ВИКА

Я ненавижу пятницу.

Нет, вру. Пятницу я люблю. Я люблю её за предсказуемость. За то, что после вечерней тренировки в зале я могу купить себе круассан в пекарне на углу, забраться с ногами на диван в своей тесной квартирке на бульваре Бельвилль и смотреть тупые американские фильмы, где все проблемы решаются за полтора часа.

Я люблю пятницу за то, что она моя.

Но Яна, кажется, решила, что моя пятница принадлежит ей.

— Вика, ты точно едешь со мной! — её голос прорезает бетонные стены парижской постройки семидесятых так же легко, как разделочный нож прорезает сыр камамбер.

Я стону в подушку и переворачиваюсь на спину, глядя в потолок с единственной трещиной, которую я изучила за три года лучше, чем карту Парижа. Завтра у меня бой. Завтра я выйду на ринг в Ле-Бурже, и мне нужно, чтобы мои руки помнили только грушу, а не придурков в клубах, которые лезут знакомиться.

Дверь распахивается с такой силой, что ручка врезается в стену. Фотография в рамке слетает и разбивается вдребезги. Я смотрю на осколки, на лицо отца, которое теперь пересекает трещина, и чувство, похожее на укол шипа розы, пронзает грудь.

— Капец, — выдыхаю я.

Яна замирает в дверях, её лицо искажается в виноватой гримасе. Светлые волосы разметались по плечам, огромные голубые глаза смотрят на меня с мольбой. Она красива той кукольной красотой, от которой у французских парней сносит крышу. Она из Эстонии. О такой стране здесь даже мало кто знает. Я же для местных всегда буду «la Russe» с тяжелым взглядом и руками, которые могут отправить в нокаут.

— Прости, — пищит подруга, как нашкодивший котенок.

Я молча сползаю с кровати. Потягиваюсь, чувствуя, как хрустит позвоночник после утренней пробежки вдоль канала. Подхожу к двери, придерживая её рукой, давая Яне шанс ретироваться. Но она, конечно, не уходит.

Приседаю на корточки, собирая крупные осколки. Фотография старая, потрепанная. Папа улыбается. Редкий кадр. Он вообще не из тех, кто тратит эмоции на ерунду.

— Прости, Вик, я куплю новую рамку, — Яна присаживается рядом, её духи «La Vie Est Belle» заполняют пространство сладкой ватой.

— Рамку? — я поднимаю на неё глаза. — Мне плевать на рамку. Фотографии мои не трогай.

Она виновато моргает. Я убираю фото в ящик комода. С этим разобрались. Теперь осталось разобраться с ней.

— Ян, какого черта ты так ломишься ко мне? — я сажусь на край кровати, скрещивая руки на груди. Ткань старой футболки натягивается на плечах. Я знаю, что выгляжу как медведица, которую разбудили зимой. Может, оно и к лучшему.

Яна прочищает горло и убирает прядь волос за ухо. Жест, который я знаю наизусть. Сейчас начнется.

— Я сегодня иду в один клуб, и ты едешь со мной. Не смотри так. Ты обещала. Помнишь?

— Ничего я не обещала. У меня свидание с диваном и Сверхъестественным.

— Ты смотришь этот сериал уже пять лет!

— И что? Парней лучше, чем там, я ещё не встретила.

— Вика, — Яна складывает руки в молитвенном жесте, надувая губы. — Ну пожа-а-алуйста! Ты не вечно будешь молодой. Тебе нужно... ну, знаешь... веселиться. И может быть... физический контакт не всегда бывает плохим? Тебе уже двадцать семь!

Она замолкает, понимая, что сморозила глупость. Я смотрю на неё. Мы живем вместе уже два года, с тех пор как я подписала контракт с клубом «Берси» и переехала в Париж из Екатеринбурга. Яна училась на актерских курсах, работала официанткой в бистро на Монмартре и случайно въехала в мою машину на парковке «Carrefour». С тех пор мы как-то приросли друг к другу. Она — мой антидепрессант. Я — её телохранитель. Подружились, вообщем.

— Ладно, — бросаю я в пространство.

Она подпрыгивает, как мячик.

— Правда?! Ты пойдешь??

— Уйди, мне надо переодеться.

— Конечно! Обещаю, ты не пожалеешь! — она чмокает меня в щеку и исчезает за дверью.

Я смотрю на разбитое стекло на полу. Франция. Страна, где разбитое стекло почему-то всегда приносит удачу. Посмотрим.

Через двадцать минут Яна уже стоит в дверях моей комнаты, которая теперь больше похожа на поле боя после обыска. Я перерыла весь шкаф и поняла, что у меня есть: спортивные штаны, джинсы, еще джинсы, толстовки и боксерские шорты. Ничего женского.

— Ты не поедешь в клуб в джинсах, — заявляет Яна.

— Почему? Чтобы какой-то придурок, когда я надену юбку, пытался залезть мне под нее? — я киваю на её наряд. — …Это что ещё за ошейник на тебе?

На Яне кожаные шорты и черный топ, который едва прикрывает грудь. Но главное — на шее у неё темно-фиолетовый ошейник с черным сердечком.

— Я думаю, это круто, — она проводит пальцем по украшению. — Пожалуйста, надень платье.

— Нет.

— Но у тебя шикарная фигура. И может быть... туфли? Вместо ботинок?

— Я уже сказала «нет».

— Пожалуйста... ради меня? Я знаю, твое «нет» — это «нет», но если бы ты могла хоть раз... Я же никогда тебя ни о чем не прошу...

Я скрещиваю руки на груди. Она продолжает тараторить, перечисляя все случаи, когда она для меня что-то делала. Это может длиться вечность. Я сдаюсь.

— Хватит. Встретимся на улице. И больше не ной. Давай сюда свое платье.

— Ура! Люблю тебя, Вик! — кричит она, убегая за ключами от своей C3.

Проходит минут десять. Смотрю на себя в зеркало. Короткое черное платье. Серебристые туфли на каблуке, в которых я чувствую себя как на ходулях. Зачем женщины так мучаются? Чтобы понравиться мужчинам, которые чаще всего не стоят даже их мизинца?

Я дала себе слово три года назад, когда садилась в самолет до Парижа, что мужчина не станет моей необходимостью. Никогда.

Так и живу. И меня все устраивает.

Клуб называется «L'Insoumis». Непокоренный. Ирония судьбы.

Яна тащит меня под руку внутрь. По залу мечутся лазерные лучи, выхватывая из темноты тела, трущиеся друг о друга в такт тяжелому басу. У стен — клетки. В некоторых из них женщины.

Я закатываю глаза. Французская «свобода, равенство, братство», мать его. Для кого-то свобода — это право стоять раком в клетке, пока толпа пялится.

Куда катится этот демократический мир? Демон(кратический)… Ну разве что.

Яна затягивает меня вглубь зала. Там какое-то шоу. Высокая блондинка с огромной грудью стоит согнувшись, упираясь руками в колени. На ней только пояс для чулок и цепь на шее. Сзади стоит мужик в кожаных штанах.

Звонкий шлепок. Блондинка стонет, но в этом стоне я не слышу боли. Слышу театр. Толпа одобрительно гудит. Мужик берет в руки плетку.

— Я хочу домой, — говорю я Яне, перекрикивая музыку.

— Но мы только пришли!

— Я ухожу.

— Вик, ну побудь ещё немного. Прошу.

— Что это за место? Секс-клуб для извращенцев?

— Я все объясню позже. Обещаю. Потанцуй, выпей, расслабься. Сделай что-нибудь для себя!

Она смотрит куда-то поверх моего плеча. Я оборачиваюсь. У бара сидит парень. Темные волосы, хищный профиль. Он смотрит на Яну в упор. Между ними возникает такое напряжение, что воздух, кажется, потрескивает.

Он манит её пальцем. Яна, не оглядываясь, идет к нему. На полпути останавливается, поворачивается ко мне:

— Пожалуйста, не делай ничего, из-за чего у меня будут проблемы. Я тебя знаю.

И исчезает в толпе.

Отлично. Просто отлично. Я тоже пробираюсь к бару, плюхаюсь на высокий стул. Бармен подходит мгновенно. Его взгляд скользит по моему телу с профессиональной оценкой мясника, изучающего тушу. Останавливается на груди. Задерживается.

Я кашляю. Он поднимает глаза.

— Сабмиссив или госпожа? — спрашивает он с ухмылкой.

— Чего? Я, конечно, рада, что ты наконец заметил, что у меня есть лицо. Но, может, обслужишь меня без странных вопросов? — мой французский безупречен, а тон не оставляет сомнений, что в карман за словом я не полезу.

Бармен на секунду теряется, но быстро берет себя в руки.

— Ты не сабмиссив… Слишком много яда. И не госпожа, иначе бы так не бесилась.

— Я никто. Будь добр, пиво. Темное.

Он протягивает бутылку.

— Совет: придержи язык. Здесь с таким далеко не уедешь.

— Я не просила совета.

Я отворачиваюсь. Пью пиво, наблюдая за этим цирком. Женщины на коленях. Мужчины с поводками в руках. Кто-то сидит на кожаных диванах, наблюдая за происходящим с видом знатоков на вернисаже.

Пиво заканчивается быстро. Теперь мне надо в уборную. Но нужно пересечь танцпол, пройти через этот серпентарий.

Я сползаю со стула и ныряю в толпу. Тела липнут ко мне. Чьи-то руки скользят по талии, по бедрам. Я отталкиваю их, не глядя. Протискиваюсь мимо клеток, мимо диванов.

Вижу табличку «Toilettes». До цели метров пять.

И тут меня хватают за талию. Две огромные руки смыкаются на моей талии, разворачивая к себе. Высокий блондин. Красивый, наверное, если такие типы вообще могут быть красивыми с такими манерами. Светлые волосы зализаны назад, глаза маслянисто блестят.

— Не в настроении, — рявкаю я, пытаясь высвободиться.

— Что? — он смотрит озадаченно.

— Я. Не. В. Настроении. — чеканю я, как для слабослышащего.

— Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь?

— Мне плевать.

— Тебе нужно наказание за такой язык, шлюха.

Мой кулак впечатывается в его нос раньше, чем я успеваю подумать. Хруст. Кровь. Он отшатывается, зажимая лицо руками, и по его белоснежной рубашке расползается алое пятно.

— Ты сломала мне нос, сука!

Я разворачиваюсь, но он хватает меня за волосы, швыряет к стене, прижимая всем телом. От него разит перегаром.

— Я заставлю тебя пожалеть об этом, — его рука сжимает мое горло. Другая скользит по бедру, задирая платье.

Я знала. Знала, что джинсы были бы лучше.

— Отвали!

Хватка на шее усиливается. Я теряю воздух. Но рука свободна. Хватаю его за сломанный нос и выкручиваю. Он орет, как резаный боров, отпуская меня. Мой кулак снова встречается с его лицом.

— ДОВОЛЬНО!

Голос низкий, раскатистый, как гром. Музыка обрывается. Свет загорается ярче. Вокруг нас образуется круг.

В толпе мелькает лицо Яны. Рядом с ней тот парень из бара. Она смотрит на меня с ужасом, закрывая рот рукой.

Из темноты выступает фигура. Высокий мужчина. Очень высокий. Под два метра. Лет сорока. Широкие плечи обтянуты черным пиджаком, квадратная челюсть, темные глаза, в которых плещется ярость. Он смотрит на моего обидчика и закатывает глаза. Аристократическая скука на лице.

— Пьер, какого хрена? — голос звучит устало.

— Эта сучка требует дисциплины! — мычит тот, зажимая нос.

— А тебе мозги требуются, чтобы понять, что я не заинтересована, — выплевываю я.

— Заткнись! — рявкает он на меня.

— Не указывай мне!

В толпе вздох. Я вижу, как Яна качает головой: не надо, Вик, не надо. Но во мне уже вскипела та самая ярость, которая выводила в финал чемпионата Европы.

Незнакомец прикрывает глаза. Стоит так, словно считает до десяти. Потом открывает их, и во взгляде — абсолютный ноль. Обновление настроя.

— Как тебя зовут? — ледяной тон.

— Судя по словам вашего друга — шлюха.

— У меня нет настроения для детских игр.

— Отлично, я вообще не собиралась здесь играть.

Он сжимает челюсти. Жевательные мышцы ходят под кожей. Осматривает меня с головы до ног, словно сканирует, ищет уязвимость. Если бы он знал — у меня её нет.

Переводит взгляд на Яну. Потом снова на меня.

— Ты. Ко мне.

Яна вздрагивает, но послушно подбегает к нему. И падает на колени. Прямо на грязный пол клуба. Опускает голову.

У меня отвисает челюсть.

— Смотри на меня, рабыня. — он говорит это буднично, спокойно.

Яна поднимает голову.

— Это твоя подруга?

— Да, хозяин.

Хозяин??? Она сказала «хозяин»? Меня накрывает волной тошноты от предчувствия.

— Как её зовут?

Она смотрит на меня. Я качаю головой. Не смей.

— Отвечай, или будешь наказана.

Яна судорожно кивает. Мой кулак сжимается сам собой.

— В-Вика. Её зовут Вика, хозяин.

— Встань и иди к своему господину.

— Какие вы жалкие, — говорю я вслух, глядя на него.

— Что?

— Ты жалкий. Чего ты к ней так прицепился?

Он делает шаг ко мне. Один. Второй. Оказывается вплотную. От него пахнет дорогим парфюмом. Живот стягивает от нервов. По спине бежит дрожь.

— Мне плевать, что ты думаешь. Я и так слишком долго терпел твою выходку.

— Блондин получил по заслугам. Я не терплю, когда вторгаются в моё личное пространство.

— А я не терплю, когда в моём клубе устраивают драки.

— Я вообще-то не хотела идти в этот клуб.

Я делаю шаг назад, разворачиваюсь и иду к выходу.

— Вика! — раздается голос Яны за спиной. — Я не могу сейчас уйти.

Оборачиваюсь. Она стоит рядом с тем брюнетом из бара, его рука сжимает её талию.

— Я дойду пешком.

— Это же почти два часа!

— Дойду. Увидимся дома. И... — грозно смотрю на её «хозяина», — чтобы она была в целости.

— Нет, не дойдешь. Я отвезу. — Голос раздается из-за спины.

Я оборачиваюсь. Владелец клуба стоит в дверях подсобки, той самой ледяной глыбой.

— Спасибо. Не надо.

— Я отвезу. Разговор окончен.

Он исчезает за дверью. Музыка взрывается снова, как ни в чем не бывало. Я смотрю на Яну. Она сидит на коленях у своего господина, виновато улыбается. Я беззвучно шепчу: «Что за фигня?». Её улыбка меркнет.

Я хватаю сумку и вылетаю на улицу.

Ночной Париж встречает меня мелким противным дождем. Я скидываю туфли и иду босиком по мокрому асфальту. Холод отрезвляет. Завтра бой. Ноги должны отдыхать, а не месить тротуары с мозолями из-за этих ходуль.

Иду долго. Дождь усиливается. Платье промокло насквозь и липнет к телу. Волосы висят сосульками.

Переходя очередную улицу, замечаю краем глаза свет фар. Слишком яркий. Слишком близко.

— Какого черта?!

Черный Мерседес визжит тормозами в сантиметре от меня. Дверь открывается. Из машины выходит ОН.

— Садись.

— Ты меня убить хотел?!

— Садись в машину. Вика.

— Откуда ты знаешь моё имя?

— Твоя подруга сказала. Садись.

— Нет.

Он выдыхает. Медленно, сдерживаясь.

— Клянусь, если ты не сядешь, я уложу тебя на капот и выпорю так, что мало не покажется.

Что он себе позволяет?.. Мерзкий француз.

— Последний, кто мне угрожал, сейчас в травмпункте вправляет нос. Не советую.

— Хорошо. Заболеешь — твои проблемы. Получай удовольствие от прогулки.

Он разворачивается к машине.

Дождь хлещет по лицу. Я дрожу. Завтра важный бой. Если я свалюсь с температурой, тренер меня убьет. Он и так уже три года пытается выбить из меня эту дурацкую привычку всё решать кулаками. Очередная проблема ему точно не нужна.

— Ладно, — цежу я сквозь зубы.

Он останавливается, но не оборачивается.

Я подхожу к машине, забираюсь на пассажирское сиденье. Салон пахнет кожей и его парфюмом. Дорого. По-мужски.

Он садится за руль, трогается с места.

— Адрес.

— Улица Вожирар, 45.

— Видишь? Не так сложно выполнять приказы.

— Приказы? Ты меня просто спросил. Я просто ответила. Так люди обычно общаются, если ты не знал.

Звонит телефон. Он нажимает кнопку на руле.

— Да? — его голос меняется. Становится жестче.

Ему кто-то говорит что-то в спешке. Я не слышу что, но то, что отвечает этот мужик, меня повергает в ужас:

— Что?.. Нет, меня сейчас нет... Она сделала что? Ясно. Чтобы когда я вернулся, она стояла на коленях в моем кабинете голая. Положи в комнату трость и плетку. Нет, надень на неё кольцо. Кончать нельзя до моего возвращения… Да.

Он отключается.

Меня мутит. Физически мутит от этих слов. От того, как спокойно он это говорит. Они все какие-то озабоченные психи.

Я смотрю в окно. Молчу. Потому что если открою рот — скажу то, о чем пожалею. Или не пожалею.

Он паркуется у моего дома. Старого, обшарпанного, с граффити на стенах. Я тянусь к ручке двери.

Его рука ложится на моё запястье. Рывком тянет назад, разворачивая к себе.

И целует.

Грубо. Жестко. Требовательно.

Его губы впиваются в мои, и я забываю, как дышать. Я должна оттолкнуть. Должна врезать. Должна...

Я стону. Прямо в его рот. Позволяю его языку скользнуть глубже, позволяю его руке сжать мой затылок, притягивая ближе. Его губы мягкие, но настойчивые, идеальные. Он целуется так, как дерутся на ринге лучшие из лучших — агрессивно, точно, безжалостно.

Что за хрень?

Я толкаю его в грудь. Вылетаю из машины, как ошпаренная. Бегу к подъезду, наступая на острые камни, но не чувствуя боли.

В голове стучит только одна мысль: мне нужен душ. Горячий душ. С мылом, чтобы смыть с себя запах этого клуба, запах пота и разврата, и... его запах. С губ.

Я захожу в лифт, прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза.

Разгоряченные губы начинают пульсировать от его поцелуя-захвата.

Что вообще только что произошло?!

НАЭЛЬ

Я звоню Давиду, как только её босые ноги исчезают за углом. В трубке гудки, и я барабаню пальцами по рулю. В голове — ярость, перемешанная с чем-то горячим, что разливается по венам, когда я вспоминаю, как она вылетела из машины. Или как её язык отвечал на мой поцелуй, пока мозг не включил режим паники.

— Давид, мне нужно кое-что.

— Всё, что угодно, — голос Давида звучит виновато, даже через динамик телефона. — Я приношу извинения за эту ночь. Могу тебя заверить, моя рабыня уже наказана.

Мне плевать на его рабыню. Мне плевать на его извинения. Мне нужно имя. Я хочу знать, кто эта девушка, которая посмела врезать моему другу, а потом заставила мой член стоять колом от одного взгляда на её мокрое от дождя платье.

— Мне нужно полное имя подруги твоей рабыни.

Пауза. Слышно, как Давид что-то говорит в сторону, его голос становится жёстче, приказным тоном. Потом шорох, и в трубке раздаётся дрожащий голос Яны.

— А-алло?

— Дай мне имя подруги, которую ты притащила в клуб.

Она колеблется. Секунда. Две. Слышен звук пощёчины — резкий, хлёсткий, от которого у меня самого челюсть сводит. Яна вскрикивает.

— Е-её зовут... В-Виктория Храброва, господин.

Я вешаю трубку. Не слушая больше. Мне плевать на их игры. Мне плевать, что Давид там её наказывает. Я хочу знать всё об этой Виктории.

Виктория… Красивое имя. Звучит мягко. Обманчиво мягко, как и её губы.

Я включаю Макбук, пока мотор машины ещё работает, обогревая салон после ночного холода. Дождь стучит по крыше, ритмичный, как удары барабана. Или как удары её кулака по лицу Пьера. Чёрт, это было зрелищно!

Пробиваю по базе. Данные всплывают одна за другой, и чем дальше я читаю, тем сильнее удивление сдавливает одно место.

Имя: Виктория Александровна Храброва

Возраст: 27 лет

Дата рождения: 4 ноября 1998

Место рождения: Екатеринбург, Россия

Гражданство: РФ

Место работы: Спортивный клуб «Берси». Чемпионка Европы по боксу

Родители: Мария Храброва (умерла в 2015) и Александр Храбров (проживает в Екатеринбурге)

Номер мобильного: 411-332-9678

Номер домашнего: 917-561-5321

Я перечитываю снова. Екатеринбург?.. Россия???

Ну ничего себе.

А говорит как парижанка, родившаяся на набережной Сены. Ни единого намёка на акцент, ни одной запинки. И выглядит... да она выглядит как стопроцентная француженка. Эта лёгкая небрежность в одежде, этот взгляд свысока, манера закатывать глаза — я готов поклясться, что она выросла где-нибудь в Марэ.

А она — русская. Из холодной России. Приехала всего несколько лет назад. Молодая. Всего двадцать семь…

Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю в потолок машины. Капли дождя расплываются на лобовом стекле. В голове не укладывается. Я знаю много русских эмигрантов — они выдают себя интонацией, жестами, тем, как носят одежду. Даже спустя годы. А эта...

Остальная информация досыпается мелкими деталями: колледж в Екатеринбурге, спортивные достижения, переезд. Она подписала контракт с клубом "Берси" сразу, как оказалась тут. Живёт одна, если не считать эту дуру Яну.

Я смотрю на её фото с какого-то турнира. Она в спортивной форме, капли пота на лбу, взгляд исподлобья, кулаки замотаны бинтами. Она красива. Но не той кукольной красотой, к которой я привык в своих девочках. В ней есть что-то дикое, необузданное. Что-то, что хочется сломать. Или приручить.

И теперь этот контраст: русская душа, французский лоск. Мозг отказывается это совмещать.

Мысль о том, чтобы сделать её своей маленькой рабыней, прошивает меня током. Член дёргается в брюках, упираясь в молнию. Я закрываю глаза и вижу её: на коленях передо мной, с покрасневшими от слёз щеками, с моим кляпом во рту. Она пытается огрызаться, но я знаю, как заставить её замолчать. Как заставить её просить.

Чёрт. Надо брать себя в руки.

Набираю её домашний номер. Трубку снимают после второго гудка.

— Да?

Слышу ее голос, внутри всё сжимается. Зная теперь, что она иностранка… Это ещё больше интригует.

— Мадмуазель Храброва. У меня есть то, что вам нужно.

Боже, я звучу как маньяк из дешёвого триллера. Но отступать поздно.

— Какого хрена? — в её голосе моментально включается защита. — Это ты? Слушай, я не знаю откуда у тебя мой домашний, но если ты ещё раз…

— Могу заверить, это будет единственным разом. — я позволяю себе усмехнуться. — А у тебя всё тот же острый язычок, что и в клубе.

Тихий вздох. Почти беззвучное ругательство по-русски, которое я, к счастью, не понимаю.

— Какого чёрта тебе от меня надо, маньяк херов!

— Ты ругаешься как сапожник, — рычу я, чувствуя, как раздражение снова поднимается. — Не советую так со мной разговаривать.

— Почему? Потому что ты "не в настроении" или собираешься уложить меня на капот, свинья?

Свинья. Она назвала меня свиньёй. Это просто абсурд. Её дерзость заводит меня больше, чем покорность любой из моих сабмиссив.

— Ты не называла меня свиньёй, когда отвечала на поцелуй.

— Я не отвечала! Если ты подойдёшь ко мне снова хоть на сантиметр, клянусь, я...

— Оставь пустые угрозы, — перебиваю я. — Телефон свой заберёшь или нет? Он у меня остался валяться.

— …Заберу.

— Тогда приезжай и бери.

— Я ни за что не поеду в этот извращенский клуб снова! Ни за что!

Она плюётся этими словами, как ядом. Она правда ненавидит моё заведение. Или меня.

— Ну, тогда покупай новый телефон. Этот отправится в мусорку.

— Ладно! Ладно. — слышу, как она выдыхает, сдаваясь. — Но я не поеду прямо сейчас. Могу только утром.

— Хорошо. Не торопись, детка.

— Не называй меня так!

Конец звонка. Я смотрю на телефон и почему-то улыбаюсь. Впервые за долгое время — искренне.

Она появляется в клубе к одиннадцати утра.

Я слышу её шаги в коридоре ещё до того, как раздаётся стук в дверь. Спортивная походка. Никакой женской вихляющейся походки, никаких цокающих каблуков. Только глухой стук кед по мраморному полу.

— Войдите.

Она толкает дверь и застывает на пороге.

Я смотрю на неё поверх бумаг, которые листаю для вида. Сердце пропускает удар. Похоже, она только что из зала. Волосы стянуты в небрежный хвост, выбившиеся пряди прилипли к вискам. Спортивный топ синего цвета обтягивает грудь, и я вижу, как тяжело она дышит. Поднимается и опускается. Шорты открывают ноги — длинные, мускулистые, идеальные. Кожа блестит от пота. Она пахнет спортивным залом и какой-то цветочной отдушкой от геля для душа.

Боже, она прекрасна. И даже не пытается казаться такой.

Теперь, когда я знаю, что два года назад она жила в Екатеринбурге, это кажется невероятным. В ней нет ни грамма той нарочитой "русскости", которую так любят изображать в кино. Она органична здесь, в Париже, в моём кабинете, как будто родилась для этой сцены.

— Кого я вижу, — насмешливо говорю я. — Золушка прибежала за своей туфелькой.

Она закатывает глаза. Подходит ближе.

— Попробуй что-нибудь новенькое.

Снова закатывает глаза и скрещивает руки на груди. Топ натягивается, и я вижу очертания её груди. Я облизываю губы, представляя, как она будет извиваться подо мной.

— Тебе стоило бы быть повежливее, — хмурюсь я. — У меня ведь есть кое-что, что тебе нужно.

Она хмурится в ответ. Молчит. Изучает меня.

Я достаю телефон из ящика стола, кладу на полированную поверхность. Она моментально хватает его, прячет в спортивную сумку. Даже не смотрит на экран, проверяя, он ли это.

— Спасибо, — цедит сквозь зубы.

— А ты умеешь быть вежливой. Сюрприз.

— А ты ожидал вежливости после того, как схватил меня и вломился в моё личное пространство?

Обычно такое поведение бесит. Моя рабыня никогда бы не посмела. Но в её исполнении это звучит как прелюдия.

— Только что из зала?

Она смотрит с вызовом, но молчит. Не знает, чего я хочу. Это новое выражение на её лице — растерянность. Она не привыкла, чтобы её рассматривали. Не так, как рассматривают в клубе — пошло, поверхностно. А так, как рассматривают женщину.

— А что? Пахнет от меня?

Я тихо смеюсь. Она полна сюрпризов.

— Нет. Просто у тебя пот стекает по шее... — я медлю. — Туда, между грудей. И дыхание поверхностное.

Она краснеет. Румянец заливает щёки, шею, спускается к ключицам. Она правда покраснела. Боже, я хочу её. Никогда не видел, как она краснеет. Никогда не получал столько удовольствия от простой фразы.

Она стоит, оглядывая мой кабинет. Изучает обстановку. Кожаные диваны, стеллажи с книгами, бар в углу. Наверное, ищет следы разврата, которые я тут творю. Или просто тянет время.

Я рассматриваю её. Идеальные изгибы. Не слишком худые, не слишком полные. Спортивное тело — значит, выносливое. Значит, выдержит много. Значит, будет стонать подо мной долго, прежде чем сдастся.

Она кусает губу. Этот жест — приговор. Я бы хотел, чтобы эти губы были в моей полной власти. Чтобы с кляпом они выглядели так же соблазнительно. Или без кляпа — чтобы она спорила, а я наказывал за каждое грубое слово.

Перед глазами всплывает картина: она у меня на коленях. Покрасневшая попа, всхлипы, мои пальцы гладят чувствительную кожу, раздвигают ягодицы, проникают внутрь...

Стоп. Надо тормозить.

— И-и... — она неловко тянет паузу. — Что это за клуб такой?

— Я думал, ты никогда не спросишь, — я подаюсь вперёд, упираясь локтями в стол. — Это БДСМ-клуб.

— Мм. Типа, доминанты и сабмиссивы?

Я удивлён. Откуда знает термины?

— Да. Ты знакома с БДСМ?

— Можно и так сказать, — она кривит губы в усмешке. — А ты предпочитаешь, чтобы тебя называли "господин" или "хозяин"?

Крышу сносит окончательно. То, как эти слова слетают с её губ — с этой её насмешливой интонацией, с этим вызовом в глазах — будит во мне что-то тёмное. Я хочу, чтобы она говорила это серьёзно. Чтобы на коленях. Глядя снизу вверх.

— И так, и так, — отвечаю как можно более равнодушно.

— Понятно. А вот я никогда не смогла бы быть сабмиссивом.

Несколько слов, которые расстраивают меня сильнее, чем проваленная бизнес сделка.

— Почему нет?

Я подпираю подбородок рукой, провожу пальцем по губе. Она смотрит на мой рот. Секунда — и отводит взгляд. Ага, я ей нравлюсь.

— Я не покладистая. Не принимаю ничьих приказов. К тому же, — она морщит нос, — я не нахожу удовольствия в боли.

— Удовольствие и боль — две стороны одной медали.

— Я предпочитаю оставаться на стороне удовольствия. Мне не нужно, чтобы медаль переворачивали.

— Как ты можешь знать, что тебе это не нравится, если никогда не пробовала?

— Потому что я знаю, кто я. У меня есть свои границы. И эта жизнь — за их пределами.

— Ты так говоришь, потому что у тебя никогда не было мужчины, который бы тобой управлял? Или потому что боишься попробовать?

— Ни то, ни другое. — она вспыхивает. — Я говорю, что это унизительно. Ниже моего достоинства.

— Подчиниться кому-то — унизительно?

— Нет. Но быть постоянно на положении низшего, никогда не быть равной — это неправильно. — она говорит горячо, убеждённо. — Женщины слишком долго боролись за свои права, чтобы вот так унижаться.

— Значит, дело в гордости?

— Да.

— То есть ты не считаешь, что бывают моменты, когда приходится жертвовать своей гордостью?

— Бывают. Суть в том, — она делает шаг вперёд, встаёт напротив стола, — что мной никогда не будут владеть, как вещью. Я никогда не опущусь так низко, чтобы прислуживать кому-то, кто не уважает меня как равную. Я не принимаю ничьих приказов. И никогда не буду.

Она снова скрещивает руки на груди. Фыркает.

— Ты так уверена насчёт "никогда"? — я встаю из-за стола. — Это ведь долгий срок.

— Абсолютно.

Ну, это мы ещё посмотрим.

Я обхожу стол, медленно, не сводя с неё глаз. Она следит за мной, как боксёр на ринге — оценивает дистанцию, ищет уязвимости. Напрягается, но не от страха. От злости. Хороший знак.

— Что ты делаешь? — рявкает она.

Я усмехаюсь. Я ещё даже не прикоснулся, а она уже кипит.

— Слушай. Я не твой типаж. То, что ты сделал прошлой ночью, было крайне неподобающе...

Я не даю ей закончить. Прижимаюсь губами к её губам, толкаю к стене, прижимаю всем телом.

Она не ожидает. На секунду теряется, и этого достаточно — её губы приоткрываются, и я проскальзываю языком внутрь.

Она на вкус — божественна. Мятная жвачка и что-то глубоко женское, тёплое. Наши языки сталкиваются. Она боец, она не сдаётся сразу. Отвечает, кусается, дразнит. Мои руки скользят по её спине, сжимают ягодицы. Сжимаю сильно, до боли, и мягкий стон поднимается из её горла, перетекает в мой рот.

Она идеальна.

Её руки зарываются в мои волосы, дёргают. Я стону, прикусываю её нижнюю губу. Она мне нужна. Вся. Прямо сейчас.

— Обхвати меня ногами.

Она не двигается. Не хочет выполнять приказ. Ждёт. Проверяет.

Я шлёпаю её по заднице — не сильно, но достаточно, чтобы звон разнёсся по кабинету.

Она ахает. И подпрыгивает. Обвивает ногами мою талию.

Приказ номер один выполнен. Я довольно улыбаюсь, утыкаясь носом в её шею.

Несу её к кушетке, укладываю, не отрываясь от губ. Целую — жадно, глубоко, не давая опомниться. Потом спускаюсь ниже: шея, ключица, ложбинка груди.

Она ёрзает. Нервничает. Нужно научить её лежать смирно.

Я целую верхнюю часть груди, провожу языком по краю топа. Она снова стонет, прикусывает губу — сдерживается. Не хочет доставлять мне удовольствие своими звуками.

Зубами стягиваю молнию на топе. Медленно, смакуя каждый миллиметр открывающейся кожи.

Её грудь — идеальна. Не маленькая, не большая. Только то, что нужно, чтобы поместилось в ладонь. Соски твёрдые, напряжённые. Её тело создано для поклонения.

Я беру в рот один сосок.

Её тело выгибается дугой, толкая грудь глубже. Моя рука играет со вторым соском — сжимает, пощипывает, дразнит.

Она всхлипывает.

Боже. Она вся дрожит. И мне это чертовски нравится.

Моя рука скользит вниз, по животу, к краю шорт. Она задерживает дыхание. Бёдра дёргаются.

Этот жест говорит мне больше любых слов: туда к ней никто не прикасался.

Никогда.

Не может быть. Она девственница? В двадцать семь лет? Чемпионка по боксу, красивая, дерзкая — и никто не был у неё между ног?

Я не хочу делать поспешных выводов. Но это всё объясняет. Её сопротивление, её страх, её агрессия.

Я продолжаю ласкать языком её сосок — грубо, посасывая, покусывая. Она громко стонет, вцепляясь в простыню. Она теряет голову от удовольствия, но всё ещё сопротивляется мне.

Я люблю вызов. Но это начинает бесить.

Отпускаю сосок, целую ниже по животу. Останавливаюсь у края шорт, целую над ними. Медленно стягиваю ткань, обнажая чёрное кружево трусиков. Она стонет, приподнимая бёдра, помогая мне.

— Нет... Прекрати...

Я провожу языком по её пупку. Она дрожит крупной дрожью. Языком ниже — по кромке трусиков. Чувствую её запах — тёплый, женский, сводящий с ума.

И тут, совершенно неожиданно, она поднимает колено. Толкает меня в грудь. Я не удерживаю равновесие, падаю на спину.

Через секунду она уже натягивает топ и вылетает за дверь.

— Какого хрена? — говорю я в пустоту.

Вскакиваю. Бегу за ней.

Я никогда не бегал за женщинами. Это ниже моего достоинства. Но я бегу.

Догоняю у выхода из клуба. Хватаю за руку. Она вырывается, разворачивается, и в её глазах — бешенство.

— Что тебе надо?!! Почему ты не можешь просто оставить меня в покое?!

— Почему ты убежала?

— Ой, прости, — кричит она, и в голосе слёзы. — Прости, что я не одна из твоих рабынь, которых можно просто трахнуть! Я сказала тебе один раз и повторяю: я не твой типаж. То, что там произошло — был момент чистой слабости. И это больше не повторится!

— Это потому, что никто никогда не заставлял тебя так чувствовать?

— Боже, — она закатывает глаза, трёт лоб рукой, — ты такой самовлюблённый!

— …Никто никогда не заставлял тебя чувствовать себя уязвимой, не так ли?

Она молчит. Смотрит в сторону.

— Ты извращенец, знаешь? — выплёвывает она.

— Дай этому шанс.

— Чему?

— Быть моей сабой. Дай шанс. Ты отказываешься только потому, что никогда не пробовала. Я знаю это.

— Слушай. — она поворачивается ко мне, и в её глазах — отвращение. — Я уже говорила тебе: это не моё. Если тебе нравятся женщины, которые возбуждаются от побоев, унижений и того, что их выставляют напоказ как секс-рабынь — это твоё дело. Но это не моё. И никогда не будет. Так что не стой здесь и не пытайся убедить меня стать твоей сабой, рабыней или как ты там их называешь. Рабство отменили не просто так. Подумай об этом.

Она разворачивается и идёт к выходу.

Я снова хватаю её.

Её рука взлетает и впечатывается мне в лицо. Не знаю, как, но через секунду она уже прижимает меня к стене, используя какой-то приём. Я сдерживаю каждый нерв, чтобы не ответить. Я не хочу делать ей больно. Но, Боже, она сама напрашивается.

Тот факт, что я не хочу причинять боль этой неуважительной, дерзкой женщине, сам по себе шокирует.

— Не трогай меня!

Я кладу руки ей на талию. Она напрягается от прикосновения. Этой доли секунды хватает, чтобы поменяться местами, прижать её к стене. Хватаю её руки, завожу за голову, фиксирую.

— Почему ты не можешь просто признать, что тебе нравится, когда я прикасаюсь к тебе? — хмыкаю я, глядя ей в глаза. — Ты же практически умоляла меня не останавливаться.

— Пошёл ты! — она дёргается, но я держу крепко. — Ты, видимо, не отличаешь "нет", "не надо", "прекрати" от "не останавливайся", придурок.

— Я уверен, ты умоляла меня продолжать.

— У тебя что, нет какой-нибудь безмозглой девки, которую можно трахнуть?

— Была минут десять назад. — рычу я в ответ. — Но у неё сдали нервы.

Чёрт. Я не это хотел сказать.

Её глаза расширяются. Рот приоткрывается от шока.

— Я не хотел...

— Если не хочешь, чтобы я отрезала твой член и засунула тебе в задницу, — шипит она в ярости, — советую убраться от меня и дать мне заняться тем, чем я собиралась заняться!

Я отпускаю её.

Она поправляет одежду, поправляет волосы. Смотрит на меня в последний раз — с презрением.

И уходит.

Хлопает дверь клуба. Тишина.

Я стою в пустом коридоре, слушая, как затихают её шаги.

Я не получил ни одной сабы таким образом. Я никогда не бегал за женщинами. Я никогда не позволял себе так терять контроль.

И я никогда не хотел никого так сильно, как хочу её теперь.

ВИКА

Дома я просто киплю. Это не просто злость — это что-то новое, горячее, что разливается под кожей и не находит выхода. Я мечусь по своей комнате, от окна к двери, от двери к дивану. Пальцы сами сжимаются в кулаки, как перед боем.

Яна рассказала мне как его зовут. Наэль Валуа. Я сделала вид, что мне это совсем не интересно. Но как только она ушла к себе, стала гуглить его в интернете. И совсем ничего не нашла.

Чёртов Наэль Валуа!! Чёртов клуб! Чёртова Яна со своим ошейником! Что у неё вообще в голове творится?! Какое рабство? Что за извращение!

Я трогаю губы кончиками пальцев и тут же отдёргиваю руку, словно обожглась. Они всё ещё помнят его поцелуй. Твёрдые, требовательные губы, язык, который ворвался без спроса, и эта дурацкая дрожь в коленях, когда он прижал меня к стене.

Ненавижу его. Ненавижу себя за то, что не ударила сразу. За то, что на секунду — всего на одну тупую секунду — мне понравилось.

Тихий стук в дверь выдёргивает меня из этого болота. Я замираю. Если это он каким-то образом вычислил мой адрес, как мой телефон вчера, я ему врежу. Врежу так, что мало не покажется.

Резко распахиваю дверь, и кулак уже занесён для удара. Янка взвизгивает и вжимается в косяк, закрывая лицо руками.

— Вика, это я! Не бей!

Я выдыхаю сквозь зубы, опускаю руку и отступаю вглубь комнаты, пропуская её. Она заходит осторожно, как нашкодившая кошка, ставит чашку на стол и медлит, водя пальцем по краю. Я стою, скрестив руки на груди, и барабаню пальцем по локтю. Чем дольше она тянет, тем сильнее во мне закипает.

Наконец она оборачивается с обречённым вздохом.

— Вик, я…

— Какого хрена, Яна? Зачем ты потащила меня в этот вертеп? И почему сразу не сказала, что ты чья-то собственность? Это что за бред вообще?

— Не сказала, потому что я тебя знаю, Вика. — Она смотрит на меня с мольбой. — Ты самый сильный человек, которого я встречала. Ты упрямая, режешь правду-матку в глаза и не принимаешь отказы. Я просто хотела, чтобы ты хорошо провела время. Помнишь, как ты пыталась затащить меня на бокс? Ну вот, я попыталась затащить тебя в свой мир. И вот что вышло.

— Я хотя бы предупреждала! Не закидывала сразу на ринг с криком «давай драться». А ты ничего не сказала. Держала меня в неведении, пока не стало поздно!

— Если бы я сразу сказала, что мы идём в БДСМ-клуб, ты бы вообще пошла?

— Нет, конечно!

— Вот именно. Я просто хотела вытащить тебя из зоны комфорта. Ты всегда всё делаешь правильно, никогда не веселишься. — Она запинается, но всё же добивает: — Чёрт, ты даже с парнем ни разу не спала.

— Не смей! — рявкаю я, чувствуя, как краска заливает щёки. — Не смей вставлять сюда мою девственность. Может, мне вообще никто не нужен, ты не знаешь.

Янка криво усмехается.

— Я точно знаю, что нет. Ты же хотела запрыгнуть на хозяина клуба прошлой ночью. Он тебя до дома провожал…

— Да проще выпить кислоты, чем с ним!

Я разворачиваюсь и ухожу на кухню, чтобы поставить чайник. Руки дрожат, когда я наливаю воду. Янка медленно идёт за мной, её шаги звучат слишком громко в тишине.

— Нормально чувствовать себя уязвимой, Вика. Нормально чувствовать симпатию к кому-то. — Она говорит мягко, как с ребёнком.

— Ты кто, Доктор Хаус? — огрызаюсь я, но уже без прежней злости. — Чай будешь?

— Да, спасибо. — Она садится на высокий стул у кухонной стойки. — И нет, я не Доктор Хаус. Но я знаю, что ты ему понравилась. Он никогда раньше не выходил из кабинета из-за шума. И если бы ты ему не нравилась, он бы тебя наказал. Он не тот, кого можно безнаказанно бесить, Вик. А ты довела его до белого каления вчера.

Перед глазами снова встаёт его лицо — хищное, злое, с щетиной. Как он смотрел на меня, когда я вылетела из машины. Как схватил и поцеловал.

Я мотаю головой, отгоняя видение.

— Я не хочу говорить о нём. Я хочу поговорить о тебе. — Я ставлю перед ней кружку с дымящимся чаем. — Что за хозяин у тебя? Тебе влетело вчера из-за моей драки?

Она фыркает, берёт кружку, греет о неё ладони.

— Ага. Давид был очень зол на меня из-за того, что я тебя привела.

— Что он сделал?

— Не могу сказать. Я подписывала соглашение с ним о неразглашении. — Она поджимает губы. — Но могу сказать одно: я неделю сидеть не смогу.

— Прости, но… Ты дурочка, Ян? Зачем ты опускаешься до такого уровня, чтобы угождать людям, которым нравится делать тебе больно?

Яна вскидывается, в её глазах вспыхивают слёзы.

— Всё не так! Я люблю его, и он любит меня! Ты просто злишься, потому что у тебя нет того, кого можно так любить!

Кружка со звоном ударяется о стойку. Янка вылетает из кухни, и через секунду я слышу, как хлопает дверь её спальни, а потом — тихие, сдавленные всхлипывания.

Я стою, сжимая край стойки.

— Вот дура. — шепчу я. — Что в голове?

Я не буду извиняться перед ней за правду. Ни за что. Это не любовь — когда тебя шлёпают, наказывают и заставляют ползать на коленях.

Но в груди всё равно саднит. Теперь она проревет весь день. Из-за меня.

Я срываюсь с места, хватаю спортивную сумку и телефон. У меня сегодня бой, и если я не выпущу пар на ринге, я взорвусь. Оставляю Янку в покое — ей нужно побыть одной. Мне тоже.

Спортивный центр встречает меня привычным запахом — кожи и резины. Здесь я дома. Здесь всё просто: есть цель, есть противник, есть победа.

Бой длится минуту. Мой финальный удар отправляет соперницу в нокаут, и толпа взрывается аплодисментами. Я даже не слышу их. В ушах стучит кровь, и перед глазами всё ещё стоит не лицо поверженной девушки, а тёмные глаза Наэля Валуа.

В раздевалке я долго стою под душем, позволяя горячей воде стегать спину. Ладони скользят по мокрой коже, и я задеваю грудь. Воспоминание о том, как он сжимал их губами, прокатывается по всему телу электрическим разрядом. Между ног становится тепло и влажно, и я злюсь на себя ещё сильнее.

Какого чёрта моё тело реагирует на этого козла? Я даже ничего о нём не знаю толком. Только что он хозяин клуба, друг того придурка с разбитым носом и целуется как демон.

Я выключаю воду и яростно растираюсь полотенцем. Хватит. Мне нужно выпустить пар по-настоящему.

Выхожу обратно в зал — там уже почти никого, только несколько человек тягают железо в углу. Я подхожу к груше, бинтую руки и начинаю работать. Джебы, кроссы, хуки — каждый удар вкладываю всю злость, всё раздражение, всю эту чёртову непонятную тягу, которая просыпается внизу живота каждый раз, когда я вспоминаю его рот на своей шее.

— Порхай как бабочка...

Старый хриплый голос за спиной заставляет меня замереть на полудвижении. Кулак застывает в сантиметре от груши.

—...жаль как пчела, — заканчиваю я и оборачиваюсь.

Дядя Жан стоит в проходе, опираясь на трость, и улыбается своей фирменной кривоватой улыбкой. Бросаю грушу и кидаюсь к нему в объятия. Он сгребает меня в охапку, и я чувствую знакомый запах его одеколона и табака.

— Как ты, пчёлка? — он отстраняет меня, оглядывая с ног до головы.

— Нормально. А ты как?

— А, ты же знаешь, на пенсии свои заморочки. — Он машет рукой. — Скучаю по работе, но здоровье уже не то.

Я смотрю на его седые волосы, на морщины вокруг глаз и чувствую, как отпускает напряжение. Дядя Жан — мой наставник. Мой первый тренер в этом клубе. Именно он вытаскивал меня из передряг, учил защищаться, отвозил на соревнования. Условно говоря, он мой крестный отец.

— И что тебя сюда привело? — я приподнимаю бровь. — Ты просто так не приходишь, только по делу.

Он усмехается:

— Да вот решил проверить, сдержит ли моя ученица обещание, которое дала мне насчёт сегодняшнего мероприятия.

Я стону про себя. Чёрт. Аукцион. Я совсем забыла про него.

— И зачем я опять согласилась идти на это антифеминистское сборище? — Я закатываю глаза, возвращаясь к груше.

— Что у тебя за зацикленность на феминизме? — дядя кряхтит, усаживаясь на скамью у стены. — И, если я правильно помню, я тебя отмазал, когда ты ударила того копа.

— Это была не моя вина! — огрызаюсь я, но без злости. — Он решил, что у него фора, потому что он мужик. Вот я и показала ему, что это не так.

— Ага. А потом мне звонят из полиции и говорят, что моя ученица въехала представителю закона в лицо. — Дядя закатывает глаза, но делает это несерьезно.

Я знаю, что он гордится мной. Гордится, что я могу постоять за себя. Но его связи в высоких кругах иногда становятся проблемой. Он пообещал какому-то типу, что я помогу с благотворительным аукционом в пользу женщин с раком. Сначала я была не против. Но когда он сказал, что меня будут продавать для свидания — я взбеленилась. Что это ещё за акция по привлечению участников к благотворительности?? Выставлять себя напоказ, чтобы мужики сначала внесли огромную сумму на пожертвование, а потом на свидание с чемпионкой по боксу пошли за это. Я вам не китайский фарфор, чёрт возьми!

— Ладно. — Я бью по груше, наблюдая, как она раскачивается. — Я пойду на твоё дурацкое мероприятие. Если только никто не попытается сделать из меня проститутку.

— Хорошо. Но только пообещай мне, что не сделаешь ничего такого, из-за чего мне придётся принимать звонок из полиции.

Я начинаю лупить сильнее, с каждым ударом вкладывая в грушу лицо Наэля Валуа.

— Слушай, это же просто одно дурацкое свидание, так? — говорю я между ударами. — Я справлюсь. Проблема в том, как мужики к этому подходят. Почему я должна хихикать, сидеть нога за ногу и есть как пай-девочка? Мне придётся изображать из себя чёрт знает что, чтобы впечатлить какого-то клоуна, которого я даже не знаю. И ради чего? На какую благотворительность пойдут деньги? В фонд «Себе в карман»? — Я фыркаю. — Небось всё себе заберут. Козлы.

— Женщинам с раком, — тихо говорит дядя.

Я замираю. Груша продолжает раскачиваться, но я уже не вижу её. Перед глазами — мама. Её лицо, осунувшееся от химиотерапии, её руки, которые гладили меня по голове, когда сил уже почти не было.

Дядя хмурится, смотрит на свои руки, сжимающие набалдашник трости.

— Послушай, пчёлка. Ты даже не представляешь, как важно твоё участие. Может, за тебя даже самую высокую цену дадут. Женщины-чемпионки по боксу сейчас редкость. А такие, как ты, — тем более. Многие мечтают об одном лишь походе в ресторан с тобой.

Он замолкает, покашливая.

— Ты очень красивая. Ты слишком долго жила головой и закрыла своё сердце. Может, пора что-то поменять?

Чёрт.

Он всегда знал, какие слова сказать. Что-то поменять…

Я сжимаю грушу, утыкаясь лбом в холодную кожу. Дышу глубоко, чтобы не разреветься.

Дело не в том, что я не пыталась открыться. Просто процент того, что сделают больно, слишком высок. Но если это кому-то поможет. Если кто-то заплатит хорошую сумму за свидание со мной и эти деньги помогут кому-то... если это поможет другим женщинам не пройти через то, что прошла моя мама...

Я стягиваю перчатки зубами, бросаю их на скамью и подхожу к дяде. Наклоняюсь, целую его в щёку, пахнущую старым одеколоном, и обнимаю. Чувствую, как его тело напрягается от неожиданности, а потом расслабляется, и его руки смыкаются вокруг меня.

— Я сделаю это, — шепчу я ему в плечо. — И сделаю как надо.

Если бы кто-то другой так со мной заговорил, я бы взорвалась. Но иногда мне кажется, что дядя Жан знает меня лучше, чем кто-либо ещё. Он единственный, кроме отца, кому я позволяю собой управлять. И я надеюсь, что так будет всегда.

Мы сидим так несколько секунд, а потом он отстраняется и смотрит на меня с хитринкой:

— И ещё, Вика... Надень платье. Не джинсы.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь.

— Ладно.

— У тебя же ноги красивые. Надо показывать товар лицом.

— Дядя Жан!

Он смеётся, и я не могу сдержать улыбку. Какой сюр. Какие-то свидания, за которые состязаются на аукционе богатенькие люди. Да уж… Такое только в увядающей Европе возможно.

Вечером, лёжа в кровати, я снова думаю о Наэле. О его глазах, о его руках на моей талии. О том, как он смотрел на меня.

Я переворачиваюсь на живот и утыкаюсь лицом в подушку.

Хватит. Завтра аукцион. Надо думать о нём, а не о каком-то извращенце с проблемами власти. Так ещё и разница в возрасте у нас с этим извращугой огромная. О чем я только думаю…

Но пальцы сами скользят вниз по животу, под резинку пижамных шорт. Я закусываю губу, чтобы не застонать, когда касаюсь самого чувствительного места. В голове — он. Его рот на моей груди, его язык, его пальцы, сжимающие мои ягодицы.

Я никогда не позволяла себе такого. Никогда не делала этого, думая о конкретном мужчине. Но сейчас тело живёт своей жизнью, и когда волна накрывает меня — тихая, быстрая, запретная — я выдыхаю его имя в подушку.

Наэль.

Чёрт бы его побрал.

ОТ АВТОРА: Если вам нравится история, ставьте звездочки и подписывайтесь, чтобы не пропустить новинки. Ваша поддержка очень вдохновляет писать дальше!

НАЭЛЬ

Я торчу здесь уже больше часа, и атмосфера начинает действовать на нервы. «Le Royal Monceau» сверкает хрустальными люстрами и золотом лепнины, но весь этот пафос не может скрыть главного: это базар. Красивый, дорогой, респектабельный — но базар, где под прикрытием благотворительного фонда, женщин продают как дорогие безделушки.

Ко мне то и дело подплывают дамы в вечерних платьях, надушенные, улыбающиеся, с надеждой в глазах. Я вежлив, но холоден. Ни одна из них не та, кто мне нужен. Мне же нужна та, которая, кажется, ненавидит меня каждой клеточкой своего спортивного тела. Та, чьи голубые глаза мечут молнии каждый раз, когда я оказываюсь рядом.

Я никогда не получал отказов. Ни от кого. Женщины — даже замужние, даже самые неприступные — таяли под моим взглядом, стоило мне захотеть. А эта... эта холодная русская боксёрша с французским произношением парижанки и взглядом убийцы смотрит на меня так, будто я — насекомое, которое нужно раздавить.

И от этого хочется её ещё сильнее.

— Удивительно видеть тебя здесь!

Я оборачиваюсь. Габриэль. Собственной персоной. С бокалом Петрюса в одной руке и с этой своей вечной ухмылкой, от которой хочется врезать ему.

— Думаю, наоборот. — Я тоже беру бокал с подноса проходящего официанта. — Ты-то что тут делаешь?

Габриэль — мой близкий друг уже лет шесть. Я познакомил его с миром БДСМ, и он вошёл во вкус с энтузиазмом неофита. Но если я ценю в отношениях глубину и доверие, то он... он просто коллекционирует тела.

— Ну, — он отпивает вино, смакуя, — я слышал про аукцион красивых женщин под прикрытием благотворительности. Дай, думаю, куплю себе одну и займусь любимым делом.

Он скалится, и я закатываю глаза. Этот придурок думает только членом. Не то чтобы я сам не такой — просто я умею себя контролировать. В отличие от него.

— Дамы и господа, торги начинаются! — голос ведущего разносится по залу, перекрывая гул голосов.

Гости начинают двигаться к танцполу, где установлен подиум. Я плыву по течению, позволяя толпе нести себя. Габриэль идёт рядом, комментируя каждую выходящую женщину.

— Эта ничего... А эта — вообще огонь. Смотри, какие скулы...

Я не слушаю. Сканирую толпу в поисках одного единственного лица.

Паулин Моро.

Как и в прошлом году, я предлагаю самую высокую цену за свою бывшую сабу Паулин. У неё обнаружили рак, и я считаю своим долгом помочь. Мы расстались два года назад, но она была важной частью моей жизни, и я не могу просто бросить её. Каждый год я выкупаю её на этом аукционе, вожу ужинать, а потом мы расходимся — она к себе, я к себе. Эти женщины на сцене... они все красивые, желанные, но не вызывают во мне ничего, кроме вежливого интереса.

Пока я не замечаю ЕЁ.

Краем глаза улавливаю знакомые очертания. Стройная фигурка поднимается на сцену и встаёт между двумя блондинками. Чёрное платье облегает её тело так, что у меня перехватывает дыхание. Волосы распущены, падают на плечи тёмной волной. Она сжимает руки в кулаки и смотрит в зал с вызовом.

Это точно она. Вика.

Что она здесь делает?? Такая феминистка, как она, ни за что не пришла бы сюда добровольно. И уж точно не ради того, чтобы стоять на сцене и позволять каким-то мужикам себя оценивать.

— Нравится? — Габриэль перехватывает мой взгляд, и его улыбка становится шире. Он видит то, что я пытаюсь скрыть. Чёрт. — Кто она тебе?

— Никто.

— Ну да…

— Даже не думай, — рявкаю я, когда вижу, как он оценивающе оглядывает её.

Его ухмылка становится просто невыносимой. Он отпивает ещё глоток вина и делает шаг ближе к сцене.

— Это будет весело, — бросает он через плечо.

ВИКА

Я чувствую себя куском мяса на прилавке. Мужики в зале пялятся на нас с таким видом, будто мы не женщины, а дорогие автомобили. Оценивают, прикидывают, облизываются.

Вот так, значит, быть трофейной девушкой? Нет, спасибо. Я лучше останусь со своей гордостью и девственностью.

— Ты первый раз тут? — шепчет блондинка слева. Кажется, её зовут Стефания.

— Ага.

— Выглядишь нервной. — Она улыбается снисходительно, как старшая сестра. — Не волнуйся, за меня всегда дают самую высокую цену.

Сучка. Если бы она только знала, как мне плевать на её цену. Но я молчу. Пусть думает что хочет.

— И сколько же за тебя дают?

— Не за меня, а за свидание со мной. — поправляет меня блондинка. — Обычно… Тысяч десять-двадцать.

Ого. Двадцать тысяч евро за один ужин? И это ещё не считая того, что потом эти мужики ожидают в постели. Проститутки высшего разряда.

— А сейчас перед нами Манон. Красавица, не правда ли? Начнём торги с тысячи...

Я смотрю, как женщины одна за другой уходят с молотка. За три, пять, десять тысяч. Стефания уходит за одиннадцать, и перед тем, как скрыться за кулисами, бросает на меня гневный взгляд, будто это я сглазила.

— А теперь сексуальная чемпионка Европы по боксу — Виктория!

Отлично. Просто замечательно. Я делаю шаг вперёд, в свет софитов, и щурюсь от яркого света. В зале не видно ни черта, только тёмная масса лиц.

Но одно лицо я узнаю мгновенно.

Наэль Валуа сидит за столиком у сцены с бокалом вина. Рядом с ним какой-то тип с хищной улыбкой — тот самый, что пялился на меня весь вечер.

Что-то мне подсказывает, что будет лучше убежать прямо сейчас.

НАЭЛЬ

— Кто она тебе? — снова спрашивает Габриэль.

— Никто, — повторяю я, но в голосе проскальзывает рычание.

Он поднимает руку, делая ставку.

— Пятнадцать тысяч!

Я поднимаю следом. Двадцать.

— Она твоя саба? — Габриэль снова в игре. Двадцать пять.

— Нет, — цежу я сквозь зубы. Тридцать.

— Ты уже дважды соврал, — он опять поднимает руку. Тридцать пять. — Может, сделаю её своей маленькой рабыней.

Он поворачивается ко мне с невыносимой ухмылкой и выкрикивает:

— Сорок тысяч!

Зал ахает. Ведущий оживляется, подаётся вперёд. Сорок тысяч за девушку, о которой никто ничего не знает — это сенсация.

Я смотрю на Вику на сцене. Она стоит, сжав кулаки, и в глазах её — бешенство. Она готова взорваться. Если я не выиграю этот аукцион, её получит Габриэль. А Габриэль... Габриэль не умеет обращаться с такими, как она. Он сломает её. Или она убьёт его. И я бы с удовольствием посмотрел на втрое.

Но ни того, ни другого я не допущу.

Она моя.

— У нас тут высокий игрок, дамы и господа! — вещает ведущий. — Сорок тысяч — раз, сорок тысяч — два...

— Шестьдесят тысяч! — перебиваю я.

Толпа взрывается. Аплодисменты, свист, улюлюканье. Вика на сцене прикрывает рот рукой. Она смотрит на меня в упор, и в её глазах — шок.

— Шестьдесят пять тысяч! — Габриэль не сдаётся.

— Какого хрена ты творишь?! — взрываюсь я, поворачиваясь к нему.

— Потому что я никогда не видел тебя таким, — скалится он в ответ. — Какой грязный секретик связывает тебя с ней?

— Семьдесят тысяч! — перебиваю я, не давая ему договорить.

— Семьдесят пять, — тут же отвечает он. — Сколько ты готов отдать за неё?

Я смотрю на Вику. Она переводит взгляд с меня на Габриэля и обратно. На её лице — шок и раздражение.

— Похоже, у нас схватка, — комментирует ведущий. — Семьдесят пять — раз, семьдесят пять — два...

— Двести! — выкрикиваю я в последний момент.

На секунду воцаряется тишина. А потом зал взрывается овациями.

Габриэль смеётся — искренне, довольно. Он поднимает руки в знак капитуляции, качая головой.

— Ты псих, — шепчет он, но в голосе — уважение. — Я знал, что ты не отдашь её живым.

— Заткнись.

Я смотрю на сцену. Вика сбегает за кулисы, даже не дожидаясь, когда объявят конец торгов.

Я улыбаюсь, постукивая пальцами по бокалу.

Впервые ужин будет таким интересным.

Я нахожу её в коридоре за кулисами. Она стоит, прислонившись к стене, и тяжело дышит. Платье облепило тело, и я вижу, как вздымается её грудь.

— Ты... — начинает она, но я перебиваю.

— Двести тысяч евро. — Я останавливаюсь в шаге от неё. — За ужин с тобой.

— Ты идиот? — Она поднимает на меня глаза, и в них — шок и глубокое непонимание. — Ты больной ублюдок, который не понимает слова «нет».

— Понимаю. — Я делаю ещё шаг. Теперь между нами сантиметры. Я чувствую запах её духов — лёгкий, цветочный, совсем не такой, как у моих обычных женщин. — Но ты не сказала «нет» в моём кабинете. Ты сказала другое.

— Не надо это поднимать!

— Ты стонала. — Я наклоняюсь к её уху. — Ты хотела, чтобы я продолжал.

— Нет, — повторяет она, но голос срывается.

Я отступаю на шаг, давая ей пространство. Не хочу, чтобы она снова убежала.

— Завтра. Восемь вечера. Я пришлю машину.

— Я не пойду.

— Пойдёшь. — Я смотрю ей в глаза. — Потому что это благотворительность. Потому что твой дядя, который тебя сюда привёл, будет очень расстроен, если ты сорвёшь сбор средств для женщин с раком. И потому что...

Я медлю. Она смотрит выжидающе.

— Потому что я не кусаюсь. Если ты этого не хочешь.

Она фыркает, но в этом звуке уже меньше злости.

— Ты уже кусался.

— Я обещаю вести себя хорошо. — Поднимаю руки в примирительном жесте. — Один ужин. Ты можешь вытерпеть один ужин с извращенцем, который тебя бесит?

Она молчит. Секунд десять.

— Ладно. Но если ты хоть пальцем...

— Ни пальцем. Ничем другим. Обещаю.

Она смотрит на меня с подозрением, но кивает.

Я ухожу, чувствуя её взгляд на своей спине. Сердце колотится как сумасшедшее. Там все напряжено, это начинает причинять дискомфорт.

Я заплатил двести тысяч за ужин с женщиной, которая меня ненавидит.

И это лучшее решение в моей жизни.

Габриэль ждёт меня в баре. Он уже открывает вторую бутылку вина и смотрит на меня с любопытством.

— Ну?

— Что «ну»? — я сажусь напротив, беру бокал.

— Рассказывай. Кто она?

Я делаю глоток. Вино обжигает горло.

— Русская. Спортсменка.

Габриэль поперхнулся.

— Что?!

— Ты слышал.

— Она... — он не договаривает.

— Да. И это самая дерзкая, невозможная женщина из всех, кого я встречал. — Я смотрю в бокал, на тёмно-рубиновую жидкость. — И я хочу её так, что готов уже на всё.

Габриэль молчит. Потом поднимает бокал.

— Ну, за неё? За то, чтобы она тебя не убила в процессе твоих домогательств!

Я чокаюсь с ним.

Мы пьём молча. В голове — только одно: завтра. Восемь вечера. Ужин.

Я должен быть лучшей версией себя.

Или, по крайней мере, той, которую она сможет вытерпеть.

ВИКА

Я стою за кулисами, прижимая ладони к пылающим щекам, и пытаюсь восстановить дыхание. Двести тысяч. Этот ненормальный только что выложил двести тысяч евро за ужин со мной.

В голове шумит, как после пропущенного удара. Я должна была сбежать. Должна была найти дядю, сказать, что это какая-то ошибка, что я не могу, что этот человек — само воплощение всего, чего надо бояться.

Но я обещала. А свои обещания я выполняю. Даже такие дурацкие.

Провожу руками по платью, разглаживая несуществующие складки. Шёлк приятно холодит кожу, разрез на бедре открывает больше, чем мне хотелось бы. Волосы убраны в высокий хвост, открывая шею. В зеркале гримёрки я выгляжу... неплохо. Если забыть, что меня только что продали как кусок мяса.

Хватаю свой рюкзак, закидываю на плечо. Пора убираться отсюда, пока не случилось ещё чего-нибудь.

Выхожу в коридор — и сразу натыкаюсь на него. Опять.

Сердце пропускает удар, потом ещё один, потом пускается в галоп.

Наэль Валуа сидит на кожаном диване в конце коридора, закинув ногу на ногу, и смотрит в телефон. Чёрный костюм, чёрный галстук, идеально сидящий пиджак. Он выглядит так, будто сошёл с обложки журнала Forbes, и это бесит ещё больше. Особенно то, как его глаза поднимаются от экрана и впиваются в меня.

— Ты что здесь забыл? Мы же уже договорились о свидании. — Я скрещиваю руки, вскидывая брови. — Или тебе напомнить?

Он убирает телефон в карман пиджака и медленно поднимается. Даже на каблуках я достаю ему только до плеча, и сейчас, когда он надвигается на меня, это раздражает до скрежета зубов.

— А просто ещё раз нельзя услышать твой голос? — В его глазах пляшут чёртики. — Ты прекрасно выглядишь.

Взгляд скользит по моему телу — медленно, нахально, и я каменею. Мышцы живота напрягаются, в горле пересыхает. Ладно, возможно, платье и правда удачное. Но ему знать об этом не обязательно.

— Спасибо, конечно, но я собиралась домой. — Делаю шаг в сторону, пытаясь обойти его.

Он двигается синхронно, перекрывая путь.

— Я не хочу ждать до завтра. Я хочу наше свидание сегодня. Прямо сейчас.

— Мало ли чего ты хочешь!

— Я заплатил.

— А кто просил? — я вскидываю подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Я тебя не просила. Я вообще не хотела на этот аукцион. Это одолжение для дяди.

— И тем не менее, — он наклоняет голову, изучая меня, — я заплатил двести тысяч. Имею право на ужин когда захочу.

— Имеешь право на ужин. — Я тычу пальцем ему в грудь. — Не на меня. Не на моё тело. Не на то, чтобы лапать меня или делать какие-то грязные намёки. Просто ужин. Ты можешь быть просто человеком один вечер?

Он смотрит на мой палец, упирающийся в его грудь, потом переводит взгляд на моё лицо.

— Могу попробовать.

— Попробуй. — Я убираю руку. — И сразу предупреждаю: если хоть пальцем ко мне прикоснёшься без спроса, я тебе этот палец сломаю. Несмотря на благотворительность.

— Грозное обещание. — Он почти улыбается. — Идёт.

— И это только один вечер. Завтра мы расходимся, и ты забываешь, что я существую.

— Ты так в этом уверена?

— Абсолютно.

Он усмехается и протягивает руку, указывая в сторону выхода. Я иду первой, чувствуя его взгляд на своей спине. Позвонки горят, будто он касается каждого из них.

Ночной воздух бьёт в лицо прохладой. Чёрный Мерседес ждёт у входа, блестя полировкой в свете фонарей. Наэль обгоняет меня и открывает пассажирскую дверь.

— Куда мы едем? — спрашиваю я, желая покончить с этим поскорее.

— На вкусный ужин. — Он протягивает руку. — Хоть побыть джентльменом разрешишь?

Я колеблюсь секунду, потом нехотя вкладываю ладонь в его. И тут же оказываюсь притянутой к нему — его рука ложится на мою талию, дезориентирую меня такой наглостью. Другая рука поддерживает меня за локоть, помогая забраться в салон.

— У тебя такая нежная кожа, детка, — мурлыкает он мне на ухо, и по спине пробегает дрожь, которую я отказываюсь признавать.

— Я тебе не детка, не дорогая и не какая-нибудь ещё лабуда. — Я пытаюсь высвободиться, но он держит крепко ровно столько, сколько нужно, чтобы я не упала. — И прикосновения сведи к минимуму. Я же попросила.

— Это было прикосновение, чтобы помочь тебе сесть. — Он отпускает меня, как только мои ягодицы касаются сиденья. — Я выполняю условия.

— Посмотрим.

Он захлопывает дверь и обходит машину. Я смотрю, как он садится за руль — уверенно, плавно, будто родился в этом кресле. Двигатель оживает с едва слышным рыком.

— За все годы, что я хожу на этот аукцион, я ни разу тебя там не видел, — замечает он, выруливая с парковки на авеню Монтень.

— Это одолжение для дяди. — Я отворачиваюсь к окну, рассматривая отражения витрин в мокром асфальте.

— Вот как?

— Да. Я въехала одному копу в лицо, он меня отмазал. Попросил сделать это для него в ответ. Ну я и согласилась. Говорит, он так с женой познакомился сорок лет назад.

Наэль коротко смеётся — глубокий, бархатистый звук, от которого внутри что-то странно ёкает.

— И часто ты въезжаешь в лица представителям закона?

— Только когда они этого заслуживают.

— Значит, твой дядя решил, что тебе нужно обзавестись мужем таким же способом, как он жену себе нашел?

— Ага. Только я замуж не собираюсь.

— Совсем? — Он бросает на меня быстрый взгляд.

— Совсем. Мне и одной нормально.

— Просто ты не встречала нормальных мужчин.

— Ага. — Я усмехаюсь. — И не встречу, судя по тому, кто меня окружает.

— Это намёк?

— Это констатация факта.

Он качает головой, но не спорит. Мы едем в тишине, и я рассматриваю его профиль. Чёткая линия челюсти, аккуратная щетина, тёмные волосы, чуть тронутые сединой на висках. Сколько ему? Тридцать пять? Сорок?

— Сорок шесть, — говорит он вдруг, будто прочитав мои мысли.

— Что?

— Ты смотрела на меня и гадала, сколько мне лет. Сорок шесть.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как щёки заливает краской.

— Я не гадала.

— Гадала. И я рад, что тебе интересно.

— …А ты почему ходишь на эти аукционы? — спрашиваю, чтобы сменить тему.

Пауза. Я чувствую, как он напрягается — едва заметно, но я улавливаю. Тренированное тело реагирует на малейшие изменения в другом теле.

— Помогаю хорошему делу. Одна моя знакомая болела раком. Так что это меньшее, что я могу сделать.

Знакомая. Не "девушка", не "подруга". Просто знакомая. Я смотрю на него с новым интересом. Значит, под всей этой бронёй есть что-то живое?

Мы паркуемся у ресторана. Я смотрю на вывеску — "L'Ambroisie". Место с тремя мишленовскими звёздами, куда простые смертные вроде меня могут попасть только если выиграют в лотерею. Или если их купят за двести тысяч евро.

Наэль выходит, открывает мою дверь. Я беру его за руку — просто чтобы не упасть на каблуках — и мы входим.

Внутри всё сияет хрусталём и золотом. Официанты в идеальных смокингах, скатерти из тяжёлого льна, хрусталь, серебро. И взгляды. Десятки взглядов, прикованных ко мне.

Я ненавижу это. Ненавижу, когда на меня смотрят. На ринге — другое дело. Там я знаю, зачем они смотрят. Там я сильнее. А здесь...

Слева — две пожилые дамы, которые даже не скрываются, просто пялятся. Справа — пара средних лет, женщина шепчет что-то мужу, косясь в нашу сторону. За центральным столиком — компания в смокингах, и все они оборачиваются, когда мы проходим мимо.

Я не улыбаюсь. Я вообще не умею улыбаться, когда на меня так смотрят. Просто иду с каменным лицом, глядя прямо перед собой.

— Мадам, месье, ваш столик.

Нас проводят к отдельному кабинету в углу зала, отгороженному тяжёлыми портьерами. Я почти вздыхаю с облегчением, когда ткань опускается за спиной, отсекая любопытные взгляды.

— Почему ты такая враждебная? — голос Наэля звучит опасно тихо, когда мы садимся.

— Что?

— Ты даже не улыбнулась никому. Люди здоровались с нами, а ты смотрела так, будто они тебя оскорбили.

— Почему я должна всем улыбаться? — огрызаюсь я. — Я не аниматор. Я пришла поесть, а не развлекать публику.

Его лицо меняется. Гнев сменяется чем-то похожим на веселье. Он смотрит на меня с новым выражением — будто я редкий зверёк в зоопарке — и вдруг смеётся.

— Ты правда не понимаешь, да?

— Чего не понимаю?

— Почему они смотрели. Почему подходили здороваться.

— Потому что ты тут местная знаменитость со своим клубом разврата?

— Потому что ты единственная девушка, которую я привёл в ресторан моей семьи.

Я замираю с салфеткой в руках.

— Что?

— Моя семья владеет этим рестораном. — Он откидывается на спинку стула, наблюдая за моей реакцией. — И я никогда раньше не приводил сюда женщин. Ни одной.

— Врёшь.

— Не вру. — Он качает головой. — Боже, женщина, ты совсем не в себе. Почему ты такая злая?

— Я не злая. — Я откладываю салфетку и встаю. — Я реалистка. И я знаю, когда бой не выиграть. Ты играешь со мной. Но тебе не выиграть.

— И ты ещё не выиграла.

— Знаешь, я восхищаюсь твоей настойчивостью, но в конце тебя ждёт большое разочарование.

Я бросаю салфетку на стол. В его глазах мелькает что-то похожее на панику — или мне кажется?

— Ты куда?

— Слушай, это было дурацкое одолжение для моего дяди. — Я смотрю на него сверху вниз. — Если честно, ты зря потратил деньги не на ту девушку. Я бы сказала, что верну тебе долг, но это означало бы, что я твоя финансовая рабыня. Никто не заставлял тебя тратить такую сумму.

Разворачиваюсь и иду к выходу, раздвигая портьеры.

— Виктория Храброва!

Моё полное имя эхом разносится по залу. Я замираю. Медленно поворачиваюсь.

Он стоит посреди кабинета, скрестив руки. Галстук сбился набок, пиджак расстегнут. Он выглядит почти... потерянным?

— Какого чёрта...

— Сядь обратно! — рявкает он, и в этом рыке слышно что-то опасное. Не игра. Не спектакль.

Я чувствую, как внутри закипает злость пополам с усталостью.

— Зачем ты хочешь чтобы я вернулась за стол? Признай уже: тебе нужно только то, что у меня между ног. И ты этого не получишь. Так просто дай мне уйти домой. Будем считать, что свидание состоялось.

Он вздыхает — тяжело, устало — и смотрит на часы.

— Уже поздно. Мне нужно поесть, и тебе тоже. Я знаю, ты голодна.

И тут мой живот предательски урчит, будто услышав его.

— Я не стану есть в этом дорогущем ресторане. — Я скрещиваю руки на груди, игнорируя пылающие щёки.

— Ладно. — Он выходит из-за стола и направляется ко мне. — Пошли со мной.

— Куда мы пойдем?

— Не волнуйся, со мной ты в безопасности.

Ага. Пока ты не захочешь меня связать.

Но я иду за ним. Потому что выбора особо нет. И потому что в глубине души — в той части, которую я стараюсь не слушать — мне почему-то хочется узнать, что будет дальше.

Мы едем минут сорок пять. За окнами мелькают огни Парижа, потом пригороды, потом широкие аллеи частного сектора. Чем дальше от центра, тем тише становится вокруг. Тем больше зелени. Тем выше заборы.

Мы въезжаем в Нёйи-сюр-Сен. Я узнаю эти места — самый дорогой пригород, где живут те, кто может позволить себе не жить в Париже.

Его дом появляется из темноты как видение. Особняк в стиле ар-нуво — плавные линии, башенки, витражи, утопающий в зелени. Длинная подъездная аллея, идеально подстриженные лужайки, фонтан, подсвеченный снизу.

— Милое местечко, — бурчу я, выбираясь из машины. — Целый особняк для одного. Такая трата места.

Он усмехается, забирает мой рюкзак с заднего сиденья и ведёт меня к двери.

Внутри — холл с высокими потолками, мраморный пол, витражное окно во всю стену. Даже ночью, при искусственном свете, оно выглядит волшебно — стёкла отбрасывают разноцветные тени на пол. Я чувствую себя Золушкой, попавшей в замок принца. Только принц оказался козлом рогатым и по совместительству извращенцем.

— Мне нужно переодеться, — говорю я, сдирая с себя его пиджак, который он накинул мне на плечи, когда мы вышли из машины. — Не хочу оставаться в этом платье.

— Хорошо, — кивает он.

— Так... можешь отдать сумку?

— А, да.

Он протягивает рюкзак, и я неожиданно для себя смеюсь. Коротко, удивлённо.

— Что? — спрашивает он.

— Ничего. Просто... ты в этом костюме за сотню тысяч евро, с сумкой из "Адидаса" в руках. Смотришься... очень по-русски.

— Я никогда не слышал, как ты смеёшься, — говорит он тихо.

Я замолкаю.

— Не останавливайся из-за меня. — Он качает головой. — Ванная в конце коридора. Когда закончишь, кухня прямо по коридору. Я закажу пиццу.

— Можешь заказать суши? — вырывается у меня. — Я люблю суши.

Почему я чувствую себя такой застенчивой? Я стою в холле его особняка и прошу суши, как будто мы знакомы сто лет.

Он улыбается — по-настоящему, без этой своей хищной усмешки. Улыбка меняет его лицо, делает моложе, человечнее.

— Русская девушка, которая любит суши. Разве вы не должны любить борщ и пельмени?

— Это я тоже люблю. Я все люблю. Кроме вашей французской кухни.

— Принято. — Он достаёт телефон. — Суши будет через сорок минут.

Похоже, комментарий по кухне его совсем не задел. Сам, наверное, не любит свою национальную кухню. Да и зачем, когда в соседях Италия?

Я ухожу в ванную, чувствуя на себе его взгляд. Почему он такой... разный? То жёсткий доминант из клуба, то почти нежный. То злится, то смеётся. Кто он на самом деле?

Душ смывает остатки макияжа и напряжения. Я переодеваюсь в свои привычные джинсы и футболку из сумки и чувствую себя почти в безопасности. Почти.

Суши приезжают рекордно быстро — или это я так долго возилась? Мы сидим на его огромной кухне, за мраморным островом, и я уничтожаю третий кусок подряд. Голод даёт о себе знать — я не ела с утра, готовясь к бою.

Он смотрит на меня со смешинкой в глазах.

— Что? — огрызаюсь я с набитым ртом. — Я голодная.

— Ничего. Просто... приятно видеть, что ты можешь быть нормальной.

— Я всегда нормальная. Это вы, мужики, меня бесите.

— А что мы такого делаем?

— Лезите, когда не просят. Думаете, что раз у вас есть член, то весь мир должен падать ниц. — Я откусываю ещё кусок. — Пристаёте, домогаетесь, считаете, что женщина обязана.

— Я не считаю, что ты обязана.

— Ага. А твой дружок в клубе?

— Пьер — идиот. — Он пожимает плечами. — Я не отвечаю за идиотов.

— Ты отвечаешь за свой клуб.

— И Пьер больше туда не придёт. Если, конечно, не захочет получить от тебя ещё раз.

Я усмехаюсь.

— Дай знать, если придёт. Я с удовольствием повторю.

Мы спорим о футболе. Он болеет за "Пари Сен-Жермен", я — за "Лион". Спор перерастает в шутливую перепалку, и впервые за весь вечер мне почти весело. Почти легко. Почти...

— Я сейчас вернусь, нужно переодеться, — говорит он и исчезает.

Я доедаю и пытаюсь не думать о том, как странно всё это. Сидеть на кухне у Наэля Валуа, который несколько дней назад казался мне воплощением зла, спорить о футболе и чувствовать себя почти комфортно.

Он возвращается, и у меня перехватывает дыхание.

Без рубашки. Только серые спортивные штаны, сидящие низко на бёдрах. Влажные волосы взлохмачены, капли воды стекают по груди — широкой, мускулистой, покрытой тонкой дорожкой тёмных волос, которая уходит вниз, за пояс штанов. Идеальный пресс, рельефные плечи, сильные руки.

Я хватаю стакан и жадно пью воду. Что за дела? Я работаю в спортзале, я каждый день вижу полуголых мужиков. Но ни один из них не выглядит так. Ни один не заставляет сердце биться быстрее и дыхание сбиваться.

— Регулярно тренируешься? — спрашиваю как бы невзначай, пытаясь вернуть контроль.

— Я люблю физические упражнения. — Он подходит ближе. Останавливается в метре от стойки, но даже это расстояние кажется слишком маленьким. — Секс — моё любимое.

Я закатываю глаза, ставлю стакан и скрещиваю руки на груди.

— И зачем ты это сделал? Так жарко стало?

— Можешь рассматривать меня, не стесняйся.

— Щас! — Я фыркаю. — Ты — последнее, на что я буду смотреть.

— Не последнее. — Он делает шаг. Ещё один. Опирается руками о стойку по обе стороны от меня, наклоняется, и я оказываюсь в ловушке между его телом и мрамором. — Я видел, как ты смотрела.

— Фантазёр.

— Зная, что ты занимаешься боксом, уверен, ты умеешь терпеть физическую нагрузку, — его голос низкий, вибрирующий, от него мурашки бегут по спине.

— Есть такое понятие — личное пространство. Или у вас во Франции о таком не знают?

Он слишком близко. Я чувствую запах его кожи — свежий, чистый, с нотками мужского геля для душа. Вижу каждую складочку на его губах — розовых, мягких, и вспоминаю, как они целовали меня в машине. Как я отвечала, пока мозг не включился.

— Я мог бы дать тебе самую интенсивную тренировку в твоей жизни. — Он шепчет, почти касаясь губами моего уха. — Мог бы заставить тебя задыхаться. Тем более тебе нравится жёстко.

Откуда он, чёрт возьми, знает, что мне нравится? Сам напридумывал себе. Козёл.

Я склоняю голову набок, встречая его взгляд.

— Дай угадаю: ты хочешь, чтобы я стояла на коленях и сосала твой член?

— Можно так. Можно и по-другому. — Он смотрит на мои губы. — Главное — чтобы ты была счастлива.

— Счастлива?

— Да. Удовлетворена. Довольна. — Он пожимает плечами. — Моя задача как доминанта — доставить удовольствие моей сабе. Всё остальное — детали.

Я толкаю его в грудь, и он отступает на шаг. Мысль об этом закипает во мне злостью. Как он может говорить об удовольствии, когда речь идёт о подчинении?

Он идёт к холодильнику, берёт пиво. Пока ищет открывашку, говорит, не оборачиваясь:

— Позволь спросить тебя: тебя бесит сам факт, что ты будешь коленях, или то, что ты будешь сосать именно мне?

— Не буду!.. Но отвечая на твой вопрос — и то, и другое. Все бесит. — Я встаю со стула, чтобы чувствовать себя увереннее. — Я не собираюсь быть хорошей маленькой собачкой, пока ты гладишь меня по голове и говоришь "молодец". Я не шавка. — Я подхожу ближе, встаю напротив него. — Кстати, а как бы ты себя чувствовал, стоя на коленях передо мной?

Он оборачивается медленно, очень медленно. В его глазах загорается тёмный огонь — опасный, завораживающий.

— Если мне дадут попробовать тебя, я буду совершенно счастлив. — Он делает шаг ко мне. Один. Второй. — Я даже позволю тебе тянуть меня за волосы. Ты будешь слишком занята стонами, чтобы говорить мне, как хорошо у меня получается.

— Размечтался.

— Мечтать не вредно.

Я открываю рот, чтобы ответить, но звонит его телефон. Резко, настойчиво, разрушая напряжение между нами.

— Чёрт. — Он достаёт телефон из кармана штанов, смотрит на экран. — Мне нужно ответить.

— Конечно. — Я отхожу, давая ему пространство. — Работа превыше всего.

— Что?.. — Он уже подносит трубку к уху. — Да?.. Нет... Дай мне минуту.

Он убирает телефон от уха и смотрит на меня. Взгляд странный — виноватый? — но я не успеваю понять.

— Мне нужно ответить. Вернусь через десять минут. Чувствуй себя как дома.

— То есть пойти спать? Это моё любимое занятие дома.

Он сужает глаза, хмурится и исчезает в коридоре. Я слышу, как закрывается дверь в конце холла.

Остаюсь одна.

Пытаюсь быть милой. Правда пытаюсь. Но каждый раз, когда он рядом, теряю контроль. То его грубые замечания, то этот раздевающий взгляд. То вдруг — улыбка, от которой внутри всё переворачивается.

Что со мной не так?

Я выхожу из кухни. Иду по коридору, сама не зная куда. Просто иду, куда ноги несут. Нужно отвлечься, перестать думать о нём.

Дом огромный. Гостиная с камином размером с мою спальню. Столовая на двадцать персон. Ещё одна гостиная, поменьше, с книжными стеллажами во всю стену. Библиотека — настоящая, с кожаными креслами и старинными фолиантами.

Я дохожу до пересечения двух коридоров. Налево или направо? Выбираю право — дядя Жан как-то сказал: если не направо, значит, не туда.

Этот коридор отличается от других. Здесь нет дверей. Только стены, обитые тканью тёмно-бордового цвета, приглушённый свет бра вдоль стен. В конце — чёрная дверь. Матовая, без ручки — только сенсорная панель.

Что там? Открывать чужие двери невежливо, но он сказал чувствовать себя как дома. А коридор похож на тупик, так что, наверное, это просто чулан.

Я подхожу ближе. Панель слегка светится в темноте. Нажимаю — просто чтобы посмотреть, что будет.

Дверь открывается бесшумно. Свет зажигается автоматически.

И в ту же секунду я жалею, что пришла сюда.

Это его комната. Та самая комната.

Я не захожу внутрь, просто стою на пороге, пытаясь дышать. Воздух здесь тяжёлый, пропитанный кожей и чем-то ещё — металлом? Воском?

Кровать. Массивная, из чёрного дерева, с кожаными ремнями на спинке — на каждой стойке по ремню, с пряжками. Над кроватью — система колец, вмонтированных в потолок.

Стеллажи вдоль стен. Стеклянные витрины, как в музее. Только экспонаты здесь — фаллоимитаторы всех размеров и форм, вибраторы, страпоны, какие-то приспособления, названий которых я даже не знаю. На крючках висят плётки — от маленьких, почти игрушечных, до массивных, с тяжёлыми рукоятями.

Кольца для связывания на стенах — металлические, вделанные прямо в отделку. Кожаные ремни, свисающие с потолка. Кресло с широкими подлокотниками — идеально, чтобы привязывать руки. И кушетка, обитая чёрной кожей, с валиками и подушками...

Я захлопываю дверь со всей силы. Стук эхом разносится по коридору.

Он не шутил. Всё это время он не шутил. И он хочет, чтобы я была его следующей — рабыней, сабой, не важно, как это называется. Он хочет хлестать меня этими плётками, связывать этими ремнями, унижать, подчинять.

Вот больной ублюдок.

Я лечу обратно по коридорам, сжигая стыд и разочарование. Как я могла повестись? Как могла хотя бы на секунду подумать, что он нормальный? Что за этим фасадом есть что-то человеческое?

Хватаю рюкзак с пола кухни и начинаю запихивать туда свои вещи. Платье, туфли — всё летит в сумку как попало. Руки дрожат, дыхание сбивается.

— Мы могли бы посмотреть... — Он выходит из кабинета и замирает. — Ты куда?

— Свидание окончено. — Я даже не смотрю на него, продолжая пихать вещи.

— Ты выглядишь так, будто привидение увидела. Я не понимаю, почему ты уходишь.

— Нет. — Я поднимаю на него глаза. — Я была бы счастливее увидеть привидение, чем то, что я только что увидела!

— Что ты увидела?

— Ты знаешь что. — Я закидываю рюкзак на плечо. — И это чертовски обидно. Иногда ты понимаешь вещи, иногда нет. Этого я просто не понимаю! Как можно быть таким помешанным на извращении?

— Ты нашла мою игровую.

— Игровую? — Я усмехаюсь, но в груди жжёт. — Ты это так называешь? Что ж, надеюсь, тебе будет весело играть там одному.

Я иду к выходу. Он хватает меня за руку — резко, дёргает назад. Я врезаюсь спиной в его грудь.

— Зачем ты туда заходила?

— Удивлена, что ты не хочешь, чтобы я там была. — Я вырываю руку. — А, погоди, это же должно быть на твоих условиях, да? Не волнуйся, я ничего не трогала. Не хотела ничего подцепить. А теперь извини, я пойду. Спасибо за свидание!

Я снова пытаюсь уйти. Он снова хватает — теперь за плечи, разворачивает, прижимает к двери. Я чувствую дерево спиной, его тело — вплотную.

— Почему ты такая невыносимая? — рычит он, и в голосе уже нет спокойствия. — Ты со всеми парнями так?

— Только с теми, у кого проблемы с головой! — Я толкаю его в грудь, но он даже не двигается. — И ты не совсем уж и парень, давай честно говорить. Сколько ты говорил тебе? Сорок пять?

— Сорок шесть.

— А меня двадцать семь! — Я смотрю ему в глаза, не отводя взгляда. — И ты вполне бы мог быть моим отцом!

— Что за чушь ты несёшь? — Он наклоняется ближе, и я чувствую его дыхание на своих губах. — Мы оба взрослые люди. Но ты ведёшь себя как ребёнок сейчас.

— Иди ты!

— Пойти же хочешь ты? Если хочешь уйти, уходи. — Он отпускает меня, отступает на шаг. Голос звучит глухо, устало. — Но я привёз тебя сюда, так что не представляю, как ты доберёшься до дома.

Он зол. По-настоящему зол. Скулы сведены, челюсть напряжена, в глазах — шторм. Не буду врать — это привлекательно. Бесит, что привлекательно. Но ему знать об этом не обязательно.

— Знаешь, в старые времена, когда у женщин не было прав и считалось нормальным заковывать людей в цепи и пороть, было ещё одно понятие — ходьба пешком. — Я открываю дверь. Холодный ночной воздух врывается внутрь, обжигает разгорячённые щеки. — Так что не волнуйся за меня. Я доберусь до дома так или иначе. Ноги ходят.

Я выхожу на крыльцо. Подошвы кед шуршат по каменным плитам.

Почему каждый раз, когда я с ним, я дико бешусь? И почему в груди так больно?

Я делаю шаг. Второй. Темнота обступает со всех сторон, съедает очертания дома. Где-то вдалеке светятся огни, но до них, наверное, километры. Я даже не знаю, в какой стороне выход. В какой стороне город.

Третий шаг. Четвёртый.

Сильные руки хватают меня за талию, вздёргивают в воздух, перекидывают через плечо. Я врезаюсь животом в твёрдое мужское плечо, воздух вышибает из лёгких.

— Отпусти, придурок! — Я колочу его по спине, но не в полную силу. Почему не в полную — не хочу думать. — Поставь меня на землю!

Он разворачивается, несёт меня обратно к дому, толкает дверь плечом. Мы снова в прихожей. Он ставит меня на пол — резко, но аккуратно, придерживая, чтобы я не упала.

— Слушай меня внимательно. — Он говорит медленно, чеканя каждое слово. Глаза горят в полумраке. — Ты не пойдёшь домой пешком. Мне плевать, зла ты на меня или нет. Ты останешься здесь, и завтра утром я отвезу тебя.

— Чёрта с два!

— Святая Мария, если придётся, я тебя свяжу.

— Думаешь, я позволю тебе это сделать?

— О, детка. — Его губы кривятся в усмешке, но глаза серьёзные. — Мне понравится этот вызов.

— Я ни за что не лягу с тобой спать.

— В этом доме больше двенадцати комнат. — Он запирает входную дверь и убирает ключ в карман. — Найди себе любую, если хочешь. — Он разворачивается и идёт туда, откуда пришёл. На полпути останавливается, не оборачиваясь: — Второй этаж, левое крыло. Гостевые спальни. Постельное бельё в шкафу.

И исчезает за углом.

Я стою, сжимая кулаки. Вены пульсируют яростью. Я не обязана здесь оставаться. Я не его пленница.

Но злость уже остывает, оставляя после себя холодный рассудок. Он прав. До Парижа километры, денег на такси нет, телефон разряжен. Идти пешком ночью по незнакомому пригороду — самоубийство.

Хватаю рюкзак и иду на второй этаж. Левое крыло. Самая дальняя комната от его спальни.

В спальне пахнет деревом и свежестью — здесь явно никто не жил. Большая кровать, шкаф, пустой комод. Окно выходит в сад. Я запираю дверь, ставлю стул под ручку — на всякий случай — и падаю на кровать.

Если я не посплю, я его убью. А в тюрьму за убийство не хочется. Тем более европейские СМИ ещё раскрутят историю, скажут, что я, русская женщина, убила этого француза из-за денег.

Жалко будет. Я бы его и так убила, если бы это все было безнаказанно.

Закрываю глаза.

Перед внутренним взором — сенсорная дверь. Комната за ней. Ремни. Плётки. Кольца в потолке.

И его голос: "Мне понравится этот вызов".

ВИКА

Я просыпаюсь в половине пятого. Телефон показывает 4:32, за окном всё ещё черно, и только где-то вдалеке слышен редкий шум машин на бульваре. Сколько я ни пыталась бороться со сном, глаза всё равно закрылись. Тело требовало отдыха после этого бесконечного дня — аукциона, ресторана, побега, возвращения.

Этот извращенец сказал, что в шкафу есть ночные рубашки. Я, конечно, спорила насчёт того, чтобы надевать чужую одежду — фу, мало ли кто это носил, — но, к моему удивлению, все они были новые, с ценниками. Я содрала бирку с одной — шёлковой, кремовой, на тонких бретельках — и чуть не поперхнулась. Пятьсот евро. За ночную рубашку. Это безумие, но спать в джинсах и футболке, в которых я приехала, было бы ещё безумнее.

Сейчас я стою посреди комнаты, которую выбрала наугад — светло-серая спальня с огромной кроватью под балдахином, — и пытаюсь унять дрожь в коленях. Сон не шёл. В голове крутились мысли о нём, о том поцелуе на кухне, о его руках на моей талии. О том, как он смотрел на меня, когда я вылетела из его кабинета в клубе. И о той чёртовой комнате с плётками.

Мне нужно выпить воды. Или кофе. Или просто убедиться, что я ещё жива.

Спускаюсь по длинной винтовой лестнице. Дом просыпается медленно, первые лучи солнца только начинают золотить витражи в холле. Если память не изменяет, кухня справа по коридору.

Я замираю у входа, услышав тихий вздох.

Он тоже не спит. Сидит за барной стойкой в одних спортивных штанах, сжимая в руках кружку с чем-то горячим. Мышцы спины играют под кожей при каждом движении. Он выглядит так, будто не ложился вовсе.

Медленно захожу, и наши взгляды встречаются. Он окидывает меня с ног до головы, и на его губах появляется лёгкая улыбка. Не та, после которой хочется спросить, чего он уставился, а другая — тёплая, почти нежная. Та, от которой внутри всё переворачивается.

— Ты чего не спишь? — спрашивает он мягко.

— Обычно встаю в это время. — Я обхватываю себя руками, чувствуя себя странно уязвимой в этой дурацкой дорогой ночнушке. — Хожу в зал пораньше, тренироваться. А ты?

— Я тоже в это время встаю.

— Зачем? — вырывается у меня. — Кошмары снятся после того, что ты делаешь в своей комнате пыток?

Он не обижается. Только кривит губы в усмешке.

— Нет. Просто привык. — Пауза. — Ты всегда сарказмом защищаешься от неловкости?

— Нет. Само как-то выходит.

Он кивает, принимая это.

— Будешь чай?

— Эм... У тебя кофе есть?

— Да, я сделаю...

— Нет, — я поднимаю руки, мотнув головой. — Сиди, я сама. Где кружки?

— Кружки в шкафу, — он указывает подбородком, — кофе в кофеварке.

Я медленно подхожу к шкафу, тянусь на цыпочках за кружкой. Чувствую его взгляд на себе — пристальный, скользящий по спине, по бёдрам. Шёлк ночнушки тонкий, почти ничего не скрывает.

Наливаю кофе в кружку и поворачиваюсь к нему. Ни один мужчина не должен так хорошо выглядеть, просто сидя у барной стойки. Не пялиться, Вика. Не пялиться.

— А сливки есть?

— В холодильнике.

Логично. Ставлю кружку на стойку, открываю холодильник. У него всё в банках с наклейками «Сливки», «Молоко», «Сок». Контроль-фрик. Даже продукты подписаны.

Достаю банку, закрываю холодильник и врезаюсь в твёрдую как скала грудь.

А в следующий момент он прижимает меня обратно к холодильнику. Холод металла сквозь тонкий шёлк — и жар его тела спереди. Его губы впиваются в мои в бешеном ритме, без предупреждения, без разрешения.

Я мычу в его идеально очерченные губы. Банка со сливками выпадает из рук и катится по полу. Мои пальцы сами собой запутываются в его волосах — они мягкие, густые. Его рука скользит к моему затылку, сжимает волосы, заставляя голову запрокинуться, подставляя шею.

Я чувствую себя мячиком для пинг-понга, зажатым между ним и холодильником. Он облизывает мою нижнюю губу, в этот раз прося разрешения, и впервые я сознательно открываю рот. Его язык скользит внутрь, встречается с моим, и он издаёт низкий, грудной, от которого вибрация проходит через всё тело.

Он вкладывает в поцелуй всё своё раздражение, всю злость, всё желание. Но я тоже.

Одним движением он подхватывает меня под ягодицы и сажает на стойку. Ночнушка задирается до талии, открывая всё.

— Ложись, — приказывает он.

Я не двигаюсь. Смотрю ему в глаза, пытаясь понять, хочу ли я этого. Да, я хочу его — когда он не бесит меня своими приказами и своими комнатами. Но я знаю, как он меня хочет. И этому не бывать.

Он выдыхает спокойно, но до спокойствия ему далеко. Видимо, все его рабыни слушаются беспрекословно. А я — не его рабыня.

Он раздвигает мои ноги шире и наклоняется к шее. Целует, сосёт, покусывает, пока не находит то самое место под ухом, от которого по телу пробегает дрожь, и я снова стону. Он целует меня, поднимаясь выше, к подбородку, к губам. Наши губы встречаются снова — мягкие, тёплые, такие правильные.

Он отстраняется и довольно скалится.

Почему? А потом до меня доходит.

Я уже лежу на спине, раскинувшись на его кухонной стойке, в его доме, в его ночнушке. Он надо мной — нависает, доминирует, контролирует. И мне это нравится.

Наэль стягивает с меня ночнушку через голову, и я помогаю ему, поднимая руки.

Он опускает губы к ложбинке на моей груди. Кожа горит, и я непроизвольно выгибаюсь навстречу его рту. Он целует, лижет, покусывает мой живот, и внутри просыпается целый рой бабочек.

— У тебя такая красивая кожа, — шепчет он с каким-то благоговением.

Я стону, когда его губы впиваются в тазовую косточку. Боже. Это так... я даже подобрать слов не могу. Лучше, чем просто хорошо, а слово «идеально» — слишком слабо. Его руки скользят к резинке моих трусиков, и он стягивает их вниз, на пол.

Чёрт! Он будет целовать меня там. Нет, это неправильно. Остановись, Вика!

Я пытаюсь свести ноги, но он сжимает моё бедро своей рукой. Не говоря уже о том, что он стоит между ними, не давая им сомкнуться.

— Нет, Наэль, не надо, — выдыхаю я, жалко, испуганно. Боже, он приводит меня в полный беспорядок.

— Не убивай это, Вика. — Он смотрит мне в глаза. — Ты слишком много думаешь.

Ничего подобного. Я просто пытаюсь сохранить остатки разума.

— Просто отойди, ладно?

— Скажи, что не хочешь меня, и я отойду. — Его лицо в сантиметре от моего. — Только честно.

В его глазах пылает похоть, и я не могу врать. Я хочу его. Хотела с того самого первого дурацкого поцелуя в машине, когда он грубо схватил меня и заставил ответить.

— Я хочу тебя, но...

— Это всё, что мне нужно было знать, детка.

Он не даёт мне закончить. Неминуемо опускается по моему животу вниз.

Его язык скользит по моим влажным складкам к самому сокровенному месту.

Я вскрикиваю, когда кончик его языка касается нужной точки — клитора, о существовании которого я, конечно, знала, но никогда не позволяла никому к нему прикасаться. Чёрт!

Мои руки впиваются в его волосы, я тяну сильно — достаточно сильно, чтобы повыдирать, если он не прекратит. Наэль громко стонет и продолжает поклоняться моему телу, будто это его работа, будто это его религия.

Он отрывается от пульсирующего центра, и я почти умоляю его не останавливаться, но вовремя ловлю себя за язык.

— Ты знаешь, как долго я ждал, чтобы увидеть тебя такой? — Он смотрит на меня снизу вверх, и на его губах блестит моя влага. — Я просто хочу насладиться видом. Ты на вкус божественна, между прочим. Редкий деликатес.

Он ухмыляется, и я ненавижу его за эту ухмылку. И за то, что он делает со мной своими словами.

— Не останавливайся, — сдавленно выдыхаю я, теряя контроль.

— Умоляй меня.

— Нет. — Это звучит как рычание.

— Я знаю, ты хочешь. — Он снова наклоняется.

— Боже! — кричу я, когда его язык снова берёт своё.

Он проводит языком по клитору. Раз. Два. Три. В животе всё закипает, закручивается в тугую спираль. Рот приоткрыт, я не могу дышать, не могу думать, не могу ничего, кроме как чувствовать.

Я так близко. У меня никогда раньше не было оргазма с кем-то — только с собственной рукой под одеялом, быстрые, стыдные разрядки, о которых я старалась не думать. Но сейчас я понимаю: это оно.

Приподнимаюсь на локтях и смотрю вниз. Его голова двигается у меня между ног, тёмные волосы растрёпаны, глаза закрыты от удовольствия. Он наслаждается этим больше, чем я.

— Хочешь кончить? — Он дует на мой пульсирующий центр, и я вздрагиваю.

— Да, — стону я, готовая на всё.

Он медленно вводит палец внутрь — осторожно, но всё равно больно. Я всхлипываю, дёргаясь.

— Н-не надо! Пожалуйста!

Он мгновенно убирает палец, заменяя его языком. И последним мощным движением отправляет меня в полёт.

Моя спина выгибается над столом, из горла вырывается высокий, почти нечеловеческий звук. Волны накрывают меня одна за другой. Что-то пульсирует внизу живота, разливается жаром по всему телу.

Я пережидаю свою первую настоящую разрядку и падаю обратно на мрамор, тяжело дыша. Это было лучше, чем любая победа в бою. Лучше… чем что угодно.

Он нависает надо мной и целует. Я чувствую свой собственный вкус на его губах — терпкий, солоноватый, странный. Он продолжает целовать, а его рука скользит вниз по моему телу, гладит бедро, поднимается выше.

Я не могу заняться с ним сексом. Не могу.

— Нет, стой, — выдыхаю я в его губы.

— Почему? — Он отстраняется, смотрит с недоверием.

— Потому что я не...

— Не смей говорить, что не хочешь меня.

Конечно, я хочу. Я бы не кончила ему в лицо, если бы не хотела.

— Слушай. — Я сажусь, натягивая ночнушку обратно, прикрываясь. — Ты хочешь рабыню или сабу, которая делает всё, что ты хочешь. Которая подчиняется, выполняет приказы, позволяет себя наказывать. А я просто хочу...

Я вздыхаю. Глупость какая.

— Что? Контроля хочешь? — Он шмыгает носом, поджимая губы.

— Я просто хочу тебя. Без жестокости и контроля. — Я смотрю ему в глаза. — Но тебе нужна не я, тебе нужно то, во что ты хочешь меня превратить. А я не буду подчиняться. Ничего не выйдет. Так что давай остановимся, пока не зашли далеко.

Я отталкиваю его, спрыгиваю со стойки на холодный пол и направляюсь в коридор. Стоять на ногах жуть как тяжело. Хочется упасть на диван и не встать.

— А если я откажусь от этого? — его голос останавливает меня у двери.

Я останавливаюсь. Неужели он сказал это только что?

Медленно оборачиваюсь.

— Я бы не позволила тебе отказаться от этого.

— Почему?

— Потому что ты любишь то, что делаешь. — Я смотрю на него — растерянного, почти уязвимого в своей наготе. — Так же, как я люблю бокс. И никто не сможет у меня это отнять. Иначе я завяну. И я не собираюсь отнимать это у тебя. Я не хочу, чтобы ты завял.

— Вика...

— О, ради бога, давай просто забудем. — Я почти рычу от разочарования в себе и в нём.

Я понимаю, что стою перед ним голая, в одной задранной ночнушке, и это унизительно. Теперь унизительно.

— Я не забуду, — говорит он тихо.

— Тогда ты застрянешь на том же самом месте, когда я уже перерасту.

Я не хочу этого делать. И не буду.

— Значит, ты ненавидишь меня за то, что я только что сделал? — Он встаёт, подходит ближе. — Если я правильно помню, тебе понравилось.

— Я тебя не ненавижу. — Я отступаю на шаг, сохраняя дистанцию. — Ты просто не понимаешь. Я пытаюсь тебе объяснить. Я просто не хочу такого образа жизни.

— Ты просто не понимаешь его. Пока.

— Я не хочу его понимать, Наэль! — Мой голос повышается. — Как можно оправдывать подобное?

У меня появляется идея. Если он ответит «да» — я буду спорить. Если скажет «нет» — значит, знает, что я права.

Я подхожу к нему вплотную, останавливаясь прямо напротив. Всё ещё почти голая, всё ещё дрожащая, но впервые он смотрит мне в глаза, а не на тело, которое пожирал минутами раньше.

— Посмотри мне в глаза. — Я жду, пока он поднимет взгляд. — И скажи: если бы ты увидел, как меня связанную наказывает другой мужчина, зная, что мне больно, ты бы находил это приятным?

Он напрягается. Каждая мышца в его теле каменеет.

— Вика... — голос хриплый, низкий, предупреждающий.

— Просто ответь на вопрос. — Я не отступаю. — Ты смог бы смотреть, как кто-то пытает меня, а потом пытается сказать мне, что это нормально, потому что я что-то сделала не так?

— Нет. — Вырывается у него мгновенно, без колебаний.

— Тогда почему ты думаешь, что это нормально, когда это делаешь ты? — Я делаю шаг назад, давая ему время подумать. — Если бы я связала тебя и наказала, тебе бы понравилось?

— Нет. Наказание не должно нравиться. И я не сабмиссив.

— Я тоже.

— Я знаю.

— Уверен? — Я вскидываю бровь. — Потому что всё это время ты только и пытался, что заставить меня подчиниться.

— Конечно, я хочу контроля. Контроля над своим окружением и теми, кто рядом. Я хочу контролировать твоё тело и твоё удовольствие. И причина проста: я мужчина и мне это нравится. У меня нет травмированного детства или страшной истории, почему я такой. Я просто знаю, что мне нравится. — Он делает шаг ко мне. — И мне бы хотелось, чтобы ты попробовала.

— Сколько раз ты меня просил?

— Два или три.

— И сколько раз я сказала «нет»?

Он молчит, сжимая челюсти.

— Столько же. Ну вот, это четвёртый.

Я наклоняюсь, поправляя подол ночнушки. Разворачиваюсь, чтобы уйти из кухни.

— Можешь не подвозить меня. Я сейчас вызову такси.

У двери останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Надеюсь, через пару лет, когда мы случайно столкнёмся, ты уже переживёшь это. И у тебя будет новая саба, готовая выполнять любые твои прихоти. С твоей непомерной настойчивостью ты этого точно заслуживаешь. Удачи!

Я усмехаюсь и выхожу в коридор, оставляя его одного на кухне.

— Я точно не заслуживаю тебя, — слышу я его шёпот уже уходя.

Но я делаю вид, что не слышу.

НАЭЛЬ

Три дня. Три гребаных дня прошло с тех пор, как я смотрел, как эта обнажённая красавица выходит из моей кухни и из моей жизни. Не то чтобы она вообще была в ней — мы едва знали друг друга, — но место для неё там определённо имелось. Пустота, оставленная ею, расползалась по дому, как чернильное пятно по белой скатерти.

Я не скажу, что раскис и готов рассыпаться в соплях — это не в моём стиле. Но в особняке на бульваре Ришар-Уоллас стало невыносимо пусто. Каждый угол напоминал о ней: кухонная стойка, где она стонала подо мной, коридор, по которому она уходила, спальня, где пахло лавандой от новой ночной рубашки, которую она так и не забрала.

Настроение с каждой минутой мрачнело. Я даже в клуб идти не хотел — место, которое всегда было моим убежищем, теперь просто раздражало. Вчера какая-то девушка сделала мне минет в подсобке — профессионально, глубоко, с полной самоотдачей. Я смотрел на её голову, двигающуюся вверх-вниз, и чувствовал... ничего. Абсолютный ноль. Пришлось изображать, пока она не закончила, и выпроваживать её с комплиментами, которых она не заслужила.

Сегодня пришлось наказать одну официантку — пролила шампанское на важного гостя. И всё это время я представлял, что это Вика стоит передо мной. Как её идеальная задница розовеет и теплеет с каждым ударом. Как звучат её сдавленные стоны и крики, когда я вбиваюсь в неё снова и снова, а она умоляет дать ей разрядку. Чёрт!

Волна злости накрыла меня, когда я отпустил официантку. Я заслуживаю Вику, и, чёрт возьми, она тоже хочет меня — это было очевидно по тому, как она кончила на моей кухне, по тому, как дрожала в моих руках. Но она слишком упряма, чтобы согласиться с этим. Слишком горда, чтобы признать, что между нами есть что-то большее, чем просто игра в доминанта и сабу.

Как заставить её подчиниться?

Я мог бы показать ей, что БДСМ — это не только боль и унижение. Что это может быть нежно, чувственно, даже по-своему романтично. Но она не согласится на демонстрацию. Слишком много стен вокруг неё.

И тут я понял, что нужно сделать.

Если она не захочет этого — если не получит удовольствия, — я оставлю её в покое. Честно. Но сначала я должен попробовать всё.

Да. Теперь я знаю что надо делать.

Звоню Давиду. Он берёт трубку после второго гудка — видимо, тоже не спит в этот поздний час.

— Наэль, — в его голосе слышится удивление. — Рад слышать.

— Взаимно. Мне нужно знать: твоя саба будет сегодня дома?

Пауза. Давид — один из постоянных посетителей клуба, его саба Яна — та самая подруга Вики. Я запомнил это ещё с того раза, когда пробивал её данные.

— Нет, она вернётся только утром. Работает допоздна. А что?

— Мне нужно поговорить с её соседкой. Наедине.

— А... — тянет он прохладно. Ему явно не нравится, что я интересуюсь кем-то вне его контроля.

Я закатываю глаза и вешаю трубку, не прощаясь. Не его дело.

Хватаю ключи от машины, кожаную куртку, спортивную сумку. В неё летят: моток мягкой верёвки — специальной, не оставляющей следов, — шёлковая маска для глаз, один из моих любимых вибраторов для саб, красный кляп и, если повезёт, небольшая анальная пробка для начинающих. На всякий случай. Вдруг она окажется смелее, чем думает.

Выхожу из кабинета и сталкиваюсь в коридоре с Пьером. Он всё ещё ходит с пластырем на переносице — шрам от удара Вики будет напоминать ему об этой ночи ещё долго. Лёгкая улыбка трогает мои губы. Та ещё была ночка. И подумать только — я ведь не собирался тогда приходить в клуб. Если бы не случайность, я пропустил бы эту острую на язык девчонку.

Но был бы я сейчас счастливее, если бы не знал её?

Качаю головой, проходя мимо. Бросаю дежурному распоряжение: сегодня меня нет, если что-то срочное — звонок только по-настоящему важным поводам. Не хочу, чтобы меня прерывали, когда я буду с этим восхитительным божьим созданием.

Перед глазами снова встаёт картина: она стонет на моей кухонной стойке. Как запрокидывает голову, и её рот застывает в беззвучном «О». Как хмурятся её брови, как выгибается спина в экстазе. И, Боже, когда она дёрнула меня за волосы! Это же прямой провод к моему члену. Эта женщина умудряется делать сексуальными самые обычные вещи. То, как она тянулась за кружками на верхнюю полку, уже заводило. О, как бы я хотел видеть её каждое утро такой. Чтобы эти длинные красивые ноги видел только я.

Выхожу к машине, сажусь за руль и лечу к мадам Храбровой. Ночной Париж проносится мимо — пустынные Елисейские Поля, тёмная Сена, огни Монмартра вдалеке. Я гоню по бульвару Бельвилль, тормозя у её дома.

Старый семиэтажный дом с облупившейся штукатуркой и граффити на стене. Не самое престижное место, но для начинающей спортсменки — нормально. Я собираю свои игрушки в спортивную сумку, чтобы не привлекать внимания, и захожу в подъезд. Выгляжу, конечно, подозрительно — чёрная кожаная куртка, сумка, тёмные очки, несмотря на ночь, — но мне плевать.

Нажимаю кнопку домофона её квартиры. Тишина. Ещё раз. Никто не отвечает.

Чёрт! Её нет дома!

Но уходить я не собираюсь. Ни за что.

Подхожу к стойке администратора — маленькой каморке у входа, где за стеклом сидит усталый мужчина в комбинезоне. Сантехник или уборщик, судя по инструментам. Выглядит он так, будто готов сделать что угодно за быстрые деньги.

— Месье, — говорю я, доставая бумажник. — Мне нужно попасть в квартиру 26 на пятом этаже. Всего на час.

Он смотрит на меня с подозрением, но пятьсот евро, которые я кладу на стойку, быстро решают вопрос. Ещё пятьсот — и он молча протягивает ключ-карту.

Цена высокая, но иначе никак. Не хватало ещё, чтобы какой-то отморозок за деньги пролез в её квартиру. Лучше уж я.

Поднимаюсь на лифте, открываю дверь и захожу. Не включаю свет — только лунный свет из окна в гостиной. Ориентируюсь по силуэтам мебели. Квартира небольшая, но уютная. Я чувствую её запах повсюду — лаванда и что-то ещё, тёплое, женское, сводящее с ума.

Прохожу по коридору, толкаю первую дверь. Комната в кремовых и нежно-жёлтых тонах. На комоде фотография Яны. Рядом декоративные свечи, на кровати плюшевый мишка. Не её комната.

Закрываю дверь и иду дальше. Следующая дверь — и я понимаю: это она.

Стены фиолетовые — не кричащие, но и не бледные. Глубокий, насыщенный цвет, который идёт ей. Двуспальная кровать с деревянным изголовьем — идеально, чтобы привязать. Комод, зеркало, плакаты с боксёрами на стенах. В углу — боксёрская груша.

Сажусь на кровать, вдыхаю её запах. Лаванда, чистое бельё и просто она — тот самый аромат, который я запомнил ещё в клубе. Пьянит.

Встаю, приношу сумку из гостиной. Перед выездом я купил бутылку «Шато Марго» и охладил её в машине. Иду на кухню, нахожу бокал. Теперь сижу в её комнате, пью холодное красное вино, наслаждаюсь её запахом и жду.

Я человек нетерпеливый, и это ожидание убивает. Вино немного успокаивает, но не так долго. Где же она?

И тут, словно в ответ на мои мысли, слышу, как хлопает входная дверь, и мягкий голос наполняет квартиру.

— Да, всё прошло отлично, — говорит она, и даже через стену слышен сарказм. — Слушай, мне пора. Позвоню завтра. Я тебя тоже люблю.

Кому это она звонит? Какая-то подозрительная ревность шевелится в груди.

Шаги приближаются. Как мне это провернуть? Не хочу пугать её, но эффект неожиданности нужен.

Она толкает дверь спальни и замирает. Лунный свет заставляет её кожу светиться. На ней спортивный костюм, волосы собраны в хвост. Она чертовски горяча даже в этом.

— Я заждался, — говорю я низким, соблазнительным голосом, поднимаясь с кровати.

Она аж подскакивает от неожиданности. Глаза расширяются, рот открывается для крика.

Но прежде чем она успевает издать звук, я зажимаю ей рот рукой и прижимаю к стене. Её грудь трётся о мою, пока она тяжело дышит, пытаясь вырваться. Она сверлит меня взглядом, полным ярости. Если бы взглядом можно было убивать, я был бы уже точно мёртв. Эти большие, красивые глаза.

Что ж, приступим.

Я оттаскиваю её от стены, и её рука мгновенно взлетает, впечатываясь мне в лицо. О, детка, старайся сильнее. Удар чувствуется, но я только усмехаюсь. Хватаю её за талию, бросаю на кровать и достаю верёвку из заднего кармана.

Её глаза расширяются ещё больше. Она начинает вырываться с удвоенной силой, брыкается, пытается ударить.

С божьей помощью — и с её усталостью после долгого дня — мне удаётся привязать её руки к изголовью кровати. Всё это время она, конечно, проклинает меня сквозь мою ладонь и живописует, какой долгой и мучительной смертью я умру, если она освободится.

Не дождёшься, мадам Храброва.

Я отхожу от кровати, чтобы полюбоваться ею. О, как же она хороша! Растрёпанная, злая, раскрасневшаяся — и невероятно сексуальная.

Но она продолжает ругаться на чём свет стоит — теперь уже без моей ладони, кричит, что вызовет полицию, что я псих, что она отрежет мне яйца. Если она не заткнётся, соседи услышат. Достаю из сумки красный кляп.

— Клянусь, если ты подойдёшь ко мне, я тебе правда яйца отрежу, ножницами! — рычит она.

Я затыкаю её рот поцелуем. Впиваюсь в губы с такой силой, будто хочу выпить её всю. На секунду она замирает, а потом... отвечает. Видно, что она хочет этого, но мозг кричит обратное. Её язык встречается с моим, и это длится всего мгновение, но я чувствую, как она тает.

Я не прошу, чтобы она любила меня, но немного сотрудничества и меньше раздумий были бы сейчас очень кстати.

Когда я отстраняюсь, она тяжело дышит с закрытыми глазами. Ресницы дрожат. Но как только открывает их — снова этот ледяной взгляд.

Я вставляю кляп, прежде чем она успевает снова заговорить. Всё её тело выгибается, она дёргает верёвки на запястьях. Если она продолжит в том же духе, то порежет руки — верёвка жёсткая, когда натягиваешь. Я не хочу, чтобы она поранилась.

— Прекрати, и я сниму кляп.

Я никогда не торгуюсь. Ни с кем. Но мне нужно, чтобы она слушалась. Её большие голубые глаза смотрят на меня с яростью, но, к моему удивлению, она перестаёт дёргаться. Просто лежит и сверлит меня взглядом.

— Если будешь кричать, я верну его на место. Поняла?

Она закатывает глаза и кивает.

Умница.

Я вынимаю кляп и кладу на тумбочку.

Сползаю вниз по её телу, останавливаясь у колен. Мои руки расстёгивают пуговицу на её джинсах.

— Нет, отвали от меня, придурок! — рявкает она, дёргая ногами.

Я предупреждал. Поднимаюсь обратно, снова вставляю кляп. Она мычит, сверкая глазами. Но я вижу: она хочет этого. Щёки раскраснелись, глаза широко открыты — в них и злость, и предвкушение. Зрачки расширены.

Возвращаюсь к джинсам. Медленно расстёгиваю пуговицу, тяну молнию, стягиваю их с ног. Встаю, чтобы снять её кроссовки и носки окончательно. Ноги она держит сведёнными — намекает, что я не пройду дальше.

Как она ошибается.

Забираюсь на неё сверху, нависая. Она начинает что-то мычать сквозь кляп. Я показываю взглядом на него, она закатывает глаза и кивает. Вынимаю.

— Это сексуальное домогательство. Я вызову полицию, — хрипит она, но в голосе уже нет прежней уверенности.

— Это не домогательство, потому что ты хочешь меня. Но строишь из себя недотрогу.

— Тебе не приходило в голову, что я не строю? — огрызается она. — Слезь с меня!

— Не раньше, чем я заставлю тебя почувствовать то, что пытался заставить тебя почувствовать последние несколько дней.

— Я не собираюсь с тобой трахаться!

О, детка. Это я буду трахать тебя. Я усмехаюсь.

— Значит, ты хочешь заняться любовью?

Это звучит так странно из моих уст. Слово «любовь» вообще не в моём лексиконе. Хотя это даже не вариант — я всё равно спрашиваю. Она вглядывается в мои глаза, и на одно прекрасное мгновение я вижу её насквозь: страх, желание, одиночество, надежду. А потом её тёмно-синие глаза снова захлопываются, и она прожигает меня взглядом.

— Конечно, нет, свинья! Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Ты мне не нравишься.

— Правда? — Моя рука ложится ей на живот. — Потому что твои восхитительные трусики уже насквозь мокрые.

Я провожу пальцами по хлопку, касаясь бугорка. Она прикусывает губу, сдерживая стон. Чёрт! Какая же она мокрая! Насквозь, просто течёт. Я провожу рукой снова, сильнее надавливая, и слышу тихий, жалобный всхлип.

Когда она открывает глаза, в них горит похоть. Чистая, неприкрытая похоть.

Да!

— Ты доверяешь мне?

Это важно. Если нет — мне конец, и я уйду из её квартиры с самой болезненной эрекцией в мире.

— Ты врываешься ко мне, привязываешь к кровати и спрашиваешь, доверяю ли я тебе? — Она смеётся — зло, отрывисто. — Ты совсем охренел??

— Следи за языком. — Я наклоняюсь ближе. — Это мой последний шанс. Мне нужно твоё доверие, Вика. Я его заслужил?

Она молчит. Секунду, другую — кажется, обдумывает мои слова. Открывает рот и снова закрывает. О, что бы я сделал с этим ртом... Наши взгляды встречаются, и на одно ужасное мгновение мне кажется, что она смотрит прямо сквозь меня. Видит всё: моё одиночество, мою одержимость, мою... нежность? Чёрт.

Мне нечего скрывать. Кроме чувств, которые я, возможно, начинаю испытывать. Стоп.

— Ну? — В моём голосе надежда. Пожалуйста, скажи «да».

Она вздыхает. Закатывает глаза — в сотый раз за вечер.

— По какой-то необъяснимой причине... да.

Мне хочется заорать от радости. Я сдерживаюсь, но улыбку спрятать не могу.

— Тебе не нравится этот топ, да? — киваю на её футболку.

— Он старый. А что?

Я достаю из другого кармана ножницы. Её глаза расширяются, но она не протестует. Аккуратно разрезаю футболку по бокам, сдираю с неё. Она ахает — то ли от неожиданности, то ли от того, что холодный воздух касается её груди.

Розовые, набухшие, идеальные. Её тело достойно восхваления. Но только мной.

Мне хочется наброситься, целовать каждый сантиметр, но я знаю: если начну, не смогу остановиться. Слезаю с неё, кладу ножницы, достаю маску для глаз.

Её глаза расширяются, она дёргает верёвки.

— Ты же сказала, что доверяешь мне, — напоминаю я.

Она закатывает глаза, но кивает. Я надеваю маску и быстро целую её в губы.

Может, она хочет пить. Беру бокал с вином с тумбочки, отпиваю глоток, но не проглатываю. Наклоняюсь и целую её, передавая вино. Секунду она удивлена, а потом я чувствую, как в её горле рождается тихий стон. Она принимает вино, и я делаю глоток для себя, потом снова для неё. В этот раз, когда я целую её, она тянет запястья, выгибая спину, и её соски трутся о мою грудь.

Отстраняюсь, стягиваю футболку через голову. Мои губы холодные от вина, и когда я наклоняюсь поцеловать её разгорячённую кожу, она вздыхает. О, этот сексуальный звук заставляет член в штанах налиться ещё сильнее, до боли.

Её кожа на вкус божественна — солоноватая, тёплая, живая.

Я хочу, чтобы она разлетелась в моих руках. Хочу увидеть это прекрасное лицо в момент чистого экстаза.

Поднимаюсь выше, пока не нависаю над её соском. Смотрю на неё: влажные губы приоткрыты, грудь вздымается. Ждёт. Хочет. Но не видит меня.

Я набрасываюсь. Втягиваю сосок в рот, сильно сосу, посасываю, покусываю. Она громко стонет, толкая грудь глубже. Да, детка. Моя рука не отстаёт — ласкает правый сосок, сжимает, пощипывает.

Она стонет, брови хмурятся, рот открыт в беззвучном крике. Ноги напрягаются, бёдра приподнимаются — я знаю, она близка.

Но не сейчас.

Я отпускаю сосок, переключаясь на другой, такой же твёрдый и умоляющий.

— Хочешь кончить? — шепчу я, обжигая дыханием её кожу.

— Д-да! — выкрикивает она.

Боже, если я услышу, как она умоляет, я буду счастливейшим мужчиной на Земле.

Мои пальцы скользят под её трусики — мокрые, горячие — и резко входят в неё.

— Кончай.

Она вскрикивает от неожиданности и удовольствия, дёргает путы, выгибается, и я чувствую, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг моих пальцев. Второй оргазм за вечер. Подаренный мной.

Я торжествующе улыбаюсь, но когда вытаскиваю пальцы, вижу кровь.

Чёрт! Я поранил её?

Срываю маску. На её глазах слёзы — не от боли, кажется, от переполняющих эмоций. Наклоняюсь, целую её веки, щёки, губы. Развязываю руки. Она трёт запястья, смотрит на меня с недоумением.

— Ты этого хочешь? — спрашиваю я, глядя в её глаза.

Умоляю, скажи «да».

Она молчит, и я понимаю: минуту назад я силой привязал её к кровати, а теперь спрашиваю, хочет ли она секса. Нужно объяснить.

— Говорят, женская девственность — это важно. — Мой голос звучит хрипло. — Я не возьму её, если ты сама не захочешь.

Секунду она смотрит на меня, и на мгновение на её губах появляется улыбка. Тёплая, почти нежная. Но она гаснет так же быстро, как зажглась.

Я вздыхаю, закрываю глаза. Если она скажет «нет», я уйду. Честно. Это будет больно, но я уйду.

И тут происходит невероятное. Она сама набрасывается на меня.

Её губы прижимаются к моим с такой силой, что я чуть не падаю на спину. Руки зарываются в мои волосы, дёргают так, как она умеет — больно, сладко, сводя с ума.

Я стону в её рот, готовый взять её сию секунду прямо здесь, не сходя с места.

Отстраняюсь и встаю.

— Не двигайся.

Она приподнимается на локтях, тяжело дыша. Я расстёгиваю джинсы, стягиваю их вместе с боксерами. Смотрю, как она смотрит на меня — взгляд полный желания, голодный, жадный. Самый сексуальный взгляд, который я когда-либо видел.

Решаю не дразнить. Стягиваю боксеры полностью.

Её глаза расширяются. Рот приоткрывается.

Не буду хвастаться, но мой член больше, чем у среднестатистического мужчины. Она пялится на него, не отрываясь. Я обхватываю себя рукой, провожу по длине. Она сглатывает.

Забираюсь на кровать, раздвигаю ей ноги. В её глазах — сомнение, но уже не страх.

— Доверься мне, тебе понравится.

— Это после того, как ты меня насадишь на кол? — Она сжимает губы, хмурясь. Нервничает.

Мило.

— Знаешь, если ты продолжишь закатывать глаза, я тебя выпорю.

— То, что я тебя хочу, ещё не значит, что я согласна на наказания.

— Думаешь?

Она хмурится, но я затыкаю ей рот поцелуем. Её руки обхватывают моё лицо, углубляя поцелуй. Мой язык скользит в её рот, и она отвечает — неуверенно, но с каждым мгновением всё смелее. Не бойся, детка.

Мои руки стягивают с неё трусики, бросают на пол. Губы путешествуют от её губ к челюсти, шее, грудине, между грудей и вниз, к моему любимому месту. Кладу руки на внутреннюю сторону бёдер, раздвигая их шире. Целую чуть выше клитора и начинаю атаку языком.

Её тело выгибается, руки впиваются в простыни. Голова запрокинута, рот приоткрыт в изумлении.

Правильно. Чувствуй это.

Я не хочу, чтобы она кончила сейчас. Я хочу, чтобы она разлетелась на части вокруг меня. Хочу чувствовать, как она сжимается, когда я буду внутри.

Поднимаюсь к ней, нависаю. Смотрю в глаза.

— Ты пьёшь таблетки?

Она кивает.

Какого чёрта? Я, конечно, рад, но если она ни с кем не спит, зачем? Я поднимаю бровь, и она, блин, снова закатывает глаза.

— Ты не первый, кто пытался затащить меня в постель. — В её голосе звучит вызов. — Тогда я думала, что это разумно.

Меня дико бесит, что я не первый, кто пытался, но, глядя на неё, любой бы захотел. Я торжествующе улыбаюсь — я буду единственным, кто это сделает.

Снова целую её и встаю в позицию. Время показать класс.

Одним глубоким, сильным толчком я вхожу в неё.

ГОСПОДИ.

МАТЬ МОЯ ЖЕНЩИНА!

Она такая узкая, такая горячая, такая влажная. Боже, это рай.

Она вскрикивает, зажмурившись, и я вижу, как слёзы текут по её вискам. Ладно, мог бы и помягче.

Наклоняюсь поцеловать её, не двигаясь, давая привыкнуть. Прикусываю нижнюю губу, она стонет мне в рот. Думаю, готова.

Выхожу из неё — она всхлипывает от пустоты, — и снова вхожу в это восхитительное тело. Чёрт, неужели так бывало когда-то? Да ни разу. Я бы точно запомнил и оставил бы эту сабу себе. Она идеальна для меня. И я для неё.

— Я начну двигаться, — шепчу я, и голос срывается на хрип.

Начинаю медленно входить и выходить. Она такая узкая, стонет при каждом толчке. Такая сладкая. Одна её рука у меня на затылке, другая царапает спину, оставляя следы. В этот раз я вхожу глубже, она вскрикивает, ноги напрягаются, и я чувствую, как её тело сжимается вокруг меня.

Да, детка, ты близко. Потому что я тоже. Я хочу, чтобы она кончила для меня, только для меня. Хочу, чтобы она разлетелась на части вокруг меня. Но я хочу, чтобы она умоляла об этом.

Смотрю на неё — одного её тела достаточно, чтобы я взорвался. Нужно сосредоточиться.

— Хочешь кончить, детка? — шепчу я, почти не двигаясь.

— Да, — стонет она, и этот стон — чистое золото.

— Умоляй меня.

— …Нет. — Но это звучит не как отказ, а как последний рубеж обороны.

— Умоляй, детка.

Я замираю. Полностью. Останавливаюсь внутри неё.

Она разочарованно скулит, дёргает бёдрами, пытаясь насадиться самой. Я не даюсь. Я долго не продержусь, но она должна сделать этот шаг.

— Пожалуйста... — выдыхает она.

— Что ты сказала?

— Пожалуйста, Наэль.

Испытываю огромное счастье и начинаю двигаться — быстро, глубоко, яростно. Её тело пульсирует вокруг меня, ноги напрягаются, она запрокидывает голову, и ногти впиваются в мою спину с такой силой, что, наверное, останутся шрамы. Из её горла вырывается самый сексуальный стон, который я когда-либо слышал, и это толкает и меня за край.

— Да, детка! — кричу я, изливаясь в неё.

Моё тело падает на её обнажённое тело. Наш пот смешивается, дыхание сливается воедино. Я чувствую, как бьётся её сердце — бешено, как у загнанной птицы.

Она моя. Вся моя.

Наши лбы соприкасаются. Большие голубые глаза распахиваются и затуманено смотрят на меня.

— Ты так красива, — говорю я, и это вырывается само, без спроса.

Она усмехается:

— То есть теперь ты весь в цветочках и конфетках?

— О, ничуть. — Я усмехаюсь в ответ, чувствуя, как член снова твердеет внутри неё. — Наказание может состояться прямо сейчас, если хочешь.

Её глаза чуть расширяются, когда она чувствует это.

— Нет, спасибо. — Она пытается отстраниться. — Я бы хотела, чтобы ты слез с меня, и я пошла в душ.

Я выхожу из неё. Она морщится, шипя сквозь зубы. Я никогда не оставался с кем-то после секса. Либо был неудовлетворён, либо хотел спать один. Сейчас я не хочу уходить.

Она садится, тянется на пол, поднимает мою футболку и натягивает на себя. Футболка доходит ей до середины бедра, и это чертовски сексуально.

— Тебе пора, — бормочет она, вставая.

Уйти??

— Ты меня выгоняешь? — спрашиваю я в шоке.

Меня никогда не выгоняли женщины. Никогда.

— У меня завтра бой. Мне нужно поспать. Одной.

А почему не со мной? Думает, я снова её трахну? Ухмыляюсь про себя. О, дорогая, ты меня хорошо знаешь.

— Хочешь, приду на твой бой?

— Что?.. Ты сейчас пытаешься завязать со мной отношения? — Она ставит руки на бёдра, и футболка задирается ещё выше.

Может быть.

— А если да?

— Я же говорила: я не создана для отношений. — В её голосе звучит легкое раздражение. — Особенно таких, где нужен контракт.

Ладно. Не хочу начинать ссору после такого потрясающего секса. Я уйду.

Нахожу боксеры и джинсы. Одеваюсь. Медленно. Специально, чтобы её позлить.

— Мне нужна моя футболка, — усмехаюсь я, кладя руки ей на бёдра и приподнимая край, чтобы ещё раз увидеть её тело.

Она шлёпает меня по рукам.

— Я, пожалуй, оставлю её себе.

Она быстро собирает остальные мои вещи, пихает в сумку. Её рука натыкается на анальную пробку. Она хмурится, поднимает бровь.

— Я надеялся, — пожимаю я плечами.

Она брезгливо бросает её обратно, застёгивает молнию и швыряет сумку мне в грудь.

Кладёт руки мне на грудь и выталкивает из комнаты, по коридору к двери. Я даю себя вытолкнуть, наслаждаясь каждым прикосновением.

У двери беру её за подбородок, притягиваю к себе.

— Увидимся завтра вечером. — Это не вопрос. — Отметим твою победу.

Она смотрит на меня долгим взглядом.

— Ладно, — просто отвечает.

Я прижимаюсь к её губам, целую быстро, но глубоко. Открываю дверь и выхожу.

Когда дверь за мной закрывается, пытаюсь стереть с лица эту дурацкую ухмылку. Но не могу.

Пока не приходит сообщение от Габриэля.

Габриэль, 1:07

Надо поговорить. Хочу кое-что, что есть у тебя. Бар «Медуза».

Чёрт, я и не знал, что уже так поздно. Хм, хорошо провёл время в раю.

Я, 1:08

Ладно.

Что ему, чёрт возьми, нужно? Знаю, если не пойду, он просто заколебёт. Но сейчас, признаюсь, мне плевать. Я всё ещё чувствую её запах на своей коже, её вкус на губах.

НАЭЛЬ

Бар «Медуза» встречает меня привычным полумраком и запахом дорогого алкоголя. Здесь всегда приглушённый свет, чтобы никто не видел чужих лиц слишком хорошо, и тихая музыка, чтобы не мешала разговорам, которые не предназначены для чужих ушей.

У стойки сидят несколько человек — потягивают, судя по виду, хорошо приготовленные коктейли. Другие самозабвенно тискаются у стен, сплетаясь в страстном танце. Когда я прохожу дальше, женщины пялятся и хлопают ресницами. Одна даже проводит рукой по моей груди, но я даже не смотрю в её сторону.

Меня бесит, что я здесь. Я мог бы сейчас быть у Вики. Лежать в её фиолетовой спальне, вдыхать запах лаванды, слушать её дыхание. Но она меня выгнала.

Эта мысль заставляет улыбнуться. У девчонки есть характер. Я и так это знал, но каждый раз, когда она бросает мне вызов, это забавляет. В ней столько новизны и свежести, и я не хочу, чтобы это прекращалось. Хотя с кляпом во рту она выглядела прелестно — злая, беспомощная, но всё равно готовая убить меня взглядом. Ей, конечно, не понравилось. Но мне понравилось всё.

Замечаю Габриэля в дальнем углу и мрачно направляюсь к нему. Он сидит за столиком, попивая виски, и смотрит на меня с предвкушением.

Габриэль — жадный маленький ублюдок. Он мой друг, но если честно, я бы предпочёл не иметь с ним дел. Он никогда не говорит правду, всегда ищет выгоду, и от него вечно пахнет гнильцой, как от просроченного мяса.

Он поднимает взгляд от своего стакана и расплывается в самодовольной ухмылке. Придурок.

Подхожу к стойке, заказываю бурбон у барменши. Та хлопает ресницами, закладывая светлую прядь за ухо — кокетливый жест, который должен, видимо, меня заинтересовать. Я игнорирую это и сажусь на соседний стул рядом с Габриэлем.

— Ну, как день прошёл? — ухмыляется он, поднося стакан к губам.

— Кончай эту херню. — Я даже не пытаюсь скрыть раздражение. — Что тебе надо?

Он допивает остатки виски и с грохотом ставит стакан на стойку. Театрально, как в дешёвом спектакле. Барменша ставит передо мной мой стакан, но я даже не смотрю на неё.

— Ну, если честно, я ищу обмена.

Мне хочется рассмеяться ему в лицо. У него нет ничего, что мне нужно.

— Обмена чего?

— Я хочу Вику.

Что?

Я сжимаю кулаки под стойкой так, что костяшки хрустят. Ни за что. Ни за что он её не получит. У него ещё наглости хватило спросить.

Она моя. Вся, целиком моя. Она, может, так не считает, но после сегодняшней ночи её тело принадлежит мне. Её стоны, её крики, её оргазм — всё это было для меня. Только для меня.

Перед глазами проносятся картинки: она на моей кухонной стойке, она подо мной на кровати, она выгибается, когда я вхожу в неё. Я понимаю: только из-за неё я не вырубаю его прямо сейчас. Ну и ещё потому, что потом пришлось бы оплачивать здесь всё, что разнесу. Не то чтобы он не мог дать отпор — он может, — но не мне.

Наконец отпиваю глоток бурбона, сверля его зловещим взглядом. Вкуса почти не чувствую — всё тело сосредоточено на том, чтобы сдержаться и не врезать ему по этой самодовольной роже.

— И с чего бы мне отдавать её тебе? — решаю подыграть этой дурацкой игре. Надо понять, что у него на уме.

— Я знаю, что последние два года ты пытался получить права на застройку компании Бомона и Беллами. — Он довольно улыбается. — А я наконец-то уговорил старого хрыча передать их мне.

Твою ж мать!

Мне нужны эти права. Иначе все усилия и деньги, вложенные в этот проект, пойдут прахом. Не может быть, чтобы он их получил. Они хотели выкупа за пять миллионов, я не готов был столько отдать — оно столько не стоит. Но когда я получу эту компанию и разберу на части, продавая по кускам, она будет стоить в три раза больше.

— И как тебе это удалось? — стараюсь выглядеть безразличным, но внутри всё кипит.

— Его дочь — одна из моих бывших саб. — Он откидывается на стуле, наслаждаясь моментом. — А папочка сделает всё, чтобы его малышка была счастлива. Она уговорила его подписать бумаги на меня.

Гад. Мерзкий, скользкий гад.

Мне нужны эти права. Но отдать ему Вику?

Я не уверен, что смогу.

— Почему Вика? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ. Он ничего о ней не знает. Уверен, он хочет её только чтобы меня разозлить. И, чёрт возьми, у него получается. Я не пойму, почему меня так бесит его просьба. Будь это другая саба, любая другая, я бы торговался. Предложил бы взамен кого-то ещё, может быть, даже двух. Но Вика... Вика другая.

Она мне нра... нравится. Да, именно так. Она мне очень нравится.

— А почему нет? — Габриэль пожимает плечами, будто речь идёт о бутылке вина. — Она сексуальная, будет шикарно смотреться подвешенной в моей игровой. Не говоря уже об её остром язычке. И у меня никогда не было чемпионки по боксу в рабынях. Должно быть, она та ещё бойцовая. — Он ухмыляется. — И я не про ринг.

На самом деле в постели она довольно покладистая, просто потому что неопытная. Но не буду врать, сначала она дралась как чёрт. Эти её удары, эти попытки вырваться — я всё ещё чувствую их на своей челюсти.

Я вздыхаю. Смотрю в свой стакан, где лёд уже почти растаял.

— Нет. Её не обменяю.

Допиваю остатки одним глотком и ставлю стакан на стойку. Вижу краем глаза, как Габриэль застывает в шоке.

Я и сам в шоке. Отказываюсь от одной из самых важных для меня вещей — от проекта, над которым я работал два года, — ради девушки, которая даже не подчинится мне. Которая выгнала меня сразу после секса. Которая смотрит на меня как на врага.

Да что со мной не так?

Встаю, поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Тогда как насчёт пари? — слышу за спиной.

Я замираю. Медленно оборачиваюсь, приподнимая бровь.

— Я слушаю.

Хотя одному Богу известно, зачем.

Габриэль откидывается на стуле, хитро улыбаясь. Он знает, что загнал меня в угол.

— БДСМ-мероприятие через два дня. В «Ле-Монпарнас». Будут пары, демонстрации, всё как положено. — Он делает паузу. — У тебя есть пара?

С каких это пор он так мною одержим? Следит за каждым моим шагом?

— Нет. — Я сажусь обратно. — А что?

— Если ты сможешь уговорить Вику пойти и, главное, остаться на всё мероприятие, я отдам тебе права. Просто так. Даром. — Он смотрит мне в глаза, не моргая. — Если нет — Вика моя, и ты отваливаешь.

— Почему ты так упёрся в неё? — Я чувствую, как злость снова поднимается.

— Я никогда не видел тебя таким. — Его улыбка становится шире. — И мне нравится смотреть, как ты корчишься. В дружеском, соревновательном смысле.

— А если я не соглашусь?

— Тогда я оставлю бумаги себе. — Он пожимает плечами. — И, честно говоря, я понятия не имею, как продавать компанию и заниматься строительством. К тому времени, как я закончу, от неё ничего не останется, кроме жалких крошек, которые и ломаного гроша не будут стоить.

Чёрт.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Я смотрю на него. На его самодовольное лицо, на эту ухмылку, которую хочется стереть кулаком. И думаю о Вике. О её глазах, о её запахе, о том, как она стонала моё имя.

Просто соглашайся, Наэль. Мне нужен этот прорыв. Я слишком много работал, чтобы вот так всё бросить. К тому же я никогда не отступал перед вызовом. И ни одна женщина не заставит меня начать это делать сейчас.

— Договорились.

Он протягивает руку. Я пожимаю её, чувствуя, как мерзкое, выворачивающее ощущение поднимается от пальцев вверх по руке.

Я вырываю руку и выхожу из бара, не оглядываясь.

Ночной воздух обжигает лёгкие. Я стою на тротуаре, смотрю на редкие машины, проезжающие по бульвару, и пытаюсь успокоить дыхание.

Что я только что наделал?

Даже если я уговорю её пойти — а это уже почти невозможно, — она ни за что не останется. Там же будут пары, сабы на поводках, демонстрации. Она не только не даст надеть на себя поводок, но и сбежит, как только увидит их. Или, что ещё хуже, врежет кому-нибудь.

Чёрт!

И что мне теперь делать?

Телефонный звонок вырывает меня из раздумий. Я смотрю на экран — Пьер. Опять проблемы.

— Что, Пьер? — рявкаю я в трубку.

— В клубе драка между двумя Домами и их сабами. — Голос у него взволнованный. — Их разняли, но всё серьёзно, шеф. Вы нужны здесь.

— Буду.

Отлично. Может, ещё что-нибудь упадёт на мою и без того испорченную голову? Может, пожар? Или потоп? Или все мои сабы решат уйти в монастырь?

Сажусь за руль и лечу в клуб, стараясь не думать о том, что только что поставил на кон.

ВИКА

После ухода Наэля я обнаружила себя стоящей перед зеркалом в ванной.

Не знаю, пытаюсь ли я разглядеть в себе перемены, но выглядит именно так. Я выгляжу по-другому. Глаза блестят, губы припухли, на шее — тёмное пятно засоса, которое завтра придётся маскировать тональником.

Я чувствую себя по-другому.

И мне больно. Реально больно, там, внизу. Каждое движение отдаётся тупой пульсацией, напоминая о том, что произошло.

Понятия не имею, почему я позволила ему заняться со мной сексом. Он вломился в мою квартиру! Привязал к кровати! Заткнул рот кляпом! Я должна была вызвать полицию, набить ему лицо, вышвырнуть вон.

Но он ведь спросил. Спросил, хочу ли я. И когда я сказала «да», он был нежен. Насколько это вообще возможно для такого, как он.

Если это возможно, я до сих пор чувствую его на себе. Его руки, его губы, его язык. Это было сильно. Я и знала, что так и будет. Знала с того самого первого поцелуя в машине, когда моё тело ответило раньше, чем мозг успел закричать «нет».

Мне понравилась каждая минута. Каждая, чёрт возьми, минута.

Но надеюсь, он не думает, что это значит, что я подчинилась. Что я стала его сабой или кем он там меня видит. Он вломился ко мне в дом! Это не начало красивых отношений, это статья Уголовного кодекса.

Честно, я не знаю, что мне чувствовать.

Я всегда думала, что сначала будут отношения. Свидания, цветы, глупые сообщения по утрам. А потом уже постель. Так правильно, так меня учили. Так показывают в фильмах, которые я смотрю по выходным.

Но сегодня всё изменилось. Не то чтобы я жалела — нет, не жалею. Просто хотелось бы, чтобы всё было иначе. Чтобы я сама выбрала момент, сама решила. А не чтобы он ворвался как ураган и перевернул всё вверх дном.

Хотя, с другой стороны, жаловаться грех. Он был... нежен. Когда надо. И требователен, когда надо. Он сказал, что готов отказаться от своего образа жизни ради меня, но я, такая, какая есть, не позволила бы ему. Потому что это было бы неправильно. Он не должен меняться ради меня. Он должен принимать меня такой, какая я есть, а не пытаться переделать. Ни меня, ни себя.

Включаю душ. Пар быстро заполняет кабинку. Стягиваю его футболку — ту самую, в которой он был, когда вошёл в меня. Захожу под струи воды. Мою голову, тело, стараясь не думать. Вода смывает все. Но внутри всё равно остаётся грязное чувство.

Выхожу, заворачиваюсь в полотенце. Он поклонялся моему телу, как будто это было самое важное для него. Целовал каждый сантиметр, шептал что-то, чего я не разбирала. Но разве он не заставляет всех так себя чувствовать? Разве в этом не заключается его искусство — заставлять женщину думать, что она особенная?

Сбрасываю полотенце на пол и смотрю на своё обнажённое тело в зеркало. Пар уже осел, и я вижу себя чётко.

Святые угодники!

Два засоса на внутренней стороне бедра. Один на тазовой косточке. Ещё один — под грудью, там, где он так жадно покусывал между поцелуями.

Как я не заметила, что он это делал? Я была так занята тем, что происходило там, внизу, что не чувствовала ничего остального.

Но тут перед глазами встают картины. Его голова между моих ног. Его язык. Его пальцы. Его губы, которые поднимались выше и выше, оставляя эти метки.

Теперь понятно, откуда у него такая самоуверенность.

Я провожу пальцем по засосу на бедре. Он уже темнеет, превращаясь в синеватое пятно. Завтра будет ещё заметнее.

Мне нужно поспать. Я чувствую себя разбитой и опустошённой. Не только физически — эмоционально.

Натягиваю майку и шорты. Забираюсь в кровать, которая всё ещё пахнет им. Его запах въелся в подушки, в простыни, в меня.

Закрываю глаза и проваливаюсь в сон, где он снова надо мной, а я снова говорю «да».

ВИКА

Звонок в дверь вырывает меня из объятий Морфея. Тело ломит, мышцы ноют — спасибо вчерашнему бою и ночному марафону с этим психом до этого. Надеюсь, это Яна. Я не видела её с того самого дня нашей ссоры и уже соскучилась. Не то чтобы я собираюсь прощать её и заключать в объятия... хотя, может, обойдусь просто объятиями.

Бреду к двере, потирая заспанные глаза. На часах — около двенадцати. Для выходного самое то.

Распахиваю дверь, и на меня набрасываются чьи-то губы.

Знакомый запах, знакомые руки, знакомый язык врывается в мой рот раньше, чем я успеваю сообразить. Его пальцы впиваются в мои волосы, он толкает меня назад, захлопывая дверь ногой.

Сначала я в полном шоке. Сердце подскакивает к горлу, кулаки сами сжимаются для удара. Но когда он углубляет поцелуй, прикусывает мою нижнюю губу и исследует мой рот языком, я отвечаю. Чёрт бы побрал это тело, которое всегда реагирует быстрее головы!

Наэль с силой прижимает меня к стене, и я почти таю. Боже, он умеет целоваться. В смысле, реально, чертовски хорошо целоваться. Его жёсткость, его напор, его вкус — всё это смешивается в коктейль, от которого подкашиваются колени.

Когда он отстраняется, мы оба тяжело дышим. Знаю, что мои щёки пунцовые, а губы припухли. Сам он выглядит хорошо: чёрные джинсы, футболка с v-образным вырезом, которая обтягивает грудь и плечи. Волосы падают на лоб. Чёрт, да я же его рассматриваю!

— Поздравляю с победой, — шепчет он мне в губы. Его горячее дыхание касается моего подбородка.

— Спасибо.

В его глазах вспыхивает яркая зелень — как тогда, в клубе, когда он злился, — а когда они возвращаются к обычному цвету, в них уже сплошная похоть. Он хочет секса. Предсказуемо.

Отталкиваю его и ухожу на кухню. Нужно взять паузу, иначе я прямо тут наброшусь на него.

— Так я полагаю, ты пришёл не только поздравить? — сухо бормочу я, открывая шкаф за пачкой Орео.

Он стоит в дверях, прислонившись к косяку. Расслабленный, уверенный, как кот, который знает, что мышь никуда не денется.

— Конечно, пришёл. — Он усмехается. — Я шампанское принёс.

Я откручиваю печенье, соскребаю крем и выбрасываю его в мусорку. Терпеть не могу эту сладкую гадость. Может, потому что я сама не сахар.

— Ты не любишь крем, — его усмешка становится шире, и он многозначительно поднимает бровь.

Я прекрасно понимаю, о чём он. Извращенец!

— Ага. — Отправляю печенье в рот. Хрустит, успокаивает.

Так, хватит ходить вокруг да около, Вика.

— Давай сразу проясним: я для тебя просто выбор на случай, если трахнуть больше некого?

— Конечно, нет. — Он даже не обижается, только головой качает. — Я пришёл кое о чём попросить.

— О чём?

— Потом. — Он отклеивается от косяка и делает шаг ко мне. — Пойдём.

— Куда пойдём?

— О, есть много мест, где я бы хотел, чтобы ты кончила. — Он подходит ближе.

Каким бы грубым ни было это замечание, моё тело реагирует мгновенно. Внизу живота разливается тепло, соски твердеют под тонкой тканью майки. Я вспоминаю его рот на себе — вчера, в машине, в клубе. Как он умеет вылизывать до потери пульса.

Он делает шаг ближе. Я стою на месте, вцепившись в столешницу. Ещё шаг — и он уже передо мной. Между нами такое напряжение, что, кажется, искрит. Я не собираюсь сдаваться первой.

Он хватает меня и перекидывает через плечо.

— Отпусти, придурок! — бью кулаками по его спине, но он только смеётся.

Терпеть не могу, когда меня поднимают! Это унизительно! Но где-то глубоко внутри это ещё и заводит — его сила, его власть надо мной в этот момент.

Он врывается в мою спальню и опускает меня на кровать. Я смотрю, как он стягивает с себя одежду, оставляя только боксеры. Футболка летит на пол, джинсы следом. Дыхание учащается, желание разливается по телу, концентрируясь внизу живота. Чёрт, я хочу его. Хочу снова почувствовать его внутри.

Он забирается на кровать и целует меня — жадно, глубоко, с рычанием. Потом отрывается и начинает целовать ниже. Подбородок, шея, ключица. Покусывает, оставляет влажные дорожки. Когда он добирается до моих лосин, он кусает ткань на ногах, потом стягивает их зубами вместе с трусиками. Каждый укус, поцелуй, засос заставляет меня сдерживать рвущиеся наружу стоны.

Он добирается до моего лица. Я притягиваю его голову к себе, чтобы поцеловать, но он переворачивает нас, и я оказываюсь сверху.

М-да. Мне нравится эта позиция. Я контролирую ситуацию. Его голова касается изголовья кровати, он смотрит на меня снизу вверх с таким вожделением, что мне приходится еле сдерживать свою ухмылку.

— Ты сама разденешься или мне это сделать? — спрашивает он хрипло.

Он просто горит желанием прикоснуться ко мне. Это видно по глазам, чувствуется в напряжении его тела. Я медленно стягиваю майку через голову. Он следит за каждым моим движением. Потом завожу руки за спину, чтобы расстегнуть лифчик. Он кладёт руки мне на плечи и стягивает бретельки, помогая. Мои соски твердеют под его взглядом. Он смотрит на них не отрываясь, и я вижу, как он медленно облизывается.

— Как бы сексуально ни смотрелись твои ноги в лосинах, — его голос срывается, — я буду счастливее, если ты их снимешь.

Наэль кладёт руки мне на бёдра и без предупреждения снова переворачивает нас. Я снова под ним. Он наклоняется и берёт в рот один сосок.

Я вскрикиваю от чистого удовольствия, когда он начинает дразнить меня: сильно тянет, нежно посасывает, проводит языком по чувствительной вершинке. То же самое он проделывает с правым соском, вызывая такую же реакцию — удовольствие и громкие стоны, которые я уже не пытаюсь сдерживать.

Он целует меня под грудью, спускается всё ниже, до пупка, проникая внутрь языком. Огонь в животе разгорается всё сильнее. Он стягивает с меня лосины вместе с трусиками, целуя те самые места, где вчера уже оставил засосы. Я извиваюсь от наслаждения. Его язык скользит по моим влажным складкам к самому центру. Я выгибаю спину, вцепляясь в простыни.

Да... вот здесь. Чёрт, чёрт, чёрт! Я чувствую приближение оргазма. Не останавливайся...

Он отстраняется.

Какого хрена?!

— Ты сверху, — командует он.

Он поднимается, мы снова перекатываемся, и я оказываюсь верхом на нём. В его боксерах настоящая палатка. Огромная палатка. Он закладывает руки за голову и откидывается на изголовье кровати. Наши взгляды встречаются.

— Всё твоё, детка.

Почему это звучит так сексуально? Я главная.

Кладу руки на резинку его боксеров. Он приподнимает бёдра, и его длина касается меня через ткань. Я прикусываю губу, сдерживая стон. Стягиваю боксеры, и он вырывается на свободу — твёрдый, горячий. Я знаю процесс секса, и знаю, что тело может растягиваться, но думать о том, что ЭТО было внутри меня... невозможно. И в то же время невероятно возбуждающе.

Он кладёт руки мне под бёдра, приподнимает и медленно опускает меня на себя. Лёгкая боль, мгновенно сменяющаяся волной удовольствия. Я автоматически закрываю глаза и запрокидываю голову.

— Ты такая вкусная, — рычит он снизу.

Открываю глаза и смотрю на него сверху вниз. Он красив. Вижу, как вздымается и опускается его грудь, как напряжены мышцы пресса. Он замирает, давая мне привыкнуть к нему. Тянется, вытаскивает резинку из моих волос, и тёмно-каштановые волосы рассыпаются по плечам и спине.

— Ты чертовски сексуальна. — Он гладит мои бёдра. — Ты главная. Двигайся, когда будешь готова, детка.

Он берёт меня за руки, и я держусь за них, приподнимаясь и снова опускаясь на него. Медленно, пробуя, как глубоко могу принять. Когда я опускаюсь, он приподнимает бёдра, подбрасывая меня вверх, входя ещё глубже. Наши стоны наполняют квартиру. Чувствую, как огонь внутри разгорается быстрее, сильнее, горячее. Я уже близко.

Он притягивает моё лицо к себе, наши губы встречаются, его язык скользит мне в рот. Я оседлала его... жёстко. И уже не остановиться. Я на пике, на самом краю обрыва, готовая сорваться вниз. Вижу победу!

— Чёрт! — запрокидываю голову и кричу что есть мочи, когда оргазм проносится сквозь меня, как лесной пожар, сжигая всё на своём пути. Он разливается по всему телу, даже в кончиках пальцев пульсирует.

Он кончает следом, впиваясь ногтями в мои бёдра, с рычанием наполняя меня. Чувствую, как его пульсация отдаётся внутри.

И подумать только, я ведь собиралась никогда с ним не спать.

Я падаю ему на грудь, пытаясь отдышаться. Сердце колотится как бешеное.

— Я с тобой ещё не закончил, — его голос хриплый, дыхание сбито.

Что?

Он переворачивает меня на живот, сам оказывается сверху. Кладёт руки мне на бёдра, приподнимает их так, что моя попа оказывается в воздухе. Чувствую его головку у входа. Никогда не думала, что мне понравится такая поза. Собачья поза — это же унизительно, так делают только... Но я здесь и готова это сделать. Потому что это он.

Он входит. Медленно, томительно, сантиметр за сантиметром. Я стону в простыни, сжимая их пальцами.

— Так глубже, да? — спрашивает он, продолжая наполнять меня. — Чувствуешь?

Боже мой…

Он наклоняется, его губы у моего уха.

— Скажи, что хочешь, чтобы я жестко наказал тебя.

Он целует меня за ухом, и я подаюсь бёдрами назад, насаживаясь на него глубже. Чувствую его ухмылку, он прикусывает мочку зубами.

— Тебе хорошо? — его рука скользит вперёд, к моему центру, и он сжимает его двумя пальцами.

Я вскрикиваю, подаваясь назад. Он убирает руку и снова кладёт обе мне на бёдра.

— Держись, детка. У тебя завтра бой?

Почему он спрашивает об этом именно сейчас?!

— Нет, — выдыхаю я раздражённо.

— Отлично. Потому что завтра ты это действительно почувствуешь.

— Что почувствую?

И едва эти слова слетают с моих губ, он врывается в меня. Сильно, глубоко, яростно. Всё моё тело содрогается, глаза распахиваются в чистом экстазе. Он делает это снова и снова, так глубоко и жёстко, что становится почти больно, но я не хочу, чтобы он останавливался. Его ногти впиваются в мои бёдра, и, кажется, он оставляет там следы. Я настолько переполнена ощущениями, что даже не могу стонать. Рот широко открыт, но звука нет. Моё тело бросает вперёд с каждым жёстким толчком и резко дёргает назад, на него. Попа горит от того, как сильно он врезается в меня.

Подъём происходит быстрее, чем в прошлый раз. Оргазм настигает меня внезапно, мощно, вышибая дух.

— Чёрт! — выкрикивает он, кончая вместе со мной, и я чувствую, как его тепло разливается внутри.

Не знаю, сколько времени я лежу, распластавшись на его груди. Мы тяжело дышим, пот смешивается на коже. В комнате тихо, только наше дыхание и отдалённый шум улицы. Лежим в комфортной тишине.

Похоже, это правда: когда отдаёшь кому-то девственность, привязываешься. Не то чтобы я любила его, но он мне правда нравится. Но я не стану его рабыней. Никогда.

— Что ты хотел спросить? — нарушаю я тишину.

— А, там завтра ужин, мероприятие. — Он гладит меня по спине. — Мне нужна пара. Не хочешь пойти со мной?

— То есть ты приглашаешь меня в последний момент, потому что я запасной вариант? — Я приподнимаюсь на локте и смотрю на него. — Так?

— Конечно, нет. — Он усмехается. — Но несколько дней назад мы были не в лучших отношениях. Если я правильно помню, ты вылетела с моей кухни.

— И ты думаешь, сейчас мы в лучших?

— Может быть.

Я сажусь, натягивая простыню на грудь.

— Надеюсь, ты не считаешь, что этот секс делает меня твоей сабой?

— Не волнуйся, мои мечты до такого не доходят. — Он говорит сухо, но в глазах мелькает что-то... разочарование?

В принципе, завтра я свободна.

— А по какому поводу ужин?

Если мне не кажется, его тело напрягается. Всего на секунду, но я замечаю.

— Просто ужин. Я обещал прийти знакомым. Так пойдёшь со мной?

Что-то здесь нечисто. Но любопытство пересиливает.

— Хорошо, — бормочу я, чувствуя, как сон наваливается.

— Можно мне остаться?

— Остаться?

— На ночь.

Я никогда не спала с мужчиной. Но мне вполне комфортно, и я не против проснуться завтра вот так. В его руках.

— Ладно.

Он целует меня в лоб, притягивая ближе. Я устраиваю голову у него на плече. Хочу спросить кое-что, но боюсь испортить момент.

— Ты со своими сабами так же?

— В смысле?

— Ну, после секса ты с ними спишь?

Пауза.

— Нет. Я никогда не спал с женщиной.

— То есть... ты... — я не договариваю.

Он сухо усмехается.

— Ты первая.

— А... — Слава богу. А то как-то стрёмно было бы думать, что я одна из многих. — А жена?.. Ты был когда-нибудь женат?

Думаю, нормальный вопрос. Ему сорок с чем-то. Богатый, красавчик. И ни разу не был женат? Не верю.

— Нет. Я никогда не хотел иметь семью. Жену тоже.

Неожиданно дверь в мою спальню распахивается.

Яна влетает в комнату как ураган, и новая рамка (которую она таки купила) снова летит на пол и разбивается.

— Яна!.. — выпаливаю я, но она уже увидела нас.

Её глаза становятся размером с блюдце. Она переводит взгляд с меня на Наэля, с Наэля на меня. Наэль лежит совершенно голый, даже не думая прикрываться. Я, слава богу, прикрыта простынёй.

— Ой!.. Э-э... — Яна заливается краской. — Извините!

Она смущённо улыбается и быстро закрывает дверь.

Я никогда не услышу конца этой истории от него. И… Яна весь день будет меня дразнить.

Смотрю на Наэля, который довольно ухмыляется. Поджимаю губы, выпрыгиваю из кровати и натягиваю его футболку, валяющуюся на полу. Мне нравятся его футболки. Они слишком большие, пахнут им и ужасно удобные. Если у нас с ним что-то типа того начинается, надо будет запастись.

Оглядываюсь на него — он лежит полностью обнажённый, даже не думая прикрываться. Слава богу, когда Яна вошла, моя нога прикрывала то самое место. Но теперь она ушла, и я вижу всё.

— Убери свой член, будь добр.

— Иди сюда, и я найду, куда его деть. — Он улыбается, снова закладывая руки за голову. Поза демонстративная, приглашающая.

Хмурюсь и выхожу. Каждый шаг к комнате Яны напоминает мне о том, что он был во мне. Всё болит. Он был прав: если бы у меня был бой, я бы не смогла драться. Мышцы таза ноют, внутри пульсирует.

Стучу в дверь Яны, поворачиваю ручку, захожу и сажусь на край её кровати. Она сидит на кровати, сжимая подушку, и смотрит на меня круглыми глазами. Лицо у неё такое, будто она вот-вот взорвётся — то ли от злости, то ли от восторга.

— Прежде чем ты взорвёшься, — предупреждаю я шёпотом, — помни, что в соседней комнате кое-кто есть и он всё слышит.

Она кивает, прикусывает губу, чтобы не закричать. Глаза по пять евро.

— Давай, — киваю я.

— О, Господи Иисусе! — шипит она. — Ты... спишь с Наэлем Валуа!

— Ага. — Пожимаю плечами, стараясь выглядеть безразличной.

— Что значит «ага»? — Она подскакивает. — Это же невероятно! Я была права! Ты говорила, что ни за что... нет, ты сказала, цитирую: «Я лучше выпью кислоты», а теперь ты голая в постели с ним! — Она зажимает рот руками, чтобы не завизжать. — Как всё прошло? Он большой? Насколько... Опиши!

— Эй, стоп. — Я поднимаю руку. — Я не собираюсь рассказывать тебе длину его члена. И да, всё было хорошо, и ты была почти права.

— В смысле?

— Я не его саба. — Я смотрю на неё твёрдо. — Я не подчинилась ему. У нас был просто хороший секс.

Ну да, просто... Хотя внутри я понимаю, что это не просто.

— Подожди, а кто ты тогда ему?

Пожимаю плечами.

— Не знаю. — Встаю. — Но сейчас я иду спать. Завтра утром, когда он уйдёт, продолжим.

— Он остаётся?! — Она шокировано распахивает рот.

Вздыхаю. С меня хватит.

— Спокойной ночи, Ян.

Выхожу и иду обратно в свою комнату. Захожу, закрываю дверь, подхожу к кровати. Наэль ещё не спит, лежит на спине, заложив руки за голову. Ждал меня.

— Знаешь, раз уж я голый, то и тебе стоит быть голой, — улыбается он, скользя взглядом по моему телу в его футболке.

— Если ты ничего не будешь предпринимать.

Стягиваю футболку и забираюсь в кровать к этому зверю. Я не из тех, кто любит обниматься, но он притягивает меня к себе, укладывая ложкой. Его твёрдая плоть радостно упирается мне в спину.

— Не могу ничего обещать, — шепчет он, покусывая мочку уха и целуя меня в волосы.

Я засыпаю, думая о том, что, кажется, начинаю к нему что-то чувствовать. Что-то большее, чем просто физическое влечение. И это пугает.

Просыпаюсь от того, что тянусь рукой к его стороне кровати и натыкаюсь на холодную простыню.

Сердце пропускает удар.

Он ушёл? Он вообще оставался или свалил, как только я уснула? Я же знала, что нельзя ему доверять...

Дверь в ванную распахивается, и я встречаюсь с ним взглядом. Он стоит в дверях, мокрый после душа, с полотенцем на плече. Скольжу взглядом ниже — по каплям воды на груди, по мокрым волосам, по прессу, по мышцам внизу живота, по дорожке волос, уходящей под полотенце. Остальное прикрыто, но контур впечатляет.

Утром он выглядит даже лучше, чем вечером.

— Доброе утро, красавица.

— Доброе утро, чудовище.

Его улыбка становится шире.

— Если ты красавица, а я чудовище, значит, ты видишь за этой уродливой внешностью доброе сердце?

— Не-а.

Я чмокаю губами на букве «а». Он усмехается, качая головой.

Стук в дверь. Я натягиваю одеяло до подбородка, прикрывая грудь.

— Войдите.

Входит Яна, сияя, как цветок в солнечный день. На ней домашнее платье, волосы уложены — видимо, встала давно. И эта её улыбка... она что-то задумала.

— Доброе утро, Вика. — Она переводит взгляд на Наэля и слегка кивает. — Месье.

— Можешь звать меня Наэль.

Она криво улыбается и кивает. Выглядит это странно — она явно нервничает.

— Я приготовила нам завтрак. Идите есть, пока не остыло.

Она оборачивается к Наэлю и добавляет почти осторожно:

— Только если вы хотите, Наэль.

О Господи! Она что, боится его?

Наэль кивает. Яна выходит, закрывая дверь.

— Умираю с голоду. — Мой желудок урчит в подтверждение.

— Я тоже. — Он облизывается, и в глазах снова появляется похоть, зрачки темнеют.

О, нет. Опять?

— Тогда тебе лучше одеться и выйти, потому что здесь тебе есть нечего. — Я сверлю его взглядом.

— Ты уверена?

— Я серьёзно, Наэль.

Он хмурится, но натягивает штаны. Выглядит озадаченным, почти обиженным.

— Я что-то не то сказал?

— Нет... — Я вздыхаю.

— Хорошо. Мне просто нужно привыкнуть, что ты говоришь мне «нет». Женщины мне никогда не отказывают.

А... ну да, его мир устроен иначе.

Он выходит из комнаты, направляясь на кухню. Я быстро вскакиваю и натягиваю шорты и майку. Нужно в душ, но сначала перехватить Яну, пока она не наговорила ему чего-нибудь. Когда она нервничает, она начинает рассказывать истории. И чаще всего — о подругах.

Иду в столовую. Наэль уже сидит за столом. Яна жестом предлагает мне сесть и ставит перед нами две тарелки. Блины, бекон, яйца, тосты — всё, как я люблю. Она самодовольно улыбается своему творению.

Оглядываюсь в поисках её тарелки.

— А ты?

— А я уже поела. — Она машет рукой. — Мне нужно по делам, так что я позже вернусь. Приятного аппетита!

Она подмигивает мне на выходе и исчезает.

Специально? Она специально это устроила — оставила нас вдвоём??

Встречаюсь с ним взглядом. И снова тону в его глазах. Они всегда такие разные, всегда удивляют. А я не уверена, что люблю сюрпризы.

Беру вилку, начинаю есть. Минуту спустя он тоже начинает. Я не любительница разговаривать за едой, но сейчас, кажется, самое время.

— А что мне надеть на сегодняшний ужин?

— Мне должны принести твое платье. — Он жуёт бекон. — Должно быть через час-другой.

— Знаешь, я и сама могу о себе позаботиться. — Я отрезаю кусочек блина. — Могла бы и сама найти платье. А если мне оно не понравится?

— Тогда можешь не идти. — Он пожимает плечами. — Но я знаю, тебе понравится.

— Какого цвета?

— Чёрного.

Ладно, чёрный я люблю. Очень люблю.

Киваю, потягивая апельсиновый сок.

Когда мы заканчиваем, я уношу его тарелку в раковину, чтобы помыть. Он подходит сзади, обнимает меня за талию, прижимается грудью к моей спине.

— Как ты отнесёшься к тому, если я прямо сейчас перегну тебя через стол и возьму? — шепчет он на ухо.

О... боги. Тело отзывается мгновенно.

— Мне нужно в душ, — бормочу я, пытаясь сохранить остатки разума.

— Можешь сходить потом. — Он прикусывает мочку уха, и по позвоночнику бежит дрожь. — Гораздо позже.

Огонь в животе разгорается в тысячу раз сильнее, чем минуту назад. Он целует меня в плечо, потом снова в шею.

— Я думала, тебе нужно куда-то идти.

— Думаю, это важнее.

Интересно, как он стал миллионером? Он же никогда не работает. Хм.

Поворачиваюсь в его руках лицом к нему. Упираюсь ладонями ему в грудь.

— Ты правда хочешь? — спрашиваю максимально невинно.

— Очень. — Он почти касается моих губ.

Не сдавайся, Вика!

— Ну... надо было думать, когда ты брал меня прошлой ночью. — Я хмурюсь. — Я еле двигаюсь.

— Отлично. — Он ухмыляется, явно довольный. — Хотел спросить. Тебе понравилось, когда я связал тебя в нашу первую ночь?

Наверное… Было неплохо, просто нужно было привыкнуть.

Я качаю головой, показывая «так себе». Он улыбается и снова целует — быстро, но крепко.

— Значит, ты бы позволила мне повторить?

— Может быть. — Наказания я точно не приму. Но лёгкое связывание... возможно. — А теперь отпусти, мне нужно в душ.

— Можно с тобой?

— У тебя есть смена одежды?

— Нет, но могу попросить привезти, пока мы будем мыться.

— Ты хочешь в душ только ради секса?

— Я уже мылся час назад. Забыла, как разглядывала меня в полотенце? — Он улыбается открыто, почти по-мальчишески. — Пойдем.

И мы пошли.

Душ затянулся на час. И закончился на кровати. И ещё раз на полу. Когда Наэль наконец решает уйти, я уже полностью одета и даже волосы высохли. Он говорит, что заедет за мной около восьми.

Решаю пока выпрямить волосы. Сижу перед зеркалом, тяну пряди утюжком, и думаю. Не люблю я эти светские мероприятия. Терпеть не могу наряжаться и изображать кого-то. Но... когда-то я говорила, что он мне не нравится. Что никогда с ним не буду. И что в итоге?

В итоге я стою перед зеркалом, готовясь к ужину с ним, и внутри порхают бабочки.

Кажется, я действительно влипла.

ВИКА

Звонок в дверь разрывает тишину квартиры. Я выключаю музыку в наушниках и иду открывать, вытирая пот с лица полотенцем. Час домашней тренировки — не то что зал, но мышцы разогрела.

Открываю дверь. На пороге стоит мужчина — короткая стрижка, чёрный костюм, бесстрастное лицо. Наверное, тот парень, которого Наэль прислал с платьем. Выглядит нормально. Даже нравится его невозмутимость — напоминает папу.

— Мадам Храброва? — голос ровный, деловой.

— Да.

Он кивает и протягивает длинный чёрный чехол.

— Там внутри также обувь и нижнее бельё.

Нижнее бельё? Он купил целый комплект? Закатываю глаза и замечаю, что посыльный едва заметно усмехается.

— Спасибо, — бурчу я. Зачем я вообще согласилась?

Потому что он попросил. А если бы отказалась — испортила бы момент. А... ну да.

— Не за что. Мадам... Храброва, — с трудом произносит он.

Закрываю дверь, иду в комнату, бросаю чехол на кровать. Открываю молнию с лёгким раздражением и... глаза лезут на лоб.

Платье без бретелей. С вырезом в форме сердца. Полностью кружевное, расшитое чёрными камнями. Они что, настоящие? Достаю его из чехла, прикладываю к себе. Ну конечно, он выбрал самое глубокое декольте в мире и разрез до самого бедра.

Это платье... у меня нет слов. Удивительно, но оно мне нравится. Я не любительница сексуальных нарядов, но это платье — оно моё. Кладу его на кровать, достаю туфли. Высокие чёрные лубутены. В них я буду выше сантиметров на десять-пятнадцать. Интересно, смогу ли я в них драться? Не то чтобы собираюсь, но на всякий случай, если вдруг надо будет.

Достаю кружевные трусики... и это что, подвязки? Чулки? Это я не надену! Господи.

Звоню Наэлю. Он отвечает после первого гудка.

— Привет, детка, — его голос ласкает ту самую часть меня, которую он так любит разрушать. По спине пробегают мурашки.

— Ты сказал: если платье не понравится, я могу не идти. Так что я не иду.

Конечно, я пойду. Просто хочу увидеть его реакцию. Почему-то бесить его доставляет мне огромное удовольствие. К тому же, когда он злится, он чертовски сексуален.

Долгая пауза. Тишина. Слышу, как он выдыхает, и точно знаю, что он закатывает глаза.

— В смысле, тебе не нравится? — в голосе напряжение, он явно сдерживает гнев.

— Слишком откровенное.

— Поверь, первое платье, которое я хотел тебе предложить, было куда откровеннее. Это ещё ничего.

Интересно, как тогда выглядело первое?.. Нет. Не хочу представлять.

— То есть ты не против, если люди будут пялиться на моё тело?

А я — против. Терпеть не могу, когда на меня смотрят. Неважно, хорошо или плохо.

— И да, и нет. Я хочу, чтобы люди видели, какая ты красивая и что ты моя. — Пауза. — Но определённые места принадлежат только мне.

Да без разницы. Закатываю глаза. Это было не так весело, как я думала.

— Ладно, мне нужно одеваться. Ты чем занят?

— Если тебе так интересно, я только что из душа и сейчас собираюсь.

Почему-то картинка мокрого Наэля вызывает в животе знакомое тепло, которое умеет гасить только он. Утром, после нашего душа, я наконец-то рассмотрела его всего. Никогда не любила разглядывать парней, но он — исключение. Он — мужчина. Впрочем, он уже стал исключением для многих моих принципов.

— Тогда не буду отвлекать, — выдыхаю я.

— А ты правда хочешь?

Почему-то мне кажется, он говорит не про телефонный разговор. Смогла бы я когда-нибудь уйти от него? Наверное, вопрос в другом: смогла бы не вернуться? Встряхиваюсь, выравнивая дыхание. Не привязывайся. Помни: все уходят.

— Нет, но если ты хочешь, чтобы я пошла на этот вечер, тебе стоит дать мне одеться, — твёрдо заявляю я, отмахиваясь от его вопроса, но в конце позволяю себе улыбнуться.

— Можно я тебя застегну?

И как он это сделает? Ждать, пока он приедет, чтобы просто застегнуть молнию? А потом до меня доходит — я слишком много думаю.

— Такой мужчина, как ты... удивлена, что ты не хочешь меня расстегнуть.

— О, поверь, детка, хочу. И если всё пойдёт по плану, потом так и будет.

В его голосе столько предвкушения, что мне становится интересно. Куда делся тот уверенный доминант?

— Ты ведь ничего не задумал, да? Я не люблю сюрпризы.

Ненавижу их. В моей жизни все сюрпризы были плохими.

— Нет. — Он звучит искренне. — А кто не любит сюрпризы?

Почему он так удивлён?

— Я. Они либо плохие, либо дурацкие идеи, которые плохо кончаются.

— Господи. — В его голосе что-то похожее на смешок. — Тебя в детстве хоть любили?

Я не могу сдержаться и смеюсь. В голос. Звонко, от души.

— Конечно, любили. То, что я не люблю сюрпризы, не значит, что меня не любили.

— Ну да. — Он тоже смеётся. — Но ты ещё и не любишь сладкое. И это первый раз, когда я действительно рассмешил тебя.

— Кто бы говорил. — Я качаю головой. — Мне вообще-то не смешно. Это истерика.

— Но ты должна смеяться чаще. Мне нравится этот звук.

В животе порхают бабочки от этого странного комплимента, и я чувствую, как закипаю изнутри. Блин, Вика, вешай трубку уже!

— Уверена, нравится. Мне пора.

— Тогда скоро увидимся.

— Ага.

Но он не вешает трубку. Ну уж нет, в эту игру я играть не буду.

— Отключайся, — вздыхаю я, рассеянно теребя ткань платья.

— А ты хочешь?

— Мы это уже обсуждали.

— Ладно. — Вздох. — До вечера, детка.

Я улыбаюсь.

— Пока.

Быстро вешаю трубку. С каких это пор мне нравится, когда он называет меня «детка»?

Одеваюсь я долго. Платье сидит идеально, будто сшито по мне. Туфли — как влитые. В зеркале отражается незнакомка — сексуальная, уверенная, с горящими глазами. Я никогда не была такой. Но сегодня — да.

Когда звонок в дверь раздаётся снова, я уже готова. Открываю — и застываю.

Наэль в чёрном костюме, с идеально завязанным галстуком, с лёгкой улыбкой на губах. Его взгляд скользит по мне, и я вижу, как зрачки расширяются, как темнеют глаза до изумрудной глубины. Он сглатывает.

Я никогда не видела его таким. Потерянным? Очарованным?

— Ты очень хорошо выглядишь, — говорю я, и это чистая правда.

— Я бы сказал, что ты красива, но это было бы слишком слабо сказано. — Голос хриплый.

— Ну, платье мне идёт. — Я пожимаю плечом. — Ты умеешь выбирать.

— Дело не в платье. — Он качает головой, не отрывая взгляда.

— А в чём тогда?

— В тебе.

Сердце пропускает удар.

— Ты что, любовные романы читал? — усмехаюсь я, чтобы скрыть смущение.

Он усмехается в ответ, но в глазах остаётся серьёзность.

— Ни в коем случае.

— Ну тогда поехали уже.

Беру его за руку, и мы выходим.

В лифте он прижимает меня к стене и целует. Не нежно, не собственнически — отчаянно. Будто я вода, а он умирает от жажды. Я отвечаю, забывая, где мы, забывая, что через минуту двери откроются. В его поцелуе — мольба. Не уходи. Останься.

Когда лифт останавливается, он отстраняется, тяжело дыша. В его глазах — зелень, желание.

— Готова? — спрашивает он.

Киваю, беру его за руку.

Мероприятие проходит в каком-то отеле на Монпарнасе. Внутри — элегантно, дорого, люди в вечерних нарядах. Но я сразу замечаю женщин в ошейниках, мужчин с поводками в руках. БДСМ-вечеринка высшего света.

Наэль ведёт меня через толпу. Его рука на моей пояснице — собственнический жест. Я замечаю, как на нас смотрят. Сначала на меня — с вожделением, потом на него — с уважением или опаской.

— Не нервничай, ладно? — шепчет он, наклоняясь к уху.

— Всё нормально. — Я пожимаю плечами. — Это ты какой-то нервный.

Он фыркает.

— Держись рядом. Если кто-то начнёт бесить, не лезь в драку, просто подойди ко мне.

— Ага.

— Я серьёзно, Вика.

Господи.

— Ладно.

Он целует меня в лоб, касается губами кожи, будто ставит печать.

— Пойдем.

В зале играет живая музыка. На сцене певица в длинном платье выводит чувственные ноты. Наэль притягивает меня в центр танцпола, обнимает за талию.

— Я не танцую, — предупреждаю я.

— Не умеешь или не хочешь? — усмехается он.

И то, и другое, но признаваться не хочется.

— Это просто. Следуй за мной.

Я позволяю ему вести. Мы покачиваемся в ритме, и это... приятно. Его руки на моей голой спине, его дыхание на моей щеке. Я почти забываю, где мы.

Почти.

Потому что краем глаза я замечаю их. Женщины в ошейниках. На поводках. Стоят на коленях рядом со своими хозяевами. Моё тело напрягается.

— Что случилось? — шепчет Наэль.

— Там женщины в ошейниках, — цежу я сквозь зубы. — На коленях. Это ужасно.

Он открывает рот, чтобы ответить, но тут появляется тот тип — Габриэль, с которым он ушёл в клубе в тот вечер. С самодовольной улыбкой.

— Наэль, рад, что вы пришли. Прости, что прерываю ваш танец, но нам нужно кое-что обсудить. Наедине.

Наэль смотрит на меня.

— Что происходит? — спрашиваю я тихо, предчувствуя что-то неладное.

— Обещаю, всё объясню, когда вернусь. — Он целует меня в лоб.

— Объяснишь? Что объяснишь?

— Просто не уходи, ладно? — В его глазах мольба.

Я вздыхаю.

— Ладно.

Он уходит с этим типом. А я остаюсь одна в этом гадюшнике.

Проходит десять минут. Двадцать. Я хожу вокруг столов с закусками, которые богатые называют едой, но ничего не лезет в горло. Только растёт злость.

— Боже, ты прекрасна.

Оборачиваюсь. Габриэль. Стоит слишком близко, пожирает глазами.

— Где Наэль? — мой голос ледяной.

— О, подписывает кое-какие документы. — Он скалится. — Не могу поверить, что он уговорил тебя прийти. Хотя, с другой стороны, это же Наэль.

— Прости? — я сверлю его взглядом.

— Он тебе не сказал? — Габриэль чешет затылок, изображая неловкость. — Неловко вышло.

— Что не сказал? — внутри всё холодеет.

— Про наше пари.

— Пари?

— Наверное, не стоит говорить. Не хочу, чтобы этот разговор до него дошёл.

— Не дойдёт. — Я скрещиваю руки на груди. — Обещаю.

Он смотрит на меня, оценивая.

— Ну, ты выглядишь надёжной. В общем, мы с Наэлем заключили пари о компании, которую он хочет. Она по счастливой случайности оказалась у меня. Так как я понятия не имею, как управлять компанией, я решил, как хороший друг, отдать её Наэлю. Но, сама понимаешь, всё в этом мире имеет цену.

Я слушаю, и с каждым словом внутри холодеет.

— То, что я хотел, нельзя было купить... ну, или не совсем так. Мне не нужны были деньги, машины, материальное. Мне хотелось чего-то... горяченького, молоденького, сексуального. — Он делает шаг ближе и убирает прядь волос мне за ухо. Я сжимаю кулаки, но заставляю себя стоять ровно. — Я хотел тебя.

Меня подташнивает.

— Я сказал Наэлю: если сможешь привести её на это БДСМ-мероприятие и ты останешься, компания его. Если нет... ты моя. Я и не думал, что у него получится. Ты же вся против этого.

Он сделал на меня ставку. Наэль заключил пари на меня.

Всё это — его ухаживания, его нежность в лифте, его чёртовы поцелуи — всё было ради компании? Я была разменной монетой в его игре?

Внутри что-то умирает. Не сердце — что-то другое. Надежда? Доверие?

— Ты в порядке? — спрашивает Габриэль, касаясь моего плеча.

Я сбрасываю его руку.

— Лучше не бывает.

Отворачиваюсь, делаю шаг, но останавливаюсь.

— Давай проясним кое-что. — Я смотрю на него в упор. — Я не твоя и никогда не буду. Так что насчёт твоего пари — ты пролетел. И если ещё раз дотронешься до меня, останешься без руки.

Разворачиваюсь и ухожу.

Я почти у дверей, когда вижу Наэля. Он идёт ко мне, сияющий, счастливый. Наклоняется поцеловать.

Я позволяю. Целую в ответ. Как хорошая актриса. Потому что внутри меня — пустота и лёд.

— Поехали отсюда, — выдыхает он.

— Веди, — улыбаюсь я.

В машине мы молчим. Он счастлив, я считаю удары сердца.

Подъезжаем к его дому около половины двенадцатого. Я выхожу первой, не жду, пока он откроет дверь. Захожу в холл, слышу, как он закрывает дверь, кладёт ключи.

— Я весь вечер ждал, чтобы снять с тебя это платье, — голос за спиной низкий, соблазнительный.

Я поворачиваюсь. Он идёт ко мне, в глазах темнеет до зелени.

— Я тебе хоть немного дорога? — спрашиваю я. Голос ровный, спокойный.

Он застывает.

— Да. — Глаза светлеют. — Ты мне дорога... Я люблю тебя.

Я смеюсь.

Не могу сдержаться. Сначала тихо, потом громче, до слёз. Сгибаюсь пополам, хватаясь за живот.

— Тебе смешно? — в его голосе боль и злость.

— Нет, мне смешно, что даже зная, что ты врёшь, я всё равно почти верю!

— Я не вру. Я правда люблю тебя, Вика.

Он делает шаг ко мне. Я отступаю.

— Хорошо. Если ты меня любишь, ты бы никогда не соврал мне, да?

— Нет, я никогда не врал тебе и не собираюсь.

Как он может смотреть мне в глаза и говорить такое?

— Только что соврал.

— Как? — он растерян.

Боже, как же это надоело.

— Ты умный, сам догадаешься.

— Почему ты это делаешь? Зачем ты затеваешь ссору?

— Я затеваю ссору? — Я смакую каждое слово. — Я затеваю ссору? Нет! Это ты начал всё это, когда сделал на меня ставку!

Его лицо меняется. Рот приоткрывается. Наконец до него доходит.

Теперь скажи что-нибудь. Но мне это уже не нужно.

Иду к двери. Он хватает меня за руку. Впервые злость позволяет мне просто оттолкнуть его, а не ударить. Хотя очень хочется.

— Никогда больше не прикасайся ко мне! — Я смотрю ему в глаза. — И не делай удивлённое лицо. Ты получил, что хотел. Ты связал меня, ты поимел меня, ты выставил меня дурой! И в довершение ко всему ты добился того, чего хотел с первой нашей встречи: я чувствую себя полным дерьмом. Я доверяла тебе. Господи, только он знает, почему! Ты хорош. Очень хорош. Удивляюсь, почему ты не стал знаменит на этом поприще.

Голос не дрожит от гнева. Внутри пустота.

— Не волнуйся, моё сердце не разбито. Это был просто отличный секс, без эмоций и обязательств. Тебе же это легко. Ты поимел девушку и получил компанию, на которую поставил. Поздравляю.

— Вика... — его голос срывается.

— Если ты ещё раз подойдёшь ко мне, я убью тебя. Можешь поставить на это. Точно выиграешь.

Я открываю дверь и выхожу. Захлопываю её за собой.

Ночь встречает меня холодом. Я иду по бульвару, не чувствуя ног в этих чёртовых лубутенах. В голове пустота. Только одна мысль: я с самого начала знала, что мужчинам нельзя доверять. Знала — и всё равно попалась.

Как же я ненавижу себя за это.

НАЭЛЬ

Я перестал считать дни. Они всё равно все одинаковы. Один сменяется вторым, второй — третьим, и так до бесконечности. Всё смешалось в серую массу безвременья. Можно сказать, что я чувствую то же, что и в день, когда она ушла, но на самом деле мне хуже. Намного хуже.

Не знаю точно, потому ли это, что я никогда раньше не винил в чём-то себя, или потому что я прекрасно понимал, что делаю. Я знал, какими могут быть последствия, если что-то пойдёт не так, но всё равно рискнул. Я знаю, что она узнала это от Габриэля. Никто другой не знал, и никто не посмел бы пойти у меня за спиной.

В отместку я разобрался с этим ублюдком.

Во время нашей сделки он расхваливал свою сабу Жози. Говорил, что она лучшая из всех, что у него были, и что он намерен оставить её на всю жизнь. Вскоре он рассказал, как они познакомились и как её отцу надоело управлять компанией, которую я так отчаянно пытался получить. Я навёл справки и выяснил, что его драгоценной Жози всего семнадцать.

И я сделал то, что сделал бы любой человек, жаждущий мести. Я отнял у него самое дорогое. Я рассказал её отцу о том, как его маленький кролик трахает его дочь-подростка. Месье Бомон пришёл в ярость. Я попросил его быть с ней помягче, просто потому что Габриэль известен тем, что делает с молодыми девушками. Я даже сказал ему, что Габриэль соврал ей о своём возрасте. Месье Бомон сообщил мне, что они с дочерью переезжают в Лондон при первой же возможности.

Мне всё равно не стало легче.

Это не принесло мне такого удовлетворения, какого я хотел. В моей груди всё ещё зияла пустота, которая образовалась в ту секунду, когда она вышла за дверь. Её голубые глаза, почерневшие и безжизненные. Её смех до сих пор преследует меня. Никто никогда не смеялся надо мной, и я не хочу, чтобы это повторилось. Почему я чувствую это?.. Такую пустоту.

Нужно перестать думать. Нужно бежать. Да, точно. Хорошая пробежка.

Встаю, иду в гардеробную, натягиваю спортивные штаны и кроссовки. Футболку даже не надеваю — пусть ветер обжигает кожу. Вставляю наушники, включаю музыку, полную тоски. Это точно ещё сильнее испортит мне настроение, но выбирать другой плейлист уже нет сил.

Начинаю медленно, ступни с агрессией ударяют об асфальт. Солнце почти село, поднялся ветер. Не настолько холодно, чтобы замёрзнуть, но достаточно, чтобы не потеть. В голову приходит воспоминание о стройной девушке в моём кабинете. Пот стекает по ней, она только что из зала. Я хочу пить её. Но потом образ сменяется её лицом, полным чистой ярости, ненависти. Она ненавидит меня.

Бегу быстрее, заставляя себя сильнее. Отбиваюсь от каждого воспоминания, которое пытается всплыть. Я не вынесу их. Не хочу. Бегу до самого моста, через него, в Нёйи-сюр-Сен с его уютными бутиками. Пробегаю мимо магазинов, замечаю витрину с тканями. Ткань на витрине напоминает мне её покрывало. Её обнажённое тело на нём, только для моих глаз. Похоть и предвкушение в её глазах. То, как она стонала, когда я целовал её. Всхлипы, вздохи, то, как она вцеплялась в простыни — всё это накатывает волной, обрушивается, не давая вздохнуть, прежде чем утянуть на дно. Я тону, и, что хуже, я этого хочу.

На углу вижу "Старбакс". Иду туда. Люди сидят за столиками на улице, потягивают кофе, тихо болтают. Какие-то женщины краснеют, хлопают ресницами, но я игнорирую. Я занят... или был занят. Внутри не так многолюдно, все двигаются в одном темпе. Никто особо не торопится. Подхожу к стойке, меня приветствует женщина лет тридцати с небольшим, с мягкими карими глазами и короткими светлыми волосами.

— Что вам предложить? — улыбается она, хлопая ресницами. Взгляд скользит по моей груди и обратно к лицу.

— Двойной эспрессо. — Может, кофеин вытолкнет меня из этого состояния.

Она принимает заказ, спрашивает моё имя. Я говорю, она записывает. Никогда не понимал, зачем они это делают. Худший маркетинговый ход.

— Вы здесь в отпуске? — спрашивает она, когда я уже собираюсь отойти. У тебя что, других клиентов нет?

— Нет, я живу за городом. — Умудряюсь ответить, не хамя.

— О, пригород Парижа! Вам нравится там жить?

Ради всего святого, просто дай мне уже мой заказ.

— Да. — Почти срываюсь.

Мой заказ готов, она протягивает мне стаканчик и подмигивает.

— Наслаждайтесь, месье. И заходите ещё.

Ухожу, даже не кивнув.

Бурбон. Вот что я наливаю себе, когда возвращаюсь домой. Хороший стакан бурбона. Он обжигает горло, и, когда я залпом выпиваю его, чувствую почти удовлетворение. Я никогда не осознавал, насколько одинок этот дом, пока она не ушла.

Когда возвращаюсь, около семи. Принимаю душ, проверяю почту, звоню Полю, обсуждаю планы перестройки здания Бомона и Беллами, которое, когда всё закончится, станет "Валуа". Сейчас сижу в своей комнате в темноте. Руки сложены за головой, я откинулся на изголовье кровати. Выгляжу расслабленным, но я невыносимо подавлен. Никогда не ложился так рано, и если это поможет моему разуму не блуждать в мыслях, не касающихся её, я попробую.

— Ты такая красивая, — шепчу я.

Она стонет подо мной, закрывая глаза. Я хочу видеть их. Хочу смотреть в эти прекрасные очи.

— Открой глаза, детка.

Она распахивает их и смотрит на меня. Каждый толчок — это толчок любви. Я вкладываю в это всё, в неё. Она чувствуется так хорошо. Она моя.

— Я люблю тебя, — шепчу я снова и снова.

Смотрю на неё — её глаза темнеют, становятся почти чёрными. Цвет, от которого меня пробирает дрожь до костей.

— Тогда зачем ты соврал мне?

А? Я не врал. Я бы никогда.

— Ты сделал на меня ставку.

Она отворачивается. Я закрываю глаза, пытаясь избавиться от образа этих сверлящих глаз. Когда открываю, её уже нет. Её тела больше нет. Её слова эхом разносятся по комнате, как сокровенная тайна.

«Ты сделал на меня ставку, Наэль... сделал на меня ставку...»

Нет! Прекрати. Всё было не так. Клянусь, всё было не так. Пожалуйста, просто выслушай! Вернись...

Я вскакиваю.

Весь мокрый от пота. Что это было? Грудь вздымается, я пытаюсь отдышаться. Сглатываю ком, вылезаю из кровати, спускаюсь на кухню. Пить хочется. Залпом выпиваю стакан воды, опираюсь о стойку в тусклом лунном свете.

Звонит телефон. Быстро отвечаю.

— Да.

— Шеф, это Пьер. Вы сегодня будете в клубе? Нужно кое-что проверить, и пришли новые официантки на собеседование.

Я так давно не был в клубе. Если откажусь, он заподозрит неладное. А потом пристанет как банный лист.

— Буду.

Отключаюсь, смотрю на время. Только-только за полночь. Проспал недолго, и слава богу — этот кошмар был бы невыносим, если бы продлился дольше.

Одеваюсь, сажусь в машину. Не гоню, еду спокойно. Мне некуда спешить.

В клубе полно народу. Пробираюсь сквозь толпу. Мне здесь не место, и то, что меня постоянно задевают, начинает бесить. Протискиваюсь за красный занавес в служебную зону, иду по коридору на задворки.

Подходя к двери кухни, вижу, как Кира залепляет пощёчину другой официантке. Звук эхом разносится по коридору. Та замахивается в ответ, и тут я кашляю. Кира оборачивается, глаза расширяются от страха — понятно, боится наказания. У меня в клубе драки запрещены.

Смотрю на другую официантку — кажется, Мишель — у неё глаза на мокром месте, щека опухла. У неё низкий болевой порог, но минет делает отлично.

Через пару секунд входит Пьер. Оглядывает девушек, потом смотрит на меня, ожидая указаний.

— Вы двое — ко мне в кабинет. Живо!

Они убегают. Поворачиваюсь к Пьеру.

— Рад вас видеть, шеф. Девушки на собеседование пришли. Думаю, они хорошо впишутся. Опыт есть.

Мне не до собеседований. И не до того, чтобы их трахать. Я всё ещё чувствую, что Вика принадлежит мне, а я — ей. Таков порядок в моём клубе. Раньше я подключал всех работниц. Всех женщин. Хороший секс, но не более. Просто хороший секс. А Вика была не просто для утоления этой потребности, она была... не могу даже объяснить. Просто лучше. Всё в этом было лучше.

Смотрю на Пьера — у него озадаченное лицо. Поднимаю бровь.

— Шеф... вы молчите, — он хмурится ещё сильнее.

— Проведи собеседование сам. Уверен, справишься. Как только разберусь с официантками в кабинете, поеду домой. Ты сегодня за главного.

— Всё в порядке, шеф? Может, чем-то помочь?

Пьер сделает всё, что угодно, лишь бы угодить мне. Забавно, я-то думал, он больше доминант, но он любит переключаться.

— Нет, — резко отвечаю.

Он кивает. Я иду в кабинет, захлопывая за собой дверь. Обе официантки уже стоят на коленях у двери, опустив головы.

— Встать.

Поднимаются, подходят к столу, за которым я сижу. Головы всё ещё опущены.

— Что случилось?

Кира поднимает голову:

— Я вышла на смену, месье, а Мишель работала за моим столиком. Она уже не в первый раз так делает. Она специально выбирает моих самых богатых клиентов, чтобы получить больше чаевых. Я разозлилась, сказала ей, но она продолжала. Тогда я её ударила, месье.

Смотрю на Мишель. Она всё ещё с опущенной головой.

— Это правда, Мишель?

Она поднимает глаза, полные мольбы. Кивает.

— Да, месье. Правда.

Конечно, правда. В обычный день я бы наказал их. Всё ещё думаю, стоит ли.

— Думаешь, ты заслуживаешь наказания? — скрещиваю руки на груди.

— Да, месье, — голос тихий, еле слышный.

— Хорошо. Принеси мне пробку и кольцо. Живо.

Она убегает. Возвращается с тем, что просил. Забираю у неё вещи.

— Я накажу вас обеих. Я не терплю драк, а ты, — смотрю на Мишель, — по сути, украла у неё деньги. Воров я тоже не терплю.

— Кира, подойди и ложись поперёк моих коленей, — рявкаю я.

Она хнычет, но подходит и ложится. Раздвигаю ягодицы, открываю ящик стола, достаю смазку. Смазываю пробку и её. Она напрягается.

— Если будешь напрягаться, будет только больнее. Я не в настроении, чтобы со мной играли, — рычу я.

Она расслабляется. Одним резким толчком вставляю пробку внутрь. Она большая, тяжёлая — с такой тренироваться та ещё морока. Кира громко стонет, потом всхлипывает. Прежде чем поднять её, шлёпаю двадцать раз по заднице, пока она не становится ярко-красной. Приказываю встать на место. Она подчиняется.

Щёлкаю пальцами. Мишель подбегает. Лицо раскраснелось — её явно завело то, что она видела.

— Задери юбку до пояса.

Она подчиняется. Официантки у меня не носят трусы. Раньше мне так нравилось. Или нравилось...

— Раздвинь себя пальцами.

Она раздвигает. Я легонько дую на неё. Она вздрагивает и жалобно скулит. В наказание шлёпаю по внутренней стороне бедра. Не беси меня.

Креплю кольцо. Она резко вдыхает. Для них ночь будет долгой. Перекидываю её через колено, предупреждая не двигаться.

— Дёрнешься — получишь вдвое.

Её задница получает сорок жёстких шлепков. Рука гудит, задница красная. Она плачет, но мне плевать. Воровать — нехорошо.

Поднимаю её, приказываю встать рядом с Кирой. Она одёргивает юбку.

— Эти штуки останутся в вас до завтра, пока я не приду. Ясно?

— Да, месье, — отвечают хором.

— Вон.

Устанавливаю таймер на телефоне, чтобы не забыть отменить наказание. Потому что знаю — забуду.

Я дома, пью скотч и смотрю в окно. Пытался работать — бросил. Звоню Пьеру, спрашиваю, как девушки. Говорит, возбуждены до чёртиков, то и дело замирают, почти на грани. Для них ночь будет долгой. Для меня — тоже.

Поднимаюсь наверх, ложусь на кровать. Думаю, завтра снова побегать. Куда — не знаю, но пробежка пойдёт на пользу.

Прохожу через кухню в холл и вижу Вику. Она стоит там. Хорошо выглядит в чёрном облегающем платье. Моя девочка вернулась?!

Спешу к ней, но она выставляет руку, приказывая остановиться. Не понимаю, почему.

— Во мне больше нет сил бороться. Не делай хуже, чем уже сделал.

Зачем тогда она пришла? Я хочу прикоснуться к тебе, мне нужно.

Смотрю на неё снова — и вижу её тусклые глаза. И ошейник на шее.

Какого чёрта?

Тянусь, чтобы коснуться, но громоподобный голос разносится по дому:

— Не трогай мою собственность.

Появляется Габриэль. Подходит к Вике, пристёгивает поводок.

— Какого хрена происходит?!

— Ты заключил пари, я получил девушку.

— Я выиграл пари, ублюдок, — рычу я.

— Да, но девушку ты всё равно проиграл. Она моя.

Нет! Тянусь к ней — она отступает. Нет! Нет! Нет!

— Забирай компанию, она мне не нужна. Просто верни её.

— Так не пойдёт. Я не придурок, который дарит подарки, а потом забирает.

Он идёт к двери, распахивает её. Я подхожу к ней. В этот раз она стоит неподвижно. Она выглядит такой хрупкой. Почему это так отвратительно? Это не она.

Наклоняюсь, чтобы поцеловать. Может, поцелуй изменит её. Мои губы касаются её губ.

— Оно того стоило? — шепчет она мне в губы.

Нет!

— Нет. — Мой голос срывается. — Но, пожалуйста, не сопротивляйся. Дай я поцелую тебя.

— Тогда целуй так, будто видишь меня в последний раз. Потому что так и есть.

Я наклоняюсь к ней.

— Ко мне, рабыня!

Она отстраняется в тот самый миг, когда я почти касаюсь её губ.

Нет!

— Да, хозяин.

Она делает шаг назад, всё ещё глядя на меня.

— Ты этого хотел, да? Чтобы мной владели.

Она склоняет голову.

— Попрощайся с Наэлем. — встревает Габриэль.

— До свидания, месье Валуа. — Её голос звучит механически. — Спасибо, что позволили мне остаться в вашем доме.

Она поворачивается и идёт к Габриэлю. Он подхватывает поводок, и они выходят за дверь.

— Нет!!! Подожди! — кричу я, но снова поздно. Её нет...

Я вскакиваю.

Слово "подожди" эхом разносится по моей спальне. Я снова весь мокрый от пота. Это должно прекратиться.

Это уже второй раз. Всё, что я делаю, напоминает мне о ней. Я больше не могу. Я должен её увидеть. Даже если она не увидит меня. Просто чтобы убедиться, что она не его. Ни за что не хочу видеть этот сон снова. Лучше вообще не спать. Или напиться до беспамятства, чтобы она не снилось.

Сейчас выберу второй вариант.

Спускаюсь на кухню, открываю бар. Ряды бутылок поблёскивают в темноте. Скотч, бурбон, коньяк, виски.

Итак, что же выбрать?..

ВИКА

Придурок! Ненавижу его!

Мой кулак снова и снова врезается в грушу, и с каждым ударом ярость вспыхивает всё сильнее. Я оглохла и потеряла чувствительность — всё сосредоточено на этой проклятой груше, которой я наношу смертельные удары. В спортзале сейчас почти пусто, только Шарль тренируется в углу, и Марк сидит за стойкой, листая какие-то бумаги.

Он соврал мне! Ради грёбаного пари! Надеюсь, оно сгорит в аду вместе с ним. Я не буду выше этого и не стану желать ему всего наилучшего! По сути, я сама во всём виновата — решила довериться ему. Чёрт, я переспала с ним! Отдала ему свою девственность, позволила связать себя, позволила... Никогда не была такой дурой!!!

— Вика, остановись, — слышен слабый голос, но я его игнорирую.

Делаю удар ногой с разворота, и груша срывается с цепи, падает на пол и катится к стене. Но я вижу не грушу. Я вижу его лицо. Наэль ухмыляется, смотрит на меня своими зелёными глазами, и в них — ложь. Каждый удар по груше сопровождается мысленным криком «пошёл ты!» или «ненавижу тебя!».

— Вика!

В следующую секунду меня оттаскивают двое работников зала. Я брыкаюсь, пытаясь вырваться, но они держат крепко. Марк, мой тренер, запрыгивает на ринг — единственный человек, способный надрать мне задницу, когда я теряю контроль. Он хватает меня за лицо обеими руками, заставляя смотреть на него.

— Остынь! — Его голос резкий, командный. — Ты не в себе. Не приходи сюда злой. Ты чуть его не убила. Хорошо, я успел.

Я смотрю назад. Лицо Наэля исчезает, сменяясь лицом Шарля. Из его носа и рта течёт кровь. Он сидит на полу, прижимая руку к лицу, и смотрит на меня с удивлением и обидой.

Я... я не... Я могла поклясться, что била грушу.

— Я не... — мой голос затихает в извиняющемся молчании. Я опускаю руки, и Марк отпускает меня.

— Вика, ты отвлеклась. — Марк говорит спокойнее, но в глазах тревога. — Я никогда не видел тебя такой. Нужно научиться контролировать свой гнев.

Киваю. Что ещё остаётся?

— Ты в порядке, Шарль? — упираю руки в бёдра, пытаясь отдышаться. Сердце колотится как бешеное.

Он кивает, вытирая кровь тыльной стороной ладони.

— Ага. Только напомни мне не выходить с тобой на ринг, когда ты расстроена. — Он криво улыбается.

Я устало улыбаюсь в ответ. Злость никуда не делась, она просто притихла, как зверь, готовый к новому прыжку.

— Кто следующий? — говорю монотонно.

— Вика... — Марк начинает, но я перебиваю.

— Я не хочу говорить. Я просто хочу драться. Кто следующий?

Удивлена, что он до сих пор меня не выгнал. Но Марк знает меня давно. Он видит, что я на грани, и не хочет толкать за край.

— Я с тобой побьюсь.

Этот голос…

Этот грёбаный отвратительный голос разрезает воздух, и всё внутри меня замирает, а потом взрывается с новой силой.

Наэль стоит в дверях зала. В обычных джинсах, футболке, с растрёпанными волосами. Смотрит на меня так, будто мы с ним в хороших отношениях. Будто он не предавал меня.

Моё тело горит. Я всё ещё зла, но где-то глубоко, в самом низу живота, шевелится что-то другое — радость, что он здесь. Но я тут же давлю это чувство. Я хочу выбить из него всё дерьмо.

— Какого чёрта ты здесь забыл? — выплёвываю я.

Яд в моих словах чувствуется физически. Он заполняет весь зал. Все, кто ещё был в помещении, останавливаются и смотрят на нас. Впервые мне плевать на внимание. Я просто хочу, чтобы он ушёл!

— Нам нужно поговорить. — Его голос спокоен. Слишком спокоен.

Я смеюсь. О, как же он меня бесит!

— Я не хочу говорить. Я хочу драться. — Отворачиваюсь от него. — Кто следующий? Ну?

— Если мы подерёмся и я выиграю, тогда поговорим.

Он не может приходить сюда и командовать. Но я хочу причинить ему боль. Хочу видеть его страдания. Правда хочешь? — спрашивает внутренний голос.

— А если выиграю я, ты держишься от меня подальше. — Я смотрю на него в упор. — Ясно?

— Договорились.

Отлично.

Смотрю на него — его губы изгибаются в хмурой гримасе. Он стягивает футболку через голову и бросает на скамью. Ник, один из тренеров, подходит, чтобы подготовить его — замотать руки, надеть перчатки.

Я перегибаюсь через канаты к Марку. Он поднимает бровь.

— Мне нужно, чтобы ты очистил зал.

— Зачем? — в его голосе настороженность.

— Потому что я могу его убить, и не хочу, чтобы тебя обвинили как соучастника, если останешься.

— Кто он такой? — Марк в замешательстве смотрит на Наэля.

Тот, кому я действительно доверяла и о ком заботилась. Тот, кого я... не важно! Сейчас это уже в прошлом.

— Никто. — Я смотрю своему тренеру в глаза. — Пожалуйста, Марк.

Он выглядит шокированным. Я никогда... никогда не прошу. Но мне нужно, чтобы он ушёл.

Он сверлит меня взглядом, зная, что я вру.

— При одном условии: никакой крови на моём ринге, если только ты не собираешься её отмывать. — Он поворачивается, чтобы уйти, но останавливается. — Забудь, вообще никакой крови.

Не могу обещать. Пожимаю плечами.

— Ладно, — улыбаюсь. Улыбка та ещё — кривая, злая.

Он вздыхает и поворачивается к залу.

— Все на выход!

Люди медленно собирают вещи и идут к выходу. Шарль проходит мимо ринга, смотрит на меня. Я качаю головой — мол, потом расскажу. Он кивает и уходит.

Наэль ныряет под канаты и медленно идёт к центру ринга. Выглядит он так же. Высокий, красивый, с этими проклятыми глазами. Но что-то в нём не так — может, напряжённые плечи, может, то, как он смотрит на меня... да какая мне разница?

Я встаю напротив. Между нами метр, но напряжение можно резать ножом. Он облизывает губы, сглатывает, и я вижу, как двигается его кадык. Я целовала его там... не думай об этом! Просто сосредоточься.

— Ну что, как будем... — начинаю я и без предупреждения бью его прямо по лицу.

Мой кулак встречается с его челюстью. Его голова дёргается. Это было приятно. Чертовски приятно!!

Он открывает рот, двигая челюстью, трёт ушибленное место. Я снова замахиваюсь, но он перехватывает мои руки. Быстро, слишком быстро. Похоже, он уже это делал — его нога подсекает мою, и я лечу на пол. Подлый приём!

Он оказывается сверху, прижимая меня к матам, но я поднимаю колено и сбрасываю его. Я не соблюдаю правила, потому что он жульничает.

— Удовлетворена? — он тяжело дышит, стоя на коленях. — Ты ударила меня. Теперь можем поговорить?

— Нет!!

Я бью его головой в лоб. Глухой стук, и он стонет, отшатываясь. Я вскакиваю, он тоже. Чёрт, больно. У самой искры из глаз.

— Вика, я не хочу делать тебе больно. — Он трёт лоб. — Прекрати это.

Забавно. А когда делал ставку, ты не думал о том, что делаешь мне больно?? И когда смотрел в глаза и врал — тоже не думал?

— Хорошо, потому что больно буду делать я. — Я принимаю стойку. — На твоём месте я бы заблокировала.

Пытаюсь сделать удар ногой с разворота, но он ловит мою ногу. Чёрт! Прыгаю, обвивая другой ногой его шею, кручусь и падаю всем весом — он снова на полу. Я сверху, но это не победа. Я хочу, чтобы он дрался со мной. Это бой, а дерусь только я.

— Вика!.. — рычит он снизу. Злится. Хорошо.

Мышцы на его плечах напряжены, он явно сдерживается. Ладно, это привлекательно, даже несмотря на злость. Его рука сжимается на моём бедре, и я вздрагиваю, когда тепло разливается внизу живота. Дурацкое тело!

Этого мгновения хватает, чтобы он перехватил инициативу. Перекатывается, прижимает меня к полу, удерживая мои руки по обе стороны от головы. Когда я только оказалась под ним? Ненавижу, когда он так отвлекает.

— Слезь и дерись со мной! — выплёвываю я, дёргаясь.

— Нет. — Он нависает, его лицо в сантиметре от моего. — Я не собираюсь делать тебе больно.

— Забавно. — Я смотрю на его грудь, которая вздымается, на пот, стекающий по прессу. — Разве не этого ты хотел всё это время?

— Нет. — Рычит, и дыхание сбивается.

— Если мы не деремся, то тебе здесь делать нечего. — Я дёргаю руками. — Я сказала — не хочу говорить!

Он отпускает. Я переворачиваюсь, пытаясь встать, но он обхватывает меня руками за талию со спины, прижимая к себе.

— Отпусти! — кричу я, мои руки прижаты к бокам.

— Нет. — Его губы у самого уха. — Пока не поговорим.

Мне это не нравится. Не нравится чувствовать себя в ловушке. Пытаюсь вырваться, но его хватка слишком сильная.

— Прекрати! Отпусти!

— Нет! — кричит он, и голос эхом отдаётся в пустом зале.

Я изо всех сил пытаюсь вырваться, но не могу дышать. Эта хватка… Такое знакомое чувство. Почему? Мне плевать почему, пусть отпустит меня!.. пожалуйста...

Веки становятся странно тяжёлыми, и я проваливаюсь туда, куда думала, никогда не вернусь...

В комнате темно. Светит только ночник, и я рада этому. Так никто не увидит слёзы на моих щеках. Её руки с каждой секундой становятся холоднее, я вижу, как с лица уходит краска. Она слабо поворачивает голову ко мне, улыбаясь так ярко, как только позволяет ей кожа.

— Не плачь. Всё будет хорошо.

Нет, не будет.

— Почему они не могут тебя вылечить? — всхлипываю я.

— Некоторые вещи просто не в нашей власти. Мы не боги.

Она медленно поднимает руку, вытирая мои слёзы.

— Не уходи, — скулю я. — Я буду хорошей, я заведу друзей, я надену то платье, которое ты хотела. Только, пожалуйста, не уходи, мам.

— Я люблю тебя, зайка. Не бойся. Ты найдёшь того, кто будет любить тебя так же сильно, как я. И он никогда тебя не отпустит. Он всегда будет с тобой, так же как и я...

Голос затихает... такой тихий. Я тянусь, чтобы сжать её руку, но она не отвечает на пожатие. Даже слабого движения нет. Нет! Она не может уйти... Не может! Единственный звук в комнате — этот бесконечный писк, который никак не прекратится! Что это значит? Я не могу сосредоточиться. Мама!

— Мама! Мама, проснись! — трясу её. — Пожалуйста, пожалуйста, проснись! Прости меня, прости!

Входит врач, кладёт руки мне на плечи. Нет! Я бью его по лицу. Не трогай меня!

— Нет! Мама, ВСТАВАЙ!

Дверь снова открывается, я отказываюсь смотреть, мой взгляд прикован к безжизненному телу. Вставай! Кричу снова и снова. Моё тело поднимают в воздух.

Я брыкаюсь и кричу, но не могу пошевелиться, кто-то держит слишком крепко.

— Нет! Отпусти! — рыдаю я. — Я ей нужна! Отпусти, прекрати!!!

Я не могу дышать, лёгкие словно сжимаются. Нет!..

НАЭЛЬ

Я держу её. Я не отпущу, пока мы не поговорим. Мне нужно, чтобы она выслушала. Если решит, что мои слова ничего не значат, я оставлю её в покое. Обещаю.

Внезапно её тело обмякает. Она перестаёт брыкаться, перестаёт кричать. Просто тяжелеет в моих руках.

— Вика? — шепчу я, но она не отвечает.

Опускаю её на пол, осторожно переворачиваю на спину. Глаза закрыты, но она всхлипывает. Плачет. Слёзы текут по щекам, оставляя мокрые дорожки.

Я никогда не видел, чтобы она плакала. Даже когда злилась, даже когда было больно. А сейчас она плачет, и это разрывает мне грудь.

— Нет, ты обещал... — бормочет она сквозь слёзы. — Ты соврал...

— Вика, — трясу её за плечи. — Детка, открой глаза.

Она брыкается, дёргает ногами, будто от кого-то отбивается. Я прижимаю её руки, пытаясь успокоить, но, кажется, от этого только хуже. Она начинает кричать:

— Слишком крепко! Отпусти! Нет!

Я ослабляю хватку, почти не держу, только прикасаюсь, но она не просыпается. Что происходит??

— Вика, детка, это просто плохой сон. Проснись. — Голос срывается. — Пожалуйста!

Она не слышит. Она где-то там, в своём кошмаре.

— Ты соврал, ты соврал!.. Всё не так, — шепчет она, и лицо искажается от боли.

Я обнимаю её, прижимаю к груди, легонько трясу. Мне плевать, сколько это займёт. Я буду ждать. Я должен быть здесь, когда она очнётся.

Она казалась такой сильной. Смирившейся с моей ложью. Будто живёт дальше. А теперь плачет и говорит, что всё не так.

Я не знаю, что делать или говорить. Я пришёл извиниться и сказать, что ей будет лучше без меня. Но теперь я уже не уверен. Может, я нужен ей? Может, я могу быть ей нужен?

Где-то через полтора часа дёрганья и криков она затихает. Просто замирает в моих руках, и я задерживаю дыхание.

Её глаза распахиваются и смотрят на меня.

Волна облегчения накрывает меня с головой. Ты в порядке? Ты ведь в порядке, да?

Но её глаза — безжизненно-голубые. Даже бледнее, чем в моём кошмаре. Меня пробирает дрожь.

— Н-Наэль?.. — хрипит она и снова закрывает глаза, обмякая в моих руках.

В её голосе столько облегчения. Но когда я смотрю на её лицо — оно пустое. Она отключилась? Это я виноват?

Никогда не видел её такой уязвимой. На это больно смотреть. Мне нужно увести её отсюда.

Это мой единственный шанс — поговорить, когда она очнётся.

Поднимаю её на руки, прижимаю к груди. Она всхлипывает во сне, и моё сердце сжимается. Моя прекрасная девочка. Пожалуйста, будь в порядке, детка.

Осторожно выбираюсь с ринга, спускаюсь по ступенькам к выходу. Мои вещи могут подождать. Не хочу её отпускать. К счастью, ключи в кармане.

Сажаю её в машину, осторожно пристёгиваю. Она даже не шевелится. Сажусь за руль и лечу к себе.

Это всё моя грёбаная вина. Я должен был увидеть её, и вот что вышло. Хочется вызвать врача, но что он скажет? "Ей нужно проснуться". Я и сам знаю.

Влетаю на подъездную дорожку, выскакиваю, открываю дверь. Она выглядит как мёртвая. Касаюсь носом её щеки — губы чуть приоткрываются, дыхание тёплое. Она жива! Это хорошо. Чёрт, это просто замечательно!!

Она в моих руках как пёрышко. Она всегда была такой лёгкой? Нужно, чтобы она больше ела.

Захожу в дом, поднимаюсь в спальню. Распахиваю дверь, и впервые эта комната кажется мне приветливой. С ней в этом доме мне не так тоскливо.

Хочу снять с неё одежду. Хочу, чтобы ей было максимально комфортно. Осторожно кладу на кровать, стягиваю обувь и носки. Достаю из комода свою белую футболку, возвращаюсь. Стягиваю с неё спортивный топ и не могу удержаться от искушения. Наклоняюсь, целую обнажённый живот. Тёплая кожа, запах пота и её — такой родной.

Я бы не возражал, если бы в этом прекрасном животе рос мой ребёнок. Ни капли. Раньше я и думать не хотел о детях, а сейчас... я хочу, чтобы она была матерью моих детей.

Я хочу жениться на ней.

И, чёрт возьми, я хочу, чтобы она очнулась!

Изо всех сил стараюсь не злиться. Но это я во всём виноват.

Надеваю на неё футболку, стягиваю шорты. Хочется позвонить её наставнику, что как дядя ей, но я не хочу, чтобы он забрал её. И не хочу признаваться, что это я виноват. Судя по тому, как она о нём говорит, они близки.

Укрываю её одеялом. Она даже не шевелится. Остаётся только ждать, пока очнётся. Сколько это займёт? Минуты? Часы? Дни?

Тревога растёт, я пытаюсь успокоиться. Никогда так не паниковал. Не хочу оставлять её, но нужно, чтобы ей было что поесть, когда проснётся. Единственный день, когда я отпустил повара — в тот самый день, когда он нужен!

Рычу от злости, но замираю, когда замечаю, что она шевелится. Переворачивается на бок, поджимает колени к груди, и затихает.

Разочарование накрывает с головой.

Выхожу из комнаты, оставляя дверь открытой — вдруг очнётся. Не знаю, в каком состоянии она будет.

Понимаю, что она никогда не была в моей постели. А теперь лежит там, и это выглядит правильно. Она прекрасно здесь смотрится. Пустота, которая теперь заполнена, принадлежит ей. Я не хочу просыпаться ни с кем, кроме неё. Хочу заниматься с ней любовью здесь. Впитывать её стоны, её прикосновения. Её.

Стону, чувствуя, как член твердеет от этих картинок в голове. Я так хочу её. Она — всё. Моя жизнь. Без неё я ничто.

Спускаюсь на кухню, ставлю кастрюлю на плиту. Суп — то, что нужно, когда она очнётся. Собираю ингредиенты: куриный бульон, морковь, лук, сельдерей. Я умею готовить, неплохо умею, просто времени нет. Надеюсь, ей понравится.

Пока суп варится, поднимаюсь наверх, сажусь в кресло рядом с кроватью и смотрю на неё. Она спит, свернувшись калачиком в моей футболке. Дышит ровно, глубоко.

С тех пор как она отключилась, я живу лишь надеждой.

Надеждой, что когда она проснётся, она выслушает меня. Надеждой, что она простит. Надеждой, что она останется.

Потому что без неё я уже не я.

ВИКА

Я просыпаюсь от того, что кто-то гладит меня по голове.

Это прикосновение такое лёгкое — пальцы едва касаются волос, путаются в прядях, осторожно распутывают колтуны. Я не открываю глаза, просто лежу, прислушиваясь к себе. Тело ломит, в висках пульсирует, но где-то глубоко внутри разлито странное спокойствие. И тепло. Много тепла.

— Вика? — шёпот, от которого по коже бегут мурашки. — Ты меня слышишь?

Я с трудом разлепляю веки. Наэль сидит рядом на кровати, в той же одежде, что и в зале. Волосы растрёпаны, под глазами тени, на лице — такое выражение... я никогда не видела его таким. Будто он сам только что пережил ад и выбрался оттуда с последней надеждой.

— Привет, — хриплю я.

Он выдыхает. Так шумно, будто всё это время не дышал.

— Привет, — его голос срывается. Он тянется ко мне, но останавливается в сантиметре, будто боится прикоснуться. — Как ты себя чувствуешь?

Я приподнимаюсь на локтях, и только сейчас замечаю, что на мне — его футболка. Большая, мягкая, пахнет им. Под ней ничего нет.

— Где моя одежда?

— Я снял. — Он говорит это без тени улыбки, серьёзно, почти виновато. — Ты была вся мокрая, я подумал, так тебе будет удобнее. Прости, если... я не должен был...

Он замолкает и отводит взгляд.

Я смотрю на него и не узнаю. Где тот самоуверенный мужчина, который врывался в мою квартиру? Сейчас передо мной сидит человек, раздавленный чувством вины.

— Наэль. — Я касаюсь его руки. Он вздрагивает. — Что случилось на ринге?

Он снова смотрит на меня, и в его глазах — такая боль, что у меня сжимается сердце.

— Ты потеряла сознание. Я держал тебя, не мог отпустить. Ты просто... обмякла в моих руках, и я... — Он сглатывает, кадык дёргается. — Я думал, ты умерла. Я думал, я убил тебя.

— Что? — я сажусь резче, голова кружится, но я не обращаю внимания. — Наэль, я потеряла сознание не из-за тебя. Последние дни я совсем ничего не ела. И о сне забыла. Я просто...

— Я думал, это я тебя задушил. — Он перебивает. — Боже, я никогда так не боялся. Никогда в жизни. Я держал тебя на руках, а ты не открывала глаза, и я понял...

Он замолкает, трёт лицо ладонями.

— Что ты понял? — тихо спрашиваю я.

— Что я никогда не смогу причинить тебе боль. — Его голос глухой, сдавленный. — Никакую. Даже ту, которую раньше считал частью себя. Я смотрел на тебя без сознания и думал: это я виноват. Я довёл тебя до этого. И если ты не очнёшься, я...

Он не договаривает, но я и так понимаю.

— Наэль. — Я беру его лицо в ладони, заставляя смотреть на меня. — Я здесь. Я в порядке. Это не твоя вина.

— Моя. — Он почти рычит. — Я заключил это дурацкое пари, я соврал тебе, я ворвался в твою жизнь и перевернул всё вверх дном. А потом, когда ты пришла в зал злая, я не оставил тебя в покое. Я продолжил давить. И ты сломалась. У меня на руках. Я просто… Чудовище.

Слёзы — его слёзы — катятся по щекам, и я чувствую, как мои глаза тоже начинают щипать.

— Я никогда не плакал, — шепчет он. — Никогда.

Я притягиваю его к себе, обнимаю, прижимаю его голову к своей груди. Он всхлипывает — тихо, сдавленно, будто стыдится этих звуков. Я глажу его по голове, по широкой спине, и чувствую, как он постепенно успокаивается.

— Всё хорошо, — шепчу я, зарываясь носом в его волосы. — Я здесь. Я никуда не уйду.

Он поднимает голову, смотрит на меня красными глазами.

— Пока ты спала, я убрал комнату.

— Какую комнату?

— Игровую. — Он горько усмехается. — Ту самую, которую ты ненавидишь. Я убрал оттуда всё.

Я застываю.

— Зачем?

— Затем. — Он проводит рукой по волосам, взъерошивая их ещё сильнее. — Когда ты была без сознания, я смотрел на тебя и думал: как я вообще мог хотеть подчинить тебя? Как мог думать, что мне нужно тебя контролировать, связывать, наказывать? Ты — самое ценное, что у меня есть. И я чуть не потерял тебя из-за своего развращенного мышления.

— Наэль...

— Подожди, Вик. Я хочу, чтобы ты знала. — Он перебивает, хватая мои руки. — Я никогда — слышишь? — никогда больше не буду с тобой таким. Никакой жёсткости. Никакой боли. Я не могу причинять тебе боль. Даже мысль об этом теперь вызывает у меня отвращение к самому себе.

Я смотрю на него и вижу — он говорит серьёзно. Абсолютно серьёзно.

— Ты убрал всю комнату? — переспрашиваю я.

— Да. Хочешь посмотреть?

Я думаю всего секунду. Киваю.

Он помогает мне встать, накидывает на плечи халат — свой, огромный, в котором я тону. Мы идём по коридору к той самой чёрной двери.

Он открывает её, и я захожу внутрь.

Комната правда изменилась. Совсем. Вместо стеллажей с игрушками — пустые полки. Вместо плёток на крючках — гладкая стена. Кровать с ремнями стоит, но ремни сняты — осталось только деревянное изголовье. На тумбочке — несколько свечей в подсвечниках. В углу — кресло, но без наручников на подлокотниках.

— Я всё выбросил, — говорит он за моей спиной. — Кроме свечей. Подумал, может, пригодятся. Для настроения.

Я поворачиваюсь к нему. Он стоит в дверях, прислонившись к косяку плечом, и смотрит на меня с такой надеждой в глазах, что у меня сердце разрывается.

— Ты правда это сделал? — тихо спрашиваю я, не веря глазам. — Ради меня?

— Ради нас. — Он поправляет. — Я хочу, чтобы у нас было будущее, Вика. Но не такое, где я буду бояться причинить тебе боль. И не такое, где ты будешь бояться меня.

Я подхожу к нему, беру за руку и веду обратно в спальню.

Мы возвращаемся в его комнату, и я чувствую, как напряжение между нами снова нарастает — но теперь это другое. Не то, от которого хочется сбежать. То, от которого хочется упасть в его объятия и не отпускать.

Наэль закрывает дверь и смотрит на меня. В его глазах — всё та же нежность, но теперь к ней примешивается что-то ещё. То самое, что я видела в машине в нашу первую ночь. То, от чего у меня подкашиваются колени.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спрашивает он тихо. — После всего, что случилось... мы можем просто лечь спать.

Вместо ответа я подхожу к нему вплотную и прижимаюсь губами к его губам. Он стонет — коротко, удивлённо — и отвечает. Его руки обхватывают мою талию, притягивают ближе. Я чувствую, как сильно он хочет меня — это невозможно не чувствовать, когда его тело так напряжено, так жаждет.

— Вика... — выдыхает он мне в губы.

— Я знаю, чего хочу, Наэль, — шепчу я. — Я хочу тебя.

Он подхватывает меня на руки — легко, будто я ничего не вешу — и несёт к кровати. Опускает на мягкие простыни, нависает сверху. Смотрит долго, изучающе, будто видит впервые.

— Ты такая красивая. Самая красивая женщина, которую я видел.

Я тяну его за ворот футболки, притягивая для поцелуя. Он поддаётся, и наши губы снова встречаются. Медленно, глубоко, смакуя каждый миг.

Он стягивает с меня его футболку — ту самую, в которой я спала — и отбрасывает в сторону. Его взгляд скользит по моему телу, и я вижу, как темнеют его глаза.

— Боже, — выдыхает он. — Ты даже не представляешь, как я скучал по тебе. По этому.

Я провожу руками по его спине, чувствуя, как перекатываются мышцы под кожей. Он целует мою шею, ключицу, спускается ниже. Его губы находят сосок, и я выгибаюсь, вцепившись в его волосы.

— Наэль...

Он поднимает голову, смотрит мне в глаза.

— Я здесь, детка. Я никуда не уйду.

Его рука скользит вниз, по животу, к самому сокровенному. Я уже мокрая, готовая — каждое его прикосновение зажигает во мне огонь. Он проводит пальцами по чувствительной коже, и я всхлипываю.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Я хочу тебя. Сейчас.

Он усмехается — довольно, согласно — и одним движением избавляется от одежды. На секунду я задерживаю взгляд на нём — идеальный, мой — а потом он накрывает меня собой.

— Ты готова? — спрашивает он, замирая у входа.

— Да.

Он входит медленно. Томительно медленно. Я чувствую каждое движение, каждое растяжение. Это заполняет меня всю — не только тело, но и ту пустоту внутри, которая была всё это время без него.

Я обвиваю его ногами, притягивая ближе. Глубже.

— Так хорошо, — стону я.

Он целует меня, заглушая звуки. Начинает двигаться — сначала плавно, потом быстрее, сильнее. Я тону в нём, в его запахе, в его коже, в его губах на моей шее.

— Ты моя, — шепчет он между поцелуями. — Только моя.

— Только твоя.

Ритм ускоряется. Я уже на грани, ещё немного — и я сорвусь. Он чувствует это — чувствует, как сжимаются вокруг него мышцы — и ускоряется ещё.

— Давай, детка. Я с тобой.

И я лечу.

Оргазм накрывает волной, вышибая дыхание, вырывая крик, который он ловит губами. Через секунду он кончает следом, содрогаясь во мне.

Мы падаем на кровать, тяжело дыша, переплетённые друг с другом. Я чувствую, как бьётся его сердце — бешено, в унисон с моим.

— Ты же знаешь, что я люблю тебя, — говорит он в тишину.

Я приподнимаюсь на локте, смотрю на него. На его глаза — зелёные, бездонные, полные нежности. На его губы, которые только что шептали моё имя.

— Теперь буду знать, — саркастично отвечаю я. И понимаю, что это правда. Самая настоящая правда.

Он улыбается — счастливо, по-мальчишески — и притягивает меня к себе.

Мы лежим в тишине. Я слушаю, как бьётся его сердце — ровно, спокойно. И чувствую, как моё собственное сердце наконец-то перестаёт метаться.

— Вика? — его голос тихий, почти робкий.

— Ммм?

— Ты выйдешь за меня?

Я замираю. Потом приподнимаюсь на локтях снова и ошарашенно смотрю на него.

— Что?

— Замуж. — Он говорит это серьёзно, без тени улыбки. — Я знаю, мы знакомы не так долго. Знаю, у меня куча недостатков. Но я люблю тебя. Правда. И хочу просыпаться с тобой каждое утро. Хочу, чтобы ты была моей женой. Матерью моих детей. Хочу состариться с тобой.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно. — Он садится, берёт мои руки в свои. — Я никогда не хотел жениться. Никогда не хотел семьи. Думал, это не для меня. А потом появилась ты — и всё изменилось.

Я смотрю на него. На его глаза, в которых больше нет той жёсткой стали, что была раньше. Только любовь. Только нежность.

— Да, — на одном дыхании, говорю я.

— Что?

— Да, я выйду за тебя, Наэль.

Он смеётся — счастливо, облегчённо — и прижимает меня к себе так крепко, будто я могу исчезнуть, как во сне.

— Господи, спасибо… Спасибо, что ты появилась в моей жизни. Я люблю тебя.

— …А я тебя.

За окном начинает светать. Новый день. Новая жизнь.

Я закрываю глаза и впервые за долгое время засыпаю спокойно.

В его руках. В руках моего любимого мужчины.