Дорогие мои читатели, перед вами открыта пятая книга из серии «Глаша и Владимир». Предыстория ее изложена в романах «Глаша», «Царство прелюбодеев», «Блуждание во снах» и «Михайловская дева».

В трех последних романах автор серии так увлеклась рассказами о приключениях нашего незабвенного аристократа, дворянина, красавчика, донжуана и, как оказалось, любимчика самого демона, Владимира Ивановича Махнева, что напрочь позабыла о трогательном образе той молодой женщины, без которой и не было бы всей этой истории. Да, мои дорогие читатели, мы с вами оставили без внимания нашу красавицу, умеющую любить искренно и безответно, нашу дорогую Глашеньку.

Вперед, мои дорогие! Мы снова приведем вас в будни той, что осталась жить в мире яви, в середине девятнадцатого столетия. Куда шел путь любящей и так жестоко отвергнутой героини, и как сложилась ее судьба, вы узнаете, прочитав эту книгу.

Серия написана в жанре легкого фэнтези, мистики, приключений. Но главным действующим лицом здесь все также остается вездесущий Эрот. И если вы любите этот «легкий и одновременно сложный жанр», тогда милости просим. На этих страницах нет места ханжеству. А от себя мы пожелаем вам приятного чтения!

Санкт-Петербург, Тентелевское (Холерное кладбище) 1862 г. 20 июля.

Душная пустота глубокого обморока отступила назад, в уши назойливо лез монотонный гул. И еще этот запах… Самый тревожный и отвратительный запах. Так пахнут осенние хризантемы на кладбище. И этот тяжелый аромат сливался с ароматом свечного воска, ладана, печеных блинов и сладковатым запахом смерти. Она тряхнула головой, воспаленные веки дрогнули, в глаза ударил свет живого огня. Огонь уменьшился в размерах и застыл рваным цветком в дальнем углу. Это был факел. Глафира перевела взгляд – слева, в чернильной тьме, горел еще один. Пламя трещало и коптило, оставляя жирные разводы на каменной кладке. Когда глаза привыкли к полумраку, она увидела внизу черные волны. Она присмотрелась: у волн появились лица. Это были головы людей, облаченных в монашеские рясы. Их было много. Они стояли внизу и монотонно пели. Хотя, это сложно было назвать пением. Все эти люди гудели на одной низкой ноте, а после останавливались и повторяли одновременно тарабарщину на незнакомом Глаше языке. Она звучала словно дикое заклинание или клекот беснующегося воронья.

«Верно, я сошла с ума? Где Мари? Где я сама?»

Глаша попробовала пошевелить рукой, но это у нее не вышло – толстая веревка с болью вжалась в запястье. То же самое было и с ногами – они были чуть разведены в стороны и плотно зафиксированы. Тело напряглось. Обнаженная спина упиралась во что-то холодное. Судя по всему, это был камень. И стоял этот камень почти вертикально, на возвышении. Казалось, что она парила на небольшой высоте от пола. Движение внизу стало заметнее. От темной толпы отделился человек. Он подошел ближе. Она узнала его. Месье Durand[1]! Мари велела ехать с ним. «Что было дальше? – Глафира силилась вспомнить. – Отчего он? Кто он? И почему я здесь? И где я? И разве это я?»

Боль от веревки вновь соединила ее с телом. Мысли стали четче.

«Мы ехали в экипаже. Он сказал… Он сказал, что ему надо в часовню, передать письмо из Парижа. Потом тропинка, и маленькая женщина со страшным лицом. Карла?!Она ударила меня? Нет. Не она. А кто? Спина! – меж лопаток заныло. – Господи, мы же на кладбище! Вот откуда этот запах».

Граф Peter Durand подошел ближе. Его высокая фигура была облачена в длинную черную сутану. Темные волосы зачесаны назад. На груди покоился таинственный золотой амулет в виде змеи, раскрытых крыльев ворона, знаков древней кабалы и глазом, поблескивающим зрачком изумруда. Рука его держала тяжелую трость. Глаша помнила ее. Трость с набалдашником в виде человеческой головы. Он подошел к серебристому амвону и зажег свечу. Свеча озарила какие-то ритуальные жезлы, белый человеческий череп, застывший в немой улыбке, о боже… и несколько острых кинжалов.

Глафира увидела в его руках большую толстую книгу в старинном кожаном переплете, с золотой застежкой. Пальцы мужчины с легкостью расстегнули застежку, мелькнул веер потемневших страниц. Черные глаза вперились в таинственные символы. А после он стал читать какой-то старинный текст. Грозный голос эхом улетал в высокий купол. Глаша подняла глаза.

«Бог мой, да это же та часовня, куда он меня вел! Но отчего в ней так темно и страшно? Кто эти люди? Какая-то секта? Сатанисты? Чернокнижники? Господи, помоги мне!»

От громких слов магического заклятия шевелились волосы на голове, и гулко бухало сердце. На каждый возглас мага, толпа отвечала заунывным хором. Пламя факелов и свечей на подсвечниках трепетало, словно от ветра. На время Peter Durand умолк и приблизился к месту, где лежала Глаша. Он высоко приподнял тяжелую трость и ткнул ею Глафиру в голый живот, будто указуя на нее толпе.

– Рылова Глафира Сергеевна, я объявляю тебе, что еще за год до сегодняшнего числа, мне, графу Durand, пришло извещение от верховного авгура нашего ордена некромантов, в котором есть запись, что «в лето 1862 года от Рождества Христова, должна в роли жертвы в граде Петра явиться та, кто слывет Вавилонской блудницей, а по сути своей является ангелом во плоти. И ангел сей должен пасть крылами на жертвенном алтаре в честь маркиза Де Бирса[2]. И только эту жертву приемлет наш верховный маг». Ты слышишь меня, блудница?

Глаша молчала, цепенея от страха.

– Я нарекаю тебя, блудница, жертвой, чей кровью обагрится жертвенный алтарь, и чья кровь падет на гроб нашего знаменитого предка. Прах маркиза жаждет твоей крови, как сухое древо жаждет благодатного дождя. И как только ты, блудница, испустишь дух, мы оросим твоей кровью гроб маркиза, и он оживет. Да, будет так!

– Да будет так! – взревела толпа.

– Ты будешь лицезреть все действо от начала и до конца, до того конца, когда твоя душа вспорхнет крылами от алтаря. Пока твоя кровь будет течь по каплям, уносясь по желобам в жертвенный сосуд, каждый из нашей паствы, начиная с меня, войдет фаллосом в твое порочное чрево и семенем своим поставит печать заклятия на твой свободный дух. И даже после смерти душа твоя останется здесь, в этом склепе. Душа твоя отныне и во веки веков станет служить нашему хозяину, господину Де Бирсу.

– Не-ее-еет! – неожиданно крикнула Глаша.

– Да! – зловеще расхохотался некромант. – Ты слышишь гул? Близится полночь, и мертвецы лезут из своих могил. Все они придут на пиршество, чтобы доесть твою бездыханную плоть. Они уже год ждут этого, и жажда их велика. Ты слышишь гул? То дрожит земля, ибо погребенные во прахе, уже ожили и жаждут вкусить твоей плоти и выпить вина. Ха-ха-ха! Плоть и вино! Ты, верно, знаешь, о чем я? Только мы вкусим плоть блудницы. Да, будет так!

– Да, будет так! – взревела толпа некромантов.

Граф подлетел к Глаше, в его руках блеснуло лезвие ножа. Саднящей болью полоснуло запястье, Глаша вскрикнула. Граф, подобно хищной птице, стоял рядом и слизывал сизым языком капли крови с острого ножа. Впалый рот его походил на бездонную яму. Сначала Глаша почувствовала тепло, шедшее от запястья, ладошка увлажнилась чем-то липким. В полной тишине раздался звук падающих капель. Мерный и тихий. Но именно этот звук болью врезался в сердце.

«Он порезал мне вену, и будет собирать кровь, – разум туманился. – Я редко думала о смерти. Но никогда не знала, что она может быть такой страшной. Господи, умоляю, помоги мне, помоги мне умереть быстро».

– Раздвиньте ей ноги, я иду, исполнить волю жрецов.

Глафира почувствовала, как щиколотки ног освободили от невидимых пут. Двое некромантов согнули ноги в коленях и развели их в стороны. Перед глазами мелькнуло широкоплечее и костистое, обнаженное тело графа. Он взошел на алтарь и приблизился к ней. В этот миг она услышала грохот, гул и страшные крики. Деревянные двери часовни затряслись от града ударов.

«А вот и маркиз Де Бирс с мертвецами», – подумала Глаша и потеряла сознание.

Нижегородская губерния. Весна 1859 г.

Завечерело, начал накрапывать дождь. Бричка то и дело подскакивала на ухабах, возница нервно дергал лошадей.

– Вот Таня, говорила я тебе, что надо было ехать в дормезе. А ты уперлась. Сколько нам часов еще трястись до постоялого двора? Да и есть ли этот двор?

– Чай, недолго уже. К ночи, даст бог, доберемся. Дормез? Придумала тоже. Не по чину нам, сиротам, в дормезах всяких ездить. Дорого. Теперь-то каждую копеечку надо беречь.

– Ну, чего уж, дорого-то? Деньги-то есть. Он же дал… – с горькой усмешкой говорила Глаша, глядя невидящим взором на черные поля. Весенние сумерки и пустынная дорога без единого огонька, и эти бесконечные голые, не прогретые солнцем пашни, наводили на Глашу смертельную тоску. Куда они едут? Зачем? Верно, на собственную погибель.

И только теплая ладонь Танюши выводила Глафиру из тоскливого оцепенения.

Стоял конец апреля. Весенняя распутица была позади, и это обстоятельство не раз благословляла бесхитростная Татьяна, которая, видя расстроенное и заплаканное лицо своей несчастной барыньки после ее встречи с Махневым, решила взять инициативу по отъезду в свои руки. Из дома Ефрема Евграфовича подруги сбежали утром. Еще с вечера они тайно собрали немногочисленные пожитки, и когда супруг Глафиры Сергеевны ушел на службу, они навсегда покинули сей неласковый и, к счастью, недолгий свой приют.

Татьяна довольно быстро отыскала возницу, готового за небольшую плату довезти их до первого постоялого двора в сторону Нижнего Новгорода. Подруги еще не решили, останутся ли они в Нижнем, или их путь будет лежать до самого Санкт-Петербурга. О столице мечтала Глафира Сергеевна. Но Татьяна, не бывавшая дальше Нижнего, страшно боялась больших городов. Она хоть и подбадривала Глашу, но делала это скорее от безысходности. В глубине души она жутко сторонилась всего нового и безызвестного. Она не могла и представить, чем они могут заниматься в большом городе и как станут зарабатывать там на пропитание. У бедной рыжеволосой крестьянки на душе скребли кошки, но видя перед собой печальное лицо своей любимой Глашеньки, замечая на ее глазах слезы, она злилась сама на себя, а заодно и на Глафиру.

– Ну, чего ты снова разрюмилась? – ворчала Татьяна на Глашу. – Укрой ноги теплее. Видишь, хоть и весна, а ветер-то холодный. Не простудиться бы. Сейчас приедем на постоялый двор, чаю попьем, поужинаем.

Кошелек с деньгами, который дал Глафире Махнев, Татьяна спрятала у себя на тощей груди, перевязав его крест-накрест платком. Она все время трогала, проверяла, на месте ли он. Сейчас эти деньги были их главным спасением.

Первые два дня пути подруги все время оборачивались, нет ли за ними погони. Но Владимир Иванович исполнил свое обещание. В этот же день, когда Глафира Сергеевна и Таня сбежали от мужа, он навестил дом коллежского регистратора Рылова.

К слову сказать, Ефрем Евграфович действительно хотел уже идти в участок, чтобы сообщить о пропаже собственной жены. Владимир Махнев перехватил его почти по дороге и выразил желание объясниться. Они вернулись в дом. Махнев брезгливо поморщился, оглядев жалкое и безвкусное убранство дома Глашиного супруга, и даже отказался присесть. Не снял он и кожаных перчаток.

– Ну-с, и что вы мне хотели сказать? – нервным голосом проговорил Ефрем Евграфович. – Где моя жена?

– Не ждите ее, он сбежала от вас.

Рылов чуть не поперхнулся.

Нет, Владимир не собирался быть многословным с этим неприятным господином. Он просто дал Глашиному супругу денег и в нескольких фразах, холодным тоном, сообщил о том, чтобы тот как можно скорее позабыл Глафиру Сергеевну, ровно до тех пор, если же сама, теперь уже бывшая супруга, не пожелает его увидеть на предмет расторжения их брака. Ефрем Евграфович хотел было возразить и разразиться в возмутительной тираде, но когда увидел веер кредиток на столе, то отчего-то довольно быстро передумал и лишь сухо кивнул в ответ.

– Любезный, я понимаю, что, может быть, сей поступок моей кузины вам кажется слишком уж вызывающим и непристойным. Возможно. Но я буду с вами предельно откровенным – еще более непристойной и вызывающей я считаю вашу женитьбу на этой женщине. Я малодушно разрешил моей сумасбродной матушке и вам, милостивый государь, так быстро и ловко обстряпать это гнусное дельце. Меж тем, как в ваши руки незаслуженно попал настолько чистый бриллиант, молодая женщина такой потрясающей красоты – душевной и физической, которую вы явно не достойны.

– Но, я попросил бы вас…

– Никаких «но», господин Рылов. Только я вправе решать, с кем будет жить моя ненаглядная кузина. Я сам не достоин ее, так пусть жребий судьбы принесет ей иную участь. Но жить в вашем затхлом склепе она не будет уже никогда. Прощайте!

Владимир покинул дом Рылова и сел в свою коляску. Возница вопросительно посмотрел на барина.

– Куда прикажете, Владимир Иванович? В поместье?

– Нет, голубчик, вези меня в трактир.

Наливая третью рюмку крепкого рома, Владимир уже вслух сказал самому себе:

– Вот я дурак! Зачем отпустил? Куда она теперь? Она же пропадет…

Спустя еще какое-то время он тихо прошептал:

– Если ТАМ есть Божий суд, то именно за эту чистую душу с меня спросят более всего.

Если вы, мои дорогие читатели, прочитав первую часть романа, подумали, что Владимир Иванович Махнев остался совсем равнодушным к отъезду собственной кузины, то вы ошибаетесь. Под грудью нашего красавца билось хоть и холодное, но все-таки человеческое сердце.

Придя под утро из трактира, он проспал в своей знаменитой бане почти до обеда следующего дня. Когда проснулся, сильно болела голова. Глаша снилась ему всю ночь. Во сне она была нагая и бежала по дороге, пытаясь спрятаться, защититься от невидимых преследователей. Ее волосы растрепались на ветру. Она была напугана, огромные глаза смотрели с мольбой.

– Глаша, стой! Остановись же, глупая. Вернись, – хрипел он.

Прогнав навязчивый сон, он долго приходил в себя, пил квас и огуречный рассол. К вечеру его навестил Игнат. Он явно хотел услышать новости о Глафире Сергеевне.

– Не спрашивай ничего, Игнатушка… Не увидим мы более нашей Глафиры Сергеевны.

– Что так? – Игнат плохо скрывал волнение.

– Да, так. Барин твой не в своем уме, видно, раз разрешил ей ехать на все четыре стороны.

– Да, как же так? Пропадет ведь барышня. Она же сирота.

– Не трави душу. Сам себе места не нахожу. Не сыщиков же за ней по дорогам посылать. Веришь, словно наваждение нашло. Прогнал я ее. А она все плакала, руки ко мне тянула. А я, дурак, деньгами откупился. И Елистратишке ее денег дал, чтобы он молчал и не разыскивал ее.

– Ты был у него?

– Да, вчера. Имел неудовольствие. Дом сырой, темный, словно склеп. Как представлю, что она там жила несколько месяцев, так казнить себя начинаю. А еще более за то казню, что отпустил ее. Надо было снять ей квартиру, что ли… Пропадет же с этой своей рыжей дурехой.

– Да уж, невеселые вести…

– Вот, что у меня за характер такой гадкий?! А? Чем больше мне о любви и чувствах баба талдычит, чем больше навязывается, тем более я мечтаю прогнать ее с глаз долой. А эта сначала только плакала, в любви объяснялась, а как оделась, лицо гордое. Стоит и в мою сторону уже не глядит. А как край ее юбки мелькнул предо мной прощально за порогом, вот за этим, – Махнев ударил кулаком по косяку. – Так я тут же, вроде, как опомнился. Закричать вослед хотел, вернуть. Но сдержал себя. Зубы сжал. Не позвал. Она и уехала. Видно, уже не свидимся.

Игнат молчал, хмуро глядя в окно.

– Ну, еще ты меня своим молчанием казнить, что ли станешь?

– Не стану. На все здесь твоя воля…

– Ну и женился бы сам тогда на ней.

– Я бы женился, только ты бы разве дал?

– Правильно мыслишь. Не дал бы, – осклабился Владимир.

– Вот то-то же. Сам не гам…

– Не продолжай. Захотел жениться? Я женю тебя вмиг.

– Ничего я не хочу. Поехали, твоё благородие, нас купец Белоглазов ждет.

– Не поеду сегодня никуда. Не до дел мне нынче. Принеси лучше водки из погреба и пожрать. Да, и девок к вечеру приведи пару. Или трех.

Всю неделю Махнев пил и кутил в своей бане, пытаясь унять неожиданную тоску по своей кузине.

Но, ничто не вечно в этом мире – унялись, притупились, внезапно вспыхнувшие чувства к Глафире Сергеевне, посетившие сердце нашего ветреного героя. А когда, совсем не к месту, возникал её образ в услужливой памяти Махнева, он тут же гнал его, словно старый сторож навязчивую, бездомную собачонку с барского двора.

К ночи третьего дня беглянки остановились на постоялом дворе, последнем на пути к Нижнему Новгороду. Они оплатили отдельную комнату, куда хозяйка принесла им горячего чаю, теплой воды в кувшинах и нехитрой еды – пирога с капустой и простоквашу.

– Поешь еще, – уговаривала Татьяна Глашу.

– Я не хочу, Танечка…

– Не будешь есть, как следует, быстро захвораешь. Нам надо быть сильными. Чего ты горюешь? От супостата твоего сбежали. И то – радость.

– Да…

– Я же знаю, что ты по Володечке, демону, тоскуешь.

Глаша в ответ молчала, низко опустив русую голову, по щекам предательски катились слезы.

– Таня, неужто, это навсегда? – всхлипывая, спрашивала Глаша, глядя на подругу заплаканными глазами.

– Что?

– Что мы уехали из Махнево?

– А что мы там забыли-то?

– И ты не будешь тосковать?

– А кому я там нужна? Мои родичи не опечалились, когда барыня меня с тобой отправила. А вольной даже обрадовались. Отец так и сказал: «замуж, тебе, дылда, все одно здесь не выйти. А кормить тебя я более не стану. Кормись возле господ своих». На этом и расстались. Так что, Глашенька, по мне там никто горевать не станет: была Танька, да вся вышла. Хорошо еще, что барыня слово свое сдержала и дала мне вольную. Честно сказать, уж и не ждала я милости такой от Махневых. Теперь хоть бумаги у меня все исправны, не то на первой же заставе замуровали бы Таньку твою в кутузку и били бы батогами. Ехала бы ты сейчас одна по России-матушке.

Глаша протяжно вздохнула.

В дверь их маленькой комнатки, на втором этаже постоялого дома, кто-то постучался. Глаша и Таня испуганно переглянулись.

– Может, это хозяйка? – тихо проговорила Таня, с тревогой глядя на Глашу.

Стук усилился.

Таня подошла к двери и строго спросила:

– Кто там?

– Дамы, откройте, пожалуйста, – раздался приятный женский голосок.

Таня открыла дверь, не изменив хмурого и недоброжелательного выражения лица. На пороге стояла молодая, дорого и модно одетая женщина. На ней было темно синее платье, отороченное рюшами и кружевом. Молодое лицо казалось миловидным, почти хорошеньким. Таких барышень можно было увидеть только в столице, в богатых кварталах.

– Прошу прощения, дамы, – проворковала незнакомка, улыбаясь широкой, приветливой улыбкой. – Я совершенно случайно услышала, что вы путешествуете вдвоем. Мне, конечно, крайне неловко вас беспокоить. Но видите ли, какой казус. Я зацепилась подолом за гвоздь на лестнице, будь он неладен, и распорола свое дорожное платье.

Женщина грациозно шагнула на порог и, изогнувшись в тонкой талии, показала порванный подол.

– Дамы, не найдется ли у вас с собой иголки и моточка синих ниток? Представьте, я забыла дома свою шкатулку с наперстками и нитками.

Глаша вытерла слезы, уставившись на говорящую, и на время даже позабыла о своих печалях. От гостьи исходило какое-то необъяснимое свечение. Казалось, что вместе с ее приходом, в комнату ворвался аромат праздника и ничем необъяснимого покоя. А может, это был заморский аромат ее тонких духов.

Так или иначе, на лицах наших старых знакомых – Глаши и Тани – расцвели внезапные улыбки. Куда-то улетучились, словно испарились, все тяжелые мысли последних дней. Глафира перестала шмыгать носом, а только украдкой высморкалась в платочек и смотрела на гостью, приоткрыв от удивления свой прекрасный рот.

– Танечка, у тебя, кажется, были синие нитки? – спросила Глаша у подруги.

– Были, а как же! Я запасливая, – рассмеялась Татьяна и полезла в одну из своих котомок.

– Вы разрешите, я присяду? – приятным голосом осведомилась гостья.

– Конечно! – хозяйки засуетились, освобождая незнакомке свободный стул.

Красавица приподняла юбки и грациозно присела.

– Мерси, мамзели! Давайте познакомимся, если вы не против?

Глаша и Татьяна кивнули, продолжая таращиться на даму.

– Меня зовут Глафирой, а мою подругу Татьяной, – ответила за двоих Глаша.

– Ой, как приятно! – широкая улыбка открыла ровные, ослепительной белизны зубы прелестницы. – А меня зовут… – женщина склонила на бок изящную головку, будто на минуту задумавшись. Потом хитро посмотрела на обеих девушек. Подмигнула им весело. – А зовите меня Викторией.

– Какое редкое имя для здешних мест. Вы случайно не англичанка?

– Я? – гостья хохотнула. – Пожалуй, что и англичанка. Во мне намешано столько кровей.

Глаша и Таня недоуменно переглянулись.

– Ой, месдамочки, не смотрите на меня так. Я девушка веселая и часто шучу. На самом деле, меня моя матушка так назвала после чтения одного английского романа, – и вновь комнату наполнил серебристый смех. – Роман был дрянной, а вот имя мне нравится.

Теперь Глаша смогла лучше рассмотреть гостью. Её роскошные русые волосы, с рыжиной, были уложены в красивую прическу. Девушка была довольно высока – выше Глафиры и Тани. Стройная фигура приковывала взоры. Самым красивым в ее облике был пышный бюст, поднятый кверху тугим корсетом. Кисти тонких рук увивали золотые браслеты, на длинных пальцах переливались дорогие перстни. От макушки до носок изящных ботиков эта молодая дама смотрелась настолько роскошно, что Глаша и Татьяна не могли отвести от нее любопытных глаз.

– Вот они, синие нитки! – тощая Танина ладошка выудила моточек шелковых ниток.

Таня проворно приложила их к подолу гостьи. Они были почти одного тона.

– Из меня, по правде говоря, портниха-то не очень, – гостья беспомощно и очаровательно улыбнулась. – Я, видите ли, нынче путешествую одна, без прислуги. Навещала больную подругу и вот возвращаюсь домой. По дороге, правда, ненадолго остановлюсь в Москве, а потом сразу в столицу.

– Вы из Петербурга? – с придыханием спросила Глафира.

– Да, дорогая Глашенька, вот уже несколько лет, как я живу в столице.

– Простите, Виктория, а вы какого роду, звания будете? Замужем, наверное? – спросила Глафира Сергеевна и тут же смутилась.

– Формально я замужем, – весело рассмеялась гостья. – Но живу свободно, без надзора и опеки супруга. И от супружеских обязанностей сама себя освободила.

– Как так? – удивленно встряла Татьяна.

– А если мне и без мужа живется вольно и весело? И средств у меня хватает.

– Да… уж. Вы, барышня, платье-то снимите, я вам за разговором его заштопаю, – предложила бесхитростная Татьяна.

– Ой, правда? Вы умеете?

– Уж чего-чего, а шью-то я лет с пяти, – похвалилась Таня, – за всю жизнь столько белья уштопала, что этим бельем можно дорогу уложить до самого Нижнего.

– Как это замечательно! Мне, право, неловко…

– Снимайте, снимайте. Я аккуратно сделаю – даже шва не увидите.

Рыжеволосую Викторию не пришлось долго уламывать. Она проворно расстегнула крючки и в один миг скинула с себя шуршащее, пахнущее духами платье. А сама осталась в белоснежном кружевном белье и корсете. Виктория присела на стул и вытянула вперед стройные ножки в кремовых чулках. Взгляд красотки опустился на собственные ноги и задержался чуть дольше положенного. Казалось, что девушка любуется собственными ногами или видит их впервые. Налюбовавшись, она изящно закинула одну ногу на другую и с улыбкой посмотрела на Глашу и Татьяну.

– Месдамочки, а, правда же, это совершенно удивительно, чувствовать себя… женщиной?

Глаша недоуменно посмотрела на Викторию. А Таня даже не поняла и сути вопроса, продолжая таращиться на дорогое кружевное белье гостьи.

– Нет, это я к тому, что нам, женщинам, стоит лишний раз поблагодарить мать-природу за такие щедрые дары, – она снова хитро подмигнула нашим подругам и, прогнувшись в талии, выпятила вперед свою роскошную грудь. Ладошки с растопыренными пальцами сжали сбоку оба холма, глаза закрылись в легкой истоме. Виктория высунула розовый язычок, наклонила голову и, приподняв собственный бюст, лизнула белоснежную кожу и причмокнула.

Глаша с Таней переглянулись.

– Да, это удивительно, – снова проговорила Виктория. – О, не смотрите на меня так. Я просто ужасная пересмешница. На чем мы с вами остановились?

Глаша пожала плечами, ее взгляд стал чуть строже. Таня, тем временем, внимательно рассматривала рваную дыру на синем подоле роскошного платья незваной гостьи и соображала, как ловчее приступить к штопке.

– И как же? Неужто ваш супруг согласен с таким положением? Или он болен? – спросила Глаша и отчего-то засмущалась.

– Ну, что вы, – Виктория снова рассмеялась, запрокинув красивую голову. – Нет, мой муженек как раз полон сил и здоровья. Лысый, толстый и розовощекий. И аппетит у него отменный.

– А как же тогда? – вырвалось у Татьяны. Она даже перестала вдевать нитку в иголку.

– Как? А так – я просто от него сбежала.

– Сбежали? – хором спросили обе.

Глаша внезапно покраснела, словно маков цвет.

– Ну да, именно – сбежала. Месдамочки, ну как можно жить со скучнейшим человеком, да притом скупым?

Глаша поперхнулась и закашлялась.

– Да, и к тому же, он оказался совсем не состоятельным по мужской части, – доверительно шепнула гостья. – Вы понимаете, о чем я?

Таня закивала в ответ, глупо улыбаясь, а Глаша сделала вид, что не расслышала вопроса. Но настырная гостья, не вняв замешательству подруг, продолжила без всяческих обиняков:

– Понимаете, я женщина страстная, а с ним… я совсем не получала никакого удовольствия.

Таня опустила глаза и едва заметно перекрестилась, прошептав себе под нос:

– Ой, грех-то какой…

– Ну, что вы, тут нет греха, – оживилась Виктория и посмотрела на смущенных девушек ясным взором прекрасных глаз. – Господь создал нас по образу и подобию своему, и он совсем не презирает желания нашей плоти. Отнюдь. Думать иначе – великое ханжество. Мы, дамы, имеем право на собственное счастье.

– А зачем же вы за него замуж пошли?

– А я не хотела. Меня семья выдала замуж. У нас были большие долги. О, эти вечные – des vilaines affaires d'argent[3]. Таким образом, я оказалась в объятиях препротивного господина. И с самых первых минут я не могла думать ни о чем ином, как о побеге.

Глаша и Таня не сводили с незнакомки глаз.

– Я едва выдержала несколько месяцев. И когда моя семья расплатилась с долгами, я живенько покинула дом моего болвана-супруга.

Глаша только сглотнула, услышав признание гостьи.

– Да, – легкомысленно продолжила та. – Я взяла у него из секретера приличную сумму и отправилась в столицу. – Там на эти деньги я сняла роскошную квартиру и перво-наперво завела себе хорошего любовника, – не стесняясь, поясняла красотка. – Его звали Пьером. Он был офицером. О, какие славные ночи мы проводили вдвоем. Только с ним я познала истинное наслаждение. А потом были Борис и Леонид.

– Сразу два?

– О, и так бывало, – без тени смущения, ответствовала Виктория. – Дамы, я вам скажу, что играть в любовные игры лучше всего с двумя жеребцами.

– А может, мы попьем чаю? – нервно предложила Глафира.

– Можно и чаю, – с нежной улыбкой отвечала ей гостья. – Простите меня, я, верно, по-столичному слишком откровенна с вами. Не осуждайте. По-правде говоря, я либертинка и сторонница свободных отношений. Но, если вам неприятно, я закрою эту тему и опущу подробности. Скажу лишь одно – полгода я была совершенно счастлива. Но, все рано или поздно заканчивается. Вместе с опустевшим кошельком закончилась и моя беззаботная жизнь. Я уже стала присматриваться к мастерским, где работали швеи. А когда хозяйка квартиры выставила меня на улицу, мне пришлось ночевать в подворотне. Три дня я почти ничего не ела.

– О, господи! – вырвалось у Тани.

Гостья ненароком приоткрыла завесу самых ужасных страхов, которые роились в пугливой душе Татьяны.

– И как же?

– Ох, месдамочки, сколько же слез я пролила именно тогда. А еще наступала осень, а с нею лютые холода. Однажды я вышла на улицу, где стояли продажные женщины.

– Подождите, – прервала Викторию Глаша. – Но, у вас же есть семья. Отчего вы не поехали к родителям?

– А на что? У меня не было денег не только на извозчика, но даже на еду. Из меня не вышло рачительной экономки. Увы, я промотала все деньги своего муженька. Они таяли просто на глазах. И потом я не могла в то время ехать к родителям. Меня разыскивал разгневанный супруг. Даже родители не знали, куда я сбежала.

– Вот горе-то какое, – прошептала Таня.

– Итак, это был Александровский парк[4]. Еще раньше я слышала, что туда ходят женщины, торговать своим телом. Я была очень голодна, и мне пришлось встать рядом с ними. Они не обрадовались новой конкурентке. На мне все еще было роскошное платье. А чемодан с вещами я держала у хозяйки. Так вот – меня чуть не поколотили две женщины. Они все время кричали: «Где твой бланк[5]? Покажи или убирайся отсюда».

Не знаю, чем бы все это могло закончиться, если бы не счастливый случай. Мимо рядов продажных женщин проехал дорогой экипаж. Он остановился, из него вышла роскошная дама с белокурыми, вьющимися волосами и оглядела толпу. Зоркие глаза отчего-то довольно быстро скользнули по лицам тех, кто стоял тут ранее, и сразу уставились на меня.

– Ты новенькая? – спросила меня белокурая госпожа.

– Да, – тихо отвечала я. Меня всю трясло от холода и голода. Я еле стояла на ногах.

– Давно ты тут работаешь?

– Нет, госпожа. Я только что подошла.

– Тебе нужны деньги?

– Да, мадам. Я не ела почти три дня.

– Пойдем со мной. Я дам тебе работу.

– И вы пошли? – с придыханием спросила Глафира.

– Да, пошла. И ни разу не пожалела об этом. Мою спасительницу звали Мари.

Глаша вздрогнула, лицо сделалось задумчивым. Она силилась что-то вспомнить.

– И что эта Мари? – хмуро спросила Татьяна. – Оказалась хорошей женщиной?

– О, да. Для своей профессии она просто исключительная женщина. Мы все ее очень любим.

– И вы до сих пор живете у нее?

– Да, представьте себе, живу. И ничуть о том не жалею. В доме у Мари все устроено довольно роскошно. У каждой пансионерки есть отдельный вход в собственные апартаменты. За нашим здоровьем следят лучшие доктора, лучшие повара готовят нам обеды. К нашим услугам есть умелые модистки и швеи. Ткани нам привозят из Парижа и Лондона. Шляпки, туфельки, духи… Такое изобилие не знакомо даже многим состоятельным дамам. Кроме того, у каждой из нас есть свои богатые поклонники. Я уже трижды ездила за границу за счет одного важного господина. Словом, я необычайно счастлива.

– И за что же такие щедроты? – глупо спросила Татьяна.

– За сущий пустяк, моя дорогая. Вам всего-то и надобно, что уметь любить мужчин. И делать это хорошо.

– Во-он оно что… – Татьяна прищурила глаза. – Благодарствуем барышня, за ваш совет. Но нам такого счастия не надобно.

– Вы напрасно отказываетесь, Татьяна. Кстати, у каждой пансионерки бывает и свободное время, то время, когда она имеет право заниматься собственными делами. Есть у нас и такие, которые в свободные от мужчин часы, предпочитают ласкаться со своими подружками, – Виктория хитро подмигнула.

После этих слов Таня и Глаша обе покраснели. Таня откусила нитку после штопки и растеряно протянула гостье ее роскошное платье.

– Возьмите, я уже зашила.

– О, благодарю. Как это мило с вашей стороны. Вы знаете, я, наверное, пойду. Уже слишком поздно для чаепития.

Виктория довольно быстро облачилась в шуршащие шелка и застегнула невидимые крючки. Теперь она стояла перед нашими путешественницами с чуть отрешенным выражением лица. В ее высокой фигуре было столько грации и обаяния, что обе подруги невольно залюбовались своей гостьей.

– Я не смею давать вам советы, милые барышни. Однако вы обе показались мне достойными хорошей жизни. А ваша красота, – Виктория выразительно посмотрела на Глашу и провела пальцем по ее щеке и губам так, что последняя совсем неожиданно, в истоме, прикрыла фиалковые глаза, – дорогого стоит. Поверьте. А потому, я все-таки оставлю вам визитную карточку дома Мари. Ее фамилия Бонне.

Изящная рука Виктории нырнула в кружевной ридикюль и выудила оттуда кусочек плотного картона с темной витиеватой надписью. Глаша, не отрывая глаз, сосредоточенно смотрела на эту карточку. Где она могла ее видеть?

– Еще раз благодарю вас, мои дорогие, за гостеприимство, – уже прохладнее проговорила гостья. Вежливая улыбка тронула ее розовые губы.

Она открыла дверь и скрылась за порогом. Глафира Сергеевна растерянно смотрела на то место, где еще недавно стояла незнакомка.

– Таня, – спустя минуту воскликнула она. – Я вспомнила, где уже видела такую карточку.

Глаша полезла в собственную сумочку и выудила оттуда точно такую же визитку. На которой красивым лакированным почерком было выведено имя – Салон мадам Бонне (Marie Bonnet), Доходный дом Е. Н. Сухомлиной, 5-я Измайловская улица, вход со двора.

– Как я могла позабыть о ней?

– Откуда она у тебя?

– Володя дал. То есть Махнев Владимир Иванович.

– И зачем? Я правильно поняла, он хотел, чтобы ты туда ехала?

– Не знаю. Он сунул мне эту карточку в сумку и сказал… – Глаша напрягла память. – Он сказал, что это адрес Мари. На всякий случай.

– Мари? Это та, кудрявая поганка?

– Да, это она…

– Вот же бесовское совпадение!

– Как все странно…

– Ладно, спрячь покуда обе карточки. Пущай пока лежат. Мы с тобой не мотовки какие- нибудь, чтобы деньги на ветер швырять. Копеечке цену хорошо знаем. А потому, зачем нам во всякие дома хитрые идти? Богатые платья задаром никто не даст – оплату за них потребуют. А сдюжим ли?

– Ой, Таня, права ты. У этой Виктории на словах все гладко, а только многое она недоговаривает, похоже.

– А чего там договаривать? Проститутка она есть проститутка. Даром, что разряженная. Нет, Глашенька, попробуем мы с тобой в швеи, для начала, податься. А там, как бог даст.

Спиной к закрытой двери, с хитрым выражением на красивом лице, их диалог внимала недавняя гостья Виктория. Она еще раз ухмыльнулась, услышав рассуждения худенькой Татьяны. Медленно отошла от комнаты и развязанной походкой проследовала по узкому темному коридору. Рука толкнула одну из дверей. Виктория вошла в гостиничный номер и заперлась изнутри. А после она прошлась по шатким половицам и приблизилась к седому старому зеркалу, висевшему на стене. Глянула на свое отражение, поправила рыжеватые локоны, умильная гримаса исказила красивое лицо.

– Как иногда полезно, почувствовать себя в женском теле, – проговорила Виктория мужским баритоном. – Какой славной дамочкой я умею быть. А что? Mundus universus exercet histrioniam[6]

Виктория наклонилась и подняла пальцами подол.

– А ножки какие! Глаз не отвести. Эх, жаль такую красоту сбрасывать, однако, придется.

Тело Виктории дрогнуло, закружив вокруг себя пространство нехитрой комнаты, и на том самом месте, где еще недавно находилось женская фигура милой барышни, появился наш давний знакомец – демон по имени Викто̀р.

Викто̀р приосанился. Он был одет в английский клетчатый дорожный костюм, шляпу с мелкими полями, в руках золотым набалдашником поблескивала изящная трость. Демон решительно распахнул дверь и шагнул за порог унылой комнаты. Его каблуки простучали по деревянным ступеням – Викто̀р спустился на первый этаж.

Все постояльцы в гостинице уже спали, только хозяйка убирала в обеденном зале со столов посуду.

«Кому это там не спиться?» – подумала она, услышав стук шагов на лестнице.

Ее взору предстал довольно высокий и дорого одетый господин. Среди ее постояльцев не было таких. От неожиданности хозяйка открыла рот.

– Вы кто такой будете, господин хороший?

– Я, моя дорогая, приходил в гости к одному из ваших жильцов.

– Что-то я вас не видала раньше, – рассеянно проговорила хозяйка.

Мужчина хитро улыбнулся, стремительно обошел женщину сзади и совершенно бесцеремонно хлопнул ее по пышному заду.

– Так и я вас, голубушка, тоже не видел, – он рассмеялся. – Адью, моя дорогая.

И быстрым шагом он вышел вон из гостиницы. Сразу за дверью наш давний знакомец растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах серы.

Через пару дней Глаша и Татьяна оказались на улицах Нижнего Новгорода.

– Сколько тут церквей-то, Глашенька! – умильно проговорила Татьяна, перекрестившись. – Красота-то какая…

Но, наряду с белокаменными церквями и резными домами в центре города, на окраинах всюду была грязь. К тому же приближался паводок – Волга стремительно выходила из берегов. Старожилы опасались очередного половодья.

Пока Глафира сидела на лавочке в центре города и тревожно посматривала на суетливых прохожих, Татьяна обежала несколько рабочих кварталов и даже нашла место для ночлега.

– Ну вот, завтра нас должны принять на работу, в швейный цех. Пошли в комнату, – Татьяна показала Глафире ключи.

Через четверть часа они оказались в длинном рабочем бараке, разделенном тонкими перегородками на маленькие комнатушки. Как только девушки вошли в барак, в нос ударили отвратительные запахи – кислых щей, гнилой картошки, сажи, пота и немытых тел. В одной из комнат пиликала гармошка, раздавался грубый мужской смех, женские визги, и матерная брань. Глаша побледнела.

– Ну, чего ты нос морщишь? Переночуем пока здесь, а там как бог даст.

Глаша с брезгливым отвращением смотрела на закопченные стены их нового жилища.

– Таня, гляди, тут тараканы!

– Да, а где ж им быть-то еще? Где человек, там и эти твари пробавляются, – успокаивала ее Татьяна. – Обожди чуток. Зимой их выморозим.

– А до зимы? – Глаша делала страшные глаза.

– Я тут все побелю, салфеточки постелем, простыни чистые. Распаковывай пожитки.

– Нет, Таня, обожди. Не мило мне здесь. Гнусно все…

– Полюбовницей у Махнева было мило?

Глафира с гневом смотрела на Татьяну. Она с ужасом поняла, что совершила непоправимую ошибку, отправившись в город с Таней.

Ночь, последовавшая за сумбурным днем, окончательно привела ее к мысли о том, что они должны покинуть Нижний.

То плача, то слегка упрекая друг друга, подруги ближе к вечеру улеглись на ночлег.

– Завтра нас ждет у себя портниха с соседней улицы. Она готова нас взять на работу. Деньги, конечно, небольшие, зато кормежка бесплатная. Ну, чего ты молчишь?

– А что тут скажешь?

– Ну, раз неча, тогда спи, – зло отозвалась Татьяна. – Нам завтра вставать рано.

Но спать спокойно им не дали. Примерно в полночь в коридоре раздались громкие шаги, шум и мужские пьяные голоса. Дверь, закрытая на плотную щеколду, затряслась.

– Бабоньки, откройте, – раздалось за дверями. – Мы к вам в гости. У нас вино и закуска.

– Проваливайте, не надо нам вашего вина.

– А, это ты долговязая? Можешь и не пить. Мы не станем за то печалиться. Ты нам подружку свою мягонькую отдай. Мы потискать ее хотим. Не пойдет с нами по-хорошему, поколотим вас обеих.

– Я сейчас в участок пойду, – гневно отвечала Татьяна.

– Тю-юю, напугала, дылда. Не успеешь добежать. Открывай лучше по-хорошему. Не то в окно влезем.

Бледная Глафира тряслась от страха. А Таня, схватив полено, подошла к двери.

– Только попробуйте, – воинственно крикнула она. – Живыми не дадимся. Трех из вас я точно покалечу.

– Васька, ну их к лешему. Пошли лучше к нашим бабам, – предложил кто-то невидимому Ваське.

Но тот продолжал колотиться в плотную дверь. Татьяна выудила из чемодана портновские ножницы.

– У меня нож в руках! Всех вас порежу! – крикнула она.

– Вася, пошли от греха. Ты же видишь, они полоумные. Может, монашки… Ну их.

– Видал я их днем. Не монашки, не… Одна длинная, как мужик. А другая – пригожая. Я ее сразу заприметил, – заплетающимся языком пояснял Васька, – только ночи ждал.

– Вот эта длинная-то тебя и отходит поленом по башке, – раздался дружный смех Васькиных собутыльников.

Какое-то время невидимый Васька продолжал колотить в дверь новой комнатки подруг. Пока Татьяна переругивалась с незваными гостями, Глафира, зажмурив глаза, читала про себя молитву. Чуть позже Ваське надоело биться возле девичьих дверей. Шумная компания скрылась в глубине барачного коридора. Они приходили еще раз, под утро, но были уже не столь настойчивыми – выпитое вино валило их с ног, делая желания слабыми, а поступки невнятными.

– Ну, погодите, бабоньки. Дайте только проспаться. Завтра вы обе моими станете, – пообещал им разбойник-Васька.

Глаша не спала всю ночь. А когда первые лучи рассвета забрезжили за пыльными окнами барачной комнаты, она решительно поднялась с кровати.

– Мы едем в Санкт-Петербург. В этом городе я не намерена оставаться ни минуты.

– Полюбуйтесь-ка на нее, калика перехожая выискалась! – злобно огрызнулась Татьяна. – Я могу найти другую квартиру, где мужиков нет, а женщины живут.

– Нет, благодарю. Мне не нравится этот город.

– Воля твоя. Пошло-поехало… По дорогам охота, значит, мотаться.

– Не охота. А только тут я не останусь. Пьяниц здесь много.

– А в столицах-то поди-ка меньше?

– Может и меньше.

– Ну, будь по-твоему. Ты же у нас барыня, тебе и приказывать.

Собрав свой нехитрый скарб, подруги покинули на рассвете сей неласковый приют, а заодно и сам город. Голодный до утех Васька так и остался ни с чем.

Дорогие читатели, мы не станем утруждать вас подробным описанием дороги двух наших героинь. Больше месяца они добирались до Санкт-Петербурга, ночуя на постоялых дворах, пугаясь и радуясь безотчетной надежде, которую связывали с прибытием в столицу. Глаша стремилась туда всей душой, ибо юность ее и учеба были связаны с гранитными берегами Невы. В Москве Глафира простудилась, и им пришлось задержаться там на несколько дней. Татьяна, раздобыв мед и листья малины, ухаживала за своей любимой барынькой. Но молодой организм быстро справился с простудой, и девушки продолжили свой путь.

Санкт-Петербург встретил их июньским теплом. Легкий ветерок с Невы трепал Глафире волосы. Всей грудью она вдыхала знакомый воздух. Татьяна любовалась огромными домами, широкими улицами, соборами, мраморными львами и тайком крестилась.

– Гляди Танечка, это и есть столица! – на осунувшимся лице лихорадочно блестели фиалковые глазищи. – Как тебе, нравится?

– Камней больно много, – супилась Татьяна. – Тут человеку пропасть, все равно, что чихнуть. Раз – и нет тебя. Потерялся, и не сыщут.

– Да, ладно тебе, – смеялась Глаша.

– О, гляди, какие ноздри у львов. Отчего таки страшные? Как есть, бесовский город.

На счастье, девушки нашли довольно быстро швейную мастерскую в Щербаковом переулке[7], недалеко от набережной реки Фонтанки, куда их охотно взяли. Хозяйка мастерской, строгая дама, лет сорока, обговорила с ними условия работы, предложив неплохой заработок и даже похлопотала об их жилье. Она проводила подруг к своей приятельнице, сдающей комнаты.

Комнатка тоже оказалась в Щербаковом переулке, совсем близко с работой, сухая и чистая, с одной широкой кроватью, образами над ней, обеденным шкафом и комодом. Но главное, чему так обрадовалась хозяйственная Татьяна, это то, что в углу комнаты располагалась прямоугольная голландская печь с плитой для готовки, облицованная голубоватыми, веселыми изразцами.

– А печка не дымит? – деловито осведомилась рыжеволосая умница.

– Нет, только в прошлом годе чистили дымоход, и ремонт в комнатах делали.

– Ну вот, тут-то можно и жить теперь, – обрадовалась наконец Татьяна. – Я посмотрела – соседи тут тихие. Кажись, трезвые.

– Ну, что вы, девушки. С этим у нас строго, – согласилась хозяйка. – У меня здесь больше работницы живут. Из мужчин только студенты, а мужиков я не селю сюда – с ними хлопот много. И семейных с дитями не селю. Сейчас я вам чайник принесу.

Спустя время, когда девушки напились чаю с кренделями, купленными в кондитерской, Татьяна развязала узел с деньгами и, сосредоточенно нахмурив брови, пересчитала оставшиеся средства.

– Гляди, какая я у тебя бережливая. Мы совсем мало истратили по дороге. Большая часть денег цела.

– Конечно, – усмехнулась Глаша. – Я с твоей экономией часто голодная засыпала.

– Ничего, Глашенька, были бы кости целые, а мясо нарастет. Мы теперь денежки копить станем. К зиме одежу кой-какую надо будет справить. Ботинки новые тебе, платьев, чулок теплых. Часть я и сама пошью. Тут, поди, тканей в халантерее можно купить.

– Таня, да тут в магазинах чего только нет. Видала, на нашей улице много таких лавок. Татары с Казани шелком торгуют, халатами. С Костромы много приезжих – магазины открыли.

– Ну, нам не до жиру… Платьев с оборами много шить не станем. Не по чину нам. Однако белья побольше тебе надобно иметь.

К вечеру этого же дня подруги намылись в общественной бане и разомлевшие пришли домой. Татьяна накануне накупила вкусной еды. Обе чистые и довольные они уплетали душистый окорок, сыр, колбасу и пшеничные булки.

– А ничего тут. Я и вправду стала привыкать к твоему Бургу. Можно и здесь жить.

Глаша в ответ рассмеялась.

– Иди ко мне, я приласкать тебя чуточку хочу. Сама вся истомилась без ласки, – поманила ее рыжеволосая дылда.

За долгое время их путешествия они лишь раз позволили себе близость, и теперь зов природы оказался сильнее иных обстоятельств. Сильная рука Татьяны увлекла Глафиру в мягкую и чистую постель. Глаша, зажмурив глаза, упала на подушки, а Татьяна, сев у нее в ногах, прошептала:

– Радвинь ноги… Шире! О, как я соскучилась, – рыжая голова нырнула к паху Глафиры.

Пальцы крепко впились в нежную кожу раздвинутых ляжек. Ловкий язык принялся ласкать распухшую и скользкую от возбуждения плоть своей ненаглядной барыньки. Глафира застонала от наслаждения:

– Таня, войди в меня пальцами, глубже.

Таню не надо было просить дважды. Ее ловкие пальцы орудовали в лоне Глафиры не хуже мужского орудия. Потребовалось лишь несколько минут на то, чтобы Глаша издала хриплый, полный безудержной страсти, стон.

– Как сладко ты кончаешь, – шептала Татьяна, лаская Глашины соски.

Потом они поменялись местами.

Их ласки длились всю ночь, и только к рассвету обе заснули – уставшие и счастливые. Впереди был воскресный день.

Утром они много гуляли. Каменный город, согретый летним солнцем, казался им таким величественным и прекрасным, что не хотелось возвращаться домой. Глаша была одета в милое летнее платье и шляпку, Татьяна в платье попроще, из темного ситца. Когда они гуляли по Невскому, то несколько мужчин по дороге бросали на Глафиру заинтересованные, полные восхищения взгляды.

– Обещай мне, что не влюбишься больше в мужчину, – ставила ей условия Татьяна, которая зорким и ревнивым взглядом отмечала всех, кто смотрел на ее барыньку с интересом.

– Господи, конечно, не влюблюсь, – отшучивалась Глафира. – Никто, кроме тебя, мне не нужен.

– Не верю, – снова хмурилась Татьяна. – Уведут тебя от меня.

– Не говори, Танюша, глупостей. Я что, коза на веревке?

– Соблазнят… Ты в сок вошла. Сама под мужика ляжешь, коли приласкает.

– Таня, опять ты за свое. Прекрати, а то мы поссоримся. Пойдем лучше в кондитерскую, купим конфет? А?

– Пошли, – неохотно отзывалась Татьяна.

Каждая непредвиденная трата давалась рыжеволосой экономке с большим трудом. Таня была очень бережлива.

Потихоньку подруги освоились в столице. Днем они работали в швейной мастерской. Причем, вопреки ожиданиям Глафиры, работа была несложная, и девушки быстро управлялись с дневной нормой, которую им давала хозяйка. Вечерами они были предоставлены сами себе: Татьяна шила Глафире платья, а Глаша читала. Татьяна долго дивилась Белым ночам, считая их настоящим чудом, но плохо спала. Глаша, наблюдая за ее удивлением, только улыбалась: «Это Петербург, Танюша. Привыкай».

Незаметно промелькнул июль и половина августа. Подруги все чаще благодарили благосклонность судьбы за обретенную свободу и спокойную жизнь. Они не нуждались теперь ни в чьей помощи и ни от кого не прятались. Глаша все чаще стала улыбаться, и лишь иногда на нее снисходила легкая грусть – воспоминания уводили ее в далекое и милое сердцу Махнево. Из ниоткуда всплывал образ того, кто был ей до сих пор милее всех на свете. «Как он? – думала она. – Неужто и не вспомнил обо мне ни разу?»

Глафира Сергеевна и не знала, что ее возлюбленному Владимиру Ивановичу оставалось жить на этой грешной земле лишь считанные дни.

Горелов Александр Петрович, чиновник по особым поручениям при губернском архиве, сидел в собственной столовой и пил утренний кофе со сливками и булками из кондитерской. Ему их подала горничная Матрена. Это была грузная пожилая женщина, служившая еще у его родной матушки и перешедшая к Александру Петровичу почти по наследству. Она была подслеповата и нерасторопна. И только сегодня нечаянно расплескала горячий кофе на белоснежную скатерть.

«Надо бы нашей Матрене на покой, – раздраженно думал Александр Петрович. – Третьего дня тарелку из голландского сервиза разбила, вчера мою сорочку сожгла утюгом. Надо бы отправить ее в деревню – свой век со стариками доживать».

Супруга Александра Петровича, Татьяна Тарасовна, которая была старше его на десять лет, жила за границей и навещала мужа дважды в год, попутно наводя в доме собственные порядки. Всех хорошеньких женщин из прислуги она рассчитала и прогнала с глаз долой, оставив с Александром Петровичем рябую повариху и трех пожилых горничных.

– Я итак закрываю глаза на ваши частые адюльтеры вне нашего дома, – выговаривала она красавцу-мужу. – Мне доносят о вас, бог знает что. Ваши бесконечные интрижки с актрисками, певичками, ваши походы в салоны к гулящим женщинам. Так хоть в доме моем я не позволю вам заниматься развратом. И на постелях моих вы не будете спать со своими любовницами.

Александр Петрович тяжко вздохнул, вспомнив стареющее и неприятное лицо собственной супруги, на которой он был женат по расчету.

«А как бы хорошо иметь и дома миленькую горничную, – подумал он. – Только где бы такую сыскать? Чтобы чистенькая была, улыбчивая и покладистая. Иногда так лень под вечер идти в бордель. Спать где попало. Мне бы дома… пока Татьяна Тарасовна далеко. Пока приедет, пока разберется… Нет, решительно надо поискать такую. Может, сводне какой дать задание?»

Не успел он подумать о предстоящем деле, как в глубине квартиры раздался звонок. Матрена пошла сама открывать дверь, так как дворецкого на месте не оказалось. Барин отослал его с утра в лавку за сигарами. Через минуту скрипнула дверь, и показалась Матренина голова в чепце:

– Барин, там какой-то господин незнакомый. Вас спрашивает. Вы примете его?

– Кто таков? – шепотом, глазами спросил Александр Петрович.

На что Матрена только пожала полными плечами и в недоумении выпучила глаза.

– Ладно, зови.

В комнату вошел незнакомый шатен с легкой рыжиной в бороде и шевелюре, одетый дорого, но строго, в изящную летнюю пару. Свою трость с золотым набалдашником и летнюю шляпу он оставил в прихожей огромной Гореловской квартиры.

– Александр Петрович, здравствуйте! – радостно воскликнул гость. – Гулял мимо, дай думаю, зайду. Погодка нынче прекрасная стоит, небо безоблачное, что согласитесь, в наших дождливых краях – такая редкость. Как встал с утра, так, не завтракая, и решил прогуляться. А уж на прогулке вспомнил о вашем приглашении и решил зайти-с.

– Простите, – чуть смущенно прервал радостный монолог гостя Горелов, – Напомните мне, с кем имею честь, так сказать?

– Ба, Александр Петрович, да неужто не помните?

– Нет-с, – еще сильнее покраснел хозяин и сосредоточенно задумался.

«Два дня тому назад я сильно нализался у князя В. Неужто я там познакомился с этим господином, а потом забыл?»

– Мы у князя с вами познакомились?

– Ну, наконец-то вспомнили! – обрадовался гость и достал из кармана знакомую темно зеленую визитку Горелова. – Вы же сами мне ее дали и пригласили быть в воскресенье у вас. Вы, право, так настаивали…

– Да-с? – Горелов пожал плечами. – Ах, простите, великодушно. Я много пил мадеры в тот день, а потом еще какие-то вина, наливки.

– Да, князь всех нас славно угостил. Я тоже к утру с трудом обнаружил сам себя, – по-свойски хохотнул посетитель и подмигнул Горелову темным зрачком хитрого глаза.

– Ну, раз так, любезный, – расслабился Александр Петрович, – то если вам не трудно, напомните мне, как вас звать-величать?

– Меня-то? – казалось, что гость на секунду задумался. – Зовите меня Викто́ром.

– Помилуйте, что вот так-с? – смутился хозяин.

– Да-с.

– А отчество?

– Ну, зачем среди своих отчество? Мы тогда так славно с вами выпили на брудершафт и поклялись друг другу называться чуть ли не по имени.

– Вот князь, каналья, напоил меня чем-то совершенно зверским, что я ни черта не помню, – Горелов соскочил со стула. – Ну, хорошо, Ви… Викто̀р, вы будете пить кофе?

– Не откажусь.

– Матрена, принеси нашему гостю чашечку из голубого сервиза и сливок еще.

Матрена внесла на подносе изящную чашку и сливочник, полный до краев желтоватыми сливками. Когда она ставила чашку на столе, то руки ее дрожали. Серебряная ложка соскользнула со стола. Раздался звон, Матрена наклонилась, чтобы поднять ложку с пола. Но хозяин ловко опередил ее и раздраженно приказал:

– Принеси другую, кулема. Как ты стала нерасторопна. Живее.

Как только за Матреной закрылась дверь, Александр Петрович извиняющимся тоном произнес:

– Сейчас так трудно сыскать подходящую прислугу. И жалко ее, она еще меня нянчила. Однако время неумолимо, и никого из нас не щадит.

– Да, найти хорошую прислугу – проблема, – сочувственно покивал головой гость, отхлебывая кофе. – Важно же что, чтобы не воровала, была-с аккуратна, вежлива, мила, образована. И при этом трудолюбива.

– Да-с.

– И чтобы не прекословила ни в чем. Согласна была с хозяином во всем.

– Да-да, как вы мои мысли угадали…

– И потом, – посетитель сделал понимающие глаза, подмигнул темным глазом и перешел на шепот: – Как по мне, так я хотел бы иметь лишь хорошеньких горничных. Исключительных красавиц. Ну, скажите на милость: зачем мне в доме крокодилы всякие? Нешто я не заслужил в доме полный шарман?

– Вот-вот… Поверите, и я все утро об этом же думаю.

– А что тут думать? Разве вы не хозяин в собственном доме? Завтра же отправьте старую Матрену в деревню, а сами возьмите себе молоденькую и хорошенькую.

Горелов даже подскочил от неожиданности.

– Так-с, так-с… Вот только где же ее взять-то?

– А вот тут-то я вам, как раз, и окажусь полезным, дорогой вы мой.

Александр Петрович снова удивленно посмотрел на гостя.

– Прогуливаюсь я тут как-то набережной Фонтанки, свернул в Щербаков переулок – хотел себе портного хорошего сыскать – материя у меня давно лежит аглицкая, да пошить все времени не было. Дай, думаю, зайду. И вдруг вижу: из портновской мастерской выходит такая миленькая барышня, что я прямо оторопел. А она поспешила в татарский магазин, за нитками – видно, хозяйка ее туда послала. Верите, я за ней пошел – ноги сами повели. Сначала думал, что она какая-то знатная особа, и идет к себе домой. Оказалось, что нет.

– Нет?

– Нет… Как выяснилось позже, она обычная швея и живет со своей подругой. Без средств, от того и работать вынуждена.

– И что, хорошенькая?

– Так я о чем и толкую: не просто хорошенькая, она красавица писаная. Носик, глазки, шейка, коса русая. Талия такая, что гляди переломиться, меж тем, как и афедрон, прости господи, пышный на месте. И притом, образована, бывшая институтка. На фортепьяно играет, французский знает.

– Бог мой! – мечтательно проговорил Горелов. – И что? Что?

– А то, что вы сходите в Щербаков переулок, к ее хозяйке, мадам Салопиной, и похлопочите, чтобы она вас свела. Позовите ее к себе в дом. Да торопитесь, на нее столько господ уже глаз свой положили. Не ровен час, кто иной сманит, посулив большой заработок. Так-то и вы не скупитесь. Такой розанчик и, считай, без дела пропадает.

– Да-с, надо бы поторопиться. Вы говорите в Щербаковом? А номер дома?

– Кажется, 5. Не помню точно. Да вы легко увидите, там еще вывеска такая синяя: «Пошив дамского и мужского платья. Костюмы, дамское белье, корсеты». Что-то в этом роде.

– Ага, ага.

Гость допил кофе и вскочил с места.

– Не смею-с вас задерживать, дорогой Александр Петрович.

– Вы уже?

– Да-с, вспомнил, что мне надо быть дома к обеду. Еще увидимся, у князя, – гость поклонился и стремительно вышел.

«Я так и не вспомнил его, – задумался Горелов. – Кто такой? Убей не помню… И зачем же он приходил?»

Но наш герой не стал слишком долго раздумывать. Еще минуту он посидел за столом, а после крикнул в коридор:

– Матрена, вели принести мне светлый сюртук, шляпу, штиблеты.

Итак, мои дорогие, господин Горелов Александр Петрович был внешне довольно привлекательный мужчина. Его даже можно было назвать красавцем, ведь недаром супруга так ревновала его к каждой юбке. Он был высок, строен и широкоплеч. Благородные черты немолодого лица обрамляли волнистые черные кудри с серебром легкой проседи. Прямой нос имел южную горбинку, но был тонок, с резко очерченными ноздрями. Глаза, тоже темные, проницательные и немного влажные, свели с ума многих красавиц. В юности, имея пылкий темперамент, Александр, прокутил и потратил на дам почти все свое состояние. Отчего и вынужден был жениться на женщине намного старше себя.

К сорока годам Александр Петрович чуть остепенился. Да и потом брак на богатой вдове накладывал на него моральные ограничения, с которыми необходимо было мириться. Как мы упомянули выше, его супруга чаще проживала за границей, поправляя собственное здоровье. Но отчего-то знала почти о каждом шаге своего благоверного. Иногда Горелову казалось, что за ним приставлены фискалы, которые пишут его супруге ежемесячные отчеты. А может, так оно и было?

Но вернемся к намерению этого господина, завести себе хорошенькую горничную.

Совершенно очевидно, что не прислуга была нужна Горелову, а молодая любовница, дабы он мог пользоваться ее услугами, не выходя далеко за ворота собственного дома.

Довольно быстро он отыскал швейную мастерскую, адрес которой так великодушно сообщил ему недавний гость, который представился Викто́ром. Без титула и отчества. Что было чрезвычайно странно, однако, Горелов не посчитал нужным углубляться во все эти странности.

В мастерской он сделал вид, что хочет заказать себе костюм. Меж делом он заглянул в швейный зал и отыскал глазами ту, о которой так неожиданно поведал ему незнакомец. Глафира Сергеевна в это время утюжила какие-то кружева. Раскрасневшись и высунув от усердия язычок, она наклонилась над гладильной доской. Волнистая прядь русых волос упала на чистый лоб, большие груди почти коснулись полотна доски. О боги, как она была хороша. Этот странный Викто́р не соврал. Он давно не встречал подобных красавиц в Петербурге. Александр Петрович с первой минуты понял, что влюбился. Он хотел было решительно сказать девушке о своем чувстве, но вовремя одумался. Он очень боялся ее вспугнуть.

«Что это со мной? Надо быть осторожнее», – подумал он и отправился прямиком в кабинет хозяйки.

Там, заикаясь и путано, он объяснил суть своей просьбы. Сначала хозяйка решительно отказала ему и чуть не выставила его за дверь. Однако Александр Петрович достал из кошелька пару золотых рублей и умолял хозяйку их взять. Та чуть поломалась, но деньги таки взяла, пообещав ему посильную помощь.

– Я сделаю все, что от меня зависит, но обещать вам не могу-с.

– Умоляю вас, голубушка…

На следующий день хозяйка мастерской вызвала к себе в кабинет Татьяну и Глашу.

– Девушки, я довольна вашей работой. В особенности, работой Татьяны. Но обстоятельства складываются таким образом, что я не могу платить жалование вам обеим.

– Как так?

– А так. Я готова предоставить работу одной лишь Татьяне, а вас, Глафира Сергеевна, я вынуждена рассчитать. Я полагаю на ваше место принять более расторопную швею.

– Но, как же так? – голос Глафиры дрожал.

– Мы уйдем вместе, – решительно произнесла Татьяна.

– Какие вы обе горячие торопыги. Не дослушав, начинаете делать скоропалительные выводы.

– А что нам еще делать, коли не к месту мы?

– Очень даже к месту. Но, есть один нюанс. Глафира Сергеевна, вам не пристало иметь работу простой швеи.

– А где же мне еще работать? – по щекам Глаши катились слезы. – Не с голоду же умирать?

– Ну, что вы! Конечно же нет. Я просто хотела сказать, что с вашим происхождением и образованием вы можете иметь более достойную и выше оплачиваемую работу.

– Какую?

– Я хочу вас порекомендовать горничной в один состоятельный дом. И там у вас будут совсем не обременительные обязанности – скажем, пыль бархоткой смахнуть, куверт на столе разложить, на фортепьяно сыграть. А жалование там будет в десять раз больше, нежели вы имеете тут.

– В десять? – не поверила Татьяна.

– Именно, ровно в десять. Подумайте, вы сможете легко и быстро, примерно за пару лет скопить денег и купить где-нибудь за городом домик. А там уж и зажить счастливо.

После этих слов у Глаши загорелись глаза. Но Таня отчего-то стояла хмурая.

– Хорошо, мы подумаем, – сообщила она хозяйке.

– Подумайте. Хозяева там добрые, хорошие. Муж с женой. Детей у них нет. Им нужна горничная с образованием. Завтра хозяин придет, чтобы побеседовать с Глафирой Сергеевной. И я прошу вас, девушки, хорошенько подумайте, прежде чем упускать такое счастье. На такие деньжищи найдутся и другие желающие. И потом квартирка-то их находиться всего лишь за несколько кварталов от вашей, в Троицком переулке. В большом доме. Богато люди живут.

Вечером Татьяна все также была хмурой.

– Ох, чует мое сердце, не к добру эта твоя работа.

– Таня, ну что же всюду видеть подлог? Так жить нельзя. Подумай сама, останусь если я и вовсе без работы, то, как пробавляться станем? Придется мне искать место в другой мастерской? Без тебя?

– Я с тобой пойду.

– А ежели там не нужны мы обе? Так и станем по городу скитаться? С комнаты придется съехать.

– Нет, комнату жалко. Стены тут крепкие, толстые, двери тоже. Сухая она и теплая, – Таня обвела глазами их небольшую комнатку.

В ней подруги успели навести нехитрый уют, повесив на окна веселые занавески и украсив все, что можно, тряпочными вышитыми салфетками. У Глаши даже появилась этажерка с книгами и фикус в деревянной кадке.

– Да, комнату жалко. А потому я встречусь завтра с хозяином, и после решим.

Как только Татьяна увидела, пришедшего на встречу красавца Горелова, она отозвала Глашу в сторону.

– Этот-то тебя быстро в кровать уложит, – горячо зашептала она.

– Таня, у тебя одно на уме!

– Это не у меня на уме. Это я в его глазах блядских прочитала. Гляди, какой франт. На Володечку твоего по манерам похож. Такой же, видно, мот. Лощеный весь.

– Ты совсем уже. У него супруга в доме.

– Делай, как знаешь! Обрюхатит если, я брошу тебя сразу. В монастырь уйду, а ты по рукам пойдешь, сопли на кулак наматывать.

– Таня, прекрати! Слушать тебя тошно.

Они еще долго переругивались и обменивались упреками в этот день, но сумма, озвученная в качестве жалования, была столь внушительной, что на рассвете Глафира пошла разыскивать дом, в котором проживал Горелов.

Пройдя пару кварталов, она увидела трехэтажное монументальное здание, серого камня. Весь второй этаж этого дома занимала огромная квартира Гореловых. Глаша вошла в просторный вестибюль парадного, поднялась по мраморным ступеням и оказалась возле высокой дубовой двери квартиры господ Гореловых. По обеим сторонам от двери, прямо в подъезде, стояли горшки с пальмами. Тут же горели газовые фонари. Глафира повернула ручку механического звонка. В глубине квартиры прозвучал курлыкающий звук.

Как ни странно, дверь открыл сам хозяин – Александр Петрович. Ни прислуги, ни швейцара не было видно. Глаша смутилась. Она не могла себе признаться в том, что господин Горелов не был ей неприятен. Еще при первой встрече он произвел на нее должное впечатление, и она отметила про себя его красоту и стать. Она знала, что опасения Татьяны не безосновательны. Знала, но настырно шла навстречу. Разум ее оправдывал ее саму перед собой, внушая ей то, что она пришла в этот дом исключительно за деньгами, но сердце всякий раз начинало биться чуть быстрее при виде мужских зорких глаз. И к тому же от него так вкусно пахло, и запах этот так походил на запах того, кто так жестоко пренебрег ею.

– Глафира Сергеевна, пойдемте. Я покажу вашу комнату, – пригласил ее хозяин, приняв у нее легкий плащ и зонтик.

Глаша кивнула. Вдвоем они двигались по широкому коридору, стены коего были отделаны серым английским шелком в светлую полоску. Миновали несколько роскошных комнат, ровно до тех пор, пока не свернули направо.

– А вот и ваша комната. Проходите. Здесь вы будете жить.

– Нет, господин Горелов, я предпочитаю ночевать дома. Мы с подругой снимаем жилье.

– Хорошо-хорошо. Но вдруг вы днем захотите отдохнуть. Или зимой допоздна пробудете. Тогда вам придется остаться.

– Мне бы этого не хотелось. Я пришла сюда работать, Александр Петрович, – стараясь казаться строгой, твердо произнесла Глафира.

Но сама все-таки зашла в свою новую комнату и чуть не ахнула от удивления. Она выглядела очень уютно и была обставлена дорогой мебелью. Казалось, что это – не комната прислуги, а комната хозяйки. Стены были оклеены дорогими обоями. Широкая кровать с шелковым пологом смотрелась удивительно мягкой. Тусклый свет струился на розовое в цветах покрывало. Было здесь и огромное трюмо с зеркалом, и комод, и шкаф из полированного дерева. Пол этой комнаты бы устлан толстым ковром.

– Александр Петрович, вы ничего не перепутали? Разве это моя комната?

– Конечно ваша.

– Простите, а где же ваша супруга?

– Дело в том, что Татьяна Тарасовна сейчас в отъезде. Она уехала… в деревню. В наше фамильное имение.

– А когда она вернется?

– Скоро, я полагаю через пару недель.

Он снова посмотрел на нее так, что она покраснела и отвела взгляд.

– А каковы будут мои обязанности? – спросила Глафира.

– Мне сказали, что вы играете на фортепьяно. Это правда?

– Да, но я давно не играла. Пальцы отвыкли…

– Идемте в зал.

Они прошли в огромный зал с большими светлыми окнами, на которых висели массивные бархатные портьеры, перевитые золотистыми шнурками, с кисточками на концах. Паркетные полы были натерты до блеска. Пара роскошных диванов и точно таких же стульев расположились вдоль стен, оклеенных гобеленом с рисунками в виде лесного пейзажа. На стенах висели картины в золоченых рамах. Но главным в этой комнате было иное – лакированным, черным, как ночное небо боком, поблескивал огромный, словно зверь, Беккеровский рояль, с белоснежными зубами костяных клавиш.

– Сыграйте мне что-нибудь, – осипшим от волнения голосом, произнес Горелов.

Глаша подошла к роялю и присела на мягкую банкетку. Руки плавно легли на клавиши. Она закрыла глаза. Как давно она не играла. Но память быстро вернула былое. Пальцы сначала неуверенно извлекли первые звуки, а после мелодия разорвала гулким эхом тишину огромного зала. Глаша, прикрыв глаза, играла Бетховена.

Кроме Горелова и Глафиры в этот момент в зале находился некто третий. Правда, в этот раз он был невидим.

«И снова Бетховен. И снова Лунная соната, – прошептал он. – Вы сговорились что ли с Махневым?»

После этих слов он бесшумно удалился из зала.

Глафира продолжала играть, а Александр Петрович не сводил с нее откровенно влюбленного взгляда.

Глашу тоже взволновала музыка, однако, она остановила игру и встала.

– Александр Петрович, похоже, мы теряем время. С чего прикажете начать? Где мне стоит навести порядок?

– Глафира Сергеевна, позвольте я поцелую вашу руку? Вы так великолепно играли.

И не успела Глаша возразить, как Александр взял ее узкую ладонь и поцеловал. Глафира смутилась и одернула руку.

– Александр Петрович, покажите мне кухню и хозяйственные помещения.

– В следующий раз непременно. А сейчас лучше поиграйте еще.

– Александр Петрович, вам надобно нанять приличного тапера, чтобы вас развлекал.

Горелов помрачнел.

– Сударыня, если мне нужен будет ваш совет, я непременно попрошу вас об этом. А сейчас… Видите ли, я привык, чтобы слуги исполняли мои приказы с большей почтительностью. И если я жду от вас не работы по хозяйству, а игры на фортепьяно, то извольте выполнять, если вы здоровы.

– Я здорова, – ответила Глаша с пунцовыми от стыда щеками.

Она еще играла ему в этот день. А он сидел напротив и смотрел на нее. Потом он велел накрыть им в столовой и приказал Глафире отобедать с ним за одним столом. После небольших колебаний и приличествующих ее положению в этом доме условностей, а равно никому не нужных реверансов, Глаша согласилась-таки разделить с ним трапезу. От красиво сервированного стола и обилия закусок у Глаши разбежались глаза.

– Довольно часто мне доставляют еду из ресторации. Извольте откушать вместе со мной, Глафира Сергеевна, – пояснил он. – Не часто, но иногда, на правах вашего хозяина, я буду просить вас, обедать вместе со мной.

На обед был суп из стерляди, расстегаи с мясом, рыбное заливное, пара паштетов, фрукты и вино. Прислуживал им за столом ловкий молодой мужчина, который часто исполнял обязанности слуги и дворецкого. Пожилую Матрену хозяин отправил-таки днем раньше в деревню.

Глаша хоть и была голодна, однако, старалась есть мало. Исподволь она поглядывала на манеры Горелова. Еще ранее она заметила, что кисти его рук очень изящны и в то же время крепки. Чуть смугловатые длинные пальцы были унизаны двумя дорогими перстнями.

«Как его руки похожи на руки Махнева», – пронеслось в ее голове, и она снова покраснела.

После обеда Александр Петрович поехал на службу.

– Глафира Сергеевна, на сегодня вы можете быть свободны, а завтра я жду вас у себя.

– Хорошо, сударь, – Глафира сделала реверанс.

– Ах, да. Чуть не забыл. Пойдемте в мой кабинет, я выдам вам аванс.

– Полно вам, Александр Петрович, я у вас нахожусь лишь несколько часов и ровным счетом ничего такого не сделала.

– Я предпочту судить об этом сам, сделали вы для меня что-то стоящее или нет. Пойдемте.

По длинному коридору он отвел Глашу в свой кабинет. Это была небольшая комната, также как и остальные, обставленная со вкусом. Вдоль стен возвышались высокие стеллажи с книгами. Глафира скользнула по ним глазами, и по старинным корешкам фолиантов поняла, что ее новый хозяин очень начитанный человек. Здесь же располагался добротный письменный стол с изящными письменными принадлежностями. В углу комнаты стояло чучело огромного тигра. На стене висело оружие.

– Не пугайтесь, Глафира Сергеевна, тигр не живой, – решил пошутить он.

Но Глафира не поддержала его шутку кокетством, а улыбнулась лишь кончиками губ. Она старалась не думать о нем, как о мужчине, и всякий раз отводила взгляд от его широких плеч и красивого лица. Находясь в опасной близости, она чувствовала аромат тонкого одеколона и запах английских сигар.

Он подошел к письменному столу и выдвинул на себя верхний ящик. Рука нырнула в деревянное нутро и выудила на свет несколько кредитных билетов. Горелов протянул их Глаше. Она бегло взглянула на деньги и отступила на шаг.

– Но, здесь очень много. Гораздо больше, чем та сумма, которую мы оговаривали.

– Глафира Сергеевна, тогда я не стал вам озвучивать ваш реальный заработок. Будем считать, что это – некий бонус к вашим неоспоримым достоинствам.

– О чем вы, сударь?

– Вы поразили меня своим исполнительским мастерством. Поверьте, эти стены так давно не слышали Бетховена.

– И все равно, это слишком много. Вы сказали аванс, а тут такая сумма.

– Я приказываю вам взять ее, – настойчиво произнес Горелов.

Глаша пришла домой чуть раньше Татьяны. По дороге она купила сливочных эклеров. На плите голландки вовсю кипел чайник, а Глаша лежала на кровати и мечтательно думала о чем-то. Вот, только о чем? А вернее о ком могла думать наша нежная и пылкая героиня? Конечно, все ее мысли были заняты воспоминаниями о Владимире. Она помнила его умные и часто ироничные глаза, в ушах звучал его смех, густой баритон обволакивал ее пушистую голову. А руки… Как она вспоминала его божественные, сильные руки. То, как крепко он сжимал ее в объятиях. Мысли перескочили на смуглые руки Горелова.

«Интересно, как он может обнять? И каков он в постели? Какая я глупая и непутевая. Права Таня, у меня одно на уме… Но, как это сладко».

Она сама не заметила, как задремала. Во сне ей приснился Владимир. Но его белая батистовая сорочка была отчего-то вся перепачкана кровью. Кровь сочилась из шеи. И руки тоже были перепачканы кровью. А в глазах стояли ужас и мольба. Впереди раздался удар – Глаша вздрогнула и проснулась. Это пришла с работы Татьяна. Она громче обычного стукнула дверью.

Глаша с трудом выскочила из своего кошмара.

– Танечка, это ты?

– Нет, отец Варлаам, – зло огрызнулась Таня

– Таня, мне такой сон страшный приснился, а ты кричишь, дверьми хлопаешь.

– Так спи перед закатом – еще не то увидишь. Чего ты раньше времени-то улеглась?

– Таня, ты стала такая… злая.

– Станешь тут злой.

– Ну, чего ты? – Глаша, словно хитрая кошка, потерлась о худенькое плечо своей подруги.

Очень часто она оправдывалась перед Таней ровно так, как может оправдываться жена перед недовольным мужем. И обе они уже свыклись с таким порядком вещей, не замечая всей несуразности такого поведения.

– Чего? Я все пальцы себе исколола сегодня и утюгом обожглась, пока думала о тебе и твоем хозяине, – угрюмо продолжала Татьяна.

– Таня, ну зачем ты? Что за глупости лезут в твою голову?

– Глупости? Знаю я тебя…

– Гляди, что я принесла, – Глаша метнулась за образа и достала из-за иконы бумажный сверток. – Смотри, сколько денег, – проворные руки развернули бумагу.

– Завалил, значит? – Таня отбросила сверток.

Деньги разлетелись по полу.

– Таня, ты, конечно, прости, но меня уже начинает раздражать твоя деревенская лексика.

– Чего?

– А того, – наступала осмелевшая Глаша. – Надоели твои грубости, намеки и гадкие слова.

– Конечно, мы же гимназий не заканчивали, и книжки толстые не читаем, пока другие спину гнут над шитьем.

– Вот ты меня уж и попрекать стала.

– Я не попрекаю, дурочка! Я… я… – слезы закипали в рыжих глазах Татьяны. – Я люблю тебя больше жизни.

А после было столь же бурное примирение. Спустя час подруги вместе уплетали эклеры и запивали их душистым чаем.

– Как подкопим денег, так уедем отсюда в деревню, там домик хороший купим, коз и курочек заведем. И станем жить не хуже других, – рассуждала Глафира. – Скажем, что мы сестры. А если мужская работа нужна будет, так наймем кого-то. А может, и в городе останемся. Посмотрим. Деньги нам с тобой очень нужны.

– Нужны, – соглашалась рыжая ревнивица. – Расскажи, как они там тебя встретили. Что жена его? Хороша?

– Жена? – Глаша на секунду помедлила и все-таки решила соврать. – Жена, да. Очень даже хороша собой.

– Да? – недоверчиво переспросила Таня.

– Да, Танечка.

– А зачем тогда ты ему?

– Таня, ну как же ты не поймешь, они пригласили меня работать. Горничной.

– И много ты там работала, что не устала сильно?

– Сегодня был первый день. Меня лишь познакомили с обязанностями. Где полы мыть я должна, где золу вынимать, где белье гладить.

– Вон оно что?

– Да. А иногда они и музыку с супругой слушать желают. Я им должна музицировать на фортепьяно.

– Эка, их распоганило! Горничная, да еще, чтобы на фортепьяно умела.

– Таня! Ну, как ты выражаешься?

– А как? Не слишком ли много хотят?

– Так, дурочка моя, за это-то и платят столько!

– А, ну тогда понятно, – чуть успокоилась Татьяна. – Говоришь, что супруга у него красивая?

– Очень.

– И любит он ее?

– А то как же! Смотрят друг на друга, словно два голубка.

– А супруга не ревновала к тебе?

– А чего ей ревновать, ежели Александр Петрович с нее глаз не сводит. Нужна я ему! Тебя послушать, так все по мне сохнуть должны.

– Ладно, поживем-увидим.

«Mon Dieu![8] Как она хороша! – думал Александр Петрович, сидя в своем кабинете. – Какое счастье, что этот странный господин, по имени Викто̀р, дал мне ее адрес. Эдакий бриллиант и в портновской мастерской. Боже, неужто у нее никого не было? Она – то смущается как девочка, то ведет себя, словно опытная куртизанка. Что за бесовка! Мама дорогая, как я ее хочу. А груди, Euh! Chic!»

В этот вечер Александр Петрович пил коньяк и предвкушал детали соблазнения новой горничной, по имени Глафира.

«Черт, я хотел завести себе лишь покладистую горничную, готовую всегда отдаться. Но Глафира Сергеевна не простая штучка. К ней, вот так вот запросто, не подойдешь. Ну, ничего. И не такие брали крепости».

На следующий день Глаша снова пробыла у Горелова только до обеда, и снова он отпустил ее домой намного раньше, чем начинало темнеть. Так длилось почти неделю. Они вместе завтракали и вместе обедали. Глаша уже не сопротивлялась этим причудам нового хозяина. Он все также не загружал ее работой. Она лишь играла на рояле, а он слушал. Еще Горелов просил ее почитать. Иногда они говорили о поэзии и французской литературе. Он давал ей домой книги.

В Петербурге стоял сентябрь. С каждым днем дуновение осени становилось все ощутимей. Прозрачный воздух с утра стал холоднее, все чаще накрапывал мелкий дождик. Деревья еще стояли зеленые, но там, где солнце напрямую золотило кроны, появлялись первые желтые листочки.

Глаша накидывала на плечи легкий плащ и надевала милую фетровую шляпку. Перед тем как уйти, Горелов снова и снова целовал ей руки. Она смущенно их убирала.

– Александр Петрович, а когда вернется ваша супруга? – однажды поинтересовалась Глаша.

– Супруга? Да, кстати, она прислала мне недавно письмо с нарочным. Пока она еще побудет в деревне. Может, даже до самого Рождества.

– Так долго? – удивленно спрашивала Глафира.

Она сама не желала признаться себе в том, что эта новость вовсе не опечалила ее, а скорее наоборот…

Что же происходила с нашей Глашей? Вы спросите: уж не влюбилась ли она заново? Нет, сердце Глафиры до сих пор было занято одним Владимиром Махневым. Она нарочно гнала от себя любые воспоминания о нем. Гнала, но они снова возвращались. Ее душа была полна острой обиды на своего коварного кузена. Как только она вспоминала то, последнее в их жизни утро, сердце начинало ныть от нестерпимой боли. Она в деталях припоминала весь их разговор, и ее унижения, слезы и мольбы. И тот холод, с которым он смотрел на нее. Воспоминания о его жестоких словах и взгляде, полном презрения и пустоты, приводили ее в такое смятение, что где бы она ни находилась, ее голову сжимал обруч немыслимого жара. Она бросала все дела и начинала ходить по комнате, с трудом подавляя сердечную боль и глотая непрошеные горькие слезы. Она также сильно ненавидела его, как и любила. И, видит бог, она мечтала лишь о том, чтобы ненависть эта затопила собой все остатки любви. Но любовь все одно – жила в этом горячем сердце.

Что до красавца Горелова, то в ее внимании к этому мужчине превалировало скорее женское любопытство – любопытство здоровой и темпераментной от природы женщины к новому мужчине. И этот извечный вопрос: каков он в близости – не давал ей покоя. Она пугалась своих новых ощущений. Тех ощущений, которые упрямо внушала ей природа. Боялась, но шла на них. Её интересовал обычный жизненный эксперимент: «А смогу ли я вот также, но с другим? Ведь он необыкновенно хорош с собою. И, кажется, в меня влюблен? Или мне это только кажется?»

Как и всякой женщине, ей хотелось небольшого реванша. Она даже на расстоянии мечтала утереть Махневу нос. «Ну, погоди, – рассуждала она. – Я тебе докажу, что меня могут любить многие. Ты еще крепко пожалеешь, что так цинично пренебрег мною».

За ту неделю, которую она провела в доме Горелова, она уже довольно присмотрелась к хозяину и даже мысленно называла его без отчества – Александром. Он все более и более казался ей умным, галантным и симпатичным. Мысли о том, что у него есть законная жена, Глаша старалась от себя гнать. Да и сам Горелов ни разу не вспомнил вслух о собственной супруге. У Глаши было стойкое ощущение, будто она общается с совершенно холостым и свободным мужчиной. В огромной квартире Гореловых было несколько комнат его супруги, но все они были заперты на ключ. А Глаша была нелюбопытной. Она все также довольно часто играла на фортепьяно. И даже разучила несколько новых мелодий. Ей нравилось то, что в доме у Горелова она вновь может окунуться в ту среду, которая была ей уготована по праву рождения. Глафира была очень признательна Татьяне, но где-то, глубоко в душе, считала их связь временной, греховной и противной природе. Когда она вечерами возвращалась домой, то часто прятала глаза. Ей не хотелось смотреть в лицо своей подруге. Весь ее облик, манеры, одежда – многое казалось ей ныне таким жалким и чужеродным. Когда, после огромных просторов Гореловской квартиры, она окидывала взглядом их с Татьяной каморку, то в ее душу снисходило какое-то гадливое отвращение к этой бедности и простоте. И это отвращение довольно часто переходило на ни в чем не повинную Татьяну. Последняя еще больше старалась угодить своей капризной барыньке – шила ей модные платья и кофты с юбками и кормила ее вкусными ужинами.

И хоть эти наряды не могли конкурировать с теми, что продавались в модных салонах на Невском, однако, ее ненаглядная Глашенька даже в них выглядела как королева. А о себе Татьяна вспоминала лишь в самую последнюю очередь.

Глафира все чаще стала подумывать о том, что хорошо бы хоть раз заночевать в хозяйском доме. И выспаться на широкой кровати. Она лишь однажды присела на нее и ощутила всю мягкость высокой перины. Как ей хотелось снять с себя платье и корсет, и залезть под шелковое одеяло. А может, она уже мечтала о том, чтобы именно ночью к ней вошел Александр Петрович? Как давно ее тело тосковало без восхитительной тяжести мужчины.

Удивительным было то, что сам Александр Петрович вел себя довольно сдержано. Максимум, что он себе позволял, были томные поцелуи Глашиных рук перед прощанием. Его губы на мгновение задерживались чуть дольше положенного. Тонкая грань отделяла их от последнего шага. И время это было самым восхитительным. Время, когда душа и тело давно готовы, но не пройдена последняя черта. Это время, когда язык взглядов бывает особенно красноречив. Это время, когда внезапное касание заставляет обоих вздрагивать. Последняя черта была еще не пройдена.

– Глафира Сергеевна, завтра я с утра буду по делам службы и хотел просить вас прийти ко мне после обеда, часам к пяти.

Глаша вопросительно посмотрела на него:

– Так поздно?

– Да, завтра мне было бы удобнее, если бы вы пришли во второй половине дня. Я хотел немного разобрать книги в библиотеке. Вы не откажете мне в помощи?

– Нет, конечно. Ведь это – моя работа, – поспешно ответила Глаша и почему-то покраснела.

– Если вы задержитесь чуть позже, то можете заночевать в своей комнате.

– Хорошо, – тихо произнесла она, не поднимая на него глаз.

У обоих от волнения сильно билось сердце.

Да, она уже была готова на этот, последний шаг. Временами ей казалось, что она изменяет своему сильному чувству, предает собственную любовь к Владимиру. Но тут же оправдывала себя тем, что это самое чувство совсем не нужно тому, кого она так сильно любила.

«Для чего мне хранить верность тому, кто так безбожно предал меня? Тому, кто сделал мою жизнь невыносимой? Тому, кто сломал мне судьбу? Разве он достоин этого чувства? Боже, помоги мне его забыть! Я должна его забыть. И Александр Петрович мне в этом поможет».

На следующий день Глафира оделась чуть красивее обычного. Тане она лгала, что ей приказано супругой Горелова, прислуживать им вечером во время приема гостей. И что очень может быть, что ей придется заночевать у хозяев.

– Ты, если что, без меня не скучай, – не глядя в глаза Танюше, произнесла она.

– Постарайся-таки вернуться, – попросила ее подруга. – И смотри, чтобы гости на тебя не пялились. А то зажмут где-нибудь в уголочке, и на помощь не позовешь. Не положено. Сторонись чужих мужиков во хмелю. Будь у хозяев на виду. Чай, не станут они тебя подкладывать под гостей?

– Ты что, Таня! Как тебе это в голову пришло! Они очень порядочные люди.

– Знаем мы их, порядочных. Вся их спесь до третьей рюмки. А потом баб им подавай.

– Нет, Танечка, похоже, к ним в гости придут супружеские пары, – безбожно врала Глафира.

– Ладно, ладно… Но лучше домой ночевать приходи. Не то я изведусь.

– Ну, Таня… Это же не от меня зависит.

– Глафира Сергеевна, смотрите, в этом шкафу у меня находятся книги по истории и географии. Я хотел бы, чтобы мы их с вами разобрали, вытерли пыль с фолиантов и сложили их по алфавиту.

Шкаф был очень высоким, Горелов принес довольно устойчивую стремянку, и сам забрался наверх. Он подавал ей книги с верхних полок, а Глаша складывали их на полу. Сначала работа шла споро и так, словно эти двое были просто добрые приятели, разглядывающие книги и ведущие неспешную беседу.

– Ой, у вас есть почти все тома Карла Риттера[9]! – с удивлением воскликнула Глаша.

– Да, все девятнадцать томов, – с гордостью ответил Александр Петрович. – Но вы меня поражаете все более и более. Неужто вы знакомы с этим фундаментальным трудом?

– Нет, конечно, – рассмеялась Глафира. – Все тома я не читала. Они были у моего папеньки.

– Да? Вы никогда не рассказывали мне о своей семье.

– А что рассказывать? – легкая тень легла на ее лицо. – Многое из прошлого мне кажется лишь сладким сном. Наверное, я и была по-настоящему счастлива только в детстве и ранней юности.

– А сейчас что же? Вы бываете у своих родителей?

– Увы, нет. Дело в том, что я слишком рано осталась сиротой. Мои мама и папа умерли.

– Простите, ради бога… Как же так случилось?

– Ничего, я уже привыкла. Сначала умер отец, а потом почти сразу, от горя, умерла мама.

– А родственники? У вас же есть родственники?

– Есть, конечно, – Глаша с легкой грустью посмотрела вдаль. – Отчего бы им не быть. Но я с ними не роднюсь.

– Жаль.

– Мне тоже, – коротко ответила она, обрывая нить разговора. – Давайте я поднимусь на стремянку и протру полки.

– Только, ради бога, аккуратно. Не упадите. Я подстрахую вас снизу, – пообещал он.

Глаша ловко орудовала тряпкой, стоя на узкой ступеньке, а Горелов со странным выражением лица смотрел на нее снизу. Глаша протерла полки и повернулась к нему. На мгновение ей стало страшно – показалось, что стремянка слегка качнулась. Глаша охнула и полетела вниз – прямо в крепкие объятия Александра Петровича. Да, его объятия действительно были крепкие. Он аккуратно поставил ее на пол, но удержал возле себя. Решительным движением Горелов притянул ее талию, обнял руками и крепко поцеловал. Она не отстранилась, а тут же ответила на его поцелуй. Секунды капали на дно невидимой чаши времени, а они все продолжали долгий поцелуй. Александр Петрович дрожал от вожделения.

– Пойдем в твою комнату, – предложил он.

– Давайте лучше попьем чаю или кофе, – она с трудом отстранилась от него.

За окном легли осенние сумерки, в столовой жарко горел камин. Здесь было так хорошо и уютно, что Глаше никак не хотелось уходить. А еще она отчетливо почувствовала давно забытое желание – желание мужской ласки.

Как вы поняли, Александр Петрович Горелов был опытным соблазнителем и хитроумным ловеласом. На его счету были десятки романов, а потому в соблазнении Глафиры он применил весь свой многолетний опыт. Он возжелал Глафиру с самых первых минут их встречи, однако, зная то, что излишняя торопливость может навредить в столь тонком деле, вел себя сдержано и ненавязчиво. Давалось ему это с огромным трудом – слишком уж аппетитна была эта молодая женщина. Но и томление тоже было сладостно. Да и победа казалась столь близкой. Он чувствовал, что Глаша без пяти минут была его. Она, словно зрелый фрукт, готова была упасть к ногам терпеливого садовника.

Она пила кофе и тайком поглядывала на него.

– Позвольте, Глафира Сергеевна, я угощу вас отличным коньяком? – спросил он.

– Я не пью, – возразила Глаша и покраснела.

– Так я налью вам совсем немного. Коньяк хороший, и действие его лечебно.

«Этот тоже пытается меня напоить, – думала она. – Как говорил когда-то Махнев своему верному другу Игнату: налей ей водки, она поможет…»

Воспоминания о том, как она отдавалась одновременно двум мужчинам, бросили ее в жар. Меж ног стало предательски мокро, легкие покалывания распухшей вульвы сводили с ума.

«Интересно, какой у него член?» – греховные мысли снова не давали покоя.

– Хорошо, налейте немного.

Темный напиток тяжело булькнул о дно пузатой рюмки, запахло дубовой корой и травами.

– Я хочу выпить за вас, Глафира Сергеевна. Я безумно рад, что вы оказались в моем доме.

Они выпили. Она поморщилась.

– Съешьте ломтик лимона.

Она послушалась его и тут же скривилась от кислоты.

– Я просто работаю у вас…

– Конечно-конечно. Но вы знаете, иногда мне кажется, что я знаю вас очень давно, будто мы знакомы с вами всю жизнь.

– Пойдемте дальше, перебирать ваши книги.

– Успеем. У нас довольно времени. Можно, я почитаю вам стихи?

– Читайте, – улыбнулась она.

– Я хочу прочитать вам одно из недавних стихотворений поэта Тютчева.

Глашу взволновало и само стихотворение и то, как Горелов его читал.

Прочитав, он немного разволновался и покраснел, карие, чуть выпуклые глаза его увлажнились. В эти минуты он казался особенно красивым. И так же, как у Махнева, ворот его белоснежной, модной сорочки был расстегнут, обнажая начало темных волос на груди.

– Глафира Сергеевна, вы молоды, а я в летах.

– Помилуйте, какие ваши лета?

– Мне уже сорок. Потому я и прочел стихи о последней любви. Вероятно, она у меня и есть последняя.

– Вам рано говорить подобное, – улыбнулась она. – Но стихи очень красивые. Спасибо.

Он снова налил ей коньяку.

– Выпейте еще немного.

– Тогда давайте за вас.

Они снова выпили.

– Поздно. Я пойду, – поднялась Глаша.

– Неужели вы оставите меня? После моего признания?

– О чем вы?

– Я люблю вас, Глафира Сергеевна. Полюбил с самой первой минуты.

– Не надо, Александр Петрович. Мне не положено, я ведь только ваша горничная. Я пойду домой.

Но он уже не слушал ее. Он метнулся к креслу и бухнулся на пол. Его руки обхватили ее бедра, а голова уткнулась ей в колени. Она снова попыталась встать, но он удержал ее, и сев на подлокотник, притянул к себе. Его рука решительно взяла ее за голову, а зубы нежно прикусили нижнюю губу, пахшую коньяком. Она внутренне ахнула, а он снова жадно приник к ней поцелуем. Левая рука оказалась под ее коленями, он сгреб ее в охапку и легко поднял из кресла. Глаша пыталась мотать головой и слабо сопротивляться. Но он не дал ей, ни малейшего шанса.

Перед ее туманным взором пронеслись полосатые стены коридора, лепнина потолка. От волнения она чуть хуже слышала.

«Куда он меня несет?» – промелькнуло в Глашиной голове. Глаза томно закрывались.

Через минуту ее спина ощутила мягкое и скользкое касание покрывала на высокой кровати.

– Я люблю вас, Глафира Сергеевна, – повторял он, дыша чуть сбивчиво.

Довольно проворно он опустился ниже и быстро снял с Глаши туфельки, а после и чулки. Она вдруг стала ему помогать, расстегивая крючки на платье и снимая одну за другой нижние юбки. Через считанные минуты на ней оставались лишь корсет и панталоны с разрезом в паху. Глаша вопросительно посмотрела на него.

– С-с-сними, прошу тебя и корсет.

Пальцы торопясь, дергали шнуровку. И вот на Глаше остался лишь последний форпост – батистовые панталоны. Но их не было необходимости снимать – разрез в паху был довольно широк.

Александр Петрович уставился на ее полные матовые плечи и овальные шары белоснежных грудей, увенчанные красноватыми сосками. Он зарычал от желания. Она опустила глаза. Когда он успел скинуть брюки? На нем оставалась лишь белая сорочка, край которой приподнимал внушительных размеров член.

Александр Петрович с силой подтянул ее к краю кровати, согнул ноги и без всяких прилюдий вошел в ее мокрое лоно, выступающее в прорехе панталон. Она застонала и вся поддалась ему навстречу.

Вы помните, что формально наша героиня уже побывала замужем, но привыкнуть к физической стороне любви с мужчиной ей так и не пришлось. Встречи с Владимиром были подобны ярким вспышкам ракеты, но, увы, не так часты, как ей этого хотелось. А ее греховные отношения с Татьяной не давали ей всей палитры ощущений, что алкало ее тело и душа. Поэтому, как только член Горелова вошел в нее на всю внушительную длину, до самого упора, она захлебнулась от наслаждения.

– Милая, как ты прекрасна! И как горяча.

Чуть отгибаясь, он принялся ритмично двигаться над ней.

Их соитие было страстным и длилось довольно долго. Когда он задышал чаще, она почувствовала, что вот-вот он спустит в нее семя. И очень удивилась тому, что Александр Петрович быстро вытащил член и коснулся ее живота. Она тут же ощутила, как животу стало мокро. Батистовая ткань прилипла к коже.

Через мгновение он откинулся на бок и прошептал:

– Я не стал… Ты, верно, не хочешь сейчас детей.

Владимир никогда почти не кончал мимо. Ему важно было спустить так, как требовала этого природа. Именно в этом он видел весь смысл близости между мужчиной и женщиной. И высшей наградой считал оплодотворение… Хотя, детей не любил и не ждал. Ему был важен сам факт того, что женщина помечена им, а став беременной, помечена надолго.

Александр Петрович же проявлял о ней заботу, но почему-то именно эта забота оставила ее чуть разочарованной. Все ее естество мечтало захлебнуться от горячего семени, выстреливающего в ее нутро.

Будучи чутким любовником, он уловил ее легкое разочарование и истолковал его по-своему.

– Иди на подушки, я приласкаю тебя, милая, языком. Да, я сними наконец эти панталоны.

Теперь она была полностью обнажена. Он стоял возле кровати и любовался ее роскошным телом.

– Как ты прекрасна, моя Глашенька.

Близость растворила их легкую субординацию. Он позволил себе назвать ее по имени и на «ты».

Сильные ладони властно развели в стороны ее податливые, полные в ляжках ноги.

– Иди ко мне. Я приласкаю твою мохнатую красавицу. Она у тебя такая сладкая и тугая.

Его голова склонилась над ее пахом.

Делал он это иначе, чем делала умелая Татьяна. Но сам факт того, что этим таинством занимается мужчина, и не простой мужчина, а мужчина, имеющий высокий социальный статус, деньги и внешнюю красоту, заставил ее трепетать от наслаждения. А когда искушенный любовник одной рукой вошел в сжатое, скользкое лоно, раздвигая лепестки плоти и надавливая на верх, не отстраняя рта от возбужденный вульвы, тело Глафиры довольно быстро содрогнулось в сильнейшем оргазме. Она вскрикнула и продолжала сжиматься и хрипло кричать ровно до тех пор, пока сладостные судороги пульсирующими токами не взорвали ей мозг. А после она опала, бессмысленно глядя на темный полог кровати.

Он нежно целовал ее острые соски, но она уже ничего не чувствовала. Теперь ей хотелось только спать. Он обнял ее, и они оба задремали.

Среди ночи он разбудил ее. Его огромный член стоял, словно каменный жезл. Он приказал ей перевернуться на живот и встать на колени. Нависая, Александр Петрович с силой вошел в нее. В этот раз его удары отзывались в теле едва уловимой болью. Но и боль эта была сладостна. Как давно она мечтала о таких ударах и сильном мужском дыхании за спиной. Он двигался ритмично. И ритм этот, и руки его, сжимающие бедра, так живо и некстати, напомнили ей Владимира Ивановича. Она даже зажмурила глаза, стараясь отмахнуться от его навязчивого образа. Но совсем рядом, над ухом, вдруг отчетливо услышала его шепот! Она ни с кем бы, ни перепутала его дыхание, его повелительную манеру, его руки и голос. Глаша чуть повернула шею. Сзади был ОН! Владимир! Это он сладкими выпадами входил в нее, жестко распирая тугое лоно. Лицо Махнева исказила гримаса страсти. Глаша задохнулась от счастья, не давая себе отчета в том, что этого просто не может быть. Она прогнулась и стала с силой насаживаться на толстый член.

– Так, так, моя девочка, – хрипел Владимир за спиной.

– Боже! Это ты, любимый!? – кричала она. – Люблю! Я те-ее-бя люблю! Слышишь?! Я люблю тебя…

Упругий гость выскользнул из нее, хрип за спиной, и теплые капли брызнули на поясницу. Она застонала от разочарования. А когда обернулась, то увидела широкоплечую фигуру Горелова. В изнеможении он бухнулся рядом.

– Ты сказала, что любишь меня? – прошептал счастливый Александр Петрович.

Глаша не отвечала ему. Она лежала на боку, горячие слезы текли по воспаленным щекам.

За окном уже брезжил едва заметный рассвет.

– Глашенька, ты спишь? – спустя время он тронул ее за плечо.

– Нет, я хочу в уборную. И пить. И есть я тоже хочу.

Он рассмеялся.

– Пойдем. Ты хочешь помочиться?

– Да.

– А я хочу на это посмотреть.

«И этот туда же…» – подумала она, вспомнив те эпизоды, когда Владимир заставлял ее мочиться у него на виду.

Он потянул ее за руку и повел в боковой будуар. Его ладонь сначала сжимала подсвечник с двумя свечами, но пройдя с ним за порог, он пошарил рукой, нащупал задвижку в стене и зажег в уборной три газовые лампы, которые заметно осветили помещение, сделав видимой каждую деталь. Глафира засмущалась, стараясь ускользнуть от наглого взгляда мужчины.

Газовые фонари осветили будуар. Там была устроена удобная уборная с фарфоровым нужником в кресле и большущей мраморной ванной.

– Александр Петрович, оставьте меня одну, – попросила она.

– Ни за что! – ответил он. – Я же сказал.

Она промолчала, закусив в волнении губу.

– Смотри, у меня здесь есть бак, который по желанию, нагревается снизу печкой, и прямо в ванну течет горячая вода.

Он взял кувшин и налил в него воду.

– Потрогай, она еще теплая, хотя, я грел ее вечером. Ты всякий раз можешь здесь мыться и принимать ванну.

– Отвернитесь, я очень хочу…

– Писать?

– Это же очевидно.

– Нет, обожди минуту. Иди сюда. Залезь в ванну и сядь на ее край. Прошу тебя.

– Ну, зачем? – слабо сопротивлялась она.

– Сядь, я тебе говорю. Сядь и разведи ноги.

Смущаясь, она выполнила его просьбу.

– Шире… И так писай.

– Я так не могу.

– Хочешь, я полью на тебя водой? Встань.

Он потянул ее за руку. Теперь она стояла босыми ногами на чуть прохладном мраморе объемной ванны.

– Разведи ноги, – приказал он.

Она, зажмурив глаза, повиновалась. И тут же почувствовала, что его пальцы нырнули ей в вагину, и стали поступательно надавливать на верхний свод, другая же ладонь легла на выпуклый низ мягкого живота. Глаша почувствовала давление двух его ладоней – изнутри и сверху. И сама не заметила, как обильный теплый поток оросил его руки и ее ноги.

– Да, еще… до капли… – шептал он, и его опавший член снова поднимал овальную голову. – Видишь, что ты с ним делаешь, маленькая нимфа.

– Экий вы, Александр Петрович, бесстыжий! – упрекнула его Глафира и сама испугалась своего прямолинейного упрека.

– Помилуй, а разве в плотской любви дамами ценимы скромники стыдливые? – он рассмеялся. – Нет, моя дорогая. И это – только начало…

Он взял кувшин и полил на нее водой, потом омылся и сам.

– Ну вот, а теперь я дам тебе поесть.

Поднос с едой он принес прямо в спальню, захватив с собой и бутылку шампанского.

– Я же хотела пить.

– А ты и будешь пить, но не воду.

Глафира с аппетитом ела ломтики желтоватого швейцарского сыра, ветчину, булочки и персики с виноградом. А запивала все шампанским. И… снова довольно быстро опьянела.

– Я хочу спать, – проговорила она заплетающимся языком.

– Сейчас ты уснешь, только я тебя еще немного помучаю.

– Нет, у меня нет сил, я хочу спать, – канючила она.

– Ну, хорошо. Я передумал тебя мучить. Встань, милая, задом. Я постараюсь быстрее кончить.

В третий раз он подвел ее к кровати и заставил наклониться. В этот раз он был в ней дольше, чем прежде. Глафира едва держалась на ногах, то и дело сползая на пол. Но он снова и снова ставил ее то задом, то поворачивал передом, заставляя садиться на край кровати и широко раскидывать ноги. Когда он закончил, Глафира совсем не держалась на ногах. Внутри все болело, и даже шампанское до конца не притупляло эту боль. А после она уснула. Вместе с ней уснул и он.

Проснулись они оба днем, почти перед самым обедом.

Во рту у Глаши было сухо и неприятно. В этот раз она, не мешкая, бросилась сама в уборную и заперлась изнутри. Там Глафира привела себя в порядок и даже омылась все еще теплой водой и расчесала волосы. Вышла она более собранная и строгая и тут же пошла одеваться.

– Ты куда? – спросил он.

– Мне надо идти домой, меня Таня, наверное, заждалась.

– Домой, как и положено, я отпущу тебя только к вечеру.

После этих слов она вспыхнула и обиделась.

– Я пойду наводить порядок в вашей библиотеке. Хорошо, господин Горелов?

– Конечно, пойдешь, – с легкой иронией отвечал он, развалившись на белых простынях широкой кровати.

Она нервно одевалась, искоса поглядывая на него. И не могла не отметить красоты и силы его развернутых широких плеч. Темные пряди волос спускались на его высокий лоб. В эти минуты он казался ей таким симпатичным…

– Тебе помочь со шнуровкой?

– Будьте так любезны, если вас не затруднит.

– Нет, меня не затруднит. Напротив.

Он соскочил с постели и встал возле нее в полный рост. Старый друг снова стоял у него в полной боевой готовности. Но она делала вид, что не смотрит на него. Он помог ей затянуть корсет и застегнуть крючки на платье.

Чулки и панталоны она надела сама. И не оглянувшись, вышла из спальни, стуча каблучками туфелек. В проеме коридора мелькнул подол другой горничной. Глаша не рассмотрела ее. Она прошла в библиотеку и принялась вытирать пыль с нижних полок. Около получаса она занималась уборкой, без интереса расставляя книги на прежние места. В течение часа в библиотеку никто не входил.

«Отпустит он меня, как же, – с обидой думала она. – Все вы одинаковые – напыщенные индюки с деньгами. Привыкли во всем командовать. Полюбить такого? Да ни за что! Хоть у вас, Александр Петрович, руки и похожи на руки того негодяя, которого я безумно любила и, увы, продолжаю любить. Однако вам до него, как до Парижа пешком – очень далеко».

Внезапно она почувствовала запах табака и оглянулась. В дверном проеме, ведущем в библиотеку, в шелковом мужском халате, стоял Александр Горелов и курил изящную трубку с длинным мундштуком.

– Как похвально ваше трудолюбие, – улыбнулся он.

«Не могу не признать, что в этом павлине – море обаяния» – подумала она.

Он аккуратно закрыл дверь позади себя, и повернул ключом.

Она посмотрела ему в глаза. Он медленно подошел и взял ее за подбородок.

– Скажите, Глафира Сергеевна, я вам хоть немного нравлюсь?

– Вы не можете не нравиться, так как исполнены множества достоинств, – уклончиво отвечала она, отводя взгляд.

– Понравился ли я вам как мужчина? – настырно спрашивал он. – Я полагаю, что вам есть с кем сравнивать.

– Позвольте сударь, я не стану отвечать на этот вопрос, – она нахмурилась.

Он удержал ее, наклонился и снова поцеловал долгим и страстным поцелуем. Она немного обмякла в его руках.

– Я не могу отпустить тебя домой без…

Горелов взял ее за руку и подвел к высокой стремянке, той стремянке, с которой она накануне свалилась в его объятия.

– Я возьму тебя прямо здесь, в библиотеке. А когда ты уйдешь, я буду вспоминать об этом…

– Но… Нет.

– Никаких нет. Ты создана для любви. Я буду тебя иметь не менее трех раз в день.

Она задохнулась от негодования и острого прилива возбуждения. Он заставил ее опереться о ступени стремянки и задрал сзади ворох юбок.

– Наклонись ниже, еще… Какие милые у тебя панталончики. Носи их чаще.

Не мешкая, он вошел в свободную от ткани прорезь и стал двигаться в ней дразнящими движениями – то медленнее, то быстрее, распаляя ее желание. При этом его рука потянулась к заветному бугорку. Длинные пальцы играли с ее плотью так, что Глаша вновь застонала и закусила губу. В этот момент он остановил выпады и ждал ее реакции.

– Ну же, ну-уу. Сильне-ее-е, еще. Не останавливайтесь. Умоляю.

– Ты прелесть, – он слегка прикусил ей мочку уха и подтянул к себе. – Прогнись еще. А-аа-аа.

Он долго двигался в ней, загоняя член до упора. Она стонала от наслаждения. Кульминация вновь произошла вне ее тела. Раздался шлепок – пухлые капли шмякнулись об натертый паркет. Пошатываясь, он отошел в сторону и оперся о стеллаж с книгами. Глафира оправила юбки и пригладила ладошками растрепавшиеся волосы.

– Иди, пообедай. Я велел накрыть в столовой. Я не отпущу тебя домой голодной.

В столовой, накрытый крахмальной белой скатертью, стоял стол, сервированный на две персоны. В супнице томился куриный бульон с зеленью и гренками. На тарелках красовались аппетитные закуски, веера розоватой форели, куски дичи и жареный поросенок. Были тут и фрукты и вино. За столом им прислуживал все тот же, молодой дворецкий. Его звали Яковом. Глаша с удовольствием поела бульона и отведала разных закусок. Александр Петрович предложил ей и вина. Она согласилась. На десерт им подали мороженое. Глафира внутренне ахнула. С тех самых пор, как когда-то, в доме ее супруга Рылова, они вместе с Таней мечтали поесть мороженого, прошло много времени, но о мороженном они с Татьяной забыли. А вот при виде вожделенного лакомства, у нее загорелись глаза.

– Сейчас вы так похожи на маленькую девочку. Вы так любите мороженое?

– Очень, – с улыбкой призналась она.

– Раз так, я стану его заказывать чаще.

Она кивнула и снова улыбнулась.

– Вы так обворожительны, ma puce.

– Александр Петрович, мне пора. Уже вновь темнеет за окном.

– Это просто дни стали короче. На сегодня я отпускаю вас. Вы свободны. Может, вам вызвать извозчика?

– Нет спасибо, я хочу немного прогуляться.

– Завтра я жду вас в обычное время, – намного суше сказал он.

Когда она вышла из парадного, стал накрапывать дождь. На душе стало тоскливо – ей отчего-то совсем не хотелось возвращаться домой. Она чувствовала некую неловкость перед Таней.

«Наверное, она меня потеряла», – думала она.

Но отчего-то ей не было стыдно. Душу охватило какое-то тупое безразличие. Она с трудом передвигала ногами.

«Зачем я так скоро отдалась этому Горелову-Погорелову? Ведь я не люблю его, хоть он и красив. Разве после Владимира я могу кого-то по-настоящему полюбить? Зачем я это сделала? Назло ему? А он ведь об этом не узнает. Я обманываю сама себя. И Таню я тоже обманула. Я очень устала от того, что все видят во мне лишь объект плотского вожделения. Зачем я этому Горелову? Ведь он женат. И где его супруга? Как все гадко».

Когда Глафира появилась на пороге комнаты, Татьяна сидела спиной к двери и что-то шила на руках. Шила и напевала себе под нос какую-то незамысловатую песенку. Глаша стала стягивать с себя боты и снимать плащ.

– Отпустили? – коротко, не поднимая глаз, обронила Татьяна.

– Да, вот только сейчас. Было много гостей. Пришлось заночевать. Сегодня мыла посуду, убирала комнаты, – лгала Глафира.

– Иди, чайку попей. Я булочек тебе купила, – все также, не смотря на Глашу, позвала ее подруга.

– Спасибо, Танечка, я уже пила… С прислугой. Можно, я лучше лягу, я очень устала.

– Ложись, конечно. Отдыхай.

Прохлада подушки коснулась Глашиного лица, сон быстро смежил веки. Краем сознания Глаша подумала о том, что Татьяна ведет себя необычно. Ей думалось, что по возвращению, та должна была упрекать ее за долгое отсутствие, выговаривать, подозревать и ругать. Но рыжеволосая подруга вела себя, на удивление, спокойно. Почему? Но об этом она не успела подумать – сон потащил ее в неведомую реальность. И в этой реальности снова был ОН. Они лежали рядом в шалаше, в яблоневом саду, и он нежно и страстно сжимал Глафиру в своих объятиях. Глашина растрепанная голова метнулась по подушке.

– Володенька, любимый, – прохрипела она во сне. – Обними меня крепче.

Татьяна все слышала. Она сидела возле кровати с каменным лицом, по бледным веснушчатым щекам катились мутные слезы. Она давно бросила шитье. Грустный взгляд был обращен в темный проем окна, где также одиноко моросил осенний дождь.

Александр Петрович Горелов был необычайно счастлив. Близость со страстной Глафирой стала для него немыслимым по щедрости подарком. Он не раз вспоминал того странного гостя, по имени Викто̀р, со словами глубокой благодарности. Именно ему он был так обязан своей встречей с Глафирой Сергеевной. К слову сказать, новый знакомый, такой приятный во всех смыслах молодой мужчина, более не наведывался к Горелову. Не встречал его наш герой и на званых обедах. Александр Петрович попытался разузнать о нем у князя В. Но тот смотрел на Горелова с огромной толикой непонимания. Он совершенно не мог припомнить описываемого господина.

Почти все будни Горелова, за исключением тех дней, когда ему надо было ехать на службу, начинались теперь одинаково. С утра он принимал ванну, брился, обрызгивал себя духами, пил крепкий кофе, выкуривал сигару или трубку и ждал прихода своей нежной Глашеньки. Он вовсе забыл о том, что формально эта женщина была устроена к нему на службу горничной. Все ее обязанности сводились теперь к одному – быть с хозяином в телесной близости ровно столько, сколько этого желал наш ненасытный жеребец.

Каждое утро, без опозданий, Глафира приходила в его роскошную квартиру, снимала с себя ботики, пальто и, кротко взирая на Горелова, шла мыть озябшие руки. Потом Горелов кормил Глашу легким и вкусным завтраком, а сам, ожидая, когда она поест, сгорал от нетерпения. Едва она допивала утренний кофе, как он обходил стул за ее спиной и крепко обнимал сзади. Его сильные, смуглые руки принимались тискать белоснежные Глашины груди. Иногда, прямо в столовой, он расшнуровывал ей корсет и, стянув с плеч платье, принимался целовать полные плечи, мягкие руки и начало живота. Бывало и так, что он садился подле и, невзирая на ее протесты, начинал ласкать языком торчащие соски. Она молила его прекратить, намекая на то, что в доме много глаз и ушей. Ей казалось, что дворецкий Яков, который им часто прислуживал во время обедов, молодой, чуть полноватый мужчина с сонным выражением на курносом лице, уже давно обо всем догадался.

– Александр Петрович, а где ваша супруга? Отчего ее так долго нет? Должно быть, она скоро должна вернуться из деревни?

– Прости ma chérie, я тебя немного обманул. Дело в том, что моя супруга появится здесь еще не скоро. Едва ли это будет в Рождество. Она не в деревне живет, а за границей. У нас с ней совершенно свободные отношения. Я не смею требовать отчета об ее личных связях, а она дает мне адекватную степень собственной свободы.

– Странно. И она вас не ревнует?

– Во-первых, ma chérie, я стараюсь не давать ей явного повода. А во-вторых, по-моему, ей это безразлично. Но ты не переживай: в моем доме ты в полной безопасности. Я всякий раз знаю, когда она должна приехать.

– Мне кажется, что твой слуга давно все знает про нас.

– Яков?

– Да…

– И что с того? Он не болтлив. А будет распускать язык, я тут же его рассчитаю.

Он шел к двери и закрывал её на ключ, а после возвращался и, освободив часть стола от посуды, ставил Глафиру ничком. Она пыталась возражать, но страстные поцелуи и дерзкие ласки, которые он совершал пальцами за границей ее батистовых панталончиков, делали свое коварное дело. Да, наша героиня была очень темпераментна от природы и с готовностью отзывалась на настойчивые мужские ласки Александра Петровича. А после она всякий раз стыдилась своей безотчетной пылкости, корила себя за легкомыслие. Но, снова и снова подчинялась этому сильному мужчине.

Больше всего она стыдилась того, что так же, как и ее коварный кузен, Александр Петрович был любителем лицезрения ее мочеиспускания. Это таинство он называл «золотым ручейком» и всякий раз, словно надзиратель, следил за тем, когда Глафире подходило время, помочиться. Иногда он нарочно заставлял ее пить из графина несколько стаканов воды и долго не давал ей возможности, сходит в уборную. Когда ее терпение было на исходе, и она начинала жалобно хныкать и переминаться с ноги на ногу, он раздевал ее донага и садил на вздыбленный от возбуждения член. В этом положении, раздвинув ноги перед огромным овальным зеркалом, над медным тазом, Глафира совершала то, что он от нее просил.

Она сидела на нем, пунцовая от стыда, с крепко зажмуренными глазами… А он, держа ее крепко за груди, продолжал любовную скачку. После подобных, совершенно непристойных экзерсисов, он принимался ласкать ей распахнутое и припухшее в бесстыдстве лоно, и она мгновенно испытывала такой сильнейший оргазм, что от ее крика дрожали стеклянные подвески на изящной лампе богемского стекла.

Спустя время она снова и снова корила себя за блуд и легкомыслие. В эти минуты ей казалось, что за ними кто-то наблюдает со стороны. Очень часто она представляла, что этот кто-то и есть Владимир. Тогда она начинала извиваться и стонать еще яростнее, дабы доказать неведомому фантому, что вполне счастлива и любима и без него.

Но это было неправдой. Плоть ее вновь окуналась в бурный поток изысканных чувственных удовольствий, а вот душа? Душа безмерно страдала. Она не полюбила Александра. Он не был ей противен. Совсем наоборот – с каждым днем он нравился ей все больше и больше. Он был умен и хорошо образован, умел ухаживать, умел делать тонкие комплименты. Был щедрым и, главное, был великолепным любовником. Все это было, однако, сердце Глафиры все также молчало. И все так же, по ночам, ей снился ее ненаглядный Владимир.

Глаша все чаще стала оставаться на ночь в квартире у Горелова. Татьяна, на удивление, не перечила ей. Она вообще вела себя немного странно – задумчиво молчала, уходила одна гулять, не мучила Глафиру расспросами и ревностью. И еще Глаша стала замечать, что ее подруга не проявляла в постели прежней активности. Она уже не ласкала Глашу по ночам, а просто ложилась с краешку и тихо засыпала. Но, утомленная бурными ласками Горелова, Глаша не видела или не желала видеть всего того, что происходило с Таней.

На смену золотым осенним дням пришли ноябрьские колючие ветра и свинцовые дожди. На мостовых появилась скользкая наледь. Все чаще шел снег. В такие дни вода в Фонтанке казалась почти черной.

И такими же черными были теперь мысли рыжеволосой Татьяны Плотниковой. Она давно догадалась о связи Глафиры с новым хозяином. Догадалась, но молчала.

Меж тем щедрый Горелов платил Глаше довольно приличное жалование. Все деньги она все также отдавала Танюше, на сохранение.

– Холодно уже стало. Надо тебе пальто теплое справить, капор на меху и ботинки с галошами. Не то простынешь. Я сама-то пальто пошила себе на ватине и шаль старая сгодится. А тебе-то, при твоей службе, не пристало ходить, как замарашке, – сказала как-то вечером Татьяна, не глядя Глафире в глаза. – Не то простудишься, не дай бог. В этом каменном городе ветра больно злые, а люди больные. Слыхала, много чахоточных.

– Спасибо Танечка, за заботу. Ты себе лучше что-нибудь купи. И белья постельного можно нам еще пошить. А обо мне не беспокойся. Александр Петрович, – тут она на минуту запнулась и покраснела. – Словом, он обещал меня завтра отвезти в один магазинчик на Невском и купить мне немного одежды на зиму.

– Какой щедрый хозяин, – снова, не глядя на Глашу, обронила Татьяна. – Его супруга тоже поедет с вами?

– Да, конечно, – врала Глафира. – Они всем своим горничным и прислуге обещали купить зимнюю одежду.

– Дай бог им здоровья за их доброту к людям, – делано подивилась Таня.

– Да, деньги они не считают.

Александр Петрович и вправду, как и обещал, с утра, поехал с Глашей на извозчике в магазины на Невском. Они обошли несколько и купили Глафире зимнее пальто на беличьем меху, круглую, очень изящную шапочку, также из меха голубой белки, которая очень была ей к лицу, муфту, теплые ботинки, три довольно симпатичных платья. К слову сказать, ткань и фасон этих платьев были очень далеки от тех, что обычно носили горничные. Скажем прямо – это были очень дорогие и модные наряды. Затем они заехали в магазин с дамским бельем. Горелов остался в роскошном вестибюле, поджидать Глафиру Сергеевну, пока она сама выбирала себе чулки, корсеты и батистовые сорочки.

К вечеру они выехали с Невского с полным ворохом свертков, бумажных пакетов и круглых шляпных коробок. По дороге они заскочили в недавно открытый гастроном купцов Елисеевых. И Александр Петрович купил Глаше кулек с крымским курабье, и коробку французского фигурного шоколада. Себе же он прикупил прованской буженины, копченостей и несколько бутылок рейнвейна.

Горелов посматривал на Глашу с гордостью.

– Ты довольна? – смеясь, спрашивал он.

– Да, – кивала она.

Но была ли она довольна? Едва ли… Все, что ныне происходило с ней, казалось ей чем-то зыбким, словно сном. Она чувствовала налет нарочитости и искусственности в происходящем. Нет, Горелов не был ей противен. Она даже получала с ним столь желанное физическое удовлетворение, но при этом душа ее безучастно молчала. Она стыдилась этой связи и, как могла, утаивала ее от Татьяны. Глафира совершенно четко осознавала временность этих отношений. Она словно бы и не жила, радуясь каждому дню, а переживала, пережидала минуты, часы, череды пустых дней. Внешне они были наполнены жаркими объятиями и безрассудной чувственностью. Но внутри…

Она постоянно думала о… Владимире. Даже в минуты страсти ей часто казалось, что на месте Горелова находится ОН. Глаша закрывала глаза и начинала грезить. А Александр Петрович вдруг с удивлением обнаруживал подле себя, пуще прежнего, стонущую и извивающуюся от страсти молодую женщину и, несомненно, приписывал себе источник ее такого бурного и внезапного вдохновения.

– Глаша, девочка моя, я так хочу, чтобы ты при мне померила то, лиловое платье, что мы купили в салоне у madame Moreau, – говорил он ей за обедом, после того, как они вернулись из магазинов.

– Александр Петрович, право, это вы настояли на его покупке. Я даже носить его не собираюсь. Слишком много оборок и этот вырез… Мне кажется, cette robe est vulgaire.

– Вот еще новости? – фыркнул он. – А я уверен, что платье довольно славное. И потом я согласен, чтобы ты носила его только в моем доме и нигде более.

Он помолчал еще минуту и произнес:

– Vous êtes la femme la plus séduisante![10]

Она покраснела и опустила глаза.

– Я все время думаю о вашей супруге. Она может приехать внезапно, а тут я… В совсем неподобающем для горничной наряде.

– Успокойся, милая. Ты думаешь не о том, о чем следует. Думай о приятном, о нас с тобой. Моя супруга приедет в столицу еще не скоро. А до этого она пришлет письмо. Она всегда так делает. Мы не живем вместе, но вполне уважаем друг друга.

– Мне сегодня надо бы уйти пораньше, – заторопилась Глафира.

– У меня были иные планы. Ты не здорова или устала?

– Спасибо, я здорова. Я просто хотела побыть с подругой, погулять. Я так редко бываю дома последнее время.

– Правильно, ведь у тебя теперь есть я, – он придвинулся ближе. – Скажи, я нравлюсь тебе?

Глаша смущенно пожала плечами, а после кивнула.

– А я хотел бы не просто нравиться тебе, но и стать возлюбленным твоим.

Глаша чуточку переменилась в лице и отстранилась.

– Александр Петрович, давайте не будем об этом.

– Почему, счастье мое?

– Потому, что я не верю в это чувство.

– Ты не веришь в любовь?

– Да, – твердо сказала она. – Я не верю в любовь.

– Да, отчего же? Когда? Когда, сия милая барышня успела разувериться в самом прекрасном человеческом чувстве?

– Я не хочу об этом говорить, – оборвала его Глаша.

– О, я чувствую, что кто-то иной, уже до меня, разбил ваше сердце, дорогая моя Глафира Сергеевна. Кто же он? Признайтесь. Расскажите мне. Я даже завидую этому господину. Видимо, именно он сорвал печать вашей непорочности.

– Зачем вам это?

– Мне интересно все, что касается вас.

– А мне уже нет, – ее глаза неожиданно заволокло слезами, а руки предательски задрожали.

– Да, как он мог? Вы до сих пор его любите??

– Александр Петрович, я умоляю вас, сменить тему разговора. Иначе, я уйду.

– Куда? Ваш официальный рабочий день еще не закончился, – с легкой досадой отозвался он.

– Конечно… – она поспешно вытерла слезы. – Я готова приступить к своим непосредственным обязанностям. Скажите, что я должна протереть, помыть?

– Помыть? Пожалуй… – медленно произнес он. – Сейчас ты будешь исполнять все то, что я тебе прикажу.

Она посмотрела на него вопросительно.

– Как я уже сказал, ты примеришь новое платье и белье, – жестко, в приказном тоне, произнес он. – Корсет, чулки с подвязками и платье с туфлями. Панталоны не надевай. Но перед этим ты примешь ванну. Иди, я распорядился налить горячей воды. Раздевайся и жди меня.

«Вот оно… Что он придумал на этот раз? Эти нелепые платья я должна еще и отработать», – с печалью думала она.

Но и возбуждение нарастало по мере того, как слышала она чуть грубоватые мужские приказы.

«Я точно одержима…»

Глаша отправилась в уборную. Мягкий свет газовой лампы струился на метлахскую половую плитку. Золотистые блики переливались и на воде, доверху наполненной мраморной ванны. От нее шел легкий пар. Здесь было уютно и тепло. Глаша присела на велюровую банкетку и медленно стянула с себя чулки. Ей вдруг стало холодно, и захотелось как можно скорее, окунуться в воду. Она быстро сняла с себя юбки, блузку и расшнуровала корсет. Через несколько минут она уже жмурилась от удовольствия. Рядом с ванной, на деревянной полочке, лежали мочала и фигурные куски французского мыла. Глаша чувствовала его тонкий розовый аромат.

Дверь в ванну распахнулась, пустив полоску дневного света угасающего дня. В проеме показался Горелов. Он был одет в шелковый мужской халат, доходящий ему почти до самых пят. Он стремительно подошел к ванной.

– Сегодня я вымою тебя сам, – сообщил он Глафире.

– Но?

– Никаких возражений. Это доставит мне удовольствие.

Александр Петрович намылил мочалку и заставил Глафиру встать во весь рост.

– Твою прелестную головку мы сегодня мыть не станем, не будем портить прическу.

Глашины волосы были завернуты в небольшую ракушку, скрепленную на затылке черепаховым гребнем.

– Протягивай мне руки, ноги по очереди. Я буду их натирать мочалой и смывать водой.

Глаша стояла вся розовая от горячей воды и нарастающего смущения. Капли воды стекали по плечам и тонкими ручейками огибали большие груди, струясь по животу. Голелов присел на край ванны и стал намыливать мочало. Затем он по очереди натер Глаше руки и ноги до самых пяток.

– Повернись спиной, – скомандовал он.

Глафира почувствовала его жесткие движения по ее лопаткам, талии и пояснице. Ей пришлось ухватиться руками за стену – так энергично Горелов натирал ее тело. Рука нырнула к ягодицам. Настырные пальцы вошли в сжатую расщелину.

– Расслабься! – приказал он и легонечко шлепнул ее по тугому заду.

От неожиданности Глафира ойкнула и в этот же момент почувствовала вторжение скользких пальцев в собственном анусе.

– Зачем ты так сжимаешься? Сегодня я намерен взять тебя тут.

– Нет, этого я не люблю, – горячо зашептала она и попыталась изогнуться.

Он не стал ее слушать. Удерживая одной рукой возле себя, он настырно протолкнул два пальца в скользкий Глашин тоннель и стал ими слегка трясти. Глаша простонала в ответ, а Горелов перехватил этот стон страстным поцелуем. Его язык ворвался в губы, широко раскрывая ее рот, а пальцы протиснулись еще глубже. Глаша пыталась удержать его нахальную руку. Она останавливала ее скользкими ладошками, трепыхалась и мычала. Но он был сильнее.

– Стой спокойно, – приказал он и к счастью вывел пальцы из ануса.

Сердце Глафиры билось возле самого горла.

– Не надо, что вы делаете? Мне жарко. Позвольте, я выйду из ванной?

– Нет, не позволю. Я только начал, – тихо и властно отвечал он. – Посмотри, ma puce, что ты с ним делаешь…

И только тут Глаша заметила, что пола халата приподнялась, упруго торчащим членом. Горелов нарочно отвел полу в сторону и показал Глаше боеготовность своего инструмента.

– Я еле терплю, но все равно не упущу из виду твою главную красоту.

Он взял ее за руку и повернул к себе передом.

– Присядь чуточку. Я хочу намылить твою нежную писеньку, которая, уверен, тоже ждет меня.

Настырные пальцы скользнули во влажную расщелину выпуклого Глашиного лобка. А после он намылил ладонь и провел ею несколько раз – туда и обратно.

– О, тут не только мыло… Ты вся скользкая и без мыла. И секель твой припух. Потерпи, сейчас я его приласкаю.

Глаша закатила от наслаждения глаза. Тело, ее главный предатель, снова содрогалось от приступов всесокрушающей похоти. Теперь ей казалось, что она примет его даже сзади.

Горелов принялся скользить пальцами по припухшему клитору, заходя в обе расслабленные дырочки. От наслаждения Глафира только мычала, хватая ртом воздух. Внезапно он остановился и окатил ее водой. Еще пару чистых кувшинов воды были вылиты на ее руки, плечи, живот и спину. Глаша дрожала и кусала губы от возбуждения. Он отлично видел, что она всем своим телом, каждой его клеткой желает продолжения. Она изнемогала от желания. Руки и ноги сделались ватными, движения плавными. Девушка заглядывала ему в глаза, пытаясь вымолить продолжение ласки.

– Иди я вытру тебя полотенцем, – игнорируя ее взгляды, командовал он.

Почти не видя ничего вокруг, Глаша перекинула стройную ногу через край ванны. Прикосновения пушистого полотенца немного вывели ее из оцепенения. Он, словно усердная нянька, вытирал ей руки, ноги, живот, лопатки. А она… Она стояла, закусив губу, в глазах закипали слезы.

– Ну, все. На сегодня ты свободна, – вдруг сказал он. – Иди, одевайся. Можешь идти домой.

– Домой? – у нее предательски задрожал подбородок

Глафира уже не сдерживала рыданий. Она вся тряслась от плача. Она подхватила одежду и хотела выскользнуть из уборной. Но в самый последний момент Александр Петрович перехватил ее руку и силой удержал возле себя. Глаша дернулась. А он крепко сжал ее в объятиях.

– Дурочка, успокойся. Мне просто нравится тебя мучить. Я просто ревную тебя к тому… кого ты любила.

Она плакала в его объятиях.

– Я хотел еще немного помучить тебя. Но, так и быть – не сейчас. Сядь, – рука махнула на борт ванны. – Сядь и разведи ноги.

Глаша, смущаясь и всхлипывая, исполнила его просьбу.

– Шире! Раздвинь ноги шире… – последние его слова она услышала чуть приглушенней. Черноволосая голова нырнула к ее паху.

Глаша простонала от наслаждения. Несколькими движениями языка он заставил ее клитор вновь пробудиться.

– Прошу тебя, не убирай. Прошу, – шептала она сухими губами. – Прошу. Ну-уу-уу. Да! – кулачки сжали пряди его волнистых волос.

Она вскрикнула и замычала. Он не убирал языка и продолжал ласкать ее до тех пор, пока она не зарычала:

– Все, не надо! А-аа-аа, больно. Нет!

Через минуту она обмякла и чуть не свалилась снова в ванну. Сильная рука Горелова подхватила ее за талию.

– А теперь становись задом и обопрись руками. Выгнись.

Через минуту Глаша почувствовала в себе каменный член Александра Петровича. Но как теперь она сама хотела этих движений. Все ее тело двигалось ему навстречу. Горелов мычал от наслаждения. И снова, перед самой кульминацией, он выскользнул из нее – теплые капли шлепнулись на поясницу.

Он, пошатываясь, отошел прочь.

– С твоим облачением в новое платье мы чуточку повременим. Его, как и твою заднюю подружку, я оставлю на десерт. Пойдем, немного полежим.

Они вышли из душной ванны, и Глаша тут же упала на кровать. Она сама не заметила, как сон смежил ее веки. Он полюбовался ее обнаженным телом и накрыл его легким покрывалом.

Проснулись они оба за полночь и почувствовали, что совершенно выспались. Горелов зажег в комнате свечи. Их теплый свет делал тени длиннее. Глафире было так хорошо, сидеть на мягкой перине, поджав под себя колени и смотреть на пламя свечей.

– Здесь стало прохладнее, я разожгу камин, – обронил он.

Глаша посмотрела за окно – оно казалось белым. На улице шел первый снег.

Александр Петрович принес бутылку рейнвейна и копченую говядину – ту, что они купили в Елисеевском. Глаша вспомнила про крымское курабье и достала из сумки кулек с рассыпчатым лакомством. Совсем по-семейному они поужинали вместе и выпили вина.

– Тебе нравится у меня?

– Да, – с улыбкой отвечала она.

Он раскурил трубку и, щурясь от дыма, стал разглядывать плавные линии ее роскошной фигуры.

– Быть может, ты все-таки расскажешь мне о нем?

– О ком? – она сделала вид, что не поняла.

– О том, кого ты так страстно любила.

– Перестаньте, Александр Петрович, я никого не любила, – отмахнулась она.

– Врешь… А меня ты любишь?

– Не знаю. Любовь – это слишком сложное чувство, – лгала она, отводя в сторону глаза.

– Он хорош был в постели? – невозмутимо продолжал он.

– Ну, прекратите, – она закрыла глаза.

За окном выла вьюга, а здесь, в комнате, было так уютно и тепло. Трещал огонь в камине, по комнате плыл аромат вина, сладкого табака и курабье.

– Ну, хватит дремать, – сказал он. – Прислуга вся спит, а потому нам будет очень удобно.

– Что удобно?

– Я приглашаю тебя на свидание в музыкальный зал. Ты должна одеться в новое платье и прийти туда через четверть часа. Я полагаю, тебе хватит времени, чтобы одеться?

– Да, хватит… – немного рассеянно молвила она.

Ей так не хотелось, вставать из теплой и мягкой постели и участвовать в новом представлении, где она, по прихоти хозяина, должна была играть новую роль. Сам Горелов накинул халат и стремительно покинул комнату.

Глаша подошла к шелковой оттоманке, на которой лежали все свертки с покупками, и распаковала пакет с новым лиловым платьем. Платье и в правду выглядело роскошным. Пальцы ощутили жатый шелк и приятную шершавость гипюра в тон к самому платью.

«Вот бы Владимир увидел сейчас меня в этом платье…» – совсем не к месту подумала она. И эти мысли отчего-то заставили ее двигать быстрее руками. Она развернула и другие шуршащие упаковки – в руки упал тонкий фильдекос французских чулок с подвязками, коротенькая рубашка, отороченная рюшами и гипюром. В большом свертке лежал плотный корсет с передней шнуровкой. Такую шнуровку она сама могла завязать, без помощи посторонних. Были тут и ее любимые панталоны с разрезом в шаге. Но их он велел не надевать.

Через четверть часа, как и обещала, она была уже готова. Платье сидело на ней как влитое, подчеркивая изгибы тонкой талии. Низкий вырез открывал полушария волнительно прекрасного бюста.

«Как налиты мои груди, – думала Глаша. – Вот бы сейчас в Махнево, в баню. Я все бы отдала, чтобы он сейчас увидел меня в этом платье».

Касанием пальцев она легонечко приподняла подол и посмотрела на легкие бархатные туфельки на каблучке. Глаша стояла перед зеркалом и в свете нескольких свечей любовалась собственным отражением. Ее фиалковые глазищи искрились от огня, а взгляд казался прекрасным и таинственным. Она улыбнулась собственному отражению. Оправила прическу и решительно вышла из комнаты.

В коридоре тоже горело несколько газовых ламп, а еще белый мягкий свет шел от ночного окна – один из пассажей заканчивался высоким полукруглым окном, за которым летом открывался балкон. Глаша невольно залюбовалась на белые хлопья снега. Вьюга прекратилась, и снег теперь падал медленно. Небо за окном казалось белым.

«Скоро Рождество, – подумала Глаша. – Как я хочу наряжать елку».

На душе стало светло и радостно, радостно от предвкушения зимнего праздника. Ей казалось, что в самый Сочельник должно случиться что-то необыкновенное. Но, что?

И она придумала себе новую сказку: «Владимир Иванович очень тоскует по мне. И должно быть догадался, что я уехала от мужа в столицу. И он… он… приедет сюда и разыщет меня. Вопреки всему. Приедет и найдет. Потому, что не может быть, чтобы его душа осталась безучастна к моей любви. Так не бывает. Просто не бывает. И раз я думаю о нем, то он этого не может не чувствовать. Он осознал свои ошибки. И он… он… скучает по мне» – Глафира в волнении прошла по коридору до большого окна. Лбом она уперлась в холодное стекло. Двор был пустым и белым от снега.

«Вокруг ни души. Хоть бы Александр Петрович заснул. Я хочу побыть одна…»

Но вдруг ей показалось, что в темном проеме коридора раздались тихие шаги. Она вздрогнула. От высокой двери, за которой находились покои супруги Горелова, отделилась высокая мужская фигура. Раздался легкий поворот ключа. А после фигура стала стремительно удаляться прочь. Сноп газового света выхватил широкую ливрею молодого дворецкого. Он явно выходил из покоев госпожи. Но что он там делал? И откуда у него ключи? А, может, ей это лишь показалось? Глаша зевнула – хотелось спать. И в этот момент со стороны зала она услышала два фортепьянных аккорда.

«Господи, он же назначил мне ночное рандеву в музыкальном зале. А я тут разгуливаю». От волнения она позабыла о странной ночной встрече с Яковом.

Глафира устремилась в музыкальный зал. Вход претворялся двумя высокими стеклянными дверями с позолоченными ручками и цветными витражами. Ночью это помещение казалось особенно огромным. Горелов предварительно зажег почти все канделябры, расположенные по стенам этого роскошного зала. Сам он сидел на мягкой сафьяновой банкетке, возле рояля с открытой крышкой. Черный глянец рояля утопал в смоляной бездне. Пламя свечей множилось и играло на зеркале лака. Такими же черными казались гладко зачесанные и напомаженные волосы этого мужчины. Одет Александр Петрович был в строгого покроя фрак, белоснежный тугой воротник подпирал чисто выбритое лицо. Он повернул голову к Глафире. Она снова отметила про себя, что этот мужчина необыкновенно породист и красив. Тонкие кисти ухоженных рук мягко легли на белые клавиши. Хищным всполохом блеснули бриллианты на запонках. Горелов принялся играть. Это была Вечерняя серенада Шуберта. Глаша очень любила эту мелодию. Она во все глаза смотрела на Горелова, на то, как он играл, а в ее сердце закипала тоска. Она знала, кто повинен в этой смертельной боли, которая именно сейчас, после этих прекрасных звуков, решила вырваться наружу. Эту боль звали Владимиром.

Сквозь пелену слез Глафира таращилась на густые тени, роящиеся по углам огромного зала. На секунду ей показалось, что среди тяжелых портьер, рядом со светлым ночным окном, стоит ОН. Он стоял возле стены, скрестив на груди руки и, улыбаясь, смотрел на Глашу. И эта улыбка была полна светлой грусти. Никогда прежде она не видела у него такую улыбку. Глаша чуть не вскрикнула, но призрак обожаемого кузена рассыпался в прах, только слабый сквозняк шевелил тяжелую портьеру. Звуки рояля стали сильнее. Горелов играл с упоением, прикрыв глаза. Как непривычна была эта волшебная мелодия в этом чужом доме, рядом с чужим мужчиной – как ни печально, Горелов так и не стал ей близким.

Она слушала с зажмуренными глазами, чуть покачиваясь на каблучках своих новых туфелек.

«Дожила, теперь мой ненаглядный кузен, мой демон и душегуб, стал мне всюду мерещиться», – думала она, увлекаемая мелодией.

Но звуки наконец оборвались. Горелов опустил руки и посмотрел на нее.

– Mon Dieu, que t’es belle![11]

Глафира едва заметно смахнула со щеки слезу.

– Нет, вы видели себя в зеркале?

– Видела, – кивнула она.

– Вы – настоящая королева. Я немедленно бы просил вашей руки, если бы, увы, не был уже женат, – он взял в свою ладонь ее маленькую ручку и принялся ее целовать.

– Зачем вы об этом? – она одернула руку.

– А о чем я должен говорить, если сильно полюбил вас?

– Я думаю, что о браке нет смысла говорить мужчине, уже связанном его узами. Да и потом я сама, собственно, замужем, – вдруг выпалила Глафира. – А потому мне непонятна ваша самонадеянность.

Несмотря на внешнюю красоту, породу и сильный темперамент, он вдруг стал чудовищно ее раздражать.

«О каком замужестве он может мне говорить? Лишь один человек на этом свете мог бы стать моим супругом. Но он не захотел. А все остальные ему и в подметки не годятся».

Совершенно некстати она вспомнила долговязую фигуру брошенного ей Рылова и неожиданно для себя фыркнула. А потом и вовсе рассмеялась, красиво запрокинув голову.

– Чему вы смеетесь? – спросил ошарашенный Горелов.

– Да, так…

– Не желаете отвечать?

– Не желаю, – с вызовом ответила она.

– Вы меня сильно удивили. Я отчего-то считал, что вы – дама незамужняя. Простите, а где ваш супруг?

– Далеко отсюда. Я не живу с ним. Мы расстались.

– То есть, как так, расстались?

– Обыкновенно, как люди расстаются. Я прожила с ним недолго и … покинула его.

– Вот как?! И он вас отпустил?

– У него не было выбора, – Глафира нервно заходила по залу. – Я это рассказала вам, Александр Петрович, для того, чтобы сразу объясниться толком – я не могу быть ничьей женой, ибо брак мой еще не расторгнут. И потому, оставьте все эти разговоры. Тем паче, что вы и сами женаты.

– Конечно, я не настаиваю и не смею. Я просто выразил то, что у меня было на душе. Я, собственно, вовсе не знал…

– Теперь знаете. Александр Петрович, я исполнила вашу просьбу и надела новое платье. Уже далеко за полночь. Пойдемте спать.

– Разве вы не выспались, – спросил он с вызовом и ухватил ее крепко за руку. – Замужем вы или нет, для меня совсем не важно. Хотя, признаюсь, факт наличия у вас супруга, делает вас в моих глазах еще привлекательней. Люблю, знаете ли, наставлять рога глупым болванам. И уж точно могу сказать, что кем бы ни был ваш супруг, он априори болван.

– Это почему же? Вы ведь его совсем не знаете.

– Да только лишь потому, что он упустил из своих рук такое сокровище. Любой бы на его месте, посадил вас под замок.

– Я ведь не собачка!

– Я знаю, – он сгреб ее в свои объятия и принялся страстно целовать, почти кусать ее в губы.

Она сама не заметила, как жар возбуждения вновь охватил ее чресла.

Горелов подхватил Глафиру на руки и посадил прямо на рояль, опустив крышку.

– Сиди здесь я принесу сейчас вина.

Он сделал несколько шагов в сторону угла – там стоял невысокий столик с бутылкой французского Borderie и вазой с фруктами.

Глаша сидела на рояле, откинувшись немного назад, и прислушивалась к звукам огромного зала. Вот прозвучали широкие и быстрые шаги Горелова, послышался звон стекла, звук открывающейся бутылки, легко булькнуло вино, снова шаги. Прикосновение прохладной руки. Но в этих привычных звуках она вдруг явственно уловила чей-то шепот. Он был похож на шум прибоя – то усиливался, то сходил на нет.

– Пейте, Глафира Сергеевна, – он подал большой бокал вина.

– Хотите, чтобы я еще сильнее опьянела?

– Не скрою, хочу.

– Зачем?

– Вы мне нужны мягкая и податливая.

– Тогда напоите меня водкой или… дайте опия. У вас есть опий? – с вызовом спросила она.

– Есть. Но я не стану вам его давать.

– Да? А вот один мой знакомый своим любовницам постоянно давал опий.

– И что?

– Что? А им потом мерещились змеи и лесные кикиморы.

– Фу, какая гадость. Неужели вы тоже хотите увидеть нечто подобное?

– Ну, почему бы и нет? – безотчетно и зло шутила Глафира.

– Пейте! Пейте пока это вино. Оно довольно хмельное.

Большими глотками она с жадностью осушила бокал.

– Ого! Не так скоро, эдак вы у меня просто уснете на этом рояле.

Глаша рассмеялась и легла на бок, подогнув под себя ноги и слегка запрокинув голову. Черепаховый гребень выпал из ее прически, и русые волосы тяжелым водопадом упали с рояля на пол.

– Вы похожи на ведьму, ma chérie.

– О, когда-то я это уже слышала. От двух джентльменов.

– И где это было?

Глаша перевернулась на спину, запрокинув шею так, что длинные волосы разметались, словно змеи по глянцу рояля.

– Tu as de beaux cheveux[12]

– De quoi tu parles?[13]

– Я спрашиваю тебя о том, где это, двое джентльменов сказали, что ты похожа на ведьму?

– О, – продолжала дурачиться Глафира, – это было очень давно и далеко отсюда. В ле-су-уу, – последнее слово она почти пропела пьяным голосом.

– Хорошо, – Горелов присел на банкетку, ближе к роялю. – Продолжайте. Вы сказали, в лесу.

– Да, в ле-су-уу-уу. Темном и страшном.

– А как вы в нем оказались?

– Я? Ходила по грибы, – рассмеялась Глаша. – А потом я оказалась в дормезе, а там…

– Продолжайте… Прошу вас. У вас было рандеву сразу с двумя джентльменами?

– Было и что с того?

– Глафира Сергеевна, вы сводите меня с ума.

– Они так тоже говорили. Оба! – Глаша хихикала, запрокинув голову к потолку. – А более я вам, господин Горелов, не скажу ни слова. Довольно с вас. А то еще плохо спать будете… Спать! Я хочу спать.

Но в этот момент она более явственно услышала тот самый шепот. Он показался ей таким знакомым. Глаша раскрыла шире глаза – потолок отчего-то потемнел. По нему стали носиться черные тени и клубы дыма. Потолок зажил собственной жизнью. Ей даже почудилось, что часть белой лепнины, ровно на том месте, где висела огромная люстра в сто свечей, вдруг растаяла, растеклась, словно воск, и появилась живая прогалина, идущая в ночное небо. А с неба падали хлопья снега. Она отчетливо почувствовала на губах и щеках холодное касание снежинок.

Горелов же ровным счетом ничего не замечал. Лихорадочным движением он подвинул на себя Глафиру и раздвинул ей ноги. Ее раскрытая вагина находилась возле самого его лица.

– Послушная девочка, ты надела лишь одни чулочки, и не стала надевать панталоны. Иди ко мне. Ты такая мокрая.

Глашин зад оказался на краю рояля, ровно над самыми клавишами. Горелов нечаянно прикоснулся к ним локтями – раздался резкий диссонансный звук. От этого звука тени на потолке пришли в еще большее смятение – они словно бы порскнули в разные стороны.

Горелов чертыхнулся и захлопнул крышку.

– Иди ближе. Я поласкаю твой сладкий бутончик.

Глафира извивалась от наслаждения. Несколько пальцев мужчина ввел в ее вагину, не отрывая языка от трепетных лепестков плоти. Глаша запрокидывала голову и мычала от наслаждения. В этот самый момент от противоположной стены отделилась чья-то высокая тень и приблизилась к роялю, на котором лежала Глаша. Это был ОН. Владимир! Она сразу узнала его. Он встал возле ее головы и погладил волосы.

«Должно быть, я схожу с ума, – думала Глаша. – Или же это вино…»

Она хотела вслух произнести его имя, но он не дал ей этого сделать. Он наклонился и закрыл рот крепким поцелуем. В это время его рука скользнула ей за вырез платья и нежно сжала сосок. Потом второй. Пальцы теребили оба соска, а губы ласкали ее губы. Этот поцелуй и его дыхание она не смога бы спутать ни с кем. Это был ОН, ее возлюбленный Владимир.

Шум в ушах делался еще громче. Теперь в этом шуме она явственно услышала церковный хор. Когда-то, словно в другой жизни, она уже слышала эти голоса: «Аааааа… Иииии-избави нас от Лукаво-ооо-го-оо… Иииии от нас убо богомерзкое греховное злосмрадие отжени…, да благоприятно Богу вопием: Аллилуия-яяяя».

И как когда-то, сумрак, таящийся по углам и потолку зала, заволновался, задышал, стал пульсировать в такт бьющемуся сердцу. Всюду послышалось шипение, оно – то становилось низким и влажным, то срывалось на визг и вихрилось клубами в высоком белом потолке. То было не просто шипение – в нем различались человеческие голоса: «Хочешшшььь, ты хочешшшььь, ты этого хочешшшььь, грешшшница… Отринь все сомнения. Шагни! Иди к нам, блудница вавилонская… Тебе будет сладко. Ой, как сладко-ооо».

– Я хочу! – последние слова она выкрикнула вслух, охрипшим от волнения голосом.

Призрак, так похожий на Владимира, тихо засмеялся и прошептал на ухо:

– Ваш цветок был чище и красивее других цветов и требовал прозрачной воды, мне слаще было сорвать его без жалости и погубить с особым жестокосердием…

– Нет! – Глаша мотнула головой.

– Да… Да… Вы этакий тип «вечно кающейся грешницы», которая в мыслях кается, а сама подол задирает… – Махнев рассмеялся.

– Нет, я любила тебя, – шептала Глафира, извиваясь всем телом.

Она тянулась губами к призраку.

А после она почувствовала, как твердый и горячий член Александра Петровича вошел в вагину. Она вскрикнула от первомоментной боли. Горелов стал совершать ритмичные движения над раздвинутыми Глашиными ногами. А призрак Владимира в это время держал ее крепко за руки и целовал в губы.

«Я грешница, я вавилонская блудница, – думала она. – Их опять двое! А мне это нравится».

Горелов вынул своего горячего гостя и скомандовал ей повернуться на живот. Глафира лежала теперь в совершенно унизительной позе, подогнув ноги. Она почувствовала, как тонкие пальцы Горелова умащивали вход в сжатое колечко ануса.

– Я смажу тебя маслом, чтобы не было больно, – запальчиво обещал он, торопясь исполнить задуманное. Он словно бы уговаривал Глашу.

– Я не хочу. Я не играю в эти игры.

Она попыталась слезть с рояля, но чьи-то сильные руки – это был не Горелов – задрали кверху нижнюю юбку и подол нового лилового платья. А после крепко легли на талию, прижав животом к скользкой крышке рояля. У Глаши даже не было сил сопротивляться. Она была сжата почти стальной хваткой, от которой не было избавления. Она с трудом оторвала лицо от черного глянца и со страхом посмотрела на то место, где стоял ее ненаглядный Володя. Но он отвернулся и низко опустил голову. Русые кудри, его прекрасные кудри, закрывали полностью лицо. В этот момент ее ануса коснулся горячий член Горелова. Глафира вздрогнула и попыталась увернуться. Попытка была тщетной – невидимые крепкие руки держали ее так, что она не могла двигаться. Ей даже показалось, что стальные пальцы проникли ей в кожу и проросли в само тело, словно лапы гигантского паука. Часть этих пальцев облапила ее ягодицы, с силой разведя их в стороны, навстречу бурному натиску Горелова. В несколько толчков член Горелова оказался в том месте, куда он так стремился. Глафира застонала от боли. Но с каждым толчком ей становилось приятнее. К чести Александра Петровича, он умудрялся ласкать и трепетную горошину, опухшую и влажную от немыслимого желания. Через несколько минут Горелов финишировал, впрыснув семя в чресла Глафиры. Почти одновременно с ним кончила и Глаша, хрипя и извиваясь всем телом. Сразу после этого она почувствовала, что невидимые железные объятия стали ослабевать. Стальные щупальца уходили из ее тела. Ягодицы обмякли. Теперь она могла свободно шевелиться. Она подняла голову на то место, где стоял призрак Махнева. Но с удивлением увидела облик совсем незнакомого мужчины. Это мужчина был одет в плащ, какие носили в мушкетерские времена. Он тоже был красив. А голова его венчалась русыми, чуть рыжеватыми кудрями. Рыжиной отливали и усы с клинообразной бородкой. Он пристально посмотрел на Глашу и неожиданно подмигнул ей. Пока она соображала, как ей реагировать на все это, незнакомец отлетел в сторону, затерялся в плотной портьере и растаял там – будто его и не было.

– Иди, помойся. И можешь отдохнуть, поспи у себя в комнате, – устало проговорил Горелов.

– Нет, если ты позволишь, я пойду домой. Скоро будет светать.

– Когда ты вернешься?

– Завтра, – уставшим голосом пообещала Глаша.

– Обожди, я дам тебе еще денег, – он достал из кармана несколько кредиток.

Она сама не помнила, как омылась в ванной и быстро оделась Лиловое платье она сняла и оставила в шкафу собственной комнаты. Оставила она здесь и туфли и дорогое белье. Только зимнее пальто и шапку пришлось надеть на себя – на улице лежал снег.

Глаша устало брела по утренним пустынным улицам. Небо лишь начало едва синеть. Она долго шла и сама не заметила, как очутилась возле Фонтанки. Глаша стояла на набережной и смотрела на черную воду, в которой исчезали тяжелые хлопья мокрого снега.

«Похоже, я больна, – с горечью думала она. – Сначала мне привиделся Володя, а потом этот рыжий мужчина. Красивый и такой странный. Что он мог делать у Горелова? И кто он? Я совсем его не знаю. Почему я сначала видела Махнева, а потом его? Я, видимо, сумасшедшая? И всегда таковой была, раз меня иногда преследуют видения. Может, рассказать Тане? Она переполошиться. И потом придется ей признаться во всем. Но она не должна знать, что я грешу с Александром Петровичем. Как стыдно! И как больно!» Глаша все стояла возле парапета и смотрела на воду. Улица была пустынна, только несколько газовых тусклых фонарей освещали набережную и дома, примыкающие к ней. Эти серые здания казались ей унылыми великанами – мертвыми и безмолвными, с темными глазницами окон.

«Где все люди? – думала Глафира. – Похоже, я осталась одна в этом холодном каменном городе, где никому нет до меня дела».

Вдалеке, возле парапета, мелькнула сутулая фигура одинокого прохожего. Он, шел, кутаясь в воротник старенькой военной шинели.

«Вот еще один странник, – медленно подумала она. – Куда он идет? Куда здесь вообще можно идти, кроме как на край собственной гибели».

Вернулась Глаша домой очень рано. Таня еще собиралась на работу в швейную мастерскую и завтракала возле печки. Она удивленно посмотрела на Глафиру.

– Ты откуда так рано?

– Так, не спалось. Отпросилась у господ.

Глаша молча стянула теплые ботики и сняла дорогое пальто на беличьем меху. Татьяна лишь покачала головой.

– Это сколько же рублей такое пальто стоит?

– Я не знаю, Танюша. Я очень устала и хочу спать.

– Ложись, ложись, – захлопотала около нее Татьяна. – Уж не захворала ли ты? Сделать тебе чайку с малиной?

– Сделай, если тебе не трудно, – прошептала Глаша.

– Ох, девка, чую, простудилась-таки ты. Ложись, – Таня заботливо раздевала Глафиру и укутывала ей ноги теплым одеялом.

Глафира провалилась в глубокий сон, а когда вечером Татьяна вернулась с работы, то обнаружила у Глаши сильный жар. Ее непутевая барынька металась в бреду, спекшиеся губы шептали несвязанные слова. Татьяна наклонилась и попыталась расслышать то, о чем бредила Глафира.

«Нет, уйдите. Кто вы? Не трогайте меня. Нет, трогайте еще. Да, так, сильнее. Володя? Любимый, иди ко мне. Нет! Вы не он! Во-ло-дя! Во-ло-дя!!!»

– Вот дура, – обреченно прошептала Татьяна и опустила в бессилии руки. – Сколько волка не корми… Как же тебя бесы-то искушают, непутевую. Все ты о Володеньке своем, демоне, мечтаешь.

Татьяна утерла злые горячие слезы, навернувшиеся на белесые ресницы, и пошла греть чай.

«Заварю ей травы и меду дам, – думала Татьяна. – Авось, оклемается»

Глаше казалось, что кто-то невидимый – тяжелый и мохнатый – присел ей всей тяжестью на грудь. Она махала руками и пыталась сбросить это чудище, но все усилия были тщетны. Она хрипела и кашляла. Кашляла она и тогда, когда Татьяна поила ее горячим чаем с медом и малиной.

– Где же тебя так угораздило? – сердилась Татьяна. – Меньше бы по Невскому со своим хахалем шлялась.

Глаша в ответ мычала и мотала лохматой головой. К ночи она забылась сном. Во сне она увидела, как дверь в комнату отворилась, и с улыбкой вошел Владимир.

– Ну, как ты себя чувствуешь? – заботливо спросил он и поправил ее одеяло.

Глафира оглянулась по сторонам и не узнала их новой столичной комнаты. Она лежала в той, девичьей комнатке, в милом ее сердцу Махневе. Из распахнутого окна тянуло свежескошенным сеном, где-то занимался сверчок.

«Боже, как тут хорошо, – думала она. – Он не бросил меня с Малашей. Он пришел, чтобы побыть со мной».

Словно в ответ на ее мысли Владимир наклонился и прошептал ласково:

– Как себя чувствует моя раненная красота? Не сильно большой урон нанес тебе мой дерзкий жеребец?

– Ты вернулся, любимый? – счастливая улыбка тронула ее губы.

– Я отослал Малашу в девичью и решил сам побыть с тобою, – ласково отвечал он и целовал ее в горячие щеки. – Подвинься, я лягу рядом и обниму тебя.

– Володенька, – захлебывалась от счастья Глафира. – Какой ты хороший. Я лежала и все думала: когда ты придешь ко мне? Боялась, что не придешь. Плакала… А ты пришел. Я люблю тебя.

– Как я мог бы оставить тебя, Глашенька? Я же возлюбленный твой. И наша первая ночь. Тебе сейчас более всего нужна моя забота.

– Володя, я люблю тебя больше жизни. Мы… Мы поженимся?

– Конечно, цветик мой.

Он еще сильнее прижимал ее к своей груди. Но Глафире становилось горячо и мокро. Пальцы чувствовали непривычную скользкую влагу. Она смотрела на простыни. Они все были в крови.

– Володенька, мои раны еще не затянулись. Я, кажется, перепачкала постель, – конфузливо поясняла она.

– Нет, любимая, это не твоя кровь, – тихо шептал Владимир. – Это моя кровь.

Глаша садилась в подушки и с ужасом наблюдала то, что вся белая сорочка Махнева была залита кровью. Серые глаза Владимира выражали смесь детского, ничем не скрываемого ужаса и какой-то бессмысленной обреченности. Правой рукой он прикрывал себе горло – сквозь пальцы сочились багровые капли.

– Глаша, меня убили, – шептал он.

Дикий крик разрывал темноту петербургской ночи. Татьяна истово крестилась и читала молитву над своей хворающей подругой.

На следующую ночь к Глафире пришел тот, рыжий мужчина, которого она впервые увидела в музыкальном зале Гореловского дома. Он отчего-то вышел из-за круглой голландки, а не из двери, как входят обычные люди. Татьяна в это время спала, уткнувшись веснушчатым носом в подушку. На этот раз рыжий был одет в модный английский костюм, в руках он вертел изящную трость.

Без всяческих церемоний этот господин присел на край Глашиной кровати и завел с ней разговор.

– Глафира Сергеевна, разрешите представиться? Меня зовут Викто̀ром.

– А меня Глашей, – смущенно и испуганно отвечала Глаша, к которой внезапно вернулся нормальный голос. – Откуда вы меня знаете?

– О, я знаю вас очень давно, – ухмыльнулся в усы странный гость. – А еще более я узнал о вас из рассказов одного моего друга

– О ком вы?

– С ним вы тоже прекрасно знакомы, если не сказать более. Я имею в виду дворянина Владимира Ивановича Махнева.

При звуках знакомого имени, Глафира невольно вздрогнула, сердце предательски забилось.

– Что с ним?

– С ним? Ровным счетом ничего-с. Жив, здоров. Всем доволен.

Глаша покраснела.

– Я не понимаю тогда, причем тут я?

– Вы-с? Да, очень даже причем. Мой визави вполне доволен своим новым положением, кроме одного – ему очень не хватает вас, Глафира Сергеевна.

– Вы ошибаетесь, – Глаша покачала головой. – Я не нужна ему. Он отрекся от меня.

– О, не говорите так. Когда это было? Он довольно быстро изменил свои взгляды. Видите ли, те места, в которых сейчас находится Владимир Иванович, на многих, к сожалению, наводят легкую грусть, меланхолию и жажду к восстановлению утраченной гармонии.

– Но, причем, же тут я? И о каких местах идет речь? – не унималась взволнованная Глафира.

– Полную гармонию наш общий друг готов обрести лишь при вашем ближайшем присутствии. Да, что там, он готов на вас жениться, а ваш покорный слуга даже готов сыграть вам свадьбу. А?

– Вот еще новости? – Глафира с недоверием посмотрела на странного господина.

Рыжий то фыркал, то улыбался ни к месту. А иногда взгляд его темных глаз становился излишне пристальным, и любопытство в них сквозило такое, что Глаша в смущении отводила глаза.

– Я говорю вам истинную правду. Жаль, что у меня нет полномочий, забрать вас из этой комнаты прямо сейчас и препроводить в покои вашего незабвенного любовника. Он ведь был вашим любовником? Так?

Глаша покраснела и ничего не ответила, но, как ни странно, перспектива увидеть своего возлюбленного оказалась настолько желанной, что она внутренне чуть не задохнулась от счастья.

«Неужели этот господин и вправду может отвести меня прямо к Володе? – подумала она. – Полно, а куда? В Нижний?»

– Увы, если бы я мог, – рыжеволосый обескуражено развел руками. – Нижний тут не причем-с…

– А кто может? – глупо спросила Глаша.

– Только вы сами, голубушка.

– Я сама? Но как?

– Очень просто – идите в бордель! С этим подлецом Гореловым каши не сваришь. Жидковат он по части похоти. Все не то… Вернее то, но его одного явно маловато…

– Что вы несете? – Глафира округлила глаза.

Рыжий вскочил с кровати и отлетел в сторону. Он завис между потолком и полом.

– Бордель и только бордель сможет привести вас, Глафира Сергеевна, на дорожку, ведущую к вашему возлюбленному. Не сразу, конечно. Но, нужно, наконец, решиться на первый шаг. И, право, разве вас не убедил тогда рассказ рыженькой Виктории? Той, что вы встретили на постоялом дворе? Мне кажется, она была довольно убедительна. Нет? А впрочем, решать только вам.

Гость покачался в воздухе, рассмеялся и лопнул, словно мыльный пузырь.

Утром третьего дня своей внезапной горячки Глаша проснулась совершенно здоровая. Она лежала и задумчиво смотрела в сторону потрескавшихся изразцов на старенькой голландке – на то место, откуда ночью появился рыжий господин.

«От всех невзгод и страданий у меня помутился рассудок, – с горечью констатировала она. – Теперь уже нет в этом сомнений. Я – душевнобольная. Если я расскажу обо всем Татьяне, она отведет меня к доктору, а тот, скорее всего, запрет меня в лечебнице для сумасшедших. Нет уж, я не стану никому об этом рассказывать, даже Татьяне».

Татьяны дома не было. Глаша умылась и стала собираться к Горелову.

«Наверное, он давно потерял меня. Сколько дней я отсутствовала? Три или больше? Ну, ничего, я сумею с ним объясниться».

Глафира вышла на свежий воздух. Снег, выпавший за ночь, почти весь растаял. Мостовые были покрыты чавкающей жижей. Она с жадностью вдохнула холодный воздух. Сквозь темные тучи пробивались солнечные лучи.

«Все не так плохо, – думала она. – Теперь у нас с Таней достаточно денег, а я заработаю скоро еще. Главное, что прошла моя горячка. А все остальное… Может, мне просто все приснилось?»

Успокоив саму себя этими нехитрыми рассуждениями, Глафира приблизилась к дому Горелова. Она быстро вошла в парадное, взбежала по ступеням и повернула ручку механического звонка. Курлыкающие звуки раздались в глубине просторной квартиры. Какое-то время ей никто не открывал. Потом лязгнули замки, и дверь отворилась. Сквозь узкий проем на нее хмуро смотрел дворецкий.

– Что вам угодно? – холодно спросил он.

– Позвольте, но я здесь служу, – запинаясь, произнесла Глаша.

– Подождите тут, за порогом. Я доложу Александру Петровичу о вашем приходе.

Ошарашенная такой встречей, Глафира мялась возле дубовых дверей Гореловской квартиры.

«Нет, что себе позволяет этот гадкий Яков? – обиженно думала она. – Будто он не знает, что я служу у Александра Петровича».

Несколько тревожных минут прошли в утомительном ожидании. Дверь снова скрипнула и распахнулась.

– Заходите. Александр Петрович ждет вас в своем кабинете.

Глафира кивнула. Она вошла в прихожую и сняла с себя пальто, ботики и шапочку. А после, ступая по ковровой дорожке, проследовала в коридор и свернула в пассаж, ведущий к кабинету Горелова.

– Здравствуйте, Александр Петрович, – тихо произнесла Глаша, едва переступив порог.

Он не ответил ей. Он сидел спиной к входу и курил сигару.

– Я все объясню, – попыталась оправдаться она. – Я не могла прийти, потому, что…

– Не трудитесь с пояснениями, – оборвал он. – Вы отсутствовали на службе ровно три дня, не соблаговолив прислать мне даже пояснительной записки.

– Но, я не могла, – с вызовом отвечала она.

Сначала ей хотелось просто рассказать ему о своей внезапной болезни, но получив такой странный и оскорбительный прием, она решила ничего не говорить ему о горячке. Зачем? Зачем тратить лишние слова и оправдания на того, кто был ей чужим? Ей надоел этот дом и этот темноволосый господин, который, не смотря на всю щедрость, не снискал в ее сердце ни капли ответного чувства.

– Да, вы правы, – запальчиво отвечала Глаша. – Нет никакой уважительной причины в том, что я отсутствовала на службе.

– Вот как-с?

– Именно так! Я просто не хотела к вам идти и просто прогуляла.

– Отменно! – его колючие темные глаза налились кровью. – Быть может, вы нашли себе более подходящую компанию на эти три дня?

– А как же! Я была в одном их столичных притонов. Все три дня я пила шампанское в компании двух джентльменов. Нет, вернее их было трое. Я очень люблю такие свидания.

– Довольно! Вы – редкостная дрянь.

– А вы, сударь, болван. Я покидаю ваш дом и эту службу.

– Покинешь, только перед этим ты отработаешь все те деньги, которые я дал тебе авансом в прошлый раз.

– Хотите, я вам их верну?

– Нет, я желаю вернуть их другим способом.

Он вскочил со своего места и быстрыми шагами обошел ее. А после выскочил в коридор и замкнул двери на замок.

Вот еще новости! Её возмущению не было предела. Она торкнулась в закрытую дверь. Надавила плечом, но крепкие двери даже не шелохнулись. Кричать не было смысла. Она присела на стул и стала ждать возвращения хозяина.

Его не было около четверти часа. От нечего делать, Глафира взяла со стеллажа томик Пушкинских стихов и не заметила, как увлеклась чтением. В замочной скважине повернулся ключ. Горелов вошел.

– Для вас готова ванна. Примите ее и мы начнем.

– Не стоит, сударь, – холодно отвечала Глафира. – Я не стану более принимать ванну в вашем доме. Я повторяю, если вам угодно, я отдам все ваши деньги.

– Ты отдашь мне не только деньги. Ты снимешь с себя все эти тряпки – все то, что я тебе купил за это время. И я клянусь богом, ты пойдешь домой голая. По морозу. И босая.

В Глашиных глазах закипали слезы.

– Отпустите меня. Я пришлю вам пакет с вещами в этот же день.

Он схватил ее за волосы и, отогнув голову назад, стал целовать жестким и нервным поцелуем. Глафира задохнулась от негодования. Волосы, выпав из прически, разметались по плечам.

– Не трогайте меня, сударь, – зло прошептала она. – Вы мне неприятны.

– Я распустил на сегодня всех слуг. Мы совершенно одни в огромной квартире. Если ты станешь кричать, я ударю тебя. Я буду тебя бить до тех пор, пока ты не станешь покладистой. Он подошел к письменному столу, рука вытянула нижний ящик. Горелов достал оттуда увесистый хлыст и щелкнул им в воздухе. Глаша заткнула уши и со всего духу бросилась бежать в переднюю. В два прыжка он нагнал ее, ухватил за волосы и, пригнув голову, поволок в ванну.

– Иди сюда, непослушная девочка, – тяжело дышал Александр Петрович. – Ты полагала, что я умею только читать Тютчева или играть Шуберта? Нет, с такими дрянями, как ты, я иногда бываю жесток.

– За что? – Глафира больше не сдерживала слез.

– За те три дня, которые я ждал тебя. За все те минуты, которые длились невыносимо долго. За то, что ты провела их в компании чужих мужчин.

– Я обманула вас, я была больна.

– Врешь! Ты все врешь, чтобы оправдаться. Ты только сейчас все это придумала. Ты – блудница.

– Да, я блудница! – крикнула она Горелову в лицо.

Он тяжело задышал и, ухватив ее за локоть, потащил по направлению к комнате. Ногой он распахнул дверь и заволок ее в уборную. Там, прямо в платье, он бросил ее в ванну с водой.

– Прими ванну. Отмойся от грязных лап чужих кобелей. Ты мне сейчас понадобишься чистой.

Глаша вскрикнула. Она стояла в широкой мраморной ванне, и с нее потоками стекала вода. Все платье, белье, плотный шелковый корсет, прическа – все было мокрым – хоть отжимай.

Она в бешенстве стала скидывать с себя мокрые вещи. Они туго снимались, прилипали к телу.

«Неужели он считает меня неряхой? Ну хорошо, я сделаю все, как он хочет. Пусть! Мне не привыкать».

Она сняла мокрый корсет, стянула прилипшие чулки и окунулась в теплую воду. Там она закрыла в неге глаза. А потом намылила себя всю с головы до ног и окатилась чистой водой. Горелов, к счастью, не появлялся на пороге ванной. Его долгое отсутствие тревожило Глафиру. Что он задумал? Она поспешила вылезти из воды и накинула на себя теплый халат. А после она присела на банкетку и стала вытирать мокрые волосы.

«Теперь их придется долго сушить и расчесывать, – с раздражением думала она. – А мне надо уходить. Более я не останусь в этом доме. Лучше я снова устроюсь куда-нибудь в швейный цех. Прощайте, Александр Петрович».

Но Александр Петрович не разделял ее прощальных настроений. Он заглянул в уборную. И судя по запаху, идущему от его захмелевшего лица, он принял на грудь несколько рюмок рома или коньяка.

– Ты готова? – его глаза лихорадочно блестели.

– Александр Петрович, я взываю к вашему благоразумию. Вы порядочный человек, находитесь при государственной службе. Я прошу вас, сохранить все душевное благородство и расстаться со мной, как человек чести. Я готова вернуть вам все ваши деньги и вещи, только позвольте мне обсохнуть и покинуть навсегда этот дом?

– Нет, не позволю ни обсохнуть, ни тем паче, покинуть мой дом.

– О, это невыносимо! Вы пьяны?!

– Да, я пьян. И что с того? Но это не помешает мне совершить с вами любовное соитие.

– О каком соитии вы говорите? Я не хочу более вас. Вы мне противны.

Лицо Горелова покраснело от гнева, он схватил Глашу за руку и потащил из уборной в комнату, а оттуда в коридор. Она хваталась руками за косяки и что есть силы, тормозила. Но он был намного сильнее ее. Одной рукой он сжимал хвост ее мокрых волос, больно выгибая шею. Она кричала и царапалась, но ответом ей была мертвая тишина Гореловской квартиры. Видимо, он действительно отпустил всех слуг. Надеяться на помощь было бессмысленно. Он дотащил ее до музыкального зала и снова подвел к роялю.

– Вам что, мало музыки? – хрипела она.

– Мало. Мне понравилось иметь тебя на Беккеровском рояле. Только сейчас я тебя к нему привяжу.

Глаша не успела понять, откуда в его руках оказалась длинная веревка. Сначала он связал ей руки и подвел к роялю. Одним движением он усадил ее на закрытое крыло и, потянув за веревку, опрокинул на спину. Конец веревки Александр Петрович привязал за ножку рояля. Другими веревками он обвязал ей тонкие щиколотки и притянул ноги к двум другим, передним ножкам инструмента. Глаша только беспомощно охнула и запричитала. Теперь она была полностью в его власти. Он присел к роялю и подтянул ее бедра к себе. Перед лицом Горелова оказалась открытое лоно девушки. Он отошел в сторону и полюбовался этой бесстыдной картиной. Но ему показалось мало. Он вышел из комнаты и вернулся с еще двумя веревками. Каждую из них он продел под ее коленями, разведя ноги так, что Глафира стала походить теперь на распластанную лягушку в прозекторской. Все ее нутро было открыто навстречу насильнику. Мешал лишь халат, но с ним Горелов не стал церемониться. Он принес ножницы. В несколько движений он резанул там, где мешали связанные руки, и сорвал с Глаши остатки одежды. В зале было довольно прохладно, а лакированная крышка Беккеровского рояля и вовсе казалось ледяной. Тело Глафиры вмиг покрылось гусиной кожей, заострив потемневшие соски. Она дрожала от холода и страха, и дрожь эта заставляла стучать зубы.

«Я едва оклемалась от горячки, – сокрушенно думала она, и слезы обиды душили ее. – А после этого холода я подхвачу чахотку или совсем околею».

Она скривилась от плача, голова металась по деревянной крышке. Спина выгибалась в тщетной попытке освободиться от крепких веревок. Горелов смотрел на ее трепыхание, и шумно вдыхал воздух. Он сбросил с себя одежду и подошел к ней. Он вошел в нее резко, больно раздвинув нежные лепестки плоти. Она вскрикнула и застонала.

– Будешь кричать и плакать, я завяжу тебе рот, – пообещал он и стал мерными толчками входить в нее.

Первый раз это длилось недолго. В самый последний момент он обошел ее со стороны головы – теплые капли оросили ей грудь и лицо.

– Мерзавец, какой же ты мерзавец, – хрипела она. – Не-на-ви- жу!

А после он снова пил коньяк и курил сигары, посматривая на ее беспомощную фигуру.

Второй раз он вел себя более обстоятельно. Он присел возле Глафиры и, несмотря на все протесты, принялся энергично вылизывать ее и без того припухшую вульву. Глафира яростно сопротивлялась этому беспардонному действу.

«Я ни за что не стану кончать! Ни за что! Ни за что! Нет! Нет! Да…» – она в истоме закрыла глаза. Сильный оргазм заставил ее сжаться от судороги, свернувшей влажный живот.

– Дурочка! – расхохотался он. – Ты сегодня кончишь у меня раз десять. Я измучаю тебя ласками.

Она мотала в ответ головой и, закусив нижнюю губу, тоненько скулила. Он уходил на несколько минут и возвращался уже с арсеналом каких-то кисточек и деревянным дилдо. Она и не видела ранее у него этих вещей. Он аккуратно обсушивал полотенцем ее срамные губы и вновь принимался терзать клитор, который к этому времени распух, словно вишня. И вновь Глафира, вопреки здравому смыслу, а лишь по приказу плоти, корчилась в пароксизме страсти и кончала раз за разом еще сильнее. После пятого раза, она стала впадать в легкий полутранс. Ей казалось, что еще немного, и у нее остановиться сердце. Но Горелов все продолжал щекотать ее разными перышками и вставлять в нее толстый дилдо. Это изуверское сочетание взрывало ей мозг. Потом он насиловал ее сам, глубоко входя в обе, открытые и расслабленные дырочки. Тело изгибалось от ударов, немилосердно ныли руки и ноги.

Глаша облизывала сухие губы и смотрела на Горелова с мольбой. Он принес их кухни графин и, приподняв голову, заставил ее выпить сразу два стакана воды. Спустя время, глаза Горелова горели от похоти.

– Таз! Нужен таз… – шептал он на ухо, шумно вдыхая воздух.

Ладонью он надавил на низ живота… Пальцы, его дерзкие пальцы, ныряли в ее лоно… Пальцами он выделывал такое, что Глаша задыхалась от стыда.

– Ну вот, видишь, только я могу быть твоим хозяином, – говорил он, вытирая полотенцем мокрые руки. – Теперь ты даже мочишься по моей команде. Ты такая беспомощная, и это меня сводит с ума.

– Александр Петрович, отпустите меня, я вас умоляю.

– Отпустить тебя? Ты в своем уме? Нет, еще очень рано.

И он продолжал насиловать обездвиженную Глафиру. Потом он садился и играл Бетховена, Брамса и Шопена. Крыло закрытого рояля вибрировало под ее спиной, а по щекам Глафиры текли слезы. Но музыка тоже утомляла Горелова. Он садился у нее в изголовье и принимался нежно целовать ей щеки и мокрые глаза.

– Твои волосы давно высохли. Сейчас я принесу гребень и расчешу их.

Он аккуратно расчесал Глашины волосы. Теперь они разметались по полным Глашиным плечам и груди, струились водопадом до пола.

Глафира забылась тяжелым сном, а когда очнулась, за окном уже лежала густая тьма. Александр Петрович зажег по стенам канделябры. В комнате стояла гулкая тишина. Она скосила глаза в сторону – Горелов, запахнувшись в халат, спал на оттоманке, стоящей возле стены. Она тихонечко позвала его, но он не услышал. Она снова хотела помочиться. Но таз стоял на полу. Глаша завозилась и захныкала.

В этот момент она услышала знакомый шепот – потолок над ней давно уже был в движении – темные тени носились по нему, как облака в ветреную погоду. Из-за камина вышел недавний Глашин знакомец. Теперь он был одет в новомодный черный фрак. Глаша вздрогнула, увидев его. И если накануне, она успокоила себя тем, что рыжеволосый господин, вышедший из-за печки, мог ей просто присниться в бреду, то теперь всем своим холодным и спокойным рассудком она понимала, что господин этот настоящий и сделан, как и она, из крови и плоти. Он, посмеиваясь, подошел к ней вплотную.

– Ба, Глафира Сергеевна, какие позы!

От стыда она зажмурила глаза.

– Не смущайтесь меня, голубушка. С вашими-то формами… В мой вотчине хватает обнаженных див. Ничто в женской анатомии меня уже не может поразить, лет эдак пятьсот. А потому, расслабьтесь. Не стоит стыдиться моих взглядов.

– Развяжите меня, пожалуйста, – жалобно попросила она.

– Нет, что вы. Я не утруждаю себя подобными вещами. И потом ваш насильник вскоре проснется и сам вас развяжет. А после еще будет просить у вас прощения. Да-да!

Он обошел Беккеровский рояль.

– Какая тонкая эстетика: Бетховен, ночь, веревки и море похоти. А я недооценил нашего Алексашку. Каков шельмец! Думаю, что Махневу бы понравились его идеи. Я расскажу ему, при случае, как вас тут мужчины любят. Какими порывами одержимы при виде ваших статей. Всему виной ваш необыкновенный аромат – нежной, на все готовой самочки. Аромат возбужденной женщины – это главный афродизиак для мужчины. Ваш взгляд, полный томной неги. Уж, насколько я гурман женских прэлестей, а и то, отдаю вам должное – ну, очень уж вы аппетитны, ma chérie!

Господин во фраке подлетел к Глаше и лизнул ее сначала в живот – от лобка до начала грудей, а потом горячий, словно лава язык, обжег ее щеку. В этот миг она почувствовала такое волнение, что не сдержалась и застонала.

– Эх, кабы я мог, я тут же бы, вас похитил. И все-таки, Глафира Сергеевна, я настоятельно прошу вас, подумать о борделе. Надо закрепить эффект, – он наклонился ниже и прошептал: – Мари давно ждет вас. Ступайте к ней завтра же.

Глаша зажмурила глаза и замотала головой.

– Крикните громче, – посоветовал рыжеволосый. – Еще минута, и вы испортите великолепный инструмент. Яков Давыдович Беккер не одобрил бы ваши игрища…

Он захихикал и удалился через высокий проем темного окна.

– Алексанлр Петрович, я хочу… – крикнула она.

Сонный, чуть протрезвевший взгляд Горелова в непонимании уставился на нее. Горелов помешкал минуту и тут же, все сообразив, схватил таз.

Когда она помочилась, он аккуратно обтер ей промежность и уткнулся лицом в ее пах.

– Простите меня, Глафира Сергеевна, – шептал он и целовал ее влажный живот, – простите. Я мерзавец, но я люблю вас. Я не сделаю вам более ничего худого. Это же просто игры и моя страсть. Только не бросайте меня. Я не смогу жить без вас. Я умру.

– Я не люблю вас, сударь, – холодно отвечала Глафира. – Отвяжите меня, и мы с вами попрощаемся.

– Нет! – кричал он, и уходил из комнаты.

Глаша вновь забывалась коротким болезненным сном. Немилосердно болели затекшие руки и ноги, веревки докрасна натерли кожу. Перед рассветом он вернулся во хмелю и вновь взял ее силой.

Потом он наконец-то развязал веревки. Глаша не могла стоять. Он подхватил ее на руки и унес в спальню. Там, на кровати, он заботливо укрыл ее мягким одеялом и повалился рядом. Проснулась она уже днем, запястья и щиколотки оставались красными и припухшими. Глафира отодвинулась от Александра Петровича, брезгливо отерла руки и щеку, перепачканные его слюной. Затем она тихо оделась в сухие вещи, лежавшие в шкафу – ей пришлось надеть на себя злополучное лиловое платье, ибо ее собственное платье до сих пор мокло в мраморной остывшей ванне. Пошатываясь, она вышла из комнаты и быстрыми шагами направилась к выходу. Там она надела боты и схватила в охапку пальто и шапку. К счастью, связка ключей лежала на комоде. Пальцы лихорадочно сделали несколько оборотов, и она оказалась на свободе. Одеваясь на ходу, она бежала по стылым улицам, навстречу холодному ветру, а редкие прохожие с удивлением смотрели ей вслед – слишком непривычным был подол лилового платья на фоне серых городских стен.

Случайно она пробежала мимо поворота на Щербаков переулок, свернула чуть дальше и оказалась совсем на незнакомой улице. Глаша растерялась – она не поняла, куда попала. Все вокруг было чужим. Много раз она ходила мимо этих мест и, казалось, знала наизусть уже все дома на этой улице. Но не сейчас. Она словно бы очутилась не в милом ее сердцу Санкт-Петербурге, а в совсем незнакомом городе. Пробежав несколько пустых, грязных дворов, она уперлась в высокую стену. Оглянулась – позади тоже была высокая стена. Она оказалась зажатой глухим каменным мешком, выход из которого темнел узкой аркой. Глаша задрала голову – серое небо кружилось над ней в бешеном вихре, поднимая охапки сухих листьев, вместе с начинающимся снегом. Стая черных ворон сорвалась с ржавых крыш. Их крылья закрыли небо. Глаша пошатнулась и упала в грязь, измазав подол лилового платья. Она с трудом встала на ноги, отирая платком испачканные ладони, и бросилась в арку. Та сузилась так, что Глафира еле протиснулась через нее. Потом она снова бежала по темным дворам и видела перед собой чужие черные выходы, ржавые лестницы, кучи мусора и стоки помоев. Всюду пахло гнилой картошкой, кислой капустой и тухлой рыбой. В одном из дворов пьяная компания мужиков чуть не схватила ее за руки. Она едва вырвалась и побежала далее. На черной лестнице желтого дома, она увидела знакомую фигуру рыжего, во фраке. Он сидел на грязных ступенях, курил толстую сигару, улыбался и подмигивал ей. Она оглядывалась назад и вновь видела его лицо, только уже в окне первого этажа, за портьерами чужой квартиры. Его силуэт мелькал между домов, протискивался в щели некрашеных сараев, раскачивался на трухлявых досках забора. Глаша запыхалась от бега, холодный воздух обжигал горло. В отчаянии она преодолела еще один проулок и, к счастью, выскочила на набережную Фонтанки. Тот же господин, элегантный, в модном фраке и плаще, теперь садился в пролетку, запряженную тройкой вороных, и махал ей на прощание белой перчаткой.

Когда она бледная и запыхавшаяся прибежала домой, Татьяна набросилась на нее с бранью и упреками:

– Где тебя носило, бисово ты дитя? Будь проклят тот день, когда я связалась с тобой. Жила бы, как и ранее, у господ, и горя не знала. Всю ты мою душеньку уже вымотала! Нет никаких сил. Уеду, брошу тебя в твоем Бурге, будь он неладен вместе с тобой! Пришла домой, а ее нет. Больная и куда ты умотала? Непутевая! И дела тебе нет до моих переживаний. Сердца у тебя нет, вот, что я тебе скажу. Брошу я тебя, так и знай.

Татьяна помогла ей раздеться. От внимательных глаз рыжеволосой проныры не ускользнули красные полосы на запястьях и щиколотках Глафиры. И новое платье, измазанное в грязи.

– Кто это тебя?

– Ничего не спрашивай. Я туда более не вернусь.

– Что они сделали с тобой?

– Кто?

– Горелов… с женой.

– Это не они. Не спрашивай у меня ничего!

– А кто же? – Таня с недоумением смотрела на Глашу.

– Разбойники с улицы.

– Ох, горе-горе. Вот твоя столица! Да где ж ты шлялась-то? Хворая. Поди, изнасилили тебя?

– Нет, я сбежала, – врала Глафира, лихорадочно поблескивая глазами. – Можно, я немного посплю?

– Да спи, кто же тебе не дает? Сегодня в баню тебя отведу. Знахарку я тут нашла толковую. Мариванна зовут. Рядом с Чернышёвым переулком живет. Она обещалась полечить тебя от сглаза и порчи.

– Полечи, Танечка. Мочи нет, как тошно! – Глафира залилась горючими слезами. – Может, через лекарку отойдет от меня бесовство?

– Конечно, отойдет. Знахарка-то она знатная, хоть и не деревенская. Но народу к ней полно идет. Я заплатила ей хорошо.

Таня обижено посопела, но все же обняла Глашу и стала, словно девочку, гладить по русой голове:

– Все пройдет, дитятко. Милая моя, голуба непутевая, – жалела ее Татьяна.

В этот же вечер Татьяна незнакомыми улицами, задними дворами, повезла Глафиру на извозчике по мосту через Фонтанку, в Чернышёв переулок. Там, за двухэтажными особняками находилась небольшая улочка из одноэтажных деревянных домов. От дороги они долго плутали в поисках нужного адреса, пока не уперлись в покосившийся деревянный забор. За ним стоял дом местной знахарки Мариванны.

«Порченных и сглаженных» Мариванна лечила, как правило, не в доме, а в собственной баньке.

Впотьмах, с одной толстой церковной свечой, Глафира, как и было велено, вошла к знахарке в пахучую парную. Знахарка сидела на полатях, в окружении тазов и шаек с водой. Вокруг нее висели пучки разных трав, а в руках поблескивал большой православный крест. Это была немолодая, полная и розовощекая лопариха с внимательным взглядом чуть раскосых саамских глаз.

– Ну, проходи, девка. Покрутись вокруг себя. Я посмотрю – ка на тебя.

Глаша исполнила ее просьбу.

– О, вовремя ты ко мне явилась. Порча на тебе большая лежит, и сглазов с дюжину висит. Ох, не жилица ты на этом свете, могила сырая тебя тянет уж давно, – выпалила тетка.

Таня, стоявшая позади Глафиры, охнула.

– Что ты такое говоришь, матушка? – испуганно перекрестилась она. – Не пугай ты нас за ради бога.

– Я не пугаю, – важно ответствовала толстомордая Мариванна. – Как вижу, так и говорю.

– И что нам теперь делать? – запричитала Таня, а Глаша молчала с побелевшим от страха лицом.

– Помогу я вам, женщины. На то я и стою у бога в ногах, у бесов на рогах. На то и призвана, помоществовать при делах лихих. Ничаво, исправим мы это горе. Скинем с тебя, девка, порчу бесовску. Она грузно поднялась с полатей.

– Иди, садись, на табурет деревянный. Сейчас я воском отливать тебя стану. Я сильная знахарка. Мне и Христос и Торден помогают, и наши, саамские духи, сайво. Всех я уважаю, а они мне силы дают.

Глаша, дрожа, присела на табурет. Знахарка развела в очаге огонь и нагрела в ковше воск, читая про себя молитву. Потом поднесла к голове Глафиры широкую миску с водой и стала лить в нее горячий воск.

– Да воскре́снет Бог, и расточа́тся врази́ Его́, и да бежа́т от лица́ Его́ ненави́дящии Его́. Я́ко исчеза́ет дым, да исче́знут; я́ко та́ет воск от лица́ огня́, та́ко да поги́бнут бе́си от лица́ лю́бящих Бо́га.

Глаша слушала эту молитву, и с каждой минутой ей становилось лучше. Ей нравилось ощущать то, как над головой льется воск – казалось, что от нее отходят все грешные думы, снова захотелось спать.

Знахарка читала молитвы и время от времени сокрушалась от того, какие криволапые чудища выливались на воде. Она бросала их в ковш, который снова жгла на огне. После отливания знахарка велела Глафире раздеться донага и хорошенько пропарила ее с веником, приговаривая на воду заговор:

– Как мать рабы божьей Глафиры на свет произвела, как от невзгод и хворей защищала, как от злых взглядов уберегала, так и сейчас сила воды святой от болезни избавит, сглаз, порчу снимет. Больше нет на рабе божьей Глафире злого наговора, навета опасного. Все худое с неё, как вода стечет, здоровье вернётся. Да будет так. Аминь.

А после Мариванна схватила в руки шаманский бубен и пошла вокруг Глафиры с гортанным камланием, призывать в помощь саамских духов. Глашина голова загудела, словно медный чан.

В предбаннике ждала ее Татьяна. Спустя час, распаренная и разомлевшая Глафира присела на лавку возле своей подруги.

– Ну что? Полегчало? – с участием спросила Таня.

– Кажется, да, – ответила Глаша, прислушиваясь к самой себе. – Таня, здесь душно, у меня голова кружится.

– Пойди вон, к шайке. Там вода колодезная. Обрызгай лицо, не то все жаром обметало.

Глаша послушно встала с лавки и пошла к шайке с колодезной водой. Как только она наклонилась к воде, по ней пошла странная волна, вода будто бы вскипела и опала в стороны, а в середине, прямо на чистой поверхности, показалась счастливая физиономия рыжего. Он приподнял в почтении модную шляпу и игриво подмигнул Глафире.

После посещения Мариванны Глафира ходила тихая и подавленная. Справедливости ради, теперь она вообще мало ходила, а все больше лежала, уткнувшись носом в подушку. Татьяна, как всегда, хлопотала возле своей изнеженной барыньки. Читала над ней молитвы из Псалтыря, пела заунывные деревенские песенки, окая больше обычного, кормила шаньгами и пирожными, купленными в кондитерской.

Прошла неделя. Казалось, что Глаше становится лучше. Она все чаще стала выходить на воздух. То ли помогли знахарские манипуляции ведуньи, тол и молитвы верной Танечки, но рассудок Глафиры становился яснее, сон крепче, аппетит лучше, а господин с рыжеватой шевелюрой, пока не докучал ее своими внезапными визитами.

На Петербургские улицы пришла настоящая зима. Татьяна с Глашей ходили вместе на прогулки. В выходные они гуляли по Невскому и набережной Невы или Фонтанки. Подруги подолгу смотрели на живорыбные садки, стиснутые толстым льдом. В них серебром переливалась живая рыба, трепещущая на ветру и засыпающая от мороза. На деревянной барже из возведенной кирпичной трубы валил дым. В торговом помещении стояли чаны с живой рыбой, навалом на рогожах лежала мороженая рыба – судаки, лещи, сиги, окуни и корюшка. По бокам от входа стояли дыбом громадные замороженные белуги, в два аршина и более. В бочках тугим кольцом блестела соленая рыба, рядом в окоренках – икра всевозможных сортов. Садки стояли на Неве против Сената и на Фонтанке у Аничкова моста. Татьяна долго торговалась возле икорных прилавков. Ей быстро уступали. Фунт паюсной икры, завернутый в промасленную бумагу, и фунт белорыбицы Танюша бережно несла домой. А вечером подруги пили чай с кренделями и французскими булками и ели рыбное лакомство.

Танюша часто покупала окорок, колбасы и сыр в лавке, возле дома или в Елисеевском. Ей хотелось накормить Глашу как можно вкуснее.

А на следующий день они снова шли в центр, на площади и бульвары.

Смотрели на санные упряжки богатых господ в сопровождении кавалергардов на лошадях. Знатные дамы кутались в дорогие шубки и смотрели на гуляющую публику с легким презрительным прищуром.

– У, отожрались барыни-барские, – ворчала Татьяна и толкала Глафиру в бочок.

Глафира в ответ лишь тихонько хихикала, притопывая ногами в теплых ботах.

Зимой оживлялась ледовая переправа через Неву. Для пешеходов и переездов на лошадях у берегов строились деревянные сходни и съезды на лед, засыпаемые снегом. От набережной Зимнего дворца, прямо по льду, бедный люд возил на коньках двухместные деревянные повозки. И девушки, заплатив пятак, с радостью катались по скользкой глади Невы. Тане нравилось чувствовать себя барыней в санях, а Глаше было жалко пыхтящих и тяжело дышащих двуногих гужевых, запряженных в веревочную упряжь. Глафира спешила покинуть места катания.

Потом подруги шли на перекрестки, греться у больших костров или заходили вместе в чайную. Пару раз девушки посетили и катки. Правда, сами они не катались, но с удовольствием смотрели на розовощеких барышень в теплых пышных юбках и их кавалеров, с легкостью фланирующих по скользкому льду. Катки на Фонтанке около Аничкова моста и на Мойке сооружались на днищах барок. Чтобы вокруг катка не собирались толпы зевак, хозяева ограждали каток забором из парусины, натянутой на высоких столбах. Но Глашу с Таней не гнали, приглашая покататься. Подруги смущались и убегали со смехом.

Один раз они даже посетили Мариинский театр, купив недорогие билеты на балкон. Татьяна была в театре впервые, а потому важничала и супилась, глядя на внутреннее убранство Мариинки. А вечером этого же дня плакала от умиления, дивясь тому, «какие в свете есть распрекрасные голоса, поющие аки херувимы небесные, и какая в театре лепота».

– Прямо как в храме, – вздыхала она, утирая слезы.

Они решили, что Глафира более не пойдет на службу к Горелову. Глаша упорно молчала о причине своего отказа работать в доме у Горелова, а Татьяна старалась не докучать Глафире досужими расспросами. Рыжая умница была итак на седьмом небе от счастья, только потому, что ее ненаглядная барынька стала целыми днями просиживать дома.

– Таня, ты не думай, я на следующей неделе пойду искать себе новую службу.

– Обожди чуток. Пусть морозы сойдут. Куда спешить? Деньги у нас есть пока, отдыхай.

– Тут морозы, а потом Рождество. А дальше весна. Нет, Танюша, я не могу спать в постели мягкой, пока ты рано утром в мастерские ходишь.

– Тю-юю, не может она. Да, по мне хоть весь век нежься в постели, лишь бы со мной была, – Таня пристально смотрела Глаше в глаза и от волнения не дышала в эти минуты.

Глаша же в смущении отводила взгляд.

Но недолго продолжалось Глашино dolce far niente.

Все эти дни она почти не вспоминала Горелова, а если он и приходил ей на память, то она в легком недоумении пожимала плечами и корила саму себя за беспечность и уступчивость. Александр Петрович же думал о ней постоянно. После своей пьяной выходки и долгого издевательства над Глашей, он отлично понимал, что теперь она ни за что не согласится вернуться к нему в дом. Однажды он собрался с мыслями и написал Глафире письмо, полное отчаяния и любовных признаний. Но письмо это перехватила бдительная Татьяна. И хоть она почти не умела читать, однако, догадалась по аромату табака, от кого это письмо и решила сжечь его от греха подальше.

Горелов не находил себе места. Больше всего его бесило то, что Глафира, не смотря на высокое жалование, с легкостью покинула его. И, похоже, это было безвозвратно. Навсегда. Вот это-то «навсегда» и приводило его в такое уныние и панику, что он позволял себе снова и снова напиваться и плакать от жестокой безысходности.

К Рождеству из Италии вернулась супруга Горелова, Татьяна Тарасовна.

– Как ты, дуся, тут жил без меня? Много ли актрисок соблазнил?

Горелов лишь морщился в ответ.

– Ну, ладно-ладно. Не кисни. Что-то я смотрю, видок у тебя безрадостный. Куришь целыми днями, пьешь, вон… Весь кабинет в пустых бутылках. Что, какая-нибудь дива разбила твое сердце?

– Прекратите, это невозможно слушать.

– И, кстати, где Матрена?

– Я ее в деревню отослал.

– С чего это?

– Она стала стара, грузна, неповоротлива.

– А мне докладывали уже, что ты себе новенькую взял. Молодую. Зови, хочу лично на нее посмотреть.

– Ваши сплетники хорошо вам служат. Только что же, не донесли они, что нет ее теперь в моем доме. Ушла.

– О, какое горе! Так вот, откуда твое минорное состояние?! – женщина рассмеялась. – Ну, дуся, ты теряешь форму. Стареешь, mon cher. Когда такое было, чтобы ты убивался по очередной юбке? И по кому?! По горничной. Хотела бы я посмотреть на эту особу. Жаль, что уже сбежала.

– Замолчите! Замолчите. Я умоляю.

– Эк, тебя разобрало! Я пойду разбирать вещи. Позови мне хоть Якова. Пусть поможет с чемоданами. Завтра же начну подбирать новую прислугу.

К вечеру это же дня Татьяна Тарасовна вошла в комнату супруга с красным от гнева лицом.

– Нам надобно обратиться в полицию, – заявила она.

– Что такое?

– Из моей комнаты украдены украшения – несколько колец, брошей и два ожерелья. Все это лежало в комоде, под замком, в малахитовой шкатулке. И вот шкатулка пуста.

– Этого не может быть! В доме не было посторонних.

– Не было посторонних??? Дуся, да ты тронулся умом. У тебя несколько месяцев работала чужая девка, гризетка с улицы. А сейчас где она? Она сбежала. Срочно иди в полицейский участок. Пусть ее объявят в розыск.

– Что ты такое говоришь! Она не могла. Она девушка порядочная! – возмутился Горелов.

Сама мысль о том, что его нежную любовницу, кроткую и пылкую красавицу Глашеньку, могут обвинять в таком гнуснейшем пороке, привела его в жуткое возмущение. В эти минуты он ненавидел свою супругу. Как она смеет возводить поклеп на его ангела?

Но вдруг он понял, что это событие может послужить некоей зацепкой, шансом вернуть Глафиру назад. Он дорого бы отдал за то, чтобы Глаша вернулась в его полное распоряжение.

– Ты уверена, что не перекладывала никуда свои драгоценности? – уже спокойнее спросил он.

– Конечно! Они исчезли. И, кстати, где спала эта мерзавка?

– В розовой комнате, – ответил Александр Петрович, изрядно смутившись.

– Отлично! Ты дал прислуге одну из лучших гостевых комнат! Не слишком ли жирно?

Татьяна Тарасовна выбежала в коридор.

– Яков! Яков! Берите свечу. Пойдемте смотреть розовую комнату. Нам надо найти следы кражи, хотя это и смешно – наверное, негодяйка давно все перенесла домой.

В бывшей комнате Глафиры Татьяна Тарасовна вывернула наружу ящички у комода, залезла в платяной шкаф, обошла уборную и хотела было уже уходить прочь, как слуга Яков подошел к кровати, на которой так недолго спала Глафира Сергеевна, и одним махом перевернул матрас. Под ним лежала маленькая золотая шпилька с жемчужной головкой на конце. Это была шпилька из шкатулки с украшениями!

– Ну вот! Что я говорила! – Татьяна Тарасовна вбежала в комнату к супругу, потрясая перед его носом злополучной шпилькой.

Пришло время удивляться Александру Петровичу.

«Неужели Глафира действительно обокрала мой дом? – с напряжением думал он. – Я ведь не жалел для нее ничего. Она ни разу не входила в комнату жены и даже не интересовалась ею. Нарочно? А может, она лицемерила? Мне все равно. Пусть она даже воровка. Лишь бы снова обнять ее».

Сразу после Рождественского Сочельника Глашу и Таню рано утром разбудил стук. Таня с ворчанием распахнула дверь. На пороге стояла обескураженная домовладелица в халате и чепце, а рядом с ней грузного вида околоточный надзиратель и еще два офицера.

– Рылова Глафира Сергеевна тут проживает?

– Да… – почти хором отвечали перепуганные насмерть подруги.

– Собирайтесь в участок. Вы арестованы.

– За что?! Что же это делается? – запричитала Татьяна.

– Собирайтесь девушка, не вынуждайте нас применять силу. Вас обвиняют в краже.

Лишь только в полицейском участке Глафире сообщили о том, что чиновник по особым поручениям при губернском архиве Горелов Александр Петрович и его супруга графиня Горелова Татьяна Тарасовна обвиняют Рылову Глафиру Сергеевну в краже фамильных драгоценностей на N-ю сумму прописью, в скобках – тысяч рублей.

Когда Глаша услышала сумму кражи, то чуть не свалилась в глубокий обморок.

– Чем быстрее вы вернете все назад, тем быстрее вас отправят в суд, Глафира Сергеевна, – втолковывал судебный следователь, убитой горем Глафире.

– Но я ничего не крала! – горячо возражала Глаша, глядя на следователя глазами, полными слез.

– Голубушка, я бы вам охотно поверил, но все улики, как раз, говорят об обратном. У вас в комнате, под матрасом, найдена шпилька из шкатулки.

– Но я не крала, честное слово, – не унималась Глаша. – Я совершенно не понимаю, как эта шпилька могла попасть в ту комнату, где я жила. Очевидно, мне ее подбросили. Я ведь там отсутствовала уже больше месяца.

– И все равно, я настоятельно прошу вас, Глафира Сергеевна, быть благоразумнее и во всем признаться.

– Да, как же мне признаваться в том, чего я не делала?

Глафиру взяли под стражу и отправили в тюремную камеру. Как только с отвратительным лязганьем за ней закрылась железная дверь большого полуподвального помещения, Глаша почувствовала невыносимую вонь и духоту. Едва глаза освоились в полумраке, Глаша увидела, что ее поместили в камеру, в которой находилось около пятнадцати женщин разных возрастов. Где-то в углу хныкал грудной ребенок, несколько женщин, закутавшись в грязные лохмотья, спали на жестких, плохо обструганных кроватях, напоминающих деревенские полати. Двое из них резались, словно мужики в карты, одна молодая женщина, на вид крестьянка, стирала в корыте белье. Всюду пахло сажей, папиросным дымом, грязными телами, мочой и протухшей едой. Глашу замутило.

– Ну, что встала, как истукан? Проходи в хату.

– Здравствуйте, – тихо ответила Глафира.

– И тебе не хворать, – отвечала ей невидимая собеседница, лежащая за холстинковой тряпицей в углу.

Глаша мялась на пороге.

– Ха, бабоньки, смотрите какую к нам кралю в камеру кинули! Иди сюда, лапуля.

Говорившая вышла из-за шторки. Это была высокая и полная женщина, лет сорока, одетая как мужчина – в штаны, сапоги и рубаху навыпуск.

– И за что ты сюда угодила?

– Ни за что, – со слезами в голосе ответила Глафира. – Оговорили меня.

– Ох, не мельтеши. Я вранье-то за версту чую. Здесь все такие невинные сидят. Чисто мадонны. А, Милка? – баба развязано засмеялась и толкнула локтем свою товарку, худую, бледнолицую женщину с огромными синяками под каждым глазом. – Милка, вон, тоже не виноватая. Ейный мужик сам себе топором башку-то оттяпал, – грузная мужичка, тряся сальными патлами, смачно затянулась папиросой. – Так что, ты тут, голуба, как на исповеди у попов, говори как на духу: мол, черт попутал, своровала я, тетя Маня.

Глафира поняла, что разбитную бабу, одетую по-мужицки, звали Маней.

– Нет, я не воровала.

– Упорствуешь, значит? Ну-ну. Твое дело. Я тебе не следователь. Только, если следствие докажет, что ты виновата, тетя Маня с тебя за враньё три шкуры сдерет и кунку наизнанку вывернет. Я хоть и не поп, а справедливость во всем люблю. За враньё я тебя хуже тюремщиков накажу, – она снова пыхнула папиросой, мутный взгляд желтоватых глаз скользнул по Глафириному лицу. – И кто ж на тебя донес?

– Не знаю, кто донес. Но обвиняет меня мой бывший хозяин. Я у него горничной служила. Месяц как ушла, а они говорят, что я у его жены драгоценности украла.

– Сожительствовала с ним? Правду говори!

– Да, – тихо отвечала Глаша.

– Громче.

– Да!

– О, вот, вижу, не врешь теперь. А говоришь, шо безгрешная. Блядствовала, значит? Так?

В камере повисла тишина.

– Ты ведь хорошенькая, любишь, верно, красиво одеться, вкусно поесть. Так? И подумала, дай украду. Вдруг, никто не хватится? Так?

– Нет, не так! Я никогда чужого не брала.

– Ну, ладно. Поживем-увидим. Сидеть тебе, дева, долго. Виновата ты, или нет – все одно на каторгу осудят. Видно, вместе по этапу пойдем. А мне жена хорошая нужна. Ты как раз сгодишься.

– Как так, жена? Вы же женщина.

– Ох, насмешила, дура. Мне на каторге десять лет срок мотать, так что же, я без ласки должна быть? Ты – бабенка чистенькая, ладная. Тихая. Я таких люблю. Видно, что и воспитана хорошо. А я и на воле только с бабами сожительствую. Разве не слыхала ты про таких? А?

– Слышала, – Глаша покраснела.

– С хозяином-то хорошо спать было? Хрен здоровый был? – Маня рассмеялась.

А вместе с ней засмеялись, заблажили все женщины в камере. Громче всех, со скулящим высоким дискантом, хихикала тощая старуха, которая вылезла из-под ветхого одеяла, чтобы поглазеть на новенькую. Хохотала и Милка с фингалом, и маленькая лопариха с плоским желтым лицом, обутая в оленьи чуни. И все другие женщины, чьи лица слились перед Глашей в одно, хохочущее нечистыми зубами, мерзкое и жалкое существо.

«Господи, за что мне все это? – с ужасом подумала Глафира. – Я лучше руки на себя наложу, чем стану ласкаться с этой сальной жабой».

Меж тем, «сальная жаба», по имени Маня, наклонилась над Глашей, колыхнув пудовой грудью сквозь ворот рубахи, и дыхнула на нее дымом и перегаром:

– Скажи, мужицкие уды в рот брала?

Глафира решительно мотнула головой.

– А что так? Не давали? – Маня снова принялась хохотать. – И снова ты мне врешь, – крепкая потная ладонь Мани схватила Глафиру за подбородок. – Смотри мне в глаза! Как пить дать, сосала. А теперь у меня будешь сосать. У меня секель большой, как у мужика хрен. Тебе понравится. А уж я-то тебя во все дыры вы*бу. Дрочить буду тебя по три раза на дню. Ты не работать будешь, а только в постели орать. Я баба горячая. Так то! Так что, тебе, красотуля, не каторга, а малина будет. Но! Только если покорная будешь и смышленая. Поняла? Я не слышу?!

Глаша зажмурила глаза и не отвечала. Широким горячим языком Маня облизала Глашино лицо.

– Ух, сладкая какая. Звать я тебя буду Леночкой.

– Меня Глафирой зовут.

– А мне это без разницы. Всех своих ковырялок я всегда Ленками кличу. Через два дня мы здесь свадебку сыграем. Все, как положено, со сватовством и венчанием. А на третий день ты ко мне в дом войдешь на правах жены.

– Вот потеха-то будет! – заблажила тощая старуха, раззявив беззубый рот и показывая грязным пальцем на Глашу.

– Цыть, Капитоновна! – одернула ее Маня. – Не посмотрю, что ты старая – на метлу посажу.

Бабка надсадно закашлялась, но ржать перестала.

– Манечка, я же шуткую. Чаю хочешь? Я мигом сварю.

– И все остальные, слухайте сюда. Готовтесь к свадьбе. Мотька, ты чтоб закуски и полугара достала у охраны. Денег я дам. А ты, Груня, простыни стирай. Да, шибче. Мы на белых простынях с женой миловаться хотим. Понятно?

Как только Маня отошла в сторону, Глаша украдкой отерла рукавом лицо – запахло кислой слюной и псиной.

«Видно, мое помешательство продолжается и дальше. Господи, сделай так, чтобы я немедленно умерла!» – обреченно думала Глафира.

Сокамерницы отделили Глафире отдельную кровать. Тонкий матрас был сплошь забит клопами. Серая парусина вонючего наматрасника была щедро испещрена бурыми пятнами застарелой крови и раздавленными насекомыми. В углах, где хранились припасы и тряпье, шуршали тараканы. Тут же бегали жирные и наглые крысы, в которых Маня швыряла сапог.

Вечером, от избытка любовных чувств, Маня напоила Глафиру травяным чаем с кусками колотого сахара и поделилась с ней щедрой краюхой хлеба, копченой олениной и вяленой корюшкой. Маня ухаживала за Глашей, как ухаживает жених за своей будущей женой. Ходить «незамужней» в камере воровок и убийц Глаше оставалось лишь три дня.

Судебный следователь Иван Иванович Студнев, будучи нечистым на руку любителем взяток, слыл, однако, далеко неглупым чиновником. Он сразу понял, что в деле о краже драгоценностей не все чисто. Мотив супруги Горелова, упечь хорошенькую горничную на каторгу, был ему очень понятен. А вот каким был мотив самого Александра Петровича? Избавиться от любовницы? Но, для чего? Может, она в положении или просто надоела ему? Но обойтись со своей, хоть и бывшей любовницей, подобным, подлым образом – было бы очень уж… Хотя, за свою двадцатилетнюю практику Иван Иванович встречал и не такие случаи.

Он догадывался, что в этой краже замешан кто-то иной, и думал о том, что надо бы опросить всех остальных работников, служащих у господина Горелова. И даже намеревался ехать к Гореловым с визитом, если бы его секретарь не доложил о том, что сам господин Горелов прибыл к нему с разговором.

– А, проси, проси.

– Здравствуйте, Александр Петрович! Рад видеть вас. Как поживайте дражайшая графиня?

– Спасибо, вашими молитвами, – ответил Горелов, не скрывая озабоченного выражения лица.

За эти дни он заметно изменился – некогда холеное лицо его осунулось, под глазами нависли мешки, он давно не был у цирюльника, и от него пахло коньячным перегаром.

– Иван Иванович, я могу надеяться на то, что наш разговор останется конфиденциальным?

– Да, разумеется.

Горелов нервно кивнул и в напряжении присел на предложенный стул. Сначала он с минуту молчал, поигрывая желваками на скулах, потом откашлялся и начал:

– По-правде говоря, я совсем не знаю, кто украл у моей супруги драгоценности. Я буду с вами откровенен, Иван Иванович. Я уверен наверняка, что Глафира Сергеевна сию кражу не совершала. Я готов за нее поручиться. Более того, я готов вам, Иван Иванович, заплатить ту сумму, которую вы назовете, дабы вы передали мне эту женщину на поруки.

– Простите, Александр Петрович, но, похоже, вы совсем не представляете всю процедуру следственных действий и уголовного расследования. Есть заявление от вас и супруги, и я не имею права, не отреагировать на него.

– А если я откажусь от своих притязаний, напишу отказ?

– Хорошо, вы напишете, а Татьяна Тарасовна как?

– Вот же. С ней не все так просто. Но я как-нибудь улажу и этот вопрос. Мне главное увезти Глафиру в деревню и спрятать ее там. Вы должны мне помочь. Я дам вам приличные деньги.

– Во-первых, Александр Петрович, при всем уважении к вам, вы нарушаете закон, предлагая мне, государственному лицу, взятку.

Горелов покраснел:

– Простите, я же сразу сказал, что этот разговор останется между нами. Дело чести. Я откровенен с вами, и вы, как человек благородный, мужчина, должны меня понимать: я безумно люблю эту женщину, но между нами стоит моя супруга.

– Заметьте, законная супруга! – Студнев отодвинул стул, встал из-за стола и нервно заходил по кабинету. – И потом вы забываете о том, что факт кражи остается без изменений. Ну, хорошо, я договорюсь с вами, а разве вы можете дать мне гарантии, что ваша супруга не уличит меня позднее в должностном преступлении? Насколько я знаю, у нее полно связей в высшем свете. Вы даете отчет в том, насколько это будет для меня большим риском? Я рискую карьерой и своим честным именем.

– Назовите, пожалуйста, сумму, ради которой вы готовы были бы рискнуть, – настаивал обескураженный Александр Петрович. – Может, вы поспособствуете ее тайному побегу? И тогда Татьяна Тарасовна ничего не узнает. У нее не будет оснований, обвинять хоть в чем-то вас.

– Хорошо, сударь. Я подумаю до завтрашнего вечера и дам вам знать. В противном случае, я все-таки готов провести в вашем доме дознание и опросить всех свидетелей. Может, вы сами кого-то подозреваете?

– Я грешен, Иван Иванович. Но более всего мне бы хотелось, чтобы в этой краже была повинна сама Татьяна Тарасовна.

– Ах, шельмец! – следователь рассмеялся. – Ну, хорошо. Я обещаю, подумать. До свидания, Александр Петрович.

До «свадьбы» Глафиры с коблой Манькой оставалось два дня. Манька охаживала свою невесту, неуклюже ласкалась и одаривала ее местными дешевыми побрякушками – чьим-то снятым или краденым перстнем из серебра, на внутренней стороне которого шла сакраментальная надпись: «люби меня, как я тебя», янтарными бусами и атласными ленточками. Она даже угощала ее, переданными с неволи конфетками, леденцами Ландрин.

Глаша смотрела на сальные пряди волос, обрамляющие вечно лоснящееся от жира и пота лицо будущего «мужа», и раздумывала о том, как ловчее, расстаться с жизнью. Чтобы зарезаться, нужен был нож. Но единственный в камере нож, а вернее самодельная заточка, хранилась у Маньки под подушкой.

«Может, разбежаться и удариться головой об стену? – думала Глаша. – А если я не смогу убиться насмерть? Может, повеситься?»

Соседка по кровати, худосочная Милка, зарубившая своего мужа, бывшего при жизни горьким пьяницей и драчуном, будто угадав ее мысли, прошептала:

– Ты девка, лучше смирись. Тех, кто Маньке перечил, давно в мертвецкую унесли. Только она перед этим их изнасилилила дюже страшно, – Милка перешла на шепот: – На кол сажала.

– Какой кол? – в страхе отшатнулась Глафира.

– Есть у нее метла с острым концом. Она сама ее обстругала, – Милка перекрестилась. – Троих уже так порешила. А охране хоть бы что. Они даже дознаваться не стали, отчего те бабоньки померли. Из камеры ни звука. А Манька им в рот тряпья натолкает и того… на кол… Страсти такие! Она же всю жизнь по каторгам и острогам пробавляется. Человек тридцать загубила. Так что, лучше смирись. Глядишь, живой выйдешь. Авось, когда-нибудь.

Глаше казалось, что она поседеет за эти несколько дней.

Поздним вечером того же дня, возле здания полицейской управы, когда Иван Иванович Студнев возвращался пешком домой, закрываясь воротником от метели, его путь преградила высокая женщина, одетая опрятно, но без особого лоска. Так ходили горожанки мещанского сословия. Женщина буквально бросилась под ноги Ивану Ивановичу, умоляя выслушать ее.

– Встаньте, сударыня! Зачем на колени? Что вы себе позволяете?

– Я умоляю вас, выслушайте меня, пожалуйста, – сбивчиво просила незнакомка. – Это дело о жизни и смерти. И только вы, Иван Иванович, сможете мне помочь. Поверьте, я щедро вас отблагодарю. У меня есть деньги, – и в доказательство женщина достала из-за пазухи перевязанную лентами, внушительную пачку кредитных билетов. – Здесь две тысячи, – скороговоркой проговорила она.

– И что вам угодно? – уже мягче произнес Студнев.

– Пойдемте в чайную, здесь недалеко. Я хочу с вами поговорить. Мне очень нужно.

– Ну, хорошо-с. Пойдемте.

Они свернули за угол и оказались у входа в подвальное помещение, которое держал купец Ибрагимов. Чайная была обустроена на восточный манер. Здесь подавали несколько сортов чая и татарские сладости. Незнакомка выбрала столик в углу, Иван Иванович сел подле нее. К ним подбежал лысый приказчик:

– Что угодно господам?

– Принеси-ка нам, голубчик, для начала чайку. И баранок маковых.

– Есть пахлава, курабье, халва пяти сортов, – затараторил приказчик с татарским говором.

– Нет, просто баранок.

Худощавая женщина сняла с головы козью шаль. Иван Иванович узнал ее. Это женщина проживала в одной комнате вместе с арестованной Рыловой.

– Я вас узнал. Ваша фамилия, кажется, Плотникова?

– Да, меня зовут Татьяна Плотникова, – женщина опустила рыжеволосую голову и шмыгнула носом. – Я ближайшая подруга Глафиры Сергеевны Рыловой. Да, что там, я ей почти родственница.

– Ну, да. И что с того? Слушаю вас внимательно.

– Иван Иванович, я караулю вас уже два дня. Мне говорили о вас, что вы очень хороший следователь и человек вы хороший, – Татьяна заискивающе смотрела на Студнева.

– Ну, положим, что так-с. А в чем, собственно, дело?

– Дело в том, что Глаша, – Татьяна запнулась. – Глафира Сергеевна Рылова не воровала. Она даже с мостовой алтына не поднимет. Она вообще не способна украсть.

– Охотно верю, что всю свою жизнь Глафира Сергеевна не посягала на чужое. Но, времена-то меняются. Захотелось купить что-то красивое. Она дама видная – к нарядам вкусы имеющая. Дай, думает, возьму. У хозяев-то добра много. Авось не заметят. А? – въедливо спросил Иван Иванович.

– Да, нет же! Я вам говорю, что она не способна на такой грех. Вы вообще понимаете, она – ангел небесный.

– Ну-ну! Мне этих ваших высокопарностей не надо. Я такого не люблю. Даже стихов по этой причине не читаю. Ангелы, херувимы… А меж тем, все улики и свидетельские показания – против вашей подруги. Под ее матрасом нашли булавку с жемчужиной – из той шкатулки. И потом она съехала тут же. Слишком быстро. А? Ведь явно краденое хотела сбыть? Может, вы вместе с ней и сбывали? – Иван Иванович ухватил Татьяну за тонкое запястье. Та со злостью вырвала руку.

– Да, вон, как нажились-то мы с кражи. В хоромах барских живем, да рябчиков жуем. Что хотите думайте, а я побожусь перед вами, что не крала она тех драгоценностей!

– Мало, что ли я божбы видел? Иной раз так божатся и слезы льют, что любой театр позавидует. Посмотришь, сам прослезишься. Возьмешь, да и поверишь. А спустя время понимаешь, враки все были бесчестные.

– Да, поймите вы, осудив Глашу на каторгу, вы душу невинную загубите. Она ведь не выдержит каторги – изнежена сильно. Умрет тут же.

– Я не понимаю, что вы от меня-то хотите? Закон суров. Aequĭtas sequĭtur legem.[14]

– Я девушка простая, из крестьянок. И ваших французских не изучала.

– Темнота, это латынь. А, впрочем, с кем я разговариваю… – Студнев махнул рукой и приподнялся со стула. – Все, барышня, разговор окончен. Будет еще следствие, и если ваша подруга виновна, в чем я, собственно, почти не сомневаюсь, то пойдет она на каторгу, как и прочие воровки.

– Не уходите. Я дам вам много денег. Много. Я все сбережения наши отдам, а после стану молиться о вашей душе по гроб жизни. Что вам с того, что Глафиру безвинно осудят? Какая выгода? А тут деньги. Я прямо сейчас вам отдам – две тысячи, – Татьяна снова достала пачку, перевязанную ленточкой.

– Уберите с глаз долой. Не то вас ограбят. Вон, татарчонок увидал…

– Я уберу ее только в ваш карман. Умоляю, помогите!

В душе Ивана Ивановича шла упорная борьба. Он давно решил организовать этой девице побег, во время этапирования ее из одного участка в другой. Он давно понял, что на этой красавице, случайно попавшей в жернова судейской машины, можно неплохо заработать. Днем ему предлагал за нее взятку сам Горелов. И все бы ничего, если бы не наличие у Горелова скандальной супруги. Студнев сильно рисковал. А тут немалую сумму предлагала рыжая худая бабенка, которая не может быть ему ничем опасна. Ее и слушать-то никто не будет, и донести она на него не вряд ли сможет. Мозгов не хватит. И вот они деньги-то. Только руку протяни. А уж побег-то этой дурехе он организует без каких либо последствий. В его охране работали давно прикормленные люди, которые делали для него куда более сложные вещи.

– А чем ты докажешь, что эти деньги не краденые?

– Да, хоть чем докажу, батюшка. Мы с Глашей полгода тут работали.

– И где это так у нас платят?

– Так тут не только заработанные деньги, а еще наследство Глашино. Ейный кузен, Махнев Владимир Иванович, с собой в дорогу дал.

– И где ж этот ваш кузен? Пришел бы, да поручился за свою сродственницу.

– Где же ему прийти, ежели он в Нижегородской губернии проживает?

– Ага, ага. Значит, здесь у вас нет более никого?

– Нет, батюшка, одни мы, сироты.

– Ну, хорошо. Уговорила, – Студнев воровато оглянулся по сторонам, дождался, когда в чайной не стало ничего подозрительного. – Давай сюда. Только тихонечко, под столом. Пересчитаю дома. И коли там меньше, так не стану ничего делать. Поняла?

– Поняла, батюшка. Не сумневайся. Там ровно две тыщы.

– А теперь слушай сюда. Завтра я буду заседать в городском полицейском управлении и прикажу твою Глафиру везти из тюрьмы ко мне на допрос. Ровно в полдень. По дороге казенная карета свернет в Банный переулок и встанет. Твоя задача ждать ее там. Охранники сделают все так, будто на них напали неизвестные, а арестантку Рылову похитили. Только уговор – еще до этого ты должна съехать с вашей квартиры, с небольшим скарбом. Это, чтобы внимания не привлекать. Возьмите только теплые вещи и съестного чуток. Сразу же после побега Рылову объявят в розыск. Я потяну лишь до вечера. За город соваться не советую. Все заставы будут оповещены, и даны приметы сбежавшей. А потому, схоронитесь в городе. Где – не моя забота. Думай, ты баба смышленая. В мастерской какой, может, спрячетесь. Лучше езжайте на Лиговскую набережную[15]. Там много таких, беглых, по притонам прячется. Но за Обводной не ходите. Там каторжников и гайменников полно. Пропадете ни е за понюшку табаку.

И на Горячее поле[16] не суйтесь. Там воры и босяки. Схоронитесь подальше от центра. Целый год и носа не высовывайте, а лучше – все два. Через год – обещаю, что потихонечку уберу твою Глафиру из документов по розыску. В билетные или бланковые проститутки вам нельзя, там документы потребуют. Короче, выкручивайтесь, как бог даст. Все поняла?

– Все, – зеленые глазищи Татьяны сияли от счастья. – Спасибо тебе, батюшка. Век буду за тебя молиться.

– А, это пустяшное. Будьте в следующий раз осторожны. Это вам, дурам, столица. Здесь ухо востро надо держать. Не то, пропадете не за понюшку табаку. Тут ворья, да башибузуков[17] больше чем в других городах во сто крат.

На этом они расстались.

На следующий день, в половине двенадцатого, дверь в женской камере со скрипом отворилась.

– Рылова Глафира, с вещами на выход, – зычным голосом произнес надзиратель.

– С чего это? – встревоженная физиономия Мани появилась на пороге.

– На допрос! – крикнул надзиратель. – Посторонись.

– Ты это смотри, Ленок, к вечеру не опаздывай. Помнишь, свадебка у нас. Я тебя шибко ждать буду, – с толстой физиономии Мани не сходило озабоченного выражения.

Глашу вывели на тюремный двор и посадили в черную казенную карету.

Иван Иванович не обманул Татьяниных ожиданий. Свою насмерть испуганную, готовую на все худое Глашу, Таня встретила в Банном переулке и заключила ее в крепкие объятия. До самой ночи подруги хоронились и мерзли по чужим дворам и сараям. Когда на улице совсем не стало прохожих, голодные и измученные, они взяли-таки ямщика и велели ему ехать на набережную Лиговского канала, ближе к Обводному. Подальше от центра и полицейских.

Мороз крепчал, у обеих девушек стучали зубы. Уставшие и измученные они не вынесли ледяного ветра и холода, и зашли в одну из малоприметных чайных. Там подруги попили горячего чая и съели по черствому пирожку с творогом. А после Татьяна расплатилась за все с хозяином и, растопырив ладони, кинула перед Глашей на стол несколько монет.

– Это все, что у нас осталось, – с горечью призналась она.

– Как так? А наши сбережения?

– Все деньги я отдала следователю, чтобы он устроил тебе побег. Торговаться было бессмысленно. Или ты хотела сгинуть на каторге?

– Спасибо тебе, Танечка, – повторяла Глафира и плакала горькими слезами. – Я сама во всем виновата.

– Знаешь Глашенька, когда я узнала, что тебя могут сослать на каторгу, то села вдруг и начала сама с собой разговаривать: «Что она тебе? Пусть пропадает. А ты бери все деньги и тикай. Купишь двор постоялый – заживешь, как вольница. Сама себе хозяйка. Она-то ведь тебя много раз предавала. Вот и в этот раз…»

– Таня… – Глафира плакала, уронив голову на руки.

– А что, Таня? Таня! Ты думаешь, что я не знала, что ты с Гореловым этим спишь? Не знала, что один он живет? Да знала, с самого первого дня, как ты солгала мне, что ночевать тебя господа оставляют. Дескать, гости должны приехать. И жена, мол, просит. Так вот, в тот же вечер я ходила к парадному Гореловской квартиры и видала, что светло было лишь в одном окне. А в зале темень. Да и экипажи в тот вечер не подъезжали. Как и в другие тоже. А еще я разузнала у дворника, кто проживает в этой огромной квартире. И выведала, что один барин живет, а супруга еще за границей. Порознь живут супруги Гореловы. Во как! И видела я ни раз, как провожал он тебя самолично и целовал на прощание. А я бежала дворами, чтобы раньше тебя домой прийти и сделать вид, что не знаю ничегошеньки. Как ты думаешь, легко ли мне было?»

– Прости меня, Таня.

– Это ты меня прости, – иступлено отмахнулась Татьяна. – Я все тебя с дороги сбиваю, путаю греховной любовью своею, которая богопротивна, по сути. А ты что? Ты – правильная женщина, и тебя к мужику здоровому тянет. Я холопка твоя, холопка, отбившаяся от рук. Меня бы высечь и саму в острог. А я все природу твою, под свою пытаюсь кроить. И вот тогда-то, поняла я, что хоть и обида мне все сердце выжгла, однако, не смогу бросить тебя в тюрьме. Жить дальше не смогу, зная, что госпожа моя, лебедушка белая, пропадать на каторге осталась.

– Та-аа-ня…

– Что Таня? Слухай, пока говорю. Помнишь, я как-то, еще в Махневе, сказала тебе, что ежели на твоем пути приличный мужчина повстречается, так я сразу в сторону уйду, навсегда сгину. Хоть в монастырь, а хоть и в реку головой.

– Та-аа-ня… Прости меня, непутевую. Из-за меня теперь по миру пойдем. Как жить-то станем?

– Не знаю пока. На все воля божья.

Они еще долго сидели в теплой чайной. Глафира, измученная слезами, холодом и тюрьмой, уронив голову на стол, внезапно задремала. И тут же ей приснилась мужичка Маня в стоптанных сапогах. В ее руках развевалась серая простынь. Она ловко стелила ее на тюремную постель, призывно подмигивая заплывшим глазом. Глафира вздрогнула и проснулась.

Ночью они вышли на перекресток дороги, недалеко от Обводного канала. Там горел высокий костер, вокруг которого грелись нищие и бездомные. Глаша смотрела на белый настил льда на канале и черную полынью возле берега. От полыньи шел туман, просачиваясь сквозь чугун и гранит ограды. Этот туман всегда наводил тоску на жителей близлежащих улиц. Ветер забирался под подол некогда теплого пальто, ноги стыли в новеньких ботах. В полынье мелькнуло что-то светлое. Она присмотрелась и увидела плывущую по воде мертвую женщину. И женщина эта показалась Глаше такой знакомой. О боже, это была она сама.

Татьяна не заметила, как Глаша тихонечко отошла от костра и двинулась в сторону канала. Минута, и густой туман поглотил ее зыбкий силуэт. Глухонемой нищий, стоящий напротив Татьяны, вдруг вскинул руку и замычал, показывая вперед, перед собой. Татьяна оглянулась – Глаши рядом не оказалось. Она кинулась к реке. Поймала она Глафиру за шиворот, почти у самой воды. А после были упреки и слезы. Глаша божилась, что не помнит, как оказалась возле канала. Она повторяла одну и ту же фразу:

– Она звала меня.

– Кто!?

– Я сама. Там в воде…

Когда они вернулись к перекрестку, то не обнаружили уже возле костра своих чемоданов с вещами. Пропал и немой нищий с товарищем. Возле кострища оставалась одна лишь толстая баба с мальчиком, лет семи, и старый моряк. Бежать в поисках пропажи не было никакого смысла.

Таня растирала Глафире снегом побелевшие щеки. Глафира хотела спать, говорить не было сил.

– Ну, потерпи чуток. Завтра сыщем место для ночлега, – обещала ей Татьяна.

В Глашином сердце поселилась доселе неведомое состояние, имя которому апатия. Она стояла, словно деревянная, и ей все время казалось, что все это происходит вовсе не с ней.

А что же господин Горелов? Забегая вперед, дорогие наши читатели, мы готовы поведать вам в нескольких словах, что сталось с этим персонажем нашей истории.

На следующий день он стоял перед следователем Студневым, а в глубоком кармане плаща лежал конверт плотной бумаги, пухлый от банковских билетов. Горелов слушал следователя и не верил своим ушам.

– То есть, как так, сбежала? Куда?

– Помилуйте, Александр Петрович, да кабы я сам знал. Лошадей остановили трое разбойников, в собачьих шапках и военных мундирах без знаков отличия, прямо на улице, днем. Все они были с оружием. Одному из наших охранников досталось крепко. Ему прикладом разбили все лицо. Поверьте, он защищал арестантку, как мог. Но разбойники отбили ее, посадили в свои сани, в кибитку, и были таковы.

– Но кто?! Кто посмел?!

– А вот это мы выясняем. Рылова Глафира повторно объявлена в розыск. И как только мне станет что-то известно, я сразу же вам доложу. А пока, не смею задерживать, – Иван Иванович сухо кивнул.

Александр Петрович вышел из полицейского участка и долго шел куда-то без цели. Он даже не заметил, что забыл надеть на голову шляпу. Черные волосы покрылись снегом. Он вышел к набережной Фонтанки и стоял возле чугунной вязи перил, смотрел на белую мертвую реку. Так же, как и на Глафиру, на его душу спустилась полная тоска. Он понял, что потерял свое сокровище навсегда.

Ему показалось, что на противоположной стороне улицы, ближе к разноцветному, плотному ряду доходных домов, мелькнул знакомый образ того господина, который тогда, летом, был у него в гостях, и который так счастливо свел его когда-то с Глафирой. Неужели это был он? Он силился, но не мог припомнить его имени. Горелов даже сделал шаг по направлению к этому человеку, одетому в темный плащ на меху и черную шляпу. Но незнакомец сделал сочувствующее выражение лица и развел руками.

– Подождите, господин… я запамятовал, как ваше имя, – крикнул Горелов.

Бывший знакомец приподнял в приветствии шляпу, отвернулся и быстрым шагом пошел прочь.

Весной этого же года, в одной из ювелирных мастерских, занимающихся скупкой, был задержан некий Яков Лудилов при попытке продажи кольца из коллекции украшений, украденных в доме чиновника по особым поручениям при губернском архиве, Горелова Александра Петровича.

Графиню Горелову Татьяну Тарасовну пригласили на опознание кольца и человека, задержанного при попытке продажи оного. В нем Татьяна Тарасовна узнала своего бывшего дворецкого, который не так давно уволился со службы, сославшись на роды собственной жены, проживающей в деревне. При обыске у него была изъяты почти все украденные драгоценности.

Перед уходом Татьяны Тарасовны судебный следователь по уголовным делам Иван Иванович Студнев поинтересовался здоровьем ее супруга.

– Плох Александр Петрович, совсем плох. Зимой подхватил инфлюэнцею. Долго болел. Доктор сказал чахотка, – Татьяна Тарасовна делано всхлипнула и поднесла платок к сухим глазам. – Вот собираюсь забрать его в Италию. Не знаю, довезу ли? Он почти уже не ходит.

Да, сырая петербургская весна, пришедшая за морозной зимою, увы, стала для Александра Горелова безрадостной.

А что же наши героини?

Мы оставили их рядом с Обводным каналом. Рано утром подруги отправились по набережной Лиговского канала, в поисках работы и жилья. Они обошли уже с десяток домовладений, мастерских и доходных домов, но всюду перед ними захлопывали двери. Татьяна протиснулась через чугунный забор одной из арок и протащила за собой Глафиру.

– Чего нам стучаться с парадных? Тут либо швейцары, либо ливрейные, а то и просто слуги сонные. Они разговаривать не станут. Пошли лучше со дворов.

На черную лестницу одного из доходных домов вышла худая пожилая женщина в засаленном длинном халате и смятых чунях. Вся голова ее была утыкана папильотками, скрученными из газеты, в правой руке она держала токую пахитоску. Пыхнув дважды на морозном воздухе табачным дымом, женщина плюнула через перила и закричала прокуренным голосом:

– Работы нет, милостыню не подаем. Ступайте к Крестовоздвиженскому. Там и побирайтесь.

– Тьфу, дура, – зло погрозила ей Татьяна. – Сама иди, побирайся.

В другом доме им открыл усатый толстяк в темном мундире, накинутом прямо на несвежую рубашку. Он внимательно оглядел девушек масляным взглядом и утробно изрек:

– Тебя, смазливенькая, могу на часок приютить, – жирный палец ткнул в сторону Глафиры. – Два рубля заплачу, а худая пущай погуляет? Идет?

– Пошел ты, дядя! – крикнула на него Таня.

– А вот я сейчас околоточного позову. А?

Таня, не выдержав, послала толстяка по матушке. Девушки бросились бегом, подальше от этого дома.

Они снова вышли к закрытым и безлюдным парадным. Мороз крепчал. Они стояли, устало прислонившись к каменной стене одного из домов. Вдалеке послышался топот копыт. К девушкам приближалась санная повозка, запряженная двумя серыми кобылами. Повозка выглядела весьма богато и импозантно. Девушки нечасто встречали на улицах подобные экипажи. В стеклянном окошке отодвинулась шелковая занавеска – мелькнуло женское лицо в аккуратной шапочке. Лошади промчались мимо наших героинь, увозя за собой счастливую пассажирку, но вдруг возница придержал лошадей и спешился.

– Тпру, залетные! – крикнул усатый кучер.

Карета распахнулась, выпустив наружу клубы теплого пара и миловидную даму в собольей шубке. Глаша и Татьяна сразу поняли, что дама эта очень состоятельна. Она изящно тряхнула головой и распрямила плечи.

– Ох, ну и морозец сегодня, – проговорила она.

И голос этот показался Глафире очень знакомым. Дама говорила с легким французским прононсом. Виляя бедрами, она двинулась прямо к нашим героиням. Из-под кокетливой шапки на меховое плечо упали белые локоны.

– Я все-таки не ошиблась! Ба, Глафира Сергеевна! Вы ли это? Какое счастье, что я вас наконец-то нашла.

Глаша глупо улыбалась, будто припоминая эту прекрасную даму.

– Ну? Вы не помните меня? Belle cousine! Месье Махнев! Ну?

– Мари? – с удивлением прошептала Глаша.

– Ну, наконец-то! Господи, я искала вас без малого полгода.

– Вы? Меня? Зачем?

– Еще весной Вольдемар прислал мне взволнованное письмо о том, что вы сбежали от господина Рылофф, вашего супруга, и путешествуете вдвоем с бывшей крепостной Татьяной. Он полагал, что вы непременно окажетесь в столице, и попросил вас разыскать. Но что есть, разыскать двух девушек в Санкт-Петербурге! Ce n’est pas possible!

– Он просил вас обо мне? – Глаша взволнованно прошла вперед и, уронив лицо на руки, горько расплакалась.

– Ну-ну! Не стоит плакать. Я понимаю, вы до сих пор любите этого демона. О, я просила его тогда быть к вам чуточку мягче. Но, увы! В него будто бесы вселялись. Но, поверьте, вы ему не безразличны. Он очень корил себя за свое легкомыслие, – все это Мари говорила скороговоркой, похлопывая Глашу по вздрагивающим плечам.

Глафира же плакала от немыслимого счастья. Внезапного и головокружительного счастья. Он помнил о ней! Он искал ее.

Она повернулась в хмурой Татьяне и прошептала:

– Таня, я знала, я знала. Я ему нужна.

– Надолго ли? – махнула рукой Таня.

– Глашенька, не стоит плакать на морозе. Тут сильный ветер, ваша нежная кожа покроется пятнами, – Мари взяла Глафиру под руку. – Пойдемте, сядем в карету. Вы, верно, замерзли. А где ваши вещи? Вы где живете?

– Покрали все наше барахлишко, – встряла Татьяна. – Платья там были хорошие, кофты, да много чего.

– Ну, это дело наживное, – рассмеялась Мари.

От уголков голубых глаз прорезались лучики мелких морщинок. Глафира заметила, что Мари была все так же хороша собой, хоть и немолода.

Через минуту все трое ехали в карете по набережной Лиговского канала. Затем они свернули в проулок и снова выскочили к Обводному. Таня напряженно сидела на краешке мягкого откидного кресла и искоса рассматривала роскошные стены кареты, обитые парчой и бархатом. Она жмурилась лишь от того, что хоть на время оказалась в тепле. Смертельно хотелось спать.

– Как, все-таки, хорошо, что я вас нашла.

– А что… Володя, Владимир Иванович? – взволнованно обронила Глаша. – Он обещал меня найти? Приехать за мной?

– Нет, он не писал мне об этом. Он лишь просил меня, приютить вас.

Глаша тут же сникла.

– Но, вы зря так расстраиваетесь. Если я напишу ему, что разыскала вас, он непременно приедет за вами. Все дело в том, что последнее письмо я получила от него в конце июля. И вот уже полгода от него нет вестей. Мне даже чуточку тревожно. Я и вас-то не чаяла уже разыскать. Разве он не давал вам мою визитку?

– Давал, – рассеянно проговорила Глафира. – По-правде говоря, у меня даже две ваши визитки лежат в ридикюле.

– Вот как? А кто же вам презентовал вторую?

– Мы с Таней, в самом начале пути, еще в Нижегородской губернии, ночевали на постоялом дворе. В соседнем номере гостила молодая дама. Ее звали, кажется, Викторией. Она сказала, что уже много лет проживает у вас.

– Виктория? – Мари нахмурилась – Я не помню девушку с таким именем. Вы ничего не путаете?

– Нет, – подала голос Таня. – Не путаем. Ее точно звали Викторией. Красивая такая женщина, статная, разодетая вся. Волосы с рыжим отливом. Она нахваливала ваш дом, говорила, что подругу ездила навещать.

– Странно, – Мари пожала плечиком. – И что же? Она тоже вас приглашала вот так, запросто, ко мне?

– Да, – хором ответили подруги.

Мари усмехнулась.

– Ладно, оставим сей казус на волю провидения. Видит бог, я знать не знаю никакой Виктории. Нет у меня девушек с таким именем. Так или иначе, господь привел вас ко мне.

– А как вы оказались на набережной Обводного? И как жили все это время? Mon Dieu, я столько сил потратила на ваши поиски.

Глафира тихим голосом, стараясь опускать подробности, коротко рассказала Мари о том, что недавно приключилось с ними. Рассказала она и об аресте, и о том, что Татьяна едва вызволила свою подругу из тюрьмы.

Мари лишь сочувственно качала головой.

– Ce n’est pas possible! Узнаю я наших взяточников и крючкотворов! Такую нежную девушку и в тюрьму. А что этот господин Горелов? Он что, не понимал, что вы не могли этого сделать?

Глаша недоуменно пожимала плечами.

– Ладно, дайте время, я все разузнаю.

Лошади ехали резво по пустынной набережной Обводного, которая все больше покрывалась тяжким туманом, навевающим скуку и необъяснимую тревогу. Наконец они свернули на Московское шоссе, проехали по 6-й Измайловской, повернули еще раз и выехали к высокому серому зданию – доходному дому Сухомлиной. Дому со странной ротондой на крыше и множеством древнегреческих скульптур и купидонов. Экипаж въехал со стороны двора.

– В этом доме мой салон занимает три этажа, правой половины. Это довольно богатые апартаменты, – поясняла девушкам Мари, выходя из кареты. – Обычно все посетители входят через парадное, а девушки и я сама через второй вход. Пойдемте.

Этот, второй вход, в салоне Мари выглядел не хуже, а, что там говорить, гораздо лучше многих парадных в этом городе. Сразу за массивной дубовой дверью открывались розовые и необычайно блестящие мраморные ступени. Они переходили в довольно обширную мозаичную площадку, походившую на холл дорогой гостиницы. Из-за кадки с пальмой выскочил пожилой и солидный швейцар с роскошной седой бородой, в ливрее и в белых перчатках, и встал по стойке смирно.

– Савелий Иванович, эти девушки со мной, – проворковала Мари, снимая на ходу шубку, которую швейцар принял почти на лету и низко поклонился хозяйке.

Глафира и Татьяна озирались по сторонам. Стены помещения были побелены голубой известью. Но на голубом фоне тут и там красовалась роскошная белоснежная лепнина в виде амурчиков со стрелами, пухлых ангелочков, возлежащих в различных позах. А перед длинным и высоким коридором высилась округлая арка с колоннами, по обеим сторонам которой, статуи обнаженных атлантов поддерживали мощные цветочные капители.

– Глашенька, следуйте за мной, – проворковала Мари.

Девушки шли за ней по широкому и длинному коридору. По правой и левой стороне возвышались добротные полированные двери с начищенными медными ручками. Мари шла грациозной походкой. Ее кудрявые белокурые волосы пружинисто поигрывали на изящных плечах. Корсет бордового платья затягивал тонкую талию, освобождая пышный турнюр в оборках. Все движения этой женщины походили на движения грациозной пантеры. Миновав коридор, девушки очутились в огромном зале. Даже днем здесь царил легкий полумрак. Высокие стрельчатые окна были плотно занавешены бархатными темно-синими шторами. Такими же синими, цвета кобальта, выглядели и многочисленные диваны, банкетки и оттоманки. Были здесь и стулья, тоже синего тона с витиеватыми спинками. Белоснежные пилястры венчали роскошные капители, с лепниной в виде розовых кустов. Глаша успела разглядеть очень высокий потолок с люстрой во множество свечей. Даже днем ее хрустальные подвески мелодично позвякивали от малейшего дуновения ветра. В углу комнаты, лакированным темным крылом поблескивал огромный рояль. При виде рояля Глафира вздрогнула и покраснела. Паркетный пол был начищен до блеска. В нишах томились вазоны с розами. Здесь же стоял старинный шкаф из ореха, под стеклом которого находилась музыкальная шкатулка, сделанная руками прусского механика Иоганна Георга Штрассера. В этом зале сочеталось несколько стилей – ампир, барокко и даже рококо. Но эта эклектика не портила его. Наоборот, здесь было необыкновенно торжественно и, в тоже время, уютно.

«Боже, какая роскошь!» – подумала Глаша, а Татьяна, та и вовсе смотрела на все с нескрываемым восхищением.

– Это наш большой зал, – пояснила Мари. – Сюда, чаще всего и собираются гости. – Но есть еще и три малых зала. Один для представлений и закрытых спектаклей, а два других для разных целей, – Мари улыбнулась. – Сейчас я пока отведу вас в одну комнату. Там вы вдвоем поживете какое-то время. Примите ванну. Я прикажу вам подать завтрак. А после спать, спать. Освойтесь пока, девушки. Я сама эти дни буду в хлопотах. У нас готовится большой прием. Мне надо распорядиться насчет кухни, нарядов для моих цыпочек и прочего. А вы, дамы, пока просто отдыхайте.

Пройдя насквозь весь этот зал, девушки оказались за двумя стеклянными дверями в новом коридоре. Он был чуть шире первого. Всюду царили тишина и порядок. С небольшой стойки Мари взяла колокольчик и позвонила в него. Тут же, из боковой двери, вышла горничная, строгая и миловидная, в крахмальном чепце и переднике, и сделала книксен.

– Жули, отведи этих девушек в седьмую комнату. Приготовь им ванны. А через час принеси завтрак. Вещи постирать.

– Слушаюсь, мадам, – отвечала Жули.

Горничная отвела их в номер, на дубовой двери которого, висел витиеватый металлический номер – семь. Жули отворила дверь, и девушки оказались в просторной комнате с двумя широкими кроватями, парой кресел, двумя комодами, большим окном с шелковыми занавесками, фикусом в кадке, картинками на стенах. Словом, это была довольно уютная и милая комната. Мало того, в боковой стене открывалась дверь в большую уборную. А в ней стояли сразу две ванны и два нужника. Тут же были кресла, полочки, этажерки с полотенцами. Пахло чистотой и мылом.

– Здесь, на вешалке, висят новые халаты, в шкафу платья и белье. Словом одевайте то, что считаете нужным. И давайте свои вещи. Я их постираю.

– Да ты иди, милая. Мы сами вещички-то состирнем, – отвечала ей Татьяна.

– Нет, что вы, мадам не разрешает стирать в нумерах. У нас есть своя прачечная. Она на первом этаже. Там стирают и утюжат. Я заберу несвежее белье чуть позже, когда принесу завтрак. Как примете ванну, так позвоните в этот колокольчик. Я принесу завтрак и заберу грязное.

Как только за горничной закрылась дверь, Таня присела в одно их шелковых кресел и вытянула ноги.

– Ой, ноги, мои ноженьки… Да сколько ж вами еще ходить по дороженькам? Глаша, я там, на Лиговском, так замерзла, что думала, смерть наша пришла.

– Я тоже так думала, – призналась Глафира, стягивая высокие боты. Она растирала руками смерзшиеся пальцы ног под шерстяными чулками. – Таня, я же не мылась еще с самой тюрьмы.

– Ой, и правда. Надо голову твою осмотреть, не завшивела ли? Какое счастье, что мы встретили эту, твою Мари.

– Она не моя. Она подруга Владимира.

– Да, бог с ней, чья она подруга. Лишь бы подольше нам в тепле разрешила быть. Да, говорила я, что холод и голод – самые лютые разбойники на земле. Говорила, а будто и накаркала с языка своего глупого.

Подруги потихоньку раздевались, снимая с себя вещи и аккуратно складывая все исподнее на стул. Затем, босая, в одной тоненькой рубашке, Глаша прошлепала по ковру к двери уборной. Ноги ощутили приятный холодок и ребристость метлахской плитки. В уборной стояли две, наполненные доверху теплой водой ванны. Недалеко от них находились полочки с какими-то флаконами, притирками, и душистым французским мылом.

– О, роскошь-то какая. Расскажи кому из деревенских, что Танька в такой ванной королевской мылась – ни за что бы не поверили.

Подруги долго нежились в теплой воде и, глядя друг на друга, смеялись от наслаждения. Потом в ход пошли мочалки и мыло. Спустя полчаса обе распаренные, в длинных сорочках и теплых халатах, они вышли в номер.

Бледное лицо Татьяны после мытья порозовело, глаза заблестели, а губы казались очень красными. Рыжие локоны мягкими завитушками обрамляли белоснежный лоб.

– Танечка, ты сейчас так хороша. Просто королева английская. Англичанки многие рыжие.

– Скажешь тоже – королева, – Таня захихикала. – Девка я дворовая, а не королева. И тебя, мою погибель, больше жизни люблю. На себя-то посмотри.

Глафира подошла к овальному зеркалу. Скользкий халат упал с плеч. Тонкий батист плохо прикрывал тугую, торчащую розовыми сосками грудь, тонкую талию, нежный живот и длинные ноги.

– Вон, титьки-то как налились. Скажи, как на духу, ты тяжелая?

– Что? Ну, что ты такое говоришь?

– Спускал в тебя этот… Горелов?

– Нет, Таня. Вот тут он молодец. Я только позднее поняла, что поступил он благородно. Он все мимо семя изливал.

Таня усмехнулась и перекрестилась:

– Господи, и то счастье! Дай бог ему здоровья, что он поберег тебя, сироту неприкаянную. А мог бы и обрюхатить вмиг.

– Таня, не говори мне про него. Не хочу вспоминать. И потом у меня именно сейчас кровь пошла. Видно, от теплой ванной.

– Ну и слава богу, – Таня ликовала. – Тряпочек я тебе дам сейчас, тут в комоде они лежат, а ты ложись. Я и волосы твои расчешу. Надо голову осмотреть.

– Нет, вроде, вшей, – с радостью констатировала Татьяна спустя полчаса.

Но Глаша ей не отвечала, она уже спала.

– Глаша, – растолкала ее Таня. – Чистые волосы, говорю.

– Хорошо… Это от того, что я в камере почти не спала, вот и не подхватила вшей, – сонным голосом отозвалась Глафира. – Зато, сейчас спать сильно хочу, – зевота свела намытое лицо. – Хотя, и есть тоже. Ужасно.

– А давай, позвоним той горничной… Как ее?

– Жули…

– Ну, пусть нам завтрак несет, как хозяйка посулила.

Глаша несмело позвонила в колокольчик. В комнату вошла учтивая Жюли.

– Дамы желают завтракать? У Вас есть какие-то предпочтения? Что бы вы хотели? Выпечку? Фрукты? Курицу?

Глафира и Татьяна переглянулись и сглотнули. Жули снова улыбнулась и сказала решительным тоном:

– Если дамы не против, я принесу вам завтрак на свой вкус. Хорошо?

– Хорошо, – кивнули подруги почти одновременно.

Через десять минут Жули вкатила металлический столик, покрытый крахмальной скатертью. Он был изящно сервирован на две персоны. У Татьяны и Глаши разбежались глаза. Здесь лежали свежие, еще теплые пшеничные булки с маком, несколько отварных яиц, веер тонко нарезанной белорыбицы, сливочник, полный желтоватых сливок, сыр, ветка черного винограда и, наконец, фарфоровое блюдо, на котором, переливаясь коричневатой карамельной корочкой, источала ароматы небольшая зажаренная курочка. Рядом стояла бутылка рейнвейна и кофейник с душистым кофе. Жули оставила сей щедрый натюрморт напротив двух подруг и удалилась, пожелав приятного аппетита.

Татьяна, сидевшая на кровати с поджатыми ногами, в одной сорочке, расчесывала мокрые рыжие волосы. Глаша в это время рассматривала вещи в шкафу. Обе они, словно по команде, уставились на столик с едой.

– Мать честна, мне все это снится, что ли? Глаша, это за что такие щедроты? Нет, я и притрагиваться к еде не стану. Не по чину нам такое вкушать. За такие блюда с нас потом денег кучу взыщут.

– Не взыщут, – отмахнулась Глафира. – Мари хорошая знакомая Владимира. Она к нам так из уважения к нему. Видно, он попросил…

– Он попросил… – передразнила Глашу Таня. – С чего ему о тебе печься? И сама, забыла, как эта Мари кудрявая, тогда в Махневе, тебя вместе с Володенькой всю-то ноченьку насиловала? Забыла?

– Забыла! – огрызнулась Глаша. – После мороза и Обводного канала, после всех этих харь, что посылали нас по матушке, после камеры вонючей с душегубками, хоть что забудешь.

– Забудешь. Ешь, давай. Не то и впрямь чахотка привяжется. Только помни – комнаты чистые, платья дорогие и еда вкусная – будут стоить мзды немалой. Потянем ли?

– А мне теперь все равно, – ответила Глаша. – Надо – в проститутки пойду. Лишь бы не на улицу, и не на мороз с ветром.

– Эх, сладок ли хлеб у гулящих?

– Сладок, как видишь, – вызывающе ответила Глафира. – А ты мне не перечь со своей ревностью. Не терзай меня. И без этого тошно. Сколько отведет господь жизни, столько и проживу. Но хоть в тепле, да в сытости.

Глаша решительно придвинулась к столику и протянула руки к курице. Разломив ее пополам, положила один кусок себе на тарелку, другой, крупнее, пожила на тарелку Татьяне. Разлила по чашкам кофе, а в высокие бокалы красное вино.

– Ешь, давай. И не трави мне душу. Пей и вино. Нам надо сейчас.

Татьяна насупилась, но тарелки не отодвинула. Так же, как и Глаша, начала уплетать вкусный завтрак, который своим обилием походил скорее на обед. В ход пошли ломти ноздреватого сыра, булки, сливки, виноград, казавшийся среди зимы иноземным даром с небес, и, наконец, хрустящую и сочную курицу. Потом они пили кофе и вино.

Обе сытые и осоловевшие, повалились на мягкие перины и сами не заметили, как заснули. Проспали они до самой ночи. Первой проснулась Глаша. В свете луны, идущем через окно, она увидела лежащую на спине Татьяну. Она спала на кровати напротив и тихо посапывала во сне. Столик с остатками еды и посудой куда-то исчез.

– Та-аа-ня, – шепотом позвала Глаша. – Проснись, Таня.

Волна распущенных рыжих волос, казавшихся в ночи черными, потянулась вслед за головой.

– А? Что? Где мы? – сонным, бестолковым голосом произнесла Таня и резво вскочила с кровати. Она посмотрела за окно, в морозную мглу январской ночи. – Батюшки, темень-то какая. В том доме все окна погашены, – она кивнула на дом, стоящий напротив.

– Где мы? Забыла что ли? Мы у Мари до сих пор.

– Глаша, может, пока ночь, сбежим отсюда?

– Куда? На мороз? Все бы ты только бегала. В кармане – вошь на аркане – и туда же.

– Просто на душе как-то тягостно. Понимаешь? Будто предчувствие плохое. Будто случиться что страшное должно.

Глафира только отмахнулась. Где-то вдалеке играла музыка, вальс.

– Слышишь? На фортепьяно играют.

– Слышу…

– Пойдем, тихонечко посмотрим, что там?

Они надели прямо на рубашки новенькие шелковые халаты и туфли с загнутыми по- восточному носками и осторожно выскользнули из комнаты. Дверь открывалась почти бесшумно, а мягкие ковры приглушали звуки шагов.

– Гляди, там, в конце коридора, за портьерами, горит свет. Да, яркий какой, в сто свечей…

– Там зал. Мы его видели с утра.

– Пошли, посмотрим, что там?

– Боязно, вдруг, кто увидит.

– А мы в зал-то сам не пойдем. Схоронимся за толстыми шторами.

Тихонечко, почти на цыпочках, девушки пробежали по мягкому ковру длинного коридора, в начале которого, горел один лишь газовый фонарь, и спрятались в складках толстых бархатных темно-синих портьер.

Музыка усилилась. Играли второй вальс Шопена[18]. Глафира отлично знала эту волшебную музыку. Ее играл опытный пожилой тапер, сидящий за черным роялем. Кроме тапера Глафира с Таней успели разглядеть удивительное по красоте действие: огромный зал был залит светом множества канделябров, в три, пять свечей. Света добавляла и тяжелая люстра, переливающаяся всеми гранями хрустальных подвесок, трепещущих в струях потолочных сквозняков. В этой люстре, на мощных бронзовых подсвечниках, выполненных в виде цветов, горело не меньше сотни толстых белых свечей. Зал светился от сонмища таинственного огня.

Здесь находилась публика. Но, что это была за публика! Несколько роскошных юных дев, хорошеньких и нежных, словно свежие розы, вальсировали с не менее представительными кавалерами. Кавалеры были разных возрастов – от юных, до совсем преклонных лет. Но их объединяло одно – все они были из высших кругов светского общества. Кое-кто красовался золотыми эполетами военных мундиров, были и гражданские, одетые в элегантные фраки последнего писка капризной столичной моды. А дамы… Глаша буквально задохнулась от такого количества красивых женщин. Все они, как одна, были юны и хороши собой. Фигуры, стать, рост, кожа, волосы, черты хорошеньких лиц. Глафира скользила взглядом от одной девушки к другой, и не могла таить в себе восхищения.

– Таня, смотри, какие все красавицы, – шептала она подруге.

– Да уж, нечего сказать. Знатные крали. Где только таких понабрали? Гляди, на диване сидит негра. Вся шоколадная, аж лоснится…

– Да, красивая мулатка… А платья, платья-то какие… И прически, и веера. Гляди, с того входа вошла Мари.

Девушки и вправду разглядели хозяйку этого дома. Она улыбалась гостям приветливой белозубой улыбкой. Ее белокурые волосы были уложены в высокую прическу. Лазоревое ажурное платье, украшенное жемчугом, очень шло к ее голубым глазам.

– Господа, минуточку внимания! – громко произнесла она. В это время тапер приглушил звук мелодии. – Для желающих отужинать, у нас открыт соседний, обеденный зал. Там вас ждут вина, шампанское и закуски. Милости прошу!

После ее слов большая часть пар двинулась в сторону фуршетного зала. Мари подходила ко многим важным господам и лично интересовалась их настроением и тем, все ли им нравится? Один пожилой джентльмен, взяв обе руки Мари, принялся обсыпать их трепетными поцелуями:

– О, несравненная, о, богиня, вы, как всегда, великолепны и ваши девочки – это шик. Брава! Брава! Брависсимо!

– Я рада, князь, что вам у меня нравится, – улыбаясь, ответила Мари.

Князь наклонился к уху Мари и что-то прошептал, нервно хихикая.

– О, непременно, – кивнула Мари. – В желтую комнату Рози и Жизель. Вы уже сейчас, если желаете, можете идти туда. Ключи возьмете у консьержки. Девочки придут туда.

– Я, пожалуй, отведаю ваших устриц и выпью белого вина. А потом … желтая комната, – последние слова он произнес растянутым тоном, залихватски подмигивая Мари.

– Смотри, Таня, – шептала Глаша. – Все девушки совсем юные. Едва ли им больше восемнадцати. А одеты, словно царицы.

– Много ты цариц-то видала? – буркнула, сбитая с толку Таня. – Выфрантились все. Тебя одень в такие платья, так и ты, как королева тут будешь.

– Да, ну тебя. Мне уже не угнаться за ними.

– Ну, пошло-поехало. Схорони себя… ради Володечки.

– Причем тут он?

– А притом, что тоже, поди, по таким домам шастает. Тот своего не упустит. Видала, как богатые тут развлекаются?

– Таня, неужели все эти прелестницы, дамы легкого поведения? Не может такого быть. Больно хороши и благородны. Я их уже двадцать насчитала. А кавалеров и того больше.

Через какое-то время количество пар стало редеть.

– Блахародны, ага! Вишь, по комнатам разошлись все. Пять пар только и осталось. Глянь, мулатку тоже кто-то забрал. Тьфу ты, страсть-то какая.

– Далась тебе эта мулатка! Что, мулаты, не люди что ли?

– Люди, а то как же! Эта сидела глазами хлопала. А глаза, что у коровы – такие огромные, и платье лимонное, и перо в волосах.

– Ну, хватит! – отчего-то разозлилась Глафира. – Пошли в комнату.

– Пошли.

Подруги вернулись в комнату, обе злые и неразговорчивые.

– Да, – вздохнула Татьяна. – Куды нам до таких фиф?

– А может, нас на кухню или в прачечную возьмут работать?

– Да, ты-то уж не прибедняйся. Сама-то ведь не хуже всех этих красоток будешь. А может, даже и лучше.

– Давай-ка лучше спать…

Прошло три дня. На протяжении всего этого времени Мари лишь раз навестила комнату Татьяны и Глафиры, но не стала долго в ней находиться. Она лишь спросила, хорошо ли чувствуют себя ее гостьи, и хорошо ли их кормят?

– Мари, по-правде говоря, нас с Татьяной уже здесь закормили: паштеты, суфле, галантиры, гусиные ноги, рыба, колбасы, супы, эклеры, фрукты, мороженое. Нас кормят, словно на убой. Мы не можем позволить себе так долго злоупотреблять вашим гостеприимством.

– О, отдыхайте, мои дорогие, и набирайтесь сил. Я обещаю, они вам непременно понадобятся, – Мари улыбнулась кончиками губ. – Я сейчас уезжаю на два дня, по делам. Как вернусь, мы обо всем с вами поговорим более обстоятельно.

Почти у самой двери Глаша окликнула Мари.

– Мари, простите, – Глафира покраснела. – Не было ли писем от Владимира Ивановича?

– Пока нет, – сухо отвечала Мари. – Подождем еще немного. Я отписала ему в тот же день, как нашла вас. – До встречи, дамы.

Как только за ней закрылась дверь, Татьяна села на кровать.

– Вот, чует мое сердце…

– Таня, это невозможно! Что твое сердце снова чует? Довольно всяческих экивоков и ходьбы вокруг, да около. Прими неизбежное – если Мари сочтет нас внешне достойными, то мы будем у нее работать. Хоть кем. И нечего делать недовольную мину. На улицу, без денег, документов и вещей – мы больше не пойдем.

– Значит, готова ноги раздвигать?

– Готова, – махнула рукой Глаша. – Если честно, мне уже все равно. И прекрати меня изводить своей ревностью и намеками. Надоело!

Вечером этого же дня любопытство вновь погнало наших подруг под чарующие звуки фортепьяно. И снова, как и в первый раз, они могли лицезреть вальсирование нескольких изящных пар по паркету огромного зала. Мужчины в этот вечер были уже другие, а вот среди женщин Глафира узнала все те же лица, что были в прошлый раз.

– Пойдем через коридор, с другой стороны, там тоже есть зал. Чуть меньше, чем этот. Там всюду красная мебель и шторы красные. Я там такое видела, – Татьяна тянула Глафиру за рукав.

– Ну, что еще?

– Сейчас увидишь.

Они миновали полумрак длинного коридора и через небольшой пассаж оказались возле закрытого входа в еще один, бордовый зал. Мебель в этом зале была сделана из дорогого розоватого дерева акажу и обтянута алым бархатом. В этом зале тоже играла музыка. Правда, за роялем сидела совершенно обнаженная пианистка. Это была юная леди, худенькая, с короткой стрижкой черных, вьющихся волос. Из одежды на ней были надеты одни лишь туфельки на каблуках. Длинные пальцы с острыми концами алых ногтей били чуть нервно по клавишам. Рядом с ней, на крышке инструмента, стоял хрустальный бокал, полный темно красного вина. Казалось, она совсем не стыдится своей наготы. В этом зале было полно мужчин, но это обстоятельство совсем не смущало юную пианистку. Она доиграла пьесу и встала, чтобы взять другие ноты. В свете газовых ламп – а в этом зале было больше газового света, в отличие от первого, забелели овальные ягодицы пианистки. Мало того, она решила обойти рояль с другого краю, чтобы поправить темное крыло. Когда она возвращалась на место, перед удивленными глазами Глафиры и Татьяны млечной, откровенной белизной мелькнул безволосый лобок девицы.

– Вот он, богомерзкий разврат! – с видом обличителя констатировала шепотом Татьяна.

Другие дамы этого, зала бордо, тоже были обнажены, либо не полностью одеты. Часть из них была облачена в хорошенькие гипюровые корсеты, украшенные цветами и бабочками. Из корсетов выпирали полушария нежных грудей. Ниже корсетов отсутствовали всяческие признаки белья. Корсеты не скрывали большого разнообразия всевозможнейших лобков. Большая часть из них были бриты, точно так, как и у пианистки. Часть лобков не утратила своей природной растительности. Почти у всех дам были обнажены волнующие полусферы разных по форме ягодиц. Некоторые девушки, напротив, были без корсетов. И их груди колыхались при каждом движении. Низ их, наоборот, был прикрыт пышными юбочками, разных форм и длины. Были и такие прелестницы, у которых из одежды на теле красовались лишь чулки с подвязками и туфельки.

Как и обещала, ровно через два дня, вернулась Мари и навестила подруг в их комнате.

– Глафира Сергеевна, Татьяна, я не люблю никаких двусмысленностей. Pas de malentendus! А потому желаю быть с вами откровенной. Итак, вам давно известно, что я содержу богатый и элитный салон. Салон мадам Бонне. Бонне – это моя фамилия по мужу. О моем салоне знают лишь дорогие клиенты. Это, так называемые, сливки общества. У меня здесь бывают самые богатые горожане и титулованные особы. Салон мой находится в стороне от всех иных злачных мест нашего города. В городе полно борделей, и все они, как вы понимаете, на разный вкус и кошелек. Есть самые дешевые, – Мари нахмурилась, будто припоминая что-то. – Я попробую назвать основные. Первое – это так называемый «Малинник» на Сенной. Четырнадцать квартир, занятых тринадцатью притонами. Там можно снять девушку и за тридцать копеек. Но сложно сказать, что вперед получишь – сифилис или ножом в живот.

Вторая обитель – это «Вяземская лавра» Здесь тоже самые низкие цены, подходит даже нищим и бродягам. Продажную любовь здесь можно купить не только за деньги, но и за миску супа или рюмку водки.

Мари усмехнулась и продолжила:

– Александровский парк, дом Де Роберти. Проститутки здесь стоят дешево, но и качество услуг оставляет желать лучшего. Дом генерала Максимовича. В нем номера подороже, и услуги стоят дороже. Там за проститутками лучше следят, у всех есть желтые билеты. Цена за ночь порядка семи рублей. Есть и представители голубых кровей. Много голубков и в Воронинских банях. На Слоновой, Мещанской, Итальянской, по обе стороны Екатерининского канала есть более элитные бордели. Там цена идет от двенадцати рублей за ночь. Бордель на Потемкинской улице – нечто среднее между дорогим публичным домом и роскошным клубом. Есть и знаменитые Кафешантан и кабаре «Вилла Родэ». Тут любит ошиваться вся богема – поэты, писатели, театралы. Много там готовых на все актрисок, кои после спектакля, за колье из жемчуга, проедут с желающими в нумера.

Это я сделала вам небольшой экскурс, дабы вы имели хоть небольшое представление об этой части столичной жизни. Разбирались немного в ценах. Мой салон стоит обиняком среди этих заведений. Сюда нет ходу мужчинам несостоятельным, или без положения в обществе. Об адресе моего заведения не знает никто. Со стороны салон не отличишь от обычного доходного дома. Мои апартаменты лишь внешне похожи на все другие квартиры в доходном доме Сухомлиной. На самом деле моему салону принадлежат две пристройки с тремя этажами и цоколем. Вы видели, насколько роскошна жизнь моих пансионерок. У нас обильное и дорогое питание, медицинский досмотр, роскошные наряды и многое другое, то чего вы еще не видели. Под своей крышей я собираю самых юных и самых хорошеньких женщин со всей столицы и не только. Есть у меня и иностранки. Все мои девушки грамотные, многие окончили женские курсы или получили хорошее домашнее образование. У некоторых из них есть даже титул. В силу разных обстоятельств эти барышни оказались в сложных жизненных ситуациях, а потому провидение прибило их к брегу моего салона, как прибивает маленькие кораблики к набережной Сены. Больше двадцати лет прошло с тех пор, как я покинула Париж, однако, Париж не покинул меня, – Мари вздохнула. – Как говорил мрачный немец Генрих Гейне: «Парижанки являются на свет со всеми пороками, но чудная фея придает всякому пороку прелесть и чары».

Мари с улыбкой посмотрела на лица Глафиры и Татьяны.

– Ах, я кажется, отвлеклась. Мне так не хватает бесед с моим чудным другом, месье Махневым. Вы меня к нему ревновали, Глашенька, а напрасно. В наших отношениях было больше дружбы, нежели порока. Мы могли часами, да, что там часами, сутками, вести беседы о поэзии, прозе, истории и театре. Он читал мне свои стихи. Вы знали о том, что он великолепный и тонкий лирик, поэт?

– Знала… – чуть севшим голосом ответила Глафира.

– Я на самом деле не понимаю, отчего он не отвечает так долго? – Мари всплеснула руками. – Писать письма его матери я не стану. Я не представлена ей, и потом, она очень чопорна, полна сословных предрассудков и потому вряд ли станет мне отвечать. Игнат? Нет, пожалуй, мы еще подождем. Ну, а пока… Глафира Сергеевна, я еще тогда, при первом нашем знакомстве, сразу сказала вам, что вы сложены поистине божественно. Ваша красота дорогого стоит. Будь вы богата, то слыли бы записной красавицей на всех столичных балах. К слову сказать, несколько моих девочек после работы в салоне вышли-таки удачно замуж. И сейчас это достойные матери и жены. Я не препятствую таким бракам, особенно, если жених готов покрыть мне все затраты, – Мари хохотнула. – И потому, без лишних реверансов и конвенансов я желаю предложить вам у себя работу.

Глафира кивнула, а Татьяна хмуро помалкивала, глядя в заснеженное окно.

– Татьяна, теперь, что касаемо вас. Пока я вам могу предложить работу на кухне, либо в прачечной. Поймите меня правильно, и не обижайтесь. Но я не вижу вас в комнатах моего салона в качестве пансионерки.

– Я и не собиралась, – также хмуро отвечала Татьяна.

– Я – человек крайне гуманный и предоставляю всем женщинам, работающим у меня в качестве прислуги, достойные условия проживания, хорошую еду, одежду и заработок. У меня даже отдых бывает в выходные дни. И рабочий день не дотемна. Вы не будете разочарованы. Причем, я совсем не собираюсь вас разлучать. Днем, до прихода посетителей, а также в те дни, когда у Глафры Сергеевны будут месячные, и она не сможет работать, вы можете ночевать и быть вместе. Но, только в свободное для Глафиры время. Здесь у меня все строго. Во все остальные дни вы будете жить отдельно, в цокольном этаже, вместе со всей прислугой. Вы, Глафира Сергеевна, должны будете перейти в комнату номер восемь, а вам, Татьяна, даст комнату Жули. Все понятно?

– Так-то почти все. Но есть одна забота, – с тревогой глядя на Мари, произнесла Таня. – Вы, верно, забыли, что мы с Глашей в бегах. И Глашу по ложному доносу обвинили в воровстве семейства Гореловых. Где Глафира Сергеевна служила горничной.

– Ах, вы об этом. Смею вас успокоить: я не теряла зря времени эти дни и заглянула в Главное полицейское управление. Благо, что у меня там работают знакомые. Да, в картотеке по розыску, действительно, числиться некая Глафира Сергеевна Рылова. Но, благодаря вашему следователю, внешние приметы составлены так бестолково, что по ним подойдет любая молодая особа, имеющая светло русые волосы. Каково? Я на время постараюсь заказать вам чужие паспорта. Но торопиться с этим, не вижу особого смысла. Как бы там ни было, лучше год, другой, не пытаться выезжать за границы Петербурга. Надеюсь, вы не собираетесь от меня бежать? – Мари улыбнулась.

Татьяна мотнула головой.

– Только вы это…, госпожа, вы уж не выдавайте нас полиции, – заискивающе глядя на Мари, попросила Таня. – Я все наши деньги на взятку следователю отдала. Он же хотел Глашу на каторгу сослать.

– Oh, они сатрапы! Танечка, Mon Dieu, разве я способна на подобное? Глафира Сергеевна дорога мне не только как будущая пансионерка, но более потому, что нас познакомил Владимир Махнев, мой лучший друг. А я не способна причинить зла его близкой родственнице. И потом, у меня половина девочек живет по подложным документам, – Мари рассмеялась. – Открою вам секрет: у меня самой есть несколько паспортов.

Таня кивала с глупой улыбкой, а Глаша смотрела в окно – каждое упоминание имени незабвенного Владимира выбивало ее из привычной канвы любого разговора.

Краем уха она слышала беседу двух женщин – их разговор журчал, подобно лесному ручью. Мари не к месту сыпала французскими словами, а Таня лишь соглашалась и подобострастно хихикала. Когда Мари обратилась к Глаше, она совсем не услышала вопроса.

– Глафира Сергеевна, очнитесь, – обратилась Мари с улыбкой. – Вы снова в эмпиреях парите?

– Да?

– У вас закончились месячные?

– Что? – Глафира покраснела до самых ушей.

Она никак не могла взять в толк, зачем ей задают такой прямой и неприличный вопрос. Ведь только что они говорили о Владимире. Она стояла в полном замешательстве.

– О, не удивляйтесь. Я знаю все о своих девочках. Мне положено знать о вас все.

– Кончились, кончились, – ответила за нее Татьяна. – У нее редко больше трех дней идет.

Пальцы Глаши сжали до боли край холодного подоконника.

– Вот и замечательно, – проворковала Мари. – Три дня – это очень хорошо в нашем ремесле. Итак, сегодня, ровно в три часа вас примет доктор. Он осмотрит вас. Даст необходимые рекомендации. Потом вы отправитесь к портнихам. К ним вас отведет Жули. Все остальное узнаете постепенно. Сначала я буду давать вам задания полегче, вводить в курс дела. Постепенно привыкните. О, я забыла о самом главном. Жалование Татьяны будет в два раза больше, чем она получала на последнем месте работы, в качестве швеи. А ваши услуги, Глафира Сергеевна, будут оцениваться по индивидуальной таксе. Начальная ставка – от тридцати рублей за одно свидание и выше. Здесь все будет зависеть от вас. От вашего желания понравиться нашим клиентам и от темперамента. Вы от своей работы будете получать ровно половину. Вторая половина идет в счет заведения. Да, да. Ставки у нас очень высокие, мы не скупимся в тратах, как вы поняли. Открою и маленький секрет: кроме клиентов, у нас есть трое постоянных попечителей. Это очень состоятельные люди. Один из них проживает в Париже. Двое других здесь, в Петербурге. Ну, вот, пожалуй, все. На сегодня. Переезжайте в свои новые комнаты. И в три часа к доктору. Не забудьте. Жули отведет.

Через четверть часа Глафира открыла собственным ключом дверь под номером восемь. Это была намного более роскошная комната, чем та, в которой они жили несколько дней с Татьяной. Посередине стояла огромная кровать с шелковым балдахином. Высокая перина была покрыта парчовым покрывалом, в тон всей обстановке. Здесь же находились два кресла, пара стульев, шкаф, комод красного дерева, и диковинная оттоманка с изогнутым корпусом. При виде этой странной конструкции, Глафире пришли на ум мысли о возможном предназначении этой вычурной мебели, но она постаралась до поры не думать об этом.

На полу был постелен дорогой персидский ковер. В углу висела клетка с двумя канарейками. На трюмо стояло множество флакончиков с духами, несессеры, пудреницы из жемчужных раковин, гребешки и множество других дамских предметов. В самом комоде лежали стопки чистого белоснежного белья, французские сорочки всевозможной длины и фасона. Целый ящик был заполнен тоненькими чулочками и подвязками с цветами и атласными бантами. В шкафу висело несколько вечерних и пара дневных платьев, шляпки с перьями, ридикюли и множество туфелек – разных фасонов и высоты каблуков.

– О, это еще не весь гардероб, – из-за спины раздался голос Жули. – В течение месяца вам сошьют еще несколько платьев. Вы сами выберете ткань.

– Жули, скажи на милость, куда столько?

– О, что вы?! Все девочки у нас очень дорого и модно одеты. Наряды, ткани и белье нам везут из-за границы. В основном из Парижа.

– А птички? У вас в каждой комнате есть канарейки?

– Не у всех, но в доме мадам Бонне есть и попугаи и рыбки, кошки, и даже два шпица. Но эти канарейки остались после Риты, – Жули чуть осеклась, – канареек я сегодня же заберу.

– Риты? Здесь до меня жила другая девушка?

– Да, мадам. Здесь жила Маргарита Демьянова.

– И где теперь она?

– Должно быть, вышла замуж.

– Да? А она навещает своих подруг? Рассказывает о собственном замужестве?

– Увы, нет, мадам. Рита здесь более не появляется. Мадам Бонне сказала, что наша Риточка вышла замуж за грека и уехала в Афины. Должно быть, ей там очень хорошо. Она все время мерзла в столице.

– А что у нас тут? – Глафира показала на боковую дверь.

– Здесь у нас уборная. Проходите.

Глафира толкнула белую дверь и очутилась в довольно обширной комнате, стены и пол которой были отделаны синеватыми изразцами. В углу уборной стояла полукруглая голландка. Недалеко от нее располагался еще один комод и деревянная этажерка. Полки на этажерке были заполнены разными флакончиками, коробочками, бутылочками с жидкостью. Под крахмальной салфеткой, в чистой кювете, Глафира узрела белый, керамический сосуд для клистиров и множество трубок. Рядом с этажеркой располагалась кушетка, накрытая белой тканью. Под ней находился таз. Все убранство этой комнаты скорее напоминало собой медицинский кабинет, если бы не огромная фаянсовая ванна и комод с мылом и полотенцами. Взгляд Глафиры дольше всего задержался на клистирной банке и трубках.

Жули перехватила тревожный взгляд Глаши.

– Вам все потом подробно объяснят. Часть процедур с вами будет производить наш доктор, Николай Алексеевич. А часть ухода доверяют производить горничным. Я приставлена к вам и еще одной пансионерке. Ее зовут Раечка Швабауэр.

– Немка?

– Что? Да, пожалуй, – рассмеялась Жули.

– А это что?

– Это новая конструкция нужника. Открою вам секрет: ремонт салона делался по проекту одного французского архитектора. И здесь не требуется вынос ночной вазы в сточную канаву, на улице. Сбоку от нужника вмонтирована педалька, и все нечистоты падают в трубу, а из трубы попадают в отдельный резервуар. Вот его иногда чистят, – Жули поморщила веснушчатый носик. – К нам приезжают золотари с бочками и все выгребают. Но таких нужников нет почти ни у кого в столице. Только в самых богатых домах. А еще у нас прямо из кранов, в стене, течет и горячая и холодная вода. Ее греют в отдельном баке. Не надо греть голландкой и таскать ведрами. Не работа, а мечта. До мадам я работала прислугой в обычном доме. И… натерпелась всякого, – поделилась с Глафирой Жули.

– А вы сами, вы француженка? – спросила Глаша.

– Нет, что вы! – горничная рассмеялась. – Это Мари зовет здесь многих на французский манер. А на самом деле, меня зовут Юлией. Я Юлия Бородина. Окончила пять классов гимназии. Родители у меня умерли рано, а родственники живут очень далеко. Вот Мари и приютила меня. В пансионерки я не гожусь. Мари считает, что я не столь красива, и ноги у меня короткие, – Жули вздохнула. – Но я не жалуюсь. Работа не слишком тяжела, и еда хорошая. Считай, я вытянула счастливый жребий. Думаю, что ваша подруга тоже будет довольна.

– Татьяна? Возможно. У нее сложный характер, – Глаша улыбнулась.

Легка на помине, после короткого стука, в комнату вошла Татьяна. Она была переодета в форменное коричневое платье с передником, и в белый чепец. Точно такое же платье, что было у Жули.

– Ну, у тебя прямо здесь настоящие хоромы, – фыркнула она. – У нас попроще будет, но тоже ничего. Меня с какой-то Капитолиной поселили вместе. Все смеется и с причиной, и без. Я ей говорю: чего ты скалишься без нужды? Глупая что ли?

– Ну, у тебя, командирши, все по стойке смирно должны стоять, – фыркнула Глафира.

– Смирно может и не надо, а только смеются зря либо блаженные, либо дуры.

– Месдамочки, я вас пока оставлю. Глафира Сергеевна, не забудьте, что в три часа вас ждет у себя доктор. Его кабинет находиться в цокольном этаже. Перед тем как к нему идти, примите нижний туалет, – она замялась и покраснела. – Подмойтесь, пожалуйста, с французским мылом.

– Вот оно, началось, – проворчала Татьяна, как только за Жули закрылась дверь. – Тут и доктора-то только по пё*дам.

– Таня, перестань! Думаю, что им небезразлична работа всех органов моего тела.

– Да, да. В задницу он тоже к тебе залезет. Непременно. Содомитов в этой твоей столице хоть отбавляй. Еб*ть будут так, что глаза на лоб полезут, – злобно шептала Татьяна.

– Содомитов не только в столице хватает, – Глафира дернула плечом.

– Иди, подмойся. Может, и доктор тебя заодно оприходует.

– Таня, это не-воз-мож-но! Если ты и дальше станешь меня изводить, я пойду и утоплюсь в Обводном канале.

– Беги, топись… Дура. Я же за тебя переживаю. Ну что, тянешь? Уже начало третьего. Иди, мойся.

Через пять минут Татьяна зашла в уборную к Глафире. Та, сняв все юбки, в одном корсете, вытирала пушистый лобок. Глафира почувствовала, как по-мужски сильные руки Татьяны легли ей сзади на обнаженные бедра.

– Иди сюда, я тебя приласкаю…

Глафира послушно поддалась на зов рыжей командирши. Та потянула ее за тонкое запястье и велела сесть на кушетку.

– Откинь голову и раздвинь ноги, – горячо шептала она.

Глафира исполнила просьбу подруги и с наслаждением развела колени.

– Я всегда говорила, что твой аромат слаще всех ароматов Махневских полюбовниц. Ни у кого нет слаще п**ды, чем твоя.

Ловкий Танюшин язычок двигался по лабиринтам сочной Глафириной вульвы. Не прошло и трех минут, как Глаша застонала от наслаждения, а Татьяна ввела ей в алчущее лоно сразу несколько пальцев.

– Перевернись на живот, встань задом, я тебя как мужик раздвину. Даже лучше…

Глафира корчилась в неописуемом экстазе – острый кулачок Татьяны двигался в ней, распирая ее естество и доводя до острого блаженства.

– Я и ночью хочу тебя снова е**ть, – шептала рыжая распутница. – У тебя в комоде лежат такие толстые дилдо. В самый раз для тебя.

– Не-е-ет! – для порядку хныкала Глафира. – Толстые не войдут…

– Не только войдут, влетят. Тебя драть надо, как сидорову козу.

Они сами не заметили, как стрелки часов приблизились к трем. Глафира наскоро обмылась, оделась и побежала в цокольный этаж к доктору.

Возле белой двери с надписью «доктор» пахло йодом, касторкой, спиртом и какими-то мазями. Глафира едва отдышалась и робко постучалась в дверь.

– Войдите, – раздался приятный баритон.

Глаша вошла. В глаза ударил дневной свет, а также свет от нескольких газовых ламп.

– Вы новенькая? – спросил мужчина.

– Да, – чуть охрипшим голосом ответила Глафира.

Яркий свет не давал рассмотреть облик говорящего.

– Проходите, – голос звучал буднично и чуть устало. – Раздевайтесь за ширмой догола и садитесь в кресло. Меня зовут Николаем Алексеевичем. Я здесь служу доктором. Мы будем с вами встречаться каждую неделю на плановых осмотрах и почти через день на клистирах. Я постепенно все объясню.

Наконец Глаша привыкла к яркому свету. Перед ней стоял довольно высокий худощавый мужчина, лет сорока, с бородкой. Приятной наружности. В пенсне. Одет он был в белый халат с завязками на спине.

Глаша жутко смутилась, увидев довольно привлекательного доктора.

– Рылова Глафира Сергеевна? Так? Девятнадцать лет?

– Да. Скоро двадцать.

– Раздевайтесь за ширмой и садитесь в кресло.

Глафира, смущаясь и путаясь в завязках, раздевалась за ширмой. Спустя некоторое время, босая и беззащитная, она ступила на холодные плитки пола. Одна рука прикрывала груди, другая пыталась закрыть выпуклый лобок.

– Садитесь на кресло, бедра вперед, ноги широко раздвинуть.

И только тут Глафира увидела странного вида конструкцию. Это было кресло, какие она часто встречала у дантистов. Но это кресло было выше. И у него имелись специальные держатели для ног.

Глаша неловко присела. Доктор что-то дописал в карточку, а после спросил, не поднимая головы:

– Аборты, выкидыши были?

– Нет, – отвечала Глафира.

– Сыпь, горячка, чахотка, сифилис, тиф, холера, оспа?

– Нет, – мотнула головой Глафира.

– В детстве чем-то болели?

– Горло простужала.

– Зубы удаляли?

– Нет.

– В каком возрасте потеряли невинность?

– В восемнадцать, – ответила Глафира и покраснела.

– Первый раз был с супругом?

Глаша не отвечала.

Николай Алексеевич повернулся к ней.

– Я просто знаю, сударыня, что вы дама замужняя. От того и спрашиваю. Вы должны быть со мной предельно откровенны. Гораздо откровеннее, чем на исповеди. Иначе, у нас с вами не сложатся доверительные отношения. Вы поняли меня?

– Нет, в первый раз у меня было с моим троюродным кузеном, – охрипшим голосом отвечала Глафира.

– Муж был второй?

– Нет.

– Так-с, а кто же был второй?

– Приказчик Игнат.

– Хм? Сколько еще было половых партнеров?

– Еще один.

– Угу… Супруг Рылов?

– Нет… Это был другой мужчина. Надо назвать его фамилию?

– Желательно.

– Его зовут Горелов Александр Петрович, он служит чиновником по особым поручениям при губернском архиве. Я работала у него горничной.

– Угу, хорошо-с. А что же Рылов? Отчего не с супругом?

– У нас не получался с ним коитус.

– Вот как? – глаза доктора округлились.

– Преклонный возраст, половая слабость или увечность супруга?

– Да, что-то в этом роде.

– Хм, печально. Вы потому сбежали от него?

– А это так важно?

– Нет, это скорее частное любопытство. Ну-с, вы ложитесь. Не стесняйтесь. Руки у меня теплые, я все делаю аккуратно. Я осмотрю вас так, чтобы вам не было больно.

Глаша сидела вся пунцовая и не решалась раздвинуть ноги.

Доктор подошел к креслу.

– Пяточки кладите на эти желобки, я должен видеть вашу вагину. Это кресло Мари доставили из Германии. В России мало таких. Кресло это называется гинекологическим

и служит оно для осмотра пациенток, diphros paredros[19]. В обычных клиниках доктора до сих пор осматривают своих пациенток вслепую. Разработано сие волшебное кресло было по чертежам одного немецкого доктора. Прошу любить и жаловать. На нем вы будете, словно жрица приапического культа, восседать каждую неделю, – доктор хитро улыбнулся.

Глафира вся взмокла, прежде, чем решилась раскинуть ноги, именно так, как того требовал хитромудрый эскулап. Она почти ненавидела его за этот вальяжный и спокойный тон, за поднятые от удивления брови и легкую ухмылку.

Он подкатил к креслу металлический столик на колесиках, откинул белую салфетку, защипленую специальными ножницами, и взял из металлической кюветы какой-то предмет, похожий на лопатку. Он помахал им в воздухе.

– Инструменты только из прожарочного шкафа, очень горячие. Я буду смотреть вас с помощью этих приспособлений. Этот предмет называется зеркалом Куско, а это расширитель Симса. Употребляя эти инструменты, я смогу, как следует, рассмотреть то, что скрыто от постороннего глаза. А именно ваше влагалище и матку.

Глаша зажмурила глаза и почувствовала вторжение теплого металла. Ей не было больно или неприятно – скорее наоборот. Но от стыда и необычности процедуры, от чавкающего звука, сопровождавшего это действо, она вся сжалась… Потом в нее входил другой прибор, раздвигающий стенки вагины. Спустя время она ощутила внутри себя и пальцы Николая Алексеевича. Он водил ими внутри ее лона, и одновременно надавливал на живот.

– Угу, угу. Все хорошо-с. Зев чистый, матка маленькая. Все так, как и должно быть у нерожавшей женщины. Вагина у вас, Глафира Сергеевна, узкая и короткая. Это очень хорошо в вашем ремесле. А скажите мне на милость, вы всегда так обильно течете?

– Я не понимаю вас, сударь.

– Такое ощущение, что незадолго до визита ко мне у вас был половой акт, либо стимуляция.

– Можно, я встану? – прошептала Глафира, сгорая от стыда.

– Нет, пока нельзя. Что вы так засмущались, голубушка? Ваша обильная смазка повышает вас в цене, поверьте. Скажите, вас так возбудил мой осмотр? – спросил он и посмотрел на нее сквозь пенсне.

Глаша решительно мотнула головой.

– А, впрочем, это неважно. Я вот, что вам, сударыня, скажу: вы непременно должны испытывать пик сладострастия. Ежедневно! Вы слышите? Только тогда у вас не будет женских болезней, вызванных застоем крови. Наши клиенты, в своей основной массе, люди эгоистичные, и не заботятся о том, получила ли женщина полную разрядку. К тому же, довольно часто Мари использует различные афродизиаки, типа шпанской мушки. Есть средства, вызывающие еще большее вожделение. После сессий с мужчинами девочки сами доводят себя до оргазма с помощью пальчиков, дилдо или с помощью подруг. Но бывают и такие случаи, когда не помогает даже это. И они идут в мой кабинет. Я провожу специальный массаж вагины, и мастурбирую их так, что они получают хорошую разрядку. Очень важно в вашем ремесле, чтобы кровь вовремя отлила от малого таза.

Глаша смотрела в лицо доктору и таращилась от изумления.

– Только ханжи и неучи полагают женский оргазм менее важным, чем мужской. А есть и такие, кто умышленно считает женский оргазм прерогативой лишь распутниц. А самих женщин считают чуть ли не ведьмами. Диапазон ханжества и предрассудков, увы, очень широк. Наши женщины воспитаны в традициях постыдности естественных проявлений физиологии. Слышали ли вы о том, что во многих странах Азии и Африки всем девочкам ампутируют клиторы и сшивают наглухо половые губы?

– Как так?

– О, как мало вам известно о половых обычаях в мире. Я скажу более – наш извечный соперник, просвещенная и чопорная Англия, до сих пор практикует подобные операции. Есть даже целые научные школы, исследовательские труды и клиники, где подобные операции столь же часты, как ушивание грыжи или удаление аппендикса.

– Но зачем?

– Зачем? – доктор рассмеялся. – Я и сам бы хотел до конца это понять. Часть врачей считает, что ампутация клитора, а иногда и матки с яичниками, избавляет женщин от дурного характера и приступов истерии.

– Может, лучше женщин избавлять от никудышных мужей? Дикость какая!

– Да, вы правы, – Николай Алексеевич рассмеялся. – Хочу сразу предупредить, чтобы у вас позднее не возникло бестактных вопросов. В салоне у Мари проживает одна такая девушка. Ее зовут Софи, она прибыла вместе с хозяйкой из Парижа. Но ее родичи оскопили ее в угоду религиозным представлениям. Так вот, именно у нее, произведена самая отвратительная форма подобной операции. Которая называется инфибуляция или «Фараоново обрезание».

– Это как?

– Как? Я думаю, что скоро вы сами это увидите. На месте прекрасной вульвы у девочки совершенно гладкое место. Клиенты чаще всего ее имеют в анус. Мари никогда не дает ей афродизиаков, ибо бедняжка итак мучима жестоким желанием, которое не в силах ничем удовлетворить. Нет, она, конечно, испытывает какое-то сладострастие, но не полную разрядку. Увы… Но я должен был вас предупредить, чтобы вы не таращились потом на половые органы этой чернокожей девушки.

Глаша вздохнула.

– Ну-с, мы отвлеклись. Чисто визуально вы вполне здоровы, к счастью. Я так и запишу в вашу карточку и поставлю в известность Мари. Давайте, я ощупаю ваши груди.

Доктор обошел вокруг кресла. Волосатые руки легли Глафире на грудь.

– О, как тут все хорошо и полно, – констатировал он и нажал на соски. – Кушайте больше молочного. Груди должны быть белы и обильны.

Он с неохотой оторвал от Глашиной груди свои прохладные пальцы.

– Теперь, остановимся на анусе. Пододвиньтесь еще ближе, – доктор наклонился и посмотрел анус Глафиры в увеличительное стекло. – Хорошо-с, трещин и узелков нет, анус чистый. Это, знаете ли, очень хорошо. А теперь скажите, у вас был когда-нибудь анальный коитус?

– Да, – опустошенно ответила Глафира. – Но нечасто.

– Вам было больно?

– Да…

– Хорошо-с, но ткань у вас довольно эластична. Ладно, об этом мы поговорим с вами чуть позже. Скорее всего, завтра вам назначат клистиры. И еще – Мари не велела вам брить лобковые волосы?

– Пока нет, – рассеянно отвечала Глаша.

– Угу, я уточню ее рекомендации на дальнейшие дни. И наконец, один из самых важных вопросов. Это вопрос контрацепции.

– Что? – переспросила Глафира.

– Контрацепция – это предохранение от нежелательных беременностей. Глафира Сергеевна, абортирование в российском государстве запрещено по закону. И закон этот суров. В случае аборта женщину ждет – по букве закона – лишение всех прав состояния и тюрьма, а проводившего операцию – также лишение всех прав и ссылка в Сибирь на поселение.

– А что же делать?

– Не допускать, по возможности, подобного. Конечно, в столице можно найти повивальных бабок и даже врачей, рискующих за деньги, преступить закон. Однако я этим самолично не занимаюсь. А потому, сразу после полового акта, вы должны удалиться в уборную и ввести себе в вагину тампон, смоченный в лекарстве. Это лекарство разлито во флаконы, имеющие красную этикетку. Я сам готовлю состав этой смеси и лично поставляю ее всем своим пациенткам каждую неделю. Если сделать все быстро и правильно, то беременность почти исключена. За десять лет моей практики лишь две девочки умудрились-таки забеременеть, несмотря на все предупредительные меры. Но, согласитесь, это не так много. А половых сношений у нас еженощно происходит от пятидесяти, до ста. Ах, если бы собрать в одном резервуаре все то семя… – доктор странно ухмыльнулся. – Простите, я шучу…

Глафиру тошнило от очевидных, едких и скабрезных признаний доктора. Тошнило от его внимательных, масляных глаз, от его прерывистого дыхания. Противны были и его назойливые касания. Ей казалось, что он чуть дольше необходимого задерживался на участках ее обнаженного и беспомощного тела.

– Слезайте с кресла Завтра снова придете ко мне, но уже в шесть вечера. Все поняли?

– Да, – обреченно отвечала Глаша.

Сразу после доктора Глашу отправили в маленькую мастерскую, также находящуюся на цокольном этаже здания. Там две портнихи сняли с нее мерки и показали журналы с фасонами новых платьев.

– Мари велела сшить для вас сразу три вечерних платья. Посмотрите, пожалуйста, эти ткани.

Портнихи развернули перед Глафирой несколько рулонов с шелком, барежем, атласом, дымкой, люстрином, шине и прочими очень дорогими тканям, привезенными из Англии, Франции и стран Востока. Тут же лежали коробки с разноцветным бисером, пайетками, стразами и перьями. Пестрели мотки разноцветного кружева. От такого немыслимого богатства у Глаши разбежались глаза.

– Мари сказала вам сделать одно платье чуть строже, но по фигуре, из бархата и кружева. А два других из китайского шелка и дымки, с оголенными руками, спиной и низким декольте.

Глаша только кивала, увидев разнообразие вычурных фасонов.

– Какие цвета вы предпочитаете?

Она нерешительно молчала.

– Если вы позволите, то бархат мы возьмем черный. К нему подойдет жемчуг. Такое элегантное платье с небольшим турнюром. А два открытых мы сделаем из красного и белого шелка. Вы согласны? Тут будет отделка из кружева, а тут небольшая драпировка и белые перья.

Глафира только кивала в ответ, широко распахнув глаза.

Да, мои дорогие читатели, при всей возвышенности натуры, нашей героине было не чуждо желание красиво и дорого одеваться. Как и любой хорошенькой женщине. А, впрочем, хорошо и модно одеться не прочь любая женщина.

– Ваши платья будут готовы через три-четыре дня, а сегодня примерьте это платье. Оно готовое, и как раз вашего размера.

Глаше помогли надеть удивительное платье. Оно было синего, кобальтового оттенка, и фасон его поражал изяществом. Овальное декольте, отороченное мелкими цветами с алмазами, в середине каждого, подчеркивало нежную форму Глафириной груди. Талия затягивалась узким корсетом, а длинные руки были обнажены.

Когда Глафира вышла к портнихам, они ахнули:

– Bellissimo!

– Vous êtes la femme la plus séduisante[20]

К ним в примерочную заглянула сама хозяйка, Мари.

– Ну-ка, ну-ка, покажись, – она обошла Глашу. – Они правы. Tu es une femme sublime[21]

– Merci madame, – Глафира в смущении потупила глаза.

– Ты была уже у доктора?

– Да.

– Я осведомлюсь у него о результате. Чуть позже я зайду к тебе.

Ближе к семи часам Мари пришла в комнату к Глафире.

– Со стороны медицины у тебя все в порядке. Глаша, сегодня твой первый день. Я выпускаю тебя на работу в салоне. Для первого раза у тебя будет несложное задание. Обычный мужчина, скорее всего, молодой. Чтобы тебе не возиться с эрекцией. Не бойся, я все устрою. Я подберу тебе мужчину с традиционными пристрастиями. Это будет обычное половое сношение, без изысков. Без анального секса. Пока ты будешь лишь привыкать. Старайся быть веселой, немного томной. Старайся понравиться, чтобы клиент был всем доволен. Если он кончит в тебя, сразу же ступай в уборную. Доктор сказал, в каком пузырьке находится контрацептив?

– Да.

– Он всегда находится под красной этикеткой. На этажерке, в ванной, в стеклянной банке лежат марлевые тампоны. Ты должна присесть на корточки и глубоко ввести тампон, смоченный в этом лекарстве. Держать его там надо не менее пятнадцати минут.

– А если клиент снова захочет соития?

– Тампон не помешает. Но вообще, мы заранее обговариваем время и количество актов. Сегодня у тебя будет, скорее всего, один акт, максимум два. Все понятно?

– Да, мадам.

– Сейчас к тебе придет мастер куафюры и мастер по удалению волос и правке ногтей. Ровно через два часа я введу тебя в салон на знакомство с клиентами. Да, волосы на лобке пока не брить.

Мари удалилась.

В комнату к Глафире пришли две женщины, одетые в платья горничных. Обе, без лишних разговоров отправились в ванну и вернулись уже оттуда с тазами, кувшинами и ванночками для рук. Одна женщина завивала густые Глафирины волосы горячими щипцами и укладывала их в прическу, другая полировала бархоткой ногти на руках и ногах. В ход пошли бритвы, пемза, множество щипчиков и прочих предметов дамского туалета.

В довершении всего Глаше припудрили носик и щеки, а также накрасили сурьмой ресницы. Легкое розовое масло легло на пухлые губы.

Через два часа в ее комнату заглянула Мари. Глафира стояла в новом синем платье, на высоких каблучках темных изящных туфелек, с высокой прической из подвитых локонов и казалась такой немыслимой красавицей, что Мари невольно воскликнула:

– Какой твой братец все-таки болван! Упустить такое сокровище!? Душка, видел бы он тебя сейчас…

Мари взяла Глафиру за запястье и, проведя по длинному коридору, вывела в огромный, залитый светом, зал.

– Messieurs, je veux vous présenter notre belle. Elle s'appelle Glafira Sergeevna!

Мари сделала почетный круг со своей новой пансионеркой. Глаша от смущения плохо видела вокруг. Она слышала звуки музыки, чувствовала ароматы немыслимых духов, шуршание тканей, щелканье лорнетов. Перед затуманенным взором плыли чьи-то мужские и женские лица. Среди них мелькнуло чуть вытянутое лицо африканской дивы в желтом платье и эгретой в высокой прическе. Она слышала цокающие возгласы «Charmant!», чувствовала призывные мужские взгляды и завистливые женские. Ее тонких пальцев касались влажные поцелуи чьих-то губ, усы щекотали ладони.

И в этой пестрой карусели, в которой она плохо осознавала происходящее, к ней подлетел тот элегантный красавец с легкой рыжиной на русых кудрях, которого она впервые повстречала в доме Горелова, тот пересмешник, что снился ей ночами в бреду их маленькой комнатки в Щербаковом переулке, тот странный и нахальный гаер, чье лицо она увидала в тазу с колодезной водой у знахарки Мариванны.

И именно его сейчас она различила явственнее всех остальных. Казалось, что лучи софитов, выделяют лишь его фигуру на фоне безликой толпы. Он улыбался и протягивал ей алую, словно кровь, розу. Глаша пошла на его зов, будто завороженная. Он был настолько красив и элегантен в новомодном черном фраке и белоснежной сорочке с небольшим жабо, и настолько в эти минуты похож на Махнева чертами безупречного лица, что Глафира охотно приняла от него цветок. В зале повисла тишина, и вдруг тапер заиграл Лунную сонату. Глаша узнала эту мелодию по первым аккордам. Сильные мужские руки подхватили ее, и они медленно закружили в танце. Остальной зал уплыл куда-то и свернулся в маленькую точку. Вокруг отсутствовали люди, звучала лишь музыка, а напротив было лицо этого красивого господина. Его глаза темнели двумя бездонными колодцами.

– Глафира Сергеевна, вы забыли, как меня зовут? – с улыбкой спросил он.

Он не размыкал губ, его слова сами лились ей в голову.

Глаша растеряно кивнула.

– Я напомню вам. Меня зовут Викторо̀м. Но это не главное. Главное то, что вы – божественно прекрасны. И этот синий цвет. Цвет кобальта. Он так вам идет. Это – мой любимый цвет. И прав был мой Le Favori, вы стоите огромной любви. Сначала мне хотелось с вами только шутить. Я гаерствовал и лукавил. Но, похоже, мое лицедейство исчерпало себя. Мне не хочется более дурачиться. Вы достойны лучшей участи. О, ваш тонкий дух, как он прекрасен. Я чувствую его теперь за сотни верст и миров. Похоже, я сам влюблен в вас не на шутку. Я, старый демон… Меня разрывают противоречивые чувства: с одной стороны, я очень рад, что вы наконец-то оказались здесь. Я сам вас вел сюда, ибо желания моего Le Favori для меня – закон. Но, в тоже время, увидев вас, я готов забыть обо всех обязательствах, похитить вас и сложить свои темные крылья у ваших ног, – глаза мужчины полыхали смолой, в зрачках проносились молнии.

Сквозь ткань платья и толщину корсета она чувствовала жар его пальцев, ее губы тянулись к его губам. Но в этот момент острый шип розы проколол ей до крови палец. Маленькая капля медленно и пухло ударилась о зеркало паркета. Глаша вскрикнула и чуть не лишилась чувств. И разом вернулось все – звуки, запахи, лица.

– Простите меня, Глафира Сергеевна. Я не должен был, – упругие губы коснулись раненного шипом пальца.

Викто̀р слизнул капельку ее крови.

– Я забываюсь, что вы для меня лишь мотылек, легкий и прекрасный, способный сгореть от одного моего касания. Как бы там ни было, теперь я ваш покровитель навсегда, – мужчина галантно поклонился и отпустил ее руку и талию.

– Глафира Сергеевна, – ее тормошила за плечо Мари. – Что с вами? Господа, откройте окно. Нашей красавице стало дурно. Здесь сегодня сильно натоплено.

– Кто он? – прошептала побледневшая Глафира.

– Кто?

– Этот мужчина, Викто̀р?

– У нас нет сегодня посетителей с этим именем. Ты вышла в зал, и тебе стало дурно. На тебя сегодня столько желающих. Дают баснословные деньги, – горячо шептала Мари. – Но я помню, сегодня лишь один мужчина. Я обещала. Иди к окну. Смотри, как все кобели смотрят на тебя, ma chérie. Ты сегодня произвела фурор. На тебя целая очередь.

Глаша промолчала. Она поднесла к глазам уколотый палец. На нем не было раны. Не было в ее руках и розы.

В этот же вечер один из молодых и внешне приятных мужчин, графского роду, светский щеголь и ловелас, увел ее в собственную комнату. А далее Глафире показалось все слишком обыденным. Мужчина гусарил, старался ее рассмешить, заказывал в номер шампанское и фрукты. Смущался сам и смущал Глашу. И, наконец, припал к ее губам страстным поцелуем.

– О, как вы прекрасны! – повторял он, обнимая и прижимая ее к себе. – Вы здесь недавно?

– Да…

– Я сражен вашей красотой, Глафира Сергеевна. Можно я стану вашим единоличным любовником? Я очень богат. Или, я готов жениться.

– Простите, эти вопросы решаю уже не я, – с безразличной улыбкой отвечала ему Глафира.

Граф был молод и хорош собой, но отчего-то совсем ей безразличен. Она спокойно разделась перед ним догола и легла на кровать. При виде ее роскошного тела, граф задохнулся от страсти. Он тоже быстро разделся и навалился на нее всем телом, осыпая страстными поцелуями.

– Вы позволите? – тяжело дыша, он показал глазами на ее лобок. – Я очень люблю там ласкать дам.

– Да, конечно, – отвечала она.

Сильные руки подвинули ее на край кровати и развели ноги. Глафира почувствовала, как язык мужчины принялся вылизывать лепестки влажной плоти. Мужчина, имени его Глафира так и не запомнила, мычал от наслаждения.

«Ну, доктор, что вы на это скажете? – думала Глафира. – Не все мужчины эгоисты…»

Через несколько минут Глафрира бурно разрядилась – ее полные ляжки сжали черноволосую мелкую голову мужчины, а пальцы впились в его волосы.

– О, как быстро ты кончаешь, – шептал он в восхищении.

Когда Глафира содрогнулась в последней судороге, сжимающей ее вагину, граф вскочил на ноги и направил совсем скромный член в ее тесное лоно. После нескольких коротких движений он очень быстро финишировал, облив Глафиру доброй порцией семени.

Помня слова Мари и доктора, Глафира, не мешкая, отправилась в уборную и сделала там все, чтобы предотвратить нежелательный приплод. Она даже понюхала лекарство из красного флакона. Удивительно, но оно отчего-то сильно пахло лимоном и какой-то смолой. Глаша не удержалась и лизнула пальцы. Так и есть – жидкость была кислой на вкус.

Спустя полчаса ее клиент ожил и предложил ей снова заняться любовью.

– Понимаешь, я снова должен тебя полизать, – попросил он. – Иначе мой друг не встает. Повернись, пожалуйста, попочкой. Я оближу тебе ее и писю тоже. Можно, а? Ну, пожалуйста…

Глаша готова была глупо рассмеяться – граф казался ей удивительно смешным, в те моменты, когда он говорил об интимности. Смешным и нелепым, с вытянутыми в трубочку, мокрыми губами. Но сдержала себя. Она просто повела себя так, словно была королевой. Она и чувствовала себя таковой.

– Только лижи лучше, мой верный песик, после попочки ты вылижешь еще раз мою писю. Но вставишь туда это дилдо, – она подала ему внушительного размера деревянный член с большой круглой шишкой на конце и встала задом, широко раздвинув ягодицы.

– О, несравненная, я твой верный пес и сделаю все так, как ты хочешь.

Он с наслаждением исполнил задуманное, а когда она перевернулась на спину, он с трудом протиснул ей в скользкое лоно деревянного молодца.

– Шевели им лучше, – хрипела Глаша от наслаждения. – Шевели быстрее и лижи…

В этот раз ее оргазм совпал с его. Но любовник кончил ей на ногу.

– Она лениво поднялась с кровати и пошла в ванну. Перед уходом она холодно обронила ему:

– Ваш визит на сегодня исчерпан, господин Н. Я более вас не задерживаю.

Она интуитивно подобрала тон и роль госпожи в этом свидании. Граф был от нее без ума и тут же записался в конец длиной очереди из клиентов, расписанной на весь месяц.

Позднее Мари сообщила ей о том, что он заплатил за ночь с Глафирой двести рублей и пообещал еще столько же, если Мари поставит его вне очереди. Мари обещала подумать.

Утром Глаша проснулась довольно поздно, ближе к полудню. На столике возле кровати стоял завтрак, прикрытый крахмальной салфеткой, а весь пол ее комнаты был уставлен огромными вазонами, полными роскошных букетов. В каждом букете таилась визитка с признаниями в любви.

А на подоконнике, в одинокой бутылке из темного александрийского стекла, стояла та самая, яркая, словно кровь, роза.

Почти до обеда Глафира сладко нежилась в постели и дремала. Ее навестила Татьяна. К счастью, она не стала досаждать Глаше упреками, особенно после того, как Глафира в нарочито гротескной и неприглядной форме рассказала ей о своем первом свидании. Таня подивилась количеству букетов, расставленных на полу Глашиной комнаты.

– Моя соседка Капитолина рассказывала вчера, что все девушки на тебя злые. Всю ночь по комнатам шушукались о тебе. А я гордая сидела. Я всегда знала, что ты у меня красавица. И равных тебе нет.

– Таня, а отчего они такие злые? – расстраивалась Глафира. – Они ведь все, как одна, прехорошенькие и молоденькие.

– Ой, Глаша, бабы такой народ, им всегда зависть покоя не дает. Завистливое око видит далеко. Хорошо мне, я ведь не баба, а и не мужик. В теле бабы – мужичок. Мне твоя красота только в радость.

Глаша прижималась к худенькому плечу Татьяны.

– Вспомни, как тебя барчуковые полюбовницы не любили. Лушка чуть кожу с тебя живьем не содрала, – Таня перекрестилась. – Что сейчас с ней? Поди, уж издохла.

– Таня, ну ты что о ней, как о скотине!

– А кто ж она? Скотина и есть.

– Меня другое волнует – жив ли Володя? Предчувствия какие-то нехорошие, сны снятся. Кровь будто на нем.

– Во-ло-дя? – с насмешкой передразнила Татьяна. – Что ему сделается, Ироду твоему? Живее всех, поди. Кровь к родне снится. Пустое все…

– А что он Мари на письма не отвечает?

– А ты поезжай в Нижний, да спроси его об том. Да не забудь в ножки упасть и п**ду подставить. Может и одарит тебя ласкою.

– Таня, какая ты злая, – Глафира встала.

– А ты, как я погляжу, добрая стала. Давно ли из тюрьмы? Что не сильно тебя в эту ночь-то потрепали? Так ты погоди, то лишь начало. Вые*ут так, что ходить не сможешь. Даром такие наряды и виноград на блюде не дадут. За все расплатишься сполна.

– Ну и пусть! – хмурилась Глаша. – Мне уже все равно.

– Все равно ей. А из-за кого ты сюда, в бордель-то, угодила? Не из-за Володеньки своего?

– Сама во всем я виновата. Не надо было к Горелову на службу идти.

– А и сама, да только ты-то дура молодая. А братец твой чего? Чего не уберег тебя? Сначала замуж выдали за плешивого, потом и вовсе с рук сбагрили – езжай, куда глаза глядят. А такой дурехе в столице – на кажном углу – блудина. Хорошо еще там, на Обводном, нас с тобой не прирезали башибузуки с питерских помоек. Вещи-то все украли! Видно, ангел хранитель у тебя сильный, раз живой оставили. Мать с отцом, видать, на том свете за тебя молятся.

Глаша, услышав это, упала на подушку и зарыдала.

– Прекрати выть. Ты думаешь мне легче? Я что? – лицо Татьяны скривилось от плача. – Я же девка простая, деревенская. Мне ли по чужим городам шляться, словно перекати-поле? Да я отродясь дальше ярмарки в Нижнем, никуда и не ездила. А тут дома большущие, дворы черт пойми какие, люди все кашляют, побирушек полно, воров полно, насильников тьма, а проституток еще больше. А звери здесь всюду, какие страшные – с крыльями, ноздрями, да клювами. Бесовские все звери-то.

Глафира даже перестала плакать.

– Какие звери, Таня? Ты что городишь?

– Какие?! Да каменные, вот какие – то ли собаки, то ли птицы с клювами. А львов-то сколько! Чисто всю Африку сюда свезли. Всякая нечисть, прости меня, господи, – Таня истово перекрестилась.

Глаша сначала фыркнула, потом зажала рот ладошкой, перевернулась на спину и принялась громко хохотать.

– У, блаженная, смеется она. Дура… Что с дуры-то возьмешь?

Татьяна в глубине души восхищалась этим городом, она благоговела перед ним в тайном упоении и считала за великое счастье, оказаться здесь. Оставшись наедине, она часто крестилась, глядя на его красивые здания и храмы, с шепотом: «Теперь и помирать не страшно, раз такую красоту увидала. Не хуже Иерусалима, поди. А с меня и этой красоты довольно…» А вслух, перед Глафирой, она нарочито ругала этот город, словно бы ревновала свою непутевую барыньку и к самой столице.

В шесть часов вечера Глафира, как ей и было назначено, стояла возле дверей в кабинет Николая Алексеевича. Она недоумевала, зачем нужны столь частые визиты к этому доктору? Может, это обычная формальность? Она решительно постучалась.

– Войдите, – раздалось из-за двери.

– Здравствуйте, доктор.

– А, Глашенька, здравствуйте, я ждал вас.

Он вышел из-за ширмы. Глаше на минуту показалось, что к обычным медицинским запахам добавился легкий аромат коньяка. И глаза доктора блестели как-то по-особому.

– Ну-с? Вас можно поздравить с дебютом? – улыбаясь, спросил он.

Глафира тактично промолчала.

– А я был там вчера, в большом зале, и видел тот фурор, который вы произвели своим появлением.

– Да? Вы часто бываете среди приглашенных?

– Нет, нечасто. Мне хотелось взглянуть именно на вас. Не скрою, ваше появление в гранд-зале было ошеломительным для многих. Наши девочки прекрасны все, но в вас, Глафира Сергеевна, есть нечто особенное.

Он подошел к ней и поцеловал руку. Она более явственно почувствовала запах коньяка.

– Доктор, вы пьяны?

– Нет, я лишь позволил в конце дня пропустить пару рюмок с лимоном. Знаете, мне еженедельно поставляют штук двадцать отборных итальянских лимонов. Когда нет итальянских, то кавказские. Наверное, вы уже поняли, что они составляют основу моего волшебного контрацептива. Там, конечно, есть еще кое-какие ингредиенты, но основа – лимонный сок. Я человек одинокий, без семьи. Живу здесь же, в одной из комнат салона Бонне. А вечерами я люблю, знаете ли, выпить чего-нибудь горячительного и закусить своими же лимончиками. Славная штука эти цитрусовые. Природа мудра – она дает все, что нужно человеку. Как говорил великий Гиппократ: «Medicus curat, natura sanat»[22].

– Доктор, я могу идти?

– Кто вам это сказал? – он посмотрел на нее внимательно сквозь пенсне. – Признаюсь, я думал, что сегодня Мари назначит вам клистиры. Предполагался анальный секс. Это – обычная практика в этом салоне. Здесь клиенты платят слишком дорого за проявление любых видов похоти. И юные жрицы заранее готовят свои задние врата для неумолимого вторжения. Но, видимо, она решила вас пока еще пощадить. Вы же такая нежная, – он взял Глафиру за подбородок. – А потому на клистирах мы встретимся с вами завтра. Или послезавтра, с утра.

– Тогда я пойду, – Глаша отстранилась от руки Николая Алексеевича.

Вместо этого он подошел к двери и запер ее изнутри, а ключ положил себе в карман.

– Что вы себе позволяете? – Глафира пятилась от доктора.

– Глафира Сергеевна, я вынужден открыть вам небольшую тайну. Почти все девушки в этом доме ежемесячно спят со мной. И если этого не происходит, то я делаю жизнь такой привереды совершенно невыносимой. В моих руках есть любые снадобья и порошки, вплоть до слабительного. Варианты моей мести, в случае отказа, разнятся от самых невинных, до… Я, Глафира Сергеевна, знаете ли, большой затейник. Слабительное во время коитуса с клиентом – это лишь самый невинный вариант мести. Я могу впрыснуть вам такое количество морфия, что вы уснете на несколько суток, в течение которых я буду делать с вами все, что захочу. Вы думаете, что Мари не знает о моих шалостях? Знает. Она сама – королева порока. Знаете, что более всего она любит в своей полной чудес жизни? Это дефлорировать юных девиц. Как спереди, так и с ануса. И если их нетронутые вагины она таки предпочитает продавать богатым извращенцам, тем, кто носится с чистотой и невинностью и готов платить за сие кровопускание сотни и тысячи рублей, то анусы она никогда не жалеет. Мы делаем это вместе с ней. Она заставляет девочек сутками не вынимать расширители, дабы клиенты легко могли войти в их узкие врата. На днях она и вам прикажет поставить эту же штучку в вашу пухлую попочку. Пока она лишь облизывает вас и приручает к себе.

– Как это мерзко. Все мерзко, что вы говорите…

Доктор рассмеялся:

– Милочка, так вы в борделе, в дорогом, роскошном, но борделе, а не на уроке богословия в гимназии, и не на ученом совете в Академии наук. И именно потому, что он так дорог, здесь правит бал изысканнейший и изощренный разврат. Разврат, которого нет в других подобных заведениях. Неужели вы полагали, что, увидев вас, я не попытаюсь, вкусит вашу сладость? Смиритесь, ma puce, дружить с доктором только в ваших интересах.

Глаша смотрела на пьяненького доктора, закусив губу, и думала о том, как бы выхватить у него ключ и сбежать.

– О побеге даже не думайте. До вечернего приема у нас еще три с половиной часа. В течение которых, я буду вас пользовать. А потому, не тяните время. Идите за ширму и раздевайтесь. Как разденетесь, то садитесь вновь на медицинское кресло.

– Зачем на кресло?

– У меня такая традиция – в первый раз я беру всех на кресле, – доктор хохотнул.

Глаша пошла за ширму и вернулась обнаженной, доктор к тому времени тоже снял брюки и халат. К удивлению Глафиры, меж его тонких ног покачивался довольно приличный инструмент.

– Я вам нравлюсь? – вызывающе спросил он.

Глафира не ответила.

– Обещаю, что я отлично вам засажу. Не то, что вчерашний граф Н. Мои девочки зовут его за глаза «лизуном». Он очень любит лизать. И это ценно для дам. Я знаю… А потому, я не спросил вас, кончили ли вы вчера. Я полагаю, что кончили. Но хорошего коитуса вы не имели. Я прав? Садитесь и раздвигайте шире ноги.

Как не странно, Глафире не было противно все то, что заставлял ее делать доктор. Напротив, внутри лона появилось знакомое желание.

– О, я не ошибся в вас! – воскликнул доктор. – Моя девочка уже вся течет. Ты уже хочешь меня?

Глафира отвернулась и зажмурила глаза. Она почувствовала, как толстый гость с трудом проник в ее нутро и вытянулся во всю длину.

– Какая ты горячая, – шептал Николай Алексеевич и совершал дерзкие выпады.

Иногда он отстранялся и ударял ладошкой по ее клитору. Это было так неожиданно и волнующе, что Глаша сама не заметила, как вошла в раж и принялась подмахивать ему. Он снова и снова щелкал ее по сердцевине лепестков плоти. И эта, новая ласка, в сочетании с хорошими фрикциями, дала молниеносный итог – Глаша кончила столь бурно, что доктор от неожиданности вышел из нее. Несколько мгновений он наблюдал за восхитительной картиной дрожи ее тела.

Спустя несколько минут финишировал и он сам.

– Милочка, да вы рождены для борделя! – констатировал он. – Не вставайте, я принесу свой волшебный тампон.

Запахло лимонами. Глаша прикрыла глаза. Ей и вправду было хорошо.

– Лежите так. Не шевелитесь, лекарство должно проникнуть. Я влил в вас много семени. Вы ведьма, сударыня, высасывающая из мужчины соки.

А после он взял ее на руки и перенес на кушетку.

Она лежала обнаженная и расслабленная, и отчего-то ей вовсе не было стыдно.

Он принес рюмку коньяка и лимоны.

– Выпейте, – доктор достал из кармана серебряный брегет и посмотрел на циферблат. – Вам еще рано идти на службу. Я хочу вы*бать вас еще раз, теперь сзади. И лишь потом я вас отпущу, – он хохотнул. – Хорошая ебля не испортила еще ни одну мою пациентку.

Рядом с брегетом лежали ключи от кабинета, но Глафира и рукой не пошевелила, чтобы их взять. Ей просто хотелось спать.

– Но-но, не спите! Это вы с непривычки. А что вы будете делать, когда у вас будет по три клиента за ночь?

Прошло около получаса. Доктор рассматривал грудь Глафиры, гладил и целовал соски. Его приап довольно быстро оживился и поднял голову. Он заставил Глашу сесть на пол, а сам занял ее место на кушетке и раздвинул собственные ноги.

– Покажи, что ты умеешь делать ртом, – решительно потребовал он.

Глафира подчинилась. Доктор стонал от наслаждения.

– Злодейка, где ты этому научилась? – шептал он. – Сожми легонько тестикулы. Да, так…

А после, не выдержав, он поставил ее задом на край кушетки и велел прогнуться. Придерживая за большие груди, он снова вошел в нее…

Если бы кто-то стоял рядом с кабинетом уважаемого доктора, то мог бы услышать звуки, напоминающие удары мяча в гимнастическом зале. А после были женские стоны и крики.

Глаша вышла из кабинета Николая Алексеевича, еле переставляя ватные ноги.

– Примите ванну, моя дорогая, с этой волшебной травкой, – он протянул ей холщовый мешочек с травой. – Она взбодрит вас перед ночной работой.

Глаша последовала совету местного эскулапа и приняла ванну с бодрящими травами. Как ни странно, из ванной она вышла посвежевшая и отдохнувшая. Ее уже ждала мастерица по уходу за волосами и лицом. В этот раз завитые локоны ей не стали забирать в прическу, а распустили по обнаженным плечам. Глафира потянулась за корсетом, но мастерица сказала ей, что сегодня она идет на работу во второй зал, бордо.

Она вспомнила – там все девицы выглядели полуголыми.

Дверь распахнулась.

– Ну что, ты уже готова? Снимай халатик и надевай вот это, – Мари подала Глафире тоненькую атласную юбочку с пышным подъюбником, похожую на пачку балерины. Юбка эта смотрелась как нижнее белье, но благодаря крахмальному низу, расходилась пышным цветком по сторонам. Полотно юбки было усеяно узорами из бисера. Блестящими смотрелись и остроносые туфельки на каблучке.

– И это все?

– Да, моя дорогая. У тебя сегодня ответственный день. Вчера ты была представлена в нашем обществе в вечернем платье, а сегодня произойдет знакомство с тобой поближе. У меня раскуплены все билеты в зал бордо. Ради тебя одной. А стоят они намного дороже тех мест, что продаются в синем зале.

– А верх? А панталоны?

– Никакого верха, и никаких панталон. Вместо верха тебе распустили локоны по плечам, которые славно скрывают твои прелестные грудки, – Мари подошла к Глафире и ущипнула ее за сосок. – Хотя, такие шары трудно чем-то прикрыть, – она усмехнулась, – хорошо то, что при таком внушительном размере они у тебя каменные, как у двенадцатилетней девочки, и так же стоят. Это большая редкость. Постарайся не беременеть, пока работаешь у меня. Беременность портит грудь и живот. И попочка у тебя что надо. Такой роскошный афедрон. По нему пускают слюни все наши завсегдатаи. Я продам твой анус за очень большие деньги. Очень. Но ты не бойся, доктор подготовит тебя к этому акту. Махнев же брал тебя там? Я точно помню…

– Он так и не пишет?

– Нет, увы. Надевай живо юбочку.

Глафира облачилась в юбку и туфли и вышла на досмотр к Мари.

– О, как ты прелестна! Боюсь, что тебя у меня украдут, – рассмеялась Мари.

Глафира подошла к зеркалу и задохнулась от стыда – Короткая пышная юбочка едва доходила ей до колен. Ниже шли стройные икры с тонкими щиколотками. При наклоне открывались умеренно полные и упругие бедра, переходящие в матовые ягодицы. Верх же был полностью обнажен. Руки, белоснежные плечи и овалы алебастровых голых грудей с алыми сосками – все это великолепие немилосердно лезло в глаза. От того, что на ней не было иного белья и панталон, Глафира почувствовала знакомое покалывание в клиторе. Казалось, что он распух, а между ног стало скользко.

– Попа, что орех. Хорошо торчит без корсета и тюрнюра. Знаешь ли ты, душка, что древние римляне и греки обожествляли красивые задницы? Чего только стоит образ прекрасной Венеры Каллипиги, что означало Венера Прекраснозадая. Настоящим певцом обширных ягодиц был Питер Пауль Рубенс, изображавший эту часть женского тела не только с тщанием и любовью, но и таким натурализмом, что лично у меня захватывает дух.

Глаша удивленно смотрела на Мари, а та, затянувшись дымом от пахитоски, продолжала.

– Да, моя крошка, мадам Бонне будет тебя охотно просвещать в этих пикантных темах, на которые наше ханжеское общество накладывает табу. Думаю, что наш общий знакомый уже вел когда-нибудь разговоры на темы либертинажа. Я угадала?

Глаша задумалась и пожала плечами.

– В начале века в Англию привезли, словно экспонат, чернокожую женщину, которую звали Саарти Баартман[23]. И просвещенные европейцы с моноклями ходили в паноптикум и пялились на чрезмерно развитые ягодицы и половые органы этой женщины. Очевидцы

говорили тогда, что у всех мужчин во время показа случалась стойкая эрекция. Каково? И это у английских чопорных снобов!

– Это отвратительно…

– Ты полагаешь? Но это, моя дорогая, природа. А она мудрее нас. Сначала на Готтентотскую Венеру смотрели как на некую шутку природы, а потом страсти поутихли, но не забылась ее задница. Женщина стала проституткой. И с ней мечтала переспать половина Лондона. Правда, она плохо кончила. Сифилис, увы. И, наконец, я не могу не упомянуть моего соотечественника, французского аристократа, политика, писателя и философа, Донасье́на Альфо́нса Франсуа́ де Са́да, который уделял достаточно много внимания заднице и методам воздействия на неё. В каждом описании женщины, он в первую очередь указует не на грудь ее, а на задницу. Так-то! А твой любимый лорд Байрон? Разве не он называл заднюю часть женского тела «странной и прекрасной»?

Глаша слушала Мари, затаив дыхание.

– Пройдись по комнате и нагнись.

Глафира исполнила приказ.

– Ниже… Так! Великолепно. Там тебя попросят о том же. Ты уже течешь… И чем шире ты будешь расставлять ляжки и ниже наклоняться, тем быстрее озолотишься, моя девочка. А замуж ты всегда успеешь. Мы подберем тебе со временем самого богатого и самого старого князя или барона.

– Почему старого? – удивилась Глафира.

– О, неиспорченное жизнью создание. Тебя все тянет на любовь с прекрасным мужчиной? Глупышка. Старик быстро умрет, а ты останешься богатой вдовушкой. И тогда все кобели мира будут у твоих прекрасных ножек.

– Но я вообще-то замужем.

– О, это детали. Тот фарс, что разыграл с тобой Владимир, была жестокая шутка с его стороны или со стороны его желчной матушки. Однако твоя канцелярская крыска даст тебе развод молниеносно, стоит лишь хорошенько ему приплатить. Как многое решают в наше время деньги. Береги себя, девочка! Ты – настоящее сокровище. Природа мать щедро одарила тебя такими достоинствами, коих совсем нет у сотни иных женщин. Я люблю тебя, милая. Ступай в зал бордо и сведи всех с ума. Кстати, когда ты идешь, то груди твои великолепно подпрыгивают.

Глафира вошла в бордовый зал тогда, когда там было уже довольно публики. Хорошенькие полуобнаженные женщины сидели на мягких диванах и креслах, мужчины стояли рядом и вели с ними, казалось, обычные светские беседы. И никого не смущало то обстоятельство, что все мужчины были одеты во фраки, а женщины почти полностью обнажены. Лилось шампанское и вино. Глафира прошла мимо толпы и тихонечко присела на край бархатного дивана. На нем уже восседала одна миловидная брюнетка с ослепительно белой кожей и маленькими острыми грудками. Длинные волосы брюнетки были так же, как и у Глафиры, завиты в локоны, а на голове красовалась алмазная диадемка.

Глаша чувствовала на себе десятки восхищенных взоров из разных углов довольно обширного зала. Как мы упоминали ранее, освещение этого знаменитого и вызывающего зала бордо было намного ярче, чем освещение синего зала. На стенах и по углам этой комнаты горело множество газовых фонарей, отчего воздух казался чуточку душным. Разбавлен он был и мускусным запахом возбужденных мужчин, флером таинственных благовоний и сильным, навязчивым ароматом женского секрета. Здесь царил густой и потрясающе откровенный дух. Дух человеческой похоти и нескрываемого вожделения.

Гостей здесь было чуточку меньше, и все они были достаточно состоятельными людьми. За роялем снова сидела обнаженная брюнетка с бритым лобком. На этот раз она была не одна. Рядом с ней стояли два скрипача в строгих фраках. Троица исполняла Венгерский танец № 5 Брамса. Залихватская музыка задавала озорной и беспечный настрой. Один из джентльменов в нервном ритме танца кружил молоденькую девушку в корсете, но без панталон. На них смотрели все остальные гости. Корсет златокудрой красавицы совсем не скрывал обнаженных грудей. Они подпрыгивали на каждом дерзком пируэте. Кто-то из мужчин даже хлопал смельчакам в такт. Мелодия сия промчалась быстро, и пианистка снова заиграла Брамса. На этот раз это был Венгерский танец № 1. Потом зазвучали аккорды и второго номера.

«Какие шалуны, – подумала Глафира. – Ну вот, теперь на меня смотрят почти все. Так и хочется всем показать язык. Вот бы был сущий конфуз, – она тихонько рассмеялась».

И тут же услышала возгласы на французском, русском и итальянских языках. Глафира нарочито выпрямила спину и отвела от бюста пряди густых волос. После этого она услышала гул еще большего одобрения. Она поймала себя на том, что стала меньше стесняться всех этих зорких и липких взглядов. Она чувствовала полную естественность и органичность наготы. Ей отчего-то хотелось задрать юбку и раздвинуть при всех ноги.

– Ты новенькая? – спросила ее брюнетка.

– Да, – охотно отвечала Глафира. – А вас как зовут?

– Меня зовут Ани, по-нашему просто Анна.

– А меня Глафирой, Глашей.

– Я знаю, здесь все про тебя говорят. Смотри, как на тебя смотрит старый князь. Но ты с ним не ходи, только измучишься. Он часами не может кончить.

– Спасибо, что предупредили, – улыбнулась Глафира. – Но Мари мне сказала, что на сегодняшнюю ночь у меня уже кто-то записан. Здесь я только для знакомства.

– Молодец, хорошо начала. Ты и вправду очень красива.

– Ани, а сколько вам лет?

– Мне семнадцать только исполнилось. Я уже здесь два года.

– Вы уже со всеми знакомы?

– А как же! Вот отработаю еще лет пять, скоплю денег и махну отсюда, домой, в Кострому.

– У вас там родители?

– Да…

– Они знают, что вы тут?

– Нет, конечно. Я им пишу, что работаю гувернанткой. Я ведь окончила местную гимназию.

Они обе помолчали, глядя на танцующих. К первой паре присоединились еще две. Один господин, приятной наружности, в мундире пехотного офицера высокого чина, блондин, вел в танце чернокожую Софи. Софи была одета в сетчатые белые чулки с подвязками в виде хризантем. Эти чулки смотрелись очень красиво на шоколадной и блестящей коже худых ног красотки. Еще из одежды на ней оставалась маленькая, кипенно белая рубашка-болеро из венецианского кружева, едва прикрывающая маленькие груди с большими красноватыми сосками. В темных кудрях торчало огромное, тоже белое, страусиное перо.

Софи не стеснялась своей наготы – наоборот, она старалась чаще поворачиваться к зрителям бритым лобком, который был совершенно гладким, не раздвоенным естественной полосой. Глафира присмотрелась и увидела то, о чем говорил доктор – половые губы этой девушки были плотно сшиты между собой, а сам лобок казался плоским, как у гуттаперчевой куклы. Она вихлялась в танце, вызывающе поглядывая на мужчин. В какой-то момент взгляд темных глаз встретился со взглядом Глафиры. Глаша смутилась и отвела глаза.

– Будь с ней осторожна, она очень злая. Недавно чуть не изувечила бритвой одну нашу девочку, – прошептала Ани.

– Как так?

– Видишь, у нее нет п**ды, – Ани запнулась и покраснела. – То есть, она есть, но вся вырезана. Нет секеля и всего остального. Она никогда не кончает. Ее только в зад все сношают. Это ее злит. Она приходит к нашему Алексеевичу в кабинет и просит его снять возбуждение. Он бьется с ней часами, но она еще сильнее хочет. Только морфином и холодными ваннами и успокаивают ее, – все это доверительно рассказала Ани на ухо Глафире.

– Бедняжка, – ответила Глаша, и у нее заныл низ живота. Ей самой нестерпимо захотелось разрядки.

– Конечно, бедняжка. У них в Африке всем клиторы удаляют, – пожала плечами Ани. – Обычай такой.

– По-моему, это какой-то жестокий обычай.

– Ты не сильно-то ей сочувствуй. Она тут дружила с одной девочкой, Ксенией. И вот та тоже все жалела ее, что нечаянно ляпнула, что якобы Софи несчастная женщина, раз не получает удовольствия. Так, та прокралась к ней ночью с бритвой, а Ксения пьяная была, после клиента отдыхала. Софи радвинула ей ноги и резанула… там…бритвой.

Глаша в ужасе зажмурила глаза.

– А крови было – море. Но наш доктор наложил швы. Ксения поправилась через месяц, но стала жутко нервной. И представляешь! Перестала получать удовольствие. Мари ей выплатила компенсацию приличную и отослала домой.

– А Софи оставила? – подивилась Глаша.

– Да… Она ведь сама ее еще девочкой из Франции привезла и жалеет ее больше других. Все с рук ей спускает. А еще Софка салону барыши хорошие приносит. Многие мужчины сюда идут ради нее. Просят показать «зашитую п**ду». Ее так за глаза многие называют. А еще она охотно дает в зад. За это и платят. Она очень дорого стоит. Но ты держись от нее подальше.

В зал зашла Мари в роскошном струящемся платье абрикосового оттенка. Мелкие белые кудри овевали ее все еще красивую и породистую голову. Ее наряд напоминал сейчас тунику гетеры.

– Bonne soirée, Mesdames et Messieurs!

– Bonsoir, chère Marie! – послышалось отовсюду.

– Вчера, в синем зале, я уже имела удовольствие представить вам, господа, мою новую пансионерку, – Мари подошла к дивану, где сидела Глафира и, взяв ее за руку, потянула за собой, сделать круг почета.

Все это действо сопровождалось бравурным маршем, которое исполнила голая пианистка. Все господа дружно аплодировали и посылали Глафире комплименты на русском и французском языках. Глаша то смущалась и краснела, то поднимала голову выше и откидывала от грудей русые локоны.

– Смотрите господа, какая стать, порода и красота, – давала комментарии коварная Мари. – Глашенька, повернись к господам спиною и наклонись.

Глаша исполняла требование хозяйки под одобрительные возгласы толпы.

– Не стесняйся, милая. Ниже! Ниже…

В какие-то моменты Глафире казалось, что весь этот позор происходит вовсе не с ней, что именно сейчас ее душа парит отдельно, чуть выше похотливого и отзывчивого на ласки тела. Что именно сейчас она и стала той фантошью, которую из нее хотел сделать Владимир Махнев. Она будто спорила с ним, назло самой себе: «Ты хотел опустить меня еще ниже? Ты хотел моего полного растления и позора. Получай! Я стала падшей женщиной. Дорога вниз всегда более легка. Браво Владимир, брава Глафира Сергеевна, браво Господа! Получите свое удовольствие. Вы щедро платите за него! Теперь я слишком дорого стою».

А господа все продолжали хлопать и восхищаться статями новой красавицы. Когда закончилась вся отвратительная, бесцеремонная и жутко возбуждающая демонстрация прелестей Глафиры, с различными наклонами, приседаниями, академическими позами и раздвиганием ног на банкетке, Мари увела Глафиру в сторону.

– Ты, ведьма, моя дорогая. Альфа-самка. У всех стоит, даже у трех старичков, местных импотентов-вуайеристов, – хохотнула Мари. – Даже я тебя хочу безумно. Завтра я чуточку потискаю тебя в кабинете нашего доктора. Ты не против?

– Нет, – вызывающе усмехнулась Глаша. – Я рождена для этого, – она вскинула голову, – Вы сами мне об этом говорили много раз, Владимир Иванович тоже говорил…

– Ну, ты сильно-то не задавайся. Я очень добра к своим девочкам, но иногда бываю и жестокой. Редко, но бываю… Я понимаю, тебе здесь все ново, все непривычно. Первые шаги в борделе не всегда легки. По себе знаю. Но когда пройдена черта, то все эти любопытные взгляды становятся безразличны. И собственное грехопадение начинаешь воспринимать не более, чем просто работой. Сегодня к тебе по списку назначен князь Вольский. Он очень богат и, кстати, совсем недавно я узнала, что его пожилая супруга безнадежно больна. Скоро наш князь станет богатым вдовцом. Подумай, какая выгодная партия.

– Прошу вас, не надо, Мари. Мне это неприятно. Пусть я падшая женщина, но я не умею быть алчной дрянью, ожидающей смерти некоей, даже не знакомой мне особы. Зачем? Я готова работать у вас и получать приличные деньги. Но я не готова причинять людям горе. Я итак слишком грешна.

– Eh, да ты у нас моралистка и филантропка. Oh, mon Dieu, какие высокопарные речи! А, впрочем, чему я удивляюсь? Именно эта черта и привлекает к тебе мужчин. В тебе соблюдены равные пропорции греха и святости. Адская смесь! Именно этот коктейль сносит голову даже видавшим виды мужланам и развратникам. Тебя хочется высечь и приласкать одновременно. В тебе дорогого стоит все – и улыбка и слезы. И все чистой монетой. Браво! Я искренне восхищена тобой. Только одно но – да, кто же тебя неволит? Я и сама не коварная химера, пожирающая девичьи сердца. Ничто человеческое и мне не чуждо. А все, что я тебе сообщаю, я сообщаю лишь для сведения. Не более. Ты и только ты решаешь, в какую сторону тебе идти.

– Простите меня, Мари. Это все нервы.

– Прощаю, – Мари поцеловала Глашу в лоб. – Иди в свою комнату. Скоро туда пожалует князь.

– Сколько ему лет?

– Лет сорок пять. Но он еще о-го-го!

Глафира вернулась в комнату и накинула на плечи шелковый халат. Через несколько минут в дверь постучали.

– Можно? – раздался приятный мужской баритон.

В комнату вошел мужчина плотного телосложения, с сединой в усах и пышной шевелюре, уложенной искусным цирюльником. Как и сказала Мари, князь выглядел лет на сорок пять. И даже немного моложе. Тонкий, немного хищный профиль и волевой подбородок выдавали в нем решительную натуру. Серые глаза смотрели внимательно, но казались чуточку печальными. От него приятно пахло дорогим английским табаком. Под безупречным фраком переливался муаровый жилет с толстой золотой цепочкой от брегета. Шелковый фуляр плотно стягивал воротник белоснежной сорочки.

– Вы позволите? – князь присел на кресло. – Меня зовут Константином Федоровичем. Но вы можете называть меня просто Константином.

– Как вам угодно, сударь, – кивнула Глафира.

Он ослабил плотный воротник, развязав концы фуляра.

– У вас здесь жарко, Глафира Сергеевна.

– Здесь хорошо топят. Может, открыть форточку?

– Да, пожалуй, – он улыбнулся чистой улыбкой.

Глаша тоже присела на край кровати.

– Что вы желаете, Константин? Мне сразу раздеться?

– Я видел вас вчера в синем зале, а сегодня в зале бордо. Спасибо, это было незабываемо. Вы обворожительны. Я никогда не встречал женщины, прекраснее, чем вы. Если вам неуютно сидеть в том же виде, я не смею настаивать. Оставайтесь и в этом прекрасном пеньюаре.

– Константин Федорович, мне уютно быть даже обнаженной.

– Перестаньте, Глафира Сергеевна, ведь вы не такая.

– А какая же я, сударь?

– Вы другая. Я прочел это в ваших глазах. Les yeux sont le miroir de l’âme.[24]

– Глаза умеют лгать.

– Только не ваши… Нет, здесь решительно душно. Вы позволите, я закажу лимонного эля со льдом и немного вина? Или вы предпочитаете шампанское?

– Сударь, я буду пить все то, что вы закажете.

Князь кликнул горничную и велел ей принести в номер лимонного эля и шампанского. Заказал он и корзиночек с клубникой и ореховые эклеры со взбитыми сливками.

Через несколько минут горничная Жули вкатила в комнату Глаши столик с серебряным ведерком, в котором была бутылка Dom Perignon, кувшин со свежим лимонным элем и огромное блюдо с пирожными.

– Угощайтесь, Глафира Сергеевна, – он сам распечатал бутылку и аккуратно налил пенное шампанское в два хрустальных бокала. – Я хочу выпить за вас. Вы потрясающая женщина, я влюбился в вас с первого взгляда, когда вчера Мари представила вас публике. И это правда. И этот факт скорее губителен для меня, ибо я не молод, а вы…

– А я проститутка, – подсказала ему Глафира и отпила глоток.

– А вы молоды, – поправил он ее, – непозволительно молоды для меня.

– Сударь, уже скоро полночь, я готова приступить к своим прямым обязанностям.

Глафира решительно встала и распахнула халат.

– Стойте, не надо, – Вольский подошел к ней, обнял и нежно поцеловал ее в губы.

Глаше не был неприятен его поцелуй. Она с удивлением посмотрела на князя. А он, склонившись к ее рукам, принялся целовать ее ладони.

– Глафира Сергеевна, я хочу просить вас об одном, очень важном для меня одолжении. Я неприлично богат, но я пока не свободен. Пока…

– Сударь, вы собираетесь просить в церкви развода?

– Нет, – он помрачнел. – Я грешен, Глашенька. И о многом не готов сейчас вам сказать напрямую. Я лишь прошу, умоляю вас, пожить здесь, в доме Мари, не на правах пансионерки, а на правах обычной жилички. Я готов заплатить тысячи, десятки тысяч рублей, чтобы вы пожили пока какое-то время вне услуг салона мадам Бонне. Я заплачу ей, чтобы она оставила вас в покое. Мне нужно время.

– Константин Федорович, я не знаю, что вы замышляете, но все ваши реверансы как-то дурно попахивают.

– Что дурного в том, что я вас полюбил? Скоро, очень скоро я заберу вас отсюда. Умоляю вас, дождитесь меня.

Князь встал, снова поцеловал Глашу и резко вышел из комнаты.

Через полчаса, в течение которых Глаша попивала лимонный эль и закусывала пирожными, к ней в комнату прилетела Мари. За окном уже стояла глубокая ночь.

– Скажи, ma puce, что это было?

Глафира пожала плечами.

– Он переспал с тобой?

– Нет.

– Ты представляешь, он разыскал меня в моем кабинете. Кстати, я уже хотела идти спать. И вот, представь, он весь дрожит и просит срочной аудиенции. Я отвечаю ему: «Князь, не угодно ли поговорить завтра?» А я сама уже в неглиже, умытая, стою в рубашке и чепце. Всех девочек разобрали по номерам. В залах еще кто-то танцует, но я-то привыкла ложиться рано. А он так решительно: «Нет, разговор у меня срочный!».

Ну вот, думаю, опять очередной карамболь. Вечно с этими мужчинами морока. Особенно с теми, кто в летах. Заходит, садится. Достал из кармана банковский билет и выписывает мне чек, знаешь, на какую сумму? На десять тысяч. Протягивает, руки трясутся. Я думаю про себя: и что же это наша Альфа там с ним сотворила, что таков эффект произошел? Он сует мне чек и умоляет, чтобы я тебя больше по залам в голом виде не водила и вообще никому не показывала. И как тебе? Что делать-то?

Глафира снова пожала плечами и откусила кусочек эклера.

– Ну, что ты молчишь? Ты хочешь за него замуж?

– Он женат.

– Он понравился тебе?

– Я не знаю, мне все равно.

– Ну, что ты, словно кукла бесчувственная?!

– Я, правда, не знаю, что ему надо.

– Что? Он же ясно сказал.

– Мне ничего не ясно. И своих согласий я ему не давала. Я лучше схожу в церковь и поставлю свечку за здравие его супруги.

– Oh, блаженная. Mais qu’est-ce que c’est que ca![25] Тебе в монашки надо было идти, а не в бордель.

– А я хотела…

– Что ты хотела?

– В монашки.

– И что не пошла?

– Таня отговорила.

– Я смотрю, эта рыжая дылда – единственный авторитет для тебя.

– Она меня честно жалеет, – пояснила Глаша.

– Угу, и спит с тобой, – съязвила Мари.

– Пусть спит, раз ей хочется. Все спать со мной хотят.

– Мне совсем не нравится твоя меланхолия. Сходи завтра, погуляй со своей Татьяной. А послезавтра, ровно в три, придешь в кабинет к Николаю Алексеевичу, нашему доктору А чек этот я пока спрячу в сейфе. Мало ли, что в голову князю взбрело. Пусть пока полежит. Ты, если что, скажешь, что, верность ему соблюдала. И жила от всех отдельно. Хорошо?

– Хорошо, – равнодушно отозвалась Глафира.

– А вообще такое поведение и от него – такая странность. Если честно, он переёб всех моих девочек. Причем, делал это всегда так, со вкусом, затейливо. Как молодой жеребец. Я отчего и удивлена таким поворотом. Что на него нашло?

Глафира снова пожала плечами, а Мари запрятала чек в ворот корсета, ближе к бюсту.

– Такие деньжищи, oh mon Dieu! Ладно, иди спи. Завтра скажи своей рыжей, что я даю ей и тебе выходной. Сходите за покупками. Погуляйте. Если надо, возьмите с собой Савелия Ивановича, швейцара нашего. Больше свежего воздуха, а то ты вся бледная от газа уже.

– А если нас узнает кто из жандармов?

– Кому вы нужны? Я же уже говорила, описание в полиции на вас составлены бестолково. По таким данным можно арестовать любую. Если так боитесь, то наденьте темные парики.

Глаша сладко уснула, укрывшись теплым одеялом. Мари, уходя из ее комнаты, погасила свечи и немного приоткрыла форточку. Как только за Мари захлопнулась дверь, Глашу закружил водоворот глубокого сна. Она стала стремительно падать в невидимое мягкое облако. Она летела ровно до тех пор, пока не очутилась на кровати. Глаша оглянулась по сторонам и вздрогнула. Сердце зашлось от внезапного счастья. Она узнала эти стены, эту обстановку, картины, запах. Это была комната в банной горнице ее возлюбленного Владимира, в поместье Махнево. Где-то вдалеке уютно пел сверчок, за распахнутым окном по-ночному шелестели ветлы и сосны. Вдали, в роще, заливался соловей. Полная луна освещала горницу. Ветерок колыхал легкую занавеску. Спать не хотелось. Нежность стояла возле самого горла.

Рядом увесисто примялась кровать, пахнуло родным и таким любимым ароматом. Так пах только ее возлюбленный.

– Подвинься, Глашенька. Я выходил покурить. Ты бы видела, какое там небо! Луна, как блюдо, а от нее серебряная дорожка через весь пруд катится. Так и хочется, взять и побежать по ней. А соловей, какой мерзавец, поет так, что слезы наворачиваются. Ты спи, счастье мое. И пусть тебе приснятся самые светлые сны.

Она прижалась к его широкой горячей груди.

– Володенька, я совсем не хочу спать. Я проснулась, а тебя нет.

– Глупая, я курить выходил.

– Я только на минуту представила, что ты бросил меня, ушел насовсем, и чуть не заплакала.

– Девочка моя, нежная. Давай я лучше покачаю тебя, и ты уснешь.

– Неа, не хочу, – она капризно надула губы. – Я хочу гулять. Туда, на пруд. Я хочу бегать по серебряной дорожке.

– А не испугаешься? Там ночь, там ветлы со скрюченными корнями, похожие на змей, там ёжики топочут в траве, там зайцы плачут во сне и, наконец, где-то там, далеко, в ельнике, за садом, бродит серый волк? – страшным голосом пугал он и дурашливо кусался.

Она хохотала и отбивалась от его сильных рук. Он взял ее лицо в свои ладони и поцеловал долгим, нежным поцелуем.

– Ну, пойдем. Пойдем тогда.

Она накинула на босые ноги шерстяные онучи, тонкая рубашка облегала высокую грудь и бедра.

– Какая ты у меня красавица, – тихо сказал он.

Они спустились со второго этажа. И открыли входную дверь. Оба зажмурились от яркого снопа луны. Луна и вправду казалась необыкновенно огромной и влажной. Она не висела в небе, а почти лежала на глади пруда, в самом конце серебряной дорожки.

– Господи, как красиво! – воскликнула она.

И вдруг ей показалось, что вода вовсе не вода, а нечто другое. Водная гладь превратилась в цветочное поле. Это были синие и лиловые цветы. Глафира узнала их.

– Володенька, это же не пруд, это лаванда! Лавандовое поле.

– Я знаю, милая.

Он наклонился и снова поцеловал ее в губы.

– Ты подожди меня здесь. Немного подожди, – вдруг попросил он и посмотрел на нее печальным взором.

– Ты куда? Володя?

Он ступил на цветочное поле и пошел по направлению к белому диску луны.

– Володя, ты куда. Возьми меня с собой.

Он обернулся, порыв ветра взъерошил его русые кудри, печальная улыбка коснулась губ. Он покачал головой.

– Тебе нельзя со мной. Еще рано.

– Не оставляй меня одну! – снова крикнула она.

Мотнув головой еще раз, он стал слишком быстро удаляться по лиловому полотну. И вот лишь маленьким белым пятном мелькнула его светлая рубашка. А в небе все так же холодным диском висела прекрасная и величавая луна.

Глафира метнулась по подушке и открыла глаза. За окном темнело раннее морозное петербургское утро. Она почувствовала влагу на щеке. Вся подушка была залита ее слезами. Глаша встала с кровати и подошла к зеркалу. Из зеркала на нее смотрела хмурая и вмиг постаревшая женщина. Ей так казалось… Она вернулась на постель и села, уронив руки.

– Как мне жить без тебя, Володя? – спросила она у тишины. – С кем ты сейчас? По каким дорогам ходят твои ноги? Отчего я тебе не люба?

Сколько длилось это утро, она не помнила. Она снова дремала и снова смотрела в окно, припоминая детали недавнего сна.

«Лаванда, целое море лаванды. К чему сниться лаванда? – рассеянно думала Глафира. – Почему на пруду, в Махневе, выросла лаванда? И он… Он ушел от меня. Всегда он уходит. Всегда он бросает меня, – губы кривились от плача».

Ей казалось, что в комнате стоял запах его одеколона. А может, это были запахи тех мужчин, кто появлялся у нее за эти несколько дней?

Она снова забывалась сном.

Разбудила ее Татьяна.

– И сколько можно валяться? Уже девять часов. Ты разве не знаешь, что Мари нас отпустила сегодня погулять?

– Знаю. Помню, – отвечала Глафира.

– Ты что такая хмурая? И глаза опухли. Пила что ли на ночь? Или ела?

– Кажется…

– Кажется…, – передразнила ее Татьяна. – Тебе надо следить теперь за собой. Ты тут у нас в красавицах ходишь. Талия, цвет лица. Короче, моцион-фасон держать надо, – Таня рассмеялась. – Деньжат подзаработаем чуток и деру отсюда дадим. Хорошо?

– Может быть, – равнодушно отвечала Глаша.

– Ну, что с тобой? Приснилось чего?

– Может и приснилось.

– Может, снова тебя к бабке сводить?

– Не надо. Не верю я им.

– А и вправду, лучше в церкву заедем. А сейчас поехали на Невский. Ехать далеко, поторопись. Мари велела там купить тебе чего-то. Список дала. И портнихи просили меня кружево малиновое сыскать. Я же и им помогаю. Ты же знаешь, шить я люблю. Видала твои обновки, на манекенах висят. Ох, красивые платья!

– Надоели мне все эти тряпки.

– Давно ли? Ты носом-то не крути. Таким платьям любая пава светская позавидует. И кстати, вот, надевай.

Таня протянула Глафире темный парик, скорее напоминавший растрепанное мочало. Себе она взяла парик чуть светлее и с трудом упрятала под него огненные пряди. Когда подруги надели парики и посмотрелись в зеркало, то обе покатились со смеху: из седого овала на них смотрели две незнакомые девицы, простоватого и очень серьезного вида.

– Да, нас таких бы и мама родная не узнала. Если еще брови насурьмить, то чисто – две ведьмы.

– Мы и без париков – ведьмы, – рассмеялась Глаша, сверкнув белозубой улыбкой.

Они быстро позавтракали и поехали на извозчике на Невский. Ехали долго. А после около часу подруги ходили по магазинам, покупая обновки и сладости. После полудня на солнечной стороне Невского начинали фланировать представители золотой молодежи, молодящиеся старички, скучающие дамы, не избегающие знакомств. Военных на Невском было мало: гвардейские офицеры пешком по улице не ходили, тем более не гуляли, чтобы не смешиваться с толпой. В это время дамам в одиночестве было ходить уже опасно. Многие господа воспринимали свободно гуляющих женщин за категорию тех, кто предлагает себя купить.

– Дамы, – обратился к ним какой-то полный господин в бобровой шубе. – Не угодно ли отобедать со мной? – он пристально рассматривал Глафиру через золотые pince-nez.

– Сыты мы, – отчеканила Татьяна. – Идите, господин хороший, по своим делам, а мы по своим. Вы нас не за тех приняли.

Господин хороший пожал широкими плечами и хотел было снова открыть рот, но Татьяна утянула Глашу подальше, вглубь толпы.

– Много вас таких охочих, – ворчала она себе под нос. – Поехали-ка лучше в храм божий. Самый большой в этом городе. Гора Афонская, а не храм.

А после Татьяна потащила Глафиру на извозчике к вновь отстроенному по проекту Монферрана, Исаакиевскому собору, по пути рассказывая о том, какая там теперь красота неземная – и гранит, и колонны, и витражи, и купол золоченый. А внутри белый мрамор, и зеленый, и желтый, и яшма, и порфира, и «лики на стенах нарисованы почище, чем в самом Иерусалиме».

– Семь пудов золота червонного в купола закатали, – округлив глаза, вещала Татьяна, – не считая серебра. Говорят, что в прошлом годе его осветил митрополит Григорий в присутствии самого ампиратора и его семьи. И народу на площади тьма тьмущая была.

Но храм для посетителей был закрыт, и подругам пришлось гнать извозчика, назад, на Невский, в Казанский собор. Татьяна долго и истово крестилась возле иконы Казанской Божьей матери.

– Ох, все-то у нас не по-людски. Вот что значит, давно в церкви не были. Сюда надо к заутрене приезжать, – смущенно шептала Татьяна.

Глафира же поставила одну свечу за упокой своих родителей, а другую во здравие раба божьего Владимира и его матери Анны. А после, будто вспомнив что-то, она вернулась и попросила у первой попавшейся иконы здоровья супруге князя Константина Федоровича Вольского. Она не знала, как зовут эту несчастную женщину, а потому попросила просто, упомянув лишь имя ее мужа. О нем самом и о его пылкой и внезапной любви Глаша вспомнила только сейчас. Вспомнила на минуту и снова забыла.

Вечером девушки пили чай со сладостями. К себе в комнату они позвали Ани и горничную Жули. Глаша и Татьяна стали потихоньку привыкать к новому для них дому. Девушки смеялись, обсуждали клиентов и делились впечатлениями. Татьяна рассказывала о том, как они гуляли по Невскому в смешных темных париках.

Выходной день прошел быстро, подруги и глазом не моргнули, как за окном погас короткий зимний день.

Утром следующего дня Глафиру разбудила горничная Жули.

– Вставайте Глашенька, завтракайте, и я приду к вам с утренним туалетом.

– Каким еще туалетом? – потягиваясь, спросила Глафира.

– Брить ваши волосы буду, – чуть смущенно отвечала Жули. – Лобок. Мари велела.

– О, господи! Неужели это обязательно?

– Увы, приказы Мари не обсуждаются. У нас почти у всех девушек здесь бритое все. Клиентам многим так больше нравится.

После завтрака Глафира нехотя потащилась в уборную. Там уже стоял таз с мылом, и была приготовлена кушетка с полотенцами и простыней.

Жули попросила Глафиру лечь навзничь и развести ноги. Сама же Жули подсела рядом и, ловко намылив Глашин лобок, принялась сбривать волосы. Глаша втайне боялась острых лезвий, которыми орудовала опытная Жули, и всякий раз сжималась, когда острая бритва проходила слишком близко к нежным лепесткам плоти.

– Не бойтесь, Глафира Сергеевна. Я вас не порежу, – ласково говорила Жули. – Я уже на бритье хорошо набила руку. Ни разу никого не порезала.

– Да, я в общем-то не боюсь, – смущалась Глаша. – Просто мне вчера Ани рассказала про Софи, как она своей подруге… порезала все.

– А вам уже рассказали? Забудьте, то был несчастный случай. София потом очень сожалела о случившемся, плакала, каялась. Она просто очень нервная…

– Станешь тут нервной.

– Смотрите, какая красота! – Жули поднесла к Глашиному паху круглое зеркало.

Глаша заглянула в него и жутко покраснела. Она никогда не видела вблизи того, что было скрыто от нее густыми русыми волосами.

– Фу, какая гадость, – прошептала она и отвернула лицо.

– Ну, что вы, у вас очень даже красивая писечка получилась. Лобочек круглый, выпуклый, там все маленькое, аккуратное и цвет хороший – белый с розовым.

– А что, разве бывают другие? – засмеялась Глаша.

– Конечно, бывают. Бывают другого цвета – темные, коричневые, губы вислые, клитор огромный. А у вас красота – любо дорого посмотреть. Хоть на выставку отправляй.

– Скажешь тоже! – Глаша смущенно улыбалась, рассматривая свою нижнюю подружку.

– Поднимите ножки выше, я обработаю получше попочку и по ногам еще раз пройду.

После этого Жули обмыла Глашу в нескольких тазах воды, обрызгала розовым маслом и слегка припудрила.

В конце процедуры, без стука, к ним в уборную вошла Мари.

– Оuaaa, какие нежные цыпочки, – голубые глаза Мари вспыхнули плотоядным огнем. – Какая сладкая у нас девочка. Узенькая, маленькая, розовая… М-м-м. Мечта. Жули, Николай Алексеевич сейчас занят. У него осмотр. Поэтому, сделай Глаше сама три клистира полных с солью и один с ромашкой. Сможешь?

– Да, мадам.

– Как закончите, пришлешь ее в кабинет к Николаю Алексеевичу. Я тоже туда приду.

Глаша вопросительно смотрела на Жули.

– Не пугайтесь, Глафира Сергеевна, сейчас нам придется заняться вашей попочкой.

– Но ты же убрала и оттуда все волоски.

– Это другое. Клистиры – это когда там водой все промывается и выходит наружу. Видимо, у вас скоро будут особые свидания. Они не из приятных, зато дороже стоят.

– Жули, это больно, клистиры?

– Нет, это не больно, это просто неприятно. Но некоторые уже привыкли и относятся к этим процедурам спокойно.

– А зачем это?

– Это, чтобы ваши задние врата были чисты.

– Понятно.

– И потом сами клистиры просто полезны для здоровья. Многие дамы их делают перед каждым светским выходом.

– Это зачем еще? Их что, там кавалеры имеют в зад? – Глаша фыркнула, – прямо на балу? В углу, за портьерами?

Жули тоже покатилась со смеху.

– Нет, возможно, что вы и правы. Имеют-таки. Есть у нас такие молодцы, что предпочитают только зады, а на переднюю красоту дамы даже внимания не обращают.

– Фу, содомиты.

– Оно, конечно, справедливо. Хуже то, что они, бывает, и друг дружку, по кадетской дружбе, в задние оходы пихают, – Жули уже хохотала в голос.

– А потом бегают на исповедь, – добавила Глафира. – Ах, мы такие набожные, отпустите нам, батюшка, грехи.

– Да-да!

– Жули, может, мы обманем их и скажем, что все сделали?

– Не получится, Глафира Сергеевна. Эта та тайна, которую скрыть не удастся. И потом Мари только кажется доброй, она за малейшую провинность может рассчитать человека и выгнать на улицу. Давайте, лучше приступим.

Глаша, лежа на кушетке, наблюдала за тем, как Жули готовила раствор для большого стеклянного резервуара.

– Это даже лучше, что в первый раз сделаю вам это я. Ваше счастье, что наш доктор занят. Обычно девочки выходят от него в слезах после подобных процедур. Что уж он там с ними делает, я не знаю. Но они как огня боятся, когда подобные вещи делает он сам. А я и трубочку вам подберу тоненькую. Ложитесь ко мне задом.

А далее, в течение двух часов Глафира испытала на себе все прелести клистирных промываний. Она вся сжалась от страха, когда Жули вводила в ее анус тоненький металлический наконечник.

– Ай, – вскрикивала Глафира.

– Я аккуратно, не бойтесь. Сейчас польется водичка, и вам придется немного потерпеть.

Глаша стонала и хныкала, а в конце ее пальцы с удивлением обнаружили скользкую влагу в промежности. Как ни странно, она была сильно возбуждена.

«Господи, даже эти гадкие клистиры вызывают во мне порочное желание, – с досадой думала она. – Я точно одержима…»

Потом она приняла ванну и немного задремала в ней.

– Ты уже готова, моя птичка? – голос Мари разбудил ее.

– Почти, просто хочется спать.

– У тебя сегодня будет нелегкий вечер и ночь. Спустись, для начала, в кабинет Николая Алексеевича.

Глафира тяжко вздохнула и стала вытираться полотенцем. Она предполагала, что сегодня ее снова будет ожидать нечто отвратительное и постыдное. Но, как и тогда, в зале бордо, ей показалось, что ее душа находиться не в ней, а парит рядом, чуть выше тела. И все то, через что ей предстоит пройти, не коснется ее столь близко. Это снова была не она, а лишь ее тело, похожее на куклу фантошь.

Через пятнадцать минут она была возле кабинета местного эскулапа. Как обычно, она постучалась в дверь

– Войдите, – раздалось за дверью.

Глафира зашла. Доктор был не один. Рядом с ним, на стуле сидела Мари.

– Мы рады тебя видеть, наша сладкая девочка, – проворковала белокурая развратница. – Раздевайся сразу донага и садись на Diphros paredros. Мы проверим твою готовность, к сегодняшнему вечеру.

Глафира привычно зашла за ширму, скинула шелковый халат и вышла оттуда обнаженная. Она равнодушно прошла к креслу и села на него, раздвинув широко ноги.

– Ты уже стала привыкать, ma puce, ко всем нашим вольностям. И мне это нравится. Ты медленно, но верно, становишься прекрасной либертинкой.

– Нет, Мари, она стоит еще лишь на пороге храма, который называется, порок. Она еще свежа, как утренняя роза, и слезы на ее щеках похожи на капли росы, – произнес доктор. – Мне говорили, что вы, Глафира Сергеевна, любите Байрона. А Байрон говорил: «Мне очень жаль, что наслажденье – грех, а грех – увы! – нередко наслажденье».

– Смотри, Николя, – Мари назвала доктора на французский манер, – какая милая пусечка у нашей девочки. Гладенькая, пухленькая, без волос. А попка какая – упругая – не ущипнешь.

– Я знаю, Мари. Но, главное, что она всегда немилосердно течет.

– Hummm, я давно это заметила, еще в доме у моего старого друга Махнева. Уже тогда я грезила о том, что наступит время, и эта милая пташка залетит и в мое окно.

– Вы необыкновенно прозорливы, Мари, – проговорила Глафира, – как, впрочем, и наш общий знакомый, господин Махнев, – последние слова Глаша произнесла с горькой иронией.

– Ну уж, какой он тебе знакомый? Не прибедняйся, тебе-то он возлюбленный. On revient toujours à ses premières amours[26] Я знаю, как ты в него была влюблена. Как кошка. А впрочем, это не удивительно. Этот демон свел с ума пол Петербурга. Ты, Николя, не застал его. Но я скажу тебе, что такого жеребца, как Махнев, нужно еще поискать.

Глафира вдруг отчетливо поняла, что доктор и Мари оба навеселе – вокруг стояло густое облако винного аромата.

– А он имел коитус с нашей девочкой… через попку?

– Кто? Махнев? Думаю, да. Так ведь, Глашенька? Наш Казанова обожает содомию. Он отправляет своего резвого жеребца на постой в обе конюшни. Редко, когда в одну, – Мари расхохоталась. – А он у него о-го-го!

Глаша молчала, отведя взгляд в сторону. Она опустила руки и прикрыла ими голый лобок.

– Отлично! Ну, тогда зачем нам пробки? Она примет меня с легкостью… А потом и наших клиентов, любителей задних врат

– Примет-то примет, но мы же с тобой гуманисты. Уже больше года она не играла в эти игры. Ведь так, милая? Ее только ласкала рыжая крестьянка.

– Как это современно – путешествовать с собственной прислугой-лесбиянкой.

– Я тебя умоляю, там все так сложно… Они не столько наслаждаются компанией друг друга, сколько плачут и страдают вместе. Наша девочка очень высоких моральных принципов. Да, и потом, Глафира больше предпочитает-таки мужские фаллосы. Я верно говорю?

Глаша продолжала упорно молчать.

– Верно… Так что, Николя, мы должны пожалеть нашу девочку и поставить-таки ей пробку, ровно до вечера. – Глашенька, ведь ты за этот год ни с кем не имела сношений в зад?

Глафира покраснела и отрицательно мотнула головой, утаив от двух сластолюбцев ее короткое рандеву с Гореловым в музыкальном зале, на Беккеровском рояле.

Доктор отошел от Глафиры и Мари и взял с небольшого столика початую бутылку коньяка. Он налил три бокала. Один протянул Мари, другой взял сам, а третий дал Глафире.

– А может, ей лучше дать немного морфия?

– Не стоит приучать ее к морфию. Она слишком хорошая девочка. Только вино и только шпанская мушка. Девочка потерпит. Ведь, правда?

Глафира недоуменно смотрела на Мари и доктора.

– Открою тебе «the state of affairs», как говорят англичане. На сегодняшнюю ночь тебя купили для двух великосветских кобелей. Дорого купили. Очень дорого. Один из них отпрыск графа Б, другой сын самого генерала Ф. Оба молоды, горячи, ненасытны. И предпочитают одну лишь содомию. Завсегдатаи номерных бань, на Мойке[27]. Одному семнадцать, другому всего шестнадцать. Но, рослые жеребцы, не по годам.

– Чай откормились на батюшкиных харчах. И что наша Глафира с ними должна делать? – у доктора поднялись от удивления брови. – Им бы кого поопытней дать. Скажем, Земфиру.

– Видишь ли, в чем дело. Генерал Ф, папенька того, что постарше, был у нас в тот день, когда я знакомила Глафиру с местной публикой. И уж очень она ему пришлась по душе. А бедного генерала давно гложет то обстоятельство, что его единственный сынок пошел не по той дорожке. Сынка интересуют не дамы, а, увы, мужчины. Он застал его с дружком, графским дитятей, летом в малиннике. Застал в самый пикантный момент. Генерал и сам в юности любил баловаться подобными встречами, водил дружбу с самим вице-президентом Академии наук, князем Михаилом Александровичем Дондуковым-Корсаковым, ну и, несомненно, с Сергеем Сергеевичем Уваровым. Засветился и в милой дружбе с графом Д.Н.Шереметевым. Но не о них речь, и не о генерале. У генерала самого по этой части рыльце-то в пуху. Он и сынка-то своего с божьей помощью заделал. Чай, молился долго, – Мари рассмеялась. – Ибо хрен его, подлец, не желал вставать на женскую п*зду. Ну, никак не желал. Вошел генерал в возраст, все для сына наследство готовил. Продолжатель рода – а как же! А тут вдруг такой афронт. Продолжатель-то рода оказался одного поля ягода, что и папенька. И рад бы розгами наказать, а стыд не позволяет. И как жить теперь? Внуков-то нянчить охота. Уж он и так и эдак стал сынка увещевать. Девок самых красивых в горничные нагнал. Голяком ходить по усадьбе заставил. А сынок ни в какую – забрали у него дружка милого, он тут же взял и дворецкого вы*еб. Каково? – Мари тряслась от смеха. – А после дворецкого и мальчонку, кухаркиного сына, совратил. Справедливости ради, наш малыш оказался очень злым и жестоким. Любит он и поиздеваться на своими крепостными. Как-то раз папенька едва оттащил его от порки слуги – чуть насмерть не засек бедолагу. И вообще эти два светских башибузука известны в столице своими скандальными выходками. Но все пока сходит им с рук, благодаря протекции высокопоставленных отцов.

– Ну, что же он хотел? Яблоко от яблоньки далеко не катится. Но, чем же Глафира-то здесь поможет?

– Вот, втемяшилось в голову нашему генералу, что наша Глафирушка является образцом женской породы и красоты, и именно она способна вдохнуть в души и сердца юных содомитов желание вернуться к истокам естества. Хватается папенька за последнюю соломинку.

– А зачем мне вообще устраивать свидание с подобными мужчинами? – занервничала Глаша и спустила ногу с кресла.

– Деньги, девочка. Все решают деньги. Генерал заплатил очень большие деньги и попросил тебя постараться. У моего заведения высокая репутация, и таким клиентам, со связями в свете, я никогда не отказываю в их пожеланиях. Если я посмею это сделать, то найдутся люди, которые могут прикрыть наш милый салон, а нас самих отправить прочь из столицы.

– А если они меня убьют? Замучают до смерти?

Казалось, к Глафире вернулись все чувства. Она уже не ощущала себя тряпичной фантошью. Липкий страх охватил ее душу.

– Ладно, ma chérie, ты сильно не бойся, в обиду мы тебя не дадим. Если эти два жеребца сегодня будут слишком тебя мучить, то позвонишь в колокольчик, и я приду к тебе на помощь, если, конечно, не буду спать. Ну, или не я, а Савелий Иванович выставит бузотеров прочь. Я попрошу его дежурить в твоем коридоре. Жули, наконец.

– Ну, перестань. Они, конечно, хулиганы, но не убийцы, – не совсем уверенно возразил доктор. – И потом Мари же сказала – если что, звони в колокольчик, и мы придем к тебе на помощь.

– Они придут к одиннадцати вечера. Поздно. Но чем свободнее ты станешь себя вести, чем порочнее и смелее, тем у тебя будет больше шансов, что все пройдет гладко. Я дам тебе сейчас немного коньяку, а вечером, за час до их прихода, ты снова чуточку выпьешь и съешь конфетку с афродизиаком. Он намного мощнее шпанской мушки. Возможно, тебе понравятся новые ощущения. А сейчас покажи нам ближе свое сокровище.

Пока Мари отвлекала Глашу разговором, к ней подошел доктор. В его руках мелькнуло что-то деревянное. Это был продолговатый гладкий предмет, похожий на вытянутое куриное яйцо, с красным снурком на конце. Доктор мазнул Глафире анус каким-то жиром, и большим пальцем втолкнул в нее этот деревянный предмет. Глаша задохнулась от неприятных ощущений, сжала бедра и, хотела было, соскочить с треклятого кресла, но Мари удержала ее за колени, плотно вдавив спину в заднюю часть кресла. Глафира застонала, тогда Мари перехватила ее стон своим дерзким поцелуем. Зубы развратницы слегка прикусили Глаше нижнюю губу, а рука легла на сосок левой груди – тонкие пальцы принялись оттягивать и теребить красноватую горошину. Вслед за Мари к Глафире подошел обнаженный доктор. Меж ног у него покачивался полностью эрегированный член. В его руках были плотные кожаные ремни. Теперь Мари удерживала Глашу за руки, шепча ей на ухо, словно мужчина, ласковые слова:

– Послушная девочка, я тебя немного приласкаю язычком. Хорошо? Эта штучка, что сидит в твоей попочке, сделана искусными китайцами. Потерпи немного, и она доставит тебе неземное блаженство.

В это время обнаженный доктор крепил Глафире ремнями ноги, ровно под коленями – больше она не могла свести их вместе, а равно и соскочить с кресла. В одно мгновение и запястья рук оказались прикованными к кольцам.

– Ну вот, теперь ты полностью в нашей власти. Сегодня мы не сильно помучаем тебя. Лишь чуточку. Правда, доктор?

Доктор плотоядно улыбался, поглаживая своего верного каменного друга.

Мари села напротив Глаши и принялась ласкать языком ее промежность. О, это были очень виртуозные ласки. Так не умел делать никто. Глафира изгибалась от острого наслаждения. И тот предмет, который казался ей отвратительно чужеродным, мешающим и растягивающим анус, та пробка, которую хотелось вытолкнуть из себя, теперь оказался как нельзя кстати. До этого Глаша не испытывала ничего подобного. Мари ласкала ее языком так остро и нежно, а конус этой диковиной деревянной пробки давил на какую-то неведомую точку, что Глафира стонала и извивалась от наслаждения.

Недалеко от себя Глаша слышала сопение Николая Алексеевича. На минуту Мари оторвалась от Глашиного лона. Раздался стон, полный разочарования и острой обиды:

– Нет, пожалуйста, не прекращайте. Прошу вас… Я умираю.

– От этого не умирают. Не довести тебя до оргазма – было бы самым страшным наказанием. Я иногда делаю так, когда девочки меня не слушают. Но ты, милая, заслужила свою награду.

И она снова припала к лону Глафиры.

Через две минуты наша героиня издала такой страшный крик, что доктор зажал руками уши. Глафира вся взмокла и опала. На минуту ей показалось, что она лишилась чувств. А когда очнулась, то поняла, что теперь ее естество заполнено не только круглой пробкой, сжатой от мышечного спазма, но и предметом вторгнувшимся чуть выше. Над ней раскачивался вездесущий доктор, которого Мари звала на французский манер – Николя. И именно сейчас она готова была принимать его дерзкие движения. Глафира, закатив глаза, лишь всхлипывала от острого наслаждения.

Через час Глафира дремала в своей спальне. Приближался вечер. Она повернулась на бок и снова ощутила в себе противную пробку. Ей так хотелось потянуть за концы красного снурка. Но Мари строго настрого запретила ей это делать. Глаша попыталась снова заснуть. И даже в минуты короткого забытья она снова видела лаванду – огромное поле, словно в Провансе. И над полем висела все та же, белая луна.

– Глаща, проснись, – Мари трясла ее за плечо. – Скоро одиннадцать, скоро твое рандеву с богатенькими отпрысками.

Глаша протерла глаза.

– Повернись на бочок, – скомандовала Мари, – я вытащу нашего китайского болванчика.

Она потянула за красные снурки, и пробка с натугой и чавкающим звуком вышла из тайного алькова.

– Ну вот, теперь у тебя это место примет дружка и потолще. Мы же не знаем, какие члены у этих двух пройдох. Мой совет: держи себя с ними не на равных, а как женщина умудренная опытом, иначе они обнаглеют и сядут тебе на шею.

Затем Мари принесла стакан с водой и дала Глафире съесть маленькую красную пилюльку, начиненную заморским афродизиаком.

– Это средство очень возбудит тебя и притупит боль, – пообещала она. – Сходи в уборную, ополоснись и приведи себя в порядок.

После небольшого туалета, в комнату к Глаше пришла Жули, чтобы поправить ей прическу и помочь надеть белье и шелковый халат. Через четверть часа Глаша была готова и восседала в кресле, стараясь изобразить из себя томную диву. Но, на самом деле, ее руки тряслись от нервной горячки.

Вскоре дверь распахнулась без стука, и в комнату вошли двое молодых мужчин. Один был высокий и стройный брюнет с напомаженными волосами. Черты его породистого лица казались даже красивыми – щеки на скулах уже синели, тронутые не раз бритвой.

«О, да он совсем взрослый мальчик, сынок генерала Ф.» – догадалась Глафира.

Одет он был в модный и дорогой фрак, вот только шейный фуляр был небрежно развязан, открывая смуглую безволосую грудь. Но вот глаза, темные глаза этого барчука, злые и циничные, вовсе не понравились Глафире.

Другой выглядел моложе. Он казался чуточку коренастым, почти полным. Фалды темно-синего фрака оттопыривались мясистыми ягодицами, плохо скрываемые модным покроем. Волосы этого молодца были кудрявы, цвета спелой пшеницы. Глаза чуть навыкате, а нос толстоват. Лицо нежно и безусо.

Глафира сразу догадалась, что этот мягкотелый юноша чаще играет пассивную роль в их содомских игрищах.

«Господи, спаси, сохрани и помилуй, меня грешную, – прошептала Глаша. – Что я здесь делаю? Мне бы бежать отсюда. Мама? Почему ты не спасаешь меня? Я так устала от этого срама».

Высокий бесцеремонно прошел в комнату, держа руки в карманах узких брюк, и без разрешения плюхнулся на кровать.

– А у вас тут миленько. Ты тут одна живешь? – спросил он у Глаши.

Глафира кивнула.

– Ты параститутка? – с хрюканьем спросил второй. – Как тебя зовут?

– Меня зовут Глафира Сергеевна.

– Ого, какой официоз! Не слишком ли заносчиво для гулящей? Вы вполне бы сошли за Мими или Рози, – хмыкнул брюнет. – Слушайте сюда, дамочка. Мы здесь немного пошалим с моим другом, на вашей кровати. А вы можете оставаться тут, а можете проваливать на все четыре стороны. Право, мы с другом вовсе не нуждаемся в услугах проституток. Нас вообще не интересуют женщины. Надеюсь, вы слышали о том, что в природе часто бывает подобное?

– Да, слышала, – кивнула она. – Об этом было известно еще со времен античности.

– Ого, да вы неплохо образованы для бабы, – засмеялся полный блондин.

Глафире хотелось прогнать их вон, но она помнила о том, что это – лишь ее работа. Но взгляд предательски покосился на серебряный колокольчик, стоящий на тумбочке, недалеко от кровати.

– Она неплохо образована для бабы, но все-таки баба, – подхватил брюнет, небрежно развалившись в одном из кресел. – Ну, расскажи, что еще ты знаешь из античности на эту тему?

– Немного, – ответила Глафира и запахнула плотнее шелковый халат. – Об этом писали Геродот, Платон, Ксенофонт, Афиней. Более никого не припомню.

– Ну-с, это уже немало, – темноволосый похлопал в ладоши.

– Хотя… – Глафира продолжила: – Гомер писал о Зевсе и Ганимеде, о любви Ахилла и Патрокла. Об однополой любви писал и Сократ.

– Браво! Здешняя мамка подбирает образованных блядей, – фыркнул блондин.

– Может, мне все-таки удалиться? – с вызовом произнесла Глаша.

– Не стоит, – развязано протянул брюнет. – И потом у меня на ваш счет появились кое-какие фантазии. Должны же вы отработать те деньги, которые заплатил мой папа́. Но, для начала, я засажу своего дружка моей маленькой и похотливой шлюшке, по имени Никита. Никита, раздевайся быстро, догола, толстый проказник.

– Угу, – с готовностью захрюкал розовощекий юноша. – А пусть она отвернется.

– Ну, вот еще. Пусть смотрит.

С Никиты быстро слетел темно синий фрак, сорочка и прочие детали туалета. На полной талии, с нависшими боками, болтались одни батистовые подштанники. Пухлые, чуть красноватые пальцы теребили тесемки от последнего форпоста, прикрывающего наготу Никиты. Сквозь тонкую ткань предательски торчал приличного размера член. Батист был мокрым то ли от пота, то ли от пролитой воды, но Глаше было отлично видно все – от толстого ствола и кривых вен напряженного орудия, до внушительной головки, похожей на шляпку гриба.

Второй юноша, которого, как позже поняла Глафира, звали Григорием, сын генерала Ф., разделся чуть медленнее. Призывно поглядывая на Глафиру, он не спеша снимал брюки и аккуратно вешал их на спинку стула, также медленно он снимал рубашку и все остальное. Было снято и нижнее белье. И тут Глаша чуть не задохнулась от удивления: вся фигура этого семнадцатилетнего повесы, а особенно его приап так сильно походили на фигуру Махнева. Та же форма…

Глафира отвернулась в смущении.

– О, я вам нравлюсь? – с гордостью спросил он.

– Вы, несомненно, исполнены многих физических достоинств.

– Гриша, не смотри на нее, – канючил Никита.

– А ты до сих пор не готов? – нахмурился Григорий.

Никита радостно прыгнул на кровать, стянул с себя штаны и преклонился перед своим другом.

А далее началось то, что заставило Глашу вновь отвести глаза. Она видела, как мощный член Григория упруго скользил в белокожем заду Никиты. И это скольжение, кряхтение и сладострастные стоны и визги сводили Глафиру с ума. А может, это начал действовать заморский афродизиак. Но только Глафира ужасно захотела, чтобы это именно она сейчас лежала под упругим натиском молодого жеребца.

«Зачем Мари дала мне этого зелья? Похоже, я им не нужна ни в каком качестве. Только мука лишняя – похоже, я мокра до неприличия».

Любовные игры двух «ганимедов» длились около получаса. Потом оба лежали рядом. Григорий потягивал из бокала вино, а Никита привычно ныл, упрашивая друга ехать в ресторан, а после в баню.

– Обожди, я еще ни разу не имел в зад ни одну сучку. Мне же интересно сравнить, – оборвал нытьё Никиты Григорий.

– Как? Ты же говорил, что спал летом с горничной, в деревне у папеньки.

– Спал один раз. Она сильно брыкалась и голосила. А эта голосить не станет. Сейчас я ее оприходую.

С этими словами он подошел к Глаше.

– Раздевайтесь мадам, любительница античной истории. Для начала я хочу поглазеть, как там вы устроены. Разденьтесь и ложитесь на кровать, разведя ноги.

Глаша довольно быстро исполнила приказ наглого брюнета. Нельзя сказать, что делала она сие без удовольствия. Плавно, словно грациозная кошка, пытающаяся доказать этому мужлану силу и красоту женской природы, Глафира легла навзничь и откинула распущенные густые локоны. Затем она также медленно развела в стороны длинные ноги.

В комнате повисла мертвая тишина. А после раздался хохот:

– Гляди Гриша, у нее пи*да бритая. Зачем, а? – раздался истеричный смех Никиты.

Он грузно плюхнулся рядом и уставился на мокрую Глашину вульву. С другой стороны подсел Григорий. Глаша почувствовала себя экспонатом в анатомическом музее.

– Смотри, у нее там все в соплях. Фу… И красно, как в ране. И складки какие-то. Вот же гадость. Она и мочиться отсюда?

– Никита, ты словно пятилетний мальчик, – упрекнул его Григорий. – Это баба, и у нее есть пи*да. У всех баб есть это место. Даже у твоей маменьки. Отсюда мы выходим на свет.

– Но как? Там дырки-то нет.

– Есть. Дай-ка сюда бутылку. Я покажу тебе один фокус.

Глаша сомкнула от страха ноги и соскочила с кровати.

– Господа, ваши игры заходят слишком далеко! Покиньте мою комнату.

Рука потянулась за серебряным колокольчиком. Довольно! Сейчас она позовет Мари или Савелия Ивановича. Кого-нибудь. Но Григорий, подобно коршуну, перехватил ее руку и отобрал у нее колокольчик. Он взял его, подошел к окну и выкинул в форточку.

– Завтра подберешь, – фыркнул он Глафире в лицо и крепко ухватил ее за руки.

Потом он поставил бутылку из-под шампанского на стул и приказал Глафире сесть на ее горлышко.

– Я не смогу, господа, – испуганно лепетала Глафира. – Право, она не войдет. Вы только изувечите меня.

– Садись, я тебе сказал! Как сможешь…

Почти силой он приказал Глафире присесть на горлышко злополучной бутылки. Глаша, дрожа от смеси ужаса и нелепого вожделения, исполнила эту просьбу. Расставив ноги, она висела над бутылкой, словно над смертельной пропастью. Заныла промежность. Стало больно ногам и пояснице, вмиг взмокла спина.

– Еще чуток, – командовал Григорий. – Я знаю, что ты можешь протолкнуть ее дальше.

– Надави ей на плечи, она и сядет, – зловеще забулькал Никитка.

Глафира вскрикнула.

– Тише, сучка! – прошипел Григорий в лицо. – Не бойся. Ляг прямо с бутылкой на кровать.

А далее Глаша плохо помнила тот вечер. Ее перенесли на кровать, и Григорий показывал пытливому Никитке раззявленное бутылкой отверстие, откуда рождаются дети. Пьяный Никитка ржал и пытался шевелить бутылкой. Глафира стонала.

– Гриша, ей нравиться, как ты думаешь?

– Не знаю, я не баба.

– Тебе нравиться, Глафира Сергеевна? – дыша вином, рычал Григорий на ухо.

К счастью, бутылка недолго пробыла в теле Глафиры. Может от страха, может, от духоты, но Глаша на несколько минут лишилась чувств.

– Ну ее, к лешему. Давай вытащим, – скомандовал он. – А то сдохнет. А нас потом папенька застыдит.

– Гриша, поехали в ресторан. Жрать охота.

– Успеешь пожрать. Я так и не вы*б эту сучку.

– Не трогай ее. Тебе меня что ли мало?

– Мало! Сиди смирно и не мешай.

Григорий перевернул Глашу на живот и велел ей поджать под себя ноги, а после он натянул ей на голову и спину простыню, оставив открытой лишь щель между двух ягодиц.

– Воот! Так я могу и с бабой!

А далее Глафиру пронзила знакомая боль. И хоть Мари с доктором подготовили ее к подобному исходу, однако, прошло довольно времени, прежде чем боль притупилась, и на ее место пришло животное наслаждение.

Сколько это продлилось, Глафира помнила с трудом. Она лишь позже осознала, что в финале этого свидания она сама выла от неописуемого экстаза и подмахивала неистовым выпадам семнадцатилетнего Григория. На периферии сознания маячил злобный Никитка, который от ревности крыл Глафиру матерной бранью и больно щипал за руки, спину и грудь.

Проснулась Глаша лишь к вечеру следующего дня. Под утро к ней пришли доктор и Мари и увидели свою лучшую пансионерку в таком печальном состоянии, всю в ссадинах и синяках, что оба онемели от ужаса. Глафира лишь мычала от бессилия, лицо распухло от слез.

– А почему ты не звонила в колокольчик?! – с тревогой расспрашивала Мари.

– Они вы-ки-ну-ли-ии его в окно.

– Ах, мерзавцы. Жестокие щенки!

Николай Алексеевич срочно побежал за порцией морфия. Он впрыснул его в вену Глаше, а после она забылась долгим и сладким сном. После пробуждения Жули приготовила ей ванну. А Николай Алексеевич отнес ее на руках и положил в воду с настоями лечебных трав.

После ванны Глаша снова стонала от боли, а доктор пытался ее утешать. Глаша плакала и жаловалась ему на судьбу. Под действием наркотика она выложила доктору все о собственных горестях и печалях, многократно повторяя имя Владимира Махнева.

Несколько раз к ней заглядывала встревоженная Татьяна, но Мари запретила ей до времени появляться в номере Глаши. Доктор, словно девочку, утешал Глафиру, целовал ей руки и лицо.

– Ну, неужто этот твой Владимир так хорош? – шептал доктор. – Чем он так тебя приворожил?

– Он, он, он – чудовище, – заливалась слезами Глаша. – Но я так его люблю-юю-юю.

– Что, так был хорош в постели?

– Причем тут это? Доктор, вы же неглупый мужчина. Разве только постель важна женщине?

– Не только, милая, не только, – распаляясь, шептал доктор.

– Я люблю его. Понимаете? А он? Он бросил меня. Он выкинул меня прочь, словно собачонку со двора. А сначала он выдал меня замуж. Замуж, понимаете? Словно я ему безразлична. А муж мой был свинья, – безрассудно тараторила Глафира под действием наркотика. – А еще он делил меня со своим приказчиком.

– Кто? Муж?

– Причем тут муж? – злилась Глаша. – Муж вообще не мужчина. Я говорю о Владимире Ивановиче. Он чудовище. Но я его люблю, – слезы текли по Глашиным щекам.

– Ах, негодяй! Такую нежную девочку, такую лапушку. Как можно? – у Николая Алексеевича твердел свой собственный старый друг.

Он, наконец, незаметно добрался до ее расслабленной вагины. Тонкие пальцы проникли к горошине клитора и принялись нежно теребить и гладить «главного предателя каждой женщины».

– Я знаю, что ты вчера не кончила, – шептал он.

– Доктор и вы туда же? Нет, я не хочу, – слабо сопротивлялась она. – Оставьте все меня в покое, – прерывисто дышала Глаша и беспомощно раздвигала ноги.

Но доктор не стал ее слушать. Мари с удовлетворением услышала в коридоре, что на смену хныканью пришли звуки иного толка. Глафира стонала от наслаждения и бурно кончила.

– Ты такой заботливый, Николя – усмехнулась Мари, увидав доктора в коридоре, в едва накинутом на плечи халате.

– Мари, ты просвещенная женщина, а я – женский доктор. И как никто иной знаю, что женщина должна иметь сношение, заканчивающееся оргазмом и только – оргазмом. Тогда она будет здорова и счастлива.

– Может, ты из чувства христианского милосердия удовлетворишь всех моих горничных, и прачек? А? – красивая бровь Мари лукаво изогнулась.

– Дорогуша, увы, физические возможности одного мужчины не безграничны. А число дам, проживающих под этой крышей, так велико. Как говорит наш мудрейший современник, Козьма Прутков: «Нельзя объять необъятное». И потому я помогаю лишь самым страждущим.

– Ах ты, старый плут!

– И все-таки почти за каждым случаем появления женщины в борделе, лежит какая-нибудь амурная история с печальным концом, – глубокомысленно изрек доктор, попыхивая сигарой.

Они сидели с Мари в ее кабинете, и пили дорогое вино.

– Ты полагаешь?

– Я почти уверен. Не окажись этот твой Махнев таким мерзавцем, то бедная и ласковая Глашенька не оказалась бы в этом страшном городе – одна-одинешенька.

– Ну, ей еще повезло. Хорошо, что она не попала в «Малинник» на Сенной или в Александровский парк. Ее бы там изнасиловали человек пятнадцать матросов, а после она бы умерла. Вчера только читала в «Северной пчеле», на последней странице, что на Горячем поле нашли три изуродованных женских трупа, в мешках. Все женщины с желтыми билетами. Числились во врачебно-полицейском комитете[28].

– Да, сколько их таких, «желтокрылых пташек». Иные – совсем еще дети.

– Меня беспокоит слишком долгое молчание Махнева, – посетовала Мари. – Обычно он писал мне каждый месяц. Уж не случилось ли чего?

– А, это ты о знаменитом нижегородском жеребце, по которому наша красавица до сих пор слезы льет?

– О нем. О ком же еще? Я на днях даже написала письмо его приказчику – и снова тишина.

– Отыщется. Может, новая пассия у него?

– Меня беспокоило иное – к нему ехал из Турции кастрат.

– Что за изыски такие?

– О, наш Володя пресыщенный гурман на почве плотских наслаждений.

– Не мудрено, что он тебе не отвечает. Видать, голубой омут затянул так, что до прежних друзей ему и дела нет.

– Поди разбери. Но, на душе как-то тревожно.

Три дня еще Глафира провела в постели, пытаясь отогнать от себя воспоминания о неприятной парочке содомитов. Таня навещала ее. С некоторых пор рыжая умница приходила к Глафире и забирала почти всю ее наличность, оставленную щедрыми клиентами.

– У меня в узелке будет надежнее. Как скопим хорошие деньги на домик, так и сбежим отсюда, по весне, – рассуждала она, сидя напротив Глафиры и прихлебывая чай с пирожными, коих в покоях Глафиры было теперь предостаточно. Как и когда-то вожделенных колбас, паштетов, фруктов и прочей дорогой снеди. Мари старалась хорошо кормить своих подопечных.

– Прячь, Танечка, прячь. Не вечно же мы тут будем жизнь свою коротать. Веришь, мне все мужчины теперь кажутся одинаковыми.

– Как это?

– Да будто у них одно лицо. И глаза, словно у котов пакостливых, и ухмылки противные и усики. Бывало засыпаю, и всплывет в памяти очередной франт. Вот только был человечий облик. Глянь – а на месте лица – кошачья морда. Или собачья.

– Тьфу ты! – Таня крестилась. – Не сильно тебя в прошлый раз?

– Нет, не сильно, – врала Глаша, стараясь не тревожить ревнивую Татьяну. – Ничего, Танечка. Доживем мы и до светлых дней. Хорошо хоть не на морозе, да сыты, – Говорила Глафира с набитым пирожными ртом.

Таня убирала от Глафиры сладости.

– Книжки уж лучше читай, а не пирожны ешь. Раньше все читала. Сейчас что перестала?

– Так ты же сама против была! – смеялась Глафира.

На четвертый день своего временного dolce far niente, когда Мари великодушно не загружала ее визитами новых клиентов, ей принесли записку от князя Константина Федоровича Вольского. Глаша несколько минут таращилась на незнакомый убористый почерк. Она напрочь забыла о князе, и о своем призрачном обещании быть ему верной. Справедливости ради, обещания этого она ему вовсе не давала. Его дала Мари, без разрешения самой Глаши.

– Чего там? – спросила Таня.

– Князь приглашает меня на прогулку в Гостиный двор или Пассаж, в ресторан после. Он написал, по желанию.

В комнату ворвалась Мари.

– Ну, что моя Альфа, твои синяки сошли?

– Сошли, – ответила за нее Таня. – Я ей три дня примочки из бодяги делаю и свинцовые, что дохтур ваш дал.

– Какая ты умница, Танюша, – похвалила ее Мари.

Как ни странно, Таня вся зарделась от удовольствия и заулыбалась хозяйке.

– А раз сошли, то езжай с князем на прогулку.

– Порядочные мужчины зовут даму в театр, а не в магазины, чтобы купить ее любовь, – равнодушно отвечала Глафира.

– Глупая, как он пригласит проститутку в театр? Он же вращается в свете. Зачем ему скандалы и сплетни? И потом он пока не вдовец.

– Он им и не станет! – зло огрызнулась Глафира.

– А нам этого и не надо. Нам лишь угодно получать от него деньги и протекцию.

– Что я должна делать? Как с ним себя вести?

– О, ma puce, веди себя обычно. Холодность даже приветствуется. Такие, как наш князь, очень любят недотрог. Он нам за это и денег заплатил.

– Мне он ничего не платил.

– Хорошо, я отдам тебе третью часть. Но и ты, дорогуша, играй получше. Продолжай и далее строить из себя великосветскую недотрогу. Подарки бери с неохотою. И не забудь заверить его, что ты хранишь ему верность.

– А о двух молодых содомитах ему не рассказывать? – съязвила Глаша.

– Не испытывай моего терпения, – холодно отчеканила Мари. – Одевайся в новое платье, бери мою шубу и езжай. Во сколько он обещал заехать?

– В четыре часа.

– Быстрее, девки, воду. Зови парикмахеров. Времени у нас лишь два часа. Да, и убери ты эти пирожные. Я прикажу Жюли тебе их больше не подавать!

– Да, уж лучше заморите меня голодом, – обиделась Глафира.

Как никогда ранее она чувствовала власть и силу собственной красоты, а потому позволяла себе немного пококетничать и покуражиться.

Через два часа к салону мадам Бонне подъехало роскошное крытое белое ландо, запряженное тройкой белых лошадей. Девицы, не занятые своими обычными делами, а также сама хозяйка, мадам Бонне, Татьяна, Жули, Ани и даже чернокожая София и щвейцар Савелий – все с восторгом, а кто и с плохо скрываемой завистью, смотрели на то, как Глаша спускалась с мраморных ступеней одного из парадных дома Сухомлиной.

Князь Вольский, одетый в дорогую шубу на собольем меху, высокий и импозантный, распахивал перед ней двери экипажа. Глаша была блистательно хороша в песцовой шубке, новых туфельках и миленькой шляпке с вуалью.

– Смотри, не запнись, – злобно прошептала Софи. – Aujourd’hui en fleurs, demain en pleurs.[29] – и она скрылась за шторами собственной комнаты.

Были здесь и другие завистливые реплики, но, к счастью, Глаша не слышала их. Ей и вправду было приятно разглядывать себя в зеркале, когда портнихи надели на нее черное элегантнее платье из бархата. Чертовски скромное и чертовски дорогое. Белый жемчуг красиво обхватывал нежную шею, в полное запястье припудренных ручек врезался плотный браслет из точно такого же жемчуга. Мочки маленьких ушей венчались жемчужными горошинами. Но красивее всего выглядело огромное декольте, открывающее роскошную белую грудь Глафиры. Князь смотрел на нее с нескрываемым восхищением.

Когда за ними захлопнулись двери ландо, Вольский прикоснулся к ее руке и, не снимая перчатки, поцеловал Глашу в маленькую ладошку.

– Глафира Сергеевна, вы просто обворожительны. Я влюблен в вас, как юный Ве́ртер. И также, поверьте, страдаю.

– Позвольте, не поверить вам, сударь, – отвечала Глафира. – Вы не в тех летах, чтобы предаваться столь глупому чувству.

– Вы называете любовь – глупым чувством? А как же Александр Сергеевич с его: «Любви все возрасты покорны»?

Полные губы Глафиры тронула усмешка:

Глаша процитировала Пушкина и чуть надменно посмотрела на красавца князя.

– А вы, оказывается, жестоки… Как, впрочем, все красавицы.

– Князь, сравнивать вас с Вертером я, увы, не могу. Надеюсь, у вас вполне хватит рассудка, чтобы не покончить счеты с жизнью, как сделал несчастный юноша.

– О да, в этом вы правы, – он усмехнулся в густые усы и снова поцеловал Глаше руку. – Итак, Глафира Сергеевна, я весь в вашем распоряжении. Куда мы едем? У меня есть знакомые купцы, торговцы дамскими мехами, шубами. Есть и знакомые ювелиры. Не угодно ли прокатиться в ювелирный магазин господина Засекина? Там есть отличные, чистокровные бриллианты. Или салон одежды. Лучший Парижский шик?! Решайтесь, куда вперед?

– Никуда, сударь, – холодно отвечала Глаша. – Вы полагаете, что раз волей судьбы я оказалась в доме Мари, то меня можно купить и вне стен ее салона?

– Простите, но я не хотел вас обидеть, – князь не на шутку разволновался. – Я смею лишь питать слабые надежды, что когда-нибудь вы станете моей законной супругой, – он сильно покраснел.

– Князь, это чудовищно пошло говорить о том, чего в принципе не может быть, – Глафира отстранилась от Константина Федоровича. – Чудовищно и пошло. Побойтесь бога.

– Не стоит вам читать мне нотаций! – резко ответил он. – Вы не знаете и мизерной части правды о моей жизни в супружестве, не знаете, чем был для меня этот брак, и как меня к нему принудили совсем юным. Я никогда не жил ради себя. Да, я позволял себе короткие адюльтеры. Но почему я должен схоронить себя ныне, когда душа моя молода, как никогда, и тело не подводит? Я не виноват в том, что встретил вас чуть раньше, чем стану вдовцом. Я буду откровенен с вами: моя супруга при смерти.

– И все равно, это – безбожно мерзко. Я молилась за ее здоровье в храме. Браки свершаются на небесах, сударь. Вам полезно было бы проводить больше времени рядом с супругой.

– Ах, оставьте вы эти церковные проповеди. Не пытайтесь казаться монашкой. На небесах, говорите? Отнюдь, к браку этому меня привело не чувство любви, а расчет моего отца и его компаньона, коим являлся отец моей супруги, – князь с отвращением посмотрел в окно. – Вы мните меня чудовищем? Но, за что? Вы ведь совсем меня не знаете! Вы полагаете, что я не молюсь за ее здоровье? Я сутками простаиваю возле икон, но всемогущий бессилен в ее недуге. А много лет до этого я мучился от ее сумасшествия, длящегося так долго и так невыносимо. Двадцать пять долгих лет! Все седые волосы я получил лишь от этой женщины. Княгиня… Ах, я не стану говорить о ней. У нас нет даже детей. Я глубоко несчастный человек, а вы…

Ландо медленно катилось по улицам города, за окном сгущались сумерки. Глафира внезапно вспомнила о том, что ее собственный брак свершился не по воле «небес». Хотя, кто знает? Вспомнила, и ей стало чуточку совестно.

– Позвольте, я выйду? – пробормотала она в смятении.

– Нет, не позволю. Я умоляю вас, хотя бы отобедать со мной.

Глафира молча кивнула. Они свернули на Вознесенский проспект. Лошади спешились. Князь повел ее в один из недавно открытых ресторанов, с широким стеклянным входом, кадками пальм и вышколенными швейцарами в золотистых ливреях. Прямо по снегу был расстелен красный ковер, ведущий во чрево дорогого заведения. Изнутри летела музыка в исполнении целого оркестра. Это был вальс Штрауса. Сонмище холодного огня от газовых ламп играло на многочисленных зеркалах и белоснежном именном фарфоре с золотыми вензелями. Крахмальные салфетки, продернутые в серебряные кольца, были разложены в виде диковинных птиц, бархатные красные кресла пахли английским табаком и французскими духами. Это был очень дорогой ресторан. Во множестве зеркал Глафира видела собственное отражение. Она плыла по фешенебельному залу, и десятки мужских глаз облизывали ее пышную грудь в декольте, полные плечи красивых рук и крутой изгиб широких бедер. Она нравилась сама себе и чувствовала себя королевой. Вольский вел ее под руку и с гордостью поглядывал по сторонам. Они заняли довольно удобный столик, чуть в стороне от центра зала. К ним немедленно подлетел худенький официант с напомаженными черными волосами. Глафире казалось, что в его прическе, гладкой, как лак фортепьяно, отражается белый фарфор. Князь что-то шепнул ему на ухо, и тут же к их столику поднесли огромную корзину, полную белых роз.

Глаша не сдержала своего восхищения и впервые за вечер широко улыбнулась. Князь был на седьмом небе от счастья. А потом были устрицы, икра во льду, свежий осетр, ананасы, клубника в сливках и другие сложные деликатесы в серебряных судках, похожих скорее на маленькие солонки.

С шипением лилось шампанское, ударяя пробкой в потолок, играла веселая музыка. Глафира пьянела и думала: «Отчего нет? Разве я не рождена для всей этой роскоши? К черту Махнева. Он жалок. Он не разглядел, разглядят иные. Да, я буду богата. Разве это плохо?»

А после снова был ландо и дорога домой. Вольский чувственно и долго целовал ее в губы. Глаше нравились его поцелуи и его запах.

– Я хочу вкусить тебя до конца, когда стану твоим законным супругом, – сказал он, прощаясь.

Корзину с розами внесли в вестибюль салона. Сонная Мари вышла встречать Глашу. Она присела возле корзины и вытянула из нее конверт, полный кредитных билетов. Глафира посмотрела на нее вопросительно.

– Я отсчитаю и отдам тебе ровно половину, – пояснила она. – И треть тех денег, которые он давал ранее.

Глафира кивнула и пошла в свою комнату. В это позднее время часть девушек работали с клиентами. Чернокожую Софи в этот вечер никто не взял. Из окна своей комнаты она видела то, как роскошное ландо подкатило к парадному, и следом вынесли корзину цветов.

– Je déteste![30] – в темноте сверкнули выпуклые белки глаз.

Достаточно быстро и стремительно Рылова Глафира Сергеевна стала самой дорогой проституткой салона мадам Бонне. Ни одна ее ночь не проходила в праздности. Поклонники, а среди них было немало состоятельных и именитых мужей, буквально рвали ее на части. Доступ к ее телу осуществлялся через внушительную тайную запись, за очередность в которой, также приплачивали огромные деньги. И как это часто бывает, подобное положение вещей не могло не вызвать море женской зависти. Но более других Глафиру ненавидела шоколадная Софи. Глаша, помня предупреждения других девушек, старалась не водить с Софи никакой дружбы. Она почти не разговаривала с ней на вечерних дефиле. Но однажды произошло то, что вывело Глафиру и себя и окончательно привело к мысли о том, что рядом с ней, под крышей салона мадам Боне, теперь живет хищный и опасный враг.

В зале Бордо, во время ставшего уже привычным дефиле в полуобнаженном виде, Глафиру одетую в этот раз лишь в один корсет и чулки на подвязках, подвыпившие мужчины попросили сесть саму за рояль и исполнить какую-нибудь музыкальную пьесу. Обнаженная исполнительница, которую, как выяснила Глаша, звали Раисой Павловной, с радостью уступила Глаше свое место возле инструмента. Под дружные аплодисменты Глаша села на банкетку. Вид белоснежных, оттопыренных ягодиц, переходящих в тоненькую, затянутую корсетом талию, привел посетителей в неописуемый восторг. Глафира на минуту задумалась и… снова заиграла Бетховена, Лунную сонату. Стены этого зала привыкли слышать иные, более веселые аккорды. Но то, как сидела Глафира, ее божественные формы, и чарующая музыка Бетховена – заставили всех на время умолкнуть. Мужчины на время позабыли о своих спутницах. Шоколадную красотку Софи оставил юный кавалер. Все столпились вокруг рояля, на котором играла Глафира.

– Она божественна, – раздался шепот в толпе.

– Quelle perfection![31]

– C’est incroyable![32] Mon Dieu!

– Charmant!

Глафира слышала их возгласы, но ее внимание отвлекло другое. В полумраке, где трепет свечей пробивался струями сквозь дым благовоний, там, где бордовые портьеры таяли и растворялись во тьме – именно там сгустились, уплотнились тени. Из теней вышел тот, знакомый уже господин, о котором Глаша стала забывать. Тот господин, который являлся ей в бреду, тот господин, с которым она танцевала тогда, под эту же вечную мелодию. Сейчас, как и тогда, он был строг, элегантен и невероятно красив. И снова в его лице Глафира находила черты любимого.

Он оторвался от стены и прошел сквозь толпу слушателей. Но никто не видел его. Он двигался сквозь любые препятствия. Глаша смотрела на него со смесью восхищения и немого удивления. Он подошел к роялю и положил подле нее, на смоляную поверхность, одинокую кроваво-красную розу. Еще немного он постоял в толпе, сделал шаг назад и растворился, словно призрак. С пальцев Глафиры слетели последние аккорды. В зале повисла тишина. Глафира встала и беспомощно огляделась. И вмиг ее нагота, торчащие соски полных грудей, обнаженные руки и ноги – все это показалось ей таким пошлым и нелепым, что она прикрыла руками груди.

– Простите господа, я должна на минуту оставить вас, – пролепетала она.

Правая рука схватила розу, и Глафира бросилась к выходу. Из толпы, словно пантера, вышла шоколадная Софи, нагнулась и оборвала жемчужную нитку. Жемчужины запрыгали по лаку паркета. Глафира наступила на одну из них, оскользнулась и упала прямо посередине зала. А шипы красной розы воткнулись ей в оголенную грудь, недалеко от сердца.

Спустя полчаса, когда доктор обрабатывал ей раны на разбитых локтях и коленках, а также порез от шипов розы на груди, в комнату заглянула Ани.

– Я видела все. Это Софи, – прошептала она. – Это она рассыпала жемчуг, чтобы ты упала.

Доктор в ответ только вздохнул:

– Envie passe avarice.[33] Мне жаль нашу шоколадку, но и она бывает невыносима.

Глафира пожала плечами.

– Il vaut mieux faire envie que pitié[34].

– Я выброшу эту розу, она так расцарапала нашу нежную девочку, – предложил Николай Алексеевич.

– Нет! – вдруг излишне эмоционально крикнула Глаша. – Розу оставьте. Поставьте ее в воду, на окно. Там есть старая бутылка.

– О, откуда у тебя эта вещица? – удивился доктор. – Этой бутылке уже сотни лет.

– Поставьте розу в нее, – ответила Глаша.

Она еще долго и заворожено смотрела на красный огонек, горящий на фоне зимнего узора на окне.

Через два дня Мари, как обычно, пришла в комнату к Глафире.

– Сходи сегодня к портнихам. Князь Константин Федорович прислал мне с посыльным десять рулонов роскошнейших шелков. Признаюсь, даже мои поставщики не всегда могут найти подобную красоту. Есть там и жатка, и ткань с узором, и кружева. А цвета какие нежнейшие: фисташковый, бледно розовый, бедра нимфы, светло абрикосовый, белый с перламутром, чайной розы. Блеск! Там еще и меха, и перья. И говорит мне: «Доставьте сие Глафире Сергеевне. Пусть она выберет то, что ей по вкусу».

– Нет, ну ты представь, ma chérie, там столько дорогой ткани, что можно пошить наряды всем нашим девочкам!

– Ну, вот и шейте.

– Нет, давай ты не станешь, как это у вас говорят, перегибать палку. Во всем есть своя мера. Хватит перед князем носом крутить. Не видишь, как бедный мужчина страдает!

– Это он-то бедный?

– О, не в прямом смысле! В общем, пойдешь к портнихам и закажешь несколько платьев. Роскошных. Пусть князь видит, что мы ценим его щедрость. Поняла?

Глаша кивнула в ответ.

Кроме этих подарков в течение нескольких дней в покои Глафиры были доставлены изысканные украшения от лучших ювелиров столицы. Здесь были бархатные коробки с изумрудными колье и серьгами, сапфиры с бриллиантами, старинные рубины, горящие на свету, подобно капелькам крови.

Мари и Татьяна только дивились щедрости князя.

– Ну все, Глашка, видно, замуж он тебя потом позовет, – резюмировала Татьяна, сдерживая внутри жестокую ревность.

– Возьмет, да только не на тот год, – отвечала Мари, – Я еще заставлю его откупные мне приличные заплатить.

– Прекратите, о чем вы?! Князь женат!

Мари и Татьяна разом замолкали.

– Ты это, драгоценности-то спрячь. И не надевай при всех, – советовала Глафире Татьяна. – Не то опять девки от зависти начнут блажить.

После инцидента с Софи, Глаша еле удержала свою рыжеволосую заступницу от того, чтобы она «не вырвала все кучерявые волосенки заморской диве».

– Не трогай ты эту увечную, – посоветовала ей Глафира и рассказала подробности анатомии ее нового врага.

В ответ Татьяна только перекрестилась:

– А зачем эти ироды бабам секели-то отрезают? – глупо спросила она. – Без него-то какая радость вообще жить?

– Вера у них такая, – попыталась объяснить Глафира.

– Нет такой веры – женщину увечить.

– Не спрашивай ты меня о том, о чем здесь вслух не принято говорить. Скажу одно – злая Софка, как сто чертей, потому что сто чертей ее изнутри терзают, а выхода им нет.

– Глашенька, девочка моя, сегодня тебя купили сразу трое. Дорого купили.

– Опять ни слава богу.

– Оплата такая, что весь месяц можешь потом отдыхать.

– Но, трое, Мари! – возмущенно отреагировала Глаша. – Это уже слишком. Я не согласна.

– Глашенька, все уже уплачено. И господа больно важные. Судья, замминистра и еще один богатый господин.

– Я надеюсь, что по очереди, а не одномоментно? – спросила Глафира и сильно покраснела.

– Гарантий дать не могу. Самое печальное, что свидание сие тебе назначено в «пыточной» комнате.

– Какой? – Глаша вытаращила глаза.

– Ой, не смотри на меня так. Я сегодня тебя свожу туда на excursion. Через полчаса поднимись на третий этаж.

Глафира редко бывала на третьем этаже салона мадам Бонне. Она знала, что там находится ряд кабинетов для обслуживания особых капризов клиентов. Но, к счастью, ей ни разу не доводилось до поры побывать там самой. Все комнаты на третьем этаже закрывались дверьми особой толщины с уплотнителем из войлока, да и сами стены были толще, чем в обычных комнатах. Все было сделано для того, чтобы крики девушек и громкие разговоры не были слышны посторонним. Даже при входе на этот этаж мужчинам давали маски и черные плащи. Сами посетители таили друг от друга свои порочные наклонности, а хозяйка шла им во всем навстречу.

Она трепетно оберегала renomee каждого своего клиента.

– Иди, я познакомлю тебя со своими комнатами.

Мари провела Глафиру в широкий коридор, освещенный жирандолями, в три свечи каждая. В виду отсутствия больших окон, здесь густился легкий полумрак. Каблуки легких туфелек тонули в толстом ворсе зеленоватой ковровой дорожки. Стены были обшиты деревянными панелями и поблескивали от дорогого лака. Мари держала в руках связку ключей. Они подошли к одной из толстых дверей.

– Смотри, на самом деле, у меня здесь, на этаже, четыре «пыточных» кабинета и одна зеркальная комната.

– Зеркальная? – удивилась Глаша.

– Да, но туда я пока тебя не поведу. Недавно у нас там разбилось два зеркала, на днях должны заменить на новые. Так что, знакомство с зеркальным кабинетом мы оставим до поры. И да, здесь у нас имеется аж четыре «пыточных». И, кстати, я собираюсь открыть и пятую. Если коротко – в первой комнате у нас проводят игры те мужчины, которые предпочитают быть сверху, над женщиной. Она оборудована по последнему слову медицины и техники. В ней есть все, что нужно для проведения подобных сессий. Вторая, точно такая же комната, но оборудована на манер мрачных застенков Middle Ages in Europe. Слышали ли ты хоть что-то о временах Святой инквизиции?

– Да, слышала.

– Здесь проводят игрища в духе Маркиза де Сада. Хотя, дух де Сада витает на всем этаже. Все мои клиенты, начитавшись его трудов, стали буквально сходить с ума. Будто призрак старого писателя выпустил на волю саму тьму. Третья комната, наоборот, оснащена так, что здесь роль госпожи играет женщина. Все инструменты и приспособления в ней рассчитаны для тех мужчин, которые любят испытывать боль. Не скрою, я долго и усердно обучаю моих девочек мужской анатомии или сама провожу подобные сессии. Я покажу тебе на днях одну из таких. Ты должна стать профессионалкой в своем ремесле. И даже, если когда-нибудь ты сбежишь от меня замуж, твои навыки пригодятся тебе в супружестве. Иной мужчина, самой обычной конституции, нрава и морали, даже не подозревает о том, как это прекрасно получить оргазм посредством стимуляции ануса и головки пениса. Когда они впервые ощущают это, то становятся навек твоими рабами.

Глаша лишь удивленно таращилась на Мари.

– А четвертая «пыточная» оборудована, как медицинский кабинет и рассчитана как для пыток мужчин, так и для пыток женщин. Там стоит кресло, как у нашего душки-доктора – я когда-то заказала их сразу три из Германии. Здесь же имеется арсенал и других приспособлений – зажимы, трубки, клистиры, катетеры. И куча разномастных дилдо.

– О, господи!

– Не поминай господа всуе. Ему нет дела до человеческих шалостей. Поверь! И вот что, моя дорогая, во всех этих кабинетах, для всех его посетителей, существует одно, обязательное и строгое правило: не членовредительствуй. То есть, играть у меня можно в разные игры. И подчас они изощренны и мучительны для игроков. Но, есть известный предел – увечить своих девочек я не позволяю. И кровь в моих стенах не течет.

– А разве не бывает такого, что участники заиграются и потеряют контроль?

– Бывает… Но у меня не было ни разу.

Мари повернула большим ключом, замок щелкнул, и дверь бесшумно отворилась.

– Я привела тебя в «пыточную» со средневековым антуражем. Именно ее я хочу тебе представить.

– Почему ее? – Глаша судорожно сглотнула.

– Потому, что именно тебя заказали для этой комнаты.

Глафира осторожно вошла в помещение. Вокруг стояла угольная темнота. Здесь не было окон. Каблучки Мари простучали по каменному полу – она привычно двигалась в темноте. Чиркнула спичка, и огромный масляный факел осветил каменные своды «пыточной». Мари прошла чуть дальше и зажгла еще два факела. Глафира задохнулась от страха. Ей почудилось, что вместе с Мари, ветром времени, они обе улетели в прошлое. Искусные мастера немало потрудились над тем, чтобы эта комната выглядела так, как выглядели подобные помещения в застенках инквизиторов. Высокий потолок походил на свод старинного замка или крепостного зала. Стены комнаты, облицованные серым камнем, поддерживались балками из закопченного дерева и казались мрачными и скользкими.

В середине комнаты, на небольшом деревянном постаменте стоял Андреевский крест с коваными наручниками на конце. Постамент сей был испещрен подозрительными бурыми пятнами.

– Кровь? – ахнула Глаша и зажала ладошкой рот.

– Нет, это краска, – хихикнула Мари. – Но, правда же, весьма похоже?

– Да, уж. Мари мне все менее хочется оказываться здесь в качестве жертвы. Тем паче, троих мужчин.

– Успокойся, дорогая. Быть может, тебе это даже понравится.

Недалеко от креста находилась жаровня с потухшими углями, на которой лежали пока что еще холодные закопченные щипцы.

– Не переживай, все это – не более, чем антураж. Максимум, что тебе грозит, это три крепких члена.

Рядом с Андреевским крестом располагалась еще одна дыба, а недалеко от нее стоял стул с шипами.

– Потрогай, эти шипы вовсе не такие острые. Они не острее речной гальки. И если посидеть на них даже полчаса, то больно не станет, наоборот, многих девочек сие очень возбуждает. А это, так называемый, «ведьмин конь».

Мари подошла к деревянному бревну, один конец которого был сделан виде лошадиной головы, а седло походило на остроконечный, продольный выступ.

– Настоящий «ведьмин конь» намного острее, а это гладенький. Потрогай сама. Если на него и садят женщину самым нежным местом, то держат недолго, и на ноги не вешают гири. Ты вряд ли почувствуешь чего-то необычное.

Были здесь и скамейки и столы с отверстиями для рук и ног. А на каменной, запотевшей стене висел целый арсенал плеток, кнутов и других пыточных орудий.

– Я не разрешаю на подобные сессии приходить мужчинам в пьяном виде. К тому же у меня в каждой их этих комнат есть потайной оптический прибор. Смотри, там, в стене, возле креста, есть два, едва заметных отверстия. Каждые десять минут я захожу в потаенную комнату и наблюдаю за тем, как идет сессия. А иногда я просто не могу от нее оторваться. Меня безумно возбуждают подобные вещи, – хохотнула Мари. – Если я вижу что-то подозрительное, я прекращаю всю игру. Ты поняла меня?

– Поняла. Но ведь убить можно и за минуту.

– Глашенька, все мои клиенты люди почтенные, взрослые и семейные. Они знают меня много лет, а я много лет знакома с ними. Не бойся, они не сумасшедшие. Да, они развратники, но не убийцы. Поверь.

Недалеко от пыточного арсенала стоял стол и несколько старинных стульев с высокими спинками.

– О, здесь, как правило, любят заседать члены комиссии по инквизиции, – хмыкнула Мари. – Взрослые мужчины, а играют иногда, как дети. Списки у них, пергаменты и прочее. Ты ничему не удивляйся. И, главное, ничего не бойся.

Мари и Глаша покинули комнату, предварительно потушив факелы. Щелкнул затвор замка, и обе оказались на зеленой ковровой дорожке.

– А остальные комнаты? – спросила побледневшая Глаша.

– О, не все сразу, ma chérie. Таким впечатлительным особам и одной экскурсии в день за глаза хватит.

– Когда они меня заказали?

– Сегодня в одиннадцать вечера. Почти до утра. Ну, а потом будешь отсыпаться, а наш душка-доктор будет тебя ублажать. Несколько дней, если ты захочешь.

– Нет, спасибо, – сухо ответила Глафира и покраснела.

– Ma chérie, ты то бледнеешь, то краснеешь. С доктором вы сами разберетесь. Это он у нас знаток женских оргазмов. Порой мне кажется, что наш доктор одержим ими, словно безумный. Очень уж он любит наблюдать за женским сладострастием. Да, бог с ним, нам подобные изыски только на пользу. Скажу одно: после этой сессии у тебя будет ровно три дня отдыха.

– Четыре, – заявила Глафира.

– Уже торгуешься? – хмыкнула Мари. – Это хорошо. Я люблю здравых женщин. Желаю удачи. За три часа до сессии тебя побреют, помоют, сделают клистиры и уложат волосы.

В коридоре второго этажа Глафиру схватила за рукав Ани и отвела в сторону.

– Глашенька, будь осторожна. Мари хорохорится и приукрашивает, как всегда.

– Да? А что такое?

– Год тому назад, на одной из сессий компания из пяти «инквизиторов» насмерть замучила одну нашу девушку. Ее то ли задушили, не рассчитав силы, то ли у нее от порки остановилось сердечко. Шума поднимать не стали. Завернули в простынь, камень на шею и скинули ночью в Обводной канал.

– Что за страсти ты мне, Ани, рассказываешь? Как я теперь пойду туда?

– Да ты сильно-то не бойся. Это было лишь однажды. Но я просто предупреждаю тебя, если что, кричи, что есть мочи.

Глаша кивнула.

Весь день она не находила себе места. Хотелось поесть пирожных или заказанного мороженого. Но сладости не лезли в горло. Когда подошло время прихода Жули и парикмахеров, Глаша уже вся была на взводе – ее трясло от страха.

К счастью, к ней заскочил доктор и, бегло глянув на нее, ушел за «лекарством». Он принес ей пузатую рюмку хорошего коньяка.

– Мужчинам пить не разрешено, а моей нежной девочке – можно.

Глаша выпила и поморщилась.

– Ничего, ничего. Зато бояться будешь меньше, – доктор поцеловал Глафиру в лоб. – Ты так аппетитна, ma chérie, что я готов прямо сейчас ласкать тебя до полного изнеможения. Но, работа есть работа. Я весь к твоим услугам после этих богатеньких подлецов, – он притянул ее к себе и запустил руку к выпуклому лобку.

– Нуу, – Глаша отстранилась от доктора. – Не надо, Николай Алексеевич.

– Давай, я прямо сейчас сделаю тебе приятно? – приглушенно спросил он. – У нас есть еще время.

– Нет, я не смогу…

– Почему это?

– Мне страшно, – призналась Глаша.

– Я понимаю тебя, девочка, – серьезно ответил доктор. – Просто помни, что все, что будет с тобой происходить, не более, чем спектакль. Мари будет следить за соблюдением правил.

– И все равно, мне страшно, – хныкала Глаша.

Доктор вздохнул и вышел из комнаты.

Коньяк разлил по телу приятное тепло. Захотелось спать. Но Жули уже тормошила ее за руку и звала в уборную – брить лобок и ставить ненавистные клистиры.

А после за ней зашла Мари.

– Пожуй дольку лимона, от тебя пахнет коньяком.

Глаша посмотрела на Мари бессмысленным взором.

– Ты много выпила?

– Доктор дал одну рюмку.

– Хорошо. Подойди ко мне, – скомандовала Мари. – Снимай халат и надевай эту рубашку.

Мари протянула Глаше домотканую сорочку из грубого льняного полотна, с завязкой на груди и длиной ниже колена.

– Все должно выглядеть натурально. Это – власяница[35]. Такие рубахи носили в те века.

Глаша надела на себя рубаху и тут же поморщилась – грубое полотно с колючками больно обожгло спину, ягодицы и соски. Особенно захотелось оттянуть полотно от сосков.

– Все ужасно чешется. Я не смогу быть в этой рубахе.

– Ничего, я полагаю, что ты недолго будешь в ней, – усмехнулась Мари. – Потерпи, дорогуша. А теперь подойди ко мне, я намажу тебе маслом анус. Не сильно, чтобы они не заметили. Это облегчит тебе многое… Ляг на кушетку и подтяни ноги.

Мари достала из кармана коробочку с душистым вазелином. Тонкие пальцы проникли к вишневой звездочке Глафиры.

– Чего ты так сжалась? Надо было снова пробку тебе поставить, – посетовала Мари. – Не сжимайся, не то будет больно.

Она шлепнула Глафиру по выпуклым ягодицам.

– Расслабься сейчас же! Дай, я введу два пальчика.

Глафира застонала в ответ.

– Больно…

– Ну, что с тобой?

– Я просто сильно боюсь…

– Прекрати… Хотя, бойся. Им это понравится.

Мари еще несколько мгновений двигала длинными пальцами в анусе Глафиры, пытаясь расширить просвет.

– Ну вот, я смазала тебя хорошим вазелином. Он способен обезболивать это сладкое местечко. У-уу, да ты снова течешь, моя маленькая шлюшка. Все, вставай. Никто там тебя не съест. Пошли.

Поверх рубахи Мари накинула на плечи Глаши темный плащ с капюшоном, и они тихо поднялись на третий этаж. Каждый шаг давался Глафире с большим трудом. Грубая ткань колола так, что текли слезы. Как хотелось Глафире скинуть с себя эту ужасную власяницу.

– Мари, у меня ужасно болят соски, – жаловалась Глаша. – Я больше не могу…

– Я сочувствую тебе, дорогая, но таковы были условия этих трех господ.

Перед самой комнатой Мари надела на Глашины запястья наручники с тяжелыми веригами.

– Они уже ждут тебя. Удачи. Играй натуральнее.

Она втолкнула Глафиру в приоткрытую дверь и закрыла ее на два поворота ключа.

По сравнению с мягким светом газовых ламп коридора, эта комната казалась охваченной живым огнем. Глашины заплаканные глаза защипало от легкого дыма. Она прищурилась – слезы на ресницах искажали радугой стены и тех людей, кто находился в помещении. Она не увидела их, а скорее услышала их дыхание, скрип деревянных скамеек, почувствовала запах мужского пота и, как ни странно, дорогого одеколона. Кто-то из них кашлянул грубым голосом.

Глаша захотела вытереть слезы, чтобы лучше разглядеть этих мужчин. Она потянулась рукой к глазам – но это действо далось ей с трудом – тяжелые цепи вериг едва позволили дотянуться до лица. Внутри груди нарастала паника. Власяница нещадно колола тело. Когда слезы были размазаны по щекам и виску, она увидела нечто, что привело ее в жуткий трепет: помимо нескольких факелов, закрепленных на прокопченных стенах, красными углями горела металлическая жаровня, а в ней лежали раскаленные на концах щипцы и несколько металлических острых прутов.

Глаша подумала, что упадет в обморок, но грубый мужской голос отрезвил ее.

– Стой ровно, ведьма. Прежде чем казнить тебя на кострище, мы проведем с тобой следствие и дознание.

– Я не ведьма, – не удержалась и жалобно возразила Глаша.

Она старалась помнить о том, что все это действо – не более чем спектакль, и что за стенами этой комнаты простирается мягкая ковровая дорожка, и светит газовая лампа, и что совсем недавно князь возил ее в роскошный ресторан. Старалась, но это у нее плохо получалось. Жаровня с щипцами, и плети на столе немилосердно лезли в глаза.

Она посмотрела в ту сторону, откуда шел грубый мужской голос.

Трое мужчин, облаченных в темно коричневые средневековые рясы с остроконечными капюшонами, восседали за длинным деревянным столом. Перед ними лежали церковные книги, кресты и несколько плетей. Лица мужчин прятались в тени капюшонов. У двух из них были бороды и усы. Перед самым солидным господином, с широкими плечами, лежала раскрытая старинная тетрадь и гусиное перо с чернилами. Он откинул капюшон. И Глаша смогла чуть лучше рассмотреть этого человека. Он не был красив, черты его лица казались грубыми. Крупный нос, тонкие губы, тяжелый подбородок и русая борода, делали его внешность суровой. И было в его лице что-то такое, что делало его похожим на викинга, а не на столичного аристократа.

«Интересно, кто он? Судья или замминистра? Боже, а какие огромные у него руки. Прямо громила».

– Выходи женщина на середину комнаты, – зычным голосом проговорил громила. – Перед казнью мы желаем тебя допросить. И если ты станешь лгать, мы подвергнем тебя пыткам.

Глафира неуверенным шагом прошла к месту, где располагался Андреевский крест, но встала подальше от жаровни с углями. Каждый шаг давался ей с трудом – наручники впились в запястья, а вериги тянули книзу. Она чувствовала, что начинает слабеть. Власяница немилосердно терла грудь, руки и ягодицы. Зудилось все тело.

– Как тебя зовут, женщина? – строго спросил бородач.

Видимо, он в этой пьесе играл роль главного распорядителя. Взгляд Глафиры скользнул по лицам двух других мужчин. Тень падала на их лица, но Глафира успела разглядеть того, что находился справа. Это был брюнет. Судя по всему, среднего роста и комплекции, а третьего она и вовсе не разглядела. Более всего ее пугал тот, что председательствовал за столом.

– Ну?

– Меня зовут Глафирой, – робко ответила она.

– Знаешь ли ты, Глафира, за что жители нашего города приговорили тебя к суду?

– Нет, Ваша честь, – к собственному удивлению произнесла она.

По выражению лица громилы было видно, что он вполне удовлетворен ее обращением.

– Тебя обвиняют в колдовстве.

– Но я не умею колдовать, – возразила Глаша.

– Ты лжешь, как лжет каждая из ведьм.

– Но, почему, Ваша честь? Я говорю правду.

– Почему? Ты приворожила своими чарами многих мужей нашего славного города.

Глафира вспыхнула. Ей показалась, что эта театральная постановка так похожа на реальность. И упреки этого судьи казались ей справедливыми.

– Не может обычная женщина вызывать такое вожделение, кое вызываешь ты у каждого честного мужа и отца семейства. Ты смутила своими чарами почти весь город. Красота твоя бесовская. Ты околдовала всех мужчин так, что они перестали спать со своими законными женами и производить на свет потомство. Подобно алчной змее, ты сосешь из них семя!

После этих слов Глафира неожиданно для себя разрыдалась.

– Но я не виновата, что Господь создал меня такой, – плакала она.

– Не смей упоминать Всевышнего! Твои жадные до утех уста оскверняют его священное имя! Рассказывай, как ты колдовала.

– Я не колдовала, – плакала Глаша, и снова слезы искажали все пространство перед ней.

Зловещим красным цветком выглядела жаровня. Раздался треск, и сноп искр вылетел из-под раскаленных добела щипцов.

«Нет, я не выдержу всего этого, – думала Глафира. – Этот спектакль уж слишком напоминает реальность».

Громила-судья начал что-то записывать в тетрадь. Потом он положил перо и обратился к двум другим мужчинам.

– Какие пытки вы предлагаете, господа экзекуторы?

– Я предлагаю поставить ей тавро раскаленным железом на то место, которым она испытывает сладострастие, – прорвался довольно приятный баритон брюнета. – И пусть эта рана болит у нее ровно до тех пор, пока ее завтра не казнят на рассвете.

Глаша похолодела после его слов, сильно закружилась голова.

– А я предлагаю посадить ее на кол, или накачать водой… через клистиры.

– Отпустите меня, – вдруг крикнула Глафира и вся затряслась от страха.

– Молчи, потаскуха, тебе не уйти от праведного наказания. От имени Святой инквизиции тебя будут пытать перед казнью, а утром, на заре, сожгут на площади.

– Итак, давайте приступим, – объявил громила и встал из-за стола.

Глафира увидела, что этот мужчина был необычайно высокого роста, могуч, с огромными руками. Он медленно подошел к Глафире.

– С большим сожалением я вынужден снять с тебя, ведьма, власяницу, ибо наши пытки ты получишь в обнаженном виде. Мы должны видеть все твои муки. А позже, когда тебя поведут в камеру, я вновь надену ее на тебя.

Толстые пальцы, дрожа, с трудом развязали тесемки, тяжелая власяница упала к Глашиным ногам. Она почувствовала мгновенное облегчение. Но ей чудовищно захотелось почесать тело. К ногам упали и железные вериги. Она незаметно потерла запястья и попыталась почесать грудь.

– Чем ты умащиваешь свою кожу, ведьма? – громила возвышался над ней и рассматривал в упор ее груди и бритый лобок. – Ты делаешь ее нежной колдовскими травами, дабы смущать всех мужчин?

– Нет, ничего подобного я не делаю.

Глаша опустила глаза и увидела что от колючек, вплетенных во власяницу, покраснели ее соски, руки, живот и ноги. А сама грудь покрылась красными пятнами.

– Ты лжешь, что впрочем, и неудивительно, – махнул рукой судья. – Для начала, мы посадим тебя на ведьминого коня.

Словно пушинку, он сам подхватил Глафиру на руки, взвалил себе на плечо и отнес к сооружению, называемому «ведьмин конь». Глафира вспомнила, что Мари показывала ей руками выступ этого коня. Говорила, что он не острый. Глаша и глазом не моргнула, как громила водрузил ее на выступающее ребро.

Нет она не почувствовала резкой боли, скорее ей было неприятно – гладкое ребро растягивало, разделяло надвое мягкую и скользкую плоть. Ей было мучительно стыдно. Новоиспеченные инквизиторы обступили злополучного коня. Жадные взгляды шарили по ее округлым формам и беспомощно распахнутому зеву. Она взмахивала руками, стараясь найти равновесие, упиралась ладонями спереди, и тогда ее округлые ягодицы приподнимались над поверхностью конструкции. То руки заходили сзади, и тогда выпирал наружу лобок. Заболела спина. К счастью ее бдение на коне не длилось слишком долго. Распорядитель, подхватив ее под колени, снял с пыточного орудия и поставил на пол.

– А сейчас ты получишь другое наказание, – стараясь выглядеть грозно, провозгласил громила. – Экзекуция должна свершиться, ибо «Justitia regnorum fundamentum»…

Глафира видела, что все трое шумно дышали, в воздухе запахло мужским потом. У «главного» тряслись руки. Он подвел ее к Андреевскому кресту. Рядом с крестом стоял невысокий деревянный табурет с широким сидением. А далее Глафиру усадили на табурет. На руки ей вновь надели наручники и подтянули цепи кверху, закрепив их за верхнюю часть креста. Ноги, также, как и руки, были беспомощно разведены в стороны и закреплены за невидимые кольца.

Таким образом, наша несчастная героиня оказалась позорно распластанной и открытой любому натиску.

Первым в нее вошел тот, что казался Глаше брюнетом. Он снял с себя средневековую рясу. Забелело обнаженное мужское тело. Он вошел в нее резко, едва сдерживая страсть. Соитие не было слишком долгим. Через три минуты он бурно разрядился, сбросив семя на Глашину ногу и пол.

Вторым был тот, чей облик Глаша так плохо рассмотрела накануне. Он оказался чуточку моложе остальных. И член его не доставил ей никакой боли. Он тоже, как и первый, был не долог. И также финишировал мимо ее вагины.

Теперь Глафира с любопытством и легким страхом смотрела на судью-громилу. Когда он разделся и показался ей, она лишь выдохнула со свистом:

– О, нет…

То, что стояло между ног этого господина, было не просто велико. Его инструмент выглядел огромным. Он был толще и длиннее, чем знаменитый член Махнева.

– А это, маленькая ведьма, и есть твоя главная кара! – зловеще прошептал он.

Забегая вперед, Глафира часто, вспоминая этот эпизод, думала о том, как же этот господин спит с собственной супругой? Должно быть, она героиня или великомученица, раз всякий раз ложится с ним в постель. Но господин судья, которого в миру звали Платоном Лукичом Залихвастовым, и в самом деле служил председателем окружного суда, и часто на процессах любил повторять: «Justitia regnorum fundamentum»[36], увы, был не женат. За всю свою жизнь он так и не смог найти себе подходящую пару. Исполинские размеры его детородного органа выдерживала лишь полная и немолодая чухонка, служившая у него горничной. Платон Лукич имел славу строгого и неподкупного чиновника, а на деле был тайным взяточником, казнокрадом и, по совместительству, затейным развратником. Именно он чаще других любил проводить время в «пыточных» кабинетах салона мадам Бонне. Более всего этот господин обожал наблюдать страх в глазах своих жертв, при виде его грозного орудия, коим не в меру наградила его мать-природа. О, этот страх был столь неподдельным!

А далее Глафира плакала и морщилась от боли. В какой-то миг она заголосила так истошно, что судья остерегся ее далее мучить. К счастью, он финишировал с помощью собственной руки и Глашиного мягкого живота, излив на нее почти унцию липкого семени.

Потом ей кинули полотенце, дабы она смогла утереть себя от пота и мужского семени. Но никто не собирался ее отпускать. Ей дали лишь десятиминутную передышку, в течение которой, она сидела возле креста с опущенными руками, закатив от усталости глаза.

Судья потянул ее за руку и силой усадил на кресло, утыканное шипами. То кресло, шипы которого, по обещанию Мари, были не острее, чем речная галька.

И сейчас Глафира не ощутила какой- либо боли. Ей просто было некомфортно сидеть на этом стуле. Руки ее, вновь закованные наручниками, теперь были привязаны по обеим сторонам кресла.

Петербургские инквизиторы удалились к столу, совещаться о том, каким пыткам стоит подвергнуть ведьму. Она видела, как брюнет стал потрясывать внушительным дилдо. Ей казалось, что его губы шепчут слово «анус». Судья же предлагал вперед использовать плетку, а третий джентльмен вдруг потянулся к жаровне, рука ухватила огненный тонкий прут.

«А если они войдут в раж и замучают меня до смерти, как ту девушку, о которой говорила Анна?» – с тревогой думала Глафира, и сердце бухало в груди, а руки леденели от страха.

Краем глаза она заметила, как мантия судьи вновь оттопырилась на уровне причинного места.

«Нет, я более не выдержу этого!»

Ей показалось, что пламя факелов и угли в жаровне вспыхнули сильнее обычного. От жаровни полетели искры. И не смотря на то, что в помещении было жарко, откуда-то слева, от каменной стены, потянуло ледяным холодом и сыростью. Обнаженное тело Глафиры вдруг покрылось мурашками, а нежные соски затвердели.

Стена, декорированная серым камнем, затрепетала, по ней пошла странная волна. Вначале камни сделались выпуклыми, образовав контур мужского лица. Через мгновение от стены отделилась высокая мужская фигура. Глафира затаила дыхание. Это был наш старый знакомец – элегантный господин в модном фраке и безупречной белой сорочке. В его руках снова алела прекрасная роза. Его красивое лицо находилось в постоянном движении – довольно часто оно, как две капли воды, становилось похожим на лик Владимира. И от этих метаморфоз Глафира просто цепенела.

Он подошел к стулу, на котором восседала наша героиня, и поклонился.

– Приветствую вас, моя дорогая Глафира Сергеевна! – произнес он приятным голосом.

«Должно быть, меня снова посетили видения», – думала она.

– Нет, я не мираж. Не беспокойтесь, эти господа меня не видят и не слышат. Мой визит связан лишь с вами, моя прелесть. К ним я приду, всенепременно. Но чуть позже. К каждому и отдельно, – Викто̀р хохотнул. – На какое-то время, мы избавимся от них.

Демон щелкнул пальцами, и Глаша увидела, что святая троица петербургских инквизиторов внезапно онемела. Все трое застыли так, словно это были не люди, а восковые фигуры или манекены из модного салона. Еще минуту тому назад шло жаркое обсуждение толщины дилдо и крепости плети, и вот теперь они смешно замерли на полуслове.

– Пусть отдохнут, им это пойдет лишь на пользу.

Глафира с удивлением таращилась на демона. Он взял в руки один из свободных стульев и присел напротив Глаши, небрежно откинув полы дорого фрака и закинув ногу на ногу. Пристальный взгляд задержался на ее животе и торчащих грудях. Глаша смутилась и опустила глаза.

– Вы знаете, Глафира Сергеевна, я довольно богат, и у меня есть множество земель, лесов, парков, рек, озер и прочего… Мои угодья изобильны и разнообразны. Есть в них и все виды флоры и фауны. Возможно, у вас еще будет возможность побывать в моих владениях и самолично лицезреть все эти красоты. Но, вот зачем я их упомянул. Дело в том, что среди этого изобилия у меня есть один сад. И этот сад полон грушевых деревьев. Он плодоносит сладкими грушами почти круглый год. За садом ухаживают садовники. Там всегда много работы. Особенно в период снятия урожая. Хм, я вот о чем толкую. Как вы думаете, если на работу по сбору груш я приглашу нашего великолепного судью, Платона Лукича? А? Мне кажется, что с его способностями он явно служит не там, где надо. И простите мой моветон, Глафира Сергеевна. Но если я скажу иначе, то пропадет фигура речи и весь колорит. Так вот, я полагаю пригласить нашего судью в мой сад – х*ем груши околачивать. Мне кажется, что с его дубиной ему там самое место. Вы не находите? – демон запрокинул назад голову и громко рассмеялся.

Не удержалась от смеха и сама Глафира.

– Как вы милы, когда улыбаетесь, – вдруг тихо произнес он. – Смех очень вам к лицу. Но, увы, за все это время я так редко видел вашу улыбку. Так редко, что сам готов сотню лет прыгать возле вас шутом, лишь бы только вы вот также рассмеялись.

Глаша снова смутилась

– Эти праведники в шутовских рясах решили поиграть в Святую инквизицию, – вдруг нахмурился он. – Я им ее устрою. Каждый из них попадет в тот век, о котором грезил в этой комнате, и пройдет все прелести правосудия католической церкви.

Глаша во все глаза смотрела на демона.

– Ваши веки опухли от слез…

– Да, я плакала.

– Каждая ваша слеза – это мой поединок с творцом. В ней заключена химическая формула, которая состоит из равных пропорций порока и святости. И, тем не менее, я готов убить всякого, кто даст упасть хоть одной капле из ваших прекрасных фиалковых глаз.

Он протянул ей розу.

– Кстати, эти розы, что я вам дарю, я срезаю в собственном саду. И сорт этот я назвал в честь вас – Глашенькой.

Глафира от смущения вновь опустила глаза и попыталась взять розу, но мешали наручники и цепи.

– Oh, je suis désolé, Глафира Сергеевна!

От одного взгляда демона наручники и цепи рассыпались на мелкие кусочки и со звоном опали на каменный пол. Глафира снова улыбнулась и взяла в руки розу. Она поднесла ее к губам и вдохнула волшебный аромат.

Демон протянул руку:

– Вы позволите?

Глаша кивнула и поднялась со злополучного кресла.

– Глафира Сергеевна, я хотел бы пригласить вас на небольшую прогулку.

– Но, как же? Я не могу покинуть это место. Это – моя работа, – пробормотала она. – И потом Мари хватится меня.

– Я лишь прошу вас мне довериться, Глафира Сергеевна. Я не стану посвящать вас ныне в то, что до поры будет закрыто. Поверьте лишь на слово. А мое слово стоит довольно дорого. Сколько бы времени мы не провели с вами на прогулке, здесь пройдет лишь один миг.

– Но, как это возможно?

– Ни слова! – он приложил палец к губам.

Стоит ли говорить вам, дорогие читатели, о том, что наша героиня и не смогла бы отказать демону по имени Викто̀р, ибо личности даже более крепкие, нежели наша хрупкая и доверчивая героиня, всегда шли без страха и рассуждений вслед за этим господином. Если только он этого хотел. Так что же говорить о Глаше? Она знала, что ее сомнений будет недостаточно, как и недостаточно сил и логики, чтобы решиться на отказ. Да и потом средневековая пыточная салона мадам Бонне была не тем местом, где хотелось бы задержаться хоть на минуту дольше.

Она и ахнуть не успела, как он подхватил ее на руки и укрыл невесть откуда взявшимся темным плащом.

– Закройте глаза, через несколько минут мы будем на месте.

Глафира сделала то, что он сказал. Ей показалось, что вот только они находились в душной комнате, как тут же, не выходя из здания, она ощутила необыкновенную свежесть. Она поняла, что каким-то образом этот рыжеволосый господин вынес ее на улицу. Но как? Они ведь не спускались по ступеням. Порыв холодного ветра откинул полу плаща, обжег голое тело. Она не послушалась Викто̀ра и приоткрыла веки. О, боже! Вокруг она не увидела привычную улицу, простиравшуюся от доходного дома Сухомлиной до Тарасова переулка. Не было серого гранита и кирпича. Вокруг нее простиралось темное ночное небо и мерцающая дуга из мириад созвездий.

– Вы часто бываете так непослушны? – прошептал на ухо Викто̰̀р. – Так и быть, я замедлю наш полёт и сделаю небольшой круг над городом. Вы никогда не желали стать птицей?

– Может быть, – испуганно отвечала она и крепче прижалась к демону.

– Посмотрите вниз. Вы увидите свою северную Пальмиру, гранитный город на берегу Невы. Посмотрите на него сверху. Это – незабываемое зрелище. Я люблю летать над многими столицами мира. В этом городе есть нечто зловещее, но и восторгу в нем тоже хватает. Этот город сплошь кишит призраками. Каждая улица, каждый дом и подворотня полна ими. Идет вечная борьба между темной бездной, тянущей его в преисподнюю и святостью золотых куполов, рвущихся ввысь. И в этой борьбе он живет… этот странный и прекрасный город, основанный Петрушей.

Люблю тебя, Петра творенье, Люблю твой строгий, стройный вид, Невы державное теченье, Береговой ее гранит…

Демон процитировал Пушкина, а Глаша, задыхаясь от потока воздуха, осмелилась посмотреть вниз. Они летели на том же уровне, что и летают птицы. Глафира увидела темные дома с редкими светящимися окнами, ровные линии проспектов и улиц, множество мостов и памятников.

Город спал. Стояла глубокая ночь. Конец марта. Снег почти растаял, началась весенняя распутица. Но именно этой ночью вдруг подморозило. Слякоть дорог, серые лужи и пегие талые сугробы припорошило белой крупой. От этого город казался чище. У Глаши захватило дух, и выступили от умиления слезы. Несмотря на похолодание, в воздухе уже отчетливо пахло весной. Свинцовой чернотой мелькали вскрывшиеся от ледяного панциря каналы и сама седая Нева. Близился ледоход. Белые куски льдин с легким, едва слышным шепотом готовились к бурному натиску вод, когда их шепот перейдет в стойкий шелестящий гул и грохот поспевшего за Невским, Ладожского ледохода. Будучи курсисткой, Глаша любила озерный ледоход с его белыми глыбами льда, выбившимися на стремнину, несущимися так быстро, что кружилась голова. Огромные льдины, сталкиваясь друг с другом и обдирая с хрустом бока, прижимались к берегу. И только после Ладожского льда, в городе всегда становилось теплее.

– Под нами Дворцовая набережная и Зимний.

Глафира увидела в Зимнем дворце, меж двухъярусной, ослепительно белой колоннадой, светящиеся в ночи окна. Может, там шли балы? Демон понес ее к полукруглому амфитеатру Дворцовой площади. Здесь тоже хватало ярких окон, зашторенных светлыми портьерами. Под ногами величаво плыл Александрийский столп. Глафире показалось, что демон заденет ногою ангела с крестом. Но все обошлось. В один миг они штопором взвились в холодное небо и полетели много выше Дворцовой площади.

Демон понес ее в сторону Невского. Здесь даже ночью горели газовые фонари, освещая редких ночных прохожих. Они миновали Гороховую, Вознесенский проспект и приблизились к золоченому куполу Исаакия.

– Каков исполин на болоте? – хмыкнул демон. – Напоминает мне Римского Святого Петра и Лондонского Святого Павла. О, как эти люди чтят своих святых.

Полюбовавшись Исаакием, демон вновь вернулся к зданию Адмиралтейства. Он завис рядом с золоченым корабликом, венчающим острый шпиль, и что есть силы, дунул на него. Кораблик завертелся, словно волчок. Снизу Глафире всегда казалось, что этот кораблик маленький и легкий, но теперь она видела, насколько он массивен. Они давно отлетели прочь от шпиля, а флюгер все крутился, словно заведенный. Глядя на эту шалость, глаза Глафиры горели от восторга.

– Видите, Глафира Сергеевна, я готов развлекать вас даже во время полета.

Газовые фонари освещали начало «Невского трезубца». Глаша засмотрелась на ровные ряды улиц, возведенных, подобно трем лучам, идущим от Адмиралтейства.

Они проплыли над голыми деревьями Адмиралтейского бульвара[37], над спящими балаганами и шатрами.[38]

На прощание Викто̀р помахал рукой Медному всаднику.

– Довольно на сегодня этого города. Пусть спит. А теперь, ma chérie, я попрошу-таки вас снова закрыть свои прекрасные глаза, ибо нам предстоит короткая дорога, по обочинам коей могут быть не столь приятные взору пейзажи.

Глаша зажмурилась и с осторожностью и невесть откуда взявшейся нежностью прижалась к широкой груди демона. Она не понимала, отчего этот господин, вначале так сильно напугавший ее, от которого она бегала по петербургским улицам, являющийся ей в болезненном бреду, отчего ныне так привлекает ее? Отчего ее так тянет к нему? Не от того ли, что его прекрасные черты так часто становились похожими на черты Владимира? Ей казалось, что она знает этого господина давно. Будто часть его всегда находилась с ее возлюбленным. Та часть, перед которой она замолкала в немом упоении и восторге. Именно этот гипнотический взгляд она видела всякий раз, когда разговаривала с Владимиром. Он проникал в нее и делал безвольной. Он горел в той комнате, где Владимир впервые лишил ее невинности, он приказывал ей в карете, где она страстно, с жаром, отдавалась кузену и его приказчику Игнату. Он призывал ее повиноваться в бане, и на оргии, он заставлял быть страстной и ненасытной всюду, куда манил и звал за собой. Но именно сейчас, смутно припоминая прошедшее, она понимала, каким сильным магнетизмом обладает этот взгляд. В нем заключался огнь, магнит, и… нежность, переполнявшая трепетную душу Глафиры. Она прижималась к широкой груди демона и слушала, как гулко стучит его огромное сердце. И гул этот был тождественен гулу земли, в нем слышались камнепады и землетрясения, в нем был двенадцатибальный шторм и тайфуны со смерчами. В нем был космос и танцы далеких планет. А еще в нем слышался голос нежнейшей скрипки. О, только бы он не оторвал ее от своей груди. Она снова плакала. Но, то были слезы упоения и счастья.

Они перелетели через Неву, к Васильевскому острову. Если бы Глаша открыла глаза, то смогла бы увидеть, как важные сфинксы на Большой набережной, задрав вполне человеческие, мудрые и спокойные лики, провожают взглядом полет демона с Глафирой.

Они летели в сторону Финского залива. Неизвестно в какой точке Викто̀р остановился, раздался хлопок, и Глаше показалось, что рядом полыхнуло пламя. Ей стало жарко в объятиях Викто̀ра. А потом послышались человеческие крики, рев диких зверей, гул ветров, шквал неведомых стихий. Через пару минут все стихло. Она почувствовала мягкий толчок. В тишине раздались шаги по каменному полу. Она поняла, что они больше не летят. Викто̀р нес ее куда-то. Ягодицы ощутили ровную прохладную поверхность.

– Теперь ты можешь открыть глаза, – раздался приятный баритон над ее ухом. – Прости, что я без спроса перешел на «ты».

Глаша открыла глаза. Она сидела прямо на столе, в огромном зале. Здесь было прохладно – соски вновь затвердели от холода. Демон щелкнул пальцами, и недалеко от Глафиры жадным пламенем разгорелся высокий камин – целая панорама живого огня, высотой в три человеческих роста, огражденный кованой балюстрадой.

– Вот, здесь я живу, – тихо молвил демон. – Это мой кабинет.

Он стоял возле камина и шевелил длиной изящной кочергой угли. Блики огня играли на рыжеватых волосах, делая их медными. Как сейчас его профиль походил на профиль Владимира.

«Полно, это же он! – думала она. – Или не он?»

Викто̀р посмотрел в ее сторону, и снова она поразилась ошеломительному сходству.

– Володя?

– Нет, Глафира Сергеевна, я не Владимир Махнев. Хоть мы с ним бываем так похожи, словно родные братья. Возможно, ты уже давно догадалась, кто я. Скажу одно: пригласив тебя на эту прогулку, я немного нарушил правила. Но мне можно все. Одно но… О нашем полете, об этой встрече, об этой комнате ты будешь плохо помнить. Я не сотру твою память до конца. Эта встреча будет казаться тебе лишь прекрасным сном. Не более.

– Но это нечестно, – неожиданно возразила Глафира. – Я так устала от того, что все меня морочат.

– Это пока, ma chérie. Придет время, и ни один человек подлунного мира не посмеет сказать ни одного худого слова в твой адрес, или неловко пошутить. Я испепелю любого, у кого возникнет даже мысль, дерзнуть на нечто подобное. Я много веков живу здесь один и наслаждаюсь покоем и одиночеством холостого человека. Но видя тебя, мне все более приходят на ум мысли о женитьбе. Как когда-то моему отцу. Может, мое царство давно нуждается в королеве?

Глафире были приятны эти слова, она смущенно улыбнулась:

– Я не гожусь на роль королевы.

– Разве? Ты плохо себя знаешь.

Она стала внимательнее рассматривать зал.

Кабинет Викто̀ра находился на самой вершине огромного замка, в одной из круглых башен. Большие окна, зарешеченные золотой вязью диковинного узора, похожего на знаки Соломоновой печати или каббалистическую гексаграмму с Альфой и Омегой, выходили на сторону Черного леса. Лунный свет множил на стенах контур этих таинственных символов.

Высота башни позволяла обозревать бескрайние горизонты демонических владений. Только ветра достигали этой запредельной высоты. Даже облака находились гораздо ниже этих окон. Сюда не долетали птицы, и не могли залезть самые ловкие горгульи. Подругой Викто̀ра была вечно холодная и прекрасная Селена. Только она обливала серебряным светом золото тонкой вязи. Викто̀р любил смотреть на луну из окон своего кабинета. Обстановка огромной комнаты казалась чуточку аскетичной. Эшфордский чёрный мрамор покрывал высокие стены и пол. Потолка почти не было видно. Он мерцал в чернильном небе точками далеких созвездий. Викто̀р не стал загромождать свое логово легкомысленными виньетками и вазонами с цветами. Не было здесь и лишней мебели.

В любую погоду здесь было всегда прохладнее, чем внизу, и потому жаркое пламя огромного камина, в три человеческих роста, полыхало круглые сутки, бесконечные сутки этого царства. В этом же кабинете стоял большой письменный стол, ручной работы древнего итальянского мастера, инкрустированный слоновой костью и россыпью сапфиров и изумрудов. На нем и восседала ныне обнаженная и прекрасная Глафира. Рядом со столом располагался высокий римский солиум, покрытый шкурой капского льва. Это был точно такой же солиум, на котором в свое время любил заседать Александр Македонский.

В середине кабинета, на небольшом пьедестале, выточенном из каррарского белого мрамора, стояли древние как мир часы. Эти часы имели несколько золотых циферблатов. Цифры на часах были представлены непонятными иероглифами.

– Тебе нравится у меня?

– Да, здесь очень красиво.

– На самом деле, это, пожалуй, самое аскетичное место в моих владениях. Позже ты увидишь сады и долины, леса и парки, рощи и озера. Ты увидишь диковинных птиц и моря цветов. У меня есть море лаванды… Она намного красивее, чем в Провансе.

– Лаванда? – Глафира задумалась, будто вспоминая что-то. – Совсем недавно я видела лаванду во сне. Да, мне снился Володя. Он шел по лавандовому полю. А где он?

Демон нахмурился.

– Не спрашивай пока о нем. И довольно пустых разговоров. Я хочу тебя снова обнять. Пока мы летели, я… я наслаждался твоим нежным телом. Ты божественна!

Викто̀р скинул фрачный пиджак и остался в одной белоснежной сорочке. Тонкие пальцы легко расслабили шейный платок.

– Иди ко мне…

Он присел на солиум, сильные руки притянулик себе Глашу. Тонкие пальцы прижали теплую кожу ее ягодиц. Только тут она осознала, что совершенно обнажена, но это обстоятельство отчего-то совсем не смутило ее. Она совсем не стеснялась этого человека. Наоборот, ей хотелось быть пред ним не только обнаженной телом, но и душой. Казалось, что он знает о ней все, как самый любящий друг, брат или отец. Казалось, что нет на свете более сильного, мудрого и нежного мужчины. На время она даже забыла о том, что этого господина зовут не Владимиром.

«Какая разница, – думала она. – Он так на него похож внешне. Но, Володя – мальчик против него… Какое счастье, что этот мужчина обнимает меня. Я – самая счастливая женщина на свете…»

Викто̀р рассмеялся.

– Ты хорошо думаешь, моя королева. Все правильно. Только я еще лучше. И ни один мужчина в том мире, где ты живешь, даже самый сильный, могущественный и богатый, не сможет никогда и ни в чем со мной тягаться.

Он встал с кресла, обнял ее и поцеловал глубоким поцелуем. Глафире показалось, что с этим поцелуем в нее влетели тысячи солнц. Голова закружилась сильнее, чем о самого крепкого вина. Дух ее воспарил в чернильное небо открытого потолка. Боже, как это было прекрасно. Она затрепетала, подобно струне, и вся прижалась к нему обнаженной грудью.

Викто̀р перехватил ее руки, обнял за плечи и аккуратно положил на стол, прямо пред собой. Теперь она лежала на огромном столе, вся в его власти. Нежные и страстные губы начали покрывать поцелуями ее тело – от пальцев ног, до самой макушки. Глафира задыхалась от нежности. Она стояла в груди, словно гигантский ком. Она не знала – плакать ли ей или смеяться. И вместе с нежностью к ней пришла острая, как бритва, страсть.

– Боже, возьми меня! Я умоляю! Войди в меня прямо сейчас! – крикнула она. Ноги с блаженством разошлись в стороны.

Он с силой удержал ее колени и свел вместе.

– Нет…

– Ну, почему?!

– Если я войду в тебя, то оборвется серебряная нить, идущая к твоему телу. И ты уже никогда не сможешь в него вернуться.

– Ну и пусть! Пусть! Умоляю, не останавливайся.

– Тихо, тихо, моя горячая королева. Я всегда знал, что ты чувственна, и что силен твой темперамент. Но именно сейчас ты удивляешь меня все больше.

Глаша закатила глаза. Её естество никогда в жизни не испытывало такой плотской жажды. Чудовищной тяги, затмевающей весь свет. Не только тело, но и душа ее стремилась навстречу этому мужчине.

– Прошу вас, – слезы потекли из ее глаз. – Прошу…

– Если я позволю себе это, то ты умрешь.

– Пусть…

– Нет, еще не время… Еще не время… – в его голосе звучал вздох глубокого сожаления.

Черные мраморные стены вдруг затрепетали и двинулись в стороны, пламя огромного камина полыхнуло так, словно в его чреве раздули невидимые глазу кузнечные меха. Раздался странный гул, от которого уши стали ватными. Глафира зажмурила от страха глаза, а открыла их в салоне мадам Бонне.

– Глаша, очнись, дорогая! – кричала Мари и трясла ее за плечи.

Глафира почувствовала, как на лицо и голое тело полилась холодная вода.

– Господа, прошу простить, но ваша сессия на сегодня окончена, – кому-то сказала она.

– Мадам, но право, мы только начали, – раздался голос главного инквизитора, в миру председателя окружного суда, Платона Лукича Залихвастова.

– Что поделать, наша дама очень нежной породы, и плохо выдерживает сии экзерсисы. Не приучена еще. В следующий раз, господа, в следующий раз.

– Тогда запишите меня на ту неделю, – взволновано басил судья.

– И нас, – вторили ему товарищи по инквизиторскому совету.

– После, после, Платон Лукич. Сейчас я не могу вам дать согласия. Все часы пансионерки Рыловой расписаны на два месяца вперед.

– Я заплачу тройную цену! – не унимался громила.

– Дело не в деньгах, господа. Разрешите? Доктор, Николай Алексеевич, забирайте Глафиру Сергеевну.

Глаша почувствовала, как чьи-то худые, но жилистые руки подхватили ее под спину и колени и вынесли вон из душной «пыточной».

Доктор нес ее по прохладному коридору и ниже по ступеням, на первый этаж, в свой кабинет. Глаша вдохнула столь знакомый запах карболки, мазей, йода и прочей медицинской дребедени. Только на жесткой кушетке медицинского кабинета, вдохнув резкий запах душистой соли от обмороков, она окончательно пришла в себя. Немного ныл затылок.

– Где я?

– Дорогая, ты в моем кабинете, – произнес Николай Алексеевич.

– А где кораблик? Адмиралтейство? Колонна с ангелом? Я птица? – несвязанно прошептала она.

– Дорогая, не пугай меня. Должно быть, в глубоком обмороке, ты видела сон. Так бывает.

– Обморок? Но, почему?

– В «пыточной» было душно, очевидно, поэтому тебе стало плохо. А может, от страха?

И Глаша вспомнила о том, что еще недавно она сидела в железных веригах, на пыточном кресле. Вспомнила она и громилу-судью с огромным мужским достоинством. Они совещались о том, как будут ее пытать… Но что случилось дальше? В груди застыл восторг и пламя. Что с ней было? Ее губы помнили поцелуй. Незабываемый, неземной поцелуй. Но кто это был?

От избытка чувств она снова разрыдалась.

– Ну-ну, девочка, неужели они так измучили тебя? Мы с Мари следили за спектаклем. Все шло отлично, и только на кресле с шипами ты отчего-то потеряла сознание.

– Я хочу спать, – сквозь слезы сказала Глаша.

– Хорошо-хорошо, не смею тебя задерживать. Может, мне прийти к тебе утром?

– Нет! Оставьте все меня в покое! – крикнула она.

– Иди к себе, я не настаиваю. Прими только ванну… После забав этих джентльменов твое тело… А, впрочем, ты сама знаешь.

Вернувшись в комнату, Глафира, как и советовал доктор, быстро приняла ванну, подготовленную заботливой Жули. А после, с трудом переступая ногами, она добралась до кровати и сразу же провалилась в глубокий сон.

Ей снился сон, что она маленькая белая птичка, парящая в небе над любимым гордом. И ей приятно купаться в свежих струях весеннего ветра. Она летит над Дворцовой площадью и садится на крест ангела. Ей совсем не страшно, ей хорошо, а после она снова становится женщиной, и чьи-то сильные руки несут ее в ночном небе.

– Скажи, кто ты? Володя, где ты, любимый? Я соскучилась по тебе. Это ведь ты? – шепчет она.

Но шепот тонет в поцелуе – неземном от нежности и страсти.

Пробуждение было легким. Она смотрела на синеющее окно, в просвете которого стояла бутылка со свежей, ярко красной розой.

Князь Вольский был на вечернем приеме у своего давнего друга, графа Рысакова. После ужина и игры в вист, дамы удалились в свои, дамские комнаты, слушать приглашенного стихотворца. Мужчины курили в специально отведенной комнате фамильного особняка графа. Князь зашел в курительную комнату в тот момент, как меж приглашенными господами шел оживленный мужской разговор. Князь закурил и отошел немного в сторону, за кадку с раскидистой пальмой.

– Нет, господа, – говорил молодой человек военной выправки, некто граф Белов, родственник графа Рысакова. – Вот уже две недели я таскаюсь в этот чертов дом на Измайловской, в салон мадам Бонне.

– Это тот дом, с ротондой на крыше и ангелочками?

– Да. Доходный дом Сухомлиной.

– Бонне? – переспросил его один из мужчин. – Я знал одного французика, по фамилии Бонне. Он часто бывал на балах у госпожи Д-ской. Эдакий дерганный и напомаженный фигляр.

– Не знаю я, чью фамилию носит тамошняя мамочка.

– Мамочка? Граф, вы снова пустились во все тяжкие? Девки, вино, разврат? – рассмеялся пожилой и толстый господин.

Вольский видел его впервые у своего друга.

– Помилуйте, Андрей Федорович, так ведь покой – удел мечтателей. А я – исключительно человек дела. Да и молод я еще, чтобы позволить себе целибат.

– Эх, где мои младые года? Ну и что, эта мамочка? Хороша ли сама? Хороши ли ее девки?

– Да, таких девок нет во всей столице. Что ни пташка, то княжна или бывшая курсистка. Все по-французски лопочут, на фортепьяно играют недурственно. И притом ходят почти в неглиже или туалетах роскошных.

– Так уж и княжны?

– Да-с, дорогой мой. Всякое случается в свете. Может, не от хорошей жизни такие дамы попадают в бордель. Но, по ним того не скажешь. Все здоровые, лощеные, одеты лучше светских львиц.

– Ай да, карамболь! Девки?!

– Девки, да-с! Их девками-то назвать нельзя. Все по отчеству к друг дружке обращаются. С ними нельзя вот так вот запросто, везде свой бонтон и куверт.

– И что, присмотрели ли вы себе красотку?

– Я славно провел время уже с парой из них.

– Экий вы прыткий!

– Да-с. Жаден я до скоромного. Есть такой грех. Но что эти две? Хорошенькие – слов нет. Но мечта моя совсем об иной.

– Это о ком же? Еще одна девка? – рассмеялся полный господин.

– Да, нельзя и девкой ее назвать…

– А что так?

– Уж больно породиста, тонка, изысканна.

– Так-с? А за чем дело-то встало? Купите, да пользуйтесь, коли она-таки девка. Чай, и желтый билет имеет?

– Вот-с, господа, какой афронт. Дело в том, что Глафира Сергеевна, а именно так зовут эту прелестницу, почти недоступна.

Услышав имя той, которой он грезил уже пару месяцев, Константин Федорович вздрогнул и напрягся.

– Как может быть недоступной девка? – фыркнул толстяк.

– А дело в том, господа, что сия фемина настолько обворожила всех посетителей этого дома, что на нее расписана очередь.

– Ловко! Так и вы запишитесь в ее конец.

– Записался. Только очередь моя подойдет аж в начале мая. Каково?

– Так у этой девки непочатый край работы! – расхохотался толстяк.

Смеялись все, кто был в курительной комнате.

Когда князь покинул курительную, то ему казалось, что смех этих мужчин преследует его даже в вестибюле. Спустившись с лестницы, он встал возле балюстрады, отделяющий второй этаж от первого. И посмотрел вниз. Мраморный пол первого этажа с турецким ковром и швейцаром в синей ливрее – все это бросилось в глаза так, словно он летел с высоты вниз. Пальцы больно сжали виски. Краем глаза он глянул на высокое зеркало и увидел там свое отражение с красным лицом и почти безумным взглядом.

«Девка! Она обычная алчная девка. А я – глупец, лелеющий призрачные мечты. Неужели ей мало денег и подарков? Или похоть ее тому виной?! Но очередь из кобелей??? Это уже слишком! Пойду и прикончу ее разом. А там – пусть хоть острог».

Пока он шел от подъезда особняка до собственного экипажа, холодный порыв ветра чуть не сорвал с него шляпу. Вольский встал возле кованой ограды.

«За что мне это? Зачем я полюбил ту, на которой стоит печать позора? Ведь о ней теперь знают все в свете. Если я женюсь на ней, то от нас закроются все двери. Никто не подаст мне руки. Ну, и пусть. Я люблю ее. Я увезу ее в Италию… Безумец! Ты ей не нужен! Лучше я задушу ее…»

Глафира приходила в себя после «пыточной» комнаты и получила в награду от Мари, как та и обещала, четыре дня отдыха. Вечера она проводила с Татьяной, днем гуляла по столице, задумчиво поднимая голову к крышам высоких домов. А потом, неожиданно для себя, взяла извозчика и поехала в центр города на Дворцовую площадь. Она смотрела и смотрела на Александрийскую колонну, пытаясь мучительно припомнить, зачем она здесь. Пред мысленным взором всплывали крылья, крест и склоненное лицо ангела. В той близости, что можно дотянуться рукой. Что это было? Где она могла видеть это все так близко? И небо. Звездное небо.

Потом она пошла на набережную. Шел Невский ледоход с огромными серыми и белыми льдинами. Возле реки было свежо. Глафира брела по набережной, кутаясь в меховой воротник, стараясь не смотреть в лица прохожих и на дорогие экипажи.

К вечеру она была дома. Испуганная Татьяна встретила ее в комнате.

– Тебя где носит? Я уж извелась вся. Князь твой приходил.

– Какой князь? – растерянно спросила Глафира.

– Как какой? Ты что! Вольский Константин Федорович.

– И что? Что ему угодно?

– Вот уж не знаю, пришел мрачнее тучи. Злой какой-то. Не застал тебя, ушел прямо в шубе, и в сапогах, по коврам. Мари еще не видала. Сказал, что через час вернется. И без цветов и подарков.

– Довольно цветов и подарков, – безразлично отмахнулась Глафира, стягивая с руки перчатку.

– Ты знаешь, он скоро вернется, а я пока спущусь к себе, от греха подальше. А позднее вернусь. Хорошо?

– Да, Танечка, иди.

Глафира дремала на кровати, когда раздался короткий стук, и без ответа в комнату вошел взбешенный Вольский.

– Что вам угодно, сударь? – холодно спросила Глаша.

– Ах, сколько выдержки и самообладания, – презрительно обронил он. – Вы разговариваете со мной так, будто вовсе не девка, а светская матрона или того хуже – сама императрица. Надо же! Сколько патетики и жалкого лицемерия при скверной игре.

– Я не понимаю вас, князь, – Глафира привстала с подушки. – Мы не договаривались с вами о встрече. Прошу вас, покинуть мою комнату.

– Ах, я попал к вам вне очереди? Да? Какая незадача! На вас же здесь идет настоящая охота. Ваши свидания разыгрывают в карты за высокие барыши. О вас гудят в каждой курительной комнате. Славят ваше имя по столице, как имя самой искусной соблазнительницы. О вас скоро будут судачить на Адмиралтейском бульваре. И каждая прачка в этом городе будет знать ваше имя.

У Глаши задрожал подбородок.

– И что? Разве мы встретились с вами на светском приеме, сударь? – в глазах закипали слезы. – Или вас кто-то ввел в заблуждение, что сие учреждение не дом свиданий, а пансион благородных девиц? О сударь, мои пансионы остались далеко в прошлом. И такой же, как вы, светский щеголь и красавец, только моложе вас, привел меня на порог этого дома. О, он не сделал это лично, нет. Также как и вы, он был и остается человеком чести. Но рок, судьба, провидение – сделали все это за него.

– Но я же вас просил. Я дал много денег! Неужто вам мало?

– Мне? Довольно. Только здесь я не принадлежу сама себе.

– Мари? Откуда столько подлости?

– Не утруждайте себя высокопарной риторикой! Вы снова забываетесь, где находитесь.

– Ах, так?! Ну, что же. Я полагаю, что моих денег, приплаченных авансом, вполне достаточно, чтобы вы, сударыня, тут же обслужили меня.

– Всенепременно. Вам первому назначат день и час. А сегодня я отдыхаю.

– Перетрудились, чай?

– Не ваше дело.

– Нет, мое. День и час? Да я не просителем к вам явился. Мой княжеский род берет свое начало еще со времен Петра Алексеевича.

– Поздравляю.

– Ну, нет! Ты примешь меня тотчас и незамедлительно.

Он быстро разделся, скинув небрежно фрак и сапоги, и закрыл комнату Глаши на ключ.

А после вернулся к ее кровати. У него дрожали руки, а тонкий батист исподней рубашки оттопыривался внушительным членом.

– Поворачивайся задом. Я люблю брать женщин именно так. И тебе я засажу, словно кошке. Тебе понравится, похотливая блудница.

Сильные руки перевернули Глашу на живот и подтянули круглый зад к краю кровати. Он на минуту задержался, рассматривая ее розоватые, круглые ягодицы. От внимательного взгляда князя не ускользнул плавный изгиб тонкой талии, нежная кожа, молочные плечи с растрепанными прядями русых волос. Он не ожидал такой беспомощности и податливости ее тела. Тонкий шов на бледно-фисташковой рубашке, отороченный белым кружевом, разделял спину поперек. Шелковый мятый подол, аромат женского тела, его постельная теплота – все это поднимало в нем острое возбуждение, граничащее с чувством восторга и слепого обожания. О, как он любил и желал эту женщину.

Он вошел в нее разом, вытянувшись во всю длину, и сам застонал от собственного вторжения. Ее узкое лоно судорожно сжалось. Глафира не была готова к близости, и застонала от боли.

– Тихо… Тише… – отчего-то прошептал он и стал двигаться в ней резкими ритмичными толчками.

В какой-то момент он почувствовал, что его движения стали легче – член заскользил уверенней. О, боги! Она стала двигаться навстречу.

Он выскользнул из нее и, уложив на спину, продолжил свои действия. Руки его сжимали Глашины груди, губы искали соски. Он принялся с жадностью целовать ее в губы. Через недолгое время он заметил и то, что ее лицо исказила гримаса животной страсти, воздух прорвался сквозь поцелуй, и Глаша вскрикнула, сжав его член глубоким мышечным спазмом, излившим горячую струю к его мошонке.

«Ведьма, я беру ее грубо, без ласки, а она корчится в сладострастии» – пронеслось в затуманенных мозгах

Он еще немного продлил в ней наслаждение, откинувшись в сторону и кружа пальцами по воспаленному клитору – теперь такому мокрому и чуть отвердевшему.

– Остальные тебя также? Скажи? – шептал он на ухо.

Она молчала, хищно оскалившись белыми зубами и закатив глаза.

– Также? – настаивал он. – Все также ебут?

Его палец умело парил над складкой ее главного нерва, то надавливая, то чуть отпуская его.

– Также! – прорычала в ответ она и бурно кончила, издав долгий, прерывающийся всхлипами, стон.

Почти следом кончил и он.

Она села, опустила ноги с кровати, и тут же скрылась в боковом будуаре. Вернулась Глаша минут через десять – причесанная и умытая. Вольскому показалось, что в воздухе запахло лимонами. Он сидел в кресле, надев на себя фрачные брюки, и курил сигару.

Глафира прошла к своей кровати и легла, укрывшись одеялом. Князь подошел и сел рядом.

– Простите меня, Глафира Сергеевна. Пока вы были в уборной, я понял, что все мои претензии не стоят и ломаного гроша. Ибо… Ибо…, – он хмыкнул и схватился за голову. – Ибо, я люблю вас так сильно, что любые доводы здравого смысла тают в огне моей безрассудной страсти. К чему сотрясать воздух? Для того, чтобы требовать от женщины верности, надо сначала предложить ей руку, имя и состояние. До времени я не могу это сделать официально. А потому мы оба подождем. И превентивные разговоры на эту тему, как вы верно заметили, чудовищно мерзки.

Он выпростал из-под одеяла ее руку и принялся целовать долгим поцелуем.

– Я люблю тебя, Глашенька, – шептал он. – Могу ли я надеяться, что в будущем ты тоже полюбишь меня?

– Вы хотите, чтобы я была с вами откровенной?

– Да, я буду вам очень признателен за это.

– Дело в том, что я давно люблю одного человека. Люблю сильно и страстно.

Князь напрягся, его глаза заволокло сумраком.

– Но… – Глафира села. – Мне нет смысла лукавить, я ему не нужна. Он избавился от меня. В итоге я оказалась здесь. Он сам этого хотел. И еще он выдал меня замуж за одного недостойного господина, и я сбежала от него.

– Вы? Вы, замужем?

– Да, официально я – замужняя дама.

– Я не знал…

– Но я собираюсь требовать развода.

Князь смотрел на нее во все глаза.

– Константин Федорович, вы мне не противны. Напротив. Я нахожу в вас множество достоинств. Одно из них вы явили мне только что, – она лукаво улыбнулась.

А князь засиял от счастья.

– И если будет угодно богу и провидению, то, возможно, я стану потом вашей женой. Но, есть одно «но». Как вы сможете ввести в свет жену, которая…

– Молчите! Ради бога, не продолжайте! Я понял, о чем вы. Свет? Что есть свет? Эти лживые людишки, прикрывающие свои гнусные пороки масками великосветской учтивости? Я давно разочарован в так называемой светской жизни. Я неприлично богат. Очевидно, я не открою вам новой истины, если скажу, что только деньги в этом мире могут дать человеку известную степень свободы – от людей, обстоятельств и общественной морали. Мы уедем с вами за границу. Куда вы захотите – Италия, Франция, Германия, Англия. Любая страна. И вы родите мне детей. Хотя бы двоих.

Глаша рассмеялась.

– Сейчас я уйду. Уже поздно. Можно, я зайду к вам завтра вечером? Или вы заняты?

– Можно, – смутившись, ответила она. – У меня еще два выходных дня.

Глафира стояла в центре другого «пыточного кабинета», куда накануне пригласила ее Мари. Это был кабинет, предназначенный для пыток и сексуальных развлечений мужчин, предпочитающих насилие над собственной персоной.

Глашу совсем не возбуждали такие отклонения в поведении мужского пола. Пожалуй, она была слишком консервативна в этом вопросе и предпочитала лидеров, мужчин, берущих над женщиной верх. В иных случаях, сохраняя внешние приличия, в душе она сторонилась тех, кто играл пассивные роли или того хуже – избирал для себя роль жертвы перед дамой.

– Смотри и учись. Ты должна многое уметь в нашем ремесле, – наставляла ее Мари.

Она была одета в плотный черный корсет, туфельки на небольшом каблуке и темные чулки с подвязками. Роскошные белокурые волосы были заколоты в высокую прическу. Глафире она тоже велела облачиться в похожий костюм. Только корсет Глаши был сшит из ярко красного атласа.

– Вы не против, господин Стацинский, если на нашей сегодняшней сессии поприсутствует моя ученица? – спросила она у обнаженного мужчины, лежащего на светлом столе, похожем на операционный или прозекторский.

– Нет, я буду даже рад, – кивнул мужчина. – Две дамы. Я всегда мечтал об этом.

Надо бы сказать, мои пытливые читатели, что Мари привела Глашу в кабинет, антураж которого был до мельчайших деталей похож на кабинет их местного эскулапа, Николая Алексеевича. Здесь также в углу стояло новенькое, привезенное на заказ из Германии гинекологическое кресло (diphros paredros), служившее не только для осмотров женщин, но и тех мужчин, кто жаждал находиться в пассивной роли, терзаемой нежными ручками женщины. Правда, довольно часто в подобных спектаклях принимал участие и сам Николай Алексеевич, слывший среди любителей подобной экзотики очень умелым экзекутором, знающим многие нюансы мужской анатомии, но строгим и беспощадным к своим «пациентам». После его анальных массажей клиенты уходили в слезах, но довольно быстро, через неделю, другую, возвращались заново, скромно потупив очи и давая полное согласие на повтор прошлого опыта.

Тогда, приняв на грудь добрую порцию коньяка и закусив своими любимыми лимончиками, доктор старался что есть силы, отлично помогая самой Мари. И снова пациенты заливались слезами, а порой и кричали или мычали через закрытые кляпом рты… А после целовали доктору руки. Этот кабинет никогда не пустовал. Правда, здесь же проходили и сессии, в коих мужчины играли роли докторов и мучили пансионерок салона мадам Бонне. Таким новоиспеченным эскулапам уже не требовалась помощь Николая Алексеевича. Они и сами считали себя знатоками женской анатомии. А многие таковыми и были. Мари лично знала двух настоящих докторов, кто стеснялся проявить вольности своей натуры в обычной жизни, зато отводили душу в этих тайных кабинетах.

Все полки и стеклянные шкафы данной обители разврата были заполнены разного рода клистирами, трубками, каучуковыми шлангами, прищепками, крючками, катетерами, и огромным множеством различного рода дилдо и пробками для ануса. Здесь же лежали бинты, веревки, щипцы и кожаные ремни для фиксации.

– Я буду сопровождать свои действия небольшими репликами и пояснениями? Хорошо?

Господин Стацинский, худощавый и белокожий брюнет, лет тридцати, протяжно вздохнул и едва заметно кивнул. Проявлять большую активность ему мешали плотные кожаные ремни, фиксирующие его грудь, живот, щиколотки волосатых и худых ног, а также сжатые в нервном возбуждении кисти рук. Ноги мужчины были широко расставлены, а половой член слегка напряжен.

Мари подошла к нему и принялась взбадривать его бледного друга собственной рукой, облаченной в мягкую шелковую перчатку. Стацинский возбужденно застонал. Его член увеличился в размерах.

– Мальчик Вацлав плохо себя вел накануне, и мы должны его примерно наказать. Сделать Вацлаву больно, чтобы он в следующий раз знал, как правильно себя вести. Смотрите Глафира Сергеевна, – Мари театрально обратилась к Глаше. – В прошлый раз Вацлав был наказан розгами и плетью, а также на всю ночь закрыт в экзекуторском ящике (Мари имела ввиду хитроумную конструкцию, замыкающую руки, ноги и шею пациента в особого рода камеру из дерева и кожи, при свободном доступе к гениталиям). Мы завязывали Вацлаву рот, и вставляли в его попку довольно внушительную штучку. Вацлав очень не любит такие штучки в собственной попке. Правда, мой мальчик? Не любит, но всякий раз их терпит… Так?

Мужчина выпучил глаза и скорчил мучительную гримасу. А Мари продолжала зловещим голосом вещать о том, какие страдания ждут «мальчика» Вацлава именно сегодня.

– Сегодня мы с Глафирой Сергеевной, моей помощницей и ассистенткой, будем упражняться с уретрой нашего шалуна. А позже продолжим экзекуцию прямо на кресле.

Вацлав испуганно заморгал глазами.

– А чтобы ты, негодник, нам не мешал своими криками, мы закроем тебе рот этим кожаным кляпом, – Мари достала из ящика шарик, обтянутый темной кожей с ремешками и водрузила его на лице несчастного Вацлава. Проворные руки закрепили кляп очень плотно на затылке мужчины.

– Глафира Сергеевна, подкатите ко мне столик номер три.

Глафира оглянулась и заметила возле противоположной стены три небольших столика, накрытых белоснежными кусками материи. Точно такой столик она уже видела в кабинете доктора. Глаша ухватилась за металлическую ручку и на правах ассистентки, подкатила его к госпоже. Мари медленно откинула тряпку. Глазам изумленной Глаши предстала керамическая кювета, полная тонких металлических штырей с круглыми набалдашниками на конце. Были здесь и такие инструменты, которые напоминали щетки, перья, расширители с винтовой резьбой, трубки, катетер и несколько анальных пробок. Находились здесь и маленькие гирьки.

Скосив глаза, Вацлав со страхом наблюдал за богатством представленной коллекции хитроумного пыточного инструментария. Увидев все это, он дернулся и замычал.

– Учитесь, Глафира Сергеевна, – поясняла Мари. – Я введу в уретру Вацлаву по очереди три расширителя. – А вам, дорогой мой, не стоит так дрожать. Сегодня у нас будет самая невинная сессия. Я не применю к вам и половины всего того, что есть в нашем арсенале. Вчера, когда я готовилась к этой сессии, мы с доктором тщательно промыли и прокипятили все инструменты. Итак, приступаем. Расслабьтесь, господин Стацинский.

А затем Мари тщательно смазала анус и член несчастного, хныкающего пациента какой-то жирной притиркой, отчего его гениталии стали блестящими и красными. Затем она решительным движением руки втолкнула в его анус внушительного размера каучуковую пробку. Глафира ахнула, ибо ей самой доктор применял куда более скромные образцы. Но тело худенького поляка свободно впустило в себя габаритного вторженца. Стацинский лишь слегка поморщился и закатил глаза. Мари пошевелила пробкой и даже, как следует, потрясла ее.

– Мой мальчик делал с утра клистир? – деловито осведомилась она.

Вацлав кивнул.

– Отлично.

А потом в ход пошли металлические расширители. Их Мари аккуратно вводила мужчине в уретру. Она поступательно двигала ими, помогая сверху рукой.

Глафиру, как ни странно, чрезвычайно возбудил весь этот спектакль.

– Я знаю, ты хочешь также. Баловство с твоими дырочками я оставлю на десерт. Как-нибудь мы с доктором поиграем и с твоей уретрой. Это – изысканное блаженство в сочетании… О, это будет для тебя сюрпризом, – тихо прошептала Мари на ухо.

Удивительно, на Глашу слегка затрясло от этих слов, и в дрожи этой было слишком мало страха.

Последний расширитель был много толще предыдущих с рядом металлических шариков по длиной оси. Когда Мари трясла и двигала им и пробкой над разверзнутой промежностью мужчины, Глаша увидела, как Вацлав изогнулся и замычал еще громче. Белое семя прорвалось сквозь изуверский штырь. А далее Мари отвязала мужчину и дала ему время, чтобы прийти в себя. Она вывела Глашу из кабинета и завела в соседний будуар. Там она посадила ее в широкое кресло и велела раздвинуть ноги. Спустя три минуты Глафира с криком кончила, под горячим языком Мари.

А после Мари заставила сделать и ей приятное.

– Мы закончили с тем господином? – спустя несколько минут спросила Глафира, когда они с Мари пили кофе.

– Нет, представь себе. Он очень жаден до сладострастия. Но, хорошо платит и еще дает сверху. В этот раз у нас договоренность на два акта с получасовым интервалом. Сейчас он немного придет в себя, омоется в уборной. И…

– О, боже… Что еще вы станете с ним вытворять? – изумленно хихикнула. Глафира.

– А ты смотри и запоминай. Вдруг выйдешь замуж и захочешь побаловать своего супруга.

– Нуу, мне кажется, что не всем мужчинам по вкусу такие вещи.

– Не всем… Но, испытав, многие желают повторения.

Спустя полчаса, женщины вернулись в «пыточный кабинет». Шкода Вацлав сидел на стуле, смирно положив руки на острые худые коленки. Видно, ему по душе была роль маленького провинившегося мальчика.

– Ну, что Вацлав, ты готов к продолжению? – строго спросила Мари.

В продолжение сессии она посадила несчастного на diphros paredros, точно так же, как садила туда женщин, закрепила ремнями руки и ноги, а после прицепила на его мошонку и пенис какое-то устройство, напоминающее металлический капкан с острыми зубами и кольцами. Щелкнул невидимый затвор. Пенис мужчины стал наливаться кровью. А после Мари заново смазала жиром его анус и, достав довольно внушительное деревянное дилдо с ровными полированными краями, ввела его в тело Вацлава. Тот протяжно застонал. Теперь на его лице отсутствовал кляп. Пан Стацинский проговорил что-то по-польски. Глаша поняла, что эти слова были близки к ругательствам.

– Но-но-но! Еще одно слово, и я могу снова надеть кляп. Мальчик должен потерпеть. Мальчик любит такие наказания, – зловеще шептала Мари и водила по багровой головке пером какой-то птички. А после снова пошли в ход расширители.

Пана Стацинского трясло, словно в лихорадке, волосы взмокли, лицо было залито слезами. Мари с жаром обрабатывала его худосочный зад, а он тоненько скулил, издавая редкие фразы по-польски. Это длилось довольно долго. А после Мари разомкнула изуверский капкан. Спасительное семя вновь прорвалось через раздутое жерло горячего пениса.

Глашу немного мутило от всего увиденного, а еще больше ее мучило любопытство от новых обещаний Мари.

«Все-таки я жутко прочна», – корила себя Глафира.

Она вспоминала о князе Вольском. Теперь они встречались чаще, и их встречи были наполнены страстью и нежностью. Князь все сильнее нравился ей. Нет, за это время она не полюбила его. Но это не мешало находить в нем все больше достоинств.

Князь приглашал ее в Мариинский театр. Они смотрели Травиату в исполнении итальянских теноров. Князь взял боковую ложу, а она, закрывшись вуалью и веером, старалась не смотреть по сторонам. Глафира оценила его смелый поступок. Похоже, этот человек и вправду был влюблен в нее всей душой, раз пренебрегал светскими правилами. Потом они ездили в рестораны, магазины, ювелирные лавки. Он не жалел для нее денег. И радовался как мальчишка в те минуты, когда радовалась она. Однажды он подарил ей роскошное бриллиантовое колье, которое сам надел ей на шею.

Конечно, он безумно ревновал ее.

– Я измучился. Я мучим каждый вечер, думая о том, с кем ты сейчас можешь быть.

– Мы договорились с вами, что вы не будете. Все эти мужчины для меня на одно лицо. И потом мы не станем загадывать. Пусть все идет так, как идет, – твердо говорила она.

Что ею руководило в эти минуты, она не знала. Глафира давала себе отчет, что редкий мужчина, влюбившись, принял бы на себя подобное испытание. Но где-то, в глубине души, ей казалось, что они никогда не смогут быть вместе. Но князь думал иначе.

Глафира вспоминала, как он пришел к ней во второй раз. Как они оба смущались и говорили друг другу пространные фразы о погоде. Словно и не было жаркого свидания накануне. После, выпив вина, он чуточку осмелел, торопливо раздел ее и положил животом на изогнутую оттоманку, заставив развести колени. О, Глафира уже давно знала, как этот предмет мебели используют ее клиенты. Но она совсем не ожидала подобной смелости от князя.

Он любил ее долго и истово, не забывая ласкать сердцевину ее женственности. И это у него получалось лучше всех. Пальцами он раздвигал нежные лепестки бритого лобка и проникал к нему языком, заставляя ее трепетать в немыслимом томлении.

Ему нравилось длить это наслаждение, доводя ее до крика и сладостных конвульсий. Глаша позволяла ему слишком многое. За пару встреч они довольно глубоко познали друг друга. И он все более и более приятно поражал ее воображение.

Ее верная подруга Татьяна делала вид, что очень рада за Глашу, сама же, после дневной работы и суеты салона мадам Бонне, ночами рыдала в подушку, осознавая, что подобное общение Глафиры с князем может вполне закончиться браком. Таня понимала, что такой исход неизбежен. Понимала, но втайне надеялась на иное. Она мечтала о маленьком постоялом дворике или трактире, где бы смогла зажить хозяйкою с Глашей, подобно двум сестрам. И ни один человек в мире не смог бы упрекнуть их в чем-то неприличном. Они бы вместе ходили в церковь, вместе коротали вечера и долгие зимние ночи. Она бы подавала своей ненаглядной Глафире сладости. Прямо в постель.

В глубине души она давно примирилась сама с собой, со своим природным естеством. Ей казалось, что бог не осудил бы ее. Кому она сделала плохо? Она сама – маленькая и несчастная женщина, родившаяся на свет, чтобы полюбить не мужчину, а женщину. В чем ее вина? Теперь она чаще ходила в церковь, не боясь, ступала на ее порог и долго вглядывалась в строгие образа в золоченых окладах. Ей нравились церкви в этом огромном чужом городе. Их было много, и все они были красивы.

И как простая деревенская баба, Таня молилась о сокровенном. О своей греховной любви, казавшейся ей ныне вполне допустимой. Она устала оправдываться перед собой и невидимыми судьями и теперь все смелее взирала на образ Спасителя.

Санкт-Петербург 1860 г.

Весна стремительно влетела в город, принеся с собой свежие ветры, напоенные солью морей. Переменчивость погоды не удивляла уже двух наших беглянок. Теплые солнечные деньки уступали неделям туманов и дождей. Грохотали весенние грозы.

– Шла сейчас из лавки по проспекту, ветер дул прямо в лицо, – жаловалась Татьяна. – Свернула за угол, ан ветер снова в лицо. Куда не повернешь, всяк обдует. Смотри, одевайся теплее, если гулять пойдешь, а лучше вообще сиди дома.

Скрипнула дверь, в комнату к Глафире зашла Мари. Таня тут же удалилась к себе.

– Завтра у тебя будет свидание в зеркальной комнате[39].

– Зеркальной?

– Да, ты помнишь, я тебе о ней рассказывала. Там шел у меня ремонт, меняли два разбитых стекла.

– Вы мне покажете ее?

– Нет, там нет ничего особенного. Сама потом увидишь. Есть, конечно, свои прелести, но пусть это будет для тебя сюрпризом.

– После средневековой «пыточной» я так боюсь ваших сюрпризов.

– Глашенька, да это еще только начало. Я редко ставлю тебя на третий этаж. Там чаще отрабатывают другие девочки. Я берегу тебя. Ты слишком дорого стоишь.

– О, это так великодушно с вашей стороны, – небрежно, с долей сарказма ответила Глаша.

– Зря ты думаешь иначе. Я очень люблю тебя. Почти также, как твоего непутевого братца. Так и молчит этот негодник. Нижегородский жуир. Неужто сложно написать мне письмо? Видно, самой придется ехать.

При упоминании о Владимире, Глафира напрягалась. Она тут же забывала, о чем говорила накануне, в груди становилось тревожно и сладко. Она все еще любила его.

«Володя, любимый, где же ты? Как я соскучилась. Неужели я тебе безразлична?» – думала она, оставаясь наедине со своими мыслями.

Вся вереница посетителей этого фешенебельного борделя – молодые и старые, красивые и не очень – все они, были безликой, серой массой на фоне образа любимого Махнева. И ни Горелов с его оголтелой страстью, развратной и болезненной, ни князь с лаской, добротой и щедростью – никто из них не мог при всем желании вытеснить образ его, единственного и любимого. Правда, Глафира совсем смутно припоминала еще одного господина с волосами чуть рыжеватого оттенка. Он дарил ей розы и танцевал с ней. Но далее она путала сны с явью, силясь припомнить нечто более важное. Но и этот рыжий странным образом сливался с личностью ее ненаглядного кузена. Но, почему? Этого она не знала. Как только она начинала мучительно вспоминать детали, перед глазами, словно волчок, начинал вращаться кораблик Адмиралтейского шпиля. И чем сильнее она думала, тем сильнее крутился этот флюгер.

Став зрелой женщиной, и по воле обстоятельств познав множество мужчин, она словно бы собрала все краски, тона и черты характера каждого из них, сравнила с «золотым эталоном» и поняла, что все ее потуги забыть Владимира, обречены на провал.

– Твои фиалковые глаза вновь погрустнели, – Мари с улыбкой заглядывала ей в лицо. Я даже знаю, о ком ты сейчас думаешь. Глупая. Ты все еще любишь его…

Глафира упорно молчала, закусив губу.

– Ты живешь у меня совсем недавно. Боже, какие твои годы. Встретишь ты и тут себе новую любовь. Или же князь? Чем плох Вольский, чтобы полюбить его?

– Он слишком хорош.

– Ну, да. Прав был Махнев: «Женская любовь является загадкой природы. Отчего вы не влюбляетесь в хороших, добродетельных мужчин? Вам негодяев только подавай. Вот, и кушайте на здоровье!»

– Цитируете своего кумира? – усмехнулась Глаша.

– Твоего кумира, дурочка. Скажи, есть ли во всей столице вторая мамочка, которую бы заботили амурные переживания ее девки?

– Вряд ли…

– Вот и я думаю о том же. Не забудь, завтра вечером у тебя назначена зеркальная комната. За полчаса я зайду за тобой. Сделать клистиры, прическа, бритье. Чтобы к семи вечера была готова, – уже холоднее произнесла Мари.

– Сколько их будет?

– На месте узнаешь.

Громче обычного Мари хлопнула дверью.

«Кажется, я слишком злоупотребляю хорошим расположением Мари, – расстроено думала Глаша. – Все не к добру».

Мари Бонне прошла по длинному коридору и оказалась возле комнаты шоколадной Софи.

Надо бы сказать, мои дорогие читатели, что кроме чернокожей Софи, в салоне проживали и другие иностранки. Здесь были две польки, две немки, одна финка, англичанка, две француженки, три еврейки и даже грузинка. Но именно Софи была для Мари дороже всех остальных ее пансионерок. Мари многое прощала своей чернокожей подруге. Прощена она была и за то, что чуть не изуродовала другую девушку. Никто не знал, отчего этой муринке[40] все сходило с рук…

– Как ты, моя черная пантера? – спросила Мари.

Комната Софии была выполнена в ярко красных тонах. Алый шелковый балдахин укрывал в уютной колыбели чернокожую красотку, чья фигурка хрупкими точеными линиями напоминала арабеску из слоновой кости. Густые вьющиеся волосы разметались по подушке. Софи лежала, взгляд темных глаз в обрамлении бархатных ресниц, терялся в складках шелкового полога.

Дверь скрипнула, Софи приподняла голову и повернулась на бок.

– Bonjour, ma chère.

– Ну, что ты у меня снова грустишь? Глаза на мокром месте, – проговорила Мари и чмокнула Софи в щечку.

Она упала на кровать рядом с Софией и обняла ее.

– Вот уже два дня меня никто не берет, – бесстрастно прошептала Софи.

– И что? Нашла из-за чего горевать! Разве тебе не лучше, когда ты отдыхаешь?

– Мне стало намного хуже, после того, как ты приняла в салон эту… свою Глафиру! – злобно крикнула Софи.

– Ну, опять ты горячишься. Во-первых, она родственница моего лучшего друга, а во-вторых, мы получаем за нее огромные деньги. Не ревнуй, пусечка, ты же знаешь, что ты у меня самая-самая… Но, пусть и русские поработают. Им полезно. Глафира Сергеевна работает у меня за двоих. Поверь. Иной раз по три клиента за ночь.

– К ней сватается князь Вольский. Я все вижу. Подарки, цветы, экипажи. Эта русская сучка уедет от тебя вся в золоте и к богатому мужу.

– Du dire au faire la distance est grande.[41] По-русски – «бабушка надвое сказала».

– Как это?

Мари хохотнула.

– Князь еще женат. О каком замужестве может идти речь при живой-то жене? И потом разве он пойдет на такой шаг, чтобы жениться на куртизанке? Что ты! Я, конечно, этого никогда не скажу самой Глафире, но я почти уверена, что этого не произойдет. Можно лишь по пальцам сосчитать, сколько раз девушки нашего круга меняли свою участь.

– А Маргарита Демьянова, в чьей комнате сейчас живет твоя Глашка? Она же вышла замуж и уехала в Афины, – выпуклые глаза Софии смотрели на Мари с интересом.

Голубые глаза Мари потемнели, на лицо словно бы легла какая-то тень. Она отстранилась и села на кровати.

– Я прошу тебя, никогда не заговаривай со мной об Демьяновой.

– Ну, почему? Она, кстати, была такой хорошенькой. Я даже завидовала ей…

– Я ничего не могу тебе рассказать, но, право, уж ей-то тебе точно не стоит завидовать, – Мари наскоро перекрестилась.

София недоуменно посмотрела на свою обожаемую хозяйку.

– Не будем о ней, – еще тверже произнесла Мари. – Когда-нибудь я все тебе расскажу. Когда мы обе станем богатыми старушками и вернемся назад, в Париж.

– Париж, где он? Я так соскучилась по солнцу. Я схожу с ума от холода и ветров в этой чужой России.

– Господи, да в твоей комнате топят сильнее всего! Ты даже на улицу почти не выходишь.

– Мне холодно смотреть даже в окно! – возразила София. – Отпусти меня домой.

– И что ты там будешь делать? Хочешь к отцу и его гадкой родне, в вашу общину?

После этих слов уже София сильно изменилась в лице.

– Нет, к ним я никогда не вернусь! – почти в слезах пробормотала она.

– Ну, перестань, – шептала белокурая госпожа и целовала лицо, руки и маленькие груди своей ненаглядной шоколадной пантере.

Пред мысленным взором вновь возник тот злополучный день, когда хрупкое тело юной Софии внесли в ее девичью комнату в окровавленных простынях. Когда Мари размотала все тряпки, то увидела плачущую Софию с искусанными в кровь губами. Но самым ужасным было то, что ее худенькие длинные ноги были туго перебинтованы, словно у египетской мумии. Сквозь белизну бинтов, проступали жирные пятна крови. Казалось, что кровь сочится и из прекрасных керамических глаз Софии.

– Что они сделали с тобой?!

– Они обрезали меня, – прошептала София. – Так решила община, так решил отец…

– Мерзавцы! Я донесу на них властям! – кричала юная Мари, потрясая в воздухе кулачками. – Мы живем в просвещенной и свободной Франции!

– Это бесполезно, они обрезали почти всех наших девочек. Даже совсем маленьких. Вчера в общину приезжал старейшина и врач. И с самого утра к ним очередь. Обрезают всех подряд.

– Ну, как же ты теперь? Господи, они хоть что-то тебе оставили? Как ты станешь мочиться?

– Они зашили почти все.

Позднее Мари таращилась на багровый кривой шов и в ужасе шептала:

– Варвары, дикари. Что они сделали с тобой?

Ровно месяц прошел с тех пор, как Мари Бонне бежала от своего последнего супруга Франсуа де Бонне, оказавшегося прохвостом, негодяем и маньяком. Путь ее лежал в далекую Россию. Перед самым отъездом ей пришлось какое-то время пожить в гостинице, стоящей на окраине города. Гостиницей этой владел один довольно богатый парижанин, у которого было много недвижимости в Париже, Лионе и других городах. И всюду он назначил на управление приказчиков. В эту гостиницу, расположенную на восточной окраине Парижа, он назначил рослого и исполнительного чернокожего француза, чьи предки проживали в метрополии уже более ста лет. Чернокожего звали Жан-Пьер Бошан. Род его шел от суахилийской династии Мазруи, из Кении. Жан-Пьер Бошан зарекомендовал себя как честный, прилежный и исполнительный приказчик. Его большая семья состояла из четырех сыновей, пяти дочерей и супруги Клоэ – полной и высокой мулатки, чья мать была белой француженкой. Цвет кожи Клоэ уже не казался столь черным, как у супруга. И эта, французская, белая кровь еще сильнее взыграла во всех его дочерях. Все пять дочек господина Жака были писаными красавицами – тоненькие, стройные, с прекрасными чертами лица, керамическими глазами и длинными волнистыми кудрями. Их кожа походила на цвет кофе со сливками.

Господин Бошан регулярно, на виду у соседей, посещал католический храм Сен-Лё-Сен-Жиль, а тайно, по вечерам поклонялся своему языческому божеству, в общине, которая собиралась в парижских подвалах.

Одна из его дочерей, пятнадцатилетняя Софи, помогающая матери и отцу в уборке гостиницы, прислуживала и белокурой красавице француженке, что жила без супруга в довольно дорогом номере. Софи часто любовалась белокурой парижанкой, особенно, когда та просила ее полить ей воды во время мытья. Парижанку звали Марией. Она угощала Софию конфетами и виноградом. И даже подарила ей одно из своих платьев, чулки, юбки, корсет и туфельки. Затем белокурая красавица заставила Софию все это примерить. Девочка была так хороша в модных нарядах, что Мари не выдержала и поцеловала ее в губы. На удивление, мулатка не смутилась. В ответ на поцелуй тонкие ручки обвили шею Мари. Девушки сами не заметили, как оказались в одной постели. Той же ночью Софи уже ночевала в комнате богатой парижанки. Белокурая красотка, будучи старшей и более опытной, вела молоденькую мулатку по пути чувственного познания. Именно с ней, впервые, не сдерживая себя, Софи испытала столь сильное чувственное потрясение, которое Мари называла – orgasme.

И после него София смотрела на белокурую вакханку с нескрываемым обожанием.

– Моя шоколадная девочка, – в экстазе шептала Мари, – две женщины могут часто обходиться и без мужчин. Женщина всегда знает, как сделать приятно своей сестре. Как многому я тебя должна научить.

– Я не пойду замуж, я буду теперь только с тобой, – горячо шептала Софи, поблескивая в темноте белками керамических глаз. И слезы восторга струились по ее щекам.

– Что ты, дурочка! Ты еще совсем маленькая. Я просто научу тебя ласкам и любви. Все это ты сможешь потом подарить своему мужу. Когда хорошо знаешь собственное тело и знаешь все его тайны, то тебе уже открыта часть божественного замысла. И когда ты познаешь тайны мужского тела, ты станешь еще мудрее и счастливее. Женщина, как и мужчина, рождена для счастья.

И Мари склоняла голову над кучерявым пахом юной кенийки, а тонкие белые пальцы путешествовали по худенькому телу, гладили маленькие и такие чувствительные соски.

Так прошел месяц, и тайные встречи парижанки и собственной дочери стали очевидными для господина Бошана. Он подсмотрел за девушками в замочную скважину. Жан-Пьер был очень молчаливым и хмурым человеком. На следующее утро он, не говоря ни слова собственной жене, отвез Софию в центр Парижа, в подвалы, где собирались старейшины их ныне разобщенной общины. Совет общинников не был долгим. Софи заперли в одном из подвальных помещений, не давая ей пить и есть, а после, на следующее утро, ее подвергли самому страшному – фараоновому обрезанию. На следующий день в общину силой отвезли и всех остальных сестер несчастной Софии.

Отец зашел в комнату к Софии и будничным голосом сказал ей, что как только заживут ее раны, ее выдадут замуж. После варварского обряда София долго пребывала в горячке – между жизнью и смертью. И все это время Мари ухаживала за ней как могла. Ее мулатка выжила, но была теперь покалечена настолько, что в ее сердце закралась ненависть ко всем общинникам и, в первую очередь, к родному отцу. Как только София начала самостоятельно ходить, она задумала убийство Жан-Пьера.

И если бы не Мари, случилась бы еще более страшная трагедия. Мари едва сумела отговорить девочку от убийства. Сердце Мари сжималось от жалости.

– Возьми меня с собой. Если ты оставишь меня здесь, я покончу с собой. Ты дала мне счастье познания оргазма, когда моя плоть ликовала, доходя до самых небес. Если бы не ты, я никогда бы не знала этой радости. А теперь этого никогда не повторится.

– Что ты! Повторится. Ты научишься кончать и без… – неуверенно обещала Мари.

Она сама была в жутком смятении и чувствовала себя отчасти виновной в том, что произошло с юной кенийкой.

– Не лги себе и мне. Мне вырезали все…

– Ты поправишься, и мы найдем другие точки удовольствия, – обещала ей Мари.

– Правда? – глаза кенийки загорались безотчетной надеждой.

– Конечно, – Мари едва заметно смахивала слезы.

Вместе с жалостью в ее сердце вошла сильная любовь к маленькой кенийке, которой она ныне должна была стать матерью или сестрой.

Через два дня, ночью, Мари и Софи тайно сбежали из гостиницы Жан-Пьера Бошана. Путая следы и меняя кареты, две парижанки ехали в сторону границы с Гельвецией. Им приходилось прятаться и ночевать на постоялых дворах. Через пару недель они уже были недалеко от Берна. Их путь лежал в далекую и чужую Россию.

К вечеру следующего дня Мари зашла в комнату Глафиры.

– Ты готова?

– Да, – кивнула Глафира.

– Клистиры сделали? Сколько?

– Три, – отмахнулась Глаша.

Ее раздражала придирчивость Мари в вопросах бордельной гигиены.

– Идем.

– Что мне на себя надеть?

– Ничего. Приказано подать тебя голой. Придешь и сразу ляжешь на живот. Тебе завяжут глаза.

– Сколько их будет?

– Не знаю, это сюрприз.

– Мари, вы издеваетесь?

– А почему, моя крошка, я не могу хоть чуточку тебя интриговать? Надень халат на голое тело и пошли наверх.

Они поднялись на третий этаж и прошли мимо всех «пыточных кабинетов», в самый конец коридора. Как всегда, их шаги звучали бесшумно – толстый ворс ковровой дорожки приглушал звуки, мягкий свет газовой лампы делал атмосферу уютной, растворяя в зыбком сиянии все острые углы. Глафире захотелось спать.

– Заходи…

Щелкнул затвор нескольких газовых светильников, в глаза ударил мощный свет. Глаша зажмурилась. На миг ей показалось, что в середине комнаты лежит огромный лепесток красного тюльпана, а от него в разные стороны убегает множество таких же лепестков, уходя в безбрежное пространство зеркального озера. Однажды князь принес ей целую корзину этих чудесных цветов. Она их очень любила. Но сейчас эта небывалая красота, этот неземной узор вызвали в ней сильное головокружение.

– Что это? – прошептала она и вмиг побледнела.

– Что, впечатляет? – заносчиво спросила Мари. – Видишь, как мне отделали зеркальную комнату. Открой глаза. Это лишь шелковая кровать, заправленная алым покрывалом. И она отражается в зеркалах.

Глаша тихонько открыла глаза, головокружение не проходило.

– Ложись, через десять минут сюда придут мужчины. Они велели завязать тебе глаза и оставить лежать на животе. Их будет трое…

– Господи, ну, почему сразу трое?

– Девочка, они за это платят деньги!

– Надеюсь, среди них не будет того огромного господина, что был инквизитором?

– Залихвастова Платона Лукича?

– Да.

– Нет, эти джентльмены вполне себе обычные мужчины. Молоды, красивы и богаты. Веришь, я даже не знаю, кто они. То есть, не знаю их рода и звания. Внешне все хороши, одеты модно и дорого, деньгами набиты все карманы. У каждого золотой брегет. Мне их порекомендовал один знакомый. Очень важный господин, работает в Сенате. И заплатили они за тебя прилично. Но ты не бойся, они, судя по всему, люди почтенные. Меня не обманешь, насчет манер и состояния.

– Прекрасные же у них манеры, иметь одну женщину втроем.

– Ну, ты только представь, весь день они проводят в скучнейших разговорах о деньгах, политике и прочей ерунде. Дома их ждут чопорные жены – худые и бледные, от которых не дождешься никакой вольности в супружеской спальне. Вот они и предпочитают отдохнуть с шиком, разнообразно. Дабы потом полгода вспоминать сию встречу. Захотели господа оргии. Пусть получат ее в лучшем виде. Для того и существует мой салон и такие как ты, – Мари вызывающе посмотрела на Глафиру. – Ложись на кровать, я завяжу тебе глаза. И будь добра, милочка, постарайся не грохаться в обмороки. Здесь нет потайной комнаты для слежки за тобой. Я оставлю тебя с ними на всю ночь.

– Но?

– Никаких «но». Ты у меня теперь девушка бывалая. Терпи, ma puce.

Мари сняла с Глафиры халат и велела ей лечь животом на круглую кровать. Затем она взяла красный шелковый шарф и завязала им Глаше глаза. Живот и соски Глафиры уперлись в прохладу алого шелка.

– Ноги разведи шире, – приказала ей Мари, – я смажу тебе промежность душистым маслом.

Тонкие пальцы Мари проникли в Глашину вагину, вызвав легкое томление, а после они вошли в анус и щедро смазали трепетную розовую звездочку.

– Ой, да тебя можно и не мазать. Ты уже вся течешь. Какая ты страстная сучка, ma puce. Завтра я сама тобой займусь. Да и доктор давно скучает по тебе. Оближешь нас обоих. А мы тебе заплатим, – Мари хохотнула и шлепнула Глашу по ягодицам. – Лежи смирно, ноги не сдвигай и повязку не снимай.

Дробно простучали каблуки уходящей Мари, хлопнула входная дверь, и Глафира осталась в одиночестве. Минуты тянулись медленно, ей хотелось сорвать с себя повязку и встать. Но она помнила приказ Мари, и потому мучительно ждала посетителей. Наконец дверь отворилась. Судя по движению воздуха и новым запахам, в комнату кто-то вошел. Раздались твердые мужские шаги. Их было несколько. Пальцы Глафиры сжали шелк алого покрывала, раздвинутые ноги напряглись и покрылись испариной.

– Charmant! – прозвучал приятный, немного хрипловатый мужской голос.

– Ты прав Анри, она очень аппетитна. Такой роскошный белый афедрон я давно не встречал, – голос второго джентльмена был еще грубее. Он звучал, словно голос простуженного человека.

– Знатная дева, – подтвердил третий почти басом.

Глаша похолодела. Рука потянулась к шелковой повязке, ей мучительно хотелось посмотреть на внешность этих господ.

Но чья-то шершавая ладонь перехватила ее руки и силой удержала на месте. Одновременно ей показалось, что шарф, закрывающий глаза, уплотнился. Он будто приклеился к лицу, окутав глаза таинственной субстанцией похожей на теплую клейкую смолу. А руки? Ее руки словно онемели. Она не могла пошевелить даже пальцами.

– Где-то здесь я видел славный круглый тюфячок, – раздался голос простуженного. – А, вот и он.

Глафира почувствовала, как ее, словно пушинку, приподняли за талию и подсунули ей под живот что-то круглое, похожее на подушку или плотный валик. Ее зад взлетел над кроватью выше, а голова все также была прижата к изголовью.

«Я вся теперь открыта для тарана, – нервно думала она, кусая губы. – В такой позе, о боже… Почему не двигаются руки?»

Она попыталась издать протестующий звук, но липкая масса, закрывающая глаза, растеклась на все лицо, не давая ей вымолвить и слова. Она лишь беспомощно двигала одеревеневшими губами, но звуки не шли из нее. Это состояние не было мучительным. Как ни странно, ее дыхание оставалось ровным, не стесненным никакой преградой. Казалось, что все происходящее трансформировалось в странный сон, в котором постепенно уходил страх, и на его место пришло сумасшедшее желание. Она изнывала в предвкушении предстоящего вторжения. Ей остро хотелось скольжения внутри нее.

«О, почему они медлят? – думала она, и сама удивлялась собственным мыслям. – Пусть они войдут везде. И грудь… Пусть сильнее сожмут соски…»

– Сейчас, красавица, – раздался хриплый бас над ее ухом. – Мы не медлим, мы лишь снимаем фраки.

Мужское дыхание обдало жаром ухо и часть щеки, запахло мускусом и потом. Но этот запах не был ей противен. Наоборот. Страсть еще сильнее закипала в крови. Неожиданно она застонала. Чья-то ладонь шлепнула ее по заду. Раздался грубый мужской смех. Она почувствовала, как чьи-то пальцы вжались во внутреннюю поверхность бедер. Невидимый любовник лишь слегка склонился к ее раздвинутым ногам, но тело вновь обдало жаром, а спине стало щекотно. Глаше показалось, что ее накрыли чем-то мохнатым, чуточку колким и шерстяным. Кожа невидимого человека была не гладкой. Она была покрыта волосами? Полно, Глафира видала в салоне много волосатых мужчин, но такое она ощущала впервые.

Она почувствовала, как что-то горячее и длинное скользнуло по промежности, задержавшись на анусе, и слегка вторглось в него. По ощущениям это было похоже на человеческий язык, но язык необыкновенно длинный. Но как? И поверхность этого языка казалась иной, чем у обычного человека. Она казалась липкой, бугристой и горячей. Язык проник во влажную щель и метнулся до самого конца, обдавая жаром и распирая стенки ее узкого лона. А вместе с этим вторжением Глашу затрясло, словно в лихорадке.

– Ты хоть раз видел такую хотючую нимфу? – раздался насмешливый бас.

– Нет, Матис, я редко видал таких. Бьюсь об заклад, она спустит несколько раз.

Этот диалог заставил Глафиру смутиться. Смущен был ее разум, находящийся в плену сладкой полуяви, тело же ее вожделело ласк еще сильнее – она прогибалась в ожидании.

Язык скользнул ниже – к самому клитору. На нем он и задержался. Глаша впервые ощущала подобное – язык стал шире, он охватил собой весь бугорок, каждую складку, проник и внутрь естества, заполнил, затопил собой все, то острое и воспаленное в ней похотью, что источало хоть малейшее желание. И вдруг это нечто, что Глаша называла про себя языком, подобно огромной медузе, затрепетало, запульсировало так, что живот Глафиры скрутило от безумного экстаза. И хоть она совсем не могла говорить, крик прорвался из ее груди. Через пару минут сладострастной пляски, наша героиня изогнулась в судорожном оргазме, потрясшем ее всю – от кончиков пальцев до макушки.

– Вот видишь, я говорил, что она спустит не единожды.

Диковинный язык скользнул еще несколько раз и замер, а шерстяной гость отпрянул от ее тела.

Прошло несколько мгновений, и она ощутила в себе мощного гостя. О, каким сладким было его вторжение. Глаша двигалась навстречу сильным выпадам, в ушах разливался густой гул. Любовная пляска длилась долго, а после она почувствовала внутри мощную горячую струю. Она вожделела этот поток, оросивший даже ее ноги.

Спустя время в нее вошел второй мужчина, и член его двигался еще туже. Рядом с ним она ощутила вторжение в соседнюю, свободную норку. Отчего-то ей вовсе не было больно. Наоборот, жадная до утех плоть старалась захватить в себя двух гостей и протолкнуть их как можно дальше. Даже губам ее нашлась теперь работа. Её трясло от безумного возбуждения. Казалось, что ему не будет конца. Она чувствовала, что от этой скачки она легко может умереть, но и это обстоятельство не пугало ее. Вся она превратилась в один страждущий тоннель, который с силой тянул в себя пространство. И жадности его не было предела. Партнеры менялись местами. Теперь она все отчетливей понимала, что все трое мужчин слишком волосаты для обычных людей. Их шерстяные мускулистые ноги прижимались к ней всей силой и тяжестью. Руки тоже были лохматы и… необыкновенно нежны.

«Господи, я забыла о зеркалах, – думала она. – Верно, наша оргия отражается в них многократно, возбуждая этих самцов до такого состояния».

Ее перевернули на спину. И снова пошла круговерть страстных соитий. Глаша потеряла счет времени. Ее снова ласкал диковинный шершавый язык, и снова, в какой уже раз, она кончала, извиваясь от немыслимой страсти. Ей было очень горячо – от жарких тел и мужского дыхания. Воздух комнаты, казалось, полыхал. Плавилось и тело Глафиры, струясь влагой и капельками пота.

Потом стало прохладнее – словно бы подул лесной ветерок. Глафира даже услышала, как ей показалось, шорох листвы. И запахи пошли иные. Разреженный, наполненный потом, мускусом и острым запахом семени, воздух зеркальной комнаты внезапно стал свежее. Откуда-то потянуло хвоей и лесными травами, запахло тиной и болотом. Вдалеке заухал филин.

От прохлады тело вмиг покрылось мурашками. Глаша почувствовала, что ее пальцы зашевелились, стали двигаться и руки, а повязка на лице вновь стала обычным шелком. Глаша прикоснулась к лицу и сорвала с себя шарф.

О, ужас! В яркой зеркальной комнате стоял полумрак. Да и не комната вокруг была. Глафира поняла, что лежит спиной на срезе огромного дерева, а вокруг нее простирается ночной лес. И еловая ветка склонилась рядом. Пальцы опустились ниже и ощутили росистую траву. А над головой, в звездном небе, висела огромная и влажная луна. Она уже видела точно такую. Но где? Глафира посмотрела перед собой. Возле ее раздвинутых ног качался черный, высокий человек, широкий и мощный. С головы до ног его тело покрывала густая шерсть. А на макушке его красовались рога, похожие на рога обычного козла. От изумления Глаша даже не вскрикнула.

«Какой странный сон, – подумала она. – Похоже, я занималась любовью с сатирами. Да, этот человек и похож именно на сатира, каких я видела в детстве на картинках. Но как это возможно? Даже во сне?»

Сатир меж тем повернулся к ней в профиль и улыбнулся. И улыбка его, как ни странно, показалась ей обворожительной – белоснежный оскал походил на оскал молодого волка – сильного и ласкового. Сатир добродушно фыркнул, повел черным носом, будто втянул в себя ночной воздух. Стряхнул капли семени с огромного, красноватого члена и отпрыгнул от Глафиры на расстоянии нескольких шагов.

– Адью, дамочка, – пробасил он. – Было приятно, так сказать. Я и мои друзья, Анри и Ален, вам очень признательны за сие свидание. Засим разрешите откланяться. Надеюсь, еще свидимся.

И тут с Глафиры, словно шелковый платок с глаз, стало уходить жуткое наваждение, которое она посчитала сном. Она опустила глаза и увидела копыта, венчающие мускулистое и волосатое тело сатира. А рядом с копытами торчал и поигрывал, скручиваясь в кольцо, длинный и мощный хвост. Глаша закричала что есть силы. Раздался звон битого стекла. В комнате мгновенно загорелся яркий свет газовых ламп, растворяя собой пространство темного ночного леса, и превращая комнату в зеркальный геометрический многоугольник, с уходящими в перспективу множественными отражениями. И Глаша увидела, что в каждом их зеркал отразились фигуры трех, убегающих в зазеркалье сатиров. Они удалялись в разные стороны ровно до тех пор, пока их отражение не превратилось в маленькую черную точку, исчезнувшую на горизонте. Глаша вскочила с кровати и побежала вслед за последним из них. Голова закружилась от собственных отражений – она видела себя со всех сторон – голую с растрепанными волосами – и каждое отражение жило своей собственной жизнью. Теперь она была им не хозяйка. Казалось, что Глафира Сергеевна Рылова распалась на огромное количество Глаш, и каждая из них делала все, что хотела. Одно изображение корчило ей смешные гримасы и показывало язык, другое обнажало пышные ягодицы, призывно наклоняясь книзу, третье раздвигало ноги, четвертое красовалось грудью, пятое ложилось спать, шестое читало книгу, седьмое что-то жевало, а восьмое… Ей стыдно было смотреть на то, что делала восьмая Глаша.

– Боже! Я схожу с ума!

Она шарахнулась куда-то в сторону, и снова раздался звон битого стекла. Когда Глафира открыла глаза, она почувствовала, что лежит совсем в другом месте. Прямо под ней бежала дорога, покрытая терракотовой пылью, слишком яркой, чтобы быть реальной. Глаша привстала – она лежала в пыли, недалеко простиралось огромное лавандовое поле, уходящее синим краем до самого горизонта. Справа темнела полоска леса. Слева, в туманной дымке, трепетали чьи-то разноцветные дома.

– Где я?

Сиреневые, фиолетовые, цвета индиго, блё-раймондовые, милори, ультрамариновые мелкие цветы сплошь покрывали огромное поле. Она подошла к лиловым цветам – они источали тонкий, неземной аромат. Пальцы коснулись нежных на вид соцветий. По кустикам прошла волна, цветы отклонились от рук так, словно не желали ее прикосновений. Тут же послышалось какое-то странное бормотание на французском языке и ворчливый шепот. Глаша опешила и отдернул руку. Потом кто-то невидимый, с сильным французским прононсом, проворчал угрюмым старческим голосом:

– Не тронь мои цветочки.

Глаша отпрянула от поля.

– Что ты побежала-то за дядей лохматым? Или дел у тебя других нет? Дядя лохматый, лихой – заманит в топи болотные, чащобы лютые. Рано тебе еще мою лаванду нюхать. Придет срок, тады и понюхаешь. Всему свое время! Пошла прочь отседа!

От поля поднялся вихрь из лиловых лепестков, он смешался с оранжевой пылью дороги и обрушился на плечи испуганной Глафиры. Словно невидимый противный старикашка шугнул ее прочь, затопав на нее ногами.

У Глаши закружилась голова, стало трудно дышать. Одновременно с этим она почувствовала на лице холодные брызги – капли воды текли ей на голую грудь и живот. Кто-то невидимый словно бы тормошил ее, что есть силы, за руку. Последовали хлопки по лицу. И вмиг лиловое поле, вместе с дорогой и дальней полоской леса – все это пришло в движение, заколыхалось, подобно миражу в пустыне, и протекло густыми чернильными каплями прямо на мраморный пол. Она очнулась.

Глаша лежала все в той же зеркальной комнате. Только не на кровати, а прямо возле расколотого зеркала. Осколки его валялись рядом. Позади дыры зияла темнота. Напротив Глаши стояла Татьяна и тормошила ее за руки.

– О, очнулась! Глаша, ну что ты меня так пугаешь?!

– Где я?

– Где? – Таня передразнила ее матерным ответом.

Через некоторое время Глафира принимала ванну у себя в комнате, словно отмывая себя от всего того кошмара, который произошел с ней накануне. Татьяна сидела рядом, на низком табурете.

– Сколько время?

– Скоро шесть. Рассвело уже. Утро.

– Я пробыла там всю ночь.

– Я знаю

– А где Мари?

– Спит, наверное.

– А ты почему не спала?

– Не знаю. Сердце будто худое почуяло. Проснулась я в полночь, и места себе никак не найду. Стала молитвы читать, все одно – не проходит. Чую – с тобой беда приключилась. И, дескать, мне надо идти – тебя из блудины вызволять. Накануне мне любопытно стало: кто же тебя заказал в эту чертову комнату, от которой свистопляска в голове.

– И что? Ты видела их? – Глаша села в ванной, сгорая от любопытства.

– Видала…

– И что? Не томи.

– Я схоронилась за шторой. Гляжу – поднимаются трое. Молодые, сильные, высокие, красивые. Одеты во фраки дорогие. Все чернявые, что странно. У всех волосы кудрявые, словно братья какие. Смуглы. То ли греки, то ли итальяшки, а то ли мулаты. Идут эдак дружно по ступеням. Не идут, а почти летят – легко. Меж собой посмеиваются, белыми зубами сверкают. Я еще тогда подумала: да откуда в этом граде такие молодцы дивные? Ну, думаю, значит, есть, раз ходят. А они что? Злые оказались? Или снасильничали? – в глазах Тани стояла тревога. – Я уж давно молчу, что по трое сразу к тебе ходят. Это как же им не срамно друг перед другом-то голышом стоять?! И как ты только по трое сразу принимаешь?

– Не трави душу, – отмахнулась Глаша. – Вспомни, где мы с тобой. Скажи спасибо, что не по десять за ночь, да в очередь, как в доме Де Роберти. Там бы давно уже прибили или за*бли до смерти.

– А тут не до смерти? – взвилась Таня. – Я ведь тебя еле в чувства привела. Так и то, потому что святая вода в бутыльке, в кармане была. Взяла в церкви, как знала. Почему ты сознания лишилась? И где эти чернявые ироды?

– Наверное ушли, пока я спала. Таня, я ничего не помню. Все как во сне. Может, Мари меня чем опоила?

– А может и так, с нее станется, – прошептала Таня, косясь на дверь. – Ты не видела их?

– Глаза мне шарфом завязали, а после почти ничего не помню. Все, словно во сне.

– А зеркало кто разбил?

– Не знаю. Может, кто-то из них нечаянно?

– Из них? А спишут за ремонт с тебя.

Через неделю ее навестил князь Вольский. Он был немного торжественен и сильно волновался.

– Глафира Сергеевна, я не навещал вас целую неделю, потому, что был занят. И пришел сейчас, чтобы сообщить вам о смерти моей супруги. Все эти дни я был занят похоронами и поминками.

– Я соболезную вам, князь, – прошептала Глафира испуганно.

– Спасибо, – кивнул он.

Они оба помолчали. Возникла неловкая пауза. Первым нарушил тишину князь.

– Глафира Сергеевна, вы должны понимать, что я, как порядочный человек и муж, сделал все, чтобы уход моей супруги не был столь мучительным для нее самой. Я нанимал лучших докторов, с ней постоянно находился рядом священник. Я до конца исполнил свой долг, проводив ее в последний путь. Спустя время, я закажу ей на могиле хороший памятный крест, за могилой будут ухаживать люди. Я сделал все, что мог. И совесть моя чиста. Я и ранее говорил вам, что мой брак нельзя было назвать счастливым.

– Константин Федорович, не надо об этом. Пусть земля будет пухом вашей супруге. Как ее звали?

– Ее звали Елизаветой.

– Я обязательно помолюсь за упокой ее души.

– Да, всенепременно, – руки князя дрожали. – Мне сложно сейчас об этом говорить, однако, и медлить я тоже не намерен. Глафира Сергеевна, – князь прокашлялся. – Я прошу вашу руку. И готов немедленно ехать с вами за границу.

– Князь, вы сошли с ума! – воскликнула Глаша. – Вы же русский человек и православный. Да кто же нас обвенчает тотчас? А как же траур? Да, если бы даже я оказалась столь сумасшедшей и согласилась бы выйти замуж за вас сейчас, то не были бы мы счастливы ни дня. Примета есть такая.

– Сколько вы намерены ждать?

– Какой странный вопрос? Не я намерена. Есть общие правила – должен пройти ровно год.

– Я не смогу ждать целый год, – отчеканил он. – У нас слишком мало времени. Я не молод. Нам надо успеть, родить детей.

– Константин Федорович, я все понимаю. И не отказываю вам. Я согласна выйти за вас. Только у меня есть одно условие: куда бы я ни поехала с вами, со мной непременно должна остаться моя подруга, Татьяна Я не брошу ее здесь одну. Она скромная, работящая и добрая девушка. Она давно для меня самый близкий человек.

– Подруга? – чуть удивленно спросил князь.

– Нет, не подумайте, она не гризетка. Она швея. Из бывших крепостных.

– Ну, хорошо. Конечно, я не намерен разлучать вас с подругой. Ей всегда найдется место в моем доме.

– Благодарю вас, – Глафира кивнула. – Еще одно. Мне придется развестись с моим бывшим супругом. Это потребует времени и денег.

– Я понимаю, – согласился Вольский.

Его глаза сияли от счастья.

– И самое важное. Мы должны пережить год траура.

– Этого я вам не обещаю. Я изнемогаю от любви к вам. И каждый ваш день в этом доме отзывается болью в моем сердце. На днях я поеду в Италию, чтобы подобрать там достойный дом, с видом на море. Как только я улажу все дела, я вернусь за вами. И ныне я требую, чтобы вы съехали на квартиру, которую я сниму для вас. Ни минуты вы не должны оставаться в этом доме. Вы обещаете мне, что покините этот вертеп?

– Хорошо, я обещаю, – тихо ответила Глаша.

Их прощальное свидание было нежным и тихим. Он долго целовал ее в губы, не смея оторваться. А после она долго махала ему в окно, перед тем, как он укатил в своем белом ландо. Глафира ходила счастливая. Она отчетливо понимала, что вытянула счастливый билет. Чувства к Вольскому не были столь же страстными и болезненными, какими были они к незабвенному Махневу. Однако она знала, что сможет прожить с этим человеком счастливую и долгую жизнь. Также как и Вольскому, ей очень хотелось детей.

Татьяна, казалось, спокойно приняла новость о предстоящем замужестве Глафиры.

– Мы поедем с тобой, Танюша, в Италию. Там тепло, там море, – тараторила Глаша. – Я конечно, буду скучать по столице. Но мы будем сюда потом приезжать в гости.

– Кто это мы? Я-то тут причем?

– Таня, послушай меня, – Глаша схватила Татьяну за руки. – Присядь.

Татьяна села, руки ее были холодны, а лицо казалось бледным.

– Ну, что ты, дурочка, вся дрожишь? Ты не больна?

– Я здорова, – Таня убрала руки. – Я буду молиться за ваше счастье с князем. Но я останусь здесь.

– Где здесь?

– Пока в доме у Мари. Подкоплю денег и уеду. Я теперь вольная, могу и домик где-то купить. Я отдам сейчас все твои-то деньги. Вам с князем они нужнее.

– Да… А князь-то человек бедный и непременно возьмет твои деньги, – усмехнулась Глафира.

– Не он возьмет, ты возьмешь. Тобой заработано.

– Прекрати! – прикрикнула на нее Глафира.

Она снова взяла Татьяну за руки и заглянула ей в глаза – зеленые глаза худышки были заполнены слезами.

– Таня, Танечка, послушай меня. Константин Федорович очень добрый. Он совсем не собирается нас с тобой разлучать. Мы, как и прежде, будем жить вместе. В одном доме. И как ты смогла подумать, что я уеду без тебя? Неужели ты считаешь, что я смогу бросить тебя? Неужели ты допускаешь, что я смогу жить без тебя? – Глафира разрыдалась, обнимая и целуя Татьяну.

Таня тоже плакала, утирая горячие слезы.

– Он, правда, не против?

– Неужели бы я пошла замуж за злого человека? Конечно, он не против. Мы поедем в Италию вместе. Собирай чемоданы.

– Прямо сейчас?

– Нет, через полгода, год.

– А зачем тогда чемоданы? – Таня хлопала глазами.

– Он дал нам еще денег и велел съехать на квартиру. Сейчас я поеду и сниму нам квартиру где-нибудь на Невском или на Гороховой. А может, на Вознесенском.

– А ты забыла о том, что нас может выследить полиция? Куда тебе в центр-то ехать?

– Нет, я не забыла. Но я буду редко выходить из дома днем. Или станем примерять парики. А как только вернется Константин Федорович, он непременно что-то придумает. Ведь я же не крала у Горелова те украшения.

Глафира, вдохновлено собирала вещи в один из больших чемоданов.

В комнату вошла Мари.

– И далеко ли ты собралась?

– Мари, мы уходим из вашего салона, – решительно заявила Глафира.

– Правда? – Мари делано усмехнулась и закрыла за собой дверь. – Ну, рассказывай, куда это ты?

– Князь Вольский сделал мне предложение. Через год, а может и раньше у нас будет свадьба. Но, князь настоял на том, чтобы я немедленно съехала из вашего дома. Завтра мы с Татьяной снимем квартиру, и уедем от вас, Мари. А вам огромное спасибо за то, что вы нас приютили в своем доме, – смущенно, но решительно проговорила Глафира.

– Вот оно что! Не стану лукавить, Глаша, я сильно удивлена и даже рада за тебя. По-правде говоря, я не думала, что Вольский сделает тебе предложение. Это делает честь его чувствам. А где он сам?

– Он сегодня уезжает в Италию, покупать нам дом. Мы не намерены оставаться в России.

– А Татьяна?

– Таня едет со мной.

– Остановись, не собирай вещи. Помнешь платья, – медленно произнесла Мари и присела в кресло.

– Я не понимаю вас.

– Не понимаешь? – чуть устало произнесла Мари. – Мне придется тебе все объяснить. Ты никуда не поедешь из моего салона. По крайней мере, сейчас. Пойми девочка, я не хочу казаться злой ведьмой, но обстоятельства толкают меня поступить с тобой немного не так, как тебе бы этого хотелось.

– То есть как?

– А так, моя дорогая. Ты, действительно, для меня слишком дорогая. Я не буду перечислять все те расходы, которые я понесла, окружив тебя заботой, хорошей едой и парижскими нарядами. За все это твой Вольский рассчитался еще тогда.

– Я еще дам вам денег, – Глафира достала из кармана несколько банковских ассигнаций. – Пусть мы снимем с Татьяной квартиру попроще, раз так. Ничего. Князь скоро вернется.

– До Италии долгий путь, и там хлопоты, и назад. Возможно, пройдет несколько месяцев. И ровно все это время ты будешь жить здесь.

– Но почему?!

– Да, потому, что очередь на тебя расписана на полгода вперед. Ты забыла? Отказав всем этим господам, я потеряю свое renommée, и как следствие этого, доход, связи и благополучие. Неужели ты полагаешь, что я могу пойти на подобное?

– Нет, – Глафира махнула головой. – Но, увы, мадам, вам придется. Я не могу более обслуживать ваших клиентов.

– Раз так, ma chérie, то ты не оставляешь мне выбора. Как только твоя нога покинет этот дом, я вынуждена буду сообщить полиции о твоем местонахождении. И вместо Рима ты поедешь в тюрьму.

– Но, это же нечестно. Вы обещали, – голос Глаши сорвался на плач.

– Да, я обещала. И я исполняла свои обещания ровно до тех пор, пока ты была моей птичкой. Но стоит птичке покинуть золотую клетку, как ее тут же поймают силки других охотников. C'est la vie!

– Вы, вы – чудовище! – крикнула Глаша.

– Да, мне приходится иногда быть таковой. И если бы я не была иногда жестока, я была бы бедна, как церковная мышь.

Глаша упала на кровать и, уткнувшись в подушку, расплакалась.

Мари подсела к ней.

– Ну, послушай, девочка. Я вовсе не чудовище, как ты себе вообразила. Мы найдем с тобой компромисс. Ты лишь немного, пару месяцев еще поработаешь на меня. А после спокойно съедешь. И я не останусь в накладе, и ты будешь в порядке.

– Но, князь не разрешил мне. Он против того, чтобы я оставалась здесь. Он требовал немедленно съехать отсюда. И я обещала ему.

– А ты напишешь ему в письме, что исполнила его просьбу, и что живешь ныне на Невском.

– Я не умею лгать…

– Научишься, коли не хочешь оказаться в кутузке, со вшами и каторжанками.

Глафира вздрогнула, перед мысленным взором всплыла широкая физиономия Мани из тюремной камеры.

– Тебе и надо-то лишь пойти мне навстречу и поработать пару-тройку месяцев. А перед приездом князя, ты найдешь себе квартиру и съедешь. И все будет шито-крыто. Так, кажется, у вас говорят? Шито-крыто, – Мари рассмеялась, запрокинув назад кудрявую голову.

Первый раз он написал ей из Вены. Письмо это нежное было полно пылких признаний в любви. Он называл ее такими ласковыми словами, как не звал никто и никогда. Глафира все больше и больше влюблялась в Константина Федоровича, называя его мысленно Костенькой. Расстояние и время делают чувства намного острее. Теперь ей казалось, что она точно его любит. Она зачитывала письмо Татьяне, опуская интимные моменты. Татьяна слушала, то улыбаясь, то хмурясь, и шла к себе.

Второе письмо, оклеенное цветными марками, он прислал ей из Милана. Помимо слов любви в нем были рассказы об итальянских красотах. Глафира читала его письмо, чуть приоткрыв рот и жмурясь от счастья. Он очень любил ее. И сильно скучал. Потом пришло письмо из Болоньи и, наконец, из Рима.

А после слишком долго не было писем. Глаша стала волноваться. Прошло ровно три месяца, как Вольский покинул Россию. Она делилась своими волнениями с Татьяной.

– Да, просто занят он. Чего зря бумагу марать? Сам уж скоро приедет, – успокаивала ее подруга.

Лето промелькнуло как один миг, потрясая свежими грозами, короткими днями жары и долгими белыми ночами. Стояла золотая осень. Глафира так и жила пока в доме мадам Бонне, выполняя условия их прежней договоренности.

В октябре с нарочным пришло новое письмо из Рима, в котором неизвестный чиновник на плохом русском, с ошибками написал ей о том, что князь Константин Федорович Вольский скончался 3 сентября 1860 года от апоплексического удара.

Санкт-Петербург, декабрь 1860 г.

– Глашенька, ma puce, ты уже проснулась? – раздался громкий голос Мари.

– Нет еще, – сонным голосом отвечала Глаша, кутаясь в одеяло.

– Вставай, соня! Хватит спать. Уже одиннадцать. Пей кофе и иди прогуляйся. Сегодня чудная погода. Ночью была метель, а сейчас солнышко светит. Хорошо. Смотри, я только что с прогулки – Мари наклонилась и одарила звонким поцелуем холодных губ.

– Ой, вы с мороза. Не хочу никуда идти.

– А я скажу сейчас тебе одну новость, которая заставит тебя побежать.

Глаша лениво отмахнулась.

– Ты не маши руками. Знаешь, где я была вчера?

– Где? – бесстрастно спросила Глаша.

– В Главном полицейском управлении!

– И что? – Глафира напряглась, сон мгновенно прошел.

Она села.

– Ага! Я знала, чем тебя разбудить. Я была там у своего знакомого, ну я тебе говорила о нем. И вот он допустил меня к картотеке сыска.

– И что?

– Тебя в ней нет!

– Как это?

– А так. Следователь сказал, что по этому делу был задержан некий Яков Лудилов при попытке продажи кольца из коллекции украшений, украденных из дома чиновника по особым поручениям при губернском архиве, Горелова Александра Петровича.

– Лудилов? А кто это? – нахмурила лоб Глаша.

– Мне объяснили, что этот Лудилов работал у Горелова дворецким.

– Яков? – осенило Глашу. – Вон оно что!

– Графиню Горелову пригласили на опознание украшений и этого вора. Она признала в нем дворецкого. Да. Ты теперь свободна. С тебя сняты все обвинения. Можешь теперь совершенно свободно ходить по улицам, без черного парика, – Мари улыбалась.

– Спасибо, – медленно произнесла Глаша. – А когда об этом стало известно?

– Я точно не знаю. Но мне об этом сообщили только вчера, – Мари отвела глаза.

Глаша кивнула. Вместе с радостью к ней вернулось острое воспоминание о том, как Мари некрасиво шантажировала ее еще в начале лета. Но она не стала напоминать ей об этом. Глаша встала, накинула на плечи халат и подошла к окну. На подоконнике стояла пустая бутылка темного александрийского стекла. Тот необычный господин с чуть рыжеватыми волосами более не появлялся в салоне мадам Бонне. Иногда Глаша пыталась припомнить нечто важное, связанное именно с ним, но мысли путались. Сны мешались с явью. Она вообще могла бы сказать, что все, что связано с ним, ей только приснилось. Если бы ни эта странная бутылка, да еще Лунная соната. Да, кажется, она с ним танцевала? Или это был полет? Нет, все-таки он ей приснился. И он так был похож на Махнева.

Она тряхнула головой и отвернулась от зимнего окна.

– Ma puce, ну что за меланхолия нынче? Я сообщаю ей приятные новости, а она будто и не рада.

– Рада, спасибо. Конечно, я рада.

«Если бы ты сказала мне об этом летом, то я съехала отсюда, – думала Глафира. – Хотя, что это бы изменило? Рок? Судьба? Я всегда знала, что не будет мне счастья».

– Как ты вчера с паном Стацинским? Он остался доволен?

– Не знаю, – ответила Глаша. – Он измучил меня своими изысками. Просил колоть его стилетом.

– А ты что?

– Я ответила, что в нашем салоне запрещено кровопускание.

– Правильно.

– А потом я почти четверть часа порола его плетками. Устала, прежде чем он кончил.

– Ну, ничего. Наше ремесло подразумевает и такие прихоти. Я пойду к себе. Пока гуляла, жутко проголодалась. И ты завтракай, и сходите с Татьяной на прогулку. А то ты снова слишком бледна, а сегодня вечером у нас выход с представлением. В зале бордо ты играешь королеву.

– Опять?

– Опять и снова… Mon Dieu! Это нас кормит. И убирай с лица это вечно кислое выражение.

Мари ушла. Глаша снова подошла к окну.

Прошло уже больше трех месяцев, как она получила из Рима письмо, о том, что князь Вольский скончался. Мысли унесли ее в начало лета, когда он, легко сбежав по ступенькам, стоял возле своего белого экипажа и махал ей снизу рукой. Отчего тогда ее внутренний голос не подсказал ей, что она видит его в последний раз. А что бы это изменило? Скорее ничего. Три летних месяца в ожидании счастья. Его письма, полные слов любви, которые она прятала на дне своего чемодана, и доставала лишь глубокой ночью, в полном одиночестве. Лишь тогда она давала волю слезам.

Когда она получила письмо с извещением об его смерти, то долго читала и перечитывала его, шевеля беззвучно губами, а после бессмысленно пожимала плечами. А еще она долго смеялась. С ней случилась истерика, от которой ее спас доктор. Примерно с неделю она не вставала с постели и не выходила из комнаты. Позже были долгие слезы и непонимание того, как это возможно? Как возможно то, что здесь, рядом, совсем близко он стоял всего лишь три месяца назад. И был таким горячим и живым, со страстными поцелуями и совместными планами на жизнь. Вместе с ним растаяли, исчезли ее мечты об общих детях, солнечной Италии и теплом море. Она не могла со всей очевидностью сказать, что полюбила этого мужчину всем сердцем. Она лишь начинала привыкать к его любви, из которой проросла её собственная. Он дал ей надежду на иную, совершенно счастливую жизнь. А сам ушел вместе с этой надеждой.

И ничего более – ни слова, и ни одной вести она не слышала о нем. Вот он был – роскошный, красивый и сильный, и вот его больше нет. Иногда ей казалось, что и его она лишь только придумала. Придумала себе, как прекрасную сказку.

Татьяна, как могла, успокаивала ее. Гладила по голове, поила чаем с травами. Молилась о ее здоровье. Ставила она и свечи за упокой души раба божьего Константина. Но после заупокойной свечи, она поставила свечу Иисусу, мысленно сказав ему спасибо. Ей казалось, что он все понимает и прощает ее.

– Глаша, ну, что поделать? – вещала она. – На все воля божья. Видно, не по чину нам в Европах жить. Где родился, там и сгодился. Вот обожди, как денег поднакопим, так и съедем отсюда.

– Мне кажется, что я так и состарюсь в салоне мадам Бонне. И буду уже старой шлюхой, морщинистой и дряхлой. Если вперед старости не умру от какой-нибудь болезни, или клиенты не прибьют.

– Типун тебе на язык. Хватит горевать. Умер князь, значит, не твоя судьба была.

– А где она, моя судьба?

Глаша готовилась к вечернему выходу в зале бордо. Она играла королеву. Вот уже десятый раз на подобных представлениях королевой избирали именно ее. До появления Глаши, эту роль чаще других девушек исполняла шоколадная Софи. Софи злилась на Глашу и продолжала ненавидеть ее и завидовать черной завистью.

Стоит ли говорить о том, как была счастлива Софи, когда скончался князь Вольский. Никому ранее она так сильно не желала смерти. Раньше князь даже нравился ей, но сейчас… Сейчас она торжествовала победу, видя заплаканное лицо Глафиры. О, как она была права, зная, что русская рано уверовала в собственное счастье. Счастье, словно мыльный пузырь, лопнуло без остатка.

Софии казалось, что это она, либо ее африканский бог своими проклятиями накликали на Глашу беду. Повинуясь инстинкту крови и древним африканским культам, София соорудила нечто вроде маленького жертвенного алтаря, центром которого был образ ненавистной русской. После нескольких заклятий, придуманных ей самой, и пассов с иглами, перьями и ножами, произошло то, что расстроило свадьбу Глаши с Вольским. Богач умер, а Глаша осталась ни с чем. София ликовала, вознося хвалу своему тайному черному божку.

Русской был нанесен огромный урон, но она сама все еще оставалась жива. София поняла, что теперь ее вряд ли может что-то остановить на пути устранения соперницы. Она продолжала ночами колоть иглами образ Глафиры, сопровождая сие действо ритуальными плясками и вспоминая имена демонов народа суахили, в надежде на то, что те очень скоро заберут русоволосую барыньку в огненное пекло. Но, не смотря на все старания, Глаша все еще находилась в фаворе у большинства посетителей борделя, а ее страстные крики по ночам доводили Софию до бешенства.

Выход королевы сопровождался бравурной мелодией, в исполнении голой пианистки. Глашу наряжали в длинную мантию, подбитую королевским мехом, на голове ее красовалась самодельная корона, сверкающая искусственными алмазами, рубинами и жемчугами. Кроме мантии на ней ничего не было надето. Глаша давно привыкла щеголять обнаженной в стенах борделя, и давно уже не испытывала по этому поводу ни малейшего стыда.

Женщины, играющие в этом представлении слуг, возводили ее на высокий трон. С него она взирала на танцующих. Ближе к полуночи приходила Мари в роскошном вечернем платье и начинала разыгрывать фанты. На протяжении всего вечера господа кидали в фарфоровый сосуд бумажки с заветными желаниями. И фанты эти стоили очень дорого. Под гром аплодисментов Мари доставала очередной анонимный фант и зачитывала вслух одно из желаний, записанных посетителями. Все эти желания были направлены в адрес несчастной королевы, которая после воздаяния всяческих похвал, работала на этом представлении в роли главной жертвы.

Стоит ли говорить, что самые невинные из желаний заключались в том, чтобы королева, скинув мантию, исполнила плясовой танец. Но были и те, которые заставляли вставать Глашу в совершенно непристойные позы и показывать посетителям самые укромные уголки роскошного тела. Под гром аплодисментов возбужденных эротоманов, вдохновленных запахом разврата и выпитым шампанским, а иногда и чем-то покрепче, Глафира исполняла невероятные прихоти. Мари и ей подносила вина, дабы она сумела расслабиться и не противилась диким желаниям беснующейся толпы.

Вот и в этот раз, почти под утро, Глафиру заставили при всеобщем внимании засунуть в свою вагину заморский банан.

В конце представления Мари устроила аукцион, разыгрывавший интимное свидание с Глафирой. Глаша «ушла с молотка» за баснословную сумму, которую заплатил полный господин, миллионер, приехавший в Россию из Америки.

Когда под шелест аплодисментов и возгласы одобрения, Глафира спускалась с подиума, и накинув на плечи мантию, шла по коридору в свой номер, из-за толстой портьеры вышла Софи и злобно прошептала:

– Смотри, как бы и этот богач не издох. Все, кто побывали под тобой, дохнут, как псы!

– Пусть так, но они счастливы перед смертью, – дерзко возразила Глафира. – С тобой же не может быть счастлив ни один мужчина.

– Это почему? – Софи сузила миндалевидные глаза.

– Как можно испытывать счастье и наслаждение с той, которая сама никогда его не имеет?

Это были запрещенные слова, которые нельзя было произносить в салоне мадам Бонне. Но Глаша, задетая колкостями Софи, выпалила их так, будто они давно крутились у нее на языке. Выпалила и удалилась в свою комнату, куда вслед за ней вкатился толстый американец со словами: «You are beautiful and you are magic!»

В конце декабря стояли трескучие морозы. Пансионерки салона мадам Бонне почти не выходили на улицу. Но сама Мари вынуждена была уехать в Москву, по одному срочному делу.

Именно в ее отсутствие шоколодная София решила исполнить свой коварный план в отношении Глаши. Увы, черный демон, которому София приносила жертвы в виде сырых кусков мяса, фруктов и хлеба, не смотря на горячие требования чернокожей красотки, не торопился лишать жизни ненавистную русскую. Гнев Софии был так велик, что она не могла более медлить. Она удачно все рассчитала: хозяйка уехала в Москву, Татьяна была занята со срочным заказом – шили бальные платья к Рождеству. А сама Глафира обслуживала клиента в одном из «пыточных кабинетов». На этот раз ее тело использовал «доктор» Гринберг, почтенный мужчина, служивший в обычной жизни советником в тайной канцелярии, но любивший поиграть в женского доктора, ровно всякий раз, как попадал в салон мадам Бонне. В этот раз ему посчастливилось заполучить в свои шаловливые ручонки королеву салона, саму Глафиру Сергеевну Рылову.

Гринберг вначале слегка тушевался, играя роль доктора. Он сидел за письменным столом и записывал что-то на листке бумаги. По заранее намеченному сценарию Глаша должна была прийти на «обследование» одетой. Она так и сделала.

– Как вас зовут? – робким голосом, с хрипотцой, спросил ее «доктор».

– Меня зовут Глафирой Сергеевной Рыловой.

– Хорошо-с, – отвечал «доктор», записывая ее данные в тетрадь. – На что жалуетесь, Глафира Сергеевна.

– У меня нет детей, – следовал ответ.

– Вот как? Я должен вас осмотреть, – заявлял доктор с плохо скрываемым волнением. Идите за ширму и раздевайтесь.

– Я должна снять лишь юбки? – невинно спрашивала «пациентка».

– Нет, я попрошу вас раздеться полностью. Я должен осмотреть все ваше тело.

Глафира ушла за ширму и вышла оттуда совсем обнаженной. Ей надо было изобразить смущенную женщину. Она прикрывала руками лобок и груди, но доктор, встав из-за стола, дрожащими руками убирал ей руки за спину и щупал грудь и соски. А после он приглашал ее взойти на дамское кресло и развести широко ноги. О, если бы он знал, сколько раз за последние полтора года Глафира проделывала этот трюк. Ее ноги распахивались нынче так широко, словно бы она была гимнасткой. «Доктор» был вне себя от радости. Увидеть все то, чем он грезил последнее время, увидеть так близко, наглядно, бесстыдно и ярко – не в этом ли была его мечта. Diphros paredros! Как давно он мечтал оказаться рядом с этим чудом медицинской техники. Как мудро придумали сие кресло хитрые эскулапы. В нем женщина так беззащитна и так открыта, как должно ей быть по природе. Самка…

От этих мыслей шла кругом голова. Он был пьян без вина.

К тому же эта удивительно прекрасная женщина оказалась влажной во время осмотра. О, боги, ей нравилось то, что он с ней делал. Правда, по его сценарию, дама должна была быть суха, строптива и стыдлива. Эта же смущалась лишь в самом начале, а после того, как раздвинула ноги, ее смущение куда-то испарилось. Шалые темно-синие глаза светились неподдельным любопытством, дыхание сделалось прерывистым, а губы. Ее розоватые губы таили легкую улыбку.

Гринберг взял нужный инструмент, о котором он читал накануне в новом медицинском справочнике по гинекологии, изданном на немецком языке, и ввел его в вагину «пациентке». Она ойкнула скорее для порядка, а инструмент проскользнул в нее довольно легко. Любопытный Гринберг осмотрел с его помощью то, что он мечтал давно увидеть. А после взял иное приспособление, могущее работать расширителем. О, как напрягся его член, когда он проделал с Глафирой последнюю манипуляцию. Узкая вагина оказалась эластичной. «Как же она раздвигается во время родов? – подумал он. – Еще шире?» Не обойден вниманием был и анус женщины. Туда он ввел какую-то трубку. Глафира внимательно следила за его движениями. Касания «доктора» были аккуратны и нежны, что делало ему честь.

Гринберг вообще выглядел довольно симпатичным мужчиной. Это был высокий и стройный брюнет с правильными чертами лица, аккуратный и интеллигентный. Он откровенно нравился Глафире, поэтому она не испытывала никаких неприятных ощущений. Кроме того, Гринберг был очень предупредительным, спрашивая поминутно свою «пациентку» о самочувствии.

Его прохладные пальцы легли на скользкий бугорок, томящийся в ожидании касаний. Он стал легонько нажимать на сладостную точку, кружить над ней и двигать. Не прошло и трех минут, как из горла Глафиры прорвался хриплый стон, а пальцы рук сильнее вжались в поручни.

– Мадам, вы испытываете оргазм со своим супругом? – спросил ее заботливый «доктор».

– О, не всегда, – потупившись, отвечала «пациентка».

– Я должен показать вам, как стоит вашему мужу обращаться с вами, дабы вы смогли зачать.

Он вынул из нее инструменты и встал рядом.

А далее последовала обычная пенитрация, в конце которой, наша темпераментная героиня испытала еще один оргазм. А довольный «доктор» отпустил ее со словами, что в следующий раз он проведет более обширное обследование. На этом они расстались. Гринберг покинул кабинет первым. Глаша не стала одеваться полностью, накинув лишь батистовую сорочку. Она собирала все инструменты, чтобы отдать их на кипячение и дезинфекцию. За гигиеной в салоне следили очень строго.

Софи, затаившись возле кабинета, слышала то, как сладостно кончала русская. Она ждала, когда клиент, расплатившись, покинет сессию. Гринберг ушел, быстро сбежав вниз по ступеням. Он не увидел Софи, притаившуюся за белой полуколонной. В руках Софи был пузырек с хлороформом и тканевая салфетка. Этот пузырек она стащила у доктора еще месяц назад.

Глафира вытирала кресло, на котором восседала минутами ранее, расставляла в порядке стулья и металлические кюветы. Она почти не заметила, как со спины бесшумно подкралась Софи. Острый запах ударил в лицо, влажная тряпка заткнула рот. Глаша судорожно взмахнула руками в попытке оторвать от лица нечто странное. В этот момент белый потолок поменялся местами с желтоватым холодным полом, отделанным метлахской плиткой, сознание помутилось, и Глаша рухнула возле Diphros paredros.

Очнулась она через несколько минут, снова в кресле, с раздвинутыми ногами, но совершенно обездвиженная. Плотные кожаные ремни затягивали ее живот, руки и ноги так, что боль в суставах и позвоночнике заставила ее вскрикнуть. Крик вышел сдавленным – крикнуть громче не позволял кожаный кляп. Рядом с ней расплылось лицо чернокожей мулатки.

– Ну, что? Страшно, когда знаешь, что это не игра? – прошипела Софи.

Глафира округлила глаза, силясь крикнуть громче.

– Можешь не стараться, тебя отсюда никто не услышит. Стены толстые, а дверь я закрыла на ключ. Твой клиент покинул сессию чуть раньше. И это мне на руку. Никто не видел, как он выходил. В этом чертовом доме все заняты подготовкой к вашему русскому Рождеству. Когда тебя найдут, все подумают, что это сделал тот красавчик с усиками, под которым ты так орала. Или кто-то иной из клиентов. Бьюсь об заклад, здесь найдутся те, кто мечтал бы тебя убить раньше меня. В этом городе полно маньяков и психов. И если они клянутся тебе в любви, то это ничего не значит. Дай им волю, они бы разрезали тебя на куски, – глаза Софии горели лихорадочным огнем. – Как я ненавижу все твои сладострастные крики. Они звенят в моих ушах. Как давно я ненавижу тебя всю. Ты испортила мне жизнь. До твоего прихода в дом Мари, самой востребованной была я. И все те денежки и подарки, что потекли к тебе, должны были по праву принадлежать мне! И только мне. А Вольский? До тебя он несколько раз спал со мной, и я ему нравилась. Не ты, бледная дрянь, а я! Прежде чем я тебя убью, я сделаю с тобой тоже самое, что много лет назад сделали со мной. Я вырежу тебе твое жало!

Софи потрясла перед испуганной до смерти Глашей острым, словно бритва, кинжалом.

– На твое счастье я сделаю это быстро, ты даже крикнуть не успеешь. И очень жаль, что сразу после этого ты умрешь и не сможешь ощутить все прелести моей жизни. Жизни, когда мучительное желание жжет тебя изнутри, скребет когтями и сжирает, словно хищный шакал, и нет этому шакалу выхода.

По темным щекам Софи заструились слезы. Глаша, зажмурив глаза, в ужасе мотала головой.

– От паха до груди я распорю тебе живот… Но это позже. А сейчас – не хочешь ли ты кончить напоследок, прежде чем я отрежу твое сокровище? Нет? Не сможешь? А мне не дали сделать даже этого. Всю ночь перед операцией я лежала со связанными руками. Я, в которой бурлит кровь народа суахили. Я, горячая от рождения, вынуждена была страдать всю жизнь, чтобы русская шлюха смогла еще раз мне об этом напомнить. Я ненавижу тебя! – Софи выкрикнула последнюю фразу прямо в лицо Глафире.

Глашина горничная Жули шла по коридору, когда мимо нее проскользнул счастливый клиент по фамилии Гринберг. Этот мужчина навещал их салон только в дневные часы. Жули знала о предпочтениях Гринберга, и знала, что у него была сессия с Глашей. Гринберг напевал под нос какую-то песенку и, увидев Жули со стопкой чистых простыней, остановился и чмокнул девушку в щечку. Жули рассмеялась, а Гринберг поспешил в гардеробную.

«Значит, Глафира Сергеевна сейчас спустится, – подумала Жули. – Надо приготовить ей красную склянку с лимонным лекарством и теплую ванну».

Прошла четверть часа, но Глаша не спускалась с третьего этажа. Это показалось Жули очень странным. Она решила подняться наверх.

Когда Жули подошла к кабинету, дверь в него была заперта изнутри. Холодное предчувствие овладело девушкой. Она долго не решалась постучать, но все-таки решилась – громкий стух гулким эхом разнесся по длинному коридору. За дверью была тишина. Это было против правил. В салоне было не принято, не отвечать на стук. Кому-то из девушек могло стать плохо, и Мари строго наказывала своих подопечных, когда те запирались, либо не отвечали на стук. Жули постучала еще сильнее, но результат был тот же. Не мешкая, она побежала на первый этаж, к доктору Николаю Алексеевичу. На счастье он оказался в своем кабинете.

– Николай Алексеевич, скорее!

– Что случилось?

– Я не знаю! В одной из «пыточных» работала Глафира. Клиент ее ушел. Я поднялась туда, а дверь заперта изнутри. Но там кто-то есть! Чую, что-то случилось с Глашей.

Доктор немедленно побежал наверх, перед уходом он взял из стола небольшой револьвер. На всякий случай, подумал он.

Одним махом они взлетели на третий этаж и бросились по коридору. Доктор начал стучать ногами по двери, но дверь так и оставалась запертой. Послышался едва различимый звук падающего метала.

– Там точно кто-то есть! – закричала Жули. – Доктор, выбивайте дверь.

– Легко сказать, они ведь дубовые.

Доктор отодвинул рукой Жули, прицелился и выстрелил в замок. Дверь распахнулась.

Несколькими минутами ранее:

– Уже, стучат! – злобно взвилась Софи. – Как жаль, что у меня нет времени сделать тебе обрезание. Но, ничего, чтобы убить, у меня еще есть время. И пусть потом меня запишут в сумасшедшие. Мари никогда не сдаст меня полиции. Она любит меня.

София занесла кинжал над беспомощным животом Глафиры, и в этот момент раздался выстрел. Сначала один, а после еще. От крика заложило уши.

Когда Глафира открыла глаза, черное, перекошенное злобой лицо Софии куда-то пропало. Возле Глаши стояли доктор и Жули. Глаша опустила глаза. Прямо под креслом, на желтоватой метлахской плитке лежала мертвая Софи, а из-под нее растекалась лужа крови. Глаша поперхнулась, стены закачались, и она улетела в какой-то глубокий колодец, в который не проникали звуки.

Когда Глаша проснулась, была глубокая ночь. Возле нее сидела заплаканная Татьяна. Рядом стоял таз с уксусной водой. Таня меняла примочки на лице Глафиры.

– Таня, что со мной? Меня зарезали? – шепотом спросила Глаша.

Рука метнулась к животу. Живот скрутило от боли. Глаша застонала.

– Нет, милая, не зарезали. Жива, жива, слава богу! – Таня истово крестилась. И утирала слезы. – Жива…

– А где Софи?

– Доктор застрелил ее. Один выстрел, и сразу насмерть, – шепотом пояснила Таня.

– Застрелил? Я думала, что это меня убили, – Глашино лицо исказилось от плача.

– Нет, родная. Господь хранит тебя. Для меня. Убили эту черную змею…

– Таня, она так несчастна.

– Замолчи, дура. Она чуть не изрезала тебя всю.

– Она изрезала мне душу…

– То пройдет. Отмолю. Главное, что живот цел.

– Отчего он боли-ии-ит?

– Не знаю. Надо у Лексеича потом спросить. Может, нервное что? Капель пусть даст или этого… опия.

– А где он сам? Он, получается, спас меня?

– Спас!

– Я давно сплю?

– Часов семь. Он впрыснул тебе укол какой-то. Вот ты и уснула. Говорит, что так надо. А сам, видать, напился. Вечером приехала Мари. Как она кричала страшно! Выла по своей любимице. Они поругались с Лексеичем. Она кричала, мол, почему не выбил из ее рук кинжал? А, видно, выхода у него не было. Убил гадину.

– Таня, худо мне! Ох, как худо… Больно-оо-оо! – Глша закричала что есть силы и схватилась за живот.

Таня откинула одеяло. Вся простынь под Глашей промокла от крови.

– Батюшки святы! Что с тобой?

Она бросилась за доктором. Тот сидел в своем кабинете и пил коньяк. Он был к тому времени довольно пьян.

– Лексеич, беги к Глаше. Она вся кровью истекает. Живот болит у нее.

Доктор, пошатываясь, пошел наверх. Войдя в комнату к Глаше, он присел на кровать и откинул одеяло. Таня стояла рядом и уливалась слезами. Доктор осмотрел Глафиру, помял ей живот и резюмировал:

– Чего ты голосишь, дылда рыжая? Будет жить твоя барынька. Для того и спас.

– А чего же живот-то у нее болит? И крови столько… Может, порезала ей негра какую жилу?

– Ничего ей негра не порезала. И никому уже ничего не порежет, – пьяным голосом возразил доктор. – У Глашки твоей, это нервное. Пройдет. Я еще опия дам. А кровь это – месячные пришли раньше времени. Так бывает от потрясения. Пущай лежит, поправляется.

Стены борделя в эту ночь сотрясались не только от криков и слез Глафиры. Всю ночь плакала и кричала Мари. Она сидела в подвале возле тела своей темнокожей красавицы, чьи тонкие ручки походили на ветви арабески. Она плакала и целовала ее холодный лоб и мертвые керамические глаза.

На следующую ночь, такую же морозную и лютую, к набережной Обводного канала подъехал экипаж. Казалось, что сами бесы в эту ночь спустились на землю. Совсем недавно утихла вьюга, наметя сугробы возле чугунной вязи гранитного парапета. Тусклая луна скользила за ночными облаками. Густой туман шел от незамерзающей полыньи.

Двое мужчин, одетых в черное, тащили большой белый сверток, похожий на египетскую мумию. Они сошли по гранитным ступеням, заметенным снегом. Один из них упал и чуть не укатился к отвесному спуску. Мужчины торопились. Озябшие на морозе пальцы едва справлялись с оледеневшей веревкой. К узкому концу белого свертка привязали камень и с трудом опустили его в воду. Раздался гулкий плеск стылой воды, хруст тонкой каемки льда. Мумия качнулась, встав на мгновение в полный рост, и тут же скрылась в черной бездне полыньи. Густой туман еще сильнее окутал то место, где утонула мумия, скрывая все следы этой кошмарной ночи. Один из мужчин, тот, что был старше, с бородой, истово перекрестился.

В карете их ждала белокурая дама, закутанная в теплую шубу. Красивое лицо дамы закрывала траурная вуаль, промокшая от слез.

Мари, едва оправившись от потрясения, собрала всех своих пансионерок и обслугу в большом приемном зале и строго настрого наказала о несчастном случае, происшедшем с Софией, никому не рассказывать.

– И если вас спросит кто-то из комитета или полиции о том, куда делась Софи, отвечайте, что она уехала в Париж. Всем понятно?

– Да… – нестройным гулом отвечали девушки.

Доктор и швейцар Савелий Иванович молча и хмуро кивали головами. Доктор еле стоял на ногах – с раннего утра он уже прилично принял на грудь.

– И смотрите у меня, – продолжала Мари, – если я только узнаю, что кто-то из вас сболтнул лишнего, я тут же выгоню любую на мороз, без всяческого расчета и имущества.

В зале висела гробовая тишина.

– Расходитесь по комнатам. Все идет своим чередом. Готовьтесь к Рождественскому вечеру. Будет много гостей. Все будут заняты. Приведите себя в порядок. Не приму никаких отговорок и увиливаний от работы. Больных и хворых я не держу! Всем понятно? И чтобы никаких месячных. У кого начнутся, примите холодную ванну, тампоны. Что хотите – работать будут все!

Мари горячилась, все понимали, что она очень сердита, но не перечили хозяйке.

Потихоньку все разошлись

– Николай, – рука Мари преградила доктору путь. – Какой день ты не ведешь прием. Ты не осматриваешь толком девочек.

– Я не могу, – пьяным голосом отвечал Николай Алексеевич, тряхнув немытой головой.

– Хватит пить. Я прикажу не давать тебе больше коньяк и вино.

– Испугали вы меня, мадам Бонне, – хмыкнул доктор. – Я соберусь и уйду в трактир.

– Вот там тебя полиция и схватит.

– Ну и пусть, – запальчиво отвечал доктор. – Надоело! Я устал.

– Дурак, будешь нетрезвый болтать лишнего, ведь оба с тобой пойдем по Владимирке.

– Во-оо-оот! Там-то нам и самое место… Еще и Савельича с собой, для компании, прихватим, – доктор рассмеялся, бледные губы замерли в неприятной гримасе.

– У тебя опухло лицо.

– А, – отмахнулся доктор и ушел спать.

Не смотря на строгие призывы Мари, Глафира не смогла присутствовать на Рождественских вечерах. С ней случилась нервная горячка, и все праздники она пролежала в постели.

Мари почти не навещала ее. Ей трудно было признаться в том, что теперь в ее душе поселился холод отчуждения к самой красивой женщине в своем салоне. Грешные мысли не давали спокойно спать. Ну, почему осталась в живых не София? Её кофейная девочка ушла на тот свет вперед. Бедная, бедная крошка… Она не сумела ее уберечь.

Временами Мари жгуче хотелось сделать Глаше больнее. Она хотела было заставить ее играть королеву, в зале бордо. Но королева была столь слаба, что едва держалась на ногах.

После Рождества Мари пришла в комнату к Глаше.

– Завтра тебя отвезут к профессору Никольскому. Он специализируется на нервных болезнях. Выпишет тебе порошки и микстуры. Проведет сеансы внушения. Этот доктор учился во Франции. О нем хорошо отзывается публика. Его приемы стоят недешево. Я заплачу. А ты потом отработаешь вдвойне.

Глафира не отвечала. Она смотрела в замерзший проем синеющего окна. Боли в животе периодически мучили ее. Она исхудала и ела через силу, из ложки.

– Мне надо, чтобы через пару недель ты была весела и румяна. Гостям не хватает тебя. Они докучают расспросами. И те, что в записи, недовольны. Один потребовал выплатить ему неустойку. Каков наглец! На Рождественских вечерах все скучали. Разъехались ранее утра. Да, принесла ты мне хлопот.

– Разве это я? – Глаша залилась слезами.

– Ну, хватит. Довольно. Ты думаешь, что мне легче? Софи, конечно, была неправа. Она – горячая девочка. Но, я любила ее, как дочь. И каково мне теперь? Приходи в себя. Работать надо… Работать.

– Мари, рассчитайте меня. Я умоляю.

– Нет, c'est impossible! Я скорее убью тебя, чем отпущу. Понятно?

Две недели Глаша вместе с Татьяной ездили на лечение к профессору. Глаша неукоснительно соблюдала режим, пила микстуры и порошки. К концу лечения ей действительно стало лучше. Она стала уверенней ходить, сама ела. Появился аппетит. К огромной радости Танюши, после пешей прогулки, ее доселе бледная барынька, порозовела щеками и попросила принести ей несколько сдобных булочек, кофе и сливок. Вечером Глаша с наслаждением уплетала колбасу, окорок и сыр с душистым хлебом.

– Ну, вот и славно! – обрадовалась Мари, увидев разительные перемены с Глафирой. – Через три дня выйдешь на работу.

– А вы слышали новость? – сообщила как-то Мари, в марте 1861 года.

– Какую? – поинтересовались Глафира с Татьяной.

Дело было утром, и обе подруги вместе пили чай, в комнате Глафиры.

– Государь подписал «Манифест и основное Положение об отмене крепостного состояния». 5 марта царские курьеры зачитали эти законоположения в церквах после отслуженной обедни.

– А мы с Глашей почти две недели в церковь не ходили, – обескуражено ответила Татьяна.

Она перестала пить чай и уставилась на Мари. В казенных словах хозяйки прозвучало что-то важное, раз она упомянула о Государе. Но что? Татьяна хлопала белесыми ресницами, не понимая, о чем идет речь и переводила взгляд от Глаши на Мари.

– По Манифесту крестьяне перестают быть собственностью помещиков.

– Как это? – лицо Татьяны казалось растерянным.

– А так, теперь крестьяне стали ничьи, то есть общие, наверное, – хмыкнула Мари.

– А куда теперь они пойдут? На кого работать станут? – Татьяна пригорюнилась, вспомнив своих родителей и сестер.

– Ни на кого. Полная отмена крепостного права.

– Нет, так не бывает, – решительно возразила Татьяна. – Крестьяне не бывают ничейные.

– Таня, но ты же получила вольную, – заметила Глаша.

– Я? Так чего же сравнивать? Возле тебя я и вольную получила. А так-то? Кто же, бы мне ее дал? – зло отвечала рыжая каланча. – Это теперь все, что ли будут, как я?

У Татьяны даже пропал аппетит.

– Ладно, когда вольную дали работящим крестьянам, где семьи большие, да толковые, непьющие. А зачем воля такой, как Лукерья, прости господи? Она итак дармоедка хозяйская. А после вольной совсем по наклонной дорожке покатится. Так ее хоть барыня для острастки когда поколотит или Игнат. А тут, без господ, кто же ей теперь указ? А Маруське? А другим бабам махневским?

Глаша покраснела, услышав знакомые имена. Воспоминания хлынули на нее потоком. Татьяна ревностно продолжала перечислять всех тех, кто по ее мнению, был недостоин царской милости.

– Кто теперь их сечь станет? – не унималась она.

– А телесные наказания теперь запрещены, – сообщила Мари.

– Как это так? – возмущению Татьяны не было предела. – Как же не бить, скажем, если они воруют или работать не хотят? Или как Лушка, готовы блудить и бражничать сутками?

– Ну вот, значит, порядку теперь будет меньше.

Глаша молчала. В душе ей давно были противны крепостные порядки, и она была рада мудрому решению царя Александра II. Но мысли о Владимире, тете и поместье вновь вызвали в ней тоску.

Дни спешили своей чередой. За холодной зимой и ветреной весной вновь пришло долгожданное лето. После трагедии, разыгравшейся накануне Рождества, Глаша стала намного осторожнее. Она реже разговаривала с остальными пансионерками дома мадам Бонне. Теперь, после смерти Софии, у нее не было явных врагов, однако многие заметили, как Глафира разительно переменилась. Она стала замкнутой и молчаливой, и на ее красивом лице появилось иное выражение. Будто невидимая тень легла на фиалковые глаза, чуть потушив их яркий свет.

Она стала чаще торговаться с Мари, требуя высокие гонорары. Стала избирательна в клиентах, отказывая порой тем, кто казался ей неприятным или грубым. В «пыточных» комнатах старалась бывать меньше, соглашаясь лишь на сессии с теми, кого хорошо знала. Мари часто ссорилась с Глафирой, призывая ее к порядку и шантажируя тем, что лишит высоких доходов. Но Глаша, будто почувствовав свою истинную цену, вела теперь себя намного решительней, чем прежде. И Мари, как ни странно, уступала ей. Что поделать? Глафира Сергеевна Рылова так и оставалась самой востребованной и высокооплачиваемой проституткой в фешенебельном салоне мадам Бонне.

Только теперь вместо потока состоятельных клиентов, она работала с десятью, самыми богатыми господами столицы. Мари пошла на это, ибо доход от этих десяти толстосумов превышал доходы от всех остальных клиентов.

Глафира и жила в доме Мари несколько отстраненно от всех. Все реже она появлялась обнаженной в зале бордо, уступив эту роль другим, новеньким девушкам. Салон Мари все также бесперебойно пополнялся новыми, молодыми и красивыми женщинами. Их приводили к Мари менее удачливые сводни, и за хорошие барыши продавали их в бордель Бонне. Появилось и несколько хорошеньких крестьянок, девушек совсем юных, часто целомудренных, которые до поры жили отдельно и обучались хорошим манерам и любовному ремеслу. Иногда сама Мари уезжала по городам и весям, в поиске новых жертв.

За это время две девушки были изгнаны в виду заражения сифилисом. Доктор, который перестал с особым тщанием и пристрастием исполнять свои обязанности, проглядел начало их болезни. И потому Мари была вынуждена отправить несчастных девиц с небольшой суммой наличных на все четыре стороны. Девицы не вернулись к себе домой. Обе они пошли работать в самый дешевый бордель, где заражали пришлых солдат и матросов пачками. А после и вовсе сгинули от побоев зараженных клиентов. Одну из них мужики забили камнями, а потом полумертвую стащили в Неву и утопили.

Две новенькие девицы навсегда покинули салон из-за внезапной беременности. И срок этих беременностей был так велик, что ни один доктор за огромные деньги не согласился им делать аборт. Сама Мари узнала об их беременности лишь тогда, когда у обеих стали заметны округлившиеся животы.

– Николя, ты стал плохо рассказывать им о своем чудо лекарстве! – пеняла доктору Мари. – И снова от тебя запах? Неужели с утра успел набраться?

– Нет, не с утра, – хмуро возражал доктор. – Это вчерашнее.

– Если ты не прекратишь пить, нам придется расстаться, – стращала Мари.

– Я могу уйти прямо сейчас, – парировал доктор.

– Николя, ну опомнись, ну что с тобой сталось? Ты думаешь, что мне легче? После той ночи, когда мы сбросили Софию в Обводной, я не сплю ночами, – доверительно поведала Мари, присев на колени возле доктора. – Мне часто приходится курить опий, чтобы уснуть.

– Это опасный путь, мадам, – с горечью съязвил доктор. – Этот путь будет похуже, чем мой.

– А что делать? Софи являлась ко мне каждую ночь. И, поверь, я толком не понимала, сон это или явь. И вот… Иногда она и сейчас приходит ко мне замерзшей и мокрой. Она все время молчит и смотрит на меня с укором.

– Замолчите! Я умоляю вас, замолчите! – выкрикнул доктор, в бешенстве округлив глаза. – Готовьтесь, все свои грехи вы не сможете отмолить, даже если тотчас пострижетесь в монахини.

– Не пугай меня, Николай Алексеевич. Я смолоду пуганая, – Мари устало поднялась на ноги. – Если бы вы прошли весь мой путь, вы бы давно попали в дом скорби. Мне приходится быть сильной и выживать.

– А зачем? Вы так любите жизнь? Или вам еще не осточертело, жить такой жизнью?

– Я люблю жизнь, даже такую, – холодно отвечала Мари. – Потрудитесь тщательнее исполнять свои обязанности, или мне придется вас рассчитать.

Мари ушла, хлопнув дверью, а Николай Алексеевич, приняв на грудь пару рюмок коньяка и закусив его лимоном, шел, как всегда, на прогулку. И всякий раз его путь лежал в сторону Обводного канала. Казалось, что ноги сами несли его туда, словно и не было теперь в его жизни иных дорог. Из душки-доктора, любившего побаловаться с женским полом, читающего мимоходом лекции о важности женского оргазма, и не пропускающего мимо ни одну смазливую женщину из салона, он превратился в угрюмого, внезапно состарившегося и сильно похудевшего человека. Пальто на меху, некогда сидевшее на нем как влитое, нынче болталось на тощей фигуре, длинный подол развевался на холодном ветру. Теперь он все время мерз и не снимал пальто даже весной. Он часами стоял на набережной и пристально вглядывался в воду.

В июле с одним толстосумом, неким графом Обнорским, Глафира посетила Париж и Вену. За границей ее клиент чувствовал себя намного уверенней, чем в России, где жила его семья, и было множество знакомых глаз. Граф почти открыто посещал с любовницей все светские мероприятия, хвастаясь необыкновенной красотой своей спутницы. Пару раз они посетили одну и закрытых светских вечеринок, где их обслуживали нагие официантки. Глафира удивлялась в душе тому, что ей, еще недавно выступающей обнаженной в зале бордо, теперь прислуживают такие же девушки, какой по сути являлась она сама.

Граф Обнорский был очень привередлив в плотских утехах, и часто Глафира выходила из его спальни едва живая. За обычными соитием шел анальный секс, длящийся иногда часами, ибо немолодой граф довольно долго не мог получить желанной разрядки. Он мучил ее различными расширителями, а после приказывал садиться сверху на довольно внушительный фаллос. Глафира морщилась от боли, едва выдерживая все его причуды. Изнуряющие постельные забавы граф сторицей оплачивал рублями и щедрыми подарками. Глафира увезла с собой в Россию три чемодана новых туалетов.

Помимо графа ей приходилось навещать поместье одного богатого вдовца, проживающего в Петергофе. Вдовец был отставным офицером Лейб-гвардии Конно-Гренадерского полка, участник русско-турецкой войны и подавления польского восстания. Драгун и храбрый офицер, зарекомендовавший себя как решительный командир, любящий подчинение и муштру, в реальной жизни и тайных встречах с женщинами предпочитал вести себя как пассивный и испуганный мальчик. Мари отпускала к нему Глашу на пару недель. Днем Глафира гуляла по паркам Петергофа, наслаждаясь роскошными фонтанами и красотой зданий, а вечерами…

Вначале Глашу жутко смущал бравый облик сего господина, его густые брови и пышные усы. На людях он держал себя строго, поражая военной выправкой и аскетизмом. Но, оставшись наедине с Глафирой, просил его примерно наказать, словно нашкодившего мальчика. Он смешно вытягивал губы и признавался Глафире в том, что съел без разрешения банку яблочного варенья. Глафире приходилось изображать из себя строгую бонну. Она ругала сорванца, а после стегала его размоченной розгой по тощему обнаженному заду, унизительно зажимая нескладное тело офицера меж собственных коленей. Далее следовала порка на скамье, где член офицера наливался упругой сталью. Он просил стегать его и по животу, нанося удары по боевому молодцу. Завершалось сие действо вторжением Глафиры в анус мужчины. Он предпочитал, чтобы Глафира это делала внушительным дилдо, связав «шалуну» предварительно руки. «Шалун» голосил во все горло, заставляя Глафиру внутренне цепенеть от всей неловкости сцены. Однако вскоре тугая струя семени орошала паркетный пол. А Глаша утирала со лба испарину. К счастью Глафиры, в этих встречах «шалун» совсем не интересовался ее собственными гениталиями. К счастью потому, что Глафира до сих пор внутренне брезговала такими пассивными мужчинами.

Среди ее постоянных клиентов оставался и «женский доктор» Гринберг, тот самый доктор, после первой встречи с которым, на нее напала Софи. С ним Глафира встречалась довольно охотно, ибо его тонкий разврат и дерзкие пытливые ласки доводили Глашу до множественных оргазмов. Откровенно симпатизируя друг другу, на тайных встречах в женском кабинете, они познавали все новые тайны женской чувствительности. «Доктор» нежно стимулировал ей всевозможные точки вагины, варьируя напор, силу, быстроту движения и доводя ее до неистовства. Она сама не ожидала от себя подобной чувственности в играх с этим симпатичным мужчиной. Порой ей казалось, что она ведет себя неприлично, намекая ему о новых утехах или новых инструментах. Оно зашли довольно далеко, употребляя катетеры и прочие игрушки для уретры, а также всевозможные пробки и дилдо. Но Гринберг был чрезвычайно счастлив, когда Глашина вагина источала обильную скользкую влагу, пульсируя от наслаждения, а пухлый рот судорожно хватал воздух. И хоть сие было против правил, Гринберг обходил гинекологическое кресло со стороны изголовья и неожиданно принимался целовать Глашу долгими и нежными поцелуями. Однажды в порыве страсти он обнял ее колени и прошептал:

– Знаете, о чем я жалею теперь каждый день?

– О чем?

– О том, что я давно женат.

– Не стоит об этом жалеть. Вы бы никогда не женились на куртизанке.

– Нет, я бы непременно женился, и мы бы уехали с вами… Скажем, в Италию.

– Еще один… – с грустью подумала Глаша.

Прошел еще год, запомнившийся еще одним тяжким событием. Зимой Мари пришлось-таки рассчитать доктора, ибо он более месяца не появлялся на службе в своем кабинете. Мари отдала ему расчет за полгода и решительно объявила о том, что более не смеет его задерживать в своем салоне. В душе Мари надеялась, что такой удар отрезвит Николая Алексеевича, что он поблудит по холодным улицам столицы, протрезвеет и вернется к ней, умоляя взять его назад. Но доктор, ни с кем не попрощавшись, безропотно подхватил лишь один небольшой чемоданчик и ушел из салона.

Путь его привычно лежал к Обводному. Стояла такая же погода, какая была год тому назад. Ветер дул со всех четырех сторон, пробираясь к исхудавшему телу доктора, метель слепила глаза. Когда доктор дошел до канала, быстро стемнело. Он долго стоял возле гранитного парапета, вглядываясь в туманную мглу. Он смотрел и смотрел на черную полынью ровно до тех пор, пока его уши не расслышали крик. Кто-то истошно звал на помощь. Доктор напрягся. Вой метели приглушал все звуки. Но истошный крик возобновился. Да, несомненно, это кричала женщина. Судя по голосу, совсем молодая женщина. Сквозь туман он разглядел в полынье что-то белое. Женщина, обмотанная в простынь, барахталась на середине канала. Временами ей удавалось приподняться над водой, подобно белой кукле. Она так жалобно звала на помощь. Доктор стремительно бросился к спуску.

– Сейчас, сейчас. Я спасу тебя! – кричал он сквозь метель.

Лед под ногами казался крепким, он сделал несколько шагов, потом еще. Вот она, совсем рядом. Темные кудри намокли и прилипли к простыне. Как жалобно она кричала.

– Сейчас!

Позади раздался хруст, короткие сапоги мгновенно отяжелели.

«Ничего, это не страшно, – едва подумал он. – Главное, протянуть руку. Сейчас я ее ухвачу. Сейчас… А после мы оба обсохнем».

Ледяная волна набежала сзади. Он попытался вздохнуть, но будто чья-то рука, больно ухватив его поперек живота, решительно затянула под лед.

Тело доктора нашли весной, во время половодья. Оно застряло на стремнине, зацепившись за обломок прошлогодней мережи. Мари опознала его по пальто, которое когда-то сама подарила своему верному душке-доктору.

Теперь его место в салоне занимал седовласый и пожилой господин. Он был неразговорчив, но свои обязанности выполнял исправно. Он проверял девиц дважды в неделю, тщательно высматривая хоть малейшие признаки заразы. Глафира морщилась от касания его холодных и сухих пальцев, похожих на костяшки.

Весной 1962 года Глафира неожиданно получила письмо от тетки, в котором та сообщала о смерти кузена Владимира Ивановича Махнева. (См. роман «Глаша»)

Судебный исполнитель с величайшим трудом разыскал ее и вручил теткино письмо, написанное незадолго до смерти последней. Эта новость потрясла, видавшую виды Глафиру, как гром среди ясного неба. Дрожащими от волнения руками, она раскрыла пожелтевший листок бумаги. В прыгающих, слабых, без нажима буквах, по витиеватым кавыкам, она узнала тетушкин почерк.

Дорогая, Глашенька!

Пишу тебе это письмо, а у самой нет полной уверенности в том, что оно дойдет когда-нибудь до тебя, и ты сможешь прочитать мою последнюю исповедь. Глашенька, дни мои сочтены, но совесть и душа неспокойны перед лицом неминуемой смерти. Я знаю, что причинила тебе большой вред. Ты была сиротой несчастной, но в нашем доме вместо ласки обрела лишь злобу и ненависть. Всему виной – моя неуемная гордыня. В этом и каюсь я перед тобой! Не знаю, простишь ли ты меня…

(В этом месте строчки расплылись.)

Сообщаю тебе, что в августе 1859 года мы похоронили нашего Володеньку. Он был убит зверской рукой неизвестного душегуба. (В этом месте тоже стояла размытая клякса.) Полиция подозревала в убийстве иностранца Шафака, тем более что последний пропал, как сквозь землю провалился. А вместе с ним и булатный кинжал из коллекции оружия. Куда подевался этот страшный бесенок никто так и не узнал. Полиция обыскала все леса и поля в нашем поместье и в соседних деревнях, а его и след простыл. Сколько ни шло следствие, а виновный так и не найден. Хотели даже на Игната вину за убийство возложить, но потом его отпустили за недостаточностью доказательств. Дело до сих пор не закрыто. Шафак объявлен в розыск.

Со смертью Володи для меня померк весь белый свет. Я плакала и горевала дни и ночи, молила господа об упокоении души моего грешного сына. Пару месяцев назад меня хватил удар. Доктор пришел к неутешительному выводу, обнаружив у меня еще несколько смертельных заболеваний. Я знаю, что мне недолго осталось, а потому пишу тебе это письмо. Хочу покаяться перед тобой и в том, что самолично лишила тебя хорошей партии. К тебе, Глашенька, сватался достойный, красивый и состоятельный господин – отставной майор Мельников Сергей Юрьевич. А я обманула его, сославшись на твою мнимую болезнь. Не знаю, что двигало тогда моими поступками? Какая корысть была в твоем несчастье? Знаю, что предстоит ответ мне перед Господом держать на Божьем суде за то, что искалечила жизнь бедной сироте. Где ты теперь? Что с тобой? Прости меня, Глашенька! Прости, как сможешь. Не то – не будет мне на том свете покоя.

Я оставляю тебе в наследство половину состояния, мои драгоценности и ценные бумаги. Нотариус при встрече передаст тебе мною завещанное.

Твоя тетя Анна Федоровна Махнева. 6 января 1862 года.

Судебный исполнитель сообщил о том, что Анна Федоровна Махнева скончалась 5 февраля сего года, ровно через месяц после написания этого письма. Он сообщил ошеломленной Глаше, что большая часть имущества Махневых была распродана за долги, которые произвел Владимир Иванович еще при жизни. Оказалось, что пять деревень были заложены им у государства под внушительные кредиты. После смерти барыни многое пошло «с молотка». На продажу выставлены господские дома. В одном из домов в настоящее время проживает бывшая горничная Махневых, а ныне распорядительница и опекунша всего имения – Варвара Петровна Акиньшина (та самая Петровна). Она в настоящий момент и ведает «выкупом» оставшихся крестьян и распоряжается осиротевшим хозяйством.

– Глафира Сергеевна, к сожалению, от завещанного вам имущества осталась лишь малая часть. Вот эта шкатулка с драгоценностями вашей тети. А также несколько тысяч ассигнациями. Мы еще произведем проверку и ревизию долгов Махневых. Возможно, там были некоторые нарушения со стороны госпожи Акиньшиной. В этом нам предстоит детально разобраться, – сообщил худощавый чиновник.

Глашины руки приняли увесистую серебряную шкатулку, инкрустированную резьбой и мелкими рубинами. Она открыла ее. Глазам предстало несколько жемчужных ожерелий, пять колец, пара брошек и золотой крестик, завернутый в бумагу. На этой бумаге было написано: «Это крестильный крест Володи. Он никогда не носил его. Когда был ребенком, все время срывал его с шейки и терял на улице. Я хранила его в этой шкатулке. Береги его, Глашенька».

Руки поднесли крест к губам, она почувствовала соленый привкус. Глаша целовала заветный крестик и безутешно плакала.

В комнату зашла Мари. Она обняла Глафиру за плечи. А после отвернулась и разрыдалась сама. Глаша перечитывала теткино письмо, беззвучно шевеля губами.

– Мари, я ведь знала. Еще тогда, осенью 1859 года мне снился Володя. Он пытался мне сказать, понимаете? Он был весь в крови. Почти три года я не знала о его смерти. Я злилась на него, ругала его, спорила с ним, ставила свечи во здравие, а он… он уже не был жив, – Глаша залилась слезами.

– Успокойся, милая. Я так жалею, что не поехала тогда все разузнать. Все какие-то дела, дела. Mon Dieu, сколько смертей за эти три года! Я так устала терять. Софи, Николя и вот теперь… Какой ужас – мой самый лучший друг, Володя.

– Бог троицу любит, – перекрестилась Татьяна, зашедшая на цыпочках из коридора. – Все, больше никто, слава богу, не помрет, – со знанием дела пояснила она, плохо скрывая внутреннее тихое умиротворение.

Кому, как не ей, казалось, что Христос, жалобно смотрящий на нее со всех икон, стал на самом деле, помогать ее несчастной и истерзанной душе. Судьба убирала с ее дороги всех врагов и соперников, расчищая путь к спокойному и долгожданному счастью. «Все получает лишь тот, кто умеет смиренно ждать», – думала она.

– Угу, три смерти, – глупо улыбалась Глаша, смотря безумными глазами в окно. – Только ты забыла еще одну.

– Кого это?

– Константина Федоровича, князя.

– Ах, да, – вспомнила Таня. – Но он не в счет, потому, как умер далеко.

– А тетя?

– Ну, на все воля божья, – отмахнулась Татьяна.

– Ну, что ты несешь, Та-аа-аа-ня?! Замолчи! Господи, когда все это закончится?! Я так устала терять своих близких. Ну, почему он? Почему Володя?!

– Почему? – взвилась Татьяна. – Да потому, что ирод он был, туда ему и дорога.

– Таня, уйди. Я умоляю тебя! – Глаша держалась за живот.

В ее тело вновь вернулись боли.

– Глаша, успокойся. Таня права в том, что на все воля божья, – пыталась утешить ее Мари. – Собирайся и езжай в Нижний. Разберись там с делами о наследстве, если получится.

– Зачем, скажите, зачем мне теперь жить?! – кричала безутешная Глафира.

– Прекрати, ты так еще молода.

– Да я только и жила ради него.

– Ну, что за глупости?

– Я всегда знала, думала, что он жив, что он улыбается и шутит. Что когда-нибудь, разбогатев, я приеду к нему в самом роскошном платье, а он… он все поймет. Он увидит еще раз, какая я красивая. И он пожалеет. И он позовет меня к себе. И я уже не буду бедной родственницей, ожидающей милости. Я буду богаче его.

– Глупая! Как глупа женская любовь! – прошептала Мари. – Прав был Махнев. Любовь нас делает рабами. Она крепче любых цепей. Это для этого ты копила столько денег?

– Да! – выкрикнула Глафира. – Для этого. И если бы он сказал, что нуждается, я отдала бы ему все, без остатка. А сама, сама я… бросилась бы ему в ноги… Господи, ну за что?! Я ведь люблю его, Господи!

Таня, притаившаяся за дверью, слышала все. Она до крови кусала маленький кулачок, глотая горькие слезы.

На следующий день Мари принесла в комнату Глаши бутылку вина и закусок:

– Сядь, надо помянуть Владимира. Езжай завтра в церковь и закажи ему заупокойную.

– Нет, я не стану этого делать. Мне надо увидеть его могилу. Я не верю, пока не увижу своими глазами, – в душе Глаши таилась слабая, как затухающий уголек, безотчетная надежда.

Итак, дорогие читатели, вы могли бы подумать, что на этой, крайне печальной развязке наступит финал нашей истории о земных приключениях Глаши. Но, нет, это был еще не конец. Мы не станем пересказывать заново грустную историю о том, как Глаша съездила в село Махнево Нижегородской губернии. Как она побывала на могиле своего возлюбленного Володи и тетки. Кладбѝще никогда не бывает местом радости у православных. Это – юдоль печали и тихого смирения. Если вы желаете вспомнить об этом, то можете перечитать первый роман этой серии. А мы продолжим свой рассказ.

Вначале июня Глаша вернулась из Нижнего. Долгое время она была занята лишь поездками по церквям. Она часами стояла на заупокойных молебнах, тихо плакала, раздавала щедрую милостыню, всякий раз напоминая нищим о том, чтобы они помолились за душу усопшего Владимира. Не забывала она ставить свечи и за упокой тетушки и князя, а также родителей, доктора и Софии. Но более всего она молилась за незабвенного Володю.

А после церкви Глаша шла по зеленеющему городу, не видя ничего вокруг. Весь месяц Мари не подступалась к ней с предложениями о работе. Глафира была слишком далека от всего мирского.

А по ночам теперь ей часто снился ОН. Только ночами ее душа летела на зов к любимому и была по-настоящему счастлива.

Ей снова приснился сон, в котором они были вдвоем, в знаменитой бане. И снова нежность и любовь стояли возле самого горла.

Где-то вдалеке уютно пел сверчок, за распахнутым окном по-ночному шелестели ветлы и сосны. Вдали, в роще, заливался соловей. Полная луна освещала горницу. Ветерок колыхал легкую занавеску.

– Теперь ты все знаешь, – грустно говорил он.

– Да, – отвечала она. – Но это ничего не меняет. Я люблю тебя, как и прежде. Забери меня к себе.

– Нет, я не могу, – отвечал он. – Это – не твое место.

– Мое место там, где ты! – громко кричала она. – Даже, если это место называется адом.

После ее слов трещали деревянные стены, громыхал гром по лесу, и черные птицы за окном летели в сторону лавандового поля.

– Тихо, не шуми так, – он прикладывал палец к твердым губам. Его глаза лучились от счастья. – Не бойся, я живу не в аду, – успокаивал он.

– Тогда я приду к тебе.

– Нет, – он тихо качал головой, целовал ее нежно в губы и удалялся прочь по зыбкой, мреющей лиловыми цветами, мокрой от росы, лаванде.

А она снова просыпалась в слезах. Но слезы эти не были столь безутешными. Тело помнило его объятия. И как никогда они казались такими настоящими и живыми.

– Мари, внизу вас ожидает какой-то месье. Он представился графом Peter Durand.

– Кто? – Мари вздрогнула и повела плечами.

– Высокий незнакомый господин, он сказал, что прибыл из Парижа и ждет вашей аудиенции.

«Как быстро летит время, – лихорадочно подумала Мари. – Неужели прошло уже пять лет? Ведь совсем недавно… И в прошлый раз это была Маргарита. Маргарита Демьянова. Девочкам она сказала, что та вышла замуж за грека и уехала в Афины. А кого сейчас? Господи, как все некстати!»

Высокий, сутулый господин в темном плаще прошел в кабинет Мари и остановился посередине. Тяжелый взгляд холодных колючих глаз выдавал в нем человека непростого, с дурным характером. Темные волосы были завязаны на затылке в короткий хвост. Лицо было гладко выбритым, но тон кожи отливал бледностью и желтизной. Широкие скулы, массивный подбородок и тонкий длинный нос завершали сей портрет. В руках месье была тяжелая трость с золотым набалдашником в виде человеческой головы с закрытыми глазами. Месье двигался почти бесшумно и походил своим обликом на гигантскую летучую мышь.

– Здравствуйте, месье Durand, – бледная Мари поднялась навстречу.

– Что, не ждала так скоро? – осклабившись в неприятной улыбке, спросил ее посетитель.

– Не то, чтобы не ждала, – попыталась оправдаться Мари. – Я просто не думала, месье Durand, что вы так скоро вернетесь в Петербург. Снова внезапно. Могли бы известить письмом. Я бы подготовилась.

– Что? Подготовилась? Как в прошлый раз, спрятав от меня самых лучших девок? Не стоит. Не трудись, голубушка. И довольно чужих имен. Зови меня, как прежде…

– Ну хорошо, Александр, – согласилась Мари.

– Чужие имена, маски – они меня так утомляют, – мужчина устало плюхнулся в кресло.

– Может, чаю, кофе, вина? – спросила обескураженная Мари.

– Ничего не хочу. Я недавно пил в трактире. Итак, моя дорогая мамочка, слушай меня внимательно. Сегодня вечером я приду в твой дом. Меня не надо кому-то представлять. Как всегда, я буду инкогнито. Ты поняла?

Мари кивнула, кусая бледные губы, руки тянулись к коробке с пахитосками.

– А ты кури, кури. В Париже курят все кокотки, – граф рассмеялся. – Итак, ты соберешь вечером всех, даже больных. Я должен посмотреть на все твое «мясо» и выбрать сам. Понятно?

– У меня есть две. Им всего по пятнадцать. Новенькие, – медленно произнесла Мари. – Они девственны.

– Девственность в этом вопросе не всегда ценна. Увы. Когда мне нужны дети, я нахожу их легко. За маленькую мзду мне всякий раз сами воспитатели сиротских приютов предоставляют отборный материал. Но дух нашего маркиза де Бирса[42] требует от нас на каждые четыре детские жертвы предоставлять – пятую. И это должна быть женщина, красивая женщина. Наш господин восстает из праха и совокупляется с жертвой, выпивая всю ее кровь, которую мы сливаем накануне. Сначала шлюху пользует главный жрец, а потом все участники мессы. И общий дух вакханалии всякий раз пробуждает из могилы незабвенного господина Де Бирса.

– Александр, прошу вас, довольно!

– Что?! Разве тебе неинтересно, как умерла твоя последняя девка? Ее, кажется, звали Марго? Как королеву Наваррскую. Только имя одно. Кровь ее оказалась, à propos, не столь хороша.

– Александр, пощадите, – Мари нервно курила, ее глаза блестели от слез. – Мне довольно грехов, они итак мне не дают спать.

– Ты, моя порочная королева, приехавшая с берегов Луары, и основавшая в этом каменном граде самый лучший в мире вертеп, ты ли это говоришь? Ты, которая всю жизнь купается в разврате, тонком и изощренном?

– Прошу вас, пощадите. Мне не нужны подробности ваших колдовских месс. Я итак иду вам навстречу, я просто не желаю знать подробностей.

– Еще бы ты не шла? Разве не наш орден незримо хранил тебя все эти годы? Разве не я, используя связи, решал все конфликты на уровне Сената и полиции? Разве не я ежегодно посылал тебе деньги?

– Я все знаю, – быстро ответила Мари. – Я исполню вашу просьбу.

– Это не просьба. Это приказ. И если ты спрячешь хоть одну, я отправлю в качестве жертвы тебя. Поняла? И хоть ты стара для этого, но наши мертвецы с удовольствием выпьют твою кровь.

Господин в темном плаще поднялся из кресла.

– Через два дня заветная дата. 20 июля[43], – темные глаза месье Durand смотрели Мари прямо в душу.

У нее заледенел затылок.

В этом месте, дорогие читатели, мы сделаем небольшую ремарку. Сей темный господин, носивший имя Peter Durand, был давним знакомым Мари. Это было одно из тех знакомств, о которых Мари сожалела все последние годы. На самом деле этот человек носил имя Александра Львовича Мурашова. О том, как русский граф стал таинственным месье Durand, мы не станем рассказывать, ибо этот рассказ слишком долог и может стать темой отдельного повествования. Мари Бонне познакомилась с ним в ту пору, когда делала первые шаги в качестве содержанки столичного борделя. Мурашов ловко помог ей в таких, казалось бы, безнадежных вопросах, которые не мог решить никто. Дважды он спас ее от суда и тюрьмы. Граф имел обширные связи в России и за границей. Он одалживал Мари крупные суммы денег и не принимал долги к отдаче. Казалось, что он всюду начеку и предупреждает все ее конфликты с властями и возможные проблемы. Это знакомство приносило ей одни профициты и чувство постоянной защиты. Когда Мари поняла, куда она вляпалась, и кем является этот черноволосый господин, было уже слишком поздно.

Граф Александр Мурашов являлся членом и одним из руководителей петербургского ордена некромантов[44]. В середине своей славной карьеры на противоправные и преступные деяния ордена, по предписанию Его Превосходительства князя Орлова Алексея Федоровича, обратило внимание Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Мурашов был арестован и судим, но благодаря помощи членов тайного ордена, бежал из-под стражи и уехал за границу.

Он никогда не упускал из виду работу салона мадам Бонне, регулярно пересылая Мари деньги. Но раз в пять лет он появлялся на ее пороге и забирал одну из самых красивых девушек.

Вот и в этот раз Мари понимала, что ей не отвертеться. Что старый некромант получит свою жертву, и девушка умрет в муках. Но кто это будет? «Неужели Глафира», – думала Мари. Месье Durand, а это было очередное, тайное имя некроманта, еще не видел самую красивую женщину в ее салоне.

Сначала она решила пойти и на свой страх и риск предупредить Глафиру о возможной угрозе, сказать, чтобы она уехала, например, в Петергоф. Но ведь недаром этот чернокнижник, маг и колдун предупреждал ее о том, что все девушки должны быть представлены на вечере. Возможно, он уже знает о существовании Глафиры. Мари казалось, что он умеет читать все ее мысли. А может, это и было именно так.

Измученная сомнениями, Мари решила не предпринимать никаких упреждающих действий.

«И пусть судьба все решит за нас, – смиренно подумала она. – Если жребий выпадет на Глашу, значит, такова воля провидения. А для нее это расплата за смерть моей незабвенной Софи».

Мари лукавила сама перед собой, отлично понимая, что Глафира в обоих случаях является лишь жертвой. И, тем не менее, в тот же вечер Мари приказала всем девушкам одеться наряднее и предстать в синем зале для демонстрации своих статей.

– Всем одеться в самые лучшие платья, – приказала она. – Жули, проследи, чтобы на смотр вышли все, даже больные. Те, кто не придет, будут наказаны.

– А что, сегодня какой-то особый день? – спросила Ани.

– Да, можно так сказать. Как всегда, будет много гостей, и среди них один господин, который является попечителем нашего салона. И вот, на правах попечителя, он желает видеть вас сразу всех. Думаю, не стоит говорить о том, что все вы должны выглядеть румяными, веселыми и красивыми.

Вечер начинался как обычно. В синем большом зале собрались все девицы салона мадам Бонне. Опоздавшие к «смотринам» спешили из своих комнат, на ходу оправляя завитые локоны и рюши на платьях. Глафира тоже одевалась к выходу.

«Какие еще смотрины? – думала она. – Наверное, пожаловал какой-нибудь старый и богатый хрыч. Вот Мари перед ним и расстилается».

Перед самым выходом Глафира оступилась и сломала каблук.

«Вот черт! – подумала она. – Любимые черные туфли».

Она полезла в гардероб за коробкой новых туфель и зацепилась юбкой за угол открытой дверцы – тонкий муслин треснул по всему подолу.

«Вот незадача! Отчего это мне сегодня так не везет?»

Она крикнула из коридора Жули, но той поблизости не оказалось.

«Как я расстегну корсет? – думала Глаша. – И надену другое платье? Полно, а есть ли у меня отутюженные?»

Она беспомощно села в кресло и опустила руки.

Peter Durand прибыл в назначенный час, как и обещал Мари. К этому времени в салоне Бонне уже собралось много гостей. Тапер еще только готовился к вечерней игре на рояле, а пока в синем зале играла музыкальная шкатулка Штрассера. Звучала механическая мелодия, похожая на старинный менуэт. В зале журчал спокойный вечерний разговор, слышалась французская речь, легкие возгласы, шуршание тканей по паркету. В воздухе плавал густой аромат заморских духов, сливающийся в единый дорогой флер. В дамах, одетых в самые роскошные туалеты, никто и никогда бы не признал продажных женщин. Все они вели себя довольно пристойно, томно и даже холодно. В руках, облаченных в кружево перчаток, поигрывали пышные веера. Дамы, в основном, стояли или сидели небольшими группами, стараясь вести себя скромно, не выставляя свои стати напоказ. О, сколько тут было великолепных красавиц – совсем юных и чуть более зрелых, блондинок и брюнеток, рыженьких и шатенок, пышных и худеньких. Глаза разбегались от немыслимой красоты женских лиц, стройности фигур и роскоши нарядов. Мужчины тоже выглядели великолепно. Это были самые обеспеченные жеребцы столицы. Они хищно выискивали глазами, с кем провести нынешнюю ночь. Пришел тапер и отключил музыкальную шкатулку, а после он сел к роялю и заиграл веселый вальс Штрауса. Несколько пар закружились по зеркальному паркету.

Мари видела, как граф Peter Durand осматривал ее девушек. Она следила за беглым движением его темных и страшных зрачков. Одет граф был в черный фрак, широкая худощавая кисть сжимала набалдашник тяжелой трости. Он не оставил ее в гардеробе.

В суете Мари выпустила графа из виду. Стройный официант разносил бокалы с шампанским. Подошел он и к некроманту. Тот отказался от шампанского. Сквозь мельтешение толпы Мари уловила, что некромант смотрит на нее через весь зал, и складка тёмного провала его рта застыла в злобном и хищном оскале. Мари внутренне сжалась, по спине заструились капельки холодного пота.

«Боже, неужели ему никто не понравился? – лихорадочно думала она. – А Глафира? Кстати, а где она?»

Мари стояла в проходе меж залом и коридором, как сзади, бесшумно, словно привидение, подошел граф Durand. Стальные пальцы ухватили ее за тонкое предплечье и потащили по коридору. Возле одной из комнат граф замахнулся на Мари массивной тростью. Она едва успела увернуться, как золотой набалдашник пробил гипс одной из колонн.

– Александр, что ты делаешь? – крикнула Мари.

Ее крик потонул в игре вальса и полупьяном гомоне толпы.

– Ты меня спрашиваешь, старая блядь, что я делаю? – шипел он, вращая черными глазами. – Я зарою тебя живьем в могиле старого дядюшки Бори. А Боря, как известно, был знатным шалуном при жизни. И прежде чем ты задохнешься, этот мертвец обгложет тебе все лицо.

– Александр, я не понимаю, – Мари тяжело дышала. – Скажи толком, что я сделала не так?

– Ты обещала вывести всех своих девок.

– Я и вывела всех. Здесь, на балу, танцуют даже мои горничные.

– Где среди них та, ради кого я ехал в холодную Россию?

– Да, кто же?!

– Женщина с волосами цвета пшеницы и фиалковыми глазами? Где она?

– Откуда ты ее знаешь?

– Тебе не дано знать то, о чем мне сообщили грозные духи, о чем записано в магической книге. Ибо сказано там, что в «лето 1862 года от Рождества сына Божьего, должна в роли жертвы в граде Петра явиться та, кто слывет Вавилонской блудницей, а по сути своей является ангелом во плоти. И ангел сей должен пасть крылами на жертвенном алтаре в честь маркиза Де Бирса. И только эту жертву примет наш верховный маг». Мне сообщили имя ее, и об облике поведали.

– А разве ее нет в зале? – дрожащим голосом спросила Мари.

– Нет. Признавайся, ведьма, ты ее спрятала или отослала куда?

– Нет, что ты, Александр. Она здесь. Я сейчас к тебе ее приведу. Иди в мой кабинет, через несколько минут я приду туда вместе с ней.

– Я жду!

Как только граф Durand ушел, Мари бросилась по коридору к комнате Глафиры. Та стояла возле в шкафа, в полном неглиже и кусала губы.

– Mon Dieu, Глаша, ты тут?! Я сбилась с ног, пока тебя искала, – Мари была бледна, словно полотно, и тяжело дышала.

Глафира еще ни разу не видела ее такой испуганной.

– Почему ты до сих пор не одета? Бал давно в самом разгаре, – глаза Мари из голубых стали красными, лицо перекосилось от нервного тика.

– Я порвала платье, – удивленно оправдывалась Глафира. – И каблук у меня сломался. Все некстати.

На пороге появилась запыхавшаяся Жули.

– Жули, быстро надевай ей платье то, синее, из бархата, с жемчугом. Волосы? Что с волосами? Все хорошо, – Мари не переставала дрожать. Худые ладони поправили Глаше прическу.

– А что случилось? Я скоро приду в зал.

– Нет, я отведу тебя в кабинет. Там тебя ожидает один мой старый знакомый, он попечитель нашего салона. Ты должна с ним встретиться, – при этих словах Мари схватилась за сердце и упала в кресло.

– Что с ней, Жули? Беги скорее за сердечной микстурой.

Через минуту Жули поила бледнеющую Мари валерианой.

– Просто слишком душно, – оправдывалась она, обмахивая себя подолом платья. – Весь день на улице духота, близится гроза. Я плохо переношу грозы, – спокойнее поясняла она. – Ты готова?

– Да, мадам.

– Пошли.

Они спустились на первый этаж. Мари всю дорогу молчала. Дверь распахнулась. В кабинете, спиной к двери, сидел сутулый мужчина в черном фраке. Мари взяла Глашу за руку и подвела к нему. Мужчина медленно повернулся. Глашу неприятно поразили его глаза. Они казались страшными и глубокими. Он долго смотрел на ее лицо, потом цепкий взгляд опустился ниже.

– Вот, месье Durand, это моя пансионерка Глафира Сергеевна. Вы, верно, о ней говорили?

– Оставь нас, – гулко обронил мужчина.

Мари бесшумно вышла, плотно закрыв за собой двери.

– Вы давно здесь, мадам? – спросил ее гость.

– Около трех лет.

– Вам нравится жить у Мари?

– Да, месье Durand, – сухо отвечала Глаша. – Мне не на что жаловаться.

– Вас здесь хорошо кормили все это время?

– Да. Вполне.

– Вы не больны?

– Нет, я здорова. Доктор осматривает нас два раза в неделю.

– Есть ли у вас родственники?

– Нет, месье. Я сирота. Все мои родственники умерли.

– Так… Сударыня, послезавтра, 20 июля, около шести часов вечера, я желаю пригласить вас на небольшую прогулку.

– Хорошо, месье.

– Только имейте в виду, я не приму никаких отказов.

Глафиру неприятно поразил его глухой голос и колючий взгляд. Она кивнула головой.

– Я могу идти, месье?

– Да…

Глаша вышла из кабинета. Мари стояла недалеко от двери, она не смотрела Глаше в лицо.

Утром Глаша разыскала Мари.

– Мы же договорились с вами, что я работаю только с постоянными клиентами. Зачем мне этот господин? Он мне показался очень неприятным. Такое странное лицо…

– Обычное лицо. Он приехал из Парижа.

– Что в этом особенного? Кого сейчас удивишь Парижем? От того, что этот господин живет в Париже, он не стал выглядеть лучше, и не запах фиалками и бисквитом. Он ведь не француз, а русский. Причем, весьма неприятный. Я не хочу с ним встречаться.

– C'est impossible. Он наш давний попечитель.

– Разве девочки приносят вам маленькие доходы? К чему это попечительство?

– Ты задаешь глупые вопросы, ибо ни черта не смыслишь. Я слишком много денег ежегодно отдаю на взятки в полицию, в Комитет и прочие органы власти. Этот роскошный дом. Эти этажи, питание. Поверь, вся эта мишура слишком дорого стоит, – устало пояснила Мари, не поднимая глаз на Глафиру. Её голос звучал бесстрастно. – Это решено. Ты пойдешь к нему. Причем, накануне ты должна сделать полный туалет. Все как обычно. И не ешь перед свиданием. Легкое суфле, не более.

– Но я его отчего-то боюсь, – прошептала Глаша. – Не понимаю, отчего. Он выглядит странно и как-то сурово.

– Не болтай глупостей. Он обычный мужчина. Просто немного неразговорчив, аскет, можно сказать… Иди… Не подводи меня.

Последние слова Мари произнесла с опущенными глазами.

Вечером следующего дня Глафира была готова к визиту этого странного господина. Жули отлично справилась с ее туалетом, а мастер куафюры привела в порядок ее роскошные локоны, закрутив их на горячие щипцы. Копна волос уходила немного к затылку, а после рассыпалась по округлым плечам. В этот раз Глафире принесли воздушное летнее платье оттенка весенней травы. Легкая дорогая ткань драпировалась по подолу каскадом тонкого белого кружева. Лиф возле груди был расшит мелкими золотистыми цветочками. В тон к платью шла соломенная шляпка с цветами и точно такие же зеленые туфли. Глафира посмотрела на себя в зеркало и осталась довольной.

«Эх, кабы не этот неприятный месье с французской фамилией… Лучше бы это был, скажем, Гринберг».

Ровно к шести вечера за ней заехал экипаж с темным крытым верхом, запряженный двумя вороными. Лошади фыркали и били копытами. Глафира спустилась вниз. Татьяны рядом не было, Мари послала ее в какую-то швейную лавку. Глафира спокойно села в экипаж. И услышала глухой голос спутника: «Трогай!»

Возница обернулся и коротко кивнул. Солнце еще не село за горизонтом, день был жаркий. От быстрой езды ветер чуть растрепал Глашины локоны. Горячего лица коснулись свежие воздушные струи.

«Интересно, куда мы едем? – думала Глаша. – Этот месье повезет меня к себе или мы поедем в ресторан?»

Месье не разговаривал с ней дорогой, Глафире казалось, что с противоположного конца экипажа идет немыслимый холод. И от него очень странно пахло. Но, чем? Отчего-то ее сердце забилось чаще, а руки похолодели, не смотря на жару.

– Месье Durand, простите, а куда мы едем? – Глаша стала тревожно всматриваться в незнакомые улочки.

– Вы правильно поняли, мы едем в сторону Тентелевского[45] кладбѝща.

– Зачем? – Глаша округлила глаза.

– Не стоит бояться, сударыня. Смерти вообще не надо бояться. А тем паче, мест, где покоятся мертвые, – сухо заметил ее спутник. – И к тому же, мне просто надо заехать по дороге в одну часовню. Она стоит именно на этом кладбѝще. Там служит мой старый товарищ, и я обещал доставить ему из Франции письмо от родственников. Простите, что заставляю вас заниматься немного и моими делами. Но это не займет много времени. Всего несколько минут. И мы с вами поедем… – лицо Durand скривилось в холодной усмешке. – Пожалуй, поедем дальше. На прогулку по столице.

Глаша с трудом смотрела в его впалые глазницы, откуда тянуло страхом. Лошади спешились. Мелькнула некрашеная чугунная ограда. Возле кладбища не было людей. День катился к вечеру. Здесь, возле ворот, под сенью высоких дубов, кленов и лип стоял прохладный сумрак, застрекотал ранний сверчок.

– Месье, я не люблю кладбищ, а потому можно я останусь в экипаже и подожду вашего возвращения?

– Нет, вы должны пойти со мной. Право, вы лишь разомнете ноги, а я готов вас познакомить с хорошим духовником. У него сейчас начнется служба. Вы не должны противиться моим приказам. Ваше положение обязывает быть послушной.

– Хорошо, я поняла, – вспыхнула Глаша и сошла с экипажа, не воспользовавшись протянутой рукой Durand.

Со скрипом отворились ржавые ворота. Durand повел ее по дорожке, посыпанной песком. По обеим сторонам которой уныло и одиноко высились побитые временем и ржавчиной железные и каменные кресты, были здесь и деревянные изваяния, попроще. Казалось, что за этой, старой частью кладбища, давно никто не ухаживает. Густая трава покрывала могильные плиты. Было здесь и множество каменных склепов, тоже заброшенных и давно не крашеных, с покосившимися дверями, прогнутыми наружу и забитыми гвоздями. Казалось, что двери расперты изнутри, будто из склепов давила на них какая-то таинственная сила. За деревьями мелькнул бурый от старости купол высокой часовни, увенчанный сломанным крестом. Вместо креста на куполе оставалась одна лишь гнутая железная палка.

«Что это? – летуче подумала Глафира. – Разве в этой часовне может кто-то служить? Зачем я тут? Господи, по-моему, надо бежать. Куда я иду?»

Месье Durand шел позади. Он не касался ее спины, она лишь чувствовала меж лопаток холод его взгляда. Но дело было даже не во взгляде – Глаше казалось, что нечто более сильное тянуло ее по аллеям старого кладбища. Деревья расступились, и перед ними предстала сама часовня. Это было довольно высокое здание, походившее размерами на небольшую церковь. Только стены этой часовни вспороли кривые трещины, штукатурка местами обсыпалась, а бурьян прорастал до самых заколоченных окон.

Глаша стала как вкопанная и обернулась на месье Durand. Он смотрел на нее исподлобья, тонкая полоска губ стала более хищной. Глафира отскочила в сторону и бросилась назад, к выходу. Взгляд уловил какое-то странное шевеление возле одной из боковых могил. Будто из под земли вырос какой-то черный ком, и этот ком бросился ей наперерез. Глафира запнулась и чуть не упала, а после поняла, что это был вовсе не ком, а очень маленькая женщина, облаченная в черную монашескую рясу. Женщина эта была горбатой карлицей со страшным, сморщенным от старости лицом и бельмами вместо глаз. Карла! Глаша закричала от ужаса, и в этот миг, испуганные ее криком, в воздух поднялись все кладбищенские вороны. С громким карканьем они взвились тучей над выцветающим небом и упали на кладбищенские плиты.

Карла погрозила ей длинным пальцем, Глафира беспомощно оглянулась и в этот миг острая игла вошла ей меж лопаток. Она пошатнулась и упала без чувств на песчаную дорожку кладбищенской аллеи.

Душная пустота глубокого обморока отступила назад, в уши назойливо лез монотонный гул. И еще этот запах… Самый тревожный и отвратительный запах. Так пахнут осенние хризантемы на кладбище. И этот тяжелый аромат сливался с ароматом свечного воска, ладана, печеных блинов и сладковатым запахом смерти. Она тряхнула головой, воспаленные веки дрогнули, в глаза ударил свет живого огня. Когда зрение стало четче, огонь уменьшился в размерах и застыл рваным цветком в дальнем углу. Это был факел. Глафира перевела взгляд – слева, в чернильной тьме, горел еще один. Факельное пламя трещало и коптило, оставляя жирные разводы на каменной кладке. Когда глаза привыкли к полумраку, она увидела внизу черные волны. Она присмотрелась: у волн появились лица. Это были головы людей, облаченных в монашеские рясы. Их было много. Они стояли внизу и монотонно пели. Хотя, это сложно было назвать пением. Все эти люди гудели на одной низкой ноте, а после останавливались и повторяли одновременно тарабарщину на незнакомом Глаше языке. Она звучала словно какое-то заклинание или клекот беснующегося воронья.

«Верно, я сошла с ума? Где Мари? Где я сама?»

Глаша попробовала пошевелить рукой, но это у нее не вышло – толстая веревка с болью вжалась в запястье. То же самое было и с ногами – они были чуть разведены в стороны и плотно зафиксированы. Тело напряглось. Обнаженная спина упиралась во что-то холодное. Судя по всему, это был камень. И стоял этот камень почти вертикально, на возвышении. Казалось, что она парила на небольшой высоте от пола. Движение внизу стало заметнее. От темной толпы отделился человек. Он подошел ближе. Она узнала его. Месье Durand! Мари велела ехать с ним. «Что было дальше? – Глафира силилась вспомнить. – Отчего он? Кто он? И почему я здесь? И где я? И разве это я?»

Боль от веревки вновь соединила ее с телом. Мысли стали четче.

«Мы ехали в экипаже. Он сказал… Он сказал, что ему надо в часовню, передать письмо из Парижа. Потом тропинка, и маленькая женщина со страшным лицом. Она ударила меня? Нет. Не она. А кто? Спина! – меж лопаток заныло. – Господи, мы же на кладбище! Вот откуда этот запах».

Граф Durand подошел ближе. Его высокая фигура была облачена в длинную черную сутану. Темные волосы зачесаны назад. На груди покоился таинственный золотой амулет в виде змеи, раскрытых крыльев ворона, знаков древней кабалы и глазом, поблескивающим зрачком изумруда. Рука его держала тяжелую трость. Глаша помнила ее. Трость с набалдашником в виде человеческой головы. Он подошел к серебристому амвону и зажег свечу. Свеча озарила какие-то ритуальные жезлы, белый человеческий череп, застывший в немой улыбке, о боже… и несколько острых кинжалов.

Глафира увидела в его руках большую толстую книгу в старинном кожаном переплете, с золотой застежкой. Пальцы мужчины с легкостью расстегнули застежку, мелькнул веер потемневших страниц. Черные глаза вперились в таинственные символы. А после он стал читать какой-то старинный текст. Грозный голос эхом улетал в высокий купол. Глаша подняла глаза.

«Бог мой, да это же та часовня, куда он меня вел! Но отчего в ней так темно и страшно? Кто эти люди? Какая-то секта? Сатанисты? Чернокнижники? Господи, помоги мне!»

От громких слов магического заклятия на голове шевелились волосы, и гулко бухало сердце. На каждый возглас мага, толпа отвечала заунывным хором. Пламя факелов и свечей на подсвечниках трепетало, словно от ветра. На время Peter Durand умолк и приблизился к месту, где лежала Глаша. Он высоко приподнял тяжелую трость и ткнул ею Глафиру в голый живот, будто указуя на нее толпе.

– Рылова Глафира Сергеевна, я объявляю тебе, что еще за год до сегодняшнего числа, мне, графу Durand, пришло извещение от верховного авгура нашего ордена некромантов, в котором есть запись, что в «лето 1862 года от Рождества Христова, должна в роли жертвы в граде Петра явиться та, кто слывет Вавилонской блудницей, а по сути своей является ангелом во плоти. И ангел сей должен пасть крылами на жертвенном алтаре в честь маркиза Де Бирса. И только эту жертву приимет наш верховный маг». Ты слышишь меня, блудница?

Глаша молчала, цепенея от страха.

– Я нарекаю тебя, блудница, жертвой, чей кровью обагрится жертвенный алтарь, и чья кровь падет на гроб нашего знаменитого предка. Прах маркиза жаждет твоей крови, как сухое древо жаждет благодатного дождя. И как только ты, блудница, испустишь дух, мы оросим твоей кровью гроб маркиза, и он оживет. Да, будет так!

– Да будет так! – взревела толпа.

– Ты будешь лицезреть все действо от начала и до конца, до того конца, когда твоя душа вспорхнет крылами от алтаря. Пока твоя кровь будет течь по каплям, уносясь по желобам в жертвенный сосуд, каждый из нашей паствы, начиная с меня, войдет фаллосом в твое порочное чрево и семенем своим поставит печать заклятия на твой свободный дух. И даже после смерти душа твоя останется здесь, в этом склепе. Душа твоя отныне и во веки веков станет служить нашему хозяину, господину Де Бирсу.

– Не-ее-еет! – неожиданно крикнула Глаша.

– Да! – зловеще расхохотался некромант. – Ты слышишь гул? Близится полночь, и мертвецы лезут из своих могил. Все они придут на пиршество, чтобы доесть твою бездыханную плоть. Они уже год ждут этого, и жажда их велика. Ты слышишь гул? То дрожит земля, ибо погребенные во прахе уже ожили и жаждут вкусить твоей плоти и выпить вина. Ха-ха-ха! Плоть и вино! Ты, верно, знаешь, о чем я? Только мы вкусим плоть блудницы. Да, будет так!

– Да, будет так! – взревела толпа некромантов.

Граф подлетел к Глаше, в его руках блеснуло лезвие ножа. Саднящей болью полоснуло запястье, Глаша вскрикнула. Граф, подобно хищной птице, стоял рядом и слизывал сизым языком капли крови с ножа. Впалый рот походил на бездонную яму. Сначала Глаша почувствовала тепло, шедшее от запястья, ладошка увлажнилась чем-то липким. В полной тишине раздался звук падающих капель. Мерный и тихий. Но именно этот звук болью врезался в сердце.

«Он порезал мне вену, и будет собирать кровь, – разум туманился. – Я редко думала о смерти. Но никогда не знала, что она может быть такой страшной. Господи, умоляю, помоги мне, помоги мне умереть быстро».

– Раздвиньте ей ноги, я иду, исполнить волю жрецов.

Глафира почувствовала, как щиколотки ног освободили от невидимых пут. Двое некромантов согнули ноги в коленях и развели их в стороны. Перед глазами мелькнуло широкоплечее и костистое, обнаженное тело графа. Он взошел на алтарь и приблизился к Глаше. В этот миг она услышала грохот, гул и страшные крики. Деревянные двери часовни затряслись от града ударов.

«А вот и маркиз Де Бирс с мертвецами», – подумала Глаша и потеряла сознание.

В известном нам пространстве, где в данный момент проживал еще один главный герой нашей, во всех смыслах странной истории, в кабинете, на вершине огромного замка, в одной из круглых башен, сидел в задумчивости демон по имени Викто̀р. Он как всегда любовался ликом обожаемой им Селены, которая долгие сутки дарила свой яркий свет царству прелюбодеев.

Большие окна, зарешеченные золотой вязью диковинного узора, похожего на знаки Соломоновой печати или каббалистическую гексаграмму с Альфой и Омегой, выходили на сторону Черного леса. Лунный свет множил на стенах контур этих таинственных символов.

Виктор немного нервничал и вздыхал, а после он ударил в ладоши, и пред его очами предстал любимый им ученик, дворянин и аристократ Махнев Владимир Иванович.

– Ты еще не выспался?

– Выспался давно, – с грустью ответил Махнев.

– Послушай тогда меня. Присядь.

Демон указал Владимиру на старинный стул с высокой спинкой.

– С самого начала твоего пребывания в моей вотчине, а если быть честным, то и задолго до твоего попадания в этот мир, я наблюдал за развитием твоих отношений с кузиной Глафирой Сергеевной. Именно она мне представлялась женщиной, чья душа заслуживает особенного внимания. Ее чистый дух на протяжении многих воплощений сразу после смерти уносился в небеса. И мне, рогатому, даже не снилось, даже не думалось мечтать о подобном сокровище. Но, связавшись с тобой, сия жемчужина встала на путь порока.

– Значит, только я в этом виноват? – глаза Владимира с тревогой смотрели на демона.

– Ну, а кто же, помилуй, еще? После неудачного брака и побега из-под опеки гадкого супруга, твоя Глафира оказалась на свободе. А что есть свобода для такой нежной девушки? Свобода без защиты и опоры, в том жестоком мире, куда лежал ее путь? Свобода сия означает борьбу, жестокую и неравную. Борьбу за выживание. Под силу ли ей такое? Нет. Чем такая немыслимая красавица могла пробавляться? Ответ очевиден. Кусок своего хлеба она могла получить лишь известным издревле способом – путем продажи собственного тела. И разве не ты ей дал адрес своей милой подружки, Мари?

– Я мерзавец! – Владимир уронил голову.

– Я должен говорить тебе лишь правду, ибо сейчас решается судьба этой особы. Так вот, несмотря на наличие адреса Мари, упрямая Глафира не желала становиться на путь порока.

Владимир с надеждой посмотрел на демона.

– Не сразу ее дорога лежала в салон мадам Бонне, но я старался, – демон улыбнулся.

– Зачем? – с горечью молвил Владимир.

– Помилуй, да разве не ты мечтал о том, чтобы она была рядом? Разве не ты до сих пор таскаешься в ее сны?

– Это моё дело. Моё и её.

– Нет, голубчик, все твои дела – давно мои. И, по-правде говоря, всегда и были таковыми.

– Что тебе надо?

– Вспомни, ты в самом начале меня просил привести ее сюда, как можно скорее. Даже русалку, похожую на нее, возлюбил. Я чувствовал, что лишь ее образ тебя волновал более иных. С ее образом были связаны мои надежды к возвращению твоей былой мужской силы, чуть истраченной последними уроками.

– Я повторюсь, что тебе нужно от меня и от нее?

– Как стал ты дерзок! Но мне по нраву твоя сталь. Итак, несмотря на весь порочный путь, что прошла в последней жизни Глаша, ее дух не сильно изменился. Даже частые обиды, потери, страх, разврат и любодейские игрища, не выветрили в ней доброты, сострадания и чистоту душевных помыслов. И всюду – пресловутая любовь. Ее любовь к тебе настолько чистокровный бриллиант, что его трудно очернить даже пудами грязи.

Глаза Владимира заволокло слезами.

– Я счастлив, – прошептал он.

– Счастлив? Но я хочу сделать тебя более счастливым. Итак, я старался. Я вел ее к тебе, сюда. Еще совсем немного, и будет все решено. В земном времени ей осталось лишь пять минут жизни. Ее судьба висит на волоске. Да, мне пришлось немало потрудиться, призвать на помощь темных некромантов. Одно лишь слово молви, и я обрежу нить. И тотчас она будет рядом. В одно мгновение окажется в твоих объятиях.

Владимир вскочил со стула. Он молча качал головой.

– Ты только представь, мгновение, и обнаженная Глафира падет к твоим ногам. О, как она горяча. Вы будете любить друг друга долгие века. Ведь ты давно хотел себе жену. И я иду навстречу. Я сделал бы это и без твоего согласия, но есть один нюанс. С таким духом и в этом случае все решает лишь твое слово. Учти, я спрашивал ее – она на то готова. Осталось слово за тобой. Согласен?

– НЕТ!

– Ну, почему?! – демон на глазах потемнел лицом и состарился. Глубокие морщины изрезали его красивое лицо. В эти минуты он так походил на Владимира Махнева, но только Махнева старика.

– Я не хочу ей и малейшего вреда. Здесь ей не место. Она чиста душой и пусть летит наверх или живет счастливо на земле…

– Глупец неблагодарный, ведь ты с ней можешь разминуться и не увидеть ее вновь в иных рожденьях! Подумай хорошо.

– Ты лжешь, лукавый демон. Не мне, тебе она нужна. Еще одну любовницу желаешь в свою свиту получить?

– Представь себе, желаю! – взвился демон. – Хоть роль ее здесь может быть иная. Я королевою мечтаю Глашеньку наречь.

– Я так и понял, лицедей рогатый. Так вот зачем ты вел ее сюда. И если мой ответ решает это, то сотню раз отвечу тебе – НЕТ!

Стены замка задрожали, словно от камнепада, Виктор взлетел высоко под синий, в звездах потолок. Оттуда, подобно гулкому эху, ударил его грозный голос:

– Ну что же, Le Favori, по-твоему пусть будет. Не вправе я решать ее судьбу. Пока. Поверь, я выберу иное время, и доберусь совсем иным путем. Следить я буду за ее судьбой, как прежде. А ты о ней забудь!

– Сотрете память?

– Нет, не стану. Я лишь советую. Хотя, ты сам о ней забудешь, когда в иную жизнь придешь. Забудет и она тебя. Лишь я все помнить буду. И мне она нужна. А ныне я ход времени нарушу, героев призову других, спектакль по-иному завершу.

Стены старой часовни, стоявшей на Тентелевском холерном кладбище, содрогнулись от грома ударов.

– Откройте, это полиция! Именем Его Императорского Величества вы арестованы! Сдавайтесь без сопротивления! Вы окружены!

Раздались выстрелы, дверь в часовню распахнулась, и темная толпа некромантов, подобно черным крысам, бросилась врассыпную по кладбищу. Их хватали военные гвардейцы и полицейские, связывали и грузили на телеги. Пойман был и месье Peter Durand, в миру граф Александр Львович Мурашов. Пойман и взят под арест.

Спустя два дня, ранним утром, высокий полицейский чин из Третьего отделения Его Императорского Величества, в сопровождении двух рослых офицеров гвардии, стучался в двери знаменитого салона мадам Бонне.

– Открывайте, у меня есть предписание на обыск и арест! – зычно кричал генерал-адъютант его Превосходительства обер-полицеймейстера Санкт-Петербурга.

Звали его Григорием Степановичем Свешниковым. Он не только кричал, но и колотил кулаком, облаченным в светлую кожаную перчатку.

– Молчат? Не хотят открывать, – поделился Свешников своим недоумением с двумя рослыми гренадерами.

– Прикажете ломать? – спросил один из них.

– Обождем…

Он надавил на высокую дверь сильнее, щелкнула легкая задвижка, и дверь неожиданно распахнулась. За входом таился полумрак, отсутствовали и всяческие звуки.

– Вымерли они, что ли все? Странно…

Их не встретил даже швейцар. В подъезде не горели газовые лампы. Утренние лучи с трудом проникали в это помещение. Полицейские шагнули за порог и стали подниматься по розовым мраморным ступеням. Миновали обширную площадку, кадку с пальмой.

– Ау, хозяева! Есть тут кто? Мадам Бонне?

Генерал-адъютант постучал по конторке, за которой обычно сидел швейцар. Глухие удары эхом улетали вверх.

– Молчат? Спрятались что ли? Пойдемте, господа, выше.

Офицеры прошли по широкому роскошному коридору, украшенному белой лепниной в виде амурчиков со стрелами, пухлых ангелочков, возлежащих в различных позах. Перед длинным и высоким коридором высилась округлая арка с колоннами, по обеим сторонам которой, статуи обнаженных атлантов, поддерживали мощные цветочные капители.

Офицеры миновали и коридор. Свешников постучал в первую попавшуюся дверь. За дверью стояла тишина. Полицейский толкнул ее, дверь с легкостью распахнулась. Дорогая мебель украшала эту комнату, но в ней никого не было. Лучи утреннего солнца пробивались через плотные портьеры, образуя световой луч с плавающими пылинками. На полу, возле разобранной кровати валялся одинокий бежевый чулок. Гвардеец вошел и в уборную. Там тоже не было ни души. Распахнутый шифоньер темнел пустым надушенным нутром. На полке лежала лиловая шляпная коробка.

Гвардейцы раскрыли и остальные комнаты. Все они были пусты. Было видно, что бывшие жилички спешно покинули сей приют порока и разврата. Всюду оставались следы их спешного побега. Тут и там валялись обрывки газет, конфетные фантики, пустые бонбоньерки, бутылки от шампанского, засохшие пирожные на тарелках, огрызки яблок, косточки от персиков, арбузные корки, ленты, шнурки, подвязки от чулок, стоптанные туфли. И даже совсем новые шляпки и флаконы от духов. В одной из комнат, на кровати, валялись совсем новые кружевные панталоны и два корсета. В другой Свешников с ужасом увидел полку, уставленную рядами рукотворных мужских фаллосов. Григорий Степанович плюнул на пол и перекрестился. Один из гвардейцев оглянулся, чтобы не видели товарищи, и прихватил в карман керамический розоватый инструмент.

Все трое поднялись на второй этаж. За балюстрадой из белых балясин открывался огромный синий зал. Он тоже был пуст. Здесь царил легкий полумрак. Высокие стрельчатые окна были плотно занавешены бархатными темно-синими портьерами. Такими же синими, цвета кобальта, выглядели и многочисленные диваны, банкетки и оттоманки. Были здесь и стулья, тоже синего тона с роскошными витиеватыми спинками. Белоснежные пилястры венчали роскошные капители с лепниной в виде розовых кустов. В углу желтоватыми клавишами зубов скалился раскрытый черный рояль, на пюпитре стояли ноты. Казалось, что тапер отошел лишь на минуту. Дорогая обстановка поразила видавших виды офицеров. Свешников даже присвистнул.

– И это бордель? Бьюсь об заклад, такую роскошь нечасто встретишь у самых состоятельных горожан. Это сколько же деньжищ сюда вложено?!

– Кто их содержал?

– Говорят, что цены здесь были ого-го! – пояснил третий офицер.

– Мне приказано лично доставить Мари Бонне на допрос. А ее, похоже, тут и нет. Я сам был удивлен подобной просьбой обер-полицеймейстера. Я уж с десяток лет самолично не езжу на аресты.

– Сбежала она, Ваше превосходительство. Видно, важная птица эта мадам.

– Не знаю. Сегодня же перечитаю материалы уголовного дела. Похоже, эта француженка натворила дел. За ней итак уже шла тайная слежка, а тут еще эта секта.

– А что, девица Рылова жива? – с участием спросил один из офицеров. – Я был тогда на Тентелевском при аресте всей этой шайки. Когда в часовню-то вошли, девица Рылова без сознания была. В госпиталь ее увезли. Не знаете, Ваше Превосходительство, выжила она?

– Точно не знаю. Говорят, дышала. А что она тебе? Одной желто билетной больше или меньше?

– Да так, ничего. Красивая женщина. Жалко…

– Жалко тебе их? Да они же язвы на теле государства российского. Во, гляди, какая шарманка знатная стоит у них в зале. А ведь это, братцы, дорогая вещица. Музыкальная шкатулка Штрассера.

Пройдя насквозь синий зал, полицейские оказались за двумя стеклянными дверями в новом коридоре. Он был чуть шире первого. Всюду царила пугающая тишина.

– Ау, есть тут кто?! – снова крикнул Свешников. – Вот мерзавки, похоже, сбежали все.

Офицеры еще долго ходили по трем этажам доходного дома Сухомлиной, проверяя каждую комнату, заглядывая в шкафы и под кровати. В доме висела тишина. Такая тишина, что каждый шаг офицерских сапог сопровождался легким эхом. И вдруг, среди полного безмолвия раздался чей-то кашель и металлический скрежет. А после заиграла механическая мелодия. Это был Бетховен, Лунная соната. Офицеры бросились назад, в синий зал. Но он был пуст, как и прежде. Шкатулка Штрассера исполняла мелодию сама по себе. И это казалось так странно, что по коже пошел легкий озноб. Офицеры поспешили на выход.

– Пей, доктор сказал, что тебе надо сейчас много пить, – Татьяна уговаривала Глафиру пить ягодный кисель.

Глафира морщилась и пила маленькими глотками.

Она откинулась на подушку.

– Таня, не могу больше, – прошептала она, отодвинув стакан забинтованной рукой. – Не лезет.

Таня оправила смятую простынь, подняла Глашину подушку и снова села рядом.

– Расскажи, что было дальше?

– Что дальше? Прибежал ОН, стал расспрашивать, кричать. Я в окно гляжу, а там полиция во дворе. Поняла я тогда, что, что-то случилось с тобой. Стала молиться возле иконы. Смотрю, в салоне переполох. Мари вещи на подводы грузит. Ни с кем не говорит. Девки куда-то бегут, тряпки собирают, ссорятся, дерутся. Поняла я, что кончились наши деньки в этом доме. Думаю, хорошо, что лето на дворе. Глядишь, легче будет нам пробавляться. А что? Самое время бежать. Только, куда я одна? Тошно на душе. Я же еще не знала, голубка моя, на какую муку тебя эта Мари окаянная послала. Не знала, не ведала, – не выдержав, Таня снова залилась слезами. – Кабы знала, сама придушила бы гадину. Я ведь тогда сунулась к ней в кабинет, а она прогнала меня с порога. Сама молчит, вещи собирает. Ну, гляжу, раз такое дело, соберу-ка и я свои пожитки. Три чемодана собрала больших, денежки наши прихватила и деру дала. Хотела комнатенку быстро снять, но меня он нашел и сюда привез.

– Да, кто он-то? – слабым голосом произнесла Глаша.

– Сергеем Юрьевичем его зовут.

– Кто таков? Клиент мой бывший?

– Нет. Он говорит, что знает тебя давно, – шепотом пояснила Татьяна, оглядываясь на белую больничную дверь. – Это он спас тебя. Он! Он едва успел, ты уже умирала. Т-сс, он ходит тут по коридору. К доктору пошел.

Дверь больничной палаты распахнулась, и на пороге появился доктор. Рядом с ним стоял молодой мужчина. На вид ему было около тридцати. Серо-зеленый, сшитый по-военному сюртук, ладно сидел на его стройной широкоплечей фигуре. Роста он был среднего; аккуратно подстриженные короткие светло-русые волосы были зачесаны на пробор; тонкий прямой нос скорее украшала, а не портила небольшая горбинка; из-под темных бровей и ресниц глядели светлые, почти голубые глаза. Во всем облике этого господина чувствовалась военная выправка, взгляд казался смелым и решительным. Но когда его взгляд встретился со взглядом Глаши, он слегка смутился и отвел в сторону глаза.

– Ну-с, – доктор подошел к Глафире. – Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, уже лучше, – тихо ответила она.

– Кисель ягодный пьете? Яблоки, сливки, творог?

Глаша смущенно кивнула. Ей отчего-то стало неловко, что доктор и незнакомый молодой мужчина, оба они, стоят и смотрят на нее во все глаза. Глаша машинально подтянула одеяло – напряжение в руке заставило поморщиться от боли.

– Лежите, я не стану вам мешать. Если будете соблюдать мои рекомендации, тогда быстро пойдете на поправку. Сегодня вам сделают перевязку.

Доктор ушел, а незнакомый мужчина и Татьяна остались.

– Мне надо отлучиться, – вдруг скороговоркой объявила Татьяна и упорхнула из госпитальной палаты.

Глафира и незнакомец остались вдвоем. Повисла неловкая пауза.

– Глафира Сергеевна, – первым начал он. – Мне необходимо объясниться. Меня зовут Мельников Сергей Юрьевич. Я отставной майор.

Глаша напряженно молчала, будто что-то припоминая.

– Мы с вами ранее встречались? – тихо спросила она.

– Нет, судьба не была к нам благосклонна. Когда-то я вместе с другом моего отца Тихоном Ильичем Егоровым приезжали к вашей тете Анне Федоровне. И я искал встречи с вами, но увы. Мне тогда сказали, что вы смертельно больны, и не желаете никого видеть.

– Я? – Глаша удивленно приподнялась. – А, кажется, я поняла. О вас мне написала тетя в прощальном письме.

– Вот как? Значит, она должна была известить вас о цели моего приезда?

Мельников отошел к окну и посмотрел на госпитальный скверик. Было видно, что он сильно нервничает.

– Да, она мне написала. Вы сватались ко мне? – Глашино лицо вспыхнуло.

– Да, это так. Тихон Ильич скончался полгода тому назад. Он был очень хорошим и порядочным человеком, и он мечтал нас познакомить. Мы приходили к Анне Федоровне, но она чудовищно согрешила, оговорив вас. Она сказала, что вы больны чахоткой, и дни ваши сочтены.

– Вот как?

– Мы с Егоровым были безутешны. Я искал встречи с вами, но меня прогоняли с порога. А после, как гром среди ясного неба, меня огорошили новостью о вашем скоропалительном замужестве. Я был тогда возле церкви, и увидел вас впервые близко. Вы были так нежны и прекрасны. Прекрасны и печальны. Я понял, что сие замужество случилось не по вашей воле. И я… Я понял, что не могу жить без вас.

– О, Сергей Юрьевич, я бы не была на вашем месте столь поспешна с выводами.

Лицо майора вспыхнуло, но взгляд стал тверже. Он подошел и сел на стул, недалеко от Глашиной кровати.

– А Тихон Ильич? Да, я помню этого старика. Он дружил с Николаем Фомичем… – задумчиво обронила Глафира.

– Именно.

– Что же, царствие ему небесное, – молвила она.

– Глафира Сергеевна, я долгое время был безутешен, мне предлагали жениться на иных дамах, но я не мог представить рядом с собой никакую другую, кроме вас.

– Сударь, остановитесь. Вы напрасно тратите слова. Разве вы не знаете о той печати, которую я пронесу до конца своих дней? – фиалковые глаза Глафиры потемнели. – Разве вы не знаете о моем ремесле? Три года я работала в доме терпимости. Я падшая женщина. Опомнитесь и избавьте меня от ваших признаний!

Мельников сел на кровать и нежно взял ее перебинтованную руку в свои руки, губы приникли к Глашиным прохладным пальцам. Он принялся их целовать.

– Господи, как я мечтал об этих минутах! Как я страдал. Сначала я думал, что ничего нельзя исправить, что вы замужем, а я? Я состарюсь в одиночестве. Я все эти годы был безумно болен вашим образом. Я всюду искал встречи с вами, стоял сутками возле дома вашего супруга. Но вы так редко выходили на улицу. А когда я видел вас, я крался за вами как вор. А потом вы исчезли. Я узнал, что вы бежали от мужа. Боже, как я ликовал… И лишь позже я понял, что радость моя преждевременна, ибо я навсегда потерял ваш след. Я нанял сыщика, и он установил, что вы уехали в столицу. А там, там я вновь потерял ваш след. Я обращался в тайный сыск и полицию. Узнал, что вы какое-то время были в розыске. Я нашел последнее место вашей службы. Но толком ничего не удалось прояснить, ибо тот господин, его фамилия Горелов, он скончался осенью 1860. А супруга его уехала за границу.

– Горелов скончался? – Глафира побледнела. – А отчего?

– Говорят, чахотка.

– Господи, еще один. Сергей Юрьевич, вы должны оставить меня. Я… я… проклятая. Все те, кто был близок со мной, умирают, – горячечно прошептала Глафира.

– Не говорите глупостей, это жизнь. Они… они сами во всем виноваты. Девочка моя, голубка, – Сергей стал целовать ее мокрое от слез лицо.

От него приятно пахло хорошим табаком и здоровым молодым мужчиной. Глаша не отстранилась. Тогда он решительно обнял ее и поцеловал долгим и нежным поцелуем.

– Не надо, я верно плохо выгляжу. После этого склепа. Это ужасно, что со мной произошло, – Глафира отстранилась.

Майор встал и в волнении отошел от Глаши. Он снова отвернулся к окну.

– Вы даже не можете себе представить, как я был благодарен Господу и судьбе, что мы вовремя успели. Еще несколько минут, и вас было бы не спасти.

– Значит, я именно вас должна благодарить за собственное спасение?

– Если бы не мои друзья, не генерал Гладышев, не отряд гвардейцев, не полицейские Третьего отделения, и не частные сыщики, у меня бы ничего не вышло.

– Спасибо им и вам, – тихо произнесла Глаша.

– Господи, я лишь стократ судьбу благодарю, что вовремя успел. Я ведь с трудом разыскал вас в столице. Мои люди к тому моменту довольно близко подошли к дому Мари Бонне. Уже установили ее связи. Готовился арест. И вот я узнаю, что вас похитил некромант. Мари сама вас отдала ему на откуп.

– Мари? Но она была добра ко мне… Что с ней сейчас?

– Добра, пока ее не поставили пред выбором. А ныне она исчезла. Полиция не может найти ее следов. Как в воду канула. Но ее найдут непременно, – твердо, не без злости, произнес Мельников. – Арестованы и все участники черной мессы. Третье отделение давно искало месье Durand. Его на самом деле зовут Мурашов Александр Львович. И этот мерзавец носит графский титул… Ничтожный чернокнижник, ненасытный паук. За ним числится множество кровавых преступлений. Его место на виселице.

Забегая веред, мои дорогие читатели, спешим известить вас о том, что во время этапирования месье Durand из одной тюрьмы в другую, он бесследно исчез, будто растворился в пустой карете, оставив на сидении снятые металлические наручники. Зловещий некромант вновь был объявлен в розыск. На этот раз в международный.

Тем временем Глафира шла на поправку. Она уже ходила по палате в сопровождении Татьяны и даже спускалась в госпитальный сквер. Отставной майор Сергей Юрьевич Мельников целыми днями находился рядом с Глашей. Вся ее больничная палата была ныне заставлена букетами цветов. Таня делала вид, что очень рада наличию нового Глашиного покровителя, но все также, тайком, по ночам плакала, кляня собственную бесприютную судьбу.

Мельников нравился Глафире. Нет, в ее душе не вспыхнуло сильного чувства к этому офицеру. Но она отвечала ему взаимностью по причине его пылких признаний. Она видела, что он ей не лжет. Что он и вправду сильно влюблен. А еще она была благодарна ему за собственное чудесное спасение.

Ее разум старался не возвращаться к той ужасной ночи, из-за которой в ее висках появилась легкая паутинка седины. Она упорно гнала от себя воспоминания о зловещей мессе некромантов, где ее кровь сливали по желобу в большой сосуд. Доктор прописал ей успокоительные капли. И она забывалась глубоким сном, без сновидений. Однажды она забыла их принять на ночь, и прежний кошмар прорвался в ее сновидение.

Она стояла нагая, с раздвинутыми ногами, среди толпы некромантов, а ее теплая кровь струилась ручейком в невидимый сосуд. В этом сне кровью были перепачканы ее белые груди, шея, живот и ноги. Реки крови журчали и по обеим сторонам от жертвенного алтаря. Но дверь падала от напора сильных ударов, и приходил ОН. Но это был не отставной майор Мельников. Это был не Сережа… В дверном проеме, за абрисом высокой мужской фигуры, ярко светила огромная луна, и виднелся край лавандового поля, сияющий в ночи ярким лиловым светом. Это был Володя. Ее незабвенный Махнев. Она трепетала от нежности и любви. Володя протягивал к ней руки, веревки и оковы таяли. Словно стая черных крыс, рассыпалась и толпа некромантов.

– Я спас тебя, любимая, – шептал он. – Ты свободна.

– Мне не нужна свобода, я люблю тебя. Забери меня к себе.

– Нет, – он тихо качал головой и снова удалялся.

Его белая рубашка еще долго виднелась в ночи, пока не превращалась в едва заметную точку. А Глафира оставалась одна, печалясь о том, что он вновь оставил ее. Он снова ушел.

После этого сна она проснулась в слезах и приняла успокоительные капли.

На утро следующего дня доктор объявил Глаше, что готов ее выписать. И что она должна соблюдать предписанный режим и раз в месяц приезжать на осмотр. Сергей Юрьевич пришел к ней в это утро в военном мундире, с букетом белых роз. Глаша смущенно смотрела на него. Она была уже причесана и одета в свободное летнее платье, без корсета. Корсеты на время запретил носить доктор. Щечки Глафиры покрывал нежный румянец. Бинты на руке были сняты. О порезах напоминал лишь тонкий свежий шрам на запястье.

– Глафира Сергеевна, я пришел, просить вашей руки.

– Сергей Юрьевич, я ведь уже говорила, что…

– Умоляю, молчите. Вы не сможете, не посмеете разбить мне сердце отказом.

– Я вовсе не отказываю вам, – прошептала Глаша. – Я просто призываю вас хорошенечко подумать. Повторюсь, я не та, с кем вы можете связать собственную судьбу.

– Вы, именно та!

– Вы не сможете выйти со мной в свет.

– Глашенька, любимая, – Сергей сел на колено возле ее ног. – У меня есть небольшое состояние, которого хватит нам и нашим детям, но я вовсе не светский человек. И мне совершенно плевать на мнение общества. Я его презираю. Если вы согласны, мы завтра же уедем в деревню, в мое имение.

– Это сейчас я вам люба, а как поссоримся, так вы упрекать начнете за те годы, что я в пороке провела.

– Богом клянусь, что никогда я не посмею упрекнуть вас. Разве вы в том виноваты? Вины вашей нет, это судьба так с вами жестоко обошлась.

– Я не одна. Со мной Татьяна.

– Ну, разумеется. Если вы обе желаете, мы возьмем нашу Танечку с собой. За то время, пока вы лежали в госпитале, мы успели с ней хорошо подружиться. Она очень милая и добрая девушка. Я готов просить ее ехать вместе с нами.

– Это вы, Сережа, очень добры. Я согласна, – Глафира сдержано улыбалась.

– Ох, опять куда-то ехать, – немного ворчала Татьяна. – Давно ли в Италии разные собирались. И вот на тебе, теперь в Костромскую губернию что ли? И где такая?

– Туда, Танечка. Там у Сергея Юрьевича имение. Костромская губерния граничит с нашей, Нижегородской.

– Глаша, послушай меня, – Таня опускала руки. – Я отдам тебе деньги, они вам пригодятся. А сама уеду.

– Куда это ты собралась?

– В монастырь Псковский поеду. В монахини постригусь.

– Ну, вот еще. Поедет она. Да, кто же тебя отпустит? И слушать ничего не желаю. Собирайся живо. Сейчас приедем, будем обживаться, а Сережа поедет в Нижний, встретиться с Рыловым. И потом в церковь они вместе должны пойти. В общем, будет настаивать на разводе. Он говорит, что все это решит за деньги. Надо, чтобы Сергею выдали «разводное письмо». Он сказал, что в противном случае, мы будем с ним писать ходатайство в Святейший Синод.

– Ой, да пока те ответят, сколько воды утечет, – качала головой Татьяна

– Думаю, что Рылов не станет противиться, если ему хорошо заплатить. А по мне, то пусть причиной развода называет мою неверность. Пусть…

– Вот, покойнички Махневы дел учинили. Их ужо нет, а ты все в кабале. А вдруг Елистратишка заупрямится?

– Таня, да он за деньги маму родную продаст.

– Ну, дай бог, – Таня перекрестилась.

Имение Сергея Юрьевича Мельникова находилось в Варнавинском уезде, Костромской губернии. Двухэтажный каменный особняк и множество хозяйственных построек находились в довольно уютном месте, недалеко от реки Ветлуги.

Стояла середина августа. Ночи были уже прохладны, а днем все также жарко. Сергей Юрьевич вел себя немного сдержано. Прилюдно он не оказывал Глафире знаки внимания. Казалось, что к нему в гости приехала ближайшая родственница или сестра. Немногочисленная прислуга смотрела на Глашу с интересом. Удивлена была и тетка отставного майора, проживающая в соседней деревне.

Сергей водил Глашу по просторным и залитым солнцем комнатам особняка. Смущенно краснея, он показывая ей три пустых спальни на втором этаже, гостиную и множество других комнат. В одном из залов стоял светлый рояль. Глаша присела к нему и сыграла какую-то легкомысленную детскую песенку, а Мельников подошел к ней сзади, оглянулся на двери и поцеловал украдкой в пухлые губы.

– Мы оба здесь будем счастливы, милая Глашенька. Я люблю тебя, – шептал он на ухо. – Как только ты получишь развод, я тотчас объявлю тебя невестой.

На следующее утро карета Мельникова, запряженная парой гнедых, увезла его в Нижегородскую губернию, благо, что путь туда был недолог. Сергей Юрьевич обещал вернуться через несколько дней, как только утрясет все дела по Глашиному разводу.

В имении Мельникова всюду царил порядок и чистота, но не хватало женской руки, чтобы навести уют.

– Глаша, давай повесим сюда занавески новые? – предлагала Татьяна. – Помнишь, как у Мари, в сборках.

При упоминании Мари, Глафира вздрагивала и уносилась мыслями в столицу, в салон мадам Бонне. Она недоумевала, отчего Мари послала ее на верную смерть.

– А сюда я свяжу салфетки беленькие, с ленточками и цветами, – Танин голос вырывал Глашу из сумрака кладбищенской часовни.

– Таня, как ты думаешь, мертвецы и правду умеют вылезать из могил?

– Ну, чего она спросить удумала! Опять вспомнила, – Таня перекрестилась. – Сергей Юрьевич сказал, что то были лишь припуги чернокнижника. Что не бывает такого, – последние слова Татьяна произнесла не столь уверенно. – Хотя, нам бабка Мелентьевна рассказывала, что есть на свете упыри. Свят! Свят! Вот те точно существуют. Их чтобы убить, нужен кол осиновый.

– Таня, не пугай ты меня…

– Я не пугаю, – оправдывалась рыжая умница. – Те упыри давно жили, и не у нас, а в деревнях Муромских, лесах далеких. И не вспоминай ты про тех иродов, а вон Сереженьку благодари, что спас – поспел вовремя. Он хороший. И мужем тебе хорошим будет.

– Таня, ты давно меня не трогаешь, не обнимаешь. Я соскучилась, – горячо шептала Глаша.

– Хватит уж, по норкам нам ласкаться. Ты скоро мужниной женой станешь, детей будешь ему рожать, – Таня отстранялась от объятий Глафиры, но оставшись наедине, ласкала Глашу так истово, будто прощалась.

– Таня, я всегда найду возможность, приходить в тебе на ночь, – сбивчиво обещала Глаша.

– Ну, вот еще… Как же! Все Глаша, кончилась наша любовь.

– Зачем ты так? Я не смогу без твоих ласк.

– Эк, тебя расперло. Привыкнешь, – хмыкала Таня, сердясь. – Игрались, было дело. Было, да прошло. Как обвенчаетесь, так я к тебе больше не притронусь.

– А что же у Рылова-то трогала? – язвила Глафира. – Тоже же венчана я была.

– А потому и трогала, как узнала, что он у тебя по мужской части несостоятелен. Да и не любила ты его. А этот-то, видать по-всему, мужчина видный, да ладный.

– Ой, Таня, я знаю, что Сергей хороший, но вот так, как…

– Как с демоном Володей, у тебя ни с кем не будет. Заруби себе на носу.

– Ты думаешь?

– Я знаю, потому, что Володенька наш знался с нечистым, а Сергей Юрьевич – обычный, православный человек.

– Да, никакой он не демон, – тихо возражала Глафира. – Просто, заблудшая душа. Он ведь не злой был, просто любил женщин. Какой в любви грех? Я скучаю по нему до сих пор.

– Перестань, слушать тошно. Никого твой Володечка не любил. Пойдем лучше на речку. Там свежо…

И подруги шли на Ветлугу. Купальный сезон давно прошел, но Таня и Глаша любили посидеть на мостках деревянной купальни, возведенной еще отцом Мельникова. В воздухе кружили стрижи. Кусты ракиты шевелились от легкого ветра, и Глаше казалось, что она находится в милом сердцу Махневе. Что вот, закроет она глаза, а позади раздастся голос Владимира.

– Таня, как это место похоже на купальню Махневых…

Но Таня будто не слышала ее.

– Вот, будешь тут деток своих купать, – мечтательно рассуждала она. – У вас будут красивые дети. А про Махневых забудь. Умерли они все.

– Не могу я, – шепотом возражала Глаша. – Я всегда о нем помнить буду.

Через неделю вернулся Сергей Юрьевич. По его счастливым глазам Глафира поняла, что дело слажено. Он показал ей «разводное письмо».

– Покуражился надо мною Ефрем Евграфович ровно пару дней, а как больше заплатил и припугнул его, так и сдался. Сам к священнику ездил. На прощание больно Махневых бранил. Ну, да бог с ним.

– Он еще служит? – спросила Глаша.

– Говорит, что служит. Хвастался, что ценят его по службе. Говорит, что в секту какую-то ходит. И там, мол, браки не приветствуются. Дескать, сам бог велел ему жить без супруги. И чего куражился?

– Так ясно чего. Денег хотел больше содрать, – встряла Татьяна.

Свадьбу назначили на середину октября. Гостей позвали немного, ибо у Сергея родни почти не было. Были приглашены лишь несколько полковых друзей, старая тетушка и пара дальних родственников.

До свадьбы жених вел себя сдержано. Он старался всячески очаровать и влюбить в себя Глафиру. Они гуляли по близлежащим лесам и рощам, ходили вместе на реку. Сергей знал много стихов и, как всякий влюбленный мужчина, декламировал их Глаше. Вместе они ездили в Кострому, заказать подвенечное платье. Сергей не жалел для Глаши денег, но она выбрала себе очень скромный и элегантный подвенечный наряд с тонкой газовой фатой.

– Что, так и не было меж вами ничего? – интересовалась наедине Татьяна.

– Нет, не было. Он слишком порядочен, – Глаша пожимала плечами, – поцелуи, прогулки. А на прощание целуют мне руки, – Глаша улыбалась.

– Эк, тебя, матушка, в борделе-то развратили. Привыкла к бесстыдникам. Тебе бы Гринберга сюда.

– А что? Гринберг был хорош, – Глаша краснела и смеялась.

– Любила скоромное, а теперь попостись. Вон зад-то как раздался у тебя от мужичья. Разъебли тебя, милочка.

– Таня, я толстая? – Глаша подбегала к большому зеркалу и, изогнувшись в талии, смотрела на отражение.

– Не толстая ты, а ядреная. Самый сок. Только трудно тебе с одним жить-то будет, коли вкусила сто кобелей.

– Привыкну, – злилась Глаша. – Приласкай меня, пожалуйста. Сил нет, терпеть. Он на поля уехал.

Глафира откидывалась на подушки и задирала подол.

В середине октября играли свадьбу. Гости ахнули, когда увидели невесту. Даже в скромном платье Глафира смотрелась красавицей.

– Да, Сережа, – дивилась старая тётушка. – Какую красавицу ты отхватил. Смотри, за такой женой глаз да глаз нужен.

– Ничего, тетушка, совладаем. Я люблю ее сильно. Она очень хорошая.

– Ну, дай бог, дай бог, – тётка в умилении утирала слезы.

И второй раз в Глашиной жизни было венчание. Новенькая чистая церковь встретила молодых колокольным звоном. А венчание проводил молодой и приветливый батюшка с коротенькой бородкой. Он благословил молодых на долгую и счастливую жизнь. А после был свадебный стол со множеством вкусных закусок. Были здесь и хорошие немецкие вина, и серебристые бутылки французского шампанского. И осетры, и белуга, и поросенок с хреном. Фрукты и мороженое им доставили из лучшего городского ресторана.

И вновь звучали крики «Горько». Но в этот раз Глаша охотно подставляла лицо и губы для смелых поцелуев Сергея. Татьяна тоже им кричала «Горько», а после свадьбы, ушла в свою комнату и долго молилась, а после плакала и снова молилась возле образов.

Их первая близость не разочаровала Глафиру. Молодой супруг был с ней нежен и одновременно страстен. А после он быстро заснул, а Глаше не спалось. Она освободилась от горячей руки Сергея, накинула шаль и спустилась вниз. Холодный ночной воздух пах первым заморозкам, дождем, рябиной, ароматом пожелтевшей листвы и горечью костра. Из-за облака выскользнула большая луна. Глаше было хорошо и одновременно грустно. Так грустно, что она сама не заметила, как щеки намокли от слез. Она стояла и вдыхала ночной воздух. А грудь была полна сладкой тоски.

«И в этом имении пройдет вся моя жизнь? Здесь я когда-нибудь состарюсь и умру. Сережа любит меня, да. И я должна быть счастлива. Но, почему так сильно ноет сердце? Отчего ему нет покоя? Что я ищу? Кого жду? Он ведь уже никогда не придет».

Послышался легкий шорох, она присмотрелась к кустам сирени, на краю поляны. Листья сирени еще были в зеленой листве. И ей показалось, что на темном фоне мелькнуло что-то светлое. Светлая тень. А ухо услышало едва заметный шепот. Казалось, ее кто-то зовет: «Глаша»…

«Это Володя, я знаю, что это он», – сердце затрепетало от восторга.

Она сбежала вниз со ступеней крыльца и помчалась навстречу тихому шепоту. Теперь она четко видела, что на противоположном конце поляны стоит мужской силуэт. Это был ОН. Ноги скользили по желтой листве, припорошенной кругами легкой изморози. Шаль упала, длинные волосы рассыпались по плечам, глаза с жадностью вбирали в себя темноту. Светлый призрак трепетал меж деревьев. Она ясно увидела ЕГО лицо.

– Глаша! – тревожный голос Сергея заставил ее остановиться.

Она оглянулась на дом. Сергей стоял на крыльце и всматривался в темноту сада:

– Глаша, ты где?!

– Я тут. Я вышла воздухом подышать, – ответила Глафира и снова посмотрела туда, где минутой ранее трепетал призрак Владимира. Но кроме деревьев и старой беседки она ничего более не увидела. Призрак растаял. А Глаша вернулась к дому.

– Ты что меня так пугаешь? – он обнял ее за плечи. – Какие прогулки среди ночи? Боже, ты вся дрожишь! Ты же простудишься.

Он наклонился и поцеловал Глафиру долгим поцелуем. Они вернулись в дом.

К концу весны Глафира поняла, что беременна. Ее стало тошнить и тянуть на соленое. Сергей был счастлив. Из города был приглашен доктор, который подтвердил предположение супругов. Сергей окружил Глафиру заботой, лаской и вниманием. Он покупал ей сладости, фрукты и… детские игрушки.

– Таня, он перестал со мной спать, – жаловалась Татьяне Глафира. – Доктор ему сказал, что это опасно. А я… Я изнемогаю от желания.

– Раз доктор сказал, значит так и надо.

– Ну, что ты такое говоришь? Потрогай! – Глаша брала в руки худую Танину ладошку и тянула ее к горячей налитой груди. – И тут все болит. Танечка, я хочу безумно.

Глафира легла на кровать и стала расстегивать просторный халат.

– Он уехал. Я прошу тебя…

– Нет, раз доктор не разрешил, значит, и не будем, – Татьяна резко одернула руку и отошла к окну.

– Ну, что ты, глупая? Это же совсем другое…

– Глаша, уходи…

– Таня, ну, что ты!

– Уходи я тебя прошу, от греха.

Глаша вспыхнула от обиды и убежала в слезах.

Татьяна стала молчалива и редко выходила в гостиную. Отказывалась она и от общих обедов. А однажды утром Глаша зашла в ее комнату, но Тани в ней не оказалось. На столе лежал тугой кожаный кошель, полный золотых монет и банковских билетов. В этом кошельке было целое состояние. Рядом с кошельком лежала записка, написанная корявым печатным почерком (Танюша научилась грамоте и письму в салоне мадам Бонне):

«Дорогая моя Глашенька, не поминайте меня лихом. Танюша твоя уехала в монастырь. Не ищи меня, так надо. Буду по гроб жизни молиться за тебя, Сергея Юрьевича и ваших деток. Здесь лежат все твои деньги. Они вам пригодятся. Я взяла только на дорогу. Прощай».

В конце мая, в имении Мельниковых все зеленело. Свежая трава тянулась к солнцу, а в рощах цвели первоцветы, и заливались трелями соловьи. Яблони в саду гнулись от кипельно белых и чуть розоватых цветочных гирлянд, а свежий ветер гнал волны дурманящего аромата. Сергей почти постоянно находился рядом. И оставлял ее лишь в редкие часы, когда отлучался по хозяйственным делам. Он все также был ласков с ней и предупредителен. Глафира чувствовала себя любимой, она и была таковой.

Иногда она прогуливалась в одиночестве по саду. Там, вдали от пешеходных аллей, она облюбовала себе старую скамейку. Напротив скамейки росла старая раскидистая яблоня. Порой она засиживалась на скамейке до самых сумерек, пока муж или горничная не звали ее на ужин.

Она вспоминала всю свою прежнюю жизнь, скучала по Татьяне – ей так не хватало верной подруги.

– Эх, Таня – Таня, зачем ты оставила меня? Именно сейчас… – Глаша разговаривала сама с собой. – Ты помнишь, Танюша, как я приехала впервые к Махневым? Тогда стоял такой же теплый май. Ты помнишь, как цвели яблони в махневском саду? Целое море белых цветов и… Володя. Он очень любил свой сад. А я любила его. Таня, я и сейчас его люблю…

Вдруг ветер пробежал по верхушкам деревьев. Пахнуло ароматом табака и запахом Фарины. Рядом с яблоней стоял Владимир, словно живой, и улыбался ей. Она не поверила своим глазам.

– Володя, ты?

– Да, любимая, это я. Я пришел попрощаться.

– Нет, не уходи.

– Глашенька, ты проживешь долгую и счастливую жизнь. Испей ее до дна. Ты должна, обязана стать счастливой. Ради меня. Я люблю тебя, милая. И всегда буду любить. Мы обязательно встретимся. До встречи, любовь моя! – он с грустью помахал ей рукой и растворился в белых ветках.

Глаша долго сидела на лавке, пытаясь на веки запомнить его родное лицо.

ПРОДОЛЖЕНИЕ (ОКОНЧАНИЕ) СЕРИИ СЛЕДУЕТ.

Все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или когда-либо жившими людьми случайно. Как и случаен выбор географических мест и исторических памятников архитектуры.

Де Бирс – по преданию один из основоположников Санкт-Петербургской школы некромантов. Сведения о жизни маркиза де Бирса скудны и противоречивы. До сих пор остаются неизвестными год, место рождения и род его занятий до прибытия в Россию. Ряд зарубежных исследователей считает, что он родился в конце XVII века в Йоркшире, долгое время находился на королевской службе, из-за увлечения оккультизмом подвергся преследованию, был вынужден сменить имя и бежать в Россию. По другой версии, маркиз появился на свет во Франции. В Москве он близко сошелся с известным чернокнижником Яковом Брюсом, который перед кончиной передал ему все свои тайные знания. Дата смерти также остается загадкой. Известно, что де Бирс обладал колоссальными познаниями в области алхимии, астрологии, оккультизма. Знание темных, запретных учений Европы, древних колдовских обрядов и культов Шумера, Египта и Магриба позволили ему проникнуть за ту незримую черту, которая отделяет наш мир от мира Тьмы.

Гадкие денежные дела (франц.)

Александровский парк в Санкт-Петербурге 19 века пользовался особенно дурной славой. Проститутки, приходившие сюда, чаще всего были связаны с криминальным миром – ночь для их клиентов нередко заканчивалась ограблением и физическими увечьями.

Бланковая проститутка – женщина-одиночка, не прикрепленная ни к какому дому терпимости. Большей частью бланковых приводили для регистрации во врачебно-полицейский комитет насильно, в результате облав. В результате таких рейдов женщину ставили на учет как проститутку и выдавали специальный бланк, благодаря которому и появилось название.

Весь мир занимается лицедейством (Крылатое латинское выражение).

В XIX и начале XX века в Щербаковом переулке жили татары-халатники, старьёвщики, торговцы галантереей и казанским мылом, строители-сезонники, портные (держатели лавок). – (Примеч. автора)

Господи! (франц.)

Карл Ри́ттер – немецкий географ, один из основоположников современной географической науки.

Вы самая обольстительная женщина. (франц.)

Мой бог, как ты прекрасна! (франц.)

У тебя красивые волосы (франц.)

О чем ты говоришь? (франц.)

Где исполняется закон, там есть справедливость. (лат.)

Лиговский проспект, ранее с 1739 назывался Московской улицей, а позднее, вплоть до 1892 – Набережной Лиговского канала.

Горячее поле – исторический район Санкт-Петербурга. Начинался у Новодевичьего монастыря, далее тянулся вдоль Забалканского проспекта 3–4 км. Название получило благодаря свалке отбросов городской скотобойни, которая находилась неподалёку Отходы постоянно гнили и прели, что в холодную погоду вызывало густой туман. Из воспоминаний очевидцев тех лет: «О Горячем поле ходит дурная слава: оно служит притоном для босяков, воров и прочих рыцарей печального образа. По праздничным дням здесь, сидя на траве, дуются в карты и в орлянку. По вечерам не пройди: ограбят».

Уличных безобразников в Санкт – Петербурге 19 века именовали башибузуками, по названию турецких иррегулярных частей, знаменитых своими зверствами на Балканах. (Примеч. автора)

Второй вальс (также известен как «Седьмой вальс», являясь седьмым по счёту в творчестве Шопена) написан в до-диез миноре и посвящён Шарлотте де Ротшильд. Это один из самых поэтических и меланхолических вальсов Шопена.

Diphros paredros — (лат.) Гинекологическое кресло.

Вы самая обольстительная женщина (франц.)

Ты роскошная женщина (франц.)

Врач лечит, природа исцеляет. (латынь)

Саарти Баартман (около 1790–1815) – женщина из африканского народа готтентотов, привезённая в Европу из Южной африки в начале XIX века и выставлявшаяся в паноптикумах на показ публике как диковинка из-за её больших выпирающих ягодиц и ярко выраженных половых органов. С этих показов берёт своё начало практика создания человеческих зоопарков. (Примеч. автора)

Глаза – зеркало души (франц.)

Да что же это такое? (франц.)

К своей первой любви всегда возвращаешься (Старая любовь не ржавеет), французская поговорка

Определенная часть номерных бань на р. Мойке славилась своими гомосексуальными традициями. Здесь легко можно было снять номер с молодым банщиком для плотских утех. (Примеч. автора)

8 октября 1848 г. был издан указ об учреждении в Санкт-Петербурге при медицинском департаменте особого «Врачебно-полицейского комитета» для надзора за женщинами, промышляющими развратом. Этим указом проститутки были выделены в обособленную группу, не подлежащую обычным принципам закона. Зарегистрированные во врачебно-полицейском комитете проститутки становились так называемыми поднадзорными, что означало полную легализацию их занятий, вместо паспорта им выдавался бланк – желтый билет. (Примеч. автора)

Сегодня пир горой, а завтра пойдешь с сумой (французская поговорка).

Ненавижу! (франц.)

Само совершенство! (франц.)

Невероятно! (франц.)

Зависть пуще жадности (французская поговорка)

Лучше быть предметом зависти, чем сострадания (французская поговорка)

Власяница – длинная грубая рубашка из волос или козьей шерсти; аскеты носили её на голом теле, для умерщвления плоти.

Латинское изречение – «Правосудие – основа государства»

Адмиралте́йский бульвар (1819— июль 1872) – бульвар в Адмиралтейском районе Санкт-Петербурга. Находился в самом центре города, окружая Адмиралтейство. Сейчас на этом месте расположен Александровский сад.

Территория за оградой бульвара стала использоваться как место для народных гуляний. Особенно масштабно праздники проводились здесь с 1840-х годов, преимущественно на Сырной, Масляной и Пасхальной неделях. По праздникам здесь, на Адмиралтейской площади, устраивали аттракционы. Зимой на ней заливали катки, устанавливали катальные горы. (Пимеч. Автора.)

В некоторых дорогих публичных домах Европы середины 19 века открывались аттракционы под названием «зеркальная комната». Обычно в них проходили оргии с нескольким числом участников. Зеркала, установленные по всему периметру комнаты, в геометрическом порядке, давали множество отражений, уходящих в перспективу. Многим клиентам нравился подобный изыск. (Примеч. автора)

Мурин – арап, негр, чернокожий. Устаревшее название. Так иногда в 18–19 веке называли многих иностранцев с темным цветом кожи.

От слова до дела – сто перегонов. – французская поговорка.

Де Бирс – по преданию один из основоположников Санкт-Петербургской школы некромантов. Сведения о жизни маркиза де Бирса скудны и противоречивы. До сих пор остаются неизвестными год, место рождения и род его занятий до прибытия в Россию. Дата смерти также остается загадкой. Известно, что де Бирс обладал колоссальными познаниями в области алхимии, астрологии, оккультизма. Знание темных, запретных учений Европы, древних колдовских обрядов и культов Шумера, Египта и Магриба позволили ему проникнуть за ту незримую черту, которая отделяет наш мир от мира Тьмы.

Полночь 20 июля – время обязательного ритуала, который посвящен мрачной личности маркиза Де Бирса, кто стоял у истоков петербургской некромантии.

Некрома́нтия (от греч. νεκρός, мёртвый и μαντεία, прорицание), способ гадания, который предполагает общение с душами умерших, др-греч. νεκρο-μαντεία означает вопрошение душ умерших о будущем. В основе данной практики лежит убеждение в том, что мёртвые обладают особым могуществом и могут покровительствовать живым. Некромант – воскрешающий мертвых.

Тентелевское, Холерное кладбище у Тентелевой деревни, позднее переименованное в Митрофа́ниевское кладбище в Санкт-Петербурге, существовавшее с 1831 года до середины ХХ века. По преданию таинственный маркиз Де Бирс любил устраивать колдовские мессы именно на этом кладбище. Из рассказа тех лет: «Мещане Московской слободы слышали страшный вой, доносившейся с Митрофаньевского кладбища, и за полночь видели карету де Бирса, промчавшуюся с той стороны. А утром на кладбище обнаружили несколько вскрытых склепов. Мертвецы не были ограблены, все украшения и богатое платье осталось при них. Просто мертвые в жутких позах застыли в дверях усыпальниц, а рядом четко проступали начертанные на земле каббалистические знаки».