Дорогие мои читатели, перед вами открыта четвертая книга из серии приключений сердцееда и ловеласа, дворянина Владимира Махнева. Предыстория ее изложена в романах «Глаша», «Царство прелюбодеев» и «Блуждание во снах».

В этот раз мы решили не повторять заново довольно объемное предисловие, изложенное в предыдущих романах. Ограничимся лишь кратким пояснением. Если вам полюбилась эта эротическая серия о приключениях Владимира Махнева, Глаши и других её героев, то вы наверняка уже прочитали эти три романа. А если нет, то все в ваших руках.

Добавим от себя лишь то, что в этой, четвертой книге, вас ждут не менее увлекательные приключения уже знакомых вам героев. Коварству обаятельного демона, по имени Виктор, нет предела. И он готовит новые испытания для своих учеников.

Серия этих книг написана в жанре легкого фэнтези, мистики, приключений. Но главным действующим лицом здесь все также остается вездесущий Эрот. И если вы любите этот «легкий и одновременно сложный жанр», тогда вперед! На этих страницах нет места ханжеству. А от себя мы пожелаем вам приятного чтения!

Она проснулась от холода, от холода и странного движения, идущего откуда-то снизу. Обнаженной спины и ягодиц касались упругие и выпуклые волны. Кожа приминалась от прохладного и сильного скольжения – от лопаток к бедру и далее, плотно на живот, катилось нечто мускулистое и влажное. Схожее с каучуковым валиком. Она подняла голову и слабо шевельнула рукой. Пальцы ног уперлись во что-то живое и скользкое. «Господи, как холодно, – медленно подумала она. – Чем бы укрыться?» Она подвигала головой – невидимые волны оживились сильнее. Послышалось шипение. Справа и слева плотным кольцом высилась темная земляная стена. Она осторожно посмотрела вверх. Овал синеющего колодца обрамляла густая трава. Прямо над ней, высоко-высоко, висело ночное небо, покрытое яркими лохматыми звездами. Мертвенные лучи невидимого светила тонкими струями пробивались сквозь бурую бахрому травы.

«Где я? В могиле или на дне ямы?» – со страхом подумала она.

Попыталась сесть. В ответ на попытку незримое ложе еще сильнее заволновалось холодными волнами. Руки и живот опоясали плотные петли. Точно такие же петли шершавыми бугристыми веревками затянули щиколотки и с силой раздвинули ноги. Возле уха раздался мерзкий стрекочущий звук, похожий на звук трещотки. И тут до неё дошел весь ужас того положения, в котором она оказалась. Она лежала в яме, полной змей. Изо рта вырвался слабый крик, но одна из рептилий шлепнулась ей на лицо и скользнула к раскрытым губам. Она не успела вдохнуть, как острый комок оказался в горле. Другая, толстая и скользкая змея, приподняв скуластую морду, взвилась возле раздвинутых ног. Секунда и она вползла в распахнутое лоно…

Дышать стало больно. Боль острым лезвием полоснула чрево. Она ощущала то, как медленно раздвигается ее женское естество. Шире и шире… Раздвигается от движения толстой, непрошеной гостьи. Страх железным обручем стянул голову. Несмотря на холод, она внезапно вспотела и затряслась.

Где-то наверху заухал филин. И какой-то неведомый зверь то ли каркнул, то ли прорычал на весь лес: «Ка-аа-аа-тька! Каа-аа-аа-тька!»

«Пропала Катька», – едва подумала она и потеряла сознание.

Когда очнулась, то поняла, что змеи пропали. А луна теперь освещала яму так ярко, что стали различимы все мелкие травинки и полевые цветы. Екатерина села. Вновь осмотрелась. Отчетливо запахло хвоей, рыхлой землей и ночными травами.

«Какое счастье, что змеи куда-то уползли. А если бы они меня ужалили? Где я? Я шла с Владимиром Ивановичем и другими мужчинами. Поле, танцовщица. А! Потом налетел какой-то вихрь. А далее? Я ничего не помню. Сразу эта яма. За что?» – Екатерина Дмитриевна Худова, мещанка из Тамбовской губернии, обняла собственные плечи и затряслась от плача.

Она плакала горько и безутешно. Ей было жаль саму себя и страшно от этого места, где она очутилась.

«А как же Мег? Куда она делась? Почему она бросила меня? За что?»

Надо было как-то выбираться из этой холодной ямы.

«Почему я голая? Хоть бы рубашку оставили… И где, интересно, я? Может, я на кладбище?»

Все эти мысли пронеслись, словно вихрь, вызвав приступы нового страха. Тело покрылось мурашками. Она утирала слезы прямо грязными пальцами. На зубах появился привкус земли и травы. Кое-как Катерина встала во весь рост. Оказалось, что яма не так глубока, как виделось это снизу. Край ямы заканчивался макушкой женщины. Она вытянула шею и подпрыгнула. Судя по местности, вокруг был обычный сосновый лес.

«Хорошо, хоть не кладбище, – подумала она. – Я так боюсь покойников».

С минуту она постояла, раздумывая.

«Господи, да ведь тоже умерла. Я сама – покойник? Или нет? Глупости какие. Я живая. Я всегда живая. Но почему тогда я боюсь покойников? Дура!»

Ей показалось, что снаружи чей-то противный голос тоже крикнул: «Дура! Дура! Катька дура!»

Рука пошарила по отвесной стене. С узкой стороны земля оказалась довольно рыхлой. Екатерина ступила туда, удержавшись за корягу. Переставила другую ногу, подтянулась и вылезла наверх.

«Какое счастье! Я на свободе».

Она стояла на небольшой поляне. Вокруг простирался темный лес. Где-то вдалеке чарующе пела неведомая ночная птаха. Огромная луна холодным светом освещала каждый куст, дерево и травинку. Царство леса казалось таким тихим, величественным и прекрасным, что Екатерина невольно ахнула. Она присела на корточки. Под ногами расстилался ковер из продолговатых сочных листьев. Капли обильной росы покрывали каждый лист. Она пошевелила рукой. По круглому крапчатому валуну пробежала юркая желтоватая ящерка. Под листьями, в томной колыбели, спали головки лесных ландышей. Целое море ландышей. Они росли не только на поляне, зеленым потоком они переходили под матерые сосны и ели. Она тихонечко сорвала один цветок и поднесла к носу. О, этот тонкий аромат она знала с самого детства. Боже, как хорошо! Может, я уже на свободе? В божьем мире?

Ей захотелось омыться в ночной росе, тем паче, что ее руки и ноги были перепачканы землей. Она с наслаждением упала в зеленый ковер ландышей. Её никто не учил этому. Она интуитивно принялась кататься в холодном море изумрудной росы. Спустя короткое время руки и ноги белели лучше, чем после бани, а мокрые волосы длинными прядями прилипли к узкой спине и плечам. Она погладила ноги, бедра, руки, потрогала маленькую, торчащую от холода грудь, отряхнулась, подобно дикой кошке и ощутила прилив сил. Несмотря на холод, тело сделалось горячим. Жар шел изнутри. Теперь она не просто шла. Ей казалось, она парит, не касаясь босыми ногами земли.

Позади хрустнули ветки. Екатерина оглянулась. В лунном свете пред ней предстал ночной красавец олень. Он был очень высоким и мощным. Узкую морду с угольками темных глаз венчали ветвистые рога. Екатерина немного оробела.

«Интересно, олени нападают на людей?»

Но непрошеный гость почти не смотрел в ее сторону. Постояв некоторое время на поляне, он растворился в кустах.

«И куда теперь? – рассеянно думала она. – Надо попробовать разыскать дорогу. И по ней я непременно выйду к людям. Господи, отчего я не согласилась идти к Махневу? Сейчас бы не плутала тут одна. И главное – где же Мег?»

– Мег! – тихо позвала Екатерина.

Но в ответ лишь слабое эхо раздалось в лесу и потерялось в дальнем конце поляны.

– Мег! – чуть громче крикнула она.

Вместе с эхом с верхушки высокой и толстой сосны сорвалась стая черных ворон. Екатерина вздрогнула и шарахнулась в сторону. На голове снова зашевелились волосы. Ей показалось, что в дальнем конце лунной поляны сгустились ночные тени, и появился силуэт женщины. Тонкий стан, знакомый абрис фигуры, и даже шляпа на голове, а под ней струи чернильных волос. Екатерина бросилась за ним. Силуэт стал быстро бежать меж деревьев, ускользать, и в конце поляны рассыпался в прах.

«Это не Мег, – всхлипнула Екатерина. – Это ночные призраки морочат меня. Или туман клубится, или мне мерещится».

– Мег, почему ты бросила меня? Куда мне идти?

Удивительно, но в конце пути, ровно на том месте, где растаял знакомый призрак, она очутилась перед лесной просекой. Лес предел и отступил. Екатерина вышла на дорогу. Теперь она не парила над травой. Голые ступни кололо от сосновых иголок и шишек. И тело высохло от росы, лишь влажные волосы холодили грудь и спину.

– А в какую сторону я должна идти? Направо или налево? – неизвестно к кому обратилась она.

Луна теперь освещала длинную лесную дорогу. Екатерина застыла в нерешительности. Слабое движение ветра коснулось руки. Ей показалось, будто нечто невидимое тихо промелькнуло мимо и унеслось по дороге, подняв легкий вихрь из песчаной пыли и иголок. Она повернула голову вслед этому движению. В конце дороги вновь проступили тени. Они колыхнулись и сбежались к середине. Тени снова образовали собой знакомый темный силуэт. И силуэт этот качался вдалеке и манил.

«Я пойдуза ним», – решила Екатерина.

Она шла по дороге спокойным шагом, а черный силуэт бежал далеко впереди. Вскоре дорога свернула направо. Показалась каменная дорожка, выложенная мелкими булыжниками. Вокруг дорожки густо рос папоротник, целые заросли папоротника. Сосновый лес сменился дубовой рощей.

Темный силуэт рассыпался в прах. А Екатерина Дмитриевна ступила на холодные и мокрые от росы камни. Босые ноги пару раз оскользнулись. Впереди мелькнул рваный свет живого огня. Ей чудилось, что она уже была когда-то в этом месте. Женщина прибавила шаг.

Дорожка стала шире. Перед лицом вырос высокий каменный забор. Свет шел от двух факелов, закрепленных по обеим сторонам закопченной от времени, дубовой двери, перетянутой железными щитками. В середине двери располагалось маленькое решетчатое оконце.

«Да, я помню это место. Я уже бывала здесь. Во сне. Или то была явь? Там, в замке, у меня была встреча с княжной Грановской. Господи, это же была Мег. Грановская и Мег – это одна женщина. Моя любимая. Как я об этом забыла! Эти вихри, змеи, полеты – все перепутали в голове».

– Мег! – крикнула Екатерина в слуховое окно. – Мег! Я тут!

Ответом была полная тишина. Екатерина толкнула толстую дверь. Как ни странно, она легко отворилась. За дверью простирался небольшой каменный двор, похожий на мешок, а далее шла широкая, закопченная от времени, дверь средневекового замка. Серые стены замка почти до самых окошек-бойниц были покрыты зеленым мхом. Екатерина посмотрела вверх – голова закружилась от немыслимой высоты. Крыши замка она так и не увидела – она терялась в темных облаках. Эти же облака скрыли и круг яркой луны. Теперь свет шел лишь от нескольких факелов.

Екатерина подошла к двери.

«В прошлый раз здесь был швейцар, которого звали Пьером. И еще там был Самсон…»

При воспоминаниях о Самсоне, Екатерина покраснела.

«Господи, ну почему же Мег меня не встречает?»

Она постучалась в массивную дверь. И эта дверь тоже оказалась не заперта.

Все повторялось как тогда, в далеком и муторном сне. Но почему снова этот замок? Может, я опять сплю? Но где? Она попыталась ущипнуть себя за руку. Стало больно. Вдалеке послышались чьи-то тихие голоса. Ровная и неспешная беседа.

Она вошла в гостевую комнату. Массивное медное паникадило в два яруса с полусотней старинных сальных свечей освещало весь зал. Но потолок был так высок, что свет не доходил до широких и мрачных дубовых балок. Казалось, что мгла, разметавшаяся по углам, дышит и курится струйками дыма.

Серые каменные стены, отсутствие портьер и вообще каких-либо тряпок в декоре придавали обстановке несколько суровый вид. Посередине располагался дубовый стол для гостей. Вокруг него горбатыми спинами высились грубо отесанные стулья. Широкие сидения покрывали шкуры диких животных. По полу огромным бурым пятном растекалась шкура медведя. Она вспомнила все: и эту мертвую морду, с открытой клыкастой пастью, и когтистые лапы. Это была шкура исполинского зверя. Коричневый густой ворс озаряло пламя огромного камина. Скорее это был не камин, а просто открытый очаг в два человеческих роста, обрамленный темно-серыми гранитовыми валунами. На противоположной стене располагались и другие охотничьи трофеи: голова кабана, похожего на калидонского вепря, чучела рысей, леопардов и даже саблезубого тигра. Она припоминала детали. Все это она уже видела…

Но главным было другое: во главе стола сидела несравненная Мег в темном облегающем платье из черного кружева. Гладкие волосы были зачесаны и уложены сзади. Мочки ушей оттягивали массивные серьги из темно багровых рубинов. Таким же темным казалось вино в ее хрустальном бокале, которое она неспешно пила. Взгляд бархатистых глаз не был направлен на вошедшую. Она смотрела на своего собеседника. Им был швейцар Пьер. Он сидел по правую руку от ведьмы. Слева от нее восседал Самсон. Оба мужчины были одеты в роскошные фраки, сшитые по моде середины 19 века. Мощные шеи подпирали белые воротнички и полосатые шелковые фуляры. Вся троица выглядела настолько респектабельно, что Екатерина опешила и невольно попятилась. А когда она вспомнила, что стоит перед ними обнаженной, она и вовсе засмущалась и хотела броситься назад. Но дверь позади нее захлопнулась сама собой, а тяжелый засов с грохотом упал в чугунный паз.

Екатерина посмотрела на свои ободранные травой и ветками руки и ноги. В один миг она показалась себе жалкой и нищей замарашкой. Она зажмурилась и вжалась в деревянную дверь.

– Сейчас в тебе заново проснулась Эмма, – услышала она тихий, но властный голос, идущий из глубины зала. – Как я люблю тебя такую – робкую, страдающую, стыдливую… Эмма. Моя Эмма. Meine liebe…

– Мег, пожалуйста, я раздета, – прошептала Екатерина.

– Да? И что? Кого ты застеснялась? Самсона? Так он отлично помнит твое прекрасное тело. Пьера? Он тоже видел тебя в неглиже. А сегодня он допущен будет до большего…

– Мег! Вы сердитесь на меня? За что?

– За что?

– А ты так и не поняла?

– Нет.

– За мысли об измене, meine liebe. Только за мысли. Но накажу я тебя за них так, ровно бы эта измена уже произошла.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Я все объясню. Позже. Пьер дай нашей неженке какой-нибудь плащ. Пусть пока укроется.

Пьер подошел к Екатерине и подал ей черный шелковый плащ, подбитый красным бархатом. Екатерина поблагодарила его и накинула ткань себе на плечи.

– Подойди к столу. Мы нальем тебе хорошего вина. Еды ты пока не получишь. Ты знаешь, худоба и все что с ней связано, еще один, приятный для меня фетиш. Поэтому – никакой еды в ближайшее время. Только вино. Тебе надо выпить. Потому, что потом тебе предстоит нелегкое испытание.

От этих слов госпожи Екатерине стало жарко.

– Садись.

Пьер отодвинул тяжелый стул. Екатерина села. Она робела поднять глаза на Мег. Она ужасно боялась ее, и в тоже время, где-то внутри души, поднималась нешуточная волна возбуждения, связанная с обещанным наказанием.

Гулко булькнуло красное, словно кровь вино, потянуло ароматом старой лозы, приправленным привкусом серебра и меди. Во рту стало чуть кисло, а после солоно. От первого глотка по телу разлилось приятное тепло, закружилась голова. Екатерина впервые решительно посмотрела на Мег. Ей показалось, что сквозь знакомые черты проступил облик княжны Грановской. А потом скулы заострились, и на мгновение она увидела на месте Мег облик волевого, сильного темноволосого мужчины. Воздух вокруг госпожи сгущался, меняя до неузнаваемости ее образ. В какой-то момент над головой ведьмы проступили темные струи. Екатерина пригляделась. Вместо волос, густым и жирным облаком, извивались ленты живых змей.

Екатерина зажмурилась и сделала еще один, большой глоток вина. От этого глотка ей стали слышны странные звуки. Она услышала, как под мощной грудной клеткой бьется сердце красавца Самсона. Она уловила его мужской аромат. Совсем по-другому, но очень приятно пахло от Пьера. Оба мужчины молча пили вино и поглядывали на Екатерину. Теперь ей стало слышно биение сердца и Пьера. Собственное сердце, казалось, стучало возле самого горла и отдавало в задурманенную голову.

– Тебе понравился мой лес? – вывел из оцепенения голос Мег.

– Да, там очень красиво. И эти ночные цветы… Я люблю ландыши.

– Ты пахнешь ими с головы до ног. А еще ты пахнешь страхом… Meine liebe, каждый твой крик в лесу отзывался в моем сердце болью. Болью и тоскою. Но я хотела, чтобы ты кричала и плакала еще громче. Сейчас мы устроим тебе это…

Екатерина поежилась и сделала третий глоток. После этого огонь в камине вспыхнул так, словно туда плеснули керосина, а мертвая шкура медведя ожила и, приподняв клыкастую морду, заревела что есть мочи. Екатерина вскрикнула и чуть не лишилась чувств.

– Довольно. Отведите ее наверх. Пусть ее омоют в ванной и приготовят для экзекуции.

Пьер встал из-за стола, легко подхватил Екатерину на руки и понес ее на второй этаж по каменной лестнице. Перед пьяными глазами Екатерины мелькали закопченные балки старинных стен и потолка. Она все также слышала стук мужского сердца. В одном из узких коридоров Пьер толкнул деревянную дверь. В ней оказалась средневековая мыльня. Большая дубовая бочка стояла посередине небольшой комнаты без окон. Свет шел от сальных свечей. Три, знакомые уже Екатерине женщины, в черных монашеских нарядах, предложили ей помыться. Они долго терли ее разными мочалами, затем, рядом с бочкой, водрузили каменную скамью, на которую разложили разомлевшую от усталости и вина Екатерину. Одна из служанок принесла чугунок, полный каких трав и пахучих снадобий. Эти снадобья были втерты в исцарапанные ноги и руки тамбовской красавицы. Другим, серым порошком, разведенным в молоке, они снова удалили все волоски с ее худенького тела. Затем ее окатили чистой водой и осушили волосы. К ней поднесли старинное овальное зеркало, в тяжелой бронзовой раме. Зеркало светилось золотой амальгамой. И не смотря на множественные трещинки, Екатерина увидела собственное отражение таким прекрасным и юным, что задохнулась от радости.

«Сколько мне сейчас? Похоже, лет шестнадцать… И, похоже, я выгляжу именно так, как выглядела Эмма. Я и была когда-то ей. Как все здесь путается. Времена, облики, голоса. Только души те же».

Служанки накинули на нее тоненькую рубашку и отправили по коридору, указав ту комнату, в которую ей надо было проследовать.

Она зашла в комнату, и вспомнила, что была тогда в ней. Там находилась широкая кровать с высокой периной и бархатным балдахином. Стены этой комнаты были отделаны иначе, чем зал внизу. Деревянные, потемневшие от времени панели, высились с четырех сторон. Искусный резчик ни мало потрудился для их росписи. Здесь были вырезаны непонятные разуму тайные знаки, рисунки и мандалы. Они походили и на знаки древней Кабалы и на египетские иероглифы.

Екатерина подошла к кровати и прилегла на край. Веки казались такими тяжелыми, что она не выдержала и закрыла глаза. Сон охватил ее прекрасную голову. Она не помнила, сколько спала. И не осознавала, сколько вообще прошло времени.

Проснулась она от странного металлического скрежета и постукивания. Екатерина резко открыла глаза и подняла голову. Одна из деревянных стен отчего-то пропала. Растаяла, будто ее и не было. Катерина отчетливо помнила то, что когда она входила в спальню, она была невелика по размеру. От кровати до деревянной стены было лишь расстояние в несколько шагов. И вот, на том месте, где была стена, теперь стоял тяжелый сумрак, от которого тянуло подвальной сыростью. И именно оттуда шли эти странные металлические звуки.

Екатерина села на кровати, поджав босые ноги, и невольно попятилась к изголовью.

Темноту прорезала вспышка живого огня – это зажегся огромный факел, рядом с ним другой, третий. Екатерина увидела то, что спальня, в которой она заснула, трансформировалась в странное и длинное помещение, более похожее на средневековый подвал или застенок. Кирпичные холодные стены потели сыростью. Окон здесь не было. Пол тоже был выстлан камнем. Но самым главным было иное. Вся комната была заставлена пыточными орудиями. Часть из них были открыты, часть накрыты серыми холщовыми тряпками. Посередине стоял деревянный Андреевский крест[1], сделанный в виде буквы Х, с множеством кожаных креплений. Недалеко от креста располагались немыслимые для воображения Екатерины ко́злы, распорки для рук и ног, высокие табуреты, венчающиеся деревянными фаллосами, разной высоты и толщины. Чуть в стороне от Андреевского креста стояло странное кресло, похожее на кресло дантиста, с металлическими желобами для ног. Екатерина Дмитриевна догадалась, для чего предназначено сие кресло. Возле кресла крепился подвижный металлический стол. И на нем лежали… В свете факела Екатерина не смогла подробно рассмотреть все разнообразие диковинного инструмента. Он находился в блестящих кюветах. Но вертикально, прямо на столе, высились иные предметы. Это были дилдо. Разной формы, толщины и длины. Часть из них имела загнутые головки и изуверскую кривизну.

Екатерина невольно охнула.

«Может, сбежать?» – лихорадочно думала она.

– Даже не думай. Лучше смирись. Сейчас я проведу с тобой свою обычную сессию. Чуть более жесткую, чем всегда. Это будет твоим наказанием, – прошептала на ухо Мег.

Тихо, словно кошка, она подсела на кровать, возле взволнованной Екатерины.

– За что? За что вы меня наказываете? – горячечно возразила тамбовская красавица.

– За мысли. Пока лишь за одни мысли, – ответила ей госпожа.

– Какие мысли? – захныкала Екатерина. – Я ни о чем таком и не думала.

– Ты уверена?

– Да!

– А кто собирался пойти в дом к местному красавцу Махневу? Ты уже почти согласилась на его уговоры, если бы не я…

– Да я же просто так. Чаю попить.

– Угу, этот, всем известный Дон Жуан местного разлива, только и мечтал о том, как напоить тебя чаем. Ты дура или претворяешься?

– Я дура… Но простите меня, госпожа!

– Ты не дура, ты просто блудница. И я бы могла закрыть на многое глаза, если бы не совершенно гадкая черта моего характера. Я – большая собственница. И ревнивица к тому же. И если я выбрала себе вещь или человека, то это – только мое. И горе тому, кто на это покусится. Сейчас мой характер стал намного мягче. А пару веков назад я была настолько горяча, что могла запросто оторвать голову у любой из своих игрушек.

Мег усмехнулась и встала во весь рост.

– Ты читала Вольтера?

– Не помню.

– Пора мне заняться твоим образованием. У меня есть роскошная библиотека. Как только ты пройдешь весь обязательный курс у Виктора, я заставлю тебя учиться. Ты только представь, какой хорошей ученицей ты станешь.

– Я неважно училась в школе… – со стыдом призналась Екатерина. – А в том сне, про институт, где вы были Раечкой Грановской, я училась намного лучше. Я помню, как… – Екатерина открыла было рот, чтобы продолжить разговор, но Мег с усмешкой перебила ее.

– Ты сейчас так мило округляешь ротик, забалтывая меня. Ты хочешь отвлечь меня беседой, чтобы я забыла о твоей вине? Не трудись. Тебе не поможет твое наивное красноречие. Твоя риторика гроша ломанного не стоит. Отчего я и сказала, что после уроков Виктора, я заберу тебя к себе на обучение. Ты будешь много читать и много учить. Я просто-таки замираю от вожделения… Ибо каждый твой урок я буду проверять лично. И за малейшую забывчивость или нерадение ты будешь всегда наказана. Как? Поверь, по части наказаний я виртуоз, – тонкие губы Мег расползлись в улыбке. – Ах, как я буду мучить тебя… Сегодня я покажу тебе это… Лишь начало. Да, не дрожи… Ах, да… К чему я вспомнила старика Вольтера? Он как раз говорил о ревности вот что: «Бурная ревность совершает больше преступлений, чем корысть и честолюбие». Представляешь? А еще он говорил, что «Мрачная ревность неверною поступью следует за руководящим ею подозрением; перед нею, с кинжалом в руке, идут ненависть и гнев, разливая свой яд…» Яд. Ты понимаешь? Скажи спасибо, что мои змеи, там, в лесу, не впрыснули в тебя яду. В каждой из них текла моя кровь и дрожала моя ревность. Но, увы, она не притупилась доселе. Сейчас я буду долго мучить тебя… Не до крови. Я не терплю кровь в плотских утехах.

– А может, не надо? Я все осознала, – залепетала Катерина.

Крупные, словно дождевые капли, слезы посыпались градом из ее глаз.

– Иди сюда, глупая. Я потрогаю тебя, – Мег протянула руку и обняла Екатерину.

Тонкие пальцы нырнули под рубашку. Они коснулась гладкого, словно речная галька, нежного, выпуклого лобка. Пробежали по животу и едва притронулись к соскам. Потом снова вернулись к лобку.

– Смотри… – Мег показала блестящую влагу на двух длинных пальцах, увенчанных красными, острыми ноготками. – Ты боишься, но хочешь пыток…

– Нет, нет… нет, – Екатерина некрасиво скривила губы и заплакала еще громче. – Пожалуйста… Вы же помните, как сами спасли меня от Георга и Марселя. Я тогда не выдержала пыток и вылетела прочь из тела.

– Сейчас я не дам тебе вылететь. Я знаю на макушке место, куда стремится вылететь дух. Это место есть на голове или на груди. Если я увижу такую попытку, я заткну это отверстие ладонью. Ты не улетишь… Георг и Марсель – грязные животные. Я же дам тебе познать муки изысканные, тонкие и острые.

– Пожалуйста… Не надо.

– Пока ты спала, я приготовила для себя маленький сюрприз, – невозмутимо продолжала Мег. – С помощью небольшого заговора, на время, я сделала тебя той, моей кёльнской возлюбленной. Внешне.

– Как? – поразилась Екатерина Дмитриевна.

От удивления она даже перестала плакать.

– Я сейчас все покажу. Ты себя вспомнишь. Ту…

Мег принесла знакомое зеркало в мощной бронзовой оправе, зеркало с золотой амальгамой. Екатерина со страхом заглянула в его золотистый, в мелких трещинках овал. На нее испуганными огромными глазищами глядела юная и хорошенькая Эмма. Карие глаза, словно две спелые вишни, в обрамлении пушистых ресниц, взирали робко, по-детски недоверчиво. Черные пряди упали на белый лоб. И она вспомнила себя. Она уже знала это милое лицо, тонкие руки, глаза. Она помнила это тело. Нынешняя Екатерина была очень похожа на Эмму. Но все-таки они сильно разнились чертами лица. В чертах мещанки Худовой было много тонкости и аристократизма. Эта же девушка, почти девочка, имела более мягкие контуры губ, носа, овалы нежных щек. И глаза. Эти детские глаза. Глаза испуганного олененка.

– Ты вспомнила себя?

– Да…

– Вот такой я тебя и полюбила. Открою тайну: ранее я редко интересовалась своим прошлым. Далеким прошлым. Но ради тебя я подняла из небытия большую часть своих жизней. И оказалось, что та встреча, на Рейне, тоже была не первой. Эмма, у нас еще были жизни. В прошлый раз я начала об этом рассказывать. Но не успела закончить. Я и сейчас не стану. Я сделаю это чуть позже… А сейчас надень это.

Мег достала из – под подушки какой-то темно-синий комок. По виду это было крашеное кобальтом, полотно грубой шерсти.

– Надевай. Это твои синие чулки.

– Зачем? – всхлипывая, спросила Екатерина-Эмма.

– А затем, что эти синие чулки, на фоне твоей белой кожи, снились мне ни один век. Надевай живо. Во время наказания ты будешь находиться в них.

Екатерина развернула два жестких комочка и встряхнула их. Затем, морщась, медленно натянула их на худенькие длинные ноги. Они доходили ей почти до самого окончания бедер, едва не упираясь в обнаженный лобок.

– Возьми подвязки и закрепи крепче. Они не должны спадать.

– Ой, они ужасно колючие! – вскрикнула девушка.

– Ах, какие мы стали нежные всего за несколько веков. Да, это не шелк, и не фильдекос[2]. Это – грубая овечья шерсть. В них тепло в зимнюю стужу, в Кёльне. Не понимаю, какого черта ты именно тогда простыла?

– Я голодная была. Отец Эверт сказал, ничего не есть… – будто припоминая, шептала Екатерина-Эмма. – Ах, я заболела и умерла! – вскрикнула она. – Да, я все помню. И потом я полетела, – радостно отозвалась девушка.

– А вот об этом я не хочу слушать. Я примерно знаю твой маршрут.

– А тетя… Тетя моя не горевала совсем. Она даже обрадовалась. Я помню. Я прилетала к ней и видела, как она жгла мои вещи. Она боялась заразы. В Кёльне тогда многие умирали. А она… Она тут же вышла замуж. Я, похоже, мешала ей… Можно, я сниму эти чулки? Они очень колются…

– Нет! – резкий окрик Мег отрезвил Екатерину-Эмму. – Не сметь, снимать до конца сессии.

Она оттолкнула свою возлюбленную и встала во весь рост.

– Пьер, Самсон, вы готовы?

– Да, госпожа! – послышался дружный ответ двух помощников.

– Ведите ее в экзекуторский зал.

К нашей тамбовской красавице, которая в этот момент путалась в обрывках собственных судеб – между немецкой девушкой Эммой и русской мещанкой Екатериной, подошли двое мужчин. Они были по пояс обнажены. У обоих поигрывали крепкие мускулы, ниже талии на них красовалось тонкое серое трико, делающее выпуклыми гениталии. Екатерина-Эмма скосила глаза на внушительное «хозяйство» одного из них. И невольно поежилась. Вместе с этим она ощутила знакомый жар внизу собственного живота.

– Сорвите с нее рубаху! – приказала Мег.

Самсон подошел к жертве и одним резким движением разорвал тоненькую сорочку на две части. В свете ярких факелов Екатерина-Эмма осталась стоять обнаженной, с зажмуренными от страха глазами. Маленькие груди, увенчанные крошечными розовыми сосками, дрогнули и поднялись кверху. Екатерина покраснела, увидев зоркие и пытливые взгляды мужчин. Руки инстинктивно прикрыли груди и лобок.

– Убери руки! – властно приказала ведьма.

Не открывая глаз, Екатерина-Эмма сжала пальцы в кулачки и опустила их вниз.

– Да… Как давно я мечтала об этом, – хрипло прошептала Мег. – Этот плоский и мягкий живот, выпуклый лобок. Вот только лобок тогда у тебя был черным. Но ради успешности пыток, ради их наглядности, я снова приказала удалить тебе все волосы. Сейчас мне это удобно. Так будет лучше видно все то, что будет происходить с твоей маленькой и трепетной вагиной. Я смогу видеть, как раскрывается твоя розовая раковина – шире и шире. Сегодня я желаю лицезреть все ее возможности… Каков ее предел. Привяжите ее к кресту!

– Подождите, госпожа! Подождите! Если я стала на время Эммой, значит… Значит я еще девственница?!

– Я хотела бы, чтобы было так. Я и замышляла все сделать именно так. Но сие действо я оставлю на будущие сессии. Их будет довольно. Лишение Эммы девственности мы будем смаковать отдельно. От Эммы у тебя сейчас лишь внешность. Внутри ты – похотливая сучка Екатерина, из Тамбова. Приступайте, господа. Привяжите ее покрепче. И для начала, пройдитесь мягким флоггером.

Двое помощников в одно мгновение подхватили Екатерину-Эмму на руки, и словно пушинку, отнесли ее к деревянному кресту. Она и охнуть не успела, как тонкие руки взлетели кверху. Там их закрепили двумя кожаными ремешками. Ремни потолще легли на щиколотки широко расставленных ног. Колени также притянулись к грубо отесанной поверхности креста. Полоски кожи плотно вошли и в верхнюю часть бедер – колючая шерсть легла слишком близко к нежной коже лобка. Худова напряглась и попыталась сдвинуть ягодицы в желании отринуть от себя эту противную ткань. Но тщетно. Она была привязана к кресту и животом. Выпуклые алебастровые ягодицы вызывающе торчали. Она услышала, как легкие каблуки Мег простучали по каменному полу. Ведьма взяла в руки изящный длинный стек, на конце которого был закреплен кусочек кожи. Этим стеком она стала водить по узкой спине девушки, заходя на холмики маленьких ягодиц и слегка раздвигая их.

О, эта тонкая палочка проскользнула в щель и двинулась к предательски ожившему клитору. Екатерина-Эмма чуть не застонала от наслаждения.

Затем на тело обрушились удары мягкого флоггера. Она вскрикнула.

– Какая неженка! Ты уже кричишь от первых ударов? Ты знаешь, что говорил один из моих любимых писателей, Донасьен Альфонс Франсуа де Сад? Он говорил, что «Единственный способ заставить женщин любить себя – это мучить их. Более надежного способа я не знаю».

Но Екатерина недолго кричала. На смену легким и обжигающим, первым ударам, пришло состояние странной органичности всего происходящего. Екатерина-Эмма впала в какой-то зыбкий полутранс. Она словно бы плыла по волнам закипающего наслаждения. После этого ее отвязали и перевернули животом к зрителям.

– О, я так и знала. Если бы ты сейчас могла нагнуть голову, то увидела бы, что произошло с твоими чулками. Они мокры. Это твой сок струиться по ним.

Екатерина и сама это чувствовала. Колючие нити, намокнув, приклеились к телу и создавали дополнительный зуд. Больше всего ей хотелось сорвать с себя эти ненавистные чулки. Она уже почти не открывала глаз. Она поняла, что веки припухли от слез, а вся пыточная комната дрожала в такт мерным ударам. Пламя огня распухало ярким цветком с парящими искрами в искаженных слезами зрачках. Голос ведьмы то был рядом, то пропадал.

Затем она почувствовала, как плетку сменили на другую. Эта била чуть сильнее. Девушка снова застонала.

– Я хочу надеть тебе кляп. Я хочу видеть твои круглые от страха глаза, залитые слезами, и слышать лишь мычание.

После этих слов Пьер принес откуда-то темный кожаный кляп, внутри которого был вшит деревянный шар. Его довольно ловко установили у Екатерины во рту. Теперь вместе со слезами на грудь текли еще и слюни.

Удары продолжились. Но вместо боли она вдруг почувствовала немыслимое желание. Как и предсказала Мег, ее круглое юное личико изменилось до неузнаваемости. Глаза закатились, ноздри расширились, дыхание сделалось прерывистым.

Она снова услышала, как простучали каблуки. Ведьма поднесла полотенце и отёрла от влаги лицо, груди и живот. Один из тонких пальцев нырнул в ужасающе мокрую щель припухших нижних губ.

– Она готова. Сейчас мы посадим ее на первого козла.

Екатерина почувствовала, как ее отвязали от Андреевского креста и вытащили кляп. Девушка рухнула прямо на каменный пол. Все тело было покрыто малиновыми, чуть вспухшими полосами.

– Ты меняешь мои планы. Мне придется многое отменить в программе. С непривычки ты оказалась слабее, чем я ожидала. Я не смогу испытать на тебе и части задуманного. Почти весь арсенал останется не у дел. А как же дилдо, катетеры, шарики, расширители? Ну, ладно. Придется ускорить нашу программу. И заодно, упростить ее. Всему свое время. У нас все впереди. Есть ли у тебя какие-то просьбы в перерыве?

– Госпожа, я прошу вас, снимите с меня эти противные чулки. У меня от них страшный зуд… – взмолилась Худова.

– Как же я их сниму, когда они – часть моего сценария? И потом ты же знаешь мое природное стремление к эстетике. Синее на белом – тонкий изыск. Я даже картину хочу написать в этих красках. Скажем, белая река и синее небо, или синее море и белый парус… Или… Ах, это потом. Ты знаешь, я весьма недурно пишу маслом и акварелью. Лучше я прямо так и нарисую – твой влажный пухлый лобок с чуть приоткрытой розовой щелью и эти синие чулки. А может, я прикрою его волосами. Черными…

– Ну, пожалуйста! Этот зуд взрывает мне голову. Я готова расчесать все до крови.

– Бедняжка! Хорошо, раз ты просишь, так и быть – я разрешаю тебе их снять. На время.

Екатерина-Эмма, еле шевеля руками, стянула с себя ненавистные полоски вязаной ткани.

«Господи, как я это носила тогда? Может, было принято надевать что-то под низ?»

Она не отказала себе в удовольствии почесаться. Но сделала это так, чтобы не привлекать внимания Мег. Последняя стояла в легкой задумчивости и раскуривала длинную трубку. Струйка бурого дыма скользнула через тонкий изрез трепетных ноздрей. Бархатные и темные, словно кипящая смола, глаза Мег казались такими прекрасными и томными. И вместе с тем их взгляд безумно пугал.

– Ты знаешь, твои крики, слезы и слюни настолько растрогали мое сердце, что я стою и думаю о том, как ловчее и продуктивнее продолжить твой урок. Я понимаю, нежность Эммы, но с каких это пор проститутка Худова стала столь ранима? Что с тобой?

Екатерина – Эмма покраснела и отвела взгляд. Подбородок задрожал от обиды.

– Ах-ах, я что-то сказала не так? Помилуй, тебе не по нраву то, что я назвала тебя проституткой?

– Я не была проституткой…

– А кем же ты была? – ведьма запрокинула голову и рассмеялась серебристым и задорным смехом. – Как говорил мой приятель, Джакомо Казанова: «В наше счастливое время проститутки совсем не нужны, так как порядочные женщины охотно идут навстречу всем вашим желаниям». Так? Помилуй, спать с сотнями мужчин, и за деньги, что это, если не проституция?

– Я же не гуляла по улице в поисках мужчин.

– Правильно. Они сами к тебе ходили. Твоя подружка, по сговору, приводила их к тебе прямо домой. Успокойся. Нет ничего зазорного в торговле своим телом. Иные чинуши, берущие взятки и торгующие государственным добром, ничем не благороднее падших женщин. Поверь. Проститутка действует честнее. Она торгует лишь собой, а не казной и людьми. И потом проституция является одной из самых древнейших профессий. В древнем Риме или средневековой Японии далеко не каждая женщина годилась на это тонкое ремесло. Ему обучали. В греческой античности на «продажную любовь» смотрели без лишнего ханжества и предрассудков. Я не стану рассказывать тебе подробно о гетерах. Ты наверняка слышала о них. Их называли «подательницы радости» или «подруги». Они играли огромную роль в жизни греков. Античная литература полна трактатами, посвященными проституткам. Жрицы Афродиты! Киллистрат написал «Историю гетер». Аристофан Византийский, Апполодор и Горгий собрали сведения о жизни ста тридцати пяти гетер, которые прославились у афинян, и славные подвиги которых были достойны того, чтобы о них узнало потомство. А храмовая проституция в Индии? Нет, на мой взгляд, древнее общество было разумнее и честнее, чем нынешнее. А сейчас фарисей сидит на фарисее. Как не вспомнить библейское: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры»? Они всякий раз презрительно морщатся, проходя мимо продажной девки. Правда, далеко не уходят. Свернув за угол, они лезут в карман и готовят свои грязные деньги, чтобы заплатить за продажную любовь. А после того, как купят ее, они снова цепляют на себя привычную личину благолепия.

После длинного монолога Мег, Екатерина смотрела на нее спокойнее и с бо́льшим интересом. Она тихонечко перебралась с пола на небольшой табурет и расположилась на его краю, плотно сжав голые ноги. В ее облике еще сильнее проступили черты Эммы. Она слушала ведьму, и ее пухлые губы были чуточку приоткрыты от любопытства.

– Пьер, налей нашей девочке немного вина. Оно укрепит ее силы.

Пьер подал Екатерине-Эмме пузатый бокал красного вина.

– Пейте, мадемуазель.

Екатерина-Эмма выпила вино большими, жадными глотками. По телу снова растеклось приятное тепло. Заполыхали щеки. Она покосилась на выпуклые чресла Пьера. Самсон тоже сидел напротив и вызывающе поглядывал на нашу несчастную героиню.

– Мы немного отвлеклись на тему, связанную с проституцией, – хриплым голосом продолжала Мег. – Хотя, наши вольные беседы – это не отвлеченность, а скорее расширение горизонтов твоих познаний. Ты помнишь, я обещала тебя учить… Многому. И наказывать. О, как меня возбуждают сами слова: наказание, экзекуция, порка, бичевание, пытка… Ты даже себе не представляешь. А потом, признаюсь, я к тебе испытываю особые чувства. Они замешаны на жутком коктейле из ревности, злобы, любви, многих лет ожидания, отчаяния, безверия и, наконец, счастья обретения. Что… что… – Мег нервно затянулась, подбирая нужные слова. – Что я буду к тебе слишком пристрастна, дорогая. Пойми, на этом этаже нет ангельски чистых душ. Моя любовь и страсть к тебе остры, как лезвие дамасского кинжала, и ядовиты, как яд Черной мамбы. Обычному человеку не понять того, как полыхает мое сердце при виде твоих слез. Слез, полученных от мучений. Когда ты плачешь от боли или наслаждения, в моих старых венах закипает жгучая лава.

Екатерина-Эмма невольно вздрогнула и повела плечами – такими страшными казались обещания Мег.

– Обожаю маркиза Донасьена Альфонса Франсуа де Сада. Признаюсь, мы с ним знакомы и даже дружны. Мы часто вместе обедали под сенью французских каштанов. Вели неспешные беседы. Так вот он говорил, что «сильнейший всегда находит справедливым то, что слабый считает несправедливым», и «не существует ни одного живущего человека, которому не захотелось бы сыграть деспота, если он обладает твердым характером». Он – гений, ты не находишь?

– Не знаю…

– Не знает она! Да кто ты такая, чтобы ставить под сомнение подобные утверждения? Ты должна соглашаться с каждым моим словом.

Екатерина-Эмма испуганно закивала головой и всхлипнула.

– Я подмешала тебе в вино сильнейший афродизиак. Еще пять минут, и ты от желания полезешь на стену. С каким наслаждением я буду заглядывать в твои глаза, которые будут искать выхода из лабиринта немыслимого вожделения.

Не прошло и пяти минут, как наша тамбовская мещанка почувствовала еще больший жар внутри своей вагины. Она продолжала сидеть со сжатыми от страха ногами, но какая-то неведомая сила заставляла их раздвигаться, вопреки ее воле и здравому смыслу.

– Не сжимай ног. Ну, же… Раздвинь их, моя горячая девочка, – улыбнулась Мег.

Екатерина-Эмма покраснела, словно маков цвет, и зажмурила глаза. Ее душа боролась с жутким стыдом и превосходящим по силе желанием.

– Ну! – захохотала Мег. – Раздвинь ноги, блудница. Покажи нам, насколько мокра твоя красота. Ты чувствуешь, как наливаются свинцом все твои губки, а жадный клитор, подобно пробудившемуся после зимней спячки зверю, хочет почесать свою голову? Glans clitoridis[3] для женского организма – самый важный орган. Я знаю, что ты чудовищно хочешь разрядки. Не все сразу. Для начала ты получишь uterus orgasm[4] И не один… Прости, люблю я иногда оперировать латынью.

Екатерина-Эмма пыталась сильнее сжать ноги, но словно какая-то чудовищная сила разводила их в стороны. Ей стало казаться, что на колени легли невидимые глазу железные руки. Эти руки, вонзив когти, сжимали ее острые колени и раздвигали дрожащие от страха и возбуждения ноги. Мгновение, и она не совладала с этой сокрушительной силой. Она внутренне сжалась и выкрикнула нечто непонятное. Горло сжималось от спазмов. Она напрягалась в попытке, сомкнуть слабые колени. Но ее странная борьба не увенчалась успехом.

Мег с любопытством и легкой насмешкой взирала на поединок с невидимым чудовищем, имя которому – похоть. Екатерине-Эмме на секунду показалось, что она увидела это чудовище. Оно было огромно, лохмато и скалилось страшной пастью. Но сильнее пасти тамбовскую мещанку страшил длинный и липкий язык этого зверя. Язык этот стремился лизнуть сердцевину опухшей до невозможности вульвы. Самое ужасное заключалось в том, что борьба эта велась ею против себя самой. Она более чудища мечтала о том, чтобы этот язык принялся ее лизать. Она знала, что гигантская пасть готова не просто прилипнуть скользким жалом, но и проглотить, сожрать её целиком.

– Да! – вдруг выкрикнула Екатерина-Эмма и широко развела ноги.

Она чуть откинулась назад и согнула их в коленях.

– Да, – снова пробормотала она. – Пусть все приапы мира войдут в меня разом! Да! И… лижите, пожалуйста, лижите…

– Ну вот, теперь мы видим, как твоя вагина алкает вторжение. Теперь мы видим, как она течет. Тысяча чертей, я редко видела, столько влаги… Уговорила. Для начала мы посадим тебя на «козла».

– Какого козла? – прошептала Екатерина-Эмма, горячечно облизывая губы.

– Сейчас увидишь какого. Самсон, Пьер, поднимите ее и посадите на первые ко́злы.

Сквозь туман наша героиня разглядела, как мощный Пьер вынес некое подобие тумбы или усеченного бревна с гладким сидением. В середине этой конструкции торчал довольно таки толстый и длинный колышек, выточенный в форме полового члена. Мужчины подхватили Екатерину под колени и посадили ее… прямо на эту высокую тумбу. Она почувствовала, что, не смотря на сильную готовность, этот мощный колышек едва продвинулся в ее нутро. Казалось, что он чрезвычайно толст. Он туго раздвинул все мышцы. Под весом тела он упирался слишком глубоко. Так глубоко, что Екатерина-Эмма застонала от боли… Она закрыла глаза. Стало трудно дышать. Девушка беспомощно взмахнула руками. Чудилось, что страшный кол все дальше и дальше продвигается внутрь ее мягкого лона. Но к боли присоединилось чувство удовольствия и той степени наполненности, о которой она мечтала.

– Ах, о-оо-оо-о…

– Тихо, тихо, – прошептала Мег. – Дыши, дыши глубоко… Станет легче. Сейчас Пьер раскрутит механизм, и наш деревянный шельмец начнет раскачиваться и прыгать внутри тебя…

В самом начале Екатерина-Эмма не увидела, что в бревно, на которое ее посадили, был вделан хитрый механизм. Пьер крякнул позади и стал крутить невидимую глазу ручку. Бревно скрипнуло металлическим неповоротливым нутром. И вдруг наша несчастная жертва почувствовала, что деревянный колышек ожил, стал раскачиваться и дрожать внутри ее тела.

– Аа-аа-аа, – кричала Екатерина-Эмма. – Я-яя-яя-аа-аа-аа-аа.

– Ты-ты! Как тебе мой шельмец? Кстати, этот прибор изобрел один похотливый немец. Он успешно применял его для пыток ведьм. Он не снимал с «козла» своих жертв по десять часов кряду. Женщина успевала получить несколько сильных оргазмов, прежде чем прощалась с жизнью. Не находишь, такую смерть довольно-таки изящной? Простите мне моветон… Но быть зае**ной до смерти – не об этом ли мечтают многие экзальтированные дурехи? Получите и распишитесь. Пьер, прибавь-ка скорости!

Екатерина-Эмма ощутила, как деревянный кол буквально запрыгал и задрожал в таком бешеном темпе, что от этой вибрации ее нутро содрогнулось в болезненном и сладостном оргазме. Таком оргазме, от которого она чуть не лишилась чувств.

– Как ты сейчас прекрасна. Твои ноги подобны двум нежным лилиям. А эти пальчики… Голова твоя упала на плечи. А соски. Твои соски великолепно стоят. В следующий раз я защемлю на них прищепки. И ты сойдешь с ума, счастье мое… Мне даже не пришлось касаться твоего клитора… Какая ты горячая…

Пьер то снижал, то увеличивал скорость оборотов, и через четверть часа Екатерина-Эмма кончила еще раз. Она уже плохо держалась на злодейских «ко́злах» и ей казалось, что она сходит с ума от этой бешеной скачки.

– Это не все. Сейчас с тобой поиграют и мои мальчики. По очереди.

Позади раздался скрип, и деревянный стук. Она поняла, что Самсон подставил невысокую деревянную скамейку. И благодаря ей, он оказался позади женщины. Сильные руки легли на талию и наклонили ее вперед. Пьер прибавил скорость адской машины. Екатерина – Эмма снова задрожала и вскрикнула. Только этот стон оказался громче предыдущих. Она почувствовала, как Самсон вошел в свободное колечко узкой плоти.

– Не-ее-ее – еет!

– Да! – зловеще шептала Мег. – Да! И только когда Самсон закончит, его сменит Пьер. А вот после Пьера, я сниму тебя с «козла». Ты запомнишь его. Навсегда. И даже полюбишь. Смотри, как славно ты кончаешь.

В какой-то момент несчастной показалось, что воздух вокруг нее сгустился. Из углов «пыточной» повалил кобальтовый дым. Каменные стены задрожали и принялись двигаться в такт ударам ее сердца. Сама каменная кладка стала менять свои очертания. Потемневшие от времени кирпичи, подобно костяшкам лото, двигались в разные стороны. Они – то перестраивались в диковинные узоры, то останавливались и со скрежетом выпирали, разбрасывая терракотовое крошево. Ей казалось, что если они перестанут вибрировать и танцевать, то и ее собственное сердце остановится. Позади себя она чувствовала горячее мужское дыхание, прерываемое стонами страсти. Боли давно не было. Все ее тело заполняла какая-то невидимая огненная спираль. Она шла от кончика деревянного фаллоса и заканчивалась макушкой головы. На самом верху она расширялась, раздвигая все пространство вокруг и возводя конические вихри радужного цвета. Иногда радуги темнели, а мужское дыхание позади делалось ледяным. В этот момент ей чудилось, что в ее задние врата входит не мужской член, а все те же змеи, что были с ней в лесу. Они шипели возле самого уха. Она пыталась отмахнуться и ускользнуть. Узкая спина наклонялась вперед, она теряла равновесие и падала в какую-то глубокую бездну. Но вздрагивала от падения, словно во сне. И снова обнаруживала себя сидящей на зловещем скачущем козле. А сильные мужские руки притягивали ее бедра ближе, с силой насаживая на себя.

В какой-то миг ее нежный дух решил покинуть новое тело. Силой воли Екатерина остановила движение огненной спирали, сосредоточилась и легким усилием увела свой зад в сторону от дерзких ударов мужчины. Вся нижняя часть тела вмиг стала чужой и бесчувственной. Она воровато оглянулась по сторонам и тоненькой струйкой стала вытекать из собственной головы. Зловещий оскал Мег предвосхитил ее дерзкую попытку. Ведьма ударила Екатерину по макушке, словно бы возвращая беглянку на место. И сразу же вернулись все ощущения. Еще в большой полноте. А огненная спираль, распоров над головой пространство, снова вошла в женщину, пронзив ее неоновой молнией до самого копчика.

Прошло более получаса, прежде чем, еле живую Екатерину-Эмму сняли со злополучного пыточного орудия. От черт Эмма не осталось и следа. На каменном полу, на грубой льняной простыне, лежала истерзанная Екатерина Дмитриевна Худова. Взмокшие от пота черные волосы прилипли к обнаженным плечам и опавшим шарикам маленьких грудей. Голубоватые тонкие веки плотно прикрывали потухший взгляд. Нос заострился, словно у покойницы. Худые ноги были разведены в стороны и казались безжизненными. Екатерина походила на диковинный экспонат анатомического театра, а не на живую женщину. И только бьющаяся на шее жилка выдавала в ней присутствие жизни.

– Омойте ее, напоите отваром и отнесите в мою спальню, – тихо произнесла Мег. – Кажется, мы чуточку переборщили…

Через час чистая и посвежевшая Екатерина очнулась на мягкой перине в комнате Мег. Стена напротив вновь сделалась деревянной. О страшном пыточном застенке ничто не напоминало. Екатерина приподняла голову. Удивительно, в теле не было боли. Она осмотрела руки и ноги. Кожа сияла белизной и свежестью. Приятная упругость и сила разливалась по всем членам. Спать совсем не хотелось. Единственное, что хотелось Екатерине Дмитриевне – это поесть.

«Господи, как я проголодалась! Кажется, я съела бы целого слона! – подумала она с легкой усмешкой. – Еще недавно мне казалось, что я умру, не выдержав той пытки. Но если бы я так не напрягалась, то получила бы лишь удовольствие. Это глупый страх заставлял меня мучиться в ожидании чего – то, еще более страшного. Мне же не было больно. Наоборот. Эти оргазмы! Господи, я за всю жизнь не испытывала ничего подобного. Да и потом Мег… Она не может причинить мне сильного урона…»

– Ты в этом уверена? – раздался голос справа от нее.

Екатерина посмотрела на говорящую и улыбнулась.

– Что ты улыбаешься? Я мало тебя наказала? – хмыкнула ведьма.

Екатерина мотнула головой.

– Мало?

– Нет. Достаточно… Я больше так не буду.

– Что не будешь?

– Кокетничать с Махневым. Я вообще ни с кем здесь не стану этого делать.

– Да? Как это мило, и главное – вселяет надежду. Но напоследок я решила-таки исполнить твое желание и устроить свидание с твоим избалованным дворянчиком.

– Зачем?! – Екатерина округлила глаза. – Я вовсе не желаю его видеть!

– Не желаешь? Но еще несколько суток назад ты желала. Ты крутила задом в Летнем парке и строила ему глазки. О, я читала все ваши мысли. Вы оба играли в славную игру, игру желаний, мыслей, взглядов. То он мечтал утащить тебя в кусты, то ты ему отдаться!

– Да, нет же!

– Не лги мне!

Мег встала с кровати и обошла ее со стороны Екатерины.

– Госпожа, я же уже раскаялась…

– Я простила тебя, глупышка. Однако урок стоит все же закрепить. Сейчас я перенесу тебя прямо к дому Махнева. Он спит, но ты разбудишь его.

– Но это же неприлично.

– Отчего же? Он приглашал тебя к себе.

– Но прийти самой?

– Тю, какие условности! Неужто это место так подействовала на проститутку Худову, что она перестала сама ходить на дом к клиентам?

– Я не проститутка! – снова обиделась Екатерина.

Её взгляд выражал негодование. В глазах закипали слезы.

– Если человек оступился в одной из жизни, то его будут корить этим все время?

– Какое время? Здесь нет времени, – с усмешкой ответила Мег. – Оставим этот спор на потом. Ты уже пыталась мне что-то доказать. Не стоит… А сейчас ты оденешься, и я препровожу тебя к господину Махневу.

– Ну и ладно. Пусть будет так, как вы хотите. А заодно я вам докажу то, что господин Махнев порядочный мужчина, и он не собирался набрасываться на меня, как голодный на жареную дичь… Господи, как я хочу есть!

– После этого, последнего задания, я тебя покормлю. Если я сделаю это сейчас, то ты осоловеешь и заснешь.

– Я буду надеяться, что меня накормит господин Махнев.

– Ты мне дерзишь? – Мег приподняла бровь. – Хочу рассеять радужные надежды – твой Володя здесь не столь хлебосольный хозяин, каким являлся в своем фамильном поместье. Хотя, полбой, возможно, он тебя все же накормит. Если пожелает.

– Я докажу вам, что он совсем не такой.

– Какой? Он оприходует тебя почти сразу, как только ты переступишь его порог.

– Посмотрим…

Две служанки Мег принесли Екатерине Дмитриевне новый роскошный туалет. Кремовое белье состояло из шелкового тугого корсета на китовом усе, изящной коротенькой сорочки, батистовых панталон с бисквитными рюшами в три ряда и тоненьких фильдекосовых чулочек, обтянувших стройные ноги тамбовской красотки.

– Ах, как ты хороша… – нежно прошептала Мег, когда служанки помогли надеть на Екатерину белье. – Только ножки чуть худоваты. Боюсь, наш Казанова предпочитает более сочных дам.

Екатерина Дмитриевна расстроено поглядела в овальное зеркало.

– Как же им быть не худыми, если меня здесь постоянно морят голодом? – обиженно протянула она. – Ничего, в столице сейчас очень модно быть бледной худышкой.

– Причем тут мода? У каждого мужчины есть свои предпочтения.

Екатерине принесли темно фиолетовое платье, расшитое испанским белым кружевом. Настолько роскошное, что она невольно ахнула, когда увидела себя в зеркале. На нее смотрела высокая и стройная красавица с черными глазами, прикрытыми сенью длинных ресниц. Черты узкого лица казались настолько свежими и юными, что Екатерина подумала о том, не внесла ли Мег снова в нее облик юной Эммы?

– Не удивляйся, Эмма часто будет проступать в тебе, ибо мы потревожили пласт ее жизни. А вообще привыкай – здесь, в царстве Виктора, все женщины выглядят красотками. Молодыми красотками.

– Даже если они почили в девяносто лет?

– Да, даже если так…Старушка уже через неделю обнаружит себя в зеркале 20-ти летней юницей. Нынешний воздух действует лучше молодильных яблок. Нет, конечно, бывает и то, что патрон крутит часами, но все эти игры, как правило, временны. Если и состарилась, то к следующей луне снова помолодела. Виктор наш – большой гуманист и любит все красивое. Особенно красивых женщин. Ну, хватит болтать. Как тебе мой выбор? По-моему, фиолетовый – твой цвет. И это кружево… Оно роскошно. Ты так узка в талии… Мой бог… Да, Махнев точно обалдеет!

– Ну, зачем я к нему иду? – робко запротестовала Екатерина Дмитриевна и уронила тонкие руки. – Позвольте мне остаться с вами? Я… я полюбила вас. Мег, кроме вас мне никого не надо.

Узкая ладонь потянулась к руке ведьмы.

– После поговорим о чувствах. Сейчас я хочу довести дело до конца. Ты сама мечтала об уединении с нашим главным красавчиком, и ты его получишь!

– Но…

– Никаких «но»! Сейчас придет мастер куафюры и слегка завьет твои локоны. Должна же ты предстать пред Махневым в полном соответствии. Сделаем ему роскошный подарок.

– Как я поняла, вы станете за всем наблюдать?

– Ты правильно поняла.

– Мег, это – жестоко. Я совсем не знаю, как себя вести в подобном случае.

– А веди себя так, как хотела вести несколько дней тому назад, когда ты почти согласилась пойти к нему домой. А можешь вести себя так, как вела в Летнем саду. Не с ним ли ты мечтала об уединении за боскетной стеной?

– Я была глупой… Это по привычке.

Мег в ответ только рассмеялась.

Через полчаса темная карета, на козлах которой покачивался широкоплечий Пьер, привезла Екатерину Дмитриевну к воротам дома Владимира Махнева. Возница спешился. Мег сидела в темном чреве бархатного салона и наблюдала за смущением своей ненаглядной пассии. Последняя на протяжении всего пути несколько раз умоляла ведьму простить ее, глупую, и не везти на рандеву к Владимиру Ивановичу.

– Мег, пожалуйста… – робко канючила Екатерина.

Несколько раз она пыталась обсыпать поцелуями холодные руки ведьмы. Но та отстранялась с легкой усмешкой.

Когда Екатерина Дмитриевна разодетая в изысканное платье, шляпку в тон, с уложенными в локоны черными волосами, стояла возле ворот дома Махнева, она услышала за оградой странный рык и шипение.

– Мег, вернемся. Там, за оградой, сидят чудовища. Сквозь узкий просвет я увидела одного из них. Они разорвут меня.

– Горгульи? – усмехнулась Мег.

И не говоря лишних слов, она как-то странно свистнула. От этого свиста у Екатерины заложило уши. А когда заложенность прошла, то она услышала, как невидимые монстры пришли в состояние паники и порскнули в глубину обширного двора. Входная дверь со скрипом отворилась, и в свете луны на крыльце показалась мужская фигура.

Махнев был одет в легкие штаны, заправленные в высокие кожаные сапоги. Тонкая батистовая сорочка с расстегнутым кружевным воротом открывала пленительной красоты торс. Владимир Иванович выглядел сонным – всклоченная шевелюра русых волос была не причесана, легкая небритость покрывала красивые скулы, серые глаза припухли ото сна. Он вышел на крыльцо и сладко зевнул. Растерянный взгляд уставился на ворота, в которые робко стучала Екатерина Дмитриевна. Владимир сбежал по ступеням и распахнул калитку.

Екатерина посмотрела вокруг себя – Мег исчезла. Екатерина одна стояла пред калиткой дома Владимира и бессмысленно смотрела на нашего героя.

– Катенька, вы? – обрадовался Владимир. – Вот не ждал, не гадал. Какими судьбами? Вы и у меня?

Было видно, что Владимир Иванович жутко рад. Раз от разу тамбовская мещанка Худова все больше хорошела. Сейчас она стояла возле дома Владимира в великолепном платье. Такие платья можно было встретить лишь на балу, в Екатерининском дворце, или на выставке, в Париже. Тонкий стан был затянут в изысканную ткань лилового оттенка. Белоснежное кружево слегка люминесцировало при лунном свете. Узкий овал хорошенького лица казался таинственно прекрасным. Екатерина мило смущалась и теребила ажурными пальчиками, одетыми в тонкие перчатки, ручку кожаного ридикюля.

«Господи, в этом мире каждая фемина настолько божественна, что я всякий раз теряю дар речи», – подумал наш герой.

– Катенька, как я рад! Что мы тут стоим? Пойдемте в дом! Вы тогда так неожиданно исчезли, испарились в каком-то вихре. Я все время думал: что с вами сталось?

– Вы, правда, думали обо мне? – севшим голосом поинтересовалась Екатерина.

– Вы еще спрашиваете! То, странное поле… Наша прогулка, и ваше таинственное исчезновение. Я даже спать нормально не мог.

Он взял ее под руку и провел в дом. Пока Екатерина Дмитриевна оглядывала убранство уютного жилища Махнева, сам собой разгорелся камин. Дрова по-домашнему потрескивали.

– Вы, наверное, спали, а я вот так, как снег на голову… Без приглашения.

– Что вы, Катенька! Я безумно рад. И готов ради вас и вовсе не спать. Проходите и чувствуйте себя как дома. Садитесь. Он пригласил Екатерину Дмитриевну за длинный обеденный стол, располагавшийся подле камина.

Махнев страшно удивился тому, что как только он четко подумал о бутылке хорошего вина, как она тут же материализовалась. Всполохи огня отражались на ее темном, чуть запотевшем боку. Серая этикетка с сургучом говорила о том, что вино довольно старое. Радужным светом играли грани двух высоких хрустальных бокалов.

«Неплохое начало», – едва подумал он, как рядом с бутылкой появилось огромная ваза со спелыми фруктами, горячие булочки, масленка с желтым кругом свежего масла, икорница, полная черной, с бурым отливом, серебристой икрой. Тут же, словно из воздуха, появись пряженцы с мясом, тарелка с сыром и два судка с галантиром из дичи.

– Екатерина Дмитриевна, – обрадовался хозяин, – чем богаты, тем и рады. Прошу вас к столу-с!

– Благодарю, Владимир Иванович! Но право, я не голодна. Я буквально недавно обедала, – невнятно пролепетала Худова.

– Даже если вы не голодны, то хотя бы за компанию. Я прошу вас отведать моих угощений. Хоть немного…

Екатерину не пришлось долго уговаривать. В плену этикета она безбожно лгала о том, что сыта. На самом деле, ей казалось, что она не ела целую вечность. Она с удовольствием присела на уютный деревянный стул и придвинулась ближе к столу.

«Патрон, я могу вас мысленно поблагодарить! – подумал про себя Владимир. – Вы сегодня щедры, как никогда. Надо мне почаще дамочек приглашать. Глядишь, и самому голодать не придется».

Владимир налил бокал душистого вина и поднес его к носу.

– Какой, однако, прекрасный букет! Вы не находите?

Он наблюдал за тем, как Екатерина Дмитриевна, опустив долу длинные черные ресницы и сделав сосредоточенную мину, уже отпивала вино большими глотками. Токая шея с выпущенным на волю темным завитком нежно шевелилась.

«Как жадно она пьет! Я помню, как она ела пирожные… Должно быть она ненасытна всюду. Ненасытна и жадна до плотских утех».

Небольшой жизненный опыт подсказывал ему, что женщины с хорошим аппетитом, как правило, были неистовы и в постели. Если женщина умела вкусно есть, она была и необыкновенно страстной. Он искоса поглядывал на Екатерину Дмитриевну и с наслаждением наблюдал за тем, как пахучий кусочек пышной булки, щедро смазанный маслом и икрой, проследовал в небольшой, но жадный рот. Он видел, как Екатерина Дмитриевна жмурится от удовольствия. А ее маленький и розовый язычок слизывает с губ несколько икорных зерен.

«Мой бог, она чертовски привлекательна! Какие глаза, тонкий нос… Кружево лифа скрывает маленькие трепетные груди. Я посажу ее прямо на себя. На свой вздыбленный х*й. До конца. Я хочу, чтобы она вскрикнула и закатила в истоме карие глаза. Она будет брыкаться, а я стану удерживать ее…»

Екатерина Дмитриевна действительно ела с большим аппетитом, презрев все словесные реверансы, приличествующие длительной трапезе и светской беседе, сопровождающей оную трапезу. Она была настолько голодна, что ее собственный организм заставил ее забыть на время о приличиях. С таким же аппетитом она проглотила румяный пряженец, промакнув губы платком, вновь глотнула вина и приступила к галантиру.

– Екатерина Дмитриевна, я безумно рад, что вы, вот так вот запросто, пришли-таки ко мне в гости. Я так давно мечтал об этом… – он не готов был признаться самому себе, что внезапный приход Худовой вырвал его из глубокого сна.

Гостья на время перестала есть. Она отодвинула от себя судок с начатым галантиром.

– Понимаете, Владимир Иванович, я собственно, вовсе не собиралась к вам идти … Вот так. Ночью.

– Помилуйте, дорогая Катрин. Да, если мы будем придерживаться законов местных суток, то непременно одичаем. Вы знаете, ночи тут длятся порой неделями, а то и дольше. Так что же: все это время мы должны лишь спать? При такой-то чудной луне как раз самое время гулять, общаться, встречаться, любить друг друга.

При упоминании о любви, Худова вздрогнула.

– Вы знаете, Владимир Иванович, я уже вполне сыта. У вас очень вкусная кухня, и уютный дом. Я, право, зашла к вам лишь потому, что вы тогда настойчиво меня приглашали. Но я побуду у вас еще немного и, пожалуй, пойду домой. На самом деле, уже поздно!

– Да, полно вам. Расскажите, где вы были все это время? Куда исчезли так внезапно? Мне вообще кажется, что с вами здесь произошло нечто таинственное, отличное от всех нас. Не стесняйтесь меня, доверьтесь. Я прошу вас, – Владимир взял женщину за руку.

Она невольно напряглась и опустила голову. В душе Екатерины Дмитриевны шла невидимая борьба: с одной стороны, она ужасно хотела довериться Владимиру. Он был настолько хорош собой, и глаза его смотрели ласково и доверительно. Екатерине казалось, что если он обнимет ее, она выложит ему все начистоту. Ей хотелось крепкого мужского плеча. Плеча такого же земного человека, какой была она. С другой стороны, она помнила наказ Мегиллы о том, что в этом царстве нельзя доверять ни одной душе. Помнила она и том, что Мег обещала быть рядом, рядом всегда. И сейчас она наверняка слышит не только их с Махневым диалог, но и сами мысли взбалмошной Катьки.

– Катрин, – Махнев вдруг быстро поднялся и обнял женщину за худенькие плечи. – Иди ко мне. Иди ко мне, милая. Сейчас я отнесу тебя в спальню. Не бойся меня. Я прошу! Ничего не бойся.

Он наклонился к ней и принялся нежно целовать ее губы.

«Он точно демон, – едва подумала Екатерина. – Разве хоть одна женщина может устоять против его обаяния? Нет такой. Мег прекрасно знала об этом. О, эти теплые и сильные руки. А губы? Его поцелуи сводят с ума. Будь что будет! Я безумно устала от всех этих игр…»

Владимир подхватил на руки Екатерину и, словно пушинку, отнес ее по лестнице в собственную спальню. Он посадил ее на чуть примятую от сна и разобранную кровать.

– Подождите, Владимир. Нам нельзя… – слабо сопротивлялась Худова.

– Кто тебе это сказал? Я давно хочу тебя, с того самого момента, как увидел тебя в классе у Виктора. Ты настолько прелестна, что уже тогда я мысленно готов был целовать твои руки и ноги. А эти прекрасные родинки, волосы. Господи, как ты хороша!

– Володя, поверьте, я не могу вам всего рассказать. Мне нельзя. Я верна обещанию… Я не должна, – Екатерина лепетала несвязанные слова, но против голоса разума, все ближе прижималась к Владимиру.

Он принялся довольно быстро расстегивать крючки на лифе – сильнее обнажилась нежная, почти девичья грудь. Екатерина задышала еще глубже. Трепет свечей вальсировал на распущенных темных и прекрасных локонах, молочные плечи манили своей хрупкостью и белизной. В какой-то момент Екатерина стала безотчетно помогать ему. Две стройные ножки, облаченные в фильдекосовые ажурные чулки с множеством рюшей, на подвязках, и панталонах с разрезом в шаге, выскользнули из пышной юбки с небольшим турнюром. Владимир встал на колени.

«Как я обожаю такие панталончики. Их ведь совсем не нужно снимать, чтобы…»

Его поцелуи стали более порывисты. Он развел ее острые колени, ему открылся иссиня черный лобок. Екатерина опустила глаза: «О боже, еще совсем недавно Мег велела удалить там все волосы. Что это? Неужели они снова отрасли? Так быстро? Странно…»

Но Владимира ничего не смутило. Наоборот, он приник губами к ее открытому нежному животу и перешел с поцелуями на лобок. Затем он еще сильнее развел ее колени – его язык прорывался к вожделенному зеву. В полутьме Екатерина заметила, что на нем самом уже не было никакой одежды: между узких бедер покачивался огромный красавец с овальной тугой головкой. Екатерина при жизни очень редко видела столь совершенные по красоте и форме мужские члены. Ей безумно хотелось, чтобы он скорее вошел в нее.

«Сейчас я войду в нашу милую девочку, а после лягу и посажу ее на себя. Я хочу, ощутить ее до конца. Хочу увидеть ее слезы и вы***ть так, как никто до меня… Бьюсь об заклад: у нее не было такого х*я, как мой».

– Владимир, – тяжело дышала Екатерина. – Я вас немного боюсь. Он такой огромный.

Но Махнев не слушал ее, сильно захватывая поцелуем нежные губы. Он не давал ей возражать.

Где-то на периферии сознания, Екатерина вспомнила слова Мег о том, что она не сможет устоять перед обаянием коварного барина.

«Да, я не смогла, – призналась самой себе Екатерина и закрыла в истоме глаза. – А не надо было меня поить и кормить. Может, я опьянела просто? Я – просто человек. У меня нет сил, вечно сопротивляться. Боже, убейте лучше меня дважды. Но…» – она слабо оправдывалась перед невидимым судьей.

Махневский нос уперся в выпуклый лобок. Внезапно она почувствовала, как он отпрянул. Его дрожащая рука прикоснулась к ее сладкому лону, которое давно ждало вторжения.

«Почему он медлит? – подумала она и вся поддалась навстречу, широко разведя ноги. – Ну… Да…Я… Скорее же…»

Но вместо этого она увидела, как Владимир вдруг неловко сел на пол подле нее и ошарашено уставился на пухлый лобок. Его пальцы еще раз прикоснулись к ее промежности. Рука устало опустилась.

– Екатерина Дмитриевна, с вами давно случилось подобное?

– Что? – она порывисто села. – Я не понимаю вас, сударь.

– Катенька, простите, но у вас ее нет…

– Чего у меня нет?

– У вас отсутствует ваша королева – пи*да. Ах, черти! – он фыркнул несколько раз, а потом и вовсе рассмеялся в голос. – Неужели они решили вас наказать вот таким, изуверским способом? Вас, а заодно и меня? Ах, какой ужасный афронт!

Тонкая ладонь Екатерины нырнула к устью волосатого лобка. О, ужас! Прямо под волосами находилось совершенно гладкое и ровное место – без единой складки или углубления. Не было там и заветного отверстия. Там вообще ничего не было. У Екатерины закружилась голова. Она потеряла равновесие, взмахнула руками и упала на кровать.

Владимир решил ее немного успокоить.

– Катенька, дорогая, этот мир коварен сверх меры! Не расстраивайтесь, этот камуфлет с вами не навсегда. Поверьте, здесь все меняется быстрее, чем в детском калейдоскопе.

Обескураженная таким поворотом Екатерина, лишь бессмысленно таращилась на своего любовника. Она хотела ему что-то сказать, но вместо звуков из ее рта отчего-то донеслось слабое шипение. Она успела заметить, что боевое орудие Владимира вовсе не упало. А наоборот, снова налилось тяжестью. Теперь Махнев с большим вожделением смотрел на ее алые губы.

– Может…? Иди ко мне… Иначе он треснет от натуги. Прошу тебя…

Но Екатерина Дмитриевна лишь молча смотрела на него, распахнув огромные карие глазищи. Она давно поняла, что у нее пропал дар речи. Во рту появился странный привкус. Она облизала языком губы. Но Вадимиру показалось, что изо рта тамбовской красавицы мелькнуло раздвоенное жало.

Тело Екатерины свела ужасная судорога, она вся изогнулась в болезненном порыве. Ей показалось, что руки и ноги мгновенно срослись с телом, а голова уменьшилась. Все метаморфозы прошли за считанные секунды. Дрогнуло пространство, запахло чем-то паленым, неоновые искорки пробежались по смятой простыне.

Владимира замутило. Он резко отпрянул от кровати, а когда вернулся, то в ворохе кружевного белья, утопая в остове китового корсета, вместо красавицы Екатерины извивалась огромная черная змея. Ему показалось, что глаза у змеи были крупнее, похожи на глаза человека, и блестели от слез.

– Бедная Катенька… – прошептал он. – Да что же это делается!

Внезапно за окном подул сильный ветер. Темное облако заволокло желтый диск луны, ударил гром, сверкнуло лезвие молнии. Порывом ветра распахнулось окно. В комнату влетала огромная черная ворона и присела на спинку кресла. Махнев попятился от непрошеной гостьи. Кажется, он стал догадываться о том, кто виноват во всех этих каверзах.

– Госпожа Мег, – учтиво обратился он. – Я знаю, что это вы. Не смею вам перечить.

Ворона громко каркнула, сверкнув темным бриллиантом выпуклого глаза.

– Уважаемая Мег, я очень рад, что вы почтили меня визитом в моем скромном жилище. Простите мне мою дерзость. Я лишь хотел вступиться за Екатерину Дмитриевну. Дело в том, что она ни в чем не виновата. Это я, подлец, пытался ее соблазнить. Поверьте…

Но ворона распушила крылья и снова каркнула. Затем она подлетела к змее, лежащей на кровати Владимира, подхватила ее мощным клювом и с шумом вылетела в окно. В небе снова ударила молния, пахнуло дождем и грозой. Но, как ни странно, оросив пол несколькими каплями дождя и оставив ворох жухлых листьев, гроза укатилась куда-то за горизонт. На небе все также сияла огромная влажная луна. Маленькой точкой на фоне луны мелькнул силуэт гигантской птицы, несущей в клюве черную змею.

Екатерина ощущала порывы ветра и страх высоты. Луна укатилась прочь, вместе с тихой летней ночью. Стало холодать, и одновременно светлеть. На небе появилось бледное утреннее солнце. Екатерина даже зажмурила глаза. Она видела настоящий рассвет.

«О, боже! Где мы? Неужто это реальный мир?»

Они опустились ниже. Ворона присела на потемневшее от влаги бревно, открыла клюв и выпустила Екатерину. Екатерина больно ударилась о холодный песок. Рядом вскипали волны свинцового моря. Как только лакированный змеиный бок коснулся земли, к ней снова вернулся родной человеческий облик. Только теперь она была обнажена и тряслась от холода. Бледное тело Екатерины Дмитриевны вмиг покрылось гусиной кожей. Холодный порыв ветра осыпал ее с головы до ног ледяным крошевом. Студеная волна обожгла голые ноги.

– Где мы?

– Мы на западном берегу Сканзы[5].

Мег, скинув птичьи оковы, куталась в черный плащ, подбитый мехом.

– Вот так же, голую, мне тебя привели тогда. Тогда тоже дул сильный ветер с иглами льда…

– Когда? – всхлипнула дрожащая Екатерина.

– Тогда, когда я была сильным воином. Я была мужчиной, и звали меня Ормом, что означало «змей». Я была храбрым воином. Предводителем войска из двухсот викингов. Это было очень давно. В одной из множества прошлых жизней, в восьмом веке. Примерно. Я точно не могу сказать. У нас еще были прошлые жизни, когда ты была женщиной, а я – твоим мужчиной. Но все сразу я не смогу тебе показать. Я без разрешения Виктора, на свой страх и риск, решила показать тебе кусочек лишь этой жизни. Чтобы ты вспомнила меня и… себя… Чтобы ты вспомнила меня, мужчиной. Я была твоим мужем… Хоть и очень недолго. Но была.

Черные глаза Мег, не мигая, смотрели в лицо Екатерины.

– Надень на себя этот плащ и запахнись. И вот… сапоги, – голос Мег звучал хрипло, почти по-мужски.

Екатерина надела высокие мужские сапоги и запахнулась в теплый меховой плащ. Дрожь постепенно унялась. Она вытерла рукавом лицо, мокрое от брызг, снежной крупы и соленых слез. Шмыгнула носом и огляделась. Они стояли на берегу холодного моря. Свинцовые волны ударялись о каменный берег и с шумом откатывались назад. Море казалось серым и бескрайним. Бледное солнце вставало над горизонтом. Его лучи таяли в чернильных тучах. Вдалеке, мрачным исполином, высился каменный утес. Его подножие тоже омывали ревущие волны. Казалось, что море похоже на злобного зверя, швыряющего веер брызг к ногам нечаянных путников и мечтающего сожрать их пенным языком.

– Так встреча на берегах Рейна была не первой? – робко поинтересовалась Екатерина.

– Нет, конечно. Мы давно живем на этой планете. Я, как дух, намного старше тебя. Но мы успели прожить вместе несколько жизней. Совсем недавно мне открылись эти знания.

– Как?

– Очень легко. Я не знала, что это будет совсем не сложно. Раньше я думала, что встретила тебя впервые в облике Эммы. Но после мне открылось и иное.

– Ты и сейчас мужчина?

– Нет, глупая. Вот уже множество воплощений и меж ними, я нахожусь в теле женщины. Хотя, ты знаешь и чувствуешь, насколько все это условно.

– Мег, вы сейчас говорите от имени мужчины?…

– Я привела тебя сюда, на Сканзу, где я им была. Позже я покажу тебе и другие наши жизни. Не все сразу. Сейчас, ты как дух, находишься на временном исправлении. Поверь, мне это смешно, ибо ни один твой поступок я не считаю ошибкой. А воспринимаю их как твой уникальный опыт. Но мы играем в игру, придуманную не нами. И я не смею ее отменять, ибо не имею на то полномочий. То, что я сейчас говорю, ты не должна пока знать. После ты забудешь о моих откровениях. Сразу, как мы вернемся. Ибо не все знания ты имеешь право получать… До времени. Но об этом, коротком экскурсе в прошлое, ты будешь хорошо помнить.

– Мне кажется, что я вспоминаю этот берег. Я уже стояла на нем.

– Да, ты уже стояла на нем, когда ждала мой корабль. По сути, мы были лихими разбойниками, совершавшими набеги от берегов Сканзы к берегам Винланда, Биармии и Северной Африки. Порой мы были жестокими и часто грабили те народы, которых покоряли. Мы убивали мужчин, а самых красивых женщин мы забирали в плен. Ты была дочерью одного из кельтских вождей. Твой отец тоже был убит в бою, а тебя, четырнадцатилетнюю девочку, и двух твоих сестер мы забрали с собой. Ты уже тогда была прекрасной зеленоглазой красавицей, с огненно рыжими волосами и очень белой кожей. На твоем лице ранней весной загорались веснушки, а яркие губы были похожи на бруснику. Мне самому было тогда девятнадцать. Я была высоким и черноволосым юношей. И не было во всем племени воина сильнее меня. К тому времени у меня уже было несколько наложниц. Была и невеста. Ее звали Тордис. Я должен был заплатить ее отцу богатый выкуп и жениться на ней. Но все пошло иначе. Когда я впервые увидел тебя, я потерял голову. Уже на корабле, когда мы плыли нагруженные товаром и сокровищами, я не отходил от тебя ни на шаг. Когда наш корабль причалил к родным берегам, я увел тебя подальше от своих собратьев. Сначала ты ненавидела меня и кусалась, словно дикая рыжая кошка. Мы боролись с тобой, и в этой борьбе я сорвал с тебя остатки одежды. Ты лежала на берегу моря, голая и беззащитная. Дул такой же холодный ветер, как и сейчас. Ты смотрела на меня ненавидящим взором. Я дал тебе кинжал, чтобы мы были на равных. Ты хотела вонзить его в меня, но порезала себе руку. Я смеялся, видя твою беспомощность. А потом ты устала бороться и упала на песок. Я подошел к тебе. Ты плакала. Я забрал нож и обнял тебя. Я взял тебя на руки и принес в свой поселок.

Мег махнула рукой.

– Моя семья жила там, на вершине утеса. Нужно ли рассказывать о том, что мои родичи были настроены против моей женитьбы на тебе. Не говоря уже о невесте, Тордис. Она была сильной и красивой девушкой. Но, увидев тебя, для меня перестал существовать весь мир. Весь мир я бросил к твоим бледным ногам, моя кельтская королева.

– Я начинаю вспоминать… – задумчиво проговорила Екатерина. – Вот сейчас я отчетливо вспомнила собственные волосы. Да, я была рыжая. И мой отец был рыжим. Зачем твои воины убили его? – Екатерина развернулась. Ее карие глаза внезапно позеленели.

– О, ты и тогда много раз задавала мне этот вопрос. Я просил у тебя прощения. Это была война. И законы войны суровы.

Внезапно Екатерина вырвала руку из руки Мег и упала коленями на мокрый песок. Темные волосы закрыли ее лицо. Мег немного опешила и отошла в сторону. Екатерина внезапно выпрямилась как струна и забормотала что-то несуразное. Ее глаза все также полыхали первобытной зеленью.

– Что с тобой?

– Мор-ри-ган! – вдруг зловеще прошептала тамбовская красавица. – Мор-ри-ган!!!

– В тебе проснулся кельтский дух…

– Мор-ри-ган! Дайте мне острый нож. Разведите огонь!

Откуда-то, из-под полы длинного плаща, Мег достала острый кинжал и кинула его в руки обезумевшей Екатерине. Та зашептала что-то несуразное, поблескивая первородной зеленью глаз. Она принялась чертить на песке ножом какие-то рунические знаки и соединять их линиями и неведомыми символами.

– Любовь моя, что ты делаешь? – осторожно поинтересовалась Мег.

– Я должна спасти себя и нашего сына. Они уже близко! Я слышу их шаги. Их факелы горят, подобно огненной змее. Их много… Скоро Селена уйдет с небесного купола. Я должна успеть до рассвета. Я должна оградить себя. Меня хотят убить! Орм, любимый, спаси меня! Сын… – Екатерина странно захрипела, а потом поднялась. Её тело задрожало в судорогах дикого танца. Танца, похожего на пляску безумной.

– О, да! Я помню эти твои заклинания, – медленно проговорила Мег. – Ты часто это бормотала по ночам. Ты призывала на помощь своих богов.

– Меня звали Эной… Я вспомнила. Это означало – «огненная». Эна! Такое имя мне дал отец. Я все вспомнила. И эту скалу. Ну почему? Почему ты не успел? Почему ты не спас меня и сына?

Мег смотрела на изменившуюся в лице подругу. Смотрела с широко раскрытыми глазами, полными слез.

– Прости меня, Эна. Я не успел тогда. Я опоздал на два дня. Когда я приплыл, тебя уже не было в моем доме. Мне сказали, что ты сбросилась со скалы. Но я не поверил. И позже я подверг Тордис пытке. Она не выдержала ее и призналась, что вместе с братьями и сородичами сбросила тебя со скалы. Она не простила мне измену и нашу любовь.

– Ну почему тебя так долго не было? Я должна была родить. Сына…

– Это был мальчик?

– Да…

– Зря я притащила тебя к этому берегу. Я – сумасшедшая. Зачем я разбередила все это? – Мег обняла плачущую Екатерину. – Девочка моя, прости меня. Я не смог тебя защитить.

– Мне было больно и холодно, – исступленно шептала Екатерина Дмитриевна. – Твой морской зверь, это ненавистное холодное море, утащило меня в свою пучину. Я ненавижу это море. Будь оно проклято! И прокляты те люди, которые убили меня и сына в моем чреве.

– Поверь, они не прожили долго. Я приказал истребить весь род Тордис. Тебе же я воздвиг памятный камень и высек на нем твое имя. Несколько веков простоял этот камень, пока время и ветра не стерли с него твое светлое имя, Эна. Но я ненадолго пережил тебя. Я всюду искал в бою смерти. И погиб, когда мне исполнилось двадцать три года. Вальхалла[7] принял меня, как и всех других воинов моего храброго народа. Сам Один встретил меня в своих чертогах. Там где была моя могила, расцвел вереск.

– Любимый, как я тосковала… Как я ждала тебя…

– Катенька, мы сейчас уйдем из этого мира и этого времени. Прости, что я заставила тебя вспомнить. Прости, но не все наши жизни заканчивались естественными уходами. Чаще нас убивали. Меня однажды сожгли на костре – толпа озверевших горожан. Я как-то рассказывала тебе об этом.

– Да, я помню, – Екатерина все смотрела и смотрела на высокую скалу, с которой ее когда-то скинули.

– Лишь на прощание, мы сейчас тихонько подойдем к нам, спящим. Тем. Просто, чтобы посмотреть.

– А разве это возможно?

– Да. Время и пространство разделено сейчас на множество пластов. Мы можем на пару мгновений взглянуть на себя со стороны. На то, как мы были некогда счастливы.

– Сами на себя?

– Да. Молчи и ничего не спрашивай. Одно лишь мгновение…

Екатерина почувствовала, как крепкая и прохладная ладонь ухватила ее сильнее и потянула за собой. Ноги мягко оторвались от мокрого песка. Они взлетели над обрывистым песчаным берегом. Перед глазами мелькнули пучки жухлой травы и заброшенные птичьи гнезда. Ветер рвал на них темные плащи и обжигал холодом лица.

Вдалеке показалась стена темного ельника. Перед ним, на небольшом холме, стоял поселок воинственных викингов.

– Я все помню… – прошептала Екатерина. – Я точно тут жила. Правда, недолго. Я помню этот лес. Я ходила туда за дикими ирисами, травой Фригг[8] и ягодами. О, боже! Трава Фригг! Это же ночная фиалка! Вот почему от тебя все время пахнет ночной фиалкой, Мег! Я рвала ее для тебя… Я варила из нее напиток.

– Нет сильнее любовного напитка, чем настой травы Фригг. Я полюбила этот запах именно с того времени. После твоей смерти я долго рвал эти цветы и украшал им камень с твоим именем. А еще я собирал нежные и пушистые цветочки сон-травы. Помнишь, как ты любила плести из них венки?

Через несколько минут Мег и Екатерина стояли возле знакомых сердцу высоких ворот, на которых были высечены рунические знаки. Верх ворот украшал широкий красный щит. Их длинный дом походил на морскую ладью. Мощные бревна составляли основу глиняного жилища. Из-за двери потянуло дымком. Мег и Екатерина неслышно проскользнули в полуприкрытую дверь. У молодоженов не было в жилище скота. Орм недавно построил этот дом. И он сильно напоминал огромную лодку, плывущую по Северному морю. Молодые спали на теплых звериных шкурах. Мег и Екатерина смотрели на собственные души, заключенные в иные тела. И эти юные тела были прекрасны. Нежная и белокожая Эна склонила рыжеволосую голову к плечу прекрасного черноволосого юноши, которого звали Ормом. От молодоженов поднималось тонкое свечение, имя которому – любовь.

Мег и Екатерина на одно лишь мгновение влились в свои прежние тела и испытали тихий восторг и немыслимое единение.

Екатерина закрыла в истоме глаза и тихо прошептала имя любимого: «Орм…»

Ее щеки коснулись пальцы Мег.

– Я с тобой, моя девочка. Теперь я всегда буду с тобой.

Они летели в теплом облаке. И полет этот был полетом сквозь время и пространство. Екатерина сжималась, видя, как менялись очертания земли внизу. Как рушились материки, и уходили под воду скалы, как распускались и опадали листья, как целые народы в войнах убивали друг друга, и снова земля затягивала обугленные раны и рождала поля пшеницы и яблоневые сады. Екатерина видела, как высыхают реки, и заново вскипают подземные воды. Все эти видения проносились быстрой чередой.

Екатерина закрыла глаза. А когда открыла их, то они были уже во дворце Мег. Они лежали в одной из ее огромных спален и обе молчали. Первой нарушила тишину Екатерина Дмитриевна.

– Мег, а разве ты не можешь взять сейчас облик Орма?

– Я часто бываю им. И другими мужчинами, чьи тела я некогда носила. Ты уже чувствовала это и убеждалась в моей маскулинности…

– Но почему не остаться мужчиной навсегда? Ради меня…

– Видишь ли, последнее мое воплощение прошло в теле женщины. И женщины непростой. Обстоятельства и человеческая злоба превратили меня в ведьму. Уже несколько веков я совершенствуюсь именно в этом ремесле. Здесь есть негласное правило – оставаться в том облике, каком жил последнюю жизнь, пока не начал другую. Я не могу отойти от традиции. Хотя, склонна очень часто ее нарушать. Я обещаю тебе, что Орма ты станешь чувствовать теперь намного чаще, – Мег улыбнулась.

– За это время ты ни разу не попрекнула меня Махневым, – настороженно поинтересовалась Екатерина. – Ты сильно сердишься на меня?

– Нет. Теперь уже нет…

– Почему?

– Пока ты была у него, я вспомнила давно забытую библейскую истину.

– Какую? – Екатерина удивленно посмотрела на Мег.

– В общем и целом ее смысл заключен в одной лишь фразе: «Не искушай…». Любимых нельзя искушать. Это грех.

Они обе молчали, предаваясь долгим воспоминаниям. Но Екатерина Дмитриевна приподнялась на локте и внезапно весело фыркнула.

– Что ты?

– Я вспомнила лицо Владимира Ивановича, когда он увидел у меня между ног пустое место. Ха-Ха! До такого могла додуматься только ты!

Обе женщины весело рассмеялись.

– Да, до такого могла додуматься только Мег! – весело проговорил Виктор, вылезая из позолоченной рамы на стене.

Демон лукаво улыбался. Одет он был в шелковую рубашку навыпуск и тонкие шерстяные брюки. Во всем облике сквозила элегантная небрежность.

Владимир лежал на кровати, скрестив руки за головой. Он задумчиво смотрел на полную луну и курил сигару. Вещи исчезнувшей Екатерины Владимир собрал в один узел и бросил их на дальнюю полку шкафа – чтобы ничто не напоминало о страшной метаморфозе, происшедшей с его несостоявшейся любовницей.

– Вам смешно?

– Помилуй, да эта сухопарая истеричка точно сумасшедшая! Лишить Катьку самого главного! Её ревность доходит иногда до абсурда. A propos, я как-то, на днях, был у нее дома. Она встретила меня радушно и учтиво и провела в одну из своих гостиных. Ты знаешь, что все мои подопечные обустраивают свои дома, согласно их вкусам и предпочтениям. Хм… Вкусам! – демон снова хохотнул. – Кстати, Пьер Бауст, совершенно потрясающий писатель и автор «Словаря французского языка», говорил, что «Вкус – не более как тонкость здравого смысла» Здравого! Ты понимаешь?

– Понимаю, – улыбнулся Владимир.

– А Жан Поль Рихтер, немецкий писатель и сентименталист, писал, что «Вкус – это эстетическая совесть». Совесть! Понимаешь?

– Понимаю…

– А раз понимаешь, то скажи мне, зачем эта ведьма разместила у себя в зале огромное полотно, во всю стену, на котором крупным планом изображена женская пи*да?

– Ха! Патрон, вам ли быть недовольным подобным произведением искусства? Неужто вы можете быть фарисеем?

– «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры»! Я и фарисейство? Нет. Это несовместимые понятия. Но я полагал, что потомственной ведьме, бывшей во многих жизнях дамой голубых кровей, носившей в разные времена княжеские и графские титулы, не пристало вот так вот, публично, выставлять на суд зрителей собственное произведение, посвященной такой странной тематике.

– Она сама нарисовала эту картину?

– Да, представь себе!

– Ты же видел тематику моих натюрмортов. Неаполитанские дворики. Милая сердцу Италия, берега Луары. А тут? Такое непотребство. Тощие ноги в синих чулках, и меж ног волосатый женский лобок. Странность какая-то! Ты не находишь?

– Не могу судить, не видя, – улыбнулся Владимир.

– Не можешь? Хорошо, я сделаю тебе копию и покажу.

– Буду вам очень признателен. Как мне кажется, и история доказывала это, феномен искусства иногда опережает, и на время нивелирует понятия вкуса.

– Ты полагаешь?

– Да, ныне знаменитые и признанные произведения искусства общество всегда, в самом начале, встречает в штыки, награждая сии творения ярлыками «безвкусицы». И только время ставит все на свои места. Ибо само произведение дает начало новому направлению вкуса.

– Хм… Мне понятна твоя мысль! Быть может, пройдет какое-то время, и я увижу эти синие чулки с пи*дой в Лувре?

– Кто знает? – усмехнулся Владимир. – Во всяком случае, многие ваши подопечные обладают всяческими талантами.

– Это да! Вот и ты, например…

– А что я? Я так… марал бумагу зря. Сами же мне пеняли на этот факт из моей биографии.

– Мой друг, все течет, все изменяется. Твой дух растет, а вместе с ним растут и способности. Кто знает, какими виршами или прозой ты удивишь меня в следующей жизни. Обещаю, что я не буду столь же критичен. И у меня меняется… вкус… – демон хохотнул. – Ну ладно, я тебя немного уболтал. Отдыхай, пока ночь. А то очень скоро я направлю тебя на очередной урок. Поверь, он будет чуточку тяжелее всего остального. А пока набирайся сил. Они тебе понадобятся. А старой лесбиянке Мег я прикажу тебя более не тревожить. А то будит моего le favori, подсылает к нему баб без пи*ды… Это же надо, додуматься до такой пакости! Уму непостижимо.

Виктор залез в позолоченную раму и махнул на прощание узкой ладонью. После его ухода рама сама собой деловито натянулась холстом. Изящная колонковая кисточка обмакнулась в невидимую глазу палитру. Размешала таинственные краски и принялась размашисто двигаться по холсту. В этот раз магистр отказался от своей привычной тематики. На холсте появилась круглая спина и вялый зад флегматичной на вид одалиски. Ее профиль походил на профиль глупой овцы. Одалиска была изображена на фоне роскошного восточного дворца. Она очень походила на образ Большой Одалиски, кисти знаменитого Энгра. Если бы не крайне глупое выражение лица женщины и слишком тяжелый, непропорционально тяжелый зад. Кисточка замерла в некотором замешательстве. Потом приделала на голову непривлекательной бабы сложного вида тюрбан с медными украшениями. Странным было и то, что нарисованный тюрбан, не выдержав тяжести массивного украшения, внезапно свалился с одалиски, вместе с волосами, обнажив совершенно голый, блестящий череп. А сама обнаженная дива повернула лицо к Владимиру и принялась дурашливо скалиться и моргать длинными ресницами. Раздался протяжный вздох, и кисточка, набрав на кончик ярко-зеленой краски, внезапно перечеркнула неудавшийся шедевр. Одалиска задрожала и протекла на пол крупными телесными каплями, похожими на растопленное сало… Холст недолго оставался пустым. Этой же, зеленой краской, был нарисован чудный летний пейзаж средней полосы России и белая беседка с едва уловимым тонким силуэтом барышни, в легком розовом платье. На миг Владимиру даже показалось, что он почувствовал ароматы летнего полдня.

«Виктор, как всегда, неподражаем…» – усмехнулся Владимир.

Махнев продолжал курить сигару и заворожено смотреть на полную луну, лежащую словно на блюде, прямо за его окном.

«Да, жаль, что Катька не станет моей любовницей. Старая ведьма никогда не позволит ей быть со мной. К чему вообще были все эти странные реверансы? Её приход? К чему все это? Подразнить меня? Ну, их к черту, всех этих баб! Все они ведьмы…»

Он перевернулся на другой бок и попытался уснуть. Но сон, как назло, не шел к нему. Гулять тоже не хотелось.

«Виктор говорил о моих стихах. Но, что стихи? Правильно он сказал, что я не Пушкин. А быть посредственным поэтом – стыдно. Почему при жизни я не пытался писать прозу? Мне есть, о чем написать».

Владимир даже сел. Его охватило непонятное волнение.

«Интересно, а здесь есть бумага и перья? Может, надо их мысленно представить, как и еду?»

Он снова посмотрел в сторону окна. Сноп холодного лунного света теперь падал не прямо на пол. Поток встречал на пути некую прямоугольную, блестящую преграду. Махнев присмотрелся и ахнул. Рядом с окном, вплотную к подоконнику, стоял небольшой письменный стол и довольно удобный, мягкий стул с высокой спинкой. Махнев стремительно подошел к столу. На углу стола стоял высокий подсвечник с виньетками и шестью свечами. Но Владимир не стал зажигать свечей. Луна светила так мощно, что было светло, словно ясным днем. Ровной стопкой перед Владимиром лежала пачка белоснежной писчей бумаги. Рядом с ней красовался малахитовый прибор с несколькими чернильницами и каменным стаканом, наполненным хорошо очиненными, гусиными перьями. Тут же лежал и перочинный нож. У Владимира при виде этого богатства сильнее застучало сердце, и задрожали руки. Он отодвинул стул и присел к столу.

«Как давно мои руки не держали перо, – подумал он, едва справляясь с волнением. – Прошла целая вечность! А между тем, я сочинитель. И был им всегда, не смотря на всё критиканство здешнего Авгура. Все, что со мной происходит сейчас, это временно. А творчество – вещь более постоянная. Я давно чувствую непреодолимое желание, попробовать себя в прозе. Я ведь еще тогда, в Летнем парке, подумал о том, что непременно должен записать рассказы моих теперешних товарищей. Они все были полны удивительными подробностями».

Владимир на минуту задумался о том, как назвать сборник своих новелл. ««Сон в летнюю ночь»? Хм? Нет, такое название уже было у Шекспира. Черт! Надо придумать что-то другое. «Сны моих друзей»? Как-то тривиально… «Путешествия во снах?» Нет… Лучше «Блуждание во снах». Ладно, оставлю пока так. Может, потом изменю название».

На титульном листе он размашистым почерком написал заголовок. И взял другой лист. Снова задумался.

«Первую главу я посвящу описанию приключений господина Булкина, моего верного друга».

Владимир сосредоточился и начал вспоминать рассказ Макара. Незаметно он увлекся. В комнате стояла полная тишина, только перо едва поскрипывало, выводя буквы на бумаге. Откуда-то, со стороны поля, потекла знакомая Лунная соната Бетховена. Музыка звучала негромко, но Владимир хорошо знал и любил эту мелодию. Луна таинственно освещала ровные строчки, серебрила каждую букву. Лунный поток струился так мощно, что казалось, по нему можно прогуляться пешком. Владимир с наслаждением писал первый абзац. За ним пошел и второй. Буквы тянулись сами, будто ткались из лунного луча и густых фиолетовых чернил. Никогда еще его творчество не было овеяно такой волшебной атмосферой. Казалось, что сами музы едва дышат от блаженства. Оторвался он от бумаги лишь тогда, когда исписано было полных три листа. Владимир решил перечитать то, что у него получилось. Он пробежал глазами первый и второй абзацы. В этот момент музыка за окном утихла. А лунный свет стал чуточку тусклее.

Владимиру не понравилось то, что он написал. Начало рассказа выглядело нелепо, повествование казалось немного скомканным. А сам текст выглядел плоским.

«Как сделать текст объемнее? – подумал Владимир – Здесь, на бумаге, вышло все слишком плоско. А должно быть более объёмно, образно и выпукло как-то. Да, черт! Как это сделать? Мне нужен объем!»

После этих слов раздался странный шум. Заложило уши. Неожиданно вся обстановка его комнаты пришла в хаотичное движение. Вещи стали расти прямо на глазах, делаясь выше, шире и объемнее. Стол, за которым он сидел, вдруг вырос до размера слона и раздулся так, словно его деревянная субстанция стала резиновой. Таким же образом увеличилась и вся другая обстановка спальни. Ободрав спину бурным ростом, позади разрослась кровать. Владимир снизу поглядывал на светлую гору простыней. Она казалось ему огромным белоснежным айсбергом. Слева от него возвышался гигантский стул. Потолка самой комнаты и вовсе не было видно. Очевидно, он заканчивался где-то в темноте звездного неба. Окно расширилось до немыслимых размеров, и Владимиру чудилось, что он висит в какой-то невидимой точке вселенной. А прямо перед ним, желтковым боком, выпирал край зловещей луны. Мнилось, протяни руку, и дотянешься до ночного светила. Мало того, в темноте довольно явственно обозначились исполинские холмы, от которых шло лиловое сияние. Эти холмы походили на гигантскую гребенку цветных барханов, убегающих в направлении к Секвойевой роще. Лавандовые поля и лес вспучились от неведомой внутренней силы. Весь прежний пейзаж, привычный и правильный в своей форме, теперь походил на изломанную декорацию. Смешались звуки, цвета, ароматы. Владимир смотрел на искаженное пространство и боялся пошевелиться или вздохнуть. От каждого его вздоха дышали и колыхались надутые предметы. Махнев затаился. Потянуло свежестью. Рядом с ухом невинно застрекотал сверчок.

«Да… постарались вы с объёмчиком! Нечего сказать! Получилось выпукло! А ничего, что я совсем не это имел в виду?»

Он тихонько чертыхнулся.

– Я имел в виду объем текста, его красоту, а не что-то иное. И-эх!

Сверху раздалось какое-то слабое шуршание. Он поднял глаза к небу. Из темноты, плавно, словно листья гигантского клена, на него падали листки белой писчей бумаги. Они приземлились ему прямо под ноги. Темные чернильные буквы казались чужими и колючими. Он снова пробежал глазами по строчкам и в бешенстве смял их. Голова устало откинулась к простынному холму. Сон смежил веки.

Сколько прошло времени, он не знал. Когда Владимир проснулся, вся обстановка в комнате приобрела свои привычные размеры. Сам он лежал на кровати, под одеялом. За окном светила огромная, но такая уже привычная для этих мест луна. Сверху светлел потолок его спальни. Все предметы приняли свою знакомую форму и очертания. Ничто не напоминало о гигантских барханах и раздутой мебели. Серебряные лучи бросали холодный свет на блестящую поверхность письменного стола. Письменный стол не исчез. Его, к тихой радости Владимира, все-таки оставили. На столе, ровной стопкой, лежали чистые, неисписанные листы, а рядом гусиное перо.

Владимир тихонечко встал. Сильно хотелось пить. На комоде, возле огромного зеркала, стоял графин с водой. Пока Владимир наливал в стакан воду, зеркало не заставило себя ждать с поиском нужного образа. По блестящей поверхности прошла знакомая волна, замигали красноватые огни, и зеркало вмиг обрядило своего хозяина в темную, курчавую шевелюру и длинные бакенбарды. Из блестящего овала на нашего героя смотрел до боли знакомый образ. Владимир даже растерялся от такого поворота. Он чуть не подавился водой и, отпрянув от комода, поклонился:

– Александр Сергеевич, это вы? – робко поинтересовался он.

Изображение в зеркале приосанилось, сложило руки на груди, в тонких смуглых пальцах мелькнуло гусиное перо.

– Да, я, – фальшивым и немного скрипучим голосом объявил зеркальный образ великого поэта.

Именно этот голос убедил Владимира в том, что его снова бессовестно разыгрывают.

Он пошевелил рукой, и поэт пошевелил, он скорчил гримасу – скорчил ее и Пушкин.

«Господи, что я делаю? Это мерзкое зеркало снова глумиться надо мною»

После гадкого кривляния, зеркальный образ нахмурился и произнес каким-то механическим голосом:

– Махнев, «не тот поэт, кто рифмы плесть умеет

И, перьями скрыпя, бумаги не жалеет.

Хорошие стихи не так легко писать…»[9]

– Ах, Александр Сергеевич, как хорошо я знаю эти ваши строки. Я и сам их неоднократно упоминал. Но, я же решился на прозу.

– А и прозой своей нечего бумагу марать! – взвизгнул фальшивый Пушкин.

Зеркало заволновалось, а образ Пушкина стал бледнеть и таять, размываться, словно ветхая от времени страничка пожелтевшей книги.

– А это мы еще посмотрим: что стоит делать мне, и что не стоит более. Но это все в моей лишь воле… Тебя ж, зловредное зерцало, насмешек, глупых призраков приют, я разобью, как только все уроки мои на этом свете истекут. Тогда втащу тебя на задний двор и там с великим упоеньем возьму в десницу я топор и разобью в осколки… Месть моя тебя не минет, подлое творенье!.. Ой, что я несу? Опять стихами?! Что со мной? Это не я говорю. Черти, вы задурили мне всю голову.

Владимир поднял глаза. Зеркало показывало ему его собственное отражение. Владимиру стало смешно… Он расхохотался. И пошел спать.

Он немного поворочался и снова задремал.

Казалось, Владимир спал без сновидений. Разбудило его птичье пение и стрекот кузнечиков.

«Что за новости?» – едва подумал он и лениво повернулся на другой бок. Сквозь закрытые веки он увидел широкий сноп света и невольно зажмурился. Рука прикрыла глаза. Это был летний солнечный свет. И шел он не со стороны распахнутого окна. Нет, комната все также пребывала в ночном полумраке, разбавленном стрелами ускользающей по небосводу огромной луны. Можно даже сказать, что темнота стала гуще, ибо лунный свет наоборот поредел, по сравнению с тем часом, когда он так неудачно попробовал себя в прозе.

Темнота роилась по углам комнаты, зато, прямо на противоположной стене, там, где висела картина, нарисованная кистью демона, произошли значительные изменения. Зеленый летний пейзаж, со светлой беседкой в перспективе и женской фигуркой в розовом платье, стал ярче, больше и живее. Картина со стены опустилась почти до самого пола. Именно от нее шел яркий летний свет. Полилась песня жаворонков, подул свежий ветерок.

Владимир, не веря своим глазам, приподнялся на локте и посмотрел в сторону огромной рамы. В комнате все ощутимее запахло летней луговой травой, горячей землей и почему-то сдобой. Он невольно опустил ноги с кровати. Голые ступни ощутили нечто прохладное. Владимир посмотрел на пол. Босые ноги стояли на зеленой траве. Да, да! От его кровати, до картины, прямо по полу, стелилась травяная тропинка. Он и пошел по ней. Казалось, что из темного сарая распахнули дверь в летний полдень, и что не мешало бы покинуть этот «сарай» и выйти на свежий воздух. Как только Владимир вошел в живую картину, оставленную демоном, он задохнулся от порыва свежего ветра. Голова закружилась от высоты синего неба и бегущих ватных облаков. Он готов был поклясться, что попал в мир яви. Ибо все в этой картине было живо, и простор был самый, что ни на есть настоящий, какой бывает на залитых солнцем российских лугах и долах. Он остановился в небольшой задумчивости. И все же решил вернуться на минуту в комнату, чтобы надеть на ноги легкие сапоги. Штаны и светлая рубашка казались ему вполне подходящими для летней прогулки. На всякий случай он захватил с собой изящную бархатную куртку. Ее он перекинул через плечо, пригладил русые кудри и решительно зашагал по раскидистому лугу. Он прошел треть версты, спускаясь все ниже, к подножию холма. То, что ранее ему казалось лугом, оказалось небольшой возвышенностью. А когда наш герой оглянулся, то увидел, что прямоугольный темный проем, обратный вход в его комнату, остался на самой высшей точке этого холма. Этот вход темнел так, словно за ним начиналась сама бездна.

«А имею ли я право, гулять по всяким картинам? Что за странные пределы раскинул предо мной Виктор? Или это не он? Может, мне сюда нельзя? В случае чего, я могу и назад вернуться, в свою комнату. Дверь стоит на месте, и никуда не исчезает…»

После этих рассуждений он двинулся дальше. Чем ближе он подходил к резной беседке, тем отчетливей ему стало видно то, что стройная дама в розовом платье находится в ней одна. Сначала она стояла спиной к Владимиру и смотрела вдаль, где широко раскинулся зеленый луг. Чуть левее, огромными исполинами, высились серебристые ветлы. Блестела гладь довольно широкой синей реки, за которой зеленел пролесок, и шли разноцветные, словно лоскуты поля, до самого горизонта. Летнее солнце стояло в полуденном зените, от жары у Владимира выступила испарина.

«Господи, как хорошо-то! И дышится легко! – думал Махнев. – Похоже, я где-то в родных краях. Кто эта дама? Может, это … Глаша? Вот был бы щедрый подарок!»

Вдруг дама обернулась. Это была не Глафира Сергеевна… У этой дамы тоже были русые волосы, с золотистым отливом. Но эта женщина была чуточку старше. На вид ей было лет двадцать пять. Она имела пышные, округлые формы. Высокая грудь пленительно вздымалась под тоненьким жатым шелком летнего платья. Талия была туго затянута в корсет, выпуская на волю пышные бедра. Похоже, что в фасоне ее платья отсутствовал турнюр. И ниже корсета, сзади, выпирал естественный, очень пышный зад.

«Ого, какой у дамочки роскошный афедрон! Таким булкам позавидовала бы любая», – промелькнуло в голове у нашего Казановы.

Тонкие черты казались довольно миловидными. Взгляд голубых глаз был чуточку рассеян и лукав. Длинные ресницы бросали тень на глаза. Полные губки открывали жемчуг белых зубов. Волосы, собранные в высокую прическу, слегка растрепались. Одна из прядок упала на грудь.

«А незнакомка определенно хороша!»

Он подошел к беседке. Ее стрельчатый белый купол, похожий на восточный шатер, закрывал от сильного солнца и ветров. Резные квадраты стен до середины были увиты плющом и лиловым вьюнком. В углу беседки стояла удобная скамья.

– Ой, Владимир Иванович, вы уже приехали? – незнакомка всплеснула руками, покраснела и сделала несколько шагов навстречу.

Кровь прилила к ее бледному от жара лицу. Круглые щечки порозовели.

– Да, сударыня? – он вопросительно посмотрел на женщину.

– Ой, мы с вами не знакомы. Иван Петрович, супруг мой, рассказывал мне о вас. И по его описанию я вас сразу и узнала, – смущенно улыбнулась она.

– Иван Петрович?

– Ну, да. Грабов Иван Петрович. Вы же к нему приехали? Это его поместье. А я его супруга. Меня зовут Елена Николаевна.

– Елена Николаевна, я очень рад знакомству, – молвил Владимир и галантно поклонился.

– Супруг не дождался вас на той неделе и укатил в Земское собрание. Он на днях должен приехать. Дня через три. Он велел мне вас встретить и устроить в нашем доме. Наказал развлекать вас, пока он сам не вернется из поездки.

– Да? – удивился Владимир.

Но вслух не стал опровергать ту ситуацию, в которой он так неожиданно оказался.

«Грабов? Грабов? – напряг он память. – Кто такой? Черт! Совсем незнакомая фамилия. Совершенно не помню такого господина».

И словно в ответ на его мысли прекрасная Елена Николаевна чуть сбивчиво, смущаясь и скромно поглядывая на гостя, стала пояснять то, чего Владимир совсем не понимал.

– Муж сказал, что знаком с вами чуть ли не со студенческой скамьи. Рассказывал, что неоднократно встречался с вами в Сенате, когда вы еще служили в чине «коллежского асессора». Рассказывал о том, какой вы благородный человек и талантливый сочинитель.

– Даже так?

– Да… – мило улыбнулась она. – У него до сих пор в альбоме есть ваши прекрасные вирши и несколько эпиграмм. Он очень гордился вами. Всегда считал, что из вас вышел бы прекрасный поэт или писатель. Он так и говорил: «Махневу бы не сельским хозяйством заниматься, а сесть серьезно за сочинительство».

– Я полагаю, что Иван Петрович ко мне слишком необъективен.

– Да нет же! – с жаром воскликнула Елена Николаевна. – Я ведь и сама читала ваши поэтические строки. Они замечательны!

– Вы находите? – искренне удивился Владимир, и счастливая улыбка против воли неожиданно засияла на его лице.

– Я так рада, душевно рада, что вы наконец почтили нас своим вниманием. Ванечка приедет дня через три. Вам не придется долго скучать. У нас богатая библиотека, сад, река, купальня. Повар сейчас поставит пирогов с рыбой.

«И кто же ты, брат мой Грабов? Отчего я тебя совсем не помню? Я очень тронут тем, что ты, неизвестный господин Грабов, помнишь меня и пригласил в гости. Я также рад тому, что у тебя такая хорошенькая супруга. А еще больше тому…, что тебя не будет целых три дня».

– Пойдемте, я покажу вам нашу усадьбу, сад.

Она вышла из беседки, захватив со скамьи изящную соломенную шляпку, и жестом пригласила Владимира следовать за ней.

Они свернули на тропинку, впереди белела небольшая березовая роща. Владимир еще раз обернулся в ту сторону, где на самой высшей точке холма стояла дверь, из которой он попал в этот милый летний день, в поместье семейства Грабовых. Дверь, или проем, ведущий из картины, назад, в комнату Владимира, все также чернел угольной темнотой. Елена Николаевна перехватила его пытливый взгляд в сторону луга, но ее лицо не выдало и тени удивления: будто черный проем, стоящий на вершине зеленого луга, это обычное явление. А может, он был невидим для нее?

– Какая нынче жаркая погода. Я плохо переношу зной. Спасаюсь лишь утренними прогулками и вечерними купаниями, – легко пожаловалась она и снова улыбнулась милой и кроткой улыбкой.

Она прошла чуть вперед. Сквозь тоненькую ткань розового платья и нижнюю батистовую юбку отчетливо проступали контуры ее роскошных ягодиц. При каждом движении они упруго покачивались. Токая талия переходила в узкую спину. Широкий ворот обнажал начало нежной спины. Махневу до ужаса захотелось прикоснуться к ее светлой коже. Даже на расстоянии нескольких шагов от дамы веяло каким-то тонким ванильным ароматом.

Что это за запах? От него кружится голова, и хочется ее обнять. Вдвоем они оказались в березовой роще. На поляне летали бабочки и стрекозы, шумели толстые шмели. Елена Николаевна вдруг оступилась и ойкнула. Владимир протянул ей руку. Ее маленькая ладонь оказалась удивительно нежной, чуть влажной от жары. Она хотела в смущении одернуть руку, но Владимир вдруг быстрым движением поднес ее к своим губам и поцеловал.

Женщина снова вспыхнула.

– Елена Николаевна, вы позволите мне предложить-таки вам свою крепкую ладонь? Возьмите меня под руку. Здесь лес, и множество коряг и пеньков. Не ровен час вы снова оступитесь.

– Бог с вами! – возразила она. – Я отлично знаю эту дорогу и прошла бы по ней даже с закрытыми глазами. Все дело в том, что я сегодня надела новые туфельки. А они мне немного жмут.

Она подняла край длинной юбки и показала носок беленькой узкой туфли. Юбка взметнулась чуть выше, обнажив тонкие щиколотки и начало стройных икр.

– Давайте тогда я вас возьму на руки и донесу до усадьбы? – предложил Владимир.

– Нет, что вы. Благодарю. Тут недалеко. Я дойду сама, – она посмотрела на него так смущенно и вместе с тем нежно, что сердце Владимира сделало в груди кульбит.

Он смотрел на родные его сердцу березки, елочки, траву и полевые цветы.

«А может, эта дверь, которая открылась вот так, по ошибке, и есть вход в другую жизнь? И я, погостив у этого милого семейства, возьму пару гнедых и укачу в Нижегородскую губернию?»

От этой перспективы у него закружилась голова. Легкие наполнились свежим лесным воздухом. Он поднял голову вверх – синее небо лучилось от солнца, настоящего солнца.

– Как тут у вас хорошо-то! – воскликнул Владимир.

– Да! У нас чудные места, – подтвердила с улыбкой хозяйка. – Я знала, что вам понравится. А направо, полверсты вперед, у нас разросся большущий малинник. Отец Ивана когда-то к дикой малине подсадил кусты садовой. И теперь вся ягода там превкуснейшая. Мои девушки ходят за ягодами, а я варю варенье. И земляники у нас видимо невидимо. И цветов.

– Краше всех цветов в вашей усадьбе – ее хозяйка, – отвесил Владимир комплимент своей обворожительной спутнице.

Наконец, они подошли к небольшой возвышенности, на которой стоял старинный двухэтажный каменный дом, крашеный голубой краской, с мансардой и четырьмя колоннами. Окна дома были распахнуты. Лишь светлые занавески почти не шевелились от летнего зноя.

– Пойдемте на веранду. Я прикажу подать туда обед. Вы, верно, проголодались?

– Я? – Владимир стал припоминать, когда он ел в последний раз.

«Похоже, я ужинал вместе с Екатериной, перед ее страшными метаморфозами. Но, черт знает, сколько времени прошло с тех пор. Мне кажется, я слишком долго спал».

Он оставил свои рассуждения на потом, тем паче, что желудок хозяина подтвердил своим урчанием то, что пренебрегать обедом совсем не стоит.

Обстановка на веранде выглядела довольно уютной. Белая скатерть покрывала округлый стол. На столе возвышалась фарфоровая ваза садовыми ромашками. Вокруг стола располагались уютные стулья, плетенные из лозы, с мягкими подушками на месте сидений. Здесь, под сенью высокой крыши, в тиши зеленых лип, было прохладно и чертовски уютно.

«Господи, как тут хорошо! Я бы тут жил», – подумал Владимир с умилением.

Расторопная горничная подала им несколько холодных закусок, мясной пирог, заливное из рыбы, свекольник со сметаной, горячие шаньги с творогом, туесок меда, тарелку с клубникой и бутылку вина.

– Я, по-правде сказать, не знала, в какой день вы приедете. А потому пирог с белорыбицей прикажу испечь прямо при вас, дорогой мой.

– Спасибо, премного благодарен, – отвечал Владимир, приступая к трапезе. – Позвольте, я поухаживаю за вами, Елена Николаевна, в отсутствие хозяина сего великолепного и гостеприимного дома.

– Да, я даже буду этому рада, – оживилась хозяйка. – Разлейте вина.

Владимир даже не заметил, что красавица причесалась перед обедом и припудрила маленький носик.

Они выпили по бокалу токайского вина. Елена Николаевна тут же чуточку захмелела. В отличие от Владимира, она ела мало – лишь откусывала небольшие кусочки от каждого блюда.

Владимир же, наоборот, неплохо пообедал и откинулся в кресле.

– Елена Николаевна, вы позволите полюбопытствовать?

– Да? Я вся во внимании.

– У вас есть дети?

– Нет еще, – смущенно произнесла она. – Мы живем с мужем вот уже пять лет, но господь так и не послал нам детей.

Она чуточку погрустнела.

– Раньше тут жили родители мужа и его сестра. Но сестра вышла замуж, а родители умерли. Теперь лишь мы с Ваней здесь хозяйствуем. Приказчик у нас неплохой. Бывают и гости наездами. У меня пять племянников. Так что, скучать не приходится.

– Еще раз благодарю вас, Елена Николаевна, за гостеприимство.

– Ой, да что вы, – улыбнулась она. – Накормить-то я вас накормила… Да, вот же, право, совсем не знаю, чем развлекать вас далее.

– А покажите-ка мне сад, – предложил Владимир. – Или нет, пойдемте лучше к реке. Хочу посмотреть на вашу купальню.

– А пойдемте! – она решительно встала. – Вода сейчас как парное молоко. Купаться – одно удовольствие. Там, возле купальни, у нас построен небольшой флигелек на две половины. В нем есть банные халаты, новые купальные костюмы, полотенца, гребни. Все приготовлено на случай приезда гостей. Вы там сможете переодеться и искупаться на мужской половине.

– Отлично. Идем!

Не прошло и десяти минут, как Владимир Иванович Махнев и Елена Николаевна Грабова, миновав небольшую рощу и луг, спускались по деревянным ступенькам, ведущим с холма к реке.

Они весело и непринужденно болтали о всяких глупостях. Елена Николаевна мило кокетничала, чуть опьяненная вином. Владимир вел себя как гусар. Он перепрыгивал через ступени, становился на одно колено, подавал барышне руку и шутил без остановки. В ход пошли чьи-то стихи. Часть из них имела двусмысленный характер. Часть звучала откровенно пошло. Но Елена Николаевна отчего-то не останавливала его, а все громче хохотала, явно поощряя кавалера на все более смелые подвиги. Уже дважды он поддержал ее за талию. И один раз пробежал пару пролетов, взяв на руки. А когда поставил даму на землю, она смотрела на него таким взглядом, что он поцеловал ее тонкое голубоватое запястье долгим и выразительным поцелуем.

– Вот и купальня, – чуть запыхавшись, пролепетала она.

Черные бровки обметало розовыми пятнами, пышная грудь вздымалась от сбитого дыхания, русые пряди выбились из высокой прически.

– Владимир Иванович, вы пройдите на мужскую половину флигеля. Там есть шкаф. В нем полотенца и купальные костюмы. Они новые. Примерьте тот, что вам более по нраву, а я пойду на женскую. Встретимся возле воды.

Рядом с речным флигелем, возле входа на мужскую половину, стояла гипсовая статуя Нептуна с трезубцем. Скульптура была смешная и немного непропорциональная. Корпулентный торс морского царя едва держался на коротких кряжистых ногах, похожих на ножки табурета. Всклоченная борода торчала в сторону. Удивительным казалось то, что у размазанной, небрежно слепленной фигуры, было очень живое лицо. Особенно выразительно смотрелись глаза. Владимир даже поежился от неприятного ощущения. Ему показалось, что голова скульптуры повернулась в его сторону.

«Должно быть, мне сильно напекло голову», – подумал он и усмехнулся.

В сухом помещении флигеля Владимир довольно быстро обнаружил высокий платяной шкаф. Действительно, там висели три мужских купальных костюма. Один был белого цвета, другой, полосатый, с длинными штанами, а третий отливал синевой и походил на костюм моряка. Он был самым тонким из всех. Шерстяная ткань почти просвечивала насквозь. Его и выбрал наш смелый герой. Свои брюки и рубашку с курткой он снял и повесил на спинку стула. Снял и сапоги. Босые ступни с наслаждением ощутили теплоту нагретых половиц. Когда он надел купальный костюм и подошел к большому зеркалу, то обнаружил, что синяя ткань красиво обтянула его широкие плечи. На талии костюм зауживался пояском и переходил в обтягивающие штаны, доходящие до колена. И, о боги, этот костюм совсем не скрывал контуры его детородного органа. Чем долее Махнев смотрел на самого себя, тем скорее осознавал то, что его красавец разрастался прямо на глазах. Шерсть слегка щекотала натянутую плоть, отчего та делалась почти каменной.

«Ну, и как я выйду к даме в таком паскудном виде? Хорош гусь! Она же в обморок упадет при виде эдакой дубины. Плавать он собрался. Ну-ну!» – Владимир усмехнулся.

Он шагнул на деревянный настил влажных сеней и решительно вышел на улицу.

Купальня семейства Грабовых очень походила на его собственную, в родном и таком далеком Махневе. Деревянные ступени полого спускались к воде. Раскидистые, пышные ветлы обрамляли берег по обеим сторонам купальни. Пахло горячим песком, рачками и цветущим ракитником. Над водой золотистыми стрелками парили стрекозы. Рядом со спуском высились гнутые чугунные перила. Возле них, наклонившись к воде, стояла Елена Николаевна Грабова.

Сначала необходимо сказать несколько слов о наряде его новой знакомой. Ткань купального костюма этой дамы походила на тончайший батист оттенка светлого льна la russe, отороченный миленьким белым кружевом. Купальный костюм состоял из коротенькой кофточки, расходящейся ниже талии небольшими фалдами и пышных панталончиков, которые в силу спелости форм хозяйки, вовсе не топорщились, а плотно облегали осиную талию и очень круглый и спелый зад.

Владимир буквально онемел при виде такой потрясающей фигуры. Давно он не видел подобных крутых изгибов. Женщина почувствовала, что на нее смотрят, и резко обернулась. Вместе с ее движением колыхнулись тугие груди, вольно чувствующие себя под тканью столь смелого костюма. Она лишь на секунду посмотрела на Владимира, коротко усмехнулась и, сбежав по ступенькам, быстро кинулась вводу. Сильные ноги замолотили по тугой глади реки.

Владимир зашел в воду следом и с наслаждением поплыл.

«Господи, как хорошо! Мне даже не верится, что я снова очутился в божьем мире… Неизвестно, сколько продлится моя прогулка, но она потрясающая! А вдруг, это – свобода? Окончательная свобода?»

В воде он быстро догнал Елену Николаевну. Та, перебирая на глубине ногами, смотрела на него с улыбкой. Мокрые ресницы слиплись, вода стекала по нежной шее прямо на груди, всплывшие словно поплавки. Ткань и без того смелого костюма намокла и чуть сползла с покатых плеч, ослабив кружевной ворот вплоть до острых красноватых сосков. Елена Николаевна наклонилась вперед, укрываясь от пытливого взгляда Махнева, и снова поплыла.

Вволю накупавшись, они оба поспешили к берегу. Женщина вышла первая. Мокрый костюм, оказавшийся после воды и вовсе прозрачным, обнажил тело Елены Николаевны. Сквозь ткань просвечивала темная ложбинка, рассекающая ее крупные и упругие ягодицы. Владимир в два прыжка догнал купальщицу и обнял ее сзади. Она схватила с перил полотенце и попыталась им прикрыться. Владимир ловко повернул женщину к себе. Два пушистых конца оказались в сильных руках. Он завел полотенце за талию, приблизив им стройную фигуру красавицы. Их глаза встретились. Губы Елены Николаевны приоткрылись, дыхание участилось. Владимир прильнул к ним жадным поцелуем. Скользнул языком по жемчужным зубам. Рука с силой притянула затылок. Пальцы почувствовали, как мягкая ракушка заколотых волос ослабла и распалась. Густые русые пряди тяжелым спудом обрушились вплоть до выпуклых ягодиц. Владимир намотал волосы на кулак и, удерживая трепещущую Елену Николаевну, принялся обсыпать ее более страстными поцелуями. Другая, свободная рука, с болью сжала холодную от воды грудь. К покатому плечу женщины приклеился тонкий стебелек речной водоросли. Он поцеловал плечо, захватив губами стебель.

– Как потрясающе ты пахнешь!

– Как? – смутилась она.

– Ты пахнешь, словно речная лилия или кремовая булочка. Я сейчас тебя съем.

– Нет, не надо…

– Пойдем, скорее пойдем во флигель, на кровать, – страстно прошептал он.

– Владимир Иванович, я замужем. Нам нельзя…

– Как и подобает замужней даме в отсутствие супруга, именно поэтому ты надела такой прозрачный костюм? А? – страстно прошептал он, скаля белые зубы. – Знаешь ли ты, плутовка, что с такой, как у тебя попкой, вообще нельзя купаться при мужчинах? Не только купаться – с такой роскошной задницей даже по улице пройтись – грех. – Обе ладони легли на её упругие ягодицы. Владимир с силой притянул их к себе. – Да, я готов тебя растерзать прямо на этом берегу. Но тут песок. Пойдем во флигель.

Она мотнула головой, пытаясь оттолкнуть его от себя, но он не стал ее слушать. Сильным движением он подхватил женщину на руки и понес во флигель. Они не дошли до кровати. Владимир опустил ее прямо на мягкий коврик, разостланный посередине маленькой комнатки, в мужской половине флигеля. Быстрым движением он расстегнул шнуровку и крючки на ее купальном костюме. Ткань цеплялась за мокрое тело. Он торопился. Через мгновение она лежала совсем голая. Снял с себя синий костюм и Владимир. Тугой член уперся в ее круглый и холодный живот. Глаза Елены потемнели. Она сама не заметила, как тут же раздвинула полные ноги. Он вошел в нее резко. Она вскрикнула, не смотря на то, что ее лоно было мокрым и скользким. После нескольких сильных движений, он развернул ее на живот и согнул ноги в коленях. Она застонала и выгнулась, словно кошка. Она обхватывала его фаллос сильными стенками раковины и не отпускала на выходе.

«Какова барынька! Кто научил её таким штукам?» – зверея, думал Владимир.

– Леночка, – стал шептать он. – Леночка… Я в первый раз кончу быстро. Отпусти меня, я вот-вот…

– Нет, кончи в меня! Я тебя прошу. Кон-чи! Кон-чи! В меня… А…

Они полежали немного. Потом она встала и, пошатываясь, перешла на широкую мягкую кровать, заправленную шелковым одеялом. Владимир лег рядом.

– Когда приедет твой муж?

– Не раньше чем через три дня…

– Какое блаженство… Ты – роскошная женщина, Елена.

– Поласкай меня еще… – ее носик уткнулся в его плечо.

– Господи, конечно. Я весь к твоим услугам, на все три дня.

Владимир даже забыл на время о том, откуда он пришел, и где его могут ждать. Роскошное тело Елены Николаевны манило к себе немилосердно. Ее упругая белая кожа была прохладной. Он раздвинул ей ноги. Пушистый лобок был покрыт густыми темными волосами. В них застрял речной песок. Белые, выпуклые губы открылись розовым скользким зевом.

Владимир встал на колени и склонился над ними. С каким наслаждением он ласкал эту живую и трепещущую плоть языком и губами. Он лизал ее коралловые лабиринты так искусно, что она стонала, словно безумная. Лохматая голова металась по подушке. Елена закатывала от наслаждения глаза. В эти минуты ее лицо приобретало черты безумной вакханки. Она некрасиво кривила рот. Но эта игра страсти, эти гримасы животной силы природы заводили его еще сильнее.

– Да-да-да… Еще… чуть-чуть…

– Обожди, я хочу, чтобы ты кончила, когда я снова войду в тебя.

Он ввел в нее толстого гостя и стал двигаться медленно, нажимая на самый верх ее пухлого лобка. Нежные пальцы ласково перебирали твердеющую головку клитора. Кружили вокруг, двигались поперек и вниз…

Наконец, она зарычала, конвульсивно сжимаясь в порыве страсти. Жгут сильного наслаждения ударил ей в пах. Острые ноготки оцарапали ему широкую спину. Бугры стальных мышц замерли от саднящей боли. Казалось, что по спине скатилась пухлая капля крови.

Владимир немного подождал, а после, преодолевая спазм узкой вагины, продолжил свои дерзкие и сильные движения.

За остаток дня они сблизились еще несколько раз. И всякий раз Владимир обильно орошал своим семенем послушное, раскрытое лишь для него лоно женщины.

В коротком перерыве Елена Николаевна накинула легкий халатик и сбегала наверх, в господский дом. Вернулась она быстро.

– Прислуга уже вся спит. Я захватила корзинку еды и две бутылки вина, – скороговоркой сообщила она.

Они с наслаждением поужинали пирогами с белорыбицей, гусиным паштетом, персиками, свежим маслом, сыром и запили всю эту трапезу отличным вином.

Елена прижималась к нему всем телом и шептала слова любви.

– Я обожаю тебя, Владимир! У меня никогда не было любовника лучше тебя.

– А были другие? – деланно нахмурился Владимир.

– Один раз… Я согрешила с нашим прежним приказчиком. Супруг давно его рассчитал, когда заподозрил неладное. Он и молодого конюха убрал.

– Можно понять твоего Ивана. Иметь такую роскошную женушку! Чего только попка твоя стоит! – он принялся дурашливо кусаться и щипать ее.

– Ой, Лоденька, я, кажется, расцарапала тебе спину.

– Ничего, милая. Такие ранения украшают мужчину.

– Володя, смотри, какая луна. Я иногда люблю плавать по ночам. Пошли еще раз искупаемся нагишом.

– Пошли, моя наяда. Я посажу тебя на свой х*й прямо в воде.

Она смутилась.

– Володя, не говори таких слов…

– Ну, что ты, милая Ленушка! Эти-то слова и есть – самые важные, когда люди страстью одержимы. Без них любовь пресна, как уха без соли. И твое местечко сладкое, как я должен именовать кроме как – «королевой пи**ой»? Самое хорошее, самое верное это слово. Ничего лучше не придумано. Ничего слаще не звучит! Слух ласкает, и х*й на подвиги поднимает это заветное слово. Красивее и звонче его нет ничего в этом мире…

– Как ты говоришь… Стыдно, а сладко… – ее синие от страсти глаза увлажнились – Я люблю тебя!

Они пошли купаться. Перед самым выходом, в свете оплывшей свечи, одиноко стоящей на столе, Владимиру показалось, что в окне нарисовался силуэт лохматого Нептуна.

«Но, он же стоял возле входа? Опять мне мерещится всякая ерунда».

Он мотнул головой, и Нептун куда-то испарился.

Голые тела двух любовников белели в серебристом потоке луны. Елена, подобно прекрасной наяде, плескалась недалеко от берега. Он наблюдал за ней.

– Ой, Володя, здесь рыба! – взвизгнула она.

– Смотри, чтобы ничего не заплыло в твою распрекрасную песеньку. Вылазь, я ее снова приласкаю.

Они любили друг друга и на берегу, возле мостков. Потом он сбегал во флигель за масленкой с маслом и заставил ее опереться обеими руками об перила. Она с силой закусила губу, а он, обильно смазав анус красавицы вологодским маслом, вогнал свой член и в ее нетронутые задние врата.

– У тебя это было с кем-то? – задыхаясь, спросил он, не останавливая сильных толчков.

– Нет! Не-ее-еет! – стонала и хныкала она.

– А ты хотела? – шептал он в самое ухо, накручивая её волосы на кулак. – А? Говори…

– Не знаю…

– Знаешь, сучка! Ты все это хотела! – скалился он. – Не крутись! Тебе не уйти от моего тарана! Твой зад приспособлен для этого лучше других. Тебя надо *бать долго и по-разному. Сейчас я кончу тебе и в попку… Ты этого хочешь?

– А?… Да-аа-ааа! Да! Да! – рычала она, удивляясь новым, неведомым ранее ощущениям.

– К приезду твоего Вани, я разъ*бу тебе весь зад! Сидеть не сможешь…

– Да! Сделай так… Я не смогу! Сильнее! *би, меня сильнее! О!

Почти одновременно они кончили, задыхаясь от страсти.

Едва добравшись до флигеля, оба любовника уснули в объятиях друг друга.

Ранее утро разбудило их веселым щебетом птиц. Речной ветерок к утру приятно охладил деревянные стены старого флигеля. Елена даже замерзла. Во сне она укрылась старым пледом.

Резким движением он сорвал с нее плед. Владимир даже не дал Елене пошевелиться. Он тут же залез на нее, раздвинул теплые колени, и с силой вколачивая член в теплое лоно, кончил.

– Володя, у меня уже там все болит.

– Если бы ты жила со мной, у тебя бы все время болела пи*да. Так положено – ходить бабе с опухшей пи*дой. Если это место не болит, значит – никудышный муж.

– Ну, по-моему, ты преувеличиваешь… – тихонечко шептала она.

– Я? Нисколечко. Сегодня я буду мучить тебя весь день. И не будет тебе пощады. Сейчас сходи в туалет. Потом мы немного позавтракаем, и я начну тебя мучить, – широко улыбался он.

Она встала и потянулась, вскинув полные руки.

– Какие роскошные у тебя груди…. – он наклонился и поцеловал её соски.

– Лодя, дай мне одеться. Я должна сходить в усадьбу. Дать всем распоряжения и принести нам завтрак. Ты пока отдохни, любимый. Я скоро.

Через час она вернулась, одетая в свежее платье, смахивающее на простонародный сарафан. Оно свободно колыхалось поверх крутых изгибов роскошной фигуры. Сборки легкой ткани шли от грудей, делая лиф настолько объемным, что Владимир невольно крякнул. Глубокое декольте открывало вид на два холма, цвета парного молока. По красному полю ситца шли миленькие белые цветочки. Из-под длинного подола выглядывали белые туфельки на каблучке. Елена успела даже слегка подвить несколько локонов своей роскошной прически и припудрить маленький носик.

– Ты надела это красное платье, чтобы мой бычок совсем сошел с ума?

– Нет, – смеясь, ответила она. – Лодя, садись завтракать. Я принесла тебе маковых кренделей, окорока, фруктов, огурцов, колбасы, рыбы, вина. Нам хватит с тобой почти на весь день.

– Я заметил, как ты меня называешь нежно: Лодя…

– Да, мне так нравится… Ты не против?

– Нет, – улыбнулся он.

Сначала они позавтракали. Потом долго лежали в постели и нежились, мило разговаривая о всяких приятных глупостях. Наконец он не выдержал.

– Снимай сарафан.

– Под ним ничего нет! – рассмеялась проказница.

– Даже панталон?

– Даже панталон.

– Ты умница! Снимай.

Она легко скинула красное полотно и вышла в одних туфельках на середину комнаты.

– Обожди… – пробормотал он, рассматривая ее с нарастающим вожделением.

Он кинулся в сени. Там стоял обшарпанный сундук, в котором хранился речной фонарь, длинный багор, несколько ведер и моток новой веревки.

– Вот то, что мне надо! – потрясая веревкой, провозгласил Махнев.

– Зачем? – ее глаза округлились от удивления.

– Я хочу тебя связать…

– Ой, не надо…

– Тебе понравится.

Он осмотрелся вокруг. В глубине комнаты стоял кованый сундук, покрытый плетеной кошмой. Он перетащил его на середину комнаты.

– Я давно заметил, на потолке имеются отличные крепкие балки, и они невысоко. Они послужат нам хорошей дыбой.

– Дыбой? О чем ты, Володя! – она испуганно пятилась назад.

– Не бойся! Я не причиню тебе вреда. Мы просто поиграем. Раздвинь ножки и садись на этот сундук. А твои руки я свяжу вместе и подтяну тебя чуточку кверху. Если станет больно, я опущу тебя. Обожаю беспомощных женщин. Я стану тебя ласкать так, как никто и никогда ранее. Хорошо, что веревка новая и мягкая. Тебе не будет больно.

Довольно быстро он связал ее тонкие запястья вместе. Встал на стул и, подтянув выше, перекинул веревку через мощную потолочную балку. Елена Николаевна оказалась притянутой кверху за обе руки. Она беспомощно ойкнула и попыталась свести ноги. Но это было невозможно. Ее ноги были расставлены широко в стороны, белые груди, сдавленные с двух сторон руками, выкатились двумя торчащими шарами. Соски вмиг отвердели. Владимир подошел к ней сзади и принялся теребить их пальцами. Она застонала. Одной рукой он чуть пощипывал надутые груди, другая ладонь спустилась к мокрой расщелине.

– Я буду ласкать твой секель и соски… Но кончить тебе сейчас не дам.

– Почему? – задыхаясь, спросила она.

– Почему? А потому, что моя умная девочка снова захватила масленку…

– Но, я же для маковых кренделей…

– Нет, милая, вчера тебе понравилось то, как я любил твою попку. Именно поэтому, ты снова принесла с собой масло. А сегодня я засуну в твою пи*ду самый толстый огурчик, а сам войду в попочку. И ты потеряешь сознание. Я тебе обещаю…

Сначала коварный Владимир долго теребил и покусывал ее груди. Одновременно с этим он ласкал распухший клитор. Елена Николаевна закатывала от истомы глаза и стонала во все горло.

Ловко двигая веревкой, Владимир немного приподнял ее роскошный зад и ввел в скользкое нутро довольно толстый огородный огурец. После этого он заставил Елену сесть плотнее и попрыгать на нем. Елена сходила с ума от неописуемого наслаждения.

– Володя, ты демон! – в порыве страсти крикнула она. – Демон! Ты не человек!

И вместе с ее криком за окошком раздался гром.

– Кажется, гроза начинается, – пробормотал он. – До этого парило, и ласточки низко летали.

Ее слова, как ни странно, обрадовали его. Ему даже показалось, что его мощный приап налился поистине свинцовой тяжестью. Его он и направил в умащенный маслом багровый тоннель Елены. Она вскрикнула и забилась в конвульсиях. Одновременно с этим он продолжал ритмично ласкать ее розовую горошину, распухшую до невероятных размеров.

Елена уже не стонала… Она скорее выла от неописуемого экстаза. Когда внутри ее разорвался огненный шар, ее голова упала на грудь. Как и обещал Владимир, Елена Николаевна была без сознания. Сразу за ней бурно кончил и он сам и зарычал подобно страшному зверю.

Спустя час они лежали в кровати. Он нежно целовал ей покрасневшие от веревки запястья и шептал слова любви. За окошком мерно стучали капли летнего дождя.

– Тебе не было больно?

– Нет, мой хороший. Это было волшебно…

– Я иногда бываю груб…

– Нет же! Ты лучше всех! Боже, как хорошо… – шептала она, не стесняясь. И слезы восторга катились по ее щекам.

– Володенька, как я теперь стану жить с Ваней? Ты ведь изменил меня всю. Я же до самой смерти никого другого не полюблю.

– Смерти нет, душа моя, – спокойно отвечал он.

– Я же когда умру, то буду сидеть на облачке и ждать тебя.

– Не жди, – вдруг сказал он и встал.

Он подошел к окну. Серое от туч небо висело низко над землей. Дождь монотонно барабанил по стеклу. Старая оконная замазка не справлялась с потоками воды – на мелкий подоконник натекли рыжеватые лужицы. Рядом стоял горшок чахлой герани, обернутый в папиросную бумагу.

«Какая здесь всюду тоска! Ну почему эта земля дышит ею из года в год? Россия! В какой-нибудь Италии или Франции даже дожди идут иначе. И все равно – именно сюда меня так тянет всем сердцем. Тянет до боли. Вы, господин смотритель, спрашивали меня, где бы я предпочел родиться в следующий раз? Да, где же еще, кроме как здесь? Ибо печаль эту звонкую впитывает каждый русский с молоком матери. Он наполняется ею с первыми шагами по этим лугам, полям и вольным травам. Он вбирает ее с каждым глотком воздуха. Он видит ее в глазах нищих возле паперти. Ею лучатся большие глаза коров. Ею полны глаза русских женщин. И нет ничего чище и святее этого. Родина. Куда я от тебя?»

– Нет, нет, Володенька, Лодя, Лоденька! – она встала рядом. – Я знаю, что мы теперь долго не умрем. Мы будем жить долго-долго и тайно встречаться. Хорошо?

– Конечно, – тихо отвечал он. – Мы непременно будем встречаться…

– Давай пить чай.

– Давай.

Они растопили самовар, и совсем по-домашнему, она завернутая в простынь, он в одних лишь брюках, сидели напротив друг друга за круглым столом и пили чай с маковыми кренделями. За окном тихо барабанил дождь. И ее голубые глаза казались ему такими синими и бездонными.

«Как сейчас эта женщина похожа на Глашу. Та тоже, вот так, мечтала жить вместе, в тихой глубинке. Рожать детей… Тогда мне все это казалось скучным до удушья. А сейчас? Сейчас бы я с радостью остался жить даже с этой милой Леночкой. Что за загадка таится в женщине? Зачем их создал господь? Не для того ли, чтобы наполнять этот мир чуть видимым порядком и чувством гармонии? Или, напротив, хаосом? Или мои порывы ложны и вызваны лишь тоской по всему живому? Я призрак? Или нет? Она этого не чувствует, значит – я живой. А она? Перестань, Махнев… Эдак недолго ощутить привкус тлена на губах. Может, рядом со мной сидит такой же мертвец?»

Его спина покрылась липким потом. Он посмотрел в бездонные глаза его новой знакомой. И от сердца вновь отлегло. Елена Николаевна была теплой и живой. Красным пятном на бледном личике темнели искусанные в страсти губы.

– Кажется, дождик заканчивается, – пролепетала она невинно. И посмотрело в окно.

Луч солнца посеребрил завиток у нее на плече. Сумрак комнаты рассеялся.

– Пойдем снова купаться? – с улыбкой предложила она.

В воде он поймал ее, словно русалку, за длинный хвост распущенных волос, и посадил на свой горячий член. Подобно двум поплавкам они качались друг напротив друга, пока она не выгнулась, поддав тяжелой грудью. Речная округа вздрогнула от дикого крика. Ее безумие подхватило тихое эхо, разложив все звуки на чужеродные тона то ли тюркского, то ли скифского толка и унесло за лесной горизонт. А голубые глаза Елены Николаевны разом потемнели, обнажилась хищная полоска верхних зубов, а полные щеки осунулись. Страсть пробудила в ней кровь далеких татарских предков. И кровь та корнями проросла в тягучую воронку прошлого, где прабабушку Елены взял силой хитрый хан.

Ближе к вечеру он еще раз связал ее. На этот раз он привязал ее к круглому обеденному столу. Ее раздвинутые ноги оказались возле его головы. Она походила на диковинное блюдо, огромную сильную рыбину или пойманную птицу с раскрытым всему миру нутром. Распластанную и готовую на дальнейшие безумства. Обе её ноги были притянуты веревкой к животу.

– Сейчас я познакомлю тебя с еще одной лаской, от которой ты улетишь на небеса, – с улыбкой пообещал он.

– Владимир, я больше не могу, – она закатила глаза.

Мягкий живот покрылся испариной. Длинные пряди распущенных волос прилипли к полному телу.

– На улице сильная духота. Мне кажется, что к ночи начнется настоящая гроза, – сказал он.

В комнате стоял полумрак. Лишь бронзовый подсвечник потрескивал тремя восковыми свечами.

Он сел рядом со столом и начал целовать ее круглый живот. Его тонкие и проворные пальцы нырнули к распахнутому лону и принялись ласкать розовую скользкую плоть. Ее бедра напряглись и качнулись навстречу. А потом он сделал совершенно неожиданную вещь. Широким ртом Владимир захватил носок ее голой стопы и начал ласкать по очереди все пальцы. Но более всего он задержался на больших. Она захлебнулась от немыслимого восторга.

– Это то, о чем я тебе говорил. Я буду сосать божественные пальчики твоих восхитительных ножек и одновременно ласкать секель.

– О, боже! Разве это возможно?

– Как видишь… – чуть оторвавшись, произнес он.

– Нет. Так не бывает. Это немыслимо. Мне остро, мне больно… В животе тукает…Там молния. Она идет от пальцев туда… Мне безумно… Мне хорошо! Володя, ты демон… О-о-оо-ооо! – извивалась она.

– Нет, до демона мне еще очень далеко, – с улыбкой отвечал он, продолжая свои безумные ласки. – Смотри, какие сладкие и нежные у тебя пальцы. Розовые ноготки. А форма… Она божественна.

Пламя свечи выхватывало мокрые носки сжатых в истоме стоп, розоватые, тонкие пластины овальных ногтей. Она судорожно сжимала их, охваченная безумной паникой, стыдилась такой интимности, и в тоже время, желала её всей душой. Мягкий живот ходил волнами, принимая на себя пики немыслимого сладострастия. И снова были крики. Крики счастливой женщины.

Спустя час они предавались похоти иначе. Теперь она ласкала его фаллос горячим и мокрым от поцелуев ртом, а в ее промежности снова торчал зеленый огурец.

В этот самый момент старенький флигель дрогнул от удара очередной молнии. Раздался камнепад хрусткого грома. Возле реки бушевала сильная гроза. Потоки воды затекали даже в мелкие сенцы.

Внезапно дверь из сеней распахнулась настежь, молния озарила… стоящую напротив двери статую Нептуна с трезубцем в руках.

– Боже! Леночка, это мрачное гипсовое чучело не дает мне покоя! Что за чертовщина творится у вас тут? Прямо-таки «каменный гость», пришедший к Командору!

Она едва оторвала голову от его члена. Громкий крик Елены Николаевны соединился с очередным ударом грозы.

– Ваня?! Ты?! – только и успела прошептать блудница, как тут же лишилась чувств.

Владимир посмотрел в проем – вместо фигуры Нептуна он увидел невысокого толстяка, коренастого телосложения, в руках которого поблескивали обычные деревенские вилы.

– Убью! – послышался зычный окрик.

– Надо полагать, что вы вернулись? – растерянно улыбаясь, прошептал Владимир. – Грабов Иван Петрович? Будем знакомы.

– Убью!

– Ну, зачем вы так? – Владимир едва успел отскочить от направленных на него острых вил. – А мы вас еще не ждали сегодня… И вот, стало быть, такой конфуз вышел.

– Конфуз??!!!

– Право, как порядочный джентльмен, я готов к сатисфакции. Завтра я буду к вашим услугам, господин Грабов. Готов стреляться. Утром секундантов… готов…

– Сатисфакции?? Дуэль? А вот это ты видел, сукин ты сын? – перед физиономией спешно одевающегося Владимира нарисовался толстый рыжий кукиш с темным не стриженым ногтем. – Дуэль тебе? А хрена не надо?

– Ну, тогда отпустите меня с миром. С кем не бывает? Все мы грешим понемногу…

– С кем не бывает? Вот такого-то паскудства? – он кивнул на тело бездыханной Елены Николаевны, все еще привязанной к столу, в промежности которой торчал злополучный огородный огурец. – Ах ты, каналья! Ах, подлец! Я не посмотрю на то, что мы с тобой когда-то дружбу водили в студенческие годы. Я… я… я поутру тебя кастрирую. И лишь потом отпущу. Ты понял?

Налитыми от злости глазами, Грабов рассматривал пышные формы своей обесчещенной супруги и качал головой.

«И все-таки, кто он таков? Убей, не помню я его по юности… – думал Владимир. – И как же он похож на статую этого дурацкого Нептуна. Очевидно, слеплен был сей божок «по образу и подобию». Надо же! Как гнусно я обремизился! А вдруг и вправду отхватит мне хозяйство? С этого идиота станется!»

Рядом с хозяином оказались два помощника – один помоложе и крепче – он тихо посмеивался в усы и, не стыдясь, рассматривал сдобные прелести расхристанной барыни. Другой был старше, с седой шевелюрой и красным от водки лицом.

– Федот, прикрой барыню пледом и развяжи…

Он наклонился к уху Елены Николаевны.

– С тобой, блядь, будет особый разговор. Теперь тебе веры ни в чем не будет. Выпорю так, что сидеть не сможешь. Оденься, сучка…

Что было далее, Владимир помнил плохо. Красномордый подскочил к нему и что есть дури саданул кулаком по лицу. В глазах у Махнева потемнело, и он отключился на какое-то время. В ушах слышались гулкие стуки и монотонный плач Елены Николаевны. Очнулся он лишь на улице – его волоком, за шиворот, тянули по мокрой траве. Ткань тонкой рубашки треснула.

– Тяжелый черт! – злясь, посетовал молодой. – Федя, облей его водой. Пусть очухается, да сам идет ногами. Не волоком же его по ступеням тащить.

Владимир почувствовал, как его облили речной водой из какого-то ведра. Гроза к этому времени стала утихать.

– В кои веки раз довелось барину в рыло дать! – злобно похвалился красномордый.

– А завтра, Федя, ждет тебя еще одна радость: ты этому кобелю хозяйство будешь отсекать.

– Тут я не мастак. Пусть Иван Петрович скопца позовет. Тот знает, как это дело лучше справить. Там железо надо калить и прижигать. А не то – изойдет кровью, а меня потом за эту рожу холеную на каторгу.

– Не боись, раз хозяин велит, значит, знает, что безнаказанно пройдет. Никто ничего не докажет.

Владимир попытался вяло возразить:

– Господа, вы что, в самом деле, решили на такое преступление пойти? Вас же арестуют. И очень даже все докажут! У меня же связи в суде и в полиции. Да вас за такое…

– Молчи! – красномордый снова ударил Владимира по лицу и несколько раз пнул его в живот.

Владимир задохнулся от острой боли. К боли присоединился панический страх: какие скопцы? Какое железо? Они точно все рехнулись.

Когда они были уже наверху, вблизи имения Грабовых, хозяин подошел к Владимиру и мужикам, ведущим его под конвоем.

– О том, чего видели во флигеле, молчать! Если проболтаетесь что худое про барыню – языки живьем вырву, пальцы отрублю и глаза выколю. Этого в чулан. Утром наказывать его станем. На конюшне дальней. Все там и сладим.

– В гости его позвал, как порядочного. Тьфу! – Грабов сплюнул себе под ноги. – Ну, ничего, завтра я с тобой сполна поквитаюсь. Поживешь кастратом – будешь знать, как с чужими женами греховодничать. А еще сочинитель!

– Послушайте, Иван Петрович, ну вы же образованный человек! Откуда такие языческие замашки? Я готов просить у вас прощения, если вы не желаете дуэли. Я виноват перед вами, честное слово! Но разве вам станет легче, ежели вы меня изувечите?

– А вот представь, что станет… Намного легче. И, кстати, давно хотел тебе сказать, что стишки ты пишешь паршивенькие. Бесталанные стишата. Такие стишата даже для местной газетенки не годятся!

– Пускай я скверный сочинитель. Но увечить-то меня все же… слишком! Ну, вас же осудят на каторгу за подобное деяние.

– Кто тебе сказал? Чем ты докажешь, что сие у меня произошло? А? Да тебя здесь никто не видел. Свидетелей-то нет. А слуги мои – могила. Я бы убил тебя, каналья. Но больно мне сладка иная месть! Хочу поглядеть на тебя спустя год – как в скопцах тебе житься будет. Я и в юные лета знал, сколько премилых барышень ты обесчестил. Знал, да помалкивал. Но теперь сам бог тебя в мои руки привел. Да и я сам уже не тот безусый Грабов, каким был в юности. Злости – то за эти годы подкопил. Так что, будь спокоен.

– Да, подождите же вы…

Но его уже не слушали.

Владимира бросили в какую-то крепко-срубленную постройку, наполовину вкопанную в землю. И закрыли за ним засов. В темноте он запнулся и упал на пол, едва припорошенный сеном. Тут же располагались какие-то бочки, ящики и другая хозяйственная утварь. Противно пахло гнилой картошкой и тухлой капустой. Вокруг стояла кромешная тьма. По сапогу что-то шоркнуло, в темноте раздался писк. Из угла загорелось с десяток красных глаз.

«Черт! Это же крысы! Как я ненавижу крыс! Идиот, как я умудрился вляпаться в такую паршивую историю? А если они и вправду меня того? – не смотря на сырость и холод, спина вмиг взмокла. – Никто же не видел меня здесь. Свидетелей нет. Этот кадавр, на коротких ножках, может даже меня убить. Никто и искать-то не станет. Как мне выбраться отсюда? Мне нужна дверь… Черт! Не дверь, а рама этой картины. Через нее я влез сюда. Она на холме, выше луга с беседкой. Как я мог про нее забыть? Завтра надобно изловчиться и попытаться сбежать. И домой, к Виктору! Лучше туда, чем к скопцу с секирой».

Махнев на ощупь попытался обследовать стены и дверь. Дверь была очень толстой и крепко лаженной, на мощных металлических петлях. Плечо уперлось в створ. Но все было бесполезно. Владимир попинал дверь сапогом, но она даже не шелохнулась.

«Добротные двери в твоем хозяйстве, господин Грабов, – с горечью констатировал Владимир. – Добро замуровали, ироды…»

Он шугнул крыс и присел прямо на пол. Голова склонилась к деревянным ящикам. От всего пережитого Владимир и сам не заметил, как задремал.

Проснулся он от того, что услышал скрежет открывающегося замка. Сердце упало в пятки. Неужели уже утро и казнь?

Яркий луч света ударил из щели. А вместе со светом в чулан ворвался свежий утренний воздух.

В проеме мелькнул до боли знакомый образ.

– Лена! Леночка… Ты? Они хотят меня… изувечить.

– Я знаю! – горячо зашептала она.

– Ты как здесь?

– Я своровала ключи у мужа и бегом к тебе.

Она прятала от него подбитый глаз. На голове у Елены Николаевны был надет платок с кистями. Лицо казалось бледным и испуганным. Она вся сникла и пригорюнилась.

– Еще шесть утра. Муж пока спит. Он пил почти до рассвета. Его помощники тоже спят. Беги, любимый. Беги на станцию. Там возьми лошадей. И в свою губернию. Скачи, милый. Убегай!

Она крепко поцеловала его мокрыми от слез губами.

– Он сильно побил тебя?

– Нет. Ударил раз по лицу. А потом лишь снасильничал грубо. Он, на самом деле, любит меня.

– Я понимаю его.

– Времени мало… Беги! Я не знаю, сведет ли нас когда господь, но знай, что я всю жизнь буду помнить тебя и любить до гроба! – она заплакала.

– Эх, Елена Николаевна, да кабы вы знали… Я не так хорош. Я совсем не хорош.

– Молчи, Лоденька! Лучше тебя нет никого на свете! Всю жизнь буду молиться за тебя.

Она вытолкала его из чулана. Он крепко поцеловал ее и побежал в сторону березовой рощи. За ней располагался тот луг, выше которого шел холм. На холме должна быть заветная дверь. Не дверь, а рама картины. Надо было спешить.

«Разве я могу сказать ей, откуда пришел. Пусть думает, что я побегу на станцию. Если бы я рассказал ей всю правду, она сочла бы меня сумасшедшим. А как бы хотелось ей открыться во всем».

Он несколько раз обернулся, запнулся и упал. Она стояла возле приземистого беленого чулана и махала ему рукой. Владимир поднялся на ноги и снова бросился бежать. Последний раз ее стройная фигурка мелькнула вдали. Ноги несли его быстрее ветра. Вот и роща оказалась далеко позади. Впереди он увидел знакомую резную беседку. Миновав душистый луг, наш Казанова взбежал на пологий холм. Выше и выше. Где-то здесь должна быть дверь. Рама той картины, в которую он вошел. Она темнела тогда угольной чернотой. Где она? Он лихорадочно осматривал все окрестности. Темного проема нигде не было. Все пространство было пронизано утренним свежим воздухом. Холм был пуст, как в момент творения.

«Может, это не тот холм?» – лихорадочно думал Владимир, вытягивая шею.

Но, увы, на огромном пространстве вокруг не было даже и признаков наличия какой либо двери.

«Я пропал! Куда мне бежать? Может, и вправду на станцию?»

Позади себя он услышал чье-то дыхание и спешный говор. Он оглянулся. К нему бежали двое вчерашних стражников господина Грабова. У молодого и здорового в руках было ружье, а у второго топор.

– Сто-оо-оо-ой, гад! Стой! Некуда тебе бежать. Не туда побёг. Станция-то совсем в другую сторону. А за лугом у нас обрыв и речная протока. Дурня!

В два прыжка они догнали Махнева. Наподдали ему тумаков, разбили нос и, связав, снова потащили в чулан.

– Это хозяйская жинка его освободила. Больше некому, – пояснял громила красномордому, с топором.

– Неужто мужа ослушалась?

– Не нашего ума дело. Меньше языком чеши.

– Вы куда меня? – нервно спросил Махнев.

– Профитроля тебе вышла небольшая. Еще сутки в чулане будешь сидеть. К хозяину в гости почтмейстер завернул. До завтрашнего утра останется гостить. Ну, а ты время даром-то не теряй, – противно осклабился здоровяк. – Дуню Кулакову погоняй вдоволь, в последний-то раз.

Оба мужика противно захихикали.

– Господа, отпустите меня! Я очень богат. Я в долгу не останусь, – попытался торговаться Махнев.

– Ты слышал, барин, какую кару нам наш хозяин посулил? А он у нас – кремень. Скажет – исполнит. И зачем нам, слепым и беспалым, твои деньги? Нет, уж. Извиняй! Сам виноват. Не надо было с чужой женой любодействовать.

– Да ладно бы просто, – тише добавил красномордый. – Может бы, просто застрелил тебя хозяин. Так нет же – ты так затейно с ней греховодничал, что барин наш сам не свой второй день ходит. Горькую пьет. Не пощадит он тебя.

Они втолкнули пойманного Владимира в чулан, оставили ему кувшин с водой и краюху горелого хлеба.

Что пережил за сутки Владимир, трудно описать словами. Ему казалось, что на рассвете следующего дня его выведут из чулана седым.

Но вышло все иначе. Он дремал, когда за дверью раздался грохот ударов, матерная брань, возня, и что-то металлическое садануло по крепкому замку. И вдруг, словно глас ангела, вещающего о спасении, Владимир услышал знакомый до боли голос:

– Твое благородие, Владимир Иванович, ты тут? – это был голос Макара.

– Макар! Макарушка, родненький, тут я! Тут! – Владимир чуть не зарыдал от счастья.

Дверь распахнулась, впустив в кромешную тьму сарая ночной свежий воздух и свет яркой земной луны.

– Как же, твое благородие, тебя угораздило в историю-то вляпаться?

– Сам не знаю. Дурак, наверное. Барышня больно хороша была. Любовь у нас с ней вышла.

– Эх, Владимир Иванович, сколько раз я говорил тебе: «баба – что жаба». Бог создал три зла: бабу, водку и козла.

– А козел-то причем? – глупо спросил счастливый Владимир.

– Да, не причем. Поговорка такая, – улыбался румяный купчишка. – Ну, чего? Побёгли, что ли? Пока не хватились нас всем гуртом.

Только тут Владимир заметил, что возле чулана сидел оглоушенный здоровяк, стороживший Владимира.

– А куда, Макарушка?

– Как, куда? Домой. Из картины долой.

– А где она?

– Да, на холме в последний-то раз стояла. Бежим.

И они побежали по лесу, обдирая в кровь руки. Местами на ощупь, подобно двум юным козликам. Макар крепко держал Владимира за руку. Яркая луна хорошо освещала дорогу. Наконец они миновали знакомую до боли беседку, приблизились к залитому лунным светом холму. И о чудо! На самой вершине холма стояла знакомая дверь. Теперь, в летней ночи, она отчего-то светилась дневным светом.

Наши друзья вскарабкались наверх пологого холма и забежали в открытую дверь. Как только Владимир упал на пол своей родной уже комнаты, за ним ввалился и Макар. Владимир оглянулся и тут же захлопнул за собой дверь. С картиной, висевшей на стене, произошли странные метаморфозы. Изображение вмиг перестало быть объемным. Рама уменьшилась прямо на глазах. Друзья с удивлением обнаружили на ней обычный летний пейзаж – голубое небо, зелень летнего луга, полоска леса вдали, и облик стройной барышни в розовом платье, скучающей в белой резной беседке.

Как только картина уменьшилась и стала обычной, исчезла и тропа из примятой травы, ведущая к ней. Теперь пол сиял полнейшей чистотой.

Владимир дрожащими руками тут же снял картину со стены и положил ее рядом с собой, на кровать. Макар удивленно потрогал на ней краски. Это было масло, на холсте. Макар даже лизнул край сего дивного пейзажа.

– Да… твоё благородие. Сколько здесь живем, столько и дивимся.

– Макар, сейчас бы выпить, – Вадимир огляделся.

У прикроватного столика вдруг обнаружилась пузатая бутылка старинного коньяка и две рюмки. Владимир быстро откупорил бутылку и налил себе и Макару по полной.

– Ну, давай, за твое чудесное спасение! – усмехнулся Булкин.

– Давай! Я хочу выпить за тебя… – глаза Владимира увлажнились. – Если бы не ты… Я даже боюсь произнести вслух, чтобы со мной было, если бы не ты. Расскажи, как ты меня нашел?

– Я? А я выспался вдоволь и решил пойти к тебе, Владимир Иванович. В гости. На дворе ночь была тогда. Скучно стало.

И только тут Владимир заметил, что долгая ночь закончилась, и за окном тлел местный, чуть притухший день.

– Ты продолжай, дорогой. Только я на одну минутку прерву тебя. Я хочу убрать этот шедевр мирового искусства куда-нибудь подальше.

– Да, вынеси ты эту дрянь на улицу и сожги на заднем дворе, – предложил бесхитростный Булкин.

– Что ты! Это – творение самого Виктора. Прав у меня нет, такие дела с великим полотном производить! – у Владимира все еще тряслись руки, и дрожал голос. – А потом, там она…

– Как ее зовут?

– Елена Николаевна. Леночка… – Владимир всхлипнул. – Знаешь Макарушка, я засуну эту картину пока что за шкаф с одеждой. Пускай там побудет. Правда?

– Конечно, пускай!

Владимир еще раз бегло глянул на пейзаж, взял из шкафа чистую простынь и обернул ею картину. Потом он аккуратно засунул ее в щель за шкафом. Тяжко вздохнул и присел к столику.

– Макарушка, спасибо тебе, родной. Никого ближе тебя у меня здесь нет.

– Да ладно, чего ты, твое благородие? Не конфузь меня. Я здесь какой-то плаксивый стал. Чуть что – сразу сердце ныть начинает, и слезы текут.

Они выпили по второй.

– Расскажи, дорогой, что далее было? Как ты меня нашел?

– Ну, как… Пришел я к тебе. Постучал в ворота. В ответ тишина. Думаю – зайти, так чудища там твои, поди, нападут, охранники. Постоял я. Помялся. Уже была такая мысль, уйти восвояси. Но будто кто подтолкнул меня: а вдруг с Владимиром Ивановичем чего стряслось? Вдруг, помощь моя требуется? Я открыл калитку решительно. Глянул, а горгулий твоих и нет. Думаю, наверное, погулять в лес ускакали, окаянные. А мне оно на руку. Я шмыг прямиком к дому. Взбежал по ступеням. Дверь открыта. Я в горницу. Нет тебя там. Я на второй этаж. Прямиком в спальню. Гляжу, мать честна, а на стене дверь стоит, и свет из нее лунный идет, и дух травяной, да свежий. Как у нас в деревне. Я и шагнул в нее. Понял отчего-то сразу, что ты ушел именно туда. Подумал еще: здесь такой воздух медовый, росистый. Как Владимиру Ивановичу туда не уйти? Гляжу: на холме оказался. Я покричал тебя – вдруг ты где рядом, на травке прикорнул. Нет. В ответ снова – тишина.

Макар еще налил себе и Владимиру коньяку. Владимир с интересом слушал своего друга и кивал головой.

– А дальше смотрю – беседка белеет в темноте. Я к ней, потом по лесу пробежался. Тебя всюду кликал. Только эхо ночное, да филин мне и отвечали. Глянул – за лесом забелели дома господские. Эге, смекнул я, тут усадьба чья-то богатая. Наверное, там мой Владимир Иванович и гостит. Так кумекаю, а у самого отчего-то предчувствие нехорошее на душе еще больше растет. Решил я действовать аккуратно. Приблизился к окнам главного дома. Комнаты все пустые, кое-где свечи горят. Но нигде тебя нету. В одной из комнат увидал я женщину молодую и мужчину толстого. Лицо у него было злое. Через окно неслышно, о чем они говорят, но вижу: ссорятся. И женщина эта тяжко плачет.

Владимир поежился от этих слов Макара. Он живо вспомнил облик несчастной Елены.

– Ну, думаю, вы разговаривайте, господа хорошие. Я вам мешать не стану. А только мне надобно разузнать, где мой друг. Уже тогда я понял, что бабьи слезы не без твоего участия льются. Прости Володя, за прямоту… Но где ты, там бабам беда, – он ухмыльнулся пьяным глазом. – И вот, отошел я тихонечко от дома и шмыгнул к хозяйственным постройкам. Смотрю, по двору идет сонная баба. Видать, до ветру ходила. Я хвать ее в охапку. Рот заткнул и спрашиваю: признавайся дурища, был ли тут гость новый? Наружности красивой? И описал тебя точно. Не скажешь, говорю, я тебя тут же и порешу. Испужалась она и закивала. Рассказала тихонечко, что да, дескать, гостил тут с барыней один красавчик, два дня. Во флигеле, у реки, мол, гужевались. А барин САМ в отъезде был. Да, давеча вернулся раньше времени. Смекнул я – во что ты влип, дорогой мой человек. Смекнул и побег искать, где тебя могут караулить. Долго искать не пришлось. Сразу громилу с ружьем обнаружил, возле чулана. Подкрался я сзади и саданул его камешком по голове. Но не сильно. Живой он. Я проверил. Ну, а дальше ты все сам знаешь.

Расчувствовавшийся Владимир встал и крепко обнял Макара.

Они еще долго сидели вместе и пили. Бутылки с коньяком и фронтиньяком сами по себе появлялись на круглом столике.

– Махнев, вставай. Так все проспишь! – услышал Владимир до боли знакомый голос демона.

Он едва разлепил сонные веки. Голова трещала с похмелья. Лицо Виктора склонилось над ним. В этот раз голова демона была одета в роскошный седоватый парик, какие носили во времена Петра. Пышные волосы были уложены на манер гривы, ровными завитками, и слегка припудрены. На демоне красовался темный шелковый плащ, под ним скрывался военный мундир петровской эпохи. Всем своим видом он смахивал на портрет канцлера Г. И. Головкина.

– Добро вы с Макарушкой на радостях набрались – бутылка за бутылкой. Пол бочки на двоих выкушали, да без закуски! Прямо как два пьянчужки. Плакали под конец, обнимались – смотреть было тошно.

– А где Макар?

– Дома спит. Овидий пошел его будить. Близится очередной урок, а вы все дрыхните.

– Урок? Уже? – Владимир поморщился. – Здесь и без уроков-то страстей хватает.

– Ну, а как ты думал? – демон хихикнул. – Что, брат, чуть не оскопили тебя давеча?

Владимир резко сел, его замутило. Он огляделся по сторонам. На месте пустой стены вновь красовалась картинная рама, без холста. Еще красивее и витиеватее прежней. Виктор остался верен своим привычкам. Он снова пришел к Махневу из картины.

– Как тебе мой славный пейзажик?

– Запомнится надолго.

– А барышня какая хорошая… Так?

– Так.

– Что более всего мне понравилось, так это то, что она тебя демоном называла.

– Незаслуженно, – буркнул Махнев.

– Так-то оно так. Но приятно то, что все самое прекрасное у женщин связано с нечистой силой. А? Ты не находишь?

– Она заблуждается.

– Может быть, может быть…

– Зачем вы так со мной?

– Как?

– Вот так-то. Воздух, река, любовь… И на тебе! Нептун на коротких ногах. Вурдалак.

– О, милый, ты вурдалаков-то еще не видал толком. Все впереди. А потом, мне непонятны твои обвинения в мой адрес. Я лишь картинку нарисовал. Простенькую. Пейзаж. А все остальное, милый, игры твоего воображения.

– Как это?

– А так.

– Хотите сказать, что и не было ничего?

– А это только тебе решать. Если решишь, что сон все, значит – сон. Если явью назовешь, будет явь. Я же и ранее говорил тебе, что этот мир отличен от того, где ты недавно жил. Приходят образы, уходят образы – здесь не статично все и нелогично даже.

– О, не стоит продолжать. Для моего душевного равновесия будет легче, если я стану думать, что все это было сном… И не только это.

– Что, так страшно было? – демон запрокинул красивую голову и расхохотался. – Ночь перед «Стрелецкой казнью» как прошла? Кровавые скопцы не снились?

– Зря смеетесь. Это было ужасно.

– Верю! Верю!

Виктор медленно прошелся по комнате.

– A propos, некоторые лирические мысли твои мне там очень понравились. О родине, о судьбе. Признаюсь, я даже всплакнул от общей патетики. Дождь за окном. Грусть… И тут ты с такими сентенциями. Глубоко взял! Перефразируя Грибоедова: «И дождь в Отечестве нам сладок и приятен». А? – демон шутовски глянул на Владимира. – Опять я отвлекся. Ты знаешь, я прислушиваюсь к чаяниям своих подопечных. Поверь, Володя, я очень постараюсь, чтобы в следующей жизни ты родился именно в России.

– Да уж… Обнадеживает. И придет некое чучело с красной фигой и набьет тебе для начала морду.

– Конечно набьет, и не единожды, – осклабился демон. – Но на вас, тонких лириков, не угодишь.

Демон еще прошелся по комнате Владимира. Приблизился к письменному столу, взял в руки перо. Обмакнул его в чернила. И на верхнем листе поставил свою витиеватую подпись: «VL»

– Ну что, мой le favori, хватит прохлаждаться. Приводи себя в порядок, завтракай и ступай ко мне в замок. Через два часа я тебя жду.

Демон махнул на прощание рукой и ушел не через раму, а спустился по лестнице вниз. Каблуки его громоздких башмаков петровской эпохи, с пряжками, простучали до самого низа. Где-то на пороге он растворился, потому, что ни одна живая душа не видела его, идущим по улице.

Владимир снова потянулся, почесал небритый подбородок и встал с постели.

Медленной походкой он подошел к зловредному зеркалу и затаился возле. По зеркальному полотну едва побежали знакомые огоньки, поверхность заволновалась рябью. Но Владимир глянул на зеркало исподлобья с таким свирепым видом, что все тайные колдовские приготовления сошли на нет. Зеркало будто остановилось в нерешительности. Огоньки потухли, а слюдяная рябь смялась и окоченела без видимой картинки.

– А вот только попробуй! – кулаком пригрозил ему Махнев. – И это будет твое последнее кривляние. Если ты посмеешь подшутить над самым важным для каждого мужчины, я немедля тебя расколочу. Тебе понятно, чертово шутило? Надсмехаться над святым не позволю.

С чувством легкой победы Владимир вошел в свою уборную. В ней все было привычно и чисто, и вода в ванной плескалась теплая и обычная с виду. Странным показалось лишь то, что на бельевом комоде, рядом со всевозможными флаконами, гребнями и несессером, лежал трогательный венок из маков, ромашек и васильков. Девичий, деревенский венок.

Владимир долго и пристально рассматривал сие рукотворное чудо, довольно непривычное для своих покоев. И никак не мог взять в толк, откуда взялся этот венок. Каким ветром его сюда занесло? Он заново вспомнил о прекрасной Елене Николаевне. Тихо вздохнул. Но пятое чувство ему подсказывало, что такие венки она не носила. Это был девичий, крестьянский венок.

«Ладно, бог с ним, с венком. Надобно привыкнуть к появлению и исчезновению вещей в этом доме. И относиться к этому спокойнее…»

Владимир окунулся в воду. Натерся душистой мочалой, омыл себя чистой водой. Вытерся. Потом он долго брился, душился, причесывал кудри и выбирал костюм. Через полчаса наш герой стоял одетый в добротную фрачную пару. Сам фрак был сшит из ткани серого оттенка, с шелковыми лацканами и изящными пуговицами. Ниже шли темные брюки и роскошные штиблеты. Весь этот ансамбль прекрасно дополняли светлый жилет, черный фуляр с золотой булавкой, невысокий цилиндр и трость с набалдашником в виде льва.

Владимир оглядел себя в зеркало и процитировал отрывок из Пушкина. Чего греха таить, он нравился самому себе. Спускаясь по лестнице, наш модник мимоходом вспомнил объятия Елены и ее пылкие признания в любви. Эти воспоминания прибавили ему сил и решительности. Самодовольная улыбка коснулась губ. Он даже принялся напевать какую-то лирическую арию.

«И все-таки, господин Грабов, я оставил тебя с ветвистыми рогами на твоей глупой башке!» – мстительно усмехнулся Владимир.

Удивительным было и то, что столовая встретила его приятным ароматом кофе. На столе, покрытом светлой скатертью, ожидал его завтрак. Это были румяные пряженцы с грибами, жульен, гусиный паштет, булочки с ванилью, сливочное масло, яйца, сыр, и, конечно, чашка с душистым кофе.

«О, какая щедрость! Благодарю вас, Виктор! Вы очень добры ко мне нынче. Мне не пришлось ничего выпрашивать и экспериментировать с едой. Душевно рад! Благодарю! Делаю выводы, что из разряда низших арестантов я перешел в класс повыше. Хотя, постоянство – не ваше кредо. И все равно – благодарю!»

После этого длинного внутреннего монолога, наш Владимир, не мудрствуя лукаво, принялся за поглощение всех этих вкусностей.

Он плотно позавтракал и вышел на улицу. Обе стражницы ждали его внизу.

– Мой славные, хитрые девочки, вы верно проголодались?

Горгульи затрепетали от счастья. Их хвостики завиляли, подобно хвостам домашних болонок.

Владимир на минуту сосредоточился, и перед изумленными мордахами его питомцев возникли два огромных корыта, полных белобрюхими осетрами. Пахнуло свежей речной тиной. Брюхо одного из осетров лопнуло от удара, и на волю прорвался маслянистый поток сверкающей, словно бисер, черной икры. Горгульи онемели от счастья.

– Кушайте, мои славные. Папочка пошел на новый урок. И я не знаю, сколько времени меня не будет дома.

Как ни странно, его свирепые стражницы не набросились сразу на еду. На их лохматых физиономиях нарисовалось нечто, похожее на чувство глубокого сострадания. Обе горгульи перепрыгнули через корыта с рыбой и бросились к ногам Владимира. Владимир с удивлением почувствовал, как шершавые языки коснулись его пальцев.

– Ну… Зачем вы так? Я же вернусь. Надеюсь… – неожиданно Владимир прослезился. Он едва сдерживал ровный тон голоса. Волнение и нежность к этим странным существам душили его. – Если меня долго не будет, то вы у дома-то не сидите. Сбегайте в лес. Там грибы, ягоды, – он призадумался. – Нет, вы, верно, не травоядные. Ну, там и птички и рыбки есть. Только крупных рыбок с женскими головами не трогайте! Это русалки. Их есть нельзя, – он еще раз погладил своих зверушек по круглым головам, почесал им за ушками и отправился прочь из дому.

Вокруг стоял местный сероватый день. Огромные бабочки и жуки все также таились по лопухами и кустами душистых цветов, устраивая тайные рандеву друг с другом. Владимир уже почти не обращал на них своего пристального внимания. Разве только в тех случаях, когда образ какой-либо летуньи не был слишком пригож, либо в нем угадывались черты какого-нибудь выдающегося живописца.

«Жаль, что со мною нет Макара. Но заходить к нему по дороге уже нет времени. Я не знаю, к какому часу назначено прийти ему. Может, встретимся прямо в учебной аудитории?»

Пряным ароматом пахнула в лицо Секвойевая роща. Владимир шел в полном одиночестве и старался не смотреть на вершины гигантских деревьев. Боковым зрением он видел среди массивных стволов некое движение зеленоватых и бурых теней. Пару раз до слуха долетел женский шепот и вздохи. Но Владимир, помня о приключениях в царстве дриад, лишь прибавлял шагу в сторону замка Виктора. Уже показались жирные мангровые топи. Черные стволы глянцево поблескивали в тусклом свете серого дня. Черные вороны, нахохлившись, дремали, сидя на кривых, словно паучьи лапы, голых ветках.

Послышался шум приближающегося водопада.

«Господи, снова этот шаткий мосток. Я не должен настраивать себя на страх. Я должен, в конце концов, взять себя в руки».

Водопад рыкнул, словно потревоженный зверь. Владимир ступил на шаткие жердочки моста. Нельзя сказать, чтобы он утратил чувство страха. Нет. Но почему-то в этот раз ему было намного легче. Он даже не сильно вспотел, прежде чем злополучный мост остался позади. Владимир остановился и вытер лицо платком. Но это был не пот. Это были брызги воды.

Спустя некоторое время он легко вбежал на известковый холм и оказался возле ворот замка Виктора.

К счастью, высокие решетки были подняты кверху. Каблуки скользнули по светло-серой хрустальной плитке, напоминающей дымчатый опал. Владимир уже забыл, насколько величественен и красив замок его Магистра. В каждой плитке томился замурованный белый цветок раскрытой лилии или соцветие из двух или трех цветов. И сами плиты соединялись меж собой таким образом, что создавался витиеватый, пляшущий в искусственном свете узор.

Он заново разглядывал мраморные и малахитовые горшки с золотыми и натуральными древами, роскошные клумбы. Взгляд останавливался на благоухающих розах различных сортов и расцветок: от кипенно-белого и алебастрового, до шафранно-желтого; от нежно розового, цвета Авроры до ярко-пурпурного, карминного и почти черного оттенка.

Издалека послышалось женское пение. За это время одна часть сада претерпела некие изменения. Вместо южных магнолий, пальм и экзотов, выросла небольшая березовая рощица. Владимир подкрался ближе. За рядом ровных и белых, словно невесты березок, раскинулась круглая поляна. А на ней несколько девушек, одетых в простонародные сарафаны, водили дружный хоровод. У каждой на голове красовался точно такой венок, какой он обнаружил всего час тому назад в собственной уборной: из васильков, маков и ромашек.

«Чтобы это все значило? – подумал Владимир. – Новое увлечение Виктора? Потянуло на русских крестьянок? Так, наш всеядный Архонт от них и не уходил. Зачем они тут танцуют?»

Лица девушек отличались немыслимой, почти кукольной красотой. Длинные косы украшали кумачовые ленты. Они дружно пели какую-то странную песню. Владимир невольно вслушался в ее слова.

«Дичь какая-то… – подумал Владимир. – Ни разу не слышал эту дурацкую песню».

Он хотел послушать ее и далее, но почувствовал, что кто-то потянул его сзади за полу щегольского фрака.

– Владимир Иванович, поторопитесь, – раздался снизу неприветливый голос Овидия.

– Ой, простите, я уже иду… Здравствуйте, уважаемый.

Малютка в ответ лишь коротко кивнул и побежал вперед, загребая короткими ножками, обутыми в сафьяновые туфли. Он ловко лавировал меж диковинных стволов и двигался так быстро, что Владимир едва поспевал за ним следом. Руки Владимира раздвигали пышные заросли живых и искусственных деревьев. Пару раз ладони оцарапало тонкими золотыми листьями. Наконец деревья стали реже, и он ступил на дорожку, ведущую к беломраморному донжону. Наш герой в который раз подивился размахам и величавостью всех строений в замке своего Архонта.

Двери донжона распахнулись. Ноги Владимира утонули в мягком ворсе персидского ковра. Высокий, уходящий в небо потолок, отсвечивал блеском прозрачного хрусталя. Связки белых восковых свечей, перекрученных золотистыми нитями, мерцали на гнутых, тяжелых жирандолях.

Прозрачный пол отливал голубым лазуритом, множественные соцветия невиданных тропических цветов тонули в глубине гладких плит и создавали меж собой витиеватый мозаичный узор. Мебели все также было мало: всего несколько роскошных бархатных диванов фривольно расположились вдоль белых, словно припудренных стен. Тут же стояли огромные фарфоровые расписные вазы со свежесрезанными розами. Вместо картин у стен высились античные хариты из каррарского мрамора в три человеческих роста, изображенные в вызывающих, откровенных позах.

Зал переходил в широкую мраморную лестницу, покрытую красной ковровой дорожкой, ведущую на второй этаж замка.

«Я даже стал забывать, насколько здесь все прекрасно», – подумал Владимир.

Он все также следовал за скользящим над полом Овидием, пока кастелян Магистра не привел Владимира к знакомой аудитории.

«Наверное, я как всегда, опоздал, – рассуждал Махнев. – Родион и Макар, верно, уже на месте. А Катя? О Кате я даже думать боюсь…»

Рука толкнула полотно высокой палисандровой двери.

Аудитория была пуста. На рядах амфитеатра не было ни души. Пуста была и сцена с трибуной главного лектора.

«Странно, неужели сегодня я первый?» – удивился Владимир.

Он прошел к ученическим местам и сел. Прошло какое-то время, в аудиторию никто не входил.

Владимир сидел на месте и думал, бог знает о чем. Зевота скривила его рот. Он чуть было не задремал, как вдруг в коридоре, за дверью, послышались стремительные и гулкие шаги. Вошел Виктор.

Владимир невольно встал и поклонился.

Виктор бегло улыбнулся и сел за стул с высокой спинкой. Одет он был в длинную преподавательскую мантию и седой парик.

– Ну-с, начнем наше занятие, – улыбнувшись, сказал он.

– А позвольте полюбопытствовать: а где же остальные слушатели сей славной академии? – брови Владимира удивленно полезли кверху.

– Что же, сочту возможным ответить на твой вопрос. Сегодня, Владимир Иванович, у нас с вами пройдет индивидуальное занятие. Оно требует некоторой приватности.

– Чем это я заслужил такие преференции?

– Во-первых, тем, что ваш прежний урок прошел для вас, господин Махнев, в несколько облегченной форме, нежели у ваших товарищей.

– Вот как? И кто же пришел к такому выводу? – Владимир хотел казаться возмущенным явной несправедливостью, но вместо этого внезапно покраснел и закашлялся.

– Вот-вот! – вы, верно, и сами прежде догадались, что в прошлый раз ваше занятие прошло для вас несколько иначе, чем должно было.

– Позвольте, но я-то тут причем? Я был готов…

– Владимир, вам не к лицу рядиться и торговаться по мелочам. Слуги мои, проявившие ненадлежащее легкомыслие и халатность, уже мною наказаны. Им внесен выговор в личные дела. Ну, а у нас с вами нет выбора, как начать обучение на должном уровне. Ибо, чем быстрее мы сие начнем, тем быстрее закончим. Я, кажется, говорю банальности. И все-таки…

– Я понимаю, – обреченно вздохнул Владимир.

– Видите ли, в чем дело. Еще в самом начале нашего знакомства я поведал вам, Владимир Иванович, что каждая человеческая душа проходит множество рождений. Вы помните, я говорил: «Душа меняет лишь тела и опыт вечный обретает?»

– Да, я помню…

– Наши смотрители, или иначе мы называем их меж собой «мэтрами», хотя это условное обращение, насколько вы понимаете. Так вот, они настолько развиты, высокодуховны, умны, тонки, гуманны и либерально настроены, что довольно часто идут нам, их исполнителям и слугам, навстречу, хотя бы в мелочах. Они уважают наши преподавательские методики и всегда открыты навстречу экспериментам, прогрессу и новаторским идеям. Понимаете, несколько ранее, пару веков назад, я должен был послать вас немедленно на новый виток рождения, причем, зачастую поставить в те условия и обстоятельства, в которых у вас были пробелы земного опыта. Иными словами, послать тебя… Прости, я снова перейду на «ты»… В такие условия воплощения, где ты проживешь полноценную жизнь своих вольных и невольных жертв или обиженных тобой людей. И воплощений таких было бы великое множество – одна ошибка бы цеплялась за другую. Круги и круги. Так оно и было. И, возможно, будет далее. И это – невообразимо скучно.

Владимир невольно содрогнулся – перед его мысленным взором пронеслось множество жизней, в разных телах. В пространстве, прямо над ученическим столом, закрутилась пестрая змейка. Взгляд невольно задержался на картинке, в которой он узнал себя. Да! Это был он, но в ином обличии. Сначала он увидел знакомую сцену одной из жизней, потом его потянуло войти в этот вихрь воплощений и ВСПОМНИТЬ ВСЕ. Он с величайшей жадностью принялся просматривать одну из жизней, увяз в подробностях и чуть не свалился со скамьи.

Виктор приблизился к нему, и одним движением руки смял этот живой лабиринт воплощений нашего героя. Картинка, мелькающая красками, подобно мятой газете, исчезла.

– Подождите, я хотел… Там… Я был. Помню. Мне надо…

– Не торопись. Успеешь. Не всегда мы рекомендуем сие к полному просмотру. После этого многие наши подопечные впадают в такую жуткую тоску, что вытащить из нее мы их не можем длительное время. Для подобных, излишне пытливых, любопытствующих натур, у нас даже имеется свой лазарет. И особо впечатлительные лежат там годами. Не смотря на промывание памяти, очень сложно добиться нужного терапевтического эффекта. Выбывают наши подопечные на долгое время. И впадают в состояние, именуемое нынешними эскулапами – душевной каталепсией.

– О как?! – воскликнул Владимир.

– А ты как думал? Увидеть свои ошибки в сотне воплощений, ощутить тысячи обид, наказаний, побоев, предательства любимых и близких, десятки тысяч разочарований. Почувствовать раздавленную гордыню, утраченные надежды. Да, мало ли еще каких «прэлестей».… И наконец, самый цимес – пройти через сотню собственных смертей. Не каждый дух выдерживает подобный экспириенс. Поэтому, я и попросил тебя ПОКА воздержаться. Я уже не раз цитировал тебе мудрого Соломона. Не грех повторить еще раз: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Добавлю еще одну истину: «Стремление познать суть вещей дано человеку как бич наказующий».

Владимир внимательно смотрел на Виктора. И впервые ему так явственно стало казаться, что глаза демона лучатся не привычным лукавством и хитрецой, а добротой и мудростью.

– И как быть?

– Как? – демон выдохнул и рассмеялся. – Отчего я и начал нашу беседу с рассказа о том, что наши «мэтры» иногда нам идут навстречу и приветствуют наши эксперименты. Могу даже похвалиться: на одном из местных симпозиумов я получил очередную докторскую степень за свой новаторский труд.

– И в чем же он состоит?

– Махнев, ты неглупый малый, а потому я буду с тобой откровенен. Не знаю, открою ли тебе великую тайну, если скажу, что категория «время» – величина непостоянная. А переменная и относительная. Есть пространства, где время позволяет себе течь неодинаково, скачками, волнами, либо – вообще вспять. Я здесь иногда шалю подобными вещами. Не на уровне объективности, а скорее на уровне субъективного восприятия моих подопечных. В объективные величины я не лезу. Ибо – это не моего ума дело. Да мне оно и не нужно. Но вы все замечаете, как я кручу местными сутками. И не только сутками, но и вашими биологическими часами. Повторюсь: сие лишь ваше субъективное восприятие, данное вам через МОИ, навязанные вам, ощущения.

– Я догадывался.

– А я всегда знал, что ты, мой le favori, смышлен не по годам.

– Благодарю.

– Так вот, Володя. Именно переменность категории «время» и позволяет мне за сто земных лет провести здесь, в моей епархии, иногда до десяти, а то и больше коротких учебных воплощений. В итоге – исполняется учебный план, и как результат, усиливается эффект обучаемости моих подопечных. Я лишь ускоряю свой учебный процесс. Не скрою, что есть такие индивидуумы, с которыми мне делать это просто неинтересно. Их разум постоянно спит, души развиты слабо, все процессы замедленны, словно несмазанное колесо телеги. Таких я отпускаю прожить по-полной сотни лет. Ваша группа относится к группе способных учеников. Быстро реагирующих душ, склонных к эмпатии, не смотря на все ваши проступки. Разум ваш спал, но души всегда рыдали, когда вы вели себя, как настоящие «бяки». Поэтому я и решился на подобный эксперимент.

У Виктора горели глаза, парик съехал на затылок.

– Помимо времени, я давно научился управлять и пространством в своей вотчине. Не открою тайны, если скажу, что твоя жизнь и жизнь тебе подобных, происходит не в одном варианте пространства. Их, на самом деле, множество. Иногда я умышленно не лезу в далекие и хитрые дебри, ибо случались довольно неприятные инциденты, когда я, твой покорный слуга, не обладая должным опытом, оказывался в таких реальностях, которые тебе даже в галлюцинациях привидеться не могли. Есть реальности, где тела индивидуумов и вовсе не имеют формы. Но это – полбеды. Там и души-то имеют лишь точеное пребывание в континууме. Проблесковое и неуловимое, как несуществующий газ. Проснулся я однажды у черта на рогах. В какой-то пустыне, красного цвета, а предо мной сидит правитель – эдакий сине-зеленый студень. И общается с помощью ультразвуковых волн. Ты еще не знаешь, что это. У вас, на земле, это еще не открыли. Открытие лишь на подходе. Видишь ли, я такой экзотики не приемлю. Я больше тяготею к земным, привычным формам. Скажем, к посконному мужичку, в лаптях. И даже если он играет на дуде, то мелодия этой дуды далека от ультразвукового диапазона. Хотя, могу и я пошалить, как ты в своих снах и видениях. Но шалости эти контролирую. Иначе – хаос.

– И что?

– О, я так далеко залезаю в дебри. Нам бы к практике быстрее перейти. Итак, Владимир Иванович, в качестве очередного наглядного урока, я отправлю тебя в коротенькое путешествие. Воплощение. И в нем ты будешь в женском теле. В теле девицы, по имени Мария Васильевна Курочкина, из села Большое Михайлово.

– Что?! – Владимир аж привстал. – Я совсем не хочу быть женщиной. Тем более девицей и с такой фамилией – Курочкина.

– Чем, помилуй, фамилия тебе не угодила? Обычная русская фамилия.

– Что за Большое Михайлово?

– Есть такое поместье в Орловской губернии.

– Не припомню я там такого поместья.

– А должен? Вспомни, я рассказал тебе о множественности пространств и их вариантов. А потом, даже в той жизни, где ты жил, ты не мог знать всех помещиков. Велика Россия, и несть счету ее землям.

– Ну, это да… И все же… Почему, меня и девицей?

– Родной мой, это – один из твоих уроков. Вспомни, сколько девиц при своей последней жизни ты попортил. А?

– И что? Теперь я сам должен оказаться в теле одной из этих дурех?

– Именно!

– Обрадовали, нечего сказать!

– Единственное, чем я смягчу твое пребывание там, так это то, что сия девица, Мария Курочкина, то есть ты сам, будет неглупа и немного образованна. Отец твой, зажиточный крестьянин, сумел откупиться от местного помещика сам и выкупил свою дочь. Но вот незадача. Отец твой погиб – угорел при пожаре. А тебя, сиротку, забрала к себе на воспитание тетка. А тетка эта – вдова, служит на кухне у барина. Так сказать, в личных его холопках. Исполнительна, пуглива, набожна.

– А где мать девицы?

– Да, забыл сказать, что мать умерла родами. Отец один воспитывал Машеньку.

– Ну, все у вас «не слава богу».

– Легких путей не ищем, – усмехнулся Виктор.

– А дальше что? Раз отец оформил и на дочь вольную грамоту, так что ей бояться? Пусть замуж за такого же свободного и выходит.

– Угу. Пусть. Только как все сладится на яву, одному богу известно. Вот я и пошлю тебя в одну из своих сказок. Хочу предупредить сразу, что местный помещик, в чьей деревне проживает девица, скотина отменная.

– Кто ж из помещиков ангелом-то бывает?

– Не скажи, бывают и среди вашего брата весьма почтенные граждане. О совести, морали и вере представление имеют. Но этот, Михайлов Роман Алексеевич, образован средне, дворянин, но без титула, богат, однако, хитер, изворотлив, пакостлив как кот, и конечно, слишком охоч до плотских утех. Гарем у него из крестьянок, и даже театр свой собственный. Ничего не напоминает вам, господин Махнев?

– Разве что некая схожесть фамилий: Махнев и Михайлов! – фыркнул Владимир. – А той девице, в которую вы меня обрядите, какое до него дело? Раз есть «вольная», то чего ей опасаться?

– Ровным счетом – ничего-с! – усмехнулся демон.

– А этот Михайлов женат?

– А как же! Все как положено: супруга, пятеро ребятишек.

– А лет ему сколько?

– Тридцать шесть годов. Является собственником трех тысяч крепостных душ. Собирается на днях еще человек пятьсот прикупить, ибо дела его идут в гору. Член уездного дворянского собрания. За свое богатство уважаем и любим высоким начальством. Имеет много друзей.

– Да, бог с ним, с вашим Михайловым. Может, не настолько он и плох, как вы его «малюете».

– Может, может… Это только вам решать потом, каков он, – хитро улыбнулся демон.

– А что Мария Курочкина, до «вольной», вместе с отцом, ему принадлежала? Его крепостной числилась?

– Не совсем. Его батюшке, который недавно почил.

– А значение то не имеет. Документы выправлены хорошо? – деловито осведомился Махнев.

– Да. А как же… Отец перед смертью постарался все сделать аккуратно. Даже к нотариусу вместе с барином ездил. Там и размер подати был указан. Все, как положено, до следующей ревизии.

– А как я там себя ощущать буду?

– А так и будешь – девицей.

– Любопытно!

– Да, и только трижды придет к тебе осознание того, что ты Владимир Иванович Махнев, и находишься там на уроке. Только трижды. Запомни. В другое время – ты полностью будешь во власти личности этой Машеньки.

– Машенька… А ликом она какая? Хороша?

– У тебя зеркало будет в горнице, там и увидишь себя.

– Интригует…

– О, да.

– И долго ли урок сей длиться будет?

– А это, смотря по какому времени считать. Здесь – может день пройдет. А там – целая жизнь.

– Ого! – Владимир присвистнул.

– А делать-то что я должен?

– А ничего. Просто жить. Осознаешь ты там себя в шестнадцать лет. Твое босоногое детство нас совсем не интересует. Нас, демонов прелюбодеяния, интересует лишь тот период жизни, когда барышня расцветает, подобно цветку.

– Вот только не стоит применять ко мне никаких грязных намеков. Это мы еще посмотрим, как я, в роли Марии Васильевны Курочкиной, себя поведу. Фигу я вам просто так дамся. Полюблю достойного человека и замуж за него выйду, – Владимир вскочил с места и спустился с рядов амфитеатра.

– Угу! Благими намерениями… Не забудь, мой хороший, что ныне в тебе опыт говорит взрослого мужчины, плюс опыт многих воплощений. А там все эти радости от тебя будут закрыты. Память стерта, опыта никакого. Лишь только наивность и буйство зреющей плоти…

– И все равно, дух подскажет. Я не собираюсь там быть безвольной дурехой.

– А вот сейчас уже ты меня интригуешь. Предвкушаю просмотр интересного спектакля.

– Когда начнем? – Владимир засунул руки в карманы брюк.

– Да прямо сейчас.

– Вот еще что… – Владимир остановился, будто припоминая нечто важное. – У меня к вам, патрон, есть несколько вопросов. Просьб, если возможно. Но одна из них, на сегодня, самая важная. И я очень хотел бы ее озвучить перед тем, как уйду в иную реальность.

– Слушаю тебя внимательно.

– Вы помните, когда я чрезмерно увлекся местными наркотиками, ко мне в дом пожаловали разные господа. Как потом выяснилось, часть из них были не фантомы, а вполне реальные люди.

– А как же! Чего только твоя мужебаба стоит! Колоритный экземпляр.

– Да, и о ней я тоже хотел спросить. Но прежде…

– Итак, начнем с твоей Аленки. Конечно, я попугал ее дальними пределами, больше для острастки. Но на самом деле, отправил назад, в вотчину ее отца.

– А младенцы?

– Младенцы с ней живут. Все тринадцать. Выросли, возмужали. Отец ее сначала ругал, на чем свет стоит за такой «приплод». А теперь вполне доволен – столько работников в хозяйстве появилось. Они все – рукастые, наглые, да горластые. Хоть от самого черта отбрехаются. В карман за словом не лезут. Мать нареченную оберегают ото всякого лиха. Она – довольнёхонька. Худа не знает. Добра и еды у них в хозяйстве теперь вдоволь. Говорят, даже замуж собралась. Так что – о ней забудь. Все у нее хорошо.

Владимир слушал демона с сияющими от радости глазами.

– Ну! Хоть один грех с плеч долой.

– Что еще?

– Видел я в лесу музыкантов. Совсем у них плачевное состояние. Четверо живут теперь у Клариссы и Осипа. А остальные – по лесам мыкаются. Там сатиры над ними надругались…

– Те, что у Клары, чем им не жизнь?

– Так полагаю, что не хотели они этого.

– Махнев, открою тебе одну тайну. Здесь не все делается только по твоей воле. Думая, что только ты виноват в их судьбе, ты сильно ошибаешься.

– А как иначе?

– Сейчас они, будучи в земном воплощении, спят и все это, что с ними происходит, видят как сон диковинный.

– И когда же сие мучение для них закончится?

– Когда? Я полагаю, что скоро.

– И за что они так наказаны?

– О наказании здесь речь не идет. Их лишь слегка решили проучить. Директор ансамбля, скрипач Николас, влез не туда, куда следовало. Одна ведьма и шарлатанка заманила его и девять его коллег в свой колдовской салон. Мало того, она легкомысленно пообещала им огромный успех и деньги, если они призовут к себе на помощь князя тьмы… Она лишь забыла их упредить о том, что князь тьмы и его эмиссары никогда и ничего не делают даром. Как правило, за весьма значительные услуги они берут в залог бессмертные души. Но! Никому их тихие и добрые душонки не нужны. Господа музыканты оказались все как один католиками. Но их сгубили легковерие и алчность. Поэтому, во время одного из сеансов черной магии они и попали в мой мир. Увы. А на земном уровне – они спят все дружно, в пыльном салоне пани Вуйчик, в Кракове. Спит с ними и сия пани. Обещаю, что как только закончится твой урок в Большом Михайлове, так я, пожалуй, рассмотрю их дело еще раз и выгоню из своей вотчины к чертовой матери. Не все, нарекшие себя безвинными овечками, таковыми являются на деле. Грех их невелик, однако, проучить их надо было, чтобы не путались с глупыми бабенками, не занимались колдовством не умеючи, и не были столь алчными и завидущими.

– А я и не знал…

– Ого! Ты много еще чего не знаешь, друг мой Махнев.

Демон ласково улыбнулся.

– А публика?

– А что публика? С публикой как раз все нормально. Те разъехались по домам на своих пролетках, проспали ночь, а наутро и вовсе забыли о своих приключениях в моем славном царстве. Публика вся, за малым исключением, людишки обычные, ничем не примечательны. Для моего ведомства интереса не представляют. Побывали на частном концерте, да и забыли о нем тут же. Это – обычные обыватели. И судьба их катится по своей незамысловатой колее. О них не беспокойся.

Владимир кивнул.

– Ну что, более у тебя нет никаких просьб и вопросов?

– Пожалуй, что нет.

– Отлично! Тогда приступим. Сейчас откроется некая дверь, и ты, Владимир Иванович, попадешь в иное пространство. От души пожелаю тебе насладиться пребыванием в новом, молодом, здоровом и цветущем теле. Жить в здоровом теле – это отдельная благодать. За сим я прощаюсь с тобой, мой le favori. С нетерпением жду твоего возвращения. Пожелаю от души удачи!

Неожиданно рядом с трибуной, прямо в воздухе, закрутилось огромное огненное колесо. По его контуру побежали кровавые мистические знаки. Эти знаки были похожи на странные иероглифы. Рядом с неведомыми знаками появилось изображение черепов, костей, стрел, звезд и прочей, непонятной разуму Владимира чепухи. Вся эта свистопляска кружилась ровно до тех пор, пока на месте огненного круга не появились контуры обычной деревянной двери. Рука демона взялась за чугунную скобу, служащую ручкой, и приоткрыла эту дверь. В просвет со свистом улетал воздух. Будто какая-то неведомая сила засасывала пространство лекторской аудитории в иную, неведомую реальность. Помимо жуткой тяги, из-за двери струился яркий свет. Виктор придержал дверь сильной рукой. В просвет чуть не улетел его лекторский седой парик, и защемило часть мантии. Демон аккуратно раскрыл проем – вдали качнулись зыбкие очертания простой деревенской мебели, рубленных из сосны стен и домотканого коврика. Другая рука схватила зазевавшегося Владимира за шиворот и с силой втолкнула его в свистящий проем. Как только Владимир с грохотом и криком исчез, круг перестал светиться красным, побледнели и растаяли очертания самой двери. Потом раздался хлопок, и вся конструкция свернулась в одну маленькую точку. Точка повисела с минуту в воздухе. А после с монетным звоном опала на мраморный пол аудитории. Демон крякнул, наклонился и поднял с полу серебряный алтын. Сдул с него пыль и положил в карман мантии.

Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. 1848 г.

Нашего героя втянуло с одной стороны короткого перехода через толстую деревянную дверь в образе симпатичного и хорошо одетого мужчины, дворянина, по фамилии Махнев, а выпал он из нее на скобленный и чистый пол простой русской избы, в образе юной Марии Васильевны Курочкиной, шестнадцати лет от роду.

Колени больно ударились о половицы. Щегольский фрак Владимира растаял где-то по дороге вместе со всем мужским обликом. Удивленный взгляд коснулся тонких девичьих запястий. Растопыренные ладошки лежали веером на чистых половицах. Больно ныла коленка. Владимир ловко поднялся с пола.

«Хм… Может, демон что-то напутал? Пока я ощущаю сам себя мужчиной. Я – Владимир Иванович Махнев. Дворянин и аристократ. Только вот тело… Ух! Совсем иное тело… Какие маленькие и нежные ручки».

Владимир быстро соскочил с пола. Он обнаружил себя одетым в длинный девичий сарафан синего цвета, в мелкий цветок, украшенный по подолу вышитыми крестиком белыми лебедями. Руки коснулись бедер и тут же испуганно застыли в нерешительности. Потом дрожащая ладонь погладила грудь.

«Ого, как хороша у нас Маша!»

Владимир снова и снова с наслаждением касался двух упругих шариков. Они были налиты и приятно тяжелы на ощупь. Сквозь тонкую ткань он чуточку сжал сосок. Стало немного больно. Ладошки скользнули к талии и легли на бедра.

«Мне срочно нужно зеркало!»

Владимир выпрямился и оглядел комнату. Горница была невелика. На окнах висели простенькие занавески в зеленый горошек. В углу располагалась беленая печка, рядом с ней стоял ухват и другая хозяйственная утварь. За печкой были устроены полати, прикрытые линялой занавеской. Вдоль окошек шли широкие струганные лавки, на них пестрели салфетками резные шкатулки. В другом углу притулился крепкий старинный сундук с массивным замком, рядом с ним стояла кровать с периной и подушками, покрытыми шелковыми накидками. Посередине горницы красовался небольшой стол с остывшим самоваром. Владимир покрутил головой. К счастью, позади себя, он обнаружил нечто, напоминающее комод, над которым в самодельной деревянной оправе висело седое овальное зеркало.

Владимир тут же бросился к нему. Подбежал и крепко зажмурил глаза. А когда решился-таки открыть, то на него смотрели два карих глаза довольно симпатичной девичьей мордашки. Светлый платок с кистями облегал маленькие плечики. Тонкий нос, нежные губы. Владимир улыбнулся. Улыбнулась и девица. Ровные, белые, словно жемчужины зубы, показались в нежной и робкой улыбке. Стрелы летящих бровей, длинные ресницы, светлая кожа и тонкая шея – откуда в этом Большом Михайлове взялась такая красота!? Зачем коварный демон создал тебя, Мария Васильевна Курочкина, именно такой? Вот гад! Как же ты жить-то тут станешь? Тебе же прохода от мужиков не будет. Владимир откинул концы цветастого платка. Да! Сарафан бы надет на тоненькую рубашонку, обтягивающую такие перси, что сам Владимир невольно поперхнулся. Это чем же тебя, девица, кормили? Он подпрыгнул на месте – словно два тяжелых шара, подпрыгнули и груди. Махнев развернулся к зеркалу спиной и вывернул шею. Из-под сарафана прорисовывалась оттопыренная попа. Он натянул ситцевую ткань на себя – сзади появился абрис роскошной фигурки – тонкая талия плавно переходила в широкие бедра. Хороши были и икры, и узкие ступни.

Пока Владимир крутился возле зеркала, с восторгом рассматривая свое новое тело, трогая мягкие и густые русые волосы, за дверью послышались шаги. Он напряженно прислушался. Дверь распахнулась, и на пороге появилась женщина, лет пятидесяти, сутулая и усталая.

Владимир внутренне запаниковал. Ведь он все еще оставался Владимиром! И в этот самый момент ему показалось, что кто-то легонечко ударил его ладошкой по лбу. И Владимир вмиг забыл о том, что он является мужчиной, потомственным дворянином, с фамилией Махнев. В голове отчего-то стало пусто и легко. А в теле зазвенела беспечная и беспричинная радость.

– Ну что, егоза, ты все возле зеркала крутишься? – устало обронила женщина, зашедшая в горницу.

– Что ты, тетя. Я весь день убиралась, пол скоблила, горшки начистила. Кашу сварила. Полотенца на речке постирала. Коз подоила, кур накормила. Воды принесла.

– Зря ты на речку снова ходила.

– Ну, что мне теперь и носа из дома не показывать?

– Дурочка ты беспечная. Одно наказание мне с тобой! Заневестилась так быстро, что я и глазом моргнуть не успела. А что я одна? Кабы отец был жив. Замуж тебя выдавать надобно! А у меня ни связей, ни знакомств. Надо нанять нам сваху. Пусть хорошего жениха тебе сыщет.

– Ну, вот еще! Я хочу полюбить сначала, а потом и замуж пойти. Девчонки вон, на гулянья меня зовут. Там и ребята хорошие приходят. И из соседней Фёдоровки, и из Стрельцово. Ведь недолго гуляния-то продлятся. От Аграфены Купальницы[10] до Петрова дня.[11] Сейчас, как раз, все венки плетут. Пляшут. Скоро Купальская ночь. А потом только в страдник. Всех праздников-то – Петров день, да Ильин[12] И до осени.

– Еще чего? Только попробуй.

– Никаких гулянок у меня. Узнаю – поколочу.

Мария насупилась от обиды.

– Мне уже шестнадцать. А ты меня все никуда не отпускаешь, словно я чучело огородное!

– Да, куды же тебя пущать, ежели и так хахали кругами вокруг дома ходят! Вон, намедни, одного веником огрела. Он знаешь, что придумал? На крышу нашу залез. Я ему кричу: слезай, полоумный. Так он скатился и прямо в подклет угодил. Крышу пробил сапожищами.

– Это Витька Брызгалов, – засмеялась Маша.

– Брызгаловы – нищета на нищете. Вошь у них в кармане, и блоха на аркане. А туда же.

– Зато, он видный, да статный.

– Видный? Батюшки святы! Придумала она. Да, с лица воду-то не пить. Тебе надо выйти замуж за доброго, и чтобы зажиточный был. И с водкой чтобы часто не дружил. И тебя зря не колотил.

– А за что меня колотить?

– Тебя-то? Да за то, что ты ладная такая. Всем мужикам от тебя спасу нет.

Машенька снова подбежала к зеркалу и скроила умильную рожицу, поиграла бровями, надула щеки, потом нахмурилась и рассмеялась.

– Я вон, давеча, с Акулиной на дворе хозяйском разговаривала. Она сулилась крапивой отстегать тебя.

– Меня? – Машенька аж присела на стул. – Да за что же?

– Говорит, что ее Федор ходит втихаря к нашему двору и через плетень смотрит, как ты по двору вышагиваешь, по хозяйству хлопочешь.

– Ой, да не видала я ее Федора. И не нужен мне вовсе ее мужик. Он старый, да с бородой.

– Старый? Ему всего-то тридцать годков. Еще не старый, за бабами глядеть. А только с женой-то он жить перестал.

– Как перестал? Живут они вместе. Я видела.

– Я тебе про другое. Молодая ты еще.

– Да нет, тётя Оля, я поняла, о чем ты говоришь, – Маша потупила взгляд и покраснела.

– А? Что?! Уже научили тебя местные волочайки. Рассказали, что к чему?

– Тетя, а что тут запретного? Кони вон, на лугу, кобыл крыли, а мы с девчонками видели.

– А нет, чтобы уйти от сраму и зенки свои не пялить?

– А мы и ушли. Пришли, а там собаки возле дома. Все кобели деревенские соседскую сучку жарят по очереди, – Маша покатилась со смеху.

А за ней и тетка. Обе вдоволь насмеялись.

– Зря ты сегодня кашу варила. Гляди, что я тебе принесла. Сегодня у господ были калачи, да пироги. Яичка три досталось. Ставь скорее самовар. Знатная паужина[13] у нас будет.

Тетка доставала и узелка нехитрую еду – кусок сладкого калача, три яйца, несколько пирогов с луком. А расторопная Машенька грела самовар.

– Ты сегодня больше не пойдешь в господскую усадьбу?

– Нет. Меня Груня отпустила до утра. Я много горшков перечистила, и полы все мы с Катькой перемыли. Сказали, мол, ладно, ступай до завтра.

– Ох, как хорошо-то! Тётя, мы с тобой весь вечер будем вместе. А ты мне сказки расскажешь?

– Ой, сказки ей подавай! Сама уже невеста, а все сказки! Лучше ты мне почитай вон книжку церковную, Псалтырь.

– Она скучная, – тихо улыбнулась Маша. – Я вон, у торговца галантереей, который приходил на той неделе, с коробом, видала много книжек новых. И там были толстые книжки, с картинками. Вот бы нам хоть одну купить. Я название видела: «Проклятая любовь».

– Ты что! Какие книжки!? Да еще с такими-то названиями! – тётка перекрестилась. – Баловство одно. Дорогие они, книжки эти. Не про нас. Нам деньги нужны, приданое тебе справить хоть какое никакое. Правда, отцовы денежки я чуток приберегла, но не все. То крышу надо было перекрыть, то в прошлую зиму круп докупали. А цены-то дикие тогда были, после недорода.

– Я знаю, тетя… Не переживай ты о приданом. Меня и без приданого возьмут. – Машенька рассмеялась и обняла свою тетку за худую шею. Звонкий поцелуй припечатался к худой тёткиной щеке.

– Сорока ты у меня, белобока… Милая моя! – тётка крепко обняла любимую племянницу. – Как мне уберечь тебя от лихих людей? Запомни Машенька, люди злые. Не верь никому. Береги себя.

– Хорошо, тетя.

Близких родственников у Машиной тетки не было. Её супруг и трое ребятишек умерли во время эпидемии холеры. Больше она замуж не вышла. И прожила всю жизнь, воспитывая дочь своего брата, Василия. Жили они дружно, не хуже других. Рукастый Василий сумел накопить прилично денег и откупился у своего помещика сам и выкупил свою дочь. До сестры очередь не дошла. Ольга работала на барщине, в основном, по хозяйству, на кухне. В доме своего барина, Михайлова Романа Алексеевича. Начала она работать на кухне еще при жизни его отца, Алексея Романовича. Свой удел считала почти счастливым, ибо чаще ходила сытой и спину на поле не гнула. И все было бы хорошо, если бы не внезапная гибель брата Василия. Три года прошло с тех пор, как оставил ее Василий вдвоем с племянницей. Жили они худо-бедно и вдвоем – старая тетка и девочка. Однако время бежит быстро. Заневестилась любимая Машенька. Еще год тому назад бегала маленькой девчушкой, в белом платочке. Играла в куклы травяные, лоскутками их украшала. И на тебе! Замуж надо выдавать.

– Как я жить без тебя стану, когда ты замуж пойдешь? – тетка привычно всплакнула.

– Ну что ты, тетя Оля! Ты же мне как мать. Разве я оставлю тебя одну? Нам теперь надо только жениха хорошего. Как ты говоришь – доброго. И заживем мы и дальше счастливо, – успокаивала тётку Маша, гладя маленькими ладошками морщинистую и красную от работы руку пожилой женщины.

– Да-аа-аа, заживем! А я деток твоих еще нянчить буду.

– Ну тётя, не хочу я пока детей. Я хочу так пожить, по ярмаркам поездить. Платья красивые справить, шляпки, как у господ.

– Справишь, если муж небедный будет. Ты краше любой барыни у меня.

За чаепитием и скромной едой они обе не заметили, как стало смеркаться. Тетка зажгла лучину и села вышивать полотенце. Машенька без дела слонялась по дому. За окном запели соловьи, потянуло вечерней свежестью.

В ставенку за окном тихо постучали. Маша метнулась к окну. Там, внизу, стояли три Машенькины подружки. Девушки нарядились во все самое лучшее. Желтые и красные сарафаны горели ярким огнем. Атласные ленты увивали косы. У Маши сжалось сердце.

– Тётя Оля…

– Чего тебе?

– Там подружки за мной зашли. Ну, можно я хоть на полчасика сбегаю. Песни попою, хороводы там водят.

– Скоро ночь. Не успеешь и глазом моргнуть, как стемнеет. Не пущу.

– Ну, тётя… Ну, пожалуйста! Ну, пусти хоть краешком глаза взглянуть. Там и гармошка играет, и пляшут все.

– Там парни лихие. Полугара напьются, уволокут тебя, не дай бог, на сеновал. Потом придут ворота дегтем мазать. А ты в подоле принесешь! – привычно стращала тётка.

– Тётя, родненькая. Я в сторонке стоять буду. Ни с кем говорить не стану. И сразу домой побегу.

В душе тетки шла нешуточная борьба. С одной стороны, она помнила, как сама была молодой и бегала на праздничные гуляния. Да и когда же гулять, как не в молодости? Жизнь долгая, и радости-то в ней с понюшку – только и вспомнить, что хороводы девичьи возле костра. С другой стороны, она сильно опасалась за племянницу. Ей казалось, что люди стали подлее и хитрее, чем в прежние времена. Каждый норовил другого обсчитать, обмануть, забыв о чести, совести и боге. Месяц тому назад в соседней деревне пятеро мужиков изнасиловали бедную солдатку. Она с горя утопилась, от позора. Ольга знала, что мужикам доверять нельзя. Всегда надо быть начеку.

Но Машка, ее красавица Машка, которую она любила больше жизни, стояла с мокрыми от слез глазами.

– Кто там за тобой зашел? Зотова Аленка?

– И Аленка, и Иринка, и Маруська. Всех отпустили… А-а-а?

– Позови сюда Аленку.

– Сейчас, – с радостью отозвалась Маша, утерев слезы.

Аленке уже исполнилось восемнадцать лет. И Ольге казалось, что она умнее и опытнее своих подруг. Она всегда держала себя строго и чуть надменно.

Через несколько минут Алена тихо вошла в горницу и перекрестилась на образа. Она поклонилась пожилой женщине и вопросительно посмотрела на Ольгу.

– Вы звали, Ольга Григорьевна?

– Звала, Алена. Проходи. Присядь на минутку. Как родители твои поживают? Здоровы ли?

– Благодарствую. Здоровы оба.

– Аленушка, я вот зачем тебя позвала… Машка моя еще ребенок несмышленый.

«Шестнадцать лет! Какой уж ребенок. У нас тринадцатилетние замуж выходят…» – подумала Аленка, но вслух ничего не возразила.

– Я хочу попросить тебя, приглядеть за ней, чтобы никто не обидел ее, и парни к ней не подходили близко. Могу я на тебя надеяться?

– Конечно можете, Ольга Григорьевна. Я присмотрю за Машей. Мы часик погуляем, песни попоем и сразу по домам.

– Ну, хорошо. Один лишь час. Маша, – обратилась она к сияющей, словно начищенный самовар, племяннице, – слушайся Алену и от нее ни на шаг.

– Хорошо тётенька, хорошо, милая!

Не прошло и десяти минут, как Мария переплела заново косу, надела на голову расшитый бисером венец, накинула на плечи новенький платок и убежала с подружками на улицу.

Тетка только устало вздохнула и села возле окошка, подперев кулачком мягкую щеку. Розовый закат догорал над небольшой деревенькой. Солнышко уходило на запад, за левый берег широкой реки. Загудели комары. Посвежело. Запахло жасмином и липой. Улица, на которой стоял небольшой деревянный домик Ольги Григорьевны, отчего-то опустела. Женщине стало грустно. Она смотрела на уходящий летний день и вспоминала те времена, когда сама была молодой и красивой. Те времена, как посватался к ней ее покойный муж, Павел. Всплыла в памяти его медленная походка, разворот широких плеч, улыбка. А то вспомнился день, когда они ехали с двумя старшими ребятишками и мужем с ярмарки. А дома ее ждала младшенькая дочь. И нет уже никого. Одни могилки с деревянными крестами на погосте стоят. И три года тому назад к ним присоединился и Васеньки тяжелый крест. Такова жизнь. Никого у нее теперь нет, кроме Машеньки.

Как только подружки вырвались из дома, старшая Аленка, у которой давно был жених, с которым дело шло дальше горячих поцелуев за околицей, обратилась к Маше и двум другим подругам:

– Девки, вы бегите к Брызгаловскому дому. Там нынче все хороводятся. Там танцы и гуляния. Про меня забудьте. Мамке моей только ничего не говорите. Если спросит, скажите, что у сестры двоюродной заночевала. А ты, Машка, смотри, через час к тетке воротись. Не то она меня убьет. Да гляди, лапать себя никому не давай!

Дом многодетной и бедной семьи Брызгаловых стоял на конце деревни, ближе к полю. Дальше поля темнел лес. Недалеко от леса текла река с пологим и широким песчаным берегом. Именно на этом месте, в летние месяцы, и гуляла вся деревенская молодежь. Кто-то из деревенских, а может и сами Брызгаловы, поставили тут столб с металлическим кругом наверху, от которого расходились в стороны канаты с петлями на конце. Это была местная карусель. На ней парни катали своих девушек. Но Маша ни разу не каталась на карусели. Она боялась даже подойти к этой высокой конструкции, от которой шел вечерами беспрестанный девичий визг. Стояли тут и лавочки, как обычно заполненные местными седоками, вокруг которых валялась шелуха от семечек. Семечки лузгали самозабвенно, с упоением, полуприкрыв от удовольствия глаза и отключившись от всего мира. Семечки были своеобразным местным наркотиком. Но Маша отчего-то стеснялась щелкать их прилюдно.

Когда девушки подошли к Брызгаловскому дому, там уже вовсю веселилась толпа. Девушки сидели на длиной лавке, лузгали семечки и по очереди пели частушки. Среди молоденьких попадались и те, что были постарше – молодожены, прожившие год, солдатки и несколько молодящихся вдовиц. Парни и молодые мужики вели себя с последними вольно – приглашали танцевать, дерзко обнимали. А были и те, кто бесцеремонно тащил за руку.

Маша смотрела на все раскрытыми от удивления глазами. Она и охнуть не успела, как со спины к ней подлетел Витька Брызгалов, в латаной рубахе и дырявых сапогах. Он был худой, но высокий и сильный. Русые волосы рассыпались из-под непослушного картуза.

– Мария Васильевна! – усмехнулся он грубым голосом, в котором слышалась дрожь. – Какими судьбами? Как это вас тетка отпустить решилась?

– А ты стой в стороне. Не твоя заботушка, думать о том, куда пускает меня тётушка, – скороговоркой ответила Маша и вдруг вспыхнула, покраснела, словно маков цвет.

– А вот и моя заботушка… Готов сторожить тебя, Машунь! Иначе, без моего пригляда, тя быстро уворуют. До венца не дойдешь. Все добро по дороге растрясешь.

– Да твой пригляд, что у цыгана за господской лошадью, – встряла одна из подруг Марии, бойкая Иринка.

Подружки рассмеялись.

– И то верно, – осклабился Витька и поправил картуз. – Ну, ничего. Скоро ночь Ивана Купалы. Я тя итак уворую.

Послышался перебор гармоники, чья-то разудалая припевка, за ней другая с бранным словом.

Машенька вздрогнула и снова покраснела. Она даже не заметила, как ее вовлекли в общее веселье. Одна из незнакомых девушек подхватила ее за маленькую ладошку и повела в общий хоровод. В хороводе Маша почувствовала, как на душе стало весело, почти озорно. Она бежала со всеми. В середине пылал костер. Дыхание чуть сбилось, щечки горели, карие глазищи блестели от света костра и темнели всякий раз, как чувствовали дерзкие взгляды парней. Потом все разбились на пары и стали танцевать разудалую кадриль.

Маша сама не заметила, как чьи-то сильные руки подхватили ее за талию и закружили в быстром танце. Запах мужского пота, семечек, луковой шелухи, сажи, гуталина, цветов, мяты, помады – все смешалось в одном быстром вихре. Когда она подняла глаза, то увидела, что танцует уже не с Витькой Брызгаловым, а с каким-то крепким, коренастым парнем, приятной наружности. Одет был парень в новую рубаху, пошитую из добротного красного сатина, модные брюки, кафтан, хромовые сапоги со скрипом. На голове новым околышем поблескивал картуз.

Позади себя Маша услышала шепот: «Андрей пришел. Сам пришел».

– Тебя Машей зовут?

– Да, Мария Васильевна Курочкина я, – осипшим голосом, не поднимая глаз, ответила новенькому Маша.

– Ты где живешь?

– Там, через пять домов, – грациозно махнула рукой девушка.

– Говорят, ты вольная?

– Да.

Ей почему-то очень понравился этот новенький Андрей. Она даже заробела и не смела, поднять на него глаза.

Вдруг несколько девиц запели громкую песню:

Как только Маша услышала в песне свое имя, то смутилась еще сильнее. В этот момент она почувствовала широкую и сильную ладонь Андрея.

– Пойдем, я тебя провожу до дому, – предложил он.

Маша послушно кивнула.

Они шли медленным шагом. Девушка по дороге срывала колоски и обкусывала края травинок. Оба напряженно молчали. Возле самых ворот тётиного дома Андрей остановился.

– Приходи послезавтра снова на гуляние. Я тебя ждать буду. Придешь?

– Не знаю… Что я там забыла?

– Завтра я не смогу. С отцом едем в город, по делам. А послезавтра приду.

Он снова помолчал, разглядывая толстую Машину косу, перекинутую на пышную грудь.

– Придешь? – отчего-то хмуро спросил он.

– Может, и приду, – тихо ответила девушка, засмеялась и прыгнула на крыльцо.

Когда она забежала в горницу, ее тётушка дремала на стуле возле окна, некрасиво открыв бледный рот.

Рано утром, на заре, тетка подоила двух коз, дала зерна курам и, стараясь не разбудить племянницу, тихо ушла из дома. Она торопилась на хозяйскую кухню.

Машенька проснулась чуть позже. Утреннее солнце заливало горницу ярким светом. На столе стоял глиняный кувшин с козьи молоком и остатки вчерашней сдобы, с барского стола. Машенька с аппетитом позавтракала и села расчесывать длинные волосы. Ей нравилось смотреть на себя в зеркало, когда волосы были распущены. Она робко оглядывалась по сторонам, плотно закрывала занавески и раздевалась донага. Затем она шла к большому зеркалу и там кружилась в танце, лохматя волосы. Они казались такими густыми…

«Ни у кого в Михайлове нет таких светлых волос, как у меня, – горделиво думала Маша. – И стана такого тонкого тоже ни у кого нет. И персей таких…»

Она водила руками по бедрам и животу, щипала себя за острые, красные соски, закрывала в истоме глаза. Она вспомнила о том, как этот новенький Андрей, танцуя кадриль, держал ее правой рукой за талию. А потом и за руку. Она вспомнила его дерзкие и строгие глаза. И ей стало жарко. Прямо голышом она села на скамью и прислонилась спиной к стене. Полные ножки разъехались в стороны. Она с опаской посмотрела на пушистый холмик, выступающий между ног. Ей все время хотелось рассмотреть в зеркало, что находится там, внутри. Но маленького зеркала у нее не было, а в большом толком не было ничего видно.

«Надо попросить у тёти, чтобы она купила мне у торговца круглое зеркальце».

Тоненькие пальцы проникли внутрь лохматого лобка. Там было горячо и слишком скользко. Маша погладила пальцами что-то опухшее и убрала руку. Но ее потянуло погладить еще. В этот момент она отчего-то совсем близко представила лицо Витьки Брызгалова – пальцы заскользили сильнее. А потом перед мысленным взором возник Андрей. Она одернула руку и застыдилась. Низ живота заныл в каком-то странном томлении. Она чуть не заплакала и еще сильнее дернула себя за соски. Затем привстала с лавки и осторожно отогнула шторку. Улица была пустынна. Все те, кто работал на барщине, на господском поле или собственном наделе, уже давно ушли на работу. Ребятишки и старики сидели по домам, на хозяйстве, в это время вся деревня будто вымирала.

Маша легла на лавку, раздвинула ноги и чуть согнула их в коленях.

«Аленка показывала однажды в бане, как бабы под мужиком лежат, как ноги раздвигают. Она сама уже давно «это дело» попробовала. Но у нее хороший жених. Осенью они собираются играть свадьбу».

Маша чуть подняла ноги. Пальцы снова нырнули в горячее лоно. Она двигала ими вверх и вниз, качаясь вперед бедрами. Появилось совсем иное чувство, нечто тревожное и сладкое, то, что она ни разу не испытывала. Ей хотелось ускорить движения руки – быстрее и быстрее. Так! О, так… Еще…

Но в этот самый момент в окошко стукнули длиной веткой. От испуга Маша чуть не свалилась с лавки. Она накинула платок на голые плечи и посмотрела в окно. На улице стояла Иринка и махала ей рукой. Маша до боли сжала зубы – заныл низ живота, и гулко заухало в груди.

«О, господи! Как она меня напугала. Как не вовремя».

– Я зайду к тебе, Машка? – крикнула Иринка с улицы.

– Сейчас открою, – растерянно ответила девушка.

Маша заметалась по комнате, впопыхах надевая на себя рубаху. А после она кинулась в сени открывать Ирине дверь.

Ирине было еще пятнадцать лет, она была чуть худощава, и не вполне развита. Но ее миловидное смуглое личико и черная коса обещали, что из нее в скором будущем получится довольно симпатичная девушка.

– Машка, что я сейчас тебе расскажу!

– Что?

– Ты хоть знаешь, кто вчера тебя до дому провожал?

– Парень какой-то, – хмыкнула Маша с деланной небрежностью, умело скрывая свое волнение. – Андреем, кажется, зовут.

– Какой-то! Да, ты с ума сошла. Это сын купца Смирнова. У них, знаешь, какая богатая семья! Там домов – куча, в Москве – торговые ряды, фабрика своя. Они чуть ли не миллионщики.

– Ну, и как тогда он тут оказался?

– У них в соседнем селе есть дом родительский. Там дедушка с бабушкой живут. Вот Смирнов с отцом и приехали их навестить. А Андрей ихний пошел на наши праздничные гульбища. А тут – ты! Повезло тебе, Машка!

– Чего это повезло? Я бедная, он богатый, – обескуражено пробормотала Мария и вся сникла.

– А того повезло, что ты больно понравилась ему. Зачем ему твое богатство, когда у них самих денег куры не клюют?

– Ну, это ты так думаешь, а батюшка его, может, совсем другие резоны имеет. Знаешь, как говорят про таких: «Деньги к деньгам идут», и «Богатого с бедным не верстают».

Маша глубоко вздохнула и пригорюнилась. Она живо вспомнила Андрея, и таким он показался ей пригожим, что на глазах выступили слезы.

– Ну, дурочка! Красота – и есть твое богатство.

– Эх, Иринка, да одной красотой сыт не будешь. Думаешь, в городе мало красавиц ходит? Да и одеты они не так, как я. Платья шелковые, шляпки разные. Нет, не пара я ему.

– Да, брось ты речи скучные городить. Словно старуха какая. Ты на себя со стороны-то погляди. Парни шеи сворачивают, а бабы от злости шипят.

– Чую, что не к добру господь меня красотой наградил.

– А что еще… Витька-то Брызгалов, как увидал, что на тебя Андрей, словно коршун на цыпленка глядит, так и ушел в сторону. Куды ему тягаться.

– Ну и дурак! Может, я за него бы пошла.

– Ну и сама – дурочка. «Бедность – не грех, а до греха доводит». С бедным мужем жить – всю жизнь от голода выть. Ни дров, ни лучины – живи без кручины, пляши да смейся – на кулачках грейся.

– Ой, хватит, Иринка. Вон, мой отец тоже был бедняком и крепостным. Однако работой честной сумел и денег подкопить.

– Угу… Да говорят, что твой батя в одну зиму с разбойниками промышлять ходил, и вернулся весной с деньгами.

– Не слушай сплетников! – Машино лицо вспыхнуло от гнева. – Грех на покойного наговаривать.

– Да ладно, ладно… Успокойся. Не пойман – не вор. Не злись, ты Машка! Я же добра тебе желаю. Ты нос-то не вороти от Андрея. Улыбайся ему чаще. А то надулась, как мышь. Лучше бы улыбнулась своими жемчугами. Он тут же бы помер.

– Ой, и наговоришь ты! – Маша рассмеялась, запрокинув назад голову.

– А ты чего простоволосая ходишь? Чего не заплетаешь?

– А что?

– Так я зачем пришла-то? Пойдем до рощи, там васильки, маки и ромашки расцвели.

– Так рано еще венки плести. Иван Купала только через пять дней.

– Так хочется же как! Такие цветы нынче! Все цветет. Ромашек еще вчера видимо невидимо было, а васильки, а клевер, а гвоздички. И маков на Сорочьем лугу нарвем. Венков наплетем, и домой букетов сделаем.

– Да мне еще по хозяйству много работы.

– Да мы недолго. На часок сбегаем и назад. Мне самой надо батюшке с матушкой бежать помогать в поле. Пшеницу-то давно посеяли. Уже взошла. Но сейчас гречиху сеем. Скоро и траву время косить. Я ненадолго отпросилась. Там, за околицей, и Аленка должна нас ждать с Марусей и еще девушки.

Маша наскоро заплела косу, надела маленький берестяной венчик, обтянутый красной тканью и расшитый цветочками из бисера, длинную летнюю рубаху, а поверх нее запону[15]

Через четверть часа подруги встретились на Сорочьем лугу, где среди густой изумрудной травы, словно яркие огоньки, горели головки красных маков. Девушки не жадничали. Каждая нарвала по нескольку крупных цветков.

Впереди всех, виляя бёдрами, вышагивала бойкая Аленка.

– Ален, ну расскажи, как ты с милым ночку провела? – канючили подружки.

– Как, как? Сладко! – обронила она, смеясь, и побежала вперед.

На той, заветной полянке, подруги встретили еще нескольких девушек, собирающих цветы. Потом кто-то расстелил холщовую тряпицу. На нее сложили все цветы. Девушки запели песню и начали плести венки.

Маша первой сплела венок и надела его на русую голову. Она покрутила головой перед девчонками.

– Машка, ну, какая же ты лепая! Краше всех господских барышень! – воскликнула бесхитростная Иринка, прервав песню.

– Смотри, чтобы парни тебя раньше времени на сеновал не уволокли, – возразила ей рыжеволосая Аленка. – Правильно тетка твоя волнуется. Есть о чем.

Девчонки дружно захихикали.

Внезапно среди деревьев послышался топот копыт.

– Михайлов, Михайлов… Барин! Сам… – раздался громкий девичий шепот.

От неожиданности девушки вскочили на ноги. Встала и Мария. Она оказалась ближе всех к крупастой серой кобыле барина. Пахнуло лошадиным потом.

Барин придержал лошадь и спешился. Это был мужчина плотного телосложения, широкоплечий, высокий, довольно приятной наружности. Более всего на его лице выделялись серые льдистые глаза, зорко смотрящие из-под кустистых бровей, и орлиный нос. Одевался он всегда изящно и модно, но в этот раз он был одет на казачий манер.

– Что девушки, замолчали? – ласково и тихо спросил он. – Так славно пели и вдруг замолчали. Спойте мне еще какую-нибудь песню.

Но девчонки прыскали в кулачки и наотрез отказывались петь. Барин обошел каждую и заглянул ей в самое лицо. Дольше всего он задержался возле Алены. Затем взгляд метнулся к Марии. Она стояла, словно солнышко, овеянная ореолом лучей. Сквозь белые ромашки и синие искорки васильков на ее прекрасной головке яркими пятнами горели алые маки. Увидев Машеньку, барин словно онемел.

– А ты кто такая? Что-то я в первый раз тебя вижу в своем поместье. В гости к кому приехала?

– Нет, ваше благородие. Я здесь живу. Я Маша, – охрипший голос прозвучал не совсем уверенно. – Мария Васильевна Курочкина.

– А… Курочкина? – задумчиво проговорил барин. – Это твой отец угорел в пожаре, три года тому как?

– Да, мой, – не поднимая глаз, отвечала Маша.

– А с кем ты живешь?

– С тётей Олей. Ольгой Григорьевной Канавиной. Она по мужу – Канавина.

– Так-так. Это моя стряпуха, что на кухне помогает?

– Да.

– А почему она ни разу о тебе мне не сказывала? Почему я тебя в своем поместье не видал? Ты взрослая уже. Тебе что, приказчик еще и работы не давал? – не без вызова, но с улыбкой спросил Роман Алексеевич.

– Я не крепостная, – все также робко, не поднимая глаз, отвечала Маша.

– Как так? Тетка же крепостная.

– Мой отец успел выкупить меня, когда мне было три года. Тогда еще ваш батюшка был жив.

– Хм… – нахмурился барин. – А что и вольная грамота есть?

– Да, есть. Она у тёти хранится.

– Во-оо-он оно что… – барин отчего-то изменился в лице. Улыбка сошла с его тонких губ. – А остальные что, тоже все вольницы? – он кивнул на девушек.

Девушки засмущались.

– Вроде, до праздника еще несколько дней, а вы уже венки плетете? У вас, что работы нет? – с легкой укоризной заметил он. – Июньские дни длинные, работа длится от зари и до первой росы. Мои крестьяне от усталости падают, а молодые девушки прохлаждаются. Нехорошо…

– Да мы только на часик, за цветами бегали, – пыталась оправдаться за всех Аленка.

– Приеду домой, приказчику выговор сделаю. Где это видано, чтобы столько молодых девиц в горячую пору ходили без работы?

Доброе расположение барина, когда он с улыбкой просил девушек спеть, вмиг улетучилось. Он снова сел в седло и галопом поскакал в поместье.

Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. Вечер того же дня.

Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья.

– Нюрка, ты почему мне так плохо докладываешь обо всех девицах, что проживают в моем поместье? – развалившись в кресле и закуривая сигару, спрашивал Роман Алексеевич у полной темноволосой дамы, одетой в канареечное безвкусное платье.

В этом месте надо бы прояснить вам, дорогие читатели, кем являлась визави помещика Михайлова.

Звали ее Анна Ивановна Гречкина. Она приходилось Михайлову дальней родственницей, и проживала в его поместье с тех самых пор, как умер отец Романа Алексеевича, Алексей Романович. Эта женщина чуть ранее содержала в Москве нечто вроде дома терпимости, но разорилась ввиду коварного и безудержного буйства свирепой заразы, именуемой сифилис, коя без жалости поразила всех приживалок в ее некогда ладном и доходном борделе. Собрав оставшийся скарб, собственные пожитки, кое-какие деньжата и двух здоровых, совсем юных тринадцатилетних девственниц, купленных у одного барона, наша предприимчивая тётушка подалась на постой к своему троюродному братцу, Роману Алексеевичу. Она хотела лишь пережить у последнего зиму, чтобы двинуться в одну из восточных губерний и там снова попытать свое счастье на поприще организации нового борделя.

Но, пообщавшись за зиму довольно близко со своим родственником, наша Анна Ивановна ничтоже сумняшеся решила остаться у братца навсегда, в качестве его главной экономки и распорядительницы по весьма щекотливым вопросам, в кои наш сельский Казанова никого из близких не посвящал.

За долгие зимние вечера наш барин и его сестрица открылись друг другу настолько полно и к обоюдной радости, что теперь Роман Алексеевич был вполне спокоен за свое любимое тайное увлечение. Имя которому – разврат.

Перво-наперво наш любвеобильный хозяин сделал своими наложницами двух молодых дурочек, вынужденных путешествовать вместе со своей бордельной мамочкой. Причем весь процесс дефлорации двух невинных созданий был обставлен столь искусно, затейно, по театральному пышно, с неким заранее обставленным сюжетом. Не абы как. Что наш соблазнитель и ценитель юной плоти был в полнейшем восторге. Не осталась в накладе и Анна Ивановна. За свою весьма оригинальную работу она получила от барина вознаграждение золотом. С тех самых пор сводня уразумела, что ей гораздо спокойнее работать под защитой своего родственника. Она сыто ела, жила в полном довольстве и получала огромное моральное удовлетворение от своей высокой должности.

Спустя года в их тайном с Романом гареме[16] на постоянной основе проживало от ста до ста пятидесяти девиц. И именно Анна заправляла здесь всем. Конечно, у нее на подхвате были помощницы и помощники. Но она была главной. Она решала – от каких девок пора избавиться, кого продать в городской бордель. Она тщательно осматривала девиц на пригодность к «любодейским игрищам». Сама заглядывала девкам в рот и в иные отверстия. Приглашала доктора, следить за здоровьем своих подопечных. Избавлялась от нежелательных приплодов – иногда с помощью доктора, иногда с помощью бабки-ведуньи. Анна Ивановна не брезговала ничем. Несколько девок пропали с концами. В ревизскую книгу были внесены записи, что они находятся в бегах. Однако меж девицами, проживающими в тайном гареме, ходили упорные слухи, что возле болота видали несколько свежих могилок. Многое в этом страшном доме было покрыто мраком. Да и сама усадьба стояла в темном лесу, и лес тот был обнесен высоким и крепким забором – толстые кирченые стволы вековых деревьев заканчивались острыми пиками. Немногие крепостные знали сюда дорогу. Эта усадьба была тайным логовом помещика Михайлова. Не было сюда ходу ни простому люду, ни родственникам барина, ни его жене. Последняя и вовсе не догадывалась о сей тайной обители греха.

В последний год барин пристрастился к театру. Теперь его рабыни разыгрывали спектакли, режиссированные по незамысловатым и похабным сценариям самого Романа Алексеевича, либо его верной Анны. И все они заканчивались прилюдным совокуплением под ярким светом театральных софитов.

Надобно добавить, что у Романа Алексеевича было немало друзей, таких же, беснующихся от жира господ. И они довольно часто навещали Михайлова в его поместье. Эти господа даже организовали свой тайный орден и именовали себя «новыми эпикурейцами». В доме у Михайлова часто проходили их заседания. Они читали друг другу познавательные лекции, связанные с новостями в области медицины и физиологии. Рассказывали друг другу о собственных путешествиях по восточным странам, сочиняли байки о тайных посещениях гаремов. Не проходили и мимо исторических знаний. Более всего этих господ интересовала, конечно же, античность. Они также вполне освоили опиумную культуру и часто баловались этим видом чувственных и ментальных наслаждений. А иногда просто пили вино, переодеваясь в хитоны, на манер древнегреческих, чокались серебряными кубками и славили вечного Бахуса. Обычно все их «заседания» заканчивались очередным затейным спектаклем с групповым изнасилованием какой либо жертвы. Либо, разнузданной оргией.

– Анна, ты слышишь меня?

– Слышу… О ком ты, милостивый государь?

– О ком? Ехал я вчера с полей – проверял всходы. Решил сократить путь, пошел шагом по роще. Погода была славная. Так потянуло меня к березкам. А там сидят на поляне праздные девицы. Все молодые, спелые. И плетут венки из цветов.

– Так Аграфена Купальница идет.

– Какое мне дело до их Купальницы?

– И то верно… Им что, приказчик наш работы мало дал?

– А вот этого я не знаю. И дело, собственно, не в том.

– А в чем?

– Я всех там знаю в лицо. Подрастает парочка миленьких. Скажу потом имена. Приведешь сюда… Но дело даже не в них. Среди этих, обычных пейзанок, стоит одна – настоящая королева.

– Да ну?!

– Как есть – королева. Поверишь, я, как увидел ее в веночке из полевых цветов, так навеки покоя лишился.

– Не поверю! Кто такая?

– А оказалась эта милая барышня некто, Мария Васильевна Курочкина.

– Нет у тебя такой в «ревизских сказках».

– Сам знаю! То-то и оно. Вольная она. Мой папенька, рамоли[17], под старость лет стал сентиментальным и жалостливым. Пока я практику в Московской губернии проходил, он многим крестьянам разрешил тогда откупиться. Откупился и ее отец Василий, и дочь малую успел выкупить, совсем за гроши.

– Тогда, Ромаша, тут вряд ли чем поможешь.

– Вот только это я и хотел от тебя услышать! Только это ты, хитроумная, и способна мне сказать?

– Ну, а что тут, батюшка, скажешь? Бумаги все верно составлены?

– Верно. Я проверял. Один экземпляр лежал в шкафу у отца, а другой, надо полагать, у них.

Анна на минуту задумалась. Одутловатые щеки опустились вниз, тяжелые веки прикрыли мутные глаза. Она затянулась тонкой пахитоской.

– Надо избавиться от отца, а документы выкрасть.

– Уже! Я разве тебе не сказал? Отец ее давно умер. Три года тому назад. Угорел.

– Так чего ты грустишь тогда?

– Она живет с теткой. А тётка трясется над ней, как Царь-Кощей над златом. И где она хранит вольную никому не ведомо.

– Узнаем…

– Девка заневестилась. Женихи кругами вокруг вьются. Как пить дать – осенью сосватают.

– Ну, до осени еще дожить надо. Погоди, все сладим. Тетку застращаю или подкуплю.

– Ой, попробуй, Аннушка! Сил нет моих, как хочу я эту девку.

– Ну, ты удивляешь меня, Роман Алексеевич. У самого сотня девок и баб молодых в гареме. Бери любую. Ты уже как султан турецкий скоро станешь. Кстати, у тебя целых двадцать девок девственницами так и маются в девичьей. Зови любую.

– Не хочу никого, пока Машка эта моей не станет!

– Вот втемяшилось-то!

– Прошу тебя, придумай что-нибудь скорее. Сладь с теткой, а Машку укради!

– Но-но! Не чуди, братец! И так надоело жандармам взятки давать. Не спеши. Дай срок.

Они еще посидели в полумраке комнаты.

– В субботу гости у нас. Записки прислали пятнадцать человек.

– Хорошо.

– Какой план у вечера?

– Покажешь им спектакль, а после пусть делают, что хотят. Свободный выбор, на их усмотрение.

– У меня другое предложение. Ну, во-первых, не будем уходить от деревенских традиций. Отпразднуем на славу день Ивана Купалы.

– Интересно? – Михайлов поднял голову и сузил глаза.

– Я давно уже все придумала. Сейчас репетируем. И у нас на пруду будет свой костер, и девушки, и веночки. Целый спектакль. Я сейчас репетирую с ними. Отобрала двадцать пять самых хорошеньких.

– Отлично! Что еще?

– Алевтина пыталась сбежать.

– Второй раз?

– Да…

– Надо наказать. Прилюдно.

– Это и будет финальным номером. Сколько плетей ей дать?

– Десяти с нее хватит. И далее пусть наши гости в очередь эту сучку рвут.

У Анны в темноте загорелись глаза. Она плотоядно облизнулась.

– До смерти?

– Ну, что ты городишь? Разве они сумеют до смерти? От этого дела, скоромного, ни одна баба еще не помирала. Не полк же солдат ее приходовать будет. У наших – кишка тонка – до смерти вы**ать.

Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. Следующий день. Ближе к вечеру.

– Тётя, ты помнишь, я с гуляний тогда вернулась вовремя. Как и обещала.

– И что?

– Даже раньше, тётя Оля…

– К чему ты снова?

– Отпусти меня и сегодня с девочками погулять.

– Не пущу. Больно зачастила ты, девка. Как бы гулящей не нарекли, – строго возразила тетя.

Она сегодня была отчего-то сильно не в духе. Рассказала Маше, что к ней ни с того ни с сего стал присматриваться барин, сделал ей строгое замечание.

– А я ведь совсем не виновата была, – возмущалась она. – Я все сделала ладно. Всю посуду перемыла, горшки вычистила, золу выгребла. А он пришел, сапогом золу раскидал по кухне и накричал на меня.

– Да тётя, он злой, по-моему.

– По-твоему? А ты что, где-то видела его?

– Да, в лесу…

– Когда?! – Ольга Григорьевна даже соскочила с лавки.

– Мы вчера с девочками собирали в роще цветы, венки плели. А он скакал на лошади мимо нас, да остановился.

Маша коротко рассказала тётке подробности вчерашней встречи с барином.

– Ох, я – старая дура! Не доглядела, – пригорюнилась тётка.

– Ну, чего ты тётя? – трясла ее Маша за худое плечо.

– А то, что теперь мне понятна его злоба. Положил он глаз на тебя, дурочка. Знала я, что красота твоя до добра не доведет. Лихо никто не кличет, оно само явится.

– Тётя, ну какое лихо?

– А такое – горюшко мне с тобой.

– Тётя, ну что случилось-то?

– Ох, не вела я тобой разговоров прямых. Малой считала. Да, видно, придется. Скажу я тебе, девка, по секрету, что знает почти каждая баба в нашем имении.

Маша вытаращила на тётку шоколадные глазищи и от удивления раскрыла рот.

– Скажу как есть, а ты сама поймешь, – тетка покраснела. – Сама не видала, но люди говорят, что у нашего барина, Романа Алексеевича, за несколько верст отсюда, в густом лесу, стоит еще один дом.

– И что?

– И в этом доме, говорят, он держит женщин для блядства.

– Так что, ему жены мало? – глупо спросила Маша и хихикнула в кулачок.

– Ох, и глупая ты, Машка.

– Нашему безбожнику не только жены мало, а и десяток полюбовниц. Он там притон держит из сотни баб. А может, и больше. Только, сие тайна – кто об этом хоть раз брякнет, тому язык отрезают.

– О, господи! – Маша невольно прикрыла рот двумя ладошками.

– То-то и оно… И даже жена его об этой тайне не ведает. Он ее в строгости держит. Она знай лишь в местную церковку ходит и посты соблюдает. А еще детей ему рожает. То есть не ведает бедная барыня, каков ее муж пакостник и любодей. Он на людях ведет себя важно, все чин по чину.

– А где же он столько их набрал?

– Не все наши крепостные. Нет. Из наших он берет лишь самых красивых и то редко. В основном, он покупает девушек на торгах. Кого-то даже из – за границы привез. Говорят, что есть у него несколько турчанок, итальянка, и даже мулатка черная. Видели в лесу наши бабы случайно. Черна, как ночь, ликом.

– Надо же…

– Вот так-то. Вот от кого я тебя больше всего прятала, берегла. От его блядского глаза, от его, супостата.

– Тётя, так какая его воля надо мной? Я же не его крепостная. Я – вольница.

– Эти люди на пакости ловкие. Забыла сказать: пособляет ему во всем его сестра, Анна Ивановна, – Ольга Григорьевна немного помолчала. – Вот что милая, иди-ка сюда.

Она подвела Машу к старинному сундуку, стоящему в углу. Потом тётя вскарабкалась на полати и вытащила из-под подушки маленький мешочек. Ловкие руки развязали тесьму. В мешочке лежал большой железный ключ. Ольга Григорьевна откинула покрывало с сундука, вставила ключ в скважину массивного замка. Повернула два раза, Замок легко открылся.

– Смотри сюда. Я давно хотела тебе все показать.

Маша с любопытством заглянула внутрь. Поверх всех вещей лежало что-то яркое, малиновое. Тётка достала эту вещь на свет. Это было красивое бархатное пальто, тёткино пальто.

– Вот, это мне мой покойный Павлик покупал, – глаза тетки увлажнились. Дрожащая рука погладила бархатистую ткань.

Дальше она достала два пыльных салопа, шубу на лисьем меху и полушубок на заячьем.

– Гляди Машуня, это я все тебе берегла, в приданое.

Потом пошли узлы с полотенцами, рулонами ситца, новые валенки, мешочки старой махорки, несколько жестяных коробочек с монпансье. Одну из них тетка открыла и дала прозрачную горошинку Маше на язычок. Маша от удовольствия зажмурила глаза. Конфетка приятно ударилась об зубы. И во рту запахло грушами или яблоками, а может, всем сразу – Маша толком не поняла.

– Это ландрин[18], – с гордостью сказала тётка. – Мы их на ярмарке покупали, с Пашей моим. Я их до сих пор храню.

Тут же лежала старинная кукла с гипсовой головой, одетая как барыня. У куклы были нарисованы вполне живые глаза и красные губы, а на голове наклеен парик. Маша вытаращила глаза еще больше. Она никогда не видела таких кукол.

– А почему ты мне ее не показывала?

– Это – немецкая кукла, – пояснила тётя. – Эту куклу мне когда-то подарила барыня наша, покойная мать Романа Алексеевича. Подарила, когда я дочку родила. Моя девочка ею играла. Тебе не стала я давать ее. Думала, вдруг и кукла заразная. Вот тут еще, в узелке, лежат детские пеленки, платья, чепчики. Но это я все простирала и выпарила на сто рядов. Думаю, нет в них той заразы. Для твоих детей берегла.

Тётка не выдержала и расплакалась. Плакала она горько, навзрыд, тряся худенькими плечами.

– Тётя, не надо! Тётя, я прошу тебя! Ну, успокойся… Я сама сейчас расплачусь.

Когда женщина пришла в себя, то продолжила:

– Здесь лежит кисет твоего отца, нашего Васеньки. Вот его рубашка. А вот подвенечное платье твоей мамы. Красавица она у нас была и добрая такая. Царствие небесное им всем, – уже спокойней, с тихой обреченностью проговорила Ольга Григорьевна.

Маша глубоко вздохнула. Наконец тётка полезла на самый низ сундука. И достала два свертка.

– Гляди Машка, вот здесь лежат деньги. Немного, но на черный день хватит. А в этом свертке лежат бумаги – Васина вольная и твоя. Береги их – это твоя свобода.

Спустя полчаса они вместе пили чай.

– Я для чего тебе все это показала? А для того, что сердце мое чует беду. И не возражай. Раз наш коршун увидал тебя, то так просто не отстанет – помяни мои слова. Надо тебя, Машуня, быстрее замуж выдавать.

– Тётя, вот мы с вами чай пьем, а меня там, возле дома Брызгаловых, уже час с лишком, наверное, парень хороший ждет.

– Кто таков?

– Фамилия его Смирнов, зовут Андреем. Он сын купца богатого. Приехали сюда на несколько дней, к родителям старым.

– Ну, эти-то нам не ровня.

– Тётя Оля, тебе не угодишь! Брызгалов – не ровня, потому, что бедный, а Андрей – богатый. А вдруг я счастливая родилась, и возьмет меня замуж такой парень? Он еще и добрый, по-моему.

Тетка от радости аж засияла.

– А и вправду, чего это я? Да?! Скажи, тёть Оль, тебе, старой, не угодишь. Так ты это… Надень сарафан поновее, венчик резной с камушками и беги. Только, окромя него, ни с кем не хороводься! И с ним держи себя важно. Целовать себя не давай. Будь строгой. С этим братом только дай слабину – сразу в кусты утащат. Никаких вольностей. Только после свадьбы.

Маша собралась за десять минут, с бьющимся от радости сердцем. Перед уходом показалась тётушке. Та оглядела ее придирчиво и разулыбалась:

– Беги с богом, красота моя. И рада бы найти в тебе изъян, а нету его.

Она перекрестила племянницу на дорожку и села возле окна.

«А что? И в наше время бывало, что бедных бесприданниц богатые женихи сватали. Красота тоже не всякому дана. А два года тому назад Петровна свою дочь удачно выдала замуж за разбогатевшего владельца постоялого двора. Везет же кому-то. Отчего бы и нам не свезло?»

Маша бежала к Брызгаловскому дому быстрее ветра. На улице уже смеркалось. С той стороны села уже вовсю слышались переборы гармоники, смех, девичий визг, громкие разговоры.

«Неужели он ушел? Неужели не дождался? Зачем я ему? У него таких, верно, много…»

Она почти добежала до Брызгаловского дома, но за несколько шагов остановилась и сделала непринужденное лицо. Несмотря на внутреннюю дрожь, пошла медленно, ступая словно пава, независимо и гордо поглядывая по сторонам. К ней подбежал кто-то из девчонок.

– Машка, как хорошо, что ты пришла. Сейчас танцы снова начнутся, и хоровод, и игра в «царевича – королевича», в «подушечку».

Но Маша будто не слышала свою подружку. Она тревожно смотрела по сторонам. И вдруг спиною почувствовала на себе взгляд. Ей показалось, что меж лопаток стало горячо. Она обернулась. Прислонившись к березе и сдвинув картуз немного вперед, стоял Андрей Смирнов и смотрел прямо на нее. Она растерялась, вся вспыхнула, а после отвернулась и нарочито громко запела.

Маша хотела было побежать со всеми в хоровод, но чья-то крепкая ладонь взяла ее за руку, чуть повыше кисти, и отвела в сторону.

– Я думал, что ты уже не придешь…

– А я и не хотела. Девчонки позвали, вот и пошла, – скороговоркой отвечала Маша.

Она боялась посмотреть в его серые, спокойные глаза. От этого парня исходила такая внутренняя сила, что Маша робела, а от того вела себя, словно строптивая козочка.

– Я танцевать пойду.

– Обожди. Пойдем, лучше погуляем.

– Куда это?

В это время послышались звуки плясовой, и кто-то из бойких девушек начал запевку игры, называемой «царевич – королевич». Андрей и Маша повернули головы в круг.

Один из рослых деревенских парней играл «царя». Он стоял в круге и выбирал себе «царевну». Молодые люди шутили, счастливо улыбались, всюду слышался смех.

– Ты хочешь также? – спросил ее Андрей.

– Нет, не хочу. Вот еще!

– А как ты хочешь?

– Да, никак.

– А я ведь могу силой умыкнуть тебя в жены, без венца.

– Ну и… дурень, – обиделась Маша и бросилась бежать.

Андрей побежал за ней.

– Стой, Маша! Я пошутил. Стой!

Он едва поймал ее и притянул за руку.

– Я просто так сказал. Глупость вырвалась. Хотел проверить. Нравишься ты мне… Сильно нравишься.

– Других бы проверял, – у Маши надулись губы, и побежали по щекам слезы. – Правильно тётя про вас говорит, то все вы одинаковые.

– Нет, Маша, я не такой, как все. Я дурить и обманывать тебя не стану. Хочешь, прямо завтра сватов зашлем к твоей тетке?

Маша еще шмыгала носом, но в ее сердце разливалось нечто огромное и теплое, имя которому – счастье.

– Ну, не сердись. Прости меня… Пойдем, я снова провожу тебя до дому.

Они шли медленно, стараясь не смотреть друг на друга. А когда их взгляды все-таки встречались, то оба смущались и начинали улыбаться.

– Ты пойдешь со мной на праздник Ивана Купалы? – спросил он.

– На всю ночь?

– На всю ночь.

– Меня тётя, наверное, не отпустит.

– Ну, тогда хоть до полуночи.

– Может быть…

– Я буду ждать тебя через четыре дня. Возле реки, где все ваши соберутся. Придешь?

– Приду…

Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. Ночь Ивана Купалы.

Незаметно пролетело четыре дня. В самый праздник Маша вместе с подругами нарвала цветов. Каждая девушка сплела себе по нескольку венков.

Ольга Григорьевна и та пошла вечером искупаться в реке. Накануне она весь день вместе с деревенскими бабами собирала в лесу травы. А когда вернулась, то часть из них разложила на полати сушиться, а часть развешала в виде пучков, по стенам и потолку.

– А знаешь ли ты, Машуня, – с улыбкой молвила тётя. – Что в волшебную купальскую ночь на полях, в лесах, садах, все растения перешептываются друг с другом и переходят с места на место, а «всякая трава, даже папоротник, расцветает»?

– Слышала тётя, – мечтательно отвечала Машенька. Она с утра ходила со счастливой улыбкой на лице. – Папоротник цветет, любимым счастье несет.

– Ой, дурочка, ты у меня… Блаженная. Что тебе твой купец сказал?

– Сказал, что свататься станет.

– Так и сказал? – тётка всплеснула руками.

– Да-аа-аа-аа.

– Ты погуляй с ним подольше сегодня. Но не до утра. Смотри, держи себя строго. В эту ночь все с ума сходят, и бесы на землю сходят. Искушают православных. Помни о кресте и девичьей чести. Коль увидишь, что кто-то оголился, отвернись, остудись. За другими не смотри, не срамись. Через костер не сигай. Платье и волосы береги. Искупнись с девками до заката и гуляй.

– Хорошо, тетя.

Вечером, когда на деревню уже упали легкие сумерки, Машенька и ее подружки, собравшись стайкой возле воды, отошли подальше от основных купаний молодежи и забрались в густые кусты ракитника. Там они сняли свои нарядные рубахи и окунулись в воду. Молочной белизны тела поражали своей красотой и плавными линиями.

– Девчонки, вы далеко не заплывайте, – руководила всеми Алена Зотова. – В эту ночь вся нечисть ото всюду лезет. Из воды – водяные и кикиморы. Вон их глаза блестят!

Девушки с визгом и хохотом повыскакивали из реки.

Потом они оделись и стали гадать на венках. И тут случилось неприятное. Первым утонул венок Машеньки. Словно тяжелым камнем он сразу пошел ко дну, вместе со свечой, горящей в середине. Только струйка дыма оторвалась от воды. Маша онемела. Она знала, что это очень дурной знак. Вторым утонул венок рыжеволосой Аленки Зотовой. А третьим пошел ко дну веночек пятнадцатилетней Иринки. У остальных девушек венки оставались целехоньки и плыли дальше, по течению реки.

– Пойдем отсюда, – проговорила Алена. – Здесь просто место нехорошее. Помянула я, дура, нечистого, вот он и умыкнул наши венки. Надо прыгнуть через костер и прочитать заклинание. А завтра и в церковь сходим – решительно объявила она.

Испуганные девчонки смотрели на нее, как на спасительницу. Молча они побежали к берегу, где горел огромный костер. Там уже вовсю гуляла, колобродила людская толпа. Многие парни были пьяны, девушки визжали. Кто-то водил хороводы. По краям берега горели еще костры. Через них прыгали больные и кидали в огонь одежду больных ребятишек и взрослых, с заклинаниями и оберегами от сглаза и болезней. Через такой же костер прыгнули по очереди и наши подружки.

– Ну вот, – объявила им Аленка. – А теперь повторяйте за мной: Огонь очищает и все пожирает! Как не устоять летуну летучему, ползуну ползучему, скакуну скакучему перед великой бурей, так не устоять болезни-хворости перед моим крепким словом. Ключ, замок, язык. Аминь. Аминь. Аминь.

Девчонки хором, робко повторили за Аленкой этот заговор.

– А теперь, ты Машка, и я повторим с именами наших суженых. А ты, Иринка, просто постой. Огонь жарко горит, ночь ярко осветит, тайну любви мне поможет открыть. Любимого к себе приворожить. Едва с ним за руки возьмемся, страстной любовью нальемся. Огонь нашу любовь скрепит, наши сердца навек соединит.

Маша яростно читала заклинание, шевеля пухлыми губами. Потом все помолчали.

– Ну, что приуныли? Бегите, гуляйте. Себя только не забывайте. Гляди, Машка, на тебя уже давненько тот молодец, что у ракиты, стоит и смотрит. Ну, дурёха, беги к нему.

Маша обернулась и не смогла удержать широкой белозубой улыбки. Она распахнула руки и бросилась к Андрею. Он подхватил ее в объятия и закружил по берегу.

В этот самый момент, с другого конца длинного песчаного пляжа, на котором вовсю шел веселый разудалый праздник, схоронившись в кустах, на них смотрел Михайлов Роман Алексеевич. Он злобно ощерился в насмешливой улыбке:

– Во-оо-он кого ты себе в женихи выбрала. Ну, погоди. Не бывать по-вашему. Мое слово завсегда последним бывает! – он с силой стегнул кнутиком лошадь и поскакал галопом в сторону леса.

Но Маша и Андрей его не видели. Теперь они, не стесняясь, улыбались друг другу и шли, держась за руки.

– Какая ты красивая… – с легким придыханием говорил юноша, любуясь красотой своей невесты. – Пойдем в лес. Там сейчас светло. Пошли, попытаем счастья. Вдруг и мы найдем цветок папоротника.

– Ой, Андрюша, а может, не стоит?

– А чего? Ты боишься?

– Боюсь…

– Кого? Меня?

– Нет, не тебя, – с тихой улыбкой отвечала Маша, прислонив голову к его широкому плечу.

– А кого тогда?

– Нечистую силу.

– Дурочка! На тебе же православный крест! Не бойся никого. Тем паче, что ты со мной.

Он крепко взял ее за руку, и они пошли в сторону темного леса. Сначала они шли по тропинке, где ходило много таких же, как и они парочек, потом свернули в ту сторону, где людей стало попадаться меньше. Андрей все вел и вел Машу в глубину темной чащи. И только ясная луна освещала им путь. Все в лесу казалось таинственным. Даже трава издалека светилась жемчужным, туманным светом. В ушах появился странный шепот. Белый пар клубился над полянками. Маша все время оглядывалась по сторонам. Ей казалось, что кто-то идет позади и что-то бормочет себе под нос. Она не раз останавливалась и робко озиралась по сторонам.

Наконец они пришли на большую, без края, поляну, на которой росли высокие кусты папоротника. За всю жизнь Маша не видала таких огромных охапок этой таинственной травы. Папоротник серебрился от лунного света. Андрей тоже остановился, пораженный неземной красотой.

– Вот мы и пришли, – тихо сказал он. – Наверное, именно здесь он и цветет.

Маша молча смотрела на это сказочное великолепие.

Андрей взял ее крепко за талию, обнял и поцеловал в губы. У Маши закружилась голова. Ей казалось, что она не стоит рядом с любимым, а плывет по зыбким волнам зеленого моря. Он снова и снова целовал ее долгим и волнительным поцелуем, и в эти минуты им обоим так хотелось единения, что они едва сдерживали друг друга, чтобы не упасть в мягкую перину сочной травы.

– Андрюша, любимый, ты, правда, женишься на мне?

– Конечно! Завтра мы уедем с отцом на две недели в Москву. Там у нас товар новый пришел. Но через две недели я буду у тебя. Буду у твоей тёти просить благословения. Свататься приеду! А ты жди меня. Гулять без меня больше не ходи.

– И ноженька моя из дома не покажется, – истово обещала ему Мария.

– Люблю тебя, моя птичка, ладушка моя славная. Какая же ты пригожая. Как увидел тебя, ни одной ночи спать не могу.

– А как батюшка твой?

– Да, уломал я его. Видит он, что сердце с тобой мое ходит. Не стал противиться. Он, в свое время, на матушке тоже по любви женился. Он, правда, уж все расспросил про тебя и семью вашу у соседей. Но те ничего худого о вас не сказали. Был рад, что вольная ты.

Маша почти не дышала от счастья. Казалось, что стук ее сердца был слышен на весь темный лес.

Вдруг высокая трава папоротника перед ними примялась и пошла волнами – будто по ней пролетел неведомый вихрь. И на пустом месте возник серый бугорок. Маша и Андрей опешили от неожиданности. Бугорок распрямился, и стал лохматой и седой старухой, во вретище. Узловатые, худые руки держали корзину с ворохом лесных трав.

– Это наша местная ворожея-колдовка, – шепотом пояснила Маша. – Она живет в лесу. К ней бабы бегают от хворей разных лечиться. Она же и ворожит.

Тем временем старуха, увидев влюбленных, стала приближаться к ним так, словно бы и не шла, а летела над травой.

– Ух ты! – Андрей перекрестился. – Точно ведьма!

– А ты, милок, зря руку-то не ломай. Кресты свои оставь для попов. Здесь они силы не имеют, – проговорила ведьма скрипучим голосом и уставилась пустыми бельмами на Машу.

От страха Маша впилась в руку Андрея.

Вдруг бабка затряслась от смеха:

– Оборот! Оборот! Оборот! Оборотень! Оборотень! О-бо-ро-тень!!!

– Где, бабушка? – побелевшими от страха губами промолвил Андрей.

– Где??!!! Да, рядом с тобой, дурачок! – она захохотала еще пуще. – ОБОРОТ-НАОБОРОТ – ВЫШЛО ЗАДОМ НАПЕРЕД. СТАЛ ВОЛОДЬКА ДЕВКОЙ МАШКОЙ, НО НИКТО НЕ РАЗБЕРЕТ! МАШКА, МАШКА, ЖДИ НЕ СВАТОВ, А РАСПЛАТУ И ПРИПЛОД!

Прокричав эти дикие и непонятные слова, бабка отлетела назад, на середину папоротниковой поляны, и растворилась в ночном воздухе. И в этот момент изо всех дальних кустов и стоящих по бокам деревьев послышалось злобное рычание. Зеленые огоньки глаз взметнулись в темноте. А после появились и белые мохнатые шкуры.

– Это волки! – крикнул Андрей. – Маша, это белые волки! Откуда они здесь?

Маша от страху лишилась дара речи. Андрей схватил ее за руку, и они бросились бежать. Пробежав приличное расстояние, они наконец-то увидели первых людей. Вдалеке послышалась гармошка, и радостный визг девиц.

Влюбленные выскочили на опушку. Лес оказался позади.

– Что это было?

– Не знаю, – Маша обессилено присела на траву.

Ей вдруг стало так тоскливо, что она согнулась и зарыдала от нахлынувших плохих предчувствий. Живот скрутило жгутом острой боли. Она выгнулась и посмотрела на свои руки. И только на секунду ей показалось, что ее маленькая и мягкая ладошка вдруг стала большой мужской ладонью с длинными и тонкими пальцами.

– Господи, что это? – плакала она.

Андрей сидел рядом и успокаивал ее.

– Машенька, прости меня, что завел тебя в чащу темную. Испугали нас с тобой духи лесные. Я в лешиев не верю. Это дурман от травы на нас нашел. Все нам привиделось: и бабка, и волки. Я часто бываю в этих краях, и в лесу охотился много раз. Серых волков видал. А белых тут отродясь не было. Примерещилось нам все… Успокойся, любимая.

Но, не смотря на все красноречие Андрея, Маша долго не могла прийти в себя. В ее груди поселилась доселе неведомая тоска. А на красивом лице пролегла едва заметная тень.

Судя по общему гулянию, полночь давно была позади. Андрей и Мария сидели на траве и наблюдали за тем, как голые парни и девки прыгают через высокий костер.

– Вот они, грешнички, до чего дошли. Одёежу поснимали. Гляди, Маша, вон и кусты шевелятся – то тут, то там. Грехом без венца они заняты. Ночь Купалы их обвенчала.

Маша заворожено смотрела на голые, бесстыдные и прекрасные молодые тела. Казалось, что вся опушка леса и пологий берег реки заполнен лишь обнаженными людьми.

Когда Андрей и Маша присмотрелись к прыгающим через костер, то заметили, что люди через него не прыгали, а летали. Кто-то зависал в воздухе и парил дольше положенного. Один парень оттолкнулся от земли и полетел прямо к реке. И далее – от берега и через нее, на левый берег, в густые кроны ивы.

Стало казаться, что все обнаженные – это не люди, а ведьмы с длинными распущенными волосами и черти с рогами и черными хвостами.

– Машка, похоже, мы на шабаш нечистой силы попали. Куда все деревенские подевались, никак в толк не возьму, – прошептал ей на ухо Андрей. – Или та трава колдовская на нас до сих пор действует. Ты виду не подавай. Встанем тихонечко и убежим в деревню.

Они так и сделали. Пройдя спокойно несколько шагов, оба бросились наутек. Позади им все время слышались крики и улюлюканье.

Когда они были возле дома Маши, первый петух подал сонный голос. И разом все стихло. Умолкли далекие звуки гармони, крики людей, пиликанье рожков и жалеек. На землю упал туман, и воцарилась звенящая тишина. Улица будто вымерла.

– Маша, я пошел домой… – хриплым голосом сообщил ей Андрей.

– Как ты пойдешь мимо…тех?

– Они все, похоже, разошлись. Ты слышишь, какая тишина? Только соловей в кустах еще поет. И тот скоро замолчит.

Лицо Маши казалось очень бледным. Внезапно ей стало холодно, словно прошиб озноб.

Андрей еще раз обнял ее и крепко поцеловал в прохладные губы.

– Две недели. Жди…

Он развернулся и быстрыми шагами пошел вдоль пустынной улицы села. На востоке побледнело темное небо. Петух еще раз кукарекнул на всю сонную улицу.

Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. Ночь Ивана Купалы (несколько часов ранее).

Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья.

После того, как Роман Алексеевич увидел Машу рядом с Андреем, он мчал лошадь во весь опор, вплоть до ворот своего тайного дома.

Когда он зашел на крыльцо, ему навстречу вышла его сестра и сообщница, Анна.

– Что ты, твое благородие, на тебе лица нет. Что случилось?

– Что случилось? – он плюхнулся в широкое кресло. – Сейчас видел возле реки Машку Курочкину и не одну.

– А с кем?

– Обнималась с женишком.

– И кто он?

– Сын купца Смирнова. Богатая семейка…

– Вон оно что?

– Что мне делать, Аня? Что?

– Не горячись. Не думаю, чтобы Смирнов взял себе в жены бесприданницу.

– Да, на что ему деньги? Там красотой одной Машкиной сыт всю жизнь будешь.

– Ой, не видала я ее, но даже самой интересно, что там за краля такая?

– Там не краля, Нюра, там королева.

– Ну, хорошо, хорошо. Отгуляем ночь Ивана Купалы, и на следующий день я действовать начну. Для начала, наведаюсь к ним в гости – посмотрю, что за Машка. А заодно подумаю, как нам все это дело обстряпать.

– Скорее бы уж.

– Ты бы, Роман Алексеевич, переоделся во фрак. Уже гости подъезжают. Барон Марьин, поэт Коростылев, бакалейщик Хренов, чинуша Богоявленский, француз Анри Жако, ваш сосед Меняйло – все уже в сборе. Ждут остальных. Пока в столовой столы накрывают, они мазурку танцуют. Как все соберутся, отужинаем. А потом праздничная часть программы.

– На пруду?

– Да. Через час я помощникам скажу готовиться – девок в воду гнать.

– Не замерзнут?

– А какая тебе забота, если и замерзнут? Если и околеют, так невелика беда. Когда земля русская на баб красивых была бедна?

– Вот откуда в тебе столько злости, а Нюрка? Ты ведь злее меня.

– Ну, уж?

– А то нет? Видал я, как ты бьешь их – места живого после тебя не найдешь. Видал, как насилуешь – хуже мужика. Отчего ты такая?

– Ко мне тоже жизнь неласкова была. С десяти лет в бордель отдали. Один раз, за ночь семь матросов через меня прошли.

– Мстишь, значит?

– Мщу…

– А девки причем?

– А я всему свету мщу за молодость свою поруганную.

– Кабы я знал тогда, что ты в беде такой оказалась, разве не вызволил бы тебя?

– А я сама о твоем существовании не знала. Думала, что нет мне спасения нигде, когда братец родной меня в карты проиграл, вместе с нашим имением. Да ведь и молода была и напугана. Ладно, чего теперь вспоминать? Бог миловал – заразы не подхватила.

Через четверть часа Михайлов и Анна спустились с широкой парадной лестницы, прямо в зал к своим гостям. В зале находилось около пятнадцати мужчин разных чинов и разного рода занятий и одна женщина средних лет. Женщину эту звали Натальей Федоровной. Это была довольно богатая помещица. Она тоже посещала тайные собрания Михайлова. Анна Ивановна, одетая в ярко красное платье, стояла рядом с братцем и улыбалась чуть желтоватыми, неровными зубами. От черной сурьмы глаза и брови этой видавшей виды женщины казались страшными. Яркие румяна нелепы, а карминный рот выглядел так, словно она напилась крови. Она обнялась с помещицей Натальей Федоровной. Мужчины же все, по очереди, подошли в Анне и поцеловали ей пухлую руку в огромных перстнях.

– Господа, мы рады приветствовать вас в нашем доме. Очередное заседание нашего тайного общества я объявляю открытым! – торжественно произнес Михайлов и поднял бокал шампанского. Он сделал несколько глотков и продолжил. – Господа, насколько вам известно, сегодня ночью состоится праздник, уходящий своими корнями в глубокое язычество. Ночь Ивана Купалы. Предлагаю провести эту ночь не как смиренные христиане, а как истовые и свободные язычники. Вам, мои любезные гости, сегодня разрешается все. Любая прихоть. А Анна Ивановна приготовила для вас, мои дорогие, интересную программу. Сегодня наш традиционный спектакль пройдет не под стенами моего театра, а на свежем воздухе. Вам известно, что возле дома разбит прекрасный парк, переходящий в дубовую рощу. Возле рощи есть довольно большой пруд. Многие имели удовольствие лицезреть его водную гладь. А кто-то увидит его впервые. Как и водную феерию, подготовленную специально для вас. А пока продолжаем танцы.

На балконе снова заиграла музыка. Небольшой оркестр музыкантов обслуживал многие вечера Романа Алексеевича.

Из боковой двери огромного зала одна за другой, вереницей, вышли молодые женщины.

Если бы на этом вечере впервые оказался случайный посетитель, человек неискушенный, крепких моральных устоев, то верно, увидев этих девушек, он бы остолбенел, пораженный их видом.

Дело в том, дорогие читатели, что все эти девушки были полностью обнажены. Из одежды на многих были лишь тоненькие газовые платки, опоясывающие широкие, пленительные бедра. Большие груди вольно колыхались в танце. Распущенные длинные волосы были завиты в роскошные локоны и вольно струились по плечам. Стройные ноги были босы. Девушки улыбались обворожительными улыбками. Они должны были весь вечер танцевать с гостями. Гости же, в свою очередь, могли уединиться с любой из них или с несколькими в одном из многочисленных будуаров, расположенных на втором этаже этого обширного дома. Рекой лилось шампанское, слышался девичий смех. Одну и пышных девиц щипала помещица Наталья Федоровна. Пальцы правой руки она засунула девушке в рот, так, что та чуть не подавилась, другая, почти мужская ладонь, до боли сжала несчастной тугие груди. Спустя время Наталья Федоровна ударила свою жертву небольшой плетью и, взявши за гриву распущенных волос, погнала ее по лестнице наверх.

Наталья Федоровна открыла первую по коридору дверь и велела своей избраннице зайти туда. В комнате царил полумрак. Лишь две свечи горели на старинном камине. Посередине комнаты стояла широкая кровать, заправленная шелком и парчой. А рядом с кроватью – маленькая софа. На нее и плюхнулась старая развратница. Она задрала разом все пышные юбки бархатного платья и раздвинула ноги. Выбранная ей пышка послушно сидела на полу.

– Ползи сюда, как собака. Я поглажу тебя. А после ты вылижешь до блеска мою пи*ду. Ты все поняла?

– Да, – робко и обреченно кивнула молодка.

– Ползи. Если будешь плохо стараться, я буду всякий раз хлестать тебя.

Но оставим их наедине, мои славные читатели. Как только за нами закрылась толстая белая дверь, раздался хлесткий удар и крик молодой женщины.

Внизу пары продолжали танцевать – одетые во фраки джентльмены держали за талии совершенно обнаженных прелестниц. По первому зову джентльменов прелестницы шли наверх, ублажать все прихоти своих кавалеров.

Гости фланировали от щедро накрытого стола, ломящегося от жареной дичи, остромордых осетров в зелени, икры, паштетов, устриц, галантиров, пирожных, всевозможных фруктов и дорогих вин, к залу, где шли танцы.

Михайлову было не до забав, он слонялся по длинным коридорам огромного фамильного дома и пил шампанское прямо из горлышка. Иногда он останавливался возле неплотно закрытых дверей и прислушивался к звукам, доносившимся из-за них. Его привлекли громкие женские стоны. Одна из дверей бесшумно распахнулась, и Михайлов проскользнул в комнату и встал за толстой бархатной портьерой. Порой он использовал эти портьеры для того, чтобы иметь возможность быть невидимым, но наблюдать за тем, что происходило в комнатах.

А увидел он ужасно возбуждающую картину. Двое мужчин – это был поэт Коростылев и барон Марьин, вдвоем употребляли одну девицу. Роман Алексеевич увидел то, что в узких кругах называлось – «проехать на двух жеребцах» или «двойное вторжение». Девица от страсти или боли открывала пунцовый рот и стонала довольно громко. Так громко, что поэт не выдержал и завязал ей лицо шейным платком. Михайлов подивился тому, как порой безобразно выглядит человек, охваченный пароксизмом страсти. Аристократически узкое лицо поэта, обрамленное длинными льняными волосами, в тусклом свете свечей, выглядело, словно лицо белолицего Пьеро. От каждого резкого движения его мимика искажала черты настолько, что он становился неузнаваем, пряди длинных волос хлестали по щекам. Он долбил и долбил свою жертву в задние врата ровно до тех пор, пока она не потеряла сознание. Одновременно с этим раздался победный клич Коростылева. Барон же, лежащий снизу, финишировал уже давно.

Михайлову стало противно. На месте этой девицы он отчего-то представил Марию Курочкину, и его член отяжелел.

«Надо бы и мне облегчиться с кем-то», – подумал он и тихо выскользнул из комнаты.

Из-за двери раздался громкий шепот барона:

– Коростылев, похоже, вы ее задушили своим шарфом. Смотрите, кажется, она не дышит. А еще поэт, тонкая натура! Сволочь, вы тонкая, однако…

– Но-но! Вы забываетесь, сударь!

Потом послышался плеск воды и хлесткие пощечины. Спустя время женщина взвыла так, что Роман Алексеевич с удовлетворением понял, что она жива.

– Коростылев, пойдем, пожрем теперь икры с устрицами. Я таких устриц еще не встречал.

– Экий вы, Марьин, пошлый гедонист. Надо бы проводить нашу даму.

– Сама дойдет…

И оба мерзавца от души рассмеялись.

Михайлов услышал, что девица плакала.

«Дура! Легко отделалась. Эти упыри могли ее запросто прикончить любым желанным им способом».

Нет, он не сильно боялся нечаянных смертей своих невольниц. За эти годы они, увы, случались. Скажем прямо, к факту чужой смерти он относился довольно равнодушно. Иногда девушки погибали от родов, иногда от неудачно сделанных абортов, иногда во время жестоких сессий с порками и пытками. Бывало и так, что кого-то до смерти пытала Анна. Особенно в первые годы своей службы в его поместье. Тогда в один год она «нечаянно» отправила на тот свет трех наложниц.

Нет, ему никогда не было жалко этих несчастных баб. Честнее было бы сказать, что он вообще не считал женщин за равный мужчинам пол. Их жизни он ценил много меньше жизней породистых скакунов или борзых щенков. У него на этот счет была даже целая философия. Он не раз размышлял о том, что господь создал женщину подобно сосуду – справлять в него похоть и рожать детей. Ни для чего иного, по его мнению, женщины были негодны. За все годы он по-настоящему не полюбил ни одну из них.

И вот впервые круглолицая и кареглазая девчонка острой занозой колола его сердце. Он только еще мечтал взять ее силой, но воображение подкидывало ему такие похотливые и разнузданные картины разврата с участием именно ее, что он останавливался как вкопанный и сжимал до боли виски.

– Колдунья! Она точно колдунья!

Внизу слышались пьяные голоса и смех. Время катилось к полуночи.

– Господа, господа, пора и нам на воздух. Сейчас по плану, в честь Ивана Купалы, у нас состоится водная феерия.

Подвыпившие, сытые и удовлетворенные господа, с радостными криками высыпали на воздух. Недалеко от дома состоялся праздничный фейерверк. Звездами крутились шутихи. От их искр стало светло, словно днем. Женщины визжали и жались к своим кавалерам. Но Анна приказала им собраться вместе и вернуться в подвал.

Да, дорогие читатели, женские спальни в этом доме располагались в подвале.

– Господа, господа, оставим этих дам. Они уже послужили вам. На озере вас ждет другое представление. Анна Ивановна быстро увела обнаженных прелестниц в подвал. Гости остались одни.

Подобно древней воительнице, сама переодетая в греческую тунику до пола, с факелом в руках, впереди всех шествовала Анна, за ней по темному парку следовали мужчины. Впереди блеснуло сонмище огня. Возле пруда горело три высоких костра. Возле воды, в два ряда, располагались полукругом мягкие бархатные кресла. Господа удобно расположились в них.

Заиграла тихая музыка, и прямо из темных вод, над которыми плавали белые кувшинки и лилии, показались женские головки, покрытые яркими венками. Девушки ловко скользили по воде, рисуя обнаженными телами замысловатые фигуры. Иногда они переворачивались, словно поплавки, и над водой всплывали их роскошные голые афедроны.

– Шарман! – кричали в восторге гости.

Потом длинные ноги широко раздвигались, словно у циркачек, и на воде вырисовывались звезды.

Гости аплодировали таким чудным наядам. Затем по команде Анны наяды уже на берегу прыгали через костер, кружились в хороводе. А после… все также ублажали гостей. Только в этот раз Анна Ивановна решила поставить иное условие:

– Господа, господа, сейчас мы поиграем в такую игру. Вы все остаетесь в своих креслах, лишь слегка приспустите брюки своих фраков. А наши наяды будут ублажать вас лишь с помощью ртов. Кто первый издаст победный клич, тому полагается приз – почетный кубок нашего сообщества. Итак, приступим. А для вас, Наталья Федоровна, мы тоже не станем делать исключения. К вашим услугам любая, на выбор.

– Можно двух? – спросила жадная до похоти лесбиянка.

– Конечно, вам, как даме, мы сделаем преференцию.

– Начинаем.

Послышались характерные чмокающие звуки. Девушки были настолько вышколены и обучены этому ремеслу, что над поляной понеслись сладострастные стоны гостей. И первым победный клич издал барон. Он забился от сладострастия, словно в падучей и обмяк в кресле. Его наяда бесшумно растворилась за кустами. Последним в этом соревновании снова был поэт.

Гости смеялись, подшучивали друг над другом.

– Господа, господа, и это еще не все. Финальным аккордом нашего представления станет публичное наказание одной провинившейся наяды. Мы хотели, чтобы кто-то из вас, у кого сильна еще рука, дал ей десять ударов плетью. А после она должна быть наказана иначе. Так, как победитель наказывает провинившуюся рабыню.

Гости оживились. Больше всех загорелись глаза у Натальи Федоровны и как ни странно у поэта.

– Где негодница? – пьяным голосом заблажила помещица. – Я воткну ей в промежность палку.

– Нет, я сам ей воткну палку! – кричал пьяный Коростылев.

– Не спорьте, господа. Она здесь!

Анна подошла к березке, прикрытой белой тряпкой. Тряпка отлетела в сторону. Спиной к зрителям была привязана еще одна обнаженная молодая женщина. Звали ее Алевтина. Это она уже несколько раз пыталась сбежать из тайного вертепа Михайлова. В этот раз она стояла возле березы, обреченно опустив голову. Казалось, сам воздух сгустился вокруг нее, дыша волнами страха. По спине стекали капели пота.

– Вот она, беглянка. Вот она, преступница. Она дерзнула совершить побег и не единожды! – злобно объявила распорядительница.

– Казнить! Посадить на кол! – послышались пьяные голоса.

– На кол! – орала Наталья.

– А давайте ее сожжем!

– Нет, нет, господа! Сегодня праздник. Мы будем намного добрее. Я предлагаю дать ей ровно десять ударов плетью, и потом желающие могут взять ее тем способом, который посчитают возможным.

Красивая и стройная Алевтина получила десять ударов плетью. Ночной лес содрогался от женских криков. По узкой белой спине теперь струились капли крови. Потом ее изнасиловали. Правда, к счастью для Алевтины, способных совершить последнее осталось немного. Лишь трое смогли надругаться над ее несчастным телом. Остальные гости уже разбрелись по огромному дому, в поисках спален для ночлега. Кто-то уснул прямо в кресле, возле холодных вод темного пруда.

На землю опустился туман, а вместе с ним и оглушительная тишина. Робкая заря светлела на востоке. А на поляне, возле истерзанного тела едва живой Алевтины, стояли три белых волка. Острые морды были направлены в сторону девушки. Один из волков задрал голову к небу и протяжно взвыл.

Другой волк, наклонившись к земле, лизал испачканную и влажную женскую ногу, третий уткнулся холодным носом в тонкую белую ладонь.

Наутро Маша проснулась в плохом настроении. Тёти дома уже не было. Из головы до сих пор не выходил вчерашний праздник. Она с грустью вспомнила и о потонувшем в реке венке, и о том, что далее произошло в лесу. Страшнее всего были воспоминания о седой ведьме. Ее странные слова не давали покоя.

Маша попила козьего молока и съела кусочек хлеба. Надо было прибирать в горнице, но совершенно не было сил. Она села возле окошка и стала расчесывать волосы. Мысли унеслись к любимому.

«Только две недели. Только две недели, и он приедет», – думала она с надеждой.

Ее мысли прервались резким стуком в окно, Маша вздрогнула. Во дворе стояла незнакомая пожилая женщина в плаще. Из-под плаща виднелось что-то пестрое. Она улыбнулась какой-то натужной улыбкой и помахала рукой.

Маша распахнула окно.

– Здравствуйте, вам кого? – с участием спросила она.

– Тебя Машенькой зовут? – ласковым голосом отозвалась женщина.

– Да…

– Машенька, я сегодня от самой зари иду из соседнего села. Пришла к своим родственника дальним, а они в поле. А я так пить сильно хочу, и ноги гудят. Не впустишь меня ненадолго?

– Конечно, – с готовностью отозвалась Маша. – Заходите на крыльцо, я вам открою.

– А собаки у вас нет?

– Есть, но она старая и добрая, – засмеялась девушка.

И пошла открывать незнакомке.

Перед самой дверью сердце заныло, будто в него кольнули иглой. Но Маша отмахнулась от дурного предчувствия.

Дверь со скрипом отворилась, и дама решительно шагнула в горницу. Она улыбалась яркими губами. Одета незнакомка была дорого. Так одевались только городские барыни.

– Ну, давай знакомиться, – ласково предложила она. – Меня зовут Анной Ивановной. Я сестра нашего барина. Он мне рассказывал о тебе.

– Он? Обо мне? – Маша растерялась.

– Да, представь себе, он хвалил тебя.

– Зачем?

– Н-уу-уу, как зачем? Говорит, что знал твоего доброго отца, и, мол, у такого хорошего человека выросла такая славная дочка, – Анна Ивановна склонила голову набок. – Ну, что девица, скажу, что прав мой братец. Хороша ты, Маша. Жаль, что не наша.

Маша сильно разволновалась. Она вдруг вспомнила слова тётки о том, что у барина, в его тайном гареме, распоряжается именно его сестра.

Маша сразу же изменилась в лице. Выражение стало строже. Повисла неловкая пауза.

– Ну что, девица, может, чаем меня напоишь? Или хотя бы воды испить дашь?

– Я могу и самовар поставить, – растерянно пробормотала Маша.

– Ставь!

Женщина скинула плащ. Под ним красовалось яркое вишневое платье, городского модного фасона. В ушах блестели золотые серьги с рубинами.

– Как вчера погуляли? Хороша была Купальская ночь?

– Хороша, – тихо отвечала девушка.

Она ставила самовар и чашки, но сама настороженно поглядывала на незваную гостью.

– Значит, ты Машенька, у нас девушка вольная? Так?

– Так.

– А можешь ли показать свою грамоту?

– Зачем? Нет, она у тёти спрятана.

– Да где же ее прятать-то, кроме дома или сарайки? Все здесь ведь лежит? Так? – гостья бегло осмотрела горницу. Куний взгляд уперся в кованый сундук. – А вот, видно, в этом сундуке она и лежит. Я угадала?

Маша покраснела.

– Угадала, – Анна насмешливо вскинула голову.

– Анна Ивановна, у меня кроме баранок ничего нет к чаю. И вообще – приходите лучше, когда тётя будет дома.

Маша соскочила со стула. Но женщина оказалась ловчее – она обежала вокруг стола и острыми ногтями крепко вцепилась в девичью руку.

– Сиди. Успеешь набегаться, сорока! Слушай меня. Будешь умницей, барин пожалует тебе денег кучу. Заживете с теткой, как барыни. Шелков даст, ситцев, конфет мешок, дом новый отстроит. Чего ни пожелаешь – все получишь. Соглашайся, дурочка, добром. Пойдешь к нему на свидание – все получишь, а не пойдешь, худо тебе будет, и тетке твоей. Мой хозяин привык своего добиваться.

Маша с трудом вырвала руку и отбежала в сторону.

– Уходите! Уходите сами и передайте своему барину, что я – вольная! И никогда его не стану. У меня жених есть, Андрей. И у нас осенью свадьба!

– Ну-ну! Я-то уйду. Только и цыплят по осени считают. Ох, и далеко до осени. И жених твой далеко, а Роман Алексеевич – рядом. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому.

Она еще раз злобно оглядела Машу с головы до ног, усмехнулась, взяла небрежно плащ и вышла из дому.

Маша осталась сидеть на лавке. До самого вечера она тряслась от страху.

Вечером она все рассказала тетушке.

Та с тревогой восприняла новости и все подробно расспросила. Ольга Григорьевна медленно встала и пошла к кровати. Не разбирая постель, тетка склонилась к подушкам. Взгляд бедной женщины будто застыл.

– Тё-ё-тя! Ну, тё-ё-тя! Ну, не молчи.

– Горе нам, Машенька. Чует мое сердце… Эх, пережить бы лето, да успеть тебя замуж выдать. Глядишь бы, удалось от супостата отвязаться. Но, видно, опоздали мы.

– Тетя, но только две недельки-то всего… И Андрюша приедет.

– Когда враг у ворот, счет на часы идет. Господи, спаси, сохрани и помилуй нас, грешных. Дай бог, чтобы и вправду твой Андрюша скорее приехал.

Тетка пошла к образам, упала на колени, и истово молилась вплоть до зари. Но бог не услышал ее молитв.

Два дня прошли спокойно. Ольга Григорьевна и Маша жили своей привычной жизнью: тётка ходила на работу, на кухню к барину. Маша оставалась на хозяйстве.

На третий день тетка пришла домой бледная. Сказала, что с животом полдня промаялась. Есть не стала, только воду пила. К утру совсем не смогла подняться с постели. Когда Маша проснулась, то с удивлением обнаружила, что тетя все еще не встала со своей широкой лавки.

– Тётя Оля, ты почему не встаешь? Ты проспала? Тебя же повариха потеряет.

– Маша, подойди ко мне, – шепотом отозвалась тётя.

Маша махом слетела со своей кровати и едва не ударилась ногой об пол.

– Сиротка моя, худо мне, – спекшимися губами прошептала тетка.

Вместе с отрывистыми фразами с ее губ текла кровавая пена.

– Тётя, господи! Что с тобой? – запричитала, заохала Маша.

– Отравили меня, деточка! Отравили-ии-ии.

– Как же, тетя?

– Кто – не знаю. Вчера за обедом, когда квас пили, кто-то окликнул меня. Я вышла из-за стола и пошла из кухни, посмотреть. Гляжу – нет никого. Я вернулась. Села пить, но квас мне горче показался. Еще тогда предчувствие в душу вошло. А как выпила, подняла глаза, смотрю – рядом Анна стоит, смотрит на меня пытливо. Лицо от ухмылки скособочено. А чего бы ей у нас на кухне делать? Только я встала, гляжу – она кружку мою пустую куда-то умыкнула. Через час уже мне худо стало. С отхожего места полдня не вставала. Живот так крутило – сил нет. Но думала – пронесет. Однако нет, не пронесло. Силы меня оставляют с каждой минутой. Маша, умираю я, – тетка закрыла глаза.

– Тётя Оля! Не умирай! С кем я-то останусь?!

– Прости меня, девочка, не уберегла я тебя… Бе-ре-ги се-бя… Бе-ре… – с этими словами тётка испустила дух.

Похороны прошли уже на следующий день. Маша сидела, словно онемевшая. Ей казалось, что она заснула, и видит кошмарный сон. Приказчик Никифор, сорокалетний худощавый мужик с вечно злым выражением лица, выделил на похороны немного денег, приказал вырыть на погосте могилу, в том самом месте, где была похоронена вся Машенькина семья.

Народу на похоронах было мало – несколько соседок и безногий инвалид Савелий.

Перед похоронами старенький дьяк отпел Ольгу Григорьевну. В грубо обструганном гробу она лежала, словно живая – тонкие, заострившиеся черты тронуло какое-то вселенское умиротворение – будто она узнала наконец тайну своей недолгой и такой тяжкой жизни и короткой, внезапной смерти. И тайна эта принесла ей покой и долгожданное блаженство.

Когда Маша вернулась с деревенского погоста, дверь в их с тёткой избу оказалась взломанной. Маша вбежала в горницу. Всюду царил беспорядок. Но самым главным было иное. У старого кованого сундука был сбит топорищем крепкий замок, всюду валялась желтая от времени щепа. Все нехитрое содержимое, все тёткины припасы – свертки ситца, салоп, две шубы, детское приданое, отцовы рубашки, материно подвенечное платье – все валялось прямо на полу. А под каблуками новых Машиных туфелек, словно кусочки стекла, хрустели карамельки старого ландрина – тёткино сокровище.

Маша присела к сундуку. Руки стали медленно собирать все назад. И только тут ее осенило: в сундуке не было перевязанной стопочки отцовских сбережений и свертка с «Вольной грамотой». Воры украли самое важное – они украли ее свободу.

– Тётя, отчего ты не забрала меня с собой? Сейчас я пойду на погост и останусь там, пока сыра-земля не заберет мою душу.

Она и намеревалась так сделать, только перед этим решила зайти к своей подруге – Аленке Зотовой. Она уже несколько дней не видела Аленку. Отчего-то ее не было даже на похоронах.

В доме Аленки не оказалось. Маша с трудом нашла ее в хлеву. Та сидела на низенькой скамейке, предназначенной для дойки коровы, и тихо плакала.

– Аленушка, что с тобой? – спросила ее Маша.

– Худо мне, Машенька, смерть моя пришла.

– Расскажи ты толком, – трясла ее за руку Маша.

Она не ожидала, что вместо собственного утешения, ей придется утешать подругу.

– Моего Евгения отдали вчера в солдаты. Пришел приказчик и под конвоем увел его. А мы свадьбу осенью играть собирались. А сегодня к моим родителям заявилась Анна Ивановна и велела мне на барщину собираться, в дом к барину служить. Знаю я, какую работу мне там приготовили. И Иринке нашей, малой, вместе со мной сказали собираться. Больше пока никого не взяли. Хорошо, что ты, Машка, вольная. Хоть у тебя счастье с Андреем будет, – Аленка горько заплакала. И только тут Маша увидела в ее руках веревку.

– Ты что! Грех-то какой, – горячо заговорила она, на время позабыв, что и сама только недавно собиралась идти на погост и там умереть. – Выбрось из головы! Авось не пропадем.

– А ты-то тут причем? – захлебываясь слезами, еле дыша, спросила у подруги Алена.

– Аленушка, у меня тётя умерла. Я одна совсем осталась. И вольная моя пропала. Украли все. И волную и деньги.

– Как же?! – подруга от удивления перестала плакать. – Когда?

– Вчера она только умерла, а сегодня утром уже и схоронили. Жара стоит, староста сказал, надо быстро хоронить. И что, мол, болезнь у тёти может быть заразная… Народ побоялся даже на похороны прийти. А я-то знаю, что тётю Олю отравили.

– Кто?

– Анна Ивановна. Наверное… Точно не знаю, но тетя ее подозревала.

– Пробралась-таки крыса и к тебе. Недаром все наши веночки камнем на дно пошли. Не помог даже заговор. Меня с Иринкой завтра поведут к барину. Кончилось мое счастье.

Маша плохо помнила, как прошла ночь в тёткиной избе. Она почти не спала. Среди ночи ей показалось, что возле открытого сундука сидит призрак Ольги Григорьевны и тихонько плачет, держа в руках жестяную коробочку ландрина. Маша окликнула тетю, но призрак тут же растаял. За окном забрезжил слабый рассвет.

Машенька сама подоила козу и покормила кур. Затем она переплела косу и села возле окошка, ждать Андрея.

«А вдруг, сжалится надо мной господь? Вдруг Андрей приедет и во всем разберется», – утешала себя Маша.

Но вышло все иначе. К концу этого же дня к ней в дом пожаловал господский приказчик Никифор.

– Мария Васильевна Курочкина, прошу вас предъявить мне вольную грамоту, – строго потребовал он.

– У меня нет ее, сударь, – тихо отвечала Маша.

– А где же она?

– Ее украли вместе с деньгами.

– Вы уже заявляли в полицию?

– Я не знаю, куда надо идти, чтобы заявить, – ответила Маша, сильно волнуясь.

– Дядя Никифор, отвезите меня в полицейский участок или к уряднику. Я пожалуюсь там на кражу. А потом, тётя мне говорила, что второй экземпляр волной должен быть в бумагах старого хозяина.

– Так он же умер! – фыркнул приказчик.

– Но разве у него нет шкапа, где хранятся все документы?

– Шкапов в господском доме не одна дюжина. Почем мне знать, в каком из них может быть твоя вольная.

– Так вы бы поискали, дядя Никифор, – взмолилась Маша.

– У меня что, дел, что ли других нет? Сенокос скоро, а потом и жатва. Вот, стану я еще по господским шкафам лазать.

– Но, что же мне делать? – запаниковала Мария. – Дядя Никифор, у меня жених ведь есть, Смирнов Андрей.

– Кто-кто? – рассмеялся приказчик. – Тебе, дева, голову-то не напекло? С чего бы сам Смирнов к такой голытьбе сватался?

– Но, это правда… – менее уверенно заявила Маша. – Он приедет и обязательно разберется и с полицией, и с ворами, укравшими вольную.

– Вот как приедет, тады и разговор другой будет. А пока объявляю тебе господское решение. Собирай свои пожитки, и я отвезу тебя в девичью. Там тебе работу дадут, все как положено крепостной. Потому, как волную свою ты предъявить не можешь.

– Но, как же так? – у Маши дрожал подбородок, она пятилась от приказчика.

– А чего это, ты, девка, сырость тут разводишь? Тётка твоя померла – царство ей небесное. На все воля божья… Так не одной же тебе в доме торчать? Пойдешь туда, где весь народ – к девкам и бабам. Там и веселее. И тётку помянёте. А ежели объявится твой жених, так он сам разберется с нашим хозяином. Так? Так! – приказчик сам удивился простоте и логичности своей речи.

– А коз куда? И кур?

– А их я себе во двор заберу. Пусть скотинка у меня пока поживет. Сегодня вечером всех и заберу.

– А собаку?

– А собаку, дева, некуда мне брать. Я отвяжу ее вечером. Пусть на улице кормится.

– Но как же… Жучка старенькая, – заплакала Маша.

– Цыц, не трави душу. Нету у меня времени разбираться с твоей псарней. Коз и кур, сказал, заберу…

Конец разговора проходил уже на крыльце. Приказчик укладывал в тарантас нехитрые Машины пожитки.

Со стороны подклета вышел высокий и худой Витька Брызгалов. У него на длинной веревке была привязана старенькая и седая Жучка. Собачка дернулась в сторону хозяйки и захлебнулась от лая. Маша бросилась к ней и обняла псину на прощание. Слезы душили так, что она не могла сдвинуться с места.

– Маша, не горюй, я заберу Жучу, – жалостливо пообещал Витька. – Ты только того, не пропадай. Возвращайся, Машка. Я женюсь на тебе, любой…

– Витюша, ты только не обижай собаку, – крикнула ему Маша, и голос ее потонул в дребезжанье старого тарантаса.

Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья. Вечер того же дня.

В комнате, где сидел Роман Алексеевич, стоял полумрак – толстые портьеры скрывали дневной свет, пробивающийся в окна.

В коридоре послышался стук быстрых шагов. Это были женские каблуки. Дверь распахнулась, и на пороге появилась сестра Романа Алексеевича, его главная доверительница, Анна.

Анна победно улыбалась.

– Ну? – хмуро спросил Роман Алексеевич, глядя исподлобья на Анну.

Та, изящным движением, обошла кресло барина, стянула с руки кружевную перчатку, открыла коричневый ридикюль в черных рюшах и выудила на свет две свернутые бумаги.

– Вот они, вольные. Одна на покойного Василия, другая на Марию Васильевну Курочкину.

Барин развернул пожелтевшие от времени листы с гербовыми печатями и бегло прочел документы.

– Разожги камин.

– В такую-то жару? – с легкой издевкой спросила Анна.

– Сказал, разожги, – Михайлов крепко сжал кулаки.

Через десять минут вольные сгорели в жарком пламени камина.

– Да, насчет нотариуса. Я хорошо заплатила ему. Теперь он не помнит ни о какой сделке с покойным Курочкиным.

– А запись в учетной книге?

– Он искусно заменил страничку. Ему было за что стараться.

– Возьми! – Михайлов кинул в руки Анны увесистый кожаный кошель, полный золотых.

– Да, в сундуке кроме вольных, было немного деньжат.

– Могла бы о них и не вспоминать.

– Ты знаешь, что я честна с тобой. Честна всегда. Даже самой странно! – она коротко хохотнула. – Я могу идти?

– Обожди… Как прошли похороны? Никто ничего не заподозрил? – на лице Михайлова появилось выражение досады. – Все же… Неужто нельзя было сделать иначе?

– Нет, здесь все чисто. Народу было мало, приказчик пустил слух, что не исключена холера. Так к концу похорон даже последних соседок как ветром сдуло. А по поводу того, можно ли было иначе? Может и можно, да только ждать-то тебе было невтерпеж. Да и женишок скоро приедет. Все могло сорваться.

– Хорошо.

– Я пошла?

– Ты нарочно?

– Ну, что еще? – играя губами, спросила Анна.

– Где она? – дрожащим голосом спросил Михайлов.

– Птичка в клетке. Утомилась и спит. Я велела ее оставить в одном из гостевых будуаров.

– Это ты правильно сделала. Держи ее отдельно от других. Подвалы на время закрой плотно. Чтобы ни звука оттуда. Пусть думает, что мы с ней одни в усадьбе.

– О, даже так?

– Именно…

– Что только любовь с людьми делает.

– Не знаю, что за чувства я к ней питаю. Самому – дивно. Поверишь, порой хочу ей ножки целовать, а иной раз хочу задушить или… голову отрубить.

– Свят-свят! Эдак ты рехнешься, братец!

– Ведьма она, похоже. Как увидел ее, так покоя лишился.

– Ну, и не таких ведьм мы приручали. Не таких кобыл объезжали. Прикажешь в бане отмыть и принести ее тебе на блюде?

– Нет, что ты! Пусть спит. Я не хочу ее пугать раньше времени. Хочу, чтобы она сама меня полюбила, как Андрея того.

Анна только хмыкнула в ответ.

Наутро следующего дня Маша проснулась в такой комнате, которая не могла ей присниться в самом смелом сновидении. Стены были оклеены розовым шелком, по которому струились набивные белые розочки. Кровать, на которой она спала, казалась воздушной. Сверху спускался фалдами бархатный балдахин. Тут же стоял высокий шкаф, изящный комод, стулья с витыми спинками. На полу был расстелен персидский ковер.

Маша сама не помнила, как оказалась в этой комнате. Она лишь помнила, как приказчик посадил ее на свою бричку и повез отчего-то не в сторону основной усадьбы, а в сторону леса. Помнила она и долговязую фигуру Брызгалова с Жучкой на веревке. Он стоял и долго махал ей вослед.

«Вот оно!» – подумала Маша и облокотилась об стенку трясущегося тарантаса. На улице вечерело. Стал накрапывать летний дождь.

Маша тихо плакала, проклиная свою судьбу и вспоминая тётю. Она уныло смотрела на дорогу и сама не заметила, как от слабости и потрясений последних дней заснула. А когда проснулась утром, то обнаружила себя в этой, роскошной комнате.

В дверь кто-то постучал. Маша настороженно села, спустив ноги с кровати. Она искала глазами свою рубашку и запону с вышитыми лебедями, но не обнаружила их рядом.

Она была одета лишь в тоненькую нательную срачицу[19].

В комнату заглянула какая-то женщина, одетая как господские горничные. Она положила на стул отстиранные и чистые вещи Машеньки, а также очищенные от грязи новые туфли.

– Барышня, вы кушать сейчас будете или позже?

– Какая я вам барышня? Я не барышня. Меня Маша Курочкина зовут, – растерянно пролепетала девушка.

– Там, позади кровати, есть вход в уборную. В ней горшок, вода и духи, – не реагируя на возражения, отвечала прислуга. – Чуть позже я принесу вам завтрак, – она низко поклонилась и бесшумно ушла.

Маша переплела косу, надела чистую рубаху и запону. Воспользовалась она и туалетом.

Через какое-то время горничная внесла в комнату поднос с едой. Там были горячие, сдобные булочки, свежие сливки, вазочка с конфетами, чай, сладкий творог. Маша с аппетитом поела, стараясь не думать о том, где сейчас она.

«Нужно переждать здесь время. Все равно Андрей разыщет меня. Он догадается, что я здесь. У него есть охотничьи собаки. Они найдут меня по следу».

Думая о собаках, Маша вспомнила свою старенькую Жучку и снова заплакала.

Она не поняла, сколько прошло времени, но слезы высохли. Она подошла к окну. Это был второй этаж. Внизу виднелись ровные дорожки, посыпанные мраморной крошкой. По обеим сторонам которых, стояли вазоны с цветами. Вдалеке виднелся парк. Ей очень захотелось выйти на улицу.

«Интересно, они держат меня под замком? – думала она. – И вообще, откуда такая милость? Вкусная еда? Почему барин не сделал мне пока ничего худого? Может, он совсем не злой? А про него все врут? Почему он не заставляет меня работать? Не пошлет в поле, оводов кормить? Отчего я сижу здесь, словно барыня?»

Она осторожно подошла к двери и толкнула ее. Дверь оказалась незапертой. Пройдя длинный коридор, Маша оказалась на широкой лестнице. Она не успевала рассматривать богатое убранство этого роскошного дома. Ступени лестницы тоже были устланы широкими коврами. Гладкие перила блестели, словно лакированные. Всюду была лепнина. По стенам висели картины в огромных золотистых рамах. В доме стояла полная тишина.

Маша спустилась по лестнице. Внизу каблучки застучали по мраморному полу. Маше нравились эти туфельки. Тётя Оля хранила их в сундуке для особого случая. В обычное же время Маша, как и другие девушки из деревни ходила в лыковых лаптях и онучах с оборами.

Широкие двери были открыты прямо на улицу. Маша оказалась на роскошном крыльце, без перил. Перед ней высились мраморные колоны. Пальчик коснулся гладкой каменной поверхности одной из колон. Ей все здесь было в диковину. Она осторожно пошла по дорожке, вдыхая ароматы заморских цветов.

«А может, я умерла и попала в Рай? – рассуждала Маша. – Уж больно это место красиво. Вдруг я скоро здесь встречу тётю и папу с мамой? – при мыслях о родных, слезы побежали по ее щекам».

Не торопясь, она свернула в парк.

За стеклом одного из окон второго этажа за ней наблюдали.

– И что ты в ней нашел? Девка как девка. Смазлива. Глазки невинные. Что ты с ней возишься, словно с царевной Будур? Возьми ее силой, и все пройдет, – предложила Анна.

– Я не могу… – затягиваясь сигарой, отвечал ей брат.

– Не говори глупостей. Хочешь, я сама ей целку порву? Я сделаю это с наслаждением.

– Я не сомневаюсь в твоей жестокости. Иногда мне кажется, что в твоих венах течет кровь древней и жестокой жрицы.

Анна рассмеялась.

– Да, я жестока. Будь моя воля, я бы половину твоих баб прямо сейчас умертвила. Смерть возбуждает меня еще сильнее, чем похоть. И твоя идея с отрубленной Машкиной головой не идет у меня из памяти.

– Но! Но! Я пошутил… Я просто, кажется, сильно люблю эту девушку.

– Что есть любовь? Это – лишь болезнь. Ты переболеешь ею, и тогда я принесу тебе Машкину голову на блюде.

– Анна, уйди! Иногда мне кажется, что ты сумасшедшая.

– Не больше чем ты, любимый братец! – со смехом отвечала Анна.

Маша потихоньку дошла до пруда. Солнышко светило вовсю, купаясь золотистыми бликами в чистой воде. На той стороне пруда виднелись заросли камыша, в них крякали утки. Возле самого берега плавали кувшинки и лилии. Мягкая осока разрослась пышными кустиками. Мелкий белый песочек манил немилосердно. Маша скинула туфли и с наслаждением ощутила ногами его теплоту.

– Вам нравится у меня? – услышала Маша приятный баритон позади себя и вздрогнула.

Она оглянулась. Медленным шагом к ней приближался барин, Михайлов Роман Алексеевич. Одет он был в светлую летнюю пару, красиво причесан, в руках была трость и соломенная мужская шляпа. Он даже помолодел. Маша жутко смутилась.

– Здравствуйте, Роман Алексеевич, – пролепетала она и поклонилась. – У вас здесь красиво.

– Я рад, Мари, что вам у меня нравится.

– Роман Алексеевич, ваше благородие, мне надо с вами поговорить, – затараторила Маша.

– Я весь во внимании. Давайте присядем, – он указал ей на белую скамейку, стоящую недалеко от пруда.

Маша робко присела. Он расположился рядом, закинув ногу на ногу.

– Слушаю вас внимательно.

– Роман Алексеевич, моя тётушка недавно скончалась.

Он посмотрел в ее карие глаза и неожиданно пожал ей маленькую ладошку.

– Я знаю, Машенька. И приношу вам свои самые искренние соболезнования, – проговорил он с таким участием, что Маша моргнула два раза и расплакалась.

Она плакала долго и горько, размазывая слезы по щекам. Роман Алексеевич достал из кармана батистовый платок и отер ей щеки и нос от слез. Она сама не заметила, как барин обнял ее и прижал к себе, словно маленькую девочку. Она всхлипывала, успокаиваясь у него на груди, а он гладил ее по маленькой голове и шелковым волосам. Рука его скользила и по мягким и нежным ручкам девушки.

«Почему все говорили, что он злой? Он же добрый. Какой он хороший… – рассеянно думала Маша. – Я снова хочу спать. Как вкусно от него пахнет. Весь век бы нюхала…»

Наплакавшись вволю, она зевнула.

– Мадемуазель, мне кажется, вы хотели со мной о чем-то поговорить?

– Да… – отвечала она рассеянно и чуточку смущенно. – Моя тётя умерла…

– Это я понял, – кивнул он и снова посмотрел на нее ласково.

– А до этого у меня умер папа, и все-все близкие, – ее подбородок снова задрожал, а глаза заволокло слезами.

Михайлов взял девушку за обе ручки и стал их нежно пожимать, поглаживать тонкие пальцы.

Она смущенно убрала руки.

– Не плачьте, мадемуазель. Ваше горе излечит время, и я сам стану вашим лекарем, – нежно проговорил он и снова обнял Машу по-отечески нежно.

– Ах, Роман Алексеевич, это не все…

– Что еще?

– У меня есть жених.

– Вот как?

– Да. Его зовут Смирнов Андрей.

– Сын купца Смирнова Дмитрия Степановича?

– Да! Вы знаете его?

– Ну, конечно. Очень порядочный господин, и сын его тоже. Я думаю, это будет для вас отличная партия, Мари.

– Правда? Вы так считаете?

– Ну, конечно.

– А вы не против?

– Отчего же, Мари, я должен быть против вашего счастья?

– А мне говорили…

– Не верьте, Машенька, дурным людям, – серьезно ответствовал он. – В последнее время их столько много развелось.

– Кого?

– Плохих людей, увы, Маша. Именно о них я сейчас говорю.

– Вы прямо, как тётя Оля. Она также мне говорила про злых людей.

– Твоя тётя была очень хорошей женщиной. Царство ей небесное, – вздохнул Михайлов и перекрестился.

– Понимаете, Роман Алексеевич, – доверительно продолжала Маша. – Сразу после тётушкиных похорон нас ограбили.

– Да вы что? Не может быть!

– Да!

– Ну, как же так? Ведь не бывает, чтобы столько несчастий посыпалось на голову одной маленькой девочки.

– Не бывает. Но посыпалось! – глаза Маши снова увлажнились от слез.

– И много ли украли воры?

– Они украли главное – мою волную и папенькины деньги.

– Маша, насчет вольной я обещаю все разузнать, съездим к нотариусу в город. У него должна быть учетная запись в особом журнале.

– Правда? – Маша даже вскочила на ноги. – Миленький, дорогой мой, Роман Алексеевич, какой вы хороший! – выпалила она, крепко обняла барина и поцеловала ему руку.

Потом она жутко смутилась и опустила взгляд. От его руки, украшенной золотым перстнем, пахло какими-то духами и табаком. Машу так взволновал этот запах.

Роман Алексеевич тоже сидел с красным как у рака лицом и потерянным взглядом.

– Понимаете, я даже не знала и не думала ни про какого… как его?

– Нотариуса?

– Да!

– Все сделки идут через это должностное лицо. И мы все с вами выясним.

– Господи, конечно. И не надо идти в полицию, – Маша чуть не прыгала от счастья. – Деньги-то ладно. Бог с ними. Мне лишь вольная нужна, чтобы Андрей смог на мне жениться. Я его так люблю…

Проговорив это, Маша посмотрела в лицо Михайлову и чуточку смутилась. Ей показалось, что после ее последних слов по красивому лицу барина пробежала какая-то тень, и легкая складка легла возле переносицы.

– Машенька, вы пока погуляйте. Потом будет обед. А мне надо отлучиться по делам.

– Конечно, Роман Алексеевич.

Михайлов поднялся на второй этаж и зашел в комнату Анны. Та лежала на софе, вытянув ноги. Горничная сидела рядом и массировала ступни своей госпожи.

– Ну как? Поговорили? – насмешливо спросила сестра.

– О, да. Она – сущий ангел. Такой, что я зверею. Сегодня от этого коктейля чувств, я точно отрежу чью-нибудь хорошенькую головку.

– Это будет незабываемо! – воскликнула сестра.

– Я шучу… Но мой жеребец еле терпит. Она так плачет, и у нее такие нежные плечи. Я схожу с ума. Ночью приготовь мне двух новеньких. Ее подруг.

– Привести в комнату?

– Нет, я сам спущусь в подвал.

– Анна, следи строго за дверями. Никаких звуков снизу. И еще… Напиши всем нашим «заседателям» извинительные письма. Скажи, что я уехал по делам, в Италию, и пока не даю частных обедов. О прибытии извещу отдельно.

– Вот как?

– Именно.

Ближе к полуночи Михайлов, переодетый в шелковый шлафрок и мягкие домашние туфли, спустился в подвал собственного огромного дома. Вход в подвал был тщательно замаскирован под обычный хозяйственный флигель, находящийся с заднего двора здания.

На улице светила яркая луна, воздух, напоенный ароматами петуний и роз, кружил голову. На втором этаже его роскошного особняка, в мягкой постели, спала та, которую он вожделел больше всего на свете. Михайлов давно бы взял эту девушку силой, как делал это всегда. Но ему не давала покоя та ночная сцена, свидетелем которой он стал случайно, в праздник Ивана Купалы. Та сцена, что надолго запала ему в душу и проросла в ней непознанным волнением, завистью, желанием иметь тоже самое, но без притворства. Он хотел не фальшивки, он хотел чистого золота, имя которому – любовь. Да, именно тогда он увидел молодые и страстные объятия Марии и Андрея. Увидел и понял, что, несмотря на обладание несметным количеством юной плоти, молодости и красоты женских тел, у него никогда не было ТАКОГО. ТАК на него никто не смотрел, ТАК никто и никогда не обнимал его за шею.

Жизнь проходила в достатке и богатстве. Он был пресыщен всевозможными ласками и похотливыми забавами. Но совсем недавно он понял иное – он упустил в жизни нечто, самое важное.

«Я не могу быть с нею грубым. Обидеть ее – это все равно, что обидеть малое дитя. Она смотрит на этот мир иными глазами».

Конечно, он не собирался усмирять свою плоть, привыкшую к изысканному разврату и потому, как и ранее, спускался в свой знаменитый подвал, где проживали сто пятьдесят его невольниц. Это были самые прекрасные девы, собранные им из разных областей и даже стран, купленные на тайных невольничьих аукционах, после разорения помещиков, взятые в домах терпимости, отобранные у семей за долги. Он, словно коршун, выискивал самых красивых и породистых особ. Случалось, покупал совсем юных, если их будущие стати сулили хорошие надежды в будущем. Иные невольницы «дорастали» в его плену до слишком ранних плотских забав. Будучи большим гурманом, Михайлов довольно часто ценил сладость именно незрелого плода, подавляя глас совести и религиозного воспитания пространными рассуждениями о том, что в восточных гаремах гораздо спокойнее относятся к юности жриц любви. Он не считал такие деяния чем-то предосудительным или противоправным. Ну, а призрачная возможность общественного порицания его и вовсе не интересовала…

Все сто пятьдесят невольниц проживали в полуподвальном помещении его огромного дома. Жили девушки в комнатах, по десять человек в каждой. Благодаря частому и тщательному досмотру Анны Ивановны и нескольких ее помощниц, в этих комнатах всегда царили чистота и порядок. Ровные ряды заправленных кроватей, тщательно выбеленные стены, прибранные тумбочки, напоминали комнатки пансиона Благородных девиц. Не хватало здесь лишь классных дам и пепиньерок. Да и форменная одежда сих «воспитанниц» была единой и обязательной для каждой. Это была светлая рубаха, тонкой льняной выделки, длиною до пят. Отличались от пансиона и двери. Они не просто замыкались снаружи на мощные замки – за обычной деревянной дверью шла иная дверь, изготовленная из чугунной решетки. Такие двери можно встретить в арестантских камерах. Окна в тех комнатах были слишком малы и находились под самым потолком, в виде полукруга. Со стороны улицы их трудно было рассмотреть. Окна цокольного этажа прикрывали резные решетки с горшками живых цветов. А потому в так называемых «девичьих» даже в жаркий полдень всегда стоял полумрак.

Зимой здесь исправно топили, и девушки не мерзли. Кормили их вполне сносно, но без изысков. Их даже по очереди водили на прогулки, словно юных арестанток – строго под присмотром надзирателей. Редкие попытки побегов – карались довольно жестоко. Здесь же, в подвале, находился изолятор для больных, который, к слову сказать, чаще пустовал, ибо при первом же обнаружении какой-либо заразы, либо намека на нее, Анна Ивановна, наученная печальным прошлым своего московского борделя, довольно быстро избавлялась от больных девиц. Продавала их на тайном невольничьем рынке, в городские бордели низшего ранга. Ну, а совсем уж тяжелых… От них избавлялись иначе. Как? Думаю, что вы, догадливые читатели, давно уже поняли, как. И ваше воображение живо представило покинутые богом и людьми безымянные могилки, в глуши Михайловских лесов.

Здесь же существовали две «пыточные», полные Андреевских крестов, дыб, скамеек, затейных кресел с ремнями для рук и ног, и всяческих приспособлений для разврата. Здесь же стоял огромный шкаф, ключи от которого Анна Ивановна хранила у себя в ридикюле. В этом шкафу была собрана роскошная коллекция искусственных дилдо, изготовленных из дерева, кожи, металла, кости, обожженной глины и прочего материала, а также шнуров, веревок, прищепок, зажимов. Размер и многообразие этой коллекции поражали воображение самых искушенных служителей приапического культа.

Михайлов прошел через темные своды флигеля и спустился вниз по каменным ступенькам. В его тайном вертепе стояла сонная тишина. В этот поздний час все нежные пленницы спали. Он тихо проскользнул в одну из открытых комнат. Там ждала его Анна, работник Тимофей и помощница Анны – крупная, словно мужик, широкоплечая и рябая баба, по кличке Морда.

Вся комната была освещена десятком сальных свечей.

– Кого, батюшка, прикажешь привести?

– Приведите двух новых девок, подруг Марии – Алену Зотову и Ирину Меньшову.

– Слушаюсь, барин, – отвечала Морда.

Через несколько минут она привела в комнату испуганных и сонных девушек. Огромные руки Морды небрежно держали обеих за длинные рукава нательных рубах.

Упругие и спелые формы рыжеволосой красавицы Алены проступали сквозь тоненькую ткань. Черноволосая, худенькая Иринка, бледная от страха, жалась к старшей подруге. Аленка старалась держаться спокойно, но беглые взгляды на дыбу, расположенную в углу комнаты, широкую лавку с ведром, полным размоченных розог, выбеленную стену, на которой висел арапник и куча различных по виду и форме плетей и кнутов, не придавали ей уверенности.

Анна плотоядно улыбалась, предвкушая занимательное зрелище. Морда тоже скалилась, заглядывая в глаза к барину. Вопреки ожиданиям, Михайлов повел себя несколько иначе, чем обычно.

– Присаживайтесь, девушки, – махнув рукой, он пригласил пленниц сесть на одну из широких скамей.

Те робко сели.

– Вас, кажется, зовут Аленой? – спросил он спокойно.

– Да, – отвечала Алена, едва справившись с волнением. – Алена Зотова.

– Алена, скажите, вас тут не обижают?

– Нет.

– Вы сыты?

– Да.

– А теперь ответьте мне на главный вопрос: вы девственны?

– Нет, – смутившись, призналась девушка и сильно покраснела.

– А почему? Вы же не венчаны, и не являетесь чей-либо женой. Так?

– Так.

Он встал и прошелся по каменному полу комнаты, надменно глядя на Алену и скрестив руки на груди.

– Так отчего вы утратили свою честь?

– Я полюбила… – Вот как? И так полюбили, что согрешили до свадьбы?

– Да… – Алена понуро опустила голову.

– Я хоть и не священник, однако, на правах вашего хозяина, а стало быть, отца и окормителя своих крепостных, готов вас осудить за этот поступок. Вы не только согрешили против бога и людей, но также вы согрешили против меня, своего господина. Разве вы не моя рабыня?

– Ваша.

– А раз моя, так отчего вы решили самое дорогое, что есть у девушки, отдать не своему хозяину, а безродному мужику?

– Евгений… он… он хороший. Он добрый. Он любит меня!

– Это – неубедительное оправдание, – нахмурился барин.

Алена пожала плечами, стараясь не смотреть в глаза Михайлову.

– Снимите с нее рубашку, – приказал он.

Анна подлетела к девушке и рывком заставила ее поднять руки и скинуть рубаху. Рыжие волосы Алены рассыпались по голым грудям, бедрам и круглому животу. От стыда девушка зажмурила глаза. Она инстинктивно прикрыла руками рыжий огонек голого лобка и белоснежные, словно сметана, груди. Сзади к ней подошла Анна. Она убрала густые волосы девушки назад, с болью отогнув затылок.

– Руки, руки опустить! – скомандовала Анна.

Алена вынуждена была подчиниться. Она все еще не открывала глаз. Даже сквозь полумрак было видно, что лицо девушки горит от несносного стыда.

– Смотри, твое благородие, какая порода, – констатировала с наслаждением Анна. – Волосы огонь, а кожа белее снега. Ни одной конопатины нет. Хороша стерва!

– Хороша! – оценивающе подтвердил барин. – Становись на колени, а ноги раздвинь.

Анна нажала девушке на плечи, та не выдержав тяжести, безвольно упала на колени.

В руках Михайлова оказался тонкий лакированный стек[20] с кожаной петлей на конце. Он подошел к девушке. Провел концом стека по красным соскам. Даже со стороны было видно, что те затвердели. Черная петля спустилась вниз, по дрожащему животу. Тело Алены покрылось мурашками. Михайлов опустил стек еще ниже. Конец его задержался на выпуклом лобке. Затем он не больно ударил Аленку по бедрам.

– Я же сказал: раздвинуть ноги.

Несчастная выполнила приказ, так как стоящая позади нее Анна все также держала девушку за волосы. Одной ногой, обутой в остроносую туфлю, Анна ударила пленнице по внутренней стороне бедер. Туфля плотно уперлась в промежность. Аленка вскрикнула от боли и раскорячилась еще сильнее. Она еле стояла, удерживаемая лишь за волосы.

– Вот так. Так я вижу все… Твой красный секель.

Стек барина нырнул во влажную расщелину. Михайлов, с интересом разглядывая глаза девушки, принялся водить стеком по обнаженным нижним губам и клитору.

Алена невольно застонала. Он долго водил им по лону девушки. А потом подошел ближе и рукой, облаченной в кожаную перчатку, нырнул туда сам. Его палец зашел глубоко. Так глубоко, что Алена вскрикнула и, не устояв, клюнула носом, А после повалилась вперед. Анна отпустила ее волосы. Но теперь носок ее туфли переместился на белоснежный зад красавицы.

– Вижу, что не соврала, сучка. Целки нет. Три пальца вошло. И течешь вся… Течешь.

– Нет! – крикнула лежащая на каменном полу Алена и затряслась в плаче.

– Да! Как это не прискорбно… – со вздохом отвечал Михайлов. Он убрал от Аленки стек и брезгливо скинул мокрую перчатку. – Слушайте мой приказ: за полное неподчинение воли барина и грехопадение до срока, приговариваю Алену Зотову к десяти ударам розги. После грязного холопа сам я к тебе не прикоснусь. Брезгую я порченными девками. А жаль! Я мог так славно тебя е**ть. Но, не судьба. До самой старости милости моей не познаешь. А вот гостей моих станешь исправно ублажать. Каждый раз по кругу пускать тебя стану. И все их прихоти на тебе отыгрывать. И на дыбе ты у нас повесишь, и на кресте. Мои затейники много чего придумают. Скучать тебе, любодейка, не придется.

– Теперь ты, – он обратился к бледной Иринке. – Не дрожи, дева. Ты ведь дева?

– Да…

– Ни с кем согрешить не успела?

– Нет…

– Отрадно мне это слышать. Довожу до тебя, что сегодня я сам совершу сей священный акт. Я сделаю тебя женщиной.

– Нет! Не надо, Роман Алексеевич!

– Что не надо? Не люб я тебе?

– Вы всем любы, но мне еще рано и боязно…

– Кто тебе сказал, что сие – рано? – рассмеялся он. – Груди у тебя растут, да и белье ты, как мне доложили, уже год кровью пачкаешь. А это – первые признаки готовности девы к вступлению в брак.

– Но я же не вступаю.

– А это неважно. Слышала ли ты что-нибудь о праве первой ночи?

– Слышала. Но! Так было давно, у наших дедов.

– Ты смелая девушка и разумная. Ты знаешь, а я уважаю старинные обычаи. А то, что я самолично снизойду до этой священной роли, должно делать тебе честь. Ты гордиться этим должна. Подойди и поцелуй мне руку.

Ирина встала с лавки, подошла к барину и неумело клюнула его руку холодным остреньким носом.

– А вот скажите мне обе: знаете ли вы Марию Курочкину? – спросил их Михайлов.

– Знаем, – нестройно отвечали насмерть напуганные девушки.

– Знаете? Она, кажется, подруга ваша?

– Да.

– Замечательно… А скажите, ваша подруга тоже влюблена в своего парня?

– У нее в женихах сам Смирнов Андрей ходит! – выпалила Иринка.

– Я разве спрашивал его имя, дерзкая девчонка? Я спросил иное: любит ли она его?

– Наверное… – тихо отвечали девушки.

– Громче!

– Любит.

– Вот как! – злобно ухмыльнулся он. – У вас в деревне что, эпидемия?

– Нет, мы все здоровы, – глупо отвечала Иринка. – Он больно хороший, как ей такого было не полюбить?

– Молчать, дрянь! Довольно я с вами наговорился, – он крепко сжал кулаки. – Морда, уведи Аленку в соседнюю комнату. Десять ударов розгами дай, и хорошенько. Я проверю. Только двери плотно прикрой. А эту – на кровать. Ноги задрать…

Девки и охнуть не успели, как Аленку схватила огромная, словно скала Морда, и уволокла в соседнюю «пыточную». Через некоторое время оттуда послышались приглушенные крики.

С Иринки стянули длинную рубаху и толкнули ее в угол огромной комнаты. Она увидела там кровать, застеленную простыней, без одеяла.

– Ноги, что у цыпленка! – рассмеялась Анна, в упор рассматривая Ирину. – Тебя что, плохо в родном доме кормили?

А затем Анна Ивановна, словно клещ, вцепилась в руки несчастной Ирине и толкнула ее на кровать. Помощник Тимофей ловко помогал ей. Они орудовали с Ириной так умело, что через мгновение она уже лежала головою на маленькой подушке, а ее поднятые и раздвинутые ноги с двух сторон держали крепкие стервятники. Ирина почувствовала сильную боль под коленями. Напротив кровати стояла китайская ширма. Через некоторое время барин вышел оттуда обнаженный. И между ног у него качался огромный уд. Ирина вскрикнула от удивления.

– Она в бане была? – деловито осведомился он у Анны.

– Обижаешь, батюшка. Два часа квасили и парили. Все как положено.

Михайлов перекрестился на образа.

– Ну что же, приступим благословясь!

Ирина почувствовала, как на нее навалилось тяжелое тело барина, его горячее дыхание, пахшее хлебом и вином, терпкий запах мужского пота и аромат чего-то тонкого, вкусного. Она заметалась по подушке. Анна и Тимофей еще сильнее нажали ей на ноги, выворачивая наружу маленькое нутро.

А дальше была боль. Сначала ей показалось, что эта боль мимолетна, и скоро все закончится. Она попыталась дернуться. Но ничего не вышло. Барин входил в нее все резче, словно вдалбливая в середину живота раскаленный каменный жезл. Он долбил и долбил. Нещадно. Ирина принялась кричать. Истошно, словно помешанная.

– Фу, дура, – услыхала она голос помощника Тимохи возле самого уха. – Ты чего так орешь? Бабам это же сладко, – захихикал он.

А потом боль настолько затопила собой все тело, что ушам стало тепло. Они словно наполнились какой-то смолой. Ирина потеряла сознание. А когда очнулась, то почувствовала, что ее ноги больше никто не держит, они сами были распахнуты так, словно сломанные крылья у маленькой птицы.

Незнакомая помощница обмывала ей промежность какой-то тряпкой, макая ее в таз с холодной водой. Под спиной было непривычно мокро.

– Надо оставить сухую тряпку. Кровит сильно, – пояснила она. – Плотную повязку бы желательно. Ее можно увести?

– Нет, барин не велел пока. Он пьет у себя в кабинете. Сейчас даст распоряжения. Тогда. Может, велит другую привести. Ночь длинная. Еще пятерых объедет, – усмехнулась Анна.

Когда Михайлов вернулся, он был еще сильнее навеселе.

– Батюшка, кровит она сильно. Боюсь, не выдюжит. Худая еще…

– Выдюжит. Такие, как она, живучи. Переверните-ка ее на живот… Масло давай!

Наутро следующего дня барин сам пригласил Машу позавтракать на террасе своего роскошного особняка. Она долго отказывалась, отнекивалась. Ей было по-настоящему неловко.

– Роман Алексеевич, ваше благородие, я не привыкла. И зачем столько чести? С вами, да за одним столом! Нет! И нет!

Он взял ее сильной рукой и вывел на террасу.

Овальный стол был застелен крахмальной скатертью. Посередине стояла ваза с ее любимыми цветами: васильками, ромашками и маками. Рядом, в живописном порядке были расставлены блюда с блинами, икорница, масленка, пряженцы с луком и яйцом, ватрушки с творогом, заморские фрукты, которых Маша ни разу не видела.

У девушки разбежались глаза от подобного изобилия. Ей казалось, что она угодила в сказку. Но вместе с тем она жутко смущалась.

– Машенька, кушайте, – тихо и ласково предложил Роман Алексеевич.

– Роман Алексеевич, мне совсем неловко перед вами. За что мне, простой девушке, такое почтение?

– Видите ли, Мари, когда-то ваш отец спас моего отца во время половодья на реке. И я, как порядочный человек, испытываю огромную благодарность вашему покойному батюшке.

– Да? А я не знала… Тётя Оля никогда мне об этом не рассказывала.

– О! Вот видите, сколько нового нам еще предстоит узнать друг о друге. Вы кушайте, Машенька. Вон и персики свежие. Их нам привезли на пароходе. Наши еще зелены.

– Роман Алексеевич, вы такой хороший… – потупив карие очи, признавалась барину наша героиня.

– Я рад, что ты довольна, Мари.

– Роман Алексеевич, а когда мы поедем к этому… как его… Но-су или усу? – Маша сконфужено рассмеялась.

– Нотариусу? Непременно поедем – отвечал ей барин, отправляя в рот творожную булку.

– Роман Алексеевич, а где ваша супруга и дети?

– Они сейчас в Италии. Отдыхают.

– О, как это хорошо…

– Машенька, я знаю, что вы обучены грамоте, письму и быстро читаете.

– Да. Со мной занимался один папин знакомый. Он раньше работал учителем. Он научил меня всем буквам еще в пять лет. Только у тёти совсем не было книжек. Один Псалтырь. Я его перечитала вдоль и поперек, – смущенно поведала она. – Большие отрывки даже наизусть знаю. Могу прочитать.

– Псалтырь? Нет, спасибо, – весело рассмеялся барин. – Я рад вам сообщить, Мари, что к вашим услугам моя богатейшая библиотека. Она находится возле кабинета, на первом этаже. Приходите и берите себе книжки. Погода стоит замечательная. Можете сидеть на лавочках, прямо на улице, и читать. Я буду рад, послушать ваше чтение.

– Правда?

– Ну, конечно. Возможно, я и сам прочту вам какие-то стихи. И кстати, завтра утром к вам заедет модистка. Она должна полностью переделать ваш гардероб.

– Что вы! Этого совсем не нужно. А потом скоро приедет Андрей. Он привык меня видеть в сарафанах.

– А вот относительно Андрея я вынужден вас чуточку разочаровать, моя милая Мари. Вчера я виделся на торгах с его отцом. Он велел мне передать, что сын его вынужден уехать в Париж, на выставку.

– Но как же? – Маша привстала со стула и побледнела. – Он же обещал. Этого не может быть!

– Увы, Мари, в нашей жизни бывает все, и молодые люди так ветрены порой. И так легки в своих обещаниях.

– Нет. Этого точно не может быть, – качала она головой. – Андрей не такой. Понимаете?

– Я все понимаю, – спокойно соглашался Михайлов. – Очень может быть, что вы и глазом не моргнете, как он вернется из Парижа и приедет прямо к нам. Я сам благословлю вас на брак с вашим суженым.

– Правда? – Маша, как девочка, срывалась с места и неслась к барину, чтобы поцеловать его руку.

– Как ловко ты ее обманываешь! – восхищалась Анна с плохо скрываемым сарказмом. – Про спасенного папеньку сам придумал?

– Я готов переписать ради нее все законы и убить тысячу человек, лишь бы она сидела рядом.

– О, как это серьезно… Надеюсь, что все это ненадолго. А я пока отдохну. Подожду, пока ты натешишься.

Но Анна Ивановна лукавила. Ей было не до отдыха. Она мечтала лишь о том, чтобы ее братец поскорее образумился и перестал таскаться за этой крестьянской дурехой. Она хотела возврата к прежним шумным забавам, балам, блеску, деньгам и разврату. Но братец пока был ослеплен своим глупым чувством.

Спустя две недели, ровно как и обещал, к дому Курочкиных подъехал Андрей Смирнов. Он мчался навстречу к своей невесте, но вместо нее увидел мертвый, посеревший дом, с заколоченными крест-накрест окнами. Потрясенный Андрей стоял возле пыльного крыльца, опустив свертки с подарками на щербатые доски.

Откуда ни возьмись, появился худой и высокий Брызгалов.

– Здравствуйте, барчук!

– Какой я тебе барчук?

– А как вас величать? Ваше благородие?

– И не благородие, – махнул рукой убитый горем юноша. – Господин Смирнов, так и величать. Скажи, мил человек, где Курочкины? Где невеста моя?

– Так это, – Брызгалов почесал русый затылок, сдвинув старенький картуз на лоб. – Тётка Ольга умерла, а Машку забрали на барщину работать.

– Как так забрали? Она же вольная?

– Была вольная, стала крепостной, – Витька пожал худыми плечами. – Мы сами дивились, пошто оно так вышло. – Приехал за Машкой барский приказчик и увез ее в усадьбу.

Через полчаса Андрей уже был на основной усадьбе помещика Михайлова. Там, где проживало его честное семейство.

Встретила его супруга Михайлова, Галина Дормидонтовна, тучная дама за тридцать с беспечным и добрым выражением лица. Из другой комнаты доносился детский смех. Лакей доложил о приходе молодого купца Смирнова.

– Здравствуйте, Андрей Дмитриевич! Вы, верно, хотели побеседовать с моим супругом?

– Да, – ответил Андрей и поклонился.

– А его, как всегда, нет дома. Он у нас все больше по хозяйству – на полях, в лесу, на пасеке, на ярмарке, на торговых рядах. Вы знаете, я сама его так редко вижу. Вы присядьте пока, сейчас я приглашу к вам приказчика, Никифора.

– Здравствуйте, барин, – почесываясь и озираясь по сторонам, поздоровался Никифор. – Вы чегой-то хотели?

– Да, – решительно и строго проговорил Андрей. – Мне срочно надо поговорить с вашим хозяином.

– Срочно, батюшка, не получится. Занят он сегодня. – А приходите-ка завтра, в три часа. Только не сюда. А на северную делянку. Там контора Романа Алексеевича стоит.

На следующий день, ровно в три часа пополудни, Андрей Смирнов стоял возле небольшой деревянной конторы. Дверь распахнулась, и на пороге появился Михайлов собственной персоной.

– А, Андрей Дмитриевич, рад видеть вас. Как вы, однако, возмужали с тех-то пор, как я вас мальчонкой несмышленым видел зимой, в санях у вашего батюшки. Вы тогда в тулупчике сидели, у отца на коленках и плакали… Испужались собаки дворовой, – Михайлов снисходительно улыбнулся. – Как время быстро бежит! Уже взрослый и отцу помощник достойный. Так ведь?

– Так, Роман Алексеевич, – нахмурившись, ответил Андрей.

– Ну, а раз так, то проходите, любезный мой Андрей Дмитриевич. Мой приказчик сказал, что у вас до меня какой-то разговор важный имеется?

Андрей прошел в сени небольшого домика, напоминавшего охотничий. Посередине комнаты стоял письменный стол, заваленный хозяйственными книгами, папками, перевязанными снурками. Позади стола находился шкаф и этажерка с прочими канцелярскими принадлежностями, малахитовым стаканом, полным перьев, письменными приборами. Рядом со столом, недалеко от стены, располагался кожаный диван черного цвета, с высоким задником и круглыми тюфяками, вместо подлокотников. Над диваном висел турецкий ковер, украшенный дорогими ружьями и кривой саблей. Прямо на диване валялся толстый и крепкий арапник.

– Присаживайтесь, Андрей Дмитриевич. У меня здесь все по-походному. Не желаете чаю?

– Нет, благодарю, – сухо ответствовал Андрей. – Я недавно из-за стола.

– Ну, что ж. Раз так, – тонко улыбаясь, ответил хозяин. – Я весь во внимании. Слушаю вас.

– Роман Алексеевич, я пришел поговорить относительно одной девушки. Ее зовут Мария Васильевна Курочкина. Это – моя невеста.

– Вот как? Ваша невеста?

– Да!

– А с каких это пор мои крепостные девки становятся невестами таких господ как вы? Что это вы, батюшка? Али не знали, что она не крепостная? Как так? Конфуз у вас вышел.

– Она не крепостная. Ее отец получил волную и на себя, и на Машу. Я все проверял. Мы с батюшкой и у нотариуса были.

– Это у Моисея Абрамовича?

– У него.

– Странно… Видите ли, молодой человек, Моисей хороший нотариус, но лет ему много… Скажем так, дожил сей порядочный человек совсем до преклонных годин. Еще мой батюшка все дела с ним ладил. Видно, не специально, а лишь по нечаянной оплошности напутал что-то наш любезный Моисей Абрамович в своих бумагах. Никогда Курочкины не были свободными. До самой смерти – и отец Марии, Василий Григорьевич, и тётка, Ольга Григорьевна, недавно почившая, и сама крепостная моя – Мария Васильевна не были вольными. И вольную никогда не получали ни от отца моего покойного, ни от меня. А вот, полюбуйтесь. – В моей ревизской книге как раз есть запись о том, что данная девица является моей крепостной.

С этими словами он бросил на стол толстую учетную книгу.

– Можете проверить. Эк вы, голубчик, обремизились! Иметь виды, да на крепостную.

Андрей сжал кулаки.

– Я все понял… – сквозь зубы проговорил он. – За две недели моего отсутствия вы славно постарались.

– Голубчик, все, что я делаю, я делаю со старанием, – насмешливо отвечал Михайлов. – И девок своих крепостных я тоже со старанием порчу.

– Вы негодяй! Я вызываю вас на дуэль. Стреляться!

– Остынь, сопляк! Стреляться с тобой я не стану. Я попадаю белке в голову с двадцати шагов. И тебя я прибью, словно курёнка, – сильные пальцы сломали в кулаке толстый красный карандаш. Карандаш разлетелся на щепки. – Еще не хватало, чтобы меня твой отец всю жизнь проклинал за убийство единственного сынка. Я более вас не задерживаю, милостивый государь, Андрей Дмитриевич. Честь имею.

– Погодите! Продайте мне ее. Я много денег дам.

– Много? Да нет у тебя столько, не смотря на все легкие барыши твоего папеньки. Нет у вас столько! – последнее он произнес медленно и по слогам.

– Хотите сто тысяч?

– Нет, не хочу… – спокойно ответствовал Михайлов. – Мне и миллиона от вас не надобно.

– Дайте мне с ней увидеться. Хоть на минуту.

– А зачем? Я разве непонятно изъяснился? Уже две недели, как я сплю с твоей невестой. Жаркая девка оказалась. И спать я с ней буду ровно до тех пор, пока не обрюхачу. Я так привык… – победно улыбнулся Михайлов.

– Сволочь! Я все равно тебя убью! Подкараулю и убью. Тебе не жить.

– Никифор, Мишка, – зычным голосом Михайлов окликнул двух своих работников. – Выведите барина на свежий воздух. Пусть малец освежится.

Помощники заломили Андрею руки.

Перед самым выходом Михайлов схватил парня за грудки.

– И слушай сюда. Если ты еще раз появишься на моем пути, я не пожалею твоего папеньку. Я убью тебя, щенок! Ты понял? А сейчас беги отседа быстро, пока я своих псов на тебя не спустил.

С этими словами негодяи вытолкали Андрея взашей.

Когда юноша ушел с опущенными от горя плечами, и в желтизне поля пропала его невысокая фигурка, Михайлов ударил кулаком по косяку и разбил пальцы в кровь.

«Идиот! Он поверил, что я с ней сплю! А я сплю с кем угодно, только не с ней!»

Он злобно рассмеялся.

– Наталья Федоровна третьего дня прислала записку с нарочным. Спрашивала, когда барин вернется из Италии? И Коростылев спрашивал и барон Марьин, – с насмешливой улыбкой говорила Анна Ивановна.

– Скажи, что не вернулся еще. Что оповестишь их, как прибуду.

– Самое смешное, Роман, что все они отлично знают, что ты не в какой ни в Италии. Ибо, сколько раз видели тебя, скачущим галопом по местным Европам. Только пыль клубами заворачивалась. Стыдно, батюшка, ей богу.

– Знают? Ну и славно! И пусть все катятся к чертям собачьим.

«Удавить ведьму мало, – мстительно думала о Марии Анна. – Это же надо так мозги мужику запудрить!»

Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья. 1848 г. Осень.

Между тем время шло, Маша давно выхаживала по поместью в дорогих барских нарядах. Две модистки привезли ей из города кучу шелковых тканей, кружева, модных шляпок, белья, корсетов. Примеряя все новые платья, Маша с трудом узнавала себя в зеркале – на нее смотрела не простая крестьянка, а светская красавица. Волосы ее теперь тоже укладывала специально приставленная горничная, которая умела особыми щипцами завивать красивые локоны.

Бывало, в эти минуты ее навещал барин. Она смущалась и прятала глаза.

В деревне вовсю шла жатва, и Михайлов довольно часто отсутствовал. Но редкий день он не срывался с полей, чтобы повидать свою пассию.

Все чаще он откровенно любовался ею. Маша краснела и убегала в парк или рощу.

– Роман Алексеевич, почему мы не едем к нотариусу?

– Я был у него, Машенька.

– И что?

– Вот ведь неприятность: наш нотариус уехал погостить к своим родственникам, в Малороссию. Сказал, что вернется лишь будущей весной.

– Но, как же так? А может, тогда обратиться в полицию и найти воров?

– Что ты, Маша! Прошло довольно времени. Тех воров и след простыл.

– Но, что же мне делать? – слезы набегали на ее прекрасные глаза.

– Не плачь, моя девочка! – он по-отечески обнимал Машу.

Она снова и снова рыдала у него на груди.

– Ну, что же мне делать? И Андрея до сих пор нет.

– Нет и что теперь?

– Ну, ведь мы же любим друг друга…

– Машенька, надо ждать и полагаться на благородство Андрея Дмитриевича.

– Да…

– Не думаю, чтобы этот молодой купец посмел бы тебя обмануть.

– Я тоже так не думаю.

Уже после, оставшись одна, она отчего-то впадала в некое замешательство. Все более образ Андрея размывался в ее девичьей памяти, зато руки, плечи и щеки помнили объятия и отеческие поцелуи барина. Его запах всюду преследовал ее. Сначала исподволь, а после все откровеннее она начинала рассматривать широкие и крепкие плечи Михайлова, его нестарое и такое мужское лицо, волевые и сильные черты, его красивую улыбку, похожую на оскал зверя. Хищника. По которому она уже скучала, когда его не было слишком долго. Она все чаще разглядывала его изящные костюмы. Иногда, к завтраку, барин выходил в модном фраке и белоснежной сорочке. Она все больше и больше находила то, что Михайлов, как мужчина, необыкновенно хорош. А его манеры сводили ее с ума.

В его отсутствие с ней находилась немногословная прислуга и его сестра. Маша не любила Анну Ивановну. Не возлюбила с того самого дня, как эта женщина пришла к ним в дом. И хоть Роман Алексеевич неоднократно убеждал Машу в том, что его сестра – женщина добрая, со сложной судьбой, Маша почти не верила ему. Как и не верила тому, что Анна совсем не причастна к случайной смерти ее тёти.

– Что ты, дитя мое, да Анна и мухи не обидит, – врал ей Михайлов. – Что ты такое вообразила? У твоей тёти, видно, какая-то болезнь случилась или заворот кишок. Так происходит иногда. Анна Ивановна – человек набожный, и никогда бы не пошла на подобное. Отравить человека – это же такой грех! – Михайлов крестился на образа.

Маша на время успокаивалась, словно бы засыпая под ласковые речи барина.

– Роман Алексеевич, скажите, а где работают две мои подруги? Я хотела бы им помогать, – вспоминала она. – Их зовут Аленой и Ириной.

– Машенька, пользуйся пока своей свободой. Твои подруги сейчас заняты на уборке урожая.

– И я хочу быть в поле.

– Ты видела свои ручки? Тётя не утомляла тебя работой. Твои ручки мягкие, словно у барыни. Пусть такими и остаются, пока я жив.

– Роман Алексеевич, ну, что такое вы говорите! Вы же еще молодой. С чего бы вам помереть?

– Так вот и тётя твоя не больно старая была. Смерть-то некого не жалеет.

– Да, нет же…

– Вот тебе и нет… – улыбался он. – Говоришь, что не старый я?

– Нет, конечно! – горячо возражала она.

– А смогла бы ты меня, такого, полюбить?

Маша смущалась и молчала в ответ.

– Ну? Ты не ответила.

Он садился рядом и брал ее ладошку, обдавая горячим дыханием. Он целовал ее тонкие пальчики и узкое запястье. Она уже не одергивала руку.

– Почему ты молчишь?

– Но, я Андрея люблю, – шепотом, в котором отсутствовала прежняя уверенность, вторила она.

– Ну да. Я же забыл. Конечно, ты ждешь своего жениха.

Михайлов резко поднимался и уходил из комнаты быстрыми шагами. Когда она оставалась одна, ей отчего-то становилось невыносимо грустно.

Парк вокруг усадьбы стал покрываться кружевом золотой листвы. Маша уже привыкла гулять по мраморным аллеям. Очень часто она читала романы, взятые в библиотеке своего барина. Иногда в этих прогулках ее сопровождал он сам. Он удивлял ее тем, что знал довольно много стихов, которые читал ей с упоением и каким-то молодым восторгом.

Образ Андрея все больше и больше уходил на второй план. Он словно бы таял в бесконечной череде осенних дней. Она все реже вспоминала родной дом и покойную тётю Олю. Та, бедная жизнь, полная тоскливых воспоминаний и лишений, в маленьком деревянном домишке, казалось ей старым сном, который она уже никогда не увидит. В этом сне было и что-то щемяще доброе, связанное с запахом козьего молока, травы, теткиных шершавых рук. Короткое сиротское детство, баюкающее метелью долгими зимними ночами. Но все это меркло и покрывалось тленом на фоне иной, красивой и роскошной жизни, которую ей создал заботливый Михайлов. В этой жизни были иные ароматы – в ней были ароматы ладана, мужского одеколона, вербены, пудры, дорогих тканей, ванили, орехов, вкусных конфет, кофе, свежей сдобы, изысканных блюд и шампанского.

Она отлично понимала, что отношение барина к ней уже давно не зиждется лишь на чувстве благодарности и отеческой любви. Она все чаще замечала его пылкие мужские взгляды, которых, увы, стала искать сама. И если он смотрел иначе, она испытывала некое разочарование и душевной дискомфорт. Случалось, что за всем этим следовали приступы неконтролируемой паники. Особенно она проявлялась тогда, когда Михайлов отсутствовал по два дня.

На дворе стоял уже октябрь, вторая половина. Долгими вечерами Михайлов и Маша сидели рядом, совсем близко.

Одним холодным вечером, когда за окном дул сильный ветер, а в их уютной комнатке жарко пылал камин, граф предложил Машеньке выпить красного вина. Он принес его из кухни и разлил по бокалам. Они немного выпили. Он повернулся к ней лицом, крепко взял за талию и поцеловал прямо в губы. Затем он отстранился. Но она, затрепетав, зажмурила глаза и вся поддалась навстречу к нему. Он не шевелился. Он ждал. Его веки также были прикрыты. Он ждал того чуда, которое увидел летом, на берегу реки. И оно произошло. Двумя горячими ладошками Машенка робко обняла его за шею, потом повернула его лицо к себе и стала обсыпать щеки барина горячими поцелуями.

Не выдержав, он взял ее на руки и, словно пушинку, отнес на мягкую кровать. Она сама начала расстегивать ворот платья, искала крючки корсета. Он умело помогал ей. И раздевался сам. Через минуту оба были обнажены. Она таращилась на его огромный член и крепко закрывала глаза. Он слышал сильные и горячие удары ее маленького сердца.

– Обожди, скажи мне главное, – прошептал он.

– Что? – шептала она горячечными губами и подставляла их для поцелуя.

– Скажи, что ты любишь меня.

– Я люблю вас, Роман Алексеевич. Люблю. Разве вы не видите?

– А как же Андрей?

Её волосы разметались по подушке, Большие груди налились тугой силой, полные ножки раздвигались в несокрушимом желании.

– Ты не ответила.

– О, господи! Зачем вы так? – она закусила губу.

– Ответь мне, – прошептал он. – Как же Андрей?

– Я не помню его.

– Громче!

– Я не помню его!

– Еще.

– Я не люблю его. Я вас люблю!

– Иди сюда…

Он с силой подмял ее под себя и еще шире раздвинул ноги. Она была немилосердно мокра.

Но все же острая боль пронзила ее насквозь. Барин входил в нее сильнее и сильнее, не давая ей кричать. Он перехватывал ее стоны, впиваясь крепким поцелуем. Спустя некоторое время, они лежали молча.

– Ты создана для меня, Мари.

– Да? – слабо отвечала она.

– Я знаю, что вначале это бывает больно.

– Он у вас такой большой, – она уткнулась маленьким носиком в его широкое плечо.

– Большой. Но потом тебе это будет нравиться. Сходи в уборную. Там вода. Смой кровь. Сегодня я не стану больше тебя трогать. У тебя там все должно зажить, – заботливо объяснял он, целуя ее острые соски, талию и бедра.

– Ты божественна, моя маленькая Маша. Твой барин тоже любит тебя.

– Я знаю…

– Откуда?

– Я же женщина. Я почувствовала это с того дня, как вы увидели меня в роще, в венке из полевых цветов.

– Ты права, я полюбил тебя с первого взгляда.

Пошатываясь, она сходила в уборную и смыла там всю кровь.

«Вот что значит, любовь и желание. Я нанес ей такой урон, а она не падает в обмороки, как иные. И кажется, готова еще…»

Через несколько минут она проскользнула к нему под одеяло и снова прижалась всем телом.

– Теперь я навеки твоя раба, – прошептала она.

– Зачем ты так? Я дал бы тебе и сейчас вольную. Но… Не хочу. Я не хочу тебя отпускать.

Она что-то шептала, возилась рядом, закручивая его волосы себе на палец, целовала его шею. А после совсем неожиданно заснула. Михайлов тоже уснул. Он впервые спал так крепко, как никогда ранее.

Утром он, по привычке, захотел заново войти в ее тугую плоть. Но неожиданно сжалился.

– Велю горничной сменить постель. На ворота мы простынь вешать не станем. Так?

– Так! – рассмеялась она.

– Я оставлю тебя на три дня. Мне надо проведать семью и проверить все хозяйство. С тобой останется Анна. И не морщись. Слушайся ее. Через три дня я вернусь, и не будет тебе пощады. Я буду спать с тобой каждый день. Ты слышишь?

– Да, – с бесстыдной радостью отвечала Маша.

– Я так понравился тебе? – рассмеялся счастливый Михайлов.

– Да… – с тихой улыбкой ответила его юная любовница.

«Боже, надо было переспать с сотней баб, чтобы наконец встретить ее, свою единственную. Может, мне всем своим наложницам дать волю?» – думал он.

– И не вздумай! – отрезвила его Анна. – Если ты сделаешь это, то все они донесут на тебя. И пойдешь ты на каторгу.

– Ну, да! – осекся Михайлов. – Что-то я об этом как-то не подумал.

– Ты вообще, братец, в последнее время слишком плохо думаешь. Эта девка окончательно свернула тебе мозги. Одно скажу – я лучше тебя знаю вашего брата. Вечной любовью ты сыт не будешь. И самая лучшая Машка когда-нибудь надоест тебе. А потому, не спеши. Не плюй в колодец – пригодится воды напиться.

– Может, ты и права.

– И еще: ты, милостивый государь, назвался груздем, так в кузов-то иногда лазай.

– Не понял?

– Чего тут понимать?

– Сто пятьдесят баб у него который месяц ласки мужской не знают. Изнывают бабенки – природа-то требует. Они же молодые, в самом соку.

– Ну, раздай им свои «дилды». Пусть друг дружку ублажают.

– Дилды! – передразнила его сестра. – Им живого мужика надо, а кого и выпороть давно надо. Сам не гам, и другим не дам. Хоть бы «заседание» назначил. Твои гости бы всех оприходовали за ночь.

– Но, но… Ладно, как соберусь с мыслями, тогда. Что я Машке-то скажу?

– Эка невидаль?! Приучишь.

– Ну что, Мария Васильевна, меня барин к тебе прислал с доглядом.

– Зачем? – насупилась Маша.

Она лежала на кровати. Уже несколько часов, как Михайлов уехал из усадьбы, а у Маши разболелся низ живота.

– Убирай одеяло, раздвигай ноги. Я осмотрю тебя. Помажу мазями лечебными.

– Не дамся я вам.

– Не дашься!? Ой, насмешила. И память твоя, девичья, ох, как коротка.

Маша старалась не смотреть на противную бабу.

– А помнишь, я тогда, у тебя в избе, говорила, что мой хозяин привык своего добиваться? Помнишь…

Маша молчала.

– А помнишь, я сказывала, что «цыплят по осени считают»? Помнишь… Вот и пришла твоя осень, и легла ты под моего братца. То-то же! Недотрога, невеста! Невеста с дырявым местом, – она противно рассмеялась. – Одной девкой меньше, бабой больше стало. Поздравляю тебя, душенька!

«Господи, как она права! Отчего я не уберегла для жениха свою честь? Но где он, мой жених.? Ведь не приехал же за мной. Эх, Андрей, Андрей! Обманщик! Права была тётя Оля: не про меня, бесприданницу, жених. Чего теперь виниться и слезы лить. А Романа Алексеевича я тоже люблю. Даже не так: он и есть тот единственный, кого я люблю. А Андрей, коли и опомнится, так поздно уже…»

– Ладно, дело слажено. Барин мне велел тебя полечить. Мазью смазать, чтобы у тебя через три дня все зажило.

– Дайте мне мазь, я сама намажу, – смущенно произнесла Маша.

– Нет, ты ничего в ле́карстве не разумеешь. Нечего здесь норов свой показывать. Иди в уборную. Там таз с водой. Как помоешься, так придешь сюда.

Через несколько минут Маша вышла из соседней комнатки.

– Ложись на кровать, рубаху задирай, а место сладкое открывай. Да, живее! Что ты телишься?

Маша легла так, как приказала ей Анна Ивановна. Та подошла к окну и резким движением открыла толстую портьеру. В комнату ворвался сноп света.

– Эк, мой братец постарался. Эдакою дубиною, прости господи, только орехи колотить! – посмеивалась Анна, рассматривая на свет тот урон, что нанес барин Марии.

– Ай, – вскрикнула девушка, когда Анна принялась намазывать какой-то пахучей мазью рваные лоскуты ее плоти.

– Не айкай. Под барином, чай, не айкала. Или айкала? – хмыкала Анна. – Слышала я – голосила, не только айкала.

«Когда она замолчит? Неужели ей приятно говорить такие скабрезности?» – негодовала Маша.

А Анна молча натирала жирной мазью ее распахнутую, раненую плоть. В какой-то миг пальцы Анны скользнули выше. Она принялась ими двигать чуть быстрее, прямо по самой острой точке. Эта самая точка неприятно ныла у Маши еще со вчерашнего дня. Еще ночью она заметила, что когда барин надавливал на это место сильнее, Маша неистовствовала от желания. Девушка знала по рассказам подруг, что это место бабы называли – секелем. Она ни раз пыталась ласкать себя сама с помощью пальцев, но кроме боли ничего в итоге не получала.

– Как секелек-то твой распух, – вдруг зашептала ей Анна на ухо, обдавая горячим дыханием. – Что, Ромаша наш не приласкал девочку языком или пальчиком? Эх, Ромаша, отрастил себе удище до колен, а как бабу до конца ублажить так и не выучился.

Маша дернулась. Но сильная рука придавила ей плечо.

– Лежи, не дергайся. Сейчас я сделаю тебя так, что в рай улетишь, дура… Живот – то расслабь. Поди, ноет уже.

Маша неожиданно для себя кивнула противной Анне и всхлипнула.

– То-то же! Я же вижу, как опухло у тебя все. А по-девичьи ты и не кончила. Ты же не баба рожавшая, чтобы от матки кончать. Тебе особая ласка нужна…

Все это Анна говорила торопливо, ее дыхание сбивалось.

– Скинь рубаху совсем. Я и грудки твои поласкаю.

Как ни странно, девушка живо исполнила просьбу Анны. Она не успевала рассуждать о правильности своих поступков, давать им нравственную оценку, как не успевала ненавидеть эту странную и дотоле неприятную ей женщину. Она так приятно водила пальцами по этому злополучному секелю, что все аргументы здравого смысла тонули в лаве всесокрушающей плотской тяги.

– Какая сладкая девочка… – шептала ей Анна. – Как широко она ножки раздвигает.

Анна нагнулась и принялась аккуратно вылизывать Маше возбужденную плоть. Маша охнула от неожиданности и вся поддалась навстречу, закинув руки за голову. Старая лесбиянка умудрялась ласкать девушке пальцами и упругие ягоды сосков. Когда она оторвалась на одно мгновение, Маша, плохо сдерживаясь, вся заметалась по простыням:

– Не убирайте, прошу вас. Продолжайте!

– Что, девочка, сладко? Вот сейчас ты и кончишь. А знаешь, что есть такая пытка – пресечь ласку, когда баба на подходе?

– Нет! Пожалуйста… Не надо! А-аа-аа-ааа!

Огненный шар ворвался в ее раскаленную плоть и ударил молнией, разливая по телу волшебное тепло.

– Что это? – прошептала Маша.

– Кончила ты, девка!

Анна отпрянула в сторону. Маше стало стыдно смотреть в это стареющее и неприятное лицо. Она отвернулась, с трудом подавляя отвращение.

– Ох и текучая ты… Вся мокрая. Иди, снова ополоснись. Я еще раз мазью ранки обработаю. Я ведь недаром столько лет в доме терпимости прожила. Эту науку хорошо знаю. Все девушки по ночам друг дружке приятно делали. Клиенты редко заботились о том, чтобы наша сестра кончала. Вот и приходилось самим, чтобы живот не болел.

Маша слушала Анну с большим интересом.

– Что глаза таращишь? Иди, мойся.

Когда Маша вернулась из уборной, то увидела Анну, сидящую в кресле с ворохом задранных юбок. Лобок Анны был обнажен и растянут пальцами. Машу поразило то, что на срамном месте этой женщины отсутствовали волосы. Оно было гладким, словно у маленькой девочки.

– Что смотришь? Видишь, какая пи*да у меня красивая… – похвасталась женщина. – Я и твою могу потом сделать такой же.

– Зачем?

– А мне Морда, помощница моя, все бритвой сбривает. Той, что цирюльники бреют. Сталь у меня хорошая. Острая. Побрею аккуратно. Секель не срежу, – рассмеялась Анна.

– Н-ее-еет, спасибо.

– Спасибо потом скажешь. Без кустов-то удобнее ласкаться. Слышь девка, я сделала тебе приятное. Поласкай и ты меня. Язычком.

– Ой, нет! Я не стану! Я не сумею…

Анна ухмыльнулась, свела ноги, руки оправили ворох юбок.

– Ну, было бы предложено. Не хочешь сама, потом силой заставлю. А полизать мне многие хотят.

С этими словами Анна Ивановна вышла из комнаты Маши и громко хлопнула дверью.

«Господи, как стыдно! – думала Маша. – Вот и покатилась я по наклонной. Тётка и отец, наверное, в гробу переворачиваются. И как я забыла рассказы тёти Оли про тайный гарем из красавиц? А где же он?»

Два дня Маша пролежала в постели. Еду ей приносила горничная, прямо в комнату.

За окнами выл ветер. Полетели первые зимние мухи. Она куталась в одеяло и вспоминала свою близость с барином.

«Я все-таки его люблю, – думала она. – Он так хорош, умен, красив. И у него такие сильные руки… А Андрей? Что Андрей? Он, верно, забыл уже обо мне. Наобещал жениться, а после пожалел».

На третий день Маша оделась потеплее, в бархатное пальто на беличьем меху, хромовые боты и шапочку из каракуля – всеми этими нарядами ее щедро одаривал Михайлов – и вышла погулять. Когда она сворачивала с аллеи в сторону парка, то увидела, как высокая мужиковатая помощница, которую Анна называла Мордой, вела за собой вереницу из нескольких молчаливых девушек, одетых в зипуны и шали. Вся эта процессия завернула за угол дома и скрылась в стороне заднего двора. Маша, озираясь по сторонам, быстрой походкой пошла в ту сторону, куда Морда увела девиц. Суконная юбка последней из них мелькнула в двери флигеля. Маша бросилась следом и толкнула низенькую дверь. Но она оказалась запертой изнутри.

«Кого они там прячут? Неужели в этой стороне дома и находится тот таинственный гарем?»

Она обошла здание вокруг. Присела возле полукруглого окошка, освещающего подвал. Но массивный деревянный ящик, покрытый на зиму мешковиной, совсем не давал возможности что-либо разглядеть внутри. Правда, Маше показалось, что внизу мелькнули какие-то светлые тени. Она потопталась возле такого же окошка и снова ушла в парк.

«Сегодня приезжает барин, – думала она. – Я так соскучилась по нему. По его голосу, густому и властному. По его сильным рукам. Он совсем не похож на Андрея. Андрей – мальчишка по сравнению с ним. Низкорослый и слабый мальчик, – Маша еще сильнее пыталась обесценить свою недавнюю потерю».

К приезду Михайлова она готова была полностью принадлежать этому человеку. Он застал ее в библиотеке. Маша задумчиво листала картинки у одной исторической книжки, в форзац которой был вклеен карман с государственными картами. И хоть все это было мудрено, но ее отчего-то так тянуло к старым фолиантам. Так хотелось больше и больше читать.

– Моя птичка заинтересовалась гишторией государства российского?

– Гишторией? – она жутко смутилась. – Да, Роман Алексеевич. У вас здесь столько книг, а меня отчего-то и вправду тянет к ним. Эти книжки какие-то очень родные. Такое странное чувство, что я когда-то уже все это читала. Я открываю новую книгу, и отчего-то знаю все ее содержание. Будто это уже было со мной.

– Déjà vécu[21] et déjà su[22]?

– Oui[23], – ответила она задумчиво.

– Машенька, тебя что, в детстве учили французскому? – он взял ее за плечо.

– Нет. Я не помню… – рассеянно отвечала она.

– А почему ты мне ответила по-французски?

– Я не знаю, оно само как-то вырвалось.

– Ты с каждым днем удивляешь меня все больше и больше. Пойдем обедать.

Он обнял и поцеловал ее в щечку. Она была так хороша в новом сиреневом платье с английским кружевом. Её головку украшали локоны, собранные на висках, поверх локонов шли мелкие цветочки, в тон платью.

«Ничего лишнего или вычурного. Во всем бездна вкуса и меры. Как быстро она научилась всем манерам – будто всю жизнь носила роскошные наряды. А куверт? Она ест так правильно, словно не раз бывала на званых обедах. Клянусь, но что-то тут не так с ее происхождением. Может, Васька Курочкин ее украл у каких-нибудь господ? Недаром про него ходили слухи, что он разбойничал?» – все эти мысли проносились в голове Михайлова, словно вихрь.

Они вместе обедали, пили вино из высоких бокалов. Маша всегда ела мало, изящно отламывая кусочки свежего хлеба. Анна, как правило, не обедала с ними. Михайлов желал уединения со своей новой пассией, а Анна, гордая от обиды и плохо скрываемого раздражения, старалась не быть слишком навязчивой.

Их любовные вечера и ночи проходили в вихре все новых чувственных познаний, которым развратный Михайлов щедро делился с Машей. Она быстро дала ему понять, что не получает полной разрядки от самого соития. И он без возражения ласкал ее так, как она желала. Одним лишь движением руки, шевелением пальцев она сообщала ему бездну того, чего он не хотел или не мог постичь у других женщин. Но более всего ему нравилось то, как нежно она обнимает его за шею и плечи, как сама целует ему щеки, губы, глаза. Ни одна женщина до нее не отличалась подобной смелой и открытой чувственностью. За всю жизнь он не встретил партнерши, способной вести себя столь органично в постели. Почти все его пленницы, даже получавшие удовольствие от плотских забав, отличались излишней скованностью, навязанной им их воспитанием, родителями, кондовыми представлениями о том, чего должна делать женщина, а чего нет. Как правило, все его любовницы лежали под ним, словно на плахе, не проявляя радости в любовной игре. Он уже привык чувствовать себя эдаким вечным тираном, насилующим против воли.

Маша же, напротив, старалась как можно скорее постичь любовную науку. Михайлов удивился, когда она сама спросила его о новых позах. И со смехом залезла на него верхом, направив толстый член в свое вечно мокрое, тугое лоно. Она прыгала на нем так, словно бы полжизни провела во французском борделе.

Самым забавным было то, что все это она проделывала с радостью и игривым настроением, будто близость с любимым мужчиной – это самое естественное состояние для женщины. А как бурно она кончала. Она царапалась и кричала, закатывала от страсти глаза и неистовствовала, словно античная вакханка. Ему нравилось доводить ее до подобных разрядок по пять, семь раз за ночь.

Михайлов был удивлен и тем, что она сама, без всякой науки и просьб, взяла однажды его огромного приапа в свой маленький ротик. О, что только она вытворяла с ним. Какие точки только не нажимала, и как только ее язычок не порхал в желании угодить ему. А после она постаралась открыть рот так, что его приличного размера дубина уместилась в ее горле целиком. Он кончил с таким неистовым рычанием, что эхо разлетелось по соседним комнатам.

Злобная Анна в этот момент перекрестилась:

– Точно колдовка! Как пить дать – колдовка. Приворожила мужика.

Михайлов взял Машу за подбородок:

– Де́вица моя, откуда ты все это знаешь? – серьезно спросил он. – Уж не учил ли тебя кто этой мудреной науке?

– Что ты, любимый! Я просто хотела сделать тебе хорошо. А откуда я все знаю? Да, просто знаю и все… Я когда тебя ласкаю, то мне кажется, что я могу чувствовать все тоже самое, что и ты. Я будто знаю, что будет приятно такому мужу́, как ты, и делаю все так.

– Я точно не ошибся в тебе, когда впервые увидел твои глаза.

– А я в тебе. Ты не бросишь меня?

– Нет. Никогда…

– Роман Алексеевич, твое благородие, расскажи мне правду.

– Какую, дитя мое?

– Правда, что у тебя в доме живет много женщин?

– Правда. Вот горничные, Анна, Морда.

– Я не о них. Я о твоем гареме…

– Кто тебе об этом рассказал?

– Тётя покойная и девочки мои, подружки. Я соскучилась по ним. Хочу увидеться с ними.

– Увидитесь как-нибудь, – нахмурился он.

– Ты сердишься на что-то?

– Я не сержусь. Обещаю, что когда-нибудь я все тебе расскажу. Но не сейчас.

Он приносил в постель подносы с фруктами и бутылки с вином.

Однажды они оба были достаточно пьяны, и Михайлов шутливо поймал Машу за круглый обнаженный зад. Два крепких поцелуя пропечатались на упругих ягодицах.

– А знаешь ли ты, ma chère, что для любви годится не только твоя розовенькая дырочка, но и задняя, кофейная норка?

– Да? – притворно удивилась Маша.

– Да, черт побери! Уж этого-то ты точно знать не могла!

– Не могла, но чувствовала…

– Почему?

– А потому, что оно горячее и узкое. А стало быть, тебе там будет приятно.

– Гляди сюда! – Михайлов откинул простынь.

На Машу смотрел налитый свинцовой тяжестью, потемневший член, с тяжелой синеватой головкой.

– Вот, что делают со мной твои слова, моя маленькая Мессалина.

– Может, попробуем? – невинно предложила она.

– Подожди, я принесу специальный жир. Иначе тебе будет больно с эдакой моей оглоблей.

Конечно, вначале Маше было больно, она даже вскрикнула, мучительно морща носик. Но к собственному удивлению, ей достаточно быстро стало хорошо и очень хорошо. Они оба кричали в голос, когда настойчивый член барина находился в узенькой задней норке, при этом Маша попросила его войти руками в свободное отверстие выше. В таком хитроумном ансамбле, помогая друг другу и дрожа от вожделения, они потрясли своими криками толстые стены особняка.

Их страсть была настолько заразной, что Анна выскользнула из кровати, и наскоро одевшись, спустилась в подвал. Там она разбудила Морду и приказала ей привести трёх девушек. Те привычно опустились на колени перед голодной лесбиянкой и принялись обрабатывать ее бритое лоно своими ловкими языками.

– Тебе было больно? – спросил ее Михайлов.

– Немного, – рассматривая приподнятые стройные ножки, сообщила она. – Но это чувство полноты… такое… Оно великолепно!

Он привстал на локте и снова удивленно посмотрел на нее.

– Ах, твое благородие, если бы ты знал, как это здорово, родиться женщиной! – внезапно воскликнула она и рассмеялась.

– Да? Это почему?

– Потому, что у мужчины есть только одно, основное место для наслаждения. А у женщины таких местечек очень много. И это… это… Господи, я улетаю на небеса, когда испытываю это!

«Она точно сумасшедшая нимфоманка!» – подумал он, но отчего-то рассмеялся.

– Ты такая забавная, ma chère! Я люблю тебя.

– А я тебя.

– Ты стал совсем другим, братец, – с укоризной выговаривала Михайлову сестра. – К девушкам спускаешься редко. За этот месяц ты удовлетворил лишь пятерых. Не смею напоминать, но восточные правители, имея гарем, намного больше уделяют внимания каждой одалиске. Зачем мы тратимся на их питание, содержание, одежду? Все это выходит нам в копеечку. Может, и вправду, распустить нам весь наш сераль? – провоцировала барина Анна.

– Может и правда? – с надеждой смотрел на нее Михайлов. – Понимаешь, я люблю, и я любим.

– Ты, батюшка, совсем сбрендил! Все девки сразу же донесут на тебя! Ты видел себя со стороны? Ходишь, словно блаженный. Она же бесовка и околдовала тебя! Давай испытаем ее?

– Как?

– Скинем в пруд с камнем на шее. Если ведьма, то выпутается она.

– А если нет, то утонет?

– Ну, да… – с ухмылкой отвечала Анна.

– Анна, я иногда сам готов тебя бросить в воду.

Анна рассмеялась, запрокинув назад голову.

– Есть еще способ – посадить ее голой задницей на раскаленное железо.

Михайлов соскочил со стула и чуть не огрел свою сестру лежащим рядом арапником.

– Во-во! Лучше бы ты ее привязал к столбу и отходил кнутом для острастки, – отпрыгнув в сторону, смеялась Анна.

– Уйди с глаз моих долой!

– А если серьезно, Ромаша, скоро Сочельник. Я подготовила праздничный спектакль. Мы разучили текст и роли. Давай позовем гостей на елку. Ты понимаешь, что за эти месяца сильно скомпрометировал себя долгим отсутствием. Ты хоть покажись народу.

– Хорошо! Уговорила. Рассылай всем письма. Только учти – Машка не должна ничего знать. Надо будет запереть ее комнату. Слышишь?

– Как скажешь, mon cher… И да, к слову сказать, была я недавно в твоем доме, в головном поместье, виделась с твоей супругой. Она меня чаем поила. Деток твоих всех видала. Все здоровы, слава богу! Так вот твоя Дормидонтовна хоть и дебелая, однако же, законная супруга. Ты бы, голубчик, хоть ради долга, хоть пару раз в месяц, спал бы в супружеской постели. Глядишь, еще дите она тебе бы принесла. Законное. А то ходит баба грустная, да вздыхает без ласки.

– Да, тут ты права! – Михайлов почесал подбородок. – Надо бы остаться дома… на днях. Но не ради зачатия.

– Это почему?

– Она уже непорожная.

– Ну, ты даешь! Везде успеваешь. Молодец! И когда же ты успел?

– Осенью, кажись. А что? Вот ты пройдоха! Ты что, за моим х*ем всюду следишь?! – Михайлов не на шутку разозлился.

– Приходится… – расхохоталась Анна.

В одну из зимних ночей, перед самым Сочельником, Михайлов и Маша проводили вместе еще одну, полную страсти ночь.

Жарким ртом Маша ласкала своему обожаемому барину каменный уд, при этом ее нежные пальчики гладили приподнятые от возбуждения тестикулы.

– А хочешь, твое благородие, я сделаю тебе еще приятнее?

– Да, – едва выдохнул он.

– Дай мне твоего пахучего жира. Я немного поиграю и с твоей дырочкой. Поверь, тебе понравится. Ты испытаешь волну страсти, разрывающую нутро от самого ануса до головки.

– Откуда? Откуда, ты знаешь все это? – еле шевеля языком, спрашивал он. – Анус? Кто тебя научил? У вас, в деревне, это место называют иначе.

– Моему слуху претят многие слова, что я слышала в деревне. Роман Алексеевич, ты любишь Пушкина? Знаешь его стихи?

– Немногие. А причем тут Пушкин?

– Можно, я отвечу тебе его четверостишием из поэмы «Евгений Онегин»:

– Я и была здесь, в деревне, немного чужой…

– Как быстро ты учишь Пушкина. Бьюсь об заклад, тебя стихам не учили в детстве.

– Не учили. Я когда их читаю, то, кажется, что видела их много раз. Не просто видела, знала наизусть. Иногда я и вовсе чувствую странные вещи.

– Что, например?

– Ты не будешь смеяться?

– Нет, что ты!

– Иногда мне кажется, что я сама умею писать стихи.

– Но как, ангел мой?

– Сама не ведаю. Да, ладно, бог с ними, со стихами, – она улыбнулась. – А вот слово «анус» я нашла в медицинском атласе. Он имеется в твоей библиотеке, на третьей полке.

– Ты поражаешь меня с каждым днем все сильнее и сильнее.

– Я полюбила тебя, Роман Алексеевич… Иди ко мне, я награжу тебя изысканною лаской.

С этими словами она приникла ртом к его мощному приапу и принялась энергично двигать головой. Свободная рука скользнула к промежности, а после два пальчика вошли в сжатое колечко его ануса. Она двигала ими ровно до тех пор, пока под ее пальцами не вырос шарик, величиной с большой грецкий орех. Михайлов не просто стонал от наслаждения, он издавал какие-то скулящие звуки, и наконец, разрядился, как она и предсказывала, всем своим нижним нервом. Наслаждение прокатилось от задних врат до пульсирующей головки. Он чуть не потерял сознание от острого, доселе неведомого ощущения.

«Она точно – колдунья, – шептал он среди ночи. – Только самая прекрасная в мире колдунья. Она знает анатомию мужчины так, словно сама мужчина».

– Ваше благородие, я дала все распоряжения относительно стола. В конце вечера даже привезут мороженое, – поясняла Анна. – Будет множество свечей.

– Сколько человек приглашено?

– Двадцать пять.

– Наталья будет?

– Ну, а как же?

– Я прошу тебя, Анна, только без ритуальных жертв. Не хочу я крови. Чтобы и порок не было.

– Ну, это скучно! – поморщилась Анна. – Я хотела немного помучить одну…

– Нет, только не в Сочельник. И потом я побуду с гостями час или два и уйду спать.

– Как так, батюшка? Ты забыл о нашей традиции? В эту ночь ты наряжаешься Гераклом и в конце праздника силой берешь не менее двенадцати дев! Так что крови не избежать…

– Я уже не молод. Мне не выдержать столько.

– А ты не трать силы на Машку, тогда и сможешь. А потом я дам тебе выпить китайского напитка. Он взбодрит тебя.

– Не очень-то и напитков всяких мне хочется… Ладно, посмотрим потом. Иди к себе.

– Все-то ты меня, милостивый государь, гонишь, словно и не родня я тебе и не подруга верная, – упрекнула его Анна. – Раньше Аннушкой звал, почитал, советовался. А как появилась эта мерзавка, так все забыл. И бабы другие не нужны. Одна Машка на уме.

– Ну, что поделать, коли душой я к ней прикипел? Не могу я тебе всего-то растолковать. Люблю я ее…

Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья. Три дня после Сочельника. Январь 1849.

В тайном вертепе помещика Михайлова столы ломились от богатых закусок и вин. На крахмальной скатерти лежали фарфоровые блюда с огромными серыми осетрами, украшенные кремовыми розетками и зеленью; грибные и гусиные паштеты плакали слезами прозрачного жира; страсбургские пироги[24] манили своим заморским ароматом; заливное с хреном тряслось от каждого танцевального па; молочные поросята блестели в свете свечей карамельной корочкой; диковинные ананасы и персики казались непременными атрибутами райской жизни; запотевшие бутылки вина и шампанское во льду ждали белоперчаточных рук официантов. Отцы гедонистической морали нашли бы в этой обители лучший образчик своих самых смелых грез.

Сверху играл оркестр. Уже вовсю кружили пары. Но, как вам известно, дорогие мои, в этом доме, где царили слишком свободные нравы, во фраках вальсировали лишь мужчины, все женщины здесь были обнажены. Таковы были давние традиции этого дома. И именно сейчас эти самые традиции так раздражали его хозяина.

Накануне у Михайлова состоялся разговор со своей ненаглядной Машенькой.

– Мари, в сам Сочельник я должен быть с семьей – супругой и детьми. А после я дам небольшой бал здесь.

– Твое благородие, ты меня пригласишь на него?

– Нет, ma chère, тебя там не будет. Мало того, я закрою твою комнату на замок. У меня в гостях будут одни мужчины. Это – чисто мужская компания. Женщинам там нет места. И не возражай и не спрашивай меня ни о чем. Ты ляжешь пораньше спать. И даже если звуки музыки разбудят тебя, ты все равно должна лежать в своей постели. Я постараюсь среди ночи навестить тебя. Ты станешь меня ждать.

– Но…

– Никаких но! В этот раз ты должна слушать меня без пререканий, – в его голосе звучали металлические нотки. – Когда я справлю свой традиционный бал, мы будем вместе целую неделю. Я тебе обещаю. И я подумаю о том, чтобы съездить нам на недельку в столицу.

Маша захлопала в ладоши, а потом сделала вид, что немного обиделась. На самом деле, ей жутко нравилось, когда Михайлов приказывал ей. Металлические нотки в его голосе не на шутку возбуждали ее. Выслушав его внимательно, он обронила:

– А сейчас ты свободен? Сейчас ты не станешь меня запирать?

– Не понял.

– Все ты понял, твое благородие. Пойдем скорее.

– Ты прелесть, ma chère!

И вот уже в вальсе откружили странные пары, вот уже многие из джентльменов сходили с избранницами в свои будуары, чтобы сбросить первый накал бьющейся, словно фонтан похоти, как хитроумная Анна сменила состав девиц на более свежий, еще не тронутый дерзкими приапами.

Маша Курочкина, наша необычная героиня, с замиранием сердца слушала звуки, несущиеся из-за закрытых дверей. До нее долетала не только музыка, но и громкий мужской говор, звон бокалов, залпы пробок шампанского. Ей так хотелось посмотреть на весь этот праздник.

Меж тем внизу гости ждали традиционного представления, которое в Рождественские праздники устраивал хозяин поместья. Стайку обнаженных фемин украсили гирляндами цветов и тоненькими полосками прозрачного шелка. Сам хозяин переоделся в древнегреческий хитон, на голове его красовался золоченый шлем. Шкуры дохлого льва в этом доме не нашлось. Да и сия ноша была бы слишком тяжкой, учитывая ту роль, которую нынче играл Михайлов. А изображал он из себя Геракла. И спектакль этот носил вполне тривиальное название – «Тринадцатый подвиг».

Гости расселись по местам и приготовились лицезреть то, как на обширном ложе, застеленном шелком, возлежал хозяин поместья в образе мифического героя и время от времени сходился в пылком соитии с очередной «дщерью царя Феспия». До истинного подвига мифического героя, Михайлову, конечно, было далеко. Но, на то они и сказки, чтобы быть ложью. Однако благодаря недюжинной природной силе, а также любовным афродизиакам, коими поила его верная Анна, ряженому Гераклу удавалось сойтись с десятком наложниц. Все это сопровождалось одобрительными криками подвыпивших гостей, кои и сами не теряли времени даром. Каждый из них, выбрав свободную «дщерь Феспия», предавался с ней разнузданному греху. Таким образом, все гости были вовлечены в единую развратную оргию. Были здесь и двойные и даже тройные союзы. И лишь только удары гонга возвещали безумствующей толпе о том, что Геракл дефлорировал и спустил свое семя в лоно очередной претендентки.

И хоть Михайлов запер свою возлюбленную на ключ, в надежде, что она никогда не увидит то, что ее глазам было видеть не положено. Однако вышло все совсем иначе. У Анны хранились запасные ключи от всех комнат этого огромного дома. Она давно хотела разрыва в отношениях влюбленных, но не знала, как это сделать ловчее.

Она понимала, что сильно рискует, совершая неслыханную дерзость, однако, пошла на нее. В самый разгар праздника, никем не замеченная, он проскользнула на второй этаж, в покои Машеньки. И тихонько отворила дверь в ее комнату.

Маша не спала. Она услышала поворот ключа, и скрип двери. Она не заставила себя долго ждать. В одной батистовой, почти прозрачной рубашонке, она вскочила с кровати и, словно вихрь, вылетала из комнаты. Пробежала босыми ногами по коридорному ковру и встала за толстой мраморной колонной. Отсюда ей было отлично видно все, что творилось в огромном зале первого этажа. Она задохнулась от такого количества обнаженной плоти. Но более всего ее поразила широкая кровать. На белом шелке которой, ширились края кровавого пятна. А ее возлюбленный, грубо придавив рукой юное женское тело, входил в него с неистовым остервенением. И лицо его в этот миг казалось страшным. Серые глаза налились кровью, орлиный нос походил на острый клюв, узкая полоска губ приподнялась в хищном оскале. Он не просто скалился, он щерился, словно волк. А его добыча сминалась под натиском, боясь издать даже стон. Шлем Геракла давно валялся рядом. Волнистые мокрые волосы прилипли ко лбу.

Гулко ударил гонг, а вместе с ним раздался нечеловеческий крик ее возлюбленного. Ему вторили десятки обезумивших, сухих от жара страсти, осипших глоток.

Маша покачнулась и вскрикнула. И хоть этот крик был негромким, Михайлов услышал его. Красивое лицо исказила гримаса злобы.

«Как она посмела! Я же просил! Как она открыла дверь?»

Но он не стал долго думать. Он соскочил со своего ложа и в два прыжка оказался на мраморной лестнице. Через несколько ступеней, словно волк, он вбежал на второй этаж и схватил Машу за руку. Она закрыла от страха глаза.

– Ты ослушалась меня, дерзкая девчонка! Значит, я накажу тебя. Ты хотела увидеть все и узнать мою тайну – ты увидела ее. Но за вход в этот мир ты заплатишь большую цену!

Гости притихли, удивленные необычностью этой сцены. Все теперь наблюдали за Михайловым и маленькой девушкой, одетой в тонкую рубашку. Хозяин подхватил девушку на руки и сбежал с нею вниз. Анна стояла чуть в стороне и победно наблюдала за происходящим.

– Убрать грязные простыни! – зло приказал барин.

Анна быстро убрала окровавленные тряпки и перестелила все чистое.

– Раздеть и привязать ее! – плохо отдавая себе отчет, командовал он.

К Маше подлетели Анна и Морда и в мгновение ока сорвали с нее рубашку. Длинные русые кудри упруго разметались по белоснежной высокой груди. Гости с наслаждением рассматривали тоненькую и соблазнительную фигурку новенькой. Карие глазищи испуганно таращились по сторонам, в них закипали слезы.

– Нет! – крикнула Маша. – Роман Алексеевич, не надо!

Но ее уже никто не слышал. Руки и ноги ей привязали четырьмя веревками. Худенькое тело распласталось по периметру кровати. Веревки плотно притянули к кольцам кровати. Она лежала подобно морской звезде, животом на кровати. Сзади ноги были раздвинуты настолько широко, что всем гостям были видны малейшие детали ее растянутого лона.

– Морда, бей ее. Я скажу, когда будет довольно! – все также зло приказал барин.

Маша вся сжалась, сердце колотилось так, что его стук слышен был и в голове, и в том месте, которое так жестоко открыл на всеобщее обозрение ее любовник.

В воздухе послышался визг розги, а после раздался хлесткий удар. Маша вскрикнула. Ее жалобный, полный отчаяния крик больно ударил сердце Михайлова. Но вместе с этим криком в нем поднимался дух злобного чудовища. Он снова вспомнил себя, того, кем был до встречи с ней.

– Еще! – командовал он.

Морда с наслаждением исполняла его приказы. На Машу обрушились все новые и новые удары. Уже кровь сочилась из моментально вспухших рубцов на узкой спине.

– Твое благородие, бей ее до смерти, – раздался в ушах шепот Анны. – Забей суку. Она ведьма.

И где-то, на краю сознания, он понял, что не должен продолжать. Что должен вовремя остановиться. На излете он поймал очередной удар Морды, который пришел по его руке и рассек до крови его собственную ладонь. Гости вскрикнули.

Он приказал отвязать Машу, взял ее на руки и, пошатываясь, понес на руках по мраморным ступенькам, на второй этаж своего дома. На самом верху он остановился и, обернувшись к гостям, негромко произнес:

– Праздник закончен! Проваливайте, господа!

Почти две недели Маша не вставала с постели. После порки у нее началась горячка. Михайлов сидел сутками рядом и успокаивал ее в горячечном бреду. Анна вызвалась помогать ему. Она принесла от лесной знахарки какую-то лечебную мазь и натерла ею раны на Машиной спине. От этой мази они стали заживать быстрее, а жар спал.

Девушка лежала молча. Говорил один Михайлов. Много раз он просил у нее прощения, объясняя жестокость своего поступка большим количеством выпитого вина и курением заморской травы, от которой теряется рассудок. Он вставал на колени, откидывал тоненькое одеяльце и мелкими поцелуями целовал ей кожу рядом с заживающими ранами.

Он немилосердно корил себя за необоснованную жестокость, каялся, в душе называя себя мерзавцем, негодяем и упырём.

«Михайлов, ты не просто сладострастник. Ты еще и тиран», – горестно думал он.

Он пытал Анну на предмет того, каким образом Маша умудрилась покинуть запертую комнату. Но Анна клялась всеми святыми, что знать не знает об этом странном происшествии.

– Милостивый государь, хоть пытай меня, жги каленым железом, понятия не имею, отчего такой афронт приключился.

– Афронт?! – злобно переспрашивал ее барин. – Да не афронт, голубушка! Я чуть от дури и вина девку насмерть не запорол. Не ты ли, щучья твоя харя, мне рядом в уши лила: бей, мол, до смерти?

– Свят, свят, батюшка! Ты и вправду много хлебнул тогда, вот и послышалось тебе спьяну, да привиделось. Гостей всех матерно обругал. Прогнал с порога.

– Не трепи… Я просто им сказал проваливать, – досадовал барин.

– Машенька, любимая, прости меня, старого дурака! – умалял он. – Нет мне оправдания.

Она гордо отворачивалась от него даже тогда, когда спина ее совсем зажила.

– Ну хочешь, я поеду сегодня к нотариусу и составлю тебе новую вольную?

– Хочу… – насупившись, отвечала она.

– Раз хочешь, так и сделаю, – соглашался он. – Хочешь, найдем мы твоего Андрея, и сосватаю я вас. Мало того, приданое богатое дам за тебя?

– Хочу…

– Ну, будь по-твоему, – в голосе послышался металл.

Он тяжело поднялся и пошел прочь из ее комнаты.

Но не успел он дойти до двери, как она пулей опередила его и бросилась ему сзади на шею.

– Машенька, любовь моя, ненаглядная! – он обнял ее крепко. В серых глазах стояли слезы. – Никому я тебя не отдам.

– Неужто и впрямь отдал бы Андрею?

– Не отдал бы. Скорее жизни бы себя лишил. А там уж – иди куда хошь.

Они целовали друг друга так, будто не виделись целую вечность. И она снова так крепко и нежно обнимала его за могучую шею.

Он взял ее на руки и отнес на кровать. В этот раз их соитие было не столько страстным, сколько полным нежности. А после они долго лежали рядом и смотрели друг другу в глаза.

– Хочешь, я завтра же распущу весь свой срамной гарем?

– Сколько их у тебя? – робко спросила Маша.

– Сто пятьдесят душ.

– Ого! И все красивые?

Михайлов вместо ответа тяжко вздохнул.

– Распустишь, и куда они пойдут? Сейчас зима. Околеют еще в лесах.

– И то верно. А что с ними делать?

– А ты покажешь мне их?

– Ну, зачем тебе?

– Не знаю я, твое благородие. Я хочу хоть разик увидеть тех же самых, что были тогда на празднике, голыми… И чтобы ты при мне с ними…

– Ты что?! – опешил Михайлов.

– Не знаю, от мыслей об этом у меня аж дух заходится.

– Ты так не похожа на других женщин.

– И еще я хочу, чтобы они меня ласкали, по очереди.

– Пусть будет по-твоему.

– Когда?

– Да хоть сегодня велю привести тебе с десяток.

Удивленный таким поворотом, Михайлов почесал русый затылок, но исполнил просьбу своей ненасытной до утех любовницы.

В назначенный вечер он не повел Машу в подвал, Михайлов все еще побаивался показывать своей возлюбленной все откровенные прелести двух пыточных комнат. Как и не хотел ее встречи с прежними подругами – Аленой и Ириной.

Поэтому он велел Анне привести прямо в комнату к Маше, вечером, с десяток хорошеньких, юных дев в обнаженном виде. В комнате Маши было жарко натоплено, и горело множество свечей. Она сама, словно королева, уселась в высокие подушки и скинула с себя нательную рубашку.

Одна за другой девушки робко зашли в барские покои. Анна их выстроила в шеренгу.

– Можешь идти, – Михайлов приказал Анне удалиться.

Она, сжав зубы от разочарования, исполнила его просьбу. Как ей было не по душе то, что эта молодая крестьянка стала постепенно превращаться в мадам де Помпадур местного пошиба. Анна ненавидела Машу всей своей черной душой и знала, что рано или поздно придет для новоявленной королевы час неминуемой расплаты.

А пока Маша чувствовала себя некоронованной королевой при сильном и властном короле, которому подчиняются все, от мала до велика. Маша подозревала, что это счастье не может длиться слишком долго, а потому пила его большими и жадными глотками.

– Роман Алексеевич, – говорила она сбивчивым голосом. – Я сяду в подушках и раздвину ножки, а они пусть по очереди подходят ко мне и лижут мой секель. Какая лучше всех это сделает, ту мы наградим. Хорошо?

– Хорошо, Машенька, – отвечал ей довольный Михайлов.

А потом начинался сам спектакль. Маша закусывала губы, мычала от удовольствия, легонько прикасалась к плечам девиц, давая команды менять друг дружку.

В перерывах между сменами Михайлов видел, как ее маленькая вагина блестит от обильно текущих соков, а секель торчит на целый вершок. После пяти девиц Маша, наконец, кончила, выкрикнув что-то непонятное. Голова ее запрокинулась назад, волосы разметались по подушке. В эти минуты она была очень красива.

– А теперь, любимый, возьми меня прямо при них.

Михайлов, дрожа от вожделения, ставил Машу на колени и с силой входил в нее сзади.

Потом, после небольшого отдыха, она приказывала всем девушкам, также, по очереди, ласкать барина ртом. Но не давала его горячему семени выстрелить в чужое горло. Она сама, словно жадная хищница припадала к живому источнику, слизывая последние капли. Она высасывала своего Михайлова досуха.

Потом они засыпали в объятиях друг друга, приказав Анне увести девиц.

– Покажи мне свои подвалы, – уговаривала Маша своего любовника поутру.

– И не проси, не покажу, – стыдился он.

Но однажды, после многочисленных Машиных просьб, Михайлов сдался.

– Только мы пойдем туда ночью, когда все девы спят. Мы не станем никого будить. Хорошо?

– Ну-уу-уу, так неинтересно… – канючила Маша. – Приведи ко мне хоть одну девочку. Ты ее возьмешь, а я посмотрю. Нет, лучше двух. Ну, пожалуйста.

– Я просто покажу тебе свою «пыточную». И все! – деланно нахмурился Михайлов.

Когда наступила полночь, любовники оделись, и словно ночные тати, вышли на улицу. По скрипучему снегу, в свете рогатого месяца, они обошли здание, отомкнули ключом флигель и спустились в подвал. Здесь стоял полумрак. Было тепло. Все девицы крепко спали. Комнаты их были плотно закрыты. За этим всегда следила Анна. Маша шла по подвальным коридорам и рассматривала стены. На некоторых стенах висели картины – обнаженные прелестницы играли с толстыми амурами, волосатые сатиры прятались в гротах, высматривая фигуристых нимф.

– Уже интересно! – прыснула в кулачок Маша.

– Тсс, тихо. Не шуми. Все спят, – отвечал ей Михайлов.

– А жаль… Я хочу увидеть многих девушек. Я хочу их всех трогать за груди. И не только.

– Ты сумасшедшая, Машка, – восхищенно отвечал барин. – В первый раз я встречаю такую похотливую молодую бабенку.

Когда они зашли в одну из «пыточных» Михайлова, Машины глаза загорелись от удивления. Она медленно ходила от стены к стене и рассматривала множество экспонатов этой странной комнаты.

– А это что? – тонкие пальчики с любопытством трогали различные плети и наручники. Правда, при виде ведра с розгами, ее лицо чуточку омрачилось.

– Убери это.

– Уберу, – пообещал он. – Ничего не бойся. Тебя это не коснется. Никогда.

Она кивнула.

– Может, уйдем отсюда? – нахмурился он.

– Нет, милостивый государь, я столько времени мечтала здесь оказаться, а ты хочешь меня увести.

– Ну, гляди у меня! – он сделал страшные глаза.

С этими словами он крепко взял ее за руку и завел за ширму. Там стояло довольно странное сооружение из дерева, похожее на деревянное кресло. Маша и охнуть не успела, как он легонечко толкнул ее прямо на него.

– Снимай юбку и рубашку. Мне нужен твой низ, – горячий шепот вливался в ее уши.

– Одним движением она скинула с себя домашнюю юбку и пышный подъюбник. Без дополнительных просьб Маша сняла и верхнюю шелковую кофту, оставшись совершенно голой в одной полупрозрачной батистовой сорочке, чуть покрывающей тугие груди.

– Раздвинь ноги, – командовал барин.

Его слегка потрясывало от вожделения.

Маша с готовностью исполняла его просьбы. Специальными кожаными ремнями он затянул ей щиколотки в конце подставок для ног, и широко развел ноги.

– Прости, ma chère, но я свяжу тебе и ручки. Ты не должна шевелиться.

– А как я буду двигаться навстречу? – наивно спросила она.

– Уфф, ты точно одержима. У тебя лишь одно на уме!

– Любимый, нет ничего слаще твоего движения во мне. Но я не умею лежать при этом ровно. Я должна насаживаться на тебя.

– Машка, у меня и без этих приспособ скоро х*й треснет. Я сейчас не выдержу этого спектакля и просто вы*бу тебя.

– Ну, нет… Так не интересно. Продолжайте, ваше благородие. Ах! – и она откинулась на спинку кресла. Её зад поддался навстречу. – Я вся в вашей власти.

Михайлов подошел к шкафу, отпер его и достал с полки деревянное дилдо.

Маша посмотрела на него с восхищением.

– О, я поняла твой замысел. Скорее… – она тяжело дышала.

Через некоторое время она попросила второе, чуть толще. Михайлов исполнял ее просьбы, шалея от удивления.

– Не оставь без внимания и мою вторую дырочку, – горячечно шептала она.

– Машка, ты вся течешь…

– Сильнее – хрипела она. – Господи, как хорошо!

Во время этого пиршества плоти Михайлов ласкал своей любовнице все мыслимые и немыслимые места. В ход пошли мягкие кисточки для клитора, зажимы для сосков и даже китайская банка. В конце всей жуткой фантасмагории, барин легонечко стукнул Машу по распухшей и возбужденной горошине клитора, и Маша с криком кончила. Несмотря на толстые стены, весь нижний этаж флигеля содрогнулся от протяжного стона.

– Вот и таись с тобой. Сейчас не только девки проснутся, но вообще весь дом, – с усмешкой констатировал он.

– Любимый, привяжи теперь меня задом и войди в меня сам.

– Я сделаю это. Только, увы, я не смогу в этот раз долго… Ты сводишь меня с ума.

Однажды, приехав из основной усадьбы, он снова застал Машу за разглядыванием анатомического атласа.

– Ma chère, признаюсь, что в здешних местах я не встречал девушки более пытливой и охочей до наук.

– Роман Алексеевич, ты ездишь по делам, общаешься, ведешь умные разговоры, но и мне хочется познавать что-то новое.

– Это анатомический атлас Буяльского[25]. Ты смотришь картинки устройства женского таза.

– Да, я поняла это.

– Зачем тебе эти страсти?

– Роман Алексеевич, грешно сказать, но я хочу столько нового познать о женском теле.

– Интересно… – он приподнял бровь.

– Ну, не знаю… Как только я стала женщиной, благодаря тебе, не было и дня, чтобы я не благословила свой род и мать природу. Господь во мне все так ловко устроил. У меня столько приятственных мест. И все их трения меня приводят в сладкий трепет.

– Какая ты смешная.

– Я скажу по секрету, что самый важный орган во мне – это секель, чуть краснея, прошептала она.

– Правда?

– Да, – захихикала Маша. – И ты так хорошо мне его ласкал в прошлый раз. И хлопнул когда. Так… О, боже! Я снова тебя хочу.

Через час они лежали в обнимку в постели.

– Мне интересно, а другие девы столь же страстны, как и я?

– Признаюсь, мой друг, что ты у меня редкий экземпляр. Отчего я тогда влюбился в твои глаза? Я будто прочел в них все это. Будущее. Все, что нас ныне так крепко связало.

– Роман Алексеевич, любимый, а давай мы снова сходим в твои подвалы.

– А сейчас зачем?

– У тебя есть пара девственниц?

– Есть и не пара. Видишь ли, дорогая, после того, как я сошелся с тобой, я плохо исполняю свои «султанские» обязанности, – усмехнулся он. – Некогда мне девок портить, когда рядом такая фурия ночами спать не дает.

– Вот и отлично. Прикажи, твое благородие, завтра приготовить двоих.

– Зачем?

– Я хочу, чтобы ты при мне их испортил. Как тогда, в праздничную ночь. Я хочу видеть сама, как твой х*й входит в их тела, а по ногам струится кровь. Меня это жутко возбуждает. Ты будешь с ними груб, но не сильно. А потом мы их отпустим, а сами вернемся в спальню.

– Разве я могу тебе отказать? Чувствую, что поторопился я с желанием, распустить всех девок. Похоже, ma chère, в твоем лице я нашел достойную либертинку. И кто бы мог подумать, что у простой крестьянской девушки могут быть такие наклонности? А тебе ведь только шестнадцать. А что станет с тобой лет эдак в двадцать пять?

– В двадцать пять я постарею, – легкомысленно отвечала она. – А кто это – либертинка? – она нахмурила лоб, будто пытаясь что-то припомнить. – Что-то знакомое.

– Найдешь в моих книгах. Ты же охоча до наук. Я подскажу: ищи в трудах Кальвина. Правда, там все по-французски написано. Но у меня и словари есть.

– Разберусь, – деловито ответила Маша, сверкнув горящим взором карих глаз.

«Что за дух находится в этом хрупком теле? – подумал Михайлов. – Иногда, глядя в эти темные глаза, я чувствую равную себе душу. Ничего не понимаю. Откуда?»

Ночью они вдвоем спустились в заветные подвалы. Теперь Маша двигалась более решительно. На пороге «пыточной» она скинула беличью шубку и осталась в домашнем платье, без корсета и лишних юбок.

– Присядь, дорогая, в кресло, – предложил Михайлов. – Я приказал Анне приготовить двух юных прелестниц. Я их купил год тому назад, совсем молоденькими. В соседнем уезде. За год они вошли в сок, и по моему разумению, готовы к плотским отношениям.

– Ты сам определил их готовность? – с волнением спросила Маша.

– Нет, мой приказчик Никифор! – фыркнул барин.

– Ну, хорошо… Веди их скорее. Они ходили в баню?

– Анна хорошо исполняет свои обязанности, – отвечал Михайлов. – Гигиена у нее на первом месте.

Через несколько минут сам барин привел за руку и легонько втолкнул в дверь двух девушек. Это были две испуганные молодые крестьянки. Одна была черноволоса и чуть полновата, другая – менее справная, чем ее подруга. Цвет ее волос был почти белокурым. Обе девушки казались довольно симпатичными. Михайлов завел их в комнату. А сам сел на свой резной старинный стул, обтянутый красным сафьяном.

– Распоряжайся! – кивнул он Маше. – Это твой спектакль. Я пока лишь зритель.

Маша немного покраснела, но быстро оправилась от смущения. Она решительно встала и подошла к стоящим напротив нее девушкам.

– Я приказываю вам снять свои рубахи, – твердым и властным голосом произнесла она.

Девицы, обученные беспрекословно повиноваться, сняли тонкие срачицы. Маша внутренне охнула от ослепительной белизны обнаженных тел. В ярком свете свечей были отчетливо видны все детали их фигур. Больше всего Машу заинтересовала та девушка, что казалась полнее. Решительным шагом она подошла к последней и уставилась на чуть свисающие книзу полные груди с коричневатыми ореолами расплывчатых сосков. Машины пальцы скользнули по груди черноволосой крестьянки. Та вздрогнула и выпрямилась. Темные соски вмиг затвердели.

– А ты прав, Роман Алексеевич, они не просто созрели. Их давно уже можно было… – она недоговорила, а смущенно хихикнула.

– Как тебя зовут? – спросила Маша у толстушки.

– Параскевья, – шепотом отвечала та.

– Ты знаешь, для чего тебя сюда привели?

– Знаю, – прыснула в кулачок крестьянка.

– И ты не боишься?

– А чего бояться?

– А и в правду, чего тебе бояться?

Маша обошла девиц сзади и потрогала их ягодицы.

– Вас когда-нибудь пороли розгами?

– В детстве було как то, – отвечала словоохотливая Параскевья.

Маша шлепнула девицу по толстому заду. А потом посмотрела на сидящего на стуле Михайлова.

– Сударь, я бы попросила вас всех своих наложниц кормить лучше. Мне нравятся вот такие формы.

Михайлов хмыкнул.

– Наклонись! – вдруг скомандовала она девице.

Та исполнила ее просьбу.

– А тебя как зовут? – обратилась она к блондинке.

– Дуняшей, – хриплым голосом отвечала вторая.

– И ты наклонись.

Блондинка тоже исполнила Машин приказ.

– Теперь обе встаньте на четвереньки, как собачки.

Девки исполнили и эту просьбу.

– Смотри, Роман Алексеевич, зад Парашки куда аппетитнее, чем у Дуньки, – она рассмеялась.

– Поднимитесь.

Девицы повиновались.

– Скажите, вы хоть раз испытывали женское наслаждение через ласки руками?

– Как это? – спросила бойкая Парашка.

– Ты сама себя трогала пальцем между ног.

– Мамка не разрешала. Сказала, что если увидит нас с сестрой за рукоблудством, то на горох поставит.

– А вы всегда такие послушные были? А ну, сядьте обе на лавки. Сейчас я научу вас испытывать наслаждение.

Девки сели на лавку.

– Раздвиньте ноги и начинайте теребить секель пальцами. Прямо при нас. И ноги шире…

Те неумело подчинились.

– Быстрее двигайте рукой.

Маша наклонялась к каждой и следила за их реакцией.

– Стойте, а теперь сядьте ближе и трите друг у друга.

Послышались первые вздохи. Дыхание девок усилилось.

– Стойте снова. Ты, Парашка ляг на лавку и раздвинь ляжки, а ты, Дуня, наклонись и лижи у нее там.

– Сильнее, а ты губы-то оттяни пальцами.

Через минуту Парашка схватилась за светлую голову подруги и с силой прижала ее к своему паху. Полное тело сжалось в конвульсии, а из груди вырвался крик и матерное слово.

– Простите… – еле ворочая языком, прошептала сладострастница.

– Прощаем, – улыбнулась Маша. – А теперь поменяйтесь местами. Теперь ты, Парашка будешь лизать у Дуньки.

Блондинка содрогнулась в сладостной разрядке еще быстрее, чем ее полная подружка. После обе сидели чуть растрепанные, смущенные и счастливые. Причастность к радости, которую нечаянно испытала их плоть, сделала их глаза блестящими и томными.

– А теперь, мои хорошие, вам придется чуточку потерпеть. Ваш барин сделает из вас настоящих женщин. Начнем с тебя, Парашка. Обопрись об лавку и встань к барину задом. Маша посмотрела на Михайлова. Он давно уже снял штаны и сидел лишь в одной рубахе. Толстый член давно стоял на изготовке.

– Машка, ты точно этого хочешь?

– Ужасно хочу… – с придыханием отвечала она. – Ты сделай все как положено. Но кончишь лишь в меня. Я буду третьей.

– Ох, и трудную ты мне задала задачу. Это же надобно сдержать себя. Ну, будь по-твоему.

Первой протяжно вскрикнула полненькая брюнетка. Маша с наслаждением смотрела за тем, как толстый член барина таранил девичью плоть. Парашка вся выгнулась от боли, и, сжав губу, заскулила. Смуглые ягодицы колыхались от резких выпадов барина.

– Остановись… – распоряжалась Мари. – Теперь Дунька.

Дунька закричала хриплым голосом. По бледным щекам закапали слезы.

– Терпи… – шептала Маша и теребила девке тугую грудь. – Не спускай в них. В меня. В меня… – шептала она.

Михайлов сжал упругие тестикулы. Он рычал от вожделения.

– Быстрее иди ко мне, – теперь он командовал Маше. – Становись рядом и поднимай свои юбки. Рядом! Скорее.

Сам он на минуту отошел в сторону и над широким тазом полил себе на член водой – ополоснул его от чужой крови. Вода в тазу стала розовой. Обе девки сидели на лавке и с интересом смотрели на то, как барин, держа Машу за длинные волосы, входил в ее скользкое и тугое нутро. Маша при этом крутила задом и стонала от наслаждения. А в конце закричала так, что стены старого флигеля снова дрогнули, потревожив крепкий сон его многочисленных пленниц.

Ближе к весне Машу затошнило прямо за завтраком. Потом несколько раз среди дня. Опытный Михайлов итак заметил, что полные груди его любовницы стали еще больше, а сама она спала дольше обычного. К обеду вдруг запросила соленой рыбы. А потом сама же от нее и отказалась.

– Радость моя, наконец-то я дождался, – рассмеялся барин.

– Чего ты ждал? – хмуро спросила Маша, с трудом подавляя тошноту.

– Да, видно, тяжелая ты у меня. Я уже, по-правде говоря, давно дивился, отчего ты так долго не беременеешь? Всё праздная ходишь…

– Как? Зачем? – она не понимала внезапной радости своего любимого. И не разделяла ее, охваченная смутным, необъяснимым и страшным предчувствием.

– Глупая! Сына мне родишь! Запишу его на свою фамилию. Вольную вам обоим дам.

– Какого сына? Я не хочу, – рассеянно обронила она. – Зачем он мне?

– Нянчиться, как с куклой будешь. Я вас любить обоих стану.

– Ой, не знаю… – протянула она и вдруг расплакалась.

– Чего ты плачешь?

– Я рожать боюсь. Моя мама от родов умерла. Кровью вся изошла, – и Маша зарыдала еще громче.

– Что ты, девочка моя, да я приглашу к тебе лучших лекарей. Будут наблюдать тебя до самых родов. И разрешишься ты как положено. Не зови беду на порог. Я прямо сейчас за городским лекарем лично съезжу. Привезу его сюда на санях.

Михайлов довольно быстро собрался и укатил в город за лекарем-немцем.

Весь разговор Маши и Михайлова слышала Анна.

– Слыхала я, понесла ты?

– Да, наверное, – с опаской отвечала ей Маша. – Роман Алексеевич доктора привезет, он скажет все точно.

– Дохтур им скажет! Да тут и к бабке ходить не надо, я итак вижу, что тяжелая ты. А я раньше слыхала, что мать твоя родами померла. Так?

– Так, – дрожащим голосом отвечала Маша.

– А есть такая примета – как у мамки, так и у дочки все станется, – пугала ее старая злыдня.

Маша от страха плакала и снова бежала в уборную – была сильная тошнота.

– А ты что, девка, думала, что с мужиком спать полгода, и пузо не полезет?

– Я забыла, что так бывает.

– А еще за умную тебя здесь держат, – ехидничала Анна. – А что теперь реветь? Слезами горю не поможешь. Жить-то тебе, почитай, месяцев семь осталось. Не более.

– Ну, может, я не умру? – тряслась от страха девушка.

– Боль будет такая, что живот даже могут вспороть. После этого редко кто выживает.

– Нет! – голосила Маша и заливалась слезами.

– Спать сладко было? – обдавая винными парами, прямо в лицо, шептала Анна. – Зато горько опосля. Ох, как горько.

Всю ночь Маша провела в слезах. Наутро протрезвевшая Анна Ивановна зашла в ее комнату.

– Хочешь вернуть все взад?

– Как это? – Маша даже приподняла взлохмаченную голову.

– Убрать из живота младенчика, будто и не было его? Будешь снова праздная ходить. Молодая, да веселая. Со своим барином любиться.

– А разве так можно?

– Все можно.

– А что я ему скажу? Куда младенчик из меня делся?

– Скажешь, что ошиблась. Мол, просто тошнило. И кровь снова пришла. Зато не помрешь родами.

– А что делать-то надо?

– Есть у меня бабка знакомая. В наших лесах живет. Травами ведает, заговоры творит. Она всем нашим девкам помогает в таких случаях. Даст настоя из травы, веником в пупке покрутит – и плод выходит. Даже на больших сроках. Никто еще не помер из баб. Всем помогла.

– А как ее найти? – безотчетно оживилась Маша.

– Хорошо, что мой братец в город уехал. У нас как раз время есть. Завтра с утра и поедем. Плохо, что снег еще не сошел. По дороге сначала на санях, а потом по лесу ногами. Валенки высокие надень.

Маша еле дождалась следующего утра. Весь день она ходила по комнате – из угла в угол и думала о предстоящей поездке: «Бабка из лесу? Не та ли это бабка, что встретилась нам тогда с Андреем, в ночь на Ивана Купалу? Полно, а было ли это все на самом деле, либо пригрезилось мне?»

Еще до рассвета Анна Ивановна и Маша выехали на санях за ворота, обнесенные высоким забором. Маша сама не заметила, как быстро промелькнуло время. Только сейчас до нее дошло, что эти полгода она провела на усадьбе барина, ни разу не выходя за ее пределы.

«Господи, я так давно не видела родного дома, – думала она. – И на могилку тети Оли надо бы сходить. Но все это потом, сейчас важнее всего решить тот вопрос, который вот уже третий день мучает меня».

Лошадью правил Тимофей. Он так и находился у Анны на побегушках. Пегая лошаденка резво бежала по снегу, таща за собой сани, в которых сидели две женщины, закутанные в тулупы. Маша грустила по дороге. Пугало неведомое.

«Это, верно, расплата за то, что я грешу с барином без венца, за то, что я с ним забыла весь свет и даже могилку тёти не навещаю. Весь мир заполонил мне он один. По сути, я его раба. А он – хозяин мой. Суровый и недобрый ко всему миру. Сильный и властный со всеми… Но я полюбила его больше жизни».

Постепенно рассвело. Дубовая рощица была позади. Дорога сузилась и пошла через густой ельник. Зеленые лапы лесных красавиц бросали сизые тени на нетронутые снега. Пока они ехали, тени делались все короче. Солнце тускло пробивалось сквозь густую пелену облаков. День обещал быть пасмурным.

– Похоже, метель скоро будет, – обернувшись, сообщил Тимофей. – К ночи морозец ударит.

– Не дрейфь, до вечера назад обернемся, – успокаивала Тимофея Анна.

– Как же! Обернемся… В прошлом-то разе твоя ведьма колдовала до самого заката. Так-то лето было. Я успел назад вертаться.

– Ну, ежели и так, то езжай сразу назад. А то правда, еще волки погрызут. А приедешь за нами завтра утром. Приедешь и стой, жди. Нам лишь бы дела наши бабские сладить. Правда, Машка? А на это у бабки обычно и дня хватает.

Маша кивнула в ответ. Но вдруг ее пробрал до самых костей непонятный холод, схожий с лихорадкой. Тело покрылось мурашками, а на голове шевельнулись волосы.

«Господи, что я делаю! – пронеслось в голове. – Я же еду дите свое убивать. Дите от любимого. Разве он мне простит такое?»

– Анна Ивановна, мы должны вернуться, – вдруг опомнилась Маша.

– Куды вернуться, когда уже полдороги проехали. Сиди, девка, спокойно. Теперь твое дело – сторона.

– Да, как же сторона? Когда вы мое дите хотите убить?

– Ты и вправду такая дура или прикидываешься? Неужто думаешь, что моему брату будет нужен твой ублюдок? У него своих пятеро, законных бегает. И шестым супруга ходит тяжелая.

Машу уколола острая игла ревности.

«Наш пострел везде поспел, – с раздражением подумала она. – Когда только умудряется детей всем мастерить?»

От обиды и ревности по щекам потекли слезы.

«А и вправду, чего это я? Кому потом мое дитя нужно будет? Он всегда будет лишь байстрюком. А если я родами помру, как мать моя, так и вовсе сиротой останется…»

– Ты забыла, что умереть можешь родами? – словно читая ее мысли, вещала ей злобная Анна.

От ее предсказаний сильно болело сердце.

– Нет, не забыла…

– Так чего голову морочишь? Тимофей, а ну, шустрее скачи.

Маша закрывала глаза и видела перед собой одну лишь кровь и себя бледную, с вздувшимся животом. Она открывала глаза – кругом был снег, белый словно саван.

Через полчаса пути лошади спешились. Анна потянулась, делано зевнула, выпрямила поясницу и слезла с саней.

– Ох, ножки мои затекли… Пошли, приехали уж. Сейчас с полверсты по снегу, а там и бабкин дом недалече. А ты, Тимоха, езжай. Завтра после рассвета тут будь.

Маша и Анна тяжело шагали по высокому снегу. Тропинка, бегущая от дороги, была заметена недавним снегопадом. В Машины валенки набивался снег, платок съехал на шею. Она сильно запыхалась от быстрой ходьбы. Когда они отошли от дороги, началась метель. Через полчаса они добрели наконец до низенькой избушки, похожей скорее на землянку, покрытую толстым слоем снега, если бы не дымок, шедший из трубы и деревянные стены, покрытые инеем. За высокими сугробами открывалась узенькая тропка. По ней женщины попали на маленький дворик. Кроме избушки во дворе стоял сарайчик и небольшая поленница. Все остальное было заметено снегом.

Метель кружила так, что даже тусклое оконце едва мелькало пред глазами.

Анна почти на ощупь подошла к окну. Машу она крепко держала за руку, словно та могла убежать. В окне показалось что-то темное. Через минуту низенькая дверь, обитая войлоком, распахнулась, выпустив наружу клубы желтого пара. И на пороге появилась сгорбленная бабка, одетая в засаленную тужурку и длинную черную юбку, подпоясанную по пояснице старым платком с кистями. На голове старухи тоже был надет платок. Старуха исподлобья посмотрела на Машу, вперив в нее черные, словно смоль, глазки. Беззубый рот растянулся в мерзкой улыбке. Маша сразу узнала эту бабку. Она не ошиблась, эта была та же самая бабка, которую они встретили с Андреем в Купальскую ночь.

Маша нерешительно остановилась на пороге.

– Здравствуй, Агафья! – подобострастно затараторила Анна. – Вот привезла тебе девку брюхатую. Надо бы помочь.

Бабка едва заметно усмехнулась и затрясла головой.

– А я знала, что вы приедете. Ворожила с утра, гости по картам выпали. Король с дамой, – бабка захихикала. – Проходите, гости дорогие.

– Король с дамой? – деланно засмеялась Анна. – Наврали, Агафья, твои карты. Две дамы к тебе пожаловали. С нуждой. Ох, и дорога трудная была, так и нужда гнала нас немалая.

– Карты мои никогда не врут, – тихо обронила бабка. – А вот помочь в нужде вашей я вряд ли смогу.

– А ты попробуй, Агафьюшка. Мы тебе хорошо заплатим. Денег не пожалеем.

Маша, с трудом подавляя страх, прошла через невысокую дверь и попала в душные сени. А из сеней прямо в горницу.

Посреди горницы стояла старая закопченная печь, в ней жарко горел огонь. Возле бревенчатой стены располагался стол. На нем высился черный чугунок – это из него валил густой желтоватый дым. По другую сторону горницы стояли широкие скамьи. Возле стен висели гирлянды сушеных грибов, пучки сухих трав и прочая колдовская дребедень. Тут же размещались полки с темными склянками, закрытые промасленными тряпками, старинные бутыли с крышками, флаконы, ступка с каменным пестом и много прочих, непонятных Машиному разуму вещей.

– Ты, тётка, пойди в мою спаленку. Отдохни там с дороги, – прошелестела бабка. – Там самовар горячий стоит. Чаю попей. А мы пока с девкой твоей залетной потолкуем. Посмотрю, могу я помочь ей али нет.

– Хорошо, хорошо… Я не стану вам мешать, – Анна зашла за ситцевую шторку, отделяющую спальню от основной горницы.

Маша так и стояла посередине комнаты, боясь сделать хоть шаг.

– Чего встала, как пень? Раздевайся и садись на скамью, возле стола, – проговорила старуха.

Маша скинула тулуп и мокрые валенки, и в одних носках прошла к бабкиному столу. Старуха выскочила в сени, потом вернулась с двумя холщовыми мешочками. Судя по запаху, там была какая-то трава. Агафья кряхтя присела рядом с Машей.

– А где же твой жених молодой, с которым в лесу-то миловалась? – спросила бабка.

– Не знаю я, где он. Не сложилось у нас… – тихо ответила Маша.

– А и слаживаться там было нечему, – усмехнулась ведьма.

– Скажите, а я точно… тяжелая?

– Точнее и быть не может… Я дам тебе сейчас травки одной выпить, ты уснешь. Коли подействует травка, то, как проснешься, выйдет плод с кровушкой, а нет – поедешь домой. Рожать, значит, будешь.

– А не у всех это выходит?

Агафья не ответила. Она встала со скамьи и подошла к чугунку, из которого до сих пор валил пар. Одной рукой она зачерпнула из него кружку вонючей жижи, пахшей каким-то болотом. Коричневые ладони с крючковатыми черными ногтями развязали тесемки у двух мешочков. Агафья покидала в кружку щепотки травы, сизые губы прошептали какое-то заклинание. У Маши снова на голове шевельнулись волосы.

– Пей! – бабка протянула девушке кружку.

Маша будто против воли взяла в руки глиняную кружку. Она долго принюхивалась к содержимому. Подавив отвращение, отпила один глоток.

– Залпом! – крикнула Агафья в самое ухо, и вместе с этим криком ударили где-то вдали невидимые колокола.

Когда Маша открыла глаза, кружка, стоявшая перед ней, была уже пуста.

– Вот и ладненько, – хихикнула старуха.

Маша захотела встать. Но неожиданно качнулись бревенчатые стены. Ее сильно замутило, и резкая боль ударила вниз живота. Маша охнула от боли и согнулась пополам. Она сделала шаг в сторону двери, но стены горницы стали не просто плыть, они принялись вращаться, словно детский волчок. И внутри этого вращения слышался громкий бабкин хохот.

Очнулась Маша, лежащей на печи. Бабка Агафья укрывала ее овечьим тулупом.

– Не надо, мне жарко, – шептала Маша и металась, словно в бреду.

– Не шуми, девка, после моего питья надо хорошенько пропотеть.

– Душно…

– Спи… Спи, спи, спи, сп-ии-ии-ии, – пронеслось вокруг Машиной головы.

И Маша заснула. Будто вдалеке она услышала шаркающие бабкины шаги, мягкий стук входной двери, и завывание вьюги за окном. А потом был сон.

Ей отчего-то снился молодой и красивый мужчина, дворянин, с русыми волнистыми волосами. Маше казалось, что она давно знает его. Знает очень хорошо. Кем он был? Кто он ей?

Этого мужчину все любили, и звали его Владимиром. Перед лицом Машеньки поплыли довольно интересные картины – вот этот мужчина сбегает по мраморной лестнице Екатерининского дворца, вот он приглашен на бал и танцует с самыми роскошными красавицами. Они все в него влюблены. Но ему не нужна ни одна из них. Вот этот юноша смеется в компании верных друзей. Он много курит и пьет дорогие вина. Он красиво говорит, и все смотрят на него с обожанием.

И вот струи Морфея несут Машу в иные дали – этот красавец гуляет по широким полям своего поместья. Сильные ноги несут его в сады и на реку. Он полон жизни и энергии. Его снова любят женщины. Мелькает множество женских ликов. Маша вздрагивает – не со всеми он бывает ласков. Много горя и слез. Видит она и то, каков он в плотских наслаждениях. Он силен, и фантазии его не имеют границ. И, наконец, среди шумной людской толпы Маша видит глаза той, что любит его больше жизни…

– Глаша… Глашенька… – шепчут Машенькины губы. – Где ты, любимая? Спаси меня.

Маша мечется в бреду. Она силится поднять голову и посмотреть на свои руки, спрятанные под тулупом. Выпросталась на свет бледная мужская рука с тонкими пальцами.

«Господи, это же не моя рука… Это рука того мужчины, что снится мне. Кто он? Откуда я так хорошо его знаю? А где мои руки? Господи, как плохо мне! Помогите!»

И снова сон несет ее в те дали, где смелым шагом идет красавец Владимир. И вот она видит, как он лежит на обнаженной девушке… Да, той, что зовут Глаша. В эти минуты мужчина приподнимает лицо, и Маша видит на его месте лицо Михайлова, своего возлюбленного барина. Она силится крикнуть ему:

– Роман Алексеевич, заберите меня отсюда. Я умираю…

Но снова уходит в липкий сон. Горла касается острый кинжал. Боль, столько боли. И кровь.

Машины руки машинально хватаются за горло. Она хрипит.

А после все тело охватывает ледяной холод.

«Где я? Отчего здесь так холодно и тесно? – думает она. – Отчего так тяжко под грузом? Что это? Земля? Надо мной земля? Где я? В гробу? Я умерла родами? Нет, мне перерезали горло… Боже, спаси меня!»

Маша проснулась. В горнице стояла тишина. Вьюга за окном успокоилась. В окно светила яркая луна. Маша посмотрела на собственные руки – они были ее, маленькие, женские руки. В голове чуть прояснилось. Тело казалось легким. Ничего не болело.

«Интересно, подействовало ли бабкино зелье?» – подумала она.

И в этот миг она почувствовала рядом с собой шевеление. Скосила глаза направо. Рядом с ней, прямо на печи, лежала бабка Агафья и хихикала. Черные, страшные глаза блестели в темноте, словно угли. Маша закричала что есть силы, но крик застыл у нее в горле.

– Не подействует мое зелье на оборотня! ОБОРОТ-НАОБОРОТ – ВЫШЛО ЗАДОМ НАПЕРЕД. СТАЛ ВОЛОДЬКА ДЕВКОЙ МАШКОЙ, НО НИКТО НЕ РАЗБЕРЕТ! МАШКА, МАШКА, ЖДИ РАСПЛАТУ, ЖДИ РАСПЛАТУ И ПРИПЛОД! – крикнула бабка.

Маша зажмурила глаза, а когда открыла, то увидела ведьму, висевшую под деревянным потолком прямо над ней, над Машей. Агафья повисела так, а после обернулась пыльной суконной спиной и, уцепившись длинными черными когтями, быстро-быстро, словно гигантская паучиха, поползла по потолку, волоча за собой лохмотья старых тряпок. А после она переместилась на бревенчатую стену. Ниже – шлепнулась на пол, на четвереньки. В таком, немыслимом виде, она выскочила за порог собственного дома. Дверь осталась распахнутой настежь, и лунный свет теперь стелился от порога до середины горницы, казавшейся такой нежилой, словно подернутой паутиной. Маша спрыгнула с печи и осмотрелась: чугунный котелок давно остыл. Машины пальцы прикоснулись к нему и чуть не прилипли. Чугунок был ледяным на ощупь. Маша заглянула внутрь – он был пустой. Кроме паутинных тенётов на столе лежал слой наметенного снега. Снег был всюду, и всюду стоял страшный холод. Казалось, что дом этот давно нежилой. Маша заглянула в соседнюю комнатку, где спала Анна Ивановна. Но и эта комната была пуста. С покрытых копотью стен и потолка свисали наросты старого мха и лохмотья толстой паутины. В ней не было даже мебели. Лишь вывернутые трухлявые доски торчали из пола, рядом валялись обломки какого-то старого, ржавого сундука. В углу, вместо образов, темнея пустыми глазницами, скалился белый череп козла.

Маша метнулась в сени. Там, как ни странно, она обнаружила собственную одежду: тулуп, валенки и теплую шаль. Девушка быстро оделась и выскочила из злополучного дома.

На улице стояла глубокая ночь, морозный воздух был чист и прозрачен. Полная луна серебрила снег. Машины ноги несли ее прочь от ведьминой обители. Куда она шла – ей было неведомо.

«Одна в лесу. Куда я пойду? А вдруг там волки? – со страхом думала она. Слезы закипали в глазах. – А где Анна? Куда делось все? Куда мне идти? Там – темный лес и стужа. Но и назад, в ведьмино логово, я вернуться не могу. Зачем я согласилась ехать сюда? Почему ослушалась Романа Алексеевича? Вот вернется он с доктором, а меня и дома нет. Глупая! Что я наделала!»

Прямо перед ней, словно столовое блюдо, открылась огромная белая поляна. Снег искрился алмазной россыпью.

– Какая красота! – невольно прошептала Маша.

Вдруг, впереди, меж деревьев, блеснул слабый огонек. Маша всмотрелась – огонек стал ярче. Она побежала по белому полю на этот свет. Добежав до конца поляны, Маша увидела какое-то строение. А огонек оказался решетчатым оконцем. Маша подошла ближе. О боже, прямо посередине леса стояла маленькая часовня. Невысокий купол был увенчан золоченым крестом, поблескивающим в свете яркой луны. Чистенькие деревянные ступеньки вели к светлой, неплотно закрытой двери. Из-за нее неслось церковное пение. Маша распахнула дверь.

Помещение часовни оказалось пустым.

«Откуда слышны голоса певчих?» – думала она.

Грозные лики святых в золоченых окладах украшали высокие беленые стены. Звук шагов тонул на мягких ковриках, расстеленных поверх деревянных половиц. Здесь было тепло и уютно. Свет шел от множества свечей, стоящих в круглых церковных подсвечниках. Впереди располагался двухрядный иконостас. Возле киота с лампадой Маша увидела священника. Он стоял к Маше спиной и истово молился. Девушку смутило его одеяние. Одет он был в сияющую золотом рясу, доходящую до самого пола. По высокому вороту бежала серебристая канва, украшенная дорогими каменьями. Маша ни разу не видела таких дорогих парчовых ряс. На голове священника возвышался белый клобук.

Девушка смутилась и сделала шаг назад. Священник нараспев читал молитву, прерываемую голосами невидимых певчих.

– Отче… – тихо позвала она.

Священник не обернулся в ответ.

– Батюшка, помогите мне, – жалобно продолжила девушка и обошла священника сбоку. Она встала рядом и принялась повторять за ним слова молитвы. Она боялась поднять на него глаза. А когда подняла, то онемела от ужаса. Под клобуком находилась белая волчья морда. Одеяние священника с шелестом фольги опало на пол, а белый волк, поджав хвост, опрометью выскочил из часовни. Вслед за ним, с криком, булькающим в горле, выскочила из часовни и Маша. Светлая поляна, залитая лунным светом, по которой минутами ранее вышагивала наша героиня, теперь была сплошь покрыта старыми могильными крестами и покосившимися каменными надгробиями. Маша оглянулась – часовня пропала, будто ее и не было. Позади черными остовами голых веток темнел ночной лес. А сама Мария стояла посредине заметенного снегом погоста. Меж могил тянулась цепочка волчьих следов. Три пары волчьих глаз метнулись в темноте между крестами. Их белые, пушистые шкуры сливались с ослепительной белизной снега.

Маша постояла секунду и свалилась в глубокий обморок.

Очнулась она по дороге, в санях. Вокруг было светло. Чистый снег искрился на солнце и слепил глаза. Рядом, закутавшись в тулуп, сидела Анна со злым выражением лица.

– Где я? – сонно спросила Маша.

– О, очухалась.

– Что со мной?

– А ничего с тобой. С чем приехала, с тем и уехала. Как было пузо набитое, так и осталось. Напугала только нас с Агафьей своим обмороком. Как заснула с вечера, так и не добудились мы тебя. Агафья сказала, чтобы мы с Тимохой забирали тебя сонную. С трудом на волокуше до саней дотащили. Чуть не надорвалась я.

– А что с ребенком?

– Рожать будешь. Вот что!

Анна снова сделала страшные глаза, пытаясь испугать Машу. Но вопреки всему, Маша почему-то протяжно вздохнула и улыбнулась, сверкнув белыми жемчугами зубов.

– Ну и рожу, – ответила она настырно. – Сыночек у меня будет.

Анна посмотрела на нее, как на полоумную, но и зависть сквозила в ее взгляде.

Вернулись они задолго до приезда барина. Михайлов воротился в имение только через день, привезя с собой кучу обновок для Машеньки, коробок конфет, разных побрякушек, лент, шляпок и даже детских игрушек. Но самое главное – он захватил с собой ученого немца – женского доктора. Немец осмотрел Машу, потрогал ей живот, груди, измерил размер таза и на ломанном русском объявил к радости Михайлова, что женщина совершенно здорова, таз широкий и, стало быть, опасаться тяжелых родов нет оснований. Еще доктор выписал рецепт успокоительных капель, сказал какие продукты лучше всего кушать, а от каких, по его мнению, стоит воздержаться. Написал свое расписание, по которому уже весной Михайлов должен был привезти Машу на повторный осмотр.

Потом они вместе обедали. Доктор оказался довольно симпатичным и добрым человеком. После его отъезда Маша вполне успокоилась. И стала жить дальше.

Она попросила Михайлова привезти ей тряпок, кружева, ниток и голубых лент. И села шить детские вещи на мальчика.

– А вдруг девка родится? – посмеиваясь, спрашивал ее Михайлов.

– Нет, Ромочка, я сердцем чувствую, что мальчик.

Михайлов как мог, оберегал свою ненаглядную Машеньку. Незаметно пролетело три месяца. На дворе стоял зеленеющий июнь. Небольшой живот Машеньки стал уже виден со стороны. Она надевала на себя свободные платья с красивыми рюшами.

В один прекрасный день Михайлов вспомнил, что им с Машенькой надо съездить в город, к доктору. Он велел приготовить карету, и обходными дорогами, не афишируя перед законной супругой свою поездку, отправился со своей ненаглядной Мари в город, нанести визит доктору.

А надо бы поведать вам, дорогие читатели, что у барина Михайлова Романа Алексеевича к этому времени родился шестой ребенок от законной супруги, Галины Дормидонтовны. На этот раз это была дочь. Михайлов окрестил девочку и остался вполне доволен. Но все его помыслы были заняты лишь пышнеющей и хорошеющей день ото дня, молодой любовницей.

После небольших душевных метаний, свой тайный сераль барин постепенно стал-таки распускать. За три месяца он успел избавиться от пятидесяти дев. И собирался со временем пристроить и многих других. Кого-то он продал на тайном невольничьем рынке, проследив за тем, чтобы новые хозяева девиц были люди приличные. А нескольким пленницам дал даже вольные, взяв с них обещание, что они будут впредь держать язык за зубами, и покинут пределы его родной губернии.

– Машка, – смеялся он. – Ты ведь точно колдунья. – После тебя все бабы мне кажутся на одно лицо.

Конечно, Михайлов чуточку лукавил. И пока Мария была в положении, он тайно-таки похаживал в подвальчик, дабы усмирить буйство своей прихотливой и голодной до утех плоти. Но делал сие без прежнего азарта, втихаря. За все это время он даже ни одну из девок толком не побил. Но, напротив, приказал Анне кормить своих «одалисок» лучше и гулять с ними чаще, дабы они не скучали, и вид имели веселый.

После посещения доктора, который уверил Михайлова в том, что беременность его пассии протекает без осложнений, влюбленные решили пройтись по модным городским магазинам. И снова были подарки, обновки, детские вещи, погремушки. Зашли они и в ювелирный салон.

– Милостивый государь мой, Роман Алексеевич, ну, куда ты меня, девку крепостную, тянешь? – лукавила Машенька, сияя от счастья – Не по чину нам носить такие украшения. – Бусы из калины – еще, куда ни шло.

– Дурочка, ты моя, – ласково журил ее Михайлов. – Как сына родишь мне, так я тебе и колечко еще куплю.

Михайлов расщедрился и подарил Машеньке дорогие сапфировые сережки в золотой оправе. Она была счастлива, как никогда.

Когда Михайлов рассчитывался за покупку, а Маша стояла чуть в стороне и мечтательно улыбалась, глядя на широкую спину своего возлюбленного, одетую в модного покроя сюртук, в лавку вошел… Андрей.

И хоть одет он был не так, как летом, а дорого, в новомодную фрачную пару и цилиндр, Маша сразу узнала его и вздрогнула. Андрей тоже узнал Машу. Его внимательный взгляд коснулся ее живота, не остались незамеченными и новые туалеты некогда бедной деревенской девушки. Перед ним стояла роскошная молодая дама, в положении. Андрей увидел возле прилавка и ее покровителя. Лицо Смирнова исказила немая усмешка. Маша смотрела на него во все глаза. Ей так хотелось спросить у него, отчего он ее обманул. Отчего не приехал, как обещал? На Машином лице застыло выражение крайней растерянности, смущения и страха. Андрей подошел к ней ближе и прошептал прямо в лицо:

– Благодарю бога, что отвел меня от вас, мадам. Вы жалкая потаскуха!

Выпалив это, он исчез за стеклянными дверями салона.

Когда Михайлов подошел к Маше, она утирала набежавшую слезу.

– Что? Что такое? Кто тебя обидел? – испуганно спросил он, обняв Марию за плечи.

– Никто, – ответила она, всхлипнув. – Поехали, Роман Алексеевич, домой.

– Конечно, едем. Ты, видно, устала.

По дороге они заехали в деревню, в которой ранее проживала Маша. Она сама настояла на этом. Михайлов скрепя сердце согласился. Плотные стены кареты скрывали путников от посторонних глаз. Маша смотрела на родные места сквозь маленькое стеклянное оконце. Они свернули на ее родную улочку.

– Машенька, может, не стоит? – спросил Михайлов с хмурым выражением лица. – Тебе, в твоем положении, нельзя волноваться.

– Нет, я должна посмотреть на свой дом, – настаивала она.

«Может, я больше его не увижу», – дурные и скорбные мысли назойливо лезли в голову. Она снова вспомнила про навязчивую опасность умереть родами.

Родная улочка показалась ей удивительно узкой и жалкой. Меньше чем за год дом посерел и, казалось, врос в землю. Она с болью увидела и то, что закрытые резные ставни заколочены досками крест-накрест.

– Зачем так? – вырвалось у нее. – Твое благородие, Роман Алексеевич, позволь я выйду? – маленькая ладонь ухватилась за ручку кареты.

По бледному лицу катились горошины слез. Он посмотрел на нее.

– Нет, сударыня, и не просите. Во-первых, нас могут увидеть вместе, а мне пересуды не нужны. Во-вторых, чего вы там не видали? Скука, да тоска… – но голос его предательски дрогнул.

– Но я там родилась. Я хочу войти в дом. Там давно не прибрано. Окна грязные, и занавески не стираны. И пол надо помыть… И где моя собачка? – ее плечи затряслись от рыдания.

– Трогай! – выглянув из кареты, приказал Михайлов кучеру.

Маша опустила лицо на ладошки и безутешно плакала.

– Вот я дурак! – ругал себя барин. – Пошел на поводу у бабы. Ну, нельзя тебе сейчас туда. Тебе нельзя волноваться. Подумай о ребенке. Прекрати плакать… Когда родишь, я разрешу тебе сюда сходить и сделать все, что захочешь. Прикажу отремонтировать дом. Собачек? Хочешь, шпица белого тебе куплю или болонку?

– Не-ее-ет, я нашу Жучку хочу…

– Будут тебе и Жучки… Этого-то добра в деревне навалом. Ну, прекрати же реветь.

Она быстро вытерла слезы и сказала решительным тоном:

– Я перестану плакать, если мы заедем на погост, на могилки моих близких и тети. А иначе, я умру! – выпалила она.

– Эх, будь по-твоему, – махнул он рукой.

Михайлов приказал кучеру ехать в сторону деревенского погоста. Ехать пришлось недолго. Карета остановилась у дороги. Маша, не спрашивая разрешения, открыла дверь и выскочила из душного салона. Она пошла, нет, почти побежала в сторону заветного холма, на котором стояли родные кресты. Возле теткиной могилы остановилась как вкопанная. На удивление теткина могила была прибрана, возле креста даже лежал букетик первоцвета. Не заброшены были и могилы отца, матери и других родственников.

«Кто же бывает тут? – думала она, перебирая в уме всех знакомых. – Не иначе как Витька Брызгалов. Больше-то некому».

– Спасибо тебе, Витенька, – прошептала она. – Век буду помнить.

Маша перекрестилась и поклонилась перед каждой могилой. Возле тёткиной остановилась дольше.

– Прости, меня тётя Оля, непутевую. Не вышло так, как ты хотела. Андрюша обманул меня и бросил, – Маша всхлипнула. – Наверное, тебе с небес все видно. Сейчас, в городе, встретила его. Так он же еще и обругал меня… Изменщик. Не стала я птичкой вольной, а осталась крепостной. Злые люди украли волную и деньги наши, – слезы снова закапали по Машиным щекам. – Тётушка, прости меня, что не приходила я к тебе все это время. Я у барина жила. Он теперь мой хозяин, и сожительствую я с ним без венца. Вот, ребеночка уже прижила. Вы там с мамой и папой помолитесь за меня, чтобы я родами не померла. Боязно мне очень…

Маша снова плакала, каялась и что-то шептала, стоя возле деревянных крестов. Один летний ветерок в тот момент разговаривал с ней. Он шевелил кусты орешника на погосте и тонкие ветки молодой березки.

– Если останусь жива, то посажу возле твоей могилы сирень и жасмин, – пообещала тётке Маша.

Она еще немного постояла возле могил, вытерла слезы и медленно поплелась к карете. Михайлов хмуро смотрел на нее и курил сигару.

Всю дорогу они молчали. А как приехали, Маша попросила оставить ее в одиночестве. Михайлов выгрузил все покупки. Все это добро он оставил в Машиной комнате, а сам ушел в свой кабинет. Там он закрылся.

Обедала Маша одна, барин не вышел к обеду.

За окном спустились сумерки, а Михайлов все курил и пил водку. Но водка отчего-то не брала его. Он, взрослый и многое повидавший мужчина, сидел в старом кресле и не мог сдержать слез. То были слезы покаяния, стыда и отчаянного голоса совести. Его настолько потрясли неподдельные страдания его маленькой возлюбленной, что он не нашел даже сил, выйти в столовую.

«Зачем так? – спросила она. – А вправду, зачем я с ней так? Неужели нельзя было иначе? Зачем Анна отравила ее тётку? Как мне смыть этот грех? Если бы Маша узнала, то никогда бы не простила меня. Что я наделал? Что!»

Он снова и снова пил. Часы пробили полночь, весь дом давно спал. Очевидно, спала и уставшая от поездки Маша. Но Михайлов все сидел в своем кабинете, мучимый жестокими приступами совести.

«А если бы тётя осталась жива, я никогда бы не сумел завлечь мою птичку в свои сети. Сети? – с сарказмом хмыкнул он. – А может, она была бы счастлива с Андреем? И все бы было ладно и по совести. Они бы венчались. Как и положено православным. Я же развратил ее… Хотя? Она… Она… сама меня желает. Каждый день. Даже в положении. И что? Разве это оправдание? Она и его бы желала, – он сжал кулаки. – Боже, как я виноват кругом. Я ведь сам надоумил Анну, избавиться от Машиной тетки. Какой грех. Впору застрелиться, черт возьми. Какой я негодяй!»

Он не спал всю ночь. Задремал лишь под утро. В полдень к нему в кабинет проскользнула Анна.

– Роман Алексеевич, братец, что с тобой? – шевелила она карминными губами, заглядывая в его опухшее с похмелья лицо. – Избавься ты от этой бабенки. Она все соки из тебя высосала.

Михайлов поднял голову, тыльная сторона ладони коснулась сухих, спекшихся губ.

– Дай рассолу. Голова трещит.

Лишь только после обеда он немного пришел в себя. Принял ванну, причесался и переодел свежую одежду. Он так и не решался зайти в комнату Маши. Лишь осведомился у прислуги, как она себя чувствует. Между ними не было никаких ссор, но Михайлов был в полном разрыве с самим собой. Анна снова навестила его. Он сидел возле окна с хмурым выражением лица.

– Тебе легче, Ромаша? – заискивающе пролепетала Анна Ивановна.

– Легче, – сухо отвечал он. – Прикажи принести горячего супа. Я перекушу и поеду. В полях работы много. Надо все объехать. Проследить за посевами. Вернусь дня через три. Может и позже. Дома надо пожить.

– Конечно, дома надо пожить. А как же? Там дочурка у тебя грудная. Жена скучает.

– Не тараторь, – перебил ее брат. – Нет тебе дела до моих детей. Не лги, старая сводня. Пока меня не будет, Машку не смей обижать. Головой за нее отвечаешь. Кормите всем самым лучшим. Если спросит, где я, скажешь, что уехал на поля.

– Батюшка мой, да когда я твою голубу обижала? Здесь все вокруг нее только и бегают.

– Вот и бегайте шибче.

– А что касаемо детей, так не стоит на меня напраслину возводить. Я деток люблю. И не виновата в том, что своих господь не дал, – она непритворно всхлипнула. – Знал бы ты, сколько раз я дите скидывала в борделе.

– Не жалобь меня, и без тебя тошно.

– Думаешь, я не хотела бы с дитем понянчиться? Все время думаю, как ловчее твоей Дормидонтовне свою помощь предложить? Я бы и младшенькую на руках поносила. И со старшенькими книжку почитала.

– Забудь! – жестко парировал Михайлов. – Тебя, да к детям? На пушечный выстрел не подпущу.

Михайлов наскоро пообедал. Анна сидела рядом и рассеянно улыбалась. Она чувствовала, что на ее голову нежданно упала гроза.

Михайлов скомкал льняную салфетку, посмотрел хмуро перед собой и произнес.

– Анна, ищи себе новое место.

– Как так, батюшка? – женщина оторопела. – А куда же я пойду? Тут у меня и комнатка своя, и сыта я, и довольна. Ты за что гонишь меня, родственницу свою?

– Ну, родственники-то мы с тобой дальние – седьмая вода на киселе. А только душно мне стало жить с тобой под одной крышей. Я скоро не гоню. Пока поживи. Но присматривай себе новое место. Денег у тебя довольно, я знаю. Я еще добавлю. Покупай где-нибудь лавку или постоялый двор и хозяйствуй на здоровье. Только от меня подальше.

– Но? – она заплакала.

– Все. Я сказал.

Надо ли говорить о том, что новое решение барина застало Анну Ивановну Гречкину врасплох. Она ходила по дому мрачнее тучи. Брат не гнал ее сию минуту. Казалось, он даже на время позабыл о своем опальном решении, ибо все его душевные помыслы были заняты одной лишь Машенькой.

Лето вовсю вступало в свои права. В саду и на полях было много работы. Барин сутками пропадал на хозяйственных работах. Он и сам не мог толком объяснить себе скоропалительного решения, относительно Анны. Он отчетливо понимал, что тогда, в отношении Машенькиной тетки, она действовала лишь по его приказу. Понимал, но ничего не мог с собой поделать. Он, как разбойник, мечтал закопать в лесу кинжал убийства – убрать с глаз долой женщину, погубившую тетку своей возлюбленной. Он понимал, что поступает несправедливо по отношению к Анне, однако, видеть ее в своем доме более не хотел.

Маша довольно быстро успокоилась после посещения сельского кладбища. Она не понимала, отчего Роман Алексеевич в тот день так и не навестил ее. Узнав, что его не будет несколько дней, она даже всплакнула и не на шутку загрустила.

Когда он вернулся, она бросилась в его объятия и долго ласкалась, словно котенок. Она целовала его губы, нос, глаза, щеки и трогательно обнимала за шею. Он сдержанно отвечал ей, едва скрывая влажные от слез глаза.

– Ты разлюбил меня? – спрашивала она и обнимала его двумя руками.

– Я не могу, увы, этого сделать… Не получается… – странно отвечал он.

Маша надувала губы и делала вид, что обиделась.

Потом она брала его за руку и прижимала к своему округлившемуся животу.

– Потрогай, он там шевелится, – она смеялась от радости.

Он долгим поцелуем целовал ее в губы.

– Роман Алексеевич, грех сказать, я даже с таким пузом тебя хочу… Да-да! Еще сильнее.

– Нам нельзя, – краснел он.

– А давай тихонечко. Не весь. А только кончик.

От ее слов у него в паху вскипала кровь.

Спустя время он таращился на нее со страхом.

«Не навредим ли мы ребенку?» – думал он, глядя на ее довольную мордаху.

– Больше не будем, пока не родишь, – в какой раз обещал он и крестился на образа.

Она блаженно улыбалась и кивала ему в ответ.

– Ромочка, отвези меня к попу.

– Зачем это?

– Я исповедаться хочу.

– Отвезу. Только в каких грехах тебе каяться? Ты чиста, как ангел, – он целовал ее в светлый лоб. – Вот мне надо бы съездить.

Надо ли говорить о том, что не смотря на всю маскировку, ненависть Анны к Маше росла день ото дня.

Со злобой воспринимался каждый шаг и звуки голоса ненавистной любовницы брата.

«Может, сообщить о ней Дормидонтовне? Пусть она опозорит любодейку и прогонит ее с порога, либо в монастырь прикажет отправить вместе с прижитым дитем. Но нет, Дормидонтовна такая дура, что либо не поверит, либо вследствие открытия всей правды, устроит нечто такое, что не принесет пользы именно ей, Анне. Но что-то надо было делать. Как избавиться от ненавистной девки, но при этом остаться самой? Одна надежда, что может, и вправду помрет эта волочайка родами».

Но «волочайка» лишь толстела и не воспринимала стрелы ненависти, посылаемые ей сестрой Михайлова.

Незаметно пролетело лето. Маша тяжело передвигалась по аллеям поместья – живот был довольно велик. Доктор предположил примерный срок родов.

– В конце сентября вы, мадам, должны разрешиться от бремени, – важно произнес он.

Михайлов заплатил немцу приличную сумму и велел неустанно находиться рядом с Машей. Кроме немца он привез в дом толковую повитуху.

Маша часто хныкала, снились дурные сны. Но иногда, между кошмаров, ей снова снился тот красивый мужчина с русыми кудрями на голове. Тот, кого она увидела во сне у старой ведьмы. Он стоял возле конторки и что-то задумчиво писал гусиным пером. Его прекрасные серые глаза смотрели вдаль. Ну, отчего ей казалось, что она знает его так хорошо? Ближе других.

В конце сентября, после небольшого завтрака, Маша вышла прогуляться в сад. Она сделала несколько шагов, как внезапно заныла поясница, а после тупая боль прорезала живот. Маша с трудом добралась до скамьи, села и огляделась. Следом за ней шла повитуха, которой было наказано, не отходить от барыни ни на шаг.

– Что, милая?

– Кажется, того… – Маша беспомощно улыбнулась. – Началось.

– Ой, девонька, идем в мою комнату. Я давно там все приготовила. Простыни, вода всегда греется. Доктор там рядом с тобой будет.

Через час у Маши начались сильные схватки. Она уже лежала в комнате повитухи. Около нее постоянно находился врач.

– Плод идет головкой, – пояснял он повитухе с сильным акцентом. – Плод крупный. Но я полагать, мы справимся. На всякий случай у меня приготовлены щипцы, инструмент для кесарии. Фот… Женщина сильная, фсе должно быть карошо.

Кто-то послал за Михайловым. Он бросил все свои дела в поле, и как был грязный, в сапогах, примчался в усадьбу, где рожала Маша.

Его не пустили к ней. Через толстые стены он слышал ее постоянные крики и плач. Это длилось почти целые сутки. Михайлов не находил себе места. Никогда он так не волновался при рождении собственных детей. Маша, измученная долгими родами, сходила с ума от постоянной, разрывающей внутренности боли.

– Терпи, милая. Ты – первородка. Многие первородки сутки маются. Второй раз быстрее родишь.

– Ой! Мамочка! – кричала Маша. – Какой там второй раз? Мне бы тут не умереть.

– Скоро я, полагаю, начнутся потуги, – волнуясь, пояснял немец. – Да, долго. Но что поделать? Это не у всех быстро бывает. Одна женщина у меня трое суток рожала.

Маша металась по подушке. В пик сильной схватки личность Машеньки растаяла, и Владимир посмотрел на этот мир собственными глазами и собственным сознанием. Он тут же вспомнил, что демон предупредил его о том, что трижды он осознает себя тем, кем является. Мужчиной. Первый раз это было в самом начале его знакомства с Машиной физиологией. И вот он осознал себя второй раз. И такой тяжелый…

«Какого черта? – подумал он. – Какая невыносимая боль! Они что, там все рехнулись?! Патрон, вызволите меня из этого идиотского сна! Я рожаю, как баба. И мне больно так…что. О, господи! Это невыносимо!!! Аа-аа-аа-аа!!!»

– А вот и головка показалась. Тужьтесь, моя дорогая, тужьтесь.

Через полчаса Маша, к которой вернулось ее, женское сознание, наконец, родила. Это был крупный и здоровый мальчик.

Радостный Михайлов был допущен к молодой маме. Она лежала с бледным, словно полотно, личиком. Лишь карие глазищи темнели на ее лице.

– Роман Алексеевич, – слабо проговорила она. – Я родила вам сына. Любите его и не обижайте, – она вздохнула и закрыла глаза.

– Маша, Машенька! – Михайлов тряс ее за руку. – Доктор, она что, умирает?

– С чего фы взяли, фаше благородие? Женщина жива. Женщина сильная. Будет жить долго и рожать много, – спокойно пояснил доктор, собирая свои железки в тугой кожаный саквояж.

Потом он тщательно мыл руки и пояснял барину:

– Рожать детей для женского организма – вполне естественная, но тяжкая работа. – Фаша Маша устала и задремала. А фы испугались.

Немец взял тонкую кисть девушки. Посчитал пульс.

– Все есть хорошо, – улыбнулся он красным лицом. – Повитуха пеленает младенца. Подумайте о кормилице. Или фаша дама будет сама кормить? Если не сама, то мне надо будет дать определенные рекомендации, чтобы не началась грудная горячка. Это, знаете ли, тоже опасная вещь.

– А я… Я и не знаю. Мы это не обсуждали с Мари, – обескуражено ответил Михайлов.

– Я сама буду сына кормить, – раздался слабый, но решительный голосок Маши.

– А вот это замечательно! – расцвел в улыбке немец. – Это, знаете ли, намного лучше – и для ребенка, и для женщины. Кормите, матушка, сами.

Прошло четыре месяца. В поместье тихо отпраздновали Рождество. Маша уже оправилась от родов и все время была занята своим любимым сыночком. Его окрестили в маленькой церквушке и назвали в честь Машиного отца – Василием. Маше помогали нянчиться две нанятые горничные.

В усадьбе произошли и другие изменения. Сразу после Машиных родов Михайлов все же распустил почти весь свой гарем. Тимофея и гром-бабу Морду, верных помощников Анны, он рассчитал и велел им убираться на все четыре стороны. Михайлов очень ждал, когда и сама Анна покинет его усадьбу.

Чужих девок он продал в соседнюю губернию, хорошему хозяину. Отдельно проследил за тем, чтобы Маша не встретилась со своими бывшими подругами, рыжеволосой Аленкой и худенькой Ириной. Его возлюбленная так и не узнала, что все это время они находились совсем рядом, в подвале барина. Мучаясь внезапным приступом непрошеной совести, он даже дал обеим девушкам денег и благословил на скорейший брак.

Возле себя он оставил лишь десять бывших наложниц. Их выпустили из тайного подвала на божий свет. Более они не были пленницами. Михайлов оставил их работать при усадьбе. Здесь всегда были нужны рабочие женские руки. Надо признаться, что оставил он у себя самых хорошеньких девушек. И когда ему было нужно, то он позволял себе уединяться с той или иной, в своем тайном подвальчике. Бывшие его пленницы шли на связь с барином охотно, не проявляя ни малейшего нежелания. Свои тайные встречи с девицами Михайлов старался не афишировать перед Машей. Он ждал, когда она окончательно придет в себя.

Надобно сказать, что спать с ней он стал уже спустя месяц после родов. Но эти встречи носили не столь страстный характер, что прежде, ибо Маша то и дело вскакивала кормить или качать ребенка.

– Потерпи, Роман Алексеевич, – шептала она жарко. – Как будет Васенька всю ночь спать спокойно, мы снова с тобой в твой подвальчик пойдем. Я так давно мечтаю, чтобы ты меня к тому креслу привязал. Помнишь?

Анна ходила по дому, словно тень. Не сбылись ее коварные планы, относительно гибели матери и младенца. Она давно собрала свои вещи и кубышку, полную денег. Анна знала, что пришло время покинуть усадьбу брата. Но все еще медлила с отъездом. На дворе стояли трескучие морозы. Она медлила еще и потому, что мечтала напоследок сделать нечто такое, что заставит Михайлова пожалеть о содеянном с ней. Она давно вынашивала план черной мести. И наконец, подвернулся вполне удобный случай.

Михайлов уезжал на три дня в город. Он искал нового нотариуса для оформления метрик своего сына. Он хотел записать мальчика на свою фамилию, и дать матери и ребенку вольную.

– Роман Алексеевич, может, ты торопишься? Это можно сделать, когда сыночку годик исполнится.

– Так-то оно так, но все же, я хотел пораньше. Мне так на душе станет спокойнее, – пояснял ей Михайлов.

Февральским морозным утром Маша проводила Михайлова в город.

Анна Ивановна тут же оделась и следом, на санях, выехала со двора. Первым делом она подалась за несколько верст в маленькую, обедневшую усадьбу барона Марьина. Ей повезло. Барон сидел в дружной компании двух своих собутыльников – одним был приснопамятный, бездарный поэт Коростылев, другим незнакомый полный господин, неопрятного вида. В комнате было накурено, и пахло вином. Весь пол был засыпан пеплом от сигар и давно не мыт. На мятой, несвежей скатерти лежала краюха хлеба, треснутое блюдо приютило внушительный хребет обглоданной рыбы. На другой тарелке лежал кусок заветренного сыра, и почерневший паштет. Каким-то неведомым путем в сей живописный натюрморт попал и колючий заморский ананас. Множество бутылок стояло среди закусок. Часть пустых сосудов, в коих днями ранее плескалось пахучее вино и холодная водка, валялось прямо под столом.

В одной руке Марьина находился бокал вина, другой он крепко держал за ухо дворового мальчишку. Тот стоял на коленях, рядом с барином, и показушно голосил. Одет мальчишка был только снизу. Странного вида голубые шаровары облегали толстые ноги мальчика. Торс его был обнажен и выглядел довольно рыхлым и упитанным.

– Ты зачем прятался от меня, щекастый Купидон? – пьяным голосом вопрошал его Марьин. – Знаешь же, что найду. Иди к себе. Вечером, чтобы сидел на месте. Я не стану искать тебя по усадьбе. Ослушаешься, выпорю.

Мальчишка шмыгал носом и потирал красное ухо.

– Погоди, возьми пряников.

Когда довольный слуга, с кучей пряников в кульке, скрылся в глубине коридора, ведущего в барские покои, Марьин, выпил вино и затянулся сигарой.

– Итак, господин Коростылев, на чем мы остановились? На вашей фанаберии, не так ли?

Коростылев сидел напротив с опущенной головой. Светлые сальные волосы закрывали его пьяное лицо. Казалось, он спит.

– Причем тут фанаберия, которой я не страдаю? – влажные и бледные губы поэта растянулись в презрительной ухмылке. – Мы обсуждали с вами господина Honoré de Balzac. Вы, барон, посмели назвать его французским выскочкой из низов, когда даже не прочли его L'Élixir de longue vie и Scènes de la vie privée. А Gobseck? – неожиданно изрек он, глядя на Марьина мутным взором заплывших глаз.

– Ну хорошо, mon cher, я обещаю, что прочту вашего Бальзака, – попыхивая сигарой, отвечал Марьин.

Третий собеседник все время молчал, переводя пьяный взгляд от одного говорящего на другого.

– Я, видите ли, Марьин, и сам поэт. Но лишен всяческих форм человеческой зависти там, где начинается истинный гений. Спросите меня, почему?

– Спрашиваю: почему? – придвинувшись ближе и сузив маленькие глазки, спросил барон.

– Да потому, что гений чист пред грязью этого тленного мира! И что Balzac изрекает в итоге? «Миром правит золото, а золотом правит ростовщик». Скажите, что может быть справедливее? Заметьте, я не говорю об эросе мастера, тонком и умном. Я не говорю о характерах и правде жизни.

Барон долгим взглядом посмотрел на своего эстетствующего визави. Потом икнул, снова затянулся сигарой и глубокомысленно изрек:

– Врете вы все, господин Коростылев.

Коростылев вскочил на ноги и схватил Марьина за грудки.

– Это я-то вру, жалкий содомит?

– От содомита слышу!

– Господа, господа, ну что вы, ей богу? – пытался разнять их третий собутыльник.

В этот самый момент слуга доложил, что приехала Анна Ивановна Гречкина. Спорщики слегка оправились от короткой потасовки. Барон поднял оторванную пуговицу, а поэт, растопырив пальцы, пытался, словно гребенкой, привести свою шевелюру в относительный порядок.

Барон с радостью принял Анну Ивановну и трижды облобызал ее в отвисшие, припудренные щеки. Коростылев обслюнявил руки Анны.

– Аннушка, милостивая государыня, как я рад вас видеть! – обрадовано молвил пьяный барон.

– И я рад! – кричал Коростылев.

– Молчи! Ты лучше оду сочини нашей Цирцее. А не жалких французиков прославляй.

– А и сочиню. Дайте подумать, – заплетающимся голосом обещал поэт, приставив длинный палец ко лбу. – Сейчас… Вот… – он сделал вид, что задумался. – Нежна, прекрасна и юна… Она, как лунный свет…нага… Нет, черт! Не то…

– Да молчи уж, Петрарка местного разлива. Не позорься! – хихикал Марьин.

– Мне просто надо чуточку поспать. Буквально полчасика. Тогда муза спустится ко мне и явит свою благосклонность, – Коростылев икнул. – Утром, господа, я буду к вашим услугам, – голова поэта склонилась в поклоне, льняные волосы опали на бледные скулы.

– Анна Ивановна, голубушка, скажите, отчего Михайлов перестал нас приглашать к себе в дом? И лето прошло без его приемов. А как славно мы чудили на Ивана Купалу. И осенью балов не давал. Я уже не говорю о Рождестве, – обиженно перечислил барон.

– Знаю, знаю. Потому и приехала к вам, господа. Передаю вам на словах извинения от нашего дорогого Романа Алексеевича.

– Как так извинения? И не сам? – крикнул Коростылев. – Мы, знаете ли, обижены. Наш милый союз приверженцев Эпикура и свободной любви распался? И нам так обидно.

– Были причины. И причины веские, судари мои, на то, что Михайлов никого не принимал.

– А сейчас что же изменилось?

– Сейчас изменится все. Барин наш, слава богу, развязался со всеми денежными делами. И теперь снова свободен. Жаждет прежних гуляний и праздников. Сегодня лично поехал в город за провиантом. Закупать припасы, деликатесы к новому балу. У нас уж и программа новая подготовлена. Восточные танцы обнаженных прелестниц. Появились новые одалиски. Ожидается грандиозный бал. А пока, в качестве маленького сюрприза, аперитива, так сказать, барин предлагает вам ночь с молодой домой. Дама спелая, недавно родила. Молоко из груди брызжет. Особый, знаете ли, изыск. В Париже мода на таких куртизанок. Многие месье любят кормящих кокоток.

У развратников загорелись глаза.

– Charmant! – побелевшими губами прошептал пьяный Коростылев.

– Безусловно charmant! Она хороша собой, полна, белокожа, нервна. Причем, Михайлов оставляет ее вам на всю ночь. Он просил вас с ней не церемониться. Чтобы живого места не осталось.

– А я? – подал голос третий мужчина, полный неопрятный господин.

– Вам, Рыбин, с нами нельзя. Вы не входите в наш тайный союз.

– Ну, почему же? – возразила Анна. – Эта девка очень виновата, и барин просил даже пятерых. Нет ли у вас товарищей?

– Насчет товарищей сейчас не могу сказать. С Хреновым я поссорился. Но втроем мы придем. А когда?

– Пожалуйте завтра, к ночи. Я проведу вас к ней в комнату и запру. Она ничего пока не подозревает. У меня только будет маленькая просьба: вы сразу должны завязать ей плотно рот.

– О, у меня есть отличный кожаный кляп.

– Превосходно! – отозвалась Анна.

– А что, дама, на самом деле, не осведомлена о своей участи?

– В том-то и дело, что нет.

– О, это будет пикантно. Очень пикантно. Я так ценю неподдельный испуг у барышень, – барон аж вспотел от волнения.

– А может, вы с нами выпьете, Анна Ивановна?

– Нет, благодарю вас, господа. У меня сегодня еще много дел. Итак, жду вас завтра. Я сама открою вам и тайно проведу в ее комнату.

– Не сомневайтесь, Анна Ивановна. Завтра к ночи мы будем у вас.

Гречкина подхватила свою шубу и покинула пьяную компанию. Уже в карете она брезгливо отерла руки батистовым платком. Дальше ее путь лежал в противоположном направлении. Она ехала к Большим овражкам. Там в теплых кибитках зимовал цыганский табор. Приблизившись к табору, Анна разыскала одну из знакомых молодых цыганок.

– Земфира, я хочу продать тебе мальчика. Русского. Он еще младенец.

– Что, милая, кто-то из твоих девок нагулял?

– Да, нагуляла одна. Кормить сама не хочет. Не нужен он ей. Мальчик хороший. Почти даром отдам.

– Приноси завтра. Земфира возьмет. Весной мы тронемся в путь. Будем ехать до самой Валахии. Если выживет, там продадим мальчика турецким купцам, в сераль. Или со своими оставим. Нам попрошайки всегда нужны.

Да, мои дорогие читатели, коварству Анны не было предела. На следующий день, к ночи, когда наша героиня, Маша Курочкина, покормила своего ненаглядного Васеньку и уложила его спать, а прислуга была отпущена в баню, Анна впустила в дом трех, чуть протрезвевших мужчин, от которых за версту несло недельным запоем. Наши недавние знакомцы даже надели для такого пикантного случая другие сюртуки и фраки, убрав те, в которых накануне пили, а поэт расчесал длинные волосы настоящим гребнем.

– Вы захватили кляп, барон? – шепотом спросила его Анна.

– А как же? Всенепременно.

– Не забудьте, что наша дама очень криклива. И кляп вам понадобится в первые же минуты.

Огромный особняк Михайлова, который с недавних пор стал родным домом его любовницы Марии, пах ванильными булками и кипяченым молоком. В нем было тихо, тепло и уютно. Редкие свечи слегка освещали полумрак огромных залов. Мягкие ковры глушили каждый шаг. Дом потихонечку засыпал в нежной дреме. Засыпала и сама Машенька. Она лежала на боку, подперев ладошками румяную щечку. Распухшие от молока груди, прикрытые лишь кружевом тонкого батиста, томились от нового желания, покормить младенца. Но ее любимый Василек пока крепко спал за шелковым пологом. Маша унеслась мечтами к своему ненаглядному Михайлову. Память подкинула ей острое воспоминание об его томительных ласках. О том, как он целовал ее набрякшие соски.

– Скорее бы ты вернулся, – прошептала она и перевернулась на спину. Рука опустилась к лобку. Маша раздвинула ноги.

В этот момент скрипнула входная дверь.

– Ольга, это ты? – тихо спросила Маша.

В ответ промолчали. Но главным было даже не это. В спальню проник странный запах. Он был чужим и совершенно диким. Пахло перегаром, мужским потом, табаком и острой, словно кинжал, опасностью.

– Кто здесь?! – прошептала Маша и потянулась за свечой.

Но кто-то больно ударил ее по руке. Впереди мелькнули чьи-то тени. Невидимые сильные руки ухватились за ноги и потянули ее на край кровати. Чья-то потная и вонючая ладонь легла Маше плотно на рот. Она дернулась всем телом и попыталась закричать. Ей сильно сжали нос. Она стала задыхаться и хватать ртом воздух. В этот момент чьи-то соленые пальцы, оцарапав губы, коснулись влажного языка. Затем в рот вошло что-то жесткое и большое. Она снова пыталась кричать, но слышалось лишь мычание.

Теперь она разглядела, что рядом с ней находятся трое незнакомых мужчин. Один из них ловко связал ей руки. Двое других стояли напротив кровати и с жадностью рассматривали заголившиеся ноги, полный живот и пушистый мысок пухлого лобка.

– Коростылев порви рубашонку, я титьки ее видеть хочу.

Раздался короткий треск рвущейся ткани, две полные груди вывалились наружу, темнея влажными от молока сосками.

– Смотри, не обманула Анна. Кормит эта сучка, – ладонь одного из них больно сжала грудь.

Маша почувствовала, как стало мокро спине. Молоко острыми струйками брызнуло в разные стороны, побежало по животу и бокам.

– Сейчас ты покормишь других мальчиков. Не дергайся, мы будем долго тебя е**ть.

Один из них раздвинул ее мягкие ноги и навалился грузным телом, другой, тот, что сидел в изголовье, холодным ртом, похожим на рот пиявки, жадно припал к груди.

В этот момент из угла комнаты раздалось кряхтение и младенческое хныканье. Маша скосила глаза. Там, за пологом, стояла Анна, у нее на руках был Машенькин сын.

Анна вышла из тени.

– Вот, дрянь. Перед тем, как сдохнуть, тебя будут долго мучить. Если они не успеют тебя прикончить, вернусь я и завершу начатое. А пока я спешу. Мне надо отвезти твоего ублюдка в цыганский табор. Когда приедет твой ненаглядный, от тебя и от твоего сыночка и духу не останется. А ему я скажу, что ты сбежала. А может, к тому времени, я и сама отсюда уеду. Но прежде я полюбуюсь на твои мучения.

Барон немного удивился, слушая непонятную речь Анны. Михайлов ведь сам разрешил им. Подарил?

Но рассуждать у него уже не было сил. Похоть немилосердно тянула его к раздвинутым и беспомощным женским ногам.

Анна решительно направилась к выходу.

И в этот момент, дорогие мои, произошло, то о чем наш незабвенный демон предупреждал Владимира накануне его странной командировки в село Михайлово. А именно – к Владимиру в третий раз вернулось его, мужское сознание, а равно с ним он приобрел и мужскую силу и быстроту реакции. Он заревел от ярости хриплым голосом.

Со стороны это выглядело настолько странно, что барон до конца своих дней с ужасом вспоминал ту картину. Маша с такой силой рванулась руками и ногами, что натянутые веревки вырвались из рук ее мучителей. Она вскочила во весь рост и пнула барона в живот. Марьин взвыл от боли и согнулся пополам. Другой рукой хрупкая на вид Машенька схватила железный подсвечник и огрела им по голове поэта Коростылева. Тот рухнул на пол замертво. От бледного виска тонкой черной струйкой поползла густая кровь. Третий визитер даже не думал сопротивляться. Однако вследствие двух коротких ударов был отправлен в долгое беспамятство. Маша вырвала изо рта ненавистный кляп и два прыжка догнала на лестнице Анну.

– Стой, ведьма! – раздался грубый мужской баритон.

Анна обернулась. Маша налетела на нее и с силой выхватила ребенка. Затем ударом ноги она столкнула Анну с лестницы. Та, ломая руки и ноги, покатилась вниз. И там застыла с удивленным выражением лица. Из пробитой головы струилась кровь.

Затем Машенька с нежностью взяла младенца и ушла в кабинет Михайлова. Там она накрепко закрыла замок и стала кормить сына. Как только младенческий ротик коснулся материнской груди, сознание Махнева Владимира Ивановича вновь растаяло, уступив место личности Марии Курочкиной.

Она слышала крики прислуги, беготню, возню. Слышала и то, как на следующий день в доме появились полицейские. Из-за метели они прибыли лишь к обеду следующего дня. Они стучались к ней в кабинет. Она решительно сообщила из-за закрытых дверей, что выйдет только тогда, когда вернется из города ее барин.

Анну, чуть живую, увезли к лекарю. А от него в уездный госпиталь Ее тело было сломано во многих местах. Не двигался и позвоночник. В компании с ней в госпиталь поехал барон Марьин и его гость Рыбин. Поэта Коростылева увезли в морг.

А теперь, дорогие мои, есть смысл на время прервать повествование этой странной во всех смыслах истории и перенестись из села Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии, назад, в вотчину незабвенного демона, по имени Виктор, того господина и вершителя судеб, кто и отправил нашего героя в столь замысловатую и длительную командировку.

Надобно сказать, что после того, как первым ушел в свой сон его любимчик Владимир, став совершенно невероятной девицей-красавицей по имени Мария, наш вездесущий архонт отправил в подобные же сны и всех остальных подопечных со своего последнего славного курса.

Каждый из них получил собственную реальность, в которой и прибывал исключительно в воспитательных целях. Виктор, как и положено бдительному наставнику, проведал каждого из своих подопечных, примерно в середине их славных «уроков». Кое-что демон исправил, а чем-то остался вполне доволен. Так или иначе, он посчитал, что уроки идут правильно, по заранее намеченному плану. А потому сам магистр решил позволить себе небольшой отпуск и улетел… в прошлое.

А именно во дворец Нерона, на длительное пиршество, посвященное фестивалю «Квинквиналия Нерония»[26]. Там наш демон имел нескучные и длительные беседы с учителем Нерона, Сенекой, обильные трапезы и возлияния. Прекраснейшие рабыни танцевали возле ложа, покрытого шкурой бенгальского тигра, где возлежал магистр со своими старыми знакомыми. Нерон и Сенека декламировали друг другу много прекрасных стихов. Демон не отставал от своих товарищей. День шел за днем, ночь сменяла ночь. Терпкое вино лилось рекой. Рабы несли к дворцу императора амфоры с красным и белым вином, пахнущим лавром, миррой, нардом или розовыми лепестками. Виктор любил пить горячий Conditum Paradoxum[27], смакуя его необычный вкус.

Гостям были поданы «прекрасный хлеб из лучшего сорта пшеничной муки, омары со спаржей, краснобородка, пойманная около Корсики или Тавромения, мурена из Сицилийского пролива, гусиная печень, «откормленная курица величиной с гуся» и дикий кабан, «что копья Мелеагра стоил бы»[28]. Это была первая половина правления сего приснопамятного императора, то время, пока он не прославился своими страшными деяниями и разгулом тирании.

Нош достопочтенный и пытливый демон бывал здесь и в иные времена, самые мрачные дни правления Нерона. Видел он и казни, и кровосмешение, и содомские игрища. Видел и то, как Нерон поджог вечный город. Но, жестокость надоедала.

Как вы поняли, мои дорогие, не смотря на всю внешнюю суровость, Виктор не был кровожадным. А потому, именно в этот раз, он прибыл в более тихий и благополучный период правления сего римского императора, и откровенно наслаждался им. За беседами летело время, а Виктор дремал, убаюканный теплыми римскими ночами, пением цикад и жаркими словами любви, срываемыми с пухлых губ прекрасных обнаженных дев. Всюду плавал аромат сандала и розового масла. Смуглые тела красавиц, утомленные ночными танцами, казались скользкими от благовоний и податливыми. А их курчавые, чуть колючие лона, влажными и жаркими. Здесь всюду славили свободу и добрую власть императора, чье правление обещало быть мудрым и достойным. Как свойственно людям ошибаться и питать надежды там, где позднее каменистая земля увлажниться от крови, и черные змеи преисподней оплетут мраморные стены, земного элизиума, Золотого дома Нерона.

Ну а пока Нерон полон сил и добрых мечтаний. Он мнит себя не просто правителем. О, нет! Он – великий артист, кифарист, музыкант и атлет. «В искусстве – наша жизнь!» – твердит он, и гром аплодисментов всюду сопровождает его. Еще не горел в великом пожаре Рим. Еще жив его друг и учитель Сенека, жива мать, и живы все те, чьи тени будут преследовать императора до самого конца его быстротечных дней.

Да, наш эстетствующий демон, как и всякий муж в расцвете сил, любил расслабиться и позабыть обо всем бренном. Он настолько вошел в этот период истории, затерянный в лабиринтах бытия, и растворился в чудной природе Penisola appenninica, а равно и в беседах с умнейшими мужами, чей прах давно поглотило прожорливое до смены поколений время, и чьи деяния переврали учебники истории, что напрочь забыл, кто он есть и откуда.

Однажды, лениво поднимаясь с палисандрового солиума, Виктор случайно услышал звон выпавшей из кармана монетки. Сонный взгляд коснулся розоватой крошки мраморной плиты. На полу, поблескивая серебряным бочком, лежал обычный русский алтын. Тот алтын, который упал к его ногам, когда за любимым учеником Владимиром закрылся пласт иного пространства, унося последнего в село Большое Михайлово.

И тут Виктор вспомнил все: кто он и откуда. И что ему непременно надо проведать своих горе-учеников. Демон вышел из зала, где пир шел своим чередом, и молодой Нерон готовил новое грандиозное представление. Вышел, не прощаясь. Его сотрапезники подумали, что он отлучился по нужде. На самом деле, зайдя в соседний зал Domus Aurea, где высокие стены, украшенные золотыми фресками искусного Фабулла, поблескивали искорками в сонмище факельного огня, демон растворился в воздухе.

Довольно быстро он пересек тугие пласты пространства и незримым гостем оказался возле Марии Курочкиной, как раз в тот момент, как она с рыданиями заперлась в кабинете своего обожаемого Михайлова Романа Алексеевича. Демон с удивлением увидел в руках Маши грудного ребенка. А вне кабинета – четырёх покалеченных людей.

– Овидий, чем вы все время заняты? – строго спрашивал Виктор, стоя на пороге комнаты своего верного слуги.

– Патрон, мы выполнили ваше последнее задание и сидим с Василием Степановичем, пьем чаек с пастилой, – с замиранием в голосе оправдывался карлик.

В глубине комнаты маячила лохматая и радостная физиономия нашего старого знакомца, обер-офицера лейб-гвардии гренадерского полка, поручика Василия Степановича Рукомойникова. Одет поручик был все также, в женский малиновый халат, натянутый поверх военного мундира.

– Овидий, скажи мне, отчего ты до сих пор не привел своего товарища в приличествующий вид?

– Так мы, право дело, собирались. Но боялись отлучиться без вашего ведома. Ждали только команды.

– А вот я даю вам, господа, команду: привести поручика в надлежащий и желательно представительный вид. Ваши услуги мне очень понадобятся, прямо сегодня.

– Сию минуту. Мы постараемся.

– Живо! Через пару часов я жду вас у себя в кабинете.

Когда раненный в ногу прусский ефрейтор увидел на поле брани в клубах утреннего тумана две странные фигуры, пришедшие со стороны леса, под Шлезвигом, он вначале подумал, что у него из-за потери крови случилась нервная горячка, или посетила галлюцинация. Он вздрогнул и протер глаза. Два дня его отряд сражался с настырными датчанами. И в этом бою Пруссия потерпела неудачу. Датчане победили, но на время отступили в сторону леса. Его маленький отряд почти целиком полег в жестокой схватке с врагом. Выжило лишь несколько человек. Они ждали помощь со стороны основных сил и бригаду санитаров.

Итак, из леса вышли две странные фигуры. Впереди, в восточном халате и красной турецкой феске, по полю ловко семенил карлик. Позади него, неровным, механическим шагом, ступал пожилой одноногий инвалид с костылем, поручик русской армии, одетый в мундир, кои носили во времена войн с Наполеоном. Правда, широкие плечи его монументальной фигуры покрывала нелепая малиновая тряпка, свисающая подобно мантии. Нечесаные русые волосы торчали в разные стороны. Эта странная парочка деловито осматривала тела убитых гвардейцев. Поручик вглядывался в мертвые юные лица, вздыхал и фыркал, сокрушенно мотая русой головой.

Если бы прусский ефрейтор знал русский язык, то он смог бы услышать совершенно нелепый диалог двух неизвестных путников.

– Смотри, Овидушка, вот у этого усача одна нога целая осталась. Может, ее?

– Ищи, где обе целые, – хмуро отзывался карлик. – Так лучше будет. Надо, чтобы одной длины были. Желательно крепкие, молодые. Высокий нужен гвардеец.

– О боже, этот-то молодец совсем мальчишка, – качал головой поручик – Овидушка, меня под Аустерлицем тогда, вот так же ранило. Руки и ноги – все в решето. Но я выжил, а этот убит. Гляди, а у того, рыжего, шрапнелью все суставы разнесло.

Поручик остановился и утер рукавом набежавшую слезу.

– Хоть и прусаки, однако, жаль. Совсем молодые еще. И чего полегли? Генералы, небось, вино пьют, а эти уже закоченели! – он махнул в отчаянии женской пухлой ручкой, украшенной перстнями.

Ефрейтор таращился на инвалида и снова протирал глаза. Ему хотелось крикнуть и спросить: кто они такие. Но от слабости он не мог не только кричать, но и говорить.

Инвалид добрался и до него.

– Гляди, вот у этого тоже одна нога целая. А вторая, кажись, ранена.

Костыль пошевелил прострелянную ногу. Ефрейтор застонал.

– О, этот живой!

– Не трогай его, Вася. Пусть лежит. Его сейчас в гошпиталь заберут. Авось оклемается.

Внезапно карлик сделал страшные глаза и грозным филином гукнул над ефрейтором. Тот с перепугу потерял сознание.

– Ну, зачем ты так с ним? Ему итак худо…

– А чего он пялится? Сейчас начал бы шпрейхать по-немецки. Помешал бы нам. Пусть в обмороке лежит. Нам торопиться надо.

– Эх, может, на кладбище надо было? – с сомнением спросил Василий Степанович.

– Ничего ты не понимаешь! На кладбищах нет такой фактуры, как на полях брани. Зачем тебе ноги и руки какого-нибудь старого еврейского портного или трубочиста? Нам нужен новенький материал.

– Нашел, Овидушка. Я, кажется, нашел. Гляди, этот совсем целехонек. Лишь в виске дырочка. А руки и ноги целые, длинные, молодые.

Овидий подлетел к мертвому гренадеру.

– Вот! Этого и берем.

Затем странная парочка подхватила убитого прусского солдата за руки и за ноги и тотчас пропала из виду. Туман рассеялся, а над полем под Шлезвигом стояла поистине мертвая тишина.

Кабинет Виктора находился на самой вершине его огромного замка, в одной из круглых башен. Большие окна, зарешеченные золотой вязью диковинного узора, похожего на знаки Соломоновой печати или каббалистическую гексаграмму с Альфой и Омегой, выходили на сторону Черного леса. Лунный свет множил на стенах контур этих таинственных символов.

Высота башни позволяла обозревать бескрайние горизонты демонических владений. Только ветра достигали этой запредельной высоты. Даже облака находились гораздо ниже этих окон. Сюда не долетали птицы, и не могли залезть самые ловкие горгульи. Подругой Виктора была вечно холодная и прекрасная Селена. Только она обливала серебряным светом золото тонкой вязи. Виктор любил смотреть на луну из окон своего кабинета. Обстановка огромной комнаты казалась чуточку аскетичной. Эшфордский чёрный мрамор покрывал высокие стены и пол. Потолка почти не было видно. Он мерцал в чернильном небе точками далеких созвездий. Виктор не стал загромождать свое логово легкомысленными виньетками и вазонами с цветами. Не было здесь и лишней мебели.

В любую погоду здесь было всегда прохладнее, чем внизу, и потому жаркое пламя огромного камина, в три человеческих роста, полыхало круглые сутки, бесконечные сутки этого царства. В этом же кабинете стоял большой письменный стол, ручной работы древнего итальянского мастера, инкрустированный слоновой костью и россыпью сапфиров и изумрудов. Рядом со столом располагался высокий римский солиум, покрытый шкурой капского льва. Это был точно такой же солиум, на котором восседал в свое время Александр Македонский.

Возле противоположной стены находился шкаф с множеством папок. В этих папках были собраны личные дела его подопечных. Шкаф этот закрывался на секретный замок. Ключи от него Виктор прятал в надежном месте. В середине кабинета, на небольшом пьедестале, выточенном из каррарского белого мрамора, стояли древние как мир часы. Эти часы имели несколько золотых циферблатов. Цифры на часах были представлены непонятными иероглифами.

Виктор восседал на своем троне, одетый на манер римского авгура, и смотрел на молодую, недавно вошедшую на небосвод луну. Ее яркий свет затоплял собой весь кабинет. Серебро лунного света освещало и красивое лицо демона, играя бликами на русых волнистых волосах. Пред ним на столе лежала черная бархатная папка. В ней на тонких листах, похожих на папирус «августовской харты»[29], убористым почерком, на арамейском языке была изложена информация о духе, которого в последней жизни звали Владимиром Махневым. Но это была не простая папка. Как только демон пролистнул несколько страниц, буквы ожили сами собой, преобразуясь в мелкие частицы неведомой материи. И эта материя живым потоком явила миру цветные и самые настоящие картины многих воплощений нашего героя. Чем дольше демон останавливал свой темный, проникающий взгляд на тексте, тем дольше увязал во множестве витков яви, прави и нави. Зрачки серых глаз озарялись вспышками новых рождений – теми мерцающими и мягкими искрами божественного света, который впервые, лишь мимолетно видит дух на этапе зачатия, и только позднее, мощные и ослепляющие потоки света при выходе из утробы матери. Первый крик, первые слова на множестве языков, первые шаги. Первое изумление, радость и горечь разочарования. Первая любовь, первые познания, мечты и первая боль. Виктор то улыбался, то хмурился. То волновался вместе со своим le favori. В эти минуты с его внешностью происходили странные метаморфозы – черты демона плавно преобразовались в черты его подопечного. За массивным столом сидела точная копия Владимира Махнева и мечтательно улыбалась.

За дверью раздался стук. Демон захлопнул папку и тряхнул головой. Вместо русых кудрей на голове появились черные, серые глаза резко потемнели. Лик Махнева растаял, а на его месте снова сидел демон по имени Виктор.

– Войдите, – тихо ответил Виктор.

Стуча каблуками, в комнату вошли двое. Первым шел карлик Овидий. На этот раз слуга демона был облачен в маленький черный фрак, сшитый на заказ, по его размеру. За ним важно шествовал высокий господин. Демон не сразу узнал в этом человеке бывшего инвалида Василия Степановича Рукомойникова. Пред очами демона предстал еще не старый мужчина, военной выправки, стройный и широкоплечий. Новенький военный мундир с золотыми эполетами и блестящие высокие сапоги сидели на нем просто великолепно. Он был аккуратно подстрижен и модно причесан.

– Ну, вот. Это совсем другое дело! – воскликнул Виктор. – Экий вы, Василий Стеанович, красавец. А то лепили что ни попадя. Женские руки, ноги…

– Эх, ваша светлость, если бы не это царство и его премудрые законы, так и ездил бы я по своей Морской на деревянной колясочке, обрубком, ни на что не годным. А сейчас, верите, патрон, танцую от счастья.

– Ну, вот и славно. Я рад за вас. Душа гренадера в райские кущи воспарила, ну а одежка его нам вполне сгодилась. Итак…

– Итак, я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие…

После этих слов демон лукаво улыбнулся и подумал: «Надо бы меньше читать русской прозы». Однако невозмутимо продолжил:

– Да, да, господа, именно за этим. Я был немного занят все последние дни. Имеет же право и начальство на свой законный отдых. Так вот. Я просмотрел новые уроки каждого из моих слушателей. У Худовой, Травина и Булкина все идет почти по плану. Ученики огребают свои шишки по-полной. Там снова слезы, разочарования, обиды, и как следствие – короткий, но бесценный опыт. Но это я перечислил лишь троих. У господина Махнева, любимчика фортуны, опять все сложилось не так, как у нормальных людей. Я определил нашего горе-ученика в тело молодой девушки. Приставил к нему жуткого развратника, имеющего гарем из наложниц в сто пятьдесят душ. Напустил всевозможной мистики, страхов и, бог знает, каких несуразностей, могущих вогнать в смятение не только юную девицу, но и даже зрелого духа, каким и является, на самом деле, господин Махнев. И что вы думаете? Там, совершенно на пустом месте, возникли такие нелепые лямуры, что гарем распущен, а тиран стал послушным и влюбленным Ромео. Как вам, господа, подобное?

Демон прошелся по кабинету, приблизился к окну и с нескрываемой любовью посмотрел на небо. Казалось, что лик Селены зацепился за саму золотую решетку. Луна светила дьявольски ярко.

– Разумеется, я даю себе отчет в том, что все эти короткие экскурсы в маленькие, искусственные воплощения чреваты непредвиденными сюрпризами, ибо, чем старше дух, тем быстрее выходит на свет его истинная природа, независимо от обстоятельств жизни и тела, данного ему во временное пользование. Однако я немного отвлекся, ибо, не смотря на сюрпризы, эксперименты будут продолжаться. Они приветствуются моим начальством, ну а ошибки… ошибки будем исправлять.

Овидий и Рукомойников оба серьезно смотрели на магистра и изредка кивали с совершенно важными минами.

Виктор подошел к столу и взял с него невесть откуда появившиеся бумаги.

– Эту бумагу я взял со стола станового пристава, в ведомстве которого находится село Большое Михайлово. Здесь отчет полицейского дознавателя. Я не стану перечитывать целиком эту полуграмотную пачкотню. Однако зачитаю вам лишь свидетельские показания госпожи Гречкиной, которая, не смотря на полученные увечья, оказалась под следствием.

– Так… – демон бегло пробежал глазами вступительные строки. – Ага! Вот… «любовница и содержанка моего брата, Михайлова Романа Алексеевича, бросилась на меня с кулаками, и силу при этом имела не женскую. Она толкнула меня с лестницы. И голосом при этом говорила мужским….» Ну, и так далее. Видите, какая дичь. А вот, что свидетельствует некий господин, по фамилии Рыбин: «… в комнату, где проживала крепостная Курочкина Мария Васильевна, каким-то образом пробрался молодой высокий мужчина. Ранее я не был с ним знаком. Именно он и избил нас троих. А потом этот мужчина куда-то пропал…» Читать все это далее, нет никакого желания. Скажу одно: в настоящий момент Мария Курочкина с младенцем, а равно и ее сожитель, господин Михайлов, взяты под стражу. Курочкиной вменяется убийство и нанесение тяжких телесных повреждений. А это, скорее всего – суд и каторга. А ее любимого Михайлова обвиняют в устройстве гарема. Официально, кроме скандала и разборок с супругой, ему ничего не грозит. Таковы наши законы. И его скоро отпустят.

– Патрон, а может, ну его? Пусть наш жеребец и далее глотнет по-полной? Пусть его в Машкиной личине отправят на каторгу. Там бы эту спелую Машку использовали по назначению каторжане. А ребенка бы отдали Михайлову. А? – мечтательно произнес Овидий.

Поручик нервно сжал кастеляну узкое плечико и тихо прошептал:

– Овидушка, ну, право, это уж слишком будет… Жалко Машку. То бишь, Владимира нашего.

– Какой же ты, ангел мой, кровожадный, – усмехнулся Виктор. – Каторга кормящей матери? Впрочем, было бы неплохо. Однако боюсь переборщить. В итоге получим вконец сломленную судьбой личность. А я, признаюсь, этого бы не хотел. У меня были иные планы на моего le favori.

Демон плюхнулся в кресло. Листочки из полицейского документа испарились сами собой.

– Итак, мои голуби. Я полагаю, что главное – вовремя остановиться. Я позвал вас, чтобы отправить в тот предел, где сейчас мается в полицейском участке наша кормящая мать и ее любовник. Кстати, они сидят в разных камерах. Вы представитесь комиссией из жандармского управления и вызволите нашего дворянина. Не позднее завтрашнего утра господин Махнев должен завершить свой урок и оказаться в собственном доме. Я приду к нему и проверю. Судьба Михайлова мне не интересна. Пусть его и дальше маринуют в полицейском участке. Он все равно откупится. Наше общество охраняет интересы состоятельных господ.

– А может, накапать становому приставу, что он не только насиловал своих девиц, но и нескольких уморил до смерти? – не унимался Овидий.

– Во-первых, нам нет дела до этого господина, а равно и той реальности, в которой он проживает. А во-вторых, по «ревизским сказкам» у него полный порядок. А в-третьих, он все равно выкрутится.

– А если рассказать о проделках его сестрицы? О том, что она и тетку Машкину уморила.

– Овидий, помилуй, ну, кому интересна какая-то старая тетка? Притом, крепостная? Угомонись. Исполняйте мой приказ без обсуждения. Вызволяйте Махнева.

– Слушаемся! – ответил за двоих поручик Рукомойников и шаркнул ногой.

Неожиданно, рядом со столом демона, прямо в воздухе, закрутилось огромное огненное колесо. По его контуру побежали кровавые мистические знаки. Эти знаки были похожи на странные иероглифы. Рядом с ними появилось изображение черепов, костей, стрел, звезд и прочей чепухи. Вся эта свистопляска кружилась ровно до тех пор, пока на месте огненного круга не появились контуры казенных серых стен полицейского участка. Послышались стуки и крики заключенных. Рука демона придержала этот просвет иной реальности. Туда со свистом рвался воздух. Другая рука схватила нерешительных слуг, Овидия и Рукомойникова, и с силой втолкнула в огненный круг. Как только оба недотепы с грохотом и криком исчезли в сером коридоре, круг перестал светиться красным, побледнели и растаяли очертания всех мистических знаков. Потом раздался хлопок, и вся конструкция свернулась в одну маленькую точку. Точка повисела с минуту в воздухе. А после с монетным звоном опала на мраморный пол кабинета. Виктор крякнул, наклонился и поднял с полу заветный алтын. Сдул с него пыль и положил в карман мантии.

Два тюремных надзирателя резались в карты и вели неспешный разговор.

– А жалко все же эту молодую бабеночку, – вздохнул толстый пожилой страж с круглым и добрым лицом.

– Чего ее, преступницу, жалеть? Говорят, она человека убила, известного поэта. И десятерых покалечила, – возразил ему тощий верзила.

– Да, ну? Брехня! Или наговоры… Откуда у нее сил-то столько? Десятерых покалечить! Она же мать кормящая, а не силач из цирка.

– Не скажи, бабы иногда очень даже сильные становятся, когда у них дите пытаются умыкнуть.

– А барин-то этот, Михайлов, как изводится. Словно коршун стены готов порушить. Вчера к нему даже доктора приводили. Капли давали. Веришь, он плачет из-за этой Машки.

– А чего бы ему не плакать? Хороша девка. И дите его, хоть и прижитое.

– Ну, так ему-то недолго здесь сидеть. Начальник сказал, что скоро выпустят. А ее по этапу, на Владимирку. Эх, в кандалах.

– Может, откупится барин за нее?

– Не думаю. Слишком много свидетельских показаний.

За поворотом длинного коридора послышались гулкие шаги.

– Кто это? – надзиратели разом бросили игру.

В тусклом свете лампы в темном коридоре появились две фигуры. Впереди шел очень низенький господин во фраке, почти карлик. На шаг от него важно ступал высокий мужчина в мундире жандармского штаб-офицера. В темноте на широких синих плечах красовались роскошные золотые эполеты.

– У нас приказ Третьего отделения, от самого Шефа жандармов, генерала-адъютанта Его Императорского Величества, князя Алексея Федоровича Орлова.

Тюремные надзиратели открыли рты и вытянулись в струнку. Карты веером разлетелись по каменному полу.

– В виду сложности представленного дела, наличии злоупотреблений, и жестокого отношения с крепостными, его исполнение взято на контроль Третьим отделением. В связи с этим нам приказано конвоировать крепостную по фамилии Курочкина в специальный штаб при корпусе жандармской экспедиции. И там она будет допрошена.

Пока оба стражника приходили в чувства, суетились и искали ключи от камеры Маши Курочкиной, Овидий успел шепнуть Николаю Степановичу:

– Эк, ты братец, хватил! Чтобы сам Шеф жандармов занимался таким пустячным делом?

– Да, не говори… Брякнул первое, что на ум пришло. Зато они лишних вопросов задавать не станут.

Дрожащими от страха руками толстый охранник открыл камеру с арестанткой. Звякнул железный засов, скрипнула деревянная толстая дверь с окошком. Бедная Машенька сидела на арестантской кровати и качала в руках сына.

– Ваше превосходительство, как прикажете, арестантку конвоировать с младенцем?

Рукомойников посмотрел в карие глаза распрекрасной Маши и малость оробел. Та ненавидящим взглядом пойманной тигрицы исподлобья рассматривала вошедших к ней в камеру мужчин. Первым очнулся Овидий.

– Зачем нам младенец? Младенца не приказывали доставлять на допрос. Отдайте его отцу. Пусть нянчится.

– Голубушка, дайте нам ребеночка. Мы за ним присмотрим, – робко попросил Машу толстый охранник.

Маша вскочила на ноги и еще крепче вцепилась в свое сокровище, ненаглядного сыночка Васеньку. Ее пальцы побелели от сжатия. Подбородок дрожал. Лицо покраснело, а прекрасные глаза заволокло слезами.

– Нет!!! – что есть мочи крикнула она. – Ребенка не отдам! Кто только тронет сына, тому горло перегрызу.

Пожилой страж перекрестился.

За толстыми тюремными стенами ее раненный крик услышал Михайлов и в бессильной злобе сжал кулаки. Так больно могла кричать только его возлюбленная. Он заново бросился на дверь.

– Откройте, ироды! Не трогайте ее! Убью всех, как выйду! Разыщу лично, всех порешу! – словно зверь кричал он на все полицейское отделение.

– Хорошо, хорошо… – испуганно молвил дипломатичный штаб-офицер жандармерии. – Если арестантка хочет, пусть следует за нами с ребенком.

Машеньку взяли за локоть и вывели из камеры в длинный коридор. Она слышала, как громко кричал и колотил в двери ее возлюбленный барин, Михайлов Роман Алексеевич. Это было последнее, что услышала Маша в этой реальности. Она, глотая слезы, успела что есть мочи ответить ему:

– Роман Алексеевич, я люблю тебя!

Как только конвой свернул вместе с ней за угол длинного тюремного коридора, вся троица и младенец растворились в воздухе, будто их и не было.

Маша чувствовала, как что-то плотное обхватило ее за руки и за ноги. В лицо дули сильные ветры, где-то в стороне лились потоком вселенские ливни, сверху полыхало пламя, летели искры. Она видела, как словно песок в воронку, утекали села и города, и оставались на их месте голые пустоши. И снова появлялась на них новая жизнь, бурным цветом полыхали роскошные сады, а после опадали желтизной сухих листьев. Люди двигались, словно муравьи. Рождались и заново уходили в землю… Ее бросало из стороны в сторону, но еще крепче женские маленькие ручки прижимали к себе самое дорогое – маленького сына. А после все пропало.

Махнев Владимир Иванович, дворянин и аристократ, проснулся в собственной постели, в царстве демона Виктора. Взгляд скользнул по толстой портьере, перешел на окно, возле которого все также стоял письменный стол с пачкой белых писчих листов и стакан с очиненными перьями. На темном небе ярким светом блистала главная спутница этого царства – величавая королева луна.

Махнев потянулся. В голове был туман.

«Что же мне снилось, господи? – подумал он. – Отчего так тревожно на душе?»

Рядом с собой, на кровати, он услышал слабое шевеление и чье-то кряхтение. Потом послышался детский плач. Владимир подскочил, словно ошпаренный.

– Васенька! – крикнул он и мгновенно вспомнил все.

Трясущиеся руки взяли младенца.

– Сейчас, сейчас, мой хороший. Мама тебя покормит, – шептал он и привычным движением прислонил младенца к груди.

Осознание глубокой катастрофы пришло в тот момент, как собственная мужская ладонь не нашла привычную женскую мягкость, а щечка младенца скользнула по волосам, растущим вокруг мужского соска. Ребенок моргнул синими глазками, губки задрожали, маленькое лицо скривилось от обиды, и он заголосил что есть мочи.

Владимир вытаращил глаза и заплакал от отчаяния вместе с младенцем.

– Так, так… Тихо! Тише! – раздался из темного угла голос демона.

Оказывается, тот давно уже сидел в комнате своего подопечного, в широком кресле, и ждал его пробуждения. Позади демона стояли наши старые знакомцы, Овидий и поручик Рукомойников, с виноватыми физиономиями и переминались с ноги на ногу.

– Вот что вы наделали! – отчитывал их Виктор. – Почему не оставили младенца с отцом? Он бы его воспитал, никуда бы не делся. А теперь вот, получите эдакий карамболь. Как вам такая конфигурация? А? Олухи! – демон вскочил и подлетел к Владимиру.

– Володя, Володя, успокойся! Ты уже не Маша. Это не твой ребенок.

– Нет, это мой ребенок, – решительным жестом Владимир прикрыл от демона младенца.

– Ну, конечно, он твой. Но он тебе здесь не нужен.

Владимир смотрел на ребенка расширенными глазами и тяжело дышал. По небритым щекам текли мутные слезы.

– Зачем вы так со мной?! – закричал он. – Он мне нужен.

– Ну как? Кто же знал-то?

– Вот, голубчики, какова цена вашего прокола! Я же велел вам привести ко мне одного Махнева. Почему я должен лицезреть здесь этого младенца?

– Патрон, простите нас. Только когда этот донжуан был в теле Машки, он вцепился в ребенка, как черт в грешную душу. Мы не смогли его у Машки вырвать, – скороговоркой оправдывался карлик.

А поручик стоял бледнее полотна.

– Всех накажу! – свирепствовал демон. – Ни один приказ не можете выполнить исправно. Распустились лентяи!

Младенец орал что есть мочи. Владимир с потемневшим от горя лицом качал его на руках.

– Так, спокойно! Сначала надо его покормить. Где хотите, в каких угодно пределах, разыщите мне кормилицу. А потом решим все остальное. Быстро!

Слуги бросились вниз по лестнице. Внизу громко хлопнула дверь.

– Махнев, ну вот скажи, отчего все люди как люди, мирно прошли свои задания и сейчас тихо и спокойно отходят от потрясений, мотают многое на ус… Но драмы-то как у тебя ни у кого же не приключилось! Что-то в прошлой жизни я за тобой подобной пылкости чувств не наблюдал. Ты же был равнодушен, словно мороженый окунь ко всяческим «любовям». Ты же никого не любил. Даже Глашу! Неужто это место так повлияло на тебя, что накопился вот такой любовный неистраченный запас энергии? А? Молчишь?

– Я не желаю с вами разговаривать, – дерзко отвечал Виктору Владимир. – Вы жестоки…

– Ну, голуба, я же все-таки демон. Говорить он со мной не желает! Заговоришь, как время придет. Все так орут, когда их внезапной смертью с любимыми разлучают. Сначала орут, а после привыкают. Хотя, я немного не о том…

Не прошло и четверти часа, как внизу раздались быстрые шаги, и в спальню к Махневу вошли трое. Овидий тащил за руку толстую бабу. А поручик ходульными шагами спешил следом.

– Вот, патрон. Нашли мы кормилицу. Она здорова и может кормить нашего малютку.

Баба с равнодушной улыбкой взяла на руки младенца и приложила его к огромной груди. Темный набрякший сосок вошел в маленький рот. Младенец протяжно вздохнул и стал с обидой сосать грудь кормилицы.

Владимир подсел рядом и ревниво наблюдал за кормлением.

– Не закрывайте ему носик, – командовал он.

– Нет! Я этого не могу слышать! Вы испортили мне лучшего мужчину. Сколько времени теперь понадобится, пока он придет в себя. Смойтесь отсюда оба. Чтобы глаза мои вас не видели.

Овидий и поручик с виноватым видом покинули спальню Владимира.

Когда сытый младенец спал, а вместе с ним задремала на кресле кормилица, демон подошел к Владимиру и положил ему руку на плечо.

– Володя, выслушай меня, пожалуйста. Мальчик у тебя получился хороший. Но его мы отдадим отцу.

– Не отдам! – буркнул Махнев. – Его отец сидит сейчас в тюрьме.

– Его скоро выпустят, поверь. Ему скажут, что Маша Курочкина сбежала, а младенца оставила.

– Маша никуда бы не сбежала! – глотая слезы, отвечал Махнев. – Маша любит своего барина.

Внезапно Владимир соскочил с кровати и бросился к демону в ноги.

– Отпусти! Прошу тебя! Отпусти меня в тело Марии. Хоть немного еще там поживу. Сына на ноги поставлю. Какая тебе разница, сколько времени пройдет? Все равно оно у тебя здесь стоит. Отпусти, люблю я Михайлова так, что сил нет! Скажут, на каторгу за ним идти надо – босиком побегу! Отпусти!

– Ты сам-то слышишь, какую дичь сейчас несешь? Ты же мужик! Ну, побыл ради урока в теле бабы. Это же только эксперимент. Относись к нему легче.

– Не могу!

– Сможешь!

– Я руки на себя наложу!

– Да? – демон насмешливо приподнял бровь. – Это будет забавно. Ну, попробуй. Вдруг получится?

– Гад!

– Ты много себе позволяешь. Я это терплю, лишь полагая то, что ты, мой le favori, сейчас болен и не в себе.

– Отпусти! Прошу тебя…

– Послушай. В виде исключения я расскажу тебе о будущем этого славного мальчика. Михайлов вырастит его. Он будет любить его больше всех своих детей. Супруга Михайлова, Галина Дормидонтовна, примет его и тоже полюбит как родного. Она женщина добрая. Васенька твой вырастет, будет здоровым и красивым. Выучится на агронома. Станет помогать отцу. Женится, будет у него хорошая жена, куча ребятишек. Короче, рутина и счастья полный воз. Зачем тебе оно? Приди в себя!

Владимир молчал, глядя в окно.

– Хочешь, я еще тебя порадую?

Виктор полез за шкаф и вытащил на свет свою картину с летним зеленым пейзажем и белой резной беседкой на холме. Темным рукавом он отер с нее пыль.

– Помнишь свое путешествие в эту картину и славную женщину по имени Грабова Елена Николаевна? С ней-то ты был мужиком! Ну! Гляди!

Виктор сунул Владимиру под нос пейзаж. Женщина на картине все также стояла в беседке, одетая в легкое розовое платье. Взгляд Владимира утонул в нарисованном полотне. Ему показалось, что его глаза оказались в двух шагах от трепетной Елены. Но женщина стояла не одна. Рядом с ней топтался маленький мальчик, лет двух или трех. Мальчик был крепенький, с кудрявой русой головой и сильным телом. Одет малыш был в синий морской костюмчик. Он подпрыгивал и тянул маму за руку, гулять.

– Ну, как тебе? Это тоже твой сын, – улыбаясь, известил демон.

– Но как? Я же неживой сейчас. Как такое вообще возможно?

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам! – усмехнулся Виктор. – Возможно, мой друг. Просто во вселенной господь зажег две души, а наличие твоего семени – дело второстепенное. Ты был тогда в теле, вот и получился плод любви. И у Маши твоей тоже. Запомни Володя, мы живы всегда. Только иногда у нас отсутствует одежка.

– А как же ее супруг? Он думает, что мальчик от него? – уже спокойнее спросил Владимир. Его глаза теперь снова были в комнате. А рисунок на холсте казался лишь рисунком.

– А, этот душегуб и ревнивец? – усмехнулся демон. – Ты знаешь, он ведь был бесплоден, но вовсе не так глуп. Когда увидел, что жена его забеременела, то все прошедшее он посчитал даром божьим и перестал держать злость на тебя и свою неверную супругу. Он окружил ее двойной заботой. А мальчика просто обожает. Этого карапуза, настырная и своенравная Елена Николаевна, назвала-таки в честь тебя – Владимиром. Видишь, какая отчаянная женщина. Мальчик получился твоим полным тезкой – Владимиром Ивановичем. Только фамилия его – Грабов. Мальчишка вырастет и станет военным. Все у него будет славно. Дослужится до генеральского мундира.

Демон с улыбкой и нежностью посмотрел еще раз на картину и засунул ее за шкаф.

– А знаешь, эта Елена, будучи еще беременной, пыталась втайне разыскать тебя. Она приезжала в Нижегородскую губернию, но там ей сообщили, что тебя давно нет в живых. Она подумала, что сие какое-то недоразумение. Поплакала, поискала. Как и Глаша, нашла твою могилку. Навестила, но не поверила в ее подлинность. И подалась назад, к мужу. Ты видишь, мой Альфа, как тебя обожает противоположный пол во всех твоих ипостасях. А потому – прими это как счастье и спокойно отдай и этого младенца родному отцу.

Владимир молча посмотрел в глаза Виктору. Потом его взгляд коснулся спящего Васеньки. И менее решительно, просительным тоном, он твердо повторил:

– Виктор, отпустите меня к Михайлову. Я хочу быть женщиной… Я люблю его больше жизни!

– Тьфу, слушать тошно, – демон плюнул и разразился матерной бранью. – Я тут перед ним распинаюсь, а он… Володя, ты сейчас поспишь, а как проснешься, все изменится.

Словно ворон, демон подлетел к Владимиру и легонько провел узкой ладонью по его глазам. Владимир обмяк и свалился на кровать, глубокий сон смежил его красные от слез глаза. Демон подхватил спящего младенца на руки. Поднес его ближе к окну, под лучи своей старой подруги, Селены. Малыш крепко спал, причмокивая во сне маленьким ртом. Виктор с улыбкой полюбовался мальчиком, вздохнул и тихонечко поцеловал его в лоб. Затем, аккуратно придерживая младенца, он влез в картину и исчез в темном лабиринте, уходящем в неведомую даль.

Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. 1850 г.

Михайлова Романа Алексеевича отпустили из полицейского участка ровно через два дня после конвоирования его возлюбленной, Маши Курочкиной, двумя жандармскими офицерами. Один из офицеров в этот же день вернул в участок младенца, путано объяснив, что преступница сбежала по дороге, оставив жандармам младенца. И что для поиска ее задействованы все силы. Однако пока она до сих пор не найдена. Ребенка принесли в камеру к отцу, а на следующее утро и вовсе отпустили, ибо младенец истошно голосил. Хотел есть. А следователь не нашел никакого состава преступления в действиях Михайлова. Обескураженный Роман Алексеевич, не зная что ему делать далее и горюя о Маше, не придумал ничего лучше, как поехать домой, в свое имение, и сдаться на милость своей доброй супруге. В душе он сильно надеялся, что Маша где-то прячется, и в скором времени объявится. Но сын кричал так громко, что у бедного папаши не осталось иного выхода, как отвезти мальчика к своей кормящей жене.

По приезду домой он не стал ходить вокруг и около и поведал все Галине Дормидонтовне начистоту.

– Ребенок мой. Можешь ругать меня, старого кобеля. Однако мальчика сбереги. Он мне дорог. Как родного запишу. Фамилию свою дам. Воспитаем…

Галина Дормидонтовна минут десять ошеломленно молчала и хлопала белесыми ресницами.

Под резкостью Михайлов скрывал свое жуткое волнение, он все время отводил от жены взгляд. Потом осмелился посмотреть на нее прямо. В его глазах читалась такая боль и раскаяние, что супруга раздумала даже возражать.

– Я виноват пред тобою, Галя. Но не казни. Полюби его, как своего. Прошу тебя.

– А где же его мать? – тихо спросила она.

«Эх, кабы я знал, где его мать? – с горечью подумал он. – Я бы все свое состояние отдал тому, кто мне ее найдет».

Но вслух произнес иное:

– Она сбежала. Я сильно устал за эти дни. Я был в тюрьме.

– Как? А я думала, что ты уехал по делам.

– Нет, дорогая. Меня арестовали. Потом разобрались, что зря. После как-нибудь все расскажу. Вели мне баню натопить. Я грязный весь. Только из камеры.

– Да, как же так? – всплеснула руками сердобольная Галина.

– А вот так.

– А где Анна, сестра твоя?

– О ней забудь. Она плохая женщина.

– А ты знаешь, Ромаша, я это всегда чувствовала. Бог с ней, – она перекрестилась и подошла к мальчику.

– Какой красивый… На тебя похож, – сказала она с улыбкой.

– Галя, ты святая женщина! Прости меня за все! – Михайлов обнял полные плечи супруги и зарыдал.

Он сам не понимал, отчего плачет. Его слезы скорее относились к утерянной любви. Но слабая надежда грела его сердце.

«Может, полицейский обманул, и Маша где-то спряталась, – рассудил он. – Я приеду в наш дом и обнаружу ее там».

На этом он и успокоился.

– Ромаша, как зовут мальчика? – раздался рядом голос Галины.

– Его зовут Васей. Василием.

– Хорошее имя.

Галина взяла младенца и прижала к пышной жаркой груди.

– Пойду, покормлю его…

Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья. Начало марта 1850 г.

На следующий день Михайлов поехал на санях в свою тайную обитель. Не смотря на отсутствие хозяев, прислуга поддерживала в усадьбе должный порядок. Все дорожки, ведущие к дому, были расчищены от снега. Солнце искрилось на высоких белых сугробах и тяжелых еловых лапах. Михайлов с надеждой посмотрел на окна Машенькиной комнаты. Как он надеялся увидеть там знакомее лицо, распахнутые карие глазищи… Но, увы, плотные шторы оставались неподвижны.

Он взошел на чистые каменные ступеньки, рука ухватилась за ручку тяжелой двери. Дверь распахнулась. В доме было натоплено и чисто. Роману Алексеевичу даже показалось, что в вестибюле и на лестницах до сих пор пахнет кипяченым молоком.

– Мы все отмыли здесь и наверху… от крови, – услышал он в стороне голос горничной.

Михайлов в ответ лишь кивнул.

Он быстро вбежал по лестнице, ведущей на второй этаж, и направился прямиком в Машенькину комнату.

Дверь была прикрыта, но неплотно. Сердце рвалось из груди.

«Сейчас я войду, а она сидит на кровати и ждет меня или спит, как котенок. Она протянет ко мне руки и бросится на шею».

Он распахнул светлую дверь. Комната была пуста. Абрикосовый свет струился от плотно закрытых портьер, делая обстановку мягкой и уютной. В комнате тоже было чисто. Отмыт паркет, на толстом ковре отсутствовали пятна крови. Кровать аккуратно застелена. И здесь так остро пахло Машей и младенцем. Михайлов по привычке метнулся за полог, к детской кроватке. Она тоже оказалась прибранной. Рядом на комоде лежали Васенькины погремушки, плюшевый мишка и стопка ситцевых пеленок. На стуле висел теплый Машин платок. Михайлов подошел к шкафу и распахнул створки. Все Машины наряды оказались на месте. Он уткнулся лицом в ее шелковые и батистовые платья и зарыдал, мучительно сжимая руками рот.

Через полчаса он подозвал к себе одну из горничных.

– Скажи, Маша так и не появилась здесь?

– Мария Васильевна? Нет, – удивленно отвечала женщина. – Так говорили, шо она в тюрьме и на каторгу пойдет? – спросила горничная и тут же осеклась.

Михайлов посмотрел на нее таким злобным взглядом, что она сильно пожалела о сказанном.

– Пошла вон отсюда! – крикнул он.

После барин заперся в своем кабинете и пил там целую неделю. Прислуга, состоящая из десятка его бывших наложниц, не смела тревожить своего хозяина. Каждое утро он выходил на улицу, и, пошатываясь, шел к высоким воротам. Он заранее приказал не закрывать их и держать все время открытыми. Пьяные, слезящиеся глаза неотрывно смотрели на дорогу. На ней отсутствовали чьи-либо следы. Снег вовсю таял, началась весенняя капель.

«Неужто она сбежала к своему бывшему, Андрею? – думал он в страшном смятении. – Да нет, не должна. Крикнула на весь участок, что любит меня. А может, ее жандармы запытали? Да она не выдержала пыток и померла? Сволочи! Как я вас всех ненавижу!»

Спустя неделю, ночью, в приступе жестокой злобы, он спустился в свой знаменитый подвал и порушил там все комнаты. В ярости он ломал бывшие атрибуты своих плотских забав. Собирал в узлы плетки, ломал лакированные стеки. Разломал он и кресло, на котором когда-то восседала его шалая возлюбленная с раздвинутыми в стороны, прекрасными босыми ногами. Затем он выволок все это добро на улицу, облил керосином и поджег.

Сонные бабы, его бывшие любовницы, с сожалением смотрели в окна и видели, как огромный костер пожирает предметы былой страсти. Кто-то из них даже всплакнул:

– Пропал наш барин…

– Ой, девки, и не говорите. Он даже состарился и поседел за эти дни. А все она, Машка!

– Из-за этой каторжанки и у нас вся жизнь по боку.

Через несколько дней барин протрезвел и поехал назад, к жене. Но больше всего ему хотелось заново увидеть своего Васеньку.

Когда он зашел в детскую, его супруга кормила из ложечки маленькую дочку и розовощекого Васеньку. Малыш улыбался беззубым ртом и вовсю гулил. Счастливая Галина Дормидонтовна гладила обоих младенцев и целовала им по очереди ручки и ножки.

Через пару недель, почти в самую распутицу и грязь, Михайлов снова поехал во вторую усадьбу. В этот раз он дал распоряжение оставшимся девкам покинуть этот дом. Наказав им строго настрого молчать обо всем былом. Кого-то он перевел на хозяйство, других распустил по домам.

Вместе со своим приказчиком Никифором он обошел весь дом, спрятал подальше свечи, потушил печи, заставив Никифора вынуть из них золу. Плотно забил гвоздями все окна, закрыв их предварительно ставнями. Лишь в одной комнате он не закрыл ставней. Это была Машина комната. В доме он приказал ничего не трогать, оставить все как есть, и запер его на ключ.

В июне, тихим вечером, он снова посетил свою тайную обитель. Густая трава разрослась и залезла на некогда чистые, покрытые мраморной крошкой, извилистые дорожки парка. Михайлов прошел по саду, свернул к озеру. Смахнув рукой пыль, сел на скамью. Здесь стояла пронзительная тишина, лишь квакали лягушки, и соловьи в саду завели свои пронзительные трели. Сухими глазами Михайлов смотрел на все вокруг. Он всматривался в блеск воды. Белые кувшинки неподвижно плавали на поверхности пруда. Ему казалось, что позади себя он слышит тихие шаги и шорох шелковой юбки. Ему казалось, вот сейчас она подойдет сзади и положит маленькие горячие ладони на его плечи.

Когда легкие сумерки опустились на землю, он медленно, словно старик, поднялся со скамьи и пошел в сторону дома. Ключом отпер дверь. В нас ударил спертый и душный запах нежилого дома. Также медленно Михайлов поднялся по ступеням и оказался возле комнаты Маши. Он остановился, не решаясь войти. И также, как в первый раз, забухало в груди тяжелое сердце. Рука толкнула дверь. Здесь, как и тогда, струился сквозь шторы вечерний абрикосовый свет, заполняя комнату карамельной теплотой. Сухость и пыль выветрили большую часть запахов в доме. Но именно эта комната все также пахла его незабвенной возлюбленной. Он медленно подошел к кровати и упал лицом на Машину подушку.

Михайлов не заметил, как уснул. Всю ночь ему снились кошмары. То снилась та Купальская ночь, костры на берегу реки, и его Маша в объятиях Андрея. Маша смеялась, блистая в темноте жемчугом зубов, и обнимала своего парня за шею. Страстно и ласково. А ее голову украшал венок из полевых цветов. То снилось ему, что он продирается сквозь заросли густых деревьев и видит девушку, привязанную к березе. Он вспомнил, как ее звали. Алевтина! Он пытается кричать:

– Не трогайте ее, черти! Развяжите…

Но пьяная толпа не слушает его. Они стегают и стегают нежное белое тело. На землю струйками течет кровь. Михайлов в ужасе закрывает глаза. А когда открывает, то видит возле избитой Алевтины трех белых волков. Острые морды направлены в сторону девушки. Один из волков задрал голову к небу и протяжно взвыл. Другой волк, наклонившись к земле, лизал испачканную и влажную женскую ногу, третий уткнулся холодным носом в тонкую белую ладонь.

– Господи, откуда здесь волки? – хрипит Михайлов во сне.

Он мечется по подушке, словно в горячке. На месте Алевтины он видит Машу. Это ее стегает мерзкая толпа пьяных гостей. Маша смотрит на него молящим взором. Ее крик переходит из сна в реальность. Где-то, в глубине огромного дома, хлопает дверь. Он вскакивает и бежит по ступеням вниз, в надежде увидеть на пороге ее, Машу. Но внизу видит иное – множество мужчин во фраках вальсируют с обнаженными женщинами. А его бедная Маша стоит посередине зала. В одной тоненькой рубашке. И смотрит на этот дикий бал. Михайлов кричит ее имя. Поворот головы. И вот она рядом. Их губы сливаются в страстном поцелуе. Русые волосы струятся по его рукам, он вдыхает их аромат…

На рассвете он открыл глаза и на соседней подушке обнаружил длинный золотистый волос.

– Ну, хватит… – прошептал он.

На следующий день он велел Никифору забить дверь досками крест-накрест. А на высокие ворота повесить чугунный замок. За всю оставшуюся жизнь Роман Алексеевич более не решался войти в ворота своей второй усадьбы. И всем остальным, включая своих детей и супругу, он запретил даже приближаться к дальнему лесу, в котором стоял старый, заброшенный дом. С годами чертополох и крапива в человеческий рост закрыли все подступы к усадьбе. Разрослись там и садовые деревья. Озеро покрылось зеленой тиной и стало болотом.

Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. 1875 г.

Прошло двадцать пять лет. Высокий молодой мужчина, с правильными, приятными чертами аристократического лица, русыми волнистыми волосами и карими глазами, сидел в гостиной рядом с пожилой, грузной дамой в домашнем платье и чепце.

– Маменька, – обращался он к ней чистым приятным баритоном.

– Что, Васенька, что мой хороший? – подслеповатые глаза женщины слезились, но даже сквозь слезы горел огонь материнской любви к сыну.

Старшие сыновья давно разлетелись по имперским городам и весям, дочери вышли замуж и тоже нарожали детей. И только самый младший, Василий, до сих пор жил в родительском доме.

– Маменька, уже год, как мы схоронили отца. Я сейчас делаю ревизию всех наших полей, лесных заказов и всего имущества, нажитого отцом.

– Да, мой хороший, – мать закивала головой. – Ты правильно делаешь, сынок. Папа твой во всем любил порядок.

– Мама, я взял все амбарные книги. Все изучаю, делаю инвентаризацию. Смотрю, сколько наделов у нас в крестьянской аренде. Скоро надо проводить новое межевание. И знаешь, я что давно хотел спросить…

– Да?

– Что за заброшенный дом стоит, за высоким сосновым забором, четыре версты отсюда? Ты не знаешь?

– Это старая усадьба. В ней никто никогда не жил, – отвечала мать. – Там, по-моему, жили родители Романа Алексеевича или его троюродная сестра. Я запамятовала, как ее звали…

– А вы, маменька, разве ни разу там не были?

– Нет, Васенька. Твой отец меня туда ни разу не возил. Говорил, что дом требует ремонта, что там весь пол прогнил. И это, мол, опасно. Я только помню, что по молодости он часто пропадал там. Что-то все строил, ремонтировал. А потом снова забросил.

– Это не похоже на папу, – пожал плечами мужчина. – Он бы не бросил вот так запросто огромный дом.

– Ну, не знаю, Вася… Нам ведь и этого дома вполне хватало.

– Хватало, конечно. Но я до восемнадцати лет совсем не знал, что в той части дубового леса стоит еще один, старый дом.

– А и немудрено. Отец всем запретил туда ходить. А вот почему, я толком ничего не знаю.

– Маменька, думаю, что отец бы простил меня нынче за ослушание. Но на днях я намерен ехать в ту сторону и пробраться-таки к старому дому.

– Будь осторожен, Васенька.

– Почему?

– Там такая глушь. Вдруг волки?

– Да ну, – рассмеялся сын. – Откуда им тут взяться?

На следующее утро вместе с приказчиком Степаном (Никифора давно не было в живых) и тремя работниками, Василий Романович отправился в сторону старой усадьбы. Дорога к дому отсутствовала – вплоть до забора все поросло густым, смешанным лесом. Работникам пришлось крепко попотеть, прежде чем вся компания добралась до потемневших ворот. Приказчик сбил топором крепкий чугунный замок. Ворота со скрипом распахнулись. Самого дома не было видно из-за густых зарослей. Прошла почти неделя, прежде чем работники с топорами и косами прочистили дорогу к старому дому с облупившимися стенами. Работники постарались на славу и даже подмели часть садовых дорожек. Неожиданно за садом открылось небольшое озерцо, больше смахивающее на болото и со всех сторон заросшее осокой и камышом. В речных заводях до сих пор гнездилось множество жирных уток.

Работники еле отодрали доски от двери. Казалось, что дерево срослось меж собой. Ржавые гвозди плохо поддавались, рыжие петли не желали двигаться. Кое-как дверь со скрипом отворилась. Василий Романович первым вошел в вестибюль огромного дома. Странным было то, что время не тронуло его внутреннее убранство. Здесь все застыло в том же виде, каком оставил его Михайлов четверть века тому назад. Только слой пыли покрывал персидские ковры и мраморные лестницы.

– Ого! – присвистнул Василий. – Вот это сюрпризы.

Прошел весь день, а Василий Михайлов так и не обследовал все многочисленные комнаты старого особняка. Больше всего его заинтересовал старый отцовский кабинет и роскошная библиотека, состоящая из тысячи старинных фолиантов. Была здесь и коллекция холодного и огнестрельного оружия, множество писем, бумаг, альбомов с рисунками. Жизнь отца открылась ему с совершенно неизвестной доселе стороны. Василий ходил по темным, гулким коридорам, заглядывая то в одну, то в другую комнату.

И вдруг, на втором этаже, возле одной из комнат, отчего-то сильнее обычного забилось его молодое сердце. Ему на секунду показалось, что он уже бывал здесь ранее. Но вот когда? Рука толкнула невысокую светлую дверь. Это была спальня. Абрикосовый свет шел из-за плотных портьер. Рядом с чуть примятой кроватью Василий увидел детскую колыбель. На стуле висел женский платок. Взгляд заскользил в сторону комода. На нем лежали детские игрушки.

«Но чье это все? Здесь жили младенец и женщина. Кто эти люди? И причем здесь отец?»

Сильное волнение не оставляло его. Василий присел на кровать. И словно вспышки неясной полуяви, он почувствовал мягкие женские руки, крепко сжимающие его в объятиях. Теплое дыхание, мягкость золотых волос и карие глаза. Мама?

Он сидел и сидел в этой комнате, не в силах сделать ни единого шага. Пальцы сжимали в руках детскую погремушку.

– Отец, как жаль, что ты ушел, не раскрыв мне своей тайны… – прошептал Василий.

Когда, ближе к вечеру, он спустился вниз и пошел по дорожке к повозке с лошадьми, то меж густых зарослей заброшенного сада, уходящего в густой ельник, он увидел белые тени. Василий присмотрелся: на небольшом пригорке стояли три огромных белых волка и внимательно смотрели на него.

Отчего-то молодой Михайлов не испугался их. Ему показалось, что однажды эта мохнатая троица уже снилась ему…

Дорогие мои, придется нам оставить замечательного молодого мужчину, по имени Василий, и перенестись в царство уже знакомого нам демона, по имени Виктор.

Его любимчик, Махнев Владимир Иванович, проснулся после долго сна. За окном тлело тусклое утро местного дня. Владимир пошарил возле себя рукой. Кровать была пуста. В доме стояла оглушительная тишина. Такая, что он заткнул уши и закричал что есть силы.

– Ну, что ты снова орешь? – раздался рядом голос патрона.

Владимир закрыл рот и хмуро уставился в окно.

– Я не желаю ни с кем общаться, – заявил он.

– Ну, милый мой, я тебе здесь не паж и не кухарка, чтобы ты вот так, запросто, мог мне дерзить!

– Куда Васеньку моего умыкнули?

– Как и обещал, в целости и сохранности, младенец доставлен отцу.

– А он? Как он?

– Кто, друг мой?

– Роман Алексеевич.

– Жив и здоров. Нянчит вместе с супругой Васеньку.

Услышав это, Владимир снова отвернулся к стене и натянул на голову одеяло. Виктор подошел к нему и присел на край кровати. Рука демона легла на плечо Махнева.

– Я буду несправедлив, если умолчу о главном: конечно, Михайлов очень страдает. Он искал Машу всюду. Ходит в тот дом и там грустит. Смотреть на то совершенно невыносимо. Открою тебе тайну – до самой смерти он не забудет Марии Курочкиной. В его случае гадость состоит в том, что и после смерти он ее не встретит, на что так сильно надеется его душа.

Владимир скинул с головы одеяло и с болью посмотрел на магистра.

– Отпустите, а? Я хоть обниму его на прощание.

– Il est impossible…

– Ну и ладно! – буркнул в ответ Владимир. – Могу я теперь полежать спокойно? Я сыграл в вашем иезуитском спектакле. Сыграл, словно жалкая марионетка. Надеюсь, вы довольны? Получили удовольствие от моих мучений?

– Ты знаешь, дрогой, если честно, то я не вполне доволен.

– А что так? Мало слез и фиглярства?

– Ты не прав. Я даже бы сказал, что урок сей оказался очень уж суровым для тебя. И это стало неожиданностью. На какое-то время я позволил себе отлучиться и слетать в гости к старому другу. И в этот самый момент наша игра получила совсем иной оборот. Кто бы знал, что ты влюбишься в этого негодяя!

– Он не был негодяем. Люди меняются.

– Ах, да. Он был ангелом, особенно когда стегал своих крепостных и насиловал девиц. И кстати, ты далеко не все о нем знаешь. Маша Курочкина, в твоем исполнении, не смотря на незаурядность душевных качеств и природный ум, все-таки была наивная девица.

– С чего это?

– А с того, что многие вещи от нее так и остались навсегда закрыты.

– Что, например?

– А то, что Машенькина тетушка была отравлена Анной, с молчаливого согласия твоего незабвенного барина. Таким образом, он расчистил к тебе дорогу. Следующим его гадким поступком было то, что по его приказу была украдена и сожжена Машенькина вольная. А после он наплел Андрею, что давно спит с Машенькой. И парень, кстати, неплохой, вынужден был отступиться. Тебе мало всего этого? Где же были твои глаза и интуиция? Я скажу больше: Михайлов жестоко высек и изнасиловал твоих подруг: Алену и Иринку. Снова мало?

– Я не верю вам, – у Владимира затряслись губы, он побледнел еще сильнее. – Не верю ни единому слову! Оставьте меня…

– Ну, конечно, что еще можно от тебя ждать? Своему патрону ты не веришь, а Михайлову поверил. Или любовь и страсть оправдывают любые злодеяния? Ты мне задал новый парадокс, мой le favori. Об этом надо бы поразмыслить много глубже на досуге. Хоть диссертацию на твою тему пиши. Назовем ее так: «Любовь Машки к Михайлову, и любовь Глашки к Махневу, несмотря на всю гадость натуры объектов их пылкой любви». А? Каково название? И смысл как высок! – демон расхохотался от души. – Как ловко ты угодил в тот же замес, что и твоя нежная кузина! Брависсимо!

– Михайлов любит Машу. И только в этом правда. Любовь выше всякой иной правды.

– Глубоко! Очень глубоко… Ты скоро доучишься у меня до того, что раньше срока полетишь в райские кущи. Но прежде у тебя над головой засияет нежным светом золотой нимб. Я всегда говорил, что ты очень способный ученик…

Владимир молчал, не желая продолжать разговор.

– Ну что, как бы там ни было, этот урок я объявляю законченным. В целом я удовлетворен проделанной работой. Сейчас мне нужно лететь к остальным моим ученикам. Там господина Булкина придется скоро утешать. Но этот малый у нас без особых сантиментов, и с ним всегда меньше возни, чем с тобой, избалованный дворянчик. Травина надо проведать. Худову. В общем – дел по горло мне с вами. И, кстати, приведи себя в порядок. Прими ванну, поешь. Я закажу тебе отличное меню. Ты нынче его заслужил. Можешь потом погулять. Сядь, наконец, за письменный стол. Для чего я тебе столько бумаги и перьев приготовил? Займись прозой. Она должна у тебя получаться много лучше, чем поэзия.

– Сыт я по горло вашим творчеством. И объемы его меня тогда прилично удивили.

– Тебе понравилось? Я же просто тебя развлекал.

– У вас получилось. Но писать я больше не стану.

– Это отчего?

– Я бездарен.

– Вот уж не замечал я за тобой ранее подобной меланхолии. Да, налицо влияние женского организма. Истеричность, опять же, женская. Надо запомнить для себя этот технический момент и записать о нем в отчете: при быстром переходе из одного тела в другое еще долго сохраняются признаки прежней натуры. А равно с ними и особенности последнего организма.

– Магистр, я ваш ученик, но можно меня хоть на сегодня избавить от потока ваших блистательных речей? У меня болят зубы.

– Серьезно? – нахмурился демон. – Может, послать за дантистом?

Владимир не отвечал.

– Чтобы через час был одет, обут и причесан. Поесть не забудь.

Виктор слетал по делам, проведал остальных учеников. О них, дорогие читатели, мы поведаем вам чуть позже. А ныне Виктор снова сидел в своем огромном кабинете, на самой высокой башне. Он листал личные дела своих подопечных и что-то записывал в них изящным убористым почерком, на арамейском языке. Когда часть работы была сделана, он снова вспомнил о Владимире и пригласил к себе верного слугу, Овидия.

– Скажи, голубчик, как там себя чувствует Махнев?

– Корчит из себя страдальца ваш Махнев.

– Он принял ванну? Поел?

– Нет, так и лежит в одной позе и смотрит в стену.

– Плохо. Это плохо. Неужто после каждого урока он будет эдак отходить?

– Не знаю, патрон. Я бы высек его для острастки и есть совсем не дал.

– По-моему, ты все время ему завидуешь? – улыбнулся демон.

– Вот еще! – Овидий покраснел.

– Откуда же, мой друг, столько жестокости? И к кому? К моему любимому ученику.

– Имею ли я право на личную неприязнь? – исподлобья прошептал карлик.

– О, несомненно… Ну, хорошо. А как там наш румяный Булкин?

– А этот? Ест. Аппетит у него отменный. Стало быть, здоров.

– Замечательно. А Травин?

– Этот не ест. Ходит из угла в угол и чешется весь.

– Да? Ну ладно, что хоть не плачет.

– А Худова?

– Ну, этой потаскухе скучать долго не дали. Сами знаете, кто теперь ее опекает. Та ей и слезы вытерла и речи утешительные произнесла. Худова сейчас ванну с благовониями принимает, а подружка ждет ее в постели.

– Ну и черт с ними. Пусть ласкаются. Ты же знаешь, они были друг с другом знакомы очень давно. На месте Мег я давно бы взял себе мужское тело. Хотя… на лесбиянок я тоже люблю смотреть. Они меня изрядно заводят.

– Тут дело вкуса, – буркнул Овидий.

– Ну, о твоем вкусе я судить не смею, – улыбнулся Виктор. – Твой усатый «вкус», поди, сидит и чай с пастилой пьет?

– А чем мы хуже иных? Мы оба с ним подранки. Отчего бы нам и не понять друг друга так близко?

– Да, да… Я не против, – демон едва подавил улыбку и сделал серьезное лицо.

– Что прикажете делать с Махневым?

– Что касаемо Махнева, то тут одними уговорами мы не обойдемся. Нужно его отвлечь. Позови к нему супругу Фрола Карповича, Селестину. С ней он еще не спал. Пусть попробует его соблазнить.

– Интересно дело. А как я это все объясню Фролу?

– А зачем же ему об этом рассказывать?

– Хорошо, – буркнул Овидий. – Позову.

– Вот… Если не поможет, пригласи к нему Полин, Месс, Клару, наконец. Да и вообще девок разных приведи. Пусть пляшут, развлекают, соблазняют. Мне нужно, чтобы к нему вернулась мужская сила. И он осознал себя мужчиной. Пусть поскорее забудет Машу Курочкину и Михайлова.

– Ладно.

Карлик ушел.

Владимир дремал, уносясь мыслями в стены Михайловского особняка. Ему всюду слышался голос Романа Алексеевича. Как это не покажется странным, однако, наш некогда брутальный донжуан мечтал хоть на минуту вновь стать женщиной. Ему стало ненавистно собственное мускулистое и жесткое тело, пальцы с отвращением касались небритого подбородка. А его старый друг, гордость всех былых дней, его победный флаг, лучший образчик семейства приаповых, дремал между ног и походил на сморщенный бледный стручок.

Внизу хлопнула дверь, послышался легкий шум, и тихие шаги. Потом шаги стали громче, и раздался нежный женский голосок.

– Владимир Иванович, где вы? Можно к вам подняться?

«Кого это ко мне несет? – подумал бедный Владимир. – Никого не хочу видеть».

Он не произнес вслух ни слова, надеясь на то, что непрошеная гостья уйдет из чувства такта. Но он крепко ошибался. У гостьи были иные задачи, которые пред ней, минутами ранее, четко изложил кастелян магистра.

Непрошеную гостью звали Селестина. В царстве Виктора у этой женщины была репутация довольно ветреной особы, если не сказать более. Хотя, справедливости ради, в епархии Виктора не было решительно ни одной дамы, которая бы ни имела подобной репутации.

Как вы помните, супругом Селестины был тоже карлик, по имени Фрол, известный фискал и ябедник. Он очень ревновал свою супругу к каждому мужчине в этом славном королевстве грешников. И это тщетное занятие отчего-то не казалось ему лишенным всяческого смысла. А впрочем…

Итак, прекрасная Селестина имела почти ангельскую внешность. Длинные белокурые волосы тяжелыми гирляндами падали на ровные, матовые плечи, чаще оголенные, как и сейчас, в глубоком декольте тоненького красного сарафана в белый горох, la russe. Декольте, отороченное белым кружевом, открывало волнительную белоснежную грудь, довольно внушительного размера, соблазнительно прекрасными казались и обнаженные длинные руки красотки. Лицо Селестины было настолько хорошеньким, что вся местная публика мужского пола считала ее записной красавицей.

Перед тем как войти в дом Махнева, строгий кастелян, прямо на крыльце, велел ей задрать подол и показать нижнее белье. А после он приказал и вовсе снять все то, что было под тонким сарафаном. Селестина надула губы, притворившись обиженной, но при том довольно быстро стянула с себя белые панталончики в рюшах и одним махом надела их на голову Овидию. Тот от подобной выходки поперхнулся, но успел-таки смачно шлепнуть негодяйку по оттопыренным тугим ягодицам. Селестина лишь рассмеялась, сверкнув зелеными шалыми очами.

– Иди к нему и соблазняй, как хочешь. Будет сопротивляться, веди себя еще наглее.

– Как скажешь, маленький мерзавец. Только учти, если мой Фрол вызовет тебя на дуэль, пеняй сам на себя. Вы как раз с ним подходите друг другу по всем статям, – она хохотнула, показав полоску белоснежных зубов, облизала полные розовые губы, наклонилась и чмокнула Овидия в блестящую лысину.

– Но. Но. Дуэль? Скажешь тоже. Тебе, шлёнде, не привыкать, наставлять Фролу рога.

– Так то, милый мой, я делаю лишь по собственной воле, а не по чьему-то приказу.

– Чьему-то? Ты прекрасно знаешь, чей это приказ. И что с того? Я тебя не под кого попало укладываю. А под первого красавца в нашем царстве, – после последних слов Овидий скривился.

– Знаю, – лениво отозвалась Селестина. – Вот потому и иду. – Красотка махнула рукой и вошла в дом Махнева, соблазнительно виляя бедрами.

– Титеха-ведьма прокудливая… – с восхищением прошептал Овидий, глядя ей вслед.

– Ау, Владимир Иванович! – чуть настойчивей прозвучал голос.

Махнев в ответ упорно молчал. Это было крайне невежливо, но у него не было сил, соблюдать какие-либо политесы, тем более с женским полом.

Снизу показалась хорошенькая белокурая головка.

– Владимир Иванович, вот вы где. А я вас ищу и ищу по всему дому, – игривым голоском попеняла ему Селестина. – Вы помните меня? Я Селеста.

– Чем обязан, сударыня? – не вставая с кровати, произнес Владимир и еще выше подтянул к себе одеяло.

– Ну… Вы бы встали. Так невежливо разговаривать с дамой, – деланно обиделась блондинка.

– Сударыня, я вас к себе не приглашал, – хмуро ответил Владимир, не глядя на красотку.

«Худо дело», – летуче подумала Селестина, но вслух произнесла:

– Ну и что, что не приглашали? Я и сама решила к вам прийти. Шла, знаете ли, мимо и подумала: может, зайти? И зашла, – красавица нервно усмехнулась.

Она так и стояла на пороге огромной спальни господина Махнева и переминалась с ноги на ногу.

– Напрасно, – грубо возразил ей Владимир. – На вашем месте, сударыня, я не стал бы заходить в дом к одинокому мужчине. У вас, кажется, есть супруг. И он очень дорожит браком с вами. Поэтому, не смею вас задерживать. Ступайте к своему Фролу.

– Владимир Иванович, не будьте так категоричны… Со своим супругом я как-нибудь разберусь сама. Ну… Вы же никогда не были занудным моралистом. А ханжества здесь за вами никто не наблюдал.

– И все же. Я настаиваю, чтобы вы покинули мой дом.

– Успеется, – решительно произнесла она и шагнула к кровати Махнева. Она грациозно присела на край смятой шелковой простыни, оттопырив внушительный зад, и осторожно протянула к Владимиру руку.

Владимир лежал неподвижно. Селестина осмелела и придвинулась ближе. Резким движением она стянула с Владимира одеяло и словно безвольную куклу, надавив на широкое плечо, ловко перевернула его на спину. Глаза Махнева бесстрастно и тускло взирали на решительную блондинку. Она подняла подол красного сарафана, роскошные руки взметнулись кверху, стягивая с себя тонкую ткань. Как только сарафан был снят, торчащие в стороны, налитые груди уставились на Владимира двумя крупными, словно малина, сосками.

Поощряемая временным молчанием Махнева, блондинка перекинула через его торс стройную ножку и уселась верхом. Ловкие пальчики в одно мгновение расстегнули крючки его ширинки и чуточку стянули вниз брюки. Владимир почувствовал, как его безжизненной плоти коснулось что-то мокрое. Скользкая влага смочила член и лобковые волосы. Женщина поерзала. Владимир от отвращения сжал зубы. Селестина принялась раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь горячим лоном вобрать в себя спящий член. Она наклонилась вперед и обняла Владимира полными руками. Белокурые локоны защекотали ему живот и шею. Он почувствовал возле уха ее горячее дыхание. Губы коснулись щеки. Селестина попыталась поцеловать Владимира.

– Ну, хватит! – решительно произнес он и резким движением сбросил с себя настойчивую соблазнительницу. Она едва не шлепнулась с кровати. А теперь стояла рядом и смотрела на него полными ужаса глазами. Такое с ней случилось впервые. Ее не хотели!

– Да, действительно, хватит! – подбородок красавицы дрожал, из зеленых глаз катились крупные слезы. Она нервно одевалась, барахтаясь руками в красном сарафане.

– Ступай к мужу, маленькая шлюшка. С ним и вытворяй подобные экзерсисы. А если скучно с мужем, иди к сатирам. Те с радостью тебя примут в свои рогатые объятия. И передай другим, чтобы не смели ко мне шастать!

– Передам всенепременно, господин импотент! – злобно отозвалась Селестина и, шлепая босыми ногами, унеслась вниз по высокой деревянной лестнице.

– Да! Импотент. И успокойтесь все на этом, – Владимир повернулся на другой бок и снова закрыл глаза.

Внизу с грохотом хлопнула входная дверь. С красным лицом и мокрыми от обиды глазами Селеста показалась на крыльце. Там ее поджидал Овидий.

– Ну что?

– А ничего! – выпалила она злобно – Иди и сам соблазняй этого немощного. А с меня довольно! Пренебречь мною? Да это неслыханная дерзость!

Она пронеслась по двору Махневского дома и скрылась за невысокой калиткой. Потом вернулась и потребовала назад свои кружевные панталоны.

– Да, забирай, забирай. Зачем они мне? – карлик протянул деталь женского туалета.

Селеста выхватила панталоны из рук Овидия и унеслась прочь.

Овидий только почесал лысый затылок.

На следующий день к Владимиру пожаловала делегация из трех матерых соблазнительниц. Это была Полин, Месс и еще какая-то новая, незнакомая Владимиру дама, молоденькая и весьма хорошенькая.

Полин, пользуясь своим давним влиянием на нашего героя, и намекая ему о том, что Владимир ей многим обязан, кое-как расшевелила его и даже подняла с кровати. Затем она ловко сервировала маленький стол легкими закусками и бутылкой бургундского. Разлила красное вино по высоким бокалам и подкатила столик к кровати Владимира.

– Выпей, мой дорогой. Что так нам сидеть? – нежно улыбалась она. – И поешь. Смотри, какие красивые женщины пришли к тебе, Володенька, в гости. Неужели ты нам не рад?

Владимир только помалкивал в ответ. Рассеянный взор блуждал не по лицам и статям прелестниц, а где-то чуть выше их голов. К слову сказать, что все три женщины были тщательно одеты в роскошные туалеты, подчеркивающие соблазнительные линии их стройных фигур. Томной страстью горели их глаза. Владимир выпил с ними бокал вина, но ничуть не захмелел. За второй бутылкой показалось новая. И она была ловко откупорена проворными ручками Полин. Была и третья бутылка вина. На этот раз гостьи и Владимир вкушали золотистую мадеру.

Все три женщины прилично захмелели, а Владимир все также сиднем сидел на кровати, не желая ни с кем активно общаться. Его грустный взгляд блуждал по стенам комнаты, не замечая красивых женских лиц.

– Володенька, – ворковала Полин. – Я совсем не узнаю тебя. По нашему царству-государству ходят гадкие сплетни, что дескать ты стал пренебрегать женским полом. Неужто ты подался в стан тех, кто предпочитает голубую кровь?

– Ни в чей стан я не подался, – медленно и небрежно возражал Владимир.

В одной руке он держал бокал мадеры, в другой половинку персика, который ему настойчиво сунула Месс.

– Володя, я полагаю, что те гадкие слухи сильно преувеличены.

– Мне это безразлично, Полин, – отвечал ей Владимир и опустил персик на стол.

– Владимир Иванович, – обратилась к нему Месс. – Давайте, мы наполним вашу ванну душистой водой, и вы там искупнетесь. Вам надо привести себя в порядок.

– А зачем? Я не желаю мыться. Мне холодно. Вы, дамы, шли бы к себе, по домам… Je demande pardon[30]. Но из меня нынче плохой собеседник. А потому, не смею вас задерживать.

– Ну, вот еще! – посмеиваясь, отвечала Полин. – Что это вы надумали?

– Полин, слухи о моей мужской несостоятельности, увы, не преувеличены.

– А это мы сейчас посмотрим. Месс, Клео, (так звали третью, молоденькую даму) идите в уборную и приходите оттуда нагие и готовые к любовному соитию.

– Зачем? – слабо возразил Владимир, но махнул рукой и снова лег на кровать.

Полин последовала вслед за подругами. Через несколько минут все трое выскочили из уборной совершенно голые. Месс и Полин сразу же бросились в кровать к Махневу. Месс стала гладить его небритое лицо и расстегивать пуговицы на сорочке, Полин в это время стягивала его штаны. Третья девица, по имени Клео, стояла напротив кровати в соблазнительной позе. Ее лохматый лобок находился возле самого лица нашего героя. Владимир дернулся и попытался отвернуться. Но Полин вдруг скомандовала новенькой:

– Клео, встань к нам задом и широко раздвинь ноги. Мы должны увидеть все твои сокровища.

Послушная девица исполнила ее просьбу. Она встала на колени и сильно выгнула спину, призывно раздвинув маленькие ягодицы.

– Смотри, Володя, – зашептала ему на ухо Месс. – Эту девку еще никто не имел в зад. Она узкая и горячая. Возьми ее.

Владимира стало тошнить. В это же время он почувствовал, как его расслабленной плоти коснулись влажные губы Полин. Словно пиявка, она присосалась к мягкому члену. Она принялась яростно сосать его – то медленно, то быстро, активно двигая головой. Временами жадный рот отрывался от работы, и включались руки – она нежно двигала по мягкому стволу и одновременно массировала его тестикулы.

И что же почувствовал наш герой? Увы, ровным счетом, ничего. Он аккуратно отстранился от Полин и Месс и прошептал:

– Mesdames, je suis désolée[31]. Мне нужно в туалет.

И он действительно пошел в туалет, чтобы… просто пописать. Его старый друг так и оставался недвижим.

Три женщины стояли напротив и с нескрываемой жалостью смотрели на это безобразие.

– Вольдемар, вы так изменились… Вас будто подменили на последнем уроке.

– Полин, а разве вы не знали, что меня итак подменили? – с горечью промолвил он и снова плюхнулся на кровать. – Будете уходить, закройте плотнее дверь, – тихо попросил он и закрыл глаза.

Будто в тумане он вновь слышал шорох юбок, женский шепот, возню, охи и ахи. А после гулкий и какой-то печальный стук удаляющихся вниз каблуков.

Он снова задремал, и снова ему снилась усадьба Михайлова. Во сне он широко раздвигал ноги, и сильный член входил в его женское лоно, а он кричал от неописуемого экстаза, повторяя любимому на ухо: «Если бы ты знал, Роман Алексеевич, как это прекрасно, чувствовать себя женщиной».

И вновь Махнева разбудили женские голоса. Он уже не удивлялся этому.

«Похоже, мой архонт решил вконец измучить меня назойливыми дамскими ласками. Неужели так важно быть стоящим самцом и спариваться со всем стадом? Мне теперь на это наплевать», – и он вновь попытался уснуть.

Но сквозь сон его ухо уловило восточную мелодию. Заунывно пела зурна, стучали барабаны, гудел дудук, чьи-то пальцы дергали струны бузуки. Владимир открыл глаза и не узнал своей комнаты. Окно с портьерами исчезло. На его месте образовалась высокая беломраморная стена. Сам Владимир лежал не на кровати, а на постаменте из множества восточных матрасов, тюфячков и шелковых мутак. Он был накрыт теперь лиловым атласным покрывалом. Он оглядел себя: его ноги были облачены в яркие восточные шальвары, широкий кушак перетягивал талию. Парчовый халат был накинут на плечи. Голову сдавливал какой-то головной убор. Владимиру показалось, что это была чалма.

Его комната изменилась до неузнаваемости. Рядом с ним курились благовония. От них шел приятный аромат сандала, ладана и мускуса. Среди благовоний особой тонкостью выделялся аромат зеленых лимонов. Сквозь туман, идущий от нескольких курительниц, он разглядел и то, что все пространство пред ним ушло в далекую перспективу гигантского беломраморного дворца с высоким яйцеобразным куполом, украшенным фресками и темно-синей восточной вязью. По обе стороны от постамента стояли чернокожие евнухи с опахалами из перьев. Глянцем темной керамики поблескивали кадки с карликовыми апельсиновыми деревьями. Стуча когтями, по полу бегали белые павлины. Недалеко от Владимира, на золотой цепи, сидела огромная светлая пума и смотрела на хозяина изумрудными глазами. Кто-то невидимый хлопнул в ладоши, и старший евнух вывел к Владимиру вереницу наложниц, покрытых газовыми покрывалами.

Толстый евнух подводил по очереди каждую наложницу и срывал с нее покрывало. Большинство одалисок были полностью обнажены. Выпуклые лобки мясисты и свободны от всяческой растительности. Женщины плотно сдвигали полные ноги, стараясь не показывать влажных щелей, ведущих к устью их главных сокровищ. Голые груди разных форм и размеров колыхались при каждом движении. Все как одна были очень красивы. Здесь были и светлокожие северянки, и смуглые представительницы южных народов. Голос евнуха звучал непривычно тонко, почти визгливо. Его рот смахивал на клюв какой-то неведомой птицы, веки мутных выпуклых глаз полуприкрыты и походили на бельма. Этот странный человек так неприятно поразил воображение Махнева, что он привстал с подушек и с волнением смотрел на все это действо. Евнух шарил пальцами по женским грудям, заставлял одалисок вертеться пред Махневым, танцевать, поворачивал их задом, нагибал, раздвигая тугие ягодицы, показывал былые, ровные зубы. Кастрат неприятно цокал языком и скалился темным провалом рта. Женские лица менялись, словно в калейдоскопе. Владимир не успевал ухватить черт ни одной из них. Его снова тянуло в сон. И вдруг среди толпы он увидел такой далекий и некогда желанный образ. Среди наложниц мелькнула девушка, чей лик был так похож на его кузину, Глафиру Сергеевну. Но как давно это было… И с ним ли? Слезы выступили на его глазах. Образ кузины растворился в веренице обнаженных тел.

Владимир махнул рукой и снова упал головою в подушки. Евнух затараторил на высоких нотах какую-то тарабарщину, но Владимир уже не слушал его. А дальше был сон. Но только спать нашему герою уже не позволили. Десятки женских рук тянулись к его телу, голые груди касались живота, груди и лица – трудно стало дышать. Стройные ноги прижимались к ногам, пробираясь к паху. Все они походили на липкую массу, в которой он тонул и задыхался, хватая ртом воздух.

Когда Владимир очнулся, то восточный дворец исчез. Тусклым светом тлел за окном местный день. Но что-то снова было не так. Нос уловил неприятный запах. Пахло чем-то кислым, словно пропавшей квашней или простоквашей. К этому запаху примешивался и запах плесени или прелого лесного мха. Владимир медленно повернул голову. Весь пол его спальни был залит какой-то странной грязью, неведомого цвета жижей, похожей по цвету на экскременты. И жижи этой было так много, что она покрывала собой почти весь периметр спальни. Часть брызг и отвратительных разводов испачкали стены, разрастаясь вплоть до картин. Глянцевая поверхность месива пузырилась и была сплошь покрыта тонконогими поганками. Но и это было не главным. Тут и там из немыслимой дряни проступали длинные женские волосы – разноцветные пряди густых волос, локоны некогда пышных причесок – все это мокло и утопало в жидком месиве. Но самым ужасным было то, что среди всего этого непотребства торчали вполне человеческие, мертвые и давно окоченевшие конечности. Это были кисти тонущих дамских ручек, детали обнаженных ног, колен, локотков, ягодиц и грудей. Заостренными восковыми носами качались и мертвые лица, смотрящие на мир тусклыми пустыми глазницами. Рядом плавала золотая цепь с ошейником от пумы, перья от опахал, куски шелковой ткани и тюрбан толстого евнуха.

«О, боже! Это, верно, Гороховские нежити», – подумал Владимир.

– Какого черта! – крикнул он.

В ответ на его крик жижа утробно булькнула.

– Вот и я спрашиваю: какого черта???!!! – громогласно кричал демон.

И от его крика тряслись черные мраморные стены кабинета.

– Сейчас все исправим, патрон, – оправдывался Овидий. – Там Горохов что-то в рецептуре напутал. И они окоченели не через три дня. А уже на следующий.

– Чтобы Горохов, да с рецептурой напутал? Столько веков не путал, а тут на тебе!

– Честное слово, мы с Василием Степановичем и отлучились-то на минутку, – испугано пояснял карлик. – Вернулись, а все Гороховские нежити издохли. И вонь пошла, и непотребство жуткое. А ведь они должны три дня жить!

– Должны. Я знаю. Что пошло не так?

– Я же говорю: Горохов виноват. Он у себя в доме приветил бабенку одну. Лушкой, кажись, зовут. Она совсем недавно сюда прибыла. Похоже, вздорная бабенка. Сущая бесовка.

– Да? – демон лукаво приподнял бровь и задумался, словно припоминая что-то. – А… Вспомнил! Такая курносая, глаза голубые, наглые?

– Да!

– Это Лукерья Потапова, бывшая крепостная Махнева. Развратная, я тебе скажу, бабенка. Её Махнев потом наказал и отдал в солдатский полк.

– Эвона как! То-то я смотрю, что она как прибыла к нам, так возле Махневского дома все отиралась. А барчук наш в это время на уроке был. В теле Машки, ети ее.

– Да уж, Машка Курочкина нам много хлопот учинила. И что?

– Так вот. Лушка эта блукала тут без дела, хотя ей полдома дали в пользование. Но той на месте не сидится.

– Ага! Она такая. Да и к тому же, к нашему Владимиру уж очень неравнодушна. Я уже говорил ему: жди, скоро Лушка прибудет к тебе, и морду твою лощеную всю расцарапает.

Овидий при этих словах с удовлетворением захихикал, потирая маленькие ручки.

– О, с радостью бы на то глянул.

– Нее, сейчас нельзя. Махнев у нас итак душой болен. Ему только Лушки в довершение всего не хватает, – демон фыркнул. – И что Потапова? Блукала, а дальше?

– Да, патрон. Блукала. Лезла ко всем мужикам. Но снюхалась отчего-то с нашим Гороховым. Влезла к нему, как змейка. Он ее, конечно, держит строго. К похимостной лаборатории не пущает. Однако где черт не пройдет, там баба влезет. Знаю, что сунула-таки Лушка свой курносый нос в Гороховскую рецептуру. И как-то вся партия стройных красавиц вылезла из замеса толстыми бабищами с огромными афедронами, – рассмеялся Овидий. – Всех сатирам спровадили.

– Ну, надо же! Я им задам обоим. Разве можно такую дурищу, да во «святая святых» пущать?

– Вот и я говорю: эта волочайка нижегородская прознала, что гарем делают для развлечения Махнева, и видимо, нарочно туда сыпанула чего-нибудь. Она же до сих пор ему отомстить желает.

– Вон оно что… Понятно теперь, почему они раньше времени сдохли и жижой растеклись.

– А может, просто плюнула в кадки. Ее слюна, что яд у кобры.

Демон расхохотался.

– Ладно, с Горохова я сам за недосмотр взыщу. А у Махнева все убрать дочиста. Помещение проветрить, благовония приятные разбрызгать.

– Слушаюсь, ваша светлость!

Овидий быстро удалился.

Владимир не успел и рот закрыть после своего долгого крика, как в его комнату хлынула огромная морская волна, изумрудной чистоты, и смысла все непотребства. Владимир едва усидел на своей кровати, однако, чудом остался сухим. А вся его спальня засияла прежней чистотой. Из окна подул морской бриз. А в воздухе запахло лавандой и апельсинами.

Владимир протяжно вздохнул и снова улегся на кровать.

– Поздравляю вас, магистр! – ехидно сообщила Полин Виктору. – Ваш le favori стал импотентом! Уже вся вотчина об этом гудит. Все сплетники на углах.

– Если на тебя не встал, значит, уже импотент?

– Ну знаете, это неслыханная дерзость! – лицо Полин заполыхало от гнева. – У него ни на одну женщину в нашем царстве не стоит. Загубили своими опытами такого самца!

– Ничего, отойдет, – демон с улыбкой смотрел в окно. – Я знаю, на кого у него встанет. Я видел… Не сейчас, но чуть позже. Я сведу его снова с Глашкой.

– Фу ты ну ты!

– Угу!

«Что-то я еще не сделал? – стал припоминать Виктор. – Имел неосторожность кому-то что-то обещать, но не исполнил. И главное: кому? А! – демона осенило. – Я же музыкантов не освободил. Меня же Махнев об этом просил. Надо, кстати, проведать несчастных. Схожу я сначала к тем, четверым бедолагам, кои маются у кровожадной Кларочки. Полно, а маются ли они? А это мы сейчас проверим.

Не успел Виктор подумать о Клариссе и ее малахольном супруге Осипе, как волей мысли оказался возле калитки их милого домика. Магистр был одет в легкую летнюю пару и небольшой котелок. Серая шерсть тонкой выделки прекрасно смотрелась в этом английском элегантном костюме. На этот раз он решил покрасоваться огненно рыжей шевелюрой и длинными бакенбардами. Пожалуй, цвет волос производил уж очень вызывающее впечатление, однако, нашему подлецу – было все к лицу. Если бы мы с вами не знали, кто перед нами, то подумали бы что к благопристойной чете Печенкиных зашел в гости истинный джентльмен, лорд или пэр, английских кровей. Среди ихнего брата довольно вот таких вот, рыжих красавцев. Но мы чуточку отвлеклись.

Новоиспеченный англичанин прошел меж деревьев и клумб и поднялся по ступеням крыльца. Странным было то, что навстречу к нему никто не вышел.

«Спят, что ли? – подумал демон. – Совсем обнаглели! Не встретить своего начальника – неслыханная дерзость».

Демон прошел через веранду, громко стуча каблуками лакированных штиблетов. Всюду стояла тишина. Дом будто вымер.

«А может, эти голуби переселились в иную епархию, без моего на то позволения? Хотя, с чего бы?»

Виктор миновал зал, столовую, еще несколько комнат. Одна из комнат напоминала по виду библиотеку. Свернул в узкий пассаж и уперся в хорошо знакомую ему, низкую, темную дверь, с тяжелым засовом. Дверь была приоткрыта, потянуло сыростью и летучими мышами. Она вела на каменную площадку, ниже которой шла узкая винтовая лестница. Виктор ступил на нее.

По бокам от лестницы, на закопченных стенах, весели укрепленные металлические факелы. Неровные языки пламени выхватывали темноту, удлиняли и искажали тени. И только тут он услышал человеческие звуки. То были женские и мужские стоны, и визг розги.

– А… Вон оно что! Ну, конечно. Разве вам есть дело до встречи гостей? Вы же слишком заняты, господа хорошие.

Но ему никто не отвечал. Подвальный зал был полон людьми. Их было шестеро…

Простите, дорогие мои читатели! Вы уже привыкли ко многим разнузданным сценам, кои вам пришлось лицезреть вместе с автором, читая страницы этого странного романа. Итак…

Итак, наш многоопытный демон, привыкший к всевозможным, откровенным оргиям, увидел довольно любопытную картину: обнаженная Клара с огромным воодушевлением занималась любовью сразу с… тремя мужчинами. Ее роскошный зад покачивался на теле скрипача по имени Левон. Кисти рук второго музыканта, контрабасиста с бородой, утопали в алебастровых ягодицах хозяйки, раскачивая эту хитроумную конструкцию. Пальцы сжимали женское тело и входили в него, словно в сдобное тесто. Наш эстетствующий демон тут же заметил удивительное сходство сей картинки с мраморной скульптурой великого архитектора Джованни Лоренцо Бернини. У мастера мужская ладонь входила в ягодицы Прозерпины, превращая твердый мрамор в живую плоть.

«Надо бы прикупить на аукционе пару работ великого Бернини», – не к месту подумал наш хозяйственный архонт.

Бородатый контрабасист замыкал тылы сей кавалькады. Третий служитель музы Клио, молодой блондин, совершенно беспардонно использовал пунцовый и влажный рот Клариссы. Клара лишь мычала от неописуемого наслаждения.

Осип Аполлонович, супруг Клары, как всегда, висел на дыбе с кляпом во рту. И в это время его стегал четвертый музыкант.

Демон остановился посередине подвала и поаплодировал всей честной компании. Звуки его хлопков, подхваченные эхом, унеслись в темный потолок, нарушив беспокойный сон летучих мышей.

– Браво! Я смотрю, вы тут все спелись, а Клара? Вот, чего тебе не хватало все это время. Нескольких мужских приапов? Надеюсь, ты хорошо провела время?

– Да-аа-аа, – только и смогла выкрикнуть Клара, судорожно хватая ртом воздух.

– Простите, господа, что я вам помешал.

– Патрон, присоединяйтесь к нам. Сделайте Осе еще больнее, – с шипением произнесла она.

Услышав предложение коварной супруги, Ося взвыл.

– Спасибо, Кларисса Феофановна, за столь заманчивое предложение. Но мне сейчас недосуг шалить вместе с вами. Дела-с, знаете ли. Вы не прерывайтесь. Я вас пока оставлю, но как только все закончится, я попрошу вас попрощаться с господами музыкантами. Сей славный квартет покинет ваше милое гнездышко, и вы вновь обретете тихое семейной счастье, без бурь и штормов.

– Как? – Клара даже остановила бешеный ритм скачки, отодвинув от себя настырного блондина. – За что? – она слезла с Левона и, прошлепав прекрасными босыми ногами по полу, подошла к Виктору. – Ваша светлость, за что вы хотите нас разлучить?

Виктор внимательно посмотрел на лица всех остальных. Мужчины были расстроены не меньше своей любимой хозяйки. На лицах застыл испуг и разочарование. Даже Осип перестал голосить и вытаращил удивленные глаза.

– Клара, эти господа находились на моем этаже временно. Погостили, пора и честь знать.

– Но мы же совсем мало… – пролепетал блондин.

– Что, так понравилось?

Музыкант только опустил глаза.

– Клара, я всегда знал, что ты – темпераментная женщина, но завести себе семью из пятерых мужей? Не слишком ли это?

– Нет, в самый раз. Я счастлива, как никогда.

– И все-таки. После жирного обеда иногда бывает полезен пост, – решительным тоном произнес демон. – У этих господ еще не закончился земной срок, они попали сюда в качестве наказания за небольшую провинность. И провинность эта не столь велика, чтобы из-за нее их навеки оставлять здесь.

– Магистр, – но нам здесь гораздо лучше, – раздался голос бородача.

– А где ваш контрабас, господин музыкант? – ехидно спросил его Виктор.

– Там… Где-то лежит… В кладовой, – он виновато шмыгнул носом.

– В кладовой… – передразнил его демон. – И разве контрабасу место среди кадок с огурцами и пивными бочонками?

– Не-ее-ет, – смущенно прошептал бородач.

– В том-то и дело, что нет.

– Патрон, но мы так полюбили Кларочку. Она заменила нам весь мир.

– А вы, помните, господин Стацинский, что у вас дома осталась жена и четверо детей?

Бородач побледнел.

– Да, кажется, помню…

– Ну, вот и славно, что хоть что-то еще помните. Не переживайте, в земном измерении прошло не более пятнадцати минут. Вы прибудете домой, как и положено, в шесть вечера, а ваша супруга вам готовит любимый пудинг с черникой. Я даже отсюда чувствую его ванильный аромат.

– Бородач плюхнулся в кресло.

Клара подбежала к нему.

– Казимир, не слушай нашего патрона. Зачем тебе твоя толстая жена? Дети, рутина…

Но бородач Стацинский задумчиво молчал. Затихли и трое остальных музыкантов. На их лицах отобразилась мысленная работа.

– Прикройте наготу, срамники, – хмыкнул демон. – А впрочем, у вас есть еще три часа. Я рекомендую вам провести их с пользой. Пошалите на прощание. А я полечу в лес, мне надо разыскать тех из вас, кто стал сатирами, а также Патрика и Людвига.

– Как же мы забыли про Людвига! – прошептал блондин.

– Вы и про Николаса забыли. Adieu, господа, я полетел.

– Вам очень идет рыжий, – крикнула вслед Клара, нервно покусывая губы.

– Благодарю. Я старался, – из темноты раздался голос Виктора.

Сначала демон посетил королеву нимф, Гею младшую. Она спала, а новый слуга Патрик, который когда-то играл на валторне, сидел в ее ногах. Демон не стал будить спящую. Он лишь тихонько поманил Патрика за собой. Тот и рта не успел открыть от удивления, как оказался далеко от грота под Моховой горой. В его руках снова красовалась золотистая валторна.

– Все вопросы потом, – опередил его демон. – Летим к Нубиусу.

В мохнатом сатире, одетом в точно такую же, полосатую окраску, что и его хозяин, было сложно узнать бывшего альтиста Людвига. Нубиус, в отличие от Геи, не спал. У демона с ним состоялся короткий разговор:

– Отдай мне юношу. Он прибыл к нам раньше срока. И ведомство наше – это совсем не его место.

– Но я к нему привык, ваша светлость, – хмуро отвечал Нубиус.

– Ты собрался спорить со мной, рогатый злодей? – насмешливо молвил Виктор.

– Нет, – кротко отвечал гигант.

– Ну, вот и славно! Людвиг, держи свой альт, мы уходим.

По лохматому лицу неофита катились крупные слезы.

А далее Виктор разыскал и остальных. Они уже давно были полностью обращены в сатиров, но чуточку отличались от представителей остальной стаи. Они еще не успели достаточно заматереть, и их фигуры немного выделялись на фоне рогатой братии.

Когда Виктор разыскал Николаса, первую скрипку, тот плохо понимал, что от него хотят. В это время он рвал зубами мясо ягненка и злобно щерился.

– Николас, – тихо окликнул его демон. – Пора возвращаться домой. Осенью вас ждет тур по Франции. Твоя скрипка заждалась тебя.

Николас тряхнул головой, услышав нечто знакомое и важное, и перестал есть. Мутные, налитые кровью глаза уставились на рыжего джентльмена в модном костюме. Николас вспомнил о том, что и он сам когда-то любил красиво одеться. Но как давно это было… Полно, а не сон ли это? А сейчас он гол, и покрыт жесткой шкурой. Несчастный музыкант поднес к лицу собственные ладони. Они были лохматы и перепачканы кровью. Николас с отчаянием задрал голову к небу и взвыл.

– Эк, вы, господа, одичали, – подивился Виктор. – Лихо я с вами. Ну, ничего, оклемаетесь. Будете потом все вспоминать, как дурной сон.

Николас неожиданно закивал, в маленьких глазках появился проблеск надежды и тихой радости. Он показал демону жестом, чтобы тот его чуточку подождал. А сам бросился к раскидистому дубу. Он принялся копать возле извилистых корней гигантского дерева. Полетели сухие листья и желуди. А далее – дрожащие руки вынули на свет какой-то продолговатый предмет, завернутый в кашмирский платок. Это была скрипка!

Виктору удалось собрать всех горемык на одной поляне.

А как же наша Кларисса Феофановна? Довершив прерванное демоном действо, и повторив его еще раз – все участники пытались насладиться обществом друг друга впрок – наша славная брюнетка перешла со своим любимым квартетом в огромную спальню. Ося поплелся вместе с ними. Там она, облаченная в самый роскошный, прозрачный пеньюар, сидела по-турецки и кормила своих любовников мороженным. Все четверо ели с наслаждением самое вкусное в мире мороженное, с фисташками, орехом и шоколадом, и слезы предстоящей разлуки катились по их щекам. А после были нежные объятия, поцелуи, ласковые слова. Тонкие пальчики Клары гладили волосы на голове мужчин.

– Обещайте, что как только вы покинете тот свет, вы тут же отпроситесь ко мне.

– Обещаем, наша королева, – вторили ей мужчины.

– Даже если ангелы меня потащат на небо, я откуплюсь от них. Я паду пред ними на колени и попрошусь к тебе, наша несравненная, – с жаром говорил ей коренастый бородач.

Остальные музыканты со слезами соглашались с ним.

– Мальчики мои, я буду вас ждать…

Как только черноволосая Кларина головка коснулась широкого плеча контрабасиста Казимира Стацинского, а остальные мужчины расположились рядом, стараясь прижаться к ней ближе, в воздухе раздался хлопок, и весь квартет славных музыкантов, и не менее славных и нежных любовников, исчез, растворился в воздухе. А Кларина голова одиноко упала в мягкую подушку. Клара беспомощно огляделась. А через пять минут раздался громкий плач. Клара плакала долго и безутешно, выкрикивая имена своих любовников. Осип боялся даже входить в ее комнату. По его бледным щекам тоже струились соленые слезы.

«Нет в жизни счастья, – безутешно думал он. – И верно уже не будет».

А через четверть часа он взял в руки табурет и пошел в лес, вешаться на березе.

– Панове, я не стану читать вам долгих нотаций, – устало проговорил Виктор. – На самом деле, ваш проступок был ничтожен. Разобравшись лучше в деталях, я понял, что вы не особо-то виноваты. Однако не обольщайтесь. Я демон, и мне неведомо раскаянье. Скажу откровенно, за вас хлопотал другой господин. Его зовут Владимир Махнев. Именно у него в доме вы аккомпанировали певице Бочкиной. Вспомнили? Итак, я имел неосторожность, пообещать Махневу ваше освобождение. Для него это было делом чести, а для меня… – Виктор нахмурился, подбирая нужные слова. – Хм… Для меня лишь очередная забава, ибо плевать я хотел на его обещания и честь. Но он мой любимый ученик. И этим все сказано. Я люблю его изредка баловать, тем паче тогда, когда он этого заслуживает.

Музыканты, затаив дыхание, слушали его.

– Я хотел бы чуточку освежить вашу память, затянутую ряской моего волшебного леса. Директор ансамбля, скрипач Николас, влез не туда, куда ему следовало. Одна ведьма и шарлатанка заманила его и всех вас в свой колдовской салон. Мало того, она легкомысленно пообещала вам огромный успех и деньги, если вы призовете к себе на помощь князя тьмы… Она лишь забыла вас упредить о том, что князь тьмы и его эмиссары никогда и ничего не делают даром. Как правило, за весьма значительные услуги они берут в залог ваши бессмертные души. Но! Никому ваши тихие и добрые душонки не нужны. Вас сгубила алчность. Поэтому, во время одного из сеансов черной магии вы и попали в мой мир. Как? Я пролетал недалеко от ваших краёв и прочитал ваши глупые мысли и чаяния наивных душ. Я не имею права не откликнуться на подобный призыв. Эманации свободного и алчущего духа. Когда меня или моих собратьев так настойчиво зовут, мы обычно с радостью идем навстречу, – Виктор хмыкнул. – Итак, у меня не было времени, разбираться с вами непосредственно на месте, и я закинул вас к себе. Сначала вы послужили мне на концерте моего подопечного, ну а потом остальные музыканты, кто не был замечен в связях с ведьмой, а так же распрекрасная публика, все были доставлены домой. И только вас десятерых я вынужден был слегка наказать. На земном уровне вы все спите в салоне пани Вуйчик. Когда вы проснетесь, ваш разум забудет об этих приключениях. Ничто вам не напомнит о времени, проведенном здесь. Вам всем будет казаться, что вы просто заснули, и увидели странный сон. Но души ваши будут все знать и все помнить. И знание это станет намного сильнее, когда господь призовет вас к себе. В заключение готов пожелать вам успехов в музыкальном творчестве и личной жизни. Будет желание, милости прошу на мой этаж. Я, господа, эстет. И ценю все виды искусства. Особенно музыку.

Демон галантно приподнял шляпу, обнажив рыжую шевелюру.

– Ваша светлость, – робко спросил один из сатиров. – А эти волосы на наших телах, рога и копыта, останутся с нами?

– Ну, что вы, панове, я полагаю, что шерсть и копыта в Париже вам не понадобятся. Там вам нужнее фраки, белоснежные сорочки и бабочки. Вы проснетесь у пани Вуйчик в своем прежнем виде.

– В Париже? Вы говорите о Париже?

– Да, не удивляйтесь. В ближайшее время с вами заключат договор на исполнение концерта во Франции.

Демон лукаво блеснул глазами:

– И вот еще что… Так как я желаю увидеть вас когда-нибудь у себя, я сделаю вам небольшой подарок. Пустяк. Небольшой аванс, задел, так сказать, на будущее. Так вот, панове, я исполню-таки ваше желание. Отныне вас всюду и всегда будет сопровождать один лишь успех. Деньги потекут к вам рекою. Вы ни в чем не будете нуждаться. Завистники вас будут называть «счастливчики», «lucky devils», «szczęśliwe». Женщины будут сходит от вас с ума, от каждого. Право, мне это ничего не стоит, а вам оно приятнее, – глаза Виктора полыхнули зеленым огнем. – Только к пани Вуйчик более не ходите. Она шарлатанка. Я не прощаюсь с вами, господа музыканты. До встречи!

Раздался небольшой щелчок, и группа из десяти лохматых музыкантов исчезла с лесной поляны.

– Пани Вуйчик, ваши колдовские заклинания ввели нас в сон, – зевая, произнес скрипач Николас Зелинский.

– Сейчас, сейчас мы вызовем духа тьмы, и он исполнит ваши пожелания, – сделав страшные глаза, многообещающе прошептала ведьма.

Чуть ранее, она с трудом затащила к себе в салон сначала двоих музыкантов, и сильно заморочила им голову. Один из них легкомысленно рассказал колдовке о том, что два последних месяца их камерный оркестр преследовали одни неудачи.

– Понимаете пани, у нас уже давно не было хороших сборов. Билеты лежат в кассе, а случается и так, что даже купленные возвращают назад. Это неслыханно. И нас перестали приглашать на свадьбы и банкеты. Дела наши плачевны, а между тем, у каждого из нас есть семьи и дети.

– Это сглаз и порча, – с видом знатока, безапелляционно заявила колдовка.

– Вот и супруга моя, Катарина, тоже так сказала.

– Ваша супруга очень умная женщина.

Потом эти двое привели с собой еще восьмерых. Это была неслыханная удача. В течение трех вечеров пани Вуйчик снимала с оркестрантов порчу, шепча заклинания, потея и тараща глаза.

И наконец, наступил главный день. Пани Вуйчик сообщила оркестрантам, что именно сегодня она призовет на помощь князя тьмы.

– А это безопасно? – усомнился один из музыкантов.

Но пани посмотрела на него таким взглядом, что он смутился и замолчал.

Пани разместила всех вокруг огромного стола, а сама, словно таинственная жрица, села во главе и вперила темные, подслеповатые очи в стеклянный шар. Пани Вуйчик заставила мужчин взяться за руки и принялась шептать заклинания и напускать туман от курительницы. Сначала все шло по плану. Но в какой-то момент круглый шар, неожиданно для шарлатанки, засветился зеленоватым светом, а с потолка ударила яркая кривая молния. Все это привело пани в ступор. Охваченная ужасом, она хотела было вскрикнуть, но в этот миг какая-то неведомая сила крепко сжала ей рот. В судорожном припадке она откинула голову и потеряла сознание. А вслед за ней, то ли заснули, то ли отключились и все десять оркестрантов.

Никто не понял, сколько прошло времени. Первым очнулся Николас Зелинский. Ему казалось, что он проснулся от слишком крепкого сна.

– Пани Вуйчик, ваши колдовские заклинания и дым усыпили нас, – зевая, произнес он. – Пожалуй, мы пойдем.

– Подождите, панове. Сейчас мы снова сделаем попытку, – медленно произнесла шарлатанка.

– Не стоит.

– Но как же, вы ведь хотели удачи и денег.

– У нас итак все хорошо! – отчего-то рассмеялся молодой скрипач.

А что же наш незабвенный Владимир Махнев? Владимир долго еще ворочался с боку на бок, вздыхая и тоскуя о любимом Михайлове и своем сыне Васеньке. Несколько раз он ложился на спину – рука привычно нашаривала мужские чресла. И если ранее наличие оных вызывало во Владимире естественный природный восторг и гордость, чувство своеобразной радости за свой пол, а равно и высокий статус самца в среде себе подобных. То ныне все обстояло иначе – его жутко раздражали все гендерные признаки, которыми так щедро наградила его природа.

«Зачем мне все это? Эти отвратительные волосы на груди и скулах, эта грубая кожа. Этот отросток висящий над шарами яиц… Как это мерзко. Ни один мужчина не может даже представить, насколько приятнее быть в женском теле. Ощущать его мягкость и полноту. А эти оргазмы… Боже, что за счастье! А как Васенька обхватывал своими губками сосок. А это молоко. Что только не происходит с женским телом, в то время, как тут все слишком топорно и однообразно… Зачем?»

Что поделать, мои пытливые читатели, наш герой еще находился в плену обаяния женской природы. И нужно было время, дабы обо всем забыть и привыкнуть к иному естеству.

«Надо встать, принять ванну и позавтракать, – лениво подумал он. – Лежи не лежи, ничего я тут не вылежу…»

И вдруг ему в голову пришла удивительная мысль: «Я помню, как патрон рассказывал о том, что жалкий старикашка Кюхлер нашел-таки лазейку в божий мир. Вот кого мне надо обо всем расспросить подробнее. И, черт возьми, я пролезу в тот мир и найду там Романа Алексеевича и Васеньку. Все просто: село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии»

И эта призрачная надежда заставила его подняться с кровати.

Сначала Владимир подошел к коварному зеркалу, висевшему над комодом. Зеркало выглядело вполне обычным.

«Верно, помнит гадкое зерцало, что я обещал его разбить».

– Ну, что ты не кривляешься? Показывай мне Пушкина, Лермонтова… Кого там еще? А… Как это я не догадался? Ты должно меня обрядить в женский сарафан? Так ряди. Я этому буду только рад. Что? Я сбил тебя с толку?

Владимир разговаривал с зеркалом, но то, как ни странно, показывало ему лишь его собственное, изможденное и осунувшиеся лицо, красные глаза с залегшими тенями, всклоченные волосы.

– Хорош гусь! Ну и видок у меня.

Махнев отвернулся и пошел к письменному столу. Зеркало очень тихо, почти бесшумно содрогнулось, пробежали едва заметные огоньки. И если бы в этот самый миг Владимир обернулся, то увидел бы свою спину, одетую в красный женский сарафан, а на русой голове красовался знакомый венок из полевых цветов и маков. Сия метаморфоза произошла тихо, исподтишка, и тут же сошла не нет. Зеркало боялось злить своего хозяина.

Махнев сел к письменному столу. Взял в руки перо. Призадумался, а после размашисто, на весь лист написал: «А вот х*й вам всем!»

И тут же, твердой рукой, поставил свою подпись и небольшую кляксу на конце.

А после он положил этот листок поверх пачки бумаги и придавил его малахитовым пресс-папье.

Владимир лениво поднялся со стула и прошел в уборную. Здесь было чисто, и вкусно пахло лоделавандом. Он разделся и с удовольствием опустился в теплую воду, полной до краев ванны. Лишняя вода выплеснулась на мраморный пол. Владимир закрыл глаза от наслаждения и вытянул длинные ноги. Он долго сидел с закрытыми глазами, не желая осматривать собственное тело. Точно так же, не глядя, он намылил себя мылом и потер мочалой.

Когда он закончил мытье, то также, почти не глядя на собственное лицо в зеркале, просто расчесал волнистые мокрые волосы. И даже не стал бриться. Подойдя к шкафу, Владимир без должного внимания взял первую, попавшуюся под руку сорочку, и надел на себя темный фрак.

А после он спустился в столовую. Удивительным было то, что столовая была не пуста. Ярким, уютным теплом горел камин. Белая крахмальная скатерть на столе поражала своей белизной. Посередине стола стояла ваза с цветами. Владимир мысленно усмехнулся – в вазе он не увидел полевых цветов. Хрустальный сосуд таил в себе роскошный букет белых роз.

«Как все чопорно. Стараетесь отучить меня от полевых забав, ваше сиятельство? – прозвучал вопрос, адресованный невидимому собеседнику. – Напрасно. Полевые цветы Купальской ночи вошли в мою кровь надолго…»

Но главным было даже не это. Возле стола стоял одетый по форме, довольно дорогой и вышколенный официант с услужливым выражением на востроносеньком лице. На согнутой руке висело белоснежное полотенце. Рядом с официантом катался столик на колесиках. В серебряном ведерке со льдом находилась бутылка французского шампанского, рядом красовались яркими этикетками и иные вина, был здесь и коньяк. Столик приютил на своей поверхности фарфоровую супницу – явно из лучших сервизов императорского дворца. Ибо Владимир при жизни нигде более не встречал столь дорогой и изысканной посуды. Розовые цветы на тонком фарфоре казались живыми и перевивались золотистыми листочками. Тут же были тарелки с закусками и блюдо с фруктами.

– С чего такая честь? – дерзко спросил Владимир. – Кто вас приглашал в мой дом?

Лакей чуточку смутился, однако, ответил Владимиру вежливой скороговоркой:

– Господин Махнев, я здесь нахожусь по приказу Его светлости. Мое дело маленькое. Мне велено лишь обслужить вас.

Зазвучала приятная музыка. Это был Шопен.

Официант красиво расставил блюда. Здесь были всевозможные дорогие закуски – галантиры, желе, муссы, паштеты и фрикасе. Перед Владимиром поставили огромный бифштекс с соусом, «о гратен» с корочкой из белых грибов и сыра. В супнице томился душистый луковый суп. На огромном блюде лежали усатые омары. Тяжелая ветка винограда упала из вазы на скатерть.

– Господин Махнев, разрешите мне открыть вам бутылку шампанского? Оно очень дорогое, из коллекции Dom Perignon.

– Нет. С чего бы это? Я ничего не праздную, – сухо отозвался Владимир. – Плесни мне немного коньяку.

Невидимый глазу Владимира демон сидел в одном из кресел, в столовой Махневского дома. Когда его любимчик попросил коньяку вместо шампанского, Виктор потер от удовольствия руки: «А вот это по-мужски. Правда, зачем нам шампанское? Коньяк будет уместнее. Мужской напиток. Ты поправляешься, мой ненаглядный». И демон с улыбкой удалился.

Владимир залпом опрокинул в себя коньяк и закусил его грибами и икрой. Потом он велел налить себе еще коньяку. И тоже залпом осушил пузатую рюмку. Приятное тепло разлилось по жилам. Он решительно пододвинул тарелку с мясом. Но на мгновение замер.

– А почему не полба с киселем? – ехидно спросил он у официанта. – Где моя полба? А?

Официант лишь сморщился и пожал узкими плечиками.

– Простите месье, но что есть … полба?

– Что полба? Так ты бы спросил у Его светлости. Он тебе объяснит.

– Прошу прощения, но в данный момент в моем ассортименте нет этого блюда.

– А жаль!

Владимир еще чуток покуражился и принялся есть мясо.

Потом был турецкий кофе и десерт со взбитыми сливками и клубникой.

Отобедав, Владимир встал из-за стола, надел шляпу, взял трость с набалдашником и вышел во двор. Горгулий во дворе не оказалось. Он толкнул рукой знакомую калитку и очутился на улице. Впереди мелькнула знакомая фигура.

«Это же Макар! Господи, как я мог о нем позабыть! Он единственная душа, кого я по-настоящему хочу видеть».

Макар помахал ему рукой и ускорил шаги. Владимир, презрев собственную важность, тоже побежал навстречу другу.

Они обнялись.

– Твое благородие, как давно мы не виделись. Вроде, как недавно расстались, а по ихним злодейским выкомурам – чуть ли ни четверть века прошла.

– И не говори, друг мой, – Владимир понимающе посмотрел в лицо Булкина.

Его верный товарищ похудел еще сильнее. Несмотря на улыбку, глаза казались грустными.

– Как ты, Владимир Иванович? – робко начал Макар. – Все бабы здесь трещат о тебе всякие гадости. Повторять даже тошно, – Макар опустил взгляд.

– Не смущайся, Макарушка, я догадываюсь, о чем могут трепать эти ненасытные прорвы – сто хренов им в чресла! – Владимир еще раз выругался матом.

– Твое благородие, а пошли, прогуляемся в тот Летний сад, где мы тогда сидели все четверо. Я накануне виделся с Родионом и договорился, что зайду за тобой, и ежели ты не против, то приведу тебя на старое место, в чайную веранду. Он будет нас там ждать, если, конечно, черти ее не умыкнули. Здесь же все меняется на глазах. Сегодня питейная лавка, а завтра прозекторскую на этом месте возведут. И заметь, я тому ничуть не удивлюсь.

– С превеликим удовольствием, – усмехнулся Владимир. – Пойдем, разыщем нашего господина учителя.

Они шагали рядом, касаясь широкими плечами. Мимо них пролетали бабочки с женскими ликами, смахивающими на образы великих живописцев. Появилось и несколько новых персонажей. К удивлению Владимира, новые образы были связаны с творчеством русских художников. Справа от дороги, среди высоких деревьев и кустов жасмина, Владимир и Макар услышали плеск воды. Они пошли на эти звуки, и оба онемели от удивления. Друзья готовы были поклясться, что в прошлый раз на этом месте росли одни деревья и роскошные кустарники, а далее все пространство занимало лавандовое поле. Но ныне казалось, что местный ландшафт чуточку перекроили – один край поля, как и лес за ним, сместились вправо, освободив пространство для небольшой речки, текущей меж пестрыми валунами. По берегам росли все те же роскошные кусты, усыпанные такими диковинными цветами и плодами, что у путников перехватило дыхание. И вот на этом славном бережку друзья заметили несколько бабочек с полуобнаженными женскими телами. В их позах и ликах Владимир тут же узнал руку великого мастера – Андрея Францевича Беллоли. Его милые купальщицы робко взирали на мужчин и болтали босыми ножками в чистой воде.

– Смотри Вова, какие новые личинки тут появились. Эти мне даже больше нравятся.

– Это образы художника Беллоли. Ты знаешь, я видел подлинники довольно близко. И мало того, был знаком с их автором. Ну, как знаком… Нас представили руг другу на выставке, в Академии художеств.

– Эх, твое благородие, как же интересно ты жил… – со вздохом резюмировал Макар.

– Ты полагаешь?

– А то!

– Ты знаешь, Макарушка, я и вправду был знаком со многими интересными людьми – с художниками, композиторами, певцами, поэтами. Я и сам сочинял.

С тихой улыбкой Владимир стал вспоминать прошлое. Но тут же осекся. Нахмурился и с желчным выражением на побледневшем лице произнес:

– А теперь я хрен буду что-то писать. Ненавижу всю эту пачкотню!

– Что ты, Володя! – Макар сочувствующе посмотрел на друга. – Все пройдет. Отпустит тебя.

– Ладно, Макар, не обращай внимания.

И они зашагали далее, вдоль новой, шумной и чистой речушки. Среди кустов мелькнула новая бабочка, пышных форм, робкая и нежная, в белой блузе и сарафане с темной, непокрытой головой.

– О! Познакомься, Макар. Это знаменитая Лизонька. Вернее «Бедная Лиза», кисти Кипренского Ореста Адамовича. Какая милая девушка, склонила головку. И крылышки у нее беленькие. Ну, до чего хороша.

– Ты с ним тоже был знаком?

– С Кипренским? Нет, что ты! Как-то не пришлось. А вообще он очень талантливый портретист, достойный соперник лучших художников целой Европы. В Италии его прозвали «Русским Вандиком». Кстати, он написал знаменитый портрет Пушкина.

– Смотри, твое благородие. Там и иные летуньи, да все в сарафанах русских и кокошниках.

– Эти образы я не признаю что-то. Макар, не такой уж я и знаток русской живописи. За последние годы много новых талантливых художников народилось. Поди разбери, чьи это образы. Одно скажу: нашему аргусу, видно, надоели итальянцы, да голландцы.

– На русское потянуло? Моду здешнюю сменил.

– Может и сменил. Но сдается мне иное. Он же всюду подсовывает нам то, что нас в расстройство может ввести.

– Это как?

– Макар, я во сне последнем прожил в теле девицы Машеньки. Она вон, в точно таких сарафанах и ходила. И скажи, разве то не подлость, хоть лишний раз мне об этом напомнить? С одной стороны утешает, а с другой – сердце рвет.

Будто в подтверждение его мыслей, рядом с рекой, возле гранитного валуна и изумрудной осоки, присела кучка летуний в русских сарафанах и веночках из полевых цветов. Они трепетно хлопали прозрачными крылышками и кротко смотрели на наших друзей.

– Что уставились? Кэш отседа! – шугнул их Макар. – Летите к своим ухарям крылатым. Они давно вас ждут.

Владимир усмехнулся, увидев, как пригорюнились кукольные мордашки бабочек. Они, словно старушки, шушукаясь и грозя маленькими кулачками, оправили подолы сарафанов и так же, стайкой, полетели на другой берег узенькой речки. И только тут Владимир заметил на воде несколько крошечных, плывущих венков.

– Володя, – Макар посмотрел Махневу в глаза. – Пока мы не пришли в Летний сад, хочу признаться тебе, что в своем последнем сне я тоже был бабой, – проговорив это, Булкин сильно смутился.

Владимир с улыбкой посмотрел на друга и легонько похлопал его по плечу.

– Я, Володя, был бабой глупой, курносой, толстенькой и низкорослой. И шастал я в том сне за одним купцом кудрявым.

– Как предсказуемо…

– Ага… И вроде, как влюбился в него. А он, грех сказать, переспал со мной, да и бросил. Так эта дура, то есть я сам, получается, от горя топиться побежала. Но ее вовремя две бабы остановили. Я только позже в этих бабах признал твою колдовку Полин и ее подружку. Но там, во сне, они одеты были иначе, как две крестьянки.

– Скажи, Макар, тебе понравилось быть женщиной?

– Да, черт его знает. Поначалу нет. Больно было и стыдно. А потом, вроде, как чуть понравилось. Но я плохо все помню. Моя баба все больше жрала, да спала. Растолстела, как свинушка. А оказалось, что она тяжелая. Вот и побежала топиться. Ну, не дура ли?

– А что твой купец во сне? Хорош был?

– Да, ничего так. Кудрявый, румяный.

– Смешно.

– Тебе смешно, а мне срамота.

– В чем твой стыд?

– Да то, что я бабой был. В этом весь и стыд. Да ладно бы из дворянок. Так нет же – курносой крепостной.

– Забудь…

– Пытаюсь.

– Вот и я пытаюсь. Да пока плохо выходит.

Друзья незаметно оказались возле развилки нескольких дорог. Одна из дорог вела прямо, в сторону Секвойевой рощи и Черного леса. Направо были голубые луга, где любили пастись козы Эсмеральды Ивановны. А налево узкая тропинка убегала в сторону оранжевого поля, того людоедского поля, которое сожрало прозрачную танцовщицу.

Владимир и Макар посмотрели в сторону мохнатого чудовища. О, диво! Теперь поле изменило свой цвет. Из оранжевого оно стало темно синим. Бархатные лепестки гигантских цветов мерно дышали. Казалось, что поле спит. Не было и никакого запаха. Почти. Владимиру показалось, что от поля пошел легкий аромат свежих огурцов.

– Притихло, хитрое отродье, – прошептал Макар.

– Надолго ли?

– Гляди, Володя, мне кажется, оно следит за нами. Ты не подходи к нему близко. Может и за ногу схватить.

Сторонясь, друзья прошли мимо посиневшего поля и свернули на тропинку, ведущую к Летнему саду. Тропинка уходила вправо, приближаясь к новой густой рощице. Пройдя с версту, они очутились возле высокой зеленой стены, напоминающей аккуратно стриженый боскет[32]. Чугунные резные ворота открывали вход на тенистые аллеи. Полетела легкая мелодия. Ее источник находился в глубине парка – там играл симфонический оркестр. И он снова играл Штрауса. Послышался женский смех, шорох шагов по гравию.

Путники миновали гостеприимно распахнутые ворота и очутились на центральной аллее. Обстановка Летнего сада осталась прежней. Мимо них прогуливались нарядные парочки, одетые по моде середины 19 века. Дамы в легких платьях на кринолинах, обтягивающих тонкие талии, с множеством пышных оборок, в шляпках с плюмажем, в летних чепчиках с кружевом, прятали прекрасные лица за пышными веерами. Усатые и мужественные джентльмены, одетые в строгие сюртуки и темные цилиндры, поддерживали своих спутниц под локотки. Меж ними шли томные беседы. Местами слышался смущенный или лукавый смех и французский говор.

На центральной площади красовался высокий фонтан. Чистая вода, переливаясь внутренним свечением, опадала в круглую каменную чашу. Решетчатые зеленые шпалеры сжимали аккуратные липовые изгороди, местами переходя в невысокие арки, увитые плющом и виноградом. На перекрестках дорожек, покрытых светлой крошкой, возвышались мраморные статуи и бюсты.

Пройдя еще одну аллею, друзья, наконец, увидели знакомую конусообразную сферу синего шелкового шатра, довольно просторной летней веранды, на которой уютно располагались изящные деревянные столики и стулья с плетеными из лозы, витиеватыми спинками. Поверхность столов была покрыта белыми крахмальными скатертями. Чуть дальше тянулся широкий прилавок или подобие буфета, на котором стояли кофейные чашки, бокалы и множество разнообразных бутылок с яркими наклейками, чуть в стороне возвышалась ваза с фруктами.

– Надо же, – тихо произнес Макар. – Не умыкнули чайную.

– Угу.

– Вон, гляди, твое благородие, за нашим столиком не один Травин сидит, а и Худова откуда-то приперлась.

– Похоже, это уже становится традицией.

Махнев и Булкин сдержанно поприветствовали двух других учеников. Все расселись по местам. Екатерина Дмитриевна была чуточку бледна и надменна. Ее роскошный туалет мог произвести впечатление на самых изысканных столичных модниц. Она красовалась нынче светло лимонным шелковым платьем, отороченным витиеватым кружевом ослепительной белизны. Пышные рукава платья были расшиты жемчугом. Нежную шейку тоже огибали нитки такого же, белого жемчуга. Мелкие жемчужины красовались и в массивных серьгах, выполненных в виде овальных бутонов. Жемчуг блестел и на тонких пальцах. Шляпа, в тон к платью, бросала легкую тень на красивое и юное лицо. Екатерина Дмитриевна молодела раз от разу. Теперь ей нельзя было дать более восемнадцати лет.

Она улыбалась вежливо и одновременно холодно, словно показывая всем своим видом, что она здесь гостья случайная, и покинет это общество при первой же возможности. Она искоса глянула на Владимира и внутренне удивилась разительным переменам, происшедшим с нашим любимым героем. Во-первых, Махнев был не брит и плохо причесан, что считалось неприличным обстоятельством для любого светского общества, во-вторых, он молчал и не желал брать на себя роль главного распорядителя сей встречи, и в-третьих… что было самым странным и скорее обидным – он совсем не смотрел в ее сторону. Он не интересовался ею… Это и было самым возмутительным для Екатерины.

«Ну и пусть! – обиженно подумала она. – Идите все к черту! У меня есть Мег, а все вы не стоите и ее мизинца».

Екатерина Дмитриевна еще сильнее надула губы. Махнев сидел, облокотившись о спинку стула, закинув ногу на ногу, и с тоскливым, отрешенным видом смотрел на то, как легкий ветерок шевелит красные искусственные маки, обрамляющие синий купол шелковой крыши. Булкин и Травин тоже молчали.

– Господа, рад всех вас видеть в нашем питейном заведении! – к ним подлетел лакей в темном фраке и белоснежной манишке. – У нас есть отличный китайский чай, кофе, вина, воды, есть и имбирный эль. Может, вашей даме будет угодно откушать «герцогинюшек» со свежими сливками, есть корзинки из теста со смоквами, есть пирожное миндальное, фисташки в сиропе, кренделя ореховые, мильфей с клубникой от французского кондитера, макроны с ликером, petits fours…

– Déjà vu, – тихо пробормотал Владимир, все так же, не отводя взгляда от искусственных маков.

Ох уж, эти маки…

– Есть разные воды, вина и напитки, водки – скороговоркой продолжал буфетчик. – Есть клюквенная, есть лимонная, есть полынная, ежевичная, дынная, грушовая, анисовая, яблочная, хренная, рябиновая. Есть мадера трех видов, есть ликеры, есть рейнвейн, есть…

– Ты все это предлагал нам в прошлый раз, – бесцеремонно прервал его Булкин. – Мне принеси коньяку. А тебе что, Владимир Иванович? Родион? А дама пусть сама себе заказывает.

– Я тоже буду пить коньяк, – произнес Травин.

А Владимир только молча махнул рукой.

– Коньяк неси и лимона порежь.

– А вы, мадам, чего изволите? – обратился лакей к Екатерине.

– Принесите мне чашку кофе и шоколадный эклер.

– Сию минуту, господа.

Первым нарушил тишину Булкин:

– Я чувствую, что никто не намерен первым начинать свой рассказ?

– Никто… – за всех ответил Владимир.

– А как вы, мадам, может, расскажете нам, чем вы занимались на последнем уроке? Выглядите вы каждый раз все лучше. У меня грешным делом появилась мысль о том, что ваша костлявая покровительница и вовсе вас ни на какие уроки не посылает. Сразу видно, что связи вы в этих краях заимели-с. А? Протекцию получили. Я угадал?

– Что толку с вами объясняться? – ответила Худова. – С вами, милейший, говорить – только время драгоценное тратить.

Она повернула голову к Травину:

– Я не понимаю, Родион Николаевич, зачем вы меня сюда позвали?

– Господа, господа, вы снова ссоритесь, – примирительно произнес Травин и опустил голову. – Мы же должны как-то общаться, рассказывать друг другу о том, что с нами происходит. Мы же, так сказать, однокурсники. Хотите честно? Я в последнем уроке был девицей, гимназисткой выпускного класса, – Травин зло рассмеялся. – Забавно было ощутить себя в девичьем теле. Забавно и поучительно. Но, черт побери, мне понравился этот опыт.

– А тебя что, никто там не соблазнил?

– Соблазнили, а как же! Я сожительствовал с учителем математики. Тайно. А после он меня прогнал, и я поселился у одинокого счетовода. А ты как, Макар Тимофеевич?

– Я тоже.

– Тоже гимназисткой был?

– Нет, Родион Николаевич, я был не гимназисткой. Я… после тебе подробности расскажу.

– Ну, хорошо, – кивнул Травин. – А вы, Екатерина Дмитриевна, по логике вещей, должны были оказаться в мужском теле? Или я ошибаюсь?

– Я подумала и решила-таки не отвечать на этот вопрос. Считаю его слишком интимным и конфиденциальным, – ответила Худова, глотая душистый кофе.

Мужчины давно распивали коньяк.

– Владимир Иванович, у вас я даже не буду спрашивать, – смущенно произнес Травин. – Я вижу, что вы не настроены, развлекать нас рассказами.

– Благодарю, Родион Николаевич, за ваше понимание. Екатерина Дмитриевна, прошу меня простить. Не держите на меня зла, я нынче немного не в себе. Мы с мужчинами сейчас вас оставим. У нас будет чисто мужской разговор, – Владимир залпом допил оставшийся в бокале коньяк. Расплатился с официантом и жестом показал Травину и Булкину следовать за ним.

Троица довольно быстро покинула столик питейной веранды. Через минуту Владимир шел довольно быстрым и решительным шагом, а за ним по пятам семенили Булкин и Травин.

Екатерина Худова, в роскошном туалете, так и осталась сидеть в одиночестве. От неожиданности она даже округлила розовые губы.

– Закрой рот, – раздался рядом голос Мег. – Разве ты не знала, какими хамами бывают эти мужланы?

– Откуда вы? – глаза Екатерины сияли от радости.

– Я все время сидела тут, незримо, за соседним столиком, – с улыбкой отвечала ведьма.

– Господи, как я рада, что вы пришли за мной, – Екатерина не выдержала и потянулась за поцелуем.

– Ты снова ешь сладкое? – покачала головой Мег.

– Я чуточку… – оправдывалась Катька, словно девочка.

– Ну ладно, раз уж мы тут, и погодка прекрасная, то закажи себе еще что-нибудь.

– А можно?

– Можно, раз я разрешаю. Подкрепись перед новой сессией.

Екатерина чуточку побледнела.

– Я боюсь…

– Не разочаровывай меня своим глупым поведением, – Мег, как всегда, одетая в темное шелковое платье, откинулась на спинку стула и посмотрела на лакея. – Принеси-ка нам, голубчик, еще пару пирожных и бутылку шампанского. А мне мясной бифштекс с кровью.

Официант кивнул. Через несколько минут он принес новый заказ.

Екатерина с удовольствием уписывала новые пирожные и запивала их шампанским. Пила шампанское и ее покровительница.

– Интересно, куда пошли эти олухи? – спросила Екатерина у Мег.

– Тебе реально это интересно?

– Нет, нет… – поспешно ответила Худова и покраснела.

– В этой ситуации мне интересно лишь то, что красавчик Махнев неожиданно для всех стал импотентом.

– Как так? – Екатерина от удивления даже выронила из рук серебряную ложечку.

– А вот так, – уже тише добавила ведьма, злорадно скривив в усмешке тонкие губы. – То ли Виктор чуток переборщил с ним в последнем уроке, то ли не доглядел – мне неведомо. Однако факт – упрямая вещь. Не стои́т нынче у нашего донжуана.

– То-то я смотрю, он такой хмурый… – понимающе закивала головой Худова. – Надо же!

– Ты расстроена? – Мег приподняла бровь.

– Я? Нет, что вы. В сущности мне все равно – стоит ли у кого-то там член или нет, – Екатерина деланно хихикнула.

– Правильный ответ, – Мег сделала еще один глоток шампанского.

– Как хорошо, что в мой сон вы пробрались, – заговорщически прошептала непутевая Катька, наклонившись к своей патронессе.

– Тсс! – ответила ей Мег, приложив палец к губам, – доедай свои пирожные и идём отсюда, пока ничьи уши не появились. – И молчи, дура, обо всех наших делах. А не то шампанское развязало тебе язык.

– Я не буду, – испуганно пролепетала Екатерина.

– Ешь живее и пошли. Ты такая красивая в этом платье…

Екатерина улыбнулась ослепительной улыбкой и посмотрела влюбленными глазами на Мег.

Дорогие читатели, мы готовы приподнять небольшую завесу из тайны, которую знают лишь ведьма Мег и ее возлюбленная, Екатерина Худова.

Когда Травин сделал предположение о том, что во время очередного урока Худова должна была ощутить себя в мужском теле, он оказался удивительно прозорлив. Екатерина Дмитриевна действительно возродилась в теле юноши, двадцатитрехлетнего студента. Бедного и некрасивого. И этого студента угораздило влюбиться в одну даму легкого поведения. В силу коварного замысла главного учителя и наставника, сей юноша, не осознавая кто он и зачем оказался в новой реальности, конечно же страдал без меры. Откуда ему было знать, что все, что с ним происходит, не более чем игра? А так как юноша сей, словно гомункул, воплотившийся лишь на короткий миг, был порождением духа, бывшего еще недавно в теле женщины, то и это обстоятельство сыграло с ним очень злую шутку. Ибо юноша этот был робок, не в пример остальным своим товарищам, лиричен, плаксив и жутко привязчив. А угодил этот недотепа в лапы к искуснейшей обольстительнице. Таков был хитроумный план.

Мы не станем вам докучать долгими подробностями его неловких похождений. Они не представляют для нас какого-либо интереса. Всю печальную историю, в которой главную роль играла ученица Худова, можно уложить лишь в несколько слов: родился, учился, был беден и неудачлив, влюбился. А так как подобные тривиальные истории, а равно и их действующие лица не вызывают вдохновения у прекрасного пола, то сей несчастный был отвергнут самым грубым и пошлым образом. Мало того, он был осмеян и опозорен. И вот, когда юноша побежал к Неве, чтоб упасть в ее свинцовые воды и распрощаться с никчемной жизнью, то рядом с ним неожиданно возникла высокая женщина в темном плаще.

Юношу звали Алексеем.

Надо бы напомнить, что всевидящий аргус во время длительного урока своих учеников ненадолго отлучился в прошлое. Вы помните, что он мило проводил время во дворце императора Нерона. И до этого обстоятельства никому из его епархии не было ровным счетом никакого дела. Шутка сказать, но никто бы и не посмел даже помыслить о том, чтобы просчитать местонахождение Его светлости. Никто… Кроме Мег. Хитроумная ведьма проследила дорогу, по которой ушел магистр. Она, словно тень, промелькнула меж мраморных колон Золотого дома Нерона, убедилась, что Виктор убаюкан долгими беседами с императором и Сенекой, и поспешила на помощь к своей непутевой Катьке.

Когда ее Катька в образе светловолосого, худенького юноши, уже закидывала ногу через гранитный парапет набережной, пытаясь осознать то, что вскоре невская ледяная вода примет ее в свои глубокие объятия, Катьку кто-то окликнул.

– Алексей, постойте! – это бы голос высокой женщины в темном плаще.

«Откуда ей известно мое имя?» – подумал несчастный.

Женщина стремительно приблизилась.

– Не делай этого… – прошептала она. – Простудишься.

– Я не понимаю вас, мадам, – хриплым, заплаканным голосом отвечал ей Алексей.

И тут Мег шагнула ближе, а юноша вдруг ощутил такой приятный аромат. Откуда он знал этот запах? Так пахнет ночная фиалка и черная роза. И пока он пытался сосредоточиться, узкая ладонь, облаченная в кружевную перчатку, коснулась его бледного лба, покрытого веснушками.

– Катя, очнись, это я…

Как можно догадаться, Екатерина Дмитриевна пришла – таки в былую память и с удивлением обнаружила себя в теле юноши. Ведьма сумела ей все и сразу объяснить, а наша тамбовская красотка тоже была не из глупых. Уже через четверть часа обе сидели в маленьком трактире и пили горячий английский грог. Со стороны эта парочка смотрелась очень странно: худенький студент сидел за столом с черноволосой великосветской львицей и смотрел на нее влюбленными глазами, при этом юноша без стеснения шмыгал остреньким носиком и что-то жалобно рассказывал брюнетке, размазывая слезы по бледным щекам. Но если бы мы подошли чуть ближе, то смогли бы услышать такой диалог:

– Катенька, дурочка, как угораздило тебя влюбиться в ту лошадь? – одними глазами улыбалась Мег. – Она же откровенно глупа, беспородна, и вместо бюста подкладывает вату.

– Разве?

– Да… А ты, дурашка, засмотрелся на ее бюст?

– И это тоже, – лицо юноши стало красным, словно помидор.

– И каково тебе ощущать между ног пенис? – хмыкнула Мег.

– Я давно не воплощалась в теле мужчины. Это очень непривычно. Но…

– Слушай меня, по борделям больше не шастай. Там много сифилиса. Я, конечно, вылечу, но зачем оно нам?

– Хорошо, – послушно мотнула головой Катька-Алексей.

– Я пойду на преступление, если ты обещаешь, сыграть сей спектакль натурально.

– Как это? – Катька округлила белесые глаза.

– Я оставлю тебе память. Ты будешь осознавать себя. Сумеешь и далее притвориться этим глупым студентом?

– Конечно, сумею!

– Только ради бога, аккуратно. Играй натурально. Поняла?

Екатерина Дмитриевна кивнула и захихикала.

– Ты понимаешь, чем я рискую?

– Мег, я не подведу вас.

– И чтобы все было вполне натурально, увлекись кем-то иным. Я присмотрела одну хорошенькую толстушку. Белошвейку. Она живет в твоем доходном доме, на первом этаже. Она чистенькая. С ней и спи, тогда заразы не подхватишь.

– А она мне даст? – удрученно спросила Катька-Алексей.

– Дура, ты забыла, что женщины любят смелых? Веди себя наглее. Урок этот недолгий. Тебя скоро призовут назад. Насладись жизнью, гуляй, ешь, спи с тостухой. А как возвратят, сделаешь вид, что страдаешь по той лошади из борделя. Поняла?

– Угу!

– На, возьми денег. Купи нормальной еды, – Мег кинула Катьке-Алексею кожаный кошель, полный золотых монет.

– Сейчас я покину тебя. Ты не увидишь меня до конца урока. Но пока меня разбирает жуткое любопытство.

Екатерина-Алексей вопросительно посмотрела на Мег.

– За углом, в проулке, стоит моя карета. Пойдем в нее ненадолго.

Екатерина-Алексей последовала за своей госпожой.

Как только они очутились в просторном бархатном салоне, Мег поставила незадачливого юношу напротив себя.

– Сними штаны. Живее… – приказала она.

Катька-Алексей повиновалась.

– Да, узнаю нашего Виктора. Отослать тебя на урок и выдать тело с эдаким стручком – верх цинизма.

– Что, сильно мал? – раздался голос оконфуженного юноши.

– Не сильно… но и не жеребец, – Мег улыбнулась. – Ах, сколько у меня появилось фантазий, связанных с твоим стручком. Я бы зажала его в поясе верности… И он бы припух. Маленький припухший безобразник. О, я бы дергала его до изнеможения. Потом мы сможем с тобой устроить этот опыт.

Пока Екатерина-Алексей слушала свою патронессу со спущенным штанами, ее член стал наливаться тяжестью и через мгновение стоял перед лицом госпожи в полной боевой готовности.

– О, какой милый… Толстенький, – усмехнулась Мег и медленно сняла перчатки. Одна прохладная ладонь легла на приподнятые кверху тестикулы бледного юноши, другая обхватила его за поясницу и притянула к себе.

– У тебя яйца полные…

– Так мне без денег никто не дает, – пожаловалась Екатерина-Алексей.

– Мальчик мой, облегчай себя сам.

– Наш преподаватель сказал, что этого делать нельзя. Что у тех, кто этим занимается, на ладонях растут волосы, и всем окружающим это становится видно.

– Пошли своего учителя к черту! Это господин Фишер вам такое говорит? Старый фарисей. Если бы ты только знал, каков он на деле развратник. Он только с утра дважды гоняет руками своего молодца. А после службы идет в бордель.

– Я и не знал…

– Дурачок, ты так и ходишь?

– Да… – жалобно отозвался юноша. – Иногда оно само ночью вытекает.

– Иди ко мне…

Мег округлила карминовый рот. Твердой плоти коснулись горячие и влажные губы.

А далее наш несчастный получил такой роскошный подарок, о котором даже не имел ровным счетом никакого представления. Густое, как лава семя, оросило ведьме горло. Юноша лежал без чувств и блаженно улыбался.

– Я скучаю по тебе, Катька… – прошептала Мег.

– Я тоже…

– Какой наш архонт изысканный мерзавец! Дать моей девочке такое невзрачное тело, – Мег усмехнулась. – Рыжее и бледное. Ну, да ладно. Не жалко будет терять.

Екатерина-Алексей не отвечала, продолжая блаженно улыбаться бледными губами.

– А сейчас иди к толстухе и не забудь дать ей денег вперед, тогда она с радостью раздвинет перед тобой свои розовые ляжки. Да не жалей ее, имей как пожелаешь. Еще купи по дороге еды и конфет. Думаю, вы с ней подружитесь.

Мег попрощалась с Екатериной, еще раз напомнив о важности, вести себя естественно. Екатерина помахала вслед удаляющейся карете и зашагала в лавку к бакалейщику.

Надобно сказать, что все оставшееся время она, в образе бледного, но теперь уже совсем небедного юноши, сожительствовала с толстенькой белошвейкой. И каждую ночь из узкого коридорчика, где по стенам стекали капли влаги, и пышным цветом разрасталась черная петербургская плесень, раздавались сладострастные стоны белошвейки.

Екатерина Дмитриевна так и не узнала, что оставила свою толстенькую подружку уже не одну. В ее чреве зародилась новая жизнь. Это была девочка.

Когда Екатерина доела все свои пирожные и допила бокал шампанского, а Мег расправилась с огромным куском свежего сочного мяса, обе довольные и сытые, они расплатились с лакеем и покинули гостеприимную веранду.

Мег шла чуть впереди, уверенной и легкой походкой, Екатерина семенила сзади, удерживая пышный подол роскошного платья. Когда они проходили мимо аллеи с античными скульптурами и бюстами, Мег остановилась возле бюста Нерона и улыбнулась одними губами.

– Благодарю тебя о, великий император, – смеясь, она слегка поклонилась бюсту. – Ваши долгие беседы так увлекают нашего магистра!

Екатерине на миг показалось, что гипсовое лицо оживилось, и сам великий Нерон проводил двух женщин внимательным мужским взглядом.

Они прошли мимо фонтанов, клумб и боскетных стен. Задержавшись возле куста с белыми розами, Мег сорвала одну и отдала ее своей ненаглядной Катьке.

Покинув Летний сад, Мег и Екатерина оказались за чугунной вязью ворот.

– Куда полетим? – спросила ведьма. – В мой дворец или в тот, старый замок, где «пыточная»? Хотя, «пыточные» у меня есть в каждом замке, – Мег сверкнула темными очами. – Я не могу дождаться, когда снова начну ласкать тебя и мучить.

У Екатерины сильнее застучало сердце, а лоб покрылся влажной испариной.

– Решено, мы полетим в старый замок, где ты сидела на козле. Помнишь?

– Помню, но не надо… козла…

– Я приготовила тебе другой сюрприз. Закрой глаза, и не открывай, пока я не разрешу.

Ладони Екатерины Дмитриевны коснулись холодные пальцы Мег, они обхватили тонкое запястье. И в следующий миг музыка, доносившаяся из Летнего сада, стала утихать. Екатерина ощущала полет. Она слышала свист ветра в ушах, подол лимонного платья трепетал от его сильных порывов, пару раз щек коснулись капли. Потом запахло хвоей, стало свежо. Ноги почувствовали наконец каменную дорожку, скользкую от недавно прошедшего дождя. Хвойный лес остался позади, уступив место небольшой дубовой роще, в глубине которой находился старинный замок, в котором так часто любила пребывать ведьма, по имени Мег.

Дорожка стала шире. Перед женщинами вырос каменный забор с высокой, закопченной от времени, дубовой дверью, перетянутой железными щитками. В середине двери располагалось знакомое решетчатое оконце.

Дверь медленно распахнулась. Тишину небольшого каменного двора нарушил стук женских каблуков.

– Проходи, – командовала Мег.

– Днем тут еще красивее. Такие исполинские дубы… – оглядываясь по сторонам, любовалась Екатерина.

– Мне тоже здесь очень нравится.

Дверь в замок им открыл Пьер. Он поклонился госпоже.

– Пьер, достань нам из погреба вина. Принесешь, когда я скажу. Мы с Екатериной идем наверх.

Они миновали огромный нижний зал, где и сейчас полыхал в камине огонь. Поднялись на второй этаж. Мег толкнула знакомую дверь. Они оказались в спальне.

«Слава богу, мы не последовали сразу в пыточную», – летуче подумала Екатерина, но поймала себя на мысли о том, что совсем не прочь и снова оказаться в ней. Низ живота томительно заныл.

– Я чувствую твое возбуждение, маленькая сучка, – Мег с шумом потянула носом воздух. – Я лучше любой собаки, всегда чувствую его. А потом я читаю все твои мысли. «Пыточная» нас немного подождет. Вначале я хочу сделать для тебя небольшой сюрприз. Жди меня в спальне.

Екатерина огляделась по сторонам. Здесь все было по-старому. Она прошла вглубь комнаты и села на кровать. Взгляд упал на лимонный подол нового платья.

«Может, мне нужно его снять?»

Она еще немного посидела и подошла к окну. Потемневшая рама переходила в небольшое мутное окошко со стеклом бутылочного цвета. За окном простирался густой лес. Екатерина уперлась лбом в стекло. Сзади послышались шаги. Но это были не женские шаги. В комнату вошел мужчина, пахнуло мужским потом, солью и вереском. Но при этом присутствовал аромат ночной фиалки.

– Не оборачивайся. Стой как стоишь! – мужской голос прозвучал громко, в виде приказа.

Екатерину охватило жуткое волнение. Ей так хотелось обернуться. Кто это? И куда делась Мег? И этот кто-то… такой знакомый голос и запах. Трава Фригг?

Он подошел сзади и сжал ее в крепких объятиях. Небритая щека коснулась ее щеки. Эти объятия она не спутала бы ни с одними другими. Орм?

Екатерина быстро обернулась и увидела возле себя высокого черноволосого юношу, с прекрасным именем Орм.

– Эна, моя огненная Эна, иди ко мне. Я хочу взять тебя как мужчина и твой муж. Я соскучился по тебе.

Орм потянул ее за руку в сторону кровати. Но на минуту помедлил.

– Как ты прекрасна. Тебе так идет это желтое платье.

Екатерина смутилась. Орм бережно снимал с нее все украшения и складывал их на старинный комод. Очень аккуратно он снял и ее платье. Последние юбки и корсет остались позади.

– Я буду с тобой очень нежным, моя Эна.

Она тонула в кольце из его сильных рук, губы Орма целовали ее шею, груди, дерзкий язык вторгался в распахнутые губы. Екатерина таяла от невыносимой нежности, стоя щей возле самого горла. Нежность затопила все вокруг.

– Любимый… – шептала она горячими губами и закрывала в истоме глаза.

Его рука оказалась на ее пухлом лобке, и жесткие пальцы проникли вглубь. Как ждала она этого касания, она вся поддалась навстречу и широко раскинула ноги. Он ласкал ее довольно долго, ровно до тех пор, пока не почувствовал, что пора…

Она с криком приняла его в свое лоно и старалась прижаться еще теснее. Он закинул ее ноги себе на плечи. Какое это было блаженство. А потом Орм заставил встать ее задом, и заново входил в скользкую раковину. На самом пике страсти, когда Екатерина мотала по подушке головой, повторяя его имя, она увидела, что ее бледного плеча коснулась тяжелая прядь огненно рыжих волос.

«Я снова стала Эной», – рассеянно думала она.

– Мой возлюбленный муж, – едва дыша, прошептала она. – Сбрось свое семя в мой цветок, и я зачну сына.

С криком счастья он исполнил ее просьбу.

Когда Екатерина открыла глаза, она не узнала прежней обстановки. Вокруг были высокие глиняные стены скандинавского дома, на острове Сканза. Стены, изогнутые так, что влюбленным казалось, что они плывут на огромной морской ладье по Северному морю. Напротив брачного ложа, застеленного мягкими шкурами диких животных, висел красный щит викингов. А на стене были начертаны таинственные руны, защищающие молодых от злых духов. Тут же висели пучки сухого вереска и ночной фиалки, травы Фригг.

Счастливая Эна, дочь кельтского вождя, разметав по изголовью рыжие волосы, обнимала Орма за шею.

– Какое счастье, любимый, что ты успел вернуться. Я теперь останусь жива, и злые люди не сбросят меня со скалы, – шептала Эна.

– Я спас тебя, любимая, – отвечал ей гордый Орм.

Потолок бревенчатой крыши растаял, и дом, ставший на время огромной ладьей, и вправду поплыл по ледяным водам Северного моря. Но в этот час море казалось тихим, а звездные врата такими огромными.

А что же наши доблестные мужчины?

Оказавшись далеко позади Летнего сада и даже зловещего бархатного поля, меняющего свой окрас, друзья нашли себе небольшую полянку с поваленным бревном березы, и присели на это бревно.

– Господа, – начал Владимир. – Я рад, что наш «триумвират» собрался здесь, где нас никто, я надеюсь, не может слышать, ибо то, о чем я хочу с вами поговорить, не должно быть услышано никем. Тем паче, женскими ушами.

Макар и Травин кивали и внимательно слушали Владимира.

– Дело в том, что рядом со мной проживает сосед, которого зовут Генрихом Францевичем Кюхлером. При жизни он работал анатомом, прозектором, аптекарем и ученым. Я уже рассказывал Макару, что совершенно случайно узнал о том, что наш ученый немец занимается и здесь своей практикой. И чаще всего для опытов и работы он ворует мертвые тела с земных кладбищ.

– Какая гадость, – прошептал Травин. – Ваш ученый, случайно, не некрофил?

– Вы угадали!

– Собственно, это не сложно, учитывая общую тенденцию, – кашлянул Родион Николаевич.

– Твое благородие, чего ты снова придумал? – тревожно посмотрел на Владимира Булкин.

– Макар, я давно это придумал и лишь ждал удобного момента. Ты разве не помнишь, как сам мечтал оказаться возле дома своей супруги, Груни. На детей посмотреть, ее проведать.

– Мечтал… Так ты же сам меня отговаривал. Сказал, что, дескать, мы – навы. И что нами можно только детей пугать.

– Отговаривал, пока самому острая нужда не вышла, – Владимир опустил глаза. – Мне надо побывать в том мире, где живые, в селе Большое Михайлово.

– О! А где такое?

– Волховский уезд, Орловской губернии.

– А что там? Ты же в Нижегородской жил.

– Жил.

– Но и в Орловской, получается, что жил. У меня сын там остался. И не только…

– Вон оно что! Понимаю. Ты раньше мне про сына не сказывал.

– Так вышло.

– Оно и понятно. Я тоже по дочуркам скучаю.

– Мне сказали, что в том мире мы можем быть разными: видимыми и невидимыми. Но каково это на деле – нам до поры неведомо.

– А вот заодно и проверим. Я, Володя, готов всей душой. Ты знаешь, что я с тобой – хоть куда – в огонь и в воду. Все одно – сиднем сидеть тошно.

Родион Николаевич внимательно слушал товарищей, но при этом все время молчал. Его глаза казались немного грустными.

– Господин учитель, Родион Николаевич, если вы с нами не пойдете, я вас пойму и осуждать не стану, – с участием сказал Махнев.

– Вы угадали, Владимир Иванович, что ваше предложение вызвало в моей душе в некотором роде замешательство. Я вот слушаю вас с Макаром и все более понимаю, какую никчемную жизнь я прожил. У Макара были дети и супруга, у вас оказался – сын. А я? Никому при жизни не был нужен, а после смерти и тем паче. Поверите, за помин моей души даже ни разу никто не помолился. Только квартирная хозяйка замахнула стопку водки, и то ее мысли притом были ой как далеки от моей персоны. Она думала, как бы половчее продать мои вещи: фрак, книги, чемоданы. Вот и все. И получается, что у меня нет причины стремиться в тот мир, из которого я недавно убыл. Ну, не к квартирной же хозяйке упырем эдаким показаться? Напугать ее? А смысл? Это тогда мне было обидно, что она меня в гроб положила в рванине, а сейчас, поверьте, все это стало таким для меня мелким и пустяковым, – Травин улыбнулся. – Но, Макар Тимофеевич, Владимир Иванович, вы даже представить себе не можете, насколько оказавшись здесь, я стал счастливейшим человеком.

– Вот те раз! – присвистнул Макар.

– Я объяснюсь. Ни разу при жизни я не имел ни одного настоящего друга. Студенческие годы не в счет. Они пролетели без следа. И легкая дружба, полная высокопарных, но пустых клятв, присущих лишь неопытной юности, растаяла, как дым. Ни разу во зрелой поре я не общался с мужами, кои были бы со мной настолько искренны и добры, как вы, други мои, – по щеке Травина потекла непрошенная слеза. – Наоборот, на службе, мне чаще улыбались в глаза, а за спиной моей сплетничали, осуждали и делали гадости. Я ни одному человеку не мог открыться душою. Все мои откровения, кои я по неопытности смел допускать в обществе, выходили мне такими непредсказуемыми каверзами, что я изумлялся коварству и широте человеческой смекалки по части подлости.

– А вот тут ты, братец, прав, – рука Макара легла на плечо учителя. – Сам не раз обжигался. Только я покрепче твоего буду, и давно людишкам-то не верю. Меня моё ремесло к тому приучило. У нас, коли ухо не станешь востро держать, так вмиг облапошат. Я был еще мальцом, а мой дядька мне крепко эту науку в голову вбил.

– А я, словно дурашка, вначале был полон иллюзий. Но меня за них жестоко наказывали. Учили! Поймите друзья, я никогда не испытывал настоящей мужской дружбы. Мне кажется, что я только здесь ее обрел. И поэтому, я готов идти с вами, как и Макар, хоть на край света. Разве вы могли помыслить об ином? Неужто допустимо вам было представить, что я могу отсидеться в безопасном месте?

– Спасибо, Родион Николаевич. Вы растрогали меня до глубины души, – молвил Владимир.

– И меня, – подозрительно сдавленно ответил Булкин. Он сжимал зубы и покусывал красноватый кулак, чтобы не пустить слезу.

– Если быть до конца честным перед вами, то я стремлюсь к сыну, рожденному уже после моей смерти… – признался Махнев.

– Это как? – спросил Булкин.

– Урок последний уж больно не прошел для меня даром. Не пытайте вы меня до поры. Может, после расскажу. Но мне очень надо повидать моего сына и … еще одного человека. Это – мужчина. Его зовут Михайлов Роман Алексеевич.

– Эк, тебя, Володя, прихватило… Ну, что ж, бывает. А я проснулся, и тут же забыл все. Ни о ком душа не болит.

– Признаюсь, и я отделался лишь легким испугом в этот раз. Вроде и явь, а вспоминается как сон, – вторил Булкину Травин.

– А вот я вляпался так, что до сих пор сердце, словно кровью истекает, – протяжно вздохнул Махнев.

– А это наш архонт, видать, постарался. Ты ж его любимчик, вот он и намутил тебе на всю катушку.

– Видать, да. Признаюсь, что есть еще одна душа на ТОМ свете, которая любила меня при жизни. Это – моя кузина, Глафира Сергеевна. Я поступил с ней подло… Даже вспомнить тошно. Но пока не к ней я иду. Не готов я до времени ее видеть. Хотя, часть моей души хранит к ней огромное чувство. Я очень устал, и многое перемешалось в моем сердце. Но сегодня только сын… Верите? Руки ноют и стынут, так подержать его охота. Спать не могу, – Владимир не выдержал и заплакал.

– Сволочи! – Макар сжал кулаки. – Спалить бы это царство-государство с его хитроумными каверзами.

– Не стоит, Макар. Мы заслужили то, что с нами происходит. Если честно, я думал, что еще хуже будет. Думаю, что пора нам от слов перейти к делу. Пошли к дому Кюхлера.

Друзья поднялись с поваленной березы. Как только они пошевелили траву, в воздух взлетели сотни блестящих мотыльков с прозрачными крылышками. Макар махнул рукой и ухватил за длинную косу одну из крохотных летуний. У него на ладошке, моргая голубыми глазками, сидела испуганная бабочка в простонародном ситцевом сарафане и кокошнике.

– Лети, дурёха, – Макар разжал руку.

Бабочка мило улыбнулась и помахала друзьям ручкой.

Незаметно троица вышла из леса. Теперь они шли по дороге, покрытой хрустящим терракотовым гравием. Слева, все также, слышался шум воды.

– Ты видел, Родион, пока нас здесь не было, образовалась новая речушка?

– Да, видел. Здесь ландшафт меняется гораздо быстрее, чем на земле.

Друзья миновали дом Горохова, Махнева, и наконец, оказались возле высокого красного забора.

– Здесь, что ли? – спросил Булкин.

Махнев кивнул и приложил ухо к двери. По ту сторону стояла тишина. Однако Владимир успел заметить, как в замочной скважине что-то мелькнуло. Он отошел от двери и заговорщически подмигнул товарищам. А после постучал в дверь.

– Генрих Францевич, здравствуйте! – громко произнес он. – Это я, Владимир Иванович, ваш сосед. Откройте, пожалуйста.

– Я вижу, что за оградой ви, Владимир Иванович. Но кто это рядом с вами?

– О, не беспокойтесь, со мной мои друзья. Они люди почтенные и вас не обидят.

– Ви ручаетесь?

– Конечно!

Дверь, окрашенная красной краской, со скрипом отворилась, и на дорогу вышел невысокий пожилой господин с длинным-предлинным носом, лысой головой, обрамленной жидкими, седыми волосами и маленькими красноватыми глазками. Старый, мышиного цвета камзол, изрядно потертый на рукавах, свободно болтался на худой и сутулой фигуре. На плечах красовался женский шерстяной клетчатый платок. Несмотря на теплую погоду, маленькие ножки были обуты в самокатные черные валенки.

– Что ж, проходите господа, – скрипучим голосом произнес немец.

Как и ранее, Кюхлер разговаривал с сильным немецким акцентом, и буква «в» у него чаще звучала как «ф».

Первым во двор Кюхлера шагнул Владимир. Вслед за ним проследовали Булкин и Травин. Аккуратная песчаная дорожка вела к ухоженному, побеленному домику с красной черепичной крышей и небольшим крылечком. Во всем убранстве двора чувствовался немецкий порядок. На ровных, прямоугольных клумбах росли маки и еще какие-то невиданные, пахучие травы.

– Это ваши друзья, Владимир Иванович? – беглый взгляд маленьких глаз скользнул по лицам незваных гостей.

– Да, Генрих Францевич, разрешите мне вам их представить? Это – купец третьей гильдии, из города Рязани, Макар Тимофеевич Булкин.

При этих словах Булкин приосанился и кивнул.

– А это Травин Родион Николаевич, мелкопоместный дворянин, преподаватель русской словесности. Служил учителем в одной из Санкт-Петербургских гимназий, в институте Благородных девиц императрицы Марии, кадетском корпусе и прочих учебных заведениях.

Травин тоже поклонился.

– И да, господа, я готов вам представить хозяина этого дома. Вы позволите Генрих Францевич?

– Да, да, конечно, – волнуясь, закивал немец.

– Генрих Францевич Кюхлер. Ботаник, химик и медик. Служил при Петербургской Академии наук, жил на Васильевском острове. Работал в Аптекарском Приказе, советником в Медицинской канцелярии и даже служил при дворе Его Величества. И, если не ошибаюсь, то в Морском гошпитале, и в качестве анатома при «анатомическом театре».

– Благодарю вас, Владимир Иванович. У вас хорошая память. Вы почти всё обо мне сказали. Это неожиданно. И я польщен.

– До сих пор память не подводила меня, – отозвался Владимир.

– Это есть хорошо, – тонкие губы немца растянулись в некое подобие улыбки. Было видно, что он немного волнуется. – Я рад, господа, познакомиться с товарищами моего ближайшего соседа. Пойдемте в столовую. У меня есть отличный кофе и свежие булки.

Гости кивнули, выразив желание пить кофе, однако, никто из них не последовал в столовую.

Макар и Родион осматривали убранство немецкого домика. Макар ходил возле полок с микроскопами, черепами животных и людей, ярусом колб, медицинских ступок и иготей. А Родиона сразу же потянуло к стеллажам с книгами.

– А это что за дверь? – бесцеремонно спросил Булкин.

– Там у меня операционная лаборатория, herr Булкин, – чуть заикаясь, пояснил немец.

– Какой я тебе хер?

– Макар, Макар, это немецкое обращение – господин, – поспешил объяснить Махнев.

– А… Ну, ладно тогда. Все-то у вас, немчуры, не по-русски. «Хера» какого-то придумали.

Кюхлер обескуражено молчал, глядя на Макара сквозь пенсне.

– А можно взглянуть на твою… бораторию?

– О, я не софетовал бы вам, – Кюхлер сделал протестующий жест.

Но было поздно. Макар толкнул дверь рукой. Она бесшумно распахнулась. Владимир узнал кафельные стены прозекторской. Трое друзей застыли на пороге. Накрытый простыней, в подозрительных синих и зеленых пятнах, прямо на металлическом столе, лежал труп… Женский труп. Ибо простынь не скрывала начало белоснежного узкого лба, в обрамлении огненно рыжих волос. И волосы те роскошным водопадом спускались почти до самого мраморного пола. Сия мертвая женщина была огромна – ее живот, груди и бедра выступали приличными холмами. И даже простыня не смогла укрыть всю телесную роскошь почившей. Но самым важным было иное. Там, где у людей находятся ноги, торчал огромный серый плавник. Чешуя на нем поблекла и выглядела сухой.

– Генрих Францевич, вы все-таки разрезали русалку?! – встревожено воскликнул Владимир и, не дожидаясь ответа, шагнул к трупу.

Дрожащей рукой он откинул край простыни с лица усопшей. И увидел лик довольно красивой, но мертвой русалки. Бледные черты заострились. Но тлен еще не тронул всю красоту этого лица. Владимир одернул руку.

– Владимир Иванович, я предупреждал вас о том, что до сих пор работаю прозектором. Я не русалку разрезал, а ее труп. У них происходит естественное обновление популяции. Мне Виктор сам разрешил.

– Да, я понимаю. Я просто подумал, что это та, моя русалка, похожая на Глашу.

– Нет, ту я более не встречал. Простите…

– Это вы меня простите, – оконфузился Владимир.

– Брр, гадость какая, – поежился Булкин.

– Да, Макар Тимофеевич, медицина не располагает к приятному созерцанию. Может, все-таки мы пойдем в столовую? – нервно предложил Кюхлер. – Заметьте, я не приглашал вас в прозекторскую.

– Да, ладно… Ну зашли, ну поглядели. Что с того? – безалаберно отмахнулся Булкин.

Кюхлер послал в его сторону недружелюбный взгляд.

Хозяин закрыл дверь, и все четверо проследовали в соседнюю комнату. Это была столовая. Тут стояли маленькие немецкие шкафчики, украшенные белыми салфетками, круглый обеденный стол и несколько деревянных стульев. Гости расселись вокруг стола.

– Вам кофе со сливками подавать?

– Да, что-то расхотелось нам кофе пить после твоей мертвецкой, – без обиняков заявил Макар. – И потом, Францевич, мы ведь к тебе по делу пришли, и лишние политесы нам ни к чему.

– Да, Генрих Францевич, как это не звучит с нашей стороны беспардонно, однако, у нас и вправду мало времени, а помощь ваша очень нужна.

– Ну, что ж, господа, коли так, я вас внимательно слушаю.

– Помнится, в прошлую нашу встречу вы упомянули тот факт, что вам приходится бывать на ТОМ свете. То есть там, где живут души воплощенные.

– Что? – маленькие глазки сверкнули сквозь стеклышки пенсне. – Вы, верно, что-то путаете, любезный друг.

– Генрих Францевич, у меня отличная память, как вы уже имели возможность ныне убедиться, – возразил Владимир. – Вы сетовали на то, как тяжко вам приходиться, ибо копать могилы в вашем почтенном возрасте, и в одиночку – все труднее и труднее. Разве я не прав? Разве не о земных могилах вы речь вели?

– Как ни прискорбно, но на сей раз вы правы, господин Махнев. К чему отпираться? – немец встал со стула и нервно заходил по комнате. – И что с того, что вы правы? Я давно не выхожу в Свет. Я довольствуюсь пока местной фауной. И вам не советую соваться туда, куда строжайше воспрещается.

– Ну, ты за нас не сильно-то волнуйся, – встрял Макар. – Мы за себя ответим. От тебя требуется лишь путь нам показать. Лазейку, так сказать.

– Владимир Иванович, я однажды вас уже предупреждал о неких последствиях, но вы, увы, не вняли.

– Это о чем?

– О чем? Помните, когда вы с неуёмным рвением тащили к себе домой рыбу? Разве я не упреждал вас о том, что она совсем не то, чего вы от нее хотели?

– Я все помню, – кивнул Владимир. – Предупреждали, признаюсь.

– Но вы проигнорировали мои советы. Вот и сейчас я предупреждаю вас и ваших товарищей: подобные путешествия в ТОТ мир не принесут никакой пользы. Напротив, они могут принести вам вред. Но и это не главное. Мы все можем быть наказаны. Жестоко. Виктор не церемонится с теми, кто устраивает неразрешенные вылазки. У вас после ряда уроков будут практические занятия. Тогда вам разрешат посещать ТОТ свет официально. А пока, извините. Засим разрешите откланяться. Я более не задерживаю вас, господа.

– Ха! Хорош гусь, – хмыкнул Макар. – Уже гонит нас. И как деликатно.

– Я – воспитанный человек, herr Булкин. И на преступление не пойду-с.

– Да, куды ты денешься? – прервал его Макар. – Ты что думаешь, что напугал нас? Для того и придуманы законы, чтобы хоть изредка можно было их нарушать. Или ты потому сюда угодил, что все правила, циркуляры и законы соблюдал, а немецкая рожа?

– Что вы себе позволяете?!

– Ты когда с трупами сожительствуешь, какими циркулярами руководствуешься, а? – Макар вскочил со своего места и схватил немца за шиворот.

– Ай! Владимир Иванович, угомоните своего друга! – заголосил Кюхлер, болтая в воздухе тонкими ножками.

– Макар, ты поаккуратнее.

– Сейчас, твое благородие, приведу нашего доктора в чувства, тогда и отпущу на грешную землю. А то гляди-ка, фу ты ну ты. Сам русалкам брюхо вспарывает, а нам нотации читает. Говори, гад, как нам туда слазить и назад вернуться?

– Я согласен! Согласен! – сдавленно зашипел Кюхлер. – Я покажу вам путь.

Макар поставил ученого немца на ноги. Тот оправил свои короткие штанишки, безрукавку и клетчатый женский платок.

– Я согласен. Я покажу вам дорогу и приведу назад. Только и у меня будет одно условие.

– Какое? – почти хором спросили Макар и Владимир.

– Вы поможете мне раскопать могилу и взять свежий труп. И только в таком разе я доставлю вас по назначению.

– Ну, вот еще чего! – протянул Булкин.

– Молчать! Вы ничего не есть понимать! Я есть действительно заниматься наукой. За это время я написал ряд научных работ по анатомии человека. И эти труды когда-нибудь будут-таки опубликованы, – немец покраснел от волнения.

– Что-то я сомневаюсь в их научной важности, – не унимался Макар.

– Макар, остынь, – вдруг раздался голос Травина. – Увы, не все ученые или великие деятели науки и искусства были безгрешными ангелами. Отнюдь. История знает совершенно невероятные случаи, когда гений соседствовал с самыми гнусными пороками. Не всё гениальное чисто от греха. И напротив: Dum vitant stulti vitia, in contraria currunt.[33] Безупречность – удел посредственностей.

– Ах, как вы умны, herr учитель! – воскликнул Кюхлер.

– Ну хорошо, уговорили. И много надо копать?

Кюхлер молчал, надменно закусив губу.

– Я просто мертвецов боюсь, – признался Макар.

Владимир рухнул на стул и затрясся от хохота. Вместе с ним засмеялись и все остальные. Кюхлер тоже тоненько захихикал.

– Итак, господа, покажите на карте, куда мы должны с вами прибыть? – немец разложил на столе карту Российской империи, с обозначенными на ней губерниями и городами.

– Вот! – ткнул пальцем Макар, – нам надо в Рязань. И вот, в Орловскую губернию, Болховской уезд. Так, Володя?

– Так, – тихо ответил Махнев. – Там где-то должно быть село Большое Михайлово.

– Большое Михайлово? Пока я не вижу на карте оного… Дело в том, что я обычно хожу в тот лаз, который выходит прямиком в Санкт-Петербург, прямо на Волково кладбище. Я так привык, – немец развел руками. – Я вообще, знаете ли, больше люблю петербурженок. Они тоньше в кости, благороднее и бледнее, – за стекляшками пенсне зрачки Кюхлера засветились зеленоватым светом. Пальцы дрожали. Он шевелил ими, словно перебирал что-то невидимое.

– Ага, тоньше и звонче твои крали. А все почему? Все как одна – чахоточные. Вот и все благородство. А я больше люблю баб в теле, здоровых, – хмыкнул Макар. – А то – ни кожи ни рожи. Один носик остренький, букольки, да коклюшки. В корсеты так затянутся, что дышат через раз. А злющие какие! Потому что, голодные.

– Спорить не стану, господин Булкин. Спорить о вкусах – дурной тон. De gustĭbus non est disputandum.[34]

Владимир снова рассмеялся:

– Будем говорить о мертвых бабах или о деле?

– Конечно о деле… – Итак, судя по карте, нам нет смысла появляться на Волковом. Нам надо быть в Москве.

– А чем тебе рязанские кладбища не годятся?

Кюхлер покраснел:

– Я же уже дал понять, что предпочитаю больше аристократок или дам из высшего света. Согласитесь, что встретить таковых в Рязани, гораздо меньше шансов.

Владимир снова усмехнулся:

– Какая в вас, господин прозектор, бездна эстетики, вкусовщины, и куча сословных предрассудков.

– Увы, мой дорогой. Менять себя в угоду новомодным демократическим течениям я не стану. Поздно-с…

– Ну, хорошо. Москва, так Москва. Где там будем выходить?

– Сейчас я гляну, – Кюхлер достал из шкафа другую, старинную карту Московии.

Он поколдовал над ней какое-то время, почертил на бумаге неведомые линии, сделал одному ему понятные расчеты и ткнул коротким пальцем:

– Вот здесь. На Новодевичьем некрополе. Там много монашек, но хоронят и иных. Сливки общества. Там мы и возьмем тело. А потом, судя по карте, нам ближе залететь в Рязань, и только в конце пути – в Орловскую губернию. Потом снова в Москву, на Новодевичье. И через лаз домой.

– Решено. Когда идем?

– Да прямо сейчас. Чего медлить? Но я предлагаю-таки откушать кофе с булочками. У меня есть и сливки свежие. И тогда двинемся в путь.

Друзья отведали у Кюхлера кофе со сливками, закусили булками с изюмом. И, наконец, отправились в путь. Генрих Францевич прихватил с собой огромную льняную простынь, пояснив, что в нее они будут заворачивать тело… Потом немец зашел в сарайчик и взял две лопаты. Обе лопаты он вручил румяному Булкину. Тот почесал затылок, крякнул, но лопаты все-таки послушно взял.

Озираясь по сторонам, словно тати, все четверо путешественников вышли во двор. Травин и Макар двинулись в сторону калитки. Но Кюхлер окликнул их громким шепотом.

– Не туда, нам совсем в другую сторону. В сад.

Кюхлер повел друзей за дом, вглубь собственного сада. Они прошли пару аллей с клумбами, засаженными лекарственными травами. Миновали кустарники с жимолостью и шиповником, несколько фруктовых деревьев, пока не оказались в самом углу красного забора. Там рос широкий дуб. Кюхлер подошел к нему, наклонился к земле. Старческие ладони нашарили что-то в грунте. Щелкнула невидимая задвижка, пласт травяного дерна сдвинулся в сторону. За ним открылась металлическая дверка с кольцом. Кюхлер ухватился за кольцо, ржавая дверь со скрипом отворилась. Снизу потянуло сыростью и тленом. Вместе с запахом в воздух прорвалась стайка мелкой мошкары.

– Спускайтесь, господа. Только осторожно. Ступеньки скользкие.

Первым спустился Макар. Гулким стуком прозвучали его шаги, потом он спрыгнул. Вторым шел Травин, а за ним Владимир. Замыкал шествие сам Кюхлер. Когда немец спустился чуть ниже, он потянул за собой створку с кольцом, и она закрылась сама собой. Травяной дерн тут же встал на место.

Друзья с трудом освоились в темноте. Генрих Францевич, напротив, привычно ориентировался на месте. Он быстро нашел в гранитной нише приготовленный заранее факел. Зажег его огнивом и отдал в руки Родиону Николаевичу. Пламя неровными языками осветило пещеру. Да, это была именно пещера. Ее таинственные своды уходили в далекие каменные галереи, их концы терялись в густой, непроходимой мгле. Владимир быстро узнал это место. Именно сюда он попал вместе с Виктором, когда тот уволок его с земной тверди. Как давно это было!

В руках у Кюхлера была старинная схема, нарисованная на куске старого пергамента. Владимир заметил, что кроме черных пунктирных линий на ней начертаны какие-то таинственные знаки и письмена. Были здесь и рисунки – изображения башен, крестов, людей, деревьев и птиц.

– Так как нам нужна Московия, то мы должны отправиться вон, в ту сторону. Я туда ходил редко, но знаю, что по этим галереям водится больше пауков. Предупреждаю, они кусаются и ядовиты.

– Вот это новости! – Булкин сплюнул и чертыхнулся.

– А как вы хотели, herr Булкин? – ехидно парировал немец, чувствовавший здесь себя полным распорядителем. – Чтобы пред вами открылись золоченые ворота? И сам апостол Петр препроводил вас в Свет? Нет, здесь вы этого не дождетесь, – Кюхлер тоненько и противно захихикал. Но Макар глянул на него сурово. Немец закашлялся, зябко поводя узкими плечиками, и проговорил уже жалостливо: – Сыро тут, как бы простуду с вами не подхватить. Итак от ревматизма нет спасения.

– Веди уж, болезный наш.

– Генрих Францевич, ежели вы говорите о том, что чаще ходили в сторону столицы и вылазили на Волковом кладбище, то судя по географии Российского государства, здесь, в подземелье, нам какое же расстояние надо пройти! Это же немыслимо будет в верстах, – озаботился Владимир.

Генрих Францевич сладенько улыбнулся:

– Могу вас успокоить, herr Махнев. Вы помните, я еще в прошлой нашей беседе сказал вам одну значимую для здешних мест премудрость: не все есть то, что мы думаем, не всякая вещь имеет те свойства, кои мы ей приписываем. А посему успокойтесь: это подземелье устроено зело хитро, и нашим душам не дано даже приблизиться к его пониманию. Сделав сотню шагов вон по тому коридорчику, где много прозрачных сталактитов, мы можем оказаться, скажем, в милой моему сердцу Германии, – Кюхлер улыбался по-Вольтеровски снисходительно. – А если свернуть в эту сторону, – немец махнул маленькой ладонью, – то через версту мы окажемся в столице Франции, Париже.

– Это как так? – встрял Макар. – А ты, старый ганс, ничего не путаешь?

– Я-то ничего не путаю. И в отличие от вас, herr Булкин, я человек образованный и степень научную имею. А потом у меня есть специальные карты здешних подземелий. Без них бы и я здесь с трудом разобрался. Так что, господа, нам придется идти приличное расстояние до Московии, но оно совсем не равно тем географическим широтам, кои вы представляете в своем земном воображении. Пошли.

И четверка путников двинулась по длинному темному коридору. Его конец терялся в густой и непроходимой мгле. Травин шел впереди всех, освещая путь светом факела. Неровные языки огня трепетали от внезапных порывов ветра, идущих из небольших боковых пассажей. Тут и там друзья видели, как по стенам скользили юркие черные змеи и пауки. Пару раз они увидели в одном из боковых коридоров чьи-то зеленые, светящиеся в темноте глаза. При виде их Травин чуть не выронил от страха факел, а Махнев и Булкин одновременно выругались по матушке.

– Не бойтесь, господа, это мафлоки. Они здесь бегают иногда. Они с земли сюда скот тащат и кровь из него пьют. А если не находят жертву, то дохнут через месяц, другой. Главное, чтобы они на плечи не прыгнули. Но у нас огонь, а огня они боятся.

После пояснений Кюхлера у друзей зашевелились на голове волосы, они невольно ускорили шаги. А Макар не выдержал и свистнул в сторону невидимых зеленоглазых сущей. От оглушительного свиста в темном коридоре загорелось больше зеленых глаз. Вся галерея озарилась огнями так, словно густую ткань тьмы пробило множество фосфорных лучей. Свет был столь ярок, что весь чернильный мрак осветился на много миль вперед, обнажая очертания гранитных сводов, на которых сидели, лежали, висели, прицепившись длинными когтями, тысячи пыльных и чумазых мафлоков. А после послышался ужасающий крик, и вся стая нежитей, стуча босыми пятками по мокрой жиже, дружно бросилась наутек.

– Вот бесовщина! Тикайте отседа в сторону…! – Макар на мгновение задумался. – В сторону Англии и тикайте. И чтобы больше я вас здесь не видел! – Булкин расхохотался.

От смеха зашевелился темный потолок невидимых сводов.

– Тихо! Ну, вы братец и свистеть мастер. Одних прогнали, зато мышей летучих разбудили, – недовольно пробурчал Кюхлер.

– А пусть тока сунутся, мы им морды факелом быстро подпалим.

Как ни странно, после его угроз им меньше стали встречаться пауки и прочая ползучая нечисть. Не говоря уже о летучих мышах и мафлоках.

– Ты, как всегда, на высоте, друг мой Булкин, и тут всем жару дал! – похвалил купчишку Махнев.

Спутники и сами не заметили, сколько времени они шли по темному каменному коридору. Под ногами неприятно хлюпала вода. И вот, наконец, немец остановился и попросил Травина посветить ему на черный гранит стены. Родион Николаевич поднес факел к тому месту, где указал Кюхлер. Немец достал из кармана скомканный платок и отер со стены влагу и черную плесень. Прямо под ней оказался маленький рисунок, в котором все без ошибки узнали башни старого Кремля.

– Ну вот, кажется, и добрались… – выдохнул Кюхлер. Он достал свою карту. И принялся что-то в пристально в ней разглядывать, бормоча под нос какую-то тарабрщину. В ней угадывались лишь русские названия улиц и цифры. – Сто шагов вперед направо и полста шагов в сторону. Угу, угу… Идём, господа. Уже скоро. Через несколько минут мы будем на месте.

– Возле Кремля?

– Ну, что ви! Зачем нам Кремль? Мы выйдем, как и договаривались, на Новодевичьем.

Друзья прошли немного вперед, и справа от них открылась полукруглая ниша. Травин посветил в нее факелом. Прямо из пола шли пологие ступени, ведущие наверх каменного свода.

– Булкин, идите первым, – скомандовал Кюхлер. – Там нужна небольшая сила. Надавите плечом и окажетесь в склепе. Только ради бога, не кричите. Там сторожа ходят. Ведите себя тихо. И лопаты не забудьте.

– Каком еще склепе?

– В монашеском. Там лаз. Вылезайте и ждите нас.

Макар поднялся по ступеням. Широкое плечо уперлось в едва заметную металлическую дверку, тоже круглую, как и в саду у Кюхлера.

И не смотря на все предупреждения ученого немца, друзья услышали сверху стук падающих предметов. Даже не стук, а настоящий грохот. А после последовал отборный мат Булкина.

– Ну вот, я так и знал! – всплеснул ручками Кюхлер. – Этот рязанский дуболом уронил стеллаж с гробами. Этот господин ведет себя в склепе, словно слон в посудной лавке.

Когда путники, один за другим, поднялись наверх, то в свете факела они увидели ужасную картину: несчастный Макар сидел посередине старого темного склепа, а вокруг него валялось несколько открытых гробов. Крышки гробов открылись, местами трухлявые доски разлетелись, обнажив чуть желтоватые кости скелетов, одетых в полуистлевшие саваны. Темные глазницы черепов, казалось, смотрели на непрошеных гостей с укоризной, а пустые рты скалились в диких улыбках.

– Ёб вашу мать! – уже в какой раз повторял Булкин, зажимая нос и оглядываясь по сторонам. – Я же говорил, что боюсь мертвецов. Я вылез, а они начали падать. И прямо мне на голову. И эти руки… Чья-то рука мне оцарапала нос!

– Макар Тимофеевич, – Кюхлер перепрыгивая через крышки гробов, подошел к Булкину. – Вы не голосите так громко. Случается и так, что нас иногда могут видеть на земле обычные люди. И уж тем паче – слышать. Поэтому, будьте аккуратнее. И потом, не стоит выражаться при дамах, тем паче они – монашки.

– Ёб вашу мать! – не унимался побелевший от ужаса Макар.

– Да, успокойтесь вы! Это лишь скелеты. Души этих дам давно в райских чертогах обитают. Владимир Иванович, успокойте своего друга.

Владимир, преодолевая некоторую брезгливость, обошел пару вывалившихся скелетов, и подал Макару руку.

– Вставай, Макарушка!

– Господа, нам нужно немного прибраться в склепе, а потом мы двинемся далее, – распоряжался Кюхлер.

– Я к ним не притронусь! – одернул руку Булкин. – Вы сами. Без меня. Пожалуйста!

Махнев, Травин и Кюхлер кое-как уложили выпавших из гробов монашек, закрыли гробы крышками и водрузили их на место.

– Спите спокойно, дефочки, – сладенько произнес Кюхлер, а после достал из кармана две ромашки и положил их рядом с гробами. – Я их заранее приготовил, – пояснил он мужчинам. – Не смотря на важность всех наших целей, мы должны вести себя как истинные рыцари. Думаю, что дамы не сильно обиделись на нас. Аминь! – он воздел маленькие глазки кверху.

– А что теперь? – Булкин оправился от недавнего потрясения и уже топтался возле выхода из склепа.

Сквозь дверь просвечивала полоска света.

– Сейчас пойдем, – сообщил Кюхлер. – Там наступила ночь. Обычная московская, летняя ночь. Поют соловьи, и ярко светит луна. Послушайте господа, как поют соловьи! Московские соловьи! А запах! Там пахнет сиренью…

Скрипнула и медленно распахнулась дверь склепа.

Если бы кладбищенского сторожа угораздило в столь поздний час оказаться в этой, дальней аллее некрополя, на аллее, где стояло множество монашеских склепов, то он наверняка смог бы увидеть, как у одного из них с легким скрипом отворилась забитая наглухо дверь, и наружу вылетело четыре тени. Но к счастью, сторож спал беспробудным сном, приняв на грудь три стопки анисовой. Над кладбищем стояла полная тишина, прерываемая легким шорохом весенней листвы и трелями соловья.

– Идем ближе к центральному входу. Там сейчас хоронят аристократок. Нам нужно найти совсем молоденькую.

Семеня маленькими ножками, Кюхлер резво побежал по кладбищенским аллеям. Его физиономия расцвела от счастья.

– Я не был здесь лет тридцать, и сколько новых могил. О, вот этих аллей раньше и вовсе не было. Я почти не узнаю это место. Часть камней поросло травой. То были могилы очень важных горожан. Эх, время, время, как разрушителен твой бег! Tempus edax rerum[35]

Наконец, вся четверка оказалась на центральной кладбищенской аллее. Зоркие глаза Кюхлера выглядывали те захоронения, на которых лежали охапки еще не увядших цветов. Он переходил от могилы к могиле, от креста к кресту. Тонкие губы шевелились – немец читал имена и даты. Прошло с четверть часа.

– Ну, скоро ты? – спросил его Булкин.

– Вот! Я нашел. Здесь написано: княжна Крестовская Елизавета Петровна[36], восемнадцать лет! – Кюхлер припал носом к бугорку рыхлой земли и втянул в себя воздух. Он принюхивался.

– Чего ты там нюхаешь? – брезгливо поморщился Макар.

– Не мешай. Я по запаху определяю причину смерти.

– Брр.

– Да, эта, похоже, от лихорадки умерла. Скоропостижно. Долго не болела. Её и берем! – у Кюхлера от волнения затряслись руки, а глаза под пенсне загорелись зеленоватым светом.

– Слушай, Францевич, а на кой черт мы будем выкапывать ее сейчас? Не проще ли сделать это на обратном пути?

– Нет! – чуть не завизжал Кюхлер. Он даже затопал ножками. – У нас был уговор. Труп берем сразу и тот, который я укажу. Иначе… Мы совсем не знаем, кто на нее может иметь виды. Ее захоронили только два дня назад.

– Ты совсем рехнулся, старый ганс? – фыркнул Булкин – Да разве найдется еще один хитроумный эскулап, любящий трупы так, как любишь их ты?!

– О, как вы ошибаетесь, herr Булкин! Поверьте мне, она здесь не пролежит слишком долго! Поэтому, берем ее сейчас. С собой! Уговор дороже денег!

– Ну, будь по-твоему, старый сквалыга. Сторожи, чтобы никто не увидел, как мы копаем, – Макар откинул в сторону венки и букеты цветов, поплевал на руки и начал копать. Вторую лопату взял в руки Родион Николаевич. Земля была рыхлой, и не прошло и более получаса, как обе лопаты застучали об полированный дубовый гроб. Его подняли на поверхность. Макар решительно поддел плотную крышку.

А далее, мои дорогие читатели, любопытным и взволнованным взглядам наших героев предстала ошеломительная картина. Мужчины задохнулись, пораженные красотой той юной девушки, чью жизнь забрала внезапная смерть. Лик Селены освещал изысканное кружево, закрывавшее ее худенькую фигурку. Дрожащей рукой Макар откинул покрывало. Пред ними лежала стройная красавица, одетая в парчу и шелк белого подвенечного платья. Тонкие черты лица уже давно заострились, тронутые смертью, но она все еще была прекрасна. Прекрасна, словно богиня. Казалось, что она спит, и уголок потухшего взгляда прикрывал шелк темных ресниц. Маленькие, почти восковые пальчики были унизаны двумя драгоценными перстнями.

– О, это бесценный подарок! – воскликнул Кюхлер. – Такой красавицы у меня не было никогда. Я благодарю вас, господа, – шептал Кюхлер, заикаясь.

«У тебя и не будет этой красавицы. Обойдешься лягухами…» – подумал Макар, но вслух ничего не сказал. В его голове зрел собственный план.

Да, Макар решил до времени не показывать виду. На Владимира и Травина мертвая девушка тоже произвела неизгладимое впечатление. Владимир смотрел на княжну широко раскрытыми глазами.

– Quem di diligunt, adolescens moritur[37] – тихо проговорил Владимир. – Как она юна и очаровательна.

– Очарование смерти… – прошептал Травин.

– Полно, полно, господа. Нам надо поторопиться, – суетился Кюхлер. Его голос дрожал от радости. – Заворачивайте ее в простынь. И надо быстро закопать могилу и ровненько разложить цветочки.

Дорогие читатели, мы не станем утомлять вас излишними подробностями пребывания нашей четверки на столь скорбном месте. Можем сказать лишь одно: спустя полчаса наши герои выходили из ворот Новодевичьего кладбища. Лопаты теперь тащил Травин, а на плече Макара лежала тоненькая и легкая княжна Крестовская, словно мумия, завернутая в огромную простынь. Макар шел молча, не говоря никому ни слова. Всю волю он собрал в кулак. Он знал, что не позволит Кюхлеру надругаться над мертвой, но невинной Лизонькой. Молчал он лишь потому, что без помощи старого немца ему был совсем неизвестен путь следования до Рязани. Вернее не сам путь, а правила пребывания в том мире, который еще недавно был единственным и родным, а ныне стал местом, куда можно было проникнуть лишь тайно.

– Ну, и как мы теперь пойдем, господин прозектор? – спросил Кюхлера Махнев. – С вашей аристократкой нас остановит любой городовой.

– Эх, Владимир Иванович, вот сейчас я научу вас одному важному трюку, который именно вам знаком уже очень давно-с. Встаньте, господа ровно и посмотрите на небо, а теперь толкайтесь ногами от грешной земли. Мы с вами не пойдем и не поедем в Рязань. Мы туда полетим.

Кюхлер загадочно улыбнулся, маленькие ножки согнулись в коленях, он оттолкнулся от земли и взлетел в темное небо. Сначала он повисел в кроне старого клена и помахал им сверху рукой:

– Ну же, господа! Владимир Иванович, мне говорили, что вы начали летать с первых же дней.

– Действительно, – подумал Владимир. – Как я мог забыть!

В одно мгновение он тоже довольно легко и плавно стрельнул в небо, едва успев задержаться за ветки дерева.

Вторым, с сосредоточенным выражением лица, взмыл в воздух Травин с лопатами. Причем, эти лопаты теперь не весили ровным счетом ничего.

Булкин, глядя снизу на своих товарищей, покраснел от натуги и подпрыгнул на высоту в несколько локтей.

– Вам хорошо, а я с княжной, – пробурчал он.

– Это не имеет никакого значение. Здесь важна ваша мысль. Только подумайте, и вы уже будете парить, а княжна не будет весить и фунта, – успокоил его Кюхлер.

И действительно, Булкин взмыл в воздух так высоко, что его фигура мгновенно затерялась в звездной вышине. С высоты ночного неба раздался жалобный крик.

– Макар Тимофеевич, – словно в трубу отозвался Кюхлер. – Не бойтесь высоты! Снижайтесь. Также, мысленно.

Через минуту довольная физиономия Макара была уже рядом со своими товарищами.

– Ух, ты! Как здорово! – Макар задохнулся от радости.

Травин тоже блаженно смеялся. Улыбался и Махнев. Старик Кюхлер взирал на молодежь снисходительно, словно старый ворон на желторотых птенцов.

Еще полчаса ушло на пробу полетов и кувыркание в струях воздуха.

– А мы теперь и до облаков можем? – смеялся Макар.

– Можете!

Мертвая дева на плече Макара действительно стала почти невесомой. Но это не решало ровным счетом ничего. Макар еще более укрепился в мысли о том, что обманет старого некрофила и не отдаст ему юную красавицу. Ему казалось, что она должна слышать его. Он прошептал негромко:

– Я верну вас, барышня, на место.

– У нас мало времени. Скоро рассвет, в этом нет ничего страшного, но при солнечном свете полеты даются нам чуть тяжелее, – разъяснил Кюхлер. – А потому, мы только на минутку залетим в Рязань, а потом также ненадолго в Орловскую губернию.

– Почему только на минуту? – зароптали Махнев и Булкин.

– Господа, вы еще новички. Это лишь ваша первая вылазка. Пробная. Потом вы будете летать здесь самостоятельно. А пока – лишь несколько минут.

– Летим в Рязань? – спросил, волнуясь, Булкин.

– Силой мысли. Силой мысли управляйте. Сосредоточьтесь на том месте, где вы жили. Четко вспомните улицу, дом. И вы окажетесь там. А мы с вами, так сказать, за компанию.

Через мгновение вся четверка повалилась на широкой мощеной дороге. Луна хорошо освещала высокий двухэтажный дом. У Булкина тряслись от волнения руки.

– Идите сквозь стены. Не бойтесь, вы невидимы, – шептал Кюхлер напутствия незадачливому купчишке, который никак не мог унять собственное волнение.

– Как это, сквозь стены? – также шепотом спрашивал Булкин.

Мертвую княжну он аккуратно положил на лавку возле собственного дома.

– Потренируйтесь сначала на заборе, – шептал Кюхлер. – Просто мысленно проходите сквозь и все дела.

– О, забор-то другой краской крашен. Кто же его в синий-то перекрасил? – озаботился Макар. – Наверное, моя Груня замуж вышла.

– Сие мне неведомо, однако, даже если так, то не советую вам недовольство хоть малейшее высказывать.

– Хорошо тебе советовать. У тебя кроме как к трупам других любовей-то не существует, – хмурился Булкин. – А что, ежели, я к ней в спальню наведаюсь, а она там с другим мужиком? А?

– Тогда убейте ее и его заодно, – захихикал Кюхлер.

Макар чуть не замахнулся сгоряча на немца.

– Простите, Макар Тимофеевич, я просто пытаюсь шутить в вашей же, простонародной манере. Спешу успокоить: для этого мира мы бестелесны. Почти. Наша сила в этом мире лучше всего проявляется лишь в одном месте – на кладбище. А здесь, в доме вашей супруги, вы вряд ли сможете взять в руки даже нож. Хотя… У некоторых сие выходит. Все зависит от опыта.

– А вдруг она с мужиком? – нервно повторял Макар.

– Так сходите и посмотрите! Для чего мы здесь?

– Правда, Макарушка, ты успокойся. Чему быть, тому не миновать. Я, конечно, плохой советчик. И мы с тобою позже об этом поговорим. Но… Ты же хочешь своей Груне счастья?

– Хочу… – хмуро отозвался Макар. – Я только не хочу, чтобы с ней был Гриша Рубликов или еще какой хлыщ с нашего околотка.

– Иди уж…

– Начните с забора, – нудным голосом советовал немец.

Макар довольно быстро освоил науку прохождения сквозь стены.

Со стороны двора послышался радостный визг собаки. Спустя несколько минут из деревянного полотна забора показалась румяная физиономия Макара.

– Полкан узнал меня. Чувствует…. Полкаша совсем старенький стал. Поседел…

– Собаки и кошки видят нас, – пояснил Генрих Францевич.

– А сколько здесь времени прошло, примерно, с тех пор, как мы умерли?

– Можно найти местную газету или календарь и посмотреть точно. Но я думаю, что лет пять или семь. Но не у всех. У кого-то и больше.

– Как это?

– Сие необъяснимо. У всех время бежит по-разному.

Макара не было минут двадцать. Друзья уже начали волноваться. Потом скрипнула калитка. Он не захотел просачиваться сквозь толстую стену. Вид у него был тихий, глаза светились глубокой радостью.

– Ну, как?

– Эх, братцы… Расцвела моя женушка пуще прежнего. Дочки подросли. Видно, в гимназию уже ходят.

– Ну? – не выдержал Травин.

– Одна она пока. Спит, аки монашенка, сложив полные ручки на белую подушку. И так сладко спит. Дышит легко во сне…

– Здорова, значит, – пояснил немец.

– Ага, здорова… – блаженно улыбался Макар. – Рядом, на комоде, стоит мой портрет. Весь в цветах, на салфеточке. И иконка выше, – по щекам Булкина побежали крупные слезы.

– Вы так не переживайте, Макар Тимофеевич, – успокаивал его Кюхлер, поглаживая по красноватой руке. – Это – лишь ваш первый визит. Будете здесь и чаще бывать.

– Буду! Теперь-то я знаю дорогу, – Макар вытер слезы рукавом.

– Теперь летим в Орловскую губернию? – спросил Владимир и чуточку побледнел.

– Теперь да.

– Вы помните, примерно, куда вам надо?

– Примерно, да… Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии.

– Ну, тогда представьте это место, и мы там окажемся.

Владимир на минуту замешкался: его тянуло оказаться в том доме, в лесной чаще, где он жил все последнее время с Михайловым. В том доме, где родился его Васенька. Но есть ли там сейчас кто? Может, лучше представить основную усадьбу? Наверняка Роман Алексеевич там вместе с Васенькой. Где же ему быть? Или, для начала, лучше улицу представить с теткиным домом? Или деревенский погост? Нет, все-таки улицу.

Владимир напрягся, и вся дружная четверка, с молчаливого посыла Махнева, оказалась на окраине какой-то русской деревеньки.

– Вот, кажется, здесь! – прошептал Владимир, с тревогой вглядываясь в деревянные дома. Умиротворенно свиркал сверчок, брехали во сне собаки.

– Господа, вы побудьте, пожалуйста, здесь. На деревенском сеновале. А я аккуратно слетаю ближе к домам. Мне, для начала, надо найти теткин дом. У него нынче заколочены ставни. Я скоро. Сначала теткин дом, а после мне надо разыскать одного человека и… сына. В общем, ждите меня здесь.

И пока Кюхлер, Травин и Булкин мечтательно развались возле огромного стога сена и уставились на звезды, Махнев полетел в сторону деревенских улиц.

Но не он один покинул эту славную компанию. Макар разлегся с противоположной стороны стога, аккуратно притулив рядом труп очаровательной княжны Елизаветы Петровны Крестовской. И как только он убедился в том, что Травин и Кюхлер завели меж собой заумную беседу, совершенно позабыв о Булкине, наш герой сорвался мысленно с места и растаял в ночной тьме вместе с княжной.

«Вернуть ее назад, в могилу, я не успею, – лихорадочно думал он. – Мои навыки еще не так сильны. Но что я обязательно сделаю, так это отнесу барышню в городское полицейское управление. И хрена два Кюхлер доберется до нее».

Сказано-сделано. Через мгновение Макар оказался недалеко от нового двухэтажного кирпичного здания Городского полицейского управления Орловской губернии. Окна в здании были темны, лишь внизу, из двух окошек шло небольшое свечение. Строгие портьеры украшали высокие рамы, изнутри горел огонь нескольких свечей.

«Ага! Там кто-то есть. Может, дежурный?»

Вокруг здания шла высокая чугунная ограда. Булкин проник сквозь нее. Во дворе стояли зеленые кареты, похожие на почтовые. Тут же, прядая ушами, дремали распряженные лошади. Булкин обошел здание и увидел высокое крыльцо. Не мешкая, он аккуратно положил княжну на крыльцо. И немного постоял рядом.

– Простите меня, барышня, Елизавета Петровна, что я потревожил ваш сон. Я понимаю, что душа ваша обитает в тех местах, куда мне пока вход закрыт. Но, право дело, даже ваше бренное тело я не позволю терзать этому эскулапишке. Даже ради науки. Пусть тренируется на лягухах. Ага…

Булкин потоптался рядом с княжной, которая походила на маленькую, забинтованную куклу. Он нерешительно протянул руку к простыне, и отогнул тот край, что прикрывал Крестовской лицо. Княжна все также была прекрасна. Казалось, что она лишь глубоко спит, улыбаясь, кончиками прекрасных губ.

– Ну, вот… – Булкин снова закрыл ее лицо и протяжно вздохнул.

А потом он разбежался и что есть силы, саданул кулаком в окно первого этажа. Удивительно, но удар получился настоящим. Окно треснуло по диагонали. Раздался стук чьих-то быстрых сапог. Двое дежурных выскочили на крыльцо и чуть не запнулись о белый сверток.

Макар улетал восвояси, счастливая улыбка не сходила с его лица.

Чуть позже.

Демон сидел в своем кабинете, на самой верхней башне огромного замка. Большие окна, зарешеченные золотой вязью диковинного узора, похожего на знаки Соломоновой печати или каббалистическую гексаграмму с Альфой и Омегой, выходили на сторону Черного леса. За окном тлел серый день. Демон не сводил глаз с таинственных символов и хмурился. Потом он отходил от окна, стуча каблуками высоких щегольских сапог.

В этот раз Виктор был одет в тонкую батистовую сорочку и жокейские брюки. Сапоги из кожи комодского дракона плотно облегали сильные ноги. Цвет волос его был нынче русый, с легкой рыжиной. Это был его родной цвет.

Временами Виктор отходил от окна и приближался к огромному камину. Пламя освещала его прекрасное лицо, которое слишком часто меняло свое выражение. Виктор отошел к письменному столу, присел на роскошный солиум, накрытый шкурой капского льва. На столе лежала красная бархатная папка – несколькими минутами раньше ее принес кастелян Овидий. Виктор откинулся в кресле и небрежно распахнул папку. В ней находилась обычная земная газета, которая называлась «Орловские губернские ведомости». И там, на третьей странице, была напечатана статейка, написанная каким-то мелким журналистом, имеющим, по мнению редакции, «большие способности к литературной работе». Статейка вышла в рубрике городских курьезов. Заголовок статьи был достаточно тривиален и сразу же выдавал всю суть оной заметки:

Пробежав глазами по странному названию, вряд ли кто из сонных обывателей Орловской губернии остался бы равнодушен к стараниям местного писаки и не прочел заметку до конца.

Плечи Виктора тряслись от хохота, кружевным платком он утирал набежавшие от смеха слезы.

Но это было после…

А чуть ранее.

Булкин отсутствовал лишь пару мгновений. Ни Травин, ни тем паче досужий Кюхлер не заметили этого. Меж учителем и Кюхлером продолжался какой-то ученый спор, в котором Булкин не смыслил ни бельмеса. Но это не смущало его. Он лежал, зарывшись кудрявой головой в сено, и улыбался от счастья.

Владимир Иванович, оставив своих товарищей на окраине деревеньки, бросился к ее центральным улочкам.

«Где-то здесь должен быть дом тетки. Где-то здесь…» – шептал он про себя.

И, наконец, он нашел место так похожее на то, где родилась Мария Курочкина. Но вот незадача, на том самом месте, где должен был стоять неказистый некрашеный домик тёти Оли, стоял вполне себе добротный дом. Он был окрашен свежей краской, и ставни в нем были другие. Махнев полетел по улице, ища глазами тот, родной домик. Он снова и снова бросался к похожим домам, но все было напрасно. И улочки были не те. Владимир вернулся к тому месту, где должен был стоять дом его старой тетки. Тетки Марии Курочкиной.

«Господи, но я же не Мария, – с тоской подумал он. – И где мой Роман Алексеевич? А Васенька? Хоть одним бы глазом взглянуть на сыночка. А может, тот дом снесли?»

На его счастье, на крыльцо вышел толстый мужик в исподнем, спустился по деревянным ступенькам и, пошатываясь, ушел в отхожее место.

«Как бы расспросить его. Но он меня не увидит. Живые не видят мертвых. А вдруг?»

И о чудо!

– Простите, господин… Я не знаю вашего имени! – крикнул Владимир.

Сонный мужик уставился на него припухшими глазами. В воздухе запахло самогоном. Владимир понял, что сей «господин» накануне прилично принял на грудь.

– Шо тябе? – неожиданно откликнулся толстяк в портках.

– Скажите, как называется эта деревня? – с придыханием спросил Махнев.

– Енто Угрино.

– А разве здесь, в Болховском уезде, нет села Большого Михайлова?

– Нетути никакова Михайлова. Отродясь не слыхал про такое. Хоть я и тутошный.

– Вы здесь родились?

– Чаво? Шо б я тябе брехал? – мужик посмотрел на Махнева мутным взором.

– Угрино, говорите?

– Точна…

– А барина, Михайлова Романа Алексеевича, не знаете?

– На кой он мине сдался? Нет у нас таких. И не было никогда.

– А как вашего барина звать-величать?

– Иван Петрович Тетюрин.

– Спасибо, – обреченно прошептал Владимир. – А Брызгалова Витьку не знаете?

– Нетути такова. Такую фамилию в первый раз слышу.

Мужик потоптался босыми ногами и сладко зевнул.

– Ты погодь. Может, полугара со мной выпьешь?

– Нет, благодарю.

– Ну, как хошь. А чаво тя тут по ночам шасташь?

Но Владимир уже не слушал его. Он оторвался от земли и полетел в ту сторону, где должна была быть основная усадьба.

Мужик, увидев то, что его собеседник взмыл в небо, истово перекрестился и побежал назад в дом, будить жену.

На его невнятные рассказы, сопровождаемые слезами и истовой божбой, жена отреагировала на удивление спокойно:

– Спи уже, балаболка чертова. Скоро от полугара бесы вокруг тябя плясать начнут, а не только лятать.

Толстый хозяин укрылся с головой лоскутным одеялом и, читая молитву, забылся до утра крепким сном.

А наш безутешный Владимир облетел все окрестности. И нигде он не увидел ничего знакомого его глазу и милого сердцу. Внизу стояли совсем чужие дома, сбегаясь в неровные деревенские улочки – обычные улочки средней полосы России, так похожие друг на друга. Но это была не его деревня, не Большое Михайлово. Не нашел он и того, таинственного леса, в котором должна была стоять вторая усадьба Романа Алексеевича. Не было в этих краях такого человека. А существовал ли он вообще? И где, если существовал?

Надо было возвращаться к тому месту, где его ждали трое, таких же как он горемык. Владимир летел над широким, покрытым туманом полем и березовой рощей, а на востоке стала заниматься нежная заря. Краем глаза он увидел, что внизу, по пыльной дороге, двигалась легкая фигурка. Махнев присмотрелся. Это была незнакомая молоденькая девушка, в пестром ситцевом сарафане. Ее русую головку украшал венок из полевых цветов…

Андреевский крест представляет собой довольно габаритную установку для фиксации человека во время БДСМ-сессий. Крест получил свое название «Андреевский» после того, как на таком кресте распяли апостола Андрея. В дальнейшем его использовали как орудие пыток, что и предопределило его использование в качестве атрибута для БДСМ-игр. Андреевский крест представляет собой приспособление из двух досок около двух метров в длину, которые соединены накрест.

Фильдекос – (от франц. fil d Ecosse шотландская нить) туго скрученная хлопчатобумажная нить из лучших сортов хлопчатника, имеющая шелковистый блеск; трикотажное полотно из этой нити для изготовления чулок, перчаток.

Glans clitoridis – головка клитора (латынь).

Uterus orgasm – маточный оргазм (латынь).

Сканза – название, которое употребляет готский историк Иордан в своей работе «О происхождении и деяниях гетов», для обозначения острова, лежащего в северной стороне огромного моря, которое, в представлениях средневековых авторов, омывало «круг всего мира».

Морриган – у ирландских кельтов богиня-воительница. Представала в образе отдельного божества, а иногда как триипостасная богиня. Сама Морриган обычно не принимала участия в битвах, но непременно присутствовала на поле боя и использовала свою силу, дабы помочь той или иной стороне. Также её называли «Великая Госпожа Ворон» и «Великая королева».

Вальхалла – в германо-скандинавской мифологии небесный чертог в Асгарде для павших в бою, рай для доблестных воинов.

Friggjargras (трава Фригг). Произрастающее в Исландии растение – гренландская ночная фиалка – получила имя одной из самых известных богинь скандинавского пантеона. Фригг, супруга Одина и мать Бальдра, известна нам по общим источникам скандинавской мифологии.

Из стихотворения «К другу-стихотворцу» (1814) А. С. Пушкина.

В конце июня наступало время праздника. Аграфена Купальница (23 июня / 6 июля), Иван-Купала (24 июня / 7 июля), Петров День (29 июня / 12 июля) сливались в один большой купальский праздник, когда отмечается летнее солнцестояние, а в христианской традиции – праздник в честь Рождества святого Иоанна Предтечи, Крестителя Господня. (Примеч. автора)

Петров День (29 июня / 12 июля) – православный праздник памяти апостолов Петра и Павла, первых проповедников христианского учения. В народном мировоззрении эти святые являются хранителями ключей от рая и ада и управляют местами обитания душ умерших. Праздник был почитаем среди рыбаков и пастухов, а также считался праздником молодежи. Предшествовал сенокосу и подготовке к жатве.

Ильин день (20 июля/ 2 августа) – день памяти ветхозаветного пророка Илии. В народном представлении Илья – Пророк управлял плодородием земли, был повелителем грозы, молнии и дождя. В Ильин день крестьяне не работали на земле и совершали охранительные обряды во избежание наказания пророка.

Паужина, паужин (устар) – прием пищи между обедом и ужином. Выговоривают па́ужна, и па́уженье, па́уженки. Перекуска промеж обеда и ужина, напр. за чаем.

«А мы просо сеяли». Отрывки из плясовой песни. Культурное наследие города Глазова.

Незамужние девицы носили запону – холщевый прямоугольный кусок ткани, сложенный пополам и имевший на сгибе отверстие для головы. Запона по бокам не сшивалась, была короче рубахи и надевалась поверх нее. Запону всегда подпоясывали.

(Небольшая историческая справка)

История помещичьего разврата, существование крепостных гаремов, привычность и повседневность барского насилия – отдельная и немаловажная страница истории крепостничества, обильно документированная как в мемуарных, так и в судебно-следственных материалах.

«Предосудительные связи помещиков с крестьянками вовсе не редкость, – отмечал в середине XIX века экономист Андрей Заблоцкий-Десятовский в отчете для министра государственных имуществ. – В каждой губернии, в каждом уезде укажут вам примеры ‹…› Сущность этих дел одинакова: разврат, соединенный с насилием».

Русский историк В. И. Семевский писал, что нередко всё женское население какой-нибудь усадьбы насильно растлевалось для удовлетворения господской похоти. Некоторые помещики, не жившие у себя в имениях, а проводившие жизнь за границей или в столице, специально приезжали в свои владения только на короткое время для гнусных целей. В день приезда управляющий должен был предоставить помещику полный список всех подросших за время отсутствия господина крестьянских девушек.

Пятьсот с лишним женщин и девушек изнасиловал дворянин Виктор Страшинский из Киевской губернии. Причем многие из его жертв были не его собственными крепостными, утехи с которыми до освобождения крестьян считались едва ли не естественным правом владельца крепостных душ.

Против Страшинского возбуждали четыре судебных дела, однако, расследование тянулось беспрецедентно долго даже для крайне неспешного российского правосудия. От первых обвинений до приговора прошло без малого 25 лет.

См. также: Мороховец ЕА. Крестьянское движение 1827–1869. М., 1931. Вып. 1; Успенский Б.А., Лотман М.Ю. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII века) // Успенский Б.А. Избранные труды: В 3 т. М.: Языки русской культуры, 1996. Т. 1. С. 363–364; Лотман ЮМ. Беседы о русской культуре. СПб.: Искусство – СПб., 1994. С. 106–107; Евреинов Н.Н. История русского театра с древнейших времен до 1917 года. Нью-Йорк.

Рамоли – (фр. ramolli – расслабленный) Так в переносном смысле говорили о физически или умственно немощном потерявшем силы, способности человеке.

Ландрин – леденцы, монпансье. Название – по имени Ф. М. Ландрина.

Федор Матвеевич Ландрин (1817–1882) – русский фабрикант. Родился в Новгородской губернии. В Санкт-Петербурге открыл первую мастерскую по производству леденцовой карамели. Позднее начал выпускать шоколад и бисквиты. За высокое качество выпускаемой продукции был удостоен звания поставщика императорского двора и поставщика Его величества. (Историч. справка)

Срачица – сорочка, исподняя одежда (устар.)

Стек – тонкий гибкий стержень, чаще всего в оплётке или покрытии, с рукоятью и шлепком, изначально предназначенный для лошадиной выездки и скачек. Применяют для тренинга лошадей, дрессировки собак, а также для болевых и дисциплинарных воздействий в практике болевых, садомазохистских игр.

Уже пережитое (франц.)

Уже знаемое.(франц.)

Да (франц.)

Страсбургский пирог – деликатесный паштет из фуа-гра с добавлением трюфелей, рябчиков, и перемолотой свинины. Запекается в тесте для сохранения формы. Был изобретён нормандским поваром Жаном-Жозефом Клозом в 1782 году.

Илья Васи́льевич Буя́льский (26 июля (6 августа) 1789 – 8 (20) декабря 1866) – русский анатом и хирург, академик Императорской Академии художеств.

Quinquennialia Neronia – грандиозный фестиваль, основанный императором Нероном. Свои юбилейные даты правления римский император Нерон отмечал праздником «Квинквиналия Нерония». На фестивале можно было услышать поэтические декламации самого императора.

Conditum Paradoxum – древнеримское вино, приправленное специями. Похоже на глинтвейн. По рецепту из поваренной книги Апиция это вино варилось на слабом огне с мёдом, с добавлением перца, мастики, лавра, шафрана, фиников и обжаренных косточек фиников. Если смесь начинала закипать, её разбавляли вином или снимали с огня. Conditum Paradoxum представляло собой более сложный вариант римских вин со специями – vina condita или перцом – vina piperata.

Перечисление продуктов на пиршестве, согласно 5-й сатиры Ювенала. (Примеч. автора)

Папирус «Августовской харты» – это самый дорогой, тонкий и светлый сорт папируса. Согласно сведениям Плиния, использовался для изготовления особо ценных книг.

Je demande pardon – прошу прощения (франц.)

Mesdames, je suis désolée – дамы, прошу прощения (франц.)

Боскет – (фр. bosquet, от итал. boschetto – лесок, рощица) – элемент ландшафтного дизайна, участок регулярного парка или посаженная в декоративных целях густая группа деревьев или кустов, которые благодаря декоративной стрижке образуют сплошные зелёные стены в виде ровных стенок (шпалер), геометрические объёмы, иногда имитирующие архитектуру с арками и башенками и т. п.

Dum vitant stulti vitia, in contraria currunt (латынь) – глупые, избегая пороков, впадают в противоположные пороки (Квинт Гораций Флакк).

De gustĭbus non est disputandum.(латынь) – О вкусах не спорят. На вкус и цвет товарищей нет.

Tempus edax rerum – «время всё разрушает [всепожирающее время]»

Все персонажи и фамилии являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или когда-либо жившими людьми случайно.

Quem di diligunt, adolescens moritur (лат.) – Любимцы богов умирают молодыми (Плавт)