Времена порой меняются, и у нас, археологов, иногда появляется шанс сказать о прошлом человечества все прямо, честно и без идеологических выкрутасов.

Наши праотцы прошли долгий исторический путь. За нашей спиной сотни тысяч лет истории. Наши предшественники сумели сберечь осознание своей миссии в окружающем мире, не деградировали и не одичали в периоды климатических катастроф, сумели сделать нравственный прорыв ради возвышенных целей и обрести достойную полноту своей жизни.

Свидетельства этому в археологии — есть.

Клады искать легко и приятно. Хочу покаяться. Я тоже этим переболел.

Случилось это в конце 1980-х в Южной Туркмении. Копали мы руины одного из древнейших на земле городов — Алтын-Депе. Развалины стен и домов этого современника Вавилона с трудом поддаются описанию. Выглядит это все как гигантский, диаметром более километра, оплывший холм. Скорее, как гора. Странная она только тем, что стоит не рядом с другими, а посреди равнины. Улицы — как ущелья, площади — впадины, а отдельные «усадьбы» пригорода — как холмы предгорий.

На солнце, в сорокаградусную жару, даже двигаться непросто. Очень утешали официальные сводки погоды (выше +30 °С ни разу не обещали). Иначе всем работникам пришлось бы платить солидную надбавку «за вредность» условий труда. Работа шла трудно, но у нас было два развлечения. Одно — на восходе солнца, другое — на закате.

Утром мы любовались играющими на горизонте миражами, а вечером, когда становилось прохладнее, мы «ходили в маршрут».

Валерий Никоноров, мой друг и напарник по работе, интересовался тогда фортификацией эпохи Парфянского царства. Это значит, что особым нашим интересом был поиск древних крепостей, изучение их планиграфии.

Дожди в этих местах редки, но разрушительны. То, что было пару тысяч лет назад цитаделью, превратилось в невысокий холмик. То, что было крепостной стеной, стало длинной извивающейся пологой насыпью. Все вокруг усыпано еще и осколками римской керамики.

Задачей наших пеших походов был поиск таких крепостей. Опыт позволял находить их без особого труда: все, что хоть чуть-чуть возвышается над абсолютно плоской равниной, несомненно, было когда-то искусственным сооружением. Кроме того, нам помогали и длинные вечерние тени — они отмечали все изгибы рельефа. Вот к таким «бугоркам» мы и ходили «в маршрут».

Однажды, меряя шагами длину стены очередной крепости и двигаясь навстречу друг другу, мы одновременно увидели керамический сосуд, замурованный когда-то в глиняные кирпичи. Мысль у нас обоих сработала быстро и в одинаковом направлении: «Просто так кувшины в стену не запихивают!!!»

В сосуде ничего не оказалось...

С тех пор дисциплина профессионала уже никогда не допускала развиться стихии грабительских чувств, но ощущение невероятного азарта в памяти осталось.

Копать землю и доставать из нее то, что сам туда не положил, человек начал очень давно. Трудно даже сказать когда. Наверное, со времен палеолита.

Современные раскопки иной раз открывают нам своеобразные клады эпохи камня. Люди зачем-то прятали в землю свои орудия или ценное сырье. Раз прятали — вероятно, кто-то и искал.

Выкапывание старого золота и бронзы для переплавки в новые изделия активно практиковалось и в Северной Африке, и в Европе, и в Центральной Азии. Копали не только древние могилы, но и захоронения соплеменников. И было это занятие всегда очень популярным. В Сибири, например, в конце XIX века существовали уникальные деревни. Их население землю не пахало и хлеб не сеяло. Жили здесь профессиональные грабители могил, называвшие себя «бугровщиками». Они копали курганы эпохи бронзы и дело свое поставили настолько хорошо, что знали не только где надо искать, как из земли вытаскивать, но и что они там найдут и кому продадут.

Египтяне регулярно, из века в век, не давали покоя умершим фараонам и вообще всем более или менее состоятельным предкам. Римляне активно копали склепы этрусков и развалины их городов. Особенно ценились уникальная по красоте керамика и терракотовые статуэтки. Похоже, именно здесь и в этот исторический период опыт подземного грабежа стал впервые приобретать характер систематизированных, передаваемых по наследству знаний.

Римские легионеры, уходя на покой после своих походов, в поиске старинных предметов частенько раскапывали могилы греков в Коринфе. Искали то, что легко сбыть. Об этом упоминает историк Страбон в своей книге «География» (Страбон, 1969. С. 363).

Раскопки производились и с религиозными целями. Так, владыки Нововавилонского царства искали древние святилища. А в эпоху раннего христианства раскопки велись в Палестине на местах мученичества первых святых. Причем любопытно, что народ подозревал папу Сильвестра II (X век) в кладо-искательстве.

В XII веке итальянцы так увлеклись раскопками, что хозяйничали не только «у себя», но и на островах Греции, например, на Хиосе. Искали предметы старины. Археология стала в то время столь разрушительной, что римскому папе Льву X даже пришлось издать специальный декрет (1515 года), «в силу которого должно предъявлять папскому правительству каждую найденную при раскопках вещь» (Жебелев, 1923. С. 64).

Средневековый период археологии окрашен в цвета гербов монархических фамилий. Представители королевских домов не только покровительствовали раскопкам древностей, но и принимали в этом личное участие. Интересовало коронованных особ, конечно же, не презренное золото. Привлекали преимущественно образцы античного искусства. Копали руины городов «светлой Эллады», изучали корни своего рода.

Постепенно, к XIX веку, коллекционирование становится занятием популярным. Даже выгодным — на собранные с распаханных полей редкости возник рыночный спрос. Суетливые европейцы уже внимательнее смотрят себе под ноги. Попадается много интересного. Количество находок в частных коллекциях стремительно растет.

Вероятно, врожденная тяга северных европейцев к установлению порядка в разнообразии мира определила время и место явления первого археолога-ученого. Его имя — Кристиан Томсен (1788–1865). Датчанин. Он первым почувствовал, что сборы древностей могут привести к бесконечному накоплению. Нужна была система. Очевидно, озарение пришло к нему так же легко и естественно, как и к Д. И. Менделееву. В 1819 году все огромное количество собранных археологических находок Копенгагенского музея Томсен распределяет по хронологическому принципу на три раздела, а историю человечества делит на три «века»: каменный, бронзовый и железный. Решение было гениальным и, как показало будущее, абсолютно верным. Позже специалисты раздробят эту схему на детали, а «века» назовут «эпохами». Так, например, каменный век разделится на палеолит (древний) и неолит (новый). В палеолите выделят ранний, средний и поздний периоды. Для каждого этапа найдут определенные признаки характерных технологий обработки камня и, самое главное, — обнаружат множество таких местонахождений древностей, где последовательной смене геологических слоев будет соответствовать последовательная смена набора типичных артефактов.

Наука всегда имеет национальный колорит.

Читая книжки археологов, то и дело встречаешь цифры, указывающие на возраст находок. Как же он определяется? На каменном топоре вроде бы не написана дата изготовления. Откуда же взялись даты в 100 тысяч лет назад, 200 тысяч, миллион или даже — полтора?

В облике Земли постоянно происходят изменения. Перепады сезонных температур разрушают скалы, и поэтому с вершин гор периодически сползает щебень; реки размывают берега и переносят песок; ливневые дожди накапливают в низинах глину... Образование таких отложений происходит постоянно и с различной степенью интенсивности. И если мы выкопаем где-либо яму с вертикальными стенками, то увидим, что земля порой напоминает слоеный торт «Наполеон» (рис. 1).

Рис. 1. Стратиграфическая колонка с нумерацией отложений местонахождения Усть-Каракол I. (по Археология, геология…, 1998. С. 61)

Здесь иногда можно встретить даже разноцветные прослойки от пылевых бурь, слои ила давно высохших озер и глины от потопов, песок от ручейков и множество других следов геологической жизни нашей планеты. Каждый слой — этап.

Если же на месте нашей ямы когда-то обитал человек, то он периодически мусорил старыми, потерянными или сломанными предметами своего обихода. Так формировался, как говорят археологи, «культурный слой». Чем глубже слои, в которых залегают находки, — тем они древнее. Но — насколько?

Тут на помощь археологам приходят геологи. Они создали общую теорию истории Земли (в понимании которой им помогали геофизики, геохимики, астрофизики и просто физики), опираясь на постулаты которой делается и относительная (довольно приблизительная) датировка времени образования зафиксированных археологами слоев с «культурными находками». Авторитет геологии, физики и других наук в таких вопросах — преобладающий.

Хорошо, если среди «культурного мусора» археологи обнаружат угольки, остатки костра, кости или другие уцелевшие с давних времен органические материалы. Такие образцы бережно сохраняют и передают в руки специалистов-физиков: у них сейчас есть множество методов для определения возраста подобных находок. Суть же их методов — в фиксации постепенных изменений вещества.

Еще один из способов датирования в археологии — метод аналогии.

Представим себе, что у нас есть две коллекции древних орудий. Первая получена в результате раскопок многослойных почвенных накоплений в пещере на Алтае (где каждый слой с находками нам помогли «про-датировать» геологи и физики), а вторую коллекцию мы собрали прямо с поверхности земли где-нибудь в пустыне, например, в Монголии, где почва местами вообще не накапливается и где с древнейших времен человек жил на голых камнях, с которых ветер всегда все сдувал в сторону Тянь-Шаня.

Как нам определить возраст «монгольских» каменных рубил? Внимательно изучив такие находки и сопоставив их с коллекциями из различных слоев алтайской пещеры, мы при достаточном количестве определенных совпадений можем сказать: коллекция из Монголии схожа с коллекцией из датированного слоя пещеры (например, «9-го»), который связан с межледниковой эпохой, то есть со временем приблизительно в 45 тысяч лет назад.

Главное — чтобы у археологов не было разногласий в определении артефактов, в понимании того, что именно они нашли. Для сравнительного анализа материалов коллекций различных местонахождений должен существовать отчетливый, общий для всех археологов терминологический язык.

Все было бы хорошо, но вот именно с типологией находок, с определением, что есть что из найденных в земле древних предметов, дела в археологии палеолита долгое время складывались не совсем удовлетворительно.

Главным инструментом археологов-палеолитчиков долгое время была морфология. Изучение форм каменных артефактов стало основой для систематизации их коллекций. Огромный вклад в эту область знаний внес выдающийся исследователь Франсуа Борд. Им создан своеобразный атлас-энциклопедия, в котором представлены и детально описаны все мыслимые и немыслимые формы орудий и отходов производства эпохи палеолита (ВогСез, 1961).

Принцип морфологической типологии можно изложить в виде упрощенной схемы. На основе изучения формы находок все каменные артефакты делятся на три основные части: изделия, отходы производства и нуклеусы. Изделия — это орудия или их заготовки. Отходы — это то, что отлетало от камня в процессе его расщепления и человеку, как правило, было не нужно. А вот нуклеусы — это одно из самых интересных явлений. Описать их происхождение можно на примере. Представьте, что вы солите капусту и срезаете с кочана листья. Когда срезали все, что можно, остается кочерыжка. Так и при расщеплении камня: все заготовки будущих орудий вы скололи — осталась «кочерыжка» — нуклеус, что в переводе с латинского означает «ядрище». Нуклеус древним людям был не нужен, и его выбрасывали. А для археологов такая находка очень ценна: по следам-негативам снятий (скалываний) можно достаточно точно воспроизвести весь процесс расщепления, то есть определить особенности древней технологии работы человека с камнем.

Типология нуклеусов к настоящему времени разработана достаточно хорошо. А вот с типологией орудий все обстоит много хуже. Долгое время она базировалась на догадках о том, какой цели служило то или иное орудие. Каким инструментом такой артефакт был в руках древнего человека, достоверно установить не удавалось. Оставалось предполагать. И если исследователю-морфологу в артефакте виделся топор, то изделие при классификации находок попадало в категорию рубящих орудий. Но если другому археологу тот же артефакт представлялся огромным скребком, то он смело относил находку к категории орудий для обработки шкур.

В археологии постепенно назревала необходимость корреляционных исследований. Необходимо было сравнить коллекции находок различных памятников между собой, рассмотреть на основе этих данных проблемы эволюции древних технологий, выяснить причины и проследить пути миграции людей в эпоху палеолита. Сделать все это без выработки единого для всех исследователей языка описания находок было крайне затруднительно.

Кстати... Франсуа Борд поселился в крошечной деревушке с названием, режущим славянский глаз, — Les Eyzies-de-Tayac-Sireuil. Замечательна она по двум причинам: здесь находится грот Cro-Magnon, где были впервые найдены древнейшие, по тем временам, останки человека, этот грот дал нам имя «кроманьонца» (иначе — Homo sapiens), а во-вторых, здесь обнаружился «археологический Клондайк» — многокилометровый в длину клиф, у подножья которого столь же продолжительная полоса многослойных стоянок эпохи среднего и позднего палеолита.

Предполагаемое количество находок из Лез-Изи, если все это раскопать, составит коллекцию артефактов в десятки миллионов экземпляров. Но раскопать сил не хватит — слишком уж всего здесь много.

Ф. Борд совершил подвиг. Огромную гору изделий из камня, что успели к тому времени насобирать археологи, он и разделил на те самые морфологические типы, что вошли в учебники.

Несовершенство морфологии Франсуа Борд прекрасно понимал, но его коллегам все это показалось более чем достаточным — все же это был ориентир для упорядочивания палеолитических коллекций. Однако со временем процесс морфологической типологии приобрел черты культа и затмил процесс познания того, что археологи вытащили из земли.

Борд умер в 1981 году.

Дискуссии по проблемам типологии были ожесточенные. Но выработать единую, удовлетворяющую всех морфологическую систему все никак не удавалось. Это было досадно.

Особенно радикальные противники морфологической, то есть основанной только на описании форм артефактов, типологии стали даже говорить такие ужасные слова, как, например: «недостаток содержательных характеристик древних изделий неумолимо вел археологов к формализации исследований <..>, аналогичность форм изделий в каменных индустриях сама по себе не гарантирует правомерность их сравнения» (Гиря, 1997. С. 8, 18). Проще говоря, не имеем мы права сравнивать коллекции находок, опираясь только на данные описания форм артефактов.

Что же теперь — вообще ничего не сравнивать? Сравнивать можно, но необходимо отчетливо понимать, что из этого может получиться. «К примеру: можно формально-типологически изучать рукописную книгу на японском. Можно открывать для себя новые формы иероглифов, страницы рассматривать как стратиграфические слои, группы знаков на них как открытый или закрытый комплекс (что может стать предметом особой дискуссии). Можно работать над проблемой глав — ведь они состоят из различного количества страниц, имеющих определенные наборы форм иероглифов (значит, за этим что-то стоит?). Благодаря проведенному исследованию, действительно можно сравнивать количество и совместную встречаемость различных иероглифов на отдельных страницах. Можно пойти дальше, найти еще одну книгу и сравнить ее с предыдущей. Но все равно останется неясным, о чем книга» (Там же. С. 11, 12).

Понять людей, потративших свою жизнь на совершенствование классификации форм каменных артефактов, можно. Отрыв от реальности редко кого огорчает. Но если археолог делает морфологическую типологию единственным методом своих исследований, то все результаты его трудов могут оказаться совершенно бесполезными.

Представьте себе, что мы зашли на торговый склад. Вокруг нас множество самых разных коробок и ящиков. Все они имеют различные формы и размеры. Если мы будем изучать внешний вид этих упаковок, то можем разработать их очень совершенную типологию. Но что находится в этих ящиках? Нужна ли нам типология, не отражающая информацию о реальном содержании изучаемых предметов?

Так вот... с одной стороны дом, где жил Борд, а с другой стороны деревеньки — грот Кро-Маньон. Посредине — огромный археологический музей. Все правильно.

Не торопясь, любуясь навесом клифа слева и речушкой Везер, иду я в этот самый музей. Там у нас конференция. Вдруг вижу прижавшуюся к дороге, без окон и дверей, хибару со странной вывеской «L'Atelier du Silex». С торца вход, а внутри.

Это было просто невероятно.

Этот человек умел делать все. Он использовал только аналогичные древним инструменты, он использовал то же сырье, что и первобытный человек. Он изготавливал из камня орудия всех эпох, всех известных археологам палеолитических культур...

Весь пол в двух крошечных комнатах его хижины был усыпан отщепами, сколами, нуклеусами. На стене, на полках — шедевры: мустьерские остроконечники, снятия леваллуа, огромные пластины позднего палеолита и микропластинки неолита, бифасы сказочно древнего ашеля, ножи солютре, наконечники фолсом и кловис, скребки, резцы, резчики. Сокровища!

Он не просто знал, как все это сделать. Он это делал. Он прочувствовал, прознал и испытал практически все технологические тайны каменного века.

Он не был сотрудником какого-либо исследовательского института, не был членом академий, не имел званий и научных степеней, но о древнейших технологиях работы с камнем он знал все.

Он был очень скромен и. видно, что совсем не богат. Деньги за свой труд он получал от случайных и редких туристов.

Никогда. Ни разу в эту хижину не заглянул никто из археологов, копающих подножье клифа.

Потому что. Наука и жизнь в науке — дело непростое. Он слишком много знал. И человека, и камень. Потому что он был — Мастер.

Сейчас тропинка к этому домику заросла травой. Там уже никого нет.

Я не спросил его имени. Не прощу себе. Может, кто-нибудь вспомнит?

Использование традиционных методов при изучении археологических находок становилось явно недостаточным. В археологии палеолита назревал своеобразный кризис. Для сравнительного анализа коллекций древних изделий с различных памятников, для глобальных или даже региональных корреляционных исследований необходимо было выработать новую, прочную основу типологии археологических находок. Многое надо было перепроверить.

К середине XX века археологии палеолита как науке стал жизненно необходим новый метод — эксперимент.

Очень трудно определить время первых экспериментаторов в археологии. Обнаружение в недрах земли необычных предметов изначально вызывало у людей множество вопросов. Обработаны древние камни человеком, или это причуда природы? Орудия ли это труда, или просто отходы производства? Если это действительно «древние инструменты», то как ими работали?

Все эти и подобные вопросы долго оставались без ответа. А с другой стороны, первым археологам требовалось как-то подтверждать свои заключения. Делать это без опоры на эксперимент было невозможно. Вероятно, поэтому первые попытки повторить деятельность древних людей начались очень давно. Археологический эксперимент рождался практически одновременно с археологией.

В Западной Европе периодически обнаруживались в земле довольно странные предметы. Например, «граненые капли» из долины реки Соммы. «Странных» находок было много. Форма их была на удивление стандартна. Вопрос о происхождении этих предметов интересовал многих. Первой гипотезой была версия о связи этих камней с... молнией. Предположили, что «небесное копье», ударяя в землю, оставляет в ней свой «наконечник». Молнии в землю ударяют часто. Поэтому и большое количество «окаменевших молний» вполне естественно.

Немецкий ученый Андреас Альберт Роде (1682–1724) решился на постановку, наверное, первого научного эксперимента в археологии. Изучив формы «окаменевших молний», он попробовал сам изготовить аналогичное изделие из камня. Эксперимент удался. Экспериментальный «топор» был очень похож на те предметы, которые считались упавшими с неба.

В те же времена крестьяне иногда выкапывали из земли и обломки керамики. Кое-кто утверждал, что эти находки есть не что иное, как «окаменевшая кожура древних корнеплодов». Попытки склеить эти осколки показали, что из них получаются какие-то горшки, но очень уж необычной формы: на современные глиняные кувшины они не походили, форму имели грубую, примитивную. Коллега Роде — также немецкий исследователь Якоб фон Меллен (1659–1724) — поручил знакомым гончарам изготовить глиняный сосуд по образцу древних. Гончары задание выполнили успешно. Эксперимент опять удался.

Археолог из Моравии Ванкель (1821–1897) попросил как-то местных специалистов в металлургии изготовить копию древнего перстня. Археологу было необходимо выяснить технологию древнего ювелирного производства. Вопрос был поставлен так: перстень изготовлен путем литья или посредством ковки металла? Металлурги перстень успешно отлили. Сравнив экспериментальный и подлинный образцы, ученый пришел к заключению, что древняя технология в общих чертах была аналогична современной. Все звучало очень убедительно. Но, как мы теперь знаем, это была первая ошибка в экспериментальной археологии. Эксперимент не был комплексным — был изучен только один аспект проблемы, не были учтены альтернативные варианты. Фактически исследователь установил, что перстень можно изготовить путем отливки. Но это не означало, что древний перстень действительно именно так и был сделан. «Можно так сделать» не означает, что именно «так и поступали» люди в древности.

Через сто лет аналогичный некорректный вывод из эксперимента сделает и известный путешественник Тур Хейердал. С группой единомышленников он свяжет из стволов деревьев примитивный плот и пересечет на нем Тихий океан с востока (из Южной Америки) на запад (в сторону Австралии). Вывод — именно так (в этом направлении и таким способом) происходило заселение Австралии и островов Полинезии в древности. Но, как мы знаем, «можно сделать» не значит «так делали». Ошибки эксперимента — это тоже опыт.

С конца XIX века число экспериментов растет. Исследования приобретают уже комплексный характер. Изучается не только какой-либо отдельный аспект жизнедеятельности человека в прошлом — предпринимаются попытки реконструировать «древнюю жизнь» целых поселений. Так, на берегу Боденского озера в Швейцарии в 1922 году руками археологов были восстановлены целые поселки эпохи камня и эпохи бронзы.

Эффектно. Но в научном плане итог этой работы оказался невелик. Реконструкция часто была некорректной. Фактических данных об образе жизни человека в эпоху камня и ранней бронзы тогда было еще маловато.

Многое приходилось домысливать. Фантазия была зачастую слишком бурной. Так, например, польские археологи-любители взялись восстановить военное сражение на подступах к древнему поселению, обнаруженному в Познани. В 1939 году одиннадцать энтузиастов оделись в сшитые по древним образцам доспехи и вооружились глиняными шарами и самодельными щитами. Построили еще и оборонительную стену поселения. Одна часть экспериментаторов нападала, а другая оборонялась. Победили, конечно, «древние поляки». Крепость «врагу» они не отдали, и это способствовало подъему патриотизма накануне полного разгрома Польши во Второй мировой войне...

Настоящие, поистине научные эксперименты начались в 20-е годы XX века. Русский археолог В. А. Городцов изучает коллекции каменных артефактов эпохи палеолита, найденных под Брянском, проводит этнографические наблюдения и делает ряд специальных, очень корректно поставленных экспериментов (Городцов, 1923; 1935). Необходимо было выяснить специфику расщепления камня в древности. Изучались техника скола и последовательность расщепления камня при изготовлении орудий, последствия термического воздействия на расщепляемый материал. В ходе эксперимента было сделано много важных наблюдений. Выводы были хорошо аргументированы. Результаты до сих пор не утратили своего научного значения.

Обычно целью эксперимента в археологии является накопление материала для сравнительного изучения наиболее общих закономерностей в формообразовании, получении технологических или функциональных характеристик тех или иных артефактов. Но этого нельзя признать достаточным. Остаются неясными мотивы предпочтения человеком совершения ряда весьма специфических действий, например, в процессе расщепления камня. Одни и те же технологические операции можно выполнить с помощью различных манипуляций. Кинематика орудий при работе двух операторов может быть радикально различна. Движения рук людей и соответствующее движение инструментов при выполнении одинаковых производственных операций могут значительно отличаться друг от друга. Стереотипы в движениях часто являются следствием определенных этнических традиций, формируемых спецификой мышления людей. А именно этот аспект, как ни досадно, остается вне внимания исследователей.

И еще...

Представим себе две группы людей, идущих из пункта А в пункт В. На пути им попадутся водные преграды: реки, болота и т. п. Первая группа стремится построить мосты или гати. Вторые преодолевают те же препятствия на плотах или лодках. Обе группы без потерь доберутся до пункта В. Начало и конец пути у них одинаковы. Но способы решения возникающих проблем у наблюдаемых групп совершенно различны.

Теперь вспомним, что из сырья исходной стандартной формы, например из речной гальки, различные группы людей, применяя палеолитическую технологию расщепления камня, могут изготовить абсолютно одинаковые по форме изделия. Но прийти к своим результатам они могут совершенно различными путями.

Если различия в инженерной, конструкторской, технологической логике палеолитического расщепления существуют, то крайне интересно будет их зафиксировать и сравнить особенности.

Чтобы решать такие задачи, необходимы особые эксперименты.

Так, в начале 90-х годов прошлого века на базе археологического комплекса Института археологии и этнографии СО РАН «Денисова пещера» был создан экспериментальный археологический полигон (Волков, 1999). Исследования здесь проводились не один год.

Особой целью работ на полигоне стала разработка методики поиска следов, фиксации и интерпретации признаков проявления личностных и специфических этнических черт в бытовой и производственной деятельности человека, изучение вариантов проявления стереотипов в движениях, действиях людей (Волков, 2000). Методами технологического, трасологического и планиграфического анализов осуществлялись поиск, фиксация и определение следов проявления поведенческих стереотипов в материалах археологических коллекций эпохи палеолита, анализ материализованных проявлений индивидуальной и групповой специфики мышления человека.

Действия человека достаточно часто определяются стандартностью его мышления. Стандартность проявляется в ситуациях, когда без каких-либо проб и размышлений о возможном варианте решения проблемы человек начинает действовать не задумываясь, безотчетно, автоматически, следуя стереотипу. И такие поведенческие штампы у представителей различных культур свои. Человек часто использует навык, то есть действие, которое производится без поэлементной сознательной регуляции и контроля над процессом решения задачи.

Обнаружить следы стереотипа мышления людей позволит методика исследований, предполагающая поиск ситуаций, которые допускают многовариантное разрешение проблем, и фиксацию стереотипного варианта их преодоления.

Процесс расщепления камня можно сравнить с искусством игры в шахматы. Перед игроками всегда стандартная исходная позиция. Возможности фигур и способы их передвижения на доске заданы правилами и потому ограничены. Есть наигранные дебютные варианты, типичные комбинации в миттельшпиле, технические приемы в эндшпиле. Но вместе с тем каждый игрок в ходе сражения проявляет характерные особенности своего стиля. Игра всегда индивидуальна.

При расщеплении камня перед «оператором» часто стандартная форма исходного сырья. Возможности нанесения ударов по камню достаточно ограничены. У «оператора» есть излюбленный набор последовательных действий, и сам он принадлежит к определенной технологической «школе».

Если гроссмейстер прочтет записанную на бумаге последовательность ходов сыгранной партии, то он с легкостью определит всю ее специфику. Ему нетрудно будет тогда ответить на вопросы об игроках: опытны они или нет, к какой шахматной школе принадлежат. Он опишет вам и характер игроков, и их темперамент, а возможно, даже скажет, мужчины это или женщины.

Специалист-археолог при изучении расколотых в древности камней также может многое сказать о человеке, все это натворившем. Изучая последовательность и специфику расщепления, можно нарисовать и определенный психологический портрет нашего далекого предка.

Эта книга о наиболее раннем периоде нашей истории — палеолите (древнекаменном веке). В это время, как мне кажется, произошло самое интересное — в мир пришел человек и сделал свои первые шаги в истории. Наши знания о людях того времени основываются на анализе совсем немногочисленных находок. По прошествии тысячелетий сохранился только камень. Все остальное... кости, шкуры, дерево — все истлело.

Может быть, именно поэтому в археологии всегда в первую очередь внимание уделялось именно материальным следам наших предков. Все это крайне важно, и меж тем главная задача археологии видится все же не в изучении артефактов, а в познании именно человека.

Трудностей для исследователя здесь более чем достаточно.

Археолог не свободен.

Мы зависим от спонсоров, погоды, грантов, от чиновников... Мы вынуждены постоянно оглядываться: не нашли ли мы нечто опасное для идеологов, политиков и даже. для военных.

Поле гуманитарной науки всегда «заминировано». Казалось бы, наша история в каменном веке власть предержащим не особенно интересна, но это не так. Политики довольно внимательно следят за археологией.

Мало ли что накопают… «От обезьяны» или «от Адама» — дело серьезное.

Лучше попридержать.

Это хорошо понимают в странах идеологизированных. Монополию легче контролировать. Но и не это главное. Доказательства в археологии — на вес золота.

Потому наука о происхождении человека идет порой не совсем естественным путем.

Принято считать, что в древности люди жили в пещерах.

Это действительно так. Хотя и не всегда и не везде.

К пещерам у людей было различное отношение. Пещера могла использоваться ими как:

— святилище;

— место погребения сородичей (зачастую чем-то выделяющихся из сообщества);

— естественный холодильник для продуктов;

— убежище от непогоды;

— стойло для скота.

Наконец, она могла использоваться и как жилище (постоянное или временное).

Если люди собирались жить в пещере, то при ее выборе у поселенцев имелся целый набор требований.

Пещера должна была быть:

— сухой (без капели с потолка);

— с прочным сводом (на голову не должны периодически падать камни);

— с ровным, не загроможденным каменными глыбами полом;

— просторной (пригодной для проживания нескольких человек).

Требования к месту расположения пещеры:

— невысоко и недалеко от воды;

— вход должен быть ориентирован на полуденное солнце (для прогрева);

— подход к пещере должен быть удобным для «своих» и труднодоступным для врагов.

Это только основные требования. Существовало еще и множество других.

Встречаются пещеры практически идеальные для долговременного поселения. Например, пещера Хауа Фтеах в Киренаике (Африка) имеет гигантский навес перед входом (Кларк, 1977. 251). Укрытая от непогоды площадь этой пещеры настолько огромна, что на ней можно разместить с десяток современных коттеджей с гаражами и небольшими садиками (рис. 2).

Знаменитая Денисова пещера на Алтае хороша не только достатком места, пригодного для жилья 10–15 человек, но и наличием «дымохода» в потолке (рис. 3). В пещере можно разжигать большие костры, готовить на них пищу и даже обогревать помещение. В своде потолка есть удобное естественное отверстие для дыма.

Рис. 2. Вид из пещеры Хауа Фтеах (Киренаика)

(по Кларк, 1977. С. 251)

Рис. 3. Денисова пещера

Просторны и многие другие пещерные жилища древних людей: Табун в Палестине, Комб-Греналь во Франции, Шанидар в Ираке.

Есть даже такие уникальные места, как скальный навес у городка Лез-Изи (Южная Франция), где удобная естественная крыша, защищающая от непогоды, имеет протяженность в несколько километров.

Но все же таких хороших пещер встречается немного.

Выкопать «пещерку» самим можно, но такое сооружение опасно для жизни. В обрывистом склоне оврага, например, «пещерка» может стать «могилкой». Долбить же скалы — очень трудоемко.

Поэтому чаще всего наши предки жили все же не в пещерах. Люди строили себе «дома». Хижину под открытым небом создавали и как временное укрытие от непогоды, и как место длительного проживания. В последнем случае хижина должна была еще и «держать» тепло.

Во французской Ривьере, недалеко от Ниццы, археологи нашли следы первопоселенцев. Прибыли они сюда этак 200–400 тыс. лет назад и жили в хижинах из жердей и шкур. Здесь было построено более двух десятков овальных в плане «домов». Площадь каждого из них невелика — в основании примерно 5 на 10 метров. По периметру сооружений найдены камни для прижимания тента и следы втыкавшихся в землю кольев, веток и опорных шестов. В центре располагался обложенный крупными камнями очаг. Каждое сооружение одновременно служило спальней, кухней и мастерской (Бромлей, Подольный, 1984. С. 88).

Археологи сумели даже проанализировать и сопоставить плотность песка внутри и снаружи хижин. Выяснилось, что люди «топтались» в домах не подолгу, всего несколько дней в году. Вероятно, переночевав, они перебирались на новые места. В Ницце в эпоху палеолита жили бродячие охотники, их «кормили ноги».

Недалеко от тех же лазурных пляжей есть остатки еще одного любопытного сооружения. Археологический памятник Терра Амате датируют временем около 400 тыс. лет назад. Реконструированное по данным раскопок жилище выглядит вполне комфортным (рис. 4).

Рис. 4. Хижина на Терра Амате. Реконструкция

(по Lumley H. de., 1969. P. 43)

В эпоху палеолита строилось множество домов самого различного назначения для разных времен года. Древние хижины имели много различий и вместе с тем много общего. Дома сооружались круглыми, квадратными, вытянутыми, подовальными или подпрямоугольными в плане.

Очаг древние «строители» располагали и внутри жилища, и снаружи, и у входа, и на пороге... «Дымоход» делали через крышу, через дверь, через щели конструкции, либо вообще не делали. Каркас дома «вязали» из палок, жердей, бревен или костей мамонта. Утепляли свой дом снаружи ветками, выделанной кожей, корой, дерном, берестой и даже мехом.

Дома были переносными и стационарными, летними и зимними, временными и постоянными, отдельными и смежными, двойными, тройными.

Одно перечисление известных археологам типов древних жилых конструкций способно утомить даже очень заинтересованного читателя. Просто сравните: палеолитическое (рис. 5) и современное (рис. 6) жилище. Различия, по сути, невелики.

Рис. 5. Позднепалеолитическое жилище

на стоянке Плато Парэн (по Елинек, 1983.С. 219)

Рис. 6. Современное жилище на севере Сибири

(по Елинек, 1983. С. 267)

Как же жилось людям эпохи палеолита в своих домах?

Судя по всему, неплохо. В отличие от комфорта в его современном понимании достигался комфорт жизненно необходимый.

Могу поделиться небольшим личным опытом. Однажды на Алтае, поздней осенью, когда раскопкам уже мешали долгие затяжные дожди, мы построили себе жилище на основании наших знаний о жизни в палеолите. В итоге всех трудов получился конус из жердей, обложенный снаружи корой и, за неимением шкур, кусками старого брезента. Вокруг, чтобы наш «дом» не раскидало ветром, все обмотали веревками. Высота — метров пять. Диаметр у основания — примерно такой же. Ничего мудреного. В «доме» оказалось тепло и уютно.

С непривычки поначалу здорово мешал дым. Хотя его большая часть и выходила через отверстие на вершине конуса, глаза у нас все же слезились. Но спустя несколько дней мы заметили, что если по «дому» не передвигаться быстро (особенно без дела) и располагаться на отдых сидя или полулежа, то дым будет висеть под потолком в виде сизого облака и мешать не будет.

Еду мы готовили прямо в «доме». Над очагом в центре хижины висел котелок. Еще один был зажат между камнями. Шашлык из барашка мы делали на палочках.

Вдоль стен мы сделали себе лежанки из жердей, листьев и травы. На ночь укрывались верхней одеждой.

Прожив так около месяца, вплоть до глубоких снегов, никто из нас житейского дискомфорта не почувствовал. Ни холода, ни угара, ни тяги домой, в город, никто не испытал. Напротив, в памяти осталось вечернее бархатное тепло очага, запах ароматного сена, легкий горный воздух и утренние встречи с ослепительно-ярким снегом.

Палеолитическое жилище можно порекомендовать дачникам. Тем более что еду на своем огороде они добывают, чаще всего, тоже по первобытной технологии.

Персонажи романа Жюля Верна «Таинственный остров», оказавшись вне привычных городских стен, сетовали: «Спички, которые в обитаемых краях так мало ценятся, которыми пользуются так равнодушно и жгут их так расточительно, тут были настоящим сокровищем...» Ради добычи огня несчастные французы собирались тереть «друг о друга две сухие чурки». К счастью, до этого у них не дошло. Потерянные спички обнаружились. Но, судя по интонациям беседы героев, альтернативой для них была голодная и холодная смерть.

Принято считать, что пользоваться огнем человек начал еще в раннем палеолите. Археологические свидетельства тому есть. Но добывать огонь исследователи «разрешили» людям только много позже.

Здесь обнаруживается некоторая неувязка.

В «новом каменном веке» (неолите) люди умели добывать огонь и имели для этого самые разнообразные инструменты. В позднем палеолите (хронологически предшествующем неолиту периоде) такие находки встречаются реже, но огнем человек в это время пользовался столь регулярно (Борисковский, 1979. С. 85–86), что отказывать нашим предкам в способности его добывать как-то неловко...

В еще более древние времена, в среднем палеолите, следы использования огня встречаются реже. В раннем палеолите — еще реже. Считается, что в это время огонь человек добывать не умел.

Но археологических памятников того времени совсем немного. Вполне может быть, что из ограниченного числа известных нам мест пребывания древнейших людей до нас дошли, к сожалению, только те, где добывать огонь нашим предкам просто не требовалось. Человек разжигал костер отнюдь не на каждом шагу. И вообще. если при нескольких случайных встречах со своими знакомыми вы ни разу не видели их играющими на гармошке, то это совсем не значит, что они этого делать не умеют. Схема «чем люди древнее — тем они меньше имели возможность добывать огонь» не очень корректна. Так можно дойти до: «чем общество древнее — тем глупее», беднее, грязнее и... даже реже слушается начальства.

Человек совершил в палеолите так много открытий, сделал такое количество изобретений, освоил столь сложные производственные технологии, что «дойти» до освоения способов добычи огня, думается, ему было не так уж сложно.

Тем более что добыть огонь — это действительно просто.

Судите сами.

Возьмем сухую дощечку из мягкого дерева. На краю сделаем небольшое углубление для «сверла» (рис. 7).

«Сверлом» будет ровная сухая палка толщиной 3–4 см и длиной примерно 30 см. Концы ее закруглите. Работа несложная. Найдите плоский камень с углублением в центре. Им будете удерживать палку-зажигалку сверху. Изготовьте веревочку. Соберите конструкцию, как показано на рис. 8.

При возвратно-поступательном движении бечевы палка у вас будет вращаться.

Можно использовать «дрель», более сложную в изготовлении (рис. 9), но более простую в работе.

Рис. 7. Нижняя планка устройства для добычи огня

Рис. 8. Приспособление для добычи огня вдвоем

Рис. 9. Добыча огня без помощников

Густой дым из деревяшки пойдет через 5–10 секунд.

Обычно это очень радует. Просыпаются надежды и чувство собственной значимости.

С огнем — сложнее. Для того чтобы получить пламя, вам потребуется обеспечить подачу кислорода и горючего материала к «сверлу» через треугольный вырез в дощечке, куда будет сыпаться горячее крошево.

Только не дуйте. Мы выдыхаем не кислород. Используйте что-нибудь вроде веера.

Все премудрости получения огня «из дыма» немногочисленны. О них легко догадаться. Самым важным является даже не добыча огня, а что и как жечь.

Хорошо помню свою первую ночевку у костра.

Дров тогда я заготовил много, в костер бросал их щедро. Но ночь в июле почему-то оказалась страшно холодной. Ни до, ни после столь страшного и мгновенного «оледенения» на планете синоптики еще не фиксировали. Через каждый час приходилось вскакивать и поправлять костер. Один бок у меня леденел, другой постоянно подгорал. К утру я был в грязной одежде, с больной головой и насморком.

Этого эксперимента оказалось достаточно, чтобы понять — в древности люди были мудрее...

Годы экспедиций и опыт сибирских охотников подсказали, что костер — дело непростое[1]. О том, какого рода костры использовались в прошлом (Volkov, 1991; Бычков, Волков, 2018), можно посмотреть на примере нескольких конструкций, которые применяются и в настоящее время.

Самым популярным можно назвать «круглый» костер. Дрова для него подбираются примерно одинаковой величины. Костер легко зажечь и легко поддерживать его горение. Способы первоначального укладывания топлива не имеют значения (рис. 10).

Рис. 10. «Круглый» костер

Этот тип костра можно считать наиболее распространенным. В определенном смысле он универсален. Вокруг может расположиться много людей. Кроме тепла и света он дает возможность с удобством готовить пищу. Но, как и всякая универсальная вещь, круглый костер имеет ряд существенных недостатков.

Чтобы поддержать равномерное горение костра средней величины, необходима его подправка и добавка топлива через каждые 30–40 минут. «Круглый» костер чувствителен к неблагоприятной погоде, опасен при порывах ветра. Для получения от «круглого» костра того же согревающего эффекта, что дают обогревательные очаги специальных типов, требуется в среднем в два-три раза больше дров.

Трудно поверить в то, что опытный человек решится оставить такой костер без постоянного присмотра. Он пригоден только для бессонных ночей.

Во время ночевки желательно, чтобы пламя горело ровно и давало устойчивую температуру без существенных колебаний. Необходимо, чтобы костер «работал» без участия и контроля человека как можно дольше и был безопасным.

Более сложный по конструкции, но простой в использовании — юрлык. Костер этого, как иногда говорят, «сибирского» типа складывается несколько необычно (рис. 11). Его форма, составляющие элементы, особая ориентация в пространстве и многие другие черты позволяют говорить о его узко специальном назначении. Это именно отопительный очаг.

Рис. 11. Отопительный костер юрлык

Бревно толщиной около 30 см должно быть «свежим», не слишком сухим и не очень горючим. Расположите его на горизонтальной ровной площадке. Сверху на это бревно веером положите сухие прямые ветки. Например, сосновые. Именно они будут предназначены для горения. Под местом соединения палок (в основании «веера»), на земле, в непосредственной близости от лежащего бревна, разложите небольшим «костерком» мелкие веточки. Подожгите их. Понемногу пламя перейдет на нависающее соединение «веера».

Горение очага будет происходить в «висячем» положении, над землей. По мере обгорания висящие головешки падают на место маленького «костерка», тлеют и подпитывают своим жаром основной, «верхний» очаг.

Уложенные в 3–5 слоев верхние палки перегорают сравнительно медленно. Если пару раз за ночь их сдвигать к месту соединения, то очаг будет «работать» ровным, неопасным для окружающих людей пламенем.

Бревно, лежащее в основании конструкции, играет роль отражающего экрана. Тепло такого очага распространяется не равномерно по кругу, как от обычного костра, а направляется потоком в виде длинного языка в сторону от лежащего бревна. Если пламя находится с подветренной стороны бревна, горение костра оптимально. Охотники ориентируют очаг по направлению ко входу в палатку, шалаш, к навесу или под комель упавшего дерева. Тепло, отражаясь от «стенки» за спиной сидящих или спящих людей, создает весьма комфортную температуру.

Костер, получивший условное наименование «экранный», во многом подобен юрлыку. Возможно, это его прототип.

Огонь очага разводится на земле рядом с толстым, диаметром в 30–50 см и более, бревном (рис. 12). Дрова используются такие же, как и для «круглого» очага. Пламя в таком костре обычно не столь интенсивно. Бревно так же служит экраном-отражателем, как и у юрлыка.

За этим костром необходимо постоянно следить и подправлять его так же часто, как и «круглый». Используется «экранный» очаг для обогрева укрытий днем, когда за костром не скучно ухаживать. Тепловой поток можно сделать интенсивным за счет увеличения пламени (что невозможно в конструкции юр-лыка). Очаг удобен для просушки одежды, для приготовления пищи.

Самым популярным ночным отопительным костром у современных охотников Сибири является нодья (или нодия). Множество ее вариантов можно объединить в два типа: «горизонтальный» и «вертикальный» (рис. 13 и 14).

Рис. 12. Костер с отражателем

Рис. 13. «Горизонтальная» нодья

Рис. 14. «Вертикальная» нодья

«Горизонтальная» нодья складывается из трех сравнительно толстых и сухих бревен. Все они должны быть ровными, чтобы их можно было плотно прижать друг к другу. Иногда «в головах» нодьи кладется короткая поперечная жердь, которая несколько приподнимает конструкцию и помогает горению «затравочного» костерка. Нодья равномерно «работает» без подпитки и контроля человека от 4 до 12 часов и даже более.

Тепло распространяется на две стороны. Костер малочувствителен к погодным условиям, перемене ветра, практически безопасен.

«Вертикальная» нодья — самая совершенная конструкция отопительного очага. Но она требует любви, опыта и внимания при сооружении.

Складывается костер из двух бревен, плотно уложенных друг на друга и укрепленных в таком положении несколькими вбитыми в землю колышками (иногда и дополнительным бревном, приваленным поперек конструкции). Верхнее бревно должно быть свежим, ровным, без сучков. Нижнее предназначено для основного горения, поэтому должно быть толстым и хорошо просушенным. Для уплотнения контакта в нижнем бревне иногда вырубается продольный желоб, который наполняется щепой, мелкими веточками и кусочками бересты.

«Затравочный» костерок запаливают на нижнем бревне по всей его длине. И как только он хорошо разгорится, сверху наваливают второе бревно нодьи.

«Вертикальный» вариант горит очень равномерно и очень долго. Если хватит сил, чтобы соединить как можно более толстые бревна, то гореть костер будет несколько суток.

Никакого контроля, подпитки или подправки не требуется вообще.

Основное преимущество вертикальной конструкции — в направлении теплового потока. Если ночевка предполагается без укрытия или «отражателя» тепла за вашей спиной, то вертикальная нодья предпочтительнее: ее тепло стелется низко, близко к земле и к спящим на ней людям (рис. 15).

Рис. 15. Потоки тепла и зоны обогрева от очагов различных типов: «круглый» костер (а), «экранный» (b) юрлык (с), «горизонтальная» (d) и «вертикальная» (е) нодьи

Если ночь обещает быть особенно холодной, то сделайте две нодьи и спать укладывайтесь между ними. Так вы не пропадете даже зимой под открытым небом.

Изготовление «вертикального» варианта, конечно, трудоемко, требует тщательного подбора древесины, существенного опыта, но ваши труды окупятся комфортом, хорошим ночным отдыхом и благодарностью друзей. Поработать стоит.

Эксперименты с кострами дали археологам интересные результаты. Оказалось, что очаги различных типов оставляют на земле характерные следы. Такие «отпечатки» можно классифицировать, сопоставить со следами костров, что горели многие тысячи лет назад, и произвести некоторые реконструкции (Волков, 1994).

Недалеко от Парижа есть интереснейший археологический памятник — Пенсеван. В период позднего палеолита сюда, на излучину реки, пришли люди и обустроили себе поселение из нескольких жилищ. Пожили на этом месте недолго. «Намусорили» немножко и перекочевали в другое место.

Все, что лежало тогда на поверхности земли, дошло до нас в отличном состоянии. Осталось, правда, немного — только обглоданные кости, угольки очагов, ямки от различных сооружений и, конечно, камень. Но для археологов этого более чем достаточно. Самое главное — все, что соорудили, бросили или забыли здесь наши далекие предки, покрылось слоем земли, но не передвинулось с места своего изначального расположения.

Как полицейские, прибыв на место происшествия, археологи стали во всех возможных деталях восстанавливать события многотысячелетней давности.

Что только ни удалось выяснить... Определили места и тип жилищных конструкций, количество обитателей в каждой хижине, кто в них жил, что кушал, чем их меню отличалась от меню в соседнем «доме» и почему, какими были спальные места, как люди кололи камень и почему иногда делали это хорошо, а иногда — плохо. Исследования организовал и вдохновил, похоже, непревзойденный по таланту археолог А. Леруа-Гуран. Найдите его книги — они достойны внимания (Leroi-Gourhan, 1965; 1972).

Изучение местонахождения Пенсеван производилось с фантастической детальностью. Методы исследований, комплексность и, главное, их отчетливая целенаправленность сделали археологию здесь невероятно интересной.

Кстати. В размышлениях о методах, особенно на голодный желудок. вспоминаются мне знаменитые «пенсеванские обеды».

Французы, вкушая свои круассаны с кофе, обычно не торопятся. За скромным ланчем могут и час просидеть. Но здесь, в пенсеванском кампусе, за столом археологи сидели часа по три. по четыре. до пяти часов иногда, не вставая. Не каждый из иностранцев выдержит. Мне это тяжело давалось.

Со стороны посмотреть — не зря сидят. Кулинарные шедевры готовит специально приглашенный из Парижа повар. Вдобавок все еще и на свежем воздухе. Отчего бы не посидеть в хорошей компании.

Компания действительно замечательная. Начальствующие — ученики знаменитого Андре Леруа-Гурана. Он, кстати, и нашел стоянку Пенсеван, и был первым ее исследователем. Руководителем команды его последователей каждый год избирался по жребию новый — чтобы каждый из учеников Андре успел внести свою свежую интеллектуальную энергию в общее дело... и эти самые «обеды».

Тут все равны: и студенты, и помогающие на раскопе добровольцы. Застолье всегда громкое. Бордо льется рекой. Шум и гам.

Лишен радости только дежурный из «команды профессионалов». У него — важная миссия. Ему не до кулинарных изысков, не до сравнительного анализа продукции южных шато. Он — записывает.

Записывает то, что происходит за столом. Тут вам не обед с вином. Это — «мозговой штурм». Обсуждаются результаты раскопок, что были в первой половине дня. Из хаоса реплик, сколь-нибудь связанных, а чаще из сумбурных впечатлений первокурсников, из скороспелых выводов неофитов, из глубокомысленных деклараций тех, кто в Пенсеване уже второй сезон, из робких наблюдений вчерашних туристов и из сдержанных (напрасно) замечаний гостящих здесь профи. ничто не игнорируется. Все фиксируется дежурным. Все: и достойное, и, на первый взгляд, недостойное внимания.

После обеда, насытившись чудесами французской кухни и бескрайним морем пищи интеллектуальной, угомонившись. все расходятся. Можно на речку сходить искупаться, можно окунуться и в сладкую дрему.

Нет отдыха только для «команды Пенсева-на». Все они отправляются на место раскопа и все, о чем говорилось за столом, «перепроверяют» на месте.

Вечером, когда большинство населения археологического лагеря будет уже спать, «команда» будет подводить итоги дня. Из записей обеденных разговоров будет извлечено самое интересное и продуктивное. Будет скорректирован тактический план на завтрашнее утро, когда раскопки продолжатся не просто «в глубину и в ширину», а уже с опытом, с пониманием того, что было сделано прежде.

В конце полевого сезона из застольных записей и ночных дискуссий археологов будет синтезировано главное, то, что станет основой интереснейших аналитических исследований в археологии позднего палеолита.

Удивительное место — Пенсеван.

У нас, в Академгородке, что под Новосибирском, во время оно было нечто подобное... Без бургундского, правда, но зато с хорошим крепким кофе. Это именовалось «Круглый Стол Академика Будкера». В Институте ядерной физики. Так делалась настоящая Наука.

Потом этого не стало. Ни у них, ни у нас.

Времена меняются.

Так вот.

На территории поселения Пенсеван были найдены следы очагов. Причем непростых. Люди располагали их не внутри, а на входе в жилища, на пороге своих конусообразных домов. На первый взгляд, это довольно странно (рис. 16).

Рис. 16. Костер на пороге дома

Археологи нашли этому некоторое объяснение. Установлено, что древние обитатели поселка жгли здесь высохшие плавни — выброшенные рекой на берег деревья. Такие дрова, как правило, великоваты, чтобы тащить их внутрь небольшого дома. Кроме того, костер всегда дымит. Похоже, что порог жилища — место для такого очага самое подходящее.

Все хорошо, но только тепла от такого костра попадает в дом совсем немного.

Экспериментальные исследования в Сибири (Volkov, 1995) дают основания полагать, что обитатели Пенсевана жгли не простой «круглый» костер, как думали парижские археологи. Скорее всего, здесь были очаги экранного типа.

Использование такого костра, как юрлык, очень уместно в подобных условиях. Именно его разумно разжигать на некотором отдалении от входа в помещение и именно на такой дистанции, как это делалось на Пенсеване (рис. 17).

Рис. 17. Палеолитический «калорифер». Реконструкция костров Пенсевана на основе данных сибирских экспериментов

Такой очаг пожаробезопасен, сравнительно долго горит без подпитки, и его дым не проникает в жилище. Юрлык можно быстро «переоформить» в костер, удобный для приготовления пищи, обычный экранный или даже круглый очаг.

Правильность высказанной гипотезы отчасти подтверждается и необычным расположением камней, которые обнаружены исследователями у очагов пенсеванского поселения. Вокруг огня люди выкладывали своеобразный каменный «заборчик». Он не давал ветру развеять горячие угли. Но у огня в Пенсеване обязательно устанавливали и один-два крупных валуна. Вполне вероятно, что они служили опорой «экранного» бревна очага.

Во всяких археологических пространственных реконструкциях важна «отправная точка». Костер очень подходит в этом качестве. Он для археологов — как «печка», от которой принято «танцевать».

Посмотрите сверху, например, на тот же юрлык. Всю площадь вокруг огня можно сразу разделить на две части: зону активной и зону пассивной жизнедеятельности.

Очевидно, что в месте, где «развалились» палки «веера», передвигаться и работать невозможно. Все археологические находки в этой зоне — «случайность» для реконструкции.

Все важное лежит со стороны огня.

Реально обитаемую территорию можно разделить здесь еще и на традиционные «мужские» и «женские» зоны, определить места приготовления пищи, по ее остаткам выяснить, что ели мужчины и что — женщины. Можно выделить «рабочие площадки». По удаленности от костра можно определить «престижные» зоны отдыха и выяснить, кто именно их занимал.

Угольки на земле — это не просто часть археологического комплекса. Огонь — это средоточие жизни. Вокруг него всегда собираются дети. Здесь работает отец, здесь готовит еду мать. Именно здесь, у очага, происходит главное. Здесь центр мира — семья.

Как не понять сибирского охотника, с удивлением смотрящего на суету и мастерство своего европейского коллеги! Ну, можно ли себе позволить палить из ружья в такую трудную и, главное, ничтожную цель, как бекас, например?

Современная охота — это прежде всего техническое оснащение. В арсенале охотника сейчас масса снаряжения. Здесь и сменные стволы ружей, и сложные заряды, манки и приманки, специальная маскировочная одежда и даже нейтрализаторы человеческого запаха. Организация охоты требует массы людей и особых, заранее подготовленных мест.

Все, в принципе, объяснимо — стрелять стало, по сути, не в кого. Нынешняя охота разительно не похожа на охоту в прошлом.

В околонаучной литературе упорно циркулирует легенда об ужасах древней кулинарии. Сидя за обеденным столом с полу-химическими яствами, наш сытый обыватель почему-то хочет видеть своих предков в состоянии постоянного недоедания.

Но в археологии нет прямых доказательств того, что человек часто голодал или питался некачественными продуктами. Разговоры о том, что он кушал, например, дохлых мамонтов или подбирал то, что не доели сильные дикие хищники — есть или только гипотезы, или изобретение журналистов.

Одно собирательство могло стать и наверняка было вполне достаточным ресурсом для беззаботного проживания не только в тропических регионах нашей планеты, но и в средних широтах. Даже в родной мне Сибири, обладая опытом, можно безбедно и долго прожить на «подножном корме» (Крылов, 1972).

О рыбалке я вообще не говорю. В Сибири, например, это нечто не поддающееся простому описанию... Ей можно было бы посвятить отдельную главу, но она требует иного жанра... Рыбалка — это поэма!

А на Дальнем Востоке! При массовом ходе рыбы на нерест ее заготавливали тоннами! Причем практически без каких-либо снастей. Это даже не рыбалка вовсе.

В тех случаях, когда по остаткам пищи или при изучении свалок древнего мусора археологам удается достаточно точно определить состав продуктов, съедавшихся людьми во времена палеолита, меню наших предков выглядит совсем неплохо.

Что касается добычи для приготовления более калорийной пищи, то и это, похоже, было не особой проблемой.

В далеком прошлом юг Западной Сибири периодически напоминал современную африканскую саванну. Здесь обитали огромные стада крупных животных. Для того чтобы не погибнуть от голода, им необходимо было постоянно передвигаться в поисках новых пастбищ.

Алтайские горы скалисты, а речные долины редко бывают широкими. В одном из тесных «коридоров» на пути миграции животных расположена и уже упомянутая нами Денисова пещера. В палеолите люди селились именно в таких местах.

Теперь представьте: выходите вы утром из теплой, сухой и просторной пещеры, а мимо по ущелью, как через его узкую горловину, беспрерывно перетекают табуны лошадей, стада оленей и даже носороги...

Жизнь возле пещеры была подобна жизни в супермаркете — есть из чего выбрать!

Места стабильной охоты, конечно, редкость. Но не такая уж и большая.

Часто люди селились на берегах небольших рек в тех местах, где они впадают в реку более полноводную. Кроме хорошей рыбалки, здесь можно попробовать перегородить засекой устье речной долины. Если склоны гор достаточно высоки, то невысокий «забор» из поваленных деревьев и кустарника отсечет всех оставшихся в ущелье животных (любопытно, но дикие звери не любят перелезать даже через невысокое препятствие). Современные охотники этим часто пользуются. Огороженные таким «забором» животные будут как «припас» для охоты, например, зимой. В долину по мере необходимости можно будет ходить за провиантом, как в заказник.

На равнинных просторах юга Западной Сибири есть поселение охотников периода позднего палеолита Волчья Грива.

В те времена, когда далеко на севере ледники иногда закрывали сток рек в Ледовитый океан, весь мир, как, наверное, казалось, от Урала на западе до правого берега Оби на востоке превращался в неглубокое, но «бескрайнее» море. На месте степей Кулунды над поверхностью воды виднелись только редкие острова. С лодки такие острова на горизонте не увидишь — над водой они едва приподнимались. На метр-два, не более... Если взглянуть на эти острова сверху, то можно заметить, что все они странно похожи друг на друга: очень длинные и очень узкие. Ширина островков в среднем 200–300 метров, зато протяженность некоторых из них достигала нескольких десятков километров.

Во времена «всемирных» потопов на островах собирались все обитавшие в округе дикие животные. Если сюда добирались люди, то возможности для охоты у них были просто безграничны. Это даже и охотой не назовешь.

Особенности климата, ландшафта или фауны всегда определяли выбор места поселения. В тайге Алтая, например, нет более удачных для охоты мест, чем у солонцов. Для животных соль — лакомство, ради которого они будут всегда поблизости. В пустынных районах Африки или Центральной Азии разумно основать поселение у водопоя. В лабиринтах водных потоков Дальнего Востока — у речных переправ.

Практически все места обитания человека в эпоху палеолита связаны с местами простой и необременительной охоты. Беготня с копьем — занятие увлекательное, но энергоемкое. Много пользы оно не принесет.

В середине 80-х гг. прошлого века мы с коллегами работали на Дальнем Востоке — изучали позднепалеолитические стоянки и мастерские на малозаселенных сейчас берегах большой реки Селемджи. Рыбы в реке было много. Мы с напарником хорошо знали, сколько рыболовных снастей надо бросить в воду, чтобы сделать себе «правильную» уху. А вот если к нам добирался на лодке кто-нибудь в гости, то вместо обычных четырех «закидушек» мы бросали шесть или, на всякий случай, семь. Зачем нам лишнее из реки вытаскивать?

Можно полагать, что человек в древности стремился выбрать такие способы охоты, применяя которые он мог надеяться на стабильность результатов. Это хорошо известно всем, кто в тайге жил, а не просто... «гулял».

Он был спелеологом, палеонтологом, охотоведом, археологом.

Он умел найти воду в пустыне, добычу в тайге, ориентир в тундре.

Он был невероятно удачлив.

Он нашел десятки пещер и открыл в них следы жизни наших самых далеких предков.

Он был бескорыстен.

Он был широк.

Он мечтал построить в горах Алтая десяток «охотничьих» избушек, чтоб они послужили всем желающим (охотникам, геологам, археологам. всем), стали бы базами для разведок того бескрайнего мира, что находится далеко от дорог, но близок к тому «затерянному миру», который всегда манит к себе первооткрывателей.

Он знал, как прожить в лесу или в степи. Он знал, что такое «вакар-хлеб» или «вакар-палатка». Он был под стать легендарному полярному геологу Владимиру Вакару, великому умельцу и мастеру на все руки.

Николай Дмитриевич Оводов.

Он мог спокойно перенести любую непогоду. Он умел выживать при любых условиях.

И это делало его свободным.

Он вложил в науку очень много, но избушку успел построить только одну... рядом с Каминной пещерой, той самой, что недалеко от Денисовой.

Так вот.

Нет ничего более надежного в охоте, чем использование ловушек. Если дичи достаточно, то вы никогда не останетесь в накладе. Надо только иметь некоторый опыт. Устройства для ловли зверя или птиц могут быть и, скорее всего, были самыми различными. Про ловчие ямы знают все. Это даже неинтересно. Попробуем описать две, даже три несложные конструкции другого типа. Только будьте осторожны! Не пробуйте использовать их без строгого контроля. Поверьте на слово — это довольно опасные штуки. Не для вас — для окружающих.

Первая ловушка называется «слопец» (возможно, есть и другие ее названия). Все, что требуется для ее сооружения, — это два или три бревна, два кола, веревка (ее можно сплести из просушенных волокон конопли или крапивы).

На рис. 18 показано, на каком расстоянии друг от друга забиты в землю колья, как связывают бревна и как их подвешивают. Общий размер конструкции зависит от объекта охоты.

Самая важная часть ловушки — «замок» (рис. 19). Изобретение этого простого механизма по своему значению, наверное, равно изобретению колеса. Это устройство позволяло конструировать ловушки самых разных типов, размеров и назначений.

Рис. 18. Ловушка «Слопец»

Рис. 19. «Спусковой крючок» ловушки

Если коснуться приманки или задеть натянутую нить, то «замок» слегка повернется и выскочит из зацепа. Неустойчивое равновесие составных частей ловушки нарушается, и нависающие бревна падают. Причем достаточно быстро — так, что дичь выскочить обычно не успевает. Какая должна быть приманка, зависит от того, кого вы собираетесь ловить. Если рябчиков — положите ветку их любимых ягод, если зверя — то самого рябчика.

Эффективность таких ловушек настолько высока, что в России в царское время был издан закон о запрете их использования. И тогда браконьеры, набив слопцами большое количество дичи, складывали ее в кучу и стреляли в уже мертвых птиц дробью. Нужны были следы, имитирующие обычную охоту с ружьем.

Другая ловушка — на медведя. Медведь — «дичь» необычная[2].

Самая страшная ловушка на медведя — это плаха с острыми и прочными деревянными шипами (рис. 20). Таких плах изготавливают несколько, кладут на тропинке, где часто ходит жертва, и маскируют сверху травой.

Рис. 20. Ловушка на медведя — доска с шипами

Дело в том, что медведь имеет характерную особенность: наступив на что-нибудь острое, он не догадывается отскочить в сторону. Он «сражается» на месте... Потеря крови огромная. Лапы превращаются в какое-то рваное месиво. Кровавая каша, одним словом. Жуть.

Еще более экзотические приемы описаны в книге А. А. Черкасова «Записки охотника Восточной Сибири» (Чита: Читинское книжное изд-во, 1958.). Это очень авторитетное издание. Можно посмотреть и брошюру Лобачева С. В. «Охота на медведя». (М.: Военное издательство Военного министерства Союза ССР, 1951) и др.

Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из современных охотников признавался, что когда-либо убивал медведя таким страшным способом. Все кивают на чужих... Не хочется думать, что наши предки допускали такое.

Скорее всего, способы охоты и устройство ловушек были таковы, что зверь не попадал человеку искалеченным. И думается так не только потому, что в людях предполагаешь всегда лучшее. Варварство на охоте еще и невыгодно, неразумно. Не по-хозяйски это — добыть дикое животное уже умирающим. Гораздо рациональнее поймать его живым. Сделать так, чтобы оно могло ждать того часа, когда его мясо станет действительно необходимо. Такой подход мог стать стимулом к одомашниванию диких животных.

Если это было действительно так, то более удобных ловушек, чем ловчие ямы или петли, придумать трудно. Ямы по своей конструкции просты и за последние столетия не менялись. Похоже, что такие же были и в палеолите. Ловушки с петлями очень разнообразны. Какие из них можно отнести к наидревнейшим, сказать трудно. Но надежность «работы» ловчих петель так велика, а дичь, на которую они ставятся, так разнообразна, что в каменном веке такие конструкции не могли не знать и не использовать.

В современной же охоте чего только не применяют! На рисунках показаны только две ловушки: самая простая (рис. 21) и самая «экзотичная» (рис. 22).

Рис. 21. Ловушка-петля

Рис. 22. Ловушка на любопытного медведя

В самой примитивной (с петлей) главным элементом остается, наверное, знакомый нам «замок». Толстый конец похожей на удилище длинной жердины еще чем-нибудь утяжеляют. А когда рогулька опоры расположена высоко от земли, то пойманная дичь будет даже опрокинута. Если веревка прочная, то это очень надежный способ охоты.

Говорят (хотя сам я этого никогда не видел), что на медведя, особенно на молодого и «любознательного», можно охотиться еще и так. В ствол толстого дерева, в трещину, забивают колышек. Причем заколачивают его так, чтобы он защемлял прочную веревку с широкой петлей на конце, не давая ей двигаться. К колышку привязывают приманку. Петлю расстилают на земле, а противоположный конец веревки перекидывают через ветку повыше и привязывают к нему какой-нибудь тяжелый груз.

Медвежонок, почуяв вкусненькое, становится на задние лапы, ступает внутрь петли и пытается достать высоко расположенное лакомство. Выдернув приманку вместе с колышком, медвежонок нарушает равновесие в ловушке, груз резко натягивает веревку, петля «ловит» задние лапы и вздергивает бедняжку... Он еще и «вверх ногами» болтается.

Все. Можно подходить, знакомиться.

Охотник палеолита смотрел на процесс добычи зверя, вероятно, совершенно иначе, чем наш современник. Нынешний стрелок видит в добыче «удачу». Счастливая охота для него — это возможность что-нибудь «вырвать» у природы, получить «деликатес» к столу.

Для человека прошлого охота — это жизнь. Человек воспринимал себя как часть мира. Разрушать его — в конечном счете убивать часть себя самого. Человек скорее не «добывает», а «берет» себе пищу. Но с каким чувством?

Уверенно сказать трудно. Можно только угадать. А делать предположения мы можем только на основе достаточно тонких, практически недоказуемых, «сопереживаний».

Археология — наука о материальном. Но нет ли в ее арсенале какого-нибудь способа, пригодного для того, чтобы ощутить то, что переживал древний охотник?

Незадолго до начала Второй мировой войны в горах Южной Франции была обнаружена пещера Ляско. Все ее стены были буквально покрыты многокрасочным ковром рисунков эпохи палеолита. Изображались преимущественно животные, причем очень реалистично. Издано много книг, где можно найти очень качественные репродукции. Но ни одна фотография не может передать всей полноты чувств от этой странной подземной галереи.

В тот день, когда я впервые вошел в эту пещеру, мне запомнилось все... Появилось ощущение, что я не один, что мир вокруг меня наполнился образами какой-то тихой, спокойной красоты. Было почти полное осознание чьего-то реального доброжелательного присутствия. Возникло переживание почти мистического единения с миром.

Теплые цвета рисунков мягких коричневых, бежевых и красноватых оттенков наполняли ощущением гармонии и таинственной, но прочной связи с этими лошадьми и добродушными оленями; казалось, будто на охоте их не убивают, а что они сами дают, дарят себя, чтобы человек мог жить дальше; будто они знают: так надо, но только просят, чтобы человек не стирал их из своей памяти...

Кто знает, может быть, именно такие чувства переживал на охоте и наш предок, особенно тогда, когда смотрел в доверчивые глаза своей пойманной и беззащитной жертвы.

Для того чтобы сделать орудие из камня, есть два пути.

Самый простой — самый быстрый. Возьмите две речных гальки средних размеров. Одна из них будет у вас отбойником, другая — будущим орудием. Гальку-заготовку зафиксируйте на чем-нибудь и бейте по ней отбойником. Попадать стремитесь в край, как показано на рис. 23.

Два-три хороших удара, и галька расколется. Может быть, расколется так, что на ней образуется острый край.

Рис. 23. Раскалывание камня с опорой на «наковальню»

Если оба ваши глаза остались целы, вы увидите — получилось простейшее орудие периода раннего палеолита. Если сколы образовались с одной стороны гальки — чоппер; если с двух — чоппинг. Именно такими «инструментами» пользовались вымершие палеообезьяны. Функциональное назначение обоих изделий (предположительно) — рубящие орудия.

Кстати... Сейчас на всем белом свете развелось огромное количество любителей колоть камень. Каменные орудия, «совсем как в древности», делают скауты в Канаде, взрослые дяди в Штатах и все кому не лень — в Европе. У нас таких тоже хватает.

Дело поставлено хорошо. Хороша и продукция.

Печаль — в энтузиазме.

Никакое дело не может быть полезным без осмысления того, что происходит. Повторить то, что делает сосед в огороде, способен любой дачник. Понять суть культуры земледелия способны не все.

Профессионал в экспериментальной археологии отличается от любителя не умением/ неумением сделать что-то из камня, а способностью проанализировать и обобщить получаемый в эксперименте опыт.

Но это — так... кстати.

Второй путь познания премудрости расщепления камня сложен и многотруден. Осваивать его мы начнем с азов. И без точной науки, как справедливо полагал Робинзон, нам тут действительно не обойтись.

Что нам потребуется?

Первое — поиск хорошего сырья.

Далеко не каждый камень можно считать подходящим для изготовления орудий. Идеальный для нашей работы кремень попадается редко. В России он встречается только в особых, сравнительно небольших районах, по берегам реки Дона, например. В палеолите же человек селился не только в краю ныне «незалэжных» южных санаториев, и довольствоваться ему приходилось тем, что у археологов называется «кремнистый материал», то есть почти чем попало. Но «почти» — значит, не только этим.

При выборе сырья важно учитывать ряд обстоятельств. Во-первых, искать хорошие камни следует не на поверхности земли. Если сырье долго лежало под горячим солнцем и мерзло в зимнюю стужу, то оно наверняка содержит множество невидимых снаружи микротрещин. И раскалываться камень будет не так, как нам это нужно, а только по уже имеющимся внутри трещинам. Поэтому поиск подходящего сырья надо вести, например, у обрывов рек, где камни попали на свет не так давно.

Найденный булыжник должен быть не только без видимых повреждений, но и однородным по цвету. Это означает, что он не имеет посторонних включений.

Во-вторых, очень желательно, чтобы камень был «мелкозернистым». Его структура не должна быть похожа на спрессованный песок. Хороший камень на месте скола имеет поверхность гладенькую, как стекло.

Чтобы выбрать подходящий для расщепления материал, вам вначале придется разломать немало камней. Но со временем придет необходимый опыт, и тогда будет легче найти в галечной россыпи потенциально пригодные образцы.

Хороший камень виден издалека. Как правило, он довольно гладкий.

Подняв гальку с земли, легонько ударьте по ней другим, заведомо «хорошим» камнем. Подходящий для расщепления материал всегда «ответит» вам приятным звонким «голосом». Потрескавшийся или крупнозернистый камень издает звук глухой или, как принято говорить, «трухлявый».

Но представим, что хороший камень вы нашли. Зря по нему колотить не надо. От каждого удара внутри камня образуются невидимые разломы, даже если от него ничего не отлетело. И если при оценке сырья мы перестарались с количеством пробных ударов, то дальнейшее расщепление будет обусловлено скрытыми трещинами, коих мы уже наделали.

Итак, для работы все готово...

Но прежде чем нанести первый рабочий удар, следует ознакомиться с теоретическим экскурсом о том, как в камне формируется трещина.

Направление трещины не совпадает с направлением удара («вектором приложения импульса силы»). На рис. 24 показано, какую форму приобретает трещина, если ударить идеально круглым предметом по идеально плоскому и большому камню.

Удар отбойника (рис. 24, a), попадая в точку на поверхности идеально однородного камня (рис. 24, b), во мгновение ока вызывает «проседание» материала в форме «таблетки» (рис. 24, c), которая в этот же момент разрушается, выкрашивается. Трещина развивается в виде конуса (очерчен на рис. 24 линиями по точкам c-d-e). Если удар («импульс силы») достаточно мощный, то пропорционально удлиняется расстояние от точки «c» до основания конуса. Иначе говоря, более продолжительными становятся трещины по линии «d-e».

Это в профильной проекции. И очень схематично.

В изометрическом виде конусная трещина будет выглядеть так, как показано на рис. 25.

Если камень достаточно больших размеров, то на поверхности расщепления мы увидим только место «проседания» и разрушения «таблетки». Вся же трещина образуется внутри камня.

В практике работы с камнем нанести удар идеально вертикально к плоскости расщепления невозможно. Посмотрим, что получается при попадании отбойника «под углом» (рис. 26).

Рис. 24. Схема формирования конусной трещины: отбойник (а), расщепляемый камень (b), «таблетка» (c), развитие (d) и угасание (e) трещины

Рис. 25. Форма конусной трещины при «прямом» ударе

Рис. 26. Форма конусной трещины при «наклонном» ударе

Как видим, конус трещины внутри расщепляемого объема камня «не замкнулся». На рисунке 27 показан результат удара в край камня.

Обработка края камня ударами отбойника не есть прямое «стесывание», как полагают новички. Отбойник — не нож, а камень — не кусок масла. И мы не «срезаем» лишнее, а управляем краями изменчивой в зависимости от обстоятельств трещины. Иначе говоря, лишний кусок камня отделяется путем образования не ровной, а достаточно сложной по своей конфигурации конусообразной трещины (рис. 28).

Усвоим несколько новых терминов (рис. 29). Место на камне, к которому прилагается импульс силы, называется ударной площадкой, а место, с которого удаляется определенный, заранее намеченный объем расщепляемого материала, называется фронтом скалывания.

Если по идеальному краю идеального камня ударить вертикально, то конусообразная трещина снимет объем такой формы, какая представлена на рис. 30.

Рис. 27. Форма конусной трещины при «наклонном» ударе в край камня

Рис. 28. Результат «наклонного» удара в край камня

Рис. 29. Отбойник (а), ударная площадка (b) и фронт скалывания (с) на нуклеусе

Рис. 30. Последствия приложения импульса силы перпендикулярно к ударной площадке

Рис. 31. Последствия приложения импульса силы под углом к ударной площадке

Но если нашей задачей является получение отщепа для изготовления из него орудия, то такое снятие нас не удовлетворит. Отщеп будет слишком толстым. Во-первых, из такой заготовки трудно что-либо изготовить (желательно, чтобы она была поплоще и потоньше). Во-вторых, толстые снятия ведут к нерациональному расходованию материала.

Для получения хорошего отщепа надо направить трещину как можно более параллельно краю камня (фронту скалывания). Для этого конус надо несколько «развернуть» (рис. 31). Импульс силы следует прилагать под углом к ударной площадке.

Несколько слов об отбойнике. Аксиома: всякий ударный инструмент всегда мягче расщепляемого камня. Звучит это, конечно, неожиданно. Если отбойник будет подобран из более твердого материала, чем порода раскалываемого камня, то последний при ударе будет крошиться (рис. 32).

Идеальный материал для отбойника — свежий олений рог (рис. 33). Но если сырье для расщепления особенно хрупкое (например, такой камень, как обсидиан), то отбойник придется делать из мягкого дерева.

Дело в том, что при ударе слишком жестким отбойником конусовидная трещина просто не успевает образоваться. Жесткий отбойник «сминает» материал. Происходит беспорядочное разрушение камня в точке удара.

Человеческая рука — это не клешня робота. Рука не может двигаться по идеальной прямой. Никогда не будет идеальной и траектория движения отбойника (рис. 34). Но к этому и не надо стремиться.

Рис. 32. Результат использования излишне жесткого отбойника

Рис. 33. Использование отбойника из рога (по Гиря, 1997. С. 70)

Рис. 34. Траектория естественного движения руки с отбойником

Движение руки должно быть свободным, естественным. Для этого не следует напрягать мышцы (тем более что для получения импульса необходимой для расщепления силы больших бицепсов не требуется). Держите отбойник как теннисную ракетку, как шпагу... Не сжимайте его до боли в суставах. Но и не дайте ему вылететь из руки.

Веса отбойника и его кинетической энергии, как правило, достаточно для расщепления. Все получится как бы само собой. Но вот для обеспечения условий для расщепления нам придется потрудиться заранее, то есть еще до нанесения первого «снимающего» удара.

На настоящем этапе работы нам необходимо обеспечить оптимальное «сопряжение плоскостей» фронта скалывания и ударной площадки на расщепляемом камне.

Очень условно можно сказать, что решающий удар для получения хорошего снятия следует наносить под углом около 45–60° по отношению к «ударной площадке» (рис. 35).

Использовать при расщеплении транспортир неудобно. Проще наносить удар по площадке более или менее отвесно, а необходимый разворот конуса обеспечить за счет создания определенного наклона ударной площадки (рис. 36).

Первый удар по камню желательно наносить в том месте, где сопряжение «фронт-площадка» уже создано природой. А все дальнейшие шаги в работе производить в зависимости от полученного результата.

Наносим первый удар и смотрим, что получилось (рис. 37).

На упрощенной профильной схеме видна образовавшаяся конусная трещина, отделившийся отщеп и прослеживается форма фронта снятий, образовавшегося после удара. С этого момента процесс расщепления делается еще более интересным, — на месте сопряжения «фронт-площадка» образовался нависающий «карниз» (рис. 38).

Одно из первых гениальных человеческих прозрений — понимание физики процесса расщепления камня. Дело в том, что если этот «карниз» не удалять перед очередным ударом по камню, то никакого правильного расщепления не получится (рис. 39).

На схеме хорошо видно, что если мы будем наносить удары непрестанно в край площадки, не удаляя «карниза», то он будет постоянно увеличиваться. В итоге это приведет не только к укорачиванию снятий с фронта, но и к непомерному расходованию материала. Кроме того, все последующие отщепы будут толще и менее плоские. А такие заготовки неудобны для производства орудий.

Рис. 35. Оптимальный угол приложения импульса силы при расщеплении камня

Рис. 36. Оптимальный угол сопряжения ударной площадки и фронта скалывания

Рис. 37. Изменения фронта нуклеуса после скалывания отщепа (a — c)

Рис. 38. Карниз в зоне сопряжения ударной площадки и фронта скалывания

Рис. 39. Расщепление без удаления карниза (a — e)

В конце концов, «карниз» испортит площадку, и камень можно будет выбросить. Материал будет израсходован нерационально.

Если мы хотим получить с одного фронта не одно, а много «снятий», причем сравнительно одинаковой формы, то нам придется регулярно «править» сопряжение фронта и площадки (рис. 40). Это несложно. Каким-нибудь зернистым плоским камнем, например, надо, как напильником, «сточить» излишки (рис. 41). Причем сделать это можно по меньшей мере тремя различными способами: почти параллельно площадке в сторону фронта (рис. 41, a); от фронта к площадке (рис. 41, b); от площадки к фронту под крутым углом (рис. 41, c). Все три способа одинаково эффективны. Но в древности люди часто предпочитали только один из них, именно тот, который практиковался в рамках поведенческих шаблонов их культуры. Это все к слову об этнических особенностях мышления, проявлявшихся в технологии.

Может показаться, что значение описанного выше этапа удаления «карниза» не так уж и велико в общей канве процесса расщепления. Это неверно. Додуматься до необходимости снятия «карнизов» без понимания специфики распространения ударной волны внутри расщепляемого тела невозможно. Здесь нужна еще и способность к объемному видению процесса.

Но, однако, вернемся к работе... В общих чертах, направление трещины при правильном раскалывании должно идти вдоль фронта скалывания (рис. 42). Обусловлено это тем, что распространение трещины на стадии затухания ударной волны связано еще и с силами, препятствующими отрыву отделяемого отщепа от основного объема. Отщеп как бы «липнет» к камню (рис. 42, b).

Начало трещины характерно изогнуто (рис. 42, a). Этому можно было бы и не придавать значения. Но если мы хотим оптимизировать процесс расщепления, сделать снятия «регулярными», то и этому искривлению надо будет уделить внимание. В древности человек это делал. Раз делал — значит понимал и осознавал необходимость таких, казалось бы, на первый взгляд, необязательных технологических изысков.

Рис. 40. Расщепление с удалением карниза (a — d)

Рис. 41. Способы удаления карниза (а — с)

Рис. 42. Схема трещины при образовании пластины: в зоне образования конуса (a) и вдоль плоскости фронта нуклеуса (b)

Обусловлен этот изгиб трещины спецификой первоначального распространения ударной волны. Значит, мы должны заранее, еще до получения регулярных снятий (заготовок будущих орудий), придать расщепляемому камню определенную форму, которая обеспечит оптимальное внутреннее отражение ударных волн для формообразования скалывающих трещин.

Как видите, непросто... Но свидетельством того, что все вышеперечисленное детально осознавалось людьми, является особенность древних способов подготовки точки удара на площадке камня (рис. 43).

Мастер учитывал здесь все. Не только своеобразную форму начала конуса, но и место «таблетки», для чего специально «ретушировал», то есть подправлял место сопряжения фронта и ударной площадки.

Я понимаю, читать такие тексты нелегко. Но колоть камень, и в особенности так же хорошо, как это умели делать наши предки, — еще сложнее. Более того, все, о чем вы сейчас читаете, есть только основы теории расщепления камня, причем еще только той, что применялась на практике на самой заре человеческой истории. Вообще же, тонкостей искусства работы с камнем великое множество. Посмотрите, например, как рационально устроен так называемый «призматический пренуклеус», широко использовавшийся в позднем палеолите (рис. 44).

Напомню, что пренуклеус — это изделие из камня специальной формы, предназначенное для скалывания с него серии стандартных заготовок: пластин или отщепов, из которых в дальнейшем изготавливались орудия. То, что осталось после расщепления пренуклеуса, есть нуклеус (ядрище). Что-то вроде кочерыжки после срезания листьев капусты. Нуклеусов и пренуклеусов в палеолите было более десятка типов.

Итак... главные расщепляющие камень силы прилагаются оператором в зоне «а» (рис. 44). Это — основная ударная площадка. Площадку берегут, ее регулярно подправляют, или, как принято говорить у археологов, «оживляют».

Зоне «b» (рис. 44) всегда уделяется особое внимание. Это «фронт» нуклеуса. Именно отсюда отделяются основные снятия — пластины, заготовки будущих орудий. Фронт должен быть максимально длинным. Разделить его можно на две части: основную (рис. 44, с) и вспомогательную (рис. 44, d).

На нуклеусе данного типа необходима еще и «дистальная», вспомогательная, площадка (рис. 44, е). Фронт нуклеуса — место капризное. Он должен иметь «каноническую» форму, которая характеризуется определенными пропорциями «в фас» и особым изгибом «в профиль». Для того чтобы процесс основного расщепления шел гладко, на призматическом нуклеусе должен быть острый «киль» (рис. 44, f), который является своеобразной площадкой для снятий вдоль боковин нуклеуса.

При нарушении пропорций нуклеуса отделяемые пластины станут получаться или слишком короткими, или слишком длинными (рис. 45). В первом случае (рис. 45, а) это неразумно (зря делали большой нуклеус, если не можем сделать соответствующих снятий); во втором случае (рис. 45, b) — опасно (слишком длинное снятие «нырнет» под основание нуклеуса и укоротит фронт).

Рис. 43. Подготовка точки для приложения импульса силы в зоне сопряжения ударной площадки и фронта скалывания

Рис. 44. Основная ударная площадка (a), фронт (b), зона основных (с) и вспомогательных (d) снятий, контрфронт (е) и киль (f) призматического пренуклеуса

Рис. 45. Ошибочные укороченное (а) и «ныряющее» (b) снятия с призматического пренуклеуса

Для того чтобы этого не произошло, на призматическом нуклеусе и делаются все перечисленные вспомогательные площадки. Периодически скалывая с них не слишком длинные пластинчатые отщепы, можно поддерживать необходимый изгиб основного фронта и обеспечивать таким образом задуманные параметры основного расщепления.

Как видим, призматический пренуклеус — штука серьезная. Инженерная мысль, породившая технологию призматического расщепления, прожила тысячелетия и пригодилась даже в «новом каменном веке» — неолите.

Призматическое расщепление беспрерывно совершенствовалось. Так, например, было сделано такое изобретение, как «отжим». Оказалось, что пластины с нуклеуса можно получать не только ударом, но и давлением на ударную площадку. При экспериментальном расщеплении это выглядит так.

Изготавливается Т-образный отжимник из дерева и снабжается роговым наконечником. Давление на ударную площадку осуществляется толчком, в основном за счет веса тела оператора (рис. 46).

Варианты фиксации пренуклеуса могли быть самыми различными (например, как показаны на рис. 47).

Рис. 46. Использование Т-образного отжимника (по Семенов, 1957. С. 63)

Рис. 47. Фиксация пренуклеуса.

Пластина при давлении отделяется от камня очень необычно. Происходит это почти мгновенно. Однако мастер может искусственно замедлять образование трещины и управлять процессом расщепления. И это совсем не мелочь. «Контроль и управление» означают, что оператор может позволить себе достаточную свободу в действиях. Он теперь не связан одним из главных канонов технологии расщепления предшествующих эпох — нет необходимости делать снятия только с определенного угла сопряжения «фронт-площадка». Теперь можно смело работать с формой камня так, чтобы получить из него максимум продукции.

Количество — хорошо. Захотелось экспериментаторам и качества.

Долгое время для археологов оставалось загадкой, как в эпоху палеолита производились длинные, пластинчатые снятия. Мышечных усилий человека или веса его тела для отжима пластин длиннее 10–12 см было явно недостаточно. Импульс прилагаемой нами на «ударную» площадку силы при использовании Т-образного устройства не может быть более 100–110 кг.

Но...

В конце 80-х годов прошлого века мы работали в Литве. Всюду озера, густые травы на холмах, небо и домики с цветочками у дверей. Мирно и хорошо.

Покой нарушали только мы, археологи. Уже не первый год мы пугали здесь тихих литовских крестьян непонятностью своих занятий.

В рамках множества экспериментов изучались и возможности производства длинных снятий с призматических нуклеусов.

Большие нуклеусы мы делать умели. Но вот «отдавить» с них большую пластину как-то не получалось. Решить проблему удалось с помощью рычага. Самым простым и эффективным «механизмом» был признан вариант, представленный на рис. 48 и 49.

Рис. 48. Начало процесса усиленного отжима с помощью рычага (а) и направляющей (b) с роговым наконечником (по Гиря, 1997. С. 73)

Рис. 49. Отделение пластинчатого снятия (а) с нуклеуса (b) при завершении процесса усиленного отжима (по Гиря, 1997. С. 73)

Опускание рычага передавало усилие на роговой наконечник. На ударную площадку нуклеуса создавалось огромное давление. Работать приходилось вдвоем. Помощник орудовал рычагом, мастер управлял отжим-ником. Так как давление на ударную площадку было очень большим, нуклеус приходилось крепить в специальном мощном зажиме. Лучше всех зарекомендовал себя хорошо известный плотникам «ласточкин хвост», который мы соорудили в массивном бревне.

«Усиленный отжим» — работа не простая, но творческая. Медленное образование трещин позволяло регулировать ее направление и длину, чувствовать камень, предотвращать нежелательное развитие процесса.

Пластины получались у нас настолько хорошими, что не стыдно и похвалиться (рис. 50). Обратите внимание на размер!

Рис. 50. Пластины — результат применения усиленного отжима (Волков, Гиря, 1990. С. 53–55)

Теоретически мы могли получить пластинчатые снятия любых размеров. Их величина зависела от мощности импульса силы и размеров нуклеуса.

Первое могло быть достигнуто простым увеличением рычага. Стоило сделать его раза в три длиннее, как давление на нуклеус увеличивалось до нескольких тонн. Этого достаточно, чтобы отдавить пластину длиной в 2–3 метра.

Вторая задача — изготовление огромного нуклеуса. Это тоже несложно. Придать камню нужную форму можно прямо на месте, не поднимая его с земли, даже не двигая.

Дело оставалось «за малым» — поехать к озеру Севан. Именно там есть подходящих размеров монолиты идеального для расщепления камня — обсидиана.

Очень хотелось изготовить с полдюжины пластин в размер кузова грузовика, привезти их домой и поразить коллег наглядными успехами экспериментальной археологии...

Но случилось так, что как раз в это время во главе нашей страны оказался уникальный, не имеющий подобия в мировой истории «руководитель» — «общечеловек» Горби, и на следующий год все планы рухнули... Была произнесена незабвенная фраза «процесс пошел», и благословенные берега Севана оказались за недоступными горами, за войной и за ожерельем независимых ни от кого и ни от чего государств.

Эксперимент не состоялся.

Что же был обязан знать человек, чтобы делать орудия из камня? Попробуем перечислить, а заодно и вообразить, кстати, возможна ли была передача подобных знаний без наличия развитого языка, как полагают некоторые археологи, а только с помощью жестов или мычания. Причем, вероятно, столь выразительного, что в древности «ученики» демонстрировали удивительно стабильные успехи.

Итак:

— Месторождения и свойства кремнистых пород (где, что и как добывать; характеристики камня как материала для расщепления: структура, зернистость, вязкость, износоустойчивость и т. п.).

— Способы подготовки сырья перед расщеплением: термическая обработка (температурные режимы разогрева и режимы охлаждения), искусственное насыщение породы влагой и способы хранения сырья.

— Способы оптимизации формы сырья для регулярного расщепления.

— Различные способы и их эффективность в формировании импульса силы (как воздействовать на камень: удар, отжим, удар через посредников различных типов, усиленный отжим, различного рода ретушь и т. д.).

— Свойства материалов, из которых изготовлены отбойники, посредники, отжимники, ретушеры и прочие орудия расщепления.

— Теоретические знания о распространении волн в изотропных телах различных форм (то есть особенности движения и отражения ударной волны в расщепляемом камне).

— Теория и практика аномалий (преодоление проблем дефектного сырья, способы исправления ошибок, совершенных в процессе расщепления).

Перечислены только области знаний, что-то вроде оглавления устного «учебника» эпохи каменного века, причем еще только для начальных классов.

Американец Дж. С. Уиттакер опубликовал в Техасе что-то вроде «Введения» к этому учебнику (1994). Зачем? Да просто в те годы многие школьники за океаном увлекались изготовлением копий древних каменных орудий. Автор пересказал читателям только основы техники расщепления, для изложения которых ему потребовалось более 300 страниц текста и более двух сотен схем и иллюстраций. Настоящее же искусство, которое очень часто демонстрировали наши предки, начиналось только после окончания «палеолитического университета», когда виртуозность мастера выражалась, например, как в китайской каллиграфии, в особой ритмике снятий с фронта скалывания или в выработке гармоничных, вероятно, излюбленных пропорций изделий.

Самым интересным, пожалуй, является то, что человек всегда проявлял присущее ему чувство красоты и гармонии, даже тогда, когда это, казалось бы, не определялось необходимостью.

Особенно отрадно отметить, что высочайшие взлеты мастерства фиксируются в артефактах не только позднего периода палеолита, но и на самых ранних, древнейших изделиях человека.

Сказать, что каменные орудия всегда работали хорошо, — недостаточно. Попробуем сравнить их между собой и посмотреть заодно, не менялась ли эффективность инструментария на протяжении каменного века. А если менялась — то в лучшую или худшую сторону?

Самым распространенным и, пожалуй, наиболее необходимым инструментом в жизни человека эпохи камня был нож. В раннем палеолите, в период ашеля, использовались ножи двух типов: орудия на отщепах и характерные массивные бифасы.

Простые ножи на отщепах по-своему совершенны были всегда, практически на всех этапах каменного века. Их главная характеристика — форма и угол заострения рабочего края — существенно не менялась на протяжении всей эпохи камня.

Для археологов более интересным объектом исследований являются, конечно, бифасы — двусторонне обработанные листовидные в плане изделия (рис. 51). Это одни из наиболее распространенных и одни из самых древних инструментов. Функциональный анализ этих изделий однозначно определил их назначение — ножи для резки мяса.

Уже в самом начале нашей истории, в раннем палеолите, в культуре ашеля эти орудия были практически совершенны. Несколько позже, в позднем палеолите, производство несколько меньших по размеру ножей-бифасов переживало некоторый подъем, но в эпоху неолита функции ножей начинают выполнять совсем другие изделия. Широкое распространение получили составные, вкладышевые инструменты (рис. 52).

При их изготовлении в деревянной, костяной или роговой основе прорезался щелевидный паз, в который вставлялись каменные пластины. Затем они закреплялись смолой, костным клеем и т. п. Вкладыши имели, как правило, стандартные пропорции и изготавливались серийно. Стереотипная продукция практически без специальной адаптации использовалась в качестве элементов орудий самого разнообразного назначения (рис. 53).

Для того чтобы изготовить пластину или получить пластинчатый отщеп по технологии неолита, ни мастерства, ни инженерных озарений, ни особого умения не требуется... Надо только знать набор определенных технических приемов и располагать заранее припасенным несложным механизмом из деревяшек. Научиться делать пластины можно, посмотрев, как работает знающий человек, и освоить это занятие даже без объяснений. Сопоставляя мясные разделочные ножи различных периодов эпохи камня, можно уверенно говорить о том, что стандартизация и массовость производства пластинчатых изделий позднего палеолита — неолита, очевидно, полностью дискредитировали расщепление камня как творческий процесс (рис. 54).

Рис. 51. Раннепалеолитические бифасиальные изделия (по Кларк, 1977. С. 50)

Рис. 52. Экспериментальные вкладышевые орудия

Рис. 53. Вкладышевые орудия различных функциональных типов: ножи, скребки, проколки, резчики и др. Тахта-базарская неолитическая культура (Коробкова, 1987. С. 64)

Рис. 54. Вкладышевые орудия различных функциональных типов: ножи, скребки, проколки, резчики и др. Джейтунская неолитическая культура (Коробкова, 1969. С. 19)

Если бы работа более поздними орудиями по производительности была явно лучше использования орудий ранних, если бы инструменты неолита превосходили инструменты палеолита, то угасание творческого элемента в процессе расщепления камня можно было бы считать естественным. Но действительно ли неолитические орудия из камня лучше орудий палеолитических?

Ответ на этот вопрос вполне можно считать ключевым при общей характеристике эволюции каменного инструментария человека.

Для обеспечения корректности предполагаемых сравнительных исследований эффективности инструментария эпохи камня нам необходимо решить две задачи:

— дать отчетливое определение того, что следует считать «совершенным», а что «несовершенным» орудием;

— обосновать правомерность необходимой выборки сравнительного материала.

Решение первой задачи относительно просто.

При формулировке понятия «совершенство» каменного орудия в первую очередь, очевидно, следует учитывать два показателя: эффективность и износоустойчивость инструмента.

Посмотрим в словарь:

орудие — техническое приспособление, при помощи которого производится работа или какое-нибудь действие (Ожегов, Шведова, 1997. С. 460);

эффективность — действенность (Там же. С. 914); будем считать, что высокая эффективность — это способность выполнять большой объем работы с минимальными затратами усилий и времени;

примитивный — простейший, несложный по выполнению, устройству (Там же. С. 595);

совершенство — полнота всех достоинств, высшая степень какого-нибудь положительного качества (Там же. С. 741).

Совершенным орудием, следовательно, следует считать максимально износоустойчивый инструмент, оптимально приспособленный для эффективного выполнения максимального количества характерных для него производственных операций. В этом случае каменное орудие должно выполнять свои функции в степени максимальной приближенности к качеству работы современного функционально аналогичного инструмента.

Задача вторая. Из огромного массива археологических коллекций нам необходимо отобрать именно те орудия, которые можно будет считать типичными, характерными, наиболее представительными для инструментария каждой из исторических эпох.

Кроме того, отобранные для сравнительного анализа каменные орудия должны обладать следующим набором обязательных характеристик:

— функциональное назначение инструментов должно быть достоверно установлено;

— артефакты данного типа должны «проходить» через всю эпоху каменного века, быть неотъемлемой частью инструментария всего периода палеолита и неолита;

— орудия должны присутствовать в инструментариях, ориентированных на самые разнообразные типы древнего хозяйства;

— инструменты должны быть монофункциональными, то есть предназначенными только для одного рода деятельности;

— тип исследуемых орудий должен быть одним из самых распространенных в каждый из изучаемых периодов;

— избранные нами артефакты должны иметь обязательно устоявшуюся форму, характерную для инструментария своего времени.

Только при соблюдении всех этих условий наши сопоставления можно будет считать достаточно корректными.

Всем перечисленным выше требованиям может соответствовать только очень ограниченное количество типов орудий. В числе известных к настоящему времени изделий, как показывает опыт экспериментального анализа, наиболее подходящими для нас могут быть орудия только двух функциональных типов: мясные ножи и скребки для обработки шкур животных.

Какие же конкретно из известных нам каменных артефактов будут представлять инструментарий палеолита и неолита?

Ашельская археологическая культура раннего палеолита ярко и широко представлена в Европе. Орудия ашеля — изделия технологически завершенных форм. Бифасиальные (то есть двусторонне обработанные) изделия этого времени — самый яркий тип орудий человека на заре его истории, они внешне очень выразительны, имеют характерную листовидную в плане форму. Особенно важно то, что именно этот раннепалеолитический инструментарий является и наиболее полно, и, главное, достоверно функционально изученным.

Из материалов более поздних периодов для сравнительного анализа наиболее логичным, конечно, было бы избрание коллекций археологических культур, территориально или генетически близких к ашелю. Но, к сожалению, наш выбор ограничен. Достоверных данных о функциональной специфике инструментария более поздних памятников Европы или Восточной Африки мы не имеем.

Наиболее полно с помощью экспериментально-трасологического метода исследовались коллекции только азиатских археологических местонахождений. Это материалы селемджинской, кельтеминарской и джейтунской культур.

Селемджинская позднепалеолитическая культура выделена на основе изучения комплекса многослойных местонахождений на Дальнем Востоке России (Деревянко, Волков, Ли, 1998). Единые, характерные для данной культуры принципы расщепления камня прослеживаются на протяжении достаточно большого временного интервала (от 25 до 10 тыс. лет назад). Экспериментально-трасологическим методом изучены тысячи таких артефактов. Инструментарий данной культуры представлен функционально и морфологически совершенными для позднего палеолита изделиями. Для выполнения самых разнообразных производственных операций здесь изготавливались орудия оптимально специализированных форм, часто из особых, идеальных для каждого из типов инструмента пород камня. Мясные ножи в коллекциях представлены монофункциональными бифасами и орудиями на пластинчатых заготовках. В целом разнообразие функционально-морфологических типов орудий в археологических коллекциях памятников культуры столь велико, что инструментарий данной культуры можно считать одним из высших достижений в развитии технологии производства в период позднего палеолита (рис. 55).

Функциональный анализ неолитического инструментария к настоящему времени наиболее полно проведен по материалам коллекций памятников Средней Азии (Коробкова, 1969; 1987).

С помощью экспериментально-трасологического метода изучены десятки тысяч каменных изделий. Исследованы специфика инструментария, особенности хозяйства и ориентация палеоэкономики населения региона. Скребковые орудия и ножи на пластинчатых заготовках можно считать вполне типичными для археологических коллекций неолита самых различных территорий ойкумены.

Таким образом, исходя из всех необходимых требований, объектом наших сравнительных экспериментальных исследований станут орудия из коллекции находок ашельской, селемджинской, джейтунской и кель-теминарской культур. Данные артефакты вполне можно считать типичными как для ранне- и позднепалеолитического, так и для неолитического периодов человеческой истории. Сравнительному анализу эффективности будут подвергнуты бифасиальные ножи, ножи из пластин, крупных и мелких отщепов.

Для проведения исследований автором были изготовлены сотни экспериментальных орудий, аналогичных по своим морфологическим и функциональным характеристикам инструментам раннего, позднего палеолита и неолита. Сырье для экспериментальных орудий в большинстве случаев было получено из тех же источников, что использовались человеком в древности, непосредственно на местах дислокации археологических местонахождений (долины рек Зеи, Селемджи, Тадуши, Дона, Сены, Уазы — Дальний Восток, Алтай, Восточная и Западная Европа).

Методика сравнительного экспериментального анализа базировалась на сопоставлении производительности труда орудий при выполнении ими стандартных операций. Из всей совокупности полученных экспериментальных данных внимание было сосредоточено на сравнительных характеристиках основных, наиболее широко распространенных в эпоху каменного века орудий — это мясные ножи и инструменты для обработки шкур (рис. 56).

Рис. 55. Орудия селемджинской позднепалеолитической культуры

Рис. 56. Экспериментальные мясные разделочные ножи

При проведении экспериментов использовались бифасиальные ножи (рубила) ашельского типа, мустьерские остроконечники, уплощенные позднепалеолитические листовидные бифасы, крупные пластины, вклады-шевые ножи неолитического облика, ретушированные и неретушированные крупные и мелкие отщепы и т. д.

Эффективность каменных орудий (соотношение между достигнутым результатом и использованными ресурсами) определялась в ходе экспериментов в сравнении с эффективностью аналогичных металлических инструментов. Производительность орудия измерялась количеством продукции, произведенной за единицу времени. При определении степени износоустойчивости орудия учитывалось время, в течение которого инструмент работал, не требуя подправки рабочего края.

В ходе экспериментов производились следующие работы: разделка (расчленение) туш животных (лошади, коровы, оленя, баранов), вторичная обработка мяса (разрезание свежего и мороженого мяса), отделение мяса от шкур, обработка древесины (снятие коры с дерева, изготовление древка копья и т. д.).

Помню как-то... лето, июль, жара. Не КараКумы, конечно, но.

В каменной духовке Парижа жизнь замерла. Все, кто мог, сбежали в тенистые пригороды.

Мы тоже сбежали. Тоже «в пригород». Но, похоже, — не в тот, где прохладнее. Рядом аэропорт Орли. Равнина плоская, как сковородка. Никакой укрывающей от солнца растительности. Пыльно. Очень хочется пить... Пара домиков на колесах и несколько раскопов, огороженных невысоким заборчиком.

«Хозяева» раскопок совсем молодые ребята. Только-только окончили курс в Сорбонне, а теперь показывают нам результаты своих первых раскопок.

Они очень смущаются. Среди нас — их недавние преподаватели.

Наши гиды беспрестанно курят и принимают «спокойный вид». На самом деле мы волнуемся еще больше — перед нами, в раскопе, нечто невероятное — древняя шахта для добычи кремня.

В эпоху неолита в тех местах, где дефицит каменного сырья становился невыносимым, выбор у наших предков был такой: или уходить в неведомые края и искать походящий кремень. или добывать его «на месте», здесь, где привычно все жили многими поколениями.

Логика наших предков была такова: если походящее сырье можно найти на поверхности земли, то оно должно быть и в ее глубине.

Для добычи качественного материала в неолите создаются шахты со сложным переплетением штреков, протяженностью до десятков метров. Подземный лабиринт запутан, ходы низки, воздуха не хватает, света вообще нет.

Создавать такие подземные выработки — подвиг ради жизни. Раскопать и изучить такие шахты — подвиг научный.

Слов для комментариев у нас не было. То, что мы увидели, — было «слишком».

Уверен, что, когда мы отъехали восвояси, хозяева раскопа и двух жилых вагончиков облегченно вздохнули — «без начальства легче».

Правы. Легче. Но жизнь этих ребят проще не станет. Большие открытия порождают большие проблемы тем, кто их совершил.

Мир науки не любит потрясений.

Не буду мучить читателя громоздкими таблицами, скучными графиками из археологических монографий и даже сокращенными, ради популярного жанра, своими занудными комментариями, как это делалось прежде (Волков, 2020).

Скажу коротко.

На протяжении всего каменного века, от раннего палеолита к неолиту, мясные небифасиальные ножи и скребковые орудия становятся менее эффективными. В остальном инструментарии наблюдаются признаки как прогрессивных, так и регрессивных качественных изменений.

Чем же все это можно объяснить?

Формы и размер древнейших инструментов как нельзя более удачно соответствовали задачам своего времени.

Вероятная смена основных объектов охоты человека в более поздние исторические периоды, когда основной добычей становятся относительно мелкие животные, позволила ему обходиться не столь крупным, как прежде, каменным инструментарием. Массивность орудий и размер рабочих участков перестали быть главными достоинствами ножей. Более практичными стали орудия меньших размеров с их большей кинематической маневренностью.

Районы расселения людей во многом определялись местами добычи сырья. Есть основания полагать, что ко времени позднего палеолита основные источники качественного сырья были по большей части выработаны. Так, например, при изучении не перекрытых почвой скоплений находок позднепалеолитического возраста в районе гор Кызыл-Тау (юг Казахстана) отмечается довольно частое вторичное использование ранне- и среднепалеолитических артефактов в качестве сырья для производства орудий.

Истощение ресурсов хорошего кремня, труднодоступность новых источников и использование сырья худшего качества вполне могут объяснить общее уменьшение размеров и снижение эффективности каменных изделий в целом.

Рост населения в эпоху неолита требовал расширения производства орудий. Сохранить прежний качественный уровень инструментария в таких условиях было практически невозможно. Падение качества орудий необходимо было компенсировать их количеством. Кризисная ситуация разрешилась широким распространением новых технологий обработки камня. Огромную роль сыграло внедрение отжимной микропластинчатой техники. Активно использовались вкладышевые ножи и микроскребки. Производство переориентировалось на «ширпотреб».

Расщепление камня по более древней палеолитической технологии требовало многих знаний. Необходимо было и тонкое понимание свойств каждого обрабатываемого камня. От оператора требовалось творческое отношение к своему труду. В эпоху же неолита эти качества мастера все чаще оказываются невостребованными. Стандартизация процесса расщепления камня в неолите привела к падению эффективности орудий. Но недостатки качества хронологически более позднего инструментария всегда восполнялись все возрастающим количеством использовавшихся человеком орудий.

Так что орудия труда были всегда достаточно хороши для целей и задач своего времени. Однозначно утверждать, что более поздний инструментарий безоговорочно превосходит по качеству более ранний, нельзя. Упрощенная схема эволюции инструментария в каменном веке «от примитивного — к совершенному» несостоятельна.

В наш век нетрудно возомнить себя умнее своих предков, живших в эпоху палеолита. Эта мысль согревает.

Да, мы многое знаем, много умеем. Однако сейчас далеко не все люди заняты космонавтикой или работают в таких «недосягаемо высоких» интеллектуальных сферах, как создание компьютерных программ для бухгалтеров. Масса людей занята делами попроще... Кто поручится, что наша голова заполнена знаниями в большем количестве, чем у наших предков? Не исключено, что объем их знаний был не меньше.

Попробуйте представить себя на их месте. Сможете ли вы быть равным среди охотников палеолита?

Для того чтобы жить в эпоху камня, человеку требовалось держать в памяти массу знаний, продиктованных опытом. Знания эти были крайне насущны. От них зависела жизнь. Как будут вести себя завтра животные, на которых придется охотиться? Как переменится погода? Далеко ли до зимних холодов? Как сделать припас на зиму? Как обустроить хранилища продуктов? Вопросов столько, что и не перечислишь. Знаете ли все это вы? Сможете ли ответить на такие вопросы без Интернета, календаря и справочников? Не окажется ли, что наша голова просто наполнена чем-то другим, нежели голова «допотопного» человека? И кто из нас действительно более знающий? Кто более сообразительный? Сопоставлять наших современников и людей далекого прошлого трудно. Наши «условия обитания» слишком разные. Однако сравнить людей, живших в разные периоды эпохи каменного века, можно. Это сравнение будет корректнее: у наших предков, живших на протяжении указанного периода истории, были одинаковые возможности для реализации своих дарований.

Широко распространено убеждение, что в жизни человека периода раннего палеолита все было более упрощенным, грубым и примитивным по сравнению с тем, как жили люди в период, например, палеолита позднего. Однако не все так просто.

Сравнительный анализ коллекций находок, например, раннего и позднего палеолита действительно показывает нам, что различия в формах использованных орудий труда есть, и они достаточно заметны. Поздний инструментарий разнообразнее по составу, встречаются орудия (иногда) более эффективные в работе, бывает, что при их изготовлении люди использовали более удачное сырье. Человечество накапливало знания о свойствах материала, из которого приходилось изготавливать орудия, приобретало опыт обработки камня.

Но менялись ли природные способности человека? Сможем ли мы найти доказательства хронологически последовательного совершенствования интеллектуальных способностей человека?

Прежде всего, конечно, следует уточнить некоторые термины. Слово «интеллект» происходит от латинского Intellectus («восприятие»; «разумение», «понимание»; «понятие», «рассудок»). Фактически это перевод древнегреческого слова, обозначающего понятие «ум» — мыслительную способность человека. Русское слово «разум» аналогично латинскому «ratio». «Разумный» — следовательно «рациональный». Интеллектуальные способности следует понимать как совокупность знаний человека и его умений пользоваться этими знаниями для решения различного рода задач. В «Кратком словаре синонимов русского языка» (Гор-бачевич, 2005. С. 511) понятия «интеллектуальные способности», «умственные способности», «качества ума» обозначены как синонимы.

«Человеческий интеллект, ментальное качество, которое состоит в способности учиться на опыте, приспосабливаться к новым ситуациям, понимать и оперировать абстрактными понятиями и использовать знания для манипуляции с объектами окружающей среды» («Human intelligence, mental quality that consists of the abilities to learn from experience, adapt to new situations, understand and handle abstract concepts, and use knowledge to manipulate one's environment» (Robert J. Sternberg. Human intelligence. Britanica (https://www.britannica.com/science/ human-intelligence-psychology)).

Уровень интеллекта определяется способностью оперировать объемом своих знаний, использовать усвоенные знания и опыт, способностью к рациональному мышлению. Наиболее отчетливо эти способности проявляются в построении стратегии достижения цели.

Потребностей в рациональном действии в древности было более чем достаточно. Среди множества проблем, которые приходилось решать нашим предкам, жившим в эпоху камня, особое место занимают сложности производства рабочих инструментов. Качество и количество орудий во многом определяли материальный аспект в жизни человека. Именно в технологиях изготовления орудий интеллектуальные способности человека проявлялись в те времена в наивысшей степени.

Для изготовления каменного орудия, как мы знаем, требовался не только достаточно большой объем знаний, но и способность этой информацией пользоваться. Измерить объем знаний человека, изучая каменный артефакт из археологической коллекции, трудно. Но определить уровень способностей человека применять свои технические знания вполне возможно. Для этого нам необходимо зафиксировать совершенные производственные операции, выделить и классифицировать варианты технологического мышления древнего человека.

Трудно вообразить спонтанность, беспорядочность, «бессистемность» процесса обработки камня даже в глубокой древности. Любые операции с камнем подчинялись требованию рациональности — получению при минимальных затратах труда и сырья максимального количества как можно более качественной продукции.

«Идеальные» варианты планирования расщепления камня в представлении людей, живших в различные исторические эпохи, могут существенно отличаться друг от друга. Но эти представления о «наилучшем» можно сопоставить между собой и, самое главное, — сравнить с идеалом, представления о котором получены на основе современного технологического опыта расщепления изотропных тел. Сопоставление древних вариантов планирования технологического процесса, по сути, становится сопоставлением интеллектуальных способностей людей прошлого.

Планирование действий человека при расщеплении камня было «тактическим» и «стратегическим».

Нет сомнений в том, что, работая с камнем, человек отчетливо представляет себе последовательность расщепления, держа в голове некий идеальный конечный результат. Но реализовать идеальный стратегический план работы мешали индивидуальные свойства расщепляемых камней. Требовалась постоянная коррекция каждого этапа общего плана работы. В арсенале древних мастеров имелся традиционный набор способов преодоления такого рода стандартных трудностей. Для принятия технологических решений такого уровня требовалось уже «тактическое», ситуативное планирование процесса.

«Стратегическое» планирование предполагало поиск путей минимального расходования сырья для получения максимального количества качественной продукции (общая оптимизация процесса использования камня).

При исследовании процессов расщепления камня нам необходимо сосредоточить внимание на работе человека с речными гальками. Особой причиной избрания материалов именно галечных индустрий для технологических исследований является возможность для их схематических реконструкций. Стандартность исходной формы заготовки-сырья значительно упрощает фиксацию специфики процессов расщепления.

Особо благоприятный материал для предполагаемых исследований — коллекции памятников, где происходило расщепление относительно небольших галек. При работе с ограниченным объемом расщепляемого материала возможностей для проявления индивидуальности в осуществлении общего намеченного плана расщепления значительно меньше. Иначе говоря, в таких ситуациях человеку для достижения намеченных целей приходилось идти более стандартными путями. Небольшой объем ограничивал творческую фантазию мастера. Расщепление ограниченных объемов материала в палеолите неизбежно было наиболее традиционным.

Индивидуальные свойства камня-заготовки влияли на цепочку операций. Корректировка общего плана расщепления происходила не сразу, а где-то в середине процесса работы с камнем. Следовательно, наиболее стандартизированными (вследствие наименьшей зависимости от индивидуальных качеств обрабатываемого камня) могли быть только первоначальные действия человека. Именно их изучение наиболее удобно для поиска стандартов древних технологий. Оно дает возможность сопоставлять древние технологии в сходных условиях их применения, выявлять их особенности и исследовать технологические традиции обработки камня почти в буквальном смысле слова «ab ovo» — «от яйца».

Весьма вероятно, что человек, расщепляя камень, планировал свой рабочий процесс на достаточно большую перспективу и, подобно опытному шахматисту (вернемся к прежней аналогии), предвидел развитие партии на значительное число ходов вперед. Ему приходилось держать в своем сознании определенный набор «наигранных комбинаций» и использовать опыт традиционного преодоления периодически возникающих стандартных затруднений. Действия человека, работающего с таким материалом, как камень, напоминают действия шахматиста, играющего черными фигурами.

Его «поведение» в значительной степени обусловлено активностью «противника» (в нашем случае — индивидуальными физическими особенностями расщепляемого камня).

«Чтение мыслей» древнего человека всегда увлекательно, но в первую очередь нас будет интересовать начало таких «партий», так как именно по особенностям дебюта можно с наибольшей точностью определить шахматную школу, к которой принадлежал игрок. Назовем этот исследовательский метод «дебютоведческим» (Волков, 1998. С. 265–275).

Первый шаг в работе древнего мастера с эллипсоидной галькой (особенно небольших размеров) — не расщепление как таковое, а скорее раскалывание. Это очень важный этап — его итог обусловит все последующие технологические решения.

Расколоть камень можно только в трех направлениях: вдоль, поперек и по диагонали. Результатов таких раскалываний немного. Их всего шесть (Волков, 2013. С. 51–80). При дальнейшем раскалывании вариантов получаемых форм будет больше, но все они хорошо предсказуемы и могут быть учтены при технологическом анализе.

Стратегии расщепления, избираемые оператором после первого раскалывания, могут быть весьма разнообразны. Если человек стремится к совершенству, важной особенностью его работы будет сохранение потенциала расщепляемого камня, получение из него максимального количества геометрически правильных заготовок будущих орудий, то его «цепочки действий» протянутся в весьма характерных направлениях. То, как мастер планирует процесс обработки гальки, много говорит о культуре, носителем которой он является.

Рациональное преобразование камня после раскалывания гальки предполагает реализацию только трех технологических вариантов, или «стратегий».

Оптимальная стратегия подразумевает преобразование эллипсоида в такую форму, при которой из гальки можно будет получить максимальное количество заготовок максимальных размеров.

Паллиативная стратегия расщепления (от фр. palliatif — мероприятие, не обеспечивающее полного решения поставленной задачи), как правило, проявляется в «допущении» меньших размеров продукции или в сокращении количества получаемых заготовок орудий.

Регрессивная стратегия характеризуется «безразличием» к оптимизации использования сырья, а также к качеству и количеству продукции.

Здесь «регрессия» (от лат. regressio — отход, отступление) — замена значимой сложной задачи, решение которой даст наилучший результат, но затруднено в сложившейся ситуации, на более легкую, решаемую посредством более простых стереотипов.

Суть «регрессивности» в расщеплении — в часто слабо мотивированном отказе от достижения оптимальной цели. Все это можно считать проявлением «ленивого», действительно примитивного мышления или примитивной организации психики и, возможно, своеобразным признаком «детской стадии» развития человеческого мышления.

Итак, чем чаще в древности люди использовали оптимальную стратегию расщепления камня и чем реже прибегали к стратегии регрессивной, тем, несомненно, выше был уровень общей оптимизации производственных процессов в изучаемое нами время; чем отчетливее было представление наших предков о рациональном, тем выше, следовательно, был и уровень их интеллектуальных способностей.

Для определения способности к оптимизации процесса расщепления галечных форм сырья можно попробовать использовать специальный коэффициент. Прямого, абсолютного равенства между коэффициентом оптимизации процесса расщепления камня и коэффициентом интеллектуальности, пожалуй, ставить нельзя. Однако мастерство работы с камнем можно считать косвенным отражением умственного потенциала древнего человеческого сообщества в той степени достоверности, в которой это вообще возможно осуществить при изучении каменных артефактов эпохи палеолита.

Разработанная методика такого рода технологического анализа была апробирована на материале многослойного местонахождения Шоктас I в Южном Казахстане. Коллекция этого памятника отвечала ряду важных критериев:

— Содержала достаточно представительное количество продуктов расщепления галечного сырья сравнительно небольших размеров.

— Принадлежала многослойному памятнику, что позволило проследить эволюцию исследуемых параметров.

— Хозяйственная деятельность и образ жизни людей на памятнике радикально не менялись на протяжении всего исследуемого периода (изменение технологии расщепления камня не было обусловлено сменой предназначения производимого инструментария).

— Кроме того, люди жили здесь в особо трудных условиях, где от удачи или неудачи при изготовлении орудий напрямую зависела жизнь общества и... с раскалыванием камешков здесь не шутят.

— Общий период обитания людей на территории памятника достаточно продолжительный. В соответствии с хронологической принадлежностью материал коллекции можно разделить на три блока с интервалом от 500±75 до 40±12 тыс. лет назад (Деревянко, Волков, Петрин, 1999. С. 18; Деревянко, Петрин, Таймагамбетов, 1997. С. 108–142).

— Памятник расположен на безлесой, пустынной и плоской равнине. Территория вокруг столь огромна, что в древности она вполне могла восприниматься людьми как единственно возможная для обитания. Другой «земли» как бы вообще не было. Выбирать не из чего. Уходить некуда, «за бугром» — все то же. Жить можно только здесь и только так, как удастся.

— В округе нет изобильных источников каменного сырья. Люди всегда испытывали здесь явный и постоянный недостаток в материале для производства орудий. То сырье, из которого можно было изготовить орудия, представляло собой очень небольшие гальки эллипсоидных форм размером не более 4–5 см. Как следствие — на памятнике обнаруживаются следы преимущественно, как говорят археологи, «микрогалечной» технологии расщепления камня.

Полевыми исследованиями на Шоктас I руководил талантливейший раскопщик — Валерий Трофимович Петрин.

Он приходил в Институт раньше всех. Часа за два, за три... до начала рабочего дня.

Причины, как я понимал, было две: давка в автобусе в «час пик» — не для тех, кто провел большую часть жизни в бескрайних степях и в каменистых пустынях Монголии. Вторая причина? Наверное, потому, что с утра лучше думается. еще не навалилась повседневная суета.

Археологов, умеющих мыслить, — не так уж много. Умеющих побудить к размышлению о важном — еще меньше.

Он был генератором и Великим Собирателем Идей.

Утренние часы с ним были драгоценны.

«Трофимыча» уважали все, кто уважал себя, умел жить и давать жить другим.

Характером был суров.

Он не терпел «мутных» людей и звонких имитаторов науки.

Он искал единомышленников для больших дел...

Уральские горы были для него не линией разделения континентов, а местом единения культур Европы и Азии. Именно там он ожидал найти ключ к пониманию мира палеолита.

Смерть — всегда неожиданность.

Копают и пишут научные статьи сотни археологов. Думают — единицы.

Так что.

Незаменимые — есть.

Так вот. Шоктас I. Для людей древности все. здесь и вокруг было крайне «плохо»: и редкое неудобное сырье; и необходимость «мельчить» при работе с камнем; и отсутствие возможности для исправления неизбежных ошибок — действовать приходилось только по традиционным шаблонам.

Для нас же, исследователей, это все в радость. Такие трудности древних людей оптимально подходят для технологической реконструкции, моделирования и нашего анализа: сырья мало, форма заготовок для расщепления стандартна.

Археологами установлено, что образ жизни людей, как и их хозяйственная деятельность, здесь существенно не менялись на протяжении сотен тысяч лет. Для нас это тоже хорошо — мы увидим, как изменялись, если изменялись, способности людей работать с камнем.

Местность вокруг пустынная. Нет в изобилии воды, нет растительности... нет даже тени для отдыха. Есть несколько водных источников. Но очень своеобразных. Вода здесь бьет из земли наподобие небольшого гейзера, причем сразу в почву и впитывается. Вокруг источника образуется грязная, топкая трясина.

Периодически на водопой к такому фонтанчику приходят дикие животные. К чистой воде в центре лужи им подобраться трудно: их ноги вязнут в жидкой глине. Еще труднее — выбраться назад, на твердую землю. Очень часто именно так животные здесь и погибали.

Люди в этой местности на протяжении всего каменного века кочевали от одного вязкого болотца к другому, доставали из непролазной топи ослабевшую, измученную добычу, не торопясь съедали ее и. перебирались к очередному, соседнему источнику воды и пищи.

Такой образ жизни люди вели здесь без изменений на протяжении почти полумиллиона лет. Унылая жизнь. Ничто не могло переменить ее к лучшему.

Нам же опять важно отметить — ситуация для людей не только крайне неблагоприятная, но и, главное, «беспросветная». Это означает, что если мы и обнаружим при анализе археологического материала изменения в технологии расщепления камня, то это будет свидетельствовать не о смене ориентации в хозяйственной деятельности, а об интеллектуальном росте или деградации людей.

Были проанализированы тысячи находок. Сделаны технологические реконструкции для определения генезиса формы каждого артефакта.

Вся коллекция находок памятника еще на начальной стадии исследования была разделена на три части: самую древнюю (3-й стратиграфический блок), среднюю по времени (2-й) и наиболее позднюю (1-й блок). Из каждой части были отобраны артефакты, на которых удалось зафиксировать следы расщепления в соответствии с той или иной «стратегией».

В итоге технологических исследований и статистического анализа удалось определить, насколько близко удавалось людям, жившим на протяжении исследуемого периода времени, приблизиться к идеальному варианту работы с сырьем. Фактически — определить, насколько были развиты способности людей анализировать процесс расщепления и избирать оптимальную стратегию раскалывания камня.

После подсчета специального коэффициента (для каждого из хронологических этапов) были получены данные и об эволюции «технологического мастерства» людей, обитавших на территории изучаемого археологического памятника.

Что из этого вышло — лучше всего показать на графике.

График изменения коэффициента оптимизации процесса расщепления камня на памятнике Шоктас I

Картинка, как видим, получилась довольно любопытная... Стремительного взлета линии графика не прослеживается. Говорить можно только о незначительном прогрессе. Более того — наблюдаемая тенденция нестабильна.

Это означает, что человек в палеолите, прилагая максимум способностей и старания, достигал своих целей практически всегда с одинаковым результатом. Его труд был достаточным для обеспечения выживания и достоин очень высокой оценки. Вместе с тем. Живя в крайне неблагоприятных условиях, когда от работы с камнем зависела жизнь не только одного члена, но и всего сообщества, наши предки за очень долгий период времени не превзошли себя. Их умения и способности на протяжении почти полумиллиона лет оставались примерно на одном уровне. В интеллектуальных способностях человека в палеолите мы не видим ни прогресса, ни деградации (Волков, 2004).

Мастерство древних порой демонстрирует невероятные высоты. Отнюдь не все, что умели делать они, мы можем повторить. Раскопки постоянно преподносят археологам огромное количество столь замечательных палеолитических изделий, что сомневаться в высочайших способностях наших предков не приходится. Версию о радикальном позитивном эволюционном изменении мыслительных способностей человека в палеолитический период его истории, честно говоря, следует считать неубедительной.

Каждый советский школьник совершенно точно знал, что религия «произошла от слабости людей перед силами природы». А много лет назад, «испугавшись грома и молнии», волосатые дикари вдруг стали поклоняться идолам.

Многие наши современники даже не могут предположить, что первые люди на земле вполне могли знать Бога лучше, чем некоторые из их потомков.

В одной из своих книг по проблеме ранней истории человечества уже упоминавшийся советский идеолог пишет, что «на самых начальных этапах истории первобытного общества уровень развития производительных сил был столь низок, что интересы людей не выходили за пределы непосредственного труда по добыванию пищи, по обеспечению своего существования в данный момент». И что «религия в человеческой истории неизначальна. Если труд, изготовление орудий отмечает собой появление человеческого общества, то к религии это не имеет никакого отношения» (Борисковский, 1979. С. 208).

Если перевести эти цитаты на более простой язык, то получится так: в древности всегда так сильно хотелось кушать, что было не до Бога.

Религиозность человека «должна» была, как полагают материалисты, появиться относительно поздно как результат эволюции человека. А если в научной среде обнаруживались какие-то иные мнения, то это, как тогда говорили, давало «лазейку реакционерам и клерикалам». Чего допустить, конечно, было никак нельзя.

В реальности проблема крайне сложна. Обнаружить материализованные следы, отражающие атеистическое либо религиозное мировоззрение человека, жившего десятки и сотни тысяч лет назад, совсем не просто. Проявления религиозных чувств, как и любых других внутренних переживаний человека ранних периодов эпохи камня, следует искать лишь в непрямых, косвенных свидетельствах.

В археологии прямым доказательством религиозности человека обычно принято считать факты погребения умерших. Это убедительно.

Явные следы таких ритуальных действий в период позднего палеолита хорошо известны. Есть захоронения, датированные средним палеолитом. Более древних могил пока не найдено.

Хоронить, вообще-то, могли не только в земле. Из еще недавно бытовавших обычаев многих народов известны погребения и на поверхности. Умерших клали и на голые скалы, оставляя на съедение диким зверям и птицам, прятали среди веток или в дупла деревьев, опускали тела умерших в реки или — довольно часто — сжигали... Чего только не делали... Обнаружить следы подобных захоронений археологам в палеолите почти невозможно.

Людей тогда было немного. Земля большая. Мало что сохранилось до нашего времени.

Какие же еще находки, кроме погребений, позволяют археологам говорить о религиозности человека, жившего в более близкое к нам время, например, в эпоху неолита?

В первую очередь, к числу таковых можно отнести артефакты, традиционно интерпретируемые как «предметы культа».

В материалах археологических коллекций финала палеолита и неолита находок такого рода обнаруживается немало. Обычно это скульптурные изображения людей или животных, сложные для современного понимания, символические наскальные рисунки, гравировки на роговых или костяных пластинах и т. п.

Кроме перечисленных артефактов, к категории «культовых» можно отнести и так называемые «бесполезные орудия».

Так, при изучении находок позднего палеолита Дальнего Востока России была отмечена необычайная выразительность форм здешних каменных орудий (Окладников, Деревянко, 1977; Деревянко, Волков, Ли, 1998). Практически каждый тип инструмента выделялся своим внешним видом. Причем иногда достаточно разительно. Это значит, например, что древний нож для мяса отличался по форме от ножа для обработки рыбы и уж никак не походил на нож для строгания дерева. Как показали эксперименты, форма каждого из типов орудий в то время оптимально подходила для выполнения специализированной работы.

Совершенство орудий проявлялось не только в наличии удачных форм. Древние мастера с большим вниманием относились и к материалу, из которого они изготавливали свои инструменты (Волков, 1999. С. 41–63). Использовался не просто камень, удобный для расщепления и производства изделия, — во главу угла ставились еще и такие его свойства, которые должны были проявиться после изготовления из него орудия. Учитывались особенности будущего взаимодействия инструмента и того сырья, которое им придется обрабатывать.

Так, например, при производстве скребковых орудий мастер использовал в качестве сырья камни различных пород. Если инструмент требовался, скажем, для обработки шкурки зайца, скребок делали из мелкозернистого липарита. Если для выделки шкуры оленя, то орудие готовили из крупнозернистых, рыхловатых, не очень прочных песчаников. Рабочий край такого скребка постепенно выкрашивался и оставлял на поверхности обрабатываемой шкуры абразивный порошок, необходимый для качественной и эффективной работы. При выделке шкур крупных животных это заметно повышало производительность труда. Скребки, обладающие свойствами такого запланированного саморазрушения, являлись фактически идеальными специализированными инструментами.

Коллекция дальневосточных археологических памятников демонстрирует и удивительно удачные результаты расщепления такого минерала, как халцедон. Структура этого камня делает правильный процесс его раскалывания чрезвычайно сложным. Мало того, что в природе халцедон обычно попадается с внутренними трещинами, в нем еще множество пустот и посторонних включений. Отколоть от такого камня отщеп правильной формы очень непросто. Тем более трудно сделать орудие из цельного желвака. И все же из халцедона орудия делали, и делали внешне очень даже неплохие.

С халцедоном и обнаружились странности. Некоторые из этих красивых и прочных орудий оказались... заведомо малопроизводительными.

Казалось бы, в области производства инструментария все должно быть подчинено принципу рациональности. Но некоторые из орудий того времени не просто удивительно неэффективны, они еще и неудобны, ими почти невозможно работать...

Экспериментальные исследования показали, что халцедоновые скребки слишком долго сохраняли чересчур острые «зубцы» на рабочем крае, — оттого часто прорезали, рвали, фактически портили обрабатываемую шкуру. Истирания (саморазрушения) таких орудий не происходило — не вырабатывался необходимый абразив. Для орудий по обработке шкур это — неподходящий материал. Такой камень разумно использовать для изготовления ножей, например, но никак не для скребков.

На изготовление подобных орудий требовалось много сил и времени.

Зачем они?

Кроме того, выяснилось, что такие уникальные изделия соседствуют в инструментарии с огромным числом обычных орудий, функционально аналогичных, но изготовленных из более простых и более подходящих для реальной работы материалов. Использование простых орудий во много раз эффективнее, чем возня с малопригодными для дела, но сияющими на солнце красавцами.

Чем можно объяснить такие странности?

В качестве еще одного примера противоестественной для инструментария нерациональности, теперь уже в формах инструментов, можно упомянуть лавролистные клинки, широко распространенные в позднем палеолите и неолите Дальнего Востока.

Артефакты представляют собой сравнительно плоские в сечении, бифасиальные (то есть двусторонне обработанные) изделия различных размеров и пропорций. Орудия, как правило, тщательно отделаны и являют собой образец совершенства в технике расщепления камня.

Установлено, что относительно массивные изделия этого типа использовались в основном в качестве разделочных ножей для обработки мяса животных и рыбы. Эти сравнительно прочные и износоустойчивые инструменты были очень удобны. Изготавливали их в большом количестве, и у людей, несомненно, был большой опыт их производства.

Но в археологических коллекциях можно обнаружить и уменьшенные копии упомянутых выше лавролистных клинков размером, как правило, не более мизинца. Отделка их не менее тщательна, а форма, скорее, напоминает лист ивы, а не лист лавра. Таких находок сравнительно немного.

Трасологический анализ показал, что эти клинки были мясными ножами. Но весьма необычными... Их использовали при непосредственном употреблении мяса в пищу. Эти орудия можно уподобить современным столовым ножам.

По правилам «хорошего тона» палеолитического времени, культурный человек просто так мясо с костей не отрывал. А полагалось зацепить зубами небольшой кусочек, оттянуть его от большого шмата и аккуратно отрезать только то, что способны проглотить. Сейчас именно так используют ножи, только железные, самоеды на Севере.

Но некоторые изделия такого рода из дальневосточных коллекций имеют интересную особенность. Они изящно обработаны специальной ретушью, и их форма совершенна. Очевидно, что их изготовление потребовало от мастера больших знаний, навыков, времени и терпения в работе. Удивительны результаты экспериментов по определению сравнительной эффективности этих микроножей и ножей, в качестве которых использовались обычные отщепы или пластинки. Выяснилось, что наши красивые бифасиальные микроножи «в деле» не особенно-то и удобны... Вдобавок они оказались еще и недостаточно остры.

Обычный отщеп режет мясо лучше. У микроножа есть только одно преимущество — его можно периодически «оживлять», то есть подтачивать по особой технологии. Но опять же. простой отщеп лучше! Наверное, поэтому бифасиальные лавролистные «столовые микроножи» — сравнительная редкость.

Какова же была цель изготовления столь необычных, геометрически совершенных по форме, но малоэффективных в работе инструментов?

Прямое утилитарное назначение подобных изделий представляется маловероятным. Однако в общей коллекции археологических находок они, конечно же, занимают особое место. Их выделяют красота материала, из которого они изготовлены, и яркая, запоминающаяся форма (рис. 57).

Рис. 57. Обычные (а-с) и «бесполезные» (d-h) ножи из археологических коллекций позднего палеолита и раннего неолита Дальнего Востока

Наиболее традиционным объяснением существования в одной коллекции орудий «различного качества и степени обработки» считается тезис о различной квалификации людей, их изготовлявших. Работа опытного человека давала якобы высокохудожественные результаты, а продукция ученика резко отличалась по уровню мастерства.

Конечно, такое объяснение возможно. Но результаты сравнительных исследований производственной деятельности людей, живущих в «этнографическое», то есть в еще более близкое к нам время, показывают, что доля продукции «учеников» в общей массе применявшихся в обиходе изделий крайне мала. В дальневосточных археологических коллекциях меньшую часть инструментария, напротив, составляют морфологически «совершенные» микроножи.

Существование «красивых» изделий в инструментарии можно объяснить всегда присущим человеку стремлением к прекрасному. Но не только этим.

Вполне вероятно, что в составе инструментария были орудия, предназначенные для периодического выполнения поистине необычных функций, связанных с некой иррациональной деятельностью. К таковой можно отнести действия культовые, продиктованные особым — религиозным — чувством. Исходя из такого предположения, можно объяснить и желание человека изготовить для неординарной цели и специальный, не похожий на другие, инструмент.

Красота орудия в таких случаях, вероятно, была важнее его не столь высоких «рабочих» характеристик. Отсюда вполне объяснимо и обращение к ярким, внешне эффектным материалам. Представьте себе нож из прозрачного, кровавого цвета сарда или полосатого желто-туманного агата... Впечатляет?

Если за обычным завтраком человек мог с успехом пользоваться «столовым ножом» из отщепа, то для совершения аналогичного, но уже ритуального действия требовался, конечно, неординарный, отличающийся особой красотой инструмент. Лавролистный нож вполне мог быть тем самым ритуальным орудием, которое требовалось человеку в сакральных трапезах.

Для периода позднего палеолита все сказанное выше звучит более или менее естественно. И если к уже известному набору «традиционно культовых артефактов» (сакральные фигурки птиц, людей, животных и т. п.) добавятся еще и «культовые орудия», то в археологии сенсации это не вызовет, а в нашем представлении о жизни человека в финале древнекаменного века ничего радикально не изменит.

Но есть ли что-нибудь подобное среди материалов раннего палеолита? Не был ли человек религиозен изначально?

Нет ли культовых орудий среди древнейших находок? Если есть, то какими же свойствами должно обладать каменное орудие раннего палеолита, чтобы его можно было охарактеризовать как культовое?

Как показывает опыт исследования поздних (верхнепалеолитических) коллекций, искомое орудие должно:

— иметь яркую, легко отличимую от обычного утилитарного инструмента форму или быть изготовленным из неординарного материала;

— быть узкоспециализированным;

— нести на себе следы использования в действиях, которые могут быть интерпретированы как культовые.

Есть ли артефакты, соответствующие перечисленным требованиям, в коллекциях древнейших археологических памятников?

Вопрос это очень серьезный.

Не вызывающими сомнений и наиболее ранними в истории орудиями человека считаются изделия ашельской культуры. По разным оценкам, появление памятников этой культуры относят ко времени около миллиона лет назад. Исследования материалов этого периода показывают, что люди использовали в это время функционально очень разнообразный каменный инструментарий. Абсолютное большинство орудий было многофункциональным. Это означает, что, например, один и тот же нож мог применяться и для резания овощей, и для работы по дереву, и, при необходимости, для скобления кости.

Все эти разнообразные по функциям ашельские инструменты не имели ярко выраженных специализированных форм. То есть в качестве орудий в основном употреблялись слабо обработанные или вовсе неподправленные отщепы или сколы с камня.

И в то же время наряду с орудиями для выполнения различных функций и непродолжительной работы систематически изготавливались экземпляры, совершенно не похожие на другие.

Неординарны три основных показателя, проявившиеся в этих орудиях:

— технология производства,

— форма,

— назначение.

Эти орудия не были многофункциональны.

Они не изготавливались из случайных осколков.

Говоря об этих необычных для всего прочего ашельского инструментария изделиях, один из крупнейших специалистов по функциональному и технологическому анализу В. Е. Щелинский отмечает, что производство такого рода изделий происходило по несомненно неординарной, особенно сложной, не имеющей в то время аналогов технологии.

Исследования В. Е. Щелинского привели к очень важному экспертному заключению: все интересующие нас орудия оказались «мясными разделочными ножами для длительного пользования». Роль этих тщательно отделанных, морфологически ярко выделяющихся из общего набора более примитивных орудий еще и «как бы оттенена тем, что на стоянках, начиная с олдувайской эпохи, они встречаются с массой простых, недифференцированных в функциональном отношении орудий» (Щелинский, 1994. С. 35).

Речь идет об «ашельских рубилах» («бифасах», иногда — «handaxes»), наиболее знаменитых изделиях раннего палеолита (рис. 58).

Рис. 58. Бифасиальные орудия (ашельские рубила). Палестина. Пещера Табун (по Палеолит…, 1978. С. 48)

Технология их производства действительно очень сложна. В период развитого ашеля эти изделия были уже столь совершенны, что дальнейшая история, пожалуй, не знает примеров достижения столь выдающихся успехов в обработке камня.

Итак, мы видим, что в эпоху раннего палеолита тщательная отделка орудий из камня производилась лишь при изготовлении только одного типа инструмента. Материал для него подбирался особенно качественный. Эти листовидные, бифасиально обработанные артефакты имеют необычайно выразительную форму, отличающую их от всех других изделий инструментария того времени.

Только это орудие в ашельский период истории было узкоспециализированным и не использовалось в каких-либо других, повседневных работах.

Но, пожалуй, наиболее важной для нас является их функциональная специализация — «разделка туш животных».

Нетрудно заметить, что «ашельские бифасиальные орудия» обладают практически всеми признаками, которые можно считать обязательными для характеристики культовых изделий. Если предположить, что для совершения первых в истории жертвоприношений человеку реально необходим только один инструмент — жертвенный нож, то этим орудием вполне могли быть древнейшие бифасы, явно находящиеся вне ряда обычных, бытовых, повседневно используемых предметов.

Современная математика сравнительно недавно пережила воистину революционную ситуацию. Пользуясь своими методами, математики пришли к ряду удивительных заключений, среди которых есть и такие, что имеют непосредственное отношение и к гуманитарным наукам. Так, одно из следствий знаменитой теоремы Курта Гёделя «О неполноте» можно сформулировать таким образом: «Количество потенциально доказуемых истин значительно меньше количества истин существующих, но принципиально недоказуемых».

Конечно, это никак не освобождает нас от ответственности и не является поводом для безудержного фантазирования. И вместе с тем для ряда интуитивно ощущаемых предположений мы, вероятно, никогда не сможем обнаружить достаточно убедительных прямых доказательств, и в нашем распоряжении после долгого и добросовестного поиска все же могут оказаться доставшиеся нелегким трудом, долгожданные, но принципиально только косвенные свидетельства.

Кто же есть человек?

Этот вопрос был задан еще на дискуссии Платона и Диогена из Синопа (того самого, что жил в бочке). Тезис Платона вы, наверное, знаете: «Человек — это двуногое без перьев». Помните и принесенного Диогеном ощипанного петуха («платоновского человека»). После краткой дискуссии последовал и окончательный вывод древнегреческой философии — «двуногое, без перьев и с плоскими ногтями».

Казалось бы, в публикациях трудов археологов, изучающих нашу историю в каменном веке, термин «человек» должен быть абсолютно ясным. Но, как ни странно, даже в наиболее авторитетных обобщающих работах, посвященных палеолитоведению, археологи откровенно стремятся уйти от прямого ответа на вопрос «кто же мы есть?».

В антропологии без понятия «человек» обойтись сложнее. И оно есть (хотя и дискуссионное, но более или менее устоявшееся) (Алексеев, 1972; 1975. С. 5–48; Алексеев, Першиц, 1958; и др.). Комплекс наших отличий от «обезьяны» называется «гоминидной триадой» (Деревянко, Маркин, Васильев, 1994. С. 143), т. е. совокупностью таких качеств «животного», как «прямохождение, определенный объем мозга и способные для относительно тонкой работы руки». Маловато, конечно, но что делать...

Человек, по понятиям антропологии, как биологический вид входит в отряд «приматов» (вместе с обезьянами и «полуобезьянами»), общепринятой классификации которых к настоящему времени нет и в ближайшем будущем не ожидается.

В составе «приматов» антропологи выделяют семейство «гоминид», где оказался и «современный человек», и «ископаемые люди», и некоторые «вымершие высшие приматы типа австралопитеков».

Есть еще и такое понятие, как «человекообразные обезьяны», под которыми биологи подразумевают гиббонов и понгид (к ним относят горилл, шимпанзе и орангутанов), а в популярной археологической литературе — «существа», занимающие как бы промежуточное положение между древними вымершими обезьянами и человеком «современного облика».

Как видим, в целом типология довольно путаная. В руках антропологов кости; у нас — камни.

Кто же есть «человек» с точки зрения археологии. Должны существовать отличия следов деятельности обезьяны от следов деятельности человека.

Первый шаг в поиске подобного рода определений сделали, правда, не археологи. Этих персон стоит упомянуть — станет яснее, где и в какой среде зарождались подобные идеи. Вероятно, раньше всех прямо заявил об этом Бенджамин Франклин... Его приговор был таков: «Человек — это животное, делающее орудия».

Не мог пройти мимо и наш властитель либеральных умов, «людовед и душелюб» Н. А. Радищев: «Паче всего человека отличающее качество состоит в прямохождении».

Побоялся остаться в стороне и Фридрих Энгельс: главное, по его мнению, — «способность трудиться». Звучит это, правда, довольно расплывчато, но меж тем такое понимание человека стало основным в марксистской науке. В советской археологии, например, вполне всерьез бытовали определения вроде того, что». с точки зрения коммунистической идеологии настоящий человек — это прежде всего настоящий труженик». И такой странной гипотезе в 60-е годы XX века придавалось настолько большое значение, что порой в научных публикациях можно было прочесть следующее: «Главная особенность этой концепции состоит в том, что она есть... истина и притом истина абсолютная» (Зыб-ковец, 1967. С. 57). Вот так. Ни больше ни меньше. Еще и курсивом.

В археологической литературе более позднего времени можно встретить такие заключения: «Основное отличие людей от всех животных, даже самых высокоорганизованных, это труд, изготовление орудий труда» (Борисковский, 1977. С. 24).

Но сейчас уже нельзя мыслить столь однозначно и не знать, что орудия делают и животные. Похоже, что делали их и некоторые ныне вымершие виды обезьян. Так, согласно господствующему в антропологии мнению, в начале родословной линии Homo следует поставить Homo habilis, который, как предполагают, изготавливал орудия из камня и имел черепную коробку размером больше, чем у хронологически предшествующих ему австралопитековых. Связан Homo habilis с последними генетически или нет — единое мнение у антропологов отсутствует. Выделяется ими еще и Homo erectus. Исследования «последних лет с этим видом связывают совокупность азиатских черепов и африканские материалы, часть которых датируется глубокой древностью» (Деревянко, Маркин, Васильев, 1994. С. 145–146). К группе Homo erectus различные исследователи относят «человекообразных» существ, умеющих делать орудия из камня. «Ближе к нам», как полагают опять же некоторые специалисты, находится «неандертальский вид», ставший «основой для формирования Homo sapiens'a» (Там же).

Всякое ли существо, которое кололо камень в древности, можно считать человеком? Давайте приглядимся повнимательнее...

«Homo habilis — хороший тому пример. Лицо его оставалось примитивным (выступающие подглазничные валики, плоский нос, выдвинутые челюсти).» (Там же. С. 148–149). Объем мозга составлял 680–775 куб. см. Homo habilis'у «...вряд ли удавался весь спектр звуков». Рост — 1,5 м, вес — 50 кг (Там же).

Homo erectus — «человек прямоходящий, в отличие от других гоминид, был впервые обнаружен в Азии» (Там же). «Несмотря на возросший объем мозга, речевой аппарат Homo erectus был, вероятно, слабо развит, количество звуков ограничено» (Там же). Череп делающего примитивные каменные орудия существа «сохранил архаические черты (костная задняя выпуклость, скошенный лоб, надглазничный выступ лобной кости, плоская лицевая часть, крупные выдвинутые челюсти, массивные зубы, которые, впрочем, были меньше, чем у Homo habilis, подбородок отсутствовал). Азиатские коллекции представлены сильно утолщенными черепами, самыми толстыми из всех гоминид» (Там же. С. 149–150).

Итак, вид эти существа имели практически «обезьяний», с выражением своих мыслей испытывали, похоже, большие трудности. Действительно ли это были «люди»?

Для тех, кто испытывает сомнения, поиски ответа на вопрос «кто есть человек?» необходимо продолжить.

Кстати... неверно думать, что открытия в науке всегда воспринимаются обществом с радостью. Если наука помогает «потребителю жизни» побольше в себя вложить и потом благополучно из себя выложить, то тут народные массы всегда «за» и такой науке всегда рады. А вот с историей. тут только ленивый не скажет, что она «служанка властей» или что-нибудь подобное.

Бывает всякое.

Однако.

Смею заверить, что сослагательное наклонение в настоящей исторической науке есть. Именно из анализа вариаций развития событий прошлого и настоящего мы можем делать прогноз.

Наши выводы и рекомендации не всем нравятся. Поле гуманитарной науки всегда заминировано.

Общество часто бывает не готово. От историков ждут утешений, а не достоверного диагноза.

Вот, например, в период первоначального накопления капитала, в период массовых нравственных преступлений, общество жаждет «произойти от обезьяны» и объяснить свое свинство научным словом «атавизм». Мол, не виноваты мы. это все первобытные инстинкты у нас. Вот насытимся, тогда и проявим и гуманизм, и прочее милосердие.

Не меняется человек, особенно — в массе. Но.

Отвлечемся пока от антропологии и вернемся к нашим артефактам.

Может быть, человек обрабатывал камень как-то иначе, чем похожие на него палеообезьяны? Может быть, у орудий, сделанных именно человеком, есть какие-нибудь специфические отличия? Если так, то есть ли у нас шанс найти археологическими методами отличия артефактов человека от артефактов «умелой обезьяны»?

Археологи, стремящиеся к серьезному осмыслению материалов раннепалеолитических коллекций, в итоге многолетних исследований процессов производства каменных орудий пришли к важнейшему предположению: вполне могла существовать и, вероятно, существовала, очень заметная грань, отделяющая специфику технологического мышления давно вымершей «обезьяны умелой» от технологического мышления древнейших людей. Автором столь важной гипотезы стал Франсуа Борд (Bordes, 1971), один из самых авторитетных знатоков в исследовании палеолита.

Сущность этого достаточно революционного для археологии взгляда на историю мы процитируем в изложении Ю. И. Семенова и позволим себе сделать довольно большую выписку из его работы.

В работе Франсуа Борда (Ibid.) «рассматривается соотношение не столько между физическим развитием человека и эволюцией каменных орудий, сколько между развитием форм отражения мира в головах производящих существ и эволюцией каменной индустрии. Ф. Борд выделяет несколько, как он выражается, уровней абстракции.

Первый уровень характеризуется тем, что производящее существо знает лишь, что в любом камне есть острый край, который только и ждет, чтобы его высвободили. Процесс обработки камня на этом уровне не направлен на то, чтобы придать ему определенную форму. Просто камень подвергается «ударному воздействию» до тех пор, пока на нем не образуется режущий край. Эту стадию Франсуа Борд называет уровнем галечных орудий. Она не требует качественно иной физической организации вообще и качественно иной структуры мозга, в частности, чем та, что существовала у австралопитеков...

Появление настоящих ручных рубил свидетельствует о начале перехода к следующему, второму уровню абстракции. Для него характерно существование у производящих существ представления о том, что внутри камня существует не только острый край, но и форма, и что «эта форма может быть освобождена путем целенаправленных, волевых действий.» (Семенов, 1989. С. 145–147).

То есть мышление производителя орудия в процессе расщепления камня становится практически идентичным мышлению современного скульптора («я беру глыбу мрамора и отсекаю все лишнее.»).

Здесь нам опять придется сделать некоторое отступление и вновь раздвинуть заросли джунглей археологической терминологии.

Слово «рубило» означает двусторонне обработанное сколами симметричное изделие раннего палеолита правильной каплевидной в плане формы. Помните «наконечники молний» из Северной Франции?

Чоппер — это галька, по которой в древности нанесли один или несколько ударов для образования на ней острого режущего края.

Олдувай — это название местности в Восточной Африке, где были найдены коллекции очень примитивных каменных орудий (в том числе и чопперы).

Археологическая культура Олдувая — самая древняя. Хронологически за ней следует «эпоха ручных рубил», или, более правильное название, «ашель», «ашельская культура» (могут быть иные варианты названия). Орудия этого времени часто тщательно обработаны сколами с двух сторон. Время существования культуры: приблизительно от 800 до 300100 тыс. лет назад. Ашельская культура выделена археологами по западноевропейским материалам. Названа по первым находкам бифасов в Сент-Ашеле, предместье Амьена во Франции.

Кстати... современные данные о характере распространения ашельских памятников изменили представление о регионе появления этой культуры. Древнейшие следы наших предков обнаружены на Ближнем Востоке.

Еще точнее — долина в верхнем течении реки Иордан.

Огромное, несравнимое с Сент-Ашелем, просто невероятное количество роскошных бифасов собрали, например, энтузиасты кибуца Ma'ayan Baruch. Я был просто поражен их «домашним» музеем. «С нами был археолог, и он попросил нас собирать при полевых сельских работах все необычные камни. С этого все и началось...»

Публиковать результаты постоянно пополняемых сборов им просто некогда. Жизнь — стремительна.

Левант — место в нашей истории, похоже, особое.

Галечные чопперы олдувая — не просто орудия более примитивные относительно ашельских рубил. На рисунке 59 представлены самые красивые, наиболее похожие на «человеческие». Галечные орудия и ашельские бифасы имеют различное происхождение. Эти изделия «родились» в результате принципиально различного «отношения» к труду, в итоге несопоставимых планов их изготовления и предварительных технологических «задумок». Вполне вероятно, что их делали «различные существа». Бифасиальные изделия ашеля созданы, как мы можем полагать, мыслящим мастером, произведены в результате принципиально иного процесса, в рамках иного мышления при планировании действий с камнем и радикально иной технологии, нежели олдувайские изделия.

Рис. 59. Олдувайские орудия (по Кларк, 1977. С. 62)

Обратимся вновь к книге Ю. И. Семенова, который писал, что в «эпоху рубил» (в ашеле) «...каждая форма орудия представлена в наборе большим числом стандартизированных экземпляров. Изготовители этих более совершенных орудий, несомненно, уже обладали языком и мышлением. Резкий контраст между этими орудиями и орудиями, представляющими самую раннюю стадию эволюции каменной индустрии, свидетельствует о том, что у изготовителей последних отсутствовало высокое развитие умственных способностей и, соответственно, язык (Cambridge history of Africa. Vol. I. London., 1978; Cambridge history of Africa. Vol. II. London, 1982; Isaak G. L. The activities of early African hominids // HO; Isaak G. The food-sharing of protohuman // SA. 1978. Vol. 238. No. 4)» (Семенов, 1989. С. 146). «Последние», как следует из контекста, — это изготовители олдувайских изделий. В технологии производства олдувая «отсутствуют правила действий, которые предопределяли бы форму орудий» (Там же). Ашельские изделия заметно отличаются от олдувайских.

Ашель характеризуется определенной стандартизацией продукции из камня. Знаменитый археолог Г. Чайлд пишет: «Стандартизованное орудие есть само по себе ископаемая концепция... Воспроизвести образец — значит знать его, а это знание сохраняется и передается обществом» (Чайлд, 1957. С. 30).

Долгое время в науке бытовали достаточно устойчивые мнения, что среди признаков жизнедеятельности человека следует называть жилища, следы использования огня, разнообразную орудийную деятельность и т. п. До недавнего времени (приблизительно около полувека назад) считалось, что все перечисленные свидетельства «человечности» накапливались в результате эволюции достаточно медленно. Дискуссии велись только вокруг вопроса о том, какой именно набор накопленных признаков можно считать достаточным, чтобы уверенно определить этап возникновения следов деятельности именно человека. Но, как справедливо пишут П. И. Борисковский и П. Г. Григорьев, «африканские материалы позволяют по-новому смотреть на вопросы возникновения человеческой культуры. Ранее казалось на основании данных археологии (неполных, как мы теперь хорошо знаем), что многие стороны человеческой культуры возникали постепенно, а сам процесс представлялся медленным накапливанием отдельных свойств, наращиванием их над одним признаком (сознательным трудом) пирамидой, опрокинутой, поставленной на свою вершину. Этот процесс занимал несколько археологических эпох, которые соединялись в одно целое — нижний палеолит (или нижний и средний палеолит). Такая большая классификационная единица отвечала периоду становления человека и общества. В конце нижнего, с началом верхнего (позднего) палеолита начинается «готовое общество». Теперь очевидно, что те стороны человеческой культуры, которые ранее казались возникающими в последовательные эпохи палеолита, на самом деле появились одновременно, в пределах одной археологической эпохи — олдувайской. Таковы охота, жилища, охотничьи поселки и более широко — оседлость, связанная с охотничьим образом жизни» (Борисковский, Григорьев, 1977. С. 191).

Но можно ли считать человеком «производителя» орудий в олдувайскую эпоху?

Кстати...

Вспомнилось что-то не к месту.

На одной из вводных лекций для студентов я однажды спросил: кем вы мечтаете стать? Нет, не по окончании курса университета. Вообще, в жизни.

Одна из студенток ответила: <Я планирую стать специалистом по орнаменту керамики 14-го слоя памятника (имярек) ранней поры позднего неолита на среднем течении правого берега притока реки.»

Я понял.

Она сделает хорошую карьеру в нашей науке. Далеко пойдет.

Я не шучу.

Процесс социальной энтропии наблюдается давно, уже не одно десятилетие, и его вектор стабилен. Но, тем не менее, мы узнаем все больше. К сожалению, часто — именно больше, а не лучше. Но нас это не особенно беспокоит. Нас увлекает процесс.

Огромный массив данных, полученный археологами в XX столетии, лавина бессмысленных публикаций, титулы и корпоративные скрепы современного «научного сообщества» раздавили не один десяток талантливых исследователей моего поколения. Пришедшие же в науку случайно, без особых дарований, желаний или целей не всегда понимают, что они будут априори обездолены в итоге своей «научной жизни».

Не думаю, что это их особо огорчает. Я их вполне понимаю. Человеческая природа вполне естественно ориентирована на потребу времени.

Перед каждым входящим в мир археологии стоит сложный выбор: «думать, как все» или осознать реальную сложность познания прошлого? Успокоить себя общественным мнением или «взяться за плуг»? Дилемма — не из простых.

В любом деле всегда есть «широкая дорога». Движение по ней может дать желающему в науке не только иллюзию его интеллектуальной значимости, но и вполне реальные материальные блага. Однако познание главного идет все же через «узкие врата», и здесь многое может показаться неожиданным.

Но все это так, «кстати».

В нашей науке долгое время господствовала гипотеза об эволюционном происхождении человека от «древних, вымерших гоминид». Отчетливо фиксируемые археологами смены доминирующих в различные эпохи технологий обработки камня представлялись связанными с этапами эволюции самого человека и его способностей.

«Современным человеком» предлагалось считать то человека эпохи неолита, то носителя какой-либо из позднепалеолитических культур. Большинство же археологов полагало, что человек формировался настолько «постепенно», что найти «начальную точку» в его истории практически невозможно, и отводили этому процессу практически весь огромный период палеолита (Борисковский, Григорьев, 1977; Деревянко, Маркин, Васильев, 1994; Семенов, 1989; и др.).

Столь большое разнообразие мнений по этому вопросу объясняется особенностями применяемых в археологии методов. На протяжении долгого времени основой корреляционных исследований служили данные, полученные на базе морфологического анализа, то есть на основе изучения внешних форм изделий. Это порождало достаточно высокую степень субъективности в оценке и характеристике древних артефактов. Зачастую степень «совершенства» или «примитивности» изделий эпохи палеолита определялась исследователем, что называется, «на глазок».

Для своего времени морфологический анализ был методом вполне продуктивным. Детальнейшее изучение форм артефактов дало очень многое для классификации, упорядочения и понимания особенностей археологических коллекций палеолита. Отрадно отметить и то, что именно морфологи первыми пришли к осознанию необходимости поиска «грани», отделяющей орудия человека от «изделий» вымерших палеообезьян. Поиски в этом направлении велись достаточно долго, но выработать эффективные критерии выделения следов работы именно человека морфологам не удалось. Особые надежды возродились в археологии с появлением новых методов, а именно с развитием технологических исследований.

Современный экспериментально-технологический анализ позволяет реконструировать процесс расщепления камня, определить особенности производства, зафиксировать характерные черты той или иной древней технологии. Главным результатом такого рода исследований становится определение специфики технологического мышления работавшего с камнем оператора.

Для того чтобы понять особенность и новизну такого рода исследований в археологии, нам придется вновь залезть в «болото» специальных терминов. Но ничего не поделаешь...

Начнем с определений.

Технический прием — это способ воздействия на расщепляемый материал.

К техническим приемам можно отнести:

— ударное воздействие;

— давление;

— стачивание.

Осмысленное расщепление камня предполагает последовательное совершение ряда обязательных технологических процедур:

— определение объема материала, предназначенного для снятия/удаления;

— прогнозирование результата совершения очередного снятия и возможных отклонений от задуманного;

— выбор точки приложения импульса раскалывающей силы;

— определение вектора и количества приложения силы;

— подготовка площадки в месте предполагаемого приложения импульса силы;

— снятие намеченного объема материала;

— оценка результатов и коррекция действий.

Совокупность технологических процедур составляет этапы расщепления, которые представляют собой законченные стадии работы с камнем.

На каждом из этих этапов работы человек совершал комплекс очень характерных, личных и свойственных его культуре действий. Анализ их следов — область интереснейших археологических исследований.

Вся работа человека с камнем осуществляется посредством действий, направленных на достижение определенной ситуации в процессе расщепления. Проявлялось это в формировании определенного угла сопряжения ударной площадки и фронта снятий, в способе создания и периодического оживления поверхности ударной площадки, в выработке и способах поддержания определенной формы фронта снятий.

Наконец, последовательность применяемых человеком технических приемов составляет технологическую цепочку действий с камнем.

Традиционная, исторически сложившаяся совокупность набора технических приемов и характерная последовательность их применения составляет и определяет технологию, имеющую специфические черты и характеристики, которые зависели от принадлежности к той или иной культуре или эпохе.

Специфика технологии расщепления может выражаться: в предпочтительном использовании определенных пород камня или в способах приложения импульса силы; в достижении определенных пропорций и форм нуклеусов или орудий.

Способная к работе с камнем древняя вымершая обезьяна могла знать определенный набор технических приемов. Но при работе с камнем ее действия обычно выражались в хаотических попытках их применения, в поиске-переборе того, что может иногда «сработать» для достижения цели.

В то же время человек несравнимо глубже понимал суть и значение спектра возможностей реализации технических приемов, то есть только он владел технологией, только ему была ведома суть этапов расщепления. Только человек мог построить логически последовательную цепочку действий, которая всякий раз становилась оптимальной для достижения каждой из конкретных целей.

Перечисленные выше признаки отличий процесса труда человека и палеообезьяны значительны. Но все же отмеченная грань, отделяющая наших предков от «умелых» обезьян, выглядит довольно расплывчато. Допустим, что со временем указанные различия неизвестными нам путями были преодолены, и особо «старательные» обезьяны могли научиться работать «по-человечески». Но...

Как показал опыт специальных исследований, в технологическом мышлении человека и палеообезьяны было еще одно очень важное, радикальное отличие. И оно столь существенно, что предположить приобретение обезьянами этого качества в результате самопроизвольной эволюции столь же сложно, как и вообразить «развитие» способности видеть мир в красках у животных, имеющих «черно-серо-белое зрение».

Речь идет об особенностях пространственного восприятия.

Работая с камнем, палеообезьяна воспринимала его как предмет, от которого можно отделять части путем плоскостного стесывания. Как, например, срезается ножом «лишняя» часть картофелины.

Пользуясь технологическими терминами, можно сказать, что у «умелой обезьяны» направление удара по камню однозначно ассоциировалось с направлением формирующейся «плоскости» его расщепления (рис. 60).

Иначе говоря, вектор прилагаемого импульса силы, полагала она, лежит именно на плоскости трещины (рис. 61). Иначе говоря, «в каком направлении ударишь по камню, в той плоскости и направлении камень и отколется...».

В реальности же это не так.

Даже очень «умелая» обезьяна не могла вообразить, что: (1) результатом удара является не плоскость, а коническая, то есть объемная конфигурация трещины; (2) что вектор раскалывающей силы никогда не может совпадать с внутренней стороной конусовидной трещины (рис. 61).

Рис. 60. Направление удара (а) и конфигурация трещины в виде плоскости (b) глазами «умелой» обезьяны

Рис. 61. Направление вектора расщепляющей камень силы (а) и реальная конфигурация конусовидной трещины в изометрии (b) и в плане (c)

Технологическое мышление «способной» обезьяны подчеркнуто плоскостное; технологическое мышление человека всегда объемно. И особенно отрадно отметить, что следы реализации «обезьяньего» технологического мышления всегда отчетливо фиксируются при анализе древних каменных изделий (Волков, 2003).

Для человека расщепление есть управление не плоскостью, но объемным конусом образующейся в камне трещины. Именно человеку было свойственно понимание сложной, многообусловленной взаимосвязи углов между вектором силы и конфигурацией формирующихся снятий.

Понять и уж тем более принять новое, хотя бы к сведению, в науке способен совсем не каждый исследователь. Этим качеством обладают редкие люди...

Абрахам Ронен обладал многими талантами, но прежде всего он умел жить. Не «крутиться», не «успевать», а. жить. Здесь, сейчас. и навсегда.

Господь любил его. Как археолог он был столь удачлив, что его открытий с лихвой хватило бы полудюжине «великих».

По-настоящему сильные люди никогда не показывают своей мощи. Они всегда скромны, снисходительны, добры и терпеливы.

Мне было неловко теребить его суетой, но, когда я написал нечто, что мне казалось достойным, все же отправил ему свою статью.

«Я обязательно прочту ее», — написал он мне. Но через неделю он умер.

У него была необыкновенная улыбка. Не американская «социальная маска», нет. В его приветствии была мудрая радость жизни.

Ему было уже много лет. Ему говорили: кофе вреден... но лучший кофе в своей жизни я пил вместе с ним, в палатке бедуина. на берегу Иордана. в самом верхнем его течении. Там, где в земле много неразорвавшихся артиллерийских снарядов и археологических тайн.

Он знал и любил Жизнь.

Стопроцентных доказательств в гуманитарных науках практически нет, но меж тем ощущение присутствия истины у исследователя, в особенности в археологии, должно быть.

Подводя итоги, можно утверждать, что наиболее ярко отличие технологического мышления человека от мышления работавшей с камнем палеообезьяны проявляется в пространственном понимании процесса расщепления камня.

Практика показывает, что для расщепления камня «плоскостного воображения» может быть достаточно. То есть в принципе так работать можно. Но не всегда.

Результатами труда палеообезьяны становились только простейшие артефакты, несущие на себе следы использования исключительно технических приемов, но никак не применения технологии. Так можно изготовить чоппинг или чоппер, получить способный работать как орудие отщеп или скол, то есть получить изделия, типичные для олдувайской культуры.

На рис. 62 показано, что может выйти, если лупцевать по гальке без особых размышлений о цели. В правой части рисунка изображен результат такой «работы». Это чоппер из Олдувая (стоянка FLK-NI). Именно так выглядели типичные орудия вымерших «умелых» обезьян (Борисковский, Григорьев, 1977. С. 75). Для производства орудий типа чоппера или для получения отщепов (которые можно использовать как простейший режущий инструмент) объемное технологическое мышление, как мы видим, не требуется.

Иногда после такой долбежки по камню получалось нечто напоминающее «рубило» (рис. 63). Изделие обработано с двух сторон. Значит, формально это... «бифас»? Все верно. Но к ашельским бифасам он имеет такое же отношение, как и любой другой колотый булыжник.

Рис. 62. Специфика нанесения раскалывающего удара «умелыми обезьянами» (а) и результат такого труда (b — d)

Рис. 63. Ручное рубило из округа Пинлян (Китай) (по Dai, 1966)

Особенность мышления человека проявляется в его способности просчитывать возможные последовательности формоизменений обрабатываемого сырья, в использовании достаточно широкой совокупности технических приемов воздействия на обрабатываемый материал. Такой работник способен достаточно далеко предвидеть последствия этапов своей деятельности, предполагать и заранее определять способы решения прогнозируемых проблем. Только человек обладает способностью эффективно планировать процесс производства каменного инструментария и гибко адаптировать его практическую реализацию.

Наконец, только человек воспринимает процесс расщепления камня как действие с объемами, где скалывающие трещины и образующиеся формы снятий и негативов на нуклеусе имеют сложную, описываемую только в стереометрических понятиях конфигурацию. И напротив — технологическое видение предмета и результатов расщепления в сознании «умелой обезьяны» имеет отчетливо плоскостные, как бы «планиметрические» параметры.

Если мы способны зафиксировать технологические отличия в обработке камня древними людьми от результатов труда вымерших «умелых» обезьян, то где же проходит искомая временная граница, какую точку в хронологии можно считать началом нашей, человеческой, истории?

Для поисков ответа нам вновь следует вернуться в Африку. Именно здесь получены наиболее полные и хорошо изученные археологические коллекции самых древних орудий на Земле.

В Восточной Африке галечная культура олдувая является самой древней и имеет очень долгую историю. Самые ранние находки датируют временем почти в 1,75–1,85 млн лет (Матюшин, 1982. С. 33). Орудия олдувая обычно относительно небольшого размера — это расколотые гальки (чопперы) и орудия из мелких отщепов.

Находки более поздней ашельской культуры совершенно иного типа. Хотя двустороннеобработанные рубила раннего ашеля еще сравнительно грубые — они массивны, несут следы небольшого количества сколов, редко доведены до совершенных форм (Кларк, 1977. С. 73–76), от олдувайских изделий они все же заметно отличаются (рис. 64).

Рис. 64. Бифасы нижнего («раннего») ашеля из коллекции памятников Мугоджарских гор (по Деревянко, Петрин, Гладышев, Зенин, Таймагамбетов, 2001. Рис. 56–59)

Но «самой отличительной особенностью... коллекции ашельских орудий, — пишет Дж. Д. Кларк, — является ее неожиданное появление среди общей массы материала, а также то, что орудия сделаны из крупных отщепов, отколотых от галек и булыжников.» (Там же. С. 76–77).

Итак, «неожиданное». «В Восточной Африке ашель не является продолжением олдувайской культуры» (Там же. С. 77). Это очень важно.

Совершенные орудия ашельской культуры, разительно не похожие на изделия олдувая, появляются в истории как бы внезапно, без каких-либо технологических предпосылок. Причем следы технологической эволюции отсутствуют именно в Восточной Африке, т. е. там, где их логичнее всего было бы наблюдать.

«Ашельские стоянки, относящиеся к концу среднего плейстоцена, дают большее разнообразие ретушированных орудий и показывают заметное усовершенствование техники их обработки. При производстве рубил и кливеров теперь применяется так называемая техника «мягкого» удара (при которой вместо каменного используется отбойник из твердых пород дерева, из кости или оленьего рога). В результате откалываемые отщепы оказываются длиннее и тоньше, и получаемое в конечном счете орудие обладает правильными формами. На это затрачивалось гораздо больше труда и умения, чем требовалось для изготовления простейших изделий. Большие рубящие орудия с тонкой обработкой (рубила и кливеры), о которых идет речь, возможно, представляют собой первое свидетельство появления у человека эстетического чувства, и хотя общая для этих орудий форма не постоянна, они являются первыми в истории человека изделиями, «соответствующими стандартам» и изготовленными по установленным образцам» (Там же. С. 85–86).

Это означает, что в ашельский период человек не испытывал зависимости от природных форм сырьевых заготовок, мыслил и принимал технологические решения уверенно, без особой оглядки на условия, диктуемые окружающей средой. Носители ашель-ской культуры заселили Африку и Евразию достаточно быстро, и, несмотря на различия в климате и вероятные особенности в хозяйственной деятельности, особой региональной специфики в изготовлении характерных для эпохи орудий не проявилось. «Рубила из Европы, Южной Африки и с Индостанского полуострова являются, по существу, однотипными орудиями, и это также относится к остальному крупному и мелкому инвентарю» (Там же. С. 96). По мнению Дж. Д. Кларка, ашель столь неординарен, что, как мы видим, сравнивать его с олдуваем можно только ради поиска новых и новых различий.

Солидарны в оценках необычности ашельских орудий и специалисты экспериментально-технологических исследований. Александр Ефимович Матюхин, изучая орудия раннего палеолита, пишет, что «самое существенное отличие бифасов от галечных орудий заключается в увеличении у первых зоны обработки, сложности и разнообразия технологии изготовления, протяженности рабочих лезвий, усложнении роли отделки при выделении основных и вспомогательных элементов и т. д. Уже ранние ашельские материалы свидетельствуют о явной способности палеолитических людей мысленно моделировать некоторые формы бифасов, способы, варианты и приемы их изготовления» (Матюхин, 1983. С. 165).

Бифасы ашеля — изделия, «от которых трудно оторвать глаза. Одни поражают своей совершенной формой, целесообразной и красивой обработкой, размерами или тонкостью сечения, другие интересны тщательной ретушью, изящно охватывающей всю поверхность изделия. Наверное, нет более красивого и, я бы сказал, волнующего орудия каменного века, чем бифас или, как его еще называют, ручное рубило» (Ранов, 1988. С. 47) (рис. 65).

Рис. 65. Орудия ашеля (по Возникновение…, 1977. С. 113)

Рис. 66. Орудия олдувая (по Борисковский, Григорьев, 1977. С. 72–73)

Об артефактах олдувая такого не скажешь. Здесь картина иная (рис. 66). «Типичная олдувайская индустрия была продуктом животной, условно-рефлекторной производственной деятельности. Она была творением не людей...» (Семенов, 1989. С. 148). Для изготовления всех этих колотых галек, чопперов или орудий из корявых отщепов, для всех этих мелких, характерных для доашельского периода изделий человеческого интеллекта явно не требовалось.

Орудия ашельской культуры имеют яркие, высокие эстетические и технологические характеристики. Их производство требует развитого технологического мышления, большого количества знаний, опыта, возможностей этот опыт накапливать, фиксировать и передавать.

Сравнительный анализ древнейших технологий позволяет говорить об определенном «ашельском феномене». Его признаками является отчетливо фиксируемая внезапность появления бифасиальных технологий производства каменных орудий. Их изготовление не есть результат совершенствования технологий предыдущих. Создатель ашельских бифасов обладал не просто лучшими способностями, чем изготовитель чопперов олдувая. Ашельская культура предполагала способность человека к совершенно иному, радикально отличавшемуся от способностей существ олдувая, мышлению.

Когда же появился человек?

В достаточно удаленную от интересующего нас времени эпоху (около 4 млн лет назад) палеонтологи фиксируют существование «древнейших гоминид» — австралопитеков. Выделяется несколько их видов: Australopithecus afarensis (южная обезьяна из Афара), Australopithecus africanus (африканская южная обезьяна) и др. Антропологи предполагают достаточно непростую эволюцию австралопитековых гоминид, в результате которой часть из них приобрела способность расщеплять камень и изготавливать из него простейшие изделия. Существ назвали — Homo habilis, Homo ergaster и Homo erectus.

С термином Homo антропологи, конечно же, погорячились. Да и вообще... Но, надеюсь, все понемногу поправится. Как показывает время, «биологические имена имеют тенденцию меняться» (Деревянко, Маркин, Васильев, 1994. С. 149). Антропология — наука непростая. И, наверное, поэтому родословное древо гоминид, вычерченное одним исследователем, редко совпадает с версией другого специалиста. Все крайне переменчиво. К Homo erectus, например, сейчас относят и синантропа («пекинского человека»), и скандально известного питекантропа («яванского человека»)...

Очевидно, что для всей этой компании необходимо подобрать какое-то общее наименование.

Наиболее разумно назвать всех живших во времена появления человека и ранее, как полагают, близких к нему по своему биологическому строению, но ныне вымерших существ археопитеками — от греческих слов «древний» и «обезьяна». Тем же из них, кто был способен изготовить из камня или других материалов хоть какие-нибудь приспособления для добывания пищи, можно даровать титул «умелый».

Олдувайская археологическая культура, по всей вероятности, есть результат активности именно археопитека умелого. Для этой, как говорят археологи, индустрии «характерно доминирование простых форм изделий из целых галек.» (Там же. С. 159). Нижняя хронологическая граница олдувайской культуры — приблизительно 2 млн лет назад. Верхний хронологический рубеж — около 800 тыс. лет назад — время начала постепенного исчезновения следов олдувайской культуры. Этот же период приблизительно есть и время появления ашельской культуры (рис. 67).

Рис. 67. Генезис археопитеков и архантропов

На основе полученных экспериментально-технологических данных о древнейшем каменном инструментарии можно уверенно сказать, что генетической взаимосвязи между технологиями производства изделий «олдувая» и орудий «ашеля» не существует.

Ашельская культура уникальна, возникает внезапно, без фиксируемых археологическими методами «корней».

Ашельская культура постепенно менялась. Но особенно примечательно то, что все это происходило вне какого-либо контакта с носителями «галечных традиций». Короче говоря, общения человека с археопитеками не зафиксировано. У нас нет «родственников» среди «умелых обезьян», оставивших нам камни олдувая.

В дальнейшем ашельская технология расщепления камня постепенно эволюционирует в мустьерскую, которая, в свою очередь, перерастает в позднепалеолитические и неолитические технологии. Фиксируемая специалистами изменчивость способов обработки камня в это время обуславливалась преимущественно внешними обстоятельствами (особенностями природного окружения). Но сам человек — носитель как ранних, так и поздних археологических культур — похоже, не изменялся.

Археология как наука об артефактах не свидетельствует об эволюции человека. Со времени возникновения культуры ашеля его способности, судя по результатам его работы с камнем, остались на одном, достаточно высоком уровне.

Антропологи склонны считать существующий около миллиона лет, как они говорят, «подвид» Homo sapiens (archaic) уже собственно «человеческим». Но с точки зрения археологии более правомерным представляется термин «археоантроп» или «архантроп» (от греческих «древний» и «человек»). К каковым можно отнести практически всех людей донеолитической, если угодно — «допотопной», — истории, то есть тех, жизнь которых мы знаем преимущественно не по письменным источникам, а из анализа оставшихся после них артефактов.

Что же в итоге? Можем ли мы, наконец, прямо ответить на поставленные в начале этой главы вопросы?

Ответить можем.

Мы все более отчетливо видим уникальность человека; мы все более уверены в том, что наши самые далекие предки близки нам и похожи на нас и что в нашем прошлом все творилось отнюдь не по воле случая...

В археологии палеолита остается еще множество нерешенных проблем. Где человек сделал свой первый шаг в мир? Когда все началось? Где на хронологической шкале мы можем поставить нулевую отметку в нашей истории?

У науки все больше опыта, и порой очень соблазнительно заявить, например, что. да, уж теперь-то мы точно и достоверно знаем, что человек появился в «период раннего ашеля». И что все его предшественники на земле, со всеми своими «изделиями» из мелкой колотой щебенки людьми на самом деле не были.

Наука не всесильна, и далеко не все проблемы она способна решить. И для тех, кто всерьез размышляет о парадоксах человека, для постижения его особости, необходимо сделать очередной, совсем непростой, шаг.

Человек пришел в мир исторически «неожиданно», без каких-либо «природных» предпосылок, без доступной нашему пониманию «биологической необходимости», вопреки всякой привычной постепенности или даже формальной логике.

Наши праотцы прошли долгий исторический путь. Наши предки не утонули в трудностях или в радостях быта. Наши предшественники сумели сберечь осознание своей миссии в окружающем мире, не деградировали и не одичали в периоды климатических катастроф, сумели сделать прорыв ради возвышенных целей и обрести достойную полноту жизни.

Свидетельства этому в археологии есть.

История человечества не поддается формальному логическому анализу, она не укладывается в рамки устойчивых закономерностей. Но наша история — не хаос.

В поиске и анализе парадоксов нашей истории, при попытках понять их неслучайность, суть и неизбежность их появления, мы имеем шанс не просто найти нечто очень важное. Знание о далеком прошлом дает нам не только верное понимание происходящего сегодня, но и возможность проследить главный вектор нашей истории, понять промыслительность происходящего с нами на протяжении тысячелетий...

В середине XIX века, в ту пору, когда вера людей в прогресс и всемогущество науки была особенно велика, один из величайших поэтов в мировой истории Иоганн Вольфганг фон Гёте написал удивительные по своей прозорливости строки:

Мы могли бы знать многое лучше,

Если бы не хотели узнавать слишком точно.

И, похоже, что прежде всего не в археологических монографиях, а совсем в другой — великой и поистине вечной Книге нам следует поискать ответ на главный и мучительно важный вопрос:

«Кто мы, откуда мы, куда мы идем?»

Алексеев В. П. Возникновение человека и общества // Первобытное общество. М.: Наука, 1975.

Алексеев В. П., Першиц А. И. История первобытного общества. М.: Высшая школа, 1990.

Борисковский Б. И. Начальный этап первобытного общества. Л.: Изд-во ЛГУ, 1950.

Борисковский Б. И. Возникновение человеческого общества // Палеолит мира. Л.: Наука, 1977.

Борисковский П. И. Древнейшее прошлое человечества. 2-е изд. М.: Наука, 1979.

Борисковский П. И., Григорьев Г. П. Палеолит Африки // Палеолит мира. Л.: Наука, 1977.

Бычков Д. А., Волков П. В. Признаки контролируемого использования огня (по материалам поселений эпохи неолита и палеометалла в Северном Приангарье) // Вестн. НГУ. Серия: История, филология. 2018. Т. 17, № 3: Археология и этнография. С. 92–99.

Волков П. В. Экспериментальные исследования отопительных костров древности // Методология и методика археологических реконструкций. Новосибирск, 1994. С. 104–112.

Волков П. В. Особенности технологии расщепления изотропных тел эллипсоидных форм // Палеоэкология плейстоцена и культуры каменного века Северной Азии и сопредельных территорий (Материалы международного симпозиума). Т. 2. Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 1998. С. 265–275.

Волков П. В. Трасологические исследования в археологии Северной Азии. Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 1999.

Волков П. В. Новые аспекты исследований в экспериментальной археологии палеолита // Археология, этнография и антропология Евразии. 2000. № 4 (4). С. 30–37.

Волков П. В. Технологические различия процессов производства орудий из камня (человек и человекообразные обезьяны) // Петербургская трасологическая школа и изучение древних культур Евразии: В честь юбилея Г. Ф. Коробковой. СПб.: ИИМК РАН, 2003. С. 78–93.

Волков П. В. Определение коэффициента оптимизации процесса галечного расщепления камня в эпоху палеолита // Евразия: культурное наследие древних цивилизаций. Вып. 3: Парадоксы археологии. Новосибирск, 2004. С. 54–67.

Волков П. В. Опыт эксперимента в археологии. СПб.: Нестор-История, 2013.

Волков Павел. Архив Билли Бонса (Бумаги и ценные документы из сундука знаменитого капитана пиратов). СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 2019.

Волков П. В. Человек за камнем. Археология в последнее время. 2-е изд., испр. СПб.: Платоновское философское общество, 2020.

Волков П. В., Гиря Е. Ю. Опыт исследования техники скола // Проблемы технологии древних производств. Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 1990. С. 38–56.

Гиря Е. Ю. Технологический анализ каменных индустрий // Археологические изыскания. Вып. 44. СПб., 1997.

Городцов В. А. Археология. Т. 1. М.; Пг., 1923.

Городцов В. А. К истории развития техники первобытных каменных орудий // Советская этнография. 1935. № 2. С. 58–63.

Горбачевич К. С. Краткий словарь синонимов русского языка. М.: Эксмо, 2005.

Деревянко А. П. Древнейшие миграции человека в Евразии в раннем палеолите. Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 2009.

Деревянко А. П. Три глобальные миграции человека в Евразии. Том I: Происхождение человека и заселение им Юго-Западной, Южной, Восточной, Юго-Восточной Азии и Кавказа. Новосибирск: Изд-во Инта археологии и этнографии СО РАН, 2015.

Деревянко А. П. Три глобальные миграции человека в Евразии. Т. II: Первоначальное заселение человеком Северной, Центральной и Средней Азии. Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии сО РАН, 2017.

Деревянко А. П., Волков П. В., Ли Хонджон. Селемджинская позднепалеолитическая культура. Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 1998.

Деревянко А. П., Волков П. В., Петрин В. Т. Зарождение микропластинчатой техники расщепления камня (опыт экспериментальных исследований и технологического анализа материалов памятника Кара-Бом). Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 2002.

Деревянко А. П., Маркин С. В., Васильев С. А. Палеолитоведение: введение и основы. Новосибирск: ВО Наука, 1994.

Деревянко А. П., Петрин В. Т, Таймагамбетов Ж. К. Раннепалеолитические комплексы в травертинах Южного Казахстана (вариант адаптационной модели) // Евразийское сообщество. Экономика. Политика. Безопасность. Алма-Ата, 1997. № 3. С. 108–142.

Жебелев С. А. Введение в археологию. Ч. II. Теория и практика археологического знания. Пг.: Наука и школа, 1923.

Зыбковец В. Ф. Человек без религии. М.: Политиздат, 1967.

Кларк Дж. Д. Доисторическая Африка. М.: Наука, 1977.

Коробкова Г. Ф. Орудия труда и хозяйство неолитических племен Средней Азии. Л.: Наука, Ленингр. отд-е, 1969.

Коробкова Г. Ф. Хозяйственные комплексы ранних земледельческо-скотоводческих обществ юга СССР. Л.: Наука, Ленингр. отд-е, 1987.

Коробкова Г. Ф. Экспериментально-трасологические разработки как комплексное исследование в археологии // Экспериментально-трасологические исследования в археологии. СПб., 1994. С. 3–21.

Крылов Г. В. Травы жизни и их искатели. Новосибирск: Западно-Сибирское книжное издательство, 1972.

Матюхин А. Е. Орудия раннего палеолита // Технология производства в эпоху палеолита. Л.: Наука, Ленингр. отд-е, 1983. С. 167–187.

Матюхин А. Е. Орудия раннего палеолита // Технология производства в эпоху палеолита. Л.: Наука, ЛО, 1983. С. 134–187.

Матюхин А. Е. Опыты по разделке туш крупных животных орудиями палеолитического облика // Советская археология. 1984. № 4. С. 5–25.

Матюшин Г. Н. У истоков человечества. М.: Мысль, 1982.

Методы наук о Земле и Человеке в археологических исследованиях: Учеб. пособие / Новосиб. гос. ун-т, Ин-т археол. и этногр. СО РАН. Новосибирск, 2011.

Мулдашев Э. От кого мы произошли? М.: Читающий человек, 2016.

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. 4-е изд., доп. М.: Азбуковник, 1997.

Окладников А. П., Деревянко А. П. Громатухинская культура. Новосибирск: Наука, 1977.

Осборн Г. Ф. Человек древнего каменного века. Л., 1924.

Покровский С. В. Охотники на мамонтов. Воронеж: Воронежское областное книгоиздательство, 1937.

Семенов С. А. Завоевание человеком огня // Вестник знания. 1934. № 12. С. 833–835.

Семенов С. А. Изучение следов работы на каменных орудиях // Краткие сообщения Института истории материальной культуры, 1940. Вып. 4. С. 21–26.

Семенов С. А. Результаты исследования поверхностей орудий // Бюллетень комиссии по изучению четвертичного периода. М., 1940. № 6, 7. С. 110–113.

Семенов С. А. Первобытная техника. М.; Л.: Наука, 1957.

Семенов С. А. Экспериментальные исследования первобытной техники // Советская археология. 1959. № 2. С. 35–46.

Семенов С. А. Добывание огня трением // Материалы по этнографии. 1963. Вып. 3. С. 5–16.

Семенов С. А. Развитие техники в каменном веке. Л.: Наука, 1968.

Семенов С. А. Происхождение земледелия. Л.: Наука, 1974.

Семенов С. А. Новейшие методы изучения древней техники и хозяйства // Вестник АН СССР. 1978. № 9. С. 62–78.

Семенов С. А., Коробкова Г. Ф. Технология древнейших производств. Л.: Наука, 1983.

Семенов Ю. И. На заре человеческой истории. М.: Мысль, 1989.

Страбон. География. М.: Наука, 1964.

Тан В. Жертвы дракона: Повесть из жизни первобытных людей. Л.: Изд. П. П. Сойкин, 1927.

Технология производства в эпоху палеолита. Л.: Наука, 1983.

Филиппов А. К. Проблемы технического формообразования орудий труда в палеолите // Технология производства в эпоху палеолита. Л., 1983. С. 9–71.

Филиппов А. К. Технологический аспект наскального искусства Юго-Западной Европы // Экспериментально-трасологические исследования в археологии. СПб., 1994. С. 44–61.

Чайлд, Г. Прогресс и археология. М., 1949.

Чайлд, Г. Археологические документы по предыстории науки // Вестник истории мировой культуры. 1957. № 1. С. 24–42.

Щелинский В. Е. Широкий мыс — позднепалеолитическое местонахождение на Черноморском побережье Кавказа // Краткие сообщения Института археологии. 1971. С. 49–55.

Щелинский В. Е. Изучение производственных функций галечных орудий из позднепалеолитических стоянок Енисея // Материалы и исследования по археологии СССР. Л., 1972. № 185. С. 142–149.

Щелинский В. Е. Трасологическое изучение функций каменных орудий Губской мустьерской стоянки // Краткие сообщения Института археологии. 1975. № 141. С. 51–57.

Щелинский В. Е. К изучению техники, технологии изготовления и функций орудий мустьерской эпохи // Технология производства в эпоху палеолита. Л., 1983. С. 72–133.

Щелинский В. Е. Каменные орудия труда ашельской эпохи из пещеры Азых // Экспериментально-трасологические исследования в археологии. СПб., 1994. С. 42–43.

О кострах различных типов см.: Справочник путешественника и краеведа. Т. 1. Под ред. С. В. Обручева. М., 1949.

Кто усомнится в существовании описанных ниже способов охоты — см. этнографический раздел сборника «Проблемы археологии, этнографии и антропологии Сибири и сопредельных территорий». (Том III. Материалы V Годовой итоговой сессии Института археологии и этнографии СО РАН, посвященные 40-летию Сибирского отделения РАН и 30-летию Института истории, филологии и философии СО РАН. Декабрь 1997 г. Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 1997).