Если вы думаете, что лучшая работа в мире - это лежать на кровати с ноутбуком и иметь возможность закрыть его в любое время, вероятно, вы никогда не висели на высоте сорокового этажа. В обвязке, которая врезается в самые интересные места.

Ветер здесь, наверху, дует такой, что можно было высушить носки за три секунды. Но, если честно, вид на утреннюю Москву стоил всех синяков и отмороженных пальцев.

- Танюха, приём! Ты там уснула? - в наушник рации прорвался голос прораба. - Заказчик нервничает, говорит: у него совещание через час, а ты перед окном мелькаешь!

- Передай заказчику, что если я перестану это делать, отвалится кусок фасада и прилетит на его «Майбах», - ответила я, поправляя карабин. – Достали…

Нажав на курок перфоратора я улыбнулась. Божественный шум. Громкий, перекрывающий все остальные звуки.

Именно в них и была моя проблема.

Внизу, в муравейнике города, я не могла находиться без наушников. Причём в них должен играть «Rammstein» на полной громкости. Потому что стоило наступить тишине, как включалось моё персональное радио «Загробный мир-FM».

«... сволочь, он отравил меня, я знаю...»«... скажи Ирочке, что документы в синей папке...» «...холодно, почему так холодно, я же закрыл окно...»

Голоса лезли в голову без спроса. Старые, молодые, злые, растерянные. Они зудели, как комары летней ночью. А вот высоты мертвецы не любили. Видимо, призракам тоже не чужда акрофобия. Здесь, в порывах пронизывающего ветра, их шёпот становился тише. Он практически тонул в гуле города.

Я перестегнула страховку и оттолкнулась ногами от стены, перелетая к следующему шву. Тело сработало на автомате: мышцы послушно напряглись. Спортзал три раза в неделю и прошлое в детдоме, где нужно было быстро бегать и больно бить, сделали своё дело.

И вдруг сквозь рев перфоратора и свист ветра пробилось нечто странное.

«Помоги!»

В смысле?! Голос был не такой, как обычно. Не брюзжащим, не ноющим. А требовательным. И, чёрт возьми, очень громким.

Я мотнула головой, пытаясь стряхнуть наваждение.

- Прочь! - рявкнула я в пустоту. – Убирайся!

«Посмотри вверх!»

Я замерла, вцепившись в рукоятку перфоратора. Взгляд метнулся в сторону. Слева, этажом выше, работала бригада гастарбайтеров. Ребята красили рамы.

Взгляд зацепился за их люльку. Она вдруг дёрнулась, накренилась, и один из рабочих, тот, что был ближе ко мне, с воплем полетел вниз. Его страховочный пояс был пристёгнут к той же самой люльке, которая сейчас превращалась в смертельную карусель.

И я прыгнула вбок. Хотя это и было против всех правил техники безопасности. Но тело сработало быстрее мозга. Я оттолкнулась ногами от стены так сильно, что мышцы бёдер свело острой болью, и полетела вниз, травя верёвку с бешеной скоростью.

- Не шевелись!

Мужчина поднял голову… и в этот момент анкер, за который он держался, со скрежетом вырвался из бетона, подняв облачко пыли. Рабочий даже не успел вскрикнуть. Он просто ухнул вниз.

Я поймала его в полёте. Рывок был такой силы, что мне показалось - сейчас оторвётся рука. Обвязка врезалась в рёбра, выдавливая воздух. Мужчина болтался на моей руке, как тряпичная кукла, вцепившись мёртвой хваткой мне в запястье.

- Держу! - прохрипела я, чувствуя, как немеют пальцы. И подтянула рабочего, заставляя переципить карабин на мой трос. - Не дёргайся!

Когда мы оба, тяжело дыша, повисли на одной веревке, я, наконец, посмотрела на то место, где был анкер. Пустое гнездо с ржавой крошкой внутри. Господи… как же хорошо, что этот мужик оказался тщедушным. Иначе всё закончилось бы очень плохо.

Зашипела рация и тут же раздался гневный голос прораба:

- Танюха, сейчас мы вас спустим! И собирайся домой! А потом серьёзно поговорим!

- Витали… - начала было я, но он уже отключился.

Спуск с “небес” на землю всегда проходил по одному сценарию. Как только мои ноги касались земли, а страховочная система отправлялась в баул, я надевала большие накладные наушники с активным шумоподавлением. Любое кладбище было для меня уютнее, чем час пик на кольцевой.

Моя квартира находилась в спальном районе, на пятом этаже обычной панельки. И только оказавшись внутри, в тишине прихожей, я выдохнула, стянув наушники. Как же хорошо… Когда я въехала сюда, то первым делом звукоизолировала стены, потратив на это половину накоплений. Так было покойнее. Мне остро требовалось личное пространство, в котором не будут звучать потусторонние голоса.

Пройдя на кухню, я налила стакан воды и уставилась в тёмное окно. В отражении на меня смотрела уставшая женщина. Татьяна Фёдоровна, тридцати двух лет. Диагноз: «шизотипическое расстройство личности». Если верить карте в психоневрологическом диспансере.

***

Всё началось, когда мне стукнуло двенадцать лет.

Детский дом номер пять был местом, где выживали только зубастые. Я была зубастой, но очень мелкой. Однажды старшие ребята решили научить меня уважению, зажав на третьем этаже у пожарной лестницы. Естественно я отчаянно сопротивлялась. А потом меня кто-то толкнул… Падение было коротким, зато приземление очень жёстким.

Я очнулась в больнице через три дня. Голова раскалывалась так, будто в неё всадили гвоздь. И первым, что я услышала, был не голос медсестры...

- Разлеглась здесь… Корова! - проскрипел кто-то прямо над ухом.

Я открыла глаза. На краю моей койки сидел дед в больничной пижаме. Он был полупрозрачный, похожий на сигаретный дым. И у него не хватало половины лица.

Я орала так, что сбежалось всё отделение.

После консилиума, врачи вынесли вердикт: тяжёлая черепно-мозговая. Последствия комы. Галлюцинации.

Я честно пыталась им всё объяснить. Рассказывала про деда, про женщину в коридоре, которая искала свою дочь, про мальчика, плачущего в углу. Но чем больше я говорила, тем сочувственнее становился взгляд психиатра и тем больше таблеток появлялось в моем рационе. От них мысли становились медленными, как мухи в сиропе. Но голоса не исчезали…

К шестнадцати годам я поняла главное правило игры: хочешь на свободу - просто молчи или обманывай. И научилась послушно повторять: «Да, голоса ушли. Спасибо, доктор, мне лучше.». Я научилась притворяться нормальной так виртуозно, что мне бы дали «Оскар», если бы Киноакадемия рассматривала кандидатов из дурдома.

После больницы я устроилась уборщицей в сетевой ресторан. Днём тёрла полы и выносила мусорные пакеты, стараясь не смотреть на серые тени, которые терлись у барной стойки. А по вечерам считала каждую копейку: мне нужно было оплатить курсы промальпа.

Зачем? Всё просто. Когда висишь на высоте и между тобой и асфальтом пустота, “радио” замолкает. Адреналин работал лучше любых таблеток. Страх смерти оказался единственным лекарством, способным заглушить шёпот мертвых.

Сначала мне доверяли только самую неприятную работу: чистить забитые жиром вытяжки ресторанов, отскребать старую краску в душных заводских цехах или герметизировать швы в панельках в мороз. Но я не жаловалась. Что и сделало из меня “ценного кадра”. Коллеги считали меня смелой и неразговорчивой. А я всего лишь наслаждалась тем, что на высоте в моей голове, наконец-то, воцарялась благословенная тишина.

***

Допив воду, я с грохотом поставила стакан на стол. Прошлое осталось в прошлом. Сейчас у меня есть работа, деньги. Я справляюсь со всем и контролирую свою жизнь.

Тишину квартиры нарушил звонок телефона. Я вздрогнула от неожиданности. На экране высветилось «Контора. Олег».

- Лопырёва, не спишь? - бодро поинтересовался начальник, стоило мне поднести трубку к уху. - Есть дело на миллион.

- Если это опять фасад на Москва-Сити, то забудь, - я устало потёрла переносицу. – Не хо-чу.

- Нет-нет, забудь про высотки! Отпуск хочешь? Настоящий! Суровый, с костром и комарами, размером с ворону? В общем, расклад такой: едешь в Карелию. Экспедиция от исторического факультета. Им требуется профессионал, типа тебя. Нужно обследовать скалы в районе Воттоваары. Там какие-то новые петроглифы нашли…

Я сначала обрадовалась. Карелия. Край озер, лесов... Но потом меня озарило: «Там же тихо! А значит, моя голова взорвётся от голосов!».

- Нет, - отрезала я. - Олег, я альпинист-высотник, а не...

- Тань, не вредничай! - голос Олега стал вкрадчивым. - Заказчик всё оплатил. Отказ не принимается, я уже твои данные в договор вписал. Вылет послезавтра.

Я раздражённо бросила трубку, даже не попрощавшись.

Воттоваара. Гора Смерти, как её называют в путеводителях для любителей эзотерики. Скрюченные деревья, каменные сейды, ковры мхов. И естественно легенды о том, что там истончается грань между мирами.

- Не, ну а чё? Отличный план… - прошептала я сама себе. - Поехать в самое мистическое место страны, когда у тебя в голове и так круглосуточное ток-шоу с того света. Класс!

Но я направилась к шкафу и вытащила походный рюкзак. Чувствуя как в голове нарастает едва слышимый гул. Как будто где-то очень далеко, в карельских лесах кто-то уже настраивал приёмник на мою волну…

Дорога до Воттоваары напоминала аттракцион «вытряси из себя душу». Внедорожник подпрыгивал на ухабах так активно, что я пару раз едва не пробила головой потолок. За окном мелькали сосны, кривые и перекрученные, будто их кто-то невидимый выжимал, как мокрое бельё.

Когда мы, наконец, затормозили у подножия, уже смеркалось. Воздух здесь был таким чистым, что с непривычки кружилась голова. А ещё здесь была тишина. Но не та уютная тишина пустой квартиры, а гулкая, напряжённая, словно я находилась в огромном зале ожидания, забитом людьми, которые затаили дыхание.

- О! Прибыла наша спасительница!

Ко мне трусцой бежал невысокий мужчина в нелепой панаме и жилетке с таким количеством карманов, что даже я позавидовала. За ним плёлся парень с недовольным сонным лицом.

- Профессор Ковалёв. Пётр Алексеевич, - представился мужчина, хватая мою руку и энергично её тряся. - А это Эдик, наш лучший аспирант и по совместительству жертва науки. Мы вас так ждали! У нас разлом! Скала буквально треснула пополам тысячи лет назад! И вот на глубине метров десяти на внутренней стене Эдик разглядел нечто невероятное!

Эдик уныло кивнул, потирая покрасневший от солнца нос.

- Татьяна, - представилась я, и Ковалёв близоруко прищурился.

- А по батюшке?

- Фёдоровна, - я не могла сдержать улыбки, глядя на них. Ну до чего же оторванные от мира люди!

- Сегодня уже поздно, поэтому мы поужинаем и отдохнём перед работой, - профессор взял меня под локоток, бросив через плечо: - Эдик, организуй ужин из наших стратегических запасов!

Лагерь археологов состоял из трёх палаток, обложенных камнями, чтобы не унесло ветром, и импровизированного стола из поваленного бревна. За ним сидел ещё один мужчина – высокий, худой, с обветренным лицом, покрытым морщинами.

- Розин Борис Васильевич, - поднявшись нам навстречу, представился он и с улыбкой добавил: – Чай уже заварен!

- Борис Васильевич у нас легенда. Проводник по этим мистическим местам, так сказать, - с уважением произнес профессор. - Он эту гору спинным мозгом чувствует!

Чай в алюминиевых кружках был чёрным, как душа моего бывшего, и отчётливо отдавал костром. Мне начинало здесь нравиться.

- Попробуйте вот эти, - Ковалёв пододвинул ко мне миску с конфетами «Коровка» и стопку бутербродов с сыром, толщина которого намекала на глубокое уважение Эдика. - Сыр «Российский», хлеб «Бородинский». Всё своё! Родное!

Я вгрызлась в бутерброд, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. Безмолвие вокруг продолжало давить, но после горячего чая оно стало казаться... ну, почти дружелюбным.

- А вы знаете, Татьяна Фёдоровна, куда вы на самом деле приехали? - вдруг понизил голос профессор, и его очки блеснули в свете костра. - Эдик вот не верит. Считает, что это всё суеверия тёмных веков. Но местные саамы веками обходили Воттоваару стороной. Легенда гласит, что здесь границы между мирами истончаются до прозрачности папиросной бумаги… Некоторые места считаются чем-то вроде «двери». Мол, в определенные часы, когда солнце стоит под нужным углом, а у горы хорошее настроение, можно зайти в скалу в одном веке, а выйти... совсем в другом.

- И часто у вас тут пропадают люди, переходя в соседние эпохи? – с юмором поинтересовалась я, но по спине всё равно пробежал холодок.

- Официально нет, - профессор хитро мне подмигнул. - Но кто же вам правду скажет.

- Пётр Алексеевич, ну не начинайте опять, - простонал Эдик, закатывая глаза. – Татьяна Фёдоровна, не слушайте вы эти сказки.

- Ну, если я встречу там кого-нибудь из восемнадцатого века, обязательно передам привет, - хмыкнула я, потягиваясь. – А если честно, я бы прилегла. Дорога вымотала.

- Конечно! Пойдёмте со мной! – профессор кивнул в сторону палаток. – У вас отдельное «жильё».

Ночь в карельском лесу оказалась для меня открытием. Воздух здесь был таким плотным от влаги и запаха прелой хвои, что его, казалось, можно было жевать. Сквозь тонкий брезент просачивались звуки, от которых слегка шевелились волосы на затылке. Где-то ухала сова, потрескивали сухие ветви под чьими-то лапами, иногда издавала жуткие звуки неясыть.

Моё внутреннее «радио», которое обычно транслировало всякую чушь, вдруг выдало чистый белый шум. Как будто кто-то выкрутил ручку громкости на максимум, но забыл поймать волну. И я провалилась в сон.

…Мне снилось, что я стою на краю глубокого провала. Снизу из темноты поднимался туман. Он не просто стелился по земле, он тянулся ко мне жгутами, похожими на щупальца. Я хотела закричать, но крик застрял где-то глубоко в горле, лишая меня возможности дышать. Туман обхватил мои щиколотки и с рывком потянул вниз, в бездну, где на стенах горели пульсирующим светом какие-то знаки…

…Я подскочила, макушкой достав до купола палатки. По позвоночнику стекал холодный пот. Рванув молнию, я почти вывалилась наружу.

Утро показалось мне серым и неприветливым. Туман, который снился мне, никуда не делся - он лениво ползал между палатками, цепляясь за корни деревьев. А у костра уже вовсю кипела жизнь. Археологи гремели посудой, громко разговаривали и пересмеивались.

- О, пробуждение титана! – широко улыбнулся профессор, увидев меня. Он выглядел так, будто проспал десять часов в пятизвездочном отеле, а не на твёрдой земле. - Каша почти готова! Кофе?

- Не откажусь… - проворчала я, ёжась от утренней прохлады.

Эдик, сидевший на бревне в обнимку с кружкой, посмотрел на меня с искренним сочувствием.

- Умывальник там, - он махнул рукой в сторону кустов. – Только вода очень холодная.

Я доплелась до умывальника, которым оказалась пятилитровая баклажка с отрезанным дном. Вода в ней была действительно ледяной. Зато остатки ночного кошмара она окончательно смыла, оставив после себя только неприятный осадок.

Когда я вернулась к костру, Борис Васильевич молча протянул мне миску с овсянкой, в которой плавал большой кусок масла.

- План такой: завтракаем и выдвигаемся к разлому. Солнце скоро должно немного разогнать хмарь.

* * *

Мы поднимались долго. Природа вокруг становилась всё более сюрреалистичной: камни-сейды, стоящие на тонких ножках-валунах, и сосны, изгибающиеся так, будто они пытались

завязаться морским узлом. Тишина в голове стала почти невыносимой - «радио» замолчало. Но мне почему-то казалось, что это было затишье перед бурей.

Разлом возник внезапно. Огромная черная щель в гранитном теле горы, из которой тянуло могильным холодом и сыростью.

- Вон там, - Эдик посветил фонариком в темноту. - Видите?

Я подошла к краю и заглянула в бездну. Разлом был узким, метра полтора в ширину, но казался бездонным. Свет фонарика Эдика беспомощно тонул в густой темноте, едва выхватывая неровные края гранита. Там, в непроглядной глубине на стене действительно проступали какие-то ломаные линии, закрученные спирали, которые, казалось, шевелились в слабом луче света. Разобрать что-то было невозможно: скалы словно съедали изображение.

- Глубоко, - констатировала я. Внутри меня появился какой-то неприятный холодок. - Борис Васильевич, страхуйте.

Привычные движения по подготовке снаряжения немного успокоили. Щелчки карабинов, мягкое шуршание статической веревки, проверка обвязки... Я вбила анкер, проверила точку опоры и, сделав глубокий вдох, перевалилась через край.

Спуск был медленным. Я отталкивалась ногами от холодной склизкой стены, и этот звук гулко разносился в замкнутом пространстве. Чем ниже я опускалась, тем сильнее становилось ощущение, что скалы сближаются.

- Татьяна Фёдоровна, как вы? - донёсся сверху приглушённый голос Бориса Васильевича.

- Нормально. Подхожу к зоне видимости, - ответила я, хотя «нормально» было последним словом, которое хотелось употребить.

Я включила мощный налобный фонарь. Свет ударил в стену, и я замерла... Петроглифы были прямо передо мной. Глубокие борозды в камне под прямым светом вдруг начали пульсировать тусклым багрянцем…

В этот момент моё внутреннее «радио» вдруг ожило. Я услышала нарастающий гул, похожий на звук приближающегося поезда. Камни вокруг завибрировали.

- Эй! Наверху! - крикнула я, чувствуя, как веревка начинает подозрительно дрожать. - Тут что-то...

Договорить я не успела. Стены разлома вдруг вспыхнули ослепительным синим светом, и пространство вокруг меня начало растягиваться, как резиновое. Последним, что я увидела, было испуганное лицо Эдика где-то далеко вверху. А потом меня с силой дёрнуло вниз и в сторону.

Гул в голове взорвался оглушительным звоном, и меня буквально всосало внутрь скалы.

1883 год. Гатчина. Резиденция Александра III

Обер-прокурор Святейшего синода Константин Петрович Победоносцев, привычно одёрнув свой китель, вошёл в кабинет императора. Александр Третий встретил его приветливо, что вызвало облегчение у политика, не понаслышке знающем не самый простой характер государя.

- Осмелюсь доложить, Ваше Император…

- Доложите, - благодушно перебил Александр. - Присаживайтесь, Константин Петрович. Разговор, как я понимаю, у нас намечается долгим, а в ногах правды нет. Что нового по нашему делу?

- Все факты проверены и перепроверены. Сомнений не остаётся. На вашего отца напали люди, одержимые бесами или кой-то иной нечистью. Изначально члены организации “Народ и воля” не планировали покушения, но, попав в лапы дьявольских сил, всё же решились на подобное злодейство.

- Это я и без вас знаю. Больше интересует, какие меры вы предприняли, чтобы подобная пакость по столице больше не расползалась… Ну, и по другим городам тоже. Что предприняла для этого ваша хвалёная “Священная дружина”? Уж больно много казённых денег мы тратим на её тайное содержание. Но, по слухам, в Санкт-Петербурге становится всё больше и больше необъяснимых явлений.

- Так и место Пётр Великий выбрал для столицы не самое простое, - попытался оправдаться Победоносцев. - Тут и языческие захоронения раньше были, и болота, хранящие в себе…

- Я знаю, на чьих костях стоит град Петров! - резко потерял терпение император. - И что теперь? С землёй его сравнять, раз вы справиться не можете?

- Никак нет, Ваше Величество. Никак уничтожать нельзя. Но с прискорбием могу констатировать тот факт, что “Священная дружина” не пригодна для борьбы с бесовскими проявлениями. Почти все тайно собранные по всей стране и привлеченные к её работе чудодейственные старцы, медиумы и прочие говорящие с духами оказались либо невменяемыми дураками, либо первостатейными прохиндеями.

- Одних лечить, а других на каторгу! - прозвучал суровый приговор Александра. - Вас самого куда? К первым или ко вторым?

- Куда определите, туда со всем смирением и направлюсь, - вздохнул обер-прокурор. - Но осмелюсь доложить, что всё же и зёрна в этих плевелах обнаружить удалось. Без малого тридцать человек имеют в себе таланты. Слабенькие, правда. Если же приплюсовать к ним….

- Церковь не трогаем. У них свой пост, а у нас — свой.

- Как скажете, Ваше Величество. Я же считаю, что “Священную дружину” необходимо расформировать, оставив лишь небольшой тайный полицейских отряд. И… Я имел сложнейший разговор с Митрополитом. Специально для этого в Москву ездил. Только вчера вечером вернулся. По всем статьям получается: не будет сильных способностей у тех, кто родился и живёт сейчас. Они как бы проявляются, конечно, но не в полной мере. Вот так бывает.

- Да что вы мнётесь, как красна девица! Константин Петрович! Раз уж откровенно говорим, то не держите камень за пазухой.

- Можно набрать необходимые кадры! - собравшись с духом, выпалил Победоносцев. - По роду своей деятельности я знаю о многих тайнах, которые светскому обществу знать не положено. В карельских лесах имеется несколько странных мест, объединённых в общее Место Силы. Оно соединяет прошлое, настоящее и будущее. И если на время оживить языческое Место Силы, то мы сможем из других времён привлечь души тех, кто справится с нечистью во всех её проявлениях.

- Интересно… - задумался Александр. - Прямо из прошлого чудо-богатырей вызовем? Илью Муромца да Добрыню Никитича?

- Прошлое Митрополит категорически запретил трогать. По его мнению, нельзя людей, когда-то грехов набравших, снова оживлять. Бог дал, Бог взял. Обратно только Сатана из Преисподней всякую нечисть возвращает. Нужно смотреть в будущее. На души, которые в нашем времени нагрешить не успели. Именно такие лучше всех будут чувствовать диавольские козни.

- И кто же к нам придёт? Сколько воинов? И как они найдут дорогу к вашему Месту Силы?

- Того никто не ведает. Но встретим, приветим и к службе подготовим. Монастыри примут избранных. А как найдут дорогу? Избранных путь сам отыщет. Остаётся лишь довериться ему.

- Чудно… Обещаете, что это будут не очередные самозванцы, а хорошие бойцы, чующие нечисть?

- Ваше Величество. Пока в деле не увидим, не узнаем. Но по мне, такой шанс упускать не стоит. Вы не представляете, насколько Митрополит был раздражён тем фактом, что я предложил на время оживить древнее место, существовавшее ещё до волхвов-многобожников. Лучше поторопиться с решением, государь. А то ведь Митрополит и передумать может.

- Действуйте, Константин Петрович! - словно шашкой рубанул ладонью воздух Александр. - И смотрите! На этот раз не подведите меня!

Уже через неделю в глухих карельских лесах ночью, при полной луне, группа монахов ходила по мягкому мху, ковром покрывающему старые гранитные плиты с выбитыми богопротивными фигурками.

Неистово крестясь, служители Господа в одних только им понятных местах втыкали в землю странные, почти истлевшие от времени дубовые колья с нанесёнными рунами давно ушедшей цивилизации. Ох, и святотатство — пользоваться реликвиями забытой веры! Но против сил Преисподней любые средства хороши… И милостивый Господь простит это прегрешение своим верным сынам.

* * *

Первое, что я почувствовала — это тепло. Странное, обволакивающее и подозрительно мягкое. А вторым пришёл запах. Густой, ядрёный, такой, что закружилась голова.

Я открыла один глаз. Прямо перед моим носом торчала соломинка, застрявшая в чем-то коричневом и влажном. Я пошевелилась, и вокруг меня зачавкало.

- Ну, зато не разбилась, - прохрипела я, пытаясь осознать, почему мне так холодно в районе спины.

Подняв голову, я поняла две вещи. Первое: я лежу в монументальной, поистине королевской куче навоза посреди какого-то старого хлева. Второе: на мне нет ничего. Совсем. Ни термобелья, ни обвязки, ни даже карабинов. Только я и «продукт жизнедеятельности» местных парнокопытных.

- Окстись, дева, не барахтайся так, а то ведь всё добро расплещешь! - раздался сухой ироничный голос откуда-то сверху.

Я вздрогнула и попыталась развернуться, насколько это позволяла моя нынешняя «колыбель». У края кучи стоял невысокий старичок. На вид - чистый монах-отшельник: седая бородка клинышком, какая-то дерюга вместо рясы, а глаза хитрые-хитрые, как у кота, укравшего сметану.

- Добро пожаловать, краса! - дедок приподнял седую бровь. - Ишь, как лепо явилась. Прямо с неба, да в самое золото.

- Где я? – прошипела я. Мне вот вообще было не смешно. - И где моя одежда?!

Он протянул мне край своего посоха, продолжая посмеиваться в бороду.- Да Бог его знает, милая. Заблудиша ризы твои в путие сем, аки овца от стада, - хмыкнул старец. И мне показалось, что он издевается. – А ты не кривись, не кривись! Лошадки у нас справные, овёс едят чистый. Говно, оно, девка, лекарство первейшее! Коли кожа морщами покрылась - разгладит, коли мысли дурные - мигом выветрит. Гляди, как дух-то бодрит! Ты в нём, аки жемчужина в оправе. Ну, вылазь давай, не то затянет - не откопаем.

- Цепляйся, Татьяна. Давай, милая.

Я ухватилась за посох, как за спасательный круг. С противным чмоканьем куча, наконец, отпустила меня, и я выбралась на относительную твердь. Стоять босиком на холодном полу было неприятно, но стоять абсолютно голой перед хихикающим монахом было еще хуже. Я инстинктивно сжалась, пытаясь прикрыться руками.

- Ну, ну… Чего я там не видел… Сейчас всё смоешь, и ладно будет… - он подошёл к стене и снял со ржавого крюка огромный заскорузлый холщовый мешок. - На вот, держи. Вон серп: дыру для головы прорежь да надевай. Мужики у нас здесь народ простой, небалованный. Коли увидят такую голопузую, что будет? Неча им на прелести твои смотреть, грех один.

Я дрожащими руками схватила серп. Острое лезвие легко распороло грубую ткань, и я просунула голову в дыру, чувствуя, как мешковина нещадно царапает кожу.

Боже… от меня несло так, что даже жирные мухи уважительно облетали меня по широкой дуге. В голове билась одна единственная мысль: «Где, чёрт возьми, я нахожусь?».

Может, меня спасли? Упала в расщелину, ударилась головой… Спасатели МЧС, героические ребята, вытащили меня, погрузили на вертолет...

Стоп.

Я оглядела свои босые ноги. И что дальше? Допустим, спасатели меня вытащили… Ага. И по дороге стащили всю одежду, включая нижнее бельё? А потом сбросили меня с вертолета прямиком в кучу конского дерьма? Это что: новый протокол первой помощи?

Я хмыкнула.

Вторая версия была хуже: я в коме. Или умерла.

Пришлось снова прислушаться к своим ощущениям. Мешковина кололась немилосердно, в пятку впился какой-то камешек, а от холода я начала покрываться гусиной кожей. Хрена с два. Живее всех живых.

Дед продолжал наблюдать за мной, не пряча улыбки.

- Дедуль, а где я нахожусь? - осторожно поинтересовалась я. – Что это за деревня?

- Это не деревня, милая, а скит отца Зосимы, - ответил он, кивая на выход из сарая. - Пойдём.

Мы вышли на улицу, и я невольно зажмурилась. После полумрака в сарае солнце ударило по глазам. Но когда я привыкла к свету, изумлённо огляделась. Вокруг расстилалась невыносимая, почти глянцевая красота… Вековые сосны, упирающиеся верхушками в пронзительно синее небо, изумрудная трава… Воздух был такой густой и вкусный, настоянный на хвое и смоле, что его хотелось есть ложкой.

Дедок завернул за угол. Я шагнула за ним, и мои глаза полезли на лоб. Что это? Реально скит? Или декорация к высокобюджетному историческому фильму? Крепкие бревенчатые, потемневшие от времени срубы, резные крылечки и наличники окон, аккуратные дорожки, посыпанные песком. В центре поселения возвышалась небольшая деревянная церквушка с луковками куполов, покрытыми лемехом, который серебрился на солнце, словно чешуя гигантской рыбы. Но когда я увидела обитателей скита, моя челюсть опустилась ещё ниже. Здесь проживали молодые крепкие мужчины. Один, с закатанными рукавами подрясника, рубил дрова, играя литыми мышцами так, что любой фитнес-тренер удавился бы от зависти. Другой, высокий, с благородной окладистой бородой, вылитый викинг, нёс вёдра с водой. Третий здоровяк что-то тесал топором… Ещё несколько монахов работали на грядках.

Твою ж мать... Это что: кастинг в модельное агентство «Святая Русь»?

И тут в голове со щелчком сложился пазл. Ну конечно! Секта!

Типичная закрытая тоталитарная секта в глуши. Набирают молодых, здоровых, красивых, отрезают от мира, заставляют пахать на натуральном хозяйстве и молиться колесу от телеги.

Паника холодным ужом зашевелилась в животе. Я слышала о таких местах. Там обычно есть «Учитель» или «Отец». Какой-нибудь харизматичный гуру, который сидит в главном тереме, пьет квас и владеет гаремом из новообращенных дурочек. Матерь Божья… Сейчас меня отведут к главному, отмоют, нарядят в белый балахон и заставят ублажать Его Святейшество во имя просветления нижних чакр.

- Чего застыла, аки столб соляной? - окликнул меня дед, хитро прищурившись. - Али приглянулся кто? Ты губу-то не раскатывай, тут народ смирный, молитвенный. Божий!

- Слышь, дедуль, - я притормозила. - А кому молитесь-то? Богу Кузе? Или… как там его… Зосима?

Я не успела договорить. Дед, который секунду назад выглядел безобидным божьим одуваном, вдруг побагровел, раздул ноздри, и его посох со свистом рассёк воздух. Удар пришелся точно по тому месту, где заканчивается спина. Меня словно огнём обожгло. Мягкое место загорелось так, что я подпрыгнула.

- Я тебе дам «Кузю» ехидна вавилонская! – старик снова замахнулся. - Ты погляди на неё! Язык, что помело! Тля тлетворная! Срамница бесстыжая! А ну, марш вперёд, пока я тебе ещё ума через седалище не вложил! Отец Зосима - это я!

Я понеслась по тропинке, стараясь держаться от деда на расстоянии. Секта сектой, а синяк будет реальный. И судя по тому, как горела моя многострадальная задница, «просветление» пришло ко мне самым прямым физическим методом.

Монахи явно оценили перфоманс. «Викинг» с вёдрами даже не сдерживался: его плечи тряслись от беззвучного смеха. Дровосек, опершись на топор, провожал меня заинтересованным взглядом и откровенно зубоскалил. Даже какой-то совсем юный послушник, пропалывающий грядку с капустой, поднял голову и прыснул в кулак.

Злость закипала во мне, как вода в чайнике. Ничего… сейчас я приведу себя в порядок, а потом вы меня только и видели!

- Стой! Тпр-р-ру, оглашенная! – окликнул меня дед и ткнул скрюченным пальцем на дверь небольшой избушки. – Прибыли! Вот баня. Иди омойся!

Я резко затормозила перед вросшим по самую землю домишком, из щелей которого чуть тянуло дымком. Толкнула тяжёлую, сколоченную из толстенных досок дверь и буквально ввалилась внутрь. Первым делом нашарила на двери засов и задвинула его.

Внутри было темно и жарко. Единственным источником света служило крохотное оконце под потолком. Воздух здесь был плотный, влажный, пахнущий берёзовым листом, золой и распаренной древесиной. Когда глаза привыкли к полумраку, я огляделась. Всё сурово, по-мужски. В углу громоздилась печь-каменка, рядом стояли деревянные кадки с водой, от одной из которых валил пар. Вдоль стен тянулись широкие лавки, отполированные до блеска чьими-то задами за долгие годы. На полках лежали веники, бруски тёмного мыла, а на гвоздике висела жёсткая мочалка из лыка. Рядом белела чистая рубаха.

Я стянула с себя мешок, подошла к бочке, зачерпнула воду деревянным ковшом и плеснула на лицо. Господи, какое блаженство. После чего облилась полностью и, намылившись, начала яростно тереть кожу мочалкой до красноты, до боли, словно пытаясь содрать с себя этот безумный день.

Сейчас приведу себя в порядок и разберусь, что это за место и как отсюда выбраться.

Я сняла с гвоздя рубаху и натянула на себя. Она была длинной — до самых щиколоток, из сурового полотна. На ноги натянула чуни, найденные у лавки, нечто вроде тапочек из мягкой, отлично выделанной кожи. Обувь села как влитая.

- Странно, - прошептала я, оглаживая грубую ткань. - Рубаха явно женская. Для кого её здесь приготовили? Точно секта!

На подоконнике лежал деревянный гребень, и я принялась распутывать им свои колтуны. А потом увидела небольшое запотевшее зеркало в потемневшей оправе, приткнувшееся на стене у двери.

Я провела ладонью по стеклу, стирая капли пара. Из глубины зеркала на меня взглянула женщина. Это была я. Определённо я. Те же скулы, тот же подбородок, та же небольшая горбинка на носу… Но что-то неуловимо изменилось. Лицо казалось чище, мои обычные серые глаза сейчас горели каким-то нездешним светом, их цвет стал насыщенным, как предгрозовое небо. А волосы? Вечное «сено», которое я обычно затягивала в тугой узел или хвост, сейчас рассыпалось по плечам тяжёлым густым водопадом, переливаясь медью и золотом даже в тусклом свете бани.

Но самое главное – шрамы! Я машинально коснулась виска. Там, под волосами всегда был рваный шрам от той самой детской травмы. Он был моей картой памяти, напоминанием о коме. Я провела пальцами по коже. Гладкая… Абсолютно гладкая.

Мне нужны ответы. Срочно. Сейчас же!

Я решительно толкнула дверь и вышла из бани.

Отец Зосима сидел на длинной скамье у входа, сложив сухие ладони на набалдашнике своего сучковатого посоха и опершись в них подбородком. Я пристроилась рядом и замялась, подбирая слова:

- Дедуль... Какой сейчас год?

- От сотворения мира-то? - старик медленно повернул ко мне голову. - Или от Рождества Христова? Коли, по-вашему, по-светскому... тысяча восемьсот восемьдесят третий, милая.

Мир вокруг меня на мгновение качнулся.

- Что? Да этого просто не может быть…

- Знаю, знаю, что не веришь, - мягко, почти ласково перебил он. И в этом было что-то пугающее. - Ничего... всё придёт. И разум смирится, и душа привыкнет. Всё устроится, Татьяна. А сейчас пойдём, — он тяжело поднялся, опираясь на посох. - Тебя важный человек ожидает. Заждался уже, поди.

- Какой ещё человек? – настороженно поинтересовалась я.

Старик только хмыкнул, не оборачиваясь:

- Иди, не егози.

Мы подошли к дому, который стоял чуть поодаль от остальных, и отец Зосима мягко подтолкнул меня в спину:

- Иди, дочка. Тебе туда.

Я поднялась по ступеням и, еле сдерживая дрожь, вошла внутрь. В почти пустой комнате у окна стоял мужчина в чёрном сюртуке. На фоне грубо отёсанных бревенчатых стен его фигура казалась вопиющим диссонансом. Он медленно обернулся. Немолодой, с печатью канцелярской бледности на лице и комично оттопыренными ушами, он напоминал классического «человека в футляре». Серый, незаметный функционер, идеальная шестерёнка бюрократической машины. Но стоило незнакомцу посмотреть на меня, как эти иллюзии рассыпалась в прах.

В его глазах жила власть. Абсолютная, холодная, как вечная мерзлота. Казалось, что мужчина не просто смотрит на меня, а считывает информацию, сортирует факты и складывает в незримую папку своего разума.

- Кто вы? – я настороженно наблюдала за ним.

Незнакомец направился ко мне. Движения его были скупыми, лишёнными суеты. Он склонил голову с какой-то леденящей душу отстранённостью.

- Разрешите представиться. Обер-прокурор Святейшего синода и личный порученец Его Императорского Величества Александра Третьего. Действительный тайный советник Константин Петрович Победоносцев.

- Очень приятно, - в моей голове была настоящая каша. Порученец Его Императорского Величества? Что за игры здесь ведут эти люди? Может, типа тех, кто бегает по лесам, представляя себя эльфами? Я не сдержала смешка. – Я - Татьяна из будущего.

- Вам кажется, что это нелепая шутка? Мистификация? – понимающе улыбнулся Победоносцев. – Присаживайтесь, Татьяна. Сейчас всё обсудим.

Он указал мне на стул, стоящий у грубо сколоченного стола, и я послушно присела. Как бы мне ни хотелось держаться за свою версию, интуиция кричала, что происходящее реально.

Победоносцев остановился прямо у меня за спиной. Затылок стало покалывать.

- Вы здесь не просто так, Татьяна. Можно сказать, ради вас... и таких, как вы, само мироздание было подвергнуто своего рода хирургическому вмешательству. Вас выдернули из вашего «завтра» и поместили в наше «сегодня». Это потребовало колоссальных усилий… Вы должны послужить империи.

Я медленно повернула голову и встретилась с его пристальным взглядом.

- Послужить империи? Вы серьёзно? И когда это я ВАМ задолжала?

- Более чем серьёзно, - обер-прокурор чуть наклонился, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. - Нам нужны те, кто видит больше, чем обычный обыватель. Те, чей разум настроен на иную частоту. Скажите, Татьяна... какие у вас есть необычные способности?

- Никаких, - я пожала плечами, отворачиваясь от него.

В голове стояла звенящая, почти пугающая тишина. Моё «радио» молчало. Но вываливать все подробности своей биографии, включая диагнозы и галлюцинации, этому человеку я не собиралась.

Победоносцев издал короткий сухой смешок.

- Скромность - добродетель, но в вашем случае она неуместна, барышня, - его голос прозвучал прямо над моим ухом.

- Вы ошибаетесь, Константин Петрович. Я обычный человек.

Обер-прокурор ничего не ответил. Я слышала только его ровное дыхание за своей спиной. А потом раздался шёпот. Тихий, хриплый, наполненный такой нечеловеческой обидой, что у меня перехватило дыхание.

- За что он меня так? Я же хотел корову украсть, чтобы дети не голодали...

Чего? Что он несёт?

- Обухом по голове… Не вижу ничего… кровь глаза застит… Помоги… Расскажи всем… Меня убил…

- Вы в своём уме?! Какая корова?! Кто кого убил?! - я резко развернулась. Победоносцев стоял в двух шагах от меня. В его правой руке был деревянный крест на обрывке верёвки. А на губах играла насмешливая улыбка.

- Я ничего не говорил, Татьяна. Этот крест был снят с убитого крестьянина три дня назад в соседней губернии. Жандармам так и не удалось найти свидетелей. Я лишь убедился, что вы обладаете даром говорить с мёртвыми. Так что придётся вам сотрудничать с нами. Обратно вернуть вас уже никто не сможет.

Победоносцев спрятал деревянный крест в карман своего сюртука.

- Поймите свою ситуацию правильно, барышня… У вас нет выбора. В этом мире вы никто. У вас нет имени, нет семьи, нет документов, подтверждающих ваше существование. Любой городовой сочтёт вас бродяжкой или, что еще хуже, душевнобольной.

Он замолчал, давая мне возможность прочувствовать перспективу. А я смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Чистая кожа, никаких шрамов. Я была физически совершенна и абсолютно беззащитна.

- Вы же не хотите остаться без поддержки в мире, который к вам не просто чужд, а враждебен? - мягко, почти по-отечески продолжил обер-прокурор. - Под моим личным покровительством вы получите всё: кров, защиту, статус. Взамен я прошу лишь об одном - чтобы ваш дар работал на благо престола.

- А если я откажусь? – я с вызовом взглянула на него.

Победоносцев позволил себе едва заметную усмешку.

- Татьяна, вы только что вышли из бани в одной исподней рубахе. Вы не знаете ни дорог, ни людей, ни того, что за пределами этого скита вас ждёт патруль, который подчиняется лично мне. Выход отсюда только один - в новую жизнь. Или в небытие. Вы умная женщина. Сделайте рациональный выбор.

Я смотрела в его холодные умные глаза и чувствовала, как внутри щёлкает невидимый тумблер. Все эмоции нужно упаковать в герметичный контейнер и задвинуть подальше. Оставить только логику.

Победоносцев загнал меня в угол. И сделал это мастерски. Если, конечно, я не витаю в своих больных фантазиях и всё происходящее реально… В чём я ещё продолжала сомневаться. Спорить с этим человеком сейчас - это как пытаться остановить лавину. Бесполезно и смертельно опасно. Значит, нужно сделать рациональный выбор.

Скажу «нет», моя биография в этом времени закончится, не успев начаться. Меня либо убьют, либо, что вероятнее, упекут в жёлтый дом. Победоносцев прав. Я никто. Меня нет. Но он сказал, что меня выдернули ради какой-то там службы. Значит, я - ресурс. А ими, ресурсами не разбрасываются, если они работают исправно.

Я медленно выдохнула, расслабляя сжатые кулаки. Гордость - роскошь, которую я не могла себе позволить. У меня сейчас имелась одна задача - выжить.

- Я принимаю ваши условия. Не потому, что горю желанием спасать Империю, а потому, что у меня нет выбора.

Победоносцев едва заметно кивнул, и его улыбка стала чуть менее хищной.

- Отлично, Татьяна Фёдоровна.

- И что дальше? - спросила я, глядя, как он разглаживает невидимые складки на сюртуке. - Выдадите мне табельное оружие, казённый паёк и отправите ловить призраков по подвалам Петербурга?

- Шутите… Это хорошо… - хмыкнул обер-прокурор. - Вы останетесь здесь. В скиту. Вам нужно пройти науку.

- Какую ещё науку? – я вскинула на него настороженный взгляд.

Победоносцев прошёлся по комнате, заложив руки за спину.

- Прежде чем выпустить вас в пир и мир, надобно привести в соответствие с эпохой. Вы говорите странно, двигаетесь резко, смотрите дерзко. В приличном обществе вас через пять минут примут за сумасшедшую или беглую каторжанку. Вас нужно учить даже манерам, милая барышня. Как держать спину, как говорить...

Он остановился и посмотрел мне прямо в глаза. На секунду в его взгляде промелькнуло что-то похожее на сочувствие.

- Не легко вам придётся… Но самая главная задача - помочь управлять вашим даром. Вы ведь не хотите, чтобы каждый неупокоенный крестьянин использовал вашу голову как исповедальню? Здесь научат вас ставить заслоны.

- А если я не хочу учиться у монахов? - буркнула я, понимая бессмысленность вопроса.

- Это не обсуждается, - отрезал он. - Ну и, разумеется, иноки сами решат, какие ещё дисциплины вам понадобятся для укрепления духа. Труд облагораживает, раба божья Татьяна. А послушание лечит гордыню. Считайте это курсом молодого бойца.

Победоносцев чуть поклонился и вышел, даже не оглянувшись. Дверь за ним захлопнулась с таким звуком, словно забили последний гвоздь в крышку моего гроба. Прошло не больше минуты, прежде чем снова скрипнули петли. На пороге возник отец Зосима.

- Пойдём, кельюшку покажу, милая.

* * *

Меня поселили в крошечный сруб на отшибе. Внутри было пусто и чисто: узкая деревянная лежанка с жёстким тюфяком, грубый стол, колченогий стул и окованный железом сундук. В углу белела печь, пахнущая свежей побелкой. А ещё тишина, прерываемая лишь негромким перезвоном колоколов и шорохом сосен за окном.

Первые дни я жила в каком-то полубреду, ожидая, что вот-вот откроется дверь и войдут санитары. Но никто не приходил. Только молчаливый послушник приносил еду - постную кашу и хлеб. И так же молча уходил, не глядя на меня. Постепенно страх сменился осознанием, что это не декорации. Я действительно в чужой реальности.

За мной пришли на пятый день. Серым промозглым утром. Послушник жестом велел следовать за ним. Мы шли по влажной траве к деревянной церквушке, и туман лип к телу, как мокрая марля.

Внутри пахло ладаном, сквозь узкие оконца едва пробивался свет, выхватывая из полумрака строгие лики святых, смотрящих со старинных икон. Отец Зосима стоял перед аналоем. В полутьме его фигура в черной рясе казалась маленькой и сухой. Он медленно повернулся на звук шагов.

- Ну, здравствуй, милая, - его голос заполнил небольшое пространство церкви, отражаясь от бревенчатых стен. - Вижу, смирилась душа твоя немного. Пришла пора науку принимать. Ибо дар твой - ноша тяжкая, и без узды он тебя в пропасть утянет.

Монах не стал ждать моего ответа. Он развернулся и, шурша рясой, направился к выходу. Я поплелась следом.

Наш путь лежал за пределы пу́стыни. Под ногами, словно огромная губка, чавкал мох, напитанный влагой. Из-под земли выглядывали огромные валуны, поросшие лишайником. Пахло хвоей и грибной сыростью. Туман здесь не стелился. Он висел плотными клочьями, цепляясь за корни стройных корабельных сосен, уходящих верхушками в серое низкое небо. Отец Зосима шёл уверенно, не оглядываясь, его узкая спина то и дело пропадала в молочной дымке. А вскоре я почувствовала знакомый зуд в затылке. Шум в ушах, похожий на помехи радиоэфира, начал нарастать. Я потёрла виски, но это было бесполезно: источник был снаружи. Деревья расступились, и из тумана выплыл невысокий частокол. За ним торчали потемневшие от времени деревянные кресты.

- Это кладбище скита, - монах повернулся ко мне. – Слышишь их?

Я огляделась. Могилы здесь были старые, некоторые кресты покосились, почти легли на землю, укрытые одеялом из папоротника и черничника. Каждое надгробие фонило. Сотни голосов, обрывки мыслей...

- У меня начинает болеть голова, - процедила я сквозь зубы, прижимая ладони к вискам. – Это невыносимо!

Отец Зосима остановился у старого потемневшего креста, заросшего мхом.

- А ты всех не слушай, - спокойно, без тени жалости произнёс он. - Выбери одного, а остальных выгони из своей головы. Попроси вежливо или прикрикни, ежели не поймут.

Я не выдержала и криво усмехнулась.

- Выгнать? Как? Это невозможно.

Монах медленно повернулся ко мне.

- Да как же невозможно? - он по-доброму прищурился. - У меня ведь выходит.

- Вы тоже слышите их? – изумлённо поинтересовалась я. – Голоса?

- Слышу. Давно слышу. Еще когда при государе Николае Павловиче в полку служил, начал различать. Сначала-то тоже думал: ум за разум зашёл, бесы кружат. А потом приноровился. А ежели не хочу слушать, ежели устану от гомона ихнего... глаза закрою, представлю дверь. Крепкую такую дверь, дубовую, с хорошим засовом. Открою ее в мыслях и говорю: «Идите, люди добрые, не время сейчас. По домам идите. Как позову, так и вернётесь.». И засов задвигаю!

- И что, уходят? – недоверчиво спросила я.

- Уходят. Куда им деваться? Ты ими командуй, Татьяна. Ты хозяйка своего разума, а не они. Можешь даже словечко матерное применить. Не любят «гости» их. Ох, как не любят… Корёжит их от ядрёного слова, сразу интерес к твоей персоне теряют. Покойники ведь они как дети малые или как пьяные из кабака: лезут напролом туда, где дверь не заперта, – отец Зосима наставительно поднял сучковатый палец вверх. - Оно конечно, Господь сквернословов не жалует... Сидит там наверху, запись ведёт: кто сколько раз чёрта помянул. Но ты, дочка, делай так: ежели без матерщины никак не выгоняются, ты их приложи как следует, а потом сразу: «Господи помилуй.». Вроде как меру соблюдаешь. Покойникам - в лоб грешным словом, а Творцу - покаяние. Давай-ка, попробуй.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором заплясали пятна. Попробовала представить дверь. Сначала появлялась какая-то пластиковая, хлипкая... Тогда я вызвала в памяти тяжёлую сейфовую дверь из банка с кодовым замком.

«Так! Все вон! Пошли отсюда к чертовой матери!»! – мысленно скомандовала я. А потом приложила таким речевым оборотом, что даже у меня загорелись уши.

Я представила, как эта стальная махина медленно поворачивается на петлях, выталкивая серый туман чужих мыслей наружу, и с лязгом встает в пазы. Бам.

И вдруг наступила тишина.

- Ого, - протянула я, приоткрыв один глаз. - Кажется, сработало.

- То-то же, - старец легонько похлопал меня по плечу. - Видишь, вон там, у края оврага, холмик свежий? Пойдём, поздороваешься…

Но познакомиться с первым послушным покойником мне не удалось. Раздался хруст веток под чьими-то быстрыми шагами. И из тумана, как привидение, вынырнул молодой послушник.

- Отец Зосима! - задыхаясь, выдавил он. - Там из Петербурга прибыли…

- Кто именно, Нифонт? - сухо спросил старец.

- Господин Северский, Дмитрий Александрович! — выдохнул послушник, утирая пот со лба. - Велели передать, что дело частное, но отлагательств не терпит.

- Пойдём-ка, милая, - монах кивнул в сторону скита и тихо добавил: - Высокий чин пожаловал. Опосля продолжим. Брат Нифонт, отведи Татьяну в келью. Да веди задворками, мимо ледника и старой поленницы, чтобы гость её и краем глаза не зацепил. Если он почует жиличку нашу, хлопот не оберёмся. У него нюх на таких, как она, острее, чем у волка.

Нифонт закивал и поманил меня за собой. Мы пошли какими-то буераками, продираясь сквозь колючий кустарник. Но я не была бы собой, если бы послушно выполняла, что мне скажут. Когда мы огибали хозяйственный двор, я заприметила щель в высоком частоколе. И, нагнувшись, чтобы «вытряхнуть башмак», прильнула к ней.

У крыльца той самой избы, где я познакомилась с Победоносцевым, стояла чёрная карета. А рядом с ней — мужчина. Он был высок и по-мужски изящен, но это не была хрупкость изнеженного петербургского денди. Под превосходно скроенным сюртуком из тонкой шерсти угадывался мускулистый торс. Лицо «высокого чина» казалось высеченным из холодного мрамора. Слишком правильные, резкие черты, высокие скулы и прямой, как лезвие ножа, нос. В этой красоте было что-то жутковатое, отталкивающее и одновременно магнетическое. Так смотрят на глубокий омут, зная, что там нет дна, но не имея сил оторвать глаз. Густые тёмные волосы, чуть растрёпанные северным ветром, открывали высокий лоб с красиво изогнутыми бровями.

Но меня задела даже не его необычная внешность, а скорее энергетика, которая чувствовалась на расстоянии. От мужчины исходила странная тяжёлая вибрация… какая-то концентрированная ледяная сила… Тёмная энергия, которую он даже не пытался скрывать, била по моим рецепторам сильнее, чем всё кладбище скита вместе взятое.

Северский вдруг замер и слегка повернул голову в сторону забора. Я физически ощутила, как его взгляд, словно невидимый луч, скользнул по доскам.

- Идём же, праздно любопытная! - шикнул Нифонт, дёргая меня за рукав.

Я отпрянула от щели, чувствуя, как внутри всё дрожит. Этот человек — хищник высшего порядка… И что-то мне подсказывало, что наши пути ещё не раз пересекутся.

Это утро выдалось на редкость ясным. Солнце заливало всё пространство вокруг ослепительным светом, от которого старые стволы сосен казались отлитыми из меди.

Мы с отцом Зосимой шли по узкой тропе, ведущей к старому погосту. Роса на высокой траве ещё не сошла. Подол моей рубахи быстро потяжелел, намокнув и неприятно холодя щиколотки. Но я почти не обращала на это внимания. Солнечные лучи пробивались сквозь густые лапы елей, высвечивая в воздухе мириады пылинок.

- Отец Зосима, а кто этот человек, что приезжал вчера? – осторожно поинтересовалась я. Мне просто необходимо было знать.

- Гляди, милая, - старец приостановился, щурясь на солнце, и указал посохом на открывшуюся впереди поляну с серыми, вросшими в землю крестами. - Божий мир светел, да только тени в нём оттого лишь гуще. Солнышко-то — оно всех согревает: и праведника, и того, в ком тьма родовая живёт.

Монах тяжело вздохнул, и блики света, подчеркнув каждую морщинку, сделали его лицо похожим на ожившую икону.

- Ну, слушай внимательно, что это за человек. Чтобы впредь не любопытствовала без нужды. Дмитрий Александрович Северский. Тайный советник. Ты из мест далёких, и чины наши тебе, верно, в диковинку. Служит он в Департаменте полиции. Служба его касается высших интересов государства — заговоров в министерствах или преступлений, о которых в газетах писать запрещено… Но есть в Северском сила, не только государством данная. Род его, Татьяна, древний и страшный. В народе о таких говорят: «чернокнижники». В жилах Северских течёт сила, которую они веками копили, да только не от света она. Ему по наследству достался «дурной глаз». Одно его слово, сказанное в гневе, может иссушить человека или лишить того рассудка. А ещё он владеет мороком: умеет затуманить взор так, что ты и не поймешь, где явь, а где его воля. Дмитрий Александрович не творит зла ради забавы, нет... Он человек чести, по-своему справедлив и церкви помогает щедро. Колокола, ризы, приюты — всё на его средства. Но я-то вижу: замаливает он. Чует на руках своих кровь и ту тьму, что внутри него ворочается. Почему я велел тебе прятаться? Северский, как гончая, чует себе подобных. Тех, у кого искра есть. Или, как у тебя, дар слышать то, что за гранью.

- А зачем он приехал к вам? – у меня по позвонку пробежали мурашки.

- У каждого своя Голгофа, дитя, - уклонился от прямого ответа отец Зосима. – Хватит о нём. Ты своё дело делай.

* * *

Это время не прошло даром: мудрый старец Зосима со всем тщанием выполнял приказ Победоносцева. Я научилась не просто захлопывать дверь перед мертвецами, но и приоткрывать её ровно настолько, чтобы выцепить нужного «собеседника». Однако, если с мистикой всё шло гладко, то физическое воспитание давалось кровью. По распоряжению отца Зосимы за меня взялся инок Феофан, бывший унтер-офицер, с кулаками размером с хорошую тыкву и взглядом человека, видевшего ад.Прошло полгода. Полгода, за которые я окончательно попрощалась со своей прошлой жизнью.

- Враг не будет ждать, пока ты с покойниками беседы станешь вести, раба Божья Татьяна, - смеялся он, заставляя меня снова и снова отрабатывать удары и уходы от них.

Я была ходячим атласом гематом. Синяки на рёбрах, выбитые пальцы, вечно содранные костяшки. Феофан не делал скидок на мой пол. Он учил меня «грязному» бою: как ткнуть пальцем в глаз, как сломать кадык ребром ладони, как использовать подол собственного платья, чтобы запутать ноги противника. Я ненавидела его в моменты тренировок, но по ночам, растирая мазью очередное растяжение, понимала: в этом мире без таких навыков мне просто не обойтись.

А потом меня учили «манерам». О, это была отдельная пытка!

Старая монахиня Аглая, которую в мужской скит в виде исключения прислали из города, муштровала меня французскому и этикету. Я учила спряжения глаголов, пытаясь не сорваться на матерный русский, когда изящные фразы не лезли в голову. Реверансы в моём исполнении выглядели как приступ эпилепсии. Аглая заставляла меня часами ходить с книгой на голове и вести светские беседы о погоде и вышивке, в то время как под корсетом у меня зудели ссадины от уроков Феофана. Это был сюрреализм: утром я училась избивать людей, а вечером - правильно держать веер и обсуждать Гюго.

Но всё закончилось в конце февраля.

Снега навалило столько, что избы вросли в сугробы по самые окна. Мороз стоял такой, что каждый вдох впивался в лёгкие ледяной иглой. Небо висело свинцовым, низким давящим куполом, готовым выдать новую порцию ледяной крупы.

В один из таких вечеров, когда ветер завывал в трубе, как стая голодных волков, отец Зосима позвал меня. Он сидел у печи, сложив руки на коленях.

- Пора, милая, — сказал он тихо, не глядя на меня. – Завтра ты отправляешься в Петербург. Там присягнёшь служить Империи не жалея живота своего.

Слова Зосимы “ударили под дых”. Нет, я знала, что это когда-то случится. Но сейчас мне казалось, что меня выбрасывали в чужой мир, в пасть к империи, которой я была должна по праву своего дара. Я не выдержала. Опустившись на колени у ног отца Зосимы, просто зарыдала: горько, по-детски, уткнувшись лицом в жёсткую ткань его рясы, выплёскивая свои мысли, страхи, эмоции, скопившиеся за часы бессонных ночей. Старец не отстранился. Сухая тёплая ладонь легла мне на голову. Он гладил меня, как маленькую. Голос в полумраке кельи звучал удивительно мягко:

Утро встретило меня суетой. На на лавке в келье лежал добротный дорожный костюм из тёмно-синего сукна, отороченный мехом, и кожаный саквояж. Внутри, аккуратно сложенное, ждало своего часа платье для присяги. Сопровождать меня назначили инока Нифонта.- Ну-ну, полно тебе, дитя... Не плачь. Господь не даёт ноши не по силам. А ты сильная... В тебе стальной прочности больше, чем в десяти мужчинах. Ты там не одна будешь: я за тебя молиться стану каждую минуту. Помни, чему училась. Дверь в голове держи на замке… А теперь иди, деточка, поспи. Завтра начнётся твой настоящий путь. ***

Путь до Петербурга превратился в бесконечное белое марево. Путешествие длилось почти пять дней. Зимник был тяжёлым: экипаж на полозьях подбрасывало на ухабах, а мороз за бортом крепчал. Внутри кареты мы кутались в тяжёлые медвежьи полости. Нифонт постоянно возился с маленькой медной грелкой, наполненной углями, к которой мы по очереди прижимались ногами.

Иногда останавливались на почтовых станциях. Это были серые, слабо освещённые душные места, с застоявшимися запахами кислых щей, конского пота и дешёвого табака. Смотрители, завидев монаха и знатную с виду даму, суетились, подавали самовар, от которого валил густой пар. Я пила обжигающий чай с дегтярным привкусом, смотрела на обледенелые окна и понимала: с каждым верстовым столбом я всё дальше от скита.

К концу пятого дня небо над горизонтом окрасилось в грязный желтоватый цвет. В воздухе запахло дымом и большой водой. Впереди из тумана и снежной пыли начали проступать очертания Исаакиевского собора. Мы въезжали в Петербург, который после чистой белизны Карелии казался грязным, шумным и пугающе тесным.

Мы заселились в небольшую, но очень достойную гостиницу. Хозяин, немец с идеально прямой спиной и смешными усиками, лично проводил меня в номер.

- У вас два часа, Татиана, - тихо сказал Нифонт у двери. - За нами пришлют экипаж.

Когда часы на каминной полке мелодично оповестили обозначенное время, я уже была готова. Накинув суконное пальто, спустилась в холл, где меня уже ждал мой сопровождающий. Мы вышли на улицу и сели в тёмный экипаж, стоящий прямо у входа.

Город за окном проносился серыми пятнами: доходные дома, вывески, спешащие чиновники в шинелях. Копыта лошадей звонко цокали по обледенелой мостовой, а экипаж подпрыгивал так, будто извозчик поставил себе целью вытрясти из меня душу. Нифонт смотрел в окно и за всю дорогу не произнёс ни единого слова. Зато бывший «водитель» этого транспортного средства, чей дух почему-то решил прицепиться именно ко мне, всю дорогу нудел про овёс и про то, что «барин нынче жадный пошёл». Я тут же «выключила» его, чтобы не отвлекаться. Мой взгляд скользнул по белым перчаткам, по тёмно-синей юбке из тонкой хорошей шерсти. Мадам! Не иначе! В прошлой жизни я не особо жаловала юбки и платья. А теперь мне, похоже, придётся смириться с тем, что они будут моим основным гардеробом. Шляпка с вуалеткой вообще выводила меня из себя. Увидев себя в зеркало в гостинице, я раздражённо подумала: «Ё-моё… Мэри Поппинс… ».

Нет, слава Богу, шляпка была верхом лаконичности - аккуратная, без клумбы из шёлковых роз или чучела фазана на тулье. Но для меня, привыкшей к каскам для промышленного альпинизма и тёплым ушанкам, это сооружение на голове ощущалось как акт агрессии со стороны здешней моды. Вуалетка казалась мне отдельным видом извращения. Мир через неё выглядел так, будто у меня резко развилась катаракта. Но если смотреть на неё, как на защиту от мух… то вполне себе полезная штуковина…

Вскоре карета остановилась у массивного здания Синода. Сенатская площадь встретила нас порывистым ветром, который сразу же попытался сорвать с меня шедевр шляпника. Я прижала его рукой и поспешила за отцом Нифонтом к массивным дверям. Как только они за нами захлопнулись, шум улицы отрезало, словно мы попали в склеп.

Пройдя через вестибюль, поднялись по широкой лестнице, миновали анфиладу залов. И за всё время нашего пути не встретили ни одного живого существа. Что казалось весьма странным. Наконец мы подошли к двустворчатым дверям, и отец Нифонт распахнул их передо мной. Да это же храм!

Внутри уже собрались люди. Четыре женщины расположились порознь в разных углах притвора, словно отмечая пространство своим присутствием. Возле алтаря стояли Победоносцев и священник в золотом облачении. Обер-прокурор подошёл ко мне и, поприветствовав, сказал:

- С этого момента, Татьяна Фёдоровна, вы будете носить фамилию Ведовская. Документы, ключи от вашего нового дома я вручу вам завтра. Так как у меня есть к вам весьма серьёзный разговор.

Он кивком указал мне встать напротив церковника, после чего оглядел нас довольным взглядом.

- Вот и пришло, барышни, ваше время начать служение Империи. Вы, избранные, ныне стоите на пороге новой жизни. Вам дан дар видеть то, что сокрыто от обычных глаз. Но помните: великая сила - это и великое бремя. Бремя, которое отныне вы будете нести во имя высшей цели - защиты Державы от её невидимых врагов. Вы станете щитом, отражающим тьму. И помните, барышни, ваша плоть и дух отныне принадлежат Русской Земле и Православной церкви. Можете представиться друг другу.

Я оглянулась на своих новоявленных коллег и сразу же столкнулась с ярко-голубым взглядом стройной шатенки с густыми блестящими волосами, красиво уложенными под шляпкой. Глаза у незнакомки были просто огромными.

- Полина Андреевна Туманова, - она надменно прищурилась, рассматривая меня. Я приподняла бровь, не совсем понимая: с чего эта “шароглазая” так смотрит. Но девушка вдруг улыбнулась и поспешно произнесла: - Я раньше видела плохо. Сейчас зрение наладилось, а вот привычка щуриться осталась.

- Татьяна Фёдоровна Ведовская, - я улыбнулась в ответ и тут же услышала чуть насмешливый голос:

- Ну что, поздравляю, барышни. Теперь мы официально государственное имущество. Надеюсь, статус «священного инвентаря» хотя бы подразумевает приличный обед после мероприятия?

К нам подошла стройная, даже худощавая, с выдающимся бюстом брюнетка. Она протянула мне руку:

- Анна Львовна Лиходеева. Вас тоже бесит шляпа?

- Невероятно, - я неожиданно развеселилась. – Антенна для приёма галлюцинаций. В моём случае в виде давно почивших граждан.

- О, медиум? – с уважением уточнила Анна. – Моё почтение.

- Мне показалось или я слышала слово «обед»? – над головами Полины и Анны появилось милое веснушчатое лицо. Правда, взгляд разных по цвету глаз рыжей «баскетболистки» был суровым. - Я не успела позавтракать, поэтому j'ai faim comme une louve*…

«Вот это каланча…», — мелькнула мысль.

Рыжеволосая “Эйфелевая башня” вклинилась между девушками.

- Бесова Ирина Петровна.

- А мне грустно. Так страшно начинать новую жизнь…

Мы дружно повернули головы и увидели очень хорошенькую девушку с каштановыми волосами. Она подняла на нас свои глаза, которые от света свечей казались янтарными.

- Как писал великий Шопенгауэр: «Мир есть воля и представление.». Но, если честно, моё личное представление о реальности до сих пор конфликтует с чужой волей. Разве не иронично, что наша субъектность была нивелирована до уровня государственных активов?

- Как вас величать, жертва германского идеализма? – Лиходеева усмехнулась одними уголками губ.

- Чуева Ксения Дмитриевна. Ну почему же сразу жертва? Напротив, я нахожу в этом положении определённый метафизический уют, ma chère*…

- Приступим к присяге, - раздался голос Победоносцева с нетерпеливыми нотками, и мы вернулись на свои места.

Священник открыл Евангелие в серебряном окладе.

- Подходите по одной. Кладите руку на Писание и повторяйте за мной.

- ...клянусь служить верой и правдой, не щадя живота своего, против сил тьмы и врагов Престола…Над дрожащими огоньками свечей зазвучали слова, растворяясь под сводами храма и вызывая чувство сопричастности к чему-то неведомому:

Карета замерла у гостиницы. И тяжёлый вздох инока стал предвестником нашего расставания. С искренней печалью Нифонт обратился ко мне:

- Ну вот и всё, Татиана. Пришла пора прощаться. Помни, чему отец Зосима учил: дар твой - это и крест, и меч. Не давай воли гордыне, но и в обиду себя не давай. В Петербурге людей много, а души в некоторых на грош. Остерегайся тех, кто сладко стелет, и помни: Господь видит доброе сердце. Береги себя.

Нифонт перекрестил меня, и я вышла в промозглый вечер. Глядя, как экипаж растворяется в сизом петербургском тумане, кожи коснулось ледяное одиночество. Огромный, каменный, равнодушный город обступил со всех сторон. «Ну что, Таня, - подумала я. - Либо ты станешь частью этого механизма, либо он сотрёт тебя в порошок. Выбирай.».

Глубоко вдохнув колючий воздух, пропитанный запахом печного дыма, я решительно поднялась по ступенькам. Страх - плохой советчик. А впереди маячила целая жизнь, которую нужно было как-то выстраивать.

Номер встретил меня тишиной, лишь угли в камине изредка потрескивали, выбрасывая снопы искр. Пора было привыкать к местному укладу. Я распорядилась, чтобы приготовили ванну. И вскоре несколько дюжих парней начали бесконечную процессию с вёдрами горячей воды. Когда они, наконец, ушли, я сбросила с себя свой наряд, расшнуровала корсет, который весь день впивался в рёбра, и со стоном блаженства буквально рухнула в горячую воду.

- Боже, да-а-а…

Помывшись, натянула длинную сорочку и, подсушив волосы, забралась под стёганое одеяло. Кровать была огромной, с высокой периной, в которой я буквально утонула. После жёсткой кушетки в скиту она казалась райским облаком.

Едва голова коснулась прохладной наволочки, я мгновенно отключилась, провалившись в глубокий сон без сновидений...

Разбудил меня настойчивый стук в дверь. Я подскочила, совершенно не понимая, где нахожусь. Ноги запутались в подоле сорочки, и попытка сделать несколько шагов закончилась тем, что я с размаху приложилась мизинцем о резную ножку дубовой кровати.

- Мать твою... - прошипела я, запрыгав на одной ноге. Боль была такой острой, что в глазах потемнело.

Кое-как доковыляв до двери, я приоткрыла её ровно настолько, чтобы высунуть нос. На пороге в ливрее с начищенными пуговицами стоял идеально выбритый лакей. Он замер, глядя куда-то в пространство над моим плечом.

- Вас ожидает экипаж, Татьяна Фёдоровна.

- Ага, спасибо... - пробубнила я, захлопывая дверь перед ним. Внутренний голос осуждающе протянул: «Таня, “ага”? Где манеры! Тебя чему учили?».

Плеснув в лицо ледяной водой из фаянсового таза, я безжалостно скрутила волосы в тугой узел на затылке, закрепив шпильками так, что на висках даже натянулась кожа. И торопливо, но тщательно одевшись, спустилась вниз. У входа стоял тот самый экипаж, что вёз нас вчера с Нифонтом на присягу. Из ноздрей пары лошадей вырывались густые клубы пара. Кучер даже не повернул головы, сидя неподвижно, как изваяние. Я забралась внутрь, и карета тут же рванула с места.

Петербург конца февраля был зрелищем сомнительной эстетики. Снега здесь выглядели не такими чистыми, как в Карелии. Серые, перемешанные с сажей и навозом… В окошко я видела серые фасады доходных домов, казавшиеся ещё более мрачными под низким свинцовым небом. Мимо проносились другие экипажи, разбрызгивая коричневую жижу. Закутанные в шали торговки раскладывали товар перед лавками, а дворники в белых фартуках лениво соскребали лёд с тротуаров. Город, утонувший в серой туманной мгле, которая, казалось, пробиралась даже сквозь плотные шторы кареты, просыпался медленно, неохотно.

Мы проехали мимо каналов, забитых потемневшим, потрескавшимся льдом, мимо бесконечных решёток Летнего сада. Наконец экипаж свернул с оживлённых проспектов. Шум города начал стихать. Мы въехали на территорию частного парка, скрытого за высоким каменным забором. Отяжелевшие от снежных шапок огромные ели напомнили мне безмолвных стражей.

Карета остановилась у края замёрзшего пруда. Я вышла и огляделась. В нескольких десятках метров на небольшом возвышении белела ротонда. Внутри, спиной ко мне замерла высокая фигура в длинном чёрном пальто с меховым воротником. Победоносцев. Я поправила шляпку и направилась к беседке. В этой звенящей тишине мои шаги по расчищенной дорожке звучали слишком громко. Когда я подошла ближе, обер-прокурор медленно обернулся. В его руках я заметила увесистый свёрток, запечатанный сургучём.

- Доброе утро, Татьяна Фёдоровна. Как самочувствие?

- Благодарю вас. Всё хорошо, - ответила, понимая, что обер-прокурор намекает на вчерашний банкет, и спрятала улыбку.

- Что ж, тогда начнём, – Победоносцев протянул мне пакет . - В первую очередь я хочу вручить вам документы. Отныне вы полноправная подданная, чьи интересы и безопасность находятся под особым покровительством. Здесь же средства на первое время. Так сказать, на обустройство вашего быта. Жалование вы будете получать еженедельно, а эти ассигнации помогут вам не отвлекаться на бытовую суету и привести свой облик в соответствие с вашим новым статусом.

Я приняла пропуск в своё будущее.

- Благодарю, Константин Петрович. И каков же мой статус?

Победоносцев едва заметно усмехнулся:

- По легенде, вы — вдова отставного генерала Ведовского. Последние годы безвыездно проживали в глухом имении под Костромой, вдали от столичного шума и суеты. После кончины супруга, как это часто бывает, почти всё недвижимое имущество отошло его сыновьям от первого брака. Вам же было назначено годовое содержание и предоставлен небольшой, но весьма достойный особняк на набережной Екатерининского канала. Место тихое, но статусное. Однако вы натура экзальтированная. Мягко скажем, особа с «интересными» странностями. Как говорится, если хочешь что-то надежно скрыть, положи это на самое видное место. Вы станете позиционировать себя как медиум. Сейчас это модно. Петербургское общество изнывает от скуки и жаждет заглянуть на другую сторону бытия. Мы пустим соответствующие слухи - об этом не беспокойтесь. Ваш новый облик позволит вам беспрепятственно вращаться в самых высоких кругах: посещать светские рауты и закрытые салоны. Благородное общество примет вас как любопытную диковинку. Это даст нам идеальную возможность отслеживать аномалии. Вы будете нашими глазами и ушами в мире теней, с которым так неосмотрительно заигрывает аристократия. В этом мутном потоке праздного любопытства вы должны будете вылавливать настоящую тьму.

Победоносцев медленно прошёлся вдоль колонн ротонды, заложив руки за спину.

- Под моим началом находятся командиры групп. Как правило, это верные престолу люди: офицеры корпуса жандармов в чине от ротмистра до полковника. Их задача - координация действий и распределение задач. И будем откровенны, Татьяна Фёдоровна, на командира возложен контроль за такими «гостьями» из будущего, как вы. Для Империи вы ценнейший, но крайне нестабильный элемент. Поэтому присмотр за вами будет неусыпным. Ваше место в этом механизме - ищейка. Или, если вам угодно, свободный следователь. Вы будете работать как по прямому приказу командира, так и в режиме «свободного художника», если почувствуете след тьмы. Ваша первостепенная цель - выявить аномалию, классифицировать её и определить план действий. Если ситуация потребует грубой силы, в вашем распоряжении будет группа силовой поддержки. Это пять-семь человек — жандармы нижних чинов, обладающие… скажем так, слабыми искрами дара. Недостаточными для самостоятельной работы, но вполне пригодными, чтобы стать вашим щитом и мечом. Они обеспечат вашу безопасность и выполнят черновую работу. Однако если вы поймёте, что дело выходит за рамки вашего профиля, то обязаны немедленно доложить командиру. Он свяжется со мной, и я привлеку одну из ваших коллег.

Победоносцев остановился напротив меня и добавил:

- И еще одно условие, Татьяна Фёдоровна. Самое важное. Никаких встреч и контактов с остальными девушками. Вы не должны пересекаться. Это опасно как для дела, так и для вашей личной безопасности. Группы работают автономно, их пути не должны сходиться без моего личного распоряжения.

Что касается быта. В особняке вас будут ждать двое слуг. Женщина обеспечит порядок в доме и стол, а мужчина возьмёт на себя двор и обязанности вашего извозчика. Это надёжные люди, проинструктированные должным образом. Вам всё понятно?

На словах-то схема была стройной, а вот как она станет работать в действительности? Со вздохом ответила:

- Вроде бы да.

- Ничего, Татьяна Фёдоровна, - голос обер-прокурора на мгновение смягчился. - Всё со временем наладится, придёт в норму. Человек - существо, ко всему привыкающее. У вас появятся друзья, увлечения... Как только я пойму, что вы полностью владеете своим Даром и ситуацией, получите куда большую свободу действий. Государству не нужны рабы, ему нужны преданные соратники. А ещё у меня к вам есть просьба... личного характера. Считайте это вашим первым испытанием. Полевым крещением, если угодно.

Победоносцев снова заложил руки за спину, медленно меряя шагами пространство ротонды.

- У меня есть близкий друг, старый соратник, человек безупречной репутации. Год назад он овдовел. Три месяца назад женился во второй раз на прелестной девушке из обедневшего, но знатного рода. И вот здесь начинается то, что не поддаётся никакой логике. Его молодая супруга ведёт себя странно. Нет, это не кликушество и не одержимость бесом. Мария Павловна тиха, воспитана, но порой…

Обер-прокурор замолчал, подбирая слова, а потом продолжил:

- Порой она меняется в лице. Её голос обретает иные интонации, а из уст вылетают фразы о событиях, которые она никак не могла знать. Она говорит о случаях сорокалетней давности, о тайнах дома, погребённых вместе с первой женой. Мой друг на грани отчаяния. Врачи предполагают нервическую горячку, но я чувствую: здесь нечто иное. Я хочу, чтобы вы посмотрели на Марию Павловну. Завтра в десять утра за вами заедет экипаж. Мне нужно знать: это болезнь ума или ваш... профиль?

- Я поняла вас, Константин Петрович, — ответила я. - Я сделаю всё, что смогу.

- Надеюсь на это. От вашего вердикта зависит спокойствие одного из самых влиятельных домов Петербурга.

Он слегка коснулся полей своей шляпы, прощаясь.

- Поезжайте в гостиницу за вещами и заселяйтесь в ваш новый дом. Адрес указан в конверте. А я вынужден откланяться. Служба, знаете ли, не терпит промедлений.

Победоносцев сошёл со ступенек ротонды и быстрым решительным шагом направился к своему экипажу, ожидавшему его в глубине аллеи. Я осталась стоять в белоснежной беседке, сжимая в руках конверт с документами на имя вдовы Ведовской. Холодный ветер с пруда обжёг лицо, напоминая, что началась новая жизнь. И обратного пути нет.

Вернувшись в гостиницу, первым делом я заперла дверь. Потом взломала сургучную печать и вытряхнула содержимое конверта на кровать. Из него выпал паспорт на имя Татьяны Фёдоровны Ведовской, несколько официальных бумаг с гербами и пухлая пачка ассигнаций. Пересчитанная сумма была внушительной. Это, несомненно, поднимало настроение.

Собрав немногочисленные вещи, я сдала ключ от номера и спустилась к экипажу. Он снова повёз меня по улицам Петербурга.

Город за окном кареты постепенно менял облик. Грязные торговые ряды сменились строгими линиями каменных набережных. Когда карета притормозила и остановилась, я вышла на тротуар. Мои глаза невольно расширились в изумлении. Я буду жить здесь?

Особняк стоял прямо у воды, глядя на скованный льдом канал высокими узкими окнами. Он был двухэтажным, благородного цвета пыльной розы. Кое-где на фасаде виднелись трещины, а лепнина в виде цветочных гирлянд под карнизом местами облупилась, обнажая красный кирпич, словно старые шрамы. Но в этой обветшалости не было нищеты: лишь достоинство и какая-то особая живая душа.

За небольшой кованой оградой притаился крошечный палисадник с уснувшими под снегом кустами сирени. Парадная дверь из тёмного дуба с массивной бронзовой ручкой в виде львиной головы выглядела неприступно. Над входом нависал изящный балкончик с ажурной решёткой, покрытой инеем, напоминающей дорогое кружево.

Я сделала глубокий вдох, ощущая, как колючий невский ветер щиплет щёки, и толкнула калитку. Металл жалобно скрипнул, приветствуя новую хозяйку. Ну что ж, госпожа Ведовская, пора входить в роль. У нас впереди ночь на подготовку и загадочная молодая жена, которая пугает своего пожилого мужа…

Не успела я подняться по гранитным ступеням, как входная дверь бесшумно распахнулась. На пороге возник мужчина лет пятидесяти в строгом суконном сюртуке и скромном жилете. Рыжеватые волосы с проседью были аккуратно зачесаны назад, а лицо светилось спокойным достоинством.

- Добро пожаловать, Татьяна Фёдоровна! - он склонил голову в почтительном поклоне. - Мы заждались вас. Прошу, входите в дом.

Я переступила порог и оказалась в просторном холле. Взгляд пробежался по окружающей обстановке. Паркет, выложенный «елочкой», стены, обтянутые льняными обоями изумрудного цвета. В углу стояли напольные часы в высоком резном корпусе. Массивная лестница с перилами из полированного ореха уходила на второй этаж, теряясь в полумраке. Из дверей, ведущих куда-то вглубь дома, показалась женщина лет сорока. На ней было простое, но добротное платье из серой шерсти с белоснежным накрахмаленным фартуком и чепцом, из-под которого чуть выбились пряди каштановых волос.

- Меня зовут Григорий, - представился мужчина, после чего указал на женщину. - А это супруга моя Прасковья. Мы приставлены служить вам, ваше превосходительство.

Слово «превосходительство» резануло слух. Но статус вдовы генерала, видимо, обязывал к такому обращению. Я решила отбросить лишний пафос, чтобы расположить этих людей к себе.

- Рада познакомиться, Григорий, Прасковья, - я тепло улыбнулась и чуть склонила голову в ответ, снимая перчатки. - Надеюсь, мы поладим. У меня характер прямой, но я ценю честность и порядок.

- Ну что вы, барыня, как же иначе! - Прасковья всплеснула руками, и в её глазах мелькнуло облегчение: видать, боялась, что приедет непростая особа. - Григорий сейчас ваши вещи из экипажа заберёт, а я сию минуту самовар поставлю. Проголодались, чай, с дороги? Но сперва позвольте спальню вашу показать.

Я последовала за приветливой женщиной на второй этаж. Пока мы поднимались, я «прислушивалась». Никаких голосов. Либо дом чист, либо обитающие здесь духи тоже присматриваются ко мне.

- Проходите, Татьяна Фёдоровна. Вот ваши покои, - Прасковья распахнула дверь в комнату, залитую мягкими лучами показавшегося из-за туч февральского солнца.

Комната оказалась просторной и удивительно светлой. Окна выходили прямо на канал, в этой части города покрытый ещё белым, не подтаявшим снегом. Блики солнца на снегу отражались на высоком потолке, украшенном тонкой лепниной. Центр спальни занимала массивная кровать с балдахином из кремового шёлка, рядом изящное бюро из карельской березы и туалетный столик с трёхстворчатым зеркалом.

Григорий внёс мои скромные пожитки и, поклонившись, удалился. Прасковья тем временем принесла большой фарфоровый кувшин с тёплой водой. Она действовала ловко и аккуратно, помогая мне освободиться от дорожной одежды и умыться.

- В доме имеется ванная комната, Татьяна Фёдоровна, и ватерклозет по последней моде, - проговорила женщина, сливая воду в таз. - Но там что-то с трубами неладно: шумят они, будто черти стонут! Мастера надобно бы позвать, чтобы посмотрел.

- Позовём, - пообещала я, поворачивая к ней мокрое лицо. - А вы постоянно будете здесь находиться?

- Конечно, барыня. Мы с Григорием живём на цокольном этаже. У нас там свои комнаты, - кивнула Прасковья, подавая мне мягкое льняное полотенце. Женщина на мгновение замялась, опустив глаза, но потом честно призналась: - Нам велено оберегать ваш покой и докладывать о каждом шаге, ваше превосходительство.

«Ну, этого и стоило ожидать.», - усмехнулась я про себя. Победоносцев открыто предупредил меня о надзоре.

Прасковья деловито подошла к огромному шкафу и распахнула створки. Я невольно замерла.

- Откуда это всё? - вырвалось у меня.

- Так шкаф полон нарядов ваших, Татьяна Фёдоровна, - улыбнулась женщина, отодвигая шелестящие ряды платьев. - И утренние, и для визитов, и вечерние. И обувки полно, и шляпок в коробках. Всё подогнано, всё готово.

Она извлекла домашнее платье из мягкой шерсти цвета маренго с тонкими кружевами на манжетах и помогла надеть.

- Пойду, барыня, самовар проверю, - Прасковья присела в коротком поклоне. - Через четверть часа в столовой накрыто будет.

Оставшись одна, я заглянула за находящуюся в комнате ещё одну незаметную дверь и даже присвистнула. Там находилась большая чугунная ванна на кованых львиных лапах с высокой спинкой. Напротив неё - умывальник с белой раковиной и латунными кранами. Стены в ванной были облицованы светлым кафелем. Я повернула один из кранов, и тут же раздался жуткий металлический гул, будто где-то глубоко в трубах зашевелился проснувшийся демон.

«Нужно обязательно найти мастера, - подумала я, закрывая кран. – Жить хочется с комфортом.».

Я прошлась по комнатам, осваиваясь в новом жилище. Особняк был небольшой, но довольно уютный. Старинная мебель, потускневшие картины в золочёных рамах, вышитые подушки на диванах… Здесь не было ощущения роскоши, скорее добротного обжитого быта.

В дверях появилась Прасковья. Она негромко кашлянула, привлекая внимание.

- Ваше превосходительство, кушать подано. Прошу в столовую.

Я спустилась на первый этаж, где на круглом столе, накрытом накрахмаленной скатертью, уже ждал обед. В супнице дымились густые щи с разварной говядиной и сметаной. В отдельной тарелке горкой лежали ещё тёплые ржаные расстегаи с рыбой. На второе Прасковья приготовила телячьи отбивные с печёным картофелем и солёными груздями, которые так заманчиво поблёскивали в масле. Я накинулась на разносолы с жадностью, забыв о светских манерах, которые мне так старательно прививали. Хорошо, что прислуга удалилась из столовой и не наблюдала за такой неэлегантной хозяйкой. Завершился обед крепким ароматным чаем из самовара, к которому Прасковья подала густое варенье из лесной земляники и свежие сливки.

- Благодарю, Прасковья. Я ничего вкуснее не ела! - искренне сказала я, чувствуя, как тело наполняется сытой истомой.

- Да будет вам, Татьяна Фёдоровна! – засмущалась женщина. – Скажете тоже!

Остаток дня я решила провести в библиотеке. Небольшая комната, заставленная до самого потолка дубовыми стеллажами, пахла кожей переплетов и вызвала почти детский восторг. Я забралась с ногами в обтянутое потёртым бархатом кресло, стоящее в углу, и углубилась в чтение. Время пролетело незаметно. За окнами быстро сгущались синие петербургские сумерки. Фонарщик на набережной зажёг первый газовый рожок, и его зыбкий свет заплясал на корешках книг.

Мои веки стали тяжелеть. В доме воцарилась уютная, почти магическая тишина. Я не заметила, как книга соскользнула на колени, а голова откинулась на мягкий подголовник кресла. Сквозь глубокий сон я лишь на мгновение почувствовала, как чьи-то заботливые руки укрыли меня тёплым пледом.

Взгляд метнулся к часам. Девять!Громкий крик извозчика ворвался в мой сон, как выстрел. Я подскочила в кресле и тут же охнула от острой боли в шее. Спина, затёкшая от неподвижности, отозвалась протестующим хрустом.

- Чёрт! - выдохнула я, забыв, что в этом веке дамы так не выражаются.

Через час здесь будет экипаж! Я бросилась вон из библиотеки, едва не сбив с ног Прасковью, которая степенно шествовала по коридору с охапкой свежего белья.

- Барыня! Проснулись! Я и заглядывать к вам не смела, так сладко вы почивали, будто ангелы вас убаюкали.

- Мне нужно успеть собраться! В десять за мной заедут! - я уже летела по лестнице вверх, придерживая подол домашнего платья.

- Да не переживайте вы так, ваше превосходительство! Сейчас всё в лучшем виде сделаем, и глазом моргнуть не успеете!

Прасковья оказалась на удивление проворной. Пока я металась по спальне, она уже втащила в ванную два ведра исходящей паром воды. И, забравшись в холодную чашу ванны, я поливала себя из медного ковша. В голове постепенно прояснялось.

Вернувшись в спальню, я обнаружила, что на кровати уже разложено платье. Оно было из графитового, почти чёрного сукна с высоким воротником-стойкой, украшенным тончайшим кружевом.

Прасковья зашнуровала на мне корсет, затем принялась за волосы. Пара ловких движений гребнем, несколько шпилек — и на моей голове красуется гладкий узел, а вокруг лица трепещут волнистые пряди.

Часы на каминной полке пробили без четверти десять.

- Готовы, ваше превосходительство, - улыбнулась Прасковья, подавая мне маленькую шляпку с вуалью и тонкие лайковые перчатки.

Снизу прозвучал громкий стук дверного молотка. Это точно за мной!

Я спустилась в холл и увидела Григория.

- Доброе утро, Татьяна Фёдоровна. Вас уже ждут, - сказал он, открывая передо мной дверь. – Доброй дороги вам.

- Доброе утро, Григорий. Спасибо, - ответила я, переступая порог.

У ворот стоял дорогой экипаж с гербом на дверце, запряжённый парой вороных лошадей, нетерпеливо перебирающих копытами. Возница открыл передо мной дверцу, и я забралась внутрь.

Неожиданно я почувствовала необъяснимый холодок, пробежавший по коже. Мой взгляд скользнул по окнам второго этажа. В одном из них за кружевной занавеской мелькнул чей-то силуэт. А потом я увидела бледное женское лицо. Широко распахнутые глаза горели смесью злости и отчаянья. Казалось, они прожигали меня насквозь. Мгновение - и видение исчезло, словно его и не было, лишь лёгкое колыхание шторки говорило, что это не обман зрения.Ехали мы недолго, не более десяти минут. И вскоре остановились у одного из домов на Миллионной улице. Я спустилась с подножки на тротуар и подняла глаза. Передо мной был высокий добротный особняк цвета слоновой кости с причудливой лепниной и балконом, огороженным вычурными балясинами. Чистые блестящие окна отражали каждый луч бледного зимнего солнца. - Хм… интересно… - пробормотала я, направляясь к особняку. – Что ж, посмотрим на тебя, Мария Павловна…

Широкие ступени парадного крыльца привели меня к массивным дверям, в которые я дважды ударила бронзовым молотком. Через минуту щёлкнул замок, и передо мной предстала горничная в накрахмаленном чепце со взглядом снулой рыбы.

- Госпожа Ведовская? - уточнила она. Я коротко кивнула, и служанка отступила, приглашая войти. – Я сейчас доложу хозяину, что вы прибыли.

Холл особняка подавлял своей роскошью. Мраморные полы, искусная лепнина, зеркала с отражениями картин в тяжёлых позолоченных рамах. Служанка провела меня в гостиную, выдержанную в бордовых тонах. Плотные портьеры были задёрнуты на двух окнах из трёх, и мне стало неуютно в этом полумраке. Сняв перчатки, я прошла к изящной софе, обтянутой тёмным бархатом, и присела.

Вскоре раздались быстрые шаги. Дверь распахнулась, и в комнату вошёл мужчина внушительных габаритов с широкими плечами. Седеющий пробор делил его голову на две идеально ровные половины. Пышные усы почти скрывали линию рта, придавая лицу ещё более суровое выражение.

Я поднялась навстречу хозяину.

Хозяин дома подошёл и, церемонно коснувшись губами моей руки, произнёс низким баритоном:

- Добро пожаловать в мой дом, Татьяна Фёдоровна. Разрешите представиться: Аристархов Николай Михайлович.

- Очень приятно, - с дружелюбной улыбкой ответила я. И, не оттягивая разговор, первая затронула волнующую его тему: - Константин Петрович сообщил, что с вашей супругой происходит нечто... необъяснимое.

Николай Михайлович поморщился, словно от зубной боли, и жестом пригласил меня садиться. Сам он опустился в кожаное кресло у камина.

- Дорогая Татьяна Фёдоровна. Я закоренелый материалист… И, признаюсь откровенно, не очень верю во всю эту чертовщину. Но если за вас поручился Костя... то есть Константин Петрович...

Хозяин дома сделал паузу, и в этой заминке я увидела страх сильного человека перед тем, что он не может контролировать. Похоже, старый друг Победоносцева действительно не знал всей правды о тайном отделе, но авторитет обер-прокурора был для него неоспорим.

- Моя супруга, Мария Павловна... - он заговорил тише, - страдает от странных приступов. Понимаете, э-э-э… это не просто женская истерия. Ни с того ни с сего её черты искажаются, голос становится чужим... Она начинает говорить вещи, о которых знать не может! Секреты слуг, старые обиды людей, которых давно нет в живых. В такие минуты мне кажется, что в её теле живет кто-то другой. Звучит ужасно… бредово… Но это так!

Аристархов замолчал, нервно поглаживая ус. А потом подался ко мне и зашептал:

- Опять же повторюсь: я не верю в мистические проявления! Но медицина бессильна, а то, что я слышу из ее уст... это заставляет сомневаться даже меня! Заядлого скептика!

Я слушала его, вспоминая бледное лицо, мелькнувшее в окне.

- Я понимаю вас, Николай Михайлович. Часто то, что мы принимаем за чертовщину, имеет вполне логичное объяснение. Мне нужно увидеть Марию Павловну. Это возможно?

Аристархов поднялся с кресла и нервным движением одёрнул полы сюртука.

- Татьяна Фёдоровна, я должен предупредить... я представлю вас Марии Павловне, как вдову моего покойного боевого товарища по Балканам. Дескать, вы только недавно прибыли в столицу и сочли своим долгом нанести визит, чтобы передать мне последние слова супруга и некоторые его бумаги. Пожалуйста, придерживайтесь этой версии. Я не хочу, чтобы моя жена заподозрила, зачем вы здесь.

- Можете не волноваться, Николай Михайлович, - заверила я его. - Ваша супруга не узнает истинной цели моего визита. Я умею хранить чужие секреты не хуже, чем свои собственные.

Он коротко кивнул, бросил на меня еще один долгий, полный сомнения взгляд и вышел из гостиной. Я же медленно прошлась по комнате, рассматривая её убранство, пока мои глаза не остановились на низком столике. На нём стояла плетёная корзинка с разноцветными нитками мулине, а сверху лежали пяльцы с неоконченной вышивкой. Я подошла ближе и коснулась ткани. Холод ударил в пальцы мгновенно, словно я опустила руку в прорубь. Мёртвая, высасывающая жизнь энергия… Её я научилась узнавать среди тысяч других. Она пахла сырой землей, пыльными склепами и застоявшейся в вазах водой, в которой слишком долго увядали похоронные лилии…

На канве вместо невинного цветочного узора были вышиты странные ломаные стежки, складывающиеся в какой-то хаотичный, пугающий орнамент. Казалось, тот, кто держал эти пяльцы, находился в глубоком трансе.

Я резко отдернула руку.

«Рано делать выводы, Таня. Кладбищенский холод может быть лишь отголоском болезни, а не присутствием иного гостя. Сначала нужно увидеть саму Марию Павловну.».

В этот момент, открываясь, скрипнули двери. В комнату вошёл Николай Михайлович, а за его спиной показалась хрупкая женская фигурка в сером платье.

Мария Павловна вошла в комнату так бесшумно, словно её ступни едва касались ворса ковра. Когда она подняла голову, я с трудом сдержала удивление: это было то же лицо, что я видела в окне. Но маска ярости исчезла, сменившись безмятежным, почти ангельским спокойствием.

Молодая женщина была удивительно хороша собой. Фарфоровая бледность кожи казалась почти прозрачной. Тонкие черты лица, золотистые волосы, уложенные в аккуратную прическу, хрупкая фигура делали хозяйку дома похожей на античную статуэтку.

- Здравствуйте, Татьяна Фёдоровна. Как любезно с вашей стороны почтить наш дом своим визитом, - голос Марии Павловны звучал чисто и мелодично, как колокольчик. - Николай Михайлович рассказал мне о цели вашего приезда. Я глубоко сочувствую вашей утрате. Уверена, что для моего супруга вести о его доблестном товарище, какими бы печальными они ни были, это драгоценная нить, связывающая с прошлым. Позвольте представиться: Мария Павловна Аристархова.

Она протянула мне узкую, с тонкими пальцами руку.

- Я искренне рада знакомству, - ответила я, слегка склонив голову и ответив на рукопожатие. Её ладонь оказалась сухой и горячей, словно у человека в лихорадке, что резко контрастировало с ледяным холодом, исходящим от её вышивки.

Я сознательно держала «внутренние двери» наглухо закрытыми. Отец Зосима учил меня, что прежде чем выпускать своего внутреннего зверя, нужно изучить ситуацию обычными человеческими чувствами. Если я сейчас откроюсь, на меня может обрушиться водопад чужой боли. А мне нужна была ясность. Я хотела понять, кто передо мной: жертва обстоятельств, искусная актриса или сосуд для чего-то более тёмного.

Мария Павловна смотрела на меня внимательно. В глубине светлых глаз я заметила странный отблеск: будто там, за пеленой вежливого дружелюбия, кто-то другой наблюдал за мной, оценивая и выжидая.

- Присядемте, Татьяна Фёдоровна, - мягко предложила она, указывая на софу. – Я распорядилась подать нам чаю. Расскажите, как вы устроились в Петербурге? Город в эту пору суров к приезжим.

- Благодарю, всё обустроилось как нельзя лучше, - ответила я, принимая светский тон. - Мой дом на Екатерининском канале оказался удивительно гостеприимным. Даже в эти холодные петербургские дни там сохраняется какое-то особенное, почти провинциальное тепло. К тому же хлопоты с обустройством и визиты к старым знакомым мужа совершенно не оставляют времени для хандры.

Мария Павловна слушала меня, вежливо улыбаясь, но я обратила внимание, что под слоем пудры залегли тени, а в глазах плескалась тоска, смешанная с едва уловимым трепетом. Понятно. Молодая красивая женщина заперта в золотой клетке с человеком, который годится ей в отцы и чьё присутствие наверняка заставляет её вздрагивать при каждом скрипе двери.Я болтала о пустяках: о неудобстве наёмных экипажей и о том, как свеж воздух у воды. Простым языком: заговаривала зубы. Пока я разминала язык, служанка внесла большой серебряный поднос. В воздухе поплыл аромат свежего лимонного кекса с цукатами и запеченных яблок в карамели.

«Пора заглянуть за кулисы.», - решила я и на секунду опустила веки, делая глубокий вдох. Дверь в моей голове медленно приоткрылась. Гул голосов, который я научилась глушить, на мгновение ворвался в голову, но я отсекла его, фокусируясь только на женщине напротив. И тут же раздался отчетливый ледяной женский шёпот, сочившийся ядовитой неприязнью:

«Эта особа слишком подозрительная. Неужели ты не видишь? Она не нравится мне. Выставь её вон, пока гостья не вынюхала лишнего...».

Слова предназначались не мне, но ударили в висок с такой силой, что я едва не выронила чашку. Я мгновенно «захлопнула дверь» в своей голове, возвращая спасительную тишину. Внутри всё похолодело. Вот, значит, как. Рядом с Марией Павловной активная, злобная покойница, которая даёт советы и, судя по всему, имеет на хозяйку дома колоссальное влияние. И эта «подруга» меня воспринимает с подозрением.

Ситуация становилась патовой. Просто посидеть за чаем было недостаточно. Покойница была настроена агрессивно, и мне требовалось время, чтобы понять: кто она и какую власть имеет над хозяйкой дома. Нужно было остаться здесь на ночь под любым предлогом. Я не спеша допила чай, аккуратно поставила чашку на блюдце и поднялась.

- Благодарю за тёплый приём, Мария Павловна. Николай Михайлович, мне было бесконечно приятно познакомиться с вами поближе. Но, боюсь, мне пора откланяться, дела не ждут, - я улыбнулась, стараясь выглядеть максимально естественно.

Чета Аристарховых тоже поднялась. И я позволила себе небольшое театральное представление. Сделав несколько шагов, я резко замерла, прижала ладонь к виску и слегка покачнулась, имитируя внезапное головокружение. Николай Михайлович подхватил меня под локоть, не давая упасть.

- Татьяна Фёдоровна! Что с вами? Вам плохо?

Я приложила руку ко лбу и дрожащим голосом прошептала:

- Прошу прощения… Эти приступы слабости... они стали случаться со мной после того, как не стало моего мужа. Врачи говорят, что это нервное истощение. Я была слишком сильно привязана к супругу. Душа, кажется, до сих пор не может примириться с потерей.

- Так вот что я вам скажу. Ни о каком отъезде в таком состоянии не может быть и речи. Вы останетесь сегодня у нас. Мы будем очень рады вашему обществу. Правда, Машенька? – Николай Михайлович посмотрел на жену.

Женщина кивнула, хотя в её глазах на мгновение промелькнула тень.

- Разумеется, - отозвалась она мягко. - У нас достаточно комнат, и вам подготовят лучшую.

- Тем более, взгляните в окно! - Аристархов указал на стекло, по которому хлестали капли ледяного дождя. - Начинается гололедица, дороги станут скользкими, как зеркало! Не хватало ещё, чтобы экипаж перевернулся! Отдохнёте, придёте в себя, а вечером спуститесь на ужин. У нас соберутся несколько близких друзей. Небольшая партия в винт, светские беседы… Я буду горд представить им вдову своего храброго товарища.

Я изобразила слабую улыбку.

- Вы слишком добры ко мне. Если я не стесню вас... я бы с благодарностью приняла ваше предложение.

План сработал. Я получила доступ в дом, и теперь у меня была целая ночь, чтобы выяснить, кто эта невидимая гостья.

Николай Михайлович уже потянулся к шёлковому шнуру, чтобы вызвать прислугу, но Мария Павловна легко коснулась его руки.

- Не нужно. Я сама провожу Татьяну Фёдоровну. Мне хочется убедиться, что нашей гостье будет по-настоящему удобно.

Мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Здесь тоже всё дышало роскошью. Мои ноги тонули в густом ворсе ковров, а со стен на нас смотрели суровые предки Аристарховых - затянутые в мундиры мужчины и бледные женщины с поджатыми губами. Хозяйка дома открыла дверь в одну из гостевых спален.

- Чувствуйте себя как дома, Татьяна Фёдоровна.

Интерьер в комнате был безупречен: нежно-голубые обои, светлая мебель, кровать под белоснежным балдахином…

- Если вам что-то понадобится, просто потяните за шнур у изголовья. Колокольчик в людской оповестит служанку, - Мария Павловна указала на кисть, свисающую со стены. – Обед вам принесут сюда. А перед ужином я пришлю горничную, чтобы она помогла привести платье в порядок.

- Благодарю вас, Мария Павловна. Вы так добры ко мне… - я повернулась к ней спиной и вдруг услышала шипящий голос:

- Убирайся отсюда!

- Что? - я резко обернулась.

Мой взгляд встретился со взглядом Марии Павловны. На одно короткое мгновение маска благовоспитанной дамы треснула. Из глубины её зрачков плеснуло такой ненавистью, что у меня перехватило дыхание. Это был не просто гнев, это была ярость загнанного в угол зверя, готового вцепиться в глотку.

Но вспышка погасла также быстро, как и появилась. Лицо женщины снова стало безмятежным.

- Простите? - она удивлённо приподняла тонкую бровь. - Я ничего не говорила, Татьяна Фёдоровна. Вам, верно, показалось. Должно быть, это ваши нервы. Отдых вам просто необходим.

- Да, скорее всего, - я заставила себя улыбнуться. - Подсознание иногда играет с нами злые шутки.

Вот оно что… Значит, покойница в голове новой хозяйки дома. Она использует её как проводник и управляет Марией.

Хозяйка дома пошла прочь, шелестя платьем. Я же закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя пробегающий по позвоночнику холод. Мария Павловна делила свой разум и тело с кем-то другим. И этот «кто-то» обладал колоссальной волей. Чтобы вот так перехватывать управление живым человеком, мертвец должен быть буквально припаян к его душе.

Сначала он просто шепчет, затем начинает влиять на эмоции, а в финале вытесняет личность, превращая человека в пустую оболочку, марионетку. Судя по всему, Мария уже начала терять контроль над своим телом. Покойница уже проросла в неё, как плесень в старую стену. Но кто эта женщина, что так яростно цепляется за жизнь через чужую плоть? Бывшая жена? Нужно выяснить это. И чем быстрее, тем лучше.

Я сначала присела на кровать, а потом легла, раскинув руки. Вечер обещал быть насыщенным. Если Аристархов ждёт гостей, значит, у меня будет отличная возможность понаблюдать за Марией в социальной среде. Ну что ж, «вдова боевого товарища» готова к выходу. Посмотрим, чья воля окажется сильнее.

Я прикрыла глаза, сосредоточилась и медленно приотворила «внутреннюю дверь». Странно… меня встретила противоестественная, почти вакуумная тишина. Это было ненормально. Неужели в особняке Аристарховых нет ни одного застрявшего между мирами? Ни одного призрака слуги или несчастного родственника, который по законам жанра должен был бы обитать в таком старом доме? Я уже хотела было закрыть канал, решив, что дом «стерилен», как вдруг у самого края моего сознания прозвучал едва различимый, вибрирующий от ужаса шёпот:

- Вы слышите меня? Пожалуйста... - голос принадлежал совсем молодой девушке, почти ребёнку.

Я замерла, боясь спугнуть эту тонкую нить связи. И отозвалась, сохраняя спокойствие:

- Я слышу тебя. Кто ты?

- Она поймала меня, - всхлипнул голос. - Она не даёт уйти. Она всех нас... ест. Не смотрите ей в глаза, госпожа. Она заберёт ваше лицо!

По спине пробежал холод. Это было что-то новенькое... Не просто призрак, а какой-то некротический хищник.

- О ком ты говоришь? О Марии Павловне? - спросила я, стараясь вытянуть из испуганной гостьи больше фактов.

- Нет… Хозяйка была доброй. А эта пришла из подвала! Она говорит, что ей нужно новое тело, чтобы снова носить жемчуга. Бегите отсюда... Она уже знает, что вы не та, за кого себя выдаёте. Она чувствует…

Голос внезапно оборвался, сменившись резким ледяным сквозняком, хотя окна в комнате были плотно закрыты. Я открыла глаза. Хм… значит, Мария Павловна всё-таки жертва. И в этом доме есть кто-то из прошлого семьи Аристарховых, решивший, что смерть — это лишь досадная задержка перед следующим выходом в свет.

Если это зло хочет поиграть в кошки-мышки, оно выбрало не того противника. Теперь я умела забивать гвозди в крышку гроба так, чтобы она больше не открывалась.

В дверь постучали, и я села, проведя рукой по лицу, словно отгоняя тьму, клубящуюся рядом.

- Войдите.

В комнате появилась та самая горничная, что подавала чай. Она принялась расставлять на столике фарфоровые тарелки, от которых поднимался аромат наваристого бульона и запечённой рыбы.

- Как тебя зовут, милая? - спросила я, наблюдая за её ловкими руками.

- Дарьей кличут, сударыня, - служанка присела в коротком поклоне, не поднимая глаз.

- Скажи, Дарья, а давно ли Николай Михайлович овдовел? Когда преставилась его первая супруга?

Служанка на мгновение замерла с соусником в руках.

- Так в январе аккурат год миновал. Как раз на Крещение и схоронили, - она суетливо перекрестилась.

«Недолго по жене убивался Николай Михайлович, - мелькнула циничная мысль. – Всего через год в доме уже новая молодая хозяйка».

- Болела, должно быть? - сочувственно протянула я, подталкивая девушку к откровениям.

Дарья замялась, оглянулась на закрытую дверь и, не выдержав тяжести тайны, подалась чуть вперёд, понизив голос до шёпота:

- Болеть-то болела, сударыня... Ноги у Азалии Степановны еще три года назад отнялись. В кресле хозяйку катали. Да только не немощь её прибрала. Сама она... грех на душу взяла. Нашли её в петле. В подвале. Повесилась барыня, прости Господи!

Я напряглась. Самоубийство - идеальный способ для появления тёмной энергии. Но чтобы дух обладал такой силой, одних страданий мало.

- Что же могло толкнуть женщину на такой шаг? - спросила я, вынимая из ридикюля серебряный полтинник.

Дарья испуганно округлила глаза:

- Только я вас молю, сударыня, не погубите! Коли хозяин узнает, что я язык распускаю, взашей прогонит!

- Не бойся, Дарья. Никто не узнает о нашем разговоре, - я вложила прохладный кругляш ей в ладонь.

Девушка молниеносно спрятала монету в глубокий карман фартука и заговорила ещё тише:

- Покойная Азалия Степановна, поговаривают, с самим нечистым зналась! Как ноги отнялись, она совсем умом повредилась. Слуги сказывали, будто из её спальни по ночам не то стоны доносились, не то песнопения на языке непонятном. А один раз казачок* наш Ефимка в щёлку подсмотрел: сидит барыня в кресле, а тени вокруг неё по стенам пляшут: высокие такие, с рогами... И шепчутся. Азалия Степановна ведь в подвал-то спустилась сама! С кресла встала, дошла до крюка и петлю накинула. Как есть: дьявол её на руках донёс!

Дарья снова перекрестилась и посмотрела по сторонам. После чего поспешно сказала:

- Вы кушайте, Татьяна Фёдоровна. Остынет всё. А я пойду.

Служанка ушла, а я принялась за бульон. Который оказался на удивление вкусным. Значит, первая жена Аристархова занималась оккультизмом и, судя по всему, весьма успешно. Скорее всего, она не просто повесилась. А провела ритуал, который позволил ей остаться в этом доме.

Дарья вернулась за посудой и принесла мне халат. После чего, бережно подхватив моё платье, пообещала вернуть его в безупречном виде. Я снова легла на кровать и под мерный стук капель по карнизу задремала.

Проснулась я, когда комната уже погрузилась в густые сизые сумерки. Ледяной дождь стих, уступив место снегопаду. Огромные хлопья лениво кружились в свете уличных фонарей, укрывая тротуары и чёрные лакированные крыши экипажей пушистым белым саваном.

Я зажгла свечи, и язычки пламени заплясали в зеркалах, разгоняя тени по углам. Приоткрыв «дверь», прислушалась. Тишина. Вакуумная пустота никуда не исчезла.

Внизу, у парадного входа хлопнула дверца кареты. Послышались приглушённые голоса и тот же момент раздался стук в дверь.

- Пора к ужину собираться, Татьяна Фёдоровна, - в комнату вошла Дарья, неся на вытянутых руках моё платье. – Уж гости съезжаются.

Умывшись прохладной водой, я позволила девушке затянуть корсет и помочь с пуговицами. Это будет моя первая встреча с местным обществом. Волнительно, да… Но интерес был куда сильнее.

Я вышла в коридор, освещённый матовыми газовыми рожками. И, спустившись по лестнице, вошла в гостиную. Николай Михайлович, заметив меня, сразу же подошёл и с улыбкой обратился к своим гостям:

- Дорогие друзья, позвольте представить вам нашу гостью! Вдова моего доблестного боевого товарища — Татьяна Фёдоровна Ведовская. Прошу любить и жаловать.

Я склонила голову, принимая приветствия. Взяв меня под локоть, Аристархов принялся знакомить с присутствующими. Первыми была чета Ипатьевых. Алексей Тихонович, действительный статский советник, напоминал высушенную воблу в тугом воротничке. Строгий, костлявый, с глазами-свёрлами. Его супруга, Елизавета Ивановна, была полной противоположностью: дородная сдобная женщина в чересчур ярком для её возраста платье. Она так активно обмахивалась веером, что казалось, будто рядом работает ветряная мельница.

Затем был представлен Евгений Владимирович Корж, полковник генштаба. Статный мужчина с безупречно подстриженными усиками и манерами истинного кавалериста. Он поцеловал мне руку, задержав в своей на секунду дольше, чем позволяли приличия. За ним стояла симпатичная молодая вдова Ирина Борисовна Колесникова. Её взгляд с легкой поволокой и лисьим прищуром выдавал охотницу за мужскими сердцами.

Пока я обменивалась любезностями, внутри меня начало происходить нечто странное. Это было физическое ощущение чужого присутствия, словно кто-то невидимый медленно проводил ледяным пальцем вдоль моего позвоночника, пытаясь нащупать уязвимое место. Холод сменился резким удушливым жаром, когда Аристархов сказал:

- А это наш уважаемый гость — Дмитрий Александрович Северский. Он служит при Департаменте полиции.

Из тени у камина, где до этого едва угадывался силуэт, выступила высокая фигура. Свет свечей упал на лицо мужчины, и меня обдало такой жаркой волной, что на мгновение потемнело в глазах. Это он приезжал в скит к отцу Зосиме! Тайный советник, обладающий тёмным даром. Северский подошёл ближе, и моё горло перехватило железной хваткой предчувствия какой-то неизбежности. Мы стояли в нарядной столовой среди смеха и светской болтовни, но в этот момент для меня существовал только этот человек и эта незримая, пугающая мощь, исходящая от него.

- Рад знакомству, сударыня, - произнёс Северский низким бархатным голосом, который резонировал где-то внутри моих ребёр. Мир вокруг на мгновение потерял чёткость, превращаясь в размытое пятно из золотого света свечей. Это было пугающе и притягательно одновременно. Жутковатое ощущение края обрыва, бездна которого мягко манит вниз.

Я почувствовала, как тонкий и острый «луч» потомка чернокнижников, словно скальпель хирурга, коснулся границ моего сознания. И мгновенно выставила «заслон», как учил отец Зосима. Представила, как внутри меня захлопываются тяжёлые свинцовые ставни, превращая мой разум в глухую, тёмную и абсолютно пустую комнату. Я вытеснила из мыслей всё: свою силу, свое прошлое. Осталась лишь оболочка - скромная, раздавленная горем вдова, чья единственная забота — не упасть в обморок от духоты.

- Рада знакомству, Дмитрий Александрович, - мой голос прозвучал ровно и чуть хрипло. Я медленно протянула ему руку. Северский взял мои пальцы, а потом поцеловал, опаляя своим дыханием нежную кожу на запястье. Это было почти интимно, вызывающе и бесконечно опасно. В этом жесте чувствовался скрытый, почти животный магнетизм.

В какой-то момент мне показалось, что между его губами и моей рукой проскочил мистический разряд. Он поднял голову, и наши глаза встретились. Во взгляде Тайного советника промелькнуло ледяное любопытство и немой вопрос. Он тоже почувствовал это.

- У вас удивительно холодные руки, Татьяна Фёдоровна, - произнёс Северский, не выпуская моей ладони. - Говорят, это признак либо слабого сердца, либо очень сильной воли. Как вы считаете, что из этого применимо к вам?

Я не успела ответить. В дверях появилась Мария Павловна, и внимание Северского мгновенно переключилось. Хозяйка дома приветствовала гостей, и меня снова удивил её облик. На молодой женщине был избыточно роскошный наряд из плотного бархата цвета запёкшейся крови. Огромный турнюр, сложная драпировка и высокая глухая стойка воротника, украшенная пожелтевшими от времени кружевами шантильи. Это платье явно не для двадцатипятилетней девушки. Такой фасон скорее предназначался для дам весьма почтенного возраста. Массивная брошь с чёрным агатом выглядела на хрупкой груди Марии Павловны, как осколок могильного камня. Похоже, подселенка начала диктовать хозяйке тела, как выглядеть. Азалия Степановна планомерно вытесняла личность девушки.

- Вы сегодня ослепительны, - подал голос Ипатьев, хотя в его глазах мелькнуло недоумение.

- Благодарю, Алексей Тихонович, - ответила Мария. Её голос стал глубже, в нем прорезались властные нотки, которых я не слышала утром.

Хозяйка дома бросила на меня короткий взгляд, и я увидела, что белки её глаз покрыты сеткой лопнувших капилляров, а зрачки сужены. Жизненная сила уходила.

Я покосилась на Северского. Он смотрел на Марию Павловну с нескрываемым интересом.

- Прошу к столу, господа! - громко произнёс Аристархов, делая вид, что всё в порядке. Но в глазах закоренелого материалиста плескался страх…

____________

Интересные факты:*Казачок - так в старинном дворянском быту называли мальчика-слугу, одетого в казакин или черкеску.

Главная задача казачков - быть быстрее всех: подать трубку, принести письмо, сбегать за извозчиком или объявить о приезде гостя. Выбор именно казачьего костюма был данью моде на «кавказскую экзотику» и военную эстетику.

Мальчик должен был быть миловидным, подтянутым и создавать своим видом атмосферу «лихости» и достатка в доме. Это был своего рода маркер статуса хозяина. Для крестьянских детей попасть в «казачки» к высокопоставленному лицу было шансом выбиться в люди. Из толковых казачков позже вырастали преданные камердинеры, дворецкие или даже мелкие чиновники, если хозяин решал дать парню образование.

Казачки видели и слышали всё. Они присутствовали при самых интимных и секретных разговорах, потому что их часто воспринимали как мебель. Если нужно было узнать сплетни из спальни или кабинета, подкупали именно казачка. Несмотря на нарядную форму, жизнь казачка была не сахар. За малейшую медлительность или разбитую вазу их нещадно пороли на конюшне.

Ужин начался с подачи холодных закусок: на серебряных блюдах красовалась стерлядь в прозрачном желе, украшенная ломтиками лимона, тончайшие пластины буженины с хреном, “лодочки” закусочных расстегаев с аппетитными начинками. Позже лакеи бесшумно разнесли дымящееся прозрачное консоме с профитролями. А основным блюдом стал фазан под сложным ягодным соусом.

Я сидела, зажатая между галантным, но скучным полковником Коржом и щебечущей о последних сплетнях Елизаветой Ивановной. Вежливо кивала, вставляла уместные «ах» и «неужели», но мой взгляд, словно примагниченный, постоянно возвращался к груди Марии Павловны.

Агатовая брошь не давала мне покоя… Да… точно… она была на молодой хозяйке дома и утром. Крупный кусок чёрного камня в виде жука, оправленный в тусклое золото. Его хитиновые крылья были сложены, а по краям виднелись микроскопические иероглифы. Скарабей.

Словно прочтя мои мысли, Северский вдруг поинтересовался:

- Мария Павловна, простите мою навязчивость, но ваша брошь приковывает взгляд. Если я не ошибаюсь, это не просто антикварная вещица?

- Вам нравится, Дмитрий Александрович? – хозяйка дома коснулась камня длинными бледными пальцами. - Это семейная реликвия.

- Это «Иб» - амулет сердца из Древнего Египта, - произнёс Тайный советник, прищурив свои пронзительные глаза. - Согласно «Книге Мёртвых», такой скарабей должен был лежать на сердце усопшего во время взвешивания его души в чертогах Маат.

- Дмитрий Александрович, неужто вы еще и египтолог? - вдова Колесникова бросила на него кокетливый взгляд. — Столь специфические познания в обрядах... Это весьма интригует.

Северский едва заметно улыбнулся.

- Лишь скромный интерес исследователя, сударыня. У древних египтян было своеобразное, я бы сказал, прагматичное отношение к смерти. Они не считали её концом, скорее паузой. И верили, что если правильно подготовить сосуд и закрепить дух соответствующим якорем, то великое путешествие можно отложить. Или вовсе изменить его маршрут.

Я слушала его, а в голове всплывали кадры из фильмов о мумиях, мой единственный источник информации о Египте. А что, если и подселенка использует амулет, чтобы быть привязанной к телу? Интересно, что будет, если он исчезнет?

- Вы правы, Дмитрий Александрович, - голос Марии Павловны прозвучал низко, с наставительными нотками, несвойственными молодой женщине. - Египтяне знали, что плоть — это всего лишь оболочка для души. Говорят, если положить такого скарабея в рот покойному, он сможет говорить голосом живого...

За столом воцарилась гробовая тишина. Полковник Корж поперхнулся вином, а Елизавета Ивановна Ипатьева испуганно перекрестилась. Хозяин дома Николай Михайлович заметно напрягся.

И вдруг на долю секунды маска безупречного самообладания на лице Марии Павловны треснула. До этого холодные глаза вдруг расширились, в них плеснула такая живая человеческая мука, что у меня перехватило дыхание.

- Помогите… - выдохнула она, вцепившись в край стола. Но в следующий миг «хозяйка» вернулась. Черты лица ожесточились, взгляд снова стал надменным и тяжёлым, как могильная плита. Николай Михайлович бросился к супруге, едва не опрокинув бокал.

- Что такое, дорогая? Тебе плохо?

Мария Павловна медленно приподняла бровь.

- С чего мне должно быть плохо, голубчик? Я просто хотела сказать: помогите мне встать, здесь невыносимо душно. Я хочу глоток свежего воздуха.

Аристархов помог жене подняться, и она направилась к окну. Слуга тут же отдёрнул портьеру и приоткрыл створку. В тёплую столовую ворвался колючий морозный воздух, но я видела, что женщина не дышит им, стоя, как изваяние.

Дело было не в духоте. Это остатки сознания настоящей Марии Павловны задыхались под гнётом чужой чёрной воли. Времени у неё почти не осталось; подселенка вытесняла её.

Я перевела взгляд на Северского. Он сидел, слегка откинувшись на спинку стула, и его пальцы медленно поглаживали ножку бокала. Прищуренный взгляд Тайного советника был направлен в спину Марии Павловны. Он всё понимал и фиксировал каждую секунду этого жуткого спектакля. В голове мелькнула мысль: «Почему отец Зосима так настойчиво велел мне закрываться от Северского? Прятать свой дар?».

У меня появилось чувство, что Дмитрий Александрович не пытается как-то помочь хозяйке дома, в котором, похоже, нередко бывал. Ему требовалось что-то другое… Но что? Мне нужно было срочно написать письмо в скит. Я хотела знать правду.

Но всё это потом. Сейчас главная моя забота – спасти ни в чём не повинную женщину. Действовать нужно без промедления.

Когда ужин подошёл к концу, общество переместилось в малую гостиную для игры в винт и преферанс. Мужчины закурили сигары, и комнату окутал тяжёлый сладковатый дым. Сославшись на головную боль, я поднялась к себе.

Времени у меня до рассвета, не больше. В памяти всплывали наставления отца Зосимы: «Дух, удерживаемый насильно или через предмет, подобен гною в закрытой ране. Пока не вскроешь - не очистишь.». Сначала нужно забрать амулет. Пока он на Марии Павловне, она лишь сосуд с плотно завинченной крышкой. А ещё нужно найти место, где умерла Азалия Степановна. По словам горничной, это подвал. Плюс мне понадобятся кое-какие атрибуты для ритуала изгнания. Зеркало, которое «видело» обитателей дома. Ведь оно — ловушка для отражения. Дух узнает себя в нём и на мгновение обретёт форму. Свеча из неочищенного воска: её пламя будет единственным ориентиром в пустоте. И, конечно же, личная вещь покойницы.

Попросить прислугу проводить меня в подвал? Исключено. Аристархова тоже нельзя привлекать. Если хозяин дома бросится мне помогать, об этом тут же узнает его покойная супруга. Стараясь дышать ровно, я присела на край кровати, прикрыла глаза и начала медленно, сантиметр за сантиметром, приоткрывать свою внутреннюю «дверь».

- Отзовись, милая, прошу тебя... - прошептала я, призывая духа, с которым мне удалось немного поговорить утром. - Я знаю, что ты здесь. Помоги мне. Покажи место смерти покойной барыни.

В комнате резко похолодало. Свечи на каминной полке затрещали, пламя вытянулось и приобрело синеватый оттенок. Я почувствовала лёгкое, как паутинка, прикосновение.

- Быстрее... - прошелестел голос, от которого по коже пробежала ледяная волна. - Она рядом... Она всё чувствует…

И тут же в центре комнаты появился белый сгусток, напоминающий размытый блик на линзе. Он качнулся и поплыл к двери. Я пошла следом.

Несмотря на то, что гости развлекались в гостиной, слуги продолжали выполнять свои обязанности. Оказавшись в той части дома, где располагалась кухня и другие подсобные помещения, я прижалась к стене, когда в конце галереи мелькнул свет масляной лампы. Мимо прошёл лакей, а следом за ним пробежала служанка с самоваром. Нужно быть осторожнее.

Сгусток плазмы просочился сквозь толстые двери, находящиеся в конце коридора. Она была не заперта. Вниз уходила узкая лестница. В лицо пахнуло сыростью и дешёвым табаком, который курили истопники. Потянуло могильным холодом. Но, несмотря на неприятные ощущения, я начала спускаться. Когда лестница закончилась, я оказалась в обширном сводчатом помещении с небольшими окошками под самым потолком. В них пробивался тусклый свет уличных фонарей. Воздух здесь был неподвижным, пропитанным запахом плесени. Я подняла голову, повинуясь инстинктивному чувству тревоги. Взгляд упёрся в массивную дубовую балку. Из неё торчал большой кованый крюк. Внутренности скрутило тугим узлом, отзываясь острой режущей болью в висках. Пространство вокруг крюка вибрировало. Я видела остаточное эхо агонии, судорожные движения ног, выбивающих табурет...

Сделав глубокий вдох, я постаралась не поддаваться этому состоянию. Место силы найдено: точнее, место проклятия. Теперь мне нужно было заполучить амулет-скарабей. Без него я не смогу вытянуть сущность из тела Марии Павловны и привязать её здесь, к этому крюку, чтобы окончательно отправить в небытие.

Вернувшись в свою комнату, я не стала зажигать лишних свечей и, оставив только одну, подошла к окну. Стрелки на часах показывали половину двенадцатого. Петербург погружался в морозную мглу, в которой кружились крупные снежинки. Я наблюдала, как к парадному крыльцу подаются экипажи. Из приоткрытых дверей особняка доносились обрывки прощальных фраз и приглушённый смех, громко хлопали дверцы карет.

Вскоре дом затих, погружаясь в сон, а я сидела в полумраке, размышляя над своими дальнейшим действиями. Какой бы сильной ни была покойница, она сейчас заперта в человеческом теле, а плоть живет по своим законам. Тем более душа Марии Павловны ещё находится внутри. Отец Зосима объяснял это просто: во время глубокого сна связь между подселенцем и сознанием ослабевает. Организм уходит на «перезагрузку», и в этот момент контроль сущности над мышцами и чувствами падает почти до нуля. Она может видеть сны, может метаться внутри, но она не может мгновенно «включить» тело. Это мой единственный шанс.

Я выждала ещё несколько часов и позвала свою невидимую помощницу. Она откликнулась сразу, словно ждала моего призыва.

- Покажешь мне, где комната Марии Павловны?

- Да-а-а-а…

- А ещё мне нужна какая-то вещь усопшей.

В нескольких шагах от меня снова появился светящийся сгусток потусторонней энергии. Он качнулся и поплыл к двери. Я быстро сняла с подушки наволочку и направилась за провожатой.

Коридор тонул в густых тенях, лишь тусклые ночники на стенах едва разгоняли мрак. Снаружи завывал ветер, швыряя пригоршни колючего снега в оконные стёкла. Сгусток плазмы прошёл сквозь стену у одной из дверей, и, войдя внутрь небольшой комнаты, я увидела, что он завис над изящным бюро. Руки чуть подрагивали, выдвигая ящик. В нём лежал красивый письменный набор. Наверняка, он принадлежал бывшей барыне. Я взяла перьевую ручку и положила её в карман. После чего сунула в наволочку нож для писем, настольное зеркало в серебряной оправе и свечу из жёлтоватого воска, которую вытащила из подсвечника.

Сгусток довёл меня до белой двери в конце коридора.

- Не могу дальше-е-ее... - мерцание стало неровным, лихорадочным. А потом он вообще исчез.

Я нажала на ручку, но она не поддалась. Заперто изнутри. Что ж, это прогнозируемо. Я достала из наволочки нож для писем, и тонкое лезвие скользнуло в щель между дверью и косяком. Нащупав язычок механизма, надавила, чувствуя, как металл сопротивляется, а затем раздался щелчок. У меня получилось! Осторожно переступив порог спальни, я огляделась. Здесь царил жуткий холод. В рассеянном свете одинокой свечи Мария Павловна, лежащая на огромной кровати, казалась неживой. Её руки были скрещены на груди, тело вытянуто. А на нежном кружеве сорочки тускло поблескивал амулет-скарабей. Похоже, женщина не снимала его даже на ночь.

Я положила наволочку с вещами на ковёр и склонилась над ней. Мои пальцы коснулись холодного камня броши. В ту же секунду глаза Марии Павловны открылись. Два бездонных провала, залитые абсолютной маслянистой чернотой. Ни белков, ни зрачков, только пустота иного, страшного мира. Адреналин ударил в виски так сильно, что меня даже пошатнуло. Но отступать было поздно.

Я рванула замок броши, и ткань сорочки с треском порвалась. В этот момент губы Марии Павловны, бескровные и сухие, растянулись в широкой неестественной улыбке, обнажая зубы.

- Думаешь, успеешь?.. - выдохнула она вместе с облачком серого пара.

Я сжала скарабея в кулаке так сильно, что грани камня впились в ладонь. Подхватив наволочку, бросилась вон из комнаты. Тишина особняка взорвалась для меня грохотом собственного пульса. Я летела по коридору, чувствуя, как за спиной сгущается мрак. Нужно было добраться до лестницы в подвал. Я буквально тащила за собой это зло в ледяную пасть подземелья. Шлепки босых ног по полу за моей спиной звучали жутко. Главное - не оглядываться. Если я посмотрю назад, меня накроет паника.

Рванув дверь в подвал, я всё-таки не удержала равновесие и кубарем скатилась вниз. Боль была острой, но адреналин действовал лучше любого морфия. Я вскочила и, тяжело дыша, бросилась к центру помещения. Прямо под кованый крюк. Звук босых ног на лестнице приближался. Дрожащими пальцами я выставила перед собой зеркало. Серебряная оправа блеснула в полумраке, поймав в себя черноту дверного проёма. Пламя зажжённой свечи заплясало в отражении, создавая узкий коридор света. После этого достала из кармана ручку и положила вместе с амулетом между зеркалом и колышущимся источником света.

И тут в проёме показалась она… Белая сорочка Марии Павловны казалась саваном, распущенные волосы спутались, на бледном лице горели два чернильных провала глаз. Она замерла на пороге и прохрипела:

- Семь имён смерти призываю на твою кровь: да будет стёрто имя твоё из Книги Живых, и тень твоя станет твоей тюрьмой! Малкут закрыт, Кетер погас - ты меж мирами, в чреве Левиафана навеки!

Подселенка сделала шаг вперёд, и я поняла: если она переступит черту света, мне конец. Заставив себя смотреть прямо в черноту её глаз, я вспоминала слова отца Зосимы. Нужно было ударить по злобной твари тем, что она ненавидит больше всего - истинным светом и порядком.

- Живущий под кровом Всевышнего, под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!». Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение – истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днём, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя! Я - свет, ты – тень! Ибо нет тебе места в храме живом! Скройся в отражении, кани в бездну, из которой пришла!

Зеркало вдруг загудело. Пламя свечи взметнулось вверх тонкой иглой, приобретая ослепительно белый цвет. Мария Павловна замерла, её тело выгнулось дугой, а лицо исказилось в беззвучном крике. Из открытого рта хозяйки дома потянулся тёмный вязкий дым, который тут же устремлялся в зеркальную гладь. Отражение в зеркале начало меняться: в нём проступило лицо пожилой женщины. Синее, отёкшее, с безумным взором.

- В зеркало! – приказала я. - Твоё время вышло! Уходи!

Скарабей на полу вдруг вспыхнул зелёным огнем, в тот же момент раздался оглушительный треск. Зеркало пошло мелкой сеткой трещин, запечатывая внутри себя зло. Мария Павловна рухнула на каменный пол как подкошенная. Я подползла к ней и прижала пальцы к шее. Пульс был слабым, но ритмичным. Поднявшись, я на дрожащих ногах пошла к выходу. Нужно разбудить Николая Михайловича, чтобы он распорядился забрать свою супругу из подвала.

Поворот ключа в замке входной двери. В такое время? Не раздумывая, я нырнула в глубокую нишу под лестницей. Дверь открылась, и в дом шагнула припорошенная снегом высокая фигура. Северский! Что он здесь делает? Я тут же поставила «заслон».Я уже взялась за перила в холле, как вдруг услышала за своей спиной странный звук.

А Дмитрий Александрович остановился и словно прислушивался к дому. Он снял правую перчатку, поднял руку, будто пытаясь поймать невидимые нити, вибрирующие в воздухе. Голова Тайного советника медленно повернулась в сторону коридора, ведущего в подсобные помещения и подвал. В неярком свете единственного светильника я видела его профиль - холодный, точёный, как на античной монете. На мгновение брови Северского дрогнули, а губы скривились в гримасе разочарования, смешанного с крайним удивлением. Он резко встряхнул рукой, словно к его коже прилипло нечто нечистое. Из внутреннего кармана он достал небольшой платок, и до меня донёсся едва уловимый аромат камфоры. Дмитрий Александрович тщательно, почти брезгливо вытер каждый палец, затем надел перчатку и вышел вон, также тихо заперев за собой дверь. Зачем он приходил? Что пытался почувствовать? Не человек, а сплошная загадка.

Я выбралась из своего убежища и, поднявшись наверх, первым делом спрятала вещи, использованные в ритуале. Завтра же их нужно уничтожить. А потом направилась к спальне Марии Павловны, предполагая, что комната её супруга находится рядом.

- Что такое?! Кто там?! - раздался голос Аристархова, когда я постучала в дверь. Он был хриплым, пронизанным раздражением человека, сон которого нарушили.

- Это Татьяна Фёдоровна.

Через несколько минут он предстал передо мной в халате, с растрёпанными волосами.

- Прошу прощения за поздний визит, Николай Михайлович. Прикажите забрать вашу супругу из подвала. Но не переживайте, с ней всё в порядке. Недуг, терзавший тело и разум Марии Павловны, больше не вернётся. Я гарантирую вам это, - сказала я, глядя на его растерянное лицо.

Аристархов смотрел на меня с нелепой смесью надежды и полного недоумения. Хозяин дома открывал рот, словно хотел расспросить о подробностях, но слова застревали у него в горле.

- Да... да, конечно... - наконец выдохнул он. - Я сейчас же... распоряжусь. Татьяна Фёдоровна, я... я не знаю, как вас благодарить.

- Не нужно благодарностей. Завтра мы обсудим дальнейший уход за Марией Павловной. А сейчас мне нужно отдохнуть. Доброй ночи, - устало произнесла я и, улыбнувшись Аристархову, пошла прочь.

Я задумчиво сидела в кресле, глядя, как солнечные лучи подсвечивают пылинки, танцующие в воздухе. Мысли постоянно возвращались к чете Аристарховых. Азалия Степановна была паразитом, планомерно выкачивающим соки из слуг, чтобы напитать свою призрачную оболочку и окончательно вытеснить Марию Павловну. Вместе с этой злобной тварью ушла и та кроткая душа, что пыталась мне помочь. Где-то в глубине души зашевелился страх. Меня пугала не сама мистика, а осознание масштаба. Если обычная покойница смогла устроить такой террор в отдельно взятом особняке, то на что способны более сильные подселенцы?

Мои размышления прервал стук в дверь, после чего в комнату вошёл Григорий.

- Вам письмо, Татьяна Фёдоровна. Только что доставили нарочным.

Я поблагодарила его кивком. Когда дверь за слугой закрылась, взглянула на конверт. Ни малейшего намека на отправителя - ни штемпелей, ни обратного адреса. Вскрыв послание, я достала плотный лист с гербовым тиснением.

К. П. Победоносцев».«Уважаемая Татьяна Фёдоровна, До меня дошли известия о благополучном разрешении прискорбного случая в доме Николая Михайловича. Мой добрый друг пребывает в состоянии глубокого облегчения и искренней признательности, которую я разделяю в полной мере. Считайте это малым испытанием перед большой дорогой. Надеюсь, что небольшой отдых будет продуктивным, ибо интересы государства редко позволяют нам долго пребывать в праздности. С искренним уважением.

Прошло несколько дней. Утро вторника выдалось очень холодным. Я сидела в столовой, рассеянно помешивая ложечкой крепкий чай, когда раздался стук дверного молотка. Вскоре послышались приближающиеся шаги, и в комнату вошёл Григорий.Первое дело завершено.

- К вам посетитель, Татьяна Фёдоровна.

Слуга отошёл в сторону, и я увидела незнакомого мужчину. Высокий широкоплечий шатен с военной выправкой, одетый в тёмно-синий мундир с серебряными пуговицами и высокие лакированные сапоги. В руках незнакомец держал форменную фуражку. Его можно было назвать красивым, если бы не глубокий рваный шрам, идущий от виска до самого подбородка. Но, как ни странно, он не уродовал мужчину, а лишь придавал облику суровую завершённость. Его стального цвета глаза медленно скользнули по моему лицу, задерживаясь на губах и линии шеи. Шрам на лице слегка дёрнулся.

- Доброе утро, Татьяна Фёдоровна, - голос посетителя был низким, с приятной хрипотцой. - Позвольте представиться. Полковник Родин Александр Васильевич. По распоряжению Константина Петровича я назначен командиром группы особого назначения, прикомандированной к вам.

Я медленно поднялась, понимая, что спокойные дни закончились.

- Рада знакомству, Александр Васильевич. Чаю?

Полковник Родин отрицательно покачал головой, не сводя с меня своих необычных серых глаз.

- Благодарю, Татьяна Фёдоровна, но вынужден отказаться. Вы должны немедленно проехать со мной на место преступления. Экипаж ждёт у входа.

- Что случилось? – во мне тут же проснулся интерес.

- На смоленском кладбище нашли тело мужчины. Остальное увидите сами, - ответил полковник. – Поторопитесь.

Я кивнула и, позвав Григория, распорядилась, чтобы мне принесли одежду. Через пару минут появилась запыхавшаяся Прасковья с перекинутым через руку пальто и шляпкой и помогла одеться.

Мы вышли на улицу, и Родин подал мне руку, помогая подняться в карету. Экипаж тронулся, мерно покачиваясь на булыжной мостовой. Я наблюдала за мелькающими в окне строгими фасадами Петербурга, а полковник молча сидел напротив, неподвижный, как статуя. Наконец он нарушил тишину:

- Татьяна Фёдоровна, раз уж нам предстоит работать вместе, я бы хотел прояснить некоторые моменты сразу, чтобы избежать недопонимания в будущем. Я подчиняюсь приказам Константина Петровича и признаю ваш... специфический талант. Однако я настаиваю на том, чтобы вы не обольщались на свой счет и не считали себя главной в нашей группе. Несмотря на ваш дар, вы, прежде всего, женщина. А женская природа по определению более хрупка и склонна к излишним волнениям и впечатлительности. Ваша задача - давать ответы. Но распоряжаться людьми, принимать решения буду я. В моём подразделении царит дисциплина.

Родин замолчал, ожидая моей реакции. Типичный представитель своего века: для него я была чем-то вроде ценного, но крайне капризного и слабоумного инструмента.

Я медленно повернула голову, отрываясь от созерцания петербургских улиц, и встретила взгляд полковника.

- А теперь послушайте меня, Александр Васильевич. Если уж нам пришлось работать вместе, то будьте добры относиться ко мне с уважением, а не как к капризной барышне. Или вы априори не способны поставить женщину на одну ступень с собой? Считаете хрупким существом? Ошибаетесь. Так что давайте договоримся: как только мы переступаем черту, за которой начинается паранормальное, главной становлюсь я.

- Татьяна Фёдоровна, прежде чем демонстрировать свой гонор, нужно доказать, что вы на что-то способны, - отчеканил полковник, и в его голосе проскользнуло нескрываемое раздражение.

Я лишь коротко усмехнулась, снова отвернувшись к окну.

Вскоре карета замедлила ход и остановилась. Я вышла из экипажа прежде, чем Родин успел обойти его, чтобы подать мне руку.

- Следуйте за мной, - чуть напряжённо бросил полковник и, не оборачиваясь, направился к кованым воротам, у которых застыли жандармы. Небо над Смоленским кладбищем висело так низко, что, казалось, его можно коснуться рукой. Февральский ветер метался среди ветвей высоких деревьев, гнал по аллеям колючую позёмку, пробирался за воротник и жалил лицо. Я шла за Родиным, стараясь не смотреть на покрытые лишайником и глубокими трещинами надгробия. Однако тишина кладбища была обманчивой. Для обычного человека здесь царило безмолвие. Но стоило мне приоткрыть «дверь», как пространство вокруг буквально взорвалось эмоциями боли, страдания, горечи и тоски.

Мы свернули на боковую тропинку, и впереди, за тёмной стеной голых кустарников, я увидела оцепление. Это были крепкие мужчины в тёмных суконных шинелях с поднятыми воротниками и серых мерлушковых шапках. Заметив командира, они мгновенно вытянулись в струнку. Один из жандармов с густыми усами, подёрнутыми инеем, отдал честь.

- Здравия желаю, господин полковник!

Бойцы расступились, освобождая нам проход. Я чувствовала на себе любопытные взгляды охранников, но даже бровью не повела.

- Прошу, Татьяна Фёдоровна. Труп там, - командир указал рукой в сторону массивного гранитного надгробия.

Я решительно двинулась вперёд. Вид смерти не вызвал у меня ни дрожи, ни дурноты. На плоской обледеневшей плите лежал мужчина-альбинос. Его кожа, похожая на тонкий фарфор, отливала мертвенной голубизной, а белоснежные волосы шевелили порывы ветра. Похоже, бедняге перерезали шею. На удивление, вид крови не вызвал у меня ни страха, ни дурноты. Но моё внимание приковало другое. На лбу убитого был вырезан странный знак – идеальный круг, внутри которого был вписан перевернутый треугольник, перечёркнутый вертикальной линией. Я присела рядом с телом и закрыла глаза. Нужно было заглянуть за грань, пока след ещё свеж. Сделав глубокий вдох, я приоткрыла «дверь», приказав кладбищенскому многоголосью замолкнуть. Но вместо привычного шёпота внутри яркой вспышкой промелькнуло видение.

Такое со мной было впервые.

Я увидела фасад старого трехэтажного особняка. И синюю эмалированную табличку, прибитую у входа. На ней белыми буквами значилось: «2-я линiя В. О. домъ № 14».

От неожиданности я качнулась назад. Мир вокруг на мгновение потерял опору. Но сильные руки полковника успели подхватить меня.

- Татьяна Фёдоровна! Что с вами?

Я открыла глаза и, освободившись из его хватки, медленно поднялась.

- Я в порядке, Александр Васильевич. Мне было видение с адресом. Вторая линия В.О. дом номер четырнадцать.

- Васильевский остров… - задумчиво произнёс Родин, а потом спросил: - Это всё? Больше никакой информации мёртвый не передал вам?

- Это всё, - я заметила в глазах полковника недовольство. Нет, а что он ожидал? Что я тут же выложу ему имя убийцы? - Связь с потусторонним миром это не допрос в жандармском управлении.

- Поедем туда прямо сейчас, - Родин резко развернулся к своим людям. - В сопровождение за экипажем! Смирнов, остаёшься здесь за старшего до прибытия судебного медика!

Жандармы приложили руки к козырькам и быстро пошли по дорожке к главной аллее.

- А как же тело? - спросила я, бросив короткий взгляд на убитого.

- Не переживайте, его отвезут куда нужно, - сухо ответил командир. - В анатомический покой при Обуховской больнице. Следуйте за мной.

Мы снова сели в экипаж, и Родин сказал:

- Послушайте внимательно, Татьяна Фёдоровна. Мы не можем заявиться по этому адресу всей группой. Вы войдёте туда одна. Под любым предлогом: ошиблись адресом, ищете дальнего родственника. Вам нужно осмотреться. Мы будем ждать в переулке, в двух минутах бега. Если вы не выйдете через пятнадцать минут, группа вмешается.

- Хорошо, Александр Васильевич. Я всё поняла, - ответила я, чувствуя знакомые иголочки адреналина.

Экипаж быстро двигался в сторону моста. За окном проплывали свинцовые воды Малой Невы, несущие грязный, колотый лёд. Ветер здесь, на открытом пространстве, свирепствовал ещё сильнее, раскачивая карету. Петербург Васильевского острова разительно отличался от центра: прямые, как стрелы, улицы, строгие фасады, бесконечные ряды доходных домов и величественные здания институтов.

Когда карета резко затормозила, Родин посмотрел на меня и повторил:

- Помните: пятнадцать минут. И без самодеятельности.

Я вышла из переулка и пошла по тротуару, рассматривая фасады. Вот этот дом! Синяя эмалированная табличка подтвердила: «2-я линiя В. О. домъ № 14». Я поднялась по каменным ступеням и постучала в дверь. Послышались шаркающие шаги, потом звук отпираемого замка, и из темноты коридора передо мной возникла старуха. Вся в чёрном, сухая, как вобла, она смотрела на меня одним глазом - левый был затянут белёсой катарактой, похожей на застывший яичный белок.

- Прошу прощения. Не здесь ли проживают господа Прокофьевы? – вежливо поинтересовалась я. - Боюсь, я могла перепутать адрес.

- Нет, - голос привратницы был под стать внешности: сухой и каркающий. - Ошиблись вы. Нет здесь никаких Прокофьевых.

- Ах, как же так… - я театрально вздохнула, прижав руку к груди. - Неужели я перепутала номер дома? А вы не знаете, может быть, они живут где-то по соседству?

- Не знаю я никаких Прокофьевых, - старуха не сводила с меня своего единственного глаза, явно намереваясь закрыть дверь. Но тут из глубины холла раздался мелодичный, почти девичий голос:

- Фёкла, что там за шум? Кто пришёл?

Из полумрака показалась молодая женщина в светлом платье из тончайшего кашемира. Ее лицо было воплощением миловидности: чистая кожа, лёгкий румянец и каскад тёмных кудрей, обрамляющих высокий лоб.

- Барышня адресом ошиблись, - проворчала старуха, нехотя отступая в сторону.

Я поняла: это мой единственный шанс переступить порог.

- Прошу прощения за беспокойство, - я устало прислонилась к косяку. - Видимо, я слишком долго блуждала на ветру… Можно глоток воды? Мне внезапно стало не по себе.

- Да, конечно! О чём речь! - девушка сделала приглашающий жест. - Фёкла, воды барышне. Быстро!

Я вошла и незаметно огляделась. Внутри дом выглядел абсолютно обыденно: добротная мебель, запах воска и полироля, дубовый паркет, натёртый до блеска… Удобное жилище зажиточных горожан.

- Благодарю вас, - сказала я, улыбнувшись хозяйке.

- Может, чаю? Согреетесь. Меня зовут Ольга Ивановна Гжельская.

- Нет-нет, спасибо! Мне нужно идти. А я Татьяна Фёдоровна Ведовская. Ищу сослуживца своего покойного мужа…

Я на мгновение приоткрыла свою внутреннюю «дверь». И в ту же секунду меня едва не сбило с ног. Прямо из самой глубины этого респектабельного особняка донёсся жуткий вопль о помощи. Он был полон такой агонии, что у меня от лица отлила кровь.

- Что с вами? - Ольга Ивановна сделала шаг ко мне. - Вам нехорошо? Вы побледнели как полотно.

- Нет, всё в порядке… - ответила я, стараясь говорить спокойно. - Просто резкая слабость. Пройдёт.

Тут появилась Фёкла с подносом, на котором стоял стакан. Я взяла его и поднесла к губам. Ледяная вода немного привела меня в чувство.

- Ещё раз благодарю за доброту, Ольга Ивановна. Всего доброго.

Поспешно откланявшись, я вышла на улицу. Это дом явно хранил жуткие тайны…

Стоило нам войти в дом, как я увидела Фёклу, похожую на нахохлившуюся ворону. При нашем появлении она согнулась в поклоне, но глаза, быстрые и цепкие, на мгновение задержались на мне. Этого было достаточно, чтобы уловить в них тень недовольства. Она явно была не рада гостям. Фёкла забрала моё пальто и шляпку, а затем и пакет с книгами Ольги, после чего удалилась.

Я с интересом осмотрелась. Высокие потолки, витиеватая лепнина, красивые узорные перила главной лестницы… В воздухе витал аромат кофе и чего-то сладковато-пряного, отдалённо напоминающего благовония. Из боковой двери неслышно выскользнула горничная в белом переднике и с собранными в тугой пучок волосами. Она тут же вызвала у меня ощущение тревоги. Вроде бы ничего особенного, обычная женщина лет сорока. Но мой взгляд моментально зацепился за лицо. Тонкие белесые шрамы, едва заметные на бледной коже, тянулись от уголков рта почти до самых ушей. Словно ей разрезали рот... тонким лезвием стилета высекая улыбку…

«Что здесь, черт возьми, происходит?» - пронеслась в моей голове мысль, холодя затылок.

- Прошу, Татьяна Фёдоровна, - мягкий голос Ольги выдернул меня из раздумий. – Давайте пройдём в гостиную.

Это было очень уютное помещение. В камине весело потрескивали поленья, отбрасывая блики на позолоту картинных рам. В ажурной клетке щебетали две канарейки. Большая часть комнаты была обставлена тёмной мебелью из вишневого дерева, а у окон располагался светлый диван с шёлковыми подушками и небольшим столиком напротив. Полки шкафов украшали старинные вазы и фарфоровые статуэтки. На другом конце комнаты стояло массивное пианино, покрытое кружевной салфеткой. Но, несмотря на это показное благолепие, я подсознательно ощущала дискомфорт. Словно здесь всё было слишком идеально, как декорации в театре. Мне было страшно приоткрывать свою «дверь», но сделать это всё равно пришлось. Тишина.

Горничная принесла поднос с чайными принадлежностями и пирог с джемом, посыпанный орехами. Поставив всё на столик перед нами, она налила чай и вышла, аккуратно закрыв за собой дверь. Я сделала глоток ароматного напитка из тонкой фарфоровой чашки и поинтересовалась:

- Ольга Ивановна, вы слышали об ужасном убийстве, которое произошло на кладбище? Ужас! Страшно становится, когда представишь, что где-то рядом ходит такой зверь!

Гжельская резко повернула голову. Её взгляд стал колючим и пронзительным.

- Нет, не слышала, - сдержанно ответила она. - Что же там произошло?

- Да кто ж знает… - я пожала плечами, изображая наивность и легкую растерянность. - Говорят, мужчину убили и какой-то знак на лбу вырезали… Одному Богу известно, что было на уме у этого душегуба…

- Ой, и не говорите, Татьяна Фёдоровна! – на лице Ольги появилось участливое выражение. - Какого только зла не бывает на белом свете.

Но я видела этот настороженный взгляд… И тут меня пронзила ужасная мысль, от которой в жилах похолодела кровь. Что, если информация об убийстве альбиноса была строго засекречена? Что, если официальные новости еще не успели распространиться или дело вообще было опущено из сводок именно для того, чтобы усыпить бдительность возможных причастных? Тогда своим вопросом я только что выдала себя. Сделала фатальную ошибку, показав, что знаю больше, чем положено!

Я мысленно застонала, проклиная свою несдержанность. Если Родин узнает об этом, он лишь утвердится в своей правоте: женщинам в следствии не место, а мне тем более. Но я ведь не оперативник, не прожжённый сыщик! Да… вот только это не оправдание. В таких играх ставка слишком высока.

- Татьяна Фёдоровна, я тут подумала… - вдруг с улыбкой произнесла Гжельская. - Может быть, вы составите мне компанию? Меня пригласили в гости на небольшой вечер. И так как вы никого здесь не знаете, может, пришла пора заводить знакомства? Петербургскому обществу не хватает свежих лиц.

- Но это неудобно, Ольга Ивановна… - я попыталась изобразить смущение. - Вряд ли хозяевам понравится, что вы привели совершенно чужого человека. Это было бы верхом нескромности с моей стороны.

- Ну что вы! - Гжельская махнула рукой, и я снова увидела краем глаза тот самый шрам-руну на её ладони. - Во-первых, я предупрежу, что приду не одна. А во-вторых, Григорий Антонович — человек широчайшей души и очень гостеприимный хозяин. Его дом всегда открыт для интересных людей.

Я кивнула, а про себя подумала: «Конечно, странное желание тащить малознакомую женщину в дом к другу. Возможно, Гжельская хочет показать меня своему сообщнику? Если он замешан в убийствах, то я сейчас добровольно соглашусь войти в клетку к тигру.».

- Что ж, раз вы так настаиваете… Я буду рада. Кто этот господин? Чем он занимается?

Ольга улыбнулась, и на мгновение мне показалось, что за этой улыбкой скрывается торжество охотника, заманившего зверя в силки.

- Григорий Антонович — страстный коллекционер. Он собирает редкие вещи: от антикварной мебели екатерининских времён до уникальных ювелирных изделий с историей. Это человек с огромным состоянием, вхожий в самые высокие кабинеты Петербурга. Его связи простираются далеко за пределы обычного светского круга.

- О, как интересно! - воодушевлённо воскликнула я, стараясь, чтобы мой взгляд сиял неподдельным любопытством. - Наверняка Григорий Антонович знает множество захватывающих историй! Ведь у каждой старинной вещи есть своя тайна!

- Вы даже не представляете, насколько их много... - усмехнулась Гжельская. - Завтра я заеду за вами в восемь часов. Будьте готовы, дорогая, этот вечер обещает быть незабываемым.

Я внутренне напряглась. Ольга хочет знать, где я живу. Отнекиваться - значит подписать себе приговор и окончательно подтвердить её подозрения после моей глупой выходки со сплетней об убийстве.

- Это очень любезно с вашей стороны, Ольга Ивановна, - ответила я, сохраняя на лице маску приятного удивления. После чего назвала адрес.

Мы ещё некоторое время поболтали о всякой светской чепухе: я сетовала на погоду. Гжельская — на то, что в кондитерской “Берен” нынче подают отвратительные эклеры. Я старательно изображала восторженную провинциалку, дорвавшуюся до столичного лоска, хотя внутри меня всё ещё колотил мелкий озноб от осознания собственной опрометчивости.

Прощание вышло на редкость душевным. Гжельская, источая доброжелательность, проводила меня до дверей, поцеловала в обе щёки. Фёкла с тем же непроницаемым лицом подала мне пальто, бросив на прощание взгляд, от которого захотелось перекреститься.

Как только за мной захлопнулась дверца экипажа, я от души выругалась, обзывая себя самыми обидными словами. Карета тронулась, и вдруг по салону пронесся лёгкий ветерок. Странно… окна плотно закрыты. А в следующее мгновение по моей щеке скользнули чьи-то невидимые, пугающе прохладные пальцы. Я моментально напряглась. Мой «заслон» был выставлен, я никого не вызывала!

- Это ещё что за новости? - выдохнула я, озираясь по сторонам.

А потусторонний «гость» не унимался. Те же невидимые пальцы бесцеремонно провели по моей щиколотке, отчётливо холодя кожу даже через плотный шёлк чулка. Я резко дёрнула ногой и рявкнула:

- Эй! Руки убрал! Если не хочешь, чтобы я тебя развеяла по ветру!

- М-м-м-м… Какая страстная штучка… - прошелестел бархатистый мужской голос прямо у самого уха, обдав шею могильной стужей.

Я резко обернулась и, честно говоря, слегка офигела. Напротив меня, вальяжно раскинувшись, сидел мужчина. Он был бледным, полупрозрачным, но черты лица проступали удивительно чётко. Чертовски хорош собой: волевой подбородок, прямой нос, чуть насмешливые синие глаза... Призрак пригладил наглухо застегнутый мундир с эполетами и посмотрел на меня с лукавым прищуром.

- Какого чёрта?! - изумлённо воскликнула я. - Этого не может быть!

- Ну почему же? - усмехнулся гость, плавно переместившись на противоположное сиденье. А я смотрела на него, пытаясь осознать увиденное. Обычно мертвые - это лишь голоса в моей голове. Но этот был почти осязаемым. – Разрешите представиться, поручик Адам Левинский.

- Мёртвые не могут касаться живых. Это законы физики... ну, или метафизики, поручик.

- Для нас, неприкаянных душ, всё дело в плотности энергии, - Левинский изящно закинул ногу на ногу. - Видите ли, на Смоленском кладбище, когда тот белобрысый бедолага расставался с жизнью, выделилось столько... вкусного, что грех было не подкрепиться. Вы ведь были там, Татьяна? Я видел вас. Сияли, как маяк в тумане, ma petite tentatrice*… Я успел «глотнуть» этой силы, пока она не рассеялась.

- Так вы с самого кладбища за мной ходите? – я не могла поверить своим ушам. Оказывается, в мире мёртвых не всё так просто…

- Да, да, ma chère! - проворковал поручик, и его взгляд скользнул по моей фигуре с таким нескрываемым удовольствием, что я ощутила себя раздетой. - И не только на кладбище. Я имел удовольствие наблюдать ваши очаровательные формы, когда вы переодевались в уединении вашего дома. Признаюсь, это было весьма… вдохновляюще.

У меня дар речи пропал от возмущения. Ах ты ж… Но тут мой гнев отступил.

- Стоп! Если вы были там, на Смоленском кладбище, то видели, кто убил мужчину?!

- Конечно, видел, ma belle pécheresse , - с улыбкой произнёс он. - От начала и до конца.

________

* ma petite tentatrice - моя маленькая искусительница.

* ma belle pécheresse – моя прекрасная грешница

- Ну, говорите же! - я нетерпеливо подалась вперёд. - Кого вы видели?

Но поручик не спешил. Он нарочито медленно поправил свои безупречные призрачные манжеты.

- Это была фигура в длинном тёмном плаще с глубоким капюшоном, - наконец произнёс Левинский. - Но с уверенностью могу сказать: это был мужчина. Высокий, широкоплечий.

Я слушала его, затаив дыхание, ловя каждое слово. А потом разочарованно выдохнула:

- Так вы не видели его лица?

- Нет, лица не видел, - отрицательно покачал головой поручик, и на его губах снова заиграла ухмылка.

- Тьфу ты! - в сердцах воскликнула я, откидываясь на спинку сиденья. - Только зря вам поверила!

- Ну почему же зря, ma petite*? – Левинский пригладил волосы, продолжая пожирать меня взглядом неисправимого ловеласа. - Возможно, я и не разглядел черты его лица, зато я видел, что убийца потерял в спешке. И что более важно, я точно знаю, где эта вещица находится сейчас...

Я взволнованно привстала, едва не ударившись головой о потолок экипажа. Выглянув в окошко, крикнула кучеру:

- Григорий! Разворачивай! На Смоленское кладбище, живо!

- Помилуйте, барыня, - донёсся с козлов недоумённый голос. - Солнце-то вон уж почти село, не ровён час, сумерки...

- Григорий! Немедленно! – рявкнула я и, опустившись на сидение, грозно предупредила поручика:

- Надеюсь, вы не водите меня за нос. Потому что если мы приедем и никаких улик не будет, я позабочусь о том, чтобы ваше посмертие стало очень, очень неуютным!

- Обожаю, когда вы доминируете, Татьяна Фёдоровна, - прошептал он, медленно растворяясь в воздухе. Услышав тихий смешок, я раздражённо скривилась.

Когда экипаж замер у кованых ворот Смоленского кладбища, у меня неприятно засосало под ложечкой. Григорий спрыгнул с козел и подошёл ко мне.

- Я с вами пойду, барыня, - встревожено сказал он, поправляя пояс. - Место недоброе, да и время... не для прогулок честным людям.

- Нет, - отрезала я. - Не переживай, это недолго. Дай мне фонарь.

Слуга начал было возражать, но я так глянула, что он только развёл руками. Потом тяжело вздохнул и, сняв один из масляных фонарей с кронштейна, протянул мне.

Я направилась к воротам, чувствуя, как металлическая ручка светильника холодит кожу сквозь перчатку. Тяжелая створка поддалась с протяжным надрывным скрипом, который, казалось, разнёсся на всю округу. Слабый свет выхватывал из темноты лишь небольшой клочок пространства: обледенелую дорожку и верхушки надгробий, выступающих из сугробов, словно костлявые пальцы.

- Ну, поручик, - негромко произнесла я. - Я на месте. Выходите из тени и показывайте дорогу, пока я окончательно не превратилась в ледяную статую.

Воздух перед фонарём дрогнул, и я почувствовала знакомый укол холода у самого плеча. Левинский не заставил себя ждать.

- Если бы я был жив, вы бы горели в пламени моей страсти, а не дрожали от холода, - прошептал он, склонившись к самому уху.

Я лишь хмыкнула, не удостоив взглядом призрака.

- Избавьте меня от вашей «кладбищенской романтики». Ведите.

Левинский картинно вздохнул, заложил руки за спину и поплыл по аллее, едва касаясь снежного наста. Я двинулась следом, стараясь не обращать внимания на шорохи в кустах и скрип старых деревьев. Вскоре мы свернули на знакомую дорожку, петляющую между массивными гранитными надгробиями. Возле места преступления поручик вдруг резко свернул в сторону и скрылся в густых кустах бересклета. Через минуту раздался его голос:

- Татьяна Фёдоровна, идите сюда!

Чертыхаясь и цепляясь подолом платья за колючие ветки, я продралась сквозь заросли. Левинский стоял, указывая пальцем на какой-то предмет. Я присела и поднесла фонарь ближе. На снегу, тускло поблескивая, лежал золотой портсигар. Дорогая вещь... Я осторожно подняла его, стряхнула налипший снег и поднесла к глазам. На крышке был выгравирован сложный рисунок: змея, обвившаяся вокруг перевернутого факела, а в самом центре этой композиции красовалась крупная готическая буква «С».

Внутри всё похолодело. Таких совпадений не бывает.

Я нажала на крохотную кнопку. Замок щёлкнул и крышка откинулась, открыв ровный ряд папирос с длинными картонными мундштуками. Тонкий аромат дорогого табака ударил в нос.

- Хм… «Лаферм»… - раздался над самым ухом вкрадчивый голос Левинского. - Поставщик Двора Его Императорского Величества, между прочим. У убийцы отменный вкус, Татьяна Фёдоровна. Такие папиросы заказывают в магазине на Невском, и стоят они столько, сколько обычный городовой не заработает и за месяц.

Я захлопнула портсигар и сунула его в карман пальто. Пальцы непроизвольно сжались на холодном золоте.

- Благодарю вас, поручик, - я повернулась к своему призрачному спутнику. - Вы мне очень помогли.

Я уже собиралась развернуться и пойти прочь из этого гиблого места, но Левинский не исчез. Напротив, он подплыл ближе, и его полупрозрачная фигура на мгновение стала золотистой от света моего фонаря.

- Возможно, я помогу вам ещё не раз, ma petite, - мягко произнёс он, и в его голосе проскользнула странная, почти собственническая нотка.

- В смысле? – я недоумённо приподняла бровь. - Ваша миссия выполнена. Или вы ждёте вознаграждения в виде панихиды?

- О, оставьте это священнослужителям, - он изящно отмахнулся. - Видите ли, в чём дело... Тепеpь я с вами. Хотите вы того или нет.

- Что значит «со мной»? - я нахмурилась, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. - Вы что, собрались провожать меня до самого дома?

- Не просто до дома, - поручик наклонил голову, и его глаза блеснули потусторонним светом. - Я привязался к вашему свету, к вашей энергии. И это меня очень радует. Ведь в мире мёртвых серо и невыносимо скучно…

- Я могу помочь вам отправиться в иной мир, - я холодно посмотрела на него. - Уйти туда, где вам не будет скучно. Поверьте, среди живых вам не место. И я знаю, как оборвать связь.

Поручик вдруг перестал улыбаться. Его взгляд стал бесконечно усталым, лишённым всякого веселья.

- Даже вы не можете мне помочь, Татьяна Фёдоровна. Ибо покинуть этот мир я смогу лишь тогда, когда получу прощение. Настоящее, искреннее прощение, без которого весы не придут в равновесие.

- И чьё же прощение вам нужно? Обманутой девицы? - саркастично хмыкнула я, но в глубине души почувствовала укол любопытства.

- Если бы всё было так просто... - Левинский отвёл взгляд. - Был такой чиновник — Павел Павлович Назимов. Мелкая сошка, но с душой великого авантюриста и полным отсутствием удачи. В ту ночь в закрытом клубе на Морской он проиграл мне всё. Деньги, именные часы, даже экипаж. В конце он дрожал так, что не мог удержать карту. У него остался последний козырь - закладная на небольшой дом в пригороде. Тихий уголок — единственное, что обеспечивало будущее его жены и десятилетней дочери.

Поручик немного помолчал, а потом продолжил:

- Павел Павлович ползал передо мной на коленях… Целовал руки, умолял дать ему отыграться. Клялся, что вернёт долг. Но я был непреклонен и забрал закладную, а через неделю лично выставил его жену Елену и маленькую Варю на улицу. Прямо в ноябрьскую слякоть. Мне нужны были деньги, чтобы покрыть свои собственные долги чести.

- И что Назимов? - спросила я, хотя уже знала ответ.

- Застрелился в тот же вечер в кабинете своего начальника. А я продал дом какому-то купцу под склад. Теперь семья Павла Павловича проживает в Коломне, в одном из тех доходных домов, стены которых сочатся плесенью, а из окон видны только помойки. Елена ослепла от постоянного шитья при свечах, а Варя сейчас работает прачкой.

Левинский снова посмотрел на меня, и в его глазах отразилась такая бездонная пустота, что мне стало не по себе.

- Они прокляли моё имя. И пока Елена не скажет, что прощает меня, я буду прикован к этой серой меже.

Я тяжело вздохнула, глядя в бездонное чёрное небо, усыпанное колючими зимними звездами. История, конечно, была гадкая... Но я мыслила рационально. Поручик мог мне пригодиться. Знание Петербурга и способность проникать сквозь стены стоили того, чтобы потерпеть его общество.

- Хорошо, - я опустила взгляд на призрака. - Оставайтесь. Но при одном условии: никаких приставаний и не сметь за мной подглядывать! Когда я переодеваюсь или принимаю ванну, вас не должно быть рядом. Это ясно?

Лицо поручика моментально преобразилось. Он вытянулся, «щёлкнул» каблуками своих призрачных сапог и приложил руку к козырьку.

- Слушаю, госпожа следователь! Ваша воля для меня - высший устав. Клянусь честью офицера!

Левинский вдруг наклонился ко мне с той самой раздражающей ухмылкой и добавил вполголоса:

- А насчёт подглядываний не беспокойтесь так сильно, ma petite. В бытность свою я насмотрелся на женскую анатомию... Хотя, признаю, ваши формы мне куда более эстетически приятны…

Я бросила на него гневный взгляд и быстро пошла в сторону аллеи.

___________

Ma petite (ма птит) - в переводе с французского означает «моя маленькая» или «моя крошка».

Перед тем как провалиться в тревожный сон, я долго крутила портсигар в руках под светом догорающей свечи. Утверждать на сто процентов, что он принадлежит Северскому, было бы преждевременным. Наверняка в Петербурге хватает состоятельных мужчин с фамилией на букву «С». Однако в совокупности с его загадочным даром, политическим влиянием и тёмным шлейфом тайн этот портсигар казался не просто уликой, а прямым обвинением. Если это его вещь, значит, Тайный советник совершил ритуальное убийство альбиноса.

В голове мелькнула мысль: «А стоит ли рассказывать Родину о предстоящем визите к Гжельской?». Сомнение длилось лишь мгновение. Играть в одиночку против людей такого калибра - самоубийство. Да и мысль о том, что где-то в тени за моей спиной будет находиться «группа поддержки», действовала умиротворяюще.

С этими мыслями я забылась тяжёлым сном без сновидений. А наутро, едва забрезжил серый рассвет, я набросала записку Родину и велела Григорию немедленно доставить её. Он вернулся примерно через час и передал мне запечатанный конверт вместе с увесистым свёртком, обернутым в грубую суконную ткань. Я сразу вскрыла письмо.

«Уважаемая Татьяна Фёдоровна!

Ваше известие заставляет меня действовать без промедления. Я выделю людей: они установят наблюдение за вашим домом и последуют за вашим экипажем, оставаясь невидимыми для посторонних глаз. Однако помните, что внутри особняка вы останетесь предоставлены самой себе. Будьте предельно осторожны. Если события примут скверный оборот, и вашей жизни будет угрожать явная опасность, не медлите. Воспользуйтесь тем, что я вложил в футляр. Пусть этот "аргумент" придаст вам уверенности.

А.В.Р.».

Я нетерпеливо развернула сукно и обнаружила лакированный футляр из чёрного дерева. Внутри, на бархатной подкладке покоился изящный двуствольный пистолет. В специальном углублении рядом с самим оружием лежали патроны.

- Ого, - раздался за спиной голос поручика. - Весьма недурная вещица. Дерринджер системы Ремингтона. Несмотря на малый размер, этот калибр бьёт наповал с близкого расстояния. Вы умеете им пользоваться?

Я молча покачала головой, рассматривая холодную сталь. Левинский картинно закатил глаза к потолку и издал звук, средний между стоном и смешком.

- Ma chère, в таком случае в этой железке нет никакого смысла. Господи, тот, кто передал вам его, хотя бы поинтересовался вашими навыками? Или он решил, что пистолет сам распознает злодея и выстрелит в нужный момент? Давайте-ка я научу вас, пока у нас есть время.

Я опустилась в кресло, держа пистолет в руках, а поручик устроился рядом на полу.

- Итак… У него всего два ствола. Один выстрел, второй - и вы безоружны. Поэтому стреляйте в упор, почти касаясь противника, - он указал призрачным пальцем на детали: - Видите этот рычажок справа? Поверните его вверх - так вы открываете блоки стволов для зарядки. Попробуйте. Теперь вставьте патроны. Хорошо… Теперь защёлкните обратно. Чтобы выстрелить, нужно сперва взвести курок… вот этот выступ. Давите большим пальцем до щелчка. Учтите: спуск здесь тугой, предохранителя как такового нет, так что не взводите курок раньше времени, если не хотите отстрелить себе ногу.

Я послушно повторяла движения.

- Прицел здесь... скажем так, символический, - продолжал Левинский. - Цельтесь в середину туловища. И самое главное - отдача. Пистолет маленький, при выстреле его подбросит вверх. Держите крепко обеими руками, если понадобится. Понятно?

- Вроде бы понятно, - кивнула я, ощущая непривычную тяжесть металла.

Теория — это, конечно, прекрасно, но между знанием и навыком лежит пропасть. Впрочем, я тешила себя надеждой, что этот «аргумент» так и останется невостребованным.

После этого необычного урока я поднялась к себе, чтобы выбрать платье, в котором буду вечером. Мой взгляд сразу упал на закрытое платье из зелёного шёлка. Оно было элегантным, но невызывающим. Плюс в его складках имелся потайной карман – идеальное место для Дерринджера.

В половине восьмого я спустилась в гостиную, чтобы выпить немного вина и тихо позвала:

- Поручик! Вы здесь?

- Ma petite, прошу вас, обращайтесь ко мне просто Адам… - он материализовался на расстоянии вытянутой руки от меня.

- Пока я буду в гостях, вы могли бы пробраться в дом Гжельской и осмотреть комнаты? Чтобы выяснить, что они скрывают в тех частях особняка, куда гостей не пускают.

- Нет, Татьяна Фёдоровна. Я пытался войти туда ещё вчера, как только вы переступили порог. Но ничего не вышло.

Я замерла, опустив бокал.

- В смысле «не вышло»? Вы же бесплотный дух, для вас не существует запертых дверей.

- Дверей не существует — это правда. Но дом Гжельской охраняет мощная сила. Она выставлена как заслон против таких, как я. Стоит оказаться у порога, и меня начинает затягивать в воронку. А в небытие мне как-то не хочется…

- В небытие? - я нахмурилась, не понимая, о чём речь. - Я думала, ваше нынешнее состояние и есть предел...

- О, поверьте, Татьяна Фёдоровна, то, где я нахожусь сейчас - это ещё «жизнь», если можно так выразиться. У меня есть память, есть я сам... А то, о чём я говорю - это Лимб. Место вне времени и пространства. Настоящая пустота. Там нет ни света, ни тьмы, ни звуков. Только вечное «ничто», в котором твоя личность растворяется, как капля воды в океане.

В дверях гостиной появилась Прасковья. И мы замолчали, чтобы не пугать женщину.

- За вами прибыл экипаж, Татьяна Фёдоровна. Сейчас я принесу пальто.

Она скрылась за дверью, и Адам предупредил меня:

- Я поеду с вами. Если в дом коллекционера мне тоже нет хода, значит, это звенья одной цепи. Одна и та же рука ставила защиту. Будьте осторожны. Я буду ждать на улице.

- Хорошо, - ответила я и вышла в холл, где Прасковья уже держала наготове моё пальто. Она помогла мне надеть шляпку, закрепив её длинной шпилькой, и подала перчатки. Когда я уже потянулась к дверной ручке, она внезапно перекрестила меня.

- Благослови вас Господь, госпожа.

Напротив особняка ждал закрытый экипаж, лакированные бока которого блестели в свете газового фонаря. Сначала мне показалось, что у подножки стоит ребёнок, но когда я подошла ближе, поняла, что это карлик. На нём была дорогая, но какая-то нелепая ливрея, явно сшитая, чтобы подчеркнуть его физическое уродство. Огромная голова с глубокими залысинами казалась слишком тяжёлой для маленького тела. Услышав мои шаги, карлик вскинул лицо и улыбнулся, обнажая дёсны, усеянные жёлтыми гнилыми «пеньками» зубов. Карлик церемонно поклонился и распахнул дверцу, демонстрируя обитое алым бархатом нутро экипажа.

- Прошу пожаловать, сударыня, - дребезжащим голоском произнёс он. - Хозяйка заждалась.

Я устроилась на мягком сидении и с улыбкой поздоровалась с сидящей напротив Гжельской:

- Добрый вечер, Ольга Ивановна.

В полумраке её глаза казались двумя темными провалами. Но ответная улыбка выглядела безупречно любезной.

- Добрый, добрый, Татьяна Фёдоровна, - отозвалась она, слегка наклонив голову. - Я признательна, что вы не пренебрегли моим приглашением. Вечер обещает быть исключительным.

Карета качнулась и с мягким стуком тронулась по брусчатке. Ольга откинулась на спинку сиденья и вдруг спросила:

- Видели моего кучера? Уродец, но какой забавный! Как вы считаете?

Мне был неприятен этот вопрос. Словно Гжельская считала живого человека экзотическим домашним животным.

- Я не считаю уродство забавным. Это болезнь, Ольга Ивановна, а не повод для веселья.

Гжельская тихо рассмеялась.

- Болезнь? Видите ли, дорогая, природа цинична... Сначала она создаёт совершенство, а потом выплевывает нечто подобное…. И разве не любопытно наблюдать за тем, как душа ютится в искажённом сосуде, Татьяна Фёдоровна?

- Видимо, у нас с вами разные понятия. Для меня человек остаётся человеком, в какую бы оболочку его ни заперла природа, - ответила я, чувствуя какое-то напряжение между нами.

- Возможно, возможно… - промурлыкала Ольга, отворачиваясь к окну. – Вы очень чувствительны, дорогая…

«Чувствительна? - пронеслось у меня в голове. - Безусловно. Особенно к запаху высокомерного ханжества.».

Особняк коллекционера выделялся на фоне соседних зданий какой-то мрачной монументальностью. Высокий, с массивными карнизами и лепниной в виде химер, он был залит светом газовых фонарей.

Экипаж остановился. Карлик распахнул дверцу и сначала подал руку Гжельской, а потом мне.

- Благодарю вас, - негромко произнесла я, и он на секунду замер. Огромная голова удивлённо склонилась набок, а губы снова разъехались в той самой жутковатой улыбке. Кажется, слова благодарности были для него редкостью.

- Я уверена, что вам понравится вечер! - Гжельская подхватила меня под руку, и мы направились к главному входу. - Возможно, вы даже найдёте здесь новых друзей, Татьяна Фёдоровна.

Ольга трижды ударила дверным молотком в виде свернувшейся змеи. В ту же секунду дверь бесшумно отворилась. На пороге стоял высокий, как жердь дворецкий в ливрее, расшитой галунами. На его руках были ослепительно белые перчатки.

- Прошу вас, госпожа Гжельская, госпожа Ведовская, - учтиво произнёс он, поклонившись, после чего отступил в сторону, пропуская нас.

Мы вошли в холл, и я невольно засмотрелась на необычное убранство помещения. Стены были затянуты темным штофом, а вдоль них на постаментах из чёрного мрамора стояли статуи. Справа - многорукое божество, покрытое патиной, с глазами из мутных камней, слева - белоснежная фигура женщины, чьё лицо скрыто вуалью, настолько тонко высеченной из камня, что казалось, ткань заколышется от малейшего сквозняка. Картины в вычурных рамах тоже произвели на меня неоднозначное впечатление. На одном полотне я узнала сцену, виденную где-то ранее: тени, влекущие грешников в пучину… Живопись никогда меня не интересовала, но именно эта картина мне запомнилась. На другом полотне изображалось анатомическое вскрытие.

- Завораживает, не правда ли? - шепнула Ольга, заметив мой интерес. – Эразм* считает, что истинная красота проявляется только в моменты перехода. От жизни к смерти, от плоти к духу.

Дворецкий принял наши пальто, передал их безмолвной горничной, которая, словно привидение, возникла из тени коридора. После чего пригласил:

- Следуйте за мной.

Мы прошли по длинному коридору и остановились у высокой двустворчатой двери. Слуга взялся за позолоченные ручки и медленно распахнул их перед нами. Я шагнула внутрь и на мгновение замерла. Гостиная утопала в густом полумраке, который лишь слегка разгоняли свечи в канделябрах, расставленных по углам.

И в этот момент мой взгляд столкнулся с холодными, как арктическая вода, глазами. Северский.

Я почувствовала, как мой «заслон» завибрировал под натиском его воли. У меня перехватило дыхание. Выражение лица Тайного советника стало жёстким. Он всем видом демонстрировал отчётливое недовольство моим появлением. В этот момент к нам с Гжельской подошёл мужчина средних лет. У него было открытое, даже располагающее лицо и доброжелательная улыбка, но общее впечатление портила какая-то избыточная, почти плотоядная внимательность в глазах. Его кожа казалась слишком бледной и натянутой, словно восковая маска, скрывающая нечто неприятное.

- Ольга Ивановна! Я так понимаю, это та самая Татьяна Фёдоровна Ведовская, о которой вы предупреждали меня?

- Да. Это именно она, - ответила Гжельская, бросив на меня быстрый взгляд, в котором промелькнуло… удовлетворение?

- Григорий Антонович Стоянов, - мужчина поцеловал мне руку, и я вежливо улыбнулась, ощущая, как от его прикосновения по коже пробегает неприятный холодок. - Позвольте мне представить вас моим гостям.

Хозяин дома предложил руку, и мне ничего не оставалось делать, как взять его под локоть. Тайный советник не сводил с нас глаз. Пока мы шли эти несколько метров, я буквально кожей чувствовала его взгляд. Стоянов остановился перед склонившим голову мужчиной и с уважением произнёс:

- Разрешите представить вам: Дмитрий Александрович Северский. А это Татьяна Фёдоровна Ведовская.

Северский коснулся губами моей руки и, выпрямившись, сказал:

- Не могу не выразить искреннего восхищения, сударыня.

В его глазах на мгновение вспыхнула опасная искра. И я вдруг поняла, что он не хочет, чтобы нас считали знакомыми.

Григорий Антонович повёл меня по комнате, представляя остальным. Кроме нас с Ольгой и Тайного советника в гостиной были ещё две семейные пары: чопорный барон фон Риттер с супругой, прибывшие из Варшавы, и чета промышленников Марковых из Одессы.

После короткого обмена любезностями Стоянов предложил мне вина. Я взяла бокал и, отступив в угол к огромным напольным часам, принялась наблюдать.

Несмотря на то, что Ольга что-то увлечённо рассказывала, на лице Северского застыла маска ледяного безразличия. Было невооружённым взглядом заметно, как она млеет перед Тайным советником. Я поднесла бокал к губам и едва не поперхнулась, так как дверь открылась, и комнату вошёл мужчина-альбинос. Этот человек был пугающе, почти сверхъестественно красив. Бледная, как тончайший фарфор, кожа казалась почти прозрачной в свете свечей. Идеально уложенные и стянутые сзади в хвост волосы отливали чистым серебром. На новом госте был тёмный костюм из дорогого бархата, который еще сильнее подчеркивал ослепительную белизну лица. Но самыми поразительными были глаза необычного нежно-фиалкового оттенка, обрамленные густыми белыми ресницами.

Учитывая, что моё расследование началось с трупа ритуально убитого альбиноса, появление этого господина в доме Стоянова подействовало на меня как удар тока.

- А вот и он! - с придыханием произнёс Стоянов. - Юлиан де Вальмонт. Наш драгоценный гость, прибывший к нам из самого Парижа!

Я же никак не могла разобраться в происходящем. Неужели здесь, в этом особняке, на моих глазах готовится еще одно убийство? Откуда в Петербурге такая концентрация «белых воронов»? Они их, что, в специальных питомниках разводят для своих оккультных забав? Но стоило мне взглянуть на реакцию гостей, как версия с ритуальным убийством пошатнулась. Баронесса фон Риттер едва не выронила веер, с трепетом глядя на Вальмонта. Её муж кланялся как заведённый. А Марков с супругой замерли, словно перед ними был не человек, а ожившее божество. Гжельская же не могла отвести взгляд от альбиноса, скованная то ли страхом, то ли восхищением. Только Северский оставался невозмутим.

Вальмонт двигался между гостями, одаряя каждого мимолетным кивком. И когда Стоянов подвел его ко мне, я почувствовала, будто вокруг меня образовался плотный кокон какой-то невероятно сильной энергии.

- А это Татьяна Федоровна Ведовская… - начал было Стоянов, но гость перебил его:

- Очень приятно, - голос Вальмонта оказался неожиданно глубоким, бархатистым, с едва уловимым акцентом. Он взял мою руку, но вместо того, чтобы коснуться её губами, вдруг крепко обхватил запястье своими длинными, пугающе холодными пальцами. Я почувствовала, как его большой палец плотно лег на мою лучевую артерию, будто прощупывая пульс. Фиалковые глаза впились в мои, проникая, казалось, сквозь все заслоны.

- Magnifico*... - выдохнул Вальмонт. – Perfezione*…

Затем он, изящно поклонившись, направился прямиком к Северскому, и они заговорили вполголоса. В отличие от остальных, Тайный советник держался иначе. Он не заискивал и не выказывал благоговейного трепета. Дмитрий Александрович стоял прямо, лицо оставалось непроницаемым, а в позе сквозила уверенная сила. И по тому, как Вальмонт наклонял голову, слушая собеседника, стало ясно: он признаёт в нём равного. Это настораживало. А ещё я запутывалась всё больше…

_____________

* Эразм - (Дезидерий Эразм, настоящее имя - Герхард Герхардс) - голландский философ, мыслитель, теолог, библеист, писатель, переводчик и педагог, один из крупнейших представителей Северного Возрождения.

* Magnifico - великолепно (итал.)

* Perfezione - совершенство (итал.)

Внезапно мир вокруг меня начал терять чёткость. Пол под ногами качнулся, а тиканье напольных часов начало отдаваться в висках ударами кузнечного молота. Почувствовав головокружение, я опёрлась рукой о лакированный корпус.

- Что с вами, Татьяна Фёдоровна? - голос Гжельской прозвучал совсем рядом. - Вам дурно? Нужно прилечь, дорогая. Давай-ка я отведу вас в кабинет Григория Антоновича. Там есть диван, и вас никто не потревожит...

Но не успела её рука коснуться моего локтя, как между нами выросла фигура Северского. Его пальцы сомкнулись на моём предплечье.

- Татьяне Фёдоровне нужно освежиться, - сказал он и повёл меня за собой к высоким французским дверям, за которыми угадывался балкон, выходящий в сад.

Холодный воздух ворвался в лёгкие, но я не почувствовала облегчения. Тайный советник снял сюртук и накинул его мне на плечи. А потом вдруг положил ладонь мне на лоб. Не успела я возмутиться, как он переместил руку в район солнечного сплетения, потом ниже, слегка надавливая на живот.

- Что вы делаете? - выдохнула я, пытаясь отстраниться, но слабость всё ещё кружила голову.

- Стойте спокойно! - раздражённо проворчал он.

Я замерла. В месте, где его ладонь касалась моего живота, разлилось странное пульсирующее тепло. Оно стремительно поднималось к голове, вытесняя липкую тошноту и туман перед глазами. Головокружение отступило так же резко, как и началось, оставив после себя кристальную ясность мыслей.

- Какого чёрта вы вообще здесь делаете?! - гневно прошептал Северский мне прямо в лицо, буравя злым взглядом.

- А разве я обязана перед вами отчитываться? - я сбросила его руку, чувствуя, как ко мне возвращаются силы.

- Это не место для приличных женщин и тем более для скорбящих вдов! – прошипел Тайный советник, упёршись руками по обе стороны от меня. – Или вы не та и не другая, а Татьяна Фёдоровна?

Я уставилась на него возмущённым взглядом, пытаясь скрыть за маской гнева предательскую дрожь в коленях.

- Что это вы имеете в виду, Дмитрий Александрович?!

- Послушайте, хватит уже притворяться! - прорычал он. - Вы серьёзно полагаете, что смогли скрыть от меня свой дар? Да вы сияете для меня, как сигнальный костёр в безлунную ночь!

Я похолодела. Всё это время он видел меня насквозь…

- Я... я не понимаю, о чём вы говорите, - я попыталась сыграть непонимание, но мой голос прозвучал неубедительно даже для собственных ушей.

Северский лишь раздраженно отмахнулся:

- Не стройте из себя дурочку! Вам это категорически не идёт! Вы должны немедленно покинуть это место. Прямо сейчас, под любым предлогом. О том, кто вы такая на самом деле и откуда взялись, я разберусь позже.

- Что мне здесь угрожает? - прошептала я. - Скажите правду.

- Зло в самой его извращенной форме, - процедил он сквозь зубы и, резко развернув меня, подтолкнул к двери.

- Нам нужно возвращаться. Сейчас же. Иначе наше долгое отсутствие привлечёт лишнее внимание.

Я сделала несколько шагов к свету, льющемуся из гостиной, но у двери замерла. Какое-то безумное любопытство, смесь страха и странного доверия к этому опасному человеку, заставило меня обернуться.

- А вы - зло, Дмитрий Александрович?

Северский остановился в шаге от меня. Тень от дверного проёма легла на его лицо, разрезая пополам: одна сторона была освещена мягким светом, вторая же оставалась во мраке.

- Считайте, что я та самая необходимая тьма, которая пожирает другую, гораздо более голодную...

От его слов кожа на моих руках покрылась мурашками. В вине что-то было… Меня хотели вывести из строя. А этот человек помог. И пусть его силы принадлежали злу, но сейчас он применил их во благо. Кто знает, может, Тайный советник всегда преследует благие цели?

Когда мы переступили порог гостиной, все взгляды устремились ко мне.

- Простите меня, господа, но мне необходимо немедленно отправиться домой.

Григорий Антонович тут же оказался рядом. Его манера общения изменилась до неузнаваемости: исчезла лёгкая снисходительность, уступив место какому-то подобострастному трепету.

Коллекционер не просто суетился, он лебезил, заглядывая мне в глаза с таким усердием, словно я была не случайной гостьей, а драгоценным сосудом, который он боялся уронить.

- Разумеется, Татьяна Фёдоровна, душа моя! Экипаж будет подан сию же минуту!

Ко мне подошёл Вальмонт и, поцеловав руку, прошептал с какими-то интимными нотками:

- Я искренне надеюсь, что ваше недомогание лишь досадная случайность, и вам скоро станет лучше. Мы скоро увидимся, я это чувствую, Татьяна Петровна.

- Благодарю вас, - стараясь не смотреть во вспыхивающие красными отблесками глаза, я направилась к выходу. Гости расступались, провожая меня ласковыми, тягучими взглядами. В этой их внезапной нежности было что-то глубоко неправильное, странное…

Когда за мной захлопнулась дверца экипажа, отсекая навязчивый свет фонарей особняка Стоянова, раздался голос моего добровольного помощника:

- Похоже, оружие вам не понадобилось, Татьяна Фёдоровна… и это хорошо, - мой призрачный друг материализовался напротив. - Вы находились в змеином логове, дорогая.

- Я это прекрасно понимаю, - ответила я, прислушиваясь к своим ощущениям. Ничего. От недомогания не осталось и следа.

- Этот человек с белыми волосами… - задумчиво произнёс Адам. - В нём заключена древняя сила. Его род отмечен печатью дьявола.

Призрак подался вперёд, и свет фонаря на мгновение выхватил его бледное лицо.

- Убитый на кладбище альбинос одной крови с сегодняшним гостем. Я отчётливо почувствовал это… Но почему покойник не перешёл в иную форму? Почему не стал духом?

- Да… Почему? – я внезапно поняла, что это действительно имеет значение. – А ведь он не говорил со мной. Я просто увидела картинку… Вот бы поговорить с кем-то, кто разбирается в таких вещах!

- Есть такой человек… - ответил поручик. - Соломон Маркович Шацман. Я встречал его несколько раз в салоне графини Игнатьевой. Он философствовал о Каббале, о структуре мироздания… Рассказывал о существах, которые живут среди нас, не имея человеческой души. Тогда эти истории казались мне лишь плодом его чересчур живого воображения…

- И кто же этот Щацман? – полюбопытствовала я. – Чем он занимается?

- Соломон Маркович – ювелир. В высшем свете его знают как уникального знатока и реставратора старинных украшений. Дворяне выстраиваются в очередь, чтобы он оценил их фамильные реликвии. Говорят, что Соломон Маркович может по одному взгляду на старинный перстень рассказать всё о судьбе его владельца до пятого колена. Он читает вещи, как открытые книги, Татьяна Фёдоровна...

- Вы знаете, где он живет?

- Если память мне не изменяет, это Пятый угол, дом на углу Загородного проспекта. Квартира Шацмана на последнем этаже, прямо под самой крышей.

- Завтра же отправимся туда, - сказала я, откидываясь на мягкую спинку сидения. - Чтобы быть во всеоружии, мне нужно понять хотя бы примерно, с чем имею дело.

Стоило мне переступить порог дома и передать Прасковье шляпку с пальто, как тишину дома нарушил требовательный стук. Из кухни торопливо вышел Григорий и открыл дверь. Порог переступил полковник, неся на своей шинели аромат морозной свежести. Он молча снял её и передал слуге.

- Принеси нам чаю, Прасковья, - попросила я горничную. Затем повернулась к Родину: - Пройдёмте в гостиную, Александр Васильевич.

Как только мы остались наедине, мой охранник нетерпеливо поинтересовался:

- Итак, что же такого произошло в доме коллекционера, Татьяна Фёдоровна, что вы столь поспешно покинули его, даже не дождавшись окончания вечера?

Я на секунду задумалась. Во рту всё еще ощущался едва уловимый привкус странного вина, выпитого мною совсем недавно. Рассказать об отравлении? А что, если Родин отстранит меня от расследования? А я только вошла в азарт. Тайна альбиносов манила меня, как свет манит мотылька, и я не готова была отступить. А значит, мне придётся выложить и то, что Северский помог мне…

- Пришлось сослаться на внезапную головную боль, - постаралась избежать прямого ответа я, присаживаясь на диван. - Да и признаюсь, мне не было смысла оставаться дольше. То, что мне было нужно, я увидела.

- И что же вы увидели? – Родин с любопытством подался вперёд.

- Вернее, не что, а кого, - поправила я его, глядя на танцующее пламя свечей. – Среди гостей был человек… Альбинос, как и тот несчастный с кладбища. Его зовут Юлиан де Вальмонт. Перед ним остальные присутствующие не просто заискивали: перед ним раболепствовали. Вальмонт явно не жертва…

Полковник долго молчал. Его взгляд стал задумчивым, почти отсутствующим.

- И кто же он, по-вашему? – наконец тихо спросил он.

- Не знаю. Но надеюсь, завтра многое прояснится. Я планирую поговорить с одним человеком, который много знает об оккультизме и древних силах. Это ювелир Соломон Маркович Шацман.

- Шацман? Да, я наслышан о его… специфических талантах, - усмехнулся полковник. - Что ж, поговорите с ним, если считаете нужным. Но мне кажется, что это бесполезная затея.

В этот момент дверь тихо скрипнула, и в комнату вошла Прасковья с подносом, на котором стояли чайные принадлежности. Мы замолчали. Как только горничная вышла, я наполнила чашку, добавила ломтик лимона и передала чашку Родину.

Он принял чай, сделал медленный глоток и проговорил:

- Я доложу Константину Петровичу Победоносцеву об этом Юлиане де Вальмонте. Нужно немедленно выяснить, кто он такой и какие дела привели его в Петербург. Не нравится мне всё это, Татьяна Фёдоровна… Ох, не нравится. Чувствую я, что история намного глубже и грязнее, чем просто убийство. Мы задели край чего-то очень крупного.

Он допил чай и, поднявшись с кресла, поправил мундир.

- А вам, Татьяна Фёдоровна, я всё же смею напомнить: никакого своеволия. Вы под моим началом. О каждом шаге докладывать мне лично. Это понятно?

- Более чем, Александр Васильевич, - я позволила себе лёгкую усмешку. – Я всё прекрасно помню.

- Вам очень идёт этот цвет, - вдруг произнёс полковник с внезапной хрипотцой в голосе. И я не сразу сообразила, о чём он. А потом догадалась – Александр Васильевич говорил о платье.

- Благодарю вас, - вежливо ответила, не в силах скрыть удивления. От кого угодно можно было ожидать комплимента, но только не от сурового полковника Родина.

Он склонил голову в прощальном кивке. И перед тем как покинуть гостиную, сказал:

- Не нужно меня провожать, Татьяна Фёдоровна. Отдыхайте.

Вот только эту ночь нельзя было назвать отдыхом. Мне снилась гостиная коллекционера, которая превращалась в какой-то бесконечный коридор, вытягиваясь вопреки всем законам физики. В центре стоял Вальмонт. Его белые волосы сияли призрачным светом, а вокруг клубился тёмный туман, который, казалось, пожирал свет свечей. Я чувствовала, как этот туман тянется ко мне, словно щупальца невидимого чудовища. Вальмонт улыбался - холодно, торжествующе… И в его глазах вспыхивали те самые кровавые отблески, которые я видела наяву. Я хотела закричать, позвать на помощь, но мёртвая тишина особняка Стоянова сдавливала мне горло.

Я проснулась от резкого толчка. В спальне царил густой предрассветный сумрак, лишь бледный лунный свет едва пробивался сквозь щели в шторах. Сердце колотилось где-то в районе горла, а по спине, противно щекоча кожу, стекали струйки холодного пота.

- Mon petit chat,* вы так стонали, что даже у меня, существа бесплотного, по позвонку пробежали мурашки, - раздался из угла негромкий ироничный голос Адама. Поручик сидел в кресле, едва различимый в тени. - Мне с большим трудом удалось дозваться до вас, и, признаться, пришлось применить усилие, чтобы буквально вытолкнуть ваше сознание на поверхность. Надеюсь, это был кошмар, а не какое-нибудь... пылкое любовное видение, из которого я столь беспардонно вас выдернул?

Я рухнула обратно на подушки, раскинув руки. Мокрая ночная сорочка неприятно липла к телу, но возвращаться в реальность было в сто раз приятнее, чем оставаться в бесконечном коридоре наедине с красноглазым альбиносом.

- Поверьте, поручик, Вальмонт — последний, кого я бы хотела видеть в своих снах в роли романтического героя.

* * *

После завтрака из крепкого кофе, булочек с маслом и попыток окончательно стряхнуть с себя остатки ночного кошмара, я велела подать экипаж. Хотелось побыстрее поговорить с Соломоном Марковичем и, возможно, наконец-то ухватить ускользающую нить мрачной тайны.

Выйдя из кареты, я с интересом рассмотрела дом, в котором жил ювелир. Фасад был выкрашен в охристый цвет, окна второго этажа украшали небольшие карнизы, а на первом теснились вывески: «Вина и колониальные товары», «Мясная лавка» и «Перлов с сыновьями». Ещё здесь расположились булочная и аптека.

Я подошла к парадному входу, у которого дежурил швейцар с густыми усами, и сказала:

- Мне нужен Шацман Соломон Маркович.

- Прошу вас, сударыня, - он почтительно распахнул передо мной двери. – Квартира номер пять.

Поднявшись по широкой лестнице с коваными перилами, я остановилась перед аккуратной табличкой: «Шацман Соломон Маркович. Ювелир» и потянула за шнур звонка. Где-то в глубине квартиры раздался мелодичный звук колокольчика. Вскоре дверь открыл молодой человек в белой рубашке, поверх рукавов которой были надеты чёрные нарукавники.

- Добрый день, сударыня. Вы по какому вопросу?

- По личному, - ответила я. – Передайте Соломону Марковичу, что мне нужна его помощь касательно скрытой природы вещей.

Молодой человек сначала замялся, но потом, пробормотав что-то вроде «одну минуту, сударыня», скрылся за дверью.

Не прошло и минуты, как он вернулся и с приглашающим жестом произнёс:

- Прошу вас. Следуйте за мной.

Ювелир сидел в кабинете за огромным дубовым столом. Это был невысокий, совсем сухонький старик в наглухо застегнутом сюртуке. На его носу красовались очки в золотой оправе с невероятно толстыми стеклами, из-за которых глаза казались огромными и выпуклыми.

- Проходите, сударыня, проходите. Присаживайтесь. Вы меня заинтриговали э-э-э... - ювелир вопросительно взглянул на меня.

- Татьяна Фёдоровна Ведовская, - ответила я, устроившись в кресле напротив.

- Итак, Татьяна Фёдоровна, какая же помощь вам понадобилась от старого Соломона Марковича? - он едва заметно улыбнулся, но глаза оставались серьёзными.

- Мне бы хотелось узнать, каким образом фамилия де Вальмонт связана с оккультизмом, - я начала сразу с главного. - Вы что-то знаете об этом?

Ювелир снял очки, потёр переносицу и поднял на меня близорукие глаза.

- О, это древний род, сударыня. Очень древний и... неоднозначный. В их жилах течёт гремучая смесь: изысканная французская надменность, итальянская страсть к ядам и тайным знаниям и наша русская тёмная неуёмная сила. Они как сорняк, который пророс сквозь всю Европу, питаясь соками самых знатных семей. Видите ли, Татьяна Фёдоровна, в узких кругах бытует легенда, что этот род не был основан человеком. Будто бы много веков назад в одном из заброшенных аббатств Прованса сама Тьма обрела плоть, чтобы оставить на земле свое семя. Шепчутся, что основателем Дома де Вальмонтов был «Князь Теней», вышедший прямиком из преисподней. Говорят, они непревзойденные мастера сделок. Они находят тех, чьё тщеславие или горе сильнее разума. Они могут дать художнику гениальность, политику - безграничную власть, а безутешной матери - призрачное утешение. Но цена всегда одна — часть души, которую де Вальмонты используют как сосуд для своей силы. Но если им понадобится душа того, кто никогда не согласится на сделку, они похищают её силой. Изматывают жертву, лишают её воли, выпивают радость и надежду, капля за каплей, пока человек не превращается в пустую оболочку. Окультисты называют это «экстракцией сущности». Жертва может продолжать ходить по улицам Петербурга, есть, пить, посещать салоны, но это уже не человек, а... тень. Безвольная кукла, выполняющая приказы хозяина.

Соломон Маркович замолчал, пристально глядя на меня, а потом спросил:

- Вы ведь спрашиваете не из простого любопытства, Татьяна Федоровна. Вы что-то видели, верно?

Я не стала отвечать на его вопрос. Вместо этого задала встречный:

- А можно как-то бороться с этим злом, Соломон Маркович?

- Бороться? Видите ли, сударыня, чтобы бороться с бездной, нужно самому стать ею. Я не могу дать вам ответ сию минуту. Мне нужно изучить книги и кое-какие записи, оставшиеся от моего деда: он смыслил в таких вещах больше моего, - ювелир снова водрузил очки на нос. - Приходите послезавтра в это же время, Татьяна Фёдоровна. Я поищу. Но скажу вам сразу: не питайте иллюзий — это тьма высшего порядка. Уничтожить её просто нереально. Это всё равно, что пытаться вычерпать море чайной ложкой. Так что будьте крайне осторожны. Если вы попали в её поле зрения, то уже на краю пропасти.

Дорога домой пролетела как в тумане. Слова Соломона Марковича не давали мне покоя. Значит, Юлиан де Вальмонт не совсем человек? Это пугало больше, чем злобные покойники. Они хотя бы были предсказуемы. Но существо другой, тёмной природы – это тайна, к которой нет ключа.

Когда я вошла в дом, из гостиной тут же появилась Прасковья. Она приняла мои пальто со шляпкой и сказала:

- Татьяна Фёдоровна, голубушка, посыльный принёс для вас приглашение.

- Приглашение? – я вынырнула из своих мыслей. - От кого?

С нарастающим интересом я надорвала край послания и пробежала глазами по строчкам, написанным красивым, немного причудливым почерком:Горничная взяла с мраморного столика конверт и протянула мне. Он был из дорогой плотной вержерованной* бумаги. На сургучной печати красовался герб: корона и два скрещенных меча.

«Милостивая государыня, Татьяна Фёдоровна!

Слухи о Вашем редком и, признаться, весьма специфическом таланте достигли моих ушей. В моём возрасте уже поздно верить в сказки, но обстоятельства, сложившиеся в доме, заставляют меня прибегнуть к помощи потусторонних сил. Я была бы крайне признательна, если бы Вы почтили меня своим визитом сегодня к семи часам вечера. Дело не терпит отлагательств и требует Вашей исключительной прозорливости.

Жду Вас.

Графиня Наталья Павловна Стречина.

Сергиевская улица, дом 12.».

Я удивлённо приподняла брови, перечитывая письмо. Хм... Графиня узнала о моём «специфическом таланте»? Откуда? Я медленно направилась к гостиной, вертя конверт в руках, как вдруг раздался стук в дверь. Прасковья открыла, и в холл шагнул Родин. Увидев меня, он склонил голову в коротком приветствии.

- Срочное дело, Татьяна Фёдоровна. Прошу прощения за внезапность.

- Прошу вас, - я указала на дверь гостиной. - Чай или чего покрепче?

- Если это вас не затруднит, - ответил полковник, проходя в комнату.

Горничная достала из буфета пузатый декантер* с янтарным коньяком, рюмку и блюдце с ломтиками лимона. После чего оставила нас, тихо прикрыв за собой дверь. Я наполнила рюмку Родина, и он сделал глоток.

- Труп нашего альбиноса с кладбища исчез. Прямо из анатомического покоя Обуховской больницы.

- Как исчез? – опешила я.

- Могу лишь сказать, что он ушёл не своим ходом, - невесело усмехнулся Родин, присаживаясь в кресло. - Никто ничего не видел. Сторож, скотина, был мертвецки пьян. Говорит, спал как убитый и ничего не слышал. Обер-прокурору это очень не понравится. У нас будут огромные неприятности, если мы не найдём концы.

- Так… погодите-ка… - я задумалась, расхаживая туда-сюда по центру комнаты. - Скажите, Александр Васильевич, а кроме тела альбиноса в больнице ещё находились покойники в ту ночь?

- Да… по-моему, какой-то титулярный советник из департамента юстиции. Бедолагу переехало каретой прямо у ворот, - ответил Родин. – А что?

- Отлично. То есть ужасно, конечно, но для нас это шанс. Едемте туда немедленно. Я попробую расспросить этого советника.

Полковник допил благородный напиток, поставил пустую рюмку на столик и посмотрел на меня. В его взгляде на мгновение промелькнуло нечто похожее на сочувствие.

- Вы знаете, Татьяна Фёдоровна... я, конечно, прекрасно осознаю, с кем работаю, и бесконечно ценю вашу помощь Империи. Но, признаться, до сих пор не могу спокойно воспринимать ваш дар. Вам наверняка невероятно тяжело нести такой груз на своих плечах.

- Говорят, Александр Васильевич, что Господь не посылает нам испытаний сверх сил наших. Раз мне дано это бремя, значит, до́лжно его нести, - я с лёгкой улыбкой наблюдала за ним.

Что ни говори, а полковник был очень привлекательным мужчиной, несмотря на холодную сдержанность и некую отстранённость.

- Я неверующий человек, - отрезал он, отводя взгляд.

- Почему?

- Некоторые события в моей жизни… - Родин на мгновение запнулся, и я увидела, как сжались его кулаки. - Позволили мне усомниться в существовании милосердного Создателя. Если бы Он существовал, мир не был бы полон несправедливости. И мне глубоко неприятна вся эта религиозная мишура.

Резко поднявшись, оборвал он этот неприятный разговор и подхватил форменную фуражку.

- Поедемте, Татьяна Фёдоровна. Сейчас совсем не время для теологических бесед.

Я распорядилась подать экипаж и принести пальто, незаметно поглядывая на каменное лицо полковника. В душе Родина жила боль, и мне только что удалось увидеть её обнажённый пульсирующий край. Похоже, этот человек не просто не верил - он вёл с Богом затяжную, изнурительную войну, в которой не было и не могло быть победителей.

Мы молча вышли из дома, и перед тем как сесть в карету, я коротко бросила Григорию:

- В Обуховскую.

Над входом висел единственный фонарь, который раскачивался на ветру, издавая неприятный скрип. От этого звука у меня сводило зубы. Что сказать… место было откровенно неприятным.Вскоре экипаж остановилась у мрачного здания больницы. Её бесконечно длинный фасад был выкрашен в грязно-жёлтый «казённый» цвет. Огромные окна смотрели на мир мутно и равнодушно, словно глаза тяжелобольного человека. Мы прошли мимо белых колонн центрального входа к боковому флигелю, где находился морг. Под ногами хлюпала ледяная каша из снега и грязи, и с каждым шагом запах карболки* становился всё сильнее.

- Нам сюда, - Родин указал на потемневшую от сырости дверь и вошёл первым.

Нас встретил заспанный помощник прозектора.

- Проводите нас в анатомический покой, - приказал полковник. – Нам нужно осмотреть тело чиновника, которого вчера вечером переехала карета.

Молодой человек проводил нас в холодное полуподвальное помещение и указал на железный стол с накрытым простынёй телом.

- Вот он. Титулярный советник Артемий Попов, ваше высокоблагородие.

- Оставьте нас, - попросил Родин, и помощник прозектора тут же вышел.

Я приблизилась к столу, прикрыла глаза, отворяя дверь в своё сознание. И тут же услышала горький надрывный плач, полный тяжкой безысходности.

- Вы слышите меня, Артемий? - тихо, почти одними губами прошептала я.

Рыдания резко оборвались.

- Слышу… – всхлипнуло где-то рядом. - Но вы не можете меня слышать! Так как я умер!

Призрак снова зашёлся в рыданиях, и мне стало жаль его.

- Могу. И я хотела бы с вами поговорить, - я старалась говорить мягко, с успокаивающей интонацией. - Мне нужна ваша помощь.

- Кто бы мне помог! - зло выдохнул дух. - Или Катеньке... моей жене! Её же выгонят на улицу! А она в положении! Когда меня переехала эта чёртова карета, какой-то подлец вытащил из моего кармана жалование! А сбережений у нас нет! О, Господи, за что?!

Я открыла глаза и повернулась к полковнику.

- Титулярный советник очень огорчён фактом своей смерти, Александр Васильевич. У него осталась беременная супруга Катерина, совсем без средств. Артемий в полной истерике, он меня почти не слышит от горя.

Родин медленно обвёл взглядом пустую прозекторскую, словно ожидая, что перед ним сейчас возникнет задавленный каретой Попов. Потом он неловко откашлялся и громко сказал:

- Э-э-э... господин Попов! Послушайте меня внимательно. Я даю вам слово офицера, что ваша супруга не останется на улице. Завтра же я распоряжусь, чтобы ей выплатили ваше полное годовое жалование из особых фондов. Но мне нужно, чтобы вы успокоились и ответили Татьяне Фёдоровне. Это вопрос государственной важности.

В анатомическом покое воцарилась тишина, а потом раздался уже более спокойный голос титулярного советника:

- Чем же я могу вам помочь, сударыня?

- Вы видели, каким именно образом сегодня ночью отсюда исчезло тело, которое находилось на соседнем столе? Тело мужчины с совершенно белыми волосами?

- Видел… Часа в три пополуночи это было. Сторож в коридоре храпел так, что стены дрожали. Сюда зашли двое. Дюжие такие молодцы в грязных больничных халатах. Они переложили покойника на носилки и накрыли рогожей.

Затаив дыхание я спросила:

- Они что-то говорили?

- Да… один из них сказал: «Эта щелеротая предупредила, что встретит нас у чёрного входа и там расплатится. Скажем ей, пусть даёт вдвое больше, а то и втрое! Воровать покойников из казённой больницы – это тебе не по воду на родник сходить, тут каторгой пахнет!». Больше я ничего не слышал. Вы правда поможете мне, сударыня?

- Можете не сомневаться, - пообещала я. – Александр Васильевич позаботится, чтобы в скором времени она получила обещанные выплаты.

- Благодарю вас, - прошелестел слабый голос призрака. – Теперь я могу уйти со спокойной душой…

Я посмотрела на Родина, который пристально наблюдал за мной.

- Больше нам здесь делать нечего. Давайте уже уйдём отсюда.

__________

* Вержированная (верже) бумага - это бумага с ярко выраженной, видимой на просвет сеткой из частых полос, пересечённых под прямым углом более редкими полосами.

* Декантер - это специальное приспособление, служащее для очистки коньяка или другого напитка от осадка. Сам процесс освобождения коньяка от осадка называется декантацией (отсюда и название графина).

* В прошлом карболкой называли пятипроцентный водный раствор фенола, который широко применялся в качестве дезинфицирующего средства.

Мы вышли на улицу, и я с облегчением вдохнула холодный невский воздух.

- С вами всё в порядке? – Родин внимательно посмотрел на меня.

- Да. Всё хорошо, - я натянула перчатки и направилась к экипажу. – Но если честно, мне будет ещё лучше, когда мы окажемся подальше от этого места.

Когда дверца кареты захлопнулась за нами, полковник спросил:

- Удалось что-нибудь узнать?

- Тело забрали двое мужчин. И, судя по всему, они отвезли его прямиком в особняк Гжельской.

- Почему вы так решили? - Родин слегка подался вперёд.

- Потому что один из похитителей упомянул женщину, которая должна была встретить их у чёрного входа. Он назвал её «щелеротой». Смею предположить, что речь о той самой служанке Ольги Гжельской. У несчастной лицо изуродовано так, будто ей разрезали рот острым и тонким стилетом. Это слишком своеобразная примета, чтобы быть совпадением.

Полковник задумчиво кивнул, после чего произнёс:

- Что ж, я немедленно доложу об этом Константину Петровичу Победоносцеву. Это дело принимает совсем уж скверный оборот. А вы, Татьяна Фёдоровна, постарайтесь пока избегать встреч с Гжельской. До того момента, пока нам не будут выданы четкие инструкции, как действовать дальше.

- Хорошо, я поняла, - согласилась я и вдруг вспомнила о письме. - Александр Васильевич, ещё один момент. Сегодня мне доставили приглашение от некой графини Стречиной. Она пишет, что наслышана о моих «специфических талантах» и просит содействия в каком-то неотложном деле. Ждёт меня в семь вечера. Что бы это могло значить?

- Ничего опасного для вас, Татьяна Федоровна. Это прямое следствие тех слухов, которые мы сами начали о вас распускать. Вы теперь загадочный медиум и обязаны поддерживать эту легенду, помните?

- Благодарю за разъяснение, Александр Васильевич, - я невольно улыбнулась, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Родин улыбнулся мне в ответ.

- Однако за вашим домом отныне ведётся круглосуточное наблюдение. И к дому графини вас будут сопровождать мои люди в штатском. В свете последних событий это лишь мера необходимой предосторожности.

Карета притормозила у моего дома и, открыв дверцу, полковник спрыгнул на тротуар. Он подал мне руку и добавил:

- А теперь позвольте откланяться. Берегите себя, Татьяна Фёдоровна.

Подняв воротник шинели, Родин быстро пошёл прочь, а я не спеша направилась к дому. В голове крутился один и тот же вопрос: «Зачем Гжельской тело альбиноса? Или всё же не Гжельской? Может, это приказал сделать Вальмонт? Поручик ведь сказал, что они родственники… Как же всё запутанно!».

Остаток дня я провела за чтением. Когда стрелки часов показали половину шестого, тихо позвала:

- Адам, вы здесь?

Мой призрачный помощник объявился моментально. Словно ждал, что я его позову.

- Oui, ma chère*... Я здесь. Чем могу быть полезен моей прекрасной подруге?

- Вы знаете, кто такая графиня Стречина? - я отложила книгу в ожидании информации. – Что она за человек?

- О-о-о… Наталья Павловна… - усмехнулся поручик. – Непростая женщина, скажу я вам. Она пережила своего супруга на добрых пятьдесят пять лет. После его смерти графиня проявила ум, которому позавидовал бы любой делец. Стречина вкладывала средства в строительство железных дорог и текстильные мануфактуры, причём делала это с поразительным чутьём. Что принесло ей огромные доходы. Несмотря на почтенный возраст, она сохранила острый, как бритва, разум. Но у графини тяжёлый характер. Она строга ко всем без исключения: от своих детей до последней судомойки. Но при этом Наталья Павловна удивительно справедлива. Она не терпит лжи и глупости. Имеет двух сыновей. Старший, разумеется, унаследовал титул графа, но вот беда - его кошелёк остался пуст. Графиня является единственной и полновластной наследницей всего колоссального состояния. Она содержит своих сыновей на те средства, которые считает нужным им выделять, буквально держа их на коротком поводке. Представляете, Татьяна Фёдоровна, каково это — быть сорокалетним графом и выпрашивать у маменьки деньги на новые панталоны или карточный долг? Стречина видит их насквозь и не позволяет промотать то, что она кропотливо преумножала десятилетиями. Надеюсь, вы возьмёте меня с собой? Уж очень любопытно, что заставило графиню позвать медиума!

- Конечно, я возьму вас с собой, - пообещала я, поднимаясь. – Кто знает, как вы мне можете пригодиться.

- Всегда к вашим услугам… - Адам растворился в воздухе, заставив огоньки свечей едва заметно затрепетать.

Я поднялась к себе и выбрала в своём гардеробе закрытое платье цвета бархатного индиго с отделкой из чёрного кружева по воротнику-стойке. Оно не было траурным, но несло в себе некую строгую элегантность, которая соответствовала ситуации.

В небольшой кожаный саквояж я аккуратно уложила настольное зеркало в серебряной оправе, свечу из жёлтого натурального воска. И в половине седьмого спустилась к ожидающему меня экипажу.

Дом графини на Сергиевской улице оказался монументальным особняком с массивным гранитным цоколем и высокими окнами, за которыми тускло мерцал тёплый свет. Я вышла из кареты, поднялась по широким ступеням к парадному входу и решительно постучала. Дверь открыл пожилой дворецкий и сразу вежливо поинтересовался:

- Татьяна Фёдоровна Ведовская?

- Да, я по приглашению графини Натальи Павловны.

- Проходите, сударыня. Вас ожидают, - он отступил в сторону, приглашая меня в просторный вестибюль.

Дворецкий проводил меня в кабинет и, поклонившись, вышел. Графиня сидела за массивным столом из красного дерева: маленькая, высохшая, но с такой прямой спиной, будто внутри у неё был стальной стержень. Седые волосы Стречиной были уложены в безупречную причёску, а на сморщенной шее и пальцах сияли камни, стоимость которых я даже предположить боялась. Её блёклые, почти прозрачные глаза изучающее скользили по мне.

- Значит, это вы тот самый медиум, о котором уже шепчется весь Петербург? – надменно поинтересовалась графиня, не предлагая мне сесть.

«Ого, - пронеслось у меня в голове, - люди Константина Петровича работают быстрее, чем я думала.».

- Совершенно верно, ваше сиятельство, - я ответила максимально спокойно, глядя ей прямо в глаза. - Благодарю за приглашение. Рада знакомству с вами.

- Посмотрим, как вы справитесь с моим делом... – она сделала паузу, барабаня сухими пальцами по столешнице, а потом проворчала: - А потом я скажу, рада я нашему знакомству или нет.

- Что же за дело у вас ко мне? - спросила я, проигнорировав её холодный тон.

- В моём доме исчезла очень дорогая вещь. Украден гарнитур «Сердце Императрицы». Огромный сапфир в окружении сорока бриллиантов чистой воды, серьги и брошь. Это подарок Екатерины Великой моей свекрови. Ценность его неисчислима. И я точно знаю, что вор кто-то из своих. Либо мои сыновья-бездельники, либо их жёны, либо кто-то из прислуги, живущей в доме. Полицию я в это дело впутывать не желаю… не хочу, чтобы имя Стречиных полоскали в газетах. Но вор должен быть наказан. Может быть, ваши духи окажутся разговорчивыми? Например, моя покойная свекровь... эти камни принадлежали ей, и она при жизни была женщиной крайне ревностной к своему имуществу…

- Конечно, мы можем устроить сеанс, ваше сиятельство. Где мы могли бы расположиться? – бровью не поведя, поинтересовалась я.

Не говоря ни слова, графиня поднялась, тяжело опёрлась на трость и пригласила:

- Следуйте за мной.

_______________

Oui, ma chère*(фрн) - да, моя дорогая

Мы миновали анфиладу комнат, и, наконец, она открыла дверь в небольшую комнату в конце коридора. Это была ломберная.* Прежде чем войти, Стречина сухо бросила горничной, застывшей у стены:

- Позови сюда моих сыновей с жёнами. И Лизоньку тоже. Живо.

Я подошла к столу, обтянутому зелёным сукном, и достала из саквояжа свечу с зеркалом. Вскоре в коридоре послышались шаги и приглушённые голоса. В комнату вошли двое мужчин лет пятидесяти, а за ними следовали три женщины. Первой появилась эффектная брюнетка с хищным разрезом тёмных глаз. За ней вплыла блондинка, чья причёска из жутчайших, туго завитых кудряшек была щедро украшена шёлковыми розами. Последней переступила порог невысокая девушка лет двадцати пяти с бледным лицом и внешностью серой мыши.

- Садитесь, - скомандовала графиня, указывая на стулья вокруг стола.

- Но, матушка… - начал было один из мужчин, но Стречина резко оборвала его:

- Сядь, Владимир!

Когда все послушно заняли места, хозяйка дома сказала:

- Это Татьяна Фёдоровна. Она проведёт спиритический сеанс, и, надеюсь, тайное станет явным.

После чего графиня представила мне собравшихся, начав с мужчины с бульдожьими щеками:

- Владимир, мой старший сын. Граф Стречин. А это Николай, его брат.

Худощавый щеголь с крашеными волосами даже не посмотрел в мою сторону. Тем временем Наталья Павловна продолжала, кивнув в сторону брюнетки:

- Ираида, моя старшая невестка. И Анастасия… жена Николая.

Обе почти синхронно закатили глаза.

- А это Лизонька, моя дальняя родственница. Помощница и ангел-хранитель, - её сиятельство с нежностью взглянула на неприметную девушку, сидящую рядом с ней. И я поняла, что к этой серой мышке у Натальи Павловны особое отношение.

- Что ж, если все на месте, то начнём, - мне не хотелось рассыпаться в любезностях перед этими надменными людьми. Кроме Лизоньки, каждый вызывал отвращение. – Как звали вашу свекровь, ваше сиятельство?

Я присела на стул и зажгла свечу. Жёлтое пламя отразилось в зеркале, вытягиваясь вверх.

- Графиня Стречина Анна Степановна, - ответила хозяйка дома, хмуро наблюдая за моими действиями.

Закрыв глаза, я приоткрыла «дверь» и мысленно позвала:

- Анна Степановна, прошу вас, явитесь к нам.

В комнате мгновенно стало неуютно. Пламя свечи дёрнулось, и я почувствовала, как по щеке скользнул ледяной сквозняк, пахнущий сухой лавандой. Медленно приподняв веки, я увидела, что поверхность зеркала подёрнулась дымкой, в глубине которой начал проступать силуэт женщины в высоком чепце и с невероятно надменным выражением лица.

- Анна Степановна, вы можете помочь нам? - спросила я вслух.

Семья за столом переглянулась. Николай насмешливо скривил губы, а его жена прижала ладонь к губам и тихо прыснула.

- Если бы это был не мой гарнитур, - прозвучал в моей голове голос призрака с нотками высокородного презрения, - то никогда бы не дождалась эта шельма моей помощи! Вы только посмотрите на неё, сидит, спину держит! А я ведь помню, как она мне подол подшивала и боялась слова лишнего пискнуть!

Я едва сдержала улыбку, глядя на Наталью Павловну. О как! Значит, наша графиня пробила себе дорогу из самых низов…

- Вы знаете, кто взял гарнитур, ваше сиятельство? – задала я очередной вопрос.

Призрак Анны Степановны в зеркале скривился.

- Конечно, знаю! Вон она сидит. Невинная овечка. Лизонька!

Я бросила на девушку быстрый изучающий взгляд. Лизонька была спокойна и безмятежна. Заметив мою реакцию, графиня Наталья Павловна резко спросила:

- Что такое, Татьяна Фёдоровна? Призрак ответил вам?

- Да, Анна Степановна здесь. И она знает, кто украл гарнитур. Но мне кажется, вору всё же стоит дать шанс самому признаться, пока я не назвала имя вслух.

В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как трещит воск моей свечи. Лизонька вообще не изменилась в лице. Она продолжала сидеть рядом с графиней, глядя в одну точку перед собой кротким, почти святым взором.

- Мне надоел этот фарс! – вдруг раздражённо воскликнул Николай. - Это ведь глупость! Совершеннейший абсурд! Призраки, медиумы... Вы бы еще бабу-знахарку из деревни выписали, матушка! Стыд и позор!

- Замолчи! - рявкнула на него Стречина, угрожающе замахиваясь тростью. Потом графиня повернулась ко мне, её глаза горели лихорадочным огнем. - Говорите! Кто посмел обокрасть меня?!

- Покойная утверждает, что это сделали вы, - я прямо посмотрела на Лизоньку.

Девушка медленно подняла на меня свои ясные глаза.

- Мне кажется, ваши способности - это ложь, - произнесла она тихим мелодичным голоском. - Вы, не стесняясь, обманываете людей, Татьяна Фёдоровна. Оговариваете их ради какой-то своей выгоды или просто чтобы потешить самолюбие. Как вам не совестно?

- Вы в своем уме?! - прошипела графиня, с силой ударяя тростью об пол. - Можно обвинить кого угодно: моих сыновей-проходимцев, их алчных жён. Но только не это невинное существо! Лизонька со мной день и ночь!

- Так ли она невинна, Наталья Павловна? – со злорадством хмыкнула Ираида. - В тихом болоте, как говорится...

- Закрой рот! - прервала невестку Стречина. - Уж кто бы смел вообще что-то говорить о невинности, только не ты!

Графиня тяжело поднялась, опираясь на руку Лизоньки. Она посмотрела на меня с таким разочарованием и гневом, будто я лично выкрала её сапфиры.

- Убирайтесь, Татьяна Фёдоровна. Зря я всё это затеяла, поддалась на уговоры... Шарлатанство одно!

Лизонька вскочила вместе с ней, заботливо придерживая старуху под локоть.

Я снова перевела взгляд на зеркало.

- Гарнитур в турнюре этой мерзавки! – с негодованием рявкнула покойница. - Авантюристка! Она сегодня собиралась сбежать, прихватив мои камни!

Нужно было что-то делать, ведь графиня уже готова была выставить меня за дверь. Но кто мне поверит?!

«Поручик! - мысленно закричала я, вкладывая в этот призыв всю свою волю. - Сделайте же что-нибудь! Помогите мне!».

И в этот момент тяжёлый бронзовый подсвечник, стоявший на комоде за спиной Лизоньки, вдруг качнулся и с грохотом свалился на пол. Одна из горящих свечей вылетела из гнезда и, описав дугу, упала прямо на скромный турнюр Лизоньки. Тонкая ткань платья вспыхнула моментально.

- Огонь! - взвизгнула Ираида, вскакивая со стула.

Лизонька в ужасе завертелась, пытаясь сбить пламя руками, но оно быстро поползло вверх по шёлку. Николай бросился к ней, срывая на ходу сюртук. Он накинул его на платье, чтобы потушить пламя, и ему это удалось.

Когда дымящийся сюртук соскользнул вниз, открылась поистине сюрреалистичная картина. Турнюр Лизоньки выгорел практически дотла. Вместо модного силуэта взорам присутствующих явились кружевные панталоны с дырой в самом стратегически важном месте. Причём это место было прилично закопчённым. А на ковре рядом с сюртуком ослепительно сияло «Сердце Императрицы».

— Боже мой!.. — выдохнула Ираида, и в её голосе послышалась издёвка. - Так вот где было наше фамильное достояние... Душенька, вы решили, что вашей филейной части не хватает блеска?

- Идите за мной, Татьяна Фёдоровна. Нам нужно поговорить, - холодно обратилась ко мне графиня. После чего распорядилась: - Владимир, Николай, бросьте… эту… в подвал. И пошлите за приставом.

______________

Ломберный стол - стол для игры в карты.

Я последовала за графиней в кабинет. Наталья Павловна опустилась в кресло, положив трость на колени, и несколько секунд просто молчала, глядя на тлеющие угли в камине.

- Для начала я бы хотела принести вам свои извинения, Татьяна Фёдоровна, - наконец заговорила она, и я видела, как трудно ей даются эти слова. - За моё недоверие... за те грубые слова, что я позволила себе в ваш адрес. На этом, пожалуй, закончим с любезностями. Не привыкла просить прощения. И, признаться, не слишком умею это делать правильно.

Я молча кивнула. Ведь принимать извинения тоже нужно уметь с достоинством, не обесценивая их дежурным «ничего страшного».

- Насколько я понимаю, денежной благодарности вы от меня не примите? - Стречина пристально посмотрела мне в глаза.

- Нет, не приму, - спокойно ответила я, выдерживая её взгляд.

- Что ж, похвально. В наше время бескорыстие - товар редкий, - она едва заметно усмехнулась. - Тогда я предлагаю вам свою дружбу, Татьяна Фёдоровна. И могу пообещать, что с этих пор вы станете желанной гостьей в лучших домах Петербурга. Одно моё слово, и перед вами откроются любые двери.

Я снова слегка склонила голову, принимая «протянутую руку».

- Благодарю вас, Наталья Павловна. Дружба – это самый ценный дар.

По дороге домой, под шелест дождя, заливающего окно серебристыми струями, я размышляла о Наталье Павловне. Как бы ни язвила покойная Анна Степановна, её невестка была выдающейся женщиной. Пройти путь от простой швеи до графини и не просто удержаться в свете, а приумножить состояние семьи требовало недюжинных аналитических способностей, железной воли и поистине феноменальной интуиции. Она видела людей насквозь, хоть и дала осечку с Лизонькой. Но это, скорее всего, случилось из-за потребности в человеческой теплоте.

По салону вдруг пролетел лёгкий сквозняк, и на противоположном сиденье появился силуэт призрачного попутчика. Он выглядел очень довольным.

- Ах, ma chérie, вы умело поднимаетесь всё выше. Дружбой с графиней Стречиной редко кто может похвастаться, поверьте мне. Она дорогого стоит.

Я едва заметно улыбнулась одними уголками губ.

- Вы, офицеры, умеете льстить, Адам. Но почивать на лаврах рано.

- Справедливо, - он поправил воротник своего призрачного мундира. - Какие планы у нас на завтра?

- Мы отправимся к Соломону Марковичу, - ответила я, глядя в окно на тёмную Неву. - Надеюсь, он нашёл ответы на мои вопросы по поводу Вальмонта.

- Главное, чтобы эти ответы не стали для нас смертным приговором, - задумчиво произнёс поручик, глядя куда-то сквозь меня.

Я промолчала, но в груди поселился холодный комок предчувствия.

Дорога домой казалась бесконечной. На душе было тоскливо и муторно, словно внутри меня поселился густой невский туман. Слова Соломона Марковича занозой засели в голове. «Тот, кто стоит на границе миров...». Неужели это действительно обо мне? Я смотрела на своё отражение в мутном стекле кареты и удивлялась. Разве так выглядит тот, кто способен бросить вызов древнему злу?

«Нет, это невозможно... - убеждала я себя, отворачиваясь от окна. – Да, у меня есть дар, но управлять миром мёртвых? Это же безумие…».

Отчаянно хотелось сейчас оказаться в своей библиотеке. Налить бокал густого красного вина, почувствовать, как от него по телу разливается приятное тепло, и просто посидеть в тишине, глядя на корешки книг. Нужно было разложить всё по полочкам, переварить полученную информацию.

Но, увы, всё пошло по совершенно другому сценарию.

Стоило переступить порог дома, как ко мне поспешила Прасковья. Она протянула конверт и сказала:

- Татьяна Фёдоровна, только что посыльный доставил. Сказал, что дело срочное.

Я с тяжёлым вздохом сорвала сургучную печать и сразу узнала почерк полковника Родина.

«Уважаемая Татьяна Фёдоровна!

Прошу Вашего немедленного присутствия на набережной Обводного канала, дом 17. Заброшенные склады за мукомольными мельницами. Место крайне неприятное, но обстоятельства не терпят отлагательств. Обнаружено тело с признаками, которые, боюсь, выходят за рамки обычного уголовного преступления. Зрелище не для слабонервных, но Ваше присутствие необходимо. Сам я задержусь в Департаменте на докладе у Его Превосходительства, но на месте Вас встретят и сопроводят внутрь.

Надеюсь на Вашу стойкость.

А. В. Родин».

Мечты о вине и тишине лопнули, как мыльный пузырь.

- Прасковья, - позвала я горничную, сворачивая письмо. - Вели Григорию не распрягать. Пусть снова подаёт экипаж.

Служанка ушла, а я снова натянула перчатки. Что делать… Работа – есть работа. Кроме Вальмонта в этом городе ещё полно нечисти.

* * *

Экипаж затормозил у высокого забора, за которым высились тёмные громады складов. До полудня оставалось всего лишь полчаса. Но небо цвета старого олова висело так низко, что, казалось, цеплялось за трубы заводов. Влажный холод мгновенно пробрался под пальто, как только я ступила на липкую, перемешанную с угольной пылью грязь.

От стоящих неподалёку жандармов отделился коренастый мужчина с рыжими бакенбардами. Он подошёл ко мне и, козырнув, предложил:

- Прошу следовать за мной, Татьяна Фёдоровна.

Мы миновали деревянные ворота и вошли внутрь огромного пакгауза*. Здесь пахло прелым зерном, сырым подвалом и.. смертью. Внутри было пусто. Огромное пространство с высоко расположенными стропилами тонуло в полумраке. Лишь несколько масляных фонарей, расставленных на полу, и два небольших окна под потолком рассеивали полутьму.

Я недоуменно огляделась.

- И где же тело?

- Поднимите голову, Татьяна Фёдоровна, - тихо произнёс жандарм.

Я настороженно проследила за его взглядом, устремлённым вверх. Туда, где перекрещивались массивные балки потолка.

- О Боже... - вырвалось у меня, и я непроизвольно отступила на шаг.

Это была женщина, застывшая в жутком подобии распятия. Её платье, изорванное в клочья, развевалось от сквозняка, как крылья подбитой птицы. Густые иссиня чёрные волосы женщины оплетали стропила таким образом, чтобы удерживать голову в определённом положении. Лицо было повернуто точно вниз, и пустые глазницы смотрели прямо на меня.

- Оставьте меня на несколько минут, - попросила я, повернувшись к своему сопровождающему. Он кивнул и сразу же вышел. Дверь за ним захлопнулась, оставив меня в звенящей тишине, нарушаемой заунывным завыванием ветра в щелях.

Я снова подняла голову. И, сделав глубокий вдох, приоткрыла «дверь» в своём сознании.

- Кто ты? - прошептала я, всматриваясь в пустые глазницы. - Кто тебя убил? Ответь мне.

Тишина. Лишь под весом тела неприятно поскрипывала старая стропильная балка. Я приготовилась повторить вопрос, сосредоточив всю свою волю на этой несчастной, и тут... мне почудилось движение. Да ладно... Этого не может быть. Наверное, просто тени от фонарей...

Но тут сердце пропустило удар. Губы убитой вдруг медленно растянулись в жутком неестественном оскале. Её волосы рассыпались тяжёлой блестящей волной, и покойница перевернулась в воздухе. Вцепившись в балку потемневшими пальцами, она начала перебирать конечностями, двигаясь по потолку с невероятной скоростью, словно огромный отвратительный паук. У меня даже на мгновение отобрало дар речи.

- Это что-то новенькое... А ну стой! - рявкнула я, бросаясь следом за тварью.

Снаружи послышался топот: видимо, жандарм услышал мой крик и рванул на помощь. Но мне было не до него. Подобрав юбки, я бежала по замусоренному полу, задрав голову, чтобы не потерять из вида пятно, мечущееся под потолком. Раздался оглушительный выстрел. Пуля расщепила балку в сантиметре от существа. Покойница издала звук, похожий на шипение змеи, резко метнулась вперёд и, с дикой силой пробив головой застеклённое окно под самым потолком, вывалилась наружу. Посыпался град осколков, сверкая в тусклом свете фонарей.

Я рванула на себя заднюю дверь. В лицо ударил сырой, пахнущий гнилью и речной водой ветер. Двор склада представлял собой лабиринт из пустых бочек и штабелей старых досок. Тяжело дыша, я сделала несколько шагов, и тут меня сбило с ног. Удар был такой силы, что я рухнула в липкую грязь. Тварь вцепилась в мои плечи, разрывая костлявыми пальцами сукно пальто. Вывернувшись всем телом, я на секунду совсем близко увидела лицо нависшей надо мной покойницы. Оно было землистым, мертвенно-серым, всё иссечённое пульсирующими тёмными прожилками.

- А ну прочь! - я резко выкинула руку вперёд, нанося короткий точный удар основанием ладони прямо под челюсть этой твари, одновременно отталкивая её ногой в грудную клетку. Раздался сухой хруст. Похоже, я сломала мертвячке ключицу или пару рёбер, но она, кажется, совсем не чувствовала боли. Покойница отлетела на пару метров, перевернулась в воздухе и, прижимаясь всем телом к стене склада, поползла по ней вверх.

- Стой, дрянь! - крикнула я.

Но тварь перемахнула через высокий забор и с плеском рухнула в Обводной канал.

На задний двор выскочил мой сопровождающий. Лицо у него было белее снега.

- С Вами всё в порядке, Татьяна Фёдоровна?! Где она?! - он лихорадочно оглядывался по сторонам, размахивая револьвером.

- Всё нормально! - отрезала я, направляясь к кирпичной стене, по которой только что ползла тварь. Мне нужно было понять, куда она делась. Я прижалась лбом к шершавой поверхности. По камню тянулся густой смолянистый след, похожий на смолу.

- Быстро за мной! - скомандовала я, почти бегом бросившись к складу. Там уже собрались остальные жандармы. Увидев меня в разорванном, испачканном в грязи пальто, они невольно расступились.

Выскочив на набережную, я не стала ждать, пока Григорий спрыгнет, чтобы открыть мне дверцу. Вместо этого я, к полному ужасу прохожих и остолбеневшего кучера, ловко подобрала юбки и запрыгнула на высокие козлы, устроившись рядом с ним.

- Поезжай, Григорий! Я стану говорить, куда править!

Изумлённо поглядывая на меня, он изо всей силы натянул поводья.

- Но-о, родимые! - гаркнул слуга, и наш экипаж сорвался с места, высекая искры из булыжной мостовой.

Сзади послышался топот и резкие выкрики: конный конвой поскакал за нами…

________________

*пакгауз - нем. Packhaus, от нем. Рack — «тюк» и нем. Haus — «дом», дословно — «склад».

- Лиговка, барыня... – вполголоса пробормотал Григорий, когда мы свернули в узкий переулок. - Место гиблое. Нехорошее… Тут даже жандармы по трое ходят.

Я промолчала, вглядываясь в серую мглу. Место и впрямь было неприятным. Облупившаяся штукатурка на домах, мутные окна. Под колесами хлюпала нечистотами незамерзающая жижа, а из подворотен тянуло холодом и кислым запахом дешёвой сивухи.

Смолянистый след, пульсируя, привёл меня к приземистому двухэтажному флигелю, стоящему особняком от остальных построек. Я спрыгнула с козел, жестом приказав жандармам затаиться. Моя охрана тут же растворилась в тени штабелей гнилых досок. Подойдя к обитой рваным войлоком двери, я постучала кулаком. Послышалось шарканье, и заскрипел засов. В образовавшейся щели показался сутулый старик в засаленном армяке, от которого за версту несло махоркой и потом. Его лицо, заросшее седой колючей щетиной, выглядело помятым. Но самым страшным был его левый глаз, затянутый пеленой бельма. Он смотрел куда-то в пустоту, в то время как правый, маленький и острый, впился в меня. Но, увидев дорогую ткань моего пальто, старик вдруг расплылся в подобострастной маслянистой улыбке, обнажив чёрные пеньки зубов.

- Чего вам надобно, барышня? Никак, дорогой ошиблись? В наших краях такие лебёдушки — редкость...

Мой взгляд скользнул за его спину. Там, в полумраке тесного коридора, на грязном полу я отчётливо увидела тот самый смолянистый след. Пока старик рассыпался в комплиментах, мои глаза фиксировали детали. В разрезе его грязной рубахи на засаленном шнурке притаился амулет - потемневшая от времени и пота кость с какими-то выцарапанными знаками. По краям дверного проема висели пучки сушёной полыни, переплетённые с птичьими лапами. А на самой притолоке я заметила едва различимый символ, призванный удерживать души в узде. Отец Зосима, храни его Господь, научил меня разбираться в таких вещах.

Я понизила голос до доверительного шёпота:

- Мне нужен тот, кто поможет в одном... кхм... непростом деле... Любовном... Я хорошо заплачу. Вы понимаете меня?

Старик обвёл взглядом пустынную улицу за моей спиной, а затем снова уставился на меня.

- А чего ж тут непонятного, голуба? Входи, входи, касатка. Сейчас разберёмся с твоим делом. Разве ж можно такой красавице в её беде не подсобить?

Он отступил вглубь, шире распахивая дверь. Я переступила порог, и в нос тут же ударил тяжёлый густой запах: табак, кислая капуста и горьковатый аромат травяного отвара.

Внутри было еще мрачнее, чем снаружи. Единственный источник света - крохотное, засиженное мухами и покрытое слоем многолетней пыли оконце. В мутном свете, льющемся из него, старик казался еще более омерзительным. Он не сводил с меня глаз, беспрестанно потирая костлявые руки. И вдруг, прищурившись, спросил:

- А что это с тобой, милая? - его взгляд скользнул по моему грязному пальто с прорехой на плече. - Никак спешила очень?

Я достала из рукава носовой платок и картинно приложила его к глазам. Потом громко высморкалась и с придыханием ответила:

- Ах... это... Собаки! Огромные... Хорошо, кучер мой, не из робкого десятка, кнутом их отогнал. Я уж думала: всё... Богу душу отдам!

При упоминании Бога лицо старика на миг исказилось в злобной гримасе. Он быстро сплюнул через плечо и пробормотал:

- Да... собак здесь тьма... бегают... пропитание ищут... Людей иногда задирают... Намедни вот Катьку Бесстыжую из местных... тоже собаки, говорят, загрызли. Всё лицо обглодали, только по гребню в волосах и узнали. Страшное дело, барышня...

Старик жестом пригласил меня следовать за ним.

- Иди за мной. Сейчас мы все твои печали заговорим.

Мы вошли в комнату без единого окна. Полумрак разгоняла лишь пара дешёвых сальных свечей. Они нещадно чадили, наполняя воздух вонью горелого жира. От печи, натопленной докрасна, шла такая жара, что у меня сразу выступил на лбу пот.

Вдруг мой взгляд зацепился за приоткрытый ящик буфета. Там сверкнуло что-то яркое. Да ладно… Нить крупного жемчуга, золотой браслет с зеленоватыми камнями, кольца... Это были явно не дешёвые побрякушки, а настоящие сокровища.Я огляделась. Странное место. На фоне обшарпанных стен и слоя вековой грязи на полу мебель выглядела вызывающе: массивный дубовый буфет с искусной резьбой и настоящие венские стулья. Словно их выдернули из приличного особняка и бросили в эту конуру.

Старик суетливо задвинул ящик бедром и ткнул пальцем на один из стульев:

- Садись и рассказывай, барышня. Чего приключилось? Любовник охладел? А может, муж даму какую заимел? Такое я быстро поправлю. Станет, как привязанный за тобой ходить, шагу без твоего дозволения не ступит. Сохнуть будет... Меня Герасим Терентьевич величать. А тебя?

- Татьяна, - ответила я, улыбнувшись.

- Так что, Татьяна, о чём сердечко мается?

- Да вот муж загулял. Вернуть хочу. А соперницу... наказать так, чтоб и смотреть на себя в зеркало не могла. Сможете?

Герасим Терентьевич усмехнулся.

- Накажем, лебёдушка моя… Хочешь, паршой в одночасье покроется, вся изноет? А хочешь, в муках помирать будет, сохнуть, как щепка? Как заплатишь, так и воздастся. Принесёшь вещицу её какую, нательную?

- Хорошо заплачу, - ответила я, а сама в этот момент чуть приоткрыла «дверь», впуская в себя тех, кто мог обитать в этом месте. – И вещицу принесу.

И тут на меня обрушилась настоящая какофония. Это был не просто шёпот, это был вопль сотен незримых ртов. Они были повсюду...

«Помоги... ты слышишь нас! Ты видишь!».

«Освободи… холодно... так холодно...».

Я почувствовала, как по спине потекли ручейки холодного пота.

- Что с тобой, красавица? – старик внимательно посмотрел на меня. – Никак от жары дурно стало?

- Да, натоплено у вас, - я обмахнулась перчатками. – Так что вы говорите мне нужно вещь соперницы принести?

Старик медленно поднялся со стула и подошёл почти вплотную. Он склонился к моему лицу, и его правый, живой, глаз впился в меня, словно буравчик.

- О чём вы говорите? - я постаралась вложить в голос максимум недоумения и лёгкого испуга, комкая в руках платок. - Я ведь только… мужа вернуть…- Не за этим ты пришла, лебёдушка… Ох, не за этим… - губы старика растянулись в недоброй усмешке.

Терентьевич выпрямился, подошёл к неприметной низкой дверце в углу, за которой видимо, скрывался спуск в погреб, открыл её и позвал:

- Выходи-ка, Анфисушка. Покажись гостье.

В ответ из темноты донеслось шуршание, а потом из полумрака погреба показались синюшные пальцы с грязью под ногтями. Ну а следом появилась моя «старая знакомая». Челюсть покойницы была слегка перекошена, а в пустых, подёрнутых белесой дымкой глазах ничего не отражалось.

- Помощница моя, - Герасим Терентьевич почти по-отечески улыбнулся ей. - Новенькая. Они ведь, Татьяна, долго не задерживаются… Сама понимаешь, тело человеческое без жизненной искры - сосуд недолговечный. Стухнет быстро, как ни заговаривай. Ну так что, барышня? Будешь и дальше про «мужа» сказки сказывать или сразу тебя Анфисушке отдать?

Я медленно поднялась и сделала несколько шагов к старику, чувствуя себя абсолютно спокойной в этой душной, пахнущей тленом комнате. Это зло было неопасно для меня.

- Зачем они тебе, Герасим Терентьевич? Для чего ты издеваешься над теми, кто заслужил покой?

- Как зачем? - он по-птичьи наклонил голову, и его усмешка стала еще шире, обнажая гнилые зубы. - Ох, лебёдушка… Они мне всякие бирюльки носят. Колечки, цепочки, крестики золотые... Камешки, опять же…

Колдун любовно погладил задвинутый ящик буфета, где прятались сокровища, добытые мёртвыми руками.

- Ещё немного и съеду я из этой конуры. Глядишь, и сам барствовать начну... На приворотах да порчах много не заработаешь. А покойнички одну пользу приносят. Приказы исполняют чинно. Ну что, всё? Узнала ответ на свой вопрос? А теперь сама рассказывай, зачем явилась. Кто такая?

Я смотрела на Анфисушку, и мне было до безумия жаль её. Это тело, когда-то любимое кем-то, дышавшее, смеявшееся, теперь превратилось в пустой мешок, в марионетку... Души в нём не было. Терентьевич запер её где-то, оставив здесь лишь гниющую плоть, послушную его воле.

- Слушай, дед… - я отвела руку назад и нащупала тяжёлую ступку. - Вряд ли у тебя барствовать получится. Ты бы губу скатал.

Брови старика поползли вверх: он явно не ожидал от «барышни» такой лексики и такого тона. А я резким движением метнула ступку прямо в него.

«Снаряд» пролетел в считанных сантиметрах от чадящих на буфете свечей в облезлом подсвечнике, и на мгновение мне показалось, что время замедлилось. Терентьевич начал было поднимать руку со скрюченными пальцами, но ступка оказалась быстрее. Она с глухим стуком встретилась с его лбом. Колдун охнул, его голова дёрнулась назад, а тело, потеряв равновесие, завалилось на пол. Лишившись невидимых нитей, которые удерживали её в подчинении, Анфиса вдруг замерла, а потом медленно повернулась в мою сторону.

- Ну что, подруга, - прошептала я. - Сейчас попробуем тебя освободить...

Я бросилась к двери и распахнула её настежь. Холодный воздух ворвался в душную каморку, разгоняя затхлый запах.

- Эй, ребята! Сюда!

Жандармы появились передо мной мгновенно.

- Забирайте деда. С остальным я разберусь сама.

Полицейские забежали в дом, подхватили обмякшее тело колдуна под мышки. Тот задёргался, ловя ртом воздух. А потом начал быстро шептать, брызгая слюной:

- Трын-трава, очи застилай, морок напускай, кость в кисель превращай! Глядишь - не видишь, уши есть - не слышишь, под ноги не смотри, в омут иди... Заклинаю адовой злостью, покойничьей костью…

Но рыжий только хохотнул:

- Зря стараешься, чёрт старый! Не берёт нас твой морок! Мы люди особенные! Иначе не служили бы здесь. А ну пошёл, нечисть!..

Когда за жандармами захлопнулась дверь, я огляделась. В углу, где зиял чёрный проём погреба, было пусто. Похоже, Анфиса спряталась внизу.

Я подошла к покосившейся полке и взяла маленькое зеркальце в потемневшей оловянной раме. Рядом нашёлся огарок настоящей церковной свечи, которую Терентьевич, видимо, держал для своих колдовских нужд.

Присев за стол, я поставила зеркало перед собой и зажгла свечу. Стоило мне приоткрыть «дверь», как тысячи незримых нитей начали натягиваться и вибрировать.

- Упокой, Господи, души усопших, раб Твоих, иже в плену лукавого и в узах смертных неправедно удержаны… - закрыв глаза, зашептала я. - Всякое узо и клятву разреши, всякую печать некромантскую сокруши. Омой их, Господи, светом Твоим, очисти от скверны принуждённой. Несть бо человек, иже жив будет и не согрешит, но Ты Един еси без греха, и правда Твоя - правда во веки...

С каждым словом воздух в комнате становился чище. Я открыла глаза и увидела в зеркале, как за моей спиной начали проявляться светлые блики. Смутные, почти прозрачные, они проплывали мимо, задерживаясь на секунду у пламени свечи, словно греясь перед долгой дорогой.

- «Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная...

В этот момент я увидела в зеркале ясные глаза, полные бесконечной, невыразимой благодарности. Анфиса! Девушка склонила голову, словно прощаясь, и её губы беззвучно шепнули: «Спасибо».

- Иди с миром, - тихо сказала я, и пламя свечи, взметнувшись в последний раз, погасло.

Позади раздался осторожный голос:

- Татьяна Фёдоровна, вы закончили?

Я повернулась и увидела того самого жандарма с рыжими бакенбардами.

- Да… Всё кончено. Но осталась ещё одна важная вещь. Там, в подвале тело. Это девушка Анфиса. Нужно достать его и обязательно найти родственников, чтобы похоронить по-человечески. А ещё. В ящике буфета лежат краденые драгоценности. Их бы хозяевам вернуть.

- Всё сделаем! - жандарм вытянулся во фрунт* и приложил руку к козырьку фуражки. - Не извольте беспокоиться, Татьяна Фёдоровна. Мы девицу на телеге в участок доставим, а там и по книгам найдём, чья она была.

- Благодарю. Как вас зовут? – невольно улыбнулась я.

Рыжий жандарм чуть смутился и снова вытянулся:

- Младший унтер-офицер Степан Хромов. К вашим услугам!

- Что ж, надеюсь, сработаемся, унтер-офицер, - я поднялась. – Пойдёмте на свежий воздух.

Степан твёрдым шагом направился к двери. А я вдруг заметила, как одна из досок деревянного пола подскочила вверх. В образовавшейся щели лежала небольшая, но довольно пухлая книга.

- А вот и колдовское наследие… - хмыкнула я, поднимая фолиант. А потом посмотрела по сторонам и шепнула невидимому помощнику: - Спасибо…

-----------

«Вытянуться во фрунт» - встать по стойке смирно, подтянуться, вытянуться в струнку, выказывая внимание и уважение.

Дома меня встретила благословенная тишина. Горячая ванна немного расслабила уставшее тело, а простой ужин помог окончательно вернуться в реальность. Но на душе было неспокойно.

- Адам? - тихо позвала я, глядя в тёмный угол спальни. - Вы здесь?

Но мне ответом была тишина. Раньше я чувствовала лёгкое дуновение прохлады или едва уловимое присутствие, но сейчас ничего не происходило. Сердце сжалось от острой жалости. Бедный мой поручик... Он ведь совсем истощён. Отдать последние крохи энергии, чтобы помочь мне найти тайник колдуна - это поступок настоящего офицера.

- Я обязательно найду способ вас подпитать, обещаю, - прошептала я в пустоту. – Потерпите немного.

Мой взгляд переместился на книгу, лежащую на столике. Интересно, что в ней? Осторожно взяв колдовской фолиант, я с любопытством рассмотрела его. Переплёт из странной, слишком гладкой и тёмной кожи был очень искусным. Книгу явно создал мастер своего дела. Страницы из толстого пожелтевшего пергамента. Текст написан от руки густыми чёрными чернилами. В книге также имелись детальные рисунки. Например, человеческое тело, расчерченное странными знаками, а над ним парящая дымка, привязанная к плоти тонкими иглами. Чем больше я углублялась в смысл написанного, тем понятнее становилось, что держу в руках. Да это же некромантия… Здесь описывались способы не просто вызывать духов, а буквально «сшивать» мир живых и мёртвых, нарушая все законы природы.

- Невероятно... - пробормотала я, вглядываясь в схемы ритуалов. – Это просто невероятно!

И самое странное, что я не могла сопоставить Терентьевича с этой книгой. Он бы выглядел с ней, как первоклассник с букварём в руках. В колдуне не было и сотой доли той мощи, что требовалась для управления этими заклинаниями. Старик был лишь временным хранителем, паразитом, который использовал крохи этой бездны, чтобы грабить людей с помощью мёртвых. Но если книга принадлежала истинному мастеру, то как она оказалась у этого мелкого пакостника? И главное, не ищет ли её истинный владелец прямо сейчас?

И тут мне в голову пришла любопытная мысль: «А нет ли среди этих заклинаний способа помочь Адаму?».

Я начала водить указательным пальцем по неровным строчкам оглавления, выискивая нужную информацию. Мой взгляд скользил мимо глав о «поднятии костяков» и «иссушении сердец вражьих», пока не зацепился за одну запись. На губах сама собой появилась торжествующая улыбка.

- Ну-ка, ну-ка... - прошептала я, подвигая свечу ближе к странице.

Заголовок гласил:

«О вспоможеніи тенямъ вернымъ и подкрѣпленіи эфирнаго состава сущностей, кои въ служеніи пребываютъ, дабы крепость ихъ и видимость въ мірѣ подлунномъ возвращены были чрезъ изліяніе силы живой.».

Ниже более мелким шрифтом шло пояснение:

«Трактатъ сей открываетъ тайну, како духъ ослабшій напитать, не вредя притомъ душѣ его, но лишь оболочку призрачную уплотняя...».

Это было именно то, что нужно!

Я достала из шкатулки серебряную булавку и, помедлив мгновение, резко уколола подушечку безымянного пальца.

- Прости, Господи, если это грех, - прошептала я, поднося руку к огню свечи.

Стоило крови упасть на фитиль, как пламя мгновенно вытянулось вверх, окрасившись в жуткий ядовито-багряный цвет. Положив вторую руку на раскрытые страницы я начала читать заклинание:

- Кровію живой, пламенемъ свечи, призываю тя, духъ въ туманѣ сущаій! Возьми искру отъ сердца моего, облекись въ плотность ефирную, аки въ броню крѣпкую. Да пребудетъ сила моя твоимъ дыханіемъ, да станетъ кровь моя твоимъ взоромъ. Изыди изъ тѣни, яви ликъ свой паче прежняго, связью незримой со мною сопряженный!

В комнату изо всех щелей начали просачиваться щупальца кровавого тумана, собираясь в человеческий силуэт. Послышался хриплый вдох, словно человек долго был под водой и, наконец, вынырнул. Появившийся передо мной Адам жадно втягивал в себя этот туман. Его полупрозрачные руки судорожно сжимались, и я видела, как на них проступают вены, как уплотняется ткань его мундира.

Книга стала горячей, как раскалённый уголь. Буквы на страницах зашевелились, складываясь в новые зловещие заклинания. Похоже, я открыла дверь, которую закрыть будет гораздо сложнее...

* * *

Петербург за окном особняка Вальмонта кутался в колючую мглу. С Невы наползал пропитанный копотью и сыростью туман, поглощая очертания мостов и редкие огни масляных фонарей. Город казался огромным, затаившим дыхание зверем, который ждал команды своего господина.

Юлиан де Вальмонт стоял у высокого окна, заложив руки за спину. В тусклом свете канделябров его силуэт казался вырезанным из бархата ночи. На губах мужчины замерла едва уловимая торжествующая улыбка.

- Молодец, девочка... Моя повелительница мёртвых... Давай, коснись этого мира, почувствуй вкус власти, которой ты так боишься…

Он медленно повернулся и подошёл к старинному зеркалу в раме из черненого серебра. Но его поверхность не отражала роскошный кабинет, а была затянута серой дымкой, которая задрожала и рассеялась, стоило Юлиану провести перед ней ладонью.

В глубине зеркала проявилась спальня Татьяны. Вальмонт с жадным интересом наблюдал за тем, как капли её крови вспыхивают в огне и как из небытия, обретая пугающую плотность и чёткость, восстает фигура поручика.

На спинке кресла, стоящего подле зеркала, шевельнулась живая тьма. Огромный угольно-чёрный кот с глазами цвета расплавленного янтаря лениво потянулся, выпустив когти в дорогую обивку.

- Смотри, Мальфас, - не оборачиваясь, произнёс Вальмонт. - Первый шаг сделан. Самый важный, самый необратимый. Первое, что навсегда привязывает некроманта к бездне - это контракт, скреплённый кровью с тем, кто уже за чертой. Она думает, что спасает друга, но на самом деле кует цепь, которой я привяжу её к себе… Татьяна Федоровна сама сделала этот выбор.

В дверь постучали. Изображение в зеркале подёрнулось рябью и растаяло.

- Да, войдите, – Юлиан повернулся, когда на пороге показался высокий мужской силуэт. Он двигался странно, будто каждое движение стоило ему огромных волевых усилий. Когда мужчина остановился, сумеречный свет из окна упал на лицо и белоснежные волосы вошедшего.

- Мой дорогой брат… - Вальмонт шагнул навстречу и обнял его. - Как ты себя чувствуешь?

- Как вернувшийся из ада... – хрипло ответил тот. - После воскрешения тело ещё плохо слушается меня.

- Это скоро пройдёт. Присядь, Нуар. Нам нужно поговорить, – Юлиан указал на диван и когда брат присел, продолжил: - Ты видел лицо убийцы?

- Нет. Он действовал очень осторожно. Этот человек обладает тёмной силой. Почти такой же, как у нас. Он застал меня врасплох.

- Нуар, убийца не просто хотел твоей смерти, - задумчиво произнёс Вальмонт. - Рисуя этот знак, он совершал ритуал. Треугольник вершиной вниз - это воронка, направленная в бездну. Он хотел не просто убить тебя, а «слить» в низшие миры, запереть твоё сознание, лишив его возможности вернуться в цикл перерождений. Вертикальной линией он отсёк тебя от нашего рода, от нашего общего источника силы. Если бы я не вытащил тебя...

- Значит, это вызов? - Нуар поднял свои почти бесцветные глаза на брата.

- Это война, – Вальмонт поднял руку, глядя, как из кончиков его пальцев сочится тьма. – Я не смог вернуть нашего дорогого Атаназа… Он ушёл навсегда… И мы должны отомстить.

Я мерила шагами комнату, а внутри всё дрожало от странного коктейля из адреналина и липкого страха. Получилось? Или что-то пошло не так? Поручик начал обретать плотность, но когда его очертания перестали быть зыбким маревом, он снова растаял, оставив после себя лишь хлопья тумана. Часы в гостиной пробили полночь.

- Адам... - едва слышно позвала я, остановившись у окна. - Адам, вы здесь?

Воздух в углу комнаты вдруг подёрнулся серой дымкой, заискрился мелкой пылью, и из небытия появилась высокая фигура поручика. Моё сердце на секунду замерло от радости… Но она тут же сменилась тревогой. Адам выглядел иначе. Его черты казались резче, а в глазах застыла такая бесконечная печаль, что мне захотелось коснуться его руки.

- Ma chère enfant...* - с горечью произнёс мой призрачный друг. - Вы совершили ошибку, воспользовавшись ритуалом из этой книги.

Он кивнул на старинный фолиант, лежащий на столике.

- Здесь тёмные тайны, на которых лежит печать тлена, Татьяна Фёдорова. Это не помощь, это путы бездны.

- Но... как же так? Вы ведь сами помогли мне найти её! - недоуменно воскликнула я.

Адам грустно покачал головой.

- Нет, ma mignonne.* Я никоим образом не причастен к этому.

- Но если не вы... тогда кто? - прошептала я, начиная понимать, что возможно, меня использовали.

- Тот, кто хочет, чтобы вы поближе познакомилась с тьмой. Чтобы вы привыкли к её вкусу… Не используйте больше книгу. Спрячьте её подальше, - тихо сказал поручик. Но, заметив, как я побледнела, добавил: - Я остаюсь с вами. И всегда помогу, Татьяна Фёдоровна. Ложитесь спать… Всё будет хорошо.

Адам исчез, а я решительно накрыла книгу шалью и заперла в нижний ящик секретера. С глаз долой.

Утром горничная принесла на серебряном подносе конверт. Это было письмо от полковника Родина.

«Глубокоуважаемая Татьяна Фёдоровна! Позвольте выразить моё восхищение вашей храбростью. Ваша интуиция спасла жизни многих людей. Однако, как человек, ответственный за порядок, не могу не пожурить вас: подвергать себя такой опасности без прикрытия - верх безрассудства. Прошу вас впредь быть осторожнее. Р.А.В».

* * *

Прошла неделя. Меня никто не тревожил, не посылал на задания. Ни вестей, ни гостей. Весна потихоньку вступала в свои права, и сидеть в четырех стенах было невыносимо. Мне хотелось на воздух, хотелось окунуться в обычную жизнь, кипящую вокруг. Жизнь, где не было места мистике и расхаживающим по подворотням покойникам.

- Прасковья, скажи Григорию, чтобы закладывал экипаж, - распорядилась я и обратилась за советом: - Как думаешь, куда сейчас стоит податься? Прогуляться, воздухом подышать.

- В Летний сад, барыня, куда же ещё? – с улыбкой ответила служанка. – Сегодня и солнышко больно ласковое. Самое время для променада.

А весна уже стучала в двери… Снег на крышах особняков подтаивал, и по водосточным трубам весело звенела капель. Солнце слепило глаза, играло бликами в окнах, пронзало лучами потрескавшийся лёд на Неве. Воздух был пронзительно свежим, с тонким ароматом талого снега. Я медленно шла по влажно шуршащему гравию, мимо фонтанов и мраморных статуй, которые всё ещё были спрятаны в деревянных футлярах. А потом присела на скамью у Кофейного домика.

Через некоторое время рядом расположились две дамы, и я невольно стала свидетелем их разговора.

- ...Вы слышали? Это просто кара Божья! В приюте принца Ольденбургского происходят ужасные вещи! – говорила пожилая женщина, сидящая ко мне ближе.

Вторая, помоложе, испуганно прижала муфту к груди:

- Неужели опять скарлатина, Аглая Степановна?

- Если бы! - та понизила голос. - У лучших певчих из их знаменитого приютского хора пропадают голоса! Вчера ещё пели на клиросе так, что камни плакали, а сегодня — немые! И ко всему этому служащие шепчутся, будто по ночам в пустых классах слышны чьи-то рулады! Женские!

- И кто же это распевается? – её собеседница даже подалась вперёд.

- Призрак, Софья! - выдохнула Аглая Степановна. - Говорят, это сама Анжелина Бозио*! Та самая, что почила четверть века назад. Как она пела «Травиату»… Весь Петербург был у её ног!

- Но этого не может быть! - Софья испуганно ахнула.

- Ещё как может! - горячо возразила её спутница. - Ты не помнишь её, душа моя. А я-то помню! Лицом была не хороша — простушка-итальянка, но как только открывала рот, тут же преображалась в богиню! В неё влюблялись сотнями! Граф Орлов, говорят, глаз с неё не сводил, осыпал бриллиантами...

- Но зачем ей дети?

- А затем, дорогая, что перед самой смертью Анжелине было страшное видение, - Аглая Степановна перекрестилась. - За месяц до кончины она проснулась в холодном поту. Бозио приснилось, будто все певицы итальянской оперы стоят в соборе и поют Requiem. Ну… заупокойную мессу. А она сидит в стороне и не может издать ни звука. Словно горло её залито свинцом. Говорят, перед смертью оперную диву прокляли тишиной! И теперь из своей вечной тьмы она тянется к тем, чьи голоса чище всего. К сиротам, у которых нет защиты...

В этот момент из-за живой изгороди, размахивая деревянной саблей, вылетел мальчик лет семи в нарядном суконном пальто с меховой опушкой. Его щёчки горели маковым цветом, а глаза сияли азартом погони за воображаемым неприятелем.

Аглая Степановна перехватила внука за плечо и приложила тыльную сторону ладони к его лицу.- Я взял крепость! - выкрикнул он, запыхавшись.

- Ты совсем замёрз, Серж! У тебя нос красный, как у извозчика! – возмущённо заговорила она, поправляя мальчику сбившийся шарф. - Немедленно домой! Не хватало еще, чтобы ты подхватил инфлюэнцу. Софья, душенька, идёмте быстрее!

Дамы пошли по аллее, а я задумчиво смотрела им вслед. Интересно… Всё, что рассказала эта женщина — правда или выдумки впечатлительных особ, помешанных на мистике? Вот бы попасть в приют… Но каким образом?

Идея вспыхнула в голове, как яркий луч мартовского солнца. Благотворительность! Я поднялась со скамейки и почти побежала к выходу из сада, придерживая полы пальто.

Григорий, поджидавший у экипажа, уже успел впасть в лёгкую дремоту на козлах, но при моём появлении мгновенно подобрался и спрыгнул на землю, подавая руку.

- Нагулялись, Татьяна Фёдоровна? Домой пожалуете?

- Нет, Григорий. Сначала в кондитерскую, а оттуда в приют принца Ольденбургского.

Густые брови слуги поползли вверх, но он ничего не сказал. Лишь согласно кивнул.

Вскоре карета остановилась у «Абрикосовъ и сыновья». Я вошла внутрь и огляделась. Стены здесь были украшены позолоченной лепниной, а огромные зеркала в резных рамах отражали сияние хрустальных люстр. За прилавками из тёмного дерева, заставленными пирамидами коробок с фирменными этикетками, суетились приказчики в накрахмаленных фартуках и белоснежных перчатках. Ко мне тут же поспешил мужчина с идеально подстриженными бакенбардами и почтительно поклонился.

- Чем могу быть полезен сударыне? У нас сегодня свежайшая пастила из яблок и знаменитые глазированные фрукты.

- Для начала я осмотрюсь, - улыбнулась я, направляясь к витринам. И уже через несколько минут была готова сделать заказ.

- Будьте добры шесть фунтов шоколадного драже, десять коробок абрикосового мармелада и... - я замялась, глядя на нарядные жестяные банки. - Пожалуй, десять коробок «Гусиных лапок» и сливочной помадки тоже фунтов шесть.

Приказчик начал ловко упаковывать коробки в шелестящую бумагу и перевязывать бечёвкой.

- Прекрасный выбор, сударыня! Разрешите также предложить для вас лично нашу новинку - засахаренные фиалки в серебряной глазури?

Я покачала головой, но мой взгляд упал на высокую, обтянутую бархатом коробку с элитным китайским чаем и набором миндальных пирожных. Идеально для «разговора по душам» с начальством приюта.

- И вот это тоже упакуйте отдельно.

«Потратилась ты знатно, Танечка», - пронеслось в голове, когда я открывала ридикюль. Но, взглянув на покупки, я улыбнулась. Для детей, которые видят в жизни только серые стены, этот сладкий праздник станет настоящим чудом. А для моего дела... Если эти сладости развяжут кому-то язык или помогут спасти чью-то душу, значит, каждый рубль потрачен не зря.

- Извольте, - я отсчитала ассигнации, и приказчик рассыпался в благодарностях.

Григорий забрал покупки, сложил в экипаж и со смехом сказал:

- Ну, барыня, теперь в приют? Глядите, как бы нас там штурмом не взяли, с таким-то богатством!

Женщина, стоявшая к нам полубоком, поливала растение из медной лейки. Она повернулась, и её внимательный взгляд оценивающе обследовал весь мой внешний вид. Анне Павловне на вид было около пятидесяти. Тронутые сединой волосы уложены в гладкую причёску, лицо строгое и неулыбчивое. Платье из тёмной шерсти застёгнуто на все пуговицы до самого подбородка. На груди тускло поблёскивал массивный серебряный крест на длинной цепочке.Швейцар распахнул двери, и я оказалась в просторном кабинете. Первое, что бросилось в глаза — огромный раскидистый фикус в кадке. Его глянцевые листья почти закрывали дневной свет.

- Добрый день, Татьяна Фёдоровна? – холодно поприветствовала меня хозяйка кабинета. - Признаться, мы не часто видим молодых особ, решающих почтить нас своим вниманием. Прошу вас, присаживайтесь. Чем обязан приют вашему внезапному порыву милосердия?

- Видите ли, Анна Павловна... мой покойный супруг обладал на редкость нежным сердцем и бесконечно любил детей. Господь, увы, не сподобил нас разделить радость родительства. И в свои последние часы муж взял с меня слово. Он просил, чтобы я не замыкалась в своём горе, а дарила нерастраченную заботу тем, кто в ней нуждается больше всего. Генерал верил, что молитвы этих чистых душ и мои добрые дела станут для него утешением... там, в лучшем мире.

Директриса слушала меня, и её тонкие пальцы продолжали механически поглаживать лист фикуса. Лицо женщины оставалось непроницаемым. Наконец она отставила лейку и вытерла руки о белоснежный платок.

- Что ж, похвальное стремление, Татьяна Фёдоровна. Позвольте узнать, желаете ли вы просто передать дары и ограничиться этим? Или же у вас есть намерение лично познакомиться с нашими подопечными? Мы ценим разовые пожертвования, но те, кто готов вкладывать в детей своё время и душу на постоянной основе, у нас на особом счету.

- О, я очень желаю их видеть! И готова помогать по мере своих скромных возможностей, - вполне искренне ответила я.

- В таком случае, идёмте, - Анна Павловна сдержанно кивнула и направилась к двери. - Распорядок у нас строгий, ибо праздность - мать пороков. Сейчас у девочек старшего отделения час рукоделия: они чинят бельё и учатся вышивке. Это пригодится им в будущей службе. Мальчики же в мастерских осваивают переплётное дело и столярное мастерство. А младшие — в общей зале. У них час тихих игр перед обедом.

Мы пошли по длинным коридорам с начищенными до блеска полами. И директриса продолжила свою нравственную речь:

- Здесь прививают смирение и трудолюбие с малых лет. Можно сказать, что приют принца Ольденбургского — это кузница полезных обществу людей.

Я старалась не отставать от неё и во все глаза смотрела по сторонам. В какой-то момент, когда мы проходили мимо закрытой высокой двери с табличкой «Лазарет», я кожей почувствовала холод, идущий оттуда.

- Анна Павловна, - обратилась я к директрисе, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. - А много ли сейчас детей в приюте? Не болеет ли кто? Мне показалось, здесь очень тихо.

Она остановилась и медленно обернулась ко мне.

- Тишина - признак дисциплины, Татьяна Фёдоровна. А что до болезней... Господь испытывает нас, но мы справляемся. Я так понимаю, вы уже наслышаны о происходящем здесь? О тех нелепых домыслах, что плодятся за стенами нашего благочестивого дома? – Анна Павловна презрительно скривила тонкие губы. - Чего только не придумают невежественные люди. Как будто мало нам забот… Скажу вам больше: источник этих слухов здесь, в приюте. Они появляются из уст недобросовестной прислуги и некоторых воспитательниц. Но ничего. Я разберусь с этим.

В этот момент из-за поворота, путаясь в собственных юбках, выбежала молодая женщина. Увидев нас, она воскликнула:

- Анна Павловна! Герасимову совсем худо! Я уже позвала доктора Штальберга!

- Что случилось?! Говорите внятно, Лидия Петровна! – директриса раздражённо поджала губы.

- У Миши Герасимова пропал голос! - выпалила та, задыхаясь. - Он открывает рот, но ничего сказать не может! Если так пойдёт и дальше, слухи доползут до попечительского совета. Нас же закроют на карантин! Это уже четвертый за неделю...

Воспитательница осеклась на полуслове и прижала ладонь к губам, осознав, что сболтнула лишнего при посторонней даме. Анна Павловна тоже повернулась ко мне.

- Татьяна Фёдоровна, - произнесла она безупречно вежливым тоном, - вынуждена принести вам свои глубочайшие извинения. Как видите, возникли обстоятельства, требующие моего немедленного и решительного вмешательства. Безопасность и здоровье детей — наш первый долг. Я буду просить вас оставить нас на сегодня. Не стоит подвергать себя риску, пока мы не выяснили природу этого недомогания. Мы будем счастливы видеть вас снова, как только тучи над нашим приютом рассеются.

- Разумеется, Анна Павловна, я всё понимаю. Буду молиться, чтобы Господь отвёл эту напасть, и всё разрешилось как можно скорее, - ответила я с понимающей улыбкой.

Директриса коротко кивнула и, схватив воспитательницу за локоть, потащила её по коридору. Вскоре они скрылись за поворотом, а я быстро направилась за ними. За углом оказался ещё один длинный пролёт, уставленный высокими шкафами с архивами. Впереди хлопнула дверь. Я прибавила шагу и увидела в конце галереи приоткрытую створку. Ноги сами понесли меня туда. Затаив дыхание, я вжалась в холодную стену рядом.

- Я только собрался уехать на обед! И вот опять! - раздался недовольный мужской голос. Видимо, это был тот самый доктор Штальберг. - Миша, ну же, не упрямься, голубчик... открой рот шире! Шире, я сказал!

Наступила тишина. Прошло несколько минут, прежде чем доктор снова заговорил:

- Я не нахожу объяснений, Анна Павловна! Это решительно выше моего понимания! Физиологически мальчик здоров: связки в идеальном состоянии, никаких воспалений или повреждений гортани я не вижу. Но звука нет. Это какой-то неизвестный мне недуг. И, боюсь, он передаётся от одного к другому невидимым путём. Нам не избежать огласки, нужно немедленно объявлять карантин и запирать корпус! Мы не имеем права это скрывать!

- Вам не кажется странным, - вдруг подала голос Лидия Петровна, - что все пострадавшие дети поют в нашем церковном хоре? У остальных воспитанников, кто не посещает спевки, нет даже намека на болезнь. Этот недуг выбирает только лучших певчих.

- Мы ещё не знаем механизмов этой заразы! - огрызнулся доктор, явно задетый тем, что какая-то воспитательница строит теории логичнее его собственных.

- Боже мой... - Анна Павловна тяжело вздохнула. - И это случается с пугающим постоянством! Стоит только нашей благодетельнице прибыть на службу или репетицию, чтобы послушать наших «ангельских мальчиков», как ангелы после этого теряют дар речи. Мне уже невыносимо неловко! Что я скажу в следующий раз?

Я замерла, стараясь даже не дышать. В голове вихрем проносились мысли. Значит, каждый раз, когда здесь появляется какая-то благодетельница, мальчики немеют. Кто же она? И кто этот призрак, блуждающий по коридорам приюта?

Я быстро пошла обратно по коридору. Благо, сейчас все воспитанники и учителя были заняты своими уроками, и шанс с кем-то столкнуться минимален. Вновь оказавшись перед знакомой дверью, я надавила на ручку. Не заперто. Может, в кабинете Анны Павловны найдутся ответы? Войдя внутрь, я пробежала взглядом по комнате. Моё внимание привлёк портрет женщины, висевший рядом с портретом Императора. Красивая. Чуть за сорок. Высокие скулы, чуть надменный взгляд тёмных глаз, полные губы. Дорогие кружева на корсаже и обилие жемчуга свидетельствовали о немалом достатке. Я подошла ближе. Рядом с портретом в позолоченной раме висела богато оформленная грамота.

«Глубочайшая признательность и сердечная благодарность многоуважаемой Варваре Алексеевне Рогожиной за неоценимый вклад в развитие и поддержку благотворительного учреждения Её Императорского Величества приюта имени принца Ольденбургского, а также за личное покровительство и щедрые пожертвования на нужды церковного хора.».

Затылок обдало ледяным сквозняком, и я резко обернулась. Призрак женщины стоял у стола, и её взгляд, полный нечеловеческой жгучей ненависти, был прикован ко мне.

- Кто вы такая? Что вы делаете в приюте? – я медленно пошла к ней.

- Non ti avvicinare! – прошипел призрак. - Sia maledetta! Un’altra...

Незнакомые слова эхом отдавались в голове. Я быстро схватила со стола карандаш, лист бумаги и стала записывать их на слух.

- Un’altra segaligna al suo guinzaglio, - привидение начало терять плотность, превращаясь в серое марево. - Siete tutte uguali! Sulle tue mani c'è la morte e il suo oro. Non ti avvicinare!

Мои пальцы порхали по бумаге. Я боялась, что не успею записать всё, что она говорит.

- Mi avete rubato il respiro, mi avete rubato la pace! – в голосе женщины прозвучала боль. И призрак растворился в воздухе.

Я спрятала листок с записями в ридикюль и покинула кабинет. Выйдя из приюта, я почти бегом дошла до экипажа и, захлопнув дверцу, позвала:

- Адам!

Он тут же проявился на соседнем сиденье со своей фирменной улыбочкой на лице.

- Поручик, вы случайно не знаете итальянского? Мне нужно кое-что перевести, - спросила я, с надеждой глядя на него.

- Увы, - он слегка наклонил голову, и в его глазах промелькнула тень сожаления. - В этом я не могу вам помочь, ma chère. Но вы вполне можете купить словарь и попробовать перевести сами.

- Я не уверена, что правильно записала слова на слух, - разочарованно вздохнула я.

Адам задумчиво постучал призрачными пальцами по подлокотнику, а потом его лицо просветлело:

- Послушайте, Татьяна Фёдоровна. Вы могли бы обратиться за помощью к графине Стречиной. Она ведь заядлая театралка и прекрасно изъясняется на языке Данте и великих маэстро. К тому же её покойный муж долгое время состоял при посольстве в Риме.

- Точно! - радостно воскликнула я. - Какой отличный совет вы мне дали, Адам! Заодно попрошу её сиятельство помочь мне попасть в дом к этой Варваре Рогожиной. Я не совсем уверена, что эта женщина причастна к странным событиям в приюте. Но проверить стоит.

Вернувшись домой, я первым делом переоделась в халат и только потом спустилась в гостиную. Прасковья принесла чай и конверт без штампов и адреса отправителя. Но это уже не вызывало удивления, в отличие от самого послания.

«Уважаемая Татьяна Фёдоровна.

Нам необходимо поговорить с глазу на глаз и чем скорее, тем лучше. Буду ждать Вас сегодня ровно в семь вечера в Юсуповском саду на мостике у большого пруда. Там достаточно безлюдно, чтобы наш разговор остался только между нами.

Д. А. Северский».

Я отставила чашку с недопитым чаем и попросила Прасковью принести письменные принадлежности. Послание Северского пришлось бросить в огонь камина. Интересно, о чём он хочет поговорить со мной? Возможно, этот разговор касается Юлиана де Вальмонта? Что ж… узнаю при встрече. А сейчас нужно заняться странным происшествием в приюте.

Вернулась горничная и поставила передо мной поднос со стопкой бумаги, конвертом и бронзовым письменным набором. Обмакнув перо в чернильницу, я написала:

«Ваше Сиятельство, многоуважаемая графиня! У меня возникла просьба глубоко личного и весьма деликатного свойства, в которой лишь Ваше просвещённое участие и добрый совет могут стать мне опорой. Поэтому я решилась просить Вас о конфиденциальной аудиенции. С искренним почтением, Татьяна Фёдоровна Ведовская.».

Запечатав послание, я отправила его с Григорием и поднялась к себе. Но стоило перешагнуть порог комнаты, как меня охватило странное ощущение. Что-то было не так… Воздух стал колючим и холодным, а привычный шум улицы за окном стал приглушённым, будто доносился сквозь толстый слой ваты. Взгляд упал на стол, где была спрятана колдовская книга. Оттуда лениво выползали тонкие струйки иссиня-чёрного тумана. Я подошла ближе, выдвинула ящик и откинула шаль. Книга ожила. Она пульсировала... Тёмный туман вокруг неё сгустился, превращаясь в живое бархатное марево, манящее и пугающее одновременно. Руки словно перестали мне подчиняться. Стоило открыть первую страницу, как буквы на пожелтевшей бумаге дрогнули, потекли и начали складываться в причудливые движущиеся картины. Я видела ритуалы, которые проводились столетия назад, видела огонь и тени... В голове взорвался многоголосый хор: сотни шёпотов наперебой повторяли тёмные заклинания, рассказывали о древних обрядах, от которых по коже бежали мурашки.

- Татьяна, нет! - голос Адама у самого уха заставил меня вздрогнуть.

Я захлопнула книгу и обернулась. Поручик стоял рядом.

- Не касайтесь больше её. Книга притягивает вас, она чувствует вашу силу. Она хочет поделиться знанием, хочет, чтобы вы стали одним целым!

Я медленно закрыла ящик и спросила:

- А так ли это плохо, Адам? Если книга содержит знания, то кто мешает мне применить их во благо? Представьте, сколько душ можно спасти, сколько тайн раскрыть!

- Вы, несомненно, имеете огромный талант, ma petite amie,* - голос призрака смягчился, стал почти ласковым. - Но поверьте мне, её может удержать только очень сильный заклинатель.

Иначе тьма просто поглотит вас. Унесите её из дома. Или лучше всего: попросите сделать это кого-то из слуг. У них нет мистических талантов. Книга не сможет говорить с ними, не сможет их соблазнить.

- Хорошо, поручик. Я избавлюсь от неё, - ответила я, подумав, что, возможно, будет лучше, если отдать её Родину. Пусть они вместе с Победоносцевым сами решают, что делать.

Внизу хлопнула входная дверь. И вскоре Прасковья принесла ответ графини. Я вскрыла конверт и прочла:

«Уважаемая Татьяна Фёдоровна! Я буду искренне рада видеть Вас у себя. Жду Вас завтра к нашему домашнему обеду в час пополудни. Графиня Стречина.».

Я улыбнулась. Ну вот… возможно, разгадка тайны оперной певицы стала ближе.

Ближе к семи часам, я позвала Прасковью и, нарочито зевнув, предупредила:

- Ужинать я сегодня не буду. День был утомительным, голова тяжёлая. Прилягу пораньше, так что не беспокойте меня до самого утра.

Горничная сочувственно покачала головой и ушла, сказав, что если будет нужно, я всегда могу вызвать её. Как только за ней закрылась дверь, я скинула домашний халат и быстро надела тёмное дорожное платье и глубокий капор, который почти полностью скрывал лицо. Нужно было незаметно пройти мимо жандармов, которые наверняка охраняли дом.

Выйдя через чёрный вход, я выскользнула через неприметную калитку в узкий переулок, ведущий в сторону Сенной. Но останавливать первого встречного извозчика не стала, а прошла пару кварталов пешком, прежде чем нанять потрёпанный экипаж.

- В Юсуповский сад, любезный, - бросила я, садясь салон.

Город тонул в сизом мареве. Свет фонарей едва пробивался сквозь туман. Когда я вышла у ограды сада, часы на ближайшей колокольне начали бить семь. В глубине парка, за чёрными остовами деревьев поблескивала затянутая ряской гладь большого пруда и белел горбатый мостик.

Северский стоял у самых перил, неподвижный, как изваяние. Его бледная кожа в полумраке сада казалась почти фарфоровой, светящейся изнутри холодным мертвенным светом. Энергетика, исходящая от Тайного советника, навалилась на меня физически: тяжёлая, густая, она ворочалась в нём, словно огромный черный зверь, почуявший добычу.

- Добрый вечер, Дмитрий Александрович, - я остановилась в паре шагов. - Позвольте узнать, чем вызвано столь таинственное предложение о встрече?

- Здравствуйте, Татьяна Фёдоровна, - ответил терпеливо дожидавшийся мужчина, пристально глядя на меня. - Не будем тратить драгоценное время на пустые любезности и начнём с главного. Скажите мне, что за чертовщина находится в вашем доме, что так неистово отравляет эфир на весь Петербург?

- О чём вы говорите? Я решительно не понимаю!.. - я попыталась сделать удивлённое лицо, но договорить не успела. Северский резко развернул меня спиной к себе, лицом в сторону набережной, где находился мой дом. Я почувствовала у самой шеи его горячее неровное дыхание, от которого по позвоночнику пробежала волна колючих мурашек, а ноги на мгновение стали ватными.

- Вы можете этого не замечать, Татьяна Фёдоровна, - низкий голос мужчины завибрировал прямо у моего уха, заставляя сердце пуститься вскачь. - Но знаете, что вижу я? Я вижу столб тёмной энергии, который упирается в самое небо.

Тайный советник наклонился ещё ближе: так, что его губы почти коснулись моей кожи за ухом, и я невольно втянула голову в плечи.

- Что же происходит в вашем доме? - прошептал Северский. - Кто вы на самом деле и какое древнее зло пригрели у себя под крышей?

От его присутствия волоски на моих руках встали дыбом. Я понимала: что не могу рассказать правду о том, кто я и зачем здесь. Доверять нельзя никому. Тьма умеет оборачиваться светом, когда ей это выгодно. Но отрицать очевидное было глупо.

- Возможно, вы говорите о книге, которую я… недавно нашла? - ответила я, и он тут же настороженно спросил:

- Что за книга?

- Похоже на какой-то старый колдовской трактат. Я в этом мало что смыслю.

За моей спиной воцарилась тишина. Но она была красноречивее любых слов. Я кожей чувствовала, как Северский смотрит на мой затылок.

- Вы пытаетесь обмануть меня, Татьяна Фёдоровна, - наконец произнёс Тайный советник. - И я никак не могу взять в толк, что у вас на уме. Либо вы так отчаянно тянетесь к могуществу, которое вам, несомненно, пообещал Юлиан де Вальмонт... либо вас просто используют.

Это было уже слишком. Гнев, горячий и колючий, вспыхнул где-то в груди, и я резко развернулась. Между нами было всего несколько сантиметров. Северский не отстранился. Напротив, он медленно наклонился ко мне, обжигая лицо своим дыханием.

- А в каких целях вы хотите использовать меня, Дмитрий Александрович? – холодно спросила я, глядя ему прямо в глаза.

- Если вы нашли себе покровителя в лице Вальмонта, - прошептал он, - мне придётся отправить вас вместе с ним в пекло.

- А вы уверены, что там и для вас не приготовлено почётное место? – огрызнулась я, обиженная его словами.

Глаза Северского вдруг изменились. Зрачки расширились, а в глубине радужки вспыхнул холодный потусторонний свет, лишенный всего человеческого. Это было красиво и жутко одновременно.

- У нас с Вальмонтом разные понятия о пекле, Татьяна Фёдоровна. Своё я уже нашёл и живу в нём долгие ве… годы, - Северский усмехнулся. - Вы обладаете каким-то даром, который нужен Вальмонту. Но поверьте, он просто выпьет вас, как сосуд с ароматным вином. Ведь человек, даже с крошечными способностями, намного «вкуснее» для таких, как он, чем самая чистая, но обычная душа.

Тайный советник на мгновение замолчал, изучая моё лицо с каким-то холодным, почти исследовательским любопытством.

- И что же вы можете на самом деле, Татьяна Фёдоровна? - в интонации засквозила неприкрытая насмешка. - Находить потерянные модистками булавки? Раскладывать гадальные карты на суженого-ряженого? А может, вы умеете заговаривать зубы кучерам или видеть картинки в кофейной гуще?

- Вы закончили свой список, Дмитрий Александрович? - ледяным тоном спросила я, не отводя взгляда. - Или у вас есть ещё варианты моих «незначительных» талантов?

- Послушайте, девочка… - прошептал он, игнорируя мой вопрос. - Если вы станете инструментом Вальмонта, я лично позабочусь о том, чтобы ваша душа не нашла покоя ни в одном из миров.

Северский развернулся и стремительно растворился в тумане, даже не попрощавшись. Его высокая фигура в чёрном пальто просто растаяла среди серых теней сада.

Я в ярости топнула ногой по деревянному настилу мостика. Самоуверенный, заносчивый...

- Бесит!

Но я тут же глубоко вдохнула влажный воздух, беря себя в руки. Да… Тайный советник обладал колоссальной силой. Ему открывалась тьма. Он обнаружил её присутствие в моём доме на расстоянии. Но он не видел особенностей моего дара. Для него я была просто очередным «одарённым» существом. Интересно, тогда почему Северский не почувствовал книгу, когда она ещё находилась у колдуна? Это лишь подтверждало одно: колдовской фолиант был подложен туда именно для меня. И явно скрыт от чужих глаз мощной магией.

«У нас с Вальмонтом разные понятия о пекле. Своё я уже нашёл и живу в нём долгие ве… годы.».

Слова Северского эхом отдавались в голове. Он хотел сказать «века»? Если этот человек топчет землю столетиями, то сколько же тайн он хранит?

Я быстро пошла в сторону стоянки экипажей. Окружающий мир вдруг стал зыбким и чужим. Кто они все? Вальмонт, Северский... Я чувствовала себя так, будто попала в самый центр паутины, нити которой тянутся из глубокого прошлого. Скорее бы пришёл ответ от отца Зосимы. Только он знает, кто скрывается под маской Тайного советника.

Забравшись в салон кареты, я прижалась лбом к холодному стеклу. Петербург проплывал мимо - тёмный, таинственный, полный мистических тайн. А где-то там, в ящике моего стола ждала книга, от которой я собиралась избавиться прямо сегодня...

* * *

Северский сидел в полумраке экипажа, прислонившись затылком к кожаному сиденью. Ему не давала покоя эта скрытная девица, замешанная в мрачных тайнах Северной столицы.

«Кто же вы такая, Татьяна Фёдоровна?»

Дмитрий привык к другой силе. Своей. Мощной, как гранитные плиты Исаакия… Она несла в себе жертвенную кровь и древние договоры, скреплённые на костях предков. Но вдова генерала Ведовского была другой. Её дар был эфирным. Тонкие вибрации, едва заметные колебания самой ткани мироздания. Северский ярко ощущал эту силу, но никак не мог прощупать составляющие.

«Она только кажется пустой неопытной девицей, нашедшей опасную игрушку. Но Вальмонт никогда бы не тратил время на посредственность. Он бы давно «выпил» ту, что лишь гадает на картах или ищет потерянные ложки. В Ведовской есть что-то ещё… Но я не могу это “что-то” нащупать своими огрубевшими чувствами. Её дар настолько отличен от моего, что я просто слеп перед ним».

_____________

Мa petite amie(франц) – моя маленькая подруга.

Вернувшись домой, я едва успела снять платье и накинуть халат, как в дверь постучали. После чего раздался голос горничной:

- Барыня, прошу прощения, но явился Александр Васильевич. Говорит, что дело срочное, не терпит до утра.

- Сейчас спущусь, Прасковья. Предложи пока полковнику чаю или чего покрепче.

Распустив волосы, чтобы выглядеть уж совсем по-домашнему, я достала из ящика колдовскую книгу и направилась в гостиную.

Родин стоял у окна, глядя на размытый туманом свет фонарей. Услышав мои шаги, он тут же обернулся.

- Александр Васильевич? Что-то случилось?

Он слегка кивнул, и в его глазах промелькнула растерянность.

- Это дело очень личное… - наконец произнёс он. - Но история эта слишком длинная и, боюсь, не самая приятная.

- Присаживайтесь, - я указала ему на кресло у догорающего камина. - Я никуда не спешу.

Я видела, что этот сильный, закалённый службой мужчина действительно чем-то глубоко озабочен. В этот момент в гостиную бесшумно вошла Прасковья с подносом. На нём стояли несколько блюдец: на одном — тонко нарезанные ломтики лимона, припорошённые сахарной пудрой и щепоткой кофе*, а на втором — горький шоколад и немного острого сыра. Горничная достала из буфета графин с коньяком, две рюмки и, поставив всё это на столик, удалилась.

Я положила книгу на каминную полку, наполнила рюмки, и мы молча выпили. Родин откинулся на высокую спинку кресла, задумчиво поглаживая подбородок. Его взгляд был устремлен куда-то сквозь меня, на тени, клубившиеся по углам комнаты.

- Я был женат, Татьяна Фёдоровна... – снова заговорил он. - И считал себя очень счастливым человеком. Но несколько лет назад моя жена просто исчезла. Поехала к модистке на Большую Морскую и... не вернулась. Я перерыл весь город… Бесполезно. Ирина словно растворилась. Ни следа, ни записки, ни тела. А сегодня моя служанка Марфа увидела её. В парке.

- Может, она обозналась? - осторожно предположила я. - Мало ли в Петербурге похожих дам, Александр Васильевич?

- Нет, Марфа не могла ошибиться, - Родин качнул головой. - Она подошла ближе и заметила на пальто женщины брошь - золотую веточку с жемчужными ягодами. Я сам заказывал её у Болина*. Это единственная работа в своём роде, второй такой нет. Но

главное... у Ирины с рождения одна прядь волос над левым виском абсолютно седая, белая как снег… Моя супруга стояла в старой беседке у самого лебяжьего пруда… Её лицо, по словам Марфы, было мертвенно-бледным, словно высеченным из мрамора. Служанка так перепугалась, что перекрестилась и бросилась прочь, решив, что встретила привидение своей хозяйки…

Родин замолчал, его пальцы сжали подлокотники кресла. В комнате стало так тихо, что я слышала, как трещат свечи и как за окном завывает ветер.

- Вы могли бы помочь мне? - вдруг спросил полковник, подняв на меня пристальный взгляд. - Если вдруг Ирина действительно... умерла и её дух вернулся, она наверняка хочет что-то сказать. Или о чем-то предупредить. Я не могу больше жить в этой неизвестности. Помогите мне услышать её.

Я хотела было сказать, что обычные люди редко видят неприкаянные души без особой на то причины, да и мёртвые не разгуливают по паркам. Но промолчала. В нашем деле скоропалительные выводы делать нельзя.

- Хорошо, Александр Васильевич. Я постараюсь помочь вам, - ответила я. - Но мне понадобится вещь вашей жены. Что-то очень личное, сохранившее её энергетику.

- Благодарю вас, Татьяна Фёдоровна. - Родин даже улыбнулся, и эта мимолётная улыбка сделала его лицо почти открытым, стирая суровость. - Я в долгу не останусь, поверьте.

- А что с расследованием, связанным с Вальмонтом? Есть новости? – я сменила тему разговора. – Есть какая-нибудь информация?

- Да. Обер-прокурор дал распоряжение. Вы должны попасть в дом Ольги Гжельской. Подробности я передам завтра письмом. Вместе с вещью Ирины, - ответил полковник и поднялся. – Прошу вас извинить меня, Татьяна Фёдоровна, за поздний визит. И за то, что побеспокоил своими проблемами.

- Не стоит извиняться, - я тоже поднялась. – Вы правильно сделали, что пришли ко мне.

Я дёрнула за шнур, вызывая горничную, и, когда она заглянула в гостиную, попросила проводить Александра Васильевича. Только после его ухода мой взгляд упал на книгу, лежащую на камине. Как я могла забыть о ней? Ну ничего, расскажу Родину в следующий раз.

* * *

На следующий день, ровно в час пополудни, мой экипаж остановился у величественного особняка графини Стречиной. События сыпались на меня, как из рога изобилия. Но вопрос с детьми из приюта Ольденбургского нужно было решить в первую очередь, прежде чем я окончательно погружусь в разгадывание тайн Родина и Вальмонта.

Дворецкий принял моё пальто, передал его горничной и проводил меня в малую столовую. К огромному облегчению, её сиятельство ожидала там меня одна.

- Добрый день, Наталья Павловна, - поздоровалась я, переступив порог и слегка склонив голову в знак уважения. - Благодарю, что так быстро откликнулись на моё письмо.

Сидевшая во главе стола в элегантном домашнем платье графиня пристально посмотрела на меня. А затем едва заметно кивнула на стул рядом с собой.

- Добрый день, Татьяна Фёдоровна. Присаживайтесь. И рассказывайте без обиняков: что вам от меня нужно? Я не люблю долгих вступлений.

Я только успела опуститься на мягкое сиденье, как лакеи начали подавать обед. На столе появился прозрачное консоме с профитролями и нежная спаржа.

- Ваше сиятельство, мне нужно попасть в дом Варвары Алексеевны Рогожиной, - я начала без обиняков, как и просила Стречина. – Это очень важно.

- Это касается ваших мистических талантов? – с любопытством поинтересовалась графиня, раскладывая на коленях салфетку. – Я жду подробного рассказа. Если уж вы пришли за помощью, то выкладывайте всё.

- Наталья Павловна, дело касается воспитанников приюта Ольденбургского, - ответила я, понимая, что другого выхода нет. - Там происходят вещи, которые угрожают здоровью детей. И мне нужна ваша поддержка…

Я поведала Стречиной всё, что узнала и увидела в приюте, а она внимательно слушала меня, хмуря и без того морщинистый лоб. Когда мой рассказ подошёл к концу, графиня хмыкнула.

- Ишь ты… Неужто у нас теперь и заграничные привидения гастролируют? Помню, помню я эту певичку… Красоты была невеликой, но голосок ничего, чистый… Вы говорите, что записывали её слова? Дайте-ка я посмотрю.

Я протянула графине исписанный листок. Наталья Павловна неспешным жестом достала из складок платья золотой лорнет, поднесла его к глазам и принялась читать мои неровные строки.

- Здесь написано вот что, - Стречина взглянула на меня. – «Не подходи. Будь проклята. Ещё один… Ещё одна дрянь на поводке. Вы все одинаковые! На твоих руках смерть и её золото. Не подходи! Вы украли мое дыхание, вы украли мой мир».

Я удивлённо приподняла брови. Что за странная реакция призрака? «На твоих руках смерть и её золото»? Чьё золото? Рогожиной? Похоже, несчастная итальянка обвиняла меня в сопричастности к какому-то преступлению... И это обвинение в краже «дыхания»…

- Варвара Алексеевна уж очень любит блеснуть своими вокальными данными… - раздался спокойный голос графини, вернувший меня в реальность. - Устраивает вечера, на которых поёт перед гостями. Её муж, старый дуралей, уж очень гордится талантами супруги. Считает её едва ли не бриллиантом.

- Так она поёт?! - выдохнула я, и в голове моментально выстроилась пугающая логическая цепочка. - И давно у неё открылся этот дар?

- И ничуть не хуже этой преставившейся Бозио, - Стречина невозмутимо принялась за консоме, изящно орудуя ложкой. - Года два как… Раньше-то она только в узком кругу музицировала и, признаться, посредственно. А тут как подменили. Голос окреп, приобрёл глубину и страсть. Знаете, Татьяна Фёдоровна, в мои времена такого не было. Будь ты хоть трижды талантлива, выставлять свой голос напоказ, наравне с какой-нибудь балаганной девкой считалось верхом неприличия. Порядочная дама пела в гостиной вполголоса, для своих… А нынче? Стыд потеряли окончательно. Закатывают глаза и соревнуются в октавах, точно ищут ангажемента! Варвара Алексеевна из их числа. И что же вы думаете, Татьяна Фёдоровна? Поделитесь размышлениями.

- Не знаю пока, каким образом, но я почти уверена, что свой «дивный дар» Варвара Алексеевна черпает из церковного хора приюта. Именно там кроется секрет внезапного взлёта её вокальных талантов.

Графиня замерла с поднятой ложкой, и на её лице отразилась смесь брезгливости и гнева.

- Вот тебе и благодетельница... Рогожина всегда отличалась практичностью, но воровать детские голоса, чтобы сорвать аплодисменты в салоне... Это, знаете ли, даже для нашего бесстыжего века перебор. Что ж, Татьяна Фёдоровна, будет в высшей степени забавно посмотреть, как эта «певчая птица» запоёт, если ей прищемить хвост. И не вздумайте отказываться от моего участия!

- Ни в коем случае, ваше сиятельство, - улыбнулась я. Стречина нравилась мне всё больше.

- И вот ещё что… Вам вовсе не обязательно прокрадываться в дом Рогожиной, Татьяна Фёдоровна. Мы поступим изящнее. Завтра я устраиваю у себя музыкальный салон. Будем встречать весну.

- Вы хотите пригласить её сюда? – догадалась я.

- Я не просто приглашу Варвару Алексеевну, - графиня язвительно усмехнулась. - Я пришлю ей личную записку с просьбой «украсить мой скромный вечер своим божественным талантом». Поверьте, Рогожина костьми ляжет, но приедет.

Я кивнула, прищурившись. Теперь нужно придумать, как прекратить магическую подпитку. А что, если задействовать Бозио? Привидение оперной певицы, несомненно, играет во всём этом свою роль…

-------------------------

Узнав у графини, где похоронена оперная певица, я попрощалась со Стречиной и вышла под мартовское солнце.

- На Выборгское кладбище, - сказала я Григорию, садясь в экипаж. – И если можно, побыстрее.

Мне очень хотелось потянуть за нить мрачной тайны, окутавшей приют. На месте захоронения можно спокойно поговорить с духом, не думая о том, что меня кто-нибудь увидит.

Примерно через двадцать минут мы уже были на месте. Католическое кладбище встретило меня скорбной тишиной и строгими рядами потемневших крестов. Найти могилу Анжелины Бозио не составило труда. Поручик указал мне путь. Это было роскошное надгробие с бюстом певицы и склонившей к нему голову Музы, которая держала в руках нотный свиток и венок.

Сначала я приготовила лист бумаги и карандаш. Чтобы записать то, что скажет певица. А потом глубоко вдохнула и, закрыв глаза, привычным усилием воли отсекла навязчивый шёпот призраков, вечно крутящихся на старых погостах. Мир вокруг затих.

- Сеньора Бозио. Откликнитесь на мой зов.

Я замерла, ожидая привычного колебания воздуха, того особого холода, который возвещает о появлении духа. Минута... другая... Тишина. Открыв глаза, я нахмурилась. Не может быть. Дух такой величины, погибший в расцвете сил, должен был буквально «фонить». Но его здесь не было.

Я начала медленно обходить памятник, внимательно всматриваясь в каждый завиток камня. Мой взгляд прошёлся по фигуре скорбящей Музы, застывшей над бюстом певицы. И тут я заметила нечто странное. В складках одеяния скульптуры что-то блеснуло. Оглянувшись по сторонам, я переступила ограждение и поднялась на гранитное основание. Длинная серебряная игла была прикреплена на смолу в одном из углублений. Я протянула руку, чтобы выдернуть её. Пальцы уже почти коснулись навершия в виде пентаграммы, как вдруг пространство вокруг надгробия исказилось, а в следующую секунду меня с силой отшвырнуло назад. Еле устояв на ногах, я на мгновение потеряла зрение от яркой вспышки, а затем передо мной предстал тёмный коридор Ольденбургского приюта, запертая дверь музыкального класса и точно такая же игла, вбитая в косяк. Если выдернуть иглу здесь, на кладбище, цепь не разорвется. Она натянется, как струна, и последствия могут быть ужасными. Для детей.

Видение погасло так же резко, как и началось. Я пошатнулась, прижимая ладони к вискам. Голова гудела, будто церковный колокол.

- Вам дурно, Татьяна Фёдоровна? – передо мной появился взволнованный поручик.

- Нет, нет… уже всё хорошо… - выдохнула я, с трудом фокусируя взгляд на его полупрозрачном лице. Холодный мартовский ветер немного привёл меня в чувство. - У меня было видение… Это странно…

- Ничего странного, это всё книга. Вы связаны кровью, - ответил Адам, продолжая вглядываться в мои глаза. – Тьма оберегает вас, указывает путь. Пока слабо, ведь вы не даёте ей возможность войти в вас полностью.

- Ну уж нет… - я усмехнулась. – Вряд ли у меня внутри найдётся место для такого соседства. Возвращаемся домой. Мне нужно подумать.

Я быстро пошла по аллее к экипажу. Страха не было, но меня терзала навязчивая мысль: «В первый раз меня посетило видение рядом с телом альбиноса. И тогда книги ещё не было. Что, если эта тьма давно во мне? И когда-то возьмёт верх?». Но я тут же отогнала её. Если бы во мне была тьма, отец Зосима точно бы это заметил. Или нет?

Вернувшись домой, я заперлась в библиотеке и начала размышлять, расхаживая между стеллажами. Иглы нужно извлечь одновременно, это факт. Но что потом? Разорванной связи мало… Нужно что-то ещё…

- Адам, вы здесь? – позвала я своего призрачного помощника. Он появился сразу и, выслушав мои сомнения, опустился в глубокое кожаное кресло. Заложив руки за голову, поручик уставился в потолок.

- Вы мыслите верно, ma chère. Должна быть третья вещь, в которую стекается похищенная энергия. И я готов поспорить на свою посмертную долю, что Рогожина с этим предметом не расстается ни на секунду.

- Значит, завтра у графини Стречиной нам нужно обнаружить этот предмет и изъять его в тот самый миг, когда мои помощники выдернут иглы, - горячо произнесла я, снова принявшись расхаживать по комнате.

- Масштабная операция, - усмехнулся Адам. - Вам понадобится кто-то в приюте и кто-то на кладбище.

- Для этого у меня есть команда из жандармов, - с довольной улыбкой произнесла я. – Нужно поговорить с Родиным. Он обязательно всё организует.

- Конечно, организует… - Адам лениво потянулся в кресле. – Он наверняка завтракает уставом, обедает моралью, а на ужин у него спасение Отечества. Уверен, жена полковника просто сбежала, так как его благородство набило оскомину. Кто знает, может, Александр Васильевич заставлял бедняжку маршировать под барабанную дробь вместо любовных утех? «Раз-два, сударыня, носочек тянем! Отставить вздохи — не по уставу!».

Я всплеснула руками, не зная, злиться мне или смеяться.

- Поручик, это уже за гранью! Прекратите паясничать!

В дверь постучали, и, шутливо отдав честь, Адам растаял в воздухе. Это была Прасковья, она принесла конверт от полковника. Послание гласило:

Согласно распоряжению господина обер-прокурора, уведомляю Вас о необходимости безотлагательного визита в дом госпожи Ольги Гжельской. Вы должны понимать, что открытый обыск в её доме сейчас невозможен. Это означало бы немедленный провал всей операции. Вам надлежит проникнуть туда под любым благовидным, невинным предлогом. Ваша задача не только подтвердить наличие тела, но и прочувствовать, не начаты ли над ним какие-либо ритуалы. Перед тем, как Вы решитесь переступить порог этого дома, обязательно предупредите меня через посыльного. Я должен знать, где Вы находитесь, чтобы в случае осложнений действовать незамедлительно. С уважением, А. В. Родин.».«Милостивая государыня Татьяна Фёдоровна,

В конверте было что-то ещё. На дне, завернутый в тонкую папиросную бумагу, лежал золотой медальон на тонкой цепочке. Бросив письмо в огонь, я нажала на едва заметную защелку изящного украшения. С мягким щелчком створки открылись. На левой - миниатюра Александра Васильевича в парадном мундире. А на правой - молодая женщина, удивительно похожая на меня… Сходство было пугающим, почти мистическим. Так вот почему Родин так странно смотрел…

Я опустилась в кресло, накрыла украшение ладонью и, закрыв глаза, сосредоточилась.

- Ирина Родина, явитесь ко мне… Придите на зов… Явитесь немедленно!

Ничего не произошло. Вместо этого медальон в моей руке стал стремительно нагреваться. Он пульсировал, как живое сердце, отталкивая моё вмешательство.

- Да она же жива! - прошептала я, резко отнимая руку. - Господи… Супруга полковника действительно жива! Её душа не покинула этот мир, но она в огне...

Но я умела договариваться только с теми, кто уже переступил черту. Здесь нужен кто-то другой. Возможно, среди коллег найдётся знаток таких аномалий?

Я подошла к столу, достала бумагу и, окунув перо в чернила, быстро написала:

«Александр Васильевич! Оставьте все дела, какими бы важными они ни казались. Ваше немедленное присутствие в моём доме не просьба, а жизненная необходимость. Я обнаружила нечто, касающееся Вашего медальона, что не может быть доверено бумаге и не терпит ни минуты отлагательства. Речь идет не о смерти Вашей супруги, а о чём-то гораздо более страшном.».

Примерно через час у парадного входа остановился экипаж. Я заранее предупредила Прасковью, чтобы она сразу проводила Родина ко мне в библиотеку. Полковник выглядел привычно спокойным, собранным. Но я сразу заметила в его глазах затаённое, почти лихорадочное волнение.

- Присаживайтесь, - мягко предложила я, указывая на кресло.

Родин опустился на обитое бархатом сиденье, положив фуражку на колени. Я немного помолчала, собираясь с мыслями, после чего сказала:

- Александр Васильевич. Я не могу вам помочь... так как ваша жена жива.

Полковник замер, но не проронил ни слова, напряженно ожидая продолжения.

- Вот только не всё так просто. Несомненно, здесь имеет место сильнейшее колдовское вмешательство. Душа Ирины буквально горит в магическом огне. И вам стоит немедленно обратиться к одной из моих коллег. Я бы советовала госпожу Туманову, благо она специализируется на подобных явлениях. Ибо в том, что я почувствовала, исследуя ваш медальон, есть явные и очень страшные признаки проклятия, - объяснила я. – Вы уж извините меня, что не смогла вам помочь.

- Нет, нет, Татьяна Фёдоровна, вы очень помогли мне. Благодарю за совет. Я обязательно воспользуюсь им, - с признательностью ответил полковник.

- Но если ваша супруга находит в себе силы на прогулки в парке, значит, далеко не всё потеряно, - попыталась я его успокоить. - Я уверена, что Полина Андреевна сделает всё, что в её силах, чтобы распутать этот магический клубок. А сейчас я должна попросить об услуге вас.

Александр Васильевич вскинул на меня удивлённый взгляд.

- Да, я слушаю вас.

Я подробно рассказала ему обо всём, что произошло в Ольденбургском приюте. И всё, что мне удалось узнать. Полковник слушал предельно внимательно, не перебивая, лишь иногда задумчиво щурился. Когда я закончила, он заговорил спокойным, немного отстранённым голосом:

- Константин Петрович позволил вам вести личные расследования, если они касаются паранормального. Поэтому впредь вы можете не скрывать от меня ничего. Как только у вас появятся новые подозрения или зацепки, немедленно докладывайте, чтобы я мог обеспечить прикрытие. А насчет неприятной истории с Рогожиной... Вот что. Эти проклятые иглы нужно достать в одно время, вы говорите? В двадцать ноль-ноль колокол на пожарной каланче Выборгской части отобьёт смену караула. Его звон точно прекрасно слышен и в залах Ольденбургского приюта, и среди надгробий католического кладбища. Когда раздастся первый удар, мои люди начнут действовать.

Я почувствовала, как в груди наконец-то разливается волна облегчения. На Родина можно было положиться. Этот человек никогда не подведёт и не отступит, если дал слово.

- Но как ваш человек попадет в приют в такое время? – с интересом спросила я.

- О, не переживайте, Татьяна Фёдоровна, - полковник вдруг возбуждённо потёр руки. - Я отправлю туда жандармов, чтобы они нашли иглу. Официальным поводом может послужить анонимный донос о поиске «нелегальной литературы или запрещенной типографии». В наше неспокойное время, когда повсюду ищут нигилистов*, никто не посмеет препятствовать обыску. Тем более, если на это будет распоряжение самого Победоносцева.

- Блестяще! – радостно воскликнула я, чем вызвала ещё одну улыбку у моего командира. – Вы просто волшебник, Александр Васильевич!

- О нет, моя дорогая! Как раз волшебница — это вы! – рассмеялся он, и я вдруг поняла, что Родин вовсе не «сухарь». Его глаза сейчас искрились мягким светом. В этот миг передо мной был не суровый полковник, а человек, способный чувствовать, сопереживать и даже мальчишески азартно радоваться удачному плану. Оказывается, под грубым сукном мундира билось живое сердце. И то, что он позволил мне это увидеть, было высшим знаком доверия.

* * *

Когда мой экипаж подъехал к особняку графини Стречиной, его окна уже светились ярким золотистым светом. Слышалась приглушённая музыка, а у парадного входа стояли кареты приглашённых гостей. В холле дворецкий с поклоном принял моё пальто, подбитое лисой, и я секунду я задержалась у высокого зеркала в золоченой раме, поправляя нить жемчуга.

- Прошу вас, следуйте за мной в Белый Зал, - вежливо произнёс слуга, направляясь к закрытым двустворчатым дверям. Как только он распахнул их, на меня обрушился каскад звуков: звон хрусталя, гул голосов и нежные вздохи настраиваемых скрипок где-то в глубине зала. Стоящие в вазах гиацинты и мимозы наполняли комнату нежным ароматом.

Просторное помещение было залито тёплым светом сотен свечей, отражающихся в огромных зеркалах, отчего казалось, что гостей вдвое больше. Дамы в шелках и кружевах всех оттенков, кавалеры в парадных мундирах и строгих фраках...

- Татьяна Фёдоровна! Ну, наконец-то! - раздался голос графини Стречиной, и я увидела её, опирающуюся на трость, в нескольких шагах от меня. На Наталье Павловне было шикарное платье из тёмно-вишнёвого бархата. Мой наряд оказался созвучен по тону, но сшит из шёлка и тончайшего шифона, который при каждом движении красиво струился вокруг ног.

- Вы выглядите изумительно, - искренно произнесла я, сделав книксен. – Добрый вечер, ваше сиятельство.

- Может, и выглядела… лет пятьдесят назад, - с тихим смешком произнесла Стречина. - Посмотрите назад, Татьяна Фёдоровна. Кажется, наша «птичка» пожаловала.

Я не спеша обернулась, делая вид, что просто осматриваю зал. В дверях стояла женщина с того самого портрета, который висел в кабинете директрисы приюта. Рогожина буквально сияла обилием бриллиантов в платье цвета «шампань», расшитом золотыми нитями. Она поплыла по залу с торжествующей улыбкой, ловя на себе восхищённые взгляды. Подойдя к нам, благотворительница присела в глубоком реверансе перед графиней.

- Благодарю за приглашение, Наталья Павловна. Ваш весенний приём, как всегда ослепителен, - пропела она медовым голосом.

- Познакомьтесь, Варвара Алексеевна, - произнесла графиня, когда Рогожина выпрямилась. - Это моя подруга, Ведовская Татьяна Фёдоровна.

Стречина едва заметно кивнула в мою сторону, и Рогожина тут же прищурила свои холодные глаза, оценивающе скользя взглядом по моему лицу.

- А не та ли это Ведовская, слухи о которой распространяются по Петербургу, как лесной пожар? - уголки её накрашенных губ дрогнули в подобии улыбки. - Медиум?

- Именно она, - невозмутимо подтвердила графиня. - Мастер своего дела, скажу я вам.

- Да что вы? - Рогожина картинно приподняла брови, деланно удивляясь. - Признаться, я совершенно не верю в мистические проявления, ваше сиятельство. Но, тем не менее, мне приятно познакомиться.

Она бросила на меня внимательный колючий взгляд. Тем временем я тоже не теряла времени даром и быстро осмотрела наряд этой высокомерной особы. Моё внимание сразу привлекла длинная брошь-игла. Её наконечник был выполнен в форме пентаграммы. В точности как и на той игле, что я обнаружила на кладбище!

- Какая красивая брошь. Это пентаграмма? - спросила я самым невинным тоном, на который была способна.

- Вы везде видите оккультные знаки, Татьяна Фёдоровна? - с внезапной резкостью ответила Варвара Алексеевна, но потом её голос стал вежливо насмешливым: - Это всего лишь звезда. Модная парижская безделушка, не более того.

- Но главное украшение этого вечера - таланты наших гостей, - с улыбкой произнесла графиня. - Надеюсь, Варвара Алексеевна, вы не лишите нас удовольствия и порадуете сегодня собрание своим поистине божественным пением?

Рогожина преобразилась мгновенно. Её взгляд стал самодовольным.

- О, конечно, ваше сиятельство! Для меня это огромная честь! Как только вы пожелаете услышать арию Нормы* или, быть может, что-то из нового репертуара императорских театров, только дайте знать. Я всецело в вашем распоряжении.

Варвара обменялась со Стречиной ещё парочкой любезностей и упорхнула к группе офицеров.

Время близилось к восьми. А я лихорадочно соображала, как снять брошь с Рогожиной. Если я не заберу эту иглу сейчас, второго шанса может не быть. Плевать на приличия. Сорву брошь с её платья и всё. Подумаешь, поговорят обо мне неделю и забудут эту выходку. Тем более я медиум — особа эксцентричная… Без царя в голове…

И тут за спиной раздался голос, от которого у меня внутри всё превратилось в лёд.

- Графиня, добрый вечер. Вы сегодня выглядите просто потрясающе.

Мы со Стречиной повернулись. Напротив нас стоял Юлиан де Вальмонт.

Если бы дьявол решил заглянуть на этот вечер, он выглядел бы именно так. Альбинос был безупречен. Чёрный фрак сидел на нём как вторая кожа, подчеркивая пугающую бледность лица и белые, как свежевыпавший снег, волосы. Неестественные фиалковые глаза, казалось, видели меня насквозь.

- Bonsoir, Monsieur le marquis!* - радостно ответила графиня, протягивая ему руку для поцелуя. - Я искренне рада, что вы почтили мой скромный вечер своим присутствием.

Вальмонт склонился над рукой Натальи Павловны, и я заметила, как на его губах заиграла едва уловимая, почти призрачная улыбка.

- Как поживает прекрасная Франция? Удалось ли вам привезти с собой хоть частицу романтического духа, которым дышит Париж? – Стречина явно благоволила гостю.

- Париж как всегда прекрасен, графиня, - ответил он, не сводя с меня взгляда. – Но у Петербурга таинственная душа. Именно это меня в нём и прельщает.

Графиня, сияя, повернулась ко мне:

- Маркиз, позвольте представить вам мою дорогую подругу Татьяну Фёдоровну Ведовскую.

- О, я уже имел честь познакомиться с очаровательной Татьяной Фёдоровной, дорогая графиня, - в глазах Вальмонта вспыхнули опасные искры.

В этот момент зазвучали первые такты вальса.

Юлиан протянул мне руку:

- Вы позволите пригласить вас?

Я бросила быстрый взгляд на напольные часы в углу зала. Без десяти восемь. У меня осталось всего десять минут, чтобы забрать брошь у Рогожиной. Если я откажусь от танца - привлеку лишнее внимание. Если соглашусь - окажусь в руках врага, пока время утекает сквозь пальцы…

____________

* Нигилист - человек, который ставит под сомнение (в своей крайней форме — абсолютно отрицает) общепринятые ценности, идеалы, нормы нравственности, культуры или фундаментальные понятия, такие как объективная истина, знание, мораль, ценности или смысл жизни.

* Ария Нормы - Ария Casta diva считается одной из наиболее знаменитых и сложных для исполнения итальянских арий для сопрано. В течение XX века лишь несколько певиц обладали достаточными умениями, чтобы справиться с нею.

* Bonsoir, Monsieur le marquis(франц.) - Добрый вечер, господин маркиз.

Я медленно вложила свою ладонь в руку Вальмонта. Его пальцы сомкнулись на моих - твёрдые, властные. Я почувствовала живую прохладу кожи, и этот холод почему-то обжигал не хуже открытого огня. В этой хватке чувствовалась абсолютная, нечеловеческая сила и уверенность того, кто привык брать всё, что пожелает.

Альбинос шагнул вперёд, вторгаясь в мое личное пространство. Он вёл в танце безупречно, с пугающей грацией хищника. В каждом движении, в каждом повороте я чувствовала жёсткий, почти гипнотический контроль. Потомок Князя Тьмы не просто направлял меня, он подчинял себе и ритм, и даже моё дыхание. Рука на талии лежала уверенно и собственнически, прижимая меня к мужскому телу. И в этом головокружительном вихре мир вокруг смазался в одно размытое пятно. Остались только фиалковые глаза, неотрывно смотрящие в мои, и это пьянящее, опасное чувство близости, от которого предательски сдавливало в груди. Вальмонт словно играл со мной, балансируя на тонкой грани между угрозой и откровенным соблазнением. Я чувствовала, как поддаюсь его очарованию, но отчаянно сопротивлялась этому.

Мой взгляд скользнул по залу, и вот тут-то меня словно холодной водой окатили. В нескольких парах от нас я заметила графа Северского. Как и Вальмонт, он выглядел безупречно: тёмный фрак, безукоризненная осанка. Его партнершей была милая блондинка, совсем юная, не старше двадцати, с сияющими глазами и очаровательной улыбкой.

Наши взгляды встретились всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы мир вокруг окончательно перестал существовать. И в этот момент Северский перевёл взгляд на руку Вальмонта, по-хозяйски лежащую на моей талии.

- Вы отвлеклись, Татьяна Фёдоровна, - низкий вибрирующий голос Вальмонта раздался прямо у моего уха, заставив вздрогнуть. - Неужели господин Северский интересует вас больше, чем наш танец?

Он чуть сильнее сжал мои пальцы, возвращая внимание на себя. Необычные глаза изменились, превращаясь в тёмные пятна. Ритм вальса ускорился, становясь почти неистовым. Юлиан вёл в танце так уверенно, что у меня кружилась голова. Мы пересеклись с танцующей рядом парой, и я мельком увидела Дмитрия. Он выглядел напряжённым, а его партнерша едва поспевала за ним. В какой-то момент, на долю секунды, Вальмонт ослабил хватку. Его ладонь скользнула по моей спине, и прежде чем я успела выдохнуть, меня подхватили другие руки.

- Позвольте, маркиз, - прозвучал низкий голос Тайного советника.

Юлиану ничего не оставалось делать, как изящно склонить голову, увлекая за собой опешившую блондинку. Это было грубым нарушением этикета, почти вызовом, но сделано так идеально, словно мы были актёрами в заранее отрепетированной сцене.

- Теперь мне понятно, что держит вас подле Вальмонта, - процедил Северский сквозь зубы, и в его голосе я отчётливо услышала ядовитую насмешку, смешанную с чем-то пугающе горячим. - Он страстно желает вас, Татьяна Федоровна. И, кажется, даже не считает нужным это скрывать.

Я выдержала его колючий взгляд, не отводя глаз.

- Неужели вы, Дмитрий Александрович, вменяете мне в вину чужие нескромные помыслы? Моя совесть не обязана отвечать за них. И уж тем более я не несу ответственности за пожары, которые Вальмонт сам раздувает в своей голове.

Он криво усмехнулся и замолчал. Воспользовавшись этим, я подалась вперёд и быстро заговорила:

- Дмитрий Александрович... я прошу вас! Помогите мне!

Северский на мгновение сбился с шага. Его взгляд стал предельно удивлённым.

- О чём вы говорите?

- Выслушайте меня! Варвара Рогожина творит чудовищные вещи! Если ваша интуиция всё еще при вас, как и удивительные способности, вы должны были почувствовать это! Поверьте мне, сейчас решается судьба невинных детей!

- Вы открываетесь мне с совершенно новой стороны, Татьяна Фёдоровна, - прошептал Тайный советник с каким-то странным раздражением, в котором, тем не менее, сквозили нотки восхищения. - Хорошо. Я слушаю. Что я могу сделать для вас?

Я вцепилась в его плечо и зашептала:

- Ровно в восемь нужно снять с Рогожиной брошь! Прошу вас, Дмитрий Александрович!

Северский коротко, почти хищно усмехнулся. В его взгляде, скользнувшем по залу, читалось ледяное пренебрежение ко всему.

Я немного растерялась. Но прежде чем успела подыскать достойный ответ, Дмитрий Александрович снова усмехнулся, и в этой улыбке было столько опасного обаяния, что у меня перехватило дыхание.- Меня мало заботит мелочь, кружащая у моих сетей… - его голос стал низким, бархатистым, пробирающим до самого внутреннего естества. - Но я помогу вам, Татьяна Фёдоровна. Считайте это слабостью мужчины, который не в силах отказать женщине, когда она просит с таким... пылающим взором. Однако у меня вопрос: зачем вам всё это? Какую игру вы ведёте на самом деле?

- Впрочем, не утруждайте себя ложью. Я всё равно разгадаю вашу тайну... Срывать покровы с вашей души куда интереснее, чем слушать готовые ответы. Но вы должны пообещать мне, что за мою услугу я получу плату.

- Какую? - выдохнула я, чувствуя, как щёки обжигает внезапный жар.

Мы кружились в вальсе, и сила притяжения то прижимала меня к твердому плечу Северского, то заставляла отклоняться назад, удерживаемая лишь его сильной рукой. В голове промелькнули дерзкие, почти непристойные образы: полумрак, шёпот, близость, выходящая далеко за рамки приличий... Я испугалась собственного воображения.

- Всего лишь ужин, Татьяна Фёдоровна, - прошептал Тайный советник, и я почувствовала его тёплое дыхание на своей коже. Он явно наслаждался моим смущением. - Только вы и я. И ничего более.

Пальцы Северского слегка сжали мою талию. Это было обещание и вызов одновременно. Чувственный подтекст его слов был настолько осязаемым, что казался густым, как аромат ночных цветов.

Умело маневрируя, Дмитрий Александрович повёл меня сквозь толпу, пока мы не оказались совсем близко от Варвары Рогожиной. Благотворительница кокетливо смеялась, кружась с молодым офицером. Северский филигранно, будто случайно, задел офицера плечом. Пара вынужденно остановилась.

- Простите великодушно, сударь, - мягко, вежливо, с лёгкой долей светского сожаления произнёс Тайный советник. - Теснота в зале сегодня просто невообразимая.

Офицер начал было что-то отвечать, но тут... мир вокруг будто надломился.

Я почувствовала, как воздух внезапно загустел, словно мы оказались на дне океана. Звуки оркестра, стали ватными, приглушёнными... Время замедлило свой бег, а затем и вовсе замерло в тягучем безмолвии. Я в ужасе подняла глаза на Северского и едва не вскрикнула. Его лицо менялось. Привычные черты заострились, брови изломились под хищным демоническим углом. Кожа стала бледной, почти прозрачной, а скулы провалились, придавая ему сходство с прекрасным и грозным падшим ангелом. Но страшнее всего были глаза: зрачки вытянулись в узкие вертикальные щели, как у рептилии, а радужка вспыхнула холодным неземным светом. Это была красота самого Ада - совершенная в своем уродстве, властная и неоспоримая…

В этот миг первый удар часов гулко отозвался в замершем пространстве. Восемь вечера.

Длинные бледные пальцы Дмитрия Александровича протянулась к груди Рогожиной, и через секунду брошь оказалась в его руке. В ту же секунду словно лопнула натянутая струна, и время рвануло вперёд. Грянул оркестр, зазвучал шум голосов и смех. Всё пришло в движение. Пары закружились с прежней скоростью, офицер договорил свою фразу, даже не заметив паузы, а Рогожина так и не поняла, что лишилась своего сокровища.

Северский же снова улыбался мне своей обычной, чуть насмешливой улыбкой. Но в глубине его зрачков, которые медленно возвращали человеческую форму, всё ещё плясали искры того самого инфернального огня.

______________

Последний аккорд вальса растворился под высокими сводами зала. Дмитрий Александрович плавно завершил танец и, поклонившись, незаметным движением вложил в мою ладонь брошь Рогожиной.

- Вот, Татьяна Фёдоровна. То, о чём вы так горячо просили, - произнёс он с ленивой полуулыбкой. - Приглашение на ужин я пришлю вам в самое ближайшее время. С нетерпением буду ждать нашей встречи.

Я крепко сжала украшение, чувствуя, как от него исходит едва заметный холодок чужой ворожбы, и ответила:

- Благодарю вас, Дмитрий Александрович. Но прошу, ответьте мне на один вопрос. Как вам удалось замедлить время?

Светская улыбка мгновенно слетела с его губ. Острый пронизывающий взгляд метнулся ко мне, а тёмные брови сурово сошлись на переносице. В одно неуловимое мгновение расслабленный аристократ превратился в настороженного зверя.

- Вы что-то видели? - резко, почти угрожающе спросил Северский.

И я тут же догадалась, что он был абсолютно уверен, что его морок идеален. Никто из находящихся в зале не должен был заметить ни остановившихся стрелок часов, ни жутковатую трансформацию, обнажившую истинную суть.

- Нет, - спокойно ответила я. - Разумеется, я ничего не видела. Но сложить воедино очевидные факты не составило труда. Может, мне и не видна вся суть ваших способностей, господин Северский, но я обладаю достаточным умом, чтобы замечать их последствия.

Наш разговор прервал голос хозяйки вечера:

- Дорогие гости! Минуточку вашего драгоценного внимания! - графиня Стречина поднялась на небольшое возвышение у рояля. - Сегодня наш вечер украсит поистине ангельское выступление. Сейчас перед вами предстанет моя очаровательная гостья! Те, кто уже имел счастье наслаждаться вокалом Варвары Алексеевны, знают, что её голос — это чистейшее волшебство, способное затронуть самые тонкие струны души и растопить самые холодные сердца! Прошу приветствовать наше несравненное дарование!

Варвара Алексеевна изящно развернулась к публике, картинно сложив руки, и обвела зал сияющим взглядом. Она явно ещё не заметила пропажи своего драгоценного артефакта.Толпа почтительно расступилась, и к роялю выплыла Рогожина. Она ступала плавно, шурша тяжёлым шелком платья, а на её лице сияла горделивая, почти триумфальная улыбка человека, привыкшего ко всеобщему обожанию. У инструмента её уже ожидал специально приглашённый графиней аккомпаниатор - сухонький седовласый мужчина с близоруко прищуренными глазами.

- Для меня величайшая радость и истинная честь услаждать слух гостей её сиятельства в этот дивный вечер, - произнесла благотворительница грудным воркующим голосом. В её неискренней скромности сквозило столько самодовольства, что мне стало неприятно. - С вашего великодушного позволения, господа, сегодня прозвучит каватина Нормы из бессмертной оперы синьора Беллини.

Аккомпаниатор почтительно склонил голову и, дождавшись её разрешающего жеста, опустил руки на клавиши. Первые аккорды вступления поплыли по залу, заставляя слушателей затаить дыхание. Рогожина набрала в грудь воздуха, готовясь взять первую, самую сложную ноту... Но вместо ангельского «Casta Diva» из её горла вырвался звук, напоминающий предсмертный хрип старого осипшего петуха, которого поймали за хвост. Зал замер. Варвара Алексеевна густо покраснела и натянуто, почти судорожно улыбнулась.

- Ах, простите... столичный туман, знаете ли...

Она сделала знак аккомпаниатору, чтобы тот начал сначала. Тот кивнул, его пальцы снова коснулись клавиш. Рогожина предприняла вторую попытку, и результат превзошел все ожидания: на этот раз звук был похож на скрежет ржавой пилы по металлу.

- Да она сейчас вызовет дьявола такими звуками… - слегка сморщившись, прошептал Северский.

По рядам гостей прошел уже не просто ропот, а сдавленные смешки. Кто-то за кашлем пытался скрыть откровенный хохот. Рука Варвары метнулась к месту, где была брошь. Её пальцы впились в ткань платья, судорожно шаря по шёлку. Глаза Рогожиной расширились от ужаса, когда она поняла: источника её «таланта» больше нет.

Графиня Стречина поднялась со своего места, подошла к роялю и обернулась к гостям.

- Господа, прошу вас, не будем судить слишком строго, - в обращении Натальи Павловны послышалась насмешка. – Искусство, как вы понимаете, материя капризная и хрупкая. На голос способно повлиять что угодно… И коварный петербургский туман, и излишнее волнение, и... внезапная утрата внутреннего равновесия.

Её сиятельство посмотрела на Варвару Алексеевну, которая, казалось, вот-вот упадёт в обморок от стыда.

- Голубушка, на вас лица нет. Ступайте, выпейте вина, придите в себя. Очевидно, сегодня музы к вам не благосклонны.

Бледная, как полотно, Рогожина даже не нашлась, что ответить. Она лишь прерывисто вдохнула, подхватила юбки и, не поднимая глаз от паркета, почти бегом бросилась прочь из зала. Тишина за её спиной взорвалась приглушенным шёпотом и язвительными смешками.

Северский медленно повернулся ко мне:

- Хм... Так вы у нас, оказывается, добродетельная защитница невинных душ, Татьяна Фёдоровна? - в его вопросе проскользнула тонкая незлая ирония.

Я не отвела взгляда.

- А кто же вы, Дмитрий Александрович? Кем являетесь на самом деле? Раз уж мы делим одну тайну на двоих... признаетесь?

Брови Северского сошлись на переносице, а взгляд стал пронзительным. Он выдержал паузу, а затем с безупречным достоинством ответил:

- Я лишь скромный слуга Престола и верный подданный Его Императорского Величества. - Тайный советник изящно поклонился. - А теперь разрешите откланяться, Татьяна Фёдоровна. До скорой встречи.

Северский развернулся и направился к выходу. Он задержался рядом с хозяйкой дома, вежливо попрощался и, бросив на меня быстрый взгляд, покинул зал. Я же огляделась, ища взглядом Вальмонта. Но тяжёлая, давящая аура альбиноса больше не ощущалась среди гостей. Он, похоже, тоже ушёл.

Я приблизилась к графине Стречиной, которая обмахивалась веером с безмятежным и довольным видом.

- У нас ведь всё получилось, Татьяна Фёдоровна? - шепнула она, и в её глазах промелькнул чисто женский огонёк торжества.

- Всё вышло более чем удачно, ваше сиятельство. Благодарю за помощь, - я ответила ей такой же заговорщической улыбкой.

- Знаете, - Наталья Павловна склонилась к моему уху, и голос зазвучал с неожиданным азартом, - я вовсе не прочь, чтобы вы и впредь задействовали меня в своих особенных делах. Мне чертовски понравилось быть сопричастной к настоящей тайне. Это бодрит лучше любого шампанского! Обещаете?

- Обещаю!

Попрощавшись с хозяйкой дома, я почти бегом спустилась по мраморной лестнице и нырнула в салон своего экипажа. Внутри меня уже ждал полковник Родин.

- У нас всё получилось, Александр Васильевич. Рогожина лишена украденного таланта. Брошь у меня. Теперь нам нужно на кладбище. Вы привезли иглы?

Полковник молча кивнул и протянул мне небольшой свёрток.

- Да, вот они.

Я открыла окно и распорядилась:

- Григорий, на Выборгское кладбище!

Карета дёрнулась и покатилась по брусчатке, унося нас прочь от сияющего огнями особняка, в объятия ночного тумана и безмолвных могил.

Призрак певицы вспыхнул ослепительно-белым, почти невыносимым светом, и в следующее мгновение кладбищенская темнота поглотила его. Я застыла, всё ещё сжимая в пальцах карандаш, а в голове эхом билось последнее слово, которое оборвалось на выдохе. И тут резкий ледяной укол под лопаткой заставил меня охнуть и пошатнуться. Это не было похоже на обычную боль, казалось, в плоть вгрызся раскалённый стальной шип. Внутри полыхнул жар, парализуя лёгкие, и на мгновение перед глазами всё поплыло.

- Татьяна Фёдоровна! Что с вами?! - голос Родина прозвучал как будто издалека. Его сильные руки подхватили меня, не давая упасть на землю.

Я судорожно выдохнула. Боль отступила так же мгновенно, как и появилась, оставив после себя лишь странное, едва уловимое покалывание.

- Не знаю… Странное ощущение… - я заставила себя выпрямиться, хотя колени всё ещё подрагивали. И, опершись о локоть полковника, попыталась улыбнуться. – Наверное, усталость. Уже всё в порядке, правда.

Мы медленно пошли к выходу. Сквозь туман проступали силуэты покосившихся крестов, и мне казалось, что каждый ангел на надгробиях провожает меня взглядом.

- Теперь нужно расшифровать записи. Но боюсь, Бозио не договорила. Её словно заставили уйти. Грубо оборвали связь…

- Кто заставил? - нахмурился полковник.

- Увы, мне это неизвестно, - я оглянулась на тёмную аллею. Ощущение, что за нами наблюдают, становилось всё сильнее. - Возможно, ничего такого и не было…

Родин помог мне подняться в экипаж и, устроившись на сидении напротив, посмотрел на меня с нескрываемой тревогой. Свет уличного фонаря мазнул по его лицу, подчеркивая морщинки у глаз.

- Татьяна Фёдоровна, я настаиваю. Возьмите себе пару дней выходных. Вы выглядите болезненно. Прикажите истопить камин пожарче, выпейте вина... Забудьте о мертвецах хотя бы на сорок восемь часов. С обер-прокурором я всё улажу сам.

- Спасибо вам, - я прикрыла глаза, откидываясь на мягкое сиденье. - Я с удовольствием последую вашему совету.

Приехав домой, я попросила Прасковью приготовить ванну и, сбросив платье, с наслаждением погрузилась в почти обжигающую воду. Пар окутал комнату, смягчая очертания предметов. Но стоило мне откинуться на бортик, как резкая пульсирующая боль прошила спину чуть ниже лопатки. Я вскрикнула и, выгнувшись, коснулась кожи. Что это такое?

А потом запотевшем зеркале увидела тёмное, почти черное пятно, напоминающее по очертаниям то ли диковинный цветок, то ли сложный оккультный символ.

- Адам! Адам, приди! - взволнованно позвала я, не в силах оторвать взгляда от этого странного знака.

Поручик материализовался мгновенно. Его прозрачный силуэт возник прямо в клубах пара за моей спиной. Он замер на мгновение, прикрыв глаза ладонью.

- Mon Dieu*, Татьяна Фёдоровна! Вы несказанно смущаете меня…

- Сейчас не до этого, Адам! Посмотри! Что это за дрянь?!

Поручик замолчал, и я почувствовала, как воздух за моей спиной стал ледяным: он приблизился.

- Татьяна Фёдоровна, это «Печать Чёрной Луны», - наконец раздался его голос. - Своеобразная метка, говорящая о том, что вы принадлежите Высшему Злу. Или, вернее, его прямому представителю.

- Что?! - я резко развернулась, забыв о наготе, и поручик тут же отвёл взгляд. – Адам, прошу вас, объясните мне, что происходит?!

- Я знаю об этом лишь из слухов, что блуждают в мире неупокоенных душ, - тихо ответил поручик, всё ещё не глядя на меня. - Такую печать может наложить лишь существо демонической природы. Это знак собственности. Отныне тот, кто посмеет причинить вам вред, будет немедленно уничтожен силой самой Печати. Вы под его покровительством, Татьяна Фёдоровна.

- Это сделал Вальмонт... – прошептала я, накинув на плечи халат. - Значит, он был на кладбище… Адам, как мне избавиться от метки? Есть способ смыть это клеймо?!

Поручик с сочувствием посмотрел на меня и сокрушённо покачал головой.

- Этого я не знаю. Простите меня, ma petite colombe*... Но я должен вас предостеречь. Теперь всё изменится. Ни одна мелкая нечисть, ни один бес, колдун, ведьма или злой дух не посмеет даже взглянуть на вас без трепета. Они будут кланяться вам, чуя силу вашего «хозяина». Представляете, как на это отреагируют ваши покровители? Обер-прокурор? Как вы докажете, что не присягали на верность тому, кто поставил этот знак?

Я заметалась по комнате, словно тигрица в тесной клетке. Халат путался в ногах, мокрые волосы облепили лицо, но я не замечала ничего. Пальцы то и дело впивались в кожу головы, ероша тяжёлые пряди.

- Что же делать? Что предпринять?!

А ведь Северский тоже почувствует этот след Тьмы за версту. Что он подумает? Что я продалась Вальмонту? Нет... так не пойдет. Это разрушит всю мою жизнь!

Я резко остановилась посреди комнаты. Взгляд упал на открытую дверь, вернее на секретер, стоящий в спальне. В его ящике лежал колдовской фолиант.

- Книга... Возможно, в ней есть ответы, и она покажет, как снять эту печать!

Я сделала шаг к двери, но Адам преградил мне путь.

- Нет! – почти приказал он, заставив меня замереть на месте. - Не смейте, Татьяна Фёдоровна! Не открывайте её!

- Отойди, Адам! У меня нет другого выхода! – я не могла пройти сквозь него, поэтому попыталась обойти.

- Выход есть всегда, но этот ведёт в пропасть! Каждая строчка, которую вы прочтёте, каждый совет, к которому прибегнете, куёт невидимую цепь! С каждым разом ваша связь с книгой будет становиться всё сильнее, пока вы не станете её продолжением! Я уже предупреждал вас об этом! Не ищите спасения в том, что само стремится поглотить вашу душу!

Я медленно опустилась на пол, чувствуя, как силы окончательно покидают меня.

- Ma pauvre petite*... - прозвучал над самым ухом мягкий и тёплый голос Адама. – Примите ванну. Согрейтесь и попытайтесь уснуть. Утро вечера мудренее. Не делайте ошибок, за которые придётся платить ужасную цену.

Его утешающие слова подействовали на меня отрезвляюще. Я подняла голову, глядя на мерцающее в полумраке зеркало. Игры с Тьмой никогда не бывают честными. Я вдруг отчетливо осознала, что лихорадочное желание открыть Книгу было не моим. Это Печать толкала меня в объятия того, кто её наложил. Обманчиво то спасение, которое предлагает тебе сам охотник, когда ты уже попала в его капкан. Это не помощь, это всего лишь способ затянуть петлю покрепче.

Я заставила себя подняться и вернуться в ещё тёплую ванну. После чего забралась под одеяло. Адам появился в кресле едва заметным серебристым пятном на фоне тёмного окна.

- Вы будете здесь? - прошептала я, чувствуя, как веки наливаются тяжестью.

- Я буду охранять ваши сны, - тихо пообещал он. - Спите.

Я испытала облегчение, получив весточку от отца Зосимы. Оно было как нельзя кстати. Перечитав строки письма ещё раз, я задумалась. «…отринутый и проклятый от начала времен…». Что бы это могло значить? В голове на мгновение всплыл образ Дмитрия Северского. Его холодная красота, странная власть над временем и этот взгляд, в котором затаилось что-то... нечеловеческое. Жуткая догадка, словно ледяная игла, кольнула сердце. Но я резко тряхнула головой, отгоняя наваждение. Нет, это было бы чересчур страшно…

Медлить нельзя. Если старец даже за тысячи вёрст почувствовал беду, значит, времени оставалось не так много. Наскоро проглотив завтрак и отдав распоряжения Прасковье, я уже через час сидела в экипаже. А рядом лежал свёрток. Я даже сквозь ткань ощущала едва заметный холод, исходящий от колдовской книги. Везти этот артефакт в святое место казалось кощунством, но оставлять его дома было опасно.

Карета катилась по петербургским мостовым, а я смотрела в окно на мелькающие деревья и думала лишь об одном: сможет ли отец Паисий помочь и не оттолкнёт ли он ту, что явилась к нему с печатью высшего зла на плече?

Вскоре экипаж остановился у ворот Троице-Сергиевой Приморской пустыни. Я вышла из кареты, прижимая к груди свёрток с книгой. Но стоило мне сделать шаг к невидимой черте, отделяющей мирскую суету от святой обители, как какая-то неведомая сила ударила меня в грудь. Пошатнувшись, я едва не упала на пыльную мостовую.

- Барышня, вам худо? - послышался участливый голос молодого послушника в чёрном подряснике, который подметал дорожку неподалёку. Группа паломников тоже остановилась, с недоумением поглядывая на меня.

- Всё хорошо... голова закружилась, - выдавила я. После чего, развернувшись, почти бегом вернулась к экипажу и швырнула свёрток на сиденье.

Но как только я снова вернулась и ступила на монастырскую землю, печать на плече вспыхнула адским огнем. Казалось, к коже прижали раскалённое клеймо и медленно проворачивают его. Перед глазами поплыли разноцветные круги, а во рту разлился медный вкус крови из прокушенной губы. Шатаясь, я миновала монастырское кладбище и услышала тихий голос за своей спиной.

- Доченька, ты заплутала?

Я обернулась и увидела пожилого монаха в выцветшей рясе. Его лицо было испещрено морщинами, как старая карта, но глаза светились какой-то неземной добротой.

- Мне нужен отец Паисий… - ответила я, опершись рукой о стену. – Это очень важно…

- Иди за мной, дочка. Игумен Паисий в малом саду сейчас, у пруда.

Мы пошли по узким дорожкам, на которых ещё лежал серый подтаявший снег. В воздухе стоял острый запах сырости и пробуждающейся земли. Холодный ветер пробирал до костей, но я почти не чувствовала его, так как плечо под одеждой по-прежнему горело адским огнём.

Монах вывел меня к небольшому садику, укрытому от ветров высокими стенами собора. Там, у пруда, стоял высокий старик. На нём была простая тёмная ряса, а седые волосы, выбившиеся из-под скуфьи*, казались белее снега.

- Отче Паисий, - тихо обратился к нему мой провожатый, – к вам за утешением пришли.

Игумен медленно обернулся. Его лицо не было строгим, а скорее бесконечно усталым и мудрым. Отец Паисий не знал моего имени, не видел письма Зосимы, но стоило его глазам встретиться с моими, как я почувствовала: он всё понимает.

- Тяжело нести ношу свою, дочка? – мягко спросил монах. - Ты словно птица, что попала в силки, да не в простые, а в кованные в самом пекле…

Я сделала шаг к нему, и ноги подкосились. Боль в плече на мгновение стала невыносимой.

- Помогите мне, - попросила я, не сводя с него глаз. – Меня отец Зосима прислал. Я Татьяна…

Отец Паисий быстро подошёл и подхватил меня за локоть. Его рука была удивительно горячей. Пламя печати внезапно притихло, съёжилось, как испуганный зверь перед настоящим огнём.

- Тише, тише, Татьяна. Пойдём в келью.

Игумен завёл меня в небольшую комнату в глубине одного из монастырских корпусов. В ней стояла узкая деревянная кровать и стол, заваленный книгами. В углу угадывались лики святых, перед которыми теплилась неугасимая лампада. Этот мягкий свет был единственным, что разгоняло полумрак. И мне внезапно стало так спокойно, словно я вернулась домой после долгого странствия.

Я говорила долго. Рассказала о своём даре, о книге, о Вальмонте и его метке. Отец Паисий слушал молча. Он сидел напротив, прикрыв глаза и поглаживая густую серебристую бороду. Когда я закончила, в келье воцарилась такая тишина, что было слышно, как трещит фитилёк лампады.

- Дары сии, дочка, - наконец заговорил монах, - коими ты наделена, в Писании Святом дарами лукавого зовутся. Ибо разговоры с миром теней - тропа зыбкая, в бездну ведущая. Никто не ведает путей Господних: за какие прегрешения твои или предков твоих эта ноша на плечи легла. Но слушай меня внимательно: ежели дар этот ты не в гордыне носишь, а во благо людей и для спасения невинных душ используешь, то и Господь милостив будет. Не в самой силе грех, а в том, куда ты ее направишь.

Он поднялся и подошел ближе, вглядываясь в мое бледное лицо.

- Печать эту сатанинскую я снять не властен. И никто не снимет её, кроме тебя самой, ибо волей твоей она держится. Только когда ты сама отсечёшь нити, она исчезнет. Но силы моей хватит, чтобы скрыть печать и унять боль.

Паисий на мгновение замолчал, и взгляд его стал острым, пронзительным.

- Но прежде нам надобно измерить глубину колодца, в который ты заглянула. Нужно проверить, насколько сильно то зло, что метку сию поставило. Пойдём со мной.

Игумен взял со стола связку ключей и жестом велел мне следовать за ним. Мы покинули келью и пошли длинными бесконечными коридорами. С каждым лестничным пролётом, ведущим вниз, воздух становился всё холоднее. Когда мы спустились на самый нижний ярус, раздался звук, от которого кровь в моих жилах застыла кровь. Это была жуткая смесь звериного воя и высокого надрывного хохота, переходящего в захлебывающийся визг. В конце коридора, у массивной дубовой двери сидел за конторкой молодой монах. При свете единственной свечи он быстро что-то записывал в толстую книгу. Увидев игумена, он поднялся и низко поклонился.

- Ну что здесь, брат Константин? - негромко спросил отец Паисий.

- Ничего не меняется, отче, - вздохнул тот. - Ни молитвы усердные, ни святая водица... ничего не берет исчадие это. Третьи сутки беснуется, хулу изрыгает, какой и свет-то не видывал.

Игумен кивнул и перевёл взгляд на меня.

- Вот сейчас и посмотрим, дочка…

Он подошёл к двери и лязгнул задвижкой, открывая окошко. Я сглотнула вязкий ком страха, чувствуя, как мелко дрожат пальцы, и шагнула вслед за ним. За железной решеткой, в скудном свете лампады находился тот, кто издавал эти жуткие звуки. На соломенном матрасе, прикованный за одну ногу к стене, метался худенький подросток лет двенадцати. Его лицо было бледным, почти прозрачным, но глаза... Господи! В этих глазах не было ничего от ребёнка. Только чёрная пустота, которая впилась в меня в ту же секунду, как только я заглянула внутрь. Жуткий вой оборвался. В подвале воцарилась звенящая тишина. Мальчик замер, а потом медленно сполз с матраса и, коснувшись лбом грязного пола, забормотал неестественно низким голосом:

- Госпожа... я раб твой... Любую волю твою исполню... В тени твоей укроюсь... Только прикажи...

Я отпрянула от решетки, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Отец Паисий, не шевелясь, внимательно наблюдал за этой сценой.

- Да... Не ожидал я такого, - тихо произнёс он. - Ежели бесы власть твою признают, дочка, то что же за бездонное зло наделило тебя этой силой? Каков же чин у того, кто поставил эту печать, если перед ним трепещет легион?

- Не нужно мне ничего от этого зла! - процедила я сквозь зубы, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони. - Мне не нужна их покорность. Скройте печать, отче, а дальше я сама найду способ вырвать её с корнем.

Я снова посмотрела на хрупкое измождённое тельце мальчика. Жалость пересилила страх. Если я могу прекратить его муки прямо сейчас, то не имею права отворачиваться. Пусть это будет мой последний симбиоз с тьмой.

Заглянув в окошко, я вложила в свой голос всю волю:

- Покинь тело ребенка. Я приказываю. Отправляйся в ад, где тебе и место.

Тело мальчика резко выгнулось дугой, и он буквально взмыл в воздух, на целую минуту зависнув над полом в неестественном оцепенении. А затем словно оборвались невидимые нити, и одержимый рухнул на солому. Тело ребёнка начало сотрясаться в конвульсиях.

- Открой! Немедля! – приказал отец Паисий, и молодой монах трясущимися руками отпер замок.

Игумен бросился к ребёнку, подхватывая его под голову, я вбежала следом. Постепенно дрожь утихла. Мальчик глубоко вздохнул и медленно приоткрыл глаза - ясные, чистые, небесно-голубого цвета, в которых больше не было той черной бездны.

- Хвала Господу! Свершилось! - воскликнул отец Паисий, истово перекрестившись. – Душа невинная избавилась от пасти зверя. Слава Тебе, показавшему нам свет посреди тьмы! Помилуй нас, грешных, и укрепи в битве этой...

Отец Константин позвал других монахов, и они бережно унесли заснувшего мальчика. В подвале стало даже светлее, будто сам воздух очистился от скверны. Игумен повернулся ко мне и сказал:

- Ну что, дочка… Совершила ты дело милосердия, пришла пора и тебе облегчение даровать. Пойдём.

Он вывел меня из подземелий и повёл длинным переходом в небольшую, скрытую за кустами жасмина часовню Святого Николая Чудотворца. Внутри было сумрачно, лишь узкий луч мартовского солнца пробивался сквозь высокое окно, высвечивая пылинки, кружащиеся в воздухе. Паисий подвёл меня к старинной иконе Архистратига Михаила и мягко приказал:

- Становись на колени.

Я опустилась на холодный пол, и монах осторожно расстегнул мелкие пуговицы на моем платье, обнажая печать Вальмонта. Он окропил её святой водой, а затем положил сверху свою тёплую ладонь и начал читать молитву:

- Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его...

Боль была ослепляющей. Казалось, тысячи раскаленных крючков пытались вытащить зло наружу. Я закусила губу, чтобы не закричать, вцепилась пальцами в юбки... и вдруг всё прошло. Боль утихла.

- Вставай, дочка. Благословляю тебя на борьбу со злом.

- Благодарю вас, отче... - я припала к подолу его рясы, чувствуя, как слезы облегчения катятся по щекам. - А что делать с книгой? Она в экипаже. Я не смогла внести её сюда.

Игумен подошёл к аналою, взял аккуратно сложенную епитрахиль и протянул мне.

- Вот, возьми. Накрой ею бесовской фолиант.

Отец Паисий проводил меня до самых ворот. Когда экипаж тронулся, я выглянула в окошко и увидела высокую фигуру игумена. Стоя на ветру, он осенял крестным знамением удаляющуюся карету.

Мне было спокойно.

_____________________

*Скуфья - представляет собой небольшую круглую чёрную, мягко складывающуюся шапочку.

*Епитрахиль - длинная широкая лента, огибающая шею и обоими концами, сшитыми между собою, спускающаяся спереди.

Чем дальше я отъезжала от монастырских стен, тем сильнее накатывала слабость. Силы покидали меня. Хотелось спать.

Когда я переступила порог дома, мир вокруг и вовсе стал расплывчатым. Кажется, Прасковья что-то спрашивала, всплёскивая руками. Но я лишь качала головой, не особо вникая в смысл сказанного. Сил не хватило даже на то, чтобы расшнуровать ботинки и снять платье. Я просто плашмя рухнула поперёк кровати, проваливаясь в какое-то бездонное забытьё. Но это была целительная темнота. Горничная, видя моё состояние, не решилась потревожить этот покой ни обедом, ни ужином, лишь накрыла меня пледом.

Проснулась я от странного ощущения прохлады. Комната была залита призрачным светом полной луны. Она заглядывала в окно, и я, лёжа прямо в этом лунном сиянии, впервые за долгое время чувствовала себя умиротворённо. Ни страха, ни липкого ожидания беды. На моих губах играла улыбка. Поднявшись, я стянула с себя измятое платье, обувь и нырнула под свежее, пахнущее лавандой одеяло, мысленно шепча слова благодарности отцу Зосиме и игумену Паисию. В моём мире, полном паранормальщины, они оставались единственными островками истинной доброты. Настоящими маяками, чей свет указывал дорогу, когда тьма становилась слишком густой.

С этой мыслью, окутанная серебром луны, я снова закрыла глаза, засыпая уже по-настоящему легко и безмятежно.

Утром, ещё лёжа в постели и глядя на танцующие на потолке блики, я принялась распутывать клубок мыслей. Ольга Гжельская наверняка уже знает о моем даре.

«Есть ли смысл в этих шпионских играх? - подумала я, откидывая одеяло. - Ольга и приспешники Вальмонта слишком хитры, чтобы оставлять на виду прямые улики. Вряд ли я найду что-то в её особняке… Уж труп альбиноса с кладбища меня точно там не ждёт.».

Просто пойду туда. Без приглашения. «Шла мимо, решила засвидетельствовать почтение.». Я быстро поднялась и подошла к секретеру. Нужно было черкнуть пару строк Александру Родину, ведь он должен знать, куда я направляюсь, на случай, если Гжельская окажется не слишком гостеприимной.

Спустившись к завтраку, я положила конверт на край стола, собираясь позвать Григория, чтобы тот немедля доставил его полковнику. Но внимание моё приковал свежий номер «Петербургского листка», который Прасковья положила рядом с дымящимся кофейником.

«Странное происшествие на 2-й линiи В. О., домъ № 14».

Так это же адрес Гжельской…

В этот момент раздался стук дверного молотка. А вскоре в столовую заглянула горничная.

- К вам полковник, барыня.

Родин даже не поздоровался. Взгляд его упал на газету, и он спросил:

- Уже знаете новости, Татьяна Александровна?

- Не совсем... Кто умер в особняке Гжельской?

- Сама хозяйка и почила, - ответил полковник, снимая перчатки.

Молча указав Александру Васильевичу на стул, я взяла в буфете чашку и налила ему кофе. Мысли в голове путались. Вот так новость…

- Как же это произошло? Ольгу убили?

Родин отрицательно покачал головой.

- Нет. Смерть Гжельской воистину выглядит насмешкой небес. Горничная нашла свою хозяйку в гардеробной. По всей видимости, она примеряла шёлковый шарф, когда решила открыть окно и для этого поднялась на пуфик. Не удержавшись, Гжельская полетела вниз, и шарф зацепился за манекен. Знаете, эти новые французские манекены для платьев? Тяжёлые, на кованых чугунных подставках? Шарф обернулся вокруг её шеи мёртвой петлей. Чем больше она билась, пытаясь высвободиться, тем сильнее затягивался шёлк… Служанка в это время отлучалась в колониальную лавку за сахаром и свежим кофе. Приказчик это подтвердил. Кучер же ещё с утра увёл лошадей к кузнецу. Выходит, в эти роковые минуты Ольга Ивановна оставалась в огромном особняке совершенно одна.

- Но послушайте, Александр Васильевич... Неужели вы допускаете подобные совпадения? Может быть, кто-то сумел проникнуть в дом? – я категорически отказывалась верить в такую нелепицу. Тем более в отношении Гжельской.

Родин усмехнулся.

- Никаких следов присутствия посторонних. Но, естественно, всё это нечисто, - снова усмехнулся полковник. – Так что ваш визит в дом Ольги Николаевны не отменяется.

Он поднялся и добавил:

- Похороны назначены на завтра в два часа пополудни. Вы отправитесь туда. Осмотритесь, послушайте, о чем говорят. Не беспокойтесь о безопасности - мои люди будут повсюду, за вами присмотрят. Опасаться нечего.

- Хорошо, Александр Васильевич. Я всё сделаю, - ответила я, чувствуя, как внутри просыпается азарт. - А как ваши дела? Удалось ли узнать что-то новое о супруге?

Родин на мгновение замер, и в его глазах промелькнула боль.

- Я обратился за помощью к госпоже Тумановой. Она взялась за это дело. Надеюсь, её методы дадут результат.

- Желаю вам удачи, - искренне сказала я. – У меня есть уверенность, что всё получится.

Когда полковник ушёл, я решила, что глоток свежего воздуха в парке поможет мне привести мысли в порядок. Но судьба в лице посыльного распорядилась иначе. Он протянул мне конверт и, распечатав его, я прочла:

«Милостивая государыня Татьяна Федоровна!

Как мы и договаривались ранее, я буду иметь честь ожидать вас на ужин. Сегодня ровно в шесть часов вечера я пришлю за вами экипаж.

Д. А. Северский».

Перед мысленным взором промелькнул образ Тайного советника: его идеально очерченные губы, холодный блеск глаз... Но в следующее мгновение черты его лица словно расплавились, искажаясь в жуткую нечеловеческую маску.

«Что я делаю? - пронеслось в голове. - Иду в лапы к чернокнижнику, чьи намерения туманны и, возможно, опасны?».

Но где-то в глубине рождалось странное спокойствие. Словно тьма внутри меня узнавала своего и не видела в нём угрозы. Или это очередная игра? Искушение, перед которым я не в силах устоять? Но как можно разгадать тайну, не коснувшись её? Я не могла позволить себе слабость отступить.

К шести часам я была готова и, перед тем, как спуститься вниз, ещё раз оглядела себя в зеркало. На мне было платье из шёлка графитового цвета, который при движении отливал глубоким, почти полночным цветом. Высокий воротник из тончайшего чёрного кружева плотно охватывал шею, а лиф, расшитый мелкими гранёными бусинами из тёмного агата, мерцал при свете свечей, как чешуя змеи. Из холла послышался бой часов, и я вышла из комнаты.* * *

Экипаж Северского уже ждал у ворот. Извозчик спрыгнул с козел, подал мне руку, помогая подняться по ступенькам в пахнущий дорогой кожей салон. Дверца захлопнулась, и мы поехали по мокрым мостовым города. Фонарщики только-только начали обходить улицы и зажигать газовые светильники, которые бросали дрожащие жёлтые блики на тёмную воду канала. Ближе к центру, возле особняков начали появляться редкие электрические фонари Лодыгина - показатель богатства хозяев.

Ехали мы довольно долго. Когда экипаж замедлил ход и остановился у ярко освещённого входа, я глубоко вдохнула. Швейцар в расшитой золотом ливрее уже спешил к дверце.

Войдя внутрь, я оказалась в вестибюле, залитом мягким светом газовых рожков. Служащий с поклоном принял моё манто, и на мгновение я осталась одна перед огромным зеркалом в золочёной раме. Графитовый шёлк платья при таком освещении казался почти чёрным, лишь в складках пробегали стальные искры. Ко мне тут же поспешил метрдотель в безупречном фраке.

- Ваша фамилия, госпожа?

- Ведовская, - ответила я, стараясь держать спину прямо. В таких роскошных заведениях мне и в прошлой жизни бывать не случалось.

- Прошу вас, сударыня. Господин Тайный советник уже прибыли и ожидают вас в кабинете «Орхидея».

Метрдотель повёл меня через основной зал. Ощущая любопытные взгляды дам, оценивающие – мужчин, я чувствовала себя ужасно неловко. Но по моему виду вряд ли кто-то это заметил. Мы миновали наполненное суетой пространство и поднялись по небольшой лестнице к ряду закрытых кабинетов. Лакей остановился у двери с резной ручкой, деликатно постучал и, дождавшись ответа, распахнул её передо мной.

Кабинет был небольшим, но невероятно уютным: стены, обтянутые тёмно-красным штофом, камин, в котором весело потрескивали дрова, и круглый стол, накрытый на двоих. Северский стоял у камина, держа в руке бокал с коньяком. Когда он увидел меня, в уголках губ заиграла та самая едва уловимая опасная улыбка.

- Татьяна Фёдоровна, - произнёс граф, и низкий бархатный голос, казалось, заполнил всё пространство комнаты. – Рад видеть вас.

- Добрый вечер, Дмитрий Александрович.

Северский не сдвинулся с места, чтобы поцеловать мне руку. А я не спешила расшаркиваться в реверансах. Острый и холодный взгляд Тайного советника медленно исследовал мой внешний вид, потом поднялся к лицу, задержался на губах... Было невозможно понять, о чём он думает: восхищается, насмехается или просто изучает очередную жертву?

- Вина, Татьяна Александровна?

Я кивнула, не сводя с него взгляда. Северский взял бутылку и наполнил мой бокал густым рубиновым вином. Когда я присела в глубокое кресло, он опустился напротив. Странным образом энергетика графа окутывала меня плотным коконом, вытесняя кислород, заставляя сердце биться в каком-то рваном, чуждом ритме. В этот момент мне на миг показалось, что тишину кабинета нарушает едва слышное утробное рычание зверя, притаившегося в самой глубине его существа.

Если Вальмонт был подобен змее - скользкой, ледяной, с гипнотическим взглядом, то холод Северского был иным. Обжигающим, оставляющим болезненные ожоги. Меня снова пронзила жуткая мысль: «Это величие падшего ангела, чей свет давно погас, оставив после себя лишь первородную тьму…».

- Вы выглядите... сосредоточенной, - произнёс Северский, не отводя от моего лица своих пугающих глаз. - Словно ждёте удара. Неужели я внушаю вам такой трепет?

Я пригубила вино. Оно было терпким, с яркой виноградной ноткой.

- Удара стоит ждать всегда, Дмитрий Александрович. Особенно, когда до конца не понимаешь, кто сидит напротив тебя: союзник или тот, кто лишь выжидает удобного момента, чтобы нанести решающий выпад.

- Разве я не доказал вам свою искреннюю расположенность? - в голосе Тайного советника прозвучала лёгкая насмешка. - Я исполнил вашу просьбу, сняв с госпожи Рогожиной колдовское украшение. Разве это не поступок друга?

- Оставьте это, - мягко произнесла я, поставив бокал на стол. - Мы оба понимаем правила игры. Пожертвовать малым, чтобы усыпить бдительность, и позже забрать нечто по-настоящему крупное... Вы бросили мне мясистую кость, Дмитрий Александрович, но я ведь не собака.

Он молчал несколько секунд, а потом хрипло рассмеялся, запрокинув голову.

- Вы очень непосредственны и проницательны, Татьяна Фёдоровна. Но мне нет нужды прикармливать вас, чтобы обнажить ваши секреты, - граф вдруг стал серьёзным. - Вы расскажете мне их сами. Со временем. Каким бы образом это ни случилось... Но не переживайте. Я умею хоронить тайны...

На последних словах зрачки Северского на мгновение сузились. Намёк был настолько острым, что я физически ощутила присутствие смерти в этой роскошной комнате.

- И много ли тайн вы уже похоронили, Дмитрий Александрович? - спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Я не отвела взгляда, хотя в этот момент казалось, что я смотрю прямо в жерло вулкана, скрытого под слоем вечного льда.

Он медленно поднёс бокал к губам, но не отпил, а лишь вдохнул аромат вина. Лицо графа осветилось странной, почти нечеловеческой усмешкой.

- Целые легионы. Мой отец начал жатву ещё до того, как первый камень лег в основание этого города.

Напряжение в воздухе достигло своего предела. Но Северский вдруг откинулся на спинку кресла, и пугающая тень в его глазах мгновенно сменилась светской любезностью.

- Впрочем, оставим эти темы на потом. Сейчас время земных наслаждений. Давайте ужинать, Татьяна Фёдоровна. Специально для вас я заказал перепелов в медовом маринаде с трюфелями и редкий сорт белой спаржи.

Он дёрнул за шнур, и в кабинет тут же вошли официанты и начали расставлять перед нами блюда, источающие умопомрачительные ароматы.

- Говорят, трюфели называют «чёрными бриллиантами» кухни, - лениво произнёс Северский. - Они растут в темноте, под землей, скрытые от солнечного света. Совсем как истинные помыслы людей. Попробуйте, это блюдо требует... определенной смелости вкуса.

- Вы очень внимательны, Дмитрий Александрович, - ответила я, пробуя первый кусочек. Вкус был божественным. Или, скорее дьявольским: настолько он был насыщенным. - Но скажите, ваша тяга к тому, что растёт в темноте... это гастрономическое предпочтение или семейная черта?

Тайный советник тихо рассмеялся, наблюдая, как я ем. И в этом взгляде было что-то собственническое, как у коллекционера, который нашёл редчайший экземпляр и теперь смакует момент обладания.

Ужин подходил к концу. Казалось, полумрак кабинета живым облаком сгущается вокруг фигуры Северского. Граф медленно вращал бокал, и отблески вина, скатываясь по хрустальным стенкам, бросали на его скулы багровые тревожные тени.

- Татьяна Фёдоровна, - вдруг заговорил он каким-то опасно-доверительным тоном, - мне бы очень не хотелось, чтобы в этой затянувшейся партии мы оказались по разные стороны баррикад. Вы импонируете мне как человек… и, не стану скрывать, как женщина… Но заклинаю вас: не становитесь у меня на пути.

От этих слов показалось, что по спине пробежал знакомый холодок. Я подняла глаза, невольно любуясь чётким профилем Тайного советника, в котором застыло что-то вечное и беспощадное.

- С чего вы решили, Дмитрий Александрович, что я могу стать вашим врагом? - усмехнулась я, пригубив вино.

- Потому что вы слишком тесно связаны с другим миром, а это всегда имеет последствия. Вы желанны для Тьмы, Татьяна. А она умеет соблазнять так, что устоять порой не под силу даже самым стойким.

Северский резко повернул голову. Его глаза светились внутренним, почти фосфоресцирующим светом.

- Что вас связывает с Юлианом де Вальмонтом? Вы появились в Петербурге всего за несколько дней до его прибытия. Слишком изящное совпадение, не находитe?

- Нас ничего не связывает, - ответила я, глядя прямо в его глаза. - Но ведь и вы, Дмитрий Александрович, водите с ним дружбу. Не так ли?

Северский рассмеялся.

- О, моя дорогая… С кем я только ни вожу дружбу в этой юдоли теней! Что же касается Юлиана… в каком-то смысле мы с ним действительно одной крови. Но помните: в стае хищников родство - лишь повод знать, куда именно нанести смертельный укус.

Я собралась с духом и снова задала ему мучивший вопрос, на который так и не получила конкретного ответа даже от отца Зосимы:

- Скажите же мне, наконец, кто вы на самом деле, Дмитрий Александрович? Без всех этих двусмысленностей, недомолвок и светских масок. Кто вы?

Тайный советник медленно поднялся со своего места. И, подойдя вплотную, склонился надо мной, упёршись в подлокотники. Я оказалась в ловушке между мощными руками и спинкой кресла. Лицо Северского было так близко, что я видела каждую искру в его ледяных глазах, которые теперь казались прозрачными, как арктический лед.

- Если я скажу вам правду, Татьяна Фёдоровна, ваш мир никогда не станет прежним, - прошептал граф. - Мой отец не знал милосердия, он был тем, кто восстал против небесного порядка, чтобы править хаосом. Этого достаточно?

Я не могла дышать. Его опасная притягательность накрывала меня волной, лишая воли. Сердце трепетало, как пойманная птица, но это был не страх, а восторг перед бездной. Губы графа коснулись моих… И в этот момент мир вокруг нас разлетелся на тысячи хрустальных осколков. Мне казалось, что по венам разливается не кровь, а расплавленное серебро. Каждая клеточка моего тела отозвалась на нашу близость. Это было наивысшее, почти невыносимое удовольствие. В его поцелуе не было нежности, но был такой затягивающий омут и такая жажда, что я поняла: отныне я принадлежу этому сумраку также сильно, как самой себе. Я слышала прерывистое дыхание Дмитрия и в этот миг была готова сгореть в этом пламени, лишь бы поцелуй никогда не заканчивался.

И вдруг Северский отпрянул так резко, словно вместо меня появилась ядовитая змея. На мгновение его зрачки сузились, вытягиваясь в тонкие вертикальные щели, но тут же снова стали человеческими. Страсть, ещё секунду назад бушевавшая в его взгляде, стремительно остывала, превращаясь в мертвенный холод.

- Я прошу вас уйти.

Тайный советник резко дёрнул за шнур колокольчика, вызывая прислугу.

- Но… - я замерла, ошеломлённая этой внезапной переменой. – Я…

- Татьяна Фёдоровна, - перебил он меня. Тон графа был безупречно вежливым, но при этом грубым, как удар наотмашь. - Наш вечер исчерпал себя. Мой экипаж доставит вас домой. Нам более не о чем говорить.

В дверях бесшумно вырос метрдотель, и Северский коротко бросил, не глядя на меня:

- Проводите госпожу к экипажу.

Внутри всё дрожало от обиды и недоумения, но гордость взяла верх. Не проронив больше ни слова, я поднялась и вышла из кабинета. Мне казалось, что я иду сквозь густой туман. Звуки музыки, звон хрусталя, смех - всё это сливалось в нестройный гул. Сердце колотилось, как безумное, а мысли путались, сбиваясь в беспорядочный ком. Что я сделала не так? Что за странная реакция?

Холодный ночной воздух города немного привёл меня в чувство. Швейцар распахнул дверцу экипажа, и я опустилась на мягкое сиденье. И тут меня пронзила внезапная догадка. Северский почувствовал печать! Он ощутил ядовитое дыхание Вальмонта, исходящее от Печати Чёрной Луны. Клеймо чужого владения. Теперь я его враг.

* * *

Что ж... Значит, таков мой крест.Я сидела в своей спальне у окна, сжимая в пальцах тонкую ножку бокала. Вино в нём казалось чёрным в тусклом свете луны. Что, если всё рассказать Северскому? От начала до конца. Но ледяная реальность отрезвляла. Я служу Империи. Моя жизнь принадлежит не мне, а короне. А без этой ключевой детали любая моя исповедь превратилась бы в нелепое оправдание...

Я снова и снова прокручивала в памяти слова графа: «Мой отец не знал милосердия, он был тем, кто восстал против небесного порядка, чтобы править хаосом.». Он намекнул, что является…

- Ma chère... Прошу прощения, что осмеливаюсь беспокоить вас в столь поздний час, - раздался за спиной тихий голос, прерывая мои размышления.

Я вздрогнула и обернулась. В полумраке спальни, едва заметно мерцая, стоял Адам.

- Нет-нет, поручик, - я заставила себя улыбнуться, - я всегда рада вам.

- Как прошел ваш вечер, ma chère?

- А разве вы не были рядом? - я искренне удивилась, ставя бокал на столик.

- В этот раз нет, - ответил он тихо, и в его голосе прозвучала такая беспросветная печаль, что мне стало не по себе. - Сегодня я был в Коломне. В том жутком месте, где доживает свои дни семья Назимова... То, что я увидел сегодня... это ужасно… Стало намного хуже. Елена совсем больна. Её пальцы исколоты иглами, она шьёт почти на ощупь в этой тёмной сырой конуре. А Варя надрывается с утра до зари. И всё это моя вина.

Я поднялась и подошла к Адаму. Мне хотелось коснуться его плеча, поддержать, но, увы, это было невозможно.

- Нельзя изменить прошлое… Но можно исправить настоящее. Почему вы пошли туда именно сегодня?

Он поднял на меня взгляд, полный муки:

- Потому что сегодня годовщина той ночи на Морской. Я должен как-то искупить это, Татьяна. Иначе я никогда не обрету покой…

- Хотите, я поговорю с этими бедными женщинами? Возможно, они найдут в себе силы для прощения, если увидят искреннее раскаяние… Пусть и через меня. И я постараюсь помочь. Может, стоит привлечь графиню Стречину? У нее есть связи в благотворительных комитетах, она сможет устроить Варю в приличное место…

- Послушайте, ma chère… - поручик как-то неловко замялся. - Есть кое-что ещё... У меня остался тайник. Там приличная сумма в золотых монетах и несколько ценных бумаг на предъявителя. Этих денег с лихвой хватит, чтобы выкупить Елену из той долговой ямы, в которой она оказалась, и обеспечить Варе приданое.

- Но почему же вы молчали до сих пор, Адам?! – изумлённо воскликнула я. – Мы могли бы помочь им раньше!

- Я не смел. Место, где спрятано золото, точно не для вас. Я прятал эти деньги в те дни, когда за мной по пятам ходили кредиторы…

- Что это за место?

- «Красный фонарь» на Мещанской. Публичный дом мадам Жюли. Я зашил ассигнации и золото в подкладку старого бархатного дивана в «малахитовой» комнате. Я часто бывал там… - поручик отвёл взгляд. – Вы не должны ходить туда.

- Я что-нибудь обязательно придумаю. И поверьте, скоро ваши «сокровища» будут в моих руках.

Утро встретило меня мрачным саваном. Небо над Невой затянуло грязно-серыми тучами, из которых бесконечно сыпалась мелкая колючая взвесь. Город казался эскизом, нарисованным углём на мокрой бумаге… всё расплывалось, теряло чёткость, тонуло в сырой мгле…

К назначенному часу я облачилась в строгое платье и надела изящную чёрную шляпку с вуалью. Мне предстояло посетить не самое приятное мероприятие. Но как бы мне ни не хотелось этого делать, служба была прежде всего.Я стояла у окна, наблюдая, как редкие прохожие кутаются в шарфы, поднимают воротники, спеша по своим делам. И понимала, что не могу выкинуть из головы образ Северского. Его лицо, пугающие глаза, вкус того поцелуя, который оборвался так внезапно... Мысли о нём были как навязчивая мелодия, заставляя сердце замирать в странном предвкушении. Я прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь унять жар, вспыхнувший на щеках при одном лишь воспоминании о графе. И ощущая на губах фантомный вкус его поцелуя: терпкого, как дорогое вино и опасного, как первый глоток яда… Мой разум кричал, что это опасно! Что Северский — существо, чья природа противоречила всему, во что я верила, всей моей духовной опоре! Но я понимала, что все доводы рассудка — лишь тонкая корка льда над бушующим океаном. Один его взгляд — и эта корка треснет. Я знала, что если он позовёт снова, шагну в этот омут без тени сомнения. Не потому, что слаба, а потому, что только в этой бездне я чувствовала себя по-настоящему живой…

Экипаж уже ждал у подъезда, и вскоре колеса зашуршали по мокрой брусчатке, унося меня к дому Гжельской. Интересно, смогу ли я поговорить с духом усопшей или тот, кто её убил, сделал всё, чтобы она не раскрыла рта даже после смерти? В том, что Ольгу убили, я ни минуты не сомневалась. Но кто это сделал? Вальмонт? Неужели она в чём-то провинилась перед своим господином? А может, к смерти причастен Северский? Нет. Не его стиль. Граф бы просто погасил эту жизнь... А то, что обнаружили в доме Гжельской, не было обычным убийством. Это была изощренная насмешливая декорация.

Когда экипаж остановился у дома Ольги, Григорий помог мне спуститься с подножки. И я на секунду замерла, в первый раз столкнувшись с ритуальной составляющей смерти. В глаза бросился еловый лапник, густо разбросанный перед входом. А на дверях уже висели длинные ленты чёрного крепа, намокшие от дождя. Я поднялась по ступеням, переступила порог и сразу почувствовала запах горящих свечей и уксуса, которым, видимо, обтирали покойницу.

- Вы пришли почтить мою госпожу, Татьяна Фёдоровна? Это так мило…

Я вздрогнула от неожиданности, услышав откуда-то снизу неприятный голос. А потом опустила взгляд. Передо мной стоял тот самый карлик, что служил извозчиком у Ольги. Он широко улыбнулся, демонстрируя частокол жёлтых, порченых гнилью зубов. В его глазах не было и капли скорби, лишь острое торжествующее любопытство.

- Прошу вас, проходите в гостиную, - он согнулся в причудливом, почти шутовском поклоне, указывая короткой рукой на распахнутые двери, за которыми виднелся гроб.

- Благодарю, - ответила я, стараясь не выдать охватившего меня отвращения, и решительно пошла вперёд.

Гроб стоял на постаменте посреди комнаты, окружённый свечами. Окна были приоткрыты, и огоньки метались от сквозняков, бросая на стены уродливые дёргающиеся тени. В гостиной никого не было.

Я медленно подошла ближе и посмотрела на покойницу. Ольгу одели в жемчужно-серое платье с высоким воротником. Но страшный багровый след от шарфа всё равно виднелся над кружевом. Кожа Гжельской приобрела серовато-жёлтый оттенок, губы посинели и подсохли, приоткрывая зубы. Но страшнее всего были глаза. Несмотря на старания обмывальщиц, веки прикрылись не полностью, и из-под ресниц на меня смотрела мутная, подёрнутая пленкой полоска белка. Казалось, Гжельская подглядывает за мной из своего небытия.

И тут я услышала тонкий прерывистый всхлип, полный самого настоящего ужаса. Я резко обернулась и в самом углу, за складками тяжёлой портьеры увидела маленькую фигурку. Это ещё что такое? Осторожно приблизившись к ребёнку, я поняла, что передо мной совсем крошечная девочка, одетая в простое платьице с белоснежным передником. Лет пяти, не больше. Из-под светлых спутавшихся локонов на меня смотрели огромные зелёные глаза, полные недетского отчаяния. Малышка вцепилась в ткань шторы побелевшими пальчиками, а её щечки были мокрыми от слез.

- Тише, маленькая... – прошептала я, опускаясь на колени. - Не бойся меня. Ты кто, милая?

- Фима... - едва слышно выдохнула малышка. - Мама умерла... мне нужно быть здесь… Но я очень боюсь... Пожалуйста… позвольте мне уйти…

Я протянула руку.

- Иди сюда. Сейчас мы уйдём, - сказала я, вкладывая в голос всё тепло, на которое была способна.

Фима медленно, будто преодолевая невидимую преграду, разжала пальчики, выпуская портьеру. И когда её крошечная ледяная ладошка коснулась моей руки, меня будто током ударило. В голову ворвался многоголосый гул.

Я смотрела на эту кроху и видела в ней своё собственное отражение. Она была такой же, как я. Медиум в теле пятилетнего ребенка.- О Боже... - выдохнула я, чувствуя, как давит на виски. – Ты слышишь их постоянно?

- Ты можешь выключить эти голоса в своей голове?

Фима серьёзно кивнула, и в её зеленых глазах мелькнула удивительная для ребёнка мудрость.

- Могу. Но с ними мне не так страшно. Они рассказывают сказки. И они никогда не уходят…

В этот момент за моей спиной раздался резкий голос:

- Серафима, подойди сюда и сядь у гроба.

Меня окатило ледяной волной. Да это же тот самый убитый на кладбище альбинос…Я поднялась и обернулась. Возле дверей стояла горничная Ольги, а рядом с ней мужчина. Высокий, с кожей белее мела и волосами цвета свежевыпавшего снега.

Горничная отступила в сторону, склонившись в почтительном, почти рабском поклоне. Мужчина подошёл к гробу и на мгновение замер, глядя на покойницу. Затем он медленно повернулся к нам.

- Разрешите представиться, сударыня. Нуар де Вальмонт.

Воспоминание о том, как он лежал на кладбищенской земле с перерезанным горлом, вспыхнуло в моём мозгу яркой вспышкой. Как?! Это невозможно! Никакое колдовство не может вернуть искру жизни в остывшее тело так безупречно!

- Татьяна Фёдоровна Ведовская, - ответила я, слегка склонив голову.

В этот момент горничная шагнула к девочке, и её пальцы, похожие на птичьи лапы, вцепились в плечо малышки.

- Серафима, ты забыла о своем долге? Подойди к матери.

- Не заставляйте ребёнка делать то, что она не хочет, - я бросила взгляд на руку служанки, и та убрала её с плеча девочки. - У Серафимы ещё есть родственники, кроме матери?

- Нет, - процедила она сквозь зубы. - Ребёнок отправится в приют.

Из холла послышались приглушённые голоса. Вскоре в гостиную вошло несколько человек. Видимо, те, кто знал Ольгу, пришли попрощаться с ней. Горничная отвлеклась от нас, встречая прибывших. А я принялась лихорадочно размышлять. Меня беспокоила судьба Серафимы даже больше, чем воскресший альбинос.

- А вам к лицу печать моего брата, - прозвучал совсем рядом вкрадчивый голос. – И я понимаю его… Трудно не возжелать ту энергию, которой вы обладаете… Я думаю, вам стоит забрать ребёнка… Она такая же, как вы. Да и Юлиану будет приятно…

Мой взгляд опустился на макушку Фимы. Малышка замерла, почти не дыша, и я почувствовала, как через её руку в меня снова начал вливаться этот безумный гул голосов. Она была ключом. Но к какой двери?

Я ещё крепче прижала к себе девочку. «Как забрать малышку? Разве это возможно вот так просто? Она — чужое дитя…» - пронеслись в голове лихорадочные размышления. Нельзя так просто взять и увезти малышку из дома покойной Гжельской.

«Но у нее нет родственников, - вторил внутренний голос. - Кто посмеет возражать против того, что ребёнок останется со мной, по крайней мере, временно? А потом можно попросить помощи у Родина. Может даже Победоносцев пойдёт мне навстречу.».

Я бросила быстрый взгляд на Нуара. Его почти бесцветные глаза неотрывно смотрели на меня. По позвоночнику пробежал холодок. Господи… Как это возможно? Он реально живой… И тут в голове промелькнула тревожная мысль: «Но почему Нуар сказал, что Юлиан будет рад, если я заберу девочку? Вальмонту хочется собрать побольше медиумов возле себя? Или на это есть куда более глубокая причина? Может, Юлиан — отец Серафимы? Тогда картина происходящего кардинально менялась. Это не просто ребёнок с даром. В её жилах течёт кровь одного из самых опасных и могущественных существ.».

Я опустила голову и, закрыв глаза, приоткрыла ту самую «дверь» внутри своего сознания, через которую ко мне приходили мёртвые.

«Ольга...» - позвала я мысленно, настраиваясь на энергетику хозяйки дома. И наткнулась на глухую стену чужой воли. Душу Гжельской заблокировали. И в тот момент, когда я уже готова была отступить, в темноте перед глазами вспыхнуло видение. Ослепительно яркое, резкое, как удар хлыста. Холл этого самого дома. Лестница, ведущая на второй этаж, и картина в золочёной раме, висящая над ней. В правом нижнем углу был спрятан конверт, приклеенный с обратной стороны. Я резко открыла глаза. В ту же секунду по гостиной пронесся ледяной вихрь. Огоньки свечей дрогнули и разом погасли, погрузив комнату в полумрак. Собравшиеся у гроба люди испуганно зашептались.

«Это знак. Ольга использовала последние силы, чтобы показать мне скрытое от чужих глаз», - озарила меня догадка. А потом я почувствовала на себе пристальный взгляд Нуара. Он явно что-то почувствовал.

Из холла послышались тяжёлые шаги, и в гостиную вошли четверо мужчин, одетые в чёрные сюртуки из грубого сукна.

- Катафалк прибыл, - равнодушно объявил один из них и, взяв крышку гроба, без лишних церемоний опустил её на лакированное дерево, запечатывая покойницу внутри. Мужчины подхватили гроб и понесли к выходу.

Люди потянулись за ними, а я не двинулась с места, сжимая крошечную, холодную ладошку Серафимы в своей руке. В дверях, словно чёрная ворона, возникла Фёкла. Её лицо казалось зловещим из-за того, что белые шрамы чересчур явственно выделялись в полумраке.

Фима вздрогнула и попыталась спрятаться за мою юбку.- Позвольте, я отведу девочку в её комнату, госпожа, - холодно произнесла она, делая шаг к нам.

- Не позволю, - резким тоном ответила я. - Я забираю Серафиму с собой. Вопрос с опекой и документами я улажу в ближайшее время.

Горничная замерла и, недовольно скривившись, метнула быстрый, ищущий поддержки взгляд на Нуара. Тот стоял чуть поодаль, заложив руки за спину, и с интересом наблюдал за нами, словно за актерами в театре.

Фёкла низко поклонилась и буквально вылетела из комнаты.- Ты слышала, что тебе сказано? - надменно бросил он. - Иди, собери вещи ребёнка. Живо.

- Это правильное решение, Татьяна Фёдоровна… - Нуар повернулся ко мне. - Кто, как не вы, сумеет обуздать этот стихийный дар? Из вас выйдет чудесный союз… наставница и её маленькое зеркало.

Вальмонт младший направился к выходу, но у самой двери остановился и обернулся. На его губах играла тонкая издевательская усмешка.

- Ах да… маленький совет на будущее. Не стоит утруждать себя и пытаться вызвать на доверительную беседу нашу дорогую, безвременно покинувшую этот бренный мир Ольгу. Боюсь, она не ответит вам.

Нуар театрально приложил руку к сердцу и склонил голову.

Когда за ним закрылась дверь, я тихо выругалась. Истинное зло во всей красе! Насмешливые, жестокие, с манией величия…- Всего доброго. С вашего позволения, я передам брату ваши наилучшие пожелания.

Я почувствовала, как меня дёрнули за юбку и, опустив взгляд, встретилась с зелёными глазами Серафимы. На миг в их глубине, словно угольки в погасшем костре, вспыхнули алые искры. Меня словно обожгло мыслью: "А ведь это действительно дитя Юлиана!"

На секунду я увидела в ней не просто испуганную девочку, а отражение той силы, той тьмы, что окружала братьев Вальмонтов. Она была связана с ними не только кровью, но и чем-то куда более древним и опасным.

- Вы хотите, чтобы я жила с вами? - голос малышки был полон неприкрытой тревоги. - И не отправите меня туда, где девочек заставляют молиться днями напролёт?

Я присела на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

- О каком месте ты говоришь, маленькая?

- Дом Смирения... - она запнулась, а потом добавила, явно повторяя чьи-то слова: - Для скорбных главою…

Меня передёрнуло. Этого ребёнка уж точно нельзя назвать душевнобольным. Девочка была умна и развита не по годам.

- Посмотри на меня, Фима, - я взяла её личико в свои ладони, заставляя смотреть прямо в глаза. – Никакого дома Смирения больше не будет. Ты поедешь ко мне в мой дом. А теперь пойдём.

Мы вышли в холл и, подойдя к той самой картине, я быстро оглянулась. Вроде бы никого… Протянув руку, я пошарила под тяжёлой золоченой рамой. Пальцы сразу наткнулись на шершавую бумагу.

Есть!

Сверху послышались быстрые шаги. Я оторвала конверт и засунула его в карман пальто. Буквально через несколько секунд на лестнице показалась Фёкла, неся небольшой потёртый саквояж и верхнюю одежду Фимы. Она поставила вещи девочки прямо передо мной. После чего протянула пальтишко и капор.

- Прощайте, госпожа.

Я ничего не ответила. Молча одела ребёнка и, подхватив саквояж одной рукой, другой крепко взяла Серафиму за ладошку.

* * *

Увидев малышку, Прасковья, всплеснув руками, тут же увела её на кухню, жалостливо причитая:

- Ох, бледная-то какая, одни глаза остались! Сейчас мы тебя и отмоем, и обогреем...

Григорий же принёс целую россыпь глиняных свистулек-соловьёв.

- Вот, барышня, глядите, - учил он, осторожно поднося игрушку к губам. - Эта тоненько поёт, будто синичка по весне, а вот эта басовито, на разные лады переливается. У каждой свой голос, свой характер…

Малышка смотрела на игрушки заворожено, словно никогда не видела подобного. И с удовольствием ела пирог с яблоками, окуная его в золотистый мёд.

А я не могла найти себе места. Мне было страшно открывать конверт. Казалось, стоит это сделать, и из него вырвется правда, которая окончательно перевернёт мой мир. Но, пересилив себя, я заперлась в библиотеке, распечатала конверт и принялась читать листы, исписанные торопливым, местами неровным почерком Ольги.

«Я знаю, что вы, Татьяна Фёдоровна, найдёте это послание. Пишу его в тени собственного конца, чувствуя, как ледяное дыхание бездны касается моего затылка. Жить мне осталось недолго, и эта истина - единственное, что даёт мне смелость быть откровенной. С каким восторженным трепетом я когда-то впустила Тьму в своё сердце, с таким же неистовым отчаянием я пыталась позже от неё отречься. Но, увы, из этой кабалы нет выхода: ты либо остаёшься верным рабом до последнего вздоха, либо Тьма перемалывает тебя в пыль. Я совершила роковую ошибку и продала крупицы своей души Юлиану де Вальмонту, прельстившись блеском тех благ и власти, что он сулил. Я была лишь одной из его многочисленных игрушек, и, видит Бог, поначалу мне это льстило... Мне казалось, что вот она — настоящая жизнь! Но аппетиты Юлиана росли. Я погрязла в делах столь бесовских и гнусных, что память о них жжёт мне разум. Когда же я взмолилась о свободе, он лишь надменно усмехнулся: «Никто не уходит просто так, Ольга. Ты присягнула мне и будешь служить вечно. Или умрёшь самой страшной смертью, какую только можно вообразить.».

А вскоре я узнала, что ношу под сердцем его дитя. Само небо дало мне шанс: Юлиан с братьями на целый год отбыл в Средиземноморье. Этого времени мне хватило, чтобы скрыть свое положение и спрятать рождённую девочку в Гатчинском Доме Смирения. Там, под присмотром одной знающей монахини, моя Серафима была в безопасности от своего отца... Мне же пришлось вернуться в свой ад, продолжая играть роль и исполнять приказы Вальмонта, лишь ради того, чтобы он не узнал о существовании дочери. Я знаю о вашем высоком Даре, Татьяна Фёдоровна. Я сделаю всё, чтобы пробиться к вашему восприятию из-за грани, преодолеть любые засовы. Умоляю вас! Станьте щитом для моей Серафимы. Вы моя единственная надежда в этом мире, полном теней. Прощайте.

Проклятая, но всё же уповающая на милость Господню душа — ваша Ольга Гжельская.

Р.S. Остерегайтесь моих слуг.».

Я опустила руку с письмом на колени и посмотрела на золотистые огоньки свечей, кажущиеся такими уютными, несущими свет… Юлиан узнал о дочери. И его стараниями она появилась в доме матери в день похорон.

Родин явился поздним вечером. Он вошёл в библиотеку и остановился у окна, заложив руки за спину. Суровый вид полковника не предвещали ничего хорошего. Даже не поприветствовав меня, он недовольно произнес:

- Татьяна Фёдоровна, мы ведь уже говорили о том, что не стоит заниматься самодеятельностью! Что это за ребёнок? И на каком основании вы привели его в дом?!

- Александр Васильевич, успокойтесь, - спокойно произнесла я. - Всему есть объяснение. Вот, прочтите.

Я взяла со стола письмо Ольги Гжельской и протянула ему. Родин выхватил листы и быстро пробежал глазами по неровным строчкам. Его брови подскочили вверх.

- Только этого еще не хватало! Дитя Тьмы! - почти выплюнув эти слова, он швырнул письмо обратно на стол. После чего резко повернулся ко мне и, сложив на груди руки, холодно произнёс:

- Я вынужден забрать этого ребёнка, Татьяна Фёдоровна. Немедленно.

- Забрать? И куда же? – возмущённо поинтересовалась я. - В приют при ведомстве? Или в Дом Смирения? Александр Васильевич, вы понимаете, что запереть дочь Вальмонта в четырёх стенах - это всё равно, что бросить спичку в пороховой погреб?

Полковник замолчал, его челюсть была плотно сжата.

- Серафима - медиум, - добавила я уже мягче. - С очень тёмным наследием. Кто, кроме меня, сможет обуздать этот дар и научить её жить с ним, не превратившись в монстра? Вы хотите получить в будущем союзника или врага, который будет ненавидеть Империю за отнятое детство?

- Вальмонт знает о девочке? Что она его дочь? - Родин нахмурился.

- Знает. Его брат Нуар дал мне это понять сразу, как только мы встретились в особняке Гжельской.

- Брат? - полковник вскинул брови.

- Именно так. Альбинос, убитый на кладбище. Но теперь он здесь. Живой. Вы только представьте ту чудовищную силу, которая смогла совершить воскрешение?

Я подошла ближе и накрыла своей ладонью напряженную руку полковника. Тот вздрогнул, но руки не убрал.

- Наверняка Вальмонт преследует свои цели в отношении этого ребёнка. Но я прекрасно понимаю его намерения, Александр Васильевич. Вот только мы не можем превращать жизнь невинного дитя в ад только потому, что её отец — чудовище. Мы же не они. Мы служим свету, разве нет?

Я почувствовала, как его покидает это каменное напряжение. Родин тяжело вздохнул.

- Прошу вас, - добавила я тише, - устройте мне встречу с Константином Петровичем Победоносцевым. Я попытаюсь объяснить ему всё. Он поймет... должен понять, что так будет лучше.

Немного помолчав, полковник кивнул.

- Хорошо. Я передам ему вашу просьбу. Но пообещайте мне, Татьяна Фёдоровна... если в вас поселится хоть какое-то сомнение по поводу этой девочки... если вы увидите в её глазах хоть крупицу Тьмы... Вы немедленно предупредите меня. Никакой жалости. На кону слишком многое.

- Обещаю, - сразу согласилась я. – Мне нет нужды скрывать такие вещи.

Домой мы возвращались под тихие восторги малышки. Было видно, что такая прогулка для неё была в новинку и произвела большое впечатление. А я настраивалась на серьёзный разговор. Приведя девочку в детскую комнату, я усадила её на кровать и начала:

- Фима, я хочу тебя кое с кем познакомить. Это мой близкий друг… но для других людей он невидим.

Малышка замерла, внимательно вглядываясь в мои глаза.

- Он умер? - спросила она так просто и буднично, что мне стало жаль её. Какая же тяжёлая ноша для ребёнка…

- Да, всё верно, - ответила я и позвала: - Адам!

Поручик проявился у окна, и его взгляд тут же обратился на Серафиму.

- Здравствуйте, - девочка спрыгнула с кровати и подошла к призраку. - Я - Фима.

Адам буквально опешил. Его лицо вытянулось от изумления.

- Ma chère, это дитя, что — меня видит?! - воскликнул поручик.

По растерянному виду я поняла, что он опять пропадал у Назимовых и ещё не знал о переменах в доме.

- Да, Адам. Девочка - медиум, - ответила я, с улыбкой наблюдая за моим помощником.

Адам снова перевел взгляд на Фиму, а потом опустился перед ней на одно колено.

- Здравствуйте, барышня. Вы совершенно очаровательны. Позвольте представиться: Адам, к вашим услугам.

Малышка застенчиво улыбнулась, а потом выдала с обезоруживающей искренностью:

- Вы тоже очень красивый.

- Сette petite fille a volé mon cœur*! - воскликнул мой призрачный помощник. - Татьяна Фёдоровна, откуда взялась эта прелестная малышка?

- Я всё вам расскажу, Адам, но чуть позже, - пообещала я и добавила: - Сейчас я хотела бы вас попросить. Присматривайте за Серафимой.

- Конечно, mon âme, - Адам поднялся и на мгновение понизил голос, доверительно склонившись ко мне: - Скажите правду… это ваша дочь?

- Нет, Адам, - тихо засмеялась я. - Но вполне может ею стать.

Рассказ Евдокии Семёновны был достаточно мрачным, словно страшная история из детства, услышанная ночью у костра. Но я как никто знала, что за гранью рационального мира всегда есть место для такого кошмара.

- Глафира, дочка местного управляющего Ивана Саввича, - тихо продолжила хозяйка дома. - Красавица - ни в сказке сказать, ни пером описать. Волос светлый, как спелая пшеница, кожа белая, чистая, а глаза, будто небо синее. Статная была, тонкая, как берёзка. Все парни за ней сохли, да она на наших и не смотрела. А прошлым летом приехал к нам из столицы инженер пути разведывать для железной дороги. Николай Аркадьевич Спасский. Видный мужчина в очках золотых, речи лил сладкие, как мёд… Стал он Глашеньку обхаживать: стихи ей читал, цветы охапками носил, за руку по берегу Оредежи водил... Сердце девичье и растаяло. А как срок службы инженера вышел, собрал он чемоданы да и обронил на прощание, мол, забава то была деревенская, а жениться у него и в мыслях не водилось: в Петербурге невеста из генеральских дочерей ждёт.

Евдокия Семёновна перекрестилась и подлила нам чая.

- Глаша в ту же ночь к реке ушла. Нашли её только на третий день у старой мельницы. Запуталась волосами в корягах, посинела — не приведи Господь… а лицо спокойное такое... Только вот когда хоронили, тут жуть и началась. В гробу лежит, значит, покойница, а веки-то раз — и приподнимутся. Мы ей и пятаки медные клали, и платком глаза завязывали, и слова особенные говорили - ничего не берёт! Откроет Глафира глаза и смотрит в толпу, словно выискивает кого-то. Народ сразу зашептался: «Высматривает Глафира живую душу: не хочет одна в сырой земле лежать, подружку себе ищет». Так и зарыли с открытыми очами... А через неделю первая девка-то и преставилась.

Я посмотрела на Родина. Полковник внимательно слушал Евдокию Семёновну, задумчиво нахмурив брови. Внизу, у моих ног, Серафима тихонько шепталась с котёнком. И этот контраст между домашним уютом и тяжёлой липкой историей смерти заставил моё сердце сжаться от нехорошего предчувствия.

- Её сапожник наш Ефимка-Свистун видел, - продолжила свой рассказ хозяйка. - Шёл он из кабака. Уж за полночь перевалило, полнолуние как раз было. Ефимка-то хоть и на ногах едва стоял, а приметил: идёт по улице баба. Ещё и удивился: в исподнем, что ли, по холоду такому? А потом, говорит, собаки в подворотнях завыли в голос протяжно, как по покойнику. Страшно ему стало до жути… Нырнул Ефимка между сараями и затаился. И вот видит он: проходит она мимо. Глашка! Кожа синяя, волосы спутанные, одёжа грязная, а из горла при каждом шаге звук такой идёт, будто вода у неё внутри булькает, – Евдокия Семёновна снова перекрестилась. - Господи помилуй! Когти длинные, чёрные, как у самого Сатаны! Повернула утопленница, уставилась на него и говорит: «Что, Свистун, налакался уже? Смотри, недолго тебе небо коптить осталось. Сдохнешь под забором, и плакать никто не станет.». Ефимка сорвался с места так, что сапоги в грязи оставил. И с тех пор ни капли в рот не взял.

Вдова замолчала, а у меня в голове уже выстраивалась логическая цепочка. И очень она мне не нравилась. Если слова Ефимки-Свистуна не плод белой горячки, то дело принимало скверный оборот. Обида, даже самая сильная, может не давать духу покоя, но когти и хождение в телесной оболочке... Либо утопленницу колдовство подняло, либо душой Глафиры овладело зло ещё до того, как она утопилась.

- Евдокия Семёновна, - обратилась я к женщине, нарушив молчание, - а на кладбище кто-нибудь ходил? Смотрели на могилу?

- Господь с вами, сударыня! Так не хоронят самоубийц на кладбище, в освящённой-то земле. По закону божьему и человеческому их за оградой кладут, в безвестности, - испуганно выдохнула вдова. - Глашку зарыли на старом пустыре у самого края болота. А после того, как начали шептаться, что покойница по ночам шастает, так вообще туда ходить боятся. Я вам точно говорю, Татьяна Фёдоровна: убивает она тех девиц, что замуж собрались! Обиду затаила лютую. Ей-то венчальный наряд на смерть достался... Видит девку счастливую, что к венцу готовится, и всё...

Мы посидели ещё немного, допили чай, и Родин поднялся.

- Что ж, мне пора на постоялый двор. А вы располагайтесь с Серафимой и отдыхайте.

Полковник поправил мундир и направился к выходу. Я же вышла проводить его.

- Александр Васильевич, нам нужно сходить на то место, где находится могила Глафиры. Я хочу посмотреть на неё.

- Хорошо. Найду кого-нибудь из местных, кто не побоится отвести нас туда, - кивнул он. – До встречи, Татьяна Фёдоровна.

Родин спустился с крыльца и сел в экипаж. А я задержалась на улице, слушая удаляющийся стук копыт. Ветер гулял между верхушек высоких сосен, напевая свою тихую песню. И этот шелест напоминал шёпот сотни голосов. И вдруг между стволами мелькнула тень, словно за мной кто-то наблюдал из чащи. Я затаила дыхание, вглядываясь в полумрак хвойника, но ничего не увидела.

Нет… показалось…

* * *

Утро следующего дня выдалось серым, небо затянуло плотной дымкой, сквозь которую солнце едва пробивалось тусклым пятном. Родин приехал сразу после завтрака. Вместе с ним в экипаже был местный мужик по имени Терентий - огромный, угрюмый, с окладистой бородой. В тесном салоне он выглядел как медведь, случайно попавший в фарфоровую лавку. Сел на самом краю сиденья, не зная, куда деть свои пудовые кулаки, и старался не смотреть в мою сторону, явно смущённый присутствием женщины иного сословия.

Вскоре колеса экипажа начали вязнуть в глубокой весенней грязи, и Терентий буркнул:

- Дальше не проедем. Лошади застрянут. Пешком сподручнее.

Мы вышли. Экипаж остался на развилке: одна дорога уходила к почтовой станции, а та, по которой предстояло идти нам, превращалась в узкую, едва заметную тропу, уходящую в самую гущу соснового бора. Здесь лес был старым, замшелым, заваленным буреломом. Снег под деревьями еще не сошёл и лежал плотными сероватыми пластами, покрытыми хвойным мусором.

- Идите за мной, - Терентий приподнял воротник тулупа. - Заложных покойников у нас там хоронят, в Гнилом овраге. Не на святой земле им лежать, проклятым...

Он указал заскорузлым пальцем в сторону низины, где между стволами клубился сизый туман. После чего двинулся вперёд. Мы с Родиным пошли следом. Наши ноги то и дело проваливались в холодную кашу из снега и грязи. Даже воздух здесь был другой - спёртый, с привкусом застоявшейся воды и гнили.

Чем глубже мы уходили в овраг, тем тише становилось вокруг: даже ветер, который вчера так неистово пел в верхушках сосен, здесь, внизу, казалось, выдохся и замер.

- Пришли, - глухо сказал Терентий, останавливаясь у края небольшой поляны, заваленной по краю поваленными стволами. Он указал на одинокий холмик под сенью старой, наполовину засохшей ели. - Вон там Глашка-то...

Я направилась к могиле. Чем ближе подходила, тем сильнее меня охватывало дурное предчувствие. Земля на небольшом холмике выглядела рыхлой, взрытой, но не так, как это делают лопаты могильщиков. Она была перевернута комьями, словно кто-то изнутри пробивал себе путь наверх или, наоборот, неистово пытался закопаться поглубже, скрываясь от утреннего света. По краям могилы в жирной весенней грязи виднелись странные борозды, похожие на следы от когтей. Я присела на корточки и коснулась кончиками пальцев комьев развороченной земли. Под ним застрял обрывок светлой ткани.

- Господи, помилуй... - раздался за моей спиной изумлённый голос Родина. – Народ правду, оказывается, говорит.

Я закрыла глаза, сосредоточилась и позвала Глафиру. Но в ответ была лишь тишина. На мой зов никто не пришёл. Поднявшись, я отряхнула руки и аккуратно спрятала обрывок ткани в носовой платок.

- Будем действовать по-другому, Александр Васильевич, - сказала я Родину и направилась к Терентию. - Скажи-ка мне, любезный, есть ли в Вырице сейчас девушки, которые замуж в ближайшее время собираются?

Мужик озадаченно поскрёб затылок, сдвинув шапку на лоб.

- Да кто ж их разберёт, сударыня... Невест-то у нас много, девки все справные. Но чтоб вот прямо под венец... Не припомню, честно скажу. Это вы лучше у баб спросите. Они сплетни по домам разносят, - он бросил на меня любопытный взгляд и спросил: - А вы неужто в полиции служить изволите?

- Изволю, - ответила я, заметив, как Родин едва заметно усмехнулся.

- Ишь, как… - протянул Терентий. - Уж и туда баб... барышень принимают. Чудны дела Твои, Господи...

- Александр Васильевич, нам нужно к Евдокии Семёновне, - я повернулась к полковнику. - Она наш лучший информатор. Ей, скорее всего, ведомо, кто в деревне под венец собирается.

Мы вернулись в уютное тепло дома вдовы и, дождавшись, когда Родин снимет шинель, я обратилась к хозяйке.

- Евдокия Семёновна, скажите: есть ли сейчас в Вырице девица, готовящаяся к венцу?

- Есть такая, сударыня, как не быть... Марьяна, дочка Родиона Игнатьевича Соколова. Учителя.

- И когда свадьба?

- Да сразу после Пасхи, на Красную горку и метили, - ответила женщина, вытирая руки о передник. - Пост-то как раз закончится.

- И что же, неужели не боится невеста? – поинтересовался Родин. - В деревне такие слухи ходят... покойница по ночам шастает, девушки гибнут. Неужели отец не боится за дочь?

Евдокия Семёновна насмешливо хмыкнула.

- Ой, батюшка Александр Васильевич... Куда уж нам, тёмным, до них! Они люди образованные: во всякую, как говорят, «дремучесть» не верят. Родион Игнатьевич так и заявляет: «Это всё, мол, суеверия бабьи да истерия.».

Вдова засуетилась у самовара, расставляя пузатые чашки, а я повернулась к полковнику.

- Полнолуние десятого апреля. Ещё есть время всё уладить и разобраться, что за зло здесь проснулось. Но мы должны немедленно поговорить с родителями последней умершей девушки.

Услышав мои слова, вдова всплеснула руками:

- А как же обед, миленькие? Уж и щи из квашеной капусты с сушёными грибками поспели, и каша гречневая в печи томится с маслицем, пахучая!

Я невольно улыбнулась её искренней заботе.

- Мы успеем, Евдокия Семёновна. Скажите адрес девушки, которая умерла последней.

В этот момент дверь из горницы распахнулась, и в кухню вихрем влетела Серафима. В руках она сжимала веревочку с привязанным обрывком бумаги. За бумажкой, совершая немыслимые кульбиты, мчался котёнок, похожий на пушистый огонёк.

- Он такой быстрый! - малышка затормозила перед нами, подняла животное и прижала к груди. – Можно мне взять Рыжика себе? Ну, пожалуйста!

Я присела перед девочкой, глядя в её умоляющие глаза.

- Но это же котенок Евдокии Семёновны... Мы здесь в гостях.

Вдова, глядя на то, как девочка прижимает к себе рыжее чудо, лишь по-доброму отмахнулась:

- Забирайте, ежели хочется, барышня. Моя Мурка еще приведёт. Вон она, прожора сидит, - женщина кивнула на подоконник, где с царственным видом застыла красивая трехцветная кошка.

- Пожалуйста... - прошептала Фима, и в её взгляде было столько надежды, что моё сердце окончательно растаяло.

- Хорошо. Так и быть, заберём Рыжика.

Девочка с радостным вскриком бросилась мне на шею. А между нами протестующе запищал мягкий рыжий комочек.

* * *

Очередной жертвой утопленницы была Анфиса Локтева. Сирота. Её воспитала семья дядюшки. Хозяин бакалейной лавки Савелий Кузьмич с женой, сами-то бездетные, приютили Анфису и относились как к родной дочери. Жили они в добротным двухэтажном доме, срубленном из толстых лиственничных брёвен. На первом этаже располагалась сама лавка, над дверями которой висела поскрипывающая на ветру вывеска: «Бакалея и колониальные товары С. К. Локтева».

Несмотря на рабочее время, лавка оказалась закрыта. Видимо, после гибели племянницы хозяину было не до торговли. Сам дом окружал высокий забор, который венчали острые кованые пики. Мы подошли к массивной калитке. Рядом с ней на толстом железном столбе висело чугунное кольцо на цепи. Родин взялся за него, и звук удара металла о металл эхом раскатился по двору. Где-то в глубине участка лениво и хрипло тявкнула собака, но быстро смолкла. Вскоре послышались шаркающие шаги. Заслонка, прикрывающая маленькое смотровое окошко, со скрипом отъехала в сторону.

- Кого принесло? – недовольно поинтересовался мужчина с седой бородой. - Лавка закрыта. У нас горе, не до торговли нынче.

- Савелий Кузьмич Локтев? Полиция Санкт-Петербурга, - отчеканил Александр Васильевич, приоткрыв полы шинели, чтобы показать мундир. - Полковник Родин. Со мной помощница. Нам нужно задать вам несколько вопросов о вашей племяннице Анфисе.

- Погодите... сейчас ключи возьму… - пробормотал мужчина и закрыл окошко.

Вскоре калитка открылась, и, войдя в выложенный камнем двор, я увидела невысокого, крепко сбитого мужика в тёмном кафтане. Взгляд лавочника на мгновение задержался на мне. В его глазах промелькнуло явное недоумение.

- Проходите в дом, коль дело имеете, - буркнул он, направляясь к крыльцу с резными балясинами. Мы с Родиным последовали за хозяином.

Внутри дом Локтевых немного давил своей энергетикой. В нём не было столичного изящества, зато всё дышало каким-то «тяжёлым достатком»: широкие гладкие лавки, огромный сундук в углу, окованный железом. И повсюду иконы в дорогих окладах, перед которыми мерцали лампадки.

- Присаживайтесь, - лавочник указал нам на стулья с высокими спинками, стоящими у овального стола, накрытого белой скатертью.

В дверном проёме, разделяющем горницу и жилые комнаты, раздвинулись бархатные шторы с бахромой. В комнату вошла женщина в глухом чёрном платье и траурном платке.

- Кто там, Савелий? – тихо спросила она и повернулась к нам.

- Иди сюда, Пелагея. Это из Петербурга приехали, - Савелий Кузьмич тяжело опустился на лавку. - Об Анфисе нашей спросить хотят. Господа из сыскного ведомства.

Женщина присела рядом с мужем, перекрестилась на образа в углу и тихо поздоровалась, едва слышно прошелестев:

- Здравствуйте, господа хорошие. Вот только не пойму я… - она достала из рукава платок и промокнула покрасневшие глаза. - А зачем наша Анфиса кому-то в Петербурге понадобилась? Сгинула девка не от руки живого человека, это уж точно…

- Работа у нас такая, Пелагея Ивановна. До столицы дошли слухи, что в Вырице одна за другой умирают молодые девушки при странных обстоятельствах. Проверить обязаны.

- Савелий Кузьмич, - обратилась я к хозяину. - Вы не могли бы показать Александру Васильевичу то место, где нашли девушку? А я бы хотела взглянуть на её комнату.

Лавочник нахмурился, в его взгляде промелькнуло раздражение, но перечить не посмел.

- Могём… чего уж. Раз начальство велит, - он поднялся и сказал жене: - Пелагея, отведи госпожу в комнату Анфисы, покажи там всё. А я господина полковника в сад сведу.

Пелагея Ивановна тоже поднялась и жестом пригласила меня следовать за ней. Мы вышли из горницы и поднялись по деревянной лестнице на второй этаж. Женщина открыла передо мной одну из дверей.

- Вот тут она и жила, ласточка наша... - шепнула Пелагея Ивановна, прижимая платок к губам.

Комната была небольшой, но очень светлой и до краев наполненной тем «приданым», которое Савелий Кузьмич не жалел для любимицы. У окна стояла высокая кровать с горой пуховых подушек, накрытая белоснежным кружевным покрывалом. В углу, под самым потолком, сиял богатый оклад иконы Божьей Матери, перед которой в серебряной лампаде дрожал слабый огонёк. На туалетном столике с зеркалом в резной раме я заметила флакончик духов и какие-то девичьи безделушки.

- Анфисушка всё больше у окна сидела, - женщина указала на изящный стул с гнутыми ножками. - Вышивала, на сад поглядывала. А в последние дни... словно онемела. Смотрит в одну точку и всё шепчет: «Холодно мне, тётушка, ох, как холодно». А в комнате-то жара, печь вовсю истоплена была!

Это был небольшой продолговатый предмет, завернутый в клочок чёрного шелка. Развернув его, я увидела гребень. По его спинке тянулась тончайшая резьба, изображающая переплетенных змей. В центре гребня был вставлен крошечный тускло мерцающий камень. Да это же морион, который в народе называют «камнем мертвых»!Я подошла к окну. Вид отсюда открывался прямо на сад, где виднелись фигуры Родина и Савелия Кузьмича. Я медленно перевела взгляд на подоконник. Среди мотков разноцветных ниток и аккуратных стопок льняных полотенец лежала незаконченная работа - вышитая сорочка. Но мое внимание привлек не узор, а то, что лежало поверх него, словно забытое в спешке.

- Откуда это? - спросила я и Пелагея Ивановна подошла ближе. Она взглянула на гребень и перекрестилась.

- Матушка-Заступница... Не видела я этого раньше, клянусь! Анфисушка всё больше гребешки с цветами да камешками блестящими любила… А этот... он же словно из могилы вынут…

- Я заберу его, Пелагея Ивановна, - произнесла я, заворачивая гребень обратно в шёлк. - С вашего позволения.

Я опустила сверток в ридикюль и поинтересовалась:- Ох, забирайте, сударыня! Забирайте эту гадость из нашего дома, Христа ради! У меня от одного взгляда на него сердце колоть начинает, – всхлипнула женщина. – Не наше это, не христианское!

- Скажите, а за кого Анфиса замуж-то собиралась?

Пелагея вздохнула, и в её голосе зазвучала невольная гордость, смешанная с горечью:

- Сватали её многие, да Савелий Кузьмич не всякого на порог пускал. Но тут случай особый. За сына вдовы Завьяловой, Арсения Павловича, голубку прочили. Прасковья Ильинична Завьялова женщина здесь известная, властная. Дом у них за рекой… Арсений Павлович - красавец. В кавалергардах служит, в Петербурге больше бывает. А как приезжал сюда, так всё у нашего забора крутился. Анфиса-то наша покой потеряла... Савелий мой такое приданое пообещал за ней, что им за счастье с нами породниться было…

В этот момент снизу раздались голоса, и мы с вновь расстроенной от воспоминаний женщиной покинули комнату покойной девушки. Моё шестое чувство подсказывало, что тайна мёртвых невест куда глубже, чем могло показаться…

Мы с Родиным вышли со двора Локтевых и остановились у экипажа.

- Ну что, Татьяна Фёдоровна? Ничего подозрительного в саду я не обнаружил, - сказал полковник, надевая перчатки. - А вы? Удалось осмотреть комнату?

- Осмотрела. И нашла вот это, - я достала из ридикюля свёрток и, осторожно приоткрыв край чёрного шёлка, показала гребень. - Вещица явно колдовская, Александр Васильевич. А они не появляются просто так… Нам нужно наведаться к вдове Завьяловой. Анфиса собиралась замуж за её сына Арсения, который служит кавалергардом в Петербурге.

Родин приподнял воротник шинели, прячась от ветра.

- Думаете, есть связь между столичным кавалергардом и этим предметом?

- Всякое возможно. Особенно в таких делах, которые мы расследуем, - ответила я. – Никогда не угадаешь, кто связан с тёмной стороной нашего мира.

- Ну что ж... поедемте, Татьяна Фёдоровна. Посмотрим, скрывает ли какие-нибудь тайны эта вдова Завьялова, - Родин подал мне руку, помогая забраться в экипаж. Кучер щёлкнул кнутом, и мы покатили по разбитой дороге, оставляя позади дом лавочника.

Мы отошли от крыльца на достаточное расстояние, туда, где заросли кустов скрывали весь обзор из окон.

- Я всё-таки попробую связаться с мужем Завьяловой, - сказала я Родину. - Если в доме это не даёт сделать тьма, то здесь, за его стенами, всё может получиться.

- Хорошо, - поддержал меня полковник. - Если дух покойного откликнется, спросите заодно, нет ли в дом иного входа.

Я закрыла глаза и сосредоточилась на том самом ощущении пустоты, которое всегда предшествует контакту.

- Дух Павла Завьялова, приди на мой зов!

Сначала ответом мне была лишь тишина. И я уже успела подумать, что ничего не выйдет. Возможно, тьма дома дотянулась и сюда, поглотив остатки души мужа Прасковьи.

Но вдруг совсем рядом пронеслось дуновение ледяного ветра. Подол моего платья рвануло в сторону, а изо рта вырвалcя белесый пар.

- Я зде-е-е-сь… - прошелестело прямо над моим ухом, заставив вздрогнуть. - Чего ты хо-о-чешь, живая? Зачем тревожишь меня?

- Мы ищем правду о том, что происходит в вашем доме, Павел. Расскажите, что скрыто в его глубинах?

Марево перед моими глазами сгустилось, обретая очертания высокого сутулого человека. Его лицо было бледным, почти прозрачным.

- То, что скрыто в глубинах, требует постоянной подпитки, - призрак болезненно поморщился. - Это древний голод, который никогда не проходит. Оно делится своей чёрной силой с тем, кто помогает ему искать «пищу» среди живых… Моя Прасковья заключила сделку, чтобы остановить старость.

- Но откуда эта тьма появилась? – спросила я, понимая, что зло такой силы не появляется просто так. Для этого требовался выброс энергии. Тёмной энергии.

- Дом стоит на костях. Задолго до того, как здесь заложили первый камень, на этом месте было чёрное капище. Место, где земля никогда не просыхала от крови, потому что та не успевала впитываться. Под полом гостиной лежит алтарный камень. Веками на нём обрывали жизни… Когда-то Прасковья разбудила зло, и теперь ему нужны молодые жизни. Она отдаёт их Тьме, а взамен получает плату – вечную молодость.

- Арсений тоже часть этой сделки? – спросила я, и призрак горько усмехнулся.

- Сын узнал, что происходит, и теперь он узник собственной матери. Прасковья давно перестала быть человеком… Я боюсь, что ради красоты и молодости она пожертвует нашим мальчиком без раздумий.

- Павел, мы постараемся помочь ему. Как нам войти в дом? Имеется ли путь, о котором Прасковья не знает?

- В конце сада есть старый ледник. Оттуда идёт ход в подвалы…

С последним словом призрак начал терять чёткость и вскоре совсем растаял. Обернувшись к полковнику, я в нескольких словах пересказала ему всё, что узнала от покойного Завьялова.

- Ситуация хуже, чем я предполагал, - задумчиво произнёс он. - Мы не можем медлить. Сегодня же под покровом темноты я приду сюда со своими людьми. Мы вытащим Арсения силой, чего бы это ни стоило. А после мне придется доложить Победоносцеву, что здесь явно требуется вмешательство кого-то из других стражниц.

- Нет! Погодите! - горячо возразила я. - Я не согласна, Александр Васильевич! Тьма в этом доме образовалась из-за вековых убийств и жертвоприношений! Это значит, что там колоссальная концентрация запертых страдающих душ. Если этим займётся кто-то из других девушек, то есть опасность, что стражница с иным даром просто уничтожит зло вместе с теми, кто ещё может быть спасён! Я не могу этого позволить!

Полковник внимательно посмотрел на меня, и в его глазах я увидела тень беспокойства.

- Татьяна Фёдоровна, вы понимаете, во что ввязываетесь? - тихо спросил он. - Вы уверены, что справитесь?

- Никто ни в чём не может быть уверен, когда дело касается древних тёмных сил, Александр Васильевич. Но если я не попробую освободить души, то не смогу ужиться со своей совестью.

Родин немного помолчал, глядя куда-то вдаль. Потом коротко кивнул:

- Хорошо. Будь по-вашему.

* * *

Отец Зосима смотрел на Северского, и в глубине его глаз плескался страх. Он не понимал, какой путь выбрал Господь для этого человека. Но ведь не зря сказано, что пути Его неисповедимы…

Тайный советник сидел напротив, откинувшись на бревенчатую стену. На нём была только простая белая сорочка с небрежно закатанными рукавами, обнажающими крепкие предплечья. Огонь из печурки бросал рваные блики на лицо Дмитрия, и в этих красноватых всполохах монах отчётливо видел черты его отца - того, чьё имя само по себе было грехом.

- Скажи мне, сын мой, - наконец нарушил тишину отец Зосима, - возможно ли, что твои чувства - это лишь искушение духа, рождённое твоим естеством? Жажда обладания и пламя страсти, а не тот тихий свет и смирение, что даются Господом? Не путаешь ли ты зов плоти с зовом души?

Гость медленно повернул голову. Его холодный взгляд заставил монаха невольно сжать чётки в руках.

- Вы хотите сказать, что если во мне корни адского света, то мне в принципе не подвластны истинные чувства? - ледяным тоном поинтересовался Северский.

Отец Зосима тяжело вздохнул и отвёл взгляд.

- Я ничего не хочу сказать, Дмитрий, - его голос дрогнул от искренней печали. - Ты сам должен ответить себе на этот вопрос. Ведь любовь - это всегда самопожертвование. Но способна ли Бездна на жертву, если она умеет только поглощать?

Северский усмехнулся, чуть подался вперёд, к огню, и пламя отразилось в его зрачках, делая их почти нечеловеческими.

- В конце концов, даже жители Ада были созданы Богом. Мы все Его дети. Разве не так, отче? Если Он допустил моё существование, значит, и для меня есть место в Его замысле.

Отец Зосима кротко улыбнулся и приложил руку к груди, словно стараясь унять сердечную боль.

- Да, это так, сын мой. Господь не оставляет никого, даже тех, кто в гордыне своей отвернулся от Него. В каждом творении теплится Его воля... - монах замолчал, подбирая слова. - Но представь на миг, что невозможное случилось. Что в тебе, вопреки всему, разгорелась та самая искупительная божественная искра. Ты заговорил о чувствах... Но думал ли ты о будущем? Как ты себе его представляешь, Дмитрий? Женишься, станешь строить семейный очаг под сенью церкви? Но загляни вглубь себя, за пределы своих желаний. Подумай, какую ношу, какое проклятое наследство ты передашь своим детям? Твоя кровь - это древняя печать, которую не смыть ни святой водой, ни годами покаяния. Готов ли ты обречь невинные души на ту же вечную битву с Бездной, которую ведёшь сам? Хватит ли у тебя сил смотреть в глаза сыну и видеть в них тени Ада, которые ты сам ему и подарил?

Северский застыл. Казалось, даже пламя в печи на мгновение замерло, перестав метаться. А потом он опустил голову на руки и взъерошил волосы. В этом жесте было столько человеческого отчаяния, что сердце отца Зосимы невольно сжалось.

- Этому всё равно не бывать, отче, - прошептал Дмитрий, не поднимая глаз. - И дело не только во мне. На ней Печать Ада... Метка иного зла, которую она сама позволила на себя поставить. Эта женщина выбрала свою сторону, а я - заложник своей.

Монах положил подбородок на сложенные поверх сучковатого посоха руки. Он долго смотрел на Северского, а потом сказал:

- Знаю я, о ком ты говоришь, сын мой... И заверяю тебя перед лицом Господа: не позволяла Татьяна сие с собой делать. Не было в том её воли, лишь злой умысел и тяжёлый крест, который ей довелось нести. Она - жертва этого клейма, а не союзница.

Тайный советник резко вскинул голову, его плечи напряглись, а взгляд стал острым, как лезвие бритвы.

- Что? - голос Дмитрия прозвучал хрипло, почти пугающе. - Что вы говорите, отче? Вы знаете Татьяну Ведовскую? Откуда?!

- Знаю, - спокойно кивнул монах, не отводя взгляда от лихорадочно блестящих глаз Северского. - Но более ничего сказать не могу… не мне сии тайны разглашать. Скажу лишь то, что душа Татьяны светла, хоть и пребывает в тени. На неё великое дело возложено, сын мой. Тяжёлое, кровавое, но праведное. Она несёт свой крест там, где другие бы давно сломались под весом тьмы.

Северский замер. Смысл сказанного был настолько глубоким, что он, шокированный, казалось, перестал дышать. Отец Зосима медленно поднялся, опираясь на свой посох.

- А теперь пойдём. Пора. Исповедуешься перед Господом.

Когда мы с полковником вернулись в уютный дом Евдокии Семёновны, она накормила нас обедом, и Родин отбыл. Я же пошла искать Серафиму. Девочка сидела на широком подоконнике в дальней комнате, обхватив колени руками. Её тоненькая фигурка казалась совсем крошечной на фоне тёмной стены леса. Фима не шевелилась, немигающим взглядом глядя туда, где надрывно шумел сосновый бор.

- Что случилось, дорогая? – я присела рядом. - У тебя нет настроения?

Малышка медленно перевела на меня взгляд. В её красивых глазах плескалась такая глубокая, недетская печаль, что у меня перехватило дыхание.

- Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось... - прошептала она.

- Но почему со мной должно что-то случиться? – с улыбкой поинтересовалась я.

- Потому что ты идёшь туда, где... чудище... - Фима придвинулась ближе и перешла на едва слышный шёпот, от которого по коже пробежал мороз. - Оно большое... и ест людей.

Я замерла, вглядываясь в лицо малышки. Неужели девочка чувствовала древнюю некротическую энергию капища?

- Откуда ты это знаешь? - я коснулась холодных пальчиков.

- Я чувствую... Оно ворочается там, под землей. Ему голодно, - подтвердила мою догадку девочка.

- Со мной всё будет хорошо, - я крепко обняла её. – Обещаю.

Осторожно, стараясь не разбудить, я подхватила её и отнесла в кровать.Мы ещё долго сидели, глядя, как колышутся тёмные верхушки сосен. Постепенно напряжение в теле Фимы исчезло, дыхание стало ровным и глубоким. Малышка уснула прямо у меня на руках.

Голос полковника Родина окончательно выдернул меня из вязкого марева.

- Что здесь происходит?! - он переводил ошарашенный взгляд с меня на Северского, а потом на скорчившуюся на полу Завьялову. Жандармы за его спиной напряжённо сжали рукояти револьверов.

Дмитрий медленно отстранился от меня. Его лицо в одно мгновение превратилось в непроницаемую маску.

- Мы поговорим с вами потом, Татьяна Фёдоровна, - тон Тайного советника стал безупречно светским, даже слегка холодным, но я видела, как в глубине его зрачков всё еще догорают остатки тёмного пламени. - А сейчас я вынужден откланяться. Прошу вас, будьте осторожны с Тьмой. Теперь вы понимаете, к чему она может вас привести? И да, думаю, оставим нашу встречу только для нас… Остальные ничего не вспомнят.

Северский сделал шаг назад и вдруг заговорил на латыни:

- Obscura mens, oblita lux. Quod vidistis, umbra devoret. Nihil fuit, nihil est. Dormite in ignorantia…*

В ту же минуту глаза Родина остекленел. Жандармы застыли, превратившись в живые статуи. Даже Завьялова перестала хрипеть, уставившись в пустоту невидящим взглядом. Время для них просто остановилось. Дмитрий повернулся ко мне, и на мгновение его маска дрогнула. Он посмотрел на меня так, словно хотел забрать с собой. А потом взял мою руку и медленно прижал к своим губам.

- До встречи, Татьяна, - едва слышно произнёс он. – Сегодня я навещу вас.

И прежде чем я успела хоть что-то сказать, граф развернулся и просто растворился в тенях за аркой, словно его никогда и не было. Но как Северский вообще здесь оказался?

Полковник резко мотнул головой. Его взгляд, только что пустой и остекленевший, начал обретать осмысленность. Он огляделся по сторонам с явным недоумением, будто на мгновение забыл, где находится и как здесь оказался. А я смотрела на Родина и не могла избавиться от внутреннего трепета. Победоносцев лично отбирал этих людей: лучшие из лучших, «псы Империи», чей разум прошёл через такие тренировки и закалку, что их не должен был взять ни один морок, ни одно внушение. Они были щитом против любой чертовщины. Но Северский с лёгкостью прошёл сквозь эту защиту. Его сила была исключительной.

- Татьяна Фёдоровна! - полковник в два шага оказался рядом и схватил меня за плечи, внимательно всматриваясь в лицо. - Вы бледны как полотно... Эта дрянь не причинила вам вреда?

Он бросил брезгливый взгляд на Завьялову.

- Нет... нет, - я заставила себя улыбнуться, хотя губы едва слушались. - Всё в порядке, Александр Васильевич. Не беспокойтесь.

Прасковья Ильинична же прижимала дрожащую руку к груди, уставившись в одну точку перед собой. Морок ещё не отпустил её. Я посмотрела на алтарь. Жертвенник, вмурованный в пол, изменился. В нём больше не было той бездонной засасывающей черноты. Тьма, которая пульсировала в нём веками, испарилась. Капище выглядело... куском мёртвого камня.

Холодный пот прошиб меня от затылка до пят. Тьма ушла. Но куда она могла деться? В голове мелькнула страшная леденящая мысль: «Она не ушла. Она нашла новый дом.».

Я почувствовала, как печать на спине, недавно горевшая огнём, вдруг затихла, став подозрительно… сытой. Словно паразит, который только что закончил роскошный ужин. «Неужели я... впитала всё это в себя?» - эта догадка была настолько ужасной, что я судорожно вздохнула, заставляя себя отогнать её, запереть в самый дальний угол сознания. Сейчас самое главное — страдающие души.

Я медленно опустилась на колени: прямо на грязный ледяной пол перед освободившимся от зла и тьмы камнем. Мои ладони легли на шершавую поверхность алтаря.

- Господи Иисусе Христе, упокой души рабов Твоих, в неволе и муках скончавшихся... Узы каменные - рассыпьтесь, цепи невидимые - падите. Не кровью купленное, не волей данное, а тьмой закованное ныне мною отпускается. Идите на свет, где нет ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная... - я почувствовала, как под моими ладонями камень едва заметно завибрировал, и продолжила: - Земля - земле, прах - праху, а искра божья - к небесам. Уходите. Вы свободны.

По комнате пронёсся едва слышный многоголосый вздох. Казалось, сотни несчастных испытали облегчение. Воздух на мгновение стал тёплым, запахло весенним лугом и почему-то ладаном… Краем глаза я увидела, как Родин перекрестился, а жандармы невольно сняли фуражки. Алтарь под моими руками пошёл мелкими трещинами и рассыпался в серую пыль.

Всё было кончено. Души ушли. Но я знала, что этот вечер изменил и меня навсегда.

Поднявшись с колен, я подошла к Завьяловой. Холёная, сияющая молодостью красавица, встречавшая нас сегодня днём, исчезла. Теперь передо мной сидела женщина лет шестидесяти с лёгкой проседью в тёмных волосах.

- Ваш грех, Прасковья Ильинична, так велик, что земного правосудия для него будет мало. Мой вам совет: остаток дней своих проведите в молитве. Уйдите в монастырь, запритесь в самой дальней келье. Это самое меньшее, что вы можете сделать, чтобы хотя бы попытаться отмолить ту тьму, которую вы впустили в этот мир, - обратилась я к ней. - И отпустите несчастную утопленницу. Перестаньте терзать её: она достаточно настрадалась по вашей милости.

Завьялова медленно подняла на меня взгляд. В её глазах не было раскаяния — только бесконечная выжженная пустота и тлеющий уголёк безумия. Она заговорила свистящим жутковатым шёпотом:

- Чтобы я ни сделала... какие бы счета мне ни предъявляли там, - женщина ткнула костлявым пальцем вверх, - но к утопленнице не имею никакого отношения. Да, я губила девок-крестьянок. И Анфису я хотела извести: ведь не пара она моему сыну. Но я успела лишь передать ей заговорённый гребень, чтобы она зачахла понемногу. Но вот только остальное приписывать мне не надо!

Мы с Родиным переглянулись. Похоже, ещё кто-то или что-то другое охотится на здешних землях.

- Александр Васильевич, кажется, наше дело очень далеко от завершения.

***

Жандармы увели Прасковью Ильиничну, а мы направились к главному входу усадьбы. Полковник не стал церемониться. Его кулак обрушился на дверь с такой силой, что эхо разлетелось по всей округе. Когда замок, наконец, щёлкнул, на пороге показалась уже знакомая нам служанка. Свеча в её руке дрожала.

- Барыня почивает…

- Твоя барыня задержана! – рявкнул Родин. - В сторону!

Он отодвинул испуганную служанку плечом и, войдя в дом, мы поднялись по лестнице на второй этаж. Служанка семенила следом, несвязно причитая и всхлипывая.

- Где комната Арсения? - Родин обернулся к ней на верхней площадке. Его взгляд не обещал ничего хорошего. - Открывай. Немедленно!

Трясясь всем телом, женщина выудила связку ключей и открыла ближайшую дверь.

Переступив порог, я сразу увидела в полумраке худой высокий силуэт в белой ночной сорочке.

- Арсений? – тихо произнесла я, и он сделал шаг вперёд.

- Кто вы? Где моя мать?

- Мне очень жаль, но Прасковья Ильинична задержана, - ответил Родин. После чего, повернувшись к служанке, резко сказал: - Зажгите, в конце концов, свечи!

Та засуетилась у подсвечника, и вскоре вспыхнувший свет выхватил из темноты молодого человека. Он был поразительно красив: той утончённой красотой, которая встречается лишь на старинных полотнах. Высокий, пугающе худощавый, в белоснежной длинной сорочке, которая подчеркивала его нездоровую бледность. Огромные, тёмные, обрамленные густыми ресницами, глаза казались двумя бездонными омутами на застывшем лице Арсения.

- Это правда? – хрипло поинтересовался он. - Моя мать больше никому не причинит зла?

- Да, Арсений Павлович, - полковник немного смягчил тон, явно поддавшись этому обезоруживающему виду жертвы. - Прасковья Ильинична под стражей. Теперь вам ничего не угрожает.

Арсений медленно выдохнул, его плечи опустились, словно с них сняли непосильный груз. Парень на секунду прикрыл глаза, и на красиво очерченных губах появилась слабая, едва заметная улыбка.

__________

* Obscura mens, oblita lux. Quod vidistis, umbra devoret. Nihil fuit, nihil est. Dormite in ignorantia… (лат.) - Темный разум, забывший свет. То, что вы видели, пусть поглотит тень. Ничего не было, ничего нет. Спите в неведении…

Молодой Завьялов медленно перевёл взгляд на полковника. В тусклом свете свечей его лицо походило на посмертную маску: ни одна жилка не дрогнула, ни одна эмоция не исказила эти правильные черты.

- Могу ли я остаться в своем доме? - спросил он.

Родин даже немного опешил от такого вопроса.

- А кто вам может это запретить, Арсений Павлович? Вы теперь здесь полноправный хозяин. Ваша мать... ну, вы понимаете. Но позвольте, разве вам не пора возвращаться в полк? Вы ведь в Гвардии числитесь?

- Думаю, стоит написать прошение командиру полка, чтобы мне предоставили отпуск по семейным обстоятельствам, - ответил молодой человек. В его глаз блеснул расчётливый огонёк. - Я надеюсь, что никакой огласки не будет? Мне бы очень не хотелось, чтобы грязь от поступков моей матери легла на моё имя. Гвардейская честь - вещь хрупкая.

- Разумеется. Дело слишком специфическое. Оно пройдёт по ведомству под грифом «секретно». Никто ничего не узнает, обещаю вам.

Арсений едва заметно склонил голову в знак благодарности.

- Благодарю вас. Вы даже не представляете, как это важно для меня.

Внутри меня всё сжалось от необъяснимой неприязни. Вроде бы всё правильно: молодой человек заботится о будущем, о чести мундира, он натерпелся от матери и хочет поскорее забыть этот кошмар. Но та манера, с которой Арсений это произнёс... В ней не было ничего, кроме холодной, почти брезгливой заботы о собственной чистоте. Словно он случайно наступил в лужу и теперь торопливо оттирает сапог дорогим платком.

- Вы так спокойны, Арсений Павлович, - не выдержала я. - После всего, что здесь произошло... ваша выдержка просто поражает.

Он повернулся ко мне, и на его губах появилась та самая слабая, обезоруживающая улыбка.

- Вы принесли в этот дом избавление. Спасибо.

Парень пристально смотрел на меня, но в его глазах не было благодарности. Там было что-то другое - оценивающее, липкое, как вода в застойном пруду.

- Что ж, нам пора, - я слегка склонила голову. - Берегите себя, Арсений Павлович.

- Уж я постараюсь, - ответил он. - Всего доброго.

Когда мы с Родиным наконец вышли из удушливой атмосферы дома, ночной воздух показался мне самым прекрасным ароматом на свете.

- Вам не показался он странным, Александр Васильевич? - я посмотрела на полковника.

- Более чем, - он тяжело вздохнул и нахмурился. - Знаете, Татьяна Федоровна… сначала я увидел в Завьялове жертву. Несчастного юношу, затравленного безумной матерью... Но потом Арсений Павлович стал всё больше напоминать мне скользкую холодную змею, которая только что сбросила старую кожу.

- А что, если мы оставили в этом доме существо куда более опасное, чем его мать? – я остановилась и повернулась к тёмным окнам особняка. – И как хорошо, что сила алтаря уничтожена…

Родин помрачнел ещё сильнее.

- Что вы намерены предпринять? У вас есть план?

- Придётся вызвать дух одной из девушек. Может, он окажется более разговорчивым, - мне уже хотелось поскорей покончить с этим расследованием и вернуться домой. – Займёмся этим прямо завтра утром.

* * *

Арсений бесшумно спустился вниз и сразу увидел служанку, стоящую у двери. В руках она сжимала узел с вещами. Стремительно приблизившись к ней, молодой человек вцепился в плечо женщины и дёрнул назад.

- Куда собралась, дрянь? - прошипел он.

Женщина рухнула на колени, узел выпал из её рук, и по полу рассыпались нехитрые пожитки.

- Пощадите, Арсений Павлович! Христом Богом молю! - запричитала служанка, захлебываясь слезами. - Ведь что мне было приказано, то я и делала! Барыня велела...

- Нет тебе прощения... лицо парня исказилось в жутком оскале. - Пусть тебя твой Бог прощает.

Арсений схватил женщину за волосы и с силой ударил головой об пол. Раз, другой... Когда тело женщины обмякло, он, не оборачиваясь, бросился вглубь дома. Миновав подсобные помещения. Молодой человек спустился в подвал и, ворвавшись в комнату с алтарём, замер. Жертвенник был «мёртвым».

* * *- Не-ет... – взвыл Арсений, падая на колени. Его руки лихорадочно шарили по треснутой поверхности, он раскачивался из стороны в сторону, прижимался лбом к холодному граниту, словно пытаясь согреть его своим телом. - Не-е-е-ет! Что они натворили???... Что?!

Я лежала в постели, но сон не шёл: перед глазами, словно в калейдоскопе, крутились события, случившиеся в усадьбе. Лицо Северского… его голос и та абсолютная власть над чужим разумом, которой он обладал. Это пугало и восхищало одновременно, заставляя кровь бежать по жилам быстрее.

За окном внезапно так раскатисто громыхнуло, что задрожали стекла. Я посмотрела на раскачивающиеся за окном ветви. Гром на голые деревья… не к добру это. Старики говорили, что это предвещает тяжкие испытания. Поднялся ветер, и вдруг сквозь его завывание раздался стук. Я замерла прислушиваясь. Стук повторился. Накинув халат, я подошла к окну, чувствуя босыми ногами холод деревянного пола. В этот миг небо расколола ослепительная вспышка молнии, на долю секунды превратив ночь в день. И её свет озарил стоящий за окном высокий силуэт, который невозможно было спутать ни с кем другим.

Северский.

Но страха не было. Только какое-то шальное, дикое чувство узнавания, словно я ждала его именно сейчас. Я потянула за ручку и распахнула створку. Порыв ветра бросил мне в лицо капли дождя и разметал волосы по плечам. Дмитрий с кошачьей легкостью перемахнул через подоконник и выпрямился. Он буквально навис надо мной, заполняя собой всё пространство комнаты.

- Вы не спите, Татьяна Фёдоровна? - проникновенно произнёс нежданный гость. Голос дрожью отозвался в каждой клеточке. - В такую ночь только грешники и призраки ищут пристанища. К кому из них вы отнесёте меня?

- Главное, к кому вы себя сами относите, Дмитрий Александрович, - ответила я, закрывая окно. - Проходите. Садитесь у печки, вы совсем промокли.

Он молча кивнул и, сняв пальто, повесил его на спинку стула. После чего присел в кресло у теплого бока «голландки». Я зажгла свечу, и неверный дрожащий свет выхватил из темноты лицо графа с тенями, залёгшими у глаз.

- Думаю, пришла пора поговорить откровенно. И повторюсь: вы мне дороги. Я испытываю к вам чувства с того самого мгновения, как увидел вас впервые. Это было подобно вспышке молнии, которая ослепляет… Необъяснимое, дикое ощущение, будто я искал вас столетиями… и наконец, нашёл.

Я слушала его почти не дыша, судорожно сжав пальцами ворот халата у самого горла. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его стук заглушает раскаты грома за окном.

- Но почему вы так вели себя в ресторане?

- В тот вечер я почувствовал на вас печать. Печать истинного зла, древнего и беспощадного. Мой разум помутился от ярости и разочарования… я решил, что вы добровольно отдались этой тьме. Но теперь я знаю, как ошибался. Отец Зосима, единственный человек, чьему слову я доверяю беспрекословно, переубедил меня. И всё же меня сдерживает другое…

- Что же? - выдохнула я, не в силах отвести взгляд от лица графа. В полумраке его черты казались еще более резкими, почти демоническими, пугающе прекрасными и чужими.

- Моя сущность, Татьяна. То, кем я являюсь на самом деле. Кровь, текущая в моих жилах, и сила, выбранная не мной, но которой обязан служить. Это то, что я изменить уже не в силах.

Внезапно Дмитрий резко поднялся и шагнул ко мне. Он схватил меня за плечи, сжал так крепко, что я почувствовала тепло его пальцев даже сквозь ткань халата. Лицо графа оказалось настолько близко, что я могла увидеть своё собственное отражение в его бездонных глазах.

- Вы понимаете, это не просто страсть, - голос Северского понизился до хриплого шёпота. - Я хочу видеть вас своей женой. Матерью моих детей… Своим светом в этой вечной тьме.

Тут же, не давая мне опомниться, он подался вперёд и страстно поцеловал. Это был поцелуй, который сжёг все мосты, опрокинул все преграды, стёр пространство и время. Его губы были требовательными, горячими, властными. Мир вокруг вдруг пошатнулся, и ноги подкосились. Но руки невозможного мужчины крепко держали меня, не давая упасть. Я утонула в этом водовороте чувств, отвечая на поцелуй всей своей изголодавшейся по теплу душой. Вихрь захлестнувших эмоций, словно вытягивал из меня последние остатки воздуха. Когда Дмитрий, наконец, оторвался от моих губ, я тяжело дышала, пытаясь восстановить силы. Его взгляд прожигал меня насквозь.

- Но это лишь часть правды, Татьяна. Есть и другая… Та, что не даёт мне покоя каждую ночь, та, что отравляет каждый день. Та, из-за которой я не смею… не смею по-настоящему прикоснуться к вам. Я не просто человек, наделенный силой. Я… сын Сатаны.

Я застыла, пронзенная этим признанием. Дмитрий не отпускал моих плеч, в его взгляде плескалось нечто нечеловеческое, древнее и невыносимо тоскливое. Он искал в моих глазах приговор. Или спасение.

- Ну же, Татьяна... - выдохнул он, и в этом шёпоте было столько надрыва, что у меня защемило сердце. - Скажите хоть слово. Прокляните меня, выгоните прочь в эту грозу... но только не молчите. Ваше молчание для меня страшнее адского пламени.

Всматриваясь в глубину моих глаз, Дмитрий наверняка пытался разглядеть там тень ужаса и отвращения. Возможно, он ждал, что я отшатнусь, закричу. Что прикроюсь крестным знамением или посмотрю на него, как на чудовище. Но он не дождался. Во взгляде графа была мольба. Или,скорее, молчаливая яростная просьба увидеть в нём человека, несмотря на ту тьму, что текла в жилах вместо крови. Северский искал подтверждения: сможет ли моя вера и та светлая сила, что живет во мне, принять его таким? Или же его происхождение навсегда поставит между нами стену, которую не пробить даже самым страстным поцелуем?

Я медленно подняла руку и коснулась щеки графа.

- Я не собираюсь прогонять вас, Дмитрий Александрович. Ваша битва намного труднее, чем борьба обычного человека с повседневными искушениями. Чтобы каждый день усмирять свою мятежную натуру, чтобы удерживать в узде ту древнюю мощь, что течёт в вашей крови… для этого нужно иметь недюжинную силу и истинную, выстраданную веру. Это намного важнее и благороднее, чем пресная праведность тех, кто никогда не знал искушений, и чья добродетель не стоила им ни единого усилия. Легко быть светлым, когда ты рожден в лучах солнца. Но оставаться верным добру, будучи порождением тьмы - вот истинный подвиг, который вызывает во мне лишь глубочайшее уважение.

- Вы не боитесь меня? – тихо спросил Дмитрий, беря моё лицо в ладони.

- Бояться нужно тех, кто скрывает свою тьму даже от самих себя. А вы открыли её мне. И в этом доверии я вижу вашу самую человечную сторону.

Вспышка страсти была подобна удару молнии, которая только что расколола небо над Вырицей. Мы снова слились в поцелуе с отчаянием двух утопающих, нашедших друг друга в шторме. В порыве охватившего меня безумия, не желая больше никаких преград между нами, потянула за края его рубашки. Пуговицы поддались, обнажая горячую кожу. Мои ладони скользнули по сильным плечам, опускаясь ниже, к лопаткам… Внезапно я ощутила под кончиками пальцев страшный рельефный узор. Бугры жёстких переплетений рубцов, которые, казалось, покрывали всю спину.

- Что это?.. - мой шёпот прозвучал почти испуганно.

Дмитрий замер, но не обернулся, когда я быстро обошла его, держа свечу так, чтобы свет упал на его спину. Представшая передо мной картина заставила охнуть, прикрыв рот рукой. В тусклом колеблющемся пламени я увидела настоящую карту страданий. Множество шрамов — старых, побелевших от времени, и совсем свежих, багровых, ещё не затянувшихся до конца. Они не были похожи на следы от плети или сабли. Это были рваные, хаотичные отметины, будто плоть лопалась изнутри, не выдерживая колоссального давления. Северский медленно повернулся ко мне. Лицо его было спокойным, но в глазах застыла такая вековая усталость, что мне захотелось плакать. Граф небрежным жестом накинул рубашку обратно на плечи, скрывая это жуткое свидетельство своей жизни.

- Это каждый мой поход в храм, Татьяна Фёдоровна, - его голос был ровным, почти будничным, и от этого становилось еще страшнее. - Когда я вхожу под своды Божьего дома, когда слышу молитвы… тьма внутри меня начинает бунтовать. Она разрывает мою оболочку, пытаясь вырваться или уничтожить сосуд, который посмел приблизиться к свету.

О Боже… каждая его попытка быть «просто человеком» стоила невыносимых физических мук. Дмитрий был живым полем битвы между адом, который его породил, и небом, к которому он стремился.

- Вы идёте туда, зная, что это причинит вам такую боль?

- Моя вера - это не тихая радость, Татьяна, - граф подошёл ближе, и теперь в его взгляде была такая глубокая искренность, от которой кружилась голова. - Моя вера - это война. И шрамы — увы! — мои единственные медали.

Я почувствовала, как по щекам потекли слёзы от благоговения перед его силой. Теперь я видела не демона и не холодного аристократа. Я видела мученика, который сам выбрал свой крест.

Дмитрий нежно перехватил мою руку, прижал мою ладонь к своим губам. За окном снова сверкнула молния, на мгновение осветив его лицо - величественное, пугающее и бесконечно одинокое. И в этот миг я всей душой приняла, что моя жизнь больше никогда не будет прежней. Я только что заключила союз не с человеком, а с самой судьбой.

- И поэтому я вынужден откланяться, - продолжил Дмитрий. - Я не имею права пользоваться вашей минутной слабостью или состраданием. Вы заслуживаете много большего, душа моя.

Он достал из внутреннего кармана пальто небольшую коробочку, обтянутую бархатом, и открыл её. Внутри находилось кольцо с рубином.

- Вы станете моей женой, Татьяна Фёдоровна?

- Да… - выдохнула я. - Да!

Граф бережно взял мою руку и надел кольцо на палец. Он не стал целовать меня в губы. Вместо этого Северский склонился и запечатлел долгий поцелуй на лбу.

- Спасибо… - прошептал он. - Надеюсь, когда-нибудь вы расскажете мне о вашей секретной деятельности?

Я невольно улыбнулась.

- Обязательно, Дмитрий Александрович. Мы оба храним слишком много тайн... Но как вы оказались здесь именно сейчас?

Северский подхватил своё пальто, накинул его на плечи и, подойдя к окну, обернулся:

- Я чувствую вас. Моя кровь зовёт вашу, и против этого нет защиты.

Граф легко перемахнул через подоконник, задержавшись лишь на секунду, и договорил:

- А теперь пришла пора освободить вас от чужой воли. Встретимся в Петербурге.

* * *

Юлиан сидел в кресле, медленно, почти гипнотически поглаживая своего огромного чёрного кота. Зверь щурился, и его глаза жутковато светились в полумраке комнаты.

Нуар развалился напротив, вытянув ноги к камину.

- Наше время близится, - медленно произнёс Юлиан. - Печать на женщине впитала древнюю тьму. Скоро эта сила станет моей. Как и сама её носительница.

Нуар лениво повел плечом, переводя взгляд на брата.

- Но Татьяна до сих пор противится книге, брат.

- Это ненадолго, - старший Вальмонт усмехнулся. - У отчаяния есть свойство ломать даже самые крепкие убеждения. Я сделаю так, что у неё не останется выбора. Татьяне придётся принять помощь книги, чтобы спасти то, что ей дорого. И тогда ловушка захлопнется. А нам пора готовиться к Чёрному венчанию. Это должно быть феерично! Настоящий триумф Тьмы. Из Европы уже подтвердили свой приезд наши старые союзники: барон фон Ребсток и графиня Монтини. Такие гости требуют соответствующего масштаба.

Юлиан поднялся, и кот бесшумно спрыгнул на ковёр.

- Мы должны отсечь головы Российской Империи. И светскую, и духовную. Но сначала праздник.

- А что ты думаешь по поводу ребёнка? – с интересом спросил Нуар.

- Это моя плоть и кровь. Да, её мать оказалась слабой духом, но при должном воспитании девочка вырастет истинной дочерью Тьмы. В её жилах течет кровь Вельзевула! Самого Князя, чьё имя заставляет содрогаться небеса! Но самое чудесное ждёт впереди. Татьяна родит мне сыновей, с которыми никто не сравнится по силе. Они подчинят себе всё царство теней, они выстроят мост между жизнью и смертью, по которому мы пройдем к абсолютному господству. Мир мёртвых станет их колыбелью, а мир живых - их троном. Никакая Империя, никакие молитвы не устоят перед армией, которой не страшна гибель, потому что они и будут самой Смертью.

Я долго ворочалась, слушая дождь за окном. Кольцо Дмитрия, казалось, излучало едва заметное тепло, и это было приятно. Сердце то пускалось вскачь при мысли о его признании, то сжималось от страха перед тем, какую цену он платит за свою человечность. Лишь под утро, когда небо за окном начало окрашиваться в нежно-сиреневый цвет, я забылась тяжёлым чутким сном. Но поспать удалось недолго. Сначала сквозь дрёму донеслось приглушённое хихиканье, а потом кровать качнулась.

- Таня просыпайся! - ворвался в сон весёлый голосок Серафимы.

Я с трудом разлепила веки и прямо перед носом увидела Рыжика, сидящего на подушке. Он зевнул и снова принялся сосредоточенно ловить лапкой прядь моих волос. Малышка плюхнулась рядом и по-детски доверчиво положила голову мне на плечо.

- Мы пойдём на ярмарку?! Ну, пожалуйста! - она посмотрела с такой надеждой, будто от этого зависела её счастье.

- На какую ярмарку, егоза? - я сонно улыбнулась, притягивая девочку к себе.

- Евдокия Семёновна сказала, что сегодня большая ярмарка! - затараторила Фима. - Там всё-всё на свете! Она говорит, приехали балаганы с Петрушками и настоящий шарманщик с обезьянкой в красном камзоле! А ещё там продают такие огромные сахарные петушки на палочках, прозрачные-прозрачные! И медовые пряники с картинками! Евдокия Семёновна обещала, что там будут карусели с расписными конями, которые кружатся, кружатся под музыку... Мы ведь пойдём? Там фокусы станут показывать!

- Хорошо, я подумаю! – я немного пощекотала Фиму, и мы пошли завтракать.

На кухне было светло и уютно. Солнечные зайчики прыгали по медным тазам для варенья, а в воздухе стоял умопомрачительный аромат свежей выпечки и топлёного молока. Вдова лесничего как раз снимала со сковороды очередной ажурный блин.

- Евдокия Семёновна, - обратилась я к ней, присаживаясь за стол. – Мне нужно отлучиться по делу. Вы не могли бы взять Фиму с собой на ярмарку? А я закончу, и мы с полковником постараемся вас найти.

Женщина обернулась, вытирая руки о передник.

- Хорошо, барышня! Не переживайте вы так! Мы погуляем с деточкой, на Петрушек посмотрим и пряников купим. А вы свои дела делайте спокойно.

Родин приехал примерно через час. Пока я надевала пальто и шляпку, полковник рассказал, что узнал?

- Одной из убитых девушек была дочь владельца типографии господина Шеффера. Девушку звали Клара. Её нашли у реки. Вы хотите поехать на место, где обнаружили тело или в типографию?

- Думаю, что сначала стоит отправиться к реке. Возможно, нам и не придётся тревожить родителей покойной, - ответила я, выходя на крыльцо. – Духи охотнее приходят на место своей гибели.

Проезжая по центральной улице, я с интересом наблюдала, как повсюду развешивают разноцветные ленты, а мужики сколачивают из свежих досок торговые ряды. В воздухе витал аромат сдобных калачей. Ярмарка готовилась к открытию.

Вскоре дорога свернула к реке. Её высокие обрывистые берега из красного песчаника казались кровоточащими ранами. Экипаж остановился, и Родин подал мне руку, помогая выйти. Оредж тёк почти бесшумно, лишь изредка с тихим плеском облизывая камни у подножия крутого склона.

- Клару нашли вон там, - полковник указал на узкую полоску берега под поваленной ивой.

Я подошла ближе и, закрыв глаза, настроилась на частоту мёртвых.

- Дух Клары Шеффер, явись на мой зов!

Воздух мгновенно заледенел. Пространство дрогнуло, и прямо из серого тумана у воды соткался силуэт. Это была молодая девушка с длинными волосами.

- Клара... – тихо спросила я. - Кто причинил вам зло? Кто забрал вашу жизнь?

- Завьялов... - прошелестело в воздухе. - Завьяло-о-ов...

Я резко обернулась к полковнику.

- Александр Васильевич! Это действительно Арсений. Нужно немедленно ехать за ним!

- Не-е-ет... - вдруг заволновался призрак. Её фигура начала дрожать и расплываться, как отражение в потревоженной воде. - Не-е-ет... Это Па-а-авел... Павел Завьяло-о-ов...

- Что?! – я изумлённо уставилась на то место, где ещё секунду назад находилась Клара. - Павел?!

Родин быстро шагнул ко мне.

- Татьяна Александровна, что происходит? О чём вы говорите?

Я медленно перевела взгляд на полковника.

- Арсений Завьялов ни при чём, - мой голос дрогнул от внезапного озарения. - Это дело рук его отца. Павла.

- Но он же мёртв! - недоуменно протянул Родин, потирая переносицу. - Вы же сами, Татьяна Александровна, вызывали его дух в имении...

Она догадывалась, что внутри Арсения скрывается кто-то другой... Её муж, который не захотел уходить в небытие и буквально «выселил» душу собственного ребенка, чтобы вернуться!- Да... вызывала, - задумчиво произнесла я, и в этот момент все кусочки пазла в моей голове встали на свои места. - Что, если Прасковья Завьялова заперла в комнате вовсе не своего сына?

- Но почему она ничего не сказала?! – недоумённо протянул Родин. - Если Завьялова знала, что это не её сын, если она пыталась спасти своего ребёнка, то разумнее было бы предупредить нас.

- Не знаю, Александр Васильевич, - я быстрым шагом направилась к экипажу. - Человеческая душа - потёмки. Сейчас это вообще не важно. Поехали! Нельзя терять ни минуты!

- В имение Завьяловых! - приказал полковник кучеру, запрыгивая в карету следом за мной.

Когда мы въехали в центр, темп движения резко замедлился, а потом оно и вовсе прекратилось.

- В чём дело?! - Родин высунулся из окошка. – Почему стоим?!

- Не проехать, ваше высокоблагородие! - донёсся виноватый голос извозчика. - Ярмарка в самом разгаре, народу - тьма! Площадь перекрыли, лавки прямо на дороге стоят. Объезжать нужно!

- Так объезжай! Живо! - раздражённо крикнул полковник. – Да что ж такое!

А я смотрела, как мимо нас текла пёстрая шумная толпа: яркие платки, смех, крики зазывал… и вдруг среди людского водоворота мелькнул знакомый красный капор. Серафима! Девочка шла рядом с мужчиной, который держал её за руку. Арсений!

- Серафима у Завьялова! – выдохнула я, на ходу выскакивая из экипажа. – Фима!

Но мой голос утонул в ярмарочном многоголосье. Тогда я бросилась в самую гущу толпы. Мир превратился в безумный калейдоскоп: потные лица, запах дешёвой махорки и приторных духов, лотки с яркими лентами, которые лезли прямо в глаза. Кто-то грубо толкнул меня в плечо, чья-то корзина зацепила подол пальто, послышался треск ткани. Но я ничего не замечала, кроме удаляющегося красного капора. Ещё минута, и они скроются за углом торговых рядов!

Я резко остановилась и собрала всю свою волю.

«Серафима, стой! Повернись ко мне!» - мысленный приказ ударил невидимой волной, прошивая толпу.

Малышка замерла так резко, будто натолкнулась на прозрачную стену. Завьялов по инерции сделал ещё шаг, едва не вывернув девочке руку. Фима медленно, словно во сне, обернулась. Арсений тоже. В следующее мгновение он рывком подхватил малышку на руки и, расталкивая людей, бросился бежать прочь от площади. Передо мной мелькнула спина Родина, который локтями расчищал себе путь. Я рванула следом.

Мне казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы, наконец, вырвались из душной шумной толпы и оказались на пустой боковой улочке, ведущей к реке. Я оглянулась. Улица была совершенно безлюдна, все местные жители были на ярмарке. Полковник, чуть опережая меня, медленно двигался вперёд, вытянув револьвер.

В этот момент мой взгляд зацепился за старый покосившийся дом, окружённый зарослями. Внутри что-то ёкнуло, и, тихо свистнув, я указала рукой Родину на него, после чего направилась к полуразвалившейся калитке. Я шагнула внутрь и среди сухих остовов прошлогодней травы увидела узкую тропинку, явно протоптанную бродячими собаками. На влажной почве отчетливо виднелись свежие следы. И тут до моих ушей донёсся глухой стон. Не теряя ни секунды, полковник, шедший за мной, взбежал на крыльцо. Под ударом его сапога дверь застонала и слетела с петель.

Картина, представшая нашим глазам в пыльной, залитой скудным светом комнате, заставила застыть на месте. Арсений Завьялов лежал на грязном полу. Его тело выгнулось дугой и сотрясалось в жуткой крупной дрожи, словно через него пропускали электрический ток. Лицо его посинело, глаза закатились так, что видны были только белки, а с губ стекала густая белесая пена. Рядом сидела Серафима. Её маленькая ладошка была плотно прижата ко лбу молодого человека.

- Серафима! – крикнула я. - Остановись немедленно!

Девочка вздрогнула. Взгляд её мутных, словно затянутых пеленой глаз скользнул по нам, и Фима медленно отвела свою крохотную ручку от лба Арсения. Тело мужчины мгновенно обмякло. Я бросилась к малышке и, упав перед ней на колени, крепко прижала хрупкое тельце к себе.

- Господи, Фима, ты зачем пошла с ним?! Почему ты не позвала на помощь? Где Евдокия Семёновна?!

- Не ругайся, Танечка. Это плохой человек, - ответила малышка спокойным голосом. - Он хотел сделать нам плохо. Я знала, что ты придёшь. Мне сказали мёртвые люди. Потому и пошла. Евдокия Семёновна не виновата. Он толкнул её под карусели.

- О Боже… - я повернулась к Родину. – Александр Васильевич, разузнайте, что с вдовой!

- Но как же… - он кивнул на Арсения.

- Ничего с нами не случится, - усмехнулась я, и он, всё ещё шокированный, кивнул. – Ах, ну да… Чего это я, в самом деле?

Полковник ушёл, а я снова посмотрела на Серафиму. Нам предстоял серьёзный разговор.

Я взяла личико малышки в свои ладони и заставила её посмотреть себе прямо в глаза.

- Фима, послушай меня очень внимательно. Сила, которая живёт в тебе - это не игрушка и не розги для наказания. Ты должна научиться пользоваться ею с великим умом и ещё большим милосердием.

- Но это плохой человек! - воскликнула девочка, гневно нахмурив бровки. В её детском мире всё было просто: если человек причиняет боль, он заслуживал кары. - Он толкнул Евдокию Семёновну! Он хотел забрать меня!

- Послушай, - я погладила Серафиму по волосам. - В мире не всё является плохим, даже если оно кажется таковым на первый взгляд. Этого мужчину захватило зло. Но сам по себе он не является злом. Понимаешь? Мы должны уничтожить тьму, которая им управляет, но при том попытаться спасти самого человека. В этом и заключается наша настоящая работа.

Малышка затихла, переводя взгляд с меня на бледного, едва дышащего Арсения.

- И как это сделать? - тихо, с любопытством спросила она. - Как спасти, если он кусается изнутри?

- Мы обязательно это придумаем. Но ты должна запомнить на всю жизнь: калечить людей, даже самых заблудших, нельзя. Сила дана нам не для того, чтобы с лёгкостью судить и казнить. Сначала нужно разобраться, что привело к беде, и попытаться исцелить. Гнев - плохой советчик. Обещай мне, что больше не будешь так делать.

Серафима шмыгнула носом и, кивнув, уткнулась в моё плечо. Я же надеялась, что она всё поняла как надо, и мы не столкнёмся с проявлением Тьмы в будущем. Хотя прекрасно понимала, что борьба за душу девочки затянется не на один год.

Вот так, обнявшись, мы просто молчали некоторое время. Между нами появлялось доверие, что не могло не радовать.

Послышались быстрые шаги, и в комнату вошёл полковник.

- С Евдокией Семёновной всё в порядке. Ушибла плечо, испугалась. Но, слава богу, это всё. Её сейчас на ярмарке добрые люди отпаивают рябиновой настойкой с горячими пирогами, - обрадовал он нас.

Я с облегчением выдохнула. Жива. Добрая женщина жива. Это было самое главное.

- Что будем делать с этим? - Родин кивнул на Арсения. – Завьялов без сознания?

- Да. Отвезём Арсения в имение. Я попробую вытащить из него Павла. Зовите извозчика, пусть поможет перенести его в экипаж.

После всего случившегося Арсений пришёл в себя через час, но ничего не помнил. Ни задержания матери, ни смерти служанки, ни того, как его собственное тело служило пристанищем для отца-безумца. Полковник Родин взял на себя всю грязную работу: писал отчёты и заполнял бумажки, чтобы дело об убийстве так и не увидело разглашения. В империи умели хранить тайны. Особенно те, что касались тёмной изнанки жизни. Гвардейский мундир Арсения должен был остаться незапятнанным. Александр Васильевич распорядился, чтобы уже на следующее утро молодого человека отправили в Петербург, в расположение его полка, под присмотр надёжных лекарей. С Прасковьей Завьяловой всё было иначе. Её повезли в сырые, пахнущие плесенью подвалы секретного отделения. Что именно ждало её за их коваными дверями, оставалось только догадываться. А вот Евдокия Семёновна долго не могла прийти в себя. Она всё порывалась поцеловать мне руки, заливаясь горькими слезами и причитая, что «не уберегла ангелочка Серафиму». Нам с Александром Васильевичем стоило немалых трудов убедить испытывающую вину женщину, что такое зло было не под силу остановить обычному человеку.

Когда карета, наконец, тронулась, унося нас из Вырицы, я облегчённо откинулась на мягкое сиденье. Фима сидела рядом, совершенно счастливая, поглаживая свернувшегося на коленях Рыжика. Родин молчал, глядя на проплывающие мимо перелески. Наконец он перевел на меня свой задумчивый взгляд.

- Татьяна Александровна, я похлопочу о том, чтобы останки Глафиры были перезахоронены по-человечески на церковном погосте. Она была не вольна в своём поступке. То, что девушка сделала с собой, не являлось выбором отчаявшейся души. А воздействием сил, с которыми она не могла бороться. Мы не вправе считать это самоубийством в том смысле, какой в это деяние вкладывает церковь.

- Это было бы справедливо, Александр Васильевич, - поддержала я его. - Душа Глафиры не должна страдать вечно из-за чужой подлости. Пусть хотя бы теперь она обретёт покой под освящённой землёй.

Родин едва заметно улыбнулся и снова отвернулся к окну, погружаясь в свои думы.

* * *

Едва за моей спиной захлопнулась входная дверь особняка, я прислонилась к ней затылком и прикрыла глаза. Господи, дома... Привычные запахи подействовали на меня лучше любого лечебного бальзама. Но, несмотря на усталость, мои мысли постоянно возвращались к Дмитрию. Стоило только произнести мысленно его имя, как сердце сладко и томительно сжималось. Это было странное, новое для меня чувство... Я коснулась кольца на пальце, и мне показалось, что чувствую тепло ладони своего мужчины, его невидимое присутствие рядом. Мысль о скорой встрече с Северским кружила голову сильнее самого крепкого вина.

- Приехали! Наконец-то! – в холле появилась Прасковья. Её доброе круглое лицо светилось искренней радостью. – Сейчас, барыня, Григорий воду нагреет для ванны!

Увидев котёнка, горничная всплеснула руками.

- А это что за чудо?

- Рыжик! – гордо заявила Серафима, протягивая ей животное. – Мы найдём для него молока?

- Конечно, найдём, барышня! Пойдёмте со мной, я таких вкусных пирогов напекла! И киселя ягодного сварила!

Григорий тоже выглядел довольным. Он подхватил наши саквояжи и улыбнулся малышке:

- Смастерю хитрую игрушку твоему Рыжику. Будешь помогать?

- Буду! – Серафима посеменила за Прасковьей, стаскивая капор на ходу.

Дом мгновенно наполнился суетой, уютным шумом и тем самым ощущением безопасности, которого мне так не хватало.

Однако, несмотря на валящую с ног усталость, я первым делом отправилась в библиотеку. Зажгла свечи, достала лист бумаги и взялась за перо.

«Дорогая Полина!

Наконец-то я вернулась в свои родные стены. Поездка в Вырицу выдалась куда более изматывающей, чем я предполагала изначально. Скажи, как идут дела с Ириной Родиной? Удалось ли тебе продвинуться в этом вопросе? Я всем сердцем надеюсь, что те утраты, что она понесла по вине... недобрых людей, восполнятся миром и светом под твоим присмотром. Пожалуйста, не томи меня ожиданием. Ответ передай с моим верным слугой, который доставит тебе это послание.

Т. В.».

Запечатав письмо, я устало откинулась на спинку кресла, и моё внимание привлёк серебряный поднос, оставленный на краю стола. На нём лежал конверт из плотной дорогой бумаги, на котором красовался помпезный золотой вензель «Д». Я распечатала его и пробежала глазами по красивым строчкам:

«Глубокоуважаемая Татьяна Фёдоровна! Нижайше прошу простить за дерзость моего письма, но обстоятельства, в коих я нахожусь, перешли границы разумного и божественного. До слуха моего дошли сведения, что Вы обладаете редчайшим даром видеть сокрытое от глаз простых смертных. Я, Жан-Батист Донон, владелец одноимённого ресторасьона, взываю к Вашему милосердию! В моём заведении воцарился хаос, достойный кисти Босха, но на манер гастрономический. Повара крестятся и роняют сотейники, почтенные гости покидают залы в неистовстве! Вчера барон фон Шпиц лишился своего трюфельного паштета - тот буквально испарился с вилки прямо перед его носом! А мой лучший су-шеф клянется, что невидимая рука отвесила ему пощёчину, когда тот жарил каре ягненка! Молю о спасении чести "Донона". Ежели Вы не придёте, мне останется лишь заколоться собственным вертелом, ибо видеть, как над моим заведением совершается сие кощунство — выше моих сил...

J.-B. Donon» .

Я не выдержала и искренне рассмеялась, прижимая письмо к груди. После мрачной Вырицкой истории, это письмо казалось глотком свежего, пускай и приправленного паранормальщиной, воздуха. Это было именно то, что мне нужно для перезагрузки!

* * *

Ответ от Полины пришёл, когда я принимала ванну. Прасковья распечатала конверт и протянула мне послание.

«Моя дорогая Танечка!

Всё прошло успешно. Мы вырвали Ирину из лап зла. Душа её теперь свободна от чужой воли. Однако без последствий не обошлось. Женщина нема. Это горькая плата за снятие проклятия Вальмонта. Физически она здорова, но не может произнести ни слова. Я не опускаю рук. Завтра же я отправляюсь к одному духовнику. Если кто и сможет вернуть Ирине дар речи, то только она. Молись за нас.

Твоя Полина.».

Покинув тёплые объятия уже начавшей остывать воды, я накинула халат, подошла к камину и бросила письмо Тумановой в огонь. После чего тихо позвала:

- Адам, ты здесь?

Воздух в углу комнаты подёрнулся дымкой, и тут же передо мной появилась стройная фигура Поручика.

- Ma chère! Наконец-то! - радостно воскликнул он, изящно щёлкнув призрачными шпорами. - Я уже начал не на шутку переживать! Как прошла поездка, душа моя?

- Всё хорошо, Адам, - я улыбнулась, присаживаясь в кресло. - Дело в Вырице улажено. Тьма отступила, хоть и дорогой ценой. Но теперь, когда я вернулась, пора, наконец, взяться и за твоё дело. Я не забыла о своем обещании.

Поручик поклонился мне.

- Я буду безмерно, невыразимо признателен вам, Татьяна Фёдоровна. Моя совесть уже не в силах терпеть эти муки.

- А сейчас скажи-ка, Адам, что ты слышал о бесчинствах в ресторане "Донон"? Говорят, там завелся некий невидимый дебошир, который лишает гостей аппетита самым беспардонным образом, - с любопытством поинтересовалась я.

- О-о-о! Вы имеете в виду этого наглеца, который изволит шутить с едой? Весь астральный Петербург только о нём и судачит! Мы, покойники, народ тихий, но этот господин нарушает все правила этикета! – весело воскликнул Адам.

- Ты знаешь, кто это?

- А то! В ресторации буянит Голованов-Затрапезный - мелкий чиновник двенадцатого класса, чей желудок всегда был значительно больше его жалованья.

Я приподняла бровь, устраиваясь в кресле поудобнее.

- И что же привело его в «Донон»? Вряд ли кошелёк этого господина позволял заглядывать туда при жизни.

- В том-то и соль! Модест Карпович всю жизнь копил! Он отказывал себе в сахаре, пил пустой кипяток и носил заштопанные в двадцати местах кальсоны. И вот к шестидесяти годам, накопив заветную сумму, он решил: «Один раз живу! Пойду в «Донон» и съем всё!».

Я невольно улыбнулась, представляя эту картину.

- Голованов-Затрапезный явился туда в лучший вечер, сел за центральный стол, заказал фирменную стерлядь в шампанском, рябчиков с брусникой и... - Адам сделал мхатовскую паузу, - ...и подавился первой же оливкой из аперитива! Представляете, Татьяна Фёдоровна? Копил сорок лет, чтобы умереть, даже не успев развернуть салфетку!

- Боже мой, какой кошмар! – воскликнула я, искренне жалея беднягу.

- Теперь его дух в ярости. Он считает, что весь ресторан ему должен, - продолжил поручик. - Бедняга носится по залам, а так как вкуса не чувствует, то развлекается тем, что портит его другим. Знаете, что он сделал вчера? Граф Роцкий только поднёс к губам ложку знаменитого супа «Консоме», как Модест Карпович подошёл ближе… повернулся своим призрачным задом и… произвёл некий акустический эффект… после которого графа окатило бульоном… А обиженный чиновник закружился под потолком, задрав полы сюртука и выкрикивая: «Кушать подано, мерзавцы!».

Вот тут я уже захохотала.

- Ну что ж, - отсмеявшись, сказала я. - Похоже, мне придётся вести переговоры с самым вредным призраком Петербурга. Адам, ты составишь мне компанию?

- Почту за честь, сударыня! – с широкой улыбкой склонил голову мой помощник. – Уж очень хочется посмотреть, что творит Голованов-Затрапезный!

Экипаж мягко покачивался на брусчатке, пока мы ехали вдоль изгибов Мойки. С собой я прихватила саквояж, в котором лежал мой рабочий инструмент: зеркало и свеча. Фиму, естественно, пришлось оставить дома. Девочка была слишком впечатлительна, а её дар медиума мог сыграть плохую шутку. Мне совершенно не хотелось напугать ребёнка видом разъяренного чиновника.

- Ну что, Адам, готов посмотреть на нашего буяна? - спросила я, глядя на сиденье напротив, где в лучах утреннего солнца чуть светился силуэт поручика.

- Изнываю от нетерпения! - засмеялся Левинский, поправляя манжеты. - Предполагаю, нас ждёт незабываемая встреча.

Вскоре экипаж остановился у парадного входа, над которым гордо сияла вывеска «Donon». Я поднялась по ступеням и тихо сказала швейцару:

- Ведовская.

Он поклонился так низко, будто я была как минимум великой княгиней. Вид у него был измученный.

- Месье Донон ожидает вас, сударыня, - прошептал швейцар заговорщицки. - Умоляю, сделайте что-нибудь...

Он проводил меня в малый зал, где ещё царил утренний полумрак. Стулья были перевёрнуты на столы, лакеи бесшумно натирали паркет, из кухни доносился звон посуды.

- Он в буфете, - шепнул мне Адам, появившись справа от меня. - Кажется, пытается вскрыть банку маринованных миног.

Я огляделась. В помещении было холодно, что явно говорило о присутствии призрака.

- Татьяна Фёдоровна! О-ля-ля, как я рад вас видеть! - раздался совсем рядом громкий голос. Я обернулась. Ко мне спешил весьма импозантный мужчина в безукоризненном фраке и с лихо закрученными усами. Он приблизился и, схватив мою руку, запечатлел на ней поцелуй.

- Разрешите представиться. Жан-Батист Донон. Мы страдаем уже с самого утра, мадам! - воскликнул он. - Это есть невыносимо! Чёртов паскудник, этот cochon* превзошёл сам себя! Знаете, что он сделал пять минут назад? Мой лучший кондитер выставил на стол свежайшие профитроли с кремом «Шантильи» для завтрака его превосходительства... Мерзавец размазал их! Но это еще не всё! Он ворует пузырьки из шампанского!

- Простите? - я недоумённо моргнула, пытаясь представить, как это могло происходить технически.

- Да-да! - Жан-Батист замахал руками. - Стоит откупорить бутылку, как этот malheureux* подлетает и начинает втягивать в себя газ! Шампанское мгновенно становится как вода из Мойки, а дух начинает летать по залу и отрыгивать, пардон, Марсельезу! Громко! С выражением! На весь ресторан! Он издевается надо мной!

Хозяин ресторана обмахнулся платком и отвлёкся на лакеев, а я задумалась.

Итак, дух оперирует силами, которые обычно недоступны рядовому покойнику. Его сильнейшая обида стала своего рода аккумулятором. Этот колоссальный выброс ярости позволял фантому уплотняться до такой степени, что он мог физически воздействовать на материальный мир. Но во всё этом была и обратная сторона. Призрак выгорит, расходуя себя без остатка на пакости. Еще день-другой, и от его души не останется даже тени. Она не уйдет на покой, а просто рассыплется в серую пыль небытия. Это была истинная смерть, окончательная и беспощадная.

- Ma chère! По-моему, у кого-то сейчас запылает плешь! – возглас Адама вывел меня из размышлений. Я резко обернулась. Прямо в воздухе зависла длинная каминная спичка, объятая ярким пламенем. Она почти нежно коснулась волос швейцара. Эффект превзошёл все ожидания… накладка вспыхнула с быстротой порохового склада! Раздалось характерное «пш-ш-ых», и густое облако едкого дыма окутало голову работника ресторана. В одно мгновение его роскошная шевелюра дезертировала, обнажив идеально гладкую, розовую, как спинка молочного поросенка, лысину. Накладка сгорела так быстро, что швейцар даже не успел вскрикнуть - он просто стоял с открытым ртом, а над его теменем поднимался сизый дымок.

- Да чтоб тебя! Гад проклятый! - завыл он на высокой ноте, и тут один из лакеев с размаху обрушил тряпку, которой натирал паркет, прямо на макушку своего коллеги. И принялся с остервенением лупить его кулаками по голове. Адам рядом со мной согнулся пополам от смеха. Я же стояла в полном оцепенении. Вот так дела… Этот хаос нужно было прекращать немедленно, пока он не закончился чем-то куда более ужасным.

- Все выйдите отсюда! - громко произнесла я. – Оставьте меня одну!

- Vite, vite!* Скорее, болваны! Живо уходим! - затараторил Жан-Батист, выталкивая перепуганных лакеев в узкую дверь, ведущую в кухню. Двери захлопнулись, и в зале воцарилась тишина. Я не спеша подошла к ближайшему столику, сняла с него стул и, расправив подол платья, села.

- Татьяна Фёдоровна, аккуратнее, - прошептал Адам. - Модест Карпович приближается слева. Явно замыслил новую пакость!

Я резко повернула голову в ту сторону и равнодушным голосом сказала:

- Вы исчезнете к утру, Модест Карпович. Или, в самом крайнем случае, к завтрашнему вечеру. Слишком много энергии израсходовано на эти эффекты. И да, не льстите себе надеждой на райские кущи. На небеса вы точно не попадёте. После такой растраты души вас ждёт только небытие. Абсолютная безмолвная пустота. Ни света, ни тьмы.

Я медленно достала из сумки зеркало, установила его на скатерть, а перед ним поставила свечу и зажгла её.

- Ну что? Поговорим? Или предпочтёте вечное забвение?

Поверхность зеркала подёрнулась рябью, а потом в нём появилось отражение взлохмаченного бледного мужчины.

- Голубушка, если бы вы знали, какое кощунство совершилось! Не оливкой я подавился! А драгоценным камнем! – прошептал он, глядя на меня совершенно дикими глазами.

- Что? – я не верила своим ушам. – Но как он оказался в вашей тарелке?

- Сего я не ведаю! А потом явились эти нелюди на кладбище, вскрыли могилку мою, выворотили гроб, а затем… самым отвратительным, самым мясницким образом достали камень! Никакого почтения к покойнику! Бросили меня обратно абы как, землей вперемешку с мусором закидали... Я теперь там лежу, как собака дохлая! Душа-то моя из-за этого надругательства к месту гибели притянута!

- Значит, вы не видели, кто именно положил камень в тарелку? - уточнила я. - И не знаете, кто вскрыл вашу могилу?

- Тьма там была, матушка, тьма и холод! - простонал чиновник. – Помогите, миленькая! Христом Богом молю!

- Помогу, - пообещала я. - Но при одном условии: вы даёте мне слово чести, что сегодня в «Дононе» не разобьётся ни одна тарелка, не погаснет ни одна свеча и не загорится ни одна шевелюра! Обещаете не буянить и пакости не делать?

- Клянусь! Истинный крест, голубушка! - горячо заверил чиновник. - Буду тише мыши сидеть!

- Вот и хорошо. Ждите моих дальнейших указаний.

Я погасила свечу и вместе с зеркалом спрятала в саквояж. Затем повернулась к поручику.

- Адам, нам придётся посетить это место еще раз. В «Дононе» творится что-то очень странное... Пахнет крупным преступлением…

Как только я поднялась из-за стола, из кухонных дверей, боязливо озираясь, показался хозяин ресторана. Он явно подглядывал в щелочку, ожидая, когда сеанс закончится и можно будет снова хозяйничать в залах.

- Мадам, ну что? - прошептал Жан-Батист, не решаясь подойти ближе, чем на три шага. - Вы избавили нас от этого монстра?

- Надеюсь, что да, - уклончиво ответила я. – Призрак согласился на перемирие. Но мне нужно в этом убедиться, месье Донон. Процесс изгнания весьма деликатен. Поэтому я загляну к вам сегодня еще раз. Вечером.

- О, мадам! - француз буквально расплылся в подобострастной улыбке, прижав руки к груди. - Вы наш ангел-хранитель! Наш спаситель от этого кошмара! Лучший столик у окна для вас! И, разумеется, роскошный ужин за счёт заведения!

_____________

*Cochon- свинья

*Malheureux – несчастный

*Vite - быстро

Как только я переступила порог, дом встретил меня не привычной тишиной, а звонкими заливистыми визгами Серафимы. На ходу снимая шляпку и перчатки, я почти вбежала в гостиную, готовая увидеть что угодно... но только не это.

Посреди комнаты, залитой весенним солнцем, Дмитрий Северский подбрасывал Фиму высоко в воздух. Девочка, совершенно растрёпанная, с пылающими щеками и летящими во все стороны лентами, хохотала так, что аж повизгивала.

- Танечка! Смотри! Я летаю! Я как птичка! - закричала она, завидев меня в дверях.

Дмитрий бережно опустил ребёнка на паркет. А я залюбовалась им: рукава белоснежной рубашки были небрежно закатаны, обнажая сильные предплечья, несколько пуговиц у ворота расстёгнуты, волосы тоже растрёпаны… В этом беспорядке, с этой искренней улыбкой он казался уязвимым и настоящим, бесконечно далёким от демонической суровости и от тени своего грозного отца.

- Добрый день, Татьяна Фёдоровна, - мягко произнёс он, и у меня перехватило дыхание от его бархатного голоса.

- Фима, малышка, - я едва нашла в себе силы говорить спокойно, - беги скорее на кухню. Скажи Прасковье, чтобы накрывала обед. На троих.

Девочка, сияя, вихрем промелькнула мимо меня. И как только топот её ножек затих в холле, я стремительно шагнула к графу, не в силах больше сдерживать те чувства, которые накопились за всё это время. Дмитрий не стал ждать и шагнул навстречу. Он крепко, властно притянул меня к себе. Я прижалась лицом его груди, вдыхая сводящий с ума аромат. Северский сжал меня так сильно, будто боялся, что я исчезну. Его горячая ладонь легла мне на затылок, прижимая ближе. В этом жесте было всё: и невысказанная тревога, и бездонная тягучая нежность, и та химия, которая связывала нас вопреки всему миру. Я чувствовала, как бешено бьётся его сердце под тонкой тканью рубашки.

- Где вы были на сей раз, сударыня?

Я подняла голову, встречаясь с пронзительным взглядом, и на мгновение забыла все слова.

- Я расскажу вам… чуть позже…

- Мне бы хотелось поговорить о Серафиме, - вдруг сказал Дмитрий. - Вы ведь понимаете, Татьяна Фёдоровна, что за дитя в вашем доме? И как оно здесь оказалось? Смею предположить по внешности... это ребёнок...

- Юлиана де Вальмонта, - закончила я за графа и, высвободившись из его рук, присела на край дивана.

Северский — сейчас это был Тайный советник, а не любимый мужчина — присел рядом, и я рассказала ему историю знакомства с Фимой, после чего добавила:

- Да, я знаю, что таится внутри этой очаровательной малышки, И решительно настроена научить её управлять даром. Научить преодолевать соблазны тьмы, чтобы они не поглотили светлую душу.

Граф нахмурился.

- Думаете, это так легко? Вы видели, что тьма делает с человеком, когда он смеет идти против неё? Я сам - живое тому доказательство. Каждая клетка моего тела помнит цену этого сопротивления.

Я накрыла его ладонь своей.

- Я уже увидела, как это нелегко. Но ведь и ваши дети тоже будут нуждаться в помощи: в руке, которая поведёт их по правильному пути, не давая сорваться в бездну.

Северский медленно поднял на меня внезапно ставший тяжёлым взгляд.

- Я долго думал после нашего разговора в Вырице… А потом познакомился с Серафимой. Мне хватило секунды, чтобы почувствовать то, что творится в душе этой девочки. Да, она ещё дитя и не понимает многого. Но стоит Серафиме хоть раз ощутить опьяняющую власть своей силы, тогда и вы можете не удержать Тьму. Она в её крови… И понял, что не желаю иметь детей, Татьяна Фёдоровна, - отчеканил он. - Ибо я не имею права подвергать их жизнь таким мукам. Мой род должен закончиться на мне. Это единственный способ победить моего отца.

Дмитрий замолчал, и тишина в комнате стала почти невыносимой. Я слышала только звон вдребезги разбивающейся надежды на счастье стать матерью.

Он сжал мою руку так сильно, что мне стало больно.

- И вы должны либо принять это... либо оставить меня одного в моём сумраке. Третьего пути нет, Татьяна. Я не могу дать вам того будущего, о котором мечтает каждая женщина. Но я до сих пор страстно желаю видеть вас своей женой.

Внутри у меня будто что-то оборвалось. Горькая, обжигающая обида хлынула в грудь, а следом за ней острая боль, от которой перехватило дыхание. «Не желаю иметь детей…» Эти слова ударили сильнее, чем я ожидала. На секунду мне захотелось встать и уйти. Но я тут же взяла себя в руки.

«Нет, - сказала я себе. - Всё в этой жизни не так просто. Люди меняются. Обстоятельства меняются. И я сделаю всё, чтобы это изменилось. Но не сегодня. Не сейчас. Не этим разговором.».

Я медленно подняла на Дмитрия глаза, уже полностью владея собой, и спокойно, искренне произнесла:

- Я тоже желаю видеть вас своим мужем. Но давайте оставим эти тяжёлые и преждевременные разговоры на потом. Мы оба уже достаточно взрослые люди, чтобы понимать: жизнь редко вписывается в чёткие рамки «никогда» и «навсегда». Многие вопросы, которые сегодня кажутся неразрешимыми, со временем находят свои ответы. Особенно если их решают двое, по-настоящему дорожащие друг другом.

- Хорошо. Как пожелаете, Татьяна Фёдоровна, - с некоторой холодностью ответил граф. Он был уверен, что это его окончательное решение.

В этот момент в дверь постучали, и в гостиную заглянула Прасковья. Стараясь не смотреть на наши сцепленные руки, она сказала:

- Кушать подано, Татьяна Фёдоровна. Дмитрий Александрович, милости просим к столу.

- Идёмте, - я поднялась, не выпуская ладони Северского и мягко увлекая его за собой. - Пока мы будем обедать, я расскажу вам, где провела это утро. Возможно, вы даже захотите поучаствовать в моём новом расследовании...

Дмитрий приподнял бровь. Во взгляде наконец-то блеснула искорка прежнего живого любопытства.

- Я надеюсь, в нём не будут фигурировать древние алтари, упыри и ходячие мертвецы? - с шутливым возмущением спросил он.

- О, нет! - я не выдержала и искренне рассмеялась, чувствуя, как лёд между нами окончательно тает. - Все гораздо прозаичнее и в то же время абсурднее. Всего лишь буйный призрак мелкого чиновника и... съеденные драгоценности!

- Я заинтригован! - Северский остановился в дверях столовой и, наклонившись, заглянул мне в глаза. - Обнадёжьте меня, Татьяна Фёдоровна, и скажите сразу: это ведь не вы съели драгоценности?

- Помилуйте, ваше сиятельство! В моём рационе исключительно домашняя выпечка и мясные закуски. К тому же, боюсь, моя фигура решительно воспротивится такой тяжёлой диете!

Северский рассмеялся, и мы вошли в столовую, где Фима уже вовсю сражалась с салфеткой, пытаясь пристроить за воротником своего домашнего платья. Граф ласково отобрал ткань из цепких ручонок и аккуратно разложил на коленях девочки.

- Барышни используют салфетки исключительно таким образом.

Он отодвинул для меня стул.

- Ну, рассказывайте вашу историю, Татьяна Фёдоровна.

Обед прошел под аккомпанемент моего рассказа. Я подробно изложила трагическую историю с драгоценным камнем, который стал последним и самым дорогим ужином Модеста Карповича.

Дмитрий слушал очень внимательно. Его взгляд становился всё более острым и сосредоточенным. А когда я упомянула об отвратительном осквернении могилы, он и вовсе отложил приборы.

- Возмутительно. Скорее всего, в этой истории замешана контрабанда. Что напрямую относится к моей профессиональной деятельности. Устроить из дорогого ресторана перевалочный пункт — это уже дерзость государственного масштаба. Татьяна Фёдоровна, я не позволю вам возвращаться в «Донон» одной. Кто знает, на что способны люди, которые не погнушались разрыть свежую могилу.

- Я буду только рада вашему обществу. Одна голова хорошо, а две - и одна из которых Тайного советника - куда надёжнее.

- В таком случае, договоримся так, - Северский взглянул на свои карманные часы. - Мне необходимо отлучиться по делам ведомства, а также заглянуть в книжную лавку на Невском. Я заказал там несколько редких фолиантов по древней истории, которые должны доставить нарочным как раз к четырём часам пополудни. Как только заберу книги, я сразу же заеду за вами на экипаже.

К назначенному часу я была готова, выбрав платье из плотного тёмно-красного бархата. Насыщенный благородный цвет выгодно оттенял кожу, а строгий закрытый ворот с кружевной оторочкой придавал образу изысканность. Волосы я уложила в сложную высокую прическу, заколов тугие локоны серебряными шпильками.

Северский прибыл ровно в четыре часа. Услышав, как в холле хлопнула входная дверь, и, пригласив поручика следовать за мной, я вышла из комнаты. При виде меня во взгляде Дмитрия вспыхнуло нескрываемое восхищение, смешанное с какой-то странной, почти голодной жадностью. Граф, не мигая, следил за каждым моим движением, пока я спускалась с лестницы, и казалось даже, что он забыл, зачем пришёл.

- Татьяна Фёдоровна... – тихо произнёс Дмитрий, когда я приблизилась. - Вы сегодня воплощение опасного очарования. Я восхищён.

- Благодарю вас, - так же тихо ответила я, чувствуя, как от звучащих так интимно слов внутри разливается приятное тепло.

Северский принял из рук подоспевшей Прасковьи пальто и помог мне одеться. В этот момент в холл вихрем влетела Фима. Подхватив девочку на руки и вытащив из кармана жестяную коробочку с леденцами, Дмитрий протянул ей.

- Маленький сюрприз.

Глаза Серафимы радостно вспыхнули.

- Спасибо! Я так люблю конфеты!

Граф передал малышку горничной, а я строго предупредила, стараясь скрыть улыбку:

- Слушайся Прасковью. Хорошо? Без шалостей. Я скоро вернусь.

Мы с Северским вышли из дома и направились к дорогому закрытому экипажу, лакированные бока которого отражали лучи закатного солнца. Граф галантно распахнул дверцу и помог мне подняться внутрь, после чего устроился напротив. Экипаж плавно тронулся в сторону Мойки. Окна были закрыты плотными шторами, и в полумраке бледное лицо Дмитрия казалось вылепленным руками талантливого скульптора. Он долго молчал, глядя на меня, а потом всё-таки заговорил:

- Я нашёл способ навсегда избавить вас от пагубного влияния Вальмонта, Татьяна. Оказывается, к нему мы и шли…

- И что же это за способ? - взволнованно поинтересовалась я. - Я готова на всё, ваше сиятельство. На любое испытание, лишь бы убрать с себя эту гадость и никогда больше не чувствовать чужую волю у себя под кожей...

- Мы должны обвенчаться, Татьяна Фёдоровна. И как можно скорее, - граф взял мои руки в свои жёсткие ладони и легонько сжал. - Только таинство брака, скреплённое силой высшего порядка, способно выжечь след Вальмонта. В тот миг, когда вы станете моей перед лицом Господа, его печать потеряет всякую власть. Вы будете принадлежать мне. Всецело. Навеки. Конечно, я мог бы просто отправить Юлиана к праотцам прямо сейчас. Моя рука не дрогнет. Но время еще не пришло. Вальмонт - лишь одна из фигур на этой доске. Нам нельзя спугнуть их раньше времени. Моя цель заключается в том, чтобы собрать всю нечисть в одном месте и уничтожить разом под корень.

Радость от осознания, что я совсем скоро могу стать женой Дмитрия, смешалась со жгучим страхом за него. Я знала, что природа Северского стояла неизмеримо выше чёрного ремесла Вальмонтов. Но в этом и таилась опасность: тёмная сила Юлиана десятилетиями подпитывалась мерзостью, развивалась через боль и запретные ритуалы, превращаясь в изощрённое оружие. Дмитрий же, храня свою чистоту и благородство, не давал своей силе развиваться в ту сторону, где она могла бы стать сокрушительным мечом против демонов.

- Но что сделает Вальмонт, узнав, что вы стали моим мужем? – мой голос дрогнул. - Он ведь не простит этого. Юлиан коварен…

Северский слегка улыбнулся.

- Этого я не могу знать наверняка. Но что бы он ни задумал, как бы ни пытался сплести свою сеть, поверьте мне, Татьяна, я не тот человек, которого легко стереть с лица земли. Вы согласны стать графиней Северской и принять мою защиту, зная, какую бурю это вызовет? В эту субботу?

- Да, Дмитрий Александрович. Я согласна, - не раздумывая, ответила я. - Моё сердце и моя судьба теперь в ваших руках.

На губах графа заиграла еле заметная, чуть ироничная улыбка, когда он заговорил снова:

- Но вы ведь понимаете, дорогая Татьяна Фёдоровна, что, став моей супругой, вы встретите во мне самого решительного противника тех опасных авантюр, в которые ввязываетесь сейчас с такой завидной регулярностью? Мой покой закончился в тот день, когда я встретил вас, и я не намерен позволить вам рисковать собой без нужды.

- Опасаюсь, что не могу этого обещать, ваше сиятельство. Ведь сейчас я себе не принадлежу.

Северский сузил глаза, вглядываясь в моё лицо с нескрываемым любопытством и лёгким недовольством.

- Вот именно об этом я и жду вашего подробного рассказа. Признаюсь, вы крайне странно смотритесь в компании полковника Родина и жандармов. Что связывает хрупкую молодую женщину с сыскным отделением империи? Мне не хочется узнавать это за вашей спиной.

- Я всё вам расскажу, - пообещала я. - Клянусь, ничего не утаю. Но только не сегодня. Это слишком длинный и непростой разговор.

- Хорошо, - нехотя согласился граф. - Я принимаю вашу отсрочку. Но не затягивайте с этим. Тайны между нами - это лишнее оружие в руках Вальмонта.

В этот момент экипаж остановился у «Донона». Дмитрий вышел из кареты, подал мне руку, и мы поднялись к главному входу. Швейцар низко поклонился и распахнул перед нами двери. Тут же подошёл метрдотель:

- Ваше сиятельство, сударыня... Прошу вас.

Он проводил нас к столику у окна и взмахом руки позвал официанта. Тот положил перед нами меню, после чего бесшумно удалился.

Дмитрий принялся изучать карту вин, а я сконцентрировалась и зашептала:

- Модест Карпович вы здесь?

Пространство вокруг столика тут же подёрнулось дымкой, потянуло холодком, и рядом со мной появился полупрозрачный силуэт.

- Я ждал вас!

Северский закрыл винную карту и посмотрел на меня.

- Я так понимаю, что наш призрачный гурман уже здесь?

- Да, он рядом.

- Хорошо. Тогда пусть укажет на того, кто его обслуживал в тот роковой вечер.

Я перевела взгляд на силуэт Модеста Карповича.

- Его нет! Уже неделю как нет, сударыня! Прохор, лакей, что подал мне ту проклятую осетрину не выходит на службу! Он не просто исчез, а словно в бездну канул! Лакеи шепчутся, что на квартиру Прошка не возвращался, вещей не забирал, жалованье за прошлый месяц так и осталось в кассе!

Я пересказала его слова Дмитрию

- Вот как? – протянул граф. - Значит, свидетель уже устранён… А наш призрак может спуститься в подвал?

Модест Карпович горестно покачал головой.

- Увы, сударыня! Я словно на цепи! Дальше зала и кухни меня не пускает невидимая преграда. Словно в ледяную стену упираюсь!

- Нет, призрак привязан к месту своей кончины. Он не может покинуть зал, - ответила я.

- Что ж, - сухо хмыкнул Северский. - Придётся мне самому заняться обыском этого сомнительного заведения. Мои полномочия Тайного советника откроют любые двери, даже если за ними прячут дюжину пропавших лакеев и мешок алмазов.

- Зачем же привлекать лишнее внимание? - возразила я, хитро прищурившись. - У меня есть надёжный помощник, для которого не существует запертых дверей. Покойный поручик Левинский с лёгкостью обследует каждый закоулок подвала.

- Поручик? - брови графа поползли вверх. – Как интересно. У вас, Татьяна Фёдоровна, целый полк невидимых кавалеров? Позвольте полюбопытствовать: этот господин живёт в вашем доме? Слушает наши разговоры? Посещает ли он вашу спальню так же бесцеремонно?

В этот момент рядом с Модестом Карповичем материализовался поручик Левинский.

- Передайте его сиятельству, душа моя, что его ревность лести подобна! Но пусть не беспокоится… я офицер старой закалки и заглядываю только в те спальни, куда меня зовут.

- Он говорит, что ваша ревность совершенно беспочвенна, - я не могла сдержать улыбки.

- Пусть идёт в подвал. И если поручик что-нибудь там найдёт, я, так и быть, прощу его незримое присутствие в вашей жизни, - проворчал Северский.

Адам залихватски откозырял и растворился в воздухе. Модест Карпович исчез следом за ним. Мы остались вдвоём. Я лукаво посмотрела на раздосадованного графа и примирительно сказала:

- Ваше сиятельство, право, не стоит злиться. Это всего лишь бестелесные духи.

- Я не злюсь, - недовольно ответил Дмитрий, но в его глазах вспыхнуло тёмное обжигающее пламя. - Просто меня выводит из себя тот факт, что этот ваш поручик, прыгающий сквозь стены, наделён привилегией видеть то, чего я пока лишён.

Я не выдержала и тихо рассмеялась, видя, как этот грозный мужчина искренне негодует из-за невидимого соперника.

- Неужели вы пасуете перед призраком? Спешу вас утешить: поручик, может, и видит больше, чем дозволено, но у него есть один существенный и непоправимый изъян для любого кавалера... Он решительно неспособен на что-то большее. Так что ваши позиции, граф, вне всякой конкуренции.

На губах Северского появилась почти мальчишеская улыбка.

- Вы мастерски заговариваете мне зубы, Татьяна Фёдоровна…

В этот момент у столика снова появился поручик.

- Мa chère! В подвале, за огромными бочками с андалузским хересом я обнаружил фальшивую стену! А за ней - потайной ход, ведущий прямиком в заброшенную прачечную соседнего доходного дома на Большой Морской!

Я быстро пересказала услышанное Дмитрию. Тот на мгновение задумался, барабаня пальцами по скатерти.

- Чёрный ход в обход жандармских постов? Наверняка, это и есть перевалочный пункт для контрабанды… Я должен немедленно спуститься вниз.

- А разве вам не нужен ордер? – поинтересовалась я. – На обыск частного владения?

- Ордер? - граф насмешливо приподнял бровь. - Видите ли, Татьяна, в обычных обстоятельствах - безусловно. Но для человека моего ранга «ордером» является само присутствие там, где совершается преступление. А если хоть кто-то посмеет упомянуть судебные формальности, я напомню ему, что Тайная канцелярия иногда проводит обыски без бумаг, но с последующим немедленным заселением в Петропавловскую крепость.

Но тут же острый взгляд Северского скользнул по залу, задержался на управляющем, который с подобострастной миной выслушивал капризы какой-то титулованной особы. И он задумчиво произнёс:

- И Вернье сегодня чересчур нервный… Странно это всё. Знаете, Танечка… А ведь действительно лучше попасть туда неофициально. Если я сейчас предъявлю полномочия, наш преступник затаится и, что ещё хуже, предупредит более «крупную рыбу». Скажите, наш призрачный гурман согласится похулиганить? В рамках приличий или чуть за их пределами?

- Думаю, он только этого и ждёт, - усмехнулась я и позвала: - Модест Карпович, вы здесь?

Призрак чиновника мгновенно материализовался справа от меня.

- Здесь, сударыня! Чего изволите?

- Устрой-ка в ресторане настоящую бучу, - тихо попросила я. - Повеселитесь напоследок.

- Это я мигом! – Модест Карпович весь подобрался, картинно поправил воротничок и растворился в воздухе.

Ровно через минуту «Донон» превратился в сумасшедший дом. Началось всё с малого: на столе у тучного генерала вдруг сама собой подпрыгнула супница, выплеснув содержимое на скатерть. Тем временем хрустальная люстра начала медленно и торжественно вращаться, рассыпая вокруг снопы искр и заставляя дам испуганно пригибать головы.

- Позвольте! Что за фокусы?! - вскричал метрдотель, но тут мимо его уха с тихим свистом пролетела запечённая утка.

Птица, ведомая невидимой рукой призрака, сделала изящную петлю под потолком и приземлилась точно в центр торта. Брызги крема разлетелись веером, украсив лица гостей белоснежными кляксами. По залу летали салфетки, завязываясь узлами на люстрах, а вилки и ложки начали выстукивать по тарелкам ритм «Камаринской». В довершение всего из кухни выкатился огромный медный таз и с грохотом понесся за одним из официантов. Тот с криком «Maman!» попытался запрыгнуть на рояль.

Наблюдая за этим хаосом, Дмитрий едва сдерживал смех.

- Браво, Модест Карпович, - негромко произнёс он, глядя, как гости в панике бросаются к выходу, создавая невообразимую давку. - Кажется, лучшего момента для посещения подвала и не придумать. Весь персонал занят ловлей летающих котлет.

Северский решительно поднялся и, подхватив меня под локоть, увлёк к служебному выходу.

Мы проскользнули за плотную портьеру, отделяющую парадные залы ресторана от его изнанки. Миновав узкий коридор, где на крюках висели запасные фраки лакеев, начали спускаться по крутой винтовой лестнице. Сверху всё еще доносились крики и грохот бьющейся посуды. Модест Карпович явно вошёл в раж.

Внизу, в подвальных помещениях царил густой полумрак, разбавленный редкими пятнами света от керосиновых ламп. Перед нами появилась слегка мерцающая фигура Адама.

- Сюда, Татьяна Фёдоровна! Живее! – быстро сказал он, указывая на дальний угол сводчатого погреба, где в три ряда выстроились огромные дубовые бочки с гербами лучших французских виноделен. - Проход здесь! Он открывается с помощью рычага!

Я ощупала щербатую стену, и вскоре пальцы наткнулись на холодный металл.

- Нашла! Дмитрий Александрович, помогите мне!

Граф отодвинул меня в сторону и нажал на рычаг. Огромный стеллаж с бочками, весивший, казалось, не одну тонну, бесшумно отъехал в сторону, открывая тёмный зёв прохода.

- Отлично! - прошептал Северский, вглядываясь в темноту открывшегося тоннеля. - Сударыня, держитесь за моей спиной.

Сняв с заржавевшего крюка керосиновую лампу, Дмитрий первым шагнул в потайной ход. Он оказался настолько узким, что плечи высокого и широкоплечего Северского едва не задевали шершавую кладку. Стены здесь были покрыты скользким слоем серой плесени, а с низкого сводчатого потолка капала вода. Я шла почти вплотную к своему мужчине, ощущая исходящее от него спокойное тепло. Каждый наш шаг отзывался эхом, исчезающим в липкой темноте.

- Слышите? - вдруг остановился Северский, поднимая лампу выше.

Я замерла прислушиваясь. Где-то впереди, за поворотом раздавались приглушённые голоса.

Дмитрий приглушил фитиль лампы, оставляя лишь крошечный язычок пламени. И в этот момент у моего уха прозвучал взволнованный крик Адама:

- За вами идут!

Я резко повернулась и увидела, как из темноты выступает фигура. Вспыхнул свет, и прямо передо мной появилось бледное лицо управляющего. В его правой руке тускло блеснула воронёная сталь револьвера. Дуло было наставлено мне в грудь. Я застыла, чувствуя, как холодная волна страха парализует ноги. Но Дмитрий среагировал мгновенно. Сила толчка была такой, что я буквально отлетела к кирпичной кладке и сильно ударилась плечом. Боль обожгла руку, в глазах на мгновение потемнело, и я сползла на холодный влажный пол.

В ту же секунду управляющий нажал на курок. Раздался оглушительный выстрел. Узкий коридор превратился в грохочущую трубу, многократно усиливавшую звук взрыва. И мгновение спустя всё пространство заволокло густым непроницаемым облаком серого порохового дыма. Едкий запах серы забил лёгкие, вызвав приступ кашля. В голове пульсировала одна единственная мысль: в таком узком туннеле промахнуться было невозможно. Пуля должна была попасть в Дмитрия!

Дым начал медленно оседать, прибиваемый к полу могильной сыростью подвала. Граф был абсолютно цел и невредим. Он стоял неподвижно, сложив руки за спиной, прямо перед застывшим от ужаса управляющим. Тот судорожно пытался взвести курок для второго выстрела, но пальцы его не слушались, а пистолет ходил ходуном.

- Вы чертовски невоспитанны, Вернье… - ленивым тоном произнёс Северский. - Это дурной тон — стрелять в гостя, который ещё не успел расплатиться по счёту…

Он сделал шаг вперёд. Лампа, валяющаяся на полу, внезапно вспыхнула ярким, неестественно синим светом. Дмитрий медленно протянул руку и схватил раскалённое дуло пистолета голыми пальцами. Металл зашипел, плавясь под его хваткой, как воск.

Вернье стоял на коленях, парализованный запредельным животным ужасом.

- Ты посмел направить оружие на мою женщину? - расплавленный металл потёк между фалангами графа яркими оранжевыми каплями, прожигая камни пола. Но сам Северский, казалось, не чувствовал боли. - Ты, жалкое пресмыкающееся, решил, что имеешь право распоряжаться жизнью той, чья душа стоит дороже твоего ничтожного существования? Я бы мог живьём содрать с тебя кожу… Но я не стану твоим личным палачом. Это было бы слишком большой честью для такого, как ты... Есть силы, которые знают толк в истинном искуплении гораздо лучше. А пока ты будешь дожидаться встречи с Высшим судом, тебе предстоит познать всю суровость суда земного.

Дмитрий подхватил обмякшее тело Вернье за воротник, словно мешок с тряпьём, и потащил за собой по узкому коридору. Я же бросилась следом, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного.

За поворотом была открытая дверь, ведущая в старую прачечную, освещённую светом немногочисленных свечей. Комната была пуста. Видимо, все кто здесь находился, сбежали, напуганные выстрелом. Северский швырнул управляющего на стул.

- А теперь рассказывай, любезный. Что именно вы здесь устроили под прикрытием ресторана?

Сжавшись в комок, Вернье боялся поднять глаза на графа.

- Английские агенты переправляют камни через границу в бочках с хересом, а здесь мы их прятали…

- Кто заказчики?

- Люди самого высокого полёта… те, кто недоволен императором... Им нужны были деньги, которые невозможно отследить. Человек приходит в «Донон», заказывает, например, «утку по-лионски», а внутри целое состояние. Для подкупа гвардии и подготовки... переворота.

Я была искренне изумлена. Такой престижный ресторан оказался гнездом предателей.

- Хозяин сего заведения тоже замешан в заговоре против императора? – холодно поинтересовался граф.

Вернье лихорадочно затряс головой, вытирая пот со лба белоснежным платком.

- Нет, ваше сиятельство! Мсье Донон ничего не подозревает. Клянусь всеми святыми! Он слишком глуп! И, как оказалось, Жан-Батист уж очень любит Россию.

Дмитрий повернулся ко мне и сказал:

- Душа моя, мне нужно, чтобы вы сейчас поднялись наверх, в зал и нашли мсье Донона. Передайте ему: пусть немедленно отправит лакея в Тайную канцелярию. Лично к дежурному офицеру. С посланием, что Северский ждёт группу сопровождения для заговорщика. И подчеркните: ни единого лишнего слова. Если мсье Донон не желает дурной репутации своему заведению.

* * *

Ресторан закрыли. Лакеи гасили свечи в канделябрах, мсье Донон, бледный как полотно, лично запирал парадные двери, пока из темноты переулка к чёрному входу подъезжали кареты без опознавательных знаков. В подвал спустились люди в наглухо застёгнутых чёрных мундирах и, подхватив пребывающего в прострации от ужаса управляющего, унесли прочь.

Мы с Северским вышли на свежий воздух, и он подвёл меня к своему экипажу.

- Любовь моя, мне необходимо лично присутствовать в Третьем отделении, чтобы довести это дело до конца. Но я даю вам слово, что завтра мы увидимся. Пора начинать подготовку к венчанию.

- Дмитрий Александрович, пообещайте мне одну вещь, - попросила я. - Могилу Модеста Карповича нужно привести в порядок. Пусть позовут священника, пусть отслужат ещё одну панихиду. Его душа должна обрести покой.

Северский притянул меня к себе, окутывая запахом дорогого табака и парфюма.

- Я распоряжусь, дорогая, - прошептал он. - Всё будет исполнено в лучшем виде.

Граф прикоснулся губами к моим быстрым нежным поцелуем.

- Я жду того дня, когда мы больше не будем расставаться. Спокойной ночи, душа моя.

* * *

А на следующий день произошло нечто из ряда вон выходящее. Я еще пила чай у себя в комнате, одетая в утренний пеньюар, и пыталась уложить в голове события безумной ночи, как вдруг в спальню заглянула Прасковья. Лицо её было бледным, а чепец сбился набок от волнения.

- Барыня, Татьяна Фёдоровна! Там какая-то госпожа Бесова пожаловала! Требует проводить к вам немедля! Грозится, если не примете её, то могут быть неприятности у вас. Григорий говорит: очень странная гостья. Никогда таких не видел. Здоровенная , словно каланча и глаза, прости господи, бесовские. Прямо по фамилии видок!

Я замерла с чашкой в руках. Бесова? Ирина? Но зачем она здесь, в моём доме, да ещё и с угрозами?

- Хм... - задумчиво протянула я, ставя чашку на столик. - Проси, Прасковья. И принеси нам свежего чаю.

Горничная ушла, а через несколько минут дверь распахнулась, и в комнату стремительным, почти мужским шагом вошла Ирина. На моей коллеге было прогулочное платье тёмно-изумрудного цвета, которое сидело на её высокой фигуре на редкость элегантно. Бесова остановилась посреди комнаты, не потрудившись снять перчатки, и окинула мою спальню колючим, оценивающим, немного растерянным взглядом, который остановился на мне.

- Ну, привет, подруга… Что-то неважнецки выглядишь.

Дорогие читатели!

Вы могли заметить, что сцены встречи Татьяны Ведовской и Ирины Бесовой в книгах цикла перекликаются между собой и кажутся зеркальными отражениями друг друга. Это сделано намеренно.

Мир «Стражниц» огромен и многослоен, и мы понимаем, что не каждый из вас идёт по порядку серий. Чтобы каждый читатель - будь то поклонник мистических расследований Татьяны или суровых будней Ирины - мог в полной мере прочувствовать поворотный момент их знакомства, авторы описывают эту встречу в обеих сюжетных линиях.

Это позволяет сохранить целостность истории: вам не нужно судорожно искать пропущенные тома, чтобы понять, откуда в жизни героини появилась новая соратница и почему их союз так важен. Две точки зрения на одно и то же событие лишь добавляют красок этой встрече, помогая лучше понять характер каждой из Стражниц. Приятного погружения в туманные тайны Петербурга!

Бесова бросила в угол быстрый настороженный взгляд, от которого Адам картинно приложил руку к сердцу, и протянула с сомнением в голосе:

- Там никого нет.

- Ты его не видишь? - уточнила я, невольно улыбнувшись тому, как призрачный щеголь начал строить Ирине глазки, совершенно не смущаясь её грозного вида.

- А должна? - Бесова покосилась на меня.

- Ну, понятно… - продолжая улыбаться, я перешла на шутливо-галантную манеру общения. - Значит, вашему дару, Ирина Петровна, такие тонкие материи не подвластны. А вот Адам вас видит прекрасно. И поверьте, он под впечатлением! Но что он говорит, я вам передавать не буду.

- Гадости? - Бесова выгнула свою красивую рыжую бровь.

- Наоборот. Но дело в том, что от воспитанной барышни за такие специфические комплименты можно и пощёчин получить.

Ирина, перенимая мою манеру общения, осторожно, но с долей суровой подозрительности поинтересовалась:

- А вы не заигрались, Татьяна Фёдоровна? То непонятные потомки Князя Тьмы в вашем ближайшем окружении, то ручные привидения... У нас, напомню, вообще-то иная миссия.

- Не заигралась, - ответила я, с вызовом глядя на неё. - Видимо, действительно у нас разные настройки. Я давно переступила ту грань, что отделяет живых от мёртвых. Смерть имеет много оттенков, но не всегда они мрачные. Иногда, лишь после оставления бренного тела, душа понимает всю порочность прожитых дней. И она пытается искупить свои ошибки. Адам - мой помощник. Порой он совершенно невыносим со своими манерами, но зла от него не исходит. Напротив, он видит то, что скрыто от глаз живых.

Гостья молчала, не отрывая от меня взгляда.

- Именно эта разница в нашем восприятии потустороннего может пойти на пользу общему делу. У тебя свой дар, у меня – свой. Расскажи, мне искренне интересно: как на тебя воздействуют бесноватые? Когда ты сталкиваешься с одержимостью, ты погружаешься в их исковерканный мир, чувствуешь их боль или находишь их по каким-то иным приметам?

Бесова громко хмыкнула.

- Я чувствую их. Иной раз и они меня тоже, но воздействовать на меня у них силёнок не хватает. Главное - выявить тварь, сорвать маску, а потом в наши высокие отношения вступает старая добрая грубая сила!

- Получается, что Северский не «прочитал» тебя при встрече?

- Да фиг его знает, - фыркнула Ирина, потянувшись за бисквитом. - Вроде бы нет.

В голове пронеслась мысль о том, что время выкладывать Дмитрию все карты на стол ещё не пришло. Нужно начать с себя. Я огляделась.

- Адам ушёл. Видимо, оскорбился, что мы не уделили его драгоценной персоне должного внимания. Поручик — натура тонкая... Мне вот что подумалось, Ира... Твоя «толстокожесть» может стать решающей в борьбе с Вальмонтами. Вернее, с одним из них - Нуаром. Они с братом хотят втянуть меня в свою тьму, использовать мой дар... Последствия этого могут быть катастрофическими. Если у тебя получится обезвредить Нуара, я буду тебе безмерно благодарна.

Бесова не спешила с ответом. Я видела, как по её лицу пробежала тень сомнения.

- А если не получится? Что тогда? – медленно произнесла она. - Я не из трусливого десятка. Но что, если этот твой Вальмонт настолько силён, что возьмёт меня под контроль?

- Поговори с Северским, - вдруг сказала я, сама удивляясь собственной решительности. - Граф одной породы с братьями. И наверняка найдёт, что рассказать.

Ирина изумленно приподняла бровь.

- Ты хочешь организовать встречу?

- Да. Хочу. Обещаю, что Дмитрий тебя не тронет. Просто доверься ему. Послушай, а потом сама решишь, как поступить.

Бесова надолго замолчала, буравя взглядом пустую чашку. Наконец она коротко кивнула.

- Что ж, хорошо. Давай встретимся. Когда?

- Завтра устроит? - я почувствовала облегчение.

- В полдень, - уточнила Ирина. - Мои парни сейчас всё равно по лазаретам отлёживаются, так что я, как Винни-Пух: до понедельника совершенно свободна. Но учти, Таня: я твоему «тёмному рыцарю» не доверяю. Если хоть на секунду почувствую от него угрозу, оприходую дубинкой так, что мама не горюй.

Я невольно усмехнулась. Бесова явно многого не понимала. Та первородная тьма, о которой мы говорили, те бездны, что скрывались за именами Вальмонтов и Северского, не шли ни в какое сравнение с обычными бесноватыми, которых она привыкла вылавливать по подворотням. Это было всё равно, что сравнивать искру от костра с пожаром.

Вслух я лишь удивлённо переспросила:

- Какой еще дубинкой? Ты серьёзно?

- Специальной. Для всякой нечисти предназначенной, - пояснила она будничным тоном. - На бесноватых действует исключительно хорошо. Глядишь, и для демонических личностей дубинка окажется весомым аргументом в деле их перевоспитания.

Я не могла не восхититься тем ледяным, запредельным спокойствием, с которым Ирина говорила о вещах, от которых у обычного человека кровь стынет в жилах. В её мире зло было физическим, осязаемым противником, которого можно было просто... побить.

- Ты что, действительно ею просто бьёшь бесноватых и всё?

- Ну, не совсем просто, - в голосе Бесовой прозвучала вполне человеческая гордость профессионала, знающего своё дело до тонкостей. - Сначала одержимого нужно выявить, в ловушку загнать. А потом уже мы с ребятами его планомерно «успокаиваем».

Я слушала её и улыбалась. Перед глазами так и вставала картина: изысканный надменный Нуар Вальмонт, привыкший к ментальным играм и древним проклятиям, и Ирина с дубинкой наперевес, для которой он - просто очередной «буйный», нуждающийся в хорошей взбучке.

Это было настолько абсурдно, что даже могло сработать. Ведь древнее зло всегда ждёт магического противостояния, хитроумных заклятий, но оно совершенно не готово к тому, что его просто отходят палкой в тёмном переулке.

- Слушай, Ира... А ты-то сама как устроилась? А то Победоносцев нас по всему Питеру раскидал, строго-настрого запретив общаться. Знаешь, порой такая тоска берёт по той, прошлой жизни... Хотя уже понемногу привыкаю. Люди - они ведь везде люди. Особенно живые.

В глазах Бесовой вдруг разлилась тихая светлая грусть. Мы на мгновение вышли из ролей суровых охотниц за нечистью, превратившись в двух женщин, заброшенных судьбой в этот чужой мир.

- Да… бывает, - вздохнула она. - Проснусь ночью и думаю: какая из жизней мне приснилась? Та, прошлая, или эта? А потом донесётся с кухни уютный аромат оладушек, что моя Анфиса ни свет ни заря печёт, и сомнения сразу улетучиваются.

Ирина вдруг замолчала, и уголки её губ дрогнули в нежной улыбке. Взгляд девушки потеплел, наполнившись искренним чувством, которое невозможно было спутать ни с чем иным.

- К тому же я здесь тоже не монашкой живу. На горизонте появился достойный мужчина. Настоящий человек, каких поискать. Осталось только со всякими сложностями его знатной семейки разобраться.

Я смотрела на гостью и чувствовала, как во мне разливается ответное тепло. Грусть в глазах Ирины окончательно сменилась тем живым огнём, который зажигается, когда сердце находит свою пристань.

Не удержавшись, я взяла Бесову за руки и весело поинтересовалась:

- Это правда? Не шутишь? И кого же ты умудрилась очаровать? Царевича?

Ирина громко засмеялась.

- Ну, ты палку-то не перегибай, Таня! Это у тебя ухажёры один другого страннее. А у меня человек простой, земной... хоть и барон.

Напряжённость между нами совсем испарилась. Прасковья принесла свежего кипятка, и мы ещё целый час проговорили о всякой ерунде: обсуждали нелепые петербургские моды и жаловались на сырость, от которой не спасают никакие камины... В этом простом разговоре было столько жизни, столько тепла, что тени Вальмонтов казались чем-то далёким и почти нереальным. Мы отдыхали в этом хрупком затишье перед бурей, которая неизбежно должна была разразиться.

Когда гостья ушла, я отправилась искать Серафиму. Хотелось увидеть её зелёные глазки и предложить погулять в парке. Я намеренно не стала упоминать о своей воспитаннице при Ирине. Ей для одного дня с лихвой хватило известий о Северском и Вальмонтах. Не стоило обрушивать на Бесову ещё и тайну этой необычной девочки.

Фима сидела в гостиной на широком подоконнике, поджав ноги. Рядом уютным рыжим клубком на бархатной подушечке свернулся котёнок.

- Как настроение, маленькая? – я ласково коснулась её плеча. - Вижу, что ты совсем не в духе. Расскажешь, что случилось? Какая тучка набежала на твоё солнышко?

Фима не сразу повернула голову. Когда она, наконец, подняла на меня серьезный взгляд, в которых снова плескалась уже знакомая мне печаль.

- Я не хочу, чтобы Дмитрий Александрович уходил, - негромко произнесла малышка, и её голос дрогнул. - Пусть он останется с нами, Танечка. Пожалуйста.

Я почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. Но всё же мягко спросила:

- А почему ты решила, что он должен нас покинуть?

Серафима потянулась ко мне, и её горячий шёпот обжёг мне ухо:

- Дмитрия Александровича заберёт тот, кто живет в нём. Он призывает его обратно. Потому что хочет вернуть в то место, где нет света.

Я на секунду замерла, отрицая услышанное. Дмитрий вернётся к Тьме? Растворится в том мраке, который так долго и мучительно пытался в себе обуздать?

Заставив себя глубоко вдохнуть, я натянула на лицо самую безмятежную улыбку, на которую только была способна. Нельзя было пугать девочку.

- О нет, Фима, моя дорогая, ты тревожишься попусту. Дмитрий Александрович - человек невероятной силы воли. Он ни за что не позволит кому-то взять над собой верх. Скажу тебе по большому секрету: совсем скоро мы все будем жить в одном доме.

Но Серафима даже не посмотрела на меня. В её взгляде, устремлённом куда-то сквозь стены, было такое знание, что мороз пробегал по коже. Она молча спрыгнула с подоконника и, не сказав больше ни слова, убежала из комнаты, оставив меня в полной растерянности. В груди неприятно скользко зашевелился червячок страха.

- Ma petite colombe! Прошу вас! Умоляю! Спасите меня! - отчаянный надрывный возглас заставил меня подпрыгнуть на месте.

Я схватилась за сердце и резко обернулась.

- Адам! Вы в своем уме?! Зачем же так пугать?!

Поручик выглядел в высшей степени взволнованно. Его призрачная фигура то и дело подёргивалась рябью. Он испуганно оглядывался, судорожно одёргивал рукава своего мундира и переступал с ноги на ногу, явно намереваясь дать стрекача при малейшем шорохе.

- Что такое? Поручик, на вас лица нет... - я насторожилась. - С вами всё в порядке?

- Нет, клянусь честью, нет! - воскликнул он. – Меня преследуют! Это ужасно! C’est une catastrophe! Эта ужасная женщина, эта валькирия в пропахших нафталином кружевах! О боги! Она вознамерилась использовать меня для самых низменных, самых предосудительных постельных увеселений! Она желает, чтобы я попирал законы природы и совершал с нею непотребства, кои приличный офицер не смеет даже вообразить! Она а́лчет моих ласк!

- Адам, успокойтесь! О ком вы вообще говорите? — мои брови против воли поползли вверх.

Тем временем Адам прижал ладонь к груди и горячо зашептал:

- Это ваша соседка, мадам Лопухина! Та самая престарелая вдова, что тридцать лет не выходила из почивальни, изводя прислугу жалобами на одышку! Она скончалась этой ночью! И, едва стряхнув земные оковы, эта мегера в папильотках явилась сюда! Лопухина увидела меня в коридоре… Вы не представляете, Татьяна Фёдоровна, что она сотворила! Mon Dieu, Quelle horreur! Quelle indécence!

- Господи, Адам… Что?

- Она набросилась на меня с криком: «Наконец-то кавалер без ревматизма!». И прежде чем я успел напомнить пожилой кокотке о правилах приличия, она бесстыдно забралась в мои панталоны! Знаете, что заявила эта престарелая Наяда загробных спален?! Что хочет проверить: «крепка ли гвардейская выправка под сукном»!

Поручик выглядел так, будто над его честью совершили надругательство государственного масштаба.

- Сделайте что-нибудь! Призовите её к порядку! Сошлите в чистилище, в конце концов, пока она не лишила меня последних остатков офицерского достоинства! Эта астральная корсарша ещё и щиплется!

Я едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться в голос. Героический поручик, переживший дуэли и сражения, пал жертвой темпераментной вдовы, которая, видимо, решила наверстать упущенное за тридцать лет болезни в первый же день после смерти.

Так! Не хватало, чтобы ситуация окончательно вышла из-под контроля. Мне было жаль Адама, и к тому же в доме находился ребёнок. Детская душа и без того была встревожена мрачными видениями о Дмитрии. Только появления игривой вдовы, гоняющейся за поручиком, нам сейчас не хватало!

В этот момент из-за двери донеслось кокетливое:

- Голубчик... где же вы спрятались, мой неистовый Марс? Я скоро вернусь и всё равно вас найду!

Поручик издал тихий стон, а потом лихорадочно зашептал:

- Одна радость, что фурия в чепце не может надолго покидать пределы дома. Пока гроб с бренным телом почивает в гостиной среди свечей и рыдающих племянниц, астральный якорь держит её там. Но вдова ведь не угомонится!

Я на минуту задумалась, покусывая губу.

- Значит, нужно перехватить вдову прямо у гроба и деликатно отправить туда, где ей и положено быть, - наконец решительно произнесла я. И тут меня осенила странная мысль. - Хм... странно... а что на самом деле держит Лопухину здесь? Неужели одно только жаркое желание заиметь любовника способно так привязать дух к земле?

Медленно повернувшись к Адаму, я прищурилась:

- Разве у вас, призраков, такое вообще... возможно? Ну, все эти «амуры»?

Поручик страдальчески потёр виски и воскликнул:

- Это слишком долго и утомительно объяснять, моя дорогая Татьяна Фёдоровна! Скажем так: наши энергии могут неким образом переплетаться, создавая иллюзию... э-э... телесного восторга. Не забивайте себе голову этими метафизическими тонкостями! Лучше спасите меня, пока седовласая сирена не решила, что я её законный трофей!

Уже через полчаса я перешагнула порог соседнего особняка, стараясь придать лицу выражение подобающей скорби. Дом вдовы встретил меня душным запахом оплавленного воска сладковатым ароматом цветов. Повсюду висели чёрные ленты, зеркала были затянуты плотными чехлами. Я осторожно вошла в большую гостиную, где в окружении пышных венков стоял гроб. В уголке на диванчике стайкой ворон пристроились родственницы. Они дружно хлюпали носами в кружевные платки, но при этом зорко следили за происходящим.

Однако истинное представление проходило у гроба. Возле него, выстроившись в кривую шеренгу, замерли «рыцари былых времён» - дряхлые ухажёры покойной вдовы. Один, опираясь на массивную трость, пытался с хрустом разогнуть спину. Второй, с трясущимися руками, в которых был зажат веник из сухих незабудок, шептал что-то о «незабвенном мазурочном вечере сорокового года». Но особо выделялся старый полковник, совершенно глухой и, судя по блуждающему взгляду, слабо понимающий, по какому поводу сегодня банкет.

- Наденька! - вдруг громогласно пробасил он на всю скорбную гостиную, игнорируя шиканье плакальщиц. - Наденька, душа моя, когда заиграет оркестр? Вы обещали мне контрданс! А что сегодня подают на ужин?

При этом полковник подозрительно оглядывал гроб, видимо, принимая его за какой-то причудливый обеденный стол.

Глядя на эту кавалькаду «выживших» из ума поклонников, я невольно подумала, что мадам Лопухина, видать, была прожжённой кокеткой, способной загнать кавалерийский полк до состояния полной невменяемости ещё при жизни. Если вдова на склоне лет держала в тонусе таких престарелых львов, то за молодого и подтянутого поручика она действительно вцепится мертвой хваткой, в буквальном смысле слова.

В этот момент я почувствовала затылком странное шевеление воздуха.

- Ну же, милочка, не загораживайте вид! - пронёсся прямо у моего уха капризный шёпот. - У этого старого болтуна в мундире всё равно нет шансов, а вот мой новый «Марс»… ммм... О, я чувствую, он где-то поблизости!

Я медленно подняла глаза к лепному плафону. Там, лениво покачиваясь на люстре, зависла сама мадам Лопухина. Она была в ночном чепце, завязанном игривым бантом под подбородком, от души нарумянена и с азартом подмигивала мне.

Мёртвая кокетка вдруг застыла, а потом почти по-змеиному прищурилась. В её глазах вспыхнул недобрый расчётливый огонёк. Губы растянулись в хищной предвкушающей усмешке.

- О-о-о... - протянуло привидение. - А ведь я теперь знаю, что делать... Вы ведь меня видите, милочка…

Лопухина медленно спикировала вниз, и её голос прошелестел совсем рядом. Мне даже показалось, что я ощущаю запах старой залежалой пудры и фиалковых духов.

- Ты ведь понимаешь, какая это несправедливость? — возмущённо продолжила “Наденька”. — Меня к червям? Ну нет, дорогая... Я рождена, чтобы блистать! А ты — просто идеальный сосуд. Свежая кожа, крепкое сердце, молодые ноги, которые ещё не знают, что такое подагра…

Вдова жадно протянула прозрачную костлявую руку, пытаясь коснуться моей щеки, но её пальцы прошли насквозь.

- Я войду в тебя так легко, что ты и охнуть не успеешь, - продолжала Лопухина с растущим азартом. - Мы просто поменяемся местами. Ты приляжешь в этот уютный бархатный ящик… А я надену твоё тело, как лучший французский пеньюар. Я снова почувствую вкус вина, тепло мужских рук, я буду танцевать на балах, пока каблуки не сотрутся! Твоё тело - это мой билет обратно в жизнь, и я не собираюсь его упускать. Впусти меня, милочка... Не жадничай, поделись жизнью с генеральшей!

Глаза покойницы расширились, превращаясь в два тёмных водоворота. Я лишь незаметно усмехнулась, стоя чуть поодаль и стараясь не привлекать внимания присутствующих. В голове промелькнула насмешливая мысль: «Что ж… если ты так хочешь - попробуй. Посмотрим, как тебе понравится моя «изнанка».». И мысленно ответила:

- Как соблазнительно оказаться на вашем месте…

Расслабившись, открыла свои энергетические каналы, и с жадным звуком, напоминающим чавканье проголодавшегося зверя, дух Лопухиной рванулся в меня. Она с остервенением протискивалась, ввинчивалась в моё тело… И вдруг вдову вышвырнуло с такой силой, будто она наткнулась на оголённый провод под напряжением. Вдова во мгновение ока снова оказалась под самым потолком, вцепившись призрачными пальцами в хрустальные подвески люстры, которые испуганно звякнули. Чепец съехал набок, а глаза, только что полные жажды, теперь были расширены от первобытного запредельного ужаса. Она смотрела вниз так, будто увидела самого Сатану в женском обличье.

А у меня под лопаткой у слабо запульсировала Печать Чёрной Луны. Я резко развернулась и направилась к выходу. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что Лопухина, скуля от ужаса и любопытства, тянется за мной на невидимой привязи. В холле дух игривой злыдни взмолился:

- Простите... я не почувствовала сразу... Простите меня... Я не знала, кто вы...

- Вы и не могли почувствовать, - холодно оборвала я её, мысленно поблагодарив отца Паисия за то, что он скрыл Печать. - А теперь давайте серьёзно поговорим. Я даю вам последний и единственный шанс. Вы можете уйти в мир иной добровольно. Но если вы воспротивитесь, отправлю вас в небытие.

- Я прошу вас... не нужно в небытие! – выдохнула Лопухина, и вдруг её призрак начал дрожать, растворяясь в воздухе. Пространство искривилось, и на месте вдовы появилась фигура другой женщины.

На вид ей было около пятидесяти. Высокая статная брюнетка с идеальной осанкой, одетая в тёмное платье, которое подчеркивало её безупречно фарфоровую кожу.

- Жду вас завтра, - произнесла она властным голосом, от которого у меня на затылке приподнялись волосы. - Приходите к пяти часам в особняк на набережной реки Смоленки, у самых ворот кладбища.

- Кто вы? – прошептала я, не понимая, что происходит.

- Элеонора Констанция Северская, - ответила женщина, и её образ начал медленно таять. - Нам есть что обсудить.

- Северская?.. – переспросила я, не веря своим ушам.

- Мать графа, дорогая, - ответила она с небрежной уверенностью. - И не заставляйте меня ждать. Я этого не выношу.

Элеонора Констанция растаяла.

Мать Дмитрия?!

Вновь проступили зыбкие очертания Надежды Ильиничны. Она смотрела на меня с мольбой.

- Я готова... Отправьте меня... Пожалуйста. Я видела то, что за вашей спиной, и то, что явилось сейчас. Я больше не хочу быть здесь.

Я подошла к столику у зеркала, на котором стоял серебряный подсвечник, и чиркнула спичкой.

- Господи, прими душу утомлённую, в суете заплутавшую. А ты, Надежда, отринь земное, покинь зеркальное. Именем того, кто над светом и над тьмою стоит, путы твои разрываю, бездну за твоей спиной заклинаю. Уходи в покой, где нет ни боли, ни страсти, ни чужой власти. Аминь.

С последним словом я резко выдохнула прямо на пламя свечей. Дым густой волной хлынул прямо в зеркало. Лопухина вздрогнула, её черты на миг стали чёткими, почти живыми, а затем она ушла. Раздался тонкий хрустальный звон, будто где-то совсем рядом разбился бокал. Поверхность зеркала на секунду подернулась инеем и тут же очистилась. Всё было кончено. В холле стало пронзительно тихо и очень холодно.

Выйдя на улицу, я с шумом втянула влажный воздух и почти побежала к своему дому. Из головы не выходила Элеонора. Как она могла позвать меня в свой особняк, если явилась призраком?

Только в этот момент я осознала, что ровным счётом ничего не знаю о матери Дмитрия. Жива ли она? Логика подсказывала, что нет: ведь она вытеснила дух Лопухиной… Но, с другой стороны, в ней было слишком много земной, почти физической власти.

В смятении я мчалась, опустив голову и не глядя перед собой, и почти влетела в чью-то широкую грудь. Крепкие мужские руки мгновенно подхватили меня, удерживая от падения и прижимая к себе. Дмитрий!

- Наконец-то вы приехали! - воскликнула я, даже не пытаясь высвободиться из кольца объятий.

Граф встревоженно вгляделся в моё лицо и коснулся щеки, пытаясь поймать блуждающий взгляд.

- Что случилось, Таня?

- Прошу вас, ответьте, - перебила я Дмитрия, вцепившись в лацканы его пальто. - Ваша мать жива?

Северский на мгновение замер.

- Моя мать? Да... и, слава богу, пребывает в добром здравии, насколько это возможно в её возрасте. А почему вы спрашиваете о ней сейчас?

- Она явилась мне... Сказала, что ждёт завтра на Смоленке...

Лицо графа вдруг чудесным образом разгладилось. Он улыбнулся и чуть ослабил хватку, но совсем рук не убрал.

- Мама... Вы столкнулись с её астральной проекцией. Моя мать обладает редким даром. Воля этой женщины настолько сильна, что она способна отделять свое сознание от плоти и посылать фантомный образ в любую точку. Она называет это «прогулкой вне тела». Видимо, вы произвели на неё неизгладимое впечатление, раз она решилась на такой энергозатратный шаг. Маменька совсем недавно вернулась из Европы вместе с моим братом. Вам совершенно не стоит её бояться. Уверяю вас, она очаровательная, очень милая женщина, хоть и со своими причудами.

- У вас есть брат?

Северский тихо рассмеялся, и этот смех, тёплый и искренний, окончательно сбил меня с толку.

- А почему у меня не может быть брата, дорогая? - Дмитрий чуть склонил голову, и в его взгляде промелькнуло лукавство. - Простите, что сразу не сказал. Просто наша семья предпочитает не афишировать свои дела, пока в них нет ясности. Саша долгое время сопровождал матушку в её поездках в Европе. Они только на днях обосновались в особняке на Смоленке.

Мы вошли в дом, и из дверного проёма, ведущего на кухню, тут же появилась Прасковья.

- Принеси моему гостю коньяка, - распорядилась я. - А мне чаю.

Я всё ещё чувствовала себя так, будто меня кружило в невидимом водовороте. Встреча с Элеонорой Констанцией оставила после себя странное чувство. Эта женщина явно была не из простых... Да и как она вообще могла быть иной, имея в любовниках... Я осеклась, не смея даже мысленно произнести имя Повелителя Ада.

Однако сейчас на кону стояли куда более осязаемые угрозы. Когда Прасковья удалилась, оставив нас наедине в гостиной, я обратилась к Северскому:

- Дмитрий Александрович, у меня есть к вам очень серьёзный разговор. Это касается Вальмонтов.

Он наполнил свою рюмку и медленно повернулся ко мне.

- Да, я слушаю вас.

- Видите ли... у меня есть одна знакомая. Барышня с весьма определенными паранормальными способностями. Она непроницаема для некоторых существ. И имеет некое… кхм… оружие… Ирина хотела встретиться с вами. Это касается Вальмонтов.

Взгляд Северского моментально изменился. Глаза сузились, в них вспыхнуло острое холодное подозрение.

- Зачем? Дорогая, вы играете с огнем, впутывая посторонних в дела, которые они не способны даже осознать.

- Доверьтесь мне, Дмитрий Александрович! - почти взмолилась я, подходя ближе. - Я обещаю вам, что после этой встречи расскажу всё о себе.

Граф долго молчал. Но всё же его лицо, наконец, разгладилось, и губ коснулась мягкая улыбка.

- Хорошо, дорогая, - кивнул он, протягивая руку и нежно проводя пальцами по моей щеке. - Разве я могу вам отказать?

В этот момент тишину дома нарушил требовательный стук дверного молотка. Бровь Северского иронично взлетела вверх.

- Я так понимаю, это и есть ваша таинственная знакомая? – поинтересовался он, не сводя с меня пристального взгляда. - Судя по всему, вы были уверены во мне. А если бы я отказал вам?

Я лишь игриво улыбнулась ему и вышла в холл. Григорий уже спешил к дверям.

- Проводи гостью сразу в библиотеку, - распорядилась я и, вернувшись в гостиную, пригласила Северского следовать за мной.

Спустя несколько минут дверь отворилась, и на пороге появилась Ирина Бесова. Она прижимала к груди длинный узкий предмет, завёрнутый в шаль. На лице Северского промелькнула тень искреннего удивления – он узнал Бесову. Тем не менее, граф безупречно исполнил долг вежливости: поднялся, поприветствовал вошедшую кивком и, не проронив ни слова, вновь опустился в кресло. Гостья ответила таким же скупым наклоном головы и молча села напротив, ни на секунду не выпуская из рук свой странный свёрток.

- Ну, раз все в сборе, - сказала я, присаживаясь между ними, - то давайте обсудим сложившееся положение. Ирина Петровна, я уже ввела Дмитрия Александровича примерно в курс дела.

- Насколько сильно ввела? - тут же насторожилась Бесова и сильнее сжала принесённый предмет. В её глазах вспыхнул опасный огонек защитной реакции.

- Поведала лишь то, что вы обладаете уникальными способностями, - я с усмешкой успокоила её, давая понять, что тайна Стражниц осталась нераскрытой. - И упомянула о вашем... специфическом оружии.

Северский, до этого момента внимательно наблюдавший за гостьей, с неподдельным интересом подался вперёд.

- Как я понимаю, Ирина Петровна, оно находится именно здесь, в вашей шали? - уточнил граф, указывая взглядом на бесформенный сверток. - Позволите взглянуть?

Бесова колебалась всего секунду, а затем развернула шаль и протянула графу дубинку. По её поверхности змеились древние руны. Дмитрий принял её осторожно, одними кончиками пальцев. Я заметила, как по его лицу пробежала судорога отвращения, и он вернул оружие владелице.

- Эта вещь буквально пропитана кровью, - хрипло произнёс он, доставая платок, которым тщательно вытер руки. - Но не людской, а демонической. Рискну предположить, что несколько тысяч лет назад это оружие наводило первобытный ужас на всякую нечисть, посмевшую ступить в наш мир.

- Несколько тысяч? - Ирина опешила. - Вы не оговорились?

- Нет, я не ошибся, - Северский откинулся на спинку кресла. - Но сейчас в этой древесине осталось слишком мало былой силы, несмотря на руны, которые призваны хранить и восполнять её. Это оружие истощено, как воин после долгой битвы. И, признаюсь... мне было крайне неприятно прикасаться к нему. Прошу прощения за мою, возможно, неподобающую назойливость... но позвольте вашу руку, Ирина Петровна.

В глазах Бесовой мелькнула паника.

- Зачем?

Северского, казалось, даже позабавила эта вспышка страха.

- Ничего предосудительного, уверяю вас. Татьяна Фёдоровна считает, что вы абсолютно непроницаемы для некоторых существ. Мне нужно понять природу вашей защиты.

- Для тварей! - ощетинилась Бесова, выпрямляясь в кресле и глядя на него в упор с вызовом. - Давайте будем называть вещи своими именами. Это сэкономит нам уйму времени.

Улыбка моментально слетела с лица Дмитрия, сменившись выражением высокомерной властности.

- Себя я тварью не считаю, Ирина Петровна. Несмотря на мою весьма специфическую тёмную родословную и наследство, которое я не выбирал, я всё же стараюсь оставаться человеком. И пока мне это удаётся. Но в целом... вы правы.

Бесова на секунду смутилась, почувствовав, что переступила черту, задев достоинство графа.

- Прошу прощения, если невольно обидела вас.

Она протянула руку, и Дмитрий, обхватив её ладонь, прикрыл глаза. Прошла минута. Лицо Северского оставалось неподвижным, лишь на виске едва заметно билась голубоватая жилка.

Наконец он открыл глаза и отпустил руку Бесовой.

- Удивительно, но факт. Я совершенно ничего не ощущаю и чувствую вас как самого обычного человека. Интригующе... А что почувствовали вы, Ирина Петровна?

- В этот раз абсолютно ничего, - призналась она. - Но там, в книжной лавке…

- Там я был расслаблен и не ждал подвоха, - перебил Северский. Его взгляд переместился на меня. - Я так понимаю, Татьяна Фёдоровна, вы в своём порыве защитить мир решили, что этой старинной дубинкой можно убить Вальмонтов? Должен вас разочаровать. Вещь эта, безусловно, крайне неприятная для таких, как братья. Но её силы не хватит на то, чтобы окончательно разорвать их связь с этим миром и отправить в Ад, - тон графа стал непривычно жёстким, почти приказным. - Мне бы очень не хотелось, чтобы вы лично участвовали в этом безрассудстве. Это слишком опасно.

Я хотела возразить, но Дмитрий поднялся со своего места, всем своим видом давая понять, что встреча окончена.

- Ну а теперь мне пора идти. О наших с вами делах, дорогая, мы поговорим в следующий раз, при более подходящих обстоятельствах.

Севрский поклонился и вышел.

- Своеобразный мужчина, - задумчиво протянула Бесова.

- А кто у нас здесь не своеобразный? – усмехнулась я. - Я уже немного изучила характер Северского и могу сказать: да, он тебе не доверяет. Но заметь, граф не отказался от встречи.

- Он недоволен, - проворчала Ирина. – Ушёл, не дождавшись окончания разговора.

- Потому что Дмитрию есть что терять, - отрезала я. - И сейчас я говорю не о себе. Тьма внутри него никогда не спит, она постоянно проверяет графа на прочность, ищет малейшую лазейку. Не всё так просто в его мире. Но давай оставим это... Огромная удача, что Вальмонты не могут тебя почувствовать. И огромная беда, что твоя дубинка не сможет их убить окончательно.

- Расскажи мне ещё об этих братцах.

- У меня был один план... – тяжело вздохнула я. - Видишь ли, Нуара Вальмонта трудно убить обычными способами. Вернее, его уже убивали. И к этому непосредственно приложил руку сам Северский. Но... старший Вальмонт обладает пугающей способностью воскрешать братца, вытягивая его из-за той черты, откуда нет возврата. Я рассчитывала, что твоё оружие уничтожит его навсегда. Хотела с помощью Северского заманить Нуара в ловушку… Но, похоже, эта затея провальная.

- Нуар может воскреснуть? - изумлённо переспросила Бесова.

- Предполагаю, что да.

- М-да... ситуация скверная. Сколько у меня есть дней на подготовку? – решительно поинтересовалась Ирина.

- Думаю, не стоит с этим затягивать.

- А что Победоносцев? Он должен знать об этом? – нахмурилась моя гостья.

- Константин Петрович всё равно узнает, рано или поздно. Но лучше пусть это случится постфактум, - усмехнулась я. - Если это произойдёт сейчас, то обер-прокурор запретит нам своевольничать. А у меня нет времени. Только ничего не спрашивай. Это личное.

- Хорошо. Тогда так и сделаем: сообщим Константину Петровичу уже о проделанной работе, - Бесова вдруг весело хохотнула. - На каторгу он нас точно не сошлёт! Я заеду к тебе через пару дней. А ты пока придумай, как выманить Нуара. Нужно действовать, пока Победоносцев в Гатчине.

- Ты что-то задумала?

- Да. Хочу подкорректировать твой план, - Бесова поднялась. – Всё, мне нужно идти. Надеюсь, задуманное у нас получится.

- Буду ждать вестей, - ответила я и, проводив гостью до дверей, задержалась у окна, наблюдая, как она садится в коляску.

То, что мы затеяли, было очень опасным. Да и Северский уже дал понять, что против… Но другого выхода не существовало. Мне было страшно оттого, что Дмитрий может воспользоваться своей тьмой в борьбе с Вальмонтами, и та овладеет им окончательно… В конце концов, меня призвали в этот мир для того, чтобы я спасала его. Тогда нечего прятаться за чью-то спину.

После ухода Ирины Бесовой я ещё долго сидела в библиотеке, глядя на прогоревшие угли в камине, пока не почувствовала, что если мои раздумья продлятся чуть дольше, стены начнут душить меня. Нужно было срочно выйти на воздух, проветрить голову и хоть немного отвлечься от мыслей о Вальмонтах, о матери Северского и о той опасной игре, которую мы затеяли. Я позвала Прасковью и распорядилась одеть Серафиму. Прогулка по Летнему саду сейчас точно не помешает.

Услышав о прогулке, малышка очень обрадовалась, и пока горничная наряжала её, девочка не умолкала ни на секунду. Я стояла у окна, слушала детский щебет и пыталась улыбаться. Но мысли продолжали крутиться вокруг одного и того же: как выманить Нуара Вальмонта так, чтобы он не заподозрил ловушку?

В экипаже Серафима с горящими глазами рассказывала, как вчера Рыжик пытался поймать солнечный зайчик на стене, как потом упал с подоконника прямо в корзину с нитками Прасковьи. Девочка размахивала ручками, смеялась, прижималась ко мне, заглядывала в глаза.

Я смеялась вместе с ней, гладила по головке, но мои мысли всё так же были далеко.

Наконец карета остановилась у кованых ворот Летнего сада. День выдался на удивление ласковым: ярко светило солнце, лёгкий ветерок разносил аромат первых цветов, а небо было чистым, без единого облачка.

По широким, посыпанным мелким песком дорожкам гуляли нарядные дамы, бегали дети с обручами, важно прогуливались гувернантки с воспитанниками. Где-то дальше слышался смех и плеск воды - дети запускали кораблики. Высокие старые липы уже начали распускать первые клейкие листочки, а под ними в тени ещё лежали остатки талого снега, словно напоминание, что зима отступила совсем недавно. Серафима то останавливалась посмотреть на важного селезня, гордо расхаживающего у края пруда, то приседала, чтобы разглядеть крошечные фиалки, пробившиеся сквозь прошлогоднюю траву.

- Танечка, смотри, какая уточка смешная! У неё на голове как будто корона из зелёных перьев! — восторженно зашептала девочка, не сводя глаз с селезня. Но тут же её внимание переключилось. - А это что? Мячики?

Я проследила за её взглядом и улыбнулась. У края дорожки расположился лоточник с передвижным прилавком, над которым колыхались пестрые флажки, завлекая маленьких прохожих.

- Пойдём, выберем тебе что-нибудь. Купим всё, что захочешь.

Девочка восторженно ахнула и, забыв об утке, потянула меня к игрушкам. У Серафимы буквально разбежались глаза от обилия сокровищ, выставленных на обозрение. На прилавке стояли стройные ряды оловянных солдатиков в ярких мундирах. Рядом на тонких пружинках покачивались расписные паяцы в колпаках с бубенчиками. Были тут и деревянные лошадки на колесиках, и крошечные фарфоровые сервизы для кукольных чаепитий, расписанные мелкими розанами…

Фима долго рассматривала игрушки, пока её взгляд не остановился на медведе из плотной коричневой байки, набитом опилками, с живыми глазами-пуговками и подвижными лапами на проволочном каркасе.

- Можно мне его, Танечка? - прошептала малышка и, как только продавец протянул ей игрушку, прижала медведя к груди.

Вторым её приобретением стал мяч, обтянутый кожей и раскрашенный яркими кругами: красным, золотым и густо-синим. Фима сияла. Она шла по аллее, одной рукой держа меня за юбку, а другой — пузатого медведя, в то время как яркий мяч покоился в сеточке, перекинутой через плечо. Впереди показалась площадка, где играли дети, и Серафима попросилась к ним:

- Можно я немножко побросаю мячик? С горки?

Я кивнула, не подозревая, что эта невинная игра станет началом того самого урока, который Серафима запомнит на всю жизнь.

Я присела на чугунную скамью, наслаждаясь ароматом свежей сдобы из ближайшей кофейни. А Фима побежала к невысокой деревянной горке, вокруг которой собралась стайка детей.

Компанией верховодил мальчишка лет десяти. Он бойко командовал остальными, и когда малышка робко подошла ближе, прижимая к себе мяч, он тут же обратил на неё внимание.

- Эй, барынька, а мячик-то у вас больно хорош! - звонко крикнул он. - Дадите разок бросить? Самому интересно, прыгуч ли?

Не привыкшая к обществу сверстников, Серафима растерялась. Она инстинктивно прижала подарок крепче, покачав головой.

- Ну, чего ты жадничаешь? - мальчик сделал шаг вперёд. - Мы же только поглядеть!

Он протянул руку, в шутку пытаясь ухватиться за сеточку. Фима отступила и громко крикнула:

- Не трогай!

Я поднялась со скамьи и быстро направилась к ним.

Тем временем, подзадориваемый смешками друзей мальчишка не унимался. Он схватил сеточку и потянул её на себя. Я видела происходящее как в замедленной съёмке: мяч вдруг дёрнулся и, подчиняясь немому приказу, вылетел из рук девочки, оттолкнулся от земли и с силой пушечного ядра ударил мальчишку прямо в коленную чашечку. Раздался хруст. Мальчик закричал и рухнул на песок. Серафима стояла над ним, тяжело дыша, её руки дрожали.

Вопль матери мальчика, сидевшей неподалеку, разрезал воздух. Я подбежала к малышке и увидела, как в её глазах медленно гаснет тёмное пламя. Опустилась перед Фимой и встряхнула девочку за плечи, окончательно вырывая из оцепенения.

- Посмотри на меня! Что ты сделала?

Девочка моргнула, её расширенные зрачки начали медленно сужаться. Она посмотрела на свои пустые ладони, потом на меня.

- Мальчик хотел забрать мяч... - прошептала Фима, и в её голосе прозвучали властные надменные нотки. - Это мой мяч.

В этот момент к кричащему мальчику подбежала женщина в поношенном капоре. А следом за ней мужчина в простом кафтане из дешёвой шерсти. Он осторожно подхватил стонущего мальчишку и, не оглядываясь, бросился к выходу из парка, где обычно дежурили извозчики. Женщина, захлёбываясь плачем, помчалась за ним.

Я обернулась к кучке испуганных детей и спросила:

- Кто этот мальчик? Где он живет? Как его зовут?

Один из ребят, заикаясь, ответил:

- Э-это Ванюша... Его б-батюшка Пётр Алек-ксеевич Крыл-лов, ча-асовщик. М-мастерская у него на Пестел-ля, в подвальном этаже дома Ганниб-балов. Они тут ряд-дышком...

Я подняла Серафиму на руки и почти бегом направились к нашему экипажу. Если мальчик останется калекой, его жизнь измениться не в лучшую сторону. И всё из-за маленькой девочки, в которой проснулась тьма Вальмонтов.

- Садись, - я почти втолкнула Фиму в экипаж и крикнула Григорию: - На Пестеля, быстрее!

Девочка забилась в угол сиденья, глядя на меня полными страха глазами.

Карета остановился у доходного дома. Я вышла на тротуар и помогла спуститься Серафиме. После чего, увидев мальчишку-газетчика, спросила:

- Где тут мастерская часовщика Крылова?

Тот махнул рукой в сторону полуподвала, над которым висела покосившаяся жестяная вывеска в форме карманных часов.

Спустившись по выщербленным ступеням вниз, я решительно постучала в дверь. Изнутри слышался сдавленный надрывный плач. Серафима инстинктивно втянула голову в плечи.

Дверь отворилась, и перед нами с распухшим от слёз лицом появилась та самая женщина из парка.

- Что вам нужно, госпожа? – настороженно поинтересовалась она, вытирая глаза платком.

- Я стала свидетелем того, что произошло в Летнем саду, - ответила я. И просто не могла остаться в стороне. Я хочу помочь вам.

- Кто там, Марфа?! – послышался раздражённый мужской голос.

Через мгновение в проёме показался сам часовщик.

- Вот, госпожа помочь хочет... - растерянно произнесла Марфа, оглядываясь на мужа.

Мужчина нахмурился.

- С чего бы это? - буркнул он, загораживая проход.

Я прекрасно понимала, что даже если скажу правду, мне никто не поверит. Пятилетняя малышка сломала ногу мальчику, который старше на добрые пять лет.

- Я просто хочу помочь. Ребёнок не должен страдать, - спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза. - Вы уже послали за доктором?

- Послали... - горько усмехнулся часовщик. - Соседский малец побежал к уездному, что на соседней улице живет. Да только что толку? Тот коновал разве что пули доставать умеет. А на настоящего лекаря, из тех, что в каретах ездят, у нас денег не хватит.

Из глубины комнаты донёсся полный боли голос мальчика:

- Батюшка, больно! Ой, горит всё!

Фима вздрогнула и спряталась за моей юбкой.

- Пропустите нас в дом. Я готова оплатить всё лечение. Но сначала я сама должна взглянуть на ребёнка.

После недолгих колебаний часовщик отошёл в сторону. Мы переступили порог мастерской. Марфа проводила нас в крошечную жилую комнату, где на низкой кровати лежал Ваня. Казалось, он был без сознания. Поврежденную ногу накрыли простыней, но даже через ткань было видно, под каким неестественным углом вывернуто колено.

- Отправляйтесь за нормальным доктором, - обратилась я к Петру Алексеевичу. – Я подожду.

Тот кивнул и, надев картуз, вышел из комнаты. Марфа пошла за мужем.

Я же подтянула Серафиму ближе к кровати.

- Подойди сюда. Смотри внимательно. Это сделал твой мячик. Посмотри на Ваню и скажи, важна ли тебе всё ещё игрушка?

Малышка посмотрела на мальчика, и её нижняя губа задрожала. Тьма окончательно ушла, уступив место детскому ужасу перед лицом настоящей беды. Она уткнулась лицом мне в юбку.

Но я отстранила Фиму и, взяв за подбородок, заставила смотреть прямо на кровать.

- Не отворачивайся. Смотри на него, Серафима.

Я чувствовала, как девочка пытается вырваться, как её трясет, но не отпускала.

- Мальчику не просто больно. Ему страшно. Ваня может остаться калекой на всю жизнь. Знаешь, что это значит для такого, как он? Иван не сможет работать. Он будет сидеть на паперти с протянутой рукой, замерзать зимой, потому что не сможет ходить.

- Танечка, не надо... - всхлипнула малышка, и первая слеза скатилась по её щеке.

- Нет, надо! Ты тешилась своей силой, уничтожая его будущее.

Серафима закрыла лицо ладошками.

- Ты думаешь, что ты особенная? - продолжала я, намеренно говоря очень жёстко. - Сделать больно может каждый. Да только сила - это уметь созидать и защищать. А то, что сделала ты - это грязь. Смотри на Ваню! Ты всегда будешь видеть его, когда закроешь глаза. Пусть это будет тебе уроком!

Я замолчала. В образовавшейся тишине слышалось только тяжёлое, свистящее дыхание пострадавшего мальчика и судорожные захлебывающиеся рыдания Серафимы. Она упала на колени рядом с кроватью, уткнувшись лицом в край старого одеяла.

- Пожалуйста... - плакала она, размазывая слёзы по лицу. - Танечка, я хочу, чтобы он встал! Пусть мальчик заберёт этот мяч, пусть заберёт всё! Пусть только не плачет...

Я смотрела на этот маленький комочек раскаянья и понимала: сегодня я нанесла Серафиме рану, которая, возможно, никогда не заживет до конца. Но это была та самая рана, из которой со временем могла родиться душа.

- Ты не можешь просто «захотеть», чтобы всё стало как прежде, Фима, - тихо сказала я, присаживаясь рядом. - Но ты должна помнить - это цена твоей минутной злости.

Присев на жёсткий деревянный стул у окна, я посадила Серафиму к себе на колени. Девочка уткнулась лбом в моё плечо, и я чувствовала, как горячие слёзы мгновенно пропитывают ткань пальто. Её маленькое тельце сотрясалось от икоты и судорожных вздохов. Но я не прижала её к себе, не погладила по голове и не зашептала привычные слова утешения, что всё будет хорошо. Мы обе слушали каждый стон Вани. Я хотела, чтобы эта боль от содеянного пустила корни глубоко в душе Фимы, переплелась с её магией, став единственным надёжным предохранителем. Чтобы в следующий раз, когда в ней вскипит гнев Вальмонтов, она первым делом почувствовала боль и вкус собственных солёных слёз.

- Танечка... мамочка... - сквозь рыдания лепетала малышка, пытаясь найти в моих руках убежище и привычное тепло.

Это «мамочка» ударило меня в самое сердце. Всё моё напускное безразличие, вся эта педагогическая жестокость рухнули в одно мгновение. Внутри что-то болезненно оборвалось и одновременно расцвело невыносимой нежностью. Я порывисто обняла Фиму, жадно гладя её по спинке, перебирали выбившиеся из-под капора волосики.

- Ну всё, всё, маленькая моя... Тише, доченька. Я здесь. Я с тобой.

Слово «доченька» сошло с языка так естественно, будто оно годами ждало своего часа. В этот миг Серафима стала моим ребёнком. Самым родным, самым израненным.

- Мама здесь, - повторяла я, качая её на коленях. - Мы всё исправим, слышишь? Я не брошу тебя. Никогда.

Фима вцепилась в моё пальто так сильно, будто боялась, что я исчезну, если она хоть на секунду ослабит хватку. Плач сменился тихими всхлипами. Малышка жадно впитывала моё тепло, которое теперь было не просто утешением, а обещанием. Обещанием того, что за её грехи мы будем отвечать вместе. Да, урок был жестоким, и корни его прорастут навсегда, но теперь я знала: на этих руинах мы построим то, что сильнее власти её отца.

- Посмотри на меня, доченька, - я осторожно отстранила Серафиму, чтобы вытереть платком заплаканное опухшее личико. - Ты совершила зло, но теперь больше никогда не позволишь своей силе управлять тобой.

Серафима шмыгнула носом, глядя на меня огромными, полными надежды глазами. В этот момент дверь скрипнула, и в комнату вошёл доктор в сопровождении Петра Алексеевича. Я глубоко вдохнула, обретя небывалую внутреннюю опору. Теперь я защищала не просто воспитанницу. А своё дитя.

Я поднялась, опустив Серафиму на пол, но продолжая крепко держать её за руку, чувствуя, как крошечные пальчики всё ещё подрагивают. Взволнованно обратилась к пожилому мужчине с саквояжем в руках:

- Доктор, прошу вас. Употребите всё ваше искусство и лучшие медикаменты. Не стесняйтесь в средствах: я беру на себя все расходы на лечение и последующее восстановление мальчика. Его здоровье сейчас - моя единственная забота.

Часовщик с женой застыли у двери, не веря своим ушам, а доктор подошёл к кровати. Он осторожно разрезал штанину, обнажая опухшее колено. Ваня вскрикнул, его тельце выгнулось струной от резкой боли, и он снова впал в тяжелое забытье. Серафима закрыла глаза, шепча что-то похожее на молитву, и я почувствовала, как комната на мгновение наполнилась странным мягким теплом. Будто на этот раз её сила не разрушала, а словно пыталась убаюкать боль ребенка.

Доктор долго прощупывал колено, хмурился, слушал пульс. Наконец он вытер лоб платком и обернулся к нам.

- Ну, господа. Провидение сегодня явно на стороне этого сорванца. Удачно он приложился: сустав не раздроблен и всё можно поправить, - произнёс врач, засучивая рукава своего сюртука.

Он жестом попросил Петра Алексеевича придержать сына за плечи.

- Сейчас будет неприятно, голубчик, терпи.

Ваня вскрикнул под руками доктора, дёрнулся и тут же снова обмяк. Марфа всхлипнула, прижимая руки к лицу, а Пётр Алексеевич тяжело осел на лавку.

- Он будет ходить?

- Будет и ходить, и бегать, и в лапту играть. Месяц покоя, хорошее питание, и от травмы останется только воспоминание. Молодой организм, он, знаете ли, к жизни цепкий.

Я расплатилась с доктором, выдав ему сумму, которая покрыла не только этот вызов, но и все будущие визиты до полного выздоровления Ванюши. Пётр Алексеевич пытался что-то возразить, растерянно глядя на ассигнации, но я мягко остановила его. Марфе я дала денег на питание и заботу о сыне.

Дом уже спал, укутанный мягким шорохом дождя, когда я вошла в библиотеку. Мне нужно было побыть наедине с собой. Подумать.

- Нуар... - прошептала я, меряя шагами комнату.

Задача казалась почти невыполнимой. Мы не были близко знакомы. Если я пришлю младшему Вальмонту приглашение, он либо проигнорирует его, либо что-нибудь заподозрит. А если учесть, что свидание должно состояться ночью, это и вовсе выглядело вызывающе.

Зато с местом я определилась. Летний сад. Ночью он становился настоящей ловушкой. С его бесконечными аллеями, высокими живыми изгородями, сад давал тысячи возможностей спрятаться. И моим главным козырем в этом плане была Ирина Бесова, которую не почувствовал даже Северский.

Ирина могла затаиться в густых зарослях, оставаясь вне поля зрения Вальмонта, но в зоне прямой видимости нашей встречи.

Но оставался главный вопрос: как выманить Нуара?

Я ходила туда-сюда, касаясь пальцами корешков книг. Мысли лихорадочно сменяли одна другую. Привлекать Северского? Нет, исключено. Он сойдет с ума от беспокойства, начнёт отговаривать, запретит или, чего доброго, решит меня сопровождать. И тогда младший Вальмонт точно не явится. Это должна быть встреча тет-а-тет.

Я села за стол, придвинула к себе лист бумаги и взяла перо:

«Господин Вальмонт, - первые строки легли на страницу, -

Я обращаюсь к Вам, поскольку располагаю некоторыми сведениями. Нам необходимо обсудить условия сделки, предметом которой станет личность человека, убившего Вас на кладбище.

Предупреждаю сразу: Ваш старший брат не должен знать об этом письме и о предстоящем разговоре. Моё доверие к Вам ограничено, и вмешательство Юлиана сделает наше соглашение невозможным. Вы сможете объясниться с ним позже, если сочтёте нужным, но на встречу Вы должны явиться один. Жду Вас сегодня в час ночи в Летнем саду у Малых ворот.

В Ваших интересах проявить осторожность и пунктуальность.

Т. Ведовская».

Я перечитала написанное. М-да… это опасная игра. Не было никаких гарантий, что Нуар не пойдёт к старшему брату и не покажет письмо. Но моя интуиция говорила, что жажда личной мести и уязвлённое самолюбие в нём сильнее. Это искушение, перед которым младший Вальмонт не сможет устоять. Придётся рисковать.

Я подошла к стеллажам и, спрятав письмо между книгами, вышла из библиотеки.

* * *

Рассвет выдался серым и туманным. Дождь всё ещё барабанил по окнам, и на душе было неспокойно. Вызвав Григория, я распорядилась:

- Найди посыльного. Человека с улицы, которого трудно будет связать с нашим домом. Пусть отнесёт это в особняк покойной Ольги Гжельской.

Я протянула слуге конверт и деньги.

- Пусть передаст в руки любому из слуг, что всё ещё обитают там. Они знают, кому это предназначено.

Григорий отправился исполнять поручение, а я собралась подняться в детскую к Серафиме. В этот момент снизу раздался стук дверного молотка. Спустившись в холл, я увидела входящую в дом Ирину Бесову. Прасковья бросила на незваную гостью косой взгляд из-под нахмуренных бровей и, поджав губы, удалилась. Пригласив Ирину в гостиную, я вежливо поинтересовалась:

- Чаю? Кофе?

Бесова отрицательно покачала головой.

- Нет, спасибо. У меня всё готово. Необходимо назначить время и место пленения Нуара.

- Сегодня и начнём, - ответила я. - Посвятишь в подробности?

Ирина едва заметно усмехнулась.

- Ты заманиваешь Вальмонта. Потом я его глушу. Если всё проходит удачно, подаю сигнал, и подтянется подкрепление. Грузим Нуара в карету, где будут ждать мои люди, и отвозим в Кресты.

Я изумлённо приподняла брови.

- Куда?

- Ты не знаешь, что такое Кресты? - Ирина хмыкнула, забавляясь моим замешательством.

- Знаю, тюрьма. Но такого монстра, как Вальмонт, обычные стены не остановят.

- Понятно. Значит, везём его без тебя.

- Это ещё почему? – нахмурилась я.

- Ты сама недавно говорила: если чего-то не знаешь, то и не нужно, - Бесова хитро улыбнулась. - Не беспокойся, оттуда наш подопечный не сбежит.

Что ж… моя коллега — профессионал своего дела. Если она уверена, что так нужно, значит, у неё есть свои тузы в рукаве.

- Хорошо, - я пожала плечами, принимая её условия. - Сегодня в час ночи у Малых ворот Летнего сада.

- Там есть где спрятаться? – деловито поинтересовалась моя гостья.

- Конечно. Кусты там достаточно высокие и густые. Я постараюсь сделать так, чтобы Вальмонт оказался к тебе спиной на расстоянии метра.

- Прекрасно, - коротко кивнула Бесова, поднимаясь. - Значит, до вечера?

- До ночи, - поправила я единомышленницу, чувствуя, как тревога сжимает сердце ледяными пальцами. - Надеюсь, у нас всё получится.

Ирина ушла, а я поднялась к Серафиме. Девочка ещё спала, сладко посапывая под тёплым одеялом. Я присела на край кровати и осторожно коснулась её тёплой щёчки.

- Просыпайся, радость моя.

Малышка медленно открыла глазки и сонно улыбнулась. На личике Фимы не осталось и следа от вчерашних переживаний.

- Мамочка...

- Пойдём пить чай! - я подхватила её на руки, целуя в душистые волосики. – Но сначала оденемся.

По лицу Элеоноры скользнула тень грусти, смягчая черты.

- Нет- нет, не подумайте, я вовсе не пытаюсь вас отговорить, - мягко произнесла она. Это таинство двоих - мужчины и женщины. Только вы вправе решить, как строить свою жизнь, и какую ношу нести. Мои слова лишь предупреждение матери, которая видела слишком много. Но я искренне рада, Татьяна. Рада, что Дмитрий снова влюблён. Я давно не видела, чтобы его глаза так сияли…

- Снова? - сорвалось с моих губ, но я тут же осеклась. Было бы верхом наивности полагать, что у человека, живущего так долго, не было прошлого.

Женщина пристально посмотрела на меня своими тёмными, как ночь глазами и ответила:

- Да… Это была княжна Ипатьева. Софья. Дима любил её с такой страстью, на которую только был способен. Вот только их супружеская жизнь оказалась недолгой. Софья сгорела от чахотки буквально за несколько месяцев. Но это было очень давно… После ухода супруги мой сын закрыл своё сердце. Он больше не искал ни привязанностей, ни серьёзных отношений. До тех пор, пока не встретил вас.

Я смотрела невидящим взглядом на пламя в камине, и в моей голове возник образ этой хрупкой княжны, которая когда-то так же, как и я, была рядом с Дмитрием, не подозревая, что её жизнь лишь мгновение в его бесконечном пути.

- Я не знала об этом. Он никогда не упоминал…

- Мой сын предпочитает держать свои тайны глубоко внутри, - Элеонора улыбнулась. - Но вы, Татьяна, оживили его. И за это я вам благодарна.

Я чувствовала, что стою на пороге правды, которую Дмитрий, возможно, не рискнул бы открыть мне ещё очень долго. И набравшись смелости, спросила:

- Но как получилось, что вы обрели это бессмертие? Простите, если мой вопрос неуместен, я не хотела бы...

- Не стоит извиняться, - прервала меня будущая свекровь. - В этом нет тайны. Бессмертие - это подарок отца Димы... Дар, от которого я бы предпочла отказаться. Но, увы, это невозможно. Назад пути нет.

Она замолчала на мгновение, вглядываясь в моё лицо.

- Я вижу в ваших глазах вопрос. Вы не понимаете, как я, земная женщина, вообще допустила эту связь... как позволила себе шагнуть в эту бездну?

Во взгляде Элеоноры промелькнула грусть, смешанная с застарелой, но так и не зажившей болью.

- Давайте сначала займём ребёнка, - добавила она, посмотрев на Фиму. - Эта история не для детских ушей.

Женщина поднялась и дёрнула за расшитый золотом шнур колокольчика. Через несколько минут в дверях появилась горничная.

- Отведи маленькую барышню к щенкам, - распорядилась хозяйка дома. - Пусть поиграет с ними. Думаю, Серафима будет в восторге.

- К щенкам? - глаза Фимы мгновенно вспыхнули радостью. Девочка спрыгнула с софы и повернулась ко мне. - Мамочка, можно? Пожалуйста!

- Иди, конечно, - с улыбкой позволила я.

Горничная протянула руку, и малышка, не раздумывая, вложила в неё свою ладошку. Когда дверь за ними закрылась, Элеонора снова опустилась в кресло и начала свой рассказ:

- Мы никогда не были просто аристократами. В наших жилах веками текла чёрная магия. Наш род - сильнейшие чернокнижники империи, но у каждой силы есть своя цена. Страшный обет, связывающий нас с... Ну вы понимаете… Каждые сто лет, в благодарность за власть и могущество, наш род отдавал Ему «невесту». Самую красивую девушку из семьи. До меня их было много. Они уходили и возвращались сломленными, безумными женщины… Ни одна из них так и не смогла выносить дитя. А потом выбор пал на меня. Я противилась всеми фибрами души! Я плакала, молила отца о пощаде, но он не слышал меня. За неделю до обряда я сбежала, надеясь затеряться в толпе, исчезнуть… Но от Него нельзя скрыться. Меня нашли в грязном сарае на окраине какой-то деревни. Братья связали меня и привезли обратно… Заперли в подвале, напускали морок, чтобы я не могла даже пальцем пошевелить… Когда пришло время обряда, я ждала смерти, я молила о ней, пока Он брал своё. И, в отличие от всех несчастных до меня, во мне зародилась жизнь. Так я стала бессмертной. Моя кровь изменилась, чтобы я могла стать сосудом для Его продолжения.

Я сидела, не в силах пошевелиться. Ужас от рассказа проник мне под кожу. Моё оцепенение медленно сменялось щемящей грустью. Сердце обливалось кровью от жалости к матери моего любимого мужчины.

- Давайте больше не будем о грустном, Татьяна, - вздохнула Элеонора. – Оставим прошлое в покое. Поговорим о будущем. Вы уже решили, что наденете на венчание?

- Нет, - растерянно отозвалась я, всё ещё пытаясь осознать услышанное. Мысли путались. - У меня совсем не было времени об этом подумать.

- Вы позволите мне помочь вам? Считайте это прихотью будущей свекрови. Давайте завтра поедем в лучший свадебный салон и подберём вам самое красивое платье. Пусть этот день будет ослепительным вопреки всему.

- С радостью. Благодарю вас, - мне начинала нравиться моя будущая свекровь.

- Не за что, дорогая. Теперь мы одна семья.

Когда мы с Фимой собрались уходить, в холле нас ждал сюрприз. Тот самый молчаливый слуга вынес большую плетёную корзину, из которой доносилось приглушенное попискивание и возня.

- Мой подарок Серафиме, - с улыбкой произнесла Элеонора.

Из-за края корзины высунулась забавная мордочка с длинными висячими ушами и печальными, невероятно умными глазами.

- Это щенок русской меделянской собаки, - объяснила женщина. - Редкая и благородная порода, известная своей преданностью и внушительной силой в будущем.

Малыш был окраса «кофе с молоком», с крупными лапами, которые обещали, что он превратится в надёжного защитника.

- О-о-о-ой! - выдохнула Фима, и её личико озарилось восторгом. Девочка опустилась на колени перед корзиной, боясь даже прикоснуться к этому живому комочку. - Мамочка, посмотри! Он настоящий? Он, правда, мой?

- Правда, - подтвердила хозяйка дома, наблюдая за малышкой. - Татьяна, Фиме нужно учиться любви. А начинать лучше всего с братьев наших меньших. Собака любит безусловно, а для такого ребёнка это самый важный урок.

Серафима осторожно погладила щенка по бархатной голове, и тот в ответ лизнул её в нос. Счастливый смех моей дочери заполнил мрачный особняк, разгоняя остатки теней.

Приближалась полночь, и с каждой минутой тревога внутри меня натягивалась, словно тугая пружина. Почувствовав холод за своей спиной, я повернулась.

- Вы совсем с ума сошли, мa chère? – недовольно произнёс Адам. - Почему до сих пор не отправили весточку Северскому? Если с вами что-то случится, он разгневается!

Я упрямо сжала губы и покачала головой.

- Нет. Я не стану впутывать Дмитрия. Что, если его заметят жандармы Бесовой? Как я потом объясню Победоносцеву, почему на месте происшествия оказался Тайный советник? Это риск для Северского!

Поручик выругался сквозь зубы, но спорить дальше не стал. Я накинула на плечи плащ с глубоким капюшоном, спрятала в карман маленький револьвер и распорядилась, чтобы Григорий подавал экипаж.

Ночной город встретил меня сыростью и холодом. Дождь, наконец, прекратился, и над Петербургом выплыла бледная луна. Её свет серебрил мокрые крыши и блестящую брусчатку. Мы проехали вдоль Фонтанки, потом свернули в сторону Летнего сада. От реки поднимался густой белёсый туман, медленно расползавшийся по улицам, обволакивая всё вокруг призрачным покрывалом.

Экипаж затормозил у чугунной ограды Летнего сада. Я вышла и жестом велела Григорию отъехать подальше в тень переулка, чтобы не привлекать внимания, после чего шагнула в густую темноту аллеи. И, пройдя несколько метров, негромко позвала:

- Ира, ты здесь?

- Здесь!

Бесова вынырнула из кустов, поправляя полы пальто.

- Все нормально? - шёпотом спросила я, пытаясь успокоить расшалившиеся нервы.

- Ни фига не нормально! - в своей грубоватой манере ответила она. - Весь зад отсидела в этих кустах! Хоть и одевалась тепло, а уже успела продрогнуть до костей - земля-то ещё холодная!

- Потерпи немного, - я коснулась её плеча, пытаясь унять и её, и свое волнение. - Совсем чуть-чуть осталось. Боже, Ира, как я волнуюсь... Весь день как на иголках. Такое ощущение, что зря мы всё это затеяли, ох, зря.

- Не дрейфь, подруга, - хмыкнула Бесова. - К тому же отступать поздно. Либо мы это сделаем сейчас, либо будем жалеть об упущенном шансе до конца своих дней. Соберись, Таня!

- Да знаю я... - проворчала я и прислушалась. Со стороны моста доносился ритмичный перестук копыт. – Тихо! Кажется, едет! Как только чихну - начинай действовать. И ради всего святого, Ира, не промахнись.

Она кивнула и снова нырнула в кусты.

Стук копыт затих, а вскоре из темноты медленно выступил высокий силуэт. Холодный свет луны скользнул по его лицу. Нуар. Он остановился в паре шагов и уставился на меня своими жутковатыми глазами.

- Итак. Я слушаю вас.

Я молчала.

- Татьяна Фёдоровна, - Нуар прищурился. - Если это какая-то глупая шутка... учтите, я могу быть не только вежливым, но и крайне...

В этот момент всё решило провидение. В носу нестерпимо, до слез засвербело. Я беспомощно замерла, сделала один глубокий судорожный вдох, затем второй, широко открыв рот. Вальмонт нахмурился, не понимая моей странной пантомимы.

- Что с вами?

- Апчхи! - звонко, на весь сад чихнула я.

И в то же мгновение из кустов за спиной Вальмонта выскочила Ирина. Он среагировал молниеносно. Развернувшись, Нуар дёрнул набалдашник трости, извлекая скрытый клинок. Но Бесова была быстрее. Первый удар её дубинки пришёлся прямо в висок. Нуар даже не шелохнулся. Его сверхъестественная выносливость была поразительна. Однако Ирина не дала альбиносу опомниться. Она превратилась в стремительный вихрь: град ударов обрушился на него с такой силой, что воздух вокруг них словно завибрировал. На пятом ударе колени Нуара всё-таки подогнулись, и он рухнул на влажную землю. Не давая ему шанса прийти в себя, Ирина нанесла еще несколько точных ударов, окончательно погружая Вальмонта в беспамятство.

Достав из кармана полицейский свисток, она резко дунула в него, подавая сигнал засаде. Я осторожно подошла к поверженному врагу, глядя на его неподвижное, ставшее еще более восковым лицо.

- Кажется, готов... Как быстро ты его. Мне показалось, не больше нескольких секунд прошло.

- А мне казалось, что вечность... - выдохнула Ирина. Её лицо было смертельно бледным от напряжения и выброса адреналина.

- Нет, именно секунды, - возразила я, зачарованно глядя на коллегу. - Вы с Нуаром даже расплывались в воздухе, настолько быстро двигались. Я впервые видела твой дар в действии, и, честно говоря, это впечатляет.

Из тумана вынырнула тюремная карета. Она резко затормозила, и оттуда выпрыгнули двое мужчин. Один из них, высокий, привлекательный, не старше тридцати лет, бросился прямиком к Ирине.

- Цела? - выпалил он, хватая её за плечи.

Я с интересом наблюдала за ними. Взгляд мужчины сказал мне больше любых слов. Вот он, тот человек, о котором Ирина говорила с такой затаённой нежностью.

- Да, но как вы здесь?.. - недоуменно протянула Бесова, на мгновение потеряв свою обычную боевую хватку под его руками.

- Не время для вопросов! – приказал мужчина. - Семён! Алексей! Быстро связывайте этого типа, пока в себя не пришёл!

Жандармы взялись за дело, а высокий мужчина протянул руку к Ирине:

- Жетон. Я сам его доставлю.

Я поняла, что пора вмешаться. Помощник Бесовой не понимал, с кем они имеют дело.

- Нет. Присутствие Ирины Петровны обязательно. Не обольщайтесь, Вальмонт даже в таком состоянии смертельно опасен. Стоит ему лишь на мгновение прийти в сознание, и он возьмет под контроль ваш разум. На Бесову морок не действует. И прошу взять меня с собой. Я располагаю важной информацией по пленнику.

Ирина, заметив замешательство офицера, поспешила вмешаться. Она сделала шаг к нему и, кивнув в мою сторону, произнесла низким серьезным голосом:

- Это одна из наших. Стражница, - объяснила Бесова.

Мужчина окинул меня внимательным взглядом тёмных глаз.

- Хорошо. Едем, - коротко бросил он и представился: - Юрий Александрович Саблин.

- Татьяна Фёдоровна Ведовская, - в ответ представилась я, и мы направились к карете.

* * *

Северский стоял в тени высоких лип, почти сливаясь с чернотой ночи. Его раздражённый взгляд был прикован к Татьяне. В груди Дмитрия клокотала глухая ярость. Обида за её своенравие, за то, что она ввязалась в эту смертельную игру, не спросив совета, смешивалась со страхом за неё. Хорошо, что он оставил наблюдателей возле дома Татьяны и вовремя получил сообщение о её ночном выезде.

Когда Бесова бросилась в атаку, Северский лишь покачал головой. Её талантов было не достаточно, чтобы обезвредить Нуара. Граф не собирался обнаруживать себя, но и позволить этому существу победить не мог.

- Satanas, dominus umbrarum, exaudi me! Tenebris tuis hunc vinctum tene. Spiritus niger, membra eius constringe, ut lapis fiat in conspectu meo. In nomine tenebrarum - sta!* - прошептал он, вытянув руку вперёд.

Чёрное колдовство отозвалось мгновенно. Вокруг Нуара вдруг ожили тени, превращаясь в длинные щупальца, которые хищно метнулись к его лодыжкам. В тот самый момент, когда Ирина ударила Вальмонта, земля под ногами альбиноса превратилась в «болото». Нуар пошатнулся, словно его дёрнули за невидимые путы. И именно в этот миг Бесова сбила Вальмонта с ног окончательно.

А лицо Дмитрия исказилось в болезненной гримасе. Черты лица заострились, зрачки вытянулись в вертикальные щели, пульсируя в такт его бешено колотящемуся сердцу. Сила отца, та самая первородная Тьма, которую он запирал на тысячи замков, проснулась. Северский почувствовал, как она зашевелилась в глубине, подобно могучему зверю. Призвать Сатану было роковой ошибкой, нарушением договора с самим собой, но позволить, чтобы Нуар причинил Татьяне боль, он не мог. Дмитрий тихо, по-звериному зарычал, чувствуя, как зло когтями скребёт изнутри, пытаясь вырваться наружу. В ушах стоял гул сотен голосов, шепчущих на забытых языках. Каждое мгновение борьбы стоило ему невероятных мучений: Тьма требовала выхода, она жаждала крови Нуара, крови всех, кто был рядом. Но Северский до боли стиснул зубы, подчиняя себе восставшую силу. И, недовольно ворча, Тьма отступила… Когда на аллее показалась тюремная карета, на том месте, где стоял Дмитрий, остался лишь клочок седого тумана. Он растворился в ночной прохладе Петербурга так же безмолвно, как и появился.

***

Ночь казалась бесконечной. Экипаж доставил нас в «Кресты», где уже ждали. Но вместо жандармов Нуара приняли молчаливые люди в тёмных рясах. Монахи потащили бесчувственного Вальмонта в странное место. Оно напоминало одновременно и строгий церковный придел, и неприступную темницу. Седовласый монах долго, дотошно расспрашивал меня о Вальмонтах. И когда с формальностями было покончено, я облегчённо выдохнула. Мы вышли в свежую, пахнущую весной ночь.

- Надеюсь, на сегодня больше никаких прогулок не намечается? - с плохо скрываемым раздражением поинтересовался Саблин, глядя на Ирину.

- Нет, - улыбнулась ему она, и лёд во взгляде мужчины мгновенно растаял.

А мне в голову в этот момент пришла дерзкая, но чертовски удачная мысль.

- Извините, Юрий Александрович, - обратилась я к Саблину. - Не могли бы вы помочь мне в одном очень конфиденциальном деле? В некотором роде связанном с нашей службой.

Он недовольно покосился на Бесову.

- Хм... Зная характер Ирины Петровны, смею предположить, что это очередная авантюра, которая не сулит мне ничего, кроме головной боли.

- О, не-е-ет! - я на мгновение замялась, подбирая слова, чтобы это не звучало совсем безумно. - В общем... мне нужно забрать из одного дома... диван. К сожалению, обычных грузчиков туда отправить я не могу. И мне самой там появляться, скажем так, не комильфо. Какой-то час работы и вы спасёте душу одного заблудшего, но искренне рвущегося к свету человека. Я могла бы попросить кого-нибудь из своих людей, но появятся лишние вопросы. Не хотелось бы, чтобы об этом узнал Константин Петрович.

Саблин поднял брови.

- Диван? В три часа ночи?

- Юрий Александрович, может, поможем Татьяне? - вкрадчиво попросила Бесова, коснувшись его рукава. - Все равно вся ночь насмарку.

Саблин тяжело вздохнул, посмотрел на Ирину, потом на меня, и в его глазах промелькнуло обреченное согласие человека, который не может отказать любимой женщине.

- Хорошо, - после некоторых раздумий проговорил он. - Но предупреждаю: это в первый и последний раз я иду против всех должностных инструкций! Давайте, госпожа Ведовская, адрес вашего дома.

____________

* Перевод заклинания: «Сатана, повелитель теней, услышь меня! Тьмой твоей держи его связанным. Дух черный, сожми его тело, чтобы стал он камнем перед моим взором. Во имя тьмы - замри!»

Я на секунду замешкалась, подбирая слова, а потом ответила:

- Это не простой дом… кхм… а дом терпимости.

- Чего?! - изумлённо воскликнул Саблин, возмущённо уставившись на меня.

- Да не переживайте вы так, - я усмехнулась. - Лично я к этому заведению никакого отношения не имею.

- Украсть из борделя диван?! - почти прошипел ротмистр. - И как после такой просьбы, по-вашему, я должен оставаться спокойным? Татьяна Фёдоровна, если вам не хватает средств на обстановку, я могу купить вам новый!

- Извините. Но нужен именно этот, - я умоляюще взглянула на него. - Только можно перед этим нас с госпожой Бесовой ко мне домой отвезти? Появляться в подобном злачном месте благопристойным барышням не стоит. Не хватало ещё, чтобы по Петербургу пошли скверные слухи.

- Ничего не имею против, - тут же поддержала меня Ирина, пряча улыбку.

Саблин тяжело вздохнул, понимая, что проиграл этот спор.

- В первый и в последний раз, - снова предупредил он, помогая нам подняться в карету. - И исключительно из-за того, что вы из нашего ведомства и подруга Ирины Петровны.

Я закрыла глаза, а когда снова их открыла, ужасная гостья исчезла. Но неприятное чувство чужого присутствия всё ещё покалывало затылок.

И что же ты такое? На обычный дух не похоже… Прежде всего, необходимо узнать, откуда этот монстр здесь взялся. Такие не приходят просто так. Их либо призывают, либо пробуждают каким-то страшным поступком.

- Пойдёмте со мной, - улыбнулась я детям, беря младшую девочку за руку. – На улице такая замечательная погода.

Мы вышли в коридор. Няньки стояли недалеко от двери, о чём-то тихо разговаривая.

- Отведите их на свежий воздух, - попросила я. - Пусть немного погуляют во дворе.

Сама же поспешила в кабинет Саввы Артемьевича.

- Ну что? Удалось вам что-нибудь узнать? – в глазах купца читалось нетерпение. – Не томите, Татьяна Фёдоровна!

- Значит так. Я видела существо, которое живёт в вашем доме. И прежде чем изгнать его отсюда, мне нужно понять, откуда оно взялось.

- Матерь Божья… Иисусе Христе, спаси и сохрани… - зашептал Савва Андреевич, осеняя себя крестным знамением. - И когда же мы вздохнём спокойно, а, голубушка? Мочи нет уже и за детей страшно!

- Слушайте меня внимательно, - я понизила голос до шёпота. - Детей можно забрать из дома. Но только в тот час, когда за порогом пропоёт первый петух. В это время между светом и тенью нечисть слабеет. Зло не сможет дотянуться до детей за ограду вашей усадьбы.

Купец жадно ловил каждое моё слово, кивая.

- Сделаю... Всё сделаю, Татьяна Фёдоровна! Ефим!

Как только слуга заглянул в кабинет, Савва Артемьевич рявкнул:

- Иди на рынок и купи петуха! Немедля!

Лицо Ефима вытянулось от изумления:

- Какого петуха, барин? На суп изволите?

- Живого! Голосистого! Чтобы орал на всю округу! Живо!

- Будет исполнено, барин! – слуга исчез за дверью, а я продолжила:

- Завтра на рассвете, с первым криком петуха, увозите детей. И сами уезжайте. Как только они окажутся в безопасности, я попробую изгнать сущность. Но запомните: в доме в это время не должно быть ни одной живой души, кроме меня. Отпустите всех.

- Как же вы одна-то, Татьяна Фёдоровна? Может, мне людей оставить для подмоги с ружьями? – с тревогой поинтересовался Савва Артемьевич.

- Здесь ружья не помогут, - усмехнулась я. - Пришлёте мне ключ от парадной двери с посыльным.

- Хорошо, будь по-вашему, - кивнул купец. – Ежели поможете, отблагодарю со всей душою.

- Вы знаете, кто жил до вас в этом доме?

- Фабрикант один, Илья Несторович Балыкин, - ответил купец, задумчиво потирая лоб. - Но это давно было… Лет пятнадцать назад я хоромы эти выкупил.

- А почему он дом продал? – этот вопрос меня особо заинтересовал.

Савва Артемьевич пожал плечами.

- Не знаю... Делами продажи его поверенный занимался.

- Вы помните фамилию этого поверенного?

- Такая необычная... Южная, что ли... – купец замолчал, постукивая пальцами по столу. - Калиберда! Вот! Точно, Аркадий Петрович Калиберда!

Тем временем старший Вальмонт пребывал в ярости. Его брат, его тёмное отражение, был пленён! Юлиан каждой клеткой своего тела ощущал боль Нуара и сходил с ума. Но он был бессилен. Там, куда заточили брата, всё было пропитано такой святостью, что превратилось для Юлиана в непреодолимую раскалённую стену.

А потом наступила тишина. Сосущая пустота под рёбрами… Нуар перестал звучать.

Юлиан рвал и метал. Он жаждал крови, мечтал вырвать сердце каждому, кто приложил к этому руку. Но больше всего его грызла необъяснимая догадка. В пленении брата он чувствовал вмешательство тёмных сил.

Тьма выступила против Тьмы?

- Северский... - прошипел Вальмонт. - Только ты мог обернуть свою Бездну против нашей.

Юлиан подошёл к окну, за которым бушевала весна, и, распахнув створки настежь, жадно вдохнул прохладный воздух. Он надеялся, что это остудит пожар в груди. И в этот миг альбиноса будто прошило раскалённым копьем. Вальмонт согнулся пополам, хватаясь за подоконник. Когда маркиз выпрямился, в его глазах полыхало багровое пламя ярости.

Метка снята. Печать «Чёрной Луны», которая должна была навеки привязать Ведовскую к роду Вальмонтов, исчезла.

Юлиан закрыл глаза, сосредотачиваясь на остатках той связи, что ещё осталась между ними. И его астральная проекция появилась прямо в холле особняка Татьяны. Как раз в этот самый момент она вошла в дом в сопровождении Северского. Над их головами сияло золото венчального круга.

- Пошла против меня? - прошептал Юлиан, чувствуя, как ослаб граф. Его аура была практически невидимой. - Надела венец, решив, что он станет твоим спасением? Думаешь, я не достану тебя? Ошибаешься…

Вальмонт посмотрел вверх. Ему нужно к той, в чьих венах текла его собственная кровь, ещё не осознавшая своей разрушительной природы. Он переместился в комнату Серафимы и замер у кроватки, в которой безмятежно спала малышка. Вальмонт протянул руку и почти нежно коснулся пальцами лба ребенка.

- Exsurge, tenebrae intra te manentes... Sanguis meus, voco te. Veni ad me*…

Серафима застонала во сне, из уголков её глаз покатились слёзы. А потом она резко села и закричала.

* * *

Как только мы переступили порог, тишину дома разорвал истошный, полный ужаса крик Серафимы. Сердце моё оборвалось. Я бросилась вверх по лестнице и оказалась в детской в считанные секунды.

Фима сидела на кровати, сжавшись в комочек. Её ещё сонное личико было залито слезами. Подлетев к малышке, я схватила её в охапку и прижала к себе.

- Тише, моя хорошая... тише, - шептала я, гладя девочку по спутанным волосам. - Что случилось? Страшный сон приснился?

- Да... - прошептала она. - Мне приснился человек с белыми волосами. Как у меня.

- Здесь был Вальмонт, - раздался за моей спиной голос Дмитрия.

Граф стоял в дверях, опираясь на косяк.

- Я хоть и ослаблен, но почувствовал его присутствие.

- Что ему нужно от ребёнка?! - ещё крепче прижала к себе Фиму.

- Вальмонту нужно то, для чего Серафиму сюда и привели изначально. Вспомни слова из книги: «Использовать дитя невинное, как сосуд для чужой воли, исказив чистоту его в угоду вечным целям.». Юлиан хочет, чтобы ты использовала дар Фимы в угоду злу. Тогда будет преодолён второй предел.

- Я?! Но этого просто не может быть! – меня накрыло волной негодования. – Я никогда этого не сделаю!

В детскую вбежали взволнованные Прасковья и Григорий, и я осторожно передала дрожащую девочку горничной:

- Фиме приснился страшный сон.

- Ох, бедное дитятко... Ну-ну, заинька, - заворковала Прасковья. - Сейчас мы всё исправим, все страхи лихо разгоним! Знаешь, что лучше всего прогоняет кошмары? Леденцы на палочках, с капелькой липового меда! Пойдём-ка на кухню…

Как только они покинули комнату, Дмитрий продолжил наш разговор:

- Игры закончились. Я должен поговорить с братом. Мы вместе решим эту проблему раз и навсегда.

- Но ты еще слишком слаб! – взволнованно произнесла я.

- Мой брат силён. Матушка тоже далеко не так проста, как кажется. Да и сила отца никуда не делась.

Взгляд мужа стал отчуждённым.

Я похолодела. Он снова собирался обратиться к тёмной части своего наследия!

- Нет! Не смей! - воскликнула я, вглядываясь в застывшее лицо графа. - Не нужно пользоваться ею! Мы найдём другой путь!

Но глаза Северского оставались ледяными и непроницаемыми.

- Я уже всё решил. А ты пока собирай вещи.

Дмитрий резко развернулся и вышел из комнаты. Меня же охватило ужасное предчувствие: чтобы победить одного монстра, он решил разбудить другого…

Прошло несколько часов. Фима успокоилась, а я металась по комнате, не в силах унять дрожь в руках. Нужно было что-то делать. Вот только что?!

Когда раздался стук дверного молотка, я бросилась вниз. Но это был не Дмитрий, а Александр Васильевич Родин. Полковник выглядел так, будто не спал несколько суток: осунувшееся лицо, круги под глазами. Я пригласила его в библиотеку, где налила полную рюмку коньяка и молча протянула гостю.

Родин выпил, после чего опустился в кресло. Его левая рука медленно разжалась, и я увидела на широкой ладони брошь. Изящная золотая веточка с жемчужными ягодами омелы.

- Мне вернули жену, Татьяна Фёдоровна… - тихо произнёс он, глядя на украшение.

А меня будто жаром обдало. В голове вспыхнуло воспоминание из прошлой жизни. Эта же брошь, завёрнутая в носовой платочек… Единственная вещь, оставшаяся от матери... Украшение у меня украли в первую же неделю моего пребывания в детдоме.

Если эта брошь передалась мне через поколения, то получается, Александр Васильевич — мой прямой предок??? Ничего себе… Вот это лабиринты судьбы!

- Как она? Всё в порядке? - спросила я, чувствуя к полковнику необъяснимое тепло.

Родин тяжело вздохнул, убирая брошь в карман.

- Ирине нужно год пробыть в монастыре. Она онемела. Это всё последствия ужасного колдовства Вальмонтов. Но Полина Андреевна сказала, что всё наладится. Ирина снова заговорит.

- Я очень рада за вас, Александр Васильевич, - я не выдержала и крепко обняла мужчину, почувствовав, как его плечи мелко задрожали. Полковник беззвучно и горько плакал.

Я гладила Родина по жёстким волосам и невольно улыбалась сквозь собственные слёзы. «Всё будет хорошо. У вас с Ириной ещё будут дети. Я тому доказательство, хоть вы об этом никогда не узнаете.»

Через некоторое время полковник пришёл в себя. А сделав ещё один глоток коньяка, окончательно взял себя в руки.

- Татьяна Фёдоровна, простите меня за эту невольную слабость. А теперь к делу, - произнёс он, доставая из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. - Вот адрес поверенного Калиберды, как вы просили. Вам удалось ещё что-нибудь узнать в доме купца Солодова?

- Немного, - ответила я, принимая бумагу. - Надеюсь, этот Калиберда расскажет больше.

Внутри меня всё сжималось от беспокойства за Дмитрия, но я заставила себя спрятать эту тревогу в самый дальний уголок души. Сейчас нельзя позволить себе слабость. Если мне не удастся отправить монстра из дома купца в Преисподнюю, снова пострадают дети.

________________

Поверенный Калиберда обосновался в районе бывших Мещанских улиц, неподалеку от шумного Кузнечного переулка. Его контора располагалась в старом здании с облезлой парадной, в которой стояло амбрэ из жареного лука и дешёвого табака. Мы поднялись на второй этаж и остановились перед дверью с медной табличкой: «А. П. Калиберда».

Постучав, я переступила порог и, вдохнув пыльный воздух, чихнула. Кабинет поверенного от пола до самого потолка занимали стеллажи, забитые папками и стопками бумаг, перевязанными бечёвкой. Из-за огромного стола, заваленного документами, нам навстречу выкатился маленький толстенький мужчина. Пышные, лихо закрученные кверху усы, маленькие глазки за толстыми стеклами круглых очков. Калиберда переводил взгляд с меня на Родина, одетого в мундир, и улыбка медленно сползала с его лица.

- Добрый день. Чем могу быть полезен, господа?

- Нам нужна информация о фабриканте Илье Несторовиче Балыкине, - сказал полковник, показав служебное удостоверение.

- А что такое? Что случилось? - заволновался поверенный. - Позвольте! Я свою работу выполнил чистейшим образом! Ко мне никаких претензий быть не может, всё по закону, всё по совести! Сделки оформлены, пошлины уплачены...

- Это не касается ваших дел, Аркадий Петрович, - оборвал его Родин. - Нам нужно знать, по какой причине Балыкин продал дом?

Поняв, что ему ничего не угрожает, Калиберда тут же расслабился. Он тяжело вздохнул и, сложив руки на животе, поведал:

- Ах, вот вы о чём... Печальная история, господа, крайне печальная. Балыкин продал дом сразу после того, как его дочерей-близнецов не стало. Илья Несторович буквально почернел от горя. Не мог он больше находиться в этом доме, просто не мог! А ведь была такая хорошая, крепкая семья! Я вёл их дела много лет. Балыкин даже затеял масштабную перестройку, когда девочки ещё были живы. Начал возводить новую пристройку… Правда, я тогда не особо понимал, зачем это? Планировка выходила странная — ни одного окна... Но, как говорится, хозяин - барин! Кирпич возили телегами, шуму было на всю округу. А потом - раз! - и девочки преставились. Илья Несторович стройку разом бросил и выставил дом на продажу.

- А отчего именно его дочери умерли? - спросила я, понимая, что всё началось гораздо раньше.

Аркадий Петрович пожал плечами:

- Да Бог его знает! После ужина играли у себя в детской, а потом сердце остановилось у обоих разом. Доктор сказал, смерть наступила от внезапного сильнейшего испуга. Но чего могли испугаться дети в своей комнате? Ерунда какая-то, честное слово.

- А что, у детей не было няньки? - подал голос Родин, нахмурившись. - Она что же, не видела, что детям плохо?

- Была, как не быть! Да только где-то за месяц до случившегося она оставила место и уехала к себе в деревню. Сказала, мать у неё при смерти: попросила расчёт и поминай, как звали, - ответил поверенный.

Итак, получается, что сущность уже была в доме… Но прошло столько лет. Почему она объявилась только сейчас?

Мы попрощались с Калибердой и вышли на улицу.

- Что думаете, Татьяна Фёдоровна? - поинтересовался Родин.

- Купец Солодов купил дом пятнадцать лет назад, - задумчиво произнесла я. - А смерти детей начались всего пару месяцев назад... Почему всё это время сущность не проявляла себя?

Полковник остановился, достал серебряный портсигар и закурил.

- Может, потому что сам купец всё это время не жил в этом доме? - предположил он. - Солодов ведь въехал в особняк только перед Рождеством. До этого он сдавал его в наём. А осенью он затеял большой ремонт и перевёз семью.

- Возможно, за это время там не жила ни одна семья с детьми… Или они были взрослыми, - догадалась я. – Но откуда же взялась Чёрная Нянька?

- Чёрная Нянька? - удивился Александр Васильевич.

- Да… Это дети так окрестили монстра, - с грустью усмехнулась я. – На рассвете купец вывезет детей, и мы с вами попробуем разобраться на месте.

Родин отвёз меня домой, и остаток дня я провела, меряя шагами библиотеку. Дмитрий не появлялся. Каждый стук колёс по мостовой заставлял меня бросаться к окну, но кареты проезжали мимо. Тревога становилась всё сильнее. Вот только предпринять я ничего не могла.

А когда на город опустились сумерки, посыльный доставил письмо от Победоносцева.

«Милостивая государыня Татьяна Федоровна!

С глубоким прискорбием и крайним возмущением вынужден констатировать, что Ваше пребывание в столице превратилось в череду непозволительных и опасных авантюр. Ваша самодеятельность в делах, затрагивающих интересы государственной безопасности, перешла всякие границы разумного. Завтра, ровно в час пополудни за Вами прибудет экипаж. Ожидаю Вас для дачи исчерпывающих объяснений. Если Вы полагаете, что Ваше особое положение даёт Вам право на произвол, то глубоко заблуждаетесь.

К. П. Победоносцев.».

Я равнодушно бросила исписанный лист в камин. Что ж, это было ожидаемо. Нас с Ириной ждала взбучка от обер-прокурора. Опустившись в кресло, я закуталась в плед и провалилась в сон.

Прасковья разбудила меня, когда за окном только забрезжил рассвет.

- Просыпайтесь, Татьяна Фёдоровна. Посыльный от купца Солодова пакет доставил.

- Приготовь мне воду помыться и крепкого чаю, - попросила я, пытаясь стряхнуть с себя остатки дремоты.

Когда горничная скрылась за дверью, я распечатала пакет. В нём лежали ключ и записка.

«Глубокоуважаемая Татьяна Фёдоровна!

Свидетельствую Вам свою нижайшую благодарность. Всё получилось, и я сумел увезти детей. Мы направляемся в деревню. Слуг я отпустил. Ключ прилагаю. Он от боковой двери, к которой можно попасть через сад, чтобы не привлекать внимания дворников и полиции. Вверяю дом и всё, что в нём сокрыто, Вашей мудрости. Надеюсь, у Вас всё получится.»

- Я тоже надеюсь, - прошептала я и, потянувшись до хруста в позвоночнике, накинула халат.

Родин появился, когда я допивала вторую чашку чая.

- Мои люди уже оцепили дом Солодова, оставаясь незаметными, - доложил он. - Инструктированы строго: никого не впускать и самим внутрь ни ногой, что бы там ни происходило.

- Тогда я не вижу смысла более задерживаться. Поедемте, Александр Васильевич, - я поднялась. - Я уверена, что это дело не из лёгких.

* * *

Экипаж остановился поодаль, на углу переулка, чтобы не привлекать лишнего внимания. Мы с полковником незаметно прошли через узкую калитку, предназначенную для слуг, и оказались в небольшом садике. Казалось, окна особняка наблюдают за нами, пустыми глазницами отражая серую муть неба.

- Посмотрите, что это, - внезапно шепнул Родин, останавливаясь.

Я проследила за его взглядом – под кустом белело что-то бесформенное. Подойдя ближе, я опустилась на корточки. Это был петух. Крупная птица с оторванной головой лежала в неестественной позе. Кровь ещё не успела свернуться и ярко-алой лужицей растекалась по земле.

- Сущность в ярости... Дети выскользнули прямо из её лап. А значит, сейчас она опасна больше всего.

Я поднялась и, подойдя к неприметной двери, вставила ключ в замочную скважину. Александр Васильевич привычным жестом взвёл курок револьвера.

- Вряд ли он вам пригодится, - я тихо засмеялась. - Пулями призраков не испугаешь. Вы бы тогда уж лучше взяли крест, полковник.

Родин чуть заметно улыбнулся:

- Я и его взял, - он извлек из кармана кителя серебряный крест. - Освященный. В нашем деле, Татьяна Фёдоровна, лучше иметь при себе все виды аргументов.

- Очень разумно с вашей стороны, - снова хохотнула я и переступила порог дома.

Мы оказались в тёмном переходе, ведущем к узкой лестнице. Где-то наверху скрипнула половица, и взгляд полковника устремился к потолку.

- Что это?

- Она знает, что мы пришли, - я кожей чувствовала вибрирующую энергетику ненависти.

Половицы снова заскрипели совсем рядом, наверху лестницы.

- Уходим! – я увлекла Родина в сторону ближайшей двери.

Нырнув на кухню, мы плотно притворили за собой тяжёлые створки.

- Какие наши действия? – прошептал Александр Васильевич. - Вы взяли своё зеркало?

- Оно мне ни к чему, - ответила я. - Эта сущность не просто призрак. Это уже нечисть.

И в этот момент прямо над нашими головами из вентиляционной отдушины печи раздался голос, поющий колыбельную:

- Уж как сон ходил по лавке,

В чёрном саване, в удавке...

Дрёма по полу брела,

Землю хладную несла.

Землю хладную несла,

К Маше нашей забрела...

В тесну колыбель легла,

Машу ручкой обняла...

Обняла, да не пустила,

Очи девичьи закрыла.

Баю-баю, спи в земле

Баю-баюшки в венце…

Я прижалась лбом к прохладной стене. Какая-то деталь этой истории ускользала от меня. Вот только бы понять: какая именно?

Тем временем песня оборвалась, но воцарившаяся в доме тишина казалась ещё более жуткой. Прошло несколько минут.

- Мне кажется, или из печки доносятся какие-то звуки? – прошептал Родин.

Затаив дыхание, я посмотрела на облицованную белыми изразцами печь. С чугунной плитой, духовками и огромным зёвом топочного отверстия. Звук доносился из глубины дымохода. Будто кто-то ногтями скрёб по внутренней кладке, пытаясь зацепиться за выступы кирпичей.

- Смотрите, - полковник кивнул на заслонку и она вдруг мелко задрожала. А потом с грохотом сорвалась с петель и отлетела к противоположной стене. Из тёмного проёма топки вырвались клубы сажи. Александр Васильевич закашлялся, закрыв лицо локтем. А затем из темноты показалась рука. Неестественно длинная, она ощупала край плиты, оставляя на белых изразцах жирные чёрные следы.

Полковник оттолкнул меня в сторону, и в этот момент с противным хрустом рука схватила его за ногу. Сила сущности была невероятна. Она швырнула Родина на пол, с невероятной быстротой подобравшись к его горлу. Из топки начало протискиваться худое тело, на острых плечах которого криво сидела голова с клочками тёмных волос. Сквозь чёрное кружево, прикрывающее лицо Чёрной Няньки, я видела провалы глаз, разложившийся нос и звериный оскал.

Схватив с плиты чугунную сковороду, я наотмашь ударила по этой жуткой башке. Сущность издала свистящий, клокочущий звук и разжала костлявые пальцы, отпуская Александра Васильевича. От удара её шея неестественно выгнулась и голова упала на спину. Но то, что произошло дальше, было ещё страшнее. Монстр начал медленно, с противным щёлканьем вправлять позвонки обратно, возвращая голову в вертикальное положение.

Кашляя, полковник вскочил на ноги и вскинул револьвер.

- Нет! - я перехватила его руку. – Я уже говорила вам, что с ней не справиться пулями! Она уже мертва, её нельзя убить дважды! Бежим!

Мы выскочили из кухни и помчались вверх по лестнице. Оказавшись в коридорах второго этажа между дверями спален, нам пришлось остановиться, чтобы перевести дух.

- И каким же образом мы уничтожим эту гадость? – поинтересовался Родин, потирая шею. – У вас есть какие-нибудь подходящие к этому случаю заклинания или молитвы, Татьяна Фёдоровна?

- Простыми заклинаниями это не уничтожить, - я потёрла виски, лихорадочно размышляя. - Эта нечисть привязана к месту своей смерти. Где-то здесь должно быть захоронение. Именно там нужно провести обряд упокоения.

- Захоронение? - удивился полковник. - Но как его найти? Где? В саду?

Я собралась было ответить, но слова застряли у меня в горле. Прямо за спиной полковника медленно появился худой искривлённый силуэт Чёрной Няньки. Не сводя с неё взгляд, я прошептала: - Александр Васильевич… Не оборачивайтесь. Оно за вами. На счёт три нам нужно бежать к парадной лестнице.

Родин моргнул, давая понять, что готов.

- Один... Два...

И тут из дальней комнаты в самом конце коридора послышалось чиханье. И снова всё затихло. Но этого было достаточно. Сущность замерла, а потом, резко развернувшись, упала на четыре конечности. Словно гигантский паук, она метнулась вперёд. С каждым прыжком нечисть преодолевала по несколько саженей, стремительно приближаясь к комнате.

- Кто-то остался в доме?! – рявкнул полковник. – Чёрт!

Мы бросились следом за монстром, который мчался, цепляясь за стены и дорогую лепнину.

С жутким треском Чёрная Нянька вырвала дверное полотно вместе с петлями, и из комнаты раздался полный ужаса детский крик.

Я ворвалась туда первой. Сущность зависла в воздухе, вцепившись когтями в потолочную балку, и держала над полом за шиворот парнишку лет тринадцати, который бессильно сучил ногами.

- Крест! - закричала я, понимая, что ещё минута и случится непоправимое.

Родин среагировал мгновенно. Он выхватил из кармана распятие и прижал его к руке монстра. По дому пронёсся душераздирающий вой. Нечисть отшвырнула мальчика в сторону, и я вытолкала его в коридор.

На запястье твари остался тлеющий след распятия. Она уже готовилась к новому броску, изгибаясь под невозможным углом. Но я была быстрее. Выхватив из-за пазухи пузырёк со святой водой, зубами выдернула пробку и плеснула содержимое прямо в оскаленную морду.

Тварь забилась в приступе боли. Вой стал ещё страшнее.

Мы выскочили из комнаты и, подхватив трясущегося мальчишку, побежали к лестнице. И в этот момент пазл в моей голове сложился.

- Это та самая нянька Дарья, которая якобы уехала в деревню к больной матери! Никуда она не уезжала! Балыкин затеял это бесконечное строительство, чтобы спрятать тело! – на бегу выпалила я.

Родин резко остановился и встряхнул мальчишку за плечи.

- Где нам искать эту пристройку?!

Зубы парнишки выбивали дробь от страха. Он с трудом поднял руку и указал в сторону правого крыла.

- Это в стороне оранжереи… Я… покажу...

Несясь по анфиладам комнат, я слышала за спиной неприятный звук шлёпающего по стенам и полу тела. Чёрная Нянька догоняла нас.

- Туда! – паренёк махнул рукой в сторону узкого застеклённого коридора.

Мы ворвались в оранжерею. Яркое утреннее солнце заливало стеклянный купол, освещая раскидистые папоротники, филодендроны, апельсиновые и лимонные деревья. В золочёных клетках щебетали птички.

Мальчик добежал до неприметной двери, скрытой за высокими кадками с олеандрами, и, сняв с крючка ключ, легко провернул его в замке.

- Ты вообще кто такой, малец? – спросил Родин, снимая с настенного крепления масляный фонарь. - Почему не покинул дом вместе с остальной прислугой?

- Я Сёмка... на кухне служу, - виновато произнёс парнишка. - Заснул за печью, пригрелся... А когда проснулся, в доме уже жуть творилась. Вот и спрятался в спальнях…

Он открыл дверь и, шагнув внутрь, мы закрыли её за собой. Засветив фонарь, полковник поднял его повыше. Это было пустое недостроенное помещение с голыми кирпичными стенами. Каменный мешок, притаившийся в самом сердце роскошного особняка.

В дверь ударило с такой силой, что с потолка посыпалась крошка. Сущность опять завыла, долго и безысходно.

Не теряя времени, Александр Васильевич принялся осматривать кладку. И буквально через минуту воскликнул:

- Нашёл!

Я подошла ближе и увидела у самой земли узкую дыру, вокруг которой валялись битые кирпичи. В этот момент дверь в пристройку снова содрогнулась от страшного удара. Петли жалобно застонали, а по дереву поползла длинная трещина.

- Александр Васильевич, Семён, держите дверь! – приказала я, опускаясь на колени перед дырой.

Зажгла принесённую с собой церковную свечу и начала обряд.

- Услышь мя из мрака, взываю! Хладным железом не битая, святой водой не умытая, ныне омойся! Заклинаю тебя прахом твоим, что под камнем томится: изыди из тени, скинь личину звериную. Отпускаю тебя из темницы костей, из тюрьмы кирпичей. Иди на свет, где нет боли, где нет мести... Аминь!

И тут меня накрыло видениями из прошлого.

Я увидела молодую статную красавицу в строгом платье с изящным кружевным платком, повязанным на шее. Перед ней, загородив выход, стоял рыжебородый мужчина в дорогом сюртуке.

- Илья Несторович, прошу, не надо! - голос девушки сорвался на шёпот. Она попятилась от него.

- Что ты ерепенишься, дура? – криво усмехнулся тот. - Убудет, что ли, от тебя? Я тебе и кольца справлю, и матушке в деревню денег отпишу. Поди сюда, сласть моя, не ломайся... чай, не графиня, чтоб я у твоих ног расшаркивался! Будешь шёлковая, в золоте ходить станешь, а будешь ежом глядеть, живо в канаву выкину!

Балыкин грубо хватал бедняжку за плечи, пытаясь поцеловать. Извернувшись, она схватила стоящий на столике графин с водой и плеснула ему в лицо.

- Ах ты тварь... - прорычал мужчина. После чего рванул её за край платка так сильно, что кружево с треском разошлось. В тот же миг тяжёлый кулак обрушился на висок девушки. Она охнула и осела на плиточный пол. Уже не соображая от ярости, Балыкин нанёс ещё несколько ударов сапогом.

- Вставай! Вставай, говорю! - он схватил Дарью за плечи и начал трясти, как тряпичную куклу.

Но её остекленевшие глаза смотрели сквозь него. Девушка была мертва. Илья Несторович отпрянул, глядя на свои руки. Оглядываясь на двери, он дрожащими пальцами поднял с пола платок и накинул его на лицо Дарьи.

Видение резко оборвалось. В ту же секунду за дверью раздался истошный вопль. Крик женщины, в котором смешались нечеловеческая мука и внезапное, бесконечное облегчение…

Когда мы, наконец, покинули этот проклятый дом, я испытала настоящее облегчение. После всех ужасов залитая солнцем улица казалась чем-то нереальным. Я чувствовала себя опустошённой.

Ноги сами понесли меня к скамейке, стоящей под раскидистым кустом сирени. Родин с мальчиком направились следом.

- Беги домой, Сёма, - сказала я, присаживаясь на чуть влажную от росы поверхность. - И постарайся забыть всё, что видел.

- Оно больше не вернётся? - с опаской поинтересовался он, косясь на особняк. – Чудовище?

- Нет. Теперь в этом доме всё будет по-другому, - успокоила я парнишку. - Зло навсегда покинуло его.

- Спасибо вам, барыня! – Сёма натянул кашкет на белобрысую голову и, сорвавшись с места, исчез за коваными воротами. Мы остались вдвоём. Александр Васильевич достал портсигар, его пальцы слегка подрагивали. Полковник чиркнул спичкой, глубоко затянулся и, выпустив облако дыма, произнёс:

- Я напишу рапорт Победоносцеву. Пусть обер-прокурор сам решает, как поступить с Балыкиным. Но я думаю: несмотря на то, что прошло много времени, расплата его найдёт.

- Да, - согласилась я, закрывая глаза и подставляя лицо тёплому солнцу. - Каждый обязан отвечать за свои поступки. Останки на месте и Балыкину трудно будет отвертеться. Но не забудьте, что их нужно захоронить по всем правилам. Тогда душа Дарьи точно уйдёт…

- Куда? – полюбопытствовал полковник. – Она ведь тоже сотворила немало зла.

- Для этого есть другой суд, Александр Васильевич. Наша задача - предать земле прах и прекратить этот кошмар здесь, в мире живых. А уж какой приговор ей вынесут ТАМ... – я посмотрела на ярко-синее небо. - Об этом мы узнаем, лишь когда сами окажемся у черты. Право прощать или обрекать на вечную тьму принадлежит не нам. А теперь отвезите меня домой... Я очень устала.

Родин молча протянул руку, и мы медленно направились к выходу.

- Вам решительно необходим отпуск, - произнёс он. В его голосе я услышала неподдельную заботу. – Об этом я непременно буду иметь серьёзный разговор с Константином Петровичем. Эти неприкаянные духи, неупокоенные мертвецы и прочая бесовщина выматывают душу почище любых преступников.

Мы миновали чугунную калитку и, свернув в сырой проулок, подошли к дожидавшемуся нас экипажу. Родин помог мне подняться внутрь и сел напротив. Всю дорогу он не проронил ни слова. А я была благодарна ему за это молчание. Сил на разговоры вообще не было.

Когда карета остановилась у моего дома, полковник прикоснулся к моей руке.

- Приехали, Татьяна Фёдоровна.

Я открыла глаза и улыбнулась.

- Спасибо вам.

Он помог мне спуститься на мостовую и мягко произнёс:

- Не стоит меня благодарить. И помните, что в первую очередь я считаю себя вашим другом, а уж после — сослуживцем.

- Вы тоже можете считать меня своим другом, - я сжала его руку. – До встречи, Александр Васильевич.

Я пошла к калитке, а Родин стоял у экипажа, глядя мне вслед, пока за мной не закрылась дверь.

Дом встретил меня заливистым лаем и звонким смехом Фимы. Совершенно позабыв о вчерашнем кошмаре, малышка носилась наперегонки с Зефиром и Рыжиком. Завидев меня, она замерла на секунду, а затем с криком «Мама!» бросилась навстречу. Я едва успела присесть, как она врезалась в меня, обхватив за шею горячими ручонками. Отстранившись, раскрасневшаяся Серафима выпалила:

- Мамочка! Прасковья говорит, что нам не хватает птичек! Чтобы пели по утрам! Давай купим птичек, мамочка? Ну, хотя бы парочку!

- Птичек? - я улыбнулась и, не выдержав, принялась щекотать её. - Ты же сама у меня как птичка! Маленькая, звонкая, непоседливая птичка!

Фима завизжала, извиваясь в моих руках.

- Нет, мама, настоящих! Жёлтеньких!

Я прижала дочь к себе, вдыхая аромат детства. Как же хорошо… Но сегодня меня ещё ждал непростой разговор с Победоносцевым. Ничего… И это пройдёт. Не съест же он меня, в конце концов.

Рассказ Дмитрия длился долго. Он не лукавил и ничего не приукрашивал, обнажая перед обер-прокурором фамильные тайны. Победоносцев слушал, не перебивая. На его лице застыло выражение крайнего изумления.

Когда Северский замолчал, в комнате повисла тишина. Обер-прокурор был не просто поражён, он был шокирован до самой глубины души.

- И что мне с этим делать? – наконец возмущённо произнёс он. - Как, по-вашему, я должен реагировать на то, что знатнейшая семья — не совсем люди? И что вся её мужская половина верой и правдой служит Империи, скрывая, что в их жилах течёт кровь… Прости Господи!

Победоносцев резко поднялся.

- Созданное мною ведомство призвано выжигать скверну! Мы искореняем, уничтожаем таких, как вы, без жалости и сомнений! Как я могу допустить, чтобы в самом сердце тайного аппарата находилось зло?!

- Ну, скажем... нас не так просто уничтожить, - негромко хмыкнул Дмитрий.

И обер-прокурор буквально вспылил. Его лицо покрылось красными пятнами, он ударил ладонью по столу:

- Прекратите немедленно! Вы смеете иронизировать?! Это кощунство! Это издевательство над самим государственным строем!

- Константин Петрович, остыньте и послушайте, - раздался тихий голос отца Зосимы. Старец поднял свои светлые глаза на Победоносцева. - Позвольте мне объяснить ситуацию, ибо не всё в этом мире измеряется уставом. Да, правда ваша: корень рода Северских уходит в древнее истинное зло. Но посмотрите на них не как на монстров, а как на величайшее чудо покаяния.

Монах перекрестился.

- Уж сколько веков они борются со злом в миру. Самое страшное, Константин Петрович, что они ведут нескончаемую битву внутри себя. Каждый час, каждый миг они усмиряют зверя, который требует крови, подчиняя его воле и долгу перед Престолом. Вы даже представить себе не можете, какова эта мука… нести в себе легион и не дать ему ни единого шанса вырваться наружу. Разве не в том величие Господне, чтобы обратить орудие врага против него самого? Дмитрий Александрович закалён в служении свету. Если Бог терпит эту семью и даёт им силы хранить Россию, то кто мы, чтобы судить их за кровь, которую они не выбирали? Они несут свой грех, как епитимью. И верность их не знает границ, ибо им некуда отступать.

Победоносцев медленно опустился обратно в кресло. Прошло несколько долгих минут, прежде чем он заговорил:

- Я не имею права утаивать подобное. Это вопрос безопасности престола. Я вынужден донести об этом Его Величеству. Пусть император сам решает, как быть. И имеет ли право такой человек распоряжаться тайнами государства.

Отец Зосима мягко улыбнулся.

- Не стоит, ваше превосходительство. Зачем об этом знать государю? У него и без того забот довольно. Вы имеете на службе силу, несравнимую ни с чем. Зачем же разбрасываться столь щедрыми дарами, которые провидение вложило вам в руки? Оберните чуждую природу в броню. Оставьте эту тайну здесь. Зачем разрушать то, что так исправно служит России?

Победоносцев долго молчал, не сводя холодного, оценивающего взгляда с Дмитрия.

- Хорошо, - сухо произнёс он. - Пусть всё остается как есть, но вы должны сделать подарок Империи, Дмитрий Александрович. Оправдайте слова старца о вашей исключительности. Уничтожьте Вальмонта. У вас есть на это три дня.

- Три дня?! - возмущённо воскликнула я. - Константин Петрович, вы ведь прекрасно понимаете, какого уровня это зло!

- Успокойтесь, Татьяна Фёдоровна, - ледяным тоном прервал меня Победоносцев, даже не взглянув в мою сторону. - Насколько я понял из рассказа вашего супруга, Дмитрий Александрович тоже имеет... скажем так, определенные преимущества, недоступные смертным. Вот и пришло время применить их в полной мере.

- Я всё сделаю, - таким же холодным голосом ответил муж. - Но попрошу вас, Константин Петрович, впредь так не разговаривать с моей женой. Она не только ваша подчинённая, но теперь и графиня Северская. Извольте соблюдать приличия.

Не ожидавший столь прямого отпора обер-прокурор удивленно покачал головой. На мгновение мне показалось, что он снова вспылит, но тот лишь усмехнулся, поворачиваясь ко мне.

- Ну что ж... Прошу прощения, ваше сиятельство. Вы можете идти, - он сделал знак рукой, отпуская моего мужа и отца Зосиму. - А вы, Татьяна Фёдоровна, останьтесь. У меня есть к вам ещё одно дело.

- Я буду ждать в экипаже, - Дмитрий легко сжал мою руку. Дверь за мужчинами захлопнулась, и мы остались с Победоносцевым один на один.

- Это дело настолько секретное, что за одно упоминание о нём можно отправиться в места весьма отдаленные. Речь идет о душевном покое и безопасности государя лично. После того как всё разрешится, вы получите целый месяц заслуженного отдыха, - заговорил он, присаживаясь в своё кресло.

- Что же это за дело? – мне стало интересно. Неужели я увижу императора лично?

- В Гатчине неспокойно. Александр Александрович предпочитает этот дворец всем остальным. Но в последние недели его свита пребывает в истинном ужасе. По ночам в пустынных коридорах видят тень. Маленький человек в треуголке с тростью… Люди шепчутся, что вернулся Павел Петрович. Но беда не в том, что по дворцу бродит неупокоенный предок. А в том, что Его Величество стал запираться в кабинете и разговаривать с ним. Те, кто стоят на часах, клянутся, что слышат два голоса. Мне кажется, что советы покойного императора толкают нынешнего государя к разрыву со старыми союзниками, к решениям, которые могут утопить Россию в крови. Я подозреваю, что это искусная некромантская ловушка. Ваша задача — поехать в Гатчину под видом новой фрейлины императрицы Марии Фёдоровны и выяснить, чья воля управляет призраком и самое главное, как разорвать эту связь, не повредив рассудок государя.

- Когда мне нужно поехать туда?

- Через два дня. К этому времени императрица Мария Фёдоровна вернется из краткой поездки, и ваше появление в качестве новой фрейлины не вызовет лишних пересудов. Кроме того, мне нужно подготовить для вас «легенду». А теперь можете идти.

Я почтительно склонила голову и направилась к дверям. За спиной прозвучал голос обер-прокурора:

- Будьте осторожны со своим супругом, Татьяна Фёдоровна. Я бы никогда не рискнул связываться с таким...

Я слегка повернула голову:

- Благодарю за заботу, ваше превосходительство. Но опасаться нужно тех, кто подчиняется из страха. Те же, кто с вами по любви, непобедимы.

Я вышла из здания Синода и села в экипаж графа.

- Где отец Зосима?

- Он отправился к игумену Паисию, - ответил Дмитрий и, вдруг подхватив меня, усадил к себе на колени. - Я не хочу сегодня думать ни о Вальмонте, ни об обер-прокуроре, ни о проблемах Империи. Я хочу дышать только тобой, чувствовать тебя...

Муж прильнул к моим губам жадным поцелуем, и я ответила с такой же жаждой, запуская пальцы в его волосы.

- Я не хочу расставаться ни на миг, - хрипло произнес граф, оторвавшись от моих губ. Он открыл окно и крикнул извозчику:

- К моему дому! Живо!

Лошади рванули с места. В этот миг все препятствия, работа, всемирное зло ушли на задний план: что бы ни ждало нас в ближайшие дни, сегодня мы принадлежим только друг другу.

Вода в огромной медной ванне была горячей, пахнущей какими-то душистыми маслами. Я сделала глоток шампанского, не в силах отвести взгляда от мужа. Дмитрий стоял у окна ко мне спиной. На нём было лишь полотенце, небрежно обёрнутое вокруг бёдер. А моё сердце сжималось от боли при виде шрамов. Каждый этот след был главой в книге его жизни.

- Я чувствую, как твой взгляд обжигает мою кожу - сказал он, не оборачиваясь.

Я поставила бокал на столик, медленно поднялась и, накинув халат прямо на мокрое тело, подошла к мужу. Провела кончиками пальцев по самому длинному шраму, чувствуя, как под кожей напряглись его мускулы. Дмитрий обернулся.

- Не смотри на них с болью. Это просто цена за то, что я всё ещё стою здесь, перед тобой. И пока я рядом, ни одно зло не коснётся тебя.

Граф подхватил моё расслабленное после ванны тело на руки и в несколько шагов пересёк комнату. Когда он опустил меня на шёлковые простыни, халат распахнулся, но я не спешила прикрыться. Во взгляде мужа плескалась такая страсть, что я чувствовала себя самой желанной женщиной в мире. Его поцелуи сначала были бесконечно нежными, скрывающими нетерпение, а потом становились всё жарче. Они обжигали кожу, заставляя забыть, где заканчивается моё дыхание и начинается его. Я зарывалась пальцами в волосы своего мужчины, притягивая к себе, желая раствориться в нём, стать его частью. Мы словно пытались надышаться друг другом впрок, зная, что впереди нас ждут самые сложные и опасные времена.

Когда буря утихла, оставив после себя блаженное опустошение, Дмитрий прижал меня к своей груди так крепко, что я слышала биение его сердца, словно отголосок собственной души.

- Теперь ты действительно моя, - хрипло прошептал он, перебирая мои влажные пряди. - Навеки.

- Увы, нет - я горько улыбнулась. - Тебе суждено идти дальше без меня. Твоё время измеряется веками, моё же - лишь кратким мигом. Но пока это возможно, я буду рядом.

Я почувствовала, как он напрягся.

- Нет. Я не потеряю тебя. Никогда, - граф перехватил мою руку. - Выход есть, и я его найду. Пусть мне даже придётся перевернуть весь мир, спуститься в преисподнюю и заключить сделку с самой Смертью.

Я покачала головой, прижимаясь лбом к его плечу.

- Нет, родной я бы не хотела такой судьбы. Жизнь прекрасна именно потому, что её нить может оборваться в любой миг. Я хочу прожить всё, что отмерено мне Богом, до самой последней капли. Хочу видеть, как меняются времена года, не сотни лет подряд, а ровно столько, сколько вынесет моё сердце. Мечтаю когда-нибудь увидеть наших внуков, стать для них той самой доброй бабушкой в кружевном чепце, которая пахнет сдобой Моя душа принадлежит свету, и она должна вернуться к нему. Не лишай меня права быть просто человеком.

Тишину комнаты нарушил звук, которого я меньше всего ожидала услышать - Дмитрий тихо рассмеялся.

- Милая моя девочка - он прильнул губами к моей макушке, и я почувствовала, как его тело, наконец, расслабляется, теряя то пугающее напряжение. - Ты совсем меня не поняла. Я вовсе не собирался тащить тебя в свою вечность. Это я хочу заслужить право стать человеком. Обычным, смертным, уязвимым. Я мечтаю о том же, о чём и ты. Хочу стареть вместе с тобой. Видеть, как серебро покрывает твои волосы, и знать, что мои собственные силы угасают так же естественно... И я найду способ разорвать эти цепи, чтобы мы могли пройти земной путь рука об руку. До той самой последней черты.

Муж замолчал. В его глазах светилась такая надежда, от которой перехватило горло. Он был готов отказаться от своего дара ради того, чтобы просто иметь право умереть рядом со мной.

Мы долго лежали в тишине. Дмитрий поглаживал мою спину, и в этом было столько домашнего уюта, что мне не хотелось нарушать эти мгновения.

- Через несколько дней я отбываю в Гатчину, - всё-таки решилась я. Рука графа на мгновение замерла.

- Зачем?Я пересказала ему о ночных беседах государя с покойным предком. Муж слушал, не перебивая, и когда я закончила, он резко отбросил простыню и поднялся.

- Я против! Я категорически против! Если там действительно замешана некромантия такого уровня, то это очень опасно! Я не хочу, чтобы ты ехала туда одна! Ты понимаешь, что тот, кто всё это затеял, сделает с тобой, чтобы защитить свою власть над царем?

Дмитрий подошёл к кровати и навис надо мной, опершись руками о матрас.

- Я умею скрывать свой дар - попыталась я остановить первую назревающую ссору.

- Есть такие твари, от которых не скроешься, - процедил граф. – Мы толком не знаем, что там происходит.

***

Вечерний Петербург дышал промозглой сыростью, погружаясь в сумерки. Родин вышел из ворот храма, чувствуя себя опустошённым. Весь вечер он провёл на коленях перед иконой Божьей Матери, прося исцеления для своей жены.

- Извозчик! - крикнул полковник, заметив у обочины экипаж.Тот развернулся и подъехал к краю тротуара. Назвав адрес, Александр Васильевич только успел захлопнуть за собой дверцу, как кони рванули с места так резко, что полковника вжало в спинку. Внутри царил полумрак, и только когда уличный фонарь на мгновение осветил салон, Родин понял, что он не один. Напротив сидел Юлиан Вальмонт. Полковник потянулся за пистолетом. Но альбинос лишь насмешливо поцокал языком.

- Не стоит, Александр Васильевич... Вы ведь понимаете, что я убью вас гораздо раньше, чем ваш палец коснётся курка. К чему эта суета?

- Что вам нужно? - ледяным тоном спросил Родин.

- Ничего такого, чего вы не могли бы мне дать, - Юлиан хищно улыбнулся. - Ваша душа.

- Пшёл прочь, нечисть! - выплюнул полковник. - На меня твои колдовские штучки не действуют!

- Фу, как грубо... - Вальмонт с наигранным разочарованием вздохнул. И, достав из внутреннего кармана серебряную фляжку, сделал глоток. - М-м-м... Ямайский ром. Тёмный, как грехи инквизиции. Обожаю его жгучее послевкусие. Но знаете, полковник, на Ямайке делают не только отличный ром. Там живут люди, которые знают о смерти гораздо больше, чем все ваши хвалёные доктора. Я был там много лет назад. Наблюдал, как их колдуны - бокоры лишают человека самого ценного искры сознания. Они используют особый порошок, в основе которого лежит яд иглобрюха. Сердце замирает, тело стынет, родные оплакивают покойника и зарывают его в землю А через три дня бокор приходит на могилу и зовёт мертвеца по имени. И тот встаёт. Души внутри больше нет, лишь послушное тело, готовое выполнять любую волю хозяина до тех пор, пока не превратится в тлен. Идеальный раб, не правда ли? Но я отвлёкся Так вот, Александр Васильевич, я не занимаюсь «колдовскими штучками», как вы изволили выразиться. Я - та сила, против которой вы ничто.

Прежде чем полковник успел ответить, Вальмонт молниеносно подался вперёд. И, прикоснувшись пальцами ко лбу мужчины, легонько толкнул его. В ту же секунду глаза Родина закатились, мышцы обмякли, и он тяжело рухнул на сиденье.

Юлиан снова приложился к фляжке, глядя в окно на проплывающие мимо особняки.

- Как там говорил старик Данте? «Здесь страх не должен подавать совета...». Но боюсь, полковник, в вашем случае страх - это следующая ступень.

Вскоре экипаж остановился у дома Вальмонта. С козел спрыгнул карлик и, распахнув дверцу, подобострастно поклонился.

- Мессир прошу.

Юлиан сошёл на тротуар, даже не взглянув на слугу.

- Преданную овчарку ведомства заприте в подвале. Он нескоро придёт в себя, - приказал Вальмонт и, подняв голову, засмеялся. - Колдовские штучки

Ночь окутывала карету своим мягким покрывалом. Улицы города были пустынны. Тишину нарушал лишь цокот копыт по мостовой.

- Завтра вы все должны быть у меня, - тоном, не терпящим возражений, произнёс Дмитрий, когда экипаж остановился у моего дома. - Я уже распорядился, чтобы одну из гостевых спален начали переделывать в детскую для Фимы.

Я посмотрела на мужа, чувствуя, что он ещё злится на Победоносцева, на обстоятельства и на мою готовность рисковать собой.

- Берегитесь, ваше сиятельство. Завтра ваша спокойная жизнь закончится, - мне хотелось немного смягчить его раздражение.

В первый раз за всё время на губах графа заиграла улыбка. Он взял мою руку и поднёс к своим губам.

- Согласен. Всего за несколько дней я чудесным образом обзавёлся женой, ребёнком, котом и собакой А ещё, подозреваю, меня ждут горы разбитых игрушек и вечный хаос в гостиной.

Граф притянул меня к себе. Его поцелуй был долгим и нежным.

- Я не дождусь того дня, когда мы, наконец, станем засыпать и просыпаться в одной постели.

- Я тоже - прошептала я, возвращая мужу поцелуй.

Он вышел из кареты и подал мне руку, помогая спуститься на мостовую.

- Будь осторожна, любовь моя. Пообещай мне. Хорошо?

Я лишь молча кивнула, не в силах справиться со странным предчувствием, что наше хрупкое счастье висит на тонкой нити, которую тянет за собой невидимый кукловод.

Войдя в дом, я поднялась в свою комнату, переоделась в халат. После чего взяла костяной нож для открывания конвертов и, снова спустившись в холл, подошла к старому дивану. Острое лезвие с лёгкостью вспороло плотную ткань безмолвного свидетеля человеческих пороков и чужих тайн. Из дыры показался конский волос. Засунув руку в колючий наполнитель, я почти сразу нащупала какой-то предмет. Им оказался свёрток из грубой мешковины, перевязанный бечёвкой. Положив его на пол, я разрезала шнур и развернула ткань. Внутри лежали тугие пачки ассигнаций, а рядом золотые монеты, набитые в кожаные кисеты. Этого вполне хватит на безбедную жизнь двух женщин, которые по вине Адама оказались в такой ужасной ситуации.

Я бережно завернула найденное богатство обратно в мешковину и, вернувшись в спальню, закрыла дверь на замок.

- Адам! Ты здесь?

- Где же мне ещё быть, ма chère? - прозвучал прямо за моей спиной насмешливый голос поручика.

Я обернулась.Адам стоял у окна. Лунный свет проходил сквозь его фигуру, золотя пуговицы призрачного мундира.

- О-о-о, смотрю, вы всё-таки опустошили мой тайник! – воскликнул он, заприметив свёрток.

- Адам, слушай меня внимательно! Я должна отправить твой дух туда, где ты обретёшь покой.

- Нет! Я против! – отказался вдруг Адам.

- Что? - не поняла я, растерянно глядя на него. - Как это «против»? Адам, опомнись!

- Я и сейчас этого хочу, ma petite oiseau. Но я не могу оставить вас, Татьяна Фёдоровна, в такой трудный час. Я хочу помочь, остаться вашим щитом, пока туман не рассеется. И только после того, как вы будете в безопасности, моя душа с миром отойдёт к предкам. Не раньше.

- Но как ты мне поможешь? И в чём?!

- Я ещё этого не знаю, - грустно улыбнулся Адам. – Но чувствую, что могу быть полезен В конце концов, я пробыл здесь столько, что несколько дней роли не сыграют.

Поручик растворился в воздухе, а я покачала головой. Меня окружали настоящие мужчины. Несмотря на то, что один из них давно умер.

Рассвет ещё не раскрыл свои серые крылья над крышами. В спальне царил полумрак, лишь угольки в камине изредка потрескивали, выбрасывая последние искры. Часы на каминной полке показывали пятнадцать минут четвёртого. Я не спала, находясь в лёгкой полудрёме, когда вдруг раздался стук дверного молотка. Дурное предчувствие, копившееся весь вечер, холодным комом подступило к горлу.

Сбросив одеяло, я накинула халат и, сунув ноги в домашние туфли, выбежала из комнаты. Внизу в холле уже суетился Григорий. Сонно бормоча что-то себе под нос, он зажёг свечи, после чего направился к двери. Слуга выглянул на улицу, подняв подсвечник повыше, а через минуту я услышала его испуганный возглас:

- О Господи! Матерь Божья! Александр Васильевич!

Я бросилась вниз по ступеням, протиснулась мимо Григория на крыльцо и замерла. На каменных плитах лежал Родин. Полковник прерывисто дышал, его веки подрагивали, а пальцы на руках скрючились, словно лапы хищной птицы.

- Григорий, скорее! Внесём его в дом! – крикнула я, подхватывая мужчину за ноги. Слуга отставил свечу и приподнял Александра Васильевича за плечи.

Мы внесли полковника в гостиную и положили на диван. Мне пришлось немного повозиться, чтобы ослабить его шейный платок. Родин судорожно вдохнул, а я окинула его тело быстрым взглядом. Видимых ран не было.

- Александр Васильевич! Что с вами случилось? Вы слышите меня?

Веки мужчины медленно приподнялись. Его взгляд был затуманен, зрачки то расширялись, то сужались в каком-то лихорадочном ритме. Родин с трудом сфокусировался на моём лице и прошептал:

- Мне холодно мне так холодно...

- Сейчас! Потерпите! – я обернулась к испуганно застывшему в дверях слуге. - Григорий, не стой! Неси одеяла! Живо! И растопи камин!

Он бросился исполнять поручение, а я снова склонилась над полковником.

- Александр Васильевич, посмотрите на меня! Вы можете сказать, что произошло? На вас кто-то напал?

Он попытался ответить, но у него зуб на зуб не попадал. И в этот момент в дрожащем свете единственной свечи я увидела нечто, от чего в жилах застыла кровь. Под бледной кожей мужчины вдруг проступили чёрные тонкие нити. Они начали стремительно ветвиться, превращаясь в причудливый зловещий узор. Поползли вниз по скулам, к челюсти, обвивая шею, точно живые черные корни какого-то ядовитого растения. Но длилось это недолго. «Чёрные нити» так же стремительно побледнели и исчезли.

Я была опытным медиумом, видела смерть, призраков, неупокоенные души, но это выходило за рамки всего, с чем мне приходилось сталкиваться.

- Адам! – я посмотрела по сторонам. - Адам, помоги мне!

Поручик не заставил себя ждать. Он появился прямо у изголовья дивана. Без лишних расспросов призрак склонился над полковником. По его лицу пробежала тень узнавания, сменившаяся отвращением.

- В нём подселенец Похоже на Чёрную Желчь.

- Что это значит?

- Это древняя гниль из самых низов подлунного мира, ma petite oiseau*, - Адам с сочувствием взглянул на меня. - Самое печальное, что эта дрянь убивает своего носителя быстро В течение нескольких часов ваш друг сгниет заживо.

- Но ты ведь знаешь, как это остановить? - я не могла позволить Родину умереть.

Поручик отвёл взгляд.

- Увы, я не знаю, как её вытягивают.

Полковник вдруг неестественно выгнулся, его тело свело судорогой, а изо рта потекла густая чёрная кровь.

- Нужно послать за Дмитрием! – я вскочила на ноги. - Он точно знает, что делать!

Я резко развернулась к дверям, за которыми уже виднелась Прасковья с ворохом одеял. И увидела маленькую фигурку в белой ночной сорочке. Серафима. Огромные глаза дочери, казавшиеся в полумраке бездонными колодцами, были прикованы к корчившемуся на диване полковнику.

- Фима, ты что здесь делаешь? - я бросилась к малышке, пытаясь загородить собой страшную картину.

- Почему ты не в постели?

- Он болеет? - прошептала Серафима. - Ему больно... как Ване?

- Немножко, милая, - я ласково улыбнулась. - Александр Васильевич просто очень устал. Скоро всё пройдет, обещаю тебе. Пойдём, маленькая, я отведу тебя в твою комнату. Здесь тебе не место.

Я попыталась увести Фиму, но девочка вдруг проявила странное упрямство. Она замерла на месте, глядя на чёрное пятно крови, расползающееся по подушке. Родин снова захрипел. Время уходило безвозвратно.

_____________

* ma petite oiseau - моя маленькая пташечка (фр.)

Всё произошло в считанные мгновения. Я не успела даже среагировать, как Фима, выскользнув из моих рук, бросилась к дивану. Дочь протянула свою крошечную ручку к лицу полковника, почти касаясь его приоткрытых губ.

- Выйди! – приказным тоном прошептала она. И изо рта Родина появилась чёрная лентообразная субстанция. Она извивалась, корчилась, сопротивлялась, но неумолимо тянулась к раскрытой ладошке малышки.

- Нет! Фима, назад! Этого нельзя делать! - я рванулась вперёд и оттолкнула ребёнка.

Но было поздно.

Словно почувствовав моё приближение, чёрная «лента» мгновенно приняла горизонтальное положение, натянувшись, как струна. Разделившись надвое, эти два тонких жгута ворвались в ноздри Фимы.

Малышка резко вскинула голову, выгнулась на моих руках, и её глаза превратились в две чёрные бездны. А затем так же внезапно чернота схлынула. Зрачки Фимы сузились, вернулся привычный зелёный цвет радужки.

Александр Васильевич судорожно вздохнул, и мертвенная синева начала медленно отступать от его лица. Я же сидела на полу, крепко прижимая к себе Серафиму. Коснувшись дрожащими пальцами щёчек дочери, провела ладонью по шелковистым волосам. Мне было страшно даже представить, что малышка переживёт то же самое, что и Родин. Но лицо Фимы оставалось спокойным и чистым. Она улыбалась безмятежной улыбкой ребёнка, который только что сделал доброе дело.

- Seigneur, aie pitié!* - воскликнул Адам за моим плечом. - Это дитя поглотило Чёрную Желчь! И она улыбается! Невероятно... Это выше всякого понимания!

Не разделяя его восторгов, я испуганно подхватила девочку на руки.

- Когда эта гадость начнёт проявлять себя? Сколько у нас времени?!

- Она уже бы начала, дорогая, - ответил поручик. - Чёрная Желчь – дрянь чрезвычайно агрессивная. Она пожирает человека с первой секунды. Но, похоже, Серафима сильнее её.

Вот только мне почему-то не верилось, что всё так просто.

Я отнесла дочь в детскую, попросив Прасковью не отходить от неё ни на минуту. И снова спустилась в гостиную. Родин лежал на чистой подушке, накрытый несколькими одеялами. Его лицо заметно порозовело, дыхание стало спокойным и глубоким.

- Спят Александр Васильевич, барыня, - шёпотом доложил Григорий. - Да так крепко, что и пушечный выстрел не поднимет. Я с них и сапоги стащил, и подушку сменил – спят!

- Хорошо. Присматривай за полковником, пока не проснётся.

Кто мог сотворить такое с ним? Родин был не просто офицером. Его выбрали для службы в секретном Ведомстве именно за неуязвимость к мистическим проявлениям.

Вальмонт. Других версий я даже не допускала. Только этот монстр обладал достаточным могуществом И тут меня пронзила страшная догадка: что говорилось в колдовской книге?

«Три круга до Бездны. Три предела до Чёрного венчания.

Первый: Призвать древнее зло себе в помощь.

Второй: Использовать дитя невинное, исказив чистоту его в угоду вечным целям.

Третий: Оборвать нить живую. Принести жертву, дабы запечатать союз некротическим клеймом.

Первый предел преодолён. Маятник Тьмы запущен.».

Я быстро поднялась в детскую и, отпустив Прасковью, осталась с дочерью. Мне казалось, что обязательно должно что-то произойти. Поэтому просидела у её кровати, пока в окно не заглянули первые лучи солнца. Серафима сладко спала, разметавшись на простынях и откинув одеяло. Я протянула руку, чтобы поправить прядь волос на её лбу, но мои пальцы замерли в нескольких сантиметрах. Страх, которого я никогда не знала раньше, охватил меня Страх перед собственным ребёнком

Тихий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. В комнату заглянула горничная.

- Барыня, там Александр Васильевич проснулись, - шепнула она, поправляя фартук. - Спрашивают вас. Идите, не беспокойтесь, а я пока Серафиму разбужу.

Когда я вошла в гостиную, Родин сидел на диване, обхватив голову руками. Услышав мои шаги, он поднял на меня растерянный взгляд.

- Почему я здесь, Татьяна Фёдоровна? Как я попал в ваш дом?

- Вы ничего не помните, Александр Васильевич? – я даже не скрывала своего разочарования.

Полковник нахмурился, мучительно пытаясь восстановить цепь событий. Он потёр виски и задумчиво произнёс:

- Последнее, что я помню, это как вышел из церкви А потом темнота

* * *

Дмитрий расслабленно сидел в глубоком кожаном кресле, с наслаждением вдыхая аромат свежесваренного кофе. Его брат Александр задумчиво барабанил пальцами по подлокотнику.

- Ну, предположим, что убить Вальмонта не составит труда. Тем более для нас троих, - подала голос Элеонора Констанция. Их мать стояла у окна в домашнем платье цвета запекшейся крови и выглядела пугающе моложаво. - Заговорить клинок, заколдовать серебро, разорвать связь Юлия с эфиром - всё это в нашей власти. Но вы ведь понимаете, мальчики, что будет после? На нас начнётся великая охота. Все твари нечеловеческой природы сорвутся с цепей. У Тьмы есть свои законы, и они суровее человеческих. Иные не прощают уничтожения себе подобных такого ранга. Они станут устраивать Чёрные Трибуналы, созывать Кровавый Синедрион или Совет Теней, чтобы судить нас, как предателей крови. Нас объявят отступниками.

- Плевать, - коротко бросил Дмитрий. - Мы не можем оставить Вальмонта в живых. Тем более Кровавый Синедрион уже создан. Я убил двоих из братьев. Правда, одного Юлиан умудрился воскресить, но он долго не протянул. Секретное Ведомство тоже не сидит сложа руки: они заточили Нуара в таком месте, откуда нет выхода. Вы можете не помогать мне. Я действительно не требую от вас такой жертвы.

Александр откинулся на спинку кресла и иронично изогнул бровь.

- Ну как же... — хмыкнул он. - Так я и отказался от столь занимательного приключения. Выследить древнее зло, бросить вызов трибуналу Теней и стать самой разыскиваемой целью! Не дождешься, братец. Я не позволю тебе загрести всё веселье себе.

Дмитрий тепло улыбнулся брату. Элеонора Констанция тоже не выдержала и улыбнулась, глядя на сыновей.

- Значит, свадьба отменяется? То-то я смотрю, Татьяна так и не приехала ко мне. Хотя мы собирались за свадебным платьем.

Дмитрий медленно поднял правую руку. На его безымянном пальце тускло блеснуло обручальное кольцо.

- Маман, венчание уже состоялось.

Элеонора удивлённо замерла, а Александр присвистнул.

- Ситуация складывалась таким образом, что тянуть с этим было нельзя, - продолжил Дмитрий. - Тьма сжимает кольцо, и мне нужно было закрепить нашу связь перед лицом Бога.

Он поднялся и, подойдя к матери, обхватил её руки своими большими ладонями.

- Но вы не должны на меня обижаться, матушка! Вспомните, какой силы был этот обряд. Я избавил вас от адских мук нахождения в храме! Присутствовать при венчании, где каждое слово молитвы бьёт по голове, как молот по наковальне... Для нашей с вами природы это сомнительное удовольствие.

Александр рассмеялся.

- Заботливый ты наш! Что ж, теперь у нас ещё больше причин отправить Вальмонта в пекло. Теперь мы защищаем графиню Северскую.

- Венчаный муж... - прошептала Элеонора. - Что ж, сынок, ты поступил мудро. В этой войне нужна любая поддержка Света, даже если он и обжигает нас. У тебя есть план?

- Да, - кивнул граф. - Вальмонта нужно заманить в мощное святое место. Место первозданной чистоты, о котором мало кто знает. Я предлагаю Пещеры на берегу реки Оредеж. Недалеко от Рождествено. Там есть гроты, где скрывались старцы-пустынники. Намоленное место.

___________

Seigneur, aie pitié!* - Господи, помилуй!

Сад особняка Вальмонта казался оазисом безмятежности посреди суетного Петербурга. Ранние сумерки окрашивали лепестки цветущих вишен в багряные тона, и Вальмонт, откинувшись в плетёном кресле, медленно вдыхал этот густой, приторно-сладкий аромат весны.

Он улыбался. Всё шло именно так, как было начертано в его демонических свитках.

Родин всё же выполнил поручение - передал Серафиме сосуд с Чёрной Желчью. Юлиан прикрыл глаза, представляя, как холодная вязкая субстанция коснулась детских рук. Для потомков самого Князя Тьмы манипуляции с изнанкой мира были настолько будничным умением, что сравнить их можно было разве что с первым вздохом новорождёного – естественным и неотвратимым. Фима справилась. Она вытянула своего первого подселенца, даже не осознав, какую дверь распахнула настежь. Вальмонт чувствовал это торжество силы на расстоянии: дитя превратилось в «маяк», сияющий притягательным для бездны светом. Теперь вся мерзость, копошащаяся в подворотнях города, каждый голодный дух и забытая тень будут неумолимо тянуться к ней. Чистота ребёнка, искажённая древним проклятием, стала идеальным ключом, вставленным в замок потустороннего мира.

- Второй предел пройден, - прошептал альбинос. - Остался третий.

Татьяна думает, что венчание с Северским спасет её

- Глупышка мне не нужна твоя душа Мне нужно твоё грехопадение.

Глаза Вальмонта вспыхнули красным. Татьяна должна была пролить кровь. Не случайно, а сознательно принести жертву. А Печать Чёрной Луны можно поставить снова, когда жертвенная кровь окропит землю. И на этот раз она останется с его будущей женой навсегда.

Юлиан сорвал нежный цветок вишни и медленно растёр его между пальцами, наблюдая, как белые лепестки превращаются в коричневую кашицу. Ждать оставалось недолго. Он поднёс испачканные соком лепестков пальцы к лицу, вдыхая запах увядания.

- Как только врата преисподней откроются, мои братья снова вернутся на эту землю.

Вальмонт представил, как содрогнётся этот мир под натиском тех, кто был изгнан ещё до сотворения человека. Тысячелетия ожидания подходили к концу. Петербург первым вспыхнет в этом инфернальном пожаре. Гранитные набережные треснут, выпуская наружу тех, имя кому Легион. И тогда спасения не будет никому.

Послышались неторопливые шаги, и маркиз медленно повернул голову. По дорожке шла женщина. Её ослепительно-белая кожа контрастировала с чёрным шелком платья. Светлые волосы уложены в сложную прическу. Блондинка была чертовски хороша собой, но эту ангельскую красоту портили глаза - пронзительно-голубые, сияющие недобрым пламенем.

Подойдя к Вальмонту, женщина грациозно опустилась в глубоком реверансе. После чего взяла его руку и прикоснулась губами к перстню.

- Мессир... это такое счастье снова видеть вас.

Юлиан едва заметно улыбнулся, глядя на её склонённую голову.

- Графиня Монтини... Амелия... Вы отдохнули с дороги? Ваш путь из Италии был долгим.

Гостья подняла на него взгляд и усмехнулась. На мгновение её верхняя губа дёрнулась, приоткрывая чуть заостренные клычки. Амелия медленно, с нескрываемым удовольствием облизнулась.

- О да... Я восстановила силы и готова служить вам.

- Барон фон Ребсток должен прибыть к утру, - Вальмонт тихо свистнул, увидев своего кота, появившегося из-за кустов. Животное не спеша приблизилось и запрыгнуло на колени хозяина. - Сначала состоится мое венчание... А потом мы начнём подготовку к устранению императора. Начало уже положено мной.

Альбинос повернулся к графине, и лицо, подсвеченное закатными лучами, приобрело почти звериные черты.

- Устроим в этом прекрасном городе хаос, моя дорогая?

- Обожаю хаос... - Амелия снова облизнулась, но тут же недовольно скривилась: - И ненавижу Россию. Эту варварскую, холодную страну

- Вы просто не знаете её... – задумчиво произнёс Вальмонт. - Россия прекрасна в своей безграничной любви и великолепна в своей жестокости. Эта страна — непаханое поле для таких, как мы. Здесь люди страдают, любят, ненавидят с размахом, с надрывной глубиной А это плодородная почва для Тьмы. Русская душа имеет ни с чем несравнимую сладость

* * *

- Останьтесь, Александр Васильевич, - в который раз попросила я. – Вы ещё слабы!

- У меня много работы, Татьяна Фёдоровна. Служба не ждёт, да и... - полковник замялся, избегая моего взгляда. - Знаете, мне бы сейчас выпить чего-то крепкого. Возможно, память вернётся, и я, наконец, вспомню, что со мной произошло. Мне жаль, что в это была втянута Серафима. Скажите, с ней точно всё в порядке?

- Пока да, - успокоила я его, но в голове промелькнула мысль: «Если бы я только могла знать наверняка...».

Не прошло и часа после ухода Родина, как к дому подъехал экипаж мужа. В холл вошёл слуга и, поклонившись, чинно произнёс:

— Графиня, его сиятельство велели немедля отвезти вас в фамильное имение. Мне приказано доставить вас и маленькую барышню сейчас же, а после вернуться, чтобы забрать оставшиеся вещи и челядь.

Начались поспешные суетливые сборы. Я одела Фиму и, прихватив Рыжика с Зефиром, мы отправились в наш новый дом.

Особняк Северских встретил нас тишиной.

- Где граф? - спросила я у дворецкого, который замер передо мной, заложив руки за спину.

- Его сиятельство отбыли с визитом к матушке. Они велели передать, что прибудут к ужину. Позвольте мне проводить вас, - он сделал приглашающий жест в сторону лестницы. - Я покажу детскую. А после вы сможете выпить чаю в малой гостиной, ваше сиятельство.

Фима, заворожённая роскошью дома, с любопытством вертела головой.

- Мы будем здесь жить? – прошептала она, сжав мои пальцы.

- Да, - я улыбнулась ей. - Теперь это наш дом. Сейчас мы посмотрим на твою новую комнату.

Когда дворецкий остановился перед высокой светлой дверью и плавно распахнул её, Фима изумленно ахнула. В центре стояла кроватка под облаком кружевного балдахина. Стены были расписаны нежными цветами и спящими ангелами. На длинных полках застыли фарфоровые куклы в пышных платьях, расшитых бисером, а рядом поблёскивали глазами-пуговками плюшевые медведи. У кровати стояла лошадка-качалка с гривой из натурального волоса. Но больше всего поражал воображение огромный кукольный дом с крошечной мебелью внутри.

Дочь осторожно переступила порог и остановилась перед рядом кукол. На её личике отразился истинный восторг.

- Ты будешь жить в ней, - вдруг спокойно проговорила малышка, указывая пальчиком на куклу с тёмными локонами. - Она красивая, тебе понравится.

Затем девочка перевела взгляд на рыжеволосую куклу-пастушку с неестественно ярким румянцем.

- А тот, что пришёл с тобой... Пусть забирается в эту.

Я почувствовала, как кожу на затылке стягивает колючий холод. С кем она говорит?

- Вот так, - тем временем удовлетворённо кивнула Фима. - Сидите тихо. Тут теперь ваша детская.

Дочь обернулась ко мне и радостно улыбнулась:

- Мамочка, смотри, какие они красивые! Они сказали, что им здесь очень нравится!

Я посмотрела на полку. Куклы так и сидели, глядя на нас пустыми стеклянными глазами. Но что-то было не так

- Кто сказал, дорогая?

- Гости, - просто ответила девочка и потянула меня к двери. - Пойдём пить чай? Я очень хочу сладкого.

Я опустилась на колени перед дочерью, удерживая её.

- Погоди, маленькая. Что это за гости? Откуда они пришли?

- Из другого мира, мамочка. Они долго ждали, - прошептала она, склонившись к моему уху. - Врата открываются.

Когда Дмитрий вернулся домой, мы с Фимой пили чай в малой гостиной. Забравшись с ногами в кресло, малышка с аппетитом уплетала конфеты, словно ничего не произошло. А я задумчиво наблюдала за ней.

- Кто это у нас тут? - с тёплой улыбкой произнес граф, входя в комнату. - Что за красивые девочки заняли мой дом?

- Это мы! - Серафима соскочила с кресла и подбежала к нему. - У меня такая красивая комната! И куклы! Мама сказала, что мы теперь всегда будем здесь жить!

- Я очень рад, что тебе нравится, - муж подхватил её на руки, несколько раз подбросил вверх и посмотрел на меня. – Всё хорошо?

- Да... – я бросила взгляд на всё ещё хохочущую дочь. - Нам нужно поговорить. Это важно. Но сначала мне нужно позвать Прасковью, чтобы она посидела с Фимой.

Как только старая горничная забрала девочку, Дмитрий повёл меня в свой кабинет. Усадив на диван, он присел рядом.

- Мне не нравится, как ты смотришь на меня, душа моя. На тебе лица нет. Что-то случилось, пока меня не было?

Я рассказала мужу о Родине, и что произошло с Серафимой, не забыв о своих подозрениях. Граф нахмурился.

- Да, так и есть. Вальмонт всё-таки добился своего. Второй предел пройден. Фима спасла Родина, но прикоснувшись к той стороне, она невольно распахнула створки своей души, став «ключом» к вратам. И если сейчас они откроются полностью, в этот мир хлынет зло такого масштаба Это будет конец всего, что мы защищаем.

- И что же делать?! – я взволнованно поднялась, не в силах усидеть на месте. - Мы не можем просто сидеть и ждать!

- Ничего. Надеюсь, что в самое ближайшее время Юлиан отправится вслед за своим братом в небытие. Я не позволю ему завершить обряд, - глаза мужа стали инфернальными, с тем самым жутким взглядом, в котором отчётливо читалось его происхождение. - За Серафиму не волнуйся. Ни одна сущность больше не проникнет сюда. Я ведь не особо афишировал, кем являюсь на самом деле... Но пришла пора поставить на место наглых гостей из иных миров. Им нечего делать в моём доме.

- Когда ты собираешься встретиться с Вальмонтом? – с тревогой поинтересовалась я.

- Очень скоро, - уклончиво ответил он. - А ты отправишься в Гатчину. Я приеду, как только закончу здесь. Заклинаю тебя: ничего без меня не предпринимай. Я очень не хочу тебя отпускать, но там действительно будет безопаснее.

- А как же Фима? – прошептала я. – Как я брошу её?

- Девочка останется здесь. Под присмотром Прасковьи и Григория. С ней всё будет в порядке. Я обещаю тебе.

Я не выдержала и прижалась к груди мужа, слыша, как гулко, успокаивающе бьётся его сердце. В голове роились страшные мысли: что, если Юлиан окажется хитрее? Что, если древняя магия, живущая в нём, не подчинится даже Дмитрию? Но я тут же принялась лихорадочно успокаивать себя. Северский не просто человек. Да, граф не пользовался своей силой во зло, не подпитывался чужой болью и не пил из колодцев Тьмы, но именно эта чистота и делала его сильнее.

- Возвращайся ко мне, - я подняла голову, ища взгляд мужа. - Обязательно возвращайся.

- В этом мире и за его пределами нет такой силы, что смогла бы удержать меня вдали от тебя, - тихо сказал он. - Ничто и никто не сможет помешать мне, обнять тебя снова.

Дмитрий на мгновение прислонился своим лбом к моему, и я почувствовала, как его непоколебимая уверенность вливается в меня, вытесняя страх. В этот миг я поняла: мой мужчина действительно вернётся, даже если ему придётся переписать законы мироздания.

* * *

Княгиня Оболенская проводила меня в выделенные покои, расположенные в том же крыле, что и апартаменты императрицы. Это была просторная комнате, залитая мягким светом из высоких окон, выходящих в парк. Стены радовал глаз золотистый штоф. В центре стояла кровать с балдахином, у стены - изящный секретер и два кресла у камина. Пожилой слуга с седыми бакенбардами, почтительно замерший у двери, поклонился мне.

- Ваше сиятельство, я определён к вам в качестве личного лакея на время вашего пребывания здесь. Если вам нужно осмотреться или что-то понадобится - я к вашим услугам. Меня зовут Степан. Возле алькова есть синий шнур у алькова, я приду по вашему вызову.

Слуга ушёл, а вместо него в покои стайкой влетели три молодые горничные. Две из них принялись доставать из багажа и развешивать в шкафу вещи. А третья, ловко расшнуровав моё платье, помогла переодеться в халат. В это время несколько крепких лакеев начали носить вёдра с горячей водой. И вскоре меня пригласили в туалетную комнату.

- Прошу вас, ваше сиятельство, - миловидная служанка указала на дверцу, ведущую в смежное помещение.

Здесь, за ширмой стояла большая ванна из меди, облицованная мрамором, с настоящим водопроводом.

- Угодно ли вам приказать что-то принести из еды? – спросила служанка.

Я отрицательно покачала головой, погружаясь в ароматную воду.

- Принеси горячего чаю.

Служанка вышла из комнаты, а я откинула голову на прохладный край ванны и закрыла глаза, чувствуя, как напряжение, наконец-то, покидает мои мышцы. Слышался чей-то приглушённый разговор, тиканье часов и едва различимая игра на рояле. Но вдруг время будто остановилось. Температура в комнате упала так резко, что мои влажные плечи покрылись гусиной кожей. Я открыла глаза и выдохнула. Изо рта вырвалось облачко пара. Этот холод не спутать ни с чем «Дуновение мёртвых»

Тук... Тук... Тук...

Раздался ритмичный стук о паркет. Кто-то невидимый находился прямо за ширмой, отделяющей ванну от остальной комнаты. Я чувствовала пристальный взгляд, который буквально впивался в меня сквозь тонкую ткань перегородки. Смерть стояла совсем рядом, в паре метров от меня, и была очень недовольна моим присутствием во дворце.

Я медленно повернула голову в сторону ширмы. Мой взгляд осторожно опустился к узкому просвету между резным краем и паркетом. Там виднелись ноги в белых чулках. Узкие ступни которых венчали туфли с квадратными носами и серебряными пряжками. А рядом я увидела кончик деревянной трости, подбитой железом. Она зависла в сантиметре от пола, а затем несколько раз опустилась на паркет.

Тук Тук Тук

Холод стал невыносимым. Из-за ширмы показалась рука в замшевой перчатке, а потом, сантиметр за сантиметром начала появляться треуголка с золотым шитьём. Итак, передо мной дух высшего порядка. Обладающий плотностью и волей, способный физически воздействовать на реальность. Он мог остановить сердце одним прикосновением или разрушить разум. Но духи такой силы никогда не являются «просто так» спустя столетия. Вряд ли Павел Петрович опомнился и решил мстить за то, что его задушили в собственной спальне. Но тогда что? Потревожили могилу? Или намеренно выдернули из небытия, чтобы использовать в своих целях?

Послышались торопливые шаги, и рука исчезла. В то же время воздух в комнате начал стремительно теплеть. Это была горничная, толкающая перед собой серебряную тележку на колёсиках. Кроме тонкого фарфорового чайника, от которого исходил аромат бергамота, там стояла хрустальная вазочка с колотым сахаром, тарелка с овсяным печеньем и блюдце с нарезанным лимоном.

- Ваш чай, ваше сиятельство. Приказать подать ещё углей в камин? - спросила девушка.

Благодарно кивнув, я дождалась, когда она накроет столик и удалится. После чего выбралась из воды и облачилась в халат. Огонь жадно лизал поленья в камине и комната быстро согревалась. Я присела в кресло, задумчиво обхватив горячую чашку обеими руками. Дело будет сложнее всех моих предыдущих расследований. И если я не разгадаю эту схему до того, как окончательно сломят волю императора, Российская Империя рискует пойти по пути, проложенному мертвецом.

Тишину покоев внезапно нарушили взволнованные голоса и топот ног. Я бросилась к шкафу и, достав первое попавшееся платье, натянула на себя. Пальцы плохо слушались, пуговицы на тугом корсаже казались такими крошечными и никак не хотели продеваться в петельки. В дверь постучали.

- Войдите!

В комнату вошла княгиня Оболенская.

- Следуйте за мной, графиня. Быстрее! Вы должны это видеть.

Перехватив тяжёлую копну волос, я скрутила их в тугой узел и заколола попавшимися под руку шпильками. Как это выглядело со стороны, меня не особо заботило.

Княгиня повела меня бесконечными, запутанными коридорами дворца. Мы миновали парадные залы, свернули в служебный коридор. И наконец остановились перед неприметной дверцей, спрятанной в нише, занавешенной портьерой. Оболенская открыла её своим ключом и втянула меня внутрь небольшой каморки.

- Тише... - прошептала она, указывая на противоположную стену.

Прямо передо мной темнели две узкие, искусно замаскированные прорези. Из-за противоположной стены доносился разъярённый мужской голос. Я осторожно поднялась на низкую деревянную скамеечку, стоящую у стены, и приникла глазами к щелям. Это был кабинет, а в нём сам император Крупный, широкоплечий он метался из угла в угол. Мундир государя был расстёгнут у горла, лицо налилось багровым цветом.

- Ты не понимаешь, Мария! - взревел он, с размаху опустив кулачище на стол так, что подпрыгнула чернильница. - Владимир! Мой собственный брат! Ты видела, как он смотрел на меня в парке? В его взгляде жажда власти! Он плетёт паутину! Хочет превратить Россию в публичный дом для либералов!

Императрица Мария Фёдоровна стояла чуть поодаль, вцепившись в спинку кресла.

- Саша, умоляю тебя, выслушай меня... Ты не спишь шестую ночь, тебе чудятся тени там, где их нет. Присядь, выпей воды...

- Тени?! - император резко обернулся к супруге, и я увидела, как у него дернулось веко. – Меня хотят задушить шарфом как Павла!

- Что ты говоришь? Что-о ты-ы говори-ишь - замедленно повторила Мария Фёдоровна и попыталась коснуться плеча мужа, но тот резко отпрянул от неё.

- И ты связана с братом!

- Что?! Приди в себя! – выдохнула императрица, делая шаг назад.

- Думаешь, я слеп? Думаешь, я не вижу, как вы с Владимиром переглядываетесь на приёмах? Как он галантно склоняется к твоей руке! Вы хотите довести меня до безумия, чтобы объявить регентом того, кто уже делит с тобой...

- Замолчи! - вскрикнула императрица, бледнея. – Замолчи

Лицо Александра внезапно из багрового стало пепельным, глаза расширились. Он хрипло застонал, схватился за пуговицы мундира, пытаясь разорвать ткань, и рухнул на пол.

- Саша! Господи, Саша! - Мария Фёдоровна бросилась к мужу.

Она упала рядом с ним на колени, подхватывая голову. Император дышал прерывисто, со свистом, а его пальцы судорожно скребли по полу.

- Помогите! Сюда! - закричала государыня. - Врача! Кто-нибудь, помогите!

И тут и тёмного угла появилась уже знакомая мне фигура в треуголке.

Мертвый император сделал скользящий шаг к распростёртому на полу правнуку. Мертвец склонился над стонущим Александром и прошипел:

- Не торопись уйти Ты ещё не всё сделал! Сын мой Встань. Иди и карай

В этот жуткий момент двери кабинета распахнулись и комнату ворвались дежурные офицеры охраны, а за ними - перепуганные лакеи. Началась невообразимая кутерьма. Я спустилась со скамьи и повернулась к княгине.

- Теперь вы понимаете насколько всё серьезно? – испуганно прошептала она.

- Понимаю. Но я не смогу ничего сделать, пока мы не обнаружим человека, который помогает мучить императора. Он находится здесь, в Гатчине. Мы должны вычислить его, прежде чем предатель заставит государя издать первый кровавый указ.

- Возвращайтесь к себе, - княгиня была бледной. Руки, держащие ключи, дрожали. – Как только будут новости, я дам вам знать.

Прошёл бесконечный час, который я провела в своих покоях, меряя шагами ковер и прислушиваясь к каждому шороху в гулких коридорах дворца. Наконец, в дверь постучали. Это был доверенный камердинер княгини Оболенской.

- Графиня, добрые вести, - низко кланяясь, произнёс он. - Его Императорскому Величеству стало много легче. Господа медики, во главе с лейб-хирургом пришли к заключению, что государь не пал жертвой сердечного недуга, как показалось в первую минуту. Его настиг тяжелейший нервический припадок, сопряжённый с острым разлитием желчи и крайним истощением жизненных сил. Её светлость велели передать, что ждёт вас на ужин. Я приду за вами в половине девятого.

* * *

- Всё идёт замечательным образом. Влияние Павла на императора огромно и скоро он отдаст приказ об аресте всего своего окружения. – Вальмонт поднял бокал. Графиня Монтини и барон фон Ребсток последовали его примеру. – Как только в Гатчине прогремит первый выстрел и начнется переворот - защитный купол Российской Империи даст трещину. Молитвы за царя превратятся в проклятия. Именно в этот момент мы должны ударить здесь.

Амелия плотоядно улыбнулась.

- Я готовлю для Петербурга нечто изысканное. В скором времени начну собирать «первую жатву» в трущобах Сенной и среди сиротских приютов. Тринадцать детей, чистых душой... Их страх - самый сладкий нектар для тех, кого мы призовем из бездны. В ту самую ночь, когда начнётся переворот, я приведу детей в тайную галерею под алтарем Исаакия. Невинная кровь осквернит святое место

Барон Ребсток одобрительно кивнул, потирая сухие ладони.

- Блестяще, графиня. Мои зеркала, отлитые из сплава серебра и ртути, будут установлены на точках золотого сечения внутри Исаакия. Врата распахнутся полностью, впуская бездну в наш мир. Скажите, Ключ уже будет у нас, мессир?

Вальмонт медленно опустил пустой бокал на стол.

- Да. Моя дочь, плоть от плоти моей, присоединится к нам.

Амелия и Ребсток переглянулись. Колесо Хаоса начало свой бег

Весь этот бесконечный день я чувствовала себя мухой, запертой в стеклянной банке. Время словно застыло. Я то и дело подходила к окну и вглядывалась в серые аллеи парка. Но дворец словно погрузился в летаргию.

Призрак тоже не появлялся. Казалось, мёртвый император выжидая, затаился. И от этой тишины мне было только тревожнее. Когда сумерки окончательно поглотили дворцовые коридоры, в дверь постучали, а потом раздался мужской голос:

- Графиня, её светлость ждёт вас.

Я накинула шаль и вышла из комнаты. Комнаты Оболенской находились в непосредственной близости от покоев Её Величества. Камердинер распахнул передо мной двери, и я переступила порог. Княгиня Оболенская сидела в кресле у камина. Стоящий рядом столик уже был накрыт на две персоны.

- Присаживайтесь, ваше сиятельство, - последовал приглашающий жест устроиться напротив. – Мне не терпится обсудить с вами происходящее.

Я опустилась в кресло. Лакей наполнил наши бокалы вином из хрустального графина и удалился.

- Её Величество слегла с нервами. Марии Фёдоровне дали успокоительное Надеюсь, к утру ей станет лучше.

Княгиня сделала глоток и после небольшой паузы спросила:

- Скажите, Татьяна Фёдоровна, у вас не появилось каких-либо предположений? Вы ведь видите то, что скрыто от других. Может, у вас уже есть план действий? Мы не можем больше ждать,

- Да это верно. У нас нет времени вычислять того, кто помогает тьме. Значит, я поймаю самого призрака.

- Как? – взволнованно прошептала Оболенская.

- Проведу ритуал «заземления» прямо в кабинете императора. Мне понадобятся старинные зеркала. Те, что видели не одно поколение этой семьи. Я выстрою из них ловушку для астральной энергии. Когда призрак Павла явится, он окажется заперт в зеркальном лабиринте. Между предателем и духом существует невидимая связь. Как только призрак окажется в капкане, кукловод почувствует это и явится.

- Давайте сделаем это, - решительно произнесла княгиня. - Я распоряжусь, чтобы в кабинете спрятались гвардейцы. А сама я...

- Нет, - я не дала ей договорить. - Я должна быть там одна. Вы даже не представляете, насколько это опасно. Тот, кто способен подчинять духов своей воле, обладает большой силой. Когда я запру призрака в зеркалах, предатель будет в ярости. Никто не должен пострадать напрасно. Вы можете находиться поблизости вместе с охраной. Пусть они будут наготове. Как только я выкрикну: «Сейчас!», гвардейцы должны ворваться внутрь.

Оболенская кивнула, принимая мои условия.

- Хорошо. Пусть будет так, как вы скажете. И когда именно вы намерены провести обряд?

- Самое опасное и самое верное время – с двух часов ночи до четырёх утра, - ответила я. - Это так называемый «час волка» или «время мертвого сна».

Заметив недоумение в глазах княгини, я пояснила:

- Понимаете, ваша светлость, именно к двум часам ночи энергия людей угасает, защитные силы организма на пределе, а мир погружается во тьму. В это время призраки обретают максимальную силу. Вы сможете найти старинные зеркала? Желательно те, что видели смерть.

Статс-дама задумалась, потирая пальцами виски, а через минуту подняла на меня глаза:

- Если только те, что висели в спальне самого императора Павла Петровича в ту роковую мартовскую ночь в Михайловском замке. После убийства государя всю обстановку из его комнат спешно вывезли. Зеркала сейчас хранятся в дальних подвалах Южного павильона, заколоченные в ящики Сколько зеркал потребуется для обряда, Татьяна Фёдоровна?

- Семь, чтобы выстроить безупречный октагон. Восьмая поверхность останется для входа, который я должна буду замкнуть своим телом. Больше семи мне не удержать, а меньше не хватит, чтобы рассеять его силу.

- Семь? – княгиня покачала головой. – Но из спальни покойного государя их всего три. Хотя... у нас есть и другие. Когда императрица Екатерина Алексеевна скончалась в Зимнем, Павел, едва вступив на престол, приказал немедленно убрать из покоев всё, что могло отражать предсмертный облик матери. Четыре из них были перевезены сюда, в Гатчину, и заперты в том же подвале.

- Отлично! Только пусть слуги, которые будут нести зеркала, закроют их плотной чёрной тканью, - предупредила я. – В них не должны отражаться живые люди.

Вернувшись в свои покои после ужина, я не стала вызывать горничную и, раздевшись, нырнула под одеяло. За окном начался дождь. Сначала это был лишь робкий шорох по стеклу, но вскоре он превратился в монотонный усыпляющий шелест, сливающийся с шумом ветра. Стоило мне закрыть глаза, как пришёл сон.

Проснулась я от внутреннего толчка. Будто кто-то невидимый сжал сердце ледяной рукой, выдергивая меня в реальность. Взгляд метнулся к окну, и на фоне серого прямоугольника я увидела чей-то силуэт. Секунда, и он метнулся ко мне. Тяжёлое тело навалилось сверху, вдавливая меня в матрас. В нос ударил приторный запах дурмана. Я отчаянно забилась под ним, но проклятое одеяло превратилось в ловушку: ноги запутались в складках, руки оказались прижатыми весом нападавшего. Он железной хваткой вцепился в мою челюсть, пытаясь другой рукой прижать к лицу тряпку, пропитанную какой-то гадостью. Собрав последние остатки сил, я рванулась всем телом вбок, на секунду освободив правую руку из-под одеяла. Пальцы вслепую зашарили по полированной поверхности тумбочки. Есть! Холодная сталь длинной шпильки кольнула ладонь. Я ударила наотмашь, вкладывая в удар всё свое отчаяние.

Острие вошло в плечо нападающего. Над ухом раздался рык ярости. Хватка на моём лице ослабла, но я ударяла ещё раз и ещё беспорядочно вонзая стальную иглу в человеческую плоть.

Мой мучитель отпрянул и рухнул на пол. Чтобы добраться до двери, нужно было переступить через тело. Но я прекрасно понимала: это ловушка. Стоит мне приблизиться, он сгребёт мои лодыжки и повалит на пол. Второго шанса у меня не будет.

Я метнулась к окну и распахнула створки. В лицо ударил ветер и капли дождя. Оглянувшись, я увидела, что нападающий поднимается и, перемахнув через подоконник, оказалась на узком карнизе под проливным дождём.

Стены дворца были просто подарком судьбы. Здесь было за что зацепиться: выступы, лепнина, рустовка. Я вжалась в мокрый камень, чувствуя, как холодные струи мгновенно пропитывают тонкую ткань сорочки, и начала смещаться вправо. Ветер бил в лицо, ступни босых ног скользили по мокрому карнизу. Рука... нога... перенос веса. Я двигалась плавно, вжимаясь в стену всем телом. И тут в проёме окна показалась голова преследователя. А потом он вылез на карниз.

Я прибавила темп. Камень обжигал холодом, мышцы предплечий горели от напряжения. И в этот момент нога сорвалась со скользкого выступа, и я повисла на одних пальцах. Кое-как на руках добравшись до угла, мне пришлось сделать рискованный манёвр: я перенесла вес на одну руку и, оттолкнувшись, перехватилась за резной кронштейн, поддерживающий балконную плиту. Это был чистый адреналин, память тела из другой жизни.

Обдирая кожу на коленях, подтянулась и перевалилась через чугунные кружева балконной решётки. Но тут же выругалась, увидев, что рука преследователя тоже ухватилась за край балкона. Бежать дальше было некуда - впереди гладкая кладка без выступов.

Не возьмёшь, тварь

Я упала на колени и, не раздумывая, впилась зубами в руку злодея. Вкус чужой крови обжёг рот. Раздался полный боли вопль, и преследователь рухнул вниз. Тут же послышались крики и топот. Внизу заплясали фонари, разрезая дождливую тьму жёлтым светом. Свесившись с балкона, я увидела, как, припадая на одну ногу, в сторону кустов метнулась высокая фигура.

Балконная дверь за моей спиной с грохотом распахнулась. Резко обернувшись, я увидела императрицу в бархатном халате, наброшенном на ночную сорочку. Её лицо, бледное в дрожащем свете свечи, было испуганным.

- Господи помилуй, что происходит?! Что вы здесь делаете в таком виде?! – охнула Мария Фёдоровна, хватая меня за руку и затаскивая внутрь. - Входите немедленно, вы же насквозь мокрая!

Императрица дёрнула за шнур, вызывая прислугу, а потом обернулась ко мне.

- Вы ранены?!

- Нет. Это не моя кровь, - выдохнула я, опускаясь в кресло. – Со мной всё в порядке.

В дверь постучали, и спустя мгновение в комнату почти ворвалась княгиня Оболенская.

- Татьяна Фёдоровна Боже мой! - воскликнула она, с ужасом рассматривая меня.

Я не стала дожидаться вопросов.

- На меня напали в моей комнате. Прямо в постели. Лица этого человека я не увидела, но он ранен. Я несколько раз ударила его шпилькой для волос. А потом он упал с балкона.

Императрица и княгиня переглянулись.

- Завтра мы узнаем, кто это был, - сказала княгиня. - Вряд ли этому гаду удастся скрыть увечья.

Императрица нервно возразила:

- Но что, если он скроется? Сбежит? Мы упустим предателя!

- Не сбежит, - криво усмехнулась я. - Он должен довести свое дело до конца.

В кабинете царил полумрак, разгоняемый лишь парой догорающих свечей. Под потолком плавали клубы ароматного дыма от дорогих сигар. Дмитрий сидел в кресле за столом, а напротив него расположился Александр.

- Время пришло, - граф подтолкнул брату коньячную рюмку, и та заскользила по столу. - Ты готов?

- Ещё бы. Я всегда готов к хорошей заварушке, - Александр, не глядя, ловко поймал её. Его взгляд был прикован к предмету, накрытому расшитой золотом епитрахилью. - Но могу ли я узнать, что это такое?

- А это то, что поможет заманить Вальмонта в пещеры, – Дмитрий коснулся ткани, и в тот же миг воздух вокруг стола завибрировал. Под кожей графа проступила и поползла вверх «чёрная паутина». Северский даже побледнел от резкой боли, но не отнял руки. Стиснув зубы, он одним рывком откинул епитрахиль.

Перед глазами Александра предстал фолиант с обложкой из потемневшей, лоснящейся кожи.

- О-о-о тьма сочится из неё, словно гной из вскрытой раны, - он невольно отшатнулся. – Невероятная гадость

- Это колдовская вещь, - объяснил граф. - Здесь собраны некромантические обряды, запретные заклинания и имена падших сущностей. Эта книга принадлежит Вальмонту. С её помощью он до сих пор пытается переманить мою жену на сторону зла.

Александр всё же подался вперёд, с любопытством разглядывая фолиант.

- И какой у тебя план? Хочешь сжечь её?

- Нет, огонь книгу не возьмёт, - Дмитрий загадочно усмехнулся и открыл обложку. Страницы из пожелтевшего пергамента были испещрены густыми строчками. - Я превращу эту книгу в обычный ежедневник для записей. Сделаю её «пустой», лишённой силы. Чтобы Вальмонт, почуяв пустоту, в ярости бросился на поиски.

Граф поднёс к книге руку ладонью вниз. Глаза его вспыхнули потусторонним светом, зрачки вытянулись.

- Evanesce, virtutem amitte... Sicut anima ante supremum judicium, munda esto!*

Чернила на страницах задрожали, начали плавиться и стекать вниз, превращаясь в бессмысленные черные кляксы на полированной поверхности стола. Послышалось шипение, будто невидимая сила сопротивлялась очищению. Но Дмитрий не отступал, пока страницы не стали девственно чистыми.

- Я буду уничтожать по десятку страниц каждый час по пути к пещерам. Вальмонт почувствует это.

- План дерзкий, брат. Но что если Юлиан не последует за книгой? Что, если он догадается, что это приманка? – нахмурился Александр. – Это исчадие ада хитро и проницательно.

- Последует, - уверенно произнёс граф. - Наша мать уже выехала в сторону Рождествено. И на ней сейчас нательный крест Татьяны. Отец Паисий надел его на шею жене сразу после нашего венчания. Он пропитан её светом, её энергией. Для Вальмонта это будет выглядеть так, будто Татьяна, забрав фолиант, бежит из города, пытаясь уничтожить книгу. Он попытается помешать.

- Боюсь даже предположить, какие муки испытывает сейчас наша матушка, - хмыкнул Александр, и в его глазах блеснули тревожные огоньки. - С крестом-то на шее! Представляю, какими словами она поминает твой план, пока карета трясётся по размытому дождями тракту!

Братья понимающе переглянулись, и Дмитрий поднялся. Повернувшись к висевшему в углу образу Николая Угодника, он, превозмогая невидимое сопротивление, перекрестился. На его лбу тут же выступили крупные капли пота.

- Пора. Юлиан наверняка уже почуял неладное.

Братья вышли из кабинета, но в холле Северский остановился.

- Саша, подожди меня здесь. Я сейчас.

Он быстро поднялся на второй этаж и направился в детскую. Граф приблизился к кровати. Ночники освещали сладко спящую малышку тусклым светом, и, улыбнувшись, Дмитрий поправил сбившееся одеяло. Свернувшись в ногах Фимы, посапывали щенок и котёнок.

Северский обвёл пристальным взглядом полки с куклами. Фарфор, искусственные волосы и пустые глаза. Демоны ушли.

Подойдя к центру комнаты, граф откинул край ковра. На дубовых половицах пульсировал приглушённым кроваво-красным светом древний знак. Символ перевернутой короны, заключенной в круг из тринадцати шипов. Знак Высшего Теневого Судии. Во всей иерархии тьмы не было приказа страшнее и незыблемее: этот знак был абсолютным табу, запретом на вход для любой нечисти, от мелкого беса до верховного демона. Нарушить его означало не просто развоплощение, а полное забвение в пустоте. Дмитрий замер над пульсирующим знаком, и его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Глядя на кровавый отблеск знака, Северский почувствовал, как внутри снова заворочалась та самая тёмная, выжигающая нутро сила, которую он так отчаянно пытался похоронить. Ему пришлось использовать наследие отца. Вновь открыть те двери, в которые поклялся никогда не заглядывать. Вновь обратиться к крови, которая была одновременно и его проклятием, и его единственным оружием. В какой-то момент Дмитрия охватило жгучее чувство вины. Но он понимал: другого пути нет. Теперь Серафима в безопасности. Даже Вальмонт со всем его могуществом и древними знаниями не сможет переступить этот порог. Он не нашепчет дочери приказов и не призовет её к себе, как покорную марионетку. Здесь, в круге тринадцати шипов его власть заканчивалась.

Граф аккуратно вернул ковёр на место, скрывая зловещее свечение. И, в последний раз взглянув на спящую Фиму, вышел.

* * *

Элеонора-Констанция сидела на мягких подушках, стараясь не шевелиться. Крест на простом шнуре, висевший у неё на груди, превратился в раскаленное клеймо. Освящённое серебро, пропитанное молитвами, жгло кожу. Графине казалось, что на ней удавка, которая с каждым часом сжимается всё сильнее. Руки дрожали, а по позвоночнику катился ледяной пот. Боль была такой острой, что перед глазами плыли багровые круги, но Элеонора не пыталась сорвать крест. Это была её добровольная Голгофа.

Она прикрыла глаза, и на бледных искусанных губах заиграла улыбка. Чтобы заглушить невыносимое жжение святыни, графиня вспоминала Дмитрия и Александра совсем маленькими. Вспоминала запах их макушек, когда они, набегавшись по парку, засыпали в её покоях. Как Дима пытался учить французский, хмуря не по-детски густые брови? Или как Саша прятал за пазухой сонных щенков, уверенный, что мать ничего не заметит? Эти картины прошлого были её щитом.

И тут в сознание проник чужой голос. Он рождался в самой крови, вязкий, как смола, и завораживающий, словно пение сирен над бездной.

- Жена моя, любовь моя К чему эта скорбь? Не стоит так мучить себя Я сам страдаю, когда чувствую твою боль. И боль своих сыновей. Приди ко мне Склони колени, и я извлеку это пламя из твоей груди. Я излечу все твои печали. Ты хочешь голову Вальмонта? Я брошу её к твоим ногам Только приведи сыновей ко мне

Элеонора резко распахнула глаза. Окутавший её морок рассеялся, стоило взглянуть на окно, залитое струями проливного дождя.

- Никогда Слышишь? Никогда!

Графиня прижала ладонь к раскаленному кресту на груди, намеренно вдавливая серебро в кожу, чтобы острая святая боль вытеснила из головы этот вкрадчивый яд.

_______________

*Evanesce, virtutem amitte... Sicut anima ante supremum judicium, munda esto!(лат.) - Исчезни, потеряй власть... Точно так же, как душа перед страшным судом, будь чиста!

В роскошных покоях Вальмонта царила томительная порочная нега. Воздух был пропитан ароматом мускуса и дорогих благовоний. На огромном ложе, устланном чёрным, призывно раскинулась графиня Монтини. На красивом лице, приоткрывая острые клыки, играла соблазняющая улыбка.

Юлиан лежал рядом, переводя дух после жаркой любовной схватки. Неожиданно атмосфера будуара резко изменилась: фиалковые глаза Вальмонта распахнулись и вспыхнули зловещим алым светом. Маркиз резко сел, побеспокоив свою даму.

- Что с вами, мессир? - взволнованно прошептала графиня, протягивая руку, чтобы коснуться плеча своего любовника.

Но Вальмонт оттолкнул её ладонь и поднялся с кровати. В слабом мерцающем свете догорающих свечей он казался изваянием из белоснежного холодного мрамора. Лишённая малейшего пигмента кожа буквально отражала блики огня. Широкие плечи плавно переходили в узкие атлетичные бедра. А длинные прямые волосы цвета первого снега спускались ниже поясницы, рассыпаясь по алебастровой спине.

Юлиан, не стесняясь своей наготы, стоял посреди комнаты, словно прислушиваясь к вибрациям пространства.

- Она уходит...

Вальмонт чувствовал книгу так же отчётливо, как любую свою конечность, и сейчас эта связь истончалась. С каждой секундой древний фолиант терял силу, его некромантическая энергия таяла. Кто-то решился осквернить его детище, лишая артефакт накопленной веками мощи.

Он резко дёрнул шёлковый шнур колокольчика. Буквально через несколько минут дверь бесшумно отворилась. В комнате появился слуга. Камердинер был абсолютно лыс, на лице зияли пустые, затянутые белесой пленкой глазницы. Но он двигался с пугающей грацией, безошибочно ориентируясь в пространстве.

- Одежду! - бросил Вальмонт.

Спустя мгновение он уже стремительно спускался по лестнице, направляясь к конюшням. Юлиан подошёл к самому дальнему деннику, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на нежность.

В загоне стоял огромный красивый вороной жеребец. Но внутри животного не билось сердце. Тварь была мертва: Вальмонт поднял его из праха ещё год назад, используя некромантические обряды.

- Ну, тише, мой верный, - ласково прошептал альбинос, касаясь холодной морды жеребца. - Сегодня долгая ночь. Мы вернём то, что принадлежит нам по праву

Юлиан накинул уздечку и затянул подпругу седла. Мёртвый конь стоял неподвижно, лишь изредка поводя ушами, чуткими к каждому звуку.

«Они никогда не поймут Они называют это любовью - робкие касания, клятвы перед алтарями, страх потерять и горечь расставания. Но что они знают о любви настоящей, абсолютной? Любовь неотделима от обладания. Любить - значит поглотить, растворить в себе, сделать другого частью своей вечности, чтобы ни один вдох не принадлежали никому другому. Меня создали таким Я сын того, кто не знает жалости. Я был рождён в пустоте, где нет ни тепла, ни света. Мне не дали выбора между рассветом и сумерками. И я сделал свою тьму великой. Так разве смеют они судить меня по своим меркам?! Беги, моя радость, беги».

Мёртвый скакун летел над землей, не зная усталости. Казалось, ничто в этом мире не может прервать этот полёт. Но невидимая сила ударила коня в грудь, и Юлиана просто вынесло из седла. Он пролетел несколько метров и рухнул на мокрую землю. Лёгкие обожгло нестерпимым холодом, дыхание перехватило, и на мгновение мир погрузился в багровую муть. Любой смертный после такого падения не поднялся бы никогда, но Юлиан не был смертным.

Вальмонт замер на вдохе, и уже через секунду пальцы альбиноса впились в грязь. Превозмогая боль, он медленно поднялся на колени.

- Полина...

Юлиан сплюнул кровь на мокрую траву и выпрямился, чувствуя, как регенерация уже начинает стягивать плоть. Всепоглощающая ярость заполнила всё его существо, вытесняя боль. Она посмела преградить ему путь...

- Ну что же Ты выиграла для них минуты, Полина. Но за каждую эту минуту ты заплатишь годами мучений. Скоро я вернусь в Петербург... и тогда ты так горько пожалеешь о своём милосердии, что будешь молить меня о забвении. Я вырву твой дар вместе с душой.

Он свистнул, и мёртвый жеребец вышел к нему, пошатываясь. Превозмогая боль, Вальмонт снова вскочил в седло и провёл пальцами по разбитой губе, слизывая кровь. В сознании вновь всплыл образ Татьяны.

«Моя женщина. Моя плоть и мой свет Но кто же на самом деле находится рядом с тобой? В нём пульсирует Тьма. Настоящая, древняя, явная. Он не просто человек, играющий с запретным. Он носит в себе семя того же леса, что и я. Сын демона? Ещё один бастард из иерархии бездны?».

* * *

Зная, что у меня под дверью охрана, я забылась сном без сновидений. И проснулась оттого, что в окно робко заглянуло умытое дождём утреннее солнце. В дверь негромко постучали.

- Войдите, — отозвалась я, поправляя сбившееся одеяло.

Вошла горничная.

- Ваше сиятельство, доброе утро. Вас ожидает княгиня в своих малых покоях, - сказала служанка, и я сразу заприметила в её взгляде какую-то липкую, пугающую жалость.

Каждая минута, пока горничная затягивала корсет и укладывала мои локоны, казалась мне вечностью. Руки холодели, а сердце билось где-то у самого горла, мешая дышать.

Камердинер молча привел меня к покоям княгини. Как только я переступила порог, Оболенская подняла на меня глаза, полные такого глубокого, искреннего сочувствия, что у меня подкосились ноги.

- Ваше сиятельство... Умоляю, найдите в себе силы. Примите мои самые глубокие соболезнования.

- О чём вы, княгиня?

Она на мгновение замялась, а потом произнесла:

- Мне принесли вести... Ваш муж погиб.

Мир вокруг меня пошатнулся. Я видела, как колышутся занавески от лёгкого сквозняка, слышала далекий крик птицы за окном, но смысл сказанного никак не мог пробиться сквозь пелену неверия. Дмитрий?

- Этого не может быть... - прошептала я, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а комната начинает медленно вращаться в безмолвном танце. – Не может быть

Пришла в себя я от резкого, колючего запаха нашатыря, который бесцеремонно ворвался в мои лёгкие, заставляя внутренности сжаться.

- Ваше сиятельство, очнитесь!

Я чувствовала, как чьи-то руки расшнуровывают мой корсет, давая доступ воздуху. Кто-то усердно растирал ладони, кто-то брызгал на лицо ледяной водой, капли которой скатывались за воротник, вызывая противную дрожь.

- Несите уксус! Позовите лейб-медика!

Я приоткрыла веки и увидела над собой испуганные лица служанок и бледное лицо княгини, придерживающей мою голову.

Мне хотелось снова закрыть глаза, снова спрятаться в той милосердной тьме, где боли не существовало, но сознание уже безжалостно возвращало меня обратно.

- Дмитрий... - это было единственное слово, которое я смогла выдавить сквозь онемевшие губы.

Я ещё не верила. В глубине души, там, где тлела искра здравого смысла, я понимала: сын Сатаны не мог просто так сгинуть. Но ужас перед реальностью этих слов парализовал мою волю. Оболенская поднесла к моим губам стакан воды, и его край застучал о зубы.

- Выпейте, дорогая, ну же... - прошептала княгиня.

Я сделала глоток, чувствуя, как ледяная влага опускается в пустой желудок, окончательно возвращая меня к жизни. Жизни, в которой мне больше не на кого было опереться

Княгиня что-то говорила, вкладывала в мои руки платок, но её слова будто разбивались о невидимую преграду в моей голове. В которой пульсировала одна единственная мысль: «Неправда». Тут же включилось логическое мышление, отрезвляя мой затуманенный разум. Неужели весть о гибели мужа могла достичь Гатчины так стремительно? Бред. И верить в этот кошмар я не стану. Граф несёт в себе силу, перед которой пасует сама смерть. Его не так просто убить даже существу столь могущественному, как Вальмонт.

Я медленно поднялась с дивана. Колени мелко дрожали, но моя воля была тверда. Я сделала шаг к огромному зеркалу, висящему напротив, и замерла. Бледное лицо, выбившиеся из причёски пряди, опухшие, покрасневшие глаза.

- Дмитрий жив, - вслух произнесла я, глядя на своё отражение.

И в ту же секунду комната вокруг меня начала искажаться. Я увидела, как за моей спиной меняется фигура княгини. Её благородное, полное сочувствия лицо вдруг поплыло, как расплавленный воск. Черты лица неестественно вытянулись, а на месте добрых глаз появились бездонные чёрные провалы. Жуткое существо склонилось надо мной, глядя через зеркало прямо в душу своим мёртвым взором. Губы в отражении не двигались, но леденящий до ужаса голос зазвучал прямо внутри моей головы:

- Теперь ты поняла мою силу?

Существо в зеркале протянуло длинные костлявые пальцы к моему горлу.

- Если я не убил тебя вчера, то с наслаждением закончу это сегодня. Ты слишком восприимчива, медиум... Твой дар - это твоя погибель. А разум - распахнутая дверь, в которую я вхожу без стука.

Мир в отражении треснул, а после всё вокруг закружилось в бешеном калейдоскопе. Золото рам, бордовый штоф стен и пугающая фигура за спиной смешались в единый вихрь, который внезапно оборвался. Я с громким вскриком распахнула глаза. Надо мной был знакомый балдахин. В окно заглядывало утреннее солнце, а в коридоре слышались приглушённые шаги слуг. Я была в своей спальне. Одна.

Сердце билось о рёбра, как пойманная птица. Кожа была липкой от холодного пота. Я сидела неподвижно, стараясь выровнять дыхание. Дрожь в руках никак не унималась. Это был не просто сон. Морок... Тот самый туман, которым незримый враг одурманивал сознание императора, теперь дотянулся и до меня. Он показал свою силу, заставив мой разум поверить в самое страшное - в гибель Дмитрия. Не сумев устранить меня физически, враг нанёс удар в мою Ахиллесову пяту.

Сбросив одеяло, я направилась в ванную комнату. Налив в фаянсовый таз ледяной воды из кувшина, пригоршнями плескала её себе в лицо, чтобы избавиться от остатков кошмара.

Времени оставалось ничтожно мало. Этого кукловода, незримого слугу тьмы, скрывающегося в стенах дворца, хотелось найти немедленно.

Вернувшись в спальню, я потянула за шнурок сонета, вызывая горничную. Нужно было действовать прямо сейчас. Пока она укладывала мои волосы, я быстро набросала несколько строк на листке бумаги. И после того как служанка застегнула последнюю пуговку на платье, протянула ей записку.

- Передай это княгине Оболенской. Сейчас же.

Вскоре в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату стремительно вошла княгиня.

- Что-то случилось, ваше сиятельство? - взволнованно спросила она.

- Случилось. Наш злодей не оставляет попыток достать меня, - ответила я. - Он использовал морок, чтобы пробраться в мой разум. И не успокоится, пока не уничтожит или не сведёт с ума. Нужно действовать прямо сейчас.

- Но вы говорили, что обряд нужно проводить ночью - Оболенская заволновалась ещё сильнее.

- Меняем план. Мы не станем ждать положенного часа, а пойдём туда, где грань между мирами истончена всегда. Провёдем обряд на кладбище. Прикажите доставить зеркала туда.

Княгиня побледнела и перекрестилась.

- Хорошо. Я всё сделаю.

Прошло чуть больше часа, когда княгиня вернулась. Её статную фигуру полностью скрывал плащ из тёмного сукна с глубоким капюшоном.

- Возьмите, - Оболенская протянула мне точно такой же плащ. - Накрапывает дождь, да и лучше, чтобы наши лица не были видны случайным свидетелям. Гвардейцы уже заняли свои места на кладбище. Вы будете под защитой, насколько это возможно в таком деле.

Я накинула плащ, и мы вышли в коридор. Княгиня повела меня боковыми анфиладами и вскоре остановилась у одной из стен, украшенной дубовыми панелями. Она нажала на скрытый выступ. Часть панели бесшумно отъехала в сторону, открывая мрачный зёв, в котором угадывалась узкая винтовая лестница.

Мы спускались в полумраке, пока не оказались у неприметной двери. Она отворилась бесшумно, и нас встретило серое, набухшее влагой небо. Накрапывал мелкий колючий дождь, превращая всё вокруг в туманное марево. Наш путь лежал в сторону старой половины парка, где за невысоким валом начиналось царство мёртвых. Впереди показались кованые ворота Гатчинского кладбища, изъеденные ржавчиной. За ними сквозь пелену дождя проступали силуэты покосившихся крестов и скорбящих гранитных ангелов. Оказавшись на территории погоста, мы пошли, петляя между замшелыми надгробиями, пока Оболенская не остановилась на небольшом пятачке, в центре которого возвышался старый дуб. Его узловатые ветви походили на костлявые пальцы, пытающиеся удержать низкое небо. Под сенью дерева уже стояли зеркала.

Я замерла у кромки круга и обернулась к своей спутнице.

- Уходите. Дальше я должна быть одна. И что бы вы ни услышали, не появляйтесь здесь.

Княгиня перекрестила меня и растворилась в густых зарослях сирени. А я осталась один на один с тишиной и зеркалами, укрытыми чёрными саванами. Пришло время разобраться с поселившимся здесь злом раз и навсегда.

Встав в самый центр круга, зашептала:

- К семи ветрам, к сырой земле взываю! Не из гроба, не из праха тленного, а из тени - явись! Словом твёрдым, узлом крепким, кровью окроплённым, заклинаю: откройся, лик сокрытый! Из-за грани зеркальной, из-под спуда окаянного, на мой зов приди, предо мной предстань! Да будет слово моё как камень!

В то же мгновение над кладбищем пронёсся порыв ветра. Ткань на зеркалах всколыхнулась, хлопая на ветру, как крылья огромных птиц. Но длилось это не дольше нескольких секунд. Снова воцарилась тишина. Полотна медленно опали. Одним резким рывком я сорвала ткань с ближайшего окна в Бесконечность. Но не увидела своего отражения. Поверхность превратилась в портал, затянутый клубящимся туманом, который вытекал наружу. Из глубины этого марева начал медленно проступать силуэт. Высокая треуголка, парик с буклями и длинная трость с набалдашником. Покойный император! Его лицо было восковым, лишённым жизни. Мёртвые, подернутые белесой пеленой глаза пристально смотрели на меня. Словно сквозь толщу воды из зеркала высунулся наконечник трости и опустился на землю. Мертвец готовился переступить границу.

Я бросилась к следующему зеркалу и рванула чёрную ткань. Как только блеснула его поверхность, призрачную фигуру императора, уже почти выбравшуюся наружу, с чудовищным свистом всосало обратно в Зазеркалье. Искажённое яростью лицо мертвеца мелькнуло передо мной. Я металась по кругу, словно в безумном танце, срывая защиту и замыкая ловушку. Призрака швыряло из одного зеркала в другое, превращая в рваное марево.

Бешеный ритм зазеркального бега достиг своего апогея. Пространство внутри круга накалилось до предела, воздух пах озоном, как в грозу. Я понимала: если не прерву этот танец сейчас, дух, мечущийся в лабиринте отражений, разорвёт реальность и вырвется наружу. Поэтому встала между двумя зеркалами и вцепилась в старинные рамы. В ту же секунду через мои ладони прошёл мощнейший разряд. В кожу вонзились иглы голубоватого электричества, связывая меня и зеркала в единую цепь. Было больно. Невыносимо, ослепляюще больно Но я не разжала пальцев. И в этот момент зеркала треснули, выстрелив в меня мириадами сверкающих осколков, которые впивались в лицо.

Я стояла на коленях, тяжело дыша и чувствуя, как стекают тёплые струйки крови. За спиной хрустнуло стекло. Чья-то рука схватила меня за шею, дёрнув назад. Над самым ухом прошипел уже знакомый голос:

- Я ведь предупреждал... - к горлу прижалось холодное острое лезвие ножа. - Я могу убить тебя, заклинательница мёртвых. Но дам тебе шанс... Если ты подаришь мне жертву, то я подарю тебе жизнь.

В ту же секунду передо мной упала всхлипывающая княгиня Оболенская. Её руки были стянуты верёвкой, а в глазах застыл первобытный ужас.

- Обменяй свою жизнь на её, и всё закончится... - вкрадчиво прошептал стоящий за моей спиной. - Это ведь так просто.

Перед моим мысленным взором вспыхнули строки из колдовской книги: «Третий предел: Оборвать нить живую. Принести жертву, дабы запечатать союз некротическим клеймом.».

И я почувствовала странную горькую лёгкость. Нет... никогда. Пусть это конец моей партии, но не моей души.

- Сейчас! Сейча-а-а-ас! - закричала я так громко, что крик сорвался на хрип, взрывая тишину кладбища.

В это же мгновение сталь ножа вошла мне под ребра, и мир вокруг подёрнулся кровавой дымкой. Раздались выстрелы, крики, топот ног, но на меня уже надвигалась холодная темнота

Дмитрий вынырнул из сна так резко, словно его ударили в грудь наотмашь. Задыхаясь, он сел в кровати. Это не было простым предчувствием. Это была невыносимая физическая боль, разрывающая их с женой связь.

- Таня... – хрипло произнёс граф, чувствуя, как по его телу разливается мёртвый холод.

Где-то далеко из её тела струйкой вытекала жизнь. Из груди Северского вырвался надрывный, страшный вой. В большом гостиничном номере вдруг стало нечем дышать. Он вскочил и сбил с каминной полки всё, что подвернулось под руку. Фарфоровые статуэтки, подсвечники и часы с дребезгом полетели на пол. Жена уходила.

Облик графа начал стремительно меняться. Маска человечности сползала, обнажая истинную демоническую суть, которую он так долго держал в узде. Черты лица заострились, зрачки вытянулись. Он уже не в силах помочь. Смерть коснулась её губ своим поцелуем.

Сын Сатаны стоял посреди разгромленной комнаты, бессильный перед лицом вечного покоя

Глядя в хмурое, затянутое тучами небо, Дмитрий зарычал.

- Я отдал Тебе всё! Разве мало было моих обетов? Разве мало было веков покорности?! - Северский вцепился в подоконник. Дерево под его пальцами начало крошиться, превращаясь в щепки. - Я добровольно принимал муки, которые не вынесет ни один смертный! Усмирял свою суть! И какова Твоя милость?! Ты забрал единственный свет, что освещал мою бездну!

Дмитрий ударил кулаком по стене, и по штукатурке поползли трещины. В этот миг в нём умирал раб Божий и рождался сын Падшего Ангела.

- Тебе пришлось потерять самое дорогое, чтобы понять это? - раздался за спиной графа вкрадчивый бархатистый голос. Он резко обернулся.

В кресле сидел мужчина лет сорока. На нём был чёрный сюртук, белая сорочка с тончайшим кружевом и начищенные до блеска ботинки. Во всём облике сквозила нереальная, инфернальная красота, вызывающая не восторг, а страх. На бледной руке, сжимающей массивный набалдашник трости, тускло мерцал драгоценный перстень с камнем, в котором полыхало пламя.

- Сын мой... - ласково произнёс гость, изучая искажённое тьмой лицо Дмитрия с плохо скрываемой гордостью. - Я могу вернуть тебе жену. Сделать так, чтобы её сердце вновь забилось. Стоит лишь только попросить об этом. Небеса глухи к крикам боли, а я всегда внимателен к своим детям, когда им по-настоящему плохо.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Северского.

- У тебя слишком мало времени, мой мальчик, - снова заговорил страшный гость. - Как только кровь твоей супруги окончательно остынет, всё будет кончено. Поторопись.

- Ты действительно вернёшь её мне? – Дмитрий прекрасно понимал, кто перед ним.

- Конечно, - усмехнулся Падший, и в этой улыбке промелькнула бездна, от которой веяло древним первородным злом. - Я не твой Небесный Отец, сынок. Я не требую от тебя покаяния, не заставляю вымаливать крохи милосердия на коленях. Разве ты не видишь? Он забрал у тебя всё именно потому, что ты был слишком предан. Он наказывает за верность, а я - я вознаграждаю за смелость. Посмотри на себя. Ты пытался быть святым, а остался ни с чем. Но я могу всё исправить. Татьяна снова откроет глаза, снова произнесёт твоё имя... Представь её кожу под своими пальцами. Её запах. Неужели ты готов отдать любимую жену червям и забытью только ради того, чтобы остаться «чистым» в глазах Того, кто тебя только что предал?

Дьявол поднялся, медленно подошёл к сыну и положил руку на его плечо.

- Но я буду честен с тобой. Твоя жена, возвращённая с Той Стороны, больше не будет хрупким человеческим цветком. Она станет такой же, как ты. Твоей тенью, твоей вечной спутницей в сумраке. Вы будете вместе, пока не погаснут звёзды.

- Какова цена? - выдохнул граф, чувствуя, как тают последние капли его воли.

- Приди в мои объятия, сын мой, - гость улыбнулся, раскинув руки в приглашающем жесте. - Но не медли. Давай одно твоё слово, и я остановлю часы её смерти. Попроси меня, Дмитрий. Просто... попроси.

* * *

А в это время на границе миров, там, где свет встречается с вечной тенью, я тонула в боли.

Сначала она была резкой, разрывающей плоть. Но затем начала тускнеть, сменяясь пугающей бездонной пустотой. Которая высасывала из меня воспоминания, оставляя лишь звенящий холод. Мне казалось, что я превращаюсь в облако пара на морозе, которое вот-вот исчезнет навсегда.

Сделав над собой усилие, я медленно открыла глаза. Зрение сфокусировалось не сразу, но когда это произошло, из моего рта вырвался вскрик. Передо мной стоял Адам.

- Поручик это вы?! - прошептала я, сотрясаясь от крупной дрожи. - Как вы здесь оказались?

- О нет, ma petite colombe* - Адам печально усмехнулся. - Это я вам должен задать этот вопрос. Как же так, Татьяна Фёдоровна? Почему вы здесь так рано?

Я смотрела на него, не в силах понять его слов. А потом огляделась. Но как? Почему?

- Это же моя комната? - изумлённо прошептала я, узнавая особняк, который выделило мне ведомство. - Почему я здесь?

- Ваш дух пришёл в то место, где он в первый раз испытал чувство тихой, чистой радости, - поручик снова грустно улыбнулся. - Вы стоите на пороге, за которым нет возврата.

Я замерла, глядя на свои ладони, сквозь которые проступал рисунок ковра. В этот миг всё встало на свои места. Пустота в груди, наконец, обрела имя. Смерть.

Страх тут же ушёл, но его место заняла невыносимая щемящая тоска. Перед глазами вихрем пронеслись образы несбывшегося: тени будущих детей, которых я так и не успела подарить Дмитрию; старость, которую мы должны были встретить рука об руку

Хотелось забиться в угол, оплакивая свою так рано оборвавшуюся весну. Хотелось до боли в горле закричать, позвать мужа, почувствовать его сильные руки. Но сквозь этот пожар скорби начало пробиваться странное спокойствие. Я вспомнила свой выбор.

Не сдалась. Не пошла на поводу у Тьмы. Я не предала себя, не продала душу за спасение, не стала марионеткой в руках зла. Да, моя жизнь оборвалась, но я уходила непобеждённой. Это было горько-сладкое чувство — торжество Света в последнюю секунду перед вечной ночью.

Я резко обернулась к Адаму.

- Мы можем перемещаться быстрее, чем люди?

- Э-э-э да, Татьяна Фёдоровна, - растерянно протянул поручик. - Пространство здесь подчиняется воле и мысли. Но вам-то это зачем? Оставьте земное вас очень скоро заберут на небеса. Там покой, там свет. У вас нет грехов, которые тянули бы душу вниз.

- Вот именно! – воскликнула я. - У меня есть совсем немного времени, пока за мной не пришли! Мы должны успеть узнать, кто мучил императора, кто дёргал за ниточки все эти месяцы! Этот человек ни за что не признается следствию, кто за ним стоит! Но от нас он не отвертится!

- Вы удивительная женщина, Татьяна Фёдоровна, - засмеялся поручик, глядя на меня с нежностью. - Что ж, держитесь меня. Мы идём в казематы.

__________

*ma petite colombe – моя маленькая голубка

Дмитрий шёл по берегу, не замечая, как колючий кустарник цепляется за одежду, а сырой ветер хлещет по лицу. Мир вокруг него окончательно потерял краски. Граф был настолько запредельно равнодушен к собственной судьбе, что демон внутри даже не пытался прятаться под кожей. Острые скулы, звериные зрачки и хриплое рычащее дыхание – человека в этом теле уже не было.

Северский приблизился к узкому входу в пещеру и шагнул внутрь. Воздух вокруг него завибрировал от избытка тёмной силы. А капли воды, срывающиеся со сводов, застывали в полёте, не смея коснуться плеч дитя Преисподней.

Граф остановился в центре грота и замер, тяжело дыша. Святость этого места терзала его невидимым огнём. Дмитрий положил на пол колдовскую книгу и, откинув прикрывающую её мешковину, опустился на колени.

- Fiat exitium! Memoria delenda est, caro verbi delenda est! Ad ignem aeternum, unde magica ista creata sunt, redi! Ego, tenebrarum filius, te anathematizo!* Строчка за строчкой древние письмена начали исчезать. Буквы вспыхивал искрами и сгорали, оставляя после себя лишь чистый лист.

- Так это ты - раздался за спиной графа насмешливый голос.

Северский медленно поднялся с колен и обернулся. В полумраке пещеры его искажённое демоническое лицо, освещённое лишь холодным мерцанием догорающих страниц, выглядело по-настоящему жутко.

Вальмонт удивлённо вскинул брови, с жадным любопытством рассматривая заострившиеся черты Дмитрия.

- О-о-о какое неожиданное перевоплощение Ваше сиятельство, признаться, так вы выглядите намного интереснее. В этой форме в вас гораздо больше правды, – Юлиан огляделся, втягивая ноздрями воздух пещеры, и на его губах заиграла змеиная улыбка. - Так, так, так Святое место Предположу, что меня сюда заманили, чтобы уничтожить?

В следующее мгновение улыбка Вальмонта исчезла. Человеческие черты Юлиана стали стираться, превращаясь в жуткую застывшую маску адского жителя.

- Ты думаешь, что святая земля защитит тебя? Что ж давай сразимся. Ведь нет ничего слаще, чем осквернить святыню кровью падшего!

Два существа, порождённые Бездной, застыли друг напротив друга, и в гулкой тишине раздалось тихое рычание. Первым с места сорвался Дмитрий, превратившись в росчерк чёрного тумана. Он исчез в одной точке и появился в другой. Удлинившиеся когти полоснули воздух в том месте, где секунду назад стоял Вальмонт.

Юлиан двигался иначе. Он уклонился, изгибаясь под неестественным углом, и взмахнул рукой. Из пальцев альбиноса вырвались плети мертвенно-бледного пламени.

Мужчины столкнулись в центре грота. И от этого удара по стенам пробежала гигантская трещина. Дмитрий вцепился в горло Юлиана, но тот лишь оскалился. Из его рта вырвалось чёрное облако, окутывая лицо Северского. Граф даже не вздрогнул. Тьма, клубившаяся вокруг него, обрела форму лезвий, которые устремились в Вальмонта. Альбинос выставил перед собой невидимый щит, и искры от столкновения осветили полумрак пещеры.

- Ты бьёшься, как раненый зверь! – оскалился Юлиан. - Но зверь руководствуется инстинктами, а тебе мешает человеческое благородство!

Они вихрем носились по гроту, разбивая древние сталагмиты и превращая святое место в руины. Это была яростная и бесконечно красивая в своем ужасе битва...

В глубокой тени каменного выступа затаились Александр и Элеонора. Женщина с нарастающей тревогой следила за каждым движением сына.

- Дмитрий за всю свою жизнь не принёс ни одной жертвы злу! Он веками усмирял свою суть, не проливал кровь смертных в угоду Бездне! И сейчас это может оказать ему дурную услугу! Посмотри на Вальмонта... он напитан тьмой до краёв. В нём кричат и беснуются сотни его жертв, давая чудовищную силу!

Александр улыбнулся матери. Его взгляд был устремлён вглубь пещеры, туда, где за клубами пыли виднелась пустая каменная ниша с огарками свечей.

- Не волнуйтесь, матушка. Именно для этого мы здесь. Видите ту нишу? Там долгие годы стояли иконы. Очень сильные, намоленные поколениями старцев. И одна из них, кстати, до сих пор здесь. Я чувствую свет. Найдите её!

В этот самый миг, понимая, что в честном поединке ему не победить, Вальмонт на долю секунды сконцентрировал всю свою мощь и резко выбросил руку вперёд. Из его ладони ударил жгучий поток прямо Дмитрию в лицо, целясь в звериные, широко распахнутые глаза. Граф пошатнулся, и альбинос торжествующе рассмеялся, видя, как его противник оседает на камни, теряя ориентацию в пространстве.

Нечеловечески быстрым движением Александр метнулся вперёд. Не ожидавший вмешательства третьей силы, Юлиан отлетел назад. Не давая альбиносу опомниться, Александр впечатал его в холодный камень той самой ниши, где когда-то сияли лики святых.

Вальмонт зарычал, коснувшись спиной поверхности, пропитанной вековой благодатью. А потом взвыл от боли. Раздалось шипение, и по пещере поплыл запах горелой плоти.

А Элеонора лихорадочно шарила по шероховатым стенам. Страх за Дмитрия ослеплял её сильнее любого пламени. Она чувствовала муки сына, как свои собственные. И эта связь мешала ей дышать, мешала видеть.

- Пожалуйста... только не сейчас, - шептала женщина, пытаясь унять дрожь в руках.

Закрыв глаза, Элеонора заставила себя успокоиться. И вскоре она увидела пронзительно-чистый луч золотистого света, пробивающийся из глубокой, заваленной мелким камнем трещины. Женщина метнулась туда. Сунув руку в узкий разлом, Элеонора коснулась святыни и в тот же миг закричала. Кусая губы до крови, она потянула икону на себя. Кожа на её пальцах запузырилась волдырями. Но готовая на всё мать не разжала пальцы.

Она рванулась к Александру. Но в этот момент, издав утробный рёв, Вальмонт с силой отшвырнул её младшего сына.

- Дайте мне икону! - раздался у самого уха Элеоноры голос Дмитрия.

Женщина резко обернулась и вскрикнула от ужаса. Ожоги превратили верхнюю часть лица графа в страшную багровую корку. Один глаз был плотно закрыт вздувшейся кожей, второй застлан кровавой пеленой.

Элеонора протянула святой лик сыну, и когда его когтистые пальцы сомкнулись на освящённом дереве, кожа на руках Дмитрия покрылась трещинами, из которых начала сочиться кровь.

Ослеплённый, израненный Северский развернулся к Юлиану. Собрав все остатки демонической и человеческой воли, он метнулся вперёд и всем весом своего мощного тела прижал его к стене. Икона оказалась зажата между двумя порождениями Бездны. В ту же секунду из груди обоих вырвались крики, сливаясь в один.

Тело Вальмонта начало обугливаться. Он рычал, захлёбываясь в неистовом бешенстве и непревозмогаемой беспомощности. Но и Дмитрий страдал не меньше: сила иконы выжигала демона и в нём самом, разрывая на куски, очищая через невыносимую пытку.

Элеонора упала на колени, не в силах больше на это смотреть. Женщина плотно прижала ладони к ушам. Из её глаз хлынули горькие слёзы. Она рыдала, видя, как сын добровольно сгорает в этом очистительном пламени, лишь бы забрать врага с собой в небытие

Внезапно угол пещеры начал наполняться светом, который просачивался сквозь камни, струился из пустоты, окутывая всё вокруг мягким белым маревом. Он был подобен шёлковому туману, прохладному и чистому...

Медленно, преодолевая сопротивление обожжённых мышц, Северский повернул голову и улыбнулся. Дмитрий знал, что там, в этом свете или за той тьмой, что последует за ним, он обязательно найдёт жену. И если судьба решит свергнуть его в Ад, он перевернёт всю Преисподнюю, выжжет её дотла, но отыщет путь наружу, лишь бы снова коснуться руки возлюбленной.

А в самом дальнем углу начала сгущаться мгла. Она не просто скрывала камни, она пожирала их. И вскоре из этой пустоты показался силуэт самого хозяина Преисподней.

Он стоял, небрежно прислонившись к выступу, наблюдая за мучениями упрямца. На губах Дьявола играла та самая усталая улыбка.

- Ты подумал, сын? Всего одно твоё слово, и агония прекратится. Я заберу тебя из этого святого пекла. А самое главное — твоя Татьяна будет рядом. Навечно. Стоит ли этот свет того, чтобы потерять её снова?

Белый туман тоже обрёл плотность и форму. Из сияния вышел старец с длинной седой бородой. Глаза его светились тихой бездонной мудростью, в которой не было осуждения.

- Пойдём со мной, Дмитрий, - мягко произнёс старец. - Твоя битва окончена. Ты совершил то, ради чего пришёл. Татьяна вернётся в мир людей, её душа свободна. Но ты должен закончить свой земной путь.

Дьявол прищурился, и в его взгляде полыхнули багровые искры.

- Ты ведь понимаешь цену, сын? Старик предлагает тебе вечный покой, но ты уйдёшь навсегда, отдав последние искры своей бессмертной жизни, чтобы Татьяна могла дышать. Ты никогда не увидишь её лица, не услышишь смеха. А я могу вернуть всё, как было прежде. Вы будете вдвоём здесь, на Земле. Счастливые и могущественные

Дмитрий перевёл взгляд с хищного облика отца на спокойное лицо старца.

- Нет. Это точно не мой путь. Если ценой жизни Тани станет моё исчезновение, я заплачу эту цену с радостью. Веди меня. Я готов.

__________

* Да будет гибель! Память должна быть уничтожена, плоть слова должна быть уничтожена! Возвращайся к вечному огню, откуда было создано это колдовство! Я, Сын Тьмы, предаю тебя анафеме!

Ослепительная вспышка света заставила Дмитрия зажмуриться. Когда граф снова открыл глаза, оказалось, что он стоит на вершине горы, которую окружало лазурное небо. Под ногами ковром расстилалась сочная изумрудная трава, а воздух был таким чистым, что каждый вдох казался глотком жизни. Мягкие и тёплые лучи золотистого солнца ласкали лицо. Боль ушла. Звенящая тишина, разлившаяся вокруг, завораживала и обезоруживала, словно сама вечность коснулась его плеча.

- Что это за место? – Северский, удивлённо огляделся.

Стоящий рядом старец повернулся к нему.

- Мы находимся в Междумирье. Это преддверие Истины. Уже не земная жизнь с её страстями, но ещё и не окончательная смерть. Но ты здесь ненадолго, сын мой. Твой выбор был единственно верным - ты выбрал отдать всё, не прося ничего взамен. И именно поэтому ты вернёшься на землю.

Дмитрий замер, не веря своим ушам и, хмурясь, поинтересовался:

- А как же: «Твоя битва окончена. Ты должен закончить свой земной путь.»?

Граф посмотрел на свои руки: шрамы затянулись. Под кожей он снова чувствовал пульсирующую силу.

- Ты закончил свой земной путь, как дитя Тьмы. Теперь у тебя начинается новая дорога. И она будет не менее опасной Слушай меня внимательно, Дмитрий. Твоя природа неизменна. Ты наделён бессмертием по праву своего рождения, и нить твоей жизни соткана так прочно, что ни Высшие Силы Небес, ни Чёрные Бездны отца твоего не вправе её оборвать. Ты вечен. Но вечность без цели - это проклятие, которое ты уже вкусил. Теперь же ты станешь Великим Уравнителем. Весами в руках справедливости. Мечом, который не знает пощады к тем, кто преступил законы человеческие и божественные. С этих пор ты наделён силой карать зло, судить без суда Тебе не нужны присяжные и палачи - ты сам станешь и приговором, и исполнителем. Это великая служба Свету. Ты станешь Судьёй на грани миров, чьё имя заставит содрогаться даже самых самонадеянных демонов. Карающая Десница

- Склонись.

Северский опустился на колени. И старец, осенив его крёстным знамением, продолжил:

- Благословляю тебя быть щитом для безвинных и мечом для нераскаявшихся. Пусть рука твоя не дрогнет, отделяя зёрна от плевел, а сердце остаётся холодным для гнева, но горячим для правды. Иди и суди, Уравнитель. Да станет твоё имя последним, что услышит зло, прежде чем кануть в небытие.

В этот миг лазурное небо над вершиной горы расколол оглушительный раскат грома.

- Но как же жена моя? Без неё мне нет места ни в одном из миров, – Северский поднял на святого упрямый взгляд.

Старец мягко усмехнулся:

- Жена твоя при тебе будет, Дмитрий. Любовь, что провела тебя сквозь Ад, не может быть отнята. Она разделит и твою вечность, и великую службу, став опорой в сумерках миров. И семья твоя останется с тобой... Но слушай внимательно о тех, кто продолжит твой род. Дар бессмертия отныне - не случайное наследство, а венец подвига. Дети твои и потомки их будут рождаться смертными в теле людей. Бессмертие не придёт к ним с первым вздохом. Оно должно быть заслужено и выстрадано. Лишь тот из твоей крови, кто совершит истинный поступок самопожертвования, кто положит душу свою за ближнего или проявит великую доблесть во имя Света, пробудит свою истинную природу. Так твой род не станет армией гордецов, но станет династией героев Только благодаря чистое сердце они обретут вечность. Иначе же проживут достойный человеческий век и уйдут на покой, как и положено смертным. А теперь пора.

Северский пребывал в каком-то оцепенении, ещё не до конца осознавая всю мощь и ответственность возложенного на него тернового венца власти.

Снова полоснула яркая вспышка. Перед глазами заплясали ядовито-яркие круги, и на мгновение Северскому показалось, что он останется слепым навсегда в этой звенящей пустоте.

Но вдруг тишину прорезал взволнованный голос матери:

- Дима, сынок! Митенька мой!

Граф с трудом разомкнул веки. В полумраке пещеры над ним склонилась Элеонора. В ней что-то неуловимо изменилось. Глаза! Прежде таившие в себе тёмные искры демонического пламени, теперь они сияли чистым, пронзительным небесно-голубым цветом.

- О-о-о... - облегчённо выдохнула матушка, и по её щекам заструились горячие слёзы. - Ты жив!

Дмитрий попытался сесть, приготовившись к пронзительной боли от ожогов. Но боли не было. Граф медленно поднялся на ноги, и его крепко, до хруста в рёбрах, обхватил Александр, передавая всю пережитую тревогу. Братья замерли в мужском объятии, хлопая друг друга по плечам, сдавливая в тисках сильных рук.

Но через несколько минут Дмитрий отстранил близнеца и внимательно посмотрел на него, затем на мать. Его брови поползли вверх от искреннего недоумения.

- Что с вашими глазами?

Элеонора и Александр переглянулись.

- Э-э-э... похоже, с ними произошло ровно то же самое, что и с твоими, брат, - усмехнулся Саша. - Ты нам ничего не хочешь рассказать? Кажется, пока мы здесь оплакивали тебя, ты успел заключить какой-то очень серьёзный договор?

- Так и есть, – Дмитрий присел на камень и поведал о том, какая судьба ждёт их род.

Когда он закончил, брат протянул, потирая подбородок:

- Ну что ж, поздравляю. Значит, теперь ты у нас «Великий Уравнитель»? Верховный Судья, Карающая Десница и кошмар для всех грешников отсюда и до самой Преисподней? Надеюсь, ты не начнёшь выписывать мне штрафы за каждый лишний бокал вина? Знаешь ли, иметь в семье личного инквизитора - сомнительное удовольствие А по поводу детей - ухмыльнулся Александр. - Представляю: семейный ужин через пару сотен лет. Мы сидим такие же красивые, а вокруг очередь из потомков, пытающихся совершить подвиг, чтобы получить пропуски в вечность!

Элеонора сквозь слёзы тихо рассмеялась, качая головой:

- Перестань, Саша. Сейчас не время для твоего паясничанья.

Александр картинно вздохнул и лукаво протянул:

- Моему близнецу всё-таки чертовски повезло. У него есть Татьяна. У него есть смысл возиться с этим «пробуждением крови» и бегать по миру с мечом справедливости. А у меня нет даже приличной пассии на примете, не то, что матери для будущих героев. Так что твой дар бессмертия мне передавать решительно некому. Видимо, я обречён остаться последним и единственным в своем роде - великолепным, вечно молодым и совершенно бесполезным для продолжения рода Северских! Мои будущие дети пока не существуют даже в проектах, и, честно говоря, я не уверен, что какая-нибудь женщина выдержит перспективу воспитывать ребенка, которому для долголетия нужно прыгнуть в пасть льву

- Не говори так, Саша! У тебя ещё всё впереди! – прикрикнула на сына Элеонора и мечтательно произнесла: - Неужели я когда-нибудь дождусь внуков? Не демонических созданий, не пленников Тьмы, а настоящих живых детей! Смеющихся, играющих Дмитрий, Александр! Я желаю этого немедленно!

- Ну вот, началось, - пробормотал младший из близнецов. – Маменька сейчас начнёт подбирать имена для младенцев, которых ещё нет! Брат, умоляю, идём отсюда, пока наша драгоценная матушка не начала планировать их свадьбы!

Пространство вокруг меня превратилось в вихрь туманных клочьев и пронзительного свиста ветра. Через мгновение всё успокоилось, и я пошатнулась, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а каменные своды потолка вращаются в безумном танце. Непроизвольно протянув руку, я пыталась нащупать опору, но ладонь прошла сквозь камень, не встретив сопротивления.

- О Боже Адам, погоди немного У меня всё плывет перед глазами. Голова кружится так, будто я только что сошла с карусели

Поручик тихо засмеялся. Он стоял рядом, заложив руки за спину, и с любопытством наблюдал за мной.

- На всех новичков перемещение действует подобным образом. Забавный парадокс, не находите? Вот вроде бы мы теперь существа бестелесные, лишенные нервов и плоти, но какие яркие впечатления дарит нам переход! Душа всё еще помнит земные слабости и пытается по привычке симулировать дурноту.

Я встряхнула головой и огляделась. Размытые очертания коридора начали проясняться, обретая чёткость.

- Мы в Петропавловской крепости, - объяснил Адам. - В самом сердце Секретного дома Алексеевского равелина.

В этом месте царил полумрак, едва разгоняемый тусклыми масляными лампами, копоть от которых въелась в стены и потолок. Послышался звук шагов и мимо нас прошёл часовой в серой шинели. Я машинально отшатнулась, но его рукав всё же прошёл сквозь меня.

- Поищите своего убийцу, Татьяна Фёдоровна, - сказал поручик. - Теперь вам дано гораздо больше, чем при жизни.

Я сосредоточилась. Сначала на меня обрушился хаотичный гул: обрывки чужой тоски, молитв и чьёго-то отчаяния. Но среди этого вязкого океана чужих мыслей я вдруг нащупала нить.

«Он не простит мне... Вальмонт уничтожит меня за то, что я подвел. Всё кончено. Господин не знает жалости к проигравшим...».

Эта ниточка буквально потянула меня за собой. Я пошла по коридору и остановилась у двери с железными заклёпками. Чуть поодаль застыли двое часовых. До меня долетел их разговор:

- Слышь, Степаныч, - вполголоса говорил один, поправляя ремень ружья, - неужто лейб-медик самого государя императора на такое пошёл? Даму какую-то в Гатчине порешил Как же так-то?

Второй солдат, постарше, тяжело вздохнул и сплюнул в сторону.

- Порешил, видать, раз заперли в каземате под тройной засов. Кто ж знает, что у него там, в голове-то лекарьской, перемкнуло? На такой должности, почитай, у самого трона - живи да радуйся, горя не знай А оно вон как обернулось. В одночасье из сиятельных в каторжные.

- А может, это... полюбовниками они были? - первый солдат азартно прищурился, понизив голос до шёпота. - Ревность, дело известное, ум за разум заводит.

Старый часовой лишь хмыкнул, качнув головой:

- Говорят, жуть какая-то приключилась... Тёмная история, малый. Слишком тёмная для обычного блуда.

Я посмотрела на дверь, за которой метался в страхе тот, кто знал Вальмонта, и решительно шагнула вперёд, сквозь толстое дерево. Это был каменный мешок, где единственным окном служила узкая щель под самым сводом, сквозь которую просачивался бледный, безжизненный свет луны. В углу, на жесткой койке, застеленной грубым сукном, сидел человек. Высокий мужчина лет сорока с небольшим. Его дорогой сюртук с золотым шитьём был расстёгнут и измят. Убийца обхватил голову руками и как маятник, раскачивался из стороны в сторону. Я подошла ближе. Внезапно мужчина замер, медленно опустил руки и поднял голову. Лицо его было бледным, почти восковым, а под глазами залегли тени. Он начал лихорадочно водить взглядом по камере, зрачки расширились.

- Кто здесь? - голос медика сорвался на хриплый вскрик. - Кто здесь?!

Он вскочил, вжимаясь спиной в стену.

- Я чувствую тебя... Ты пришёл от него? Или это сам мессир... - мужчина судорожно сглотнул. - Вы пришли забрать мою душу?

Пособник Вальмонта чувствовал тот потусторонний холод, который я невольно принесла с собой из междумирья.

- Отвечай! - выкрикнул он. - Ты - тень Вальмонта или присланный им палач?!

Я подошла ещё ближе. Лицо лейб-медика было в сантиметре от моего. И он не выдержав, с глухим стоном рухнул на колени прямо в грязную солому.

- Пощадите! - взмолился убийца, и его голос сорвался на исступленный шёпот. - Дайте мне шанс, мессир! Я ещё полезен! Я могу помочь графине Монтини и барону фон Ребстоку! Привести больше детей... чистых душ... для жертвы! Мои знания в алхимии и некромантии будут полезны! Мы ведь делаем одно дело, мы все служим великой цели!

Графиня Монтини? Барон фон Ребсток? Кто это?

Я собралась было ещё сильней напугать этого душегуба, но тут непонятно откуда взявшийся порыв ветра внезапно взметнул мои волосы. Я резко обернулась. Прямо на покрытой плесенью стене начало разрастаться ослепительное пятно света. Живое, пульсирующее сияние, в самом центре которого гудел ветер.

- Адам! - в ужасе закричала я – Ада-а-ам!

Меня неудержимо потянуло к эпицентру этой вспышки. Сила была такой огромной, что моё бесплотное тело стало невесомым, как пушинка

* * *

..Я открыла глаза и, дёрнувшись, закричала. Грудь обожгло такой невыносимой, острой болью, будто в лёгкие залили расплавленный свинец. Я не понимала, где нахожусь. Золотое сияние портала сменилось мутными, плывущими пятнами. Вместо призрачной лёгкости я внезапно почувствовала тяжесть собственного тела. Каждая клеточка ныла, протестуя против возвращения в материальный мир.

- Матерь Божья! Очнулись! - раздался где-то совсем рядом взволнованный женский голос. - Барыня очнулись! Скорее, зовите доктора!

Я лежала, обливаясь холодным потом, не в силах даже пошевелить пальцем. С каждым вдохом рёбра сковывал невидимый обруч. Послышались шаги, хлопнула дверь. Открыв глаза, я попыталась сфокусировать взгляд на потолке, украшенном знакомой лепниной Гатчинского дворца, но тут же комнату залил ослепительный, режущий свет. Кто-то раздвинул шторы, впуская в спальню безжалостное утреннее солнце.

- Ваше сиятельство! Татьяна Фёдоровна! Вы меня слышите? - мужской голос прозвучал совсем близко, прямо над моим ухом.

В поле зрения появилось чье-то лицо, но перед глазами всё еще плясали чёрные круги. Реальность Петропавловской крепости начала стремительно бледнеть, превращаясь в обрывки кошмарного сна.

- Это чудо! Истинное чудо! Мы уже и не чаяли!

Я почувствовала на своем запястье чьи-то пальцы, попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь слабый, едва слышный хрип.

А потом началась суета. Мелькали испуганные лица слуг, шуршание их юбок сливалось с настойчивым звяканьем ложечек о хрусталь. Мне подносили к губам какие-то снадобья, обжигающие язык невыносимой горечью. С каждым глотком сопротивляться вязкой дремоте становилось всё труднее, и вскоре я провалилась в глубокий сон без сновидений.

Когда сознание вернулось ко мне в следующий раз, в комнате царил полумрак. Тишину спальни нарушало лишь уютное потрескивание дров в камине. Я медленно повернула голову на мягкий золотистый свет одинокой свечи, и на глаза навернулись слёзы.

В кресле у кровати сидел Дмитрий. Мой муж, мой граф Его лицо осунулось, на щеках проступила тёмная щетина, а густые волосы были в полном беспорядке. Муж спал, откинув голову на спинку кресла, и даже во сне его брови были напряжённо сдвинуты к переносице.

- Дима - прошептала я. - Дима

Глаза графа распахнулись, и я изумленно охнула: они сияли пронзительным, невероятным ярко-голубым цветом, в котором, казалось, сосредоточилась вся сила небесного свода. Он бросился ко мне и, схватив мою руку, прижал к своим губам.

- Душа моя Вот ты и здесь. Со мной.

Дни в Гатчинском дворце потекли тягучей чередой, как засахаривающийся мёд. Моё выздоровление казалось окружающим настоящим чудом. Придворные медики лишь растерянно переглядывались, прослушивая сердце. Рана, которая должна была стать смертельной, затягивалась на глазах, а на моих щеках расцветал здоровый румянец.

Я и сама чувствовала, что внутри пульсирует какая-то новая чужая энергия, послушно восстанавливающая плоть. Но вместе с силой в душу прокрадывалась тревога. Больше всего меня пугали перемены в муже. Каждый раз, когда он входил в спальню, воздух вокруг него будто сгущался. Его ярко-голубые, светящиеся изнутри глаза сияли такой запредельной мощью, что перехватывало дыхание.

- Дима, что с твоими глазами? Почему они такие? - шептала я, когда он ложился рядом. – Расскажи мне

- Скоро, жизнь моя, - с мягкой улыбкой отвечал муж. - Как только ты полностью поправишься, я всё тебе расскажу. Ты не должна волноваться. Вальмонта больше нет. Я обещаю тебе, что выложу всё как на духу, но твоё тело должно окрепнуть. Отдыхай и будь спокойна.

Однако спокойствие и увещевания супруга тяготили меня сильнее любой болезни. Я кожей чувствовала, что наш мир бесповоротно изменился. И Дмитрий стал частью этих перемен - грозной и мистической.

Была и другая печаль. Адам. Мой призрачный друг исчез. Я звала поручика десятки раз в день, шептала его имя, вглядываясь в темноту ночи Но ответом мне была лишь тишина

Этот вечер выдался серым и неуютным. Дождь монотонно барабанил в высокие окна. Даже пылающий в камине огонь не мог разогнать засевшую в углах сырость. Дмитрий уехал в Петербург за Серафимой.

Я подошла к секретеру и, достав из ящика чистый лист, окунула перо в серебряную чернильницу. Тревожные слова ложились на бумагу:

«Дорогая Полина. Приветствую тебя и надеюсь, что в твоей жизни всё хорошо. У меня радостная новость: старший Вальмонт уничтожен. Но из источника, в верности которого у меня нет сомнений, я узнала имена тех, кто стоял за спиной маркиза: графиня Монтини и барон фон Ребсток. Эти люди не просто пособники, а продолжатели его кровавого дела. Полина, их замыслы чудовищны! Речь идёт о ритуале, для которого им нужна кровь невинных детей! Нечисть готова на всё ради открытия неких Врат! Умоляю тебя, проведи расследование, узнай, где они скрываются и как далеко зашли в своих изысканиях. Обязательно дай мне знать о каждом своём шаге. Мы не имеем права на ошибку, когда на кону жизни тех, кто не может себя защитить.

Твоя Татьяна.».

Дмитрий внимательно наблюдал за приближающейся фигурой, пытаясь разглядеть черты незнакомца. Когда он остановился в метре от графа, солнечный луч выхватил его облик. Это был высокий статный мужчина с широким разворотом плеч, настоящий офицер. Густые каштановые волосы коротко подстрижены, волевой подбородок и прямой нос придавали лицу суровую красоту.

- Разрешите представиться, - мужчина склонил голову. - Поручик Адам Богданович Левинский. К вашим услугам, ваше сиятельство.

Северский нахмурился. Левинский... Адам... И вдруг он понял!

- Адам?! - выдохнул граф. - Тот самый? Призрак, что охранял Таню?

- Так точно, ваше сиятельство, - на губах поручика промелькнула улыбка. – Он и есть!

Но, едва договорив, Адам вдруг смертельно побледнел и пошатнулся. Сопровождающий поручика монах тут же подхватил его под руку, не давая упасть.

- Иди, раб Божий, иди и отдохни, - негромко сказал игумен. - Дух твой крепок, а плоть еще слаба, как у младенца. Успеешь ещё по земле походить, она никуда не денется. Трудов впереди много, силы тебе понадобятся.

Офицер благодарно кивнул и, поддерживаемый монахом, медленно побрел в сторону келий.

Дмитрий долго смотрел ему вслед, а потом повернулся к старцу.

- Как это возможно, отче? Вернуть того, кто давно перешагнул черту?

- Для Господа нет ничего невозможного, — Паисий прищурился на купола. - Бывает так, что миссия человека не закончена. Вас ждёт великая битва, а воину нужен верный щит. Теперь Адам связан с вашим родом.

Северский долго молчал, пытаясь уложить в голове увиденное. Возвращение Адама из небытия казалось чем-то запредельным даже для его натуры.

- А как же дитя тьмы? Серафима? - наконец спросил граф, вспомнив о малышке.

- Я слышал о ней, - ответил старец, задумчиво глядя перед собой. - Но Господь не зря привёл это дитя в ваш дом, сын мой. Тень не всегда означает зло, иногда это лишь отсутствие света, который мы сами должны принести

Игумен поднялся со скамьи.

- Мне нужно посмотреть на девочку. Отправимся сейчас же.

Вскоре они покинули пределы Троице-Сергиевой пустыни и сели в экипаж Северского. Карета поехала по пыльной дороге, подпрыгивая на ухабах.

- Вы думаете, Серафиму можно спасти от тёмного наследия, отче? - поинтересовался Дмитрий. - Сделать её обычной?

- Обычной - вряд ли, - с тяжёлым вздохом отозвался монах. - Но человечной - безусловно. Душа ребёнка подобна мягкому воску. То, что будет заложено в ранние годы, даст свои плоды потом, когда тьма внутри неё окрепнет и захочет взять власть. Если вы окружите девочку любовью, если научите её милосердию раньше, чем она осознает свою разрушительную силу, то в час искушения у неё будет выбор. Тёмное наследие - это не приговор, а инструмент. В руках злодея оно станет оружием, в руках праведника - плугом. Дерево, искривленное ветрами, всё равно может давать сладкие плоды, если садовник вовремя привяжет его к крепкой опоре Тебе ли не знать этого. А теперь распорядись, чтобы извозчик остановил у книжной лавки.

Отца Паисия не было минут десять, а вернувшись, он сказал:

- Не могу же я к ребёнку с пустыми руками. От меня подарочек будет.

Когда экипаж остановился у парадного входа в особняк Северского, отец Паисий накрыл руку Дмитрия сухой ладонью к руке Дмитрия и тихо произнёс:

- Всё в руках Божьих, сын мой. Будь спокоен. Он всё управит: даже то, что кажется нам непостижимым.

Мужчины поднялись по широким ступеням и вошли в большой холл. Увидев гостя в монашеском одеянии, дворецкий низко поклонился, после чего обратился к графу:

- Ваше сиятельство, маленькая барышня готова к путешествию.

- Она в детской? - спросил Дмитрий и, получив утвердительный кивок, жестом пригласил монаха следовать за собой:

- Пойдёмте, святой отец.

Переодетая в дорожное платье из тонкой шерсти, Фима сидела на ковре посреди комнаты, увлеченно перебирая игрушки. Но стоило Северскому переступить порог, как малышка бросилась к нему. Граф подхватил её на руки, чувствуя, как к его щекам прижимаются маленькие ладошки. Но тут же девочка замерла. Она настороженно уставилась на старца, а потом крепко обхватила шею Дмитрия.

- Ну, здравствуй, дитя, - мягко сказал отец Паисий. - Не бойся старика. Как тебя зовут, милая?

- Серафима, - ответила малышка, пристально наблюдая за монахом.

- Красивое имя... огненное, - улыбнулся игумен. - Знаешь ли ты, что есть такой ангел - Серафим? Это самые близкие к Богу небесные воины. Они пламенеют любовью, и их крылья светятся так ярко, что на них невозможно смотреть без трепета. У тебя имя защитника, дитя моё.

Северский аккуратно поставил Фиму на пол. Девочка с любопытством протянула ручку и коснулась чёток на поясе монаха. Но она тут же отдёрнула руку, словно наткнулась на раскалённое железо. Малышка прижала ладошку к груди, в её зелёных глазах блеснули слёзы.

- Ну-ну... тише, воробушек, - тепло произнёс игумен. Он взял Серафиму за руку и, подведя девочку к кровати, бережно усадил на край. А сам опустился в кресло напротив.

- Не нужно плакать... Это больно, я знаю. Очень больно, - отец Паисий смотрел на неё с такой теплотой, что девочка перестала всхлипывать.

- Но почему мне больно? - Фима сжала свои пальчики, всё еще чувствуя жжение от соприкосновения со святыней.

- Эта боль твоя вечная спутница, как и твоя сила. Но разве сравнится какая-то боль с тем, что ты сможешь сделать для других? Если ты научишься терпеть этот жар внутри, то сможешь освещать путь тем, кто заблудился в темноте. Ты ведь хочешь быть защитницей, как тот ангел, в честь которого тебя назвали? – монах говорил тихо и ласково.

Серафима замерла, глядя на свои ладошки, а потом медленно кивнула.

- Хочу

Отец Паисий достал из складок одежды небольшой свёрток и протянул его малышке.

- Это мой тебе подарок.

Маленькие пальчики Фимы нетерпеливо разорвали бумагу, и на секунду она замерла, глядя на книгу в кожаном переплёте. А потом открыла её наугад. Внимание девочки тут же приковала красочная картинка.

- Детская Библия, - объяснил монах, повернувшись к Дмитрию.

Тот встревоженно нахмурился, ожидая, что малышка снова вскрикнет от боли. Но малышка лишь заворожённо водила пальчиком по ярким краскам, и её лицо светилось искренним восторгом.

- Эта книга не освящена в храме. Поэтому прикосновение к ней не принесет страданий, - успокоил Северского игумен. - В этом дитя есть человеческая половина: Серафима рождена земной женщиной. А где есть кровь человеческая, там всегда теплится и Божья искра. Тьма не может выжечь её дотла. Всё будет хорошо, я это чувствую

Солнце заливало аллеи парка золотым светом, сияя бликами на изумрудной листве. Воздух был напоён сладким, дурманящим ароматом жасмина. В кронах деревьев, перебивая друг друга, заливались зяблики и дрозды.

Я шла по песчаной дорожке, подставив лицо тёплым лучам, и наслаждалась спокойствием, которого мне так долго не хватало. Ни призраков, ни шёпота мертвецов, ни ледяного дыхания тьмы

- Мамочка!

Я замерла, а потом резко обернулась. Ко мне бежала маленькая фигурка в тёмном платье. Серафима! Присев, я раскинула руки, и через мгновение малышка упала в мои объятия, обхватив шею тонкими ручками.

- Моя девочка... родная моя Я так по тебе соскучилась! – я зарылась лицом в мягкие волосы дочери. А когда подняла голову, увидела, что к нам направляются двое мужчин. В одном я сразу узнала мужа, а второй был мне вроде бы не знаком Или всё же

Высокий, широкоплечий, в чёрном сюртуке незнакомец явно обладал военной выправкой. Когда мужчины подошли ближе и наши глаза встретились, я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

- Ma colombe... - ласково произнёс он, и уголки его губ тронула тёплая улыбка. - Я невероятно рад видеть вас!

У меня на секунду перехватило дыхание, а потом я прошептала:

- Адам! Но как это возможно?! Я точно не сплю?!

Я бросилась к поручику, и он обнял меня тёплыми сильными руками. В них была жизнь. Отстранившись от своего друга, я обернулась к Дмитрию, который наблюдал за нашей встречей с понимающей улыбкой.

- Объясни мне, умоляю, что происходит? Как призрак мог обрести плоть?

- Подробностей я и сам не знаю, душа моя, - усмехнулся граф. - Но, видимо, у Бога на всех нас свои особые планы. Одно скажу точно: теперь Адам Богданович официально состоит на службе в Тайной канцелярии под моим началом.

Этот день по праву мог считаться самым светлым и невероятным с того самого момента, как я чудесным образом вернулась к жизни. Выяснилось, что Дмитрий лично представил поручика Левинского государю. И тот принял решение, которое должно было изменить правила игры между миром людей и миром теней. Император объявил об учреждении ещё одного особого сверхсекретного департамента при Тайной канцелярии. И если сама канцелярия наводила трепет своим невидимым присутствием, то это новое ведомство было окутано ещё более плотной завесой тайны.

- Государь наделил меня особыми полномочиями, - рассказал муж, когда мы остановились у небольшого пруда. - В рамках нового ведомства я вправе сам распоряжаться судьбами тех, кто будет замечен в делах тьмы. Мы больше не будем ждать дозволения свыше, когда речь идёт о безопасности империи от сил, не знающих границ. И наше первое дело зовёт нас на юг. Мы отправляемся в Крым. Оттуда приходят тревожные вести. В горах близ Бахчисарая, среди руин древних пещерных городов начали пропадать люди. Существует легенда о Византийском ключе - реликвии, способной открыть Врата для тех, кто ищет способ подчинить себе волю живых через мир мёртвых. В этом году государь планирует визит в Крым и встречу с татарскими мурзами. Если тёмные силы решат заявить о себе во время этого визита, это станет катастрофой для всей России. Наша задача - прибыть туда раньше и найти тех, кто решил пробудить древнее зло.

- Когда же мы отправляемся в путь? – подал голос Адам, стоящий неподалёку.

- В конце лета, - ответил Северский, наблюдая за тем, как Серафима пытается поймать стрекозу у куста роз.

- Слава Богу! – облегчённо выдохнул поручик. – Значит, есть время исправить ошибки моей прошлой жизни!

Лёгкие сумерки уже начали окутывать окрестности парка, когда на дорожке, ведущей от главного дворца, появилась знакомая фигура с тростью. Победоносцев!

Обер-прокурор не спеша подошёл к нам и склонил голову.

- Приветствую столь уважаемую компанию в этот дивный вечер.

- Константин Петрович, здравствуйте! - с искренней улыбкой воскликнула я. - Вы здесь какими судьбами?

- Я приглашён на ужин к императору, Татьяна Фёдоровна. И, насколько я понимаю, вы тоже будете на нём присутствовать, - ответил Победоносцев и повернулся к Дмитрию. - Позвольте поздравить вас, ваше сиятельство, с назначением на новую высокую должность. Вы заслужили это право как никто другой.

Граф поблагодарил его кивком головы, и обер-прокурор перевёл взгляд на Серафиму. Я тоже посмотрела на дочь, которая в этот момент имела вид обычного милого ребёнка: одна лента в белоснежной косичке развязалась и повисла на плече, чулок чуть сполз, открыв сбитую коленку.

- Похоже, вам удалось обуздать Тьму в этом дитя?

- Этого не знает никто, Константин Петрович, - ответила я. – Но мы сделаем всё, что в наших силах.

Победоносцев ничего не ответил, лишь понимающе кивнул.

В эту минуту меня вдруг охватило странное щемящее чувство. Внезапно захотелось увидеть остальных Стражниц. Заглянуть в глаза, узнать об их жизни Или устроить настоящий девичник, где за бокалом вина можно было спокойно поговорить о той, прошлой жизни, которая осталась далеко позади Кто знает, может, когда-нибудь это и произойдёт.

* * *

После ужина с императорской четой мы отправились обратно в Петербург. Впереди нас ждали несколько благословенных месяцев тишины, на протяжении которых хотелось просто побыть обычной семьёй. Однако на сердце было неспокойно. От Полины так и не пришло вестей, и это молчание тревожило меня. Нужно послать ей ещё весточку и пригласить к себе.

Пока Дмитрий и Адам за бокалом коньяка обсуждали дела, я написала Тумановой и, запечатав конверт, передала его слуге. После чего вернулась к мужчинам. Дождавшись, когда Прасковья нальёт мне чаю и удалится, поручик спросил:

- Татьяна Фёдоровна, вы не составите мне компанию завтра? Признаться, мне будет гораздо спокойнее, если вы будете рядом в этот час.

- Вы собираетесь в Коломну? – догадалась я. - К вдове и дочери Назимова?

- Да, - тяжело вздохнул он. - Пришло время искупить грехи прошлого. Я не могу смотреть в будущее, пока не встречусь с теми, у кого я отнял самое дорогое.

Да этот визит будет стоить Адаму огромных душевных сил, и оставить его одного в такой момент было бы жестоко.

- Конечно, я обязательно поеду с вами, - пообещала я. - Всё устроится, вот увидите.

Путь из Петербурга в Коломну был долгим. Когда экипаж остановился у невзрачного доходного дома, Адам первым сошёл с подножки, чтобы подать мне руку. Покинув карету, я огляделась. Место было поистине удручающим. Огромное серое здание с облупившейся штукатуркой смотрело на мир грязными окнами. Прямо под стенами дома, всего в нескольких шагах от входа в подъезд, раскинулась зловонная свалка. Кучи бытовых отходов, тряпьё и битая посуда - всё это мокло под дождями и парило под лучами солнца, испуская невыносимое амбре. Вокруг помойки лениво бродили тощие облезлые кошки. Из подворотен тянуло сыростью.

- Боже мой, Адам... - тихо прошептала я, оглядывая запущенный двор. - Неужели женщины живут здесь?

Левинский смотрел на обшарпанную дверь подъезда с таким выражением, будто шёл не на встречу со вдовой, а на собственную казнь.

- Третий этаж. В самом конце коридора. Самая дешёвая комната во всём этом проклятом доме.

Мы переступили порог подъезда, и нас сразу окружил полумрак. Откуда-то слышался плач ребёнка, ругань, пахло подгорелой кашей. Некогда выкрашенные в зелёный цвет стены были покрыты сеткой трещин и пятнами чёрной плесени. Лестница с прогнившими деревянными ступенями стонала под каждым нашим шагом, а перила угрожающе шатались.

Остановившись перед дверью, обитой рваной мешковиной, поручик замер. Он стоял так несколько секунд, сжимая в руках свёрток и глядя на номер комнаты, словно собираясь с духом перед прыжком в бездну. А затем, резко выдохнув, решительно постучал.

- Кто там? - раздался из-за двери тихий женский голос.

- Мне нужно поговорить с Еленой Константиновной Назимовой, - ответил Адам. – Я знал её мужа.

На мгновение воцарилась тишина. А затем послышались шаги, щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. В проёме показалось лицо женщины. Бледная, измождённая, она подслеповато щурилась, пытаясь понять, кто перед ней.

- Позвольте нам войти, - попросила я. - У нас очень важный и серьёзный разговор.

Елена Константиновна заколебалась, переводя взгляд с меня на Адама, а затем всё же отступила в сторону.

- Да, да Входите, прошу вас.

Похоже, женщина не узнала поручика. Комната оказалась крохотной и тёмной. В углах, под самым потолком расплывались такие же как и в коридоре пятна плесени. В воздухе стоял характерный сладковато-гнилостный запах. Но, несмотря на крайнюю бедность, здесь царила чистота. Старый стол был накрыт заштопанной скатертью. На подоконнике в разбитой чашке единственным ярким пятнышком выделялся пучок полевых цветов. Немногочисленные книги на полке были аккуратно расставлены. Две узких кровати и шкаф – вот и всё убранство.

- Присаживайтесь, - Елена Константиновна указала на два колченогих стула.

Я присела, чувствуя, как сердце сжимается от этой нищеты. Адам, помедлив, опустился рядом.

Хозяйка комнаты осталась стоять, прислонившись к дверному косяку.

- Мой муж умер уже давно Прошло столько лет... Что же привело вас сюда теперь? Если это какие-то старые долги, то я должна сказать сразу: расплатиться с вами мне нечем. Всё, что у нас осталось - это наши руки. Мы с дочерью перебиваемся тем, что берём в починку чужое бельё и стираем его.

- Елена Константиновна, - глухо произнёс поручик, - я пришёл не требовать долги, а чтобы признать свой долг перед вами. Самый страшный долг, который только может быть у человека.

Женщина недоуменно нахмурилась.

- О чём вы говорите? – с тревогой поинтересовалась она.

Я накрыла под столом руку поручика своей и ободряюще сжала.

- Ваш муж, Павел Павлович Назимов, проиграл мне всё, что имел, - заговорил Адам. - Деньги, именные часы, даже экипаж. И закладную на дом.

Елена Константиновна пошатнулась, её рука, державшаяся за косяк, соскользнула, и она бессильно опустилась на низкую скамью у входа.

- Я забрал закладную, - голос Левинского звучал глухо. - А через неделю лично выставил вас и маленькую Варю на улицу. Мне не было дела до вашего холода или голода. Мне нужны были деньги, чтобы покрыть свои собственные долги. Теперь вы вспомнили меня?

В комнате повисла тишина. Вдова Назимова смотрела на Адама, и в её глазах медленно проступало узнавание.

- Вы... Это были вы

В этот момент дверь открылась, и на пороге замерла девушка лет восемнадцати. У неё были большие карие глаза, светло-русая коса и ещё по-детски прозрачная кожа. В покрасневших от работы руках она держала стопку чистого белья. Девушка бросила на нас испуганный взгляд и бросилась к Елене Константиновне.

- Матушка! Что с вами?! Вам плохо?!

- Ничего, Варя, ничего со мной всё в порядке... - вдова медленно поднялась со скамьи и процедила: - Убирайтесь. Уходите прочь из этого дома. Нам не нужно ваше раскаяние. Бог вам судья, но видеть вас здесь — выше моих сил!

- Елена Константиновна, прошу вас, - я встала и подошла ближе. - Мы уйдём. Но прежде выслушайте меня. Адам здесь не для того, чтобы загладить вину деньгами . Он здесь ради Вари. Ради того, чтобы она больше не губила свою красоту и молодость, стирая чужие тряпки в ледяной воде. Поручик привёз не милостыню, а то, что по праву должно было принадлежать вашей дочери все эти годы. Подумайте о ней.

Вдова посмотрела на испуганную Варю и вдруг разрыдалась.

- Хорошо... - выдавила она сквозь слёзы, закрыв лицо натруженными ладонями. - Я сделаю это ради дочери. Но своего прощения не дам. Все эти годы наша жизнь походила на ад. Мы замерзали, мы голодали... Нельзя вот так просто прийти и получить прощение за сломанные судьбы. Уходите. Прошу вас, уходите!

Адам положил свёрток на стол и направился к двери. На минуту он замер рядом со вдовой.

- Я понимаю, что вам неприятно мое общество, что мне не достучаться до вашего сердца. И я не вправе требовать милосердия. Но мое раскаяние искреннее, Елена Константиновна. До конца своих дней я буду надеяться, что когда-нибудь вы смилуетесь надо мной.

Женщина ничего не ответила. Вдова стояла неподвижно, глядя в окно, и только катившиеся по щекам слёзы говорили о том, что она слышит покаянные слова.

Поручик стремительно вышел из комнаты, едва не задев плечом дверной косяк. Попрощавшись, я поспешила следом.

- Я оставил им записку с вашим адресом, Татьяна Фёдоровна, - сказал Адам, когда мы устроились в карете. - Положил её прямо в свёрток. Возможно, им что-то понадобится.

- Вы правильно сделали, - ответила я и добавила: - А теперь прошу вас, постарайтесь успокоиться. Вы только что изменили их жизнь навсегда. Варю теперь ждёт достойное будущее. То, что Елена Константиновна приняла вашу помощь - это уже огромный шаг. Не корите себя за её слёзы. Вы совершили самый храбрый поступок в своей жизни, встретившись лицом к лицу со своей совестью.

Экипаж тронулся, но, не успев набрать ход, резко качнулся и остановился. Дверца кареты распахнулась, и в неё заглянула Варя. Щёки девушки горели ярким румянцем, несколько прядей выбились из косы, а глаза влажно блестели от слёз.

- Благодарю вас! Матушке больше не придётся штопать чужие панталоны до рассвета! У неё так сильно болели глаза - выпалила она и посмотрела на Адама. - И вы не мучайте себя. Спасибо, что вспомнили о нас. Бог вас не оставит!

Девушка развернулась и побежала к подъезду, а я улыбнулась опешившему поручику.

- Ну вот видите. Если в этом мире есть кто-то, способный отпустить грехи без всяких условий, то это вот такие светлые души.

Пять лет спустя