилл. — Чтобы не создавать один очевидный счёт.

— Денис мог организовать это один? — спросила я.

— Вряд ли. Нужны люди, карты, доступ к платёжной системе и учёт.

— Сергей Белов?

— Возможно, как технический исполнитель. Но не спешите назначать роли.

Мы не спешили.

По крайней мере, пытались.

Прежние жертвы канала начали собираться в маленькой аудитории старого корпуса.

Официально мы не имели права проводить там трансляции, но встречаться администрация запретить не могла. Ирина Валерьевна открыла помещение своей картой и предупредила:

— Я ничего не знаю о вашем расследовании.

— Но оставляете нам аудиторию, — заметила Женя.

— У студентов подготовка коллективного обращения. Это законно.

— А если спросят?

— Скажу то же самое.

Она посмотрела на меня.

— Будьте осторожны.

— Нам постоянно это говорят.

— Иногда не зря.

В первый вечер пришли восемь человек.

Через два дня — семнадцать.

Они приносили скриншоты, старые сообщения, фотографии и переписки с анонимными аккаунтами.

Постепенно стало понятно, как работал канал.

Администратор редко добывал материалы сам.

Он создавал рынок.

Если публикация набирала много реакций, человеку, приславшему информацию, переводили небольшую сумму. Иногда пятьсот рублей. Иногда две тысячи. За видео с известным спортсменом или преподавателем платили больше.

Люди продавали:

фотографии из общежития;

записи разговоров;

переписки бывших партнёров;

медицинские документы;

кадры с вечеринок;

сведения о грантах и задолженностях;

расписания;

доступ к закрытым помещениям.

Некоторые отправляли материалы из обиды.

Другие ради денег.

Третьи просто хотели увидеть собственную находку в популярном канале.

— Я прислала фотографию подруги, — призналась девушка по имени Вика.

Она сидела в конце стола и теребила ремешок часов.

— Какую? — спросила Лиза.

— Где она выходила из машины преподавателя.

— И что написал канал?

— Что они встречаются.

— Они встречались?

— Нет. Он подвозил её после конференции.

— Зачем ты отправила?

Вика опустила глаза.

— Мы поссорились.

— Тебе заплатили?

— Тысячу.

В аудитории стало тихо.

Лиза смотрела на неё с ненавистью, но я подняла ладонь.

— У тебя осталась переписка?

— Да.

— С каким аккаунтом?

Вика открыла телефон.

Аккаунт называлсяРедактор. Без фотографии, имени и номера. В сообщениях он просил исходное качество, уточнял дату и место. После публикации прислал чек.

— Сохраняем, — сказала Женя.

— Вы передадите полиции? — спросила Вика.

— Юристу и комиссии.

— Меня накажут?

— Ты передала чужую фотографию и позволила использовать её для лжи.

— Я знаю.

— Тогда должна быть готова отвечать.

Она кивнула.

Не стала просить защиты.

Именно такие признания делали архив реальным.

Не красивым списком жертв, где все были безупречными.

Канал существовал, потому что обычные люди соглашались участвовать. Иногда из страха, иногда ради денег, иногда из желания ранить.

Денис создал систему.

Но наполняли её сотни рук.

Сергей Белов появлялся в нескольких переписках.

Он писал студентам напрямую после особенно интересных публикаций. Предлагал деньги за оригинальные видео. Объяснял, как удалить метаданные. Иногда назначал личные встречи.

Полина Соколова была связана с платежами.

Её компания оплачивала «информационные услуги» нескольким владельцам карт, на которые приходили ставки.

— Это уже не совпадение, — сказала Женя.

— Но может быть работа без знания назначения, — напомнил Кирилл.

Он приходил на встречи по видеосвязи и постоянно заставлял нас отделять факт от вывода.

Факт: компания Соколовой переводила деньги.

Вывод: эти деньги могли быть выплатами источникам канала.

Факт: Сергей общался с источниками.

Вывод: он мог быть техническим администратором.

Факт: Денис управлял публикацией и признался в создании «Исповедальни».

Вывод: он руководил всей системой.

Последний вывод становился всё ближе к доказанному.

Но нам всё ещё не хватало внутреннего архива.

Денис прислал первую часть через четыре дня.

Не флешкой.

Ссылкой на зашифрованное хранилище.

Пароль получишь при встрече. Завтра, 19:00. Старый каток. Одна.

Я показала сообщение Жене.

— Ты не пойдёшь одна.

— Он проверит.

— Тогда не идёшь вообще.

— Нам нужен пароль.

— Можно потребовать отправить.

Я написала:

Встречи не было в условиях. Пришли пароль.

Ответ:

Архив стоит больше, чем твоё слово. Я хочу убедиться, что ты не передумала.

— Он подозревает, — сказала Женя.

— Пока только контролирует.

— Старый каток рядом с техническими помещениями арены. Там нашли ноутбук.

— Значит, место связано с ним.

— Или он хочет, чтобы мы так подумали.

Я позвонила Кириллу.

Он запретил идти без уведомления службы безопасности.

— Если предупредим, Денис заметит, — сказала я.

— Ваша безопасность важнее архива.

— Я уже слышала.

— И люди, которые это говорили, были правы, даже если выбирали плохие способы.

— Вы с Тимуром знакомы?

— Нет. Но логика универсальна.

— Если за мной пойдёт охрана, он исчезнет.

— Тогда остаётся дистанционное наблюдение. Не вмешиваются, пока нет угрозы.

— Он может проверить.

— Поэтому решать вам. Я обязан предупредить о риске.

После разговора я долго сидела в аудитории.

Не хотела, чтобы кто-то снова принимал решение за меня.

Но свобода решения не означала обязанность выбрать самый опасный вариант.

Я написала Денису:

Приду. Если увижу охрану или Сергея, уйду.

Ответ:

Без Жени. И без Тимура.

Тимур не знает.

Это была правда.

Пока.

О встрече он узнал за два часа до неё.

Я выходила из старого корпуса, когда увидела Тимура возле лестницы.

Он стоял один.

Без формы, команды и капитанской повязки. После отказа от должности на его куртке больше не было нашивки. На пустом месте остался чуть более светлый прямоугольник ткани.

Мы не разговаривали почти неделю.

Иногда встречались в коридорах. Кивали. Проходили мимо.

Я видела его заявление ещё несколько раз — в нарезках, пересказах и комментариях. Видела, как команда выбрала временным капитаном Егора, а не Дениса. Видела посты, где Тимура называли слабым, подкаблучником и человеком, уничтожившим команду ради девушки.

Он не отвечал.

И не писал мне.

Сейчас Тимур смотрел так, будто знал, куда я собиралась.

— Кто сказал? — спросила я.

— Егор.

— Откуда знает Егор?

— Лиза попросила у него схему старого катка. Он понял, что кто-то идёт туда вечером.

— И решил, что я.

— Да.

— Ты следил за мной?

— Нет.

— Тогда зачем здесь?

— Предложить помощь.

Я напряглась.

— Какую?

— Я могу передать тебе схему камер, выходов и технических помещений. Каток закрыт, но часть дверей открывается командными картами.

— У тебя есть карта?

— Была. После отказа от капитанства доступ ограничили.

— Значит, бесполезно.

— У Егора есть.

Я почувствовала раздражение.

— Ты уже попросил его открыть?

— Нет.

— Почему?

— Сначала спрашиваю тебя.

Слова остановили готовое обвинение.

— И если я скажу нет?

— Не попрошу.

— Не отправишь охрану?

— Нет.

— Не пойдёшь следом?

Тимур сжал челюсть.

— Нет.

Ответ дался ему трудно.

Это было видно.

— Даже если считаешь встречу опасной?

— Считаю.

— Но не вмешаешься?

— Ты знаешь о риске. У тебя есть юрист и Женя. Ты не делаешь вид, что ничего не происходит. Значит, решение твоё.

Я смотрела на него и впервые не находила скрытого продолжения.

Не было «но».

Не было заранее вызванной машины, охраны за углом или звонка отцу.

Тимур действительно пришёл только предложить.

— Мне нужна схема, — сказала я.

— Отправить тебе или Жене?

— Жене.

— Хорошо.

— И больше ничего.

— Хорошо.

Он достал телефон, переслал файл и убрал устройство.

— Денис может попытаться записать встречу, — сказал Тимур.

— Я тоже буду записывать.

— Он проверит телефон.

— Запись не на телефоне.

Тимур хотел спросить подробности.

Не спросил.

— Архив может быть ловушкой.

— Знаю.

— Если он требует обвинить меня…

— Откуда знаешь условия?

— Егор слышал от Дениса, что на балу будет «настоящее разоблачение». Я сложил.

— Он уверен, что я соглашусь.

— Ты согласилась?

Я выдержала его взгляд.

— Это часть плана.

— Понял.

Ни обиды.

Ни требования рассказать.

Тимур принял, что я не обязана посвящать его в каждую деталь.

И это оказалось сильнее всех извинений.

— Ты не спросишь, что я собираюсь говорить на балу? — спросила я.

— Если нужно будет знать, скажешь.

— А если я действительно обвиню тебя?

Он помолчал.

— Тогда выслушаю.

— И не попытаешься остановить?

— Если у тебя будут доказательства — нет.

— А если не будут?

— Отвечу после.

— Очень спокойно.

— Нет.

Тимур посмотрел в сторону арены.

— Мне совсем не спокойно.

— Но ты ничего не делаешь.

— Делаю.

— Что?

— Не мешаю тебе выбирать.

Ответ ударил неожиданно.

Я почувствовала, как напряжение внутри немного ослабевает.

Вот что я пыталась ему объяснить.

Не бездействие.

Не равнодушие.

Удержание собственной силы, когда другой человек просит оставить решение ему.

Для Тимура это действительно было действием.

И, возможно, самым трудным.

— Спасибо за схему, — сказала я.

— Пожалуйста.

— И за то, что не идёшь.

Он усмехнулся без радости.

— Не уверен, что за это благодарят.

— Я благодарю.

Тимур посмотрел на меня.

Между нами осталось столько несказанного, что можно было заполнить весь коридор.

Мне хотелось спросить, как он живёт без команды и повязки. Что сказал отец. Жалеет ли он о заявлении. Думает ли обо мне так же часто, как я о нём.

Вместо этого я спросила:

— Как скула?

Он чуть улыбнулся.

— Прошла.

— Хорошо.

— Алиса.

— Что?

— Если передумаешь встречаться, это не будет слабостью.

— Знаю.

— Тогда всё.

Он отступил, освобождая проход.

Не попросил написать после встречи.

Наверное, потому что это тоже могло прозвучать как требование.

Я сама сказала:

— Сообщу, когда закончу.

Тимур замер.

— Хорошо.

Это «хорошо» больше не раздражало.

На старый каток я пришла без Жени.

Но не одна.

Кирилл находился в машине через дорогу. Лиза ждала у служебного выхода со стороны складов. Женя следила за геолокацией и слушала запись через маленький микрофон, спрятанный под воротником.

Никакой университетской охраны.

Никакого Тимура.

Решение оставалось моим, но я не обязана была изображать бесстрашие.

Старый каток закрыли после строительства новой арены. Здание всё ещё принадлежало университету, но использовалось как склад декораций, спортивного оборудования и архивных коробок.

Внутри пахло пылью, холодным металлом и старой резиной.

Денис ждал на трибуне.

Он сидел в первом ряду, положив локти на колени. Рядом лежала спортивная сумка.

— Пришла, — сказал он.

— Ты сомневался?

— После заявления Тимура — да.

— Его заявление ничего не меняет.

— Правда?

— Он признал то, что уже было известно.

Денис внимательно посмотрел на меня.

— Ты хорошо врёшь.

— Учусь у канала.

— Не сравнивай.

— Ты сам признался, что создал его.

— В личном разговоре.

— Личных разговоров больше не существует. Ты должен знать лучше всех.

Его улыбка стала уже.

— Телефон.

— Зачем?

— Хочу убедиться, что ты не записываешь.

Я достала телефон и положила на сиденье.

Денис проверил экран, отключил сеть и убрал устройство в свою сумку.

Скрытый микрофон оставался под воротником.

— Теперь сумку, — сказал он.

— В ней только документы.

— Оставь.

Я поставила рядом.

Денис спустился на несколько ступеней.

— Ты рассказала Жене?

— Она знает, что я встречаюсь с тобой.

— Про условие?

— Нет.

— Не верю.

— Тогда зачем пришёл?

— Потому что тебе нужен архив.

Он протянул лист с паролем.

— Ссылка действует до полуночи. Скачаешь файлы — храни отдельно. Если откроешь на университетском устройстве, система всё увидит.

— Что внутри?

— Первая часть. Платежи, источники и переписка с техническими администраторами.

— И доказательства давления отца Тимура?

— Несколько писем.

— Откуда они у тебя?

— Фонд не принадлежит одному Александру Викторовичу.

— Софья Соколова.

Денис улыбнулся.

— Быстро.

— Она помогала тебе?

— Она помогала себе.

— А Полина?

— Полина не имеет отношения к каналу.

— Её мать принимала деньги.

— Через компанию проходили платежи за рекламу.

— Источникам?

— Иногда.

— Значит, Соколова знала.

— Знала, что мы покупаем контент.

— Какой контент?

— Информационный.

— Фотографии студентов из общежития?

— Не все детали её интересовали.

Он отвечал осторожно.

Не так, как в голосовом.

Знал, что сейчас может быть запись, даже после проверки телефона.

— Встречные пятьсот тысяч где? — спросила я.

— У организатора пари.

— У тебя?

— Уже нет.

— Ты переводил свою часть?

— Конечно.

— Тогда покажи банковскую операцию.

— В архиве.

— Настоящую?

Денис усмехнулся.

— Ты считаешь меня нищим?

— Считаю человеком, который любит чужие деньги больше собственных.

Его лицо стало холоднее.

— Осторожнее.

— Тимур показал перевод. Ты — фотографию чека.

— Деньги ушли.

— Но не твои.

Молчание длилось секунду.

Этого хватило.

— Ты не вносил пятьсот тысяч, — сказала я.

— В архиве увидишь.

— Поэтому так легко провоцировал Тимура. Он рисковал своими деньгами, а ты — средствами тотализатора.

Денис поднялся.

— Ты пришла за доказательствами или читать мораль?

— За правдой.

— Правда такая: Тимур согласился. Без него не было бы истории.

— Но схема уже существовала.

— Канал существовал.

— И ты использовал ставку, чтобы поднять оборот.

— Люди сами переводили.

— Ты обещал им выплаты.

— Выплаты были.

— Всем?

Он не ответил.

— Какую часть ты оставлял? — спросила я.

— Комиссию.

— Сколько?

— Зависело от ставки.

— Десять процентов? Двадцать?

— Ты получишь таблицу.

— В которой можно написать что угодно.

— Тогда не бери.

Он сделал движение к листу.

Я прижала бумагу ладонью.

— Возьму.

— Вот и правильно.

Денис снова сел.

— На балу текст будет у тебя заранее. Выступление займёт четыре минуты. Ты говоришь, что чувства к Тимуру были частью эмоционального давления и что после его выхода из ставки он продолжил использовать проект, чтобы добиться тебя.

— Это не полностью ложь.

— Поэтому прозвучит убедительно.

— Потом обвиняю его в организации пари.

— Вместе со мной.

— А себя ты кем выставишь?

— Человеком, который предложил спор, не понимая, как далеко Тимур готов зайти.

Я рассмеялась.

— Ты создал канал, собирал деньги и воровал записи. Но на сцене окажешься случайным посредником?

— Архив после выступления получишь ты. Значит, следующую версию сможешь рассказать сама.

— После того как уничтожу Тимура.

— Он сам себя уничтожил.

— Почему ты так его ненавидишь?

Денис посмотрел на пустой лёд.

— Я не ненавижу.

— Тогда зачем всё это?

— Потому что он всегда выбирает худший вариант и всё равно остаётся хорошим. Принимает ставку — потом красиво признаётся. Давит на тебя через отца — потом публично кается. Отказывается от повязки — и команда любит его ещё сильнее.

— Команда выбрала Егора.

— Временно.

— Тебя не выбрала.

Он резко повернулся.

— Потому что Тимур заранее настроил их.

— Он не голосовал.

— Ему не нужно. Достаточно посмотреть правильно и уйти мучеником.

Я увидела в его лице не просто зависть.

Обида была старой. Глубокой. Почти детской.

Денис не хотел стать Тимуром.

Он хотел доказать, что Тимур не заслуживает ничего, что получает.

— На балу я должна закончить то, что не получилось у тебя, — сказала я.

— Ты должна сказать правду.

— Твою версию.

— Версии всегда важнее фактов. Ты уже поняла.

Он протянул руку за сумкой.

— Встреча окончена.

— Последний вопрос. Сергей Белов работал на тебя?

— Иногда.

— Он украл голосовые?

— Получил доступ.

— По твоему приказу?

— В архиве есть переписка.

— Но не полный ответ.

— Полные ответы после бала.

Денис вернул мой телефон.

— До зимнего бала десять дней. Не пытайся передать пароль комиссии. Ссылка фиксирует устройства.

— И что произойдёт?

— Архив исчезнет.

— Копии у тебя останутся.

— Возможно.

— Ты уверен, что после выступления отдашь всё?

— Если скажешь текст без изменений.

— А если задам вопрос со сцены?

— Не задашь.

— Почему?

Он улыбнулся.

— Потому что после твоего выступления канал опубликует то, что заставит всех забыть и ставку, и голосовые, и даже тебя.

Я почувствовала холод.

— Что именно?

— Последнюю тайну семьи Орловых.

— Какую?

— До бала.

Он поднялся и прошёл мимо.

У выхода остановился.

— И, Алиса, не думай, что Александр Викторович предлагал тебе уехать только ради репутации. Он боится не канала.

— А чего?

— Того, что ты докопаешься до причины, по которой я вообще имею право называться Орловым.

Дверь закрылась.

Я осталась на пустой трибуне с листом пароля в руке.

В наушнике тихо прозвучал голос Жени:

— Мы всё слышали.

Архив скачивали на старом ноутбуке в квартире Кирилла.

Он настоял, чтобы устройство не подключалось к домашней сети. Ссылку открыли через отдельный модем, перед этим записав процесс на камеру.

Пароль сработал.

На экране появилась папка размером почти в восемь гигабайт.

Внутри находились таблицы, изображения, переписки и документы.

Не полный архив канала.

Но достаточно, чтобы первые подозрения превратились в систему.

В папкеИсточники были списки имён, номеров и сумм. Рядом — пометки:

общага;

спорт;

преподы;

финансы;

медблок;

вечеринки.

Некоторые имена мы уже знали.

Вика, продавшая фотографию подруги.

Сергей Белов.

Два сотрудника общежития.

Помощник администратора спортивной арены.

Студентка из финансового отдела, работавшая там по практике.

Именно она передала документ о моём гранте.

За него ей заплатили пятнадцать тысяч.

— Пятнадцать тысяч за мою жизнь, — сказала я.

— За документ, — поправил Кирилл. — Не позволяйте им определять цену вашей жизни.

В папкеСтавка лежал исходный файл с условиями пари.

Он был создан за сорок минут до разговора в раздевалке.

Автор документа — пользовательD.Orlov.

— Значит, Денис подготовил ставку заранее, — сказала Женя.

— Или использовал старый шаблон, — ответил Кирилл.

Мы открыли историю изменений.

В первой версии не было моего имени.

Стояло:

Объект: журналистка-первокурсница.

Ниже:

Триггер: публичное заявление об иммунитете к фамилии и популярности.

Денис не придумал пари спонтанно после насмешек команды.

Он ожидал интервью.