Sina Beerwald

Die Muse des Teufelsgeigers

Historischer Roman

Copyright © Aufbau Verlage GmbH & Co. KG, Berlin 2024

Published with Aufbau Taschenbuch

Aufbau Taschenbuch is a trademark of Aufbau Verlage GmbH & Co.

© Егорова А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Лунная ночь словно была создана для её замысла. Где-то по узким улочкам прогуливался одинокий ночной сторож, следивший за порядком, – нельзя попасться ему на глаза.

Отяжелевшие от возраста ноги несли Софи по брусчатке портового квартала, отполированной лунным светом. Каждый камень здесь был ей знаком. Она никогда бы не поверила, что покинет любимую Вену и поселится в этом обветшалом итальянском городке, и всё же вторая половина её жизни прошла именно здесь – таково было веление её сердца.

Былое величие процветающего портового города с его богатыми аристократическими семьями и нарядными палаццо давно угасло. Дома стояли, прижимаясь друг к другу, обветшавшие, с крошечными палисадниками за ржавыми железными воротами. Лишь две улицы в городе были достаточно широки для карет, и как раз они вели к её цели – палаццо Дориа-Турси.

Если бы кто-то увидел её из окна, наверняка покачал бы головой: пожилая женщина, ночью, по неровной мостовой… Софи усмехнулась. Ей пришлось дожить до восьмидесяти шести, чтобы заполучить шанс обрести покой, и она не собиралась тратить время на переживания о том, как это выглядит. В полумраке можно было подумать, что женщина опирается на трость. Но эта «трость» была слишком тонкой, короткой и бесценной – это был смычок Паганини.

Тридцать шесть лет назад она приехала из Вены в Ниццу, чтобы проститься с любимым на смертном одре. Паганини подарил ей этот смычок и передал последнюю просьбу: он хотел быть похороненным в родной Генуе, а она должна была в последний раз сыграть на его скрипке – той, которой, кроме самого маэстро, никто не смел касаться. И тогда этот инструмент, «вместилище его души», должен был навсегда умолкнуть и занять место в музее родного города дьявольского скрипача.

Но всё вышло иначе. Совсем иначе.

Вчера её любимого наконец предали земле в Парме, в двух днях пути от Генуи – через тридцать шесть лет после смерти. Да, почти четыре десятилетия Паганини не находил покоя – и всё из-за проклятого Каффарелли, священника, принявшего его последнюю исповедь. Этот проходимец утверждал, будто умирающий признался в сделке с дьяволом! Какая же наглая ложь! Софи видела своими глазами, что Паганини, измученный туберкулёзом, не мог ни говорить, ни держать перо.

Однако священник упорно стоял на своём: что это за христианин, если он за пять месяцев в Ницце ни разу не посетил церковь, – и даже не принял во внимание, что Паганини попросту не мог подняться с постели.

Софи глубоко вздохнула. Все доводы разума разбились о фанатизм священника, утверждавшего, что «по божественной милости» ему удалось в последний момент заговорить с самим Сатаной, ловко скрывавшимся от свидетелей. Осквернять священную землю телом такого грешника было немыслимо. Даже частное погребение запретили. Дело дошло до Папы, который перепоручил его архиепископу Турина, а тот, собрав духовенство из Ниццы и Генуи и выслушав всех свидетелей, подтвердил приговор: «Христианского погребения для исчадия ада быть не может».

Бедный сын маэстро, Ахилл, с четырнадцати лет вынужден был скитаться по Европе с гробом, где покоилось забальзамированное тело отца. Но и это ещё не всё: десятилетиями любопытствующие жаждали взглянуть на «того, кто заключил сделку с дьяволом», и не успокаивались, пока не находили гроб. Ахиллу пришлось перевозить его с места на место, пока наконец Церковь «милостиво» не разрешила похороны. «Премного благодарны за милосердие», – с горечью думала Софи.

Она никогда бы не поверила, что может так подумать о святой Церкви… Но как ещё назвать то, что после множества отказов, уже в свои пятьдесят лет, Ахилл в отчаянии вновь написал в Рим: «Неужели тридцати шести лет скитаний недостаточно?» Ответ пришёл неожиданно быстро: приговор можно отменить, но лишь при условии «явного знака покаяния усопшего». Понимая, сколь это «трудноосуществимо», Церковь сочла таким знаком… пожертвование. Сумму, равную всем гонорарам, которые «дьявольский скрипач» якобы заработал с помощью Сатаны.

Годы скитаний сломили Ахилла. Он перевёл целое состояние в церковную казну – и даже после этого прошёл ещё год, прежде чем ему разрешили похоронить отца. Даже с церковным благословением по католическому обряду, но – «из уважения к чувствам верующих» – в узком кругу, в глубочайшей тайне. Лучше всего, разумеется, ночью.

Так и было сделано. Но вчера Софи не смогла сыграть на скрипке – у неё был лишь смычок. С тяжёлым сердцем она шла за похоронной процессией в свете факелов. У могилы каждому позволили в последний раз взглянуть на Никколо через стеклянное окошко гроба: его тело забальзамировали сразу после смерти. Лицо казалось гипсовым, но обрамлённые чёрными кудрями черты сохранили живость – казалось, он просто спит. Она не ожидала, что её возлюбленный будет выглядеть так… естественно. На мгновение ей почудилось, будто всё это дурной сон: вот он проснётся, и его лицо озарится мягкой улыбкой… Горе накатило волной. Как бы она хотела в последний раз сжать его руку и попросить прощения за неисполненное обещание! Ведь его скрипка по завещанию десятилетиями хранилась как сокровище в палаццо Дориа-Турси.

Ахилл хотел передать её музею только после похорон – предчувствовал, что иначе инструмент будет потерян. Как он оказался прав! Но спустя одиннадцать лет безуспешных попыток похоронить отца он уступил требованиям музея. Так Гварнери дель Джезу заняла своё место под стеклом. Винить новую смотрительницу музея было трудно: она отказалась рисковать, перевозя драгоценность за два дня пути в Парму.

– К тому же, – заявила она, – маэстро Паганини не оставил бумаг, подтверждавших его желание. Прошу меня простить, но мой долг перед наследием обязывает меня сомневаться в ваших словах.

– Что ж, справедливо, – с горечью бросила ей в ответ Софи. – Бесспорно, маэстро должен был предвидеть эту тридцатишестилетнюю одиссею…

В ответ смотрительница вдруг смягчилась и пообещала «безопасно доставить скрипку в Парму». Но, конечно, даже не подумала сдержать слово. У могилы возлюбленного Софи оставалось лишь стиснуть зубы и, смахнув слёзы, поклясться: скрипка Паганини ещё зазвучит. С разрешением властей или без него.

Дорога была знакома до боли. Всего пятнадцать минут пешком от её дома в портовом квартале – мимо родового гнезда маэстро к музею, где она когда-то работала смотрительницей в ожидании часа, когда сможет исполнить обещание. Будь Софи ещё на посту, ей бы это ничего не стоило, но время безжалостно шло вперёд. Уходя на покой, она предусмотрительно сделала копию ключа – теперь он хранился у неё вместе со смычком.

Сегодня скрипка Паганини оживёт в последний раз.

Что ей терять? Свободу? Ха! Тюрьма не страшила её: доктора отводили ей не более трёх месяцев. Под эфирным наркозом они вскрыли Софи чрево, чтобы удалить «единственную причину боли», – и в ужасе зашили обратно. С тех пор боль то накатывала, то отступала. Но никакие страдания не помешают ей исполнить последнюю волю любимого.

Где-то в закоулках дрались две кошки, издавая жуткие вопли. Полная луна освещала путь через грязные переулки к дому родителей Паганини на улице Пассо ди Гатта Мора («Переулке Чёрной Кошки»). Переехав сюда, Софи часто думала: может, то, что Никколо родился именно здесь, было зловещим предзнаменованием?

Она остановилась перед узким покосившимся домом под номером тридцать восемь. Казалось, здание не разваливается только потому, что буквально срослось с соседними домишками, образовав нестройный ряд. На облупившемся фасаде красовался каменный киот для благочестивого поклонения – какое издевательство после почти сорокалетней борьбы с духовенством, которую они выиграли лишь потому, что состояние Паганини теперь принадлежало Церкви. Охваченная внезапной волной ярости, Софи подняла камень и изо всех сил швырнула его в изваяние. Резко отвернувшись, она двинулась дальше. На душе стало легче.

Чем меньше оставалось идти до палаццо, тем внушительнее становились дома, однако большинство городских дворцов стояли заброшенными: некогда роскошные фрески на фасадах поблекли, сады заросли сорняками, а статуи облачились в одежды из мха. Конюшни и каретные сараи оставшиеся жители приспособили под дровяные склады – городские власти смотрели на это сквозь пальцы. У одного дома на повороте оконные решётки первого этажа вываливались из рыхлой кладки, да и массивная деревянная дверь сорвалась с петель, удерживаемая теперь лишь мощным замком.

Наконец Софи вышла на широкую Страда Нуова, и ей показалось, будто она перенеслась в другой мир. Здесь, вокруг палаццо Дориа-Турси, ещё старались поддерживать великолепие дворцов – всё-таки из окон ратуши не хотелось созерцать городское убожество. Широкая улица была пустынна, и Софи надеялась, что на последних метрах не столкнётся с ночным стражем. Так же, как и со старым Федерико, который десятилетиями, словно призрак, бродил по музейным коридорам, следя, чтобы воры не орудовали внутри. Хотя последнего никогда не случалось, Федерико для верности всегда носил при себе пистолет.

Остановившись перед массивными входными вратами, затерявшимися среди множества колонн, Софи крепче сжала смычок, а другой рукой полезла в карман за ключом. Вокруг стояла такая тишина, что ей казалось, что на всю Геную слышно, как ключ входит в замок и медленно поворачивается. Зная точно, с какого момента петли начнут скрипеть, она не распахнула дверь до конца, а протиснулась в щель.

Колонны и стены внутреннего двора были из мрамора, как и многочисленные статуи, неподвижные взгляды которых заставили Софи неловко поежиться. Они как будто наблюдали. В своих кожаных башмаках женщина почти бесшумно поднялась по широкой лестнице на второй этаж. Это оказалось утомительнее, чем она думала. Когда Софи наконец преодолела последний пролёт, ей пришлось остановиться и перевести дух. Сдерживая желание громко вдохнуть полной грудью, она замерла. Главное – не издать лишнего звука, который мог бы её выдать. Софи окинула оценивающим взглядом залитую лунным светом галерею. По обе стороны тянулись бесконечные ряды дверей, но анфилады были пусты – удача была на её стороне. Немного успокоившись, Софи направилась к знакомой двери, которую в былые времена ей приходилось открывать по много раз на дню. Вставила ключ, повернула тугую золотую ручку.

С благоговением она вошла в огромный зал, в дальнем конце которого был выставлен единственный экспонат – скрипка Гварнери дель Джезу. Лучи неверного света сереброликой Селены падали через огромные окна на скрипку, которая отнюдь не покоилась в бархатном футляре – нет, она висела в витрине на уровне глаз посетителей.

Сердце Софи забилось чаще. Оно стучало так сильно, что стало больно, и её охватил страх. Хватит ли ей физических сил? Не говоря уже о душевных.

Вот она. Скрипка Паганини. Скрипка её возлюбленного.

Она узнала бы этот инструмент среди тысяч других: на деке виднелось светлое пятно вместо подбородника – Никколо всегда играл без него. Гриф был длиннее, чем у других, а если бы его сняли, под ним обнаружилась бы фамилия: «Савицкий». Своё имя она тогда выгравировать не решилась.

Перед её внутренним взором возникла картина: молодая женщина в венской мастерской, вечно боявшаяся, что в дверь ворвётся её вспыльчивый пьяница-муж. Теперь мастерской управляли её дети. Ко времени поездки к смертному одру Паганини они уже выросли, а значит, в Вене её никто не ждал. Воспоминания о том, как она сидела за верстаком, пытаясь компенсировать то, что проигрывал и пропивал её муж, казались Софи чуждыми, как если бы она прочла эту историю в книге.

Приехав в Геную, она месяц за месяцем откладывала возвращение в Вену, уверенная, что Церковь вот-вот разрешит христианское погребение – у Паганини было много защитников. Кто бы мог подумать, что пройдёт тридцать шесть лет?

И вот этот миг настал.

Задыхаясь от волнения, Софи открыла витрину и взяла в руки скрипку. Тридцать шесть лет ожидания подошли к концу. Она глубоко вдохнула, прижала инструмент к подбородку и подняла смычок. До этого момента она не знала, что будет исполнять, но теперь пальцы сами заиграли мелодию, известную лишь двум людям на свете. Паганини и ей.

Объединились не только смычок и скрипка. Только сейчас она с горечью осознала, почему её возлюбленный высказал ей эту последнюю просьбу. Горячие слёзы катились по её щекам, падая на драгоценное дерево, но она не могла остановиться. Её руки дрожали. Лишь бы доиграть до конца пьесу, которую Паганини написал только для неё…

Софи услышала шаги. Наверное, ночной сторож. Она затаила дыхание, но продолжала играть.

– Руки вверх! Повернитесь!

Это был голос Федерико.

Терять ей было нечего.

С закрытыми глазами, с полной самоотдачей она выводила минорные ноты грустной мелодии, которая когда-то ознаменовала их расставание, постепенно переходя к танцующему стаккато[1] в конце пьесы – музыкальному воплощению радостного воссоединения двух влюблённых.

Судьба распорядилась иначе.

«Он оказался прав», – внезапно подумала Софи, играя сквозь слёзы последние ноты.

Однажды они снова будут вместе. Тогда, уже измученный болезнью, он сочинил для неё эту пьесу и своим последним желанием устроил так, чтобы этот момент настал. Момент, когда она снова почувствует его присутствие, даже если их по-прежнему разделяет грань между жизнью и смертью. Но ненадолго. Скоро она последует за ним.

Пока тянулась последняя, протяжная фермата[2], в ней разлилось глубокое спокойствие, но ожидаемого умиротворения она так и не ощутила. На сердце оставалась тяжесть.

– Фрау фон Савицкая? – окликнул её Федерико, шаги приближались.

Она повернулась к нему.

– Да, это я.

– Боже правый! – воскликнул он. – Я уж думал, перед самой пенсией мне доведётся схватиться с грабителем! Да что вы тут делаете, ради всего святого?

– Смычок и скрипка должны были соединиться в последний раз, – тихо ответила она. – Таково было предсмертное желание Паганини.

– Так это… его смычок?! Я думал, он утерян!

– Пусть потомки так и считают. Маэстро хотел быть уверен, что после меня никто больше не коснётся его любимого инструмента. Поэтому он завещал скрипку музею, а смычок – мне.

– Какая честь! – Федерико ахнул. – Но как так вышло? Вы были близки с Паганини? Ни разу не обмолвились!

– О, это долгая история. – Она вздохнула. – Если я начну рассказывать, мы до утра не сдвинемся с места.

Федерико улыбнулся и взглянул на ряд стульев для посетителей у стены.

– Не страшно. У меня нет важных дел этой ночью. Главное – уйти до рассвета, – добавил он с усмешкой. – А если ваш рассказ затянется дольше – у меня вся вечность в запасе.

– У меня времени не так много… Но и вправду я чувствую, что, только рассказав свою историю, обрету покой. Да и детям, внукам следовало бы её записать… Вот только успею ли?

Задумчиво опустившись на стул, Софи положила скрипку на колени, прикрыла её руками – и перед глазами поплыли образы. Того, как всё начиналось в Вене. Тогда она была ещё молода…

В тот морозный, солнечный мартовский день, возвращаясь с рынка через подтаявший снег мимо собора, Софи внимательнее обычного вглядывалась в лица прохожих и даже не бросила привычного тревожного взгляда вверх – на покосившуюся башню величественного собора Святого Стефана. Её больше не заботили камни, которые могли сорваться с высоты и упасть прямо на её бедную голову. Женщина надеялась на случайную, пусть и маловероятную, встречу с лучшим скрипачом мира – тем самым худым длинноволосым мужчиной в поношенном фраке и цилиндре, покорившим семь тысяч слушателей в миланской Ла Скала. Его игра была непостижимой: сложнейшие пассажи на одной струне, прыжки и двойные ноты с невероятной скоростью, а ещё – обманчиво точные имитации звериных голосов.

Ходили слухи, будто Никколо Паганини продал душу дьяволу. Но и этого было мало: его обвиняли в том, что он собственными руками задушил бывшую возлюбленную, чтобы сделать из её кишок скрипичную струну – ту самую четвёртую струну, извлекавшую звуки, каких человеческое ухо прежде не слышало. И теперь это итальянское исчадие ада и убийца по приглашению князя Меттерниха должен был выступать на императорской сцене – без малейшего вмешательства властей.

Казалось, весь город затаил дыхание.

Софи не знала, что думать об этих сплетнях.

Одиннадцать дней назад знаменитый виртуоз прибыл в заснеженную Вену в карете и поселился с женой и маленьким сыном в Траттнерхофе[3]. С тех пор только о нём и говорили.

Софи переложила тяжёлую рыночную корзину (в ней среди прочего лежала курица для бульона) из правой руки в левую. Её усталое дыхание превращалось в белые облачка на холодном воздухе.

На площади Святого Стефана она поставила корзину на брусчатку, чтобы перевести дух. Разумнее было бы обойти собор и сразу отправиться домой, но раз уж Софи здесь, почему бы не свернуть в другую сторону – направо, на оживлённый Грабен?[4] До Траттнерхофа, стоявшего в переулке с тем же названием, было всего пять минут. Может, удача ей улыбнётся и позволит хоть мельком увидеть виртуоза?

Через считаные часы вся Вена обсуждала, что Паганини снял квартиру в самом большом здании города, занимавшем целый квартал. Софи подумывала присоединиться к зевакам, которые с утра до вечера толпились у входа в надежде его увидеть. «А вдруг он выйдет как раз сейчас?» – размышляла она, хотя трезво оценивала шансы как ничтожные.

Маэстро считал репетиции излишними – даже венскому оркестру пришлось смириться с партитурами, где были прописаны лишь их партии, а соло Паганини обозначались простыми чёрточками.

Софи, с трудом убедив себя поддаться доводам разума, выбрала путь домой. Муж спросит, где она пропадала, близнецы ждут её, да и работы невпроворот. Осторожно ступая по скользкой снежной мостовой, она направилась к дому, огибая собор. У ларька торговки жареными колбасками, стоявшего в тени «Штефля» (так венцы ласково называли свой собор), она снова остановилась, поставила корзину и размяла затекшую руку.

У прилавка прыгал охотничий пёс, лая и требуя свою долю колбасы. Запах был соблазнительным. Софи на секунду задумалась, не встать ли в очередь, но передумала – пора возвращаться в скрипичную мастерскую.

Напротив, у входа в Императорско-королевскую лотерейную контору (как гласила вывеска над резной дверью, здесь продавали билеты аж с 1752 года), она заметила пятерых мужчин. В меховых отороченных пальто и заснеженных цилиндрах, они горячо спорили, и в их речи то и дело мелькало имя «Паганини».

Тут кто-то распахнул окно на третьем этаже украшенного лепниной дома.

– Тихо там, бесноватые! – крикнула круглолицая румяная женщина. – Гнать такого убийцу из города надо, а не аплодировать ему! – И с треском захлопнула створку.

Мужчины опешили, затем разразились хохотом.

– Эта сплетница, видно, слишком много времени проводит на рынке, – фыркнул самый низкорослый, расстёгивая ворот. – Боится – и кого! Шута, призванного нас развлечь.

– Всё равно я на концерт не пойду, – заявил мужчина, явно бывший старшим среди них. – Не стану платить бешеные деньги за то, чтобы слушать убийцу.

– Я хочу увидеть дьявола во плоти! – провозгласил высокий, ткнув тростью в небо.

Софи покачала головой и отвернулась. Люди готовы болтать о чём угодно. И всё же… в каждой сплетне есть зерно правды. «Дьявол? Чушь, кому это в голову придёт в наш просвещённый век. Но убийца?..»

От этого слова её передёрнуло.

В этот момент из лотерейной конторы вышла покупательница. Сначала Софи заметила лишь её широкополую шляпу с лентами, скрывавшую лицо, будто шоры. Женщина поправила цветистый красный кошелёк на запястье, подняла голову – и Софи не успела отвести взгляд.

– Софи, милая! – Блондинка радостно замахала рукой.

«Вот и встреча с невесткой…»

– Как же приятно снова тебя видеть! – воскликнула Флорентина, подбирая полы длинного красного платья и роскошного пальто, отороченного мехом, пока шла навстречу. Софи замерла на месте, кутаясь в свой скромный тёмно-синий плащ, сквозь который мартовский ветер впивался ледяными шипами.

Её невестка всегда уделяла нарядам особое внимание – независимо от того, позволял ли бюджет её мужа Петера такие траты или нет. Он, как и его брат-близнец Пауль, был скрипичным мастером, но его мастерская не приносила и половины дохода брата. Впрочем, он зарабатывал достаточно – будь Флорентина чуть бережливее, они бы давно скопили состояние.

– Я купила несколько лотерейных билетов, – с лёгким смешком сказала Флорентина, указывая на расшитый розами кошелёк, туго набитый бумагами. В её зелёных глазах сверкал озорной огонёк. – Иногда ведь можно и рискнуть, правда?

– Конечно, – спокойно ответила Софи, прекрасно зная, как её невестка привыкла «ловить удачу за хвост».

Флорентина напоминала тех кукол с раскрашенных гравюр из «Венского журнала искусств, литературы, театра и моды»: пальто в красно-бежевую клетку, облегающее фигуру, вызывало у прохожих смесь любопытства и насмешек. Софи невольно признала про себя, что клетчатый узор ей даже нравился – но только не этот вызывающий алый атласный шляпный монстр, украшенный тюлевыми цветами и перехваченный под подбородком бантом. Ни за что бы она не променяла на него свой скромный чепец.

– Ты так бледна, дорогая! – вдруг воскликнула Флорентина, словно продолжая давний разговор. – Ты заболела?

Софи покачала головой:

– Всё в порядке. Просто устала. Тяжёлая корзина, да и близнецы с хозяйством выматывают.

– Как поживают мои крестники? Давай я провожу тебя – мне всё равно по пути.

Софи вздохнула, поднимая корзину. Флорентина, конечно, приписала это тяжести покупок. Она вела себя так, будто ничего не изменилось. Да, раньше они ладили: даже вышли замуж в один день, часто встречались вчетвером – братья обсуждали работу в мастерской, а они с Флорентиной пили кофе в кондитерской. Потом появились дети. У Софи. Не у Флорентины. У последней так и не было детей, и, хотя она никогда открыто не ревновала, она постоянно подчёркивала, что живёт лучше, является идеальной женой и вообще – совершенством. В центре мира Флорентины находилась она сама, и никому другому там не было места. Даже вопросы о крестниках были не заботой, а охотой за сплетнями, которые она потом пустит в ход.

– Ну, расскажи, как мои милые малыши? – допытывалась Флорентина, пока они шли вдоль домов, уступая дорогу грохочущим фиакрам.

– Они уже не малыши, им в этом году уже исполнилось двенадцать. Катерина мечтает закончить учёбу и заняться домоводством, а Кристиан не отрывается от книг – хочет унаследовать мастерскую.

– Мило. Кто бы мог подумать. А как дела в мастерской? У твоего мужа много заказов?

«Кто бы мог подумать». Какое пренебрежительное замечание о детях, которые и учились хорошо, и на скрипке играли прекрасно для своего возраста! Но для Флорентины, конечно, этого было недостаточно. А теперь ещё и расспросы о муже и делах. Как же Софи ненавидела эти допросы! Чего она ждёт? В Вене были четыре скрипичных мастера: две скромные ремонтные мастерские и две – под фамилией Савицкий. Но лишь один из них славился на всю Европу своими копиями Страдивари – её муж, Пауль фон Савицкий. Софи готова была бросить Флорентину прямо на улице, но знала: та тут же побежит жаловаться мужу, а тот явится к ним с претензиями к «невоспитанной жене». Этого она допустить не могла.

– Ну, как мне понимать твоё молчание? – Флорентина изящно приподняла край шляпы, чтобы бросить на Софи осуждающий взгляд, не поворачивая головы. – Дела идут плохо? – Голос её взлетел вверх с фальшивой тревогой, пробуждая в Софи всё больший гнев.

– Ах, Флорентина, что за мысли! – воскликнула Софи, нарочито рассмеявшись. – У моего мужа заказов хоть отбавляй, словно он единственный скрипичный мастер во всей Вене!

«Так тебе, невестушка», – подумала она и продолжила, искусственно смеясь:

– Ты же его знаешь. Он заслужил свою репутацию тяжёлым трудом и теперь в наказание просто не может спастись от наплыва знатных заказчиков.

– Как здорово, – холодно ответила Флорентина. Она слишком хорошо знала, что её муж Петер не мог и близко сравниться со своим братом-близнецом. До сих пор это обстоятельство не вставало между братьями – Петер не был честолюбив и был доволен тем, как шли дела в его мастерской. Но не Флорентина: она не готова была смириться, что в её жизни что-то не лучше, чем у других, и постоянно жаждала больше денег, чтобы окружать себя всё новыми бесполезными безделушками.

Флорентина отвернулась к витринам, словно ища новую тему для разговора.

– Софи, посмотри-ка! Здесь продают маленькие скрипочки из сахарного теста и хлеб «Паганини».

– Прелестно, – односложно ответила она, лихорадочно размышляя, как бы избавиться от невестки, не нарушая приличий.

Казалось, Флорентина почувствовала это, потому что поспешно задала следующий вопрос:

– А вы с Паулем собираетесь на концерт Паганини?

– Нет, он не лучшего мнения о дьявольском скрипаче и потому не желает присутствовать. – Это была полуправда, но Флорентине об этом было знать не обязательно.

– Представляешь, Петер по той же причине отказывается идти! Очень досадное решение, ведь я уже купила билеты на послезавтра, а одной мне не подобает посещать концерты. Но ты могла бы составить мне компанию – было бы чудесно!

«С каких это пор тебя заботит подобающее поведение?» – подумала Софи и тут же догадалась: невестка, видимо, не хотела упустить возможность возобновить контакт и пойдёт на всё, чтобы разведать состояние дел мастерской.

– Это любезно с твоей стороны, Флорентина, но, к сожалению, я не смогу.

– Не волнуйся, деньги за билет возвращать не нужно.

Вот она, прежняя высокомерная Флорентина, делающая вид, будто отказ Софи связан исключительно с бедностью.

– Нет, я действительно не могу. – Живот Софи скрутило узлом, как всегда, когда она попадала в неловкое положение.

– Билеты стоили пять гульденов – сумма немалая, но я могу себе это позволить, не беспокойся. Я с радостью подарю тебе этот билет!

На пять гульденов Софи могла бы кормить свою семью целую неделю, а если экономить, то и две. Но в этом жесте не было искренней щедрости – лишь надменность, и потому она ни за что не приняла бы это предложение.

– У меня слишком много дел, Флорентина, право!

– Полноте, Софи! Неужели ты не можешь оставить хозяйство на три – четыре часа в субботу?

– А кто присмотрит за детьми? Ах да, у моего мужа ведь уйма свободного времени! – Она рассмеялась над собственной шуткой, но Флорентина осталась серьёзной.

– Дети уже достаточно взрослые, чтобы позаботиться о себе. Или, например, твоя соседка – разве она не присматривала за ними раньше? Да и вообще, когда дети были младше, я видела тебя гораздо чаще. Когда мы в последний раз пили кофе вместе?

Софи промолчала, хотя знала ответ: почти ровно год назад.

На следующем перекрёстке Софи с видимым усилием переложила корзину из одной руки в другую, надеясь, что Флорентина наконец попрощается. Но та, казалось, и не думала уходить – напротив, сделала шаг ближе, и Софи почувствовала себя буквально загнанной в угол.

– Что с тобой, Софи? Раньше у тебя находились часы для встреч…

– Раньше! – вырвалось у неё, затем она продолжила более сдержанно. – Времена изменились, Флорентина. У меня много дел, я уже объяснила. И потому мне пора домой.

– Я пойду с тобой – у меня есть время. Вместе мы справимся быстрее!

Флорентина навязчива до умопомрачения: у неё явно были свои планы. Вероятно, невестушка хотела посмотреть, что творится у них дома, чтобы потом посплетничать и возвысить себя. А возможно, ей был нужен предлог заглянуть в скрипичную мастерскую – или, точнее, в книгу заказов, чтобы узнать имена клиентов.

– Ты знаешь, Пауль не любит, когда в доме посторонние – ему нужна тишина для работы. Дело не в тебе.

– Софи, что-то не так. Я знаю тебя уже почти пятнадцать лет, но отдалилась не только ты – твой муж тоже избегает всякого контакта с братом.

– Как я сказала, он очень занят, – сухо ответила Софи. – Не принимай близко к сердцу. Мне правда пора домой. Было приятно пройтись с тобой, увидимся на рынке.

– Надеюсь, ты счастлива! – крикнула вслед невестка.

– Конечно! – бросила Софи через плечо, но её горло болезненно сжалось, и это слово прозвучало глухо и сдавленно. Она покашляла, делая вид, что подавилась, и поспешно свернула в ближайший переулок.

Оглянувшись, чтобы убедиться, что Флорентина не следует за ней, Софи остановилась и глубоко вздохнула. Её обволок аромат свежей выпечки – здесь тоже была пекарня, на прилавке – те же пряничные скрипочки и хлеб «Паганини» в форме скрипки. Детям такие сладости доставили бы радость, но муж её терпеть не мог культ музыканта, вызывавшего у него глубочайшее отвращение. Принеси она домой такие «подарки» – получила бы хорошую взбучку.

Софи моргнула, отгоняя слёзы, и шагнула в Кровавый переулок. Поворот на Домгассе и выкрашенный в пепельно-серый дом, в котором лет сорок назад недолго жил Моцарт, расплылись перед её влажными глазами. Здесь не было ни души – никто не видел, как горячие капельки, спешно покидавшие её глаза, смешивались на её щеках со снежинками.

Казалось, даже Анна Рёберг ничего не заметила. Пятидесятипятилетняя бездетная соседка как раз выходила из подъезда и радостно приветствовала её:

– Софи, как приятно тебя видеть! Живём напротив, а встречаемся редко. Как дела? Я как раз к мяснику. А ты, я вижу, уже с покупками.

Фрау Рёберг была невысокой и, казалось, всегда была в хорошем настроении. Её муж, сапожник, такой же маленький и приветливый, часто чинил детям обувь бесплатно, прося взамен лишь яблочный штрудель с ванильным соусом – по его мнению, никто не готовил его вкуснее Софи. Даже Анна, будучи коренной венкой, охотно соглашалась с этим.

Рецепт Софи нашла в «Универсальной поваренной книге» Анны Дорн, ставшей в прошлом году сенсацией во всех венских домах. Дорн описывала дешёвую, но вкусную кухню – от простой домашней еды до изысканных блюд.

– Да, кое-что купила, – сдержанно ответила Софи. Сейчас ей просто не хотелось ни с кем говорить.

– Плохая погода для марта, не правда ли? Как семья?

– Всё хорошо, спасибо! Я бы с радостью поболтала, но сейчас мне нужно домой.

– Дом сам себя в порядок не приведёт, знаю-знаю, – улыбнулась Анна, демонстрируя белоснежные зубы. – Не хотите ли сегодня вечером прийти с мужем и детьми на ужин? Я приготовлю мясные рулетики! После этих бесконечных зимних дней нам всем не помешает развлечение. Мужчины поспорят о политике, мы с тобой посидим у огня с вышивкой, а для твоих близнецов найдём какую-нибудь игру!

– Сегодня? Очень любезно, но детям нездоровится, и я не хочу их оставлять одних.

Анна озабоченно нахмурилась:

– Ничего серьёзного?

– Нет-нет, не стоит беспокойства. Однако идти в гости им пока не нужно.

– Ну, когда поправятся – дайте знать, приглашение остаётся в силе. Мы так давно не проводили время вместе, а ведь это всегда было так приятно.

– Это правда. – Софи выдавила улыбку, сглатывая ком в горле, чтобы голос не дрогнул. – Спасибо за приглашение. Я дам знать.

– И если тебе вдруг что-то понадобится…

– Спасибо, не стоит, – резче, чем планировала, оборвала её Софи.

Анна смутилась, разочарованно опустив глаза.

– Я обязательно обращусь, если понадобится помощь, – поспешила добавить женщина, не желая обидеть добрую соседку.

– Ну, тогда я спокойна. Хорошего дня!

– Спасибо, и тебе того же.

Быстро отвернувшись, чтобы скрыть вновь подступившие к глазам слёзы, Софи дрожащими руками открыла дверь… и замерла.

Нет, не замерла – заколебалась.

«Это твой дом», – словно уговаривая себя, подумала она и переступила порог.

Повесив плащ у двери, Софи сменила промокшие ботинки на валяные домашние туфли и пересекла прихожую, старательно избегая скрипучих половиц. Она ненадолго замерла, бросив оценивающий взгляд наверх. На втором этаже царила тишина. Тише мыши поставив корзину на кухне, бесшумно разложила покупки и направилась в мастерскую – через коридор, напротив кухни. Здесь она точно не встретит мужа.

Подойдя к верстаку у одного из двух окон во двор – освещение в этой части дома было лучше всего, – Софи в который раз подумала, что верстак нужно переставить. Хуже всего было это чувство страха, ползущее по спине, когда муж неожиданно оказывался за её спиной, а она, увлёкшись работой, не слышала его шагов.

Инструменты на стене – напильники, пилы, резцы, стамески – будто умоляли её взяться за дело, но она чувствовала себя парализованной. Слишком много мыслей роилось в голове.

Заказов действительно хватало – она не солгала невестке: на верёвке, натянутой по всей длине комнаты перед окнами, висели пять скрипок, ожидающих ремонта. Зимнее солнце играло на их лаках, высвечивая оттенки оранжевого и мерцающего красного. А ещё был полуготовый новый инструмент для молодого музыканта по имени Иоганн Штраус – пока ещё без лака. Уязвимость, исходившая от незавершённого инструмента, всегда вызывала у Софи желание поскорее это исправить. Вот только с остальными заказами она уже опаздывала на три недели.

К счастью, Штраус не торопил. «Хорошее дело спешки не любит», – сказал он, попросив лишь доставить готовый инструмент на Рофраногассе, так как сам был слишком занят выступлениями со своим оркестром. Кажется, год назад он взял на себя руководство… Да и с двумя маленькими детьми женщине было не до этого.

Софи вздохнула: она надеялась, что сегодняшний день обойдётся без происшествий. На прошлой неделе выдалось несколько счастливых часов, и её охватило острое желание закончить скрипку, над которой работала уже три месяца: вырезать завиток, подогнать колки, сделать гриф, выточить и подогнать подставку с нижним порожком, установить душку… Но проще сказать, чем сделать. Всё это требовало времени.

Ещё год назад её муж был уважаемым скрипичным мастером. Он часто повторял, что на создание скрипки не должно уходить больше трёх месяцев. «Всего-то пятьсот этапов работы». Её робкие попытки оправдаться – зачастую муж сам был виноват в задержках – он неизменно пресекал взмахом руки. Взмахом, за которым следовала пощёчина.

– Где ты была?

Софи вздрогнула. Опять настолько погрузилась в мысли, что не услышала его шагов. Краем глаза она видела, как Пауль стоит в дверях, держась за косяки, и тихо проклинала себя за невнимательность.

На Пауле был широкий неподпоясанный халат. Его грязные босые ноги неуверенно покачивались, как на палубе корабля, светлая рубаха туго обтягивала живот, а домашняя шапочка съехала вбок по склонам сальных кудрей. Ей не нужно было видеть его лицо, чтобы знать, что оно покрыто багрянцем. Перед ней стоял сорокалетний мужчина, когда-то стройный, ухоженный, один из лучших скрипичных мастеров Вены.

– Я тебя спрашиваю, Софи. – Слова невнятно вываливались из его рта.

– Прости. – Она отвернулась, разглядывая этикетки на флаконах в угловой полке. Надписи «льняное масло» и «спирт» уже почти не читались, и вдруг переклеить их показалось ей самым срочным делом.

– Тебя долго не было, – пробормотал он.

– Мне жаль, на улице скользко, пришлось идти медленно.

Пауль попытался говорить чётче:

– Ты думаешь, скрипки по волшебству починятся… пока ты… пока ты разгуливаешь? Заказы не терпят отлагательств.

– Ты… – начала она возражать, но тут же сжала губы и нервно переплела пальцы на коленях.

– Что ты хотела сказать, моя дорогая?

Спиной она чувствовала, что он приближается.

– Ничего, совсем ничего, – поспешно заверила она.

– Ты не хочешь со мной говорить? – Он остановился прямо за ней, и вскоре она ощутила его грубую ладонь на своей щеке. – Разве я когда-нибудь причинил тебе зло? Ты ведь моя драгоценность.

Осторожно, избегая резких движений, Софи повернула голову вбок, уклоняясь от его прикосновения. Щека горела памятью о последней пощёчине. Всё её существо протестовало и требовало немедленного побега.

– В чём дело? Я тебе больше не нужен? Я для тебя обуза? Ничего не стою? Просто грязь под ногами?

Она хотела ответить, но язык отяжелел и не слушался.

Пауль схватил Софи за плечо, грубо развернул к себе и приподнял её подбородок, заставляя запрокинуть голову. Жест был почти нежным, будто он собирался поцеловать её, но пальцы впивались всё сильнее, когда он продолжал:

– Так ты думаешь, да? Что я пропойца, которому место в канаве, и чем скорее я там окажусь, тем лучше? Это вот так ты обо мне думаешь?

– Нет, – выдавила Софи, съёжившись на табурете. Его пальцы держали голову в болезненном положении – словно она висела на виселице.

– Нет? – переспросил он.

Закрыв глаза, она попыталась покачать головой. Пауль резко ослабил хватку и отшатнулся от жены.

– Хорошо, тогда не буду тебе мешать.

Лестница застонала под тяжёлыми шагами, и пока Софи, потирая шею, поворачивалась к верстаку, дверь наверху громко захлопнулась. Женщина шумно выдохнула, пытаясь заглушить душевную боль. Надо быть благодарной, что на этот раз отделалась легко. Ненависть к мужу была сильнее страха и помогала укрепить внутреннюю защиту. Она не позволит сломать себя так просто.

Софи встала, чтобы собрать ингредиенты для скрипичного лака, и с каждым шагом на её лице всё шире расцветала улыбка. Она сновала туда-сюда, принося к верстаку сосуды: шеллак[5], канифоль, слезинки мастики, смолу элеми, камфору и спирт – вот её секрет, её изобретение.

Все те годы, что муж обучал Софи скрипичному мастерству, – как известно, жена – бесплатный работник, – она тайно разрабатывала этот состав, экспериментируя с пропорциями, стремясь добиться идеала.

Никто не знал о её открытии, даже Пауль думал, что она строго следует его указаниям. Но это был рецепт Софи, её знание, её маленькое сокровище, которое она, как собственных детей, защищала от всего мира.

Женщина склонилась над верстаком и положила кусочек шеллака на чашу, не спуская глаз со стрелки весов. Сосредоточенно нахмурив брови, она добавляла кусочек за кусочком эту смолу, добытую из коры восточных деревьев, поражённых лаковыми червецами.

Стрелка замерла на ста граммах. Софи знала, что, пока руки заняты, голова не будет так много размышлять о её невзгодах. Так было и сейчас, когда она толкла вязкий шеллак в ступке, заставляя его подчиниться замыслу и рецептуре.

На лбу женщины проступил пот. Будучи поглощённой этим почти магическим процессом, она даже не дышала и остановилась, только когда порошка стало достаточно. Другие смолы – по сто граммов канифоли и мастики в виде слёзок – измельчались легче.

Открыв банку с камфорой, она почувствовала резкий запах эвкалипта. Серо-белая масса была жирной, и нож с некоторым усилием разрезал вязкий кусок. Измельчённую камфору она добавила к другим ингредиентам в литровую бутыль. Двадцать шесть граммов элеми – желтоватой смолы с запахом фенхеля – тоже нарезала кубиками, а в конце раздробила селенит на мелкие кусочки, чтобы они прошли через горлышко. Тщательно всё перемешав, женщина заполнила бутылку на три четверти спиртом.

Радуясь, что процесс прошёл без помех, Софи закупорила сосуд и поставила его на полку у печи – тепло ускорит реакцию, и через день-два можно будет фильтровать жидкость.

И тут Софи услышала шаги. Она замерла.

«Только не снова, – мысленно застонала она. – Нет. Нет причин для беспокойства. Пауль, наверное, просто идёт на кухню за выпивкой, он не вернётся в мастерскую», – пыталась она убедить себя. Не в силах пошевелиться, женщина ждала, затаив дыхание.

Через некоторое время шаги раздались на лестнице, затем стихли. Напряжение спадало медленно, но она сосредоточилась на следующей задаче: нужно было приготовить краску для лака.

Она растёрла в ступке «драконову кровь» – романтичное название для красителя из молуккских пальм – и залила тёмно-красный порошок спиртом в другой бутылке. И снова шаги – на этот раз она не успела затаиться.

– Я помешал?

Пауль улыбался, его голубые глаза-пуговицы смотрели спокойно и участливо. Он пытался помириться. В эту улыбку она влюбилась пятнадцать лет назад. Но с тех пор произошло слишком многое.

– Что ты… что ты хотела сказать раньше, Софи?

Подобные разговоры были опасны, когда муж был навеселе – Софи это знала. Но раз уж он спросил… если он хоть раз проявил интерес к делам, возможно, сейчас подходящий момент.

– Пауль, я больше не справляюсь одна, – быстро выпалила она, пока не утратила смелость.

– Вот оно что. Но подмастерье… подмастерье мы позволить себе не можем. Тогда… отдохни пару дней, если хочешь.

– Работа встанет. Книга заказов переполнена…

– Но тебе… тебе нехорошо, я же вижу.

– Ты это видишь? – спросила Софи в изумлении.

– Да, конечно. Ты бледная. С тёмными кругами под твоими прекр… прекрасными карими глазами. И ты похудела.

Софи хотела что-то сказать, но Пауль не дал ей вставить и слова.

– Если так продолжишь, твои прекр… твои прелестные формы, за которые всегда тебя так любил, скоро исчезнут. Ты перестала следить за собой, волосы неопр… неопрятно убраны. Когда ты их последний раз мыла? Ты же знаешь, как мне нравилось, как они отдавали золотом в свете свечей…

Слёзы комом застряли в горле. Как он смеет упрекать её в этом? Глядя на то, во что превратился сам…

– Пауль… я…

– В чём дело? Боишься со мной говорить? Говори! Не мямли! – Мужчина снова начинал терять терпение.

– Я… просто… хочу попросить тебя помочь мне… в мастерской. Как раньше… – Софи невольно втянула голову в плечи. – Я больше не могу.

– Ты хочешь бросить всё?

Софи стиснула губы – ни в коем случае нельзя упрекать его в пьянстве. На глаза навернулись слёзы.

– Софи? Ты ведь не хочешь покинуть меня? Разрушить наш очаг? Всё бросить?

Значит, он догадывался о её мыслях: в них она закрывала мастерскую, сбегала от мужа или уговаривала его встать на путь истинный, но каждый раз звонкая пощёчина жизни – или мужа – напоминала ей, что этому не бывать.

– Нет… Но я умоляю тебя – проводи меньше времени с бутылкой и больше – со мной в мастерской. Помоги мне.

– Помочь? Разве я не даю тебе денег на покупки каждую неделю – и, смею заметить, больше, чем необходимо? Чего ещё ты требуешь? Мои дрожащие руки больше не могут работать, ты прекрасно знаешь. И ты знаешь, что обещала перед Богом. В радости и в горе. Ты обещала! Обещала! Пока смерть не разлучит нас, вот именно! Но если ты решила меня предать – пожалуйста: дверь открыта. Можешь уходить когда угодно.

«Куда? – хотела закричать Софи. – Куда?!»

– Не смею тебя удерживать, Софи. – Посреди фразы он развернулся. – Выбор за тобой.

Софи осталась в ошеломлённом одиночестве. Она опустилась на табурет, уставившись в дверь, сквозь которую исчез её муж.

«Вставай, – приказала она себе. – Вставай и уходи, сейчас твой шанс. Он отпускает тебя». Но нет. В глубине души женщина понимала, что это была лишь игра – он всё знал. Знал, что ей некуда идти. Что она не бросит детей. Он снова победил. В этой игре он всегда будет победителем.

Здесь, в этом доме, у детей были отец и крыша над головой, здесь жил муж, которому она поклялась в верности до гроба, и об этой клятве он будет ей напоминать – даже если для этого ему придётся преследовать её до края света. И тому была печальная, но понятная причина: теперь он существовал только через неё. Он работал её руками, думал её головой, ходил её ногами. С каждым её шагом он высасывал из неё силы, а она принимала это с пугающим равнодушием. Долгую жизнь ей всё равно не было суждено прожить – в этом Софи была убеждена с детства. Может, из-за частых болезней или потому что родители умерли рано, а тётя из Йозефштадта, у которой она росла, твердила, что из неё ничего не выйдет.

Пятнадцать лет назад она встретила Пауля на катке: она поскользнулась, он с нежной улыбкой помог ей подняться, и юная девушка без памяти влюбилась. В тот день в её жизнь вошло счастье, которого, как она всегда считала, не заслуживала – и оказалась права, ведь уже год эта жизнь была похожа на ад. Изо дня в день она молилась, чтобы Господь призвал её мужа к себе и смерть наконец разлучила их. Хотя мысль о побеге среди ночи, пока пьяный муж спит, посещала её не реже – но и то и другое осталось лишь чем-то эфемерным.

Тем временем девушка услышала, как дети вернулись из школы и столкнулись с отцом в прихожей. Она тут же представила, как близнецы замирают в испуге. Лучше не вмешиваться. Всё уладится само. Детей он никогда не трогал. Вскоре дети вошли в мастерскую, а топот мужа затих наверху.

Катерина делала вид, что всё хорошо, а Кристиан едва сдерживал слёзы. Горло Софи сжалось, когда она встретилась взглядом с зеленовато-карими глазами сына – она словно смотрела в зеркало. Близнецы были очень на неё похожи – узкие лица, миндалевидные большие глаза, густые ресницы, тонкие носы и мягкие, чуть припухлые губы. Только тёмные, почти чёрные волосы они унаследовали от отца. Софи молча обняла их обоих. Дочь напряглась, а сын прижался к ней, не желая отпускать.

– Ну что, как школа? Опять списывали друг у друга? – спросила она с доброй укоризной.

Софи искренне надеялась, что дети наслаждаются школьными днями вместе: скоро они не смогут сидеть за одной партой – через полтора года Катерина пойдёт в услужение, а Кристиан начнёт обучение скрипичному мастерству, чтобы со временем перенять дело отца. Она знала, что дочери не по душе уготованная ей роль – та мечтала путешествовать и изучать искусство изготовления скрипок. И уж точно не хотела замуж, но такова женская доля. Общество не одобряло погоню за мечтами – настоящее женское счастье заключалось в доме, хозяйстве и здоровых детях. Хотя в мире было столько других радостей…

– Мы всё делали сами, матушка, и задали только географию, – тихо сказал Кристиан.

Сверху снова донеслись грохот и ругань.

– Вы голодны? – спросила Софи, стараясь отвлечь их.

Как и ожидалось, дети хором ответили: «Да, матушка», – а Катерина добавила таким же тихим голосом: «А можно сладкий пирог?»

– Завтра будет яблочный штрудель, но тесто ещё надо подготовить. А как насчёт блинов с ванильным соусом?

Дети так и подпрыгнули от радости, но привычно сдержали громкие восторги. Как же приятно было видеть их улыбки.

– А ещё… Как вы смотрите на то, чтобы завтра после полудня прогуляться по Пратеру?

– Мы пойдём в парк развлечений?! – Кристиан округлил глаза.

– Можно прокатиться на карусели? – тут же спросила Катерина.

Софи улыбнулась.

– Если вы ещё не сочли себя слишком взрослыми для таких забав, я не пожалею нескольких грошей. Впрочем, карусель «Оптика Нова» и механические птицы тоже любопытны. А если снег не перестанет, возьмём санки.

– Спасибо, матушка! – воскликнула Катерина и на этот раз сама бросилась её обнимать.

– Вы лучшая! – добавил Кристиан, крепко прижавшись к ней.

– Да вы меня сейчас задушите! – рассмеялась Софи, но смех её был тихим.

«Когда я в последний раз смеялась от души?» Пора было навёрстывать упущенное, и завтра представится отличный случай. Работа работой, но нельзя позволить, чтобы жизнь состояла лишь из страха и тоски. Надо что-то менять. И завтра она сделает первый шаг – и шаг непростой. Но она твёрдо решила его сделать. А пока… долг звал.

– Пока я готовлю блины, приберитесь немного в мастерской, хорошо?

– Что мне делать, матушка? – тут же спросила Катерина.

– Отбери напильники, забитые древесной стружкой, опусти их в кипяток, а потом очисти разбухшее дерево щёткой. А ты, Кристиан, возьми тёплую воду и смой клей с деревянных струбцин. Потом натри винты сухим мылом.

– Будет сделано! – обрадовалась Катерина и поволокла менее восторженного брата к верстаку.

Софи смотрела на них. «Как же я хотела, чтобы мои дети росли в счастливой семье». Но как бы она ни старалась сохранить иллюзию благополучия, они замечали и ложь, и уловки, которые должны скрыть правду о разрушенном браке. Только она собралась уйти на кухню, как раздался стук в дверь. Неужели гости? В доме Савицких действовало негласное правило: нежданных гостей тут не жаловали. Может, новый заказчик, не заметивший отдельного входа в мастерскую?

Софи подошла к двери и открыла. На пороге стоял невысокий мужчина лет пятидесяти, с опрятной внешностью. Он слегка склонился в подобии поклона, но счёл излишним снять цилиндр.

– Меня зовут Вильгельм Майенхёфер. Я желаю поговорить с вашим супругом.

Её взгляд невольно зацепился за большую родинку на его щеке, из которой торчал волосок, дрожавший при каждом движении губ. Она буквально не могла оторвать глаз, пока наконец не вспомнила, что должна ответить.

– Его нет дома.

Эта фраза отскакивала у неё как заученная, и произнесла она её с такой твёрдостью, что у гостя и тени сомнения не возникло.

– Могу я передать супругу, чем мы обязаны вашему визиту, господин Майенхёфер?

– Обязательно. – Он нахмурился. – Если к концу недели ваш муж не вернёт карточный долг, ему несдобровать. Я больше не намерен ждать.

Карточный долг. Мысли Софи помутились, она едва могла ухватить хоть одну, пока наконец не сформулировала главный вопрос:

– Сколько?

– Тридцать гульденов.

У неё подкосились ноги. Тридцать гульденов. Почти два месяца её рыночных расходов. Вот почему супруг так внезапно интересовался заказами. Значит, сбережений у них не было. Точнее, больше не было. И теперь она понимала, почему в последнее время он уходил из дома в приподнятом настроении, а возвращался угрюмым и злым – дело было не только в вине, оно было лишь соучастником истинного дьявола.

– Ну так что? – нетерпеливо спросил мужчина.

– Разумеется, господин, я передам ваши слова супругу, – ответила Софи ровным голосом, стараясь сохранить остатки достоинства.

– Я требую возврата. – Он скрестил руки на объёмистом животе. – Послезавтра, в полдень, я вернусь.

– Но…

Её возражение повисло в воздухе.

Мужчина уже уходил.

Ни вечером, ни на следующее утро Софи так и не нашла в себе смелости заговорить с мужем о визите Вильгельма Майенхёфера. Она готова была дать себе пощёчину за эту слабость, но знала – разговор приведёт лишь к новой вспышке ярости с его стороны. Вместо этого она укрылась в мастерской, погрузившись в работу. Бледное лицо и синева под глазами выдавали бессонную ночь. Чувство голода смешивалось с тошнотой при одной мысли о еде. Яблочный штрудель теперь казался несбыточной мечтой, но своё обещание о поездке в Пратер она сдержит – как только дети закончат уроки. А до тех пор надо работать.

Тридцать гульденов… Мелкие заказы никогда не принесут такой суммы. Гораздо выгоднее новый большой заказ – вроде той скрипки для Штрауса. Два-три подобных заказа в год – и семья могла бы жить безбедно. При обычных обстоятельствах. Но инструмент не сделать за два дня. Может, Майенхёфер согласится на задаток? Сколько скрипок она сделала за пятнадцать лет? В первые годы брака – ни одной. Муж допускал её лишь к черновой работе, когда подмастерья болели. Как ученица она начала с изготовления внутренних клиньев, скрепляющих обечайку. Многие музыканты даже не подозревали об их существовании, хотя эти детали требовали ювелирной точности. Их необходимо ставить под идеально прямым углом… Казалось бы, просто, но её первые попытки были ужасны. Муж тогда снисходительно заметил, что даже опытные подмастерья не всегда справляются. Теперь подмастерьев не было, а мастерская существовала лишь благодаря её лжи.

Да, она лгала. Клиентам – что инструменты делает сам маэстро; детям – что отец лишь «очень занят»; соседям рассказывала сказки о благополучной семье. Что было хуже всего, она лгала самой себе, убеждая, что этот дырявый чёлн ещё держится на плаву. В особенно тяжёлые дни она запиралась в «сокровищнице» – кладовой с древесиной. Сосна из Миттенвальда, клён из Кремоны… Часами она перебирала доски, выстукивала их, слушала, как звенит дерево, выбирала кусок для скрипки Штрауса. Тишина в её доме не сулила ничего хорошего – лишь усиливала тревогу. Довольно страхов! Вдруг – стук в дверь. Софи окаменела.

Майенхёфер? Опять? Желудок сжался. Признаться ростовщику, что муж ещё ничего не знает? Что платить придётся ей? Стук стал настойчивее. Не двигайся. Притворись, что тебя нет. Удары участились, каждый будто бил прямо в душу. Софи зажала уши, съёжившись на табурете.

– Матушка? – Робкий голос сына донёсся с лестницы. Дети должны были сидеть в комнате за уроками.

– Отец спрашивает, где вы. Он сердит, что вы не открываете клиенту…

– Я не слышала стука. Это к парадному, не в мастерскую. Иди назад, я сама приму гостя. Потом проверим уроки – ведь мы едем в Пратер.

Она нарочно повторила это вслух, словно давая обет самой себе. Как ни была измучена, детей подводить не хотела. Дождавшись, когда шаги сына замолкнут, она распахнула дверь – пока не передумала.

Но на пороге стоял не Майенхёфер. Высокий незнакомец прижимал к животу футляр из потёртой красной кожи. Ветер трепал подол его чёрного плаща, припорошенного снегом. Из-под цилиндра спадали влажные от снежной крупы локоны. Ухоженные бакенбарды обрамляли впалые щёки. В курчавой бородке искрились снежинки.

Никколо Паганини.

Её глаза не могли ошибиться. Неужели он пришёл сам, средь бела дня?

– Милостивый государь соблаговолил посетить нас? – вместо приветствия вырвалось у Софи.

Визитёр молча изучал её взглядом. Она поспешно сделала книксен.

– Добрый день, маэстро Паганини! Прошу вас в мастерскую.

Тут она заметила жену музыканта и мальчика лет трёх, скромно стоявших позади. Ребёнок, похожий на девочку в тёмно-красном платье с кружевным воротником, уцепился за руку отца.

– Мой сын Ахилл, – представил его Паганини с непривычной для Софи отцовской гордостью.

Жена музыканта осталась у порога.

– Антония Бьянки, – отрекомендовалась она.

Её лицо словно окаменело, между густыми бровями застыла гневная морщина. Тонкие губы обрамляли тёмные усики. Заострённый подбородок – точь-в-точь как у сына.

Паганини расстегнул плащ, обнажая поношенный фрак и высокий крахмальный воротник, стянутый массивным галстуком. Казалось, голова скрипача, как у античной статуи, намертво соединена с туловищем. Скрипичный футляр он не выпускал из рук. Не снял и цилиндр. Подойдя к верстаку, долго рассматривал лежавшую там покрытую лаком скрипку, затем молча обошёл мастерскую, внимательно изучая медные и деревянные шаблоны, аккуратно разложенные на полках.

Софи выдержала этот осмотр спокойно. Она знала – ни один контур, ни одна дека или завиток не пострадали от сырости. Ни одна форма не была подклеена бумагой, как делают иные мастера, экономя на новых лекалах.

– Где il Maestro?[6] – нарушил молчание Паганини. – В Италии мне рекомендовали вашего мужа как лучшего скрипичного мастера Вены.

«Бывшего лучшего мастера», – мысленно поправила его Софи. Горечь, как яд, разлилась у неё во рту. Она натянула улыбку.

– Благодарю вас за высокую оценку. Мой муж сейчас у клиента.

– А подмастерья?

На этот раз Софи выбрала правду. Полуправду. Нечто наиболее близкое к правде.

– Мастер работает один.

– Как любопытно! Ну, когда он вернётся?

Боже, как она ненавидела этот вопрос.

– Точного времени сказать не могу. Но я привыкла принимать заказы вместо мужа. Если вы… то есть…

– Sí, sí[7]. У меня работа для вашего мужа.

Он бросил плащ на рабочий табурет, прежде чем Софи успела его подхватить, и поставил футляр на верстак, заслонив собой содержимое.

Раздался тихий щелчок.

Он повернулся – и Софи увидела скрипку.

– Гварнери дель Джезу! – вырвалось у неё.

Как же ей хотелось, чтобы он сейчас провёл смычком по струнам! Хотя бы один звук… Но в тот же миг её пробрала дрожь: а вдруг одна из этих струн действительно сделана из человеческих кишок? Из женщины, которую он убил собственноручно?

– Ах, вы знаток! – впечатлённо кивнул Паганини.

– О, да что вы… – поспешно отмахнулась Софи. Ведь жене и матери не пристало разбираться в таких вещах. – От мужа я слышала, что у Гварнери особые эфы[8] – удлинённые, почти эксцентричные. И завиток тоже характерный. Видите, он вырезан быстро, ведь на звук он не влияет.

– Настоящий знаток! – обрадовался Паганини, вполне удовлетворившись её объяснением. – Мою скрипку сделал итальянский мастер Джузеппе Гварнери сто лет назад. Мне её подарил меценат, когда я был молод. А теперь… случился небольшой казус.

Он с трудом подбирал немецкие слова.

– Мне тяжело расстаться с моей любимой скрипкой – её зовут «Пушка». Но её нужно починить. – Паганини достал из фрака листок бумаги. – Мне нужна новая подставка. И проблема с грифом – ноты звучат нечисто, с шипением. Может, его нельзя больше стачивать? Нужен новый. И подставка тоже, ведь старая не подойдёт. Это возможно?

Мысли Софи скакали обезумевшим табуном: смена подставки – пустяк, но для замены грифа придётся снять струны… Из-за этого корпус станет неустойчивым, в худшем случае – внутри упадёт душка, душа скрипки. Это была бы катастрофа. Да и гриф сильно влияет на игру. А это не просто какая-то скрипка… С другой стороны… Какая честь – ремонтировать Гварнери великого виртуоза! Его «Пушку», которую он доверяет не каждому. С таким именем в книге заказов репутация мастерской взлетит до небес. Да и гонорар…

В уме Софи уже мелькали цифры: девять гульденов за гриф, один – за заготовку, шесть – за подставку. Шестнадцать гульденов. Больше половины долга одним махом.

– Я с радостью принимаю заказ, – услышала она свой голос.

– Но мне нужна скрипка завтра к двенадцати, sí? Концерт в Редутензале[9] – две тысячи слушателей.

– Завтра?! У вас же есть запасная скрипка?

– Нет. Я играю только на ней. Il mio Cannone violino[10]. Как вы говорите по-немецки… Она – моя душа.

Завтра. Только эта скрипка. Его душа. Её улыбка исчезла. Паганини тут же заметил.

– Времени мало, я знаю. Может, мне найти другого мастера? С подмастерьями?

– Не нужно! Инструмент будет у вас завтра утром. Будьте спокойны.

Антония Бьянки возмущённо подняла брови, что-то резко сказала мужу по-итальянски и бросила на Софи презрительный взгляд. «С этой дамой каши не сваришь», – сжалось сердце у Софи. Но на виртуоза выпад жены не произвёл никакого впечатления, и он продолжил:

– Может, хватит и подправки грифа. Я вам доверяю. Заказ ваш.

Паганини бережно уложил скрипку в футляр, обитый красным бархатом.

– Va bene allora[11]. Как насчёт тридцати гульденов за срочный ремонт?

– Более чем щедро! – воскликнула она. – Особенно если вы не хотите менять гриф.

Тут же готова была себя прибить за эту оговорку. Паганини решительно покачал головой.

– О меньшем и речи быть не может. Вы откладываете другие заказы. Итак, тридцать гульденов?

Софи не могла вымолвить ни слова. Она кивнула.

– Отлично. А билеты на концерт у вас уже есть?

От стыда ей хотелось провалиться сквозь землю. Что сказать? Признаться, что у неё нет денег на билеты? Потому что муж пропил и проиграл всё, утешаясь тем, что семья хотя бы не голодает?

Она уставилась на потёртый красный футляр с золотой надписью «Паганини». Буквы словно кричали ей, заставляя чувствовать восклицательный знак.

– Мне очень жаль, но мой муж в тот вечер занят.

– Это печально. Но у вас есть семья?

– Простите?

– Я хочу сказать… может, кто-то составит вам компанию?

– Это… я почла бы за честь, но… Простите, у нас семейное торжество.

– Конечно, понимаю. Но это очень-очень досадно. Для меня было бы радостью видеть вас. – Он взял свой плащ и окинул взглядом комнату в поисках сына. – Achille! Andiamo![12]

В поисках мальчика не было нужды – тот, словно зачарованный, ловил каждое непонятное ему слово, и с момента, как отец отпустил его руку, не сдвинулся с места. Антония Бьянки, смотревшая на Софи с холодным подозрением, едва кивнула и, не прощаясь, вышла в холод, оставив дверь распахнутой.

– Простите грубость моей супруги. Она не хотела вас обидеть, – вздохнул Паганини. – Антония нервничает перед выступлением. Видите ли, завтра она тоже выступает как певица – будет исполнять мои произведения.

Что-то в его тоне заставило Софи насторожиться. Их взгляды встретились. В его глазах читалось что-то дикое, неукротимое, но во влажном блеске тёмных зрачков таились и боль, и отчаянная жажда понимания. Софи словно стояла у двери, ведущей в самую душу виртуоза, и чувствовала, что между ними натянулся тонкий верёвочный мостик – слишком хрупкий, чтобы перейти, но слишком настоящий, чтобы отмахнуться. Она была потрясена. Никогда ещё ей не доводилось заглядывать так глубоко в чью-то душу. И вдруг она поняла, почему чувствует такую близость с этим человеком: дело было в его словах – тщательно подобранные фразы, призванные скрыть ложь. Это чувство было ей слишком знакомо.

Паганини отвёл взгляд, опустился на колени перед сыном, поправил его пальто и взял за руку.

– До свидания, – чётко произнёс он, чтобы мальчик мог повторить, и помахал Софи, поднимаясь. Ахилл старательно повторил слова и рассмеялся. Его смех прозвучал так неожиданно, будто солнечный луч, пробивающийся сквозь грозовые тучи.

На пороге Паганини обернулся и склонился в глубоком поклоне.

– Надеюсь, мы ещё встретимся. Передайте моё глубочайшее почтение вашему супругу.

Когда он ушёл, Софи почувствовала себя будто во сне, в который по капле, по мысли просачивается реальность. Расцвет или падение мастерской – вот что означал этот заказ. С каждой минутой её охватывало всё большее беспокойство – в ближайшие двадцать четыре часа её мир мог превратиться в больший ад, чем тот, в котором она жила до сих пор. Единственное, что могло её спасти, – безупречное мастерство и нечеловеческая скорость.

– Матушка? – донёсся до Софи голос Кристиана. – Разве вы не собирались проверить наши уроки?

Она повернулась на табурете у верстака, где только что снова открыла футляр и с благоговением разглядывала инструмент виртуоза. Сколько скрипок прошло через её руки, но эта внушала особый трепет. Не слишком ли самонадеянно браться за ремонт грифа?

– Вы, наверное, всё сделали правильно, – рассеянно ответила она. Хотя взгляд её был обращён к детям, застывшим в дверном проёме, мысли витали далеко – она представляла Паганини на сцене, поднимающего руки для игры, и его беспомощный взгляд в зал – ведь скрипки у него нет.

– Мы идём в Пратер? – спросил Кристиан.

– Матушка? – осторожно переспросила Катерина.

Это вернуло её в реальность. Боже, да о чём это она? Пратер… Грустно вздохнув, она подыскивала слова, чтобы объяснить, что поход отменяется. Вдруг её взгляд упал на детские ноги – брюки Кристиана стали коротковаты, подол любимого тёмно-красного платья Катерины был тоже заметно выше, чем нужно. За зиму она уже несколько раз отпускала швы, но дети так быстро росли… Теперь только шить новое – а для этого нужны деньги на ткань.

– Почему вы не отвечаете, матушка? – В голосе Кристиана уже сквозило осознание разочаровывающей действительности.

Как бы ей самой ни хотелось этой прогулки, заказ был важнее. Дети уже достаточно взрослые, чтобы понять это.

– Мне очень жаль, но сегодня мы не пойдём в Пратер. У меня срочный заказ – его нужно выполнить к завтрашнему дню.

При виде разочарованных лиц детей Софи пронзила боль. Но ничего не поделаешь.

– Представьте – сегодня у нас был сам великий виртуоз Никколо Паганини! Он оставил мне на ремонт свою драгоценную скрипку Гварнери. Какая честь для нашей мастерской!

– Сам скрипач дьявола? – Кристиан округлил глаза. – И вы впустили его? Говорят, он заключил сделку с нечистым!

– И что он убил женщину, чтобы сделать струны из её кишок, – шёпотом добавила Катерина, бросая испуганный взгляд на футляр.

Софи вздохнула. Слухи дошли даже до детей. Впрочем, учитывая, что весь город только об этом и говорил…

– Это всего лишь сплетни. Вспомните девятую заповедь.

– Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего, – хором ответили близнецы.

– Но, – не унимался Кристиан, – учитель давал нам читать «Винер цайтунг»[13] – там написано, что маэстро действительно сидел в тюрьме пять лет.

– Насколько я знаю, пресса лишь предполагает, что это правда, – спокойно возразила Софи. – Но признание в неуверенности не поможет продать газету. На сплетнях хорошо зарабатывают. Итальянские газеты не подтверждают тюремного заключения. К тому же это было больше десяти лет назад. А я могу сказать, что он очень вежливый и скромный человек, несмотря на свою славу.

– Это ничего не значит… – пробормотал сын.

– Конечно нет, – покачала головой Софи. – Но отказ из-за слухов – это не то, что мы можем себе позволить. Хватит об этом. Хотите посмотреть на скрипку? Мне нужно заменить подставку и починить гриф.

Дети нерешительно приблизились, будто боялись разбудить спящего зверя, но любопытство взяло верх. Катерина первой заглянула внутрь футляра:

– Да тут борозды, как на стиральной доске!

– Я такого ещё не видел! – воскликнул Кристиан. – На моём грифе тоже есть следы от пальцев, но это… Неудивительно, что даже Паганини не может на ней нормально играть.

Софи обрадовалась, что удаётся отвлечь детей от разочарования.

– Гриф быстрее всего изнашивается при игре – поэтому его делают из чёрного дерева, самого твёрдого материала. Его можно обрабатывать рубанком, когда появляются неровности. Но здесь настоящие кратеры! Паганини редко расстаётся со своей скрипкой. Теперь понимаете, какая у меня сложная работа?

– В таком случае мы, конечно, не можем идти в Пратер, – не по-детски рассудительно заявил Кристиан.

Она рассчитывала на их понимание, но такие взрослые слова из уст двенадцатилетнего мальчика резанули слух.

– Вам грустно, да? – обняла она детей. Молчание и опущенные глаза говорили красноречивее слов. – Знаете что? Я дам вам несколько крейцеров – сходите в Пратер сами!

– Правда можно? – Катерина выскользнула из объятий, широко раскрыв глаза.

– Конечно! Вы идёте вдвоём, да и дорогу знаете. Это недалеко.

– Верно! – оживился Кристиан. – По Вулльцайле до Донауканала, затем вдоль набережной, потом по Франценсаллее через мост – и мы там!

– Не больше получаса пешком, но… – Катерина переглянулась с братом.

– …но мы бы предпочли пойти с вами, матушка, – закончил он её мысль. – Вы ведь тоже так давно не были в Пратере. Мы можем подождать до завтра.

– Идите, идите, – мягко настояла Софи. – Кто знает, успею ли я к завтрашнему концерту? Если нет, мне придётся скрываться.

Дети засмеялись над шуткой, но она невольно задумалась: а что она действительно сделает в случае неудачи?

– Где будет концерт? – поинтересовалась Катерина.

– В Редутензале Хофбурга. Две тысячи зрителей, и тётя Флорентина говорила, что билеты уже распроданы.

– О-о-о, – синхронно ахнули близнецы.

– Вот почему мне нужно срочно приниматься за работу, а вам – бежать в парк и не отвлекать меня.

Она достала из кармана две монеты по двадцать крейцеров и протянула по монете каждому. Кристиан онемел от изумления, и ей пришлось буквально вложить деньги ему в руку.

– Так много? – Катерина разглядывала монету, словно девочка из сказки братьев Гримм, нашедшая талер.

– Не так уж это и много. Вы заслужили. У меня такие послушные и трудолюбивые дети.

– Спасибо, матушка, – поблагодарили близнецы, но не двигались с места.

– Ну же, идите! – мягко подтолкнула она их к двери. – И оденьтесь теплее – на улице холодно.

– Мы переоденемся, – пообещала Катерина.

– Ещё раз спасибо, матушка, – добавил Кристиан.

Софи с нежностью смотрела им вслед. Если бы не они… Дети были её счастьем. С их появлением она узнала, каково это – чувствовать, как твоё сердце бьётся вне твоего тела. Хотя, не будь детей, возможно, она давно нашла бы в себе силы уйти от мужа. Жить в позоре, но самостоятельно.

Нет, ей бы всё равно не хватило смелости. Она оставалась из-за страха перед будущим: после развода её могла ждать лишь жизнь в нищете. С мужем она хотя бы знала, чего ожидать. Даже его вспышки гнева были своеобразной гарантией – предсказуемой, как «аминь» в молитве.

«Хватит. Нужно сосредоточиться».

Софи глубоко вдохнула, успокоилась и только тогда прикоснулась к Гварнери дель Джезу – любимой скрипке Паганини, его жизни и душе. Какое это было чувство! Неописуемое. Что он испытывал, оставляя её здесь? Наверняка он тоже знал это ощущение сердца, бьющегося вне тела, – и не только из-за сына, но и из-за скрипки.

Она разложила на верстаке железный рубанок, резак, спирт, льняное масло, пемзу, полировальную кожу, напильник и стругач.

Что это? Софи насторожилась. Кажется, муж что-то уронил наверху. Или швырнул в порыве гнева. Это не бутылка – иначе звук был бы звонким. Судя по глухому стуку, возможно, книга. Хотя единственная книга у его постели – это Библия. Она ожидала, что сейчас он с грохотом сбежит по лестнице, но, к удивлению, муж остался в комнате, беспокойно расхаживая. Глухие шаги передавались через балки прямо в мастерскую.

Что ж, это можно пережить – лишь бы он не требовал её внимания.

Достав все необходимые инструменты, Софи с благоговением извлекла драгоценный инструмент из футляра, обитого внутри алым бархатом, мягко мерцавшим в свете лампы. Перед ней лежало бесценное сокровище, вобравшее в себя три десятилетия музыки. Если бы полированный кленовый корпус мог поведать, какие страсти кипели вокруг этого инструмента, какие восторги вызывал его голос в руках «дьявольского» виртуоза…

Пальцы её дрогнули, коснувшись лакированной поверхности. В чём тайна магического звучания? Неужели четвёртая струна и вправду… Нет, это абсурд! Софи резко оборвала опасную мысль, но рука сама потянулась к толстой струне ноты соль.

Холодок пробежал по спине, хотя на ощупь она ничем не отличалась от других. Впрочем, разве знала она, как должна выглядеть человеческая кишка, превращённая в струну? Эти бредни газетчиков засели в сознании, как заноза. «Довольно!» – мысленно встряхнулась она, беря мелок. Тщательно отметив положение подставки, Софи стала снимать струны одну за другой, сверяя их между собой. Никакой разницы.

Спиртовой тряпицей женщина протерла потемневшее от времени эбеновое дерево грифа. Взяла в руки рубанок – старинный, с бронзовой оправой, доставшийся её мужу ещё от деда. Лезвие блеснуло, отточенное до бритвенной остроты. Один неверный взмах – и уникальный инструмент будет безнадёжно испорчен.

Левой рукой обхватив изящную шейку, Софи упёрла округлый корпус в колено. Глубокий вдох – и стальное лезвие плавно скользнуло вдоль грифа, оставляя за собой ровную полоску свежей древесины.

На мгновение она задумалась: не закрепить ли скрипку на верстаке, как учил муж? Но ослабленный корпус, лишённый натяжения струн, мог не выдержать. Душка – эта крошечная еловая распорка внутри – легко смещалась. Одно неосторожное движение – и «душа» скрипки выскользнет из своего гнезда, навсегда изменив тот самый, неповторимый голос.

– Соберись! – прошептала она, чувствуя, как от эбеновой пыли першит в горле.

Надо бы повязать платок, но выпускать инструмент из рук казалось кощунством. Тишину внезапно нарушили шаги на лестнице. Сердце ёкнуло: только не сейчас! Но это всего лишь дети – их весёлые голоса долетели до неё от входной двери:

– До вечера, матушка!

Они лишь на мгновение показались в дверях, получив традиционное напутствие, и скрылись, хлопнув входной дверью. Софи позволила себе улыбнуться, представив, как они шагают по заснеженной улице к долгожданному развлечению.

Утешив себя этой мыслью, она снова склонилась над скрипкой. Каждое движение рубанка требовало абсолютной точности – ведь под её пальцами лежала не просто скрипка, а легендарная «Пушка», чей голос заставлял трепетать тысячи слушателей. Одна ошибка – и это волшебное звучание может исчезнуть навсегда.

От чрезмерного напряжения она закусила нижнюю губу, стиснув зубы до боли. Бороздки на грифе уже значительно сгладились – оставался всего один проход рубанком.

Готово!

С облегчением отложив инструмент, Софи взяла напильник, чтобы сгладить следы обработки, затем осторожно провела острой стругой, удаляя мельчайшие неровности. Результат промежуточной работы выглядел обнадёживающе – всё шло лучше, чем она ожидала.

Мелкая древесная пыль щипала глаза. Слёзы застилали взор, пока она не перестала что-либо видеть и вынуждена была потереть глаза тыльной стороной ладони. Они горели огнём, нос распух от раздражения. Но женщина продолжала кропотливую работу, доводя поверхность грифа до совершенства. Кожа на кончиках пальцев почернела, пыль въелась под ногти – отмыть её будет нелегко. Но это её не волновало – важен был только результат.

Кусочком мягкой ткани, смоченной в смеси льняного масла и пемзового порошка, она отполировала гриф до зеркального блеска, затем насухо вытерла его – теперь он сверкал как новенький.

Сквозь жгучую резь в глазах Софи с гордостью рассматривала свою работу. «Не радуйся раньше времени», – одёрнула она себя. Лишь когда скрипка вновь зазвучит, когда все ноты зазвенят чисто и ясно – вот тогда можно будет порадоваться по-настоящему.

Сверху снова раздался шум. Софи отчаянно надеялась, что это ненадолго, но на этот раз грохот только усиливался. Не оставалось сомнений – муж проснулся. И вот уже его шаги раздались на лестнице. В таком состоянии он запросто мог оступиться и рухнуть вниз. Первым порывом было броситься ему навстречу, но её словно парализовало. В конце концов она решила предоставить его дальнейшую участь судьбе.

Почти беззвучно, лишь шевеля губами, Софи начала читать «Отче наш». Другой молитвы, способной призвать Божью помощь, она припомнить не могла. Сжав сложенные ладони вокруг скрипичной шейки, она, невзирая на боль в суставах, продолжала молиться. Ей так хотелось, чтобы рядом оказался кто-то, кто мог бы крепко сжать её руку и придать сил.

Софи не осмеливалась прямо просить избавления от мужа, но всё же молила о милосердном Божьем суде. Однако Высший Судья оставался глух к её мольбам – Пауль уже спустился по лестнице. Через мгновение до неё донеслись звуки его возни в кладовой. Она сразу поняла, что он ищет. «Лишь бы нашёл побыстрее и убрался обратно в спальню, не трогая меня», – мысленно взмолилась она.

Но брань мужа не сулила ничего хорошего. Вскоре он, в расстёгнутом домашнем халате и босиком, ввалился в мастерскую.

– Жена? У нас… – Он вдруг прервался. – Мне это мерещится? Что это ты уселась, как в церкви, молитвы читаешь? Делать тебе нечего?

Она опустила голову, всем существом желая оказаться где-нибудь подальше. Неужели он не мог просто исчезнуть? Пауль стоял посреди мастерской, широко расставив ноги и сжав кулаки так, что костяшки на них побелели.

«По сути, он просто жалкий шут», – подумала Софи. Но горький опыт подсказывал, что даже в таком состоянии в нём хватало сил сбить её с ног одним ударом – для этого ему даже не нужно было сжимать кулак, хватало и раскрытой ладони.

– Я работаю, – ответила она дрожащим, прерывающимся от слёз голосом – раздражение от эбеновой пыли проходило куда дольше, чем от лука.

– Врёшь! Сидишь, в потолок пялишься!

– Это неправда! – вспыхнула она, но тут же взяла себя в руки. Только спокойствие могло её сейчас спасти. – Посмотри, что я сделала. Разве гриф не хорош?

Пауль разжал кулаки и подошёл ближе. По его лицу расплылось удивление.

– Откуда эта скрипка? Да это же Гварнери!

– Именно так… И ты не поверишь, кому она принадлежит.

– Неужели этому… этому Паганини… этому убийце? Ты впустила его в мою мастерскую?

Она проигнорировала обвинение, сохраняя подчёркнуто разумный и спокойный тон.

– Паганини пришёл с семьёй. Он очень вежливый и скромный человек. Пришёл по рекомендации – представь, даже в Италии знают, что ты лучший скрипичный мастер Вены.

Ей пришлось сглотнуть, передавая мужу комплимент Паганини, но это было необходимо, чтобы успокоить его.

– Вот как, – без особого энтузиазма пробурчал он. – И что ему было нужно?

– Сначала он всё внимательно осмотрел – хотел лично убедиться в уровне мастерской. Потом дал заказ и доверил свою скрипку. Нужно заменить подставку и поправить гриф. Разве не чудесно?

– Я с дьяволом не якшаюсь!

Софи замерла с открытым ртом.

– Успокойся, пожалуйста… Это всего лишь слухи. А этот заказ – невероятная честь, мастерская станет ещё известнее.

И тут случилось непоправимое. В этот миг рассеянности, от неожиданности она слишком сильно сжала скрипку. Тонкий щелчок – и душка внутри корпуса сдвинулась с места. Этот тихий звук отозвался в ней оглушительным воплем.

Муж не заметил катастрофы.

– Слухи?! – рявкнул он. – Ты что, не знаешь, что этот дьявольский скрипач сидел в тюрьме за убийство? В камере у него не было ничего, ничего, кроме скрипки. Её оставили, чтобы он не скучал. А потом…

Пауль взметнул руки, пытаясь изобразить позу скрипача, потерял равновесие и сделал несколько шагов назад, пока не нашёл опору.

– А потом он заключил сделку с Сатаной! Продал душу дьяволу, продал, чтобы играть как никто другой на свете. Как никто! – Он тяжело дышал. – Подай табурет!

Она бережно положила скрипку Паганини на белое полотно на верстаке, затем нехотя подкатила мужу табурет. С тяжёлым пыхтением он опустился на сиденье. Руки его дрожали, как осиновые листья.

– Дьявол! Убийца! Сатана! Колдун!

– Пауль, ты совсем утратил разум. Тёмные века уже прошли, ты как-то поздно решил примкнуть к инквизиции.

– В Средне… В Средние века этого… этого одержимого, этого… – Он явно не мог подобрать подходящее слово. – Сожгли бы! Сожгли бы его!

– Пауль, прошу тебя, возьми же себя в руки. – Упавшая душка отошла на второй план, хотя это и была настоящая трагедия. – Мне нужно работать. Я получила от Паганини заказ, который принесёт нам тридцать гульденов.

Она сделала особый акцент на сумме, надеясь, что Пауль очнётся, – и это сработало. Сначала он не ответил, затем уставился на неё с открытым ртом и наконец беззвучно повторил:

– Тридцать гульденов?

– Да, именно столько. Щедрая плата. Если я починю скрипку к завтрашнему концерту. Гриф я уже поправила. Посмотри, как хорошо получилось. Но вот душка упала…

– Душка? И ты сидишь сложа руки?

«Это невыносимо», – подумала Софи. Она избегала прямо говорить, что это он её отвлекает, и вместо этого осторожно ответила:

– Я бы хотела продолжить работу.

– Нет, ты сейчас пойдёшь за покупками.

Он выглядел жалко и всё же внушал ей почти животный страх. Глаза его злобно сверкали. Софи догадалась, чего он хочет. Ситуация накалялась – помимо срочного заказа между ними существовало молчаливое соглашение, что хотя бы алкоголь он покупает сам.

Ещё несколько месяцев назад она была строга и присматривала за тем, что и сколько он пьёт, и в порыве отчаяния однажды вылила найденные запасы. Но последующая вспышка гнева мужа была настолько ужасной, что перечить ему не было смысла. Вена на шее Софи болезненно пульсировала – она собиралась возразить, но затем решила сделать вид, что не понимает.

– Но я уже ходила.

– Ты сейчас пойдёшь и купишь!

Что именно, он не уточнил, но это и не требовалось.

– Пауль, умоляю, мне нужно работать, срочно, нельзя терять времени – и ты знаешь почему.

Она сделала ударение на последних словах, оставив их многозначительными, пытаясь поймать его взгляд. Муж уставился на неё стеклянными глазами. Софи пыталась достучаться до него, вести безмолвный разговор, сказать, что он сгубит всю семью, если не бросит пить. Куда делся тот мужчина, в которого она когда-то влюбилась? Когда Пауль потерял себя? Что заставило его забыть всё, что ему было дорого, и ступить на эту кривую дорожку?

Пауль поднялся и зашагал к ней. «Во что он превратился?» – с отвращением подумала Софи. При его виде она испытывала лишь омерзение – и страх, особенно когда он сжал кулаки, оказавшись в шаге от неё.

– Ты сделаешь, как я сказал. Я твой муж!

Если бы взгляды имели вес, то этот был бы сродни пушечному ядру. Софи внутренне сжалась, но внешне старалась сохранить твёрдость, чтобы он не почувствовал слабину. Не Паганини заключил сделку с дьяволом – её собственный муж. Более того, Пауль сам стал дьяволом, ищущим пособника. Какая ирония, что его возмущает Паганини.

Ей претило быть его прислугой, но в этот раз разумнее было уступить. Возможно, следовало бы взглянуть на всё это прагматичнее и без лишней драматичности. Да и если подойти к делу с цинизмом, бутылкой больше или меньше – уже не играло никакой роли.

Если бы она уступила сейчас, он остался бы доволен и ей больше не пришлось бы опасаться его побоев. Она сходила бы за покупками, он получил бы свой шнапс, а она могла бы спокойно работать до глубокой ночи. Именно этот путь она и избрала бы.

Однако в одном она должна была настоять:

– Ладно, Пауль, – как можно спокойнее ответила она, – но тогда дашь мне денег из своей шкатулки. То, что ты мне даёшь на ведение хозяйства, для этого не предназначено.

– Мне наплевать! – прошипел он. – Всё это мои деньги! Всё моё! Всё принадлежит мне! И ты тоже. Ты моя жена!

Он вцепился ей в плечи, притягивая к себе. Софи попыталась отстраниться, но его хватка была железной – безжалостной, словно он зажал её в тисках.

– Ты делаешь мне больно! – вскрикнула она.

– Так и надо, раз не слушаешься! – Он рванул её к себе, и его отвратительное дыхание отравило ей воздух.

– Я же иду, – задыхаясь, проговорила она. – Но я не могу тратить деньги, которые ты выдал мне на дом, на твой шнапс!

– Нет, можешь… – Его голос опустился до угрожающей глубины, от которой у неё побежали мурашки. По опыту она знала: оставалось совсем немного, прежде чем он ударит. Зачем он заставлял взять деньги, оставленные на еду? Его шкатулка лежала в запертом ночном шкафчике у кровати, и, вероятно, ему просто не хотелось лишний раз подниматься по лестнице.

– Я могу принести твою шкатулку, – предложила она.

– Нет! Не смей! – Он буквально выплюнул слова ей в лицо, и брызги слюны, острые как иглы, впились в её щёку. Она дёрнулась назад. Она не понимала, почему ей нельзя принести шкатулку. У неё был свой замок, ключ от которого он всегда носил при себе, так что он мог не бояться, что она тайком возьмёт оттуда деньги. Или, может, он уже швырнул шкатулку на пол – в ярости оттого, что там ничего не осталось? Её обдало жаром. «Не подавай виду», – строго напомнила она себе.

– Почему нет? – спросила она, всё ещё надеясь, что он не подтвердит её худшие подозрения.

– Потому что там ничего нет! – выкрикнул он, швыряя правду ей в лицо. – Ничего! Ни-че-го! Ни-че-го!

Это прозвучало как удар. Осознание было почти так же болезненно, как его кулаки. Это «ничего», это яростное повторение – вызвало в ней панику.

– Ничего? – переспросила она, задыхаясь, отказываясь верить.

Это взбесило его ещё больше.

– Да, ничего! Совсем ничего! И мне нечего пить! Так что шевелись!

Она застыла как вкопанная.

– Ну что ты встала?! – Он отшвырнул её с такой силой, будто выплёскивал ведро помоев, и она, пошатываясь, полетела к двери.

Софи едва успела выставить руки вперёд, прежде чем врезаться головой в косяк, и молниеносно обернулась к Паулю – боялась, что он уже занёс кулаки. Но он стоял на месте и зловеще смотрел на неё. Её дыхание участилось, сердце болезненно колотилось в груди. Пауль медленно сделал два шага в её сторону.

– Если не уйдёшь сейчас же, я убью тебя. Слышишь? Убью, – прошептал он с тихой угрозой.

Тогда она бросилась бежать. Без денег, но сохранив достаточно присутствия духа, чтобы на лету сорвать с вешалки пальто, прежде чем выскочить за дверь. На ботинки времени не осталось.

В войлочных туфлях она бежала по заснеженной Домгассе, свернула за угол на Шулерштрассе, но даже на следующем перекрёстке расстояние до дома казалось ей недостаточным. Ей чудилось, что муж гонится за ней, хотя разум твердил, что он на это не способен. Только на Вольцайле она остановилась, запыхавшись, и оглянулась. Перед ней стоял дом, где несколькими годами ранее открылась первая в городе баня – предмет бесконечных пересудов среди венцев. Неподалёку виднелась аптека «У римского императора» с тремя высокими арочными окнами. Хотя она была в знакомом месте, чувствовала себя потерянной и чужой. Что делать теперь?

Даже если бы она захотела, без денег она не могла купить мужу шнапс, а без шнапса не могла вернуться домой. Однако ей нужно было срочно попасть в мастерскую. Нельзя было допустить, чтобы скрипка Паганини не была готова к завтрашнему выступлению безупречной в своей звучности.

Была и вторая, даже более мучительная забота: ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы дети остались наедине с отцом, пока он не успокоится шнапсом. Нужно было добраться до Пратера и предупредить их.

«Мачакерхоф». С трудом выговорил Никколо Паганини это слово, прочитанное им на вывеске, что красовалась на жёлтом фасаде трёхэтажного дома. Оно было начертано над арочными воротами, выше которых виднелся изящный балкон.

Ещё вчера он хотел рассмотреть этот дом поближе, но Антония, опасаясь любопытных взглядов толпы, что неотступно следовала за ними по городу, настояла на возвращении в их квартиру в Траттнерхофе – всего в переулке отсюда.

– Что значит «Мачакерхоф»? – спросил он по-итальянски.

В отличие от жены, он, готовясь к пребыванию в Вене, прилежно штудировал учебник немецкого языка, ибо впереди его ждало концертное турне по Германии. Антония же быстро оставила эти попытки – грамматика казалась ей слишком сложной, да и сам язык был ей не по душе, как, впрочем, и многое другое.

– Откуда мне знать? – раздражённо ответила она. – Это просто название трактира, по фамилии хозяев.

– Но на табличке у ворот написано: «Вильгельм Майенхёфер».

– Боже мой, ну значит, так звали семью, что основала этот трактир! А теперь пойдём. Andiamo, subito![14]

– Aspetta, aspetta[15], – успокоил он её. – Подожди немного, Антония.

Паганини неудержимо влекло к этому дому – словно магнитом. Он был не похож на прочие здания вокруг, но отнюдь не менее прекрасен. Зажатый меж двух высоких серых строений, он казался лишённым крыши, хотя на самом деле был просто плосковерхим. Но это не умаляло его прелести – напротив, искусные украшения фасада придавали ему особое очарование. Необыкновенная красота, радующая взор, – но его супруга оставалась слепа к диковинкам этого города. Она спешила поскорее снова попасть в мастерскую скрипичного мастера Савицкого. Антония жаждала удостовериться, что починка скрипки идёт как должно.

Маэстро же был твёрдо уверен: его возлюбленная «Пушка» будет готова к концерту, а потому пребывал в полном спокойствии.

Ещё вчера этот дом привлёк его внимание – не только необычным видом, но и весёлым гомоном голосов, смешивающимся со звоном посуды, который и сейчас доносился сюда, на улицу, приглушённый, но живой. Он прислушался к этим звукам, впустил их в себя и решил: завтра на концерте он извлечёт из своей скрипки подобное жужжание, подобный шёпот. Возможно ли это? Проверить он мог лишь импровизацией во время выступления, если того пожелает вдохновение. Ведь, помимо того, что его драгоценный инструмент сейчас в мастерской, прошло уже более десяти лет с тех пор, как он брал скрипку в руки для репетиций.

– Никколо, andiamo!

К чему эта спешка? Им оставалось лишь обойти угол – и вот они уже на Штефансплац перед собором, а оттуда не более десяти минут до скрипичной мастерской.

– Да пойдём же! – Антония дёрнула его за рукав, словно капризное дитя.

«Несносная особа», – мысленно покачал он головой. Пусть лучше берёт пример с их сына. Трёхлетний Ахилл терпеливо ждал, пока отец двинется дальше, и сам с любопытством разглядывал окрестности. Мальчик больше всего любил стоять неподвижно, наблюдая за жизнью и впитывая её всей душой.

– Умоляю тебя, Антония, мы же не бежим от погони. Какая разница, если мы немного задержимся? Мы и так идём без предупреждения – нам ни к чему торопиться.

– Ты ведёшь себя так, будто у нас в запасе целая вечность для прогулок! – вспыхнула Антония. – Я хочу знать, начал ли мастер ремонтировать твою скрипку!

Устало он покачал головой.

– Всё идёт своим чередом. Ты слишком нервничаешь, и мне не хотелось бы, чтобы твои вопли привлекали к нам ещё больше внимания.

И без того за ними неотрывно следили. Хотя никто не осмеливался заговорить, но шёпот и указывающие пальцы сопровождали их на почтительном расстоянии.

– Вопли?! – взвизгнула Антония, взлетев чуть ли не до третьей октавы. Впрочем, тут же одумалась и, шагнув ближе, прошипела: – Да, я нервничаю! И не понимаю, как ты можешь оставаться таким спокойным!

– Так уж вышло, – просто ответил он.

В самом деле, он и сам не мог объяснить. С тех пор как он осмотрел мастерскую, внутренний голос твердил ему: всё будет хорошо, хотя самого мастера он так и не встретил. Обычно ему стоило немалых усилий расстаться с «Пушкой», но именно потому ремонт перед концертом стал неизбежным – он и так откладывал его слишком долго.

Вновь перед ним возник образ жены скрипичного мастера. Она взглянула на него так пронзительно, как никто прежде. Эта женщина увидела его – не «скрипача дьявола», не «колдуна», не «порождение Сатаны», а настоящего Никколо Паганини. Она проникла в самые глубины его души – туда, куда даже его жена не смогла добраться.

– Да у тебя просто железное спокойствие! – Антония чуть не затопала ногами. Она сжала губы и скривилась, не впервые за сегодня.

Никколо вздохнул. Дело было не только в её настойчивости из-за внезапного визита в мастерскую. Антония находила поводы для недовольства во всём. Она никогда не была счастлива. Если жалобы не лились из её уст, значит, она спала.

– Может, зайдём в трактир и перекусим? – предложил музыкант, надеясь сгладить углы и, быть может, за вкусной едой убедить её, что проверка мастерской вовсе не обязательна.

– В этот трактир? Ты совсем разум потерял? Я не намерена пьянствовать среди бела дня!

– От одного стакана не опьянеешь. Да и соки там наверняка есть, а уж еда – и подавно. Я голоден. Разве ты нет?

– Как будто тебе когда-либо нравилась венская кухня! Ты и так ешь как птичка, а теперь ещё рискуешь расстроить желудок перед концертом этой непривычной пищей.

Никколо промолчал – возражать было нечего. Это была слабая попытка избежать визита в скрипичную мастерскую. Ему не хотелось представлять свою реакцию на скрипку без струн и грифа. Ведь и за операцией собственного ребёнка не принято наблюдать.

Он предпринял новую попытку отвлечь Антонию:

– Посмотри, напротив три года назад жил наш соотечественник, Антонио Сальери. Жаль, что не удалось встретиться с ним в Вене. Я давно мечтал навестить его.

– Теперь уже поздно, как ты сам понимаешь, – раздражённо ответила Антония.

– Верно. Он провёл здесь почти всю жизнь. В его жилах текла итальянская кровь, но в сердце он был истинным венцем, хотя никто не желал этого признать. Для венцев он навсегда остался злым итальянцем, покусившимся на их любимого Моцарта.

– Вы бы точно поладили, – язвительно заметила Антония.

– Что ты хочешь этим сказать? – Он оскорблённо скрестил руки на груди.

– Andiamo! – решительно крикнула Антония, сделав несколько шагов вперёд.

Но даже Ахилл не последовал за матерью, оставаясь рядом с отцом и крепко держа его за руку.

– Постой! – окликнул Паганини жену.

Его внимание привлекли звуки скрипки, пробивающиеся сквозь грохот экипажей на широкой улице.

– Что ты опять задумал? – крикнула Антония, когда он с Ахиллом направился обратно по Зайлергассе к главному променаду.

– Хочу послушать. У кого-то там явный талант.

На углу он остановился и с удивлением обнаружил двух детей в серых пальто – мальчика и девочку лет двенадцати, игравших на скрипках у фонтана. Мальчик был в чёрной шапке и синем шерстяном шарфе, девочка – в белом чепце и шарфе цвета её раскрасневшихся от холода щёк. Они были удивительно похожи – возможно, близнецы.

Дети играли без нот, слегка повернувшись друг к другу, полностью погружённые в музыку. Произведение было сложным, но звучало чисто и безупречно. Они ещё не заметили его. Паганини встал поодаль, впечатлённый их игрой. Восхитительно, как ловко двигались их пальцы, несмотря на явно закоченевшие от холода руки. Даже если им было больно, они этого не показывали.

Никто из прохожих не обращал на них внимания – они выбрали крайне неудачное место. Даже он сам, стоя у фонтана, оставался незамеченным в потоке спешащих людей.

Когда дети закончили, он захлопал и подошёл к ним, крепко сжимая руку Ахилла.

– Вы прекрасно играете.

Мальчик тут же опустил скрипку. В его глазах читался страх, а почтительный взгляд выдавал, что он узнал, кто перед ним.

– Господин Паганини… – прошептал он, низко поклонившись. Девочка сделала реверанс.

– Действительно прекрасно! Так держать! – похвалил он детей, которые не могли вымолвить ни слова.

Он бросил взгляд на открытый футляр у их ног – внутри лежало лишь несколько монет. Слишком мало. Достав из внутреннего кармана кошелёк, он вручил каждому сложенную пятёрку гульденов. Глаза детей округлились, их и без того красные щёки запылали ещё ярче. Они снова поклонились, бормоча благодарности. Очевидно, таких денег они ещё не держали в руках.

– Этой бумажкой можно расплатиться у торговцев или обменять на серебряные монеты в Национальном банке.

– Это слишком много, – прошептала девочка. – Мы не можем столько принять.

– Конечно можете! Это ваша плата, а её размер определяю я. Вам нравится играть на скрипке?

Дети радостно закивали. Его тронуло, что они не только извлекали чистые звуки, несмотря на холод, но и явно получали удовольствие от игры, пытаясь заработать этим на жизнь. Так начинал и он сам. Не раздумывая, он достал из другого кармана красную записную книжку, которую всегда носил с собой. В ней лежали три оставшихся бесплатных билета.

– Для вас. Первый ряд. Можете прийти завтра на мой концерт с отцом или матерью.

– Спасибо, – прошептали они.

И по сиянию их зелёно-карих глаз Паганини понял – он всё сделал правильно.

Антония нетерпеливо окликнула его с противоположной стороны улицы, но он сделал вид, что не слышит, и снова обратился к детям:

– У вас есть талант. Пусть ваши души сольются со скрипками – comprende? Тогда весь мир будет у ваших ног.

Он попрощался и направился к жене, лицо которой выражало такую гримасу, будто она откусила лимон.

– Никколо! У тебя просто железные нервы! Мы наконец пойдём?

– Чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь: нам не стоит мешать мастеру в работе. Мы только отвлечём его.

– Но я должна увидеть, начал ли он! Разве тебе всё равно?

– Ты лишь выведешь его из себя, и это ни к чему хорошему не приведёт – разве что к ошибкам. Доверься ему. Он понимает важность заказа, а если возникнут трудности, пришлёт гонца или сам явится в Траттнерхоф. Кто знает, может, он принесёт скрипку уже сегодня вечером.

– Это было бы счастьем. Хотя бы одну ночь я смогла бы спокойно проспать. Эта неизвестность невыносима! Если мы не пойдём в мастерскую, а скрипка не вернётся сегодня, я не сомкну глаз – это я знаю точно! И как я в таком состоянии выйду на сцену на премьере?

– Я не принуждаю тебя завтра петь со мной.

– Ах, так я не должна выступать? – Голос Антонии снова взвизгнул до пронзительного крика. – Вот так фокус! Конечно, ты хочешь славу и все деньги забрать себе, но тут ты просчитался!

Ахилл, державший его за руку, заёрзал – не потому, что хотел идти, а потому, что не выносил ссор. Никколо отпустил руку сына, чтобы тот не слышал каждое слово. Мальчик тут же сделал несколько шагов вперёд.

– Дело не в деньгах – но для тебя, видимо, только в них, – начал он. – Твой мир крутится вокруг богатства и…

Не успел он договорить, как Ахилл споткнулся и упал. Рыдая, малыш остался сидеть на коленях в снегу.

Никколо бросился к нему:

– Mio piccolino[16], что случилось? Где болит?

– Не раздувай из этого драму, а то он расплачется ещё сильнее. Он просто упал, – сказала Антония.

Но Ахилл не пытался встать. Она раздражённо вздохнула:

– Andiamo, Ахилл, ты промочишь штаны!

Никколо наклонился к сыну, чьи рыдания стали громче.

– Он просто притворяется! – воскликнула Антония. – Возьми его на руки, пока не успокоится. Надо идти. Люди уже смотрят.

Он покачал головой, сосредоточившись на мальчике:

– Покажи, mio piccolino, где болит?

Он ожидал, что сын укажет на колени, но, к его удивлению, Ахилл схватился за левую ногу в чёрном сапожке.

– Дай я посмотрю… – мягко сказал он, опускаясь на снег и беря сына на руки.

Но едва он коснулся шнуровки ботинка, Ахилл вскрикнул от боли. Никколо сам почувствовал, будто его пронзило острым лезвием.

– Я понесу тебя, – сказал он, осторожно поднимая сына и усаживая его на бедро.

Ахилл обвил ручонками шею отца и прижал заплаканное лицо к его меховому воротнику.

– Ну наконец-то, теперь можно идти, – сказала Антония, бросив на сына критический взгляд. – Когда из этого ребёнка вырастет настоящий мужчина? Ты его просто балуешь.

– Я делаю то, что считаю правильным, – просто ответил Никколо, поворачиваясь к ней спиной.

– Не туда! – крикнула она ему вслед. – К Савицкому – в другую сторону!

– У Ахилла сильно болит нога, возможно, даже перелом, – бросил он через плечо. – Можешь идти к мастеру одна, раз тебе это так важно. Я возвращаюсь в квартиру и вызову врача.

– Это подождёт и час! Я иду к скрипичнику. В отличие от тебя, меня волнует, будет ли твоя скрипка готова к завтрашнему концерту. Представь, если нет! Две тысячи человек не поймут, почему ты не можешь играть на другой, и будут в ярости из-за отмены.

– Всё будет хорошо, – сказал он с уверенностью.

В глубине души он надеялся, что внутренний голос его не обманывает. Но сейчас у него были другие заботы. Сын был важнее любого концерта.

Софи больше не чувствовала ног. Промокшие войлочные туфли превратились в ледяные глыбы, сковывавшие каждый шаг, пока она брела по Пратеру в поисках детей у их любимых балаганчиков. С тревогой она убедилась – их нигде не было. Ни у павильона с «Оптика Нова», ни у механических птиц. Никто из владельцев не припоминал близнецов, а в такую погоду редкие посетители парка должны были бы запомниться.

«Может, они передумали и повернули назад, увидев, какой снегопад начался? Или пошли за санками?» – но тогда она встретила бы их по дороге. Потом Софи вспомнила, что из-за неподходящей обуви выбрала окружной путь. Сжавшись от холода и страха, она поспешила обратно в мастерскую. Ноги онемели настолько, что она ждала падения и переломов. А мысль о встрече с Паулем без шнапса предпочитала гнать прочь.

За поворотом её ждало зрелище: перевёрнутая карета, под которой оказался человек. Толпа бросилась помогать – кто-то удерживал испуганных лошадей, другие высвобождали дышло, третий успокаивал кучера, отделавшегося сильным испугом.

«Слава богу, это не мои дети», – мелькнуло у Софи, когда она разглядела пострадавшего – мужчину, шокированного, но способного и двигаться, и говорить. Помощников хватало, и она пошла дальше – как вдруг неловко ступила на край сточного жёлоба. Попытка удержаться левой рукой не удалась. Никто не заметил её падения – все были заняты каретой.

Осторожно поднявшись, она проверила ногу. Перелома, кажется, не было. Но на следующем перекрёстке пульсирующая боль в запястье заставила остановиться. Закатав рукав бежевой блузы, она увидела, что рука опухла и покраснела. «Только не это», – мысленно застонала Софи. Рука была ей нужна. Хоть бы вывих, а не перелом…

Дом – нет, не дом, а место, куда она теперь входила только со страхом, – наконец показался впереди. Изнутри не доносилось ни звука. Дрожащими от холода и боли пальцами она полезла за ключом в карман юбки – и замерла. Дверь была приоткрыта.

– Кристиан? Катерина? – тихо позвала она.

Тишина.

– Пауль?

Ни ответа, ни шороха.

Сжавшись от дурного предчувствия, Софи вошла, стряхнула снег с плаща и повесила его на крюк. Детских пальто и сапог не было – как и вещей мужа. Левой рукой, распухшей и неподвижной, она машинально смахнула остатки снега, затем сменила мокрые туфли на домашние тапочки сына.

«Дети задержались, а Пауль ушёл занимать деньги на шнапс и забыл закрыть дверь», – пыталась она успокоить себя. Но вдруг это ограбление? Или дети вернулись, столкнулись с отцом в прихожей, и он… Нет, нельзя даже думать об этом!

Решив проверить мастерскую, она застыла на пороге в ужасе.

Гварнери не было.

Исчезла. Вместе с футляром.

«Не может быть!» – в глазах потемнело. Неужели за это короткое время какой-то прохожий заметил приоткрытую дверь, пробрался внутрь и украл скрипку? За пятнадцать лет здесь даже не пытались красть! Да и любой вор должен понимать – такой инструмент невозможно продать, его сразу опознают.

Ноги подкосились. Софи опустилась на табурет, больше не в силах стоять. А что, если это был не вор? Что, если Пауль забрал скрипку? Если его жажда алкоголя стала невыносимой настолько, что он перестал отдавать себе отчёт в своих действиях? Если он заложил инструмент, чтобы добыть денег? Слишком больших денег, которые тут же проиграет в азарте…

Неужели он действительно готов поставить на кон существование мастерской – существование своей семьи? Готов ли он ради своих мнимых друзей, выпивки и игрищ пойти на всё? «Да», – подумала она с горечью. К сожалению, это было куда вероятнее, чем кража.

Но что бы ни произошло – это был кошмар. И теперь ей придётся немедленно сообщить Паганини о пропаже. Концерт придётся отменить… Желудок сжался спазмом, подкатила тошнота. Но она запретила себе паниковать и заставила действовать.

Может, она ещё успеет найти Пауля, прежде чем он заложит скрипку или продаст её за бесценок. Но где его искать? И где дети?

Софи пронзила ужасная мысль: а что, если дети столкнулись с отцом, когда он выносил скрипку? Если они попытались остановить его и это привело его в слепую ярость? Сердце бешено колотилось, дыхание перехватило. Что, если дети спрятались от него в чулане? Если он причинил им вред? Повинуясь страшному предчувствию, она бросилась вверх по лестнице. Распахнула дверь в просторную детскую – и замерла на пороге.

Кровати у противоположных стен были аккуратно заправлены, синие покрывала без единой складки.

Здесь никого не было.

Яркий солнечный свет пробивался сквозь маленькие оконца, отбрасывая на пол причудливые тени от деревянных переплётов. Снегопад прекратился, и лишь несколько искрящихся снежинок кружились за стеклом, сдутые ветром с крыши. Луч света скользнул по двум письменным столам – тем самым, что близнецы сами смастерили на рождественских каникулах и выкрасили в белый цвет. На столе Кристиана рядом со стопкой книг лежал исписанный лист бумаги.

Неужели он оставил ей записку? Софи торопливо подошла ближе.

Нет, это было всего лишь домашнее задание, которое она ещё не проверяла, – сочинение о том, как несколько лет назад Венский конгресс перекроил карту Европы, передвинул границы и создал новые государства. Задумчиво выйдя из комнаты, она осторожно приоткрыла дверь в супружескую спальню – вдруг Пауль, не сняв даже ботинок и пальто, спит там пьяным сном?

Но дом действительно был пуст. Стоило ли ей самой искать мужа и детей? Хватит ли у неё на это сил? Придётся перевернуть весь город – задача безнадёжная! К тому же Паганини нужно как можно скорее сообщить о случившемся, да и гражданскую гвардию следует предупредить.

Спустившись в прихожую, она натянула сапоги, стиснув зубы от боли, когда пришлось шнуровать их почти неподвижной левой рукой.

Софи почти бегом свернула за Штефансплац на главный променад Грабен и вскоре достигла Траттнерхофа, где остановился маэстро Паганини. Двухэтажный портал, обрамлённый коринфскими колоннами, охраняли две мраморные статуи античных героев, возвышавшиеся на резных постаментах из каррарского мрамора и взиравшие на посетителей с холодным достоинством.

Траттнерхоф, это чудо венского зодчества, представлял собою два величественных здания в стиле позднего барокко, протянувшихся по обе стороны узкого переулка. Вот уже полвека он поражал воображение горожан не только своими размерами – шестьсот постояльцев находили здесь приют в роскошных апартаментах и скромных меблированных комнатах, – но и изысканной отделкой фасадов, где каждый завиток лепнины казался шедевром.

Переступив порог, Софи оказалась в просторном вестибюле, где алый ковёр, точно река, струился по мраморным ступеням главной лестницы. Слева, за полированным ореховым прилавком с тончайшей флорентийской инкрустацией, замер в почтительной позе швейцар в ливрее цвета королевского сапфира, с двойным рядом позолоченных пуговиц. Его холёное лицо с аккуратно подстриженными бакенбардами сохраняло выражение вежливой отстранённости, но в глазах мелькнула тень презрения, когда он окинул взглядом её промокший плащ и ветхие башмаки. Он сделал намёк на поклон, растянув губы в заученной сверхучтивой улыбке. Однако по его оценивающему взгляду Софи поняла – он не считал её подходящей гостьей.

Краем глаза она заметила юного пажа в красной униформе с такой же фуражкой, стоявшего навытяжку у мраморной лестницы за стойкой ресепшена со сложенными за спиной руками и непроницаемым выражением лица.

– Имею честь, милостивая государыня. Чем могу служить? – обратился к ней портье.

– Меня зовут Софи фон Савицкая… – Она прокашлялась, так как голос дрожал. – И я хотела бы видеть господина Паганини.

Искусственная улыбка портье исчезла, его лицо стало каменным.

– Господина Паганини? Сожалею, это невозможно.

Софи внутренне вздохнула. Такой реакции следовало ожидать, вопрос был лишь в том, сколько ей придётся рассказать, чтобы этот чопорный цепной пёс пропустил её.

– Я жена известного скрипичного мастера фон Савицкого. Это срочно!

– Это не имеет значения. – Портье отвернулся, достал золотой нож для вскрытия писем из кожаного футляра и принялся за стопку послеобеденной почты, видимо, только что доставленной.

– Это действительно крайне важно!

– Все так говорят, все, – ответил он. – У меня строгий приказ от господина Паганини – его не беспокоить.

Испустив ещё один вздох, Софи решилась рассказать портье ещё немного о своих причинах искать встречи с маэстро.

– Это чрезвычайно важно. Мне необходимо немедленно поговорить с господином Паганини! – С каждым словом она говорила всё громче.

Портье отложил нож, и на мгновение Софи подумала, что наконец пробила его броню. Но тут надменный страж лишь поднял густые брови и с обидой ответил:

– Милостивая государыня! Прошу соблюдать приличия, иначе мне придётся немедленно попросить вас покинуть Траттнерхоф. Сообщите мне, что нужно передать, и я доставлю господину записку.

Последняя фраза прозвучала так, словно эту записку можно было сразу же бросить в огонь. Софи взглянула на позолоченную табличку с именем на лацкане портье и приняла решение.

– Господин портье, вы немедленно отправите пажа в апартаменты господина Паганини и передадите маэстро, что фрау Софи фон Савицкая ждёт его с экстренным личным сообщением. Если вы этого не сделаете, это будет стоить вам места – в этом можете не сомневаться.

Портье словно пробудился. Видимо, озадаченный, он заморгал. Похоже, до него начало доходить, что он, возможно, недооценил, с кем имеет дело. Он кивнул пажу, который тут же направился исполнять поручение. Софи отвернулась от стойки, давая понять, что разговор с её стороны окончен, и стала искать, чем бы отвлечься.

Хотя паж отсутствовал меньше минуты, для Софи время тянулось как вечное ритенуто. Она так нервничала, что с трудом подбирала слова, которыми сообщит Паганини ужасную новость.

В отчаянии она посмотрела на лестницу. Если он появится сейчас, она не сможет вымолвить ни слова. Как вообще можно сообщить маэстро такую катастрофическую новость? Внезапно Софи пожелала, чтобы он заставил себя ждать как можно дольше, хотя это ничуть не облегчало спазмы в животе, становившиеся с каждой секундой всё мучительнее. Боль в запястье отошла на второй план.

Женщина старалась не подавать вида, так как портье продолжал пристально за ней наблюдать, но вот-вот готова была потерять самообладание и согнуться от боли. Ей отчаянно хотелось присесть – напротив стойки был заманчивый бархатный диван. Но какое впечатление это произведёт на Паганини?

Софи отвернулась к стене, где под стеклом в золочёных рамах висели грамоты и гравюры, рассказывавшие о славной истории Траттнерхофа. Её взгляд скользнул мимо изображения императора Франца, вручающего хозяину дома почётный диплом, остановившись на газетной вырезке с кричащим заголовком: «Кровавая драма в Траттнерхофе». В памяти всплыли подробности прошлогоднего скандала, когда польский аристократ зарезал здесь своего кредитора. Какой контраст между этим мрачным эпизодом и нынешним визитом великого Паганини!

Женщина вспомнила необычное имя преступника: Северин Ярошинский. Сын богатых родителей, промотавший наследство и уличённый в растрате, против которого уже велись судебные процессы. По роковой случайности он встретил здесь своего бывшего учителя, очень состоятельного человека, что и побудило его совершить преступление. Однако уже через три дня его арестовали прямо в его апартаментах в Траттнерхофе во время роскошного пиршества, где он сорил украденными деньгами. Когда в августе состоялась казнь, вся Вена была на ногах, и Траттнерхоф снова попал в заголовки.

Софи держалась подальше от этих сомнительных событий, и её дети в тот летний день оставались в своей комнате – иначе они могли бы отправиться туда с любопытными одноклассниками. Одна мысль о том, что происходило за этими стенами, заставила Софи содрогнуться. Не лучшая реклама для Траттнерхофа – кому охота спать в постели, где лежал убийца, или находиться в комнате, где он мыл окровавленные руки?

Чудо, что Траттнерхоф, учитывая слухи, окружавшие Паганини, вообще согласился принять его. Видимо, престиж, который сопровождал артиста, перевесил дурную сторону его славы. Но что, если дом снова окажется в центре скандала из-за пропавшей скрипки и пресса задастся вопросом – почему Траттнерхоф после прошлого скандала разместил у себя гостя, подозреваемого в убийстве?

Внезапно на лестнице послышались шаги. Первым появился паж, за ним – высокая, почти призрачная фигура маэстро в поношенном, но безупречно сшитом фраке. Мерными шагами, своими длинными, почти долговязыми ногами он спускался по ступеням, держа в руках свой узнаваемый, потрёпанный красно-коричневый скрипичный футляр, словно младенца.

Софи замерла. Скрипка была у него! Как это возможно? Тысяча мыслей пронеслась в голове, словно вихрь шестнадцатых нот в престо. Она сделала глубокий реверанс, чувствуя, как дрожат колени.

– Достопочтенный господин Паганини… – У неё перехватило дыхание.

– Давайте отойдём в сторону, – сказал Паганини.

Сердце болезненно колотилось в груди, и на мгновение ей показалось, что она вот-вот задохнётся.

Паганини остановился в углу у портала.

– Послушайте… – начал он приглушённым тоном, и она заставила себя встретиться с ним взглядом, хотя боялась этого. Он выглядел серьёзным, но, если она правильно оценила ситуацию, не был на грани ярости.

– Моя жена была в мастерской… – продолжил он. – Она хотела проверить мастера, потому что волновалась, будет ли моя скрипка готова к концерту. Дверь была открыта, никого не было, моя жена очень, очень рассержена.

– Вы абсолютно правы. Непростительно, что дверь не была заперта, – тихо, почти шёпотом ответила Софи. – Я…

Если бы она могла хотя бы объясниться. В отчаянии она искала нужные слова и смятенно подняла глаза на маэстро. Паганини смотрел прямо в них, удерживая её взгляд, и она почувствовала себя бесконечно беспомощной.

«Неужели я должна поведать ему об этой душераздирающей послеобеденной истории? – мысленно терзалась Софи. – О буйном супруге, что, невзирая на долги и безденежье, ринулся на поиски выпивки, оставив двери дома открытыми? О тщетных поисках детей, о неутихающей тревоге за их участь?»

Нет, это были бы жалкие оправдания, неуместные и бесполезные. Ничто не загладит её оплошности. Она обязана была не бежать от мужа, а запереться в мастерской.

– Приношу глубочайшие извинения, – прошептала она, опустив ресницы. – Поверьте, я сознаю всю тяжесть моего проступка.

Дальнейшие слова были излишни – Софи сама понимала, что никакие заверения не искупят вины. Ведь всё могло обернуться куда хуже. Когда молчание затянулось, она робко подняла взор – и тотчас утонула в его пронзительных глазах. И вновь между ними пробежала та незримая нить, внезапно освободившая её от необходимости объяснений. Душа её обнажилась перед ним против воли, и противиться сему она была не в силах. Её охватило смятение. Как мог сей чужестранец, с которым она едва обменялась парой фраз, о коем ходили столь мрачные слухи, читать её помыслы, словно раскрытую книгу?

Смятение уступило место страху: волна тошноты накатила на неё, голова закружилась так резко, что она едва не потеряла равновесие. Всё вокруг грозило рухнуть, всё было слишком. Ей нужно было уйти.

– Мне нехорошо… – пробормотала она. – Прошу прощения.

Резко отвернувшись, Софи было направилась к двери.

– Momento, momento![17] – крикнул Паганини, когда её рука уже лежала на металлической дверной ручке. – Вы же не можете уйти без моей скрипки.

Она замерла. Что он сказал? Женщина едва не рассмеялась – от его беспомощного тона и всей нелепости ситуации – и, не веря своим ушам, обернулась на скрипача.

– Простите? – спросила она, будто не расслышала.

– Вы должны взять мою скрипку! Как иначе вы сможете её починить? Я оценил работу… – Он прищурился, сделав вид, будто снова изучает инструмент, но Софи поняла – он смотрел на неё.

Внутри всё сжалось. Он не должен касаться её тайны. Виртуоз приподнял брови, будто что-то разглядел в ней. Уголки его рта дрогнули. Он что-то подозревал? Ждал ли он, что она признается? Должна ли она рискнуть? Быть может, даже обязана?

– Я… – начала она, но его улыбка ясно дала понять: он догадывается. Или знает? Может ли он читать её так легко?

– Гриф получился идеальным… Работа великолепная, такой я не видел ни у одного другого мастера.

Похвала льстила, но ей было неловко. Неужели он не заметил её промаха?

– Я знаю, душка упала… – сказал он, и теперь Софи была уверена: он читает её как открытую книгу.

– Этого никак не должно было случиться… – поспешно ответила она, избегая местоимений, пока не удостоверится в его осведомлённости. К тому же уши швейцара и пажа были слишком близко.

– Но случилось, – возразил Паганини. – Времени вспять не повернёшь. Однако полагаю, завтра к полудню скрипка обретёт прежнее звучание.

Фраза была нейтральной, но взгляд говорил: тайное стало явным. Он знал всё – и всё же не отказывался от её услуг. Более того – вверял ей сокровище вновь. Она проработает всю ночь, решила Софи. Что бы ни случилось. Как бы ни болело запястье. Но что, если времени не хватит?

– Много времени упущено… – добавил он, словно читая её мысли.

Неужели впрямь колдун? Нет, какие глупости! Хотя эта необъяснимая связь, возникшая меж ними с первого взгляда, пугала её больше чернокнижия.

– Если б не моя супруга… – начал он вновь. – Я страшно зол на Антонию.

– Но скрипку могли украсть! – невольно вырвалось у неё.

Он поднял тонкие брови:

– Che cosa![18] Слишком уж случайно явился бы вор в сию минуту… Нет, вором была моя жена.

Торжественно вручив Софи футляр, маэстро заключил:

– …а ныне возвращаю il mio Cannonino в ваши руки.

Софи бросило в жар. Она не верила своим ушам. Какое безмерное доверие! Откуда оно?

– Бесконечно благодарна вам, – прошептала она, принимая драгоценную скрипку. Острая боль в запястье заставила её сжать зубы. Не выпустит сокровище из рук, пока не вернёт его маэстро.

Однако стоит ей выйти с футляром – и любопытные толпы, осаждающие Траттнерхоф, ринутся к ней. Если уж им не удалось увидеть самого Паганини, они хотя бы поглазеют на его скрипку. Только бы это не превратилось в давку, где скрипка снова пропадёт…

– Синьор Хабеляйтер! – обратился Паганини к швейцару. – Позаботьтесь о карете для дамы. Счёт на моё имя.

– Но… – попыталась возразить Софи.

– Никаких «но», – улыбнулся он. Улыбка его была тёплой, как солнечный луч в январский день. Взгляды их встретились – и вновь случилось то невыразимое: мгновение полного понимания без слов.

Внезапно Паганини отстранился:

– Мне пора спешить к сыну. Жена с ним, но он зовёт меня. Врач накладывает гипс.

И, не дав Софи снова рассыпаться в благодарностях, скрипач стремительно взбежал по лестнице.

Как во сне, Софи покинула Траттнерхоф и села в карету. Устроив скрипичный футляр на коленях, она пыталась осознать, что сокровище снова в её руках. Но мир ещё далеко не пришёл в порядок.

Где же были дети? Где её непутёвый супруг?

Сердце сжалось от новой волны страха. В отчаянии она впилась взглядом в заснеженные улицы, мелькавшие за окном. А что, если дети уже дома? Если цинично рассудить – Пауль раздобыл-таки свой проклятый шнапс и теперь спит беспробудным сном, а близнецы мирно ждут её в детской…

Минуточку… А ведь у фонтана были же её дети!

– Стойте! – закричала она. – Немедленно остановитесь!

Кучер мгновенно осадил лошадей. Едва карета замерла, Софи, зажав футляр под мышкой, другой рукой распахнула дверцу. Резкая боль пронзила запястье, но было не до неё – там, у фонтана, действительно стояли близнецы со скрипками.

– Кристиан! Катерина! Я здесь!

Дети опустили инструменты, озираясь.

– Здесь, у кареты! Идите сюда!

Близнецы помахали матери, поспешно убрали скрипки и подбежали.

– Матушка, что вы делаете в карете? – удивлённо спросил Кристиан, его тёмные глаза расширились при виде футляра. – Это же… скрипка маэстро Паганини?

– Долгая история, мои дорогие. Боже, как я за вас переживала! – Голос её дрожал. – Почему вы здесь, а не в Пратере? Зачем вытащили скрипки на этот пронизывающий холод?

Катерина переглянулась с братом, её пальцы нервно теребили шарф.

– Мы слышали… – начал Кристиан, опустив глаза, – как отец швырнул свою шкатулку. Он кричал, что она пуста…

– И у нас не поднялась рука потратить ваши деньги на гулянья, – тихо добавила Катерина. – Мы решили… подзаработать сами.

Софи ахнула:

– Вы что, целый день простояли здесь, на морозе?

– С перерывами, – признался Кристиан, пряча покрасневшие пальцы в рукава. – Мы бегали греться в соседнюю кофейню. А в Пратер и не ходили вовсе.

Сердце матери болезненно сжалось. Она обвела взглядом их продрогшие фигурки, синие от холода губы.

– Я искала вас там! Так переживала! Когда проходила мимо раньше, вас как раз не было.

– Но маэстро Паганини нас заметил! – вдруг воскликнула Катерина, её глаза загорелись. – Он подарил нам три билета на завтрашний концерт!

– В первый ряд! – не удержался Кристиан.

– И дал десять гульденов, – прошептала Катерина, словно боясь спугнуть своё счастье.

Софи замерла, переваривая эту новость.

– Билеты… Десять гульденов… – Она медленно покачала головой. – Он действительно сказал, что у вас талант?

– Да! – близнецы ответили хором, их лица сияли.

– Дети мои дорогие… – Голос её сорвался. – Я так вами горжусь. А знает ли маэстро, кто вы?

– Нет, он не спрашивал наших имён, – ответил Кристиан. – Супруга торопила его, они скоро ушли.

– А мы можем пойти с вами на концерт, матушка? – спросила Катерина с надеждой.

Софи улыбнулась и, не раздумывая, ответила:

– Конечно. Господин Паганини наверняка заметит три пустых места в первом ряду. Вам нужно будет сразу после школы… О господи, вы ведь не успеете. Концерт начинается в полдень.

– Завтра занятия до половины одиннадцатого! – обрадовалась Катерина. – Сам директор объявил – все педагоги идут слушать дьявольского скрипача, чтобы составить собственное мнение.

– Какая мудрость… – пробормотала Софи. – Но вам всё равно придётся спешить – переодеться, добраться до зала…

– Мы уговорим директора отпустить нас раньше! – воскликнула Катерина. – Скажем, что маэстро лично…

– Только без этой девичьей горячности! – строго остановила её мать. – Просить надо с уважением.

– Тогда… – задумался Кристиан, – можно переодеться в школе и пойти вместе с учителями.

Катерина вдруг хихикнула:

– Ага! Ты только потому так говоришь, что у Клары, дочки директора, тоже будет билет!

– При чём здесь Клара?! – Щёки Кристиана вспыхнули малиновым румянцем.

– Влю-ю-юбился! – запела Катерина.

Кристиан уставился в окно, но выражение его лица говорило не об обиде, а о внезапном ужасе.

– Что наш господин отец там делает? – вырвалось у него.

Софи резко обернулась. В переулке, шатаясь, Пауль толкал тяжёлую дверь трактира. Его фигура, окутанная клубами пара, казалась призрачной в зимних сумерках.

– Он пьян? – спросила Катерина без тени удивления.

Софи лишь вздохнула. Дети давно перестали делать вид, что не замечают отцовского порока.

– Возможно, – уклончиво ответила Софи.

– Тем лучше, что он пошёл туда, – с недетской рассудительностью заметила Катерина. – Мы можем спокойно ехать домой.

– Верно, – поддержал её брат.

Ей было больно слышать, как дети говорят об отце, но они были правы.

– К «Демелю»[19]! – решительно крикнула она кучеру, и карета тронулась под щелчок кнута.

– К «Демелю»? – хором переспросили дети, прекрасно зная, что речь о знаменитой императорской кондитерской у Хофбурга, куда вот уже сорок лет венцы прилипают носами к витринам. По блеску в их глазах Софи поняла – они уже видят ряды пирожных и шоколадных конфет.

– А что мы там будем делать? – спросил Кристиан.

– Выберете себе награду за труд – у нас есть время. А дома я сделаю большой шоколадный пудинг. Вы это заслужили.

– Но вам же нужно работать, матушка!

– Успеется, – повторила она, бесконечно благодарная, что дети с ней, здоровые и невредимые. – Ай!

– Что случилось? – испугался Кристиан.

– Пустяки. Поскользнулась, немного подвернула запястье.

– Мы сами приготовим шоколадный пудинг, – решительно заявила Катерина. – А потом поможем вам чинить скрипку, как только сможем.

Софи улыбнулась, покачав головой.

– Это очень мило с вашей стороны, мои дорогие, но боюсь, в этом вы мне мало чем поможете. Зато могли бы сварить мне картофельный суп – я ведь сегодня ещё ничего не ела.

– Сделаем! – хором воскликнули дети.

– А на десерт получите большую порцию нашего пудинга! – добавила Катерина.

– Ешьте его сами, вы же знаете, я равнодушна к шоколаду.

Эта маленькая ложь сопровождала их с тех пор, как дети впервые распробовали дорогое лакомство. С тех пор Софи всегда уступала им свою долю.

– Могли бы ещё развести для меня сушёный овощной бульон из кладовой…

– Вы заболели? – встревожился Кристиан, зная, что мать обычно избегала пустых бульонов. Но она и вправду чувствовала лёгкое недомогание, будто надвигалась простуда.

– Нет-нет, просто чтобы согреться и подкрепиться, я долго бегала по холоду, да и ночь в мастерской впереди…

Дети сладко спали в своих кроватях, а Пауль так и не вернулся домой. Уже не впервой он пропадал до утра за пределами питейных заведений. Грешно ли, что она больше не задумывалась о его местонахождении и не тревожилась за него? Напротив, каждая лишняя минута его отсутствия была ей только в радость – особенно этой ночью.

Особое счастье доставили ей несколько оставшихся капель морфия, найденного ею в ночном столике Пауля. Теперь боль в запястье, туго перевязанном, почти не ощущалась. Хотя работа давалась труднее обычного, движения были медленными и неуклюжими, а мерцающий свет свечи утомлял глаза, она уже вырезала и подогнала душку, идеально повторяющую изгиб дек скрипки. На это ушло три часа – ювелирная работа, ведь душка не приклеивалась, а удерживалась лишь натяжением струн.

Именно в этом заключалась проблема для музыканта: при настройке струны натягивались, и эта хрупкая деталь могла сместиться к грифу, пока не накренится и не упадёт – иногда ломаясь, как случилось у маэстро. Чтобы предотвратить это, Софи провела карандашом по канавкам душки – графит уменьшал трение струн.

Душку из ели она установила через эфы с помощью специального загнутого инструмента, поместив её под самой высокой струной между верхней и нижней деками. Как хирург, проводящий операцию – но куда более ответственную, ведь душка была сердцем скрипки, её душой. Недаром итальянцы называли этот маленький деревянный цилиндр, зажатый между деками, «аnima» – душа.

С неустанным вниманием, миллиметр за миллиметром, она подбиралась к идеальному звучанию. Каждая нота должна была быть не слишком жёсткой и не слишком мягкой, басовые струны – не чрезмерно и не недостаточно глубокими, а обертоны высоких струн – абсолютно чистыми.

В поисках совершенства ей приходилось делать перерывы – не от усталости, а потому что слух утомлялся уже через полчаса. Тогда она переставала различать тончайшие нюансы, и все корректировки сливались в единую кашу.

Софи опустила голову. Если быть честной с собой, она была смертельно уставшей. Виной тому и морфий, навалившийся свинцовой тяжестью. Она накрыла ноги пледом, поставив под них грелку, – несмотря на огонь в печи, женщину знобило.

На рассвете взгляд её упал на часы. Полседьмого. Всего пять с половиной часов до концерта, а ей ещё нужно проверить детей, убедиться, что они услышат будильник. Сколько раз она удивлялась, как они могут проспать этот пронзительный звон! С улыбкой покачала головой. Как бы ни ненавидели близнецы ранние подъёмы, они обожали свой особенный будильник – подарок на десятилетие. Мало кто из их одноклассников мог похвастаться личными часами, а у них были старинные каретные, полученные Софи в обмен на ремонт скрипки. Верёвочный механизм, позволявший кучеру узнавать время в темноте, не работал, но главное – будильник исправно звонил. Ещё полчаса близнецы могли спать безмятежно.

«Поспать бы…» – тоскливо подумала Софи. Несмотря на напряжение, её одолевала зевота. Так хотелось положить голову на верстак и закрыть глаза. Всего на минуточку…

Но она не могла себе этого позволить. Именно эта минута отдыха могла обернуться катастрофой, лишив её возможности найти тот самый, уникальный звук, который могла издать только эта скрипка. Ведь каждый инструмент звучал неповторимо.

Она провела здоровой рукой по лицу, прогоняя усталость. Когда мысли вновь прояснились, она глубоко вздохнула и через эф осторожно подправила положение душки, чуть сдвинув её к струнам. Только бы не переусердствовать! Катастрофа, если придётся начинать сначала…

И тут её рука дрогнула. Чёрт! Неужели сдвинула слишком сильно? «Только не это, – молилась она про себя. – Я так близка…»

Она вознесла к небу безмолвную молитву, сбросила плед с колен и поднялась с табурета. Снова подняла драгоценную скрипку к подбородку. Травмированное запястье, несмотря на повязку и морфий, болезненно отзывалось на тяжесть грифа, и, когда Софи слегка повернула инструмент, чтобы пальцы заняли правильное положение на струнах, ей пришлось резко втянуть носом воздух, чтобы не закричать.

У Гварнери дель Джезу Паганини струны располагались необычно высоко над грифом, и женщине приходилось прилагать больше усилий, чем со скрипками Страдивари, чтобы достичь высоких нот. Да и смычок требовал непривычно сильного нажима.

Она закрыла глаза, сосредоточившись на звуке. Мастерскую наполнил насыщенный тембр – бархатистый в нижних регистрах, сверкающий в верхних. Не та лёгкость, что у Страдивари, – в нём чувствовалось что-то более мрачное, неровное, временами даже неуклюжее и при этом абсолютно совершенное. Софи никогда до конца не верила этому, пока не услышала разницу сама. И вдруг поняла, почему только эта скрипка подходила Паганини.

Расцвет или падение мастерской. Она справилась. Какое облегчение! Слёзы радости текли по её щекам, и она опустила скрипку, чтобы капли не попали на дерево.

Скрипка была готова – ей действительно удалось! После бессонной ночи. В половине седьмого утра. За пять с половиной часов до концерта.

Софи внутренне рассмеялась. Да у неё ещё уйма времени! Сейчас было слишком рано ехать в Траттнерхоф – маэстро ещё спал. Она была уверена, он спит глубоко и спокойно, полностью доверяя ей, – хоть и не понимала почему. Даже будучи готова отдать все силы, она бы не поставила на себя.

Задумчиво она разглядывала «Пушку». Что делало её звук таким уникальным, когда душка установлена правильно? Возможно, секрет был в лаковой формуле, которую каждый мастер хранил как зеницу ока. О Страдивари ходили легенды, что он добавлял в свой таинственный лак девичью мочу – что звучало для Софи слишком фантастично. Более правдоподобной казалась версия о тонком слое поташа между деревом и лаком, защищавшем от жучков и грибка, но также влиявшем на резонанс.

Создание копий скрипок было особым искусством. Двести лет назад, когда Амати, Страдивари и Гварнери работали в Кремоне, брёвна месяцами вымачивались в солёных водах Венецианской лагуны. Пауль же верил, что Страдивари использовал только древесину, срубленную в новолуние, – что не лишено смысла, ведь такое дерево действительно плотнее. Особо ценилась древесина XVII века, Малого ледникового периода – медленный рост делал её лёгкой, но невероятно прочной. Из такого дерева и была сделана «Пушка» с её необычайно толстой нижней декой – одной из причин уникального звучания.

Софи, как и все мастера, знала: копия всегда останется копией. Тайна старых мастеров, вероятно, никогда не будет раскрыта. Но создание реплики было огромной честью и ответственностью – требовалось не только знание точных размеров, но и тонкое понимание души инструмента. Этой души, увы, давно не было в её муже – лишь одна страсть, приносящая страдания.

Она закрыла футляр. Расцвет или падение мастерской. Если бы Пауль знал, чего она добилась… Он узнает сегодня, когда она вернётся с концерта – к тому времени он наверняка найдёт дорогу домой. Хотя ей не хотелось с ним встречаться – скорее всего, он будет невменяем после вчерашнего. Будет ли у него для неё похвала? И почему это вообще её волнует?

Гораздо важнее был момент, когда она вернёт скрипку Паганини, и возможность сидеть в первом ряду на его концерте. Он даже не подозревал, кому подарил билеты.

Была лишь одна проблема: чтобы не уснуть во время концерта после бессонной ночи, ей бы не помешало хотя бы полчаса сна – пока дети не проснутся. Иногда короткий отдых творил чудеса.

Едва закончив эту мысль, она снова зевнула. Стоило ей закрыть глаза – и она мгновенно провалилась бы в сон. Вреда от короткой дрёмы не будет. Она уложила «Пушку» в футляр, обняла его руками и положила голову на сгиб локтя.

Неудобно, подумала она, но потребность во сне была сильнее. Полчаса – не страшно.

Главное – поспать. Просто поспать.

Софи вздрогнула и резко подняла голову. В мастерскую уже проникал дневной свет. Она уставилась на часы.

Полдень.

Святые небеса! В мгновение ока она пришла в себя и вскочила на ноги. Концерт начинался через полчаса – если его уже не отменили.

Неужели и дети проспали? Невозможно, ведь уже день! Наверняка они увидели мать, спящую на скрипичном футляре, и тихонько ушли, уже одетые в праздничное. Должно быть, решили, что ремонт завершён и она просто хотела немного отдохнуть, как и планировалось. Кто мог предположить, что она проспит в такой неудобной позе пять часов? Виной тому были морфий и крайняя усталость.

– Я иду! – крикнула она в сторону двери.

Неужели сам Паганини? Вряд ли. Либо он сейчас нервно шагает за кулисами Редутензала, либо это посыльный с известием об отмене концерта. Почему никто не пришёл раньше? Скрипка-то готова! Какое унижение – и всё из-за её сна. Паганини, должно быть, в ярости – и скоро вся Вена узнает причину отмены.

Она распахнула дверь.

Вильгельм Майенхёфер. В самый разгар дня. Именно его ей сейчас не хватало. На этот раз он приехал на собственном экипаже с золотой надписью «Мачакерхоф» на чёрном лаковом корпусе. Две породистые белые лошади взмылены, из ноздрей валил пар.

Он окинул её презрительным взглядом. Неудивительно – она, должно быть, выглядела ужасно: растрёпанные волосы, помятое тёмно-синее платье, заплаканное лицо.

– Имею честь, милостивая государыня, я спешу, – начал он, – но ваш супруг вчера вновь посетил моё заведение. Без гроша.

– У меня сейчас нет для вас ни времени, ни денег! – выпалила она резче, чем планировала. Ей вдруг пришло в голову, что, возможно, ещё не всё потеряно и она успеет на концерт.

Хозяин трактира скривился, будто отхлебнул прокисшего вина.

– С кем это вы так разговариваете?

– Дорогой господин Майенхёфер, – фальшиво улыбнулась она, – вы получите свои деньги, но не сейчас. Завтра! Но для этого мне нужно срочно в Хофбург. Не одолжите ли карету?

– Вы что, приняли меня за извозчика? – возмутился он, и волосок, торчащий из родинки на щеке, затрясся.

– Как знаете.

Если бежать через собор и Доротеергассе, невзирая на её аристократичность, она могла бы добраться до Редутензала за пятнадцать минут.

– Теперь, будьте добры, извините…

Она попыталась захлопнуть дверь, но он подставил ногу.

– Не так быстро, фрау Савицкая.

– Завтра в полдень получите свои деньги! – поспешно пообещала она, надеясь его успокоить.

– Завтра в полдень, это радует, – сказал он, распахивая дверь шире, – но вам следует знать точную сумму. Со вчерашнего вечера она возросла.

– Простите? Вы что, снова поили моего мужа?

– Само собой! В моём заведении гость – король. Он потребовал бутылку шнапса и получил её.

– Но ведь он уже был вам должен!

Майенхёфер пожал плечами.

– Ваш супруг – лучший скрипичный мастер Вены. Он рассказал, что получил заказ от «cкрипача дьявола» на ремонт Гварнери. Разве я мог усомниться в его платёжеспособности?

Софи стиснула зубы, еле сдерживаясь. Она и так потратила на этого человека слишком много времени.

– Хорошо, сколько теперь должен мой муж?

– Триста гульденов.

Она не поверила своим ушам.

– Тридцать, вы хотели сказать?

– Нет, триста.

– Бутылка шнапса не может столько стоить!

– Помимо тридцати гульденов добавим двадцать за угощение компании, пятьдесят, которые я одолжил ему для игры, и двести за разгром в зале – приблизительно. Может выйти и больше.

Софи остолбенела.

– О чём вы? – Её дыхание участилось, будто она уже бежала к Хофбургу.

– Ваш супруг весьма агрессивно требовал денег. Когда он пригрозил кулаками, я выдал ему пятьдесят гульденов. Думал, на этом всё закончится. Ошибся. Перед самым закрытием он ввалился в трактир, едва держась на ногах, и потребовал ещё шнапса. Я вежливо, но твёрдо отказал – и он совершенно вышел из себя.

– Боже мой! Кто-нибудь пострадал?

– К счастью, посетителей почти не было. Одна служанка не успела увернуться – получила рану, но серьёзных увечий нет. Трое помогли мне его скрутить. Даже связанный, он орал, что он святой Антоний, а дьявол гонится за ним.

Софи содрогнулась. Почему её муж вообразил себя покровителем женщин и детей?

– Где он сейчас? – бесцветно спросила она.

– Ваш супруг лишился рассудка.

– Это просто пьяный бред!

– Полиция и врач сочли иначе. Его отправили не в вытрезвитель, а прямиком в лечебницу для душевнобольных.

– В Башню безумцев[20]?!

Перед глазами встало пятиэтажное круглое здание на Альзерштрассе, прозванное венцами «Императорским кексом». Там в цепях содержались полторы сотни безумцев.

– Это ужасно! – Она представила мужа в одной из этих камер и вдруг почувствовала жалость. Как объяснить это детям? И если новость распространится…

– Да, вашей мастерской конец, – словно прочитав её мысли, сказал Майенхёфер. – Оттуда редко выходят живыми, особенно после «лечения». Крики разносятся на несколько улиц. Но я знаком с главврачом – он мой завсегдатай. За двадцать гульденов я могу поговорить с ним. Добавьте ещё тридцать – и никто не узнает о вчерашнем скандале. Иначе весть о том, что знаменитый мастер Савицкий в сумасшедшем доме, разлетится мгновенно.

– Вы гнусная свинья! – вырвалось у неё. – Наживаться на чужом горе!

Майенхёфер ухмыльнулся.

– Верно. Я – делец. Кстати, вы прелестны, когда злитесь.

– Исчезните, – прошипела она.

– Имею честь. – Он снял цилиндр и отвесил театральный поклон, будто артист на арене.

Софи захлопнула дверь и прислонилась к ней, задыхаясь. Что теперь?

Теперь, твёрдо решила она, нельзя медлить. Нужно спасать то, что ещё можно спасти. С Майенхёфером и мужем разберётся позже.

Она натянула сапоги, накинула пальто, схватила футляр со скрипкой и вытащила из тайника в кухне рыночные деньги на извозчика, как вдруг снова раздался стук.

Чего ещё хочет Майенхёфер? Неужели недостаточно её унизил? Но чтобы выйти, придётся встретиться с ним лицом к лицу.

Софи глубоко вдохнула и распахнула дверь.

На пороге стоял не Майенхёфер.

Этого человека она не знала. Он тоже приехал на извозчике и, подобно Майенхёферу, был во фраке и цилиндре. С вежливым поклоном он спросил:

– Фрау фон Савицкая?

– Да? – неуверенно ответила она, не решаясь указать на то, что он не представился.

– Господин Паганини послал меня…

Её бросило в жар, но тут же окатило холодом. Либо Паганини прислал за ней экипаж, либо – что куда вероятнее – желал через кучера сообщить об отмене концерта и забрать скрипку независимо от её состояния. Она боялась представить себе его ярость – из-за её опоздания сорвался концерт с двумя тысячами проданных билетов. Узнав, что она проспала, хотя скрипка была готова, он придёт в неистовство. Даже безупречный ремонт не спасёт её от отказа в оплате – и по праву. Ещё хорошо, если он не потребует компенсации.

– Фрау фон Савицкая? – кучер повторил вопрос.

– Да, это я, – ответила она, опустив голову в ожидании удара.

– Мне велено доставить вас – и, разумеется, скрипку.

Он окинул взглядом её дорожный наряд и футляр в руках.

– Как хорошо, что вы уже готовы. Тогда поедем немедля. До концерта осталось всего четверть часа.

– Но… – вырвалось у неё.

– Что-то не так? – спросил кучер.

– Я… нет, конечно нет!

– Тогда следуйте за мной.

Дрожащими руками Софи заперла дверь и поспешила к экипажу, где кучер уже держал дверцу. Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться. Переведя взгляд с подножки внутрь кареты, женщина замерла на месте.

Там, непринуждённо улыбаясь, сидел сам Паганини.

– Садитесь.

– Но… – Она снова запнулась. Она ожидала чего угодно, но не встречи с виртуозом за несколько минут до концерта.

Виртуоз откинулся на спинку сиденья, слегка развернувшись и закинув ногу на ногу, чтобы освободить место. Его непринуждённость сбивала с толку.

Неловко опустившись на сиденье против хода движения, она уставилась на него. Внешний вид маэстро никак не соответствовал скорому выступлению: всклокоченные кудри, давно не стриженные бакенбарды, изношенный фрак с потрёпанными коленями и ручейками складок в количестве, большем, чем на её платье.

Разве так выходят на сцену перед двумя тысячами зрителей? Едва подумав это, она покраснела. Может, концерт уже отменили? Или он сохраняет маску спокойствия, чтобы потом разразиться гневом? Куда он её везёт?

– Il mio Cannonino[21], – произнёс Паганини с нежностью, и только тут она осознала, что ещё не передала ему скрипку.

Маэстро положил футляр на колени, открыл, бегло заглянул внутрь и закрыл снова, одарив её довольной улыбкой.

– Отлично! Великолепная работа.

– Но… – Большего она не смогла выдавить. Разве можно оценить качество одним взглядом? Да и за кулисами у него не будет времени проверить инструмент. Значит, концерт всё же отменён?

– Что «но»? – Он поднял бровь, чья неукротимая форма напоминала дикий музыкальный пассаж между тактами.

– Концерт не состоится, верно? – осторожно спросила она так тихо, что слова должны были потонуть в стуке копыт.

– Si, claro![22] – возмутился он, будто вопрос был немыслим. – Состоится!

– Но вам же нужно попробовать скрипку?

– Никогда! – воскликнул он, скорее даже возмутился, сдвинув брови. – Я играю на скрипке только на сцене! Только во время выступлений. Я не репетирую с оркестром – только слушаю. В партитуре мои вступления отмечены чертой, нотами не расписаны.

– Почему? – наконец решилась она спросить.

– Очень просто: ноты не могут отразить мою игру. Когда я выхожу на сцену, музыка рождается во мне и перетекает в скрипку.

Софи нахмурилась.

– Сольные партии я ещё могу понять, но как это сочетается с оркестром?

Уголки его губ дёрнулись.

– Многие спрашивают. Всегда сочетается. Я знаю, что играет оркестр – этого достаточно. Им не нужно знать, что сыграю я – они услышат во время концерта, что придёт мне в голову в тот момент.

Софи покачала головой. Так мог говорить только гений. Или безумец. Возможно, он был и тем и другим.

– Но после такого ремонта вы обязаны проверить скрипку, – настаивала она. – Вы же знаете, что случилось с душкой…

– Знаю! Но знаю и то, что скрипка отремонтирована безупречно.

– Это могло обернуться провалом, – прошептала она. – Не понимаю, откуда такая слепая вера. Меня она даже немного тревожит.

Паганини рассмеялся.

– Вы говорите, как моя жена. Она не смыкала глаз всю ночь и сегодня утром требовала немедленно послать гонца в мастерскую, чтобы узнать, готова ли моя «Пушка» или концерт придётся отменить. Я спокойно объяснил, что как всегда прибуду в зал за десять минут до начала, карета уже заказана, и по дороге заберу свою скрипку из мастерской. Она устроила сцену, а я не выношу ссор, особенно перед концертом, и когда она не унималась, я сказал, что обойдусь без её выступления, пусть остаётся с нашим сыном, а няню можно отменить.

– Но не было бы ничего страшного, если бы пришёл гонец… – Софи снова встала на сторону его жены, а затем решилась на правду. – Совсем наоборот… – Она опустила глаза. – Я работала всю ночь, а потом проспала. Если бы не стук в дверь незадолго до вашего приезда…

– Тогда бы я вас разбудил.

– Но откуда вы знали, что скрипка будет готова?

– Потому что я доверял вам.

Он посмотрел Софи прямо в глаза, как делал уже несколько раз, но на этот раз это вызвало у неё мурашки, которые разбежались по всему телу, не поддаваясь контролю. Эти чувства пугали, она пыталась взять себя в руки, но знала, что это ни к чему не приведёт. Женщина знала это чудесно тёплое чувство и давно его не испытывала. Внезапно нахлынули тоска и желание, она наслаждалась этими ощущениями, упивалась ими – слишком долго, подумала она внезапно, хотя прошло всего несколько мгновений. Она испугалась себя, этой слабости, и сглотнула. Такое трепетное чувство не подобало замужней женщине по отношению к другому мужчине. Точка.

– Это могло обернуться провалом, – сказала она. – Я действительно не понимаю, откуда у вас такая слепая вера.

– Она не была слепой. – Он изогнул губы в немного насмешливой, но мягкой улыбке, такой же запоминающейся, как его причудливые брови. – Я осмотрел множество мастерских по пути в Вену, но уходил, хоть «Пушка» требовала ремонта. Даже от мастеров с безупречной репутацией. Я неохотно расстаюсь со скрипкой – своей душой. Мне нужно абсолютное доверие.

– Что же вселило в вас это доверие?

– Вы.

Простота ответа перехватила дыхание.

– Кто этот… – он подобрал слово, – …человек из «Мачакерхофа»? Не думаю, что он играет. Я видел, как он садился в карету. Меценат?

Софи покачала головой. Она была благодарна за смену темы, но что ответить?

– Нет, господин Майенхёфер – ни клиент, ни меценат, – отрезала она сухо. Более она не желала распространяться на сей счёт.

Боль сжала её сердце. Она только перестала думать о визите Майенхёфера, да и о супруге своём – пусть даже на мгновение – забыла: о том, как он, скованный, дрожит в каменном углу тюремной камеры, одетый лишь в исподнее, ибо холод почитается врачевателями.

О Башне безумцев ходило столько слухов, и едва ли хоть один был порождён воображением, ибо больных за малую мзду показывали любопытствующим – многие предпочитали этот ужас увеселениям Пратера. Чем выше хотел подняться жадный до страданий посетитель, тем больше требовалось заплатить – на верхних этажах его ожидал показ самых страшных недугов.

– Он принёс вам дурную весть, – заметил Паганини.

– Откуда вам знать?

Паганини наморщил лоб, давая понять, что вопрос излишен.

– Я вижу это в ваших глазах.

Софи вновь опустила взор. Не должен маэстро знать всё о ней, она не могла подпустить его слишком близко и ни за что не желала, чтобы он снова заглянул в её душу. Глубоко вздохнув, она произнесла:

– Господин Майенхёфер сообщил мне, что супруг мой… ему нехорошо. Вчера его доставили в больницу. Сердце. Но всё наладится.

Она выдавила улыбку, чтобы Паганини не распознал её лжи.

– О, соболезную! Передайте ему мои наилучшие пожелания скорейшего выздоровления.

– Непременно, – пробормотала она.

– Но если так, то семейное торжество, видимо, не состоится? До сей поры я лишь надеялся на приятное общество в дороге, но теперь осмелюсь пригласить вас на мой концерт? Я распоряжусь, чтобы служитель отвёл вам наилучшее место!

Теперь Софи улыбнулась по-настоящему.

– У меня уже есть место в первом ряду, и мои дети, надеюсь, уже ждут меня там.

– Che cosa? – воскликнул Паганини. – Так это и вправду были ваши дети! Я уже подозревал – они удивительно на вас похожи. Тонкие черты лица, густые ресницы, разрез глаз… разве что тёмные, почти чёрные волосы, должно быть, от отца. У ваших детей несомненный талант! У какого маэстро они обучаются?

Софи покачала головой. Как бы ей ни хотелось дать им учителя, средств не хватало. Цены были доступны лишь знатным особам, особенно если платить за двоих.

– Я сама даю им уроки с тех пор, как они заинтересовались скрипкой, – с трёх лет.

– Fantastico! А у кого учились вы?

– У моего отца, царствие ему небесное. Он был музыкантом королевского придворного оркестра.

– Я тоже учился у отца! С самых малых лет, а когда пошёл в школу, уже играл лучше него, – виртуоз рассмеялся. – Потом он отправил меня к лучшему скрипичному учителю в Генуе, но я не ходил – скучно было. До сих пор терпеть не могу упражнения. Вечное принуждение – ужасно! Я предпочитал садиться на скалу у моря и играть для себя, а отец всё равно платил за пропущенные уроки. К счастью, долго это не продлилось.

Услышав это, Софи рассмеялась от души. Как же хорошо было хотя бы на миг забыть о тяготах. Паганини взглянул в окно.

– Кажется, мы уже почти приехали.

Софи машинально проследила за его взглядом – и едва не вскрикнула от ужаса. Они как раз проезжали площадь Йозефа, где находился вход в Редутензал, и вся площадь чернела от толпы.

– Что происходит?! – вскричала она. – Почему их ещё не впустили?

Она молилась, чтобы её дети не затерялись в этой толпе, а нашли место у края или чтобы кто-то из взрослых пропустил их вперёд. Паганини смущённо наморщился.

– Боюсь, это те, кому не досталось билетов, но кто всё ещё надеется попасть внутрь. Сегодня утром мне сказали, что будут раздавать места для стояния. За порядком должны следить караульные.

– Боже правый! – воскликнула Софи. – И вы после этого заставили кучера сделать крюк к мастерской? У вас поистине железные нервы!

– Они, во всяком случае, в лучшем состоянии, чем мой фрак.

С лукавой усмешкой он вновь глянул в окно.

– Сейчас мы объедем придворные конюшни и подъедем к чёрному входу, где я провожу вас к вашему месту. Но прежде чем нас прервут, я хочу пригласить вас – и ваших детей, разумеется, – на приём после концерта в Малый Редутензал.

Она подняла руку, как будто защищаясь от чрезмерной доброты.

– Это чрезвычайно любезно, но слишком большая честь.

Для этого порывистого движения она использовала левую руку и ударилась о стенку кареты. Со сдавленным стоном она отдёрнула руку.

– О, что с вашей рукой? Да она перевязана!

– Пустяки, всего лишь лёгкий вывих, – отмахнулась она, сдерживая боль, которая медленно отступала, оставляя после себя лишь глухую пульсацию в запястье.

– Приём – дело неформальное. Вы встретите интересных людей… Разумеется, помимо императорской семьи там будет мой добрый друг князь Меттерних. Уже имели ли вы честь познакомиться с венским композитором Антоном Диабелли?

– Увы, не было случая.

– Тогда это прекрасная возможность! И что ещё важнее – Йозеф Бём также приглашён. Знакомство с ним может весьма благоприятно сказаться на будущем ваших детей.

– С господином Бёмом я уже беседовала. Увы, в его консерватории не осталось ни единого места, да и список ожидания внушителен. Неудивительно – все жаждут попасть в его первую публичную скрипичную школу и обучаться бесплатно.

– Но ваши дети – отнюдь не «все»! В них несомненный талант. И если уж я это говорю, Бём непременно пригласит их на прослушивание – и будь я проклят, если он их не примет! Я переговорю с ним на приёме и дам им наивысшую мою рекомендацию.

Как могла она противиться столь сердечному участию? Хотя в её нынешнем наряде появляться на официальном приёме было немыслимо – даже для концерта он едва подходил, только если в зале царил полумрак. В уборной она, конечно, могла поправить причёску, но разгладить платье уже не успевала.

– Я совершенно не готова к приёму – взгляните только на моё платье!

Паганини расхохотался так, что его затрясло.

– Что за вздор! Вы выглядите прелестно. Совершенно очаровательно! И если кто-то станет разглядывать складки на вашем платье вместо того, чтобы любоваться моей персоной, я буду крайне оскорблён.

Теперь засмеялась и она, но поблагодарить его не успела – они прибыли. Выйдя из экипажа, они вошли в Хофбург через боковой вход. Внутри служители порядка с великим трудом сдерживали и направляли толпу. Стоял невообразимый шум, совершенно неуместный среди этой изысканно одетой публики. Обладатели сидячих мест размахивали билетами, громко призывая пропустить их. Проходы были переполнены; даже на ступенях сидели слушатели, успевшие получить дополнительные билеты, – они не могли видеть виртуоза, но хотя бы слышали его.

Паганини подозвал одного из служителей и, простившись с Софи, удалился.

Большой Редутензал почти полностью погрузился во тьму. На сцене мерцали свечи, оставшись единственным источником света – и волшебства. Смутные очертания подсказывали, что все ряды заполнены, но в этом величественном зале с высоким, украшенным золотой лепниной потолком она никак не ожидала встретить столь удушливую жару. Воздух был густым и влажным, словно в прачечной. На мгновение Софи почувствовала, что задыхается, и готова была в панике ретироваться.

За сценой висели длинные чёрные драпировки, а в центре – огромное зеркало в золочёной раме. Четверо служителей в чёрных ливреях торжественно зажигали двести свечей в канделябрах, расставленных кругом, – словно огненное кольцо.

Тут она заметила близнецов – в середине первого ряда! Катерина и Кристиан нетерпеливо махали ей, указывая на свободное место. Поблагодарив провожатого (без него она никогда не пробралась бы сквозь толпу), Софи приблизилась и с удивлением отметила, как хороша её дочь в тёмно-синем платье с высокой прической – точно юная придворная дама. Да и Кристиан в парадном костюме казался неожиданно взрослым в этом полумраке.

Только теперь она разглядела своего шурина Петера с супругой Флорентиной, сидевших через место от детей.

«И именно рядом с ней мне предстоит сидеть… Прекрасно», – мысленно вздохнула Софи. Флорентину с первого взгляда было не узнать: вопреки моде, на ней вместо пышной шляпы красовался крошечный цилиндр, а обычно гладкие волосы ниспадали на плечи мелкими локонами.

– Прелестно, не правда ли? – вместо приветствия щебетала Флорентина, разворачивая веер с миниатюрными скрипками. – Для причёски à la Paganini я наняла завивальщицу и просидела перед зеркалом всё утро. В отличие от тебя – ты выглядишь будто только что с постели. Негоже так являться на концерт!

– Добрый вечер, Флорентина, – сухо ответила Софи, кусая губы, чтобы не сорваться на грубость. – Здравствуй, Петер.

Поспешно усаживаясь, она обернулась к детям:

– Как я рада, что вы благополучно миновали толпу.

– Тётя Флорентина и дядя Петер помогли нам, иначе не справились бы, – ответила Катерина.

Пришлось благодарить.

– Не стоит, – язвительно парировала невестка. – Мы наткнулись на ваших чад, брошенных среди толпы. Крёстным сам бог велел позаботиться. Судя по слухам, господин Паганини был щедр на билеты. Видно, дети впечатлили его игрой.

– Так и есть, – с гордостью подчеркнула Софи. – Вы ведь и представить такого не могли?

– Я не ожидала, что ты отправишь детей одних. Где ты пропадала? Или для Пауля у виртуоза не нашлось билета?

– Нет, это были его последние три приглашения.

«Слава богу», – мысленно добавила Софи.

– А мой любезный братец не удосужился купить дополнительный билет? – встрял Петер. – Что ни говори о Паганини, но, как скрипичный мастер, он обязан был явиться, тем более что все, кто на первом ряду, после концерта приглашены на приём. Нужно завязывать знакомства! Неужто Пауль этого не понимает? Честно говоря, его исчезновение начинает тревожить.

Софи сглотнула. Она хотела бы открыть правду Петеру – речь ведь о его брате! – но не здесь, не сейчас, не при детях и посторонних. Скоро все узнают, что знаменитый мастер Пауль Савицкий оказался в Башне безумцев… Но как подготовить детей?

Привычная ложь сорвалась с губ:

– Пауль завален заказами – я уже говорила Флорентине.

– О, как отрадно слышать! – Петер скривился в натянутой улыбке. Софи отвернулась, не в силах продолжать разговор. Её бросало то в жар, то в холод, по телу пробегали мурашки – то ли от волнения, то ли от духоты.

Среди публики она узнала своих клиентов-скрипачей: в третьем ряду блистательного, но своенравного Игнаца Шуппанцига, рядом его ученика Йозефа Майзедера, чуть дальше самого Йозефа Бёма с коллегой Георгом Хельмесбергером.

– Он выходит! – Катерина прошептала сквозь гул зала.

Софи замерла, глядя на чёрную фигуру во фраке, неловко кланяющуюся на сцене. Невероятно – всего час назад она сидела рядом с этим человеком!

В зале поднялся новый шквал волнения. Дамы на балконе свешивались через перила, мужчины вставали на сиденья: одни жаждали увидеть величайшего скрипача мира, другие – самого дьявола. Газеты так живописали Паганини, что некоторые и впрямь ждали явления Сатаны.

Петер наклонился к жене, и Софи невольно услышала его шёпот:

– Да он прямо из преисподней явился! Этот Паганини – словно бесовская марионетка, словно демон, подвешенный на нитях… А смычок-то, поди, сам дьявол в руках держит!

Мерцающий свет свечей скользил по бледному лицу скрипача, придавая ему призрачные черты. Его непроницаемые чёрные глаза, подобные тёмным самоцветам, пробежали по залу. Неужели он смотрел именно на неё? Паганини казался теперь совершенно иным – недосягаемым, будто принадлежащим иному миру. Чёрные кудри обрамляли лицо, почти сливавшееся с тёмным фоном сцены. Длинные фалды фрака подчёркивали его неестественно вытянутый силуэт, когда он медленно шёл по помосту.

– Словно жердь проглотил, – фыркнула Флорентина за веером.

– Тс-с! – резко оборвала её Софи.

Эти детские насмешки были невыносимы – особенно в такой священный момент. Её дети вели себя куда благопристойнее. Близнецы, заворожённые, не сводили глаз со сцены. Паганини принял странную позу: правую ногу выдвинул вперёд, скрипку прижал так, что локоть почти упирался в живот. Левое плечо неестественно приподнялось, отчего смычковая рука казалась длиннее.

Флорентина шелестела программкой:

– «Пляски ведьм» играть собрался. Ну конечно.

– Живой ли это человек на пороге смерти – или мертвец, восставший из гроба? – размышлял вслух Петер. – Вампир со скрипкой, жаждущий не крови, но золота нашего…

– Хороший вопрос! – хихикнула Флорентина. – Хотя даже приличный фрак себе позволить не может – весь потёртый, да ещё и ужасного покроя. Жилет коротковат, брюки болтаются… И эти деревянные движения – просто жуть!

– Жуть? Смех! – фыркнул Петер. – Эта напускная подобострастность – словно дурачка для потехи толпы выставили!

– Довольно! – прошипела Софи.

Петер резко наклонился через жену:

– Ты мне рот затыкаешь? Ты-то, Софи, не смей указывать! Мой бедный брат… Да ты его в пропасть втянешь!

Она открыла было рот для возражения, но дочь дотронулась до её руки, указывая на сцену. Паганини держал скрипку непостижимым образом – гриф так низко, что локоть почти касался живота. Первый же взмах смычка рассыпался огненными искрами по залу. Скрипка запела триумфальным гимном, заставив замолкнуть даже недоброжелателей.

– Такого я ещё не слышал! – воскликнул Петер.

Виртуоз обрушил на публику стремительную пьесу, предназначенную для целого оркестра, но звучавшую полновесно даже в его одиноком исполнении.

– И всё это без нот… – пробормотал шурин.

Флорентина ахала над лирическим адажио, теребя меховой манжет:

– Невыразимо трогательно!

«Невыразимо», – мысленно согласилась Софи. Всё в нём было загадочно и тревожно. Тот ли это человек, с которым она только что беседовала в карете? Теперь он казался пугающим: костлявые руки с выступающими жилами, неестественно длинные пальцы, мертвенная бледность – будто готовился лечь в могилу или только что из неё восстал.

Правая рука маэстро водила смычком с невиданной пластичностью – казалось, к концу палки привязан платок, развевающийся на ветру. Зал замер, боясь перевести дыхание: гости словно опасались, что музыканту не хватит воздуха и он задохнётся, не доиграв.

Он слился со скрипкой воедино – она жила через него, он дышал через неё. Каждое движение мышц, каждое душевное волнение претворялось в звук. Зрители поднимались с мест, поражённые феноменом: его тело колыхалось, как море под порывом ветра, внезапный взмах смычка превращал гладь в бурлящий океан.

– Божественно! – вздохнула дама сзади.

– Что за человек! Что за скрипка! – восторгалась её соседка. – Какие муки в этой четвёртой струне! И этот взгляд… наконец, сама душа его!

«Его душа…» – мысленно повторила Софи, вспоминая то ощущение связанности с виртуозом, которое объяло её час назад. Но вот её мысли обратились к историям о договоре с дьяволом. Может, неслучайно его скрипка издаёт такие звуки – не четвёртая ли струна свита из жил задушенной им женщины?

Ей чудился целый оркестр, но на сцене был лишь Паганини – его рука, его смычок. Невероятные пассажи сменялись звериными рыками, трелями – и вдруг нежной мелодией, которую он, словно невзначай, сопровождал пиццикато левой рукой, будто арфа аккомпанировала ему. Затем скрипач резко перешёл к скрежещущим звукам – будто стыдился проявленной нежности. Каждая нота была словом в исповеди, полной страсти – то робкой и нежной, то властной и требовательной. И завершилось всё мощным аккордом, пронзившим каждое сердце в зале.

Софи поймала себя на том, что ищет у него под фраком… копыта. И тут же внутренне усмехнулась. Она ожидала многого от этого концерта – но не этого головокружительного мастерства, бросавшего вызов самой природе. Его дерзкие секунды, головокружительные пассажи в уникальной, будто лишённой правил манере затмевали всех виртуозов прошлого. В следующей пьесе он перешёл от лирического адажио к водопаду каденций[23], завершив экстатическим финалом. Он играл в трансе, возведя глаза к потолку, губы его шептали молитву.

– Лишь дьявол может так владеть инструментом, – перекрестилась Флорентина.

– Да он заклинания какие-то бормочет! – напряжённо прошептал Петер, впиваясь пальцами в подлокотники, будто готов был вскочить и бежать.

Напряжение в зале стало осязаемым – где-то справа раздался вскрик: дама лишилась чувств, и двое мужчин поспешили вынести её из зала. Но Паганини уже вернул внимание публики виртуозным пиццикато. Он защипывал басовую струну, одновременно ведя мелодию наверх. Какое мастерство! И вновь зрители ошибались, думая, что гений показал всё, на что способен.

Четырёхголосными аккордами он взмывал ввысь с такой скоростью, что, казалось, все скрипачи в зале вот-вот лишатся рассудка от восхищения. Он выдерживал одну ноту на протяжении трёх тактов, параллельно исполняя пассажи и пиццикато на других струнах. Нежнейшие, певучие звуки он извлекал так близко к подставке, что пальцам едва хватало места между нею и смычком, а затем заставлял скрипку петь с вибрато, поразительно напоминавшим человеческий голос. Но это было лишь прелюдией к главному – музыкальному диалогу влюблённых, как значилось в программе.

– О боже, у него порвалась струна! – воскликнул Кристиан.

Софи замерла. Этого просто не могло быть.

Но что же делал Паганини? Нет, струна не порвалась – он ослаблял её намеренно. С невозмутимым видом он крутил колок, и Софи затаила дыхание, когда он ослабил ещё одну. Что он задумал? Теперь оставались лишь толстая струна соль и тонкая ми.

Когда он начал играть, Софи различила в басовых тонах мужской голос, а в высоких регистрах – женский. Как это было возможно? Это были уже не просто звуки – из скрипки говорили двое, шепчущиеся между собой люди.

С первых же взмахов смычка декорации перед её глазами преобразились. Вместо сцены – комната с кроватью под балдахином, постель смята, одежда разбросана по полу, в углу стол с бутылкой мадеры и недопитыми бокалами. На языке вдруг появился вкус терпкого шоколада, сухофруктов и мёда, хотя она никогда не пробовала этого вина. На умывальнике рядом с фарфоровой чашей лежали белый жилет с серебряной вышивкой и тёмно-синий бархатный фрак с пуговицами, обтянутыми золотой парчой. Вдруг в комнату вошла Антония Бьянки.

Испуганно Софи вернулась в реальность, уставившись на сцену, где Паганини в порыве страстной ярости вырывал у скрипки звуки страха, рыдания, рёв – будто бичом наказывал струны за муки неразделённой любви, затем вновь переходил к нежным, словно жемчужные слёзы, па-де-де примирившихся любовников. Тревога охватила Софи. Что за странный сон наяву только что посетил её? Всё казалось таким реальным, таким знакомым, хотя она точно знала – никогда не бывала в той комнате. Паганини унёс её туда своей игрой, перенёс мысли в незнакомое место. Казалось, будто она подслушала ссору Паганини с женой.

По его резкому движению вступил оркестр, заполняя зал радостными аккордами. Улыбаясь, Паганини опустил скрипку, будто прислушиваясь к шуму играющих детей, прекрасно зная, что все взгляды прикованы к нему, что каждый ждёт, когда же он вновь поднимет инструмент к подбородку. И публика не была разочарована.

После нескончаемых оваций Паганини вновь взялся за скрипку. В зале пробежал возбуждённый шёпот. Будто отвечая на него, он ослабил ещё одну струну и начал играть на единственной оставшейся – басовой соль, той самой четвёртой струне, возможно, сделанной из кишок убитой им женщины.

Если кто-то ещё сомневался, что Паганини показал всё своё мастерство, финальные вариации на тему «Nel cor più non mi sento»[24] развеяли эти иллюзии.

Оркестр умолк, когда музыкант начал соло – нет, он играл! Весь оркестр в одном Паганини. На одной струне он извлекал четырёхголосные фразы, флажолетами[25] создавая иллюзию игры на всех четырёх струнах.

Это было неописуемо.

Софи закрыла глаза. Звучало так, будто виртуоз играл на полной скрипке с оркестровым сопровождением. Невероятно! Он буквально разжёг огонь на сцене перед и без того разгорячённой публикой, методично доводя зал до кипения. Он держал аудиторию в руках, воздействуя на заворожённых слушателей, будто дирижируя оркестром. Сначала ропот, затем восторженные возгласы из разных уголков зала – будто Паганини дал вступление невидимой дирижёрской палочкой.

Великий Шпор, элегантный Лафон или страстный Липиньский ещё могли бы сравниться с ним в виртуозных пассажах, подумала Софи, но перед этим мастерством им оставалось только склонить головы. Двойные ноты были для него детской забавой – отдыхом между подвигами. Венским скрипачам лучше вовсе не давать концертов, пока Паганини в городе. Да и после – смогут ли они собирать залы своими Тартини, Виотти или Крейцером, когда публика вкусила это?

Паганини не играл чужих сочинений – только свои, рождённые его существом, не требующие нот. Его гармонии – котёл, где кипели двойные трели, тремоло[26], хроматические пассажи. В этих пьесах была вся его страсть, нежность и безумие – вот что делало его гением, а не одна лишь техника.

Он покорял публику смехом и болью, трогал сердца, потрясал их. Музыка была его языком. Когда резкие звуки заставляли Софи вздрагивать, он уже ловил её нежными мелодиями, обвивал душу золотой нитью, чтобы вести за собой. Триумфальные пассажи сменялись рыданиями скрипки – зал ликовал, многие плакали. В следующих вариациях ропот перешёл в бурю. Все узнали мелодию австрийского гимна. Никто не мог усидеть на месте. Когда Паганини опустил инструмент, грянул гром оваций.

Скрипач замер в полной опустошённости, взгляд устремлён в никуда. Непостижимо, сколько он выжал из инструмента – и из себя, из этого исхудавшего тела, из своей души. Слуга накинул ему на плечи меховую мантию, словно коронационную порфиру, и повёл обессиленного виртуоза со сцены.

Как тень самого себя, Паганини сидел в углу приёмного зала на тронообразном кресле, обитом алым бархатом. Перед ним стоял позолоченный барочный столик, где в открытом футляре покоилась его скрипка Гварнери дель Джезу. Благие намерения устроителей – быстро предоставить уставшему виртуозу место для отдыха – обернулись выставкой: избранные гости теперь могли разглядывать загадочный инструмент. «Он чувствует себя экспонатом», – подумала Софи, хотя внешне Паганини этого не показывал.

С детьми она заняла столик у стены – среди незнакомых людей в своём помятом платье ей было неловко. Катерина по дороге поправила ей причёску, а Кристиан уверял, что складки на тёмно-синей ткани почти незаметны.

Флорентина и Петер заняли место в центре, ловко втесавшись в круг знаменитостей. Паганини не преувеличивал – здесь собрался весь цвет Вены. Флорентина оживлённо беседовала с Иоганном Штраусом, а Петер умудрился заговорить с князем Меттернихом, расположившись так, чтобы видеть Паганини. Софи была уверена: при первой возможности он бросит канцлера и ринется к виртуозу.

Кивнув очередному посетителю, Паганини подписывал программку. Ничто не напоминало о демоническом скрипаче, только что потрясавшем зал. Бокал вина перед ним оставался нетронутым, однако слуга уже в четвёртый раз доливал воду. Софи заметила, как в неприметный момент он быстро поднес к губам маленький коричневый флакон. «Морфий? Возможно – он слишком часто потирал левую щёку. Зубная боль?»

– С вами всё хорошо, матушка? – Кристиан накрыл ладонью её здоровую руку, которой она опиралась о столик. Помимо боли в запястье её охватила странная слабость – жар во время концерта сменился ознобом.

– Конечно, всё прекрасно, – поспешно ответила она. Дети не должны волноваться.

– Вы очень бледны, – прошептала Катерина. – Может, уйдём?

– Спасибо, милая! Но такой приём бывает раз в жизни. Разве вы уйдёте без автографа? – подмигнула она. Дети едва сдерживали восторг, стараясь сохранить степенность. – Пойдёмте в очередь.

Впереди стояли двое – пожилой коренастый мужчина и юноша, очень похожий на него лицом. «Отец и сын», – предположила Софи.

Ей вдруг стало трудно стоять без опоры. Головокружение накатывало волнами. «Домой только в карете, – решила она. – Деньги придётся взять из отложенных на еду, но ведь Паганини скоро заплатит…»

– Моё почтение, синьор Паганини, – низко поклонился старший, пока его спутник уже протягивал программку для автографа. – Я слушал звуки, которые ваша рука может извлечь из скрипки, – звуки не от мира сего! Вы совершаете невозможное, сверхчеловеческое, и поскольку я не знаю, как вы это делаете, для меня это самое загадочное, потрясающее, восхитительное…

Паганини молча кивнул на этот словесный поток.

– Позвольте спросить, как вам удаётся такая виртуозная игра левой рукой? – продолжал восторженный мужчина, пока юноша разглядывал скрипку.

Паганини посмотрел на свою руку, будто ожидая от неё ответа.

– Мои пальцы немного длиннее обычных и весьма гибки, но дело не в этом. Скорее, это… как бы сказать… связь между мной и…

– Благодарю вас! – поспешно перебил его старший, бледнея от ужаса при мысли, что сейчас прозвучит слово «дьявол». Он отступил, дёргая спутника за рукав: – Пойдём, Франц!

Но юноша вырвался:

– Синьор Паганини, вы имели в виду особую связь между вами и инструментом?

– Sí claro! – ответил виртуоз, как будто это было очевидно.

Юноша удовлетворённо кивнул:

– У этого Гварнери новые подставка и гриф. Какая мастерская удостоилась такой чести?

– Я поручил работу Паулю фон Савицкому, – Паганини кивнул в сторону Софи и улыбнулся. – Жена маэстро стоит позади вас. Она может рассказать подробнее.

Но пояснения не понадобились – кто-то позвонил в колокольчик, призывая к вниманию. Софи обернулась и увидела государственного канцлера князя Клеменса фон Меттерниха с его характерным орлиным носом и поредевшими тёмными волосами. Несмотря на то, что он занимал пост министра иностранных дел Австрийской империи уже двадцать лет, его изящные черты лица делали его моложе своих пятидесяти лет, хотя спина от тяжести государственных забот уже начала сгибаться.

– Что это я слышу? – Знакомый голос заставил Софи вздрогнуть. Её шурин Петер стоял прямо за ней, и резкий мускусный аромат его духов ударил в нос.

– О чём ты? – наивно спросила она, хотя прекрасно знала, что он подслушал и к чему клонит его ревность. К счастью, в зале воцарилась тишина, и Петер не стал продолжать, но Софи понимала – разговор не окончен.

Меттерних начал речь:

– Дамы и господа, позвольте выразить наш восторг и глубочайшую благодарность. Ни один артист ещё не вызывал такой сенсации в наших стенах, как этот бог скрипки – синьор Паганини! Никогда ещё публика не несла свои деньги на концерт с такой охотой, толпясь даже в коридорах. И я не припомню, чтобы слава виртуоза достигала даже самых низших слоёв общества, как это случилось с нашим дорогим синьором Паганини.

– Почему я ничего не знал об этом заказе? – прошипел Петер. – Брат всегда советовался со мной. Это ты его подговорила?

Что она могла ответить при детях? Лихорадочно соображая, Софи слушала, как Меттерних продолжал:

– Ещё до концерта имя Паганини было у всех на устах. Кажется, в Вене больше нет ни политики, ни искусства – только Паганини! Он завоевал наш город, как никто прежде.

– Думаю, – прошептал Петер ей на ухо, – завтра я навещу брата в мастерской.

«Только не это!» – в ужасе подумала Софи. Как его остановить?

Меттерних тем временем восклицал:

– Наш всеми уважаемый синьор Паганини вызвал духов музыки, создал атмосферу волшебства! Никогда ещё аплодисменты – нет, даже буря оваций! – не были столь заслуженными!

Софи аплодировала и решилась сказать Петеру полуправду. Наклонившись, чтобы дети не услышали, она прошептала:

– Паулю давно нездоровится. Со вчерашнего вечера он в больнице. Сердце. Ему нужен полный покой, никаких посетителей.

Петер поднял бровь:

– Становится интересно. И как в таком состоянии он выполнил этот ответственный заказ? Почему не попросил моей помощи? – Он намекал на то, что женщина не может управлять мастерской.

– Твоя помощь не понадобилась, – резко ответила она.

– У этого будут последствия! – прошипел шурин и, не дожидаясь ответа, вернулся к Флорентине – очевидно, чтобы поделиться новостями.

– Какие последствия? – спросил Кристиан, его зелёно-карие глаза наполнились тревогой.

– Не бери в голову, – обняла она сына, почти сравнявшегося с ней ростом. – Дядя просто расстроен, что не знал о заказе Паганини. Он успокоится.

По крайней мере, она на это надеялась. «Господи, даруй чудо, – молилась она про себя. – Пусть муж выздоровеет, пусть заказы помогут расплатиться с долгами». Хотя внутренний голос подсказывал, что это лишь первые аккорды мрачной увертюры, звучащей прямиком из ада.

Главное – не заболеть сейчас. Но состояние говорило о чём-то более серьёзном, чем простуда. Может, у неё жар?

– Понравился вам мой концерт? – обратился Паганини к детям, которые лишь благоговейно кивнули. – Давайте-ка ваши программки.

Подписав их, скрипач протянул автографы близнецам в тёплом и бережном жесте. Катерина сделала реверанс, Кристиан – низкий поклон.

– Спасибо, – прошептали они.

– Упражняйтесь усердно, но ровно настолько, насколько хочется, – добавил Паганини с лукавой ухмылкой, затем повернулся к Софи: – Не зайдёте завтра в Траттнерхоф к двенадцати? Я хочу пригласить вас на обед, уладить финансовые вопросы и кое-что вручить. Надеюсь, вы свободны?

– Конечно! – воскликнула она громче, чем планировала, затем спохватилась: – Это очень любезно, но обед совсем не обязателен…

– Напротив, обязателен, – решительно парировал он, словно отсекая смычком такт.

Софи поблагодарила виртуоза, внутренне ликуя, но гадая, что же он хочет ей передать. Придётся ждать до завтра.

– И я рад, что никто не заметил складок на вашем платье, – рассмеялся он. Женщина присоединилась к смеху, напряжение отпустило.

– Прекрасно ты веселишься, пока муж в больнице, – раздался за спиной голос Петера. Он подошёл с Флорентиной, его взгляд был убийствен. Смех застрял у Софи в горле.

– Можем ли мы тоже подойти, дорогая невестка? – сладким голосом спросила Флорентина.

– Конечно, – холодно ответила Софи. – Я как раз собиралась уходить.

Тёплые солнечные лучи коснулись её лица. Софи моргнула, пытаясь сориентироваться. В комнате было светло – она лежала в своей супружеской спальне, где провела последние два или три дня (точное число выпало из памяти).

Всплыли обрывки воспоминаний: на обратном пути в карете на неё внезапно накатили озноб и страшная слабость. Дома началась рвота, и она едва добралась до постели. Дети, перепуганные, ухаживали за ней и всё спрашивали про отца. В полубреду она пробормотала что-то о больном сердце и запрете на посещения. К удивлению, они даже обрадовались, что не нужно никуда идти.

Смутно помнила, как Катерина и Кристиан по очереди дежурили у кровати – поили липовым чаем, меняли пропотевшее бельё, подкладывали судно. Лишь на мгновение открывала глаза, когда на лоб клали прохладный компресс.

Софи приподняла голову. Жар, кажется, спал, мысли прояснились, но слабость валила с ног. Опираясь на локти, она оглядела комнату словно впервые.

И вдруг – будто раскалённая стрела пронзила сознание: Траттнерхоф! Она пропустила встречу с Паганини! Нужно срочно извиниться!

Попытка встать превратилась в подвиг. Едва ноги коснулись пола – голова закружилась. Со стоном она рухнула обратно на подушки.

Дверь распахнулась. Дети ворвались в комнату.

– Матушка! – Катерина приложила ладонь ко лбу.

– Позвать доктора? – Кристиан метался у изголовья. – Так нельзя!

– Нет, не надо… – Слабый голос звучал привычно; она и раньше отказывалась от врача.

– Кажется, жара нет! – девочка засияла.

– Да, мне лучше… – Под одобрительные возгласы Софи снова попыталась сесть. – Хотела встать, но голова закружилась.

Дети бросились обнимать её с двух сторон.

– Не душите! – рассмеялась она, но действительно едва выдержала этот напор. Они тут же отстранились, усевшись на край кровати.

– Правда лучше?

– Вы поправились?

– Не совсем, – она слабо улыбнулась. – Но худшее позади.

– Мы так боялись, – призналась Катерина.

– В школу не ходили, – виновато потупился Кристиан.

Софи погладила их руки.

– Вы молодцы, прекрасно справились. Спасибо. И простите за беспокойство. Я напишу записку учителю… Но сначала – срочно письмо синьору Паганини! Катерина, принеси перо, бумагу и что-нибудь перекусить.

– Куриный бульон есть! – гордо объявил Кристиан.

– Как раз курицу нужно было приготовить, – улыбнулась дочь. – Принести вам, матушка?

– Да, милая! И чего-нибудь сладкого из кладовой. Может, мочёных фруктов…

– Сделаем шоколадный пудинг! – Катерина уже порхнула к двери.

Пока дети хлопотали на кухне, Софи написала извинения учителю Линдхорсту и черновик письма Паганини с просьбой о новой встрече. Кристиан вернулся с подносом, на котором красовались пудинг с грушами в форме сердца и дымящаяся супница.

– Надеемся, вам понравится. – Мальчик аккуратно поставил поднос ей на колени.

– Какие вы милые! – Софи умилённо посмотрела на скромный праздник. – Столько не съем. Пудинг разделим.

– На это мы и рассчитывали, – подмигнул Кристиан.

Катерина примчалась с ложками, и втроём они устроили пир на одеяле.

Первый кусочек пудинга заставил Софи закрыть глаза от наслаждения.

– М-м-м… Лучше моего!

Дети расправили плечи. С каждой ложкой силы возвращались, но даже еда утомляла. Отложив ложку, она снова взяла письмо Паганини – забыла поставить дату.

– Какой сегодня день?

– Четверг, третье апреля, – Кристиан с набитым пудингом ртом уточнил дату.

Софи опустила перо.

– Боже правый, значит, я пролежала пять дней?

Катерина кивнула, ставя пустую пиалу обратно на поднос.

– Мы несколько раз собирались позвать доктора, матушка, но вы всё твердили, что не надо.

Софи молча кивнула. Не потому что врач не требовался, а потому что платить ему было нечем. Гнетущая неизвестность сдавила грудь. Она глубоко вдохнула, пытаясь собрать мысли воедино.

– Детки, будьте добры, отнесите это письмо в Траттнерхоф. Передайте швейцару поклоны от фрау фон Савицкой и попросите вручить конверт синьору Паганини как можно скорее.

– Будет исполнено! – Кристиан уже доедал последние крошки.

Когда дети ушли, Софи в изнеможении откинулась на подушки.

– Как же это утомительно… – мелькнуло в голове перед тем, как глаза сами собой закрылись.

Громкий стук в дверь заставил её вздрогнуть.

– Неужели снова Майенхёфер? – Сил на него не было. Лучше проигнорировать.

Но стук не утихал. Софи с трудом приподнялась на локтях.

– Кто ещё может быть так настойчив?

Возможно, дети забыли ключ? Скрепя сердце она поднялась. Голова больше не кружилась, хотя ноги ещё дрожали. Накинув капот – на большее у Софи просто не было сил, – она спустилась вниз – обратный путь казался непреодолимым.

– И в каком же это виде ты днём встречаешь гостей? – Петер окинул её насмешливым взглядом с порога. – Чуть брат из дому – сразу распущенность!

Софи куталась в капот.

– Я была больна. Очень.

Наглость шурина уже не возмущала – он знал, что брат никогда не защитит свою жену. Весенний ветерок обдувал ноги. Солнце било в глаза, заставляя щуриться.

– Что привело тебя? – спросила она с холодной вежливостью, стараясь не вдыхать его мускусный запах. – Если не срочно, зайди в другой раз – я только сегодня впервые встала. О твоём брате новостей нет.

– Дело не терпит отлагательств. – Его сжатые губы не сулили ничего хорошего.

– Софи! Как я рада тебя видеть! – с другого берега улицы раздался голос Анны Рёберг. Соседка, сменив зимнюю шубу на вишнёвый безрукавный сак поверх жёлтого платья с вышивкой, уже спешила через дорогу. – Я так переживала!

– Мне уже гораздо лучше, – поспешно ответила Софи. – Познакомься – мой шурин Петер. Анна, откуда ты узнала о моей болезни?

– Закрытая мастерская – сразу поняла, что что-то не так. Твои дети прибегали за советом: как бульон варить, от лихорадки средство… Я им липовый цвет дала, уксусные компрессы показала. Каждый день приносила им горячее, вечером проверяла, как ты. Но ты в бреду была. Если б сегодня не полегчало – вызвала бы доктора вопреки твоей воле!

– Не знала, что ты так помогала… Спасибо! – Софи с умилением поняла, что детские кулинарные подвиги были слегка приукрашены.

– Дамы скоро распустят свой кофейный клуб? – Петер сложил руки, барабаня большими пальцами, и возвёл глаза к небу, словно ждал оттуда спасения.

Анна бросила на него неодобрительный взгляд, но промолчала.

– Простите, – Софи сделала шаг назад. – Мне нужно прилечь.

– Конечно! – Анна заторопилась. – Только хотела сказать – приходи с детьми на Пасху. Будет ягнёнок, хватит на всех. Тебе ведь ещё не до готовки, а раз Пауль в больнице…

– В больнице! – Петер фыркнул. – Хватит нести чушь! Мой брат в Башне безумцев!

Софи вспыхнула. Значит, правда раскрылась.

– Боже мой! – воскликнула Анна, широко раскрыв глаза. – Неужели это правда?

– Да, именно так, – ответил Петер, и Софи почувствовала на себе его ядовитый взгляд. – Или ты собираешься отрицать правду, дорогая невестка?

Софи смущённо покачала головой. Ноги вдруг стали ватными, и она едва не упала. Поспешно попрощавшись с потрясённой Анной, она прошла в мастерскую и опустилась на первый попавшийся табурет. Петер последовал за ней.

– Садись. – Тяжело дыша, она указала на второй табурет.

– Нет, спасибо. Я не задержусь. – Его голос был ледяным. – Ты мне должна объяснение. Не думай, что я поверю твоим лживым оправданиям.

– Я не хотела обманывать. При детях я не могла сказать правду, а последние пять дней провела в постели. – Она вытерла холодный пот со лба.

– Ты надеялась, что я уйду? Теперь я хочу знать всё.

Софи глубоко вздохнула. Слёзы застилали ей глаза.

– Твой брат давно пьёт и проигрывает наши деньги. Он в долгах. В конце концов он устроил скандал в трактире, крича, что за ним гонится дьявол. Больше я ничего не знаю. Как только окрепну, навещу его и…

– Какая же ты женщина, если довела мужа до такого состояния! – Он плюнул перед ней.

– Петер! Ты не имеешь права…

Он широко расставил ноги. Его взгляд заставил Софи содрогнуться.

– Ты смеешь указывать мне в доме моего брата? Маленькая ведьма! Сначала околдовала его, потом смотрела, как он идёт ко дну!

– Всему виной его любовь к вину, а не ко мне! Я ничего не могла сделать.

– Это заметно! Женщины ни на что не годны, особенно ты. Только в постели они полезны, но и там мой брат, видимо, не находил утешения, раз предпочитал кабаки.

Она дрожала от гнева. Разговор выматывал её, жар сменялся ознобом.

– Тебе нужно было вовремя попросить помощи. Теперь будем спасать то, что ещё можно спасти.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты совсем без ума? – Он оглядел мастерскую и театрально развёл руками. – Работа должна продолжаться.

– Как ты себе это представляешь? – спросила она, едва сдерживаясь.

– Очень просто. – Он подошёл к книге заказов, захлопнул её и зажал под мышкой. – Я сообщу клиентам, что брат серьёзно болен и не сможет работать. Все новые заказы пусть направляют ко мне. – Он самодовольно потрепал книгу. – Интересно, какие знаменитости здесь записаны. После Пасхи я заберу все незавершённые работы.

– Но деньги… – робко начала она.

– Какое отношение ты имеешь к деньгам? Это дело между мной и братом.

– Нам же нужно на что-то жить!

– Для этого есть сбережения.

– Пауль всё проиграл!

– А вот это уж твоя беда. Мне до этого дела нет.

Какой кошмар.

Она сидела на табурете, словно окаменев, уставившись в пустоту. Тело будто налилось свинцом, не слушалось, мысли путались, а сознание словно отделилось от тела – она смотрела сверху на эту сгорбленную, застывшую женщину, чужую, чью жизнь она не хотела признавать своей. Душа рвалась наружу, прочь из этого ада, но была прикована к непослушному телу. Внутренние попытки собраться разбивались о свинцовую тяжесть, сковывающую каждую клетку.

Прошло около получаса, когда в мастерскую вошли дети.

– Почему ты смотришь на пустой верстак? – спросил Кристиан.

– Просто думала, с какого заказа начать, – ответила она как можно легче, поворачиваясь к ним.

Катерина подняла брови. Сомнение читалось в её взгляде, но она промолчала.

Как рассказать детям правду? Да и сколько они смогут вынести?

– Мы принесли письмо. – Кристиан достал из-под плаща конверт. – От синьора Паганини. – Его голос был удивительно бесстрастным.

Красный сургуч с витиеватой буквой «П».

– Портье что-то сказал? – спросила она неуверенно.

Дети переглянулись, но отрицательно покачали головами. Они знают больше, чем говорят.

– Он точно что-то сказал.

Снова переглядывание. Тогда Софи решительно вскрыла письмо. Вопреки ожиданиям, содержание было радостным – нет, больше: бесценным. Внутри всё ликовало, но реальность быстро вернула на землю. Эти слова ничего не значили в её положении. Бумага годилась разве что для растопки.

– Нехорошие новости? – осторожно спросила Катерина.

– Нет, напротив. – Она заставила себя улыбнуться. – Всё прекрасно. Это рекомендательное письмо.

– Какая честь! – воскликнул Кристиан.

– Что именно написано?

Софи прочистила горло, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

– На втором листе он просит меня прийти в Траттнерхоф в воскресенье после Пасхи.

– Это же прекрасно! Почему вы плачете?

– Ну… – Катерина нахмурилась. – Хорошо, конечно, но правильно было бы упомянуть в письме имя матушки. Я бы тоже расстроилась.

Софи вытерла глаза, почти благодарная за это объяснение. Она не могла сказать детям правду. Деньги за ремонт Гварнери не покроют долгов перед Майенхёфером. Даже если потратить всё на жизнь – скоро не останется ничего. Раз крёстный их детей собирался опустошить мастерскую после Пасхи, правда всё равно скоро всплывёт. Достаточно одной бессонной ночи, полной тревог о будущем. В конце концов, близнецы ещё слишком малы для таких страхов – даже ей самой они казались неподъёмными.

Дети снова переглянулись.

– Что-то случилось? – спросила она. – Вы же знаете, что можете мне всё рассказать. Кстати, не страшно, что суп сварила не вы, а Анна.

Кристиан округлил глаза:

– Мы и не говорили, что варили его! Только что он у нас есть!

– Мы просто не успели всё рассказать, – добавила Катерина. – Не хотели врать!

– Тогда простите, – Софи смягчилась. – Но вас что-то тревожит.

Катерина глубоко вдохнула:

– Когда мы вошли в Траттнерхоф, портье советовал гостю посетить Башню безумцев – новый пациент, мол, мечется как дикий зверь, и это зрелище…

Она сглотнула, взглянув на брата.

– А когда мы назвали твоё имя, он спросил, видели ли мы уже своего отца. – Катерина резко замолчала, покачала головой. – Он просто зло пошутил, правда? Чтобы напугать нас?

– Но ведь наш отец в общей больнице Вены, как вы нам говорили? – Голос Кристиана дрожал, хотя по глазам было видно: он уже догадывался, что портье не шутил.

Софи сжала кулаки. Это была месть – не ей, а детям.

– Нет, – тихо призналась она. – Ваш отец в Башне безумцев.

– Но по ошибке! – Кристиан говорил это как непреложный факт. – Он же не сошёл с ума. У него проблемы с сердцем, вы сами говорили.

Как же она жалела теперь, что солгала тогда. Дети должны были узнать правду от неё.

– У вашего отца нет болезни сердца… – начала она.

– Вы нас обманывали? – в унисон воскликнули дети. На их лицах застыло потрясение, но во взгляде Катерины читалось нечто большее – будто она смотрела в разбитое зеркало, где тысячи трещин расходились от одного удара.

– Простите меня. Я хотела выбрать подходящий момент, объяснить всё осторожно… Сначала самой понять, как он там, но потом заболела.

– Зачем его посадили в Башню? – Кристиан всё не мог поверить. – Он правда сумасшедший?

– Врачи считают так, – осторожно ответила она, балансируя между правдой и тем, что могут вынести детские сердца. – Вы же видели, как много он пил в последнее время?

Кристиан мрачно кивнул. Катерина застыла как статуя.

– В прошлый раз он крушил спальню, требуя денег на водку. – Мальчик опустил глаза. – Это поэтому у нас вообще нет денег?

Прямой вопрос ударил как обухом. Софи сделала глубокий вдох и решилась на такую же прямоту.

– Отец проиграл всё в карты. Теперь у нас долги.

– Значит, у нас ничего нет? – голос Кристиана дрогнул.

– Почти ничего.

– И вы ничего не могли сделать? – В его тоне звучало отчаяние. Катерина по-прежнему молчала.

– Нет, – вырвалось у Софи. – Я пыталась, но становилось только хуже. В прошлую пятницу он требовал, чтобы я купила ему выпивку… Когда я задержалась, ища вас, он сам пошёл в трактир. Майенхёфер выгнал его после закрытия – тогда ваш отец начал кричать, что за ним гонится дьявол… – Она тяжело перевела дух. – Теперь вы знаете всё, что знаю я.

Катерина уставилась в пол, теребя подол платья. Кристиану, похоже, помогали слова.

– Правда ли, что там больные лежат голые, в цепях, на грязной соломе?

– Люди многое придумывают, – уклонилась она от ответа. – Я пойду в Башню, поговорю с врачами… Сделаю всё, чтобы его выпустили.

Кристиан слегка расслабился. Но Катерина вдруг вырвалась из оцепенения.

– Не надо обещаний! – крикнула она, отпрянув. – И не трогайте меня! Не хочу мать, которая лжёт! Хочу отца назад!

Разрыдавшись, она бросилась наверх. Софи сделала шаг вперёд, но Кристиан остановил её жестом – «я сам».

И она осталась одна в опустевшей мастерской, в тишине которой эхом звучали жестокие детские слова.

Когда Софи в пасхальное воскресенье вышла из дома, её встретил весенний ласковый воздух. От посещения церкви она отказалась – слишком живо представляла себе, как теперь судачат о её семье, да и детей не хотела подвергать унижению, когда на них все показывали пальцами.

С крыш доносилось щебетание птиц – сладостный хор, которого она не слышала так давно. Ей казалось, будто неделями отсутствовала, до того резко потеплело. Ещё несколько дней назад она дрожала от холода, а теперь настала весна. Чувство было такое, словно она очутилась в ином мире. Трудно было поверить. Тем более невообразимым казалось, что недавно она пробиралась сквозь снег и пальцы на ногах чуть не отмёрзли.

Дорогой к Траттнерхофу, несмотря на прекрасную погоду, Софи насладиться не смогла – тело ещё не оправилось от слабости, а душа ныла от боли. Ссора с дочерью подкосила её, и ночь прошла почти без сна. Катерина за завтраком хранила ледяное молчание, не проронив ни слова даже о яичнице, поданной сверх обычного, да и Кристиан был неразговорчив. Лишь когда она пообещала детям сразу после встречи с Паганини отправиться в Башню безумцев, сын откликнулся – кивнул. Впрочем, что ещё могли сказать её дети? Да и ей самой не хватало слов для этого несчастья, что обрушилось на них, словно ушат помоев.

Страх перед встречей с супругом и тем, что ожидало её в Башне, въелся в кости.

Однако это не помешало ей высказать привратнику Хаберляйтнеру всё, что она думала, когда тот предстал перед ней.

– Как бестактно с вашей стороны спрашивать моих детей, были ли они уже у отца в Башне безумцев!

– Почему? – удивился он. – Вопрос ведь простой – что тут предосудительного?

– У вас нет детей, верно? – спросила Софи.

– Нет, – ответил портье, – но какое это имеет значение?

– Огромное. Весьма огромное. Тогда бы вы знали, как ранима детская душа.

– Ах, что за вздор! Правда ещё никому не вредила. Напротив. Возьмите их с собой в Башню – пусть знают, как обстоят дела.

– Ни за что, – твёрдо сказала она. – И продолжать этот разговор не стану. Синьор Паганини ждёт меня.

– Как вам угодно… – Кивнув, он велел пажу проводить её на второй этаж.

– Войдите! – произнёс Паганини, сделав приглашающий жест после того, как дал пажу на чай и тот поспешно удалился.

Вместо концертного фрака виртуоз был сегодня в сюртуке, но и на нём манжеты отливали синеватым блеском. Кожа его по-прежнему была бледна, хотя при дневном свете это выглядело не так призрачно, как на сцене. Внезапно мысль о том, что человек перед ней одержим дьяволом, показалась ей совершенно нелепой.

Тем не менее Софи испытывала невероятное волнение, переступая порог просторной квартиры, которую виртуоз снял для пребывания в Вене и где теперь назначил встречу. Ей было не по себе находиться в его личных покоях, хотя, признаться, любопытство брало верх – ей хотелось увидеть, как он живёт.

– Осмотритесь. Это не мой стиль – я люблю простоту, но моя жена потребовала жилище, подобающее статусу, и я исполнил её желание.

Взгляд её скользнул по барочной обстановке. Роскошная элегантность, сочетавшаяся с уютом. Правую часть комнаты занимала тёмно-красная мебель: диван-канапе, два кресла с массивными подушками и позолоченными деревянными рамами, перед ними – низкий столик на изогнутых ножках. На окнах – тёмно-красные штофные занавеси с золотым цветочным узором.

– Как я рад, что вы пришли, – сказал Паганини.

Она быстро повернулась к нему, не желая казаться слишком любопытной.

– Благодарю вас за повторное приглашение, – ответила она. Сердце билось так сильно, что, казалось, музыкант должен слышать его. – И особенно – за рекомендательное письмо.

«Хотя теперь оно уже ни к чему», – пронеслось у неё в голове, и губы невольно сжались при воспоминании о позорной сцене в мастерской. Выражение лица Петера, когда он забрал книгу заказов…

– Очень рад, что вам лучше. Присаживайтесь, прошу вас… – Паганини указал на круглый обеденный стол напротив и подвинул один из трёх стульев с позолотой, чтобы она могла сесть.

На массивной столешнице, отливавшей красновато-коричневым, стояли графин с водой, бутылка вина и бокалы – но лишь на двоих.

– Вашей супруги нет? – спросила Софи. В глубине души она призналась себе, что прозвучало это с оттенком надежды. Присутствие его жены вряд ли способствовало бы её спокойствию.

Паганини остался стоять у стола.

– Антония сегодня, в пасхальное воскресенье, наносит приватный визит к портнихе, где заказала несколько платьев, чтобы никто не мешал примерке и всё внимание было уделено ей. А я, признаться, выбрал это время, чтобы мы могли поговорить без помех. Антония… не слишком хорошо расположена к вам и вашей мастерской.

Она виновато опустила взгляд.

– Да, могу себе представить.

– Не терзайтесь угрызениями! – сразу же возразил Паганини. – Одну минуту, я сейчас вернусь – хочу проверить сына. Он спит после обеда. Нога у него в гипсе. Надо убедиться, что Ахилл спокоен. Боль наконец утихла, и пусть так остаётся. Последние ночи я не спал, так что был почти рад, что вы не пришли на нашу встречу.

Софи ничего не ответила, лишь проводила взглядом Паганини, скрывшегося в комнате, где спал его сын. Всего здесь было три двери – вероятно, в спальню, детскую и ванную.

Да, физически она почти оправилась. Болезнь сразила её быстро, но и выздоровление наступило стремительно. Несколько тарелок куриного бульона сделали своё дело, и теперь она более-менее держалась на ногах – зато душа болела ещё сильнее под грузом переживаний. Взгляд её упал на массивный комод из красного дерева у двери в детскую. На нём лежали красный футляр со скрипкой, на котором золотыми буквами было выведено имя Паганини, и стопка газет. Наверняка в них восторженные рецензии на его концерты.

По пути сюда она обходила газетчиков за версту, словно лужи, – догадывалась, что теперь там пишут и о знаменитейшем скрипичном мастере Вены, которого отныне можно лицезреть в Башне безумцев. Дверь внезапно открылась, и Паганини вернулся к столу с довольным выражением лица.

– Ну вот, теперь я спокоен. Ахилл крепко спит. – В руке он держал конверт, который протянул ей. – Перейдём к делу. Не хочу дольше задерживать ваш гонорар. Пожалуйста. Но мне нужно кое-что обсудить – потому я и пригласил вас сюда.

От волнения она не могла вымолвить ни слова, лишь кивнула. Упоминание о гонораре означало, что притворяться больше не нужно. С благодарностью она опустила конверт в карман юбки.

– Позвольте угостить вас? – Он взял чёрную бутылку и показал ей. – Это мадера. Мой любимый сорт. Идеальный баланс сладости и кислоты, в нём чувствуются кофе, некоторые говорят – шоколад, лёгкие ноты апельсина, мёда, сушёных фруктов. Хотите попробовать?

Софи покачала головой.

– Обычно я не пью вина, особенно в полдень, но звучит это очень заманчиво. Мне лишь неловко, что вы меня обслуживаете. Позвольте мне самой?

– Che cosa! Это исключено! – возразил маэстро. Он поднялся и налил ей с безупречным изяществом. Казалось, этому всемирно известному виртуозу были чужды любые аффектации, ничего дьявольского в нём не было. Он был предупредителен, дружелюбен и приятно сдержан – трудно было поверить, что о нём ходили слухи об убийствах.

Паганини налил и себе, затем поднял бокал.

– За ваше здоровье!

– За ваше, – тихо вторила ему Софи.

Они чокнулись. Она медленно поднесла бокал к губам. Если вкус окажется хотя бы наполовину так хорош, как аромат… В её рту взорвался фейерверк – Паганини не преувеличивал.

– Мадера действительно восхитительна.

– Рад, что вам понравилось не меньше, чем мне.

Они замолчали, словно так и было условлено, наслаждаясь вином. Тишина уютно обволакивала Софи, и, казалось, Паганини чувствовал то же самое. Взгляд его был спокоен, тёпел и мягок, но в нём читалась и лёгкая меланхолия.

Софи погрузилась в созерцание его выразительных черт. Ей хотелось запечатлеть каждую деталь его облика.

Спустя некоторое время Софи почувствовала, что должна что-то сказать – особенно потому, что её тревожила мысль: вот-вот он проникнет в самую глубь её души, обнаружит её горе и заговорит о том, о чём она не желала бы слышать.

– Сколько ещё концертов вы дадите в нашем городе? И как долго пробудете?

К её удивлению, виртуоз лишь пожал плечами.

– Точно не знаю. Пока назначено восемь выступлений. Следующее должно было состояться завтра, но у меня страшно болит челюсть – играть не могу. Потому я перенёс его на тринадцатое апреля. Надеюсь, через неделю станет легче. А затем сыграю все запланированные концерты – вероятно, останусь в Вене до конца июля.

«Ещё четыре месяца», – с облегчением подумала Софи. Она радовалась этой новости, хотя сама не могла бы объяснить почему. Впрочем… если быть откровенной с собой, причина ей была ясна. Просто признаваться в этом она не хотела.

Паганини дотронулся до больного места у подбородка:

– Надеюсь, к тому времени это пройдёт. Сейчас скрипку к плечу не приложишь. Такая боль – её и представить невозможно. Последний концерт отнял у меня все силы… – Морщина между его бровями углубилась, и он бросил взгляд на комод с газетами. – А если я ещё раз прочту в этих листках подобную гнусную чепуху, то вовсе откажусь играть в Вене.

– Как так? – изумилась Софи. – Я полагала, газеты соревнуются в похвалах?

– Что до музыки – да. Но они не понимают, как человек может играть так, и начинают болтать о дьяволе. Какая чушь! – Он повернулся, схватил один из листов. – Вот, прочтите «Винер театерцайтунг»! Тут пишут, будто я совершил убийство и сидел в тюрьме. А четвёртая струна якобы сделана из кишок той женщины. Dio mio![27] Люди не в силах осознать, что я играю так, потому что скрипка для меня – не просто инструмент. Она – моя душа! Я живу с моей «Пушкой»! Даже когда не играю, она всегда в моих мыслях. Для меня она жива. С ней я делюсь самым сокровенным: страхом, радостью, любовью, страстью, болью. Всё! Знаете, что я чувствовал, оставляя её у вас в мастерской? Будто отвёл возлюбленную в лазарет, не зная, когда и в каком состоянии увижу вновь. Ужасное чувство! И всё же я доверился – иного выхода не было. Однажды в Италии я поступил опрометчиво: присутствовал при починке своей скрипки в другой мастерской, остался там, когда вскрыли корпус… Я дрожал. Мне было дурно. Боль – будто кости мои обрабатывали напильником. Не могу даже вспоминать… – Он отхлебнул мадеры. – Но кто это поймёт?

– Я, – подняла глаза Софи. – Я понимаю, что в вас происходит. Но если хотите, чтобы газеты перестали писать такое, надо опровергнуть слухи.

– Не могу! – вспыхнул Паганини. – В тюрьме я действительно сидел несколько дней, но по иному делу, не имеющему отношения к убийству!

«Боже мой», – мелькнуло у Софи. Значит, он и вправду был заключённым. Неужели он сейчас признается? Или он всё ещё скрывает правду?

– Тогда почему бы вам не представить судебные документы в доказательство?

– Если бы всё было так просто… Бумаги сгорели при пожаре.

– А свидетели? Сам судья?

Паганини уставился в бокал и покачал головой.

– Увы, их тоже нет в живых. Все умерли.

«Как-то… странно», – невольно подумала Софи.

– Вы тоже сомневаетесь, – прочёл он в её глазах.

– Ну… – она замялась. – Если честно, да.

– Я могу рассказать, за что попал в тюрьму, если хотите услышать.

Раздумывать не пришлось. Она кивнула.

– Хочу. И, возможно, смогу помочь развеять слухи.

– Возможно. А возможно, не поверите, как многие, уже слышавшие правду. Остаётся лишь надеяться, что вы не усомнитесь во мне. Ещё мадеры?

– Честно говоря, лучше воды.

Она потянулась к графину одновременно с ним – их пальцы соприкоснулись. Софи вздрогнула и отдёрнула руку. Сердце бешено застучало, но она сделала вид, будто ничего не почувствовала. Паганини налил ей воды, себе – вина, затем поднял глаза и удержал её взгляд.

– Но сначала я должен спросить кое-что…

– Что именно? – Она тут же занервничала. Дыхание стало поверхностным, а в животе защемило.

– Ваш муж… – начал он. – Как он?

Первый порыв Софи был – пробормотать: «Как можно ожидать при таких обстоятельствах», – но для этого ей пришлось бы отвести взгляд, чего она сделать не смогла. Вместо этого она глубоко вдохнула. Если он ещё не узнал из газет, то скоро узнает непременно – так пусть уж лучше от неё, хоть и говорить об этом было нелегко.

– Правда в том…

Паганини поднял руку, останавливая её.

– Довольно, – мягко сказал он. – Мне лишь хотелось знать, сможете ли вы говорить об этом. Я знаю, что он в той башне.

– Да, молва уже разнеслась… – тихо ответила она и потянулась к бокалу с водой. Вдруг ей страстно захотелось, чтобы в нём было вино.

– А как вы?

У Софи навернулись слёзы. Он первый, кто спросил её об этом. Столько всего хотелось сказать, столько накипело на душе – и вот внезапно слова иссякли.

– Не знаю… – Она сглотнула и провела рукой по глазам. – Не знаю, что будет дальше.

– Жизнь продолжается, – сказал Паганини. – Вы сильная женщина. Но я спросил, как вы.

Она покачала головой, чувствуя, как слёзы вот-вот хлынут вновь.

– Я не сильная. Я просто вынуждена такой казаться.

Ей хотелось рассказать, как шурин забрал книгу заказов, но слова снова застряли в горле, перехваченные рыданиями.

– Простите… – едва выговорила она.

Он протянул ей свежий платок, прежде чем она успела найти свой в складках юбки. Она прижала его к уголкам глаз, пытаясь остановить поток слёз. Дрожь охватила всё тело, дышать стало трудно. И вдруг она почувствовала, как его руки опустились ей на плечи. Она даже не заметила, как он встал и подошёл сзади. От неожиданности она вздрогнула.

– Всё в порядке, благодарю вас. Простите эту слабость.

Паганини вернулся на место.

– Не стыдитесь. Слёзы нужны – иначе душа черствеет. А когда пелена спадает, взгляд проясняется.

Взгляд Софи действительно стал чище. До прояснения было далеко, но слёзы и вправду принесли облегчение. Она ещё раз промокнула глаза, но платок так и не выпустила из рук. Ей было спокойнее оттого, что он не требовал подробностей. Теперь она жаждала узнать о его заключении.

– Синьор Паганини, теперь время вашей истории, не так ли?

Паганини в свою очередь глубоко вздохнул, схватил свой бокал и, осушив его одним глотком, начал рассказ:

– Это случилось четырнадцать лет назад, осенью, в моём родном городе Генуя. Я дал там несколько концертов и познакомился с юной девушкой по имени Анджолина. Она была дочерью портного, чинившего мой фрак. С этого и начались мои злоключения. Признаю, девушка была и вправду юна – всего шестнадцать лет, но уже искушена в искусстве обольщения. Почему – тогда я ещё не понимал. Так или иначе, она разыграла передо мной спектакль страсти, и должен сказать – я искренне влюбился. Мне скоро исполнялось тридцать два, и я был готов жениться на ней немедля, о чём и заявил её отцу. Но тот, разумеется, воспротивился нашей связи и запретил мне видеться с его несовершеннолетней дочерью.

– И правильно сделал! – воскликнула Софи. – Вам следовало проявить благоразумие.

Она тут же пожалела о резкости, понимая, что не вправе так говорить, но в ней подала голос мать, вспомнившая о собственной дочери.

– Я так и поступил, – быстро ответил Паганини. – Уехал гастролировать по другим городам. Обещал Анджолине хранить верность, пока она не повзрослеет и мы не сможем обвенчаться. Прощание было ужасным – она вцепилась в меня, будто утопающий. Я умолял её быть благоразумной, но она лишь впадала в истерику. В конце концов я просто сел в карету и уехал.

Софи слушала, разинув рот.

– А что же она?

– Анджолина последовала за мной в Парму – двести миль пути! Признаюсь, я был польщён таким поступком. Мы провели вместе восхитительные дни и ночи… Но когда через неделю этого упоения ко мне вернулся рассудок, я велел ей возвращаться домой – отец наверняка беспокоился. Я даже нанял для неё карету.

– И она снова отказалась?

– Ещё как! Превратилась в фурию, кричала, что я притворялся влюблённым, а теперь бросаю её, как все мужчины. – Паганини сделал паузу. – Как все мужчины, которые пользовались её юным телом за деньги. В тот миг я понял всё, что она от меня скрывала.

– Боже правый! Как низко…

– Именно так, – вздохнул он. – Я был в ужасе от себя – как мог связаться с падшей женщиной? И в ещё большем ужасе оттого, что она лгала мне, когда я готов был на ней жениться.

– Вы объяснили это девушке?

– Разумеется! Сказал, как глубоко разочарован. И тогда она окончательно вышла из себя: осыпала меня проклятиями, даже бросилась с кулаками. Представьте – хрупкое создание, а я вынужден был уворачиваться!

– Святители! И что же вы сделали?

– Бежал. Я никогда не поднял бы руку на женщину. К счастью, как раз подъехала карета, которую я заказал для Анджолины. Я схватил скрипку, бросил всё остальное и был таков.

– Но это ещё не конец истории? – едва дыша, спросила Софи.

Паганини покачал головой, доливая мадеры.

– Сперва я думал, что отделался лёгким испугом, как говорится. Но спустя почти четыре месяца, когда я ещё гастролировал в Болонье, получил письмо от её отца. Тот утверждал, будто его дочь ждёт от меня ребёнка, и требовал денег.

– И вы, разумеется, отказались? Ведь при её образе жизни кто мог поручиться за отцовство?

– Именно это я и написал портному. Но я был для него дойной коровой – он не отступал. Вскоре я получил повестку в генуэзский суд по обвинению в похищении малолетней и нарушении брачного обещания.

– Вот наглость! – вскричала Софи. – На вашем месте я пришла бы в ярость.

– Я сдерживался. До самого суда. Полагая, что, если заплачу штраф, как требовал портной, дело закроют. Но нет – по этим обвинениям меня заключили в тюрьму. Через восемь дней, 14 мая (этот день мне не забыть), я вышел на свободу, уплатив тысячу двести лир. Но в итоге весь процесс стоил мне четыре тысячи четыреста лир, множества нервов и чуть не лишил репутации – дело наделало шуму. Хотя до слухов об убийстве мне тогда ещё было далеко. – Он горько усмехнулся.

Софи приподняла бровь.

– А что стало с девушкой? И с ребёнком? Ему сейчас лет тринадцать.

Паганини сделал глоток вина перед ответом.

– 24 июня Анджолина родила мёртвого младенца.

– Как ужасно!

– Да. Но суд установил, что зачатие произошло между серединой сентября и серединой октября. Я мог быть отцом, но до меня у неё были десятки мужчин – и после, если ребёнок был недоношен.

Софи ненадолго замолчала.

– А сама мать? Она могла бы подтвердить, что вы сидели не за убийство.

– После мертворождения Анджолина бесследно исчезла.

– А её отец?

– Был стар, умер.

«Слишком много трагедий разом», – мелькнуло у Софи. Неужто всё это случайность?

Паганини пожал плечами, словно вновь прочтя её мысли:

– Ни одного свидетеля. Perfetto[28] для слухов. Finito[29] – вот вся правда. Теперь решайте сами, верить мне или нет.

– Я… – начала Софи, но слова застряли у неё в горле. Что ответить? С одной стороны, его рассказ звучал правдоподобно, и тюремное заключение имело разумное объяснение. С другой – крайне подозрительно, что не осталось ни единого свидетеля. А если он сам позаботился об их исчезновении? А если история не закончена? А если это он устроил пожар в архиве или… собственноручно убил Анджолину? А если правда, что четвёртая струна его скрипки действительно сделана из кишок той, которую он так любил, что готов был жениться, – той, что жестоко обманула его и едва не погубила его карьеру?

– Вы сомневаетесь в моих словах… – тихо проговорил Паганини. – Но я не вправе требовать вашего доверия. Могу лишь надеяться, что однажды вы поверите – для меня это важно. Хотя для наших деловых отношений это, разумеется, не имеет значения?

Она кивнула.

– Хорошо. Потому что я хочу от всего сердца предложить вам особый заказ.

Софи уже открыла рот, чтобы ответить, как дверь распахнулась с такой силой, будто на пороге был ураган, не меньше. В комнату ворвалась Антония Бьянки, за ней запыхавшийся слуга вкатил тележку, гружённую роскошными шляпными коробками. Видимо, в пылу приятных трат ей удалось уговорить даже соседнего модиста работать в святой воскресный день – ведь платье без шляпы немыслимо!

– Туда! – Властным жестом Антония указала на угол между умывальником и гардеробом. Затем её взгляд упал на гостью. На секунду она потеряла дар речи, но мгновенно овладела собой. Сжав губы, она окинула непрошеную посетительницу уничтожающим взглядом, даже не поприветствовав мужа.

– А, так это жена того скрипичного мастера, – прозвучало презрительно. – Не припоминаю, чтобы мы договаривались на оплату мадерой.

Это было не вопросом, а констатацией.

– Я… – начала Софи, но под ледяным взором Антонии умолкла. «Только бы не сказать лишнего», – тревожно подумала она, хотя и не чувствовала за собой вины. Впрочем, супруга маэстро, судя по всему, имела богатый опыт в подобных делах – если только не была из тех женщин, что ревнуют без причины.

Роман с Паганини для Софи был немыслим. Она – замужняя женщина, мать двоих детей. К тому же после его рассказа она лишь сильнее запуталась в слухах. Да, он обладал харизмой и очаровывал её – но разве это повод верить ему или, тем более, сближаться? Даже если бы он сам был не прочь…

Антония Бьянки явно кипела от гнева и, казалось, вот-вот устроит сцену, которую услышат во всём Траттнерхофе и на близлежащих улицах. Хуже того – маленький Ахилл мог проснуться. Софи бросила Паганини умоляющий взгляд, и он наконец вмешался:

– Как хорошо, что ты вернулась, Антония. Я пригласил фрау фон Савицкую, чтобы вручить ей рекомендательное письмо – её мастерская проделала превосходную работу.

– Рекомендательное письмо? – недоверчиво переспросила Антония. – Для этой мастерской? – Её голос взлетел до опасных высот. – Для мастерской, которая лишила меня выступления?

– Это твоя точка зрения, – сдержанно парировал Паганини.

– Как скажешь, – язвительно ответила жена и медленно, с подчёркнутым достоинством направилась к креслу, где сидела Софи – очевидно, её привычному месту.

– А теперь будьте любезны удалиться, – с преувеличенной вежливостью продолжила она. – Всё обсуждено. У меня есть дела к мужу.

Софи вскочила.

– Разумеется!

Эта женщина внушала такой страх, что она готова была бежать без лишних слов.

– Простите за беспокойство.

– Momento! – крикнул Паганини, когда Софи уже повернулась к двери. – Мы ещё не закончили!

Удивлённая, она обернулась.

– Что ещё? – прошипела Антония.

Но Паганини не удостоил её и взглядом.

– Я хотел сказать… – Его лицо стало торжественным, будто перед важной декларацией. По спине Софи пробежали мурашки, когда он глубоко вдохнул и твёрдо встретил её взгляд:

– Отныне я поручаю мастерской Савицкого изготовить копию моей любимой «Пушки» – скрипки Гварнери дель Джезу.

– Ты спятил! – вскричала Антония. – Это слишком большая честь для такой мастерской!

Она вдруг рассмеялась.

– А, понимаю! Ты сказал это, чтобы досадить мне.

– Нет, Антония. Хотя… отчасти да. Ты прервала меня в момент, когда я хотел объявить о заказе, – ворвавшись сюда, как мистраль.

– Мне что, стучаться в собственную гостиную? Вот бы тебе этого хотелось, Казанова!

– Антония, пожалуйста! – неожиданно резко оборвал её Паганини, затем продолжил спокойно, но непререкаемо: – Я решаю, кто удостоится чести создать копию моей скрипки. И я решил. Puncto[30].

Софи слушала этот разговор с открытым ртом. Она не могла поверить своим ушам: такая честь превосходила все её ожидания. К тому же она владела техникой копирования лишь Страдивари.

Паганини отвернулся от жены и улыбнулся ей:

– Теперь всё сказано. Хотя детали – включая оплату – мы обсудим с глазу на глаз. Я зайду в мастерскую, как только сыну станет лучше.

– Конечно, – прошептала Софи. – Я не нахожу слов, чтобы выразить благодарность… особенно от имени моего мужа.

– Честь – кому честь, – ответил он. – Так говорят, не так ли?

Когда Софи выходила, она успела заметить, как Паганини с натянутой улыбкой повернулся к жене:

– О чём ты хотела поговорить, дорогая Антония?

– Ни о чём! – закричала та. – Я вообще с тобой больше не разговариваю!

Последовал поток итальянской брани, и тут же из спальни раздался голос Ахилла, звавший отца – не мать, хотя её крики и разбудили его. Закрывая дверь, Софи услышала спокойный ответ Паганини:

– Что ж, Антония, мне нужно к нашему сыну. Он зовёт меня.

Едва переступив порог дома, Софи прямо в прихожей распечатала конверт. Из него выскользнули аккуратно сложенные банкноты и несколько серебряных монет. Невероятная сумма – пятьдесят гульденов! – на мгновение лишила её дыхания. Какая щедрость! Этого хватит, чтобы предложить Майенхёферу тридцать гульденов – десятую часть долга – в качестве задатка и – при должной бережливости – прожить с детьми целый месяц.

Перед тем как спрятать деньги в тайник на кухне, она оставила себе два серебряных гульдена – для извозчика, который должен был отвезти её в Башню безумцев. Если бы она рассказала об этом Паулю… и детям, добавив потрясающую новость о заказе на копию Гварнери дель Джезу…

До Башни было полчаса пешком, но в экипаже, конечно, быстрее. Хотя для её вкуса – даже слишком быстро: по мере того как фаэтон мчался по прямой, как стрела, Вэрингерштрассе, страх сжимал её всё сильнее. Софи тщетно пыталась придумать разумные слова для разговора с врачом.

Когда экипаж остановился, она вышла, словно движимая невидимыми нитями. Извозчик тут же подхватил новых пассажиров – тех, кто, смеясь и шутя, обсуждал только что увиденных в Башне.

Софи и представить не могла, насколько массивным окажется это здание. А эти ужасные крики, доносящиеся из пяти этажей с решётчатыми окнами! Желудок сжался от тошноты, и ей захотелось тут же развернуться. «Кекс»… «Как могли венцы дать такому жуткому месту столь милое прозвище?» – с ужасом подумала она. Однако для многих это, казалось, и вправду было прекрасным воскресным развлечением: её непрерывно обгоняли люди, спешившие к железной двери – крошечной по сравнению с громадой здания.

Ходили слухи, что император велел построить во дворе Башни деревянную вышку, куда мог подниматься только он. То ли он любовался видом на это величественное здание, возведённое на его личные средства как акт милосердия, то ли на безумцев, бродивших по двору, – это оставалось загадкой. Но когда несколько лет назад обветшавшую конструкцию пришлось снести, её не восстановили, и эта форма «экскурсии» канула в Лету.

Крики были действительно невыносимы, в них почти не оставалось ничего человеческого. И в это здание она должна была войти? Да, должна. Потому что если Пауль ещё не сошёл с ума, то здесь он точно сойдёт. Втайне она надеялась, что врач скажет ей: мужа могут выпустить сразу после Пасхи.

К тому же она несла хорошие новости, которые должны были придать ему сил. Может, это вынужденное заточение даже очистило его и излечило от пагубной страсти? Тогда, возможно, всё ещё наладится. Немного ободрённая этими мыслями, она присоединилась к толпе посетителей и направилась ко входу.

Там их встретил карлик в шутовском наряде, словно сошедший со старинных придворных портретов. Софи на мгновение усомнилась в своём зрении.

– Входите, входите! – кричал он, размахивая короткой рукой, как крылом ветряной мельницы. Наверное, он когда-то гастролировал с бродячими артистами и, хоть и оставил кочевую жизнь, по-прежнему не стеснялся быть объектом любопытных взглядов. – Экскурсия начинается! Осталось семь мест! Подходите, господа, вступайте в мир безумия и неистовства! Не пожалеете! Пятый этаж – за дополнительную плату, но там особенно интересно, туда все рвутся!

Когда подошла её очередь, карлик спросил:

– Сколько человек?

– Я одна, – прочистила она горло, пересохшее, будто она не пила несколько дней. – И экскурсия мне не нужна. Я пришла навестить мужа – Пауля фон Савицкого, – добавила она тихо, чтобы окружающие не услышали.

– Нервы у вас железные… – заметил карлик, оглядывая её с ног до головы.

«Почему это он говорит именно мне?» – удивилась она. Ведь он ежедневно принимал толпы посетителей с невозмутимостью, не задумываясь об их «нервном состоянии». Она уже хотела спросить, как вдруг пронзительный крик, раздавшийся из коридоров, перехватил у неё дыхание.

Карлик выждал паузу, затем пояснил:

– Сначала довести мужа до сумасшествия, а потом ещё и навестить. Такое у нас впервые. Но ладно: хотите присоединиться к экскурсии или сразу к нему?

– Конечно сразу к нему! – возмутилась она. На всё остальное у неё и вправду не было нервов.

– Как пожелаете. – Он взглянул в длинный тёмный коридор. Она ожидала, что он укажет путь, но вместо этого он крикнул: – Самуэль! Здесь жена скрипичного мастера Савицкого, проводи её к нему.

Тут же Софи окружили шёпот и перешёптывание, будто она попала в рой пчёл. В душе она умоляла, чтобы этот Самуэль поскорее появился и избавил её от этого. Вызванный возник из арочного проёма в стене коридора и вышел в свет факелов. Он тоже был карликом, одетым в шутовской костюм с жёлто-синими полосами. У Софи мелькнула мысль, что, видимо, больше здесь никто не хотел работать, а эти люди неплохо зарабатывали, выставляя себя напоказ.

– Ну, пойдёмте, – крикнул ей Самуэль, и Софи поспешила к нему.

Но когда она подошла, он не двинулся с места, а лишь уставился на неё в ожидании. Софи раздражённо пожала плечами:

– Я не знаю, где содержится мой муж. Думала, вы покажете дорогу.

Она беспомощно обернулась к первому надзирателю, занятому подсчётом и сбором платы с экскурсантов. Когда же повернулась обратно к своему провожатому, на его прежде ожидающем лице уже читалось нетерпение, и он протянул раскрытую ладонь:

– С вас гульден.

– Как-как? Сколько?! – вырвалось у неё. – Да почему я вообще должна платить за право видеть собственного мужа? Будто покупаю на рынке недельный запас мяса!

Карлик пожал плечами:

– Вы отказались от экскурсии – она вышла бы дешевле. Ну так как?

С отвращением Софи полезла в карман юбки и протянула монету.

– Благодарствую.

Самуэль сунул гульден в один из просторных карманов своих шаровар, болтавшихся до самых башмаков.

– Теперь можем идти.

Он отпер ещё одну дверь. За ней факельный свет выхватывал из полумрака изгибающийся коридор. В нос ударило зловоние нечистот.

К удивлению Софи, камеры не имели дверей. Две деревянные койки с соломенными тюфяками стояли у противоположных стен, оставляя узкий проход. Никакой другой мебели. Странно, но больных видно не было – лишь смятое постельное бельё да переполненные нужники свидетельствовали об обитаемости этих комнат. Ни намёка на личные вещи, даже одежды. Единственное окно, забранное решёткой, едва пропускало свет, усиливая тюремное впечатление.

Во рту уже стояла желчь от вони. Глубокий вдох лишь усугубил тошноту. Неожиданно распахнулась боковая дверь во двор с колодцем. Софи жадно вдохнула свежего воздуха. Двое в серых мешковатых робах тащили деревянные ушаты, прикованные цепями к перекладине на их плечах. Согбенные, они походили на осуждённых, шествующих к виселице.

Карлик пропустил их вперёд и крикнул вдогонку:

– Сто семнадцатая комната на пятом этаже тоже требует гидротерапии!

«Какая издёвка – называть это комнатой», – подумала Софи. Но «гидротерапия» звучало почти современно. Не представляя толком, что это, она спросила проводника.

– «Гидро» означает воду, – отрезал тот.

– Это мне ясно, но как именно проводится лечение?

Самуэль удивлённо взглянул на неё и пожал плечами:

– То есть? Больного раздевают, приковывают и обливают ледяной водой.

– Как ужасно! – воскликнула она. – Это же средневековые методы!

– Проверенные временем, – невозмутимо добавил шут. – Как и кровопускания, ледяные клизмы, слабительные и голодание – всё превосходно очищает разум от слизи и освобождает от чёрной желчи.

– Но эти крики… Разве вы не видите, что пациентам хуже?

Снова пожатие плечами.

– Манию, буйство, бешенство и помешательство не вылечишь за день. Это тяжкие душевные недуги, иные и вовсе умирают. Как и при болезнях телесных – не всё подвластно врачам. Таков порядок.

Софи онемела от ужаса, лишь отрицательно качая головой.

– Не тревожьтесь, – вдруг смягчился он. – Те, кого вы видели, имеют хорошие шансы на излечение, как и все двадцать восемь обитателей первого этажа. Лёгкие случаи меланхолии: некоторые из наших пациентов – просто солдаты, чьи нервы расстроились на войне. Не то что буйные и нечистоплотные обитатели верхних этажей, прикованные цепями. Послушным даже разрешено свободно передвигаться – разумеется, в обмен на помощь по уходу за больными, дабы приучать к труду.

– К труду? – она возмущённо подняла брови. – Таскать эти ушаты на пятый этаж – не труд, а каторга!

– Движение помогает больным преодолеть меланхолию, – равнодушно ответил шут, – но эти ещё не готовы и должны вернуться этажом выше на цепи.

– Сколько же здесь содержится пациентов? – спросила она, задыхаясь.

– Точного числа не знаю. Каждый день прибывают новые, другие умирают. Всего у нас сто тридцать девять комнат, и редко когда они пустуют.

– Я хочу поговорить с врачом, – потребовала Софи как можно твёрже.

Шут рассмеялся, будто это были самые остроумные слова, которые ему доводилось слышать не менее чем за последнюю неделю.

– Теоретически у нас есть доктор, но его постоянно вызывают в общую больницу – кажется, он и сам предпочитает там быть. Заглядывает сюда лишь изредка, но это и не нужно – состояние больных улучшается медленно, им не требуется ежедневный осмотр. Мы и сами знаем, как обращаться с безумцами. Кстати, чем выше этаж, тем тяжелее случаи.

– А куда мы направляемся? – она замерла в ожидании.

– На пятый.

Худшие опасения подтвердились. В отчаянии женщина ухватилась за слабую надежду, что шут вот-вот рассмеётся и хлопнет себя по ляжкам, признаваясь в мрачной шутке. Увы, этого не случилось.

На верхнем этаже вопли и стоны больных стали невыносимы. Софи едва сдерживала тошноту и желание бежать прочь из этого безумия. Проводник остановился у крошечной камеры, где на жалкой соломенной подстилке, залитой рвотой и нечистотами, сидел нагой человек. Цепи на руках и ногах, прикованные к полу, оставляли ему не более метра свободы.

– Вот ваш супруг.

– Этого не может быть… – начала она, отказываясь верить, что это жалкое существо – её муж. Но это был он.

Пауль ещё не заметил её или не хотел замечать. Его голова с торчащими клоками волос была опущена, щёки впалые, кожа – серо-пепельная. Он дрожал всем телом. Сначала Софи подумала, что волосы выпали от жестокого лечения, но тут он схватился за прядь и с хриплым лязгом цепи вырвал её, бросив на солому.

– Я пойду, – сказал Самуэль. – Новые посетители ждут. Мне ведь платят не за безделье. Можете оставаться сколько нужно. Выход найдёте и сами.

Он говорил так, будто оставил её у постели бодрого пациента в опрятной палате, и уже поворачивался, чтобы уйти.

– Постойте! – крикнула она ему вслед. – Разве вы не видите, в каком он состоянии? Он замёрз, ему нужны одежда, свежая солома, а лучше матрас, еда и…

– Вы что, в пансионате? – усмехнулся шут. – Какие фантазии! К счастью, вы не врач. Холод полезен для мозга, одежда мешает выходу ядов, разъедающих разум. Солому меняют каждые сутки. Если он её пачкает – это уж его вина. Да и зачем ему матрас? К тому же супруг ваш должен поститься, чтобы не накапливалась чёрная желчь.

– Но вода! У него даже нет питья!

– В углу стоит ведро.

– Он же не собака! Да и с этими цепями не дотянется! – Бешенство подкатило к горлу. Едва сдерживаясь, чтобы не вцепиться в этого бесчувственного человека, она услышала слабый стон Пауля.

– Он и не должен дотягиваться, ещё испражнится туда и выпьет, чего доброго. Так ему не выздороветь. Кто-то из служащих даст ему попить, когда у нас будет время, но, госпожа, нет у нас возможности быть на всех этажах одновременно!

– Так он точно не выздоровеет! – крикнула она вслед уходящему.

Пауль вновь слабо застонал. Его взгляд был пуст, но теперь он смотрел на неё, шевеля губами. Вмиг забыв о брезгливости, Софи вошла в камеру и опустилась перед мужем на колени. Слёзы текли по её щекам. Как сильно источили его всего несколько дней таких суровых истязаний.

– Пауль… – Её губы дрожали. Узнаёт ли он её? – Это я, Софи, твоя жена.

Наклонившись к нему, сквозь смрад мочи и рвоты женщина сняла плащ и накинула ему на плечи. Подтащила ведро, зачерпнула воду горстью и поднесла к его губам. Он жадно пил, как животное, тычась пересохшими губами в её ладонь. Вода капала на и без того мокрую солому.

Наконец он отстранился, сгорбился и начал раскачиваться взад-вперёд, бормоча:

– Распят, умер и погребён, сошёл в царство мёртвых…

– Пауль… Я вытащу тебя отсюда. Обещаю.

Эти слова не были пустыми. Где-то в глубине души шевельнулось давно забытое чувство – любовь, которую она когда-то испытывала к этому человеку. Пусть он унижал и оскорблял её, но такому концу она его не оставит. Хотя бы ради детей.

– В третий день воскрес из мёртвых…

– Пауль, послушай… Всё наладится.

С лестницы донеслись голоса экскурсовода и смех посетителей, сливаясь с воплями больных.

– Паганини щедро заплатил за ремонт его скрипки, – шептала Софи, цепляясь за солому, пропитанную нечистотами.

– Вознёсся на небеса… – бормотал Пауль, качаясь взад-вперёд.

– Он дал рекомендательное письмо с упоминанием твоего имени! Представь, какие заказы нас ждут! И это ещё не всё… – Она намеренно сделала паузу, пытаясь поймать его блуждающий взгляд. – Мне доверят создать копию его любимой скрипки Гварнери. Слышишь?

– Седяща одесную Отца…

– Пауль! – Её голос дрогнул. – Ты понимаешь, какая это честь? Какое признание для мастерской? А деньги… Мы больше никогда не будем знать нужды. Но тебе нужно поправиться. Дети ждут тебя.

– И паки грядущаго со славою судити живым и мёртвым…

Понял ли он хоть слово? Или его разум навсегда затерялся в этом кошмаре? Она вдруг вспомнила – сегодня ведь Пасха.

Шаги экскурсантов приближались. Софи схватила его дрожащую руку.

– Мне нужно идти. – Она коснулась его впалой щеки, покрытой чёрной щетиной. – Но я вернусь и заберу тебя. У Паганини связи с Меттернихом и двором. Он замолвит слово.

– Софи…

Он внезапно чётко произнёс её имя, и она вздрогнула. Его глаза впервые за всё время осмысленно встретились с её взглядом.

– Помоги…

Этот шёпот пронзил её, как нож.

– Обещаю.

В дверях уже толпились зеваки.

– Вон отсюда! – неожиданно для себя крикнула она. – Прочь! Никто не смеет глазеть на моего мужа!

К её удивлению, толпа отступила.

Остался лишь надзиратель, нахмуривший брови.

– Ого! Смело, госпожа, вмешиваться в мою экскурсию.

– Это только начало, – прошипела она. – Клянусь, вы ещё узнаете, какие у меня зубы и когти. Можете быть уверены!

В карете, увозившей её от Башни, Софи рыдала без умолку. Если бы только можно было вырвать мужа из этого ада поскорее… Ещё недавно она ежедневно молила Бога забрать Пауля. Но не таким же образом! В своём отчаянии она просто не представляла иного выхода – лишь чтобы его не стало, чтобы обрести свободу, а о таких пытках она и не помышляла.

Увиденные ужасы не выходили у неё из головы. Как можно оставаться безучастной, что бы он ей ни сделал? Но даже если Паганини поможет добиться освобождения – что дальше? В таком состоянии она не могла пустить его домой – дети перепугаются насмерть. Да и вообще, им нельзя ни словом обмолвиться о том, что она видела. Вытащить Пауля оттуда живым и здоровым – иного пути не было. Невозможно было смириться с мыслью, что муж и отец её детей сгинет в этой мясорубке.

Софи глубоко вдохнула, пытаясь платком осушить слёзы. На белой ткани вышитая чёрная буква П бросилась ей в глаза – смущённо она осознала, что машинально спрятала платок Паганини в рукав при предыдущей встрече. Надо будет непременно вернуть его, выстирав и выгладив.

Когда карета остановилась у мастерской, она уже немного овладела собой, хотя опухшие глаза выдавали недавние слёзы. Едва открыв дверь, она почувствовала неладное. Тяжёлый мускусный шлейф духов разлился по всему коридору.

Не снимая пальто и башмаков, она бросилась в мастерскую – дети, должно быть, по простоте душевной впустили шурина. Ведь Пасха, они и не подозревали… Но вместо Петера её встретила соседка Анна Рёберг в праздничном красном платье, обнимавшая плачущих детей.

Быстро окинув взглядом помещение, Софи поняла – шурин, вопреки обещанию, поторопился. Сегодня. В Светлое Христово Воскресенье. Все скрипки, все заготовки – исчезли. Хоть инструменты оставил – они ему не нужны, с горечью подумала она. Малая отрада.

– Софи, наконец-то! – воскликнула Анна. Сын тут же бросился к ней в объятия. Катерина застыла, как изваяние.

– Твой шурин был здесь… – начала Анна, хотя это было очевидно. – Дети по наивности своей впустили. Я зашла спросить про чабер для пасхального пирога, а он как раз выходил, навьюченный… Говорит, ты знала…

– Да, это так. – Софи опустила глаза на рыдающего сына. Опять не успела предупредить детей. – Я должна была пометить заготовки и упаковать к завтрашнему дню. Видно, Петер не доверял мне.

– Вы ЗНАЛИ, матушка? – Катерина уставилась на неё с мокрым от слёз лицом, всё ещё прижимаясь к соседке, которая округлила глаза.

Софи виновато кивнула:

– Не думала, что ваш дядя посмеет в столь светлый праздник нарушить наш покой. Обещал прийти послезавтра… – Даже говоря это, она чувствовала, как для дочери эти слова звучат как пощёчина.

– Почему вы нам не сказали? – закричала Катерина. – Хотя бы предупредили!

– Потому что он обещал… – Софи беспомощно замолкла. Оправдания лишь усугубляли ситуацию. Катерина позволяла соседке утешать себя – и это укололо и без того исстрадавшуюся душу Софи.

– Дети, мне искренне жаль, что вы так неожиданно… Я не хотела обременять вас…

Кристиан кивнул, Катерина же осталась безучастна.

– Сделанного не воротишь, – тихо промолвила Анна Рёберг, нежно проведя рукой по щеке Катерины. Софи наблюдала за этим с сердечною болью: столь ласковое прикосновение от неё Катерина отринула бы с гневом.

– Но есть и добрая весть! – воскликнула Софи с нарочитым оживлением, сколь то позволяли обстоятельства. – Господин Паганини удостоил меня чести – заказал создать копию скрипки Гварнери.

Все изумились. Даже горькое выражение лица Катерины смягчилось, с отрадой отметила Софи.

– Но справишься ли ты, дорогая? – спросила Анна Рёберг в немалом изумлении. – Воссоздать такой шедевр…

– Я научилась копировать Страдивари, но, помимо теории, важно чувствовать инструмент, понимать, откуда рождаются особенности его звучания. Надобно иметь некую связь со скрипкой, кою желаешь воспроизвести, чтобы труд увенчался успехом. Более того, у меня будут чертежи, а прочие особенности я помню во всех подробностях, вижу их мысленным взором. Но, разумеется, никто не должен знать об этом, пока скрипка не завершена! – поспешно добавила Софи. – Пусть это будет нашей тайной.

– Само собой! Боже мой, теперь многое проясняется. Признаться, не раз я видела, как супруг твой, шатаясь, выходил из дому и возвращался в ещё худшем состоянии, и дивилась, как он вообще исполнял свою работу. Не желая быть нескромной, я не решалась спросить тебя, что с ним приключилось и не ты ли занимаешься в мастерской вместо него. Теперь же укоряю себя за то, что не допытывалась ранее.

– Ничего бы не изменилось, – тихо произнесла Софи, дабы облегчить муки совести соседки. Она чуть не пошутила: «Зато я стала прекрасной лгуньей», но сдержалась – Катерина бы не выдержала такого признания. Да и трудно было объяснить, почему так долго скрывала она, сколь безмерно пил Пауль. Впрочем, объяснение было просто: то была жалкая попытка удержать лицо, дом от падения. Легче было поддерживать видимость, нежели собственноручно обрушить стены и явить миру горе семьи.

– Неужели тебе вправду поручили копировать скрипку Паганини? – спросил Кристиан. Он сиял от радости, но, казалось, всё ещё не верил.

– Да, маэстро оказал мне эту честь, – отвечала она, привлекая сына к себе, что вызвало ревнивый взор Катерины.

– А почему маэстро пожелал, чтобы скрипку его скопировали? – вопросила соседка. – Казалось бы, столь дивный инструмент должен оставаться единственным в своем роде.

– Для него так и есть, – возразила Софи. – Никто, кроме него, не коснётся этой скрипки. Однако знатные скрипачи часто передают копии своего инструмента ученикам, коих желают особо возвысить.

– Неужели он подразумевает кого-то из нас? – спросила Катерина, и впервые за долгое время голос её прозвучал теплее, чем кусочек льда.

– Не знаю, – ответила Софи. – Он ничего не говорил на сей счёт. Да и необязательно, чтобы копия тут же перешла к другому. Быть может, он сохранит её у себя, чтобы обдумать, кому доверить честь игры на ней.

– Во всяком случае, это наше финансовое спасение, – промолвил Кристиан, и звучало это по-взрослому строго.

– Да… – задумчиво произнесла Софи. – Всё наладится. Всё.

– А виделись ли вы с нашим отцом? – спросил Кристиан, коснувшись самого больного места. Этого вопроса Софи боялась больше всего. Внутренне она содрогнулась, но внешне осталась тверда. Теперь надлежало держаться – ради детей.

– Да, я видела вашего отца. Он не буйствовал и уж точно не уподоблялся дикому зверю. Я говорила с ним, рассказала новости. Он тоскует по вам. Сколько ещё ему придётся оставаться там, сказать не могу, так как врача я не застала, но уверена – скоро он вернётся к нам.

Софи прислушалась к собственным словам. Звучало убедительно, подумала она, и лжи в них не было – если не считать того, что страшные подробности были ею тщательно опущены.

– Рад слышать, – отозвался Кристиан, и голос его звучал странно отрешённо.

– Блажен, кто верует! – вырвалось у Катерины, и она резко отстранилась от соседки. – Я не верю ни во что! Не верю и в то, что копия Гварнери нас спасёт. Всё – обман и ложь!

– Катерина, – укоризненно покачала головой Софи.

– Но так оно и есть! – продолжала дочь. – Не хочу знать никого! Ни милосердного Бога, что опрокинул на нас ушат бед, ни матушки моей – и пусть мне не грозят адом, он уже здесь!

– Катерина, что за речи? – воскликнула Софи. – Не греши!

– А я согрешу! – вскричала Катерина.

– Но сегодня день Воскресения Христова… – растерянно пробормотала соседка. – Победа жизни над смертью. Давайте праздновать…

– Не стану я праздновать! – Катерина ринулась из мастерской и взбежала по лестнице.

Стиснув губы, Кристиан проводил сестру взглядом.

– Честно говоря, и мне не до празднеств, пока отец не вернётся, – сухо проронил он. – Позвольте мне также удалиться в свою комнату.

Софи кивнула, и едва сын скрылся, как она в изнеможении опустилась на табурет.

– И мне не до праздничной трапезы, – глухо проговорила она в сторону соседки, желавшей лишь добра. – Не смогла бы проглотить ни куска. Не сердись, Анна, надеюсь, ты понимаешь.

«Как же она поймёт?» – мысленно добавила Софи, ибо Анна и представить не могла, какое отчаяние она узрела в доме скорби. Соседка всплеснула руками.

– Но что же теперь будет с моим пасхальным барашком?

«Да, – подумала Софи, и лицо её исказилось. – Вот бы это было и в моей жизни главной заботой…»

Последние два месяца Софи всем сердцем желала бы стереть из памяти. Пауль всё ещё томился среди умалишённых, а в довершение всех бед Паганини отозвал свой заказ на копию скрипки. Это выбило у женщины почву из-под ног и повергло в бездну отчаяния. Конечно, она понимала, что супруга Паганини вынудила его к такому решению – ему даже не потребовалось говорить об этом прямо. Видно было, как тяжко ему далось сообщить ей горькую весть, тем паче что одновременно он известил её о своём скором отъезде из города: мучительные боли не позволяли ему дать все запланированные концерты.

Прочие новости также были неутешительны. Князь Меттерних, несмотря на неоднократные ходатайства Паганини, остался непреклонен и заявил, что канцлеру не пристало вмешиваться в методы врачевания и решать сроки содержания больных в Башне безумцев.

Дома царила ещё более мрачная атмосфера. Дети перестали ходить в школу и вскоре уже не знали, чем занять себя вместо уроков. Мысли Софи беспрестанно кружились вокруг одного: как изменить их бедственное положение? Если бы она не устроилась временно экономкой к одной даме, оправлявшейся после тяжёлых родов, они бы давно умерли с голоду. Последний гульден из оплаты Паганини был истрачен ещё четыре недели назад.

Потерянная, Софи застыла посреди мастерской, устремив пустой взгляд в пространство. Полки перед глазами расплывались, и вместо них она видела Пауля в его камере. Вспоминались бесчисленные посещения супруга, после каждого из которых она выходила на улицу, заливаясь слезами. С каждой неделей отчаяние её росло – Паулю становилось хуже, а она ничем не могла помочь. Беседы с врачом были всегда одинаковы: он делал вид, что слушает, кивал, но в ответ лишь пожимал плечами и твердил, что лечение требует времени и ей следует запастись терпением.

И вот вчера, во время последнего визита, ей вдруг дали слабую надежду: возможно, на следующей неделе Пауля переведут на третий этаж, в камеру для двоих, а если поведение его будет благонравным – разрешат прогулки. От радости она едва не бросилась лекарю на шею, но его высокомерно приподнятые брови остановили её в последний момент. Он пояснил, что ничего ещё не решено – и светлая звезда надежды вновь скрылась за чёрными тучами. Молиться, надеяться и ждать – большего она не могла.

Майенхёфер принял задаток в тридцать гульденов – с условием, что она будет вносить такую же сумму ежемесячно. Первого мая ей удалось отговориться до июня, но теперь, через несколько дней, он вновь явится на порог, а её жалованья в двадцать гульденов не хватит даже для новых отсрочек. Зарплата с новой должности едва позволяла сводить концы с концами.

В дверь постучали.

«Не может быть!» Только подумала о Майенхёфере – и вот он. Неужели правда? «Не открывать», – мелькнуло у неё. Но что, если это Паганини? Возможно, он пришёл сообщить, что боли не оставляют его и он покидает Вену? Стук повторился.

Впрочем, Паганини был странствующим музыкантом, его ничто не держало на месте. Он жил ради музыки, зарабатывая концертами. В слабые мгновения она всё же тайно грезила, что Вена так пленит его, что он осядет здесь. Место придворного виртуоза было бы выгодно, особенно при его слабом здоровье – никаких изнурительных переездов. Может, он пришёл сказать ей об этом?

Стук перешёл в настойчивый гул.

Но внутренний голос твердил: он уезжает. Теперь у неё отнимут и это призрачное утешение – знать, что он где-то в городе, даже если они больше не встречались. Надо открыть. Как она посмотрит ему в глаза, если пропустит его прощание?

– Синьор Паганини!

Он стоял на пороге, держа за руку сына Ахилла, который, казалось, полностью оправился от недуга.

«Значит, так оно и есть», – подумала она. Чего ещё ждать от судьбы, которая уже вылила на неё ушат горя?

– Вы уезжаете?

Он забавно приподнял брови.

– Опять слухи? Я о таком не слышал.

Сначала она решила, что он шутит, но он добавил:

– Я пришёл вновь заказать вам копию моей «Пушки».

– Но… – она едва выдавила из себя. – Как? – Ошеломлённая, она на мгновение потеряла дар речи. – Ваша супруга согласилась?

– Решение принял я. Со всеми последствиями.

– Что вы имеете в виду?

Он махнул рукой.

– Не спрашивайте. Я лишь хочу знать: вам удобно, если я завтра в полдень зайду вновь? Желаю присутствовать при начале работ. А затем – чтобы вы раз в две недели отчитывались мне за обедом в Траттнерхофе. Вас бы это устроило?

– Разумеется! – воскликнула она, едва веря своему счастью. Но что, если он поссорился с Антонией и завтра передумает?

– В прошлый раз мы не обсудили оплату, – продолжал Паганини. – Я предлагаю тысячу гульденов. Достаточно ли вам этого?

«Так много», – пронеслось у неё в голове. Она была бы рада и восьмистам.

– Это чрезвычайно щедро, – прошептала она. Ей казалось, будто она во сне.

– Оно того стоит. Вы того стоите.

Он достал из внутреннего кармана фрака сложенный лист.

– Здесь задаток – двадцать процентов. Эти двести гульденов вы сохраните при любых обстоятельствах. Вам ведь нужны материалы…

«И выплаты Майенхёферу, и вообще жить, пока я изготавливаю копию вашей скрипки, маэстро», – мысленно добавила она. Теперь ближайшие месяцы обеспечены.

Но разве приходит счастье так полно, так внезапно? Особенно к ней.

Софи нервно расхаживала по мастерской. Чем бы ещё занять себя? Всё было готово к визиту Паганини, и с каждой минутой ожидание становилось всё мучительнее. Она заранее решила держаться непринуждённо – будто визиты великого виртуоза в скрипичную мастерскую были для неё делом обычным, а это голубое платье с тёмно-синей вышивкой по подолу, манжетам и лифу – её повседневной рабочей одеждой, а не воскресным нарядом. Признаться, сегодня она провела перед зеркалом куда больше времени, чем обычно, тщательно укладывая волосы в высокий узел, обрамлённый плетёным венком.

Чтобы скоротать время, Софи решила ещё раз проверить запасы материалов – занятие полезное, которое всегда можно прервать. Благодаря щедрому авансу Паганини у неё было достаточно денег на закупку всего необходимого, да и голод семье теперь не грозил – одним беспокойством меньше. Взяв перо и бумагу, она принялась осматривать содержимое шкафа из красного бука, полки которого за десятилетия покоробились и покрылись светлыми потёртостями. Склянки, баночки и флакончики с пожелтевшими этикетками были расставлены в алфавитном порядке.

Для окраски лаков алканны и застывшего сока алоэ было достаточно, но вот плауна-баранца не хватало – из него получался желтоватый порошок, который, смешанный с клеем, идеально подходил для заделки червоточин. Она записала его в список. Хотя… придётся ли ей вообще когда-нибудь ещё ремонтировать скрипки в этой мастерской? Энергичным движением она подчеркнула слово. Нет, не вычеркнула – подчеркнула, ибо верила: придёт день – и эти материалы снова понадобятся.

Непременно нужна была ореховая морилка в зёрнах, сделанная из мелко молотого бурого угля, для обработки внутренностей Гварнери, колков и эфов.

– Ах, катеху[31]! – вспомнила она вдруг.

Эти пористые красно-коричневые до чёрного кусочки, блестящие на изломе и матовые снаружи, хранились в одном из ящиков аптечного шкафа из-за своих размеров. Хватит ли их? Растворённые в кипятке и винном спирте с добавлением нескольких капель едкого кали, они создавали превосходные трещинки и потертости на лаке, придавая скрипке вид старинной. Без катеху при создании копии скрипки Паганини ей не обойтись.

Впрочем, этот этап работы наступит не раньше чем через два месяца, если всё пойдёт по плану. Но лучше, чтобы всё было под рукой. Времени и так в обрез, нужно спешить. Как хорошо, что со вчерашнего дня она снова чувствовала прилив сил. Этот заказ Паганини не просто спасал её от голода – он гарантировал регулярные встречи с ним, ибо он ждал отчётов. Каждый час, проведённый в его обществе, будет давать ей новые силы – Софи твёрдо знала это.

В конце июля, когда завершится его концертная серия и будет готова копия скрипки, настанет неизбежный момент прощания. Но об этом она думать не хотела. Едва прозвучал полуденный благовест с собора Святого Стефана, как раздался стук. Сердце её забилось часто-часто.

– Синьор Паганини! – Она перевела дух. – Прошу вас, входите.

– Мы не слишком рано? – спросил виртуоз, смущённый её запыхавшимся видом. Вероятно, он решил, что она не была готова к его визиту и наспех приводила всё в порядок, прежде чем броситься к двери.

– Вовсе нет! – поспешно заверила она, отступая, чтобы дать ему пройти. Он должен чувствовать себя желанным гостем, раз уж почтил её своим посещением. Выглядел он несколько утомлённым – возможно, из-за почти летней жары.

Опять он пришёл без жены, лишь с сыном, одетым в, казалось, только что сшитый матросский костюм. Наверняка мать нашла этот наряд в самых модных венских магазинах – такие костюмы всё чаще заменяли прежние комбинации из платья и длинных штанов, в которых мальчик был во время первого визита в мастерскую.

– Мы вышли немного пораньше, – пояснил Паганини, следуя за ней в мастерскую. – Велел остановить фиакр на площади, и мы прошли остаток пути пешком.

– Пешком? – удивилась она, обернувшись к нему. – Ваш сын уже может так свободно ходить?

Виртуоз улыбнулся:

– Спросите его сами. Кажется, за два месяца в Вене он выучил немецкий лучше меня. Просто он немного стесняется.

Софи опустилась на колени, чтобы быть с мальчиком на одном уровне.

– Ваше прекрасное платье испачкается! – воскликнул Паганини в ужасе, но пол она, конечно же, подмела ещё утром. Пусть платье и не предназначено для такого, она не хотела говорить с ребёнком свысока.

– Ножка уже совсем здорова?

Ахилл в ответ поднял одну ногу, подпрыгнул на той, что была сломана, размахивая руками для равновесия, и объявил:

– Да, и даже бегать могу!

– Правда? Покажи-ка.

Мальчику не надо было повторять дважды.

– Ахилл! Attento![32] Как бы ты снова не поранился! – тревожно крикнул Паганини.

– Мои дети тоже носились по мастерской, – улыбнулась Софи, вставая и отряхивая юбку.

Когда она последний раз так наряжалась? Даже на Троицу не утруждала себя. К чему? В церковь она с детьми не пошла, да и в школу они сейчас не ходили, занимались дома. И без того, когда ей приходилось идти на рынок, это напоминало проход по минному полю – столько злых слов летело в её сторону. Учитель с радостью согласился на домашнее обучение, чтобы в классе наконец воцарился покой. Главное, чтобы классу было спокойно, подумала Софи с горечью. Ни слова о том, что пришлось вытерпеть её детям.

– Ну хватит, Ахилл! – позвал Паганини.

Мальчик тут же остановился и подбежал к отцу, который сию минуту обнял его. Затем виртуоз окинул мастерскую взглядом.

– Помню, как ваша мастерская выглядела при моём первом визите – теперь ни одной скрипки на стенах. Кстати, ваш шурин действительно весьма неприятный и навязчивый человек, – заметил он, усаживая сына на бедро. – Давайте сохраним мой заказ в тайне.

Софи сжала губы, сдерживая уже готовые слететь язвительные и совсем не лестные отзывы о шурине. Паганини и так понимал, что она хотела сказать – она уже рассказывала, как Петер перехватил все текущие заказы. Но, видимо, произошло что-то, что заставило его заговорить об этом сейчас. Она вопросительно посмотрела на него:

– Что случилось?

– Четыре дня назад, на Троицу, вышла статья в газете о моём назначении на… как это называется?

– Императорский и королевский камерный виртуоз. Поздравляю вас с этой редкой честью.

– Благодарю. Это обеспечило мне множество концертов при дворе, но, кажется, также привлекло внимание вашего шурина.

– Что он от вас хотел? – спросила Софи.

Петер не появлялся у неё последние недели, даже не поинтересовался насчёт брата.

– Он пристал ко мне ещё после первого концерта, когда я беседовал с гостями. Спрашивал, может ли он копировать мою Гварнери, и не отставал… – Паганини опустил сына на пол – мальчик явно стал тяжёлым.

– Какая наглость! – воскликнула Софи. – Он же знает, что к великому музыканту не обращаются с такими просьбами, а ждут, когда удостоят чести. И он снова к вам обратился?

– «Обратился» – это мягко сказано. Он поджидал меня в фойе Траттнерхофа, когда я с Ахиллом собирался ехать к вам. Должно быть, караулил с утра. Он буквально припёр меня к стенке, твердил, что сейчас, на пике моей славы, самое время заказать копию моей Гварнери и выбрать талантливого молодого музыканта для игры на ней – и что нет мастерской лучше его. Он повторял это раз за разом и не выпускал меня, пока я не дам заказ. Тогда я повернулся к швейцару и велел вывести этого навязчивого человека. Кстати, ваш шурин сказал швейцару, что я его вызвал и он ждёт меня в фойе.

– Это просто неслыханно! – Софи слушала с открытым ртом. Теперь она не могла перестать качать головой. – Это действительно бесстыдство со стороны моего шурина, но для него это характерно.

– Он также спросил, поддерживаю ли я с вами связь, что показалось мне странным. Разумеется, я ответил «нет».

– Честно говоря, я не удивлюсь, если мой шурин пойдёт на что угодно ради славы своей мастерской. Жена его подстрекает… Но странно, что он появился именно сейчас, после того как вы вторично заказали работу мне.

– Нам следует быть осторожнее. Поэтому я вышел на площади Святого Стефана, свернул на другую улицу и сделал крюк, чтобы убедиться, что нас никто не преследует. Я буду избегать встреч с вашим шурином, как… как чёрт ладана.

Софи невольно улыбнулась этому выражению, несмотря на досаду.

– Если вспомнить, как неуважительно мой шурин отзывался о вас во время концерта, – сказала она, – то его притязания и вовсе непростительны. В любом случае Петер больше не переступит порог моей мастерской. Я скажу об этом детям. На всякий случай я буду брать скрипку на ночь в спальню – кто знает, что он задумал.

Паганини рассмеялся, видимо, чтобы разрядить обстановку.

– Я всегда беру скрипку с собой на ночь, ещё с детства. Вот только мой сын, увы, не проявляет интереса к инструменту, но я надеюсь, это ещё придёт.

– Разве тебе не хочется играть на скрипке? – спросила она Ахилла, который молча слушал их разговор.

Мальчик покачал головой.

– Я больше люблю рисовать. Скрипка мне не нравится.

– Честно говоря, – начал Паганини, – я был бы горд, если бы сын пошёл по моим стопам. Копия скрипки предназначена для него, когда он будет готов. Но я не стану его принуждать. Мой отец страстно желал, чтобы я стал знаменитым музыкантом. Но мой сын действительно любит рисовать, и, мне кажется, у него неплохо получается, хотя никто его не учил. Пусть идёт своим путём – и каким бы он ни был, я уверен, что скрипка однажды найдёт дорогу к душе, которая будет с ней связана.

Софи повернулась к Ахиллу.

– Если ты любишь рисовать, у меня кое-что есть для тебя. Пойдём со мной.

Она подвела его ко второму верстаку, который они с Паулем давно оставили пылиться без работы. Быстро провернув деревянный диск, она перевернула сиденье табурета верхней стороной вниз.

Ахилл рассмеялся, и смех его был заразителен.

– Хочешь попробовать? – спросила она, улыбаясь.

Мальчик оживлённо кивнул. Как хорошо, что, несмотря на свою взрослую сдержанность, он оставался ребёнком. Его тёмные глаза, доставшиеся от отца, сияли. Вообще взгляд его был ясным, выражение лица – открытым и дружелюбным, без тени настороженности, обычной для детей при встрече с незнакомцами. Хотя при первой встрече, в присутствии матери, мальчик казался куда более скованным.

– Ну что, поднимайся на трон, – сказала она, усаживая Ахилла на табурет.

Подав ему лист бумаги и карандаш, она попросила:

– Нарисуй мне что-нибудь красивое, пока я показываю твоему отцу скрипку, которую для него делаю.

Когда она повернулась к Паганини, то увидела удивление на его лице.

– Должен сказать, я не узнаю своего сына – с незнакомцами он обычно очень сдержан, мягко говоря. А перед вами у него нет ни капли робости, будто он знает вас сто лет.

Софи пожала плечами.

– Не знаю почему. Наверное, он чувствует, что он мне искренне нравится и я занимаюсь с ним не из вежливости.

– В отличие от его матери… – пробормотал Паганини.

– Простите? – переспросила она, хотя расслышала отчётливо.

– А, ничего, – поспешно ответил он. – Так вы покажете мне копию моей скрипки?

– Конечно, с радостью! Вы ведь для этого пришли.

Она сказала это, чтобы напомнить себе о деле. Как и всегда, разговор снова соскользнул в личное, и это её раздражало. Она ни за что не хотела показаться бестактной. Паганини подошёл к верстаку, где всё уже было приготовлено.

– Не хотите присесть? – спросила она, вдруг заметив, что он стоит как-то неуверенно.

– Нет, я предпочитаю смотреть через ваше плечо.

Она подошла к печи в мастерской, куда заранее, в ожидании визита, положила массивное железное литье размером с ладонь, изогнутое по форме скрипичных обечаек.

– Attento, Ахилл! – предостерёг Паганини сына. – Сейчас вынесут очень горячий предмет, тебе нельзя сходить со своего места.

Мальчик кивнул, не отрываясь от рисунка. Он сидел, согнувшись, закусив язык от сосредоточенности.

Щипцами Софи извлекла раскалённый гибочный прут, перенесла его к верстаку и закрепила в специальном устройстве, чтобы тот не сместился, после чего вернула щипцы на место у печи.

– А почему деревянная полоска лежит в воде? – спросил Паганини, когда она вернулась. Он скептически приподнял брови, с видимым нетерпением ожидая ответа.

Никто, войди он сейчас в мастерскую, не догадался бы, что несколько минут назад здесь велись столь сокровенные беседы. И всё же между ними что-то изменилось. После того как Паганини намекнул на невозможность развода с женой, оба почувствовали себя свободнее – незримые границы были обозначены.

– Я ненадолго положила её туда, чтобы дерево легче гнулось. Сейчас увидите. Но и слишком сырым оно быть не должно – может раскрошиться. Сначала надо проверить температуру прута – не перегрет ли он, иначе сожжём обечайку. Грех будет, столько труда уже вложено.

Она села на табурет и взяла один из деревянных обрезков, хранившихся в ящике у верстака.

– Посмотрим… – На мгновение прижала кусочек к пруту и осмотрела. – Не подгорает. Отлично. Но и слишком холодным прут быть не должен – дерево должно прогреваться равномерно, чтобы гнулось как надо.

– Звучит непросто… – почтительно заметил виртуоз. Он стоял в некотором отдалении, сложив руки за спиной и слегка наклонившись для лучшего обзора.

– Повторение – мать учения, – улыбнулась она, но поговорка неожиданно кольнула её, и она сжала губы. Сколько бы она ни упражнялась, она не посмеет назвать себя мастером.

– Я знаю, о чём вы думаете… – Паганини взглянул на сына. – Надеюсь, когда наши дети вырастут, времена изменятся.

Софи с усилием вернула улыбку на лицо.

– Я тоже на это надеюсь. Может, ваш сын станет скрипичным мастером. Кто хорошо рисует, чувствует форму и линии – у того талант сразу придавать верное очертание резцом.

– Он найдёт свой путь, – ответил Паганини. – В этом я уверен. И буду рядом, пока он во мне нуждается. Сын для меня важнее всего на свете. Важнее всего.

Ей не нужно было смотреть на него, чтобы понять – каждое слово шло из глубины души. Они погрузились в мысли, и только потрескивание огня в печи нарушало тишину. Что бы она отдала, чтобы у её близнецов был такой отец… Подняв взгляд, она увидела слёзы в тёмных глазах виртуоза. Он посмотрел на сына и тихо проговорил:

– С тех пор как родился мой сын, моё сердце будто бьётся вне моего тела. Вы понимаете, о чём я?

Она покачала головой – не от непонимания, а от изумления. Он употребил то самое сравнение, что и она когда-то.

– Нет? Как же иначе объяснить…

– Понимаю. Очень хорошо понимаю! Я чувствую то же самое.

«Потому что мы так похожи», – мысленно добавила она.

Паганини задумчиво смотрел на неё.

– Мы очень похожи – не странно ли это?

«Очень странно», – подумала она, ощущая разливающееся по телу тепло, от которого запылали щёки. Тепло, которое невозможно было подавить, как ни старался разум, неустанно твердивший бороться с этим чувством. Бороться… Нет, она слишком устала для этого. У неё не осталось сил сопротивляться этому уютному теплу, окутывающему душу, словно бархатный покров.

– Мы понимаем друг друга… – тихо проговорил Паганини, словно боясь нарушить её размышления. Его голос был подобен ласкающему дуновению, пробежавшему мурашками по коже. – Мы оба знаем, каково это – когда нет сил. Я страдаю от боли, нездоров, годы изматывающих гастролей, бесконечные концерты… – Он понизил голос, глядя на Ахилла. – …И жена, которая только ищет поводы для ссор. Это отнимает больше всего сил. Порой мне кажется, она слишком много пьёт. Она зациклена на себе и своих делах, забывая даже о сыне… Но что поделать? Мы женаты, пока смерть… – Он вопросительно поднял брови. – Как говорится?

– Пока смерть не разлучит нас, – хрипло прошептала Софи.

Наверняка они не могли представить себе такого развития событий в день их свадеб. Но каковы бы ни были их браки, он пришёл сюда не для личных разговоров.

– Может, лучше поговорим о копии вашей скрипки… – начала она. – Вы же хотели присутствовать при важном этапе работы.

– Naturalmente![33] – воскликнул виртуоз, тоже явно смущённый своей откровенностью.

Паганини сделал шаг ближе, чтобы лучше видеть верстак. Его близость неизбежно вызвала в ней трепет – будто он подошёл слишком близко к цветущему сиреневому кусту, вспугнув мириады бабочек.

Она глубоко вдохнула, надеясь, что бабочки скоро успокоятся, но чем больше она об этом думала, тем сильнее становилось их порхание.

– Для гибки я прикладываю эту цинковую полоску к дереву, чтобы обеспечить равномерное давление. – Голос у Софи дрожал от волнения. Она откашлялась, взяла полоску за оба конца, медленно обвела её вокруг нагретого прута и осторожно согнула дерево. – Слишком сильное давление тоже вредно. Насилием ничего не добьёшься. Дерево гнётся, только когда хорошо прогреется. Видите?

Паганини, затаив дыхание, наблюдал за её работой, не издавая ни звука. Промежуточный результат Софи понравился.

– Получается, – с облегчением сказала она. – Дерево не потемнело, но хорошо гнётся. Значит, можно снова приложить его к пруту, теперь подольше. Влага должна полностью выйти, иначе после остывания дерево не сохранит форму. Необходимо следить, чтобы оно лежало ровно, иначе перекосит.

– О, – прошептал Паганини, боясь нарушить её сосредоточенность.

– Кривые обечайки, конечно, можно поправить нагретыми стержнями, но это усложнит сборку. Для самого изгиба я использую эту деревянную форму с выемкой – так можно сильнее надавить. Лучше перегнуть немного.

Проверив, какие участки нужно подправить, она встала и с законной гордостью показала результат Паганини. Никогда ещё ей не удавалось достичь такой идеальной формы так легко и быстро – казалось, те самые бабочки помогли ей, буквально вдохновив на работу.

– Фантастика! – воскликнул Паганини. – Можно? – Не дожидаясь ответа, он взял обечайку, и их пальцы соприкоснулись.

Софи замерла. Паганини тоже не двигался. Несколько секунд они стояли неподвижно, почти соприкасаясь рукавами у верстака. Со стороны этот момент мог показаться незначительным, но между ними произошло что-то необъяснимое – миг, который, вдруг стало ясно, женщина запомнит до конца дней. Всего несколько секунд, но они навсегда отпечатались в её памяти. Что это было между ними? Его взгляд тоже выражал изумление. Будто повинуясь незримой силе, он слегка склонил голову, приближая губы к её рту…

– Моя картина готова! – крикнул Ахилл.

Софи вздрогнула. Мгновение лопнуло, как мыльный пузырь, и она была благодарна мальчику за это вмешательство. К чему бы это привело?

– Покажи мне своё творение! – бодро воскликнула она.

Мальчик слез с табурета с рисунком в руках, но вместо того, чтобы сразу показать его, задумчиво остановился перед ней.

Она снова опустилась на колени. Ахилл тут же прижался к ней, показывая свой рисунок.

– Как красиво! – искренне удивилась она. Мальчик изобразил себя и отца, идущих по дороге к длинношеему животному с высокими ногами.

– Жираф? Откуда ты про них знаешь? Видел когда-нибудь?

Ахилл покачал головой.

– Я тоже не видела. Хотя мы с детьми бывали в императорском зверинце в Шёнбрунне – там есть индийские слоны и белые медведи, но чтобы увидеть жирафа, нужно ехать в Африку. Это очень далеко – гораздо дальше, чем на твоём рисунке, – улыбнулась она.

– Мы с папой пойдём смотреть жирафа, он обещал, – серьёзно заявил мальчик.

Софи подняла брови, обращаясь к Паганини:

– Ну, тогда вам предстоит долгий путь.

Затем, глядя на Ахилла, добавила:

– Это будет настоящее приключение. Но на рисунке не хватает твоей мамы – разве она не поедет с вами?

Мальчик молча вернулся на табурет, положил перед собой рисунок и снова взял карандаш.

– Это не так далеко, – сказал тем временем Паганини. – На карете мы доберёмся за десять минут.

Он рассмеялся, увидев удивлённое лицо женщины:

– Не беспокойтесь, наш путь лежит в Шёнбрунн, и не милей дальше. Там ждут молодого жирафа-самца, как мне сказал князь Меттерних. Он настаивал, чтобы я остался до прибытия этого ценного подарка.

– Когда же это будет?

– Вероятно, в начале августа. – Он подошёл к сыну и заглянул через плечо. – Собственно, я планировал уехать в Ниццу в конце июля, чтобы отдохнуть после концертов, но ради князя и, конечно, сына останусь до середины августа.

«Останусь», – подумала Софи. Вернее – «остался». Не из-за скрипки. Копия будет готова через два месяца. Нет, причина была в другом. Шаги Паганини вернули её к действительности. Посмотрев, как сын рисует, он снова подошёл к ней.

– Вопрос в том, доберётся ли животное живым, – сказал он, сдерживая полуулыбку. – Князь рассказывал мне о транспортировке. Молодой жираф в пути с марта: сначала его привязали к верблюду и так доставили к Нилу, потом на корабле через Каир в Александрию, затем через Средиземное море к Триесту. Там они оказались в конце апреля. Теперь нужно выдержать карантин. Остаток пути – около пятисот километров – жираф пройдёт пешком, для чего ему изготовили кожаные башмаки.

– Невероятно! – воскликнула Софи. – Но если жираф доберётся до Шёнбрунна, весь город выйдет на улицы!

– Теперь картина точно готова! – крикнул Ахилл.

На этот раз Софи подошла к мальчику, сияющему от гордости.

Он действительно нарисовал вторую фигуру рядом с собой – так, что шёл между двумя взрослыми. Но эта высокая стройная фигура совсем не походила на его мать. Видимо, мальчик неосознанно польстил ей.

– Ты прекрасно изобразил свою маму, она будет рада, – сказала Софи.

– Это не мама, – запротестовал Ахилл, а затем громко добавил: – Её не должно быть тут. Это ты!

Софи растерялась от неожиданности.

– Я так и думал, – спокойно сказал Паганини. – Отношения между моей женой и Ахиллом… – Он посмотрел на сына, подбирая слова. – …Сложные.

– Мама меня не любит, – прямо заявил мальчик.

– Конечно любит! – инстинктивно воскликнула Софи, хотя догадывалась, что ребёнок прав.

Это ранило её в самое сердце. Она не нашла слов утешения, потрясённая тем, как просто мальчик это произнёс. Видимо, для него это было обычным делом.

Ахилл дёрнул её за рукав:

– Ты пойдёшь с нами в зверинец?

Она снова потеряла дар речи. Ища поддержки, Софи посмотрела на Паганини. Лучше бы он объяснил сыну, что из-за его известности ей нельзя появляться с ними на публике. Но вместо этого Паганини воскликнул:

– Ахилл, это прекрасная идея!

– Но… ваша супруга… газеты… – заикаясь, пробормотала Софи.

– Моя жена не интересуется такими прогулками. Она любит животных только в виде меха на шее. А газеты всё равно пишут, что хотят. Пусть печатают свои заголовки. Итак, мы договорились?

Она не ответила.

– Почему вы колеблетесь? – спросил Паганини.

Да, почему? Ведь ничего страшного в совместной прогулке не было. Её дети тоже наверняка захотят увидеть жирафа. Но она точно знала причину своих сомнений. Эта частная прогулка изменит их отношения с Паганини, добавит новую, волнующую грань. Готова ли она к этому? Если бы Софи была честна с собой, она бы призналась, что именно этого она и хотела, хотя ещё не понимала, куда заведёт этот путь. Одно только представление о прогулке рядом с ним заставляло её сердце трепетать от волнения. Что скажут люди? Те, кто считал его самим дьяволом, и завистливые женщины, мечтавшие оказаться на её месте.

– Мы наверняка привлечём внимание… – пробормотала она, глядя вдаль.

– Надеюсь, больше, чем жираф! – с напускным негодованием воскликнул Паганини. – Иначе я смертельно обижусь. И если газеты станут гадать, кто моя прекрасная спутница – пусть гадают. Мне всё равно. А вам? Нам ведь не в чем себя упрекнуть, не так ли?

Румянец залил её лицо – это наверняка было заметно, и от осознания этого ей стало ещё жарче.

– Нет, конечно, – поспешно ответила она. – Это просто прогулка в зверинец. Там всегда так прекрасно. Не только животные… ботанический сад, экзотические растения, пальмовая оранжерея, стрелиции и кактусы… Это действительно стоящая поездка, которая понравится и моим детям. К тому же будет очень познавательно…

Она говорила без умолку, пытаясь скрыть смущение, но безуспешно. Чтобы оправдать свою нерешительность, она добавила:

– Посмотрим, доберётся ли жираф. В любом случае спасибо за приглашение, дорогой Ахилл.

Мальчик сиял от счастья. Таким радостным она его ещё не видела. Ахилл спрыгнул с табурета и схватил отца за руку:

– Пошли смотреть на жирафа сейчас же!

– Mio Piccolino… – остановил его Паганини. – Жираф ещё не приехал.

Но Ахилл, казалось, не хотел этого слышать. Он взял и Софи за руку, воскликнув:

– Andiamo!

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась Катерина.

– Матушка, мы не справляемся с арифметикой, нам нужна… – Увидев троих, застывших в немой сцене рука об руку, она запнулась. – О, я не знала… Простите.

Взгляд Катерины изменился. Изумление сменилось возмущением. Она резко развернулась на каблуках.

– Прошу меня извинить, не хотела мешать вашему трогательному семейному счастью.

– Может, я могу помочь? – раздался голос за спиной.

Софи обернулась у верстака. В дверях стоял её сын. Она обрадовалась, что он, в отличие от сестры, сам ищет с ней контакта. Катерина с того случая два дня назад не проронила ни слова, даже за ужином, когда Софи пыталась объяснить, как вышло, что она оказалась рука об руку с Ахиллом и Паганини. Эта сцена, должно быть, ранила дочь, ведь они выглядели как счастливая семья. Но Катерина не желала ничего слышать.

Взгляд Софи скользнул по инструментам, аккуратно развешанным на стене.

– Ты мог бы приготовить мне новый клей. Пластины должны вымачиваться не меньше двенадцати часов, тогда завтра утром можно будет использовать. Возьми медный котелок и почисти его на кухне.

Кристиан взял помятый медный котёл, приподнял крышку и нахмурился:

– Здесь ещё полно.

– Да, я позавчера ошиблась и сделала слишком много.

– Тогда зачем новый?

– Потому что клей нужно наносить горячим, но с каждым нагреванием он теряет часть клеящей силы.

– А, поэтому нужно готовить ровно столько, сколько сразу израсходуешь. Понял!

Софи улыбнулась. Ей нравилось, что сын задаёт вопросы, а не слепо выполняет поручения. В отличие от импульсивной сестры, он был куда рассудительнее. История с Паганини его не задела – для него важно было только увидеть жирафа, а уж в чьей компании – не имело значения.

Катерина же стала совершенно неприступной. Когда после ухода Паганини Софи попыталась помочь детям с арифметикой, дочь вскочила, опрокинула стул и выбежала из дома. Кристиан бросился вдогонку, но потерял её из виду на площади.

В тот вечер Катерина вернулась в отличном настроении, будто ничего не случилось. Оказалось, она ходила к дяде Петеру и тёте Флорентине – «поесть пирога», как она равнодушно пояснила. Софи была поражена: вот её шурин обчищает их семейную мастерскую, а вот – её дочь отправляется в его дом «поесть пирога». А уж радостное расположение духа, в котором вернулась Катерина домой, и вовсе выводило женщину из себя.

– Она что-нибудь рассказала тебе о визите к Петеру? – спросила Софи сына.

Кристиан пожал плечами:

– Со мной она вообще не разговаривает. Если спрашиваю что-то – лучше сразу в укрытие прятаться.

– О чём ты её спросил?

– Почему она всё утро перекладывает вещи с места на место. Она накричала, чтобы я не лез не в своё дело. Вот я и пришёл сюда.

Софи вздохнула:

– Я ещё попробую поговорить с ней. Так нельзя – где же уважение? Хотя… я её понимаю. Сейчас всем нелегко…

– Простите, матушка, но думаю, это только хуже сделает. Катерина сейчас всё принимает близко к сердцу. После визита синьора Паганини она проплакала всю ночь. Говорила, что у нас будет новый брат… Но это же неправда?

– Что? Нет, конечно же, нет! С чего бы ей так думать? Я же объяснила ей, почему Ахилл взял за руку меня и отца. Он тотчас вознамерился вести нас в зверинец, потому что не понимал, что жирафа ещё не доставили.

Кристиан кивнул:

– Это и впрямь нелепо. Ведь синьор Паганини женат…

– А я замужем, – твёрдо добавила Софи. – «Пока смерть не разлучит нас».

Она сглотнула, затем ещё раз, дабы прогнать горечь во рту.

– Твоя сестра уже управилась с уроками?

– Полагаю, да. Теперь она приводит в порядок гардероб.

– Что ж, трудолюбие – добродетель, мне это по душе. Однако ей не повредил бы и свежий воздух. Не желаете ли вы, при такой-то погоде, прогуляться?

– Нет, благодарю. Катерина с самого утра раздражена нестерпимо.

– Тогда ступай один.

– Нет, лучше не надо, – отвечал он, потупив взор. – Не раньше, чем отец вернётся и пересуды утихнут.

– Ах, дитя моё… – вздохнула Софи с грузом на сердце, подходя, чтобы обнять его. – Уверена, скоро так и будет. Я же говорила: врач доволен, отец твой поправляется, и его скоро выпустят.

– То же говорили и на Пасху…

– Верно. Но исцеление требует времени.

– А пить он тогда бросит?

– Буду с тобой честна, Кристиан: пообещать этого никто не может, как ни горько это признать. Трезвые недели могут отвратить его от вина, но даже врач не знает наверняка. Он лишь сказал, что через восемь недель, если всё пойдёт хорошо, можно будет подумать о возвращении. Быстрее – увы, нельзя.

– А сможет ли он потом работать?

– Надеюсь… – ответила она, избегая твёрдых обещаний, хоть и видела, как сына гложет тревога. Но снова лгать детям она не желала. – Возможно, после возвращения ему потребуется ещё время, чтобы окрепнуть окончательно.

– А если он захочет пойти с нами в зверинец?

Она нахмурилась:

– Что значит «а если»?

– Ну… ведь мы же с синьором Паганини и его сыном…

– Разве это помеха? Тогда отправимся все вместе! А может, отец и сам откажется – шум ему пока вреден. Душевные раны заживают не так быстро.

– Наш отец, быть может, никогда не исцелится до конца, – произнёс Кристиан не вопрошая, а словно констатируя факт, глядя прямо на Софи.

«Детей не обманешь», – подумала она.

– Да, возможно. Но будем надеяться на лучшее. А теперь – к делу! В шкафу лежат плитки клея, купленные у кожевника. Разбей их молотком. Лучше прикрой тканью, чтоб осколки не разлетелись. Затем переложи в чашу и залей холодной водой, да так, чтобы кусочки клея полностью скрылись под ней.

– Будет исполнено! А потом?

Софи улыбнулась:

– Потом мне придётся придумать тебе новое задание.

– Нет, я спрашиваю: клей тогда готов?

– О, нет! Добрый клей должен впитать воды в несколько раз больше собственного веса, а для этого нужно время. Если хочешь, завтра к полудню доведёшь его до кондиции.

– А что мне для этого нужно сделать?

– Переложи массу в тигель – чистый! Свежий клей никогда не смешивают с остатками. Тигель же поставь на водяную баню.

– Как это?

– Ты любопытен, мой мальчик, и это радует! Значит, помести тигель в сосуд побольше с водой и грей на огне, но так, чтобы сам клей не кипел – иначе клейкость пропадёт. Когда образуется плёнка, сними её палочкой. Готовность проверяют так: каплю сдавливают меж пальцев, а затем разводят их.

– Справлюсь! – воскликнул Кристиан с пылом, и словно в ответ солнце прорвалось сквозь тучи, залив мастерскую светом.

Софи ощутила, как тучки в душе её рассеялись, будто лучи солнца проникли прямо в сердце.

– Я рада, что ты проявляешь интерес к ремеслу.

Тень скользнула по лицу Кристиана.

– Ну что ж, возможно, это и не повредит… – пробормотал он.

Она вздрогнула.

– Что ты хочешь этим сказать?

Его улыбка растаяла.

– Я не хочу оставлять мастерскую дяде. Он мне не нравится. И если мой отец… – Кристиан запнулся, но затем с внезапной решимостью продолжил: – Я сейчас займусь приготовлением клея.

– Погоди, – остановила его мать. – То есть ты допускаешь мысль, что однажды возьмёшь мастерскую в свои руки?

Кристиан кивнул, слегка пожав плечами, и этот жест выдавал его неуверенность.

– Кристиан, выслушай меня. Ты не должен делать это ради отца или ради меня. Это крайне важно. Такое решение должно исходить из глубины сердца, когда придёт время. Хоть изготовление скрипок и ремесло, которому можно научиться, но для него необходима страсть. Нужно чувствовать в себе тот огонь, который живёт в каждом движении. Только так скрипка обретает свою нежную душу, способную пробудиться во всём совершенстве под искусными пальцами виртуоза. Понимаешь, о чём я?

На этот раз сын кивнул твёрдо. Радость волной прокатилась по всему телу Софи, хотя в глубине души ещё шевелились сомнения. Время покажет, что станет с её сыном и мастерской.

– Хорошо, тогда за работу.

Кристиан с любопытством взглянул на верстак, где лежала нижняя дека скрипки – доска из клёна, вырезанная по контуру обечайки и грубо обработанная матерью ночью, в поте лица. На руках даже появились волдыри – так упорно пришлось работать резцом над твёрдой древесиной.

– А это что? – спросил он, указывая на круговую канавку, выдолбленную утром вровень с краем.

– Это жилка, направляющая для инкрустации из деревянных пластинок. – Она взяла одну из заготовок. – Вот такой. Это и есть жилки, тонкие, как паутинка, видишь? Я складываю три слоя и склеиваю их: два внешних – чёрные, из эбенового дерева, а средний – светлый, из клёна.

– Кажется, это очень сложно.

– Требуется немалое умение. Уже само нанесение линии для вставки жилковым резцом – искусство. Нужна точность, и великие мастера работали здесь по-разному – это важно учитывать при копировании. Страдивари, например, располагал жилки иначе, чем Гварнери. Знаток, взглянув на инструмент, прежде всего обратит внимание именно на них. Но в этом и прелесть скрипичного дела: за грубой, изнурительной работой следует тонкая отделка, и наоборот.

– Я никогда не замечал этих штук на своей скрипке, – удивился Кристиан. – У моей такая тоже есть?

– Конечно! Хотя многие музыканты её не замечают – она так неприметно окаймляет край. Но ни один уважающий себя мастер не позволит себе небрежности в этой детали.

– Значит, жилка влияет на звук?

– Нет, она, как и завиток, служит украшением.

Кристиан округлил глаза.

– И ради этого столько труда – ради едва заметной детали?

– Она не совсем бесполезна. Жилка предотвращает трещины, если повреждается край. Конечно, её можно было бы сделать и не столь изящной. Но старые мастера любили оставить в инструментах такой оригинальный автограф.

– Чтобы и по сей день мучить всех скрипичников, – усмехнулся Кристиан.

– Для меня это не мука, – возразила Софи. – Есть куда более тяжёлые работы. Взять хотя бы обработку нижней деки, которой я занимаюсь со вчерашнего вечера…

– Я видел, проходя мимо: весь верстак был в стружках.

– Пришлось снимать много древесины от центра к краям. Это изнурительно – чувствуешь себя дровосеком, только вместо топора держишь резец.

Кристиан рассмеялся.

– Похоже, мне бы это понравилось.

– Взгляни-ка на мою руку…

– Ого, серьёзные волдыри. Но тяжёлая работа меня не пугает. А почему верхнюю деку делают из ели, а нижнюю – из клёна?

– Ель прочна, и её можно сделать очень тонкой, не боясь сломать. Если приложить деку к уху и постучать, должен раздаться звонкий звук, как у литавры. Если же стук глухой, как по табуретке, значит, древесина ещё слишком толста. Лучше всего проверять это ночью, в полной тишине.

– Похоже на волшебство – как из простых досок рождаются такие удивительные инструменты.

– Ремесло и есть волшебство. Ты должен научить глаз замечать малейшие неровности, ухо – различать качество звука при постукивании по дереву, а пальцы – чувствовать мельчайшее сопротивление. Ты должен проверять гибкость деки, осторожно сгибая её в разных направлениях.

– Смогу ли я когда-нибудь этому научиться?

– Непременно! Если в тебе есть страсть…

– Она есть!

– Тогда я постепенно научу тебя всему. Позже ты поможешь мне обработать заготовку для скрипки разными рубанками. Сейчас нижняя дека похожа на бурное море, но потом она должна стать гладкой, с плавным изгибом. Этот изгиб решает всё: однажды созданный, он уже не может быть изменён. В течение жизни скрипки можно заменить обечайки, накладку грифа, подставку, даже изменить толщину деки – но не её выпуклость. Для инструмента высшего класса она должна быть безупречной с самого начала. Садись, попробуй!

Кристиан заколебался.

– Ты доверяешь мне это?

– Все когда-то начинали. Даже я. Со временем я полюбила эту работу. Когда есть возможность, я делаю это вечером или ночью. Только скрипка и я… Свет свечи, падающий на дерево…

Кристиан рассмеялся.

– Звучит почти романтично.

– Но в этом есть и свой смысл. Игра света и тени помогает мне замечать неровности. И если уж я начинаю работать ночью, наедине с выпуклостью и этими тенями, то не могу отойти от дела, пока тень не заструится по изгибу, не прерываясь ни единым изъяном. Ну что же, сынок, за работу. Угольник и линейка могут пока отдохнуть.

– Какое счастье!

– Погоди радоваться. Ты ещё пожалеешь, что отпустил их так легко. Теперь твои измерительные инструменты – пальцы и глаза, и им предстоит научиться находить малейшие шероховатости. Работа эта требует тонкого чувства, и чем дальше продвигаешься, тем она становится сложнее. Но когда работаешь с пламенеющим клёном, награда ждёт тебя в тот миг, когда дерево будто вспыхивает. Стоит чуть повернуть доску – и ты увидишь, как по ней танцуют огненные языки.

– Удивительно! Но как понять, сколько дерева нужно снять?

– Если бы на это был готовый ответ… – задумчиво промолвила она. – Никаких мерок, никаких подсказок не существует. У меня есть шаблон формы выпуклости, он покажет, сколько материала предстоит убрать, но этого недостаточно, чтобы изгиб заструился. Постичь это можно только опытом и чутьём. Вот рубанки разных размеров.

Она достала из ящика под верстаком несколько изящных футлярчиков – таких миниатюрных, что в них скорее можно было бы ожидать увидеть перстни.

– Да они совсем крошечные!

– Здесь самый маленький рубанок в мире. Гляди, он не больше твоего ногтя, и держать его можно лишь кончиками пальцев.

Кристиан, затаив дыхание, положил рубанок на ладонь и повертел его, разглядывая со всех сторон. Он уже собирался что-то сказать, но вдруг насторожился. Мать тоже прислушалась – снаружи донёсся какой-то шум.

– Что это? – спросил Кристиан.

Звук повторился.

– Похоже, кто-то бросает камешки в окно.

– У соседей?

– Скорее у нас, наверху. Катерина, кажется, тоже это услышала.

Она сделала такой вывод, услышав, как по половицам второго этажа заспешили чьи-то шаги.

– Я пойду посмотрю, – сказала Софи и вышла.

Перед домом столпилось человек пятнадцать-двадцать – мальчишки и девчонки, все ровесники её близнецов, лишь один, судя по пёстрой шапочке, был постарше – вероятно, студент, старший брат того мальчишки, что прилип к нему, глядя снизу вверх. Толпа с таким рвением внимала своему заводиле, который по-генеральски давал команду доставать из карманов новые камни, что даже не заметила Софи.

– Вот она! – крикнула одна из девчонок.

Но речь шла не о Софи – дети запрокинули головы, уставившись на окно.

– А где твой брат? – спросил один из мальчишек.

– Неважно! – рявкнул вожак. – Он услышит. Ну, давайте! На счёт три! Раз, два, три!

У кого отец дурак, тот и сам, видать, простак! Вам в печь дорога, в жаровню, в Башню, Лишь там вас ждут и мамашу вашу!

Софи решительно шагнула к толпе.

– Заткните свои поганые рты! – крикнула она. – Марш отсюда! Живо! – Она размахивала руками, словно отгоняла докучливых мух. – Вон!

Но дети и не думали расходиться. Напротив, её жесты вызвали у них хохот, и буйство лишь усилилось.

В императора Кекс, Где ваш папа исчез, Вам туда, Скачите, как обезьяны, Мы посмеёмся заранее!

Софи взглянула на окно, где застыла, словно окаменев, её дочь – с выражением ужаса на лице. «До чего же жестоки бывают дети», – с горечью подумала она.

– Прекратите! – крикнула Катерина, но голос её прозвучал беспомощно, почти нелепо. Толпа и не думала расходиться, напротив, скандировала ещё громче.

Такая наглость перехватила у Софи дыхание.

– Убирайтесь, или я вас прогоню! – хрипло выкрикнула она.

В ответ – лишь новый взрыв смеха. Невероятно. Никто не выказывал ей ни капли уважения, особенно студент.

– Ещё одна полоумная! Полюбуйтесь на неё! И бесплатно! Собирайтесь все! – крикнул он в сторону площади Святого Стефана.

В женщине поднялась яростная волна гнева, но в горле стоял ком, который мешал дышать. Голос сорвался, слёзы навернулись на глаза. Напротив распахнулось окно – Анна Рёберг высунулась наружу, за её спиной маячила тень мужа.

– Что там происходит? – крикнула она.

– Ничего! – сдавленно ответила Софи.

«Да, просто сделать вид, что ничего не происходит», – подумала она, лишь бы не объяснять соседке очевидного. Может, детям наскучит, если их игнорировать.

Резко развернувшись, она вошла в дом, захлопнула дверь и глубоко вздохнула. В мастерской её ждал сын – он сидел на табурете, беззвучно рыдая, и только подрагивающие плечи выдавали его страдание. Ей и самой хотелось разрыдаться, но ради сына она должна была держаться. Молча обняв его, Софи прижала его голову к плечу, гладя тёмные волосы, которые над виском слегка вились – совсем как у отца.

– Когда… это… кончится? – спросил он, всхлипывая после каждого слова.

Она подняла голову. Сквозь мелкие стёкла окон она разглядела, что толпа ещё не рассеялась, но стало тише.

– Думаю, они уже успокаиваются и скоро уйдут…

– Нет, я не про это! – всхлипнул Кристиан. – Когда мы перестанем быть мишенью для насмешек?

– Это пройдёт, – пообещала она сыну, хотя сама не видела конца – по крайней мере, сейчас.

– Когда отец вернётся домой, всё изменится.

Кристиан шмыгнул носом, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Дрожь в плечах понемногу утихала, переходя в редкие подёргивания, пока она тихо покачивала его в объятиях. Он повернул к ней лицо – мокрое от слёз, с покрасневшими, опухшими глазами. Вид в который раз заставил её сердце сжаться от боли.

– Знаете что, матушка? Я не хочу, чтобы отец возвращался, – сказал он, и голос его звучал печально, но твёрдо.

– Как? – испуганно переспросила она, хотя должна была признать, что в бессонные ночи и её посещали подобные мысли – страх, что всё начнётся сначала, а то и станет ещё хуже, когда он окажется с ними.

– Я боюсь этого… – прошептал Кристиан.

«Я тоже», – подумала она, но не сказала вслух. Желудок сжался от тревог, которые она ежедневно глотала, заменяя ими нормальную еду. Но перед сыном нужно было оставаться сильной.

– Всё будет хорошо. Ты должен в это верить. У твоего отца сильная воля – она ему поможет. И он любит вас.

Едва произнеся это, она не смогла сдержать накопившихся слёз. Они беспомощно потекли по щекам. Глубоко вдохнув, она откинула голову назад – вытереть глаза не могла, не желая отпускать сына, который снова разрыдался.

– Как мило, что вы хотя бы брата утешаете.

Софи вздрогнула – она не слышала, как вошла дочь. Катерина стояла посреди мастерской – в тёмно-синем праздничном платье, с тщательно уложенными волосами, с чёрным сундучком у ног, похожим на дорожный ларчик, который много лет пылился в чулане после их семейной поездки в Кремону, город скрипичных мастеров.

Конечно, после уличного происшествия ей следовало позвать дочь в мастерскую, чтобы утешить её, как и сына. Но Катерина в последнее время так отдалялась, что Софи не решилась. Ошибка.

– Что это ты задумала? Почему ты в праздничном платье?

Лицо дочери потемнело.

– Разве не видно? – Голос её всё ещё звучал по-детски, срывался, но в этом платье она казалась такой высокой, такой взрослой. А ведь она ещё совсем юна!

Софи шагнула к дочери, пытаясь обнять её, но Катерина решительно отстранилась. Беспомощно опустив руки, Софи стояла перед своей девочкой. Куда подевалась её отзывчивая дочь, всегда такая ласковая, никогда не доставлявшая хлопот? Она не удивлялась её отстранённости, но такой холодной, такой недосягаемой Катерина ещё никогда не была. Софи не знала, как на это реагировать. Она подбирала слова, взвешивая каждое на незримых весах души, но ничего не находила. Надо было сказать что-то, хоть что-то, чтобы удержать дочь.

– Катерина, я знаю, сейчас было тяжело, но это…

– Дело не только в этом! – резко перебила её Катерина.

– Тогда в чём же? – отчаянно спросила Софи.

Катерина молчала, словно высеченная изо льда.

– Ты увидела меня с Ахиллом за руку? Не принимай это так близко к сердцу. Мы просто хотели сходить вместе в зоопарк, только и всего…

– Я не хочу никуда ходить! – вскричала Катерина. – Я не хочу, чтобы на меня показывали пальцем! Я не хочу, чтобы надо мной смеялись!

Только теперь Софи поняла.

– До этого ещё два месяца! Всё может измениться. Успокойся, Катерина, сними туфли, отнеси чемодан обратно наверх. Мы можем обо всём поговорить.

– Я не хочу говорить! Даже если когда-нибудь всё изменится, сейчас всё именно так, и я больше не вынесу этого дома. А хуже всего то, что я больше не доверяю вам, матушка.

Эти слова вонзились, как нож. Софи не нашлась, что ответить. Катерина тоже молчала, лишь крепче сжимая ручку чемодана. Секунды тянулись, каждая на вес золота. Надо было сохранить этот хрупкий разговор, ни в коем случае не дать дочери снова убежать. «Спокойно, держи себя в руках», – твердила себе Софи.

– Куда ты собралась? – спросила она, и в голосе её задрожала нарастающая паника.

– К крёстным.

– Но…

Слова застряли в горле. Так вот откуда ветер дул. Теперь ясно, зачем она ходила к Петеру и Флорентине. Катерина приняла надменный вид.

– Дядя Петер сказал, что я всегда могу у них гостить, сколько захочу. А тётя Флорентина прекрасно понимает, что мне нужно побыть подальше от дома.

Софи сглотнула, услышав, с какой лёгкостью дочь произносит это. Что теперь делать? Как реагировать? Одно она понимала точно: удерживать Катерину бесполезно – это лишь усугубит ситуацию. А может, и правда будет лучше, если дочь проведёт время у крёстных? Там она не будет на каждом шагу вспоминать об отце. Возможно, Катерина инстинктивно выбрала верный путь, чтобы справиться с пережитым.

В глубине души Софи и самой хотелось убежать – уехать куда-нибудь, где можно перевести дух. Она не могла винить дочь за этот порыв: у крёстных Катерине всегда было хорошо, особенно с Флорентиной, которая, не имея своих детей, души не чаяла в крестнице. Правда, в последние годы общение почти прекратилось из-за ухудшающегося состояния Пауля.

Софи взглянула на сына. Он кивнул – видимо, подумав о том же, что и она. Нужно переступить через себя и отпустить дочь, но сделать это сейчас было нелегко. Вместо того чтобы позволить Катерине уйти со скандалом, лучше самой проводить её к крёстным. А ещё лучше – встретиться с Петером и обсудить сроки этого визита.

– Хорошо, Катерина. Я пойду с тобой, возьмём фиакр…

– Нет! – резко оборвала её дочь. – Это всего десять минут пешком! Я уже не ребёнок!

С этими словами она выскользнула из мастерской, и через мгновение дверь громко захлопнулась.

– Постой!

Но сын удержал Софи.

– Не надо, – тихо сказал он, касаясь её руки. – Катерина знает, куда идти. Так будет лучше.

– Конечно… Она знает, – прошептала Софи, и слёзы снова покатились по её щекам.

Сначала Софи была против того, чтобы Кристиан навещал сестру у дяди с тётей – Катерина ни в коем случае не должна была почувствовать, что её вынуждают вернуться домой. Однако Кристиан поклялся на чём свет стоит, что ни словом не намекнёт об этом, и теперь она даже рада, что он сыграет роль разведчика и она узнает, как поживает её дочь.

Задумчиво взяв в руки уже готовую верхнюю деку скрипки, она проверила пальцами плавность изгибов, убеждаясь в последний раз, что обработка скребком выполнена безупречно. Кристиан проделал прекрасную подготовительную работу с нижней декой и, кажется, начал понимать, насколько это искусство требует мастерства.

Её пальцы значили для неё больше, чем глаза, – ими она чувствовала малейшую шероховатость. Конечно, так было не всегда: искусство создания скрипок требовало терпения, долгих тренировок и мудрого наставника, который видел сильные и слабые стороны ученика, терпеливо указывал на ошибки и учил их избегать. В этом отношении она была благодарна своему мужу. Он был слишком скуп, чтобы нанимать подмастерье, и вместо этого посвятил её в тайны ремесла. И тогда он проявлял ангельское терпение – пока в его жизнь не вошёл алкоголь.

Моргнув, она отогнала эти мысли – сейчас нельзя отвлекаться на дурные воспоминания, нужно сосредоточиться.

Сегодня скрипка должна была обрести своё «лицо».

Разметка и вырезание эфов – звуковых отверстий, придающих инструменту акустическую силу, – требовали особой точности. Малейшая ошибка, и дека будет испорчена, придётся делать новую. Эфы были окнами в душу скрипки: именно через них изливается звук, наполняющий зал волшебными мелодиями, рассказывающий страстные истории, понятные лишь тем, у кого есть уши и душа, чтобы услышать.

В идеале она предпочла бы работать ночью, когда ничто не мешало сосредоточиться. Она любила темноту, тишину, это слияние с драгоценным деревом, когда мастер и инструмент становятся единым целым.

Длина и форма эфов, наряду с толщиной деки, определяли насыщенность звучания. Кроме того, они служили ориентиром для расположения подставки, держащей струны. Их колебания передавались корпусу, формируя тембр. Подставка должна была стоять строго посередине, между эфами, чтобы вибрация струн распределялась идеально.

Софи вздохнула и вынула карандаш изо рта. Всё не так просто. К тому же при вырезании эфов легко было ошибиться: структура древесины сопротивлялась пилке – лезвие норовило соскользнуть с твёрдых годовых колец в более мягкие волокна. Справиться с ними можно было лишь уверенными, точными движениями, требующими всего её опыта. Опыта, позволявшего выравнивать срезы одним лишь резцом – без помощи напильника, как это делают подмастерья, тайком подправляя огрехи.

Осторожно положив деку на верстак, она села на низкую табуретку и снова провела пальцами по дереву. Погрузившись в это занятие, она почти слилась со скрипкой. Закрыв глаза, она представила, будто плывёт на плоту по спокойной реке, оставляя на берегу все тревоги и печали. Очнувшись от задумчивости, она открыла глаза – теперь её разум был ясен, а взгляд остёр. Но желание совершенства, безупречности заставило её замешкаться – только бы не ошибиться. Мысленно наметив эфы, она вертела карандаш между пальцами.

Вдруг она насторожилась. Кто-то постучал в дверь? Да, стук повторился, но так робко, что это вряд ли был Майенхёфер, хотя она ждала его уже несколько дней. Обычно он забирал платежи лично первого числа. Но первое было воскресеньем, а сегодня уже четвёртое июня, завтра – Праздник Тела и Крови Христовых. Пресуществлённый хлеб, плоть Христова. Шестьдесят дней после Пасхи. И всё это время Пауль провёл один, в Башне безумцев.

Где же этот якобы вездесущий Иисус Христос? Где он, чёрт возьми? Она тут же устыдилась этой греховной мысли и про себя попросила прощения, но гнев продолжал кипеть в ней, подпитываемый отчаянием, как сухое полено в печи.

Стук повторился.

Неужели нельзя было выбрать другое время? Этот робкий стук мог принадлежать её сыну – если он забыл ключ. Хотя разве он мог вернуться так рано?

Она раздумывала, идти ли к двери или сделать вид, что её нет. Может, это просто клиент, не заметивший табличку «Закрыто» или проигнорировавший указание искать мастерскую в Зайцергассе?

Или… Неужели сам Паганини решил нанести неожиданный визит? Удары её сердца участились. Одна мысль об этом будоражила. Теперь она жалела, что надела сегодня утром первое попавшееся рабочее платье, по цвету и покрою напоминающее мешок для картошки, а волосы беспорядочно заколола, словно впопыхах свила гнездо.

Стук раздался снова, на этот раз увереннее. Глубоко вдохнув, чтобы успокоить сердце, она подошла и открыла дверь – и тут же отступила на два шага от изумления.

– Пауль?.. Ты?

Перед ней стоял её супруг: бритоголовый, с впалыми щеками, заострившимся подбородком и до костей исхудавший. На нём висела поношенная рубаха, слишком широкая для его нынешних плеч, и дырявые чёрные штаны с оборванными штанинами, волочившимися по полу. Взгляд Софи скользнул вниз – босые, грязные ступни. Лишь знакомые голубые глаза, пуговицами сверкающие в глубоких впадинах, напоминали о прежнем Пауле.

– Тебя выпустили? – спросила она, не веря увиденному.

После двух месяцев разлуки он стоял на пороге, а она не знала, как реагировать. Оцепенение сковало её. Он – её законный муж, она должна была сделать шаг навстречу, но ноги словно вросли в пол.

– Почему мне не сообщили? Врач говорил ещё о шести неделях…

– Для меня это тоже неожиданность, – тихо ответил Пауль с непривычной сдержанностью. – Кажется, там просто бросают жребий. Сказали: «Можешь идти», – и сунули одежду какого-то умершего. Ботинок по размеру не нашлось – все малы. Пришлось босиком…

Он потупился, копошась в карманах.

– Вот документ об освобождении, если не веришь…

Бумага развернулась в его дрожащих пальцах.

– Нет, нет, я верю! – поспешно перебила она, но ясности в мыслях не прибавилось.

– Можно… войти? – робко спросил он.

Такую неуверенность она видела в нём лишь однажды – когда он, жених, впервые переступал порог дома её тётушки.

– Конечно! – ответила она неестественно бодро, будто они снова стали чужими. – Это твой дом.

Но его скованность тронула её.

– Многое изменилось… – сказал он, переступая порог с осторожностью вора.

– Да, многое, – прошептала она, осознавая, что его появление повергает её в смятение.

Перед ней стоял одновременно и тот юноша, в которого она влюбилась, и тот муж, что поднимал на неё руку. Теперь он выглядел другим, но можно ли верить этой перемене?

– Софи… – Он поймал её взгляд. – Я прошу прощения. И надеюсь, что однажды ты сможешь простить. Клянусь, я стану достойным мужем. Этот демон – вино – больше не овладеет мной. Сегодня начинается новая жизнь.

– Я тоже на это надеюсь, – ответила она, чувствуя, как в груди сталкиваются противоречивые волны.

Надежда… и страх – острый, как щепка под ногтем. Сердце, израненное старыми шрамами, теперь хранило в себе ещё одно имя…

– Дети… – Он огляделся. – Их нет?

– Нет, сейчас нет.

Слишком рано объяснять всё.

– Жаль… Я так мечтал их увидеть. Столько хочу исправить…

Он переминался с ноги на ногу, словно не зная, куда деть свои костлявые руки.

– Я уже не верил, что выберусь живым из этой Башни… что снова переступлю этот порог…

– Я делала всё, чтобы тебя освободили. Даже Паганини ходатайствовал перед императором…

Голос её оборвался.

– Думаю, хорошо, что детей нет. Ты можешь помыться, переодеться…

Больше она не сказала ничего. Но он, кажется, понял.

– Они… боятся меня?

Он вытер ладони о брюки.

– Я дрожу от мысли, что могу снова ошибиться. Столько нужно загладить… И я начну сегодня же. Мне лишь бы силы вернуть – смогу снова работать. Помогать тебе в мастерской, проверять уроки у детей…

– Тише, тише, – остановила она. Слишком быстро. – Я же сказала – многое изменилось. Ты не можешь ворваться сюда, как ураган. Нам нужно время.

– А… – Его лицо дрогнуло, будто она ударила его.

Молчание повисло между ними.

– Понимаю, – наконец прошептал он. – Я думал… мы просто вернёмся к тому моменту, где оборвались хорошие дни. Но, видно, не всё так просто…

– Нет, не всё так просто, – подчеркнула она. – И нам придётся поговорить.

– Конечно! Я готов… прямо сейчас.

– Нет, не сейчас, – ответила она, и её смутное состояние полностью соответствовало неопределённости этих слов. В глубине души она не знала, с чего начать, о чём говорить, что лучше забыть, а о чём умолчать. – Пауль, пожалуйста, это непросто: неприятности сыпались на мою голову одна за другой всё это время. Мы всё ещё стоим в прихожей. Может, ты сначала хочешь освежиться и поесть? У меня на плите говяжий бульон.

– Да, я голоден.

– Я подожду тебя на кухне.

На самом деле она надеялась выиграть время, чтобы осмыслить внезапное возвращение мужа и привести мысли в порядок. Однако вскоре Пауль, вымытый, побритый и одетый в свой праздничный костюм, вошёл на кухню. Элегантный пиджак болтался на нём, подчёркивая исхудавшую фигуру. Без щетины его впалые щёки выглядели ещё бледнее. Он неуверенно остановился перед накрытым столом у окна, где она поставила две тарелки.

– Ты куда-то собираешься? – удивилась она.

– Никуда, – с тем же удивлением ответил он, но затем понял причину вопроса. – Это единственное, что хоть как-то на мне сидит. Вернее, снова сидит. Узнаёшь?

– Боже! – воскликнула Софи. – Это же твой свадебный костюм!

– Верно, – задумчиво сказал мужчина, садясь на своё привычное место в углу, где на полке стояли оловянные свадебные кубки. – Помнишь, как мы познакомились на катке у Дуная? Сколько лет прошло? Пятнадцать?

– М-м, – промычала она в ответ, хотя, конечно, помнила. Но сейчас ей было не до ностальгических воспоминаний. Она села на свой обычный стул – с него было удобно вставать, если нужно что-то принести. Катерина обычно сидела напротив, на длинной стороне угловой скамьи, а Кристиан – напротив отца. Такой идиллической картины – все четверо за столом с сине-белой супницей – не было уже давно. Вернётся ли она когда-нибудь?

– Тогда я был стройным молодым юношей… – сказал Пауль, невольно вызывая в её памяти зимний январский день.

Софи улыбнулась.

– С которым я тут же столкнулась…

– Которого ты сбила с ног, – поправил он с искоркой в глазах. – Будем честны.

– Да, будем, – серьёзно ответила она, беря половник, чтобы налить мужу супу, стараясь положить побольше мяса.

Да, тогда он поднял её после падения, их взгляды встретились, и они поняли, что созданы друг для друга. Навеки. В радости и в горе. Она отложила половник, не налив себе.

– Пауль, я не могу делать вид, что всё снова в порядке, только потому что ты вернулся.

– Я этого и не ожидаю! – воскликнул он, поднимая брови. – Я готов говорить обо всём. И с детьми тоже. Они многое пережили из-за меня.

– Это правда. Мы всё пережили. Но детям было особенно тяжело, и я не знаю, как они отреагируют. Катерина и Кристиан не ходят в школу с тех пор, как тебя забрали. Насмешки стали невыносимыми, дети даже приходили к нашему дому и выкрикивали оскорбления. Будь готов, что они могут держаться отстранённо. Им тоже нужно время.

Пауль взял ложку.

– Я понимаю и дам им это время, само собой! Но я всё же очень жду встречи, когда они вернутся. Разве я не имею права?

Она глубоко вздохнула.

– Конечно имеешь. Но ты многого не знаешь. Катерина сейчас живёт у твоего брата. Кристиан навещает её. А я…

Она хотела сказать, что чувствует себя виноватой в отъезде дочери, но Пауль перебил:

– Ты держалась здесь в самых тяжёлых условиях, дошла до предела…

Софи не собиралась говорить об этом, понимание мужа тронуло её, хоть и показывать это не хотелось.

– Можно и так сказать, – сухо ответила она. – Хотя без помощи синьора Паганини я бы не справилась.

Она оставила эту фразу в воздухе, не зная, стоит ли продолжать: страх перед вспышками его гнева сидел глубоко. Ещё слишком свежи были в памяти его слова о том, что с дьяволом сделок не заключают.

Кроме того, подумала она, ей не в чем себя упрекать, и она не обязана ничего рассказывать мужу. Или уже само то, что она впустила виртуоза в своё сердце, было грехом?

– Скажи… – начал Пауль, откладывая ложку, хотя ещё не притронулся к супу.

«О господи», – с паникой подумала она. Он что-то подозревает.

– Не была ли это одна из моих галлюцинаций – как ты стояла на коленях у моей жалкой койки в Башне и говорила, что Паганини заказал тебе копию своей скрипки?

«А, вот о чём он», – с облегчением подумала она.

– Это правда.

– Это прекрасно! – воскликнул он, снова беря ложку. – Лучшее, что могло с нами случиться. Какая честь! И это спасёт нас финансово – всё наладится. Как чудесно! Может, ты тоже нальёшь себе, чтобы поесть вместе?

«Нет», – подумала она. Нервные переживания настолько заполнили всё её существо, что есть не хотелось. Но с другой стороны, она не могла отказаться от первой совместной трапезы, когда он был так любезен и изменился.

– Так мало? – спросил он, глядя в её тарелку. – Супа не хватает?

– Нет, его достаточно. Приятного аппетита.

Пауль немного помедлил, затем начал есть.

– Очень вкусно! – После нескольких ложек он вопросительно поднял взгляд. – Но есть ли у тебя деньги на продукты? Я смутно помню твой рассказ о Паганини, о большом гонораре, о том, что копия скрипки принесёт славу нашей мастерской. Всё это правда, да?

– Да. И вот то рекомендательное письмо, о котором я тебе говорила, – добавила она.

Пауль нахмурился и покачал бритой головой.

– Не припоминаю такого. – Он продолжал жадно есть.

В её сознании всплыли картины: как он, сгорбившись на соломенном тюфяке, бормотал Символ веры, полубессознательный от жестоких «врачебных» процедур. Чудо, что он вообще запомнил хоть что-то из её слов.

– Паганини дал рекомендацию на твоё имя – он остался так доволен починкой скрипки. Одна эта милость стоит золота.

– Ещё бы! – Пауль даже перестал жевать от изумления. – Но… разве он знает, что ремонтировала её ты?

Что ответить? Ещё недавно она не осмелилась бы сказать правду – он мог взорваться, возмутившись, что она «похитила его славу». Но, будем надеяться, те времена миновали. И всё же ей потребовалось усилие, чтобы признать:

– Паганини довольно скоро догадался… да. И заказ на копию скрипки он отдал уже мне.

Она опустила глаза, принялась за суп, делая вид, что сказала нечто заурядное. Но внутри всё сжалось в ожидании его реакции.

– Это величайшая честь – и принадлежит она всецело тебе. – Он смотрел прямо на неё, взгляд его был ясен и искренен.

Неужели он действительно это произнёс? «Мне это снится», – подумала Софи. Или же Башня безумцев и впрямь преобразила её мужа? В это верилось с трудом. Даже если вынужденное воздержание отвратило его от вина – она ведь видела, в каких звериных условиях он содержался. Все ужасы, через которые он прошёл, всё, что ей оставалось лишь предполагать… Разве такое исчезает бесследно?

А он? Он будто вернулся из приятного путешествия – бодрый, готовый штурмовать с ней любые вершины. Не может это быть правдой. Она не доверяла этой тишине. Ей чудилось, что за солнечным манящим склоном уже крадётся гроза.

– Можно мне ещё тарелку супа? – спросил Пауль, вырвав её из раздумий.

Неужели её муж сказал «можно»? Удивлённо подняв глаза от тарелки, она почти испугалась этой новой интонации. Сняв крышку с расписной фарфоровой супницы, она зачерпнула половником. Раньше он молча пододвинул бы тарелку к кастрюле и бросил на неё укоризненный взгляд – за то, что она не догадалась сразу. Хотя «раньше» – это лишь тот ужасный период, когда он был во власти вина, затмивший все светлые воспоминания о начале их брака. О тех временах, когда Пауль был внимателен к ней, как сейчас.

– Благодарю, – сказал он, благоговейно ставя перед собой наполненную тарелку, будто перед ним было дивное яство. – Это настоящий пир.

– Всего лишь простая похлёбка, – возразила она, хотя знала: месяцами ему, наверное, давали объедки, которые и свиньям бы не скормили. – Я скоро схожу на рынок.

Он опустил ложку.

– Сколько у нас ещё денег? – затем тише добавил: – Я знаю, что спустил все наши сбережения.

Губы её дрогнули, будто она обожглась супом. Сумму она ему не назовёт – и позже, оставшись одна, надёжно спрячет остатки. На всякий случай. Но сейчас нужно было обсудить другое.

– Ты помнишь, что у тебя огромный долг перед Майенхёфером?

Пауль кивнул, потупив взгляд.

– Игральные долги. Пятьдесят гульденов. Я верну всё, клянусь.

– Ты не помнишь, как буянил в «Мачакерхофе», да? – спросила Софи, сжав губы.

– Я что? – Ложка со звоном упала в тарелку, брызги супа обожгли её руку. – Боже правый, я этого не помню! Не может быть!

– Может. – Она сделала глубокий вдох, вытаскивая из глубин памяти эту сцену. – Ты требовал, чтобы я принесла тебе шнапс. А когда я отказалась, ты пригрозил убить меня, если я немедленно не…

– Софи! – в ужасе воскликнул Пауль. – Я такое совершил? Господи помилуй!

– Совершил, – подчеркнула она, и тошнота подкатила к горлу. – И, честно говоря, не знаю, чем бы кончилось, если б я не сбежала из дома. Тогда ты отправился в трактир, напился и к закрытию перебил всю мебель. Майенхёфер насчитал триста гульденов. Он требовал немедленной уплаты, но я уговорила его на рассрочку – первого числа каждого месяца. За этот месяц он ещё не приходил. Я жду.

Пауль закрыл лицо руками.

– Я всё верну тебе, честное слово. Это же чудовищно… Я боюсь себя. Я себя не узнаю. А каково было тебе? И детям? – Голос его сорвался. – Что я натворил?

Она смотрела на ссутулившуюся фигуру за столом – на этого сломленного человека, который теперь рыдал, не имея ничего общего с тем тираном, что восседал здесь, как повелитель, и наводил на неё дрожь. «Мне бы жалеть его…» Но жалость не шла. Его слёзы давили. Механически она положила руку ему на плечо.

Пауль поднял заплаканное лицо. Сколько слёз пролила она из-за него, но его слёз не видела никогда. Что-то дрогнуло в ней.

– Всё наладится, – сказала она, скорее для утешения, чем от уверенности.

Он порылся в карманах, тщетно ища платок. Она подала ему свой. Вытерев лицо, он посмотрел на неё мутными от новых слёз глазами.

– Может… начнём всё сначала? – прохрипел он.

Что ответить? Она убрала руку. Как он это представляет? Повернуть время вспять и сделать вид, будто ничего не было? Но это была его мечта. И, в сущности, Пауль хотел пойти по самому лёгкому пути – ждал, что она забудет кошмар. Он же изменился, и она должна верить.

– Помнишь, как мы любили друг друга вначале? – спросил он, осторожно касаясь её руки. Она не могла проглотить ни ложки – желудок свело.

– Помню… – прошептала она. – Но этого мало.

Слишком многое произошло. И дело не только в обидах. В жизни Софи появился Паганини – родственная душа, и он был ей ближе, чем Пауль когда-либо мог бы. Теперь она понимала, что такое настоящая любовь.

Паганини будто поселился в ней, даже сейчас ей чудилось, что он сидит за этим столом. Безумие. Она не хотела этого, но чувства вышли из-под контроля – о каком «сначала» могла вообще идти речь?

– Ты права, – заметил он, и она вздрогнула: на миг ей показалось, будто он, как Паганини, читает её мысли. Но нет – он лишь откликнулся на её последние слова. – Нельзя просто взять и начать сначала, я понимаю. Но мы можем попытаться. Софи, у нас только одна жизнь. Один брак. «В радости и в горе, пока смерть не разлучит нас». Разве не время оставить «горе» позади?

– Да, конечно! – воскликнула она, словно убеждая саму себя. Внутри всё сжалось. Он напомнил ей обет – и снова дал понять, что выбора у неё нет. Но кому дано решать, будет ли будущее светлым?

– Клянусь, – Пауль вытер слёзы, – я стану для тебя лучшим мужем. Думал, уже выплакался, а вот – снова!

Трогательно, как он жаждет счастливого брака. Но она-то знает: слова о «горе» казались ей пустой формальностью – она и представить не могла, насколько жестоким станет их союз.

– Пауль, – спросила она резко, – почему ты предался пьянству и игре? У тебя есть хоть какое-то объяснение?

– Есть… – Он задумался. – Но это не важно. Всё кончено. Давай есть – суп остывает.

– Я сыта.

Что-то здесь не так. Или она слишком мнительна? Он избегает темы.

– Мне важно знать, – настаивала она.

Ложка в его руке замерла.

– Я мог бы рассказать… но лучше промолчать. Ради нового начала.

– Как?! – Она вскинулась. – Ты скрываешь от меня правду – и это называется «доверием»?

– Я честен: молчание – во благо. Клянусь Библией – причина, по которой я пил, исчезла. Это в прошлом.

– Если не скажешь сейчас… – Она запнулась. В голове мелькнула догадка, от которой похолодело. – Пауль… Ты изменил мне?

Ложка со звоном упала в тарелку.

– Да.

– Что?

– Да, – повторил он.

Жар и лёд пробежали по коже Софи – признание мужа, пусть и не любимого более, ударило, как ливень после грома. Она обхватила себя дрожащими руками. – Я… знаю её?

– Да, – ответил он, усугубляя боль. – Это Флорентина.

Она остолбенела.

– С женой собственного брата?! Боже правый, если он узнает…

– Он знает.

– Значит, вы втроём всё знали и обманывали меня?! – Голос её сорвался. Эта измена ранила больнее, чем любые его побои. Флорентина. Коварная тварь. Ей хотелось вскочить, броситься к невестке и, не сдерживаясь, высказать ей в лицо всю свою ярость, всю ненависть.

– Как долго это длилось? – выдохнула она, словно и вправду пробежала этот путь туда и обратно. Странно, но на мужа она не злилась. Глядя на него, не чувствовала ничего. Только пустоту.

– Это давно в прошлом! – крикнул Пауль, будто это что-то меняло. С каждой секундой осознания масштабов измены её тошнило всё сильнее. Он потянулся к её руке.

– Не прикасайся ко мне, – прошипела она. Он отдёрнул ладонь, будто обжёгся.

– Зачем? – монотонно спросила она, глядя в тарелку. Не для ответа – от ужаса.

– Потому что я должен был зачать ей ребёнка.

Она уставилась на него с открытым ртом. Хуже и быть не могло. Её молчание побудило его продолжать:

– Мой брат умолял меня. Флорентина отчаянно хотела ребёнка, а он думал, что бесплоден из-за свинки в детстве. А я-то свою плодовитость доказал… Мы пытались около года, но ничего не вышло. Я чувствовал, что это неправильно, но хотел помочь брату. Мы близнецы – никто бы не заметил разницы…

– Довольно! – вскрикнула она. – Ни слова больше!

Ей хотелось бежать, но ноги не слушались.

– Софи, умоляю – прости меня! Я осознал свою ошибку ещё тогда и топил совесть в вине. А потом, пытаясь заработать для тебя, пристрастился к игре…

– Замолчи! – Слёзы текли по её щекам против воли. Что делать? Вопрос крутился в голове, но тело оставалось парализованным.

Он потянулся к её руке снова – она отстранилась.

– Хотя бы платок возьми… – Он беспомощно пододвинул его. Она проигнорировала. Ничего от него больше не примет.

Измена. Основание для развода. Теоретически. Ни один судья не аннулирует брак без его согласия – лишь снисходительно улыбнётся «понятному проступку» и посоветует ей быть лучшей женой, чтобы муж «не сбивался с пути». От несправедливости внутри всё горело. Слёзы высыхали на раскалённой коже, горло пересохло.

– Возьми платок… – Он настойчиво протянул его. – Погоди… Что это за монограмма? – вдруг спросил он, разглядывая ткань.

Софи повернулась и на сей раз вырвала платок из его пальцев.

– Он принадлежит Паганини.

– Но как?..

– Я плакала. Из-за тебя! А он… утешил меня.

– Ага, – Пауль поднял бровь.

– Подав мне платок! – закричала она. – Да как ты смеешь?!

– Прости… – прошептал он.

В этот момент распахнулась дверь, и послышались голоса близнецов:

– Мы дома!

Не веря своим ушам, она поднялась. Катерина вернулась? Как Кристиану это удалось? Сила вернулась к ней внезапно, будто вихрь наполнил паруса мельницы. Она бросилась к детям, вбежавшим на кухню.

– У тёти Флорентины и дяди Петера было ужасно! – выпалила Катерина, но, увидев отца, окаменела. Кристиан тоже застыл на месте.

– Дети! Как я рад! Да, я вернулся, и теперь всё будет хорошо! – Пауль говорил с нарастающей эйфорией, отчаянно пытаясь вызвать у них ответную радость. – Мы – семья! Нас ничто не разлучит! Я покончил с вином! Верьте мне! Кристиан, Катерина, идите сюда, не бойтесь меня!

На мгновение близнецы замерли, переглянулись. Софи уже хотела вступиться, защитить их от его напора – но в следующий миг они бросились к отцу и стихийно обняли его, словно снова стали малышами.

Софи осталась в стороне – одинокая тень рядом с этой картиной семейного счастья, одна со своими невыплаканными слезами.

– Я так рада, что наш отец снова дома.

Эту фразу Софи слышала ежедневно вот уже четыре недели. Дети не уставали повторять, как сильно скучали. Сегодня днём Катерина вновь произнесла эти слова с облегчённым вздохом, зайдя в мастерскую, и вновь они укололи усталое сердце Софи: она никак не могла избавиться от мысли, что стоит лишь подождать – и Пауль снова возьмётся за бутылку, заставив детей страдать.

– Я мешаю? – спросила Катерина.

– Нет, нисколько! – поспешно ответила Софи. Дочь ни в коем случае не должна чувствовать себя лишней. К счастью, в последнее время Катерина всё чаще искала её общества, и Софи угадывала – девочке хотелось поговорить. Столько всего оставалось невысказанным, да и у Флорентины с Петером явно произошло что-то, заставившее Катерину вернуться так поспешно. А может, Софи стала слишком подозрительной и девочкой двигала тоска по дому?

Возвращение отца, во всяком случае, помогло дочери снова почувствовать себя на своём месте. Казалось, Катерина больше всего на свете мечтала о семье. Это осознание стало вторым уколом Софи. Семья. Как сильно она сама желала бы для детей этого чувства единства – и как мала была возможность повлиять на то, что Пауль сделает с их «начать сначала». Сможет ли она когда-нибудь снова смотреть на мужа без тени – без этой картины перед глазами, в которой он лежит в постели с Флорентиной?

– Матушка?

Софи вздрогнула. Что, если Катерина узнает об измене? Или уже знает – подслушала что-то у тётки? Нет, тогда бы она не бросилась так доверчиво в объятия отца.

– Прости, Катерина, сегодня мои мысли разбегаются, словно тучи по предгрозовому небу. Я рада, что ты зашла.

– Меня выгнали – Кристиан хочет в тишине повторить доклад перед тем, как прочесть его отцу.

«Выгнали». Жаль, что только поэтому дочь зашла в мастерскую, но Софи улыбнулась – Катерина могла бы остаться на кухне, однако выбрала её общество.

– Разве твой отец не лёг отдохнуть?

Пауль в последнее время неукоснительно соблюдал послеобеденный сон. Неудивительно – силы ещё не вернулись к нему, хоть он и старался это скрыть.

– Лёг, но просил разбудить, если к трём не проснётся от колокола. Он очень хочет послушать Кристиана – вдруг сможет дать полезные советы.

Он сдерживает слово, подумала Софи. Так трогательно заботится о детях. Как прекрасно. Слёзы навернулись на глаза. Она должна была бы радоваться. Быть счастливой.

Ради детей.

Ради семьи.

Она сглотнула ком в горле, украдкой смахнув слезу. Семья. Счастье. Удовлетворение. Чёрт, куда деть эти слёзы? С тех пор как Пауль признался в измене, она всё чаще думала о Паганини. Изо всех сил старалась не представлять себе будущее с ним. Этого будущего не было. Как только он уедет из Вены, она обязана забыть его.

Ради детей. Семьи. Счастья.

День расставания уже близок.

– Матушка? – Катерина снова вывела её из раздумий.

– Боже мой, я опять витаю в облаках. – Софи почувствовала, как будто её уличили в чём-то тайном и даже слегка постыдном. Надо перевести разговор. – На улице так прекрасно, это настоящее преступление, что мы сидим в четырёх стенах.

– В школе говорят, что жираф прибудет через четыре недели.

– Да, я читала в газетах.

– Мы пойдём в зоопарк? – В голосе Катерины послышалась надежда.

– Непременно. Ты не против, если с нами пойдут синьор Паганини и Ахилл?

Катерина опустила глаза. Софи уже ожидала отказа, но дочь неожиданно подняла взгляд и кивнула.

– Но я хочу, чтобы отец тоже пошёл с нами.

Софи сглотнула.

– Не знаю, пожелает ли он того, – осторожно заметила она, а в мыслях добавила: «Да и впрямь ли это хорошая затея?» Уже несколько недель она с нетерпением ждала тех минут, что проведёт рядом с Паганини, но были и иные причины отговорить дочь от этой прихоти. – Народу соберётся видимо-невидимо. Твоему отцу это наверняка не по нраву придётся…

«А что, – продолжила она про себя, – если Пауля в толпе осыплют бранью?» Страсти поутихли, но стоило появиться одному сорвиголове – и всё могло вновь разгореться… Нет, замысел и вправду был не из удачных.

– Но отец непременно хочет увидеть жирафа, я сама его спрашивала!

– Ах, как чудесно! – проронила Софи, сама удивляясь своему голосу. – Тогда я переговорю с ним после.

Быть может, рассудила она, он оставит эту затею, когда она выскажет свои опасения. Хотя, судя по тому, каким он был в последние дни, его не так-то просто загнать в угол. Значит, прогулка состоится с супругом – что, по здравому размышлению, куда благоразумнее, чем появляться на людях одной с Паганини.

– О чём вы задумались? – спросила Катерина.

– Да так, пустяки, – отмахнулась Софи. – Визит в зверинец обещает быть прелюбопытнейшим.

– Ещё бы! – воскликнула Катерина. – Мои школьные товарищи тоже вне себя от волнения.

– Вся Вена будто с ума сошла. Нынче на рынке я глазам не верила: мраморный кекс вдруг величают Gâteau à la Giraffe, ткани, перчатки, сумочки и шляпы – всё в подобающем узоре. Кружки, табачные кисеты – чего только нет! Неслыханно!

– Вот уж синьору Паганини не поздоровится, коли жираф отобьёт у него публику! – смеясь, заметила Катерина.

Софи с облегчением отметила, что дочь, судя по всему, уже иначе воспринимала ту сцену в мастерской и теперь свободно говорила о нём.

– Пока он сохраняет присутствие духа, – ответила она. – Да и, полагаю, в глубине души маэстро рад, что газетные столбцы заняты жирафом и места для гнусностей о нём не остаётся.

Катерина, казалось, о чём-то размышляла.

– А вы не находите, что эта прогулка – слишком тяжкое испытание для отца? Мне кажется, он в последнее время не в своей тарелке…

Софи пожала плечами, не зная, что ответить. Она и сама заметила, что Пауль в последние дни ушёл в себя – но ведь и его восторженное настроение было чрезмерным и не могло длиться вечно.

– Как я сказала, я поговорю с ним. А теперь за работу – завиток нужно доделать.

– Можно мне помочь? Или хотя бы посмотреть? – спросила Катерина.

– Конечно, помогай. Помнишь, я рассказывала: завиток никак не влияет на извлечение звука, это лишь украшение. Хотя «лишь» – не то слово.

– По-моему, завиток – самая красивая часть скрипки! – с жаром воскликнула Катерина.

– Ну, чаще всего. Если только мастер, измучившись с корпусом, не махнул рукой на её отделку.

Женщина лукаво улыбнулась.

– Эта небрежность порой бросается в глаза – взгляни на завитки скрипок Маджини или брешианских мастеров: никакого изящества, а то и следы инструмента видны, грубая работа.

– Точно скатанное тесто!

– Верно подмечено! Вот если б всё было так просто… Одно только выпиливание из дерева требует немалой силы.

Катерина разглядывала заготовку на верстаке.

– Из этого куска получится завиток? – спросила она, указывая на продолговатый обтёсанный брусок шириной с её ладонь.

– Именно. Видишь, я уже обвела контур по шаблону. Скоро закончу, затем будем выпиливать виток за витком, а потом – тонкая работа стамеской. Можешь попробовать.

– А почему не пальцевыми рубанками, как при обработке деки? Мне они так нравятся!

– Увы, они не годятся для завитков. Только стамеска, слой за слоем. Потом – скобель.

– А как понять, где уже лишнее?

Софи рассмеялась.

– Как у портного: семь раз отмерь! Нужен глаз да глаз, чувство формы. Главное – плавность линий, никаких углов.

– Звучит сложно… Сомневаюсь, что я так смогу.

– Сможешь не сразу, но научишься. Пробуй. Ошибки исправим, в крайнем случае – вырежем новую. Ученики любят работать над завитком: дело спокойное, не требующее ювелирной точности – разве что на толщину штриха.

– На толщину штриха? Матушка, да вы шутите!

– Вовсе нет. Для скрипичного мастера это – грубая работа.

– Вы вселяете в меня надежду, матушка!

– Всё постижимо, если есть страсть к ремеслу.

– …И если женщине в нём найдётся место, – угрюмо добавила Катерина. – Я не хочу трудиться в тени.

– Понимаю, – вздохнула Софи. – Будем надеяться, времена изменятся.

Катерина ненадолго замолчала, а в глазах её отразилась тень беспокойства.

– Что тревожит тебя, Катерина?

– А если… отец снова начнёт пить?

– Не терзай себя, – инстинктивно оборвала её Софи, не желая, чтобы дочь вновь погружалась в тяжкие думы. – Я уверена, он исцелился от этого недуга. А теперь – давай закончим разметку, чтобы ты могла приступить.

Однако даже сосредоточенная работа пилой не помогала Софи отогнать мысль о том, что уверенность в чудесном выздоровлении, которую она демонстрировала перед дочерью, была напускной. В глубине души женщина понимала: следовало бы больше доверять Паулю в повседневных делах, и в принципе она этого искренне желала – однако то и дело ловила себя на том, что проверяла свои тайники с деньгами. Иногда даже перепрятывала их, осматривала обычные места, где он раньше хранил бутылки, и неизменно сомневалась, говорит ли он правду. В первые дни она даже тайно следила за ним, когда он выходил из дома. Но всякий раз он, как и договаривались, отправлялся к брату и возвращался точно в условленный час.

В отсутствие мужа воображение Софи неизменно разыгрывалось. Особенно её ранило, что он так часто навещал брата. Пауль уверял, что им нужно обсудить возврат заказов, а у Петера нет времени отлучаться из мастерской – он даже предложил ей пойти вместе. Какое издевательство! Он и вправду полагал, что она сможет просто забыть о его проступке, раз уж это было, так сказать, ради благого дела.

Ни за что на свете она больше не переступит порог того дома, где живут эти прелюбодеи! То, что Петер забрал заказы их мастерской, Софи бы ещё простила, но то, что Флорентина с самого своего гнусного предательства при каждой встрече смеялась ей в лицо, а Петер делал вид, будто ничего не случилось, причиняло невыносимую боль. Нет, решительно невозможно и дальше водить дружбу с этой семейкой. Женщина с силой завершила пропил.

– Ну вот, готово, – сказала она, протягивая дочери заготовку. – Давай я тебе буду подсказывать. Возьми вот эту маленькую пилку.

Катерина замялась.

– Боюсь, у меня не получится.

– Попробуй! Не боги горшки обжигают. Скоро набьёшь руку. Не бойся, вырезать завиток – настоящее удовольствие. Для меня это как взбитые сливки на яблочном штруделе, который я честно заслужила после тяжёлой работы.

– Ну вот, теперь я проголодалась! – рассмеялась Катерина.

– А как раз, кстати, я приготовила штрудель. Осталось только поставить его в печь, когда закончим здесь. Для Анны Рёберг и её мужа у меня тоже есть.

– Я могу отнести соседке, если хотите, матушка. Я, кстати, уже поблагодарила её за помощь, когда вы болели – мы с отцом не хотели это скрывать от вас.

– Ладно, я вам верю. Мы просто не поняли друг друга. Думаю, в последнее время у всех нервы были на пределе.

Катерина благодарно кивнула, но в её взгляде читался ещё один, явно беспокоивший её вопрос.

– Если у тебя что-то ещё на душе… – начала Софи, чтобы дать дочери возможность высказаться.

– Это не про соседку… – замялась Катерина.

– Говори прямо! Ты можешь обсуждать со мной что угодно, надеюсь, ты это знаешь – даже если во многих семьях дела обстоят иначе. Я понимаю, у нас не всегда всё было просто…

– В этом-то и дело… – Катерина запнулась. – Вы на меня ещё сердитесь за то, что я сбежала к дяде с тётей?

– Сержусь? – Она взглянула на дочь, приподняв брови. – Я никогда не сердилась – мне было очень грустно. Но я понимала, что тебе нужна была дистанция, а теперь ты снова дома.

– Да, я тоже этому очень рада…

Софи обуяло порывистое желание обнять дочь, но затем женщина заколебалась: всё-таки Катерина была уже совсем взрослой, и среди одноклассников близнецы, наверное, были единственными, кого ещё хоть иногда обнимали дома.

– Можно?

Вместо ответа Катерина прижалась головой к материнскому плечу, уткнувшись носом в тёплую впадину между шеей и ключицей. Софи склонилась к ней. Так они простояли долгое время, пока Софи глубоко вдыхала знакомый запах дочери – сладковато-пряный, словно свежая выпечка с мёдом и корицей.

Услышав шаги на лестнице, они неохотно разомкнули объятия. Софи почувствовала себя сонной, будто пробуждающейся от глубокого сна. Но один вопрос она непременно хотела задать, пока они оставались наедине.

– Ты сама хотела вернуться домой… или тебя не стали больше держать?

– Я могла остаться, но сама захотела назад.

По интонации Софи поняла – причины были серьёзными.

– Ты скучала?

Катерина закусила нижнюю губу.

– Вы, матушка, не обрадуетесь, но дело не в этом.

– Тогда в чём?

– Вам… вам это тоже не понравится.

– Почему же?

– Потому что… потому что вы станете беспокоиться.

– Катерина, что за таинственность? Выкладывай, нельзя же так бросать на полуслове!

– Это… это было… я случайно подслушала разговор… действительно случайно, я не подслушивала специально…

Софи нетерпеливо сжала губы, бросая взгляд на дверь. С минуты на минуту должен был войти Пауль – рассказать о реферате Кристиана и проверить работу в мастерской.

Катерина понизила голос до шёпота:

– Тётя Флорентина сказала дяде Петеру, что ему надо придумать, как присвоить славу за ремонт скрипки Паганини.

Софи рассмеялась:

– Ну, это пустяки! Я прекрасно могу себе представить Флорентину, подстрекающую мужа не уступать успех твоему отцу. Но ты же не из-за этого собрала вещи?

– Нет, не из-за этого. Потом дядя Петер сказал… – голос Катерины стал едва слышен, – …что он хочет убить вас обоих. Вас и отца.

– Ах, вздор! – воскликнула Софи. – Твой дядя болтает языком, лишь бы успокоить жену. Он никогда никого не убьёт, тем более родного брата. Конкуренция конкуренцией, но руки на него не поднимет. Наверное, он сказал что-то вроде: «Да что мелочиться, их надо прикончить!» – просто чтобы показать Флорентине, как нелепы её притязания.

– Не знаю… – пробормотала Катерина. – Я и сама не хотела вам говорить, ведь дядя Петер действительно любит бросаться словами. Может, он ещё и выпил. Но чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне кажется, что он говорил всерьёз.

– Страх – плохой советчик, – начала Софи, но тут дверь распахнулась, и вошёл её сын.

– Кристиан? Ты? Как же твой доклад? Твой отец остался тобой доволен? Он скоро спустится? Тогда я поставлю штрудель в печь.

– Не знаю. Он лёг в постель.

– Как… твой отец лёг? – недоверчиво переспросила Софи. – Он снова прилёг?

– Он вообще не вставал.

– Так крепко спит?

– Нет, он точно не спал, когда я зашёл его разбудить. Мне показалось, он вовсе не отдыхал. Пока я с ним говорил, он просто уставился в потолок и отвечал односложно.

– Что он сказал?

– Что хочет ещё полежать и проверит мои уроки вечером.

– Гм, – промычала Софи. – Вечером будет поздно вносить правки в реферат – ведь надо переписать страницы, чтобы всё выглядело аккуратно. А кто знает, сколько у него будет замечаний…

– Я ему так и сказал, но ему было всё равно. Он просто велел мне уйти.

– Как-то нехорошо выходит, – вставила Катерина.

– Честно говоря, я испугался, – добавил Кристиан. – Вернулся в свою комнату и попытался ещё раз прорепетировать. Но сосредоточиться не мог – отец так… отстранённо себя вёл.

– Твой отец измотан. Последние недели, когда он действительно старался, дались ему нелегко. Ему нужно восстановить силы: он всё ещё кожа да кости. Надо дать ему время.

Близнецы кивнули. Но в их глазах читалось сомнение, которое Софи должна была развеять во что бы то ни стало.

– Так, Кристиан, мы с Катериной сейчас послушаем твой реферат.

– Простите, матушка, но вы разбираетесь в политике последнего императора Римской империи? – скептически спросил сын.

– Я тоже училась в школе! – с игривым негодованием воскликнула Софи. – История не моя страсть, но ведь не так уж давно наш император Франц носил этот титул. Вас тогда ещё не было на свете, а я помню, как с 1804 по 1806-й он был первым императором Австрии и одновременно последним императором Священной Римской империи. Так что вперёд – я слушаю.

Кристиан с увлечением погрузился в рассказ о политике и жизни Франца II, но уже с первых фраз мысли Софи блуждали в другом месте – как бы Катерина не оказалась права насчёт Петера…

– К сожалению, сегодня я не в лучшей форме, – приветствовал её Паганини.

Он не встретил её, как обычно, в фойе, чтобы вместе отобедать в соседнем ресторане Траттнерхофа и заслушать отчёт о работе в мастерской, а принял в своих личных покоях – как уже делал однажды весной. Но не только это заставило Софи насторожиться. Его одежда была непривычно элегантна: белый жилет с серебряной вышивкой, тёмно-синий бархатный фрак с пуговицами, обтянутыми золототканой парчой.

И ещё нечто в облике маэстро было каким-то другим, хотя она не могла понять, что именно. Как будто ничего необычного не было: его чёрные кудри как всегда свободно ниспадали на плечи, и даже болезненная бледность уже не пугала её. Однако в глазах не было привычного блеска – и по этому она поняла, что ему действительно нездоровится.

– Мы могли бы перенести нашу встречу, – заметила она.

Он решительно покачал головой:

– Отменять визит я не хотел. Надеюсь, вы не против, если мы пообедаем здесь?

– Само собой! – ответила она, и это было сказано не из вежливости, а потому что ей в самом деле было здесь комфортно. Когда он впервые пригласил её в свои апартаменты, она чувствовала куда большее беспокойство. Лишь одна мысль не давала ей покоя:

– Ваша супруга отсутствует?

Он собрался ответить, но в этот момент раздался стук в дверь.

– Обслуживание номеров!

– А, вот и наш обед, – сказал он, поднимаясь, чтобы открыть дверь перед юным пажом, который вкатил сервировочную тележку, явно нервничая куда сильнее, чем Софи.

«По правде говоря, мне не следовало спрашивать об Антонии Бьянки», – подумала она, наблюдая, как паж неуклюже подкатывает тележку к столу. До сих пор Паганини назначал их встречи исключительно на те часы, когда его жена посещала портного или парикмахера либо присутствовала на лекциях о красоте – даже когда они, как обычно, обедали в ресторане Траттнерхофа, он всеми силами старался избежать новых сцен ревности, – и скрипач откровенно говорил об этом. Ему, дескать, добавил он как-то, приписывают репутацию ловеласа, но это всего лишь слухи, которые, впрочем, не облегчают его семейную жизнь.

«Вообще-то, мы слишком часто говорим о таких личных вещах», – размышляла Софи, продолжая рассеянно наблюдать за пажом, который старался двигаться незаметно, почти как призрак. Он расставил тарелки под серебряными колпаками, затем начал аккуратно расставлять бокалы, раскладывать столовые приборы и салфетки строго вдоль края стола.

Во время их последней встречи две недели назад она сначала по-деловому и оживлённо рассказывала маэстро о ходе работы над копией его скрипки: как она подгоняла басовый брусок к внутренней стороне деки, нанося меловой порошок на место соединения, затем водила туда-сюда толстым деревянным бруском, занимавшим почти всю длину деки, чтобы отметить излишки, которые потом удаляла стамеской, резцом и маленьким рубанком. Рассказала и о том, как, приклеив басовый брусок к деке костным клеем и оставив сохнуть, она освободила обечайку из формы, и подробно описала Паганини, как тщательно обработала внутреннюю поверхность скобелем.

– Зачем такие сложности, – рассмеялся тогда маэстро, – ведь внутренность скрипки никто не увидит.

– Я не позволю, чтобы через сто лет, когда инструмент вскроют для ремонта, кто-то подумал, что я работала небрежно!

Он рассмеялся ещё больше, и в обычных обстоятельствах её смех колокольчиком оттенил бы его веселье, потому что она сама находила это забавным, но в тот день ей было не до смеха – и дело было не только в этом моменте. Напротив, её голос постоянно срывался, когда она рассказывала, как приклеивала деку и дно к обечайке, завершая корпус. Она была близка к слезам не только из-за эмоциональности момента – и Паганини это давно заметил.

– Не притворяйтесь, Софи, – остановил он сбивчивый поток её объяснений. – Вы можете говорить со мной обо всём, что вас тревожит.

…И вот поток прорвал плотину. Долгое время Софи не могла вымолвить ни слова, только рыдала, а маэстро обнимал её, слегка покачиваясь взад-вперёд, как будто убаюкивая женщину. Ни его слава, ни сословные предрассудки и брачные обеты не мешали ему утешать её. Он был просто самим собой, и они стали так близки, словно слились воедино, стали неразделимы, как солнце и небо.

Во время той последней встречи её супружеские обеты и моральные принципы дали трещину. Малейшего шага с её стороны, едва заметного жеста, лёгкого прикосновения хватило бы, чтобы её возлюбленный отбросил вынужденную сдержанность.

Да, Паганини был её возлюбленным. Она должна была признать это. И они уже были так близки. Могут ли два человека стать роднее? Между ними царила близость, зашедшая уже слишком далеко, недопустимая, едва сдерживаемая голосом разума. Сегодня она должна была справиться с собой, потому что этой любви не суждено было существовать.

Тем временем нервный паж закончил сервировку и теперь с дрожащими руками наливал мадеру. Юноша, совсем ребёнок, еле дышал и явно испытывал облегчение, что иногда вдохи и выдохи даются ему без особых происшествий.

– Позвольте подать… – дрожащим голосом объявил он, одновременно снимая серебряные крышки. – Нежные телячьи щёчки в… в красном винном соусе с картофелем «Герцогиня» и тушёными… тушёными корнеплодами.

– Благодарю вас, – с улыбкой ответил Паганини, протягивая пажу банкноту, которую тот принял с низким поклоном… и тут же неловко задел сервировочную тележку. Та незамедлительно с грохотом ударилась о стол, заставив бокалы пошатнуться, и по скатерти побежали алые капли.

– Ах, боже мой! – воскликнул юноша, беспомощно крутясь на месте в поисках салфетки, хотя та уже висела у него на сгибе локтя.

Паганини сохранял невозмутимость. Ловким движением снял ткань с руки слуги и произнёс:

– Я сам справлюсь. Можете идти.

– Но… – Паж замялся, едва осмеливаясь возразить, и его слова превратились в еле различимый шёпот.

– Я задел стол, когда вы уже направлялись к двери. Так ведь и было? – добавил скрипач, подмигнув. – А теперь позвольте мне и моей даме отужинать, пока кушанье не остыло.

– Разумеется! Честь имею! – отозвался паж, вновь склонившись в поклоне, и поспешно ретировался задом наперёд, едва не угодив в дверной косяк.

– Бедный мальчик… – покачала головой Софи, когда дверь закрылась. – Ему повезло, что вы отнеслись к этому так снисходительно. Иной гость непременно подал бы жалобу.

– Люди в моём присутствии вечно теряются, интересно, в чём дело? – задумчиво протянул Паганини, отодвигая для неё стул.

Она рассмеялась – его искреннее недоумение казалось забавным.

– Вы разделяете моё удивление, надеюсь? – Маэстро сел напротив. – Знаю, меня считают исчадием ада, но чёрт живёт в головах у тех, у кого разум и рассудок не ночуют. Так ведь? Ну, давайте перейдем к ужину. Buon appetito[34].

– Выглядит восхитительно. Приятного аппетита и благодарю за приглашение.

Она взяла приборы. Нож мягко скользнул по мясу, тающему, словно масло. На языке распустился изысканный вкус – сочная плоть рассыпалась во рту сама собой. Какое наслаждение! Некоторое время они ели молча. Софи, погружённая в созерцание возлюбленного, вновь ловила себя на мысли: что-то в его облике сегодня смущало её. Не только непривычный фрак, но и то, как неестественно он на нём смотрелся. Вопрос, видимо, читался на её лице, ибо в уголках губ Паганини дрогнула улыбка.

– Я знаю, сегодня я выгляжу иначе. Жена купила этот наряд, полагая, что мне следует являться в свете элегантнее. Что скажете? Я надел его специально, чтобы услышать ваше мнение.

– Я… – Софи запнулась. Как сказать, что он напоминает циркового импресарио? И вдруг её осенило: она уже видела этот фрак.

– Молчание – тоже ответ, – рассмеялся он. – Я чувствую себя переодетым паяцем, а ваша реакция лишь подтверждает: после ужина я немедля переоденусь и более не надену этот костюм. Жена будет браниться – что ж, пусть.

Но Софи уже не слушала, она вспомнила сон во время его концерта: тот же фрак лежал на умывальнике рядом с фарфоровой чашей… Эта комната с балдахином, смятое бельё, одежда, разбросанная по полу… Стол с бутылкой мадеры и недопитыми бокалами… И затем – Антония Бьянки вошла…

– Антония отвела Ахилла к портному, – нарушил молчание Паганини, по своему обыкновению угадывая направление её мыслей. – Непременно хочет сшить ему костюм жирафа. Что ж, сын обрадуется, когда наденет его в зверинце.

Женщина силилась отогнать видение. Как могла она узнать этот фрак? Жуткое совпадение… Или – предзнаменование? Нет, такого не бывает.

– Почему вы качаете головой? – спросил он, и она почувствовала, как румянец заливает всё её лицо. – Разве мой сын не может надеть костюм жирафа? Или вам это не по нраву?

– Нет, нет! – поспешно ответила она. – Я лишь пыталась вспомнить, где видела этот фрак.

– О, они нынче в моде – любой портной клепает их по дюжине на дню. Ничего особенного, уж точно не уникальная вещица. Да и не пустил бы я портного в дом. Ненавижу, когда чужие подходят слишком близко. Портные, парикмахеры, врачи… Избегаю их, как… как чёрт ладана. Или как правильно?

– Как чёрт – святой воды, – поправила Софи с улыбкой, удовлетворённая возможным объяснением: наверняка видела фрак в витрине, и он всплыл в сновидении.

Но её тревожило иное.

– А супруга ваша точно не желает сопровождать вас в зверинец?

– Нет. Животные ей неинтересны, а толпу она терпеть не может – разве что когда на сцене. Да и нервы у неё расстроены: не проходит и дня без ссоры. Ещё и обижена, что я не позволяю ей петь на моих концертах – ни разу с тех пор, как мы в Вене. А я и сам едва держусь от боли, принимаю лекарства – её истерики мне ни к чему… Что лишь распаляет её ещё больше.

Он отложил вилку – почти не притронувшись к еде.

– Всё это – порочный круг. Дьявольский круг. Вот уж где действительно можно говорить о дьяволе… Невыносимо. Если так будет продолжаться… – Он замолчал, потом добавил: – Следует осторожнее выбирать, с кем связать жизнь. Как у вас говорят?

«Пусть испытает тот, кто связывает себя навеки…» – машинально процитировала Софи. Да, тяжкий крест – эти несчастливые браки, которые нельзя расторгнуть.

– Я бы охотно уехал с Ахиллом в Ниццу – отдохнуть, обрести покой, всё обдумать. Люблю этот прекрасный город, он расположен у самого Средиземного моря. Вы бывали там?

Она покачала головой.

– Доезжали лишь до Кремоны.

– Кремона тоже хороша! Но уж очень жаркая там погода. А в Ницце всегда свежий ветер…

– Но ведь ваш родной город, Генуя, тоже лежит у моря и совсем недалеко от Ниццы. Почему же вас привлекает именно она?

– Я влюбился в этот город, да и владею там домом. Правда, Ницца от Генуи всего в двух-трех днях пути в карете – всё время вдоль побережья, – но как же она непохожа на мою грязную, обветшалую родину! Ах, если бы я мог быть там сейчас… В Ницце я хотел бы умереть.

– Вы говорите так, словно уже лежите на смертном одре, – с притворной бодростью возразила она. – Но вы ведь ещё не старик, и ваша кончина, несомненно, ещё далека.

Паганини провёл рукой по салфетке.

– Моё нутро подсказывает, что жить мне осталось недолго. Во мне есть нечто… нечто, что подтачивает моё здоровье. Я это чувствую.

Испуганно покачав головой, Софи воскликнула:

– Вам, быть может, следует просто делать большие перерывы между концертами? И вообще – не слишком ли рано вы возобновили выступления?

Он лишь пожал плечами.

– Я в Вене не для забав – мне нужно зарабатывать на хлеб.

– Но ведь все ваши концерты прошли с аншлагом, не так ли? Разве вы не можете позволить себе отменить несколько выступлений?

– Только за последние недели я заработал двадцать тысяч гульденов.

Услышав эту сумму, женщина затаила дыхание – таких денег хватило бы на роскошную виллу на дунайском берегу. Ей стало неловко от такой откровенности, но он, казалось, даже не задумывался об этом.

– Следующий концерт всё равно не состоится. Из-за жирафа! – Паганини залился своим звонким смехом. – Не каждый же день с артистом приключается подобное! Ай-ай-ай! – Он скорчился от внезапной боли, схватившись за левую челюсть.

– Неужели так больно? – с тревогой спросила она.

Маэстро утвердительно кивнул:

– Лекарь уверяет, будто я здоров как бык, а это всего лишь… Как он выразился?.. «Раздражение нервных окончаний, переутомление». Прописал мне чередовать горячие и холодные ванны. Какая нелепость при таких мучениях! Я так ему и сказал – что чувствую себя по-настоящему больным.

– И что же вам ответили?

– Спросил мой точный возраст. «Сорок шесть – ещё не старость», – заявил он, но с меня уже сыпятся первые… как это у вас говорят?.. Тростинки?

– Песчинки, – поправила она, бросив взгляд на ряд аптечных склянок, выстроившихся на консоли, и, приподняв брови, добавила: – Судя по всему, одни лишь ванны вам не приносят облегчения.

– Вы совершенно правы. Боль невыносима – и особенно сейчас, когда весь мир жаждет меня услышать. Но что поделаешь? Я – пламенная душа, навечно заточённая внутри скрипки. Понимаете ли вы меня?

– Кажется, понимаю. Вы как душка, незримая глазу, разжигающая в скрипке искры настоящей музыки.

– Именно так. Вот только у меня эта душка цела, тогда как стенки резонатора… увы, слишком тонки. Все струны на месте, но вибрируют неровно. Или, говоря иначе: во мне есть нечто, что медленно убивает меня, в этом я уверен. Это не просто нервное расстройство – не верю я в это. В иные дни боль отступает, но сегодня… сегодня тяжёлый день.

– Может быть, мне всё же стоит уйти? – встревоженно спросила она, откладывая столовые приборы. Аппетит давно пропал – досадно, ведь ужин и вправду был превосходен.

– Нет, нет, – поспешно остановил он её. – Но мы всё время говорим обо мне. Что нового у вас?

– По правде говоря, я многого сделать не успела. Подогнала басовый брусок к деке, обработала обечайки, вместе с дочерью вырезала завиток. Он получился изумительно красивым.

Паганини нахмурил свои густые брови.

– Что-то вас тяготит. Я это вижу. Мужу стало хуже? Он снова пристрастился к вину?

Софи отрицательно покачала головой.

– Нет, дело не в нём. Хотя он действительно стал более замкнутым, много спит, но я надеюсь, что это просто накопившаяся усталость даёт о себе знать.

– Тогда это касается вашей дочери…

– Не её самой… но она поведала мне кое-что… – Эти слова сорвались с её губ невольно, хотя она ещё не решила, стоит ли придавать словам Петера столь серьёзное значение. Хотя, возможно, Паганини помог бы ей во всём разобраться. – Она подслушала, как Петер беседовал с Флорентиной о скрипке: невестка уговаривала его позаботиться о том, чтобы слава досталась его мастерской.

Паганини весь превратился во внимание:

– И каким же образом он собирается этого добиться?

– Мы с Паулем должны умереть. Он намерен убить нас, – бесстрастно произнесла она. – По крайней мере, так поняла Катерина.

– Но это немыслимо! – воскликнул Паганини.

– Это я и сказала дочери. Какая бы слава ни была на кону – мой шурин не способен на такое.

– Я не это имел в виду. Меня это крайне тревожит. Ваш шурин вызывает у меня опасения. Хотя… неужели он действительно способен пойти по головам? И чьим! Своего брата и его супруги!

– Признаюсь, его слова немало пугают меня, но в глубине души я не верю, что он способен на такое.

– К тому же он прекрасно знает, что только вы способны воссоздать скрипку. Его копия окажется бездушной – он не сможет почувствовать душу моей любимицы. Но кто бы мог подумать, что дело зайдёт так далеко… Я не хочу, чтобы вы жили в страхе, и уж тем более не допущу, чтобы его угрозы воплотились. Лучше я отзову свой заказ – как бы ни мечтал о копии – и всё равно заплачу вам сполна.

– Даже не думайте об этом, – отмахнулась Софи. – Вполне возможно, моя дочь просто неверно поняла дядю. Может, он сказал, что слава достанется его мастерской лишь в том случае, если он убьёт нас, – просто чтобы показать Флорентине, насколько абсурдны её притязания.

– Возможно… – задумчиво ответил Паганини. – Но всё же будьте настороже. Я никогда не простил бы себе, если бы из-за меня вы…

– Не будем больше говорить об этом, – перебила она его и демонстративно взялась за приборы. Картофель «Герцогиня» уже остыл, но под соусом из красного вина всё равно был превосходен.

– Мы совсем забыли про тост! – внезапно воскликнул Паганини, хватаясь за бокал. – За ваше здоровье!

– За ваше! – ответила она, поднимая свой бокал, но он резко отвёл руку.

– Нет, за ваше, – настаивал он. – И за ваше благополучие. Пожалуйста, будьте осторожны, – снова предупредил он. – Если внутренний голос заговорит… если заметите что-то подозрительное, малейший намёк – сразу скажите мне. Обещаете? – Он протянул к ней бокал.

– Обещаю, – ответила она, и они чокнулись.

Хотя Софи, отхлебнув мадеры, уже не могла представить, что Петер действительно способен на убийство. Напрасно она заговорила об этом – теперь Паганини будет волноваться.

– Правда, сразу скажите… – продолжил маэстро, внимательно наблюдая за её выражением лица. – Ваша жизнь для меня дороже… гораздо дороже моей собственной.

– Что за речи! – возмутилась Софи. Она собиралась доесть блюдо, пока оно не остыло окончательно, но теперь была вынуждена возразить. – У вас же есть ребёнок!

– Неважно. Таковы мои чувства, – спокойно ответил он. – И стоит вам оказаться рядом, как мне сразу становится легче. Вы – моя муза.

– Это уже слишком лестно, – отмахнулась она.

Он покачал головой.

– Нет, это не лесть. Это правда. Вы – муза скрипача дьявола.

Давая понять, что не потерпит возражений, он встал и направился к футляру. С нежностью, словно беря младенца из колыбели, он извлёк свою Гварнери дель Джезу и повернулся к ней. Несмотря на боль, он прижал скрипку к подбородку, взглянул на неё с глубокой нежностью, прежде чем провести смычком, повторил:

– Вы – муза скрипача дьявола.

Что он задумал? Он же никогда не играл вне концертов! А теперь – только для неё? Сердце Софи забилось чаще, по коже побежали мурашки, а лёгкие забыли, как дышать. С закрытыми глазами Паганини одухотворённо заиграл первые минорные ноты мелодии, за которыми последовали весёлые, почти озорные стаккато, вызвавшие у неё улыбку. Это был запоминающийся мотив, сразу проникший в самое сердце. В её воображении двое влюблённых беззаботно кружились в танце. Но едва она погрузилась в этот образ, как в музыку снова вплелась грусть – последовательность нот, пронизывающая каждую клеточку её тела. Женщина знала, что не забудет эту мелодию, хотя слышала её впервые. Она казалась настолько знакомой, будто была её собственной.

Когда он играл последние такты, слёзы текли по её щекам. Каждым движением смычка маэстро касался самых глубин её души. Последняя нота прозвучала как глубокий, протяжный вздох. Он поймал взгляд Софи и удерживал его. Затем опустил смычок и скрипку. Он выглядел измождённым, теперь опустив глаза и уставившись в пол, пока она вытирала слёзы. Музыка ещё звучала в ней – грустная мелодия, похожая на прощание, в которую был вплетён танец двух влюблённых. Их последний танец. Последний миг единения.

Паганини поднял взгляд. Глубоко вздохнув, он, казалось, почувствовал облегчение.

– Понравилась ли вам эта пьеса? – спросил он с надеждой.

– Она… она была такой печальной… – прошептала Софи охрипшим голосом и откашлялась. – Но прекрасной. Этой музыкой вы заставите плакать весь зал.

– Я никогда не исполню её на концерте. Она принадлежит только нам двоим, она носит наши имена. Я сочинил её сейчас – как прощание.

– Прощание? – спросила она, и голос её прервался.

– Софи, жизнь конечна, – ответил он. – Наше прощание неизбежно, и не в нашей власти выбрать мгновение, когда наши пути разойдутся. Но когда час пробьёт и эта мелодия зазвучит, наши души вновь соединятся. По крайней мере, мне бы этого очень хотелось.

В тиши ночи, при мерцании свечей, Софи внимательно рассматривала почти готовую копию скрипки. Настал решающий момент – инструменту предстояло одеться в лак, тот самый сверкающий, золотисто-красный наряд, который превратит белый деревянный корпус в сияющее произведение искусства.

Каждый мазок кисти должен быть безупречен. Но дело было не только во внешнем виде: лак становился важнейшим этапом на пути к идеальному звучанию – пути, начатом тщательной обработкой изгибов деки и завершающемся установкой душки, созданием души скрипки.

Сосредоточенно процедив приготовленную накануне лаковую смесь в фарфоровую чашу, она добавила уже отфильтрованную «драконову кровь». У каждого мастера был свой рецепт, своя священная формула. Но натуральные ингредиенты никогда не вели себя одинаково, поэтому строго следовать рецепту было невозможно. Искусство заключалось в правильных пропорциях. Основой служил зернёный лак – твёрдая смола для первого слоя. В последующие слои нужно было добавить эластичную элеми-смолу, а в завершение – лавандовое масло для придания текучести.

Софи проверила консистенцию, позволив лаку стечь по белой стенке чаши. Может, добавить ещё пигмента? Или достаточно испарения спирта, чтобы проявился насыщенный блеск? Каштановый оттенок выглядел прекрасно – на дереве он мог дать чудесный золотисто-красный перелив. Хотя дело, конечно, было не только в цвете.

Её руки дрожали от волнения, когда она выбирала кисть. Проверила крепление волосков, большим пальцем испытала упругость, несколько раз распушила кисть в поисках пылинок или ворсинок. Даже одна соринка вмиг могла испортить многие ночи труда.

Если бы только она могла сосредоточиться! Она специально выбрала ночное время, чтобы остаться наедине со скрипкой, отдать все свои чувства инструменту, в который должна была вдохнуть жизнь. И всё же мысли о Паганини не отпускали её. Как бы она ни старалась, мелодия, которую он для неё сочинил, звучала в ней снова и снова.

Осторожно обмакнув кисть, она сделала пробный мазок на деревянной пластинке. Консистенция была правильной – спирта для разведения добавлено в меру. Слишком много – и пигмент испарится, не оставив смолы. Лак должен быть достаточно прочным для защиты, но не слишком жёстким, чтобы не мешать вибрации дерева.

Сегодня вечером Софи ожидала, что Пауль проснётся к ужину и потом не даст ей покоя всю ночь, но всё вышло иначе. Хотя он и присоединился к семье за столом, отвечал односложно и ел без аппетита. Близнецы списали это на усталость. Катерина вполне удовлетворилась его простым «да» в ответ на вопрос, правда ли он пойдёт с ними в зверинец, несмотря на то, как людно там должно быть. Девочке и в голову не пришло, что отец мог согласиться, только чтобы не разочаровать её, и сам, наверное, искренне хотел сдержать обещание. Однако Софи видела мужа скорее в постели, нежели в любом другом месте – слишком слаб и сломлен он был до сих пор.

Женщина покачала головой, вспоминая, как безучастно он сидел за столом. Пугающе. К чему это приведёт? Он только и хотел, что спать, спать, спать. А ей так хотелось обсудить с ним его брата. Впрочем, Пауль тоже перестал навещать Петера, что, с одной стороны, приносило ей немалое облегчение, а с другой – наводило на мысль, что тот намеренно затягивал с возвратом заказов. Что, учитывая состояние Пауля, было вполне объяснимо.

Софи подожгла лак, и в тот момент, когда на поверхности появились первые пузырьки, накрыла пламя стеклянной пластиной – теперь консистенция была идеальной. Оставалось только дать ему остыть.

Когда во время ужина постучала Анна Рёберг, чтобы одолжить литр молока – её кувшин, как нельзя некстати, прокис, – Катерина тут же набросилась на соседку с радостными новостями о походе в зоопарк, едва давая той вставить слово. Ни Анна, ни сама Катерина не обратили внимания, как безучастно сидел Пауль, через силу улыбаясь. Соседка разделила радость детей и пожелала им приятного времяпрепровождения. Сама же она предпочла избежать людских толп, решив провести день в тишине дома с мужем.

– В дни, когда весь город на ушах стоит, в мастерскую всё равно никто не заглянет, – добавила она уже на пороге, пообещав между делом присмотреть за домом.

Софи и сама планировала оставить скрипку на попечение соседки на время их отсутствия, но хотела обсудить это с Анной обстоятельно, а не наспех.

В который раз она проверила, нет ли пылинок на верстаке. Её терзали сомнения – достаточно ли тепло в мастерской, чтобы скрипка не пропиталась влагой? Достаточно ли тщательно она очистила инструмент от масляного слоя при шлифовке смесью репового масла и пемзы? Безусловно. Она перепроверила это трижды. И всё же Софи опасалась, что малейшие недочёты в лакировке могут погубить её труд.

Отбиваясь здравым смыслом от этих разрушительных дум, она продолжала приготовления: рядом с верстаком зажгла три толстые свечи и выставила массивные подсвечники так, чтобы свет падал точно на голую поверхность скрипки. Обмакнув кисть в лак, женщина аккуратно стряхнула излишки о край чаши, чтобы избежать образования капель. Неужели она так и просидит всю ночь? Колеблясь, сомневаясь, боясь? Бездействуя? Пришло время начать – если не сейчас, то когда?

Решительно, с лёгким нажимом она приложила кисть к основанию грифа и повела её вдоль обечайки. Каждый мазок был подобен хождению по канату над пропастью. Взяла ли она слишком много лака? А быть может, слишком мало?.. Нигде не должно было остаться потёков. Спиртовой лак высыхал мгновенно, не оставляя шанса исправить ошибки, в отличие от масляного – о, масляный дал бы Софи возможность подправить небольшие погрешности. Масляный лак был куда более снисходителен – и его бы потребовалось всего восемь слоёв против двадцати.

Двадцать слоёв. И всё же она выбрала спиртовой лак – множество слоёв позволяли постепенно добиваться нужной прочности. Каждый слой требовал изменения состава: первый служил прежде всего для герметизации и укрепления, что улучшало звучание, поэтому в нём не было лавандового масла и элеми, смягчающих лак. Эти добавки понадобятся только в следующем слое. Нанесённые слишком рано, они сделали бы дерево вялым.

Софи заставила себя успокоиться, сосредоточившись на красноватом тоне, которым после каждого движения её руки окрашивалось дерево. Переходя от обечаек к нижней деке и далее к верхней, она работала свободнее, нанося широкие мазки щедро наполненной кистью. Какое зрелище! Восхищённая своим трудом, она с нетерпением ждала момента, когда дерево при каждом мазке будет охватывать огнём – это произойдёт через несколько слоёв. Но затем вновь взяла себя в руки: какой оттенок наложить в следующем слое? Больше красного или коричневого? Хватает ли глубины цвета или, напротив, красный слишком ярок и нуждается в смягчении?

Осторожно обойдя эфы, Софи отложила кисть из конского волоса, взяла более тонкую и мягкую – и приступила к завитку. Ворсинки скользили по спиралям, словно попадая в водоворот. Завиток получился превосходным: без углов, с плавными, гармоничными линиями. И это заслуга Катерины. Может, из неё и вправду выйдет скрипичный мастер? Продолжить дело отца вместе с братом – надёжная перспектива, которую Софи не имела права отнимать у детей своими необдуманными поступками. Пауль никогда не простил бы ей связь с Паганини. Тогда он потребовал бы развода, возможно, даже отобрал бы детей… Нет, это было немыслимо. Она ни при каких обстоятельствах не могла рисковать, что бы ни совершил Пауль и как бы мало она ни верила в возможность счастливого возрождения их брака.

Женщина энергично продолжала лакировку, пока поры дерева не впитали достаточное количество лака. Наконец дека засияла тем тёплым, тягучим цветом, которого Софи так упорно добивалась. Только добившись идеального цвета, можно было наносить финишный слой, для которого требовалось больше элеми и лавандового масла, чтобы скрипка не стала слишком жёсткой, чтобы резонировать.

В завершение предстояло искусственно состарить лак, как на самой «Пушке», – там, где скрипка соприкасалась с подбородком и руками. Поскольку Паганини играл без подбородника, лак на этом месте не выдерживал его напора, и в копии на этом месте верхние слои лака нужно было аккуратно стереть тряпочкой, смоченной в спирте. Не слишком много и не слишком мало – до тех пор, пока сквозь красноватый жар скрипки не проступит золотистый свет солнца.

После такого волнующего момента, который был для Софи так же пленителен, как бокал мадеры, в скрипичном деле неизменно следовала монотонная работа – словно по закону природы, чтобы сдержать чрезмерный энтузиазм мастера и предотвратить ошибки. Теперь ей предстояла кропотливая полировка триполи – обычным абразивным порошком, который разводили водой до состояния кашицы. Это была долгая и даже неприятная работа, поскольку такая паста стачивала не только лак, но и кожу на пальцах.

Для полировки она использовала смесь венской извести, воды и полировального масла – идеальную для дела, но, увы, ещё более губительную для кожи. Однако Софи обожала полировать. Никакая боль не была для неё чрезмерной, ведь наградой становился глянец лака, проступающий под полировальной пудрой, словно мякоть свежеочищенного каштана.

Затем следовали подгонка колков, установка подставки и душки, натяжка струн – и наконец, после двухсот пятидесяти часов чистой работы (не считая времени ожидания), скрипка начинала играть. Она оживала. Это было завершением. С одной стороны, Софи жаждала этого момента, но с другой – он неизбежно означал прощание. Со скрипкой, с Паганини, со своими мечтами.

Рядом с Паулем она уже не будет счастлива, в этом она теперь была уверена. Однако провести с ним остаток жизни ей всё же придётся – это тоже было ясно. Но судьба и так бросала ей столько палок под ноги – неужели не настал черёд для счастливого поворота? И снова Софи поддалась надежде – на радостное будущее, на прекрасные годы рядом с родственной душой.

В коридоре раздались шаги. В мгновение ока грёзы рассеялись, и она затаила дыхание. Неужто это Пауль, не сумевший заснуть и отправившийся на кухню за едой? Или один из детей, проснувшийся от жажды? Может, она была так сосредоточена, что не услышала скрипа лестницы? Или… Горло её сжалось. Неужели Петер исполнил свою угрозу? Неужели она его недооценила? Разве Пауль так и не отобрал у брата запасной ключ?

Что теперь? Она оказалась в ловушке мастерской – второго выхода не было. Застыв на месте, она металась взглядом в поисках предмета, которым можно было бы защититься.

Дверь приоткрылась.

Медленно.

Тихо.

Осторожно.

По полу заплясал свет свечи.

– Софи?

Она шумно выдохнула задержанный воздух.

– Пауль! Ты меня напугал!

Он стоял, словно призрак. Его ночная рубашка, прежде обтягивавшая живот, теперь безвольно висела, как простыня, накинутая на плечи. Призрак… но тот, которого она больше не боялась.

– Я как раз не хотел тебя пугать… прости. Подумал, что ты уснула за верстаком – было так тихо, – и не хотел тебя будить.

Он опустил голову, и костлявые плечи сгорбились ещё сильнее.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, ещё не отдышавшись. – Я уж подумала, твой брат явился меня донимать.

– Что за нелепица! С чего ты взяла?

– Не такая уж это и нелепость… – Она кивнула в сторону скрипки, которая при свете свечи казалась почти завершённой.

– Ты думаешь… – Пауль поднял глаза, вдруг осознав. – Мне даже в голову не приходило, что он может пойти на подлость ради славы… но теперь его поведение обретает смысл. Он отказался отдавать мне запасной ключ. Утверждал, что моя мастерская – теперь его мастерская. Ни уговоры, ни просьбы, ни мольбы не помогли. Он был непреклонен, а у меня не хватило сил ему противостоять. Тогда я не придал этому значения, но теперь сомневаюсь.

– И правильно. Флорентина любой ценой хочет, чтобы слава за скрипку досталась твоему брату – Катерина сама это слышала. Ты должен забрать у Петера ключ!

– Хорошо, завтра я снова поговорю с ним.

– Не просто поговорить, – твёрдо сказала она. – Ты вернёшься с ключом. Иначе я сама к нему отправлюсь, и тогда разговор будет другим…

– Не стоит…

– Стоит. Особенно после сегодняшнего испуга. До этого я убеждала себя, что угроза несерьёзная.

– Какая угроза?

– Пауль, послушай. Твой брат, возможно, готов идти по трупам. По твоему и по моему. Это слышала Катерина.

– Ни за что! – воскликнул Пауль. – Только не мой брат! Он многое сделает ради славы, но не это!

– А почему ты так уверен?

– Я знаю своего брата!

– Я тоже думала, что знаю тебя, – вырвалось у неё.

Пауль остолбенел, будто его окатили ледяной водой. Он задыхался, подбирая слова, и лишь через несколько секунд тихо произнёс:

– Понимаю. Ты не можешь простить мне эту… историю с Флорентиной.

– Историю, – повторила она, глядя мужу в глаза. – Историю, – снова сказала она, глубоко вздохнув, чтобы голос не дрогнул, – эту тебе может простить только Господь как один из грехов. Моё прощение ничего не изменит в наших брачных обетах.

– Но для меня это важно, – пробормотал Пауль.

Он опустил голову, в тёмных волосах уже пробивалась седина.

– Мы найдём выход, – сказала Софи, скорее для себя. – Мы обязаны его найти.

Он едва заметно покачал головой. Свеча в его руке отбрасывала на лицо причудливые тени.

– Я и сам себе не могу простить.

Что на это ответить? Она была слишком измотана для серьёзного разговора.

– Иди спать, Пауль. Поговорим завтра.

– Я не могу спать.

– Неудивительно, ты же пролежал весь день в постели. Всё равно иди. Мне ещё работать.

– Я не сплю уже несколько суток. Я измотан, но сомкнуть глаз не могу. А если и засыпаю, то сразу просыпаюсь в ужасе – один и тот же кошмар. Я в Башне безумцев, сплю на соломе, и вдруг слышу крики. Не реагирую – думаю, это другие узники. Но потом вокруг становится жарко, я открываю глаза – повсюду огонь. Я в ловушке. Я горю заживо. Лежу, глаза распахнуты, тело в поту, и каждый раз думаю: это заслуженная смерть.

– Хватит так говорить! – резко оборвала она.

– Но это правда. И, в конечном счёте, моя смерть стала бы облегчением для всех.

– Пауль, прошу…

– Это правда, – сказал он с необычной твёрдостью. – Я клялся тебе и себе, что больше не притронусь к спиртному, но чувствую – этот демон во мне лишь уснул, а не исчез. Кажется, он просыпается, сеет тревогу и будит других духов, которые терзают меня ужасными воспоминаниями из Башни. Я не могу их забыть.

– Тебе нужно время… – осторожно ответила она. – Станет легче. Держись. Ради детей.

Он сделал шаг к ней, но тут же замер, будто невидимая рука удержала его.

– Софи, я ужасно боюсь, что силы меня покинут, что я не выдержу и снова поддамся демону – ведь он уже протягивает мне руку. Я знаю: алкоголь помог бы мне всё забыть.

– Ты сильный. Не бойся. Думай о детях. Тебе нужно восстановиться и выспаться.

– У нас осталось снотворное? Собственно, поэтому я и спустился.

– В кухне, на верхней полке, за банкой с сушёной ромашкой, ещё есть немного лауданума.

Он уставился на неё вопросительно, и она поняла – это описание для него ничего не значило. Такое с ним бывало, но сейчас в его взгляде читалась беспомощность, будто он вообще не мог осмыслить её слова – словно ребёнок, подавленный потоком информации.

– Принесёшь мне его? – попросил он.

Она кивнула и поднялась с табурета.

– Завтра утром я закуплю новую порцию в аптеке «Райхсапфель» – там лауданум дешевле.

– Откуда ты знаешь?

– Вюрт дал объявление в «Винер цайтунг».

– С каких это пор аптекари рекламируются? Для меня это новость.

– Это и правда новшество. Но мне нравится. Почему покупатели не должны знать, где выгоднее?

– Да, времена меняются… – рассеянно пробормотал Пауль. – Мир движется дальше, но почему-то без меня. Я будто под стеклянным колпаком.

– Это пройдёт. Наберись терпения. После всего случившегося нельзя ждать, что всё наладится в одночасье.

– А если ничего уже не будет как прежде? Если я… если мы?..

– Смотри вперёд. Прошлое всё равно не вернётся. Жизнь – это движение, и нам остаётся только идти в ногу со временем, а времени – с нами.

– Софи? – окликнул он, когда она уже направлялась в кухню.

– Да? – Она обернулась, застыв в дверном проёме.

– Даже если твоя любовь ко мне угасла, я буду любить тебя всегда. Тебя и детей. До скончания веков.

– Ну что, готовы? – Софи бросила взгляд на детей, промелькнула по коридору и заглянула на кухню. Наконец-то настал долгожданный день – день, когда в зоопарке должны были показать жирафа.

– Конечно, матушка! – рассмеялся сын. Она спрашивала уже в третий раз – неудивительно, ведь волнение буквально распирало её. Ничего ли она не забыла? Погашен ли горн в мастерской? Потушен ли огонь в плите? Проверила ли она все свечи? Да, даже после третьего обхода всё было в порядке. Припасы собраны, скрипку она с утра отнесла к соседке, и Анна Рёберг пожелала им приятной прогулки.

Была лишь одна ложка дёгтя: прошлой ночью ей не удалось закончить скрипку. Она никак не могла сосредоточиться – Пауль метался по спальне, не находя покоя. Каждый раз, когда она поднималась проверить, всё ли с ним в порядке и не хочет ли он успокоительного чаю, он отнекивался, объясняя своё беспокойство предстоящей поездкой в зоопарк.

Она не особо верила в это оправдание, но что оставалось сказать? Из-за его тревог к рассвету остались недоделанными последние штрихи: установка подставки, натяжка струн и, наконец, проверка звучания. Тот самый волшебный момент, когда скрипка должна была ожить… Но этому мгновению предстояло подождать. С другой стороны, разве можно было вручать инструмент прямо на прогулке? Для такого события требовалась хотя бы толика торжественности. Она даже специально подобрала футляр из тёмно-коричневой кожи – точь-в-точь как цвет глаз маэстро Паганини.

Видно, не суждено было завершить работу сегодня, подумала она. Зато скрипка в безопасности – у соседки, подальше от Петера. Хотя выезд был намечен только после полуденного благовеста, дочь уже к семи утра сидела за столом, полностью готовая к прогулке – в жёлтом платье, коричневом переднике и таком же узком шейном платке. Русые волосы она заплела в косу и закрепила коричневой лентой.

Софи это казалось перебором – она сама не стала подбирать наряд под расцветку жирафа, – но Катерина уверяла, что все девочки из её школы поступят так же. Впрочем, вышло не как маскарад, а просто мило.

Катерина уговорила брата надеть коричневые бриджи с жёлтой рубашкой – хотя он, несмотря на весь энтузиазм, вовсе не горел желанием наряжаться под жирафа. Удалось это лишь потому, что брюки были его любимыми, а рубашка – единственной льняной, в которой хоть как-то можно было переносить жару – это седьмое августа обещало стать самым знойным днём в году.

Не хватало только мужа. Когда Софи будила Пауля и принесла ему завтрак в постель, он настойчиво твердил, что обязательно поедет с ними, хотя она уже и не рассчитывала на это – всю прошлую неделю муж не вставал с постели, кроме вчерашней тревожной ночи и короткой прогулки к Дунаю, в которой он отказался от сопровождения.

Утром он попросил ещё немного отдохнуть. Час назад она заглядывала к нему – он уже оделся. А теперь? Неужели снова лёг и уснул? Когда он не ответил на её зов, она поднялась по лестнице и открыла дверь в их спальню.

В полумраке, сквозь прикрытые ставни – утром она проветривала, но потом закрыла, иначе не спастись от жары, – она разглядела мужа. Он лежал на кровати, полностью одетый.

– Мы собираемся, – сказала она, замершая в дверях. Он лишь пробормотал что-то в ответ. Неудивительно – после бессонной ночи. Ей и самой не помешало бы прилечь.

– Пауль, пора вставать. Скоро приедет карета Паганини.

Он медленно покачал головой, уставившись в потолок.

– То есть… ты хочешь остаться?

Кивок. Больше ничего.

Ещё вчера, когда он неожиданно появился в мастерской одетый и заявил, что хочет прогуляться к Дунаю, чтобы «набраться сил для поездки», отказавшись от компании, Софи почувствовала неладное. Но тогда она убедила себя, что ему просто неловко за свою слабость и он предпочитает отправиться один.

– Но, Пауль, утром ты же говорил… – начала она, но он снова покачал головой, на этот раз решительнее.

Такой отстранённостью он давал понять – хочет остаться в покое. Наверное, расстроен, что не сможет порадовать детей. Но оставить его с этим тяжёлым чувством она не могла. Она села на край кровати. Травяной чай, который он обычно любил, стоял нетронутый. Она протянула ему кружку.

– Выпей хоть глоток.

Отказ.

Она беспомощно поставила кружку обратно.

– Может, чего-то другого? Молока?

Снова отказ.

Раздался полуденный благовест с колокольни Святого Стефана. Софи взглянула в окно, слушая привычную последовательность высоких и низких перезвонов, и представила, как Паганини садится в карету, заказанную в Траттнерхофе. Сегодня без звания или связей экипаж не достать, и она была бесконечно благодарна ему за предложение подвезти их – иначе пришлось бы идти пешком восемь километров под палящим солнцем.

Она снова посмотрела на мужа. Может, просто уйти? Но невидимая сила удерживала её. Казалось, он хочет что-то сказать, но не может.

– Хочешь мне что-то сказать?

Кивок.

– Что именно? – подбодрила она.

Теперь он снова покачал головой, скривившись.

– Тебе больно? – встревожилась она.

Ответа не последовало. Она наклонилась, решив, что говорить ему тяжело.

И тут в нос ударил запах, который она надеялась больше никогда не почувствовать. Запах, от которого сердце бешено заколотилось.

– Пауль? – Её голос дрогнул.

Мир вокруг рушился. Стены рассыпались, камни падали рядом, и она сидела, парализованная страхом, среди обломков жизни, которую пыталась отстроить заново. И вдруг осознала: у неё нет сил даже сдвинуть один камень на место. Она искала его взгляд, но он избегал её. Почему, чёрт возьми, он молчал? Ни объяснения, ни извинений. Ни слова.

Дети звали её снизу.

«Надо встать и уйти», – подумала она.

Встать и уйти.

Но не смогла.

Её удерживала надежда. Надежда на ошибку. Может, он просто натирал лоб мелиссовой настойкой от головной боли? Любое невинное объяснение этого запаха.

– Пауль? – почти взмолилась она.

Наконец он посмотрел на неё. Но, к её удивлению, в его глазах не было ничего. Ни боли, ни тоски. Пустота.

– Вам стоит уйти, – произнес он твёрдо, и она вздрогнула.

Не только от внезапности его слов – нет, Софи содрогнулась от самого их звучания. Сперва ей захотелось возразить, сказать что-нибудь, ибо она чувствовала: должна излить свою ярость, отчаянье, горечь. Но затем она поняла – его «вам стоит уйти» относилось не только к сей минуте.

Его взгляд не оставлял сомнений. Для него всё было решено. Он всегда всё упрощал – до чёртиков просто. В ней кружилась тысяча вопросов, но ответов он не дал бы – тем паче теперь. Дети снова позвали её.

– Иду! – крикнула она в ответ. Поспешно поднялась и, выходя, бросила последний взгляд на Пауля – на их общую жизнь, которую он одним движением к бутылке и краткой фразой обратил в прошлое.

«Вам стоит уйти», – слова эхом отдавались в ней, пока она шаг за шагом спускалась по лестнице. «Почему мы, а не он?» – яростно подумала она. Почему не он должен исчезнуть? Уйти из её жизни, и лучше бы навсегда. Если бы не дети… В прихожей они ждали её с нетерпением. В зелёно-карих глазах Катерины, окаймлённых ресницами, за полгода ставших ещё гуще и длиннее, светилась радость.

– А разве отец не идёт с нами? – спросил Кристиан, но так тихо, будто уже знал ответ.

– Мы пойдём без него. – Дети, конечно, не поняли, что скрывалось за этими словами, но большего она выдавить из себя не смогла.

– Ах, как досадно! – воскликнула Катерина. Разочарование её было явным, но уже в следующий миг она добавила: – Видно, отец ещё слишком слаб – наверное, так и надо.

– М-м… – рассеянно протянула Софи. Как объяснить детям, что отец снова запил? Пожалуй, не сейчас, подумала она, не желая омрачать им радость от прогулки. Они и так узнают правду достаточно скоро.

– Матушка? – осторожно спросил Кристиан. – Отцу совсем нехорошо, да?

Она стиснула губы и кивнула.

– Он снова пьёт, не так ли? – спросила Катерина.

Этот вопрос выбил почву у Софи из-под ног. Она кивнула.

– Да, он снова пьёт.

– И что теперь? – В голосе Кристиана звучала тревога. Слишком много тревоги для ребёнка его лет.

– Теперь? Теперь дороги назад нет, – ответила она, собрав всю твёрдость. – И, честно говоря, я сама пока не знаю, что делать. У меня было столько надежд… а теперь… Мне ужасно жаль, дети…

– Вам не за что извиняться, – запротестовал Кристиан.

– А что сказал отец? – спросила Катерина. – Он извинился? Хочет ли завязать?

Софи пожала плечами:

– Он едва говорил со мной. Просто сказал, что нам надо уйти. – Она замешкалась, колеблясь, стоит ли добавить догадку, но всё же решилась: – И, думаю, он имел в виду не только прогулку…

– Уйти? – переспросил Кристиан. – Но куда? Здесь наш дом, мастерская…

– Вообще-то… – начала Катерина, перебив брата. Они переглянулись, словно безмолвно сговорившись, и затем произнесли в унисон: – Вообще-то, это отцу следовало бы уйти.

– Всё не так просто, – возразила Софи.

Состояние Пауля не позволяло ему начать новую жизнь, а своё «вам стоит уйти» он, вероятно, бросил лишь затем, чтобы избежать разговора о собственных слабостях. «Да, точно, – подумала она. – Он просто переложил свои горести на наши плечи». Об этом приходилось напоминать себе вновь и вновь – ведь она всё ещё чувствовала ответственность за мужа. Всё это началось после его греха с Флорентиной. У него был выбор – и, сделай он иначе, они и сейчас были бы счастливой семьёй.

– Разве синьор Паганини не должен был уже прибыть? – спросила Катерина, будто решив пока отложить тяжёлые мысли.

– Разве он не обещал быть здесь к полудню? – Кристиан тоже явно искал повода отвлечься.

– Он появится с минуты на минуту. – Софи натянула улыбку. – Всё взяли? Ничего не забыли?

– Да! – хором воскликнули дети и рассмеялись, видя, как она в шутливой панике крутится на месте, лишь бы их развеселить.

Смех звучал для неё как музыка, и Софи с облегчением увидела в глазах детей проблеск прежней радости. Катерина, кажется, даже забыла о своей ревности к Паганини. Но с каждой минутой ожидания её беспокойство росло. Она теребила фартук и наконец спросила:

– А если синьор Паганини не придёт? Даже если мы выйдем сейчас, мы не успеем к торжественному въезду жирафа в зоопарк!

«И не только», – подумала Софи. Время шло, и её тоже охватила нервозность – от Траттенхофа до мастерской было совсем недалеко.

– Наверное, улицы запружены – все ринулись в Шёнбрунн.

– Может, мне сбегать до площади, посмотреть, как там? – предложил сын.

Она задумалась.

– Да, беги! – Не успела договорить, как Кристиан уже выскочил за дверь, и поток летнего зноя ворвался внутрь, заставив её поспешно захлопнуть створку. Внутри ёкнуло: «Вернётся с дурными вестями». Затор, опрокинутая карета… Неужто судьба снова занесла меч над её головой? И как раз теперь, когда они так ждали этой прогулки!

Но вдруг снаружи раздался крик Кристиана:

– Карета! Скорее! Он едет!

Софи едва верила своему счастью.

Вскоре они уже сидели в карете, напротив – виртуоз, а у него на коленях – Ахилл в костюме жирафа.

– Ваш супруг к нам не присоединится? – спросил Паганини, бросив взгляд на закрытую дверь дома.

– Нет, он нездоров. Эта жара… Как же хорошо, что мы можем ехать с вами, благодарю вас, синьор Паганини! Трудно представить, пришлось бы нам идти пешком до Шёнбрунна…

– Прошу простить меня за опоздание, – ответил он так, будто был наёмным кучером, заставившим ждать знатных господ.

– Что вы! – отмахнулась она. – Я прекрасно понимаю, что творится в городе.

Когда карета тронулась, она решилась поделиться своей радостью, и в её голосе зазвучала гордость:

– Реконструкция скрипки почти завершена – осталось лишь несколько часов работы. Сначала я досадовала, что не успела закончить прошлой ночью, но в сегодняшней суматохе я всё равно не добралась бы до Траттенхофа. Завтра всё будет готово…

– Я с нетерпением жду этого момента, а вас приглашаю к полуденному столу. После вручения отметим событие бокалом шампанского.

В ней поднялось чувство облегчения, даже освобождения. С каждым оборотом колёс, с каждым метром, удалявшим их от мастерской, росла и внутренняя дистанция. Она решила: следующие несколько часов не будет думать о проблемах, ждущих её дома.

«Вам стоит уйти».

Нет, нельзя об этом даже думать! Она не должна подавать виду, чтобы ни в коем случае не омрачить радость детей – их щёки пылали, на лицах сияли улыбки. Даже Ахилл ёрзал на коленях отца, вытягивая шею, чтобы не пропустить ничего за окном – уж тем более жирафа. Впрочем, на площади Святого Стефана среди экипажей толпилось столько ряженых – многие на ходулях, – что настоящего жирафа в этой пёстрой толпе можно было бы разглядеть разве что со второго взгляда.

– То, что Вена сошла с ума, не причина моего опоздания… – начал Паганини, но был прерван сыном.

– Когда мы приедем? Сколько ещё ехать? – Ахилл действительно превосходно выучил немецкий, и, подумала Софи с улыбкой, сегодня он нетерпелив, как любой ребёнок – что умилительно. Не сравнить с их первой встречей в присутствии его чопорной матери.

– Доедем к Рождеству, – ответила она как можно серьёзнее. Мальчик уставился на неё широко раскрытыми глазами.

– Так долго? – в ужасе спросил он.

– Это если мы будем сильно торопиться… – с весёлой усмешкой добавил отец, подмигнув Софи. – А может, и к твоему дню рождения только доберёмся.

– Тогда я хочу праздновать с жирафом! С тортом! – воскликнул Ахилл, и все в карете рассмеялись.

– Но у тебя же был день рождения две недели назад… – с улыбкой заметил Паганини. – Неужели хочешь ждать целый год? Не придётся. Мы будем там гораздо раньше.

– Боже мой, что творится! – воскликнула Софи, когда им снова пришлось остановиться. Здесь всегда было людно, но сегодня – никогда ещё она не видела площадь столь запруженной. Неудивительно, что Паганини опоздал, хотя он и ссылался на иные причины. Она вопросительно взглянула на него, и он сразу понял, о чём она думает.

– Задержался из-за контракта – нужно было срочно подписать, – объяснил он.

– Вы планируете давать ещё концерты? – покачала Софи головой, выражая недоумение.

Виртуоз собирался ответить, но сын снова перебил:

– Там, там, там! – Ахилл стучал по стеклу так возбуждённо, что все решили: жираф идёт прямо по улочкам Вены. Но это были два фигляра на ходулях, скрытые под одним костюмом жирафа, соединённые планкой, очерчивавшей узкую спину животного. Передний держал другую планку, поднимая шею и голову жирафа, искусно сделанные из меха. Впереди шёл человек в сине-золотой форме и чёрной фуражке, с попугаем на плече, расчищавший жирафу путь среди экипажей. Вероятно, служитель зверинца, ибо он непрестанно выкрикивал:

– Приходите и дивитесь! Жираф! В час пополудни! В императорском зверинце!

Его голос гремел над площадью, как гром, а задачей, казалось, было оповестить о прибытии жирафа даже в самых дальних уголках города. Попугай вторил ему пронзительным:

– Жи-раф! Жи-раф!

Ахилл тут же начал тараторить то же самое. Так, под крики мальчика, они миновали рынок Нашмаркт, оставили городской шум позади и наконец достигли предместья дворца Шёнбрунн – императорских охотничьих угодий, где водились олени и кабаны. Кучер дождался возможности присоединиться к бесконечной веренице экипажей, медленно продвигающейся по аллее к воротам. Деревья отбрасывали приятную тень, а открытое окно кареты даже впускало внутрь дуновения лёгкого ветерка.

Всё изменилось, когда у больших кованых ворот стражник в красном мундире велел им выйти. Даже имя Паганини не возымело действия, несмотря на настойчивость маэстро.

– Коли до павильона ехать желаете, сами карету тащить извольте, – сухо заметил стражник на грубейшем венском диалекте. – Лошадей в зверинце не дозволяется – дикие звери пужаются. А нынче и подавно. У вас одна норовистая кляча – у нас катастрофа.

Позади них раздавался недовольный ропот извозчиков, и Паганини, скрежеща зубами, признал: дальше идти придётся пешком.

– Вон там место для фиакров, – сказал стражник, указывая на скопище экипажей на лужайке под сенью фруктовых деревьев.

– Как же мы найдём там свою карету? – воскликнул Паганини.

– Поискав, – сухо ответил стражник.

«Ну и веселье», – подумала Софи.

Маэстро выглядел напряжённым, окидывая взглядом толпу, что теснилась у чугунных ворот с позолоченными шпилями, продвигаясь по узкой дорожке к необозримому императорскому павильону. Великолепное круглое здание было центром зоопарка, вокруг которого рядами стояли домики для животных – включая и тот самый павильон, куда под праздничные фанфары вот-вот должны были торжественно ввести жирафа.

Пока всё было чинно. Пока. Но если…

Кажется, Паганини рисовал в голове подобные сценарии, но затем встряхнулся – повернуть назад для него было немыслимо.

– Andiamo! – решительно крикнул он, ловко подхватил сына и усадил себе на плечи. – Посмотрим, сможем ли подобраться поближе. Право, как непривычно – здесь нет ни одного ограждения! Меня будто и не замечают, невероятно! Жираф, выходит, важнее!

– Я проложу вам путь, – уверенно сказал Кристиан. Софи вполне верила сыну – за последние месяцы он так вырос, что сравнялся с ней ростом, и с каждым днём его стать становилась крепче.

– Подожди меня! – Катерина бросилась за братом.

– И нас! – крикнула Софи вдогонку, но дети уже почти растворились в толпе.

Она рассмеялась, хотя смеяться ей вовсе не хотелось – почему-то в своих мечтах она представляла эту прогулку куда более спокойной. Конечно, такое столпотворение было вполне естественным, но эта давка натягивала её нервы, как струны, и никак не вязалась с чаяниями о неспешной прогулке по зверинцу рядом с Паганини. Как бы ей хотелось просто беседовать и любоваться жирафом! Теперь же было почти невозможно обменяться и парой слов, да ещё приходилось прикладывать нечеловеческие усилия, чтобы не потерять друг друга в толчее.

– Но, лошадка, но! – кричал Ахилл, подпрыгивая на плечах отца, словно наездник, пока они протискивались сквозь ворота.

– Ахилл! Attenzione![35] – Паганини скривился от боли. – Прекрати!

Но сын, казалось, не слышал – не мудрено при таком гомоне: где-то в зверинце били барабаны, и звук походил на топот стада галопирующих жирафов.

– Твоему отцу больно! – крикнул виртуоз. – Мы так не договаривались! – Он ухватил сына за ножки, чтобы унять прыжки. – И эта жара… Хуже, чем в Италии! У меня голова кружится.

– Вернёмся к экипажу? – встревоженно спросила Софи.

– Как? – Паганини оглянулся на людской поток, против которого им не пробиться.

– Может, присядем? – Женщина оглянулась, но скамейки не было видно, а между экзотическими цветами открывались лишь небольшие лужайки, куда ступать запрещалось, но…

– Нет, ничего. Не могу же я лишить сына радости.

– Но вы очень бледны, – обеспокоенно заметила Софи.

Только подумать – если он упадёт в обморок среди этой толпы! Не раздумывая, она взяла его под руку. Удивлённо взглянув на её руку, он расплылся в улыбке, и у глаз его заиграли морщинки:

– Вы думаете, удержите меня? Такая хрупкая особа?

– По крайней мере, попытаюсь, – парировала она. – Я сильна, если того требуют обстоятельства.

– Я знаю. – Паганини посмотрел ей в глаза. – Вы сильнейшая женщина из всех, кого я знаю.

Комплимент причинил ей боль – ей так хотелось порой не быть сильной.

– Кристиан, видишь свободную скамейку? – крикнула она сыну, пока толпа несла их дальше.

Вот и жёлтый павильон показался впереди – с высокими чёрными окнами в переплётах и посыпанной гравием площадкой, где был устроен маленький пруд. В прошлый их приезд здесь ещё содержали водоплавающих птиц. Газеты писали о перестройке – специально для жирафа пристроили коровник, чтобы обеспечить детёныша свежим молоком. Да и зимой здесь должно быть тепло – для этого в соседнем помещении установили новейшую воздушную печь. Давка у павильона была такая, что Софи задумалась – как же вообще состоится торжественный въезд? Ни к чему хорошему это не приведёт…

– Вон там! – Кристиан оглянулся через плечо. – Скамья, да ещё в тени!

Он указал на холмик под каштаном – далековато от павильона, но обзор оставался хорошим. Это местечко уже облюбовали другие посетители, но скамья под деревом пустовала – никто не хотел садиться, боясь пропустить зрелище.

– Слава богу! – воскликнула Софи, когда они наконец добрались до тенистого местечка. – Присядьте, прошу вас, – обратилась она к Паганини, озираясь в поисках лотка с напитками. Но поблизости стояли лишь столы с сувенирами в память о жирафе – единственный киоск с вином, пивом и водой находился как раз напротив павильона, куда сейчас не пробраться.

– Давайте же, присядьте, – повторила она, видя, что Паганини и не думает садиться.

– Impossibile![36] – возразил он. – Тогда Ахилл ничего не увидит.

Его взгляд, как и взоры её детей, был прикован к павильону.

– Жирафа ещё не вывели. Вам действительно нужно отдохнуть. Сейчас и вообще.

– Не сейчас! Завтра, – ответил Паганини, и его смех растворился в гримасе боли.

– Завтра, когда у вас будет ещё больше концертов? – Эта колкость вырвалась у неё сама собой – столь велика была тревога за него, да и нервы уже сдавали.

– Вы о контракте? Я не подписывал новых концертов. Я… выкупил у жены нашего сына.

– Простите? – Она не поверила своим ушам. Или он выразился неверно? – Выкупили?

– Да, – просто ответил Паганини. – Двадцать восьмого июля, десять дней назад, я расстался с женой. Она – как злобный зверь, и я не желаю её видеть вновь. Чтобы она не забрала Ахилла, мне пришлось предложить деньги. Она знала – я заплачу. А для меня Ахилл бесценен.

Софи онемела от изумления. Ей требовалось время, чтобы осмыслить услышанное. Паганини расстался с женой. Двадцать восьмого июля. В тот самый день, когда она навещала его, когда он так хотел её видеть, несмотря на недомогание.

– Я выкупил сына за две тысячи скуди. Контракт сейчас в магистрате Вены для заверения.

Две тысячи скуди? Он говорил об итальянских деньгах, стоимость которых она не знала. Но сколько бы это ни было – а сумма, несомненно, была немалая, – факт оставался фактом: эта женщина продала собственного сына. Она никогда не смогла бы представить себя продающей детей! Ни за какие деньги! Но для Паганини жадность жены и её равнодушие к сыну в итоге обернулись счастьем, да и для Ахилла это был верный путь, хоть и совершенно необычный.

– Это же… – Она запнулась, подбирая слова.

– Да, целое состояние, – сказал Паганини, понявший её реплику по-своему. – Антония сможет купить милый домик на итальянском побережье.

Софи рассеянно кивнула. Его жена будет жить в роскоши и скоро забудет и о разрыве, и, вероятно, о сыне. Для этой женщины богатство действительно значило всё. Неужели Антония Бьянки не знала угрызений совести? Бывают ли такие матери, для которых дети – ничто? Для неё это было немыслимо.

«Вам стоит уйти».

Теперь она могла уйти. С Паганини. Дверь была открыта, по крайней мере на первый взгляд, и это казалось невероятным. Такая новость – больше, чем она смела надеяться, – и, быть может, больше, чем она заслуживала? С этой мыслью пришёл страх. Всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Барабаны внезапно смолкли, и теперь были слышны лишь крики обезьян и редкие птичьи голоса, как будто в зверинце не осталось людей. Из павильона вышла группа мужчин в униформах, построившаяся шпалерами. Один из них провозгласил:

– Жители Вены! Узрите! Габсбургская империя представляет дипломатический дар Мухаммеда Али-паши, губернатора османского Египта – жирафа-самца! Впервые в мире выставлен в зверинце. Для народа! Узрите!

– Ты что-нибудь видишь, mio Piccolino? – спросил Паганини.

– Да, вон он! Вон он!

Молодой жираф вышел из павильона неуверенной походкой, ведомый человеком в белом одеянии – очевидно, своим привычным смотрителем.

– Боже, какая прелесть! – воскликнула Катерина. – Но она же гораздо меньше, чем я думала!

– Это «он», – поправил Кристиан. – Молодой самец, ты разве не слышала?

– Слышала. Но что у него с задней ногой? Он ранен? Он хромает!

– И правда… – пробормотала Софи, встав на цыпочки. – Рану не видно. Надеюсь, он поправится. И набрать вес ему тоже нужно.

– У него вообще есть имя? – поинтересовалась Катерина.

– Насколько я знаю – нет, – ответил Кристиан.

– Он такой милый! – повторила Катерина. – Я бы забрала его домой.

– И я! – крикнул Ахилл с отцовских плеч. – Купишь мне жирафа?

Сперва Софи подумала, что он имеет в виду деревянную игрушку, какие продавались рядом – с выжженной на шее датой «1828». Она уже присматривала такие своим детям, но Ахилл показывал на настоящего жирафа.

– Ну купи, пожалуйста!

– И что мы будем с ним делать? – приподнял брови Паганини. – Возить его с нами на гастроли?

– Да! – восторженно закричал мальчик. – И моя новая мама тоже поедет.

Софи в испуге взглянула на своих детей, но те были увлечены обсуждением жирафа и ничего не слышали. Её тронуло, что Ахилл назвал её новой матерью, но они ведь ещё даже не…

– Так нельзя, mio Piccolino, – мягко, но твёрдо сказал Паганини. – Жираф теперь живёт здесь, а когда мы уедем, Софи останется в Вене с семьёй. Она не может стать твоей новой матерью.

Ахилл надул губы и бросил на неё такой печальный взгляд, что у неё навернулись слёзы. Резко отвернувшись, она пробормотала:

– Я сейчас вернусь! – И побежала к лотку с деревянными жирафами, где купила три маленькие фигурки.

«Вам стоит уйти».

Если бы Паганини знал…

Софи глубоко вздохнула и вернулась к детям, вручив им деревянных жирафов, которые вызвали у них искренний восторг. Как раз когда она собиралась передать подарок Ахиллу, из толпы донёсся чей-то крик:

– Пожар! В городе пожар!

«Боже правый, – мелькнуло у неё в голове. – Именно сейчас, дома стоят пустые… Как же быстро потушить пожар?»

– Где именно? – отозвался кто-то из толпы.

И тогда раздался ответ, от которого у неё похолодело внутри:

– На Домгассе, у скрипичного мастера Савицкого!

– Это ужасно! – рыдала Анна Рёберг, уже бежавшая ей навстречу, когда Софи с дрожащими коленями вышла из фиакра. Это была первая попавшаяся карета, которую ей удалось найти после того, как она, оставив Паганини с Ахиллом, в панике вырвалась из зверинца, крепко сжимая руки детей.

Слишком поздно. Дом. Мастерская. Всё сгорело.

Она крепко держала близнецов за руки. Смутно ощутила, как соседка пытается её обнять. Её взгляд поверх плеча женщины устремился к дымящимся руинам.

– Пауль! – закричала она мужчинам, тушившим то, что уже нельзя было спасти. – Мой супруг! Он был дома!

Застал ли его огонь во сне? Или он успел выбраться?

– Отец! – в один голос закричали дети.

– Ждите здесь, – твёрдо сказала она. Оставив детей на попечение соседки, она уже готова была броситься в руины, но в последний момент её остановил пожилой мужчина. Под мокрой тряпкой, прикрывавшей его рот и нос, она узнала Фридриха, мужа Анны, сапожника. Грудь маленького человека тяжело вздымалась, редкие пряди волос прилипли ко лбу. Он поставил ведро, отвёл её в сторону – подальше от руин и детей. Его глаза были полны боли, когда он заговорил. Она ничего не понимала. Хотел ли он просто отговорить её от поисков? Софи оторвала кусок ткани от платья, окунула его в соседское ведро с водой.

– Я должна найти Пауля!

Фридрих снова схватил её, закричал:

– Пауль мёртв!

– Что? – Новость ударила с такой силой, что она пошатнулась и упала бы, не поддержи он её.

То ли Катерина с Кристианом тоже услышали, то ли догадались по её реакции – они бросились к ней, обхватив её руками. Сквозь горькие рыдания детей она услышала слова Фридриха Рёберга:

– Мы нашли его. Помощь опоздала. Повозка с мертвецами только что… Мы думали, Пауль поехал с вами в зверинец! Он так хотел.

Софи покачала головой. Она больше не могла этого выносить: странное покалывание охватило её, колени подкосились, в ушах зашумело.

– Как это возможно? – прошептала она, чувствуя, как сознание ускользает.

– Я тоже задаю себе этот вопрос, – словно издалека донёсся голос Анны Рёберг. – Я заметила пожар. Сидела у окна, вязала и наблюдала за воробьями на вашей крыше. Вдруг повалил дым! Я вскочила и увидела человека в шляпе, надвинутой на глаза, выходящего из дома. Сначала подумала, что это Пауль. А потом всё вспыхнуло. Это произошло так быстро!

Софи пыталась осмыслить слова соседки. «Дыши глубже, – приказала она себе, – не падай в обморок». Она дрожала, задыхалась, не могла собрать мысли. Почему та решила, что это Пауль выходил из дома? Кого же она видела?

«Петер!» – молнией пронзило её сознание.

– Куда мы теперь пойдём? – всхлипывала Катерина, вцепившись в мать.

– Вы пойдёте к нам, – твёрдо сказала Анна Рёберг, но Софи слышала её словно сквозь вату. – У нас нет кроватей, но мы что-нибудь придумаем.

– Какое горе! – донеслось откуда-то, будто издалека. Перед глазами у Софи потемнело.

«Флорентина», – тревожно мелькнуло у неё в голове. Значит, Петер где-то рядом.

– Вы, конечно, пойдёте к нам, – тут же услышала она его голос. Всё остальное тонуло в невнятном гуле. – В нашем скромном жилище… место… бедная невестка… судьба… скрипка… всё потеряно.

Скрипка? При этом слове в ней что-то с последними силами встрепенулось. Вот тут он просчитался. Скрипка в безопасности.

Петер говорил ещё что-то, но она уже не понимала. Ноги подкосились, и Софи провалилась в темноту.

– Наконец-то, – услышала она знакомый мужской голос. – Давно пора бы тебе встать.

Пауль!

Она мигнула, смутно осознав, что лежит в постели в платье, и устремила взор туда, откуда раздался его голос. Одновременно память её цеплялась за обрывки воспоминаний. Пожар. Обморок. Дальше – тьма. Хотя нет… Кто-то нёс её. Вверх по лестнице. Уложил в постель. Веки словно свинцом налились, тело требовало сна, и она не сопротивлялась. В объятиях Морфея душа её обрела покой, а забвение, будто тонкий покров, окутало её мысли.

Пауль. Он сидел у её изголовья, держа её руку. Неужели всё это было сном? Сколько времени она проспала? За окном – свет. То ли ещё тот день, то ли уже новый?

Пауль не погиб… Он выглядел как прежде!

В ужасе она попыталась привстать, но лишь немного приподняла голову, и тело будто налилось свинцом, и она, обессиленная, вновь утонула в подушках. В облачно-мягких, пухлых подушках.

Это была не её постель.

Не её дом.

Она зажмурилась – и не Пауль.

У кровати сидел Петер.

Дурной сон не рассеялся. Пауль мёртв, всё её имущество обратилось в пепел, деньги, что она припрятала, – всё сгорело. Спаслась лишь скрипка. Резко выдернув руку из ладоней деверя, она глубоко вдохнула, собираясь с силами.

– Где мои дети? – прохрипела она. Горло саднило, вероятно, от дыма, что ей довелось вдохнуть, а язык прилип к нёбу.

– У крёстной. Этажом ниже, – холодно ответил он.

– Я хочу их видеть! Я… – Приступ кашля прервал её. На тумбочке стояли графин с водой и стакан, но дотянуться до них она не могла.

– Налить тебе? – спросил Петер с преувеличенной заботливостью, явно ожидая, что она станет униженно просить. Да, казалось, он наслаждался её беспомощностью.

– Прошу, – выдавила она, сотрясаемая кашлем.

Снисходительно он подал ей наполненный стакан, который она схватила, как умирающая от жажды, и осушила до дна.

– Мои дети! – воскликнула она, едва обретя голос.

– Конечно, сию же минуту, – отозвался Петер, но даже не пошевелился. – Впрочем, сперва мне надо с тобой кое-что обсудить. Не тревожься, Флорентина о них трогательно заботится. Всё-таки они только что лишились отца.

– Ты! – вырвалось у неё.

Он усмехнулся.

– Я что?

– Ты! – Дрожа от ярости, она приподнялась на локтях, чтобы хоть как-то сравняться с ним. – Ты убил своего брата!

Лицо деверя исказилось мнимой скорбью, и он откинулся назад.

– Что за клевета? Я не убивал его! – воскликнул он с негодованием. Тёмные брови его сдвинулись, и между ними вспучилась глубокая складка. – Я. Не. Убивал. Его, – повторил он, отчеканивая каждое слово.

Столь яростное отрицание поколебало её. В глубине души она и сама не верила в это. В глубине души… Но были же слова Катерины и свидетельство соседки. Доказательств не было, но Софи решила рискнуть. Ей нужно было увидеть его реакцию.

– Ты лжёшь. Ты был в доме и поджёг его! – Голос её креп с каждым словом.

Она ожидала, что деверь станет громко оправдываться, но он лишь откинулся на спинку стула, скрестил ноги и с показным спокойствием сложил руки на коленях.

– О? И есть у тебя тому доказательства?

– Соседка видела, как ты выходил из дома!

Он равнодушно пожал плечами и вздохнул, будто на него взвалили непосильную ношу.

– Да, я навещал брата, этого я не отрицаю. Так было уговорено. Ни больше ни меньше.

– Зачем? Что тебе от него было нужно?

– Мне – от него? С чего ты взяла? Это он пригласил меня на обед.

– И как раз в наше отсутствие? О каких таких тайнах вы толковали?

– Об одной тайне, это ты верно заметила. Вот только говорить нам было не о чем. Я лишь должен был принести ему несколько бутылок.

– Ты достал ему выпивку? Как ты посмел?!

Он вновь пожал плечами:

– А почему нет? Разве он не сам того желал? Взрослый человек, вправе сам решать.

– Вправе! – вскричала она. – Пауль был болен, и ты повинен в его смерти!

Петер рассмеялся:

– Ты бредишь. Очнись сперва как следует и перестань взводить на меня напраслину. Болен – это когда лихорадка, а не когда вино пьёшь. К тому же, брат мой сам начал, я его не принуждал. Мог заказать иное, когда мы вчера в «Мачакерхофе» повстречались.

– Как? Ты встречался с ним там? Да это же умысел!

– Вот всё ты мне приписываешь… Мы столкнулись случайно. Флорентина и я по делам ходили, а Пауль вышел нам навстречу. Видно, прогуливался, да и жажду мучительную ощущал – день-то жаркий выдался. Денег при себе не имел, вот мы его в трактир и пригласили. Дальше – само собой пошло. Но разве это преступление? Кстати, брат мой вскоре удалился – после третьей кружки, не более. На случай, если вздумаешь обвинить, что я его угощал до бесчувствия. Правда, возможно, я его несколько утомил – ни в какую не соглашался он мастерскую на меня переписать. На прощанье лишь обмолвился, что сегодня в полдень продолжим и чтоб я бутыль принёс. А мы с Флорентиной превесёлый вечер в трактире провели. – Он усмехнулся. – С утра и вспомнить не могли, как домой добрались, но к полудню я, как должник послушный, к брату явился.

– И что же потом? – спросила она, прищурившись.

Деверь развёл руками с видом крайнего недоумения:

– Что «потом»? Всё, что случилось далее, – великое несчастье.

– Несчастье? – Она едва сдерживала ярость. – Ты лишил моих детей отца! И превратил мою жизнь в пепел!

– Для брата моего это было избавление. Неужели ты сама того не видишь?

Она уставилась на Петера. Слова покинули её и никак не хотели возвращаться. Хотя в глубине души ей и самой приходила подобная мысль, но это отнюдь не давало Петеру права так говорить, а уж тем более – убивать. Да, он убийца. В этом она не сомневалась.

– Ах, Софи, ты и впрямь восхитительна в гневе, – нарушил молчание Петер. – Настоящая львица. Вот только укроти свой нрав. – В голосе его зазвучала угроза. – Ты ничего не докажешь. Ну был я в доме, навестил брата, бутылку вина распили (хотя я лишь бокал пригубил), да и ставни от жары закрыли, свечу зажгли – чтобы он бумаги прочесть да подписать мог.

– Какие бумаги?

– Те, что мастерскую на меня переписывали, разумеется. И с какой стати мне потом дом поджигать? – Он сделал задумчивое лицо. – Где тут логика? Вероятнее, брату моему и вино, и зной поперек горла стали – уснул, свечу позабыл, а то и вовсе опрокинул ненароком. Кто знает, что точно случилось? Ясно одно – несчастный случай.

– А я знаю, – прошипела она. – Договор этот – фарс. Тебе нужно было алиби! Мастерская тебе и даром не нужна. Все заказы и так в твоих руках. Тебе лишь славы не хватает.

Петер нахмурился, сохраняя маску размышления:

– В этом есть доля правды. Умна ты, чего уж. Но хватит с меня этих обвинений. Несчастный случай – и точка. Иначе тебе же хуже будет.

– Не смей меня недооценивать! – Она с трудом приподнялась. Пока она лежала, она была слаба перед ним. Даже сейчас голова кружилась, но она села, сжав зубы.

– Брось пустые угрозы! Против меня тебе не устоять. Против меня, твоего любезного деверя, что приютил тебя с детьми после пожара, самоотверженно заботится, одевает, кормит, ни в чём не нудит. – Он многозначительно замолчал, глядя на неё. – И, конечно же, позволит тебе в его мастерской скрипку для господина Паганини доделать. Увы, начинать придётся заново, но на сей раз я каждый шаг запечатлю.

– Зачем? – спросила она, чтобы выиграть время. Она понимала его замысел. Но надо было тщательно обдумать ответ. Он верил, что скрипка сгорела вместе с остальным – так он задумал. Но он не удосужился проверить, лежал ли инструмент в мастерской – слишком был занят братом и слишком уверен в себе. Эту уверенность следовало поддерживать.

– Не обязан я перед тобой отчитываться. – Петер поднялся со стула, демонстрируя превосходство. – И если задумала сопротивляться – оставь эти мысли. Будешь вести себя примерно…

– Ладно… – перебила она. – Ладно, буду каждый день в твоей мастерской скрипку делать, как ты требуешь – жизнь мне дорога. Но жить с тобой под одной крышей я не стану.

– О нет, станешь. Я должен держать тебя в поле зрения.

– Я не твоя пленница! Не могу жить с вами, а уж с Флорентиной – и подавно. – Она перевела дух. – Пауль мне всё рассказал.

Петер замолчал, отвёл взгляд. Вот оно, его уязвимое место. То, что он не мог контролировать. Мужчина, не способный продолжить род, исполнить главное желание жены.

– Я знаю… – начала она. – Что ты сам никогда бы не убил брата. Флорентина стоит за этим. Знаю я её мысли: если уж детей ей не дано, то пусть будут слава и богатство – а уж ты должен их ей обеспечить любой ценой.

– Быть может, – равнодушно бросил он свысока.

Этого было достаточно, чтобы подстегнуть её. Она встала, хоть ноги ещё дрожали, но теперь смотрела ему прямо в глаза.

– Ты нуждаешься во мне для скрипки, это я понимаю. Мне не нужны слава и богатство, но свобода мне дорога. Ты не заточишь меня, я буду приходить в мастерскую – и только.

О её истинных планах он не узнает. Его пьяный вечер в «Мачакерхофе» дал ей зацепку – там могли остаться свидетели его откровений. Сегодня же она отправится туда на разведку. Но сперва – к Анне Рёберг за скрипкой, чтобы завершить работу. Нож да грифель – вот всё, что нужно, а такие инструменты наверняка найдутся в мастерской её мужа-сапожника.

– Тебе придётся согласиться, Петер, иначе останешься ни с чем. Убив меня, ты ничего не добьёшься. А теперь отведи меня к детям, да так, чтобы глаза мои не видели твою жёнушку.

Когда деверь вышел, всё нутро Софи стянуло тугой дрожью, нервы натянулись, будто струны скрипки, а прерывистое дыхание уподобилось смычку – каждый вздох отдавался вибрацией во всём теле, которую она не в силах была усмирить.

Перед детьми надлежало явить твёрдость. Не успело пройти и мгновения, как близнецы ворвались в комнату, кинулись ей на грудь и зарыдали. Что бы она ни шептала им в утешение, как бы ни гладила по спинам, как крепко бы ни прижимала – рыдания не утихали, и вскоре слёзы брызнули из её собственных глаз. Едва держась на ногах, она увлекла детей к постели, села меж ними и по-прежнему не отпускала из объятий.

Чувство времени изменило ей. Так они и сидели, пока Софи не почувствовала, что слёзы иссякли. Дети, казалось, тоже выплакали всё – достали платки, утёрли носы, но из их опухших глаз по-прежнему скатывались одинокие капли.

– У нас ничего не осталось, – выдохнула Катерина.

– Ничего и никого, – добавил Кристиан.

– Тш-ш, – успокоила она их, крепче прижимая к себе. – Мы есть друг у друга. Не забывайте этого. И ваш отец не хотел бы, чтобы мы опустили руки. Вместе мы сильны.

Катерина выскользнула из объятий, сгорбилась и покачала головой:

– Я не чувствую себя сильной. Совсем. Но, может быть… – она запнулась, – может быть, для нашего батюшки это…

Девочка явно подбирала слова, уставившись на сцепленные пальцы, которые теребила у себя на коленях.

– Я знаю, о чём ты. – Кристиан глубоко вздохнул и взял сестру за руку. – Я верю, что для отца это было избавлением.

Тут Софи вновь разрыдалась, и все трое плакали, пока Катерина не проговорила:

– Я не хочу жить у дяди с тётей…

– И я тоже… – Кристиан взглянул на мать умоляющими глазами. – Тётя Флорентина стала такая странная… холодная. Раньше она была другой, поплакала бы с нами… А сейчас кричала, чтобы мы прекратили реветь – от этого отец не воскреснет.

Софи захотелось вскочить и тут же высказать Флорентине всё – но что толку? С нею и Петером нужно действовать иначе, хитро и продуманно, чтобы в конце концов они не ушли от возмездия. Как именно – она ещё не знала.

– Мы пойдём к Анне Рёберг, она ведь предложила нам приют. Там, правда, тесно…

– Но лучше, чем оставаться здесь, – твёрдо сказал Кристиан. – У меня дурное предчувствие… Мне кажется, дядя с тётей как-то связаны с пожаром и смертью…

– Тш-ш-ш… – приложила Софи палец к губам, бросая взгляд на дверь. – Не сейчас. Но клянусь вам, я не успокоюсь, пока не узнаю, как случился этот пожар. У меня есть догадки… И ещё… – Голос её стал едва слышным. – Ни слова дяде и тёте о том, что скрипка уцелела. Сегодня я её доработаю, но для вашего дяди буду делать вид, что делаю новую.

– А что потом? – спросил Кристиан. – Когда вы передадите скрипку господину Паганини, матушка. У нас ведь нет денег отстроить дом и мастерскую.

– Ты прав, – тихо подтвердила она.

– Синьор Паганини богат… – начала Катерина.

– Что за мысли! Я никогда не возьму у него столько денег. Да и к тому же он только что отдал целое состояние жене, чтобы выкупить у неё Ахилла.

Глаза детей округлились:

– Разве так бывает?

– Венский магистрат уже рассматривает бумагу. Хотя я и сама о таком впервые слышу.

– Ты выйдешь за Паганини? – напрямик спросила Катерина, заставив Софи потерять дар речи. Что вообще можно ответить?

– Я… – начала она. – Мы с маэстро ничего подобного не обсуждали, да и вообще… всё не так просто.

– Точно! – подхватил сын. – Паганини ведь странствующий музыкант, нам пришлось бы скитаться с ним по всему свету.

Дочь потрясла головой и ухватилась за руку матери:

– Я не хочу уезжать из Вены! Умоляю, матушка. Я боюсь чужих краёв. И когда отца будут хоронить здесь…

– Мы не хотим покидать Вену, – жалобно вторил сестре Кристиан. – Мы хотим снова обрести дом.

Слёзы вновь навернулись Софи на глаза. Она прекрасно понимала детей – как же она сможет вырвать их с корнем из родной земли, особенно после всех пережитых бед? Но это означало, что ей придётся отпустить Паганини. Пусть даже мысль об этом причиняла боль, возможно, так будет лучше.

Он – странник. Авантюрист, беспокойный дух, ведомый жаждой новых свершений. Родственная душа, да, но живущая совершенно иной жизнью. Человек, для которого оседлость – сущий ад, который никогда не пустит корни, которому нужна свобода птицы. Мужчина, которого она обязана отпустить. Возлюбленный, что навсегда останется в её сердце, но никогда не разделит с ней кров.

Теперь всё её существование принадлежало детям и восстановлению дома. Жизнь в разуме, покое и скромности. Жизнь в довольстве. Когда-нибудь они снова обретут счастье – если только судьба не распорядится иначе. А что, если счастье ближе, чем кажется? Может, в небесных чертогах было предрешено, что Пауль должен умереть, а Паганини – оставить жену?

Возможно, устав от странствий и болезней, маэстро останется в Вене? Император примет его при дворе с распростёртыми объятиями и щедрыми милостями. Может, счастье ждёт за ближайшим поворотом. Может, оно уже протягивает к Софи руки.

Какими бы ни были грядущие дни – надежда умирает последней.

Софи задёрнула шторы: вид из окна был ей невыносим.

Дети, измученные слезами, лежали на жалком ложе из соломенных тюфяков, что Анна Рёберг с мужем наскоро соорудили, натянув простыни. Они уснули, стоило им только коснуться этого бедного ложа, прямо среди белого дня. Для Софи же соседка освободила у окна столик, где обычно кроила ткани и раскладывала свои рукоделия.

Женщина замерла перед столиком, где теперь лежала скрипка, до завершения которой оставалось совсем немного. Именно здесь сидела Анна Рёберг, когда увидела пожар. «Не открывай шторы. Не смотри туда», – твердила себе Софи, но образ дома, сгоревшего дотла, уже навеки врезался в её душу. Она зажгла свечу, тревожное чувство сжало грудь, и она поспешно задула огонь, раздвигая занавески.

Свет был необходим для работы – а работа нужна была ей, чтобы не сойти с ума от горя и тревоги. Руки должны быть заняты делом, за которое можно ухватиться. Она села – и тут же ощутила тупую боль в бедре. Какая напасть на этот раз? Приложив ладонь, она нащупала твёрдый предмет. Ах, да – это же жирафик, которого она не успела отдать Ахиллу. Софи достала деревянную фигурку из кармана и поставила на подоконник, чтобы та отвлекала взгляд от пепелища.

Как только скрипка будет готова, Ахилл получит свой подарок. Её спящие дети сжимали в кулачках таких же жирафов, словно пытаясь удержать последний счастливый миг их прежней жизни. Слёзы подступили к глазам Софи. Ничто уже не будет как прежде, ничто. Разум давно это принял, но сердце отказывалось верить, вернее даже, не желало принимать. Может, это всего лишь кошмар, от которого она вот-вот очнётся?

Но нет. Теперь это её жизнь. Сколько страданий может вынести человек? Каждый раз, когда ей казалось, что хуже уже не будет, судьба подбрасывала новую лопату горя. Неужели этого мало? Неужели впереди ещё больше? У Софи оставалась лишь одна надежда: если всё пойдёт хорошо, вскоре у неё в руках окажется готовая скрипка, которую она немедленно отнесёт Паганини.

Но штрихи, остававшиеся для полного завершения скрипки, были непросты и требовали всего её мастерства. Подставка должна была встать на деке так, будто срослась с ней, а её ножкам – подобно корням – надлежало идеально повторять изгибы дерева. Для этого требовалось ювелирно работать резцом, пока ножки не прилягут к деке безупречно. Один неверный надрез – и всё насмарку, придётся делать новую подставку, а это кропотливый и долгий труд: несколько лишних граммов дерева могли изменить звучание.

Когда-то, будучи ученицей Пауля, Софи три дня безуспешно пыталась подогнать подставку. В конце концов она просто зарыдала над скрипкой, а молодой муж утешал, говоря, что через это проходят все подмастерья. Теперь же работа с подставкой ей нравилась – это был последний штрих, завершающий долгий труд, даже если сей момент был омрачён жизнью.

Каждое движение давалось Софи с трудом, руки словно налились свинцом, когда она взяла заготовку. Но желание довести дело до конца горело в ней неукротимо. Поставила подставку на размеченное место, согнула руку в локте, положила на стол, а затем – склонила голову, чтобы глаза оказались на уровне ножек и могли разглядеть малейший зазор. Затем твёрдо сжала в руке резец, который Фридрих одолжил из своей сапожной мастерской. Сойдёт. Немногим отличается от её обычного инструмента.

Первый надрез. Только без паники. В тот первый раз, спустя три дня мучений, она была на грани срыва. Как такая мелочь может отнимать столько времени и сил? Теперь время не имело значения – лишь бы хватило мастерства.

После визита к виртуозу она зайдёт в «Мачакерхоф». К вечеру там наверняка будут завсегдатаи, видевшие Петера с Флорентиной в тот вечер. Может, они что-то подметили? Слово, намёк, неосторожную фразу, вырвавшуюся в хмельном угаре, – что-то, что докажет вину Петера? Она так на это надеялась.

«Сосредоточься», – оборвала он поток собственных мыслей, ведь соструганное дерево обратно не вернёшь. И ведь важна не только точность подгонки – сама высота подставки влияет на звук. Струны должны иметь достаточно места для колебаний, оставаясь удобными для зажима, вот и приходилось работать на глаз, рискуя снять лишнее.

Ещё не идеально. Ещё один надрез. Ещё один.

В глубине сознания Софи терзала невыносимая мысль, что завтра придётся идти в мастерскую Петера и начинать новую скрипку. От одной этой мысли сводило живот. Надо любой ценой вывести правду на свет, чтобы деверь с женой получили по заслугам.

Наконец-то. Ножки подставки слились с декой. Осталось подогнать высоту, а затем – выбрать размер прорезей, которые дилетанты принимают за украшения.

«Нужно придумать, как одурачить Петера».

Эти последние штрихи решали всё – ничуть не меньше, чем изгибы деки или положение душки. Она положила скрипку грифом к себе, прищурилась и на глаз определила идеальную высоту подставки, которую держала на месте одной рукой. Напряжение переросло в дрожь заимствованного грифеля, когда она делала пометку, а затем брала резец.

Если повезёт… Если придётся начинать заново – сегодня уже не успеть. Где она сейчас найдёт кусок клёна?

Всё сгорело. Вся её жизнь. И Петер заплатит за это. Она приложит все силы.

Ещё один надрез. Не слишком ли много? Не ошиблась ли с высотой? Софи искренне надеялась, что нет… Сейчас всё прояснится. Она разглядывала прорези подставки, уже вырезанные в виде изящных округлостей, напоминающих маленькие цветы. По ощущениям, нужно было снять ещё немного дерева. Совсем чуть-чуть. Даже один лишний щепок мог значительно изменить звучание.

По сути, было безумием пытаться предугадать звук скрипки Гварнери Паганини – тот самый, что навсегда врезался в её память, став частью её самой. Но именно в этом заключалось искусство скрипичного мастерства, та самая магия ремесла, которую она так любила. Это знание, эта страсть, это чувство счастья при завершении инструмента – никто не мог отнять это у неё. Теперь оставалось натянуть струны – к счастью, она заранее намотала их на колки, установить подставку, которая будет держаться за счёт натяжения, и настанет тот самый долгожданный момент, ради которого она трудилась и отдавала все силы. Любопытство, как зазвучит скрипка, было неудержимым, но разве она не разбудит детей, если начнёт играть? И всё же ждать больше она не могла. Никакого риска. Никакой возможности для деверя помешать завершению инструмента и передаче его Паганини.

Настал час. Скрипка лежала перед ней во всей своей красе, солнечный свет играл на лаке, рождая чарующие оттенки пламени и мёда. Сейчас она вдохнёт в неё жизнь. Софи поднялась на дрожащих ногах и благоговейно прижала скрипку к плечу.

Подняла смычок.

Глядя на спящих детей, она извлекла первую ноту.

И по комнате разлился прекрасный звук. Корпус скрипки вибрировал, передавая колебания её телу, – она чувствовала себя резонатором, будто инструмент оживал у неё в руках и пел в её теле. Мурашки пробежали по рукам и спине, словно холодный озноб, за которым последовало приятное тепло.

Звук был идеален. Абсолютно идеален. И, главное, неповторим.

Кристиан и Катерина крепко спали, пока она играла. Она не могла остановиться, и словно сама собой полилась мелодия, которую Паганини сочинил для неё. Минорные ноты сменялись весёлыми, почти озорными стаккато. Двое влюблённых, беззаботно танцующих вместе. Затем вновь минор, полный печали, и после финальной ноты слёзы снова потекли по её щекам. Будто все чувства, накопленные за эти дни и часы, вырвались наружу бурным потоком.

– Софи? – прошептал женский голос.

Она вздрогнула и обернулась к двери. Она даже не услышала, как вошла Анна Рёберг. Дети, привыкшие к звукам скрипки в доме, спали спокойно.

– Ты сделала это, – прошептала Анна облегчённо, но тут же насторожилась. – Почему ты плачешь? Разве звук не идеален?

– Да… – Голос её дрогнул. – Скрипка ожила. Она совершенна, совершенная копия любимой скрипки Паганини, именно такой, какой он хотел её видеть.

– Как чудесно! Поздравляю! Синьор Паганини будет счастлив, когда ты завтра передашь ему инструмент.

Как бы ей хотелось согласиться! Как бы ей хотелось провести эти ночные часы рядом со скрипкой… Завершить инструмент – всегда значит попрощаться с тем, что только что обрело жизнь. Но её решение было твёрдым. Радость Паганини смягчит её боль.

– Я не стану ждать. Риск слишком велик.

– Ты права, не стоит терять ни минуты. Я присмотрю за детьми и пошлю мужа за фиакром к Стефансплацу – тебе нужно безопасно доставить скрипку в Траттнерхоф.

Софи кивнула. Да, час прощания настал.

Сколько раз за последние месяцы переступала она порог Траттнерхофа? Хаберляйтнер, во всяком случае, до сего дня не удостоил её ни единой улыбки. Скудогубый как всегда, он встречал её в синем мундире за резной стойкой, украшенной интарсией.

Она прижимала к себе футляр от скрипки – тёмно-коричневый, кожаный, ещё не помеченный именем. Теперь предстояло пройти мимо этого цепного пса, терпевшего вторжение в свои владения, но не желавшего пускать её дальше. Взгляд Хаберляйтнера был подобен прицелу, ясно давая понять: пройти – не позволено.

– Честь имею, сударыня. – Ни капли приветливости. Голос его звучал как у офицера, перед которым хочется щёлкнуть каблуками и отдать честь.

– Добрый вечер, господин Хаберляйтнер, – отвечала она любезно, улыбаясь и как всегда стараясь не замечать его враждебности. – Я бы хотела видеть синьора Паганини.

Куда же ещё? – мысленно добавила она.

– Синьор Паганини не склонен принимать гостей в столь поздний час. Да и мне неведомо… неведомо, чтобы у вас была назначена встреча.

– Сегодня и не было. Дело не терпит отлагательств.

Швейцар усмехнулся.

– Не терпит, ну конечно. Знакомые речи. Но на сей раз вам не так просто будет миновать меня. Уже за девять, а в этот час синьор Паганини не желает быть потревоженным. Да и вообще… вам не совестно?

– Простите? – Она вскинула брови.

Он оценивающе окинул её взглядом с ног до головы.

– Весь город знает, что вы лишились мужа в том пожаре, а вы не сочли нужным надеть траур?

– Мой супруг погиб лишь несколько часов назад, мои вещи сгорели вместе с домом, так что, даже если бы я хотела… да и вообще, какое вам до этого дело?

– Самое прямое, ибо, в отличие от вас, я знаю, что значит приличие. Тут не только траур… Вы околдовывали синьора Паганини месяцами, добились, чтобы он оставил жену, а теперь осмелились явиться к нему в неурочный час, когда ваш муж ещё и земле-то не предан! И в оправдание тащите с собой скрипичный футляр.

– Знаете что? – внешне спокойно ответила она. – Я бы на один день поменялась с вами местами.

– Как-как? – Теперь уже Хаберляйтнер опешил. – Зачем бы?

– Чтобы вы почувствовали, каково это – когда вас укоряют, женщину, у которой и без того нет сил, которая в одночасье овдовела, лишилась дома и всего имущества, которая не ведает, как жить дальше, и уж точно не помышляет о трауре, потому что не знает, как сделать хоть шаг вперёд… – Она глубоко вдохнула. – Чтобы вы поняли, каково это – когда вас попрекают нарядом и наговаривают, будто вы охотитесь за синьором Паганини. Вам бы стыдиться! У меня совсем иные причины быть здесь, но вам до них нет дела. А теперь пропустите меня к синьору Паганини.

– Не бывать тому. У меня есть правила и принципы, – отчеканил он.

Она заставила себя сохранить хладнокровие, не поддаваться на провокации этого бесчувственного сторожа.

– Быть может. Правила и принципы – вещь важная, господин Хаберляйтнер. Но я уверена, что даже у вас есть совесть. И, полагаю, в глубине души вы незлой человек. Собака, что лает, редко кусается.

С этими словами она попросту оставила его и направилась мимо стойки к лестнице, где остолбенелый паж ожидал её. Тут она обернулась к портье, который окаменел и не смог возразить. Быть может, ей вправду удалось его тронуть.

– Я сама найду дорогу, не так ли, господин Хаберляйтнер? И не тревожьтесь о нравах в вашем доме – я не намерена задерживаться. Мне ещё нужно в «Мачакерхоф»… И прежде чем вы вновь усомнитесь в моём вдовьем поведении, знайте: у меня веские причины идти туда. А теперь извините.

Неужели Паганини уже лёг? Даже после третьего настойчивого стука дверь не отворилась. В разочаровании она обхватила футляр. Не так она всё представляла. И главное – не хотелось держать скрипку у себя дольше.

Нет, не у себя… Её дома больше не было. Неужели Паганини нет в комнате? Или он вправду не желает, чтобы его беспокоили? Она постучала ещё раз… и замерла в ожидании.

Как раз когда она собралась уйти, послышались шаги.

Наконец дверь открылась.

– Софи, ты?

Он обратился к ней на «ты». От волнения у неё пробежали мурашки. Как реагировать? Она не могла заставить себя назвать его по имени. Паганини был в поношенном фраке и выглядел усталым.

– Я не вовремя? – спросила она, внезапно осознав, что не подумала, удобно ли ему принимать гостей так поздно.

– Нет, напротив! Я рад тебя видеть. Но что случилось? Почему в такой час? – Тут его взгляд упал на футляр. – Неужели… Когда ты?..

Она хотела ответить, но была так смущена его неожиданным «ты», что не могла вымолвить ни слова.

– Ты потеряла всё… и принесла мою скрипку? Боже, я не ожидал такого. Прими мои соболезнования… Как поживают твои дети?

Софи опустила глаза.

– Они плачут… – При мысли о них слёзы навернулись и у неё. – Как и я.

Она поспешно достала платок и промокнула глаза. Тут ей вспомнилось, что она так и не вернула ему его платок, хотя всегда носила его с собой. И кое-что она забыла: жирафа для Ахилла, он остался на подоконнике. Но наверняка ещё представится случай вручить подарок. Впрочем, сейчас всё это не имело значения, ведь она пришла по куда более важному делу.

Торжественный миг настал – тот самый, к которому она так долго шла. С облегчением, тихой гордостью и со слезами, что ещё не высохли на глазах, она вручила ему тёмно-коричневый футляр. Виртуоз принял его, но не спешил открывать.

– В последние часы я довела скрипку до совершенства и теперь желаю передать её в ваши руки, – твёрдо произнесла она. Разум её велел сохранять обращение на «вы» – эта дистанция была необходима, хоть сердце и рвалось к иному.

– Это хорошо, – тихо сказал Паганини, бережно положив футляр рядом со своей любимицей.

– Хорошо? – Она не поняла, тем более что он даже не взглянул на инструмент. – Вы о моём шурине? Я не хотела держать скрипку у себя дольше, чем нужно.

– Нет, я о том, что хорошо… что ты здесь. – И прежде чем она опомнилась, он притянул её к себе.

– Прошу, не надо… – шёпотом вырвалось у Софи. Голос вдовы говорил за неё, хотя сама она так жаждала его близости, чувствовать его объятья, руки… Она высвободилась из его нежной хватки. – Разве вы не рады скрипке? Не хотите сыграть? Услышать, как она звучит?

– Я знаю, как она звучит. Безупречно. Как il mio Cannonino. Ведь ты её создала. Лишь ты знаешь душу моей скрипки, ибо видишь мою собственную.

Но как раз в этом Софи сейчас сомневалась: хотя он и обнял её, но словно закрылся – это она ощущала ясно. А она? Или это её разочарование говорило, что они стали дальше? Женщина ожидала иной реакции. Столько души она вложила в этот инструмент, и, не будь этого заказа, не случился бы пожар, и муж её был бы жив. Но главный вопрос не давал покоя:

– Почему вы вдруг стали говорить мне «ты»?

– Scusi![37] Я не задумывался. Это шло от сердца, казалось правильным. Если тебе не по нраву…

– Я не знаю… вернее, знаю, но… не могу. Для меня вы – синьор Паганини.

– Жаль. Но, может, однажды ваше сердце передумает.

– Может… – мечтательно ответила она, прислушиваясь к себе. Но ещё одно не отпускало её. – Можно спросить? Что вы будете делать со скрипкой? Выбрали ли ученика, который будет на ней играть? Ведь грех – не дать ей жить, после всего, что случилось.

– Сперва я видел двоих – твоих детей. И скрипка должна была остаться у тебя, но…

Такая честь на миг лишила её дара речи, но она понимала, что он хочет добавить.

– Но теперь это невозможно, да. Мой шурин сделает мою жизнь адом, узнай он, что я его обманула и копия уже существует. – Вспыхнув надеждой, она добавила: – Ты мог бы остаться в Вене – со скрипкой. Тогда мои дети могли бы приходить к тебе, играть на ней… а я…

Она замолчала, осознав, что тоже перешла на «ты». Но это было… правильно.

– А я… – снова начала она, стараясь придать своему голосу ту осторожную нежность, с какой говорят о сокровенных мечтах. – Я могла бы навещать тебя. Заботиться об Ахилле, рисовать с ним картины, пока ты играешь при дворе… Император ведь примет тебя с распростёртыми объятиями…

– Софи… – прервал он её. – Твой шурин тогда и вовсе не даст нам покоя. Нет, я составлю бумагу, что отказываюсь от копии скрипки после того, как мастерская сгорела, – ведь я покидаю Вену.

– Ты правда не останешься? Решение окончательное?

– Да, я уеду.

Она с трудом сглотнула.

– Когда?

– Скоро, – коротко ответил он, повернувшись к кожаному врачебному саквояжу, стоявшему на красном дереве. Лекарства, видимо, уже были уложены. Он расстегнул золотые застёжки и достал конверт.

– Это для тебя. За скрипку… и не только. Здесь документ, с которым ты можешь обратиться в банк – в новое отделения Шпенглера, у самого собора Святого Стефана. Там для тебя оставлена сумма. На восстановление дома не хватит, но хватит, чтобы найти в Вене хорошее жильё и обустроить жизнь с детьми.

– Это слишком щедро… Я не могу принять такой гонорар.

Но в глубине души её сердце кричало только одно:

– Останься, прошу.

– Не могу.

– Почему? Если я докажу, что мой шурин поджёг дом и убил своего брата, он сгниёт за решёткой, а Флорентина разделит его судьбу как соучастница.

– Даже если… Я не могу остаться в Вене. Я болен. А умирать я поеду в Ниццу.

– Кто сказал, что ты умрёшь?

– Врач. Вчера, когда боли усилились, он осмотрел меня и сказал – мне осталось недолго.

– Что значит «недолго»? Врачи ведь ошибаются! Откуда он знает наверняка?

– Боль в челюсти была не от переутомления, как он думал сначала. Это опухоль. Она меня убьёт.

Желудок Софи сжался от боли. Но тут же мелькнула надежда.

– Врач уже ошибался однажды – может, и теперь диагноз неверен!

– Он верен, – тихо ответил Паганини. – Я чувствовал это с самого начала.

Что она могла сказать? Софи уже знала – его не удержать.

– Когда ты уезжаешь? Я хотя бы хочу попрощаться.

– Софи… – Он посмотрел на неё так пристально, что она утонула в его тёмных глазах. – Я ненавижу прощания. Ты знаешь почему. Я рассказывал тебе…

– Но между нами всё иначе…

– Да. Иначе. Больнее. Именно потому я не хочу, чтобы ты видела, как я угасаю. Ты и так страдала достаточно.

– А Ахилл? Кто позаботится о нём?

– Всё устроено. Опеку возьмёт его крёстный, граф ди Чезоле, мой старый друг – человек надёжный. А ещё я распорядился… После моей смерти копия моей скрипки перейдёт твоим детям. Мою «Пушку» я оставлю родному городу, пусть на ней больше никто не играет.

Слёзы выступили у неё на глазах при мысли, что хоть скрипка останется детям.

– Это великая честь, – прошептала Софи.

– Это такая малость, – ответил Паганини. Сделал шаг вперёд, взял её руку. – Поверь, я бы остался, если бы мог. Прожил бы жизнь с тобой.

– Так почему ты не сделаешь этого? – Голос её дрожал. Пронзённая невероятной болью, она попыталась отнять руку, но маэстро удержал её. Только он мог облегчить эту муку. Она схватила и его вторую руку. – Я не хочу, чтобы ты уходил.

– Поверь, так лучше. Пусть я останусь в твоей памяти таким, как сейчас. Не умирающим. А тем, кто держал твои руки… и целовал тебя.

Она ещё чувствовала его поцелуй на губах, когда толкнула тяжёлую дверь «Мачакерхофа», полная решимости найти свидетеля, который раскроет её шурина. Едва переступив порог трактира, она услышала мужской голос за соседним столиком:

– Добрый вечер, фрау Савицкая. Иль мне зрение изменяет? Что вы здесь делаете?

Она резко обернулась и узнала классного наставника своих детей – высокого аскетичного мужчину с императорской бородкой и пронзительно-голубыми глазами за круглыми очками, которые вот-вот должны были свалиться с носа. Он критически оглядел её.

– Разве прилично являться сюда в день, когда вы лишились мужа? Полагаю, нет.

Она онемела от такой наглости, но господин Линдхорст, не дожидаясь ответа, с деланным участием добавил:

– Впрочем, примите мои соболезнования.

Но «учтивости» сего господина хватило лишь на слова – встать и подать руку вдове он не удосужился. Его спутник, директор школы Бергер, был полной противоположностью – бочкообразный, с бычьей шеей и лунообразным лицом. Как у такого человека могла быть та прекрасная дочь, в которую был слегка влюблён Кристиан? Она не спрашивала сына напрямую, но мысленно уже представляла эту умную девушку своей невесткой. Хотя с таким тестем… лучше не надо.

Директор медленно поднялся, церемонно склонился, протянул руку и выразил соболезнования – в отличие от своего подчинённого.

– Благодарю вас, – сухо ответила она. – И поверьте, у меня есть веские причины для этого визита. Впрочем, я же не спрашиваю, почтенный господин Линдхорст, как вы находите время для пивных посиделок в «Мачакерхофе» накануне учебного дня.

Она резко перешла к делу:

– Кстати, сообщаю вам официально: мои дети временно не будут посещать занятия.

Очки Линдхорста съехали на кончик носа (казалось, в детстве он слишком усердно ковырял в ноздрях).

– Ваши дети заболели?

– Что?.. – Она остолбенела.

– Не «что», а «простите», – язвительно поправил он.

Этот камешек сорвал лавину.

– Неужели вы серьёзно? – Её голос зазвенел. – Вы цепляетесь к словам, когда дети потеряли отца и кров? Они в слезах, они не могут сосредоточиться…

– Тем важнее отвлечь их учёбой. Школа – их долг.

– Ах вот как? – Её брови взлетели. – А когда мой муж был в Башне безумцев, вы пели иначе! Тогда дети «не смели» появляться в школе…

– Чтобы не сеять смуту! Но теперь…

– Теперь они в трауре, – перебила она. – И останутся дома, сколько я сочту нужным.

Линдхорст щёлкнул по очкам, возвращая их на место.

– В таком случае мне придётся обсудить с господином директором вопрос об их отчислении. Это безобразие!

Она стиснула зубы, стараясь подобрать сдержанные слова (ведь за соседними столиками уже навострили уши).

– Пожалуй, мне лучше поговорить с господином директором… о вас, уважаемый господин Линдхорст.

Учитель глотнул пива для храбрости, ища поддержки у начальства, но она опередила его.

– Господин директор…

В этот момент Линдхорст грохнул кружкой по столу:

– Господин директор не ведёт переговоров с бабами! А раз у вас нет мужа, который мог бы говорить за вас…

– Это уже слишком! – вскрикнула она.

– Замолчите, наглая! – проревел он, перекрывая шум трактира.

Тишина. Все взгляды были устремлены на них.

Господину директору школы это, видимо, вновь доставило немалую досаду.

– Господин Линдхорст, вам бы следовало поставить точку, – внушительно заметил он учителю. – Негоже обсуждать подобное при всех.

– Дети обязаны посещать школу! – стоял на своём учитель Линдхорст и даже вскочил с места. – Какие же нравы воцарятся, если им попустительствовать?

– Присядьте, – прошептал ходячий бочонок, который, однако, казался Софи всё более симпатичным. – Иначе мне придётся пересмотреть вопрос о вашем повышении, которое мы здесь как раз отмечаем.

Учитель тут же повиновался и опустился на стул, словно на его месте вдруг оказался пристыженный школяр. Он уставился на директора.

– Но…

– Никаких «но». Видно, хмель ударил вам в голову. Так не говорят с вдовой, к тому же лишившейся крова. Фрау фон Савицкая, ваши дети, разумеется, могут не посещать школу столько, сколько вы сочтёте нужным. И если я могу чем-то помочь…

Судя по тону, это была лишь обычная вежливость, и большего она не ждала. Но тут её осенило.

– Вы случайно не были здесь вчера вечером? – спросила она, надеясь, что он мог оказаться свидетелем, связанным с её деверем.

– Нет, а что? – директор нахмурился.

– Пустяки, просто мне нужен кто-то, кто был здесь вчера.

– А, понимаю. Увы, нет. Но моё предложение помощи вполне серьёзно. У вас и детей есть пристанище? Всем необходимым обеспечены? – поинтересовался он.

– Пока да. Нас приютила соседка, но для троих там тесно. Надолго мы не задержимся, а что дальше – не знаю. Возможно, придётся уехать из города, чего дети, конечно, не хотят.

– Неужели никто не поможет вам отстроить дом?

Она пожала плечами.

– Не вижу, кто бы мог. Да и деньги сгорели вместе с домом.

– А как вообще случился пожар?

– Пока неизвестно. Но, возможно, это был поджог.

– Как-как?! – Директор остолбенел.

– Увы, – тихо ответила она. – Доказательств нет, хотя я всё ещё надеюсь – пусть слабо – найти их здесь.

– Боже правый! Да это же судьба-злодейка! Вам непременно надо помочь! И даже если поджигателя не найдут, дом должен быть восстановлен. Господин Линдхорст, что вы на это скажете?

Учитель поспешно кивнул.

– Разумеется, вы совершенно правы, господин директор.

– Так чего же вы ждёте? В трактире полно крепких мужчин! Обратитесь к ним!

– Я должен… что?

– Не «что», а «простите»! – поправил его директор. – Так-то лучше. А теперь я хочу услышать ваше обращение – и не робкое, чтобы все его расслышали.

Учитель явно ёрзал на месте, и Софи уже боялась, что он струсит. Но директор предупредил его, громко стукнув связкой ключей о пивную кружку. Прошло некоторое время, пока даже в дальних углах не повернулись к ним, – но затем в трактире воцарилась тишина.

– Дамы и господа, прошу вашего любезного внимания! – возгласил директор. – Слово предоставляется учителю Линдхорсту.

– Я… э-э…

– Ну же, вставайте и говорите, – прошипел директор, и на его широком лбу вздулась жила.

Раздался смех.

– Линдхорст собрался сделать предложение! – гаркнул кто-то. – И невеста уже тут как тут!

Софи готова была провалиться сквозь землю.

– Ну скоро ли? – нетерпеливо спросил директор. – Громко и чётко. Или вы, как педагог, не в состоянии? Это было бы серьёзным разочарованием… а вам ведь этого не хочется?

Тут господин Линдхорст встрепенулся. Он вскочил, выпрямился и прокричал так, что слышали все:

– Дамы и господа! К вам обращается учитель Линдхорст! Вы, верно, слышали, что дом Пауля фон Савицкого сгорел дотла, а сам мастер-скрипичник погиб. Да… и, собственно, что сказать? Он оставил двоих детей-подростков…

– Громче, – прошипел директор, – и с большим участием, если можно.

– Так вот… эти дети, которых я как прилежных учеников очень ценю, потеряли отца трагическим образом. Здесь же их мать и вдова, и я прошу для неё помощи. Поскольку семья лишилась всего, мы принимаем вещи – их можно приносить в школу. А те, кто может пожертвовать деньги, пусть передадут их лично господину директору…

– Продолжайте, – буркнул господин директор. – Дом…

– Да, нам также потребуется помощь в восстановлении дома. Так что если кто-то готов…

Дальше он не успел – его перебили десятки возгласов:

– Я!

– И я!

Софи увидела столько поднятых рук, что у неё зарябило в глазах. Казалось, в зале не было ни одного мужчины – кроме разве что стариков, уже не способных к тяжёлому труду, – кто бы не откликнулся.

От волнения у неё навернулись слёзы.

– Благодарю вас, – проговорила она, обращаясь к гостям, но голос её дрогнул, и вряд ли её слышали дальше второго стола. – Благодарю всех! – повторила она громче. – И от имени моих детей тоже. А вам, господин директор, господин Линдхорст… – она прижала руку к груди, – спасибо от всего сердца.

Директор одобрительно кивнул, а Линдхорст, будто невзначай вытирая пот со лба, опустился на стул.

– Я… хорошо справился? – нервно спросил он.

– Вполне, – улыбнулся директор, взял свою кружку и откинулся на спинку стула.

В зале поднялось оживление. Стулья заскрипели – мужчины стекались к танцплощадке, громко перекликаясь, чтобы сгруппироваться по ремёслам и распределить работу на завтра.

– И что это за беспорядок вы тут устроили? – раздался вдруг за её спиной резкий голос. – Ну прямо в вашего покойного супруга, царствие ему небесное.

Она резко обернулась. Майенхёфер смотрел на неё с явным неодобрением. Хотя «неодобрение» – слишком мягкое слово: его лицо пылало гневом.

– Что это вам вздумалось? – рявкнул он, и волосок на его родимом пятне затрясся.

– Мне? Да ничего! – испуганно ответила она, чувствуя, как после первого испуга в ней самой закипает злость. Но надо было сдержаться – ни в коем случае нельзя горячиться. Ведь она пришла сюда за ответом.

– Ничего? – Его голос взвизгнул. Он театрально развёл руками, окидывая взглядом гостей. – Это вы называете «ничего»? Вы отвлекаете моих посетителей, они не пьют – вы бьёте по моей выручке!

У неё перехватило дыхание. От Майенхёфера она ждала многого, но это уже переходило все границы. Рядом с ним учитель Линдхорст казался образцом сострадания. Она глубоко вдохнула. «Спокойно», – прошептал внутренний голос.

– Я пришла, чтобы задать вам вопрос.

– Надо же, какая наглость! – фыркнул он. – Если вы насчёт отсрочки платежа – убирайтесь, не тратьте моё время.

– Напротив, – её голос зазвучал твёрже, – завтра же я верну весь долг разом. Да, вы удивлены? Видно, не ждали, что женщина в моём положении ещё на что-то способна. Но я не сдаюсь. И именно поэтому хочу с вами поговорить.

– Говорите, да поживее. У меня гости, их надо вернуть за столы.

– Вчера вечером, – начала она как можно спокойнее, хотя внутри всё дрожало, – здесь были Петер фон Савицкий и его жена…

Майенхёфер замер. Видно было, что он удивлён, что ей это известно.

– Ну и? – нерешительно пробормотал он.

– Мне хотелось бы узнать, не обмолвился ли кто-то из них вечером о мастерской моего покойного мужа…

– Не понимаю. – Он поднял бровь, испепеляя её взглядом.

– Я имею в виду – не проронили ли они чего-то, что могло бы намекнуть на умысел… на поджог. Хотя бы косвенно, намёком, что потом можно было бы…

Она запнулась – глаза Майенхёфера сузились в щёлочки, но она не позволила себе струсить.

– Также мне нужно знать, с кем они пировали, чтобы опросить этих людей.

Он фыркнул, и волосок на его родимом пятне снова затрясся.

– Вы что, из гражданской стражи?

– Мне не до шуток.

– Мне тоже. Они сидели вдвоём, а позже – у стойки, ни с кем не общаясь.

– Неужели ни с кем? – Это казалось странным. Эти двое всегда нуждались в публике, особенно Флорентина. – Даже с вами? – допытывалась она.

– Слушайте, – прошипел Майенхёфер, наклоняясь так близко, что она почувствовала запах перегара, – что у стойки говорят, у стойки и остаётся. Старая традиция.

– А о моём муже вы болтали, как базарная торговка! – вырвалось у неё.

– Не смешите меня. – Губы его растянулись в холодной ухмылке. – Радуйтесь, что дом вам отстроят. А теперь – марш отсюда.

– Вы знаете больше, чем говорите! Почему молчите?

Он шагнул вперёд, толкая её животом, так что она едва удержалась.

– Вон! Или позвать стражу?

– Не утруждайтесь! – Она резко развернулась. Его запах – перегар, табак – вызывал тошноту. Но не только он.

– Искренне соболезную, – бросила она через плечо, ловя его ошарашенный взгляд.

– Это ещё почему?

– Потому что вы жалкий человек. Удивляюсь, как вы вообще смотрите в зеркало, с такой-то совестью – будто в помойной яме копошитесь.

– Вон! – зашипел он. – Пока я вас не вышвырнул.

Она резко отвернулась – и столкнулась с мужчиной в тёмно-синем мундире.

– Господин Хаберляйтнер? – Мир перевернулся. Откуда он здесь в полной форме, да ещё в служебное время?

– Хорошо, что встретил вас.

«Да вот скорее нехорошо», – мелькнуло у неё. Видно, она и правда переусердствовала, даже не взглянув на портье при выходе. Но разве это повод преследовать её досюда?

– В чём дело? – спросила она холодно.

– Может, обсудим это у входа? – прошептал он. – Не хотелось бы привлекать внимание, а вы ведь уже собрались уходить? Пойдёмте, это важно.

С неприятным предчувствием она последовала за ним.

– Вы должны кое-что знать, – начал он, едва они оказались под светом фонарей у входа. – Синьор Паганини потребовал карету – для себя и сына. В Ниццу.

– Благодарю, но я в курсе его планов. Надеюсь ещё уговорить его…

– Тогда поторопитесь. Видно, я выразился неясно. Он потребовал карету немедленно и уже готов к отъезду. Похоже, вещи были собраны ещё во время вашего визита.

– Этого я не ожидала! – воскликнула она.

– Так я и думал. Вы были правы – я хоть и цепной пёс, но совесть имею. Редко был любезен с вами, ибо поверил Антонии Бьянки, будто вы метите в любовницы к маэстро. Лишь сегодня понял, кто вы на самом деле. Узнав о его внезапном отъезде – бросил пост.

– Мне нужно в Траттнерхоф!

– Паж уже грузит багаж. Хотя с тех пор, как уехала его жена, у маэстро всего один сундук, шляпный футляр, кожаный саквояж и два футляра для скрипок. Последние он несёт сам. Я велел мальчишке тянуть время сколько возможно. – Хаберляйтнер усмехнулся. – Тот смотрел на меня как на умалишённого. Но я, кажется, впервые в здравом уме. Бежим!

Софи мысленно молилась, чтобы не споткнуться на брусчатке и успеть к Паганини. Она бросила благодарный взгляд на портье – не только переступившего через свою гордость, но и рискнувшего должностью ради неё.

Хаберляйтнер, тяжело дыша, ободряюще улыбался ей – словно хотел сказать, что всё уладится. Вот и Траттнерхоф, а перед ним – закрытая чёрная карета с парой крепких гнедых. Пажа не было видно. Зато сам Паганини как раз выходил из здания. Он нёс на руках Ахилла, прильнувшего к его плечу.

– Никколо! – крикнула она, но он сделал вид, что не слышит. Или действительно не услышал?

Она побежала.

– Никколо! Ахилл!

Мальчик поднял голову, узнал её и помахал. Паганини остановился, колеблясь. Затем шагнул в карету – и в тот миг, когда она уже почти догнала их, лошади тронулись. Она застыла, задыхаясь, провожая глазами удаляющийся экипаж.

– Я хотела подарить Ахиллу его жирафа… – прошептала она, словно это было теперь самым важным.

– Хотите догнать их? – оживился Хаберляйтнер, уже поворачиваясь к пажу, но она остановила его.

– Нет… – тихо сказала она. – Не надо, – твёрже добавила. – Не стоил их догонять. Синьор Паганини так решил.

Она прижала к глазам платок. Тот самый платок с вензелем любимого, который он подарил ей так давно. Какая ирония. Неужели это всё, что от него останется?

– Вам же спасибо. Надеюсь, вы не потеряли место из-за меня.

– Обстоятельства были исключительные, – сказал портье. – Я бы до конца дней корил себя, если бы не попытался помочь. Жаль только, что усилия не увенчались успехом.

– Так было суждено, – тихо ответила она. – Надеюсь, это не последнее наше прощание. Когда-нибудь судьба сведёт нас вновь. Жизнь уже преподносила мне столько неожиданных поворотов – кто знает, может, среди них окажется и приятный сюрприз. А теперь мне нужно к детям – я оставила их одних слишком надолго.

– Экипаж Траттнерхофа доставит вас за наш счёт прямо к дому. Желаю вам всего наилучшего. И если когда-нибудь снова понадобится моя помощь – в любом деле, – вы знаете, где меня найти.

– Я всегда знала, что вы человек благородный, – проговорила Софи, с трудом сдерживая слёзы, и попрощалась.

Дорога в Домгассе промелькнула как в тумане. Перед глазами снова и снова вставала картина: Паганини с Ахиллом на руках поднимается в карету, мальчик оборачивается и машет ей. Наверняка он сказал отцу, что видел её. Но её возлюбленный не захотел взглянуть в её сторону. Он простился по-своему, оставив ей всю боль расставания. Его уход был подобен смерти.

– Фрау фон Савицкая? – Она вздрогнула, услышав в темноте незнакомый голос. – Мы как раз направлялись к вам.

От неожиданности у неё екнуло сердце. Перед ней стояли двое гражданских стражников в сизо-голубых мундирах, с белыми шарфами и оружием на поясе.

«Только не новые несчастья», – мелькнуло в голове. Что ещё могло случиться? Неужели Петер пробрался в дом Рёбергов? «Не нужно скакать впереди экипажа, – приказала она себе. – Дыши».

– Да, в чём дело? – с трудом выдавила она.

– Вам нужно пройти с нами.

– Но я же ничего не совершила! – воскликнула она. – Мой шурин… – Если у того хватило наглости обвинить её в преступлении, за которое теперь её арестовывают…

– Нам нужны ваши показания. По наводке господина Майенхёфера мы только что задержали вашего шурина с супругой. Если у вас есть сведения, которые могли бы их…

– Как раз наоборот! – вырвалось у неё, пока она осмысливала услышанное. Майенхёфер… Владелец трактира всё-таки передумал. Донёс на них, в его душе нашлось место состраданию, как и у Хаберляйтнера. Кто бы мог подумать. Если бы Майенхёфер стоял сейчас перед ней, она бросилась бы ему на шею.

– Нам нужно зафиксировать ваши показания, уважаемая фрау фон Савицкая, и допросить других свидетелей, которых указал господин Майенхёфер. Но похоже, ваш шурин с женой сделали последние шаги на свободе.

– Для меня же это первые свободные шаги, – пробормотала она.

– Простите? – приподняв брови, переспросил более высокий стражник.

– Так, ничего, – ответила она, радуясь, что он не стал допытываться. В этот миг она осознала: этот момент принадлежал только ей.

Это был первый шаг в её новую жизнь. Теперь оставалось лишь идти – пока однажды она не сможет сказать: «Я счастлива. Я на своём месте».

Письмо из Ниццы.

Почтальон сиял, вручая Софи конверт, словно драгоценность.

– Хорошее начало недели! Такое не каждый день получают.

Она взяла письмо с удивлением. Двенадцать лет – ни единого слова от Паганини. Все её письма в Ниццу остались без ответа. Вопрос «почему» сводил её с ума. Неужели он просто решил исчезнуть? Но он же любил её, она знала!

Сначала думала – с ним что-то случилось. Иного объяснения не было. Она даже обратилась к Хаберляйтнеру – тот, под предлогом найденного при уборке рубинового кольца, написал Паганини. Ответ пришёл мгновенно: маэстро заявил, что никогда не владел таким кольцом, ибо жена его желала только бриллиантов. Он был жив. И не писал ей. Она – вдова, он – свободен. Что мешало им? Зачем причинять такую боль? Эти вопросы мучили её месяцами. Она почти собралась в Ниццу – но страх стать «второй Анджолиной» остановил её.

Она воображала диалоги с ним, сама придумывала ответы… Пока однажды не осознала: мечта о совместной жизни теплилась лишь в ней. Он не давал обещаний – ни о встречах, ни о письмах, ни о будущем. Напротив. В последний раз он ясно сказал: он тяжело болен. Не хочет, чтобы она видела его страдания. Не хочет, чтобы она бросила Вену – ради его смертного одра.

Прошло двенадцать лет. Двенадцать лет, когда любой из них мог изменить всё. Но она тоже отступила – затаив боль, чтобы жить дальше.

А теперь – этот конверт. Она хотела вскрыть его, но, увидев имя Ахилла, замерла. Только не это… Что, если Паганини, любовь её жизни, умер – без последнего «прости»? Сколько сейчас Ахиллу? Тогда ему только исполнилось три. В июле будет пятнадцать. Слишком рано терять отца. Хотя… Может, он пишет по иному поводу?

– Ну, какие вести принёс почтальон? – не поднимая головы, спросил Кристиан. Он вырезал эфы на деке. – Ещё заказ? Скоро перестанем справляться.

Он смеялся. Благодаря ему мастерская Савицких процветала, как в лучшие годы – нет, даже больше. После учёбы в Кремоне он стал мастером. Теперь у него двухлетняя дочь, но жена Клара, дочь бывшего директора школы, умерла в родах. Катерина, его сестра, осталась незамужней, работала в мастерской и растила малышку как свою. Сейчас они с Анной-Фредерикой отнесли скрипку пятнадцатилетнему сыну Штрауса.

– Письмо из Ниццы, – глухо сказала Софи. – От Ахилла.

Кристиан опустил напильник.

– Это не к добру…

Она застыла посреди комнаты, едва заметно качнула головой, потом кивнула.

– Боюсь, ты прав.

Она протянула сыну конверт.

– Открой ты. Я не решаюсь.

Он выполнил просьбу. Читая, застыл с открытым ртом. Она уже пожалела, что не вскрыла письмо сама.

– Хорошие новости или плохие? Говори же, что он пишет!

Кристиан глубоко вздохнул.

– Ахилл просит тебя немедленно приехать в Ниццу. Его отец надеялся, что климат Ривьеры облегчит его страдания, но вот уже полгода, с ноября, он не встаёт с постели. Всё лечение бесполезно. Силы покидают его с каждым днём. Врачи, посещающие его с начала месяца, каждый раз уходят с уверенностью, что больше не застанут его в живых.

Он сделал паузу, голос охрип.

– Но тело отца, пишет Ахилл, цепляется за жизнь. Врачи спорят о диагнозе: одни говорят о туберкулёзе гортани как мучительном последствии лёгочной чахотки, другие – о язвах. Писать он уже не может. Для Ахилла чудо, что отец вообще прожил с болезнью так долго.

Кристиан сглотнул ком в горле.

– Более десяти лет он борется. Ахилл уверен: смерть будет для него избавлением, хоть ему всего пятьдесят восемь.

В мастерской повисло молчание.

– Ахилл не отходит от него. Кроме врачей, отец никого не допускает к себе. Но… – Кристиан перевёл дух, – у него есть последняя просьба. Он хочет попрощаться.

– Со мной? – Голос Софи дрогнул.

Щемящая боль сдавила ей сердце. Не раздумывая ни секунды, она решительно произнесла:

– Я еду. Беги к собору Святого Стефана, найми фиакр. Я пока соберу вещи.

– Мне не сопровождать тебя?

– Это больше тысячи километров! Две недели пути… – Она замолчала, не решаясь договорить: а вдруг не успею? – Вернусь не раньше чем через месяц. Ты не можешь оставить Катерину одну с мастерской на такой срок.

Она опустила глаза – пол под ногами расплылся в слезах.

– Этот путь я должна пройти одна.

Когда Софи наконец добралась до Ниццы, усталость как рукой сняло. Слетев с подножки птицей, она проводила взглядом кучерa, направлявшегося по прямой, как стрела, улице Ру-дю-Гувернеман к Ниццкому собору, чья белая стройная колокольня возвышалась над храмом, словно страж и указатель пути.

Они договорились, что кучер напоит лошадей на просторной площади перед собором, разузнает о ночлеге и будет ждать её там. Две недели в пути. Двенадцать ночёвок – от соломы в сарае до удобной кровати в постоялом дворе. В Венеции, на полпути, сменили лошадей – их предстояло забрать на обратном дороге. Под Генуей, в двух днях езды от цели, сломалось колесо, пришлось менять.

И с каждым часом она мучилась вопросом: жив ли ещё человек, которого любила как никого другого, или она опоздала? Софи подняла глаза на четырёхэтажный жёлтый фасад с двумя скромными железными балконами. Ставни на втором этаже были закрыты. Это могло значить всё что угодно, успокаивала она себя – послеполуденное солнце палило нещадно, и в тёмно-синем платье ей было душно.

В дорожном мешке лежало и траурное платье. Скоро она узнает от Ахилла, успела ли хотя бы на похороны, сможет ли проститься у могилы Паганини.

Но вот и дом, к которому она так спешила. Массивная дубовая дверь была приоткрыта. С замиранием сердца Софи ступила в прохладный полумрак подъезда. Теперь её знобило. Пахло сыростью и плесенью – или это сладковатый запах смерти примешался к затхлому воздуху. Сквозь решётчатое окошко на первом этаже пробивалось ровно столько света, чтобы разглядеть таблички на дверях. На третьем этаже она нашла нужную.

«Паганини».

Теперь она медлила, боясь узнать правду. Из-за двери не доносилось ни звука, только птичьи трели, оживлённые голоса и цокот копыт с улицы. Прислушавшись к себе, Софи почувствовала: её возлюбленный ещё жив. Незримая нить между их душами хоть и истончилась за годы разлуки, но ещё не порвалась – по крайней мере, ей так казалось. Она бы обязательно ощутила, если бы его душа уже вознеслась на небеса.

Женщина подняла руку, чтобы постучать – и вздрогнула, когда вблизи пробили церковные куранты. Глухой бой, казалось, заставил содрогнуться стены дома.

Три часа. Дождавшись последнего удара, она постучала. Дверь тут же распахнул Ахилл, словно он стоял за ней всё это время. Маленький Ахилл, которого она не видела двенадцать лет и которому через месяц исполнится пятнадцать. Перед ней теперь стоял статный юноша, ростом практически с отца, такой же худощавый, с чёрными вьющимися волосами до плеч – хоть и не такими буйными, как у маэстро.

– Софи! Наконец-то!

«Наконец-то», – подумала Софи, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. В этом слове слышалась надежда.

– У него сейчас священник, – прошептал Ахилл. – Ты как раз вовремя. Я послал за Каффарелли, чтобы он принял у отца последнюю исповедь. Священник настоял остаться с умирающим наедине, хотя отец едва может говорить. Уже год как я его голос. Сначала он ещё писал – только я мог разобрать его почерк, – а теперь и писать сил нет. Общаемся взглядами и жестами. Получается отлично – словно отец говорит со мной.

– Вы всегда были близки, – с умилением ответила Софи. Она не могла оторвать взгляда от этого юноши. В её памяти он всё ещё был малышом! Перед мысленным взором встала картина: он бегает по мастерской в Вене, потом рисует для неё картинку. Кажется, это было вчера. – Ещё двенадцать лет назад твой отец говорил мне, что скоро умрёт, – начала она.

– Теперь уже действительно скоро. Его тело изъедено ртутными лекарствами, он почти не спит, опиум больше не помогает от спазматического кашля, лихорадка, разросшиеся ткани в гортани и нижней челюсти. Врачи говорят о неизлечимых язвах.

– Как ужасно! И ты ухаживаешь за ним один? Или есть помощники?

– Граф ди Чезоле, друг отца, поможет с формальностями и похоронами. А в остальном я справлюсь сам.

– А твоя мать? Она жива?

– Да, – односложно ответил Ахилл.

– Разве она не должна быть рядом? Ты ведь её родной сын.

– С тех пор как отец «выкупил» меня у неё, она считает иначе – для этой женщины я не существую. Да и я сам почти не помню её. Когда родители расстались в Вене, мне только-только исполнилось три. – Он задумался. – Тогда и ещё долго после я надеялся, что ты станешь мне новой матерью. Но судьба распорядилась иначе.

С болью в сердце она обняла мальчика, к которому ещё тогда привязалась всей душой.

– Да, судьба-злодейка, – прошептала она охрипшим голосом.

Ахилл с усилием улыбнулся и взглянул на дверь, за которой лежал его отец.

– Надеюсь, ты скоро увидишь его. До вчерашнего дня он каждый день показывал на скрипку – я понимал, он хочет знать, когда ты приедешь. Я утешал его, что написал тебе и ты наверняка в пути. Но сам не знал, сколько это займёт времени. Отец уже потерял счёт дням. Сегодня утром он несколько раз показывал на часы, и я называл ему время, говорил, что сегодня среда, 27 мая. Впервые он указывал не на скрипку, а только на часы. Мне стало не по себе, и я спросил, не позвать ли священника. Он слабо кивнул. Глаза уже не открывал.

Софи слушала, затаив дыхание. Теперь ей нужно было перевести дух.

– Как долго священник уже там?

– Полчаса, наверное. И, признаться, я начинаю беспокоиться.

– Зачем ему столько времени, если твой отец не может говорить?

– В том-то и дело. Сначала я вошёл с ним. Увидев отца, Каффарелли стал говорить странные вещи. Мол, дьявол уже схватил умирающего за горло, а учитывая слухи, которые десятилетиями ходят об отце, он, как священник, должен опередить Сатану. Хочет спасти окаменевшую душу для Церкви, но теперь дорога каждая минута. С этими словами он выпроводил меня.

– Это и правда странно. Что нам делать? Войти?

– Лучше подождём. Не стоит мешать священнику. Нам, мирянам, не место в таких делах. Я хочу, чтобы отец попал в рай.

– Звучит разумно, – согласилась она, хотя сомневалась в этом. Впрочем, решать должен был Ахилл.

– Может, принести тебе что-нибудь выпить? – спросил он. – Ты проделала долгий путь. Можем подождать на кухне.

Софи уже собиралась ответить, поблагодарить за заботу в такой момент, как вдруг дверь распахнулась, и священник буквально вылетел из комнаты в таком смятении, что чуть не сбил их с ног.

Каффарелли остановился, тяжело дыша, и перекрестился.

– Ваш отец только что признался мне, что заключил союз с дьяволом.

– Что? – Ахилл остолбенел, не в силах вымолвить ни слова.

– Это же полный абсурд, простите, – вмешалась Софи. – Мы ведь не в Средневековье живём.

– Мой отец не может говорить, этого просто не может быть! – выкрикнул Ахилл, теряя самообладание.

Софи старалась сохранять спокойствие. Католическая набожность в её глазах всегда граничила с мракобесием, но это уже переходило все границы. Оставить такое без ответа она не могла. Вступать в перепалку со священником было бессмысленно – нужно было говорить с ним мягко, но твёрдо.

– Как вы это объясните?

– Всё было так, – ответил священник с высокомерной снисходительностью. – Я прямо спросил умирающего, овладел ли дьявол его душой, но он не ответил.

– Конечно не ответил! Потому что мой отец не может говорить! – возмутился Ахилл.

Священник бросил на него презрительный взгляд и продолжил:

– Я настойчиво повторял вопрос снова и снова, целых полчаса, умоляя его ответить, ведь от этого зависит погребение в освящённой земле. И вдруг он резко приподнялся, указал на свою скрипку и воскликнул: «В ней – дьявол, и она – моя душа!»

– Не верю! – закричал Ахилл. – Ни единому вашему слову! Мой отец – благочестивый человек, он никогда бы такого не сказал!

– Неужели? – Священник иронично приподнял тонкие брови. – Если он так набожен, почему за последние пять месяцев в Ницце его ни разу не видели в церкви?

– Потому что с самого приезда он прикован к постели и не может выйти из дома!

– Так говорите вы. А я собственными ушами слышал, как ваш отец признался в союзе с дьяволом, подтвердив тем самым подозрения, которые ходили о нём десятилетиями.

Ахилл в отчаянии посмотрел на Софи.

– Мы бы это услышали! Мы стояли прямо у двери! Эта женщина – мой свидетель!

– Вы что, обвиняете меня, священника Каффарелли, во лжи? – Глаза его сузились. – Не смейте. Я немедленно доложу епископу Гальвано, что христианское погребение этого служителя дьявола невозможно, и колокол по нему звонить не будет!

С этими словами священник выбежал из квартиры, оставив обоих в ошеломлённом неверии. Ахилл опомнился первым. Он бросился в комнату к отцу, жестом приглашая Софи следовать за ним.

Паганини лежал неподвижно, глаза закрыты, руки сложены на одеяле. Неужели он уже… ушёл? По спине Софи пробежал холодок.

Щёки маэстро ввалились, подбородок заострился – лицо стало пугающе худым, кожа пепельно-серой, не мертвенно-белой, как в те времена, когда говорили о его «трупной бледности». Хоть бы проститься успела… Но грудь виртуоза едва заметно вздымалась. Он ещё дышал!

– Со… и…

Он попытался назвать её имя? Чувствовал её присутствие?

Она вопросительно посмотрела на Ахилла и, получив кивок, робко подошла к кровати, стараясь не делать резких движений.

– Я здесь, – прошептала она.

Паганини открыл глаза, но взгляд его был устремлён в потолок, лицо оставалось бесстрастным.

Она наклонилась ниже, чтобы он мог её разглядеть. Может, их связь уже не так сильна, как ей хотелось бы?

– Это я, Софи.

Едва заметный кивок. Он снова закрыл глаза.

– Садись, – сказал Ахилл. – Я оставлю вас одних.

Софи покачала головой:

– Останься.

Как ни хотелось ей проститься с глазу на глаз, ещё больше она не хотела утомлять Никколо, если не поймёт его. Ахилл мог помочь. Да и если отец умрёт, сын должен быть рядом. Ахилл кивнул, но остался у двери. Одеяло зашуршало – Паганини разжал сложенные руки и слегка пошевелил пальцами левой. Софи подвинула стул и подложила свою ладонь под его руку. Он расслабил пальцы с лёгким вздохом – и связь между ними восстановилась.

За две недели пути она передумала обо всём: о его внезапном отъезде, о боли, о неотвеченных письмах. Столько хотела сказать – и теперь всё это казалось унесённым ветром. Неважным. Имел значение только этот миг, словам не под силу было выразить её чувства. В памяти всплывали тяжёлые и счастливые дни их короткого, но такого насыщенного романа, вместившего целую жизнь. Слёзы подступили к глазам. Она снова видела, как Паганини уезжает из Траттнерхофа в темноте, как Ахилл машет ей с его рук…

Софи моргнула, смахнула слёзы платком, который всегда носила у сердца, затем с глубоким вздохом положила его обратно – ему он принадлежал. Но Паганини резко, неожиданно сильно для своего состояния повернул голову в знак отказа.

– Нет? – удивилась она.

Он снова накрыл её руку своей.

– Мне забрать платок обратно?

Кивок. Теперь она поняла.

– Оставить на память?

Он снова кивнул, затем указал пальцем на комод у окна, где лежал его потрёпанный красный футляр для скрипки. Софи вопросительно посмотрела на Ахилла. Тот подошёл ближе.

– Принести ему скрипку?

Она догадывалась, что Паганини этого хочет. Но зачем?

– Думаю, отец хочет проститься и со скрипкой, – глухо проговорил Ахилл. – Он завещал свою любимую скрипку Генуе, где она будет выставлена в палаццо Дориа-Турси, но на ней больше никто не сможет играть. Копию же он оставляет тебе – ведь ты её создала. Ты вправе решать, кто будет играть на ней в будущем, когда настанет время, и стоит ли объявлять об этом публично. Он был бы рад, если это будут твои дети – для них скрипка и предназначалась. Главное, чтобы она оставалась в семье и никогда не продавалась. Всё это прописано в завещании. Кроме этих условий, он сделал меня единственным наследником – я получу его состояние по достижении совершеннолетия.

Софи поднялась и принесла умирающему его скрипку:

– Твоя душа – она здесь.

По его лицу скользнула улыбка. Пальцы дрогнули, словно он хотел постучать по одеялу. Она поняла – он хочет, чтобы скрипка была рядом в последний миг. Осторожно положила футляр на его хрупкое тело. Паганини вздохнул и потянулся к золотой застёжке. Софи открыла футляр и, когда он указал внутрь, достала скрипку. В горле встал ком. Двенадцать лет она не держала этот инструмент в руках – и вот возвращала его туда, где ему и положено быть.

Глаза маэстро оставались закрыты, но на лице застыла блаженная улыбка.

«Так, наверное, выглядит человек, мирно уснувший», – подумала Софи. Но Паганини снова пошевелился, снова указал на футляр. Ахилл достал смычок, собираясь положить рядом со скрипкой, – отец резко замотал головой, да так яростно, что Софи вздрогнула. Ахилл на миг растерялся, но тут же просиял:

– А, понимаю! Ты хочешь, чтобы Софи взяла смычок, да? Он не должен отправиться в музей вместе с твоей любимой скрипкой, верно?

Паганини кивнул.

– Тогда я передаю смычок Софи?

Снова кивок.

Потрясённая, Софи приняла дар, ощутив в руках гладкость дерева. Слёзы текли сами собой.

– Никколо, я обещаю хранить его как зеницу ока. Никто больше не прикоснётся смычком к твоей скрипке.

Он отрицательно покачал головой.

– Нет? – растерянно перевела она взгляд на Ахилла.

– Кажется, он хочет, чтобы ты ещё раз сыграла на ней.

Снова слабое покачивание головой.

– Не так? – Ахилл удивлённо приподнял брови. – Тогда не понимаю. До сих пор я всегда угадывал его мысли. Был уверен, что и сейчас прав. Видимо, ошибся. Отец, если бы ты мог говорить!

– Думаю, – тихо проговорила Софи, – он хочет, чтобы я сыграла на его скрипке ещё раз. Но не сейчас. А когда… – Голос её сорвался.

– Отец, ты хочешь, чтобы Софи сыграла на твоих похоронах? – мужественно произнёс Ахилл то, чего она не могла выговорить. – После этого скрипка отправится в музей, а смычок останется у Софи?

Никакой реакции.

– Отец, ты этого хочешь? Ты меня слышишь?

Ахилл беспомощно посмотрел на неё.

Она едва заметно покачала головой – ещё не готова была поверить. Но время ушло, и им не суждено было узнать наверняка, каким был последний замысел скрипача дьявола.

Софи накрыла своей рукой руку возлюбленного – так их ладони вместе легли на скрипку. Внезапно он вздохнул, из горла вырвался хриплый звук – будто пытался что-то сказать.

– Ты меня слышишь? – настойчиво спросила она. – Ты хочешь, чтобы я сыграла на твоих похоронах? Это твоя последняя воля?

Паганини с трудом немного согнул шею. Кивнул! И вдруг открыл глаза. На этот раз взгляд его не блуждал – маэстро смотрел прямо на неё. Как при первой встрече, они понимали друг друга без слов. В этих взглядах было всё: любовь, которую приходилось скрывать, которой не суждено было сбыться, для которой теперь слишком поздно. И всё же они знали – эта любовь останется навсегда.

Последнее лёгкое сжатие руки. Последний взгляд. Последний вздох… и великая любовь её жизни ушла. Нежным движением она закрыла ему глаза.

В тот день колокола молчали.

С тех пор как Жозефине на прошлой неделе стукнуло двенадцать, мир казался ей куда пестрее и увлекательнее. Но самым главным – неизменно главным – оставался яблочный штрудель с ванильным соусом от прабабушки Софи. Его она могла есть каждую пятницу после школы, сидя на широком подоконнике в дедушкиной скрипичной мастерской и наблюдая, как старик Кристиан ковыряет стружку.

Как только тарелка опустошалась, она, по обыкновению, подавала ему инструменты и закидывала вопросами – чтобы он забыл спросить про уроки. Мать, конечно, сердилась, забирая её под вечер, но ругаться сил уже не оставалось: после изнурительных репетиций в придворном оркестре, где она была первой скрипкой, ей приходилось ещё и возиться с ленивыми учениками.

Но сегодня что-то было не так. Дедушка выглядел непривычно мрачным, а на вопрос, будет ли штрудель, лишь печально покачал головой и сказал, что его мать, её прабабушка, вот уже неделю слишком слаба, чтобы встать с постели. Он и его сестра Катерина ухаживали за Софи по очереди, день и ночь. Только что Катерина отнесла ей наверх любимый куриный бульон и шоколадный пудинг, но он не надеялся, что та съест больше ложки. Тут Жозефина поняла: сегодня мир надел траурное платье.

Внезапно раздался стук.

Дедушка Кристиан отложил рубанок и направился к двери.

– Ахилл! Как хорошо, что ты смог так быстро приехать в Вену.

В мастерскую вошёл мужчина лет пятидесяти, с чёрной копной кудрей и густой бородой, и обнял деда. Они, казалось, были знакомы, но Жозефина не могла взять в толк, кто этот странный незнакомец с таким необычным именем.

– Это сын Никколо Паганини, – пояснил дедушка Кристиан, снимая с гостя заснеженный плащ.

– Паганини? – Жозефина насторожилась. Имя ей было знакомо. – Это тот, который с дьяволом якшался?

Дедушка устало вздохнул.

– Нет, не якшался. Маэстро Паганини дал сотни концертов по всей Европе, никто не играл, как он, до сих пор никто не превзошёл его, а он был куда больше, чем все эти слухи, которые его преследовали и от которых он так страдал.

– Откуда ты это знаешь, дедушка?

– Потому что я знал его – и очень хорошо. Он был в Вене, когда я был в твоём возрасте, а твоя прабабушка была ещё молодой женщиной. Но теперь иди сюда, поздоровайся с этим добрым человеком, а потом сбегай на кухню, принеси ему хлеба, колбасы и стакан вина. Ахилл проделал долгий путь. Он приехал из Италии.

Незнакомец внимательно разглядывал Жозефину, и она гадала, понимает ли он её язык. Карие глаза его смотрели приветливо, но диковатая внешность и что-то неукротимое во взгляде смущали её, и она поспешила ретироваться на кухню.

– Как Софи? – услышала она вопрос гостя на удивительно чистом немецком и поняла, что ответ предназначен не для её ушей.

Когда она вернулась с едой, дедушка сказал:

– Ахилл хочет сначала навестить твою прабабушку, проведать, как она. Подожди нас здесь. Можешь отрезать себе колбасы – и есть без хлеба.

Жозефина подошла к уголку с печью, которую в эти дни топили нещадно, и поставила поднос на дубовый стол.

– Почему мне нельзя с вами?

– Потому что твоей прабабушке нехорошо…

«Нехорошо» – это, по её нынешним меркам, было мягко сказано.

– Ты хочешь сказать, она умирает?

Дедушка молчал, словно скала.

Почему он не говорит правду? Если уж этот Ахилл приехал аж из Италии… Хотя девочка всё ещё не понимала, какое отношение он имеет к прабабушке. Имя Паганини никогда не срывалось с губ Софи. С другой стороны, в прошлом году прабабушка ездила в Геную, где когда-то долго жила. Может, это связано?

– Дедушка, ты можешь сказать мне правду, я уже не маленькая! И я тоже хочу попрощаться с прабабушкой – я ведь её очень люблю.

Дедушка кивнул.

– Ты права, прости. Я становлюсь как моя мать – она тоже всегда прятала правду, чтобы защитить меня. А мне правда всегда была милее… Ладно, пошли.

С тех пор как прабабушка вернулась из Генуи в родной город, она жила с дедушкой Кристианом и его сестрой Катериной в доме неподалёку от собора Святого Стефана – в том самом доме, что пятьдесят лет назад, после пожара, отстроили заново при деятельном участии венских горожан, как ей рассказывали.

Почему прабабушка когда-то уехала в Геную и провела там полжизни – об этом она молчала, отделывалась общими словами, говорила только, что работала там в музее, а вернулась потому, что заболела и врачи отвели ей недолгий срок. Ни Кристиан, ни Катерина не рассказывали ничего более. Жозефина чувствовала: это больное место семьи. Казалось, там таилась рана, прикрытая покрывалом молчания – чтобы не так ныло. А ей так хотелось узнать, что же там произошло, так хотелось услышать историю прабабушки, которая к тому же умела рассказывать так захватывающе, что послеобеденные часы пролетали незаметно.

С первого дня её возвращения в Вену Жозефина обожала сидеть у неё в комнате, в глубоком кресле, и слушать истории о приключениях в Италии. Она всегда мечтала о бабушке, но жена дедушки Кристиана умерла рано, и Жозефина её не застала. Дедушка рассказывал, что это была дочь его школьного директора – его первая и единственная любовь.

– Вот и вы… – прошептала прабабушка Софи, когда они вошли в уютную комнату. У окна стояло глубокое кресло, перед ним – письменный столик, за которым она, вероятно, вела дневник. Узкий шкаф из вишнёвого дерева с разноцветными стеклянными дверцами, комод в том же стиле и широкая кровать с пуховым одеялом и высокой подушкой – с неё прабабушка, судя по всему, уже не могла поднять голову без посторонней помощи. Её кожа почти слилась по цвету с седыми волосами, заплетёнными в косу.

– Ахилл, и ты здесь! Как чудесно… А где Анна-Фредерика?

– Мама ещё даёт уроки скрипки, – ответила Жозефина, вставая у изголовья. К этому странному имени матери она вряд ли когда-нибудь привыкнет, но та была счастлива, что отец дал ей двойное имя в память о давно умерших соседях – Анне и Фридрихе Рёберг, у которых он нашёл приют после пожара и которым был столь многим обязан.

– Подойдите ближе, мои дорогие. – Голос её был слаб. – Признаюсь честно: я чувствую, что моё время пришло. И это хорошо. Жизнь моя была долгой и счастливой – у меня двое прекрасных детей, внучка и любимая правнучка. Конечно, я бы хотела побыть с вами подольше, но разве человеку дано решать такие вещи? Я не боюсь смерти, у меня было достаточно времени, чтобы приготовиться к уходу – даже больше, чем предрекали врачи. Боль есть, но морфий делает её терпимой.

Она попыталась вдохнуть глубже, но не смогла – воздух будто застревал где-то в груди. Слабый кашель.

– Но я не уйду, не одарив вас на прощание. Не хочу видеть печаль на ваших лицах – только радость. Чтобы и мне самой улыбнуться перед тем, как покинуть этот мир. А плакать сможете у моей могилы.

Она повернулась к деду.

– Кристиан, подойди к шкафу. В верхнем отделе, за одеждой, кое-что спрятано.

Дедушка Кристиан вскоре вернулся с тёмно-коричневым футляром для скрипки – без надписей, но явно старинным. Нахмурившись, он поставил его на край кровати.

– Откройте вместе с сестрой.

Каждый взялся за свою застёжку, и крышка откинулась.

Первой голос подала Катерина:

– Как это возможно? Это же точная копия скрипки Паганини!

– Я думал, её вообще не существует… – пробормотал Кристиан, не менее поражённый.

– Мир так и должен был думать. – Глаза прабабушки блеснули. – Чтобы подкрепить слухи, Паганини через пять лет заказал ещё одну копию у Вийома в Париже. Но я вручила ему этот инструмент перед отъездом из Вены – вы тогда спали. А по завещанию он вернул её в мои руки. Его воля – чтобы вы играли на ней и чтобы она всегда оставалась в семье.

– Я даже не знаю, что сказать… – Катерина дрожащими пальцами провела по глянцевой поверхности.

– Пожалуй, нам стоило уделять больше времени игре, а не мастерской, – заметил Кристиан, улыбаясь матери той смущённой улыбкой, что делала его похожим на школьника.

– Свой талант ты закопал в землю, но явно передал его дальше, – мягко сказала мать.

– Анне-Фредерике эта скрипка подошла бы куда больше, – добавила Катерина.

Софи кивнула:

– Паганини знал только вас двоих, видел ваш талант. Моя внучка уже родилась, но твою дочь он так и не услышал. Хотя я уверена – будь у него возможность, он посвятил бы копию именно ей. Но пусть Анна-Фредерика играет на ней публично только после того, как Петер и Флорентина окажутся под землёй.

Кристиан поднял брови.

– Честно говоря, дядя Петер и тётя Флорентина уже давно живут в своём мире. Дядя – с тех пор как вышел из тюрьмы, а его жена вроде бы последовала за ним. По крайней мере, так мне кажется, когда я их навещаю. Петер уверен, что у него охотничий замок, а Флорентина мнит себя кронпринцессой. Горничная подтверждает. Зато могу с чистой совестью сказать – завещание они составили ещё в здравом уме.

Прабабушка слабо кивнула.

– Ты сам почувствуешь, когда придёт время передать скрипку дочери.

Она снова попыталась вдохнуть глубже, но вместо этого закашлялась. Пальцы её дрогнули, и дети крепко сжали её руки.

– Переписав на вас мастерскую, Петер пытается загладить вину. Теперь снова будет два скрипичных мастера Савицких – только на этот раз они будут работать вместе, а не топтать друг друга.

Катерина улыбнулась, хотя глаза её блестели.

– Своя мастерская… Мечта. Я ждала этого долго, но если руки не скрючит ревматизм, а зрение не подведёт – буду работать там до конца дней. Ты всегда верила в это, правда, мама? И мы ведь справимся, братец?

Кристиан рассмеялся.

– Разве мы когда-нибудь ссорились? Интересно, какое лицо сделает моя дочь, когда узнает, на каком сокровище ей предстоит играть…

Жозефине всё это казалось захватывающим, но связей она не улавливала. Растерянно оглядев присутствующих, она спросила:

– Может, кто-нибудь объяснит, в чём тут дело с этой копией?

– Это лучше всего сделаю я… – начала прабабушка. – Только история длинная.

– Расскажи! Ты так здорово это делаешь. Но… тебе не тяжело?

– Правда, тяжело, моя дорогая. Поэтому кое-что для тебя припасла.

С трудом повернувшись к тумбочке, где стоял нетронутый обед, она открыла ящик и достала книгу в переплёте, сделанном под мрамор.

– Надеюсь, мой почерк тебе понятен. Это моя история – а значит, и твоя.

Жозефина с изумлением взяла книгу, раскрыла её – и будто раздвинула серую пелену, накрывшую этот день. Краски вернулись, и она улыбнулась.

– Можно начать читать прямо сейчас?

– Конечно, родная. В своём любимом кресле. Оно теперь тоже твоё.

Прабабушка повернулась к Ахиллу.

– А для тебя у меня тоже кое-что есть. Полжизни я хранила подарок, который хотела вручить тебе, когда ты был ещё ребёнком, – но так и не сложилось. Сегодня этот день настал. Я так рада, что ты успел…

Она с усилием достала из тумбочки небольшой свёрток в белом платке.

– Да это же носовой платок моего отца! – воскликнул Ахилл.

– Он одолжил его мне в Вене, но я не смогла вернуть на смертном одре. Теперь он твой.

Ахилл замер, глядя на платок, словно на чудо.

– Посмотри, что внутри.

Он бережно развернул ткань.

– Жираф… Какие воспоминания! Значит, ты купила его тогда не только своим детям, но и мне?

– И тебе…

Помолчав, Ахилл прошептал:

– Я так мечтал, чтобы ты стала моей матерью.

Софи грустно улыбнулась и откинулась на подушки. Силы покидали её, и, чтобы расслышать следующие слова, приходилось напрягаться.

– Ровно пятьдесят лет назад твой отец впервые вошёл в мою мастерскую – ведя тебя за руку. Он принёс свою скрипку в починку. Почти полгода он давал в Вене аншлаговые концерты, очаровывая город своей игрой…

– И тебя тоже, – тихо вставила Катерина.

Взгляд прабабушки затуманился, устремившись вдаль.

– Да, это правда. Я была музой скрипача-дьявола… и любила этого мужчину. Всю жизнь. Даже после его смерти.

Голос её ослаб ещё больше. Визит дорогих сердцу людей, казалось, отнял последние силы.

– У меня есть последняя просьба…

Медленным движением она достала из-под одеяла смычок.

– Он принадлежал скрипке Паганини. Я дала ему обещание у смертного одра – хранить как зеницу ока, чтобы никто больше не смог играть на его скрипке после того, как я в последний раз коснулась её в день его похорон. Теперь прошу вас… положить этот смычок со мной в гроб.

Она слабо улыбнулась.

– Надеюсь, мне не придётся ждать тридцать шесть лет, чтобы оказаться под землёй. А иначе – бросьте меня в Дунай. Я плавать не умею, зато гроб прекрасно держится на воде. Так что не беспокойтесь…

Комната наполнилась смехом.

– Как прекрасно видеть сейчас радость на ваших лицах… Именно так я и хотела. Важно оставаться счастливым даже в печальные времена.

Глаза её снова стали неподвижными, устремлёнными куда-то за пределы этой комнаты.

– Знаете… я так много желала в жизни. Но судьба распоряжалась иначе. Мне так хотелось разделить жизнь с Паганини… Хотя мы и не стали парой, не создали семью – наши души были связаны. С первого дня… и навсегда.

Губы её шевельнулись, но звука уже не последовало. После короткого кашля она собрала последние силы и прошептала:

– Я буду любить его всегда. До последнего вздоха. Скоро я буду с ним… Тогда я наконец буду дома.

Это послесловие призвано отделить подлинные исторические события от художественного вымысла и показать, в каких местах романа я следовала исторической правде, а где позволила себе авторские вольности.

Бесспорным историческим фактом является то, что виртуоз Никколо Паганини прибыл в Вену 16 марта 1828 года, чтобы дать там серию концертов, и что он заказал венскому скрипичному мастеру фон Савицкому копию своей любимой скрипки.

Савицкий взялся за воспроизведение Гварнери дель Джезу Паганини, что само по себе примечательно, поскольку до этого он учился и работал исключительно по моделям Страдивари. Возможно, ему кто-то помог – кто знает? Именно здесь я позволила себе вплетение собственной версии событий в канву романа. Однако Софи фон Савицкая – плод моего воображения, как и её страдания под гнётом мужа Пауля.

Поскольку скрипичный мастер по фамилии Савицкий действительно существовал, я назвала «моего» мастера Паулем Савицким, чтобы подчеркнуть, что его характер – художественный вымысел. В конце концов, муж Софи должен был влачить жалкое существование в Башне безумцев (в просторечии – «Гугельхуф»), иначе сюжет не сложился бы.

Башня безумцев – печальная историческая реальность, и условия содержания там известны нам из записок современников. В одном из путевых очерков 1848 года, принадлежащем перу Терезы Савон Бахерахт, содержится развёрнутое описание этого заведения:

Башня безумцев была построена в 1784 году по приказу императора Иосифа II. Это пятиэтажное круглое здание, в котором размещалось сто тридцать девять одиночных камер по тринадцать квадратных метров каждая – для «безумных и помешанных», подвергавшихся жестоким, по нашим меркам, методам «лечения». Сегодня в ней располагается Патологоанатомический музей Вены.

Документально подтверждено, что Савицкий незадолго до венского концерта 29 марта 1828 года заменил гриф на скрипке Паганини, и виртуоз больше никогда его не менял. Поскольку мастер подписал гриф с обратной стороны, его подлинность не вызывает сомнений. Заказы, которые Паганини делал в мастерской, соответствуют историческим фактам, и поскольку виртуоз крайне неохотно расставался со своей «Пушкой», он тщательно выбирал мастеров. Рекомендательное письмо, в котором Паганини превозносит мастерскую Савицкого, тоже реально существует – именно поэтому я включила его в роман (в немецком переводе).

Согласно специализированной литературе, именно Жан-Батист Вийом первым создал копию скрипки Паганини, которая носила имя «Пушка». Однако скрипичный мастер Карл Николаус (фон) Савицкий изготовил свою копию на пять лет раньше, хотя этот факт долгое время оставался неизвестным, поскольку его мастерская, хотя и пользовалась уважением, не могла сравниться по известности с крупной парижской мастерской Вийома, ориентированной на международный рынок. Имя Савицкого долгое время не занимало в профессиональной литературе того места, которое заслуживает сегодня, хотя уже в 1835 году на первой Венской выставке промышленных товаров он представил жюри шесть своих скрипок и получил серебряную медаль за копию скрипки Паганини, датированную 1829 годом. Сегодня этот инструмент находится в частной коллекции в Америке.

О жизненных обстоятельствах исторического скрипичного мастера Карла Николауса (фон) Савицкого, родившегося 8 декабря 1792/93 года в Станиславе (Галиция) и умершего 13 октября 1850 года в Вене, известно немного. Он происходил из дворянской семьи землевладельцев, и во время моих исследований в «Альгемайне Винер Музик-Цайтунг»[38] за 1843 год я обнаружила упоминание, что он посещал гимназию во Львове и жил у местного скрипичного мастера, получая там кров и питание. Так он познакомился с ремеслом и после окончания школы решил поступить в обучение в Вене к Францу Вернеру и Францу Гайсенхофу, который был первым венским мастером, последовательно работавшим по моделям Страдивари. Работы Савицкого представляют собой точные копии Страдивари: все детали, включая оттенки лака, были им скрупулёзно воспроизведены.

Разрешение работать в качестве скрипичного мастера Савицкий получил в 1823 году. В кратчайшие сроки он завоевал отличную репутацию не только как изготовитель скрипок, но и как мастер по ремонту. До сегодняшнего дня ремесло изготовления скрипок почти не изменилось. Если бы Савицкого поместили в мастерскую XXI века, у него не возникло бы проблем с использованием имеющихся инструментов – разве что он не узнал бы наждачную бумагу, предпочтя ей скребок, который используется и по сей день. Особенно при изготовлении высококачественных инструментов скребок в руках мастера остаётся незаменимым. Кроме того, он удивился бы электронным измерениям, с помощью которых пытаются вывести формулу идеального звучания скрипки. Он также заметил бы, что готовые детали, такие как гриф, завиток, струнодержатель или подставка, теперь можно приобрести, тогда как раньше он изготавливал их вручную – хотя и сегодня не каждый мастер прибегает к этому во всех случаях. Однако при изготовлении завитка удобная ленточная пила теперь заменила лучковую или рамную пилу – это единственный этап работы, где за последние триста лет появились современные технологии. Многие скрипичные мастера по-прежнему гордятся тем, что изготавливают скрипку полностью своими руками, и клиенты ценят это.

Среди знаменитых клиентов Савицкого были такие выдающиеся скрипачи, как Анри Вьётан[39], Генрих Вильгельм Эрнст[40], Уле Булль[41] – и, конечно, Никколо Паганини.

Слава Паганини как «скрипача дьявола» опередила его приезд в Вену: ещё до того, как он дал там хотя бы один концерт, его встречали как суперзвезду – вокруг него возник настоящий «хайп», как сказали бы сегодня, который, конечно же, коммерчески эксплуатировался торговцами и купцами с помощью всевозможных сувениров. Его портреты печатались всех размеров, а там, где изображение его лица было невозможно, для продвижения продаж использовали одно лишь его имя. Были конфеты «Паганини», хлеб «Паганини», леденцы «Паганини», пуговицы, коробки для сигар, медали, шляпы и многое другое. В биографии Паганини, опубликованной Юлиусом Максом Шоттки в 1830 году, упоминается, что только за время пребывания музыканта в Германии было продано несколько сотен тысяч его портретов.

Одновременно слухи о его персоне будоражили общественность. Виртуоза в открытую называли «колдуном», «порождением Сатаны», «союзником дьявола» и награждали прочими подобными эпитетами. То же касалось слухов, что он убил свою возлюбленную, за что сидел в тюрьме, и что знаменитая G-струна его скрипки сделана из ее кишок, благодаря чему он может играть с невиданным мастерством, заключив сделку с дьяволом. Даже «Венский театральный обозреватель» в номере от 5 апреля 1828 года намекнул на этот слух, что побудило Паганини 10 апреля опубликовать опровержение. В романе он рассказывает Софи известную нам историю о том, как он был ненадолго арестован, со своей точки зрения.

Софи регулярно навещала Паганини в Траттнерхофе – месте, где он действительно жил во время своего пребывания в Вене. В то время Траттнерхоф считался архитектурным чудом, способным вместить до шестисот человек. Упомянутый в романе скандальный случай с разбойником и убийцей Северином Ярошинским действительно произошёл здесь 13 февраля 1827 года – примерно за год до того, как Паганини поселился в этом доме, – и вызвал бурю обсуждений в венской прессе.

Вольфганг Амадей Моцарт также жил в Траттнерхофе, о чём свидетельствует его письмо к отцу: «Остановился в доме Траттнера, вторая лестница, третий этаж». Здесь же в 1784 году родился его сын Карл Томас.

Старое здание Траттнерхофа было снесено в 1912 году и заменено двумя новыми корпусами. В доме № 2 до сих пор сохранился патерностер (лифт непрерывного действия), построенный в том же 1912 году. Он лишь немного не дотягивает до звания «самого старого патерностера Вены», но, к сожалению, уже закрыт для публичного пользования.

Никколо Паганини родился 27 октября 1782 года в Генуе, на Виа Пассо ди Гаттамора, 38. Его родной дом, украшенный католической иконой, а позже – мемориальной доской в честь музыканта, был снесен в 1971 году, а на его месте выросли многоэтажные новостройки. Однако во время своих исследований я стояла на узкой улочке, где сохранился небольшой фрагмент старого квартала, и ощутила, как переношусь в эпоху, когда здесь рос будущий виртуоз. Из путевых заметок 1905 года мне удалось найти фотографию его дома, а Чарльз Диккенс, посетивший Геную в 1844 году, оставил мрачное описание города:

С шести лет Никколо начал играть на скрипке, а первые уроки получил от отца – портового рабочего и гитариста. Тот быстро распознал талант сына:

Однако вскоре Паганини стал учиться у профессиональных музыкантов – Джованни Серветто и Джакомо Косты, поскольку отец уже не мог его ничему научить. С возрастом мальчик начал сопротивляться давлению, иногда прогуливая занятия, за которые отец всё равно платил. Но успех не заставил себя ждать: после множества выступлений в церквях в 13 лет Паганини дал свой первый сольный концерт в переполненном Театре Сант-Агостино. С этого момента его карьера стремительно пошла вверх. В 15 лет он отправился в турне по Италии, полюбив путешествия, славу и деньги.

Хотя Паганини иногда увлекался азартными играми и тратил состояние на женщин, к концу жизни, так и не познав настоящей любви, он скопил 2,5 миллиона франков (около 6 миллионов евро по сегодняшнему курсу). В завещании он назначил единственным наследником своего сына Ахилла, а двум сёстрам оставил 180 000 и 120 000 евро (в современном эквиваленте). Даже бывшую жену он не забыл, назначив ей пожизненную пенсию в 3000 евро в год, хотя и не питал к ней больше никаких тёплых чувств.

Многие современники описывали свои личные впечатления от Паганини и его концертов, где он своей необыкновенной и блестящей техникой игры, особенно на одной лишь G-струне, как катарсис, затмевал всё, что было до него. Эти современные источники стали для меня бесценным кладезем информации для этого романа.

Ференц Лист в 1840 году в своём некрологе на Паганини написал пророческие слова: «Я говорю это без колебаний – второго Паганини нам не дождаться. Удивительное сочетание огромного таланта с внешними обстоятельствами, подходящими для блистательного взлёта, останется в истории искусства единичным случаем».

За короткий период между маем 1831-го и мартом 1832 года Паганини, несмотря на ухудшающееся здоровье, дал сто пятьдесят концертов в разных городах Европы. Уже одно это впечатляет, но если представить себе проделанный им физический путь, то становится ясно, что передвижение в карете отнимало у него массу времени, тем более что маршруты его поездок на карте напоминают детские каракули – о продуманном турне в то время не могло быть и речи.

Многие знаменитые современники посещали концерты Паганини, среди них Фанни Хензель (урождённая Мендельсон Бартольди), Генрих Гейне, Иоганн Вольфганг фон Гёте и многие другие. Благодаря их рассказам я смогла составить полное представление о концертных впечатлениях и отразить их в романе. Гектор Берлиоз, французский композитор и музыкальный критик, как посетитель концерта точно подметил: «Паганини обещал невозможное – и осуществлял это». Франц Шуберт после посещения венского концерта в мае 1828 года был уверен: «Я слышал, как ангел пел в адажио Паганини», а молодой Роберт Шуман был глубоко впечатлён: «Когда я впервые услышал Паганини, мне показалось, что он начал с невиданного доселе звука… Паганини – это высшая точка виртуозности».

Мэри Шелли (1797–1851), писательница, прославившаяся романом «Франкенштейн», написала в 1832 году после посещения концерта: «Паганини довёл меня до экстаза. Его неистовство, одухотворённая фигура, экстатический взгляд и звуки, которые он извлекает из своей скрипки, – всё это не от мира сего».

Фредерик Шопен в 1829 году, посетив все десять концертов Паганини в Варшаве, записал: «Паганини – это совершенство», а в знак почтения перед виртуозом написал своё великое произведение «Souvenir de Paganini».

Генрих Гейне, посетивший концерт в 1830 году в Гамбурге, сообщал: «На сцене появилась фигура, словно вышедшая из преисподней. Это был Паганини в своём чёрном парадном костюме. Чёрный фрак и чёрный жилет ужасающего покроя… Неужели это живой человек на пороге смерти, который должен развлекать публику в концертном зале своими предсмертными судорогами? Или это мертвец, восставший из могилы, вампир со скрипкой, который высасывает из нас если не кровь из сердца, то уж точно деньги из кошелька?»

Эдуард Бауэрнфайнд, популярный венский драматург того времени, записал в 1828 году в своём дневнике о выступлениях Паганини в Вене: «После восьмого концерта он уже заработал двадцать тысяч гульденов». Сегодня это была бы сумма около 525 000 евро. И далее Бауэрнфайнд пишет: «Лишь один концерт пришлось перенести, потому что в зоопарке Шёнбрунна впервые показали жирафа, что подняло на уши всю Вену. Ведь жираф для венцев оказался важнее Паганини. Пять гульденов, которые требовал этот концертный корсар, были для меня неподъёмными». Этими словами он, возможно, выразил мнение многих венцев, ведь по сегодняшним меркам входной билет стоил около ста тридцати евро. Примечательно, что во время пребывания Паганини в Вене пятигульденовую банкноту в народе называли «паганинерль».

Всего Паганини дал в Вене четырнадцать концертов и покинул город с 27 500 гульденами, что эквивалентно примерно 720 000 евро сегодня.

Жираф был дипломатическим подарком королевскому дому от губернатора османской провинции Египет и проделал долгий путь. Путешествие заняло четыре месяца: сначала пешком в кожаных башмаках, затем в переоборудованной конной повозке, где вместе с жирафом помещались два смотрителя. Появление жирафа 7 августа 1828 года в Вене и его поселение в перестроенном здании императорского зоопарка Шёнбрунн вызвало настоящий ажиотаж, как описано в романе. От предметов одежды до тортов – всё копировало облик животного, а в продаже, конечно же, появились игрушечные жирафы.

Ахилл Паганини родился 23 июля 1825 года, и с этого дня для Паганини не существовало в жизни ничего важнее сына. Как и в романе, маленький Ахилл сломал ногу и испытывал сильные страдания. Восемь дней и ночей Паганини не отходил от его постели, утешая и успокаивая мальчика, чтобы кости срослись правильно. К концу этой недели сам Паганини рухнул от изнеможения. 28 июля 1828 года в Вене у Паганини произошёл разрыв с матерью Ахилла, Антонией Бьянки. Паганини действительно выкупил у неё совместного сына за 2000 скудо (историческая итальянская валюта), что сегодня эквивалентно примерно 50 000 евро. Год спустя после расставания Паганини пишет другу в Милан: «Когда я познакомился с ней, она была ничтожной певичкой. Я дал ей возможность выступать на концертах. У неё не было даже приличной рубашки, а теперь она владеет роскошным гардеробом, драгоценностями и капиталом. Она отравляла мне жизнь, пока мы были вместе, а теперь, когда я избавился от неё, её единственная цель – очернить меня». В другом письме он добавляет: «Бьянки становилась всё подлее, строя мне козни на все лады. Её алчность к этим 2000 скудо лишала меня покоя, пока однажды вечером она не бросила меня и сына, сбежав в Милан с купленными мною бриллиантами и всеми деньгами. Если услышите её речи – не верьте ни единому слову против. Ахилл мил и красив, он всегда со мной, и только он поддерживает во мне жизнь».

С тех пор Ахилл сопровождал отца во всех путешествиях и стал его голосом, когда Паганини в последние годы жизни потерял способность говорить и стал слишком слаб, чтобы писать. Как и в романе, они понимали друг друга без слов – одного взгляда было достаточно.

Паганини умер 27 мая 1840 года в пять часов вечера в доме номер 23 на улице Рю-де-ла-Префектюр в Ницце – в том самом жёлтом здании, что стоит там до сих пор и куда Софи приводит нас в романе. В ту пору улица ещё называлась Рю-дю-Гувернеман.

Виртуоз приехал сюда, надеясь поправить здоровье. В письме другу, Гектору Берлиозу, он признавался: «Я надеюсь, что здесь моё состояние улучшится. Эта надежда – последняя, что у меня осталась». Сам Берлиоз позднее вспоминал о своём визите: «Из-за болезни горла, которая в итоге свела его в могилу, он уже тогда полностью потерял голос. Если только он не находился в месте, абсолютно лишённом шумов, разобрать его слова (или скорее угадать их) мог лишь его сын».

От чего на самом деле умер Паганини – до сих пор загадка. Современники упоминали сифилис и туберкулёз гортани. Лишь в 2007 году этот вопрос был изучен глубже: прямые потомки скрипача, Стефано и Андреа Паганини, решили наконец раскрыть тайну смерти своего предка, хранимую семьёй веками. К 225-летию со дня его рождения они предоставили исследователям из Гёттингена прядь волос Паганини, считавшийся утерянным слепок правой руки его мумии, а также образец собственной крови – всё это для документального фильма «Тайна Паганини». Целью было также выяснить, страдал ли скрипач от синдрома Марфана.

В медицинских кругах эта гипотеза возникла из-за его аномально высокого роста, узких кистей и стоп, а также непропорционально длинных конечностей – так называемой «паучьей» арахнодактилии, которая при слабости соединительной ткани суставов даёт неестественную гибкость. Это типично для синдрома Марфана и могло бы объяснить его невероятный размах пальцев, недоступный другим скрипачам. Однако даже после генетических исследований потомков вопрос остаётся спорным. Возможно также, что у него был синдром Элерса-Данлоса (врождённая слабость соединительной ткани), что согласуется с его хроническими проблемами с мочевым пузырём и кишечником.

Анализ волос Паганини выявил высокое содержание тяжёлых металлов – следствие лечения сифилиса ртутью.

Чем бы ни был вызван его уход в 58 лет, сам факт смерти стал ударом для его 14-летнего сына. Но хуже было то, что отцу отказали в христианском погребении – и на 36 лет. Такого не придумаешь даже для романа. Одиссея гроба, описанная Софи, – невероятная, но подлинная история. После того как священник Каффарелли выслушал последнюю исповедь умирающего, он заявил, будто Паганини признался в союзе с дьяволом. Никакие доводы не помогли. Колокола не звонили. Священник утверждал, что «по милости Божьей» ему удалось в последний миг заставить заговорить самого Сатану, искусно скрывавшегося от других свидетелей. Поэтому тело «проклятого» не могло осквернить освящённую землю. Даже частные кладбища отказывались его принимать. Дело дошло до папы римского, который поручил разобраться архиепископу Турина. Тот созвал духовных лиц из Ниццы и Генуи, выслушал всех свидетелей – но церковный вердикт остался неизменным: «Нет места сыну Сатаны в освящённой земле».

Последствия были чудовищны: с 14 лет Ахилл вынужден был жить рядом с гробом, где покоилось забальзамированное тело отца. Но это было только началом.

Граф ди Чезоле, давний друг Паганини, взял мальчика к себе, как и договаривались. Вот только гроб в придачу он явно не ожидал. Однако граф быстро нашёл решение: он вызвал врача Жана Ганналя, который ввёл покойному хлористый цинк в вены и артерии, чтобы остановить разложение. Затем Чезоле объявил в газетах о платных показах тела Паганини – намеренно провоцируя скандал, чтобы оказать давление на Церковь.

Но граф не учёл влияния архиепископа: тот запретил газетам писать о «кощунстве», и два месяца в доме Чезоле толпами ходили зеваки – пока городские власти, сославшись на угрозу эпидемии, не заставили прекратить это. Тогда граф поместил мумию в цинковый гроб и спрятал в подвале своей виллы. Вскоре к нему явился англичанин, предложивший «арендовать» тело скрипача для гастрольной выставки по Европе. Граф ди Чезоле, конечно, отказал англичанину, но после того, как его прошение о милости к епископу Ниццы было отклонено, а личное заявление – даже в статусе президента сената Ниццы – не возымело эффекта (в нём граф уверял, что Паганини вырос в глубоко верующей семье, никогда не позволял себе антицерковных высказываний и воспитал сына в религиозных традициях), он начал отчаиваться.

К тому же поползли слухи, будто вокруг виллы Чезоле видели блуждающие огни – приспешников Сатаны, а по ночам раздаются жуткие звуки: мол, неупокоенная душа борется с дьяволом. Граф понял: тело нужно срочно убрать, желательно подальше из города, пока папа не решит, как и где похоронить Паганини. Хотели христианского погребения, но всерьёз обсуждали даже захоронение в неосвящённой земле – для той эпохи немыслимый шаг, – лишь бы Ахилл больше не жил рядом с гробом. Выбрали частное поместье Паганини в Парме, но власти отказали в перевозке.

Тогда граф тайно переправил гроб на лодке к своему необитаемому скалистому острову Сен-Фереоль и спрятал в пещере. Было ли это правдой или лишь хитростью, чтобы сбить любопытных со следа, – теперь уже не узнать.

Четыре года спустя, весной 1844-го, городские власти (по распоряжению короля Сардинии, в чьи владения входила Ницца) наконец разрешили перевезти тело в Геную, где 19-летний Ахилл жил с женой и новорождённым сыном. 22 апреля он получил неприметный белый деревянный ящик: внутри – гроб из орехового дерева, а в нём запаянный цинковый саркофаг.

С этого момента молодая семья жила с гробом в подвале, пока их дом не осадила толпа, а Ахиллу не начали приходить письма с угрозами: «Убери сатанинский труп, иначе сожжём дом!» Каково же было Ахиллу десятилетиями таскать гроб с места на место, подавать прошения Церкви… и всё напрасно.

На свой пятидесятый день рождения он предпринял последнюю отчаянную попытку, спросив у Церкви: «Неужели 36 лет скитаний недостаточно? Пусть отец обретёт покой!» Ответ пришёл неожиданно быстро: Рим готов отменить запрет, но лишь если будет представлено «несомненное доказательство раскаяния усопшего».

«Мы понимаем, как это сложно, – пояснили в Церкви, – поэтому сочтём достаточным знаком, если все гонорары, которые „скрипач дьявола“ якобы заработал с помощью Сатаны, будут пожертвованы Церкви».

Что тут скажешь? У Ахилла, наверное, перехватило дыхание, но, сломленный годами борьбы, он перевёл остатки состояния (по нынешним меркам – около миллиона евро) в церковную казну. И даже после этого ждать пришлось ещё год, пока не пришло разрешение: похоронить отца с церковным благословением, но «из уважения к верующим – в узком кругу, в тишине, желательно ночью».

Так, в 1876 году, через 36 лет после смерти, Никколо Паганини наконец был погребён на кладбище Пармы.

Однако тот, кто думает, что Паганини наконец обрёл вечный покой, ошибается. Семнадцать лет спустя гроб был эксгумирован. В изголовье находилось стекло, через которое можно было увидеть тело, и присутствовавший при этом чешский скрипач Франтишек Ондрачек сообщал: «Лицо покойного виртуоза хорошо сохранилось. Оно выглядит так, будто сделано из гипса. Длинные чёрные локоны ниспадают по вискам и обрамляют бледный лик. Усопший одет в чёрный фрак, на котором прикреплены все награды, полученные им при жизни».

Тот, кто полагает, что на этом всё окончательно завершилось, снова ошибается. В августе 1896 года покой Паганини был вновь нарушен – на этот раз для перезахоронения на новом кладбище Пармы, где ему воздвигли пышный надгробный памятник, так что посторонние могли подумать, будто многолетняя одиссея гроба и борьба за христианское погребение никогда не имели места. Ахилл уже не увидел этой почётной могилы – он скончался за полгода до этого, 15 декабря 1895 года.

Паганини завещал свою любимую скрипку – Гварнери дель Джезу – родной Генуе, распорядившись, чтобы она хранилась там в вечную память о нём и никто больше на ней не играл, как в романе. Чтобы подчеркнуть свою последнюю волю, он передал скрипку в музей без смычка.

К сожалению, уже с 1937 года его завещание начали нарушать: сначала скрипичный мастер Чезаре Канди из Кремоны отреставрировал инструмент, а в 1960-х годах его даже модернизировали, чтобы приблизить к современным стандартам изготовления скрипок. Победители международного конкурса «Premio Paganini», проводившегося с 1954 по 2018 год для молодых скрипачей, также получали право играть на этой скрипке. Кроме того, её куратор Марио Трабукко с 1972 года регулярно исполнял на ней произведения.

Впрочем, в 2004 году одумались и вернули «Пушке» первоначальный вид, вновь натянув жильные струны и изготовив копии исторических деталей (грифа, подставки, колков и струнодержателя). С тех пор инструмент стараются беречь как можно тщательнее, чтобы сохранить его для потомков. Почти так, как хотел Паганини. Почти.

Благодарю:

Стефани Верк, руководителя программы в издательстве Aufbau Verlag, за то, что подарила этому роману дом. Благодаря ей Муза Паганини, облачённая в прекрасный наряд и поддержанная издательской командой, смогла отправиться в мир.

Рашель фон Мюнхов – за внимательную редактуру и блестящее сотрудничество. Перед её профессионализмом я столько раз снимала шляпу, что теперь у меня целая коллекция – хотя я вообще не ношу шляп. Но, возможно, она и в этом меня убедит, ведь у неё всегда находятся самые веские аргументы. К счастью, история Паганини и Софи её увлекла, так что нам не пришлось перекраивать текст, а лишь кое-где его подправить.

Барбару Гшайдер, дипломированного мастера-скрипичника из Бонна, которая вместе со своим мужем Георгом с 1999 года управляет мастерской и ателье. Сначала она взяла меня за руку своей книгой «Секреты скрипичной мастерской» – с атмосферными фотографиями и понятными описаниями – и показала мне удивительный мир искусства создания скрипок. Во время визита в мастерскую я могла наблюдать за её работой и проверять свои знания. Более того, Барбара тщательно проверила рукопись на ошибки (я ведь не была до конца уверена, что случайно не собрала гитару вместо скрипки). Но она осталась довольна мной как ученицей и даже с лукавой улыбкой предложила мне работу в её мастерской. Однако, как говорится, «каждому своё», так что я осталась за письменным столом – а все возможные неточности в книге, разумеется, остаются на моей совести. И снова о шляпе… Перед Барбарой Гшайдер я склоняюсь в глубоком поклоне – в благодарность за её драгоценное время и щедрую передачу знаний. Загляните в её мастерскую: www.atelier-gschaider.de.

Музей скрипичного дела в Миттенвальде – его посещение я горячо рекомендую всем, кто интересуется этим ремеслом. Здесь на двух этажах можно познакомиться с традиционным мастерством почти всеми чувствами: смотреть исторические фильмы, трогать материалы, вдыхать ароматы компонентов скрипичного лака, слушать экспертов и наслаждаться звучанием двухсот выставленных скрипок – настоящее погружение в мир скрипичного искусства! Особенно увлекательна экскурсия в демонстрационную мастерскую, которая открыта по пятницам. На все мои вопросы (а их было немало) я получила подробные и наглядные ответы. Я бы с радостью осталась там ночевать! Виртуальный тур доступен на www.geigenbaumuseum-mittenwald.de.

Анну Мехлер, моего литературного агента, которую я называю «Агент А». Она с огромной страстью помогает моим романам находить правильные издательства – а это не всегда просто, учитывая разнообразие моих идей: лёгкие курортные романы, коварные детективы, путеводители, а теперь (снова) исторический роман. Но для лучшего в мире агента нет ничего невозможного! У неё всегда найдётся для меня время – возможно, она бы даже ночью ответила на звонок, выслушала мой новый сюжет, тут же помчалась в издательство и процитировала бы Джеймса Бонда: «Я и не уходил». Но лучше мне не проверять – а то вдруг она меня встряхнёт, а потом ещё и взболтает.

Доктора Марко Фиорини-Гамильтона, врача, который путешествует по всему миру, но всегда оказывается рядом, когда он мне нужен. Для моих рукописей. Он обожает их «препарировать» и безошибочно ставит диагноз. Однако в этот раз, увидев «пациента», он впервые заволновался: «Почти 500 страниц и такая сложная тема? Дай мне хотя бы четыре недели на лечение». Через неделю он вернул рукопись – без серьёзных операций, лишь с парой пластырей – и остался доволен. И всё это без счёта! Какое счастье иметь такого друга!

Томми и Сару, которые, кажется, были моими друзьями всю жизнь и до сих пор опекали каждую мою рукопись. С удовольствием – ведь Томми радуется как ребёнок, когда находит логическую ошибку, а Сара не стесняется высказать своё мнение, если ей что-то не нравится. Без фильтров и честно. Поэтому они для меня – лучшие в мире тест-читатели и друзья!

Мою маму, которая почти двадцать лет назад не сомневалась и сказала о моей первой рукописи: «Это прекрасно. Её опубликуют». Я сама не верила, но она оказалась права. Ну что ж, мне стоило знать: мамы всегда правы. С тех пор её работа – править меня. Порой я уже ничего не вижу, кроме красных пометок, но такова участь, если твой первый редактор – мама, которая могла бы стать профессиональным корректором. Хвалит она редко – как истинная швабка, она живёт по принципу: «Не ругать – уже похвала». А поскольку яблоко от яблони недалеко падает, мне снова приходится заявить во весь голос: она – лучшая мама на свете!

Кнуда – за его любовь, неизменную поддержку и крепкие нервы, когда он вёл машину по оживлённым улицам Генуи и Ниццы. Цитата: «Эту узкую улицу я не забуду никогда – если это вообще была улица». Благодаря ему я прошла по следам Софи в родном городе Паганини и с замиранием сердца стояла перед его любимой скрипкой в музее палаццо Дориа-Турси. В Ницце Кнуд долго ждал меня под дождём у дома, где умер Паганини, и мы грустно качали головой, вспоминая исторические события, происходившие там. Он сопровождал меня и в Гамбург, терпеливо ожидая, пока я перерою весь архив Государственной библиотеки в поисках документов о Паганини. Этот мужчина – на вес золота, поэтому и кольцо у меня соответствующее.

Моих читателей, которые верно идут со мной сквозь все жанры уже много лет, и тех, кто впервые взял в руки мою книгу и дошёл до этих строк. Если только вы не из тех, кто читает конец сначала – тогда добро пожаловать на первую страницу!

Сина Бервальд, родившаяся в 1977 году в Штутгарте, завоевала признание как автор более двадцати бестселлеров – среди них вы можете встретить как исторические романы, так и путеводители по острову Зюльт. Сина – лауреат премий NordMordAward и Samiel Award, а несколько её произведений вошли в шорт-лист Lovely Books Community Award, крупнейшей читательской премии в немецкоязычном мире. В 2008 году она переехала на Зюльт, взяв с собой два чемодана и множество творческих идей.

Здесь и далее прим. авт. Стаккато (от итал. staccato – «отрывисто») – музыкальный термин, обозначающий короткое, отрывистое исполнение нот, при котором каждый звук чётко отделён от следующего паузой.

Фермата (итал. Fermata – «остановка», «задержка») – музыкальный знак (), обозначающий удлинение длительности ноты или паузы по усмотрению исполнителя или дирижёра.

Траттнерхоф (Trattnerhof) – это историческое здание в центре Вены, построенное в XVIII веке и названное в честь своего владельца, издателя и книготорговца Иоганна Томаса фон Траттнера. Оно играло значительную роль в культурной и общественной жизни города. Здесь находились жилые апартаменты, кафе, книжные лавки и даже концертные залы.

Грабен – одна из самых известных и оживлённых улиц в центре Вены, расположенная в пешеходной зоне между собором Св. Стефана и императорским дворцом Хофбург.

Шеллак (англ. Shellac) – это природная смола, которая выделяется самками лаковых червецов, паразитирующих на деревьях в тропических и субтропических регионах, преимущественно в Индии и странах Юго-Восточной Азии. Эта смола используется в различных областях, включая лаки, изоляционные материалы, в фотографии, а также для производства пищевой глазури и в прошлом грампластинок.

«Мастер». Здесь и далее перевод с итальянского.

«Да, да».

Эфы скрипки – это характерные прорези в верхней деке скрипки (а также альтов, виолончелей и контрабасов), напоминающие латинскую букву «f». Они играют ключевую роль в формировании звука инструмента.

Зал для балов и выступлений в Хофбурге, историческом императорском дворце в центре австрийской столицы.

«На моей скрипке „Пушка“».

«Ну что ж».

«Ахилл! Пойдём!»

«Wiener Zeitung» – это одна из старейших действующих газет в мире, издающаяся в Австрии с 1703 года. Изначально она была официальной газетой Габсбургской монархии, а сегодня сочетает функции правительственного вестника и независимого новостного издания.

«Пойдём отсюда, сейчас же!»

«Погоди, погоди».

«Мой малыш».

«Секунду, секунду!»

«Как же!»

«Демель» (нем. Demel) – знаменитая венская кондитерская, основанная в 1786 году. Это одна из старейших и самых престижных кофеен Австрии.

Башня безумцев, также известная как Narrenturm, в Вене – это старейшее в континентальной Европе здание, предназначенное для психиатрической больницы. Оно находится на территории кампуса Венского университета, и сейчас в нём расположен Музей естествознания.

«Моя „Пушечка“».

«Ну конечно состоится!»

Каденция (от итал. cadenza – «окончание») – это виртуозный сольный эпизод в классическом музыкальном произведении (чаще всего в концерте или арии), где исполнитель демонстрирует мастерство, импровизируя или исполняя заранее написанную сложную пассажную технику.

Ария «Nel cor più non mi sento» является частью оперы «La Molinara» (также известной как «L'amor contrastato»), написанной в 1788 году итальянским композитором Джованни Паизиелло.

Флажолеты (или натуральные флажолеты) – это особый приём звукоизвлечения на струнных инструментах (скрипка, виолончель, гитара и др.), при котором получается лёгкий, прозрачный, свистящий звук, напоминающий флейту (от франц. flageolet – «флейта»).

Тремоло – это музыкальный приём, заключающийся в быстром повторении одного звука или чередовании двух и более звуков.

«Бог мой!»

«Идеально».

«Конец».

«Точка».

Катеху – это натуральный экстракт, получаемый из древесины и коры тропических растений, преимущественно акаций. Использовался как краситель (чёрный или тёмно-коричневый).

«Будь осторожен!»

«Естественно!»

«Приятного аппетита».

«Осторожно!»

«Никак невозможно!»

«Прошу прощения».

Allgemeine Wiener Musik-Zeitung – это историческое музыкальное периодическое издание, которое выходило в Вене в XIX веке.

Анри Вьётан (фр. Henri Vieuxtemps, полное имя – Анри Франсуа Жозеф Вьётан, 17 февраля 1820 г. – 6 июня 1881 г.) – бельгийский скрипач, композитор и педагог, один из крупнейших виртуозов и музыкальных деятелей XIX века.

Генрих Вильгельм Эрнст (нем. Heinrich Wilhelm Ernst, 6 июня 1814 г. – 8 октября 1865 г.) – австро-моравский скрипач, композитор и один из величайших виртуозов эпохи романтизма. Современники считали его «наследником Паганини» за невероятную технику и экспрессивную игру.

Уле Борнеман Булль (норв. Ole Bornemann Bull, 5 февраля 1810 г. – 17 августа 1880 г.) – легендарный норвежский скрипач-виртуоз, композитор и патриот, один из самых ярких музыкальных деятелей XIX века. Прославился не только как исполнитель, но и как популяризатор норвежской народной музыки в мире.