Мы возвращались домой в воскресенье вечером — уставшие, промокшие, раздражённые. Автобус сломался где-то на полпути от вокзала, такси заломили нереальный ценник. Вера капризничала, Софья молчала с надутыми щеками.

Дождь начался внезапно, как это бывает в апреле: мелкий, колючий, с ветром, от которого зябко даже под капюшоном. Я спешила домой: в одной руке — зонт, в другой — Вера. Она заснула у меня на плече, тяжёлая, тёплая. Софья плелась рядом, усталая, с рюкзаком, который казался больше неё.

Подъезд показался мне спасением. Наконец-то дом! Тёплый, уютный. Наш! Пусть и в ипотеке.

Я только хотела вставить ключ в замочную скважину, как дверь распахнулась.

На пороге стоял Денис, мой муж. С чемоданом.

Мы замерли напротив друг друга. Я даже не сразу поняла, что произошло. Не сообразила. Просто уставилась на него, как на соседа по лестничной клетке, который открыл не ту дверь.

— А вы чего так рано?.. — пробормотал Денис, глядя куда-то в пол. Он вообще старался смотреть куда угодно, только не в мои глаза.

Я почувствовала, как тяжелеет Вера, а я уже не в силах держать ее на онемевшей руке. Она сползла с моего бедра, и я медленно, с усилием, выпрямилась.

— А ты… что ты делаешь? — спросила побелевшими губами.

— Я… я собирался… — он кашлянул, опустил глаза. Немного прошел вперед, и я увидела за его спиной коридор.

Там нет его ботинок. Не висят его куртки. Он абсолютно пустой.

— Уйти? — закончила я за него. Денис так и не осмелился сказать вслух это слово.

Я стояла вся насквозь мокрая, с дочерьми, испуганно прижавшимися ко мне — а он уходил.

— К ней? — спросила глухо.

Денис виновато опустил глаза и произнес, будто бы извиняясь.

— Я хотел… Пока вас не было. Чтобы без сцен.

Без сцен.

Он бросает меня с двумя маленькими детьми, без работы и мешком долгов, и хочет, чтобы это прошло "без сцен".

— Чтобы дети не видели... — продолжил муж.

— Они уже увидели, — оборвала я его.

Он сжал губы. Неловко переступил с ноги на ногу, потом поднял чемодан и шагнул за порог.

— К ней уходишь? — снова спросила я. Мне нужно было услышать ответ на этот вопрос, хотя он, конечно, был уже очевиден.

Он скривился раздраженно.

— Рит… ну не начинай, а? Я хотел по нормальному…

— По нормальному?! — я возмутилась, но тут же заставила себя понизить голос, чтобы не пугать детей. — Ты уходишь, пока нас нет дома. Без слов. Без объяснений. Ты хотел сбежать, Денис?

Он отвёл взгляд.

— Я не сбегаю. Я просто… Банально, но я больше так не могу.

— А я могу? А дети могут?

— Я устал, Рит, — сказал он резко. — Устал, слышишь? Мы всё время на грани. Ты сама не своя. Вечно эти разговоры про долги, про садик, про то, что что-то непонятное происходит с Верой. Я прихожу домой — и будто попадаю в какой-то дурдом!

— Потому что я вытягиваю всё на себе одна! — рванулось из меня. — Потому что ты исчезаешь на работе, не берёшь трубки, у тебя вечные «совещания»!

Он вскинул подбородок.

— Лучше бы я сразу ушел. Вот честно. У тебя вечные претензии, вечно ты чего-то ждёшь. И ничего не можешь дать взамен.

— А она может? Та, к которой ты уходишь? Она может заботиться о тебе, гладить тебя по голове, не спрашивать, почему на карточке минус тридцать тысяч?

— Это не твоё дело.

— Не моё? — я сделала шаг вперёд. — А кредит, который ты оформил на меня — это моё? Твои долги — это моё?

— Я отдам!

— А что тебе раньше отдать мешало?

Соня вдруг зашептала:

— Мам, не надо…

Я глянула вниз. Она стояла, кутаясь в капюшон, глаза — бездонные, все понимающие. Как у взрослой.

И мне стало мерзко. От него. От самой себя, которая не сдержалась и начала выяснять отношения при детях и кричать на мужа прямо на лестничной площадке. От того, что дети стоят и слушают подробности наших семейных проблем.

Я сделала шаг в сторону, отступила, давая возможность Денису пройти.

— Уходи, — бросила ему. — Не хочу больше тебя видеть…

Он помолчал. Потом тихо выдавил:

— Прости.

Подхватил чемодан. Посмотрел на Веру. На Соню. Для них слов у него не нашлось.

Денис прошёл мимо нас, прижавшихся к стене, чтобы его пропустить, и начал спускаться по лестнице, не оборачиваясь. Словно он уходил для того, чтобы выбросить мусор и через минуту вернуться.

Словно мы были прошлым, которое он уже забыл.

Когда шаги стихли, я всё ещё стояла в оцепенении. Никак не могла поверить в то, что это действительно произошло.

— Мам… — голос дочери выдернул меня из этого состояния. — Папа больше не будет с нами жить?

— Нет, — тихо сказала я. — Не будет.

Соня кивнула, как будто примерно такого ответа она и ждала, потом взяла Веру за руку и повела её в квартиру. Я вошла за ними следом, заперла дверь, попыталась занять себя рутинными делами, чтобы отвлечься, а в голове у меня звенело.

Он ушёл.

Пока я с мамой моталась с Верой по врачам, пытаясь добиться если не помощи, то хоть какого-нибудь объяснения того, что с ней происходит, он собирал вещи.

Пока я спасала наш корабль, он спрыгнул в шлюпку. И оставил меня тонуть.

Я знала, что рано или поздно все закончится. Но не думала, что так подло и быстро. Конец формы

Я видела, как он уходит в ванную с телефоном. Как резко выключает экран, когда я прохожу мимо. Как улыбается, когда читает её сообщения. "Марина из отдела продаж". Он называл её просто коллегой.

Однажды я полистала их бесконечные переписки в мессенджерах. «Марина из отдела продаж» постоянно была с ним на связи. Они каждый вечер переписывались, желали доброго утра и доброй ночи, слали друг другу фотографии и смайлики-поцелуйчики.

Денис сказал, что это «по работе». А я сделала вид, что поверила.

Я спрашивала снова. Он снова врал. Я уговорила себя, что это просто игра, интрижка, он остынет. Мужчины срываются. Им нужно пространство.

Надеялась, что он одумается. Потому что у нас семья.

Потому что Вера тогда только-только начала пытаться заговорить, и я не могла подвергнуть ее стрессу. Потому что Соня пошла в первый класс, и я не хотела добавлять ей дополнительный источник для переживаний.

Терпела все это еще и потому, что была просто не в состоянии вытянуть быт с двумя маленькими детьми и ипотечной квартирой в одиночестве.

А он всё равно ушёл.

Не поговорив. Не попрощавшись с детьми. Даже не постеснявшись выбрать момент, когда нас не было дома. Не нашёл в себе ни слов, ни мужества.

Действуя как в тумане, я переодела детей, покормила, уложила спать. Даже прочитала им какую-то сказку сквозь пелену невыплаканных слез. Гладила Верочку по спине, пока ее дыхание не стало ровным. Сидела с ними при свете ночника, пока они обе не уснули.

Потом пошла на кухню, поставила чайник. Пока он гудел, смотрела в окна дома напротив. Кто-то смотрел телевизор, кто-то играл с детьми, кто-то ужинал. У всех шла обычная жизнь. Только моя разбилась.

На автомате я включила чайник, вытащила кружку. Старая, с трещиной. Подарок на Новый год — от него.

Сволочь. Подонок. Как он мог поступить с нами так?! Ладно со мной, но как же дети?

Руки задрожали, я выронила кружку и медленно опустилась на пол.

Прислонилась лбом к прохладной дверце холодильника и зарыдала.

Тихо. Беззвучно. Чтобы дети не услышали.

Слёзы текли по щекам, по шее, падали на колени. Я прижалась лицом к кафелю на стене. Плитка холодная, но в этом есть даже что-то хорошее — физическое ощущение, которое отвлекает от тяжести внутри.

И я даже не могу сказать, что разбита.

Нет. Я просто очень устала. Словно все силы ушли на то, чтобы долго время терпеть, цепляться, закрывать глаза на очевидное. А теперь — пустота.

Когда слёзы закончились, я поклялась:

"Я справлюсь. И подниму сама девочек. "

В квартире царила непривычная, абсолютная тишина, в которой больше не было Дениса. И в этой тишине я поняла только одно: больше ждать нельзя. Завтра утром мне нужно будет сделать первый шаг. Ради себя. Ради Сони и Веры.

Я думала, что снова заплачу. Но нет.

Я не заплакала.

Потому что с этого момента мне запрещено быть слабой.

Когда я вышла из метро, первое, что бросилось в глаза — сияющий фасад нового здания. Стеклянный гигант в самом центре большого города. Его окна отражали небо, будто отгораживая от всего земного.

Та самая скоромная фирма, в которой я когда-то начинала свой карьерный путь, теперь занимала значительную часть этого здания.

А в двух кварталах отсюда — частный детский сад, который посоветовал невролог для Верочки. С направлением на коррекцию и развитие речи. Они работают по новой методике — и обещают быстрый результат.

Если я получу эту работу — смогу устроить Верочку туда. Смогу забирать её вовремя. Смогу дать то, чего ей не хватало — регулярность. Внимание. Помощь. И хоть какую-то стабильность.

У меня была цель. А значит, я могла идти дальше.

Стеклянные двери с тихим шипением открылись, пропуская меня внутрь.

Огромный и светлый холл. Пол из серого камня отполирован до зеркального блеска. На ресепшне — словно не офисный работник, а модель. Вокруг — спешащие мужчины в безупречных костюмах, женщины в строгих платьях и туфлях на каблуках.

Всё блестит, движется, дышит успехом и деньгами.

Когда-то я тоже была частью этого.

Я вспоминала себя — в белой рубашке, юбке-карандаш, с вечным стаканом латте в руке и вечным телефоном у уха. Я умела быть эффективной, успешной, нужной.

А потом появился Денис. Милый, очаровательный и очень, очень настойчивый. Другие мужчины побаивались моей уверенности, моей устремленности на карьеру, но только не он… Ему все было нипочем — мой холод, мои отказы. Он покорил меня именно своим упрямством, которого так не хватает современным мужчинам. Он осаждал меня месяцами, как крепость, пока я, наконец, не сдалась.

В первый декрет я ушла с твердым намерением вернуться к работе максимум через месяц. Я думала, что, если справлялась с безумным темпом работы, то уж точно справлюсь с младенцем.

У меня были далеко идущие планы, но столкновение с материнством оказалось для них разрушительным.

Две беременности подряд. Два кесаревых. Вечный недосып. Диагнозы. Поиски врачей. И бесконечные долги.

Любимый муж не спешил помогать. Сначала он увлекся играми, чтобы отвлечься от работы. Потом — случилось казино, и вечные обещания «я отыграюсь.

Пока он ночами играл в компьютер — я качала младенца на руках. Пока он крутил рулетку виртуального казино — я успокаивала детские истерики.

От меня прежней осталась лишь жалкая тень.

Теперь я — женщина в не по сезону тяжёлом пальто, с дешёвой сумкой, с глазами, в которых слишком мало сна и слишком много тревоги.

Во мне теплилась наивная надежда, что в этой компании вспомнят мои прежние заслуги, вспомнят ту, которой я была раньше, и подарят мне шанс.

Но здесь, кажется, не осталось ни одного человека из тех, кто работал в прежнем штате.

— Здравствуйте, я хотела бы поговорить с Еленой Сергеевной…

Девушка на ресепшне скользнула по мне безразличным взглядом. Оценила всё — от неактуальной сумки до усталости в глазах.

— Запись через почту, — буркнул она.

— Я раньше здесь работала, — попыталась улыбнуться. — Меня зовут Рита. Рита Кузнецова. Я была ведущим маркетологом.

Она усмехнулась недоверчиво.

— Правда? Ну, теперь многое изменилось. Компания теперь совсем не та, что раньше. Мы выросли. И наши требования — тоже. Скиньте резюме на почту, может быть, что-то найдется для вас.

— А могу ли я лично поговорить с кем-нибудь из отдела кадров?

Девушка закатила глаза, как будто своими глупыми просьбами я отрываю ее от самой важной работы на свете, но все-таки взяла трубку, чтобы кому-то позвонить.

После недолгих переговоров в виде шепота и смешков, она предложила мне пройти в кабинет, который находился тут же, на первом этаже.

Женщина в кабинете выглядела старше той, что на ресепшне, и еще строже. Она смерила меня холодным взглядом, который пригвоздил на пороге.

— Доброе утро… Простите, что без предупреждения. У вас есть сейчас открытые вакансии? Я могла бы подключиться. Я работала у вас раньше и хорошо знаю продукт. И могу выйти сразу же. Даже прямо сегодня.

Она чуть наклонила голову, разглядывая меня.

— Вы работали у нас раньше? Как давно?

Я нервно сглотнула.

— Шесть… То есть почти семь лет назад. Я ушла в декрет, но сейчас готова снова работать.

Она не предложила мне сесть. Не улыбнулась. Посмотрела на меня так, будто я сморозила полную чушь.

— В такой сфере, как маркетинг, — начала она объяснять мне, как неразумному дитя, — что-то новое появляется каждый день. Мы не можем позволить себе выпасть даже на неделю. Пропустить месяц смерти подобно. А вы говорите про семь лет. Вы смеетесь надо мной что ли?

— Я понимаю, но… В декрете я продолжала обучаться, повышать квалификацию…

Увидев выражение ее лица, я поняла, что это бесполезно. Но все-таки не могла позволить себе сдаться — слишком многое стояло на кону.

— Может быть, рассмотрите мое резюме хотя бы на помощника? — предложила я. — На подмену? Я быстро включусь. И дети уже подросли…

— Видите ли, — она сжала губы, — вы выпали из обоймы профессии. У нас жёсткий темп. Команда молодая, проект горит. У нас даже на стажировку люди приходят с опытом. Понимаете? Сейчас другие времена. Извините, ничего не можем вам предложить.

Я кивнула.

— Хорошо. Спасибо.

Вышла из кабинета, стараясь идти медленно, чтобы это не выглядело как бегство. Хотя внутри всё сжималось, как после пощёчины.

— Подождите! — вдруг раздался окрик за моей спиной.

Я обернулась. Возле ресепшна стояла женщина, которая показалась мне смутно знакомой. Неужели кто-то из старой команды?

— Подождите минуту… Вы ведь раньше здесь работала, верно? Кажется, я вас помню…

Я кивнула.

— Да. Маркетинг. До декрета. Потом с младшей всё сложно было и …

Я почувствовала, как голос начинает дрожать.

— Мне правда очень нужна работа. Любая. Хоть временно, хоть частично. Я не прошу ничего, кроме шанса.

Я увидела, как её взгляд немного смягчился. Она прикусила губу, что-то быстро прокрутила в голове и кивнула.

— У нас как раз сейчас требуется офис-менеджер. Документооборот, встречи, кофе, канцтовары. Это не совсем ваша сфера, но, если готовы попробовать...

— Да! Конечно! Я готова. Благодарю!

— Не благодарите раньше времени. Окончательное решение по каждой вакансии всегда принимает руководитель. И он… очень своеобразный. Я покажу ему ваше резюме и, если одобрит, пригласим на собеседование. И... Маленький совет — постарайтесь ему не перечить. Он очень не любит, когда с ним спорят.

Я вышла из офиса — и на миг остановилась прямо у стеклянной двери. Закрыла глаза.

Потому что нужно было переварить это.

Я очень много училась и еще больше работала. Писала стратегии, делала презентации, запускала проекты, получала предложения от топовых агентств. У меня был сильный диплом, блестящие рекомендации, я брала дополнительные курсы, ночами верстала макеты.

Я была хороша в этом. Я любила это.

А теперь...

Теперь даже не факт, что я сгожусь на то, чтобы наливать кофе и проверять, осталась ли бумага в принтере.

Всё, что я знала и умела, теперь ничего не стоит. Мое безупречным резюме можно выбросить в мусорку.

Но выбора у меня не было — я должна пройти это чертово собеседование и показать, что я все еще чего-то стою!

Я прекрасно понимала, что за годы декрета растеряла свою квалификацию, но столкнуться лицом к лицу с этим фактом все равно было невыносимо больно.

Однако в этом был и неожиданный плюс — боль от унижения на работе перекрыла боль от трусливого бегства Дениса.

На следующий день я проверяла телефон каждую минуту. Почту — каждые пять минут. Не было никаких писем и ни одного звонка. Неужели про меня забыли?

Во время ожидания я не сидела сложа руки. Каждую день — отклики, минимум по сто штук. Я писала бессмысленные мотивационные письма, делала тестовые задания по полночи.

И каждый раз ситуация повторялась:

«Ваше резюме впечатляет, но у вас слишком большой перерыв. Мы не готовы сейчас обучать сотрудника».

Когда в гнетущей тишине прошло три дня, я поняла: что-то пошло не так. Наверное, мое резюме настолько не понравилось руководителю, что он решил, что не стоит тратить время на то, чтобы со мной говорить.

Когда я уже дошла до последней стадии отчаяния, телефон наконец зазвонил. Неизвестный номер.

— Да? — я подхватила трубку быстрее, чем успела испугаться.

— Маргарита Кузнецова?

— Слушает!

— Вы можете подъехать прямо сейчас? Это из компании «Вектор».

— Прямо сейчас?

— Да. В течение часа. Если не успеете — боюсь, у руководителя до конца недели времени больше не будет.

Они застали меня в врасплох. Я уже и не надеялась. На мне — старая футболка и домашние штаны. Со мной Верочка, на плите недоваренный суп.

— Я буду, — бросила я в трубку и сразу отключилась, чтобы не терять время.

Следующие двадцать минут прошли в оглушающей суете. Я переодевалась одной рукой, второй — умывала Верочку.

Через десять минут уже стучала в дверь соседке снизу. Бабе Тане за семьдесят, но она держится бодрячком. Мы с ней всегда помогали друг другу. Я носила продукты, прибиралась и готовила, а она за это могла посидеть с детьми. Няню я бы сейчас не потянула.

— Бабуль, умоляю, — сказала я, всовывая ей Веру. — Мне позвонили с работы, срочное собеседование. Час, максимум полтора, и я вернусь.

— Беги скорей! Всё будет хорошо.

Она перекрестила меня на удачу — баба Таня была в курсе особенностей моей семейной жизни и знала, насколько мне важно сейчас найти работу. Я обняла её — быстро, неловко, и вылетела из дома, как из горящего здания.

На этот раз в офисе меня встретили более приветливо. Девушка с ресепшна даже сопроводила меня к лифту.

Кабинет Воронцова находился на последнем этаже небоскреба.

— Присаживайтесь, — кивнула девушка. — Вас позовут.

Я села на низкий диван у стены. Сквозняк из кондиционера пробирал до костей. Ладони холодели.

Прямо напротив меня — массивная дверь. За ней — его кабинет.

Максим Воронцов.

Мужчина, от которого зависит, смогу ли я отдать дочку в хороший садик. Купить лекарства. Купить еду. Вернуть себе хотя бы тень прежней жизни.

Время тянулось мучительно.

Мужчины и женщины в дорогих костюмах один за другим заходили в кабинет и выходили оттуда с такими лицами, будто только что сдали ЕГЭ по всей жизни сразу. Некоторые — на грани слёз.

Что это за человек, если люди выходят от него в таком состоянии?

Я почувствовала, как от страха подступает тошнота.

Прошло сорок минут. Потом — еще сорок. Волнение нарастало, но вместе с ним и возмущение — зачем было назначать мне встречу через час, если он совсем не торопиться принять меня?

Дверь открылась, из кабинета вышла заплаканная женщина. Я знала, что больше там никого нет.

По идее я должна продолжать сидеть тихо, как послушная соискательница. Должна ждать, когда он снизойдет.

Но что-то внутри меня вспыхнуло. Усталость. Унижение. Злость.

Я пришла за шансом, а не милостыней.

Встала и торопливо, словно боясь передумать, постучала в дверь. И, так как ответа не было, осторожно зашла в кабинет.

И замерла на пороге.

Я ожидала увидеть в этом кабинете кого угодно. Седого ворчливого старика, брюзжащего на жизнь и подчинённых или важного пузатика с сигарой и кожаным креслом. То, что обычно представляешь себе, когда думаешь о руководителе корпорации.

Но за столом сидел он.

Выглядел моложе, чем я ожидала. Лет тридцать восемь, максимум сорок. Мужчина, к которому липнут взгляды. Мужчина, который к этому привык.

Красивый. Высокий. Широкие плечи и твердые бицепсы, которые заметно даже через рубашку.

Я сделала шаг вперёд, и пол слегка скрипнул под каблуками. Он поднял глаза.

— Простите, — начала я, поборов смущение. — У меня на сегодня назначено собеседование. Мне сказали прибыть в течении часа, и я пришла.

— И вы решили, что можете заходить без приглашения? — спросил он холодно.

— Просто я жду уже очень долго. Хотела напомнить о себе.

— Напомнить? Вы думаете, что если будете назойливой, это сыграет вам на руку?

— Я думаю, что если не проявлю инициативу, то здесь обо мне никто не вспомнит, — тихо, но твёрдо сказала я. — И вообще-то у меня на сегодня есть и другие планы, я не могу позволить себе просидеть весь день в коридоре.

Он окинул меня взглядом с ног до головы. Будто прикидывал, стоит ли тратить на меня время. Потом погрузился в изучение своего расписания, в котором, наконец, обнаружил встречу со мной. Среди кипы бумаг на столе обнаружилось и мое резюме.

— У вас есть опыт офис-менеджера? — нарушил он молчание.

— Нет. У меня есть опыт руководителя маркетингового отдела. И диплом, и курсы, и кейсы…

— Почти семь лет назад... Это более чем достаточно, чтобы всё забыть, — усмехнулся он. — Вы в курсе, что за эти годы рынок сильно поменялся?

— Конечно, я в курсе. Я проходила обучение. Онлайн-курсы...

— Это все теория, а у нас тут не лекторий.

— Я готова начать с позиции офис-менеджера, — отчётливо выговорила я. — Мне важна возможность. И я умею работать. Это не исчезло за семь лет, а напротив — многократно усилилось.

— Знаете, — сказал он тихо, но от этого резало только больнее. — Обычно на такую позицию приходят очень молодые девушки. Даже студентки.

Я сжала зубы.

— Мне нужна эта работа. А вам вообще нужны сотрудники или вы просто развлекаетесь?

Он приподнял бровь.

— Прошу прощения? — голос по-прежнему ровный, но уже с тенью угрозы.

— Я пришла сюда, потому что мне нужна работа. И потому что я умею работать. Да, я многое пропустила. Но я не глупа. Я быстро учусь. А главное — не боюсь трудностей. Так что или скажите "нет", и я пойду дальше, или дайте мне шанс. Но унижать меня — необязательно.

Он откинулся в кресле. Смотрел, не отводя глаз, словно изучая. Впервые за время нашей встречи у него промелькнул интерес.

Потом захлопнул папку с моим резюме, словно закрыл дело.

— Начнёте завтра. В восемь тридцать. Получите пропуск у администратора.

— Спасибо, — я сразу же встала. Мне хотелось поскорее уйти из давящей атмосферы кабинета.

— Не стоит. Мне просто любопытно, что из вас получится.

Он вернулся к монитору, демонстрируя, что уже забыл о моем существовании.

На трясущихся ногах я прошла к двери. Ладони были влажными, а сердце колотилось.

— Я дал вам шанс, — раздался голос за моей спиной. — Используете его — хорошо. Провалите — вылетите в ту же минуту.

Я вышла в коридор. Спина была мокрой. Колени дрожали.

Он неприятный. Жёсткий. Самодовольный.

Но дьявольски харизматичный.

И это, пожалуй, пугает больше всего.

Утром я встала до будильника.

Не потому, что выспалась. А потому что вообще не спала.

Перед тем, как разбудить девочек, я с болью посмотрела на их лица — светлые, наивные, совершенно не готовые к тому миру, в котором им придётся выживать вместе со мной.

Соня, как всегда, долго бурчала, что ей надо доспать еще пять минуточек, натягивала колготки задом наперёд и путалась в застёжках рюкзака. Верочка — как обычно — не сказала ни слова.

Мне пришлось влезть в «добеременный» комплект одежды, безнадежно вышедший из моды, потому что ничего другого у меня в гардеробе не было.

Мы вышли затемно, когда город только просыпался. Сначала — школа недалеко от дома. Потом — в садик на метро.

В этот момент я подумала о Денисе, который, вероятно, в такую рань все еще спит. Он мог хотя бы отвести Соню в школу — уже одно это сильно бы мне помогло. Но он предпочёл просто исчезнуть из нашей жизни и забыть обо всех проблемах. С того дня — ни звонка, ни сообщения. Ни копейки денег. Его будто и не было вовсе.

И этот человек когда-то настойчиво добивался меня, а, заполучив, обещал, что всегда будет рядом…

Ему неинтересно, как я справляюсь. Есть ли у нас деньги на еду. Купила ли я детям новые ботинки. Всё это больше не его забота. Он — свободный, все еще молодой мужчина, у него уже новые отношения.

А я осталась одна. С расписанием, которое не вмещается в человеческие сутки, с усталостью, которую не выспишь, и с тревогой, которую не унять даже самыми крепкими таблетками.

Я не имела права сломаться.

Сад оказался еще лучше, чем я ожидала. Новый, светлый, с большими окнами и с воспитателями с мягкими голосами. Вера сначала испугалась, вцепилась в меня, но, когда увидела мольберт с красками — сделала шаг вперёд. Потом ещё один.

А мне осталась только добраться до работы.

Я бегом влетела в офис.

Дверь в кабинет Воронцова была открыта нараспашку. Сам он уже сидел за столом, склонившись над бумагами, но, как только я вошла в коридор, поднял глаза.

— Восемь тридцать семь, — сказал он, даже не поздоровавшись. — Опоздали.

— Простите. Я…

— Надеюсь, вы не из тех людей, которые начинают каждое утро с оправданий?

Он не кричал, не ругался. Но от металла в его голосе мороз побежал по коже.

Я отрицательно покачала головой. Мне хватило ума понять, что мои оправдания здесь никого не волнуют. Они будут только раздражать

— Проверьте расписание на сегодня, — холодно продолжил Воронцов. — У меня две встречи с утра, потом презентация после обеда для партнёров. Канцелярия в переговорной закончилась. И кто-то из младших сотрудников умудрился пролить кофе на макбук — найдите, где быстро починить. Справитесь?

— Справлюсь.

— Надеюсь. Мне нужен результат.

Он отвернулся. Беседа закончилась.

Ко мне подошла его ассистентка Вика — молоденькая девушка модельной внешности, у которой синева под глазами могла соперничать с моей.

— Это ваш стол. Рабочая почта активирована, — вещала она ровным, безэмоциональным голосом. — Здесь все доступы и инструкции. Распечатки сегодня на вас. Доставка воды — тоже. В десять — совещание. Вот список гостей, нужно оформить бейджи. И приготовить им кофе. Два капучино, три латте и один очень крепкий американо без пенки и без сахара — это для Максима Викторовича. Не перепутайте.

Она явно считала, что я здесь надолго не задержусь. И совершенно не собиралась тратить свое время на то, чтобы вводить меня в курс дела.

Я мысленно повторила список: кофе-машина, офисная почта, календарь встреч, расходники, документы на подпись. Ничего сложного. Формально — ничего.

Но я быстро поняла, что "ничего сложного" — не про этот офис.

Сначала я боялась каждого шага. Страх сделать что-то не так. Не справиться. Подвести.

Но страх не суметь прокормить семью был гораздо сильнее.

К одиннадцати я успела сбегать на склад канцтоваров, выслушать раздражённого кладовщика, который не понял, кто я и что мне нужно, налить кофе (в итоге Воронцову достался ненавистный сладкий с молочной пеной), зарегистрировать гостей на совещание, забыв при этом того, кто оказался не просто "гостем", а важным партнёром. Он, к счастью, оказался сдержанным человеком, но я уже чувствовала, как под ногами ломается хрупкий лёд.

Никто не спешил мне помогать — каждый был занят своим делом. Или делал вид. Меня, будто маленького ребенка, учили плавать самым жестким способом — кинув в самую бурю волн.

Когда я принесла неправильный документ, Воронцов посмотрел на меня и холодно сказал:

— Никто не будет держать вас за руку. Либо вы делаете работу правильно, либо идёте домой. Всё.

Мне казалось, что, если я оступлюсь ещё хотя бы один раз — он меня просто съест.

Но я уже не так боялась его, хотя он, безусловно, умел нагнать страха. Моей основной эмоцией к концу дня стала злость. Я злилась на саму себя. Я ведь действительно многое умела. Я была способной. Я просто давно не пользовалась этой частью себя.

Я очень старалась работать усердно. Бегала по этажам, носила бумаги, делала заказы, сама таскала бутыли с водой. Один раз порезалась о край коробки — кровь хлынула, и мне пришлось заклеивать палец скотчем, потому что аптечку не нашла.

Я не обедала. Только пила воду. С трудом удержалась от слёз, когда одна из сотрудниц отказалась подписывать накладную и жестко отчитала меня. Потом просто зашла в туалет, чтобы пару минут постоять с закрытыми глазами и напомнить себе, зачем я всё это терплю.

К обеду я успела многое: перепутать номера переговорок, распечатать не ту презентацию для не того партнёра, пролить кофе и в довершение столкнуться с Воронцовым. Он выскочил из кабинета как раз в тот самый момент, когда я ползла по коридору с горой папок в руках.

— Осторожно, — сказал он и едва успел затормозить, чтобы я не врезалась в него.

Папки в моих руках поехали вниз — я не сумела удержать их, и бумаги рассыпались по полу.

Я присела на корточки, чувствуя, как щеки заливает жар. Очередной мой нелепый косяк случился прямо у него на глазах.

И тут он присел рядом. Молча протянул мне последние страницы, и наши пальцы столкнулись.

Касание длилось долю секунды, но мне показалось, будто оно обожгло. Его рука — тёплая, крепкая. Та самая, которой можно одним движением придвинуть к себе или оттолкнуть. От его близости пахло чем-то волнующе свежим.

Я вскинула взгляд. Впервые видела его лицо так близко.

Строгий подбородок с лёгкой щетиной. Четкие скулы. Прямой нос. Тёмные глаза, в которых невозможно прочитать мысли.

Он тоже задержал взгляд на мне чуть дольше, чем это было нужно, а потом бросил язвительно:

— Попробуйте не бегать с кипой бумаг по офису, как партизан по лесу. Сначала разберитесь, что к чему.

Но голос его звучал как будто бы мягче, чем обычно.

Когда день близился к концу, я снова столкнулась с Воронцовым в коридоре. Он задержал на мне взгляд, в котором уже не было того холодного пренебрежения, с которым он встретил меня утром.

— Вы не развалились к концу дня, — бросил он, проходя мимо. — Это удивительно.

Он пошёл дальше, а я почувствовала, как сдавленное напряжение дня наконец по чуть-чуть отпускает.

Краем глаза глянула на часы. Без пятнадцати шесть.

В садике просили забирать Верочку до шести. Я не могла опоздать — ведь сегодня был ее первый день. По-хорошему стоило забрать ее пораньше.

Но офис будто бы только начинал жить. Сотрудники даже не думали расходиться. Наоборот: по этажу разносился запах кофе, кто-то заказал еду в доставку, потоком шли звонки. Никто не спешил домой.

Воронцов тоже всё ещё был в своем кабинете.

Я уже начала потихоньку собирать вещи, когда ко мне подошла Вика и с усталым видом шлепнула пачку распечаток на стол.

— Надо разобрать, — бросила девушка и развернулась, чтобы уйти.

— Но…. — я попыталась ее остановить. — Рабочий день уже закончен.

Она равнодушно пожала плечами и кивнула в сторону кабинета начальника.

— Работы всегда хватает. А он не любит, когда сотрудники расходятся раньше него. Особенно те, кто у него на глазах.

Я почувствовала, как накатывает паника. Лёгкая, вязкая, та самая, что приходит, когда ты разрываешься между двумя мирами — и оба не прощают ошибок. Вика, наверное, может сидеть хоть до девяти, а у меня — дети, которых никто, кроме меня не заберет.

— Может я возьму документы домой? Сделаю вечером? — предложила я.

Вика покачала головой.

— Не знаю, как он к этому отнесётся… Вряд ли одобрит.

Я кивнула. Дождалась, когда она уйдет в туалет, потом аккуратно сложила их в сумочку и вышла.

На свой страх и риск.

Сердце глухо стучало. Что, если завтра он устроит мне разнос? Что, если я поставила крест на этой работе, даже не успев начать толком?

Но было и другое: ровно в пять минут седьмого я забрала Верочку, которая сидела с грустными глазами последняя в группе. Когда я вошла, она подняла голову и сразу же побежала ко мне. В этот момент я поняла, что сделала все правильно.

И плевать, что скажет Воронцов.

Когда я ехала с дочкой домой, глаза жгло от усталости, но в груди просыпалось странное чувство.

Я справилась. Выжила. Не сбежала.

А это уже огромный шаг вперед.

Однако завтрашний день все равно внушал тревогу.

На следующий день мне удалось прийти в офис на двадцать минут раньше. Так я рассчитывала загладить свою вину за то, что вчера ушла вовремя.

Я думала, что буду первой.

Но Воронцов уже был на месте.

Сидел в своём кабинете в свежей белой рубашке. На столе — уже разложенные документы, графики, открытый ноутбук и чашка чёрного кофе.

Как будто он не просто рано пришёл — а вообще со вчера никогда и не уходил.

Он поднял взгляд. Кивнул мне холодно, без улыбки.

— Вы удивительно рано сегодня.

— Хотела подготовиться.

— Хорошо. Без подготовки вы вчера не слишком впечатлили.

Я промолчала, хотя захотелось ответить ему довольно резко. Да, он прав — я ошибалась. Ну а кто бы не ошибался в своей первый рабочий день? Меня так и подмывало спросить у Воронцова, насколько идеально прошел его собственный первый день на новом рабочем месте, но я вовремя прикусила язык.

Он попросил обновить ему кофе, и я заварила крепкий, как концентрированная горечь, но Воронцов даже не поморщился.

Пока я ставила ему на стол чашку и раскладывала салфетки, мне удалось немного понаблюдать за тем, как он работает — уверенно, быстро, не отвлекаясь ни на секунду. Ни суеты, ни медлительности. Даже в мелочах — точность.

Неудивительно, что он всех держит в тонусе.

— У нас с утра презентация нового проекта, — Воронцов перевел взгляд на меня, очевидно, заметив, что я его разглядываю. — Умеете пользоваться кликером?

Я кивнула. Конечно, я умею пользоваться чертовым кликером. Когда-то я сама делала презентации на тысячи человек. Но теперь гожусь только для механической функции.

— Тогда ваша задача на сегодня— переключать слайды. Постарайтесь не облажаться, — сказал Воронцов строго и отвернулся к ноутбуку, давая понять, что разговор закончен.

Я развернулась на каблуках и вышла из кабинета.

Зал, в котором проводили презентацию, был полон. Казалось, что здесь собрался весь штат. К проектному экрану вышли двое сотрудников — оба совсем молодые, вчерашние студенты, до краев наполненные энтузиазмом и самоуверенностью. Словно они уже зарабатывают для компании миллионы.

— Доброе утро, коллеги, — начал один из них. — Сегодня мы представим концепцию продвижения нового жилого комплекса премиум-класса…

Я нажала кнопку. Слайд первый. Банальный логотип, пафосный слоган.

— Наша целевая аудитория — мужчины от 20 до 25 лет с доходом выше среднего, заинтересованные в инвестициях в недвижимость.

«Мужчины двадцати лет? Покупатели премиум-недвижимости? Что они, черт возьми, несут?»

— Наш слоган: «Выше всех» — сыграем на чувстве элитарности и доминировании, — уверенно вещал докладчик. — Закажем рекламные у блогеров-миллионники, выставим неоновые билборды, зайдем в вирусные видео…

Я почувствовала, как внутри меня поднимается волна раздраженияИх идеи были вырваны из воздуха, обёрнуты в псевдокреатив и посыпаны маркетинговыми терминами, как пудрой. Во всем этом не было никакого смысла.

Я опустила глаза, чтобы не смотреть на ту чушь, что они презентовали, но заткнуть уши мне, к сожалению, было нельзя. Все остальные слушатели одобрительно кивали.

Я перевела взгляд на Воронцова. По его лицу ничего невозможно было прочитать.

Мне пришлось глубоко вздохнуть и напомнить себе о том, что моя задача — просто нажимать кнопку и не лезть туда, куда меня не просят.

— Мы выбрали агрессивный стиль: дерзкий, вызов обществу, стремление выделиться… — подхватил другой докладчик. — Наш герой — молодой миллионер в худи. Он просто берет свое! И мы не стали заморачиваться на анализе аудитории. Всё и так видно из трендов…

И тут я услышала собственный голос, прежде чем осознала, что открыла рот:

— Простите…?!

Я увидела одновременно лица всех присутствующих в зале, потому что все они, как один, повернулись к мне. В зале воцарилась тишина.

У меня пересохло в горле. Но было уже слишком поздно для того, чтобы давать заднюю.

Я продолжила, надеясь, что не всем очевидно, что у меня дрожит голос:

— Можно один вопрос? Вы говорите, что наша целевая аудитория — мужчины до двадцати пяти. Вы серьёзно считаете, что именно они в основном покупают квартиры бизнес-класса?

Докладчики могли бы просто спросить, кто я вообще такая, чтобы задавать им вопросы, но они вдруг неожиданно стушевались.

— Ну… есть такие тенденции…

— Какие? Покажите данные, — почувствовав их неуверенность, я решила дожать. — Или вы строите стратегию на личных ощущениях?

— Мы анализировали медиаповестку…

— Медиаповестку или реальные цифры? У вас есть статистика, подтверждающая, какой процент этой ЦА способен купить жильё в сегменте премиум?

В моем голосе появилась былая уверенность. Мой противник открыл было рот, но я не дала шанса.

— У вас позиционирование построено на пафосе и мемах. А ваш типичный покупатель — это скорее консервативный владелец бизнеса, ценящий приватность и статус. Вы продаёте элитную недвижимость, а преподносите её как жвачку для подростков.

— Мы думали, что нужно работать на опережение…

— Ну а мне показалось, что презентация слишком оторвана от реальности, — люди все еще смотрели на меня, поэтому я и решилась продолжать. — Мы продаём не подписку на фитнес-приложение. Это недвижимость. Люди вкладывают миллионы.

Я чувствовала на себе взгляд Воронцова, но так и не смогла ничего в нем прочитать. Он просто смотрел на меня своими темными глазами, не мигая, и я не знала — мне стоит остановиться или можно продолжить.

Вот сейчас он меня выгонит.

Вот сейчас велит мне замолчать.

Вот сейчас уволит в ту же секунду.

В этот момент один из докладчиков попытался меня принизить:

— Вы, наверное, просто не в курсе новых, современных трендов…

Я повернулась к нему:

— Зато я в курсе того, что более шестидесяти процентов покупателей элитной недвижимости — это семьи с детьми! Средний возраст от тридцати пяти до пятидесяти пяти лет… Это факты. А вы, кажется, даже не открывали бриф.

В зале снова воцарилась гнетущая тишина. Им нечего было мне возразить.

— Продолжайте, — бросил Воронцов докладчикам и демонстративно повернулся к слайдам.

Они попытались продолжить, но теперь уже сбивались на каждом слове. Их непрошибаемая уверенность куда-то улетучилась. Они еле дотянули до конца презентации.

После того, как все закончилось, я поспешила к выходу, но голос Воронцова догнал меня в коридоре и заставил оцепенеть:

— Кузнецова. В мой кабинет. Живо.

Я прошла за ним, стараясь не выдать дрожь в коленях. Дверь за нами с грохотом захлопнулась, он прошел за свой стол и сел.

— Вы не просто щелкали кликером, как я просил, — процедил он сквозь зубы. — Кто дал вам право вмешиваться?

— Никто. Я…

— Вы забыли о том, кто вы такая? — рявкнул он. — Если забыли про свою должность, так прочитайте ее у себя на бейдже!

Он впервые повысил голос, и мне показалось, что в кабинете затряслись окна от его окрика.

«Ну вот и всё» — крутилась в голове мысль. — «Сама виновата. Влезла, куда не звали. Думала, что самая умная? А надо было просто щёлкать слайды»

— Я понимаю, что нарушила субординацию, — выдавила с трудом.

— Вы не просто её нарушили! — перебил меня Воронцов. — Влезли в презентацию, перебили коллег…

— Простите. Но я просто не смогла молчать. Я слушала и понимала, что всё, что они говорят — это чушь. Просто дикость! И подумала…

— Думать — это не ваша работа, — резко оборвал он. — Ваша работа — это варить кофе, заказывать бумагу и сидеть тихо, пока другие обсуждают важные дела!

Каждое его слово — как пощёчина. Холодная, отрезвляющая, болезненная. Мне невыносимо сильно захотелось заплакать.

Но тут же я почувствовала, как внутри поднимается злость. Он же видел меня, слышал, что я говорила, и я уверена в том, что в глубине души он со мной согласен, просто не может этого признать.

И, вместо того чтобы проглотить эти унижения, я расправила плечи и выпрямила спину.

— Если бы я действительно ничего не стоила, вы бы не вызвали меня сюда. Вы бы просто уволили меня через свою ассистентку. Уже аннулировали бы пропуск. А вместо этого вы орете на меня, тратите свое время, которое — я уверена! — очень дорого стоит, и все это только потому, что я оказалась права!

Он резко встал. Подошёл ближе.

— Вы слишком много на себя берёте.

— Потому что я умею думать. И работать. Да, я сейчас в другой роли. Но у меня есть мозги. И я не прошу ничего, кроме возможности их применить.

— И вы думаете, вам кто-то даст такую возможность после того, что вы устроили?

— Я говорю сейчас о пользе, которую могу принести. И говорю на языке фактов. Вы хотите, чтобы дело было сделано? Я могу его сделать. И гораздо лучше этих мальчишек. Только вы слишком зациклены на том, кто какую должность занимает, чтобы это признать.

Воронцов замолчал.

Он смотрел на меня. Долго. Изучающе. Будто своим пылающим взглядом хотел прожечь во мне дыру.

Потом, так же резко, как встал, вернулся к столу и открыл ноутбук.

— Свободны, — бросил он, не глядя.

Я повернулась. Пальцы дрожали. Горло сжалось так, что стало трудно дышать.

Когда я уже была на пороге, за спиной раздалось:

— Кузнецова!

Я замерла.

— Приготовьте ту же презентацию. Срок — до завтра. Мы также все вместе соберемся и внимательно послушаем вас. Посмотрим, чего вы стоите…

Я кинула, пока не осознавая масштаб задачи, которую он на меня возложил.

— И… в следующий раз, если считаете, что кто-то говорит чушь — можете не молчать. Я разрешаю.

Я снова кивнула и выскользнула из его кабинета.

Вечером сотрудники снова не спешили расходиться. Но я уже знала, что делать — украдкой засунула документы в сумку, туда же отправила рабочий ноутбук и, дождавшись подходящего момента, сбежала.

Дома пыталась делать сразу сто дел одновременно — закинуть в кастрюлю макароны и тут же запустить стиралку, нарезать огурцы и протереть полы, разобрать игрушки и заплести Соне косичку.

Сказка на ночь всегда была нашей традицией. Даже в такой вечер, когда глаза у меня начали слипаться уже к восьми, я всё равно открыла книгу и начала читать. Глотая зевки, перепрыгивая через строчки, стараясь не показывать дочкам, насколько я сильно устала.

Бедные мои девочки и так оторваны от меня. Целый день мы проводим в разлуке, потом вечером ужинаем и вот уже пора спать. Почитать им сказку на ночь — самое малое, что я могу сделать. Хоть что-то должно оставаться незыблемым в их детских жизнях.

Я слышала, как Соня размеренно дышит. Верочка тоже закрыла глаза. А я... сама не заметила, как наклонилась, прижавшись щекой к её волосам, и заснула.

Ненадолго. Минут на тридцать. Но этого хватило, чтобы очнуться с резкой болью в шее и липкой паникой: работа. Работа ждёт. Воронцов не будет слушать про сказки и усталость.

На цыпочках я выбралась из комнаты, прикрыла за собой дверь и сделала себе кофе. Горький, крепкий, обжигающий язык. Такой, каким его обычно пьёт Воронцов.

Сил ни на что не было. Болела спина, глаза щипало. Но внутри росла какая-то остервенелая решимость.

Я открыла ноутбук. Пальцы замерли над клавишами. Когда-то я хорошо умела это делать. Смогу ли сейчас?

Да. Смогу. У меня нет выбора. Сдаваться точно не входило в мои планы.

Разложила перед собой папку с материалами. Всё было сырое, рыхлое, без структуры. Но я знала, как должно быть. Я чувствовала.

Сначала пальцы двигались медленно, с усилием. Я перечитывала, правила, добавляла нужные цифры, искала примеры. Где-то к полуночи внутри что-то щёлкнуло — сон, как рукой сняло. Появился азарт.

Я вспомнила, как делала такие вещи на раз-два, и та Рита, прежняя, задышала во мне. Я почти не замечала времени. В два часа ночи — кофе. В три — пятиминутный сон прямо на кухонном столе. В четыре — финальный просмотр.

Где-то на заднем плане тикали часы. В другой комнате мирно спали мои девочки.

Я же решила вообще не ложиться. Умылась ледяной водой, заварила очередную чашку убийственного кофе. Достала свою единственную строгую юбку, которая не успела до конца высохнуть после вечерней стирки и была чуть влажной. Когда натянула её, заметила — сидит уже не так туго, как прежде.

Я пришла на работу раньше восьми.

— Вы снова первая, — Воронцов встретил меня лёгкой иронией. — Вернее, вторая после меня. Если так дальше пойдёт, вы побьёте все корпоративные рекорды по трудоголизму.

— Может, и побью.

— Готовы к презентации?

— Более чем.

Что-то мелькнуло в его взгляде — интерес? насмешка?

— Ну это мы еще посмотрим…

Конференц-зал был набит битком. Людей гораздо больше, чем на вчерашней презентации.

Отрепетированная структура рассыпалась в моей голове, как карточный домик, при виде всей этой толпы, которая собралась только для того, чтобы на меня посмотреть.

Воронцов сидел у окна, чуть откинувшись на спинку кресла. На лице — абсолютное спокойствие. Он даже не взглянул в мою сторону. Как будто всё происходящее его совсем не интересовало.

— Итак, начинаем, — объявила его ассистентка Вика. — Слово — Маргарите Кузнецовой.

Гул голосов стих. В зале повисла тишина.

— Доброе утро… — начала я и тут же неловко кашлянула, —...коллеги.

Голос дрожал, как у школьницы. Мне хотелось провалиться под землю. Забыть текст, забыть себя, выскочить из зала и бежать отсюда без оглядки.

Но я знала: если сейчас провалюсь — второй попытки не будет.

Бросила взгляд на Воронцова. Он всё так же старательно игнорировал происходящее.

И именно этой своей «невовлечённостью» он словно дал мне свободу.

— Последние данные по рынку показывают... — начала я чуть твёрже. — …что спрос на квартиры бизнес-класса за год вырос на пятнадцать процентов. Но рост интереса не означает роста продаж.

Я говорила — и с каждым словом уверенность крепла.

Нервный туман рассеивался. Я вспоминала, как когда-то работала. Как убеждала. Увлекала. Воздействовала. Все это было во мне. Просто ждало, когда я вспомню.

— Мы подготовили три ключевых сегмента позиционирования, — я показывала цифры, диаграммы. — Это — результат понимания аудитории. Их потребностей. Их боли.

Я уже не думала о том, как стою, как выгляжу. Голос стал уверенным, интонации — живыми. Паузы — точными.

Когда я закончила, в зале снова повисла тишина. Кто-то первым хлопнул несмело. Потом — ещё. Аплодисменты нарастали, не слишком бурные, но искренние.

Я выдохнула. Повернулась — и впервые за всё время встретилась взглядом с Воронцовым.

Он смотрел прямо на меня. Без улыбки. Без одобрения. Но и без той холодной отстранённости, что была раньше.

— Вопросы? — мой голос чуть дрогнул.

— У меня есть вопрос, — сказал Воронцов и откинулся в кресле. — Вы упомянули, что аудитория «бизнес-класса» ориентируется на качество жизни, а не только на квадратные метры. Верно?

— Да, тренд последних лет показывает, что покупатель стал избирательнее...

— Тогда объясните, — перебил он, — почему вы включили в презентацию проект на Нагорной? Район без нормальной инфраструктуры, рядом три промзоны, один торговый центр и бесконечные пробки. Это ваш новый стандарт качества жизни?

— В этом… вы правы, — начала я медленно. — Я не проверила информацию по инфраструктуре. Это моя ошибка.

— Выходит, вы построили стратегию на ошибочных предпосылках?

— Нет, — ответила я твёрже. — В финальном варианте этой презентации данный проект будет заменён на более соответствующий — например, «Дом у парка», где действительно реализована концепция комфортной среды.

— Однако если бы это была не презентация, а запуск в продакшн — вы бы уже потеряли клиента. И лицо компании.

Я кивнула.

— Значит, хорошо, что вы задали этот вопрос. Лучше проиграть здесь, чем на внешней встрече.

На секунду я почувствовала, что он улыбается глазами, хотя уголки губ оставались на месте.

Я едва успела вернуться за своё место, ещё глотая остатки адреналина, когда ко мне подошла ассистентка.

— Воронцов просит зайти к нему. Немедленно.

Всё внутри сжалось от тревоги. Неужели провал?

— Закройте дверь, — сказал он спокойно.

Я зашла и встала перед его столом.

— Я не стал говорить этого при всех, но… Как так получилось, что в диаграмме по московскому юго-западу вы указали данные за прошлый квартал, а не за текущий?

— Я работала ночью. Возможно… — я осеклась. Оправдания звучали бы жалко. — Простите. Исправлю.

— Почему не попросили помощь? У нас есть аналитики. Почему вы решили, что можете одна, за ночь, всё сделать идеально?

— Я… просто хотела доказать, что справлюсь.

— Вы хотели доказать, — медленно повторил он. — А если бы из-за этих устаревших данных клиент разорвал контракт?

Я молчала.

— Знаете, Рита, — он встал, подошёл ближе, — меня не пугают ошибки. Все их делают. Меня пугает самонадеянность. Желание прыгнуть выше головы, не проверив, что там внизу. Вы справились. Но на троечку. Учитывая, что вы сделали всё за одну ночь и в одиночку — почти на четвёрку. И всё же… больше так не рискуйте.

— Хорошо, — выдохнула я.

— Только не вздумайте расслабляться. Это только начало.

В глазах потемнело, и я заморгала, пытаясь прогнать черные пятна. Сделала шаг назад, нащупывая каблуком пол.

— Всё в порядке? — донёсся до меня голос Воронцова. — Вы какая-то бледная.

Мир качнулся. Я попыталась вдохнуть глубже, но грудь не наполнилась воздухом.

Схватилась за край стола, но пальцы соскользнули. Холодный пот проступил у основания шеи. Перед глазами всё вспыхивало и гасло, как на экране с помехами.

— Кузнецова?!

Последнее, что я увидела, перед тем, как упасть — это то, как Воронцов бросился ко мне.

Придя в себя, я обнаружила, что лежу на большом кожаном диване в кабинете Воронцова, а рядом, на полу, сидит он сам. Я попыталась подняться, но его рука тут же пригвоздила меня обратно к дивану.

— Не геройствуйте, — сказал он жёстко. — Вам лучше сейчас не вставать.

— Всё нормально, — прошептала я еле слышно.

Его пальцы, всё ещё лежавшие на моём плече, сжались чуть сильнее.

— Сейчас вызовем скорую, — он потянулся за телефоном.

— Нет! — я снова попыталась подняться. — Не нужно! Со мной всё хорошо!

— Вы рухнули на пол у меня в кабинете. Это совсем не хорошо!

— Это просто переутомление. Я не спала ночь, но это не повод устраивать драму.

Я с трудом села. Попыталась подняться на ноги, но не смогла. Перед глазами все еще плыло.

— Вам нужно показаться врачу!

— Сказала же — всё в порядке! — отрезала я. — Дайте пройти!

Наши взгляды встретились. Впились друг в друга, словно между нами продолжалась молчаливая дуэль.

Потом он подал мне руку, и я, поколебавшись секунду, всё же решила воспользоваться его помощью. Вложила свою ладонь в его.

Тёплая. Сильная. Уверенная.

Когда я встала, он слегка придержал меня за локоть. Я чувствовала — слишком близко, слишком напряжённо — его дыхание рядом с собой, аромат его парфюма, его взгляд. Всё это будоражило сильнее, чем крепкий кофе.

Его руки обвили мои плечи, мои — на секунду уткнулись в его грудь. Мы оба застыли.

Мир сжался до этой точки соприкосновения.

Потом я резко отстранилась. Он тоже шагнул назад, как будто только сейчас понял, что мы сделали что-то неприличное. Несколько секунд просто молча смотрел на меня.

— Если вы уверены, что в полном порядке, то… Вас может кто-нибудь забрать? Супруг может за вами приехать?

Я покачала головой.

— У меня нет супруга…

Снова воцарилось молчание, еще более неловкое, чем то, что было до этого. Я заметила, что Воронцов пристально смотрит на меня. На мою руку. Я проследила его взгляд и тут до меня дошло, что на безымянном пальце у меня все еще надето обручальное кольцо.

Я покраснела, тут же торопливо потянулась к кольцу, пытаясь его сдёрнуть.

— Это… просто… — я чувствовала, как неловкость нарастает, как неуместное волнение сдавливает горло. — Мы в процессе развода. Как-то не нашлось времени его снять.

Наконец, кольцо поддалось, соскользнуло с пальца. Я сжала его в кулаке.

— Хорошо, — сказал наконец Воронцов. — Тогда я сам отвезу вас домой.

— Вот еще! Я не поеду домой. Я останусь работать.

Он тяжело выдохнул, будто изо всех сил старался сохранить самообладание.

— Вы в своём уме?

— Более чем.

Воронцов сложил руки на груди, нахмурился.

— А что вы ели в последний раз?

— Что?

— Я спрашиваю: что вы сегодня ели?

Я попыталась вспомнить. Кофе. Кусок булки, которую не доела Вера. Опять кофе.

— Я ела… Еду. Всё нормально, — пробормотала я, делая шаг к двери. — Не беспокойтесь.

— Нормально, — повторил он с издевкой. — Значит, ничего. Так я и знал! Ладно. А теперь идите за мной.

— Куда?

— Обсудим вашу презентацию. И не спорьте — иначе я действительно вызову скорую, и вы поедете туда на капельнице.

Он уже шел вперед. Я выдохнула, собралась с силами — и поспешила за ним.

Мы спустились на лифте на первый этаж, вышли на улицу, пересекли дорогу. Прямо напротив офисного здания располагался небольшой итальянский ресторан, и, к моему огромному удивлению, Воронцов направился прямо туда. Открыл передо мной дверь, пропуская вперёд.

— Вы всегда решаете рабочие вопросы в ресторане? — поинтересовалась я, усаживаясь на стул, который он для меня отодвинул.

— Можете считать обед с руководителем частью ваших обязанностей, — ответил Воронцов сухо.

Я усмехнулась.

— Если бы я знала, что офис-менеджерам так везёт, давно бы устроилась!

— Ну не все офис-менеджеры встают после обморока и требуют новых заданий. Вы особенная.

Я ждала, что сейчас к нам кто-то присоединится — ассистентка Вика или может быть, кто-то из отдела продаж. Что вот-вот сейчас начнется рабочая встреча. Но официант принёс нам только два меню.

— Здесь будет кто-то ещё? — неуверенно спросила я, чувствуя, как поднимается жар к щекам.

— Нет, — спокойно ответил Воронцов, изучая меню. — Только мы двое.

— Я не понимаю. Это ведь деловая встреча?

— Именно.

— Это... странно, — выдохнула я, опуская взгляд. — Я не привыкла, чтобы меня… подкармливали.

Он усмехнулся.

— Вы серьёзно, Кузнецова? Если вы голодны — вы не эффективны. А у меня нет времени на неэффективных сотрудников.

Гордость внутри уже закипала, требовала уйти, бросить в лицо: «Я не нуждаюсь в вашей заботе!» Но… в этот самый момент принесли еду.

Запах был чудесный. Горячая паста с томатным соусом, базилик, свежий хлеб. И моя гордость пала в неравном бою с желудком.

Я взяла вилку.

Мы ели молча, и это было одно из самых напряжённых молчаний в моей жизни. Я боялась сделать неловкий жест, неправильно держать прибор, пролить воду.

— А теперь, — Воронцов прервал наше молчание только тогда, когда принесли кофе и десерт. — Расскажите мне, что бы вы добавили в этот проект?

Я смяла салфетку, глубоко вдохнула, приготовившись говорить. Внутри всё волнительно сжалось — от неожиданной мягкости в его голосе, от неподдельного интереса в глазах… и от чего-то ещё, чему я пока еще не могла дать названия.

И начала говорить.

Мы говорили о делах, но обстановка всё же казалась мне слишком неформальной. Странной. Неловкой. Весь разговор я была ужасна напряжена. Возможно, я волновалась даже сильнее, чем перед толпой народа на утренней презентации.

Когда принесли счет, я сразу же достала кошелек, понимая, однако, что не в силах оплатить и четверти суммы.

Но Воронцов не позволил мне даже взглянуть на счет, первым схватил его. Глаза его блеснули холодом. Они будто бы говорили мне: даже не думай предлагать оплатить.

Но я все равно предложила.

В ответ на лице начальника отразилась крайняя степени оскорбленности.

Я потянулась за счетом, попыталась его вырвать, и случайно задела стакан с водой. Тот покачнулся, и я рефлекторно схватилась за него.

Одновременно с ним.

Наши пальцы соприкоснулись.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. И в этот момент будто исчезло всё — ресторан, город, шум за стенами. Только этот странный момент между нами. Мы оба почувствовали это прикосновение слишком остро.

Я отдёрнула руку первой.

— Простите, — пробормотала. — Не хотела...

Он тоже отвёл взгляд, который вновь стал холодным.

Мы вышли из ресторана вместе. Я по-прежнему ощущала его тепло на своих пальцах — будто прикосновение не закончилось. Просто переместилось куда-то глубже.

— Спасибо за обед, — сказала я, стараясь держаться на дистанции. — Сейчас вернусь в офис, возьму документы и…

— Нет, — перебил он. — Теперь вы поедете домой.

— Но у меня…

— Вы поедете домой, — повторил он тоном, с которым не спорят. Он нажал кнопку на брелоке, и чёрный седан, стоящий на парковке офисного центра, приветливо мигнул фарами. — Садитесь.

— Вы хотите меня отвезти? Это абсолютно ни к чему. Я сама доеду.

— Нет. Вы поедете со мной, — бросил Воронцов, теряя терпение. — Потому что я, черт побери, ваш начальник. И это — приказ.

— Но у меня ребенок в детском садике неподалеку. Ее надо забрать! — использовала я последний аргумент.

— Значит сначала заедем за ребенком, — пожал плечами Воронцов и сел на водительское.

Мне не оставалось ничего, кроме как тоже сесть в машину. По пути мы почти не разговаривали. Воронцов бесконечно звонил кому-то по делам, отдавал короткие распоряжения.

Когда мы подъехали к детскому саду, он спокойно сказал:

— Подожду здесь. А вы — идите за дочкой.

Когда я вернулась к машине, Максим уже открыл заднюю дверь. Помог нам устроиться. Даже пристегнул Верочку, ловко и бережно, будто делал это не впервые.

— Вы… хорошо с ней справились, — сказала я, немного смущённо.

— Я умею обращаться с детьми, — отозвался он.

Когда мы остановились у моего дома, я уже не знала, как смотреть Воронцову в глаза. Я была безмерна благодарна ему, но эту благодарность трудно было выразить словами. Я чувствовала себя будто перед ним в долгу.

— Спасибо, — пробормотала я, отстёгивая ремень. — За всё. Я… я не привыкла к помощи.

— Привыкайте, — коротко бросил он. — Завтра будьте в офисе к восьми. И выспитесь. Это тоже приказ, Кузнецова.

Утром я приехала так рано, что успела даже зайти в кофейню за углом. Воронцов не позволил мне вчера оплатить обед, но мне все же не хотелось оставаться перед ним в долгу. Уж стаканчик кофе я могла позволить себе ему купить и не обанкротиться при этом.

Взяла чёрный, крепкий, без сахара. Себе с сиропом и корицей, чтобы поднять настроение перед непростым днем.

Поднявшись на нужный этаж, я не стала ждать ассистентку. Была на сто процентов уверена, что он уже здесь. Иногда мне казалось, что он всегда здесь, и вообще не уходит с работы.

Я прошла к его двери и, постучав — легонько, почти символически — толкнула её.

— Доброе у… — начала я, но договорить не успела.

Воронцов стоял у окна.

Мокрые волосы. Капли воды блестят на шее. Рубашка, небрежно накинутая на плечи, нараспашку. Под ней — загорелая кожа, рельефный торс.

— О господи! — вскрик вырвался сам собой.

Кофе — горячий, липкий — выплеснулся из стаканчика прямо на пол, обдав кипятком мои пальцы. Второй стакан я тоже чуть не выронила, но успела вовремя перехватить.

Воронцов выглядел так, будто только что вышел из душа. Как будто я не зашла к нему в офис, а ворвалась в спальню.

Наши глаза встретились. На долю секунды — оголённое электричество заискрило между нами.

Он не пытался прикрыться, не выглядел смущённым. Удивлённым да, но смущения в нем не было ни капли. Я же — наоборот. Готова была провалиться сквозь землю. Щёки горели, сердце бешено колотилось.

Без этого своего строгого костюма он выглядел совершенно другим…

— Простите, — прошептала я. — Я… Я просто принесла вам кофе… В благодарность за вчерашний обед.

Он сделал пару шагов в мою сторону.

— Обычно люди стучатся и ждут, когда им скажут «войдите», — его голос был низким, по утреннему хрипловатым.

— Я постучала… — пробормотала я, стараясь не смотреть на него. — Просто не думала, что вы… В таком виде.

— В каком? — он прищурился, внимательно меня разглядывая.

Мне показалось или Воронцов действительно наслаждался крайним смущением, которое охватило меня?

— Как в каком? — возмутилась я. — Полуголом!

— Я же не знал, что вы решите устроить чаепитие на работе в семь тридцать утра, — заметил он с ледяным спокойствием.

— Кофе, — поправила. — Я купила кофе, а не чай!

Он подошел ближе, протянул руку, чтобы взять стаканчик.

Теперь, когда дистанция сократилась, мы оказались близки настолько, что я могла чувствовать запах его геля для душа. И могла разглядеть крошечные капельки воды, оставшиеся на его торсе.

— И чего вы так кричали, Кузнецова? Я же не девочка, которую застукали голышом. Тут в здании, на десятом этаже, находится спортзал, — невозмутимо сообщил он, делая глоток кофе. — Удобно. Пока остальные добираются по пробкам, я успеваю пробежать пять километров, позаниматься на тренажерах и принять душ.

Я кивнула, не зная, куда деть глаза. Мой мозг отчаянно пытался не дорисовывать подробности.

Спасибо, Максим Викторович, теперь я точно не соберусь с мыслями до обеда.

— Вы всё ещё здесь, — напомнил он, пронзив меня взглядом, от которого у меня моментально пересохло во рту. — Работа не ждет. Или вы задумались о спортивных достижениях руководства?

— Нет, конечно, — пролепетала я, почти спотыкаясь о собственные ноги, — уже ухожу.

— Готовьтесь, сегодня вам придётся поработать за двоих, — бросил он мне в спину.

Я развернулась и вышла, стараясь держать спину прямо. Только в коридоре позволила себе откинуться на стену и выдохнуть.

Что, чёрт побери, это было?

Я чувствовала, как горят уши и щеки. Как будто я не взрослая женщина, а школьница, впервые увидевшая мужчину почти обнаженным.

А он… Будто знал, что производит сильное впечатление. И не собирался ничего с этим делать. Напротив, будто наслаждался этим.

А я теперь должна вернуться к столу, открыть таблицу и спокойно работать. Как будто ничего не произошло. Как будто я не видела начальника в таком виде, в каком видеть его не следовало.

Я сделала пару глотков обжигающего кофе и глубоко вдохнула.

— Работать, Рита, — прошептала себе. — Работать!

Но концентрация в тот день давалась с трудом.

Особенно когда Воронцов положил на мой стол увесистую папку с документами и невзначай коснулся моей ладони.

А может, и не невзначай.

А может, я просто схожу с ума.

— Вот это дополнительные материалы по проекту от аналитиков, — сказал он. — Вам придётся заниматься им параллельно с остальными обязанностями. Справитесь?

— Конечно...

— Вот и отлично. Тогда презентацию назначим на понедельник. Структура, визуал, анализ конкурентов — всё на вас. И не забудьте про основной отчёт к совещанию.

Безжалостно и сурово.

Кажется, тот Максим Воронцов, который может проявить заботу и дружелюбие, остался во вчерашнем дне. В сегодняшнем ему не было места. Здесь, в офисе, снова был холодный, жесткий и едкий профессионал.

Я смотрела на эту проклятую папку и ощущала, как к горлу подступает ком.

Одна часть меня кричала: «Ты не вывезешь».

Другая — стискивала зубы в предвкушении.

Теперь я уже понимала, что мне доверили работу над одним из ключевых клиентов. С огромным бюджетом. С высокой ставкой.

А также с высокой вероятностью провала, если я что-то сделаю не так или не успею закончить.

Но я справлюсь. Даже если он сбросит на меня ещё десять таких папок. Это уже дело принципа.

Теперь до обеда я встречала курьеров, заваривала кофе, приносила документы на подпись и отвечала на письма. Потом приходило время работы над проектом.

Каждый мой день проходил в режиме безумной гонки на выживание. Подъем, школа, сад, упорная работа все девять часов, не поднимая глаз. Потом побег из офиса с очередной пачкой документов в сумке. Садик, ужин, сказка на ночь. Кружка черного кофе и работа допоздна на кухне до тех пор, пока не свалит сон прямо за столом.

Всё строго по минутам. И если где-то оступишься — как в домино, посыпется всё.

Так пролетели две недели. Без остановки. Без пауз. Без праздников и выходных.

Я научилась пить кофе на ходу, редактировать тексты в телефоне и отвечать на письма еще по пути к метро.

Я жила, словно в тоннеле — с одной лишь целью впереди. Поставить себя на ноги. Удержаться. Прожить еще один день.

Максим Воронцов не отпускал поводья. Каждый день — как экзамен. Каждое утро — как новый вызов.

Но я держалась.

Иногда отвечала на его язвительные замечания тем же тоном. Иногда — молчала, стискивая зубы.

Он не хвалил. Не благодарил. Не подбадривал. Но и не снимал с меня ни одной задачи.

А это тоже было знаком. Знаком, что я все-таки справляюсь.

В пятницу, ближе к вечеру, мне пришло уведомление на почту: начисление зарплаты. Я открыла письмо, почти не глядя, машинально, и вдруг... замерла.

Сумма была выше, чем та, что прописана в моем договоре. Значительно выше. Сначала я подумала, что это ошибка. Или, может, какая-то премия для всех сотрудников, о которой я не знала? Или путаница с цифрами?

Я даже обновила страницу. Перепроверила. Потом поднялась из-за стола и подошла к ассистентке Воронцова.

— Мне сегодня пришла зарплата и… Кажется, она выше, чем должна быть.

Вика посмотрела на меня, чуть удивлённо вскинув брови.

— Воронцов лично согласовал вам пересчёт, вы не знали? За дополнительную нагрузку по проекту. Сказал, что вы справляетесь. Даже… — она прищурилась. — Даже лучше, чем некоторые из «старой гвардии».

Воронцов не сказал мне ни слова об этом. Ни намёка. Ни взгляда. Но… щедро оплатил все мои переработки.

На сердце вдруг стало тепло. Нет, не потому что это деньги — хотя и они нужны мне сильно, отчаянно. А потому что он всё-таки видел мой вклад. Понимал его. И оценил в таком важном для меня денежном эквиваленте.

Я вернулась на место и впервые за всё это трудное время позволила себе улыбнуться.

Прикрыла глаза и представила — этих денег хватит внести платеж по ипотеке, погасить задолженность по ЖКУ, на продукты, на новую обувь девочкам и даже… Может я смогу и себе что-нибудь купить? Например, новенький строгий костюм, потому что ходить в одной и той же юбке и блузке почти каждый день мне уже надоело.

Я позволила себе помечтать еще немного, представить, как обрадуются девочки, когда мы наберем полную корзину вкусняшек. Потом, не в силах сдержать распирающей меня радости, запихнула в сумку побольше документов — я рассчитывала хорошенько поработать на выходных, и выпорхнула из офиса.

Мне очень хотелось порадовать дочек — уже очень давно я не могла позволить себе покупать всякую милую детскому сердцу мелочь, поэтому сразу же направилась в ближайший супермаркет. Набрала, не глядя, всяких маленьких игрушек, браслетиков, резиночек, фруктов и сладостей, вывалила все это на кассе и гордо протянула карточку, сияя как начищенный таз.

— Не проходит, — кассир вернула мне ее через несколько минут безуспешных попыток провести. — Наверное, у вас карта заблокирована.

— Что? Не может быть? — меня прошиб холодный пот. — Попробуйте еще раз!

— Я двадцать раз уже попробовала! Решайте вопрос с банком, — отрезала женщина. Она сгребла все мои неоплаченные покупки в сторону и занялась другим, а я стояла, держа в руках заблокированную карточку, еле сдерживаясь, чтобы не разрыдаться от бессилия и беспомощности.

Я спешила к детскому садику, не чувствуя ног. Ужас медленно, но верно поднимался от живота к горлу, сдавливая грудную клетку изнутри. В ушах гудел голос оператора:

— Да, деньги действительно поступили, — равнодушно говорила девушка на другом конце. — Но, к сожалению, по решению судебных приставов был наложен арест.

У меня перед глазами все поплыло. Дома дети, которых нечем кормить. Я не могу прийти сегодня с пустыми руками.

— Каких ещё приставов? — уточнила я, глотая подступившую горечь.

— Исполнительный лист из-за задолженности по кредитной карте, — произнесла оператор с дежурным сочувствием. — Долг за вами числится более полутора лет.

Я лихорадочно пыталась понять, что это. Неужели та кредитка, которую Денис оформил на меня, когда у него начались очередные «временные трудности». Но он же клялся, что давным-давно всё оплатил... Получается, он опять врал мне?

— Это не мой долг, — выдохнула я. — Это... моего бывшего мужа.

— Это не имеет значения, если карта зарегистрирована на вас. Для решения вопроса, пожалуйста, обратитесь к приставу по месту регистрации. Я вам ничем помочь не могу.

Вера встретила меня с радостью, но так не сказала ни слова. Я планировала поговорить сегодня с воспитателями о ее прогрессе (которого пока нет), но в таком состоянии не смогла — я чуть не расплакалась прямо у входа.

Она кинулась ко мне, маленькие ручки крепко обхватили за шею. Я погладила её по голове.

— Как дела, Звёздочка? — выдавила я, но дочь в ответ только крепче прижалась ко мне.

Пока мы шли по дорожке от сада, я все думала, как мне быть. Как я могу подвести это маленькое существо, которое полностью от меня зависит?

А Денис? Он, получается, легко может нас подвести?

Я должна была сегодня заплатить кредиты, отдать долг бабушке Тане, которая и так уже неделю бесплатно забирает Соню после школы и сидит с ней. Дома — пустой холодильник. Что девочки будут есть?

Мне в голову пришла только одна идея — вернуться в офис и попробовать у кого-нибудь занять. А потом уже звонить Денису и вытрясывать с него деньги.

Да, сейчас вечер пятницы, но все-таки может кто-то из вечных трудоголиков еще остался в офисе? Может, Вика? Она не должна отказать.

Я сжала Верочкину руку и решительно сказала:

— Сейчас зайдем ненадолго на мамину работу. Хорошо?

Вера кивнула. Я невесело усмехнулась.

— Если повезёт — там будут печеньки. В крайнем случае, хотя бы их поедим…

В холле было пусто. Ни одной живой души. Только гул кондиционера и яркий свет лампы. Как назло, именно сегодня никто не задержался на работе.

Я достала кошелек — мелочь, пара соток и старый чек. Набрала Дениса, но он, конечно, не взял трубку. Звонить кому-то еще с просьбой о деньгах на еду казалось настолько унизительным, что я не могла себя заставить.

Я смотрела на то, как Верочка, которую я посадила на диванчик возле ресепшна, нервно теребит край своей куртки. Хотелось бы, чтобы она всего этого не замечала. Моего отчаяния, бессилия, злости. Но она, несмотря на свою немоту, удивительно сообразительная девочка с взрослым, всё понимающим взглядом.

— Прости, солнышко, — прошептала я и наклонилась к телефону, чтобы записать голосовое. Хотела говорить тихо, чтобы дочка не услышала, но с каждым словом голос становился все громче, резче.

— Денис, ты подонок, — прошипела я в трубку. — Ты оставил своих детей без копейки денег. Им нечего есть. Ты это понимаешь? Твоим детям нечего есть! Я пахала как проклятая, получила зарплату, но мою карту заблокировали из-за твоих долгов!

На последнем предложении мой голос захлебнулся в рыданиях, я присела на карточки возле своего рабочего стола, спряталась за ним, чтобы Вера меня не увидела, и заплакала от бессилия. Все это время я держалась, не позволяла себе ни слезинки проронить, как бы тяжело не было, но эта ситуация выбило почву у меня из-под ног.

И именно в этот момент, сквозь рыдания, я услышала как дверь кабинета открылась. Потом раздались быстрые шаги.

Я вздрогнула. Верочка обернулась, поджав ноги под себя.

Воронцов вышел в коридор, держа в руке папку с бумагами. На лице то самое хмурое, сосредоточенное выражение лица, которое я уже выучила за последние недели. Рукава рубашки закатаны до локтя, вид уставший, но уверенный. И удивленный. Очевидно, что он слышал все — мои крики и упреки Денису и последовавшие за ними рыдания. Бесполезно скрывать.

Но я все равно осталась на своем месте, в глупой надежде, что, если я буду достаточно хорошо прятаться, он уйдет.

— Кузнецова, вылезайте из своего укрытия, — сказал он и повернулся к моей дочери. — А кто это у нас тут? Очень важный клиент? Привет, малышка.

Воронцов присел на корточки перед Верой, протянул ей руку и со всей серьезностью пожал ее крошечную ладошку.

— Будешь печенье? Тебе принести? — спросил он и, не дождавшись ответа, направился в сторону кухни, где лежали офисные запасы.

Этих нескольких минут его отсутствия мне хватило для того, чтобы немного прийти в себя. Я, наконец, встала на ноги, вытерла слезы, поправила потекшую тушь, собралась с силами.

— Мы уходим сейчас, — сказала я резко, когда Воронцов вернулся в коридор. — Извините за то, что…

Он нахмурился так, что мне пришлось замолчать. Кроме того, я увидела, что вместе со стаканом молока и печеньем на подносе, который он нес, лежит бумага и цветные карандаши. Очевидно, что он хотел чем-нибудь занять Веру. На какое-то время я даже лишилась дара речи, потому что зрелище было из ряда вон необычное — Воронцов, которому все приносят на блюдечке, несет маленькой девочке поднос. Странная, но глубоко умилительная картина.

Предложив Верочке перекус и порисовав с ней немного, Воронцов подошел ко мне. Я все еще стояла возле своего рабочего стола в полной растерянности.

Он подошел и очень тихо спросил:

— Что вы здесь делаете?

Я почувствовала, как в горле снова поднимается что-то вязкое. Говорить не хотелось. Потому что, если я начну говорить, то снова начну и плакать.

— Я думала, что тут еще есть кого-нибудь из сотрудников. Хотела… спросить кое-что, — пробормотала я.

Воронцов кивнул.

— Ну вот он я. Один из сотрудников. Спрашивайте, о чем вы хотели спросить.

Я отрицательно покачала головой и опустила взгляд в кусок пола, который все еще создавал промежуток между нами. Он был небольшим.

Но Воронцов шагнул еще ближе. Его взгляд скользнул к Верочке, потом вернулся ко мне.

— Что у вас случилось? — спросил тихо. — Говорите, я уже понял, что что-то серьезное произошло…

И я решилась. Какой смысл скрывать, если он и так большую часть уже услышал?

— Мне приставы заблокировали зарплатный счёт, — произнесла я. — Из-за долгов бывшего мужа. Я хотела купить детям продукты, и… — я пожала плечами, изо всех сил сдерживаясь, чтобы голос не сорвался. — Не получилось. И я вернулась в офис, чтобы у кого-нибудь занять денег...

Выслушав, Воронцов кивнул и направился обратно в свой кабинет. Меньше, чем через минуту, он снова оказался передо мной. И протянул конверт.

Я испуганно попятилась, закачала головой.

— Нет, что вы, что вы, не на… — но он уже всучил его, засунул прямо мне в руку.

— Берите! Эта ваша же зарплата! Наличными. За месяц, — уточнил он, поймав мой растерянный взгляд. — И не спорьте. Вы, черт возьми, заработали эти деньги! И должны иметь возможность ими распоряжаться!

— Я… — я не знала, что сказать. — Спасибо…

— Это не жест доброй воли, — его голос стал жёстче. — Это справедливость.

Я кивнула. Потому что и этого было достаточно.

Он посмотрел на меня пристально и вдруг добавил:

— Я сейчас вас отвезу. Помогу с продуктами — вам, наверняка, будет тяжело тащить одной с ребенком. Подождите, я только возьму ключи.

И, не дождавшись моей реакции, развернулся и снова скрылся в своем кабинете.

В понедельник я старалась лишний раз не попадаться Воронцову на глаза. С головой ушла в таблицы, письма и согласования. Таким образом я собиралась показать ему, что хорошо понимаю принципы субординации и не смешиваю работу и личную жизнь. То, что Воронцов помог мне, не значит, что теперь мы с ним друзья или что-то вроде того.

Однако этот человечный поступок оставил после себя странное, неловкое тепло. Потому что меня выручил именно тот, от которого вообще не ожидаешь подобных жестов.

В противоположность Воронцову, отец моих девочек предпочел остаться в стороне — Денис по-прежнему игнорировал мои сообщения. А чужой по сути человек, строгий начальник, которого все боятся, который легко может довести до слез, проявил неожиданную заботу. А как он играл с Верочкой! А она вообще-то не любит чужаков, редко кого-то к себе подпускает.

До обеда Воронцов был занят. Когда я уже надеялась на то, что мы до конца дня с ним не пересечемся, он вышел из кабинета и направился прямо ко мне. Следом за ним шел мужчина в строгом костюме и очках.

— Маргарита, познакомьтесь, это Михаил Игоревич, наш корпоративный юрист.

Я встала. Поправила волосы, испуганно посмотрела на мужчину. Меня поразило то, что Воронцов впервые назвал меня просто по имени.

— Здравствуйте, — выдавила я.

— Михаил Игоревич поможет вам со всем, что касается развода. С разделом имущества, алиментами, судом, — продолжил Воронцов. — И с долгам. Если есть возможность защитить вас юридически — поверьте, он ее обязательно найдет.

— Подождите… Это правда необязательно. Я сама как-нибудь… Мне неудобно…

Воронцов посмотрел на меня с таким выражением, словно еле сдерживался, чтобы не попросить меня перестать пороть всякую чушь.

— У вас дети, подумайте о них, — сказал он. — А у вашего бывшего — долги. Вам необходимо сделать все, чтобы обезопасить себя и своих девочек, иначе он и вас затянет в долговую яму.

Я понимала, что он прав. Но когда так долго справляешься одна со всеми проблемами, привыкаешь к этому настолько, что любое предложение помощи кажется оскорблением.

— Я не уверена, что смогу оплатить услуги юриста… — пробормотала я. Это единственное, что мне пришло на ум.

— Уже все оплачено, — отмел мое возражение Воронцов. — Как часть вашей корпоративной поддержки. У нас есть социальная программа, если что.

Я знала, что это неправда. Ни у кого в отделе не было «социальной программы» с юристами. Это — его воля. Его личное желание мне помочь.

— Спасибо, — выдохнула я. — Правда. За всё.

— Пока не за что. Кроме того, я хорошо понимаю, что в ближайшие месяцы вы будете по уши завалены работой и не сможете заниматься документами и судами. Я всего лишь освободил вас для того, чтобы эксплуатировать самому. Так что не обольщайтесь.

На этих словах Воронцов неожиданно подмигнул мне и ушёл.

Его последнюю фразу можно было бы расценить как шутку, но я сразу поняла, что Воронцов всерьез собирается выжать меня до последней капли. Освободив от необходимости заниматься разводом и от необходимости думать о том, что мои дети завтра будут есть, он загрузил меня работой по полной. Ближайшие две недели я работала, не поднимая головы.

Но в тот день я почти с утра прикидывала, как бы мне сбежать из офиса пораньше. У Верочки сегодня должен был быть первый в ее жизни утренник, и я просто не могла его пропустить. Постаралась сделать все, что от меня требовалось пораньше, а часть документов планировала взять с собой.

Но когда стрелка приблизилась к заветному часу, как гром среди ясного неба раздался его голос.

— Маргарита, вы свободны?

Я застыла с сумкой в руке.

— На пару минут, — позвал Воронцов. — Зайдите, пожалуйста.

В конце рабочего дня он выглядел так же безупречно, как и в его начале. Словно его не касались ни время, ни усталость, ни человеческая суета.

— А вы бодрячком, — заметила я. — Пока ваши сотрудники допивают пятую кружку кофе…

— Мой секрет — это спортзал, — поделился Воронцов. — Он дает заряд энергии прямо с утра и на целый день. Попробуйте, вам понравится!

— Ага. Обязательно. Где-то между детским садом, школой, супермаркетом и готовкой обязательно забегу в спортзал!

Воронцов посмотрел на меня укоряюще.

— Если хочешь, всегда найдешь способ! Можете ходить в тот же зал, в который хожу я, рано утром, перед работой. Он в этом же здании…

— Хорошо, я подумаю, — я растерялась при мысли о том, что мой начальник, кажется, только что предложил мне ходить в зал вместе с ним. Как минимум, это странно…

— Я хотел обсудить с вами презентацию с клиентом, которая будет в понедельник, — Воронцов тоже как-то нервно хмыкнул и быстро свернул на рабочий лад.

Он начал говорить, с каждой минутой воодушевляясь все больше. Потом даже встал, начал ходить по кабинету, распинаясь. Увлеченно рассуждал о структуре презентации, о том, как лучше подать цифры, как преподнести идею заказчику, чтобы «зацепить с первой минуты».

Я кивала, старалась слушать, но со временем все начало сливаться в монотонный поток звуков. Всё, что я слышала — это тиканье собственных наручных часов. Оставалось восемь минут до начала утренника. Я уже представляла глаза Верочки, когда она не обнаружит меня среди гостей.

Воронцов снова сел за стол, начал листать бумаги. Медленно. Методично. Казалось, он намеренно тянет время. Или я просто схожу с ума от спешки.

Я заёрзала в кресле. Пальцы вцепились в подлокотники, но я даже пыталась что-то ему отвечать, хоть все мои мысли сейчас были связаны с дочерью.

— У вас есть право на инициативу, но с инициативой приходит и ответственность. Это не только про идеи. Это про аргументацию. Подтверждение. Защиту своей позиции, — рассуждал Воронцов. — Вы всё ёрзаете и ёрзаете. Что-то не так?

— Нет. Я просто… — и снова невольно посмотрела на часы.

Он прищурился.

— Куда-то спешите?

— Да… Сегодня утренник в саду у дочери… Я обещала ей быть…

Он уставился на меня так, будто я только что перебила монолог великого мыслителя.

— Простите, но для меня это правда очень важно — сегодня там быть.

— Важнее обсуждения проекта, над которым вы работаете?

— Да, — сказала я уверенно. — Мои дочери для меня важнее, чем моя собственная жизнь, что уж тут говорить о работе. Когда-то я готова была здесь ночевать, но с их появлением все изменилось. Вам этого, конечно, не дано понять…

— Это еще почему?

— Ну потому что… Потому что у вас нет детей!

— С чего вы это взяли?

— Простите?

— С чего вы решили, что у меня нет детей?

Я растерялась.

— Вы же… вы ни разу… я просто думала…

— Вот именно, — он усмехнулся. — Вы думали. Вы судите обо мне, будто знаете хоть что-то. Но вы не знаете обо мне ничего.

— Простите. Я не имела права…

— У меня есть дочь. Ей девять. Живёт со своей матерью, — он говорил отрывисто, без подробностей, словно вырывал фразы из себя. — Я вижусь с ней нечасто. По выходным — если позволяет график. Иногда не получается месяцами.

Он поднял на меня глаза. В них не было ни тени привычной надменности. Только какая-то странная отстранённая боль.

— Её зовут Даша, — добавил он.

Я наклонилась вперед, чтобы быть ближе к нему. Поддержать его в этот момент откровенности — если не прикосновением, то хотя бы жестом, взглядом.

— Почему вы о ней не рассказывали? — спросила я почти шёпотом.

— Потому что я плохо справляюсь с ролью отца.

Я хотела что-то сказать, но он поднял ладонь, давая понять, что не нуждается в утешениях.

— Мы с ее матерью расстались… сложно. Не хочу вдаваться в подробности. Но теперь у меня есть только работа. И редкие встречи с дочерью. Но, конечно, я прекрасно понимаю, что многое упускаю в ее воспитании, в становлении ее личности… И, конечно, это меня постоянно грызет.

Он замолчал. Я молчала тоже. Не потому что не знала, что сказать — просто боялась нарушить что-то хрупкое, что вдруг возникло между нами. Как тонкий лёд на весенней луже.

— Бегите, Рита, — выдавил Воронцов наконец. — Сегодня вы сделали больше, чем должны были. Бегите.

Я кивнула. Поднялась. Пошла к двери. Но перед тем, как выйти, всё-таки обернулась.

— А как же... Подготовка к презентации?

Он пожал плечами.

— Будем надеяться, что вы готовы.

Я еще немного поколебалась, но все-таки решилась это произнести.

— А вы не хотите… Пойти со мной?

— На утренник? — удивился Воронцов.

— Да, но там всего минут на пятнадцать! А потом можем посидеть где-нибудь в кафе и все обсудить. Как вам?

Он думал недолго — всего лишь какие-то пару секунду.

— Я в деле, — бросил Воронцов и поднялся с кресла.

Уже на подходе к садику он вдруг немного замедлил шаг.

— Вы уверены… — начала я. — Что хотите идти?

— Боитесь, что меня примут за папу?

— Что? Нет! — я тут же покраснела. — Я не это имела в виду…

— Шучу, — спокойно сказал он. — Не волнуйтесь, я просто постою в сторонке.

Мы прошли в зал. Воронцов остался у дверей, а я пробралась ближе к ряду, где уже сидели родители. Верочка стояла на маленькой сцене, держа картонное солнышко на палочке. Когда она увидела меня, её лицо озарилось улыбкой, глаза засияли. Она замахала мне, и я, чувствуя, как подступает ком к горлу, помахала в ответ.

Пятнадцать минут прошли на одном дыхание. Танцы, стихи, песенки. Вера смотрела в зал, явно ища глазами моё одобрение. Она почти ничего не делала, но я многого от нее и не ждала. Понимала, что ей все это пока сложно. И прежде, чем разучивать стих, ей нужно хотя бы начать говорить отдельные фразы.

Но я все равно хлопала громче всех.

Когда всё закончилось, я подошла к дочке, обняла её и прошептала:

— Я так горжусь тобой. Ты — моё солнышко.

— А теперь… — сказал Воронцов, когда мы вместе подошли к нему, — принцессу ждет награда!

— Какая ещё награда? — я удивилась.

— За прекрасное выступление нужно наградить, — с серьёзным видом ответил он. — Поощрение за труд, мотивация на будущее. Это же работает и с детьми, не так ли?

Я не смогла возразить. Мы вышли из садика и направились к ближайшему детскому кафе.

На входе нас встретила милая аниматорша, которая сразу же увлекла Веру в игровую зону за собой. Поэтому за столик мы с Воронцовым сели уже вдвоем. Перед нами поставили заказ: капучино мне, чёрный кофе — ему. И огромную тарелку с детским мороженым в форме медвежонка — для Верочки.

— У вас чудесная девочка, — вдруг неожиданно сказал Воронцов.

— Да, она чудесная, — сказала я тихо и опустила глаза. Плечи сами собой съёжились. — Только она… Она не говорит…

— Я заметил.

Я набрала в легкие побольше воздуха, приготовилась к длинному монологу. Я уже привыкла к тому, что у людей возникают вопросы по поводу Веры, поэтому хотела сразу выложить Воронцову все, чтобы больше не возвращаться к обсуждению этой темы, невероятно болезненной для меня.

— Мы пока не знаем по какой причине… — медленно начала я. — Врачи говорят разное. Некоторые утверждают, что это задержка. Кто-то говорит, что спектр. Другие вообще просят не спешить с диагнозами и отстать от ребенка. Но я всё равно постоянно жду, когда она хоть что-нибудь осмысленное скажет. Анализирую каждый звук и жест, постоянно в поисках чего-то, что открыло бы правду на причину проблем. И, конечно, чувство вины — мой верный спутник. За то, что мало с ней разговаривала, когда она была совсем маленькая… За то, что уставала… За то, что выбрала ей такого ненадежного отца… В общем, за всё.

— Вы не виноваты, — сказал Воронцов ровно. — Вы делали все, что могли. Все, что были в состоянии дать. Невозможно дать больше.

— Я понимаю, но... я же её мать, а значит везде и кругом обязана. На мне лежит ответственность за все.

— Не только на вас, — возразил Воронцов. — Ребенка делают двое, значит и ответственность за его благополучие лежит на двоих.

И, так как я промолчала, он продолжил.

— Вы с мужем давно разошлись?

— Недавно, но… разваливалось все уже очень давно. Знаете, как оно бывает — вроде ещё живёте вместе, но, по сути, каждый сам по себе.

— Да. Такое бывает, — коротко кивнул он.

— Теперь я жалею, что сразу не слезла с этой дохлой лошади, и что-то еще пыталась спасти… У вас… с матерью Даши… тоже тяжело было? — осторожно спросила я.

— Мы не ругались, не дрались, — усмехнулся Воронцов. — Банально, но просто не сошлись характерами. Вернее так — у нас были разные цели. У меня на первом месте всегда были мои амбиции. Бесконечные планы развития, расширения... Я просиживал в офисе ночи напролет. Думал, что всё еще успею, что сейчас надо создать финансовый фундамент, а вот потом... Потом оказалось, что нет, это так не работает. Если не поливать цветок, то он засохнет, и его уже невозможно будет спасти. Так случилось и с нашими отношениями.

— А дочь?

— Я многое упустил. Слишком многое. Мне все время было некогда, а теперь я даже не знаю, что вообще её интересует, чем она дышит, чем живет….

— Это можно исправить.

Он покачал головой.

— Сомневаюсь.

— Нет, даже не думайте сомневаться! Дети умеют прощать. Особенно — если чувствуют, что их действительно любят. А вы же ее любите…

Воронцов молчал, но глаза его вдруг потеплели.

— Мне кажется, я все испортил, — выдавил он наконец. — Но, возможно, я просто не знаю, как быть…

— Извините, что я говорю такое, но, наверное, это самый большой мой страх — потерять эту связь с детьми, упустить что-то важное, — призналась я. — Я много работаю, чтобы их обеспечить, а в итоге они растут без меня. Нет, я работаю и для себя тоже, у меня есть амбиции, цели, планы, я действительно хочу в этом развиваться, выкладываться полностью. Но… в первую очередь я мама, и это значит бесконечные попытки все успеть. И реализоваться на работе, и ничего не пропустить в жизни девочек…

— И не забыть о себе, — добавил вдруг Воронцов. — Как о женщине…

Я скривилась, махнула рукой.

— Об этом я уже давным-давно забыла. Как минимум на ближайшие пять лет, пока дочки немного не подрастут.

Воронцов удивленно приподнял бровь.

— Вы серьезно? Такая молодая женщина, а уже готовы поставить на себе крест?

— Ну не могу же я на три части разорваться, — я пожала плечами. — Меня хватит только на две.

— Вы — человек, который держит всё на себе и не ломается. Это вызывает уважение. И, если честно… немного удивляет.

Я кивнула, не зная, что ответить.

— Но зачем вы вообще это все одна на себе тащите? Где отец ребёнка?

— Где он? Да черт его знает. Где-то с новой пассией, — я усмехнулась.

— Вам же тяжело?

Я не ответила сразу. Сделала глоток кофе. Вздохнула.

— Очень, — сказала честно. — Но… я не жалуюсь. Девочки — это мое все!

— Вы справляетесь. Лучше, чем кто бы то ни было…

Мы замолчали, и некоторое время я искоса его рассматривала. Этот душевный разговор, эта искренность… Всё это было так странно. Он был словно другим человеком. Совсем не тем, кого я привыкла видеть каждый день в офисе.

— Вы всегда были таким? — выпалила я вдруг.

— Каким?

— Ну… — я улыбнулась, — ледяным айсбергом, способным убить одним только взглядом.

Он усмехнулся, откинувшись на спинку стула.

— Нет. Но со временем пришлось нарастить броню. Она даёт возможность двигаться вперёд, покорять все новые и новые вершины. Я же не родился с золотой ложкой во рту. Мне пришлось много, чудовищно много работать, чтобы стать тем, кто я есть сейчас. Я потом и кровью все это зарабатывал, желая обеспечить семью, и в итоге эту самую семью и потерял в гонке за деньгами…

Я кивнула. Мы хорошо понимали друг друга. Оба знали, насколько тяжело иногда быть взрослым и не иметь права на слабости.

Тут Вера подбежала к нам с раскрасневшимися щеками.

— Ку-ку! — крикнула она и села рядом.

Воронцов подвинул ей мороженое. Она взяла ложку и принялась с аппетитом его уплетать.

Мы сидели здесь уже больше получаса, а о презентации — той самой, критически важной — не прозвучало ни слова.

Вера, совершенно счастливая, бегала между батутом, детским лабиринтом и нашим столиком, а мы... говорили и говорили ни о чём. Точнее, совсем не о том, о чём должны были.

За окном постепенно сгущались сумерки, в кафе загорелись гирлянды, играла какая-то ненавязчивая итальянская мелодия. Воронцов всё ещё не достал ноутбук. Ни разу не сказал: «Давайте перейдём к делу». Я тоже не напомнила. Нам обоим было… хорошо в этой странной петле времени, где не нужно было спешить, не нужно было держать лицо.

Наконец, Вера прибежала к нам, вся в конфетти и блестках, и забралась ко мне на колени в полном изнеможении. Она так набесилась в игровой комнате, что вот-вот вырубится прямо у меня на руках, и мне придется всю дорогу ее тащить.

— Боюсь, что нам придется попрощаться, — сказала я, кивнув на сморенную девочку. — Спасибо за прекрасный вечер. Надеюсь, вы позволите мне заплатить?

Воронцов нахмурился, и я снова узнала в нем того невыносимого босса, которого все боялись.

— Попробуйте, — холодно бросил он. — Если хотите оскорбить своего начальника и вылететь с работы…

Я усмехнулась, позволяя ему забрать счет.

— Вам помочь? — спросил он, заметив, что Верочка задремала на мне.

— Хотите проводить нас до метро?

— До какого еще метро? — он снова нахмурился. — Я провожу вас до своей машины. И отвезу домой.

Когда он притормозил перед нашим подъездом, и пришло время прощаться, Воронцов сказал только одно:

— В понедельник вы будете блистать. Я в этом не сомневаюсь.

Я почувствовала, как внутри разливается тепло. Такое нужное мне сейчас.

На секунду даже показалось, что у меня выросли крылья.

Выходные пролетело в каком-то полусне. Я пыталась заниматься делами по дому, что-то готовила, стирала, играла с детьми, но мыслями была где-то очень далеко. Хотела бы я сказать, что все мои мысли были о работе, но это было бы лукавством. Слишком много места в них занимал Воронцов, и я невольно возвращалась к нашему разговору снова и снова.

Однако я хорошо осознавала масштаб ответственности, поэтому каждую свободную секунду уделяла подготовке к презентации. Я чувствовала, как будто стою на краю чего-то большого, и это ощущение не пугало. Напротив, приятно будоражило. Я чувствовала в себе силу, которая хотела проявиться.

Только одно обстоятельство сильно расстраивало меня — я не могла уделять достаточно внимания дочкам. Они так и липли ко мне, наскучавшись за рабочую неделю, но мне было нужно так многое успеть… Чувство вины не покидала меня весь вечер, который я провела за рабочим ноутбуком вместо того, чтобы с ними играть.

— Мам, — вдруг неожиданно Соня подошла ко мне и прошептала так тихо, чтобы Вера не услышала. — Можно тебя спросить?

— Конечно, — я сразу насторожилась: у неё был такой особенный взгляд, как будто она собиралась сказать что-то серьёзное. — Что случилось?

Соня чуть нахмурилась, потом поджала губы, словно собиралась с духом.

— В пятницу ты приехала с Верочкой на машине. Кто тебя привез?

Я растерялась — совершенно не была готова к подобному вопросу.

— Но… Как ты…

— Я стояла у окна, потому что ждала тебя. Я так соскучилась... Баба Таня задремала, и я залезла на подоконник, чтобы увидеть, когда ты войдешь во двор. Но увидела, как ты вышла из машины. За рулем был мужчина…

Я кивнула.

— Да, это мой начальник. Он подвёз нас.

— Это ты из-за него задержалась так надолго?

Я ответила не сразу. Это был не детский вопрос. Это был взрослый вопрос, заданный детским голосом. И в нём прозвучало всё: и обида, и попытка понять, и ревность.

— Нет, — сказала я наконец. — Я задержалась из-за работы. А он решил меня подвести, чтобы я как можно скорее оказалась дома, с тобой! Прости, что тебе пришлось меня ждать. Мне правда очень жаль, — я протянула руку и обняла её за плечи. — Но я всегда-всегда думаю о тебе, слышишь? Даже если меня нет рядом.

— Я просто… — прошептала она. — Я просто боялась, что ты уйдёшь. Как папа.

Сердце моё сжалось. Я прижала её к себе крепче, склонив голову к её волосам.

— Никогда, слышишь? Никогда. Я всегда буду с вами. Вы — моя жизнь.

Соня молчала, я гладила её по голове, а в груди медленно разрасталось все отравляющее чувство вины, от которого не было лекарства.

Я немедленно отложила все дела, чтобы полноценно побыть с дочками. Потом долго читала им сказки на ночь, буквально до изнеможения и пересохшего горла. Но как только они уснули, я снова достала ноутбук — и до глубокой ночи вносила правки в текст своего выступления.

В восемь утра в понедельник я уже была на месте. Каблуки глухо стучали по полу пустого коридора, и в этом ритме было что-то… бодрящее. Я успела закинуть в офисную кухню кофе, распечатать запасной экземпляр презентации, и даже поправить волосы в зеркале в дамской.

Когда дверь его кабинета приоткрылась — Воронцов, конечно, уже был на месте, — я вздрогнула. Но не от страха, как раньше, а от приятного предвкушения.

— Доброе утро, — сказал он. — Ну что, готовы блистать?

— Всегда готова! — бодро отозвалась я.

— Вижу, настроение у вас боевое — это хорошо. Только не забудьте, что это вам не детский утренник.

— Серьёзно? А я уже приготовилась танцевать утят.

Он усмехнулся. Я удивилась сама себе — откуда во мне сейчас эта лёгкость?

Мы вошли в зал вместе, чуть позже остальных. Воронцов был собран, холоден, уверен в продукте и в себе. Я пыталась впитать хоть крупицу этого спокойствия. Но ладони потели, спина напрягалась, и в голове крутилась одна и та же мысль: «Только не облажайся!»

Сегодня всё было иначе. Не просто внутрикомандная репетиция, где можно позволить себе ошибиться. Сегодня передо мной сидели настоящие клиенты, которые могли вложиться живыми деньгами в наш проект. Или… в случае провала, отнести их конкурентам.

Воронцов поприветствовал их, коротко представил проект и передал слово мне.

Клиенты — трое мужчин в дорогих костюмах и одна женщина — строгая, эффектная, с безупречным макияжем — смотрели на меня внимательно, не улыбались.

Я встала перед экраном, включила первый слайд.

Первую минуту я будто забыла, как дышать. Руки предательски дрожали.

Но потом я начала говорить. Текст был отрепетирован до автоматизма. И постепенно волнение начало отступать. Как будто кто-то внутри меня нажал на нужную кнопку.

Клиенты слушали. Не перебивали. Один даже кивнул. Женщина, правда, то и дело делала пометки — это нервировало.

Когда я закончила говорить, у меня внутри было ощущение, будто я только что пробежала марафон.

Щёлкнула последним слайдом и повернулась к аудитории:

— Буду рада ответить на ваши вопросы.

Один из клиентов тут же спросил:

— Так чем ваш подход отличается от десятков других агентств? Все говорят красивые и непонятные слова. Конкретно — что вы предложите такого, что заставит покупателя заплатить сто миллионов и не моргнуть?

— Мы не «рассказываем», мы даём почувствовать, — спокойно ответила я. — С первых секунд касания с брендом: от первого изображения в рекламе — до того, как человек впервые входит в шоурум.

— Что конкретно?

— Конкретно? Хорошо. Индивидуальная подача каждого объекта, не как товара — а как стиля жизни. Видеопрезентации не на фоне глянца, а через живую эмоцию: семья в интерьере, запах кофе на кухне, игра света на камне фасада. Плюс скрытый маркетинг в контенте, неочевидные коллаборации с брендами люкс-сегмента. Мы не «продаём квадратные метры». Мы продаём мечту, упакованную так, чтобы за неё захотелось заплатить.

После этих слов в комнате повисла тишина.

Мужчина всё ещё смотрел пристально, с прищуром. А потом… чуть склонил голову.

— Ладно...

Я выдохнула. Воронцов в этот момент перевёл взгляд на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. Хотя, может быть, мне показалось, и это была просто игра света.

Пару секунд было тихо. Потом зашевелился второй клиент — мужчина лет пятидесяти. Он наклонился вперёд, сцепив пальцы в замок.

— Вы сказали, что основной акцент делаете на «чувство избранности» и «эмоциональную привязку» покупателя к проекту. А как вы собираетесь это реализовать на практике?

Я на мгновение растерялась. Я знала, как это работает, но сейчас, под его пристальным взглядом, слова словно застряли в горле.

— Мы… Мы рассматривали несколько решений… — начала я, лихорадочно перебирая в голове возможные формулировки.

— Прошу прощения, — вмешался Воронцов. — Позвольте мне… Под «чувством избранности» мы имеем в виду особый подход: персональные экскурсии по жилому комплексу, брендированные подарки на этапе подписания, клуб владельцев с частными мероприятиями и доступом к закрытым сервисам. То, что формирует привязанность к месту ещё до заселения. То, за что платят сердцем, а не только кошельком.

Он замолчал и окинул взглядом зал:

— Это и есть маркетинг в премиум-сегменте. Эмоции — в упаковке, а не в буклетах.

Клиент понимающе кивнул. А я — едва заметно выдохнула.

Воронцов, можно сказать, спас меня. Причем сделал это так, что никто даже не понял, что я споткнулась.

Но всё равно внутри что-то сжалось. Я обязана была справиться сама.

В комнате снова воцарилась тишина. Клиенты молчали. Что-то подсчитывали в голове. Смотрели в документы, перелистывали презентацию.

Моё сердце стучало так громко, что казалось, его слышно всем.

— Вариант нестандартный, — наконец сказал один из мужчин. — Но интересный.

Женщина первая подняла на меня глаза:

— Мне нравится.

У меня тут же закружилась голова.

— Мы подпишем, — добавил второй мужчина. — Нам нужен был именно такой подход.

Он протянул мне руку. Я пожала ее, ощущая, как пальцы дрожат.

— Отлично, — сказал Воронцов, тоже протягивая клиентам руку для пожатия. — А теперь приглашаю вас в соседнюю переговорную. Поднимем по бокалу шампанского в честь успешного запуска.

Клиенты с улыбками кивнули.

— Мы не откажемся, — сказала женщина. — И, думаю, не только в честь запуска, но и в честь команды, которая умеет удивлять.

Когда всё закончилось, и последние документы были подписаны, я уже собиралась потихоньку исчезнуть. Хотелось хотя бы десять минут просто посидеть в тишине. Но не успела я и шага сделать, как Воронцов подошёл ко мне.

— Поздравляю. Вы молодец.

Я чуть растерялась. Он не был щедр на похвалу, поэтому услышать эти слова было очень ценно.

— Спасибо, — я почувствовала, как к щекам приливает кровь.

— В переговорке нас ждет шампанское, — напомнил он. — Пойдёте?

Я растерянно моргнула.

— Я… Я даже не знаю… Мне скоро бежать в детский сад…

— Хотя бы один бокал, — отрезал он. — Это же ваша победа...

Я кивнула.

— Хорошо. Но только один.

Я неожиданно улыбнулась. Он поймал эту улыбку взглядом. И, кажется, тоже едва заметно тепло улыбнулся в ответ.

Он протянул мне бокал, наполненный игристыми пузырьками.

— За вас, — сказал он негромко. — Сегодня вы были на высоте.

— Спасибо, — прошептала я, едва веря, что всё это действительно происходит со мной. Что я слышу такие слова в свой адрес. И от кого! От самого Воронцова!

Я стояла у окна, бокал с шампанским был уже наполовину пуст, и я впервые позволила себе не думать ни о прошлом, ни о будущем. Только сейчас. Только этот момент триумфа. Я наслаждалась этим, казалось бы, давно позабытым чувством.

Тут мое уединение нарушил один из клиентов — тот самый, который задавал колкие вопросы. Он был слегка навеселе. Очевидно, что он не ограничился одним бокалом.

— Маргарита, вы просто открытие. Мы хотим, чтобы именно вы работали с нами. Мы хотим только вас!

— Я передам руководству, — ответила я сдержанно.

— А если я приглашу вас на ужин, чтобы обсудить условия напрямую?

Тут я услышала голос Воронцова.

— У Маргариты и так слишком плотный график. Вряд ли она сможет найти время.

Клиент кивнул и молча отступил.

А Воронцов встал слишком близко ко мне. Словно хотел закрыть собой от людей, которые заполнили переговорную.

— У вас… — он вдруг уставился куда-то сквозь меня.

Я медленно повернула голову. Наши лица оказались совсем рядом.

— Что?

— У вас сережка… чуть перекосилась.

Он дотронулся — кончиками пальцев, почти невесомо, будто не к коже, а к воздуху вокруг меня. Но мое сердце отозвалось на это прикосновение с такой силой, что я отшатнулась.

В этот момент в переговорной кто-то громко рассмеялся — и на нас словно плеснули ледяной водой. Мы одновременно отступили друг от друга, будто нас застукали за чем-то неприличным.

Мне показалось, что между нами произошло то, что не должно было произойти. В зале опять зазвучал смех, звон бокалов. А мне вдруг остро захотелось уйти. Сбежать из этого переполненного, душного помещения.

— Извините, — сказала я. — Выйду немного проветриться.

Воронцов отступил, позволяя мне пройти мимо. Мне показалось или он тоже немного смущен? Показалось или он смотрел на меня чуть дольше, чем позволительно коллеге?

Мне трудно было всё это оценить. Наверное, не стоило пить шампанское — на голодный желудок пузырьки ударили прямо в голову, затуманили разум, обнажили чувства. Размыли границы, которые я с таким трудом выстраивала — между собой и работой, между чувствами и обязанностями.

Я выскользнула в коридор. Оперлась о холодное стекло. Глубоко вдохнула. Легкое прикосновение его пальцев всё ещё ощущалось на коже, будто случилось секунду назад.

Я не знала, чего боюсь больше: того, что случилось или своей реакции. Но я точно знала одно: последнее, что мне нужно сейчас — это испытывать чувства к своему начальнику. А последнее, что нужно ему — это женщина с двумя детьми и проблемами, которые ещё разгребать и разгребать. И конца им не видно.

Мы работали быстро, молча и как-то особенно слаженно. Даже усталость, накопившаяся за день, будто отступила. Вера действительно нам никак не мешала. Она устроилась на диване и погрузилась в рисование. Время летело, за окном уже сгустилась темнота. Когда на экране ноутбука наконец начала вырисовываться финальная версия, я откинулась на спинку стула и выдохнула.

— Кажется, всё, — сказала я. — По крайней мере, на сегодня.

Воронцов тоже закрыл крышку своего ноутбука, потянулся и посмотрел на часы.

— Уже почти девять! Да уж, в хорошей компании время летит незаметно, — он улыбнулся. — Пойдемте, я вас отвезу.

Я замялась. Мне почему-то очень не хотелось, чтобы Соня снова увидела, как меня подвозят. Как будто в этом было что-то преступное…

— Мы с Верой доберемся сами, не переживайте…

Он даже не дал мне договорить.

— Не обсуждается, — сказал спокойно, но с той интонацией, против которой невозможно возразить. — Вера уже засыпает. К тому же, обещали дождь.

Я посмотрела на дочку. Она действительно клевала носом, склонившись на подлокотник дивана.

— Ну… если вы так настаиваете, — пробормотала я, и он кивнул, чуть усмехнувшись, будто понимал, что я всё равно не могла бы отказаться.

Мы вышли из офиса — он галантно придержал передо мной дверь. Мы с Верой устраивались на заднем сиденье, как вдруг Воронцов тихо пробубнил себе под нос:

— Надо будет установить автокресло…

Я решила, что мне послышалось. Неужели он сделает это ради того, чтобы иногда нас подвозить? Нет, вряд ли, скорее всего, я просто не так поняла.

Вера мгновенно свернулась калачиком на мне и прикрыла глаза.

Я старалась смотреть в окно и не смотреть в его сторону. Мне это плохо удавалось. Взгляд то и дело срывался с сырых московских улиц на его теплый профиль. Я прикрыла глаза, но тут же заметила, что в салоне витает аромат его парфюма, который кружит голову, будоражит…

Мне даже пришлось приоткрыть окно, чтобы свежий, холодный воздух помог выкинуть из головы эти навязчивые мысли.

Дорога домой прошла в тишине. Вера, уставшая после насыщенного дня, задремала у меня на руках, а Воронцов вел машину очень осторожно, сбавляя скорость на лежачих полицейских до минимума, чтобы не потревожить ее сон.

Я не могла понять — где проходит граница между его участием как начальника и… чем-то другим. И не переступила ли я сама какую-то черту, пользуясь его участием?

Когда Воронцов остановился у нашего подъезда, я осторожно подхватила дочку на руки и тихо сказала:

— Спасибо. За сегодня. За всё…

Но прежде, чем я успела договорить, Воронцов уже вышел, открыл заднюю дверь, осторожно подхватил у меня Веру, которая, не просыпаясь, прижалась к его плечу.

— Не спорьте, — сказал, опережая мой протест. — Вам тяжело. Я донесу до квартиры.

— Нет, нет, пожалуйста, — я вышла из машины и притянула дочку обратно к себе. — Это будет… Лишнее. Мне уже неудобно. Я вас прошу!

Воронцов позволил мне ее забрать, глядя на меня тем самым взглядом, который невозможно прочитать.

— Да, извините, — наконец сказал он сухо. — Это было абсолютно неуместно. Я не собирался к вам напрашиваться…

— Что вы! — испуганно перебила я. — Я вовсе не это имела в виду… Я даже не думала…

Мы застыли друг напротив друга, на минимальном расстоянии. Начал накрапывать дождь, мне давным-давно пора было идти домой, но что-то удерживало…

Мне не хотелось с ним расставаться. Хотя бы ещё минуту, хоть бы ещё чуть-чуть просто постоять рядом, в этой тишине, в этой непрошеной близости.

— До свидания, Маргарита, — глухо сказал он.

— До свидания, Максим, — прошептала я. — Викторович…

Вера спала у меня на руках, голова её безвольно склонилась на мое плечо. А я больше всего на свете боялась поднять глаза и увидеть, что из освещенного окна на нас сейчас смотрит Соня.

— Спасибо вам, — тихо сказала я. — За всё...

— Вы это уже говорили, — усмехнулся Воронцов. — Идите домой. Уже поздно. Хватит мучать ребенка.

— А вы?

— А я ещё постою немного. Подожду, пока вы зайдёте. Чтобы быть уверенным.

— Уверенным в чем?

Он чуть улыбнулся.

— Что вы дошли.

Я кивнула ему и пошла к подъездной двери.

Когда я поднялась по ступенькам на первый этаж к лифту и заглянула в окно — он всё ещё стоял там, у машины, и смотрел вверх. Не спешил уходить. Не прятался от дождя.

Внутри меня всё горело.

Мысли упрямо возвращались назад — в его машину. В его голос. В его взгляд. В то, как он придержал дверь, пропуская меня, как предложил донести Веру, как сказал, что подождёт, пока мы дойдём…

Ничего особенного в этом не было, но сердце всё равно стучало как бешеное. От того, что я позволила себе почувствовать. Позволила — и тут же захотела забыть. Стереть.

Я не должна этого чувствовать. Я не могу этого себе позволить.

Он — мой начальник.

А я — мама. У меня дети. У меня проблемы, долги. Я даже до сих пор не развелась! Как я вообще могу думать сейчас о чувствах?

Я тряхнула головой, словно так могла выбросить эти мысли.

Это — просто благодарность, сказала я себе. Просто человеческая благодарность за его помощь. За шанс, который он подарил мне. За понимание. За то, что не дал мне упасть. За то, что был рядом. Ничего больше.

А в голове всё равно крутилась его фраза: «Хочу быть уверенным, что вы дошли».

Слишком странная фраза для начальника.

Слишком опасно для женщины, которая дала себе слово больше никогда не влюбляться.

Я поднялась на нужный этаж, постучалась в соседнюю дверь.

— Спасибо вам огромное. Соня не слишком капризничала? — сказала я открывшей мне бабе Тане. Потом заглянула через ее плечо в глубь квартиры, позвала дочку: — Сонечка, я пришла!

Баба Таня как-то странно на меня посмотрела.

— Так… Соню Денис забрал.

Я не сразу поняла, что она сказала.

— Что?

— Соня так обрадовалась… Я бы не отдала ему, ты же знаешь, но она так хотела... И сразу побежала собираться…

Я замерла. Холод сжал грудную клетку.

— Но, — выдохнула я. — Мы с ним не договаривались...

Баба Таня растерянно развела руками.

— Ну а что мне было делать, Риточка? Разве возможно было ее удержать? Соня ручкой мне помахала, счастливая такая. Я не подумала ничего плохого… он же все-таки отец.

Отец.

Это слово зазвенело внутри как пустой колокол. Горько, гулко, фальшиво. Он — отец? После всего? После нескольких месяцев молчания, после игнора, после алиментов, которые он не присылал, после долгов, которые он на меня повесил? После того, как бросил нас, чтобы я одна со всем разбиралась?

Я стояла, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Вера шевельнулась у меня на руках, пробормотала что-то во сне, а я всё смотрела в лицо бабы Тани, будто оно могло дать хоть какой-то ответ, хоть какую-то ясность.

— Он не имел права, — сказала я глухо. — Он не спрашивал. Не предупреждал. И у нас нет официального соглашения.

— Ну я подумала, может вы помирились? Я же не могу… я ж не знала…

— Это не ваша вина, — я резко выдохнула. — Я сама виновата.

Мне казалось, что он исчез из нашей жизни навсегда. Да, мне было больно, но я свое уже выплакала. Выплакала и смирилась. А теперь… Оказывается, он решил, что может приходить и уходить, когда ему вздумается. И забирать дочь, как будто она его личная собственность.

Баба Таня покачала головой, глаза её заблестели.

— Он сказал, что просто хочет провести вечер с дочкой. Я ему поверила…

— Спасибо, баб Таня. Извините… я побегу… — перебила я.

Я почти вбежала в квартиру, прижимая к себе Веру.

Только я шагнула в прихожую, как из комнаты донёсся детский смех — звонкий, искренний. И сразу же за ним голос Сонечки:

— Ма-а-аам!

Она выскочила в коридор босиком, в своей пижамке с зайцами. Ее глаза блестели от восторга.

— Мама, мама, папа вернулся!

И прежде, чем я успела что-либо сказать, обнять её, остановить, она потянула меня за руку в комнату.

— Смотри! Мы с ним построили крепость! Настоящую!

Я зашла в гостиную и увидела Дениса.

Он сидел на полу среди нагромождений покрывал и подушек, словно никуда и не уходил. Ни из дома, ни из нашей жизни. На нём были домашние треники и старая футболка — та самая, которую я когда-то ему подарила.

Будто ничего не случилось. Будто он не пропадал. Будто не было этой бездны между нами.

Наши взгляды встретились. Он встал, подошёл ко мне с привычной полуулыбкой.

— Привет, Рит. Мы тут немного поиграли, понастроили баррикад, ты уж извини. Я подумал, что можно устроить дочке один вечер непослушания. С папой.

Я ничего не ответила. Горло сжалось. Сердце билось где-то в висках. Мне хотелось наорать на него, чем-нибудь кинуть, может быть, даже ударить… Возможно, пощечина бы его отрезвила, заставила бы перестать нести всякую чушь.

Я прикрыла глаза. Меня накрыла такая дикая волна ярости, что мне было трудно удержаться на ногах.

— Я хотел тебе позвонить, — продолжил Денис. — Но подумал, что ты всё равно будешь против… А Татьяна Ивановна разрешила ее забрать. И Сонечка так обрадовалась…

Соня тем временем вцепилась мне в руку.

— Мам, папа же останется? Ну, пожалуйста! Ну скажи, что да!

А я все так же не могла выдавить ни слова. В голове гудело. Я не знала, что злило меня сильнее — наглая самоуверенность Дениса, искренняя радость дочки или моё полное бессилие хоть что-нибудь с этим сделать.

Денис всё так же смотрел на меня, ухмыляясь. Будто проверял, сколько я выдержу. Смогу ли удержать свою ярость при детях.

Если нет — ему это будет только на руку.

— С какой стати ты решил, что можешь заявиться сюда без звонка? — тихо произнесла я. Голос мой дрожал, но не от страха, а от той бешеной ярости, что бурлила внутри, поднималась по спине, обжигала горло. — Без предупреждения? С чего решил, что имеешь права забирать дочь?

— Рита, не начинай. Ты прекрасно знаешь, что я имею все права! Я ее отец и твой муж, мне не нужно никакое специальное разрешение!

Я чуть наклонилась к Соне, провела рукой по её волосам.

— Зайка, иди в комнату. Я сейчас приду.

— А папа? — строго переспросила Соня. — А папа придет?

— Да, конечно, — процедила я сквозь зубы. — И папа тоже придет.

— Только вы не ссорьтесь, ладно? — попросила она, чуть нахмурившись. — А то я буду плакать!

— Не будем, — выдавила я, из последних сил натягивая улыбку. — Обещаю.

Соня прошла в гостиную, а я заглянула в спальню. У меня на руках все еще спала Вера, и руки уже начали неметь. Осторожно, стараясь не потревожить ее сон, я уложила девочку на кровать, сняла ботиночки. Накрыла пледом, на секунду коснулась её щёки, стараясь не заплакать от внезапно нахлынувшего ощущения, что всё, за что я боролась, может рассыпаться в один миг.

И только тогда, расправив плечи и втянув воздух, как перед погружением под воду, я вышла обратно в коридор — туда, где меня ждал Денис. Плотно прикрыла дверь спальни, потом повернулась к нему — и теперь во мне не осталось ни растерянности, ни лживой вежливости. Только выжатая, выхолощенная злость.

— Ты не мой муж, — отчеканила я, не повышая голоса. — Ты жалкая формальность на бумаге, и ты уже не имеешь на нас никакого права!

— Нет, это ты неправильно рассуждаешь, Рита, — усмехнулся Денис. В глазах у него больше не было фальшивой мягкости — только холодный расчет. — Это мой дом, мои дети. Я имею право...

— Нет, ты имеешь только бесконечную наглость и все! Все свои права ты просрал. И если думаешь, что можешь вот так просто вернуться в нашу жизнь и вести себя в ней как хозяин — ты глубоко ошибаешься.

— Я просто пришёл к дочери…

— После месяцев молчания? — я прищурилась. — После ареста всех моих счетов из-за твоих долгов? Что же заставило тебя вернуться? Вряд ли ты просто по нам соскучился… Неужели любовница выставила тебя за дверь?

Денис мгновенно нахмурился. Я увидела, как напряглись его желваки, и догадалась, что попала прямо в яблочко.

— Значит, так оно и есть... — протянула я тихо. — До нее наконец дошло, что от тебя одни проблемы? Или может ты обворовал её как меня? Ты думал, что найдёшь себе спонсоршу и будешь жить красиво за ее счет, а она тебе ещё и долги закроет? — я не выдержала и шагнула к нему ближе, глядя прямо в глаза. — Что, не вышло? Не захотела кормить тебя, как я кормила?

Денис дернулся резко, будто мои слова били ему по лицу. Он не ответил. Только снова опустил глаза и вытер рукой лоб — то ли от злости, то ли, потому что не знал, как выйти из этого разговора.

— Пока я работала на износ, тянула всё одна, решала проблемы, которые ты сам мне и создал… Так почему ты пришёл, Денис? Скажи честно. Не потому, что соскучился по детям! А потому, что тебе стало негде жить? Некому готовить? Некому сочувствовать?

Он молчал.

А я сделала шаг назад. Мои руки дрожали от напряжения.

Но я уже не могла остановиться. Я говорила быстро, несдержанно. Каждое слово будто резало горло.

— Ты знаешь, каково это — тянуть всё одной? Знаешь, каково это — считать копейки, откладывая на лекарства? На еду? Ты где был, когда Соня плакала по ночам, потому что соскучилась по тебе? Где был, когда у Веры поднялась температура, а я металась между аптекой, работой и садиком?

Он отвёл взгляд. Конечно. На эти вопросы у него не было ответа.

— Не смей больше так делать, — сказала я тише, но твёрже. — Не появляйся без предупреждения! Не манипулируй детьми! Я подаю на развод. И готовлю документы на раздел имущества. Никаких внезапных визитов, Денис. Всё — по закону. А если ты ещё хоть раз придёшь в мой дом без предупреждения — я вызову полицию!

Денис вскинул на меня глаза.

— Ого, ты решила пойти по такому пути, да? — хмыкнул он, но уже без прежнего самодовольства. — Ну давай. Хочешь, чтобы было по-плохому — будет по-плохому. Хочешь развод и суд? Отлично! Судье будет очень интересно узнать, что твоя дочь сидит по вечерам одна, пока ты шляешься с мужиками.

У меня перехватило дыхание. Я встала как вкопанная. Медленно подняла на него глаза.

— Ну-ка повтори…

— Ты хочешь выставить меня чудовищем, да? А ты, значит, святая мать семейства… Только вот тебя с ребенком домой привозит какой-то мужик. Кто он вообще такой? Кто он тебе? Ты спишь с ним? А ведь ты еще официально замужем…

Меня будто ударили. Щеки вспыхнули. Я чуть качнулась от злости.

— Осторожнее с выражениями, — выдохнула я. — Иначе я…

— Ну что ты? Что ты? Что ты мне сделаешь? — Денис усмехался мне прямо в лицо. — Вызовешь полицию? Так я прописан здесь! У меня здесь доля! И если ты хочешь раздела имущества, то позволь напомнить тебе одну вещь — кто все эти годы платил ипотеку, пока ты сидела в своем бесконечном декрете?

Я молчала. Не потому, что не знала, что сказать. Просто поняла: сейчас главное не сорваться. Не дать ему повода. Он этого ждёт.

— Хочешь развода — ты его получишь, — бросил Денис. — Только учти, что я тоже не буду молчать. И уж точно не отдам тебе всё, как ты себе там напридумывала.

— Ты не посмеешь, — прошипела я.

— Посмотрим. Ты же понимаешь, Рит, что всё очень быстро может обернуться против тебя.

Я сжала кулаки так, что ногти врезались в ладони.

— Уходи, Денис.

Он открыл рот, будто хотел что-то добавить, но, встретив мой взгляд, передумал.

— Уходи! — я закричала.

Он смотрел на меня, оценивая, проверяя, ища в моих глазах хоть каплю прежней слабости. Но, похоже, так ее и не нашёл.

Развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Вот только вышел он всего лишь из коридора. И прошел в гостиную, к Соне, которая громко поприветствовала его, радуясь возвращению папы.

Он не собирался уходить из квартиры. Он никуда отсюда не уйдет.

И я, осознав эту мысль, осела на пол, прислонилась к стене и прикрыла глаза. Только бы не разрыдаться прямо сейчас. Только бы не разрыдаться...

Ночь выдалась особенно тихой после всех бурь прошедшего дня. Словно в наш дом на миг вернулся мир и покой.

Но как же этот миг был обманчив!

В квартире стояла та самая хрупкая тишина, которая бывает только после сдержанных слёз и невысказанных претензий.

Соня заснула прямо в своей крепости — из подушек, пледов и покрывал, которую они с Денисом соорудили в гостиной. Настолько она не хотела расставаться с любимым папочкой, который вернулся домой, но не додумался принести детям хоть какую-нибудь вкусняшку или игрушку.

Денис устроился на ночёвку на диване в гостиной. А я без слов закрыла за собой дверь спальни. У меня ни на что больше не осталось сил.

Я спала в обнимку с Верочкой, которая иногда что-то тихо шептала во сне, шевелилась, искала мою руку — и я отвечала, не просыпаясь до конца, только сильнее обнимала. А за стенкой спал человек, которого я когда-то любила, от которого родила детей и от которого теперь хотела избавиться. Почему он вернулся тогда, когда я уже научилась жить без него? Когда почти встала на ноги?

Утром я аккуратно выбралась из кровати, стараясь не разбудить дочь. Умылась, налила себе крепкого кофе, который едва не пролила — руки всё ещё дрожали от внутреннего напряжения. Потом быстро приняла душ и сделала макияж. Нарисовала себе лицо уверенной в себе женщины, у которой всё под контролем.

А Денис тем временем продолжал играть в заботливого отца. Пока я собиралась, он сам разбудил девочек, умыл их, почистил им зубы и даже начал расчесывать и заплетать волосы.

Я наблюдала за ним искоса и видела перед собой незнакомца. Такого Дениса я не помнила. Да что тут говорить, такого Дениса попросту не существовало!

Я не знала, как относиться ко всему этому. Как к искренней помощи? Как к жесту примирения? Или как к ловкой попытке снова стать частью нашей жизни, чтобы продолжать мною пользоваться?

— Я могу отвести Соню в школу, — он первым прервал наше обоюдное молчание. — Тебе больше не придется разрываться между школой и садиком.

Я хмыкнула, но даже не удостоила его ответом. Зато Соня обрадовалась.

— Папа сегодня отведет меня в школу? — запищала она.

— Конечно, — мягко ответил он. — Неси портфель, зайка.

Денис поднял ее на руки, покружился с ней по комнате — она засмеялась звонко, искренне. Я уже давно не слышала такой смех… Потом она соскочила с его рук и побежала в комнату. Через минуту вернулась с рюкзаком и, не отходя от Дениса, начала натягивать носки, при этом прижимаясь к его ноге, словно боялась, что он исчезнет, если она отойдёт хоть на шаг.

Я смотрела на все это с комом в горле. Да, Денис был ужасным мужем, безответственным, безалаберным отцом. Он ушел и предал нас. Но Соня его любила. Так, как только умеют любить дети — полностью и безоговорочно. Просто, потому что он её папа.

— Мам, — вдруг обернулась ко мне Соня, — а ты и папе сделаешь завтрак?

Я чуть не выронила кружку, с которой стояла у плиты. В мои планы не входило кормить этого бездельника и прислуживать ему.

Но потом я немного подумала и все-таки заставила себя улыбнуться.

— Конечно, — выдавила я. Не знала, как можно поступить иначе — Денис наблюдал за каждым моим жестом. Ему на руку было бы выставить меня плохой перед детьми.

Я с грохотом поставила тарелку с яичницей перед ним на стол. Он подчеркнуто вежливо поблагодарил и с аппетитом начал есть. Его любовница, наверное, вообще его не кормила.

Соня просияла, словно её день уже удался — потому что родители снова под одной крышей и мама сделала папе завтрак.

А я просто старалась глубоко дышать. Чтобы не выдать, что внутри меня всё клокочет.

Потом наша крошечная кухня вдруг как-то резко опустела. Девочки убежала в коридор одевать ботинки, и в ней остались только Денис и я. Он сидел за столом, доедая своя завтрак, а я стояла у раковины, домывая посуду.

Я уже собиралась бросить это дело на полпути и выйти из кухни, чтобы не оставаться с ним наедине, но Денис вдруг прервал молчание:

— Слушай, а ты изменилась, — сказал он, глядя мне в спину. Я чувствовала на себе его тяжелый взгляд. — Волосы уложенные, лицо накрашенное… Одежда новая. Даже духи другие. Дорогие небось?

Я немедленно напряглась. Было ясно как день, что от него не стоит ждать комплиментов. За этим "ты изменилась" обязательно последует что-нибудь очень ядовитое.

— Раньше ты такая… простая была, — продолжил он. — Вечно в растянутой футболке, без макияжа. Как чушка, одним словом. А теперь прям светишься. Причёска, каблуки, губки накрашены, костюмчик… Сразу видно — мужик появился. Да? Ради него так стараешься? — продолжил Денис, уже с другой интонацией. Словно это я его предала. Словно это я виновата в том, что распалась наша семья.

— Ради того, кто тебя по вечерам подвозит? — уточнил он ядовито. — Ради меня ты не старалась так…

— Ты правда думаешь, что женщина может преобразиться только ради мужика? — ответила я как могла холодно. — Может, это ты так живёшь — только ради того, чтобы кто-то тебя содержал и хвалил. А я для самой себя стараюсь.

Он усмехнулся, но в его взгляде мелькнуло раздражение. Или что-то ещё — может быть, та самая запоздалая ревность, в которой он сам себе пока не признавался.

— Ну-ну. Для себя, как же! Для себя в чужих машинах катаешься? — пробурчал он.

— Даже если я с кем-то и катаюсь — это не твое дело, — отрезала я. — Я тебе ничего не должна — ни объяснений, ни отчётов.

— Ты думаешь, он тебя воспринимает всерьёз? — но Денис продолжал изливать свой яд. — Неужели ты правда думаешь, что ты ему нужна? С двумя детьми на руках? Да он поразвлекается и сольётся, как только поймёт, что ты не просто красивая баба, а ещё и вечно уставшая мать-одиночка с ипотекой и неврозом.

Я обернулась, встретилась с ним взглядом.

— Ты не имеешь права говорить…

— Я имею право говорить что угодно, если речь идёт о моих детях, — резко перебил он. — Ты можешь сколько угодно краситься, скакать по карьерной лестнице и бегать за новыми мужиками, но знай: ни один из них никогда не полюбит твоих детей. Никто их не примет. Никому они не нужны. Мужики не берут чужих детей, Рит. Они заводят собственных. А твои — это для них прицепы. Обуза. Груз.

Слова его жгли. Щеки горели как от ударов.

— Ты хочешь сказать, что ты их любишь? — спросила я тихо. — Ты серьезно сейчас? Ты их бросил, а теперь говоришь, что любишь?

Он помолчал. А потом, вяло, без особой уверенности бросил:

— Да, я ушел. Но ушел от тебя, а не от них. Я отец. И ты не имеешь права вычеркивать меня из их жизни.

— А ты не имеешь права лезть в мою личную жизнь.

Я отвернулась, чтобы он не увидел, как дрожат мои губы. А Денис засунул мне в уже опустевшую мойку свою грязную тарелку и вышел в коридор.

Слова Дениса били точно в цель. Потому что — чёрт бы его побрал — он как будто озвучил то, о чем я сама думала. В те редкие минуты, когда оставалась наедине с собой и этим тревожным, липким сомнением: а правда ли я могу быть нужна кому-то такой, какая я есть? Со всеми моими проблемами?

Женщина, у которой в одной руке рюкзак первоклашки, в другой — сменка младшей, под мышкой папка с презентацией, а в голове — списки, списки, списки: что купить, что приготовить, о чём не забыть.

Что я могу дать мужчине? Кроме дополнительной ответственности, нескончаемых забот и детей, которым, давайте честно, не нужен «дядя», а нужен папа.

Да, я старалась. Да, я снова начала за собой ухаживать. Научилась улыбаться утром, даже если спала два часа. Работать, даже если горло саднило. Быть в форме, даже если хотелось только лечь и не вставать.

Но внутри всегда сидел этот вопрос: а достаточно ли этого, чтобы кто-то увидел во мне не проблему, не нагрузку, не прицеп — а женщину, которую можно захотеть и полюбить?

И вот теперь Денис, как зеркалом, отразил мои собственные страхи. Сказал их вслух. Дал им голос. Сделал их слишком реальными.

И я испугалась.

Я сидела в переговорной, напротив белоснежной стены, на которой проецировались слайды маркетинговой кампании, и делала вид, что внимательно слушаю. Воронцов говорил — чётко, уверенно, по делу. Кто-то из отдела продаж что-то уточнял, кто-то шептался с соседом, кто-то записывал. А я… я просто сидела и кивала в нужные моменты, машинально водя ручкой по бумаге. В голове — ни одной свежей идеи. Ни одного осмысленного предложения.

Перед глазами стояли события сегодняшнего утра: Соня, которая цепляется за отца, не желая его отпускать. Соня, уговаривающая меня приготовить ему завтрак. Денис, разгуливающий по квартире как у себя дома. Его язвительные слова: "Ты думаешь, он тебя воспринимает всерьёз? У тебя двое детей. Они никому не нужны, кроме их отца."

Я сжала зубы. Настолько сильно, что заболела челюсть.

— Маргарита? — голос Воронцова выдернул меня из вязкого внутреннего монолога.

Я подняла глаза. Он смотрел прямо на меня, чуть прищурившись.

— Вы с нами? — спросил уже жёстче.

Я кивнула, стараясь собраться.

— Да, конечно, — выговорила я с натянутой улыбкой. — Это очень интересный подход. Я поддерживаю.

Он кивнул, но его взгляд все равно задержался на мне чуть дольше, чем положено. Я не знала, понял ли он, что я снова витаю в своих мыслях из-за личных проблем или только догадывается об этом, но у меня внутри сразу же взыграло чувство вины. На что я трачу рабочее время? На то, чтобы снова и снова пережевывать личную драму у себя в голове? Это верх непрофессионализма. И за что мне только деньги платят…

Я попыталась включиться в обсуждение. Один из сотрудников горячо объяснял что-то про каналы трафика, про конверсии, про ключевые показатели, и я сделала вид, что внимательно слушаю.

А сама тем временем даже сидеть спокойно не могла. Меня бросало то в жар, то в холод. Хотелось выбежать из зала, вдохнуть воздух, спрятаться. Укрыться от этих вопросов без ответов, которые я задавала сама себе, от чувства вины, от нарастающего страха, что я могу всё потерять. Всё, что так тяжело выстраивала по крупицам.

Я понимала, что должна быть здесь — сосредоточенной, собранной, продуктивной. Я знала, как важно это совещание. Знала, что проект, над которым я работаю, может стать самым крупным за весь мой опыт.

Но с другой стороны я чувствовала, что моя жизнь вышла из-под контроля. Как будто всё вот-вот рухнет — снова, а я не смогу это все собрать.

— Сделаем перерыв, — объявмл вдруг Воронцов.

Я вскинула на него глаза — он смотрел на меня. У меня внутри все похолодело.

Я встала, вышла в коридор и уставилась в окно, стараясь дышать ровно. Привычный вид проспекта за стеклом — небоскребы, потоки машин, потоки прохожих — обычно помогал собраться. Вернуть в норму мысли, заставить сердце биться тише.

Но сегодня мне ничего не помогало.

— Маргарита, — голос Воронцова прозвучал неожиданно мягко и неожиданно близко ко мне.

Я вздрогнула и обернулась. Ну вот, сейчас он начнет меня распекать. А мне даже оправдать себя нечем! Я виновата.

— Извините, — сказала я первое, что пришло в голову. — Я… я не должна была выбиваться из процесса. Вы… Наверное, вы зря дали мне шанс, — выдохнула я и снова посмотрела в окно. — Я — не тот человек, на которого можно положиться. Всё валится из рук. Вы же сами видите…

— Я вижу, — спокойно ответил он, — что что-то случилось. Говорите.

— Нет. То есть… ничего такого. Просто… — я попыталась отмахнуться. — Я не хочу превращаться в ту, кто вечно ноет. Вы и так столько раз выручали меня, столько раз шли навстречу… А я, по-моему, только и делаю, что вас подвожу. Вам нужны сильные и эффективные сотрудники в команде, а не такие, как я…

Воронцов ответил не сразу. Подошёл ближе, нарушая дистанцию между нами. Так близко, чтобы я не могла даже отвести глаза.

— Сильные — это не те, кто никогда не падает. А те, кто поднимается, даже когда не может. Думаю, вам хорошо известно, что вы как раз одна из таких.

Я покачала головой.

— Послушайте, — продолжил он. — Я могу быть резким и требовательным, но я не идиот. Если вы провалитесь — мне же будет хуже. Потому что вы реально хороши. Если что-то пошло не так, если у вас что-то случилось, расскажите мне. В моих интересах это решить!

— Не всё можно решить, — с трудом выговорила я. — И не все можно сказать. Иногда проще промолчать, чтобы не выглядеть жалкой. Чтобы не раскваситься перед человеком, который тебе… ну… перед начальником.

Воронцов чуть прищурился.

— А если вы раскваситесь — то что? Я вас уволю что ли? Так вы думаете?

Я пожала плечами. Мне хотелось заплакать, но я изо всех сил сжалась в комок внутри, чтобы не допустить этого.

— Это же работа, — выдавила я. — А не кабинет психолога…

— Если не хотите рассказывать — не рассказывайте, — резко ответил Воронцов, раздраженный моим упрямством. — Я вообще-то хотел с вами о другом поговорить…

— Слушаю, — я поправила пиджак, убрала с лица волосы, желая вернуть себе деловой и собранный вид.

— Я собираюсь перевести вас на должность старшего маркетолога, — сообщил Воронцов. — Подготовим приказ до конца недели. Условия обсуждаются, но базово — повышение оклада и расширение зоны ответственности. Поздравляю. Вы это заслужили.

Я едва заметно вздрогнула.

— Старшего маркетолога?

— Да. Честно говоря, это давно напрашивается. Вы фактически совмещали две должности и это, разумеется, неправильно. Теперь вы сможете сконцентрироваться на основных задачах.

— Но это... — я осеклась. — Это значит, что я больше не буду работать здесь?

Я кивнула на свой стол, который находился прямо напротив его кабинета.

— Конечно. Задачи у вас будут стратегические, больше выездов, больше самостоятельности... — Воронцов начал вдохновенно описывать мои перспективы, но, увидев выражение моего лица, осекся. — Я думал, что вы обрадуетесь…

Но я не обрадовалась. Почему-то это известие, которое должно было вдохновить, сжалось в груди тревогой.

Значит, он действительно хочет убрать меня… Подальше от своих глаз. Убрать, потому что всё вышло из-под контроля. Потому что я сама — вышла из-под контроля. Потому что рядом со мной — одни проблемы.

— Спасибо, — выдавила я. — Это неожиданно. Просто... надо переварить.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Я думал, что вы этого хотите. Больше не будете носить кофе, а сконцентрируетесь на маркетинговых задачах…

— Да, я же сказала… — прошептала я. — Спасибо.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Может, он и правда решил, что я — обуза. Что легче отодвинуть меня подальше от себя…

— Рита? — тихо позвал Воронцов. — Так что у вас случилось? Скажите?

Я медленно подняла на него глаза. Сердце билось где-то в горле. Рассказать ему — это значит снова обнажить перед ним свою слабость. Перед человеком, который ненавидит слабости, не позволяет себе ни одной... Но теперь — какая разница? Он хочет отослать меня подальше. Я уже вряд ли что-то еще испорчу.

— Вы знаете, — продолжил он, — у сильных женщин есть одна проблема. Когда они всё делают сами, тащат на себе, держатся, держатся, держатся — их почему-то перестают спрашивать, не тяжело ли им.

Я слабо усмехнулась. Эта мысль была до боли знакома.

— Так вот, — добавил Воронцов. — Я вас спрашиваю. Так что говорите.

Некоторое время я молчала, подбирая слова, собираясь с духом. Воронцов терпеливо ждал, когда я наберусь смелости, и я наконец решилась.

— У меня дома сейчас всё очень сложно, — начала я, понизив голос. — Бывший муж вернулся и... Он не хочет уходить. Просто заявился без предупреждения, забрал у соседки старшую дочь. Ведёт себя так, будто не было этих нескольких месяцев… Будто он снова глава семьи. А я… я просто… не понимаю, что делать. Я хочу развода, а он угрожает, что расскажет в суде, будто я оставляю детей одних и… шляюсь. Да и с квартирой всё непонятно. Он утверждает, что имеет право на нее.

Лицо Воронцова застыло. Челюсть напряглась. Он не перебивал, слушал меня очень внимательно.

— Всё не так страшно, — попыталась я разрядить обстановку, почувствовав что слишком сгустила краски. — Я не должна была вас этим грузить. И это не должно влиять на мою работу. Просто вы сами спросили…

— Он угрожает вам? — спросил Воронцов тихо, но в его голосе было что-то такое, что заставило меня напрячься.

— Нет, я, наверное, не правильно выразилась, — уточнила я. — Он просто хочет, чтобы все было… по-прежнему? Не понимая, что по-прежнему уже никогда не будет. И говорит, что, если я затею развод, то он заявит свои права на детей и квартиру…

— Этого уже достаточно, — проговорил Воронцов, глухо. — Этого более чем достаточно...

Я смотрела на него — и не понимала. Почему он так взвинчен? Почему моя история вызвала в нём такую реакцию? Будто это касалось не просто подчинённой. Не просто женщины, с которой он работает. Будто речь шла о ком-то… гораздо большем.

— Простите, — выдохнула я. — Я не хотела… Я понимаю, это не ваше дело…

— В том-то и дело, — отрезал он, — что теперь уже моё. Пойдемте к юристу.

Он рванул по коридору, и мне пришлось поспешить за ним.

Воронцов постучал, приоткрыл дверь кабинета.

— Можно к вам?

— Конечно. Вы насчет дела Кузнецовой?

— Именно, — кивнул Воронцов. — Мы хотим узнать, насколько обоснованы претензии её мужа.

Он заставил меня повторить все то, что я уже ему рассказала, после чего юрист ненадолго задумался.

— Квартира же была приобретена в браке? — начал он осторожно.

— Да, — ответила я. — Но оформлена только на меня.

— Это не имеет значения. Если покупка была совершена во время официально зарегистрированного брака — значит, имущество считается совместно нажитым, независимо от того, на кого оформлено. Даже если вы платили из своих средств, если только это не были документально подтверждённые личные деньги, полученные, к примеру, по наследству.

— Да, это было наследство, полученное от моей бабушки, — сообщила я. — Маленькая квартира в моем родном городе. Мы продали ее и деньги использовали как первоначальный взнос.

— Это будет учитываться, но не отменяет его формального права на долю, — отметил юрист. — Кроме того, у него действительно есть право находиться в квартире. Тем более он там зарегистрирован. Без решения суда выписать его невозможно.

Я почувствовала, как от этих слов у меня подкосились ноги.

— И он может вот так приходить? — выдавила я.

— Формально — да. Если нет ограничительного постановления или заявления в суд.

— А что насчет детей? — снова вступил Воронцов.

— У него равные родительские права, он в них не ограничен. Он определенно может претендовать на участие в воспитании. Даже если он на какое-то время исчезал, это не отменяет его родительских прав.

— Но он оставил своих детей без средств к существованию! — возмутился Воронцов.

— Судья не будет смотреть на то, что он исчезал, если нет официальных подтверждений, — развел руками юрист. — А вот если он начнёт собирать компромат на мать — пренебрежение, небезопасность условий, ненадлежащее поведение — это может стать проблемой. Особенно если старший ребёнок скажет, что хочет быть с отцом.

Я побледнела. Слова Дениса оказались не просто эмоциональным шантажом. Он действительно мог это провернуть. У него были все шансы.

— Что же делать? — прошептала я.

Воронцов посмотрел на юриста.

— Нужно добиться развода с разделом имущества и с отстаиванием прав на детей. Как быстро мы можем подготовить документы?

— У меня уже есть часть…

— Тогда ускорьтесь, — процедил Воронцов. — Самое позднее завтра все должно быть готово.

И он вывел меня из кабинета, не сказав больше ни слова. А я шла рядом и думала только об одном — неужели я и правда могу потерять всё, что у меня осталось?

Я прижала ладонь ко лбу. Боль начинала пульсировать.

— Извините, — тихо сказала я. — Я правда не хотела вас этим грузить. Это не ваша проблема.

Он резко остановился и посмотрел на меня.

— А чья же?

Я уставилась на него. Этот Воронцов — прямой, решительный, немного гневный — был мне хорошо знаком.

Но то, что он сделал дальше, выбило у меня землю из-под ног.

— Переезжайте, — бросил он. — Сегодня же.

— Что... Куда?

— У меня есть апартаменты в соседнем здании. В шаге от офиса. Там спокойно и тихо, есть охрана, консьерж. Детям там будет безопасно. Вам — ближе на работу. И главное — без сюрпризов в виде визитов «отца семейства».

Я моргнула.

— Подождите. Вы… серьёзно?

— Абсолютно.

— Вы хотите, чтобы я с детьми… переехала в вашу квартиру?

Он с силой выдохнул, провёл рукой по волосам и пояснил, уже спокойнее:

— Это не прямо ко мне домой. Это квартира, которую я снимаю, чтобы иногда там ночевать, если поздно задерживаюсь на работе. Вы можете временно там пожить. И я, разумеется, не собираюсь приходить к вам в гости.

Я не знала, что на это сказать. Это предложение было... слишком. Слишком неожиданным. Слишком личным.

— Я не могу это принять, — наконец выговорила я. — Это неправильно.

— Но почему...

— Потому что это неправильно — принимать такие предложения от начальника! — резко перебила я Воронцова. — Неужели вы не можете этого понять? Это просто неприлично…

— Чего тут неприличного? — разозлился он. — Я же хочу помочь!

— Спасибо за предложение, но это невозможно, — я покачала головой. — Соня ходит в школу рядом с домом. Я не могу отрывать ее от учебы.

Воронцов смотрел на меня какое-то время. Его лицо словно застыло. Все сильные эмоции, которые только что отражались на нем, вдруг исчезли. Оно снова стало непроницаемым.

— Понял, — коротко бросил он. — Значит, будем действовать иначе.

— Что? — я прищурилась. — Что значит — «иначе»?

Он отвернулся и пошёл к своему кабинету, не удостоив меня ответом.

Я направилась следом за ним. Я не собиралась сдаваться — мне нужно было добиться внятного ответа, что именно задумал Воронцов.

— Что значит это ваше «иначе»? — я догнала его, заставила остановиться.

Он молча посмотрел на меня. В его красивых, темных глазах плескалась злость.

— Вы меня уже пугаете... — пробормотала я, отводя взгляд. Мне было сложно выдержать это давление.

— А вы меня — разочаровываете, — отозвался он, — тем, что думаете, что я буду оставаться в стороне…

Я замерла. В его голосе была какая-то странная, тяжёлая решимость. Как будто он уже принял решение и не собирался его со мной обсуждать.

— Вы хотите что-то сделать за моей спиной? — спросила я осторожно.

— Я сделаю то, что посчитаю нужным. Если вы отказываетесь принимать от меня помощь с квартирой, значит, я найду другой способ решить эту проблему.

— Но я не хочу, чтобы вы решали эту проблему. Эта проблема только моя!

— Нет, это касается не только вас, — заявил Воронцов. — Это касается и детей тоже. А я не люблю, когда детей втягивают в разборки между взрослыми...

Он шагнул ближе. Остановился в опасной, слишком близкой точке между формальностью и чем-то другим.

— Я вижу, что вы держитесь из последних сил. Вот-вот упадёте... Но я этого не позволю.

— Зачем вы это делаете? — я выдохнула.

Он посмотрел на меня в упор.

— Потому что хочу. Нет никакой иной причины.

Я снова заглянула в его глаза. Словно там могла прочесть что-нибудь. Что-то, что объяснило бы, что вообще происходит между нами.

— Я не хочу, чтобы вы наделали глупостей, — прошептала я.

— Почему вы уверены, что то, что я хочу сделать — глупость? — усмехнулся Воронцов.

Сделал еще шаг. Подошел ко мне почти вплотную. Я чувствовала его дыхание, запах парфюма, слабую вибрацию в груди — от того, как часто билось моё собственное сердце.

— Это неправильно, — прошептала я.

— Возможно, — он поднял руку, но не коснулся. Провёл ладонью в воздухе, будто рисовал контур моего лица.

Я сделала полшага назад. Столкнулась со стеной. Его глаза были слишком близко. Так близко, что это уже перебор...

В следующий момент его рука всё же коснулась моей щеки. Осторожно. Почти нежно. И в этом прикосновении было всё, что мы прятали: растерянность, гнев, желание, усталость, тревогу, одиночество…

Вдруг мой телефон завибрировал. Воронцов резко отступил, будто очнулся.

Я бросила взгляд на экран — звонили из садика. Тут же подняла трубку, отвернулась к окну.

— Да! Что-то случилось? — спросила я с тревогой. В горле мгновенно пересохло.

— Ничего страшного, но у Верочки поднялась температура, — сообщила воспитательница. — Она вялая, просится домой… Есть у вас возможность забрать ее пораньше?

Я поблагодарила, отключилась — и едва нажала кнопку, как за спиной раздался голос:

— Что-то с Верой?

Я обернулась. Не было смысла от него скрывать — все равно мне придется у него отпрашиваться.

— Она приболела, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Воспитатели спрашивают есть ли у меня возможность ее забрать. Так что, если вы разрешите…

— Я отвезу вас, — перебил Воронцов.

— Не нужно...

— Поедете на метро? — уточнил он, чуть приподняв бровь. — С больным ребёнком?

— У меня нет выбора, — резко бросила я, пытаясь обойти его.

— Есть, — коротко ответил он, перекрыв мне путь. — Я только что предложил вам его!

— Это неправильно, — снова повторила я, понизив голос. Потом огляделась вокруг — видит ли кто-нибудь как мы с Воронцовым уже столько времени торчим вдвоем в коридоре и препираемся на повышенных тонах. К счастью, было время обеда, поэтому из сотрудников на этаже — никого.

— Вы — мой начальник, — добавила я. — Всё, что происходит за пределами офиса, вас не касается.

— Ошибаетесь, — его голос стал тише, но не мягче. — Касается, еще как! Меня касается, что вы хотите поехать в переполненном метро с больным ребёнком на руках из-за дурацкого, глупого принципа.

Я замерла.

— Вам не кажется, что вы перегибаете?

— Кажется, — признался он. — Но я всё равно вас отвезу. Мне, черт возьми, долго еще надо вас уговаривать?!

Я зло выдохнула, прикусив губу.

— Хорошо. Как хотите.

— Отлично, — сказал он спокойно. — Берите сумку. Встретимся внизу.

Он ушёл, не оборачиваясь. А я стояла и кипела внутри. Злилась. На него, на себя, на собственное бессилие. На то, что проблемы сыпяться мне на голову, как из мешка изобилия. На то, что я сама по себе огромная, ходячая проблема, а не полезный и эффективный сотрудник. Воронцов, должно быть, пожалел уже тысячу раз, что принял меня на работу и теперь вынужден помогать мне из жалости.

Мы вошли в детский сад вместе, почти плечом к плечу, но на входе в группу я на секунду притормозила, чтобы полюбоваться на новые аппликации, которые выставили у двери. Этого секундного замедления хватило, чтобы воспитательница приняла Воронцова за отца Веры, которого она еще ни разу не видела.

— Добрый день, папочка, — с улыбкой обратилась к Воронцову воспитательница. — Наконец-то мы с вами познакомились!

— Это не папа. Это… — я подбежала к ним и запнулась, раздумывая как же его назвать. — Мы просто вместе работаем.

— Ой, простите! — воспитательница сильно смутилась. — Просто вы так рядом… Я подумала…

Наверное, со стороны мы действительно смотрелись, как пара.

Пока я сгорала от неловкости, Воронцов подошёл к дивану, где сидела моя малышка и присел на корточки.

— Привет, маленькая. Ну-ка, дай руку, — его голос звучал мягче, чем я привыкла. Он не сюсюкал, не прикидывался — говорил с ней спокойно, по-взрослому. И она протянула ему ладошку с самой широкой улыбкой, на которую только была способна.

Когда мы вышли из садика, я автоматически потянулась, чтобы взять дочку на руки, потому что ей, очевидно, трудно было идти, но и тут снова вмешался Воронцов.

— Давайте я, — коротко сказал он, и не дожидаясь ответа, аккуратно подхватил Веру.

Она даже не возмутилась. Только положила голову ему на плечо и тихо вздохнула, будто почувствовала, что с ним безопасно.

Мы подошли к его машине, и, когда он открыл перед нами заднюю дверь, я застыла.

В салоне стояло детское автокресло.

Новое. Надёжное. Точно не случайно оказавшееся здесь. Оно не могло просто "оказаться" в машине одинокого мужчины, у которого своя уже довольно взрослая дочь.

Он поставил его ради Веры.

Ради меня.

Я вдруг почувствовала, как внутри всё сжалось — от смущения, от растерянности, от чего-то странного, что подступило к горлу и не давало дышать.

— Вы… — я запнулась, не зная, как это вообще прокомментировать. — Это еще зачем?

Он даже не посмотрел на меня. Пристёгивал Веру в кресле, как будто это было самое обычное дело для него.

— Чтобы вам не пришлось держать её на руках в дороге, — спокойно ответил Воронцов. — Это же небезопасно! Вы не в курсе?

Я молча села рядом с Верой. Прикрыла глаза. Сделала глубокий вдох.

В машине было тепло. Спокойно. Словно в этой капсуле — отдельный мир, в котором можно ненадолго перестать быть сильной. Смириться с тем, что рядом есть кто-то, кто хочет помогать.

И я вдруг поняла, что мне с ним очень спокойно. Что с ним я могу вот так — обмякнуть, прикрыть глаза и немножечко отдохнуть.

И это казалось мне опаснее влечения, которое я, если быть до конца откровенной, временами испытывала к нему.

Потому что если я привыкну (а к хорошему привыкаешь моментально) — как потом снова жить без этого?

Когда машина остановилась у подъезда, я тихо произнесла:

— Спасибо. Правда, я не знаю, что еще сказать… Никакие слова не могут выразить моей благодарности…

— Долго же вы сопротивлялись! — покачал головой Воронцов. Потом бросил взгляд на подъезд: — Дальше сами. Я помню, что мне строго-настрого запрещено подниматься наверх.

— Это не потому, что я хочу держать вас на расстоянии, — пробормотала я, не думая о том, насколько двусмысленно эта фраза звучит. — Это из-за Сони. Ей будет неприятно, если со мной вдруг зайдет какой-то мужчина...

— Всё в порядке, — отмахнулся Воронцов. — Я понимаю. Я бы тоже хотел, чтобы мою дочь оберегали от лишнего.

Я взяла на руки Веру, вышла с ней из машины и пошла к двери. Перед тем как исчезнуть в подъезде, оглянулась — он все еще смотрел мне вслед.

Однажды мне все-таки придется признать, что этот мужчина занимает всё больше места в моей жизни...

Я поднялась на лестничный пролет, вызвала лифт и, пока он ехал, выглянула в окно.

Воронцов все еще был там. Но теперь он вышел из машины и смотрел куда-то в сторону. Я проследила за его взглядом — и тут заметила тень в конце двора.

Денис.

У меня перехватило дыхание. Сердце бухнуло в груди, как камень, и полетело вниз.

Они неотвратимо приближались друг к другу. Вот Денис уже подходит к подъезду, вот Воронцов говорит ему что-то, от чего Денис останавливается резко, как вкопанный.

Я судорожно прижала Веру к себе. Мне хотелось выскочить на улицу, встать между ними, заставить Воронцова немедленно уехать, заставить Дениса немедленно уйти. Но на моих руках была дочка. Горячая, уставшая, беззащитная. Я не могла даже шага ступить резко — не то что вмешаться.

Я прислонилась лбом к холодному оконному стеклу. Почему он это делает? Зачем вмешивается, если я просила его этого не делать?

Я стояла в темноте подъезда, прижав к себе Веру, в полной растерянности. Я не просто не знала, что делать дальше — я не могла даже разобраться в том, что чувствую прямо сейчас.

Злость. Да. Острую, леденящую — за то, что Воронцов посмел вмешаться, несмотря на мой запрет. За то, что он думает, будто имеет на это право. За то, что знает теперь слишком много обо мне.

Но одновременно с этим — и это было гораздо сильнее — я чувствовала другое. Тепло. Тихую благодарность.

Воронцов вступился за меня.

Он не обязан был — но всё равно сделал это.

И я ненавидела себя за то, что внутри, где-то глубоко в душе, мне стало чуточку легче при мысли, что за меня есть кому заступиться. Будто на миг кто-то снял тяжкий груз с моих плеч. И мне захотелось положить голову кому-то на грудь и никогда больше не быть сильной.

Лифт наконец приехал, и я, с трудов оторвав взгляд от окна, за котором продолжался разговор между Воронцовым и Денисом, зашла в него.

И все-таки я понимала, что не могу остаться в стороне. Не могу позволить двум мужчинам решать за меня мою же судьбу. Не могу позволить Воронцову говорить от моего имени. Приехав на нужный этаж, я позвонила в соседнюю квартиру. Баба Таня выглянула — и по одному моему взгляду сразу поняла, что что-то случилось. Ничего не спросив, она осторожно взяла Веру из моих рук.

— Я сейчас приду, — бросила я. — Через две минуты...

Сердце стучало где-то в горле. Прямо сейчас происходило что-то важное, необратимое, а я могу не успеть. Я не помню, как добежала до первого этажа по лестнице, как выскочила на крыльцо.

Но улица была уже пустой.

Ни Дениса. Ни Воронцова.

Машины Воронцова тоже уже не было. Я обернулась, огляделась по сторонам — в надежде, что они перешли дорогу или отошли куда-то в сторону… Но нет. Всё. Конец сцены. А я даже не знаю, что именно тут произошло.

Я постояла ещё несколько секунд, словно надеялась, что, если вглядываться достаточно долго, из тумана двора вынырнет знакомая фигура. Но только холод пробирался под ткань рукавов, и щёки горели от ветра.

Я вернулась в подъезд, ощущая почти что облегчение, при мысли что мне не придётся ни с кем объясняться и никого разнимать. Что не придётся сталкиваться — ни с собой, ни с ними. Но в то же время я отлично понимала, что это только передышка. Небольшая пауза перед бурей, которую мне еще предстоит пережить. Но мне эта передышка была нужна, как глоток свежего воздуха. Я не выдержала бы еще один вечер в компании бывшего мужа. Не смогла бы выслушивать ядовитые слова от него.

В тот вечер Денис не пришёл домой.

Не позвонил. Не написал мне. Снова будто в воду канул.

Я не знала, что именно сказал ему Воронцов. Знала только, что он вмешался. Нарушил границы. Перешагнул через моё "не надо", через моё "я сама". Мне одновременно хотелось его ударить — и прижаться к нему изо всех сил.

А Соня тем временем ждала папу.

Каждые пятнадцать минут она подбегала к окну, выглядывала в сгущающуюся с каждой минутой темноту, сжимая в руках плюшевого медведя.

— Мама, а папа же сегодня придёт? — спросила она, нетерпеливо ерзая перед тарелкой ужина.

— Не знаю, солнце, — сказала я спокойно. — Он, может быть, занят.

Она посмотрела на меня так, как будто знала, что я утаиваю от неё что-то важное. Мне даже на секунду показалось, что она может видеть меня насквозь.

— Но он обещал, что обязательно придет, — заявила она, просверливая меня взглядом. — И мультик обещал со мной посмотреть. А ещё мы с ним должны снова построить замок из подушек — и не разбирать его до завтра.

Я села рядом, притянула её к себе.

— Может быть, у него срочные дела.

И тут же почувствовала, как её маленькое тело напряглось.

— Ты его выгнала? — обернулась она резко. — Скажи честно! Ты опять выгнала папу?

Она не стала ждать от меня ответа — сразу же начала выпутываться из моих рук. Я опустилась на корточки перед ней, но она отстранилась.

— Соня… мы просто… Так случается. Взрослые иногда не могут жить вместе, как раньше. Так бывает.

— Он не пришёл из-за тебя! — выкрикнула она и губы у неё задрожали. — Я видела, что ты злилась, когда он пришёл! И ты всё время смотрела на него так… как будто он тебе мешает! А он... он так хотел остаться!

Я не знала, что сказать. Я действительно не знала. Вся правда была сложнее, чем можно объяснить ребёнку. Кроме того, я не была уверена в том, что она сможет эту правду принять.

Я могла бы сказать ей, что ее папа уже один раз бросил нас. И я не собиралась его за это прощать. Но что бы я ни сказала, в её глазах я уже была виновата. Потому что я — та, кто осталась. А он — тот, кто исчез.

— Ты не хочешь, чтобы он был с нами. А я хочу! Ты всё портишь! — Соня всхлипнула, оттолкнула меня и убежала в спальню, хлопнув дверью.

Я не стала удерживать ее, осталась на месте. Всё внутри сжималось. И даже не от её слов — от правды, которая была в них. Я действительно портила. Я выбирала себя. Своё спокойствие. Свою гордость. Свои границы. А ребёнок просто хотел, чтобы с ним жил родной папа.

Я прислушалась к звукам, доносящимся из спальни: мне казалось, что я слышу, как Соня плачет. Я чувствовала себя хуже, чем когда-либо.

Наконец, я заставила себя зайти в комнату. Заставила взять в руки привычную книжку, сесть рядом, чтобы как обычно перед сном им почитать.

Но Соня посмотрела на меня, прищурившись, и заявила:

— Я уже не маленькая. Не нужны мне твои сказки! А Вера уже давно спит.

И поджав губы, отвернулась.

— Хорошо, — легко согласилась я. — Не хочешь — не буду.

Когда я наклонилась, чтобы ее поцеловать, она спросила почти шёпотом:

— Папа больше никогда не придёт?

У меня перехватило дыхание. Но я собрала все силы, улыбнулась, прижалась к ней щекой.

— Всё будет хорошо, малышка.

Я не стала обещать ей невозможного, не стала врать. Я сама не знала, что будет дальше.

Мне не хотелось видеть Дениса. Не хотелось его прощать. Но я понимала: с каждым днём её ожидание будет становиться только сильнее.

Я вернулась в кухню, машинально убрала кружки, вытерла стол, выровняла полотенце. Потом села — передо мной лежали бумаги, которые я прихватила из офиса, чтобы доработать.

Я надеялась, что отвлекусь на них — как будто если забить голову цифрами, у меня не будет возможности провалиться в бездну из вины, боли и нерешённых чувств.

Надо было писать речь. Надо было собрать блок по бренду. Надо хотя бы на минуту отключиться от того, что внутри меня.

Я накрыла стопку бумаг рукой, устало уронила голову на неё и какое-то время просто сидела — в полусне, в тишине, в тупике между личной катастрофой и чужими ожиданиями.

Потом собрала волю в кулак и взяла в руки телефон. На сегодня у меня было запланировано еще одно неприятное дело. И откладывать его дальше уже невозможно. Конференция — через три дня. Баба Таня могла остаться с девочками днём, но не на несколько суток. Мне нужна была мама. И я знала, какой будет цена за ее помощь.

— Мам... Привет. Мне нужно, чтобы ты приехала. — я нервно сглотнула. — На несколько дней. Побыть с девочками.

— Что случилось? — сразу же забеспокоилась она. — Ты заболела?

— Нет. У меня командировка.

— А Денис?

Я прикрыла глаза, собираясь с силами.

— Его не будет. Мы с ним... Мы больше не вместе, — проговорила я быстро. — Он не живёт с нами больше.

На другом конце провода повисла тишина.

— И давно? — наконец прервала молчание мама.

— Несколько месяцев. Он... уехал. Мы разводимся.

— Ты совсем с ума сошла, Ритка? — голос матери вдруг из обеспокоенного стал резким. — Зачем сразу разводиться? Двое детей! Ты чем думала, прежде чем выгонять его?

— Я его не выгоняла, мам, — устало ответила я. — Он сам ушёл. И ты прекрасно знаешь, каким он был. Ты же сама всё видела.

— Но, знаешь, я видела, что и ты тоже не подарок! — заявила мама. — Ты у меня тоже девочка сложная. Знаешь, как про таких говорят? Баба с яйцами! А яйца нужно оставить мужику…

— Мам, — я резко прервала поток непрошенных советов, — если бы я, как ты сказала, оставила бы яйца мужику, мы с девочками уже давно оказались бы на улице! Без крыши над головой! И без средств к существованию! Я вынуждена была взять все в свои руки, потому что Денис ничего на себя не брал!

— Нет, это ты не сегодня такой стала! Ты всегда была такой! — продолжила спорить мать. — Работа тебе всегда была важнее, чем семья! Хорошо хоть родить успела… Не удержала мужа — и теперь ищешь виноватых? А как девочки? Ты о них подумала?

Я закусила губу до крови. На мгновение мне захотелось бросить трубку. Но я не могла. Мне нужна была ее помощь.

— Мам... Просто приезжай, пожалуйста. Только на эти три дня. Я всё объясню, когда ты приедешь. Правда. Мы лучше лично поговорим.

Опять пауза. Долгая, тягучая, как сироп.

— Ладно. Приеду. Но знай, я не одобряю всего этого!

— Я знаю. Спасибо.

Я отключила звонок и, не отпуская телефон, села на пол прямо посреди кухни. Мама приедет. Но вместе с ней — и всё, от чего я убегаю прямо сейчас: чувство вины, стыда, обманутые чужие ожидания.

Аэропорт встретил меня запахом кофе, тяжестью чемоданов и оглушающим гулом голосов в динамиках. Я огляделась — Воронцов уже ждал меня у стойки регистрации. Строгая белая рубашка, лёгкая небрежность в волосах, уверенность в осанке. Он выделялся в этой толпе.

Я подошла, стараясь держаться спокойно. Позади остался нелегкий разговор с матерью, не менее сложный разговор с Соней, прощание с дочками — нам впервые придется расстаться на целых три дня. Но теперь, когда я зашла в аэропорт, я будто пересекла какую-то невидимую черту, отделяющую меня от всех этих проблем.

Слишком много переживаний вместили в себя последние сутки. Но в итоге я все-таки оказалась здесь. В гуле голосов, объявлений, среди толпы с чемоданами на колёсиках. А внутри — странная лёгкость. Как будто на время мне позволено исчезнуть. Исчезнуть из дома, из ссор, из чужих ожиданий. Просто немного побыть собой.

Воронцов поднял взгляд, посмотрел на меня, и я вдруг почувствовала, как меня отпускает напряжение. Всё это — где-то там, в другой жизни. А здесь только мы. Впервые наедине так надолго.

И напряжение с одной стороны начало меня отпускать, но с другой — накатывало новое напряжение. Волнительное, приятное. Я искренне улыбнулась своему как обычно строгому начальнику, подходя ближе.

— Вы как будто сбежали из дома, — усмехнулся он, изучая мой вид. Я действительно выглядела так: пиджак нараспашку, волосы растрёпаны, лицо почти без макияжа. — Даже чемодан, кажется, собирали на бегу.

— Так и есть, — пробормотала я. — Вы попали в точку.

Его взгляд снова прошёлся по мне, уже гораздо внимательнее. Он, кажется, тоже чувствовал себя по-другому сейчас, когда мы оказались вне стен офиса. Как будто ему уже можно было не скрывать свою заинтересованность во мне.

Я нервно поправила ремешок сумки и отвернулась, чтобы скрыть смущение, и мы вместе подошли к стойке регистрации. Но внутри мне было, конечно, по-женски приятно его внимание. Этот его взгляд снова напоминал мне: ты живая, ты желанная, тебя видят.

— Как дела дома? — негромко спросил он, когда мы получили свои посадочные и направились к гейту. — Вас больше… Никто не беспокоил?

Вопрос был простой, почти дежурный. И в любой другой день я бы начала рассказывать, но сейчас мне не хотелось возвращаться туда даже мыслями. Не хотелось грузить проблемами ни его, ни себя.

— Всё нормально, — сказала я после паузы. — Давайте не будем говорить про дом?

Он пожал плечами.

— Ну если не хотите делиться...

Воронцов не сказал больше ни слова об этом. Умолчал он и о том, что в том, что нас с девочками действительно больше не беспокоили, была его заслуга. И я тоже молчала. Не стала говорить, что видела их с Денисом. Оставила этот разговор на далекое "потом".

Таким образом мы словно заключили негласный пакт: эта поездка — вне всех проблем. И от этого, кажется, стало даже чуточку легче дышать.

Но когда самолет покатился по взлетной полосе, я сжала подлокотник, стараясь, чтобы Воронцов не заметил моей нарастающей паники.

Но разве может что-то скрыться от его внимания?

— Боитесь летать? — спросил Воронцов, когда мы уже оторвались от земли и кабина начала чуть вибрировать.

— Терпеть не могу, — призналась я, даже не пытаясь соврать. — Вроде понимаю, что это безопаснее наземного транспорта, статистика и всё такое... Но каждый раз думаю, что это мой последний полёт.

Он слегка повернулся ко мне, приподняв бровь.

— Держитесь довольно спокойно.

— Я просто неплохо умею имитировать, — усмехнулась я и закусила губу. — Сказывается опыт семейной жизни.

— Тогда может немного вина? — предложил он так, будто это было самым логичным решением.

— Прямо сейчас?

— А почему нет? — Воронцов уже что-то щёлкнул на экране перед собой и жестом подозвал стюардессу. — У нас впереди три часа полета, нельзя провести их на нервах. Нужно немного расслабиться.

Вино принесли быстро. Я держала стакан обеими руками, чтобы не расплескать — пальцы немного подрагивали.

Мы чокнулись.

— За... — я задумалась. — За лёгкий полёт?

— И за продуктивную поездку, — добавил он с усмешкой. — За очень, очень интересную, яркую, насыщенную эмоциями и событиями поездку… И я рад, что разделю ее именно с тобой.

Он сказал это спокойно, вроде бы не переходя границ. Но я поймала себя на том, что затаила дыхание. Хотелось опустить глаза. Или наоборот — не отпускать его взгляда.

Я улыбнулась краешком губ.

— Что вы такое говорите... Нам же после этой поездки ещё работать вместе, — произнесла негромко, будто напоминая и себе, и ему.

— Именно. В хорошей команде должно быть доверие. И… химия. Без неё настоящие проекты не рождаются.

От этих слов по коже прошёл лёгкий ток, будто кто-то тронул меня кончиками пальцев в темноте. Я чувствовала, как горит кожа на шее, как сердце стучит слишком быстро.

Наверное, не стоило мне пить ни глотка вина рядом с этим мужчиной.

Но, как назло, через минуту самолёт слегка дёрнуло. Ничего серьёзного — обычная турбулентность. Но тут вино довольно сильно качнулось в стакане, и я машинально зажмурилась.

— Всё нормально, — сказала я слишком быстро. — Это просто...

Ещё один толчок. Короткий, но ощутимый. Самолёт слегка повело — не резко, но достаточно, чтобы внутри всё сжалось. Я вздрогнула. Пальцы вжались в подлокотник.

Но потом нас качнуло сильнее, и, не успев осознать, я потянулась — и схватила его за руку.

Тепло. Спокойствие. Сила, которая ничего не говорила, но была рядом.

Воронцов даже не шелохнулся. Он как будто ждал именно этого. Его ладонь была чуть прохладной снаружи, но пальцы — тёплые и крепкие. Он сжал мою руку — не сильно, просто чтобы я почувствовала: он здесь. Он рядом.

Как будто между нами натянулись тонкие провода — и через них пустили напряжение.

В эту секунду я уже не думала о турбулентности.

Я слушала, как в ушах стучит кровь. Как внутри поднимается волна чего-то странного — не страха, нет. Напротив.

Воронцов тоже молчал, не двигался — но я знала, нет, я чувствовала: он тоже это ощущает. Это напряжение между нами — не из-за турбулентности, в которую попал самолет. Что-то другое. Более опасное. Более притягательное.

— Держись, — сказал он негромко. — Сейчас пройдёт.

И действительно — через пару минут вибрация исчезла, самолёт снова летел ровно.

Но я так и не убрала руку.

И он не напомнил мне об этом. Наоборот. Чуть сжал мою ладонь, мягко, но уверенно. Тепло от неё расходилось по мне, как тихая дрожь. Это был странный момент — одновременно покой и ток напряжения под кожей.

Я почти забыла о том, что боюсь летать.

Отвернулась к иллюминатору и сделала вид, что смотрю на облака. На самом деле — закрыла глаза. И впервые за долгое время позволила себе насладиться моментом, не думая ни о прошлом, ни о будущем. Только о нас. О том, что же ждет нас в этой поездке. Сердце замирало в предвкушении, а я больше не собиралась его тормозить.

Мы вместе сошли по трапу. Горячий воздух курортного города ударил в лицо. Он был тёплым и влажным, пах солёным ветром, раскалённым асфальтом и свободой. Где-то там, вдалеке, виднелась линия моря.

Я всё ещё ощущала его ладонь в своей — призрак прикосновения. Почти всю дорогу мы летели, держась за руки. Не глядя друг на друга. Не говоря ни слова.

И, почему-то, это оказалось сильнее любого разговора.

Воронцов взял у меня чемодан, помог спуститься вниз, приобнял за талию, пропуская вперед. Он вел себя так, будто мы были не равнодушные друг к другу коллеги, а будто я уже… принадлежала ему. Женщина, о которой он заботится. Мне можно было не думать ни о чем — каждый наш шаг был под его контролем.

Мы сели в такси, которое он вызвал раньше, чем я достала телефон. Машина привезла нас к роскошному отелю, в котором должна была проходить конференция.

— Вы в номере четыреста два, — сообщил нам администратор, выдавая ключ.

— Она, — поправил Воронцов. — У меня должен быть другой номер.

— Ах, да, извините, — служащий снова нырнул в компьютер, чтобы уточнить. — Ваш рядом — четыреста третий.

Мы поднялись вместе. Он всё ещё нёс мой чемодан — не доверил это даже служащему. Я ничего не делала сама. Ни одной мелочи.

Он открыл дверь моего номера карточкой, вошёл первым, включил свет, поставил чемодан у стены и только потом обернулся ко мне.

— Всё в порядке? — его голос звучал по-другому. Мягче. Тише. — Как вам номер?

— Впечатляет!

Я оглядела комнату и, чтобы не выдать волнительную дрожь, подошла к окну. Там, за стеклом, раскинулся прекрасный, яркий город. Незнакомый. Свободный от обязанностей и должностей. Здесь и мы могли бы стать другими… Просто мужчиной и женщиной...

— Если вам что-нибудь нужно — можете просто постучать, — добавил Воронцов. — Я рядом. Прямо за этой вот стеной.

Я осталась одна в номере с каким-то странным, незнакомым чувством — смесью усталости, лёгкой эйфории и ещё чего-то неуловимого, чего я старалась не называть. Позади был перелёт, почти полностью проведённый с его ладонью в моей — как будто это было не случайное касание, не жест поддержки, а что-то гораздо большее. Я всё ещё ощущала эту тёплую память на коже, пока распаковывала чемодан, в который перед отъездом наспех закинула деловой костюм, с трудом сложенные папки и косметичку.

На тумбочке у двери звякнул мобильный телефон — пришло сообщение от Воронцова:

«Забыл сказать… Через час зайду. Нам надо успеть на открытие»

Я усмехнулась. Мы столько времени провели вместе, а он забыл упомянуть о самом главном — о программе конференции. Удивительно, но это почему-то тронуло меня сильнее, чем любой комплимент.

И мне вдруг ужасно захотелось стать красивой. Не просто собранной, профессиональной — а именно красивой, лёгкой, яркой. Такой, какой он меня ещё никогда не видел.

Я достала костюм — тонкий, струящийся, цвета неба в июльский полдень. Он был новым, ещё с биркой, и я почти оставила его дома, решив, что это «слишком». Но теперь он был как нельзя кстати.

Потом пошла в душ, чтобы смыть с себя усталость дороги и все переживания, оставшиеся позади. Влажные волосы легко распались по плечам — небрежно, но в этом было что-то нарочито женственное. Лёгкий голубой костюм — юбка и укороченный жакет — казался слишком ярким для меня прежней, но сегодня… я чувствовала, что он мне в самый раз. Внутри щёлкнул тумблер. Глаза стали ярче, щеки — румянее. Я нанесла блеск на губы и посмотрела в зеркало. И от одной только мысли о том, что он увидит меня вот такой, сердце вдруг забилось быстрее.

Я поняла, что хочу этого. Хочу, чтобы заметил, запомнил, чтобы задержал взгляд — дольше, чем положено между коллегами. Может быть, это смешно и глупо, но в животе уже закружились бабочки, словно от первого глотка шампанского.

Я посмотрела на себя в зеркало. Глаза — усталые, но в них уже было больше краски. Я провела расческой по волосам, приподняла пряди, добавила немного текстурного спрея — мягкие волны легли чуть небрежно, будто ветер тронул их, пока я стояла у моря. Надела костюм, и мягкая ткань нежно обняла мое тело.

Спина выпрямилась. Взгляд стал другим. Как будто во мне появилось ещё что-то — ожидание. Предвкушение. Новая реальность.

Неужели мне так важно, что он скажет? Нет, не мне. Той женщине в зеркале, в голубом костюме, с яркими глазами и чуть дрожащими пальцами это очень важно.

Я коснулась мочки уха, чтобы надеть серьги, и тут в дверь тихо постучали.

— Рита, ты готова? — голос Воронцова звучал спокойно и сдержанно, но мне в нём слышались скрытые оттенки, от которого по коже пробежала дрожь.

Я глубоко вдохнула, провела ладонями по бёдрам, поправила пояс.

— Да. Сейчас выйду.

Он стоял на пороге. И первое, на что я обратила внимание — его рубашка. Светло-голубая, расстёгнутая у ворота, небрежно закатанная на сильных предплечьях.

— Если что, мы не сговаривались, — усмехнулась я, глядя на так удачно совпавшие в цвете наши костюмы.

Воронцов остолбенел. На долю секунды даже перестал дышать. Его взгляд скользнул по мне. Медленно. Восхищённо.

— Рита… — выдохнул он. — Чёрт. Простите.

Я улыбнулась краешком губ.

— Всё в порядке. Мы идём на конференцию?

— Да… — он всё ещё смотрел. Словно не мог оторваться. — Только боюсь, что, если вы будете выглядеть так, мне ничего не дадут сказать. Будут смотреть только на вас.

Я почувствовала, как заливаюсь румянцем. Это был просто комплимент. Но из его уст — он звучал как теплое прикосновение.

Стараясь сохранить остатки самообладания, я взяла ключи от номера и клатч.

— Ну, раз так, вы должны будете защищать меня от излишнего внимания.

Он усмехнулся.

— Поверьте, я буду самым опасным из тех, кто обратит на вас внимание.

Мои колени предательски задрожали.

Мы спустились в холл. Он шёл чуть впереди, открывая мне двери, задавая темп, и все это время я чувствовала на себе его взгляд. И я не спешила одергивать его — пусть смотрит. Пусть потеряет самообладание хотя бы на миг. Мне бы хотелось посмотреть на то, как теряет самообладание такой мужчина.

— Знаете… вы сегодня совсем другая, — сказал он низким голосом. — Более дерзкая. Более яркая. Вы же осознаёте, как это действует на окружающих вас людей?

— Но вы… — я на секунду перевела взгляд на расстёгнутый ворот его рубашки, в котором виднелась загорелая, мускулистая грудь. — Кажется, тоже не в офисном режиме.

Он усмехнулся.

— Не в режиме — это мягко сказано.

Снова пауза. Взгляды. Воздух между нами словно сгустился.

— Кстати, насчет режима. Я успел сходить в спортзал, — сказал он, будто между делом, — Тут есть прямо в отеле. Неплохой. Даже очень. Современные тренажёры, кардио-зона. Там совсем пусто. Тихо.

Я кивнула. Казалось, он просто делится впечатлением. Обычный разговор. Совершенно нейтральный. Но его голос был ниже, чем обычно. Медленнее. И в нём слышалась какая-то расслабленность, которая не вязалась с деловым мероприятием.

— Тебе бы там тоже понравилось, — добавил он, и его взгляд скользнул по мне. Не по лицу. Ниже. — Разгрузиться, сбросить напряжение. Хотя бы немного. Мы же работаем в режиме перегрузки.

Я не ответила. Сердце стучало глухо. Он будто знал, как я себя чувствую — знал и дразнил.

— Там ещё бассейн, — продолжил он. Его голос стал глубже. — Тихий, закрытый. И хамам. Горячий, почти пустой.

Я не поднимала глаз. Не могла. Потому что чувствовала — его взгляд становится всё тяжелее, всё насыщеннее. Он как будто представлял, как я захожу в воду. Как соскальзывает с плеч халат. Как пар ложится на кожу.

— Ты должна попробовать, — сказал он почти шепотом.

И я прочувствовала это «должна» всей кожей.

— Может быть. Но я смогу расслабиться только после своего выступления. До этого все мои мысли только о докладе.

Воронцов усмехнулся.

— Согласен. После него многое будет по-другому. А теперь пойдёмте скорее к коллегам. А то наедине нам все сложнее сохранять профессионализм.

Мы вошли в конференц-зал вместе, но Воронцова сразу же выцепили и подвели к группе мужчин у сцены — он пожал всем руки, поприветствовал с лёгкой полуулыбкой. Меня тоже втянули в разговор — многие были наслышаны о контракте, который наша компания заключила благодаря мне, так что мое имя тоже было у всех на устах. Я отвечала, кивала, даже смеялась где-то. Но при этом продолжала краем глаза следить за ним.

Он тоже смотрел. Я чувствовала его взгляд, тёплый, тянущий. Словно где-то глубоко под кожей у меня дрожали тонкие струны, и только он умел на них играть.

Я вдруг ощутила, как вспыхнули щёки. Никогда бы не подумала, что буду так реагировать на один только взгляд.

Первый доклад начался. Свет приглушили. Спикер говорил в микрофон, толпа шепталась в зале. Я сидела на втором ряду, Воронцов — чуть левее, на два кресла дальше. И всё же я чувствовала его присутствие так, будто он касался меня рукой.

Было душно, несмотря на кондиционеры. Слишком много людей, слишком мало воздуха. Слишком много его.

Я знала, что он смотрит. Что он помнит, как я выглядела, когда открыла ему дверь. Помнит запах моего шампуня. Помнит, как ткань платья обтягивала на спину. Он смотрел — и в его внешнем спокойствии было напряжение стальной пружины.

После нескольких выступлений нас пригласили в фойе на кофе-брейк. Воронцов тут же меня нашел.

— Как вам?

— Всё хорошо, — я старалась держаться спокойно. — Хотя атмосфера… жаркая.

Он улыбнулся.

— А вы и сами в ней подливаете масла в огонь...

Я отвела взгляд, но на губах уже дрожала улыбка.

Вдруг он наклонился ближе и сказал почти шёпотом:

— Почему мне все время хочется вас отсюда увести?

Я даже не знала, дышу ли в этот момент. Только смотрела на него — и не могла вымолвить ни слова.

К счастью, Воронцова тут же снова увлекли к какой-то группке людей, желающих лично пообщаться со звездой маркетинга.

Всё внутри меня было напряжено до дрожи. Я ощущала, как внизу живота что-то стягивается в медленную, горячую пружину. И с каждым его взглядом она становилась всё туже. Всё невыносимей.

К вечеру конференция медленно, но верно сменяла тон. Вместо кофе на столах появились коктейли — высокие бокалы с кусочками лайма, с мятой, с хрустящим льдом. Музыка стала чуть громче, свет — мягче. Всё вокруг как будто сдвинулось в сторону — от официального к чему-то… живому. Люди говорили не только про работу. Кто-то смеялся. Кто-то уже флиртовал. Женщины поправляли макияж, мужчины снимали пиджаки. Границы начали стираться, галстуки — ослабляться, взгляды — задерживаться дольше, чем следовало бы.

С Воронцовым снова и снова кто-то затевал разговор, он отвечал, но взглядом всегда возвращался ко мне. Скользил по лицу, по волосам, по ключицам. Я чувствовала это почти физически — как будто он дотрагивался. И каждый раз внутри что-то трепетало, тянулось, пугливо сворачивалось в ком.

В какой-то момент он снова оказался рядом.

— Устала? — негромко спросил он.

— Нет. Точнее… устала, но это приятная усталость, — я улыбнулась, но мой взгляд невольно метнулся к его расстёгнутому вороту, к сильной линии шеи и загорелой груди. Я слишком хорошо помнила, как именно он выглядит без рубашки, чтобы не дорисовывать в уме все остальное.

Он взял с подноса два бокала, протянул мне один. Я всё ещё держала свой, но, не думая, поменяла. Его пальцы коснулись моих — мимолётно, но будто ток прошёл по коже.

— Это заслуженный коктейль, — сказал он. — За профессионализм. И самообладание.

А потом… Я даже не поняла, как это произошло.

Когда я потянулась бокалом к нему, чтобы чокнуться, клатч выскользнул из моих рук и упал на пол с глухим стуком.

Я не успела ничего сделать, как Воронцов уже наклонился.

— Не двигайся, — тихо сказал он, и в его голосе была та самая хрипотца, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. — Я подниму.

И тут его рука — теплая, уверенная — скользнула по моей ноге. От щиколотки до самой кромки платья, до податливого изгиба бедра. Медленно, с внутренней стороны икры, выше, через колено… Дальше.

Он делал это у всех на глазах. И в этот момент мир вокруг исчез.

Я больше не слышала ни музыки, ни чужих голосов, не ощущала света, не видела зала.

Было только это прикосновение. Его пальцы. Его взгляд, в котором отражалась вся та жажда, которую я все еще отчаянно пыталась игнорировать. Игра, которая давно перестала быть игрой.

Я затаила дыхание. Не отстранилась. Не остановила. Просто стояла — и вся обратилась в кожу, в нерв, в желание.

Он выпрямился, протянул мне клатч — спокойно, сдержанно, будто ничего особенного не произошло. Лицо его было привычно непроницаемым — идеальная маска уравновешенности, за которой не разобрать ни мыслей, ни намерений.

Я могла бы подумать, что мне и правда всё это привиделось. Что я придумала эту скользящую по ноге ладонь, слишком нежную для мимолётного жеста.

Но моя кожа всё ещё горела.

И, главное — в его глазах, несмотря на всю внешнюю невозмутимость, мелькали чертята. Мелкие, дерзкие, коварные. Он знал, что сделал. И знал, как это на меня подействовало. Достаточно было этого взгляда, чтобы мы с ним разделили тайну, о которой нельзя говорить.

Мурашки прошли по спине. Я просто стояла, глядя в эти тёмные глаза, и чувствовала, как земля медленно уходит из-под ног.

Потом опустила взгляд, уткнулась в коктейль, вдохнула пряный аромат. Мне стало невыносимо жарко.

В этот момент к Воронцову снова кто-то подошел. А потом... Между нами будто выстроилась стена из людей. Меня оттеснили, отделили от него — и мне пришлось стоять в стороне, с бокалом в руке, наблюдая. Каждый раз, когда он бросал на меня короткий взгляд сквозь шум и суету, что-то внутри меня замирало.

Он был рядом, и одновременно — очень далеко.

Недосягаемый.

Уверенный, сдержанно-обаятельный, с внутренней силой — тот тип мужчины, которого сразу выделяешь из толпы. И, разумеется, не я одна его выделяла. Мужчины хотели с ним говорить — о проектах, планах, инвестициях, стратегии. А женщины… женщины просто хотели быть рядом.

Я видела, как одна улыбалась, поправляя волосы, вторая наклонилась ближе, что-то оживлённо рассказывая, коснулась его руки. Третья стояла рядом уже слишком долго и, кажется, вообще не собиралась отходить. Он не поощрял это — я видела, как он держит дистанцию, но всё равно они стекались к нему, как к магниту.

Одна из них была особенно хороша. Молодая, эффектная — с безупречной укладкой и яркой помадой, в платье, сидевшем как влитое. Она, в отличие от остальных, не просто флиртовала — она действовала. Настойчиво, методично, умело.

Я видела, как она встала ближе, чем позволял деловой этикет. Как наклонялась к нему, будто случайно касаясь. Как смеялась, чуть громче, чем нужно. Она ловила его внимание, обволакивала своей улыбкой, голосом, лёгкими жестами. И что хуже всего — ей это удавалось.

Воронцов сначала пытался отстраняться. Его взгляд скользил мимо, ища меня. Но со временем... перестал искать. Или искал, но не находил — я ведь сама отдалилась, спряталась за чужими разговорами, лицами, смехом.

Я стояла в углу зала, наблюдая, как его затягивает в чужую орбиту. А внутри меня что-то сжималось — нехорошее, упрямое, уязвлённое.

И вдруг — как удар в солнечное сплетение — я узнала это чувство. Ревность. Такая острая, неожиданная, что я на секунду сбилась с дыхания.

Я не имела права ревновать, и я знала это. Но мне все равно нестерпимо захотелось подойти и взять его за руку. Дать понять этой глянцевой кукле, что он не для неё.

Это было глупо. Мы приехали работать. Он — мой начальник. Мы не вместе. Никогда и не были.

И всё же… я не могла не чувствовать, как будто у меня забрали то, что мне и не принадлежало.

Эта мысль испугала меня. Я — взрослая женщина. Мать. У меня свои цели, задачи, дети, развод, работа. А он — мой начальник. Мы здесь по делу. Это не игра. Не роман.

Я заставила себя ещё раз напомнить себе о том, кто я. Кто он. И где мы находимся.

Поставила бокал на край стола, развернулась и направилась к выходу, не зная, что меня неотступно сопровождает его взгляд. И что я сильно ошибалась, думая, что могу так просто сбежать.

В номере было тихо. Слишком тихо на контрасте с шумным залом. Я закрыла за собой дверь, прижалась к ней спиной и несколько секунд просто стояла, пытаясь приглушить бурю эмоций в своей голове.

Перевела дух и прошла вглубь комнаты, включила ночник. Тусклый, жёлтый свет растёкся по комнате, как тёплое молоко. Сняла туфли, бросила клатч на кровать. Села на край, обхватив себя за плечи. Мне хотелось вернуться к себе. К той, кто знает, что она хочет. Кто точно знает, что правильно, а что — нет.

Но сейчас внутри не было ничего устойчивого. Только рвущиеся наружу чувства.

Я достала телефон, проверила время — было уже очень поздно. Но я все равно написала матери, как будто чувствовала, что сейчас не спится не мне одной.

"Как у вас дела? Как девочки?"

Ответ пришёл почти сразу.

"Никак не могу уложить их, хотя очень устали обе. Капризничают."

Я тут же позвонила и нажала на видео — мне захотелось увидеть моих девочек.

— Ой, Рит, а ты чего не спишь? — ответила мама.

— А вы чего? — спросила я. Голос выдал меня — хриплый, чужой.

— Да вот, — мама повернула камеру. Вера сидела в пижаме, тёрла глаза кулачками. Соня лежала рядом, упрямо отвернувшись. — Никак не можем уложиться. Уже сил никаких нет.

Экран заполнился их лицами.

— Привет, мои зайки… — прошептала я, улыбаясь. — Ну-ка, чего это вы не спите?

— А мы тебя ждали, — сказала Соня. — Ждали, вдруг ты позвонишь. А чего ты такая красивая? Прям как принцесса.

Я рассмеялась.

— А можно мы тоже так нарядимся? — сказала дочь, прижимаясь ближе к экрану. — Мы с Верой будем как ты. Можно?

Я кивнула, чувствуя, как внутри медленно оттаивает что-то острое. Как боль уходит, и на её месте появляется знакомое тепло.

— Конечно, можно. Завтра будете наряжаться сколько угодно. А сейчас давайте так: вы ложитесь, закрываете глазки, а я мысленно вас укрываю. Договорились?

— А ты скоро приедешь? — Соня зевнула, обнимая мягкую игрушку. — Я хочу, чтобы ты читала нам сказки, а не бабушка.

— Скоро, солнышко. Очень скоро. А сейчас вы должны слушаться бабушку. Будьте умничками! Ложитесь спать, хорошо?

Я смотрела на них, ловила каждую деталь — свет в комнате, их голоса, выражения лиц. Вот эта реальность была моей. Моей по-настоящему.

— Я очень-очень вас люблю. Спокойной ночи, — прошептала я, не в силах больше сдерживать слезы.

— Мы тебя тоже! — ответила Соня за двоих. — Очень-очень!

Когда мама снова появилась в кадре, я едва выдавила:

— Спасибо тебе...

— Ты сама-то как? — спросила она тихо, но в голосе звучала тревога.

— Всё хорошо, — соврала я. — Просто хотелось их увидеть.

Мы попрощались, и я положила телефон на прикроватную тумбу. Свет ночника теперь казался мне чуть мягче. Я — чуть спокойнее. Мне хватило этого разговора, чтобы вспомнить, кто я. И ради чего это всё.

Теперь можно сделать вид, что всё под контролем. Что я могу выкинуть из головы всё, что произошло на конференции — его взгляды, его прикосновения, свои чувства, от которых некуда было спрятаться, и просто лечь спать в свою одинокую и холодную кровать.

Но в этот момент раздался стук. Сильный. Настойчивый. Один. Потом ещё один, после паузы.

Я вздрогнула, будто кто-то тронул меня за плечо. Сердце ухнуло в пятки. Кто это?

Стук повторился.

И я поняла — это он. Только он мог стучаться так.

Я подошла на цыпочках к двери, заглянула в глазок.

Воронцов. В этой своей рубашке с закатанными рукавами. Стоит, будто ничего особенного не произошло — просто хочет зайти ко мне в номер. В первом часу ночи.

Я отпрянула, как от горячего. Нет, нельзя открывать. Не после того, как он позволил той длинноногой настырной девице, от которой мне хотелось оттащить его за рукав, зависнуть у себя на шее.

Рука машинально метнулась к ночнику — я погасила свет. Легла на бок, натянула на себя с головой одеяло, как ребёнок, которому страшно. Я лежала в темноте, как в спасительной раковине, свернувшись в клубок, и просто ждала, когда он уйдет. Сердце колотилось глухо и часто, словно в испуге тоже пыталось найти выход.

Но он не собирался уходить. Он словно знал, что я слышу его. Что я здесь, совсем рядом, и вся дрожу от его близости и от своей невозможности ответить.

— Рита, — его голос разрезал тишину.

Я сжала кулаки под подушкой. Потому что знала — если открою, если увижу его лицо, если он окажется ближе, чем расстояние до дверной ручки...

Но я не имею права не устоять!

— Я знаю, что ты не спишь, — сказал он чуть громче. — Десять минут назад ты вышла из зала. Думаешь, я не заметил?

Он не спрашивал. Он утверждал. Как человек, которому надоело ждать объяснений.

— Ты выглядела так, будто тебе стало плохо, — продолжил Воронцов. — Я волнуюсь. Пусти меня.

Но это не было заботой. Это было нетерпением. Желанием врезаться в мою ночь, вытянуть из меня ответы. Разоблачить до гола, даже если я сама того не хотела.

Я слышала, как он делает шаг. Наверное, прислонился к двери — его голос стал звучать ближе.

— Ты можешь просто сказать мне: «Уходи». И я уйду. Но скажи хоть что-нибудь. Не молчи вот так. Я хочу убедиться, что с тобой всё в порядке.

Я не могла. Не могла сказать «уходи». Потому что не хотела этого. Потому что хотела, чтобы он остался. Чтобы прикоснулся ко мне так, как сделал это при всех. Только наедине. Без всех этих людей. Без чужих глаз. Без защиты.

Если бы он вошёл — я бы не выгнала. Если бы остался — не смогла бы оттолкнуть. И я молчала, потому что это было единственное, что ещё держало меня на плаву.

— Рита, я не уйду, пока ты не ответишь мне, — голос стал тише, опаснее. — Если это всё — игра, так и скажи. Если боишься — тоже скажи. Но не делай вид, что между нами ничего не происходит. Не лги хотя бы самой себе.

Я зажмурилась. От его голоса у меня сжалось все внутри. Он говорил не громко — но каждое слово вонзалось.

— Ты бежишь не от меня, а от самой себя. Но себя ты не перехитришь.

Я не выдержала. Подбежала к двери, прижалась к ней лбом. Сердце било в виски. Рука на замке. Но не поворачивала. Просто стояла, вжавшись в холодное дерево. Если бы я не чувствовала этого жара — в груди, внизу живота, в пальцах — мне было бы проще надеть на себя маску и почти спокойно поговорить с ним.

Но я чувствовала это и не находила в себе силы врать…

Я чувствовала его. Он стоял совсем близко. За этой тонкой гостиничной дверью — реальный, тёплый, опасный.

Он знает, что я не сплю. Знает, почему я сбежала.

Он всегда знает больше, чем говорит.

Я сжала кулаки. Не говори. Не отвечай. Не поддавайся. Он только этого и ждёт.

Прикусила губу, чтобы не ответить. Чтобы не выдохнуть его имя. Чтобы не сделать что-то, что разрешит ему войти.

— Я пришёл, чтобы поговорить, а не торчать в коридоре, как идиот, — его голос стал резче, срывающимся на гнев. — Ты боишься меня? Или ты опять убегаешь?

Я закусила губу. Убегаю. Конечно. Только я уже устала убегать.

— Чёрт! — он прошипел это, как проклятье, и тут же — глухой удар кулаком в дверь. Как последний шаг. Как точка, за которой уже нет возврата.

Я вздрогнула.

— Спокойной ночи, Рита, — тихо, горько, почти с усмешкой. — Наслаждайся одиночеством.

Всё внутри меня кричало: верни. Верни его. Долго он ждать не будет. И уж точно не захочет сегодня спать один...

Резким движением я сорвала с себя платье — аромат его духов был повсюду, будто он всё ещё стоял рядом, наклонившись ко мне слишком близко. После целого дня проведенного с ним эти духи теперь жили на моей коже.

Скинула всё на пол — будто сбрасывала с себя наваждение — и, босая, дрожащая, прошла в ванную.

Включила душ и встала под ледяные струи. Вода обрушилась на плечи, на грудь, на живот. Обжигала холодом, но мне этого было недостаточно для того, чтобы потушить всё, что он разжёг. Погасить в себе эту безумную дрожь.

Ничего не помогало. Я всё равно чувствовала этот жар внутри, под кожей, в груди, внизу живота — он жил во мне.

Я закрыла глаза, прикусила губу и, кажется, чуть всхлипнула.

Он ушёл. Неужели он не вернётся? Неужели я могу его потерять?

Я снова вернулась в постель — ледяной душ хоть и отрезвил, но ненадолго. Я искала в этой воде спасения, но огонь внутри не погас. Он только затаился, оставив кожу холодной, а мысли — горящими.

Я старалась дышать ровно, уговаривала себя закрыть глаза, просто лечь и отключиться, но тело не слушалось, будто уже не принадлежало полностью только мне.

Пыталась заставить себя думать о чём-то другом. О работе. О своем завтрашнем выступлении. Но как только закрывала глаза, снова слышала его голос, глухой и жаркий:

«Рита, открой. Я знаю, что ты не спишь…»

Что он сделал после того, как ушёл? Вернулся к себе? Глупо… Конечно же нет!

Я ловила каждый звук, каждый шорох, напрягала слух, но в соседнем номере царила тишина. Воронцова там не было. Я поняла это с мучительной ясностью, и в ту же секунду воображение нарисовало как он стучится в другую дверь. Как его впускают. Как он целует другую — может, ту самую нахальную блондинку. Она — красивая, беззаботная, молодая… Я будто чувствовала, как его сильные, теплые руки касаются чужой кожи. Как он целует кого-то, кто не боится открыть перед ним дверь.

Я резко села, сдернув с себя одеяло. Нет. Это не моё дело. Он взрослый, свободный мужчина, и может развлекаться с кем-то, если ему этого хочется. Почему меня съедает ревность, если я ему не жена, даже не любовница? Я ему никто. Просто подчинённая, может быть, женщина на один вечер — если позволила, пустила бы его сюда. Но я не пустила.

«Молодец, Рита. Горжусь тобой. Ты ведь не думала, что он всю ночь просидит под твоей дверью?»

Может быть, это и к лучшему — повторяла я снова и снова. Так нужно. Так правильно. Не впутываться. Не поддаваться. Держать себя в руках.

В комнате было душно, хотя кондиционер гудел в углу. Кожа будто горела изнутри. Я встала, подошла к окну, приоткрыла — но даже ночной воздух не давал облегчения. Тело просило движения. Разрядки.

Часы показывали начало третьего. Я взглянула на себя в зеркало: мокрые волосы, покрасневшие глаза, потускневший взгляд. Не хочу такой быть. Не хочу оставаться здесь, в этом душном коконе мыслей. Надо выдохнуть. Надо что-то делать. Уйти из этой комнаты. Выйти из своей головы.

Тут мой взгляд упал на прикроватную тумбочку. Там лежал приветственный набор для гостей: одноразовый купальник, шапочка, тапочки, даже миниатюрный лосьон для тела. Всё сложено аккуратно, в плотный полиэтилен, как аптечка. Отель все предусмотрел для тех, кому неожиданно приспичит пойти в спа. Я заметила его ещё при заезде и, не раздумывая, переложила из ванных принадлежностей сюда, чтобы не мешался. И вот теперь он был у меня в руке.

Что, если действительно пойти поплавать? Разморить себя в воде. Дать телу движение, чтобы унять то, чего невозможно унять мыслями. Я включила свет, достала из упаковки купальник. Ничего особенного — закрытый, черный, как раз то, что нужно для неидеальной фигуры. Я надела его быстро, не глядя в зеркало. Волосы собрала в пучок. Набросила халат, взяла полотенце, карту-ключ и вышла в коридор, зная, что внизу, на цокольном этаже здания, находится круглосуточный бассейн. И в три часа ночи в нём, скорее всего, никого не будет.

Там можно хоть на время забыться. Если я не могу уснуть, если мне нечем занять голову, кроме глупых фантазий — я должна двигаться.

Ни одного человека на пути мне, к счастью, не встретилось. Только я и моя бессонница.

В бассейне меня обдало свежим запахом хлорированной воды. Подсветка играла на воде, отражалась от потолка, двоилась на стекле. Так тихо, что слышно, как капает вода с поручня.

Я скинула халат, аккуратно повесила на спинку шезлонга и сделала пару шагов к краю. Вода — неподвижная, зеркальная. Я опустилась на корточки, дотронулась до неё пальцами. Теплая. Даже теплее, чем я ожидала. Я задержала дыхание и нырнула в нее с головой.

Под водой было тихо. Мир сжался до едва уловимого гудения — как в детстве, когда замираешь в ванне и слышишь, как звучит собственное сердце.

Вынырнув, я ощутила себя легче. Не свободной — нет. Но будто бы на шаг дальше от того, что пожирало изнутри.

Я сделала несколько неспешных гребков, позволяя телу двигаться само. Каждый взмах руки отодвигал всё дальше то, что грызло изнутри весь день. Тревоги, обиды, сомнения — всё распадалось, растворялось, уходило куда-то на дно. Моё тело больше не казалось мне опасной территорией, которую кто-то пытается подчинить. Вокруг царила безмятежность, и наконец-то — впервые за весь день — я почувствовала, как по-настоящему отпускает.

Наплававшись до полного изнеможения, я легла на спину, раскинула руки и закрыла глаза, позволяя телу покачиваться на едва уловимой ряби. Было ощущение, будто я парю в невесомости, одна во вселенной, отрезанная от всего земного — от мыслей, чувств, обязанностей, желаний… Я слышала, как стучит моё сердце — глухо, глубоко, будто изнутри самой воды.

Но в следующий миг всё исчезло.

Кто-то резко вошёл в воду — звук был резкий, хлёсткий. Брызги взлетели фонтаном, окатив меня с головой. Я резко вдохнула, сбилась с равновесия, захлебнулась, судорожно взмахнув руками. Горло обожгло хлоркой. В груди взметнулась паника.

Кто это?.. Откуда здесь?.. В три часа ночи? Я была уверена, что абсолютно одна.

Я обернулась — уже не в той безмятежной неге, а в мгновенном, инстинктивном напряжении. Глаза выхватили из подсвеченной дымки воды силуэт, стремительно плывущий под водой. Сильные движения рук, контур спины, короткий всполох брызг — и всё.

Что за чёрт?..

Кто-то плыл ко мне — быстро, уверенно. Мужчина. Я видела только широкие плечи, мощные руки… Всё остальное размывалось, и от этого становилось только страшнее.

Я сжалась у борта, вцепившись пальцами в край бассейна. Никто не должен был быть здесь. Это моё убежище. Моя тишина. Моя ночь.

И всё же — он был здесь. И стремительно приближался.

И прежде, чем я успела что-либо сообразить, он вынырнул совсем рядом со мной. Нет, не просто рядом — вплотную. Перед этим скользнул по моему телу под водой сильным стремительным движением — от щиколоток до плеч. Его ладони скользнули по внутренней стороне бёдер, заставив меня инстинктивно раздвинуть ноги в воде. Задержались на моих бёдрах и поднялись выше, на талию, к груди… Я не успела ни испугаться, ни дать отпор.

Он прижал меня к бортику, и я ударилась лопатками о плитку. Она была холодной, но я уже не чувствовала ничего, кроме него — его тела, его дыхания, его лба, прижатого к моему.

Это был он. Воронцов.

Мокрые волосы прилипли ко лбу, вода струилась по лицу и шее. Глаза были тёмными, как омут, в котором не угадаешь дна. И взгляд такой, будто он давно уже всё решил. За меня. За нас.

Я дернулась, но он держал крепко. Капкан захлопнулся, и я осталась в нем беззащитной жертвой.

— Ты что, следил за мной? — только и смогла выдохнуть я.

Он не ответил, просто приблизился ко мне. Слишком близко. Слишком.

— Что ты делаешь? — хрипло прошептала я. Максим смотрел на мои губы, и я видела — сейчас он ответит делом.

— Думаю, ты знаешь… Что, хочешь, чтобы я ушёл?

Я вздрогнула — он продолжал касаться меня там, под водой. Гладил ладонями по бёдрам, животу, по груди. Всё это происходило в полутёмном бассейне, где на стенах дрожали отблески воды, где не было никого — только мы двое.

— Ты думаешь, я просто так смотрел на тебя всё это время? — голос у него был низкий, с хрипотцой. — Я с ума схожу, когда ты рядом…

Руки у меня задрожали — я вцепилась в его плечи, в мокрую, горячую кожу. Будто он — единственное, что может удержать меня на плаву. Он в ответ прижался ко мне всем телом, сильнее, крепче, заставляя меня выгнуться под ним. Грудь к груди, живот к животу. Вода между нами уже не охлаждала, а только усиливала жар.

— Это плохая идея, — выдохнула я.

— Нет, — отрезал он. — Это самая правильная идея, Рита.

Он склонился, и его губы почти коснулись моих. Он вжимал меня в плитку, удерживая на весу, заставив меня обвить его ногами.

Я чувствовала его — всего. Его запах, его силу, его желание. Это был уже не мой начальник, не тот Воронцов — сдержанный, холодный. Это был кто-то новый, незнакомый мне мужчина, заведённый до предела. И он не собирался останавливаться.

Сердце у меня колотилось как бешеное, но теперь уже по-другому — не от страха. От чего-то дикого, запретного… как от безумной ночной грозы, которую наблюдаешь, затаив дыхание, зная, что она может испепелить, но все равно не можешь отвести от нее глаз.

Но в голове звенело: «Остановись. Это глупо. Мы переступим черту и все изменится. Я могу горько об этом пожалеть».

Он — человек, от которого я бежала даже в мыслях, чтобы не признаться себе, насколько сильно меня к нему влечет. А сейчас — я вся в его руках. В его власти.

Я зажмурилась. Не должно так быть. Это неправильно. Так нельзя.

Я не должна подчиняться чужой воле, не должна растворяться в ком-то, теряя себя. Мне уже приходилось собирать себя по кусочкам. Я не справлюсь второй раз.

— Посмотри на меня, — тихо сказал он, глядя на меня в упор.

Я посмотрела в его глаза и не смогла найти в них ни отблеска сомнений. Там было только желание. Только я. Только этот миг.

Это была словно промежуточная точка, где у меня, возможно, еще получилось бы свернуть. Сделать шаг назад. Притвориться, что ничего не было. Что я по-прежнему холодная, осторожная.

Или шагнуть в пропасть.

И я заставила себя отключить голову. Я больше ни о чем не хотела думать, ничего не хотела знать. Только чувствовала. Как растворяюсь в нём. Как страх отступает, медленно, тяжело, но отступает. Его язык, вторгшийся в мой рот — настойчивый, нетерпеливый. Его тело, прижимающее меня к плитке — тяжёлое, обжигающее. Его руки, скользящие по моей талии, груди, шее. Горячее, сильное тело, прижатое ко мне, которое не оставляет пространства для сомнений. Или для бегства.

Он тяжело дышал, его губы касались моей кожи — жадно, с неуемным голодом. Ладони скользнули мне под поясницу, прижимая к себе крепче, будто ему было мало даже полного слияния. Преступно мало.

Мои пальцы сжимались у него на плечах, ногти, наверное, оставили следы. Я пыталась дышать глубже, чтобы справиться с дрожью внутри — не от холода, нет, скорее от нарастающего жара, от осознания, что именно сейчас произойдет. Что я позволяю этому происходить. Что я хочу этого — и боюсь одновременно.

Купальник, казавшийся преградой, на самом деле оказался всего лишь тканью — тонкой, податливой, почти несуществующей под его пальцами. Он сдвинул её в сторону одним движением. Я ахнула — от неожиданности, от нарастающего напряжения, от предвкушения.

— Пожалуйста… — прошептала я, сама не зная, чего прошу: остановиться? продолжить?

И вдруг меня накрыло острое, почти животное чувство — паника.

А что, если сюда кто-то зайдёт? Что если нас увидят?

Я знала, что шансов почти нет — время три часа ночи, но тревога всё равно вспыхнула внутри, пробежалась по телу искрой.

— Нас могут застать… — прошептала я ему.

— Не застанут...

И снова втянул меня в поцелуй. Я вывернулась, прижалась щекой к его плечу, выдыхая дрожащий воздух:

— Здесь есть камеры?

— Нет, — сказал он коротко.

И снова поцеловал меня — в висок, в щеку, в уголок рта. Уже нежнее. Чуть спокойнее. Его руки начали ласкать — не жадно, как прежде, а как будто он хотел успокоить, погладить, укутать моё тело своей уверенностью. И это, кажется, сработало.

Я снова откинулась на спину, позволяя воде качать меня — а Максиму держать за бедра. Мне было уже все равно. Неважно, что будет утром. Эта ночь не должна иметь продолжения. Как тайна, вырванная у реальности, как запретный сон.

Я зажмурилась, чуть выгнулась в спине. Сдвинув тонкую полоску купальника в сторону, он ласкал меня, проникал внутрь пальцами. Я обвила его ногами, прижалась всем телом, даже не осознавая до конца, что делаю. Просто подчинялась инстинктам, которые гнали меня в его объятия. Руки скользнули вниз, зацепились за его плавки.

Он был огромным. Горячим. Я чувствовала его тяжесть под водой, его возбуждение — твёрдое, пульсирующее.

— С ума схожу от тебя, — снова его шёпот, в волосах, на коже. — Ты понимаешь это?

И это случалось. Прямо здесь. И сейчас. В тишине ночного бассейна, под аквамариновыми бликами света, с плеском воды.

Я почувствовала, как он прижался крепче, чуть провёлся по мне, нащупывая вход, дразня.

Я посмотрела в его глаза. Бесстыдно. Жадно. Я больше не пыталась бороться. И сама подалась бёдрами ему навстречу.

Он вошёл плавно, но сразу глубоко. Мгновенно заполнил собой все. Я ахнула. Это было не просто плотское соединение — это было поглощение. Я перестала быть собой. Я стала его.

Я шептала что-то — несвязное, едва слышное. Скользкая плитка за спиной, холод воды, горячее тело, прижатое ко мне, — всё слилось в единый пульс, в ритм, которому я больше не сопротивлялась.

Он отвечал поцелуями — губы к губам, к подбородку, к шее. Жадно, страстно, дерзко. Как хищник, который наконец поймал свою добычу. Загнал ее в угол, чтобы насладиться ею сполна. Каждое его движение было на грани — между лаской и звериной силой. Он был одновременно нежен и жесток. Двигался медленно, а потом, как только я немного расслабилась, резко. В этом было что-то первобытное — как будто он взял себе право делать со мной то, что ему хочется, и я добровольно отдала.

Я не сразу поняла, что больше не в силах сдерживать стоны. Когда опомнилась, эхо уже разносило их по пространству. Его пальцы скользнули по моим рёбрам, дотянулись до шеи, прошлись по лицу — жадно, нежно, безумно.

Всё было безумным — и то, как он меня брал, и то, как я стонала, впиваясь ногтями в его кожу, оставляя на ней красные борозды, и то, как вода колыхалась вокруг, разбиваясь бликами по стенам.

Я тонула — в нём, в себе, в этом безумии. И уже не могла сказать, где заканчивается моё тело и начинается его.

— Ты даже не представляешь, — прошептал он, уткнувшись лбом в мою шею. — Как долго я этого ждал...

В следующую секунду его губы впились в мои. Голодно, нагло, с силой. Я захлебнулась этим поцелуем — как будто всё, что я в себе держала последние дни, недели, месяцы, годы — вырвалось наружу. Он целовал меня, как будто хотел забрать себе весь тот воздух, который я успела вдохнуть.

Я тонула, хваталась за его шею, за плечи, за всё, что держало меня на плаву — но теряла берега, рассудок, имена. Был только он. Его губы, его пальцы, его бёдра. Моё тело больше не подчинялось мне — только ему. Мир сжался до коротких, сбивчивых вдохов, до пульса, который бешено бился где-то глубоко внутри.

Вода вокруг нас плескалась, отражала свет подсветки, как будто звёзды горели прямо на поверхности.

— Максим… — я выдохнула его имя, будто молитву. Я не помнила, как дышать. Я просто жила в этом моменте — в каждом толчке, каждом звуке, каждом шепоте, вырывавшемся сквозь его зубы: «Вот так, Рита… вот так…»

И когда всё кончилось, я продолжала держаться за него, впиваясь ногтями в плечи. Он оставался во мне, и это было самое настоящее слияние — не тела к телу, а чего-то большего, пугающего, настоящего.

Он провёл пальцами по моей щеке, отводя мокрые пряди. Наши взгляды встретились, и я вдруг поняла, что не смогу выполнить обещание, которое дала самой себе до того, как страсть окончательно помутила мой рассудок. Я обещала себе забыть эту ночь. Сделать вид, что ее не было. Но сейчас мне внезапно стало совершенно очевидно, что забыть все это просто не в моих силах.

Я обвила руками его шею, зарылась пальцами в его мокрые волосы. Молчала. Просто слушала, как внутри нас обоих постепенно стихает шторм.

— Ты не понимаешь, что со мной делаешь… — прошептал он хрипло, скользя губами по моей щеке, касаясь виска. — Я теряю голову.

Я не знала, что ответить на это. Признаться в том, что его страсть была взаимной? Но разве он не понял этого и без моих слов?

Он отстранился чуть-чуть — ровно настолько, чтобы посмотреть в мои глаза. В них не было маски, не было игры. Только он — открытый, обнажённый до самого нутра.

— А ты? — спросил он, не отрывая взгляда. Ему все-таки требовался мой ответ. — Или ты и дальше будешь убегать от меня?

Но я... все еще боялась сказать слишком много. Потому что, если скажу хоть слово — уже не смогу остановиться.

Он понял. Провёл пальцем по моей щеке, потом по губам.

— Я не позволю тебе... — прошептал Максим и снова поцеловал меня. Но на этот раз трепетно, нежно, почти невесомо. Каким ярким контрастом был этот поцелуй после наших страстных, диких, голодных почти укусов!

Я прижалась к нему, ощущая, как вода остывает, как начинает пробирать дрожь. Он почувствовал это первым.

— Пойдём, — шепнул он, — ты замёрзла.

Он подхватил меня на руки, легко, словно я почти ничего не весила, и вынес из воды. Наши тела блестели от капель, подсветка бассейна рисовала блики на коже. Я уткнулась лбом в его шею и позволила себе — впервые — не думать. Просто быть в его руках.

Я не помнила, как уснула. И уснула ли вообще. Все смешалось внутри — ночь, вода, жар, шепот, его пальцы на моей шее, его дыхание у виска. Всё это наутро казалось совершенно диким, безумным, нереальным. Стоило мне открыть глаза, как воспоминания обрушились, словно ледяной душ — тело всё помнило. Сцены в бассейне вспыхивали одна за другой, словно кадры фильма, где я была не актрисой, а... заложницей. Чужого влечения.

И собственного желания.

Вчера он до последнего не хотел уходить. Не хотел отпускать меня. Удерживал, снова и снова прорываясь сквозь мои «нет».

Мы стояли в полумраке, он был весь мокрый, капли стекали с его шеи на мою кожу, а я завернулась в простыню, как в последнюю защиту, которой на самом деле уже не существовало.

Я почти умоляла его уйти. А он смотрел на меня так, будто уже взял, уже освоил, уже держит в руках и не собирается отпускать.

— Рита, я останусь...

— Не надо. Я не смогу заснуть!

— Я и не дам тебе спать...

— Но мне нужно прийти в себя. Правда… Мне нужно побыть немного одной. Пожалуйста!

Оказавшись в своем номере в одиночестве, я свернулась на кровати. Как теперь жить, если внутри всё перевернулось? Если тело помнит, разум боится, а сердце срывается с цепи при каждом его взгляде?

Утром я сидела перед зеркалом, расчесывая спутавшиеся за ночь волосы, и видела в зеркале незнакомку. Та, вчерашняя, была безумной. Была... слабой. Или — живой?

Плечи свело, будто я всё ещё чувствовала его руки. Они вжимались в меня с такой силой, будто Воронцов хотел впиться под кожу, остаться внутри навсегда. И я позволила. Нет — я хотела. Каждой клеточкой, каждым нервом.

Ужас… Ужас насколько мне понравилось!

Рука дрогнула. Щеточка туши мазнула по щеке, оставив чёрную полосу.

— Чёрт, — прошептала я и тут же уткнулась в салфетку, стирая след.

Накрасила губы — нет, слишком ярко. Смыла. Потом снова накрасила — уже сдержанно, почти невидимо. Надела серое платье, закрытое, строгое. Собрала волосы в пучок. Вот теперь я снова выглядела как профессионал. Надёжная, собранная, та, на которую можно положиться. Ни капли безумия. Ни капли той, что вчера ночью стонала от восторга под тяжестью его тела.

Никаких намёков на вчерашнюю женщину в бассейне.

А внутри — дрожь. Всё тело, будто не своё. Под кожей — искры.

Я боялась. Не конференции, не своего выступления. Я боялась снова встретить его взгляд.

И того, что он во мне всколыхнет.

Я не знала, как буду смотреть ему в глаза. Как переживу эту конференцию, если он появится там, среди прочих, в своём безупречном костюме, холодный, сосредоточенный... Будто ничего не было.

Что, если он просто забудет? Вычеркнет? Для него это мог быть лишь эпизод. Приступ слабости. Спонтанность. Для меня же — адская воронка.

Я как раз заканчивала подводить глаза — рука дрожала, стрелка получалась неровной, как вдруг раздался стук в дверь. Негромкий, но я вздрогнула, будто от удара. Сердце ухнуло куда-то в пропасть. Нет, только не сейчас. Я еще не готова встретиться с ним лицом к лицу… Пожалуйста.

— Рита, — его голос был негромким, безошибочно узнаваемым.

Всё, что я так отчаянно старалась спрятать внутри — воспоминания о том, как он вынырнул из воды, как скользил телом по моему, как я, будто безвольная, подалась навстречу, обвила его ногами и растворилась в нём — всё это вспыхнуло перед глазами, словно кадры, выжженные на внутренней стороне век.

— Рита, нам пора, — снова позвал он чуть громче.

Я медлила. Хотелось спрятаться. Закрыться изнутри, и чтобы никто никогда сюда не вошел. Даже он. Особенно он.

— Я… я подойду позже, — мой голос с головой выдал меня. Я попыталась его выровнять, спрятаться за вежливостью. — Ты иди, а мне еще нужно… — я оглянулась, наспех ища повод, — … волосы досушить.

Пауза. Тишина. А потом его бескомпромиссный и прямой тон:

— Открой. Ты что, боишься меня что ли?

Боюсь? Этого еще не хватало! Я встала, подошла к двери, резко открыла ее. Воронцов стоял на пороге в свежей рубашке, с еще чуть влажными после утреннего душа волосами и расцарапанной шеей. Расцарапанной мной, между прочим.

— Я не боюсь тебя, — выпалила я слишком быстро.

Он чуть наклонил голову.

— Тогда чего?

Я открыла рот, но не ответила. Чего? Себя. Того, что было между нами. Реальности. Той, в которую мы погрузились с головой — и откуда теперь нет дороги обратно.

— Ничего я не боюсь, — отрезала я. — Мне просто нужно время, чтобы подготовиться. Сегодня мое выступление, ты же знаешь.

Мой голос стал звучать спокойнее, ровнее. Я говорила так, как говорила с ним раньше всегда — на работе. Отвернулась, пошла обратно к зеркалу, машинально поправляя прядь у виска.

Но мое сегодняшнее выступление все еще казалось мне немыслимым. Я даже текст не перечитала. Не помнила, где лежат распечатки. Не уверена, что вообще смогу говорить.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Но ты пойдешь со мной. Я подожду тебя. Здесь.

Он не отступал. Как и вчера. Как и во всём.

— Ну правда… — я облизала пересохшие губы. — Мне нужно ещё минут двадцать. Иди, я позже подойду...

— У тебя десять, — отрезал Воронцов. — Ни минутой больше.

После этого вошёл в номер. Одним шагом преодолел порог, границу, за которой я ещё могла чувствовать себя в безопасности.

Но теперь уже — нет.

Я инстинктивно отступила, и тут же почувствовала, как его ладони легли на мое лицо, заставили его приподняться.

— Хватит, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Не отворачивайся. Не прячься от меня.

Я не успела ответить. Не успела подумать ни о чем.

Он наклонился — и поцеловал.

Не мягко. Не осторожно. Не так, как целуют по утрам.

Он целовал так, будто ночь еще продолжалась. Как будто я всё ещё была его — и он берёт то, что уже взял однажды.

Губы тёплые. Жадные. Язык ворвался в мой рот, нарушая все границы, требуя, наказывая, покоряя. Поцелуй был на грани — не просто желание, а голод, необратимость, неутоленная страсть.

Я застонала и сама потянулась к нему, вцепившись пальцами в ворот его рубашки.

Он чуть отстранился — не больше чем на сантиметр. Его дыхание обжигало мои губы.

— Ты боишься, потому что знаешь, что я тебя не отпущу, — прошептал он. — Так и есть. Я не отпущу.

И снова губы — горячие, настойчивые, требовательные. Он поцеловал меня, вжав пальцы в мой затылок, притягивая ближе.

И я уже не хотела сопротивляться. Не хотела играть в сильную, неприступную. Всё это было иллюзией. Фальшью. А вот это — он, его ладони, его губы — было настоящим. Самым настоящим из всего, что у меня когда-либо было.

И, если бы он сейчас потащил меня в кровать — к черту конференцию, к черту все на свете! — я бы не сопротивлялась ни секунды.

Вот что этот мужчина сделал со мной…

Но он просто прижал меня к себе напоследок, поцеловал в висок, а потом — резко, решительно — отступил.

— У тебя восемь минут, — сказал он и вышел.

Мы шли рядом — я и Воронцов — по узкому коридору гостиницы. Тишина между нами казалась вязкой, неловкой, но вовсе не пустой. Он был, как всегда, собран, гладко выбрит, строг. Ничто не выдавало в нём мужчину, который, едва прикрыв за собой дверь, схватил меня, как утопающий — воздух. Который шептал моё имя, теряя голову и контроль. Он был сдержан, почти отчуждён. Не смотрел на меня. И я на него — тоже.

Наедине с ним я снова ощущала себя обнажённой, хотя на мне было полностью закрытое платье-футляр, макияж, строгая причёской. Всё было правильно, идеально — снаружи. Только внутри — расплавленный воск. Я не знала, как смогу сейчас выступать, отвечать на вопросы, держаться уверенно.

Он чуть замедлил шаг, пропуская меня в лифт первой. Его рука коснулась моей, когда мы одновременно попытались нажать на кнопку.

— Я хотел остаться, Рита, — сказал он тихо. Без обвинений. Просто как факт.

— Я знаю, — ответила я, опустив глаза.

— Ты выгнала меня…

В этот момент двери лифта открылись, и на нас хлынули звуки и свет переполненного зала.

В фойе гостиницы уже сновали участники конференции — мелькали бейджи, костюмы, кофе в картонных стаканах. Жизнь текла дальше, как ни в чём не бывало.

— Не переживай, — сказал Воронцов, когда мы остановились возле сцены. — У тебя всё получится. Я буду здесь, совсем рядом.

Я чуть не выронила папку.

— А вот этого не нужно!

— Почему?

«Потому что я сойду с ума. Потому что забуду текст. Потому что, если ты будешь смотреть на меня с этим своим спокойным, притягивающим взглядом, я начну путать слова и краснеть, как девочка…»

Все это промелькнуло у меня в голове, но вслух я сказала только:

— Просто… мне так будет лучше. Спокойнее.

Он не стал спорить. Только чуть сжал губы, и я заметила, как напряглась линия его челюсти. И всё равно остался — просто проигнорировал мою просьбу уйти.

Я вышла на сцену под свет софитов, под гул голосов, под чужие взгляды. Заставила себя улыбнуться. Заставила держать маску. Сосредоточиться на цифрах, на слайдах, на логике. Не думать о том, что прямо сейчас он смотрит на меня.

Но он смотрел. Прямо, напряжённо, словно тоже держал за меня оборону. Его взгляд я ощущала каждой клеткой. Он почти не отводил глаз.

Это мешало, пугало, сжигало изнутри. Но одновременно с этим придавало каких-то небывалых сил и подхлёстывало.

Сначала в горле привычно пересохло. Сердце грохотало в груди, заглушая мысли, но я уже начала говорить. Ну а потом — слайды сменялись, слова лились ровно, без запинок. Пальцы больше не дрожали. Лицо — сосредоточенное, голос — чёткий. Глядя в зал, я словно снова вспомнила, кто я такая. И о чём мы здесь.

Когда я перешла к ключевому разделу, я уже вела аудиторию за собой. И даже позволила себе улыбнуться. Ощутила, как напряжение рассеивается, и в какой-то момент — странно — мне стало легко.

Когда я закончила говорить, зал зааплодировал. Несколько человек сразу же подошли — чтобы перехватить меня у сцены, задать вопросы, поблагодарить.

Я находилась в странном оцепенении. Меня хвалили, я кивала, что-то отвечала, но внутри — гул. Как будто всё это происходило не со мной.

— Ты была великолепна, — сказал Воронцов, которому удалось пробраться ко мне сквозь толпу. Его голос был низкий, спокойный. Но глаза — те самые, от которых у меня земля уходит из-под ног.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что. Ты всё сделала сама.

Он хотел что-то еще сказать, но я уже отвернулась — слишком опасно было смотреть на него сейчас.

Меня обступили плотным кольцом, оттеснили от него, увели. Все хотели со мной говорить, задавали вопросы, протягивали визитки, просили контакты, приглашали обсудить проект. Я благодарила, улыбалась, отвечала, а сама всё время искала глазами Максима. Но не могла к нему подойти. Меня не отпускали. Я чувствовала, как с каждой минутой меня уводят всё дальше от него.

— Маргарита, да вы просто зажгли!

— Отличное выступление, такая подача, такая уверенность!

— Скажите, а у вас есть опыт внедрения этих решений в промышленность?

Я оборачивалась — то украдкой, то почти в отчаянии, надеясь увидеть его лицо в толпе. Кто-то из партнёров тоже увлёк его разговором, и он слушал, чуть наклонив голову, глядя не на собеседника, а поверх него — туда, где была я. Наши взгляды снова встретились. Всего на секунду.

Мне хотелось убежать отсюда. Исчезнуть. Чтобы в мире снова остались только мы вдвоём.

Но мы приехали сюда работать — об этом мне приходилось напоминать самой себе чуть ли не каждую минуту. И даже если прямо сейчас я распадаюсь на части от того, как он смотрит на меня, от его прикосновений, от сдержанности, за которой, как я теперь уже знаю, скрывается буря — всё это надо отложить.

Я уже устала улыбаться — было тяжело держать натянутую вежливость. Вопросы, восхищённые реплики, десятки рук, которые пришлось пожимать... В тот момент, когда мне показалось, что толпа вокруг меня рассеивается, ко мне подошел Аркадий Платонович, руководитель агентства, которое дышало нам в спину последние полгода.

— Маргарита! — он схватил меня за локоть. — Блестяще! Просто блестяще. Мы все в полном восторге!

Я снова улыбнулась, натянуто, устало.

— Спасибо. Это была командная работа.

— С такой подачей и харизмой тебе давно пора выходить в большую игру, — сказал он, чуть наклоняясь к моему уху. — Я смотрел на Воронцова во время твоего выступления — он явно боится такого сильного конкурента как ты!

— Он не боится ничего.

— Это ты так думаешь, — Аркадий Платонович снова коснулся моего локтя. — Ты для него уже опасна!

Я поморщилась. Его слова оставляли после себя неприятный, липкий след.

— Ты могла бы руководить собственной командой, — не отставал он. — Я вижу в тебе талант к большим проектам. Ты не должна оставаться в тени.

— Я не в тени. Я в команде. Но спасибо за ваше мнение, — я отступила на шаг.

К этому моменту уже начался фуршет, но Аркадий Платонович оставался при мне неотступно. На все мои попытки деликатно отделаться — не реагировал. Точнее, реагировал — ещё плотнее придвигался. Он говорил мягко, вкрадчиво, как кот, который знает, где сидит мышь. В голове у меня стоял гул. Мне хотелось сесть где-нибудь в уголке, уткнуться в стакан воды и хотя бы на десять минут остаться в одиночестве. Или, что было бы еще лучше, вообще сбежать отсюда. Я чувствовала, как всё внутри сжимается от усталости, от перенапряжения, от желания, которое я глушила весь день. Я хотела к Воронцову.

— Вы правда не задумывались над сменой компании? — начал он в который раз за вечер. — С такими данными, с такой подачей… И таких, как вы, у нас ценят. Очень.

Это был уже, наверное, седьмой заход на одну и ту же тему. Он слегка наклонился, чтобы быть ближе, и от него повеяло терпким запахом виски.

— Послушай, Рита… ты чертовски умная. И красивая. Мне бы очень хотелось поработать с тобой. И, быть может, не только работать.

Я отстранилась, поджала губы.

— Мне пора, — я попыталась пройти мимо, но он загородил путь.

— Зачем так спешить? Давайте еще поболтаем, — он нагло удерживал меня за руку.

— У вас, кажется, проблемы со слухом, — раздался голос позади. Повернув голову, я увидела Воронцова. Его лицо было холодным, напряжённым, в глазах застыл тот взгляд, от которого у людей подкашиваются ноги. Он смотрел на моего собеседника так, будто примерялся, в какую сторону лучше ударить.

— Она не заинтересована, — добавил он. — Ни в вас, ни в ваших предложениях.

— Мы просто разговариваем, — не отступил Аркадий Платонович. — У нас деловой вечер, не так ли? Или вы, Воронцов, считаете, что Маргарите лучше не иметь выгодных предложений и собственного мнения?

— Ей не нужны предложения от таких шакалов, как вы.

— Максим, — тихо сказала я. — Пожалуйста… Мы уже закончили, и я раз собиралась уходить.

— Вот и отлично, — ответил Воронцов. — Я забираю тебя с собой.

— Конечно, конечно. Не смею мешать, — Аркадий Платонович чуть склонил голову, отступил в сторону, но тут же всучил мне визитку. — До новых встреч, Рита. Мы ещё поговорим.

— Это вряд ли, — отрезал Воронцов. Он обнял меня за талию и повёл прочь.

Он обнял меня при всех так, как будто хотел показать, что я принадлежу только ему — без малейшего стеснения, властно, крепко, самоуверенно.

— Идём, — сказал он резко, сквозь зубы. — Хватит с тебя на сегодня комплиментов и визиток.

На какую-то долю секунды мне захотелось вырваться, сделать шаг в сторону, показать ему, что я самостоятельная и независимая, что я не нуждаюсь в том, чтобы меня спасали. Но мое тело, вопреки здравому смыслу, с готовностью подчинялось ему.

И это смущало. Но ещё больше — разжигало огонь внутри.

Я спрятала визитку, которую мне всучили, в сумочку, поскольку мусорки не было поблизости.

Воронцов вел меня сквозь толпу, пока я машинально кивала, улыбалась, извинялась перед теми, кто звал меня по имени, кто хотел поговорить ещё, дотронуться, задать вопрос. Он шёл упрямо, будто слышал только свой внутренний зов — сбежать. Забрать меня отсюда. Присвоить.

— Максим, — прошептала я, — ты зря устроил сцену. Еще и при всех…

— Сцена будет, если я прямо сейчас не уведу тебя отсюда, — в его голосе звенело раздражение. — Видела, как он на тебя смотрел?

— Я бы справилась...

— Ты не должна справляться с этим одна, — отрезал он.

— Куда мы идём? — бросила я, почти запыхавшись от скорости, с которой он вёл меня по залу.

— Подальше отсюда, — он резко открыл входную дверь, и я почувствовала, как в лицо ударил теплый ночной воздух.

— Максим… — я остановилась. — У нас работа. Мы не можем так просто…

Он обернулся ко мне, глядя так, будто я сморозила несусветную глупость.

— Работа подождёт.

Мы вышли на улицу. Жаркий вечер наполнил лёгкие плотным, пыльным воздухом. Где-то вдалеке гудели машины, но мне казалось, что весь город затаился, чтобы не мешать тому, что прямо сейчас происходит между нами.

Такси уже ожидало нас прямо у входа. Воронцов открыл дверь и окинул меня с ног до головы голодным взглядом — скользнул по лицу, губам, шее, как будто прямо здесь, на улице, раздевал.

— Садись.

— Куда мы поедем?

— Просто доверься мне…

И я, не раздумывая больше ни о чем, скользнула внутрь, в этот мягкий полумрак дорогого салона, где пахло кожей и каким-то терпким парфюмом. Воронцов сел рядом, машина мягко тронулась — и на какое-то время в салоне повисла тишина. Наши руки, лежащие рядом, сплелись. Всё происходящее было будто в тумане. Быстро. Слишком близко. Такси неслось по прибрежной дороге. Я молчала, прижимаясь к окну, будто холод стекла мог охладить весь тот жар, что бурлил внутри.

На секунду стало страшно — от того, как сильно я этого хотела.

Мы действительно сбежали. Как подростки. Как двое, которые больше не могут выносить этот скучный деловой дресс-код и этот бесконечный фуршет, где каждый второй мужчина смотрит мне в вырез, а каждая вторая женщина — на него.

Салон автомобиля будто сузился, остались только мы двое. Его рука легла на моё колено — спокойно, без лишней спешки, но от этой уверенности у меня внутри всё сжалось. Я чувствовала, как поднимается жар, как сердце пульсирует в горле.

Он знал, что делает. Он чувствовал, что я не уйду.

— Черт, как же нам дальше работать вместе, — выдохнула я. — Так нельзя…

— Работа — это повод делать вид, что между нами ничего не происходит? — спросил Воронцов, но я не стала отвечать. Ясно же, что вопрос риторический. Мы все равно уже не в силах нажать на «стоп».

Он придвинулся ближе. Его губы коснулись моей щеки, потом губ. Я закрыла глаза — и утонула в эмоциях, обрушившихся на меня. Вдохнула запах его кожи, почувствовала, как его ладонь скользнула выше по бедру, под ткань платья…

И вскрикнула — тихо, удивлённо — когда он вдруг прильнул к моей шее так, будто хотел укусить. Машина набирала скорость, из колонок доносился мягкий лаунж, а я перестала понимать, кто мы, где и что с нами вообще происходит.

Маленький, прибрежный отель встретил нас приглушённым светом и коврами, в которых тонули шаги. Уютный, камерный, с полумраком в холле и бархатом на стенах. Номер был просторным, с огромной кроватью, панорамными окнами, через которые до нас доносились звуки прибоя. Но я не успела даже разглядеть вид, не то, что насладиться им…

Мы прошли в номер, не говоря ни слова, и как только за нами закрылась дверь — напряжение, накапливавшееся весь день, обрушилось.

Он прижал меня к двери, не дав сделать и шага.

— Рита… — выдохнул он, и всё, что было во мне — гордость, осторожность, сомнения — растворилось.

Я потянулась к нему, и он поцеловал меня — голодно, властно, не оставляя выбора. И я не хотела выбирать. Я просто хотела быть с ним.

Мне приходится держаться за его плечи, чтобы не упасть, потому что ноги подкашивались.

Он расстегнул свой пиджак, сбросил его на пол. Не стал тратить время на пуговицы рубашки и просто рванул ее с себя, обнажая загорелое, мускулистое тело. Я робко коснулась его кожи, ощущая, как под ней перекатываются бугры мышц. Я почувствовала, как он дышит — часто, тяжело. Он будто борется с собой, но уже проиграл. Я уже проиграла тоже.

Его руки скользнули мне под юбку, сжали, смяли бедра. Он выцеловывал мою шею, ключицы, прикусывал и тут же зализывал место укуса языком. Я уже не могла стоять — и истекала водопадом. Я теряла опору — не только под ногами, но и в голове, в мыслях, в логике.

Я тонула в нём. И он — во мне.

Когда я осталась перед ним почти голой, он чуть отстранился, провёл рукой по груди, потом просунул ладонь между ног. Убедившись в том, что я уже готова, поднял меня на руки, отнёс к кровати и бросил на нее. Его руки, пальцы и язык побывали везде: на бёдрах, на груди, в низу живота. Он изучал меня, как будто я — открытие, тайна, которую ему надо познать. Рвал с меня нижнее белье, как будто не мог терпеть ни секунды. Я выгибалась, тонула, стонала — громко, несдержанно, не боясь, что нас услышат.

— Я схожу с ума от тебя, — выдохнул он, прижимая меня к себе.

Он вошел, и всё исчезло, кроме звезд в моих плотно зажмуренных глазах. Осталось только это — горячее, дикое, животное. Дальше были только мы. Кожа о кожу. Ритм и дыхание. Его ладони, которые знали, как прикоснуться. Его губы, от которых я теряла голову. Он двигался уверенно, сдержанно, но, когда я начала задыхаться под ним — срывался, как будто я сносила ему крышу.

Мы двигались в унисон, снова и снова, как будто сгорали в одном пламени. Как только заканчивался один порыв, тут же начинался новый, они шли друг за другом, в нахлест. Я никогда в жизни не испытывала подобного. Всё было ярче, чем раньше. Глубже. Без остатка. Он не просто занимался любовью. Он будто разбирал меня до костей, чтобы собрать заново — своей.

И так — снова. И снова. Пока ночь не сменилась рассветом.

Я не знала, чем закончится эта история, но в ту ночь я была его. До последнего дрожащего вздоха.

Я проснулась, когда первые лучи солнца скользнули по лицу. Села на кровати, опустила ноги на пол и увидела его смятую рубашку. Накинула её и, босая, вышла на балкон. Море было нежно-голубым, молочным. Волны лениво катились к берегу, а воздух пах солью и горячим песком.

Я стояла, вдыхая этот аромат, обнимая себя руками, как вдруг почувствовала, как он подошёл.

Обнял. Его подбородок лёг мне на плечо, а ладони — на живот. И я вдруг поняла — всё. Я не хочу возвращаться. Ни в зал, ни к сцене, ни к чужим рукопожатиям. Я хочу только этого утра. И его.

— Остаться бы здесь, — выдохнула я. — Навсегда.

Он усмехнулся, прижал меня сильнее.

— А кто сказал, что мы должны возвращаться?

Я смотрела вдаль, не веря, что это действительно происходит.

— Если бы я мог, — тихо прошептал он, — я бы не выпускал тебя отсюда ни-ког-да...

На третий день конференции мы на ней даже не появились.

Мы просто остались здесь — в этом чудесном, уютном номере с видом на море, в котором по утрам отражалось солнце.

— Я не хочу никуда идти, — неожиданно заявил мой строгий босс, увлекая меня с балкона обратно в кровать. — Мне плевать на эту дурацкую конференцию. И черта с два, я тебя куда-нибудь отпущу!

Я обхватила его лицо ладонями и прошептала:

— Мне страшно от того, как сильно я тебя хочу…

Он закрыл глаза и прижался лбом к моему:

— А мне страшно от того, что уже не могу остановиться.

Его губы сомкнулись на моей шее, на ключице, и я забыла, о чём вообще мы только что говорили.

— Ещё один день для нас. Один. Только ты и я, — он коснулся губами моего уха, и по телу побежали мурашки.

Мы так никуда и не вышли в тот день. Заказали королевский завтрак в номер и вместе сходили в душ. Наш мир начинался и заканчивался в этой комнате. Простыни были смяты, пол — усыпан одеждой, воздух — густой, пьяный от нас.

Мы просто исчезли. Выпали из графиков, переписок, звонков, регламентов и обязанностей. Как будто нам дали ровно сутки до конца света — и мы пытались успеть насладиться друг другом.

Я никогда не думала, что способна на такое. На это отчаянное, голодное желание — чтобы мужчина не выпускал меня из рук, снова и снова прикасался, постоянно был рядом.

На следующий день я проснулась, когда солнце уже стояло высоко в зените, лениво разливаясь по полу полосами золотистого света. Я лежала на боку, прижавшись щекой к его плечу, и чувствовала, как медленно поднимается и опускается его грудь. Максим спал, собственнически положив руку мне на бедро.

Я осторожно двинулась, чтобы не разбудить его, но он только сильнее прижал меня к себе и прошептал, не открывая глаз:

— Даже не думай убегать… Я ещё не насытился.

Мой живот отозвался тёплой дрожью. Я улыбнулась, скользнула пальцами по его груди, изучая рельеф — знакомый, но всё ещё будоражащий.

— Ты вообще насыщаешься когда-нибудь? — прошептала я, дразня.

Он резко перевернул меня на спину и навис надо мной. Глаза стали тёмными, как море ночью.

— С тобой? Никогда.

Его поцелуй был медленным, ленивым, но под ним скрывалась все та же неутолимая жажда, с которой он целовал меня ночью. Руки скользнули под тонкую простыню, исследуя меня, будто впервые. Я застонала, выгибаясь навстречу, понимая, что сейчас он снова овладеет мной — без усилий, без борьбы, как огонь захватывает сухую траву.

Мы не спешили. В этот раз всё было иначе — не так бурно, не так стремительно, но гораздо глубже. Каждое движение, каждый поцелуй, каждое прикосновение были пронизаны каким-то почти мучительным, голодным желанием быть ближе, сильнее, дольше. Как будто мы не просто занимались любовью, а сливались душами.

— Давай останемся еще на один день, — прошептал он, когда всё закончилось. — Я поменяю билеты.

Я прикрыла глаза. Мне хотелось этого больше всего на свете, но…

Всегда было это злосчастное «но», однако в этот раз я выбрала наступить ему на горло. Я выбрала себя.

Мы снова предались безумству, забыв обо всём на свете — работу, время, обязательства. Это был не просто секс, это было освобождение, бунт. Я села на него сверху, целовала его шею, плечи, грудь, чувствовала, как он сжимает мои бёдра, теряет контроль, а потом шепчет мне в ухо, каким я стала для него наваждением. Что я медленно свожу его с ума — и он счастлив в этом безумии.

Мы почти не разговаривали. Не тратили драгоценное время на пустые разговоры. Не пытались что-то выяснить, не затрагивали работу, не обсуждали, что будет потом. Мы будто оба боялись, что слова разрушат магию между нами.

Мы могли лежать рядом, голые, вспотевшие, исцарапанные друг другом, и он вдруг начинал нежно гладить мои волосы, водить пальцами по ключицам, целовать живот, будто только что не был во мне, будто все начиналось с начала.

Я не знала, что можно хотеть кого-то так — как глоток воздуха, когда тонешь.

Мы не могли насытиться друг другом. Ни через час. Ни через ночь. Ни на утро.

Я проснулась от того, что он выцеловывал мою шею. Лениво, неторопливо, как если бы впереди у нас был целый день. И в первый миг поверила, что он и правда есть.

— Макс, сколько времени? — прошептала я хрипло, не открывая глаз.

— У нас ещё... — он приник к моей груди, — несколько драгоценных минут. Ну хорошо, не минут. Почти час.

— Почти? — я на ощупь схватила телефон и резко села. — Чёрт. Мы опаздываем!

Голова кружилась, тело ломило — словно я провела ночь не в постели, а в водовороте. Впрочем, в каком-то смысле так и было. И в эту минуту я точно не была готова возвращаться. К работе. К жизни. К себе прежней.

— Мы же улетаем сегодня! Мы же... — я вскочила с кровати, потерянно оглянулась, как будто время можно было поймать в кулаки и заставить идти вспять.

Максим остался лежать. Лежал и смотрел, как я бегаю по комнате, натягиваю бельё, пытаюсь отыскать платье, туфли.

— Рит, давай опоздаем, — вдруг сказал он. — Еще один день… До завтра.

— До завтра? — я фыркнула, застёгивая лифчик одной рукой, а второй разыскивая серьгу под кроватью. — Я и так задержалась на день… Я обещала девочкам вернуться еще вчера… Мне надо отпустить маму, она одна с двумя оторвами…

Я босиком носилась по номеру. Часть вещей была не в чемодане, часть — вообще непонятно где. Максим застёгивал рубашку, которая измялась до неузнаваемости. Я пыталась вспомнить, куда запихнула посадочные.

Перед тем, как выйти из номера, он попытался поцеловать меня, но я отстранилась. Не потому, что не хотела — потому что иначе мы бы не уехали отсюда вовсе. Ни сегодня, ни завтра, никогда.

Потом мы почти бежали по аэропорту, запыхавшиеся, растрепанные. Истерический смех мешался с паникой, мы вспоминали — заплатили ли мы за мини-бар? не оставили ли чего-то важного?

Кажется, я оставила там сердце. Но не стала ему об этом говорить.

Мы успели. К сожалению… Регистрация закрылась через пять минут после того, как мы вбежали в аэропорт.

Он держал меня за руку, пока мы проходили контроль, и я не могла понять — то ли я всё ещё дрожу от того, что было, то ли уже боюсь того, что будет, когда мы вернемся.

Стыд медленно подкатывал к горлу — горячим комом. Я исчезла из собственной жизни, в которой у меня были обязанности, ответственность, работа, дети.

Я должна была вернуться вовремя, как обещала дочерям.

Но как же мне было хорошо…

Я машинально вглядывалась в табло, будто надеялась, что рейс задержат. Или отменят вовсе. Или что весь мир замрёт, чтобы дать нам ещё немного — еще один день, еще один вечер, еще одну ночь.

Мы прошли контроль, присели у выхода на посадку. Я уставилась в окно, выдохнула.

Максим наклонился ко мне, убрал прядь с лица.

— Всё хорошо?

Я кивнула.

— Да. Просто немного устала. Ну или не немного…

Он усмехнулся.

— Ещё бы. Мы не выспались…

— Мы, по-моему, вообще не спали, — пробормотала я. Не выдержала и тоже улыбнулась.

Потом сразу опустила глаза. Смех в горле застрял. Внутри щемило от противоречивых чувств.

Тревога? Стыд? Вина? За то, что почти не звонила, почти не интересовалось тем, как там они, за то, что еще на день продлила нашу разлуку… Это было так на меня непохоже.

Но с другой стороны… Разве я не нужнее им сейчас, когда я живая? Настоящая? Полная сил и вдохновения для новых свершений, несмотря на физическую усталость? Разве не имею права я на одну-единственную передышку? Хотя бы на один отрезанный от реальности уикенд?

Слишком короткий, слишком волшебный. Как сон.

С того момента, как мы сели в самолет, я больше не смотрела на Воронцова — боялась. Боялась, что он увидит в моих глазах нечто большее, а мы ведь не обещали друг другу ничего…

По моей просьбе Воронцов припарковался немного в стороне от нужного подъезда. Машина привычно выдохнула, стихла, но никто из нас не торопился прощаться. Снаружи всё было таким привычным — те же облупленные стены, скрипучая дверь в подъезд, выбеленные солнцем кусты под окнами. Но внутри меня что-то безвозвратно изменилось.

Вернулась совсем не та Рита, которая уезжала. Но та, что приехала обратно, должна прямо сейчас вернуться в свою прежнюю жизнь, позабыв о сказке, которой стала для нее эта короткая командировка.

Но я не могла заставить себя уйти. Рука потянулась к ручке двери, но на ней же и застыла. Хотелось отсрочить этот момент, ещё на секунду, ещё на вдох.

Мы сидели в тишине, как будто всё самое важное уже прозвучало, и больше не осталось слов, не осталось нужды что-то объяснять, уточнять, спрашивать. Остались только взгляды — долгие, нежные, тревожные. Мы смотрели друг на друга так, будто вообще не знали, как теперь — жить порознь.

Максим сидел рядом, положив одну руку на руль, а другую — на моё бедро. Я повернулась к нему, и наши взгляды встретились — усталые, выжатые до капли, но полные того странного спокойствия, что приходит только после бури.

— Ну вот, — сказала я, почти шепотом. — Приехали.

Он кивнул, но не убрал руки. Наоборот, сжал моё бедро чуть крепче. Наклонился ближе и медленно провёл пальцами по моему лицу — от скулы к подбородку. Как будто запоминал. Как будто пытался выгравировать меня у себя под кожей.

— Я не хочу тебя отпускать, — тихо проговорил он.

— А мне не хочется уходить. Но я должна. Обязана.

— Я хочу, чтобы ты поехала ко мне…

Я покачала головой.

— Мы оба знаем, что это невозможно.

Он наклонился и поцеловал меня. Долго, сдержанно и одновременно до предела насыщенно. Я прижалась к нему, вдыхая его запах, запоминая тепло губ, ощущая, как сердце сжимается от того, что всё это прямо сейчас закончится.

Я прервала наш поцелуй, отстранилась и приложила пальцы к его губам.

— Просто... спасибо. За все, — сказала я и резко распахнула дверь.

Максим не сразу уехал. Я обернулась — он смотрел на меня сквозь лобовое стекло. Не отводил взгляда, пока я не скрылась за тяжёлой железной дверью.

Мама открыла мне почти сразу, будто ждала прямо в коридоре.

— Ну наконец-то, — сказала она негромко, отступая в сторону, пропуская меня в квартиру.

В руках у неё была Вера. Увидев меня, малышка взвизгнула и потянулась ручками.

— Ма-аам!

Я подхватила её, прижала к груди. Рядом тут же возникла Соня. Босиком, в какой-то новой пижаме с единорогами. Увидев меня, она не бросилась в объятия, не заплакала от радости. Она просто замерла, глядя так, будто не верила своим глазам. Как будто с первого взгляда поняла — что-то с мамой не так. Я словно показалось ей чужой на какое-то мгновение.

— Мам, мы скучали. Очень! — бросила она мне в лицо свой детский упрек. — Почему тебя не было так долго? Почему ты вообще уехала?

Мне стало не себе от ее слов. Она говорила так, словно моя потребность почувствовать себя снова живой была чем-то непозволительным. Но также я хорошо понимала: если бы повернуть время вспять, я бы все равно поехала в эту командировку. Я ни о чем не жалею и не собираюсь жалеть.

Я опустилась на колени и крепко их обоих обняла.

— Всё хорошо, доченьки, я дома, — шептала я, как заклинание. — Всё хорошо.

— А ты нам что-нибудь привезла? — спросила вдруг Соня.

Я остолбенела. Привезла? Я даже об этом не подумала. Ни игрушки, ни шоколадки, ни ракушки с побережья, которого толком и не видела…

— К сожалению, ничего — пробормотала я. — Не было ни минуты свободной…

Соня сникла. Вера же, не отрываясь, продолжала тереться носом о мою шею.

Мама тоже смотрела на меня как-то по-особенному — с тем самым знакомым прищуром, от которого я всегда чувствовала себя разоблачённой. В ее глазах — усталость, и что-то похожее на молчаливое неодобрение.

Мне показалось, что она тоже чувствует, что что-то во мне безвозвратно изменилось.

— Всё хорошо прошло? — спросила она ровно, как спрашивают про погоду.

Я кивнула, не в силах говорить. Потому что язык прилип к небу, потому что сердце ныло.

Потому что внутри, за улыбкой, я все-таки ощущала горький осадок вины.

— Они уже поели. Купались. Соня только что зубы почистила, — продолжила перечислять мама. — Вера не хотела ложиться, ждала тебя.

— Спасибо, — сказала я тихо. — Правда, спасибо тебе, мам!

— Мам, а море красивое было? — перебила меня Соня.

Я нервно сглотнула.

— Очень.

— Вы купались?

— Нет. Не довелось…

— И почему же?

— Работа, солнышко. Работа.

И тут в коридор вышел Денис. Я уставилась на него так, как будто увидела приведение. Хотя, наверное, даже приведению я бы меньше удивилась, чем ему.

В одной руке у него чашка, в другой телефон, он что-то читает на экране, не глядя по сторонам. Потом отрывает взгляд, и его глаза встречаются с моими. Мои щёки в этот момент вспыхивают огнём от гнева.

— А, ты уже вернулась, — кивнул он спокойно. — Мама, я вам тут кофе оставил, пейте, пока горячий.

Он повернулся к моей матери так, словно меня в комнате нет. Та поблагодарила и ушла с чашкой на кухню. Я осталась с ним наедине, не считая детей, цепляющихся за мою шею.

— Весело время провела? — тихо спросил он, и я понимаю, что это не вопрос даже, а выпад. В его голосе нет гнева, нет осуждения — только насмешка. Тонкая, жалящая.

Я молчу. Не хочу сейчас с ним ругаться. Слишком наполнена чем-то другим, нежным, смущающим, хрупким. И не хочу позволить ему разрушить и это, как он всегда разрушает всё вокруг.

Но в то же время начинаю понимать, что без скандала все равно не обойтись.

Он наклонился к девочкам и с улыбкой спросил:

— А что мама вам привезла?

— Она забыла, — разочарованно протянула Соня.

— У неё, видно, были дела поважнее, — усмехается Денис. — Но что-то она даже не загорела!

Моё тело напряглось, руки сжались в кулаки. Нет, я не собираюсь ему подыгрывать. Я не собираюсь молчать. Какого лешего он вообще здесь делает? Как смеет упрекать меня в том, что я ничего не привезла детям в то время, как он сам оставил нас с долгами?!

— Можно тебя на пару слов? — процедила я сквозь зубы. — Нам надо поговорить!

— Девочки, идите к бабушке, я сейчас приду! — я подтолкнула девочек в сторону кухни.

— Но мам… — Соня заупрямилась, но я отреагировала неожиданно резко:

— Быстро! И без разговоров!

Денис усмехнулся недобро.

— Что, уже орешь на детей?

Я с силой захлопнула дверь на кухню. Выпрямилась, сцепив руки на груди, чтобы не было заметно, что они начали трястись.

— Какого черта ты тут делаешь? — спросила я прямо, не тратя время на вежливости.

— Твоя мама попросила помочь, — спокойно ответил он. — У неё, между прочим, спина болит. Ты была бы в курсе, если бы соизволила с ней поговорить. Но ты… Ах да, ты была так невероятно занята на этой своей конференции!

Я почувствовала, как злость поднимается внутри, как волна в шторм. Меня колотило от желания его ударить.

— Не тебе меня упрекать. Я уехала по делу, а не сбежала, как ты.

Он сделал шаг ближе. Запах его лосьона — знакомый, раздражающий. Я чуть отступила.

— Послушай, — продолжил он тише. — Я не собираюсь выяснять, где ты была и с кем. Хотя мне, конечно, интересно, насколько быстро у тебя всё. Не успела развестись — а уже кто-то привозит на машине, катает в командировки… Да уж, ты сильно изменилась…

Денис был прав — я изменилась. Но не только снаружи. Я будто вышла из тесной коробки, в которой жила слишком долго. В комнате без света, где нельзя было дышать. А теперь — распахнула окна. И не позволю никому снова их заколотить.

Я сделала шаг к нему. Близко. Настолько, что он впервые слегка отпрянул.

— Я не собираюсь оправдываться, — бросила резко. — Я тебе больше не жена.

Он открыл рот, но я не дала ему вставить ни слова.

— Если ты хочешь общаться с детьми — общайся, но только на моих условиях. На тех условиях, что мы пропишем в соглашении у нотариуса. И не смей являться в мой дом без предупреждения. Только по приглашению. Моему. Ясно? — я замолчала на секунду, собираясь с силами. — И если что… У меня найдётся, кому за меня заступиться!

Глаза Дениса чуть сузились. Он сразу понял, на кого я намекаю.

— А, вот оно что… — тихо бросил он. — Думаешь натравить на меня своего любовничка? Я смотрю, ты не так уж и сильно страдала. Быстренько нашла мне замену.

— Тебя так задевает мысль, что у меня кто-то есть? — я усмехнулась. — Странно. Для человека, который был так рад избавиться от нас, ты до смешного собственник. А теперь по делу! Я не против, чтобы ты выполнял свои отцовские обязанности, наоборот, я даже настаиваю на этом! Девочкам нужен отец. Но ты обязан выполнять их ответственно, а не тогда, когда тебе в голову взбредет. Захотел пришел, захотел пропал — нет, это так не работает. Я этого не допущу!

— Пугаешь? — хмыкнул он, но голос заметно дрогнул.

— Нет. Предупреждаю. Потому что следующая наша встреча может пройти с тем, кому хватит одной минуты, чтобы выбить из тебя эту дурь. Ты понял?

— Думаешь, что он может меня напугать?

— Я не думаю, я знаю, — я улыбнулась. — Я все видела, Денис! Один разговор с ним — и ты даже на порог не сунулся!

Он замолчал, пораженный. Ему нечем было крыть.

— А теперь иди, — сказала я спокойно. — Разговор окончен. Не порть детям вечер. Сегодня у них праздник — мама вернулась.

Он постоял еще немного в странном оцепенении, потом отвернулся и направился к двери. Как будто только сейчас осознал, что проигрывает.

— Ладно. Ладно, Ритка, — процедил он. — Только не плачь потом! Ты даже не представляешь, как быстро всё может пойти по-другому. Я ведь ещё сомневался… А теперь — окончательно решил. Ты сама во всем виновата!

— Угу, решил он, — я усмехнулась. — Иди давай. И закрой за собой дверь.

В груди разрасталось приятное чувство: я не дала ему себя сломать. И теперь я точно знаю, что, если придётся — не дам сломать снова.

Но расслабляться было нельзя. Я выдохнула коротко, перевела дух и пошла на кухню. Мне предстоял еще один тяжелый разговор — на этот раз с собственной матерью. Я была полна решимости разобраться во всем раз и навсегда, чтобы между нами больше не было недосказанностей. Пришла пора моей маме узнать кто такой на самом деле ее любимый зять.

Дети сидели в гостиной перед телевизором и смотрели мультики, а мама стояла у плиты, перемешивала что-то в кастрюле, подозрительно спокойная. Как будто её не касалась та сцена в коридоре, как будто не она пустила в дом человека, от которого я пыталась избавиться.

— Зачем ты это сделала? — я даже не пыталась смягчить голос. — Зачем позвонила Денису?

— Не кричи, — бросила она, не оборачиваясь. — Я не вижу повода для истерики. Ты уехала, задержалась... Вера капризничала, Соня не слушалась. А он… Он предложил помочь. Что в этом такого? Я посчитала это нормальным.

— А меня ты спросила?

— Рита, ты думаешь только о себе, а дети — они скучают по отцу, — устало сказала она. — А ты что? Снова устроила скандал!

— Не надо говорить, что я думаю только о себе, — я покачала головой. — Я как раз думаю о девочках. Не должно быть, так что отец сначала бросает их, а потом появляется тогда, когда ему вздумается и манипулирует ими, рассказывая о том, какая мама плохая. И я понимаю, зачем ты это сделала. Ты хочешь, чтобы мы помирились. Чтобы сохранили семью, но это, к сожалению, просто невозможно. Он раз за разом уничтожал ее на протяжении нескольких лет. А когда он ушел, я не выдержала. Я поставила точку. И я никому не позволю свое решение менять. Ты просто не знаешь его, не знаешь, какой он на самом деле.

Она медленно повернулась. В её глазах отражалось сожаление и боль.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она осторожно.

— Что, кажется, я зря столько времени молчала, — произнесла я, не глядя на неё. — Я не говорила тебе, потому что ты всегда очень сильно за меня переживала. Особенно после того, как я переехала в Москву. Ты думала, что у меня всё хорошо, ты так мною гордилась... Я нашла работу, вышла замуж, купила квартиру, родила детей… Всё как надо. Я не хотела разрушать эту картинку. Не хотела тебя расстраивать. Ты и так очень переживала из-за Веры. Я это видела. Видела, как тебе тяжело. И я... я просто продолжала играть в эту роль: "мама, у меня всё отлично, я справляюсь". Но теперь я хочу, чтобы ты перестала жить в иллюзии. Денис был очень плохим мужем, мама.

Ее лицо побледнело.

— Но ты никогда не жаловалась…

— Потому что стыдилась. Потому что не хотела признавать, что сама выбрала такого придурка. Что терпела. Что родила от него детей, а потом боялась уйти.

Мама медленно присела на край табуретки, как будто ноги подкашивались.

— Я… я не знала…

— Конечно, не знала. Я очень старалась поддерживать эту иллюзию.

Мама молчала, глядя в одну точку на обоях, будто вспоминая все те разы, когда я говорила "всё нормально", улыбалась в трубку, а сама еле сдерживала слезы.

— Но почему ты ничего не сказала, когда он ушел?

— А что бы это изменило? — я пожала плечами. — Мне нужно было выстоять. Просто — вытащить себя. И я, кажется, вытащила…

— Рит, ты же знаешь, я не хотела тебе зла. Я... я всегда старалась...

— Я знаю, — перебила я мягко. — Ты действительно всегда старалась для меня, и я, в свою очередь, не хотела тебя разочаровывать.

— Прости, Риточка… Прости меня, — прошептала мама. — Я ведь… всё это время талдычила тебе, что семью надо сохранять. Ругалась на тебя, что ты вздумала разводиться… В то время как ты, бедная, сражалась там одна, как могла…

Она подошла ближе, обняла меня — крепко, с отчаянной теплотой, которой не было в нашем доме долгие годы. И я как будто снова стала маленькой девочкой. Прижалась лбом к её плечу, позволяя себе быть не самостоятельной и сильной, а просто быть ее дочерью.

— Как же ты теперь?.. — прошептала она мне в волосы. — С двумя детками... Совсем одна…

Я ничего не ответила. Только закрыла глаза.

— Я буду рядом, слышишь? — твёрдо сказала мама, отстраняясь и заглядывая мне в лицо. — Я помогу! С Верой. С Соней. Со всем тебе помогу! Ты не будешь одна! Я обещаю!

Я кивнула и улыбнулась — устало, но с теплом.

Не одна. Да. Возможно, я уже не одна... Просто мама пока еще об этом не знает.

Вечером мы с мамой уложили девочек и засиделись на кухне до поздней ночи, разговаривая по душам. Слово за слово, я рассказала ей все про Дениса. Все, что до этой минуты держала в себе. Я даже представить себе не могла, что это такое облегчение — быть настолько откровенной с кем-то. Не носить маску, не притворяться сильной, не отгораживаться дежурным «у меня все хорошо».

Я плакала. Она — тоже.

— Прости, — тихо сказала я, — что не рассказывала раньше…

— Не за что просить прощения, дочка. И… Я тут подумала… Я хочу помочь тебе с долгами. У меня есть немного накоплений…

Я резко покачала головой.

— Это долги Дениса. Я не буду платить их за него. Я как раз сейчас работаю над этим с моим адвокатом.

— Адвокатом? Но это же, наверное, так дорого! Откуда у тебя деньги на адвоката?

— Мне его выделили на работе, — пришлось мне признаться. — За него платит компания. Так распорядился мой начальник.

— Да уж, — мама покачала головой, глядя на меня настороженно. — Наверное, очень хороший человек этот твой начальник…

— Да, — с готовностью согласилась я. — Он очень хороший…

— Может, мне и правда лучше остаться здесь? — сказала она, собирая со стола пустые чашки. — Я сдам свою квартиру. Помогу тебе с девочками. У меня пенсия, у тебя работа. Мы вместе выкарабкаемся. Потихоньку решим все проблемы.

Я посмотрела на неё. В её лице не было ни жалости, ни сожаления. Только любовь и готовность помощь.

— Я пока не знаю, мам, — я сжала виски руками. — Как-то все сразу навалилось. Давай перенесем этот разговор? Это серьезное решение, а мы с тобой слишком на эмоциях сейчас… Пусть немного уляжется.

Мама кивнула и крепко обняла меня. Как же мне не хватало этих теплых объятий! Стало так хорошо на душе, что захотелось сразу же согласиться с ее переездом ко мне. Но все-таки я решила, что взять паузу будет разумнее.

Выходные прошли по-семейному уютно. Мы готовили, пекли печенье, смотрели мультики, гуляли — просто проводили время все вместе.

Ближе к вечеру нам удалось организовать специальное время только для нас двоих — для меня и моего первенца. Вера осталась с бабушкой, а я взяла Соню за руку и повела на улицу, просто пройтись. Мы так не гуляли уже очень давно — с того момента, как родилась Вера.

Несколько минут мы шли молча. Я понимала, что сложного разговора не избежать, но никак не могла подобрать нужных слов.

Но Соня начала сама.

— Так когда папа вернется? Почему его опять нет?

Я остановилась и присела на корточки рядом с ней, взяла обе ладошки в свои.

— Ты уже большая девочка, правда? Я могу с тобой поговорить, как с умной, взрослой дочкой?

Соня кивнула, но глаза остались настороженными.

— Если честно, я не хочу видеть твоего отца. Потому что он поступал плохо. Со мной. С вами. И это продолжалось очень-очень давно. Ты же сама многое видела… Ты уже многое понимаешь.

Соня нахмурилась. Я погладила её по волосам.

— Он твой отец, и ты имеешь право его любить. Но ты также имеешь право злиться, если он поступает плохо. И я могу! Он сможет с вами видеться и для этого необязательно приходить сюда, домой. Он должен найти себе достойное жилье, куда сможет позвать вас. И у вас будет два дома. Здорово же, правда?

Она пожала плечами.

— Я хочу, чтобы у меня был папа…

Я кивнула. Горло стягивало, и мне пришлось сделать паузу.

— Я тоже этого хотела, милая. Поэтому я до последнего пыталась сохранить… Пока он сам нас не бросил.

Я села на лавочку, потянула её к себе, и она легла головой мне на колени. Я гладила её волосы и продолжала:

— Мне больно, что ты всё это видела. Что не было у тебя хорошего примера. Но я хочу, чтобы ты знала: вы ни в чём не виноваты. Это только наши, взрослые, ошибки.

— Он говорил, что ты не дашь ему с нами видеться, если вы разведетесь… Это правда?

— Нет! И если ты захочешь с ним увидеться — мы вместе решим, как это лучше организовать. Только не сразу. Мне нужно быть уверенной, что вы будете в безопасности с ним. Ему нужно найти жилье, стабильную работу…

Мы шли, держась за руки крепче. Как будто в этот вечер мы обе стали немного сильнее. И немного ближе.

— Мам, — спросила Соня почти шепотом, — а тот дядя… который вас тогда подвозил… он теперь будет жить с нами?

— Почему ты спрашиваешь? — удивилась я. — С чего ты взяла?

— Потому что папа сказал, что ты приведёшь домой какого-то другого мужчину. Что у нас будет новый папа. Что ты заставишь нас называть его так…

Я почувствовала, как закипает злость — не на неё. На Дениса. За то, что посмел вбивать ей в голову эту чушь.

— То, что говорит папа, не всегда правда, — но я все-таки старалась говорить спокойно. — Иногда взрослые злятся, ревнуют, обижаются. И говорят ужасные вещи, просто чтобы насолить.

Она смотрела на меня широко открытыми глазами. Я провела пальцем по её щеке.

— У тебя уже есть папа и другого не будет. И никто не сможет отобрать у тебя право его любить. Я никогда не запрещу тебе с ним общаться. Но и я имею право на свою жизнь. На то, чтобы быть с тем, с кем мне хорошо. Понимаешь?

— А тебе… хорошо с тем дядей? — тихо спросила она.

Я чуть улыбнулась, почувствовав, как в груди что-то болезненно сжалось.

— Сейчас я думаю только о вас с Верой. Мне нужно сделать так, чтобы вам было хорошо.

— Но если ты его полюбишь…?

— Тогда я обязательно тебе первой об этом расскажу!

Соня посмотрела в сторону, поджала губы, потом снова повернулась ко мне.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, но… чтобы ты не забыла про нас. И не хочу называть никакого чужого мужчину папой…

Я обняла её. Крепко. Сильно. Словно этим могла стереть её страхи, навеянные чужими словами.

— Соня, я живу ради вас. Вы — мой воздух. Моя любовь. Этого никто не изменит.

Она уткнулась носом мне в плечо. И прошептала:

— Тогда всё хорошо.

Мы ещё долго сидели так, в тишине. Я гладила её волосы и думала, как важно говорить. Просто говорить, не откладывая. Потому что в тишине растут самые страшные догадки.

После прогулки я попыталась заставить себя немного поработать, подготовиться к понедельнику. Разложила на столе кипу бумаг, папки, ноутбук — всё, что привезла домой, когда не успела доделать в офисе. Но мои мысли всё время ускользали…

Максим... Мы переписывались весь день — отрывками, короткими фразами, но многое было скрыто между строк.

— Как дела дома?

— Всё хорошо.

— А ты?

— Я... пытаюсь работать.

— Не очень получается, да?

— Ты экстрасенс?

— Нет, просто у меня не получается тоже... Постоянно думаю о тебе. Наверное, слишком часто.

Я закрыла мессенджер, потом снова открыла. Писала, стирала, начинала заново. Как школьница. Мне было одновременно тревожно и... тепло.

Мама мельком взглянула на меня и чуть прищурилась.

— Улыбаешься…

— Что?

— Улыбаешься, говорю. Даже щёки порозовели. Ну что, кавалер пишет?

Я притворно фыркнула, отвела взгляд. К счастью, допытываться она не стала.

Утром я проснулась на удивление легко. За окном еще стояла предрассветная тишина, а в квартире пахло мамиными блинчиками и чем-то еще, домашним, детским, будто бы у меня не было никаких понедельников впереди, только солнечное утро и теплая кухня.

Но понедельник был. И он почему-то казался мне праздником.

Мы с Воронцовым переписывались все выходные. Писали друг другу всякие глупости, конечно. Но от этих глупостей у меня горели уши. Мне не терпелось его увидеть.

Сонечку мама взяла на себя, а я отвела Веру в садик и поспешила в офис так, как будто у меня было свидание.

Но стоило мне войти в здание, как… Что-то в нем явно изменилось.

В коридоре царила непривычная суета, но стоило мне появиться, как стало почему-то очень тихо. Несколько человек встретились со мной взглядами — и тут же отвели глаза. Даже не кивнули. Просто отвернулись, будто меня нет.

Я пошла дальше по коридору, чувствуя спиной тяжелые взгляды вслед.

В приёмной Вика, обычно болтливая до невозможности, подняла глаза, как будто хотела поздороваться, но тут же опустила их обратно в экран и стала лихорадочно щёлкать мышкой. Я остановилась перед ней — секунду, две — она делала вид, что не замечает.

Странно. Очень странно.

— Доброе утро, — всё-таки произнесла я.

— А, да… привет… — тихо пробормотала она.

Что, чёрт возьми, происходит?

В этот момент в коридор влетел Воронцов.

Дверь его кабинета резко распахнулась, и он замер в проёме, глядя на меня. Рубашка на нём была слегка смята, волосы будто взъерошены от того, что он без конца проводил по ним рукой, а глаза горели.

— Нас вызывают к акционерам. Срочно, — сообщил он мне.

Я застыла, не осознавая, что происходит.

— Что? Зачем?

Он захлопнул за собой дверь, шагнул ко мне.

— Только без паники. Я абсолютно уверен, что это какое-то недоразумение. Но… Они хотят видеть нас двоих. Прямо сейчас.

У меня внутри всё похолодело. От его слов, от его лица, от того, как он сам, стараясь казаться спокойным, напряжен, будто натянутый струна.

— Максим, скажи честно… — тихо сказала я, — это что-то серьёзное?

Он подошёл ближе, взял меня за руку.

— Я уверен, что ты ни при чём. Слышишь? Это самое главное. Я знаю, что ты не могла…

— Что не могла? — воскликнула я. — Ты мне скажешь, наконец, что случилось?

— Кто-то слил материалы по нашей последней компании нашим конкурентам. Все. Всю стратегию. Все внутренние презентации.

У меня закружилась голова.

— Как? Как это возможно?

— Не знаю. Пока не знаю. Но дело пахнет скандалом. И они, — он посмотрел в сторону, словно видел перед собой кабинет совета директоров, — хотят найти виноватых.

Он выдохнул, провёл ладонями по моим плечам, чуть сжал.

— Я с тобой. И я всё выясню. Обещаю.

А внутри меня уже поднималась паника. Я чувствовала, как всё — буквально всё — разваливается под ногами.

— Но это еще не все, — продолжил Воронцов. — Заполучив материалы, конкуренты вышли на наших последних клиентов. На тех, которыми занималась ты. И предложили реализовать проект по более низкой цене. И они согласились… И разорвали с нами контракт.

Мне стало физически плохо. Как будто меня вывернули изнутри.

— Это невозможно… — прошептала я. — Кто вообще мог…

— Совет считает, что это могла быть ты.

Я замерла.

— Что?!

— Они так решили, потому что именно ты вела эти проекты. Думают, что конкуренты хотят тебя переманить… Потому что та фирма сейчас выставила вакансию — руководителя направления. И стало известно, что твоя кандидатура там в приоритете.

— Но ты же в это не веришь?

— Я не верю, — тихо сказал он. — Но они — да. И они намерены действовать.

— То есть…

— Если не получится быстро доказать твою непричастность — они аннулируют твой контракт и передадут дело в юридический отдел. С иском. За нанесённый ущерб.

Я смотрела в окно, но перед глазами всё плыло. И только одна мысль звенела в голове:

Кто это сделал? Кто подставил меня? Кому это было выгодно?

Воронцов положил руку на мою.

— Не бойся, я с тобой. Мы разберёмся со всем, я тебе обещаю. Я не допущу, чтобы ты пострадала.

Комната для совещаний показалась мне камерой допроса. Белые стены, стеклянная перегородка. За массивным столом из тёмного дерева — трое. Все в костюмах, с одинаково хмурыми лицами и аккуратно сложенными руками. Сухие, сдержанные, холодные.

— Мы вызвали вас, чтобы прояснить один вопрос, — начал тот, что посередине. — Произошла утечка. И всё указывает на человека, у которого был к этому прямой доступ. На вас, Кузнецова.

Я не ответила. Горло стянуло.

— И что вы хотите от нее услышать? — раздался голос Воронцова. — Что она признается в том, чего не делала?

— Мы хотим понять, — второй наклонился вперёд. — У вас, Маргарита, был полный доступ ко всем ключевым материалам. Если не вы, то кто?

— Мы не обвиняем вас напрямую, — добавил один из акционеров, — но хотим понять: как материалы, над которыми вы работали, оказались у конкурентов?

— Я сама хочу знать, — сказала я. — Потому что я их не сливала.

— Сомневаюсь, что вы признаетесь, даже если бы слили. Но, возможно, вы кому-то давали доступ? Или, скажем так, делились наработками?

— Это исключено, — твёрдо сказал Максим.

— Вы так уверены в ней?

Он кивнул.

— Если и была утечка, значит, это моя вина. Это я проглядел. Я, как руководитель, отвечаю за все. Если вам нужно кого-нибудь наказать, наказывайте меня. Хотите уволить кого-то — увольняйте меня. Я — и только я — не обеспечил безопасность материалов. Это моя ответственность.

Я посмотрела на него, как будто видела впервые. Он был готов уйти. Ради меня...

— Это не выход, — сухо сказал один из акционеров. — Мы не играем в благородство. Мы ищем правду.

— Тогда ищите лучше, — парировал Воронцов. — Потому что я точно знаю: Маргарита здесь не при чем. Оставьте ее в покое. Она не предатель.

— Давайте вести диалог без эмоций, а по существу, — сказал третий мужчина. — Думаю, что мы все здесь заинтересованы в том, чтобы узнать правду. Маргарита, скажите, кто-то еще имел доступ к вашим материалам?

Я хотела сказать твердое «нет». Уже открыла рот, но...

Вдруг вспомнила.

Как я раз за разом брала документы домой. Здесь было принято задерживаться, а я задерживаться не могла, потому что должна была забирать Веру из садика. Я забирала ее, и работала дома. А потом я уехала в командировку. И дома остались только…

Мама. Девочки. И… Денис.

И тут я вспомнила его слова: "Ты пожалеешь. Если раньше я сомневался — теперь всё решено."

Повисла тяжёлая пауза. Я не могла заставить себя произнести ни слова, шокированная собственной догадкой. Трое акционеров обменялись взглядами.

— А если документы кто-то вынес физически? — медленно произнес один из них.

— Это невозможно, — отрезал Максим, не колеблясь. — Категорически запрещено выносить материалы из офиса. Это прописано в договоре, в уставе, в личной ответственности каждого сотрудника. Хотите — просмотрите камеры! Никто ничего из офиса не выносил!

Он был уверен. Он бился за меня.

Максим продолжал говорить, убеждать, отрицать все обвинения — а я ощущала, как земля уходит из-под ног.

Медленно, словно прокручивая плёнку назад — я увидела, как в ту самую пятницу я спешно складывала бумаги в сумку. Как выходила из офиса с плотной папкой подмышкой. Как дома, поставив рабочий ноутбук на стол, раскладывала перед собой документы. Хотела доделать, доработать, успеть…

— Маргарита? — Воронцов окликнул меня. — Вы в порядке?

Мое молчание подозрительно затянулось. Нужно было хоть что-то сказать.

Но что мне делать? Признаться? И своим признанием подписать себе приговор?

— Да, я в порядке, — с трудом выдавила из себя.

Я сжала ладони. Всё внутри ныло. Я не знала, что еще сказать.

— Вы же…. ничего не выносили из офиса, верно? — спросил один из акционеров, заметив мою растерянность.

Я опустила взгляд.

— Рита? — тихо позвал Воронцов.

Потом откинулся на спинку кресла. Медленно, напряжённо провёл рукой по лицу.

— Значит так, — поднялся он. — Покончим с этим. Ясно же, что это моя вина, как руководителя. Готов понести полную ответственность. Давайте оставим Маргариту в покое, видно же, что ей нехорошо.

Я на миг перестала дышать. Меня резко затошнило. Он защищает меня… Но это моя ошибка, мой промах, моя глупость!

И если я сейчас промолчу, он положит на алтарь свою карьеру. И я не имела права этого допустить.

Но сказать правду — это значило бросить и на него тень. Акционеры решат, что Воронцов виноват в том, что не доглядел за мной. А мне... Мне уже абсолютно нечего терять. Я в любом случае все потеряла.

А вот репутацию Воронцова все еще можно спасти.

Я глубоко вдохнула, словно перед прыжком в ледяную воду.

— Это была я, — сказала тихо.

Все головы повернулись ко мне. Кто-то из акционеров оторвал взгляд от папки, другой замер с ручкой в руке, не дописав слово.

На мгновение в зале воцарилась гробовая тишина.

Максим обернулся ко мне резко, будто его только что ударили.

— Что?

— Что вы сказали? — спросил председатель, слегка подавшись вперёд.

— Я передала материалы конкурентам, — повторила уже громче.

— Рита, — голос Максима хлестнул по воздуху, — прекрати!

Я повернулась к нему. В его глазах — шок, злость, непонимание. Но я знала: именно это единственный способ.

— На конференции ко мне подошел человек из конкурирующей фирмы, — продолжила я спокойно, хотя внутри вся тряслась. — Предложил мне должность. Сказал, что если я… — я сглотнула, — если передам им нашу стратегию, они возьмут меня руководить проектом.

Кто-то из акционеров шумно втянул воздух. Другой начал что-то записывать.

— И мой руководитель тут вообще ни при чём, он не знал и не мог ничего знать, потому что он не умеет читать чужие мысли. Я… Я подставила его.

— Рита! — Воронцов шагнул ко мне, в глазах его вспыхнула ярость, но не на меня — на всё, что происходило. — Ты несёшь какой-то бред!

— Это правда, — упрямо повторила я, чувствуя, как подкашиваются колени. — Вы не должны увольнять его. Это целиком и полностью только моя вина.

Внутри всё сжималось. Каждое моё слово — ещё один гвоздь в крышку гроба моей едва начавшейся карьеры. Но я продолжала, потому что знала: если я промолчу, Максим лишится всего из-за моей глупости.

Он стоял рядом, сжав кулаки, и смотрел на меня так, будто не узнавал. А я избегала его взгляда. Потому что, если бы посмотрела — не смогла бы закончить начатое.

Максим шагнул ко мне. Я видела, как у него играют желваки.

— Рита, чёрт возьми, перестань! — его голос дрогнул, но он не отводил от меня глаз.

— Я всё сказала, — твёрдо произнесла я.

Повисла пауза. Председатель медленно сложил руки на столе.

— В таком случае, ваш контракт, Кузнецова, расторгается с этой минуты. А вашим делом займутся юристы компании.

Я лишь кивнула.

— Мы вызовем охрану, чтобы она проводила вас и убедилась в том, что вы не коснётесь документов, — добавил другой акционер, даже не взглянув на меня. — Вас проводят до выхода и проследят, чтобы вы покинули территорию офиса.

— Это не обязательно, — я подняла подбородок. — Я сама уйду.

— Это обязательно, — отрезал он.

В комнату вошли двое охранников. Я выпрямилась, собрала в кулак всё оставшееся достоинство и повернулась к ним.

— Пойдёмте, — сказала спокойно.

У Воронцова был такой взгляд, будто он вот-вот сорвется и разнесет весь этот кабинет.

Я открыла дверь и вышла в коридор, сохраняя спину прямой. Шаги охранников глухо отдавались в стенах. Но не успела я пройти и десятка метров, как за спиной раздался стремительный звук распахнутой двери и его голос:

— Рита!

Максим выскочил из кабинета, догнал меня, перехватил за руку. В его глазах бушевал ураган.

— Мы поговорим. Сейчас.

— Не о чем, — я выдернула руку. — Всё уже сказано.

— Ты не могла. Я знаю тебя, — он наклонился чуть ближе, глядя прямо мне в глаза.

— Нет, — я покачала головой. — Ты меня совсем не знаешь.

— Заканчивай эти глупые игры! — его голос стал резче. — Скажи правду, Рита!

— Правда в том, что я ухожу к конкурентам, — отчеканила я. — По своей воле. Потому что хочу. Потому что так выгодно мне. В этом вся правда.

— А мы? — он резко понизил голос. — То, что было между нами…?

Я встретила его взгляд.

— А мы… мы просто развлекались. Это полезно, знаешь. Для здоровья.

Он отступил на шаг, будто я ударила его.

Воспользовавшись его секундным замешательством, я развернулась и пошла дальше. Охранники молча двинулись за мной.

Но Максим тут же снова догнал меня, грубо схватил за руку.

— Ты с ума сошла? — прошипел он, глядя прямо в лицо. — Зачем ты это сделала?

— Отпусти! — я попыталась вырваться, но он держал крепко.

— Нет, чёрт возьми! — его голос стал громче, и охранники невольно переглянулись, раздумывая, не пора ли начать оттаскивать его от меня. — Ты врёшь, я знаю! Ты не могла…

— А ты что, хотел, чтобы тебя выкинули отсюда? — я вскинула на него глаза. — Чтобы тебя лишили работы и шанса найти что-то на этом рынке?

— Мне плевать на это, — рявкнул он. — Плевать, слышишь? Но ты… ты взвалила на себя то, чего не делала. Зачем?! Рита… — он выдохнул моё имя так, что в груди защемило. — Ты даже не представляешь, что ты сейчас натворила…

— Представляю, — я встретила его взгляд. — И всё равно сделала бы то же самое.

Охранники переминались с ноги на ногу. Один кашлянул, намекая, что пора двигаться.

Максим ещё секунду держал мою руку, потом медленно отпустил, будто с неохотой.

— Это не конец, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я всё равно докопаюсь до правды.

Я развернулась и пошла по коридору, не оборачиваясь. Шаги охранников снова зазвучали сзади. И я знала — он стоит там, у кабинета, и смотрит мне вслед.

Я шла, ощущая, как под рёбрами пульсирует тяжёлый ком. Максим не верил мне. Не мог поверить.

И правильно делал.

Я солгала. Потому что, если бы сказала правду — это уничтожило бы его карьеру.

Максим всегда казался непоколебимым, но я знала, как дорого ему стоил каждый шаг наверх. А так… пусть ненавидит меня. Пусть думает, что я предала его ради высокой должности, денег, амбиций. Пусть я в его глазах буду последней дрянью. Зато он останется на плаву.

В груди защемило так, что стало трудно дышать.

Я ускорила шаг. Вышла на улицу и нырнула в первый попавшийся переулок. Прислонилась к холодной стене, пытаясь проглотить подступивший комок.

Слёзы всё-таки прорвались. Но их уже, к счастью, некому было увидеть.

Переведя дух, я вытерла лицо рукавом и пошла дальше. Хотелось поскорее добраться до Веры, забрать её из садика и уехать домой. Я шла, не замечая ни машин, ни людей, пока не оказалась у самых ворот.

Обрадованная моим появлением, Вера выбежала ко мне с рюкзачком и обхватила ноги.

— Вы сегодня так рано! — удивилась воспитательница. — Только же привели!

Я кивнула, силясь улыбнуться.

— Да. Сегодня так. Семейные обстоятельства.

Я не стала ей говорить, что, возможно, больше не смогу позволить себе водить Верочку в этот детский сад. Да и эффекта особого от их занятий я так и не увидела.

Дома мама выглянула в прихожую, вытирая руки о фартук.

— Вы чего так рано? Ой, ты бледная вся…

Я помогла Вере снять куртку и отправила её в комнату. Лишь когда дверь за ней прикрылась, я повернулась к маме.

— Меня уволили, — сказала я тихо.

Мама замерла, шокированная.

— За что? У тебя же так хорошо все там было…

Мы прошли на кухню, сели за стол, и я рассказала ей все. Как меня вызвали на собрание, как Воронцов пытался меня защитить, как я своим признанием подписала себе приговор. Мама слушала, не перебивая, только иногда качала головой.

Когда я закончила, она вздохнула.

— Значит, решила выгородить своего начальника…

— Он не должен страдать из-за меня. А мою судьбу уже ничего бы не изменило. Для меня разницы никакой нет…

— Господи… — мама провела ладонью по лицу. — Я так виновата... Денис, — она сказала это имя так, будто оно было горьким на вкус. — Он всё ходил, вертелся возле твоих бумаг на столе. Но мне и в голову не могло прийти, что так все обернется…

Я почувствовала, как в груди сжалось.

— Ты не знала. Не могла знать.

— Не знала, — она покачала головой. — Но могла бы догадаться! Где же было мое материнское чутье в конце концов? Видно же, что в нём всегда было что-то скользкое. А теперь вот… — она подняла на меня расстроенный взгляд. — Ты потеряла работу из-за того, что я впустила его в дом…

— Хватит, — сказала я тихо, но жёстко. — Виновата не ты и не я. Виноват только он и точка.

Мама кивнула, но я видела, что в её глазах уже поселилась эта вина.

— Сейчас я тебе сделаю крепкий, очень крепкий чай, — сказала она. — И накапаю себе валерьянки…

Она старалась говорить бодро, но я знала её слишком хорошо. Она винила себя. Я видела это в её опущенных плечах, в морщинке на лбу, в том, как она старалась не смотреть мне в глаза.

Мама возилась у раковины, намывая чашки, а я сидела за столом, глядя в одну точку, думая о своем, внутреннее переживая события прошедшего дня заново. Голова гудела, в груди было пусто и тяжело.

Я почти полностью ушла в эти мысли, когда вдруг сквозь звук льющейся в раковине воды услышала лёгкие шаги за спиной. Вера остановилась рядом, её маленькая ладошка легла мне на плечо.

Она посмотрела на меня очень внимательно своими большими, серьёзными глазами.

— Мамочка… Ты что, плачешь?

Я замерла. Кажется, на секунду даже перестала дышать. Просто сидела, вцепившись в столешницу, боясь пошевелиться.

— Что ты сказала?.. — прошептала я, не веря своим ушам.

— Ты плачешь? — повторила она, чуть наклонив голову.

— Господи, Вера… — я притянула её к себе, чувствуя, как у меня дрожат руки. — Ты заговорила… ты…

Внутри будто прорвало плотину, и слёзы хлынули без всякого контроля. Но в них не было горечи. Это была радость. Чистая, острая, такая, что перехватило дыхание.

Я схватила её в объятия так крепко, что она взвизгнула.

— Ты заговорила… моя девочка…

Мама в этот момент повернулась. Увидев, как я прижимаю к себе Веру, и услышав эти слова, она выронила чашку. С глухим стуком она ударился о плитку и разбилась. Чай брызнул во все стороны.

— Боже мой… — мама всплеснула руками и, даже не обратив внимания на осколки, подбежала к нам. — Она… она сказала что-то, да? Мне же не послышалось?

Я кивнула, прижимаясь лицом к волосам Веры, и вместе со слезами из меня вырвался смех. Настолько невероятное облегчение испытала я в этот момент.

И мы втроём стояли так, среди пролитого чая и осколков чашки, и как будто всё вокруг перестало существовать. Мамины руки обнимали нас с двух сторон, я чувствовала, как она всхлипывает, а Вера прижималась ко мне.

В этот момент всё остальное — работа, скандал, Денис, обвинения — отступило куда-то далеко, почти растворилось. Было только это: моя дочь сказала наконец свои первые слова. Да какие еще слова?! Сказала сразу целое предложение!

И этого хватало, чтобы снова поверить в то, что мы справимся. Так или иначе, но все обязательно будет хорошо!

Мы стояли так ещё долго, пока слёзы не стали утихать сами собой. Мама первой вздохнула глубже, осторожно провела рукой сначала по моим волосам, потом по голове внучки, и чуть отстранилась, чтобы посмотреть на нас.

Я села на стул, подтянула к себе Веру и усадила её на колени. Я не переставала гладить её — по волосам, по спинке, по худеньким плечикам. Хотелось убедиться, что это всё не сон.

Когда дыхание стало ровнее, а сердце перестало колотиться в висках, я осторожно спросила:

— А почему ты раньше не говорила, а?

Вера на секунду задумалась, чуть сморщила носик, и очень серьёзно, по-детски, произнесла:

— Ну… раньше мне не надо было…

Сказала так, будто это самое очевидное объяснение на свете.

Мы все трое разом рассмеялись. Даже мама, которая ещё минуту назад не могла совладать со слезами, смеялась, прикрывая рот ладонью.

Потом, вытирая уголки глаз, тихо спросила:

— Ну и… что ты теперь будешь делать дальше? Как будешь разгребать это все?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Пока не думала… — ответила честно, глядя куда-то мимо неё, в пустоту.

И вдруг из моей сумочки раздалось нетерпеливое жужжание. Я машинально потянулась к телефону.

— Маргарита? — в трубке раздался уверенный голос, в котором слышалась привычка к командным тонам. — Это Аркадий Платонович! Мы с вами виделись недавно, на конференции в Сочи…

— Да, я помню нашу встречу, — ответила я холодно.

— Я звоню вам сказать, что я уже в курсе всей этой… неприятной ситуации. И хочу, чтобы вы знали: я сочту за честь пригласить вас к нам. На место руководителя, разумеется.

— Неприятной? — у меня сорвался смешок, горький и резкий. — Вы использовали те материалы, которые были у меня украдены! Теперь мне грозит судебное разбирательство, а вы называете это «неприятной» ситуацией?

— Так я об этом вам и толкую, — перебил он, чуть повысив голос, но всё же удерживая вежливую интонацию, — мы готовы взять на себя решение юридических вопросов. Вам не придётся о чём-то беспокоиться. Если, разумеется, вы примите наш оффер.

— Вы серьезно хотите, чтобы я работала на вас… — я нарочно замедлила речь, — после того, что вы сделали?

— Я хочу, чтобы вы использовали свой талант там, где его оценят, — ответил он, и в голосе мелькнула сталь. — Рита, такие шансы выпадают раз в жизни. Я понимаю, все это, может быть, неожиданно, и вам нужно подумать, но… Помните, что время в таких делах — главный враг.

— Я все-таки подумаю, — отрезала холодно.

— Отлично. Тогда буду ждать вашего звонка, Рита, — его голос стал теплее, но всё равно оставался стальным под слоем вежливости. — И передавайте привет семье.

Я медленно опустила телефон на стол.

— Кто это был? — спросила мама.

— Владелец той самой фирмы-конкурента, которой Денис слил мои проекты, — сказала я. — И… теперь он действительно хочет, чтобы я у них работала.

Мама всё ещё смотрела на меня, ожидая, наверное, что я сейчас подпрыгну от радости, что мне предлагают такую должность. А я… я не могла.

Работать на компанию, которая так легко берет чужое? Которая играет в такую грязную игру, уводя из-под носа клиента?

Наверное, в суровом мире бизнеса всё работает именно так. Но одно дело — знать. Другое — вписаться в это самой.

Меня тошнило от мысли, что я сяду за их стол переговоров и буду смотреть в глаза тому, кто радостно воспользовался тем, что меня подставили.

— Я не хочу туда идти, — вырвалось у меня.

— Почему?

— Они же всё знали. Понимаешь? Они знали, что подставляют меня под удар. И когда я потеряю все, они придут и скажут: «О, какая жалость… Может, мы сможем тебе помочь?» — я передразнила чужую вкрадчивую интонацию. — Я для них — расходный материал.

Мама пожала плечами.

— Рита, я понимаю, что ты девочка гордая, но одной гордостью не заплатишь за ипотеку…

Я опустила голову. Мама, конечно, была права. Но смогу ли я переступить через себя? Или все-таки смогу найти другой выход?

Аркадий Платонович человек говорил так, словно протягивал мне спасательный круг… но сначала он же разрезал верёвку, на которой я держалась. А теперь уверен, что я скажу «да», потому что меня загнали в угол.

— Рита? — голос мамы вернул меня в реальность. — Слушай, ну если они действительно решат все эти… юридические вопросы? — она смотрела на меня с беспокойством. — Ну, чтоб без суда, без скандала?

— Мам, — я тихо усмехнулась, — такие люди не решают вопросы просто так. Если они что-то «решат», то взамен обязательно что-то попросят.

Мама вздохнула, но промолчала. А я не стала говорить ей о том, что благообразный Аркадий Платонович, выпив лишнего, приставал ко мне на конференции и лил в уши грязные намеки.

Чтобы не закрываться в собственных мыслях, я вывела Веру на прогулку, и мы вместе пошли забирать Соню из школы. Она выбежала, обрадованная тем, что пришла именно я, и с моего сердца спала ещё одна тень тяжёлого дня. Мы с девочками зашли в магазин, купили их любимые булочки с корицей, а дома мама уже готовила нам ужин.

Потом мы все вместе ели за одним столом, болтали, смеялись, спорили. Я поддакивала, улыбалась, старалась не выдать, что внутри всё ещё клокочет тревога — густая, вязкая, как туман, который стелется по полю и не даёт увидеть, что там впереди.

Но в голове крутились одни и те же вопросы: что делать дальше? Где искать работу? И смогу ли я вообще найти ее с такой испорченной репутацией?

Чай остывал, а я всё сидела, слушая, как тикают часы на стене, и чувствовала, как за этой хрупкой оболочкой тихого вечера растёт то самое тревожное, беспокойное завтра.

Мысли то и дело сбивались, перескакивали с одного на другое. С одной стороны — надо решать, что делать дальше, с другой — я до дрожи не хотела соглашаться на работу у конкурентов. Неважно, что положение у меня сейчас, мягко говоря, безрадостное — там, за их красивыми словами и «выгодными предложениями», слишком много лжи.

Я уткнулась лбом в ладони, пытаясь разложить в голове всё по полочкам, когда на столе, рядом с чашкой, снова завибрировал телефон.

«Выйди. Нам надо поговорить».

Я замерла. Сообщение было от Максима.

Зачем он здесь? Что он хочет сказать мне? После всего…

В смятённых, противоречивых чувствах я сказала маме, что мне срочно нужно за чем-то в магазин, накинула на плечи кофту и вышла. Сердце стучало где-то в горле, а ноги сами несли меня вниз по лестнице.

Прямо напротив подъезда стояла его машина. Дверца мягко щёлкнула и распахнулась, приглашая меня внутрь. И едва я успела закрыть за собой, Максим, не сказав ни слова, потянулся ко мне. Его ладони обхватили моё лицо так осторожно, будто я была чем-то бесконечно хрупким, и в следующее мгновение его губы накрыли мои.

Поцелуй был таким, будто Максим хотел через него выразить всё, что не мог сказать словами. Сначала — осторожные, нежные прикосновения, но с каждой секундой поцелуй становился всё более жадным, требовательным. И в этот момент весь мир будто растворился — не осталось ни тревог, ни боли. Только это невыразимо прекрасное ощущение тепла.

Его пальцы скользнули к моим волосам, запутались в них, а я сама прижалась ближе, ощущая, как этот поцелуй забирает у меня все тяготы прожитого дня.

Когда он наконец оторвался от меня, мы оба откинулись на сидения и часто задышали.

— Ну во-первых, — сказал он тихо, но с той самой хрипотцой, от которой у меня внутри всё сжалось, — я просто нереально соскучился. До безумия, Рита.

Я хотела что-то ответить, но он дал понять, что еще не закончил:

— А во-вторых, я рад, что теперь могу делать это без неприятных мыслей о том, что наши отношения слишком напоминают харассмент.

— Харассмент? — я засмеялась. — Ты серьезно?

— Более чем, — он посмотрел прямо в глаза, без тени шутки, — я же был твоим начальником, а ты моей подчиненной. И я… Добивался тебя. Ты неоднократно говорила мне «нет», а я настаивал… Но, к счастью, с сегодняшнего дня я больше не твой босс. Я вообще больше ничей босс. Теперь я счастливый безработный.

— Что?.. — только и смогла выдохнуть.

— Я уволился, — спокойно объявил он. — И да, я понимаю, что ты сейчас скажешь, но… я не мог там оставаться. Не после того, как тебя… — он замялся, но я поняла, что он имел в виду.

Я сидела, ошеломлённая, чувствуя, как в груди смешиваются благодарность, паника и какой-то невыносимый комок вины.

— Ты не должен был… — начала я, но он сразу же покачал головой.

— Это уже решённое дело, Рита. Даже если бы я не написал заявление сам, я знаю, что меня бы всё равно уволили. Просто чуть позднее, когда закончили бы служебное расследование.

— Но за что?.. — прошептала я. — Ты же… Ты же совершенно не при чем!

— За то, что вообще дал тебе заниматься этими проекты. Ты же была офис-менеджером, забыла? И твоя должность не предусматривала вообще никакого доступа к этим материалам. Но я… — он чуть улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у меня защемило сердце, — я видел, на что ты способна. И хотел, чтобы ты показала все.

Я вцепилась пальцами в край сиденья.

— То есть… — у меня внутри всё похолодело, — получается, что это все равно моя вина… Это из-за меня все.

— Не надо так говорить, — отрезал он. — Это было моё решение.

Но в голове всё крутилось одно и то же: если бы я не полезла в эти проекты, если бы…

И ведь Максим предлагал мне повышение! Предлагал официально перейти в маркетинговый отдел. А я взяла паузу, потому что хотела оставаться ближе к нему. Хотела видеть, как он проходит мимо, как подходит ко мне за кофе, как задерживает на мне взгляд чуть дольше, чем положено…

И вот чем все обернулось.

— Максим… — начала я, но он поднял руку, останавливая меня.

— Нет, я даже рад, что так получилось.

Но я покачала головой, не веря, что он это всерьёз.

— Рад? Ты потерял любимую работу, на которую положил столько сил, из-за меня, и ты… рад? Не выдумывай…

Он кивнул, глядя на меня тем самым прямым, чуть упрямым взглядом, от которого я всегда теряла почву под ногами.

— Нет, я говорю правду. Потому что теперь у меня нет ни одной отговорки. — Его губы дрогнули в подобии улыбки. — Понимаешь, я давно хотел решиться на кое-что. Но сам… надо признать, никогда бы не решился. Всегда находил причину отложить, отступить, сказать себе, что вот сейчас не самое подходящее время. Но теперь… — он чуть пожал плечами, — судьба сама толкает меня вперёд.

— На что ты хотел решиться? — спросила я осторожно.

Он склонился ближе, его рука скользнула к моей щеке.

— Я давно хотел создать что-то своё. Своё, понимаешь? Но работа засасывала, проекты тянули силы, и я год за годом откладывал свою мечту. Но сейчас… Черт возьми, вот он — подходящий момент. Теперь у меня есть всё, чтобы решиться. Знаешь почему? Потому что у меня есть такой сильный напарник, что я готов идти в это с закрытыми глазами.

— И кто же этот… напарник?

— Ты правда не поняла? Это ты, Рита. Мой идеальный напарник — это ты!

— Ты хочешь, чтобы я…

— Чтобы ты стала моим соучредителем. Моей партнёршей, — он чуть усмехнулся. — Это так странно звучит. Почти как предложение руки и сердца. Только для бизнеса. Хотя… — его глаза вдруг мягко потеплели, — ты же понимаешь, что для меня это гораздо больше, чем бизнес. Это шанс для меня, Рита. На то, чтобы забрать тебя к себе, не отпускать и не скрываться ни от кого больше.

И в этот момент во мне смешалось всё — вина, страх, облегчение, тихая, горячая радость… и невозможное желание довериться ему. Он не просто предлагал мне работу, он предлагал мне жизнь, в которой мы будем создавать что-то вместе.

Его слова, его глаза, его решимость — всё это обрушилось на меня, как волна, и я просто не успевала дышать. Всё, что терзало меня сегодня, вдруг сложилось в один простой и ясный ответ. Я хочу быть с ним. Хочу строить что-то свое с ним. Хочу идти вперёд, а не выживать в одиночку.

Эмоции захлестнули так сильно, что я не могла держать себя в руках. Я потянулась к нему, обняла, прижалась, чувствуя, как сердце стучит у него в груди в том же бешеном ритме, что и моё.

Но он вдруг мягко отстранил меня.

— Рита, подожди. — Его голос был тихим, но в нём сквозила та самая непоколебимая твёрдость, которая всегда заставляла меня замирать. — Прежде чем ты скажешь «да», я хочу, чтобы ты рассказала мне всю правду. О том, что действительно произошло. Потому что я ни на секунду не поверил в ту чушь, что ты говорила в кабинете акционеров.

— Максим, — начала я, но голос предательски дрогнул. — Это все уже совершенно не важно. Все закончилось.

— Нет, не отводи глаза, — он чуть подался вперёд, не давая мне возможности спрятаться. — Мне важно знать. Рита, если мы собираемся… — он сделал паузу, будто подбирал слова, — идти вместе дальше, то я хочу знать, что там было на самом деле.

Я чувствовала, как в груди поднимается волна паники — горячая, липкая. Сказать правду? Тогда Максим узнает, как глупо я попалась, нарушив корпоративный запрет выносить документы. Но с другой стороны…

— Все было не так, как я рассказала, — выдохнула я наконец, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз.

Максим слегка кивнул, давая мне знак продолжать.

— Я… приносила документы домой, — начала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — И рабочий ноутбук тоже. Не могла задерживаться в офисе, как задерживались абсолютно все, потому что сад закрывается в шесть, и я каждый день бежала забирать Веру. Потом укладывала девочек спать и садилась работать…

Максим нахмурился. Он слушал молча, не перебивал, но я видела, как на его лице медленно меняется выражение — от сосредоточенности к чему-то более жёсткому.

— Ну а когда мы с тобой уехали в командировку, — продолжила я, стараясь говорить ровно, хотя голос всё равно дрожал. — Я попросила маму остаться с девочками. Мы с тобой задержались, ей одной было нелегко. В общем, объявился Денис, который якобы хотел помочь. Документы лежали на столе. А он хорошо разбирается в этом бизнесе, он сам работал в этой же сфере. Он точно знал, как мне навредить… Когда я вернулась и сказала, что настаиваю на разводе, он начал мне угрожать. Я не испугалась, потому что мне даже в голову не могло прийти, что он поступит вот так… Но… — я глубоко вдохнула, — он поступил. Сфотографировал всё и слил конкурентам.

— Мерзавец, — процедил Максим сквозь зубы. — И не подумал на что ты будешь содержать ваших детей, когда тебя уволят… Он-то точно не собирался на себя эту ответственность брать.

Я опустила глаза, чувствуя, как на языке осталась горечь от высказанных слов.

— Подожди… — Максим слегка приподнял брови, словно только сейчас до конца понял сказанное. — Ты все это время работала по ночам?

Я кивнула, стараясь не смотреть ему в глаза.

— Когда же ты спала? — в его голосе не было упрёка, только удивление, смешанное с какой-то растерянностью.

Я чуть пожала плечами.

— Иногда вообще не спала. Главное было — успеть сделать всё, пока дети спят. Ты же требовал результата. Я должна была его показать. Любой ценой.

Он тихо выдохнул и, опустив взгляд, провёл рукой по лицу, будто пытаясь осознать, сколько всего я несла на себе всё это время.

— Господи, Рита… — сказал он уже совсем тихо, и в этих словах не было ни злости, ни раздражения — только жалость и боль за меня. — Бедная ты моя девочка…

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Он просто смотрел на меня так, будто ему хотелось забрать у меня всю эту тяжесть и оставить только тёплый свет.

Максим наклонился вперёд, его рука легла поверх моей — тёплая, тяжёлая, как якорь, возвращающий меня из неприятных воспоминаний в реальность.

— Ты столько тащила на себе, — сказал он негромко.

Я слабо усмехнулась, опустив взгляд.

— У меня не было выбора, — ответила честно. — Мне нужно было вылезать из той ямы, в которую я сама себя загнала своими ошибками. И мне нужно было доказать, что я чего-то стою. В первую очередь самой себе. Ну и мои девочки… Ты не представляешь на что только ни способна мать ради того, чтобы ее дети ни в чем не нуждались.

Он смотрел на меня ещё какое-то время — пристально, но мягко, как будто пытался увидеть не только то, что я говорю, а всё, что за этим стоит.

И вдруг — без лишних слов — осторожно притянул к себе. Я уткнулась ему в грудь, чувствуя, как натянутая до предела пружина внутри меня начинает медленно, но верно разжиматься. Запах его парфюма, приглушённый стук сердца, тепло — всё это обволакивало меня так же надёжно, как и его руки.

— Я с тобой, — сказал он негромко, почти на ухо. — Поняла? Я теперь всегда буду рядом. И очень хорошо, что ты рассказала мне о том, как все было на самом деле. Потому что теперь у нас есть козырь в рукаве при переговорах с твоим бывшим мужем. Думаю, он отдаст тебе все и подпишет все, что нужно. Главное, грамотно разыграть карту. Ты позволишь мне заняться этим самому?

Я кивнула.

— Хорошо. И еще одно — насчет судебного разбирательства с компанией…

Я вся сжалась в ожидании того, что именно он сейчас скажет.

— Тут я не стал спрашивать твоего разрешения, а сам принял решение предложить им другой путь.

— И какой же? — я отпрянула от его груди, подняла голову, заглянула ему в глаза.

— Я полностью компенсирую компании потери от сорванной сделки, а они закрывают дело. Ты можешь дышать спокойно. Они оставили тебя в покое…

Я зажмурилась, как будто не веря в то, что проблема решена.

— Но это же огромная сумма… — прошептала я.

— Да, но и я все эти годы зарабатывал немало…

— Но как же…

— А тратить мне было некогда, так как я все время торчал на работе, зарабатывая миллионы для чужого бизнеса. Вот сейчас нашелся достойный повод для трат. Все хорошо, Рита. Все хорошо. Это осталось позади. Забудь об этом…

Я медленно начала приходить в себя после шока, вызванного его признанием. Мне сложно было представить, что кто-то способен сделать такое для меня. Одним смелым поступком решить все мои проблемы.

Денис когда-то сказал, что я, со своими проблемами и детьми, могу быть только обузой для нормального мужчины. Что я гожусь только на то, чтобы со мной развлеклись…

Но сейчас ради меня мужчина ломает всю свою привычную и устроенную жизнь. Как мне выразить ему свою благодарность?

Я провела ладонью по лицу, стерла подступившие слёзы.

— Хочешь зайти ко мне? — тихо произнесла я. — На чай…

Мне казалось, что Максим должен хорошо понимать: это приглашение значило гораздо больше, чем просто кружка чая. Это допуск в мою жизнь, в ту часть моего мира, где были самые дорогие для меня люди. Это означало, что и Максим теперь становился одним из них…

— Неужели? Я не ослышался? — переспросил он с усмешкой. — А ведь раньше мне даже подъезжать к твоему подъезду было нельзя.

— Не обижайся. Ты же должен понимать, — начала я медленно, подбирая слова, — у меня девочки. Я не могу так просто впускать в дом... Но теперь ты — не просто...

— Я понимаю, — сказал Воронцов тихо. — Ты абсолютно права. С детьми нельзя так — нельзя допускать чужих людей в их пространство, нельзя создавать лишние риски. Нужно быть осторожнее. Ты — чудесная мама.

— И ещё… — я замялась и посмотрела в сторону, — дома сейчас их бабушка. Придется тебе и с ней познакомиться. Я понимаю, что ты не был готов…

— Еще лучше, — он улыбнулся. — Я готов.

— Прямо сейчас? — переспросила я, хотя и так знала ответ.

— Прямо сейчас, — подтвердил он. — Если ты этого действительно хочешь?

Конечно же, я хотела. Я и представить себе не могла, что вот сейчас он уедет, и мы расстанемся. Нет, мне хотелось как можно дольше пробыть с ним рядом в этот особенный вечер.

Мы вышли из машины. Я взяла его за руку — и мы пошли к подъезду. Внутри у меня всё замирало от предвкушения и лёгкой тревоги. Сердце колотилось как бешеное, хотя я сама же настояла на этом. Ключ в замке щёлкнул, и в ту же секунду из прихожей выглянула мама.

— Ой, ты не одна, дочка… — в первую секунду мама растерялась, но потом улыбнулась приветливо и шагнула назад, пропуская нас. — Заходите, не стойте на пороге!

Максим переступил порог квартиры, оглядываясь вокруг.

В этот момент из гостиной, как маленький вихрь, выскочила Верочка. Она сразу же бросилась к Максиму с широкой улыбкой. Она его узнала.

— Привет! — воскликнула она, протянула руку и хлопнула в ладоши, словно давая ему «пять».

А Максим застыл, поражённый тем, что она заговорила, и перевел вопросительный взгляд на меня. Я кивнула.

— Так ты, оказывается, болтаешь! — сказал он Верочке, которая радостно захихикала, и опустился на корточки перед ней. — Ну привет! Будем дружить?

Наш маленький, новый офис был ещё не до конца готов — запах свежей краски в нем смешивался с ароматом новой мебели, а в воздухе стояла лёгкая пыль от распакованных коробок. Зато сквозь широкие окна щедро лился мягкий солнечный свет, и он, отражаясь от светлых стен, делал помещение чуть теплее, чем оно было на самом деле.

Мы с Максимом изо всех сил приближали открытие собственного дела и трудились над этим сутки напролет, не покладая рук. Нам не терпелось приступить к работе — глаза горели, руки потрясывались от нетерпения. Все свое время мы проводили здесь.

Сейчас Максим, закатав рукава до локтей, возился с креслами и столами, с каким-то почти мальчишеским энтузиазмом. Он поднимал, переставлял, снова возвращал на место, прикидывал, как будет удобнее.

Я же раскладывала по шкафам папки с документами. Люблю, когда порядок, — тогда кажется, что и жизнь тоже чуть лучше упорядочена. Но сегодня мне было труднее сосредоточиться.

В какой-то момент, когда я потянулась за стопкой папок, меня словно обдало изнутри — неприятная волна тепла подкатила к горлу, и я замерла, чувствуя, как на секунду закружилась голова. Закрыла глаза и медленно выдохнула.

Спокойно, Рита. Это просто усталость. Пыль, краска, да и не ела толком с утра.

Но где-то в очень глубоко, но всё же достаточно близко, чтобы я слышала, уже жила та самая мысль. Та, которую я не хотела впускать в свое сознание, несмотря ни на что.

Нет. Не сейчас. Это невозможно. Не время.

Я вернулась к бумагам, стараясь переключиться. Взяла папку, открыла, проверила содержимое, поставила на полку. Максим в этот момент проходил мимо с коробкой, полной проводов, и на секунду остановился.

— Слушай, мы, кажется, всё-таки впишемся в сроки, — радостно сказал он, и глаза у него светились так, что я невольно улыбнулась в ответ.

Он снова исчез в дальнем углу, а я присела на корточки, доставая стопку договоров из нижней коробки. И снова — тошнота. Уже чуть сильнее. Я сжала зубы.

Может, это просто простуда? Отравление? Или реакция на запах краски? Да, наверное…

Но все равно рождались настойчивые мысли: а что, если…?

Я представила себе тест с двумя полосками, этот крошечный кусочек пластика, способный перевернуть всё в жизни, и сердце тревожно сжалось. Сейчас — когда мы только-только начинаем снова чувствовать почву под ногами, когда впереди первые проекты, собственный офис, работа… Сейчас?

— Рита, глянь, куда эту папку лучше? — донёсся голос Максима, и я резко поднялась. Так, что снова закружилась голова.

— Давай сюда, — сказала я, отводя взгляд, чтобы он не заметил, что мне нехорошо.

Он подошёл, передал папку, и в его улыбке была такая простая радость, что мне захотелось спрятать все свои домыслы и догадки, как опасную тайну.

Когда Максим ушёл за очередной партией мебели, в офисе воцарилась тишина.

Только лёгкий гул улицы за окном и тихий скрип пластиковой обёртки, которую я нервно теребила в руках.

Я села за собранный стол, положила руки на холодную столешницу и опустила на них голову.

Это не вовремя.

Да что там… это самое не вовремя за все возможные "не вовремя" в мире!

Мы только начали. Работы — завал. Кроме того, мы в самом эпицентре решения квартирного вопроса — и уже голова идёт кругом от количества звонков, встреч и просмотров. Максим продаёт свои апартаменты в центре, чтобы купить большую квартиру, где уместились бы мы все — он, я, девочки. Чтобы у каждой было своё место, чтобы я могла чаще приходить в гости с ними, чтобы они могли там играть, привыкая к новому пространству.

Со временем, когда девочки будут готовы и когда закончится учебный год, мы планировали съехаться. А моя мама, по плану, должна была остаться в моей квартире. Она и сама мечтала быть поближе к внучкам — так ей спокойнее. Да и мне спокойнее за нее.

Максим… он сейчас как будто ожил. Перестал быть мрачным, серьезным, саркастичным боссом, и стал таким… теплым, заботливым. Чудесным! В нём не осталось ни грамма сомнения, что мы идём в одном направлении. Ни тени страха, что может случиться что-то, что перевернёт наши планы.

Я вижу, как он радуется, когда мы делаем что-то вместе. Как он старается найти общий язык с моими детьми.

Вера — моя маленькая солнечная девочка — сразу же к нему потянулась. С первого дня. Но Соня… Соня всё ещё сторонится. Она вежлива с ним, но держит дистанцию.

Я понимаю её и не собираюсь торопить. Она слишком хорошо помнит, как еще совсем недавно разрушилась ее семье. А сейчас снова все изменилось.

И тут еще это…

Я провела рукой по лицу, пытаясь прогнать липкий страх.

А ещё мой развод…

Мы, конечно, уже почти всё решили. После того, как Максим с ним поговорил, Денис действительно стал на удивление сговорчивым. Остались формальности: оформить бумаги, поставить подписи. Но всё равно — это не мгновенный процесс.

Я вдруг поняла, что мне даже дышать стало трудно.

И я злюсь на себя до невозможности, за то, что в ту ночь в командировке совершенно забыла об осторожности…

Подумаю об этом потом. Когда будет время.

Только вот я знала, что время — это как раз то, чего у меня нет.

Я услышала, как в дверях что-то грохнуло — это Максим возвращался с очередной коробкой. Он втащил в ее офис, опустил её у стены и вдруг остановился, глядя на меня.

— Всё нормально?

— Просто устала, — слишком быстро ответила я, поднимая на него глаза и тут же отводя их.

Он сел рядом.

— Устала — значит, обязательно отдохни, — сказал он мягко, но взгляд его задержался на моих руках, вцепившихся в край столешницы.

Я попыталась улыбнуться, но вышло плохо. Он заметил. И, вместо того чтобы расспрашивать, просто потянулся и обнял.

Его руки сомкнулись у меня на спине, и я уткнулась лицом в его плечо. Мы в последние недели редко могли себе позволить даже это — всё время что-то, кто-то, звонки, встречи, суета с переездами, покупками, ремонтом. Мы буквально вырывали эти минуты наедине, как глоток свежего воздуха.

— Всё будет хорошо, — сказал он и погладил меня по волосам.

Без слов мы потянулись друг к другу, и его губы накрыли мои. Сначала мягко, осторожно — будто проверяя, а потом глубже, требовательнее. Я ответила, и в этой жадности была вся усталость, вся тревога, всё то, что я не могла сказать словами.

Он притянул меня ближе, я почувствовала его ладонь на своей талии, и в этот момент весь мир будто сжался до этих объятий.

— Знаешь, что я хочу прямо сейчас? — прошептал он между поцелуями.

— Что? — выдохнула я.

— Чтобы нас никто не отвлекал хотя бы жалкие полчасика…

Но судьба распорядилась по-своему. Минуту спустя дверь с грохотом распахнулась, и в проёме появились двое рабочих с очередным шкафом.

— Куда ставить? — бодро спросил один.

Мы с Максимом отстранились друг от друга.

— Сюда, в угол, — сказал он и подмигнул мне, проходя мимо.

Вскоре дверь за рабочими закрылась, и в коридоре затихли их шаги. Я опустила глаза в бумаги, делая вид, что углубилась в сортировку, но пальцы предательски дрожали.

Максим вернулся от двери, отряхнул руки, сбрасывая пыль, и посмотрел на меня с тем самым прищуром, от которого у меня всегда подкашивались колени. Медленно подошёл, и я почувствовала, как он остановился прямо за моей спиной.

— Мы на чём-то прервались, — тихо напомнил он, и в его голосе была та тёплая, опасная хрипотца, от которой хочется забыть, где ты и что вокруг.

Я заставила себя не оборачиваться.

— Макс… работы много.

— Работы много будет всегда, — сказал он и провёл кончиками пальцев по моей спине. Этот лёгкий, почти невинный жест прожёг кожу.

Я чуть двинула стул, создавая между нами крошечное расстояние, и с усилием выдавила:

— Позже, партнёр. Сейчас у нас ещё целая гора дел!

Вечером, когда мы наконец закрыли двери офиса и вышли на улицу, было уже темно. Город шумел, пахло свежим хлебом из булочной.

— Ты всё-таки сегодня какая-то странная была целый день, — сказал Максим.

— Да какая странная? — я попыталась улыбнуться. — Просто устала.

— Ты бледная, как стена. И это не просто усталость, Рит. Ты меня за идиота не держи.

Он перехватил мою руку. Не крепко, не грубо — просто не позволяя уйти от ответа.

— Если что-то не так, — сказал он тихо, — я хочу знать. Не как партнёр по бизнесу. Как человек, который… — он замолчал, а потом почти шёпотом добавил: — …который тебя любит.

В груди что-то дрогнуло и сжалось так, что я едва не выдала всё прямо сейчас. Но вместо этого я качнула головой, отводя взгляд:

— Макс… просто дай мне пару дней.

Он сжал мою ладонь, но больше не спрашивал. Лишь кивнул и обнял за талию, прижимая ближе к себе.

— Пару дней, — повторил он. — Но потом — обязательно расскажешь.

Я только тяжело вздохнула.

Почувствовав в себе то особенное тепло внутри, которое было и с Верой, и с Соней, я уже знала, что это так. Тело не обманывает. Но всё равно упрямо старалась не замечать очевидных признаков. Гнала от себя мысли, прятала их под ворох других забот. Упорно цеплялась за иллюзию. День за днём делала вид, что ничего не происходит.

Я тянула время. Зачем? Чтобы не рушить хрупкое равновесие, в котором мы жили с Максимом последние недели. Чтобы ещё хоть немного побыть в «до». Потому что «после» — бесповоротно изменит всё.

В какой-то момент мне стало стыдно от этой глупой игры. Я остановилась перед зеркалом, посмотрела на своё отражение и вдруг увидела — нет, внешние перемены пока не бросались в глаза. Но глаза… Это невозможно спутать ни с чем.

В тот же день я записалась на УЗИ. Лёгкий холод от геля на коже, скользящее движение датчика… И вдруг на экране возникло крошечное пятнышко. И тихий, быстрый, ритмичный стук — сердце. Его сердце.

— Вот он, — сказала врач ласково, — видите?

Глаза наполнились слезами. Я видела эти картинки дважды в жизни, но каждый раз это было как впервые. И в этот момент я ясно поняла: ребенок не бывает «не вовремя». Это — всегда чудо. Это — всегда новый смысл. Он хотел прийти к нам именно сейчас. Для него это самое подходящее время.

И я люблю этого ребёнка уже сейчас. Потому что он — часть меня. Потому что он — часть Максима. Мужчины, которого я люблю. И эта любовь наполняет меня до краев и дает новые силы тогда, когда кажется, что их уже не осталось.

И в груди стало легко и спокойно. Я уже знала, что справлюсь. Мы оба справимся.

Но счастье всегда идёт вперемежку с тревогой. Будет ли Максим рад? Не испугается ли?

Да, он принял моих девочек без тени сомнений, не просто как «довесок» ко мне, а как часть семьи, за которую он теперь в ответе. Да, он решал мои проблемы так, будто они были его собственными. Он ушёл с работы, чтобы быть рядом и строить со мной новое будущее. Он, не моргнув глазом, расстался с огромной суммой денег ради меня. Он готовился купить квартиру, в которой хватит места всему нашему семейству.

Разве такой человек может оказаться не готов к ребёнку? Разве он может сказать: «Сейчас не время»? Вряд ли.

Но всё равно… Было очень тревожно и волнительно.

Волнение, потому что знала: эта новость изменит всё. Она станет тем рубежом, за которым уже не будет «как раньше». Даже если он обрадуется, даже если обнимет меня и скажет, что это лучшее, что могло с нами случиться — всё равно это будет новый этап, новая ответственность, новые тревоги.

Я сидела в такси, всё ещё держа в руках снимок с УЗИ. Вот он. Мой малыш. Наш. Я — снова стану мамой. Внутри меня бьется новая жизнь. Я прижала снимок к груди, закрыла глаза и заставила себя дышать медленно, ровно. Надо верить в него. Надо верить в нас.

Выбрать подходящий момент для того, чтобы сообщить такую новость, оказалось куда сложнее, чем я думала. За последние дни у нас не было и получаса наедине. Всё время в делах, заботах, встречах. А сегодня — тем более. У Сони день рождения, и я хотела, чтобы этот день для неё стал особенным. Таким праздником, которого у неё никогда не было.

У нее были гости — ее подруги из школы, аниматоры, сладкий стол, подарки и огромный торт. Роскошный, яркий, почти сказочный день — всё то, о чём в её возрасте я сама могла только мечтать. И мне было важно, чтобы у неё остались эти воспоминания.

Но ещё больше мне хотелось, чтобы частью этого праздника была дочка Максима.

Я понимала, что ему непросто. Видела, как его гложет потеря контакта с дочерью, как иногда в его взгляде на моих детей проскальзывает грусть. Он отлично ладил с моими девочками — они смеялись с ним, спорили, играли. И я всё время думала: если он может быть таким с ними, почему не может — со своей?

Поэтому я настояла, чтобы он начал налаживать с ней отношения. Чтобы мы тоже встретились и познакомились. А потом и пригласили ее на праздник. Хотелось, чтобы этот день стал для них шагом навстречу друг другу.

Сначала Максим воспринял мою идею настороженно. Боялся, что что-то пойдёт не так. Но всё же согласился. И когда я увидела, как они встретились у дверей — он чуть неловко улыбнулся, она — опустила глаза, но потом всё же подошла ближе — я почувствовала, что это было правильно.

И всё же… именно сегодня говорить с ним о своём открытии казалось совсем уж неподходящим. На фоне детского смеха, подарков и хлопушек — прийти и сказать, что у нас будет ребёнок… Это резко выбивалось из атмосферы праздника.

— Пойдём, — позвал меня за собой Максим, когда вечеринка был в самом разгаре. — У нас с тобой есть как минимум три повода выпить.

— Какие же?

— Ну во-первых, праздник удался! Уже само по себе это чудо, и оно заслуживает тоста. Во-вторых, — продолжил он, — я наконец нашёл ту самую квартиру. Не квартира, а мечта. С просторной кухней, как ты хотела, и с окнами в пол. Хочу показать тебе.

От этих слов у меня внутри что-то дрогнуло — ведь я действительно мечтала об этом, но сейчас…

— И, в-третьих, наш офис официально начинает работу на следующей неделе. Мы этого ждали! Значит, мы заслужили бокальчик.

Я почувствовала, как сердце предательски ускорилось. Мне нельзя даже глотка. Но сказать об этом сейчас, здесь, когда вокруг толпятся дети, когда он только что с гордостью перечислил наши маленькие победы…

— Я… не хочу, — сказала я наконец, отводя взгляд.

— Почему это?

— Просто… не хочу.

— Рита, ну что ты такая серьёзная? — Максим подошёл слишком близко, и я почувствовала запах его парфюма, вперемешку с лёгким ароматом шампанского. — Давай. Один глоток. За нас, за сегодняшний день, за всё, что мы уже сделали.

— Нет, — выдохнула я слишком резко.

— Рита, — тихо, но твёрдо сказал он. — В чем дело?

Я вздохнула. Сердце колотилось так громко, что мне казалось, что он его услышит. Его настойчивость, его близость… всё это смешивалось с моим собственным волнением и страхом.

— Максим… — я подняла взгляд и увидела в его глазах нетерпеливое ожидание. — Я… я не могу пить, потому что…

Он нахмурился.

— Потому что что?

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Потому что я беременна, — выдохнула я, почти шёпотом, но достаточно громко, чтобы он услышал.

Его лицо на секунду застыло. Я видела, как он пытается осмыслить сказанное: взгляд чуть расширился, дыхание замерло, губы приоткрылись. Я успела заметить в нём и растерянность, и удивление, и что-то ещё…

— Ты… — он словно не мог выговорить, но в следующее мгновение вдруг расплылся в широкой, почти мальчишеской улыбке. — Рита!

И прежде чем я успела что-то добавить, он подхватил меня на руки. Легко, словно я весила не больше пушинки. Закружил по комнате, смеясь так искренне и громко, что я не удержалась и сама засмеялась — от неожиданности, от облегчения, от того, что в его голосе не было ни капли страха.

— Ты даже не представляешь… — он чуть прижал меня к себе, продолжая кружить, — как ты меня сейчас осчастливила.

У меня перехватило дыхание. Я не ожидала, что он отреагирует так. Не ожидала, что вместо осторожных вопросов, взвешивания и планов будет вот эта… чистая радость. Радость, в которой я утонула, даже не пытаясь сопротивляться.

Я шла медленно, будто нарочно растягивая эти оставшиеся между нами метры. Кроме того, живот, уже заметно округлившийся, располагал к неспешности. Я шла осторожно, словно несла внутри себя хрупкий, бесценный сосуд. Рядом со мной семенили девочки.

Парк был почти пуст — редкие прохожие, тихий скрип качелей где-то в глубине и влажный запах листвы после утреннего дождя. Мы прошли к лавочке у фонтана — именно тут была назначена наша встреча с «воскресным» папой.

Я заметила его ещё издалека. Он сидел, сутулясь, руки в карманах, капюшон от ветра надвинут на лоб. При нашем приближении он резко встал. Я увидела его лицо, и оно показалось мне странно чужим. Странно, потому что мы все-таки провели вместе несколько лет, а сейчас… Сейчас я не чувствую к нему ничего. Даже ненависти за его подлый поступок. Все плохое отошло на второй план в моей новой, насыщенной яркими событиями жизни.

— Привет, — сказала я, остановившись от него в двух шагах.

— Привет, — откликнулся он, и голос его прозвучал хрипло, с заминкой.

Глаза у него были какие-то мутные, уставшие, но я догадывалась, что это не от недосыпа. Это тоска. Та, которая никуда не уходит, даже если старательно отвлекать себя развлечениями, друзьями или женщинами.

Девочки замялись, но потом всё-таки подошли к нему ближе. Он наклонился, обнял их обеих, прижал к себе неловко, как будто не знал, куда деть руки. Смотрел на них снизу вверх, моргая слишком часто.

— Вы… Вы так выросли, — сказал он и тихо усмехнулся.

Я стояла чуть в стороне, и всё это время чувствовала, как его взгляд то и дело возвращается ко мне. Точнее — к моему животу, который в этом платье уже был заметен. Кроме того, он был сильно больше, чем в мои первые беременности.

— Девочки, — сказала я нарочито спокойно, будто не чувствовала, как всё внутри уже дрожит от тяжёлого воздуха этой встречи. — Идите, купите себе мороженое. Вон, видите киоск?

Они кивнули и, радостно переглянувшись, помчались по дорожке. Однако время от времени они оборачивались — смотрели то на меня, то на отца, будто проверяли, не случится ли чего-то, пока их нет.

И мы остались с бывшем мужем вдвоём.

Между нами повисла пауза. Не просто тишина — а какая-то вязкая, глухая пауза, будто в воздухе растворилось всё, что мы когда-то не сказали друг другу. Он шагнул ближе, не глядя на меня, и тихо сказал:

— Знаешь… я думал, что у меня еще будет время. Что всё можно будет вернуть, если я захочу. А оказалось…

Я молчала, потому что в его голосе было слишком много того, чего я когда-то очень хотела услышать — но теперь уже было слишком поздно это говорить.

Он поднял глаза, и на секунду в них мелькнуло что-то очень болезненное. Какая-то тоскливая пустота, смешанная с запоздалой болью. Болью от понимая, что он сам все разрушил.

— И только теперь понимаю… — он сделал вдох, но не договорил, а просто пожал плечами. — Глупо. Зря я так с тобой поступил.

Я смотрела на него и понимала, что его «теперь» пришло тогда, когда моё давно прошло.

— Денис, — сказала я тихо, но твердо. — Давай ближе к делу. У нас с тобой есть соглашение касательно наших общих детей, и я хочу, чтобы ты его строго соблюдал. Не просри отношения с дочками, я тебя очень прошу...

Он чуть дёрнулся, будто я ударила его словами. Губы дрогнули, но он промолчал, и только взгляд метнулся в сторону девочек.

— Они тебя любят, — продолжила я, чувствуя, как во мне поднимается почти злое желание пробиться сквозь его усталую броню. — Так что цени это! У тебя ещё есть шанс не потерять их. Но он не вечный.

— Я ценю, — тихо сказал он, но голос его звучал так, будто он пытается убедить не меня, а себя.

В его взгляде было всё: и сожаление, и бессилие, и злость на самого себя. Но никакое, даже самое искреннее, сожаление уже не могло ничего изменить. Всё, что Денис теперь может сделать — не упустить то, что у него ещё пока есть.

Опустив плечи, ссутулившись, он смотрел исподлобья на мой живот. Губы у него сжались в одну узкую линию, и он выдавил:

— Быстро ты… — замялся, чуть усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Быстро ты устроила свою жизнь.

— Ты сделал для этого всё возможное, — холодно ответила я.

Он отвёл взгляд, но я видела, как это попало в цель. На лице пробежала тень — будто от удара.

— Рит… — начал он, чуть качнувшись ко мне. — Я… знаешь… Не думал, что всё так выйдет. Ты это… Прости меня.

Я пожала плечами. Мне не хотелось врать, что я простила.

— Я понимаю, что опоздал, — сказал он, усмехнувшись безрадостно. — Иногда думаю… вот бы вернуть всё обратно…

Как будто он только сейчас по-настоящему понял, что именно потерял. Не только меня — семью. Дом, в котором его ждали. Детей, которых он мог укладывать спать, а теперь лишь изредка держит за руку.

— Ничего уже не вернуть, — отрезала я холодно.

— Я понимаю...

Я кивнула и, не добавляя ни слова, встала. Девочки уже бежали обратно, размахивая вафельными рожками.

А Денис всё сидел, глядя на них так, словно понимал, что каждая такая их встреча теперь на вес золота.

Я поцеловала девочек в макушки и сказала Денису строго:

— Через два часа я их заберу. Не опаздывай.

Денис кивнул, как будто готов был согласиться на всё, что угодно, лишь бы не потерять то малое, что у него еще осталось. Ну а я уже шагнула вперед, отпуская девочек.

Я шла, чувствуя, как его взгляд буквально жжёт мне спину. Сердце колотилось чуть быстрее после не самой приятной встречи, но я шла спокойно и уверенно. Потому что впереди была встреча гораздо более приятная.

Через несколько шагов свернула с главной аллеи парка и направилась к остановке.

Максим уже ждал меня. Его машина стояла чуть в стороне, под тенью раскидистого клёна. Он вышел, открыл дверь, помог сесть — бережно, как будто я сделана из тонкого стекла.

— Всё нормально? — спросил он тихо, когда я устроилась и пристегнулась.

— Да, — кивнула я, глядя в сторону парка, где за деревьями мелькнули мои девочки в ярких куртках. — Конечно, всё это… Непросто. Но Денис теперь ведет себя хорошо. После вашего диалога…

Максим нежно поцеловал меня.

— Готова? — тихо спросил он.

Я кивнула.

Машина тронулась с места, и я вдруг поймала себя на том, что сильно волнуюсь. Сегодня мы узнаем, кто у нас — мальчик или девочка. Человек, который живет во мне и которого я буду держать на руках через несколько месяцев.

Максим бросил на меня короткий взгляд, и уголок его губ дрогнул.

— У меня предчувствие, — сказал он.

— Какое?

— Что ребенок будет копией тебя. Какого бы пола он ни был…

Я отвернулась к окну, провела ладонью по округлившемуся животу. Движение стало таким привычным, что я уже делала это машинально — и всё равно каждый раз ощущала внутри тихое изумление: там, под рукой, новая жизнь.

— Ещё недавно, — сказала я, глядя на проплывающие мимо дома, — у тебя был только один ребёнок... И тот жил отдельно, со своей мамой. А теперь… — я коротко выдохнула, — теперь будет целых четыре.

Максим усмехнулся.

— Ну… никто и не обещал, что будет легко.

— Четыре, Макс, — повторила я, будто сама пыталась поверить.

— Я знаю, — он взглянул на меня мельком, и в глазах мелькнуло то уверенное спокойствие, которое всегда сбивало мою тревогу. — Я умею считать! Я, конечно, не олигарх, но потяну всех. За это можешь не беспокоиться.

— Это не только в деньгах дело, — пробормотала я.

— Знаю, — он кивнул. — Но и в них тоже. Я вот… — он усмехнулся, — уже попрощался с той квартирой мечты, помнишь, про которую я тебе рассказывал? С террасой, с видом на реку…

— Да, — я улыбнулась краем губ, хотя тогда, когда он её описывал, мне казалось, что всё это слишком далеко от моей жизни.

— Так вот. Нам нужно другое. Не для статуса — для нас. Чтобы у каждого был свой угол. Чтобы девчонки не ютились по двое в одной комнате, и малышу тоже было место.

Я повернула к нему голову:

— Ты что-то нашёл?

— Нашёл. Не как в моих прежних мечтах, но, кажется, даже лучше. И сегодня, сразу после УЗИ, поедем смотреть. С девочками. Чтобы они тоже почувствовали, что это их дом.

Я всё ещё гладила живот, и где-то там, под моей ладонью, будто в ответ, шевельнулся малыш.

— Он только что шевельнулся, — сказала я тихо. — Да так сильно…

Максим улыбнулся и положил руку поверх моей.

— Наверное, чувствует, что мы едет на него смотреть.

Я уже не помню, когда именно мы приняли это решение. Наверное, оно зрело в нас с самого первого дня, когда мы осознали, что нас связывает новая жизнь. Мы ведь всё делали вместе: работали над проектами, придумывали дизайн для новой квартиры, спорили, мирились, смеялись до слёз… Вместе растили дочек. Вместе ждали появления ещё одного маленького человечка. И как-то само собой разумеющимся было, что рожать мы тоже будем вместе.

Я вспоминала свои первые роды. Холодные стены обычной городской больницы, чужие лица вокруг, грубоватые голоса. Тогда я была совсем одна, и меня внутри до сих пор жила эта пустота — от того, что в самый важный момент рядом не оказалось родного человека. Только врачи, уставшие и безэмоциональные, и я сама, сжимавшая зубы, чтобы не закричать громче, чем «положено».

На этот раз все будет иначе.

Максим настоял на том, чтобы я рожала в лучшей частной клинике города. Он изучил все отзывы, обзвонил всех знакомых, встретился с врачами. И когда мы зашли в просторную, тихую, светлую палату, я даже удивилась — неужели роды могут проходить так? Здесь не пахло лекарствами, было чисто и уютно, мягкие кресла, вежливые голоса. Но самое главное — я знала, что мой муж будет рядом.

Да, теперь я уже могу его так называть — мы расписались. Тихо, скромно, в компании только самых близких людей, договорившись, что пышный праздник устроим тогда, когда малыш немного подрастет.

К этому моменту мы уже переехали в нашу новую, просторную квартиру. Там у моих девочек была огромная комната, вся в розовом, с пушистыми коврами, мягкими игрушками и полками, уставленными их любимыми книгами. А в другой комнате, почти такой же большой, стояла кроватка для малыша, аккуратно заправленная нежным бежевым постельным.

Мама теперь жила в моей квартире, но половину дней всё равно проводила у нас, и это было настоящим спасением. Она помогала с девочками, с подготовкой вещей для малыша и то и дело повторяла: «Побереги себя, доченька».

Я работала до последнего дня — допиливала макеты, перепроверяла сметы, готовила презентации, отвечала на письма. Это было важно в первую очередь для меня— успеть закрыть первый проект нашей новой фирмы.

Когда я все-таки это сделала, мы, конечно, не могли не отпраздновать нашу первую общую победу. Накрыли стол, разлили сок по бокалам и собрались всей семьей. Это был замечательный, теплый, тихий вечер. Девочки играли, расположившись на пушистом ковре, а мы втроем — я, моя мама и Максим — сидели за столом и болтали. Смеялись, вспоминали, как всё начиналось — как мы с Максимом обустраивали наш офис и искали первых клиентов… и именно в этот момент я почувствовала первый резкий толчок внутри. Я вдохнула и медленно выдохнула, думая, что это тренировочная схватка.

Мы чокнулись бокалами, я подняла глаза на Максима, чтобы пожелать нам «ещё парочку таких проектов», как вдруг сквозь меня прошла та самая плотная, медленная волна. Я замолчала, поставила бокал — и мир на мгновение сузился до болевой точки.

Казалось, внутри кто-то крепко сжал меня изнутри, и тут же отпустил, оставив лёгкое эхо боли. Было понятно — это не репетиция. Это начало.

Максим заметил мой взгляд и тут же мгновенно посерьёзнел.

— Что? Началось?

Я кивнула, не в силах сказать что-то большее, и тут же сжалась от следующей волны боли. Она была сильнее. Уже без намёка на тренировочность.

— Всё, поехали, — сказал он так уверенно, что я даже не подумала противиться.

Путь до роддома я почти не помню — всё было как в тумане. Машина мчалась по ночному городу, фары резали темноту, а Максим, сжимая мою руку, повторял, что всё будет хорошо.

А я вспоминала, как на УЗИ он неожиданно поднял руку, останавливая врача:

— Мы не хотим сейчас знать пол, — сказал он. — Главное, чтобы малыш был здоровым.

Я тогда согласилась с ним — пусть это будет сюрпризом. И вот теперь этот момент был так близко!

В родильной палате время тянулось бесконечно долго. Максим всё время был рядом. Держал меня за руку — крепко, ладонь горячая, и это странным образом приземляло.

Следующая волна накрыла меня с головой. Я кричала, сжимая его руку, а Максим шептал: «Ещё чуть-чуть. Ты самая сильная. Я здесь. Я с тобой».

И снова боль, выжигающая всё внутри, и его голос, как якорь, не дающий уйти в панику.

В какой-то момент мне стало казаться, что я не справлюсь, что это слишком долго, что сил у меня уже нет. И тогда он поднял мою голову, чтобы я встретила его взгляд, и сказал тихо, но твёрдо:

— Рита. Наш ребёнок уже идёт к нам. Но ему очень нужно помочь...

Эти слова, как ни странно, вернули меня к жизни.

Последнее отчаянное усилие, за пределами человеческих возможностей, сжатые до белых костяшек пальцы. Настал самый трудный момент, в котором я уже не помнила себя от боли.

И вдруг я услышала крик. Чистый, пронзительный, такой настоящий.

И заплакала. Слёзы сами покатились по щекам, и я не знала, от чего они — от усталости, от боли, от счастья или от всего этого сразу.

Максим прижал лоб к моему, тихо выдохнул:

— Ты справилась... Рита! Какая же ты сильная… Ты такая молодец!

Я посмотрела на Максима — в его глазах стояли слёзы. Он, сильный, спокойный, тот, кто всегда держал всё под контролем, тоже был на грани. Он наклонился ко мне, и его губы коснулись моих мокрых от слёз щёк.

И в ту же секунду я поняла, что это и есть настоящее партнёрство — когда вы вместе проходите через всё, рука об руку. Только что мы вместе прошли через что-то по-настоящему великое, и с этой минуты теперь всё в нашей жизни будет по-другому.

А акушерка между тем объявила:

— Поздравляю вас, родители.... У вас родился сын!

— Сын, Рита… У нас родился сын… — прошептал Максим, словно не веря.

Сын. Это слово ударило прямо в сердце. Да, я хотела именно сына. Просто боялась признаться в этом даже самой себе.

Я посмотрела на Максима — и всё поняла без слов. Он говорил, что будет счастлив любому ребёнку. Но сейчас в его глазах блестели слёзы, которые он даже не пытался скрыть. Я впервые видела Максима таким — абсолютно беззащитным и бесконечно счастливым.

Он засмеялся, провёл рукой по лицу и тихо, почти шепотом, сказал:

— Ну вот… теперь я буду не один в нашем цветнике.

Он наклонился, поцеловал меня в лоб, потом в губы, и только после этого взял нашего сына на руки. Осторожно, как самую большую драгоценность в мире, он прижал его к себе, и я видела, как его большие ладони почти полностью закрывают крошечное тельце.

— Привет, — тихо сказал он, глядя на него с такой нежностью, от которой у меня перехватило дыхание. — Я твой папа!

Я улыбнулась, хотя сил уже почти не осталось. Максим аккуратно положил малыша мне на грудь, и сам наклонился, поцеловал меня в волосы.

— Рита, — прошептал он. — Ты — настоящее чудо. И он — настоящее чудо. Спасибо тебе!

Я пригладила тёмный вихор на макушке у малыша — у него такие длинные волосы! Врач сказал, что родился настоящий богатырь, а я вижу, что он — маленькая копия Максима. У него нет совсем ничего моего, но меня это ничуть не расстраивает. Я бесконечно счастлива от того, что у меня будет маленькая копия любимого человека.

Максим шел рядом, когда меня перекатывали на каталке в палату. Голова у меня кружилась от усталости и переполняющих эмоций, тело ещё дрожало от только что пережитого, но внутри было такое тёплое, тихое счастье, что я боялась даже пошевелиться.

Когда мы въехали в палату, я восхищенно выдохнула.

Всё пространство тонула в цветах. Огромные букеты в вазах, охапки нежных роз на столике, коробки с пышными пионами, аккуратные корзины с лилиями, ромашками, даже тюльпанами — хотя сейчас был совсем не сезон.

Максим улыбался, наблюдая за моей реакцией, но сказать ничего не успел — дверь распахнулась, и в комнату, запыхавшись от бега, влетели мои девочки.

— Мама! — почти одновременно крикнули они и бросились ко мне, но по пути прилипли к Максиму, повиснув на его шее, как две маленькие обезьянки.

Он рассмеялся, обнял их обеих, прижал к себе, а я, глядя на эту картину, вдруг поймала себя на мысли: вот они, два прицепа, которых я повесила ему на шею… И он счастлив, что они там. Не пытается сбросить, не раздражается, не просит передышки, а — наоборот, держит крепко. И его глаза светятся так, будто эти маленькие ручки на шее — не тяжесть, а его награда.

И в этот момент я поняла: вот как выглядит настоящая любовь. Когда твои «прицепы» становятся для мужчины не грузом, а радостью. Когда он с таким же блеском в глазах встречает твоих детей, как своего новорождённого сына.

Я вспомнила, как в начале наших отношений всё это казалось мне почти безумием — впустить мужчину в свою жизнь, наполненную проблемами и заботами. Я боялась, что он поймёт, насколько это тяжело, что испугается. Я знала немало мужчин, для которых и собственные дети — обуза. Да что там говорить — таким был и мой бывший муж. Но Максим оказался сделан из другого теста. Мужчина такого масштаба, что дети для него не проблема, не тормоз, а наоборот — стимул идти вперед. Он не просто выдержал — он стал от этого только сильнее.

И теперь, с рождением нашего общего ребенка, он окончательно стал не просто мужчиной, которого я люблю, а главой всей этой шумной, пёстрой команды, которую мы теперь называем нашей общей семьёй.