ИЛ-76 был окрашен в цвета «Аэрофлота», но на этом все его отличия от военных бортов, на которых мне доводилось летать, заканчивались. В грузовом отсеке, стояли две намертво пришвартованные БМП-2, а между ними, перед кабиной и даже на аппарели, лежали закрепленные к полу ящики. Да и сами БМП были загружены под завязку, даже на броне что-то было привязано. На откидных сидениях вдоль бортов разместились почти сорок человек. Шестеро черных как ночь ангольцев, возвращающиеся на родину после летных училищ, и такие же как мы «гражданские специалисты». Многих из этих «инженеров», «механиков» и «строителей», я видел в нашем центре, и даже был с ними знаком.

Наша группа сидела почти возле кабины пилотов, шерстяные пиджаки и шляпы перекочевали в чемоданы уже после второй дозаправки в Ливии. Из самолета нас не выпустили, и было душно, даже несмотря на то, что в Триполи было в общем-то не жарко, всего около восемнадцати градусов тепла.

— Ну и нафига вся эта конспирация с придумыванием легенд, если мы из самолета не выходим? — Ворчал Богдан, вытирая вспотевшую шею платком — В Москве сели, в Анголе вышли. А там и так все знают, кто мы и зачем на самом деле прилетели.

— Не все брат, не все — Игорь расстегнул рубашку аж до пупа — Ты же помнишь, что нам говорили? Вот в таком виде нам надо до миссии добраться, а там уже закрытая территория, и оттуда мы будем выходить на задания. В самой же Луанде полно осведомителей УНИТА и ЮАР.

— А типа они не догадываются, что мы там делать будем? — Усмехнулся Богдан.

— Да хорош трендеть мужики! Дайте поспать. — Али открыл глаза и кряхтя потянулся, разминая затёкшее тело. — Больше суток на этих табуретках сидим, только заснул нормально…

Самолет сел в аэропорту Луанды в полдень. Когда открылась аппарель, я сразу же пожалел, что помимо пиджака нельзя снять и шерстяные брюки. Влажный, жаркий воздух мгновенно заполнил всё пространство внутри грузовой кабины. Как будто в хамам зашел. Дышать сразу стало трудно. Мы все были привычные к жаре, но не к такой.

В Афганистане климат резко континентальный и очень сухой, влажность воздуха редко превышает тридцати процентов. А в Луанде, которая находиться на побережье Атлантического океана в экваториальной зоне, влажность достигает иногда и девяноста процентов, и это с учетом того, что сейчас над южным полушарием в самом разгаре стояло лето. Сухую афганскую погоду организм переносит легче, тут же воздух казался «липким» и тяжелым для дыхания. Одежда мгновенно стала мокрой, а лицо покрылось испариной.

— Звиздец… — Выразил общее мнение Богдан.

— Согласен — Тяжело вздохнул Морозов, поднимая из-под сидения свой чемодан. — Ну что граждане строители, потопали на выход.

Мы спустились по металлической аппарели на раскалённый бетон аэродрома и всей кучей остались стоять у самолета. Нужно было подождать сопровождающего. Пока вновь прибывшие курили и обсуждали климат Анголы, ангольские курсанты куда-то исчезли, а появившиеся словно из воздуха тягачи осторожно стащил с аппарели груз и обе БМП.

Вскоре нам сказали идти к небольшому одноэтажному зданию аэровокзала. Никакой суеты, никаких очередей из туристов. Аэропорт жил своей жизнью, больше похожей на большой военный перевалочный пункт, чем на гражданскую воздушную гавань.

Пограничный контроль оказался почти символическим. Молодой ангольский офицер молча пролистал наши заграничные паспорта, задерживаясь взглядом только на фотографиях, поставил несколько штампов и вернул документы сопровождавшему нас сотруднику советской миссии, который появился словно из-под земли ещё до того, как мы вошли в здание.

Таможня выглядела не менее формальной. Чемоданы попросили открыть, лениво заглянули внутрь, после чего тут же разрешили закрыть. Было очевидно, что всё уже заранее согласовано. Настоящий досмотр проводился не здесь, а ещё перед вылетом из Москвы.

На выходе из терминала нас уже ждали два белых микроавтобуса с дипломатическими номерами и старенький грузовик для багажа. Возле машин курили несколько человек в гражданской одежде со славянскими рожами. Один из них, невысокий плотный мужик с совершенно седыми висками, шагнул навстречу Морозову.

— Добро пожаловать в Анголу. Старший группы?

— Да, ка… — капитан запнулся, но тут же поправился — Морозов. Олег.

Седой мужик улыбнулся, и сделал вид, что не заметил оплошность. Они крепко пожали друг другу руки.

— Я из аппарата главного военного советника. Машины готовы. Остальных разговоров здесь не ведём.

Мы быстро погрузили чемоданы и расселись по микроавтобусам. Кондиционеров, разумеется, не было, поэтому открытые форточки почти не помогали. Пока колонна выбиралась с территории аэропорта, я внимательно смотрел в окно.

Луанда оказалась совсем не такой, какой я её представлял. С одной стороны — широкие проспекты, многоэтажные дома португальской постройки, пальмы, океан, сверкающий где-то между зданиями. С другой — бесконечные кварталы бедных одноэтажных лачуг из кирпича и жести, красная пыль, переполненные грузовики, люди, идущие прямо по обочинам дорог. На улицах было удивительно много советских, польских и восточногерманских автомобилей, а рядом с ними попадались старые американские и португальские машины, каким-то чудом пережившие войну.

Минут через сорок колонна свернула за высокий бетонный забор с колючей проволокой поверху. У массивных ворот дежурили ангольские солдаты и советские часовые в гражданской одежде, но с автоматами. Проверка заняла меньше минуты. Караул узнал сопровождавшего нас офицера, шлагбаум поднялся, и микроавтобусы въехали на территорию советской миссии.

Внутри всё выглядело совсем иначе. Аккуратные дорожки, несколько административных корпусов, жилые двухэтажные здания, столовая, спортивная площадка, гаражи. Казалось, будто мы заехали на небольшую турбазу на берег Атлантического океана. Раньше тут располагалась португальская миссия военных летчиков, а теперь её занимали советские советники. Этот закрытый городок располагался в самом центре Луанды, практически стена к стене с Министерством обороны Анголы и неподалеку от Национальной Ассамблеи. Португальцы оставили после себя готовую и очень удобную инфраструктуру.

Нас разместили по двое в небольших комнатах. Само жильё было простым, но после долгой дороги показалось почти пятизвездочной гостиницей. Две кровати, шкаф, письменный стол, вентилятор под потолком, который без устали гонял тёплый влажный воздух. Санузел был один на этаж, и нас сразу предупредили, что воду в него подают строго по расписанию, утром и вечером. За это время все должны были уложиться и успеть хотя бы быстро сполоснуться под душем. В Луанде были постоянные перебои с подачей воды из городского водопровода и частые отключения света, из-за постоянных диверсий УНИТА и коммандос ЮАР. Так что миссия имела на своей территории несколько мощных дизельных генераторов, резервуары для пресной воды, и даже баню, в которой раз в неделю можно было попариться. Тут был даже не большой бассейн, доставшийся от португальцев, правда наполняли его не часто, в основном привезенной технической водой и только в банный день, если получалось…

Мне досталась комната на втором этаже, и моим соседом оказался Морозов. Едва мы успели занести вещи, как к двери подошёл тот самый седовласый сопровождающий.

— Капитан Морозов, товарищ генерал уже ожидает вас.

Морозов лишь кивнул, поправил рубашку, взял папку с документами и вышел вслед за офицером. Я же остался распаковывать вещи, проклиная себя за то, что не догадался взять с собой шорты и побольше сменных маек и футболок. Судя по всему, чтобы не вонять как вокзальный бомж, тут надо переодеваться минимум пару раз за день.

Я ещё возился с чемоданом, как в дверь без стука заглянул рыжий мужик в белой футболке, джинсах и темных очках на пол лица, был он длинный и худой как колодезная жердь.

— Здорова земляк — Поздоровался он — Сегодняшним бортом из Союза? Я Виталя Попов, капитан моё звание, местных папуасов из ПЗРК стрелять учу.

— И тебе не хворать. — Поздоровался я в ответ, не отвлекаясь от раскладывания вещей — Сергей. А ты чего это Виталя каждому встречному-поперечному рассказываешь, чем тут занимаешься?

— Да брось — Отмахнулся Виталя, усаживаясь на кровать Морозова — Это до забора миссии секретность, а тут все друг про друга всё знают. Я вот, например, знаю, что вы из спецназа ГРУ. Думаю, дай зайду гляну, что за чудо богатырей нам прислали. Ого!

Что так удивило Виталю я сначала не понял, но через секунду до меня дошло. Сняв рубашку, я сейчас тоже хотел переодеться в футболку, и он заметил шрамы от ранений на моем теле.

— Это где тебя так? Живого места нет. — Виталя не стесняясь пялился на меня, круглыми глазами.

— Афган — коротко бросил я.

— Ясно понятно. — Задумчиво протянул он — Вопрос о чудо богатырях снимается. Ладно, пойду я, как одуплишся немного, приходи в шестую комнату, пивком тебя угощу. На этаже холодильник сломался, а у меня свой, маленький, но ящик местных банок туда влезает. Так себе пиво конечно, зато холодное.

— Посмотрим Вителя, обещать не буду — Ответил я — Командир пошел представляться, когда вернётся, там видно будет.

— Да брось — Отмахнулся рыжий — Несколько дней на акклиматизацию вам всё равно дадут. Я вот после госпиталя уже неделю тут загораю. Малярия проклятая, уже второй раз. Ты кстати спать будешь ложиться, полог над кроватью не забывай растягивать, а то сожрут местные кровососы, они почему-то белых любят больше, чем черных, тоже расисты, наверное. И да, можешь командира с собой захватить, пива на всех хватит.

Виталя подмигнул, поднялся с кровати и уже в дверях обернулся.

— Если что, шестая комната. Не потеряешься.

Он исчез так же неожиданно, как и появился. Я только усмехнулся. В любом военном коллективе обязательно находится такой человек, который уже через пять минут знакомства ведёт себя так, словно вы вместе третий год служите. Иногда такие люди раздражают, но чаще именно они быстрее всех помогают новичкам освоиться на новом месте.

Минут через сорок дверь снова открылась. На этот раз вошёл Морозов. По его лицу было сразу видно, что отдых откладывается.

— Серый, раз уж ты успел шмотки разобрать, найди парней. Через пять минут все ко мне. Без опозданий.

Я ничего не спрашивал, зачем? Молча поднялся и пошел по комнатам. Когда мы все соберёмся, Морозов всем сразу всё и расскажет. Сейчас ему вопросы задавать — только время терять и лишний раз нарываться. Когда вся группа оказалась в нашей комнате, Морозов закрыл дверь, присел на край кровати и несколько секунд молча смотрел на нас.

— В общем так, товарищи строители. На раскачку времени нам не дают. Завтра с утра получаем оружие, местную форму, знакомимся с личным составом и изучаем обстановку. После обеда занятия с ангольцами, вечером подготовка к выходу. Послезавтра утром вылетаем в район Куито-Куанавале.

Все молчали, не перебивая командира. Такая спешка ни у кого энтузиазма не вызвала и выглядела подозрительно, будто нами пожар собирались тушить. Мы ведь рассчитывали хотя бы пару дней освоиться, привыкнуть к климату, разобраться, где что находится, но, судя по всему, командование считало иначе.

— Обстановка там тяжёлая, — продолжил Морозов. — Настолько, что людей начинают отправлять в войска прямо с колёс. Главный военный советник сказал прямо, что времени на долгую подготовку нет. Разведка работает плохо, информация противоречивая, а ангольские и кубинские части несут серьёзные потери.

Он оглядел нас своим внимательным взглядом и продолжил.

— Есть ещё один момент. Работать мы будем не одной группой.

Богдан нахмурился.

— В смысле?

— В прямом. Каждому из нас придают группу ангольских разведчиков. Формально мы советники и инструкторы. Фактически каждый отвечает за своё подразделение. Придётся учить их всему, что умеем сами, начиная с передвижения и маскировки и заканчивая разведкой, организацией засад и действиями в бою. Фактически это будет отдельная разведрота ангольских коммандос, из нескольких групп, где я буду советником ротного, а вы советниками командиров групп.

— Сколько человек в каждой группе? — спросил Игорь.

— По восемь-десять бойцов. У кого-то чуть больше, у кого-то меньше. Командиры у них свои остаются, мы их не заменяем. Мы советники, а не командиры подразделений. Это принципиальное требование. На себя команду можно взять только в крайнем случае, если увидите, что командир растерялся и «поплыл», если его убили или ранили, или вы считаете, что его решения приведут к уничтожению группы, или к не выполнению задачи. Только в этом случае.

Али задумчиво потер подбородок.

— То есть мы их обучать должны прямо по ходу войны?

— Именно так.

— Весело…

Морозов кивнул.

— Только не думайте, что это будут бесполезные пассажиры. Большинство из них воюет уже не первый год. Они прекрасно знают местность, ориентируются в буше лучше любого из нас, умеют находить воду там, где мы мимо пройдём, отлично читают следы. На первом выходе именно они будут вести нас по маршрутам. Мы же будем смотреть, как они работают, оценивать их уровень и постепенно перестраивать подготовку под наши требования.

— То есть сначала они будут действовать как проводники, а потом уже мы их учим, как правильно воевать? — уточнил Богдан.

— Примерно так. Учиться придётся всем. Им — у нас, а нам — у них. Афганистан и Ангола — две совершенно разные войны. Здесь другие расстояния, другая растительность, другой ландшафт и климат, другой противник. Если кто-то считает, что опыта Афгана достаточно, чтобы всё знать заранее, то лучше избавиться от этой мысли сегодня.

Я поймал себя на том, что полностью согласен с Морозовым. Любая война очень быстро наказывает тех, кто начинает считать себя самым умным.

— Ещё одно, — сказал капитан. — Главный советник отдельно предупредил: никакого геройства. Наша задача — сохранить специалистов и подготовить ангольцев. Если можно решить вопрос головой, а не стрельбой, значит, решаем головой. Но если стрелять всё-таки придётся, тогда работаем так, чтобы потом не пришлось никого искать по бушу и отправлять в цинке домой.

— А что с переводчиками Олег? — Спросил я — Лапин у нас один, а ты говоришь, что мы будим работать отдельно.

— Хороший вопрос — Морозов задумался — Этот момент я упустил, сегодня-завтра буду решать.

Он захлопнул папку и поднялся.

— Ладно, всё на сегодня. Отдыхайте. Завтра подъём в шесть. После завтрака получаем оружие и начинаем знакомство с нашими будущими подопечными. Думаю, уже к вечеру мы хоть немного поймем, что они из себя представляют.

К Витале я всё-таки пошел, с разрешения Морозова. Услышав про рыжего специалиста ПВО, Олег не на долго задумался, а потом махнул рукой.

— Сходи на разведку. Судя по твоему рассказу, Виталик балабол ещё тот, а нам не помешает знать, что тут внутри миссии вообще происходит. Лишнего не болтай и не пей много, завтра вставать рано.

— А ты? — Спросил я — Не пойдешь со мной?

— Нет, ни в этот раз — Усмехнулся Олег — Нас с Лапиным старший переводчик пригласил кубинский ром продегустировать. Буду с ним как раз насчёт переводчиков в группы договариваться. Приятное с полезным, так сказать.

— Да уж… — Я засмеялся — Бухают тут похоже все и каждый день, не смотря на «сухой закон».

— Дезинфекция. — Пожал плечами Морозов — Тут тропики, антисанитария, вода плохая, так что рюмка водки или рома после ужина тут считается лучшим средством профилактики желудочных заболеваний. Главное не увлекаться и начальству на глаза с перегаром не попадать. Ну всё Серый, разбежались. Задачу на вечер ты получил, я тоже не просто так бухать буду, считай, что наша работа уже началась.

Виталину комнату я нашёл быстро. Дверь была открыта настежь, изнутри доносился гул небольшого холодильника и негромко играла какая-то португальская музыка из старенького кассетного магнитофона. Сам хозяин уже успел переодеться в шорты и майку, босиком расхаживал по комнате и раскладывал на столе банки местного пива.

— О! Разведка всё-таки дошла! — обрадовался он. — А я уже думал, ваш командир тебя к батарее пристегнул. Хотя чего это я? Откуда тут батареям взяться?

— Пока только предупредил лишнего не пить.

— Правильный мужик. Значит без фанатизма отметим ваше прибытие, всего по паре литров на рыло. — Он поставил передо мной холодную банку. — Пей, местное пиво, Кука называется. На вкус, конечно, будто его сначала кто-то уже выпил, потом снова в банку налил, но холодное. В Анголе это уже можно считать за счастье.

Я сделал несколько глотков.

— Да уж… Не «Жигулёвское».

— Не ворчи. Через месяц будешь уверять новичков, что лучше этого пойла ничего на свете нет. Здесь вкусы быстро меняются.

Мы чокнулись банками.

— Ну что, спрашивай. — Виталя откинулся на спинку стула — Вижу по глазам, что вопросов у тебя дохрена и больше.

— Ты давно здесь? — Я тоже сделал глоток пива.

— Почти год. С перерывом на госпиталь. Малярия решила, что без меня ей скучно. Второй раз уже знакомились.

— Тяжело было?

— Да ерунда. Всего-то неделю лежишь и пытаешься понять, кто украл твои мозги. Потом отпускает. Главное — не помереть со скуки. — Он засмеялся и махнул рукой. — Запоминай первое правило Анголы. Здесь тебя хотят убить буквально все.

— Даже так? — Я заинтересованно посмотрел на собеседника — А подробнее?

— Да не вопрос, давай перечислю. Комары хотят, мухи хотят, солнце хочет, вода, жара. УНИТА тоже во сне в гробу тебя видело, но они в этой очереди далеко не первые.

Я невольно улыбнулся.

— Нам уже про комаров рассказывали.

— Правильно рассказывали. Эти сволочи дисциплинированные. Как только солнце село — сразу строем на ужин. Причём белого человека они почему-то считают праздничным меню. Наверное, думают: раз прилетел из Советского Союза, значит, откармливали для них специально. — Он сделал большой глоток пива. — Поэтому полог над кроватью всегда натягивай, не забывай. Очень помогает. И следи чтобы он целый был. Марля эта легко рвётся. Лучше лечь спать попозже, но полог починить. И таблетки не забывай жрать, и репеллентами пользоваться тоже. Они конечно от местной влаги и пота долго не держаться, но всё равно помогают. А то некоторые умники, это я про себя если что, думают, что уж комар-то мне ничего не сделает. Где я, и где тот комар? А потом в госпитале с температурой под сорок осознают, как были не правы.

— Ты тоже таблетки пить забывал?

— Конечно. Я же самый умный был. — Виталя усмехнулся — До первого залета на больничку. Правда таблетки, что нам выдают тоже дрянь ещё та конечно. Говорят вредные они, если долго хавать, можно печень посадить. Мне в госпитале доктор говорил, что малярией ещё надо умудриться заразиться, а печень не вернёшь. Так что тут сам решай, что для тебе важнее — печень, или не болеть малярией. Я вот думаю, печень всё же нужнее, без неё говорят бухать нельзя.

Мы оба рассмеялись. Потом Виталя неожиданно стал серьёзнее, хотя улыбка с лица всё равно не исчезла.

— А вообще война здесь странная. — Он вытащил из-под подушки офицерский планшет и развернул карту. — Вот смотри. Сегодня советник работает в городе, завтра летит в буш, через неделю сопровождает колонну по саване. Потом снова штаб. И так по кругу, и не обязательно в той последовательности, что я тебе описал. Тут фронт везде, его не нарисуешь карандашом, он постоянно ползает по карте, как таракан по кухне.

— Часто по колоннам бьют? — Поинтересовался я. — в Афгане от этого были основные потери.

— Постоянно. Особенно если маршрут давно известен. УНИТА ребята терпеливые, могут несколько дней сидеть в засаде, пропуская мелочь, ради одной крупной колонны. Вообще снабжение воюющих бригад тут обычно похоже на прорыв обороны противника. Идешь, сбиваешь заслоны и засады, разминируешь дорогу, и так же обратно. Партизаны местные, они мне кажется вообще против всех воюют. Лишь бы пострелять. Хобби у них, наверное, такое. — Он почесал затылок. — А юаровцы вообще работают красиво. Авиация, разведка, коммандос… Не дураки они, к сожалению.

— Потери большие?

Виталя вздохнул, но почти сразу снова ухмыльнулся.

— Как тебе сказать… Новички обычно думают, что советник — это человек, который сидит в кабинете и умные советы раздаёт. Потом приезжают сюда и выясняется, что советник почему-то постоянно лазит по бушу вместе с ангольцами. — Он покрутил банку в руках. — За этот год уже нескольких знакомых недосчитался. Как эта заварушка в Куито-Куанавале началась, так и потери пошли больше обычного. Один подорвался на мине, другого осколком при отступлении ангольцев тяжело ранило, скончался потом в госпитале, ну и землянку советников прямым попаданием юаровского РЗСО накрыло. Благо там только один человек в это время был. Сразу на повал. Несколько раз наши в плен попадали. Два летчика со сбитого гражданского транспортника, механик по ремонту автотехники и гражданские, в Камабатале, больше шестидесяти человек. Целые семьи захватили, с женщинами и детьми. Пока их обменяли, многие погибли. Эти твари УНИТАвские, их несколько сотен километров на юг пешком гнали, вот они от истощения и болезней и гибли. После этого семьи сюда стараются не вести. Чего поделать — работа такая.

Несколько секунд он молчал, потом снова хмыкнул.

— Но знаешь, что самое обидное?

— Что?

— Когда человека не пуля забирает, а вот эти гадские насекомые, про которых мы говорили.

Я вопросительно посмотрел на него. Виталя похоже не шутил…

— Ну да, так и есть. Не веришь, что ли? — Специалист по ПВО не весело хохотнул — А зря. Они тут всё переносят, не только малярию. Жёлтую лихорадку, гепатиты, дизентерию… Да бля, даже дизентерию. Попала мошка в рот, которая на дерьме местной зебры только что сидела, и готово. Здесь Серёга, местная живность иногда эффективнее диверсантов работает. Один наш инженер из обслуживания порта, умудрился за всю командировку ни разу за пределы Луанды выехать, зато умер от тропической инфекции. Я с нашими медиками говорил, они даже ничего не поняли, жуткий жар, который ничем не сбить, и через два дня нету парня. Другой вернулся домой после двух лет командировок вроде бы совершенно здоровым, а уже в Союзе выяснилось, что печень почти отказала. Подцепил какую-то местную гадость. Паразита какого-то. Вот так вот, а ты кривишься. Слушай дядю Виталю, целее будешь!

— Понял «дядя Виталя», с местной живностью и болезнями разобрались, я тебя понял, лучше тут ходить в скафандре. Ты мне лучше расскажи чего в самой Луанде происходит, тут безопасно?

— Относительно. Если сидеть внутри миссии — почти курорт. Даже бассейн есть.

— Видел.

— Только воды в нём почти никогда нет. Настоящий советский бассейн. По документам имеется, а купаться лучше в океане.

Я снова засмеялся.

— А если серьёзно, диверсанты иногда и сюда пытаются добраться. Бывали обстрелы, диверсии на электростанциях и водопроводах вообще едва ли не каждую неделю. Свет вырубается регулярно. Но жить можно. Особенно когда привыкаешь. — Он открыл ещё по банке. — Ты главное не переживай раньше времени. Первые две недели будешь ходить мокрый как после бани. Потом организм сдастся и решит, что так теперь будет всегда.

— Очень обнадёжил.

— Так я для этого к тебе и пришёл. Старослужащие обязаны поддерживать молодое пополнение. — Он снова рассмеялся. — Хотя если честно, вас сюда очень вовремя прислали. На юге сейчас жарко. В смысле не от солнца. Там такая каша заваривается, что советников начинают разбирать быстрее, чем они успевают чемоданы распаковать.

Он поднял банку.

— Ладно, давай за знакомство. И за то, чтобы мы через год здесь же сидели и точно так же пугали очередных новичков рассказами про ангольских комаров.

Мы просидели ещё около часа. Виталя успел рассказать с десяток армейских баек, половину из которых, как мне показалось, сам же и придумал. То у них крокодил якобы утащил сапог у часового, пока тот спал на посту, то обезьяна стащила планшет с секретными картами и потом целый день не давала его снять с пальмы. Мол стрелять было нельзя, УНИТАвцы рядом, а добровольно хвостатый диверсант сдаваться не хотел. Где в этих историях заканчивалась правда и начинались солдатские байки, понять было невозможно, но настроение после дороги они поднимали отлично.

Когда я вернулся к себе, Морозов ещё не пришёл. Видимо, переговоры со старшим переводчиком под кубинский ром затянулись. Я быстро разделся, натянул над кроватью марлевый полог, тщательно подоткнул его со всех сторон под матрас, как учил Виталя, и лёг.

Сон, однако, даже не думал приходить. Вентилятор под потолком честно крутился, но толку от него было немного. Он лишь перегонял по комнате густой, влажный воздух, будто кто-то поставил рядом огромный чайник и забыл выключить. Простыня почти сразу стала мокрой, подушка тоже. Казалось, что пот выступает быстрее, чем успевает испаряться.

За окном стрекотали какие-то насекомые, время от времени слышались далёкие автомобильные гудки, а совсем рядом, над самой марлей, противно гудели комары. Они кружили вокруг полога, словно прекрасно понимали, что добыча находится всего в нескольких сантиметрах, но добраться до неё пока не получается. Несколько особенно настойчивых кровопийц раз за разом садились прямо на марлю, копались на ней, ища бреши. Их силуэты отчётливо выделялись на фоне тусклой лампы за окном. Я машинально прихлопнул одного ладонью через ткань.

— Один — ноль, — пробормотал я себе под нос.

За первым прилетел второй, потом третий. «Да вас тут целая авиационная дивизия…» — подумал я. Заснуть не получалось. Я невольно вспомнил Афганистан. Там ночью в горах иногда приходилось мёрзнуть, натягивая бушлат поверх спальника. Здесь же организм мечтал хотя бы на минуту оказаться в прохладе. Даже ночью температура почти не снижалась, а влажность делала воздух таким тяжёлым, что казалось, будто дышишь через мокрое полотенце.

«Весело будет по бушу бегать», — мелькнула мысль.

В Афганистане главным врагом были горы, осыпи, разреженный воздух и солнце. Здесь к этому списку добавлялись жара, влажность, болезни, насекомые и совершенно незнакомая природа. Организм ещё не успел привыкнуть даже просто лежать в такой духоте, а уже послезавтра нам предстояло работать в ней целыми сутками.

Когда вернулся Морозов, я ещё так и не смог уснуть. Он старался не шуметь, тихо разделся и лёг, но вскоре я услышал, как он тоже тяжело перевернулся на кровати.

— Не спится? — негромко спросил он.

— Угу.

— Мне тоже.

— Комары гады задолбали, гудят над ухом — Пожаловался Морозов.

— Это они углекислый газ чувствуют, который ты выдыхаешь — Решил поумничать я — Если задержать дыхание минут на пятнадцать-двадцать, они от тебя отстанут.

— Если я задержу дыхание на пятнадцать минут, мною уже мухи заинтересуются — Буркнул Морозов.

— Надо что-то выбирать, или мухи, или комары. Ночью я мух предпочитаю, потому что они ночью не летают.

— Давай спать умник.

Через несколько секунд над комнатой снова остался только ровный гул вентилятора и бесконечное комариное жужжание.

Заснуть удалось лишь под самое утро. Проснулся я будто через пять минут после того, как закрыл глаза. За окном уже светало, а дежурный, проходя по коридору, громко колотил чем-то металлическим по перилам лестницы.

— Подъём! Воду дали!

Голова была тяжёлой, глаза словно засыпали песком, а настроение с самого утра оказалось таким, что хотелось кого ни будь убить. Когда я с трудом передвигая ноги вышел в коридор, то увидел, что страдали не мы одни с Олегом. Новички один за другим выползали из комнат помятые, красноглазые и злые. Богдан молча чесал искусанное предплечье, Али зевал так широко, будто собирался проглотить слона, а Игорь, увидев меня, только покачал головой.

— Если каждая ночь здесь такая, через месяц мы все будем похожи на ходячих покойников.

— Не переживай, — раздался за спиной бодрый голос Витали. Он, как ни в чём не бывало, вышел из умывальника свежий, побритый и улыбался во весь рот. — Через недельку привыкнете. Потом будете спать так что вас даже пушкой не разбудишь. А вот комары… Эти сволочи к вам тоже привыкнут. Считайте, что знакомство состоялось.

На этот раз над Виталиными словами никто даже не улыбнулся. Желания шутить после такой ночи не осталось ни у кого.

— Чего встали? — продолжал веселиться он. — Вода через двадцать минут закончится. Кто не успеет помыться, будет до вечера ходить и вонять как помойка.

Это подействовало лучше любого приказа. В коридоре сразу началась суета. Я успел проскочить в душ одним из последних. Вода была едва тёплой, но после липкой ночи казалась ледяной горной рекой. Хотелось просто стоять под струёй и никуда не идти, однако уже через несколько минут напор начал слабеть.

— Заканчиваем! — крикнул кто-то из дежурных.

Ещё через минуту из лейки сначала зафыркал воздух, а потом вода совсем исчезла.

— Вовремя, — пробормотал Богдан, выходя из соседней кабинки. — Я едва успел мыло смыть.

До столовой добрались уже немного ожившими. Столовая оказалась просторной, с большими открытыми окнами. Под потолком лениво крутились огромные вентиляторы. Кормили, надо признать, неплохо. Омлет, жареные сосиски, рис, свежие фрукты, белый хлеб, масло, кофе и какой-то местный сок. Вот только аппетита ни у кого не было. Жара, духота, недосып и непривычный климат сделали своё дело. Мы больше ковыряли вилками тарелки, чем ели.

— Жрите мужики через силу, — посоветовал проходивший мимо Виталя с подносом. — Сейчас не хочется, а через пару часов в этой бане силы закончатся.

Он сам, к моему удивлению, ел с большим аппетитом.

— Организм привык, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Через месяц сами такими станете. Главное первый период пережить.

После завтрака нас сразу повели на склад вооружения. За тяжёлой металлической дверью работали двое советских прапорщиков, всё было организовано быстро и без лишних разговоров.

Каждому выдали автомат АКМС. Не новый, но ухоженный, с хорошо знакомыми потёртостями на ствольной коробке. Затем кобуру с пистолетом ПМ, несколько магазинов, нож разведчика, гранаты, подсумки, ремень и разгрузочный жилет. Следом вынесли форму.

Лёгкие кубинские камуфляжные брюки и куртки, зеленые береты и панамы, того же цвета что и форма. Форма была пошита из облегченного, но плотного хлопка. Куртка имела два больших нагрудных кармана на пуговицах, закрытых клапанами и усиленные накладки на локтях. На брюках были объемные набедренными карманы. В качестве обуви нам выдали две пары ботинок. Высокие с тканевыми вставками и кожаные берцы португальского образца. На береты уже были прикреплены кокарды, представляющие из себя золотистый венок из лавровых листьев, внутри которого располагалась красная пятиконечная звезда, а на куртках были пришиты шевроны с изображением черного леопарда готового к прыжку, на фоне национального флага Анголы.

— Это форма коммандос ФАПЛА, — пояснил прапорщик. — Вам положена такая же, как у подразделений, с которыми будете работать. Чтобы лишний раз не выделяться.

— Ну тогда и ваксу давай — Хохотнул Богдан — Морду лица намазать. Шутники вы, ей богу — не выделяться…

Мы быстро переоделись. Форма оказалась неожиданно удобной. Ткань была значительно легче советской «афганки», хотя качество пошива заметно уступало.

Настоящие вопросы начались, когда мы принялись подгонять разгрузочные жилеты, тоже поставляемые в ангольскую армию братьями кубинцами. Я застегнул свой, походил несколько секунд и сразу снял.

— Ерунда какая-то.

Богдан уже вертел свой жилет в руках.

— Я тоже самое хотел сказать. Кто его вообще придумал?

Подсумки располагались неудобно, часть магазинов приходилось доставать почти из-под мышки, гранаты болтались слишком низко, а вес распределялся откровенно неудачно.

Али только фыркнул.

— Такое чувство, что его шили люди, которые автомат только на картинке видели.

Морозов внимательно осмотрел разгрузку, потом перевёл взгляд на прапорщиков.

— Других нет? Китайских, например?

— А чего не так? — Удивился прапорщик — Все берут и не жалуются.

— Всё не так, и мы не все. — Морозов был и так без настроения, после бессонной ночи, а сейчас оно у него упало ниже плинтуса. — Есть что-то другое? Или нам эту хрень самим прикажешь перешивать?

Я честно говоря возмущения Олега не понял. Я и так был готов к тому, что с разгрузкой приодеться поработать, подгоняя её под себя. Каждый из нас за годы службы успел по нескольку раз перекроить своё снаряжение. Где-то перешивали подсумки, где-то переносили крепления, где-то добавляли самодельные карманы. После десятков выходов любой разведчик постепенно собирал разгрузку под себя, и каждая была не похоже на другую.

— Ну… — Прапорщик почесал затылок — Есть ещё наши «Пояс-А» и кубинские Эфоды. Но сразу предупреждаю, в них жарко будет.

— Что за Эфоды? — Заинтересовался Морозов.

— Кубинцы для своих спецчастей шьют, ограниченными партиями — Засуетился прапорщик — Аналог израильского Эфода.

— Показывай.

Через полминуты мы уже мерили кубинский клон израильской разгрузки под магазины АК. Честно говоря, мне эта разгрузка сразу понравилась, так как в отличии от китайской имела развитую плечевую систему, крупные накладные подсумки для восьми магазинов, подсумки для гранат, сухарную сумку сзади и крепления для фляги. Только вот липучки… Но это по сути мелочи, их убрать и поменять на бесшумные пуговицы не проблема, И да, в ней точно будет жарко, потому что это был уже не 'лифчик, а полноценный жилет, закрывающий и бока, и спину.

— Берем обе, первую будем перешивать — Наконец выдал Морозов — Да и с Эфодом нужно будет поработать. Теперь, давай, что у тебя там есть из ПБС. Всё выкладывай, будем смотреть. С руководством я договорился, по оружию и снаряге мы берем всё и столько, сколько нам надо.

Прапорщик вздохнул, и снова побрел к себе в закрома. Морозов основательно подходил к вооружению группы, и я был ему за это благодарен. Я провёл рукой по автомату, проверил предохранитель и привычным движением закинул ремень на плечо. Оружие в руках действовало почти успокаивающе но чего-то мне всё равно не хватало. Привычной тяжести пулемёта на плече. Каким бы чужим не был этот континент, автомат оставался автоматом, а пулемёт — пулемётом, и правила войны, как я уже успел убедиться, в любой стране были удивительно похожи.

— ПКМ тоже бери, пусть будет на всякий случай. В комнате поставим, чтобы всегда под рукой был. Тут у каждого под кроватью автомат и гранаты валяются, так что ничего страшного — Прошептал я на ухо Морозову — И разгрузку кубинскую под ленты и запасной ствол я там видел.

— А я всё ждал, когда ты попросишь — Тихо рассмеялся Олег, и уже громче, вслед прапорщику крикнул — И ПКМ нам вынеси, нормальный только, без большого настрела!

Прапорщик только махнул рукой, словно подобные просьбы слышал не впервые.

— Найдётся. Тут этого добра хватает. Ангольцы пулемёты любят, только далеко не все умеют с ними обращаться.

Через несколько минут передо мной уже лежал ПКМ. Не новый, но в хорошем состоянии. Я привычно разобрал его прямо на столе, проверил зеркало затвора, газовый поршень, возвратную пружину, осмотрел ствол. Всё было в порядке. Только дерево на прикладе оказалось сильно потёртым, словно пулемёт успел сменить не одного хозяина.

— Живой, — удовлетворённо кивнул я, вопросительно смотрящему на меня Морозову.

— Забирай, — улыбнулся прапорщик. — Только потом не говори, что тяжёлый.

— Я с такой штукой два года по горам ползал, так что привычный. — Усмехнулся я в ответ.

Прапорщик понимающе кивнул головой, и начал выкладывать передо мной принадлежности к пулемёту, короба, ленты и дополнительное снаряжение. Ещё почти час ушёл на подбор приборов бесшумной стрельбы, ночных прицелов, дополнительных магазинов, ремней и всякой мелочи, которая сильно облегчает жизнь разведчикам на боевых выходах. Морозов не спешил и придирчиво проверял буквально каждую выданную нам вещь, пока наконец не остался доволен. Когда мы закончили, отнесли гражданскую одежду, часть снаряжения и оружия в свои комнаты, во дворе миссии нас уже ждали два армейских «Урала» с ангольскими водителями и номерами, и несколько советских советников.

— Загружаемся! — скомандовал Морозов.

Дорога заняла около часа. Сначала колонна медленно пробиралась по шумным улицам Луанды, мимо многоэтажек с выбитыми окнами, облупившихся колониальных домов и бесконечных базаров, и рынков, где торговали всем подряд — от морепродуктов и фруктов, до автомобильных запчастей и покрышек, потом город постепенно остался позади, асфальт закончился, и машины покатили по красной грунтовой дороге, поднимая за собой густые облака пыли. Вскоре впереди показался полигон.

Несколько длинных казарм, парк техники, стрельбище, полоса препятствий и большой грунтовый плац. По сравнению с нашими учебными центрами всё выглядело значительно проще и беднее, но жизнь здесь кипела. По полигону сновали группы чернокожих солдат, ревели генераторы и двигатели грузовиков, в отдалении, очевидно на стрельбище, слышались автоматные очереди.

Как нам пояснили по дороге, это был просто сборный пункт для обучения новобранцев, а не главный тренировочный лагерь и база ангольских коммандос. Сама база располагалась в Кабо-Ледо, примерно в ста двадцати километрах к югу от Луанды. Эта база была местом постоянной дислокации двух батальонов коммандос и батальона сил специальных операций, так же там располагалась школы подготовки сил специального назначения. Ну а рота, в которой нам предстояла стать советниками, прибыла сюда специально, чтобы встретиться с нами.

Возле штаба, если его можно так назвать, нас уже ждали. Перед глинобитной постройкой, крытой жестью и с окнами затянутыми пыльной марлей, в тени большого дерева выстроился отряд ангольских коммандос. Около пятидесяти человек.

Первое впечатление оказалось неожиданным. Я почему-то ожидал увидеть плохо обученных вчерашних крестьян, которых только недавно переодели в форму. Вместо этого перед нами стояли крепкие, жилистые бойцы лет двадцати пяти — тридцати. У некоторых на телах и лицах виднелись старые шрамы. Форма хоть и выгорела на солнце, но оружие содержалось в порядке. Люди держались спокойно и уверенно, без суеты.

«Эти уже повоевали», — сразу отметил я.

Перед строем стоял капитан ФАПЛА, рядом с ним несколько кубинских советников и наш полковник из аппарата главного военного советника. После короткого приветствия командиров начали представлять друг другу.

Морозову предстояло стать советником командира роты, Лапин оставался при штабе, а нам выделили по десять-двенадцать бойцов, во главе с лейтенантом ангольцем, с которым нам и предстояло работать вместе. Вот только почти сразу выяснилось, что с переводчиками Морозов решил несколько своеобразно. Профессиональных переводчиков катастрофически не хватало даже на позициях «бригада-батальон», не то что для маленькой группы разведчиков. На всю роту помимо Лапина нашёлся только один офицер анголец, свободно говоривший по-русски, и тот постоянно находился рядом с командиром отряда, состоя в его штабе. Нам же выделили по одному ангольскому военнослужащему, когда-то проходившему обучение в Советском Союзе или на Кубе. Их русского языка едва хватало, чтобы понимать простые команды. Ну и выглядели они на фоне бойцов отряда коммандос как белые вороны среди орлов. Форма новая, ещё не обмятая, оружие держат как попало. Их явно надергали откуда попало, и сами «переводчики» были не в восторге от смены места службы.

Лейтенанта командующего моей группой звали Жулиан, а переводчика — Мигель. Португальские имена не очень-то контрастировали с черными как ночь лицами бойцов. Лейтенант ничем не отличался от своих бойцов, даже знаков различия на его форме не было. Взгляд спокойный и внимательный, на виске шрам. Он пока молча смотрел на меня, как будто оценивая. Мигель же был его полной противоположностью. Он был не высоким и худым, имел звание сержанта и с виду я дал бы ему лет двадцати пяти. С его лица не сползала широкой улыбка. Он быстро подошёл ко мне и старательно вытянулся.

— Камарадас… товарищ… я русский… чуть-чуть говорить, — медленно произнёс он, тщательно подбирая слова.

— Уже хорошо, — одобрительно улыбнулся я. — Разберёмся.

Он облегчённо закивал, потом повернулся к группе и быстро что-то сказал по-португальски. Коммандос внимательно посмотрели сначала на него, потом на меня. Любопытства в их взглядах было не меньше, чем в наших. Они тоже оценивали нового советника, пытаясь понять, чего он стоит.

Я привычно начал с оружия, попросил показать автоматы, потом пулемёт. Осмотрел разгрузки, проверил, как уложены магазины, кто как носит гранаты, кто чем пользуется в поле. Мигель старательно переводил, иногда запинаясь, иногда заменяя незнакомые слова жестами, Жулиан же стоял за моей спиной и не вмешивался.

Постепенно напряжение исчезало. Военные вообще довольно быстро начинают понимать друг друга, даже если говорят на разных языках. Когда речь идёт об оружии, стрельбе или выживании, половину разговора заменяют руки, взгляды и давно знакомые каждому солдату движения. Я внезапно поймал себя на мысли, что растерянности и неловкости не чувствую, будто я сейчас на своём месте. Будто передо мной не чернокожие анголские разведчики, а курсанты учебной группы в Чирчике. Будто я давно знаю этих парней. Небольшой опыт работы инструктором мне сейчас здорово помогал. Теперь оставалось только сделать так, чтобы и эти двенадцать человек могли сказать о своём советнике то же самое.

После первого знакомства, Морозов опять собрал нас вместе. В тени дерева, где недавно сроились бойцы, собралось всё командование и переводчики.

— Ну что, как первое впечатление?

— Пока ничего не понятно — Пожал плечами Игорь — Видно, что парни тертые, но что они умеют, одному богу известно.

— Треть по-португальски не понимает и слова — добавил Лапин — Набрали из местных племен.

— Да это пол беды — Хмыкнул Али — В моей группе лейтенант вообще подготовку не проходил. Сам признался. Он родственник командира батальона. Сказал это так, будто академию геншаба закончил. По блату назначили.

— Да уж… — Морозов задумчиво посмотрел на капитана ангольца, которому наш разговор старательно переводил русскоязычный офицер его штаба — Афонсу, надо посмотреть твоих людей в деле. Давай прогоним их по полосе и постреляем.

— Хорошо — на ломанном русском ответил капитан, и кивнул головой, когда ему перевели слова Олега.

Полоса препятствий была проще нашей, но для первого знакомства годилась. Низкая стенка, ров с водой, бревно, лабиринт из кольев, несколько участков с колючей проволокой, забор, канат и короткая песчаная насыпь, которую надо было брать бегом. Земля под ногами была красная, пыльная, горячая, и уже через несколько минут пот снова потёк по спине, будто я и не стоял утром под душем.

Я пустил своих бойцов по одному, потом парами, потом всех вместе. Сразу стало понятно, что первое впечатление было верным только наполовину. Бойцы действительно были опытные, не боялись грязи, не берегли форму, не останавливались от царапин и ушибов, но физически уступали нашим разведчикам заметно. На силовых участках это бросалось в глаза особенно сильно. Канат давался тяжело, стенку некоторые брали со второй-третей попытки, на бревне теряли равновесие, в ров падали через одного, то ли специально, чтобы охладиться, то ли действительно силенок не хватало перепрыгнуть.

Зато выносливость у них была звериная. Темп они держали хороший, не задыхались после прохождения полосы и с готовности шли на повтор. Минус тоже обнаружился сразу. Они почти не помогали друг другу.

Каждый проходил полосу сам за себя. Сам упал, сам поднялся. Застрял под проволокой — крутись как можешь, все проползают мимо. Трое бились у стенки, и никому и в голову не пришло преодолеть её вместе. Никто не подставлял плечо, не протягивал руку, не прикрывал товарища…

Я остановил группу и подозвал Жулиана.

— Группа, — сказал я, ткнув пальцем сначала в него, потом в бойцов. — Не один. Вместе.

Мигель перевёл, сбился, махнул руками, ещё раз перевёл. Жулиан выслушал, посмотрел на своих людей, потом кивнул, но по глазам было видно, что смысл он понял, а вот необходимости пока не почувствовал. Пришлось показывать самому.

Я подозвал двух бойцов, поставил одного у стенки, показал, как сделать ступеньку, чтобы второй боец дотянулся до верха, потом сам перемахнул через препятствие и сверху помог вытащить помощника. Потом показал, как проходить проволоку парой. Как один помогает второму утянуть и убрать все выступающие части формы и снаряжения, как держит сектор, пока напарник пролезает, как они меняются ролями. После этого пустил их снова. Получилось не сразу, но стало гораздо лучше.

А вот на стрельбище всё оказалось печально. Стреляли они смело, без страха перед оружием, но слишком много и слишком быстро. Очереди длинные, толком не целились, магазины меняли долго. По мишеням попадали, но боеприпасов тратили столько, будто патроны росли на ближайших пальмах. Я смотрел на это и мрачнел. В Афгане за такой расход их бы свои пристрелили. Был БК, и нет за пол часа…

— Стоп! — крикнул я.

Мигель испуганно дёрнулся и тоже закричал по-португальски. Я забрал автомат у ближайшего бойца, показал короткую очередь, потом одиночный выстрел, потом снова короткую. Указал на мишень, на магазин, на голову.

— Думать мать вашу. Целиться нормально!

Мигель перевёл это как-то по-своему, но бойцы поняли.

Потом принесли ночные приборы. И тут выяснилось, что с ПНВ они почти не знакомы. В руках держали осторожно, как дорогую игрушку, смотрели не туда, пытались поднести к глазам не той стороной. Сразу было видно, что с прибором они не знакомы. С картами было ещё грустнее.

Жулиан читать карту умел, ещё двое примерно понимали, что такое условные знаки, а остальные смотрели на лист так, будто я разложил перед послание инопланетян из космоса. С оптикой та же история. Бинокль держали уверенно, но оценивать расстояние, сектор, ориентиры и передавать наблюдение словами толком не могли. Рация для большей части группы была просто тяжёлой коробкой, которую нести на спине залетчики, за грехи перед командиром. Только Жулиан умел ей пользоваться.

Отдельно ударила по глазам грамотность. Не все бойцы умели нормально читать и писать. Для разведгруппы это была беда, потому что карта, записка, координаты, частота, позывной и простейший журнал наблюдения внезапно превращались в роскошь. К концу занятия я уже примерно понимал, кто передо мной.

Храбрые, обстрелянные, выносливые бойцы, которые умеют воевать, но плохо обучены именно как разведчики. Их учили кубинцы, и учили, видимо, неплохо, но немного не тому, что нужно спецназовцу. Они научили их наступать, отходить, держать оборону и не теряться под огнём. Немного дали тактики малых групп, немного минного дела, немного засад. Но это всё же были не разведчики. Это были крепкие общевойсковые бойцы, которым выдали берет коммандос, автомат, гранаты и сказали, что теперь он и есть спецназ.

Я посмотрел на Жулиана. Он стоял рядом, молчаливый и злой, потому что сам уже понял, что я не доволен подготовкой. Я не стал изображать начальника. Просто показал ему на его людей, потом на карту, рацию, прибор ночного видения и автомат.

— Учить будем, — сказал я.- Даже медведя на велосипеде кататься в цирке учат, а твоих бойцов мы тем более подготовим. Никуда они не денутся.

Мигель перевёл. Жулиан посмотрел на меня долгим внимательным взглядом, потом медленно кивнул. И вот это уже было хорошо. Значит, он не обиделся. Значит, тоже хотел, чтобы его люди не просто красиво выглядели на построении, а возвращались живыми из буша.

Когда занятия закончились, солнце уже заметно опустилось к горизонту, но жара почти не ослабла, и над красной землёй по-прежнему дрожал раскалённый воздух. Ангольцы собирали оружие, уносили ящики с оставшимися патронами и переговаривались между собой, время от времени поглядывая в нашу сторону.

Морозов снова собрал нас под деревом, под которым проходило первое знакомство. Капитан Афонсу стоял рядом с ним, Лапин и штабной ангольский офицер переводили разговор, а Жулиан и остальные командиры групп расположились чуть в стороне, внимательно слушая и явно понимая, что сейчас речь пойдёт о них и их людях.

— Ну что, теперь впечатлений прибавилось? — спросил Олег, вытирая платком пот со лба.

— Прибавилось, — первым отозвался Богдан. — Стреляют паршиво, слаженности почти нет, половину снаряжения видят едва ли не первый раз. По минно-взрывному делу не проверял, не успел просто, но думаю там ситуация не сильно лучше. зато под огнём, думаю, не побегут.

— Мои тоже не зеленые пацаны, — согласился Али. — По движениям видно, что воевали, причём не один месяц. Когда рядом начинают стрелять, не дёргаются и головы в плечи не прячут. Это уже немало.

— У меня двое вообще читать не умеют, — сказал Игорь. — Ещё трое умеют примерно настолько, чтобы своё имя узнать. С картой работать некому, рацию боятся трогать, а пулеметчик такой, что проще патроны сразу в кусты высыпать.

— Зато выносливые, — заметил я. — Физически слабее наших, особенно на силовых упражнениях, но темп держат долго и жару переносят нормально. Я после полосы уже думал, где бы воды найти, а они готовы были ещё круг пробежать.

Морозов выслушал всех, затем посмотрел на ангольских офицеров, которым переводили наши слова, и спокойно произнёс:

— Значит, не всё так плохо.

Мы переглянулись.

— Я серьёзно, — продолжил он. — Стрельбе научим, карту объясним, рацию покажем, с приборами разберёмся, взаимодействие выработаем. Всё это вопрос времени и нормальной подготовки. Гораздо хуже было бы, если бы нам новобранцев дали, которые при первом обстреле разбежались бы по кустам. Эти люди уже обстрелянные и в бою бывали, остальное можно добавить.

— Только времени нам, похоже, никто особо не даст, — заметил Богдан.

Олег посмотрел на него, затем на всех остальных.

— Именно поэтому занятия сегодня закончены. Завтра в четыре утра отряд вылетает в Куито-Куанавале. Вылет с аэродрома Луанды, на Ан-12. Летим до Менонге, ориентировочно два-два с половиной часа, потом вертолетами до Куинто-Куанавале. Общее время в пути примерно четыре часа. В восемь утра мы должны быть на позициях.

Несколько секунд никто ничего не говорил. Даже переводчики замолчали, хотя капитану Афонсу эта новость, судя по его спокойному лицу, была известна заранее.

— Весь отряд? — уточнил Игорь.

— Весь, вместе с нами. На месте нас должны встретить представители советнического аппарата и командование гарнизона.

— Хорошо начали командировку, — негромко произнёс Али. — Утром познакомились, к вечеру уже летим на войну.

— Можно было знакомство вообще отменить, — хмыкнул Богдан. — В самолёте бы представились.

Морозов не поддержал шутку.

— Сейчас возвращаемся в миссию, забираем всё снаряжение, оружие, боеприпасы, медикаменты, личные вещи и сухой паёк. Ничего лишнего не брать, но рассчитывать надо минимум на несколько недель, потому что, когда вернёмся в Луанду и вернёмся ли вообще в ближайшее время, никто не знает. После этого сразу едем обратно сюда.

— Ночевать будем на полигоне? — спросил я.

— Вместе с отрядом. Подъём ориентировочно в два, погрузка в машины в два тридцать. В четыре борт должен уйти, если ангольцы не перенесут вылет и не сломают самолёт. Хотя там вроде экипаж кубинский будет, так что есть все шансы нормально взлететь и сесть.

Лапин машинально перевёл последние слова капитану Афонсу, и тот неожиданно улыбнулся, видимо, решив, что советский советник удачно пошутил. Морозов тоже усмехнулся, хотя я не был уверен, что он действительно шутил. Он повернулся к Лапину.

— Передай капитану, чтобы люди тоже готовились к вылету, проверили оружие, распределили боекомплект и к двум часам были полностью собраны. Особое внимание воде и медикаментам.

Лапин начал переводить. Афонсу внимательно выслушал, затем быстро заговорил, указав в сторону казарм и складов.

— Он говорит, что отряд уже почти готов, — пояснил переводчик. — У них вещи собраны ещё в Кабо-Ледо. Боеприпасы и продовольствие привезли вместе с ними.

— Это хорошо, — кивнул Морозов. — Значит, хоть что-то сделано заранее.

После короткого совещания мы разошлись по своим группам, посмотреть на подготовку, и, если надо, дать последние распоряжения. Я подозвал Жулиана и Мигеля. Объяснить задачу группы по подготовке к вылету оказалось непросто, потому что Мигель не знал слов «погрузка», «взлётная полоса» и «боекомплект», поэтому разговор быстро превратился в смесь русского, португальского, жестов и рисунков пальцем на пыльной земле. Когда он наконец понял, широкая улыбка исчезла с его лица. Видимо приданный нашей группе «переводчик» не знал, куда летит отряд заранее, и для него это оказалось неприятной новостью.

— Куито-Куанавале? — переспросил он.

— Да.

Мигель сглотнул слюну, но собрался, посмотрел на Жулиана и быстро заговорил по-португальски. Тот выслушал спокойно, затем повернулся к своим бойцам и отдал несколько коротких приказов. Никакой тревоги или лишних вопросов не последовало. Ангольцы сразу разошлись к казармам, принялись собирать рюкзаки, проверять автоматы и разбирать принесённые со склада ящики. Жулиан остался рядом со мной.

— Проблема? — спросил я, показав рукой на юг.

Он понял вопрос без перевода и отрицательно покачал головой.

— УНИТА, — произнёс он, затем провёл пальцем по шраму на виске и добавил несколько слов, которые Мигель перевёл не сразу.

— Он уже был там. Не в самом городе, рядом. Два раза.

Я внимательнее посмотрел на ангольского лейтенанта.

— Значит, местность знает?

Мигель перевёл. Жулиан кивнул. Это немного успокаивало.

— Хорошо, — сказал я. — Завтра в самолете расскажешь, чего нам там ждать.

Обратно в миссию мы ехали уже без прежнего любопытства к Луанде. Каждый мысленно перебирал, что нужно взять, что оставить и что могло понадобиться на юге. Ещё утром мы только получали оружие и знакомились с местной формой, а теперь выяснилось, что времени на привыкание к стране, климату и новым подчинённым никто давать не собирается.

Морозов сидел у борта, положив автомат между коленями, и почти всю дорогу молчал. Лишь когда впереди появились окраины Луанды, он поднял голову и напомнил:

— В миссии не расходимся. На сборы сорок минут. Проверить документы, аптечки, таблетки от малярии, запас воды, батареи к приборам и радиостанциям. Всё остальное, что не пригодится в поле, оставить в комнатах.

— Пиво брать? — пошутил Богдан.

— Обязательно, — невозмутимо ответил Олег. — Как только откроешь первую банку в самолёте, я тебя высажу где-нибудь над саванной без парашюта.

У миссии машины остановились прямо у нашего корпуса. Мы быстро поднялись в комнаты и принялись собираться. Я уложил форму, бельё, запас носков, аптечку, средства от насекомых, таблетки, сухой паёк, флягу, магазины к автомату, гранаты, затем отдельно проверил пулемёт, запасной ствол и ленты. Короба у меня было всего три, каждый на сто патронов. Один был пристёгнут к пулемёту, и два предстояло нести в рюкзаке. Вещей получалось много, но взял я только самое нужное.

Морозов собирался ещё быстрее. Он уже успел уложить рюкзак и теперь сидел на корточках возле радиостанции, пересчитывая аккумуляторы.

— Думаешь, надолго? — спросил я.

— Думаю, никто не знает, — ответил он, не поднимая головы. — Поэтому лучше рассчитывать на худшее.

Я затянул ремни рюкзака, повесил на плечо автомат и поставил рядом ПКМ. Командировка действительно начиналась стремительно. Мы ещё толком не привыкли к местной жаре, не научились спать под комариным пологом и едва запомнили имена ангольцев, а уже через несколько часов должны были лететь туда, где несколько бригад ФАПЛА оказались прижаты к реке и могли быть разгромлены в любой момент. Времени учить наших новых подчинённых у нас почти не оставалось. Значит, придётся учить их прямо на войне.

На полигон вернулись уже затемно. Дорога обратно показалась короче, хотя трясло нас в это раз нещадно, видимо из-за плохой видимости водители «ловили» больше ям и ухабов. К тому же ветер поменялся и красная пыль, поднятая колёсами «Уралов», забиваться в волосы, в нос, в глаза и, кажется, даже в мысли.

Полигон к ночи изменился. Днём он казался шумным и бестолковым, а теперь стал похож на огромный лагерь бродячих артистов. Возле казарм горели керосиновые лампы и костры, слышались песни на португальском языке и местных наречиях, тени на стенах казарм причудливо двигались, повторяя движения танцующих солдат. Жизнь тут била ключом, люди отдыхали после трудного дня, пытались расслабиться и уйти от суровой действительности. Командиры бойцов не одергивали, да и не за чем было, все вели себя вполне прилично, просто теперь это место не было похоже на армейскую часть, а сами сидящие у костров бойцы, на солдат.

И тем не менее на полигоне была одна казарма, возле которой не было ни одного костра, и было тихо, казарма, где разместился отряд коммандос. В этой казарме предстояло провести остаток ночи и нам.

Когда я зашел внутрь, то поразился спартанским условиям, в которых жили ангольские бойцы. Глинобитный пол, деревянные нары даже без намека на матрасы и постельное бельё, и жуткая духота. Внутри стоял кислый запах пота, оружейной смазки и прокисшей еды. Затянутые марлей окна никак не помогали, наоборот, забитые красной пылью матерчатые сетки мешали движению воздуха, а другой вентиляции тут видимо даже по проекту не предполагалось.

Моя группа разместилась возле дальней стены. Жулиан своих людей не бросал ни на минуту. Он сам ходил между бойцами, проверял фляги, магазины, ремни, укладку рюкзаков и оружие, иногда молча поправлял то, что ему не нравилось, а иногда бросал несколько фраз так, что провинившийся сразу начинал шевелиться быстрее. Мне это честно говоря понравилось, командир у них был настоящий, пусть и с пробелами в подготовке.

Я устроился рядом, чтобы ангольцы с самого начала понимали, что я не приехал смотреть на них издалека. Выбрав себе нары, я расстелил на них плащ-палатку прямо на досках, сунул рюкзак под голову, положил рядом автомат, а ПКМ пристроил на сошках у стены. Перед тем как лечь, я тщательно намазал не закрытые одеждой части тела репеллентом, особенно уделив внимание шее, рукам и лицу, потому что после первой проведенной в Анголе ночи относился к местным комарам уже со всем уважением и испытывал перед ними легкий, неосознанный страх. Запах у средства был резкий, химический, такой, что им, наверное, можно было не только комаров отпугивать, но и вообще кого угодно, включая юаровских деверсантов, зато мне сразу стало спокойнее. В буше, наверное, им пользоваться будет нельзя, иначе меня по запаху даже без фонарей найдут, и это меня сильно беспокоило, но я старался об этом пока не думать.

Ангольцы смотрели на мои приготовления с лёгким интересом, но сами ничем подобным не пользовались. Кто-то просто лёг на бок и уснул, кто-то накрыл лицо панамой, а некоторые даже сняли рубахи и спокойно растянулся на голых досках. Я с удивлением понял, что для них вся эта летающая дрянь была частью обычной жизни, такой же привычной, как жара, пыль и красная земля под ногами.

Мигель сел рядом со мной, скривился от запаха и осторожно подбирая слова спросил:

— Это… лекарство?

— Средство от комаров, — ответил я и показал рисунок на тюбике репеллента. — Чтобы не кусали сволочи.

Он понимающе закивал, потом что-то сказал Жулиану. Тот посмотрел на меня, на тюбик, потом на своих людей и едва заметно усмехнулся. Наверное, решил, что советский советник слишком нежный для ангольской ночи.

«Ничего, — подумал я, пытаясь поудобнее устроиться на жёстких досках. — Пусть лучше считают нежным, зато поспать можно будет нормально».

Но заснуть сразу не удалось, нас подняли сообщением о том, что готов ужин. Еду нам выдали прямо возле казармы. Есть предстояло кукурузную кашу, фасоль, кусок жилистого мяса непонятного происхождения, и сладкий чай, который нам налили в алюминиевые кружки. Всё было приправлено огромным количеством чеснока и пальмового масла. Есть не хотелось, вкус этой баланды мне совершенно не понравился, но Виталя был прав, в этой стране организм надо было кормить не тогда, когда он просит, а заранее, пока он ещё способен что-то принимать. Я заставил себя съесть почти всё, хотя мясо пришлось жевать так долго, будто это была подошва от португальского берца.

После ужина Морозов прошёлся по казарме, проверил готовность и напомнил, что подъём в два. Он остановился рядом с моими нарами, посмотрел, как я устраиваюсь среди ангольцев, но ничего говорить не стал, только кивнул. Олег всё понял правильно. Мне нужно было быстрее стать для этих людей не чужим белым советником из Луанды, а своим человеком, который ест рядом, спит рядом и в буш пойдет вместе с ними.

Спал я урывками, то проваливался в темноту, то просыпался от кашля, чужого шёпота, скрипа нар, далёкого рыка мотора или хлопка металлической двери. Комары всё равно гудели, но репеллент работал, и до меня добирались только самые отчаянные, видимо, те, кому нечего уже было терять от голода. Они не кусали, но неприятно касались кожи, заставляя меня не произвольно отмахиваться. Ангольцы же спали спокойно, будто над ними не кружили насекомые.

В два часа нас подняли. Без криков «Подъем» или чего-то подобного. Я просто в очередной раз открыл глаза от шума, и увидел, как вся казарма пришла в движение. Бойцы быстро, но без суеты собирали свои пожитки. Я тоже собрал плащ-палатку, проверил рюкзак, оружие и вышел из казармы. На улице было ещё темно и неожиданно вполне терпимо, по крайней мере, воздух уже не обжигал лицо, а пот не выступал сразу, как только делаешь первый шаг.

К половине третьего мы уже грузились в машины. Рюкзаки, оружие, ящики с патронами, канистры с водой, радиостанции, мешки с пайками — всё летело в кузова и укладывалось между ногами сидящих там солдат.

Колонна тронулась в темноте. Полигон остался позади, и «Уралы» снова покатили к Луанде. Город встретил нас редкими огнями, пустыми улицами и запахом океана, который смешивался с гарью, пылью и выхлопом. Действовал комендантский час, и кроме военных патрулей, нам никто не встречался по пути.

На аэродроме нас уже ждали, «Уралы» беспрепятственно проехали ворота и оказались на взлетной полосе. Под прожекторами стоял Ан-12 в раскраске ангольских ВВС с опущенной рампой, вокруг него двигались люди, бегали техники, гудел насосом заправщик, и в этом электрическом свете самолёт казался не машиной, а огромной серой рыбой. Экипаж состоял из кубинцев, как и говорил Морозов. Они что-то оживленно обсуждал возле носовой стойки, размахивая руками, смеясь и куря прямо возле работающего заправщика.

Погрузка пошла без лишних церемоний и суеты, мы спрыгнули с машин, подхватили вещи и сразу пошли в самолет. Вдоль бортов тянулись откидные сиденья, на полу уже были закреплены грузы, и нам пришлось устраиваться между ящиками так, чтобы не мешать проходу.

Я сел рядом с Жулианом и Мигелем. ПКМ положил рядом, рюкзак сунул под сидение. Жулиан спокойно поправил ремень автомата и посмотрел на меня. В темноте грузовой кабины его лицо казалось ещё более жёстким, а шрам на виске поблёскивал тонкой светлой полосой. Мигель попытался улыбнуться, но получилось плохо. Было видно, что для нашего переводчика всё происходящее вокруг было впервые, что он нервничал.

Двигатели начали раскручиваться один за другим. Сначала послышался низкий гул, потом самолет вздрогнул и задрожал, ангольцы притихли. Сидящий рядом Мигель перекрестился и закрыл глаза. Самолёт покатился по бетону аэродрома, корпус задрожал сильнее. Я заметил, как Мигель вцепился руками в край сиденья. Заложив небольшой поворот, Ан-12 ненадолго остановился, а потом рванул вперед так, что нас буквально вжало в кресла. Короткий разгон и самолет оторвался от полосы. Луанда оставалась где-то внизу.

Я прислонился затылком к холодному борту самолета и закрыл глаза. Нужно постараться ещё немного поспать, пока есть возможность. Через несколько часов нас должна была встретить совсем другая Ангола, уже без столовых, бани с бассейном, душа по расписанию и Виталиных баек про обезьян-диверсантов. Там будут заминированные дороги, разбитые в бою бригады ФАПЛА, юаровская артиллерия и авиация, УНИТА в буше и чужая война, в которой нам предстояло участвовать. Самолёт набирал высоту, рев двигателей заполнял всё вокруг, и говорить уже было почти невозможно. Значит, пока оставалось только сидеть и ждать, когда эта железная коробка принесёт нас туда, где начнётся настоящая работа.

Я проснулся, когда самолёт коснулся полосы. Приземление было неожиданно мягким. Протерев глаза, я посмотрел в маленький иллюминатор и увидел лишь плотную серую дымку и смутные очертания пальм. Это был Менонге — последний относительно спокойный аэродром перед фронтом. Едва Ан-12 зарулил на стоянку, рампа начала опускаться. Двигатели ещё продолжали работать, а нас уже торопили наружу.

— Быстрее! Не задерживаемся!

Мы буквально выбежали из грузового отсека. На бетоне царила привычная для прифронтового аэродрома суета. Грузовики подвозили боеприпасы, техники возились возле самолётов, неподалёку стояли несколько транспортных Ан-26, а дальше, на отдельной площадке, вращали винтами Ми-8. Именно они должны были доставить нас к конечной точке нашего путешествия. Нас торопили не зря. Причина такой спешки была понятна без дополнительных объяснений. Рассвет уже начинался, но над землёй ещё лежал плотный туман. Пока он держался, вертолёты могли сравнительно безопасно пройти к Куито-Куанавале. Часам к восьми солнце быстро его съест, видимость станет почти идеальной, а вместе с ней возрастут и шансы попасть под огонь южноафриканской артиллерии или встретиться с авиацией противника. Задача экипажей была предельно простой: успеть доставить подкрепление, забрать раненых и уйти обратно раньше, чем закончится это короткое преимущество.

Мы побежали к вертолетам. Ми-8, на котором предстояло лететь нашей группе выглядел далеко не новым. На бортах виднелись следы многочисленных ремонтов, кое-где свежая краска резко отличалась от выгоревшей заводской, а возле грузовой двери я заметил несколько аккуратно заделанных пробоин. Пока мы занимали места вдоль бортов, в кабине о чём-то оживлённо спорили пилоты.

— Да аккуратнее ты, мать твою… — донеслось оттуда на чистом русском языке.

Через секунду появился пилот — смуглый кубинец лет сорока. Увидев наше удивление, он только усмехнулся.

— Чего смотрите? В Союзе учился. В Кременчуге. Русский помню… особенно тот, которому инструкторы учили.

Из кабины тут же раздался ещё один голос:

— Хватит языком чесать! Закрывай дверь!

Эту фразу с лёгким африканским акцентом произнёс уже ангольский пилот. Заметив мою улыбку, кубинец негромко сказал:

— Здесь почти все лётчики через Советский Союз прошли. Поэтому и матерятся не хуже любого прапорщика. У нас экипаж смешанный, я португальского не знаю, Висенто испанского, вот на русском и разговариваем.

Винты лениво вращались, разгоняя влажный предрассветный воздух, а чуть в стороне стояли два Ми-25. Их хищные силуэты даже в сумерках выглядели внушительно. Тяжёлые ударные машины, созданные в Советском Союзе, давно стали для ангольской армии едва ли не главным аргументом в любом серьёзном бою. Они сопровождали транспортные вертолёты, прикрывали колонны, охотились за отрядами УНИТА и, если требовалось, могли за несколько минут превратить в дымящийся металлолом целую батарею или укреплённый лагерь.

Погрузка заняла считанные минуты. Наш Ми-8 оторвался от земли почти одновременно с остальными машинами, и вскоре небольшая группа легла на курс. Четыре транспортника растянулись колонной, а ударные Ми-25 заняли позиции по бокам, периодически уходя немного вперёд или в стороны, словно прочёсывая местность.

Летели низко. Иногда казалось, что шасси вот-вот заденут верхушки деревьев. Под нами бесконечной зелёной волной тянулся буш, разрезанный редкими извилистыми речками, заболоченными низинами и едва заметными грунтовыми дорогами. С такой высоты невозможно было понять, где заканчивается одна роща и начинается другая. Если где-то внизу сейчас сидела засада УНИТА с переносным зенитным комплексом или крупнокалиберным пулемётом, заметить её было практически невозможно.

В кабине никто не разговаривал. Гул двигателей забивал любые слова, а лица сидевших рядом людей становились всё серьёзнее. Даже Мигель перестал озираться по сторонам и теперь молча смотрел в иллюминатор. Чем дальше мы уходили на юг, тем заметнее становились следы войны. Попадались выгоревшие участки буша, разрушенные деревни, взорванные мосты, возле которых темнели остовы сгоревших грузовиков и бронетранспортёров. Несколько раз я различал длинные извилистые траншеи, замаскированные позиции и свежие воронки от тяжёлых снарядов.

Минут через сорок впереди показалась широкая река, а за ней — Куито-Куанавале.

Даже с воздуха было видно, что этот маленький городок давно живёт под непрерывными обстрелами. Над горизонтом висела дымка от многочисленных пожаров, местами поднимались тонкие столбы чёрного дыма, а вокруг аэродрома земля казалась испещрённой тысячами тёмных пятен.

Наши вертолёты начали снижение. Когда Ми-8 завис над полосой, я окончательно понял, почему пилоты так спешили. От аэродрома осталось одно название. Бетон был разбит авиабомбами и артиллерией, по краям взлётной полосы зияли глубокие воронки, несколько уничтоженных самолётов так и остались стоять там, где их застала очередная бомбёжка. У одного Ан-26 отсутствовало крыло, другой выгорел почти полностью, превратившись в закопчённый металлический каркас.

Пилоты даже не пытались искать удобное место. Машина коснулась земли и тут же раздался крик пилота.

— Быстро! Пошли! Пошли!

Мы выпрыгнули наружу, пригибаясь под бешено колотящими лопастями несущего винта. В лицо сразу ударил запах горелого керосина, пыли, сырой земли и чего-то ещё, хорошо знакомого каждому, кто хоть раз бывал на настоящей войне, — запаха сгоревшей взрывчатки от недавних взрывов. Вертолёт за нашей спиной уже снова начал набирать обороты, готовясь забрать раненых и как можно скорее уйти обратно, пока утренний туман ещё скрывал аэродром от чужих глаз.

Едва мы отбежали от вертолёта на безопасное расстояние, как из-за наспех сложенного бруствера показалась группа встречающих. Впереди шёл ангольский полковник с автоматом через плечо. Несмотря на высокое звание, выглядел он скорее, как обычный полевой командир. Выцветшая форма была покрыта красной пылью, рукав на локте зашит, лицо осунувшееся. Следом за ним шагали несколько офицеров ФАПЛА и трое советских советников. По ним сразу было видно, что живут они здесь уже давно. Такая же выгоревшая форма без знаков различия, запылённые берцы, автоматы, усталые лица и спокойные движения людей, которые давно перестали обращать внимание на разрывы.

Один из советников пожал руку Морозову.

— Добрались без приключений?

— Пока да.

— Тогда не стоим. Минут через сорок туман закончиться.

Никаких приветственных речей, представлений и прочих формальностей не последовало. Здесь ценили совсем другое — время.

Мы быстрым шагом покинули территорию аэродрома. Только теперь я понял, насколько близко проходит линия фронта. До города было всего несколько сотен метров, но почти каждое капитальное строение оказалось либо разрушено, либо превращено в огневую точку. Окна были заложены мешками с песком, повсюду тянулись траншеи и ходы сообщения. Даже между отдельными зданиями люди передвигались не по улице, а короткими перебежками или по выкопанным ходам.

Земля вокруг была буквально перепахана снарядами и авиабомбами. Свежие воронки попадались через каждые несколько метров, а кое-где прямо из красной глины торчали осколки и хвостовики мин. Всё это выглядело настолько привычным для местных, что никто из них даже не обращал на это внимания, в отличии от нас, вновь прибывших. Мне это всё напоминало какой-то марсианский пейзаж.

Советник, шедший рядом с Морозовым, негромко сказал:

— Сейчас все в укрытие. В восемь часам юаровцы обычно начинают работать из гаубиц. Пунктуальные гады, почти как фрицы. У них тут где-то корректировщики ползают, не можем выловить уродов. Хорошо, что вы прибыли, может у вас получиться…

Морозов молча кивнул, а я подумал, что охота на диверсионные группы и корректировщиков противника будет совсем не простая. Местность вокруг отличалась от Афганских гор, в которых мы привыкли работать, так же, как велосипед от танка.

Через несколько минут пути мы спустились в глубокую траншею. Она оказалась частью целой системы окопов, соединявших аэродром с расположением одной из бригад ФАПЛА. Здесь уже стали попадаться ангольские солдаты. Кто-то дремал прямо на дне окопа, прислонившись к стенке, кто-то молча курил, поглядывая в сторону постепенно светлеющего горизонта. Бойцы выглядели потрепанными и растерянными. А ещё голодными… Я видел, как они смотрели на наши рюкзаки, будто знали, что в них лежат сухие пайки и продовольствие. С такими бойцами много не навоюешь…

Я выглянул через бруствер. Туман ещё надёжно укрывал Куито-Куанавале, но с каждой минутой становился всё реже. Сквозь него уже проступали разбитые здания, остовы сгоревшей техники и силуэты деревьев. Война словно затаилась, ожидая, когда солнце окончательно поднимется над бушем.

Бойцы остались в траншее, а офицеров отряда и нас, советников, пригасили пройти в блиндаж, который использовался как командный пункт бригады охранявшей аэродром. Узкая щель в стене окопа, и мы уже внутри. Внутри блиндаж оказался гораздо просторнее, чем выглядел снаружи. Вдоль стен тянулись двухъярусные деревянные нары, на которых видимо и спали командиры и советники, в центре стоял грубо сколоченный стол, возле которого в землю были врыты лавки. На столе уже была разложена карта района. В дальнем углу тихо потрескивала радиостанция, установленная в земляной нище, а возле неё сидел ангольский радист в наушниках и быстро записывал что-то в потрёпанную тетрадь. Условия спартанские, иначе не скажешь.

Под потолком блиндажа, собранного из толстых брёвен, тускло горела автомобильная лампа, подключённая к аккумулятору. Другого освещения тут не было, свет падал только на стол и рацию, всё остальное тонуло в полумраке, и от этого казалось, что мы находимся не на КП армейской части, а каком-то деревенском погребе. Мы сложили рюкзаки у стены, поставили оружие рядом и расселись вдоль стола, с интересом поглядывая на карту, испещренную условными обозначениями.

Один из советских советников тут же взял в руки погрызенный карандаш и ткнул в карту.

— Товарищи офицеры, сейчас я вас кратко ознакомлю с обстановкой в зоне боевых действий. — В оборот нас взяли буквально с порога, без всяких прелюдий.

Советник, который так и не представился, с непринуждённостью выдававшей в нем выпускника военной академии, легко оперируя терминами и определениями, начал говорить, водя по карте карандашом. Он быстро вливал в наши голову информацию, которую нужно было не только услышать, но и понять, и запомнить.

Обстановка в Куито-Кванавале действительно была не простая. Противник предпринимал атаки на оборону ангольцев практически ежедневно. Легкая пехота УНИТА, при поддержке юаровских бронетанковых групп пыталась сбросить ангольцев в реку. Они пока держались, во многом благодаря кубинцам. Двадцать первая легкая пехотная бригада обороняла северо-восточный фланг плацдарма. Её позиции находились в районе слияния рек Куатир и Дала. Это был один из самых уязвимых участков, так как именно через него войска ЮАР и УНИТА пытались обойти оборону с севера. Пятьдесят девятая мотопехотная бригада удерживала центральный сектор восточного плацдарма. Позиции бригады находились к востоку от реки Куито и непосредственно перекрывали главное направление наступления противника вдоль дорог и открытых участков саванны к переправам. Двадцать пятая легкопехотная бригада располагалась на юго-восточном фланге и в районе так называемого «треугольника Тумпо». Этот рубеж находился ближе всего к разрушенному мосту через реку Куито. Хоть бригады и были сильно потрепаны, но их позиции были хорошо укреплены, изобиловали минными полями и артиллерийскими капонирами. Шестнадцатая и тринадцатая бригады ФАПЛА находились в тактическом резерве и удерживали позиции на западном берегу реки Куито. Как раз в расположении Шестнадцатой бригады мы сейчас и находились.

Две резервные бригады обороняли сам город Куито-Куанавале, господствующие высоты и взлетно-посадочную полосу аэродрома. На этом же берегу была развернута тяжелая кубинская артиллерия и советские комплексы ПВО, которые вели огонь через реку, поддерживая обороняющийся восточный плацдарм. Фактически ангольские войска на восточном берегу находились в полуокружении, прижатые спиной к реке Куито. Снабжение позиций находящихся на плацдарме бригад велось исключительно под непрерывными артиллерийскими обстрелами ЮАР с помощью плавающих транспортеров ПТС и временного деревянного пешеходного моста, возведенного кубинцами.

Ангольские позиции представляли собой глубоко эшелонированный укрепрайон, созданный под руководством советских и кубинских инженеров. Вся бронетехника ФАПЛА и Кубы была глубоко вкопана в грунт по самую башню и тщательно замаскирована ветками деревьев и сетками. Танки использовались в первую очередь как замаскированные неподвижные огневые точки. Обычные окопы соединялись перекрытыми щелями и блиндажами, защищавшими от тяжелой артиллерии ЮАР. Перед позициями передовых бригад были созданы километровые полосы сплошного минирования. Поскольку вся тяжелая артиллерия обороняющихся была скрытно развернута на западном берегу реки Куито, непосредственно в боевых порядках ангольских бригад находились скрытые блиндажи и окопы кубинских и советских корректировщиков. Вся карта местности к востоку от реки была заранее разбита артиллеристами на пронумерованные квадраты. Все ориентиры были жестко привязаны к координатной сетке батарей. Из-за языкового барьера (ангольцы говорили на португальском, кубинцы на испанском, советские советники на русском) на ключевых наблюдательных пунктах всегда дежурили военные переводчики. Помимо корректировщиков советские специалисты использовали станции наземной артиллерийской разведки, Эта схема была уже налажена и работала как часы: как только южноафриканские танки Olifant подрывались на минных полях и останавливались, передовые наблюдатели мгновенно вызывали огонь. На застрявшую колонну ЮАР обрушивался шквал огня с закрытых позиций из-за реки, что заставляло противника отступать с большими потерями

Противник же, помимо наземных войск и танков использовал авиацию и своё главное оружие — гаубицы G-5. Они имели поразительную для этого времени дальность стрельбы — до сорока километров. Находясь далеко за пределами досягаемости большинства ангольских пушек, они методично перемалывали Куито.

Но и это ещё не всё. Когда я услышал от докладывающего обстановку советника это впервые, то ушам своим не поверил. Юаровцы использовали для корректировки огня — БПЛА!

— Простите что? — Переспросил я, подумав, что мне это послышалось.

— «Seeker-1» — Терпеливо повторил советник — «Осы». Небольшой самолет с размахом крыльев около шести метров, поршневым двигателем и толкающим винтом. Эта хрень сделана из стеклопластика, и радары ПВО его почти не видят. На нем стоит цветная видеокамера на поворотной турели под фюзеляжем. Картинка передаться по цифровому радиоканалу на наземную станцию управления в реальном времени.

— А почему «осы»? — Спросил Богдан.

— У него двигатель двухтактный, жужжит сволочь как оса — Вздохнул советник — Настоящее проклятие, если честно. Они поднимаются на три-четыре километра над нашими позициями и висят там часами. ЗУ-23–2 из не достаёт. Выслеживают суки замаскированную технику. Как только наши делают залп, через две-три минуты туда прилетает чемодан от G-5. Но слава богу летает он только в хорошую погоду и днём. Когда погода плохая, ночью или во время тумана гаубицы корректируют коммандос юаровцев.

— Про них что-то известно — Тут же оживился Морозов.

— Известно — Кивнул советник — В плен их не брали, но несколько групп удалось уничтожить. Это южноафриканский спецназ «Recces». В окрестностях действуют бойцы четвертого и пятого разведывательного полка. Эти падлы скрытно переправляются через реки и просачивался к нам в глубокий тыл. У них с собой мощная оптика и связь. Хорошо подготовленные и оснащённые.

— Состав групп, вооружение, как именно оснащены? — Морозов тут же засыпал советника вопросами.

— Обычно их не больше четырех человек. Используют ангольскую форму и наше оружие, чтобы издалека их могли принять за своих. С собой у них всегда много гранат и мин, для установки при преследовании. Расовый состав неизменный — белые офицер и сержант-радист, и два бойца чернокожие. Следопыт и специалист по маскировки. Эти в основном из местных племён или из бывших бойцов ФНЛА. Но хочу сказать, что негры тоже хорошо подготовлены, у них в группе абсолютная взаимозаменяемость. Белые используют черный грим, красят руки и лицо, чтобы издали их нельзя было отличить от ангольцев. Грим, кстати, стойкий и запаха не имеет.

— Понятно — Кивнул Морозов — И какие меры вы уже предпринимали для борьбы с ними?

— Меры? — Советник усмехнулся — В основном изменение рельефа местности с помощью лопат. Копаем сотни ложных позиций. Из брёвен и старых бочек делаем макеты танков и пушек, вокруг которых жжём костры, имитируя выстрелы. Эти падлы наводят артиллерию на эти пустышки, тратя дорогие снаряды. Ну а реальные батареи мы очень тщательно маскируем и почти после каждого залпа меняем их позиции.

— Я имею ввиду борьбу с ДРГ — Тоже усмехнулся Морозов.

— В основном пеленгация — Пожал плечами советник — Наши РЭБы фиксируют даже сверхкороткие «вспышки» выходов в эфир. Полностью расшифровать сигнал мы не можем, но определить квадрат, откуда велась передача, вполне. Как только пеленгаторы засекают точку выхода ДРГ на связь, по этому квадрату немедленно наносился массированный удар. Понятное дело, что бить приходиться по площадям. Кроме того, у нас организовано круглосуточное патрулирование русла реки и прилегающих территорий. Возле переправы установлены боновые заграждения, её уже пытались уничтожить юаровские водолазы. Теперь ночью освещаем воду прожекторами на подходах и для профилактики гранатами периодически обрабатываем. А ещё минируем всё вокруг. В районе Куито-Кванавале установлены десятки тысяч мин. Ну и вас сюда прислали, как раз для того, чтобы создать группы охоты за ДРГ, и для организации глубинной разведки. Позиции G-5 надо выявить, и по возможности уничтожить. Так же жизненно необходимо выяснить состав войск противника и их планы. Этим вы и займётесь.

В этот момент над позициями раздался быстро нарастающий свист, а затем землю ощутимо встряхнуло. Где-то совсем рядом разорвался первый снаряд. Следом почти без паузы прогремели ещё несколько взрывов. С потолка посыпалась сухая земля, лампа качнулась на проводе, но никто из «местных» даже не вздрогнул. Ангольский радист лишь придержал рукой радиостанцию, чтобы та не съехала с импровизированного стола, и продолжил работать. Остальные спокойно сидели на своих местах, словно происходящее давно стало частью обычного распорядка дня.

— Сто пятьдесят пять миллиметров, — сказал советник, прислушиваясь к новым разрывам. — Вот это G-5 и есть. Любят падлы начинать утро именно так.

Морозов молча посмотрел на потолок, с которого снова осыпалась земля.

— Часто работают?

— Да считай весь день. — Вздохнул советник — Ночью и в плохую погоду только потише. Сейчас они засекли, что на аэродром вертолеты пришли, по нему в основном бить будут. Отработают и на смену позиций уйдут, потом снова…

Советник оказался прав, обстрел продолжался около десяти минут. По характеру разрывов было понятно, что противник накрывает сразу несколько районов: часть снарядов ложилась по аэродрому, часть — по окраинам города, ещё несколько разрывов прозвучали где-то совсем недалеко от наших позиций. Постепенно канонада стала стихать. Последний снаряд разорвался уже далеко, после чего наступила тишина.

Советник посмотрел на часы и спокойно свернул карту.

— Всё. Утренний обстрел закончился. Пока есть время, задавайте свои вопросы и за работу.

Морозов несколько секунд молча смотрел на карту, затем обвёл взглядом командиров групп.

— Значит так. Работать будем по своему профилю. Никакой самодеятельности и никаких попыток воевать вместо ангольцев. Мы сюда прибыли как военные советники. Наша задача — подготовка, планирование и обучение. Решение на проведение операций принимают командиры ФАПЛА. В бой первыми не лезем. Если прижмут — отбиваемся, но специально искать приключения никто не будет. Всем понятно?

Никто не возражал. Все прекрасно понимали, что в реальности получится далеко не всегда так, как написано в директивах. Война редко интересуется тем, что записано в документах, однако лишний раз напомнить правила всё равно было необходимо. Морозов снова перевёл взгляд на карту.

— Предлагаю разделить силы. Три группы отряда останутся тут. Их задача — организация охоты на диверсионно-разведывательные группы противника.

Советники переглянулись и согласно кивнули.

— Четвёртую группу необходимо использовать иначе, — продолжил Морозов. — В качестве группы глубинной разведки. Нужно выявить район расположения южноафриканской артиллерии и танковых частей, маршруты подвоза боеприпасов, пункты управления, места сосредоточения резервов. Только разведка, без проведения диверсионных мероприятий. Пока. Мы не знакомы с местностью и полноценный боевой контакт может закончится очень плохо. Мы выявляем, а уничтожением будут заниматься артиллеристы и авиация, если появится такая возможность.

В блиндаже ненадолго воцарилась тишина.

— Полноценный разведывательный рейд… — Старший из советников кивнул головой — Принимается. Справиться ваши подопечные?

— Мы с ними знакомы всего один день — Скрипнул зубами Морозов — Нам не дали времени на полноценную подготовку, слаживание и вообще, не на что. Проще было бы провести этот рейд силами советников, но, если это невозможно, то туда пойдёт конечно самая подготовленная группа из местных коммандос.

Полковник ФАПЛА быстро переговорил с начальником штаба, после чего через Лапина сообщил своё решение. Ангольское командование полностью поддержало предложение. Более того, для выхода в тыл противника обещали выделить проводников, хорошо знавших местность восточнее Куито.

Морозов быстро распределил задачи. Группы Быкова, Али и Богдана оставались на правом берегу. Каждая закреплялась за своей бригадой и уже сегодня должна была начать знакомство с районами ответственности. Потом он посмотрел на меня.

— Сергей, работаешь со мной и Жулианом. Мы на левый берег, готовить рейд.

Я лишь кивнул. Честно говоря, другого решения я и не ожидал.

— Ваша группа будет переброшена на плацдарм, — включился советник. — Дальше разместитесь в полосе двадцать первой бригады. Это самый северный участок. Оттуда проще выходить в глубину обороны противника.

Через полчаса мы уже попрощались с парнями и покинули командный пункт. До переправы вели глубокие извилистые траншеи, местами укреплённые брёвнами и мешками с песком. Артиллерия противника снова молчала, и этим затишьем пользовались все. Навстречу нам непрерывно двигались носильщики с ящиками, мешками, корзинами, расчёты миномётов несли свой хабар, санитары с носилками и усталые ангольские солдаты, возвращавшиеся с передовых позиций. Когда траншея закончилась, перед нами открылась река Куито.

Постоянного моста здесь уже не существовало. Его уничтожили ещё несколько месяцев назад. Теперь связь между берегами обеспечивали кубинцы. Чуть ниже по течению был наведён узкий деревянный пешеходный мост, собранный на скорую руку из брёвен и толстых досок. Он держался на понтонах и металлических тросах, а рядом непрерывно работали плавающие транспортеры ПТС, перевозившие боеприпасы и всё то, что невозможно было перенести вручную. Именно по этому мосту нам предстояло перейти на другой берег.

Кубинский сержант, руководивший движением, дождался, пока закончится встречный поток людей, поднял руку и коротко махнул.

— Быстро. Без остановок.

Мы двинулись цепочкой. Под ногами поскрипывали доски, мутная вода медленно текла всего в нескольких десятках сантиметров ниже настила, а на противоположном берегу уже виднелись окопы двадцать первой бригады. Несколько кубинских сапёров всё ещё работали возле переправы, меняя повреждённые ночью доски. Судя по свежим следам осколков и наскоро поставленным заплатам, южноафриканская артиллерия пыталась уничтожить этот мост практически ежедневно.

Когда мы ступили на левый берег, один из сопровождавших нас советников тихо произнёс:

— Всё, мужики. Дальше уже плацдарм. Назад отсюда уходят далеко не все.

Никто ничего не ответил. Каждый и без того понимал, что именно здесь для нашей группы начиналась настоящая работа.

Первые трое суток пролетели так быстро, что я перестал замечать смену дня и ночи. Время здесь измерялось не часами и не числом на календаре, а артиллерийскими налётами, сменой постов и наблюдателей, выходами на передний край и короткими минутами сна, когда удавалось хоть ненадолго прислониться спиной к стенке блиндажа и закрыть глаза.

Жили мы вместе с бойцами двадцать первой бригады прямо в траншеях. Никаких отдельных условий для советников никто не создавал, да мы бы и сами от них отказались. Спали вповалку на деревянных нарах в перекрытой щели или прямо на земле, подложив под голову рюкзак. После каждого дождя стенки окопов начинали медленно осыпаться, и половину свободного времени бойцам приходилось работать лопатами, восстанавливая брустверы и укрепляя перекрытия свежими брёвнами. Земля здесь была тяжёлой, красной, словно пропитанной ржавчиной, а когда выходило солнце, и дождливая погода сменялась адской жарой, становилась твёрдой почти как камень.

Позиции бригады производили сильное впечатление. За несколько месяцев обороны они превратились в настоящий подземный город. Основные траншеи тянулись на многие километры, соединяя ротные и батальонные опорные пункты, наблюдательные посты, склады боеприпасов и десятки блиндажей. Повсюду были оборудованы запасные позиции, ложные окопы и огневые точки. В некоторых местах поверх перекрытий уже успела вырасти трава. Система постоянно совершенствовалась. После каждого обстрела ангольские солдаты восстанавливали разрушенное, нередко изменяя участки обороны кардинально. «Удачная» воронка от снаряда превращалась в новый блиндаж, засыпанный ход сообщения оставляли нетронутыми и рыли новый, более прямой и удобный. И так каждый день.

Обстрелы давно стали частью повседневной жизни. Где-то вдали почти постоянно глухо грохотала кубинская артиллерия, ей отвечали юаровские G-5, время от времени начинали работать «Грады» и минометы, а иногда, совсем редко, сухо хлопали танковые выстрелы. К концу третьего дня я уже хорошо различал калибр стреляющих орудий, почти так же уверенно, как когда-то в Афганистане. По звуку можно было понять многое. Что летит, откуда, насколько близко. Стоит ли просто пригнуться или пора искать более надежное укрытие.

Самыми неприятными были не сами разрывы, а их ожидание. Когда где-то далеко в сумерках видно зарево от вспышки выстрела G-5, проходило несколько долгих секунд полной тишины. За это время все невольно поднимали головы, словно пытаясь угадать, куда именно сейчас прилетит очередной снаряд.

Двадцать первая бригада жила в постоянной готовности. Противник атаковал ежедневно, иногда просто предпринимал разведку боем, иногда атаковал целыми ротами УНИТА при поддержке бронетехники. Тогда весь передний край оживал. Начинали работать крупнокалиберные пулемёты, противотанковые гранатомёты, корректировщики почти без остановки вызывали огонь кубинской артиллерии, а санитарные группы уже заранее занимали свои места. Отбив одну атаку, никто не спешил расслабляться. Через несколько часов могла начаться следующая.

Днём мы вместе с Морозовым изучали оборону, разговаривали с ангольскими командирами, отмечали на карте ориентиры, заграждения, проходы между своими минными полями и участки, на которых чаще всего действовал противник. Нас интересовало всё. Каждую ночь мы выходили на нейтральную полосу в сопровождении проводника из местных. Боец был худой и молчаливый, на португальском разговаривал плохо, но ориентировался в темноте так, словно видел лучше, чем днём. Звали его Аква, и был он из небольшого местного племени Яума, чьи поселения традиционно были сосредоточены в бассейнах местных рек Куито и Кванавале. Аква почти никогда не пользовался компасом, определяя направление по редким деревьям, изгибам высохших русел и едва заметным силуэтам термитников.

Мы выходили за передний край, двигаясь медленно, буквально шаг за шагом. Перед нами лежала широкая полоса ничейной земли. Она совсем не походила на привычную нейтральную полосу из учебников. Здесь всё было перепахано взрывами. Повсюду ржавели остовы бронетранспортёров, грузовиков и танков, многие из которых невозможно было даже определить по силуэту. В основном техника была советского производства, подбитая при отступлении ангольских войск, но встречалась и юаровская. В высокой траве белели разбросанные траки, обгоревшие катки, сорванные башни, покорёженные стволы пушек. Нейтральная полоса была буквально усеяна человеческими останками, и понять, где там лежат бойцы УНИТА и ФАПЛА, было уже невозможно. Судьба останков простых солдат похоже мало волновала обе стороны конфликта. Исключения составляли только погибшие «белые» юаровцы и кубинцы. Белых войска ЮАР эвакуировали в первую очередь, а кубинцы вообще исповедовали жесткое правило: забирать раненых и погибших любой ценой. Были случаи, когда кубинские бойцы проводили ночные рейды на нейтральную полосу исключительно ради того, чтобы отбить у противника тела своих товарищей. Запах над нейтральной полосой стоял такой, что даже нас, повидавших всякое, выворачивало наизнанку.

Мин было столько, что казалось, будто вся саванна состоит из одной огромной ловушки. Советские противотанковые и противопехотные, южноафриканские пластиковые, самодельные мины УНИТА — всё это за месяцы боёв перемешалось настолько, что безопасных мест почти не осталось. Иногда Аква неожиданно останавливался, долго смотрел себе под ноги, затем осторожно менял направление буквально на метр, обходя опасный участок по каким-то одному ему понятным признакам.

Однажды мы наткнулись на подорвавшийся бронеавтомобиль. Он лежал на боку, выгоревший до самого металла. Рядом в высокой траве всё ещё виднелась широкая полоса, оставленная взрывом противотанковой мины. Морозов внимательно осмотрел место, присел возле следов колёс и негромко сказал:

— Смотри Серый, по раскисшей земле шёл. Похоже по колее можно пройти до прохода в юаровских минных полях. Что скажешь?

— Скажу, что было это дней пять назад, и за это время на эту колею могли напихать всего по самое небалуйся. — Сказал я, морщась от запаха разложения доносившегося из бронеавтомобиля — Но надо проверить, может быть и просрали момент.

— Надо проверить — Кивнул Морозов, делая пометку на карте.

Именно из таких мелочей постепенно складывалась общая картина. Каждую ночь на нашей карте появлялись новые отметки. Следы техники, свежие колеи, вероятные маршруты прохода, места, где противник регулярно выходил к переднему краю. Пока всё это были лишь отдельные кусочки мозаики, но Морозов уже видел её целиком.

Днём, сидя над картой в тесном блиндаже при свете автомобильной лампы, он почти не разговаривал. Только молча наносил новые условные знаки, время от времени задавал Акве короткие вопросы о дорогах, болотах, деревнях и сезонных ручьях, после чего снова надолго уходил в свои расчёты.

Я уже хорошо знал этот взгляд. Значит, в голове командира постепенно рождался будущий маршрут. Ещё несколько дней разведки, ещё несколько проверок, и наша группа должна была уйти далеко за линию фронта, туда, где заканчивались передовые позиции УНИТА и начинался настоящий тыл южноафриканской армии.

Времени, которого Морозов рассчитывал выиграть хотя бы ещё на несколько суток, нам так и не дали. На четвёртый день его снова вызвали на командный пункт бригады. Вернулся он только вечером. По выражению лица было понятно, что разговор ему не понравился. Он молча развернул карту, несколько минут изучал нанесённые за последние дни отметки, после чего подозвал нас.

— Начальство торопит. Через двое суток группа должна выйти. — Он говорил спокойно, но я слишком хорошо его знал, чтобы не заметить раздражения. — План пока откровенно сырой. Мы успели разведать только ближайшие подходы. Северный маршрут проверен не полностью. Не подтверждены несколько проходов через минные поля. Мы только начали понимать систему патрулирования УНИТА, а о глубине их обороны вообще знаем слишком мало. Белых пятен на карте пока больше, чем достоверной информации.

Морозов обвёл карандашом район севернее позиций двадцать первой бригады.

— Но выбирать не приходится. Работать будем с тем, что есть. — Он сделал небольшую паузу — Выходит только группа Жулиана. Именно ангольцы, такое решение принято наверху. Советники в рейде участия не принимают.

В голосе Олега слышалось плохо скрываемое недовольство. Он скривился так, словно повторял чужую глупость.

— Наша задача — подготовить маршрут, разработать план операции, провести инструктаж и обеспечить управление. Всё остальное должны делать коммандос ФАПЛА. Честно говоря, мне это решение категорически не нравится, — буркнул Морозов. — Сокойнее было бы вести группу лично. Тогда отвечаешь за каждое принятое решение и можешь сразу исправить любую ошибку. А сейчас получается, что маршрут разрабатываем мы, а выполнять его будут люди, которых мы знаем всего несколько дней.

Он постучал карандашом по карте.

— Жулиан и его бойцы производят хорошее впечатление. Подготовка у них действительно серьёзная. Но разведывательный рейд такой глубины — это не только умение стрелять и маскироваться. Здесь всё решают мелочи. Когда остановиться, когда поменять план и свернуть с маршрута. Да даже бляха муха, когда лечь и полчаса не двигаться только потому, что тебе что-то не понравилось. Этому за три дня не научишь. Да и вообще. У нас нет ни одного запасного маршрута отхода, кроме того, по которому мы будем уходить в тыл. Даже если они удачно пройдут, отработают, выйдут на связи и передадут информацию, то их обратно могут не пропустить. Такое впечатление, что их на убой гонят. Информация блядь любой ценой. Лапин, это не переводи.

Морозов тяжело вздохнул и провёл линию через нейтральную полосу.

— Работать группа будет по той же схеме, что и южноафриканские коммандос. Форма УНИТА, советское оружие, минимальное снаряжение. Для бойцов Савимби это обычная картина, потому что значительная часть их вооружения — наши же автоматы, пулемёты и гранатомёты, захваченные у ФАПЛА или полученные другими путями. Издалека такая группа ничем не будет отличаться от настоящего подразделения УНИТА.

Жулиан внимательно слушал перевод Лапина, время от времени кивая.

— Основная задача остаётся прежней, — продолжил Морозов. — Выявить позиции G-5, районы сосредоточения бронетехники, пункты управления, склады боеприпасов и маршруты снабжения. Никаких диверсий, если есть возможность обойти противника — обходите, если вас заметили, или вы просто подумали, что вас заметили — уходите. Главная ценность этого рейда не трофеи, а информация.

Он замолчал, потом тяжело вздохнул.

— Не люблю работать впопыхах. Разведка не терпит спешки. Лишние три-четыре дня дали бы нам возможность проверить запасные маршруты, подготовить несколько вариантов отхода и гораздо лучше изучить противника. Сейчас приходится отправлять людей практически на ощупь. — Морозов аккуратно свернул карту. — Но приказ есть приказ. Значит, за оставшееся время сделаем всё, что ещё успеем. Завтра ночью ещё раз проверим проход через минные поля, уточним ориентиры и подготовим группу. Другого времени у нас уже не будет.

Когда из блиндажа вышли ангольцы, и мы остались втроем, я наконец высказал свои сомнения, по поводу плана, разработанного Олегом. Мало того, что он был сырой, но по моему мнению, он вообще был не осуществим.

— Олег, отправлять их по саване самоубийство. За три дня мы два раза нашли мины на уже разведанных местах. У них в отряде сапер подготовлен на уровне ускоренных курсов. Я предлагаю использовать реки как коридор. Поймы рек Куито, Кванавале, Чамбинга и Ломба. Любую выбирай. Русла рек и заболоченные берега, заросшие густым кустарником, почти не минируют, так как там танки пройти не могут.

— Вот и юаровцы так же думают — Вздохнул Олег — Эти поймы постоянно патрулируют их бушмены, из тридцать второго батальона Буфало. Через савану они никого ждать не будут. Их штатный сапер справиться. Пойдут ночью, пусть даже со скоростью километр в час. Им главное проделать «ниточку». Да и в саване укрытий хватает, которые мало минируют. Пойдут по зарослям макозо, Аква говорит, что южноафриканская бронетехника эти колючки избегает из-за риска повредить колеса или завязнуть. И не капай мне на мозги Серый, я и так знаю, что план говно. У юаровцев даже тепловизоры и радары наземной разведки есть. Они ещё и ночную авиацию для патрулирования используют.

Олег вздохнул, потер уставшее лицо грязной ладонью и продолжил.

— Ну а что нам ещё делать? Они пойдут в УНИТАвской форме, я им запретил использовать фонари и курить, даже из рации сигнальные лампы вынули. При переходе отвлечём внимание патрулей. Договорился с кубинцами, чтобы они «Градами» на левом фланге поработали, пока группа будет уходить. Ну и «артиллерийский зонтик» я им организую. В случае обнаружения группы на нейтралке, артиллерия заградительный огонь обеспечит, прикроем отход. Это всё, что я могу для них сделать.

Спорить я не стал, Олег был прав, и лучшего варианта быстро было не придумать. Следующий день прошёл в непрерывной работе. Мы ещё раз прошли первые несколько километров будущего маршрута, уточнили ориентиры, проверили проходы между минными полями и отметили на местности несколько точек, где группа могла переждать рассвет, если не успеет вовремя выйти за пределы переднего края. Морозов несколько раз заставлял Жулиана повторять маршрут по памяти, потом неожиданно менял исходную точку и просил показать путь уже от неё. Анголец ни разу не ошибся.

К вечеру командир наконец немного успокоился. Было видно, что решение уже принято, а значит, оставалось только сделать всё возможное, чтобы люди вернулись обратно. Перед самым выходом бойцы Жулиана переоделись. Форма ФАПЛА исчезла, её сменили выцветшие куртки и штаны, какие обычно носили подразделения УНИТА. Вещи были явно бывшими в употреблении, некоторые со следами повреждений и плохо замытыми следами крови. Происхождение формы было мне понятно, она сотнями валялась перед передним краем, в основном, ещё на своих бывших владельцах. Советское оружие менять не пришлось. УНИТА давно воевала в основном трофейными автоматами АК, пулемётами ПКМ и гранатомётами РПГ-7, поэтому снаряжение выглядело вполне естественно.

Каждого бойца Морозов проверял лично. Он осматривал разгрузки, заставлял заново укладывать магазины, проверял крепление ножей, снимал лишние ремешки и всё, что могло случайно звякнуть ночью. Рации, которых с собой Жулиан брал две, тоже проверили несколько раз. Морозов ещё раз напомнил, что связь использовать только в самом крайнем случае.

— Чем дольше молчите, тем дольше живёте.

Лапин переводил почти дословно, а Жулиан внимательно слушал и лишь изредка задавал короткие вопросы.

Когда окончательно стемнело, над саванной снова загремела артиллерия. На этот раз били кубинцы. Несколько дивизионов «Градов» одновременно накрыли участок фронта южнее предполагаемого маршрута выхода. Земля дрожала под ногами, небо над горизонтом непрерывно вспыхивало красным светом, а спустя несколько минут начали отвечать юаровские батареи. Морозов посмотрел на часы.

— Пора.

Жулиан молча поднялся. Никаких длинных прощаний не было. Морозов просто крепко пожал ему руку, после чего медленно произнёс несколько фраз. Лапин перевёл.

— Если становится слишком опасно, разворачивай группу. Не думай о приказе. Лучше вернуться без результата, чем вообще не вернуться. Никто тебя за это не осудит.

Жулиан несколько секунд смотрел на Морозова, затем едва заметно кивнул. Коммандос один за другим исчезали в темноте. Мы проводили их до прохода в собственных минных полях. Дальше идти уже не имело смысла. Аква остановился возле едва заметной в высокой траве вешки, ещё раз осмотрелся, после чего первым осторожно шагнул вперёд. За ним, выдерживая дистанцию в несколько метров, растворились остальные. Очень скоро их силуэты окончательно исчезли.

Мы ещё долго стояли молча. Где-то далеко продолжали рваться реактивные снаряды, с переднего края доносились очереди крупнокалиберных пулемётов, а перед нами лежала тёмная саванна, в которой теперь находилась группа Жулиана. Морозов закурил, хотя за последние дни почти перестал это делать.

— Теперь остаётся только ждать, — негромко сказал он.

Я посмотрел туда, где совсем недавно скрылись ангольцы. Самым тяжёлым в разведке иногда оказывался не сам выход, а именно ожидание. Когда уже ничего не можешь изменить, а каждый час понимаешь, что где-то впереди люди идут по маршруту, который ты сам для них нарисовал на карте. От этой мысли становилось не по себе гораздо сильнее, чем от любого артиллерийского обстрела.

Ночь прошла тревожно. Мы почти не уходили с переднего края, по очереди наблюдая за нейтральной полосой. Несколько раз юаровцы освещали местность осветительными минами, затем открывали беспокоящий огонь из крупнокалиберных пулемётов, но всё это происходило значительно южнее участка, через который уходила группа Жулиана. Ни беспорядочной стрельбы, ни сигнальных ракет в нашем секторе не было. Рация тоже молчала. Для разведчиков это считалось хорошим признаком. Если никто не просил помощи и не выходил в эфир, значит, скорее всего, всё шло по плану.

Лишь когда начало светать, Морозов наконец опустил бинокль и махнул мне рукой:

— Прошли.

Я согласно кивнул. Конечно, это ничего не гарантировало. Впереди у ангольцев были ещё десятки километров вражеской территории, но самый опасный участок они, похоже, всё-таки преодолели.

Ждать сложа руки никто не собирался. Пока группа уходила всё дальше в тыл, мы продолжали каждую ночь выходить за передний край в сопровождении бойцов местной разведроты. Теперь нас интересовали уже не только проходы через минные поля, но и запасные маршруты отхода. Если Жулиану придётся возвращаться с противником на хвосте, у него должно быть несколько вариантов. Морозов заново проверял каждую ложбину, каждый пересохший ручей и каждую полосу густого кустарника, где можно было укрыться днём.

Во время одного из таких выходов один из сопровождавших нас ангольцев неожиданно поднял руку, заставляя нас остановиться. Метрах в двадцати впереди, возле перевёрнутого и сгоревшего остова бронетранспортера, в высокой траве лежало человеческое тело. И всё бы ничего, тел вокруг лежало столько, что хватит на хорошее кладбище, мы уже давно не обращали на них внимание, но это тело было необычное — тело белого человека.

Подошли осторожно, внимательно осматривая землю перед собой. Погибшим оказался офицер армии ЮАР. Судя по всему, его выбросило из броневика разрывом крупнокалиберного снаряда, до того, как тот загорелся. Внешне тело было почти целое, если не считать неестественно вывернутой левой ноги и раздробленной головы. Офицер погиб от фугасного воздействия взрыва, не получив ни одного осколка, от чего форма почти не пострадала. От взрыва не пострадала, но её сильно досталось от самого владельца, точнее от того, что от него осталось. На плече сохранились знаки различия, на ногах были хорошие десантные ботинки, а рядом валялся южноафриканский автомат R4 с треснувшим прикладом. Погиб офицер дней десять назад, судя по состоянию тела, и от падальщиков его спасло скорее всего то, что местность вокруг была вообще не пригодна для жизни кого-то крупнее мыши или змеи, да и запах гари вокруг стоял такой, что почти перебивал запах гниющей плоти.

Морозов несколько секунд молча рассматривал погибшего.

— Документы ищи. И форму снимайте, — спокойно сказал он.

— Нахрен нам форма Олег? — Удивился я — Во-первых она вся в мазуте, а во-вторых в ней труп разложился. Целой её не снять как не старайся, да и вообще, такое ничем не отстирать.

— Да она мне и не нужна целой — отмахнулся Морозов — Мне нужно иметь образец, чтобы восстановить из имеющихся запасов если что. Видишь какая она странная? Я такую не видел. Срезайте её ножами к херам собачим, только аккуратно, точнее вспарывайте по швам, чтобы сохранить целыми передние панели, карманы, знаки отличия и лекала для последующего копирования. Но вначале документы и жетон. Судя по всему, этого чудика не нашли, потому что посчитали сгоревшим в броневике, так что личные вещи должны быть при нем. Нужно изучить.

— Ну может она и редкая конечно, но не уникальная. — Я ещё раз внимательно осмотрел форму погибшего — Нам ещё в Союзе фотографии показывали, ты просто видимо не запомнил. Да и то, такую редко в качестве трофеев берут, только потому, что эта форма батальона «Буффало». Они обычно на передовой не воюют. Это контрдиверсионное подразделение, они обычно по собственному тылу шастают, кого-то на вроде нас ловят. Чего его на передовую понесло, не понятно. Ну а найти такую или из ангольских запасов восстановить, думаю всё равно не получиться, уж очень редкий камуфляж. Заменить её обычной советской или ангольской тканью невозможно, с этой разве что фурнитуру получиться сохранить.

— Ну вот и выясним, получиться или нет. — Упрямо сжал губы Морозов — Срезайте.

Этим не благодарным делом занялись разведчики разведроты. Только я вначале быстро обыскали карманы, задержав дыхание на столько, на сколько это возможно. Смесь испарений, запаха гари на тридцатиградусной жаре и газов запущенного гниения создавали удушливый, едкий запах. Без армейского противогаза, работать у земли в течение долгого времени было физически невозможно — любой вдох вызывал мгновенный рвотный рефлекс.

В нагрудном кармане лежал офицерский жетон, удостоверение личности в водонепроницаемом чехле, карта района с нанесёнными карандашом отметками и небольшой блокнот. От блокнота и карты почти ничего не осталось, они превратились в пропитанные трупными жидкостями комки грязи, а вот жетон и удостоверение уцелели. Всё это тут же было спрятано в герметичный целлофановый пакет, чтобы хоть немного избавиться от вони.

Пока ангольцы, меняясь каждые тридцать секунд срезали форму с офицера, Морозов внимательно изучал знаки различия.

— Лейтенант. Не штабной. Удачно мы его нашли.

Что удачного в находке разлагающегося трупа, я так и не понял до конца, но с Олегом спорить не стал. Форма для использования не годилась, личные записи и карты утеряны, а удостоверение и жетон воняют так, что мы их даже сразу посмотреть не смогли.

Закончив, мы тщательно замаскировали тело высокой травой. Не из жалости и не из уважения к погибшему. Просто не хотелось оставлять следов своего присутствия. В окопы мы вернулись уже перед рассветом.

Вот только долго отдыхать нам не пришлось. Ближе к полудню над позициями снова появились южноафриканские корректировщики, а спустя несколько минут начался мощный артиллерийский налёт. G-5 били методично, перенося огонь всё ближе к переднему краю. Тяжёлые снаряды рвали траншеи, выворачивали брёвна перекрытий и засыпали окопы красной землёй. Ещё до окончания обстрела наблюдатели заметили движение пехоты. На этот раз противник решил атаковать всерьёз.

Из-за дыма и поднятой взрывами пыли сначала показались цепи бойцов УНИТА, а затем справа мелькнули силуэты бронетранспортёров и танков.

— Ocupem seus lugares! — раздались истошный крики вдоль траншей.

Ангольские солдаты стали покидать укрытия и бросились к своим огневым позициям. В этот раз в бою пришлось поучаствовать и нам с Морозовым. Бойцы УНИТА шли лавой, и было их не меньше нескольких сотен, при поддержке бронетехники. Я без лишних слов перебрался к ближайшей пулемётной позиции. Расчёт ПКМ понёс потери ещё во время обстрела. Один боец был убит, второго тяжело контузило. Пулемёт лежал рядом, присыпанный землёй. Я быстро стряхнул с него глину, передёрнул затвор, поднял крышку и проверил ленту.

— Работает, — бросил я больше сам себе, чем оглушённому ангольцу, помогавшему подтаскивать боеприпасы.

Когда первые фигуры противника приблизились на расстояние уверенного огня, я нажал на спуск. ПКМ привычно задрожал в руках, длинная очередь легла перед наступавшими, затем медленно пошла вдоль всей цепи. Несколько человек сразу упали, остальные бросились искать укрытие среди воронок. Рядом почти одновременно заработали остальные пулемёты, загрохотали автоматы, хлопнули выстрелы РПГ. Над головой с визгом пронеслись реактивные гранаты, а спустя несколько минут кубинская артиллерия открыла заградительный огонь буквально в нескольких сотнях метров перед нашими позициями, отрезая атакующих от подходивших резервов. Атака только начиналась, и было ясно, что сегодняшний день окажется намного тяжелее предыдущих.

Первую волну нам удалось остановить. Пехота УНИТА залегла под плотным огнём, но почти сразу вперёд пошла бронетехника. Два южноафриканских танка медленно выползли из дымовой завесы, следом за ними двигались бронетранспортёры, прикрывая десант. Артиллерия продолжала бить почти по самому переднему краю, словно противник решил не считаться со своими потерями, лишь бы прорвать оборону.

Первый танк остановился всего в нескольких сотнях метров и открыл огонь прямой наводкой. Снаряд ударил в перекрытие соседнего блиндажа. Земля вместе с брёвнами взметнулась вверх, словно крышку сорвало гигантской рукой. Когда пыль немного осела, на месте укрепления осталась только огромная дымящаяся воронка. Ангольцы дрогнули.

Сначала назад побежали несколько человек, затем ещё десяток. Кто-то кричал команды, офицеры пытались остановить людей, но очередной разрыв буквально смёл участок траншеи вместе с расчётом безоткатного орудия, и первая линия начала стремительно пустеть.

— Recuem! Para a segunda linha!- доносилось сразу с нескольких сторон, призывая бойцов отступать.

В этот момент бойцы УНИТА поднялись в полный рост и бросились вперёд. Я видел, как Морозов вскочил на бруствер, размахивая автоматом и буквально силой швырнул нескольких беглецов обратно в окоп. Потом он вскинул автомат, и ударил поверх голов бегущих. Несколько человек всё-таки остановились, однако большинство продолжало отходить. Через минуту противник уже ворвался в крайние участки первой траншеи.

Расстояние сократилось настолько, что пулемёт становился бесполезным. Я выпустил длинную очередь почти в упор, бросил ПКМ на бруствер, сорвал с разгрузки гранату и метнул её за ближайший поворот траншеи, куда успели заскочить бойцы противника. Взрыв прогремел совсем рядом. Не дожидаясь, пока дым рассеется, я подхватил автомат убитого ангольца и прыгнул в ход сообщения. Там уже шла настоящая свалка.

Чернокожие бойцы схватились между собой в рукопашную. Кто-то стрелял практически в упор, кто-то бил прикладом, а некоторые уже пустили в ход ножи и тесаки. Узкие траншеи не позволяли использовать численное преимущество, и бой распался на десятки коротких схваток.

Передо мной из дыма выскочил боец УНИТА. Он успел вскинуть автомат, но я оказался быстрее, короткая очередь в упор перерезала его почти пополам, заставив рухнуть мне под ноги. Следом появился второй. Мы столкнулись буквально плечами. Автоматы оказались зажаты между нами и противник попытался схватиться за нож. Я ударил его лбом в лицо, затем, когда он отшатнулся, добавил прикладом автомата ещё раз, пока он не рухнул на дно окопа.

Справа кто-то закричал. Двое ангольцев пытались удержать поворот траншеи, но их теснили сразу несколько бойцов УНИТА. Парни пока отбивались, но жить им оставалось не долго.

Вторая граната с моей разгрузки улетела за спины бойцов УНИТА, и как только раздался взрыв, я рванул вперед, буквально вклиниваясь между шпулями солдатами ангольской армии. Оглушенные взрывом бойцы противника не успели отреагировать, и я своей массой буквально вытолкнул их за поворот траншеи. Оба ангольца сразу развернулись следом.

Мы ворвались в поворот траншеи почти одновременно. Короткие очереди, несколько гранат, и противник не выдержал. Те, кто остался жив, начали пятиться назад. Этого оказалось достаточно. Отступление всегда заразительно. Но и обратное движение тоже. Увидев, что участок удержан, начали возвращаться ангольцы, не успевшие отойти ко второй линии. Кто рывком, кто ползком, но в наш окоп один за другим возвращались бойцы. Кто-то взялся за оставленный мною пулемёт, заработал гранатомёт, и уже через несколько минут первая траншея вновь ожила.

УНИТА откатывалась медленно, цепляясь за каждый метр, но прежнего напора уже не было. Именно в этот момент над саванной раздался тяжёлый гул дизелей. Из-за второй линии обороны показались кубинские Т-55. Они двигались линией, растянутой по фронту, почти не снижая скорости. Не останавливаясь, танки открыли огонь с ходу. На их броне виднелась кубинская пехота.

Контратака получилась настолько стремительной, что противник явно растерялся. Он не ожидал увидеть танки так быстро. Несколько бронетранспортёров УНИТА начали разворачиваться, один загорелся после попадания снаряда, остальные поспешили отходить. Но наш участок к этому времени оказался почти отрезан. Во время общей неразберихи подразделения справа и слева успели откатиться назад, и только наша часть первой линии всё ещё удерживала старые позиции. Получалось, что мы сидели в небольшом выступе, окружённые противником сразу с трёх сторон.

Никого из советских советников или ангольских командиров я рядом не видел, а ангольские бойцы ждали команд именно от меня. Они смотрели на меня, как на волшебника, который мановением волшебной палочки может решить все их проблемы.

— Херли встали? — Рыкнул я — Огонь! Тфу бля… Fogo!

Я отодвинул в сторону ангольца, что стрелял из моего пулемёта, сменил раскалённый ствол и открыл огонь по группе бойцов УНИТА, пытавшихся перерезать ход сообщения. Пулемёт бил почти без остановки, а рядом уже работали вернувшиеся ангольцы. Теперь они дрались совсем иначе. Паника исчезла так же быстро, как появилась.

Минут через двадцать кубинские танки наконец вышли к нашим позициям, ударили во фланг наступавшим, и кольцо вокруг первой линии начало рассыпаться. Только тогда я впервые за весь бой смог перевести дыхание и понял, что руки дрожат вовсе не от усталости, а от нервного напряжения.

Атака противника захлебнулась не сразу, хотя после выхода кубинских танков её исход уже был понятен. Бойцы УНИТА ещё цеплялись за воронки и обрушенные участки траншей, прикрывая отход своей бронетехники, южноафриканские танки медленно пятились, продолжая стрелять, а над всем этим висела плотная завеса красной пыли и чёрного дыма, сквозь которую людей и машины удавалось различать только по вспышкам выстрелов.

Я продолжал бить из пулемёта, пока перед нашей позицией ещё кто-то двигался. Стрелял короткими очередями, не жалея раскаленного пулемёта, не замечая, как пустые звенья ленты сыплются под ноги и как ангольцы рядом орут друг другу команды. В голове осталась одна простая мысль: не дать противнику снова подняться и навалиться на траншею, потому что второй такой схватки наш участок мог уже не выдержать.

Кубинские Т-55 прошли совсем рядом, едва не обрушив гусеницами стенки окопов. Один из танков остановился метрах в пятидесяти впереди, развернул башню и почти в упор ударил по южноафриканской машине, которая пыталась прикрыть отход пехоты. Снаряд попал в борт, танк дёрнулся, и почти сразу его накрыло густым чёрным дымом. Экипаж наружу не показался.

После этого организованное отступление закончилось. УНИТАвцы отходили уже не по команде, а каждый сам по себе, бросая убитых и раненых, пытаясь укрыться за бронетранспортёрами или добраться до высокой травы. Кубинская пехота спрыгнула с брони и пошла вслед за танками, добивая оставшиеся очаги сопротивления.

Только тогда в нашей траншее появился ангольский офицер на удивление чистый и бодрый. Он что-то возбуждённо кричал, показывал вперёд и пытался поднять людей в контратаку. Я схватил его за рукав и рывком развернул к себе.

— Стоять здесь!

Он не понял или сделал вид, что не понял, поэтому я повторил по-португальски, насколько позволял мой скудный запас слов, затем показал на разбитую траншею и оставшихся бойцов. Из почти полусотни человек, которые встретили атаку на нашем участке, на ногах оставалось меньше половины. Остальные лежали убитыми, стонали на дне окопа или сидели, прислонившись к стенам, не в силах даже поднять оружие. Преследовать противника такими силами означало просто добавить на нейтральной полосе ещё несколько десятков трупов.

Офицер наконец понял и согласился, хотя смотрел на меня с явным недовольством. Мне было плевать. Его солдаты ждали новых команд, поэтому я заставил их проверить оружие, собрать ленты к пулемётам, перетащить раненых в укрытия и занять позиции на случай повторной атаки. Только закончив с этим, я вспомнил про Морозова. До этого момента я был уверен, что Олег находится где-то неподалёку, на соседнем участке траншеи, потому что несколько раз слышал его голос во время боя. Теперь же, когда стрельба немного стихла, я понял, что давно его не видел.

— Морозов где? — спросил я у ближайшего ангольца.

Тот не понял, и мне пришлось описывать Олега жестами, показывая на свою кожу, автомат и командирскую сумку. Боец наконец сообразил и махнул рукой в сторону разрушенного хода сообщения. Я побежал туда, перескакивая через тела и обломки брёвен.

Морозова я нашёл почти у самого стыка с соседней траншеей. Он лежал на спине, привалившись плечом к осыпавшейся стенке, а рядом возились двое ангольцев. Один пытался разрезать рукав его куртки, второй прижимал к боку окровавленный перевязочный пакет.

— Олег!

Морозов открыл глаза и слабо усмехнулся.

— Не ори, Серый. Я не оглох.

Осколок вошёл ему под левую лопатку и, судя по всему, прошёл навылет через бок. Крови было много, но дышал он ровно, без хрипов, а значит, лёгкое, скорее всего, не задело. Левая рука почти не двигалась, зато пальцы чувствовали прикосновение, и это тоже было хорошим признаком. На руке был наложен жгут.

— Кто жгут наложил, когда? — спросил я.

— Я сам, минут пять назад.

Я помог затянуть повязку, проверил выходное отверстие и только после этого позволил себе выдохнуть. Ранение выглядело тяжёлым, но не смертельным, если быстро доставить его к хирургам. Морозов несколько секунд наблюдал за мной, затем спросил:

— Участок удержали?

— Удержали. Кубинцы прошли вперёд, УНИТА откатывается.

— Хорошо.

Он попытался подняться, но сразу побледнел и снова опустился на землю.

— Лежать, — сказал я. — Сейчас тебя вынесут.

— Ещё рано. Сначала связь с командным пунктом.

— Сам передам.

— Ты не знаешь всего.

Я посмотрел ему в лицо и почувствовал, как внутри начинает подниматься злость, пока ещё холодная и тяжёлая.

— Тогда говори быстрее.

Морозов коротко объяснил обстановку, назвал частоты, позывные, договорённости с кубинской артиллерией и запасные сигналы на случай возвращения группы Жулиана. Часть этого я и так знал, но он перечислял всё подряд, словно составлял устный акт передачи дел. Когда к нам подбежал Лапин вместе с санитарами, Олег уже заметно ослабел. Санитары уложили его на носилки, закрепили ремнями и приготовились нести к ПТС, который ждал за второй линией. Морозов остановил их движением здоровой руки, затем подозвал меня ближе.

— Остаёшься здесь за меня.

Я сначала решил, что ослышался.

— Что?

— Принимаешь руководство группой. Жулиан в тылу противника, маршрут и связь ты знаешь, с бригадой работал, местность изучал вместе со мной. Быкова, Али или Богдана сюда тащить нет смысла. Пока не вернусь, главный ты.

— Олег, ты головой ударился?

— Голова цела.

— Я тебе не кадровый офицер.

— Плевать. Ты справишься, другого человека всё равно нет.

Я наклонился к нему и тихо сказал:

— Ты совсем охренел. Сам втянул меня в эту Анголу, сам притащил под Куито-Кванавале, сам придумал отправить людей чёрт знает куда, а теперь решил красиво уехать в госпиталь и оставить всё мне?

Морозов поморщился, но не от моих слов, а от боли.

— Я не специально, Серый.

— Это меня конечно очень утешает.

— Разберёшься.

— Конечно разберусь. Куда я денусь.

Он посмотрел на меня внимательно, будто хотел сказать что-то ещё, но затем лишь протянул здоровую руку. Я не стал её пожимать, а просто поправил ремень на носилках и отступил.

— Увезите его уже, пока я сам его не добил, дебила.

Лапин быстро перевёл санитарам, те подняли носилки и понесли Морозова по ходу сообщения. Олег не обернулся. Возможно, ему было больно, а возможно, он понимал, что сейчас лучше ничего больше не говорить. Я же смотрел ему вслед и чувствовал только злость.

Я злился на Морозова за то, что он вообще оказался ранен, словно сделал это мне назло. Злился за то, что несколько месяцев назад он втянул меня в эту историю, не оставив возможности отказаться. Злился за то, что теперь спокойно передал мне всё это хозяйство и уехал, пусть даже не по своей воле. Злился на УНИТА, которым понадобилось атаковать именно сегодня, когда группа Жулиана находилась в тылу и любое изменение обстановки могло сорвать её возвращение. Злился на южноафриканцев, на их танки и артиллерию, превращавшие позиции в месиво. Злился на ангольцев, которые побежали, оставив нас в первой траншее, а потом вернулись и теперь смотрели на меня так, будто именно я был обязан решить все их проблемы. А больше всего я злился на себя, потому что уже мысленно прикидывал, какие участки переднего края разрушены и где лучше организовать запасной маршрут выхода группы Жулиана. Назначение я принял ещё до того, как успел отказаться.

Лапин вернулся минут через двадцать, грязный, с запёкшейся кровью на рукаве.

— Машина ушла. Морозова повезли в хирургический батальон кубинцев. Там нормальные врачи.

— Хорошо.

— Он приказал мне подчиняться тебе.

— Я уже догадался.

Лапин внимательно посмотрел на меня.

— Что делать будем?

Я хотел ответить, что для начала нужно найти Морозова, вернуть обратно и заставить самому разгребать созданный им бардак, но вместо этого развернул карту прямо на ящике с пулемётными лентами.

— Передаёшь на командный пункт, что первая линия удержана, противник отброшен, но наши проходы и ориентиры могли измениться после боя. Нам нужны две группы разведроты, сапёры и связь с кубинской артиллерией. Сейчас ведем визуальное наблюдение, а ночью проверим маршруты подхода, потому что Жулиан может возвращаться уже следующей ночью.

— А если они ещё не дошли до цели?

— Тогда всё равно проверим. После сегодняшней атаки половина прежних ориентиров уничтожена, а юаровцы наверняка выставят новые патрули и мины. Если мы этого не учтём, группа живой не вернётся.

Лапин ушёл передавать сообщение, а я остался возле карты, стараясь не смотреть в сторону, куда унесли Морозова. Впереди была ещё одна бессоная ночь, группа Жулиана находилась неизвестно где, связь молчала, передний край после боя изменился до неузнаваемости, а человек, который должен был принимать решения, теперь лежал на операционном столе. Получалось, что злиться мне придётся на ходу, потому что времени на всё остальное никто не оставил.

С момента боя, в котором ранили Олега прошло трое суток и к исходу третьего дня уже никто не строил иллюзий. Если группа Жулиана и оставалась в живых, то выполнить поставленную задачу она уже не могла. Ни одного выхода в эфир, ни одного условного сигнала, ни одного подтверждения. Для штаба это означало одно — разведданных нет.

Морозова тем временем прооперировали у кубинцев. Ранение оказалось тяжёлым, и уже через сутки его эвакуировали сначала в Луанду, а затем в Союз. Вместе с его отъездом я официально стал старшим группы советских советников, прикомандированных к коммандос. На бумаге это выглядело вполне прилично, только по факту всем теперь руководил младший лейтенант запаса, которому ещё неделю назад никто не собирался доверять даже отделение. А между тем вокруг ходили полковники, подполковники и майоры для которых звание «младший лейтенант» звучало как временное недоразумение с погонами.

Начальство из Луанды прилетело как раз на третий день. Меня вызвали на командный пункт бригады. В блиндаже собрались местные советники, штабные офицеры ФАПЛА и несколько полковников, прибывших вместе с комиссией. Сесть мне никто не предложил.

— Младший лейтенант Серёгин?

— Так точно.

— Вы старший группы советских советников отряда коммандос?

— Так точно.

Полковник посмотрел на меня несколько секунд.

— Объясните, почему провалена разведывательная операция.

Я только открыл рот, как меня сразу перебили.

— Хотя нет. Не надо. Причины мы уже выслушали от капитана Морозова ещё до его эвакуации.

Дальше меня просто начали методично размазывать. Мне поставили в вину отсутствие разведданных, потерю группы, плохую организацию операции, недостаточный контроль, слабое взаимодействие с командованием бригады. Несколько раз я пытался объяснить, что группа уходила практически без подготовки, что мы не успели в достаточной мере даже познакомиться и понять на что группа способна, что после последнего боя пришлось заново оборудовать проходы через передний край, но каждый раз меня обрывали на полуслове.

— Не надо оправданий. Нам неинтересно, почему не получилось. Нас интересует результат.

Через несколько минут я вообще перестал что-либо говорить. Стало понятно, что меня вызвали не для того, чтобы разобраться в обстановке, а чтобы назначить ответственного. Когда полковник закончил орать и выдохся, он придвинул к себе карту района Куито-Куанавале.

— Теперь слушайте внимательно.

Он ткнул карандашом в район, где, по нашим предположениям, проходили маршруты снабжения южноафриканцев.

— В течение семи суток вы обязаны добыть разведывательные данные по этому району. Нас интересуют позиции артиллерии, районы сосредоточения бронетехники, маршруты подвоза боеприпасов и топлива, пункты управления, переправы и районы сосредоточения резервов. — Он поднял на меня глаза. — Каким способом вы это сделаете, меня не интересует.

Полковник сделал небольшую паузу и продолжил уже жёстче:

— Хотите — отправляйте одну группу. Хотите — две. Хотите — весь отряд коммандос целиком. Используйте разведроту, проводников, кого угодно. Но через неделю разведданные должны лежать у меня на столе.

Я молчал.

— Вы меня поняли, младший лейтенант?

— Так точно.

Я смотрел на карту и понимал, что человек, произносивший эти слова, скорее всего ни разу сам не ходил ночью через линию фронта в тыл противника. Для него это были стрелки на карте и цифры в донесениях. Для меня — люди, с которыми я жил в одной траншее последние недели.

— Задача ясна? — спросил полковник.

— Так точно.

— Свободны.

Я вышел наружу, чувствуя, как внутри медленно закипает злость. Лапин ждал возле входа.

— Ну что?

— Через неделю мы должны принести разведданные.

— Как? Как образом?

Я невесело усмехнулся.

— Любым образом. Нам разрешили использовать всех, кого захотим. Разведроту, проводников, все группы отряда коммандос, кого угодно короче. По их логике, если одна женщина не может родить ребенка быстрее чем за девять месяцев, то девять женщин родят его за один. Что хочешь говорят делай, главное — результат.

Лапин несколько секунд молчал.

— Они хоть понимают, что произошло с группой Жулиана? Что они скорее всего погибли?

— Понимают дружище, всё они понимают. Только им похер. Потому что им нужна информация и всё остальное их сейчас не интересует.

Я достал карту, ещё раз посмотрел на район, отмеченный полковником, и всерьёз задумался не о том, как выполнить приказ, а о том, как сделать это так, чтобы через неделю мне не пришлось объяснять, куда исчезла ещё одна группа. Мы медленно пошли к своему блиндажу. Лапин что-то говорил, но я уже почти не слушал. В голове крутилась одна и та же мысль. Жулиан был лучшим, что у нас имелось. За эти недели я успел увидеть его в работе. Он прекрасно ориентировался в буше, умел скрытно двигаться, хорошо чувствовал местность, а его бойцы были едва ли не единственными в бригаде, кого действительно можно было назвать разведчиками, а не просто пехотой с автоматами. Да, им не хватало опыта, дисциплины и подготовки по советским меркам, но среди коммандос они были элитой. И если не справились они, то остальные группы не справятся тем более.

Можно было, конечно, выполнить приказ буквально. Собрать ещё одну группу, за пару дней попытаться натаскать людей, провести десяток занятий, повторить маршрут, объяснить сигналы, порядок отхода, действия при встрече с патрулём, научить пользоваться картой и компасом. Только я слишком хорошо понимал цену такой подготовки. За несколько дней из обычного солдата разведчика не сделаешь. Особенно если вчера он ещё сидел в окопе и стрелял по атакующей пехоте.

Получалось, что начальство предлагало решить проблему, которая уже один раз закончилась гибелью лучших людей, отправив туда менее подготовленных.

Я мысленно перебрал всех, кто сейчас был рядом со мной.

Богдан. Отличный сапёр. Если потребуется пройти через минное поле или снять мину, лучше него у нас человека не было. Игорь Быков. Спокойный, аккуратный, с холодной головой. Он так же, как и я был когда-то заместителем Морозова. Рация, ориентирование, работа с картами, боевой опыт — лучше него я не знал никого. Али вообще словно родился разведчиком. Тихий, терпеливый, наблюдательный. Если нужно часами лежать без движения или вести скрытое наблюдение, лучшего напарника трудно придумать. Все трое прошли Афганистан. Все трое понимали друг друга без длинных объяснений. Мы вместе учились, вместе воевали, вместе проходили подготовку перед Анголой. Нам не нужно было неделями притираться друг к другу или объяснять элементарные вещи. Да и я за это время успел изучить передний край не хуже местных. Вместе с Морозовым мы облазили нейтральную полосу вдоль и поперёк, проверяя проходы, ориентиры, ложбины, пересохшие русла и участки кустарника. Некоторые ангольцы знали эти места хуже меня. По крайней мере, ночью я уже чувствовал себя там гораздо увереннее, чем многие бойцы разведроты. Чем дольше я об этом думал, тем меньше мне нравилась идея снова отправлять ангольцев.

Лапин словно прочитал мои мысли.

— О чём задумался?

Я остановился повернулся к нему, решая, стоит ли ему озвучивать свои мысли. Лапин однозначно будет против, а с другой стороны, в решении этой задачи он мне не советчик и не помощник. Пусть майор опытный кадровый офицер, но он переводчик, а не разведчик, у него другие задачи.

— Посмотри сам. Жулиан был лучшим командиром коммандос в бригаде?

— Наверное.

— Не наверное, а был.

Лапин кивнул.

— Его группа тоже была лучшей. Если они не смогли вернуться, то почему следующая группа должна оказаться удачливее?

Он ничего не ответил.

— Не окажется, — сказал я уже сам. — Мы просто отправим на смерть ещё десяток человек.

Лапин внимательно посмотрел на меня.

— И что тогда?

Я посмотрел в сторону переднего края и наконец решился.

— Тогда идти придётся нам.

Он молчал несколько секунд.

— Нам?

— Нам. Богдану, Быкову, Али… ну и мне.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Лапин покачал головой.

— Тебя только что назначили старшим всей группы советников. Если ты пропадёшь…

— Если я останусь здесь и отправлю вместо себя ещё одну ангольскую группу, результат, скорее всего, будет тем же самым.

— Начальство на это никогда не согласится.

— Поэтому пока никому ничего не говорим. Сначала я всё как следует обдумаю, а потом уже буду окончательно решать, и если понадобиться — разговаривать с начальством.

Это решение ещё не созрело окончательно, но я уже чувствовал, что мысленно сделал выбор. Иногда самый безопасный приказ оказывается самым опасным. Особенно если его начинают выполнять люди, которых к такой работе никто толком не готовил.

До вечера я почти не появлялся на командном пункте. Наблюдал за передним краем, поговорил с командирами нескольких групп коммандос, выслушал доклады разведроты, а затем попросил выделить мне лодку для переправы на правый берег. Там располагалась наша группа.

Парни уже знали и о ранении Морозова, и о том, что командование временно перешло ко мне. Новость здесь разлетелась быстро. Когда я добрался до их блиндажа, парни как раз ужинали, готовясь к ночному патрулированию вместе со своими группами. Я не видел своих сослуживцев с того момента, как мы с Морозовым и отрядом Жулиана ушли в расположение двадцать первой бригады. Парни были рады меня видеть, впрочем, как и я их.

— Ну, рассказывай, — сразу сказал Быков. — За что начальство голову откручивало?

Я коротко пересказал разговор с полковником, не забыв сказать про неделю, отведённую на добычу разведданных. Когда закончил, несколько секунд все молчали.

— Значит, им без разницы, сколько людей положить, — наконец произнёс Богдан.

— Им нужны сведения, — пожал плечами я. — Остальное их сейчас мало волнует.

Али только покачал головой.

— Жулиан не вернулся…

— Не вернулся.

— Значит, других отправлять бессмысленно.

— Вот именно об этом я и думаю. — Я развернул карту. — Если честно, я всё больше склоняюсь к мысли, что идти придётся нам самим.

Никто не удивился. Словно каждый уже успел прийти к той же мысли самостоятельно. Первым заговорил Быков.

— Пройти линию фронта мы наверняка сможем. — Он говорил спокойно, без бравады. — Передний край ты знаешь лучше всех. Мы тоже за эти недели неплохо набили руку. Пока гоняли ДРГ, успели привыкнуть и к бушу, и к ночным выходам. Уже понимаем, как здесь всё устроено. До нужного района, думаю, доберёмся.

Он сделал небольшую паузу.

— Но на пути обратно нас наверняка будут искать.

— Почему так думаешь?

— Как только мы выйдем на связь рацию мгновенно запеленгуют. Единственный вариант вообще рациями не пользоваться и доложить в штаб уже после возвращения. Но это так себе решение конечно, особенно если гаубицы постоянно перемещают, а бронегруппы периодически меняют места дислокации. Вернёмся, доложим, а там и нет уже ничего, так что докладывать приодеться по рации, после чего нами всерьез займутся. — Быков постучал пальцем по карте. — А займется нами как раз батальон Буфало. Там служат бушмены. А это уже совсем другой уровень. Они след читают так, как мы книгу. Мы в Афгане привыкли к камням и горам. Здесь песок, красная земля, трава, кустарник. Опыта движения по саванне у нас почти нет. Если сядут нам на хвост, уйти будет очень непросто.

Я молча кивнул. Об этом я тоже думал.

— Значит, нужен человек, который знает местность лучше нас, — продолжил Быков. — Нормальный проводник. Лучше всего бушмен или местный охотник. И ещё нужен переводчик. Хотя бы один. Такой, который знает португальский и местные наречия.

— Переводчик нам не нужен, — возразил я. — Я не хочу брать с собой лишних не подготовленных людей. Мы же не переговоры вести собираемся. Наоборот, будем делать всё, чтобы ни с кем не разговаривать и не встричаться. Если операция спланирована правильно, никто вообще не должен узнать, что мы там были.

— А если всё-таки нарвёмся? — спросил Богдан.

— Тогда разговаривать будет уже поздно.

Быков усмехнулся.

— Логично.

Я перевёл взгляд на карту.

— Есть другая мысль.

Парни сразу насторожились.

— Помнишь того юаровского офицера, которого мы нашли?

Быков кивнул.

— Конечно.

— Морозов ведь не просто так приказал снять форму. Если удастся подобрать комплект и снаряжение, можно попробовать идти под видом южноафриканцев.

Богдан поднял брови.

— Под «Буффало»?

— Или под коммандос ЮАР попробовать закосить. Белые офицеры и сержанты у них на португальском не разговаривают. Они пользуются английским или африкаанс. Для бойцов УНИТА это совершенно нормально. Если не подпускать никого вплотную и не лезть на глаза без необходимости, лишних вопросов может вообще не возникнуть.

Быков несколько секунд молча смотрел на меня, потом не выдержал и рассмеялся.

— План хороший. Только есть одна маленькая проблема.

— Какая?

— Мы ни английского толком не знаем, ни африкаанс тем более, а Али у нас казах, на белого африканера не похож.

— Да это проблема конечно, но решаемая — Это я уже успел обдумать, так что ответил сразу — Английский я немного знаю, на уровне средней школы. Кое-что сказать смогу, ну а Али… его загримируем под бушмена. Краска на лицо, форма рядового, панаму на голову сверху, и будет не отличить издалека. А вы будете молчать, да и я тоже, надеюсь до задушевных бесед ни с кем дело не дойдёт.

Богдан тоже заржал.

— Будем очень молчаливыми южноафриканцами.

Смех быстро закончился, но напряжение он всё-таки немного снял. Быков снова стал серьёзным.

— А если без шуток… я пойду.

— И я, — сразу сказал Богдан.

Али даже не стал ничего объяснять.

— Я тоже.

Я посмотрел на каждого по очереди. Уговаривать никого не пришлось. Да я и не собирался. Каждый из нас прекрасно понимал, что предстоит не прогулка по саванне, а рейд, из которого можно не вернуться. Теперь оставалось решить другое. Как убедить начальство отпустить в тыл противника не ангольскую разведгруппу, а четырёх советских советников, которым по всем инструкциям вообще запрещалось самостоятельно участвовать в подобных операциях. Именно этот разговор обещал оказаться самым сложным.

— Ладно, — сказал я, сворачивая карту. — Тогда работаем так. Вы здесь ищете форму, снаряжение и оружие под юаровцев. Я пришлю вам тот тухлый образец, что мы с Морозовым раздобыли. На правом берегу это сделать проще. Тут город, склады, трофейные команды, кубинцы, ангольцы, вся эта помойка войны, где при желании можно найти даже сапоги Наполеона, если знать, у кого спрашивать. На крайний случай в городе найдётся швея, которая за пару банок тушенки нам форму перешьет, из старых португальских запасов.

Богдан сразу кивнул.

— Трофейный склад у старого элеватора. Я там уже был. Видел R4, разгрузки, какие-то панамы, ремни, даже ботинки попадались.

— Вот с него и начнёте. Нужно шесть комплектов. Один офицерский, два сержантских и остальные на рядовых. Одна форма УНИТА, для проводника. Не парадные, а такие, чтобы в поле не бросались в глаза. Форма, ботинки, разгрузки, фляги, подсумки, всё, что получится подобрать. Желательно без дыр от осколков и без хозяев внутри.

— А оружие? — спросил Быков.

— Тоже подбирайте. Если пойдём под юаровцев, с АК лучше не светиться. R4, если найдёте живые, пулемёт нам тащить не надо. Главное — чтобы всё выглядело правдоподобно со стороны.

Али задумчиво посмотрел на меня.

— А если оружие окажется убитое?

— Тут трофейного оружия по бригадам много раскидано, если что конфискуйте у владельцев, меняйте на наше, советское. Но я думаю на складах найдётся нормальное. Здесь после последних боёв трофеев должно хватать. И кстати, рация нам нужна тоже южноафриканская, насколько я знаю, за время обороны города штук десять ДРГ успели задавить, от них хоть одна, но должна была остаться. Только без шума, — предупредил я. — Официально мы ничего ещё не готовим. Скажите, что нужно для изучения трофейного снаряжения и занятий с коммандос.

— А если спросят, зачем формы шесть комплектов, и оружия? — уточнил Богдан.

— Скажете, что для наглядности. Один офицер, двое сержантов, двое рядовых «Буфало», один проводник УНИТА.

Быков кивнул.

— Понял. А ты?

— А я возвращаюсь на левый берег. Буду считать маршрут, искать проводников и думать, как это продать начальству так, чтобы они не успели меня расстрелять до выхода.

— Проводников всё-таки берём? — спросил Али.

— Одного или двух, если найду подходящих. Местных охотников или разведчиков, которые знают местность. Идти в чужой буш без такого человека глупо, а брать с собой лишнего переводчика ради разговоров, которых быть не должно, ещё глупее.

Быков одобрительно хмыкнул.

— Тогда смотри среди разведроты. Там наверняка есть пара старых бойцов, которые не слишком разговорчивые, зато по следам ходят прилично.

— Посмотрю. — Я поднялся. — Пока ничего никому не говорите. Найдёте форму — покажете мне, сравним с образцом. Если не найдёте, будем думать другой вариант.

— Найдём, — сказал Богдан.

Обратно я переправлялся уже затемно. Лодка шла медленно, мотор тарахтел неровно, вода под бортом казалась чёрной, а на дальнем берегу вспыхивали короткие огни трассеров. Ночь только начиналась, и вместе с ней начиналась работа, о которой пока не должен был знать почти никто.

В блиндаже на левом берегу меня ждал Лапин. Он сразу понял по моему лицу, что разговор с парнями закончился именно так, как он и ожидал.

— Они согласились?

— А ты сомневался?

— Нет. Поэтому и спрашиваю без надежды.

Я снял планшет, положил его на стол и сел рядом.

— Завтра начинаем готовиться. Начальству доложу только тогда, когда у меня будет план, маршрут, состав группы, снаряжение, проводники, точки выхода, связь и запасные варианты отхода.

Лапин посмотрел на меня с сомнением.

— А если они скажут, что ты всё это должен был согласовать заранее?

— Скажут, обязательно скажут.

— И что?

— А я отвечу, что выполнял приказ добыть данные любой ценой. Сами сказали — делай что хочешь.

Лапин потер лицо ладонями.

— Ты понимаешь, что они могут запретить? Нельзя советникам участвовать в боевых операциях, тем более в тылу. Вы можете не вернуться.

— А блять торчать тут неделями под артобстрелами можно? А атаки отбивать в передовой линии? А может быть можно по нейтралке ползать по минным полям, изучая местность и готовя рейды? Риск тот же, если не больше. Так мы сделаем всё сами, рискнув один раз и свалим из этого ада. Поэтому и доложу, когда всё будет готово. Запретить пустую идею легко. Запретить готовую операцию, когда других вариантов нет, сложнее.

Он долго молчал, потом вздохнул.

— Ты всё-таки совсем как Морозова стал.

— Не оскорбляй.

— Это не оскорбление. Это диагноз.

Я усмехнулся, но ничего не ответил, взяв со стола бинокль я поднялся. До рассвета оставалось всего пара часов часов, и тратить их на сон уже не имело смысла. Нужно было найти дорогу туда, где пропала лучшая группа Жулиана, и придумать, как пройти дальше, чем они, не повторив их судьбу.

Следующие двое суток слились для меня в один бесконечный день. Спал я урывками. Всё остальное время уходило на подготовку. Я не вылезал с переднего края, наносил на карту ориентиры, разговаривал с командирами подразделений, расспрашивал сапёров, артиллеристов, водителей, разведчиков. Любая мелочь могла оказаться полезной. Кто-то видел, как по минному полю ходили гиены, кто-то заметил свежие следы техники, кто-то случайно наткнулся на тропу, которой пользовались местные жители ещё до войны.

Проводников удалось найти почти случайно. Командир разведроты вспомнил о двух бойцах, которых обычно использовали именно как проводников, потому что оба были местными жителями, выросшими в этих местах задолго до войны и знали буш как свои пять пальцев.

Первого звали Паулу. Второго — Самуэл. Оба свободно говорили по-португальски, на местном наречии и понимали африкаанс настолько, чтобы разобраться в разговоре противника или ответить несколькими фразами при необходимости. Когда-то их семьи жили в деревнях севернее Куито-Куанавале. Потом пришла война. У одного во время рейда УНИТА погибли жена и двое детей. У второго сожгли деревню, а старшего брата расстреляли за помощь правительственным войскам. После этого оба добровольно ушли в ФАПЛА и уже несколько лет воевали проводниками при разведчиках.

Они не производили впечатления профессиональных военных. Худые, молчаливые, почти всегда босиком или в старых порванных ботинках, с потрёпанными автоматами за плечами. Но стоило разговору зайти о местности, как они начинали вспоминать каждый пересохший ручей, каждую тропу, старые охотничьи стоянки, термитники и броды через небольшие реки так подробно, будто ходили там вчера. Именно такие люди нам и были нужны.

Тем временем с правого берега пришло сообщение от Быкова. Форму нашли. Нашли даже больше, чем рассчитывали. После последних боёв на трофейных складах действительно скопилось немало южноафриканского имущества. Несколько комплектов формы Рекки и «Буффало», ботинки, разгрузки, фляги, ремни, панамы, ранцы, индивидуальные аптечки, радиостанцию юаровского производства с запасными аккумуляторами, несколько исправных винтовок R4 и даже пистолет, принадлежавший когда-то какому-то офицеру. Почти всё пришлось перебирать по нескольку раз, менять детали, подгонять размеры, очищать от грязи и засохшей крови, но в итоге комплект выглядел настолько убедительно, что с нескольких десятков метров отличить его от настоящего было невозможно. Когда я вечером переправился посмотреть на результат, Богдан только довольно улыбнулся.

— Когда Игореха в это оделся, у меня аж рука к автомату непроизвольно потянулась. Вылитый африканер, и рожа надменная, будто ему все должны и обязаны.

Он оказался прав. Если снять советские часы, убрать наши ножи и повесить юаровские фляги, мы выглядели совсем иначе. Чужая форма превращала советских спецназовцев в бойцов коммандос Рекки или «Буфало» мгновенно. Али тоже преобразился. Потрепанная форма рядового бойца УНИТА, широкополая панама, скрывающая пол лица, и вместо казаха, перед нами оказался настоящий бушмен. Правда здоровенный, и очень светлый, но если не обращать на это внимание, то выглядел он довольно убедительно. К тому же себя я утешал мыслью о том, что в рядах УНИТА воюет много наемников, в том числе азиатов и даже белых, и встретить такого бойца в УНИТАвской форме было вполне возможно, хоть и не часто. Этих наемников даже брали в плен, судили, расстреливали или меняли, в том числе и на советских граждан, попавших в руки УНИТА или ЮАР. Так что с тем, что наш «бушмен» сильно смахивает на казахского тяжелоатлета я внутренне смерился. Тем более, что по нашему плану, вступать в близкий контакт с противником мы не собирались.

Теперь оставалось сделать последний шаг. На третий вечер я вновь пришёл на командный пункт бригады. В руках у меня был рапорт, где я подробно описал состав группы, ничего не утаивая. Эта бумага была нужна чисто формально, я успел как следует изучить главного советника двадцать первой бригады, и я знал, что он её даже читать не будет. Полковник любил, когда ему докладывали лично и устно. Рапорт просто бросят в кипу точно таких же бумаг, но, если что-то пойдет не так, или потом ко мне возникнут вопросы, если я конечно жив останусь, он мог «прикрыть мою задницу».

Так и вышло. Мой рапорт полковник просто сунул в свою офицерскую сумку, и приказал доложить устно. На этот раз я докладывал спокойно, без лишних подробностей. Доложил, что разведывательная группа полностью укомплектована, получила необходимое снаряжение, оружие и средства связи, подобраны два проводника из разведроты, хорошо знающие район будущих действий, маршрут разведан, варианты отхода рассчитаны, взаимодействие организовано, связь через майора Лапина обеспечена. Ни слова о том, что основу группы составляют советские советники, я не сказал. Формально я не соврал ни в одном слове. Полковник слушал молча, изредка задавая уточняющие вопросы.

— Бойцы там опытные? Не подведут?

— Бойцы самые опытные из имеющихся — Честно доложил я — Моя группа советников будет лично контролировать выполнение операции, я беру на себя общее руководство.

— Это ты молодец конечно, что берешь на себя руководство. Только ты не забывай, что ты ещё за эту операцию лично отвечаешь. Не справишься, подведешь, будут последствия. — Полковник посмотрел на меня с усмешкой.

— Вот поэтому и буду лично контролировать — Ответил я, а про себя подумал, что если мы не справимся, то спрашивать будет не с кого. Ну а последствия? Что они мне сделают? Победителей не судят, под трибунал меня отправят только если я выживу, но задачу не выполню. А это вряд ли, тут только два варианта, или мы всё сделаем как надо и вернёмся победителями, или не вернёмся вовсе.

— Когда они готовы выходить?

— Хоть сегодня ночью.

Он удовлетворённо кивнул.

— Хорошо. Не затягивайте. Каждый потерянный день работает на противника.

— Понимаю.

— Разрешаю проведение операции. Действуйте.

Я козырнул и вышел наружу, стараясь ничем не показать облегчения. Уже за дверью меня догнал Лапин.

— Ну?

— Разрешили.

— Так просто?

— Просто.

Он недоверчиво посмотрел на меня.

— Они точно поняли, кого именно ты отправляешь? Ты свой рапорт ему отдал?

Я невольно усмехнулся.

— Думаю, каждый услышал именно то, что хотел услышать. Полковник решил, что речь идёт об очередной группе коммандос. Я не стал его разубеждать. Ну а рапорт он даже читать не стал, но это только его половые проблемы.

Лапин покачал головой.

— Если всё закончится благополучно, тебе это забудут. Если нет…

— Тогда будет уже всё равно.

Мы ещё некоторое время молча стояли возле входа в блиндаж, прислушиваясь к далёкой канонаде. Подготовка закончилась. Теперь оставалось только дождаться темноты и сделать первый шаг туда, откуда назад не вернулась группа Жулиана.

В двадцать три ноль-ноль, группа в полном составе уже была готова к выходу. Я был одет в форму юаровского лейтенанта, Игорь и Богдан несли на своих плечах знаки различия сержантов, ну а Али и два наших проводника были одеты как рядовые. Наши лица и руки были покрыты черной краской без запаха, которую обычно использовал юаровский спецназ. Я сам лично проверил каждого, да так, что это можно было принять за обыск.

В этом выходе действовал принцип «чистых карманов», который обязывал группу полностью отказаться от советского имущества. Наше снаряжение, оружие и даже предметы быта состояли исключительно из трофеев SADF или предметов снабжения повстанцев УНИТА. Группа даже в качестве продуктов питания взяла с собой юаровские рационы. Они были упакованы в прочные картонные коробки, покрытые воском для защиты от влаги. Внутри все банки были покрыты специальным матовым зеленым лаком, чтобы они не блестели на солнце. Пайки ЮАР были очень калорийными и качественными и найти их оказалось куда сложнее, чем трофейную форму. В них входили консервированное мясо, овсяная каша быстрого приготовления, сухое печенье, шоколадные батончики, сухофрукты, растворимый кофе и сухой напиток Isotonic. В качестве фляг для питьевой воды с собой у нас были пластиковые двухлитровые фляги SADF в чехлах цвета «нутрия», которые крепились на юаровскую ременно-плечевую систему. Для очистки воды из местных рек у каждого с собой были юаровские хлорные таблетки. Ни каких предметов гигиены мы с собой не брали. Бриться мы не будем, а мыться предполагалось только чистой водой без мыла. В аптечках группы находились индивидуальные перевязочные пакеты производства ЮАР, а также одноразовые шприц-тюбики с с юаровским аналогом морфия для снятия болевого шока при ранениях. Обуты мы были кто в чём. Я, Игорь и Богдан шли в юаровских ботинках «Boots, Combat», а Али и проводники надели кеды производства ЮАР с абсолютно гладкой подошвой.

Али нес на плечах трофейную радиостанцию. Это был увесистый прямоугольный блок, крашенный матовой, шершавой на ощупь краской цвета хаки. Рация была явно создана для использования в армии: никаких изящных линий, только грубые прямые углы, массивные винты по периметру лицевой панели и глубокие ребра охлаждения сзади. На углах виднелись толстые наплывы из жесткой резины для защиты от ударов при падении. На боку устройства красовалась грубая выштамповка с серийным номером и маркировкой «TR-28/B25»

Ничего лишнего, даже элементы управления рацией были интуитивно понятны и просты. Массивные круглые переключатели каналов и частот, тумблер питания, защищенное толстым стеклом окошко аналогового индикатора сигнала, утопленный вглубь корпуса светодиод режима шифрования — всё. Вверху из корпуса торчал массивный, закручивающийся по резьбе разъем антенны. Сама антенна представляла собой длинный, гибкий штырь из вороненой стали, похожий на тонкую метровую линейку. При ходьбе она упруго покачивалась, цепляясь за ветки, но согнуть или сломать ее было невозможно. Сбоку к радиостанции через толстый, свитый спиралью кабель подключалась тяжелая черная тангента. На ней была всего одна кнопка — массивная клавиша приема-передачи. Нижнюю половину прибора занимал массивный отсек аккумуляторной батареи, намертво притянутый к основному блоку двумя стальными защелками-лягушками. Вся эта конструкция весила чуть больше шести килограммов и крепилась к разгрузочному жилету с помощью жестких строп. Из-за своих габаритов радиостанция напоминала небольшой металлический чемоданчик.

На эту штуковину у меня были большие надежды. Радиоразведка ЮАР постоянно сканировала эфир. Советские военные радиостанции имели специфический шаг частот, характерный тип модуляции и сигналы вызова. Выход в эфир советской рации в глубоком тылу ЮАР мгновенно фиксировался юаровскими станциями радиопеленгации, что выдавало присутствие чужаков. Юаровская же рация работала в «родном» для противника частотном диапазоне. Ее короткие выходы в эфир по идее должны были восприниматься радиоэлектронной разведкой ЮАР как обычные технические помехи или переговоры своих же отдаленных патрулей.

Единственная сложность заключалась в том, что юаровская рация должна была передавать данные на советский прибор. Для этого на приемной станции на передовом узле связи в Куито-Куанавале должны были дежурить радисты, заранее настроив советскую аппаратуру на рабочие частоты юаровской трофейной радиостанции. Связь будет строго по графику, «окнами связи», короткими зашифрованными сессиями, чтобы минимизировать риск пеленгации со стороны ЮАР.

Да, только шифр и только быстрые передачи, иначе нам хана. Поскольку мы используем трофейную юаровскую рацию, и будем работать в открытом эфире противника, передавать информацию открытым текстом на русском языке будет самоубийством.

Для защиты данных с собой у меня был блокнот одноразового шифрования. Он был изготовлен из папиросной бумаги. Каждая страница была заполнена случайными группами из пяти цифр. Каждая страница использовалась только один раз и только для одной радиограммы, после чего немедленно сжигалась или съедалась. Точно такой же блокнот есть у Лапина. Процесс кодирования был сложным, но зато надежным. Я должен был составлять донесение, потом переводить буквы в цифры по специальной кодовой таблице, которую выучил наизусть, а затем математически складывать эти цифры со случайными цифрами со страницы блокнота. Получался абсолютно хаотичный набор «пятерок». Мы будем выходить в эфир в строго назначенную минуту и вести передачу не голосом, а с помощью компактного телеграфного ключа. Али и будет радистом, он конечно не профессионал, но самый быстрый из нас. Текст он набивал с бешеной скоростью, вся сессия должна была длиться не более тридцати секунд, чтобы юаровские комплексы радиопеленгации не успели засечь точные координаты группы. В случае угрозы захвата шифроблокнот можно было сжечь за секунду или просто проглотить его.

Когда часы показали пять минут двенадцатого, я молча поднялся. Разговоры закончились ещё несколько минут назад. Каждый из нас в последний раз проверил оружие, поправил ремни, убедился, что ничего не болтается и не звенит. В таких выходах именно мелочи чаще всего стоили жизни.

Лапин подошёл ко мне первому.

— Ну… удачи.

Я протянул ему руку.

— Связь по графику. Если в окно не выходим — не дёргайся. Значит, просто не можем.

— Понял.

Он помолчал, потом тихо добавил:

— Возвращайтесь.

Я только кивнул. Через несколько минут мы уже двигались по ходам сообщения к переднему краю. Артиллерия молчала. Только где-то далеко, южнее, время от времени вспыхивали короткие очереди крупнокалиберных пулемётов. Небо затянули облака, луны почти не было, и такая ночь меня полностью устраивала.

Перед проходом в минном поле нас уже ждали сапёры. Никаких разговоров, один лишь короткий кивок и ангольский сержант занял место проводника. Сапер отодвинули в сторону маскировочные ветки, обозначавшие начало прохода, и мы один за другим исчезли в темноте. Через несколько минут позади остались последние окопы ФАПЛА, мы вышли на нейтральную полосу.

Двигаться тем же маршрутом, что и Жулиан я не собирался, вместо этого я повернул почти на восток, к заболоченной пойме реки Куито. Паулу удивлённо посмотрел на меня.

— Там вода.

— Знаю.

Он хотел что-то сказать, но промолчал. Именно туда я и собирался вести группу. Большинство разумных людей постарались бы обойти пойму стороной. Передвигаться по ней было тяжело. Вода местами доходила почти до пояса, ноги вязли в чёрном иле, заросли папируса закрывали обзор, а каждый шаг приходилось буквально нащупывать. Но именно поэтому я и выбрал этот маршрут.

Южноафриканская бронетехника в такие места не совалась. Даже лёгкие бронемашины «Буффало» и «Касспир» старались держаться твёрдого грунта. Зато пешие патрули батальона «Буффало», под который мы маскировались, наоборот, регулярно прочёсывали заболоченные низины, считая их удобным путём для обхода минных полей. Если кто-то случайно заметит нас ночью издалека, то увидит обычную группу своих, идущую по одному из стандартных маршрутов патрулирования. По крайней мере, именно на это я рассчитывал.

Конечно, у такого решения была и обратная сторона. Пойма Куито буквально кишела крокодилами. В тихих заводях они могли часами лежать неподвижно, выдавая себя только глазами над водой. Здесь же роились миллионы малярийных комаров, способных за несколько минут превратить человека в сплошной зудящий волдырь. Но комфорт сейчас волновал меня меньше всего. После недель непрерывных боёв крупные животные стали значительно осторожнее. Постоянные взрывы, стрельба, движение техники заставили их уйти глубже в плавни. Зато вода давала нам то, чего не могла дать никакая другая местность. Она уничтожала следы. Никакой бушмен, каким бы опытным следопытом он ни был, не сможет читать след там, где несколько часов назад всё смыла мутная вода. А значит, если за нами всё-таки отправят погоню, начинать поиск им придётся практически вслепую. Для рейда в глубоком тылу противника лучшего преимущества трудно было придумать.

Вода становилась всё глубже, вскоре мы уже двигались почти по колено, а местами и по пояс, медленно раздвигая высокую болотную траву. Каждый шаг сопровождался тихим чавканьем ила, которое тут же заглушали стрекот насекомых, кваканье лягушек и негромкий плеск течения. Никто не разговаривал. Проводники теперь двигались молча, внимательно осматривая каждый метр перед собой. У меня в руках был единственный в нашей группе Vektor Z88 с тактическим глушителем. Эта была южноафриканская копия итальянского пистолета Beretta 92F — штатное оружие юаровских офицеров. Если всё же встреча с крокодилом случиться, только я мог отогнать или убить рептилию, остальные не имели права пользоваться оружием, даже если их будут жрать заживо.

Война постепенно оставалась позади, впереди начиналась территория, где хозяевами были уже не люди.

К рассвету мы прошли около двенадцати километров. Вроде бы смешное расстояние для шестерых хорошо подготовленных мужиков, но для ночного марш-броска через заболоченную пойму, с оружием, БК, рацией, водой по колено и постоянным ожиданием, что из темноты сейчас на нас броситься нильский крокодил, эти двенадцать километров стоили столько нервов и сил, сколько не уходило ни на один, даже самый трудный маршрут по горам.

Когда небо на востоке начало сереть, Паулу остановился и поднял руку. Мы замерли. Он несколько секунд прислушивался, затем показал вперёд и чуть влево. Там, за стеной папируса и низких кустов, начиналась небольшая сухая грива, приподнятая над болотом всего на полметра. С воздуха её почти не было видно, она сливалась с болотом, с земли тоже, пока не подойдёшь вплотную. Идеальное место, чтобы переждать день.

Мы выбрались из воды по одному, стараясь не оставлять на мягкой глине следов. Самуэл прошёл последним и веткой аккуратно разровнял то, что всё-таки могло броситься в глаза. Потом мы буквально вползли в заросли.

Место оказалось тесным, сырым и вонючим из-за прелой болотной растительности, но сухим настолько, чтобы можно было лечь и хоть немного отдохнуть, не утонув в грязи. Над головой сходились ветви, вокруг росла высокая трава, а с трёх сторон нас прикрывала вода. Если кто-то не знал о существовании этой гривы, он прошёл бы мимо в пяти метрах и ничего не заметил.

Я посмотрел на людей. Выглядели мы уже не как бравые юаровцы, а как черти, вылезшие из болота. Форма промокла, ботинки набились илом, на лицах поверх краски засохли пот и грязь, волдыри от комариных укусов покрывали все не защищенные одеждой участки тела. Но никто не жаловался. Я молча снял разгрузку, проверил оружие, затем посмотрел на Али.

— Рация жива?

Али осторожно опустил блок на землю, вытер мокрыми пальцами корпус и кивнул.

— Жива. Тяжёлая, зараза.

— Проверь ещё раз, всё протри от влаги — Не стал я жалеть друга — И батареи запасные тоже проверь.

Я разложил карту на куске полиэтилена и отметил примерную точку нашего выхода к дневке. До предполагаемого расположения юаровских гаубиц оставалось ещё около двух суток хода, а вот бронетехника противника наверняка где-то близко. Не могут они её далеко от переднего края держать, иначе как бы они успевали её перебрасывать на фронт, в случае контратак ангольских войск. Обдумать это и принять решение что делать дальше, у меня будет целый день, а пока главное мы уже сделали — вышли за передний край и не подняли тревоги.

Первое окно связи было назначено на рассвете, но я решил его пропустить. Передавать было почти нечего, и зря рисковать не стоило. Лапин знал, что скорее всего так и будет и не должен начать волноваться. Теперь оставалось самое трудное, ничего не делать. День в тылу противника всегда длиннее ночи. Ночью ты идёшь, работаешь, принимаешь решения, а днём лежишь в грязи, слушаешь каждый шорох и пытаешься не думать о том, что где-то рядом могут идти люди, для которых твоя голова точно такой же трофей, как и львиная шкура.

К полудню решение так и не пришло. Я лежал на животе, прикрыв карту куском грязной ткани, чтобы белая бумага случайно не блеснула в просвете между листьями, и снова мысленно гонял по ней один и тот же круг. Гаубицы были главной целью, потому что именно они каждый день перемалывали передний край ангольской армии, разбивали траншеи и огневые точки, срывали ночные поставки и заставляли ангольцев всё глубже зарываться в красную землю. Найти их, означало дать авиации кубинцев нормальную цель, а не как сейчас, когда они наносили удары по квадратам, надеясь на удачу. Но бронетехника тоже была рядом.

Танки и бронемашины ЮАР не могли стоять слишком далеко. Их перебрасывали на фронт быстро, появлялись они всегда вовремя и отходили раньше, чем по ним успевали нормально отработать артиллеристы. Значит, где-то в нашем районе был скрытый район сосредоточения, укрытый от наблюдения с воздуха, с удобным выездом к переднему краю. Найти его было не менее важным делом чем найти батареи. Вопрос был в том, что искать первым.

Быков лежал рядом, неподвижный, с биноклем под рукой. Он заметил, что я слишком долго смотрю в карту, и тихо спросил:

— Думаешь, куда дальше?

— Думаю.

— Гаубицы?

— Или броня.

Он чуть повернул голову.

— Броня ближе.

— Поэтому и думаю. Если пройдём мимо, потом можем уже не вернуться к этому району.

Быков помолчал, прикидывая.

— Искать стоянку бронетехники вслепую — плохая затея. Днём не подойдёшь, ночью можно налететь на охранение. А если они хорошо маскируются, мы их не увидим, пока носом не упрёмся.

— Да, ты прав. Зато после следующей атаки они сами покажут направление отхода.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Наблюдательный пункт?

— Да. Оборудовать НП здесь, на краю поймы. Не лезть к броне самим, а дождаться, когда она выйдет на передний край и начнёт возвращаться. По направлению отхода, по шуму двигателей, по пыли, по просветам в кустах, по колеям можно будет понять намного больше, чем если мы будем бродить по саванне как слепые котята.

Быков медленно кивнул.

— Считаем машины визуально, считаем по звуку двигателей, потом ночью проверяем следы. Колея танка, колея «Ратель», грузовики снабжения, тягачи. Если место постоянное, рядом будут просеки, примятая трава, отходы, следы ремонта, масляные пятна, охранение. Даже не подходя вплотную, можно определить район.

— Вот именно. Они где-то их прячут так, что авиаразведка их найти не может. Значит либо закрытые капониры, либо где-то в зарослях маскируют. А к ним в любом случае должны быть подходы. Если ветками и травой маскируют, то должны её менять часто, значить должны быть следы вырубки. Если их найдем, то и танки тоже надуться.

— Но кто-то должен тогда тут остаться. — Понимающе кивнул Быков.

— Ты. — Я посмотрел на Игоря и перешел на шёпот — Только ты дружище сможешь это сделать нормально и не подставиться.

Он не удивился.

— Хорошо. С кем я остаюсь?

— С одним из проводников. Лучше с Паулу. Он спокойнее и местность эту знает лучше. Рацию вам не оставлю, она нужна основной группе, но точку встречи и время возвращения определим заранее. Если нас прижмут, и мы будем отходить с хвостом, ты должен будешь встретить нас и помочь оторваться.

Быков сразу понял, о чём речь.

— Засада?

— Да. — Кивнул я — Позиция для срыва преследования. Если за нами пойдут следопыты или патруль, ты должен будешь дать нам несколько минут. Один короткий удар, мины, растяжки, в общем что получится. Главное, чтобы мы сами на них не нарвались. И сразу отход через воду. Никакого геройства.

Он усмехнулся почти беззвучно.

— Это ты мне говоришь? Серый, такое можно ожидать только от тебя.

— Тебе. — Не поддержал я шутку — Потому что ты как раз из тех, кто может решить, что раз уж остался прикрывать, значит, надо лечь костьми.

— Не дождёшься. — Лицо Быкова стало серьезным — Я слишком люблю жить. И если уж на чистоту, я бы может и готов был так поступить, но не в этой блядской Анголе. Не хочу, чтобы мои кости гиены грызли.

— Вот и отлично.

Я подозвал Паулу и Самуэла. Объяснять пришлось медленно, через короткие фразы и жесты, показывая по карте. Втроем мы кое-как уже могли объясниться на португальском, дополняя друг друга. Паулу слушал внимательно, потом указал на северо-запад.

— Там сухая земля. Небольшой холм. Старое дерево. Хорошо видно дорогу. Машины идут — слышно далеко.

— Подойдёт для наблюдения? — Заинтересованно спросил я — Туда можно подойти незаметно, не оставляя следов?

Он кивнул.

— Днём опасно. Ночью можно.

Самуэлю, что от него требовалось, пришлось объяснять дольше. Однако поняв, что от него хотят, он ненадолго задумался, а затем уверенно ткнул в карту пальцем, дальше на юг от нашей стоянки.

— Там тропа охотников. Можно уйти глубже. К старой деревне. Потом к дороге.

Я понял не сразу, а потом и до меня дошло. Дорога! А ведь проводник прав. Для гаубиц нужна дорога. Они весят по четырнадцать тонн и в походном положении длиной почти одиннадцать метров, для их перевозки нужны тягачи, да и боеприпасы к калибру сто пятьдесят пять миллиметров на руках не потаскаешь. Получается, что по бездорожью они почти не могут передвигаться, им нужна хоть какая-то дорога. Пусть даже ангольская грунтовая и очень хреновая.

Это решило спор окончательно. Мы делились. Быков с Паулу оставались в районе поймы, ночью оборудовали наблюдательный пункт и начинали ждать следующего выхода юаровской бронетехники к переднему краю. Они должны были считать машины, отмечать направление, слушать моторы, смотреть за пылью, а если получится, ночью осторожно проверить колеи и проходы в зарослях. Никакого приближения к предполагаемой стоянке танков, самодеятельности и лишнего риска, только наблюдение.

Я, Богдан, Али и Самуэл уходили дальше в тыл, к предполагаемому району артиллерийских позиций гаубиц G5. Нам предстояло пройти ещё минимум двадцать пять километров, прежде чем можно было приступать к поиску.

Мы все понимали, что принятое решение было правильным, но тем не менее на душе у меня скребли кошки. Оставлять Игоря фактически одного, ангольца я за полноценного напарника не считал, мне не хотелось. Но надо было. Одной группой мы всё равно не смогли бы одновременно смотреть за бронёй и искать гаубицы. Деление группы увеличивало риск, зато давало шанс выполнить задачу полностью.

Я посмотрел на Быкова.

— Если мы не вернёмся в срок, ждёшь ещё одну ночь, потом уходишь сам.

Он хотел возразить, но я не дал.

— Это приказ, Игорь. Если нас не будет в срок — вернёшься и передашь всё, что увидел. Хотя бы кто-то должен принести данные.

Быков несколько секунд смотрел мне в глаза, потом медленно кивнул.

— Понял тебя братка, сделаю. Но лучше давай вернёмся вместе. Я знаю Серый, ты удачливый, у тебя получиться.

До темноты оставалось ещё несколько часов. Группа лежала в грязи, мы с Игорем тихо обсуждали варианты действий, а над болотом жужжали комары.

Когда солнце наконец коснулось верхушек деревьев, мы начали собираться. От этого «отдыха» я устал едва ли не больше, чем от марша по заболоченной пойме. С трудом разминая затекшее тело, я буквально заставил себя двигаться. Никаких громких команд я не отдавал, каждый и так знал, что делать. За день оружие ещё раз очистили от болотной грязи, вещи перепроверили, мокрую одежду, насколько это было возможно, подсушили на себе. Остатки воды и рационов распределили поровну, использованные картонные коробки и банки утопили в иле. Я ещё раз сверился с картой и компасом.

Быков тем временем вместе с Паулу разобрали своё имущество. Всё лишнее, что не требовалось для наблюдения, они переложили в наши рюкзаки. Им предстояло несколько суток почти неподвижно лежать на наблюдательном пункте, поэтому лишнего им было не надо.

— Бинокль, блокнот, мины, растяжки, БК, сухпай, вода, — негромко перечислил Игорь, проверяя содержимое своего ранца. — Остальное забирайте.

Богдан молча переложил к себе часть взрывчатки и запас патронов. Али забрал запасные батареи от рации, а я ещё раз, уже, наверное, в десятый, показал Игорю на карте место встречи.

— Если всё идёт нормально, возвращаемся сюда. Если не выходим в срок… ну ты знаешь, что делать.

— Понял. — Игорь это очередное повторение нашего разговора воспринял спокойно, без раздражения.

— Если услышишь бой со стороны юга, не лезь сразу. Сначала разберись, кто кого гоняет.

— Это и без тебя ясно.

Когда вокруг окончательно стемнело, мы выбрались из укрытия. Первым ушёл Паулу. Он почти сразу растворился среди кустов, показывая Быкову путь к будущему наблюдательному пункту. Игорь на секунду задержался.

— Ну, бывайте.

— До встречи.

Он кивнул и, пригнувшись, исчез вслед за проводником. Никаких рукопожатий, объятий или длинных прощаний не было. На войне быстро привыкаешь не превращать каждое расставание в последнее. Иначе слишком тяжело потом работать. Мы дождались, пока стихнет шум их шагов, после чего Самуэл жестом подозвал нас. Теперь он был первым. Мы снова вошли в воду.

Первые несколько сотен метров шли тем же маршрутом, потом проводник плавно увёл группу южнее. Постепенно папирус стал реже, заболоченные участки начали чередоваться с островками твёрдой земли, а под ногами всё чаще ощущался песок вместо вязкого ила.

Самуэл двигался уверенно, словно шёл по знакомой улице. Иногда он вообще не смотрел под ноги, ориентируясь по едва заметным приметам, понятным только ему одному: форме термитника, наклону высохшего дерева, зарубке на старом стволе, изгибу русла небольшого ручья. Несколько раз он неожиданно менял направление градусов на двадцать-тридцать, обходя какие-то участки стороной. Я не вмешивался. Если местный охотник не хотел куда-то идти, значит, на то были причины.

Через час мы окончательно покинули пойму Куито. Вода осталась позади, уступив место редколесью и высокой жёсткой траве. Идти стало легче, но одновременно опаснее. Здесь уже оставались следы, а значит, приходилось внимательнее выбирать маршрут. Самуэл старался вести нас по звериным тропам, старым охотничьим дорожкам и участкам с твёрдым песчаным грунтом, где отпечатки быстро раздувал ветер. До предполагаемого района расположения юаровских гаубиц было ещё далеко. Настоящая работа только начиналась.

Мы шли на юг почти без остановок. После болота земля казалась непривычно твёрдой, и первые полчаса ноги сами пытались идти быстрее, чем следовало. Пришлось сознательно сбавлять темп. В тылу противника скорость редко бывает главным достоинством. Гораздо важнее не ломать ветки, не шуметь снаряжением, не оставлять за собой тропу, которую утром прочитает любой грамотный следопыт.

Самуэл держал направление уверенно, но не по прямой. Он всё время выбирал не самый короткий путь, а самый безопасный. Иногда мы обходили открытые участки по широкой дуге, иногда почти ползли через заросли, иногда по нескольку минут стояли неподвижно, пока проводник слушал ночь.

Да, ночь шумела и жила своей жизнью. Где-то в траве шуршали мелкие зверьки, издалека доносился крик птицы, в кустах что-то тяжело фыркнуло и сразу умолкло. Несколько раз я ловил себя на том, что сильнее прислушиваюсь не к людям, которые шли рядом, а к зверью. После вчерашней прогулки по заболоченной пойме реки, в которой жили нильские крокодилы, длинной до пяти метров и весом до полутоны, даже встреча со львом сейчас не казалась такой уж страшной. Но всё равно, я прекрасно осознавал, что в саване и буше малоразвитой и дикой Анголы, можно случайно нарваться не только на людей с оружием, но и на противников ничуть не хуже. Если их перечислить, список длинный получится: буйвол, носорог, бегемот, лев, леопард, гиены, слоны, и это, не говоря уже о всяких там черных мамбах и гадюках, которые активизируются ночью.

Примерно через два часа Самуэл резко присел и поднял руку. Мы опустились следом. Впереди, далеко за редкими деревьями, мелькнул свет. Короткий жёлтый отблеск, будто кто-то на секунду прикрыл и снова открыл лампу. Потом донёсся слабый металлический стук. Я подполз к проводнику.

— Люди?

Самуэл кивнул, потом показал двумя пальцами вправо и провёл ладонью по земле. Дорога.

Мы осторожно сместились к ней, не приближаясь вплотную. Минут через десять впереди проявилась старая грунтовка, больше похожая на две выбитые колеи между кустами. На ней никого уже не было, но запах солярки держался в воздухе вполне отчётливо. Богдан лёг рядом, потрогал пальцами край колеи и тихо сказал:

— Следы свежие.

Я кивнул. Это и без него было понятно. Земля ещё не успела осыпаться, трава по краям была примята совсем недавно, а в одном месте на песке темнело жирное пятно.

— Тягач? — спросил Али.

Богдан осторожно провёл рукой над следом, не касаясь его лишний раз.

— Что-то тяжёлое колёсное. Может, грузовик, может, артиллерийский тягач. Точно сказать нельзя.

Самуэл указал вдоль дороги на юг.

— Большие машины туда.

Я достал карту, прикрыл её ладонью и быстро прикинул направление. Дорога уходила как раз туда, куда нам было нужно, но идти по ней было нельзя. Даже ночью. Нет, даже не так — особенно ночью.

— Идем параллельно, — сказал я. — Держим дорогу слева. Дистанция сто пятьдесят-двести метров. Если движение — ложимся.

Дальше мы пошли куда как медленнее, чем до этого. Дорога притягивала к себе, как магнит. По ней можно было выйти к цели, но она же могла привести нас прямо к засаде или охранению. Мы шли сбоку, в редколесье, иногда теряя её из виду, потом снова находя по звуку, запаху или просвету между кустами.

Через час впереди послышался гул двигателей. Не близко, но отчётливо. Мы легли в траву, приготовившись наблюдать. Сначала появился свет фар, прикрытых щитками, потом по дороге медленно прошла колонна. Толком её было не видно, но машину удалось посчитать на слух. Четыре тяжёлых грузовика под прикрытием бронеавтомобиля. Шли машины, с большими интервалами, но всё равно земля под нами едва заметно дрожала.

Я уже понимал, что мы идём правильно. Когда звук двигателей растворился на севере, мы пролежали ещё минут десять и только потом Самуэл поднялся первым и осторожно повёл нас дальше. Теперь сомнений почти не осталось. Мы нашли рабочий маршрут снабжения, и им активно пользовались, а значить дорога вела как минимум к армейским складам. По ней ночью таскали грузы, возможно боеприпасы, топливо или пополнение. Это была полезная информация, но к главной своей цели мы пока так и не приблизились. К утру надо было найти место для следующей дневки. И желательно такое, откуда нас не выкурят первым же случайным патрулём.

До рассвета оставалось меньше часа, когда Самуэл снова свернул с дороги. На этот раз резко, будто только сейчас заметил ориентир, который искал всю ночь. Мы прошли ещё метров триста через густой кустарник, пересекли неглубокий сухой овраг и вышли к небольшому островку редких деревьев, окружённому колючими зарослями. Проводник внимательно осмотрелся, присел, потрогал ладонью землю, потом уверенно кивнул.

— Здесь.

Место было куда менее удобным, чем наша предыдущая дневка на пойме. Воды поблизости не было, зато густые кусты почти полностью скрывали небольшой участок голой земли, куда не проникал взгляд ни с дороги, ни с воздуха. Под ногами лежал толстый слой прошлогодней листвы, а над головой переплетались ветви нескольких акаций.

Мы быстро расползлись по своим местам. Каждый уже без слов знал свою работу. Самуэль осторожно замёл следы нашего входа пучком сухой травы, поправил ветки. Али занялся проверкой рации, ну а мы с Богданом осматривали сектора вокруг укрытия через бинокли.

Ночь закончилась. Солнце ещё не поднялось, но местность уже начинала оживать. Где-то далеко закричали птицы, в стороне дороги послышалось мычание какого-то крупного зверя, а потом ветер донёс слабый рокот двигателя.

Я осторожно подполз к самому краю зарослей. Дороги отсюда было почти не видно, только узкий просвет между деревьями, зато звук проходил хорошо. Через несколько минут показалась машина.

Небольшой открытый бронеавтомобиль медленно катил по грунтовке, поднимая за собой лёгкую пыль. Перед ним шагали четверо солдат. Судя по походке, не сопровождение колонны, а обычный патруль. Шли расслабленно, разговаривали между собой, один курил на ходу.

Я машинально отметил форму, оружие и порядок движения. Впереди шли трое чернокожих солдат, сзади, возле броневика работу своих подчиненных контролировал белый сержант с автоматом. Один из рядовых нёс лёгкий пулемёт, двое были вооружены винтовками. Никаких собак, никакой инженерной разведки, никакой настороженности.

Патруль остановился почти напротив нашего укрытия. До них было не больше ста двадцати метров. Один из солдат сошёл с дороги и направился прямо в нашу сторону. Я почувствовал, как рядом едва заметно напрягся Богдан.

Солдат дошёл до ближайшего куста, расстегнул ремень и принялся справлять нужду. Потом закурил ещё одну сигарету, лениво посмотрел по сторонам и крикнул что-то своим. Из бронеавтомобиля ответили смехом.

Несколько долгих секунд мне казалось, что он сделает ещё десяток шагов и выйдет прямо к нашим следам, но солдат бросил окурок, раздавил его каблуком и неторопливо вернулся обратно. Через минуту двигатель снова зарычал. Бронеавтомобиль тронулся, патруль занял своё место вдоль дороги и вскоре скрылся за поворотом.

Мы ещё долго не шевелились. Только когда шум мотора окончательно растворился вдали, я медленно выдохнул.

— Видели? — едва слышно спросил Али.

— Видели.

— Нас не искали.

— Пока не искали.

Я посмотрел на часы. До следующего окна радиосвязи оставалось около получаса. Рация лежала рядом, исправная, готовая к работе. Достаточно было развернуть антенну, выйти в эфир на несколько секунд и передать условную группу цифр. Штаб узнал бы, что мы живы, пересекли передний край и продолжаем выполнять задачу. Но вместе с этим существовал пусть небольшой, но вполне реальный риск радиопеленгации. Южноафриканцы умели работать со средствами радиоразведки значительно лучше большинства своих противников, и, хотя короткий сеанс давал им совсем немного времени, добровольно подставляться мне совершенно не хотелось.

Я ещё раз мысленно перебрал всё, что мы могли сообщить. Найдена дорога. Зафиксировано движение ночных колонн. Обнаружен дневной патруль. Ничего из этого пока не оправдывало риск. Я посмотрел на Али.

— Сегодня тоже молчим.

Он только кивнул, словно ожидал именно такого решения.

— Лапин поймёт? Кипеж не поднимет?

— Поймёт. Тревогу он начнёт поднимать, если мы завтра на связь не выйдем. А так, если мы не вышли в эфир, значит, либо не можем, либо не считаем нужным. Паниковать раньше времени он не станет.

Рация так и осталась лежать на земле. День только начинался, а впереди было ещё много часов неподвижного ожидания. Самым опасным врагом разведчика в такие минуты становился не противник, а собственное нетерпение. Хотелось двигаться, искать, принимать решения, идти вперёд, но приходилось лежать неподвижно, вслушиваясь в каждый звук и надеясь лишь на то, что очередной случайный патруль пройдёт мимо, так же ничего и не заметив, как это произошло сейчас.

Первый выстрел я услышал уже тогда, когда над горизонтом появилась узкая красноватая полоса, а тени под деревьями начали медленно отступать. Звук был настолько слабым, что поначалу я принял его за далёкий раскат грома или за шум тяжёлой машины, прошедшей где-то за холмами. Низкий глухой удар едва докатился до нашего укрытия и растворился в утреннем шелесте листвы. Через несколько секунд пришёл второй.

Я приподнял голову и посмотрел на Богдана с Али. Они уже не смотрели в сторону дороги, а лежали неподвижно, повернув лицо на юго-восток.

— Слышали?

— Да.

Третий удар был немного отчётливее первых двух. За ним с небольшими интервалами последовали ещё три, причём последний донёсся уже словно немного правее. Не взрывы на переднем крае, до него было слишком далеко, да и звук пришёл бы с другой стороны. Это работали сами орудия.

Я осторожно достал компас, положил его перед собой на землю и дождался следующего выстрела. В лесу звук всегда обманывает, отражается от склонов, цепляется за кроны деревьев и может прийти совсем не оттуда, откуда был произведён, поэтому по одному хлопку определять направление было бессмысленно. Но если слушать долго, сравнивать несколько залпов и учитывать ветер, ошибку можно было постепенно уменьшить.

Следующий удар пришёл почти точно с юга, немного восточнее направления дороги. Я отметил азимут в блокноте.

— Далеко? — шёпотом спросил Али.

— Не больше пятнадцати километров. Скорее десять-двенадцать.

— По звуку определил?

— По тому, как слышно. Если бы они стояли дальше, мы бы здесь почти ничего не разобрали, особенно с таким ветром.

Говорил я уверенно, хотя понимал, что точность этой оценки была весьма условной. На распространение звука влияли рельеф, влажность воздуха, направление ветра и даже плотность растительности. Но главное было ясно: батарея находилась значительно ближе, чем мы предполагали ночью. Мы уже вошли в район её действий.

Стрельба продолжалась около десяти минут, затем внезапно прекратилась. Мы ещё долго лежали, вслушиваясь в тишину, но больше выстрелов не было. Я нанёс на карту направление, провёл от нашей примерной точки тонкую линию и поставил возле неё время. Одного азимута было мало, однако теперь у нас появилась первая настоящая привязка.

— Хорошо бы знать, куда они стреляли, — тихо произнёс Богдан.

— Понятно куда, по Квито-Кванавале. И по времени сходиться, они всегда на рассвете такую побудку для нас делают. Похоже мы нашли батарею.

— Если это вообще та батарея, которую мы ищем.

— Других гаубиц такого калибра здесь быть не должно.

Южноафриканцы могли использовать и более лёгкую артиллерию, но характер звука был тяжёлым, мощным. Я уже слышал работу крупных орудий и спутать её с миномётом или полевой пушкой меньшего калибра было трудно. Скорее всего, это действительно были G5, ради которых мы забрались так далеко в тыл.

Солнце поднялось выше, быстро нагревая воздух. Под переплетёнными ветвями становилось душно, пот медленно стекал по спине, а сухая листва под животом кололась даже через форму. Шевелиться было нельзя. Дорога находилась слишком близко, и любой треск ветки мог привлечь внимание случайного патруля.

Примерно через час гаубицы заговорили снова. На этот раз первый выстрел пришёл заметно левее прежнего направления. Я сперва решил, что звук исказился из-за ветра, однако следующие удары подтвердили смещение. Батарея работала уже с другого места, хотя и недалеко от прежнего. Разница по азимуту составляла всего несколько градусов, что на предполагаемой дистанции давало смещение примерно на километр, возможно, немного больше.

— Поменяли позицию, — сказал я.

Богдан кивнул.

— Или стреляют двумя группами.

Такая возможность тоже существовала. Батарея могла быть разделена на взводы, которые располагались на разных площадках и поочерёдно выполняли огневые задачи. Южноафриканцы вообще редко держали крупнокалиберные орудия плотной группой, понимая, что одна удачная атака авиации может накрыть сразу несколько машин. Я снова записал время и азимут.

К полудню таких отметок стало уже пять. Гаубицы стреляли недолго, от четырёх до десяти выстрелов, после чего замолкали на час или два. Каждый новый сеанс начинался немного в стороне от предыдущего. Иногда звук смещался восточнее, иногда возвращался почти к первоначальному направлению, но радиус перемещений оставался небольшим. Это было важнее, чем если бы мы сразу услышали длительную стрельбу с одного места.

Постоянная позиция находилась бы под угрозой обнаружения. После нескольких залпов её могли засечь, а затем накрыть ответным огнём. Значит, юаровцы использовали заранее подготовленную сеть площадок, между которыми быстро перегоняли орудия. Скорее всего, вокруг находились укрытия, дороги, места хранения боеприпасов, пункт управления и охранение. И всё это располагалось в пределах сравнительно небольшого района.

Я положил карту между собой и парнями, показал несколько нанесённых линий.

— Смотрите. Если отбросить самые крайние направления, центр получается здесь.

Богдан внимательно посмотрел на карту.

— Километров двенадцать.

— Примерно.

— А дорога идёт почти туда же.

— Поэтому по ней ночью и шли тяжёлые машины.

Теперь ночная колонна выглядела иначе. Четыре грузовика могли везти не продовольствие и не пополнение, а снаряды, заряды и топливо для артиллерийской группы. Бронеавтомобиль обеспечивал охрану, а большие интервалы между машинами уменьшали риск потерять всю колонну при подрыве на мине или внезапном нападении.

— Если они постоянно меняют позиции, ночью будут снова двигаться, — сказал Али.

— Не обязательно только ночью. Могут перемещаться и после каждого налёта, если дорога прикрыта и авиаразведки не боятся.

— Значит, можно дождаться колонны с орудиями.

— Можно. Но ждать у этой дороги слишком опасно. Патруль уже один раз прошёл, пройдёт и второй.

Самуэл всё это время молчал, однако внимательно следил за картой и нашими жестами. Когда я указал на предполагаемый район батареи, он нахмурился, затем провёл пальцем по карте чуть восточнее и тихо произнёс:

— Ферма. Старая. Была дорога. Потом война, люди ушли.

— Большая ферма?

Он развёл руками, показывая размер, затем нарисовал пальцем на земле несколько прямоугольников.

— Дома. Склад. Вода. Деревья большие.

Место подходило почти идеально. Заброшенные постройки можно было использовать для хранения имущества и боеприпасов, старые дороги — для перемещения тяжёлой техники, колодцы или водоёмы — для личного состава, а большие деревья скрывали бы машины от наблюдения с воздуха. Если рядом имелись ещё и открытые участки твёрдого грунта, то лучшего района для размещения артиллерийской группы было трудно придумать.

— Ты там был? — спросил я.

Самуэл кивнул, но затем показал рукой, что это было давно.

— До войны. Охотился рядом.

— Дорогу помнишь?

Он снова кивнул, потом указал сначала на юг, затем на восток. Судя по его объяснению, добраться до фермы можно было двумя путями. Первый шёл почти прямо вдоль найденной нами грунтовки, второй проходил через редколесье, старую охотничью тропу и пересохшее русло какого-то ручья. Он был немного длиннее, но позволял не приближаться к дороге и выглядел более безопасным.

Я посмотрел на солнце. До темноты оставалось ещё много времени, и теперь оно не казалось потерянным. Мы теперь не просто лежали в укрытии, ожидая ночи, а постепенно собирали наши наблюдения в общую картину, на которой уже начало вырисовываться что-то интересное.

Во второй половине дня ветер изменился. Он начал дуть с юга, и выстрелы стали слышны гораздо лучше. Теперь перед каждым глухим ударом иногда улавливался короткий металлический оттенок, будто где-то далеко захлопывалась огромная дверь. Через несколько секунд звук растягивался и уходил в сторону поймы.

Я снова и снова сверял компас. К четырём часам у меня уже не осталось сомнений. Гаубицы перемещались внутри ограниченного сектора шириной не больше трёх-четырёх километров. Они не уходили далеко, а лишь переходили с одной подготовленной позиции на другую. Иногда работали с юго-востока, иногда с юга, один раз звук пришёл почти с юго-запада, однако это могло быть отражением от невысокой гряды.

— Они ходят по кругу, — тихо сказал Богдан, разглядывая наши отметки.

— Не по кругу. Между площадками. Две, три, может, четыре позиции.

— А основная база где-то в середине.

— Или ближе к дороге. Там, где можно пополнять боекомплект и обслуживать орудия.

Самым правильным было бы выйти ночью к старой ферме, не приближаясь к ней вплотную, найти дорогу и начать искать следы перемещения артиллерии. Тяжёлые гаубицы не могли исчезнуть бесследно. Колёса оставляли глубокие отпечатки, тягачи разбивали грунт, расчёты вытаптывали траву, а после стрельбы на позиции оставалась примятая ударной волной растительность, элементы зарядов, мусор и следы оборудования. Даже если сами орудия к нашему приходу снова уйдут, место их работы выдаст направление дальнейшего поиска.

Перед закатом гаубицы открыли огонь ещё раз. Теперь стреляли долго, больше двадцати минут, меняя темп. Сначала удары шли через равные промежутки, затем последовала пауза, после которой батарея выдала несколько быстрых выстрелов подряд. Я слушал, считая залпы. Пятнадцать. Пауза. Ещё восемь. Потом тишина.

— Много работают, — произнёс Али.

— Значит, боеприпасы рядом. Иначе им пришлось бы постоянно подвозить их с большого склада.

Я посмотрел на карту. Последний азимут проходил почти точно через район, где Самуэл обозначил старую ферму. Совпадение могло быть случайным, но слишком многое указывало в одну сторону: ночная колонна тяжёлых грузовиков, дорога, патрули, несколько огневых позиций и заброшенное хозяйство, пригодное для размещения тыла батареи.

К наступлению темноты решение уже было принято. Мы не станем идти прямо на звук и пытаться найти стреляющие орудия. Это был бы самый быстрый и одновременно самый глупый путь. Вокруг действующих позиций наверняка стояло охранение, а после стрельбы расчёты могли менять площадку, прочёсывая дорогу и ближайшие заросли.

Сначала мы выйдем к старой ферме с востока, используя охотничью тропу Самуэла. Затем понаблюдаем за фермой, найдём подъездные пути, определим направление движения техники и уже по следам попробуем вычислить одну из огневых позиций гадских гаубиц. Если повезёт, сможем увидеть и сами гаубицы. Ну а если нет, соберём достаточно данных, чтобы нанести район на карту и передать координаты авиации.

Я ещё раз посмотрел на сделанные днем записи. На листке шифроблокнота, на пустых листах что оставались сзади стояли время, азимуты и количество выстрелов. Пока это были только цифры, но они уже сужали поиск с десятков квадратных километров до нескольких. И ради этого стоило весь день пролежать в пыли, почти не двигаясь и вслушиваясь в едва различимые удары, которые любой другой человек принял бы за далёкий гром.

Собирались мы уже в полной темноте, хотя по-настоящему прохладнее так и не стало. Нагретая за день земля продолжала отдавать тепло, воздух под кустами стоял тяжёлый, пропитанный пылью, запахом сухой травы и нашего пота. После целого дня почти без движения мышцы затекли настолько, что первые несколько минут приходилось буквально заставлять себя сгибать ноги и плечи, не обращая внимания на боль.

Самуэл первым выбрался из зарослей, внимательно осмотрел следы возле нашего укрытия и ещё раз прошёл по ним пучком сухих веток. Мы выходили по одному, наступая точно туда, куда ступал проводник. Последним шёл Богдан, поправляя сдвинутую траву и поднимая ветки, которые могли выдать направление нашего движения.

К дороге не приближались. Самуэл сразу увёл нас на восток, туда, где, по его словам, начиналась старая охотничья тропа. Найти её без проводника было бы невозможно. Даже когда он показал на землю, я увидел лишь узкую полосу чуть менее густой травы между кустами. Никаких человеческих следов, колеи или сломанных веток не было. По этой тропе давно ходили только звери, да и те, судя по всему, не слишком часто.

Самуэл двигался первым, я шёл за ним, затем Али и Богдан. Дистанцию держали небольшую, чтобы не потерять впереди идущего в темноте, но и не собираться плотной группой. Светом не пользовались совсем. Даже компас я проверял, прикрыв светящийся циферблат ладонью.

Первые два километра прошли почти без остановок. Тропа тянулась вдоль неглубокого оврага, то спускаясь на его дно, то поднимаясь на склон. Под ногами лежал твёрдый песок, местами прикрытый тонким слоем сухой листвы. Идти было сравнительно легко, хотя каждый неосторожный шаг отзывался хрустом, который в ночной тишине казался оглушительным.

Постепенно растительность изменилась. Акаций стало меньше, зато появились высокие деревья с широкой кроной, а трава вокруг них была примята многочисленными звериными тропами. Самуэл несколько раз останавливался и приседал, разглядывая землю. Один раз он показал на огромный след, почти с мою ладонь.

— Леопард? — тихо спросил Али.

Проводник покачал головой и провёл ладонью над землёй, показывая высоту.

— Лев.

Али посмотрел на меня.

— Что-то в последнее время мне всё больше нравятся Афганские горы, хотя я их к концу срока уже терпеть не мог.

— Всё познаётся в сравнении дружище.

Шутка получилась так себе, но Али усмехнулся. Напряжение немного отпустило, хотя всего на несколько минут. Где-то далеко действительно несколько раз донёсся низкий протяжный рык, и после этого каждый куст стал выглядеть ещё подозрительнее.

Примерно через два часа охотничья тропа вывела нас к пересохшему руслу. По дну тянулся спрессованный ветром и солнцем песок, местами покрытый трещинами. Берега поднимались всего на метр-полтора, но этого хватало, чтобы скрыть нас от случайного взгляда. Самуэл показал вперёд.

— Ферма там. Недалеко.

— Насколько недалеко?

Он задумался, потом показал три пальца.

— Три километра?

Самуэл кивнул. Я остановил группу. До сих пор мы просто двигались к цели, теперь начиналась настоящая работа. Чем ближе находилась ферма, тем выше была вероятность встретить охранение или патруль.

— Дальше медленно, — шепнул я. — Самуэл впереди. Я за ним, мой правый сектор. Богдан замыкает. Али следит за левым берегом. Если контакт, сами огонь не открываем, пока я не прикажу. Если нас не заметили, пропускаем.

Парни молча кивнули. По руслу шли ещё около километра. Несколько раз попадались свежие следы колёс, пересекавшие песок поперёк. Они были уже не такими глубокими, как на основной дороге, но машины здесь явно проходили. В одном месте земля оказалась примята гусеницами.

Через несколько минут Самуэл неожиданно замер и медленно опустился на колено. Мы повторили его движение. Впереди ничего не было видно, но через несколько секунд я услышал негромкий металлический щелчок, затем тихое покашливание. Звук пришёл сверху, с правого берега русла. Кто-то находился совсем рядом.

Я осторожно подполз к Самуэлу. Он указал вверх и немного вперёд, затем поднял два пальца. Двое. Мы пролежали несколько минут, вслушиваясь. Иногда сверху доносился шорох, скрип ремня, едва различимый звук шагов. Пост находился метрах в сорока от нас, хорошо замаскированный среди кустов. Снизу его не было видно вообще. Я показал отход назад.

Мы отползли по собственным следам метров на сто и выбрались из русла, с другой стороны. Самуэл повёл нас в обход, но не успели мы пройти и двухсот метров, как впереди снова мелькнул слабый огонёк. Он появился всего на секунду, вероятно кто-то прикрыл ладонью сигарету, но этого хватило. Второй пост.

На этот раз мы увидели его немного лучше. Под большим деревом темнел низкий навес, накрытый ветками. Рядом сидели двое солдат, ещё один стоял чуть в стороне, опираясь на оружие. Пост был вынесен вперёд, а подходы к нему просматривались сразу с нескольких направлений. Мы снова отступили.

Теперь стало ясно, что случайным патрулём дело не ограничивается. Ферму охраняли заранее выставленные пикеты, причём расположены они были грамотно, с учётом рельефа и возможных маршрутов скрытого подхода. Пересохшее русло, которое казалось идеальным укрытием, тоже контролировалось. Я достал карту и, прикрывшись плащ-палаткой, отметил оба обнаруженных поста. Между ними было около трёхсот метров. Если охранение стояло по всему периметру с такими же интервалами, вокруг фермы получалось настоящее кольцо.

— Может, просто наткнулись на один участок? — прошептал Али.

— Сейчас проверим.

Мы повернули севернее, обходя ферму широкой дугой. Идти пришлось очень медленно. Самуэл постоянно останавливался, прислушивался, несколько раз возвращался назад и менял направление. Через полчаса мы нашли ещё один пикет.

Он был устроен иначе. Двое солдат сидели в неглубокой ячейке, выкопанной у корней поваленного дерева. Между кустами была натянута тонкая проволока, уходившая в обе стороны. Рассмотреть, что именно к ней подключено, издалека было невозможно, но вряд ли это была верёвка для сушки белья.

— Сигнализация, — едва слышно сказал Богдан. — Может, банки, может, ракета, может, что серьёзнее.

Я кивнул. Самое неприятное заключалось в том, что пост мы заметили случайно. Один из часовых ненадолго поднялся и прошёл несколько шагов, разминая ноги. Если бы он продолжал сидеть, мы могли подойти значительно ближе и сами влезть в сигнальную систему.

Следующие два часа ушли на то, чтобы обойти ферму с северо-востока. Мы не приближались к предполагаемому центру ближе чем на километр, но даже на таком удалении несколько раз сталкивались со следами охранения. Где-то были примятые тропы, где-то свежие окурки, где-то следы обуви и остатки пищи, не очень тщательно закопанные в земле. Один раз в темноте прошёл патруль из четырёх человек. Солдаты двигались без света, держали интервалы и время от времени останавливались, слушая ночь.

Это уже были не расслабленные бойцы, которых мы видели утром возле дороги. Эти знали, что находятся на охране важного объекта.

Мы пропустили их, лежа в высокой траве всего в двадцати метрах. Один из солдат остановился почти напротив Богдана, долго всматривался в темноту, затем тихо свистнул. Издалека пришёл такой же ответ. Система опознавания. Патруль пошёл дальше только после ответа с ближайшего поста. Когда их шаги стихли, мы ещё несколько минут не двигались. Я чувствовал, как по виску ползёт какое-то насекомое, но даже не попытался его стряхнуть. Богдан лежал рядом настолько неподвижно, что я не слышал его дыхания.

— Вот суки, плотно обложили, — прошептал он, когда патруль окончательно удалился.

— Да. Значит, внутри что-то серьёзное.

К ферме мы приблизились с востока уже глубокой ночью. Здесь местность немного поднималась, и через просветы между деревьями иногда удавалось увидеть слабое зарево, будто за несколькими рядами кустов светили фонари. Свет был тщательно замаскирован сверху и со стороны дороги, но с возвышенности его всё же можно было заметить. До самих построек оставалось не меньше километра. Ближе пройти незамеченными было почти невозможно.

Перед нами лежала открытая полоса редкой травы шириной метров двести. За ней начинался плотный кустарник, а ещё дальше, судя по редким звукам и отблескам, находилась ферма. На краю кустов мы заметили четвёртый пост. Потом ещё один, немного южнее.

Охранение располагалось не хаотично. Посты стояли так, чтобы перекрывать все естественные подходы, а промежутки между ними патрулировались. Где позволял рельеф, часовые сидели на возвышенностях. Овраги и русла контролировали отдельные группы. В нескольких местах, судя по проволоке и аккуратно убранной растительности, были выставлены сигнальные заграждения. Ферма действительно оказалась окружена плотным кольцом.

Я вытащил блокнот и начал наносить всё, что мы успели обнаружить. Четыре точно установленных поста, два предполагаемых, маршрут одного патруля, возможная линия сигнализации. Даже по неполной схеме было ясно, что прорваться через охранение без шума почти невозможно.

— Обойти южнее? — спросил Али.

Самуэл отрицательно покачал головой.

— Вода. Болото.

— А с запада?

Он снова покачал головой и показал руками дорогу, затем несколько раз коснулся пальцами земли, изображая колёса. Основной въезд и техника.

Я посмотрел на часы. До рассвета оставалось чуть больше двух часов. Мы потратили почти всю ночь и так и не увидели ни одного здания, не говоря уже о гаубицах. Зато выяснили главное: ферма не была заброшенным хозяйством, которое юаровцы использовали время от времени. Это был полноценный закрытый объект с подготовленной системой охраны. Так не охраняли склад продовольствия или место ночёвки роты солдат.

— Внутрь не лезем, — решил я. — Слишком плотно.

Али недовольно выдохнул.

— Всю ночь шли, чтобы теперь уйти?

— Мы уже нашли больше, чем рассчитывали. Если полезем дальше, найдут уже нас.

— Но гаубиц мы не видели.

— Увидим. Орудия должны выходить отсюда или возвращаться сюда. Нам не обязательно заходить на ферму, достаточно найти маршрут их движения.

Богдан поддержал меня:

— Серёга прав. Через такое кольцо без подготовки не пройдём. Даже если снимем один пост, его скоро хватятся. Патрули постоянно проверяют друг друга.

Я ещё раз посмотрел в сторону слабого зарева. Иногда оттуда доносился низкий гул двигателя, затем металлический лязг и короткие команды. Слов разобрать было нельзя, но на обычную ферму это место точно не походило. Где-то внутри работала техника.

Мы начали отходить тем же путём, но теперь двигались ещё осторожнее. Посты и патрули уже были нанесены на карту, однако охранение могло смениться, а новые часовые занять другие позиции. Самуэл повёл нас севернее, стараясь пройти между двумя обнаруженными пикетами.

В одном месте пришлось ждать почти двадцать минут, пока вдоль внешнего кольца пройдёт очередной патруль. После него появился ещё человек, на этот раз один. Он двигался медленно, часто останавливался и приседал, подсвечивая себе тусклым фонариком он, разглядывая землю. Следопыт. Я понял это по тому, как он работал. Солдат не просто смотрел по сторонам, а проверял участки возле тропы, касался травы и веток, несколько раз возвращался назад. Возможно, он осматривал подходы к постам после каждой смены.

— Завтра он наши следы найдёт? — сказал Али, не то утверждая, не то спрашивая.

— Хрен его знает. — Честно ответил я — обувь на нас юаровская, а следов тут полно. Если он не знает наизусть как выглядит каждая подошва ботинок роты охраны, может и пронесёт, а если нет, утром здесь будет полно людей.

— Хорошая перспектива.

Я посмотрел вслед следопыту, пока слабый свет его фонаря окончательно не исчез между деревьями. Надежда на то, что наши следы затеряются среди отпечатков охраны, конечно, оставалась, но строить на ней дальнейший план было нельзя. Мы слишком долго крутились возле внешнего кольца, несколько раз пересекали тропы, отползали назад и обходили посты, поэтому полностью раствориться в местности уже не могли.

Грамотному следопыту необязательно знать рисунок подошвы каждого солдата из охраны. Ему хватит примятой не в ту сторону травы, свежей царапины на коре или камня, недавно вывернутого из земли. Найдёт один подозрительный след, начнёт раскручивать дальше, поднимет тревогу, перекроет дороги, и тогда весь район превратится в ловушку.

Я показал группе остановиться и присел возле Самуэла. До рассвета оставалось около полутора часов. По первоначальному плану мы должны были отойти километров на пять, найти укрытие и переждать ещё один день, после чего следующей ночью продолжить поиск огневых позиций. Теперь этот план выглядел слишком медленным. До следующей ночи нам могли просто не дать времени.

— На дневку не встаём, — тихо сказал я.

Богдан сразу понял, к чему я веду.

— Работаем утром?

— Да. Следы, скорее всего, обнаружат после рассвета, когда начнут проверять подходы к постам. Значит, у нас осталось несколько часов, пока они ещё считают, что вокруг всё спокойно.

Али посмотрел в сторону фермы.

— Что хочешь успеть?

— Выйти на возвышенность, откуда будет видно район южнее фермы. Гаубицы на рассвете снова начнут работать. По вспышкам и пыли определим основную позицию. Запасные нанесём приблизительно, по вчерашним азимутам и дороге.

— Приблизительно? — переспросил Богдан.

— Точнее уже не получится. Если останемся ещё на сутки, нас найдут раньше, чем мы соберём достаточно данных. Передадим всё, что есть, и сразу начнём отход.

Богдан ненадолго задумался, затем кивнул.

— Другого выхода всё равно нет.

Самуэл слушал нас, переводя взгляд с одного лица на другое. Я показал на карте ферму, затем на невысокую гряду восточнее и изобразил руками вспышки выстрелов. Проводник понял и указал немного севернее.

— Холм. Камни. Видно далеко.

— Туда можно пройти незаметно?

Самуэл подумал и кивнул.

— Можно.

Мы продолжили отход на северо-восток, не удаляясь от фермы слишком далеко. Теперь требовалось не просто выйти из кольца охранения, а занять наблюдательный пункт до рассвета. Самуэл повёл нас через полосу колючего кустарника, затем по каменистому склону, где почти не оставалось следов. Идти пришлось медленно, но через час мы добрались до низкой каменистой гряды. Она тянулась с севера на юг и поднималась над окружающей местностью всего на двадцать или тридцать метров, но этого хватало, чтобы через редкие деревья просматривать значительную часть района.

Самуэл нашёл узкую расщелину между двумя крупными камнями. Сверху её прикрывали кусты, а впереди оставалась щель шириной не больше метра, через которую можно было наблюдать за местностью. До фермы отсюда было около четырёх километров, до предполагаемого района огневых позиций — немного больше.

Мы расположились так, чтобы не собираться в одном месте. Богдан лёг рядом со мной, Али чуть ниже, прикрывая тыл и готовя рацию, Самуэл занял позицию на противоположном склоне.

Небо на востоке уже начало светлеть. Ферму отсюда почти не было видно. Только верхушки деревьев, слабое зарево над ними и иногда мелькавшие между стволами огни. Зато южнее открывался широкий сектор, где дорога петляла среди холмов и редколесья.

Я достал карту и разложил рядом вчерашние записи. За день мы получили несколько азимутов, каждый немного отличался от предыдущего. Тогда это казалось следствием перемещения орудий между позициями. Теперь, имея точку фермы и примерное направление дороги, можно было хотя бы приблизительно восстановить расположение этих площадок.

Одна находилась почти прямо к югу, километрах в десяти или двенадцати от нашей прошлой дневки. Другая смещалась восточнее примерно на километр. Ещё одна, судя по дневным замерам, лежала западнее дороги. Точность выходила плохая, ошибка могла составлять несколько сотен метров, а где-то и больше, но для первого удара по району это было лучше, чем ничего.

— Вот основная дорога, — показал я Богдану. — Они не могут таскать гаубицы через сплошной буш. Значит, запасные позиции должны быть рядом с ней или соединяться короткими подъездами.

Он провёл пальцем по карте.

— Здесь низина, здесь старое русло, подходящее место и азимут пересекает.

— Значит, одну площадку ставим здесь. Вторую — восточнее, где вчера звук сместился левее. Третью. На то же расстояние в противоположную сторону.

— Погрешность будет большая.

— Знаю. Но ночью мы туда уже не полезем, а ещё один день нам никто не даст.

Я нанёс на карту три предполагаемых района. Обозначив квадратами. Передавать их как точные координаты я не собирался.

Первый выстрел прозвучал, когда солнце ещё не показалось над горизонтом. На таком расстоянии звук пришёл с небольшой задержкой, но перед ним мы увидели короткую вспышку далеко на юге. Почти сразу над деревьями поднялось серое облако пыли, растянувшееся в сторону дороги.

— Есть, — тихо сказал Богдан.

Следом вспыхнуло второе орудие, потом третье. Вспышки возникали в одном и том же секторе, но не в одной точке, а с небольшими промежутками. Скорее всего, орудия были рассредоточены вдоль края низины.

Я быстро взял азимут.

— Сто двадцать семь.

Богдан проверил по своему компасу.

— У меня сто двадцать девять.

Разница была допустимой. Я провёл линию от нашего наблюдательного пункта и сравнил её с вчерашними замерами. Она легла почти точно в середину старого русла, которое мы только что обозначили на карте. Теперь сомнений не осталось. Гаубицы стояли именно там.

Стрельба продолжалась несколько минут. После каждого выстрела над деревьями поднимались новые клубы пыли, и постепенно они слились в одно большое облако. Ветер тянул его на запад, открывая район после каждого порыва, и нам несколько раз удалось увидеть длинные вспышки почти у самой земли. Самих орудий различить было невозможно. Они находились слишком далеко и были скрыты рельефом, но для определения позиции этого уже не требовалось. Я привязал её к изгибу дороги, старому руслу и южному склону холма, после чего получил координаты с ошибкой не больше двухсот или трёхсот метров.

— Основная позиция есть, — сказал я.

— А остальные? — спросил Али.

Я показал ему карту.

— Остальные только предположительно. Вот здесь вчера работали утром, потом сместились сюда, а после обеда стреляли отсюда. Все три площадки лежат вдоль дороги или рядом с ней. Точных координат нет, но обозначим сектора.

— Авиации этого хватит?

— Чтобы проверить район — хватит. Особенно если ударят по ферме, основной позиции и дороге. Остальное пусть уточняют сами.

Примерно через двадцать минут стрельба прекратилась. Пыль ещё висела над деревьями, когда со стороны фермы донёсся гул двигателей. Машины мы не видели, только слышали, как звук постепенно смещается на юг. Скорее всего, к позиции шли грузовики с боеприпасами или тягачи, но наблюдать за ними дальше мы не собирались. Любое движение техники сейчас только подтверждало связь фермы с батареей.

Я подготовил сообщение. В него вошли координаты фермы, основная огневая позиция, количество орудий, которое удалось определить по вспышкам, направление дороги и три предполагаемых района запасных площадок. Отдельно указал, что координаты запасных позиций приблизительные и получены по звуковым азимутам предыдущего дня.

— Выходим, — сказал я Али.

Он развернул антенну, подключил гарнитуру и включил радиостанцию. Я не стал ждать назначенного окна. Выход на связь был не плановый, но на рации должен дежурить радость, так что наш сигнал точно примут. Слишком велика была вероятность, что следы уже обнаружили или обнаружат в ближайшие минуты.

Лапин ответил почти сразу. Али передал условный сигнал, затем начал передавать зашифрованные группы. Сеанс занял секунд сорок, не больше. В ответ запросили повтор координат основной позиции и района фермы. Я скрипнул зубами. Чем дольше рация оставалась включенной, тем больше шансов, что нас запеленгуют. Али передал их ещё раз, дождался подтверждения и выключил рацию.

— Приняли всё, — сказал он.

Я сложил карту и блокнот, убрал компас. Главная часть задачи была выполнена. Мы нашли базу артиллерийской группы, определили основную огневую позицию и обозначили район запасных площадок. Больше оставаться здесь было нельзя.

Почти сразу после окончания сеанса со стороны фермы послышался новый шум. Несколько двигателей заработали одновременно, затем донёсся короткий сигнал клаксона. Возможно, это не имело никакого отношения к нашему выходу в эфир, но проверять я не собирался.

— Уходим, — сказал я. — На северо-восток, к каменистым холмам. Без дневки, пока не оторвёмся минимум на десять километров.

Богдан поправил разгрузку.

— А если следы уже нашли?

— Тогда у нас небольшой запас времени. Пока поднимут людей, пока разберутся, откуда мы пришли и куда ушли.

— У них вертолеты есть и собаки наверняка.

— Поэтому по открытой местности не пойдём. Самуэл поведёт к воде и собьём след. Ходу парни, пара валить домой.

Проводник кивнул, уже поняв задачу. Он первым выбрался из расщелины и начал спускаться по обратному склону. Позади снова заговорили гаубицы. В этот раз они сделали всего несколько выстрелов, после чего замолчали. Возможно, расчёты уже получили приказ менять позицию, а возможно, просто закончили огневую задачу. Для нас это больше не имело значения. Координаты ушли в штаб. Теперь оставалось только выбраться самим, прежде чем охрана фермы поймёт, что ночью вокруг их постов ходили чужие.

Первые километры мы прошли почти бегом, насколько вообще можно было бежать по каменистому склону с оружием, рацией и рюкзаками с БК. Самуэл больше не выбирал самый удобный путь, теперь он искал только тот, на котором мы оставим как можно меньше следов. Он вёл нас по голым камням, перескакивал через узкие промоины, спускался в сухие русла и сразу выводил обратно, не позволяя долго двигаться по мягкому песку.

Солнце быстро поднималось, и вместе с ним возвращалась жара. После бессонной ночи и целого дня, проведённого неподвижно в укрытии, тело требовало остановиться, воды и, хотя бы нескольких минут покоя, однако останавливаться было нельзя. Мы пили на ходу, по два-три глотка, не больше, и сразу убирали фляги.

Позади время от времени ещё доносились выстрелы гаубиц, но постепенно они стихли. Я несколько раз оглядывался, ожидая увидеть над деревьями вертолёт, однако небо пока оставалось чистым. Это немного успокаивало, хотя я прекрасно понимал, что отсутствие вертолётов ещё ничего не значит. Охрана фермы могла сначала попытаться разобраться своими силами, не поднимая лишнего шума и не сообщая начальству, что чужая группа всю ночь бродила возле важного объекта.

Через час Самуэл вывел нас к узкому ручью. Воды в нём было всего по щиколотку, зато дно состояло из камней и плотной глины. Мы вошли в русло и двинулись вверх по течению. Идти стало тяжелее, ботинки скользили, несколько раз Али едва не упал, но зато следы быстро размывало водой.

— Сколько по нему идти будем? — спросил Богдан, стараясь не повышать голос.

— Пока Самуэл не найдёт место, где можно выйти на камни, — ответил я. — Чем дальше, тем лучше.

Проводник, услышав своё имя, оглянулся и показал вперёд. По его жесту я понял, что русло скоро уходит в сторону от нашего маршрута, но пока он не собирался его покидать.

Мы прошли по воде ещё километра полтора. Потом Самуэл остановился возле участка, где ручей пересекал широкую каменную россыпь. Здесь можно было выйти сразу в нескольких направлениях, не оставив на берегу чёткого отпечатка. Проводник выбрал северный склон, и мы поднялись по нему, наступая только на плоские камни.

На вершине пришлось остановиться, чтобы определиться с направлением. Я уткнулся в карту, определяя маршрут, а Самуэл долго смотрел вперёд, затем перевел взгляд на солнце, потом повернулся ко мне и жестом ткнул в землю. Коммуникация с проводником всё больше и больше доставляла нам проблем, толком объяснить чего он хочет и чего мы хотим от него, у нас не получалось. Самуэль уже привычным движением начал чертить на земле пальцем предлагаемый им маршрут. До поймы, где нас ждал Быков, оставалось не меньше двадцати километров, а прямой путь проходил через участки редколесья, где следы читались хорошо. Самуэль предлагал сделать обход через каменистые холмы, что добавляло ещё несколько часов хода, зато давал шанс оторваться.

— Идём через холмы, — решил я. — Пусть дольше, зато почти без открытых участков.

Никто не возражал. Мы снова двинулись вперёд. Темп старались держать максимальный, но пересеченная местность быстро съедала силы. Каменные россыпи сменялись густыми кустами, кусты — сухими оврагами, а те снова выводили на склоны, где приходилось цепляться руками за корни и выступы. К концу третьего часа ноги уже налились тяжестью, дыхание стало рваным, и даже Самуэл, который почти не нес тяжёлого груза, начал двигаться медленнее.

Внезапно он остановился. Поднял голову, прислушался, потом посмотрел назад, туда, откуда мы пришли. Я тоже обернулся. Позади ничего не было видно. Только низкие холмы, полосы кустарника и дрожащий над землёй горячий воздух.

— Что? — я вопросительно дернул головой.

Самуэл не ответил. Он поднялся на несколько метров выше по склону, прикрыл глаза ладонью и долго всматривался вдаль. Потом показал рукой на юго-запад. Сначала я ничего не заметил. Затем над далёкой полосой буша внезапно поднялась стая небольших птиц. Они вылетели из крон, сделали широкий круг и снова опустились. Через минуту, немного левее, поднялась ещё одна стая. Самуэл провёл пальцами по земле, затем показал два пальца, потом ещё несколько.

— Люди? — уточнил я.

Он кивнул.

Богдан поднялся рядом и посмотрел в указанную сторону.

— Может, зверь?

Самуэл отрицательно покачал головой. Затем показал рукой, как кто-то идёт цепочкой, время от времени останавливаясь. Птицы снова взлетели, теперь уже ближе. Расстояние было большим, несколько километров, но направление не оставляло сомнений. Кто-то двигался почти точно по нашему маршруту.

Я достал бинокль. Рассмотреть людей через жаркое марево не удалось, зато движение птиц было видно хорошо. Сначала они поднимались над одним участком, затем через несколько минут вспархивали дальше, словно невидимая линия медленно ползла через буш.

— Нашли, — сквозь стиснутые зубы выдохнул Богдан.

— Похоже на то.

— Быстро идут.

— Значит, не обычная пехота.

Самуэл опустился на корточки и снова показал на землю, затем провёл пальцем по нашему пути. Он говорил тихо, подбирая слова:

— Хорошие следопыты. Видят всё.

Южноафриканцы наверняка привлекли местных трекеров или своих специалистов, обученных работе в буше. Возможно это даже был отряд «Буффало», который как раз и занимался у юаровцев отловом ДРГ и контрпартизанской борьбой. Обычный солдат давно потерял бы след после ручья и каменной россыпи, но эти продолжали идти.

— Сколько их? — спросил Али.

Самуэл пожал плечами и развёл руки.

— Много. Десять. Больше.

Я снова посмотрел назад. Птицы поднялись ещё раз, теперь немного правее. Преследователи не просто шли за нами, а проверяли стороны, стараясь понять, не разделилась ли группа. Значит, работали опытные люди. Просто прибавить шаг уже не получалось. Они двигались налегке или хотя бы не несли рацию, запасные батареи и всё то, что тащили мы. Через несколько часов они начнут сокращать дистанцию, особенно если мы продолжим идти по прямой.

— Богдан, сколько у нас мин осталось? — спросил я.

Он сразу понял, зачем интересуюсь.

— Четыре противопехотные, одна направленная, гранаты, килограмм тротила и несколько запалов. Растяжек можно сделать сколько нужно, пока проволока есть.

— Начинаешь ставить ловушки на следе.

Богдан посмотрел назад.

— Прямо здесь?

— Сам решай. Главное, чтобы они наверняка нарвались. В тех местах ставь, где следопыт будет смотреть под ноги на тропу, и не заметит проволоку. Главное задержать и заставить их бояться каждого шага. Если подорвутся, тем лучше, но важнее сбить темп.

Али нахмурился.

— После первой мины они поймут, что мы знаем о преследовании.

— Они и так скоро поймут. Зато после взрыва будут проверять каждый куст, каждую ветку и каждый камень. Их скорость упадёт в несколько раз.

Я повернулся к Самуэлу и объяснил жестами, что Богдан будет оставлять за нами ловушки. Проводник понял, но сразу указал на землю впереди и покачал головой.

— Здесь плохо. Камни. Видно.

— Где лучше?

Он показал дальше, туда, где склон спускался к полосе густого кустарника.

— Тропа. Узкая. Люди пойдут.

Так и сделали. Самуэл повёл нас вниз. Первая ловушка появилась примерно через двадцать минут. Тропа сужалась между колючим кустом и большим камнем. Обойти этот участок можно было только справа, по мягкому песку, где сразу оставались следы, поэтому любой следопыт почти наверняка выбрал бы наш проход. Богдан пропустил нас вперёд, затем остался один. Мы ждали его за поворотом. Вернулся он через пять минут, вытирая ладони о штаны.

— Готово.

— Что поставил?

— Гранату. Растяжку увёл в сторону, за ветку закрепил. Им её в любом случае отодвинуть приодеться. Если заметят, потратят время на обезвреживание.

— Следов не оставил?

— Старался как мог.

Мы пошли дальше. Через полкилометра Богдан устроил ещё одну ловушку, на этот раз не на самой тропе, а возле свежего следа ботинка, который невозможно было скрыть. Любой опытный трекер обязательно остановился бы там, чтобы рассмотреть отпечаток, и именно в этом месте его должна была встретить мина.

— Не слишком очевидно? — спросил Али.

— Нормально — Отмахнулся Богдан — Не учи сынок папу детей делать.

Я не стал вмешиваться. В таких делах Богдан разбирался лучше нас всех. В Афгане он не раз ставил мины на тропах, по которым духи шли за группой, и прекрасно знал, что хорошая ловушка должна выглядеть не как ловушка, а как случайная возможность прочитать след.

Мы продолжали двигаться почти без остановок. Каждые несколько минут я оглядывался. Птицы всё ещё поднимались над бушем, но теперь преследование словно замедлилось. Возможно, трекеры дошли до ручья и потратили время, восстанавливая направление, а возможно, уже нашли первую подозрительную примету и начали проверять путь осторожнее.

Через час сзади донёсся глухой хлопок. Звук пришёл слабый, но ни с чем другим спутать его было невозможно. Мы остановились на несколько секунд.

— Первая, — сказал Богдан.

— Или просто подорвали при обезвреживании, — заметил Али.

— Неважно, — ответил я. — Теперь быстро они уже не пойдут.

Самуэл вслушивался, повернув голову назад. Через некоторое время ветер донёс второй звук, похожий на несколько одиночных выстрелов. Потом снова наступила тишина. Преследователи либо стреляли по кустам, опасаясь засады, либо подавали сигнал остальной группе. В любом случае нервничать они уже начали.

— Дальше мины экономим, — приказал я. — Следующую ставим не раньше, чем через два километра. Пусть сначала решат, что опасный участок закончился.

Богдан кивнул. Теперь ловушки должны были не столько наносить потери, сколько работать на их воображение. После первого взрыва любой человек начинает видеть растяжку в каждой травинке. Он перестаёт доверять следу, чаще останавливается, проверяет обходы и тратит время даже там, где ничего нет. Нам именно это и требовалось.

Однако полностью оторваться пока не удалось. Через полчаса птицы снова поднялись позади, хотя теперь значительно медленнее и с большими перерывами. Трекеры продолжали идти.

— Упрямые, — сказал Али.

— Они свою работу делают, — ответил я. — И делают хорошо.

Впереди показалась широкая полоса редкого подлеска, за которой, по словам Самуэла, начинался густой буш и очередной ручей. Если удастся пройти по воде несколько километров, затем резко сменить направление и оставить ещё одну ловушку на ложном выходе, у нас появится шанс окончательно сбить преследование.

Я посмотрел на часы. До полудня оставалось меньше часа, жара становилась почти невыносимой, воды в наших флягах заметно убавилось, а до места встречи с Быковым было ещё далеко. Зато теперь между нами и преследователями лежали мины, растяжки и несколько километров местности, которую они вынуждены были проверять шаг за шагом.

— Не сбавлять, — сказал я. — До ручья идём на пределе. Отдохнём, когда они потеряют след или когда у нас откажут ноги. Раньше нельзя.

Самуэл снова вышел вперёд, Богдан остался замыкающим, а мы с Али заняли свои места между ними. Позади, над далёким бушем, вновь поднялись птицы, но теперь они взлетели почти на одном месте и долго кружили над деревьями. Похоже, преследователи нашли вторую ловушку.

Я был почти уверен, что мы оторвались, и даже позволил себе немного расслабиться, как вдруг услышал сзади нарастает характерный тяжелый рокот турбины французского вертолета SA 330 Puma. Я обернулся и сердце провалилось в пятки. Он летел низко над бушем, прямо в нашу сторону, а мы как назло были на почти открытой местности. Кровь прилила к голове, липкий, противный страх и паника начали заполнять моё сознание. Бежать бесполезно — вертолет идет низко, «вылизывая» верхушки деревьев, и ищет именно беглецов.

— Твою мать… — Выругался Богдан, передергивая затвор автомата.

— Это звиздец — Поддержал его Али, лихорадочно оглядываясь в пёсиках укрытия.

Решение ко мне пришло по какому-то наитию, само собой.

— Тихо все! — Рявкнул я, сам поражаясь спокойствию в своем голосе — Стоим на месте!

— Чего? — Богдан посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Точнее идем вперед, как и шли, быстро, но не бегом. Как только вертолет окажется над нами, Али — падаешь на колено, автомат на правый сектор, пасешь буш и на вертолет даже не смотришь. Самуэль… черт. Али поставь его тоже на одно колено, пусть направит оружие вперед и делает вид, что контролирует фронт. Никому оружие в сторону вертолета не направлять!

— Ты чего задумал? — Али вытер вспотевший лоб рукавом форменной рубашки УНИТА.

— Времени нет, делайте как сказал! — Почти прорычал я — Вперед!

Никто больше спорить не стал. Только Али поравнялся с явно нервничающим проводником, и начал ему объяснять мой приказ, используя вперемешку португальский язык, жесты и русский мат.

Через пару минут вертолет вылетает из-за деревьев, закладывает крутой вираж над поляной, обдавая группу мощным потоком горячего воздуха, пыли и сухих листьев. Бортмеханик ЮАР в проеме сдвижной двери почти лежал на пулемёте, направляя ствол на нашу четверку. Чего мне стоило остаться спокойным, знает один только бог. Я лениво поднял голову, щурясь от пыли, и сделает уверенный, властный жест рукой в сторону буша, как бы показывая: «Мы на следе, ДРГ ушла туда, не мешайте работать!».

Богдан в этот момент демонстративно сверяется со своей юаровской планшет-картой. Али и наш черный проводник, как и положено дисциплинированным рядовым бойцам батальона «Буффало», заняли позиции охранения — стоя на одном колене, держали винтовки R4 стволами в землю, и контролировали зеленку вокруг, даже не глядя на вертолет.

Что сейчас видел экипаж вертолета? Да видел он естественное поведение опытных и обстрелянных бойцов SADF. Практически идеальная картина: белый командир руководит поиском, сержант проверяет маршрут по карте, а черные бойцы прикрывают. Снаряжение родное, юаровское, паники нет.

Несколько секунд томительного ожидания, и бортмеханик в проеме двери поднял большой палец вверх, пилот заложил вираж, вертолет резко набирал высоту и ушёл за горизонт, продолжая искать «диверсантов» в том квадрате, куда я его направил.

— Сука, я чуть в штаны не наложил — Прохрипел Богдан, трясущимися руками пряча карту.

— А я похоже успел — Выдохнул Али вставая — Надо проверить. И как ты Серый до этого додумался?

— В душе не гребу — Сглотнув вязкую слюну ответил я, переводя дух, оказывается я почти не дышал, когда вертолет куражился над нами — Ходу пацаны, пока он не вернулся. Меняем направление и быстро в буш. Второй раз этот фокус не прокатит.

Самуэл первым сорвался с места и почти бегом направился к тёмной стене кустарника, которая начиналась метрах в двухстах от поляны. Мы пошли следом, не оглядываясь и не пытаясь понять, действительно ли вертолёт окончательно ушёл или просто сделал широкий круг. Сейчас это уже не имело значения. Даже если экипаж поверил в наш спектакль, он мог передать по радио, что встретил четверых бойцов, и тогда на земле быстро выяснят, что ни одна из поисковых групп в этом районе не работает.

До буша мы добрались за несколько минут, хотя мне показалось, что открытая полоса никогда не закончится. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего, рюкзак тянул назад, рация била Али по спине, а в голове стучала одна мысль: только бы снова не услышать над собой рокот турбин.

Под деревьями стало темнее, но прохладнее почти не сделалось. Плотный кустарник не пропускал ветер, воздух стоял неподвижный, влажный и тяжёлый, словно мы забрались в огромную теплицу. Ветки цеплялись за разгрузки, били по лицу, колючки впивались в рукава и штанины, а под ногами лежал толстый слой сухих листьев, который невозможно было пройти бесшумно.

Самуэл сразу изменил направление. Вместо северо-востока он повёл нас почти точно на восток, а через несколько сотен метров снова свернул, теперь уже к югу. Он намеренно ломал маршрут.

— Быстрее, — бросил я, хотя прекрасно видел, что люди и так идут на пределе.

Богдан тяжело дышал у меня за спиной. Али несколько раз споткнулся, но каждый раз удерживался на ногах, цепляясь рукой за ветки. Самуэл тоже уже не двигался с прежней лёгкостью. Его рубашка потемнела от пота, дыхание стало громким, а движения потеряли ту плавность, с которой он вёл нас ночью. Однако никто не просил остановиться.

После появления вертолёта усталость будто ненадолго отступила, вытесненная страхом и остатками адреналина, но этот запас быстро закончился. Минут через двадцать ноги снова начали наливаться свинцом, во рту пересохло, мышцы бёдер дрожали после каждого подъёма, а сердце колотилось так, словно пыталось вырваться наружу.

Я сделал несколько глотков из фляги и сразу пожалел об этом. Вода была тёплая, с неприятным привкусом металла, но организм потребовал ещё. Пришлось заставить себя закрыть крышку. До поймы оставалось далеко, и неизвестно, когда Самуэл найдёт следующий ручей.

— Сергей, — позвал Али.

Я оглянулся. Он шёл, слегка наклонившись вперёд, придерживая рацию рукой.

— Что?

— Может батареи выбросить? Хотя бы одну запасную.

— Нет.

— Они по килограмму каждая весят.

— Нет. Если придётся снова выходить на связь, без них можем остаться глухими. Давай их мне, я понесу. Чего-то сразу не подумал, что ты сильно перегружен.

Али не спорил, и батареи мне тоже не отдал, он только поправил лямку и пошёл дальше. И он и я понимали, что любая, даже короткая остановка для перераспределения груза нас задержит и уменьшит шансы на выживание. Али пер на себе рацию, запасные батареи, БК, флягу с водой, оружие, не говоря уже о всякой мелочевке, которая по отдельности почти ничего не весила, но вместе сильно добавляла к общему весу. Гораздо больше чем мы с Богданом. Но при этом он всегда казался выносливее и никогда не жаловался, и если сейчас он предложил бросить батареи, то он был действительно на пределе. Два лишних килограмма сейчас казались огромным весом, но выбросить связь в тылу противника означало добровольно отказаться от последнего шанса вызвать помощь или передать данные, если обстоятельства изменятся.

Через полчаса мы вышли к полосе настолько плотного кустарника, что пройти сквозь него прямо было невозможно. Переплетённые ветви образовывали сплошную стену, местами выше человеческого роста. Самуэл пошёл вдоль неё, ища проход, но через несколько минут остановился и достал нож.

— Рубить нельзя, — сказал Богдан.

Проводник понял по тону, покачал головой и показал на узкую щель у самой земли. Через неё, судя по примятой траве, проходили звери. Пришлось снимать рюкзаки и проталкивать их вперёд. Мы ползли на животе, цепляясь одеждой за колючки, стараясь не ломать ветки и не оставлять заметных следов.

В одном месте я застрял разгрузкой, рванулся, услышал треск ткани и почувствовал, как шип распорол кожу на боку. Боль пришла не сразу. Сначала только горячая полоса, потом по телу потёк пот, смешиваясь с кровью.

— Цел? — спросил Богдан.

— Цел. Дальше ползи.

Выбравшись на другую сторону, мы не остановились даже для того, чтобы проверить рану. Я только провёл ладонью под рубашкой, убедился, что кровь не льётся слишком сильно, и снова надел рюкзак.

Буш становился всё гуще. Теперь мы почти не видели неба, только редкие светлые пятна между кронами. Это защищало от вертолёта, но одновременно лишало возможности следить за преследованием. Птиц отсюда уже не было видно, звуки далеко не проходили, и мы не знали, насколько близко находятся трекеры.

Самуэл несколько раз останавливался на несколько секунд и прислушивался, прижав ладонь к уху. Ничего подозрительного он, похоже, не слышал, но спокойнее от этого не становилось.

Мы шли ещё около часа. Темп постепенно падал сам собой, несмотря на все попытки его сохранить. Сначала перестали почти бежать и перешли на быстрый шаг, потом шаг стал неровным, с короткими рывками на ровных участках и тяжёлыми подъёмами через овраги.

Я заметил, что Али начал прихрамывать.

— Нога?

— Натёр. Ерунда.

— Покажи.

— Некогда.

Он был прав. Останавливаться ради мозоли сейчас было нельзя, если только кожа не слезла до мяса. Али изменил постановку ступни и продолжил идти, хотя по его лицу было видно, чего ему это стоит.

Богдан тоже держался на одном упрямстве. Он несколько раз отставал, устраивая на ходу ложные следы, сворачивал в сторону, проходил десяток метров по мягкой земле, потом возвращался по камням. На одном из таких участков он оставил ещё одну гранату с растяжкой, не сообщив подробностей, только коротко бросил:

— Если пойдут точно за нами, найдут.

— Сколько осталось?

— Две мины, три гранаты, направленная и тротил.

— Пока больше ничего не ставь. Может пригодиться ближе к пойме.

Он кивнул, тяжело выдохнул и занял место в строю.

К середине дня жара стала почти осязаемой. Она давила сверху и снизу, от нагретой земли поднимался горячий воздух, пот заливал глаза, а форма прилипла к телу. Комары исчезли, зато появились мелкие мухи, которые лезли в лицо, садились на губы и забивались под воротник.

Самуэл наконец вывел нас к небольшой яме, на дне которой сохранилась мутная вода. Это был не ручей, а длинная лужа, оставшаяся после дождей, с зелёной плёнкой по краям и следами животных на берегу.

Проводник опустился возле неё и показал, что воду можно пить после обеззараживания.

— Пять минут, — сказал я. — Набираем воду, обрабатываем ноги и сразу дальше.

Мы упали на землю, даже не выбирая место посуше. Али снял ботинок, и я увидел, что носок пропитан кровью. На пятке кожа сошла большим лоскутом.

— Ерунда, говоришь?

— А что я должен был сказать? Что мне больно и я больше не могу?

Он достал индивидуальный пакет, но пальцы у него дрожали настолько, что он не мог разорвать упаковку. Богдан молча забрал пакет, обработал рану и туго заклеил пятку несколькими слоями пластыря.

Я тем временем набрал воду во фляги, бросил таблетки и заставил себя не пить сразу. Забрав у Али рюкзак, я предложил запасные батареи к себе, смотря на них почти с ненавистью. Теперь лишние два килограмма придётся нести мне. Самуэл намочил лицо, затем лёг на живот и приложил ухо к земле. Несколько секунд он слушал, потом поднялся и посмотрел назад.

— Что-то слышишь? — спросил я.

Он покачал головой. Это ничего не доказывало. Преследователи могли отстать, могли идти параллельно или ждать, пока нас снова обнаружит вертолёт.

Пять минут закончились слишком быстро.

— Подъём. — Ненавидя сам себе через силу выдохнул я.

Богдан посмотрел на меня с таким выражением, будто хотел послать куда подальше, но вместо этого просто поднялся. Али натянул ботинок поверх перевязанной пятки, болезненно скривился и тоже встал.

— Темп тот же, — сказал я. — До вечера должны выйти к следующему ручью.

— Тот же это какой? — хрипло спросил Богдан. — Быстро ползущая смерть?

— Примерно такой.

Он усмехнулся, но смех получился безрадостным. Мы снова вошли в буш. Теперь каждый шаг приходилось буквально вырывать у собственного тела. Мышцы сводило, плечи горели под лямками рюкзака, ладони были исцарапаны, а во рту стоял вкус пыли и крови от растрескавшихся губ. Я уже не чувствовал боли, всё тело превратилось в один большой источник тупой усталости. Однако пересилив себя, я снова двинулся вперед на пределе своих возможностей.

Самуэл шёл впереди и выбирал самые трудные участки, потому что именно там было меньше шансов встретить людей и оставить читаемый след. Мы карабкались по осыпям, пробирались через заросли, проходили по стволам поваленных деревьев, стараясь не касаться земли, а потом спускались в овраги, где приходилось по колено проваливаться в сухую листву.

Один раз Али упал и несколько секунд лежал, не пытаясь подняться. Я вернулся, схватил его за разгрузку.

— Вставай.

— Сейчас.

— Не сейчас, а сразу.

Он поднял голову. Лицо у него было серым под слоем пыли и грима.

— Серый, я минуту полежу и догоню вас.

— Если полежишь минуту, потом уже не встанешь.

Я потянул его вверх. Богдан подхватил с другой стороны, и вместе мы поставили Али на ноги.

— Рацию давай, — сказал Богдан.

— Сам понесу.

— Не геройствуй.

Он снял с Али металлическую коробку с антенной и закинул себе на плечи. Я хотел возразить, но посмотрел на Богдана и промолчал. Он сам едва держался, однако спорить сейчас означало только терять время. Мы двинулись дальше, уже почти не разговаривая. Слова требовали сил, которых не осталось. Все команды передавались жестами, касанием плеча или коротким движением руки.

Примерно через час сзади донёсся ещё один взрыв. На этот раз звук был очень далёким, едва различимым даже в тишине буша. Богдан остановился и посмотрел назад.

— Моя растяжка сработала.

— Значит, идут суки, не отстали.

— И расстояние всё равно сокращают.

Я тоже это понял. Если они добрались до ловушки, которую Богдан поставил перед нашим входом в плотный буш, значит, несмотря на задержки и осторожность, преследование продолжалось. Возможно, их сменяли, подвозили машины или направили ещё одну группу наперерез.

— Не останавливаться, — сказал я. — К вечеру надо выйти из этого района.

Самуэл указал вперёд и произнёс несколько слов, из которых я понял только одно:

— Река.

— Далеко?

Он показал сначала три пальца, затем сжал кулак и снова раскрыл ладонь. То ли три часа, то ли пять километров. Уточнять не было смысла. В любом случае двигаться надо было туда.

Последние километры до реки превратились в бесконечную борьбу. Время растянулось, окружающий мир сузился до спины Самуэла, веток перед лицом и земли под ногами. Я перестал смотреть на часы и считать расстояние. Главное было сделать следующий шаг, затем ещё один, потом ещё.

Солнце уже начало клониться к западу, когда впереди появился более светлый участок, а затем послышался шум воды. Мы вышли к реке почти одновременно и остановились на берегу.

Она оказалась широкой, метров тридцать, с медленным течением и мутной коричневой водой. Противоположный берег был покрыт таким же плотным бушем, но между нами и ним лежала открытая полоса, которую нужно было пересечь.

Самуэл долго смотрел на воду, потом покачал головой и указал вниз по течению.

— Крокодилы? — спросил Али.

Проводник кивнул. Богдан тяжело опустился на землю.

— Я знал, что без них не обойдётся.

Я посмотрел назад, туда, где в нескольких километрах за нами продолжали идти следопыты, затем на реку. Оставаться на этом берегу было нельзя. Перейти прямо означало рискнуть стать добычей крокодилов. Искать безопасный брод — потерять время, которого у нас почти не осталось.

Самуэл снова показал вниз по течению и поднял один палец.

— Один километр? — спросил я.

Он кивнул, затем изобразил руками узкое место. Там был брод.

— Идём, — сказал я. — До брода без остановок.

Богдан поднялся, опираясь на автомат. Али несколько раз переступил с ноги на ногу, привыкая к боли в пятке. Я поправил лямки рюкзака и почувствовал, как они снова впиваются в разбитые плечи. Сил не осталось ни у кого. Но темп мы всё равно не снизили.

Из-за чего это всё случилось? Да из-за того, что мы вымоталось до полного отупения. Просто выдохлись и утратили бдительность. Мы перли вперед как роботы на автопилоте, вот и встряли по полной программе…

Самуэл внезапно замер, я по инерции сделал ещё один шаг и только в последний момент остановился, едва не налетев на него. Проводник даже не успел поднять руку, предупреждая об опасности.

Кусты неожиданно закончились, перед нами открылась небольшая поляна. Совсем крохотная по ширине, но длинная, как будто специально подготовленная. Не бывает в буше таких полян, в виде правильного прямоугольника.

Прямо перед нами под маскировочной сетью стоял лёгкомоторный самолёт, рядом — два джипа с установленными крупнокалиберными пулемётами. Возле капота одного из них плотной группой собрались вооруженные люди. Шесть офицеров УНИТА и трое европейцев в гражданской одежде стояли буквально плечом к плечу, наклонившись над чем-то, лежавшим на капоте машины. Только двое водителей оставались возле своих джипов, хотя и не сидели за рулём. Одиннадцать человек…

Для них наше появление оказалось таким же неожиданным, как и для нас. Все одиннадцать синхронно развернули головы в нашем направлении. Никто не ожидал увидеть здесь противника. Несколько бесконечно длинных мгновений мы просто смотрели друг на друга, потом один из европейцев резко выпрямился. Он оказался быстрее всех, автомат буквально взлетел к его плечу.

Но годы подготовки оказались быстрее человеческой мысли. Я ещё не успел осознать происходящее, а тело уже действовало само. Приклад врезался в плечо, мушка нашла середину плотной группы, палец привычно выбрал свободный ход спускового крючка. То же самое одновременно сделали Али и Богдан. Три автомата ударили почти одновременно. Короткие очереди буквально прошили людей, стоявших у капота.

Двое офицеров УНИТА рухнули сразу, ещё один согнулся пополам и упал на колени, но двое из европейцев среагировали почти мгновенно. Один уже стрелял, падая за двигатель джипа. Второй нырнул в сторону самолёта, перекатился за колесо и открыл настолько точный огонь, что первые же пули ударили в ствол дерева возле моей головы. Они двигались как люди, привыкшие воевать.

Водители джипов только сейчас попытались добраться до пулемётов. Не успели. Али срезал одного длинной очередью ещё на бегу, второго почти одновременно достал Богдан. Оба так и остались лежать возле машин, не успев даже коснуться рукояток пулемётов.

Оставшиеся офицеры УНИТА попытались оказать сопротивление, но времени им уже никто не дал. Мы продолжали стрелять на ходу, постоянно меняя положение. Всё происходило автоматически, без участия головы и мозга. Выстрел. Перекат в сторону. Ещё очередь. Перекат. Никто никому ничего не командовал, на это не было времени. Впрочем, командовать и не требовалось, этому нас хорошо учили, каждый знал своё место и действия остальных.

Самыми опасными оказались европейцы. Тот из них, что укрылся за двигателем джипа, методично стрелял короткими очередями перенося огонь с одного из нас на другого и не позволяя поднять голову. Второй делал тоже самое за колесом самолета, а вот третий, под их прикрытием уже почти добрался до кабины пилота, явно собираясь попытаться взлететь.

Пока мы лупили друг по другу практически в упор, Самуэл, уходя с линии огня рванул вправо, обходя поляну. Европеец заметил движение боковым зрением и отвлекся от нас всего на секунду. Короткая очередь, и проводника словно ударило невидимой кувалдой. Он развернулся вокруг своей оси и тяжело упал лицом в траву.

Я поймал стрелка в прицел, но выстрелить не успел. Что-то с силой ударило меня в левое плечо. Такое ощущение, будто кто-то врезал ломом. Меня отбросило назад, автомат едва не вылетел из рук. Я упал на бок, перекатился и снова открыл огонь. Левая рука сразу ослабла, под рукавом быстро растекалось тепло, пуля прошла навылет. Боль ещё не пришла, адреналин пока не позволял её почувствовать. Стиснув зубы, я прошелся длинной очередью по кабине пилота, прервав попытки прорвавшегося туда противника завести самолет.

Справа коротко вскрикнул Богдан. Он попытался поменять позицию рывком, но не успел. Я успел увидеть, как его правая нога подломилась ниже колена. Он рухнул, но не выпустил автомат. Перекатившись за толстый корень, Богдан продолжал стрелять так спокойно, словно лежал на стрельбище.

Именно он снял второго европейца, что лежал за колесом самолета. Тот высунулся буквально на долю секунды, меняя магазин. Одна короткая очередь. Европеец опрокинулся назад и больше не поднялся.

Последний противник оказался самым опытным. Он почти минуту держал нас огнём один. Менял позиции, стрелял короткими очередями, не тратил ни одного лишнего патрона. Если бы рядом с ним находились ещё два-три таких бойца, этот бой вполне мог закончиться иначе. Но он остался один, а против него были трое, пусть раненых и уставших до предела, но опытных советских спецназовцев, у которых подобные действия были вбиты в мышцы тысячами часов тренировок и десятками реальных боёв.

Мы начали расходиться веером, рассеивая его внимание. Он успел перевести огонь на Али. Этой секунды мне хватило. Я поднялся на колено и дал короткую очередь. Европеец дёрнулся и медленно осел возле переднего колеса джипа. После этого на поляне стало тихо. Весь бой занял меньше минуты. Лишь тяжёлое дыхание, звон в ушах и треск пробитого двигателя самолёта напоминали, что ещё несколько секунд назад здесь кипела ожесточённая перестрелка.

Первые несколько секунд никто не двигался. После такого боя всегда наступает странная тишина. Сознание ещё не верит, что всё закончилось, и продолжает ждать следующей очереди, следующего выстрела, следующей команды. Я продолжал держать под прицелом место, где исчез последний европеец, пока не понял, что палец уже судорожно давит на спусковой крючок, а выстрелов нет. Магазин оказался пуст. Я машинально сменил его, только после этого поднялся.

— Контроль.

Богдан молча кивнул, подтянулся на локтях и начал прикрывать поляну. Али, прихрамывая, двинулся к Самуэлу. Я пошёл к убитым.

Первого офицера УНИТА перевернул носком ботинка. Мёртв. Второму выстрелил в голову почти в упор. Жалости не было. Не сейчас. Третий ещё пытался дышать, судорожно хватая воздух окровавленным ртом. Его рука медленно ползла к автомату. Я нажал на спуск. Потом двинулся дальше.

Европеец возле джипа лежал неподвижно. Второй, за самолётом, получил пулю точно между глаз. Третий, тот самый, который едва не поднял самолёт в воздух, был ещё жив. Он смотрел на меня совершенно спокойно, словно понимал, что произойдёт дальше. На груди быстро расползалось тёмное пятно. Наши взгляды встретились. Он едва заметно пошевелил рукой. Я не стал ждать. Выстрел поставил точку. Только теперь можно было осмотреться.

Самолёт получил несколько десятков попаданий. Остекление кабины было разбито, капот двигателя изрешечён, из пробитого маслобака тонкой струёй стекало масло. Лететь он уже никуда не мог. Возле джипов валялись автоматы, подсумки, несколько рюкзаков. На капоте машины лежал раскрытый дипломат, из которого высыпались пачки американских долларов. Рядом на брезенте лежало несколько десятков невзрачных, мутных камней, покрытый матовой «рубашкой», размером от горошины до голубиного яйца. С виду обычный кварц. Я сразу понял, что это — необработанные алмазы.

Я смотрел на них всего секунду. Теперь стало окончательно понятно, на что мы наткнулись. Это была не военная стоянка, это была тайная встреча. Похоже, европейцы прилетели сюда обменять алмазы УНИТА на наличные. Деньги должны были превратиться в оружие, боеприпасы, топливо и новые смерти. Теперь и алмазы, и доллары были никому не нужны.

— Серый…

Голос Али прозвучал так, что я сразу бросил всё и побежал к нему. Самуэл лежал на боку. Губы уже посерели. Под животом быстро растекалась почти чёрная кровь. Али вскрыл индивидуальный пакет, но сам прекрасно понимал, что бинтом он тут не сильно сможет помочь. Пуля вошла справа и, судя по всему, прошла навылет через брюшную полость. Я опустился рядом. Самуэл открыл глаза, он был в сознании. Проводник что-то тихо сказал на своём языке и попытался подняться.

— Лежи.

Он отрицательно покачал головой однако я силой удержал его на месте. У него явно был шок. Али уже накладывал давящую повязку, стараясь хотя бы немного уменьшить кровотечение. Богдан, стиснув зубы, закончил перевязывать собственную ногу. Ни одной жалобы. Только лицо стало белым, как мел.

Я быстро осмотрел свою руку. Навылет. Нужна просто повязка, жгут тут не требовался. Работать рукой можно, хотя каждое движение отдавалось тупой болью. Не откладывая дело в долгий ящик я тоже принялся бинтоваться.

Пока я занимался рукой, я наконец позволил себе посмотреть на своих людей внимательно. Именно тогда до меня дошёл весь ужас происходящего. Я ранен. Богдан ранен серьёзнее. Простреленная нога почти не держит его, кость вроде цела, но возможно и задета, идти он сможет только через силу, а возможно, не сможет вовсе. У Али пятка превратилась в сплошную кровавую рану. После нескольких десятков километров марша он уже почти не отличался от человека с огнестрельным ранением. Самуэл…

Я посмотрел на проводника. Если его не доставить к хирургам в ближайшие часы, он обречён. И доставлять придётся нам. Я медленно выдохнул. А до своих ещё десятки километров. За спиной идут следопыты. Вертолёт днем сюда, в глубь вражеской территории не отправят, да он сюда и не сядет. Мы только что выиграли бой и почти проиграли возможность уйти. Группа перестала быть мобильной. Теперь каждый километр придётся вырывать у буша, у преследователей и у собственной усталости. А большую часть пути нам с Али придётся нести Самуэла и Богдана на себе.

Я поднялся. Паниковать было поздно, нужно было делать то, чему нас учили.

— Али, продолжай заниматься Самуэлом. Всё, что можешь.

Он коротко кивнул, даже не поднимая головы.

— Богдан.

— Да.

— Займи позицию, на тебе охранение.

— Понял.

— Я осмотрю место боя и подумаю, что делать дальше, как отсюда теперь выбираться.

Никто не стал задавать вопросов. Каждый понимал, что настоящий бой для нас только начинался.

Первым делом я подошёл к самолёту, хотя уже по одному виду было понятно, что рассчитывать на него бессмысленно. Правая плоскость получила несколько попаданий, обшивку возле двигателя разорвало, из пробитых трубок продолжало капать масло. В кабине разбитые приборы и всё в крови. Даже если бы повреждения оказались не такими серьёзными, воспользоваться самолётом мы всё равно не смогли бы. Ни один из нас не умел управлять гражданской машиной, а Самуэл, судя по всему, тоже никогда не сидел за штурвалом.

Я быстро осмотрел салон, заглянул под сиденья и в небольшой багажный отсек, но ничего полезного там не нашёл, кроме сумки с личными вещами и нескольких пачек сигарет. Европейцы явно прилетели налегке, собираясь провести здесь не больше нескольких часов.

Первый джип выглядел не лучше самолёта. Именно возле него стояли офицеры УНИТА и прятался один из европейцев, поэтому почти весь наш огонь пришёлся по машине. Двери, капот и борта были изрешечены, радиатор пробит, из-под двигателя вытекала тёмная лужа. Даже покрышки оказались прострелены. Машина годилась теперь только на металлолом.

Второй джип стоял чуть в стороне и с виду оставался целым. Я обошёл его по кругу, проверил колёса, заглянул под днище, затем открыл водительскую дверь. Это была «Тойота Хайлюкс», простая, крепкая машина с дизельным двигателем. Ключ торчал в замке зажигания. На кузове был установлен крупнокалиберный «Браунинг» пятидесятого калибра на грубом самодельном станке, сваренном из толстых металлических труб и уголков. Сделано кустарно, но надёжно.

В кузове лежало столько оружия и боеприпасов, что им можно было вооружить небольшое подразделение. Несколько металлических ящиков с патронами, готовые ленты к пулемёту, коробки с автоматными магазинами, гранаты и четыре одноразовых гранатомёта в пластиковых тубусах. Надписи на них были на английском, маркировка американская. Судя по состоянию упаковки, всё поступило совсем недавно и ещё не успело полежать на складе.

Я открыл один из ящиков, убедился, что ленты подходят к «Браунингу», и прикрыл крышку. Боекомплекта для пулемёта хватило бы на серьёзный бой. В салоне нашлись сухие пайки, несколько фляг с водой, большая медицинская сумка и радиостанция «Ракал». Я вытащил аптечку наружу и сразу отнёс Али.

— Здесь медикаменты.

Он открыл сумку, быстро перебирая упаковки. Внутри оказались бинты, системы для переливания, обезболивающее, антибиотики, ампулы, шприцы и ещё несколько препаратов, назначения которых мы не знали.

— Уже лучше, — сказал Али. — Есть раствор, можно поставить капельницу. Обезболивающее тоже есть.

— Делай всё, что считаешь нужным.

— Ему операция нужна, Серый. Всё остальное только время даст.

— Нам сейчас именно время и нужно.

Али кивнул и занялся Самуэлом. Я вернулся к убитым. Обыскивать их пришлось быстро, но тщательно. У офицеров УНИТА нашлись документы, записные книжки, несколько радиокодов и пачки местных денег. Всё это я складывал в рюкзак, найденный в джипе, не разбираясь на месте. У одного из европейцев обнаружился юаровский паспорт на имя Питера Андреса, у другого — удостоверение сотрудника какой-то частной компании из Южной Африки. У третьего ничего с собой не было. Самое интересное я нашел в офицерской сумке одного из убитых УНИТАвцев. Да и убитый был совсем не простым товарищем. Выглядел он необычно и сильно отличался от других. На голове у трупа был красный берет с кокардой в виде петуха на фоне восходящего солнца, на поясе кобура с хромированным кольтом, а на плечах погоны со скрещенными мачете и одной звездой. Это звание называлось бригадейру, и было ниже по рангу чем генерал-майор, но выше полковника. Что-то типа комбрига или бригадного генерала, хотя это определение и не точно. Ну это и понятно, кому попало такую кучу алмазов и наличных долларов не доверят, скорее всего он и был старшим от УНИТА при обмене. Вот у этого пижона и оказалась карта.

Я развернул её на капоте уцелевшего джипа и сразу понял, что карта не обычная. Напечатана в Южной Африке, подробная, с координатной сеткой, обозначениями дорог, бродов, высот и населённых пунктов, которых не было на наших. Поверх типографских знаков от руки были нанесены цветные линии, условные значки и многочисленные пометки.

Я наклонился ниже. Красным карандашом была проведена линия фронта. Синими точками отмечены базы УНИТА и южноафриканские опорные пункты. Возле некоторых стояли даты и цифры, вероятно численность гарнизонов или ещё хрен знает, что. Отдельными символами обозначались склады, ремонтные площадки и позиции артиллерии.

На карте были указаны и батареи гаубиц, которые мы вычислили. В целом данные совпадали с теми, которые удалось добыть нам, за исключением того, что тут всё было отмечено более подробно и полно. Несколько позиций которые мы не обнаружили, склад боепитания, стоянки тягачей. Ферма была обозначена как ремонтная база, и судя по всему гаубицы на ней дислоцировались редко, основные стоянки были отмечены в глубине буша. На карте были отмечены полевые склады боеприпасов, маршруты снабжения, места дозаправки и даже запасные площадки для самолётов. Чуть южнее я увидел несколько нарисованных от руки прямоугольников и короткую надпись на английском. Танки. Те самые машины, которые выслеживал Быков.

Я проверил координаты ещё раз, боясь ошибиться, но всё совпадало. Судя по отметкам, танки не находились постоянно на одном месте. Для них были обозначены три укрытия и два маршрута переброски к передовой. Если карта не устарела, мы получили данные, ради которых рисковали жизнью уже несколько суток.

Но и это было не всё. В стороне от линии фронта стояли странные отметки в виде небольших ромбов. Рядом с ними были записаны названия и номера. Я вспомнил камни на капоте первого джипа и понял, что это значит. Нелегальные алмазные рудники.

Некоторые находились глубоко в контролируемой УНИТА территории, другие почти возле границы с Замбией. От них расходились маршруты к тайным взлётным полосам и промежуточным базам. Карта показывала не только военную систему противника, но и то, чем эта система снабжалась и оплачивалась.

Я некоторое время стоял, прижав ладонь к капоту. В голове уже складывался план. Идти пешком мы больше не могли. Самуэл не переживёт такой переход, Богдан далеко не уйдёт, Али и сам едва держался на ногах. Оставаться здесь и ждать помощи тоже нельзя. Преследователи могли появиться в любую минуту, а у европейцев и бригадного генерала наверняка были люди, знавшие о встрече и способные проверить, почему самолёт не вернулся. Оставался джип.

По дорогам двигаться опасно, зато машина давала скорость. Если повезёт, мы сумеем оторваться от трекеров, обойти их и выйти ближе к линии фронта. Если не повезёт, придётся прорываться с боем. Для этого у нас имелся «Браунинг», полный кузов боеприпасов и несколько гранатомётов.

Но сначала нужно было передать данные. Я сложил карту, убрал её под рубашку и направился к Али.

— Как Самуэл?

— Давление падает. Поставил раствор, вколол антибиотик и обезболивающее. Кровотечение внутри я не остановлю.

— Перевезти можно?

Али посмотрел на меня так, словно вопрос был бессмысленным.

— Выбора всё равно нет. Только уложить его в кузове и ехать как можно аккуратнее.

— Аккуратно не получится.

— Тогда остаётся надеяться только на то, что он выдержит.

Я указал на рацию.

— Разворачивай. Выходим в эфир.

— По графику ещё рано.

— Плевать на график. У нас срочные данные. Карта с позициями артиллерии, складов и баз. Есть координаты танков Быкова.

Али сразу перестал спорить.

— Сейчас.

Он перебрался ближе к краю поляны и начал разворачивать радиостанцию. Запасные батареи, которые ещё час назад казались бесполезным грузом, теперь могли спасти жизнь сотням, если не тысячам ангольских солдат и кубинцев. Я вернулся к джипу.

Алмазы и деньги всё ещё лежали возле изрешечённой машины. Оставлять их здесь я не собирался. Деньги противника были таким же ресурсом, как оружие, топливо или боеприпасы. Алмазы стоили ещё больше, хотя представить их настоящую цену я не мог. Я поднял дипломат, собрал разбросанные пачки долларов и сложил внутрь камни. Большая часть поместилась без труда, но несколько самых крупных не влезли. Они были тяжёлыми, неровными и совершенно не походили на драгоценности. Я завернул их в кусок брезента и убрал на дно своего рюкзака. Богдан наблюдал за мной со своей позиции.

— Решил на старость накопить?

— Решил не оставлять УНИТА деньги на оружие.

— Разумно.

Он сказал это без улыбки, затем снова повернулся к бушу. Я перенёс дипломат в кабину джипа, спрятал под сиденье и занялся подготовкой машины. Проверил топливо. Бак был почти полный, в кузове стояли ещё четыре канистры с дизелем. Под капотом всё выглядело исправным. Я повернул ключ, и двигатель сразу ожил, громко застучав на холостых оборотах. Этот звук показался мне громче артиллерийского залпа. Он разносился над поляной и наверняка был слышен далеко в буше, но теперь скрытность уже потеряла прежнее значение. Нам требовалась скорость.

Я заглушил двигатель и начал выкидывать из салона всё лишнее. В кузове освободил место возле передней стенки. Там должен был лежать Самуэл. Рядом оставалось место для Али, чтобы он мог поддерживать капельницу и следить за раненым. Богдана придётся посадить в кабину. Ходить он почти не мог, но стрелять мог, а значит, оставался полноценным бойцом. Я сяду за руль. Если дорога окажется перекрыта, Али сможет перейти к пулемёту.

— Серый, есть связь, — позвал Али.

Я сразу подошёл к рации вытаскивая на ходу шифроблокнот. Я быстро определил своё местоположение, открыл нужную страницу и начал работать. Координаты, условные обозначения целей, их характер и степень достоверности последовательно превращались в цифровые группы. Али принимал их на слух и передавал в эфир. Несколько раз приходилось повторять отдельные группы — связь срывалась, часть цифр тонула в помехах.

Работа заняла долгих десять минут. Сначала ушли координаты гаубичных батарей, затем складов, баз, маршрутов снабжения, запасных площадок, районов сосредоточения бронетехники и отмеченных на карте нелегальных алмазных разработок. Последним сообщением я передал данные о положении нашей группы. Всё тем же шифром. Один тяжелораненый, трое ограниченно боеспособны, принято решение использовать захваченный автомобиль противника, дальнейший выход возможен только с боем.

Подтверждение пришло не сразу. Али быстро расшифровал короткую группу цифр, посмотрел на меня и едва заметно улыбнулся.

— Приняли.

Через несколько секунд пришла ещё одна группа. На этот раз Али расшифровывал её заметно дольше, потом молча протянул мне блокнот. Сообщение состояло всего из нескольких слов: «По ранее указанным координатам удар нанесён. Результаты подтверждены.» Никаких подробностей больше не было. Я аккуратно закрыл шифроблокнот и убрал его в непромокаемый пакет. Если авиация уже успела отработать по переданным утром координатам, значит, рисковали жизнью мы не зря.

— Сворачивай станцию, — сказал я.

Он начал собирать рацию, а я посмотрел на дорогу, уходившую от поляны в буш. Узкая, почти незаметная колея вела на восток, затем, судя по карте, разветвлялась. Один путь уходил к базе УНИТА, второй поворачивал к реке и дальше тянулся на север. Ехать по дороге противника казалось безумием. Но тащить двух раненых через буш было ещё большим безумием.

Я подошёл к Богдану.

— Ты как, ехать сможешь?

— Если не заставишь крутить педали.

— Сядешь рядом. Будешь за штурмана, будешь смотреть карту и дорогу.

— А пулемёт?

— Али. Он поедет в кузове с Самуэлем, если будет нужно сможет встать к станку.

Богдан посмотрел на «Браунинг».

— Если из такой штуки шмальнуть, нас за несколько километров слышно будет. Пострелять тихо не получится.

— Скрытность закончиться, когда мы запустим двигатель.

— Да братка, — Богдан через силу улыбнулся — Помирать так с музыкой.

— Не собираюсь я здесь умирать.

Я подхватил его под плечо и помог подняться. Богдан перенёс вес на здоровую ногу, второй почти не касаясь земли. Вместе мы добрались до джипа и усадили его на пассажирское место.

Самуэла переносили вдвоем с Али. Даже под обезболивающим он застонал, когда мы подняли его с земли. Мы уложили Самуэла в кузове, на всякий случай пристегнули ремнем к станине и подложили под голову свёрнутую куртку. Али сел рядом.

— Держись крепче, — сказал я. — Если придётся идти на всей скорости по бездорожью, будет сильно трясти.

— Постараюсь.

— Не постараешься, а удержишься. Вывалишься — останавливаться не буду.

Али кивнул, понимая, что я говорю не всерьёз, но спорить не стал. Рацию закрепили в кузове возле него. Боеприпасы уложили вдоль бортов, ящики с лентами поставили под станком. Один гранатомёт я положил в кабину между сиденьями, ещё два оставил возле Али. Медицинскую сумку привязали рядом с Самуэлом.

Перед отъездом я ещё раз обошёл поляну. Оружие убитых сложил в кузов, под трупы засунул гранаты без чеки. Пусть фокус старый, но он мог сработать и подарить нам небольшой шанс на спасение. Самолёт и повреждённый джип уничтожать не стал. Взрыв привлёк бы внимание и сразу показал направление нашего отхода. Пусть преследователи сначала разбираются, что здесь произошло.

Я сел за руль, положил автомат рядом и повернул ключ. Дизель, как и в прошлый раз завёлся с полпинка. Богдан развернул карту на коленях.

— До развилки около шести километров. Потом северная дорога.

— Если там пост?

— На карте отметки нет, но, если и есть сможем к ним подъехать близко, как свои. Ну а там Али разберётся.

Я посмотрел на нашу грязную, окровавленную и порванную форму. Сейчас её принадлежность к юаровской армии было трудно угадать.

— Очень убедительно выглядим.

— Издалека сойдёт.

Я включил передачу. Джип медленно тронулся, выехал с поляны и покатил по узкой колее в сторону брода. Ветки били по бортам, двигатель гудел, разнося звук далеко вокруг. Мы проехали по середину колес по воде и выскочили на другой берег реки и я тут же нажал на газ. Теперь всё зависело от скорости, карты и того, насколько быстро противник поймёт, что по его дорогам в глубоком тылу едет захваченный джип, набитый ранеными советскими советниками, оружием, деньгами и сведениями, способными изменить обстановку на целом участке фронта.

На первой развилке никакого блокпоста не оказалось. Дорога расходилась в две стороны, и я, не сбавляя скорости, повернул на север. Колея здесь была едва заметной, словно по ней ездили редко. Джип сразу начал подпрыгивать на промоинах, глубоких выбоинах и торчащих из земли камнях. Приходилось постоянно ловить руль, чтобы не сорваться в заросли.

Солнце уже почти коснулось горизонта. Длинные тени легли поперёк дороги, а буш быстро погружался в вечерние сумерки. Здесь темнело совсем не так, как дома. Казалось, кто-то постепенно прикручивал огромную лампу, и с каждой минутой вокруг становилось всё меньше красок. Воздух немного остыл, но вместе с прохладой пришла тревога. Пропадала видимость, а значит ехать придётся почти в слепую, рискуя нарваться на неприятности.

Самуэл несколько раз приходил в сознание и снова проваливался в забытьё. Али всё это время сидел рядом, придерживая бутылку с физраствором и постоянно проверяя повязку. Богдан молча следил за картой, иногда подсказывая направление.

За всё время мы не встретили ни одной машины. Ни патруля, ни колонны, ни даже одинокого мотоциклиста. Только один раз далеко впереди через дорогу перебежало небольшое стадо антилоп, мгновенно исчезнувшее среди кустарника.

Через несколько километров дорога неожиданно расширилась и вывела нас на открытое пространство. Я сразу сбросил скорость. Перед нами лежал огромный заброшенный карьер. Когда-то здесь добывали камень, но теперь карьер превратился в гигантскую яму с отвесными стенами. Первое, что ударило в лицо, был запах.

Он был настолько густым и тяжёлым, что казалось, его можно потрогать рукой. Сладковатый, гнилостный, пропитавший всё вокруг. Сидевший рядом Богдан зажал нос рукавом.

Я остановил машину. Несколько секунд никто ничего не говорил, хотя угадать источник запаха можно было без труда. Запах мертвечины.

Я вышел из машины, пошел к краю карьера и сразу увидел то, что увидеть в живую не хотел никогда. Дно карьера было почти полностью завалено человеческими телами. Их были сотни. Некоторые лежали тут давно, некоторые попали в карьер относительно недавно. Мужчины в форме ФАПЛА, женщины в цветастых платьях, старики, подростки, совсем маленькие дети. Многие лежали связанными. Некоторые так и остались с завязанными глазами. Черепа у многих были разбиты выстрелами почти в упор. В нескольких местах темнели огромные чёрные пятна сгоревшей земли, рядом лежали почерневшие скелеты. На некоторых ещё оставались обгоревшие корты от автомобильных покрышек.

Я уже слышал об этом способе казни. Покрышку надевали человеку через плечи, обливали бензином и поджигали. Смерть наступала долго и мучительно.

Да и о массовых казнях, совершенных УНИТА я тоже слышал. Они вырезали под корень деревни лояльные ангольскому правительству, захватывали заложников, которые потом пропадали бесследно, минировали поля, чтобы крестьяне не смогли снабжать правительственные войска продовольствием, много чего слышал. Но до этого дня я думал, что рассказы сильно преувеличены. Нет. Даже они не передавали того, что мы увидели собственными глазами. Обе стороны этого конфликта не были ангелами, правящая партия Анголы МПЛА тоже не отличалась гуманизмом, но такое…

Над карьером кружили тысячи мух. Где-то внизу копошились шакалы, лениво отбежавшие в сторону при звуке двигателя. Среди тел расхаживали крупные грифы, настолько сытые, что даже не спешили взлетать.

Я воевал в Афганистане, видел всякое, видел наших погибших, видел растерзанные колонны. Но такого не видел никто из нас.

Послышался хруст щебня и через несколько секунд рядом встал Богдан, опираясь на плечо Али. Он долго молчал, потом негромко произнёс:

— Вот почему Самуэл говорил… что в плен нельзя.

Никто не ответил. Ветер тянул из карьера тяжёлый смрад, я смотрел вниз и понимал одну простую вещь. Если мы попадемся боевикам УНИТА живыми, то скорее всего, учитывая наши «заслуги», никакого лагеря для военнопленных не будет. Никаких обменов. Никаких международных конвенций. Будет только этот карьер.

Мы долго молчали, наконец я снял с разгрузки лимонку, покрутил её в руках, потом снова закрепил, только уже не снаружи подсумка, а так, чтобы можно было сорвать одним движением.

— Мужики… — сказал я тихо. — В плен не сдаёмся.

Никто не стал спрашивать, что я имею в виду, все и так поняли. Богдан молча достал свою гранату и перевесил её точно так же, Али сделал то же самое. Несколько секунд мы стояли молча. Потом Богдан произнёс глухо, не глядя ни на кого:

— Если кого-нибудь прижмёт так, что сам уже не сможет…

Он не договорил, я закончил за него:

— Остальные помогут.

Никто не отвёл взгляд.

— Обещаете?

— Обещаю, — первым ответил Али.

— Обещаю, — сказал Богдан.

Я кивнул.

— Тогда договорились.

Никаких рукопожатий не было, никаких громких слов тоже. Мы просто ещё раз посмотрели вниз, где среди сотен убитых лежали женщины, дети и солдаты, потом молча вернулись к машине.

Дизель снова завёлся с первого оборота. Никто больше не разговаривал, каждый думал о своём. Но теперь каждый из нас точно знал, что последний патрон и висящая на разгрузке граната предназначены не врагу.

От карьера не уходило ни одной дороги. Колея, по которой мы сюда приехали, заканчивалась возле старой насыпной площадки, дальше начинался только открытый каменистый склон, местами заросший редким кустарником. Возвращаться тем же путём было нельзя. Если нас уже искали, то дорогу наверняка перекрыли, а если ещё не искали, то скоро начнут, когда со встречи не вернутся ни европейцы, ни бригадейру.

Я заглушил двигатель и развернул карту на руле. При свете луны различить мелкие пометки было трудно, пришлось воспользоваться фонариком, прикрыв его ладонью, чтобы луч не был заметен издалека. К северу от карьера тянулась широкая полоса незакрашенного пространства, без населённых пунктов и обозначенных дорог. Дальше начиналась цепочка невысоких холмов, за которыми проходила грунтовка, выводившая к старой просеке. Если верить карте, просека уходила на северо-запад и через несколько десятков километров соединялась с дорогой, ведущей к реке. Проблема заключалась в том, что между нами и холмами не было ничего, кроме саванны.

Днём это выглядело бы не слишком страшно. Редкие кусты, сухая трава, каменистые участки и отдельные деревья, однако ночью любая яма могла оказаться оврагом, любой тёмный бугор — скалой, а любая полоса травы — заболоченной низиной. И фары включать было нельзя, потому что в темноте их будет видно за несколько километров.

Я посмотрел на Богдана.

— По карте до холмов километров восемь всего по прямой.

— Да, если по прямой. — Скептически поморщился сапер — Только вот не вижу я что-то тут дорог Серый. Куда ехать-то?

— А знаешь, почему ты дорог не видишь? Это потому что их тут нет, — усмехнулся я — Дорог нет, а крюк сделать не получится. Если вернёмся назад и будем искать другой маршрут, можем нарваться на тех, от кого пятки смазываем. Вот они обрадуются подарочку, когда мы к ним сами выкатимся под пулемёты.

— Ну и как ехать? По этой карте даже рельеф не понять. — Вздохнул Богдан, пытаясь что-то рассмотреть в тусклом свете фонарика.

— Зато по ней понятно, что другого выбора у нас попросту нет.

Богдан помолчал, потом провёл пальцем вдоль едва заметной линии высот.

— Хрен с ним, давай попробуем. Только держись левее. Там уклон вроде меньше, должны пройти. Наверное…

Я убрал карту, завёл двигатель и медленно вывел джип с площадки. Колёса сразу заскользили по мелкому щебню, заднюю часть повело в сторону, но машина удержалась. Спуск оказался круче, чем выглядел сверху. Спускаться пришлось на пониженной передаче, тормозя двигателем и почти не нажимая на педали. Джип полз вниз, содрогаясь всем кузовом, а я чувствовал каждый удар через руль.

В зеркале заднего вида было видно, как Али одной рукой держится за станину пулемёта, другой поддерживает капельницу, а Самуэля он прижал коленями к борту кузова. Проводник лежал неподвижно, однако при каждом толчке его тело подбрасывало и Али старался принимать часть ударов на себя.

Когда мы спустились на дно старого выработанного участка, трупный запах стал ещё сильнее. Воздух здесь почти не двигался. Я не смотрел в сторону тел, просто держал руль и искал место, где можно подняться на противоположный склон.

Нашёл не сразу. Дважды приходилось сдавать назад, потому что колёса упирались в осыпь, а двигатель начинал реветь слишком громко. На третий раз машина выбралась наверх по промоине, оставленной когда-то дождевой водой. Задние колёса несколько раз буксовали, но дизель вытянул. Через несколько минут карьер остался позади.

Буш действительно закончился. Перед нами лежала открытая саванна, залитая холодным лунным светом. Высокая сухая трава тянулась почти до горизонта, местами прерываясь голыми каменистыми пятнами. Отдельные акации стояли далеко друг от друга, искривлённые ветром и засухой. Впереди тёмной полосой виднелись холмы.

Видимость сильно упала, я почти не видел ничего кроме лунной дорожки на капоте и серебристых верхушек травы. Но через несколько минут глаза привыкли. Мир снова приобрёл очертания, хотя и стал плоским и обманчивым. Расстояния перестали существовать, мы просто котились в четную стену ночи. Да и тени играли с нами в злые шутки. То, что из далека казалось ямой, оказывалось тенью от кустарника, а небольшая кочка внезапно вырастала перед колёсами в каменную глыбу. Я очень пожалел, что не взял с собой в рейд прибор ПНВ, сейчас бы он очень пригодился.

Мы двигались медленнее пешехода. Я держал направление по луне и тёмному силуэту холмов, периодически сверяясь с компасом. Богдан сидел рядом с автоматом на коленях и всматривался вперёд, предупреждая о препятствиях. Иногда он открывал дверь и свешивался наружу, пытаясь разглядеть землю возле переднего колеса.

— Правее камень.

Я выкручивал руль, объезжая тёмную массу.

— Теперь прямо.

Через несколько метров машину снова трясло на кочках. Каждый удар отзывался стоном из кузова. Самуэл почти не приходил в сознание, но боль пробивалась даже через обезболивающее. Али несколько раз требовал остановиться, проверял капельницу, затягивал ослабевшие ремни и снова устраивался возле раненого.

За первый час мы прошли не больше четырёх километров. При обычных обстоятельствах я бы бросил машину и пошёл пешком, но сейчас джип оставался единственным шансом. Ехать даже так это всё равно было быстрее, чем нести Самуэла на себе. К тому же в кузове лежали вода, боеприпасы, медикаменты и рация. Без машины большую часть этого пришлось бы оставить.

Постепенно трава стала выше. Она доходила почти до капота и шуршала по бортам, скрывая землю. Несколько раз под колёса попадали провалы, джип резко кренился, и мне приходилось мгновенно выворачивать руль или сдавать назад. Богдан стискивал зубы, когда раненую ногу ударяло о дверь, но не жаловался.

В один момент левая сторона машины резко ушла вниз. Я успел нажать на тормоз. Джип остановился, накренившись так сильно, что Богдан навалился на меня плечом. Из кузова послышался голос Али:

— Что там?

— Яма.

Я осторожно приоткрыл дверь и посмотрел вниз. Переднее колесо провалилось в промоину, скрытую травой. Глубина была небольшой, но края осыпались под покрышкой. Если дать газ, колесо могло уйти ещё ниже, а машина лечь на бок. Мы с Богданом переглянулись.

— Придётся выкапывать, — сказал он.

— Раз надо, выкопаем, других вариантов нет. Ты сиди, на тебе охранение.

— Я и на одной ноге могу…

— А потом что? — Я зло уставился на Богдана — Будешь выть от боли и помощи от тебя не будет никакой. Не видеть нормально не сможешь, не стрелять. Сиди, я сам справлюсь, в крайнем случае Али поможет.

Я выбрался наружу, взял лопату из кузова и начал срезать край промоины. Левая, раненая рука болела и горела огнём, но я не обращал на это внимание, и работал стиснув зубы. Али хотел помочь, но я приказал ему оставаться с Самуэлом. Несколько минут работал один, затем всё-таки позволил Али подавать камни, не отходя далеко от кабины. Мы набросали под колесо щебень, подложили найденную ветку акации, и только после этого я снова сел за руль.

Джип выбрался с третьей попытки. Двигатель ревел так, что звук наверняка разносился по всей саванне. Когда машина наконец выскочила на ровное место, я сразу заглушил её. Мы замерли. Сначала слышно было только потрескивание остывающего металла и тяжёлое дыхание Богдана. Потом где-то далеко раздался протяжный крик неизвестной птицы, и больше ничего…. Ни моторов, ни голосов, ни выстрелов. Я вытер уставшее, липкое от пота лицо грязной ладонью и снова завёл двигатель.

Дальше мы ехали уже осторожнее. В первый раз нам повезло, во второй раз могло и не пронести. Теперь Богдан постоянно следил не только за направлением, но и за травой. По тому, как она ложилась и меняла цвет в лунном свете, иногда можно было угадать скрытые низины. Дважды мы делали крюк, обходя участки, которые казались слишком ровными и тёмными. Трава в таких местах была не выцветшей на солнце, а сочной и зеленой. Скорее всего, там были заболоченные участки грунта.

Один раз в свете луны показалась группа крупных животных. Они стояли метрах в ста впереди, неподвижно глядя на нас. Я сначала принял их за коров, потом понял, что это буйволы. Несколько огромных чёрных силуэтов закрывали нам дорогу и объезжать их пришлось по широкой дуге. Проверять, насколько мирно они настроены, не хотелось.

Время тянулось медленно. Мы не знали точно, сколько прошло после боя. Часы показывали половину двенадцатого, но казалось, что ночь длится уже вечность. Самуэл дышал всё тяжелее. Али несколько раз проверял пульс и каждый раз после этого становился мрачнее. Наконец впереди начали подниматься холмы. До них оставалось около километра, когда Богдан вдруг коснулся моей руки.

— Стой.

Я сразу выжал сцепление и заглушил двигатель.

— Что?

Он не ответил, только поднял голову. Я прислушался. Сначала ничего не услышал, потом до меня донёсся далёкий гул. Очень слабый, едва различимый. Моторы. Не один. Звук шёл с юга, откуда мы приехали. Мы с Богданом посмотрели друг на друга.

— По дороге идут, — прошептал он.

— Или к карьеру.

— Скорее всего уже к карьеру. Вопрос, как быстро поймут, куда мы делись.

Я посмотрел назад. На открытой саванне мы оставляли следы. В лунном свете их не видно, но утром любой прочитает наш маршрут без труда, тут не надо быть следопытом, достаточно иметь глаза. Даже ночью, если у них будут фонари они смогут идти по колее.

— До рассвета надо выбраться на камни, — сказал я. — На холмах след потеряют.

— Если нас не догонят раньше.

Мы снова тронулись. Теперь я уже меньше думал о подвеске и больше о времени. Скорость поднял, насколько позволяла местность. Джип прыгал по кочкам, кузов скрипел, Самуэл стонал, но останавливаться было нельзя.

У подножия холмов трава закончилась. Началась каменистая почва, покрытая мелкими плитами и валунами. Машина пошла тяжелее, зато следы действительно почти исчезли. Я выбрал широкую седловину между двумя высотами и направил джип туда.

Подъём оказался крутым. Дизель тянул на первой передаче, колёса буксовали на камнях, иногда машину сносило в сторону. Богдан подсказывал, где лучше пройти. Несколько раз приходилось останавливаться, выходить и искать проезд пешком.

Когда мы поднялись на седловину, гул моторов снизу стал слышнее. Вдалеке, со стороны карьера, появились огни. Один, второй, третий… Фары. Я снова развернул карту. Седловина выводила на пологий северный склон. За ним, если мы не ошиблись, должна была находиться старая просека.

— Спускаемся и ищем проход, — сказал я. — Если всё как указанно на карте, там сможем прибавить.

— Какрта это конечно хорошо, но ты же видел, что в саване было? Тоже вроде всё ровно на карте, а по факту как лунный пейзаж, чуть не встряли. Чего будем делать, если нормального прохода не будет?

— Тогда будем ехать дальше ко компасу, по бездорожью, пока машина не развалится.

Богдан посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на далёкие огни.

— Хороший план.

— Другого нет.

Мы начали спуск. Северный склон оказался ровнее подьёма. Камни постепенно сменились твёрдой красной землёй, затем снова появилась трава, но уже низкая и редкая. Через десять минут впереди проступила прямая полоса, слишком правильная для природного образования. Просека. Она заросла, но под травой угадывалась старая колея. Когда-то здесь явно проходила дорога, возможно, по ней вывозили камень с этих холмов, а может тут рядом было и ещё что-то интересное, про что мы не знали. Теперь дорогой почти не пользовались. Я осторожно вывел джип на просеку и дал газ.

Машина пошла быстрее. Сначала двадцать километров в час, потом тридцать. Для нас это казалось бешеной скоростью. Ветки редких кустов били по бортам, сухая трава хлестала по днищу, но поверхность оставалась относительно ровной. Богдан постоянно оглядывался назад. Огней преследователей пока не было видно.

— На холмах задержатся, — сказал он.

— Если пойдут по следу.

— Пойдут. После такого побоища они не остановятся.

Я это понимал и без него. Среди убитых был человек слишком высокого ранга, мы забрали алмазы и деньги, пропал вооружённый джип, а самолёт уничтожен. Противник будет искать нас до тех пор, пока не найдёт машину, тела или след, ведущий к линии фронта.

Через несколько километров Самуэл вдруг застонал громче, чем раньше. Али ударил ладонью по кабине.

— Останови!

Я затормозил. Али склонился над раненым, затем быстро открыл медицинскую сумку.

— Что?

— Пульс почти не чувствуется.

Он поднял новую бутылку раствора, заменил пустую и сделал ещё один укол. Мы с Богданом молча ждали. Самуэл открыл глаза. Несколько секунд он смотрел вверх, не понимая, где находится, затем повернул голову к Али и что-то прошептал.

— Что он говорит?

Али наклонился ниже, потом ответил:

— Вроде спрашивает, далеко ли до своих.

Я посмотрел на карту. До линии фронта оставалось слишком много, мы не ехали к ней прямо, уходя от погони мы меняли направление движения и по сути приблизились к цели всего на несколько километров. А сейчас мы движемся к реке Ломба, которая являлась притоком Квито, по пойме которой мы выходили в тыл УНИТА. До своих, до госпиталя было как до луны раком.

— Скажи, что уже близко.

Али перевёл. Самуэл попытался улыбнуться, но вместо этого только слабо выдохнул и снова закрыл глаза. Али проверил пульс.

— Живой, но долго вряд ли протянет. Хренова ему пацаны.

— Тогда едем, не будем терять время.

Я снова сел за руль. Просека уходила вперёд, растворяясь в лунном свете. Где-то за спиной противник уже осматривал карьер. Они уже наверняка нашли место боя, нашли тела, разбитый самолёт и следы наших шин. Где-то впереди находились свои, хирурги и шанс спасти Самуэла. Между нами и ими лежала ночь, несколько десятков километров вражеской территории и дорога, которая, была заброшена много лет назад. Я включил передачу и нажал на газ.

Просека действительно позволила увеличить скорость, однако назвать её дорогой можно было только из уважения к людям, которые когда-то её проложили. Колея то появлялась, то исчезала под травой, местами заросла кустарником, а кое-где её пересекали промоины, размытые дождями. Приходилось постоянно сбрасывать газ, объезжать поваленные деревья или сходить на твёрдую почву, когда впереди возникал очередной провал.

И всё же мы двигались. Час за часом джип уносил нас на север, к Ломбе. Луна медленно смещалась по небу, становилась всё бледнее, но пока её света хватало, чтобы различать просеку и тёмные силуэты деревьев. Двигатель работал ровно, топлива было достаточно, зато машина постепенно начинала сдавать. Подвеска скрипела, из-под капота появился тонкий свист, руль всё сильнее тянуло вправо.

Я держался за него обеими руками, хотя раненая рука почти не слушалась. Повязка снова пропиталась кровью, пальцы онемели, плечо ныло от постоянного напряжения. Каждый раз, когда машину бросало в сторону, приходилось наваливаться на руль всем телом.

Богдан сначала продолжал следить за картой, потом откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Он не спал, я видел это по тому, как иногда дёргались его веки и сжимались пальцы на автомате. Раненую ногу он вытянул вперёд, насколько позволяла кабина. В темноте повязку было почти не видно, но запах крови стоял такой, что сомнений не оставалось: она давно промокла.

Али несколько раз стучал по крыше, требуя остановиться. Каждый раз я тормозил, и он проверял Самуэла, менял бутылки с раствором, поправлял повязку, на одной из остановок ввел ему вторую дозу обезболивающего. Через несколько минут мы снова ехали дальше.

Ближе к двум часам ночи просека вывела нас на старую грунтовую дорогу. Она оказалась довольно широкой и ровной. По обеим сторонам тянулись редкие деревья, между ними лежали открытые участки саванны. Свежих следов машин почти не было, только несколько старых, затвердевших после дождей.

Богдан оживился и снова развернул карту.

— Если это та дорога, через пятнадцать километров будет развилка.

— Куда поворачивать?

— Направо пойдём к старой переправе, но там наверняка сидят УНИТА. Налево дорога уходит вдоль реки, потом должна закончиться возле старой фермы.

— Нам нужна пойма.

— Тогда налево. От фермы до Ломбы всего пара километров.

Я добавил газ. Скорость поднялась почти до пятидесяти километров в час. После нескольких часов ползания по бездорожью казалось, что мы летим. Воздух бил в лицо через разбитое боковое стекло, двигатель натужно гудел, ветки иногда с треском ломались о борт.

Около трёх часов ночи мы достигли развилки. На правой дороге виднелись свежие следы грузовиков, поэтому сомнений не осталось. Я повернул налево. Дорога сразу стала хуже. Она постепенно спускалась, почва становилась мягче, по сторонам появились высокие деревья и густой кустарник. В воздухе чувствовалась сырость. Значит, река была уже близко. Через некоторое время начали попадаться небольшие лужи, затем колёса стали проваливаться в рыхлый песок. Я остановился и вышел проверить грунт. Под тонкой сухой коркой земля оставалась влажной. До настоящего болота мы ещё не добрались, но пойма уже начиналась. Богдан снова посмотрел на карту.

— До места выхода к лёжке Игоря километров десять, может немного меньше. Дорога уходит западнее. Нам придётся с неё съехать.

— Значит, съедем.

— Рискованно, ночью в пойме можем сесть по мосты.

— Да, но на рассвете нас увидят с воздуха.

— Это если уже ищут вертолётом.

— После убитого бригадейру, европейцев и пропавшего бабла нас ищут всем, что летает и ездит.

Богдан спорить не стал. Мы двигались дальше, пока через несколько минут слева не показались развалины. Несколько каменных стен без крыши, ржавый трактор и остатки деревянного забора. Та самая ферма, обозначенная на карте маленьким прямоугольником. Здесь дорога заканчивалась, дальше начиналась пойма Ломбы. В темноте она казалась бескрайней. Высокий тростник, отдельные заросли папируса, низкие кусты и чёрные полосы воды между ними. Где проходило основное русло, понять было невозможно. Судя по карте, до реки оставалось совсем чуть-чуть. Я заглушил двигатель.

— Привал на десять минут. Проверяем машину, если надо перевязываемся и решаем, как идти дальше.

Али не ответил. Я обернулся. Он сидел в кузове, склонившись над Самуэлом. Одна рука лежала у проводника на шее, второй он держал его за плечо.

— Али?

Он поднял голову, и даже в темноте я понял всё по его лицу. Я выбрался из кабины и подошёл к кузову.

— Когда?

— Только что, наверное. Несколько минут назад ещё дышал.

Я перелез через борт. Самуэл лежал на спине, чуть повернув голову в сторону. Лицо стало спокойным, почти безразличным. Грудь не двигалась. Я приложил пальцы к шее, хотя уже знал, что ничего не почувствую. Пульса не было. Али молча снял пустую систему, вытащил иглу и прикрыл проводнику глаза. Несколько секунд никто не говорил.

Самуэл вывел нас через минные поля, провёл по тылам противника, нашёл дороги и броды, без которых мы не добрались бы даже до этой фермы. Он получил пулю, когда прикрывал нас в бою, и почти всю ночь продолжал цепляться за жизнь, пока мы трясли его по камням, промоинам и саванне. До спасения он не дожил нескольких километров.

— Похоронить надо, — сказал Богдан.

Я посмотрел на светлеющий край неба. До рассвета оставалось совсем немного.

— Сейчас мы не можем позволить себе тратить на это время.

— Оставлять тоже нельзя.

— Заберём с собой. Пока едем на машине. Где-нибудь в пойме похороним, там, где противник его не найдёт.

Мы завернули Самуэла в брезент и закрепили ремнями в кузове. Али делал это медленно, словно проводник всё ещё мог почувствовать боль. После этого я проверил машину. Правое переднее колесо почти спустило, но воздух пока держало. Под капотом подтекало масло, двигатель перегревался, однако всё ещё работал. Этого должно было хватить хотя бы на несколько километров.

Мы съехали с дороги в пойму. Первые сотни метров грунт оставался твёрдым. Джип шёл между кустами, ломая высокую траву бампером. Потом появились мокрые участки. Колёса начали буксовать, машину тянуло в стороны, но дизель вытягивал. Я старался не останавливаться. Если машина сядет, вытащить её втроём, да ещё с ранеными, будет почти невозможно.

Небо постепенно светлело. Сначала появились очертания деревьев, потом стала видна трава, вода в промоинах и красная земля. Вместе с видимостью пришло понимание, насколько плохое место мы выбрали.

Пойма была изрезана десятками старых русел. Одни пересохли, другие превратились в болота. Между ними тянулись узкие твёрдые гривы, по которым можно было двигаться, но определить их направление с земли было трудно. Несколько раз приходилось резко менять курс, когда впереди появлялась вода.

Мы проехали ещё около километра, когда Богдан поднял руку.

— Слышишь?

Я сначала решил, что он говорит о воде или птицах, потом услышал далёкий стрекочущий звук. Он шёл сверху. Я заглушил двигатель. Звук стал отчётливее. Не тяжёлый рокот Ми-8 и не басовитое рычание Ми-25. Этот мотор работал высоко, почти визжал.

— Вертолёт, — сказал Богдан.

Я выбрался из кабины и посмотрел на юг. На фоне серого неба появилась маленькая тёмная точка. Она двигалась вдоль дороги, по которой мы приехали, периодически меняя курс.

— Похоже, «Алуэт», — добавил Богдан.

Вертолёт шёл низко, внимательно осматривая местность. Небольшой корпус с застеклённой кабиной, тонкая хвостовая балка, открытая боковая дверь. В ней сидел стрелок с пулемётом. Они искали джип и заметили его почти сразу. Alouette накренился и повернул в нашу сторону.

— Али, за руль! — крикнул я. — Гони к деревьям и не останавливайся!

— А пулемёт?

Я уже перебирался в кузов.

— Я сам!

Али спорить не стал, он прекрасно знал, у кого из нас больше опыта обращения с пулеметами. Он резво выскочил из кузова и занял водительское место. Я ухватился за станину и развернул «Браунинг» к приближавшемуся вертолёту. После ПКМ тяжёлый пулемёт казался неповоротливым чудовищем. Рукояти были широкими, станок двигался туго, угол возвышения ограничен. Стрелять из него по воздушной цели я никогда не учился, но я был пулемётчиком и понимал главное: не надо гоняться стволом за вертолётом. Надо выбрать точку, в которую он сам войдёт. Богдан, превозмогая боль, перебрался к заднему окну кабины и через него тоже пробрался в кузов, тут же занявшись коробами.

— Запасную ленту готовь! — приказал я.

— Полная. — Проверив короб доложил Богдан — Патроны бронебойно-зажигательные через один.

— Хорошо. Тут лента рассыпная, имей ввиду, в коробе сто патронов, соединить ленты можно прямо во время стрельбы. Там просто всё, секунды занимает времени. Разберешься. Следи за тем, как будет заканчиваться та что в пулемете. И за стрелком поглядывай.

Али разогнал джип по твёрдой гриве. Машину бросало из стороны в сторону, колёса разбрызгивали воду, ветки били по бортам. Я упёрся ногами в ящики с боеприпасами, прижал плечо к станине и следил за вертолётом.

Alouette заходил справа, почти вдоль нашего движения. Пилот рассчитывал пройти сбоку, дать стрелку удобный сектор и уйти вперёд, не подставляясь под огонь с земли. Он явно не ожидал, что пулемёт в кузове исправен и у нас найдётся человек, способный им воспользоваться.

— Правее! — крикнул я Али. — Держи правее!

Джип изменил направление, и вертолёт оказался почти впереди по диагонали. Расстояние сокращалось быстро. Я не стрелял. На такой тряске первая очередь наверняка ушла бы мимо, а после неё пилот сразу отвернул бы.

— Серый, он уже близко! — крикнул Богдан.

— Вижу!

Стрелок в двери развернул пулемёт. В кабине вертолёта были видны пилот и второй человек рядом с ним. Alouette снизился ещё немного, чтобы пройти над нами и ударить сверху. Именно этого я и ждал. Я поднял ствол до упора, взял упреждение перед кабиной и нажал на гашетки.

«Браунинг» ударил сразу всей массой. Грохот был такой, словно рядом заработала зенитная установка. Станок рвануло назад, кузов задрожал, тяжёлые гильзы посыпались под ноги в одну сторону, а пустые звенья ленты в другую. Первые трассеры прошли перед носом вертолёта. Я не отпустил гашетки, только повёл ствол чуть ниже и левее.

Следующая часть очереди легла точно в цель. Лопнуло остекление кабины. Несколько крупнокалиберных пуль прошили носовую часть, выбивая куски металла и приборной панели. Вертолёт дёрнулся, словно наткнулся на невидимую стену. Стрелка в проёме бросило назад, его пулемёт задрался в небо. Я продолжал стрелять.

Трассеры прошли вдоль фюзеляжа и ударили в район двигателя. Из верхней части корпуса вырвалось пламя, сразу сменившееся густым чёрным дымом. Alouette резко накренился вправо. Пилот либо был убит, либо управление уже не работало. Хвост вертолёта мотнуло в сторону. Лопасти потеряли ровный ритм, одна из них будто провалилась ниже остальных. Машина развернулась боком, прошла над нами всего в нескольких десятках метров и начала падать.

— Ложись! — заорал я.

Все пригнулись. Вертолёт ударился о землю за кустами, пропахал несколько десятков метров и развалился. Хвостовую балку оторвало, винт разлетелся на части. Через секунду вспыхнуло топливо. Над поймой поднялся столб чёрного дыма.

Я отпустил гашетки. Ствол «Браунинга» дымился, в воздухе стоял густой запах пороха и горячего металла.

— Сбил, — выдохнул Али.

— Гони! — крикнул я. — Сейчас сюда слетится всё, что у них есть!

Он нажал на газ. Джип дёрнулся, прошёл несколько метров и вдруг резко клюнул носом. Двигатель захлебнулся, из-под капота вырвался пар. Машина по инерции прокатилась ещё немного и остановилась посреди твёрдой гривы.

Али несколько раз повернул ключ. Стартер крутил, двигатель пытался схватить, но сразу глох. Я спрыгнул с кузова и поднял капот. Одна из пуль пробила радиатор, разворотила трубки и, судя по звуку, задела что-то в двигателе. Из отверстий вытекали остатки воды и масла. Причем я даже не слышал попаданий по машине, хотя и видел, что бортовой стрелок вертолета по нам стрелял. Один-один, я их машинку сломал, а они нашу…

— Всё, — сказал я. — Приехали.

— Починить можно? — спросил Али.

— Здесь и сейчас нет.

Я посмотрел на дым над местом падения вертолёта. Он был виден за десятки километров. Даже если экипаж не успел ничего передать, пропажу машины заметят быстро. К месту падения направят наземную группу, а возможно, и другой вертолёт.

— Забираем рацию, воду, медикаменты, гранатомёты и боеприпасы по максимуму, — приказал я. — Остальное уничтожаем.

Али сразу полез в кузов. Я помог Богдану выбраться из кабины. Он встал на здоровую ногу, опираясь на автомат, посмотрел на топкую пойму впереди и покачал головой.

— Серый, я с такой ногой вас задержу.

— Дойдёшь.

— Не дойду. Ты сам видишь.

— Я сказал, дойдёшь.

Богдан посмотрел на «Браунинг», затем на дорогу, по которой могли появиться преследователи.

— Оставь мне пулемёт и пару коробов. Я их тут задержу. Место хорошее, подойти смогут только по гриве. Вы с Али уйдёте, рацию и карту донесёте.

Я несколько секунд смотрел на него, не веря, что он действительно это сказал.

— Ты совсем охренел?

— Серый…

— Закрой рот. Бери жопу в кулак и иди. Зубами за воздух держись!

— Послушай хотя бы…

— Я сказал, рот закрой! — заорал я. — Ты мне тут героя из себя не строй! Думаешь, я тебя у пулемёта оставлю, а сам дальше пойду? Хрен тебе! Самуэль погиб а теперь ты решил добавить мне ещё один труп?

— Я не труп. Я вас прикрою.

— Пока не труп, но через полчаса ты тут трупом станешь! Или ещё хуже, живым попадёшь к ним в руки. Ты карьер забыл?

Богдан сжал челюсти.

— Живым я не дамся.

Я схватил его за разгрузку и притянул к себе.

— Сейчас воткнём тебе сиретту, и не то что пойдешь, побежишь. Где эта гребанная аптечка? Я там этих тюбиков целую гору видел.

Богдан отвёл взгляд.

— Всем не уйти.

— Это уже не тебе решать. Я здесь старший.

— Серый…

— Всё. Разговор закончен.

Без разговоров я забрал из кузова медицинскую сумку и быстро нашел в ней то что требовалось. Выудил из оранжевого натовского пенала чужую, непривычную штуку — сиретту из мягкого олова. На ней были напечатаны какие-то фразы на африкаанс. Сорвав колпачок я с силой вдавил стальной штырь внутрь, пробивая герметичную мембрану внутри иглы. Металл тюбика холодил пальцы. Сретту я вогнал Богдану в бедро через плотную ткань. Вдавил до упора и как тюбик с пастой скрутил оловянный хвостик сиретты, выдавливая содержимое в мышцу. Спустя пару минут серая пелена перед глазами раненого начала рассеиваться. Дикая, разрывающая нервы боль не ушла совсем — она просто отодвинулась куда-то на периферию сознания, превратившись в глухой, терпимый фоновый шум. В голове прояснилось. Теперь он мог идти, несмотря на боль.

Я посмотрел на часы. Оловянный тюбик дал нам фору максимум в четыре часа. Когда действие сиретты закончится, Богдан просто рухнет, и никакая сила воли не заставит его сделать даже шаг. За эти четыре часа мы обязаны были доползти до болот Ломбы и скрыться в зеленке от вертолетов ЮАР.

Использованную, пустую жестянку сиретты я привычным движением зацепил за петлицу разгрузочного жилета Богдана. Этот изуродованный кусочек олова на груди теперь служил безмолвным знаком для любого медика, который встретит группу у реки: противошоковое введено, повторно не колоть, парень держится на честном слове и армейской химии.

Я повернулся к Али.

— Тебе вколоть или потерпишь?

— Потерплю — Али шатало от усталости — Эта хрень конечно хороша, но я предпочитаю остаться с ясными мозгами.

— Хорошо, — не стал спорить я, себе я тоже ничего колоть не стал — Сколько можем унести?

— Рация, аптечка, вода, по одному гранатомёту. Патронов и так хватает. Только вот что с Самуэлем делать…

Богдан, которому на глазах становилось легче посмотрел на тело проводника.

— С ним далеко не уйдём.

— Оставим здесь — Принял я решение — В джипе. Джип заминировать. Будет нашему брату погребальным костром, может и кого ни будь из врагов с собой забрать сможет.

Мы быстро разгрузили машину. Радиостанцию разделили: Али взял основной блок, я батареи. Дипломат с деньгами и камнями я с трудом запихнул в трофейный рюкзак, где уже лежали документы убитых УНИТАвских офицеров и европейцев. Рюкзак я закрепил на спине, поверх штатного, где лежал БК. Трофейную карту я завернул в пакет к шифроблокноту и спрятал во внутреннем кармане. Воду перелили во фляги и несколько пластиковых бутылок. Из оружия оставили автоматы, пистолеты, гранаты и два одноразовых гранатомёта. Остальные боеприпасы пришлось бросить.

Последними занялись джипом и пулемётом. Оставлять исправный «Браунинг» противнику я не собирался. Я вытащил затвор, снял ударник и выбросил детали в разные заболоченные промоины. Затем открыл патронные ящики и заложил внутрь гранаты. Ещё одну гранату прикрепил под водительским сиденьем, связав чеку тонкой проволокой с дверью. Вторую установил возле топливного бака. Оставшиеся противопехотные мины замаскировали под колесами. Работал быстро, без лишних движений. Богдан стоял рядом, опираясь на автомат, и следил за южным направлением.

— Готово, — сказал Али.

Я последний раз осмотрел машину. Джип довёз нас почти до Ломбы, вывез из глубины вражеского тыла, дал возможность спасти карту и сбить вертолёт. А ещё в нем оставался Самуэль.

— Прощай братка и прости что не успели — Сказал я, поправляя брезент на его лице — Пошли парни.

Я пошатываясь пошел вперед, за мной пристроился Али, Богдан, стиснув зубы, пошёл рядом, пользуясь автоматом как костылём.

За спиной горел Alouette III. Впереди лежала заболоченная пойма, река и ещё несколько километров до места, где можно было надеяться встретить своих.

Богдан не отставал, я видел, как он переносит вес на здоровую ногу, как дрожат его руки и бледнеет лицо, но он продолжал идти. Никто больше не предлагал остаться. Мы уходили все вместе.

Едва мы сошли с твёрдой гривы, под ногами захлюпала вязкая чёрная жижа. Вода сначала доходила до щиколоток, потом до колен, местами почти до пояса. Высокая слоновая трава и заросли папируса скрывали нас от глаз, но уже через несколько десятков метров стало понятно, что спрятаться здесь не получится. За нами оставалась настоящая просека.

Толстые стебли слоновой травы ложились под ногами, словно их прокатали катком. Поднятый со дна ил превращал воду в мутную бурую взвесь, которая ещё долго не оседала, отчётливо обозначая направление нашего движения. Но хуже всего оказались птицы.

Едва мы входили в очередные заросли тростника, над ними с тревожными, резкими криками поднимались десятки белых цапель, ибисов и ещё каких-то болотных птиц. Они долго кружили над поймой, перекликаясь между собой, а затем садились немного дальше, именно туда, куда мы продолжали идти. Я невольно поднял голову.

— Вот же…

Али тоже проводил взглядом очередную стаю.

— Следопытам и смотреть не надо, — тихо сказал он. — Птицы сами покажут.

Я только мрачно кивнул. Если снизу наш путь выдавали примятая трава и взбаламученная вода, то сверху его отмечали сотни испуганных птиц, с точностью до нескольких десятков метров обозначая наше место положение.

Позади, со стороны заброшенной фермы, глухо громыхнул мощный взрыв. Через несколько секунд над деревьями поднялся густой столб чёрного дыма. Погребальный костер Самуэля… В машине оставалось четыре канистры с соляркой и почти пол бака топлива, в кузове было полно боеприпасов. Наш проводник уходил на небеса, к своим богам красиво и ярко, и наверняка не один. Я очень надеялся, что, взрыв задержит погоню, и уничтожит хотя бы нескольких преследователей.

— Джип, — сказал Богдан.

— Джип. Быстро они… — ответил я.

Ловушка сработала. Передовые подразделения УНИТА оказались совсем рядом. После боя с вертолётом они среагировали мгновенно, и теперь времени у нас почти не оставалось.

Я ещё раз посмотрел в небо. Второго вертолёта не было, и скорее всего, уже не будет. После потери Alouette никто не станет так бездумно посылать ещё одну машину в одиночку. Мы находились всего в нескольких километрах от линии фронта. Здесь в любой момент могли появиться кубинские МиГи, которые регулярно прикрывали район Ломбы и охотились за авиацией ЮАР. Да и как погибла первая машина противник точно не знал. Чем мы его сбили он узнает только тогда, когда погаснет охвативший обломки огонь. А пока, они могут думать всё что угодно, от удачной очереди из автомата, по ПЗРК. Терять второй вертолёт ради трёх измученных разведчиков противник вряд ли захочет. Нет, теперь за нас возьмутся те, кто чувствовал себя в буше куда увереннее пилотов. Наземные поисковые группы. Именно они были сейчас самой большой опасностью. По нашим следам уже наверняка шли люди, умеющие читать буш не хуже книги.

— Пошли, — сказал я. — Форы у нас почти не осталось.

Мы снова быстро двинулись вперёд. Ну как быстро? Как могли. Раненый в ногу Богдан нас сильно задерживал, это понимали все, и он в том числе. Сиретта действительно сделала своё дело. Он уже не морщился от каждого шага, не стискивал зубы так, что белели скулы, но чудес не существовало. Прострелянная нога подламывалась всё чаще. Иногда он почти падал, успевал ухватиться за стебли папируса или опереться на автомат, выпрямлялся и снова шёл. Каждый такой срыв отнимал несколько секунд, но именно из этих секунд складывались минуты, которых у нас больше не было.

Я несколько раз незаметно смотрел на часы. Мы проигрывали. Пойма была против нас. В ней невозможно было идти быстро, а те, кто преследовал нас, были свежими, налегке и прекрасно понимали, что добыча уже никуда не денется. И ладно бы только это…

Через сорок минут мучительного марша впереди среди тростника неожиданно показался небольшой участок открытой грязи. Она выглядела как обычная заводь с густым чёрным илом. Я уже собирался обойти её справа, когда Али резко вскинул руку.

— Стой…

Он не успел договорить. Грязь буквально взорвалась. Из неё с оглушительным рёвом поднялась огромная серая туша. Этот звук был похож на раскатистый бас, смешанный с клокотанием воды и хрюканьем огромной свиньи.

— Хуум-хуум-хууум!

Кровь застыла у меня в жилах. Бегемот почти полностью покрытый засохшей грязью, лежал в своей лёжке так неподвижно, что мы приняли его за небольшой островок. Тварь раскрыла усаженную желтыми клыками пасть и вновь издала дикий, неестественный визг, перешедший в утробный свиной лай. Звук был такой силы, что заложило уши. В следующую секунду этот живой танк понесся прямо на них, шумно, с присвистом втягивая воздух ноздрями и вколачивая тяжелые лапы в болотную жижу

Расстояние было не больше двадцати метров. Чудовище весом в несколько тонн бежало неожиданно быстро. Под его лапами разлетались комья грязи, вода взлетала фонтанами, раскрытая пасть казалась шире автомобильного капота.

— Огонь! — заорал я.

Три автомата ударили почти одновременно. Я видел всё как в замедленной сьемке. Видел, как пули выбивали из толстой шкуры клочья грязи и вонтанчики крови, видел отметины от попаданий на морде, груди, шее, но бегемот словно ничего не замечал. Он продолжал нестись прямо на меня. Я машинально сделал шаг в сторону, понимая, что уже не успеваю. До столкновения оставались считанные метры. В этот момент бегемот резко дёрнул головой. Одна из пуль случайно вошла ему прямо в глаз.

Огромное тело будто споткнулось. Самец сделал ещё два тяжёлых шага по инерции, опустил голову и всей своей массой рухнул в грязь буквально в паре метров от меня. Земля дрогнула. Несколько секунд никто не двигался, мы судорожно перезаряжали оружие. Когда новый магазин занял своё место, я тяжело выдохнул и посмотрел на тушу. Бегемот был мертв, правки не требовалось.

— Вот же живучая скотина…

Али только покачал головой.

— Повезло.

— Очень.

В глаз ему кто-то из нас попал чисто случайно, это факт. Целиться времени не оставалось. Если бы та пуля прошла на несколько сантиметров в сторону, нас сейчас размазывали бы по этому болоту.

Отдышаться мы не успели. Над тростником позади нас снова поднялись птицы. Они взлетали не хаотично, а цепочкой, словно кто-то быстро двигался по нашим следам. Преследователи больше не осторожничали, шли почти бегом и быстро сокращали расстояние.

Я посмотрел сначала на Богдана, потом на тушу бегемота. Решение пришло сразу.

— Слушай приказ.

Богдан поднял голову.

— Ты продолжаешь идти прямо. Так быстро, как только сможешь. Пусть они видят, что мы двигаемся дальше. Ну а мы с Али их постараемся притормозить.

Он сразу понял, что я задумал.

— Нет…

— Это приказ.

— Вас же всего двое, вас обойдут.

— Не успеют.

Я повернулся к Али.

— Делаем петлю.

Али молча кивнул. Объяснять, что я задумал ему было не надо. Тактический прием ДРГ для уничтожения преследователей. Группа уходит по очевидному маршруту, оставляя заметные следы потом резко меняет направление, делает большой полукруг и возвращается к своему же прежнему маршруту, но уже сбоку или с тыла. Бойцы занимают замаскированные позиции параллельно своим старым следам и когда идущий по следу головной дозор или преследующий отряд противника проходит мимо, ДРГ расстреливает его в бок или в спину с близкого расстояния.

— Работаем быстро и топаем за Богданом. Передовую группу уничтожаем из автоматов, по подходящим работаем из гранатометов. После выстрела сразу уходим. Никаких добиваний. Наша задача не бой выиграть. Нам нужно сбить им темп. Пусть залягут, пусть прочёсывают тростник, вытаскивают раненых, считают убитых. Каждая потерянная ими минута работает на нас.

Я снова посмотрел на Богдана.

— Как только услышишь стрельбу — не оглядывайся. Продолжай идти к реке. Если мы тебя не сможем догнать двигайся к месту встречи с Игорем один.

Он хотел что-то сказать, но лишь крепче сжал автомат. Спорить времени не было, и он это понимал. Мы двинулись вперед, обходя логово бегемота, и как только оказались в зарослях на противоположной стороне, я с Али молча свернул в сторону. Тростник быстро сомкнулся за нашими спинами. Через несколько минут мы снова оказались возле мёртвого бегемота. Только метрах в десяти в стороне, замаскировавшись среди зарослей папируса.

Огромная туша лежала в грязи среди утоптанной нами площадки и лучшего места для засады было не придумать. Бегемот в любом случае привлечёт внимание преследователей, заставит их остановиться. Они захотят узнать, что тут произошло, не ранил ли зверь кого ни будь из нас.

Мы легли в густые заросли, полностью скрывшись в высокой траве. Оставалось только ждать. Судя по всем признакам, преследователи были уже совсем рядом.

Ждать пришлось не долго. Сначала мы видели только вспугнутых птиц, потом стали слышны голоса. Через несколько секунд до нас донёсся характерный плеск воды под тяжёлыми ботинками. Преследователи шли уверенно. Не искали, шли по следу. Я медленно проверил предохранитель и осторожно развёл стебли папируса.

Первым появился следопыт. Невысокий, жилистый, в выцветшем камуфляже без знаков различия. Его автомат небрежно висел на груди, зато голову он постоянно поворачивал по сторонам. За ним цепочкой двигались ещё человек десять-двенадцать. Двое были белыми. Один нёс радиостанцию с длинной антенной, ещё один, судя по всему, командовал группой.

Они остановились возле мёртвого бегемота. Следопыт присел возле огромной туши, провёл рукой по ещё тёплой крови, затем показал вперёд и что-то быстро сказал на африкаанс. Офицер кивнул. Несколько человек начали расходиться в стороны, явно собираясь проверить кусты вокруг лёжки.

Я поймал взгляд Али, он едва заметно кивнул, подтверждая, что готов к бою. Я нажал на спусковую скобу автомата. Первой очередью я ударил по радисту и офицеру. Расстояние было не больше пятнадцати метров и оба упали сразу. Почти одновременно заработал автомат Али. Он короткими очередями прошёлся по остальным, пока они ещё не успели понять, откуда стреляют.

Пойма взорвалась криками. Несколько человек рухнули прямо в воду. Остальные инстинктивно бросились на землю, пытаясь укрыться за тушей бегемота. Именно этого я и ждал.

— Давай! — крикнул я.

Али до щёлка выдвинул алюминиевую трубу из пластикового кожуха, вскочил на одно колено и быстро навел гранатомет. Раздается резкий, оглушительный хлопок, похожий на удар хлыста, переходящий в грохот. На мгновение перед срезом трубы образовалось облако серого дыма и короткая вспышка. Из задней части трубы вырвался мощнейший столб пламени, раскаленных газов и пороховых несгоревших частиц. Папирус и грязная вода позади Али мгновенно взлетели в воздух плотной тучей. Мощный воздушный удар хлестнул по ушам и лицу. Граната ударила чуть позади бегемота, где сгрудились сразу несколько человек.

Вспышка, глухой разрыв. В воздух взлетели грязь, вода, куски тростника и человеческие тела. Над болотом прокатились крики раненых.

Я выпустил остаток магазина по тем, кто ещё пытался подняться. В ответ сразу ударили несколько автоматов. Пули срезали папирус над самой головой, застучали по воде, выбивая целые фонтаны грязи.

— Уходим! — крикнул я.

Мы даже не стали смотреть на результаты. Я бросил пустой магазин прямо в воду и, пригнувшись, побежал вслед за Али. Позади слышались панические команды и беспорядочная стрельба. Теперь противник лупил из всех стволов во все стороны сразу.

Через сотню метров мы резко сменили направление, прошли по старому руслу ручья почти по пояс в воде, затем выбрались на узкую гриву и только там остановились перевести дыхание.

Позади бой не затихал. По звуку было понятно, что они продолжают расстреливать заросли тростника, несколько раз глухо хлопнули гранаты. Потом снова заговорили автоматы. Я быстро сменил магазин и посмотрел на Али.

— Живой?

Он тяжело кивнул.

— Цел.

— Тогда бегом.

Мы снова двинулись вперёд. Нам надо было нагнать Богдана. И я прекрасно видел, куда он шел. Он был уже довольно далеко, гадские птицы взлетали в воздух в километре от нас. Но теперь у нас появилось немного времени чтобы оторваться от погони. Именно ради этих нескольких драгоценных минут мы и устраивали засаду. Если всё получилось так, как я рассчитывал, преследователи уже не смогут нестись за нами сломя голову. Теперь им предстояло выносить убитых, перевязывать раненых, выставлять боковое охранение и прочёсывать заросли, опасаясь, что впереди их ждёт ещё одна такая же встреча. А значит, хотя бы ненадолго инициатива снова оказалась на нашей стороне.

Богдана мы догнали минут через пятнадцать. Он ушёл дальше, чем я ожидал. Сиретта, злость и понимание того, что мы остаёмся сзади ради него, заставили его выжать из себя всё, что ещё оставалось. След тянулся прямо через заросли, почти без остановок. Примятая трава, мутная вода, кровь на стеблях папируса. Несколько раз я замечал глубокие вмятины в грязи, где он падал на колено или на бок, потом снова поднимался и продолжал идти.

Нашли мы его возле узкой протоки. Богдан сидел на коленях по пояс в воде, обеими руками опираясь на автомат. Голова была опущена, плечи тяжело вздымались. Услышав нас, он попытался повернуться и вскинуть оружие, но едва не упал.

Али успел подхватить его под руку.

— Стоять можешь?

Богдан несколько раз вдохнул, прежде чем ответить.

— Могу.

— Врёшь, — сказал я.

Он не стал спорить. Рывок дался ему из последних сил. Лицо стало серым, губы побелели, взгляд плыл. Повязка на ноге давно промокла и теперь кровь стекала по голени, смешиваясь с болотной водой. Сиретта ещё не отпустила окончательно, но нога почти перестала слушаться. Он уже не шёл, а волочил её за собой.

— Далеко ушёл, — сказал Али.

— Как приказали.

— Молодец, всё как надо сделал, даже больше. — Ответил я, потом стиснув зубы простонал. — Отдохнули. Дальше пошли.

Я сверился с компасом и картой. До места встречи оставалось совсем немного. По прямой не больше двух километров, возможно, даже меньше. За очередной полосой папируса должна была начинаться длинная сухая грива, которая тянулась почти до самой Ломбы. Возле неё мы и договорились встретиться с Быковым.

Если он ещё там, если не попал под прочёсывание, если сумел дождаться нас, если сделал всё как договаривались и подготовил минную ловушку и теплый прием для наших преследователей. Слишком много «если». К тому же вместе с Игорем там только Паулу, и возможно я слишком много надежд возлагаю на его маленькую группу. Но других вариантов всё равно не было.

Я пошёл первым. Теперь моя задача состояла не только в том, чтобы выдерживать направление. Приходилось выбирать путь, по которому Али сможет провести Богдана. Любая глубокая промоина, слишком мягкий участок или завал из корней могли нас остановить. Я проверял дно автоматом, обходил места, где вода становилась темнее, искал полосы старой травы и выступающие корни деревьев.

Позади тяжело двигались Али и Богдан. Али закинул руку Богдана себе на плечо и почти тащил его. Сам он тоже хромал, заметно припадая на левую ногу, но пока держался. Вдвоём они выглядели так, словно каждый пытался опереться на другого, хотя сил не осталось ни у одного. Через несколько десятков метров я обернулся.

— Нормально?

— Идеально, — прохрипел Али.

— Я серьёзно.

— А я как будто шучу?

Богдан промолчал. Он шёл с закрытым ртом, дышал только носом и смотрел себе под ноги. Всякий раз, когда раненая нога цеплялась за корень или проваливалась в ил, по его лицу проходила судорога. Сиретта приглушала боль, но не могла убрать её полностью, а главное, не возвращала повреждённым мышцам силу. Я забрал у него автомат.

— Отдай.

— Сам донесу.

— Ты уже себя несёшь. Этого достаточно.

Он нехотя разжал пальцы. Теперь на мне висели два автомата, рюкзак, батареи от радиостанции, дипломат с деньгами и камнями, боеприпасы, вода и гранатомёт. Раненое плечо горело так, словно внутрь загнали раскалённый штырь. Пальцы онемели, рука почти перестала сгибаться, но жаловаться было некому. У Али положение было не лучше, а Богдан держался исключительно потому, что пока ещё Али не позволил ему упасть.

Позади по-прежнему доносилась стрельба. Она стала реже и сместилась в сторону. Преследователи прочёсывали заросли возле бегемота, пытаясь найти наши позиции или след отхода. Значит, засада сработала. Мы заставили их остановиться, развернуть боевой порядок и потерять драгоценное время. Но долго это не продлится. Рано или поздно они поймут, что мы ушли. Найдут старое русло, выйдут к нашим следам и снова начнут сокращать расстояние.

Я посмотрел вверх. Птицы позади пока не поднимались. Только над нами то и дело с криками взлетали цапли, выдавая путь, но сейчас это уже не имело значения. Пока преследователи разбирались с последствиями засады, нам нужно было успеть добраться до места встречи.

Впереди тростник внезапно расступился. За ним действительно начиналась сухая грива. Узкая полоса земли, покрытая невысокой травой и редкими кустами, тянулась через пойму почти строго на восток. Идти по ней было гораздо легче, но она же делала нас заметными издалека.

Я присел и осмотрелся. Никакого движения. Ни голосов, ни блеска оружия, ни примятой травы впереди.

— Выходим, — сказал я. — Только не по центру. Держимся вдоль кустов.

Али помог Богдану выбраться из воды. Как только раненый перенёс вес на больную ногу, она снова подломилась. На этот раз он упал на колено и уже не смог подняться сам. Мы подхватили его с двух сторон.

— Всё, — выдохнул Богдан. — Нога не держит.

— Будет держать, — сказал я.

— Серый…

— До точки осталось совсем немного. Там тебе помогут.

— Ты откуда знаешь? От места встречи до позиций ангольцев ещё десяток километров по болоту.

— Потому что иначе быть не может.

Это было глупое объяснение, но другого у меня не нашлось. Мы подняли его. Али снова закинул его руку себе на плечо, я помог сделать первые несколько шагов, потом отпустил и пошёл вперёд. Медленно, проверяя каждый куст, каждое дерево и каждое пятно тени.

Место встречи находилось совсем рядом. Теперь главное было не нарваться на противника в последние минуты. Здесь, возле линии фронта, пойма кишела подразделениями УНИТА. Одни двигались к месту падения вертолёта, другие перекрывали дороги и броды, третьи прочёсывали русла и гривы. Мы могли пройти десятки километров по их тылам, пережить несколько боёв, сбить вертолёт и погибнуть в нескольких сотнях метров от своих, наткнувшись на случайный дозор.

Через некоторое время впереди показалось одинокое высокое дерево. Я узнал его. Толстый ствол раздваивался почти у самой земли, одна часть кроны была сухой, словно обожжённой молнией. От дерева до условленной лёжки оставалось не больше пятисот метров. Я остановился и поднял кулак. Али сразу замер. Богдан повис на нём, почти не реагируя на происходящее.

Где-то впереди хрустнула ветка. Потом ещё одна. Я медленно опустился на колено и снял автомат с предохранителя. До места встречи оставалось совсем немного, и кто-то там был, но это ещё не означало, что там нас ждал именно Быков.

Из зарослей впереди донёсся тихий свист. Два коротких, пауза, один длинный. Условный сигнал, о котором мы договорились перед разделением. Я не сразу ответил. После всего, что произошло за последние сутки, даже знакомый сигнал мог оказаться ловушкой. Противник вполне мог захватить Игоря, узнать точку встречи и заставить его подать нужный знак. Я опустился ниже, всматриваясь в кусты, и показал Али оставаться на месте.

Свист повторился. Теперь немного левее. Я ответил, готовясь немедленно открыть огонь, если что-то пойдет не так. Несколько секунд ничего не происходило, потом из-за раздвоенного дерева раздался едва слышный голос:

— Серый, не стреляй. Это я.

Ветки раздвинулись, и на гриву пригибаясь вышел Быков. Он сильно осунулся, лицо заросло щетиной, форма была такой же грязной и мокрой, как у нас, но двигался Игорь легко и уверенно. В руках он держал автомат, ствол которого всё ещё смотрел немного в сторону, чтобы не спровоцировать нас случайным движением.

— Игорь…

Только теперь я позволил себе опустить оружие. Быков быстро подошёл ко мне, оглядел с головы до ног, задержал взгляд на пропитанной кровью повязке и двух автоматах, висевших на мне.

— Живой всё-таки.

— Не дождёшься.

Я попытался выпрямиться, но перед глазами сразу поплыло. Игорь успел подхватить меня под здоровое плечо.

— Сам дойду.

— Конечно. Именно поэтому ты сейчас падаешь.

— Сам сказал, лучше помоги Богдану.

Позади как раз показались Али и Богдан. Али почти тащил раненого на себе, хотя сам заметно хромал. Увидев их, Быков перестал улыбаться.

— Самуэль где?

Я посмотрел ему в глаза.

— Нас осталось трое.

Он понял всё сразу. Ничего больше не спросил, только коротко кивнул и сильнее прижал мою руку к своему плечу.

— До укрытия метров сто по прямой. Там помогут.

— Паулу с тобой?

— С нами.

Сказанное дошло до меня не сразу.

— С кем это — с вами?

Быков не ответил, он уже был возле Али и Богдана. Он подхватил раненого под свободную руку и почти бегом понес с гривы в сторону густых зарослей. Я же не спешил, внимательно оглядывая окружающие заросли, слова Игоря заставили меня снова собраться.

Первые две позиции я всё-таки заметил довольно быстро, но это только от того, что мне позволили это сделать, выдав себя движением. Справа, под переплетением корней, лежал пулемётчик с РПК, слева из воды едва выступала голова бойца в тёмной панаме. Оба были настолько хорошо замаскированы, что, не зная об их присутствии, мы прошли бы в нескольких метрах и ничего не увидели. Я медленно пошел следом за Игорям, и вскоре увидел больше.

Ещё один боец сидел за поваленным деревом с гранатомётом, двое контролировали старое русло, ещё один лежал почти на тропе, ведущей с юга. Все были в тёмном пятнистом камуфляже, с автоматами, ручными пулемётами, гранатами и разгрузками, набитыми магазинами. На рукавах некоторых виднелись небольшие чёрные нашивки с изображением осы.

Свежие бойцы. Не измотанные многодневным переходом, не раненые, не державшиеся на обезболивающем и упрямстве, а отдохнувшие, собранные и готовые к бою.

— Кубинцы? — спросил я, догнав Игоря.

— Они. — Подтвердил он.

— Сколько?

— Пятнадцать человек. Разведывательно-диверсионная группа «Чёрных ос».

Я невольно огляделся ещё раз. Пятнадцать хорошо вооружённых спецназовцев после всего, через что мы прошли, казались почти целой армией. Игорь продолжал вести нас к укрытию, одновременно рассказывая:

— Вчера утром бронегруппа, за которой мы наблюдали, начала готовиться к движению. Танки прогревали двигатели, заправщики подогнали ближе, пехота грузилась на машины. Я уже думал, что придётся уходить раньше времени. Но не тут-то было. Сначала ударила артиллерия. Причём сразу серьёзно, без пристрелки. Первые разрывы легли по ремонтной площадке и топливозаправщикам, потом накрыли танки и штабные машины. Минут десять там всё перемешивали ствольной артиллерией, затем подключились реактивные системы. После артиллерии пришли самолёты. Несколько заходов сделали. Били по технике, которая пыталась выбраться из района сосредоточения. Я такого пожара никогда не видел. Горели танки, грузовики, боеприпасы рвались. Половину бронегруппы точно уничтожили, остальное серьёзно потрепали.

— И дальше что? — Заинтересовался я. Судя по всему ангольцы и кубинцы отработали по нашим разведданным.

— Как что? Координаты могли передать только вы. Раз удар нанесли, значит, сведения переданы. Я подумал, что вы уже прошли линию фронта в другом месте, а на точку встречи не вернулись, потому что в этом больше нет необходимости.

Игорь прервал свой рассказ, когда мы спустились в небольшую ложбину, скрытую папирусом и низкими деревьями. Даже сверху заметить её было бы непросто, над ней не поленились натянуть маскировочную сеть. В центре стояли две радиостанции, лежали рюкзаки, связки одноразовых гранатометов, были расстелены плащ-палатки, на которых лежали армейские пайки. Паулу сидел возле дерева и набивал магазины. Увидев нас, он вскочил. Сначала посмотрел на меня, на Али, потом на Богдана и только после этого — за наши спины.

— Самуэл?

Я покачал головой. Паулу замер. Его лицо осталось неподвижным, но пальцы, державшие магазин, медленно сжались.

— Он погиб перед рассветом. — Продолжил я, хотя знал, что проводник меня не поймёт — Мы не смогли его донести.

Паулу опустил голову. Несколько секунд постоял молча, затем коснулся ладонью груди и тихо произнёс несколько слов на своём языке.

К Богдану между тем уже подбежали двое кубинцев. Они осторожно сняли его руки с плеча Али и Игоря и перенесли к расстеленной плащ-палатке. Следом появился санинструктор — невысокий крепкий мужчина лет тридцати с большой медицинской сумкой. Он быстро посмотрел Богдану в глаза, проверил пульс и тут же занялся ногой. Ему помогали те самые двое кубинцев, что принесли раненого.

Али попытался отойти в сторону, но санинструктор заметил его хромоту и резко указал на соседнюю плащ-палатку.

— Я в порядке, — сказал Али.

Кубинец не понял слов, зато прекрасно понял выражение лица и повторил жест уже без всякой вежливости.

— Ложись, — посоветовал Быков. — Иначе он тебя сам уложит. Дядька серьёзный.

— Командиров развелось…

Али всё-таки сел. Санинструктор на время оставил Богдана на попечение своих помощников, которые срезали старую повязку и резали штанину, и занялся вторым пострадавшим. Увидев его пятку, он только покачал головой, смотря на Али как на полного идиота. Ну это и понятно, у него даже в голове не укладывалось, что опытный советский спецназовец мог довести простую мозоль до такого состояния. И сейчас ему было не объяснить, что на ногах в парня была трофейная обувь не по размеру. Он не выбирал её в каптерке, а надел то что было, да и времени обработать натертость нам не дали. Кубинец быстро промыл рану, наложил тугую, свежую повязку и только после этого подошёл ко мне. Я попытался отмахнуться.

— Сначала Богданом займитесь.

Санинструктор что-то раздражённо ответил, указывая сначала на Богдана, которому уже поставили капельницу, потом на меня.

— Насколько я понял, он говорит, там сейчас работают двое его бойцов, а ты можешь потерять сознание от кровопотери, — передал Игорь. — И ещё добавил кое-что непечатное.

— Значит, хороший медик. — Уважительно покивал я головой — Ладно, давай и меня подлатай.

Он разрезал старую повязку. Ткань присохла к ране, и когда её отрывали, перед глазами снова потемнело. Кубинец осмотрел плечо, покачал головой и начал промывать рану. Игорь присел рядом и продолжил свой рассказ.

— Ну короче слушай дальше. Связи у меня не было. Сам знаешь, рация у нас была только одна и вы её с собой забрали, поэтому пришлось отправить Паулу через линию фронта.

— Он один пошёл? — Морщась от боли спросил я.

— Я тут остался вас дожидаться, а ему одному проще. Он ночью прошёл через болото, пересёк минное поле по старому проходу и добрался до позиций двадцать первой бригады. Должен был выяснить, вернулись ли вы и вернуться назад.

— И когда вернулся?

— Сегодня утром, ещё до рассвета. Только пришёл не один. — Быков кивнул на кубинцев. — Главный советник бригады приказал нам немедленно возвращаться. Он считал вашу группу погибшей. «Чёрным осам» поручили забрать нас и провести через линию фронта.

— Значит, вы должны были уйти утром. — Понимающе кивнул я, внутренне благодаря всех богов, что этого не случилось.

— Должны были. — Подтвердил Игорь.

— Но остались. Ай сука! — Я вздрогнул, когда суровый медик вкатил мне укол от столбняка, не предупреждая — Уф… Изверг. Продолжай братан.

— Продолжаю. — Усмехнулся Игорь — Я объяснил их командиру, что срок встречи ещё не вышел. Сказал, что вы можете появиться до вечера и что бросать точку раньше нельзя.

— И он согласился?

— Не сразу. Приказ у него был однозначный. Забрать меня, Паулу и возвращаться. Я его почти час уговаривал. Он на русском немного говорит, и это очень хорошо, помогло сильно.

— Чем взял?

Игорь пожал плечами.

— Сказал, что группа, которая дала координаты бронетехники, могла не успеть выйти, но обязательно попытается прийти сюда. Что у вас могут быть раненые и сведения, ради которых погибли люди. Потом спросил, ушёл бы он сам, если бы на точку возвращались его бойцы.

Я посмотрел на кубинского командира. Он находился у края укрытия, склонившись над картой. Сухой, жилистый мужик примерно лет тридцати пяти, с коротко остриженными чёрными волосами и небольшими усами. Рядом лежал автомат со складным прикладом, на поясе висел пистолет, за спиной, притороченный к советскому РД выглядывал короткий гранатомёт. Он выслушивал доклад разведчика, время от времени поглядывая в сторону поймы.

— Как его зовут?

— Капитан Эрнесто Вальдес.

Будто услышав своё имя, кубинец поднял голову. Быков подозвал его и представил нас. Вальдес пожал мне руку осторожно, заметив раненое плечо. Потом сказал несколько фраз на ломанном русском.

— Рад, что дождался, — С трудом разобрал я. — Далеко ли преследователи?

— Мы устроили засаду примерно в двух километрах отсюда. Передовую группу потрепали сильно, но основные силы уже должны были подойти. По нашему следу шли южноафриканцы, возможно, из «Буффало». УНИТА тоже стягивает сюда подразделения.

Вальдес внимательно выслушал меня, уточнил численность и направление движения противника, затем сразу повернулся к своим. Команды последовали одна за другой. Кубинцы начали перестраивать оборону. Два бойца с ручным пулемётом ушли к южной оконечности гривы. Гранатомётчик занял позицию у сухого дерева, откуда просматривался проход через тростник. Ещё трое выдвинулись в пойму и начали устанавливать мины на нашем следе. Один протянул тонкую проволоку между корнями, второй замаскировал заряд под слоем грязи, третий прикрывал их работу.

Остальные готовили отход. Боеприпасы распределяли по людям, разворачивали носилки для Богдана, начали собирать разложенные в укрытии пожитки. Вальдес на карте показал мне основной маршрут к линии фронта и два запасных. Судя по направлению, он собирался вести нас не к ближайшему броду, где противник наверняка выставил заслон, а значительно восточнее, через заболоченное русло, которое считалось почти непроходимым.

— Они что, днём собрались уходить? — спросил я Игоря, не отрывая взгляда от засуетившихся кубинцев.

— Вальдес хочет встретить головную группу на минах, ударить из пулемётов и гранатомётов, а потом оставить заслон и вывести нас. Сами они будут ждать до вечера и уйдут по темноте. Если противник больше не полезет, уйдут сразу после заката. Говорит, что их на реке готова встретить и прикрыть бронегруппа на БРДМ и ПТ.

— Они значить ночью под прикрытием брони, а мы днём своим ходом? — Усмехнулся я — Ладно, только вот с ранеными быстро не получится.

— Для Богдана собирают носилки. Тебя и Али тоже разгрузят. Сопровождающие кубинцы возьмут часть нашего снаряжения.

— Я своё сам понесу.

Санинструктор, будто понял смысл моих слов, ткнул меня пальцем в грудь и что-то коротко сказал. Игорь усмехнулся.

— Он сказал, что ты понесёшь только автомат. И то если будешь хорошо себя вести.

— Да вот хрен ему — Упрямо стиснул я зубы — У меня с собой документы, карта, шифроблокнот и дипломат. Их я никому не отдам, пока мы не окажемся в штабе.

— Что в дипломате? — спросил Игорь.

— Доллары и необработанные алмазы.

Он несколько секунд молча смотрел на меня.

— Вы что там, банк ограбили?

— Почти. Потом расскажу.

— Сколько денег?

— Не считал. Много.

— Теперь понятно, почему за вами половину УНИТА подняли.

— Не только поэтому. Мы ещё их бригадейру убили, несколько не простых европейцев положили, судя по всему работающих на правительства ЮАР, и вертолёт сбили. Ещё два джипа с крупняком в минус, и самолет. Как-то так.

Быков медленно покачал головой.

— Я вас всего на несколько суток оставил.

— Мы старались не скучать.

Санинструктор закончил перевязку и ввёл мне обезболивающее. Почти сразу боль в плече стала терпимее, зато навалилась слабость. Пока приходилось двигаться, стрелять и принимать решения, организм ещё держался. Теперь, когда рядом появились свежие бойцы и можно было хотя бы ненадолго перестать ждать выстрела из каждого куста, силы начали уходить стремительно. Я лёг на плащ-палатку, но продолжал наблюдать за подготовкой.

Богдану уже наложили новую повязку и закрепили ногу между двумя лёгкими шинами. Капельница медленно возвращала цвет его лицу. Он пришёл в сознание и попытался подняться, однако кубинец сразу уложил его обратно.

Али сидел рядом, проверяя автомат. После перевязки он выглядел лучше, ему тоже вкатили укол от столбняка и дали что-то для облегчения боли.

Паулу помогал кубинцам готовить маршрут. Он подробно показывал на карте участки глубокой воды, старые минные поля и проход, по которым ночью пересёк линию фронта.

Капитан Вальдес обошёл все позиции лично. Проверил сектора огня, расположение мин и пути отхода, после чего выставил наблюдателей в трёх направлениях. Двое бойцов ушли назад по нашему следу, чтобы заранее обнаружить приближение преследователей.

Пятнадцать кубинцев работали спокойно и слаженно. Никто не суетился, не задавал лишних вопросов и не пытался показать свою храбрость. Каждый знал, где должен находиться, кого прикрывать и что делать после первого выстрела. Впервые за последние сутки я смотрел в сторону нашего следа без ощущения, что оттуда сейчас выйдет противник, с которым придётся драться втроём. Теперь нас было двадцать. Среди них пятнадцать свежих, хорошо вооружённых спецназовцев, которые пришли не только вытащить нас, но и при необходимости принять бой. Перед глазами внезапно всё поплыло, но я списал это на усталость и с трудом встряхнул головой, отгоняя закрывающую глаза пелену.

— Отдыхай, — сказал Быков, заметив моё состояние. — Выходим примерно через час.

— Они придут раньше. — Я с трудом кивнул головой в сторону буша. — Ждать не будут.

— Пусть приходят. — Он посмотрел в сторону позиций кубинцев. — В этот раз встречать их будете не вы.

С юга над тростником поднялась стая птиц, потом ещё одна, немного ближе. Один из наблюдателей бесшумно появился у края укрытия и показал Вальдесу два пальца, затем направление. Кубинский капитан сразу поднял руку. Разговоры прекратились. Бойцы заняли позиции, пулемётчики припали к оружию, гранатомётчики сняли предохранительные чеки. Санинструктор оттащил носилки с Богданом глубже под деревья и лёг рядом с автоматом. Вальдес посмотрел на меня и коротко улыбнулся.

— Ahora nosotros, — сказал он.

Теперь мы. Я понял без перевода. Преследователи снова вышли на наш след, но теперь впереди их ждали не три раненых, уставших до предела, не спавших несколько суток бойца ДРГ, а кубинские «Чёрные осы».

Что произошло дальше, я запомнил плохо, короткими, смазанными картинами, между которыми оставались провалы. Мой организм почему-то решил, что с меня уже хватит и начал отключаться. Последнее, что я чётко запомнил, это как раз поднятую руку Вальдеса и лица кубинцев, исчезнувшие за стволами деревьев и корнями. Потом наступила тишина, причём такая полная, что не слышно было даже обычных звуков буша и окружающей нас поймы реки. Как будто по сигналу капитана-кубинца, даже звери и насекомые замерли в ожидании его команды.

Потом взорвалась установленная кубинцами на наших следах мина. Грохот ударил по ушам, над краем гривы взлетели земля, ошметки травы и ещё что-то, кроваво красное. Почти сразу заговорили пулемёты. Они били короткими очередями, включаясь в бой один за другим, будто кто-то размеренно рубил металл тяжёлым топором.

Я помню, что попытался подняться. Кажется, даже успел снять автомат с предохранителя, но санинструктор вцепился мне в разгрузку и буквально впечатал обратно в землю. Я выругался, оттолкнул его руку и всё равно пополз к краю укрытия.

Дальше остался только уже привычный мне шум боя. Автоматные очереди, хлопки гранатомётов, взрывы, сухие команды на испанском, отчаянные, полные боли крики со стороны буша. Над нами срезало ветки пулями, кто-то совсем рядом перезаряжал пулемёт, гильзы из моего автомата сыпались в грязь. Я видел, как один из кубинцев перебежал между позициями, пригнув голову, как другой выстрелил из гранатомёта, а потом заросли напротив поднялись стеной от разрыва.

Сколько длился бой я не знаю. Может быть пять минут, может быть двадцать. В моей памяти он остался одним бесконечным грохотом, ни каких деталей я толком не запомнил. Я стрелял куда-то в сторону буша, а меня то бросало в жар, то начинало трясти так, что зубы стучали друг о друга.

В какой-то момент Игорь оказался рядом. Он силой стащил меня вниз, в укрытие, и что-то кричал, показывал на рюкзак и пытался снять его с меня. Я не отдавал. Кажется, даже ударил его по руке, когда он полез к лямкам.

— Не трогай… Документы…

— Серый, хватит дурить!

— До штаба сам…

— Ты на ногах не стоишь! Впрочем, хрен с тобой, позицию поменяй, баран упертый…

Тогда я ещё считал, что на ногах я всё ещё стою. Только потом понял, что после того как с края укрытия меня сдернул Быков, я тупо сижу на земле, прислонившись спиной к дереву, и никак не могу попасть сменным магазином в приемник автомата. Перед глазами всё расплывалось. Лица окружающих меня людей казались слишком красными, зелень вокруг стала почти чёрной, а солнце, пробивавшееся через маскировочную сеть, резало глаза так, будто я смотрел прямо на сварку.

Потом бой неожиданно закончился. Словно оборвался. Кубинцы начали отходить с позиций, четверо подхватили носилки с Богданом, санинструктор закинул медицинскую сумку за спину и пошел с ним рядом. Вальдес быстро говорил с двумя пулемётчиками, показывая назад, в сторону противника. Они оставались прикрывать отход.

Меня подняли с земли. Я помню, что возмутился, когда один из кубинцев попытался забрать мой автомат.

— Не надо… Сам.

Он что-то ответил по-испански, не отпуская оружия. Мы несколько секунд тянули его каждый на себя, пока Игорь не вырвал автомат у нас обоих и не повесил себе за спину.

— Потом верну.

— Смотри верни…

— Обязательно. Пошли Серый, пошли родной.

Кубинцы выводили нас быстро. Впереди ушёл Паулу с тремя бойцами, за ними понесли Богдана. Потом двинулись Али, я и остальные. Вальдес с пулемётчиками остался сзади, и ещё долго оттуда доносились отдельные очереди и разрывы гранат.

Я шёл за Паулу. Или мне казалось, что за Паулу. Иногда впереди видел его спину, иногда вместо него появлялся кубинец в тёмной панаме, потом снова проводник. Они сменяли друг друга, а я просто ставил ноги туда, куда наступал человек впереди. Шаг за шагом. В голове была только одна мысль: поднять ногу из грязи, перенести вперёд, не упасть.

Болото снова сомкнулось вокруг нас. Вода доходила до колен, местами поднималась выше. Дно постоянно уходило из-под ног. Я проваливался, цеплялся здоровой рукой за папирус, вытаскивал ногу и продолжал идти. Раненая рука висела плетью, повязка быстро промокла, но боли почти не чувствовалось. Вместо неё внутри разгорался тяжёлый, сухой жар.

Сначала я решил, что это от нагрузки. Потом меня стало знобить. Меня трясло, хотя воздух был горячим и влажным, одежда липла к телу, а по лицу текли ручьи пота. Я пытался застегнуть воротник, но пальцы не слушались. Через несколько минут холод снова сменился жаром, таким сильным, что казалось, будто кожа горит изнутри.

— Игорь…

Он оказался рядом сразу, словно всё это время шёл за мной.

— Что?

— Воды.

Он дал флягу. Я сделал несколько глотков, но вода показалась тёплой и горькой.

— Тебя трясёт.

— Нормально.

— Ничего не нормально. — Он приложил ладонь к моему лбу, потом выругался. — Горячий весь.

— Жарко здесь.

— Всем жарко. А у тебя сильная лихорадка.

Я хотел ответить, что ничего страшного, но язык внезапно стал тяжёлым, а слова начали путаться. Кажется, я всё-таки сказал, что дойду, потому что Игорь посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который говорит очевидную глупость.

Марш продолжался бесконечно. Иногда мы выходили на твёрдые гривы, и тогда становилось немного легче. Потом снова спускались в воду. Кубинцы менялись местами, передавали друг другу носилки, кто-то поддерживал Али, кто-то шёл рядом со мной. Сам я почти ничего не замечал, кроме спины проводника впереди и собственных ботинок, которые каждый раз с трудом вырывались из ила.

Несколько раз я падал. Один раз лицом в воду. Меня тут же выдернули, перевернули, кто-то ударил ладонью между лопаток. Я закашлялся, выплюнул грязную воду и снова попытался подняться.

— Носилки! — крикнул Игорь.

— Нет.

— Ты уже не идёшь.

— Богдану нужнее.

— Есть запасные.

— Я не лягу, я могу идти.

Не знаю, почему я так упирался. Наверное, пока шёл сам, мне казалось, что я ещё контролирую происходящее. Стоило лечь на носилки — и всё, дальше решения будут принимать без меня. Впрочем, кубинцы и Игорь спорить не стали. Двое бойцов подхватили меня под руки и почти понесли. Ноги всё ещё двигались, но земли под ними я уже не чувствовал.

Дальше начались провалы. Помню тёмную воду, над которой низко висел туман. Помню, как мы долго лежали в тростнике, а где-то неподалёку работал пулемёт. Кубинцы прижимали меня к земле, Вальдес смотрел на часы и ждал, пока стрельба сместится в сторону. Помню Али. Все вокруг лежали, вжавшись в землю, а он сидел рядом ни от кого не скрываясь, улыбался, курил, и говорил мне что-то про дом. Вроде бы про то, что я должен приехать к нему в Приозерск, про рыбалку на Балхаше, про то, какой вкусный бешбармак готовит его мама. Или, может быть, это мне только приснилось, я уже не разбирал, где бред, а где реальность. Ну а потом снова был марш.

К ночи стало прохладнее, но жар не ушёл. Наоборот, внутри у меня всё горело жарким огнём. Каждый вдох отдавался болью в груди, мышцы сводило, перед глазами плавали светящиеся круги. Иногда мне казалось, что среди тростника идут люди, которых давно не было рядом. Самуэл показывал дорогу, Жулиан что-то говорил Мигелю, а впереди двигался Морозов, хотя я прекрасно знал, что он сейчас в госпитале, в Союз. Я понимал, что это бред, но от этого видения не становились менее настоящими.

Ближе к полуночи мы добрались до минного поля. Этот участок я запомнил почему-то яснее всего. Паулу остановился у края низкой сухой гривы и долго искал что-то среди травы. Потом нашёл старый колышек, почти полностью сгнивший, и показал на узкую полоску земли, где росла редкая, более светлая трава.

Кубинцы выстроились в колонну по одному. Проводник шёл первым, внимательно ставя ноги. За ним, на значительном расстоянии двигался сапёр с щупом. Несмотря на то что Паулу шел впереди он всё равно проверял каждый шаг, иногда приседал и осторожно раздвигал траву руками. Остальные наступали след в след, не отклоняясь ни на сантиметр. Богдана сняли с носилок и один из кубинцев взвалил его себе на плечи. Меня вели двое, один кубинец спереди, Игорь сзади. Как конвой.

— Смотри под ноги, — постоянно щепотям повторял Быков. — Только в след. Видишь след?

— Вижу.

На самом деле я почти ничего не видел. Земля качалась. Светлая полоска то раздваивалась, то исчезала. Я смотрел на пятки идущего впереди кубинца и старался попадать точно туда, где только что стоял его ботинок. Один раз оступился. Игорь дёрнул меня назад так сильно, что я едва не упал.

— Куда⁈

— Нормально…

— Иди по проходу! Вокруг мины!

После этого он повел меня крепко держа за поясной ремень, буквально управляя мной как какой-то лошадью. Я не сопротивлялся, сил на это не было. Проход казался бесконечным, хотя, наверное, был не длиннее нескольких сотен метров. Где-то слева лежала сгоревшая бронемашина, справа торчал из земли погнутый знак с черепом. В темноте едва виднелись проволочные растяжки, пустые банки и обрывки лент, которыми когда-то обозначали безопасный коридор. Потом впереди вспыхнула красная сигнальная ракета.

Все мгновенно упали. Кубинцы развернули оружие, Вальдес что-то прошипел, пулемётчик, по-моему, те самые, что оставались нас прикрывать, ощетинились стволами в разные стороны. Мы лежали между минами, не имея возможности ни развернуться, ни отступить.

Стрельбы не последовало, через несколько секунд ракета погасла. Паулу снова поднялся и повёл нас дальше.

Когда минное поле закончилось, я не почувствовал облегчения. Просто заметил, что вокруг появились окопы, перекрытые щели и мешки с землёй. Кто-то говорил по-португальски. Потом услышал русскую речь.

— Свои, — сказал Игорь. — Всё, Серый. Дошли.

Я хотел спросить, где именно мы находимся, но не смог разлепить пересохшие и слипшиеся губы. Навстречу выбежали ангольские солдаты. За ними появились кубинцы в обычной полевой форме, затем какой-то смутно знакомый советский советник. Он что-то кричал, показывал на носилки и требовал врача.

Меня наконец уложили. Кто-то пытался снять с меня рюкзак, но я снова вцепился в лямку.

— Документы…

— Здесь свои.

— В штаб…

— Передадим.

— Игорю…

Быков наклонился надо мной.

— Я заберу. Лично отдам куда надо. Всё будет на месте.

— Дипломат…

— Тоже.

— Не потеряй.

— Не потеряю.

Только после этого я разжал пальцы. Кажется, меня положили на броню или в кузов машины. Помню металлический гул под спиной, свет фар, деревья, которые проносились над головой. Потом рядом появился человек в белом халате, хотя откуда в окопах взялся белый халат, я так и не понял. Он говорил на испанском, но рядом с ним кто-то переводил всё на русский.

Он спросил моё имя. Я ответил. Потом спросил, где болит. Я сказал, что нигде. Он потрогал лоб и выругался. Дальше я выключился.

В госпитале я приходил в себя урывками. Первый раз очнулся от холода. Меня трясло так, что дрожала кровать. Панцирная сетка подо мной ходила ходуном и противно скрипела. Сверху на меня было навалено несколько одеял, но согреться не получалось. Рядом стояла стойка с капельницами, в руке торчала игла, плечо было туго перебинтовано. Надо мной склонились двое врачей. Один говорил по-русски, второй, очень смуглый, отвечал с сильным акцентом.

— Температура сорок один и две.

— Малярию подтвердили?

— По клинике почти наверняка. Анализ взяли, результат скоро будет готов. Плюс рана, кровопотеря, обезвоживание и полное истощение.

— Сколько он шёл после ранения?

— Никто толком не знает. Не меньше суток, возможно больше.

— Организм просто выжат. У него резервов не осталось.

Я хотел сказать, что всё слышу, но вместо слов вырвался хрип. Кто-то заметил, что я пришёл в себя, посветил фонариком в глаза, от чего моя голова буквально взорвалась болью, и спросил:

— Имя своё помнишь?

— Сергей.

— Где находишься?

Я задумался. Перед глазами до сих пор стояло болото.

— У Ломбы.

— Уже нет лейтенант. Ты в госпитале.

Потом снова темнота. В следующий раз я очнулся от жара. Казалось, что матрас подо мной медленно нагревают на раскаленных углях. Одеял уже не было, на лбу лежало мокрое полотенце. Знакомый врач что-то записывал стоя над моей кроватью, а молоденькая медсестра меняли мне капельницу.

— Он выживет?

— Должен. — ответил врач. — Паразитемия конечно высокая, но хорошо, что начали хинин сразу.

— А как его рана?

— Канал очистили. Пуля прошла навылет, кость не задета. Но воспаление уже началось. На фоне малярии и истощения это очень плохо.

— Бедненький… — сказал женский голос — Говорят, что они вчетвером на штаб УНИТА напали, убили генерала и смогли такие данные добыть, что ангольцы и кубинцы смогли крупное наступление на Квито-Кванавале сорвать. А ещё кучу алмазов и долларов притащили, которые у генерала захватили. А ещё говорят, что самолет и вертолет уничтожили, и пару сотен солдат унитовских заодно.

— Да сказки всё это — в голосе врача слышалась насмешка — Не моли четыре человека такое натворить. Нашла тоже героев. Я наоборот слышал, что они без приказа Луанды в тыл к юаровцам ушли, а потом их кубинцам пришлось спасать, когда обосрались. На ноги поднимем «героев», и под трибунал пойдут.

Я хотел возразить, рассказать, как всё было, но не смог вымолвить и слова, после чего снова отрубился.

Потом были ещё пробуждения, белый потолок, запах лекарств, горький вкус во рту. Холод, сменявшийся жаром. Голоса врачей, я больше не слышал. Вообще ничего не слышал, я попросту оглох. В ушах стоял только не прекращающийся, сводящий с ума звон. Он заглушал всё вокруг. Меня что-то спрашивали, кричали прямо в ухо, но я воспринимал это как неразборчивое, глухое «бульканье», будто нахожусь глубоко под водой. Реальные звуки доносились до меня словно сквозь толстый слой ваты.

Иногда мне казалось, что я всё ещё иду за Паулу. Перед глазами снова появлялась его спина, вода доходила до колен, а впереди тянулся проход через минное поле. Я пытался подняться с койки, чтобы не отстать, но сильные руки, удерживали меня и возвращали обратно.

Через несколько дней провалы стали короче, а слух начал возвращаться. Он не пропал полностью, но звон в ушах прекратился, осталось только шипение, как у телевизора, потерявшего сигнал. Я начал различать день и ночь, узнавать врачей, понимать, что мне говорят, если со мной говорили громко и стояли прямо перед лицом. Температура всё ещё поднималась приступами, но уже не до сорока двух. Плечо болело, слабость была такой, что даже кружку воды приходилось держать обеими руками.

Когда я более-менее начал хоть что-то соображать, мне рассказали, что я в Луанде, и доставлен сюда санитарным бортом. Что у меня малярия. Что, впрочем, и не удивительно, учитывая то, сколько дней мы непрерывно скитались по болотам, и сколько комаров меня успело укусить. Хоть один из тех нескольких сотен, что добрались до моего тела, но должен был оказаться зараженным. Мой организм держался только на слове «надо», а когда я немного расслабился, меня тут же прихватило.

Ко мне пока никого не пускали, но я узнал главное. Мы вышли. Не все, но вышли. И сведения, ради которых погибли Жулиан, Мигель, Самуэл и остальные, дошли до штаба. Игорь говорил мне, что по бронетехнике противника был нанесен удар, а про то что бомбили гаубицы, мы узнали ещё в тылу УНИТА. А ещё я отчетливо помнил, не смотря на бред, что документы отдал Игорю. А раз отдал и мы дошли, то всё в порядке, Быков не подведёт. Осознав всё это, мне даже немного легче стало. Наконец-то мои мучения закончились. По крайней мере, так я тогда думал… и очень сильно ошибался.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.