Эпоха Нового времени знает не так уж много женщин на троне. Зато практически каждая из них была неординарной личностью, оставившей глубокий след в истории. Именами некоторых из них названы целые эпохи. Елизавета I и Виктория в Англии, Елизавета Петровна и Екатерина II в России... В этом ряду весьма органично смотрится Мария Терезия — представительница дома Габсбургов, стоявшая во главе своего государства на протяжении четырех десятилетий. Ее роль в истории как австрийской династии, так и австрийской державы трудно переоценить. По мнению одних историков, она спасла и одну, и вторую от неминуемой гибели; по мнению других, только она их по-настоящему и создала. Именно Мария Терезия сделала решающий шаг к превращению пестрого конгломерата княжеств и королевств в единую (хоть и лоскутную во многих отношениях) империю, которая просуществует еще почти полтора столетия после ее смерти.

Личность Марии Терезии, мягко говоря, не особенно хорошо известна отечественному читателю. Публикаций о ней на русском языке практически не существует. Гораздо лучше нам знаком ее злейший враг и постоянный оппонент Фридрих Великий, сыгравший решающую роль в восхождении Пруссии. Однако «чудо бранденбургского дома» не должно заслонять от нашего взора не менее удивительное «чудо дома Габсбургов», связанное как раз с именем Марии Терезии.

Жизнь этой замечательной женщины была полна парадоксов. С самого рождения считалось весьма вероятным, что она однажды взойдет на престол своего отца — «Прагматическая санкция», предусматривавшая передачу габсбургского наследства по женской линии, была опубликована еще до ее появления на свет. Однако при этом ее никто и никогда не готовил к роли правительницы огромной державы. В детстве ее учили языкам (латыни, итальянскому и французскому), а также Закону Божьему (Мария Терезия оставалась женщиной глубоко религиозной до самого конца своих дней). Возможно, причина заключалась в том, что император Карл VI до последнего не терял надежды на рождение сына. Да и готовить девочек к государственным делам в тогдашней Европе было как-то не принято.

Тем не менее — и здесь мы видим второй парадокс — оказавшись на троне в исключительно тяжелой ситуации, без всякого опыта управления государством, Мария Терезия блестяще справилась со стоящей перед ней задачей — сохранением державы своего отца. А ведь многим в Европе казалось, что настали последние дни монархии Габсбургов, и конгломерат разнородных земель будет без особого труда разорван на клочки претендентами на «австрийское наследство». Конечно, Мария Терезия была не одна — ее окружали многочисленные (и порой весьма неплохие) советники. Однако королева не была марионеткой в их руках, она самостоятельно определяла политический курс и принимала ключевые решения. В итоге Марии Терезии удалось выйти из борьбы победительницей, отделавшись сравнительно небольшими потерями, но сохранив основную массу земель, доставшихся ей от отца.

И вот мы подошли к третьем парадоксу: несмотря на этот явный успех, именно потеря Силезии по сегодняшний день привлекает всеобщее внимание и считается главным итогом Войны за австрийское наследство. В результате Мария Терезия, имевшая все основания считать себя победительницей, предстает перед нами в образе проигравшей. Отчасти здесь виновата она сама: упорство, с которым императрица пыталась вернуть потерянную провинцию, заставляло остальные успехи бледнеть на фоне этой неудачи. При поверхностном взгляде утрата Силезии и превращение Пруссии-соперницы в великую державу — несомненно, болезненное для Австрии — создают впечатление, что международное положение монархии Габсбургов неуклонно ухудшалось. Однако в реальности ситуация была прямо противоположной — к концу правления Марии Терезии это положение было намного лучше, чем пятьюдесятью или сотней лет раньше. В конце XVII века турки стояли под стенами Вены, а на западе Габсбурги были вынуждены отчаянно отбиваться от могущественной Франции Людовика XIV. Теперь же от Османской империи осталась бледная тень. Франция уже не в силах была претендовать на европейскую гегемонию, а старая вражда с ней уступила место непрочному, но альянсу. На востоке Европы у Австрии появилась новая могущественная союзница — Российская империя. Внутри самой монархии Габсбургов поутихли центробежные тенденции — локальные элиты удалось укротить, а до пришествия современного национализма оставалось еще довольно много времени.

Четвертый парадокс Марии Терезии мы обнаруживаем как раз здесь, в области внутренней политики. Последние полвека перед Великой Французской революцией носят в европейской истории название эпохи «просвещенного абсолютизма». Самыми яркими представителями последнего считаются Фридрих II в Пруссии, Екатерина II в России и Иосиф II в Австрии. Марию Терезию к числу «просвещенных деспотов» обычно не относят: с Просвещением она не желала иметь ничего общего, нападки на религию воспринимала как личное оскорбление и была далека от любых заигрываний с философами-вольнодумцами. И все же императрица проводила реформы, которые обычно считают неотъемлемой частью эпохи «просвещенного абсолютизма»: централизация государственного аппарата, экономические преобразования, создание эффективных бюрократических механизмов, развитие народного образования, формирование единых сводов уголовных и гражданских законов... Все эти меры отвечали духу времени и были необходимы для развития государства вне зависимости оттого, состояла ли коронованная особа в переписке с Вольтером и Дидро.

Мария Терезия была не только правительницей одной из великих европейских держав, но и образцовой женой и матерью. Она вышла замуж по любви, была верна своему мужу (игравшему при ней, по большому счету, роль принца-консорта, невзирая на императорский титул) и родила ему целых шестнадцать детей, десять из которых дожили до взрослого возраста. Два ее сына стали — один за другим — ее преемниками, дочь — знаменитая Мария Антуанетта — вышла замуж за наследника французского престола. Казалось, извечный вопрос о сочетании семьи и карьеры не доставлял императрице особых сложностей.

Впрочем, о частной жизни Марии Терезии из представленной книги читатель узнает не так уж и много. В центре внимания ее автора, профессора Цвидинек-Зюденхорста, находится политическая биография императрицы. Несомненным достоинством книги является объективность: автор не стремится написать оду Марии Терезии, отмечая ее ошибки, слабости и недостатки. Порой создается впечатление, что он симпатизирует не столько императрице, сколько ее противнику — Фридриху II, которому также уделяет в своей работе большое внимание. Порой рассуждения о мотивах и этической приемлемости действий прусского короля занимают целые страницы (при переводе они были по большей части опущены как не имеющие отношения к основной теме и не представляющие особого интереса для современного читателя). В целом же книга Цвидинека представляет собой достаточно сжатый, но в то же время качественный очерк, раскрывающий как личность, так и политическую деятельность одной из самых выдающихся женщин XVIII столетия.

Для удобства читателя текст снабжен примечаниями.

Женщины способны управлять государством. Среди исторических примеров, которые можно предъявить в качестве доказательства этого утверждения, на первом месте находится Мария Терезия Австрийская. Со времен Карла V в династии Габсбургов не было правителя сопоставимого масштаба. Возможно, это связано с тем фактом, что в эпоху абсолютизма монархам приходилось иметь дело с проблемами, решение которых особенно хорошо давалось женщинам.

Задача этой книги — проникнуть в тайну одной из самых интересных женщин своего времени и показать связь между ее личностью и ее политикой. Европейскую историю тех лет мы будем затрагивать лишь постольку, поскольку она связана с жизнью и деятельностью императрицы. Так, лишь немного внимания будет уделено войнам, поскольку в контексте нашего исследования важны только результаты многочисленных кампаний. И наоборот — довольно много места отведено описанию того наследства, которое досталось последней представительнице династии Габсбургов при ее вступлении на престол.

С Марии Терезии начинается последнее поколение австрийских монархов. Называя ее «великой императрицей», имеют в виду отнюдь не то, что она была супругой правителя Священной Римской империи германской нации, Франца I Лотарингского. Речь идет об императрице Австрии — титуле, который в то время формально еще не существовал, но фактически уже стал частью реальной политики. Мария Терезия не играла никакой роли в истории старой Империи, но являлась родоначальницей нового, австрийского императорского дома.

Держава последнего представителя рода Габсбургов все еще была совокупностью династических владений. При Карле VI удалось сделать лишь первые шаги к созданию из множества унаследованных и завоеванных земель единой структуры. Историки не раз предпринимали попытки привязать рождение идеи единого австрийского государства к событиям 1526 года, когда внуки Максимилиана I получили богемскую и венгерскую короны; однако эта точка зрения не выдерживает критики. Не было никаких причин, вынуждавших стремиться к единству государства; скорее конфессиональные мотивы мешали разделу владений немецких Габсбургов — в начале XVII века католическая Контрреформация собирала силы для последней своей большой кампании. В рамках самой династии нераздельность земель отнюдь не имела характера закона. Не хватало лишь энергичного принца, который после смерти Маттиаса мог бы оспорить право Фердинанда II распоряжаться всеми владениями Габсбургов. В Богемии жители без каких-либо сомнений выбрали королем немецкого кальвиниста. Только австрийские земли были реально связаны друг с другом благодаря необходимости совместно обороняться от турецкой угрозы. Однако Тироль и Передняя Австрия вплоть до конца XVII века настаивали на своем особом статусе, сохраняли местное законодательство и не испытывали никакой потребности приспосабливаться к порядкам, принятым в других габсбургских владениях.

Карл VI еще во время Войны за испанское наследство не представлял себе, как превратить сумму подвластных ему земель в единый политический организм. Даже после смерти старшего брата, Иосифа I, открывшей ему путь к императорской короне, он считал необходимым овладеть Испанией и боролся за каждый кусочек итальянской или нидерландской земли, не приносивший ему ни доходов, ни торговых выгод и совершенно не готовый стать частью старых наследственных земель[1]. Для Карла VI владения Габсбургов были лишь средством укрепить положение своей династии в Европе. Императорский титул, не дававший никакой власти, являлся лишь символом высокого ранга, обеспеченного обширной собственностью. Уже Хемниц[2] и Пуфендорф[3] не сомневались в том, что династия Габсбургов не нуждается в императорском титуле для того, чтобы править великой державой. При этом они считали весьма маловероятным, что другие имперские князья смогут сохранить свою политическую независимость, если Габсбурги отвернутся от Империи и выйдут из ее состава.

Этот путь был открыт. В соответствии с Вестфальским миром, Империя представляла собой конфедерацию суверенных правителей, которые не могли воспретить могущественному монарху выйти из ее состава. Невозможно было помешать королю Богемии и Венгрии превратить германские владения в еще одно самостоятельное королевство, предоставив Империю своей судьбе. И вечной, немеркнущей заслугой Габсбургов остается то, что они на протяжении двух столетий всеми силами стремились сохранить хотя бы внешнее единство германской нации. На немецкой земле не было в те времена другой силы, которая справилась бы с этой задачей. Ничем не примечательный Бранденбург только под скипетром Великого курфюрста[4] стал превращаться в значимую силу. Однако Гогенцоллерны все еще вынуждены были расплачиваться за субсидии, отправляя гренадеров и драгун к Белграду и Турину, и шаг за шагом повышать свой статус в Империи в противоборстве с Веной. Бранденбург-Пруссия возвысилась в постоянной борьбе против Габсбургов, однако никогда не смогла бы стать их наследницей, если бы немецкая нация оказалась совершенно раздробленной.

Утрехтский мир завершил Войну за испанское наследство; в нем была признана идея европейского равновесия — драгоценное наследство Вильгельма Оранского. Империя Габсбургов, ядром которой стали немецко-венгерские земли династии, вошла в систему великих держав Европы. Старый Австрийский дом, главами которого были император и католический король, опиравшийся на богатства обеих Индий, прекратил свое существование[5]. Милан, Неаполь и Испанские Нидерланды, доставшиеся Карлу VI из испанского наследства, несли в себе частицу былого блеска, но не умножали его власть. Одна Богемия поставляла Габсбургам больше денег и солдат, чем весь этот итальянско-бургундский конгломерат земель.

Несмотря на юношескую любовь к испанской пышности, Карл VI не мог закрыть глаза на то, что главной опорой его власти были дунайские владения. Будущее династии зависело от сплоченности этих земель, и любой их раздел привел бы к гибели великой державы и потере императорской короны. Отец Карла, Леопольд I, недвусмысленно заявил об этом в своем завещании от 26 апреля 1705 года. В этом документе император предусмотрел меры на случай, если его второй сын не сможет удержаться на троне Кастилии и Арагона. Если бы Карл лишился своих испанских владений, гарантированных ему по договору от 12 сентября 1703 года, как компенсацию он мог получить только земли угасшей боковой линии Габсбургов — Тироль и Переднюю Австрию (австрийскую Швабию и Брейзгау) — и то лишь в качестве апанажа[6], без суверенных прав. В рамках династии должен был соблюдаться принцип первородства.

Этот же принцип Карл VI провозгласил 19 апреля 1713 года на собрании своих министров и тайных советников, закрепив его в так называемой «Прагматической санкции». У него пока не родилось ни одного ребенка, хотя еще в 1708 году он женился на Елизавете Кристине Брауншвейг-Вольфенбюттельской. Тем не менее, не было никаких оснований отказываться от надежд на потомство. Карл VI, оставшийся последним представителем своей династии, считал необходимым защитить права своих будущих детей от возможных притязаний со стороны дочерей покойного старшего брата Иосифа I. Для этого ему не пришлось прибегать к каким-либо нововведениям или нарушению существующих норм — достаточно было соблюдать принцип первородства. Была установлена следующая очередь наследников престола:

— сыновья Карла VI, а в случае их смерти — его дочери по старшинству;

— дочери Иосифа I;

— сестры Карла VI;

— представители остальных линий Габсбургов по старшинству.

Принцип нераздельности всех владений являлся чисто династическим законом, однако он имел государственно-правовое значение. В ту эпоху стремление к сохранению политического могущества, основой которого служит комплекс владений, распространяется от правителей на их подданных; династический интерес становится народным. Более десятка сословных представительств (ландтагов), на которых собрались епископы, прелаты, дворяне, рыцари и горожане, дали свое согласие на принятие нового закона. Все их участники прекрасно понимали, что этот шаг имеет большое значение как для их повелителя, как и для них самих. Было очевидно, что в едином и нераздельном государстве центральная власть будет постепенно забирать себе все больше полномочий. Именно поэтому сословия потребовали за согласие подтверждения старых «прав и свобод» — своей традиционной автономии. Самое большое значение имело соглашение по поводу «Прагматической санкции», достигнутое в 1722–1723 годах с венгерским сеймом. Королевство Венгрия в лице своих законных представителей заключило с династией Габсбургов договор, на котором покоилось существование австрийской монархии вплоть до последних ее дней.

Ключевое значение в рамках этого документа имели два параграфа. Пятый параграф статьи 1 венгерского закона 1723 года устанавливал, что «любой наследник мужского или женского пола, который в соответствии с признанным в Австрийском доме правом первородства становится правителем королевств и земель Австрийского дома, в силу того же права в этом и во всех последующих случаях становится полновластным королем Венгрии и связанных с ней королевств и провинций, которые также остаются нераздельными». Седьмой параграф статьи 2 устанавливал, что венгерские короли должны быть законными потомками Леопольда I, придерживаться римско-католической веры и носить титул эрцгерцога или эрцгерцогини Австрии. Здесь же было зафиксировано, что королевство Венгрия неотделимо от других земель, где правят потомки Леопольда. Только если последние полностью вымрут, венгерские сословия могли воспользоваться своим древним правом и избрать монарха.

Так по воле венгерского сейма наследственное право династии приобрело форму союза двух самостоятельных государственных образований. Владения дома Габсбургов стали единой монархией, состоявшей из двух частей, каждая из которых сама по себе объявлялась также нераздельной.

Договор с Венгрией не мог считаться обязательным для старых наследственных владений Габсбургов, входивших в состав Империи, пока последняя не дала на это согласия. Такое согласие было получено в виде признания «Прагматической санкции» рейхстагом[7]. Решающую роль в этом сыграл прусский король Фридрих Вильгельм I; без его голоса и активной агитации никогда не удалось бы добиться от имперских сословий одобрения весьма неоднозначного и несомненно противоречившего законам Империи документа. В октябре 1726 года Фридрих Вильгельм I заключил с императором договор в Вустерхаузене, ставший продолжением политики, которую повел Великий курфюрст в конце правления и которая позволила Фридриху I добиться признания своего королевского титула. Берлинский договор от 23 декабря 1728 года еще сильнее углубил сотрудничество — обе державы сделали важные шаги навстречу друг другу. Пруссия обязалась «вечно и всеми силами гарантировать» новый австрийский порядок престолонаследия. В ответ император пообещал поддержать притязания Гогенцоллернов на Юлих и Клеве в случае пресечения Пфальц-Нойбургской династии.

В апреле 1731 года венский двор решил вынести «Прагматическую санкцию» на рассмотрение рейхстага в Регенсбурге, хотя два влиятельных курфюрста, саксонский и баварский, высказывались категорически против принятия этого документа. Оба князя были женаты на дочерях Иосифа I и рассчитывали на раздел габсбургского наследства после смерти Карла VI. И Мария Иозефа Саксонская, и Мария Амалия Баварская при вступлении в брак отказались от своих наследственных прав, в связи с чем не имели никакого преимущества перед дочерями императора. Однако законы Империи давали достаточно оснований для того, чтобы объявить династический закон Карла VI не имеющим силы. Очевидно, что уния немецких имперских земель с Венгрией не соответствовала самой сути Империи, и Генрих фон Бюнау[8] мог с полным основанием называть «Прагматическую санкцию» государственным переворотом. Если бы рейхстаг занял аналогичную позицию, то пострадали бы все уже достигнутые соглашения — даже согласие сословий наследственных земель Габсбургов оказалось бы вне закона. В этом случае раздел становился практически неизбежным.

Именно поэтому было важно, чтобы самый могущественный из князей — и к тому же протестант — высказался за гарантию «Прагматической санкции» и оказал давление на других правителей. Фридрих Вильгельм I направил ноту в княжества Байрейт и Ансбах, Саксен-Готу, Саксен-Эйзенах, Вюртемберг, Брауншвейг, Вольфенбюттель и Ангальт. В этом документе говорилось: «Отовсюду мы получаем известия, что во многих местах в пределах и за пределами Германской империи лелеют замысел, в случае смерти ныне правящего Римского императора без наследников мужского пола, от чего пусть убережет нас милосердный Господь, не допустить вступления в силу Прагматической санкции, а разделить австрийские королевства, провинции и земли между претендентами, которые заявят свои права. Но Вы в силу Вашего дарования легко поймете, какие невзгоды и напасти, война и кровопролитие возникнут во всей Германской империи, если раздел названных королевств, провинций и земель произойдет, а те, кто лелеет подобные планы, хотя бы просто попытаются их осуществить. Вы наверняка придете к тому же выводу, что и Мы — что любой немецкий патриотичный князь, желающий и себе самому, и Германской империи блага, процветания и безопасности, не может поступить иным образом, кроме как проголосовать за названную гарантию».

Дискуссии в рейхстаге осложнялись тем обстоятельством, что совпали с рассмотрением жалоб на изгнание протестантов из архиепископства Зальцбургского. Это явно не улучшило настроений при императорском дворе, связанном с Зальцбургом конфессиональными интересами. Тем не менее, 11 января 1732 года было вынесено решение, в соответствии с которым «гарантия призвана защитить и сохранить честь и безопасность Империи, ее законы и свободы каждого сословия». Перед голосованием баварская делегация покинула зал заседаний, предварительно заявив о том, что подобные решения не могут приниматься большинством голосов. Родственная баварцам правящая династия Пфальца воздержалась от участия в заседании; Саксония присоединилась к баварскому протесту.

Австро-прусское взаимопонимание сохранялось еще на протяжении двух лет. Однако следующий европейский конфликт — Война за польское наследство 1734 года — убедил Фридриха Вильгельма I в том, что император не собирается выполнять свое обещание по поводу Юлиха и Клеве, что Вена стремится не допустить укрепления позиций Пруссии на Рейне и в целом не готова больше к совместным действиям в германском вопросе. В ответ прусский король сблизился со своим сыном, которого назвал «тем, кто отомстит за меня», и согласился сотрудничать с Францией, если из этого можно извлечь какую-либо пользу. При посредничестве французов Фридрих Вильгельм I заключил договор с Пфальцем, отказавшись от Дюссельдорфа и нескольких округов и получив взамен большую и богатую часть герцогства Юлих и Равенштейн.

Отступив в одностороннем порядке от Венского договора, являвшегося условием согласия Пруссии на «Прагматическую санкцию», венские политики сделали гарантию со стороны Империи бессодержательной. Даже если бы Фридриху Вильгельму I удалось пережить императора, он вряд ли был готов обнажить меч ради соблюдения австрийского закона о престолонаследии. Его сын знал, что действует в духе своего оскорбленного и разочарованного отца, когда при принятии решений ориентировался только на выгоду своего королевства и династии.

Запутанной и ненадежной была внешняя политика императора, не слишком разумно и энергично действовал он и в сфере управления своими землями. Государственный долг рос, и состояние финансов не допускало усиления армии. В то же время, по мнению принца Евгения Савойского[9] и всех дальновидных государственных деятелей, сильное войско было нужнее для сохранения государственного единства, чем все гарантийные договоры, вместе взятые. Уже в 1703 году в Вене начали ставить эксперименты с развитием банковской системы, укоренившейся к тому времени в Западной и Южной Европе, ожидая повышения кредитоспособности государства и мобилизации капитала. Красивыми фразами сопровождалось создание в 1714 году государственного банка, получившего длинное и пышное название. Патент от 14 декабря того же года провозглашал стремление к повышению государственных доходов и снижению долгового бремени, к регулярной выплате денег солдатам и уменьшению нагрузки на подданных. Планировалось, что кредит будет упорядочен, растраты прекратятся, все необходимое будет вовремя закупаться, ремесленникам и промышленникам предоставят дешевые займы, крестьянам станет легче выплачивать свои подати и избегать задолженности.

Для обеспечения ликвидности все, кто получал деньги из банка (к примеру, придворные и государственные чиновники) или вел с ним дела, должны были принудительно открывать в нем вклады. Однако, как и предсказывал самый знающий и способный финансист той эпохи, граф Гундакер Томас Штаремберг, этих денег не хватило для обеспечения деятельности банка, с которым государство связывало очень высокие ожидания. Частный капитал предпочитал Венский городской банк, казавшийся ему более надежным. Основанный в 1705 году, этот банк опирался на обильные и разнообразные доходы Вены и служил в первую очередь для финансирования торговых операций горожан. Находившийся под управлением Штаремберга, он процветал и вскоре стал вести дела с государственными финансами, вытесняя погрязший в долгах государственный банк.

Вскоре последний сошел со сцены, и финансовыми делами вновь стала заниматься Надворная палата. Ей подчинялись палаты в австрийских провинциях и в венгерских городах, поставлявших драгоценный металл. Венгерская надворная палата в Пресбурге из-за плохого финансирования находилась в удручающем состоянии — она не приносила правительству никакой пользы, и не нашлось ни одного человека, который взялся бы привести в порядок ее дела. Палаты и банки были не в состоянии справиться с государственным бюджетом. Предполагалось, что в 1718 году корона получит 14 миллионов гульденов дохода; из этой суммы на одну только армию — в мирное время! — требовалось более 9 миллионов. Хотя последняя война с турками завершилась блистательным мирным договором в Пассаровице (21 июля 1718 года), расходы на нее составили 60 миллионов гульденов.

Потребности двора, к которому причисляли и тайных советников, были весьма велики. С 1717 года отменили обеды при дворе, поглощавшие огромные суммы, одновременно повысив жалованье придворным. К жалованью, однако, прибавлялось множество других выплат; чиновники, пользовавшиеся расположением императора, часто объединяли в своих руках несколько должностей. «Лейб-медики», которых было девять, получали столько же, сколько тайные советники -2 тысячи гульденов в год. На придворную музыку в 1726 году было потрачено 159 тысяч гульденов, на оперу 50 тысяч, на охоту 34 тысячи.

Каждый, кто мог найти хоть какой-нибудь повод, выпрашивал у императора подарки. Граф Кёнигсэгг, являвшийся до 1738 года президентом надворного военного совета, получал в общей сложности 30 тысяч гульденов в год, однако потребовал еще и дотации в 100 тысяч гульденов. Ему было выдано 50 тысяч в виде венгерских поместий, реальная стоимость которых была как минимум на порядок больше. В моменты величайшей нужды создавались комиссии по экономии, однако даже они не могли ничего поделать с подобным разбазариванием коронных владений. За 16 лет Карл VI раздарил королевское имущество стоимостью 9 миллионов гульденов, что соответствовало годовому военному бюджету. Любое путешествие императора приводило чиновников Надворной палаты в отчаяние, поскольку расходы росли неимоверно. Одна только поездка в Грац в 1728 году потребовала 1147 000 гульденов. Мирные договоры обходились не дешевле, чем военные кампании, поскольку переговоры сопровождались повсеместной раздачей взяток. В 1726 году на «тайные расходы во имя поддержания мира» потребовалось два с половиной миллиона гульденов. Только такие выплаты осуществлялись пунктуально; жалованье чиновников, офицеров, даже деньги для солдат задерживали, насколько можно. Пенсионеры нередко получали лишь четверть того, что им причиталось. Военный бюджет составлял 18,8 миллионов гульденов в 1730 году и вырос к 1734 году в результате Войны за польское наследство до 32 миллионов. Неудачная война с Турцией, в которую Карл VI дал себя втянуть в последние годы правления[10], еще больше увеличила расходы. Сбор «турецкого налога» оказался практически невозможным, его в итоге выплачивали только ключевые наследственные владения Габсбургов — Австрия и Штирия. В 1739 году уже не осталось имущества, которое можно было бы отдать в залог. Во всей Империи не нашлось бы и двадцати человек, способных собрать без проблем 20 тысяч гульденов для уплаты налогов.

Государственные доходы состояли из прямых налогов и различных пошлин. «Военные контрибуции» могли взиматься с согласия ландтагов. В 1739 году контрибуция в наследственных землях принесла 8 миллионов гульденов (в Богемии 3,1 миллиона, в Моравии 1 миллион, в Силезии 2 миллиона, в Нижней Австрии 900 тысяч и так далее). Введенный в 1734 году налог на имущество приносил 1,25 миллиона, «турецкий налог» 1736 года — 2,8 миллиона гульденов. Множество остальных налогов — на алкоголь, соль и табак, а также таможенные пошлины — не приносили значительного дохода. Если сравнивать эти цифры с потребностями армии и двора, становится ясно, почему императорские агенты искали займы по всему свету.

Внутри страны приходилось раскошеливаться Церкви, которая в наследственных землях оказалась наиболее сговорчивой. В 1734 году австрийские монастыри уплатили 750 тысяч гульденов, богемские — 311 тысяч, венгерские — 170 тысяч. В 1739 года духовенство в немецких наследственных землях принесло казне 1,18 миллиона гульденов. Правительство требовало займов и от частных лиц. Так, высокие государственные должности раздавались в обмен на суммы в размере до 150 тысяч гульденов. Уже в 1736 году государственный долг составлял около 100 миллионов, при вступлении Марии Терезии на престол он был еще выше (точные подсчеты не производились). Чтобы представить себе размер этой суммы, достаточно сказать, что в лучших тавернах Вены прекрасный обед из 6–7 блюд стоил 24 крейцера, или 0,4 гульдена, а обычный обед горожанина — всего 6 крейцеров. Боевой конь стоил 55–85 гульденов, а дневное жалованье богемского ткача составляло 3 крейцера.

Карл VI никогда не терял надежды на то, что у него появится отпрыск мужского пола. Его кончина оказалась внезапной. Многие ждали скорее смерти императрицы, болевшей уже много лет; в этом случае крепкий 55-летний мужчина мог бы жениться вторично и обзавестись сыном. Тем не менее, по понятным причинам старшая дочь императора, Мария Терезия, была в центре множества династических и дипломатических комбинаций. Ее двоюродные сестры из Саксонии и Баварии мечтали женить на ней своих старших сыновей. Вторая супруга Филиппа V, королева Испании Елизавета, в 1726 году заключила с императором договор, в соответствии с которым две из трех его дочерей должны были выйти замуж за испанских принцев. Во время заключения Берлинского договора при венском дворе существовала даже партия, выступавшая за брак Марии Терезии с будущим Фридрихом II — династический альянс Габсбургов и Гогенцоллернов. Граф Фридрих Генрих фон Зекендорф, императорский посланник в Пруссии, преследовал именно такую цель. С этим же была связана поездка президента имперского надворного совета, графа Иоганна Вильгельма Вурмбранда, к прусскому двору. Возможно, и сам принц Евгений был причастен к плану — в конце концов, оба названных дипломата являлись его доверенными лицами.

Тот, для кого различие конфессий не является непреодолимой преградой, может представить себе, какой поворот приобрела бы немецкая история, если бы династия Гогенцоллернов стала наследницей Габсбургов; впрочем, баварский или саксонский брак дает не меньше поводов для воздушных замков. Карл VI, однако, не испытывал ни малейшей склонности к подобным прожектам; он хотел передать свое наследство по женской линии, а не вручать его другой династии. Его внуки должны были остаться Габсбургами, поэтому дочери императора нужен был жених королевской крови, однако без масштабных владений. Когда единственный сын Карла VI умер в младенчестве, монарх стал рассматривать кандидатуру принца Лотарингии, род которого нашел себе пристанище в Вене со времен кампаний Людовика XIV. Из числа представителей этой династии добрую память о себе оставил герцог Карл IV, во главе австрийских и немецких войск снявший турецкую осаду с Вены и успешно начавший кампанию в Венгрии. Его добропорядочность и благородство, а также счастливый брак с Элеонорой, сестрой императора Леопольда I, обеспечили весьма благосклонное отношение в Вене к его потомкам. Даже легкомыслие и любовь к пышности, которыми отличался сын Карла IV Леопольд, вернувшийся по условиям Рисвикского мира в свои владения, не могли поколебать репутацию лотарингской династии.

Изначально Карл VI хотел сделать своим зятем принца Клеменса, однако последний скончался уже в 1723 году. Тогда внимание императора переключилось на его брата, Франца Штефана, родившегося в 1708 году. Карл VI пожаловал принцу герцогство Тешен и заботился о его воспитании. Франц Штефан не питал склонности к ученым занятиям, на протяжении всей своей жизни так и не научился писать разборчиво и предпочитал проводить время на охоте и в азартных играх. Тем не менее, серьезная атмосфера, царившая в окружении императора, подействовала на него достаточно сильно для того, чтобы вызвать определенные изменения в его характере, о чем открыто сожалели лотарингские земляки принца.

В 1729 году Франц Штефан начал править своим герцогством, а годом позже получил от французского короля в качестве лена герцогство Бар. В своих владениях новый властитель, однако, не задержался. Посетив Нидерланды, Англию, Ганновер и Пруссию, он в конце 1732 года вернулся в Австрию. У нас есть все основания полагать, что хорошо сложенный, статный и веселый юноша уже тогда произвел сильное впечатление на пятнадцатилетнюю наследницу Карла VI (Мария Терезия родилась 13 мая 1717 года).

Юной принцессе предстояло взять на себя историческую миссию — продолжить династию Габсбургов. К счастью для себя, по внешности и характеру она была ближе к своей брауншвейгской матери, чем к тем испанским принцессам, которые столь часто становились в прошлом супругами представителей австрийского дома. Уже давно в стенах венского Хофбурга не появлялась такая здоровая, симпатичная и темпераментная девушка, как Мария Терезия. Адам Вольф, тщательно изучавший ее портреты, отмечает: «Она была выше среднего роста, однако весьма пропорционально сложена. Вплоть до старости ей удалось сохранить величественную осанку. У нее были прекрасный цвет лица и пышные светлые волосы. Ее светло-серые глаза были полны огня, нос с легкой горбинкой, красивый рот. Любое возбуждение или просто прогулка на свежем воздухе вызывали румянец на ее лице, делавший ее еще краше. У нее были маленькие белые руки и красивые ноги; ее походка была легкой и бодрой. Она была одной из красивейших женщин Европы, как в свое время ее мать, императрица Елизавета». Венецианский посланник Фоскарини не считал принцессу красивой, но отмечал обаяние, исключительные дарования и «величие ее взглядов». От английского посланника Робинзона мы знаем, что еще до замужества Мария Терезия начала интересоваться государственными делами: «Она восхищается добродетелями императора, но критикует его поведение и считает его почти уже только временным управляющим теми землями, которые однажды станут принадлежать ей».

У нас не так много информации о том, как воспитывали принцессу. Языки, религию и историю (которой она по понятным причинам живо интересовалась) ей преподавали иезуиты. Они не являлись выдающимися учеными своего времени, но, похоже, не были и религиозными фанатиками, поскольку не оказали вредного влияния на любознательную девушку. Впрочем, в характере Марии Терезии в любом случае были живость и разносторонность. Она занималась музыкой и танцами — и по словам тех, кто видел ее на придворных операх и балетах, достигла действительно профессионального уровня. Вместе со своей сестрой Марианной она с детства принимала участие в стрельбе по мишеням и в охотах, следуя склонностям своей матери.

В Вене вскоре все узнали о том, кто завладел сердцем принцессы. «Красавчик Франц», как его называли австрийцы, часто приезжал в столицу — особенно после того, как император назначил его своим наместником в Венгрии. Говорили, что эрцгерцогиня не отдаст свою руку никому другому. В 1735 году император также принял окончательное решение о браке и потребовал от юноши строгого повиновения своей воле, наградой за которое могла стать только рука наследницы престола.

Неудачная Война за польское наследство дала французам повод вновь протянуть руки к герцогству Лотарингия. Сначала оно стало пожизненным владением зятя Людовика XV — Станислава Лещинского, а после его кончины должно было превратиться во французскую провинцию. Франц Штефан оказался вынужден отказаться от своего наследства; в качестве компенсации за это он должен был получить Тоскану после пресечения династии Медичи. Ближайший советник императора, секретарь Тайной конференции Иоганн Христоф фон Бартенштейн, по легенде, крикнул колебавшемуся герцогу: «Не уступишь — не получишь эрцгерцогиню!» Мать Штефана, Елизавета Шарлотта Орлеанская, долго не могла простить сыну этот неизбежный шаг. Она считала, что сохранение лотарингского суверенитета, который в любом случае уже невозможно спасти без победоносной кампании против французов, было важнее, чем шанс основать новую императорскую династию, женившись на самой богатой наследнице Европы! Только на личной встрече в Иннсбруке в мае 1739 года гордая француженка примирилась с молодой четой.

31 января 1736 года при дворе официально объявили о помолвке, 12 февраля состоялась свадьба. За ней последовало паломничество в Мариацелль — особо почитаемое в австрийской династии святое место в Верхней Штирии. Молодая чета достаточно скромно жила в Вене до тех пор, пока Франц Штефан, ставший 9 июля 1737 года герцогом Тосканы, не отправился на войну с турками, в которую Карл VI дал себя вовлечь российской дипломатии. В результате все, что завоевал Евгений Савойский в блестящей кампании 1716–1717 годов, оказалось потеряно его бездарными преемниками — фельдмаршалом графом Лотаром фон Кенигсэггом, фельдцейхмейстером[11] графом Фридрихом Генрихом фон Зекендорфом, фельдмаршалом графом Оливером Уоллисом и фельдцейхмейстером графом Рейнгардом Вильгельмом Нейпергом, поспешившим заключить предварительный мир. Франц Штефан участвовал в победоносном сражении при Корнии 4 июля 1738 года, однако луч славы, в результате упавший на него, померк после неудач того же лета. В Вене отношение к молодому принцу, которого все еще считали чужаком, изменилось к худшему. Осенью 1738 года, заболев лихорадкой, Франц Штефан вернулся к молодой супруге. Император разрешил паре отправиться во Флоренцию, где супруги оставались с января до 27 апреля 1739 года, занимаясь неотложными делами Тосканы.

После возвращения на родину Мария Терезия и ее супруг столкнулись при дворе с далеко не самым дружелюбным отношением к себе. Росту авторитета Франца Штефана явно не способствовало то обстоятельство, что его наставники и доверенные лица, граф Нейперг и фельдмаршал Уоллис, оказались в тюрьме за допущенные ими в ходе войны ошибки. Кроме того, вопреки рекомендациям своих советников император не спешил делать зятя своим официальным наследником и добиваться его избрания римским королем[12]. Не только при дворе, но и в народе были глубоко разочарованы тем, что 12 января 1740 года Мария Терезия родила третью девочку подряд. Отношения герцогской четы с советниками императора были также далеко не блестящими. Эрцгерцогиню никто не посвящал в государственные дела, а с ее супругом самоуверенные господа из Тайной конференции нередко обращались довольно грубо.

Среди этих советников, так называемых «конференц-министров», было мало талантливых людей и еще меньше тех, кто отличался характером и чувством долга. После смерти принца Евгения Савойского 21 апреля 1736 года Тайной конференцией руководил верховный канцлер двора граф Филипп Людвиг фон Зинцендорф. Это был старый, уже отживший свое человек, продажный и думавший только о собственной выгоде. Ленивый и нерешительный, он, тем не менее, умело пользовался в личных целях дипломатическим опытом, который собрал на различных должностях начиная с 1705 года. Хотя его жалованье составляло 45 тысяч гульденов, он при решении любого крупного дела требовал деньги от заинтересованных лиц. На лотарингских делах он также уже успел заработать: отказавшись от своих наследственных прав на Монферрат, родственники Франца Штефана смогли получить причитающуюся им компенсацию только в обмен на уплату Зинцендорфу 100 тысяч гульденов, тепленькое местечко для его сына, имение во Фландрии и бриллиант для его жены.

Большим влиянием пользовались также братья Харрахи — граф Иосиф, президент надворного военного совета, и граф Алоис Раймунд, маршал Нижней Австрии. Однако они не отличались самостоятельностью, как и фельдмаршал Кёнигсэгг — представитель старого швабского семейства, верно служившего Габсбургам на протяжении многих поколений и добившегося высокого положения при дворе.

Значимой личностью был только граф Гундакер Томас Штаремберг, основатель Венского городского банка. Австрийское купечество доверяло честности Штаремберга больше, чем всем гарантиям государственных чиновников. С помощью своего банка графу удалось не допустить окончательного крушения государственных финансов под тяжестью кампаний в Польше и Турции, когда казна нигде не могла добыть наличных денег. Карл VI время от времени склонялся на сторону многочисленных противников и завистников Штаремберга, однако затем вновь и вновь был вынужден обращаться к нему за дельным и бескорыстным советом. Мария Терезия и ее супруг во всех важных вопросах советовались со Штарембергом в первую очередь; он стал их главной опорой в сложный период начала правления.

Внешней политикой на протяжении целого десятилетия руководил Иоганн Христоф фон Бартенштейн, сын профессора философии из Страсбурга; еще при Евгении Савойском именно он составлял все важные государственные документы. Своими знаниями он превосходил всех остальных приближенных императора. Написанные им документы отличались четким стилем и безупречной логикой, в то время как дипломаты из аристократической среды сочиняли многословные, но пустые тексты. В итоге, несмотря на искреннюю привязанность к высшему дворянству, Карл VI предпочитал опираться на своего образованного советника, занимавшего в Тайной конференции скромную должность секретаря. Естественно, что у Бартенштейна было много завистников, о нем ходили дурные слухи, для которых он сам нередко давал повод. Он много говорил, не выносил возражений и часто столь невежливо обращался с послами, что они предпочитали избегать его. Высокомерный Бартенштейн сыграл не последнюю роль в том, что отношения между берлинским и венским двором испортились.

Управление габсбургскими землями осуществлялось при помощи специальных придворных канцелярий, которые размещались в Вене и поддерживали контакт с представителями монаршей власти на местах. Самым важным из этих органов была Австрийская придворная канцелярия; на нее помимо прочего были возложены все общие дела государства и двора, которыми не занималась Тайная конференция. Во главе Австрийской канцелярии стоял верховный канцлер, являвшийся членом Тайной конференции. Второй канцлер занимался исключительно администрацией и судопроизводством в немецких наследственных землях; ему подчинялись Тирольская (или Верхнеавстрийская) и Внутри-австрийская придворные канцелярии, в сфере ответственности которых находились герцогства Штирия, Каринтия, Крайна, графства Гёрц и Градиска, марка Истрия и район Триеста. Существовали самостоятельные Богемская, Венгерская и Трансильванская придворные канцелярии, а также Нидерландский и Итальянский советы. Общими для всех габсбургских земель органами были только Надворный военный совет и Надворная палата, которые, однако, являлись не столько государственными, сколько императорскими структурами. Они отвечали за армию и финансы соответственно.

Правосудие, общественная безопасность, социальная политика, отношения между землевладельцами и их подданными, образование и местная администрация не входили в сферу ответственности центральных органов. Ими занималось местное управление — ландтаги и их комитеты («уполномоченные»), а также отдельные крупные землевладельцы. При Карле VI и в начале правления Марии Терезии земли пользовались такой же автономией, какой сегодня обладают субъекты конфедерации. Тироль и западные территории (Форарльберг, Австрийская Швабия, Брейзгау) были связаны с другими владениями Габсбургов только личностью монарха. То же самое касалось Венгрии и Семиградья, Богемии, Моравии и Силезии. Память об исторической связи между тремя последними из названных земель уже успела померкнуть; даже присягу монарху их представители приносили порознь, и «Прагматическую санкцию» их сословия рассматривали по отдельности, не считая нужным советоваться друг с другом. В Богемии политическое самосознание было развито не больше, чем в немецких землях. В отличие от Венгрии, Милана и Нидерландов, здесь не считали себя особым королевством, имевшим право предъявлять требования к правящей династии. Права сословий были значительно урезаны законом 1627 года, и богемский ландтаг даже не мог отправлять в Вену просьбы. Формально все органы самоуправления сохранились; члены местного правительства носили, как и прежде, звучные титулы, однако не обладали соответствующим влиянием. Власть местной аристократии над зависимым крестьянством была велика и нередко принимала достаточно жестокие формы после того, как в 1487 году крепостная зависимость была законодательно закреплена решением ландтага. Карл VI патентом от 27 января 1738 года постарался смягчить положение своих богемских подданных, разрешив им жаловаться в окружные инстанции. Однако это не привело к серьезным изменениям, поскольку местные чиновники назначались сословиями, то есть теми же дворянами, от которых они должны были защищать крестьян.

Главным инструментом Габсбургов, с помощью которого они защищали свое положение как в Империи, так и на международной арене, была армия, знамена которой развевались на полях сражений во всех концах Европы. Уже ландскнехты Максимилиана I содержались исключительно за счет императора. Карл V с их помощью в последний раз попытался продолжить традицию Штауфенов в Италии, его брат Фердинанд с помощью «немецких кнехтов» защищал крепости в Венгрии и на турецкой границе. В Тридцатилетнюю войну имперских войск больше не было — только императорские, принесшие присягу Австрийскому дому. Валленштейн вынужден был убедиться в том, что из императорского генерала нелегко сделать имперского князя — ведь император может вести войну даже против Империи. Полки, навербованные подчиненными Валленштейна, превратились в соединения постоянной армии. Их вели в бой Монтекукколи и Штаремберг, принцы Баденский и Лотарингский, наконец, незабываемый Евгений Савойский. Эта армия одерживала победы и над французами, и над турками. В Нидерландах, Неаполе и Испании немецкие гренадеры и богемские кирасиры проливали кровь — неизменно на службе Австрийского дома и лично императора.

Если не считать французского короля, ни один другой монарх Европы не мог выставить в поле более многочисленную армию. Несмотря на все свои финансовые проблемы, Габсбурги всегда находили источники денег и располагали обширными территориями, где могли вербовать солдат. На руку австрийцам оказалось то, что они в большинстве европейских конфликтов являлись союзниками папы, который не мог отказать в финансовой поддержке самой энергичной католической державе Европы. Кроме того, императорский титул позволял без каких-либо препятствий нанимать солдат не только в наследственных землях, но и на всех имперских территориях.

Армия Габсбургов была по своему национальному составу в первую очередь немецкой армией. Только полки, расквартированные в Италии, могли нанимать местных жителей. Венгрия с разрешения сейма формировала три полка. Более существенный вклад вносили пограничные районы монархии Габсбургов, в которых селились славяне-христиане из Османской империи, получившие императорские привилегии. После реформы, проведенной фельдцейхмейстером принцем Иосифом фон Заксен-Хильдбургхаузеном в 1737 году, граничары взяли на себя обязательство нести военную службу и за пределами своих земель. В течение десяти лет из них было сформировано шесть пехотных полков по четыре тысячи солдат в каждом и 13 гусарских рот. Позднее Банат и прилегающее к нему пограничье дали еще четыре полка по 6300 солдат и гусарский полк численностью три тысячи человек. Лишь в приграничных районах существовала воинская повинность. В наследственных землях Габсбургов только землевладелец, а не монарх мог обязать подданных вступить в армию.

В 1690 году, после падения Белграда, был впервые организован рекрутский набор в размере 12 тысяч человек. Однако постоянной традицией это не стало. Насильственные рекрутские наборы были отвергнуты и в 1742 году, хотя годом раньше наследственные земли «поставили» в армию 15 тысяч человек. Солдат приходилось вербовать. После того как в годы Тридцатилетней войны наемники утратили свою самостоятельность, срок найма фактически стал пожизненным. В XVIII веке такое положение дел уже не выглядело привлекательным для нанимаемых, поэтому полкам было позволено заключать с солдатами договоры на определенный срок (так называемые капитуляции).

Численность армии при Карле VI не выросла. В 1718 году в ней насчитывалось 53 пехотных, 22 кирасирских, 17 драгунских и 5 гусарских полков. В 1739 году эти цифры составили 52, 18, 15 и 9 полков соответственно. Нехватка денег после войны с турками даже вызвала к жизни план серьезного сокращения. В год смерти Карла VI номинальная численность австрийского войска составляла 141 800 человек и 33 480 лошадей. Фактически под знаменами находились 107 тысяч солдат с 29 тысячами лошадей. Это была весьма значительная цифра, однако собрать всю армию целиком в одном месте было невозможно. Протяженные границы требовалось защищать, а в отдаленных районах, слабо связанных с наследственными землями, гарнизоны были единственным зримым воплощением императорской власти. Большие расстояния и разбросанность военных частей затрудняли формирование единой армии на территории Империи.

Пехота вооружалась в основном мушкетами с кремневыми или батарейными замками, а также штыками длиной около полутора футов. Полевая артиллерия была сосредоточена в рамках так называемого Главного корпуса, который в мирное время дислоцировался в Праге и состоял в основном из уроженцев Богемии. Он еще не представлял собой воинскую часть в полном смысле слова, сохраняя некоторые черты гражданского учреждения. Лишь немногие его офицеры умели ездить верхом, лошади для упряжек предоставлялись только в военное время. Своих жен и детей артиллеристы брали в поход, перевозя на повозках с боеприпасами. Калибр орудий варьировался в диапазоне от одного до 48 фунтов, но полковые орудия были, как правило, трехфунтовыми. Дальность их стрельбы составляла обычно 750–800 шагов, однако случались попадания на дистанции 1500 шагов. Орудия часто искусно украшались, однако колеса диаметром от 97 до 170 сантиметров придавали им весьма тяжеловесный вид. Да и реальная подвижность пушек была невелика — на поле боя оказывалось практически невозможно вывести их с угрожаемой позиции.

Стоимость содержания пехотного полка составляла 11 600 гульденов в месяц, на кирасирский полк требовалось 11 тысяч, на драгунский — 10 700, на гусарский -9200 гульденов. Жалованье офицеров измерялось в солдатских и лошадиных рационах. Так, полковнику полагалось 50 первых и 12 вторых — в общей сложности 236 гульденов в месяц. Гауптман получал 69, оберлейтенант 26, унтер-лейтенант 22, фельдфебель — 12, а рядовой солдат — 4 гульдена. Военный бюджет в 1727–1729 годах, то есть в мирное время, составлял почти 12 миллионов гульденов. Уже в 1731 году он равнялся 16 миллионам, во время Войны за польское наследство вырос до 29–32 миллионов и после начала войны с Турцией увеличился еще сильнее. Контрибуция на военные цели, которую выплачивали наследственные земли, составляла 8 миллионов гульденов в год; этого не хватало даже в мирное время, а в военное требовалось в четыре-пять раз больше. Чтобы покрыть дефицит, брали деньги у духовенства, а также вводили чрезвычайные налоги, однако основную часть недостающей суммы приходилось брать взаймы. Агенты императора неустанно искали кредиторов во всей Империи. Помимо монастырей, займы государству предоставляли вдовы дворян, охотно соглашавшиеся на высокие проценты, гарантированные императорскими пошлинами и налогами. В 1736 году Тайная конференция оценивала размер «камеральных и военных долгов» в 50 миллионов гульденов. К этому добавлялось еще 53 миллиона «общего государственного долга», обслуживание которого взял на себя Венский городской банк. За последние годы правления Карла VI долговое бремя увеличилось еще в полтора раза.

Наследство последнего императора из рода Габсбургов было незавидным. Пустая касса, практически полное отсутствие кредита, разбитая армия, в которой не было ни одного талантливого и популярного генерала... Дальнейшее существование его империи не было обеспечено ничем, кроме бумажных «гарантий». Евгений Савойский не оставил после себя достойных преемников, как это произошло впоследствии с Фридрихом Великим и Наполеоном.

Простудившись на охоте в Хальбтурне, Карл VI неожиданно тяжело заболел. Его состояние стремительно ухудшалось, и 20 октября 1740 года он скончался. После вскрытия врачи сделали вывод о том, что ни камень величиной с голубиное яйцо в печени, ни «желчная болезнь» не были причинами его смерти. Виной всему оказалась «подагра, которая ввиду неблагоприятного стечения обстоятельств поднялась вверх по телу».

При дворе все были застигнуты врасплох произошедшим. Среди ошеломленных представителей австрийской элиты Мария Терезия была первой, кто собрался с силами и взялся за решение ближайших задач. 20 октября она приняла присягу от высокопоставленных государственных деятелей в качестве королевы Венгрии, королевы Богемии и эрцгерцогини Австрии. В этот же день она созвала первое заседание Тайной конференции.

На этом заседании ее супруг сидел слева от нее, однако именно Мария Терезия была главным действующим лицом. Выразив свою скорбь, она немедленно и без обиняков перешла к программе дальнейших действий, продемонстрировав твердую решимость защищать все свои права и владения в полном объеме. Ее решительность, естественность и достоинство вызывали всеобщее изумление. Красивая молодая женщина, одетая по испанскому придворному обычаю в черный траур, делавший ее еще более величественной и чарующей, Мария Терезия сразу же дала всем понять, что перед ними — не слабое существо, ищущее поддержки, а правительница, способная диктовать свою волю.

Это изумление еще больше выросло, когда королева и ее супруг продемонстрировали, что не собираются припоминать старые обиды всем, кто раньше не уделял им должного внимания. В особенности это касалось Бартенштейна, противники которого приложили немало усилий к тому, чтобы главный советник покойного императора не смог сблизиться с его дочерью. Это казалось легким делом, тем более что Франц Штефан откровенно не любил непочтительного выходца из Швабии. Бартенштейн сам предложил Марии Терезии свою отставку; последняя, однако, не была принята. Королева вызвала его к себе и приказала и дальше действовать на благо австрийского государства.

Мария Терезия также приказала выпустить из тюрьмы неудачливых полководцев, брошенных туда ее отцом — Зекендорфа, Нейперга и Уоллиса. Более того, им были возвращены все титулы и награды, а Нейперг и Уоллис вскоре вернулись на действительную службу. Только Зекендорф, которому надворный военный совет не собирался выплачивать маршальское жалованье в размере 150 тысяч гульденов, покинул Австрию и перешел на баварскую службу, полностью уверенный в том, что вскоре вернется в Вену вместе с мюнхенским претендентом на престол.

Аналогичным образом рассуждали многие представители австрийской элиты. Даже жители Вены не имели особых возражений против того, чтобы «стать баварцами». Лишь немногие верили, что Мария Терезия сможет сохранить за собой весь комплекс габсбургских владений. Казалось, раздел этого наследства не только неизбежен, но и будет произведен без больших потрясений. Подданные Марии Терезии не ощущали своей принадлежности к единому государству; их интересы были в гораздо большей степени связаны с «малой родиной». Больше всего жители наследственных земель Габсбургов опасались нарушения своего покоя и благосостояния. Многие считали, что Империи пришел конец.

Карл Альберт Баварский еще при жизни Карла VI вел переговоры о разделе наследства Габсбургов. Он никогда не скрывал, что готов применить силу для удовлетворения амбиций. Сперва курфюрст собирался женить своего сына Макса Иосифа на эрцгерцогине Марианне — младшей сестре Марии Терезии, родившейся в 1718 году, — и получить богатое приданое. Однако этот план провалился, а император в письме от 30 сентября 1740 года отверг все претензии баварского родственника. Тогда Карл Альберт занялся поисками других способов поживиться за счет соседей. Его притязания были основаны не только на происхождении супруги (дочери Иосифа I), но и на указе Фердинанда I от 4 февраля 1547 года, согласно которому в случае пресечения мужской линии Габсбургов все их наследство доставалось потомкам Альбрехта Баварского, женатого на дочери Фердинанда.

Баварский посланник в Вене граф Перуза уже через несколько дней после смерти Карла VI отправился к министрам Тайной конференции и заявил, что его повелитель становится австрийским эрцгерцогом в соответствии с указом 1547 года. В Вене, естественно, оспорили предложенную посланником трактовку этого документа. 3 ноября у графа Зинцендорфа собрались представители Саксонии, Пруссии, Ганновера, Англии и России, которым был представлен принесенный из сокровищницы оригинал текста. В нем было черным по белому написано, что речь идет не о «наследниках мужского пола», а о «законных наследниках». После этого баварский курфюрст отозвал Перузу, который заявил протест против всех распоряжений венгерской королевы в немецких наследственных землях Габсбургов. Официальная позиция Мюнхена заключалась теперь в том, что под «законными наследниками» Фердинанд I подразумевал исключительно лиц мужского пола. С обеих сторон государственные историографы рьяно взялись за дело, предъявляя друг другу доказательства правильности своей точки зрения; этот конфликт в результате принес некоторые дивиденды исторической науке. На свет появилось множество «Подробных обоснований», «Исчерпывающих ответов», «Патентов», «Рескриптов», «Предостережений», «Политико-исторических разъяснений» и прочих текстов, распространявшихся в том числе в виде листовок. Очевидно, для их авторов спор был отличным способом заработать. Еще больший размах эта «бумажная война» приняла благодаря конфликту вокруг Силезии и вопросу о том, имеет ли право женщина голосовать от лица Богемии на выборах императора.

Баварские публицисты глубоко погрузились в немецкую историю, чтобы подкрепить претензии своего курфюрста на Австрию. Вспоминались события давно минувших веков: привилегии, которые Фридрих Барбаросса предоставил Генриху Язомирготту из династии Бабенбергов[13], обстоятельства приобретения этих земель Рудольфом Габсбургом... Утверждалось, что баварские герцоги уже тогда отказывались признать эти беззаконные действия и никогда не отрекались от своих прав.

Все это было бы не так страшно, если бы баварская проблема носила чисто внутригерманский характер. В реальности она приобрела европейский размах. Без иностранной поддержки Мюнхен не представлял никакой опасности для Вены. Решение находилось в руках французов. Несмотря на все предупреждения австрийского представителя в Париже Франца фон Васнера, кардиналу Флери долго удавалось вводить в заблуждение Зинцендорфа и Бартен-штейна относительно истинных намерений французского двора. После того как Марию Терезию признали Англия, Нидерланды, Сардиния, Венеция и папа, в Вене были уверены, что Франция последует их примеру, и не особенно переживали по поводу промедления кардинала. А когда и Август III Саксонский пообещал действовать в соответствии с «Прагматической санкцией», баварский курфюрст, казалось, остался в полной изоляции.

В окружении Марии Терезии до последнего не замечали другого опасного врага. В Вене рассчитывали на поддержку Пруссии. Франц Штефан все еще хранил приятные воспоминания о визите в Берлин. Он ожидал от молодого короля, несколько месяцев назад наследовавшего Фридриху Вильгельму I, такого же отношения, какое Фридрих II демонстрировал в бытность свою наследником престола. Австрийцы полагали, что новый правитель Пруссии не имеет склонности к политике и не лелеет никаких агрессивных замыслов, что он не любит военное дело, предпочитая ему философию, французскую литературу и игру на флейте. Фридриха II считали тонкой натурой, полностью противоположной грубому отцу.

Поначалу казалось, что так оно и есть. 31 мая новый прусский король вступил на престол, и первые шаги свидетельствовали о его миролюбии, любви к искусствам и наукам. Он распустил знаменитый батальон потсдамских гренадеров[14]; на этом фоне меры, направленные на дальнейшее усиление армии, остались незамеченными. За пределами Пруссии не знали и истинной мощи вооруженных сил, созданных Фридрихом Вильгельмом I, поскольку им еще не довелось пройти боевое крещение. В частности, не были по достоинству оценены усилия по созданию офицерского корпуса и введение кантональной системы[15], которая фактически стала первым шагом на пути перехода от наемных армий к всеобщей воинской повинности — величайшего преобразования в европейской военной истории. С 1 мая 1733 года прусский король мог поставить под ружье 3,5 % своих подданных, пополняя полки в собственной стране, если усилия вербовщиков за рубежом оказывались бесплодными. Большое значение имело и то, что прусские мушкетеры умели стрелять лучше, чем солдаты любой другой армии мира. Гости короля, приезжавшие на осенние маневры, могли наблюдать за тем, как искусно шеренги солдат давали один залп за другим, сменяя друг друга и не допуская ни малейшей паузы в ведении огня. Правда, наблюдатели слабо верили в то, что такого же порядка удастся достичь на поле боя.

Хотя Фридриху Вильгельму I так и не пришлось повоевать, этот король с палкой капрала прекрасно знал, что самые обученные солдаты на войне ничего не смогут достичь без должного снабжения. Поэтому он создал прекрасную систему магазинов и денежный запас; его солдаты могли три раза в неделю получать мясо и вдоволь наесться хлебом, выпеченным специально для них. В королевской армии насчитывалось 65 тысяч пехотинцев, 10 тысяч солдат гарнизонных войск, 19 тысяч кавалеристов и 1200 артиллеристов. При этом за 10–12 дней все эти силы можно было сосредоточить в одном месте в центре государства. Слово «государство» употреблено здесь далеко не случайно. Из разбросанных земель у Хаффа, на Одере и на Рейне, где сословия когда-то противились воле монарха и заключали союзы с иностранными королями и призывали на помощь императора, Гогенцоллерны создали единое королевство. Жители Клеве, Укермарка и Восточной Померании чувствовали себя пруссаками[16]; крестьянские сыновья, отправляясь в армию, переставали подчиняться своим помещикам и становились «людьми короля».

Молодой Фридрих II прекрасно сознавал сильные стороны своей армии. Хотя он пока еще не пользовался репутацией прекрасного солдата, но был готов взять на себя роль военачальника. Полученную в наследство от отца прекрасную армию Фридрих II не собирался использовать только для парадов и был готов в подходящий момент расширить пределы своих владений. 26 октября, узнав о смерти Карла VI, прусский король написал: «Настал момент полной перемены старой политической системы. Начал движение тот камень, который на глазах Навуходоносора скатился на истукана из четырех металлов и разрушил его. Я дам волю своему нетерпению, я пущу в ход свою машину». Курт Христиан, незадолго до этого получивший звание фельдмаршала и титул графа Шверина, а также руководитель прусской внешней политики Генрих фон Подевильс в тот же день узнали о том, что король собирается использовать кончину последнего императора из династии Габсбургов для расширения пределов своего государства за счет Силезии. Габсбурги, не оказавшие Гогенцоллернам помощь в приобретении Юлиха и Берга, теперь должны были расстаться с этой богатой провинцией — если не по доброй воле, то по принуждению.

Молодой королеве Фридрих II собирался предложить взамен защиту всех ее остальных наследственных владений, поддержку кандидатуры ее супруга на выборах нового императора, а также полный отказ от претензий на Юлих и Берг и финансовую помощь в несколько миллионов наличных талеров. Взамен он хотел получить княжества Егерндорф, Бриг, Волау и Лигниц, на которые предъявлял наследственные права. В случае отказа Фридрих II грозил заключить союз с Францией, Баварией и Саксонией и немедленно начать войну. Он собирался действовать быстро и писал Подевильсу: «Решите такую задачу: некто располагает преимуществом, должен ли он этим воспользоваться? Я готов, мои войска готовы, все готовы. Если я не воспользуюсь ситуацией, значит, в моих руках имущество, которым я не умею распорядиться. Если же я ею воспользуюсь, можно будет сказать, что я могу искусно употребить козыри в моих руках». Более подробно король писал о своих намерениях в меморандуме под названием «Идеи касательно политических проектов, связанных со смертью императора». Здесь он не обращался ни к правовым, ни к этическим вопросам, исходя из того, что политика — это действие, и оценивать его следует только по результатам; государства, как большие, так и малые, основаны не на соглашениях, а на их мощи, которая заставляет окружающих считаться с их существованием.

Сложно отрицать тот факт, что Мария Терезия смогла бы избежать Войны за австрийское наследство, если бы согласилась на предложение прусского короля. Однако требовать от молодой королевы рассудительности зрелого государственного деятеля было бы несправедливо. Мария Терезия следовала своему чувству долга, была убеждена в своей правоте и полна решимости действовать энергично. Прусский ультиматум ошеломил ее. Когда маркиз Ботта д'Адорно, прибывший в Берлин с официальным посланием королевы и дружеским письмом ее супруга, передал в Вену первую информацию о намерениях пруссаков, эти сведения вызвали у Марии Терезии не ужас, а гнев и возмущение. Эти чувства еще больше усилило вторжение Фридриха II в Силезию, которое воспринималось исключительно как беспричинная агрессия. Кто мог в этой ситуации сказать ей, что у пруссаков своя правда и что Вена в предшествующие десятилетия серьезно задолжала Берлину? Мария Терезия считала необходимым сохранить все наследство, доставшееся ей от отца, чтобы впоследствии передать его своим преемникам.

14 декабря донесение Ботты было получено в Вене. Три дня спустя прусский посланник фон Борке попросил аудиенции у королевы, чтобы сообщить о вступлении прусских войск в Силезию и предстоящем прибытии чрезвычайного посла обергофмаршала графа фон Готтера. Возможно, даже в условиях бурлящих эмоций сторонам удалось бы прийти к какому-нибудь компромиссу, если бы Фридрих II выбрал более подходящую кандидатуру, чем этот высокомерный, но не слишком умный и неприятный придворный. Поспешное вступление в Силезию также следует признать прусской ошибкой, если Фридрих II действительно всерьез рассчитывал покончить дело миром. Немедленно собрать армию в Силезии австрийцы были не способны; пруссакам было бы достаточно сосредоточить на границе 19-тысячную армию и ждать ответа из Вены.

На первой же встрече Франц Штефан заявил Готтеру: «Возвращайтесь к своему королю и скажите ему, что никто не будет вести с ним разговор, пока хоть один его солдат находится в Силезии». В данной ситуации это был единственный достойный ответ. Из-за того, что Фридрих II поспешил с вводом войск, все предложения прусских представителей в Вене не рассматривались всерьез — ведь в случае их принятия уже не удалось бы сделать хорошую мину при плохой игре. Только вариант уступки части Силезии в качестве залога (далеко не редкость в германской истории) был поддержан Францем Штефаном, Зинцендорфом и Нейпергом. Штаремберг и Кёнигсэгг, однако, выступили против. Решающее значение в этой ситуации играла позиция Бартенштейна, мнение которого обычно совпадало с мнением королевы.

Бартенштейн не только выступил за отказ от любого соглашения с Пруссией, но и предложил создать союз с другими игроками, целью которого стал бы раздел не в меру усилившейся монархии Гогенцоллернов. В Вене принимали во внимание происходившие в Петербурге перемены, которые были явно невыгодны для Пруссии. Курляндский герцог Бирон, назначенный регентом при малолетнем Иване VI и выступавший за союз с Фридрихом II, был после нескольких недель правления свергнут фельдмаршалом графом Минихом. Миних сделал регентшей Анну Катарину Брауншвейг-Вольфенбюттельскую — мать Ивана — и с удовольствием выступил бы в роли посредника между Австрией и Пруссией. Однако фельдмаршал утратил всякое влияние, когда в Петербург вернулся любовник Анны — саксонский граф Линар. Канцлер Остерман, подкупленный австрийцами, выступал категорически против дружбы с Пруссией. Линар и Остерман смогли в марте 1741 года совместными усилиями устранить Миниха; эти перемены в Вене предвидели еще в январе.

В любом случае Бартенштейн был посвящен в политические планы саксонского кабинета, предусматривавшие англо-саксонско-русский союз и раздел Пруссии. Именно Бартенштейна следует считать родоначальником той австрийской политики, которую затем продолжили Кауниц и Тугут. Ее неизбежными последствиями стали капитуляция перед Францией и конец старой Империи.

В течение зимы Фридрих II без помех контролировал Силезию. Только весной 1741 года Нейперг с 16-тысячной армией произвел вылазку из Глаца в направлении Нейсе с намерением вбить клин между двумя частями прусской армии и разгромить их поодиночке. 10 апреля в сражении при Моль-вице прусская пехота наглядно продемонстрировала свое превосходство над австрийской, и даже неудача прусской кавалерии не смогла предотвратить поражения австрийцев. Нейперг больше не мог позволить себе сражение в открытом поле; он прекрасно понимал, что даже те небольшие подкрепления, которые ожидались из Венгрии, не изменят соотношения сил. Силезию невозможно было отвоевать, пока австрийской армии приходилось одновременно готовиться к войне с Баварией, прикрывать итальянские земли и Австрийские Нидерланды. Судьба австропрусского конфликта зависела от европейской расстановки сил.

Пруссия смогла возвыситься благодаря тому, что Габсбурги оказались вынуждены действовать сразу во многих регионах Европы. Однако она была еще слишком слаба для того, чтобы претендовать на лидерство в Германии. Прусскому монарху оставалось только пользоваться затруднениями, в которых регулярно оказывались Габсбурги, и стремиться к улучшению отношений с остальными европейскими игроками. Великий курфюрст сделал Бранденбург желанным союзником для других держав; его правнуку предстояло обеспечить своему королевству достойное место в больших европейских комбинациях.

Императорский титул Мария Терезия считала неотъемлемой частью наследства Габсбургов. Направляя ко дворам курфюрстов посольства с известием о смерти отца, она одновременно поддерживала кандидатуру своего мужа. Для той же цели была задействована пресса. К примеру, привилегированные книготорговцы получили от венского двора листовку на французском языке, в которой восхвалялись личные качества Франца, а также заслуги его династии перед Империей. «Его предком по отцовской линии был великий герцог Карл, который не единожды приносил жертвы во имя благополучия Империи и который прогнал турок от Вены и держал в узде других врагов Империи, — говорилось в листовке. — Он учился искусству управления государством от великого императора, что является большим преимуществом в отношении столь большого и своеобразного государственного организма, каким является Империя, состоящая из множества княжеств, пользующихся правами и свободами». Здесь же упоминалась храбрость Франца, проявленная им на последней войне с турками.

Однако против австрийского кандидата выступили не только курфюрсты, имевшие собственные виды на престол (баварский и саксонский). Остальные князья также отнеслись к нему прохладно; герцог Тосканы не обладал достаточным имуществом для того, чтобы содержать императорский двор на должном уровне, а владения его жены должны будут впоследствии перейти к ее детям. Можно было даже представить себе ситуацию, при которой сама Мария Терезия окажется стесненной в средствах и не сможет оказывать помощь своему венценосному супругу.

Чтобы дать достойный ответ на эти возражения и обеспечить себе голос Богемии, Мария Терезия провозгласила своего супруга соправителем во всех землях, которые доставались ей согласно «Прагматической санкции». Отдельным актом она приказала своим детям в том случае, если они наследуют ей до смерти Франца Штефана, сохранить статус своего отца как соправителя. Тем не менее, вопрос о допуске на рейхстаг представителя Богемии вызвал серьезные споры. Созыв избирателей являлся прерогативой эрцканцлера Империи, курфюрста Майнца — графа Филиппа Карла фон Эльц. Он был верным сторонником Габсбургов, однако не рискнул отклонить предложение курфюрста Пфальца о переносе выборов ввиду сложности ситуации.

Начало избирательного процесса было назначено на 1 марта, однако уже задолго до этой даты курфюрсты стали выбирать во Франкфурте-на-Майне квартиры для размещения своих посланников и свиты. Распределением жилых помещений занимался саксонский курфюрст. Когда Мария Терезия обратилась к магистрату Франкфурта с запросом о предоставлении помещений для богемского посольства, курфюрст посоветовал подождать до тех пор, пока вопрос о допуске богемских представителей не будет решен коллегией курфюрстов.

Мария Терезия горячо протестовала против этой отсрочки, ссылаясь на то, что и Саксония, и Империя в целом гарантировали «Прагматическую санкцию». «Там, где имеет место совершенно ясное решение и закон Империи, — писала она, — нет места дальнейшему обсуждению и расследованию, и Мы не собираемся отказываться от того, что по праву принадлежит Нам и Нашему королевству Богемии». Поскольку эрцканцлер отправил приглашение в том числе и в Прагу, Мария Терезия была полна решимости последовать ему, невзирая на позицию саксонцев. Своими посланниками она назначила президента имперского надворного совета графа Иоганна Вильгельма фон Вурмбранд-Штуппаха, графа Иоганна Иосифа Кевенхюллера и барона Хиллепранда фон Прандау. Последний отправился во Франкфурт, чтобы обеспечить подготовку необходимых помещений. Он хитростью смог арендовать один из домов; однако ему удалось добиться поддержки всего трех курфюрстов — архиепископов Майнцского и Трирского и английского короля (как правителя Ганновера). Когда Прандау попытался нанести визит саксонскому посланнику, он получил ответ: «Его превосходительство ничего не знает ни о каком богемском посланнике; если господин барон пожалует в ином качестве, его немедленно примут и окажут все почести».

Большинство курфюрстов поддерживало Баварию с тех пор, как избранию Карла Альберта решили содействовать в Париже. Позиция французов определялась их старым противостоянием с «морскими державами»[17], вновь вспыхнувшим благодаря конкуренции с Англией в Северной Америке. Главным сторонником этой политики при версальском дворе был граф Шарль Луи Бель-Иль-Фуке, внук знаменитого генерал-интенданта Фуке, одной из ключевых фигур эпохи Людовика XIV. Бель-Иль указывал на необходимость укрепить французскую гегемонию в Евро-ne через сотрудничество с Испанией. Последняя, в свою очередь, уже заявила свои права на все наследство Карла VI, опираясь при этом на завещания и договоры, составленные некогда двумя линиями династии Габсбургов.

В подготовленном Бель-Илем меморандуме отстаивалась идея раздела габсбургских владений, по итогам которого Франция осталась бы единственной великой державой на континенте. Ей должны были достаться Австрийские Нидерланды, а также Люксембург, Испания получала бы герцогства Тоскана, Парма, Сардиния и Милан, Пруссия оставляла бы себе Силезию, Бавария приобретала Богемию. В результате в центре Европы возникла бы россыпь государств среднего размера — Бавария с Богемией, Саксония с Польшей, Пруссия и Австро-Венгрия, — которые уравновешивали бы друг друга. От единой Империи не осталось бы практически ничего, Центральная Европа оказалась бы в полной зависимости от Франции, которая могла выступать в роли арбитра, опираясь на свое военное превосходство.

7 марта 1741 года австрийский поверенный в делах в Париже фон Васнер получил от кардинала Флери долгожданный ответ, касавшийся позиции Франции по поводу вступления на престол Марии Терезии. Флери заявил, что Париж не может исполнить свои обязательства гаранта «Прагматической санкции», поскольку это нарушило бы права третьих держав. Кардинал также ссылался на то, что договор между Францией и Габсбургами не был санкционирован Империей. Бель-Иль одержал верх, получил звание маршала и был назначен французским послом во Франкфурте, в его распоряжение были предоставлены колоссальные денежные средства, с помощью которых он смог начать дипломатическую кампанию как против Марии Терезии, так и против англичан.

Французскому «большому проекту» и амбициям баварского курфюрста можно было бы положить конец достаточно быстро, если бы Берлин и Вена смогли урегулировать свой конфликт и выступить единым фронтом. Однако все попытки посредничества оказались на редкость неудачными. Английский представитель лорд Гиндфорд, появившись в лагере Фридриха II в районе Мольвица, ультимативно потребовал от прусского короля вывести войска из Силезии и ждать, пока при венском дворе примут решение о компенсации. Ничего более существенного он предложить Фридриху II не мог, и последний вынужден был заключить союз с Францией. Граф Бель-Иль, который с огромной помпой странствовал из одной немецкой столицы в другую, прибыл в Мольвиц вскоре после англичанина. Он привез с собой весьма заманчивые предложения, а при виде прусского войска рассыпался в комплиментах. 4 июня договор был подписан; Людовик XV обязался поддерживать Баварию в ее действиях против Австрии и гарантировал Пруссии обладание Нижней Силезией. Фридрих II, в свою очередь, отказывался от любых претензий на Юлих и Берг и пообещал отдать голос Бранденбурга на императорских выборах баварскому курфюрсту.

Флери хотел отложить осуществление этого замысла на 1742 год. Однако Бель-Иль, вернувшийся в июле через Мюнхен в Париж, смог добиться того, что король приказал создать две армии — 40-тысячную в Баварии и 30-тысячную на Нижнем Рейне, для действий против англичан. Баварцам были предоставлены обильные субсидии. 15 августа первые французские полки пересекли Рейн.

Пока европейские державы готовились делить наследство Карла VI, а внешняя политика Австрии колебалась между недостаточными обещаниями и гордыми отказами, внутри монархии Габсбургов началось сближение правящей четы и ее подданных. В Вене равнодушие, которое царило после смерти Карла VI, постепенно уступило место все более сердечному почитанию молодой королевы. Это отношение не было продиктовано сверху, оно не насаждалось церковными или бюрократическими средствами. Сама личность Марии Терезии вызвала перемену в сердцах жителей столицы.

О том, какое впечатление производила королева своим появлением и своими действиями, мы знаем из отчетов прусского дипломата — молодого Подевильса. Своему королю он писал, что Мария Терезия смогла завоевать сердца жителей Вены, заботясь о каждом из своих подданных. Любой мог попасть к ней на аудиенцию, чтобы представить свою просьбу или жалобу. Именно это нововведение создало у народа доверие к правительнице. Королева каждый раз искренне расстраивалась, если ей приходилось в чем-то отказывать просителю. Она стремилась помочь всем нуждающимся и лично контролировала своих чиновников. Восхищение еще больше росло благодаря красоте Марии Терезии и тому обстоятельству, что даже тяготы беременности не заставили ее отказаться от многочисленных дел и забот. Когда она родила мальчика, вся Вена была вне себя от радости и громко ликовала. «У нас есть наследник!» — слышалось отовсюду. Люди сами не понимали произошедшей перемены: вместе с эрцгерцогом Иосифом на свет появилось общее самосознание, представление о тождественности династических и государственных интересов. Венецианский посланник Пьетро Андреа Капелло докладывал Синьории: «Кажется, мечта народов осуществилась». По его словам, рождение принца стало первым счастливым событием в Австрии со времени смерти Карла VI.

Итак, Марии Терезии удалось заключить союз с немецкими подданными, которые связали свою судьбу с Габсбургами еще пять веков назад. Королева могла положиться не столько на элиту, которой редко свойственна бескорыстная готовность к самопожертвованию, сколько на простой народ, сердце которого она смогла завоевать, потому что корона не помешала ей относиться к своим подданным с человеческой теплотой. Теперь ей предстояло договориться с венграми — и не просто стать их признанной правительницей, но и привлечь их к делу сохранения единой державы Габсбургов, чего раньше никогда не происходило. Ведь изгнание турок не было для мадьярской элиты освобождением; представители султана не мешали дворянскому самоуправлению, в рамках которого разворачивалась политическая и социальная жизнь венгерской аристократии. Магнаты смогли создать при турецком господстве огромные земельные владения и играли политическую роль, если их интересы совпадали с интересами Стамбула. Апафи, Запольяи, Батори, Бетлены, Зриньи, Франгепаны и Ракоци находились практически на одном уровне с правящими князьями, могли заключать союзы с поляками, французами, шведами и венецианцами и располагали огромными богатствами. Более того, каждый раз, когда против династии Габсбургов формировалась европейская коалиция, один из мадьярских магнатов становился ее участником и получал за свой мятеж солидное вознаграждение. Ни католикам, ни кальвинистам религиозные соображения не мешали служить мусульманскому монарху; религиозная свобода в Венгрии обеспечивалась именно турками.

Однако со времени побед при Сланкамене, Зенте и Белграде[18] венгерские свобода и независимость, а также протестантская вера оказались под угрозой. В 1711 году венгерские магнаты подписали с Габсбургами соглашение, по которому отказывались от традиции Ракоци[19]. Однако недоверие венгров к немецкому королевскому дому продолжало расти, и поддержка Габсбургами католической иерархии только усиливала это недоверие. На первый план выдвинулось новое католическое придворное дворянство, которое извлекало большие выгоды из сотрудничества с Габсбургами и согласилось с постепенным перемещением центра власти в Вену. После появления «Прагматической санкции» преследование некатоликов временно прекратилось и была восстановлена фактическая свобода вероисповедания. Однако многочисленные жалобы сейма, в котором большинство составляли представители мелкого и среднего дворянства, оставались по большей части неудовлетворенными.

Конституционные права венгерского короля были достаточно обширными. Он обладал правом издавать предписания, руководил всей системой образования, а также судебной системой и назначал городские магистраты. Однако доходы монарха были невелики и состояли главным образом из прибыли от коронных доменов, львиная доля которой оседала в карманах чиновников. Кроме того, имелся целый ряд налогов — соляной (приносивший два миллиона гульденов в год), горный, «еврейский» и другие, однако их общий объем в годы правления Карла VI никогда не превышал двух с половиной миллионов гульденов в год. Платили эти деньги горожане и крестьяне, поскольку дворянство и церковь были полностью освобождены от налогов. Армия представляла собой дворянское конное ополчение, которое созывалось с согласия сейма в случае вражеского нападения. С XVII века ополчение состояло наполовину из пехоты, которая, однако, была полностью лишена нормальной для того времени военной организации и подготовки. Использовать эти войска против европейских армий невозможно. В 1715 году сейм признал необходимость собирать «контрибуцию» на военные цели, ее размер, однако, оставался ничтожным.

19 июня Мария Терезия взошла на борт корабля и отправилась по Дунаю в Пресбург. Ее пригласил сейм, собравшийся в этом городе еще 18 мая. Королева прекрасно сознавала, что перед ней стоит сложная задача — добиться участия венгров в защите всей монархии Габсбургов. Однако Мария Терезия была полна решимости достичь своей цели. Это не было идеей ее советников или министров; королева сама, по собственной инициативе взялась за рискованное предприятие.

Выступая перед сеймом, Мария Терезия зачитала написанные на латыни «Препозиции» — требования короны. Сразу же после этого депутаты начали бурно предъявлять свои требования и жалобы. Они настаивали на дальнейшем освобождении дворянства от налогов, на том, чтобы Венгрия управлялась автономно, на включении в ее состав Семиградья (Трансильвании) и всех прочих земель, отвоеванных у турок. Депутаты требовали, чтобы на духовные и светские должности допускались только венгры, чтобы король лично рассматривал обращения сейма — и при этом не предлагали ровным счетом ничего взамен.

Королеву расстроило отсутствие всякого сочувствия к ее отчаянному положению. Однако Мария Терезия не стала реагировать импульсивно. У нее хватило смелости отвергнуть требования, которые серьезно ухудшили бы положение короны, и настоять на заранее подготовленном тексте правительственного диплома. Ее важной опорой стал назначенный палатином (председателем сейма) граф Иоганн Пальфи, который уже давно трудился над улучшением отношений между династией и венгерской нацией. Граф относился к числу тех венгерских патриотов, которые были убеждены, что только прочный союз с немцами будет способствовать повышению культурного уровня Венгрии. Он смог успокоить многих депутатов и обеспечил блестящую коронацию Марии Терезии 28 июня.

Приподнятое настроение на этой церемонии было омрачено лишь спорами из-за коронационного подарка, на который представители венгерского правительства упорно не хотели отпускать деньги. Оставалось все меньше надежд на то, что Венгрия окажет королеве эффективную помощь в борьбе с врагами, хотя ситуация день ото дня становилась все более отчаянной. Сейм требовал создания при дворе должности венгерского тайного советника, формирования венгерского отдела в надворном военном совете и самостоятельной венгерской контрибуционной кассы. Правительство Карла VI открыто обвинялось в нарушении законов.

Обещания королевы становились все более скупыми. Мария Терезия требовала признания своего супруга соправителем. Обстановка в сейме становилась все более накаленной, в городе начали распространяться антигабсбургские памфлеты. Целый ряд депутатов заявил, что собирается вернуться домой, поскольку их присутствие на рейхстаге не имеет смысла. Сторонники королевы — Пальфи, граф Эстерхази, Александр Каройи, Людвиг Баттьяни и другие — вынуждены были приложить максимальные усилия и пустить в ход все свое влияние для того, чтобы переговоры не прервались.

Тем временем исчезла всякая надежда на дипломатические успехи и помощь союзников в надвигающейся войне. Английский король Георг II, обещавший вместе с Саксонией, Польшей и Россией выступить против пруссаков, отказался от своих слов, когда стало известно о союзе между Берлином и Парижем, и потребовал от Марии Терезии договориться с Фридрихом II. Попытка сближения с Баварией, предпринятая при посредничестве еврейского банкира Вольфа Вертхаймера и вдовствующей императрицы Амалии, осталась безуспешной, поскольку Мария Терезия отказалась уступить баварцам Верхнюю Австрию, согласившись отдать только западные территории (Брейзгау, Форарльберг и Австрийскую Швабию). В Мюнхене были ослеплены настолько, что не хотели довольствоваться этой выгодой и упрямо настаивали на своих требованиях.

Мария Терезия, однако, не хотела и не могла пойти ни на какие уступки в отношении тех территорий, которые составляли ядро наследственных земель Габсбургов. Она знала, что именно на них держится единство всей державы, и готова была воевать как за Верхнюю Австрию, так и за Богемию. Чтобы иметь шансы на победу в этой войне, Тайная конференция единогласно выступила за уступку Нижней Силезии пруссакам.

Во время этих переговоров королева приняла самостоятельное решение сделать шаг, который должен был побудить венгров оказать ей помощь. 7 сентября она пригласила к себе в Пресбургский замок нескольких магнатов и потребовала от них созвать армию для защиты державы Габсбургов. Ее речь сопровождалась слезами, когда она рассказала о тех сложностях, с которыми ей пришлось столкнуться, и заявила, что она «вручает свою судьбу, судьбу своей династии и короны в руки венгерской нации». В ответ магнаты воскликнули, что готовы пожертвовать ради нее своей кровью и жизнью.

Не приходится сомневаться, что апелляция красивой женщины к рыцарским убеждениям венгров сыграла важную роль. Однако к чисто эмоциональному фактору добавлялся важный политический момент, оказавший большое влияние на венгерское дворянство. Потребовав созыва национального ополчения, Мария Терезия нарушила один из основных принципов, считавшийся неприкосновенным при ее отце. В Вене полагали, что венграм нельзя давать в руки оружие, нельзя допускать создание национальной армии под командованием венгерских генералов, поскольку возникает опасность, что она станет инструментом достижения национальной независимости. Мария Терезия же продемонстрировала глубочайшее доверие к венгерскому сейму, а также независимость от советников, лично призвав народ к оружию. И далеко не случайно в зале Пресбургского замка среди возгласов воодушевления звучали проклятия в адрес немецких советников королевы: «Пусть их унесет дьявол, на виселицу их!»

Уже 13 сентября делегация магнатов заявила, что Венгрия выставит в поле 13 полков пехоты общей численностью 30 тысяч человек, 15-тысячную венгерскую дворянскую конницу, 14-тысячную армию из Хорватии и Словении и шесть тысяч солдат из Семиградья. При этом низшее дворянство по-прежнему настаивало на выполнении своих требований. 19 сентября Мария Терезия объявила о готовности пойти им навстречу в случае, если Франц Штефан будет признан ее соправителем. На следующий день сейм молчаливо согласился с предложениями магнатов. Однако до 29 октября продолжалось обсуждение 70 статей соглашения, в соответствии с которым Габсбурги отказывались от целого ряда важных прав, формально или фактически принадлежавших короне.

Мария Терезия не переоценивала достигнутый успех. Шумные возгласы одобрения и бряцание сабель, окружавшие ее 7 сентября, не ввели ее в заблуждение. Мы можем с уверенностью говорить об этом, поскольку она на следующий же день совершила шаг, на который была способна пойти только в случае крайней необходимости. Королева предоставила графу Нейпергу полномочия, необходимые для ведения переговоров с прусским королем по поводу уступки Нижней Силезии. «Сердце мое страдает, но я не знаю другого средства», — писала Мария Терезия 8 сентября. Графу Зинцендорфу, который предложил внести изменения в проект договора, она заявила: «Все это сделано против моей воли, так же пусть и завершается; я не буду цепляться за эти слова». Однако королева потребовала, чтобы Фридрих II присоединился к союзу, направленному против Баварии. На это прусский король не пошел, однако в соответствии с Клейншеллендорфским протоколом 9 октября он согласился дать австрийской армии отойти без боя и удовольствоваться оккупацией Силезии до реки Нейсе, пока в декабре не будет заключен мирный договор. Биографы Фридриха II часто критиковали его за этот шаг, а некоторые даже называли его величайшей политической ошибкой. Судя по всему, определяющую роль сыграли негативное отношение прусского короля к планам Бель-Иля по увеличению Баварии и Саксонии и отказ союзников поддержать его в наступлении на Вену.

Карл Альберт Баварский 31 июля занял крепость Пассау, чтобы австрийцы не смогли использовать ее и помешать развертыванию его сил на границе. 12 сентября началось наступление. Не встречая сопротивления, французы смогли по воде добраться до Линца, куда курфюрст прибыл 15-го. Генерал Бован рекомендовал продолжить движение на Вену. Однако Бель-Иль запретил ему это, считая наступление в Богемии более актуальным и безопасным, пока Фридрих II угрожал австрийцам с фланга. Был устроен спектакль с принесением присяги сословиями Верхней Австрии, после которого Карл Альберт торжественно принял титул эрцгерцога Австрии.

Мария Терезия приказала своим дворянам не сопротивляться вторжению, а отсидеться в поместьях, оставив в Линце четырех уполномоченных для управления провинцией; принесения присяги следовало избегать любой ценой. Тем не менее, многие из местных аристократов появились в лагере баварского курфюрста и принесли ему клятву верности. Лишь меньшинство отвергло приглашение на эту церемонию. Богемское дворянство также без колебаний перешло в лагерь противника. 7 декабря в Праге Карл Альберт был коронован богемской короной; в церемонии приняло участие не менее 400 сословных депутатов во главе с архиепископом. Представители крупнейших аристократических родов — Галлас, Кински, Коловрат, Хотек, Чернин — вошли в состав нового правительства.

Эта череда триумфов была, однако, недолгой. Войска королевы, прибывшие из Венгрии, начали наступление на интервентов, опираясь на перемирие с пруссаками. Сначала они вторглись в Баварию, и впереди армии бежали мрачные слухи. После событий в Пресбурге авторитет Марии Терезии значительно вырос; моральная ценность договоренности с венграми оказалась намного больше, чем реальная польза. В Европе бытовали самые фантастические представления о венгерской коннице; здесь ожидали нового нашествия гуннов. Позднейшие историки также значительно переоценивали роль венгерского ополчения. «Все, кто мог держать оружие, готовились к походу, и к концу октября у Пресбурга собралось уже 15 тысяч венгерских дворян в ожидании приказов. Если бы двор не сдерживал порыв нации к всеобщему вооружению, венгры смогли бы собрать столь мощную армию, что она оказалась бы даже в тягость другим наследственным землям», — гласит одно из наиболее известных описаний, кочевавшее из одной книги в другую.

Размер венгерского войска оценивали в 37 тысяч пехотинцев и такое же число конников. В реальности, как свидетельствуют документы австрийского военного архива, номинальная численность шести пехотных полков составляла 14 900 человек, конницы — 13 700 человек; в реальности в походе приняло участие 9 и 10 тысяч соответственно. О каком-либо массовом призыве речи не шло, и в 1745 году венгры отправили на поле брани чуть более девяти тысяч солдат. Кроме того, появление венгров на театре военных действий стало ощутимым только весной 1742 года. Иногда за венгерское войско принимали пандуров[20], которые, однако, образовывали отдельный корпус и не имели отношения к мадьярскому ополчению.

Этот корпус был организован Францем бароном Тренком, сыном бранденбургского дворянина, поступившего на австрийскую службу. Он родился в 1711 году и провел молодость в многочисленных приключениях — то на русской, то на австрийской службе, то в плену, то в монастыре. За неповиновение приказам он был однажды приговорен к смертной казни и спасся лишь благодаря личному вмешательству Карла Лотарингского. В своих поместьях в Словении он организовал добровольческий корпус из 20 рот по 50 солдат в каждой и в июне 1741 года прибыл со своими солдатами в Вену. В австрийской столице наряженные в яркие одежды и вооруженные турецким оружием пандуры вызывали всеобщее удивление. Сначала они были отправлены в армию Ней-перга, однако в 1742 году действовали уже в Баварии, где вместе с гусарами наводили ужас на местное население. Помимо панду-ров, имелось еще несколько добровольческих соединений, однако они не оказывали какого-либо серьезного влияния на ход кампании.

Несмотря на победу над баварцами при Шердинге, ситуацию в 1742 году все еще нельзя было назвать благоприятной. Фридрих II вновь изменил свою позицию, ссылаясь на то, что австрийцы вопреки договоренностям не сохранили тайну переговоров. В действительности действия французов и баварцев разочаровали его настолько сильно, что он опасался вскоре остаться в одиночестве перед лицом всей австрийской армии. При поддержке саксонцев прусский король вторгся в Моравию, а также оккупировал часть богемской территории. Однако дальше на Вену он не пошел; вся моравская кампания осталась, по сути, большой вылазкой. В марте 1742 года маршал герцог Брольи, командовавший союзной армией в Богемии, отозвал саксонцев к Праге. Фридрих II вынужден был также отойти в Богемию, однако по пути преградил дорогу австрийской армии Карла Лотарингского и разбил ее при Хотузице[21]. Теперь австрийцы не могли решить свою главную задачу — отвоевание Богемии — до тех пор, пока им противостояла прусская армия.

В этой ситуации Мария Терезия была вынуждена предложить противнику еще более выгодные условия мира. Вновь убедившись в бездарности и ненадежности французов, прусский король пошел ей навстречу. В соответствии с заключенным 6 июня 1742 года Бреславльским миром, Фридрих II получал всю Силезию, кроме Егерндорфа. Как только пруссаки ушли из Богемии, ситуация на театре военных действий изменилась в пользу Австрии. О том, с какой энергией королева вела войну, свидетельствует ее письмо богемскому канцлеру Филиппу, графу Кински: «Настал час, когда надо проявить мужество, чтобы сохранить эту землю и вместе с ней королевский титул; ибо без всего этого я стану лишь бедной княгиней.

Я приняла решение все поставить на карту, чтобы спасти Богемию. Настал критический момент. Во имя того, чтобы сохранить для нас эту страну, не жалейте ее — пусть солдаты не нуждаются ни в чем. Все, что нельзя получить добром, надо взять силой. Вы скажете, что это жестоко. Это правда, но я знаю, что все жестокости, которые придется совершить, чтобы сохранить за собой Богемию, я смогу компенсировать стократно. Я сделаю это потом, но сейчас мое сердце закрыто для сострадания. Я оплакиваю судьбу всех вас, кого я делаю несчастными, и это, возможно, моя величайшая боль. Но, по крайней мере, вы всегда сможете рассчитывать на мою благодарность».

Карл Альберт уже через три недели после коронации покинул свою новую резиденцию в Праге, отправившись в Маннгейм на двойную свадьбу: его племянник Клеменет и Карл Теодор Пфальц-Зульцбахский женились на двух принцессах из Зульцбахской династии — Марии Елизавете и Марии Анне. Там он ждал результата императорских выборов, проходивших во Франкурте-на-Майне. Конференция представителей курфюрстов открыла заседания 4 ноября и первым делом постановила, «что голос Богемии в нынешних обстоятельствах и без создания прецедента на будущее не будет учитываться, о чем коллегия поручает архиепископу Майнца сообщить обретающемуся здесь барону Хиллепранду фон Прандау». Трир и Ганновер воздержались от голосования.

По итогам этого заседания разыгралась сцена, которая может показаться нам сегодня удивительно забавной, но в те времена воспринималась участвовавшими в ней дипломатами весьма серьезно. Прандау, своевременно получивший известие о принятом решении, не захотел остаться во Франкфурте и собирался уехать на следующий день, еще до того, как постановление будет оглашено официально. Представитель королевы не собирался давать врагам возможности с позором изгнать его. Однако канцелярия майнцского курфюрста считала необходимым официально поставить его в известность о решении коллегии. Далее предоставим слово одному из современников тех событий: «Секретарь богемского посольства фон Штанг отказался принимать документ и отправил майнцского дипломата восвояси под предлогом того, что господина посланника нету дома, посоветовав подойти следующим утром к десяти часам. Однако майнцская канцелярия тут же отправила своего представителя вторично; не встретив в этот раз даже секретаря, он хотел вручить документ двум попавшимся ему навстречу членам посольства. Те также отказались его принять, и тогда дипломат положил бумагу в их присутствии на большой стол, находившийся в зале, и призвал их ознакомиться с документом в качестве свидетелей и передать барону Прандау сразу же по его возвращении». Таким же способом на следующий день представителям королевы были вручены и другие документы от имени коллегии курфюрстов.

Второе заседание выборной конференции состоялось 8 ноября. На нем было принято решение о том, что в этот раз никто не сможет выступить от имени или вместо Богемии. Процедура выборов была согласована достаточно быстро, поскольку внесения в нее серьезных изменений по сравнению с прошлым разом не потребовалось, и 24 января 1742 года курфюрсты Майнца и Кельна, а также представители Трира, Баварии, Саксонии, Бранденбурга, Пфальца и Брауншвейга единогласно выбрали Карла Альберта императором. В тот же день свежеиспеченный глава Империи получил эту радостную весть.

Приобретение императорской короны стало, однако, последним радостным событием в жизни баварского курфюрста. Его княжество находилось по большей части в руках неприятеля, и вдали от Мюнхена у него не было возможности достойно содержать императорский двор. Свои финансовые потребности он оценивал в 6 миллионов талеров; взять эти деньги, однако, было неоткуда. Фридрих II предложил для покрытия императорских расходов медиатизировать[22] епископства и аббатства Регенсбург, Фрейзинг, Эйхштедт, Зальцбург, а также имперские города Регенсбург, Аугсбург и Ульм. Однако папа и католическая партия в Империи были в то время еще достаточно сильны для того, чтобы предотвратить этот радикальный, хотя и целесообразный шаг.

Французская помощь тоже не смогла укрепить положение императора. 60-тысячная армия под командованием маршала Мальбуа, шедшая на помощь Праге, повернула назад еще в Верхнем Пфальце. Бель-Иль с 14 тысячами солдат смог в декабре пробиться к Эгеру. 2 января 1743 года Шевер в обмен на возможность беспрепятственно отступить сдал столицу Богемии императорским войскам. Мария Терезия вновь была полновластной хозяйкой самого ценного из своих королевств.

Хотя полностью избежать наказания отступников было нельзя, королева все же постаралась завоевать симпатии богемского населения исключительной мягкостью и милостями. Только архиепископ Праги граф Мандершейд должен был покинуть страну, сменилось руководство местного университета, еврейская община заплатила штраф, а особенно серьезно запятнавшие себя дворяне и чиновники ненадолго отправились в тюрьму. 11 и 12 мая 1743 года состоялась коронация Марии Терезии и торжественная присяга. Прежние отношения между династией и Богемией были восстановлены.

Разумеется, о какой-либо автономии или особых правах Богемии по венгерскому образцу не могло идти и речи. Вторая в истории королевства попытка добиться самостоятельности при помощи Виттельсбахов окончилась провалом. Богемские сословия вынуждены были согласиться взять на себя повышенные денежные обязательства (2 миллиона гульденов на армию и еще 700 тысяч на чрезвычайные расходы). У нескольких особо ярых приверженцев Карла Альберта были конфискованы имения — что, впрочем, никого особенно не удивило и не возмутило. Более нестандартным решением стал бойкот французских товаров, в первую очередь кружев, установленный полицейским распоряжением. 26 марта было официально объявлено: «1. Ввоз любых французских товаров без исключения запрещен под угрозой большого штрафа. 2. Французскую одежду можно носить еще два года, однако по истечении этого срока иностранных предметов одежды в стране быть не должно. 3. Во время коронации никто из дворян не имеет права под угрозой высочайшей немилости появляться в богато расшитом или украшенном тесьмой облачении. 4. Расшитыми тканями и тесьмой не разрешается украшать также помещения в своем доме и экипажи. 5. Никто не имеет права носить головные уборы, украшенные вышивкой или тесьмой».

Коронацию Марии Терезии лучше всего символизирует памятная медаль, которая была отчеканена в честь этого события. На одной ее стороне — портрет самой королевы, на другой — богемская корона с латинской надписью «Назначенная Господом, добытая в борьбе и возложенная 12 мая 1743 года в Праге». В современных журналах были опубликованы подробные описания празднества. Хотя далеко не все авторы придерживались проавстрийской позиции, они волей-неволей воздавали должное королеве. Журнал «Шаубюне» («Театральная сцена»), рассказывая о помиловании множества осужденных, продолжал: «Эти и подобные им обстоятельства говорят нам о характере королевы, о котором известный и искусный иностранный дипломат говорил: эта принцесса превосходит всех представителей как женского пола, так и нашего. Ее решения умны, она упорна и великодушна. Ее окружают любовь подданных и преданность друзей; даже враги восхищаются ею. В ее душе нет высокомерия, а в ее сердце — двуличия. Она — дама без страстей, справедливая правительница, сочетающая в себе все преимущества женщины с истинной возвышенностью души».

Итак, новый император был слаб, а Франция оказалась бессильной в военном отношении. 27 июня англо-австрийская армия под командованием короля Георга II одержала победу при Деттингене, а 20 декабря Австрия заключила военный союз с Саксонией. Эти события, а также сложная обстановка при российском дворе сильно беспокоили прусского короля. Фридрих II отправил в Париж графа Ротенбурга, вхожего во влиятельные придворные круги, с задачей искать сближения с Францией. 3 июня 1744 года был подписан новый франко-прусский союз, целью которого являлось завоевание Богемии для Карла VII. Прусский король обещал выставить в поле 80 тысяч солдат, получив взамен три округа Богемии (Кёниггрец, Бунцлау и Лейтмериц).

Венский двор существенно облегчил Фридриху II принятие этого решения, заявив протест против избрания Карла VII и официально отказавшись признавать его законным императором. Это была еще одна ошибка Бартенштейна, которая могла бы иметь весьма негативные последствия, если бы не последовавшая вскоре ранняя смерть несчастливого баварского курфюрста. Фридрих II беспокоился, что Мария Терезия попытается взять реванш и отобрать у него Силезию.

Эти страхи на самом деле являлись в тот момент совершенно беспочвенными. Австрийцы оккупировали практически всю Баварию, а Карл Лотарингский двигался в Эльзас, чтобы дать бой французам. Мария Терезия всерьез думала о том, чтобы компенсировать себя за потерю Силезии владениями баварского курфюрста, а Виттельсбахам передать отвоеванный у Франции Эльзас. Поспешность прусского короля сняла этот план с повестки дня; если бы не Фридрих II, возможно, его удалось бы осуществить. С другой стороны, если бы Бартенштейн был способен ставить деловые соображения выше личных эмоций, он смог бы добиться согласия с Пруссией и даже содействия Берлина при реализации любимой идеи Марии Терезии.

10 августа 1744 года пруссаки опубликовали манифест, в котором объявляли о своем вторжении в Богемию с целью «гарантировать устройство и свободу Империи ввиду грозящей ей опасности и обеспечить ее покой с помощью справедливого мира, прочность которого могла бы укрепить пошатнувшуюся немецкую свободу и восстановить ее в прежнем состоянии». 2 сентября 80 батальонов и 132 эскадрона прусской армии стояли под стенами Праги, которая капитулировала спустя две недели. Пруссаки продвинулись в южную Богемию, заняли Будвайс и Фрауенберг. Фридрих II рассчитывал на то, что французские и имперские силы под командованием Зекендорфа смогут сковать австрийскую армию на Рейне и в Швабии. Однако из-за болезни Людовика XV французское наступление остановилось в Меце, а имперская армия не рискнула в одиночку померяться силами с Карлом Лотарингским. Последний в результате спокойно прошел через южную Германию, соединился в Баварии с корпусом графа Батьяни и двинулся в Богемию, где мог рассчитывать на поддержку появившейся у Эгера 20-тысячной саксонской армии. Фридрих II был вынужден отступить в Силезию. Поскольку французы ограничились ведением операций во Фландрии, а Карл VII скончался 20 января 1745 года, прусский король оказался предоставлен сам себе.

В Вене правильно оценивали сложившуюся ситуацию и рассчитывали использовать ее. После заключения мира с Баварией австрийские дипломаты подписали в мае 1745 года Фюссенский договор с Саксонией, по условиям которого королевство Пруссия должно было, по сути, снова превратиться в курфюршество Бранденбург. В обмен на часть Силезии и Пруссии саксонский курфюрст Фридрих Август отказывался от предложенной ему французами императорской короны и обещал отдать свой голос на выборах супругу Марии Терезии. Пруссакам, однако, удалось одержать серию побед (при Хоэнфридберге 4 июня, Сооре 30 сентября и Кессельсдорфе 15 декабря), опрокинувших все расчеты Марии Терезии и заставивших ее заключить Дрезденский мир[23], вторично отказавшись от Силезии.

В этом же году исполнилось заветное желание королевы — ее супруг был избран императором. Оттеснив французскую армию под командованием принца Конти, Франц Штефан занял позицию на нижнем Майне, провозгласив, что теперь выборы могут состояться без вмешательства иностранцев. Невзирая на протесты Пфальца и Бранденбурга, 13 сентября семь оставшихся курфюрстов единогласно выбрали австрийского кандидата. Узнав о благоприятном развитии ситуации, 15 сентября Мария Терезия отправилась в путь и шесть дней спустя встретилась со своим супругом поблизости от Вертхейма. Они вместе продолжили путь во Франкфурт-на-Майне, где Франц был коронован 4 октября, в день своих именин.

Сама Мария Терезия присутствовала на этой церемонии в качестве зрительницы; она не стала короноваться вместе с супругом. Возможно, главной причиной этого решения было нежелание выносить тяготы бесконечных церемоний — королева вновь была беременна. Однако не исключено, что Мария Терезия руководствовалась заботой о муже: если бы она приняла участие в коронации, то невольно оказалась бы на первом плане, затмив супруга.

Как бы то ни было, королева вместе со своей сестрой Марианной, вышедшей замуж за Карла Лотарингского, и вдовствующей герцогиней Брауншвейг-Вольфенбюттельской заняла во время коронации почетные места на воздвигнутой в кафедральном соборе сцене. За торжественной процессией она наблюдала из окон дома на Рёмере[24], выкрикнув проезжавшему мимо свежеиспеченному императору: «Виват Франц!» Это была не только радость за супруга, выражение гордости и любви. Это был победный клич женщины, которая блестяще выполнила сложнейшую задачу — сохранила европейское значение дома Габсбургов, завоевав уважение как друзей, так и врагов. Династия смогла удержать в своих руках императорскую корону и двинулась навстречу своему возрождению и обновлению. «Прагматическая санкция» оказалась обеспечена не договорами, а действиями.

До полного мира было еще далеко, еще шла война во Фландрии и Италии, но главная опасность миновала. Хотя Карл Лотарингский потерпел 11 октября 1746 года достаточно ощутимое поражение при Ронкуре от Морица Саксонского, это не привело к потере Австрийских Нидерландов. В том же году на Рейне появилась 37-тысячная русская армия Репнина, пришедшая австрийцам на помощь. На южном театре военных действий императорские войска с 1746 года добивались все новых успехов. После отхода испанских войск генерал Браун одержал победу в Бочетте, после которой захватил Геную; он вторгся в Прованс и осадил Антиб. Через некоторое время ему пришлось отступить в Нови из-за профранцузского восстания в Генуе. Тем не менее, французы стремились только спасти свою честь, отказались от наступательных замыслов и были готовы согласиться на статус-кво.

18 октября 1748 года Англия, Нидерланды и Франция заключили Аахенский мир. Австрия присоединилась к нему в декабре. В соответствии с этим договором, равновесие в Европе восстанавливалось. Дон Филипп получил герцогства Парма, Пьяченца и Гвасталла. Франция официально признала ганноверскую династию на британском троне. Наиболее значимым было, однако, международное признание приобретения Силезии Пруссией. Последняя еще не вошла в «концерт великих держав», однако к ее мнению вынуждены были прислушиваться. Наиболее ощутимым рост прусского влияния оказался в Империи. Берлин был еще недостаточно силен для того, чтобы предложить реформу Империи; предпринятая Фридрихом II попытка действовать в этом направлении провалилась. Однако без согласия Пруссии ничто не могло быть сделано в Империи, и обе Силезские войны смогли убедить в этом даже самых стойких сторонников «немецкой свободы». К числу немногих, все еще считавших, что историю можно повернуть вспять, принадлежала и Мария Терезия.

В 1751 году королева подвела итог первых десяти лет своего правления, взявшись за написание документа «для особенной пользы потомков с материнской заботой». Текст записан секретарем, но Мария Терезия лично редактировала его; о существовании документа стало известно только в 1865 году, когда император Франц Иосиф передал бумагу в государственный архив. В отличие от политических завещаний Фридриха II, текст не претендует на литературную ценность, зато Мария Терезия писала более открыто и честно, в том числе по отношению к самой себе — ведь документ не предназначался для посторонних глаз.

Императрица начала с описания обстоятельств своего вступления на престол, охарактеризовала своих советников и ключевых государственных деятелей, после чего перешла к событиям первых лет правления. Здесь упоминается и «несправедливое прусское насилие», и допущенные в ходе военных действий ошибки, и последствия дурного управления в предшествующий период. В третьем разделе Мария Терезия описывала свои собственные действий и заявляла, что «с радостью стала бы просто великой герцогиней Тосканской, если бы была уверена, что этого хочет Господь». Далее императрица продолжала: «Поскольку Он избрал меня для этого тяжкого груза правления, я взяла себе за принцип до тех пор, пока есть хоть какие-то возможности и ресурсы, применять их для исполнения моего долга. Это решение придало мне спокойствия, и я смотрела на свои действия словно со стороны, не испытывая даже ненависти к врагам. Я сочувствовала несчастливой судьбе и смерти баварского императора, французам, осажденным в Праге, и пруссакам, страдавшим от холода и лишений. Не испытывала я сострадания лишь к их королю, да он в нем и не нуждается. Во мне не было ненависти к нему, лишь отвращение к его лживому характеру».

«До Дрезденского мира я прилагала все мои силы, — продолжала императрица, — дабы вместе с первым моим убеждением претворить в жизнь и второе: что с моими наследственными землями не может случиться ничего худшего, чем попасть в руки пруссаков. Если бы не беременности, никто не смог удержать меня от того, чтобы лично вступить в борьбу с этим заклятым врагом. Господь, однако, решил иначе... Увидев, что я должна заключить Дрезденский мир, я была вынуждена изменить свои мысли и обратиться к внутренним делам этих земель. Я должна была принять необходимые меры для того, чтобы удержать немецкие наследственные земли перед лицом двух столь могущественных врагов, как пруссаки и турки, при нехватке крепостей и наличных денег и с ослабленными армиями. Система этой династии полностью меняется; раньше она держала европейский баланс против Франции, теперь об этом не приходится и думать, а лишь о внутреннем ее сохранении. Нидерланды и Италия не были объектами, ради которых стоило продолжать войну, и нужно было стремиться выйти из нее любой ценой. Такова причина, почему пришлось столь стремительно заключать Аахенский мир. И с момента Дрезденского мира единственным моим желанием было узнать ситуацию в моих землях, услышать их жалобы. Все находилось в запутанном, плохом состоянии, и те, кто должен был сообщить мне об этом, оказались неспособны или не захотели этого сделать».

Мария Терезия энергично взялась за решение проблем. За десять лет с 1746 по 1756 года она провела административную реформу, которая во многом являлась плодом личных усилий императрицы. Последняя не стала демонстрировать ложную скромность и приписывать плоды этого труда своим помощникам; она знала цену своей инициативы и не скрывала это. Тем не менее, в вышеупомянутом документе императрица благодарила государственных деятелей, которые помогли ей осуществить задуманное. Помимо Бартенштейна и кабинетного секретаря Игнация фон Коха, от которого она получала необходимую информацию, особой похвалы удостоился граф Фридрих Вильгельм фон Гаугвиц: «Чтобы добиться успеха, нужно иметь в распоряжении такого человека, который честно, без задней мысли, без амбиций и оговорок, творит добро, поскольку считает это правильным».

Гаугвиц был старшим сыном саксонского генерала и служил высокопоставленным чиновником в Бреслау, пока прусское завоевание Силезии не лишило его должности. Он прибыл в Вену с планом реорганизации армии и финансовой системы, который должен был решить ключевую потребность государства — покрытие расходов на постоянную 108-тысячную армию в немецких и венгерских землях, не считая гарнизонов в Австрийских Нидерландах и Италии. По расчетам Гаугвица, на это требовалось 14 миллионов гульденов, которые он рассчитывал получить от ландтагов. Сословия должны были одобрить выплаты сразу на несколько лет вперед, при этом отменялись все натуральные повинности в пользу гарнизонов и проходящих через территорию земель военных частей. Вопрос касался не только финансов, но и прав сословий, которые весьма существенно ограничивались. Общегосударственные интересы вступали здесь в противоречие с местами; значение реформы для дальнейшего развития всей державы прекрасно осознавалось не только правительством, но и некоторыми дворянскими лидерами в сословных представительствах. Граф Фридрих Харрах, верховный канцлер Богемии и помощник маршала Нижней Австрии, возглавил сословную оппозицию. Он противопоставил проекту Гаугвица свой план, в соответствии с которым все финансовые вопросы передавались на места, что должно было привести к ослаблению центральной власти.

В ходе этой борьбы Мария Терезия весьма энергично выступила за централизацию административного аппарата. Она отчетливо видела, то за лозунгом защиты прав местных сословий скрываются интересы нескольких аристократических семей, которые эксплуатируют государство и земли. Многие министры, также относившиеся к высшей аристократии, защищали «местные свободы» только потому, что это укрепляло их собственные позиции по отношению к монархии. Они считали необходимым сдерживать централизацию, дабы «влияние министров выходило за все границы». Мария Терезия в своем вышеупомянутом сочинении резко критиковала остатки феодальной системы в государственном управлении, демонстрируя при этом столь точный анализ, что немногие современники могли с ней сравниться в данном отношении. Эта позиция находилась в отчетливом противоречии со ставкой Фридриха II на дворянство — политика, которая затем привела к гибели целого ряда созданных им учреждений и к упадку прусской армии в последующие десятилетия.

Рассуждая об отношении отдельных земель к державе в целом и сословий к монарху, Мария Терезия применяла единственную возможную мерку — общественное благо и потребности государства. Правовые аргументы не производили на нее никакого впечатления. «Я всегда следовала этому правилу сама и завещаю его своим преемникам, — писала императрица, — не лишать сословия разумных и благодатных привилегий. Я всем сердцем желаю процветания моих земель, и не устаю повторять, что если их привилегии полезны, а с задачами управления они справляются лучше, чем это смогла бы сделать я или любой другой князь, я ни минуты не буду колебаться и подчинюсь их решениям. И даже своим потомкам я в этом случае прикажу не ограничивать и не уменьшать такие привилегии, ибо я ставлю благо своих земель выше моего личного блага, моей семьи и детей. Но если речь идет о плохих порядках и укоренившихся злоупотреблениях, ни я, ни мои потомки не должны считать такого рода права и привилегии неприкосновенными. И при подтверждении таких привилегий, основанных на злоупотреблениях и дурном обычае, следует проявлять величайшую осторожность и рассудительность».

Мария Терезия прекрасно видела национальные противоречия в своей державе. Одним из ее аргументов в пользу усиления центральной власти являлось как раз то, что только монархия могла позаботиться о процветании всех без исключения групп населения. Императрица упрекала немецкое дворянство в том, что оно способствовало формированию в Богемии «укоренившейся, постоянной ненависти обоих наций друг к другу». По ее словам, «национальные министры и чиновники вплоть до мельчайших канцелярских служащих прилагали все усилия, чтобы одна нация не подавляла другую; однако австрийские дворяне оттеснили всех остальных и превзошли их влиянием. В особенности от этого пострадали венгры, которых пытались держать во всестороннем подчинении, отстранив от всякой службы. Поводом называли их беспорядки и мятежи во времена Карла VI. Но разум и чистая политика говорят о том, что следует изгонять из стада лишь паршивых овец, а тех, кто заслуживает награды, не ставить на один уровень с недостойными».

Марии Терезии удалось в конечном счете добиться падения Харраха. Последний сам пригрозил выйти из состава министерства в том случае, если его доводы против централизации не будут приняты во внимание. Императрица, однако, не переносила угроз в принципе, воспринимая их как личные оскорбления. Редко когда отставка высокопоставленного государственного деятеля производилась столь решительно и без колебаний. В мае 1748 года императрица направила по этому поводу письмо преемнику Зинцендорфа — графу Корзиц-Ульфельду, который ранее являлся интернунцием в Константинополе. «Меня удивило не столько само требование, — писала императрица, — сколько то, что Харрах готов сам погубить свое дело. Я оставила ему десять дней подумать над тем, будет ли он повиноваться, как подобает верному подданному своей госпожи, или станет настаивать на своем. Во втором случае я не знаю иного выхода, кроме как удалить его, используя в качестве предлога его поездку в Спа». По словам исследователей, у письма был очень резкий постскриптум, который Мария Терезия, однако, потом все-таки вычеркнула. «Меня очень злит тот факт, что план, на котором стоит моя подпись, оказывается отклонен. Будь что будет, я остаюсь при своем решении: кто не может повиноваться мне, пусть делает что угодно, но здесь, передо мной он больше появляться не должен».

За отставкой последовала смерть — граф Харрах скончался от оспы 4 июня 1749 года. Ни один крупный аристократ больше не рискнул бросать прямой вызов Марии Терезии. Вельможи в ландтагах остались без вожаков и организации. Будучи не в состоянии опереться на местное население, они не отважились выступить в роли оппозиции. Королевские финансовые требования принимались — не на десять, так на три года, при этом суммы оказались столь значительными, что вместо 14 миллионов, которые планировал Гаугвиц, только в немецких наследственных землях было собрано 13. Дворяне-землевладельцы уплачивали однопроцентный налог на капитал, крестьяне — двухпроцентный. Это позволило назначить в Богемии налоги на общую сумму в 5,27 миллиона гульденов, в Нижней Австрии — 2 миллиона, в Моравии — 1,85 миллиона, в Штирии — 1,18 миллиона. В Венгрии, несмотря на освобождение дворян и церкви от налогов, должно было быть собрано не менее 2,4 миллиона гульденов, в Семиградье — 720 тысяч. Это, конечно, намного меньше, чем в немецких владениях Габсбургов, далеко не считавшихся зажиточными. Однако даже такие скромные суммы никогда не удавалось собрать полностью.

Не стоит забывать, что на переговорах с сословными представительствами по поводу военной контрибуции Мария Терезия интересовалась тем, как эти деньги будут собираться. Императрица не позволяла притеснять простой народ. Когда сословия Каринтии потребовали, чтобы все расходы легли на плечи трудящегося люда, Мария Терезия просто перестала сотрудничать с ландтагом и ввела налоги своими прямыми распоряжениями.

Императрица была убеждена, что отдельным чиновникам из числа высшей аристократии нельзя давать в руки слишком много власти. Именно поэтому она разделила административную и судебную системы. Вместо двух надворных канцелярий, Австрийской и Богемской, полномочия которых никогда не удавалось четко разграничить, были созданы Директория и Верховное ведомство юстиции. При Каунице дела центрального управления (поддержание общественного порядка, государственные финансы и кредит, светские и церковные реформы) передали Государственному совету. Директория была ликвидирована в 1761 году, вместо нее создали Объединенную императорскую и королевскую австро-богемскую надворную канцелярию. Она существовала вплоть до 1848 года и играла роль министерства внутренних дел.

Выделение юстиции в отдельный аппарат дало импульс законотворческой деятельности. Работа, начавшаяся при Марии Терезии, была завершена только в 1811 году принятием Гражданского кодекса. Во время правления императрицы различные системы уголовных наказаний в разных землях Габсбургов заставляли уделять внимание в первую очередь данной сфере. В итоге 31 декабря 1768 года был торжественно опубликован новый уголовный кодекс — Constitutio criminalis Theresiana. Появилась единая для всей державы система уголовных наказаний. Однако дух этого закона находился не на высоте своего времени: в частности, сохранялись пытки как средство дознания и смертная казнь.

Вершиной политики централизации стало создание окружных управлений. Ранее правительство не имело непосредственной связи с подданными. Не существовало общегосударственной системы органов, при помощи которых центральная власть могла бы влиять на положение дел во всех владениях Габсбургов равномерно и без посредничества независимых местных властей. Монархам приходилось полагаться на информацию от людей, которые им не подчинялись, и не было никакой гарантии того, что отданные распоряжения вообще будут доведены до сведения подданных. Теперь провинции были разделены на округа, границы которых провели не в соответствии с исторической принадлежностью территории, а исходя из удобства управления. В эти округа Директория назначила правительственных чиновников, которые следили за исполнением указов, контролировали духовные и светские корпорации, наблюдали за обращением чиновников с местным населением. Эти новые структуры зависели лично от монарха, сословные представительства не имели на них никакого влияния; от них следовало ожидать независимости и справедливости. Этот шаг стал решающим на пути к созданию единого государства. Держава — это в первую очередь не внешняя политика, о которой крестьянин или ремесленник мало что знает; гораздо важнее надежная внутренняя организация, создание учреждений, независимых ни от локальной ситуации, ни от личных связей.

Окружные управления должны были среди прочего заботиться о сохранении католической веры и нравственности населения. Им поручалось также исполнение правительственных распоряжений, направленных против некатоликов. В этой области правительственная политика была совершенно устаревшей. Увы, в сфере религии императрица проявила несвойственную для нее узость взглядов.

Часто это объясняют эмоциями, однако в действительности речь шла, скорее всего, об ошибочных, но рациональных соображениях. Мария Терезия широко использовала пресловутый принцип Аугсбургского мира «чья власть, того и вера» и практически никогда не проявляла по отношению к иноверцам те великодушие и мягкость, которые были неотъемлемыми чертами ее характера. Она ненавидела евреев и в 1744 году издала весьма жесткий указ против еврейской общины Праги, лишив не менее 20 тысяч человек жилья и средств к существованию. Один из современников, венецианец Эриццо, объяснял эти жесткие меры так: «Речь идет о правительнице, которая великодушна и весьма любезна в обхождении, но целиком проникнута ощущением своего высокого положения и не допускает никакого умаления собственной власти». Другой современник писал по тому же поводу в конце 1746 года: «Хотя императрица щедро наделена самыми лучшими свойствами характера, но если однажды у нее сложилось о чем-либо плохое мнение, нет никакой надежды изменить его в лучшую сторону».

Не помогло даже то, что королевский наместник в Богемии яркими красками описывал плачевное положение евреев, что моравские сословия сделали терпимое отношение к евреям условием своего согласия на уплату контрибуции, что со всех сторон указывали на экономический ущерб от принимаемых мер. Потребовался подробный доклад графа Гаугвица, к которому императрица относилась с безграничным доверием, чтобы побудить Марию Терезию написать резолюцию: «Лишь потому, что земли требуют этого и напрягают все свои силы, евреи могут оставаться там, где застигла их моя прежняя резолюция, однако не более чем на десять лет». Однако за эту уступку богемским и моравским евреям пришлось немедленно заплатить 300 тысяч гульденов чрезвычайного налога, половина которого пошла в местную, а половину — в центральную казну.

Ненамного лучше, чем евреям, пришлось протестантам. Для этого была своя причина — их считали агентами Пруссии после того, как Фридрих Вильгельм I в 1732 году предоставил в своей стране убежище жертвам фанатичного графа Фирмиана, архиепископа Зальцбурга. После Войны за австрийское наследство в Каринтии, Верхней Австрии и Верхней Штирии по прямому распоряжению императрицы начался поиск живущих в горах протестантов, которые внешне соблюдали католические обряды, крестились и женились у католического священника, однако дома читали лютеранскую Библию или слушали проповеди одного из своих старейшин. Неизвестен ни один случай, когда протестантский солдат во время войны пренебрег бы своим долгом или совершил предательство, а евангелические дворяне ни разу не попытались использовать затруднительное положение Марии Терезии, чтобы добиться от нее свободы вероисповедания.

Тем не менее, в 1751 году начались новые гонения на протестантов, причем последним не разрешалось даже продать свое имущество и эмигрировать. Все, кто не хотел торжественно объявить себя католиками, должны были отправиться в Венгрию или Семиградье, где евангелическое богослужение было разрешено. В Австрии многие католические священники толерантно относились к тайным лютеранам среди своих прихожан, если они не привлекали к себе внимания и исправно платили все взносы. Мария Терезия была категорически не согласна с такой политикой; она создала комиссии по обращению иноверцев и приказала ректору Ордена иезуитов в Граце «проследить за тем, чтобы превосходный институт Ордена с его известным в самых дальних частях света рвением наставил этих несчастных горцев на путь истинный».

Когда протестантские князья на рейхстаге в Регенсбурге заявили протест против религиозных гонений в Австрии и насильственного переселения иноверцев за пределы Империи, Мария Терезия объявила отправку в Венгрию «проявлением милости», а агитацию за религиозную свободу назвала «подрывной деятельностью». Поскольку князья-протестанты не согласились с такой трактовкой и продолжили подавать протесты, 23 апреля 1755 года они получили весьма жесткую отповедь. В ответе императрицы говорилось, что протестанты полностью игнорируют все меры, принятые на благо переселенцев, включая создание особой комиссии при дворе, и доверяют выдумкам смутьянов. Мария Терезия заявляла, что видит в поданных протестах попрание всего, что она считает священным, лично оскорблена этим и ожидает извинений. Она обвиняла князей в том, что их религиозное рвение — лишь маска; истинной целью является очернение Австрии. Тот из ее подданных, кто ведет себя спокойно, будет оставлен в покое, а кто хочет открыто исповедовать свою веру, сможет делать это в Семиградье. Если князья действительно думают лишь о свободе веры, а не о том, чтобы «умножить население своих земель за счет запустения императорских», то они должны согласиться с этими доводами.

Здесь императрица откровенно намекала на Пруссию и демонстрировала истинную причину религиозной нетерпимости. Эмиграцию крестьян-протестантов, подстрекаемых иностранными эмиссарами, она рассматривала как ущерб для своего государства и все религиозное движение считала итогом политического заговора, нити которого тянутся в Берлин.

В последние годы своего правления императрица, разумеется, была по-прежнему далека от идей свободы вероисповедания и терпимости по отношению к протестантизму в своих владениях. Однако по крайней мере прекратились насильственные переселения и религиозные процессы. В 1773 году решением императрицы был утвержден принцип, согласно которому «следовало избегать принуждения, строгих наказаний и других подобных мер, привлекающих большое внимание. Заблуждающихся необходимо обращать предостережениями и убеждением, этим должны заниматься искусные и скромные проповедники и миссионеры, лишенные излишнего пыла. Следует предпочитать тех, кто, не являясь учителем, наставлял молодежь в чтении и письме, и не должен быть терпим ни один миссионер, на которого пала хотя бы тень еретических заблуждений. Чем мягче следует обращаться с имевшими несчастье впасть в заблуждение, тем строже нужно наказывать тех, кто эти заблуждения распространяет». Принцип религиозной нетерпимости Мария Терезия отстаивала и в спорах со своим сыном Иосифом. В знаменитом послании, написанном в июле 1777 года, она защищала единообразие государственной религии не только с конфессиональной («христианской», как она сама пишет) точки зрения, но и как важную политическую меру.

При дворе императрица тоже строго следила за соблюдением религиозных обрядов. Когда в 1774 году Кауниц не смог из-за болезни присутствовать на общем богослужении по случаю святого четверга, он прислал Марии Терезии письмо с извинениями, приложив к нему свой листок для исповеди, чтобы доказать, что он вовсе не имел намерения пренебрегать церковными таинствами. От поста она освободила жителей Вены лишь однажды, во время большого бедствия 1772 года[25], по настоянию кардинала Мигацци. Во всех остальных случаях она требовала строгого соблюдения всех запретов. В 1775 году она отдала строгое распоряжение трактиру в Ау-гартене «в дни поста никому, даже иноверцам, не подавать скоромной еды или питья. Никакой музыки, в том числе и в саду». После этого нас не должно удивлять, что существование в Вене масонской ложи представлялось императрице недопустимым, а ее членов она считала государственными преступниками.

Этот скандал случился зимой 1743 года, и при его описании мы можем опираться на свидетельства ряда публицистов. По их словам, во время поста был организован карнавал, на котором появилась маска, изображавшая масона. Эта персона привлекла всеобщее внимание. Множество жителей Вены из числа представителей высшего сословия к тому времени пытались создать в городе открытую масонскую ложу, против чего неизменно выступало духовенство. Поэтому такие ложи создавались тайно. Неоднократно дамы, переодевшись, пытались вступить в число их участников, однако неизменно терпели неудачу и в конечном счете решили отомстить и навлечь на масонов всеобщее недовольство. Когда стало известно, что 7 марта в одном из домов 30 человек провели собрание масонской ложи, по приказу королевы этот дом немедленно был занят сотней байрейтских гренадеров и кирасиров. 18 масонов, в том числе из аристократических семейств, были арестованы, при обысках у них были изъяты различные запрещенные тексты и три серебряных светильника. В допросе принимали участие архиепископ Вены и папский нунций; от арестованных надеялись узнать множество интересных подробностей о тайнах их ордена. Допрашиваемые, однако, остались верны своей клятве и не проронили ни слова. В конце концов, в день именин принца Иосифа (19 марта) все арестованные масоны были отпущены на свободу при условии, что они не будут продолжать свою деятельность под угрозой нового заключения и королевской немилости.

Одновременно Мария Терезия активно занималась исправлением недостатков Церкви там, где считала себя вправе это делать. Однако укоренившиеся обычаи нередко оказывались сильнее, чем воля императрицы. Так, вместе с архиепископом Траутсоном ей удалось добиться от папы Бенедикта XIV разрешения отменить несколько сомнительных церковных праздников. Однако когда на второй день Пасхи в Вене некоторые учреждения попытались работать, возник стихийный бунт толпы, который пришлось подавлять силой оружия. В итоге архиепископ Ольмюца кардинал граф Тройе добился отмены реформы, мотивируя это тем, что иначе силезские католики начнут уезжать в Пруссию, где никто не лишает их законных праздничных дней.

Во время Войны за австрийское наследство налоговое бремя оказалось очень тяжким. Уже в 1743 году подоходный налог был поднят до десяти процентов, в 1746 году добавилась подушная подать, размер которой зависел от имущества и положения налогоплательщика. К первому классу относились архиепископы и князья, обязанные уплачивать по 600 гульденов, ко второму — министры двора (450 гульденов), к третьему — фельдмаршалы и графы (400 гульденов), к четвертому — фельдцейхмейстера и тайные советники (300 гульденов), к пятому — фельдмаршал-лейтенанты[26], камергеры и бароны (200 гульденов) и так далее. В самом низу шкалы находились крестьяне с лошадьми (48 крейцеров), безлошадные крестьяне (24 крейцера), поденщики (12 крейцеров), сельская прислуга (4 крейцера). В итоге государственные доходы выросли с 20 миллионов гульденов в 1745 году до 40 миллионов девять лет спустя. Одна только табачная монополия, отданная в откуп некому Пингицеру, приносила полмиллиона.

При дворе были приняты меры экономии. При Иосифе I на содержание двора тратилось 3,3 миллиона гульденов, при Карле VI -3,7 миллиона. Мария Терезия сократила эту сумму до 2,8 миллиона, вычеркнув множество статей расхода. На придворную капеллу теперь тратилось всего 70 тысяч гульденов вместо 145 тысяч, на еду — 288 тысяч вместо 361 тысячи. Тем не менее, императрица не экономила на представительских расходах и не отказывала своему окружению в развлечениях. Она была щедра по отношению к друзьям и верным слугам, и это свойство ее характера не раз использовалось придворными в корыстных целях. К примеру, ежегодное жалованье графа Ульфельда было увеличено с 24 до 40 тысяч гульденов; помимо этого, он получил на покрытие своих долгов, сделанных за карточным столом, 97 тысяч. Бартенштейну после отставки было выплачено 100 тысяч гульденов. После битвы при Колине[27] фельдмаршалу графу Дауну императрица подарила четверть миллиона, хотя он не обращался к ней ни с какими просьбами.

Франц Штефан был экономнее супруги и благодаря удачным деловым операциям смог значительно увеличить свое состояние; последнее насчитывало за несколько лет до его смерти 20 миллионов гульденов. При вступлении на престол Иосиф II передал это наследство в государственную казну.

Для развития торговли и промышленности в 1746 году была основана Коммерческая директория. Пользы от нее, впрочем, было не очень много. Достаточно сказать, что внутренние таможни сохранились, и даже немецкие наследственные земли были разделены на шесть тарифных областей. Попытки развивать сельское хозяйство Венгрии столкнулись с нехваткой хороших дорог и таможенными ограничениями, которыми отгородились от нее немецкие наследственные земли, не желавшие допускать на свой рынок дешевые венгерские вина, хлеб и мясо. Даже для экспорта венгерского скота в Венецию приходилось добиваться разрешения австрийских сословий на транзитную торговлю.

Подъем Триеста начался уже при Карле VI, и Мария Терезия продолжала покровительствовать этому городу. В 1744 году было создано Морское капитанство — первое морское ведомство Австрии. Затем были заключены соглашения с Алжиром, Тунисом и Триполи о безопасности мореплавания. В Триесте началось строительство большой гавани; в 1754 году на эти цели были пущены доходы от пожалования титулов и продажи должностей.

Победы прусского короля не только разозлили Марию Терезию, но и заставили ее предпринять энергичные усилия для улучшения австрийской армии. Она прекрасно видела преимущества прусских военных учреждений и не стеснялась копировать то, что представлялось ей целесообразным. Социальный статус офицеров вырос — в 1751 году им было предоставлено право свободно появляться при дворе, и вскоре там офицерский мундир стал пользоваться большой популярностью. Императрица в 1752 году отдала дворец в Нойштадте под военную академию для дворянских детей, руководство которой взял на себя лично граф Леопольд Даун. В 1754 году в Вене была основана Инженерная академия. Сначала туда тоже принимали только дворянских детей, но вскоре это ограничение было снято. Мария Терезия совершенно не собиралась следовать примеру Фридриха II, стремившегося сделать офицерский корпус исключительно дворянским. С момента, когда все офицеры получили доступ ко двору, в австрийской армии строго придерживались принципа их равенства вне зависимости от происхождения.

Уже в первые годы правления, следуя исключительно своим собственным воззрениям, Мария Терезия понимала значение образования для государства. Однако она была способна помочь только существующим учреждениям — университету и гимназии. Преподавание в народных школах осуществлялось исключительно священниками или лицами, в том или ином отношении зависимыми от Церкви. Монастырские и приходские школы смогли добиться определенных успехов, однако обучение в них никогда не выходило за рамки чтения, письма, счета и преподавания Катехизиса. В господских и общинных школах преподавали в лучшем случае вышедшие в отставку унтер-офицеры, а часто — беглые студенты и опустившиеся писари. В отдельных землях имелись школьные уставы, однако выполнялись они не слишком усердно. Местами, к примеру, в Тироле, только при Марии Терезии появились предписания по организации школьного дела.

Государственная школьная система начала создаваться в 1770 году. Именно тогда в Вене была основана первая «нормальная школа». Четыре года спустя проповедник Иоганн Игнац Фельбигер был назначен ответственным за «организацию немецкого школьного дела как в здешней нормальной школе, так и для дальнейшего распространения этого института в стране». После этого сеть школ начала стремительно развиваться. Гимназии получили в 1752 году новую систему экзаменов. Главой медицинского факультета Венского университета был назначен личный врач императрицы доктор Герхард ван Свитен из Лейдена, который смог поднять качество образования на небывалую высоту, а медицинскую науку в Австрии — на европейский уровень.

Ведущими представителями юриспруденции стали братья Риггеры, прелат Раутенштраух и, конечно, профессор римского и естественного права в Вене Карл Антон фон Мартини. За подготовку чиновников отвечала Рыцарская академия, созданная в 1749 году в замке Фаворита. Пять лет спустя была основана Академия восточных языков, готовившая дипломатов для работы на Востоке.

Усилия Готтшеда по созданию в Вене Академии наук провалились из-за нехватки средств, которые граф Гаугвиц отказался выделять на эти цели. Не был реализован и план барона Петраша, который предлагал покрывать расходы академии за счет прибыли от деятельности привилегированной академический типографии. Шагом огромной важности стало, однако, создание в 1749 году Императорского династического, придворного и государственного архива, ставшего одной из лучших организаций такого типа в Европе.

У Марии Терезии было много планов, касавшихся реорганизации системы управления. С характерными для нее трудолюбием и энергией она стремилась продемонстрировать подданным все преимущества просвещенного и сильного центрального правительства. Однако вскоре ей пришлось вновь переключить внимание с внутренней политики на международные дела, дипломатические комбинации и военные планы. Императрица вступила в общеевропейский заговор против Фридриха II и его государства.

К сожалению, в нашем распоряжении нет документа, подобного вышеупомянутому составленному тексту 1751 года, в котором анализировались бы события Семилетней войны. Нет никаких сомнений, что Мария Терезия дала бы в нем честную и прямую оценку ситуации и своих действий. Стала бы императрица упрекать себя за решения, которые она приняла? Единственное отражение ее взглядов в момент окончания войны (конец февраля 1763 года) мы обнаруживаем в письме графу Ульфельду. Там упоминалось о слухе, гласившем, что после заключения мира прусский король написал императрице письмо в самых лестных выражениях и получил от нее аналогичный ответ. По этому поводу Мария Терезия писала: «К своему глубокому изумлению, я слышала это уже от двух людей. Ни единое слово здесь не является правдой. Я благодарна королю за то, что он мне не писал; я бы никогда не смогла ему ответить. Моему сердцу нечего сказать ему».

Эта непримиримость в момент глубочайшего разочарования не должна нас удивлять. Против кого императрице было обратить свое негодование как не против мнимого виновника всех ее бедствий? Против Кауница? Однако Мария Терезия была слишком честна для того, чтобы не признать, что ее государственный канцлер проводил лишь ее собственную политику.

Итак, после заключения Аахенского мира в Вене была проведена серия совещаний под председательством императрицы, посвященных будущему направлению австрийской внешней политики и отношениям с другими европейскими государствами. Франц Штефан 18 марта 1749 года составил ноту, в которой в довольно примитивной форме изложил весьма правильную и здравую мысль. Император писал: «Того, у кого есть хорошая и многочисленная армия и средства на ее содержание, враги будут уважать и не смогут с легким сердцем напасть на него. Он сохранит друзей и приобретет новых союзников. Сильные ценят такую помощь, слабые охотно отдают себя под защиту более могущественных. Поэтому внутреннее усиление монархии является основой ее международного положения, и ему следует уделять величайшее внимание. От Франции и Турции пока не следует бояться нападения. Только пруссак стремится использовать миролюбивые настроения во всей Европе, чтобы совершать свои набеги. Не следует раздражать его открытой ненавистью и по любому поводу упрекать людей в том, что они действуют на благо Пруссии — в этом нет никакой пользы». В заключение император рекомендовал вступить в союз с «морскими державами» и Россией.

Ключевой фигурой в сфере внешней политики стал граф Венцель Антон Кауниц, внук графа Доминика Кауница, одного из ближайших соратников Леопольда I. Младший Кауниц был представителем Австрии на переговорах в Аахене, когда ему едва исполнилось 37 лет. До этого он имел опыт деятельности в качестве чрезвычайного посланника при итальянских дворах, а также был гражданским советником Карла Лотарингского в Нидерландах. В этих миссиях он доказал свои выдающиеся качества как дипломата.

Кауниц представил императрице меморандум на 126 страницах, в котором доказывал, что Австрия должна стремиться к союзу с Францией. Он писал, что «если король Пруссии считается злейшим и опаснейшим врагом, а потеря Силезии непереносимой, то следует предпринимать все усилия для того, чтобы ослабить этого короля и вернуть Силезию». Рассчитывать на содействие морских держав в этой сфере не приходится, да они и не смогут эффективно поддержать Австрию. Поэтому «для достижения великой цели нет иного пути, кроме согласия с Францией». Этого согласия, однако, можно добиться только в обмен на определенные уступки: «следует принять великодушные решения, пожертвовав французам провинцию в Италии или в Нидерландах». С этой программой согласился и граф Ульфельд, не подозревавший, что она станет для Кауница ключом к должности канцлера. Ульфельд не испытывал к Франции такого недоверия, как многие другие участники конференций. Харрах и вице-канцлер Рудольф Колоредо считали альянс с Англией единственным действительно возможным путем, по которому следовало двигаться австрийской внешней политике. Однако после смерти Харраха 5 июня 1749 года в состав участников Тайной конференции был призван фельдмаршал граф Баттьяни, который целиком поддержал план Кауница.

По рекомендации Ульфельда Кауниц был направлен послом в Париж. Несколько месяцев спустя он сам начал сомневаться в осуществимости своего замысла. В Париже он обнаружил, что Англия и Франция соперничают за расположение Пруссии, готовые гарантировать ей обладание Силезией. Кауниц писал в Вену: «В этих условиях нам не остается иного разумного средства для обеспечения нашей безопасности, кроме как забыть о потере Силезии, избавить прусского короля от всякого беспокойства по этому поводу и привлечь его к нашему союзу с морскими державами».

Мы не знаем, как Мария Терезия отреагировала на эти строки. Достоверно известно только то, что она отвергла подобное предложение, а Кауниц счел за лучшее изменить свои взгляды и заверить, что он никогда не думал о союзе с Фридрихом II. В 1753 году он был назначен императорским государственным канцлером с расширенными компетенциями. Граф Ульфельд стал оберст-гофмейстером, Бартенштейн — вторым президентом Директории. При этом изначально Кауниц, похоже, не собирался воплощать в жизнь проект, предложенный им в 1749 году.

Историк Адольф Беер в одной из своих публикаций постарался доказать миролюбие Марии Терезии. По его словам, в австрийских государственных архивах нет ни одного документа старше 1755 года, в котором содержалось бы намерение напасть на Пруссию. Беер утверждал, что только страх перед новой агрессией Фридриха II руководил действиями австрийских политиков. Вена внимательно следила за политикой России, живо откликнулась на английское предложение короновать эрцгерцога Иосифа римским королем (то есть сделать его будущим преемником своего отца на императорском троне) и всеми силами старалась сохранить взаимопонимание между Лондоном и Петербургом. Это соответствует действительности — с учетом того, что австрийская дипломатия все еще серьезно сомневалась в возможности поссорить Францию с Пруссией. Беер признает, что «Кауниц тихо размышлял об отвоевании Силезии и держал свои идеи 1749 года в запасе на случай, если представится возможность их осуществить». Однако австрийский историк категорически отрицал наличие у Марии Терезии наступательных планов, направленных против Пруссии.

На деле ситуация была прямо противоположной. Кауниц в Париже отказался от агрессивных планов, имея на то веские причины. Он вновь обратился к ним лишь потому, что очень хорошо знал: чтобы остаться австрийским канцлером, нужно проводить политику реванша по отношению к Пруссии. Кауниц нашел благоприятный момент для осуществления своего замысла; он проявил себя при этом искусным дипломатом, но плохим государственным деятелем. Конфронтация с Пруссией никогда не была в интересах австро-венгерского государства, истинной основательницей которого являлась Мария Терезия. Настоящий государственный деятель смог бы понять, что Австрия должна спасти из наследства Священной Римской империи то, что сможет легко включить в свой состав, и добиться этого лучше всего за счет соглашения с Берлином.

Собственно, Кауниц тоже пришел к этой мысли. Однако личные интересы удерживали его от того, чтобы настаивать на компромиссе с Пруссией перед лицом энергичной императрицы, которой подобные предложения были явно неприятны. Увы, в Австрии всегда было слишком мало чиновников, имеющих мужество защищать «неугодные» взгляды. Англичанин Чарльз Хенбери так характеризовал отношения канцлера и императрицы: «У Кауница есть преимущество, которым не располагает никто, кроме него. Оно заключается в том, что императрице нет нужды опасаться его талантов. Она видит в нем человека, который ведет дела под ее присмотром согласно ее указаниям. Она считает, что сама воспитала его таким образом, и не испытывает никакой ревности и никаких подозрений по отношению к собственному творению».

Не были плодом деятельности Кауница и условия, благоприятствовавшие задуманному Марией Терезией реваншу. Первое сражение Семилетней войны прогремело далеко на западе, в американских колониях, 28 мая 1754 года: Джордж Вашингтон завязал бой с французскими солдатами, пытавшимися построить цепочку блокгаузов на Миссури. Интересы Франции и Англии вступили друг с другом в такое противоречие, которое можно было разрешить лишь силой оружия.

Предположительными театрами военных действий в Европе были голландские «барьерные крепости» в Австрийских Нидерландах[28] и Ганновер — родина английской династии. В связи с этим Англия потребовала от Австрии отправки в Нидерланды 30-тысячной армии, а Франция от Пруссии — организации операции против англичан в Ганновере. Кауниц в ответ предложил только 10–12 тысяч человек при условии, что англичане и голландцы выставят в поле такие же силы, а Фридрих II ответил французам, что в случае вторжения в Ганновер ему тут же придется иметь дело с 60 тысячами русских в Курляндии и 80 тысячами австрийцев в Силезии. Прусский король намекнул на то, что не собирается продлевать истекающий летом 1756 года Бреславльский союзный договор и готов сражаться на стороне Франции только в том случае, если она сможет натравить Османскую империю на Россию и Австрию, сковав тем самым их силы.

Венский двор был в курсе франко-прусских переговоров. В августе 1755 года Кау-ниц в самой решительной форме посоветовал императрице установить контакт с Францией. Парижу планировалось сделать заманчивые предложения: отдать нидерландскую провинцию испанскому принцу дону Филиппу[29] в обмен на Парму и Пьяченцу и поддержать кандидатуру принца Конти на польский престол. Кауниц планировал создать большой альянс в составе Австрии, Франции, Испании, Неаполя и России, к которому можно было бы обещаниями прусской территории привлечь шведов и саксонцев. Этот альянс был способен вступить в бой с «морскими державами» и Пруссией. В планы Австрии входило не только отвоевание Силезии, но и уменьшение монархии Гогенцоллернов до таких пределов, которые раз и навсегда лишили бы ее возможности войти в число великих держав.

Император Франц поддержал этот проект после того, как Кауниц заверил, что «морские державы» при заключении мира бросят Пруссию на произвол судьбы. Канцлер лично составил инструкцию австрийскому посланнику в Париже графу Георгу Штарем-бергу и отправил ее 21 августа 1755 года, не поставив в известность других министров. Именно это послание, а не пресловутое письмо маркизе Помпадур стало тем решающим шагом, за который Мария Терезия несет полную ответственность. Речь шла не о страхе перед интригами и агрессией прусского короля, поскольку если подобные и существовали в действительности, то их целью были Ганновер, рейнские и франконские земли, но не территории австро-венгерской монархии. Даже те историки, которые трактуют Семилетнюю войну как наступательную со стороны Пруссии, не отрицают агрессивных намерений Марии Терезии. Ведь Австрия требовала от Франции активного участия в войне против Пруссии, обещая все новые уступки в Нидерландах, а австрийский дипломат в Петербурге заключил с царицей Елизаветой соглашение, по которому 80 тысяч русских солдат должны были весной 1757 года вторгнуться в Восточную Пруссию и присоединить ее к России.

Версальский договор от 1 мая 1756 года формально носил оборонительный характер, поскольку французы не были заинтересованы в полном расчленении Пруссии. Мария Терезия хладнокровно отказалась от связи с Англией, которая в свое время оказала ей немалую помощь в сохранении владений Габсбургов. Однако Лондон и сам 16 января 1756 года заключил Вестминстерскую конвенцию с Берлином, в соответствии с которой обе стороны обязались действовать в согласии друг с другом. 13 мая императрица открыто заявила британскому дипломату лорду Кейту: «Не я отбросила старую систему, а Британия покинула меня, вступив в союз с Пруссией. Я и прусский король несовместимы, никакая сила на свете не заставит меня вступить в альянс, в котором он участвует».

С момента аудиенции прусского посланника фон Клингреффена 26 июля[30] Мария Терезия понимала, что она находится на пороге столкновения. Ее ответ, данный прусскому дипломату, — вопреки обыкновению она зачитала текст по бумажке — был скорее призывом к началу войны, чем попыткой достичь взаимопонимания. «Дама желает войны», — справедливо сказал по этому поводу Фридрих II. Императрица была возмущена только тем, что ненавистный противник не оставил ей возможности определить момент начала войны, что его не удалось ввести в заблуждение. Ложь вообще плохо удавалась Марии Терезии; ее характер не позволял ей изображать готовность к компромиссу, о котором она в реальности ничего не хотела и слышать.

Верила ли сама Мария Терезия, что ей удастся реализовать свою программу 1755 года? Разумеется, было не исключено, что ее армия сможет покрыть себя славой на поле брани и от случая к случаю одерживать победы. Однако не имелось никаких оснований надеяться на полное уничтожение сил противника. Союз с Россией с самого начала висел на тонкой нити — личности царицы; было ясно, что смена монарха приведет и к смене политики в неблагоприятном для Австрии отношении. По опыту Войны за австрийское наследство на энергичное участие Франции рассчитывать не приходилось. Субсидии, игравшие огромную роль, Лондон был способен выплачивать куда лучше, чем Париж, пообещавший по второму Версальскому договору (1 мая 1757 года) 12 миллионов ливров в год, но не выполнивший свое обещание.

Конечно, положение Фридриха II было далеко не радужным — против 430 тысяч неприятельских солдат он мог выставить в поле только 152 тысячи, оставив еще 59 тысяч в гарнизонах. Однако наивно было предполагать, что его силы быстро истощатся, а сопротивление будет сломлено. Франция еще до войны не была заинтересована в полной ликвидации Пруссии как значимого игрока, и не стоило ожидать, что она проявит большое рвение в достижении этой цели. Надежда отвоевать всю Силезию была слаба, все остальные комбинации являлись лишь дорогостоящими химерами.

На второй год войны радость от победы при Колине растаяла, а успехи Фридриха II при Россбахе[31] и Лейтене[32] подняли его авторитет на недосягаемую высоту, затмив славу Евгения Савойского. Очевидно, уверенность Марии Терезии в правильности решения начать войну постепенно начала таять. Новость о победе при Хохкирхе[33], полученная в Вене как раз в день именин императрицы, была встречена с большой радостью. Мария Терезия приказала отпраздновать ее в Шёнбрунне, организовав по этому поводу большой военный спектакль. Но отдельные блистательные победы австрийской армии, которая приобрела блестящего командира в лице лифляндца Эрста Гидеона фон Лаудона, были недостаточны для того, чтобы заставить пруссаков отказаться от Силезии. Когда французские контрибуции перестали поступать, нужда в деньгах стала отчаянной. Придворные аристократы по требованию Гаугвица внесли в казну полмиллиона гульденов в обмен на императорские долговые обязательства. Императрица, уже заложившая часть своих бриллиантов, оказалась вынуждена продать оставшиеся. С 1761 года силы Австрии стали стремительно таять, и даже генералы устали от бесплодных кампаний. Императрица, однако, не желала и слышать о мире до тех пор, пока приход к власти в России Екатерины II не убедил ее, что она осталась в одиночестве.

Губертусбургский мир 13 февраля 1763 года формально восстанавливал то положение дел, которое существовало на конец Войны за австрийское наследство. Однако кампания, потребовавшая столь больших жертв, стала серьезной неудачей для политики Марии Терезии и графа Кауница. Пруссия, напротив, смогла укрепить свое феноменально возросшее могущество. Даже те, кто сомневался в долговечности успехов Фридриха II, вынуждены были признать, что тот достойно прошел через самое тяжелое испытание и что Пруссия окончательно вошла в число великих держав. В соответствии со взглядами того времени, это был прямой ущерб для Австрии, который следовало компенсировать. Последствиями этих взглядов были несчастливая внешняя политика Иосифа II и еще более губительные для монархии Габсбургов действия Тугута[34].

Мария Терезия правила своей страной еще семнадцать лет после заключения мира в Губертусбурге. Однако в этот период у руля стояла уже не она одна. Хотя ей не приходилось подчиняться кому бы то ни было, она вынуждена была отчасти выпустить бразды правления из своих рук. Она оставалась императрицей — прежде императрицей-женой, теперь императрицей-матерью. Однако Мария Терезия не могла противиться сыну, стремившемуся воплотить в жизнь свои политические идеи. Терезианская эпоха постепенно переходила в эпоху Иосифа II.

Старший сын Марии Терезии был избран римским королем практически сразу после заключения Губертусбургского мира, 27 марта 1763 года, при деятельной поддержке Фридриха II. Два года спустя скоропостижно скончался его отец, и Иосиф II вступил на императорский престол. 4 июля 1765 года двор отправился из Вены в Инсбрук, чтобы отпраздновать свадьбу эрцгерцога Леопольда с испанской инфантой Марией Луизой. 5 августа невеста вместе со свитой торжественно прибыла в столицу Тироля и была немедленно обвенчана с эрцгерцогом. В самый разгар последовавших торжеств, которые несколько задержались из-за легкого недомогания новобрачного, Франц Штефан скончался от апоплексического удара на руках своего сына Иосифа. Это произошло вечером 18 августа. Императору было всего 56 лет.

Мария Терезия, искренне и страстно любившая мужа, хранила ему верность и после смерти. Кончина супруга опустошила ее внутренне, она больше не могла радоваться от всего сердца. Если раньше все заботы и тревоги не мешали ей получать удовольствие от жизни, то теперь ее душу до конца дней укрыла траурная вуаль. Она прекрасно знала все слабости своего мужа — например, то, что он был начисто лишен всякого полководческого таланта. Когда в 1744 году после вторжения пруссаков в Богемию армия Карла Лотарингского возвращалась с Рейна, Франц Штефан хотел стать главнокомандующим, но супруга «на основании прошлого опыта» отклонила его просьбу. Своей сестре Амалии она писала, что ей было непросто уговорить «старика» отказаться от своей идеи. Сначала она восприняла его пожелание как шутку и только потом заметила, что он говорит всерьез. «Тогда я прибегла к привычным средствам, слезам и заверениям в любви, — писал королева. — Но разве они могут подействовать на супруга после девяти лет брака! Я ничего не смогла добиться от этого лучшего из мужчин. Наконец я разгневалась, и гнев был столь силен, что заболели мы оба».

При дворе хорошо знали, что Мария Терезия нередко бурно ссорилась с супругом, о том же рассказывали и иностранные дипломаты в своих донесениях. Говорили, что виной всему были любовные приключения Франца Штефана. Совсем безосновательными эти слухи назвать нельзя, однако преувеличивать неверность супруга тоже нет никаких оснований. Осведомленные современники утверждали, что немногие семьи жили в такой внутренней гармонии, как императорская чета. Франц Штефан после окончания Войны за австрийское наследство предпочитал воздерживаться от участия в политике, чтобы не создавать поводов для ссор с женой. Он всей душой ненавидел альянс с французами, отобравшими у него лотарингское родовое гнездо, восхищался военным гением Фридриха II и стремился ввести прусские порядки в австрийской армии. Когда он одел солдат своего полка в прусские мундиры, супруга с улыбкой сказала ему во время смотра: «Кажется, ты хочешь создать для меня прусскую гвардию». В беседах с представителями иностранных держав Франц Штефан охотно подчеркивал, что не имеет влияния на политику жены и не несет за нее ответственность.

Первая супруга Иосифа II, Изабелла Пармская, в письмах родственнице давала весьма меткую характеристику своему тестю: «У императора есть как выдающиеся черты характера, так и слабости, которые нужно учитывать. Он прекрасный человек с добрым сердцем, на него можно положиться как на настоящего друга. Однако он слишком легковерен и прислушивается к людям, не заслуживающим доброго отношения. Я говорю о княгине Ауершперг — возможно, ты знаешь, какой властью над ним она обладает. Часто она дает ему ложные сведения, и стоит большого труда его переубедить, и мне кажется, она часто осведомлена о таких вещах, в которые ей не стоит вмешиваться. Императора можно привлечь к себе, демонстрируя безграничное доверие, говоря с ним открыто, но следует избегать в его присутствии проявлений привязанности и доверия к императрице. Он относится к таким проявлениям с некоторой ревностью, поэтому я с ее согласия всегда была полна почтения, которое диктует мне мой долг, но никогда не показывала ему тех чувств, которые я действительно испытываю к его супруге. Доверительные отношения с императрицей заставили бы императора отвернуться от меня».

Изабелла Пармская с присущей ей проницательностью нарисовала также портрет императрицы, не имеющий равных среди отзывов современников о Марии Терезии. «Императрица, — писала она, — обладает прекрасным, нежным, полным эмоций и сочувствия сердцем. Она действительно любит тех, кто ей нравится, и пожертвовала бы собой ради них или даже их друзей. Она с вниманием и участием относится к их делам. Если обратиться к ней со всей искренностью, она всегда поможет хотя бы советом. И это касается не только друзей; каждый, кто только пожелает, может испытать на себе это доброе, сердечное отношение. Она многое пережила и многое узнала; поэтому ее советы очень ценны. Было бы прекрасно, если бы она сама в полной мере воспользовалась своим опытом. Однако она часто не доверяет своим собственным суждениям, забывает, что лишь немногие люди действительно честны, а настоящие друзья — большая редкость. Этим объясняются те ошибки, которые она допускает; здесь же находится причина той нерешительности, которую она порой проявляет, и именно поэтому она легко обращается за советом к тем, кто демонстрирует фальшивое рвение».

Привлекательными чертами человеческой природы могут быть не только несомненные достоинства, но и ее заблуждения, и те средства, с помощью которых исправляются ошибки. Наблюдательная Изабелла, уже предчувствовавшая свою скорую смерть (она скончалась 27 ноября 1763 года), отметила и это: «Императрица исключительно активна, и решения, которые она принимает в первый момент, часто носят отпечаток поспешности. В таких случаях нужно постараться побеседовать с ней и уговорить отложить решение. Если что-то ее злит, нужно согласиться с ней, однако затем постараться смягчить ее и уговорить изменить поспешное решение. Нужно время, чтобы она смягчилась, и такой образ действий — лучший способ завоевать ее уважение. Прямота и доброта лежат в основе ее характера».

Чем сильнее мы углубляемся в изучение личности Марии Терезии, тем лучше понимаем, насколько сложно ей было уживаться со своим сыном Иосифом, которого она вынуждена была сделать соправителем сразу после смерти супруга. Эрцгерцог, ставший императором, уже не мог и не хотел подчиняться материнской воле. Мы не будем подробно останавливаться на этом последнем этапе деятельности Марии Терезии, в течение которого ее роль как матери постепенно преобладала над ее положением императрицы. Движущей силой государства стал теперь ее сын, представитель либерального абсолютизма, полный благородных помыслов, но неспособный воплотить их в жизнь из-за того, что совершенно оторвался от реальности. Государственная мудрость, которую Мария Терезия приобрела в тяжелой борьбе с враждебными силами, не могла быть передана ревнивому и страстному сыну даже посредством материнской любви и преданности. Она вынуждена была наблюдать, как Кауниц перешел на сторону нового правителя, как ее предупреждения во время Войны за баварское наследство, первого раздела Польши и заключения союза с Россией не были услышаны.

Непросто пришлось Марии Терезии и тогда, когда она отправила своих дочерей — Марию Каролину и Марию Антуанетту — к иностранным дворам, где принцессы не смогли противостоять вредному влиянию и действовать с должной мудростью. Альфред фон Арнет опубликовал семь томов переписки императрицы со своими детьми. Два тома занимают письма, которые писали друг другу Мария Терезия и Иосиф II в 1761–1778 годах, один том — переписка с Марией Антуанеттой, ставшей королевой Франции (1770–1779 годы), затем следуют письма к Леопольду Тосканскому и его старшему сыну (будущему императору Францу II), эрцгерцогу Фердинанду (губернатору Милана), эрцгерцогу Максимилиану (будущему архиепископу Кельнскому), эрцгерцоге Марии Кристине (супруге саксонского герцога), эрцгерцогине Амалии (супруге Фердинанда Пармского), Марии Каролине (королеве неаполитанской), скончавшимся в юном возрасте эрцгерцогиням Иоганне и Йозефе, а также к невестке Марии Беатрисе Моденской, которая вышла замуж за эрцгерцога Фердинанда и стала родоначальницей линии Габсбург-Эсте. К этой коллекции примыкает переписка с государственными деятелями (Баттьяни, Францем и Антоном Турном, Розенбергом, Фирмианом, Эстерхази, Нейпер-гом, Харрахом, Ульфельдом, Бартенштейном, Кауницем и многими другими). Помимо больших писем, опубликованы сотни коротких примечаний и записок; далеко не все они представляют ценность как средство для понимания образа мыслей императрицы, и все же они дают нам богатую пищу для размышлений.

Так, в письме Марии Антуанетте от 18 мая 1774 года мы видим материнскую заботу и беспокойство, вызванное развитием характера дочери. Императрицу явно беспокоит влияние придворной жизни в Версале на веселый и легкомысленный ум молодой французской королевы. Мария Терезия предостерегает дочь от поспешных решений и советует вдумчиво относиться к выбору своего окружения. Легкомысленность дочери вызывает у нее строгое осуждение, она требует следовать всем нормам этикета — странные высказывания из уст женщины, которая в молодые годы сама часто пренебрегала этими нормами. Императрица пишет о том, что общественное мнение во Франции уже не так благоприятно настроено по отношению к молодой королеве, как в прежние годы. Мария Терезия была недовольна фривольностью дочери и теми слухами, которые доходили до нее из Версаля; она предупреждала Марию Антуанетту, что это не кончится добром (пророчество, исполнившееся самым трагическим образом). Из писем императрицы можно было бы составить сборник наставлений для молодых особ королевской крови — они пропитаны зрелостью суждений и прекрасным знанием человеческих душ.

Кончина Марии Терезии не была легкой. Она умерла 29 ноября 1780 года после нескольких недель, наполненных борьбой против тяжелой астмы, сопровождавшейся воспалением легких. Днем и ночью она непрерывно кашляла, приступы удушья сменяли друг друга. И все же она не лежала в постели, а приводила в порядок свои бумаги, утешала собравшихся вокруг нее детей, устраивала судьбу верных слуг, дарила последние подарки. Еще накануне смерти она внесла 100 тысяч гульденов в фонд Венской нормальной школы, а также составила список из 32 городов своей державы, в которых следовало провести памятные богослужения и раздать деньги беднякам. Солдатам и офицерам габсбургской армии она приказала выдать внеочередное месячное жалованье. Можно сказать, что в последние дни Мария Терезия раздала больше, чем у нее было.

До самой смерти императрица сохраняла ясность ума. Когда на нее напала дремота, дети посоветовали ей поспать. Но Мария Терезия ответила: «Я боюсь засыпать, чтобы смерть не застала меня во сне; я хочу увидеть ее приближение». Придворный врач Штёрк, будучи не в состоянии вылечить ее, предложил напиток, который мог хотя бы облегчить ее страдания. Она отказалась: «Благодарю покорно; это только задержит мой уход, чего я не хочу». Она лишь попросила Штёрка закрыть ей глаза, чтобы не заставлять сына делать это. Иосиф хотел помочь ей поудобнее устроиться на кровати: «Ваше величество лежит не очень хорошо». — «Да, — ответила ему мать, — но вполне удобно для того, чтобы умереть».

Никто не мог постичь всего величия этой женщины в момент ее смерти. Должно было пройти еще столетие для того, чтобы ее роль в истории окончательно стала понятной. Жители Вены поначалу даже не осознали произошедшее; как писал один из современников, в настоящую скорбь они погрузились лишь несколько дней спустя.

Особенную признательность должен был испытывать к ней двор. Ее отец пытался ввести испанские порядки; Мария Терезия снова сделала придворную жизнь австрийской. Императрица придала Австрии своего времени черты подвижности, разносторонности, бодрости духа и, скажем без обиняков, ту прекрасную и ценную легкость бытия, которая стала вскоре предметом зависти всего мира. Письма одного английского путешественника, проезжавшего через Вену, являются тому отличным свидетельством. Он писал: «Обычаи этого двора сильно изменились, в особенности с тех пор, как вступила на престол нынешняя императрица, которая с присущим ей умом и живостью многое упростила в старых тяжеловесных церемониях. Философский образ мыслей ее сына, любезные и располагающие к себе характеры всех членов ее семейства, несомненно, сделали светскую жизнь более легкой, непринужденной и приятной».

Автор опубликованной в 1779 году в Аугсбурге книжечки «Золотой век, или Мария Терезия и Фридрих» также подчеркивал заслуги императрицы в деле упрощения придворного этикета в Вене. По его словам, Мария Терезия устранила те барьеры, «которыми придворные хотели оградить монарха от подданных. Она никого не отказывалась выслушать, никто не уходил от нее с печальным лицом».

Традиции венского веселья, к которому порой так неодобрительно относятся в рациональном Берлине, восходят именно ко временам Марии Терезии. Она любила веселые праздники, развлечения, порой даже грубую шутку. Она никогда не осуждала окружающих за праздность и даже за азартные игры, а порой и сама в них участвовала. Все ее дети занимались музыкой и на семейных праздниках устраивали концерты и оперы, сочиненные специально для таких случаев. Летом в замке Шёнбрунн для императрицы практически ежедневно проходили театральные представления, главным образом оперы и балеты.

Только в одном вопросе Мария Терезия не признавала никакой легкости и свободы: целомудрия и супружеской верности. Ее строгость стала даже предметом шуток. Особенно ярким явлением были так называемые «комиссии по целомудрию», большое влияние на деятельность которых оказывало духовенство, в первую очередь иезуиты.

Однако слабости и заблуждения красивой, эмоциональной и духовно богатой женщины не уменьшают ее очарования. Для нас они являются лишь доказательством того, что она была обычным человеком, делают ее ближе и понятнее, чем в случае со многими другими коронованными особами. Каждая ее черта была отражением глубокого, цельного характера, достойного любви и уважения, соединявшего в себе силу и мягкость одновременно.

В декабре 1780 года знаменитый писатель и ученый Зонненфельс читал свою первую лекцию, посвятив ее правлению Марии Терезии. В ее тексте мы находим такие слова: «Когда Терезия вступила на трон, монархия была бессильна во внешней политике, лишена всякого авторитета, и слаба внутри страны. Таланты не знали поддержки; земледелие находилось в руках, ведающих лишь принуждение и нищету; предприимчивость не имела силы и мужества. Политикой руководили немногие и самым разрушительным для нации образом, а казна была лишена плана, денег и кредита. Своему преемнику она передала государство, значительно окрепшее внутри, играющее решающую роль в европейской системе. Величие державы, плодородие ее земель, лучшие черты ее жителей достигли своего полного развития. Если она и не сделала больше, если она и не сделала все необходимое, то только потому, что этого необходимого оказалось слишком много для одного царствования. Но будущие века, несомненно, вспомнят ее как ту, которая восстановила австрийскую монархию».

Мы можем исправить в этом суждении лишь одно слово. Мария Терезия не восстановила австрийскую монархию; она была ее настоящей создательницей.

«Наследственные земли Габсбургов» — термин, которыми обозначались немецкие владения династии (Австрия, Штирия, Каринтия, Тироль и т. д.). Иногда в их число включали и Богемию (здесь и далее — прим. пер.).

Богислав Филипп фон Хемниц (1605–1678) — немецкий историк, правовед, автор ряда сочинений, посвященных государственному праву Священной Римской империи.

Самуэль фон Пуфендорф (1632–1694) — немецкий философ, историк и правовед, автор знаменитого сочинения «Об устройстве Германской империи» (1667).

Курфюрст Фридрих Вильгельм (годы правления 1640–1686), сделавший первые шаги на пути превращения Бранденбурга в значимого игрока в европейской политике.

Испанская ветвь Габсбургов, считавшаяся старшей, пресеклась после смерти в 1700 году ее последнего представителя — Карла II. Борьба за его владения вылилась в Войну за испанское наследство (1701–1714). За престол Испании боролись французский принц Филипп (будущий испанский король Филипп V) и австрийский эрцгерцог Карл (будущий император Карл VI).

Апанаж — часть владений династии, передаваемых в управление некоронованным членам монаршей семьи.

Рейхстаг — высший сословно-представительский орган Священной Римской империи германской нации, где заседали представители князей, духовенства и городов.

Генрих фон Бюнау (1697–1762) — немецкий государственный деятель и историк, сделавший карьеру по большей части на саксонской службе.

О жизни и деятельности этого незаурядного полководца и государственного деятеля можно прочесть в книге: Рихтер Г. Евгений Савойский. СПб.: Евразия, 2019.

Имеется в виду война 1735–1739 годов, в ходе которой Россия и Австрия совместно воевали против Османской империи.

Фельдцейхмейстер — воинское звание, соответствующее званию генерала рода войск.

Римский король — один из титулов императора. В XVIII веке этот титул получал преемник царствующего императора, избранный еще при жизни последнего.

Об этих событиях можно прочесть здесь: Хампе К. Штауфены: от Лотаря до Фридриха II. СПб.: Евразия, 2020.

«Батальон великанов», созданный Фридрихом Вильгельмом I, испытывавшим страсть к «коллекционированию» рослых солдат. Особой боевой ценности это подразделение не имело.

Система, в соответствии с которой каждый полк мог осуществлять вербовку только на определенной территории по определенным правилам.

Автор несколько преувеличивает успехи, достигнутые при проведении политики централизации. Более подробно см. Хинце О. Гогенцоллерны. Рождение великой державы. СПб.: Евразия, 2020.

Имеются в виду Англия и Голландия.

Победы, одержанные австрийскими войсками в 1690-е годы в ходе Великой турецкой войны, по итогам которой Венгрия окончательно перешла под власть Габсбургов.

Имеется в виду традиция противостояния Габсбургам с опорой на турок. В 1703–1711 годах князь Трансильвании Ференц II Ракоци возглавлял антигабсбургское восстание в Венгрии.

Иррегулярная пехота, набиравшаяся, как правило, из жителей горных районов в балканских владениях Габсбургов.

17 мая 1742 года.

Медиатизация — переход независимых субъектов Империи под власть других, более крупных князей.

25 декабря 1745 года.

Рёмер — улица и комплекс зданий ратуши в центре Франкфурта-на-Майне.

В 1770–1772 годах серия неурожаев привела к голоду в различных частях Европы, сопровождавшемуся вспышкой эпидемий.

Соответствует воинскому званию генерал-лейтенанта.

Сражение Семилетней войны, состоявшееся 18 июня 1757 года.

Австрийские Нидерланды достались монархии Габсбургов по итогам Войны за испанское наследство. Поскольку их оборона от возможного французского вторжения в силу чисто географических причин была затруднительной, было достигнуто соглашение о том, что в защите этой провинции примет участие Голландия путем размещения своих гарнизонов в так называемых «барьерных крепостях» на территории Австрийских Нидерландов. Эта ситуация была выгодна всем — голландцы получали передовой рубеж обороны против Франции к югу от своих границ, австрийцы могли быть уверены в том, что в случае нападения на их владения Голландия автоматически вступит в войну на их стороне.

Сын короля Филиппа V, будущий основатель Пармской линии Бурбонов.

Фридрих II фактически предъявил австрийцам ультиматум, потребовав предоставить ему гарантии того, что монархия Габсбургов не начнет войну.

5 ноября 1757 года.

5 декабря 1757 года.

14 октября 1758 года.

Франц фон Тугут (1736–1818) — руководитель австрийской внешней политики в последние годы XVIII века, проводил ярко выраженную анти-прусскую линию, также выступал в роли организатора коалиций для борьбы против революционной Франции.